Долгие поиски

СИНЕКДОХА КОРОТКОХВОСТАЯ

— Ну и лаборантку взяли! Нарочно постарались в отделе кадров, чтобы поиздеваться. Знают меня!

Действительно, слабость Коли к смазливым девочкам знал весь институт; помещать рядом с ним симпатичную лаборантку было небезопасно. Колино донжуанство всегда выходило немного суетливым, поэтому я спросил снисходительно:

— Очень страшненькая?

— Жердь! Рост под два метра и костлява, как баба-яга.

— Где ты пронюхал?

— Ее уже в животнике видели: собаку колбасой кормила. Такие всегда собак любят. Пашка Кривцов, из биохимии, рассказывал. Смеялся, гад.

— Значит, будешь в соседних лабораториях браконьерствовать. Вспомнишь не раз Машеньку.

Машенька — это предыдущая лаборантка. Она поступила в институт и уволилась. С Колей у нее был легкий роман. Коля всегда заводит легкие романы, так что с его стороны — ничего удивительного, но и Машенька оказалась на высоте! Сколько молоденьких девочек рыдали и разочаровывались в жизни после Колиных набегов, а семнадцатилетняя Машенька взглянула на него со взрослой мудростью и принялась веселиться, ничуть не принимая Колю всерьез. По-моему, в глубине души он был уязвлен — недаром же он однажды расхвастался, будто женщины чувствуют в нем демоническое начало. После этого я пытался прозвать его Демоническим Началом, но не приклеилось: слишком сложно.

Коля пошел побродить по отделам, а я сел за машинку выстукивать статью, которую через неделю надо было представить и. о. Павлова. Настоящая фамилия нашего заведующего отделом — Меньшиков, но когда-то он был и. о. в отделе физиологии им. Павлова и по рассеянности однажды расписался: «и. о. Павлова» — так его навек и перекрестили. Впрочем, в прозвище есть и подтекст: общепризнано, что наш и. о. не то что условных рефлексов — самого скромного велосипеда не изобретет. Ну и мы под его руководством вряд ли блеснем. А что делать? Жалобу писать? С формулировкой «бездарен» еще никого, кажется, не сняли. Вот если бы он совершил какую-нибудь скандальную глупость, тогда еще может быть, но и. о. Павлова по-житейски умен и потому старается вообще поменьше совершать — сдаем в год минимум статей, и все того сорта, которые двигают науку не вперед, а вбок. Вносим свою каплю во всемирный потоп информации. Так что когда при мне говорят об этом знаменитом потопе, мне смешно: потоп статей, которые пишутся для диссертаций, — это есть, а информации — информации в них не больше, чем золота в морской воде: содержаться-то содержится, но попробуй добудь!

Итак, я выстукивал вполне пристойную научную статью. Кандидатская была на мази, и теперь мой вклад в электрофизиологию должен был стать достоянием заинтересованных коллег. Латинизированные фразы, нафаршированные суффиксами «ация» и «ентность», усыпляли; два абзаца, в которых содержались отчасти свежие мысли, наш и. о. вычеркнул в зародыше, в черновике, поскольку они могли вызвать нежелательную дискуссию на защите; он же заменил все мои «потому что» на «ввиду того что» — и теперь печатаемый текст никаких эмоций у меня не вызывал. Зато мне нравился сам процесс: ткнешь пальцем, и обязательно выскакивает та самая буква, которую заказывал; еще несколько тычков — и уже слово, да так ровно, прямо как из типографии. В напечатанном виде строчки казались значительнее, умнее, появилась неожиданная солидность — все равно как если переодеть человека из замасленной спецовки в черный костюм, да очки, да желтый портфель в руки — и хоть сразу начальником сажай!

Печатаю я медленно, двумя пальцами, так что удовольствие грозило растянуться надолго, но тут открылась дверь — и я сразу понял, что это новая лаборантка.

Словесный портрет оказался точным. Двух метров в ней, правда, не набиралось, но сто восемьдесят пять — наверняка, а для женщины и это «гораздо слишком», как выразился однажды наш и. о. (его вообще одно удовольствие слушать!). Сто восемьдесят пять — и никаких поперечных размеров, одни продольные. Я взглянул, пожалел ее мимоходом, но тут же отвернулся, стукнул по клавише, еще, еще — и у меня выстроилось слово «ирритация»; с суффиксом «ация» я так сроднился, что выстукивал его уже четырьмя пальцами, как заправская машинистка.

— А Меньшиков у себя?

Я с неудовольствием оторвался от машинки.

— Здравствуйте.

— Чего «здравствуйте»? Я же спросила: Меньшиков у себя?

— А мне послышалось, вы вошли и сказали «здравствуйте».

