Станислав Сенькин

Заговор Дракона. Тайные хроники

© Сенькин С. Л., 2018

© ООО «Яуза-каталог», 2018

* * *

От автора

Этот роман не доказывает существование вампиров так же, как другие авторы, начиная с Вольтера, это не опровергают. Мир без вампиров не полон, это понимают многие, но мало кто способен принять истинное знание о них.

Отдельная благодарность за помощь в исследовании феномена сербских вампиров профессору философии Нишского университета Деяну Марковичу, чей энтузиазм и верность истине не дали погрузиться этому вопросу во тьму невежественного отношения. Его самоотверженный труд направлен не на реабилитацию вампиров, как говорят многие, но на сохранение правильного отношения к видимой нечистой силе. Да сохранит его Господь от видимых и невидимых врагов!

Свою попытку донести альтернативную точку зрения до читателя я сам считаю удачной. Как всегда, оговариваюсь, что имена героев и сюжет являются плодом авторского творческого воображения.

Выпады некоторых героев произведения против евреев и англичан прошу не считать проявлением или пропагандой антисемитизма и ксенофобии, а художественным приемом, приемлемым в свободном художественном творчестве.

Немногие из вас поймут, о чем действительно идет речь в этом романе. Иногда слова имеют два значения.

Решающая битва великих драконов на святом Косовом поле еще впереди.

Глава 1. Сербия в лапах дракона

Не сомневайся, сын, за отрицанием видимой нечистой силы они перестанут признавать и невидимую нечистую силу. Мир людей и мир демонов при соблюдении некоторых условий находится во взаимном проникновении. Об этом хорошо знают монахи и колдуны, одни как борцы, другие как пособники демонов. Используя силу покорившихся ему людей, дьявол приступает к созданию своих полков и в мире людей. Рядовыми легионерами этих дьявольских войск являются грешники, возглавляют же их колдуны, вероотступники и вампиры – поганые князья, которые внешне исповедуют Христа, но внутренне поклоняются дьяволу. Они ходят по воскресеньям в церковь и пьют кровь своих крестьян. Ты должен это знать, сын мой, когда примешь управление парохией…

Монах Геронтий «Слово к иеромонаху Констанцию по поводу пресловутых споров о вампирах».

О вампирах сегодня не пишет лишь ленивый.

Литературный критик

Меня зовут Милан Горич

Много лет я не верил в существование вампиров, отрицал очевидное; я раздваивался сам в себе, очень долго подвергался жесточайшим сомнениям по поводу виденного мной. Реальности, та, которую знал я, и та, что исповедовали большинство, были и остаются разными. Настолько разными, что стена между мной и людьми оказалась выше Великой Китайской стены и намного прочней Берлинской.

Я пытался, обезумев от одиночества, объяснить людям про странное ощущение, которое возникает при столкновении с видимой нечистой силой: когда ты чувствуешь себя сумасшедшим и пытаешься обратиться к психиатру, который в современном мире один уполномочен в таких вопросах. Нейролептики превращают тебя в подобие зомби, ты на грани отчаяния, безумия, самоубийства. Затем, отчаявшись в своих попытках стать нормальным, ты плюешь на общественное мнение и начинаешь жить той жизнью, к которой тебя приготовил Господь, безо всякого психологического камуфляжа. Ты пытаешься найти подругу, друга, любого человека, кто смог бы понять тебя и разделить всю боль одинокого противостояния злу. Ты открываешь незнакомым людям в полупустых кофейнях в сотый раз все, что у тебя на душе, надеясь, хотя бы в сотый раз, найти понимание или просто сочувствие.

Но люди, как было нетрудно предположить, относятся к моим рассказам хоть и сочувственно, но несерьезно. Они видят во мне лишь не реализовавшего себя шута, одного из тех придурковатых парней, которые, напившись, диким голосом горланят свои песни в переполненных кофейнях.

И, наконец, я понял одну маленькую истину, которую и выношу на ваш суд: люди смогут принять мою особенную судьбу лишь как собственное развлечение. То, что занимало меня многие годы и стало для меня проклятием, для них, для вас всего лишь банальное лекарство от скуки. Если вам стало скучно, вы, возможно, зайдете в магазин и посмотрите на обложки книг, гадая, развлечет ли вас очередной триллер или нет, ибо по опыту вы знаете, что обложка очень часто не соответствует содержанию. Иногда содержание вас развлечет, и даже весьма развлечет, до дрожи в коленях, на которые вы кладете эту безумно интересную книгу. Вы готовы плакать над судьбой литературного героя и страшиться всей виртуальной нечисти. Но, встретив меня в какой-нибудь сербской кофейне с речами такого же содержания, вы скорее всего поспешно удалитесь, потому что, как я подозреваю, не хотите принять вампиров в собственную жизнь. О, как я вас понимаю! Жизнь без нечисти так прекрасна и лучезарна, луна покровительствует влюбленным, а кладбища располагают к философским размышлениям о смысле жизни. Но, хотите ли вы этого или нет, я свидетельствую: вампиры существуют.

Если допустить гипотетически, что вы встретились с чем-то необъяснимым, выходящим за рамки нормального понимания, куда, к кому вы пойдете? Я поступил так, как поступило бы большинство из вас: пошел за помощью в церковь. Там, где Бог разговаривает со своими слугами, которые борются против мира, страстей и дьявола, я надеялся найти ответы на все свои вопросы.

Но современная реальность не оказалась толерантной к средневековым моделям ее восприятия. Благообразный священник, на которого я возлагал особые надежды, услышав мои рассказы, посоветовал мне пройти лечение и постепенно стал чуждаться меня как душевнобольного. В один из последних наших разговоров – я помню – он недоверчиво и даже несколько презрительно усмехнулся:

– Милан, ты понимаешь ли сам, о чем говоришь мне? – Ухмыляющийся священник – зрелище, отнюдь не укрепляющее веру.

Его реакция вызвала у меня сильное раздражение, ведь я полагал, что если кто и должен верить в вампиров, так это духовенство. А он считал нас, ученых, более компетентными в подобных вопросах.

– Отец Василий, поверьте мне, я говорю правду. Вы что, не верите мне?! – Я смотрел на его желтоватые зубы с неровными краями, аккуратно подстриженную бороду и меня стали одолевать по-настоящему параноидальные сомнения в том, не является ли он сам одним из них?

Лишь потом я понял, что отец Василий просто комплексовал. Его многострадальное сословие считали в Югославии выразителем средневековых суеверий и всяческого мракобесия. Оттого священник искренне верил в прогресс и думал, что современные научные открытия скоро докажут существование Бога. Что наука есть действенное орудие промысла Божия. При грехе уныния он рекомендовал закаливание и регулярные спортивные процедуры, а не ежедневное чтение акафиста Иисусу Скорбящему. Я попал не на того священника, возможно, и промыслительно.

Он тогда со смехом, который почти оскорбил меня, отвечал:

– Какие еще вампиры? Милане, человече! Мы для себя самих являемся вампирами, когда бесстыдно грешим и не ходим в церковь, хотя бы на Славу[1], Рождество и Пасху. Если, дорогой Милан, мы не чтим семейную Славу и не жертвуем деньги на храм Божий, тогда, и только тогда, дьявол может подослать к нам своих коварных слуг, которые смогут принуждать тебя к совершению дурных поступков. Но слуги эти не видны невооруженным глазом, потому что это бесплотные духи. Современная наука не может опровергнуть или подтвердить существование невидимых демонов, обитающих в воздухе. Но насчет вампиров, оборотней и прочей нечисти «во плоти» вы – ученые и мы – религиозные деятели сошлись на том, что их все-таки не существует. А если ты, Милане, будешь причащаться и следовать всем церковным правилам, никто из «левых» не сможет к тебе и приблизиться. Молитва и пост… Начинай вести церковную жизнь… Особо ее не афишируй, ведь у вас в университете не очень-то нас жалуют. Ха-ха. Шучу, конечно. – Священник тогда снисходительно и бережно хлопнул меня по плечу, благословив на святое причастие. Но и частое принятие святых тайн не помогло мне увидеть истинную реальность без вампиров. Может быть, я не получил Божественную помощь из-за своего маловерия, а могло быть и так, что Господь намеренно оставил меня, чтобы я смог закалиться в борьбе и узнать больше об этом вопросе. С каждым прожитым днем я убеждался в том, что вампиры существуют.

Священник отказался быть моим духовным отцом, сейчас я его прекрасно понимаю, я же был ученым, которого пригрела на своей груди система. По этой самой причине священник наверняка усомнился в своем помысле, не являюсь ли я хитрым провокатором, который хочет написать пасквиль о мракобесии священства, что в наше просвещенное время продолжает верить в вампиров, как будто в Европе царили еще темные века? Отец Василий никак не мог поверить, что молодой и подающий надежды профессор истории верит в подобную чушь…

Религия в Югославии считалась уделом неразумных женщин. Почти все из действующих сербских монастырей были женскими, и неразумные монахини были единственными, кто меня хоть в чем-нибудь понимал в безбожном социалистическом мире. Думаю, что меня выгнали бы за мои чудачества из Белградского университета, если бы не Божественное провидение. Если Бог Сам открывает какие-то двери, никто не в силах Ему помешать, ни идеологи социализма, ни сам Тито. А может быть, профессора считали мое болезненное увлечение лишь экстравагантным хобби?

Вампиры и вправду, как бы там ни было на самом деле, стали для меня навязчивой идеей. Вначале, как я уже говорил, по совету священника я боролся с ними при помощи медикаментозной терапии, затем, когда меня вытошнило от подобного лечения в уличную урну, я начал по-настоящему думать. На черном рынке я достал старинный пистолет, стреляющий серебряными пулями, стал носить в кармане чеснок и развешивать в своей полупустой белградской квартире пучки шалфея.

Несколько лет назад пугающие видения и странные совпадения, о которых можно говорить очень долго, почти перестали происходить в моей жизни. Самое время вздохнуть с облегчением и успокоиться, но я вдруг ощутил доселе неизвестное мне страстное желание изучить истоки этого вопроса: откуда вообще и зачем на земле существуют вампиры? Я воспринял это успокоение как краткую передышку, во время которой я смогу приобрести теоретические знания о вампирах, что поможет мне в дальнейшей борьбе. Но это оказалось очень трудным занятием.

Вампирологию ведь не преподают в школе или институте. Я обратился к Голливуду и художественной литературе, но современный миф о Дракуле и его приспешниках не вязался с теми маленькими познаниями, какие я уже приобрел в своей маленькой борьбе. Образ кинематографического Дракулы был полностью списан с больных порфирией – странным и неприятным заболеванием, которое возникает от генетических отклонений и характерно недостатком в организме красных кровяных телец – гемоглобина.

Кинематографический вампир был бледной обескровленной тенью настоящего, он был отдушиной для современного мира, который подозревал о существовании видимой нечистой силы, но не находил в себе собственных сил для того, чтобы признать ее живой и действующей. Так нечисть, изгнанная скепсисом, как святой водой, из реального мира, стала осваивать мир фантазий.

Тогда я обратился к древним легендам разных стран и народов и обнаружил неисчерпаемый источник вдохновения для своих трудов. Постепенно я узнал, что являюсь единственным настоящим вампирологом для своего времени. Это все было так странно и удивительно, что преисполняло меня гордостью. Но моя гордость часто сменялась страхом. Я вспоминал те моменты, когда вампиры пытались уничтожить меня, и думал: не следят ли они за моим продвижением в науке их познания, не ждут ли они чего-то от меня? Ведь вампиры не трогали меня, но я часто ловил себя на ощущении, что за мной пристально наблюдают. Либо они что-то от меня хотят, либо Господь оградил меня от видимого зла, чтобы я послужил Ему. Что же было правдой? Пока я не мог дать четкого ответа на этот вопрос.

Субботица

Всякое явление в мире имеет начало. Когда я впервые встретился с видимой нечистой силой, был обычный летний вечер, не отличающийся ничем от других таких же вечеров, разве что жара тогда стояла необычайная. Я помню его так, как будто это случилось со мной лишь вчера.

На лето, да и просто на выходные, я ездил из Белграда к своей бабушке под Кралево, откуда была родом моя мама, в деревню под смешным и родным мне названием Субботица. Есть в Сербии еще и город Субботица, но это не то место, прошу заметить; наша Субботица – маленькая деревня в тридцати километрах от Кралево. И в этой самой маленькой Субботице с незапамятных времен стояла старая заброшенная церковь, посвященная святой Петке. Храм был небольшим и неказистым. Сельские женщины не дали ему окончательно превратиться в мерзость запустения и регулярно выносили оттуда мусор, но сельские мальчики с еще большей регулярностью устраивали там свои игры, несмотря на то что их за это драли за уши.

Нашей семейной Славой была как раз святая Петка. Святая великомученица Параскева, моли Бога о нас! Бабушка ездила на Славу в соседнее село, освящала славский калач, причащалась и приносила нам, если мы были тогда в Субботице, какие-нибудь святыни, просфорки или маленькие иконки. Мой отец был убежденным коммунистом и лично знал Тито, ему такая религиозность по понятным причинам была не по душе. Он никогда не говорил, что за Слава была у его семьи, отец просто отрекся от своей Славы, как и от Бога. Одним словом – коммунист. Но он был и моим отцом, и я по-своему любил его. Отец обладал джентльменским набором ценных личностных качеств, к примеру, он никогда не указывал моей бабушке, но ненавязчиво всегда давал ей понять, чтобы она даже не пыталась вмешиваться в мое воспитание и не учила меня молитве или другим вещам из религиозной практики. Когда бабушка в разговоре со мною как бы невзначай упоминала Имя Божье, отец всегда хмурился, что бы он ни делал в это время. Бабуля чувствовала его реакцию и осторожно прекращала свои попытки обратить мое детское сердце к Богу.

Мудрая бабушка понимала моего отца и вела себя при нем как неразумная женщина, которым в Югославии, со снисходительной подачи Тито, было дозволено предаваться религиозному чувству, как дурману. Но, несмотря на отцовский негласный запрет, бабушка все-таки объяснила мне, что святая Петка была покровительницей нашей семьи. Хотя мой умный и образованный отец не верил в ее существование, я, по бабушкиным ненавязчивым поучениям, не должен обращать на это внимание, но помнить святую и просить ее помощи во всех затруднительных ситуациях.

Бабушка подарила мне часть своей веры, которая передается не словами, а чувством. В ее глазах, устремленных к иконе Божьей Матери, или в ее невольных молитвенных возгласах было нечто, заставлявшее сердце содрогнуться от неясного, но приятного переживания. Сильная вера и благоговение не могут не передаваться, и даже мой суровый отец-марксист изредка крестился, когда бабушка затепляла лампадку. Я внимательно слушал отца, когда он объяснял мне азбуку научного атеизма, но мое сердце всегда было с бабушкой.

Я любил Субботицу. Разве в Белграде можно так поиграть и побегать, как здесь?

Соседский мальчик Горан был моим лучшим другом, но и отчаянным сорванцом, который ничего не боялся. С ним и с другими мальчишками мы играли в прятки вблизи заброшенной субботицкой церкви. Посеревший от времени и дождей храм Святой Петки стал местом наших излюбленных детских забав. Я часто прятался рядом с небольшим каменным престолом в алтаре и смотрел на остатки фрески, изображавшей святую Параскеву. Мое сердце бешено билось от страха, что меня найдут, и я, вспоминая уроки бабушки, просил святую Петку, чтобы меня как можно дольше не находили. И моя незрелая детская вера находила укрепление в том, что я действительно стал самым удачливым участником всех игр, в какие бы мы ни играли. Я боялся рассказывать друзьям о своем секрете, чтобы и они не воспользовались им и не стали удачливей меня.

Мы не только играли в храме, но и рассказывали друг другу страшные истории, как это заведено у детей. Про страшную черную комнату, зашторенную черными занавесками, про гномика, задушившего маленькую девочку и, наконец, про вампиров, пьющих человеческую кровь.

При полной луне, плывущей в летнем небе, мы рассказывали друг другу эти леденящие кровь истории и дрожали от приятного возбуждающего страха. Горан, который был нашим заводилой и вожаком, воровал из дома парафиновые свечи. Мы прилепляли их к старым каменным окнам и осторожно зажигали. Этот таинственный мерцающий свет придавал нашим детским посиделкам по-настоящему жуткий колорит. Как будто в храме шла служба, но уже не Богу, а его противнику. Мы садились на деревяшки, лежащие на каменных подоконниках, Горан доставал папиросу, и мы начинали по очереди курить и вытаскивать из собственного подсознания все эти детские мифы про злых карликов из пряничных домиков. Постепенно нам начинали мерещиться всякие маньяки и демоны. Мы смотрели под ноги, с опаской наблюдая, чтобы не наступить на поскока – рогатую гадюку, укус которой был смертельным. Это все было очень волнующе и приятно, несмотря на опасность, духовную и телесную.

Однажды мы вдвоем с Гораном забрались в церковь. Было девятое августа, жаркий летний вечер с комарами и лунным светом. Мы ели ломтики холодной свинины, разложенной на газете и обсуждали недостатки наших общих приятелей. Только мы с Гораном были самыми сильными и ничего не боялись, остальные казались нам слабыми и нуждающимися в нашем покровительстве. Наконец, Горан спросил меня:

– Милане, ты знаешь, кто похоронен на этом кладбище? – При субботицкой церкви, как это было принято на Балканах, было кладбище. Маленькие могилки нуждались в сильном уходе либо уже сносе. Имена усопших уже стерлись с камней, и уже почти невозможно было узнать, кто здесь похоронен.

Я посмотрел на своего друга и испуганно прищурился. На самом деле я боялся Горана, и он, надо отметить, это прекрасно чувствовал. Поговаривали, что его бабушка была опытной колдуньей, умеющей вызывать злых духов. Его мать покончила с собой, когда русский отец Горана поручик Борис Зайцев был расстрелян смершевцами в госпитале для ветеранов Первой мировой войны в городе Белая Церковь. Эта несправедливость, как каленым железом, выжгла в сердце мальчика шрам – отметину на всю оставшуюся жизнь. Горан был смелым и сильным, но в нем жила какая-то ненависть, не к конкретному человеку или народу, а ко всему миру, к существующему порядку вещей.

Он был настоящим маленьким антихристом, способным высмеять как Бога, так и Тито. Для него воистину не было ничего святого, хотя и мерзким я назвать его все-таки при всем желании не смог бы. Была в нем и доброта, хоть и высокомерная, но ведь доброта. В тот самый день, когда он спросил меня о кладбище, я внимательно посмотрел в его черные цыганские глаза. Моя внимательность была порождением не только обычного страха.

Мне было уже двенадцать лет, на год меньше, чем Горану, но я еще совсем недавно выстрадал идею неумолимой смерти. Когда я, наконец, понял и всем сердцем осознал, что человек – смертное существо и мне как человеку придется оставить этот мир рано или поздно, в моей душе началась настоящая война. Какие-то силы, олицетворяемые образами бабушки и отца, отстаивали противоположные взгляды на мое собственное посмертное существование. Образ отца был агрессивней и поэтому сильней, он показывал мне смерть как спиралевидную черную дыру, притягивающую все и из которой нет возврата.

Поздно вечером я пришел к отцу и матери. Родители еще не спали. Отец, с обычным сердитым выражением лица, читал газету, а мать вязала ему теплые носки. Привычная идиллическая картина показалась мне наполненной болью и вселенским разложением. Конечно же, скоро черная дыра поглотит все это уютное тепло без остатка, как жадный зверь! Вылакает жизнь из блюдца моего сердца, как кошка молоко.

Я подошел к родителям, заплаканный и насупленный, и высказал свой страх, надеясь получить от него освобождение. Мать улыбнулась и погладила меня по голове, попыталась что-то сказать, но отец властным жестом остановил ее. Он осторожно взял меня за голову обеими руками, немного сдавил ее подушками пальцев, как сдувшийся мяч, и заглянул мне в глаза со всей присущей ему суровостью:

– Милан, сынко, все умирают. Смерть – в порядке вещей. – Мать хотела вставить и свое утешающее слово, но отец резко перебил ее: – Пусть он знает всю правду! Лучше отрубить больную руку одним махом, чем пилить ее день за днем. – Он обернулся ко мне с видом пророка: – Ты умрешь, Милан, как и все на этой земле. – Отец поднял свою руку вверх, указывая на потолок своим узловатым пальцем. – Но ты должен прожить свою жизнь достойно, ради счастья будущих поколений. Ты меня понял?

Я оцепенел от такой жестокости. Разве можно разбивать так мечты и надежды, пусть даже они иллюзорны? Покачав головой, я решительно заявил:

– Отец, скажи мне тогда. Если я умру, какой смысл всему? А мне-то что до будущих поколений? – Острый страх смерти вызвал у меня дерзость, но эта дерзость была понята моим отцом. Было видно, что он уже дал себе ответ на этот вопрос, который в свое время и его немало беспокоил.

– Мне-то что? – Мой родитель надменно усмехнулся. – Ты скоро сам все поймешь. Они, наши потомки, должны жить лучше, чем мы, они будут благодарить нас… – Его глаза засветились благодушием, что бывало крайне редко. – Они будут счастливы, и это счастье будет построено на крепком фундаменте, замешенном на нашей крови. Ты, Милан, еще это поймешь, вот увидишь.

Потом, будучи уже маститым профессором, я действительно понял отца, – он просто подчинился всей душой чувству родового бессмертия, которое в большей степени присуще еврейскому народу.

Но меня тогда, впрочем, как и сейчас, не устраивало родовое бессмертие, мне хотелось бессмертия личного. Я, как затравленный волчонок, отвел глаза в сторону, чтобы не смотреть на отца. Мне не стало страшно, обреченность – чувство другого порядка, чем страх, в котором еще присутствуют жизнь и даже надежда. Отец тогда олицетворял для меня этот страшный и странный порядок вещей, его правая рука давала жизнь, а левая – отбирала ее. Мать, зная его крутой нрав, не пыталась перечить ему или говорить мне что-нибудь утешающее.

Для меня же слово отца было словом самого Бога – сурового и справедливого демиурга, создавшего эту жестокую вселенную, державшего нас в плену жизни пряником удовольствий и неумолимым кнутом личной смерти. Твердый и решительный ответ отца захлопнул для меня дверь в небесные врата, о которых душа знала и тосковала…

…Услышав вопрос Горана, я напрягся, поскольку чувствовал, что мой друг знал что-то о смерти, чего не мог знать даже мой отец. Его мать и отец уже были мертвы, а бабка стояла одной ногой в могиле. Горан, как мне казалось, был в каком-то родстве со смертью. Он знал многое. Однако это знание было еще страшней, чем суровый ответ отца. Это был стук не в райские, а в адские врата…

…Горан тряхнул меня за плечи.

– С тобой все нормально, Милан? Ты похож сейчас на нашего белого кота, у него такой же испуганный вид, когда бабка льет на него холодную воду.

– Нормально. – Я попытался улыбнуться. – Так ты что-то хотел рассказать про наше субботицкое кладбище?

– Да не про кладбище, чудак! Я спросил, знаешь ли ты, кто здесь похоронен и почему эта церковь сиротливо стоит без попа и службы?

– Хм! – Я недоуменно оглянулся и посмотрел на трепещущую свечу, которая освещала небольшой заброшенный храм с остатками древних примитивных фресок. – Ну как, все это знают… Тито и коммунисты.

Горан засмеялся.

– Ничего ты не знаешь, приятель! Причем здесь Тито со всеми этими долбаными коммунистами?! Ха. Эту церковь закрыли давно, гораздо давнее, чем ты думаешь. Моя хитрая бабка говорила, что она была пустой еще при австрийском царе. Знаешь почему?

– Нет. – Я удивленно посмотрел на своего друга. В моем сердце жило предчувствие, знание о том, что история, которой он со мной хочет поделиться, будет самой страшной из всех – настоящим хитом среди всех наших страшилок. Почему же он не рассказывал ее при всей нашей компании, но только сейчас, наедине со мной, своим сотаинником и другом? Ведь тогда бы он еще больше утвердил свой авторитет. Я понял, что это была не просто страшная история, вечерняя развлекаловка, а и вправду некое откровение, которое отворит мне врата смерти и, наконец, покажет, что находится за ними.

Горан выдержал многозначительную паузу.

– Я тебе все сейчас расскажу, но ты с нашими не делись. – Он спрыгнул с подоконника. Его взгляд светился, почти как у моего отца, когда тот говорил про будущие поколения. – Это не простое место, мой друг, а в каком-то смысле и заколдованное. Да-да, заколдованное. Наш храм стоит на кладбище кровососов.

– Каких еще кровососов?

– Каких-каких! Вампиров!

Я недоверчиво покосился на Горана, ожидая, пока тот прыснет от смеха. Но его лицо оставалось невозмутимым.

– Ты что, серьезно? Он что, построен на нем?

Горан кивнул:

– Ага. То есть нет, не построен, но вокруг него с давних времен стали хоронить вампиров. Здесь, на этом самом кладбище, лежат тела с отделенными головами и пробитой грудной клеткой. Им вгоняли осиновый кол в сердце и отделяли головы, чтобы они не вставали из могил, не пили кровь людей.

Горан, как посвященный жрец, носитель тайного знания, сделал паузу. Меня это, честно говоря, впечатлило. Вокруг этого кладбища в Субботице витала ка-кая-то тайна. Никто никогда не говорил о нем и не приходил ухаживать за могилками. Селяне действительно чурались этого места, как проклятого.

Услаждаясь моим кроличьим испугом, мой приятель высокомерно продолжил:

– Этот храм закрыла австрийская королева Анна, чтобы предотвратить восстание сербских крестьян. Простолюдины считали, что их изводили высокородные вампиры. Правдой ли это было или нет, я не знаю… Но повсюду в Кралево находили обескровленные трупы крестьянок. Власти успокаивали крестьян, говоря, что это орудует насильник, который таким образом маскирует свои преступления. Но крестьяне все больше верили в настоящих вампиров. У всех на слуху еще было имя Эрджебет Батори[2]. Истории, подобные этой, передавались из поколения в поколение. Страшные слухи о вампирах подогревали тлеющую ненависть простолюдинов к надменным аристократам.

Восстание черни уже начиналось, было убито несколько чиновников, немцев по крови. Толпа разорвала их на куски. В Кралево были поспешно посланы войска, и восстание было подавлено на корню, утоплено в крови. Последний священник – настоятель этого храма был обвинен в государственной измене, арестован и перевезен в Будапешт. Он умер в темнице от переохлаждения. Земляки говорили, что он написал это самое последование «запрещение вампира» на стенке темницы и что этот кусок стены находится в запасниках Габсбургов в Вене вместе с копьем судьбы и другими реликвиями.

На секунду мне казалось, что Горан сочувственно относится к этому священнику.

– Так что, этот отец Савва был святым мучеником? – робко осведомился я. – Получается так, он ведь пострадал безвинно, за веру…

Друг в ответ на это только рассмеялся:

– Не-ет, что ты! Какая еще вера! Бабка говорила, что этот священник – отец Савва – был ловким мошенником, как раз из таких, о которых и говорит Тито. Он прекрасно знал Писание и обладал превосходным даром слова. Савва продавал землю, кладбищенские места невежественным крестьянам под могилы для вампиров. Причем цена на квадратный метр здесь была достаточно высокой, почти такая же, как на Венском кладбище.

Кралевские крестьяне выкапывали всех мертвецов, кого только подозревали в вампиризме, и привозили сюда, на это самое кладбище. Они не жалели денег, хотя сами голодали, и скупали кладбищенские участки заранее. Здесь отец Савва, руководствуясь каким-то древним последованием, читал над подозрительными покойниками молитвы и торжественно отделял голову трупа.

Горан, как опытный актер, показывал руками, как отец Савва обезвреживал тело вампира, и я почти воочию видел всю ужасную картину и почти чувствовал невыносимое зловоние разлагающегося тела.

– Поп хоронил вампиров и убеждал крестьян, что он своей молитвой связал всех упырей, которые отныне не будут беспокоить крестьян и упокоятся здесь вечным сном. Особенно если крестьяне не будут забывать вносить свои щедрые пожертвования. Все были довольны талантливой постановкой мистического спектакля, и дела этой парохии[3] шли очень хорошо. Затем к отцу Савве стали по ночам приходить головорезы гайдуки, и они о чем-то сообщались. Приходской священник постепенно становился политической фигурой. После месяцев этих тайных сообщений отец Савва стал учить с амвона, что главные вампиры находятся в Вене, и, пока сербы не скинут с себя ярмо немцев, убийства невинных крестьян будут продолжаться.

Дальше был бунт, о котором я уже рассказал тебе, арест отца Саввы, как одного из организаторов восстания, и указ австрийской королевы о том, чтобы как можно быстрее закрыть эту церковь. Анна хотела стереть и саму память о кладбище вампиров, но отдавать приказ о его сносе боялась.

В следующие десятилетия и века храм пытались открыть еще несколько раз, но смелые восстановители храма сталкивались с лютыми происками нечистой силы: некоторые строители тронулись умом, иные вообще погибли при загадочных обстоятельствах. Поэтому владыки и не хотят связываться с субботицким храмом и службы здесь никогда не будет. Никогда!

Горан перешел на громкий шипящий шепот:

– Это мое мнение, которое я никому не навязываю. Это проклятое место, Милане. Ты понимаешь? Здесь хоронили всех кралевских вампиров.

У меня вырвался стон удивления и страха:

– О-о! – Я обернулся по сторонам. – Да поможет нам святая Петка. Это место и впрямь какое-то странное. Бабушка говорила, что мне следует молиться святой Петке и чтить ее, ведь это наша Слава. Но про вампиров она мне ничего такого и никогда не рассказывала. Ты уверен, что… это правда? Я имею в виду эту историю. Или это всего лишь твоя очередная страшилка? Ты своей цели добился, я действительно испугался, братишка. – Я взял друга за руку.

Горан усмехнулся, как впоследствии отец Василий усмехнулся в ответ на мои вопросы о вампирах, с язвительной снисходительностью:

– Хочешь убедиться в правдивости моих слов? – Он смотрел серьезно и злобно, пробуждая во мне страх и неуверенность.

– Н-нет.

– Тогда не надо меня злить своим недоверием! Разве я когда-нибудь обманывал тебя, дружище? Айде, пойдем, я покажу тебе самую свежую могилу и расскажу еще кое-что. Об этом еще никто из наших не знает, да и не узнает, если ты будешь держать свой язык за зубами. Да и не нужно им все это, как ты считаешь?

Я кивнул, и мы проворно спрыгнули с подоконника. Выйдя на улицу, я по-новому взглянул на мрачную картину рядом с заброшенным храмом. Кладбище было настолько старым, что уже превращалось в пустырь. Наконец-то я понял, почему кресты были из какого-то серого камня и все особой формы. Как я узнал, став взрослым, это они были очень похожи на кресты тамплиеров. Очевидно, они были поставлены с целью, чтобы вампир не смог выбраться из могилы. Всего видимых могил было около сорока. Они были очень-очень древними, половина каменных крестов была уже обрушена вандалами или старостью, и все поросли изумрудной мшистой плесенью. Я стал думать, как найти в этом палеолите свежую могилу, о которой упомянул Горан. К своему удивлению, я нашел ее довольно быстро.

– Эта?! – Мы подошли к какому-то заросшему холмику, напоминающему могилу, на котором, правда, росли небольшие красные анемоны. Креста на ней не было, даже обломков. Я первый раз обратил на это внимание – анемоны, пять-шесть цветков, росли только на этой могиле. Да и кресты были везде, кроме этой могилы. И вообще, могила ли это? У меня снова пробудились сомнения, не насадил ли цветы сам Горан, чтобы разыграть меня? Хотя это было бы очень глупо, не в духе моего хитрого приятеля.

– Да, Милане. Это могила полковника Марко Савановича.

– Правда?! – Моя челюсть отвисла от смешанных чувств недоверия и удивления. Марко Саванович, если он, конечно, говорил о том самом Марко Савановиче, был известным партизаном-коммунистом. Его считали героем, борцом с фашистами. Однако моя бабушка говорила, что Марко безжалостно убил несколько сотен священников под предлогом того, что они поддержали временный режим. Ходили самые страшные слухи о том, каким способом он расправился с якобы предателями народа. Также молва утверждала, что он не жалел даже женщин и детей и убивал всех, кто хоть как-то сотрудничал с профашистским режимом. – Ты хочешь сказать, тут лежит тот самый, да? Герой? – Мне стало смешно от того, что убийца-садист Марко был объявлен в Югославии героем, и пришлось сдерживаться, чтобы не засмеяться и не обидеть друга.

Горан оценил мои усилия и сам усмехнулся:

– Да. Это тот самый Марко Саванович, убийца священников, женщин и детей.

– Подожди, человече, что-то ты свистишь. Ведь он похоронен в Белграде, у стены героев, вместе с другими партизанами.

Горан удивился моей осведомленности:

– Был похоронен, правда, но, видно, кому-то было нужно перенести его тело сюда. – Он указал на могильный холмик, который в лунном свете выглядел очень зловеще. – Как видишь, на этой могиле нет креста, но кто-то за ней ухаживает и даже посадил на ней эти кроваво-красные маки.

– Это не маки, Горан, а анемоны.

– Не дури мне голову. Это маки!

На этот раз я уже прыснул, хотя и как-то неуверенно:

– Хорошо, пусть будут маки. Вот только… Перенести тело?! Сюда?! Да кому это было нужно? Что за бред! – Я, пытаясь показаться разочарованным, рассмеялся: – Ты меня уже совсем за дурака принимаешь?

– Тито. – Горан ударил себя ребром ладони по горлу. – Это он распорядился, чтобы тело его бывшего соратника и друга перенесли сюда, на кладбище вампиров. Тайно.

– Горан!

– Дело в том, что Марко на самом деле не умер и…

– Горан!

– Что? – Приятель удивленно посмотрел на меня. Он, по всей видимости, думал, что я должен был сейчас смотреть на него со страхом и трепетом, но я был неглупым парнем и не мог сдаться так быстро. И я просто ненавидел, когда меня водили за нос.

– Откуда, черт возьми, ты все это знаешь, если, как ты сам утверждаешь, Тито приказал перенести его тело тайно?! Тайно, понимаешь?

Горан стал серьезным, на его лице, впервые за последнюю неделю или даже месяц, отобразился страх.

– Бабка мне все сказала, всю правду, которую не знает даже Тито.

Несмотря на всю кажущуюся смехотворность, этот довод показался мне серьезным. Бабка Горана выглядела как настоящая ведьма. Люди боялись смотреть ей в глаза, даже моя бабушка не общалась с ней, как не любила и самого Горана. Она называла его не иначе как чертенком. Бабушка бы наверняка запретила мне играть и дружить с ним, если бы не заступничество моего отца, которому Горан нравился, несмотря на то что его отец был русским белогвардейцем.

– Бабка? Хм. А она, черт возьми, бабка-то твоя, откуда это все узнала? Ха! Тито сказал?

– Обещай, друг, что не спалишь меня никому. – Горан дернул меня за рукав. – Обещаешь?

Легенда, рассказанная на кладбище

У храма, на старом субботицком кладбище, заинтригованный сверх меры загадкой его происхождения, я обещал Горану хранить гробовое молчание. Тогда он и рассказал мне эту историю о вампире-коммунисте Марко Савановиче. Уже много лет после, подробно изучив архивные материалы о герое-партизане и, как я думаю, может быть, и необоснованно, заложив основы вампирологии, я уже во всеоружии знания выстроил точную картину произошедшего здесь. Утерянные детали, о которых не могли знать Горан или его ведьма-бабушка, дополнили эту дьявольскую мозаику и показали мне мрачную легенду о Марко Савановиче во всей ее дикой красоте.

Как поется в одной малоизвестной военной песне:

Марко, Марко, орел удалой, первенец славы Югославии нашей.

Спи наш товарищ, ты мертв, но бессмертен, грозный убийца крестоносцев-усташей[4].

Знают и дети, что вражая сила не одолеет славянской свободы.

Марко лишь спит в одинокой могиле, но его смерть – нарушенье природы.

Если однажды восстанут фашисты поработить югославов отважных,

Марко воскреснет под луной серебристой и сожжет всех врагов как драконов бумажных.

Легендарный Саванович был партизаном-коммунистом, который обладал недюжинной силой и удивительной храбростью. Он был чем-то похожим на нашего обожаемого Тито: та же твердость характера, бесстрашие и непримиримость к врагам. Говорят, что в жилах Савановича текла кровь хорватов, как и у Иосипа Броза, и что Марко вместе с ним попал в плен к русским во время Первой мировой войны, где они сражались на стороне немцев.

Черкесы Дикой дивизии хотели было перерезать друзьям горло, но подоспели русские офицеры и спасли им жизнь. Один из черкесов в черной бурке заглянул в карие и жестокие глаза Марко:

– Вах! Мамой клянусь, сам проклятый шайтан сидит в тебе. Жаль, что я не успел с тобой разделаться.

Марко в ответ только хитро улыбнулся. Затем они с Тито жили в русском плену почти припеваючи, но Марко совершил геройский побег, а Тито застрял в России надолго и даже женился на русской. Говорят, что даже Тито завидовал храбрости и удачливости Марко. Правда ли это или всего лишь слух, никто не знает, но то, что Марко Саванович лично знал Иосипа Броз Тито, который его ценил, как опытного и бесстрашного командира, это истинная правда.

Марко командовал одним диким партизанским отрядом, название которого было «Красные дьяволята». До сих пор некоторые старики, прошедшие войну, с содроганием сердца говорят об этом отряде. И это содрогание отнюдь не священный трепет перед славой героев, а скорее животный страх. «Дьяволята» мстили всем, кто хоть как-то сотрудничал с сербскими фашистами или хорватами-усташами. Но особую ненависть у них почему-то вызывали православные священники, что пошли на сотрудничество с режимом фашистов. Эта ненависть была безрассудна, мало кто знал, что она передавалась рядовым партизанам прямо из сердца неистового Марко.

Вообще-то Сербская православная церковь не поддержала фашистский режим, поэтому многие иерархи погибли или прошли концентрационные лагеря, но, как всегда, были здесь и свои отступники. Многие из числа духовенства искренне считали, что между Сциллой коммунистов и Харибдой нацистов лучше держаться второй стороны. Муссолини оставался католиком-христианином, а коммунисты исповедовали полное безбожие. Сталин в России объявил безбожную пятилетку, взрывал храмы и расстреливал священников. Поэтому какая-то логика у отступников была. Нельзя сказать, что они, все как один, были подонками и трусами. Хотя для многих в те суровые годы главной задачей было выжить. Этих священников, сотрудничавших с фашистами, вместе с населением сел, где они служили, «Красные дьяволята» жестоко вырезали. Они не щадили даже детей, по собственному учению Марко, который ввел в обиход подчиненного ему партизанского отряда понятие «коллективная ответственность». Из детей предателей, по его мнению, не могло вырасти ничего лучше самих предателей. Если кто-нибудь из села становился предателем, тогда виноватыми оказывались все жители. Даже самые немилосердные из усташей поражались невероятной жестокости сербского партизана.

Марко лично и очень жестоко пытал всех отступников или тех, кого только подозревал в отступничестве, требуя отдать все материальные средства, включая спрятанные продукты, и рассказать все о передвижении вражеских войск. Как только он получал необходимое, отступников жестоко убивали, иногда их варили живьем в больших котлах. С усташами и то «дьяволята» поступали мягче, сразу же убивая, без особых истязаний.

На первый взгляд в личности этого деятеля Второй мировой не было ничего особенного, отличающего его от характерного типа злодеев-военачальников, распространенных в то время. Те же жестокость, непримиримость и садизм. Но у Марко все же была одна особенность: он был вампиром. Нельзя сказать определенно, были ли у него вампирские наклонности до войны или он приобрел их в результате упражнения в садизме и убийствах, но точно известно, когда именно вампиризм стал у него проявляться на людях.

Однажды, пытая одного католического священника-усташа, Марко надрезал ему запястье левой руки и стал жадно пить его кровь, впившись в его артерию. Для видавших виды партизан-головорезов отряда эти его странности не показались слишком уж странными. Они думали, что таков метод психологической войны: для того чтобы устрашить колеблющееся между двумя сторонами крестьянство, было мало обычных убийств – об этом знали как красные, так и черные. Даже монархисты-четники[5], несмотря на свою приверженность православию, прибегали к своеобразным методам устрашения. Говорят, что, выпив литр крови этого падре, Марко обернулся к своим приятелям, неохотно сплюнул и сквозь зубы прошептал:

– Это всего лишь католик, прихвостень Муссолини. Его кровь сродни крови псов, не то что кровь православных, чистая и свежая, как молодое вино.

Недалекие приятели лишь рассмеялись в ответ, хотя нужно было бы весьма задуматься. С сего дня, увидев спокойную реакцию своих соратников на эту дикость, Марко ввел употребление крови своих несчастных пленных в обычай. Очевидцы потом утверждали, что он как бы пьянел и расцветал от чашки свежей крови, его лицо розовело, а настроение улучшалось, как будто он выпил лучшей сербской лозы в хорошей дружеской компании.

Это было уже не простое запугивание крестьян; потребление крови определенно стало для Марко сильным пристрастием, необходимостью. Постепенно у него выработались и все признаки абстиненции: без ежедневной порции крови он становился раздражительным, его руки тряслись, а лицо бледнело, как у покойника. Он перестал выносить дневное время и начал совершать налеты исключительно по ночам.

Как-то раз их партизанскому отряду пришлось скрываться много дней в гористых лесах близ Сараево. Кто знает те места, может подтвердить, как легко может там затеряться не только маленький партизанский отряд, но и целая армия.

Пищи у них было вдоволь, усташам не хватило бы ни времени, ни сил, чтобы найти их. Для партизан это было временем покоя, расслабления и отдыха, но только не для Марко. Через неделю вынужденного простоя в убийствах и кровопролитии он стал вспыльчивым безо всякого повода и подозревал даже самых ближайших и преданнейших соратников в отступничестве. Марко стал пить кровь козлов и баранов, но она вызывала у него расстройство желудка и тошноту. Он лишился сна и постоянно бредил. По ночам он голыми руками копал себе могилу в промерзшей осенней земле, отчего его руки были всегда в крови. При виде его собаки, злобные шер-овчарки, скулили как щенята и припадали к его ногам от непонятного животного страха. Для партизан, которые любили и боялись своего командира, это было лишь еще одним доказательством исключительности Марко. Но не для его заместителей, которые пугались непредсказуемости своего вожака.

Разведчики докладывали, что усташи перекрыли все выходы из ущелья, и неизвестно, сколько еще скрываться отряду. Услышав очередное донесение разведчика, Марко лишь заиграл желваками и прохрипел:

– Все вон, вы лжецы и предатели. От вас за километр несет усташской заразой. Вокруг меня нет ни одного смелого коммуниста. В каждом сербе притаился бородатый четник, в остальных – усташ или фашист. Где, скажите мне, нормальные коммунисты, которые не боятся проливать свою кровь и любят лить реки чужой?! Вы все жалкие тени, а не юнаки![6] Тупые бараны! Вы предатели, бросившие своего вожака в этом бескровном ущелье. Осмелились нарушить приказ! Кара… Вас всех ожидает жестокая и неумолимая кара!

С каждым днем, проведенным в покое, Марко становился все агрессивней. С каждым часом его патологическая жажда крови все росла и росла.

Марковские друзья-головорезы стали опасаться за свою жизнь. Они видели, как ухудшается состояние главаря, как недостаток крови сказывается на психике командира. Он рвался в бой и непрестанно давил на них, пытаясь сломить их волю. Однажды Марко собрал военный совет, он был готов идти в битву против намного превосходящих их в численности войск усташей, хотя это было настоящим безумием. Но Марко было все равно, лишь бы проливать кровь. На военном совете он с пеной у рта кричал на товарищей, затем, столкнувшись с непримиримой позицией остальных капралов, загадочно ухмыльнулся и снял со стены кривой турецкий ятаган, которым любил приводить в исполнение вынесенные им смертные приговоры. Марко медленно оглядел своих товарищей и неожиданно для всех мощным рубящим ударом, убил своего ближайшего сподвижника и советника Милована Тадича, который на этот раз принял сторону капралов. Затем Марко жадно слизал кровь с лезвия ятагана…

Военный совет был закрыт. Зная искреннюю любовь убитого к Савановичу, партизаны поняли, что их жизни теперь висят на волоске. Марко нужна была свежая кровь.

Негодуя за убийство преданного Милована, друзья стали плести против Марко заговор. Но нельзя было просто так взять и убить обезумевшего предводителя, о храбрости которого ходили легенды. Капралам необходимо было представить его смерть как несчастный случай, чтобы обезопасить себя от дальнейших проблем, ведь Марко пользовался безоговорочной поддержкой своих отрядных партизан. Заговорщики не собирались больше трех и тщательно обговаривали детали предстоящего покушения. После долгих колебаний они решили отравить Савановича и объявить другим простым партизанам, что их храбрый вождь умер от обычной дизентерии. Так они объясняли войску его бледность и необычный болезненный вид. Но тщательно спланированный заговор капралов не удался. Среди заговорщиков появился предатель. Он был самым презираемым среди капралов партизанского отряда потомком боснийских мусульман и к тому же глухим на правое ухо. Над ним всегда все насмехались, а он внешне терпел, но внутри с постоянством скупца копил злобу на своих насмешников. Его бы не допустили до капральства, если бы его не ценил Марко за знание местного ландшафта и меткий глаз. Этого босняка-мусульманина звали по-сербски Боян, а свое настоящее имя он скрывал по непонятным причинам.

Сначала капралы его не хотели посвящать в детали заговора, опасаясь предательства, но, поскольку Боян был еще и одним из отрядных врачей, он хорошо знал фармацевтику, а значит, имел представление о ядах и токсических веществах.

Услышав опасное предложение капралов, Боян сразу же согласился, изобразив на лице понимание и радость. Он был достаточно хитрым, чтобы понять: его непременно убьют в случае отказа или если только заподозрят в предательстве. Он хорошо владел собой и понял, что пробил его час – в душе Боян решил отомстить капралам за многомесячные издевательства. Он открыл о заговоре Марко, рассказал ему все, что знал. Полковник вопреки ожиданию Бояна не пришел в гнев, а будто бы затаился. Он дал Бояну некоторые рекомендации и стал вести себя, как будто ничего и не знал ни про какой заговор. Он даже как бы успокоился и стал более приветливым к своим друзьям. Но капралов это не остановило, маховик смерти был уже закручен. Правда, даже те, кто его закрутил, не могли заранее определить, чьи головы он снесет.

И вот – время пришло. Однажды вечером капралы дали Бояну знак, чтобы он подсыпал Марко в вино сильный яд – цианид. Боян выполнил их приказ. Саванович отпил из чаши вина, дико захрипел, держась руками за горло, и упал замертво. Боян проверил пульс Марко и сказал, что все кончено. Капралы ликовали.

Утром капралы собрали партизан из отряда и со слезами на глазах объявили, что их храбрый вожак умер от дизентерии. Его похоронили в той же самой неглубокой могиле, какую он выкопал собственными руками в промерзлой земле. Партизаны хотели установить на его могиле крест по обычаю, но Боян запретил; босниец сказал, что Марко, как убежденный коммунист, велел передать, что, если он умрет, никому не разрешать справлять над ним культ или ставить крест. Марко Саванович, дескать, в Бога не верил.

Все пять отрядных капралов вместе с Бояном участвовали в заговоре против Савановича. Всего же в отряде было около двух тысяч человек, это был один из самых крупных партизанских отрядов в Сербии. Капралы быстро выбрали нового полковника, руководителя «Красных дьяволят». Им стал главный организатор заговора капрал Деян Доджич. Собрали новый военный совет. Было принято решение провести зиму в ущелье, где усташи не могли их найти, и делать вылазки небольшими группами только за продуктами. Капралы расслабились, думая, что, избавившись от Савановича, они решили все свои проблемы.

Но на самом деле они даже не знали, что их ждет. На следующий день после избрания Доджича нашли мертвым у себя в шалаше. Капралы стали свидетелями страшной картины: новый командир лежал, раскинув руки, с бледным обескровленным лицом; на его шее был обнаружен след от укуса какого-то животного. Никто тогда не мог предположить, что этот укус оставлен человеком. Капралы хотели захоронить Доджича рядом с Савановичем, но среди партизан отряда, суеверных крестьян, начались волнения, которые повлияли на последующее решение капралов сжечь тело командира и развеять прах по ветру.

Доджича сожгли, и испуганные капралы решили неделю не выбирать никого на должность командира отряда, как будто она была проклятой. На внутреннем совете они чуть не передрались друг с другом, один капрал подозревал другого в убийстве командира. Наконец, военачальники, осознав безрезультатность и гибельность своих споров, спросили Бояна, какое животное могло оставить такие чудовищные следы на шее полковника. Охваченные чудовищными страхами, они сомневались: животное ли это вообще? Боян отвечал, что скорее всего Доджича убила одна из отрядных собак шер-овчарок, которые и вправду после смерти Савановича будто взбесились и вели себя агрессивно. Одна из самых свирепых и сильных овчарок по кличке Вук даже напала на проходящего мимо пьяного партизана и загрызла его до смерти. Этого Вука уже пристрелили. Боян дал всему происходящему разумное объяснение, все капралы успокоились и на этом разошлись.

Но на следующий день, едва солнце осветило макушки деревьев, в лагере раздались дикие крики, призывающие к оружию. Взбудораженные партизаны выскочили из шалашей и собрались у большого дуба, под которым адъютанты капралов бились в истерике, опасаясь за свои жизни. Оказалось, что было убито еще два капрала таким же зверским способом, как и Доджич.

Партизаны в гневе перебили всех овчарок и еще тех солдат, что присматривали за ними; адъютантам явно благоприятствовали звезды, их оставили в живых. Начались волнения, которые, учитывая большое количество оружия и отваги, могли привести к самым плачевным последствиям. Был убит еще один капрал, которого подозревали в предательстве. Когда кровожадный гнев толпы был удовлетворен, в отряде созвали коло – что-то наподобие казачьего круга. На этом коло были казнены шесть провокаторов и избраны еще четыре новых капрала из самых кровожадных гайдуков. Новые командиры сразу же захватили власть и заковали в оковы Бояна с последним из оставшихся старых капралов, как хорватских шпионов.

Оставшись наедине, пленники стали думать, как им остаться в живых. Тогда Боян рассказал своему товарищу по несчастью, что он подлил в вино Марко не цианид, а концентрированный раствор дурмана колючего. Так велел ему полковник, который узнал от него о заговоре. Этот раствор был строго дозирован для того, чтобы Марко не умер, а лишь погрузился в глубокий летаргический сон. И что, возможно, он и умертвил своих капралов, отомстив за заговор и удовлетворив свою жажду крови. То есть таким образом он убил двух зайцев одним камнем, как по-настоящему гениальный преступник.

Капрал, услышав такие откровения, заскрежетал зубами и погрозил мусульманину кулаком. Опешив от неожиданного признания и потеряв голову от лютого гнева, капрал решил использовать ситуацию в свою пользу, оглушил Бояна и позвал охрану. Однако новые военачальники, приняв к сведению информацию о заговоре с отравлением, совершенно проигнорировали Бояново сообщение о летаргическом сне и мести Савановича. Они расстреляли капрала на месте, совершенно в гайдукском стиле, безжалостно, с детской невинной простотой. Затем выпили черногорской лозы и послали за Бояном. Теперь у них было обоснование собственной власти – восстановление справедливости, месть за отравление Савановича.