Она небрежно дернула головой.

— Забыла. Подумаешь. Так у себя шеф?

Сейчас все кому не лень говорят «шеф» — и в смысле «шофер», и в смысле «начальник». Поэтому меня это слово раздражает. И добро бы кто-то из своих говорил, а то едва появилась — и «шеф». А надо бы хоть для первого раза по имени-отчеству: Борис Григорьевич. Приработается, тогда пожалуйста. Я сам нашего и. о. не уважаю, но эта долговязая девица еще не имела опыта, дающего право не уважать его; своим небрежным тоном она сейчас унижала весь отдел, который олицетворялся для нее нашим и. о. Поэтому я ответил очень сухо:

— Борис Григорьевич вышел. — И снова уткнулся в машинку.

Пусть первая представляется, если хочет.

— Дайте я быстро отстукаю. А то смотреть жалко.

Не успел я рта открыть, как она уселась напротив, повернула к себе машинку.

— Ну… «ирритация подкорки». Диктуйте дальше.

Немного стыдясь своего стиля, я начал диктовать — а что делать? — не вырывать же машинку. Печатала она хоть и быстрее меня, но не так уж блестяще; когда она самоуверенно потянула к себе машинку, я подумал, что сейчас выдаст двести знаков в минуту. Но зато к делу относилась серьезно и текст мой воспринимала как должное. Я приободрился и стал диктовать увереннее.

Минут через пятнадцать вошла Галя, третья жительница нашего кабинета. Галя внутренне очень серьезная женщина, хотя с первого взгляда этого и не скажешь: держится весело, охотно слушает анекдоты типа «пришел домой муж…». Но даже Коля не решается к ней подступиться. Кроме того, она — СНС, старший научный сотрудник, и, когда и. о. Павлова уезжает, начальствует за него. Мы с Колей в такие дни наверстываем пропущенные фильмы, благо существует понятие «внутригородская командировка».

— Не успела девушка появиться, уже запряг. Эксплуататор ты, Лешка. Всех на себя ишачить заставляешь.

Это она просто подначивала: диссертацию я сам себе соорудил. А ишачить Гале действительно приходилось, только не на меня, а на одного заочного аспиранта (мы его за нахрапистость прозвали Пиратом). Пирата ей навязал и. о. — по каким-то расчетам ему был выгоден аспирант из дальних краев (Пират работает на Камчатке). И теперь они пишут совместные статьи, причем Галина часть соавторства составляет четыре пятых. Из-за чрезмерной воспитанности она не решается сказать Пирату того, что о нем думает. Единственный протест, на который она решается, — выслать статью с месячным опозданием. Так что тема эксплуатации ей близка.

— Ничего особенного. Просто девушка приступила к работе.

— Она не к тебе, а к энцефалографу приставлена. Вы ведь новая лаборантка?

— Да. Только он не эксплуататор. Не тот кадр. Я сама. Противно, когда не умеют. Вроде как заикаются.

Я был глубоко уязвлен: «Не тот кадр!» И кто бы говорил!

— Как вас зовут?

— Жанна.

Да уж, имя самое подходящее!

— Вы на энцефалографе когда-нибудь работали?

— Да, я полгода в больнице в таком же кабинете совмещала. Сама и профилактику делала. Я раньше в радиокружке занималась. У меня дома цветной телевизор, сама собирала.

Мы поняли, что новая лаборантка — настоящий клад. На машинке печатает, цветные телевизоры собирает! Я больше на нее не дулся. Да и смешно дуться, когда она сама забыла, что сказала.

— Ты наверное, в баскет играешь?

Это Галя всех лаборанток и уборщиц — на «вы», а я сразу тыкаю.

— Играла раньше. За «Буревестник».

— Чего бросила?

— Астма. Чуть пробегусь — и сдыхаю.

— Рано заработала.

— Заработаешь. Я курю с одиннадцати лет.

Галя в ужасе всплеснула руками:

— С одиннадцати! Да кто же вам позволил!

— А чего мне позволять. Сама.

— Ты их, что ли, не знаешь? Обезьянничают, — я не считал нужным стесняться.

— Я не обезьянничала. Мне пришлось. У меня брат диплом писал, руки все время в краске, так я ему сигареты раскуривала и в рот совала. Вот и втянулась.

— Значит, брат идиот.

— Брат не идиот. Он — курильщик. Ему без сигарет диплома было не написать.

— Ты не виновата, брат не виноват, никто не виноват, а ты играть не можешь.

Я сам когда-то играл в водное поло, да и сейчас в бассейн хожу, так что кое-какая форма держится, и мне всегда досадно, если может человек играть и бросает по своей глупости.

— Никто и не виноват. Судьба.

Слово «судьба» Жанна произнесла необыкновенно важно.

Галя решила переменить разговор:

— Вы на каком энцефалографе работали, Жанна? У нас «Галилео». Освоите?

— Фуфло ваш «Галилео». Надо на «Альваре» работать, — убежденно сказала Жанна.

Мы сконфуженно замолчали. Тут кстати появился и. о. Павлова. Вообще-то ему редко удается что-то сделать кстати.

— Это что за посетительница? Ах да, мне говорили. Ну пройдите ко мне, познакомимся.

Он увел Жанну к себе в кабинет, и мы вздохнули с некоторым облегчением.

— Напористая девица, — то ли с осуждением, то ли с завистью сказала Галя.

Я повернул к себе машинку и продолжил увлекательное выстукивание.

Жанна вернулась минут через двадцать.

— Ну как? — вяло поинтересовался я.

— А, телегу задвигал: приходить вовремя, посторонними занятиями не отвлекаться, решать вопросы учета. Я ему: если «Альвара» не можете, так хоть машинку купите электрическую. Фирма-то богатая. На вашей только заявления в собес печатать. А он только глазками моргает: «Нужно всесторонне изучить вопрос, чтобы правильно решить вопрос о частичной переукомплектации».

Мы засмеялись: похоже на и. о. Но самое смешное, что через месяц действительно появилась новая машинка. Электрическая. Она часто ломалась, и Жанна могла беспрепятственно утолять на ней свою любовь к технике.

А с Колей она, к моему удивлению, подружилась. Он сразу отмел самую мысль о присутствии в ней женского начала и стал относиться к ней как к приятелю. После ухода Машеньки Коля пытался приударить за Изольдой Федоровой, признанной институтской красавицей, но, по слухам, безрезультатно.

А вот Гале Жанна выказывала деспотическую преданность: свирепо кричала в телефон, что ее нет в лаборатории (до прихода Жанны Галю изводили телефонные звонки: она в месткоме культсектор); ездила вместо нее за путевками в экскурсионное бюро, стояла в очереди за курами в буфете, вербовала среди знакомых испытуемых по Галиной теме (Галя много лет изучает стресс в электрофизиологическом аспекте). За все это Жанна считала себя вправе разговаривать с Галей капризным голосом и называть ее Гномом — за шапочку с помпоном и, как важно объясняла Жанна, «за внутреннюю сущность».

В один прекрасный день на горизонте появился Пират. Он приехал в свой длинный дальневосточный отпуск, чтобы полностью и окончательно добить все дела с диссертацией. Он вошел, сильный и бородатый, пожал нам с Колей руки, шаркнул перед Галей туфлей сорок седьмого размера и преподнес ей две хризантемы. Жанна видела Пирата первый раз и взирала с полным одобрением: во-первых, он был ростом с нее, а во-вторых, ей нравилось, что он дарит любимой начальнице цветы — от нас с Колей такого не дождешься.

— А я уж совсем от вас вестей заждался, Галина Петровна. Сижу там среди эскимосов и жду. Конечно, где вам, столичным, нас, медведей, помнить.

Галя съежилась, а он продолжал благодушно:

— Тут я свою часть набросал. Осталось вашу, ну и объединить все, чтобы неразрывное целое получилось. — И он положил на стол три небрежно исписанных листка.

Кажется, Жанна начала что-то понимать. Теперь она смотрела на Пирата как собака, которой очень хочется укусить неприятного гостя, да хозяин не разрешает.

— Борис Григорьевич уже договорился, что статью в бехтеревский сборник берут, — торжествовал Пират.

— А чего она за вас делать должна? — все-таки решилась укусить Жанна. — Вон садитесь за машинку и пишите сами. Как раз вчера починила.

Пират будто только что заметил Жанну:

— Какая у вас девчушка появилась! Сразу видно, бедовая.

— Я не девчушка. А чего вы к Гномше пристаете со своей работой?

— Не со своей, а с ее. Значит, договорились? — И Пират поспешно ретировался.

Галя долго ругала Жанну, но та упрямо повторяла:

— Так ему и надо… Следующий раз еще не то скажу!

На другой день, оценив новое влияние в коллективе, Пират принес Жанне огромную плитку шоколада.

— Японский. У нас рыбаки привозят.

Но Жанна была неподкупна:

— Девицам своим носите. А я, кроме селедки, другого шоколада не ем.

Пират оставил шоколад на Галином столе и сообщил мимоходом:

— Так я сегодня в Сухуми улетаю недели на три. Надеюсь, когда вернусь, будет закончена… ваша часть. Я уже и Борису Григорьевичу пообещал.

Сказал и исчез.