Хитрый мусульманин отказался от прощальной рюмки раки и попросил гайдуков о другом последнем желании: он хотел рассказать историю.

Охмелевшие и подобревшие гайдуки рассмеялись и благосклонно восприняли просьбу Бояна. Тогда он не спеша, стараясь заинтриговать новых капралов, рассказал всю историю от начала до конца, стараясь удержать их в благодушном настроении как можно дольше. Это ему почти удалось.

После его необычного рассказа, объясняющего странные явления последних дней, мнения капралов разделились: одни хотели его тут же пристрелить, другие решили пойти на могилу Савановича и посмотреть на тело, а уже потом уничтожить Бояна, осмелившегося насмеяться над смертью прославленного командира Марко.

Подойдя к могиле, они увидели, что земля на ней совершенно свежая и переворошенная, как будто ее совсем недавно раскопали. Гайдуки приказали солдатам вновь раскопать могилу и с нескрываемым удивлением обнаружили, что тело Савановича и в самом деле пропало. Удивление быстро сменилось гневом.

Бояна тут же, с раздраженными криками, расстреляли, а тело бросили в эту же могилу. Ее наспех засыпали на глазах у изумленных партизан. Затем капралы плюнули на могильный холмик, теперь уже Бояна, и на скорую руку решили снова созвать коло, чтобы выбрать на нем великого командира, равного доблестью и отвагой самому Марко Савановичу. А разобраться с загадочными смертями капралов и пропажей тела их предводителя решили потом.

Каждый из четырех капралов-гайдуков хотел быть первым, и никто не желал подчиняться другому. И у каждого из них было много сторонников в отряде. В воздухе сгущалось напряжение. Коло собралось на следующий день у большого дуба. Партизаны стекались туда безо всякого огнестрельного оружия, чтобы предотвратить кровопролитие, правда, никто не сможет заставить гайдука расстаться с ножом. Чтобы не затягивать выбор командира, партизанам сразу же сообщили о главной цели: необходимо избрать нового военачальника для того, чтобы наказать виновных и восстановить порядок и справедливость. Солдаты стали выкрикивать фамилии своих кандидатов, но всем было ясно, что достичь единства в этом вопросе будет очень сложно. Начались споры и небольшие потасовки, пока в тумане гула и споров не раздался мощный крик, который, как тогда всем показалось, потряс основы вселенной:

– Саванович!!!

От этого крика время словно остановилось. Всякие споры утихли, мускулистые усатые капралы прекратили битву за власть и присмирели. Само звучание этой фамилии звучало магически, это имя вгоняло людей в замогильный холод тартара. В ущелье воцарилась тишина как в средневековом монастыре. Все осторожно посмотрели в центр толпы, откуда раздался этот крик. И вот из самой людской гущи, как из лесной чащобы, вышел дикий зверь Марко. Все буквально онемели от изумления и ужаса. Марко был бледен, словно смерть, его глаза искрились от ненависти, казалось, что она жжет его изнутри, как языки неугасаемого адского пламени. Его волосы были всклокоченными, в кудрях застряли маленькие комья земли. Но, несмотря на грязь и кровь на лице, руках и одежде, весь его вид был грозным и даже величественным.

Марко подошел к большому дубу и, не говоря ни слова, сел в кресло командира. Солнце уже вышло, но тень дуба покрывала поляну полностью, казалось, что партизаны находятся в непролазных тропических джунглях, куда свет заглядывает лишь изредка. По одному преданию, этот дуб был настолько старым, что под ним останавливался обедать сам император Константин Великий. Его ствол могли обхватить только девять взрослых мужчин. Это был древний дуб, у него даже было имя: Душан. Непонятно, почему дубу дали человеческое имя, и никто не знал, кто «окрестил» дерево. Но должна же быть всему этому какая-то причина?

Через какое-то время люди стали выходить из-под власти зловещего гипноза и в толпе послышались приветственные вопли. Люди благодарили провидение за то, что оно вернуло им Савановича. И правда, не вернись он, партизаны могли бы перерезать друг друга. Марко сразу же приказал повесить всех четырех гайдуков на раскидистых ветвях Душана. Это приказание было выполнено незамедлительно, гайдуки даже не препятствовали совершению собственной казни. Злобные усатые богатыри, которые могли вырвать из груди человеческое сердце, приняли смерть, как кроткие агнцы, ведомые на заклание.

Марко вновь принял власть над «Красными дьяволятами», но на сей раз он правил самодержавно. Партизаны выполняли любое его приказание, каким бы нелепым и жестоким оно ни было. В отряде с того момента не стало даже намека на оппозицию. Саванович использовал метод царя Иоанна Грозного и деспота Влада Цепеша: устранить элиту путем кровавых репрессий и психологического устрашения, сосредоточив власть в одних руках. С сего дня, управляемые железной волей Марко, партизаны отряда совершили еще немало героических, почти легендарных деяний, как, впрочем, и таких же легендарных зверств.

Вскоре после окончания войны герой Марко погиб от шальной серебряной пули во время военного парада и был похоронен у стены героев в Белграде. Он был канонизирован социалистами, которые видели в нем великого героя, у его бюста всегда лежали свежие маки. Почитатели и ветераны отряда «Красных дьяволят» не забыли своего старого полковника. Все, как тогда казалось, было хорошо у живых и у мертвых.

Но, однако, это было лишь началом. Садовник, отвечающий за парк у стены героев, стал замечать, что земля, в том месте где погребли Марко, всегда свежая и взрыхленная, как будто там поселился большой крот или даже целое семейство больших кротов. Чтобы избежать административного взыскания, садовник стал опрыскивать могилу химикатами и разбрасывать по земле отравленные продукты – следовало отвадить наглых грызунов, осмелившихся завестись на святой земле. Такое поведение зверей ему казалось кощунственным. Он расходовал химикаты килограммами, так что на улицах Белграда стали находить множество мертвых птиц, которые имели неосторожность полакомиться отравленным хлебом. С того дня и до сих пор бюст Марко Савановича чист от птичьего помета, потому как все птицы облетают место его захоронения за десять метров. Но грызунам все было нипочем: странные взрыхления на могиле не прекращались. Разозленный старик решил перейти к более активным действиям самостоятельно подкараулить и забить наглого крота. Вместе со своим несовершеннолетним внуком, он пришел к могиле ночью, договорившись со сторожем, который был его стародавним приятелем.

Старик дал внуку маленькую штыковую лопату, а себе взял большую совковую. На небе светила большая луна и не было нужды пользоваться фонарем. Старик и ребенок заняли боевую готовность у стены героев. Со стороны можно было их принять за гробокопателей, которые решили поживиться чем-нибудь из могил. Но истинные гробокопатели, которые закапывали могилу Марко, посмеялись бы над их потугами. Они все видели своими глазами и могли поклясться на «Капитале» Маркса, что гроб Марко сорвался с веревок и буквально провалился сквозь землю; пришлось привезти сюда дополнительное количество земли, для того чтобы полностью засыпать могилу. Никакие гробокопатели не смогли бы быстро найти его. Да и чем они могли поживиться, кроме нескольких орденов и медалей, а по пуле в лоб они бы заработали только за одну попытку осквернения могилы.

Старик и внук стояли перед стеной героев, как античные статуи, их тени застыли в лунном полумраке на красноватом кирпиче стены. Наконец, крот – как они думали – начал рыть землю. Земля как бы закипела, под ней явно была какая-то жизнь, а не смерть. Было уже три часа ночи. Маки на могиле зашевелились, и тут же зашевелились волосы, редкие старческие и кудрявые юношеские…

Старик и его внук так и не дождались выхода крота на поверхность, а может быть, и дождались – о том история умалчивает. Известно только, что их нашли у стены героев умерщвленными тем же способом, что и капрал Доджич. В застывших бледных руках покойники сжимали лопаты.

Наутро сторож обнаружил окоченевшие тела садовника с внуком. Он смертельно перепугался и сообщил куда надо. Впоследствии сторож скончался от сердечного приступа в тюремной больнице. Говорят, что об этом происшествии доложили самому Тито лично, который хоть и нахмурился, но не был особо удивлен произошедшим. Лидер Югославии весьма и весьма призадумался. Он явно знал то, о чем не знали другие.

Загадочной гибелью деда и внука дело не закончилось, за ним последовала череда таинственных и зловещих событий, о которых мне почти ничего не известно. Верхушка югославского руководства была встревожена, кое-кто из жен коммунистов загремел и в психушку. Тогда Тито собрал всех ученых, занимающихся необычными явлениями на грани сверхъестественных и рассказал им об этой деликатной ситуации. Они были моими предшественниками и обладали некоторыми знаниями из области вампирологии, главным образом черпая их из исторических хроник. Время было не то, чтобы сомневаться в приказах, и исследователи приступили к работе. В распоряжении этих ученых оказались австро-венгерские и сербско-хорватские архивы, в которых находились материалы о вампирах.

Общественности до сих пор известно лишь одно кладбище вампиров, близ местечка Челаковице[7] в Чехии, где тела пятидесяти вампиров были погребены по древнему славянскому языческому обряду, во время которого их души отправлялись в ад, и всякая связь этих демоноподобных душ со своим телом прерывалась. Но югославские ученые выяснили, что и в Сербии, в маленькой кралевской деревне Субботица, есть новейшее кладбище вампиров, где во времена Австро-Венгрии священник Савва, используя какой-то православный обряд, также прерывал эту связь и нейтрализовывал вампира. Эта информация и по сей день составляет государственную тайну. И в ее сохранении заинтересованы многие и многие.

Ученые объяснили Тито: чтобы покончить с чередой странных событий и злодейств со стороны покойного Савановича, нужно его перезахоронить на субботицком кладбище по тому самому обряду. Тито не стал отвергать предложения своих ученых. Он и так знал, что его соратник, брат по оружию, был вампиром – этому было слишком много доказательств. Иосип Броз дал ученым зеленый свет, лишь приказал не предавать это дело огласке.

Оставалось только узнать, каков был сам этот обряд. В архивах никаких документов на этот счет не было. Ученые приехали в саму Субботицу, но неделя их работы также прошла впустую. Ничего не нашли. В Будапешт с такой просьбой обратиться ученые не могли, не было дозволения Тито. Так бы они и уехали восвояси, если бы к ученым не пришла праправнучка того самого отца Саввы. Она как-то узнала о цели их визита и предложила последование обряда «запрещения вампира». Этой праправнучкой, о чем я с удивлением узнал, оказалась бабка Горана, она хранила некоторые вещи опального Саввы, которые передавались в этой семье из поколения в поколение.

Ученые пришли к выводу, что это последование гораздо старше XVIII века, когда жил отец Савва. Оно было написано на древнеболгарском языке, один из диалектов которого святые Кирилл и Мефодий использовали при переводе богослужебной литературы с греческого языка. Ведьма отдала этот артефакт в их распоряжение отнюдь не бесплатно. Когда Горан мне рассказывал эту историю, я еще не знал всей цены, которую заплатили за обладание этим документом ученые и, в конце концов, сам Тито. Наспех разобравшись в ситуации, ученые пошли на контакт с Сербской православной церковью и обратились в Патриархию с просьбой помочь провести этот необычный религиозный обряд. Ученые не вдавались в подробности, но дали понять, что эта просьба – не провокация и идет с самого верху. Но в Патриархии совсем не были уверены в том, что этот документ каноничен, и не могли дать благословение на проведение обряда. Ведь о «запрещении вампира» не упоминалось никаким святым отцом, и оно ни разу не было нигде напечатано. Возможно, это было творчество еретиков-богомилов, а не православного человека. Несмотря на все уважение к властям, в чем заверил ученых секретарь Патриарха, благословения на проведение обряда Патриархия дать не может.

Тогда ученые пошли по ленинскому совету другим путем. Они нашли одного старого священника, который жил в Кралево на покое. Этот священник слыл большим чудаком и хорошо знал субботицкую историю. Он поддался на уговоры ученых больше из элементарного любопытства, чем из-за денег, которые ему предложили. Отец Димитрий был романтической натурой и желал верить в вампиров и другую нечисть, считая, что без них жизнь слишком скучна, тем более для священника, самим Богом призванного бороться со злом.

Тем временем в Белграде перед стеной героев начались раскопки. Гроб Марко Савановича искали очень долго, он провалился достаточно глубоко, чтобы дать повод мрачным слухам о вампиризме власть имущих, и находился в десяти-пятнадцати метрах от поверхности земли. От гроба во внешний мир вел, если можно так выразиться, подземный ход спиралеобразной формы, и обычный человек при всем желании не смог бы пролезть по нему.

В это дело был посвящен только узкий круг лиц. Работники тайных служб были замаскированы под простых рабочих в касках и жилетах, раскопки велись под видом муниципальных работ, не прерываясь ни днем ни ночью, три дня, пока не увенчались успехом. Деревянный гроб вытащили при помощи хитроумной системы лебедок через таинственный проход, прорытый предположительно телом Марко Савановича. Затем могилу засыпали, как ни в чем не бывало, а гроб в обстановке полной секретности отвезли на далекий военный полигон, где его с нетерпением ждали врачи и ученые для исследования.

Тело героя партизанского сопротивления оказалось почти не разложившимся, что противоречило законам природы, однако на святые мощи оно тоже совсем не походило. Цвет трупа был бело-серый, как у бледной поганки, зубы выросли, как и ногти с волосами. Дух от него исходил весьма тяжелый. На крышке гроба были видны царапины, показывающие, что Саванович каким-то образом и после смерти сохранял жизнеспособность. Еще всех насторожили пятна и даже сгустки крови, которые были повсюду во гробе.

Участники эксгумации дали подписку о неразглашении государственной тайны.

Ученые долго совещались и наконец вынесли свой вердикт относительно тела Марко Савановича. По их авторитетному мнению, оно подверглось процессу естественной мумификации под влиянием каких-то солей и минералов. Однако такой вывод годился лишь для отписки, которая в данном случае не была нужна. Здесь нужна была правда, а все присутствующие понимали, что столкнулись с явлением сверхъестественным.

Некоторые ученые считали, что останки Савановича захватила колония высших микроорганизмов, неизвестных ранее науке. На это указывали признаки жизнеспособности трупа, оцарапанная крышка гроба и спиралевидный лаз на поверхность, который явно был прорыт. Микроорганизмы съедают разлагающуюся плоть и образуют своеобразный нарост вокруг костей, псевдоплоть. Эти высшие бактерии с единой системой организации жизнеобеспечения заставляют труп вставать и убивать других, для того чтобы свежей кровью питать колонию. Эта безумная теория, хоть и казалась порождением таланта какого-нибудь писателя-фантаста, но объясняла происходящее гораздо лучше теории «естественной мумификации». Нашлись в среде ученых и те, которые стояли на позициях оккультизма. Они принимали классическое понимание вампиризма, изложенное еще Парацельсом, что вампир – это астральное тело самоубийцы или умершего наглой, внезапной, смертью. Астральное тело вампира не прерывает связь с физическим телом и ворует у людей жизненную энергию, удерживая тем самым свой труп – физическое тело – от разложения. Все эти обряды – языческий в Челаковицах и православный или псевдоправославный в Субботице – имели одну цель: прервать связь астрального и физического тел. Оккультный взгляд, правда, не объяснял, откуда тогда возник этот спиралевидный лаз в земле и царапины на крышке гроба. Ведь астральное тело – обычный призрак и не может активно воздействовать на материю.

Ученые спорили до хрипоты достаточно долго, чтобы перессориться друг с другом. Наконец, они остановились на теории о колонии высших микроорганизмов. Некоторые считали, что и нетленные мощи святых такие же «спящие» колонии, а миро или елей, исходящие от них, лишь продукты жизнедеятельности микроорганизмов. Судя по приятному запаху, эти микроорганизмы были другого вида, чем захватившие труп Савановича. На этом и порешили, но провести обряд «запрещения вампира», пойдя на компромисс с учеными-оккультистами, также сочли уместным.

Используя массу предосторожностей, тело вампира перевезли на правительственном бронированном «Мерседесе» в Субботицу, где их уже ждал отец Димитрий, который, к сожалению, решился на эту рискованную акцию без благословения Владыки. Бабка Горана тоже захотела присутствовать при вторичном и даже уже третьем погребении тела Савановича. Специально для этого проекта на субботицкое кладбище за три дня провели насыпную дорогу, по которой мог бы проехать правительственный «Мерседес». Решено было провести обряд глубокой ночью, когда все местные жители уже спали бы в своих домах. По странному совпадению, в тот день было полнолуние, небо было совершенно чистым и не требовались дополнительные услуги осветителей.

На погребении Савановича присутствовали несколько партийных деятелей с непременными шляпами на головах, четыре офицера службы безопасности и один представитель от Советского Союза – тогда отношения Тито со Сталиным были еще терпимыми. И, конечно, за всем наблюдали ученые, притащившие на кладбище большое количество различной современной аппаратуры.

Вначале один из присутствующих – коренастый и мордатый партийный деятель – прочел по бумажке речь о доблести фронтового товарища Марко, подвигами которого Югославия избавлена от фашистского гнета. Он выразил признательность от имени партии и трудового югославского народа: «Спи добрым сном, наш отважный товарищ, родина тебя не забудет».

Затем священник приступил к проведению собственно обряда. Отец Димитрий одел поручи и епитрахиль и прочел предначинательные молитвы. Он заглянул в последование и перевел взгляд на присутствующих. Застенчиво, но с твердостью заявил:

– Здесь написано, что евреи и католики не могут присутствовать при совершении этого обряда. Надеюсь, что все присутствующие крещены в православии?

В рядах партийных деятелей возникло смущение. В другой обстановке этот вопрос сочли бы провокаторским, что вызвало бы резкую реакцию. Но, учитывая мистическую подоплеку проводимого на кладбище обряда «запрещение вампира», партийцы проявили понимание. Тем не менее неловкая пауза затянулась надолго. Наконец, один чернявый партиец язвительно и остроумно ответил отцу Димитрию:

– В партии, товарищ, нет ни эллина, ни иудея, красное знамя примирило все трудящиеся народы. Отныне нет борьбы между народами, есть только классовая борьба. А с этой стороны, уверяю вас, у нас все в порядке, мы все вышли из рабочих или крестьян. – Партиец достал из кармана чистый белый платок и громко высморкался.

Отец Димитрий в недоумении почесал свою голову:

– Хорошо, так будет еще лучше. – Он хотел было что-то возразить, но передумал. Он медленно зажег кадило и принялся уныло кадить гроб, читая под нос молитвы из последования. Через двадцать минут отец Димитрий остановился и жалобно посмотрел на присутствующих:

– Чада мои, написано, что нужно отделить голову от трупа и вбить ему в грудь осиновый кол… Кол-то я еще как-нибудь вобью, а вот отделить голову не смогу. Духа не хватит. Может быть, кто-нибудь поможет мне?

– Чада мои?! – Чернявый партиец возмутился. – Подбирайте выражения, Димитрий! И потом, не понимаю, что значит, отделить голову? Что за мракобесие, товарищи? – Он посмотрел по сторонам. – Я еще понимаю священников, они наши классовые враги, но наука. Наука, товарищи! Ученые мужи что хотят – чтобы нам всем после смерти отделяли головы? Так, что ли, надо хоронить красных героев-коммунистов? Я, например, категорически против!

Начался бурный спор, и мнения разделились. Для ученых это был интересный эксперимент, и они во что бы то ни стало хотели провести его в согласии с древним последованием, но партийцы были, все как один, против. Кто-то из ученых-оккультистов заявил, что они таким образом нарушат формулу и вампир не умрет. Священник умом был на стороне ученых, но сердцем на стороне партийцев, потому что ему не хотелось самому марать руки. Подняв сжатую в кулак руку, представитель от Советского Союза положил конец спорам. Он говорил громко, почти крича:

– Вы хоть понимаете, что плетете?! А товарищу Ленину нам, по-вашему, тоже нужно отделить голову? А?! Ильич тоже живее всех живых, но наши ученые не стремятся к расчленению тела нашего любимого вождя. Мы нашли другой выход из ситуации. Эх вы! Надо было пригласить наших, лучших в мире, специалистов, а не мнить в своем мелкобуржуазном ревизионизме, что можете обойтись своими силами. Вбивайте кол, так уж и быть, но голову я вам отделять не позволю. Я запрещаю вам расчленять тело товарища Савановича!

Все присутствующие от этих слов оторопели и смирились, кроме священника, который облегченно выдохнул. Он взял протянутый ему маленький осиновый кол, привезенный из Белграда в портфеле-дипломате, и наспех вбил его в грудь Савановича. Однако отец Димитрий со страху перепутал левую сторону груди с правой, так что сердце даже и не задел.

Из пробитого отверстия тоненьким ручейком потекла коричневая кровь. Отец Димитрий поморщился и вновь зарядил кадило. Тимьян слабо перебивал трупный запах. Все присутствующие не скрывали радости оттого, что обряд близок к завершению. Священник еле-еле закончил последование и сел на заранее приготовленный стул; затем, отдышавшись, небрежным жестом, показал ученым, что они могут опускать гроб в могилу. Ее специально копали неглубоко, ученые хотели через год вновь ее раскопать и провести свои исследования.

Офицеры в форме засыпали могилу за несколько минут. Ученые, охая от напряжения, достали из багажника «Мерседеса» каменный крест такой же формы, как и на других могилах. Они хотели водрузить крест на могильный холмик.

Однако их планам не суждено было сбыться. Товарищ из Советского Союза категорически запретил устанавливать крест, другие партийцы его шумно поддержали, ссылаясь на так называемое завещание Марко Савановича. В этом завещании герой указал, что в случае его насильственной или естественной смерти злодеи-четники наверняка захотят справить над его телом культ, поставить на могиле крест и т. д. Или, хуже того, попытаются совершить над его телом надругательство. Поэтому Марко и завещал своим военным друзьям пресечь все эти попытки, если они будут иметь место.

Один из ученых-оккультистов, наконец, взорвался:

– А что мы, по-вашему, здесь делаем, а?! Разве не совершаем надругательство?! Мы уже вбили кол в его сердце! Надо взглянуть правде в лицо – товарищ Саванович, который сознавал собственный вампиризм, специально составил это завещание. Он предположил, что не какие-нибудь четники-монархисты, а сами его друзья, партийные товарищи, захотят предотвратить его воскрешение в качестве вампира и совершат над ним это, так сказать, надругательство. Он хотел обезопасить себя как вампира, понимаете? Поэтому мы не должны принимать это «завещание» всерьез. Да и, потом, товарищи, судите сами, это «завещание» Савановича не имеет в данной ситуации никакой юридической силы. Какие же мы четники? – Он улыбнулся и посмотрел на югославов. – Мы самые настоящие исследователи-коммунисты, идеологически непримиримые борцы с четниками и разными там черносотенцами. И крест нам необходим не как религиозный объект для почитания, а как элемент обряда, прерывающего связь между астральным и физическим телом Савановича. Ясно вам? Всего лишь элемент сложного уравнения. – Ученый посмотрел на партийцев и брезгливо поморщился. – Мне казалось, что мы уже обо всем договорились.

Партийцы, поколебавшись с минуту, закивали головами в знак согласия. Представитель от Советского Союза иронично, со злобой засмеялся:

– Так что, товарищ, по-вашему, эту мифическую связь прервет божественная сила, которую символизирует этот ваш… крест?

Хотя его никто не спрашивал, священник поднял руку:

– Конечно так, рус! Ведь крест – хранитель всея вселенной.

– Хранитель вселенной? – Советский представитель побагровел, зашелся удушливым смехом и размашисто покачал пальцем во все стороны. – Лично! Я лично доложу товарищу Сталину о происходящем здесь безобразии. Хранитель, понимаешь ли, вселенной! Вы что, тут вздумали разводить поповщину?! – Здесь русский явно перегнул палку, учитывая и без того напряженные отношения двух социалистических стран.

Югославы неодобрительно покосились на русского. Чернявый партиец, копируя его жесты, тоже стал качать указательным пальцем:

– Во-первых, это не наше общее мнение, товарищ, а только Димитрия. Я говорю про хранителя вселенной.

Партийцы-югославы шумно возроптали на представителя Советов. Послышались фразы, что Советский Союз постоянно затягивал свою помощь партизанам во время фашистской оккупации и всегда пытался давить на товарища Тито. Один из партийцев, разухабистый черногорец, нагло повернулся к русскому:

– Докладывай-докладывай! Ты сам-то грудь свою под пули подставлял? Нет? И Сталин ваш тоже сидел в своей ставке. Вот-вот. А товарищ Тито имеет ранения. Что нам ваш Сталин?! У нас тут свои порядки. Если захотим, поставим и крест на могилу, а захотим – не поставим. Ясно? Доложи ему, вашему Сталину, что так сказал Анжелко Глимич из колена Васовичей. – Черногорец гордо указал на себя рукой и поправил пышные гайдукские усы. – Еще скажи ему, чтобы присоединил свою Болгарию к Молдавии вместе с Румынией. А нам, знаете ли, болгары в Югославии не нужны.

– Ну, знаете ли! Вы тут политзанятия не устраивайте мне. Болгары-то тут при чем! – Багровая краска с лица русского не сходила минут пять. Но советчик недолго пребывал в гневе, решив, за неимением лучшего, сменить его на милость. Он немного подумал, затем неожиданно улыбнулся: – Почему бы не установить на могиле товарища Савановича не буржуазный предрассудок – крест, а красную звезду, более мощный в энергетическом отношении символ?

Ученые-оккультисты приняли эту идею с большим пониманием, чего нельзя было сказать об отце Димитрии, который вдруг приобрел смелость и красноречие. Священник стал пространно объяснять, что пятиконечная звезда, или пентакль, – это символ вампиров, придающий им дополнительную силу. Это, конечно, только подлило масла в огонь…

Споры все усиливались, и спорщики никак не могли достигнуть согласия. Но усталость стала сказываться. В конце концов, решили ничего на могиле не устанавливать, ни православный крест, ни красную звезду, лишь обязали бабку Горана высаживать на могиле Марко Савановича красные цветы. На том деятели этих странных похорон и разошлись.

Зубы Марко Савановича

Когда Горан рассказал мне эту безумную и странную историю, мне стало по-настоящему страшно и захотелось покинуть это место, это мрачное кладбище вампиров, и даже саму Субботицу. Вернуться в родной пыльный Белград, где меня ждал привычный мир, с мамой, отцом, напряженной учебой и родовым бессмертием вместе с благодарностью будущих поколений, ради которого современные коммунисты не ценят чужие жизни, как, впрочем, и свои собственные…

Приятель заметил мое состояние и с легким на-игранным презрением встряхнул меня за плечи:

– Милане, что ты, неужели сдрейфил?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет. Конечно, нет. Просто пойдем по домам, бабушка уже волнуется. – Я неловко указал в сторону Субботицы. – Пойдем уже, а?

– Бабушка волнуется? – Горан раздраженно сжал губы. – Эх! Не надо было с тобой этим делиться. Не оценил ты мое доверие. Я-то думал ты, Милан, крепкий парень и поможешь мне, но сейчас я увидел, что внутри у тебя труха. – Он презрительно сплюнул на землю. – Ошибочка вышла! Ты трус!

Он пошел обратно в храм за огарком свечи, оставив меня в нерешительности, как поступить. Выйдя из церкви, он, ни слова мне не говоря, пошел в Субботицу по насыпной дороге. Наконец-то я обратил внимание, что дорога к заброшенному храму и правда была насыпная. Хотя какая в том была надобность – храм был давно заброшен, как и кладбище…

Я, конечно, разозлился, но стерпел оскорбление, догнал своего друга и пошел с ним в ногу.

– И вовсе я не струсил. С чего ты это взял, Горан?

– Ха! Да ты весь аж побелел от страха, как курица! Как ощипанная курица перед тем, как ее бросят в суп. – Горан остановился и легко толкнул меня. – Не отпирайся, ты ведь струсил. Ты же сам признался мне, что я тебя действительно напугал. – Он упер свои руки в бедра. – Что, уже забыл?

Я тяжело вздохнул:

– Ну, допустим, я немного испугался. А кто бы не испугался?! Вампиры, Марко Саванович и все такое! Ничего не могу на это сказать. Но ведь сейчас я не боюсь. Что ты взбесился-то?

Горан какое-то время шел тихо, ничего у меня не спрашивал и не обвинял в трусости. Он словно подбирал слова, было видно, что я ему зачем-то нужен. Наконец, он обернулся ко мне и загадочно прошептал:

– Знаешь ли ты, Милан, о том, что моя бабка – могущественная колдунья? Самая сильная в крае, а может быть, и во всей центральной Сербии! Она хорошо знает травы, отвары, лечение болезней; умеет насылать порчу на скот и сглаз на людей. – Горан произнес эти слова без смеха и даже улыбки. – Мало того, Милан, она знает секрет, который поможет нам стать в жизни кем-то. Понимаешь, мы сможем вместе добиться многого. Мы можем стать самыми крутыми в Сербии. Ты хочешь стать таким?

В неопределенных чувствах я кивнул головой в знак согласия. Но, честно говоря, в этих речах Горана было какое-то безумие, которое заставляло меня бояться еще больше, и согласие мое было только от страха, не учудит ли он что-нибудь вслед за этими речами. Я не мог понять, зачем он мне все это говорит: мы вместе можем достичь многого, причем, если я его правильно понял, при помощи какого-то бабкиного колдовства. Что он имел в виду?

Меня пока вопрос достижения в жизни каких-либо высот еще мало волновал, но Горана, как я увидел, это по-настоящему заботило. Может быть, это все потому, что Горан был старше? Я впервые задумался, какое у него может быть будущее. Он, конечно, был неординарным подростком, но и имел все задатки преступника. В школе он учился плохо и однажды даже набросился на учителя физкультуры с кулаками. Для пацанов он стал героем, достойным примером для подражания. Но какая карьера могла ему светить с такими поступками? Горан не почитал старших, был вспыльчивым и совершенно не мог подчиняться. Тем не менее он был очень амбициозным, и судьба сельского тракториста его вряд ли могла устроить. Из него бы получился прекрасный гайдук, как сам Марко Саванович. Правда, сейчас в мире наступило какое-то затишье – плохое время для таких, как Горан. Родись он лет десять-двадцать назад, из него мог бы выйти настоящий герой, а сейчас такие, как он, пополняют число преступников. Было странным, что он завел со мной этот разговор о том, как бы добиться чего-нибудь в жизни.

К тому же у меня был шанс стать кем-то, мой отец был на должности, и я с ранних лет знал, что буду учиться в Белградском университете, но Горан с его повадками…

Горан тем временем продолжил:

– Я знаю от нее, от бабки, один секрет, который мы можем использовать в своей жизни. Это очень круто, приятель. Мы можем достичь всего, чего пожелаем, Милан, власти, богатства, девочек.

– Девочек? – Я покраснел и прыснул от смеха. – Какой ты, Горан, все-таки, дурак!

Он показал мне кулак:

– Сам ты дурак. Ничего ты еще не понимаешь в этой жизни. Самое главное здесь, на земле, это власть осуществлять свои желания. И первое мое желание – воспользоваться силой, которую даст нам бабкин секрет. Но мне будет трудно осуществить все это в одиночку. – Он остановился. – Это действительно трудно, очень трудно.

– Ты имеешь в виду этот секрет?

Горан кивнул:

– Да. Секретная власть над миром требует больших усилий, и прежде всего здесь. – Горан ткнул указательным пальцем в район сердца и шмыгнул носом. – Я долго думал, кому из друзей я мог бы все это доверить. В Субботице, ты же знаешь, живут все больше недалекие крестьяне, а в моих жилах течет кровь русского дворянина. Я не быдло! – Приятель говорил это с нескрываемой гордостью. – Прежде чем рассказать тебе первую часть тайны, я долго не мог решиться. И теперь только от тебя зависит, услышишь ли ты вторую. Слышишь? Среди нашей честной компании я не нашел тех, кому можно было довериться. Это все городские слюнявые пацаны. – Он раздраженно посмотрел на меня. – Но не думай, Милан, что ты какой-то особенный.

– Тогда почему ты решил довериться мне? – Высказывания Горана относительно его дворянского происхождения раздражали, ведь и я сам был потомком крестьян. Мы уже далеко отошли от храма и вблизи виднелись крыши домов родной Субботицы. – Больше некому доверять? Ну, допустим. А если я откажусь от твоей секретной власти?

– Если откажешься, я сделаю все сам. Будет трудно, но я справлюсь. – Горан вновь остановился и обернулся к кладбищу. – Ты должен понять одно: тяжело принять всю власть в одиночку, нужен кто-то, способный разделить все это. Ведь эта власть, с одной стороны, дает все, а с другой – обрекает на невероятное духовное одиночество. – Горан тяжело вздохнул. – Тебе нужно выбрать сейчас, со мной ты или нет? Либо ты отступаешься, и мы с тобой более не друзья, либо идешь со мной. – Он протянул руку. – Дружище, ну так как?

– Тебе ответ дать сейчас? – Я так же медленно протянул руку, но даже не коснулся Горана. Я посмотрел ему в глаза, в которых заиграл дьявольский огонь. Меня стали одолевать сомнения. Как-то это все было ненормально. Этот страшный рассказ про Марко Савановича и непонятные речи Горана изменили мое восприятие так, что я чувствовал себя немного съехавшим с катушек. А теперь он, с совершенно серьезным видом, предлагает мне кота в мешке. Ну уж нет! – Горан! Ты же не думаешь, что я соглашусь на твое предложение, не зная, в чем оно состоит?! – Я даже покраснел от недоумения и убрал руку в карман. – Как-то все это звучит по-идиотски, ты не находишь?

– Ты даже не представляешь, Милан, насколько все это серьезно! Моя бабка… В общем, сейчас ты должен не только согласиться быть моим товарищем, но и поклясться на святом Евангелии, что ты выполнишь все, о чем я тебя попрошу. Это необходимо, чтобы ты не повернул назад, когда придет время. Тогда я и объясню тебе детали нашего дела, проделав которое мы обретем удивительную власть над миром.

– Ну уж нет… Дружба дружбой, но ты пытаешься надавить на меня, чтобы я вел себя глупо. Так настоящие друзья не поступают. Понятно?

Горан презрительно ухмыльнулся:

– Что ж, смотри сам. Только с этого момента мы с тобой больше не друзья. Теперь наши дороги расходятся. Я выбираю тайную власть, а ты можешь прозябать в тупом коммунистическом невежестве и питаться тухлым медком в сотах вашего улья, в тех, что завещает тебе твой отец-коммунист.

Теперь я был по-настоящему оскорблен. Сначала он обвинял меня в трусости, а сейчас оскорбил и моего отца. Да пошел он к черту со своим секретом! Я и сам не хотел больше с ним водиться. А может быть, Горан и добивался этой цели. Наверное, подумал я тогда, Горан просто завидует мне. С его-то происхождением и характером ему в Югославии ничего не светило. Он жил с бабкой-колдуньей и не любил учиться в школе. Вот он и выдумывает про какой-то там секрет тайной власти, доставшийся ему от бабки. Как это было все глупо и смешно, ха!

Горан всегда казался мне таким сильным, он был храбрым, настоящим прирожденным лидером. Мы все и всегда слушали его, когда он отдавал приказания. Но с каждым годом сам Горан понимал, что он был для нас всего лишь летней игрушкой. Он был для нас чем-то вроде дядьки, который играет большую роль в жизни ребенка и становится ненужным, когда ребенок вырастает. Теперь я понял, почему он водился только с городскими, за что его сельские парни ненавидели так же сильно, как субботицкие старухи ненавидели его бабку. Он считал нас более развитыми, но, как оказалось, презирал не меньше местных. Он, видите ли, дворянин, и я, что ли, должен целовать ему ноги за то, что оказался достойным принять его секрет?

Я не был пророком, но достаточно хорошо видел, что произойдет. Пройдет несколько лет, я пойду в университет (я знал это точно, отец расписал мне мой путь, он видел его с большой ясностью и уже объяснил мне, кто я такой и кем на самом деле не являюсь), другие наши ребята разбредутся по жизни, а будущая судьба Горана казалась темной и неопределенной. Я представил его лет через двадцать, где же он будет тогда, этот дерзкий смельчак? Либо в тюрьме, либо, смирившись со своей судьбой, станет в грязной рабочей одежде на виноградниках собирать гроздья на вино и подбирать оборванные виноградные ветви, чтобы гнать ракию в больших чугунных чанах. А я буду это вино пить на какой-нибудь правительственной вечеринке.

Сербы, как бы там ни учил Розенберг[8], являлись народом индо-иранского происхождения. И, как и все индо-иранские народы, сербы делились на три-четыре касты, границы которых не очерчивала Конституция, но которые сердцем чувствовал каждый серб. В упрощенном виде эти касты были такими: священство, воины и крестьяне. Священство молит Бога о воинах и крестьянах, воины защищают священников и крестьян, а крестьяне кормят священство и воинов. Так уж повелось испокон веков. В социалистической Югославии в принципе мало что изменилось. Хотя была провозглашена победа рабочих и крестьян, они так же кормили политиков и армию, как и раньше, а место священства заняли ученые и партия. Старая кастовая система была сломлена революцией, но сама схема осталась нетронутой.

Горан был кем-то наподобие средневекового сына еретиков. Может быть, даже парией, изгоем, неприкасаемым. С такой родословной дорога в высшие касты ему была закрыта, и Горан об этом прекрасно знал. Сейчас ему было уже тринадцать, и вопрос будущей жизни стал его потихоньку волновать. Да он был просто жалок, этот Горан! И никакой он вовсе не крутой парень. Когда я с помощью долгих умозаключений пришел к такому утешительному для себя выводу, мне стало даже жаль моего приятеля. Горан – будущий производитель сербской лозы или чумазый автомеханик. Что он мог там выдумать такого, из-за чего нам стоило расстаться? Может быть, он просто решил разорвать наши отношения, осознав, что наши пути все равно рано или поздно разойдутся? Гордость толкнула его сделать этот шаг первым, пока я сам постепенно, месяц за месяцем, не вычеркну его из собственной жизни, куда впишу новых друзей из моего круга, из моей касты.

Тем временем Горан шел по направлению к своему дому, не оборачиваясь и отчаянно ругаясь. Я сплюнул и раздраженно позвал приятеля:

– Горан! Горан!

Он остановился и напряженно обернулся, взгляд его абсолютно ничего не выражал: ни радости, ни удивления, ни огорчения.

– Что?!

Я подошел к нему и ободряюще хлопнул его по плечу. Теперь я чувствовал себя выше его и уже снисходил до его уровня.

– Ну хорошо, дружище, я с тобой! Зачем нам ссориться из-за пустяков?

– Это не пустяки!

– Ладно-ладно… Только не думаю, что мне уж прям так необходимо давать клятву на святом Евангелии, – ты же знаешь, я, как и мой отец, не верю в Бога. – Я улыбнулся. – Так же, впрочем, как и в колдовство твоей бабки. – Горан нахмурился. – Но я твой друг, и только ради дружбы я согласен на твое предложение. – Я неуверенно посмотрел в лицо Горана, который почему-то прятал от меня глаза. – Надеюсь, ты не предложишь мне что-нибудь… ну… плохое или мерзкое?

– Нет, конечно. – Горан, наконец, натянуто улыбнулся. – Правда, это все выглядит необычно, и ты… ты можешь легко принять меня за безумца. Но это не так, Милан, далеко не так! Только ты должен выслушать меня внимательно, не перебивая и не поддаваясь первому впечатлению, чтобы твое неверие все не испортило. Ты готов, друг?

Я напрягся:

– Этот секрет как-то связан с могилой Марко Савановича?

– Да-да. Связан. – Горан потер левый глаз. – Даже очень сильно связан, так что никто не в силах его развязать, кроме нас с тобой. Не просто же так я раскрыл перед тобой почти все карты и рассказал эту ужасную историю.

– Ладно. – Мы вновь пошли к Субботице, родное село уже показалось за поворотом. Мою душу сковало какое-то неприятное чувство, как большой паук заползло оно во внутренность сердца и притаилось там, пристально наблюдая за моим выбором. – Надеюсь, нам не придется откапывать его тело, труп, как ты говоришь, вампира?

Горан злобно посмотрел на меня:

– А ты что, испугался бы этого? Ты же сам говорил мне, не так ли, что не трус?! – Он схватил меня за руку. – Да нет, не бойся ты, дружище, зубы я вырву сам. Самое тяжелое я возьму на себя. Тебе придется только ассистировать, копать там и прочее.

Окружающая меня действительность поплыла перед глазами. Сердце забилось словно умирающий в агонии.

– Что мне еще придется копать, Горане?! Какие-такие еще зубы ты собрался вырвать и у кого?! – Теперь в моих глазах горел самый настоящий испуг, а в душе проснулся леденящий ужас. Я сгорал и леденел одновременно. Да Горан спятил! Мало того, это уже было не простое безумие, это был явный пример буйного помешательства! Вырвать зубы у покойника! Я отдышался и попытался привести друга в чувство, вернуть все на рельсы обыденности. Я повторил свои вопросы уже в спокойном тоне: – Объясни мне, Горан, приятель, какие-такие зубы ты собрался вырывать и у кого? Чью могилу мы с тобой будем откапывать и, самое главное, зачем?

Я знал уже, что он хочет ответить, но предполагал, что Горан, заметивший мою бурную реакцию, вернется в лоно здравого смысла, очнется от этого странного и ужасного помешательства.

Горан на секунду отвернуся, в нем шла какая-то титаническая борьба.

– Эх, Милан! Я говорю про зубы… клыки Марко Савановича! Не обращай внимания на необычность этого талисмана. Ты слушаешь меня, Милан? Они принесут нам с тобой огромную власть. – Горан поднял руки вверх, как языческий жрец. – Бабка мне сказала, что, если мы с тобой повесим на шею по клыку вампира в определенную ночь, которая скоро наступит, и прочтем древнее вампирское заклинание, нас с тобой станут все бояться, не только учителя, но судьи и полиция. Дьявол даст нам такую мощь, с которой мы сможем открывать любые двери, добиваться высоких чинов, соблазнять самых красивых девушек, приобретать богатство, влияние и честь. Мы будем аристократами духа, кумирами невежественного крестьянского сброда. Не думай, что я безумец, моя бабка знает, что делает! – Он снова схватил меня за руку. – Хочешь я докажу тебе, хочешь расскажу, что она умеет и знает?! Давай расскажу, Милан?! Ты сразу же все поймешь! А хочешь, станешь певцом, Милан, знаменитым артистом?! Хочешь?!

– Горан, ты вообще в своем уме? – Я стал пятиться назад и краснеть как рак. – Я не хочу это слушать! – Мои ладони инстинктивно прижались к ушам, но Горан стал говорить еще громче:

– Ты должен, Милан! – Горан вдруг стал очень злобным. Паук в моем сердце зашевелился и готов был в любую минуту укусить меня, отравить насмерть своим ядом. – Ты мне обещал! Надо было заставить тебя поклясться на Евангелии!

Я колебался недолго и, ни слова не отвечая, побежал от него прочь к бабушкиному дому. Я бежал не останавливаясь до самого порога и выслушивал проклятия Горана, который в злобе и отчаянии грозил мне всеми муками ада.

С того времени в моей жизни все и началось. Зубы Марко Савановича все-таки прокусили мою шею, наполнив жизнь едким кошмаром. События этого вечера положили начало пути, который еще не завершен. Да поможет мне святая Петка пройти его достойно.

Глава 2. Тайны ордена «Рош»

Вы их, Бог знает почему, называете Вампирами, но я могу вас уверить, что им настоящее русское название: Упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было все переворачивать на латинский лад и из Упыря сделали Вампира. Вампир, Вампир! – повторил он с презрением. – Это все равно, что если бы мы, русские, говорили вместо привидения – фантом или ревенант!

Алексей Константинович Толстой. Упырь.

Заговор Дракона

«В некоем государстве жил дракон. Он похищал молоденьких девушек, затаскивал их в свою пещеру и питался свежей человеческой плотью. Жители окружающих селений боялись дракона и даже не пытались сразиться с ним. Они и сами приносили зверю кровавую дань как своему владыке, который довольствовался подобострастным почитанием и подношениями и не свирепствовал сверх меры. В год жители окрестных селений подносили ему ровно шестьсот шестьдесят шесть девушек. Так бы злой дракон и злодействовал по сей день, если бы не появился в тех краях святой Георгий Победоносец. Он вдохновил людей бороться со зверем, дабы они избавились от всякого зла. При помощи Божественной силы святой победил дракона и освободил селения от идольских жертвоприношений. Он хотел было убить свирепого зверя, но хитрый дракон взмолился о пощаде:

– Не убивай меня, отче, я еще тебе пригожусь.

Святой Георгий отложил в сторону меч и задумался. Его верный и быстрый конь был съеден драконом, и ему теперь не на чем было больше ездить. Ради сего печального обстоятельства святой попросил местных кузнецов выковать большой железный панцирь с изображением Честного Креста Господня. Сковав дракона этим панцирем, святой Георгий Победоносец взнуздал зверя и стал ездить на нем, как на лошади. Отныне дракон не мог творить никакого зла, потому что на его чешуе был Крест, и вопреки своей воле он был вынужден творить добро. Святой Георгий, с помощью этого побежденного дракона, избавил мир от всего видимого зла и удалился после на покой. Вместе с собой он взял и дракона, который с тех пор пасся на лугу, как мирный скот. Казалось, что зло совсем исчезло со света и земля скоро станет новым Эдемом.

Но кроткий с виду дракон оставался внутри свирепым. Зверь ненавидел Георгия и тяготился бременем Креста. Больше всего он хотел освободиться от своего панциря, но не знал коим образом.

Однажды он льстиво обратился к Георгию:

– Мой друг и владыка, мы столько с тобой сделали вместе, прославив Господне имя на веки и веки. Я получал ранения вместе с тобой и сейчас наслаждаюсь с тобой заслуженным покоем. Молю тебя, сними с моей спины этот боевой панцирь, ведь нам не с кем больше сражаться. Он давит меня, когда я мирно щиплю травку, напоминая о моих прежних злодействах. Крест теперь в моем сердце, потому что я узнал о красоте добра и принял его всем своим существом.

Георгий поверил льстивым речам и расковал дракона. Освобожденный от панциря зверь тут же хотел напасть на святого, но не смог, потому как Крест с панциря врезался в его шкуру, оставив большой кровоточивый след. Дракон лишь опалил святого огнем из пасти, побагровел от ярости и убежал.

Так зло вернулось в мир. Но теперь дракон стал гораздо хитрее. Он приобрел навыки добра и мог маскироваться под доброе и кроткое животное, обольщая народы, тем паче что люди замечали на его спине Крест, хотя это было лишь болезненной, причиняющей страдание раной. Войдя в силу, дракон принялся свирепствовать изо всех сил, и испуганные люди решили вновь принять зверя как своего владыку и платить ему кровавую дань – шестьсот шестьдесят шесть девушек в год.

Святой Георгий пытался образумить людей, но все было тщетно. Они говорили, что власть дракона была не такой уж и плохой, когда он сидел в своей пещере и довольствовался малым. Теперь, когда дракон побывал в рабстве у святого Георгия, он стал гораздо кровожадней и злей.

С тех пор Победоносец Господень всеми силами пытается поймать дракона и вновь надеть на него панцирь с изображением Креста, но хитрый зверь уклоняется от прямого столкновения со святым. Он терпеливо ждет, когда рана в виде Креста, нанесенная панцирем, совсем заживет, тогда он и нападет на Георгия и расправится с ним. С каждой новой жертвой след на спине бледнеет, и зверь становится все сильней. Дракон верит, что когда-нибудь победит святого Георгия, воцарится над миром, как орел над добычей, и будет править вечно».

Я в очередной раз прочитал эту старинную вампирскую легенду, думая над ее скрытым смыслом. Дракон верит, что когда-нибудь победит святого Георгия, воцарится над миром, как орел над добычей, и будет править вечно. Чаяния вампиров – вечная власть над миром. Было страшно думать, что одна древняя и очень агрессивная религиозная культура хочет поработить всех и вся на нашей земле и править вечно. Но существует еще и орден побежденного дракона Святого Георгия Победоносца, который основал Милош Обилич. Этот орден противостоит планам вампиров – членов ордена побеждающего дракона – и надеется сковать их силу при помощи Бога. Сам факт существования противостоящей вампирам организованной силы был весьма для меня утешительным. Только вот где они – крестоносцы Обилича?

Мою голову, как обручем, сдавила неприятная боль. Я пошел в комнату и включил свой старый ламповый телевизор.

Безумный и причиняющий страдания период моей жизни, от того вечера, когда я узнал всю-всю правду о Марко Савановиче, до натовских бомбардировок, когда началось то, о чем повествуется в этой книге, я бы хотел оставить в тени. Может быть, когда-нибудь я напишу об этом отдельную книгу. Но пока я к этому не готов. Это слишком личное, слишком важное для меня самого и совсем ненеобходимое для вас, чтобы придавать моему опыту литературное воплощение.

Скажу только, что эти годы были наполнены напряженной борьбой с видимой нечистой силой. От этого моя преждевременная седина и дефекты речи – я немного заикаюсь. Сразу после ужасного кладбищенского разговора с Гораном, когда он пытался склонить меня на сторону тьмы, я подвергся нападению сильнейших ночных кошмаров. Эта была первая ночь страха, но далеко не последняя. Призраки, ведьмы и упыри стали преследовать меня еженощно и даже при свете дня я не был застрахован от потусторонней ненависти.

Обеспокоенный отец увез меня из Субботицы, и я больше никогда там не бывал, несмотря на скорбь моей дорогой бабушки, скучавшей по своему дорогому и единственному внуку. Но отец был непреклонен, он считал, что религиозность бабули наложила сильнейший отпечаток на мою детскую личность. Глупый, конечно, аргумент в устах атеиста: злейшие кошмары пришли по вине несуществующего Бога. В итоге я даже не был на ее, бабушкиных, похоронах, Субботица осталась лишь в моих воспоминаниях. Родители исходили из добрых побуждений. Они мостили мне широкую дорогу, правда, вела она прямиком в ад. Но и в столице Югославии кошмары не прошли, видения и страхи угрожающе усиливались. Отец показывал меня крупнейшим белградским психиатрам, но они, и при всем желании, не могли снять эти навязчивые состояния и кошмары. Тут были бессильны и отупляющие таблетки, и пролетарская психотерапия. Отчаявшись и разочаровавшись в отечественных специалистах, мой суровый родитель даже подумывал, не свозить ли меня в Австрию, для лечения по буржуазному методу доктора Фрейда. Это произошло после того, как я набросился на него с кулаками, протестуя, что он сжег мои бумажные иконы, которые были для меня оберегами и хранителями от нападок вампиров.

Отец обладал минимумом знаний о фрейдизме и счел мое агрессивное поведение ярким проявлением эдипова комплекса. Но в нем, к счастью, победила коммунистическая сознательность, и меня продолжили пытать обычные сербские психиатры-недоучки. Конечно, подобное лечение не могло принести каких-либо положительных плодов. Лишь в придачу ко всем моим бедствиям прибавились головная боль и отупение от медикаментов. Мои страхи усиливались день ото дня. Усиливаясь, ужасные видения приобретали некоторую материальность, которую чувствовали даже мои неверующие родители.