На следующий день с утра Галя со вздохом достала ворох энцефалограмм, которые были сняты для Пирата. Их набралось штук двадцать (смехотворно мало для научного обобщения, но Пират сказал: «Обойдется, другие еще меньше в статистику берут!»). Каждая энцефалограмма длиной метров пять и шириной почти со стол. Этой бумаги хватило бы на оклейку порядочной комнаты.

Жанна неистовствовала:

— Работу ему?! Степень?! А трубу от крейсера он не хочет?! Тряпка вы! С вами каждый все, что захочет, сделает. Сожгу вот сейчас эту труху — пишите тогда!

Мы с Колей поощрительно смеялись. Жанна схватила бумажные простыни и грудой накидала на пол. Галя не сопротивлялась: она не принимала Жаннины угрозы всерьез, и ей тоже хотелось на минуту представить, что сгорают эти нахальные бумаги. Даже когда Жанна щелкнула зажигалкой, мы не верили, что это всерьез: давно известно, что в солидном институте посреди комнаты костры не разжигают. Но Жанна бестрепетно сунула синий огонек в самую середину кучи. Бумага вспыхнула. Мы смотрели, как завороженные. Живой огонь всегда красив, а этот вдвойне: на наших глазах происходило то, о чем каждый мечтал, но на что никто не решался. Огонь охватил уже весь ворох.

— Тушить! Бумага же кругом!

Тут мы вспомнили о своих диссертациях. Я колотил огонь спинкой стула. Коля таскал кружкой воду. Галя от страха вскочила на стол.

— Что мы ему скажем? — кричала она сверху. — Все погибло! Что я ему скажу?!

— Сарабанда ты! — орал я на Жанну. — Мезозухия! Синекдоха короткохвостая!

Я выкрикивал мало кому известные слова. В тот момент не играло роли, какое значение записано для них в словарях. Важно, что они звучали устрашающе. И в то же время в них слышалось подспудное восхищение.

Распространиться огню мы не дали, но от материалов к диссертации осталась груда пепла. Пепел летал по комнате, садился на столы, на лица. Я открыл форточку. Галя плакала.

— Ну чего вы, Гномша? Я же как лучше.

Галя не отвечала.

— Гном, ну хватит. Гно-ом!

— Да отстаньте вы! Совсем девка с ума сошла! Ну что я теперь ему скажу? Не вам говорить, а мне!

— Могу я сказать.

— Что вы скажете? Что делаете, что хотите, а я ничего не значу?!

Тут и Жанна заревела. Всхлипывая, она мыла пол, а Галя полдня просидела молча, глядя в окно. А потом начала подбирать подходящих испытуемых для Пирата. К его возвращению с юга дефицит был восполнен и статья написана; он так ничего и не узнал.

— В воде не тонет и в огне не горит, — с ненавистью сказала Жанна. — И все из-за таких, как вы! А потом будете носом крутить: «У нас кандидатская ничего не значит, любой дурак защитится».

— Так и есть, — отозвалась Галя. — Вы думаете, что-нибудь изменится, если вы одного потопите?

— Такие их и разводят!

После Жанниного бесполезного подвига я стал называть ее Синекдохой.

— Я не Синекдоха! — закричала она тем же капризным голосом, каким разговаривала с Галей. — Почему я Синекдоха?

Я не мог объяснить почему, но чувствовал, что сказано точно. И мне нравилось ее поддразнивать.

— Конечно, Синекдоха. Притом Короткохвостая.

— Не хочу быть Синекдохой! Гно-ом, чего он меня обзывает?

— Да бросьте вы… — Галя поискала слово и, повернувшись ко мне, выговорила неумело: — Бросьте бочку катить.

— Вовсе он не бочку катит! Ничего вы не понимаете. Да ну вас, смеетесь вы все надо мной. Злодеи! Уеду от вас.

И Жанна действительно уехала — в экскурсионное бюро. Без нее в лаборатории стало тихо, чинно и пустовато. Работать не хотелось, и я пошел в буфет.

В буфете я стал в очередь за красавицей Изольдой Федоровой. Она мне обрадовалась.

— Слушай, Леша, расскажи, что у вас там случилось с этим симпатичным аспирантом-заочником? — Я не удивился, что она знает: у нас в институте всегда все всё знают… — Я его на днях встретила, он какой-то растерянный, говорит: на меня нападают!

— Мало на него нападают. Присосался, как клещ.

— Ну а что ты хочешь? Хороший мальчик, что еще надо? И кто бы мог себе позволить, но не эта ваша… ну новая, забыла, как ее… При ее внешности надо вообще рта не раскрывать.

Я смотрел на Изольду Федорову. Красивая, ничего не скажешь. Такую не стыдно в витрине на Невском выставить. Но больше минуты на нее смотреть не хотелось: надоедало. Она всегда была невозмутима, эта красивая Изольда, как будто бережно несла свою красоту, все время боясь ее расплескать, и поэтому не могла отвлекаться ни радостью, ни грустью, ни восторгом, ни гневом. Разве можно сравнить с Синекдохой! Конечно, красавицей Жанну не назовешь, но смотреть на нее куда интереснее: каждое настроение проявляется на ее лице так откровенно, что ее поймет без переводчика любой иностранец.

В начале декабря наш и. о. сообщил, что Галя должна будет выступить на институтской конференции с докладом. Помню, как раз падал первый снег, мы стояли у окон и смотрели, когда вышел и. о. и объявил приятную новость. Эти доклады — что-то вроде языческого обряда: каждый отдел выступает со своей маленькой темкой, другие отделы, естественно, мало что из доклада понимают, но вежливо слушают — вернее, делают вид, что слушают: кто шепчется, кто читает, дожидаясь своей очереди. Смысл в том, что потом из этих докладов составляется сборник, а публикация в нем приравнивается к статье в журнале. Но нам-то это было ни к чему: Галя уже остепенилась, наши с Колей статьи приняты в физиологическом журнале — значит, только и. о. Павлова был заинтересован в докладе: прекрасный способ продемонстрировать плодотворную работу отдела. Вот пусть бы сам и. о. и делал! Но он, естественно, спихнул нам: во-первых, ему лень самому, во-вторых, несолидно заведующему с мелкой темой выступать.

— Решите вопрос и сообщите вашу тему Боровиковой, — сказал и. о. уходя. — Ей нужно срочно программы конференции в типографии заказывать.

Даже не поинтересовался, что будет за тема, — ведь важен сам факт доклада.

И. о. скрылся в своем кабинете, а мы принялись решать вопрос. Коля сказал, что если придумать какую-нибудь несуществующую тему — только бы звучала солидно, — то Боровикова, ученый секретарь, ничего не поймет, но переспросить не решится, потому что попытается скрыть, что ничего в нашем предмете не понимает. Так и проглотит молча.

— Например, о компроморфных секрефитах, — сказал я.

— А что это значит? — наивно спросила Галя.

— Ничего. Звучит красиво.

— Всякий солидный доклад должен начинаться со слов «К вопросу о…», — назидательно сообщил Коля, — или еще лучше: «Еще раз к вопросу о…»

— «Еще раз к вопросу о престижирации компроморфных секрефитов», — окончательно сформулировал я и записал на листке календаря, чтобы не забыть.

— А теперь Боровиковой отнести! — восторженно закричала Жанна. — Ведь проглотит!

Мы радостно засмеялись, представляя, что было бы, если б Боровикова напечатала тему в программе. На всю страну анекдот!

— Вот возьму и отнесу, — сказала Жанна.

— Врешь ты, Синекдоха, не отнесешь. Ученый секретарь как-никак. — Я вовсе не хотел подначивать Жанну, просто сказал, что думал.

— Отнесу!

Она вырвала листок из календаря и выбежала.

Можно было броситься вдогонку, остановить, но каждый в глубине души думал, что Жанна нас разыгрывает: побегает по институту, а скажет, что вручила. А в самой глубине души каждый думал, что это действительно хорошая шутка, и никому не хотелось выглядеть скучным трусом.

— Совсем с ума спятила девчонка, — сказала Галя.

Жанна ворвалась с торжествующим криком:

— Отнесла! Она перед глазами вертит, не может разобрать. «Прочитайте», говорит. Я читаю вслух и думаю: только бы со смеху не лопнуть. Она головой покрутила, не понимает ничего, а сказать боится. Наконец спрашивает: «Почему Галина Петровна сама не пришла?» А я ей: «Галину Петровну по месткомовским делам послали». Срочно смывайтесь, Гном! «А Борис Григорьевич, говорю, сказал, что вам нужно срочно». Еще головой покрутила и говорит: «Ну, идите». Что будет!

Мы, пожалуй, немного испугались. Всем известно, что Боровикова к юмору не склонна.

Зазвонил телефон. Мы вздрогнули: начинается.

— Гном, не подходите, вы уже ушли!

Жанна взяла трубку.

— Алло… Да… Хорошо… Николая Ивановича к городскому телефону.

Пронесло пока. Голоса зазвучали увереннее.

Через час примерно выглянул наш и. о. из кабинета:

— Галина Петровна, зайдите ко мне, пожалуйста.

Галя вся покраснела и, неестественно выпрямившись, пошла к и. о. Павлова.

Я нарочно засек время; вышла она через сорок три минуты.