Стуки, грохот по ночам и другие явления полтергейста стали обыденностью в нашей просторной квартире, даже до соседей доходили отголоски и породили слухи, что отец якобы бьет меня и мать. Однажды стены моей комнаты были так исцарапаны, как будто здесь побывал большой медведь. Отец полагал, что эти повреждения на стенах, которые разрушили не только штукатурку, но задели и твердейший камень перекрытий, нанес я сам, хотя он так и не смог понять как, ведь у меня якобы от шока пропала память. Для него, моего всезнающего родителя, «борозды медведя» стали настоящей загадкой наподобие тайны огромных истуканов острова Пасхи. Он часто строго смотрел мне в лицо, подозревая, что я все-таки в глубине души помню, как я сотворил эти борозды, но я помнил лишь очередной кошмар, о чем униженно и виновато в который раз пытался объяснить отцу. Это было чудовищно – находиться в столь беспомощном и опасном положении, не получая помощи даже от самых близких людей. Только недоверие и бессильная злоба вокруг.

Постепенно я начал понимать, что всемогущий, как мне казалось ранее, отец совсем не всемогущ и не сможет помочь мне в борьбе с нечистью, но только повредить. Когда пришло это понимание, я как бы родился заново и начал бороться с кошмарами и видениями самостоятельно. Для начала я стал вести дневник, записывая все странности, что со мной случались. Мне стала проясняться логика кошмаров и вампирских атак. Я понял, что Горан открыл для меня дверь в мир вампиров, скрытый от большинства живущих в мире людей. Обычные люди даже не подозревают, что творится рядом с ними. Но я был другим, я обладал уникальной способностью находиться сразу в двух мирах, человеческом и сверхъестественном.

Любого родившегося человека защищает от вампиров и другой сверхъестественной нечисти своеобразный кокон, который похож на плотное облако, закрывающее человека, особенно его голову и грудь. Вампир ищет жертву с ослабленным коконом, который он может порвать неожиданным страхом. Отсюда и все методы устрашения, которые применяют темные силы испокон веков. Это такой закон: нельзя выпить жизненную энергию человека, предварительно не умертвив его душу страхом. А я и казался вампирам лакомым куском – простым человеком с ослабленным коконом. Это все потому, что дверь в мир нелюдей для меня была полуоткрыта. Там, на субботицком кладбище вампиров, Горан с дьявольской убедительностью настаивал, чтобы я открыл эту дверь полностью и встал в ряды нелюдей вместе с ним. Прельстившись властью и богатством, мой друг пал в бездну, но не желал падать в нее один. Отказавшись от его предложения, я сорвался с крючка тьмы, но дверь в миры тьмы все же приоткрылась, и из-за нее в мой мир обыденности пытались пролезть демоны и их пособники – вампиры и колдуны.

Горана с того дня я так и не видел, а мои белградские приятели, которые продолжали ездить на каникулы в Субботицу, говорили, что после смерти бабушки он якобы поступил в военное училище и больше о нем никто ничего не слышал. Их дом стоял с заколоченными дверьми и окнами, опустевший и ненавидимый селянами как проклятое место. Вырвал ли Горан клыки Марко Савановича или нет, я не знал, да и не хотел даже знать. Само имя Савановича казалось мне теперь одним из имен дьявола, я ненавидел его за те муки, которые причиняли мне вампиры. Зачем я связался с этим Гораном, сейчас бы жил припеваючи, заведуя кафедрой научного атеизма, верно служа системе и народу? Меня за это бы ценили и любили… Я часто размышляю подобным образом. Во мне не было, да и нет ни капли героизма – зная истину, я бы с радостью отвергся бы от нее ради спокойной и размеренной жизни.

Постепенно совершенствуясь в науке познания сверхъестественного, я стал все сильнее чувствовать, что меня кто-то поддерживает в моей борьбе и помогает мне. Кто-то из высших духовных сил. Я сам не духовный человек, поэтому буду называть этих невидимых помощников просто ангелами, не вдаваясь в суть, естество и причины этой духовной помощи. Может быть, это святые, а может, и ангелы или даже Сам Господь Бог. Этого я не знаю. Но благодаря этому небесному заступничеству я смог выжить и противостоять вампирам. Не думайте, что я изначально мнил себя вампирологом или самоотверженным бойцом с нечистью. Подобные испытания здорово смиряют душу. И сейчас в сердце часто закрадываются сомнения по поводу собственного душевного здоровья. Что же говорить о времени моей юности, когда я совершенно смирился со своей судьбой как со страшной и неизлечимой болезнью?

Но тем не менее я научился вполне приемлемо со всем этим жить. Мне удалось поступить в Белградский университет на факультет истории и блестяще его закончить. Еще на первом курсе я увлекся религией, несмотря на яростные протесты отца, который продолжал верить в родовое бессмертие и светлое будущее. С головой закапываясь в архивы и исторические документы, я искал скрытые движущие силы истории. Искал и находил. Если бы я не был так сильно увлечен темой вампиризма, Сербия приобрела бы в моем лице великого историка.

Мои многострадальные родители умерли при неясных обстоятельствах.

Судебные врачи лишь разводили руками, говорили, что их одновременная смерть всего лишь странное совпадение, потому что умерли они естественным путем. Оба от остановки сердца, и оба в один и тот же час. Странное совпадение. Лишь я знал, что так, их смертью, отомстили мне вампиры, ведь я для них был загадкой, существом, которое казалось таким беззащитным, но которое нельзя убить.

Родителей нашли мертвых в постели. Рядом с отцом на тумбочке лежал «Капитал» Маркса, бедный мой родитель был бледным, и весь его вид, если можно так выражаться о покойнике, был разочарованным. Мать же умерла тихо, как будто уснула. На ее лице отчетливо было видно умиротворение. Я не знал, как именно их убили, хотя чувствовал, что это сделали вампиры. Совпадения быть не могло – их смерть стала расплатой за мою исключительность, наказанием за обладание знанием. Единственное, что утешало меня – упыри не убили души моих родителей; чего-чего, а страха и панического ужаса на их лицах никто не заметил. Я всегда молюсь за них и надеюсь, что они обрели милость на том свете.

Всех, кто когда-либо слышал мою историю, интересовал вопрос материальности вампиров. Наверняка это интересует и вас. Если это просто фантомы, то как они обретают плоть, если же это реальные материальные существа, почему о них не знает современная наука? Что я могу на это сказать? Этот вопрос слишком важен и сложен для формата обычного художественного романа. Уфологи довольно близко приблизились бы к истинному пониманию, если бы не находились под сильным влиянием технократического мифа. Они изучают всевозможных инопланетян, не понимая, что имеют дело с обычными упырями. Все теории относительно материальности упырей практически совпадают с теориями различных уфологов.

Основные из этих теорий такие: психиатрическая, оккультная, научная (здесь максимальное количество вариантов), религиозная и конспирологическая[9].

Я в своих исследованиях опираюсь в большей степени на религиозную и конспирологическую теорию. В научном обосновании моей теории я основываюсь не на общепризнанной физике Эйнштейна, а на концепции моего великого соотечественника Николы Теслы, который придерживался теории эфира и был близок к оккультным позициям.

Не хочу утяжелять повествование различными теориями, но одно вы должны знать, чтобы понимать мой взгляд на происходящие события. Я считаю, что проблема существования-несуществования вампиров может быть правильно раскрыта только с помощью знания о так называемом заговоре Дракона.

Заговор, о котором идет речь, плели испокон веков черные аристократы, которые внешне исповедовали христианство, но внутренне поклонялись идолам. С течением времени и с развитием христианства их вера стала дьяволопоклоннической. Суть их заговора против всего человечества изложена в небольшой «повести о драконе», которую вы уже прочитали в самом начале этой главы. Этот средневековый апокриф ученые относят к творчеству еретиков-богомилов, не подозревая, что повесть лежит в самой основе вампирской идеологии. Древние языческие рода веками находились в идеологическом подчинении у христианства, они были вынуждены носить крест и причащаться как добрые христиане. Об этом повествует эпизод порабощения дракона святым Георгием.

Уже более двух веков как черные рода освободились от бремени христианства, но рана, нанесенная крестом дракону, еще сильна. Когда учение Христа совершенно иссякнет на земле и из людской памяти вытравится всякая память о заповедях Господних, дракон надеется нанести свой решающий удар.

«Дракон верит, что когда-нибудь победит святого Георгия, воцарится над миром, как орел над добычей, и будет править вечно».

О заговоре ордена побеждающего дракона, знают немногие, а те, кто о нем знает, предпочитают молчать. Но я не буду молчать, пусть будут прокляты все те, кто осмелился бомбить нашу многострадальную Сербию. Я долго трудился. Мои исторические труды и противостояние злым силам принесли свои плоды. Постепенно, укрепляемый высшей помощью ангелов, я нашел тайные движущие силы истории, раскопав в архивах древние записки, касающиеся этого зловещего заговора. Закулисные пружины, приводящие в движение мировые события, я изучил с большой точностью.

Занятия черных гвельфов оккультизмом и эксперименты с кровью привели к появлению феномена вампиров, или упырей, как их еще называют. Их боялись и ненавидели простые люди, ведь они были для вампиров лишь пищей. Церковь и христианство во все времена оставались основной силой, противостоящей мировому злу. Но дракон укреплялся, и в настоящее время он почти добился своей цели. Цель же заговора проста, как и сам мир, – безраздельная власть. Лидер этой тайной организации носит странное имя Терион, признанный всеми ведущими конспирологами центр заговорщиков – Лондон. Терион является фигурой загадочной и для самих упырей – при помощи идеальной тайной организации он управлял и управляет сообществом высших вампиров, которые с развитием в обществе идей прав человека стали более скрытными и не могли роскошествовать в кровавых пиршествах как их средневековые предшественники.

Териона еще иногда называют черным человеком – это имя хорошо отображает его темную и безликую суть.

История хранит имена многих средневековых членов ордена дракона.

Имена самых известных вампиров у всех на слуху: Влад Цепеш, Эрджебет Батори и Жиль де Рэ… Но было много и других, имена которых скрыла история. И сейчас я могу назвать вам известных живущих ныне вампиров, вы все их хорошо знаете. Жутковато, не правда ли, знать, что под шкурой респектабельного политика или влиятельного финансиста скрывается вампир? Вампиризм – это не просто явление, феномен – это целая скрытая от профанов культура зла. Именно религиозно-магическая культура, в религиозном плане – дьяволопоклонническая, в магическом – злейшая и самая совершенная во всей человеческой истории служит опорой дьяволу в этом мире как своеобразная антицерковь. Десятки и сотни царственных особ, услаждающиеся своей безнаказанностью в христианском средневековом мире, создали эту малоизученную религиозно-магическую культуру, которую я назвал, за неимением лучшего названия, вампирской. Она развивалась, как и все на этой земле, методом проб и ошибок, и, наконец, пришла к своему сегодняшнему правящему положению.

Вампиры все время меняли и меняют свою политику, они поддерживали то левых, то правых, поддержали Ленина, но противостояли Сталину. Их деятельность можно сравнить с деятельностью самого загадочного масонского ордена, настоящего тайного общества, о существовании которого никто и не подозревает.

Единственное, что их по-настоящему привлекает, – это кровь и порок. Вампиры знают о добре и Боге, но все же надеются выиграть Армагеддон. Армагеддон же в человеческой истории – это священное Косово поле, там, где все и началось. Там же, уверяю вас, все и закончится.

Великое противостояние началось в четырнадцатом веке, когда святым Милошем Обиличем был основан орден побежденного дракона Святого Георгия Победоносца.

Что помнит любой серб о Косовом поле и той жестокой битве, которая тогда состоялась? Святого Лазаря, царя Сербского, – благоверного государя. Это ему перед битвой привиделся Архангел Михаил и предложил выбор между царством небесным и царством земным. Выбрал бы царь царство земное, победили бы сербы в косовской битве, но лишились бы венцов небесных. Царь Лазарь выбрал царство небесное, но сербы проиграли сражение, и на Балканах на долгие и долгие годы воцарились жестокие турки.

В тени Благоверного Лазаря прячется другой князь, его зять, так же прославленный Церковью в лике святых. Особенно его почитают воинственные черногорцы. Речь идет о князе Милоше Обиличе. После тяжелейших поражений, которые терпели сербы в войне с Турцией, князь Милош учреждает рыцарский орден, известный нам как орден побежденного дракона Святого Георгия Победоносца. Его членами становятся всего двенадцать родовитых рыцарей, его гербом – щит, на котором сияло золотое солнце с исходящими двенадцатью лучами. На шлемах рыцарей был нарост в виде дракона в панцире с изображением креста.

Официальной целью ордена было убийство турецкого султана Мурада. Но кое-кто среди самих сербов считал, что Обилич хочет предать царя Лазаря с помощью учрежденного им ордена. Злые языки не переставали клеветать государю на родственника. Особенно наговаривал на Обилича воевода Вук Бранкович, который сам и предал царя во время косовского сражения. Лазарь поверил клеветникам и при всех обвинил своего родственника в честолюбивых замыслах и предательстве, удалив его с военного совета. Ничего не сказал на это Милош, смирился перед явной несправедливостью, зная, что так Господь проверял его намерение – истинно ли он желает служить Ему и Сербии или делает все ради собственной славы.

Когда началась битва, Милош под видом дезертира, предателя, как его и называли клеветники, пробрался в лагерь турок и заколол султана Мурада прямо в его шатре. Святой Милош был замучен по приказу сына Мурада Баязида в тот же день вместе со всеми сербами, захваченными на Косовом поле боя. Так орден побежденного дракона, как я думал, перестал существовать. И я рад, что ошибался.

Спустя столетие идеи ордена взял на вооружение император Сигизмунд Люксембургский. В числе одного из двадцати четырех членов возрожденного ордена дракона был и отец господаря Влада Цепеша Влад Старший. Его сын, самый знаменитый в истории вампир, известный под прозвищем Дракула, что значит дракон, реформировал орден изнутри, опираясь на черных аристократов, которые предложили ему тайный союз против турок и папы. Вот вкратце и вся история.

Гербом ордена дракона, куда входили двадцать четыре рыцаря из числа самых могущественных аристократов Восточной Европы, был, понятное дело, дракон, положивший голову на собственный хвост. У герба было два значения: одно христианское, какое в него вкладывал святой Милош Обилич, другое – языческое. Дракон, положивший голову на собственный хвост, не что иное, как прикровенное возрождение языческого символа Uroboros – змеи, кусающей собственный хвост. Древний символ зла и сатаны – дракон был изображен с крестом на спине, показывая посвященным, что зло до времени вынужденно таится под одеянием добра. Недаром само прозвище Влада – Дракула обозначает дракона или дьявола.

В дальнейшем я постараюсь раскрыть основные положения заговора Дракона, пояснить, кто такой Терион, и рассказать подробней о черных аристократических родах. Ну а пока я вернусь в свою белградскую квартиру к телевизору, на экране которого телеведущий со знанием дела запугивает американцев, которые все же решили начать бомбардировать Сербию. Отсюда началась собственно и история, которую я хотел вам рассказать.

Неожиданное приглашение

Мне было уже за пятьдесят, жизнь потихоньку склонялась к закату. Студенты нашего университета меня просто ненавидели, но ректор ценил за требовательность и толковый курс лекций по истории Югославии. Я думаю, ему нравилось выглядеть добрым на фоне такого ворчуна, как я. Моя личная жизнь так и не сложилась – все женщины, с которыми меня сводила судьба, в конце концов оставили меня. Семейная жизнь как-то мало вяжется с историями о вампирах, с развешанными по квартире пучками шалфея и серебряными пулями. Моя судьба, предопределяющая одиночество, казалась мне весьма несправедливой, но ничего здесь нельзя было поделать. Один раз я был любим и любил до сих пор. Но моя любовь могла так долго жить только вдали от ее объекта. Мое сердце было способно любить, но даже самая идеальная женщина на свете не смогла бы построить со мной семейное счастье. А может быть, это было и не так. Но ведь если даже Ана ушла от меня, что я мог ожидать от других женщин?

Я понимал очень многое и видел истинную суть вещей получше многих современных философов. Но, как говорил Соломон, многие познания умножают скорбь. Так я и жил, умножая свою скорбь с каждым прожитым часом. Конечно, эта особенность моей жизни, я имею в виду борьбу с вампирами, отложила отпечаток на мой характер. Постепенно я превратился в настоящего морального урода. Лишь ясное осознание этого не дало мне окончательно деградировать в нравственном плане.

Беспристрастно, насколько это возможно, анализируя свое поведение, я начинал понимать, почему люди меня так не любят, особенно молодежь. Я обладал, честно говоря, очень неприятными чертами характера – был брюзгой, резким и непримиримым в общении, несколько истеричным и склонным к панике. Я страшно завидовал молодым студентам, в чем не мог признаться самому себе, и «засыпал» на экзаменах самых жизнерадостных. Меня радовало, когда они теряли свою веселость, и я был тому причиной. При этом я находил для себя приемлемое оправдание – почти никто из студентов не мог назвать мне ни одного двунадесятого праздника, кроме Рождества и Пасхи.

Я любил церковную службу, часто ходил на вечерню с молитвенником в кармане и камнем за пазухой. Я мылся раз в неделю, а стриг волосы раз в два месяца. На подлокотниках моего клетчатого пиджака неаккуратно пришитые кожаные накладки мозолили всем глаза, а на вечно недовольном лице висели большие очки с выпуклыми линзами. Весь мой вид, наверное, для людей был непривлекательным и даже злобным. Может быть, я даже в чем-то уподобился им, моим жестоким врагам, вампирам.

Весна этого года принесла сербам плохие вести. Снаружи моей квартиры все кипело, но не только от гормонов и зелени. Я не придавал значения внешним событиям, хотя в Сербии назревала большая беда. События в Боснии унесли около трехсот тысяч жизней, это был первый крупный военный конфликт после Второй мировой войны. Натовские средства массовой информации нагнетали вокруг сербов большое облако грязи, которое грозило заполнить небо над Европой. Косово – страшный суд сербского народа!

Поле священной птицы кос наше родимое Косово было захвачено шиптарами[10]. Милошевич и Ругова не смогли договориться, и американцы, возложив всю вину на нас, грозились разбомбить Сербию, если мы не выведем свои войска и не остановим кровопролитие, как будто одни сербы организовали эту бойню. В этот апрель 1999 года еще никто точно не представлял себе точного расклада сил в мире. Россия не осознала до конца тот факт, что она уже не империя, а политики США не понимали последствий своих действий, считая, что победа в холодной войне развязывает им руки. Ну да ладно, все знают эту политическую чушь…

Я сидел в своей квартире и без особого внимания смотрел аналитическую программу, в которой говорилось приблизительно о том же, о чем вы сейчас прочитали. Ведущий был спокоен и агрессивен одновременно, он сравнивал Косово с сердцем Сербии, которое никто не сможет отобрать у нас. Даже если натовцы и отберут…

– А если, – произнес вдруг телеведущий угрожающим тоном, – янки все же захотят отобрать у Сербии сердце, они столкнутся с самым большим злом, которое обитает в горах Сербии! Тысячи сербских вампиров встанут из своих гробов и отомстят за агрессию. Месть будет ужасной и жестокой, поэтому я обращаюсь к вам, янки! Как говорится, go home. Go home! Подумайте, хорошенько подумайте, прежде чем начинать бомбить нашу великую Сербию. А вы, страны-сателлиты – легкомысленные французы, немцы, обладающие слабой исторической памятью, англичане (при упоминании англичан ведущий потряс в воздухе кулаком), которые думают, что могут проглотить весь мир, как кусок пирога, смотрите не подавитесь! Не подавитесь! Вы вторгаетесь в ДНК вселенной, господа генные инженеры! Монстры Туманного Альбиона, мы объявляем вам войну!

Впервые за много лет я был по-настоящему удивлен. Шла ведь не клоунада, а официальная аналитическая программа с очень серьезным телеведущим, который вещал еще с титовских времен и остался на плаву благодаря ценным профессиональным качествам. Эту программу оппозиционные политики называли рупором Милошевича.

Нельзя было и представить себе, что здесь способны на подобную шалость в эфире, про вампиров и ДНК вселенной. Тем более из уст этого Настича.

Настич был приземистым и даже несколько горбатым журналистом со злым взглядом, прошедшим жесткую конкуренцию, естественный отбор еще на социалистическом телевидении. Все в Сербии знали, что он был и оставался лучшим. Его уникальный талант был не в объективном изложении событий, а в аутентичном донесении позиции правящего режима. Его программы были подобны официальному документу, такие же скупые и точные. Он был настоящей иконой правительства, сербы знали, что каждое его выступление равносильно заявлению президента. Даже не равносильно, а выше его заявления, поскольку президент мог еще позволить себе какие-либо отклонения и колебания, а этот телеведущий – никогда.

Поэтому меня его откровения про вампиров шокировали. Он утверждал все это с таким же выражением лица, с каким бы говорил о наличии в Сербии комплекса противозащитной обороны С-300, которого, как все знали, у нас не было. Россия, переживавшая один из трагических периодов в своей истории, не смогла помочь нам с противовоздушной обороной, чем охладила традиционную сербскую русофилию. И вот вместо армии храбрых солдат и современного вооружения наше правительство противопоставляет американцам армию низших вампиров и их мистические способности.

Я всегда подозревал, что наши власть имущие, несмотря на свой атеизм, обладают материалами о деятельности вампиров. Возьмем хотя бы тот же случай с Марко Савановичем. Наверняка остались ученые, которым попали в руки уникальные документы югославской секретной службы. Но неужели они имеют и средство для контроля над нечистью? Интересно-интересно. Те, которым предназначалось это послание, были не рядовые американцы, которые вряд ли его услышат, а если и услышат, то примут за бред. Это явно был выстрел по определенной цели. Лондон? Терион?

Тем временем Настич продолжил свои откровения:

– Вы знать не знаете, чем является Косово не только для сербов, но и для всего мира! Судьба планеты зависит от Косово. Думаете, что, получив эту землю, на которой Милош – основатель истинного ордена побежденного дракона – сложил свою голову, вы, разрушив православные святыни, обеспечите себе мировую власть? Уверяю вас, вы расшибете себе голову о священное Косово. – Журналист поднял обе руки и стал напряженно читать текст какой-то молитвы, больше похожей на заклинание на церковнославянском языке. У меня появилось знакомое чувство нереальности происходящего.

Вместе с тем у меня стала проявляться и ревность – оказывается, в Сербии есть другие специалисты, которых можно назвать вампирологами, и они оказались востребованными нашим правительством, а меня, который так много знал, всегда считали в университете вялотекущим шизофреником. И кто же эти загадочные вампирологи, проконсультировавшие Настича, знающие про заговор Дракона и, возможно, про мистера Териона?

Программа закончилась, я прошел на кухню и забил трубку хорошего турецкого табака. Вообще-то я не курил, но иногда, для стимулирования мозговой деятельности, позволял себе трубочку один-два раза в неделю. Я стремился проанализировать новую информацию и выстроить всю картину происходящего. Но после порции ароматного табаку я вдруг задремал, сон напал на меня неожиданно, как лев на свою добычу. Этот сон был тяжелым и наполнен тяжелыми видениями.

Мне приснилось то самое субботицкое кладбище, последний вечер, когда Горан рассказал мне историю про Марко Савановича, после чего моя жизнь так стремительно изменилась. Сон начался, как обычно, с обрывков дневных воспоминаний, потом стал густеть и насыщаться страданием…

…Мы с Гораном идем по насыпной дороге по направлению к кладбищу, светит полная луна. Сегодня мы должны прочитать древнее заклинание и вырвать клыки Марко Савановича для обретения тайной власти над миром. Мы несем с собой две лопаты. Я смотрю на свои руки: какие же они старые и когтистые, как будто я сам был какой-то нечистью. Дорога мерцает красноватым охристым светом, она опускается в небольшую лощину близ холма, где стоит церквушка, посвященная святой Петке. На склоне этого холма, как серые иглы какого-то мифического животного, виднеются старинные каменные кресты. Горан презрительно сплевывает. Он смотрит на меня, его лицо становится сморщенным, как у его бабки-колдуньи:

– Не все так легко, Милан. Нам потребуется переступить… – Горан говорит на албанском языке, и я, как ни странно, его понимаю.

Я начинаю тереть восковую кожу на руках, похожую на мясо вяленой рыбы.

– Переступить через что?

Горан ничего не отвечает, лишь покрепче сжимает в своих когтистых руках лопату. На голову Горана накинут черный капюшон. Это делает его похожим на злого карлика-убийцу из какой-то немецкой сказки. Он произносит совсем не детским голосом, более похожим на рык:

– Идем.

– Переступить через что, Горан? – Кожа моих рук начинает чесаться и облупляться. Она покрывается большими волдырями, как после ожогов. Зуд становится нестерпимым. Мне очень больно, кости ломит от замогильного холода.

Упырь, а Горан был упырем, да-да, без сомнения, упырем, мне на это ничего не отвечает, лишь снова зовет:

– Идем!

Я втыкаю лопату в землю и еще раз, но теперь, твердо и решительно, спрашиваю:

– Через что переступить, через что…

Горан скрежещет зубами:

– Да, через это! – Упырь раздраженно указывает на кресты.

Над крестами висит большая луна, и на ее фоне над храмом парит священная птица кос. Птица зависает над храмом, как сказочный орел, размах ее крыл велик. Она парит над своим гнездом, она хочет защитить свое достояние…

…Я проснулся на кухне от того, что мои руки затекли до мурашек и дрожали, как от электрического разряда. Обнаружил себя, склонившимся головой и локтями на стол. Телевизор так и продолжал работать. Шли утренние новости. Я потянулся и размял затекшие суставы. Поставив на огонь воду для кофе, услышал обрывки слов телесюжета. Они меня поразили. Я быстро подбежал к телевизору. Сюжет был о скоропостижной смерти тележурналиста Милорада Настича. Молодой журналист, тщетно пытаясь скрыть радость, говорил скороговоркой:

– …он был обнаружен на улице Кнеза Милоша в восемь тридцать, Настича нашел дворник, заступивший на утреннюю смену.

На экране возникла картинка усатого дворника, который указывал метлой на место обнаружения Настича, около автомобильной стоянки, где журналист ставил свой «Фольц». Затем на экране появился правительственный врач, который объявил, что причина смерти Настича достаточно ясна – он умер от переохлаждения. Врач сказал, что не следует удивляться тому, как можно умереть от переохлаждения в апреле, когда на улице уже тепло. Такие случаи хорошо известны науке, хотя ученые еще не могут до конца понять причины подобных смертей.

Зато я знал причины. Термовампиры! Это был явный ответ Лондона на вызов правительства. Вот только что делают термовампиры в Белграде? И как отреагирует правительство на этот вызов? Ведь убит не просто обычный гражданин Сербии, а преданный правительственный цепной пес. Сам Милорад Настич.

В квартире громко зазвонил телефон, доставшийся мне в наследство от отца. Это был трофейный аппарат, почти раритет. Мне стало страшно, ведь давно в эту квартиру никто не звонил, тем более я не ожидал звонка во время отпуска. Кому я вообще нужен?

Медленно, шаркая тапочками, я подошел к аппарату и поднял трубку.

Вежливый баритон осведомился:

– Профессор Горич?

– Да, он самый. Кто со мной говорит?

Абонент вопрос проигнорировал:

– Вы смотрели сейчас телевизионный материал про смерть Настича?

Я напрягся. У меня внезапно вырвалось:

– Смотрел ли я про эту чушь с переохлаждением? Да… Смотрел. А…

Баритон поинтересовался:

– Вы можете его прокомментировать? Кому, как не вам, знать, что произошло на самом деле?

– Хм. Могу, конечно. Кто это говорит? – На меня накатила волна адреналина.

– Не важно. Пока вам это знать не нужно. Сейчас, будьте добры, выходите из дома и садитесь в синий «Мерседес», он уже ждет вас во дворе. Поедете к нам для разговора. Не бойтесь, это по делу. Нам нужны ваши знания, Горич. – Абонент сделал многозначительную паузу. – Не советую игнорировать наше приглашение.

– Ладно, только мне…

Неизвестный повесил трубку. Его стиль был отчетливо официальным, как будто он представлял правительство. Нисколько не сомневаясь в правильности выбора, я стал быстро собираться. Кофе я все-таки выпил и съел два калача. Подождут немного – десять минут ничто по сравнению с годами моего ожидания. Настроение мое поднялось, и не только от кофе. Настал-таки мой час, мои знания в области вампирологии наконец-то стали востребованными тем, кем нужно. Я удовлетворенно хмыкнул и поправил очки. Сейчас, возможно, встречусь с таинственными консультантами скоропостижно скончавшегося Настича.

Выйдя из подъезда, я осмотрелся в нашем уютном дворике: на балконе полная Милена подстригала ветви вьюна большими садовыми ножницами, она махнула мне рукой; проходящие мимо соседи тепло здоровались со мной, отправляясь на работу. Но на их лицах чувствовалось напряжение. Еще бы, янки собираются бомбить наш родной Белград. Во дворике уже почти не было машин, все соседи уехали на работу. Я не сразу разглядел присланную за мной машину. В отдаленном углу двора, рядом с большим буком, в его раскидистой тени стоял синий старенький «Мерседес», оставшийся в Сербии еще со времен Второй мировой войны. Он, как и мой телефон, был раритетом.

Я неуверенно подошел к автомобилю. Атлетически сложенный шофер уже вышел из него и открыл мне заднюю дверцу, как важному человеку. Мне давно не оказывалась такая честь. Я сел в машину и вдохнул запах кожаных сидений. Внутри автомобиль оказался совсем другим, более современным и явно специализированным. Впереди было лишь одно сиденье, для шофера, стекло, очевидно, пуленепробиваемое, отделяло его от заднего сиденья, где я так уютно устроился. Снаружи меня самого, наверное, было видно, а изнутри стекла были тонированными, так что я не видел, куда мы едем и не видел самого шофера, как и не слышал шума двигателя. Я ощутил легкий приступ того, о чем читал как о клаустрофобии.

Автомобиль ехал около часа. За это время я перебирал в уме все свои грехи, за которые мог бы ответить перед людьми, меня пригласившими. И перед Богом, если мне придется вдруг принять смерть, как бедному Настичу.

Наконец, «Мерседес» остановился, и я стал с напряжением ждать развязки. Машина стояла неподвижно минут десять, я уже не знал, что и думать. Через какое-то время шофер открыл мне дверь. Я уже был достаточно напуган, чтобы не задавать ему ни глупых, ни умных вопросов. Солнце было в зените, зелень радовалась наступлению весны – времени рождения, а не смерти, как нас хотели уверить в том американцы.

Я отметил, что место, где мы остановились, было южнее Белграда. На это указывали начинающиеся отроги Балкан. Я увидел небольшой полуразрушенный домик с амбарным замком на двери. Мой испуг стал нарастать: место было более чем пустынным. Но кому, зачем понадобилось меня убирать?! А может быть, мистер Терион посчитал, что я каким-то образом связан с покойным Настичем, решил, что я его консультировал, что я агент тайных служб СФРЮ? Я прикрыл рот ладонью и остановился перед домиком. Перед глазами пронеслась вся моя жизнь, как я об этом довольно-таки часто читал в книгах. Меня била мелкая дрожь.

Стало понятно – меня пленил орден побеждающего дракона мистера Териона. Учитывая преждевременную смерть Настича, я не имел никаких гарантий, что подобное не случится и со мной. Какое же у них искусство обольщения, святая Петка, помогай мне! Как меня угораздило попасть в их, в общем-то, простую ловушку! Как глупо и бездарно закончится моя жизнь! Шофер тем временем достал большой ключ и открыл старую скрипучую дверь, положив замок на стоящий вблизи пустой ящик из-под далматинского вина.

Мы вошли внутрь. Это было нежилое помещение. Стол и два стула, полуразрушенный камин, паутина, везде паутина. В таких домах любят гнездиться не только пауки, но и змеи, а они вот-вот должны проснуться. Не дай вам бог столкнуться с проснувшейся змеей! Это страшное зрелище. Остывшая за зиму кровь змеи начинает нагреваться и превращаться изо льда в животворящую жидкость. Это причиняет змее большие страдания. Она становится злой, как фурия, и выползает к солнцу. Горе тому, кто остановит ее на этом пути. Загустевший и накопившийся за зиму яд жаждет излиться, как гной недельного нарыва. Ее старая кожа отделяется от новой, которая еще нежна и чувствительна, как у новорожденного ребенка. Змея трется о ветки и пролезает сквозь небольшие отверстия, чтобы скинуть эту старую кожу. Но, даже пройдя через мучительное обновление, она все равно не избавляется от страданий. На новую нежную кожу, еще не одубелую от пламенных лучей солнца, начинают нападать муравьи, чтобы оторвать кровоточащие кусочки плоти. Змея переживает новое рождение, она не знает, чего она хочет больше – жить или умереть.

Змея рождена, чтобы кусать, она чем-то похожа на вампира, только наоборот. Змея отдает, а вампир забирает. Думая о пустом, в данном случае о пробуждении змей, я заглушал свой страх другим страхом, как меня научил один снайпер, прошедший жестокую школу выживания в плену у босняков.

Я хотел было что-то сказать своему безликому конвоиру, попытаться хоть как-то сохранить свою жизнь, но он жестом остановил меня и указал на вход в погреб. Пришлось опускаться по железной лестнице в полную темноту, как в водяной колодец. Лестница была метров шесть-семь, очень большая. Внизу я обнаружил тусклый электрический свет – дом не совсем нежилой. По всей видимости, мы оказались в каком-то бункере. Это прибавило мне надежды – убить меня можно было бы и раньше. Затем мы шли, полусогнувшись, по коридору, на потолке которого висели маленькие лампочки, рождающие этот тусклый свет.

Наконец, мы вошли в большое помещение, уже хорошо освещенное. Здесь стоял большой, с ослепительно-белой поверхностью круглый стол, вокруг него – стулья, в таком же стиле, как будто это был один гарнитур. Стульев было двенадцать. Белую пустую стену украшал портрет-икона святого Милоша Обилича, перед которой висели три золотых возожженных лампады. На столе был изображен большой крест с четырьмя буквами «С»[11] – средневековый герб Сербии. В комнате было ослепительно-чисто, бело и аккуратно, как в современной клинике. За столом сидел человек в черном пиджаке и солнцезащитных очках. Человек казался частью гарнитура, он почти не шевелился и, казалось, сверлил меня взглядом из-под черных очков. Он кивнул удаляющемуся шоферу и жестом пригласил меня сесть за стол:

– Как вы себя чувствуете, товарищ Горич? Или как к вам лучше обращаться – господин?

– Лучше всего называйте меня профессором. – Я устроился на стуле как раз напротив этого странного человека и с облегчением выдохнул воздух. – Вы, кем бы там ни были, заставили меня здорово поволноваться.

– Ничего вас я не заставлял. Если вы испугались за свою жизнь, так это от недостатка веры в Господа, не так ли? Вы ведь верующий человек, профессор?

Меня смутил этот вопрос, его мне задавали не раз в те времена, когда Югославия считалась социалистической. Обычно я отвечал, что верю в высший разум, называемый средневековыми людьми Богом.

– Да, можно сказать и так. – Я покивал головой. – Есть высший разум, который управляет вселенной… как говорил Спиноза, когда видишь прекрасный часовой механизм, невольно думаешь о мастере, который его создал. – Мне стало неловко. – Вы правы, я сдрейфил. – Я опустил глаза и виновато спросил: – А теперь вы можете мне как-нибудь представиться?

– Да, конечно, профессор. Я полковник Божко. Начальник военно-диверсионной группы «Рош».

Я удовлетворенно хмыкнул. Все-таки вояки. Атакующие фигуры на великой шахматной доске.

– Приятно познакомиться. А я – профессор истории Белградского университета, Милан Горич.

– Да, профессор, мы знаем о вас и давно следим за вашими успехами в деле постижения упырей.

Эти слова я как раз и надеялся услышать:

– Вы имеете в виду вампиров? Вы что, полковник, тоже верите в них?

– Я, профессор, предпочитаю русское слово «упырь», оно более древнее, как и то дело, которому мы, и, я надеюсь, вы себя посвятили. Я не только верю, но и уничтожаю упырей и, будьте уверены, с бо́льшим успехом, чем вы.

Я презрительно хмыкнул, подражая тем людям, которые слушали мои откровения:

– Надо же, какие чудеса! Так что же это получается, вы – охотник за вампирами?

Божко мою иронию проигнорировал:

– Наша группа занимается устранением наиболее опасных упырей, она строго засекречена, поскольку мы занимаемся проведением акций по всему миру. Как вы понимаете, это противоречит нормам международного права.

Меня этот ответ весьма и весьма устроил:

– Дд-а. Я хорошо вас понимаю. Простите за иронию. – Я вытер ладонью пот со лба. – Вы русский?

– Малоросс. Вас не должно это смущать. Наши группы находятся на территории всего Византийского содружества[12].

Минуту я переваривал полученную информацию:

– О! Так получается, что эта ваша группа «Рош» не подконтрольна правительству СФРЮ?

– Правительство Югославии знает о нас, но мы им напрямую не подчиняемся, как и правительствам других стран. Мы не вмешиваемся во внешнюю и внутреннюю политику стран содружества. Милошевич и некоторые другие знают о нас ровно столько, сколько им нужно знать, и позволяют нам действовать, когда наши с ними интересы совпадают. А мы стараемся, чтобы они никогда и не пересекались. В этом секрет долголетия нашей организации. Ее цель – борьба с упырями, а политику мы принципиально игнорируем.

– Так вы что, тайная организация? Что-то наподобие православного Opus Dei?[13] – Я с интересом посмотрел на Божко. – Не ваша ли организация была известна как орден побежденного дракона Святого Георгия? Я смотрю, и портрет Милоша Обилича у вас… в кабинете висит.

– Да. – Божко улыбнулся. – Мы считаем, что линия преемственности ордена от князя Милоша до сего дня не прерывалась. Это не просто голословное утверждение – мы обладаем и кое-какими документами, древними летописями, неизвестными исторической науке. Как вы знаете, из двенадцати рыцарей ордена после косовской битвы выжил лишь один – князь Стефан Лазаревич. Он бежал в Венгрию. При нем было выбрано двенадцать новых рыцарей и провозглашены новые цели.

– Какие?

– У нас с вами, профессор, нет сейчас времени на обсуждение нашей истории. Вы все потом узнаете, можете не беспокоиться.

– Славно-славно. И как… велики ваши силы?

– Наши силы, профессор, теперь уже наши. – Полковник кашлянул. – Горич, я вам отвечу на этот вопрос, упомянув лишь один факт, который подтвердит как нашу скрытность, так и наше влияние. Вы знаете, что означает СССР?

– Конечно, полковник. Союз Советских Социалистических Республик. Я же профессиональный историк, а не первоклассник. – Я снял очки и с обиженным выражением лица протер стекла маленькой салфеткой, которую всегда носил в кармане.

Божко подождал, пока моя эмоция потеряет интенсивность:

– Я не хотел вас унижать. Просто у данной аббревиатуры есть другой смысл, тайный: Само Слога Спасава Русию[14].

Я усмехнулся и радостно накинул обратно на нос очки.

– Таким образом можно трактовать все что угодно, полковник. Это что же получается – большевики, безбожники и евреи выполняли завет святого Саввы для России? Вы меня простите, но это глупость какая-то, полковник! По вашим словам, товарищи Троцкий и Ленин были членами тайной организации «Рош»?

– Ладно. – Божко положил на стол стопку бумаг. – Вы не скоро меня поймете, Горич. Это, кстати, нормально. Но вернемся к нашим делам. У нас, профессор, на вас заведено целое досье.

– Хм. И что из того?

– Нам, к примеру, известно, что вы хорошо осведомлены о так называемом субботицком перезахоронении тела героя войны Марко Савановича.

Я прикусил губу. Разведка у них что надо!

– Да, это так. Ну раз вы все знаете…

– Полагаю, вам хорошо известно, отчего тот погиб?

– А?.. – Возникла неловкая пауза, во время которой я старался понять, куда он клонит. – А! Это же все знают – Саванович погиб от шальной пули во время военного парада в 1946 году.

Божко тихонько засмеялся.

– Так и написано в учебниках по военной истории Сербии XX века – погиб от шальной пули. Но… вас не смущает тот факт, что эта шальная пуля была серебряной?

– Ну да, ну да! – Я почесал лоб. – Конечно, полковник. Да, смущает, я долго думал об этом. Грешил на четников.

– Это были не четники, профессор, это были мы.

– Вы имеете в виду эту вашу организацию «Рош»? Что ж… Хорошо, это многое мне объясняет. – Я уже осмелел и чувствовал себя уверенней в этом странном помещении. Я даже как бы пытался отыграться за свой недавний страх и вел себя на грани дерзости. – Ну, а тот странный фортель на ТВ вчера, выступление Настича, что это было? Ваших рук дело?

Полковник призадумался, когда я упомянул покойного тележурналиста:

– Мы не ожидали такой реакции, не до конца все просчитали. Никто не хотел смерти Настича. Теперь правительство обеспокоено, они уже меньше нам доверяют. Поэтому мы срочно задействуем все имеющиеся у нас резервы, в том числе и вас.

– Я у вас в резерве?! Это для меня самая важная на сегодня новость. Наконец-то меня вызвали со скамейки запасных. Ну, это ладно… А почему Настич заявил, что американцам отомстят тысячи низших вампиров, ой, прошу прощения, упырей? Это что – такая украинская шутка или за этим что-то стоит?

Божко снова задумался:

– С нашей стороны это была провокация, но мы, как видите, перестарались. Упыри восприняли демарш Настича весьма серьезно. Мы сыграли на некоторых их иллюзиях, но, увы, переиграли. Вы должны знать, как они мыслят. Упыри просчитывают или думают, что просчитывают, все возможные варианты. Но так как их мудрость и прозорливость навеяны тьмой, они во всем видят лишь тьму. И считают, что мы пленили множество низших упырей и держим их под полным контролем. «Рош», мол, использует их как секретное оружие, когда нужно устранить кого-нибудь из зарвавшихся политиков, что противостоят нашим якобы коварным планам. По мнению упырей «Рош» проводит политику достижения мирового господства под флагом креста. Поэтому угроза «поставить под ружье» низших упырей для них очень реальна. Ведь тысяча вампиров способна совершенно деморализовать такую могучую страну, как Соединенные Штаты, их ослабевший от демократии и разврата народ не выдержит этой атаки и впадет в кому от паники. – Божко вытер пот со лба. – Ни они, ни мы об этом не забываем. Поэтому специалисты CIA и вездесущих МИ-6 считают нас опаснейшей террористической организацией. Гораздо опасней, чем «Аль-Каида». А «Моссад» даже…

– Что это еще за «Аль-Каида»?

Полковник тяжело вздохнул:

– Вы все узнаете в свое время, профессор.

– А что, у вас и правда есть плененные упыри?

Полковник сжал губы:

– Это вас пока не должно волновать. У вас совсем другая миссия в нашем деле, понятно? Думаю, вы останетесь довольны – у вас теперь появилось настоящее дело.

Я снова перебил Божко:

– Так что же это получается? Настич вызвал раздражение Териона, объявив ему войну? И теперь грядет заварушка?

Полковник натянуто улыбнулся:

– Что ж, это действительно было официальное объявление войны, профессор. Вы правы. И упыри наш вызов приняли. – Божко аккуратно снял солнцезащитные очки, и я с ужасом увидел на его мужественном лице совершенно белые глаза – белки без зрачков! Могущественным орденом «Рош» руководил слепец.

Как Михайло Божко впервые увидел вампира

Как я узнал потом, много позже нашего первого разговора, от самого Божко и некоторых его соратников, слепота полковника, руководителя военно-диверсионной группы «Рош», была врожденной.

Хотя некоторые говорят, что нет: мол, Божко родился с уникальной способностью видеть упырей и колдунов. И однажды в церкви во время рождественской службы один разоблаченный им колдун ткнул ему пальцами в глаза, и мальчик ослеп в возрасте семи лет. Но это лишь неясное предположение и слухи, сам Божко их не поддерживает, хотя и не опровергает. В его официальной биографии написано черным по белому: слепорожденный. Я предпочитаю придерживаться этой версии.

Он родился во время войны в маленькой закарпатской деревушке в семье западных украинцев-бандеровцев. В десять лет он стал круглым сиротой в результате безжалостных зачисток Смерша.

Слепой человек больше, чем другие инвалиды, не защищен в этой жестокой жизни. Но Михайло Божко обладал уникальным даром, позволяющим ему управлять секретной и влиятельной организацией «Рош». Божко называл это даром от Бога, он имел глубочайшую интуицию и дар рассуждения, позволяющие ему моментально находить верное решение самых запутанных проблем. Даже враги «Рош» считали, что Божко невероятно прозорлив и умен. Они боялись и ненавидели его.

Он узнавал вампиров внутренним взором и безошибочно определял намерения приходящего к нему человека. Можно было бы назвать его экстрасенсом, но полковник не любил это определение, потому как был глубоко верующим человеком. Он каждый день посещал Божественную литургию и причащался святых таин не менее раза в неделю. По слухам, вся его спина была в жестоких шрамах, это были отметины от нападения вампира. Сам полковник не любил говорить об этом, всегда мрачнел, когда кто-нибудь заводил разговор на эту тему – единственную, что могла вывести его из равновесия.

Положение маленького Михайло в семье было незавидным, здоровые братья и сестры, как это принято у детей, часто обижали маленького слепца, смеялись и подшучивали над ним. Лишь старый дед, который шестьдесят лет прослужил алтарником в местном храме, защищал своего несчастного внука, всегда заботился о нем и оберегал от несправедливых нападок. Михайло безропотно терпел все унижения и тяготы от собственной слепоты и находил утешение в Иисусовой молитве, которой его обучил один странник, друг деда, что часто останавливался на постой в их хате. Миша быстро научился этой краткой молитовке и благодаря своей детской искренней вере постепенно нашел в ней источник внутренней силы и знания. День за днем Михайло начал прозревать изнутри и даже изредка видеть людей как световые фигуры.

После войны в Закарпатье осталось много бандформирований из числа этнических украинцев, за которыми охотился всесильный Смерш. Два старших брата будущего полковника состояли в одной из таких банд и боролись против красной тирании москалей. Иногда они приходили на хутор за продуктами и виделись со своими родственниками. Противостоять Сталину в то время мог лишь очень глупый или очень гордый. Ненависть к Иосифу Виссарионовичу и большевикам пересиливала страх смерти и любовь к своим родным. И однажды ночью на хутор пришли бойцы Смерша. Грубый сапог военного чуть не выбил приземистую дверь хаты. Жестоко матерясь, солдаты вошли внутрь.

Маленький Михайло сидел на скамеечке у большого корыта и мыл посуду. В его внутренний мир, наполненный запахами и слуховыми ощущениями, вторглись агрессивные звуки. Бойцы начали обыскивать хату и крушить все подряд, пока, наконец, не поняли, что здесь нет никого, кроме родителей Михайло, его самого и старого деда.

От пережитого шока Михайло увидел мир своим внутренним зрением. Он увидел световые фигуры людей, их формы. Это видение так сильно завораживало, что мальчик, восхищенный увиденным, перестал бояться. Он узнавал деда и родных как светлые доброжелательные белые фигуры, а бойцов Смерша – как фигуры, сплетенные из нитей особого черного света.

Наконец, Михайло увидел, как в хате возник силуэт, в котором не было нитей даже черного света. Это была скорее некая дыра, чем фигура, – дыра в Ничто. Так он впервые «увидел» вампира. Зрелище было страшным и гипнотическим одновременно. Полковник Божко хорошо запомнил тот трагический вечер. Ужас, который он испытал тогда, чуть было смертельно не отравил его детскую душу…

…Обыскав хату и не обнаружив братьев, солдаты несколько успокоились.

Полковник Смерша в новой фуражке закурил папироску и, покряхтев от удовольствия, сел за стол.

– Где же твои хлопчики, Гаврила? Тебя же так кличут? Гаврилой?

Отец не знал, что ответить, – от страха он лишь разводил в стороны руками. Тогда полковник, которого Михайло видел, как черную дыру, лениво кивнул своим бойцам, чтобы те сели рядом с ним.

– А?! Шо молчишь?! Не чуешь, что ли?! – Он злобно рассмеялся. – Москальску мову не разумiешь?! – Лицо полковника было бледным и жестоким. Он раскурил папиросу и строго посмотрел в глаза обеспокоенного отца Михайло. – Не хош отвечать? Что ж, как хош. – Полковник кашлянул в кулак. – Ну-ка, старый полицай, прикажи своей жинке, чтобы принесла нам горилки, да покрепче.

Мать Михайло, не дожидаясь приказа, хлопотливо стала собирать на стол, стараясь никому не смотреть в глаза. Михайло всеми порами тела чувствовал ее едкий животный страх. Солдаты пожирали глазами обычное украинское изобилие, ожидая, когда вожак начнет трапезу. Наконец, полковник выпил большой стакан горилки и закусил крылышком гуся. Бойцы накинулись на пищу, захрустев малосольными огурцами.

Наспех перекусив, смершевец продолжил допрос:

– Ну так как, Гаврила, скажешь где твои детки?

Отец стал суетливо объяснять полковнику, что он уже много лет не видел своих детей, с тех пор как они перешли на сторону гитлеровцев еще летом сорок первого. Быть может, они уже давно мертвы, сложили свои головы в бою. Отец надеялся, что его ложь останется неузнанной – была большая вероятность, что бойцы пришли сюда не по наводке завистливых соседей, а просто на всякий случай и не знают, что двое его взрослых сыновей до сих пор борются против режима.

Старший смершевец слушал его без особого интереса. Он налил еще один стакан горилки и выпил, благоговейно помянув товарища Сталина. Другие солдаты чокнулись и жадно приняли очередную порцию алкоголя. Михайло с омерзением слушал голодное чавканье солдат и довольное урчание их утроб.

– Значит, Гаврила, ты ничего не знаешь об антисоветской деятельности своих выродков на территории Советской Республики Украина? Советской, понимаешь? – Полковник медленно расстегнул вороную кожаную кобуру. – Ты хорошо подумал, полицай? Я не шучу.

Услышав повторные заверения в том, что тот ничего не знает о судьбе своих детей и любит советскую власть, полковник медленно вытащил трофейный «вальтер» и неожиданно для всех застрелил уже пожилого отца. Звук выстрела отозвался громом в ушах маленького Божко. Он увидел, как светящийся световой контур отца медленно опустился на землю и нити света его тела стали распадаться. Михайло тихонько заплакал, плошка упала в корыто с водой. Мать дико заголосила, и черная дыра полковника Смерша радостно содрогнулась от этих звуков скорби. Затем раздались еще два выстрела, и световые контуры матери и деда начали также распадаться во вселенной. Если бы Михайло знал, что такое кино, он бы смог впоследствии определить происходящее, сравнить эту трагедию с невероятно убедительным фильмом ужасов, в котором он был и зрителем, и участником. Слепец уловил звуки удовлетворения совершенными убийствами, солдаты встали из-за стола, матерясь и смеясь в пьяном кураже. Полковник выпил еще стакан хмельного. Мальчик почувствовал, что все внимание смершевцев, которые его пока не замечали, переключилось на него.