— Ну вот, доигрались. Объяснительную надо писать. Уж он-то нашу область знает достаточно, чтобы понять, где шутка.

— Ну и дурак, раз юмора не понимает, — сказала Жанна.

— Какая вы умная! Я бы на вас посмотрела, если б вам Боровикова позвонила. «Извините, мои дети шутят», — так?

— Значит, она дура.

— Все у вас дуры, одна вы умная! Деточка нашлась, первоклассница.

Это было что-то новое. Обычно Галя первая смеялась над нашим и. о.

— Ну и что ты ему сказала?

— Изворачивалась: что мы шутили между собой, по ошибке оставили бумажку на столе, а Жанна не поняла, подумала, что настоящая тема. Глупо, в общем.

Жанна сидела нахохленная. Я посмотрел на нее и вдруг почувствовал, что мне хочется обнять ее, погладить по голове… поцеловать. Что за наваждение! Это же Жанна, длинная, тощая Жанна, на пять сантиметров выше меня, а я сам не маленький. А походка? Идет — шкафы дребезжат.

Не скажу, что я такой уж баловень женщин. Но все же было и у меня кое-что. Одно время даже с художницей в обществе показывался. По росписи тканей, но все равно. И вдруг Синекдоха! Коля бы первый засмеял.

Меня так поразило внезапное очарование, которое открылось мне в Жанне, что я забыл о грозящих неприятностях. Но тут снова приотворилась дверь кабинета, просунулась голова и. о. Павлова и позвала меня.

Даже в тех редких случаях, когда наш и. о. меня хвалит, я испытываю неловкость при общении с ним. Не знаю, как это объяснить: от него исходит впечатление неживого. Маленький, с большой головой, он кажется такой же деталью кабинета, как телефон или кресло. Я не могу его представить в человеческих проявлениях — только в служебных. С детства как будто чем-то напуган, любит намеки и недомолвки.

И. о. предложил мне сесть и долго молчал. Наконец промямлил, опустив глаза:

— Вот смотрю я на вас и не понимаю: взрослый вы или ребенок? — Он повертел в руках злополучную бумажку. — Почерк ваш?

Я сидел и думал, как выпутаться. Мне-то что, самому мне проще всего сухим выйти: я могу за своим столом писать все что угодно, виновата Жанна, которая отнесла бумажку Боровиковой. Но не мог же я сваливать вину на Жанну! Надо было ее выгораживать.

— Я сам люблю шутить… — (Почему-то все люди без чувства юмора уверяют, что любят шутки). — Я сам иногда шучу… — (Представляю!) — Но надо знать время и место! С кем вы шутите, вот главный вопрос! Шутите с товарищами, со знакомыми девушками, но Боровикова — ваше начальство! А вы шутите с ней, как со студенткой.

Мимолетное чувство вины прошло, я начал злиться.

— А почему нельзя с ней шутить? Или начальство не люди? Что в этой шутке оскорбительного? Или неприличного? Или шутка работе института помешала? Если бы я объявление написал: «Гуляю с ребенком» — и ее телефон, это была бы скверная шутка, потому что Боровикова несколько дней работать бы не смогла, а что в нашей шутке плохого?

— Вы не хотите понять простых вещей: она ученый секретарь. Ученый секретарь! Доктор наук! А вы с ней, как с девочкой.

— Ну и что, что секретарь? Разве между нами пропасть? Вместе работаем, в конце концов.

— Такой простой вопрос, а вы не понимаете. Или прикидываетесь, что не понимаете. Вы проявили неуважение!

— Почему? Когда я шучу, я предполагаю, что шутку поймут, — значит, уважаю.

— С вами бесполезно разговаривать. Простую вещь не хотите понять. И еще младший персонал в свои шутки втягиваете. Эта ваша баскетболистка к Боровиковой как к подруге в кабинет влетает, тоже, считаете, правильно? Знаете, когда я вас еще только брал, Алексей Кириллович, мне говорили, что у вас бывают завихрения, но я думал, пройдет. Взрослеют же люди. И отец ваш такой уважаемый человек.

Я пожал плечами. До конкурса мне еще два года, а до тех пор и. о. Павлова мне ничего сделать не может.

— Я вижу, что разговор у нас не получается. Что ж, идите.

Меня встретили дружным:

— Ну что?

— Дискутировали. Я утверждал, что с начальством шутить можно, а наш и. о. держался противоположного мнения.

— Значит, ты признал, что это шутка?

— А что делать? И. о. все же не полный идиот.

Новость разнеслась по институту мгновенно. Заходили люди с расспросами, даже красавица Изольда заплыла:

— Это правда, что вы послали Боровиковой тему о комиссионных сапрофитах?