Солдаты подошли вплотную к Михайло. Они обдышали его смрадным перегаром. Один из бойцов достал пистолет и вопросительно обратился к вожаку:

– Товарищ Барченко, что будем делать с пацаном? Задавим будущего провокатора, пока он еще совсем сопляк? Вырастет, с ним будет уже больше проблем.

Черная дыра подошла к солдатам, Михайло почувствовал, как полковник-убийца опустился на корточки перед ним и даже улыбнулся, выражая свое благоволение. Он вновь закурил папиросу, выдыхая дым в лицо мальчику:

– Хлопчик, когда ты видел своих братьев в последний раз? – В тот момент Михайло увидел внутренним зрением на месте полковника в полном смысле слова Ничто – здесь не было даже нитей черного света, как у головорезов-солдат. Но он чувствовал его душу, проклятую и отчаянную. Внутреннее зрение с болью прорезалось в душе мальчика и с тех пор уже никогда не оставляло его. Полковник, казалось, наслаждался страхом и страданием ребенка, не торопил его с ответом и сладострастно курил, медленно выдыхая табачный дым.

Михайло продолжал беззвучно плакать и не мог ничего сказать про своих братьев. Он уже приготовился к смерти и со страхом думал о том, что его могут оставить в живых. Как в таком случае он сможет перенести смерть своих родителей и деда? Один из бойцов заметил слепоту мальчика и обратил на это внимание полковника.

Черная дыра заинтересованно покачнулась.

– Так, понятно. Малец своих братьев не видел, и я этому охотно верю. Вполне охотно. Ему просто было нечем их видеть. – Полковник продолжал сидеть на корточках и смотрел ему прямо в лицо страшным приветливым взглядом педофила-садиста. Михайло чувствовал на месте лица голодную воронку Ничто. Страх падал в эту воронку, как капли крови на раскаленную сковородку. Каждая капля ужаса пробуждала его голод. Вампир хотел видеть его страдания еще и еще.

– Слепенький ты мой… Так вот, хлопчик. Когда твои братья придут сюда снова, скажи им, что в хату приходил полковник Барченко и застрелил ваших отца и мать, а старичка вашего прихлопнул, как вшивую собаку. – Услышав всхлипывания мальчика, Барченко довольно засмеялся. – Не забудь мою фамилию, хлопчик. Она еще всплывет в твоих ночных кошмарах, если, конечно, ты доживешь до следующей ночи. – Вампир хлопнул Михайло по плечу. – Бэ-а-эр-че-е-эн-ка-о. – Полковник велел, чтобы мальчик также произнес его фамилию по буквам. Затем он бросил зловонную папиросу на пол и прихлопнул ее рукой, как муху.

Михайло вдруг почувствовал всем своим существом, что в голову вампира пришла какая-то странная и очень страшная мысль. Он хотел выпить его крови, чтобы хоть на минуту угасить мучительную жажду, которая жгла его изнутри в самом центре черной дыры. Вампир хотел насладиться его болью, выпить его жизнь и душу вместе с парализующим волю ужасом.

Барченко покачнулся, как курица, – он все еще сидел на корточках.

– Пацана этого определим к нам в Москву, в интернат для детей-инвалидов. Он не виноват в грехах своих родителей. Советская власть тебя не оставит, не бойся. – Барченко прошептал в ухо Михайло. – …Я тебя не оставлю, сынок… – Полковник осторожно обнял ребенка, и он почувствовал, как смершевец вонзил свои когти в его спину. Солдаты торопливо отошли к столу, хорошо зная повадки своего командира.

Вампир поцеловал мальчика в шею. От пережитого шока Михайло не чувствовал ни боли, ни страха. Он чувствовал только запах кожи сапог и портупеи, табака, перегара, пота. Михайло приготовился к смерти и стал читать про себя Иисусову молитву. Барченко медленно провел по детской спине когтями, как железными гвоздями, так что глубокие шрамы остались у мальчика на всю жизнь. Рубашка Михайло взмокла от крови. Барченко обнял мальчика так сильно, что у того перехватило дыхание. Задыхаясь, он начал трепыхаться в железных объятиях вампира. Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы в хату, осторожно постучавшись, не зашел седовласый председатель колхоза, который отрапортовал, что, возможно, в соседнем селе находятся несколько бандитов. Председатель и был виновником смерти родителей Божко, через несколько месяцев он получил пулю от неизвестного мстителя.

Полковник с явной неохотой оставил мальчика и подошел к столу, где тем временем солдаты доедали остатки ужина и допивали горилку. Слизав с рук кровь, он приказал бойцам быть начеку и приготовиться к боевому заданию.

Перед уходом Барченко повернулся к мальчику и хрипло произнес:

– Не забывай меня, хлопчик. Я еще вернусь к тебе. – Перед дверью вампир задержался и похлопал по стене хаты тыльной стороной ладони, словно дружески прощался со старым приятелем. – Смерть всегда ходит где-то рядом.

Полумертвый Михайло смотрел на черную дыру: она пульсировала от неутоленного желания крови. Стук вампира по стене напоминал звук молотка, забивающего крышку гроба. «Смерть всегда ходит где-то рядом», – как сквозь вату услышал он голос Барченко. Михайло продолжал творить Иисусову молитву. Он был спасен Всемогущим Богом, но жизнь, и доселе грустная, уже совершенно не радовала его – ведь его самые ближайшие родные были жестоко убиты злобным вампиром. Иисус сохранил ему жизнь, вот только зачем? Михайло поклялся памятью своих родных отомстить вампиру. Но он уже тогда в душе знал, что черные дыры не зависят от идеологий и географии, они есть как среди коммунистов, так и среди фашистов. Они были посредниками между демонами и людьми.

Через месяц братья Божко бежали в Австрию по поддельным документам и, несмотря на опасность быть схваченными, забрали с собой и слепого Михайло. Там его и нашел член ордена «Рош», который был православным священником и, выслушав исповедь будущего полковника, обратился куда надо.

Появление Корвина

После знаменательного и столь важного для меня разговора с полковником Божко невозмутимый шофер отвез меня обратно в Белград. Я получил от слепого полковника деньги, динарами и долларами, и необходимые инструкции для выполнения моей миссии. Теперь я стал полноправным членом «Рош», организации людей, осмелившихся бросить вызов мировому злу – ордену побеждающего дракона. Вопрос о том, соглашусь ли я на предложение сотрудничать с «Рош» или же нет, в нашем разговоре даже не поднимался. И полковнику, и мне самому было ясно, что промысел Божий привел нас в эту организацию и не мы решаем, кем нам быть. Наш выбор был уже сделан. Каждый в ордене имел особое дарование, помогающее в борьбе с упырями. Можно сказать, что я уже долгое время пребывал в этой организации, не зная этого. Как сирота, нашедший своих родителей, радуется и веселится, так и я сейчас пребывал в приподнятом настроении, несмотря на то что моя жизнь приняла столь опасный оборот. Я по замыслу Божко должен стать приманкой для термовампира!

По разведданным ордена «Рош» (мне предпочтительней все же называть «Рош» орденом побежденного дракона, чем военно-диверсионным отрядом, потому что это больше соответствует истине), несколько месяцев назад Лондон послал в Сербию своего эмиссара Матвея Корвина в официальной должности представителя ООН по правам человека.

Дипломат Корвин был утонченным термовампиром, потомком венгерских королей. Его род был одним из старейших вампирских родов Европы.

Здесь я опять вынужден сделать отступление, касающееся природы термовампиров. Оккультные эксперименты черных гвельфов привели к неожиданным результатам. Термовампиры появились в XVI веке. В Европе тогда свирепствовала инквизиция – все вампиры и оккультисты бежали в Англию, где правила Елизавета Великая, которая либерально относилась ко всякому колдовству и покровительствовала черным гвельфам. И сейчас Великобритания – известный покровитель всех аристократических родов.

Знаменитый оккультист того времени и друг императрицы ученый Джон Ди[15] вызвал демона, который выдал себя за ангела Господня. Этот злобный демон, правая рука сатаны, через мистера Ди передал черным родам некоторые знания, позволяющие жить очень долго и наслаждаться необычайным могуществом, используя энергию человеческих жертв, но уже без средневековых ужасных кровавых методов. Так произошло появление нового вида вампиров, так называемых термовампиров. Как написано в «Некрономиконе» – евангелии вампиров от мистера Ди: «Отныне Древние обитают по ту сторону Врат, в закоулках между мирами, известными человеку. Они блуждают вне сферы Земли в вечном ожидании того часа, когда Они вновь смогут вернуться на Землю, ибо Земля познала их и познает впредь в назначенный час». Вампиры мнят себя истинными потомками этих самых древних – они, мол, появились в результате того, что когда-то давным-давно пробужденные древние стали приходить к женам человеческим, о чем написано в книгах Бытия и Еноха. В результате родилось потомство вампиров-исполинов, которые стали терроризировать жителей Земли. Тогда Бог раскаялся, что сотворил человека, и решил истребить все человечество с лица земли. Всем известна история нового отца человечества Ноя и его ковчега.

У вампиров есть предание о своем праотце Вулкане – потомке Каина, выжившего во время Вселенского потопа. Когда вода наполнила землю, Вулкан с некоторыми своими родственниками спрятались в кратере Этны. Когда вода ушла, Вулкан вышел из своего убежища и продолжил род Каина, род вампиров. С тех самых пор, помня о Потопе, вампиры не показывают свою власть открыто, ожидая прихода великих древних, когда они смогут вновь воцариться на земле.

Мне неизвестно досконально, как именно термовампиры забирают тепловую энергию человека, какие используют методы. Но зато мне хорошо известны последствия атаки термовампира: жертву находят умершей от переохлаждения. Обычно термовампир забирает тепловую энергию через крепкое рукопожатие или объятие. Длится это рукопожатие смерти где-то около трех-пяти минут. Затем жертва умирает.

Я подозревал, что и мои бедные родители стали жертвами термовампира. Просто никому из врачей не пришло в голову определять причину их смерти как переохлаждение, потому что тогда стоял необычайно жаркий июль. Канал ВВС в Англии даже снял специальный фильм, посвященный феномену загадочных смертей от переохлаждения в осеннее и даже летнее время. Около сотни человек в одном только Лондоне каждый год заканчивают таким образом свою жизнь, преимущественно ожидая поезда или автобуса. Журналисты ВВС, ангажированные черными гвельфами, попытались дать рациональное объяснение этим смертям, в последнее время тревожащим англичан.

Я думаю, что в глубине души сами британцы знают, что ими управляет хорошо организованное сообщество высших вампиров. Обычному термовампиру необходимо три-четыре жертвы в год. Упыри просто берут свою скромную дань, и англичане этому не сопротивляются, зная, что термовампиры осторожны и никогда не станут отнимать жизней больше, чем им необходимо. Прямо как тот дракон из легенды. Поэтому в Англии особенно никто против них и не выступает. Тем более что мощь самих англичан как народа зиждется на оккультной силе черных родов. У них распространено поверье, которому они придают чуть ли не статус научного знания: чем сильнее нечисть в каком-либо народе, тем сильнее и могущественнее сам народ.

Божко рассказал мне, что агенты «Рош» долго следили за этим Корвином. Вампир выбрал для проживания далеко уже не лучшую белградскую гостиницу «Москва», а не дорогой и пафосный «Continental». Тщательная слежка и умелая разведка принесли свои плоды. Крестоносцы узнали, что дипломата – волка в овечьей шкуре – прислал сам Терион с целью попытаться разузнать планы «Рош». До вчерашнего вечера вампиры еще не знали точной позиции «Рош», касающейся будущих бомбардировок Сербии.

Но теперь, после программы Настича, они знают, что Божко готов к схватке и решили дать на брошенный вызов сильный и адекватный ответ. Корвин был дезинформирован одним из двойных агентов «Рош» и ордена побеждающего дракона, что главным специалистом в области вампирологии или упыреведения в Сербии являюсь я – профессор истории Белградского университета Милан Горич. Что я хорошо знаю, где находится тысяча низших вампиров, плененных «Рош» в разные века, и за высокую плату принимал участие в их порабощении. Но членом ордена, как рассказал Корвину этот агент, я не являюсь и очень люблю деньги, хотя тщательно это скрываю.

Корвин благодаря этой дезинформации должен выйти на меня, а я – заманить его в монастырь Биела Магла около города Битоли в северной Македонии, где его попытаются обезвредить специалисты «Рош».

Я должен был вести его как можно естественней, чтобы Корвин, который наверняка обладал даром черного ясновидения, не определил, что я лгу. Для того чтобы помешать его дару проявиться, Божко дал мне большой нательный крест-мощевик, в котором была частица мощей самого святого Милоша Обилича – покровителя и основателя ордена побежденного дракона «Рош». Божественная благодать от святых мощей – действенное средство в борьбе с вампирами. Я должен был просто сидеть и ждать, пока термовампир сам не выйдет со мной на связь. Божко заверил меня, что тянуть они с этим не будут.

Синий «Мерседес» остановился в двух кварталах от моего дома, рядом с большим продуктовым магазином. Я попрощался с шофером, который на этот раз удостоил меня кивком головы, и зашел в магазин. На радостях, что я приобщился столь древнему и достойному братству, я взял самого лучшего далматинского вина и шоколадный торт. Учитывая, что завтра могут начаться бомбардировки Сербии, подобное веселье было, мягко говоря, неуместным. Продавщица, смерив меня уничижающим взглядом, медленно положила лакомства в пакет и неодобрительно пожелала приятного вечера.

Придя домой, я стал дожидаться звонка Корвина. Но в этот вечер мне никто не позвонил, и я уснул на кресле. Проснулся от странного гула: в небе летели натовские бомбардировщики. Затем послышались звуки взрывов. Началась войсковая операция НАТО «Союзная сила».

Звуки разразившейся войны слились с телефонным звонком. Я поднял трубку и сразу понял – это был Корвин. Он неплохо говорил по-сербски, хоть и с явным английским акцентом. Я слушал вежливую речь Корвина и отвечал так, как ответил бы ему любой серб, с неприязнью и обидой. Его голос был приятным и завораживающим. Очевидно, он уже вел свою хитрую психологическую игру для того, чтобы привлечь меня на свою сторону. Я отвечал автоматически, полностью сосредоточившись на вкрадчивых словах термовампира:

– Профессор Горич? Алло. Вас беспокоит представитель ООН в Сербии по правам человека Матвей Корвин. Да-да, Матвей. Вы тоже слышите звуки взрывов? Да, это… ужасно. Мы в нашей комиссии делаем все возможное… Что? Да нет! Я хотел бы с вами поговорить. Это по делу. Да. Где? Отель «Москва», комната № 1917. Да-да, это та самая комната. Запомните? Я уже сказал швейцару, что вы придете ко мне. Ну, тогда… Приходите прямо сейчас, можете? Мне нужно с вами проконсультироваться, профессор. Ага, это касается защиты прав человека на территории СФРЮ. Да нет, не только боснийцев. Какие еще албанцы, Горич?! Я представляю ООН, а не НАТО. Ладно, давайте обсудим все это при встрече. О’кей? Хорошо, жду.

Глава 3. Путешествие в Македонию

Я заметил Ленину, что мысль невольно устремляется к Великому Разуму, когда перед глазами в небесном пространстве бесчисленное количество, мириады звезд. Ленин засмеялся и иронически произнес: «К боженьке!» – «Назовите это как хотите, Владимир Ильич… Разве не прав был Спиноза, который говорил: «Когда передо мною прекрасный часовой механизм, я невольно думаю о мастере, сотворившем его»?» – «Все это несет поповщиной, – ответил Ленин. – Короче говоря, вы хотите сказать, что все было создано боженькой. Хорошо. Допустим, что все, что существует, всю вселенную боженька создал энное число миллиардов лет назад. Ну, а что он делал раньше – спал, что ли?..»

М. И. Шахнович. Ленин и проблемы атеизма

Красная Москва

Я пришел в гостиницу ровно к одиннадцати часам, как и договаривались.

Швейцар на дверях смерил меня цепким, но доброжелательным взглядом. Услышав мою фамилию, он подобострастно отворил большие двери «Москвы»:

– Проходите, мистер Горич, мистер Корвин ожидает вас.

Но как он ни улыбался мне, чаевых я ему так и не дал.

Поднявшись на девятнадцатый этаж в старом просторном лифте, который во времена Тито казался чудом техники и для американцев, я осторожно осмотрелся. «Москва» раньше была лучшей из белградских гостиниц. Да и сейчас она оставалась дорогой и престижной. В холле висели портреты Ленина и Брежнева от мастеров соц-арта. Цвет стен гостиницы, как вы понимаете, был выдержан в одном из оттенков красного, который принято еще называть алым цветом революции.

Я мягкими кошачьими шагами приблизился к комнате № 1917. Насколько я знал, это был лучший номер гостиницы. Как говорили люди, здесь, на девятнадцатом этаже, останавливались советские партийные боссы, когда после смерти Сталина отношения двух коммунистических стран снова улучшились. Видел этаж и лидеров стран блока неприсоединения. Простому смертному здесь поселиться было невозможно. Но сейчас, конечно, в эти непростые для Югославии моменты, ситуация значительно изменилась. Интересно, почему Корвин поселился именно в этом номере?

Осторожно постучавшись в лучший номер гостиницы, я приложил ухо к алой двери. По ту сторону стояла мертвая тишина. После минутных колебаний я решил постучать вторично. Вдруг дверь быстро открылась внутрь, и я буквально провалился в полумрак: в коридоре просторного номера никого не было. У меня создалось ощущение, что дверь открыл какой-то призрак, чтобы поиздеваться надо мной. Я отдышался и оперся ладонью о стену.

Стены номера были обиты красной парчой или шелком. В воздухе стоял сладковатый до тошноты запах опиума. Постояв минуты две в нерешительности, я снял туфли и прошел в комнату. Шторы комнаты были плотно занавешены. В смешном старомодном кресле-качалке сидел пожилой господин с аккуратно уложенными седыми волосами, одетый в серую тройку. Это скорее всего и был тот самый Матвей Корвин, коварный резидент мистера Териона. Дипломат держал в руках большую китайскую трубку и с наслаждением затягивался. Вампир приветливо махнул мне рукой:

– Садитесь, Горич. – Корвин открыл большие злые глаза с прожилками капилляров. У него была седая бородка и усы а-ля Фрейд. – Кофе, ибискус[16] или опиум? – Он с ироничным выражением лица протянул мне трубку. – Давайте, присоединяйтесь к матрице. Не вы последний, Горич, не вы… последний.

– Спасибо, я не курю. – Я сел напротив журнального столика на большой диван с чудными узорами.

– Напрасно, Горич, опиум – кровь души. – Корвин усмехнулся и посмотрел на часы. – Ладненько, на сегодня пока хватит.

– Опиума? – иронично спросил я.

– Нет, бомбардировок… НАТО будет продолжать бомбить и бомбить ежедневно, пока сербы совсем не отдадут нам Косово. Вы будете умирать по чуть-чуть, но каждый день. Знаете ли, профессор, капля камень точит… – Он снова затянулся опиумом и тихонько процедил сквозь зубы: – Кто знает, что лучше…

– Вы это о чем? – Я скрестил руки в замок.

– Разбомбить Сербию сразу или сломить волю народа точечными бомбардировками? Что, по-вашему, лучше? – Корвин властным жестом остановил мое возмущение. – Полно вам, Горич, вы же прекрасно знаете, кто я такой! И знаете, что мне от вас нужно.

Я выдержал паузу, думая, как ответить на откровенный выпад вампира:

– Допустим. Но все-таки, может быть, вы скажете сами, что же вам от меня нужно, чтобы я не терялся в ненужных догадках? Вы же пригласили меня не для того, чтобы курить со мной опиум? И не для того, как я понял по вашим словам, чтобы обсуждать со мной гуманитарную катастрофу в Боснии или тяжелое положение косовских цыган.

– Нет, профессор. Я хочу знать про секретное мистическое оружие, сербские, так сказать, точечные бомбардировки. – Он повысил голос: – Про ваш ответный удар, черт возьми!

Агрессия Корвина полыхнула мне в лицо. Мне стало страшно и неприятно, почти как во время моих ночных кошмаров. Мои ладони вспотели от неприятного, порабощающего душу страха.

– Поясните мне, пожалуйста, что вы имеете в виду. Я и правда не очень вас понимаю.

Корвин, прищурившись, внимательно посмотрел на меня:

– На чьей вы стороне, Горич?

– Разумеется, на своей собственной.

Мой ответ явно обрадовал Корвина и даже развеселил. Он вытряхнул пепел из трубки в хрустальную пепельницу в виде Московского Кремля и рассмеялся:

– В таком случае доллары вам не помешают, Горич!

– Я предпочитаю брать взятки динарами.

– Эх, люблю я патриотов. – Вампир положил трубку на журнальный столик и потянулся. – Значит, так, Горич… Друзья покойного Настича… – Корвин вопросительно посмотрел на меня, – …держат в заключении около тысячи безродных недовампиров, той нечисти, которая во все века появлялась от нашей легкомысленности и глупости. Наши недобитые отпрыски от мелких глупых интрижек, неприкаянные дампиры[17], выжившая после укусов чернь… Была б моя воля, я бы наказывал наших за такие шалости. Нарушения темных правил не проходят бесследно для всей нашей расы. Если уж и хотят так веселиться, пусть хотя бы заметают следы своих похождений. – Корвин покраснел от раздражения. – Без аристократизма, Горич, без сильной воли и правильного воспитания вампир быстро превращается в зомби. В зло низшего порядка, как ураганы и смерчи. У нас есть свой закон, без которого любой вампир – лишь безликая нежить.

– Я, конечно, польщен, что вы мне рассказываете такие тонкости из жизни вампиров, но…

Корвин поморщился:

– Мне хорошо известно, Горич, не спрашивайте откуда, что вы знаете, почему они, эти упертые фанатики-обиличевцы, не уничтожают мерзких тварей, которых мы ненавидим не меньше людей, а поддерживают их в растительном существовании. – Он медленно покачал пальцем. – Вы все знаете, Горич. – В его голосе появились железные нотки: – И я должен посмотреть на все это. Просто посмотреть, ничего более. Покажите мне, где они прячут этих чудовищ! Вы меня приводите туда, не важно, каким образом, а я плачу вам живые деньги. Вам же все равно, откуда их принимать, от них или от нас. Деньги ведь не пахнут, не так ли?

У меня вырвался непроизвольный нервный смех:

– Вы ошибаетесь, Корвин… еще как пахнут. И здесь, в ваших словах, я чую большущую опасность, поэтому не могу принять ваше предложение, каким бы щедрым оно ни было. Жизнь-то она одна, а покойники, как известно, в деньгах не нуждаются.

Вампир злобно нахмурился:

– Вы серьезно думаете, Горич, что они опаснее нас?

– Что?! Кого вы имеете в виду?! – Лукаво улыбнувшись, я отвел глаза. – Я не знаю, кто там из вас опасней…

– Тогда почему вы, профессор, так безрассудно и слепо отвергаете мое предложение о сотрудничестве? Вы не боитесь, что это плохо для вас закончится?

Я сделал вид, что задумался:

– Вы что – угрожаете мне, Корвин?

Вампир закачался в своем кресле.

– Именно так. Угрожаю. Думаю, что, если вы не примете мои условия, вас найдут в постели собственной квартиры, умершего так же, как и ваши родители. – Корвин сделал паузу, чтобы я хорошо осознал произнесенное им. – Хотите проявить героизм? Валяйте, Горич. Только это будет никому не выгодно: ни нам, ни тем более вам. Если согласитесь на мое предложение, я выдам вам адекватную проделанной работе сумму денег, в долларах или динарах, как вам угодно. Если же нет… – вампир улыбнулся, – я вас убью.

Я опустил глаза. Было в этой ситуации нечто, что меня смущало: почему Корвин так легко согласился с тем двойным агентом мистера Териона и «Рош», о котором говорил Божко? С тем, что я корыстолюбец и беспринципный человек? Глядя на меня, обычный человек, лишенный дарований Шерлока Холмса, мог бы легко определить, что деньги у меня не водятся, да я вообще придаю мало значения материальному благосостоянию. Я больше, как характером, так и внешне, похож на голливудского сумасшедшего профессора, чем на меркантильного дельца от науки. Что-то здесь было явно не так.

– Хорошо, вы очень убедительны. Вот только… А вы не боитесь, Матвей, можно вас так называть?

Вампир напрягся:

– Да, конечно.

– …что, возможно, я, как вы выражаетесь, их человек. Ведь в этой напряженной борьбе вас и обиличевцев, как вы мне сейчас прекрасно продемонстрировали, невозможно быть автономом, оставаться самим собой. Ты либо по ту, либо по другую сторону баррикады.

– Бинго! – Корвин похлопал в ладоши. – Хотел бы я покурить с вами опиум, у вас очень интересное мышление, Горич, очень интересное. Может быть, как-нибудь потом, а? – Вампир протер глаза кончиками своих длинных узловатых пальцев. – Именно поэтому я не боюсь ничего, профессор. То, чем вы занимались до нашей с вами встречи, меня совершенно не интересует. Поймите меня правильно. Может быть, вы их агент, а может быть, и сам слепой Божко – что мне с того? – Вампир посмотрел мне в глаза. – Все в данной ситуации просто: вы либо прямо сейчас умираете, либо становитесь нашим шабес гоем[18].

Мне стало не по себе:

– Матерь Божья, так вы что, не только вампиры, но еще и евреи, жиды?

Корвин рассмеялся:

– Не все ли равно, как нас называть: жиды, масоны, вампиры? Мы для людей зло в чистом виде, а для себя в чистом виде добро! Если хотите знать правду, вот она: у зла нет национальности, как и у преступности. Национальный вопрос – просто одна из наших магических технологий. Люди в глубине души знают о нашем существовании и боятся нас. Когда эти коллективные страхи загустевают, мы стараемся придать им конкретную форму какого-нибудь народа, религии или культуры. Затем мы стравливаем все эти бесчисленные народы, религии или культуры друг с другом. В результате активная часть населения гибнет, остальные зализывают раны, а мы делаем на войне большие деньги. Такая вот нехитрая арифметика. Разделяй и властвуй.

Мне стало дурно от откровений термовампира:

– Хорошо, но ведь вы тоже имеете свою культуру, свою религию, свой темный закон. Можно сказать, что и вы, вампиры, в каком-то смысле – народ.

Корвин поднял руку, заставляя меня молчать.

– Мы не народ, Горич, не религия и не культура. Мы – высшая раса, генетически сильно отличающаяся от людей. Мы будущее. Мы другой вид: Homo Olimpicus[19]. И если мы еще и не истребили всех людей на этой планете, так это только потому, что нам нужна пища, нам нужны работники, рабы, если хотите. Мне нравится это определение – шабес гой, оно четко показывает наше отношение к вам, людям. Точно так же вы относитесь к своему домашнему скоту. В будущем, когда вернутся великие древние, будет так: вы либо мертвецы, либо шабес гои. Выбор, профессор, за вами. Если вы сейчас откажетесь от моего предложения, я все пойму. У людей еще сохранилось немного гордости. Уверяю вас, профессор, особенно переживать я не буду. Для меня убить вас все равно что прихлопнуть муху. Обязательно найдется среди безликой и вонючей толпы кто-нибудь, кто захочет с нами сотрудничать. Это всего лишь вопрос времени, а время у меня есть. – Он хлопнул себя по коленям. – Ну так как, Горич?

– Я подумаю.

– Нет, профессор. Вы должны дать ответ сейчас или же никогда. – Корвин угрожающе похрустел костяшками пальцев.

– Вы же сказали, что время у вас есть.

– У меня-то есть, Горич, вот только у вас его нет.

Помолчав минуту, я согласился с Корвиным:

– Хорошо, Матвей, я хочу жить.

– Отлично!

– Насколько мне не изменяет память, они держат упырей…

– Так-так!

– …в старых пещерах около монастыря Биела Магла в Македонии. Это заброшенный монастырь в горах, километрах в трех-четырех от Охридского озера. Я могу вас туда отвезти, раз уж вы на этом настаиваете.

– Именно-именно, настаиваю. Значит, говорите Биела Магла? Надо заказать билеты через дипломатическую миссию. Какой там город поблизости?

– Битоли.

– Битоли… Битоли…

Бомбардировки союзников

Ранним утром, через два дня после этой незабываемой встречи, я пришел на вокзал, где меня уже ожидал термовампир-аристократ Корвин. Он купил билеты на поезд Белград – Салоники, проходящий через Скопье. Мы сели в третий вагон в отдельном купе.

Мне было страшно и в то же время любопытно ехать с термовампиром, который в любой момент мог разделаться со мной. Корвин смотрел на меня с презрительным и снисходительным выражением лица. В первый раз я отчетливо видел, как вежливость совмещается с презрением. Мы немного поговорили. Вампир охотно признавал некоторые мои способности, но это было так, как люди говорят обычно о способностях сторожевых собак. Корвин был одет как английский джентльмен средних лет. Только глаза выдавали в нем термовампира – насмешливые, злые и холодные.

Я с тревогой думал о том, защитили ли меня святые мощи Милоша Обилича от дьявольской прозорливости Корвина? Он все время лукаво на меня поглядывал, как бы давая понять, что ему все известно про меня и даже про наш с Божко договор. Душу не оставляло странное ощущение, что меня используют втемную. Только вот кто – Божко или сам Корвин? За последние несколько дней моя жизнь изменилась самым стремительным образом. И мне еще не удалось осмыслить те странные события, которые шквалом обрушили мои представления о жизни.

Наше купе находилось в середине вагона. Другими пассажирами поезда были в основном албанцы, работающие в Белграде. Многие ехали целыми семьями с детьми и стариками. Они опасались, что после начала бомбардировок сербы могут спровоцировать албанские погромы. Горичу албанцы всегда напоминали цыган. Это очень странный народ. У них не было ни поэтов, ни художников, ни философов. Их население росло не-уклонно и неумолимо. И с каждым новорожденным этот народ становился все сильней и агрессивней. Однажды Ясир Арафат так ответил на вопрос одного журналиста об ядерной угрозе: «Наша ядерная бомба – матка арабской женщины. Пройдет какое-то время, и Европа станет нашей, мы возьмем все эти ваши бомбы и оружие, как причитающееся нам наследство».

Наверное, что-то подобное можно сказать об албанцах и Балканском полуострове.

Испокон веков жили албанцы в самом сердце Балкан. Они сами считают себя иллириками – жителями полуострова до великого переселения народов и нашествия славянских варваров. В семьях албанцев сегодня рождалось много детей – чем больше была семья, тем больше было возможностей выжить. Албанцы жили по особому горскому кодексу, который называется «беса». Этот неписаный закон учит почитать стариков и традиционные на Балканах религии. На Косовом поле вместе с войсками царя Лазаря против полчищ султана Мурада выступили и албанцы, защищая православные святыни. Но время изменилось. Агрессия диктует совсем другие законы: в последнее время, когда им напоминали про «бесу», молодые албанцы часто начинали отшучиваться: «Беса се обесилась»[20].

До недавнего времени албанцы не выступали против заведенного здесь порядка вещей. Албанская экспансия на Балканах началась неожиданно и с большой кровью. При поддержке Соединенных Штатов лидеры освободительной армии Косово мечтали о создании нового государства – Великая Албания. По их агрессивным замыслам это государство должно было возникнуть на территориях Сербии, Македонии, Албании, Греции, Болгарии и Черногории.

Первые пять часов путешествия Корвин и я почти не разговаривали, ограничиваясь лишь дежурными фразами о погоде и зверствах американцев. Вампир читал биржевые сводки и зевал от скуки.

В районе Кралево мы услышали зловещий гул: это летели натовские бомбардировщики. Грохот от взрывов был страшным и вызвал панику: дети из соседних купе начали плакать, а матери даже не пытались их утешить, потому что и сами были до смерти напуганы. Машинист резко остановил поезд, меня шарахнуло головой об стенку, а Корвин отрывисто и злобно рассмеялся. Когда поезд остановился, проводник не мог успокоить пассажиров, рвущихся на улицу. Я также пытался выбежать из купе, но Корвин одернул меня:

– Сидите спокойно, Горич. Если вам суждено погибнуть, вы все равно погибнете, внутри или снаружи этого поезда.

Раздалось два больших взрыва где-то неподалеку, люди кричали, пытались скрыться от собственного ужаса, но не понимали, куда бежать. Я хорошо знал это место: в пяти-шести километрах отсюда находилась та самая Субботица, родина моей матери. Наконец, шум оглушил меня, стекла разлетелись… я не успел даже осознать, что произошло. Вагон перевернулся, и мы с Корвином стали кувыркаться в купе как тараканы в банке, которую трясет жестокий ребенок. Мне не было страшно, адреналин отравил мою кровь, и мне казалось, что катастрофа происходит с кем-то другим. Затем я потерял сознание…

…Очнулся в Кралево, в травматологии. Жутко болела голова. В палате помимо меня находилось еще несколько замотанных окровавленными бинтами человек. Через открытую дверь было видно, как в коридоре возле палаты врачи с серьезными лицами разговаривали с тележурналистами. Медики не пустили их в палату, и они отсняли свой материал через открытую дверь.

Придя в сознание, первые десять минут я не помнил, что со мной произошло. Затем воспоминания хлынули из подвала моей души.

– Корвин! – Я попытался сесть на кровати. Голова кружилась, видимо, у меня было сотрясение головного мозга – тошнота, головокружение и тупая головная боль подтверждали мое предположение. На моей тумбочке стоял стакан с водой, я сделал несколько глотков и боковым зрением увидел стоявшую рядом фигуру человека. Я медленно поднял глаза.

Передо мной стоял Корвин:

– Вставайте, Горич, нам пора ехать. Я нашел машину.

Хотя голова шумела от боли, мне стало смешно от бесчеловечности этого упыря.

– Матвей, я не могу сейчас никуда идти, у меня же сотрясение и, судя по всему, тяжелое. Поэтому поездка отменяется или, по крайней мере, откладывается. Меня тошнит.

– Это не страшно. – Корвин подошел ближе и обхватил голову обеими руками. Он сдавил ее, как мяч. Почему-то я сразу вспомнил своего отца, который давным-давно разъяснил мне суть смерти и идею родового бессмертия. – Сейчас я вас вылечу.

Корвин держал руки в таком положении минуту или две. Я почувствовал, как голова стала холодной, холод стал опускаться все ниже, в грудь и руки. Когда он закончил свои колдовские штучки, я почувствовал себя гораздо лучше. Очевидно, термовампиры могут использовать свои способности и для добра.

Вампир уловил ход моих мыслей и язвительно улыбнулся:

– Не думайте, что я занимаюсь благотворительностью. Вы мне нужны, Горич, поэтому я вас и исцелил.

Я тем временем сосредоточился на своих впечатлениях и с удивлением понял, что Корвин меня действительно исцелил: я чувствовал себя ослабевшим, но тошнота, головокружение и боль ушли, как и не бывало.

– У нас, знаете ли, есть свой закон, который запрещает спасать людей, если нет в этом личной выгоды или необходимости. Мы не должны испытывать к вам симпатию и видеть в вас что-либо, кроме источника энергии или необходимой прислуги, о которой мы заботимся, как вы заботитесь о своем домашнем скоте.

– Хорошо. Я все понял. Но все равно спасибо.

Корвин кивнул, а я встал с кровати и пошел в туалет. По пути я встретил доктора, который удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я умыл лицо холодной водой и почувствовал неясную тревогу – что-то было не так. Я похлопал руками по груди и похолодел – пропал ковчежец с мощами святого Милоша Обилича! Теперь термовампир мог видеть мой внутренний мир, я не был защищен от его дьявольской прозорливости. Но отступать было уже нельзя. Инстинкт самосохранения подсказывал мне: следует попытаться поверить в то, что я действительно помогаю термовампиру, опасаясь за собственную жизнь и желая немного заработать. Но сердце стучало от страха. Я стал молиться святому Милошу, чтобы он не оставлял меня одного в беде. Пусть нет со мной частицы его святого тела, своим духом он может быть рядом и защищать меня от термовампиров. Рассудив таким образом, я почувствовал себя гораздо лучше.

Выйдя из туалета, я увидел Корвина, что-то объяснявшего врачу, который пытался с ним спорить. Подойдя к спорщикам, я успокоил доктора, объяснив ему, что я и в самом деле нормально себя чувствую. Доктор раздраженно пожал плечами и отдал мне окровавленный паспорт. Мы вышли на улицу. Ветер обдувал мои растрепанные волосы. Мне стало казаться все каким-то странным. Да, мощи ведь пропали. Но это еще не все!

Мы сели в машину, и наконец мне стало понятно, что все-таки изменилось – я был без очков, но видел мир ясным здоровым зрением. Термовампир, исцелив меня от сотрясения, каким-то образом вернул мне нормальное зрение. Я посмотрел на Корвина. Он лишь снисходительно улыбался.

Вампир раздобыл где-то старенький микроавтобус «Фольц» грязного бордового цвета. До границы с Македонией оставалось еще около шести часов ходу. Было утро. Только сейчас я понял, что весь прошлый день и ночь я провалялся в больнице без сознания. Что касается мощевика, то я подозревал, что его стащил у меня с шеи Корвин. Вампир, словно понимая, о чем я сейчас думаю, хитро улыбался. Он посмотрел на часы и завел машину:

– Минут через двадцать начнутся бомбардировки. На этот раз мы под обстрел не попадем. Бомбы будут сбрасывать сегодня на Белград. Им нужно разрушить текстильную фабрику в районе Панчевского моста.

Мы тронулись. Я протер глаза тыльной стороной ладоней. От того, что Корвин вернул мне нормальное зрение, я начинал чувствовать к нему благодарность. Учитывая нескрываемое презрение термовампира к нам, людям, мне стало казаться, что эта благодарность приняла унизительную форму собачьей преданности. Вампир и вправду обладал невероятным обаянием и мог вызывать в людях эту рабскую преданность. Мне нужно было во что бы то ни стало вырвать из сердца все приязненные чувства к этому чудовищу, как кусты белены с огорода.

Надо иронизировать, вот что!

– А откуда такая осведомленность о планах этой операции, Корвин? Вы, смотрю, не простой упырь, а натовский агент!

Вампир резко затормозил и остановил машину. «Фольц» заскрипел тормозами, почти завизжал и прокатился метров пять левым боком к обочине. Корвин схватил меня за ворот, открыл дверь и вышвырнул из машины, как щенка. Я плюхнулся на молодую траву лицом вниз. Трава была еще мокрая от росы. Эта странная выходка вампира стала для меня абсолютно неожиданной, я не знал, что и думать. Голова вновь заболела, и зрение минуты на две снова ухудшилось. Мы были еще в городе, рядом ходили люди, но Корвину было совершенно все равно.

Мне стало очень страшно. Как я потом понял, это и было целью Корвина: напугать меня, чтобы я впредь не позволял себе дерзость в отношении его, моего господина, в роль которого он все больше входил. Корвин поднял меня за шиворот, сильно ударил несколько раз, затем опять схватил левой рукой за ворот и оторвал от земли. Он держал меня, как глупого котенка. Его лицо преобразилось: маска снисходительного дружелюбия куда-то исчезла, под ней я увидел жестокое лицо древнего дракона, невозмутимого в своей жестокости, убежденного в своем бесконечном превосходстве.

Дракон зашипел от ярости:

– Ну все, ты меня достал, профессор. Сейчас я буду тебя убивать. – Он поднес к моему лицу свою правую руку, руку-лапу с большими когтями. Я не знал, выросли ли у него когти на самом деле или это был обман зрения. Зрелище было очень жутким, но не без некоторой мрачной величественности. Он хотел убить меня с эстетичностью аристократа, красиво и жестоко. Теперь я до конца ощутил отношение вампиров к нам, людям. Мы и вправду для них лишь мыслящий скот.

Моя жизнь закончится так глупо и бездарно. Зачем я согласился на предложение Божко?! Я совсем пал духом и попытался глупо оправдаться перед злом:

– Простите меня, мистер Корвин! Я больше не допущу в своих словах подобную дерзость!

– Нет! – Вампир занес надо мной руку, как большой разящий меч. – Надо было раньше думать, Горич, а теперь ты умрешь! И ничто тебя не спасет, пес. Я выпью всю твою кровь.

Я зажмурился и приготовился к смерти. О, как я был к ней не готов!

– Не надо, Корвин, прошу вас!

Вампир задумался. Он простоял в нерешительности минуты две, заставляя меня раскачиваться, как на качелях, между надеждой и отчаянием. Наконец, он торжественно произнес:

– Хорошо, на первый раз я тебя прощу. Но еще раз осмелишься говорить со мной в таком тоне, Горич, я тебя накажу! – Вампир бросил меня на землю, как мешок гнилой картошки. – Садись в машину.

Я осторожно отряхнулся, размял суставы и, потупив глаза, вернулся на свое место. Вампир не убил меня. Но он выработал у меня условный рефлекс страха и почтения. Его действия были дрессировкой служебного пса. Лишь холодный расчет. Я был недостоин даже гнева этого аристократа-вампира.

Более часа мы с Корвином не разговаривали. Затем вампир принял свой обычный дружелюбный и снисходительный стиль общения. Он рассказал мне, что после победы на Косовом поле орден побежденного дракона перестанет существовать, потому что его главной целью является охранение косовских святынь.

Косово было не только полем сербской боевой славы, но и самым православным местом на земле – такого количества православных храмов и монастырей на одной маленькой территории нет нигде на земле. И это почти в центре безбожной Европы. Косово сдерживало оккультные силы вампирской Европы. Только зная этот факт, вы сможете понять причины странной мистической ненависти мирового сообщества к сербам. Почему косовскому вопросу уделяется столь пристальное внимание со стороны мировых сил? Ответ на этот вопрос кроется в истории борьбы орденов двух драконов, побежденного и побеждающего. В преданиях обоих орденов Косово является библейским Армагеддоном. Только «Рош» пытается отсрочить апокалипсис, а орден мистера Териона – приблизить. Ведь после падения Косово как центра православия вампиры ожидают пробуждения свирепого Ктхулху[21] и возвращение на землю своих отцов – великих древних. Поэтому ставки здесь гораздо выше, чем это может показаться на первый взгляд.

Я присмирел и боялся говорить с вампиром, все больше поддакивая ему. Он, внимательно наблюдая за мной, продолжал мою дрессировку. Мне стало понятно, что долгое время пребывания с этим упырем может быть опасным для меня. Не хотелось становиться, как Корвин выражается, шабес гоем. Мы быстро доехали до границы с Македонией, на которой стояли усиленные блокпосты сербской армии.

Македония официально держала нейтралитет по проблеме Косово, ведь у них была схожая проблема – шиптары неуклонно росли в числе, а сами македонцы медленно, но верно вырождались. Политики этой маленькой страны уже подумывали, чтобы отдать шиптарам большую часть своей родины, ведь через тридцать-сорок лет ситуация здесь могла стать очень опасной. Корвин показал пограничникам документы от совбеза ООН на себя самого и на меня. Пограничник бросил нам несколько неодобрительных слов о политике ООН и пропустил в Македонию. Македонские пограничники были еще подозрительней, потому как боялись, что и их маленькую страну коснется пожар великой войны. Сербы, по их мнению, ввязались в борьбу не по своим силам.

«Корочки» Корвина действовали на пограничников магнетически, и мы въехали в горную Македонию – самое сердце Балкан.

Был уже день. Солнце скрывалось за темными тучами. Горы наступали на зеленеющие долины, в которых крестьяне выращивали виноград и паприку. Церкви стояли среди домов, как наседки возле своих птенцов. Машин на дороге было немного. Чувствовалось, что при всех разногласиях Скопье и Белграда здесь сочувствовали сербам и ненавидели американцев. До монастыря Биела Магла было еще около тридцати километров. Мы остановились, чтобы я поел и принял к сведению инструкции Корвина. Ресторанчик назывался «Шумадия». Вампир купил мне чорбы, мяса и двести грамм сливовицы, чтобы я расслабился после тяжелого урока, который он преподал мне в Кралево. Тем временем термовампир проинструктировал меня, как следует представить его братии монастыря. У меня опять возникло ощущение, что меня используют втемную.

…Итак, мы приезжаем в монастырь под видом сербских паломников, желая поклониться мощам Георгия Победоносца, большая частица которых находится в позолоченной раке в притворе кафоликона Биелой Маглы. Я, используя самую наглую ложь, договариваюсь с обиличевцами, чтобы они пропустили нас к подземным хранилищам упырей для исследований.

Меня опять смутило, что Корвин фактически дублирует рекомендации Божко.

До монастыря было еще полчаса ходу. Я смотрел на прекрасную горную природу Балкан: темно-зеленые хвойные деревья на горах и их отрогах сменялись лиственными породами. Слева от дороги вставала громадина Шерпланины – самой большой горы на территории теперь уже бывшей Югославии. На самой верхушке горы виднелись ледники, которые полностью должны растаять только к июлю. Север Македонии был населен преимущественно славянами, но чем южнее, тем больше были шиптарские вкрапления. Местные жители были несколько похожи на жителей Индии – смуглые, с волосами черно-каштанового цвета.

Среди всех славянских языков Балканского полуострова македонский был наиболее славянским, без германо-романских заимствований, которыми грешили сербы. На этой земле появилась первая славянская Архиепископия – Охридская, на берегах прекрасного Охридского озера святой Константин-философ, более известный как равноапостольный Кирилл, перевел Евангелие с греческого на славянский язык. Это был древнейший православный славянский край. Но, несмотря на большое историческое значение этой земли, судьба македонцев как народа была незавидной. Македония вечно была объектом борьбы двух славянских соседей – Болгарии и Сербии. Болгары считали македонцев болгарами, сербы – сербами, но сами македонцы не хотели считать себя ни болгарами, ни сербами. Они гордо называли и называют себя македонцами.

Опьянев от сливовицы, я окончательно смирился со своей судьбой: будь уж, что будет. Почему Корвин едет в самое логово своих заклятых врагов со мной, скорее всего зная, что я уже завербован Божко? Я этого не знал, впрочем, как и многого другого. Корвин был как всегда спокоен, до самого монастыря мы ехали, почти не общаясь, мне даже удалось немного подремать.

Наконец, показались стены Биелой Маглы. Как всегда, наши предки выбрали для обители очень красивое и живописное место. Игуменом этого монастыря, как меня предупредил Божко, был подвижник и рассудительный иеромонах Харитон, который пользовался любовью и уважением братии. Мне следовало только познакомить игумена с Корвином и в дальнейшем лишь выполнять инструкции старца. После пленения Корвина я, по планам Божко, возвращаюсь в Белград, где меня вновь найдут агенты «Рош» и проинструктируют, что делать дальше.

Корвин припарковал «Фольц» на стоянке возле монастырской стены, и мы вошли во врата. День уже клонился к закату. Над нами пролетела большая стая дроздов…

Балканский черный дрозд назывался по-славянски – птица кос. Имя этой птицы и дало название самому Косово. По древним балканским преданиям, птицы кос – это души младенцев, умерших некрещеными. Покровителем душ некрещеных является святой Иоанн Предтеча, который умолил Господа не отправлять души младенцев в ад, а дать им прожить до времени Страшного суда в образе птиц кос. Милосердный Христос, Которому все подвластно как на земле, так и на небе, исполнил просьбу своего родственника, и с тех пор тысячи черных дроздов поселились на святом Косовом поле. Они ждут времени исполнения пророчеств, когда и над ними будет совершен справедливый суд Творца, ведающего даже самые неприметные человеческие помышления. Дрозды сидели в монастыре повсюду: на стене, на крыше гостиницы, кафоликона, на колокольне и возле святого источника, откуда паломники пили воду.

Я старался вести себя так, как будто я здесь бывал раньше. Но моя неуверенность рождала лишь глупую самоуверенность. Корвин наблюдал за моими потугами со снисходительной лукавой улыбкой.

Биела Магла

Мы с Корвином остановились в монастырской гостинице – конаке. Старый монах-гостинник в потрепанном подряснике и с широкой седой бородой на радушном лице объяснил мне, что игумен Харитон может принять нас только после службы. Он забрал наши паспорта и выдал ключи. Мы обменялись с ним любезностями, прошли в свою келью и расположились на постой.

Корвин неодобрительно покосился на иконы. Над его кроватью как раз висело священное изображение архангела Михаила с мечом в руках. Вампир заметил, что меня интересует его реакция, и снизошел до пояснения:

– Скажу вам сразу, что вампиры в Бога не верят, не боятся креста и святой воды. Это все глупые католические басни, взятые на вооружение Голливудом. Но кое о чем это – он указал на икону – все же мне напоминает. Христианский миф об архангеле Михаиле и небесной битве с драконом, который увлек за собой в бездну треть звезд, отображает определенную духовную реальность. Когда-то давно на земле правили наши отцы, самовластно и жестоко. Люди тогда были жалкими рабами не только в духовном, но и в материальном. Но такое положение вещей не понравилось им, и тогда началась великая война… Вы понимаете меня, Горич?

Я поспешно кивнул:

– Ну да… Вообще-то не совсем, господин Корвин. К примеру, мне не понятно, кого вы имеете в виду, говоря – они. Ангелов?

– Ангелов?! – Корвин, как всегда злобно, рассмеялся. – Они – всего лишь один из высших вампирских кланов, захвативших вневременную реальность, которую вы, люди, называете духовным небом! Для духов вневременная реальность – как бы земля обетованная, где течет молоко и мед духовной энергии. – Вампир изъяснялся туманно, показывая всем своим видом, что знает реальность таковой, как она есть. – Ангелы с крылышками! Что ж, хе-хе, назовем их так. Ангелы свергли наших отцов – великих древних во внешнюю пустоту и установили на земле свои культы. Теперь вы, люди, называете победителей ангелами или святыми, а их сообщество – всемогущим Богом; наших отцов – великих древних – ангелы учат называть демонами, а их сообщество – дьяволом, клеветником и сатаной. Но в последнее время эта политика терпит крах: христианство и другие мировые религии почти выработали свой ресурс. Близится эпоха великого переворота.

– Простите меня, господин Корвин, я не хочу показаться дерзким…

Вампир довольно улыбнулся:

– Продолжайте, Горич. Я не буду вас обижать.

– Спасибо. Получается, по вашим же словам, что никакого Бога нет и в помине, и в духовной реальности царит тот же принцип, что и на земле: победителей не судят, а проигравший – всегда виноват? То есть закон джунглей переносится с земли на небо!

Бледное бородатое лицо вампира перекосилось.

– Закон джунглей? Жизнь и есть джунгли, на земле или на небе. Какая разница? – Корвин задумался: – Скажу вам так. Дело в том, что в духовной, как вы выражаетесь, реальности, все гораздо проще: если бы клану наших отцов досталось небо, они бы проповедовали любовь, милосердие и вечную жизнь в радости и покое. А эти ваши ангелы томились бы в пустоте, принимая самые безобразные формы и назывались бы тогда демонами.

Мне стало очень жутко – мировоззрение Корвина было не просто пугающим, оно несло с собой потусторонний ужас, как тот, что находился в могиле Марко Савановича. Я попытался хоть как-то отстоять идеи добра и Бога, прежде всего перед самим собой:

– Если все это так, как вы говорите – думаю, что мы, люди, называем Богом не сообщество какого-нибудь духовного клана, а то, о чем вы упоминаете как о небе и вневременной реальности: источник любви, радости и света.