— Компроморфных секрефитах, — важно поправила Жанна.

— Ну, и она что?

— Побежала к нашему и. о. советоваться, есть такие секрефиты в природе или нет.

— Ну, смотрите, как бы она Рыконду не пожаловалась.

Сергей Павлович Рыконд — наш директор, сорокалетний член-корр. Ростом чуть выше нашего и. о., но в остальном полная противоположность. Главное — предельно живой. Курносый, лицо мальчишеское, солидности ни грамма. Когда его только назначили и он попытался усесться в полагающуюся ему по чину персональную «Волгу», важный шофер с почечными отеками на лице обругал его презрительно и не хотел пускать. Но ошибаются те, кто верит внешности и принимает его за своего парня. Иногда с ним бывает: вклинится в кружок молодежи, анекдот расскажет — он вообще человек неожиданный, но в сущности суров. А иногда и жесток.

Был такой профессор Акентьев, звезд с неба не хватал, но зато маститый до предела: с Павловым (настоящим) встречался, с Орбели — ну и постепенно снижался, так что когда у нас Рыконд появился, одна оболочка от профессора оставалась, а внутри пустота, но зато солидность и импозантность росли на глазах: борода появилась, черная ермолка, чуть ли не стоячие воротнички стал носить — украшение всех институтских президиумов: А Рыконд как появился, так сразу и выгнал, какого-то зеленого доктора наук из Иркутска выписал, а на ученом совете объяснил: «Пустыни, в которых даже не встречаются оазисы, нам не нужны». Все отделы института Рыконд пробудить пока все же не смог — два года он у нас всего, — но постепенно доберется, думаю. Тот же и. о. Павлова ждет своего конкурса с трепетом, после долгой спячки тремя статьями разразился.

А уж у самого Рыконда работа кипит: две монографии, доклады в Женеве, в Беркли, в популярных изданиях то и дело интервью. Конечно, некоторые у нас презрительно пожимают плечами: «Не директор, а рекламный агент». Но ведь не может же такой человек врагов не нажить… Да, но хоть Рыконд человек неожиданный, в нашем случае его реакцию предсказать можно: Боровикова — дама эффектная, чем-то даже на Наталью Гончарову похожа, а уж перед директором хвостом вертит — ветер поднимается!

Из института мы с Жанной вышли вместе. Нам почти по пути, но раньше я не придавал этому значения: то чуть задержусь, то раньше выйду — вот и едем врозь. И сегодня она замешкалась одеваясь, но я будто случайно подождал, и мы вышли вместе.

Под руку я Жанну не взял, но мы шли рядом.

— Слушай, Синекдоха, ты когда еще в баскет играла, наверное, фолила зверски?

Почему я это сказал? Ничего другого в голову не пришло? Или подумал, что случай с запиской тоже вроде фола, и теперь нам будут кидать штрафные?

— Что вы, Алексей Кириллович, все Синекдоха да Синекдоха! Какая я Синекдоха?

— Короткохвостая, вот какая. А какой я Алексей Кириллович? Будто старец. Нельзя, что ли, просто Лешей звать?

— И в институте тоже!

— Конечно.

— Ну что вы, нельзя. Вы же с верхним образованием, научный работник, уважать полагается.

— Плевать на уважение.

— Ну да, все услышат, что на «ты», сразу подумают…

— Ну и что? Пусть думают.

— Мне-то что. Вам может быть неприятно.

— Опять «вам». Ты меня просто пугаешь. Я по привычке себя молодым считаю, а оказывается…

— И. о. услышит, шум подымет. Он на субординации помешан.

— Ничего, придется проглотить. Это уж наше дело, как друг друга называть.

«Наше дело» — хорошо звучит!

На автобус стояла длинная очередь. Первый снег под ногами прохожих растаял, но на газонах еще лежал. Пахло морозом. Хорошо!

— Слушай, пойдем пешком.

— Пойдем.

Выговорила наконец «пойдем», а не «пойдемте»! Хотя это еще, конечно, ничего не значит.

Мы шли, сталкивались плечами, иногда толпа нас разъединяла, тогда мы искали друг друга, протискивались между прохожими.

— Дай я тебя за руку возьму, а то все время расталкивают.

Я люблю ходить, по-детски держась за руки. Настроения и чувства передаются мгновенно из пальцев в пальцы — куда там чинному гулянию под руку!

Мы дошли до памятника «Стерегущему» и свернули в парк. Жанна осторожно ступила на незатоптанный снег, оставила четкий след.

— Знаешь, Синекдоха, у эскимосов есть обычай: в знак любви нужно протоптать снег до земли. Там снег толстый, знаешь как трудно! — Я люблю придумывать небылицы, причем сообщаю их всегда с самым серьезным видом.