Корвин злобно рассмеялся:

– Хе-хе. Этот источник светоносной энергии не кто иной, как вы сами. Вы – батареи, дающие электричество в эти блестящие елочные гирлянды и лживую светомузыку ангелов. Без вас они – ничто, как львы без мяса. И источник их существования – человеческая психофизическая энергия, а не мифический безмерный Бог, из Которого якобы все льется через край, как из рога изобилия. Он был выдуман египетскими жрецами, чтобы скрыть от людей страшную метафизическую реальность: человеческая жизнь не имеет самостоятельной ценности. Для хозяев вселенной вы как для хозяев мясокомбината – мясные туши.

– Мы?! То есть как – вы говорите о людях?!

– Люди, профессор, для духов лишь пища. Индукционные катушки, в которых накапливается энергия. Такова уж ваша судьба и ваше место в пищевой цепочке вселенной.

– Подождите-подождите… Так, значит, ваши, не знаю как еще назвать, отцы бьются с ангелами за нас, за людей?

– Да, Горич, бьются! Да! Только не за людей. Они бьются за энергию. Вампиризм – это универсальный принцип жизни: одно существует за счет другого. Тонкое всегда паратизирует на грубом. Даже обиличевцы при всей ненависти к нам идеологически зависят от нас. Они являются вампирами уже по отношению к нам: мы существуем за счет людей, они существуют за счет нас. Свято место, как любят у вас говорить, пусто не бывает. Наши отцы вынуждены воровать энергию, поэтому их, наверное, и правильно сравнивают с мысленными волками; ангелы, чтобы сохранить свое правящее положение, должны защищать вас от них. Ангелы называют себя пастырями, а своих слуг – псами Господними. Вы понимаете, о ком я: Божко и иже с ним. Но вы, Горич, как для наших отцов, так и для ангелов – лишь пища. Овцы. – Корвин смотрел на меня и злобно улыбался.

Я призадумался. В рассуждениях термовампира-аристократа было что-то очень логичное. Мне казалось раньше, что атеизм – это то, что исповедовал мой отец: концепция родового бессмертия, самопожертвование и героизм, антирелигиозный пафос и т. д.

Но, если исходить из учения Корвина, даже вера моего отца была осовремененной версией средневековой веры в ангелов. И задавая отцу вопрос: «А мне-то что до будущих поколений?» – я как бы спрашивал: какая мне в том выгода – быть жертвой ради еще несуществующих людей? Религиозный подход еще давал мне этот смысл: моей выгодой в случае верности Богу было Царство Небесное с неизреченными радостями. И Корвин пробудил во мне тлеющие в самой глубине подсознания сомнения: а какой вообще смысл кому-то вечно доставлять нам радость? Если ангелы и впрямь не имеют никакой личной заинтересованности от существования людей, почему же краеугольным камнем нашей веры является полная самоотдача?

Если бы рядом со мной сейчас был священник, я бы обнаружил свои сомнения и спросил бы его: за какие такие заслуги Бог будет обеспечивать нам вечные беззаботные каникулы в раю? Любовь? В таком случае что такое любовь? Но священника рядом не было, и я остался один на один со своими сомнениями, пробуждаемыми термовампиром.

Корвин вздрогнул, как будто услышав мои мысли:

– Любовь, профессор, – это всего лишь эротическая энергия. Никто не будет спорить, чем является любовь – отдачей или получением? Любить – значит всегда отдавать, получая при этом эротическое удовольствие как некоторое поощрение и награду. Это внутреннее удовольствие заложено в основной код вашей природы, вы уже рождаетесь, чтобы отдавать ангелам или нашим отцам свою биологическую и психическую энергию. И любовь, точнее, удовольствие от отдачи, – это единственная настоящая человеческая радость. Отдавать – это неестественно, если это не сопровождается большим удовольствием. Отдавать – основной человеческий инстинкт. Эрос и Танатос не просто связаны между собой – это две стороны одной монеты, на которых держится вся небесная экономика ангелов. Так уж вы устроены, профессор. – Корвин смотрел на меня с презрением и улыбался, обнажив белые фарфоровые зубы. – Причем, если животное отдает только во время течки, повинуясь инстинкту, человек отдает всегда, бездумно и много. Он просто не может прожить без любви, веры и надежды, не понимая, что эти его духовные потребности – лишь потребности отдать. Как у коровы, которая производит молоко. Человек на сегодняшний день – селекционно самый удачный тип энергетической дойной коровы. – Цинизм вампира был невероятен.

– О чем мы говорили? Ах да, о религии. Выдуманный египтянами Бог по христианскому учению сотворил мир из-за любви. Он отдал, но заметь, Горич, – ничего не теряя. Является ли это настоящей отдачей и поэтому настоящей любовью? Христос также отдал, говоря нам, что истинная любовь есть полная самоотдача. Он показал людям пример, как надо любить: полагать душу за своих ближних, до конца, до самой смерти. Потом Он исчез, вознесся. Но пример остался. Однако здесь кроется противоречие: Бог сотворил мир от избытка любви, в каком-то смысле творение ему необходимо, чтобы проявить Себя Всемогущим Богом. И в любом случае Он ничего не теряет, даже если и отдает. А человек вечно в чем-то нуждается, он уныл и жалок; он трепещет перед смертью и всю жизнь страдает от болезней, голода, неутоленных желаний и несправедливости. А ему еще и говорят: отдай самое важное, что у тебя есть, и ты приблизишься к Богу. Отдай Богу сердце, здоровье и силы, отдай деньги и власть, смирись перед неизбежным, стань кротким и не противься злу. Ему говорят: отдай, а получишь свое потом, не сейчас, уже после смерти.

Так что же это такое, что требует постоянно от жалкого и унылого человека: отдай?! Уверен ли ты, Горич, что это Всемогущий Бог, Который, как известно, ни в чем не нуждается?

Не слишком ли дерзко человек провозгласил себя венцом творения? Его жизнь проистекает из смертей многих и многих низших существ. Почему же он так уверен, что сам не является пищей для существ высшего порядка? Возьмем, для примера, пчел: уникальная социальная организация позволяет им собирать нектар с цветов. Трудолюбие пчелы вошло в поговорку. Пчелки летают с утра до ночи, работая не покладая крыльев. И для чего? Чтобы профессор Горич по вечерам мог кушать мед. Думают ли пчелы, что они кормят профессора Горича? Нет, конечно! Они даже не подозревают о его существовании. Им кажется, что они готовят мед для себя, на зиму. Они даже убивают трутней, чтобы те не ели мед, предназначенный профессору. Таково их предназначение, их код. Вы понимаете мою аналогию, профессор? Ангелам, сумевшим укрепиться во вневременной реальности, достаются любовь и высокие чувства, как приятнейшая амброзия, а нашим отцам – лишь страсти. Грубая неочищенная, почти животная энергия. Но борьба великих древних против ангелов ведется давно, и люди все больше становятся источником энергии для древних, а не для ангелов. Сейчас люди переживают райский период своей истории, – Корвин ухмыльнулся, – великие древние соблазняют их свободой, чтобы полностью вывести из-под власти ангелов. Такое бывает не часто. Но как только произойдет новая война и клан наших отцов захватит вневременную реальность, скинув ослабевших ангелов в кромешную пустоту, люди снова будут захомутованы новым религиозным проектом, чтобы кормить наших отцов амброзией любви. Снова единомыслие и инквизиция, Горич, все вновь вернется на круги своя.

– То есть, мистер Корвин, ваши… э… отцы освобождают человечество от власти ангелов только для того, чтобы самим поработить его?

– Да, Горич. И так происходило, происходит и будет происходить вечно. – Но возможно ли, хотя бы теоретически, освобождение человечества от власти высших существ? – Корвин посмотрел на меня с веселым любопытством: – Скажу вам так: служить пищей высшим существам и есть само предназначение человека. Взять, например, ангела – его власть это всего лишь власть хищника над жертвой. Заметь, что в природе самыми умными животными являются именно хищники. Когда кто-нибудь говорит, что знает путь к свободе, и за ним бредут окрыленные надеждой люди, это значит, что какой-нибудь ангел просто подключил их к себе. Это закон: если кто-нибудь великий обещает свободу, знай, что он принесет еще большее рабство. Вот и вся правда.

Я со страхом и удивлением посмотрел на Корвина:

– Но, Матвей, ведь тогда все существующее во вселенной, временное или вечное, – не иначе как ад.

Вампир призадумался:

– Нет, Горич. Ад может возникнуть только в той вселенной, где есть рай. А поскольку оазиса вечной любви не существует, ада тоже нет. Для людей все просто: живите, стараясь хоть немного оставить для себя в этой жизни, ведь смерть закроет для вас все дороги. Для духовных существ – ангелов и наших отцов – вся жизнь сводится к чередованию удовольствия и страдания, они сменяют друг друга, как ночь – день. В этом смысле пустота, куда заключены наши отцы, является адом, а вневременная реальность ангелов – раем.

Я напряженно помолчал, переваривая информацию:

– Мистер Корвин, вы очень хорошо сейчас описали несчастную судьбу людей и постоянную борьбу духовных существ за источники энергии. Ну, а что же тогда вампиры? Вроде бы они внешностью и природой люди, а духом – демоны. Я этим словом не хотел оскорбить ваших отцов. Просто интересно: сами-то вампиры к кому себя причисляют?

– Что вам вампиры?! – злобно спросил Корвин.

Мне показалось, что он опять будет бить меня, и я быстро умолк.

Собеседнику понравился мой страх, и он улыбнулся:

– Я, как вампир, отвечу так: ненавижу все, что имеет ДНК, но люблю качественное немецкое пиво. – Корвин покачал головой и пошел в ванную принимать душ.

Я остался один и начал собираться с мыслями: так, через час будет вечерняя служба и разговор с игуменом Харитоном. Божко говорил мне, что игумен уже знает про меня, термовампира и цель нашего визита. Поэтому я могу спокойно врать ему про Корвина, хорошо зная, что «Рош» контролирует ситуацию. Таким образом, я выполню свою миссию, сдав вампира обиличевцам, и в то же время не обману и Корвина. Да, и потом, Божко прекрасно понимал, что за фрукт этот Корвин, и, наверное, использовал меня втемную для моей же пользы. Вникая во все тонкости, я бы вел себя неестественно и вызвал бы подозрение термовампира.

Но все равно – что-то здесь было не так. Похоже, что сам Корвин знает о том, что со мной разговаривал Божко, что он дал мне мощевик для защиты и необходимые инструкции. Знает-знает – в этом я был почти уверен. Тем не менее Корвин все равно поехал со мной в Македонию, мало того, он сам настоял на этой поездке, хотя по логике вещей его могут здесь поймать и обезвредить. Лукавая снисходительная улыбка термовампира говорила мне о многом. Оставалась, правда, вероятность, что этот двойной агент, о котором упоминал Божко, – настоящий гений провокации. Если же это не так, я не знал, что и думать.

Корвин вернулся в комнату, довольный, как простой паломник, и наступила моя очередь мыться. Я чувствовал себя физически уверенно и хорошо: зрение вернулось к порогу моей юности, голова нисколько не болела, да и я сам уже не верил, что еще утром лежал в тяжелом состоянии в кралевской травматологии. Наскоро помывшись и вернувшись в комнату, я застал Корвина в странном состоянии. Он смотрел на мою влажную голову и уже не выглядел таким уверенным. Боязливо взглянув на икону архангела Михаила, термовампир пригладил свою бородку:

– Присядьте, Горич. Прежде чем мы с вами пойдем в храм, нам нужно еще раз поговорить, но на этот раз без обиняков. Договорились?

Я сел на кровать и потер лоб. Преждевременно же я расслабился.

– Ну конечно же, мистер Корвин.

Вампир протянул мне небольшой бумажный сверток.

– Во-первых, я хотел отдать вам это.

Я взял протянутое и пальцами нащупал маленький металлический предмет. Лоб покрыла мелкая испарина. Это определенно был мощевик, который дал мне Божко.

Корвин похрустел пальцами.

– Я нашел эту вещицу рядом с вами, когда спасатели вытаскивали нас из вагона, она выскользнула из-под ворота и упала. Тесемка порвалась, потому я взял этот… э…

– Мощевик!

– Да-да, мощевик. Чтобы его не прикарманили зеваки или спасатели, ведь вещица-то серебрянная. – Вампир свирепо посмотрел на меня.

– А-а. Спасибо, мистер Корвин. Вы об этом хотели мне рассказать?

– Нет. – Вампир смерил меня пристальным гипнотическим взглядом. – Вы, наверное, очень хотите узнать, почему я, собственно, позвонил вам тогда домой и пригласил на беседу. То есть вы уже были осведомлены, что я должен позвонить вам, по наводке некоего двойного агента, но вы ведь хотите услышать и мою версию, не так ли?

– Дд-а, наверное, и вправду так. – Я старался увести взгляд в сторону. Мне было очень страшно. Уж больно спокойным был тон вампира, разоблачающий меня в сотрудничестве с «Рош». Я осторожно положил мощевик в правый карман и приготовился слушать.

– Примерно месяц назад со мной вышел на связь мой старый русский приятель, мы подружились еще в Либерии. Он, как вы понимаете, классический вампир – потому как с людьми я не дружу. Приятели и слуги не одно и тоже.

Его фамилия Барченко – она вам мало что скажет (в тот момент я, действительно, еще не знал истории Божко). Этот Барченко – типичный старый коммунист, но, как я всегда подозревал, в глубине души он остался убежденным троцкистом, каким был когда-то. Как и все советские вампиры, он внешне принял идеи Сталина, попавшего под влияние «Рош», но подтачивал систему изнутри. Когда красная империя, исчерпавшая свой идеологический ресурс, наконец, пала, этот Барченко, служивший послом в Либерии, занялся прибыльным алмазным бизнесом. Как вы знаете, троцкистские идеи могут быть осуществимы только с помощью крупного капитала – не только с его участием, а под непосредственным контролем финансовых воротил. Скажу вам так, Горич, как умному и исполнительному шабес гою: троцкизм и есть тот религиозный проект, которым великие древние намерены намертво сковать человечество.

Пронумерованные люди с детства будут воспитываемы не своими родителями, а нами. Полная свобода обернется тотальным рабством, спасение из которого будет невозможным. Религией людей будет поклонение великим древним. В каждой соте-квартире будут поставлены трехмерные мониторы, которые будут включаться в определенное время. Камеры и датчики будут оценивать степень поклонения отдельной особи великим древним. От религиозного пыла будет зависеть судьба людей: чем глубже и ревностней поклонение – тем больше шансов оказаться поближе к кормушке. Люди с малым рвением будут просто уничтожаться. Путем селекции древние выведут совершенного человека – совершенную батарейку. Человечество постепенно деградирует до уровня обезьян. Не вздыхайте так. Это неизбежность, Горич. Так было уже много раз, и так будет всегда. Затем, через несколько тысяч лет рабства, когда и эта система выработает свой ресурс, у человечества появится новый «освободитель» из числа ангелов и все вернется опять на круги своя. Вам, Горич, кстати, повезло со временем – лет тридцать-сорок человечество будет купаться в свободе и удовольствиях, пока мы не реализуем свой троцкистский проект. – Корвин раскраснелся от удовольствия. – Ваше поколение этого еще не ощутит, а вот ваши внуки, пожалуй, станут первенцами нового мирового порядка. – Вампир кашлянул. – Но что-то я отклонился. В общем, этот мой приятель Барченко имеет бизнес с братьями Каричами. Его финансовые интересы вошли в противоречие с интересами мирового вампирского сообщества. Поэтому Барченко был вынужден пойти на контакт с обиличевцами, и уже три года он решает некоторые их проблемы среди вампиров и наоборот. Я попросил его передать кое-что Божко, который, как я уже узнал, скрывается где-то в горах Сербии. Неделю назад Барченко вновь вышел со мной на связь. – Вампир пригладил усы. – Вы должны понять одно, профессор. – Корвин посмотрел на часы. – Время еще есть. Мы боремся с орденом побежденного дракона уже много веков. Со временем мудрецы обеих противоборствующих сторон поняли, что для разумной борьбы друг с другом нужны какие-то правила, как в шахматах. Эти правила никто не обязан соблюдать, но как вампиры, так и «Рош» понимают пользу подобного подхода. Упорядоченная борьба предсказуема и ведется с меньшими потерями. Что я хочу этим сказать? Я бы ни за что не поехал в этот монастырь, если бы мне не позволили сами обиличевцы. Буду говорить прямо: месяц назад я обратился через этого господина Барченко к полковнику Божко с просьбой позволить мне посетить дальние охридские пещеры близ монастыря Биела Магла, где монахи поддерживают в растительном существовании жизни тысячи упырей. Ведь «Рош» отрицает, что они готовят упырей для контрудара. Мол, спящая нежить – лишь фактор сдерживания в большой игре. Это можно легко проверить, потому что вывести упырей из летаргии не так просто, как кажется. На это уходит от трех до пяти месяцев.

Поэтому обманывает ли нас Божко или нет – узнать можно.

Гранд Терион – я думаю, вы знаете, о ком идет речь – обещал использовать все свое влияние, чтобы натовские бомбардировщики напали на Высокие Дечани, Грачаницу и Печку Патриаршию[22] и стерли их с лица земли, если «Рош» не докажет правоту своих слов. Вы понимаете, о чем я? Если Терион исполнит свои слова, начнется великая война, исход которой еще не ясен, но предсказуем. Мы имеем достаточно сил для того, чтобы надеяться на успех.

Теперь вам все понятно?

Я покраснел. Мне стало понятно только то, почему упырей хранят на территории Македонии, которая официально держала нейтралитет в конфликте между Сербией и НАТО, но остальное оставалось для меня загадкой.

– Не совсем, мистер Корвин. Если у вас, как вы утверждаете, есть официальное дозволение «Рош» на посещение хранилища упырей, почему в таком случае вы прибегаете к моей помощи? В этом же нет никакого смысла!

– Ошибаетесь. Хе-хе. – Вампир засмеялся. – Мне-то вы совершенно не нужны, вы нужны старому полковнику Божко.

– Это еще зачем?! – Скрестив руки на груди, я недоуменно уставился на вампира.

Мне уже не было страшно из-за нарастающего возмущения.

– Дело в том, Горич, что обиличевцы не имеют права использовать дипломатию в борьбе с вампирами. Усекли? Нет? Ну ладно, тогда продолжим. Любая дипломатия в деле борьбы добра и зла – они это так называют – рассматривается их духовными лидерами как компромисс со злом, что недопустимо с точки зрения добра: ангелы учат, что у света с тьмой не может быть ничего общего. Как написано в новозаветном послании: «Что общего у Христа с Велиаром?» Сами же вампиры, разумеется, не чураются никакой дипломатии, ведь нам не нужно держать марку, чтобы пускать пыль в глаза политическим лидерам Восточной Европы и недалекой пастве, верящей, что «Рош» может победить только с помощью Божьей. Но и они не такие уж простачки, какими хотят казаться, профессор. За их возвышенными рекламными проповедями стоит вполне земной прагматизм. Божко понимает, что в любом случае ему без дипломатии не обойтись. Но и заветы отцов он обойти никак не может. Поэтому, допуская меня на свой секретный объект в качестве наблюдателя, он якобы хочет меня пленить. Божко официально не давал мне разрешения на посещение объекта, а вам официально заявил, что опасного термовампира Матвея Корвина следует доставить сюда для того, чтобы эксперты «Рош» его обезвредили. Ваша беседа была записана на магнитный носитель и передана в центральный архив. Теперь к Божко не придраться, что он нарушает заветы отцов. Но на самом деле de facto я допущен на объект в качестве международного наблюдателя. Такова сложнейшая и лукавейшая дипломатия сил так называемого добра.

Я неодобрительно хмыкнул. Теперь все стало понятно.

– Да уж. Странная, мягко сказать, у меня в этом деле оказалась роль. Значит, вы осматриваете хранилище упырей и возвращаетесь в Белград как ни в чем не бывало?

– Именно.

– А что же будет со мной?

– Вы поживете какое-то время в монастыре, думая, что я обезврежен, а затем вернетесь в свой университет, ожидая новой директивы Божко. По крайней мере, так должно быть по правилам игры. Но теперь я изменяю правила.

– То есть?

– Вы станете моим заложником. – Корвин сделал уже знакомый мне запрещающий жест рукой: – Давайте обойдемся без истерик. Дело в том, что соблюдение правил великой игры выгодней сильнейшей стороне. Чем слабее противник, тем чаще он вынужден нарушать правила, чтобы использовать временные преимущества. Сегодня «Рош» гораздо слабее, чем наше сообщество, и Божко может пойти на нарушение правил. У меня сильная интуиция, профессор, и я чувствую здесь какой-то подвох. Вы должны знать, что, если все пойдет не по плану, я вас сразу убью.

– Хорошо-хорошо… – Я примиряюще замахал руками. – Я вам вполне верю, мистер Корвин. – Будем надеяться, что вы выполните свою миссию международного наблюдателя успешно и все пойдет-таки по плану. Ведь, кроме вашей развитой интуиции, нет никаких фактов, указывающих на то, что «Рош» не исполнит свой немолчный уговор. Ведь так?

Корвин помрачнел.

– Не совсем. Вы еще помните смерть тележурналиста Настича?

– Да, конечно.

– Так вот, Горич, мы его не убивали. А учитывая, что Настич заявлял на весь мир о реальной угрозе атаки низших упырей, противореча уверениям Божко в миролюбивости македонского проекта, все это выглядит очень подозрительно.

Мой ум отказался что-нибудь воспринимать. Бессмысленно улыбаясь, я глядел на вампира как круглый дурак.

Охридские пещеры

…Корвин тревожно посмотрел на часы.

– Ну все, нам пора, профессор, а то опаздываем. Как говорится – делу время и молитве час.

Мы вышли из кельи и направились в кафоликон. По пути мы встречали спешащих в храм монахов, на бегу торопливо подбирающих рясы, чтобы не наступить на них, – было видно, что игумен Биелой Маглы настаивает на обязательном посещении богослужений. Мы с Корвином перекрестились и вошли внутрь храма. Кроме нас, паломников в кафоликоне не было. Пожилой певчий гнусавым неприятным голосом уже распевал стихиры на Господи Воззвах. Нюансы восточного византийского пения в таком непрофессиональном исполнении звучали отчасти смешно. Чтец прочел Свете тихий на церковнославянском зычным упрямым голосом. Я приложился к древним иконам и частице мощей святого Георгия Победоносца в золоченой раке с изображением дракона. На шкуре дракона был не один большой крест, как на эмблеме ордена побежденного дракона, а множество крестов поменьше, как будто сама чешуя легендарного зверя была в природных символах победы добра над злом. Корвин встал в стасидию, конечно же, не прикладываясь к иконам, и указал мне на правый клирос, где в большой архиерейской стасидии стоял игумен Харитон. Я кивнул головой и стал ожидать окончания службы.

Вечерня шла довольно долго, устав здесь соблюдали получше, чем в сербских монастырях. Я думал о том, каким образом Корвин сможет меня убить, если его вдруг захотят обезвредить обиличевцы? Может ли он сделать это дистанционно или мне банально отомстят его друзья-термовампиры? И кто вообще стоит за убийством Настича? Если вампиры его не убивали, тогда кто? Я этого не знал, но верил, что Корвин своих слов на ветер не бросает. Думать, что тележурналиста убил зачем-то сам Божко, мне не хотелось. Потому что тогда все совсем бы перепуталось: где добро и где зло. Как в джунглях, где все борются лишь за выживание. Самая удачная мысль, которая пришла мне в голову во время вечерни, была такой: лучше вообще не думать, а просто делать все, что тебе говорят, и молиться Богу, чтобы Он спас твою никчемную жизнь. Я не видел себя в этой ситуации в качестве самостоятельного игрока. Но и молитва у меня как-то не шла – все окружающее, даже служба, воспринималось как нечто пошлое. Виной тому, несомненно, были пробужденные словами Корвина сомнения.

Наконец, вечерня закончилась, монахи и послушники, соблюдая регламент, приложились к иконам и святыням, и все пошли на вечернюю трапезу. Я внимательно посмотрел в благородное лицо отца Харитона. Оно показалось мне на удивление знакомым. Где-то я его уже видел, вот только где?

Трапезная представляла собой расписанное в византийском стиле помещение, в котором находилось три стола: для монахов, послушников и паломников. Чтец прочитал молитвы, и отец Харитон благословил трапезу. Все сели.

Игумен ударил в колокольчик на столе, и рыжебородый чтец попросил благословения на чтение жития святого из Пролога:

– Житие преподобного отца нашего Иоанна Дамаскина, честный отче, благослови прочести.

– Его же молитвами, Господи Ииисусе Христе, помилуй нас.

– Аминь.

На столах было обычное балканское угощение: паприка, брынза, маслины, рыбная чорба и превосходное вино. Корвин пил лишь вино с брезгливым выражением лица, я же налег на трапезу с большим энтузиазмом. Монах читал житие преподобного Иоанна Дамаскина – великого христианского богослова и поэта.

Самой почитаемой в Сербии иконой Божьей Матери является Троеручница – икона, по церковному преданию, принадлежала самому преподобному Иоанну – известному защитнику иконопочитания. Как известно, иконоборцы отрубили преподобному руку, и он молился со слезами перед этим образом. И о, чудо! Он приложил руку к плечу, и она срослась так, как будто и не была отрублена. В память об этом чуде и в благодарность святой Иоанн пририсовал иконе Богородицы третью руку…

Троеручница была подарена святому Савве Сербскому, когда он путешествовал по Палестине. Преподобный Савва Освященный – основатель одноименной обители – завещал отдать эту икону «великому Савве», который придет несколько веков позже. Оригинал Троеручницы находится в сербском монастыре Хилендар на святой горе Афон. Значение этой святыни и обители для Сербии признавали все. Даже Милошевич, будучи убежденным коммунистом, прилетал на Афон на вертолете поклониться Троеручнице.

Иоанн Дамаскин издревле был святым покровителем церковного искусства. И как явное благословение святого Иоанна выглядит рождение на многострадальной сербской земле великого церковного поэта двадцатого века Владыки Николая Велимировича. На сегодняшний день Владыка Николай – один из самых читаемых в стране писателей. Даже ангажированный вампирами «сербский Борхес» Милорад Павич не имеет такого успеха. Ближайшее чадо Владыки архимандрит Иустин Попович также был златоустом и вдохновенным богословом. Он воспитал целую плеяду сербских архиереев, стоящих ныне у кормила Сербской церкви.

Мы поели, и игумен благословил читать благодарственные молитвы. Я опять поймал себя на чувстве, что отец Харитон – знакомый мне человек. Минут через двадцать должно было начаться Повечерье[23]. Я подошел к игумену и попросил благословения. Отец Харитон положил ладонь на мои скрещенные руки и внимательно посмотрел мне в глаза.

Увиденное шокировало меня, я наконец понял, где я видел этот взгляд и это лицо, – передо мной стоял повзрослевший Горан! Он, пожалуй, тоже узнал меня, но своим невозмутимым видом дал понять, что лучше не обнаруживать того, что мы с ним приятели детства. За нами все-таки пристально наблюдал лукавый термовампир, который теперь боялся игумена и мог пойти на крайние меры. Надо же! Я не знал, как реагировать на эту встречу: печалиться мне или радоваться.

Отец Харитон услышал от меня те слова, которые вложили в меня Божко и Корвин: мы желаем осмотреть дальние пещеры у Охридского озера, чтобы почтить память тех святых, которые там подвизались. Игумен попросил меня позвать Корвина. Термовампир подошел к нам, сияя лицемерной улыбкой. Отец Харитон не стал благословлять его, да и вампир не складывал руки под благословение. Тем не менее игумен радушно улыбнулся и сказал, обращаясь уже больше к нему, чем ко мне:

– Мы рады, что вы хотите посетить дальние охридские пещеры. Надеюсь, что благодать Божья просветит вас и вы убедитесь в чистоте наших намерений.

Корвин иронично кивнул:

– Аминь.

Отец Харитон сделал вид, что не замечает иронии.

– Завтра, после утренней трапезы, вас отвезет к озеру монах Никодим. – Игумен поклонился.

– Нет, отец Харитон. У меня есть все основания настаивать на немедленном посещении охридских пещер. – Корвин схватил меня за руку. – Профессор Горич смертельно болен и смерть может настигнуть его в любую минуту. Это истинная правда. Я верю, что благодать Божья исцелит его в охридских пещерах. – Он подмигнул мне. – Есть еще надежда, но нельзя терять ни минуты.

Игумен немного подумал.

– Хорошо. Тогда мы поедем сейчас все вместе. – Он попросил послушника позвать монаха Никодима.

Корвин опять изменил тактику, попросив, чтобы игумен с Никодимом ехали впереди. Мы с ним будем их догонять на своем «Фольце». Отец Харитон согласился и на это. Он как бы давал термовампиру понять, что от него не следует ожидать никакого подвоха. Я несколько раз ловил себя на мысли: действительно ли это Горан? Может быть, это просто человек, похожий на Горана, и все остальное дорисовала моя фантазия: впечатлений за последние дни мне хватило. Но я все яснее понимал, что игуменом Биелой Маглы действительно был Горан – тот самый парень, который хотел вырвать зубы вампира Марко Савановича для достижения демонической власти. С чего в принципе все и началось.

Дорога до Охридского озера была непростой, весенние ручьи с гор сделали ее идеальной трассой для экстремальных гонок. Корвин понял, что наш «Фольц» не осилит эту дорогу, и мы пересели в джип игумена. Монах Никодим был рослым человеком атлетического сложения лет тридцати пяти. Он спокойно держал баранку и, казалось, ни на что не реагировал, кроме самой дороги.

Минут через двадцать пять в большом проеме в виде латинской буквы V между двумя отрогами мы увидели серебряную гладь Охридского озера. Зрелище было весьма приятным и внушительным. Садящееся солнце придавало озеру матовый красноватый оттенок. В воздухе запахло свежестью. Дорога начала петлять, и серебро охридских вод скрылось где-то в хитросплетениях пути. Наконец, Никодим остановил машину и обернулся к нам на заднее сиденье:

– Дальше мы пойдем пешком.

– А далеко идти? – поинтересовался Корвин.

– Минут двадцать неторопливым шагом. – Монах раздал нам большие армейские фонари, потому что уже смеркалось. Мы углубились в балканские заросли, продираясь по лесной тропе, светя под ноги фонарями, чтобы ненароком не наступить на какую-нибудь змею. Мы шли цепочкой: впереди Никодим, за ним шел игумен, затем я и замыкал шествие подозрительный Корвин.

Через двадцать минут и вовсе стало темно. Мы остановились у большого валуна.

Никодим произнес гулким профундовым басом:

– Молитвами святого отца нашего Милоша Обилича, Господи Ииисусе Христе, помилуй нас.

Чей-то голос, как у древнего стража из греческой легенды, отвечал:

– Аминь.

Воскресный тропарь шестого гласа?

– Ангельские силы на гробе Твоем. – Отец Никодим знал, что отвечать. Это, как я догадался, были свое-образные пароли для входа на секретный объект.

– Вы чисты душой. – Валун, очевидно приводимый в действие каким-то хитроумным механизмом, медленно отвалился, и мы увидели слабо освещенный вход в охридские пещеры. На этот раз первым вошел игумен, благоговейно перекрестившись, за ним проследовал Корвин, третьим опять я и наконец – монах Никодим. Валун снова затворил вход, и мы оказались в темноте, которую быстро прорезали лучи фонарей. Я подумал: что произошло бы, будь ответ на вопрос неправильным и неизвестный голос не счел бы нас чистыми душой?

Минут через пять-шесть пути надобность в свете фонарей отпала – пещеры были освещены факелами. Мне казалось, что мы опустились в подземелье какого-то средневекового замка. Наверное, так оно и было. Игумен остановился и обратился к Корвину:

– Сейчас мы войдем в малый грот, где могилы самых знаменитых упырей. Вы можете выбрать любой склеп для осмотра. Упыри находятся в состоянии полной летаргии, некоторые – уже более семисот лет. Мы не видим никакой надобности, чтобы пробуждать чудовищ и натравливать их на народ Америки, который по большому счету не виноват в этом конфликте. Это все байки совсем из другого склепа. А здесь уже давно их никто не травит. – Горан указал на вход в малый грот, похожий на приземистую арку. – Идемте.

Мы вошли внутрь. В гроте было около семидесяти каменных гробниц – такие мы можем наблюдать у средневековых государей и князей. На каждом каменном гробе виднелась маленькая табличка с указанием имени, титула, года рождения и первого захоронения упыря.

Корвин с интересом и страхом оглядел это помещение:

– Я примерно так себе все и представлял. – Он повернулся к игумену и монаху Никодиму: – Правда ли, что в дальних пещерах вы спрятали самого Саву Савановича?[24]

– Не совсем так, господин… э…

– Корвин. Лорд Матвей Корвин, к вашим услугам. – Термовампир поклонился. На первый взгляд мне показалось, что он был доволен увиденным. Хоть я мало что понимал в этих вещах, вроде бы никакие работы по пробуждению мертвецов из летаргии здесь не ведутся…

– В малом гроте лежит тело потомка Савы Савановича – известного героя-партизана Второй мировой Марко Савановича. – При упоминании этого имени я вздрогнул. – Это третий гроб от полукруглой ниши в среднем ряду. Если хотите, мы можем его сейчас осмотреть. А сам Сава, как все знают, сейчас на свободе.

– Не надо говорить об этом как о факте! – начал раздражаться Корвин. Между ним и Гораном состоялся небольшой диалог, смысл которого от меня был утаен. Насколько я понял, этот Сава Саванович не подчинялся никакому вампирскому сообществу и был бельмом на глазу мистера Териона.

Горан всем видом показывал, что ему не угоден этот спор:

– Сава для нас совершенно не опасен. Нам незачем ловить его. Ну так что же – желаете осмотреть гробницу Марко?

От этих слов Горана мне стало дурно. На мгновение показалось, что тот субботицкий наш разговор на кладбище продолжается и вся моя последующая жизнь не более чем ужасный кошмар. Только бы Корвин отказался!

Термовампир и вправду отказался:

– Нет, священник, я хотел бы осмотреть сначала большой грот. Здешние мертвецы спят уже давно, здесь не пахнет ни кровью, ни тленом. Даже запах от них какой-то геологический, а не запах разложения и смерти. Но я хочу видеть и большой грот. Ведь, насколько я понимаю, это там находятся тела тысячи низших упырей? – Корвин вопросительно взглянул на Горана.

– Да, это так. Пройдемте.

Мы прошли в узкую арку слева от полукруглой ниши, где горела большая лампадка, настолько большая, что напоминала мне кастрюлю. Мы шли, полусогнувшись, по абсолютно темному коридору, пока не вышли в большой грот. Увиденное поразило мое воображение – это была огромная пещера, площадью не менее двух гектаров, с готическими зарослями сталактитов и высокими потолками. Пещера освещалась тысячью лампад, стоящих на тысяче каменных гробов, и доброй сотней факелов. Чем-то большой грот напоминал огромную пасеку, на которой вместо ульев стояли древние гробы. В отличие от малого грота гробы здесь были без надписей. В полусотне метров от нас находилась такая же полукруглая ниша, как и в малом. В этой нише стоял престол. Судя по некоторым деталям, здесь часто проводились службы. По гроту ходили десятка два человек в подрясниках и монотонно читали молитву. От этого по пещере шел гул. Корвин зажмурился – ему стало плохо. По всей видимости, он преувеличивал способность вампиров переносить благодать от предметов культа и молитв верующих. Горан объяснил ему причину недомогания:

– Как видите, господин Корвин, ни о каком выводе нежити из летаргии здесь не может идти и речи – скорее наоборот. На плите каждого гроба в большом гроте стоит лампадка, где горит четверговый пасхальный огонь. Также вы видите македонских монахов, непрестанно творящих Иисусову молитву. Поэтому вам и стало плохо, господин Корвин. Без нас нежить может постепенно восстать и вырваться наружу. Лишь благодать Божья сдерживает их в гробах.

Корвин вспотел. Он сел на предложенный Никодимом стул и разорвал ворот рубашки:

– Почему бы вам попросту их всех не убить?

– Вы знаете ответ. Здесь находятся побочные явления вашей деятельности. Спящая нежить – самый опасный ваш враг. Зачем же мы будем уничтожать свое секретное оружие? Все эти вурдалаки связаны заклинательными молитвами монаха Геронтия, они не могут причинять вред людям. Единственное, на кого они смогут обрушить всю свою потустороннюю ненависть, – это вампиры. Поэтому, уничтожив «Рош», вы пробудите самого опасного демона из глубин вашей же природы.

Корвин улыбнулся и посмотрел на меня:

– Вот видите, Горич, каково лукавство обиличевцев? Ангелы здорово охраняют свои стада.

Термовампиру действительно было очень плохо. Отец Никодим опустил руку в карман своей рясы. Я думал, что он достанет сейчас какое-нибудь лекарство, но он вытащил большой пистолет и направил его прямо в голову Корвина:

– Слушайте меня внимательно. Это оружие заряжено серебряными пулями. Не советую пытаться противостоять нам. В большом гроте ваши силы не велики, вы даже и при всем желании не сможете самостоятельно добраться до выхода. Если начнете активное сопротивление, мне ничего не останется делать, как пристрелить вас. Понятно?

Корвин заскрежетал зубами от ярости:

– Вы знаете, что обещал сделать мистер Терион?!

– Да, мистер Корвин, – в разговор вмешался Горан. – Он обещал разбомбить Печ, Дечани и Грачаницу, если мы действительно готовим упырей для контрудара. Мы же, как вы сами в том убедились, этим не занимаемся. Недели полторы назад здесь побывал господин Барченко, который проинспектировал объект и пришел к таким же выводам. Он и может подтвердить это перед самим Терионом. – Горан внимательно посмотрел на термовампира. – Я не думаю, что Терион будет начинать войну только из-за вас. Насколько я понимаю, свои вас недолюбливают. А кто вообще кого долюбливает?

Корвин удивленно уставился на игумена:

– Какого чёрта?

Никодим легонько ударил его рукояткой пистолета по голове:

– А ну, не выражайся, упырек. А то мы тебя сейчас похороним в большом гроте, среди безродных ублюдков, а не в малом, где почивают аристократы.

Корвин притих. Из темноты входа вышли два монаха, всунули кляп в рот вампира и обмотали его тонкой проволкой.

– Серебряные нити, – пояснил Никодим.

Затем Корвина увезли на том самом стуле, где он сидел. Я только теперь обратил внимание, что стул был с колесиками.

– Ну, а теперь, – Горан дружелюбно посмотрел на меня, – ты, Милан, наверное, ждешь от меня объяснений?

Глава 4. Четверговый огонь

Запрещает тебе Господь, упырь, возлежащий во гробе и творящий под луной мучительство человецам. На древе сопротивные силы погубивый, солнцу померкшу, земле колебшейся, и гробом отверзающимся, и телесем святых восстающим Христе глаголет тебе, упырина: убойся, изыди в свой тартар, даже до уготованного великого дне судного. Заклинаю убо тя вселукавый, и нечистый, и скверный, и мерзеный, и чуждый душе, силою Иисус Христовою, всякую власть имущего на небеси и на земли: изыди в смерть паки смерти. Ни страхованием, ни козлогласованием, ни иными бедами человецам вредящим, упырина, изыди в свой тартар…

Монах Геронтий: последование обряда «Запрещение вампира».

Одиссея мальчика Горана

Горан, точнее, отец Харитон – думаю, будет правильней называть его так – показал мне пещеры: большой и малый гроты. Это была интереснейшая экскурсия. Он поведал и некоторые подробности своей жизни. Мой субботицкий друг совершенно изменился; а я-то грешным делом считал, что из него может получиться лишь какой-нибудь бандит. Но жизнь в очередной раз удивила меня.

Корвина увезли два рослых монаха в особенную келью, где с древних времен приковывали буйных бесноватых. В этой келье он будет томиться без пищи и воды, пока совсем не иссякнут его силы. Затем его судьба будет зависеть от выбора слепого полковника. На вопрос, что скажет Лондон, игумен ответил мне, что вампир Барченко более выгоден в этой ситуации мистеру Териону, потому что Барченко русский, поэтому он ближе сербам и не имеет этих аристократических предубеждений Корвина, сильно вредящих общему вампирскому делу.

Терион иногда стравливал между собой вампиров, предоставляя все права победителю. За это никто «из своих» не мог его упрекнуть: не их ли девизом было – выживает сильнейший? Корвин здесь проиграл и весь свой гнев направит теперь не на Териона, а на Барченко, который сумел ловко его подставить. Славянские вампиры вообще-то живут своей особенной жизнью. Они индивидуалисты и не подчиняются англоязычному сообществу упырей. К примеру, тот самый Сава Саванович – упырь необычайной мощи, который, бывало, уничтожал даже своих приятелей вампиров-австрийцев в Воеводине и Венгрии. Он никогда не склонялся перед аристократами Европы, хотя был одной природы с английскими вампирами. Говорят, что деспот Сава покинул орден дракона после того, как турки все-таки воцарились на Балканах, и остался в Сербии, тогда как другие черные рыцари – как тот же Корвин – поспешили укрыться в Англии.

Скорее всего Корвина через месяц отпустят и отправят в Лондон, а интересы ордена побеждающего дракона в Сербии будет представлять более нейтральный и предсказуемый Барченко.

Мы вышли из охридских пещер уже ночью и медленно поехали в монастырь. Фары джипа разрезали ночную тьму и распугивали ящериц. Приехав в Биелу Маглу, мы отправились в игуменскую келью, а Никодим пошел в конак, чтобы забрать вещи Корвина. Хотя Горану, как игумену обители, нужно было рано вставать, он нашел для меня время и рассказал в общих чертах, что произошло с ним после того нашего субботицкого разговора, разделившего наши судьбы и превратившего мою жизнь в непрестанный кошмар, становившийся с каждым годом для меня все безысходней. Это была самая удивительная история из всех, которые я слышал.

…Когда Горан выкрикивал мне вслед проклятья, он уверился, что талисман Савановича должен достаться только ему одному. Никому нельзя доверять! Права была его бабка – не допускай до тайны никого, иначе будешь жалеть всю жизнь. Как он был глуп, доверившись Милану! Вдруг этот сопляк расскажет все учителям, отцу и они подымут вокруг этого дела шум. Хотя вряд ли – кто ему поверит? Но рисковать все равно было нельзя. Надо побыстрей брать быка за рога, а то действительно станет поздно.

Уже на следующий день Горан в одиночку пробрался на кладбище, вооруженный лопатой и старинными чугунными щипцами, которыми его дед-коновал вырывал лошадям больные зубы. Он также взял с собой маленькую бутылочку раки для храбрости. Для начала он зашел в храм, где мы обычно сидели и травили разные страшные истории. Достал из кармана маленький стаканчик и плеснул туда раки. Поморщился и выпил ее одним большим глотком. Огненная жидкость обожгла рот и горло, Горан делал большие усилия, чтобы тут же не извергнуть содержимое желудка. Как может старый кузнец Йован пить по целой бутылке этой гадости каждый день! И тут он услышал шаги и разговор взрослых. Голоса доносились как раз оттуда, где были вампирские захоронения. Горан резво забежал в алтарь, на то самое место, где я обычно прятался во время наших игр, возле старой фрески святой Петки. Он притаился, как заяц под кустом, и напряг слух. Голоса усилились так, что можно было разобрать слова:

– …Ты уверен, что это здесь?

– Ищи-ищи, могила должна быть без креста. На ней еще анемоны высажены. – Ночная темнота озарилась красноватым пламенем керосинки. Горан хоть и был безмерно удивлен явлением незнакомцев, все же отметил про себя, что Милан был прав, называя эти красные цветки анемонами.

– Вот эта? Которая без креста?

– Точно. Давай теперь копать. – Горан незаметно высунулся и посмотрел в алтарное окошко. Два человека в черных балахонах-накидках, из тех, что носят католические монахи, разрывали могилу партизана Марко! Горан рассердился: не иначе как Милан рассказал кому-нибудь о секрете магической власти зубов субботицкого вампира. Ведь сам он больше никому об этом не говорил. Горан затаился и наблюдал, как при свете керосинки двое неизвестных откапывали тело Савановича. Десять минут пролетели как одно мгновение. Сейчас они вырвут у него клыки, и все будет кончено – надежда на красивую жизнь улетучится. Опьянев от раки, он хотел выйти к гробовщикам, чтобы потребовать для себя хотя бы один зуб, иначе все расскажет селянам. Если же они захотят убить его – пусть так, ведь все равно его жизнь без магии окажется пустой и несправедливо серой. Но его остановил сердитый возглас одного из копавших:

– Э! Да наш герой где-то гуляет! – Они потоптались на месте, отбросив лопаты. – Что будем делать? – Горан понял, что могила оказалась пустой.

– Для начала давай обратно закопаем могилу. – Эти ребята, кто бы они ни были, ловко управлялись лопатами: через восемь минут они уже совсем закончили, умудрившись положить на взрыхленную землю слой дерна с растущими анемонами, который предварительно ловко сняли.

– Ну и все! – Капюшон воткнул лопату в землю. – Дальше-то что будем делать?

Собеседник присел на корточки и взял в руку горсть земли.

– Пробужденный вампир обычно поселяется вблизи своего первого захоронения. Насколько я понимаю, он не здесь был похоронен?

– Что, неужели поедем в Белград?

– Да нет, в первый раз он был похоронен возле Душана, там его и возьмем.

– Возле Душана? А я-то думал… Ну это ладно. Далековато будет. – Человек почесал лоб под капюшоном. – А справимся, как думаешь?

– Надеюсь. – Незнакомцы задули керосинку, взяли лопаты и пошли по направлению к Субботице. В само село не вошли, а остановились ночевать под открытым небом, на небольшой полянке. Горан притаился рядом в кустах – бабушка никогда не беспокоилась о нем, и он мог отлучаться из дому хоть на несколько дней. Ей было, в общем-то, все равно. Чутко прислушиваясь к негромкому разговору незнакомцев, Горан понял, что они каким-то образом хотят изловить вампира, но вроде бы не преследуют цель вырвать ему зубы. Это было весьма утешительно. Хотя кто знает, что у них на уме?

Оказывается, клоунский – как его обозвала бабка – обряд «запрещение вампира» на субботицком кладбище не сработал, и Марко сумел выбраться из могилы. Эти странные люди просто хотят завершить то, что не удалось отцу Димитрию и югославским ученым. Горан узнал, что Душаном они называют большой дуб в Боснии, где-то в ущелье близ планины Сербской. Этот дуб был священным деревом у местных язычников. О нем упоминает в своих летописях еще Лициний Марон. Мол, местные поклонники запрещенного в Риме культа Вакха во множестве собирались под этим дубом, уже тогда мощным, но еще молодым деревом, и устраивали свои ужасные мистерии, сопровождаемые пьянством и членовредительством.

Христианство прекратило сборища в священных рощах и поклонение деревьям язычников, но место совершения мистерий стало местом укрытия злейших разбойников империи – Душан горделиво стоял в горном ущелье, куда вели лишь редкие, поросшие колючими кустарниками тропы. Можно было легко проследить, кто собирается пожаловать в ущелье, поэтому разбойники, выставив стражу, могли не опасаться неожиданной облавы. Из-за уникальных условий места партизаны отряда Марко остановились тогда именно в этом ущелье, которое жители близлежащих селений называли просто бесовым: злая память о вакхических празднованиях передавалась из поколения в поколение, и молва об ущелье шла нехорошая. Даже охотники не любили это место – считалось, что оно приносит неудачу и гибель. Звери здесь не селились, и даже вездесущие птицы редко заглядывали в эти края. Одним словом – гиблое место. Только древний дуб поражал всех своей жизненной силой. Но каков был ее источник, никто не мог сказать однозначно. Марко Саванович был похоронен первый раз именно возле Душана, где когда-то прятался от усташей партизанский отряд «Красные дьяволята».

Несознательные вампиры, пробужденные после своей физической смерти, почти всегда не осознают, что с ними произошло. Управляемые неясным импульсом, они обычно обитают возле своих могил, пугая прохожих и нападая на самых неосторожных. Горе тому, кто испугается нападающего вампира. На самом деле нечисть не обладает такими силами, как это живописует кинематограф, поэтому главным оружием вампиров является наведение парализующего ужаса. Достаточно ударить низшего упыря дубиной, чтобы отбить у него охоту к нападению, но, если жертва цепенеет от ужаса, она быстро погибает. Однако ведь трудно не испугаться, когда на тебя нападает настоящий злобный вампир…

Хотя погребение Марко в бесовом ущелье было бутафорским, туманное вампирское сознание могло привести его прямо к Душану – в это благоприятное для нежити место. Поэтому неизвестные охотники на вампиров – Горан понял, что это были именно охотники на вампиров, – направлялись в Боснию, чтобы найти и обезвредить Марко Савановича. Горан надеялся, что он сможет вырвать его зубы, после того как они с ним разделаются. Он быстро добрался до Субботицы. Бабка курила табак и варила сливовый компот или варенье – она ложилась спать поздно.

Горан рассказал ей все, с чем ему пришлось столкнуться на кладбище. Бабка, скрывая любопытство, снисходительно покачала головой:

– Говорила же я отцу Димитрию, что он не убил упыря, но поп лишь отмахнулся, мол, иди, старуха, отсюда, ты, как и твой праотец Савва, такая же шарлатанка. Так прямо и сказал – шарлатанка. А на самом деле он просто завидовал. Самый страшный враг попа – это соседний поп. Хоть наш с тобой пращур упокоился пару веков назад, Димитрию его слава борца с нечистью покоя не давала. – Бабка поправила платок на голове. – А Савва-то наш, скажу тебе честно, никакой не шарлатан – он свое дело знал, за что нечисть его и погубила.

– А кому ты отдала свои бумажки?

– Какие? Обряд «запрещения», что ли?

– Ну да.

Бабка задумалась.

– Ученые все здесь ходили-бродили, рыскали по Субботице. Я разговорилась с ними и сразу же поняла, что им нужно. Тогда и сказала, что у меня есть то, что им так необходимо – последование обряда «запрещение вампира», рукой покойного Саввы написанное. Но написал его какой-то монах Геронтий, кажется, давным-давно, еще до нашествия турков. Вот тогда они на меня уже по-другому посмотрели! Предложили мне за эти бумаги большие деньги, но я не взяла.

– Почему? – удивился Горан.

Бабка затянулась папироской и помешала компот большой деревянной ложкой.

– Мне как раз в ночь перед тем приснился покойный отец Савва и давай ругать меня за ворожбу. Он вообще мне часто снится в канун полнолуния. Так вот, чтобы во сне уйти от его обличений, я и спрашиваю его, как мне поступить насчет записей, которые ученые хотят у меня купить. А могу ли я их продать? Задумался эдак старик и говорит мне, чтобы я отдала последование, но взамен попросила, чтобы Тито перенес его прах из Венгрии в родную Субботицу. – Бабка выплюнула папироску – она всегда их жевала и выплевывала в большую миску, после того как они прогорали. – Я относилась к явлениям покойного всегда с почтением… Ах да, Савва сказал, что, если Тито не исполнит его воли или, получив последование, ученые обманут ее, младший сын маршала непременно погибнет. Я и передала все это ученым – они переглянулись и быстро согласились, особенно когда услышали, что я отдам бумаги бесплатно. Но один такой фрукт, партийный вроде, взял мои слова на заметку. Уж больно ему не понравилась фраза о смерти сына Тито. Конечно, после этого кладбищенского спектакля все разъехались, а прах нашего с тобой прадеда, естественно, никто переносить на родину не стал. Я полагаю, что эти ученые даже не стали об этом извещать Иосипа Броза. А зря, Тито бы меня понял… – Бабка задумалась на несколько мгновений, словно вошла в очередной колдовской транс. Очнувшись, она улыбнулась, что бывало с ней довольно-таки редко. – И что же ты думаешь, Горан?

– Что?

– Через год внебрачный семилетний сын Тито от этой финтифлюшки Кобыльки погибает. Его сбила машина. – Бабка смотрела на Горана торжествующе. – Вот так-то шутить с нашим прадедом! Через неделю после того ко мне приехали два человека из спецслужб и обвинили меня в нанесении порчи. Мол, я виновна в смерти маршальского сына. Тогда я им и сказала: а я предупреждала, что это может случиться – гибель ребенка! Виноваты во всем ученые, а я лишь передала волю покойного. По мне, так лучше было взять за последование деньги, чем играть в опасные игры с Тито. Но с нашим Саввой шутить еще опасней. Вот! Ох, и натерпелась я тогда, Горане. Меня они долго мучили, но в конце концов отпустили с миром.

Горан неожиданно вспомнил, о чем всегда хотел спросить у бабки, но все время забывал:

– А откуда, бабуль, ты узнала, что зубы Марко Савановича могут принести мне удачу?

Бабка налила компот в кружку и дала ее Горану.

– Это старый ведьмовский обычай – носить клык вампира на шее. Я же тебе рассказала, как все нужно обставить!

– Ну да. Но я хочу знать, откуда ты это узнала?!

– Я же ведьма, Горан, мне многое ведомо. – Старуха криво улыбнулась. – Между прочим, Марко Саванович и товарищ Тито были друзьями с детства.

– Это я знаю… но вот ты, например, носишь зуб вампира на шее?

– Я – нет. – Бабка посмотрела в кастрюлю с компотом, как в глубокий колодец. – А мне это и не нужно.

– А мне, значит, нужно?

– Решай сам. – Бабка пожала плечами. – Знаешь, в чем секрет жизненного успеха Тито?

– Нет.

– Зубы вампира… Они с Марко повесили по клыку знаменитого Савы Савановича на шею. Это было очень давно, еще до убийства Фердинанда. С тех пор дьявол стал покровительствовать друзьям, но, как видишь, Марко был порабощен злом и сам превратился в вампира. Ну, а товарищ Тито надеется дожить до глубокой старости, меняя жен и любовниц. Страна при его правлении расцветает, как бутон пышной розы. Он окружен любовью близких и пользуется уважением капиталистов-американцев и коммунистов-русских. Ах, какая прекрасная судьба, правда ведь? Хотел бы ее повторить?

– Ага! Кто бы спорил? Но, бабуль, они и вправду сделали это – вырвали зубы?! Что же! А со мной не может произойти что-нибудь подобное? Я имею в виду: не повторю ли я судьбу Марко? Титовская-то меня вполне устроит. – Горан ухмыльнулся. – Глядишь, еще чего, превращусь сам в вампира. Может быть такое?

Бабка невозмутимо ответила:

– Может, почему нет?

Горан задумался. Его бабка обладала каким-то неестественным, нездоровым спокойствием. Это его порой в ней восхищало, порой – раздражало. Сейчас скорее раздражало:

– А откуда они взяли клыки Савы Савановича?!

– Не знаю я. Конечно, вряд ли они их вырвали. Сава Саванович – серьезный вампир. – Бабка пожала плечами. – В общем, не знаю, люди так говорят.

Людьми бабка называла преимущественно колдунов и ведьм. Для обычных, несведущих людей она находила другие слова: народ, сербы или крестьяне. «Люди говорят» – это у нее значило, будь уверен, что это так – люди лгать не будут. Горан, зная, на что способна бабка, мог надеяться, что ее простой рецепт обретения счастья сработает. Простые дедовы щипцы, немного смелости – и он может повторить счастливую судьбу Тито. Но это ее спокойствие просто сбивало с толку, ведь он был ее единственным внуком. Чертова ведьма! Горан мог превратиться в одного из ужасных демонов, а ей хоть бы что. И Горан рассказал, что охотники за вампирами собираются изловить Марко Савановича в Боснии у священного дуба язычников – Душана и он хочет последовать за ними.

Бабка закурила новую папироску.

– Я знала, что это произойдет.

– Что именно? – удивился Горан.

– Савва опять явился ко мне пару ночей назад. Он принялся, как всегда, ругать меня за мою ворожбу. Не люблю я его обличений, поэтому и спросила: что мне делать с моим внуком? Он, дескать, совсем отбился от рук. Попросила его помощи. Это не из-за того, что ты меня действительно волнуешь, Горан. Просто не могу слушать, как он меня ругает. Тогда наш пращур задумался, почесал бороду и говорит: «Возьму-ка я его к себе». – Бабка многозначительно замолчала и посмотрела на внука, пыхтя папиросой.

Горан нахмурился.

– На что ты намекаешь, бабуль? Что меня Марко убьет и я переселюсь в мир иной?

– Я не знаю, что он там имел в виду, Горан. – Бабка зажевала папироску, хотя та еще не прогорела. – Но, если ты придешь к Савве, как он и обещал, скажи ему, что я все поняла и завязываю с ворожбой. И пусть он меня больше не беспокоит по ночам! – Она сжевала папиросу прямо с углем и выплюнула ее в миску.

Горан посмотрел на нее с нескрываемым удивлением.

Она продолжила:

– Ты знаешь, где находится этот дуб Душан? Нет? Тогда слушай… Доезжаешь до Сараево, от него ходит автобус до Мриеполья, оттуда тебе придется идти пешком до бесова ущелья. Запомнишь? Бесово ущелье – истинно колдовской край. Тебе придется поторопиться, внучок, а то эти твои охотники заберут волшебные зубы. Тогда будешь сапоги тачать. – Бабка потеряла к нему интерес и стала помешивать компот, бормоча под нос какие-то заклинанья.

Ранним утром Горан отправился на попутках по маршруту: Кралево – Белград – Сараево. Бабку он с тех пор никогда не видел, он даже не попрощался с ней перед отъездом – не хотелось ее будить. Перестала ли она с тех пор ворожить или нет, никому не известно. Ее последующая жизнь, как и последующая смерть, скрыта от людей.

Горан добрался до Мриеполья почти за двое суток. Погода стояла теплая, и он мог ночевать на улице под открытым небом. Мриеполье было одним из тех суровых поселений боснийских сербов, где мусульманину появляться небезопасно. Его здесь напоили и накормили, но и стали справляться, что он здесь делает и почему задает такие странные вопросы. Хорошо, что еще были каникулы, к тому же Горан был мастером придумывать небылицы.

Жители Мриеполья хмурились, когда он спрашивал их о бесовом ущелье и о Душане. Над этим ущельем витала какая-то мрачная тайна, которой местные сербы не хотели делиться с окружающим миром. После долгих расспросов Горан наконец узнал путь к Душану – дуб рос километрах в пятнадцати к югу от Мриеполья. Идти следовало горными тропами, и был большой риск заблудиться. Горан вырос в деревне и с самого раннего детства сроднился с природой. Он знал, как ему выжить в самых дремучих лесах и как найти дорогу назад. Он не мог заблудиться, не станет же он, как Гензель и Гретель, кидать на землю хлебные крошки, чтобы не потеряться в лесу. Горан будет делать зарубки на деревьях своим перочинным ножом.

Мальчик вышел из Мриеполья с утра, а добрался до Душана к вечеру, когда уже смеркалось. Луна начала убывать, но была еще внушительных размеров, освещая это чудо света – древний дуб Душан. Под его ветвями могло расположиться небольшое войско. Самая нижняя кряжистая ветвь, которая вырастала из ствола метрах в семи-восьми от земли, надломилась и лежала на земле, как парализованная рука одинокого великана. Но сам дуб зеленел, как и другие деревья.

Ущелье было похоже на сказочную долину. Но это была какая-то недобрая сказка: скорее она напоминала одну из тех страшилок, что дети рассказывали друг другу на заброшенном субботицком кладбище. Горан остановился в тридцати метрах от дуба возле затухшего кострища – кто-то явно посещает это место. Может быть, незнакомые охотники на вампиров уже изловили Марко? Тогда он зря сюда приехал. А может быть, и Марко разделался с этими людьми. Тогда приобретали отчетливый и зловещий смысл слова бабули о том, что отец Савва хочет забрать его к себе. Горан поежился, ему было прохладно, но он не испытывал желания запалить костер.

Он посмотрел в сторону Душана: на ветвях этого могучего дуба можно было вполне устроиться на ночлег. Горан, стараясь не шуметь, подошел к Душану вплотную и вскарабкался на завалившуюся ветвь. По ней он поднялся к стволу. Горан довольно ловко лазил по деревьям. Взобравшись на четвертую от земли ветвь, как на четвертый этаж, он с восхищением посмотрел в долину: зрелище открывалось удивительное.

Ночную тишину прерывали трели цикад и соловьев. Изредка откуда-то с гор доносилось уханье совы. Луна освещала растительность и придавала ущелью зеленовато-мшистый оттенок морского дна в ненастье. Дуб высился над всеми другими деревьями, как исполин. Словно куст в весенней траве, стоял он посреди ущелья, которое сверху напоминало Горану гигантскую женскую туфельку. Ветра в ущелье не было, поэтому место для ночлега вполне подходило. Он достал из кармана веревку, чтобы связать несколько отрезанных перочинным ножичком ветвей, смастерив что-то наподобие лежанки. Заодно он прикрепил ее к большой ветви, чтобы обезопасить себя от падения – с такой высоты это грозило смертью. Горан посмотрел наверх и увидел метрах в пяти ближе к луне большое дупло, в которое он мог вполне пролезть. Однако дупло могло быть обитаемым. Вдруг там живет неясыть или того хуже – змеи? Горан решил разведать, так ли это, повесил рюкзачок на ветвь и вытащил фонарик. После этого полез к дуплу.

Первое, что его здесь поразило, был запах. Здесь пахло как в берлоге медведя, пусть не так сильно, но все же. Как будто в дупле обитала не просто сова, но какой-то хищный зверь. Это был запах тлеющей плоти, какой бывает на скотобойнях. Горан осветил внутренность дупла. Он думал увидеть кости, но здесь не было ничего, кроме какого-то полусгнившего тряпья. Дупло было большим, Горан мог даже стоять в нем полусогнувшись. Мальчик решил заночевать здесь, несмотря на неприятный запах. Наверное, тут умерла какая-нибудь змея или птица, останки животного неприметными объедками валяются где-нибудь в углу. Вообще-то в дупле было неплохо: отсюда хорошо видно кострище и можно наблюдать за передвижением неизвестных охотников на вампиров или самого Марко Савановича, если они вообще появятся. Он уже сильно устал, а в дупле он мог выспаться, не опасаясь, что упадет с дерева и расшибется в лепешку. Горан спустился за рюкзаком и вернулся в дупло. Достал свою курточку и накрылся ее как одеялом. Сон сразил его сразу же, как пуля на поле боя.

Сон его был полон беспорядочных видений – обрывков дневных воспоминаний, связанных каким-то страшным предчувствием: он умрет, и ничто не сможет этому воспрепятствовать.

В середине ночи Горан вдруг почувствовал болезненный укол в сердце и проснулся. Сначала он ничего не мог понять и решил не обращать на эту боль внимания и спать дальше. Но внезапно листва зашумела так, как будто на ветви Душана села большая птица. Горан встревожился. А что, если это вернулась сова – хозяйка этого жилища? Конечно, он мог справиться с большой совой в дупле дерева, хотя среди детей ходили слухи о совах-людоедах, ворующих младенцев. Но все это, конечно, сказки. Сова – это не так и страшно. Единственное, что при этом пугало – ее жилище было не в простом дереве, а в Душане. Вдруг эта птица все равно что Душан среди деревьев? Не дай бог, конечно. Шум тем временем усилился. Теперь ему уже казалось, что это не птица, а медведь ползет по дереву. Медведи… Да, они лазят по деревьям за медом диких пчел… Но вряд ли похищают мед по ночам – ничего ведь не видно. И не живут они на деревьях. Если, правда, это не какой-нибудь особый медведь – Душан среди медведей. Горан не был трусом, но теперь ему стало по-настоящему страшно – шум подбирался к его вынужденному убежищу все ближе. Кто там: зверь или даже человек?! А если это вампир Марко Саванович ползет в свое логово?! Что интересно он сделает, обнаружив в своей «квартире» нежданного гостя? Вряд ли обрадуется. Или, может быть, обрадуется… легкой поживе.

Лоб Горана покрылся холодной испариной. Бабка отдала его покойному отцу Савве, как белую овцу для какого-то языческого жертвоприношения. Ужас! Забравшись в дупло, он сам себя загнал в ловушку – в ветвях Душана еще как-нибудь можно было сбежать от зверя или вампира Марко, но из дупла выхода нет. Горан прижался спиной к дереву и посмотрел в отверстие, как в окно: в летней лунной ночи тремя большими бриллиантами сиял пояс Ориона. Наконец, шум прекратился возле самого входа в дупло. Горан никогда бы не подумал, что его сердце может так громко и быстро стучать.

Он смотрел на пояс Ориона и вспоминал молитвы, которые он когда-либо слышал. Но ничего не приходило ему на ум. Беззвучно, одними губами он позвал покойного отца Савву:

– Отец Савва, помоги! Прости, что я смеялся над тобой! Я больше никогда-никогда не буду этого делать! Я не хочу пока к тебе. Как-нибудь потом, ладно? Я хочу жить!

Горан увидел, как за край дупла ухватилась человеческая рука. В свете луны она казалась синей, а может быть, она и была такой. Горану показалось, что это женщина. Почему так? Да потому, что у пальцев руки были непомерно длинные ногти, больше похожие на когти! Если это женщина, то она давно не делала себе маникюр. Появилась и другая рука, такая же синяя и когтистая. Иного и быть не могло – это был вампир Марко Саванович, у которого он так дерзко хотел вырвать зубы. Теперь Горан понял, откуда этот безобразный запах и полусгнившее тряпье.

Это было жилище вампира!

Он вжался спиной в дерево и загипнозированный наблюдал, как под поясом Ориона появилась копна седых длинных волос. Появились и плечи, вампир заползал в свое логово. Обостренный страхом слух Горана уловил хрюканье и нечленораздельное мычание Савановича.

Горан сжал в руках веточку и сдавил ее – она хрустнула. Саванович вздрогнул, как паук в сети. Вампир почувствовал, что в его логове кто-то есть, кто-то живой, с бьющимся сердцем, гоняющим по венам и артериям волны теплой крови. Давненько он ее не пробовал…

Тут нервное напряжение Горана дошло до своего предела: он истошно завопил, стремительно подполз к краю дупла и пнул вампира изо всех сил прямо в лицо. Все это произошло неожиданно как для вампира, так и для самого Горана, который сквозь мысленный туман услышал звук падающего, продирающегося сквозь ветки Душана тела. Звук удалялся, пока не завершился шлепком, как заключительным аккордом короткой пионерской песни. Горану показалось, что на землю плюхнулся мешок картошки. Он облегченно выдохнул и сразу же потерял сознание.

Почему-то в обморочном мареве ему привиделись змеи и пустыня. Вокруг него ползали черные злые гадюки, желтопузые ехидны, рогатые поскоки, тонкие цветастые полозы. Он не мог сделать ни шагу, опасаясь разозлить гадов. Они ползали рядом с ним и злобно шипели. Горан дрожал от страха: зачем вокруг расползаются эти змеи? Откуда они вообще взялись и что хотят? Нет более подходящей твари на земле, чтобы уподобить ее злу. Пауки агрессивны и злобны, ядовиты… но в них нет мудрости. Они подчиняются простейшему вампирскому инстинкту – сосать соки из жертв, но не имеют представления о добре и зле. Паук похож на бессознательное зло наподобие низших упырей, находящихся в обморочном состоянии. Змеи же – совсем другое дело. Они злы и мудры, хладнокровны в покое и яростны в гневе. Их взгляд ничего не выражает, и в то же время в этих немигающих глазах сквозит какой-то сверхчеловеческий ум. Большая черная гадюка посмотрела на него этим мудрым бесстрастным взглядом и быстро поползла к нему. Что она от него хотела?! Почему она ползет к нему?! Почему…

– Почему?! – Горан очнулся от того, что кто-то легонько хлопал его по щекам.

Мальчик стал брыкаться:

– Почему?!

– Все нормально. – Голос был успокаивающим, с легкой тенью раздражения, но без злобы. – Спокойно, спокойно, парень, тебе очень повезло. – Чьи-то руки держали его мертвой хваткой. В дупле помимо него находилось еще двое людей. А люди ли это вообще? Змеи из ночного видения еще не оставили сознание. Голос продолжал его успокаивать, руки, которые его держали, были очень сильными. Они были просто могучими. – Не представляешь, как тебе повезло. Да не трепыхайся ты, дурачок! Мы твои друзья. Ты только что чуть не угодил на обед к вампиру.

Горан перестал вырываться из железных рук незнакомца и немного успокоился. Это были те самые охотники на вампиров, которые откапывали могилу Савановича в Субботице. Он узнал их по балахонам и голосам.

– Я-я знаю… Марко мертв? Вы же убили его? – Горан тревожно посмотрел на среднюю звезду пояса Ориона – две крайние заслонили фигуры незнакомцев.

– О! Гляди-ка. Он знает нашего Марко. Мне все больше это кажется странным. Откуда ты знаешь это имя? – Правая фигура в балахоне зловеще покачнулась. Говорил тот человек, который держал его. – Кто ты, парень? И что ты вообще здесь делаешь? Ты что, следил за нами?

Горан понятия не имел, кто были эти люди и насколько они были опасны. Быть может, вампир Марко Саванович – тварь намного безобидней, чем эти товарищи. Может, охотники на вампиров как гробокопатели, преступники и осквернители могил, которые лучше убьют нечаянного свидетеля, чем отдадут себя в лапы полиции. Но происшествие с вампиром словно выжгло весь его страх. Если они и захотят убить его, то сделают это быстро, без особых мучений. В них не чувствовалось жестокости, и Горан отвечал уверенно:

– Я ищу то же самое, что и вы! Мне нужен хотя бы один зуб Марко Савановича. Я думаю, это будет справедливым. Я никому ничего не скажу, потому что сам хотел сделать то же, что и вы. Отдайте мне клык Марко!

– Зуб?! – Голос, судя по интонации, сильно удивился. – О! Похоже, парень очень напуган и бредит. – В голосе появились нотки сострадания и волнения. – Ты, мальчик, сможешь спуститься с Душана самостоятельно?

Горан кивнул головой. Он все больше успокаивался – эти люди не хотели причинить ему вреда.

– Да, со мной все хорошо. Только мне немного страшно. Он… жив?

– Не бойся, мы связали Марко лучшими серебряными нитями. Он не сможет даже шелохнуться. Давай, спускаемся.

Горан осторожно слез с дерева. За ним спустились и охотники. Балахоны разожгли костер и поставили на огонь котелок с водой. Языки пламени лизали ночь в бесовом ущелье. Рядом с костром лежало тело Савановича, обмотанное грубой холщовой тканью, как погребальным саваном. Но он был жив, охотники не убили его, а только связали «лучшими серебряными нитями». Почему?

Охотники напоили Горана чаем. Он узнал их имена – Йордан и Владимир.

Горан рассказал им свою историю, как он подслушал разговор охотников на вампиров в Субботице и пустился за ними в Боснию. Что ему необходим зуб вампира, который принесет ему удачу. Главный охотник – Йордан – внимательно выслушал откровения мальчика, он не перебивал его и не поднимал на смех:

– Послушай меня, парень. Твоя бабушка немного не понимает, о чем говорит. Миф о зубах упырей родился среди необразованных крестьян во время «вампирской лихорадки». Те крестьяне, которые думали получить благоволение дьявола, носили на шее клыки упырей, как верующие носят нательные крестики. Как и любое суеверие, этот обычай ни на чем не основан. Ты ничего не получишь от того, что повесишь зуб вампира на шею, уж поверь мне.

Владимир подтвердил слова Йордана:

– У многих вампиров прошлого и позапрошлого века действительно вырваны зубы. Мы встречаемся с этим довольно часто – зубы именно вырваны из пасти. Крестьяне когда-то давно приписывали им магические способности. Но никому это удачи не приносило. Ты уж поверь. Мало того, осквернившись от дьявольского суеверия, человек лишает себя помощи Божьей. Как видишь, налицо одни плохие стороны, ни одной хорошей.

– Да. – Йордан чихнул и поворошил головней в кострище. – Добрый христианин всегда носит на шее нательный крест, не снимая. Это как колокольчик у домашней овцы. Во время Страшного суда Христос, как пастырь добрый, узнает по звону этих колокольчиков своих овец и введет их в небесные пажити. – Он внимательно посмотрел на Горана. – А кто узнает тебя, если на твоей шее будет болтаться зуб вампира? – Йордан вытащил из золы несколько картофелин, которые он положил туда десять минут назад. – К тому же этот вампир – Марко Саванович – уже лишен зубов. – Йордан бросил пару картофелин Владимиру и столько же – Горану. – По крайней мере, клыков у него точно нет. Разве что коренные или резцы.

– Что? – удивился Горан. – Кто-то все-таки вырвал ему зубы?

– Да нет. – Владимир очищал картофелину от кожуры. – Марко слишком много времени провел на голодном пайке. Здесь нет людей, а звери чуют нежить и обходят за километр. Сумрачная память Савановича не дает ему отойти более чем на километр от места своей первой могилы. Поэтому он вынужден питаться кровью редких крыс, змей, лягушек и даже насекомых. Как ты понимаешь, такой голодный паек не пошел на пользу вампиру. Он сильно ослабел, даже ты смог справиться с ним. Зубы у него выпали от неправильного образа жизни. – Владимир засмеялся.

Горан поел немного картошки. Он все больше соглашался с охотниками и проникался их словами. И вправду – дался ему этот зуб! Йордан с Владимиром расспросили его, кто и где его родители. Услышав, что родители мальчика давно мертвы и у него нет никого, кроме бабки-колдуньи, которая не будет о нем волноваться или переживать, даже если он навсегда уйдет из дома, Йордан предложил ему идти с ними в Македонию, чтобы и он в будущем смог бы стать охотником на вампиров. Горан согласился. Пояс Ориона уже померк, и на небосклоне появилась утренняя звезда, предвещающая скорое пробуждение зари. Охотники раскрыли небольшие военные носилки из двух шестов и брезента и положили на них тело Савановича, завернутое в холстину.

Наступало утро, охотники и Горан тронулись в обратный путь. Он полностью доверился судьбе, да и таинственный сон бабули, в котором отец Савва обещал прибрать его к себе, был, как говорится, в руку. Прежде чем покинуть ущелье, охотники услышали истошный нечеловеческий вопль. В то же время непохоже было, чтобы этот звук издавало какое-нибудь животное. Звери не способны на подобную ярость, что порождала такой вопль. Йордан в каком-то благоговейном испуге перекрестился:

– Пойдемте быстрее, ребята! Не иначе как старый упырь Сава Саванович ходит неподалеку. Не хватало нам еще встать у него на пути. – Охотники прибавили шагу – до восхода солнца оставалось еще полчаса.

Обратный отсчет

На следующий день я, разумеется, проспал службу и пришел в храм к самому завершению литургии. После трапезы мы с отцом Харитоном поговорили по поводу моих дальнейших действий. Он посоветовал мне поскорее возвращаться в Белград и ждать, когда Божко вновь выйдет со мной на связь. Игумен посочувствовал, что меня используют втемную, но, по его мнению, иначе быть и не может. Пройдет не один год, пока я пойму принципы великой борьбы. На данном этапе для меня лучше всего просто выполнять послушание, как в монастыре.

Для этого я должен был оценить свою степень доверия ордену и слепому Божко. Горан и сам прошел через страшные сомнения и колебания, много раз он порывался уйти, но всегда возвращался. Теперь, глядя в прошлое, он видит пользу от своего послушания на примере собственной жизни. Ропотники обычно приводили в пример, намекая на недуг Божко, евангельскую притчу о слепом, который ведет слепцов, и все падают в яму. Но, честно говоря, мало кто из зрячих мог вести «Рош» так же хорошо, как это делал слепой полковник. Он никогда никого не ругал, как, впрочем, и не подпускал близко к себе. Божко знал, что делал – в этом Горан был уверен. Но это было его личное мнение, я же должен сделать свой собственный выбор – готов ли я довериться ордену или нет.

Никодим отвез меня до Битоли. Во время пути думал о непостижимом промысле Божьем. Я не был сильно верующим человеком, да и не хотел полностью предаваться религии, но события последних дней сильно поколебали мой скептицизм. Все же не так я представлял себе эту «великую борьбу». Как-то все выглядело для меня… слишком просто, что ли. Много политики, мало романтики, игра втемную… Конечно, Божко мало был похож на почитателя Макиавелли[25], но и моим представлениям о белом мудреце он не соответствовал. Мне казалось, что лидер подобной организации должен быть похожим на древнеиндийского аскета – седобородый полуголый старик, пребывающий большую часть времени в медитации или молитве. А здесь вам слепой украинец в темных очках, выстраивающий свою непонятную для всех игру. Но, может быть, это и было основным его достоинством – враги не могли точно просчитать, как он поступит. Божко был хитер и опасен для них. Но все-таки все чувствовали, что он оставался добрым человеком, неспособным на подлость или предательство. Однако это не относилось к вампирам, которых, по учению «Рош» нужно было обманывать и уничтожать. Пусть даже весь современный мир признает их права, «Рош» никогда этого не сделает – ведь в этом вся суть секретного ордена.

Монах посадил меня на поезд до Белграда. Я купил в ларьке вокзала газету, чтобы узнать вести из Сербии. Союзники продолжили бомбардировки, они разбомбили даже китайское посольство, по их же заверениям, ошибочно. Русские грозили Америке карами, но с каждым днем их угрозы становились все слабей и нереальней. Албанцы ликовали. Милошевич начал выводить войска из Косово, но не был готов признать независимость края. Бомбы летели в основном не на военные объекты, а на сербскую инфраструктуру. Союзники разрушали мосты, фабрики, нефтехранилища. Порой бомбы падали и на жилые здания – погибали мирные люди. Потом натовцы, конечно, оправдывались, но всем было понятно, что это была продуманная политика Запада – политика запугивания, направленная на то, чтобы сломить волю нашего народа, чтобы мы отдали наше сердце – Косово шиптарам, а православные храмы на поругание.

В поезде я почти все время спал. Грохота взрывов слышно не было. В вагоне все обсуждали европейские новости и бранили американцев. Мне не хотелось ничего видеть и слышать – впечатлений последней недели хватило бы на несколько лет. Я думал о своей следующей встрече с Божко. Что я ему скажу? Хватит ли у меня выдержки не обвинить его в том, что он играл со мной, как с игрушкой? Но, учитывая пример Горана – каким он был и каким стал впоследствии, – я мог надеяться, что старый полковник имеет большой опыт по разрешению подобного рода проблем и поставит меня на место без особого ущерба для моей психики. Все-таки ставки в этой игре были очень велики. Терион вместе со своими жаждет пробуждения Ктхулху, чтобы вампиры правили, опираясь на власть демонов, а человечество поклонялось демонам и их жрецам – поганым вампирам. Поэтому не только моя гордость, но даже сама жизнь ничего не значат в этой игре.

Я вернулся в Белград в свою квартиру ранним утром. Толстая Милена, как всегда, подстригала вьюн на балконе, соседи спешили на работу. Начало бомбардировок почти никак не изменило ритм жизни сербов. Только больше беспокойства на лицах за своих родных и близких. Казалось, никто не верит, что все-таки это произошло – война. Все было таким же, как и прежде, но я смотрел на мир совершенно новыми глазами. Изменился не Белград – сербы довольно долго были под властью турок, они знали, что в мире все переменчиво: удача сменяется неудачей, радость – печалью и мир – войной.

Изменилось мое восприятие мира – он стал совершенно другим. Это все из-за страшных откровений Корвина о духовной войне между «высшими вампирскими кланами». Его слова, пропитанные, как бумага, керосином вампирской веры, отравили мое сознание. Теперь я видел людей, как пчел, работающих не покладая рук, чтобы кормить своей энергией «небесного Горича», о котором подавляющее большинство не имеет никакого представления.

Я понял, что, если меня никто не разубедит в словах вампира, я могу впасть в сильную депрессию. Настолько сильную, что выбираться из нее будет не легче, чем выйти из заколдованного леса.

Вчера я успел поговорить на эту тему и с Гораном, рассказав ему детали нашего с Корвином разговора. Он отвечал мне так:

– Дьявол слеп, Милан. Он был сброшен в кромешную тьму, которая ослепила его. Он не может теперь видеть что-нибудь, кроме тьмы и ада, в котором он теперь находится. И люди, которые подчинились ему, внешне или внутренне, также не видят. Посмотри вокруг, Милан, с какой любовью сотворено все окружающее нас: поля, реки и дубравы. Мы могли бы при желании превратить нашу землю в рай, но грехи наши делают ее адом. Лишь Церковь с законом духовным и Государство с законом земным противятся злу и не дают человечеству окончательно погрузиться во мрак. Допустим, клан высших духовных существ создал для нас эти жизненные условия, чтобы мы благодарили их и отдавали им любовь. Что-то наподобие современных теплиц. Но где ты видишь благодарность людей к Творцу? Если кто-нибудь и выражает ее постоянно, его объявляют святым. Даже ревностные религиозные люди должны заставлять себя благодарить Бога утром и вечером. Нет, Милан. Бог есть Любовь. Он непрестанно отдает нам Самого Себя, зажигая солнце для людей каждое утро, даря нам воду, пищу и надежду. Ему ничего от нас не нужно, но любовь Его знает, что нужно нам. Все окружающее нас, Милан, не есть ад. Это рай. А ад располагается здесь и здесь. – Отец Харитон указал на голову и сердце.

Мой старый приятель был прав: своими мыслями и чувствами я превратил свою жизнь в ад. Но теперь мне ничего не оставалось делать, как ждать. Я чувствовал, что нечто должно произойти.

Ждать мне пришлось недолго – я даже не успел пожарить себе яичницу. В пустой квартире раздался звонок. Это позвонила Ана. О, этот спокойный милый голос, который я не слышал очень давно. Ее звонок стал для меня самой приятной неожиданностью за последние десять-пятнадцать лет моей жизни. Я говорю правду, и мои слова не просто красивый образ – я все еще любил ее.

Наверняка ушла страсть, быть может, даже привязанность, но не любовь. И не благодарность. То, что она дала мне, было гораздо больше, чем я того стоил. Мы любили друг друга еще со студенческой скамьи. Она была единственной девушкой курса, которая обратила на меня внимание как на парня, а не как на сокурсника. И по странной иронии моей судьбы, Ана несомненно была одной из самых красивых девушек университета. Ана! Ее хорошее отношение означало, что мир не так жесток, каким я его себе представлял. Что жизнь имеет смысл. Ее прекрасная улыбка развеивала тысячи безобразных гримас вампиров. Самая красивая и достойная девушка курса обратила внимание именно на меня – самого презираемого студента. А меня все именно презирали, считали чокнутым и страшным брюзгой. Впрочем, наверное, так оно и было. Наши отношения с Аной развивались медленно, но уверенно. Наконец, мы даже поселились вместе и хотели пожениться. Но прожили мы так недолго.

Я часто думал, что бы было, если б она не оставила меня тогда? Могли бы мы быть счастливы? Наверное, все-таки нет. Постоянное психологическое напряжение давало о себе знать. Это незримое проклятье, как венец безбрачия, не оставило бы нам места для любви. Сердца бы постепенно заполнились злобой и раздражением. Но Ана этого не хотела. Она оставила меня, когда почувствовала, что с нами произойдет, что должно произойти; она ушла, когда мы еще любили друг друга. Она бросила меня, чтобы сохранить пусть не любовь, но хотя бы воспоминание о ней. И прежде всего это касалось меня – годы, проведенные с ней, были не совсем счастливыми, но самыми радостными годами моей жизни. И, вспоминая Ану, я всегда видел ее чистой и свежей, как бутон свежей розы, без мрачного облака раздражения и взаимных обид, в которые так часто погрязают расставшиеся любовники.

Только одно мне было непонятно – через полгода, как Ана ушла от меня, она вышла замуж за Бориса Карича, сына известного партийного деятеля. Сейчас Борис один из самых богатых людей Югославии. Ее поступок был для меня всегда непонятным – ведь она презирала Карича!

Сама Ана позвонила мне всего один раз, после того как мы расстались. Она сообщила мне тогда, что выходит за Бориса. Я знал его – он был этаким предводителем своего курса факультета философии. Его родной дядя заведовал кафедрой научного коммунизма, и Борис всегда носил добротную и красивую итальянскую одежду – это единственное, что я о нем помнил. Она сказала мне, что нашла свою судьбу и чтобы я не думал о ней плохо. Также она убедительно просила меня никогда не звонить ей, и мне пришлось пообещать Ане, что я никогда ее не побеспокою. Она сказала, что так будет лучше для нее.

И вот – через столько лет она сама позвонила мне. Она не забыла меня, это было волнующе и приятно. Вновь услышав ее голос, я как будто очутился в прошлом. Вот только почему она звонила мне сейчас?

Обаяние ее голоса затмевало в моем сознании суть произнесенного ею. Я постоянно переспрашивал, но постепенно стал понимать, почему она позвонила мне. Смысл ее слов наполнил меня удивлением: она просила меня приехать в их загородный особняк. Она просила меня помочь Борису! Детали обещала рассказать при личной встрече. Она просила меня приехать немедленно.

Я стал быстро собираться. «Немедленно!» – Я поднял вверх палец, будто вспоминал что-то. Значит, мне нужно поймать такси. Я еще раз рассмотрел накарябанный мною на скорую руку адрес их дома, запомнил его и положил бумажку в карман. Еще раз с удовлетворением отметил, что мое зрение совершенно исправилось. Хоть какая-то польза от этого Корвина! Я вспомнил, как на презрительном, надменном лице термовампира исчезла холодная маска аристократизма и проявилась озадаченность, когда монах Никодим пригрозил захоронить его рядом с безродной нечистью.

Выйдя на улицу, я стал искать глазами такси. Увидев старушку, продающую цветы, хотел было подойти к ней и справиться о цене. Это желание шло прямо из сердца, но строгий цензор ума сразу же заметил, что негоже дарить цветы замужней женщине. Тем более что она была чем-то сильно взволнована. Что бы там ни было, я еду сейчас отнюдь не на романтическое свидание.

Такси довезло меня до особняка Каричей за полчаса. Я зашел в близлежащее кафе и попросил дозволения позвонить. Набрав номер, вновь с замиранием сердца услышал ее голос. Ана сказала, что сейчас выйдет из дома и встретит меня. Я подошел к воротам особняка. Словно где-то высоко в небе прозвучала короткая, всего в две ноты, протяжная и светлая музыкальная фраза – «А-а-а-н-а-а!», когда я увидел, как из двери большого трехэтажного дома вышла женщина – платиновая блондинка. Я сразу же узнал Ану, она оставалась той же, только, конечно, сейчас в ней присутствовала зрелость сложившейся и родившей детей женщины. Я слышал, что у них с Борисом было двое девочек, семья жила счастливо. Было ли это так на самом деле, сказать трудно. Некоторые семьи хранят свои тайны крепче, чем банковские сейфы ассигнации. Во всяком случае, я никогда ничего не слышал о каких-либо скандалах в их семье. Хотя я иногда и хотел, каюсь, услышать, что у нее не так уж все и ладно с этим Борисом Каричем.

У железных ворот дома был даже привратник, который открыл мне дверь. Он так походил на того швейцара в ливрее, работающего в «Москве», как будто это был его брат-близнец. Ана встретила меня, улыбаясь, как будто мы не ссорились, но лишь разлучились на неделю. Она легко положила руки мне на плечи и чмокнула в щеку. Это был с ее стороны лишь светский жест вежливости, принятый в их кругу, но мне стало очень приятно. Я почувствовал, что покраснел. Она широко раскрыла глаза:

– Милан, ты остался таким же симпатичным! А где твои очки?

– Здравствуй, Ана.

Она внимательно посмотрела на меня и легким жестом руки, поправляющей прическу, сняла с себя эту маску радушия:

– Здравствуй, Милан. – Теперь под маской я действительно увидел Ану – она была взволнованна, хотя изо всех сил пыталась это скрыть. – Давай-ка уже зайдем. Я рада, что ты приехал.

Мы вошли в дом. В просторном холле сидел Борис – я сразу же узнал его, хотя он прикрывал лицо руками. Рядом стояла открытая бутылка раки и маленькая изящная рюмка. Борис как бы очнулся и посмотрел на меня осоловелыми глазами – он был пьян:

– О, Горич! Наш выдающийся историк! – Борис похлопал в ладоши и выразил клоунское удивление на раскрасневшемся лице. – Наконец-то вы посетили наше жилище. Жаль, что я не мог увидеть вас раньше. Ана так много о вас рассказывала. И только хорошее! – Тон Карича стал насмешливым. Он налил себе еще раки. – Присоединяйтесь, Горич. Давайте выпьем. Мне больше уже ничего не остается.

– Борис, прекрати! – Ана подошла к столу и, взяв бутылку, отнесла ее в бар. – Присаживайся, Милан. Не обращай на него внимания.

– Что, значит, не обращай внимания?! – Борис вытянул шею. Я уже обратил внимание – нет, не на его пьяный бред, а на то, что он до сих пор носил итальянскую одежду. – Я, кажется, еще здесь хозяин. Или ты думаешь, что со мной все?! Ты это хочешь сказать?!

Я решил вмешаться в разговор, чтобы не оказываться свидетелем семейной сцены:

– Простите, Борис, может быть вы мне объясните: в чем дело? Зачем я вам нужен?

– Пусть она все объяснит, – буркнул Борис. – Это была ее идея, вызвать вас, чтоб вы знали.

Ана закрыла бар и обернулась:

– Для начала расскажи Милану, что с тобой произошло.

– Хорошо. – Борис вытащил из кармана пиджака платок и вытер лоб. Он трезвел на глазах. Было видно, что он налег на алкоголь не от хорошей жизни. В воздухе этого дома витала какая-то тайна. Должно было случиться что-то не просто серьезное, а из ряда вон выходящее, чтобы Каричи решили обратиться ко мне за помощью. – Я расскажу вам все. Думаю, что вы поймете меня.

Он глухо кашлянул. Ана села рядом с ним и поставила на столик чашку кофе. Борис благодарно посмотрел на нее и дрожащими руками взял чашку. Ана вернулась к бару и через минуту принесла кофе и тарелку с пирожными, осторожно поставив ее на стол передо мной.

Борис начал свой рассказ:

– Понимаете… А можно, Милан, на «ты»?

– Конечно, Борис. Я и сам хотел это предложить. Просто мне было неудобно, ведь вы не последний человек в нашей стране.

– Отлично. – Карич отхлебнул кофе и поморщился. – Вы… Ты, конечно же, знаешь, что мне удалось достичь определенных высот в финансовом мире Сербии. А мой брат Неманя на сегодня вообще самый богатый человек на территории всей бывшей Югославии. – Он поднял чашку с кофе, как рюмку. – Надеюсь, и будущей тоже!

– Я слышал об этом. Вас… с братом западные СМИ называют верными кассирами Милошевича.

– Пусть так… Пусть так. – Он вновь отпил кофе. – Хотя это все смешно! Политика настолько лицемерна, что порой вызывает уже не отвращение, а улыбку. Эх! Слишком многое зависит от нас на всем Балканском полуострове. Мы, Милан, с братом важные персоны. Но никто в Сербии не знает, что мы храним свои деньги в долларах. Все-все активы и фонды, займы и облигации… Все в баксах. Точнее, кое-кто об этом догадывается, но и они не знают правды: без Америки мы – ничто. Сербы смотрят на меня с Неманей как на церковных благотворителей и патриотов нашей страны. Неманя так вообще видит себя в роли национального лидера. На складах одной новосадской типографии лежат тысячи плакатов с Неманей на фоне сербского триколора. И под его фигурой великого серба пафосная надпись: «Янки, мы не отдадим вам Косово». Плакаты скоро станут развешивать во всех больших сербских городах. Правда, смешно: все деньги ведущих патриотов страны лежат в европейских банках зелеными бумажками США? Мы с Неманей кровно заинтересованы в том, чтобы Штаты были ведущей силой в мире. Это знают немногие, слухи же нас не волнуют – можно все списать на происки врагов. – Борис тяжело вздохнул. – Недавно к Немане пришел один бывший русский дипломат, с которым мы занимались строительным бизнесом в Москве. Его фамилия Барченко.

– Барченко?! – переспросил я.

– Д-да, этот старый козел. – Борис заинтересованно взглянул на меня. – Что, знаете его?

– Нет… но слышал фамилию.

Ана и Борис переглянулись, и Карич еле заметно кивнул ей. Очевидно, тот факт, что я знаю или хотя бы слышал о Барченко, каким-то образом подтверждал их догадки относительно меня. Этот таинственный русский вампир, соперничающий с Корвином, как-то был уже связан со мной. И скоро я узнаю как.

– Я расскажу тебе, Милан, лучше все с самого начала. Барченко пришел предложить нам свое посредничество в переводе наших активов с долларов в золото. Мы выслушали его предложение с большой серьезностью. Незадолго до его визита, когда проходило чрезвычайное заседание пленарного комитета ООН по проблеме Косово, нам позвонили наши американские партнеры. Они нам намекнули, точнее, дали убедительно понять, что наши западные счета, даже в офшорных зонах, не говоря уже о лондонских банках, будут не просто заморожены, но и арестованы. Звонил как раз один банкир-еврей с Каймановых островов. Формальным поводом для этого беззакония будет факт оказания финансовой помощи Радовану Караджичу в девяносто третьем. Мол, мы являемся друзьями и благотворителями международного преступника. Эти же наши компаньоны, так сказать, намекнули… точнее, приказали – да-да, это был именно приказ… – Борис презрительно улыбнулся, – …приказали нам надавить на наше правительство в вопросе признания Косово албанским независимым государством. Выбор у нас был невелик: мы сохраняем либо свои деньги, либо репутацию патриотов. Не мне тебе говорить, что без денег нам не удастся сохранить и репутацию патриотов – враги сразу же сожрут нас и не подавятся. Так что мы были бы вынуждены превратиться в американских агентов влияния на своей же родине. Незавидная, прямо скажу, роль. – Карич последним глотком допил свой кофе и поморщился. – И вот мы с Неманей погрузились в раздумья: как же все-таки нам следует поступить? Тогда на нас и вышел этот старый пень! Барченко! – Борис заиграл желваками и выдержал паузу. Она была ему нужна, чтобы справиться с приступом ненависти к старому вампиру. – Он давно сотрудничал с нами по целому ряду вопросов, к этому делу не относящихся. Барченко предложил нам перевести свои активы с западных счетов в Россию, где мы бы смогли хранить деньги в золоте, платине и других драгоценных металлах. Он был так дьявольски убедителен, этот Барченко, что мы согласились перевести половину наших денег со счетов, которые еще контролировали. Это составляет около семисот миллионов долларов. Неманя, правда, удивился, почему наши западные партнеры не предпринимают никаких действий, чтобы воспрепятствовать выводу наших средств? Но мы списали все на банальную безответственность. Как же мы ошибались! Мы недооценили наших врагов.

Борис минуту поколебался и опорожнил рюмку раки, которая сиротливо стояла на столе. Он громко стукнул рюмкой о стол и крякнул.

– Так вот, Милан. Через два дня после того, как мы перевели деньги, Барченко позвонил мне и продублировал требования того банкира с Каймановых островов: мы должны признать независимость Косово, иначе плакали наши денежки. Кошмар! Какой же это был кошмар! – Карич закрыл глаза ладонями и сел в той же позе, в какой я его застал десять минут назад. – Это был удар ниже пояса, сильный и неожиданный. Какой у него тогда был мерзкий голос – язвительный и осторожный. Моему возмущению не было предела, а брат… тот вообще был вне себя. Мы с Неманей скоординировались и вышли на российского посла с требованием остановить Барченко. Посол обещал выяснить детали всего дела. Он провел консультации с правительственными чиновниками и сказал нам, что мы произвели наши вклады в частные сибирские компании, которые слабое на сегодняшний день правительство РФ не контролирует. Конечно, он пообещал сделать все возможное, чтобы разобраться с Барченко, но дал нам понять, что скорее всего мы здорово попали. Оказывается, этот старый хрыч имеет хорошие связи в Вашингтоне и всеми силами способствует отмене поправки Джексона – Веника. Русским он, конечно, был гораздо важнее, чем мы. Барченко связан с нашими иностранными партнерами и уже давно не имеет отношения к официальным властям России. Представляешь, банкиры ввели нас в заблуждение по поводу того, что они арестуют наши счета. Это был банальный блеф – они бы никогда так не сделали, потому что у них развитая демократия. Но частная российская компания, куда мы по гнилой протекции Барченко внесли свои деньги, в любую минуту может быть признана банкротом. Теперь Барченко может манипулировать нами как хочет. А это напрягает. Да уж, весьма и весьма напрягает! Мы-то думали, что он представляет интересы России, но не этих иностранных дельцов. Мы и помыслить не могли, что нас могут так нагло кинуть. – Борис замолчал.

Ана предложила мне еще кофе. Я не отказался – кофе, приготовленный ее руками, казался мне на порядок вкуснее обычного.

– Барченко призывает нас надавить на правительство СФРЮ, тогда наши деньги возвратятся. А иначе все: мы банкроты. Ничего сделать мы не можем – тема России для Сербии священная корова, поэтому мы все равно не будем поднимать русофобскую тему.

Я отпил кофе, стараясь не смотреть на Ану, хотя, казалось, мои глаза обладали независимой волей и постоянно следили за ее плавными движениями.

– Хорошо, Борис. Я могу, конечно, вам посочувствовать – вы попали действительно в очень серьезный переплет. Но мне непонятно одно: каким образом это касается меня? Ана прекрасно меня знает. – Я впился в нее взглядом. – Ты же знаешь, что я обычный инфантильный и чудаковатый профессор. Каким же образом я имею отношение к этому всему?

Борис внимательно посмотрел на меня. Он выказывал какую-то совершенно нетипичную для него неуверенность. Ему даже было, пожалуй, стыдно.

– Милан, насколько мне не изменяет память, вы интересовались экстрасенсорикой?

Я подозрительно хмыкнул:

– Да нет, вы ошибаетесь – никогда ничем таким не интересовался.

– Мы же договорились перейти на «ты». – На лице Бориса появилась обида, хотя он сам же и сказал мне первый – вы. – Может быть, я не точно выразился. Я хотел сказать, что…

В разговор вступила Ана:

– Борис хотел сказать, что ты являешься специалистом по вампирам. Я хорошо помню твои оценки политических событий и страшные рассказы о нечисти по вечерам. Кое-что я ощутила сама… – Ана поправила свои светлые волосы. – И я уверила мужа, что ты никакой не безумец и не шарлатан. К тому же ты честен и порядочен.

– Поэтому будешь держать язык за зубами. А это очень важно в нашем деле, потому что огласка – это смерть. – Борис положил руки на стол. – У нас с братом работают настоящие спецы – неплохая экономическая и политическая разведка. Ребята проделали серьезную работу. И теперь мы знаем, что господин Барченко не простой русский дипломат в отставке. Разведка доложила, что он – самый настоящий вампир.

Я не смог сдержаться и рассмеялся:

– Помилуй Бог, Борис, откуда такие сведения? Я в последнее время чувствую себя Галилео Галилеем, учение которого наконец признал папа.

Карич пережил всплеск моих веселых эмоций с невозмутимым выражением лица.

– Мне не до шуток, Милан. Скажу тебе честно – я не собирался оставлять это дело так просто и заказал Барченко…

– Заказал?! – Я хотел поправить очки, но вспомнил, что их нет. – Ты хотел… убить его, что ли?

– Пока не знаю. Что ж… возможно, это самый лучший вариант. Да не смотри ты на меня так! – Борис виновато взглянул на Ану, которая скрестила руки на груди и выглядела очень расстроенной из-за откровений мужа. – Не хотелось бы, конечно! – Он вновь перевел взгляд на меня. – Вот! Сначала, Милан, я так ответил ему на требование признать независимость Косово: если эта ваша сибирская компания разорится, сказал я ему, мы устроим вам здесь, в Сербии, второй холокост…

Реплика Карича меня весьма удивила:

– Пошел против властей, Борис? Очень опрометчиво. Я, конечно, тебя плохо знал в университете, помню лишь, что ты был эдаким вольнодумцем и тебе все всегда сходило с рук, любые слова и действия. Вижу, что ты так и не научился держать язык за зубами!

Карич неодобрительно покосился на меня:

– А что мне еще остается делать? Я могу сейчас только угрожать, на другое я просто не способен. Но скажу тебе так: русский тогда не очень-то и испугался моих угроз. Как будто я простой клоун, а не Борис Карич! В ответ Барченко стал лишь хрипло смеяться в трубку. Он как будто еще больше распалял меня, хотел вывести из себя, чтобы я орал в трубку, как сумасшедший. Он и добился своей цели – я сорвался и сказал ему пару ласковых. Сказал, что я его, старого пня, раздроблю на щепки! Я его уничтожу. – Карич сжал руку в кулак. – Я его в порошок сотру! Но Барченко ни капли не испугался и нагло захохотал! Не просто засмеялся – это очень важно – а именно захохотал. Нагло и бесцеремонно унижая меня – Бориса Карича! Представляешь себе? Страшно разозлившись, я сжал в кулаке трубку, разломав ее о телефон тремя ударами. Успокоившись, я вызвал с Боснии Ненада. Это мой человек, надежный и проверенный, мы с братом используем его в разных специфических делах. Настоящий профессионал своего дела. Спросив предварительно разрешения брата, я приказал Ненаду жестоко избить старого пса, который в своей дерзости даже не попытался скрыться. – Борис кивнул Ане. – Позови лучше Ненада! Пусть он сам все расскажет. Милану лучше услышать все из первых уст.

Ана при упоминании о жестокости всегда хмурилась, давая понять, и прежде всего, думаю, мне, что она не одобряет методы своего мужа. Но все же Ана его слушалась. Она вышла из гостиной и через две минуты вернулась в компании крепко сбитого и коротко стриженного молодчика. Это и был тот самый Ненад – свирепый киллер братьев Каричей, занимающийся «специфическими заданиями». В ответ на почтительный кивок киллера Карич приказал ему рассказать какую-то известную им историю «о преображении старого пса». Ана выглядела напряженной и очень-очень красивой. Она смотрела на киллера со снисходительным уважением. Насколько я знал и понимал Ану, она не любила этого человека и не одобряла своего мужа. Ненад, похоже на то, и был тем самым источником, из которого Карич узнал о вампиризме Барченко. Он был бледен, как покойник. Чувствовалось, что он очень слаб физически. Ненад почти со стыдливым выражением лица начал свой рассказ. У него был мягкий бархатный баритон, как у оперного певца. Лишь крестьянские словечки, которые он употреблял вместе с вульгарными американизмами, давали мне понять, что этот парень родом из глубинки, учился в Белграде и был выгнан из университета за неуспеваемость. Он стал бы преступником, если бы не война, превратившая его в солдата. Может быть, это лишь просто впечатление, но оно было достаточно сильным, чтобы об этом упомянуть.

– Шеф послал меня разобраться со стариком. Я должен был как следует припугнуть его, избить, если потребуется, и оказать на него сильное устрашающее воздействие. – Он достал из кармана веревку. – Я знаю, как развязывать людям языки…

Карич виновато взглянул на Ану и поморщился:

– Это, Ненад, к делу не относится. Переходи скорее к сути!

– Ага. Хорошо. – Киллер прокашлялся. – Я приехал в «Москву», где жил Барченко. Швейцар и все кому нужно знали о моем визите. Я вошел в лифт вместе с дамой лет сорока пяти, которая ехала на тот же этаж. Она была в черном, как будто носила траур по мужу или отцу. Мы доехали до нужного этажа…

– А на каком этаже жил Барченко?

– Живет, – уточнил Борис. – Он все еще там живет.

– Хорошо, в каком номере живет этот ваш Барченко?

– Барченко живет в номере 1917. – Ненад кашлянул в кулак. – Да-да, в том самом номере, где останавливались гости из Союза… – Ненад явно был простужен. – Я подошел к комнате и увидел, что эта женщина направлялась туда же. Она внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь определить, кто я такой и что мне нужно от старого Барченко. Вначале я хотел просто уйти, но подумал, что это будет несолидно. Наглецу следует противостоять с тем же напором. Шеф сказал мне, чтобы я показал хрычу, кто в Сербии хозяин. Это даже лучше, подумал я тогда, что буду унижать Барченко при свидетельнице. Может быть, она даже какая-нибудь его родственница. Я улыбнулся даме, но она была невозмутима, как будто и в самом деле носила траур. В ней даже была какая-то чопорность, как у старых женщин-аристократок. У нее были светлые волосы, и она не была похожей на сербку, больше уж на русскую. Мне она тогда не показалась слишком странной, и я не ожидал, что она сможет причинить мне какой-нибудь вред. Наоборот, своим присутствием она поможет поставить на место Барченко. Ничто так морально не подавляет мужчину, как унижение в присутствии его женщины. Я сжал в кармане веревку и приготовился к встрече с Барченко. Я представлял в своем воображении, что он гнилой боснийский партизан, который убил моего отца. Таким образом я копил злобу, чтобы быть способным избить этого старика. Наконец дверь открылась, и Барченко, не говоря ни слова, впустил нас внутрь. Я вошел и осторожно осмотрелся по сторонам – мало ли кто у него мог быть? Но в номере никого, кроме нас с дамой и самого старика не было. Я приготовился ударить Барченко и прикрикнуть на него, как произошло нечто, что заставило меня застыть на месте. У моего горла оказался большой нож. Я не успел понять, уловить, когда старик достал его из внутреннего кармана своего пиджака. Я никак не мог подумать, что старикан может в свои годы показать такой профессионализм, в нем чувствовалась школа. – Ненад стал повышать тон голоса – говорить хрипловатым неестественным тенором – явный признак, что эта тема волнует его чрезвычайно. – Я и сам профессионал, вы не подумайте, что я уже так плох, что не смог справиться со стариканом! Он был, черт возьми, очень хорош. Очень хорош! Это было так неожиданно и смело, что я даже не успел удивиться. Его действия…

Карич вновь поморщился:

– Может, хватит уже Ненад? Мы это слышали уже не раз. Мы позвали тебя, чтобы ты нам рассказал про вампира, а не оправдания твои слушать.

– Да-да, конечно. – Ненад указал на стул. – Можно мне сесть?

– Можно, конечно! Что ты вообще спрашиваешь такие мелочи?! Никто тебя ни в чем не винит, понятно?

– Ага! Спасибо. – Киллер присел и перевел дух. Было видно, что произошедшее в «Москве» терзало его профессиональную совесть. – В общем, я думал-гадал, как мне обезвредить старика. Пристально уставился ему в глаза, хотел его загипнотизировать, как меня научил один косовский цыганчик. Но Барченко выглядел уже не как старый хрыч, а как опытный решительный убийца, которому мой гипноз был по барабану. – Голос Ненада упал до шепота: – Барченко преобразился.

Возникла неловкая пауза. Все молчали. Борис сходил к бару и налил себе еще рюмку. Пока он возвращался, я думал, как реагировать на многозначительное молчание Ненада. Как-то это все выглядело глупым. Я открыл рот и долго не мог подобрать подходящие слова:

– Вы сказали – преобразился? Ну и что?! Допустим, он каким-то образом преобразился. Но почему вы решили, что он вампир? В нем было нечто особенное?

– Покажи ему! – Борис выпил рюмку и, опять ударив ею о стол, крякнул от удовольствия. – Покажи укусы.

Ненад закатал рукава и показал мне запястья обеих рук – они были в странных рваных ранах и синяках. Действительно, это были укусы. Теперь я понял причину необычайной бледности киллера – он попал на обед к Барченко. Ха-ха-ха.

Ненад продолжал рассказывать о загадочном преображении Барченко:

– Старик как бы весь помолодел и стал лучиться от ненависти. Я попытался вырвать у него нож, но Барченко схватил меня за ворот, оторвал от пола и швырнул на цветастый диван, словно маленького щенка. Этот диван – в пяти метрах от того места, где мы разговаривали. У него – этого ерепенистого старика – была просто нечеловеческая сила.

Мне было легко представить, как все происходило: Барченко швырнул Ненада на тот самый диван, на котором я совсем недавно сидел, разговаривая с Корвином. Цветастый диван в стиле соц-арта. Этот случай произошел, пожалуй, в тот самый день, когда мы с Корвином отправились в Македонию. Почему Барченко занял его номер? Наверное, потому, что знал – Корвин будет пленен обиличевцами… Я думал подобным образом, пытаясь соединить кусочки мозаики, а Ненад продолжал свой странный рассказ:

– Это было очень неприятно – чувствовать себя беспомощным перед обычным стариком. Да что я говорю – он не был обычным! Даже так: это был в высшей степени необычный старик. Хотя в тот момент я только-только начинал об этом догадываться. Но больше всего меня угнетало то, что я огорчу своего любимого шефа и не выполню его поручение. – Ненад виновато посмотрел на Карича. – Распластавшись на диване, я смотрел на преобразившегося Барченко и даму в черном, которая совсем не удивлялась происходящему. Мало того, она смотрела на Барченко с уважением. Как будто он сделал доброе дело, отшвырнув меня от нее. Я еще не мог понять, что происходит: моя голова и суставы сильно болели от ушибов. Если не учитывать, что я пришел бить Барченко, я все же был его гостем и пока не обнаруживал никаких агрессивных намерений. Зачем же он со мной так поступил? Мне тогда, честно говоря, стало жаль себя. И тут выбежала эта мерзкая собачонка…

– Габриелла! – презрительно вставил Карич. – Я знаю эту псину. Барченко с ней ни на час не расстается. Он берет ее даже на важные деловые встречи. Ему плевать, что о нем подумают, – это самая настоящая любовь, которая ничего не стыдится. Я думаю, пожалуй, что он один из тех старых придурков, что завещают свое состояние животным при живых детях и внуках. А эта Габриелла – просто лающий кусок дерьма.

– Да. – Ненад впервые улыбнулся. Его улыбка больше походила на оскал. Мне казалось, что он сейчас захохочет, этот Ненад, неприятным лукавым смехом гиены. – Лающий кусок дерьма! Вы очень хорошо охарактеризовали это животное. Габриелла – самая противная псина из тех, каких я когда-либо видел. Очень злая и очень гордая. Собака схватила меня зубами за штанину и начала драть… это было больно, смешно и стыдно. Я просто не знал, что мне тогда делать!

Мне вдруг стало не по себе – все происходящее было не просто непонятным, а на удивление глупым. А этот потешный рассказ киллера про Габриеллу, рассказ, выдаваемый таким серьезным тоном, совсем выбил меня из колеи. Я бы подумал, что меня разыгрывают, если бы в этом деле не участвовала Ана. Уж она-то точно не была способна на такой пошлый розыгрыш.

– …Собака разорвала мне брючину, и я пнул ее в морду. Псина заскулила. Тут же я пожалел о содеянном. Как только я пнул Габриеллу, Барченко буквально рассвирепел – я никогда не видел, что кто-либо так трясется над своей собакой. Хотя я не сильно-то ее и ударил, думаю, что она больше изображала обиженную, чтобы привлечь сочувствие хозяина. Габриелла! И тут я заметил, что клыки у Барченко торчат изо рта, даже когда он его не открывает. Уши у него стали большими, мочками прижатыми к шее, и с заостренным верхом, совсем как у Дракулы в старом американском фильме с Белой Лугоши в главной роли. Он побледнел, как будто его густо посыпали белой пудрой – покойники и то порумяней будут. Пальцы у него стали прямо как конечности богомола – такого я еще никогда не видел. Он перебирал ими, как будто плел невидимую сеть. Глаза Барченко бешено вращались в своих орбитах и сочились ненавистью, желтые, как яичница на сковородке. Он был зол и голоден. Причем его голод я чувствовал своим нутром – ведь я сам был его жертвой. Он был нежитью, и я понял, что это его настоящий облик, а то, что мы видим обычно – лишь оптический обман. – Ненад посмотрел на меня почти с мольбой. – Я не знаю, как мне все это вам объяснить.

– И не надо – я прекрасно знаю все, о чем вы мне тут говорите.

– Ладно. – Ненад заметно обрадовался, что я ему поверил. Потому, наверное, что он сам бы ни за что не поверил в эту историю, будь он посторонним слушателем, а не ее участником. Я в его глазах выглядел либо полным лохом, либо великим прозорливцем.

– Габриелла подбежала к ногам вампира, обутым в какие-то нелепые тапочки, приняла агрессивную позу и начала остервенело тявкать на меня. Она буквально плевалась от разъедающей ее изнутри ненависти. Дама в черном выглядела так же, как и хозяин номера: уши, пальцы, глаза – все тоже самое. Это было настолько кошмарно и нелепо, словно я попал внутрь второсортного сериала ужасов. В то же время я остро чувствовал опасность и подозревал, что укусы Габриеллы и порванная брючина – далеко не самое страшное, что со мной может произойти в этом номере. Мои ощущения нашли наглядное подтверждение в действиях дамы и самого Барченко, который, засучив рукава, подходил ко мне, угрожающе скрежеща зубами. Дама словно бы копировала его движения и жесты. Я понимал, что они только обликом люди, а на самом деле какие-то неизвестные науке существа типа снежного человека. Даже чувства, рефлексы, само устройство внутреннего мира были у них совсем не такими, как у людей: с одной стороны, они руководствовались самыми примитивными инстинктами алчности и ненависти, с другой – были очень умны, гораздо умней обычных людей. Это хорошо читалось в их безумных глазах. Они притягивали, я смотрел в эти желтые омуты, полные плесени и ила, и понимал, что мне очень хочется в них утонуть и покончить со всем этим. Покончить с этой жизнью, в которой ты должен вести ежедневную войну против всех, теряя силы и надежду. Вампиры – буду называть их так – приблизились ко мне и взяли меня за руки – дама в черном за правую, а Барченко за левую. Затем я потерял сознание.

Очнулся я вечером, лежа в кустах у Панчевского моста, полумертвый и бледный. Мои запястья выглядели тогда гораздо хуже, чем вы сейчас видели. Я кое-как вызвал «Скорую», силясь не падать в обморок. Врачи сказали, что я потерял очень много крови, что меня покусали дикие собаки. Мне сделали прививки против бешенства и столбняка и отпустили на свой страх и риск домой. Я еле-еле доплелся к шефу и рассказал ему все. Я ничего не скрывал от него и не щадил самого себя в оценках. Как бы то ни было – все равно я облажался.

Карич улыбнулся:

– Сначала, конечно, я ему не поверил. Подумал, что старый Барченко его перекупил – такое могло произойти, учитывая наши финансовые затруднения. Но потом увидел, что Ненада всего так и колотит от страха.

– Простите, шеф, но все-таки не от страха, а от того, что мне не удалось выполнить ваше поручение, – вставил киллер.

– Хорошо-хорошо, Ненад. – Карич лукаво улыбнулся. – И я послал своих людей следить за всеми передвижениями Барченко. Мне очень хотелось вывести его на чистую воду. И моя разведка доложила, что Барченко часто посылает своих лакеев в Белградский пункт по переливанию крови. Они покупают там литрами кровь доноров, которые сдают ее для раненых от бомбежек союзников. И приносят ее Барченко. Мои источники доложили, что он пьет кровь только с положительным резус-фактором по пол-литра каждый день. Привереда какой! Я не знаю, пьет ли кровь Габриелла…

– Я думаю, что пьет, шеф. – Ненад вновь закатал свои рукава. – Смотрите, здесь есть и ее укусы, не только вампиров. Не просто же так она набросилась на меня. Очевидно, она делала это не впервой – Габриелла знала, что я лишь пища для ее хозяина, и загоняла меня, как дичь.

Карич внимательно посмотрел на меня:

– А что по этому поводу скажет нам профессор Горич?

Я будто бы очнулся.

– Вы хотите знать мое мнение о том, может ли Габриелла пить кровь?

– Да, Милан, именно! Существуют ли собаки-вампиры?

– Вполне возможно, что Габриелла является собакой-вампиром, но науке такие случаи еще неизвестны. Если это и так – она станет первым примером собачьего вампиризма.

Карич захохотал:

– Отлично, Горич! У тебя будет возможность провести исследования на предмет собачьего вампиризма. Можешь делать с Габриеллой все что угодно. Мы не будем ее оплакивать.

Ненад хрипло рассмеялся – эта глупая шутка шефа казалась ему остроумной и весьма удачной.

Улыбнуться меня заставил скорее забавный вид Ненада, чем сама шутка. Казалось, что эта собачка является личным врагом как Ненада, так и Бориса. Любопытно было бы увидеть эту Габриеллу.

Борис перестал смеяться:

– Самое интересное, что этот хрыч Барченко и не думает скрывать ни от кого собственный вампиризм. С каждым днем он ведет себя все более открыто перед собственными лакеями и нашими продажными чиновниками, которым все равно, с кем иметь дело. Главное для них – это баксы. Впрочем, и мне было все равно, кто он такой, пока наши отношения оставались для меня выгодными. Но теперь все изменилось. Барченко – вампир, мой дорогой Милан. Это совершенно точно – даже если я не верю в это, я должен поверить, либо моя разведка далеко не самая лучшая. Мой авторитет сильно пострадал от его действий, Горич, и восстановить его может только месть. – Он вдруг замолчал и не посмотрел, а именно уставился на меня: – Расскажи мне про вампиров, Милан.

Я напрягся:

– Рассказать? А что именно? Какая тематика тебя интересует?

– Расскажи мне, Барченко один такой или у вампиров есть какая-нибудь организация?

– Ну, знаешь ли… – Я долго раздумывал, что ему ответить. Стоит ли рассказывать ему правду? Ответа на этот вопрос я не знал, поэтому мне оставалось только довериться интуиции. И я решил, что, если Ане нужна моя помощь, я должен сделать все, что только в моих силах. Карича мне не было жаль, но он был ее мужем, и от его судьбы напрямую зависела и ее судьба. Я решил кое-что рассказать Борису. В любом случае все происходящее произошло по воле Всемогущего Бога: – Конечно, вампиры имеют хорошо организованное сообщество с центром в Лондоне.

– Лондон?! – Карич заинтересованно посмотрел на меня, а потом на Ненада: – Ты можешь идти.

Ненад еще раз виновато поклонился и быстро ушел, попрощавшись с Аной и со мной, а Борис обратил все внимание на меня:

– Так значит, говоришь, Лондон? Так-так-так, это уже интересно. Продолжай.

Я недолго колебался и рассказал о Барченко все, что знал сам, утаив только, что было связано с «Рош» и Корвином. Хотя его, конечно же, наверняка заинтересовали бы события последних дней. Борис слушал меня с нескрываемым алчным интересом, он искал любую возможность, чтобы возвратить свои денежки из сибирской тайги. Иногда он перебивал меня и задавал вопросы. Я же отвечал почти автоматически и думал об Ане – она сидела на диване в пяти метрах от нас и внимательно слушала нашу беседу.

Выслушав мои откровения, Карич задумался. Он молчал минут пять. Я бросал украдкой взгляды в сторону Аны, она, казалось, была сильно расстроена всем происходящим, и ничто другое не привлекало ее внимания. Единственное, чего она хотела – чтобы непонятная история с ее мужем и Барченко, наконец, обрела свой финал. Карич прервал молчание и перешел к сути своей просьбы:

– Я вижу, Милан, что ты компетентный человек в этом непростом вопросе существования-несуществования вампиров. Я хорошо помню, как все смеялись над тобой в университете, и я в том числе. Но жизнь показала, кто из нас прав. И теперь я – твой насмешник и гонитель – вынужден обратиться к тебе же за помощью. Мне нужно пленить Барченко, и я… мы с Аной просим тебя, Милан, помочь мне с этим.

– То есть? – Я опять попытался поправить несуществующие очки. Думаю, со стороны это выглядело смешным.

– То есть я хочу попросить, чтобы ты возглавил оперативную группу, специально сформированную для того, чтобы похитить Барченко. Я хочу заключить его в тесный подвал где-нибудь в горах и держать в суровых условиях до тех пор, пока он не отдаст наши с Неманей деньги. Я уже приказал нашим оружейникам выковать серебряные кинжалы и отлить пару сотен серебряных пуль под формат АКМ. Не бойся, я консультировался с правительственными чиновниками на самом высоком уровне. У нас есть карт-бланш на проведение этой операции – ни полиция, ни армия не будут нам мешать. Все это будет почти законно. Конечно, я обещаю тебе и денежное вознаграждение. Тебе не придется самому марать руки, ты будешь лишь консультировать Ненада и беседовать с Барченко, если придется. Ну так как, по рукам? – Карич смотрел на меня с умоляющим видом.

Я колебался недолго. Если я возьмусь за это дело, у меня будет возможность общаться с Аной.

– Хорошо, Борис! По рукам.

Мы ударили друг друга в ладоши.

– Что тебе еще нужно, говори? – Карич достал из кармана записную книжку и приготовился записывать. – Я все куплю.

Мне стало смешно: что я мог здесь сделать? Но все равно с умным видом закусил губу:

– Чтобы связать вампира, мне нужна высококачественная серебряная нить-проволока.

– Так, – обрадованно записал Борис.

– И еще: для того чтобы вампир никуда не удрал из заключения, нужно достать четверговый пасхальный огонь.

Карич удивленно посмотрел на меня.

– А что это такое – четверговый огонь?[26]

Глава 5. Похищение старого вампира

В другой раз угодник Божий также изгнал из человека нечистого духа. И вот однажды в сумерки, когда в городе все было тихо, изгнанный нечистый дух, приняв на себя образ какого-то странника, начал ходить по улицам города и кричать: «Вот что сделал святой-то епископ Фортунат! Выгнал из своего дома странника! И теперь вот я ищу по городу ночлега и не могу найти!» Этот голос услышал один отец семейства из своего дома, где он перед камином сидел с женою и малолетним сыном. Расспросив, что сделал епископ, он пригласил странника к себе в дом и посадил вместе с собою перед камином. Едва только они обменялись между собою несколькими словами, нечистый дух вдруг напал на малолетнего хозяйского сына, поверг его в огонь и там задушил. Несчастный отец тотчас догадался, кого изгнал от себя епископ и кого он принял в свой дом.

Святой Григорий Двоеслов. Собеседование о жизни италийских отцов.

Битва за «Москву»

Мне казалось, что ночь – не самое подходящее время для подобного рода операций, но Ненад настоял, чтобы мы пошли на дело ночью. Администратор «Москвы» пустит нас через черный ход и даст нам ключи от «номера генсеков». Ненад взял с собой все необходимое: трех головорезов, вооруженных кинжалами и АКМ с серебряными пулями. Я настоял, чтобы на кинжалах был выгравирован 90-й псалом на церковнославянском языке. Также мы взяли с собой катушку серебряной проволоки, баллончики со слезоточивым газом «черемуха» с запахом чеснока, еще я захватил с собой второй том толкового Требника и святую воду. Я нес и большой фонарь со свечой внутри – она горела четверговым огнем. Мне пришлось попотеть, чтобы разыскать его, потому что Борис сам с этим бы не справился. Я обошел все белградские храмы, но не нашел священников, которые бы поддерживали в лампадах своих храмов четверговый огонь. Когда я обращался к ним, они смотрели на меня как на религиозного фанатика. Это был, по их мнению, излишний мистицизм, ведь очищать прежде всего надо внутренность чаши, то есть душу.

Вся наша суета проходила на фоне натовских бомбардировок. Мировые средства массовой информации раздували настоящую истерию вокруг Сербии и Косово! Каждый день бомбы убивали десятки мирных жителей, под завалами гибли беременные женщины и дети. По всей Сербии жгли американские флаги, все американцы и англичане уже покинули страну. Мы, сербы, держались достойно. Даже Милошевич, который фактически предал боснийских сербов, по вопросу Косово проявил удивительную твердость. Это добавило ему авторитета. Он был, конечно, сложной и трагической фигурой. Вряд ли он носил зуб вампира на шее.

На этом мрачном фоне мои розыски четвергового огня выглядели ярким примером апокалиптической истерии. Но я не отступал. Наконец, мне удалось найти этот огонь под Белградом в монастыре «Сланцы» – подворье афонского Хилендара. Один монах – отец Аввакум – поддерживал его в своей келье.

Мы вели подготовку к операции около недели, за это время я несколько раз виделся и беседовал с Аной. Мы вспоминали прошлое, старательно обходя в разговоре все конфликтные темы. Меня интересовало – почему Ана вышла замуж за этого Карича и родила от него детей? Ведь Карич для меня, как и для нее, был почти символом той эпохи, враждебной всяким духовным исканиям. Мы смеялись и презирали его так же, как люди его круга презирали меня – Милана Горича. Ана попыталась мне все объяснить: Карич, по ее словам, был не таким уж и плохим человеком. Он любил детей и семейный уют, умел вести дела и не боялся неудач. С ним она чувствовала себя как за каменной стеной, что для женщины очень важно.

– Иногда, Милан, – сказала она, – Бог заставляет нас полюбить то, что мы презираем. Чтобы мы, наконец, поняли, что мы ничего не можем презирать в этом мире, созданном Господом Богом. Что наше презрение – лишь выражение собственного несовершенства.

Я задумался над ее словами. Ана не была похожей на женщину, которая предпочитает деньги и успех человеческой привязанности. Но, с другой стороны, что есть человеческие отношения? Нам уже все уши прожужжали о любви. Но в реальности все гораздо сложней и гораздо проще. Богатых и успешных любить проще, чем бедных и неудачников. Почему-то бедные и неудачливые сделали богатых и успешных символом порабощенности материальному, хотя в реальности дело обстоит совсем не так. Бедные неудачники – это обычно обозленные и несостоявшиися люди. А богатые – часто люди, которые умеют не только зарабатывать деньги, но и строить крепкие прочные отношения, которые умеют уважать и ценить людей. Поэтому прав ли был я, когда презирал Бориса? Начнем с того, что в любом случае так мыслить неправильно. В девяноста случаях из ста за этим стоит банальная зависть…

…Я до сих пор помнил, как мать принесла домой подобранного по пути котенка. Он был маленький и неуклюжий, и я к нему по-детски привязался. Котенка полюбили и мать с отцом. Ну разве можно было не полюбить такое милое и беззащитное существо? Но котенок стал гадить во всех комнатах, иногда даже забирался на родительскую кровать и справлял там нужду. И котенок стал вызывать у моих родителей раздражение – оно нарастало день за днем, час за часом. Наконец, отец взял несчастное животное за шкирку и прокричал прямо в эту милую усатую мордочку:

– Ты, как я посмотрю, не хочешь ходить в туалет как положено: в песок, который насыпали специально для тебя, а на ковер и даже в нашу кровать! Ты не оценил того, что мы подобрали тебя и приняли в свою семью. Поэтому баста! Я вынужден отдать тебя врачам, чтобы усыпили.

Котенок беспомощно барахтался в воздухе и мяукал с невинным видом. Он не понимал, почему его, которого так все любят, сейчас безжалостно треплют и что-то выговаривают с гневным видом. Ведь он ничего никому не сделал плохого – а ему лишь нужна забота, ласка и миска молока на завтрак.

Тогда я понял (правда, как оказалось впоследствии, не до конца), что любить тебя будут, только если ты соблюдаешь некоторые правила и не нарушаешь невидимые границы. Людей с детства учат, как следует себя вести. Это касается каких-то бытовых вещей и правил приличия. Но, вырастая, люди раздражают друг друга словесным недержанием, изливая на ближних помои упреков и оскорблений, совершенно не заботясь о том, что о них подумают. Их не научили осознанным серьезным отношениям, потому что их родители сами не были этому научены. И, выливая на ближних свою внутреннюю грязь, люди еще и занимаются постоянным самооправданием, не позволяющим им взглянуть правде в глаза: за всеми их выходками стоит лишь банальная распущенность и психологическое недержание. При этом люди чрезвычайно требовательны по отношению к другим. Они требуют к себе уважения и любви. А когда получают в ответ презрение и ненависть, недоумевают, как этот котенок: за что их так не любят? Ведь все, что им было нужно, это ласка и забота и кружка молока на завтрак…

Любить Карича для Аны было удобней, чем любить меня – инфантильного неудачника, который с каждым годом становился все злее и злее. Чья внутренняя дурнота, выражающая себя хотя бы в презрении к этому Каричу, постепенно костенеет и превращается в неприятную черту характера. Начиная брюзжать и изливать на окружающих тухлое содержимое своего внутреннего «я» с умным видом интеллигента-неудачника, я становился похожим на этого котенка. Тогда Ана и взяла меня за шкирку, сказав, что так больше продолжаться не может… Ана, прости меня…

…Мы подошли к «Москве» уже поздним вечером. Со стороны нас можно было принять за праздношатающихся обывателей, и это нас вполне устраивало. Ненад немного ревниво отнесся к тому, что Борис назначил меня начальником группы. Поэтому он часто оспаривал мои решения и вел себя подчеркнуто агрессивно. Не скажу, что мне это было приятно, но я поддакивал Ненаду и позволял ему командовать остальными головорезами. Также Ненад окрестил нашу группу – отряд «Золотой вепрь». Пришлось примириться и с этим чудачеством. После нашего с Борисом разговора прошло уже больше недели. За это время я уже свыкся с тем, что являюсь «охотником на вампиров». Признание Карича и Божко означало, что я, хоть и в довольно зрелом возрасте, обрел свой путь. И это могло иметь для меня далеко идущие последствия.

Мы подошли к черному ходу с торца «Москвы». С заднего двора гостиница выглядела просто страшной: как будто здесь только что белградские бродяги справляли Хеллоуин. По двору бегали крысы. Клочки мятой бумаги, бытовой мусор и запах подгнивающей пищи показали мне изнанку бытия, скрывающегося за парадным фасадом «Москвы». Стена гостиницы с заднего двора была кирпично-красной: этот фабричный грязноватый цвет всегда вызывал у меня непреодолимое отвращение. Уже знакомый мне швейцар подобострастно отворил нам дверь. Он был одет уже не в ливрею, а в серый залатанный пиджак. Теперь он напоминал мне опытного вора-карманника, а не сотрудника гостиницы – корысть ясно читалась в его глазах. Ненад спросил его о Барченко.

Швейцар шепотом отвечал:

– Изволили ужин и кофе в номер два часа назад. Сейчас, я думаю, уже спят-с. – Швейцар посмотрел на часы. – И мне уже тоже пора. Жена и детки заждались.

– А Габриелла с ним?

Швейцар с отвращением поморщился:

– Да. Заказали на ужин телячий ростбиф и пудинг.

– Эта тварь еще и пудинг жрет!

Швейцар быстро сменил тему разговора:

– Надеюсь, вы пощадите интерьер номера. Особенно это касается убранства стен. Этот алый шелк мы получили по личной протекции товарища Мао через главу администрации Пекина Дао Де Дзина. Такой сейчас не купишь ни за какие баксы. Вы только не передавайте мои слова господину Каричу. Это я сказал для вас, как инструкцию…

– Ясно! – Ненад грубо перебил швейцара. – Мы будем осторожны.

Швейцар почтительно пропустил нас, и мы вошли внутрь гостиницы.

«Золотой вепрь» был настроен на победу. Ненад мечтал о реванше. Мы подошли к лифту, и тут я с удивлением подумал: зачем нам проникать в гостиницу с черного хода? Ведь мы пришли к тому самому лифту, в котором я ехал на аудиенцию к Корвину. Может быть, за всем этим прячутся ненадовские стереотипы как надо действовать, почерпнутые из шпионских боевиков о Джеймсе Бонде? Мое сердце колотилось от страха – мало ли что мы встретим в «номере генсеков»? Я уже был научен горьким опытом своей миссии с Корвином. В большой игре и я, и озлобленный Ненад были всего лишь пешками. В любой момент таинственный игрок мог разменять нас, подчиняясь стратегии большой игры, той игры, в которой наши жизни ничего не стоили. Казалось, сейчас я слышал стук сердца Ненада, почти так же, как и свой собственный. Что это было? Возбуждение от предстоящей мести или страх? Если бы я спорил на деньги, предпочел бы последний вариант. Страх! Он имел потустороннее происхождение. Я не боялся смерти, но все же предпочел бы умереть в кровати, как и мои родители, чем погибнуть непонятно где и непонятно зачем.

Мы сели в лифт. Мне показалось что мы находимся внутри советского батискафа «Мир-2», который всплывает на поверхность из глубин водной преисподней. Лица соратников Ненада были такими, словно они болели тяжелой формой кессонной болезни. Они готовились к жестокому мордобою и членовредительству. Видимо, Каричи их задействовали в подобного рода операциях, когда нужно было просто разбить кому-нибудь морду, поломать мебель и устроить беспредел. Их кулаки были в мозолях, натертых о чужие физиономии. Закаленные в разборках с врагами братьев Каричей, эти головорезы выглядели как средневековые пираты. Они не задумываясь оторвали бы мне голову, если б получили такой приказ.

Семнадцать этажей пролетели незаметно. Мы вышли из лифта и, крадучись, подобрались к номеру. Головорезы смотрели на Ненада как на вожака, мой же тщедушный вид не вызывал у них никакого уважения. Но Ненад колебался. Он боялся принимать на себя ответственность – мало ли что может произойти в «номере генсеков»? Барченко был лукав и опасен. Киллер с загадочным видом кивнул мне:

– Профессор, как будем брать вампира?

Я хмуро посмотрел на Ненада:

– Я думаю, что мы сможем взять его в кровати, пригрозив пристрелить серебряными пулями. Затем свяжем его и вывезем в бункер. Все должно пройти удачно. Вот только боюсь, что собака эта может поднять вой, тогда нам будет сложнее разобраться с вампиром. Если она даже вполовину такая злая, как ты мне ее описал, проблем не избежать.

– Не беспокойтесь по этому поводу. – Ненад выглядел взволнованным, но решительным. – Габриеллу я беру на себя. Вы, профессор, с ребятами идите сразу же в спальню вампира и берите его, а я уж позабочусь об этой псине. – Ненад достал свой кинжал и нахмурился. – Идемте. Нам пора…

Один из рядовых бойцов вытащил из кармана ключ от номера, перекрестился и всунул его в замочную скважину. Мы затаили дыхание. Головорезы прошли внутрь первыми. Я был уверен, что сейчас собачонка подымет лай. Ненад достал свой кинжал, ежесекундно ожидая нападения Габриеллы. Но все было тихо. Я зашел в уже знакомую мне прихожую, замыкая цепь вошедших. Осторожно, один за одним, мы пробрались в «номер генсеков». Он состоял из двух комнат: холл, где мы беседовали с Корвином, и спальня, где сейчас должен был спать высший вампир Барченко. Я вдруг похолодел от страха, мой лоб покрылся испариной. Я стал шептать на ухо киллеру:

– Ненад… Ненад…

Сжимая в руках кинжал, он свирепо обернулся и приставил палец к губам:

– Тсс, Милан… Ты все испортишь.

Невзирая на его предостережение, я всеми возможными способами старался привлечь его внимание:

– Ненад… Мы совсем забыли одну важную деталь: Барченко ведь не просто дипломат, а вампир.

– И что из этого?!

– А то, что вампиры не спят по ночам. Я почему-то забыл об этом упомянуть. Барченко – высший вампир, может быть, даже термовампир, который не боится света дня. Но все равно – он вряд ли спит ночью. Понимаешь, Ненад? – На лице Ненада стало проявляться понимание. Он жестом остановил головорезов. Я продолжил свою мысль: – А то, что Барченко не спит и Габриелла не лает – это опасный знак.

Ненад понял ситуацию и показал головорезам на пальцах, чтобы те взяли оружие на изготовку. Он с крайне серьезным видом стал отсчитывать позицию, выбрасывая вперед пальцы правой руки. Наконец, когда он выбросил три пальца, головорезы подняли автоматы, а Ненад резко включил свет и дико заорал:

– Барченко, стой, где стоишь, или сиди, где сидишь! Автоматы заряжены серебряными пулями, при малейшей попытке сопротивления или бегства мы открываем огонь на поражение!

Люстра осветила уже знакомый мне холл. На пресловутом цветастом диване сидел грустный Барченко. Его большие красивые глаза с красными прожилками были полны скорби – вампир держал на руках маленькую серую болонку, которая отчаянно засипела от слабости и злобы. По всей видимости, грозный окрик Ненада ее разбудил. Габриелла была похожа на зубастика из какого-то американского ужастика – взлохмаченная и кровожадная. По отчаянным сиплым хрипам можно было определить, что собака при смерти.

– Да не кричи ты так, придурок! Не видишь, ты ее разбудил?! – брезгливо бросил Барченко, не соизволив даже пошевелиться.

Ненад с двумя головорезами застыли на месте. Они держали автоматы на изготовку, ожидая возможности применить оружие. Но для Барченко вся их агрессия, направленная на то, чтобы сломить волю противника к сопротивлению, была просто досадным шумом, нарушившим покой его любимой собаки. Это сразу же выбило вепревцев из колеи. Они в прямом смысле слова чувствовали себя дураками. Впрочем, это напрямую относилось и ко мне. Старый вампир выглядел совсем не так, как я его представлял. На его худом морщистом лице отображалась самая настоящая скорбь. Меня это поразило. Образ высшего упыря для меня был связан с Корвином: хладнокровный убийца-вампир, презирающий всех и вся. Но образ Барченко был совершенно другим: передо мной сидел раздавленный жизнью старик с дрожащими руками, его седые волосы были растрепаны, как у лешего, глаза блестели от слез. От слез! Если Корвин держался свысока в любой ситуации из-за своего великого презрения к людям, то Барченко просто выпал из реальности, будучи раздавлен каким-то страшным горем. Он посмотрел на Ненада кроваво-красными глазами:

– Вызывайте срочно ветеринара! Моя Габриелла умирает!

Ненад мстительно кивнул головорезам. Они вышли из транса и принялись усердно заматывать Барченко серебряными нитями. Вампир даже не сопротивлялся, только непрестанно умолял головорезов пощадить Габриеллу. Конечно, это мало походило на классическую мольбу со слезами и трогательными всхлипываниями. Вампир, хрипя от ярости и бессилия, скорее требовал, чем умолял. Он даже больше требовал, чем просил. Киллер, превозмогая брезгливость, осторожно взял на руки Габриеллу. Презрительно посмотрев в глаза собаки, Ненад издевательски занес над ней серебряный кинжал. – У-тю-тю! Как ты, мерзопакостный песик?!

– Нет! – требовательно захрипел Барченко. – Габриелла ни в чем не замешана, ее по всем правилам нельзя трогать. Вызови ветеринара! Она заболела и умирает!

Собака лишь беспомощно клацала зубами и бешено вращала глазами. У нее не хватало сил даже на то, чтобы укусить Ненада, но ее злобы хватило бы, чтобы разорвать всех нас на мелкие кусочки. Омерзительное создание! Господь будто бы сотворил ее специально, чтобы дать видимое выражение демонических существ. Мне казалось, что Габриелла – даже не млекопитающее, а какое-нибудь инопланетное существо. Многие одинокие старухи заводят себе отвратительных собак-болонок, которые всегда норовят облаять маленького ребенка или даже цапнуть за лодыжку. А это была собака одинокого старого вампира – либо это какая-то неизвестная людям порода, либо животное настолько напиталось агрессивными флюидами своего хозяина, что стала настоящим сосудом зла. Она вызывала какое-то жгучее раздражение и страх, которые пробуждали, в свою очередь, отвратительный стыд, презрение к самому себе за подобные недостойные порядочного человека эмоции. Вы только представьте себе болонку с яростью взбешенного питбуля и кровожадностью крокодила! Ненад, обуреваемый чувством мести, приготовился убить животное.

Барченко закрыл глаза.

– Нет! – Его веки затрепетали от страха. – Она ни в чем не замешана, ее нельзя трогать.

– Еще как можно! – еще секунда, и Ненад перерезал бы ей горло.

Я решил положить конец этой черной комедии:

– Прекрати, Ненад! Оставь собаку в покое!

Киллер свирепо посмотрел на меня.

– А то что?! Не вмешивайся, профессор. Убить собаку или нет – это мое личное дело. А вы что застыли, как истуканы?! – заорал Ненад на головорезов. – Засуньте Барченко в пасть кляп и волоките его вниз!

Неадекватное поведение Ненада вывело меня из себя. Я очень редко выходил из себя, стараясь приспосабливаться к людям и событиям. Но когда это все же происходило, я приходил в настоящую ярость, не считаясь ни с чем. А Ненад уже переходил всякие границы, я и так терпел его невротические выходки целую неделю:

– Пока что я здесь командую! Изволь выполнять то, что тебе приказывают: засовывай псину в мешок и идем на улицу! И не смей трогать Габриеллу даже пальцем!

Ненад хрипло засмеялся:

– Зажигай свой четверговый огонь, Горич! Читай книжки! Короче, занимайся своей мистикой! Но не учи меня – опытного вояку – проводить операции. Если я захотел убить Габриеллу, я все равно это сделаю. И никто меня не остановит. Тем более – ты. Да и вообще! Как ты можешь, Горич, защищать эту… мерзость!

– Да пойми ты, наконец, Ненад, чертов клоун! Если ты убьешь Габриеллу, как мы сможем разговорить Барченко?! Это же вампир с крайне низким болевым порогом восприятия!

– Что это значит? – заколебался Ненад.

– Это значит, что он совершенно не чувствует боли. Если даже ты будешь практиковать на нем китайскую казнь «тысяча кусочков», он даже глазом не моргнет! Ясно?! Ты знаешь такую казнь – «тысяча кусочков»?

– Нет. – Ненад опустил почти агонизирующую Габриеллу на тумбу, рядом с уже знакомой мне пепельницей в виде Кремля.

Собака все хрипела и клацала зубами от бессильной ярости. Наверное, пудинг не пошел ей на пользу. Барченко с большим интересом наблюдал за нашей словесной дуэлью. Было видно, что он сильно переживает за ее исход. Это точно была настоящая любовь, которая ничего не стыдится. Карич был прав. Головорезы также ждали, чем закончится наша перепалка. Когда я сказал Ненаду про «тысячу кусочков», я уловил в их глазах некоторое подобие уважения. Как же не уважать такого человека, который, оказывается, знал не только про четверговый огонь, но и про восточные способы пытки и казни?

– Так вот, Ненад, – берешь свой серебряный кинжал и отрезаешь кому-нибудь фалангу пальца, перевязываешь рану, чтобы подследственный или приговоренный к смерти не истек кровью. И так тысячу раз. Понятно? Эта казнь называлась в Древнем Китае «тысяча кусочков».

Киллер, похоже, принял мои слова за угрозу и выпятил грудь.

– И что?!

– Да то, тупой козел! Что ты можешь изрезать всего Барченко на куски, как Буратино, но он на это даже не прореагирует! Да врубайся ты побыстрей! Габриелла – это единственный козырь у нас в руках. Без этого господин Карич не сможет вернуть свои миллионы. Если ты убьешь эту собаку, Барченко как пить дать не проронит и слова, а там, в России, только этого и ждут, чтобы прикарманить денежки братьев Каричей. Я обязательно все расскажу Борису. Не думаю, что он будет доволен результатами нашей работы. Я даже не могу представить, что прикажет сделать с тобой разгневанный Неманя. Действительно не знаю!

– Неманя Карич? – Киллер наконец-таки задумался. – Вообще-то вы правы, профессор. Простите меня, я погорячился. – Он тяжело вздохнул, демонстрируя мне свое раскаяние. Теперь уже Ненад быстро уловил ситуацию и дал Габриелле легкий подзатыльник. – Тебе повезло! Но там, в бункере, я лично устрою тебе «тысячу кусочков»! – Собака недовольно завизжала. Она так страдала от собственной злобы и бессилия, что могла умереть только лишь от избытка этих чувств.

Мы начали собираться на выход. Головорезы, как это было принято издревле, проверили номер на наличие денег, золота и драгоценностей. Судя по их довольным лицам, трофеи были вполне приемлемыми. Они схватили Барченко и поволокли его, связанного серебряными нитями. Вампир держался стоически – быть может, его поддерживала мысль, что любимая собака еще жива. Я даже уловил в его глазах некоторую благодарность. Ненад прихватил с собой собаку в черном мешке, а я на правах начальника шел налегке. Мы дошли до микроавтобуса Каричей – большого просторного «Мерседеса». Мы с Ненадом сели впереди, головорезы со связанным Барченко и Габриеллой в мешке разместились в салоне. Машина тронулась в путь.

Мы ехали приблизительно три часа по просторной равнине Воеводины.

Ненад, похоже, знал место, куда следует прибыть. Он петлял по дорогам, пока мы не доехали до одного древнего селения. Затем, километрах в десяти от деревни, дорога в лесу вывела нас к бункеру братьев Каричей.

Бункер в лесу

Каричи или строители пыточного бункера знали, что делали: он располагался глубоко в лесу, вдали от любопытных глаз. Никто бы никогда не смог их обвинить в использовании нетрадиционных методов дознания. Хотя, что я тут говорю, эти методы уж куда как традиционны. Большая политика всегда предусматривала пытки в отношении политзаключеных. Что же касается маленькой политики различных группировок – экономических или политических, то пытки для некоторых деятелей просто хлеб насущный, без которых невозможно никакое делопроизводство.

Будьте осторожней, когда влезаете в какую-либо игру. Не ровен час, очутитесь в подобном бункере. Его внутренности были отлиты из бетона и замаскированы под простую сельскую хижину. Она чем-то напоминала бункер обиличевцев, хотя тот, что и говорить, был классом повыше. Все-таки «Рош» – организация посерьезней, чем экономическая империя братьев Каричей. Но и здесь все было не так уж и плохо: три-четыре человека спецобслуги – мастеров своего дела – на месте присутствовали. Тут даже была своя полевая кухня, где варили кашу. Каричи знали, где устраивать свой бункер: Воеводину союзники не бомбили. По плану мировой закулисы Воеводину должны были отдать Венгрии или даже превратить в отдельную страну. По-прежнему безмолвные головорезы оттащили Барченко в подземное помещение, где обычно проводились дознания. Я отошел по нужде в сторону и постоял минут пять, глядя на убывающую луну. Нужно было перевести дух. Подошел Ненад и неторопливо закурил:

– Профессор Горич, у нас проблема.

– Какая?

Честно говоря, мне уже нравилось, что Ненад после того рассказа про «тысячу кусочков» наконец стал почитать меня за командира. Тем более что с заданием мы справились вполне успешно. Но его последующие слова вселили в меня неуверенность:

– Габриелла издохла по пути в бункер. – Выражение лица Ненада было скорбным, но по некоторым едва уловимым признакам я смог сделать вывод, что его забавляет происходящее. – Ребята вытащили мешок на улицу. Я в него заглянул и упс – собака мертва.

– О-по-по! Ты уверен, что она мертва? Может быть, просто глубоко спит?

– Что я, трупы, что ли, никогда не видел?! – обиделся Ненад. – Издохла собака, точно вам говорю. Мы уже упаковали ее в пластиковый мешок.

– Хм-м. Барченко об этом знает?

– Думаю, нет, хотя и догадывается. Его рот был заткнут кляпом, но он все время смотрел на мешок с псиной. Она умирала уже тогда, когда мы вошли в номер. Думаю, несложно сделать вывод о ее скоропостижной кончине. Хотя в машине мешок болтало и трудно было определить, жива она или мертва. Когда ребята выводили старика, он мычал и остервенело кивал головой в сторону собаки. Может быть, он все и понял.

Я прикусил губу:

– Да уж! Если Барченко точно узнает, что Габриелла издохла, всей нашей затее придет конец. Борис приедет?

– Да… созвонился с ним минуты две назад. Господин Карич уже едет. Для него возврат денег является первостепенной задачей. – Ненад насмешливо посмотрел на меня. – Вы, профессор, теперь у нас главный. Поэтому вся надежда на вас.

Я задумался.

– Здесь есть еще какие-нибудь домашние животные? Я не имею в виду коз там или кур. Нужна небольшая собака или кот!

Ненад приподнял глаза.

– Конечно же! Есть один большой кот-британец по кличке Шер-Хан. Серо-голубой такой и злой, как собака. Не как Габриелла, но все же. Прибился к нам год-полтора назад. О том, чей он и откуда, никому не известно. В пище неразборчив, но держит всех на расстоянии. Он обычно лежит рядом с кухней, никого к себе не подпуская. – Ненад развел руками. – Во-от такущий будет кот! Огромный просто, я его боюсь. – Ненад хрипло рассмеялся.

– Не вижу ничего смешного! – Я нахмурился. – Давай бери быстрей Шер-Хана и засовывай его в мешок.

– Что значит бери?! – буркнул Ненад. – Он мне все глаза повыцарапает.

Я не оценил его шутки и в ответ лишь нахмурился. Киллер все-таки меня понял и, закончив бесцельный спор, пошел искать кота. Затем метрах в десяти от бункера послышались шум и кошачий визг: видно, Шер-Хан решил не сдаваться без боя. Вскоре киллер вернулся, держа в руках мешок, где, по всей видимости, трепыхался этот самый британец Шер-Хан. Ненад был раздраженным и недовольным:

– Проклятый кот исцарапал мне все руки! Повар помог мне его изловить. Но он, кот-то, очень зол. – И правда, из мешка доносилось раздраженное шипение. – Что дальше-то, профессор?!

– Смотри, не выпусти его – у меня есть план, как обмануть вампира. А где, кстати, Барченко?

– Смиренно сидит на стуле в бункере. Похоже, что он безутешен в своем горе. Он беззвучно плачет. Ребята сторожат его, чтобы не сбежал. Они зажгли четыре лампадки по четырем сторонам света, как вы и велели.

В ответ на это откровение я промолчал. Я нигде не слышал, чтобы вампиров так держали – сковывая лампадами по четырем сторонам света. Эта забавная рекомендация была моим собственным мистическим творчеством. Надо же было показать себя настоящим вампирологом. Представив себе, как эти мрачные головорезы возжигают лампадки, я улыбнулся. Ненад, так и не поняв причины моего веселья, улыбнулся мне в ответ:

– Скоро приедет господин Карич, и будем все вместе разговаривать с вампиром. Клещи, тиски и паяльная лампа уже готовы.

– Так-так! – Я почесал лоб. – Все это, конечно, хорошо, но это нам не поможет. Бери кота и неси его в бункер. Пусть Барченко увидит, что в мешке кто-то трепыхается. По комплекции Шер-Хан почти такой же, как Габриелла?

– Я думаю, даже больше ее. Это просто громадный кот, вы уж мне поверьте. Боюсь, что с этих пор я его враг навеки. Вряд ли он простит меня. – Ненад вдруг перестал улыбаться. – Ладно, профессор, я вас понял. Будем надеяться, что Барченко не заметит подмены.

– Только не оставляй животное рядом с ним, а-то, не ровен час, кот зашипит, и тогда все пропало. Обнадежь его: скажи, что Борис вызвал ветеринара и что, если Барченко выполнит все его требования, мы позволим лекарю заняться Габриеллой. В противном же случае, мы, мол, оставим ее умирать. А она уже кончается.

– Понял! Толково придумано, профессор. Я пошел.

– Иди, только давай осторожней! – Проводив глазами Ненада с мешком, где томился Шер-Хан, я боковым зрением заметил, как по дороге, ведущей к бункеру, приближается автомобиль. Скорее всего это ехал неутомимый Борис Карич, желающий отобрать свои деньги у вампира Барченко. Я приготовился встречать высоких гостей. Два охранника бункера заняли свои места с оружием в руках: мало ли кто мог сюда пожаловать, да и не хотелось ударить в грязь лицом перед своим начальником.

Наконец, машина – большой бронированный «Мерседес» – остановилась у бункера. Темноту прорезали яркие галогеновые фары. Из автомобиля вышли два рослых телохранителя и бегло осмотрели местность. Затем один из них открыл две двери. Каково же было мое удивление, когда сразу же за Борисом с заднего сиденья на свет Божий вылез термовампир Матвей Корвин! Он вслед за Каричем лениво пожал мне руку и еле заметно улыбнулся.

Я глубоко вздохнул. Что это все значило? Неужели Божко приказал отпустить термовампира? Борис стал расспрашивать меня про детали операции. Он все знал, но в общих чертах. Я рассказал ему про смерть Габриеллы и про то, как мы решили скрыть ее от Барченко. Он должен был знать нашу с Ненадом версию про ветеринара, чтобы, не дай бог, не попасть впросак. Карич удалился в бункер разбираться с Барченко, а я остался один на один с лондонским термовампиром Матвеем Корвином. Мы молча стояли при свете фар. Наконец, Корвин прервал молчание:

– Вам, Горич, как я вижу, не терпится узнать, почему я здесь и как я вырвался из плена в Биелой Магле?

– Дд-а, Матвей… Вас что – отпустили?

Корвин рассмеялся в уже знакомой мне презрительной злобной манере.

– Отпустили? Нет, не отпустили, Горич! Я ушел сам, когда захотел.

– Но… ведь серебряные нити и четверговый огонь…

Лицо Корвина искривилась в ухмылке:

– Харитон приказал заковать меня в старой замшелой келье, где держали буйных одержимых. Я еще чувствовал человеческий запах, исходящий от кандалов, как будто бесноватый был в этих цепях всего лишь пару лет назад. Это, между прочим, нарушение прав человека – бесноватые также имеют свои права. Пора бы уже избавляться от этих средневековых пережитков! В общем, Харитон приказал ничего мне не давать – ни воды, ни пищи, чтобы я постепенно ослаб. Обиличевцы стали также использовать свою магию. – Вампир брезгливо поморщился. – Через три дня я действительно ослаб и начал понимать, что Божко, возможно, меня переиграл. Осознание этого факта наполнило меня злобой и негодованием на людишек «Рош» – этих ангельских шабес гоев, верных псов, блюдущих стада своих хозяев. На четвертый день своего заключения я спросил проходящего мимо послушника, может ли он дать мне немного воды. Вопреки приказу, ой тьфу ты, благословению игумена, послушник вступил со мной в беседу: «Не думай, лукавый упырь, что тебе удастся перехитрить меня!» Я посмотрел в его гордое прыщавое лицо и понял, что парень сам нарывается на неприятности. Я ему так и так: а как же милосердие, которое проповедовал Христос? Разве я выбирал свой путь? Я рожден вампиром, Господь не дал мне права выбора. И что мне теперь остается делать? Послушник стал изливаться риторикой про свободную волю и возможность покаяния даже для демонов, которые якобы так закоснели во зле, что сами не могут ответить на отеческий призыв Творца. Тогда я спросил послушника: как мне быть, если я вдруг захочу покаяться перед Богом? Глазенки этого паренька так и загорелись. Он минуту помолчал, тщательно взвешивая свои слова. Он, очевидно, мнил себя великим святым в самом ближайшем будущем. Хе-хе!

Хорошенько подумав, послушник назвал свой рецепт спасения. Рецепт этот был очень простым: нужно было молить Бога с полчаса, чтобы получить отпущение грехов. Не знаю, откуда он взял именно это время – полчаса? Мол, благость Творца способна растопить мое сердце даже за такое малое время. Затем мы встали с ним на колени и стали читать по очереди Иисусову молитву. Он наблюдал, чтобы я правильно крестился и четко проговаривал: «помилуй мя». Наконец, мне будто бы стало плохо: лицо почернело, и я еле стоял на коленях. Послушник стал неистово орать прямо мне в ухо, чтобы я держался: «Пройдет еще немного времени, и ты преобразишься. Терпи! Терпи!» Я попросил у него ведро воды, чтобы смочь физически перенести покаяние. Послушник, думая, что он стоит у истоков исторического духовного события, быстро сбегал за водой. Как только я выпил ведро воды, мы с ним продолжили наши молитвенные труды. После десяти минут упорной молитвы у меня полились слезы умиления. Послушник был просто счастлив. Он думал, что помог мне покаяться перед Богом. Заставить покаяться вампира – это, пожалуй, подвиг, который по плечу только великому святому. Я, сияя от умиления, попросил послушника принести мне еще одно ведро воды, чтобы быть способным довести покаяние до конца. Послушник резво побежал исполнять просьбу. Выпив второе ведро воды, я почувствовал в себе большую силу. Разорвав цепи, как гнилую веревку, я схватил перепуганного послушника за ворот. Сначала я хотел забрать его тепло, но потом передумал: не хотелось бы осложнять отношения с обиличевцами. Все-таки гранд Терион возложил на меня полномочия дипломата…

Я прервал его и попытался показать, что владею информацией:

– Но, как мне кажется, полномочия представителя ордена побеждающего дракона в Сербии перешли к Барченко!

– Что?! Барченко – жалкий аферист. На что вообще способен этот старик? Тем более у него прорыв подавляемой структуры либидо[27]. А это значит, что он не может адекватно реагировать на различные критические ситуации, которых в жизни вампира немало.

– Что значит прорыв структуры либидо? Это что – такой вампирский психоанализ?

– Вроде того… Зигмунд Фрейд занимался втайне и психоанализом вампиров.

– Так что… Они… то есть вы, поддаетесь психоанализу?

Корвин внимательно посмотрел на меня:

– Конечно же, нет. Но кое-какие психологические закономерности существуют и у нас. У нас есть и свои неврозы. Фрейд их подметил с присущим ему талантом и написал по нашему заказу специальное приложение к книге «Тотем и табу». В обычное собрание сочинений отца психоанализа эта работа, как вы понимаете, не входит. Но она есть в наличии для узкого круга вампиров, и я очень ее ценю. Вампиры, как известно, никого не любят. Но в них есть нечто и от человека. Я вроде бы вам говорил про желание отдать, которое люди называют любовью. Аристократы-вампиры могут контролировать это желание, и оно не вызывает больших неприятностей в нашей жизни. Но вампиры-одиночки типа этого Барченко часто не справляются с желанием полюбить, и у них происходит то, что мы называем прорывом или разрывом подавляемой структуры либидо. Его любовь к Габриелле – яркий пример этого вампирского нарушения. Переполняемый желанием отдать, вампир лихорадочно ищет объект для отдачи и обычно выбирает какое-нибудь животное, но не человека. Потому что последнее – это духовная смерть вампира. Затем он стремится полностью отдать себя этому существу, не в силах справиться с пробудившимся влечением. Этот Барченко поклонялся и подчинялся своей Габриелле. Вампир, конечно, понимает всю смехотворность и гибельность подобного влечения, но ничего не может с собой поделать. Он становится крайне уязвим и зависим от объекта обожания. Это чувство длится от года до десяти лет и может закончиться плачевно. Мы лечим таких в Англии, но в Восточной Европе все пущено на самотек. Любовь Барченко к собаке – яркий клинический пример этого невроза. – Корвин насмешливо покачал головой. – Я давно знал, что этот русский вставляет мне палки в колеса. Мы еще улыбались друг другу, но втайне уже творили пакости. Я направил в Лондон на него целое досье, в том числе упомянув и о том, что вампир Барченко давно добивался лидирующего вампирского влияния в Сербии. Но я все же использовал его, покуда это было можно. Убив Настича, Барченко подставил меня перед грандом Терионом. Наше сотрудничество с ним прекратилось, и я готов удалить появившегося соперника с шахматной доски.

Я посмотрел в сторону. Из бункера послышались дикие крики русского вампира.

– Так что же – это Барченко убил Настича?

– А кто же еще! Он чуть не вверг ордена драконов в жесточайшую войну. Мне сейчас придется вести свою дипломатию и даже идти на уступки, чтобы исправить ситуацию. А Барченко я помог справиться с его психическим нарушением, как истинный сознательный вампир.

– Каким же образом?

– Эта тварь, Габриелла, предпочитала на ужин говяжий или телячий ростбиф и, как ни странно, английский пудинг. Я подкупил швейцара, чтобы в этот вечер он проконтролировал приготовление пищи. Это был особенный пудинг…

– Вы отравили Габриеллу!

– Не будьте таким сентиментальным! – Голос Корвина стал жестким. – И облегчил вам задачу по пленению Барченко. Если бы не я, Барченко разорвал бы вас вместе со всеми серебряными пулями и кинжалами. Опять же, повторюсь, мне это невыгодно, поэтому я и вмешался в ситуацию. Швейцар в «Москве» – мой агент, он родной брат привратника дома Бориса Карича. Поэтому я знал о вашей операции, как и о всех передвижениях, и вмешался, чтобы Барченко с вами не разделался. Мне это более чем невыгодно.

«Ага! Значит, привратник Бориса действительно брат того швейцара!» – подтверждение своей давней догадки вряд ли могло меня утешить. Я уже настолько свыкся со своей ролью руководителя операции, что меня разозлили презрительные откровения Корвина:

– А зачем вы мне все это говорите?! Матвей, вы же раскрываете передо мной все свои карты!

– Не все, Горич, далеко не все. Мне просто хочется поставить вас на место, чтобы вы поняли, что я управляю ситуацией, пусть даже в плену обиличевцев. Я играю в игру с Божко, и мы передвигаем вас, как пешки. Каричи – слоны, Настич – ладья, а ты и этот костолом Ненад просто разменные пешки. Все мы знаем, что иногда пешки проходят на последнюю линию и становятся ферзями. Но когда играют профессионалы, такого обычно не происходит. Почитайте теорию эндшпиля Ботвинника, и вы узнаете, что прохождение пешки в ферзи имеет под собой чисто психологические причины. Шахматы отображают жизнь, а в жизни любая серая клюшка мнит себя королевой. Преображение пешки в ферзя – это своеобразный миф, как восхождение Геракла на Олимп. Это оправдание пешки, что она всего лишь пешка. Такова моя судьба – говорит пешка – но если я буду следовать своей судьбе и предназначению, то, может быть, однажды стану королевой. Послушайте разговоры пешек – они обычно о том, как одна из них стала ферзем. И вы, Горич, такой же! Я открываю вам эту информацию, хорошо зная, что вы не сможете ею правильно распорядиться и сыграть в свою особенную игру. Ведь вы, Горич – пешка. Смиритесь с этим.

Но я не собирался так просто смириться. Тем более что рассуждения Корвина на этот раз звучали несколько однобоко:

– А я-то думал, что прохождение пешки в ферзи происходит совсем по другой причине. Когда на доске остаются одни пешки, тогда пешка и становится ферзем. Ведь пешкой чрезвычайно трудно поставить мат королю. – Я обиженно насупился. – Допустим, я не могу воспользоваться вашей информацией. Но ведь я могу рассказать все тому, кто сможет сыграть с вами! И даже переиграть!

Корвин засмеялся:

– Переиграть? Ну уж нет! Значит, это я сам хотел, чтобы вы все рассказали, и эта информация – просто троянский конь. Смиритесь, Горич. Станьте послушным орудием в моих руках, и я поведу вас наверх. – Корвин выглядел на удивление дружелюбным. Скорее всего он использовал еще одну возможность, чтобы продолжить мою дрессировку. Очевидно, он возлагал на меня большие надежды. Однако его увлечение моим воспитанием становилось все более навязчивым. Я полагал, что он не сможет практиковать здесь при свидетелях агрессивные формы дрессировки, поэтому вел себя более уверенно:

– Матвей, вы только что рассказали мне о том, как вы обманули молодого послушника, сыграв на его страстях. Я не хочу показаться дерзким, но все же: не боитесь ли вы, что Бог на самом деле существует, что будет Страшный суд, на котором все ваши поступки будут взвешены? Что конечное торжество любви – брачный пир Христа – будет проходить без вас? Не боитесь ли вы остаться непрощеным в вечности? Ведь вечность – это очень серьезно!

Корвин задумался, закрыл глаза и начал читать какой-то стих:

Здесь в этом мире нет надежды, одна борьба всего со всем.

Прощенья нет – ведь не за что меня прощать.

Лишь взгляд, устремленный в вечность – в нем ненависть и боль.

Не стать свободным никогда, не быть счастливым никогда…

Все, что я чувствую и знаю, – лишь бесконечная преграда,

Преодолеваемая бесчисленное количество раз.

Как я устал, но вечность не устает, и я бреду вперед.

Кто-то просит прощенья у бездны, в которую падает.

Но знаю я, что не простит меня вечность,

Но я и не останусь непрощеным, ведь не за что меня прощать.

Не стать свободным никогда, не быть счастливым никогда…

Все, что я чувствую и знаю, – лишь бесконечная преграда,

Преодолеваемая бесчисленное количество раз.

Это слова одного древнего арабского поэта и мистика, которые вы можете считать ответом на свой вопрос. – Корвин посмотрел на меня почти с приязнью. – Все, пойдемте в бункер, там уже, видно, разобрались с Барченко.

– Хорошо, Матвей, как скажете, а можно последний вопрос?

– Давайте-давайте, Горич, я вас слушаю.

– А почему Барченко поселился в «номере генсеков», в котором, если мне не изменяет память, жили вы?

– Этот номер мы уже несколько лет используем в качестве основного офиса нашей резидентуры в Белграде. Поэтому Барченко и поспешил его занять, думая, что со мной покончено. Как видишь, совершенно напрасно. Ну ладно, пойдем уже в бункер.

Мы пошли по направлению к бункеру. Из двери, которую охраняли два напряженных часовых, вышли довольный Карич с Ненадом, они о чем-то оживленно переговаривались. Из-под их ног выбежал большой серо-голубой кот – он сразу же бросился в кусты. Животное было предельно озлобленным, желтые глаза кота искрились от ярости, как динамо-машина. Как я понял, это и был тот самый Шер-Хан, прибившийся к бункеру год назад.

Борис подошел к нам с Корвином и похлопал меня по плечу:

– Дело сделано, Горич. Ваш с Ненадом план сработал: Барченко искал любую возможность, чтобы сохранить жизнь своей собачке. Он трясущимися от волнения руками набрал номер телефона сибирской компании, дал добро, и местная компания перевела наши миллионы в Лондон. – Карич посмотрел на Корвина: – Надеюсь, наши договоренности останутся в силе.

– Что вы! – покраснел термовампир. – Сила аристократии именно в принципах, которые она исповедует.

– Отлично-отлично!

Я хотел было упомянуть, что это был не наш с Ненадом план, а мой собственный, но почему-то передумал:

– А что сделал Барченко, когда узнал, что Габриелла мертва и вы его обманули?

Борис рассмеялся:

– Да ничего он не сделал. Сидит, связанный серебряными нитями, погруженный в гробовое молчание. Ему сейчас ни до чего.

Как Михайло Божко в очередной раз победил вампира

Корвин с Борисом уехали на бронированном «Мерседесе». Карич пригласил меня завтра на чай, где обещал щедро вознаградить за помощь. Я подумал, что опять увижу Ану, и улыбнулся. Корвин многозначительно попрощался со мной, как с «умным и исполнительным шабес гоем». Он, видимо, думал, что я каким-то образом из белой пешки превратился в черную. Но, как мне кажется, Матвей, охарактеризовав меня как пешку, был не прав, скорее я был конем, судя по странным ходам, которые мной делали. Меня весьма озадачила фраза термовампира о том, что ордену побеждающего дракона придется идти на уступки перед «Рош». Выходит, смерть Настича была выгодна не кому иному, как Божко? Неужели старый полковник и с этим журналистом сыграл втемную? Я стал отмахиваться от этих подозрений, как от назойливых мух.

Божко не мог отдать приказ убить тележурналиста.

Из бункера вышел Ненад, вздыхая от облегчения. Он вновь закурил, выдыхая вверх струю сизого дыма. Я спросил его, что Борис приказал сделать с Барченко. Ненад улыбнулся:

– Как этот старый пень переживает за Габриеллу, если б вы знали! Он просто убит своим горем, словно овдовевший домосед.

– Слушай, ты уже мне все мозги прожужжал со своей Габриеллой! Но я, кажется, задал вопрос: куда будем девать Барченко?

Ненад реагировал спокойно на мою нервозность:

– Господин Карич позвонил российскому послу и задал ему тот же вопрос. Будь воля Бориса, думаю, Барченко не долго продержался на этом свете и быстро бы направился к своей любимице.

Я нахмурился: все дороги ведут в Рим, а все мысли киллера неуклонно возвращаются к этой собаке.

– И что посол?

– Ну, посол попросил выдать им Барченко. Мол, у правительства РФ тоже есть к нему несколько вопросов. Сейчас за стариком приедет машина и его увезут туда, куда нам совать нос не велено.

– Что ж, возможно, так будет лучше. Ты говоришь, выдать им… Кому им? Русским, что ли?

– Да, конечно.

– А каким русским, новым или старым?

Ненада мой вопрос заставил задуматься.

– Думаю, все-таки, старым… Знаете, я долго думал, почему Барченко и та дама в черном оставили меня тогда в живых. – Он сделал несколько затяжек, ожидая, что я начну свои расспросы. Но я молчал. Ненад оскалился в ухмылке. – Барченко решил проявить милосердие.

– Что?! Милосердие?! В своем ли ты уме, Ненад? Вампиры не испытывают милосердия и считают его слабостью, присущей низшей расе людей. Что ты, дружище! – Я недоверчиво хмыкнул. – Милосердие… Он, наверное, просто хотел показать Каричам свою безнаказанность, поэтому и оставил тебя в живых. Дескать, хочу – убиваю, хочу – милую. В этом смысле, может быть, он и проявил милосердие, но это было больше прихотью бога, чем действительным проявлением добрых чувств. Я думаю, что ты должен это понимать, чтобы самому не заразиться милосердием уже по отношению к вампирам.

Киллер хмуро покачал головой.

– Думаю, что вы не совсем хорошо понимаете, что я имел в виду. Чувства Барченко к этой мерзкой собачонке были единственно светлым переживанием в его жизни. Вампир – это холодный мощный ум и мертвое сердце. Мертвое, понимаете меня, профессор? Быть может, я не такой ученый, как вы, и не могу хорошо выражать свои мысли.

Я уважительно кивнул, показывая, что приятно удивлен его размышлениями:

– Продолжай, Ненад.

Киллер обрадованно продолжил:

– Мы все думаем, что наша личность – это ум, потому что он думает, вычисляет и управляет нашими поступками. Но ведь это не так – сердце главней. Барченко, полюбив Габриеллу, наверное понял, что настоящий центр личности – это сердце. Любовь к собаке показала ему эту истину и немного оживила вампира. Поэтому он и решил проявить ко мне милосердие. Он захотел познать светлую сторону мира, и это разорвало его пополам. А теперь, когда ему некого любить, он смотрит на мир из сожженного сердца и видит вокруг лишь холодный пепел…

…Не стать свободным никогда, не быть счастливым никогда…

Все, что я чувствую и знаю, – лишь бесконечная преграда,

Преодолеваемая бесчисленное количество раз… —

пронеслись в сознании строки стиха, который декламировал Корвин. Может быть, Ненад и прав: вампир – это мощный холодный ум и мертвое сердце, в котором не живет ничего, кроме ненависти и боли. «…Лишь взгляд, устремленный в вечность – в нем ненависть и боль».

– Думаю, может быть, то, что испытывают вампиры и есть ад. Даже самый презренный человек на земле любит кого-нибудь, его жизнь, пусть темная и мрачная, но все же имеет надежду и веру… И любовь… А во что верит вампир? «…Кто-то просит прощенья у бездны, в которую падает. Но знаю я, что не простит меня вечность…» Вампир верит в бездну, в которую падает бесконечно. И все, что он чувствует: все, что знает, – «лишь бесконечная преграда, преодолеваемая бесчисленное количество раз». Его мировоззрение – лишь ад. Хотя именно вампиры унаследовали землю после грехопадения, им не суждено наследовать небо.

Мы с Ненадом посмотрели в глубь равнины. По дороге опять ехал автомобиль.

Воздух уже переставал быть чернильным и становился синим, как море в ненастную погоду. Звезды еще мерцали, как костры небесной армии, которая скоро пойдет в бой. Но уже чувствовалось, что утро приближается. Автомобиль разрезал ночную мглу двумя лучами, он приближался к бункеру. Скорее всего это и была машина, посланная русским послом за вампиром Барченко. Сейчас его отвезут туда, «куда нам совать нос не велено», разбитого событиями этой ночи. Сломленного смертью Габриеллы.

Неизвестная машина подъехала к нам минут через десять. Видимо, со мной уже произошло слишком много удивительных вещей и встреч, поэтому я уже не удивился тому, что к бункеру подъехал тот самый синий «Мерседес», на котором я ездил к Божко на аудиенцию. Я приготовился удивиться тому, что из машины выйдет Божко. Но когда он на самом деле вышел, я не испытал удивления. Полковник был одет просто и неброско, черные солнцезащитные очки скрывали от окружающих его слепоту. Он даже не носил посох или трость, лишь тихонько касался своего телохранителя, который не отходил от полковника дальше чем на шаг. Я наблюдал, как Божко переговаривался с Ненадом об условиях выдачи Барченко. Смысл слов до меня почти не доходил. Как странно! Только теперь я удивился собственному равнодушию к загадочным вещам, наполнившим мою жизнь до предела. Я перестал считать удивительные вещи удивительными!

Ненад рассказал детали нашего дела Божко и охран-нику и пригласил их в бункер. Я последовал вместе со всеми в подвал. Мне хотелось как-нибудь пообщаться с Божко, но я даже не знал, что он думает обо всем этом и знает ли он сам, что и я нахожусь в бункере. Ведь я пустился в эту авантюру, не советуясь с обиличевцами. Мне было немного неловко, и я после недолгих раздумий решил не обнаруживать своего присутствия. Слиться с охраной и безмолвно наблюдать за происходящим.

Мы вошли внутрь бункера: сразу в нос ударил какой-то странный запах, не похожий ни на какой другой. Я вдруг понял, осознал всем своим нутром, что здесь именно пытают. В воздухе была разлита деловитая атмосфера пыток. На бетонных стенах висели разнообразные железные орудия и кожаные ремни. Можно было подумать, что мы внутри какой-то мастерской. Посторонний наблюдатель, возможно, мог так решить, если бы не сидящий на стуле Барченко. Старый вампир был бледен и растрепан, как будто бы ему только что вырвали зуб одним из этих висящих на стене средневековых орудий. Нельзя было сказать, судя по его выпученным глазам, что он рад пребыванию в этом месте. Барченко сейчас был похож на жабу – пучеглазую и уродливую. По четырем сторонам света от него располагались четыре лампадки с четверговым светом. Я пожалел, что попросил головорезов возжечь их. Это, конечно, было в крайней степени неблагоговейно. Барченко был прикручен к стулу серебряной проволокой. Головорезы перестарались, и проволока буквально врезалась в его тело. Теперь и самый наивный человек мог понять, что он находится отнюдь не в слесарной мастерской. Барченко пытали! Взгляд его был прикован к маленькому столику-ящику, что стоял в полутора метрах от него. На этом ящике лежал целлофановый пакет. В нем, как тушка свежемороженого кролика, находилось тело отравленной Габриеллы. Божко встал неподалеку от вампира и задумался. Он думал, слепой полковник, а это что-то значило. Он не просто думал – Божко пребывал в каком-то напряженном молчании, как будто ему предстояло сейчас сделать важный выбор, но он еще не решил, как поступить. Его брови приобрели форму крыльев летящего дрозда – Божко хмурился. А это что-то значило!

«…Бэ-а-эр-че-ен-ка-о. Запомни эту фамилию, сынок, она еще всплывет в твоих кошмарах…» – Божко очень хорошо помнил эту фамилию. Он помнил ее до нервной дрожи, до судорог, до скрежета зубов. Он ненавидел Бэ-а-эр-че-ен-ка-о – это был человек, безжалостно убивший их отца и мать. Дедушку – доброго старика, который никому ни в чем не отказывал, он прихлопнул, как собаку. Бэ-а-эр-че-ен-ка-о! Еще бы он не помнил: черная дыра, сидящая перед ним, проявляющая к нему садистский интерес. Страх Михайло, падающий внутрь дыры, как капли масла на раскаленную сковородку. Кисловатый запах пота и урчащая утроба вампира, в которой горилка, как кислота, растворяла гусиное крылышко. Еще бы он этого не помнил!

Сейчас перед ним сидел старый простатик, о чем свидетельствовали мокрые штаны Бэ-а-эр-че-ен-ка-о. Он был жалок, очень жалок, предельно жалок, но Божко никогда не жалел вампиров. Пусть он старый простатик, которому постоянно нужно в туалет, жалкий старик, влюбленный в собаку, окоченевший труп которой лежал рядом. Все равно – это вампир. Черная дыра – самая главная и ненавидимая, самая первая, которую он увидел. Которая забрала жизни его близких людей и превратила его жизнь в ад. Его красные в прожилках глаза были выпучены, как гнилые сливы. Он был ужасен, этот постаревший дьявол. Безумный старик, познавший собственное ничтожество. Но это был все тот же Бэ-а-эр-че-ен-ка-о, который когда-то напутствовал его словами: смерть ходит где-то рядом. Он тот же! Этот смершевец стал для маленького Михайло настоящим учителем, показавшим всю жестокость бытия. Всю жестокость, которая была зажата в страшном созвучии: Бэ-а-эр-че-ен-ка-о. Учитель, перед ним сидел учитель, который однажды научил его ненавидеть.

Слепой полковник Михайло Божко напряженно думал. Жизнь Бэ-а-эр-че-ен-ка-о отныне была в его руках. За него сейчас не будут ручаться ни русские, ни мистер Терион. Он мог отправить его в Биелу Маглу, где бы вампиру подыскали подходящий гроб, в дальнем или ближнем гроте – как он решит. Божко мог убить его сейчас, мог отомстить за своих родных. Ведь так: он же сам учил его, этот Бэ-а-эр-че-ен-ка-о: смерть всегда ходит где-то рядом. Ведь это касалось и его смерти – смерти вампира. И теперь эта смерть была для него заключена в пяти буквах кириллицы: Бэ-о-жэ-ка-о. Он теперь стал для него богом смерти, который пришел по его душу, чтобы отправить ее прямо в ад. На лбу полковника выступили капли пота – он напряженно думал, как ему поступить.

Божко смотрел на черную дыру… Она пульсировала красным и оранжевым, что было нетипично для вампиров. Она пульсировала, как в агонии, и казалось, что он даже видит в ней буквы, как цветы. Ужасные ядовитые сорняки, на эти цветы никогда не сядет не то что пчела, но даже муха. Цветы-буквы, оранжевые и ядовитые: Гэ-а-бэ-эр-и-эл-эл-а-а-а-а-а. Последняя буква «а» прорастала в целое поле этих ядовитых букв-цветов, как бесконечный и яростный стон. Черная дыра стонала, она изнемогала. Ее состояние было хуже, чем смерть, в которой еще есть покой.

Наконец Божко обратился к вампиру:

– Я запомнил твою фамилию: Бэ-а-эр-че-ен-ка-о. – Божко произнес ее медленно и по буквам. – Ты оказался прав – она не раз виделась и слышалась мне в ночных кошмарах.

Вампир легонько шелохнулся. Что-то пробудилось в этой пустыне отчаяния. Он поднял глаза на полковника – выпученные, похожие на гнилые сливы глаза. Эти глаза абсолютно ничего не выражали, только гниль, мрак, прах, как у абсолютно опустившихся людей.

Черная дыра содрогнулась, как агонизирующее животное, пробужденное перед самой смертью, разозленное, что ей не дают умереть. Но Бэ-а-эр-че-ен-ка-о что-то понял. Он пробудился осознанно. Он что-то вспомнил. В кровавой бочке преступлений и убийств он выловил какое-то давнее воспоминание: Гаврила… хлопчик… слепенький хлопчик… лежащий на полу украинской хаты старичок в луже крови… Смерш… Западная Украина… крылышки гуся… Запомни мою фамилию, хлопчик, она еще всплывет в твоих ночных кошмарах… Вампир с удивлением посмотрел на Божко и удивленно спросил по-русски:

– Так это ты?!

Полковник понял, что узнан. Наконец-то встретились две смерти, два принципа, два непримиримых мировоззрения.

– Да, это я… Смерть всегда ходит где-то рядом. Так ты мне однажды сказал?! – Сердце Божко застучало в гневе. Но это был спокойный гнев, как море, как океан. В любой момент он мог поглотить Бэ-а-эр-че-ен-ка-о, унести его на дно Марианской впадины на съедение глубоководным рыбам. Власть полковника над вампиром была безмерной, он был почти Богом для вампира. Почти Богом… Присутствующие не понимали, о чем тут идет речь, но даже до них доходило, что здесь происходит какая-то важная драма. Что в этом бункере развяжется узел, который был завязан очень давно…

…Барченко улыбнулся, облизав пересохшие губы. Он не считал, что Божко был для него почти Богом… Скорее наоборот!

– Я рад, что именно ты убьешь меня. Вообще-то меня убить не так-то и просто, хлопчик. – Его голос был хриплым и омерзительным, как Габриелла.

Всем, кто находился в бункере, захотелось разом навалиться и убить этого наглого вампира. Покончить с ним! Он, казалось, лишь наслаждался этим всеобщим презрением и гневом. Голос продолжал омерзительно хрипеть:

– Для этого убийства нужен специалист. Это ведь будет не простое убийство, правда? И я создал тебя для того, чтобы ты убил меня сейчас, когда мне это так необходимо. Ха-ха! – Бэ-а-эр-че-ен-ка-о хрипло рассмеялся. – Смерть ходит где-то рядом! Да, это так! Много раз я представлял, как это будет происходить. Моя личная смерть. Но я даже и не представлял, что моя жизнь будет так логически выверена, от начала до конца. Разум вампиров способен программировать будущее, задавать алгоритм. Мне уже незачем жить, хлопчик. – Бэ-а-эр-че-ен-ка-о был искренен. Во всяком случае, у слепого Божко не создалось впечатления, что он лгал. А полковник верил своему впечатлению, своей интуиции. Ведь она была даром от Бога. Эти членораздельные хрипы из глотки вампира отражали его искренность. Он и вправду хотел умереть…

– Оказывается, ты, хлопчик, стал всесильным Божко, превратился в самого могущественного мстителя вампирам. А это значит… – гнилые сливы глаз оживились, – …что я самый могущественный вампир после мистера Териона. Я умнее Корвина, сильнее Савановича, лучше многих-многих других. И только от твоей руки мне не стыдно принять смерть. Но все равно это я создал тебя, а не наоборот. И ты появился здесь, в этом бункере, только тогда, когда я сам захотел умереть. Не раньше и не позже. Я зачал тебя, я твой истинный отец, а не Гаврила. И теперь ты убьешь своего отца… Убей меня. – Бэ-а-эр-че-ен-ка-о посмотрел в черные очки Божко. Черная дыра захотела оставить остатки жизни, дьявольскую пульсацию, несущую смерть. – Убей, не раздумывая, ведь в этом все твое предназначение! – Вампир ухмылялся от непонятного торжества. Всем показалось, что Барченко уже знает, как поступит полковник. Он знает и наслаждается своим знанием. Все были смущены происходящим – вампир казался сильнее слепого.

Божко лихорадочно думал, как ему поступить. Бог праведен в своих судах, и Он вручил сейчас всю полноту земного суда над Бэ-а-эр-че-ен-ка-о в его руки. Как он решит – так и будет. Но как ему поступить? А как в этом случае поступил бы Сам Господь? Убить – не убить в данной ситуации звучало как поставленный ему вампиром ультиматум. Да или нет? Бэ-а-эр-че-ен-ка-о желал того же, что и он сам. Смерть всегда ходит где-то рядом. Но полковник не хотел выполнять желание престарелого вампира, трясущегося от старости, сидящего с мокрыми штанами. Пусть он сидит с выпученными гнилыми сливами вместо глаз и дразнит его, полковник не пойдет на поводу у собственного гнева. Пусть он оскорбляет его, унижает при товарищах…

Полковник поступит так, как ему подскажет сердце. Ведь это его дар от Бога…

Но все-таки: да или нет? Нет? Но это бы выглядело глупым – простое противоречие здравому смыслу. Отрицание ради отрицания. Или ради чего еще? Божко напряженно думал. Тогда что же: да, убить? Выполнить последнее желание вампира. Услужить ему. Да или нет?! Да или нет?! – Лоб Божко покрылся мелкой испариной. Его брови сейчас напоминали крылья летящего дрозда. Полковник хмурился. А это что-то значило…

…Божко смотрел на вампира из-под черных очков. Его слепота не мешала ему смотреть. Он видел – в этом были уверены все присутствующие. Он видел даже больше, чем окружающие. Он видел не старого простатика, убитого горем от смерти своей собачки, а черную дыру – коварного и опасного вампира. Он знал гораздо больше, чем мы могли предположить. И это знание подсказало, что ему делать. Божко подозвал жестом Ненада и что-то шепнул ему на ухо. Все облегченно вздохнули: теперь все увидели, что Божко знает. Он знает, как поступить, и это значит, что вампир проиграл. Пусть он ухмыляется, его ухмылку скоро сотрет невидимая рука судьбы.

Божко объяснил что-то Ненаду. Киллер несколько раз кивнул в знак согласия, подошел к креслу Барченко и медленно размотал серебряную проволоку. Вампир изобразил на лице радость. Именно изобразил, сыграл, хорошо сыграл, но слишком старательно. От этого все зрители поняли, что Барченко чувствует себя не совсем уверенно. Он в любом случае хотел показать, что переиграл Божко. Насколько я понял, для вампира про-играть человеку значит потерять свою честь. Вампир хотел показать, что знает тайные пружины человеческой психики, на которые ему удалось надавить. Если бы Божко приказал убить его, это также значило бы, что Барченко якобы только этого и ждал. Никогда вампир не склонится перед человеком. Иначе это не вампир.

Вампир был свободен. Божко отпустил Барченко со словами:

– Можете передать мистеру Териону, что мы считаем именно вас представителем ордена побеждающего дракона в Сербии. Матвей Корвин из-за убийства тележурналиста Милорада Настича объявлен нами вне закона.

Лицо Барченко перекосилось в злобной ухмылке:

– Хочешь стравить меня с Матвеем, хлопчик?! – Он дико захохотал. Теперь Барченко стоял без цепей. Он, смеясь над нами, задул все четыре лампадки. Четверговый огонь потух. Это сразу же всех напугало, и наш испуг оживил вампира, как ветер мельницу. Он сразу же заговорил громким голосом: – Какими бы вампиры ни были врагами между собой, они всегда объединяются против людей! Самый презренный вампир всегда предпочтительней самого послушного и надежного помощника человека. Ты дурак, хлопчик! Так ничему и не научился. – Барченко говорил по-русски, мы едва понимали смысл, но сама интонация хриплого голоса вампира говорила о многом. Охрана держала его под прицелом, в любой момент головорезы могли разрядить в него обоймы с серебряными пулями. Ненад вытирал с лица пот, он был испуган. Среди присутствующих он был единственным, кто мог наверняка знать, на что способен старый вампир. Киллер боялся – укусы на его запястьях еще не зажили, болели, и услужливая память называла причины, чтобы бояться. А их было более чем достаточно. – Тебе не удастся стравить вампиров между собой. – Барченко с торжеством обвел взглядом окружающих, на лицах которых застыл сверхъестественный страх.

Лишь Божко был спокоен. А это что-то значило.

– Идите с миром. Вы слышали, что я сказал, – этого довольно.

Поколебавшись минуту, Барченко вразвалку пошел к выходу из бункера. Охрана шарахалась от старика и сжимала в руках автоматы, заряженные серебряными пулями. Они боялись, что старик преобразится и отомстит им за все. Ненад смотрел на Барченко и дрожащими руками мял ворот своей рубашки. Он боялся еще и потому, что хотел жестоко убить Габриеллу.

Ненад не мог надеяться, что Барченко об этом не вспомнит.

Вампир застонал и мощным рывком руки сорвал с ящика пакет с трупом Габриеллы. Все присутствующие, исключая Божко, ахнули. Ноги вампира опять чуть было не подкосились, новая волна скорби захлестнула его сознание. Любовь еще жила… но Габриелла была уже мертва. Смерть всегда ходит где-то рядом. Вампир решил пока не мстить этим людишкам, ему нужно было освободиться от своей любви. Он похоронит Габриеллу и будет каждый день ходить к ней на могилку. Ему сейчас не до денег и не до политики…

– Подождите.

Барченко лишь приостановился, замедляя шаг. Никто не понимал, зачем его окликнул Божко. Вампир обернулся и, ухмыляясь, обнажил кривые саблевидные зубы. Божко, по-прежнему невозмутимый и спокойный бросил вампиру всего лишь одну фразу. Она прозвучала в тишине бункера, как короткий выстрел опытного дуэлянта, который привык отправлять своих врагов на тот свет:

– Я думаю, вы должны это знать: Габриеллу отравил Корвин.

Все затихли, Ненад перестал мять ворот рубашки и внимательно наблюдал за реакцией вампира.

Теперь Барченко остановился и застыл как вкопанный. Габриелла – единственное, что способно вывести его из себя. Любовь – самое сильное чувство, провоцирующее месть. Корвин знал о его привязанности к собаке. Он жестоко отомстил ему за предательство, этот паскудный Корвин. Нужно было держать себя в руках, чтобы людишки ничего не заметили. Нужно держаться до последнего! Вампир, нервно сжимая в когтях пакет с Габриеллой, быстро вышел из бункера, стараясь не глядеть на окружающих. Выражения его лица так никто и не увидел. Лишь Божко знал, что Барченко в ярости, что его лицо сейчас просто перекошено от бессильной злобы: во-первых, на Корвина, во-вторых, на него, в-третьих, на самого себя. Он зря бахвалился, что полковник не сможет стравить вампиров между собой. Это на самом деле было не так уж и трудно. Барченко понял, что это Божко удалось: с этого момента лондонский термовампир Матвей Корвин – его заклятый враг, везде и навсегда. Даже более ненавидимый, чем Божко, презираемый больше людей. Корвин! Этот последний выстрел по психике старика полковник Божко сделал безошибочно. Он знал, что делал. Он был настоящим специалистом своего дела – в этом Барченко был прав.

Да, его любимейшую собаку отравил Корвин. Людишки бы до этого никогда не додумались. Теперь все встало на свои места: Барченко все понял. Матвей помог людям поймать его, он знал, что единственная вещь, которая может вывести его из себя, – это смерть Габриеллы. Единственное, что может погрузить его в отчаяние. Больше ничего…

Вместо послесловия: светлой памяти Милорада Настича

Жизнь, как история, не имеет конца. Сюжетные линии, причудливо переплетаясь, рождают другие сюжеты. Текст порождает текст…

Но книга обладает индивидуальностью, как и человек. Поэтому необходимо ее закончить. Мне кажется, что лучше всего завершить ее фразой «больше ничего…». В этой фразе заключено все отчаяние побежденного вампира. Завершить темой классического противостояния добра и зла, сосредоточенных в образах Божко и Барченко. Чтобы у произведения был вполне стандартный финал: добро побеждает зло.

Но ведь остались еще некоторые недоговоренные детали, обстоятельства, которые читатель, наверное, хочет выяснить. Ведь криминальное событие – смерть тележурналиста Милорада Настича так и осталось за кадром. Кто, как и зачем его убил?

Милорад Настич. Он не всегда вызывал уважение у зрителей, он был слишком уж правительственным, слишком зависимым. Его уникальный талант, как я уже говорил, был не в объективном освещении событий, но в аутентичном донесении позиции правящего режима. Он был для нас иконой правительства: мы не любили правительство – не любили и его. И вот его не стало…

…Милорад Настич давно знал Михайло Божко. Они часто сидели вместе у него кухне и рассуждали о важных вопросах. Можно сказать, что они были даже друзьями, настоящими друзьями, насколько это можно в их положении. Божко знал: Милораду можно доверять. Всегда и при всех условиях он будет держать язык за зубами, будет молчать как рыба, где это нужно, и говорить без умолку, где это тоже необходимо. Настич знал: Михайло можно доверять. Этот человек никогда не предаст, и рассказать ему что-нибудь – значит рассказать могиле: никуда дальше это не пойдет.

Милорад верил в Бога гораздо сильней, чем некоторые священнослужители. У этого горбатого приземистого человека была настоящая непреодолимая тяга к свету, и Михайло это прекрасно чувствовал.

Их разговоры были похожи на дружескую исповедь. Милорад не доверял священникам, но он полностью доверял своему старому другу Михайло. Они, бывало, разговаривали до полуночи о Боге, о свете, о нетварном свете и удивительных деяниях святых. Во время этих духовных разговоров Михайло понимал настоящую красоту души этого горбуна. Ему иногда приходилось лгать, если того требовала политика партии. Никто бы не предположил, как тяжело ему это давалось. Многие думали – вот лает правительственный цепной пес за кусок мяса и некоторые другие удовольствия, дозволенные номенклатуре. Но Настич никогда не отдавал работе сокровенного самого себя. В его сердце всегда было место для Христа. Их разговоры с Божко были для Настича своеобразным предохранительным клапаном: ведь в его душе зрел настоящий конфликт. Иногда он даже плакал в присутствии друга. Он никогда бы не заплакал в присутствии другого, но ведь это был Михайло. Он не предаст.

Им было уже по шестьдесят лет.

Годы уходили, как песок сквозь пальцы, но разговоры о Боге, о нетварном свете, о духовной красоте так и оставались лишь разговорами, хорошими, светлыми, утешительными, но все же разговорами. Божко понимал скорбь друга и очень хотел ему помочь.

Смерть всегда ходит где-то рядом. Придет время, она придет и за Милорадом. Настича всегда беспокоило, что он может умереть вот так: сидя дома перед телевизором или на работе перед тем же телевизором или камерой. Он хотел бы принять смерть по-другому – в тесной монашеской келье в горячей покаянной молитве. Но он не знал, как это сделать, и поэтому очень страдал.

Но Михайло Божко – слепой полковник – знал тайные мысли друга. Он знал, как помочь ему, но ничего не говорил до тех пор, пока не пришло время. Полковник однажды почувствовал, что время пришло, а он доверял своему чувству, ведь это был его дар от Бога. И тогда полковник во время одной из их бесед дал своему другу пухлый конверт. В нем лежали новый паспорт и авиабилет на Святую землю. Божко сказал, что Милорад может принять монашеский постриг в одном из православных монастырей Иудейской пустыни. Божко сказал, что он все продумал, и Настич ему поверил – это был совсем не тот человек, которому нельзя доверять.

В это время, перед началом бомбардировок, два могущественных вампира боролись за влияние на Балканах. Божко уже давно размышлял, как можно стравить их между собой, чтобы тем самым ослабить влияние мирового зла. Лучше всего, чтобы они подозревали друг друга в каком-то вредном для каждого из них деле. Полковник предложил Настичу умереть, но не на самом деле, умереть для всех: для правительства, для оставшихся родных, для друзей и для врагов, для вампиров и самое главное – для телезрителей. Настич думал недолго и согласился. Они стали готовить последнюю передачу, которая должна была выйти в эфир вечером перед началом бомбардировок.

Затем, как сказал Божко, ему нужно будет выпить концентрированный, строго дозированный раствор «дурмана колючего». Настич впадет в летаргию на несколько дней, даже может умереть. Но тележурналист ничего не боялся. Он верил Божко – если не ему, то кому еще верить? Настич почти умрет. Его смерть будут расследовать специалисты «Рош», ведь она наступит, по общему мнению, в результате мести термовампиров. Тело Настича отвезут в секретный бункер, где верные соратники Божко выведут его из летаргии.

Похоронят его в закрытом гробу. Так повелят обиличевцы. Правительство Сербии на самом высоком уровне сотрудничает с «Рош» и не оспаривает решения специалистов ордена. Настича похоронят тихо и спокойно, на похороны придет не так много людей, как он бы сам хотел. Но ведь не это главное. Главное – что в закрытом гробу не будет его тела. Он в это время будет лететь на Святую землю. Теперь у него есть возможность окончить свою жизнь так, как он и желал: в молитве и покаянии. Вряд ли его кто-нибудь узнает уже через год с бородой и в подряснике.

Все было продумано очень хорошо. Настичу не было страшно, но он все равно волновался. Впрочем, другого быть и не могло. Если ему будет не суждено воплотить в жизнь свою мечту, он все равно счастлив, потому что хотя бы попытался это сделать.

Рано утром Милорад сидел в своей комнате и писал текст передачи. Завтра начнутся бомбардировки, завтра он умрет, завтра два вампира начнут подозревать друг друга в его убийстве…

Завтра должен выйти его сюжет про Косово, текст которого он пишет сегодня… Пару часов назад к нему подошел швейцар из «Москвы». Это был рослый обыватель с неприятным корыстным лицом. Но, как и в случае с самим Настичем, это было не так. Швейцар был опытнейшим двойным агентом «Рош». Он так свыкся со своим обличием, что даже опытный вампир Корвин верил, что тот играет в эту игру только из-за денег, а значит, им можно управлять. Но швейцар искренне был предал «Рош». И деньги для него ничего не значили, хотя он сам тщательно это скрывал. Он принес Милораду раствор «дурмана колючего» и объяснил, как его употребить. Маленький невзрачный флакон из зеленого стекла без маркировки «яд» должен был унести его в волшебную страну Оз, о которой он читал в детстве.

Милорад задумался. Свежий ветер судьбы обдувал ему лицо. Он почувствовал суровый дух Иудейской пустыни. Он чувствовал жар восточного солнца…

Милорад Настич прокашлялся и взял в руки карандаш. Мысль сбивалась от новых впечатлений, но он собрался. Это все-таки была его последняя программа. Настич закрыл глаза и уверенно написал:

– Янки, мы не отдадим вам Косово!

Примечания

1

Славой в Сербии называют семейный праздник своего ангела-хранителя, святого, покровителя рода. В отличие от других право-славных народов у сербов славский святой покровительствует целой семье. Слава передается по линии отца. Больше всего в Сербии славскими святыми являются св. Петка, св. Николай Чудотворец и св. Георгий. Этот обычай уходит еще в языческую древность. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Графиня Эрджебет Батори была высокородной лесбиянкой и садисткой, которая совершала невероятные жестокие вещи над молодыми привлекательными служащими и девушками-крестьянками. Эрджебет родилась в Венгрии в 1560 г., имела в роду сатиров, лесбиянок и ведьм. Так же семья Батори имела кровные связи с потомками Влада Цепеша. Графиня умертвила более 650 девушек, используя их кровь для омоложения, и была уличена в убийствах католическим священником. По политическим причинам Эрджебет никогда не посещала суда. Она осталась пожизненно заключенной в своем замке. Ее имя – один из ярчайших примеров вампиризма власть имущих в Средневековье.

3

Парохия – приход.

4

Усташи (на сербскохорв. «усташа» – восстание) в 1929–1945 гг. организация хорватских националистов. Основана за границей (центры в Италии, Австрии, Венгрии, Бельгии и других странах) А. Павеличем. В 1934 г. усташи убили югославского короля Александра и французского министра иностранных дел Л. Барту. После оккупации Югославии Германией создали Независимое государство Хорватия. Усташи были ревностными католиками в духе средневековых крестоносцев.

5

Четники – на Балканском полуострове бойцы отрядов (чет), партизанскими методами ведущих борьбу против османского ига. В XX веке четниками называли себя участники великосербского движения в Югославии во главе с генералом Дражей Михайловичем, которые боролись в период Второй мировой войны против руководимой коммунистами Народно-освободительной армии Югославии. Четники стояли на позициях воинствующего православия.

6

Юнаки – сербские герои.

7

В 1966 г. в городке Челаковице недалеко от Праги было обнаружено самое крупное в мире захоронение вампиров. Там было найдено 12 гробов, относящихся к X–XI вв. и более поздние захоронения. Во всех гробах вампиров обезвреживали протыканием тела деревянным колом и отсечением головы.

8

Альфред Розенберг (12 января 1893 г., Ревель, ныне Таллин, – 16 октября 1946 г., Нюрнберг), немецкий нацистский идеолог и пропагандист фашистского мировоззрения. Создал учение о расовой неполноценности славян. На процессе отстаивал свои взгляды.

9

Конспирология – теория заговора, также криптоконспирология (теория тайного заговора). Теория в обществоведении, объясняющая развитие исторических событий через призму какого-нибудь тайного заговора. Несмотря на свою спорность, конспирология серьезно рассматривалась многими историками и мыслителями как альтернативное постижение истории. Доказать правильность, как и антинаучность конспирологии, невозможно, исходя из ее основных положений.

10

Шиптары – самоназвание косовских албанцев. Самопровозглашенную республику на территории Косово и Метохии шиптары называют Шиприей.

11

Само Слога Србию Спасава (только согласие спасет Сербию) – завет святого Саввы сербскому народу.

12

Византийское содружество – культурно-политическое содружество стран, где исповедуют христианство восточного обряда. Это Греция, Россия, Украина, Белоруссия, Сербия, Кипр, Македония, Черногория, Румыния, Молдавия, Болгария и Грузия. С упадком христианства это содружество становится все более слабым.

13

Opus Dei («Божье дело») – организация, основанная в Мадриде 2 октября 1928 г. католическим священником святым Хосемарией Эскрива де Балагер. Целью Opus Dei является пропаганда идеи религиозного обновления и стремление организовать общество в соответствии с папскими энцикликами. Тайная орденская структура Opus Dei позволяет некоторым исследователям подозревать организацию в нечистых замыслах и даже в попытках достижения мирового господства.

14

Только согласие спасет Россию (серб.).

15

Джон Ди – английский лорд, живший в XVI в. Известнейший оккультист и колдун своего времени, перевел с арабского книгу черного суфи Абдулы Аль-Хазреда – жреца Ктхулху «Некрономикон», где говорится о владычестве на земле неких древних, которые скованы до времени Старшими Владыками великой печатью и содержатся в пустоте. Этот дьявольский труд мистера Ди стал известен широкой публике благодаря популяризаторским книгам писателя Лавкрафта, посвященного в темные мистерии Ктхулху.

16

Ибискус – чай из листьев ромашки.

17

Дампир – по румынским и сербским поверьям ребенок вампира и обычной женщины. Дампир может видеть вампиров, контролировать свою жажду крови и оставаться христианином. В каждом балканском селе крестьяне старались удержать хотя бы одного дампира, который помогал им в борьбе с вампирами. Но если дампир отрекался от христианства и сознательно вставал на сторону зла, он постепенно превращался в нежить.

18

Шабес гой (идиш) – неверный, приглашенный работать в субботу. В средневековых гетто раввины строго следили за тем, чтобы никто из евреев по субботам не работал. Поэтому евреи были вынуждены нанимать за большие деньги христиан, которые и выполняли по субботам их различные поручения. Их называли шабес гоями (шабес – субботний, гой – неверный, не иудей). Они были презираемы как евреями, так и христианами.

19

Человек олимпийский. Олимпец – бог, житель Олимпа.

20

Беса повесилась. Игра слов (серб.)

21

Ктхулху (этимология неизвестна) – по вампирской мифологии, изложенной в «Некрономиконе» мистера Ди, божество великих древних, или их царь. «Бесформенный Великий Древний, которого наиболее часто описывают как когтистое, осьминогоголовое существо с большими крыльями, как у летучей мыши. Ктхулху спит в смертном трансе под Тихим океаном, но однажды он проснется, дабы еще раз править миром» (Г. Ф. Лавкрафт). Культы Ктхулху широко распространены и среди людей; следы поклонения ему остались на Гаити, в штате Луизиана, Полинезии, в Мексике, Аравии, Сибири и Гренландии. Духовный центр этого дьявольского культа был расположен где-то в Аравии, около Ирема, еще тысячу лет назад, но был сметен воинами нового арабского пророка Муххамада.

22

Высокие Дечани, Грачаница, Печка Патриаршия – косовские обители, основанные святыми князьями династии Неманичей. Святые места для каждого серба. Духовное сердце Сербии.

23

Повечерье – монашеская служба, начинающаяся непосредственно после вечерней трапезы (вечери), отсюда и название повечерье.

24

Сава Саванович – самый известный сербский вампир. Приобрел широкую известность благодаря книге Милована Глишича «Девяносто лет спустя» (Прим. автора).

25

Никколо Макиавелли (1469–1527) – итальянский политический мыслитель, историк. Видел главную причину бедствий Италии в ее политической раздробленности, преодолеть которую способна лишь сильная государственная власть. Ради упрочения государства считал допустимыми любые средства. Отсюда термин «макиавеллизм» для определения политики, пренебрегающей нормами морали.

26

Четверговый огонь – в православной традиции принято приносить домой огонь из храма в четверг Страстной седмицы, когда читается служба Двенадцати Евангелий Великого Пятка. Этот огонь считается чудодейственным, и многие благоговейные верующие поддерживают его на протяжении всего года, считая, что это охраняет их от многочисленных опасностей.

27

Либидо (лат. libido – влечение, желание, стремление). Одно из основных понятий психоанализа Зигмунда Фрейда, означающее преимущественно бессознательные сексуальные влечения.

Content

Станислав Сенькин
Заговор Дракона. Тайные хроники

От автора

Глава 1. Сербия в лапах дракона

Глава 2. Тайны ордена «Рош»

Глава 3. Путешествие в Македонию

Глава 4. Четверговый огонь

Глава 5. Похищение старого вампира

Вместо послесловия: светлой памяти Милорада Настича

Примечания