— Значит, эскимосским донжуанам у нас раздолье, да?

— Точно. У нас надо бы наоборот: из снега домик построить. Бывает, за всю зиму не наберешь. — Я скатал снежок. Влажный снег легко лепился. — А еще у них такое колдовство: слепить снежок в форме сердца, подбросить и попасть стрелой. Действует, как у нас приворотное зелье.

Я подбросил снежок.

— Хорошо, что стрел нет.

— Что ж хорошего? Сейчас бы и приворожил.

Конечно, я шутил. Но мне приятно было шутить на эту тему, так что получалась не совсем и шутка. Я снова взял Жанну за руку. Несколько минут мы шли молча. Аллея повернула, и мы опять оказались на проспекте.

— Слушай, Синекдоха, а давай зайдем в спортивный магазин: может, там стрелы продаются!

Жанна вдруг резко выдернула руку, повернулась и пошла сутулясь, крупными мужскими шагами. Я с трудом догнал.

— Ты что, Синекдоха?

— Смеешься потому что. Все время смеешься. И Синекдохой зовешь.

— Ну что ты. Я не смеюсь. Я правда.

— Кто-нибудь на меня пальцем покажет, и ты вместе с ним посмеешься.

— За кого ты меня принимаешь, Синекдоха?

— Опять Синекдоха!

— Я же любя.

— Любя?

Она притихла и снова дала взять себя за руку. Потом вдруг вырвалась, шепнула «до завтра» и убежала так порывисто, как делают только в кино. Я видел, как она вскочила в уходящий трамвай.

Вечером я сидел один в своей комнате. Я представлял, как по ней ходит Жанна, смотрит мои книги, говорит:

— Фуфло!

Хочет сесть. Я ей говорю: «Осторожно, у этого стула ножка сломана».

— Веники это все.

И я понимаю, что жаргон этот — от беззащитности.

А Жанна все ходит по моей комнате. Я не зажигал света. Мне нравилось представлять, как она расставляет свои вещи. Синекдоха Короткохвостая.

Некоторые слова живут для меня помимо значения. Си-нек-до-ха — это что-то живое, теплое, беззащитное и что-то тонкое, вытянутое. Хочется взять на руки, погладить по голове.

В комнату вошла мама, и иллюзия разрушилась.

— Ты один? Знаешь, я получила наконец Пруста в подлиннике. Конечно, перевод тоже дает представление, но все-таки.

У меня очень аристократическая мама. Начнем с того, что она полячка, поэтому держится королевой — это у нее в крови. Само собой, свободно знает французский. А главное — она модельер. На работе она делает модели типовые, которые идут в производство, а дома — для избранных женщин — индивидуальные. Она не портниха — упаси бог! иголки в руки не берет, — только художница. Счастливица, допущенная в мамину рабочую комнату — студию, — ходит, садится, разговаривает, смеется, «запрокидывает руки к солнцу» и «беспомощно их роняет», а мама в это время изучает клиентку и наконец — иногда быстро, а иногда лишь после нескольких сеансов («Я никак не могу вас почувствовать») — рисует модель, по которой доверенная портниха, тоже весьма аристократическая особа, шьет в материале. Само собой, многие женщины добиваются чести быть мамиными заказчицами, но допускаются немногие. Вкус у мамы очень тонкий во всех отношениях, это и по Прусту видно (кстати, подлинник Пруста прислала одна французская знаменитость, которая заехала как-то в Ленинград, и мама удостоила ее чести, сделав модель костюма для роли какой-то из чеховских сестер). Теоретически я допускаю, что могут быть люди, которым искренне нравится Пруст, — в конце концов, почему бы нет? — но при этом уверен, что девять из десяти восторгаются им только из снобизма. Куда отнести маму — в десять процентов или в девяносто, — я до сих пор решить не могу. На меня Пруст наводит скуку смертную. Правда, я не говорю этого с грубой прямотой, но даю понять: «Язык великолепный, но почти нет действия, поэтому читается тяжеловато». У меня вообще вкусы простые: Дюма, Гашек, Конан Дойль, Куприна предпочитаю Достоевскому.

Раз уж зашла речь о маме, нужно и о папе сказать для симметрии. Папа у меня тоже в своем роде примечательный. Доктор исторических наук и генерал в отставке (маму он нашел, когда освобождал Польшу; на первых порах их союз был, надо думать, довольно молчаливым — папа не знал ни польского, ни французского, а мама не говорила по-русски, но это им, наверное, не очень мешало: мама была редкостной красавицей, а папа воплощал всю военную бравость, которая испокон веку пленяет женщин). Но когда я говорил о примечательности папы, я имел в виду не красные лампасы и ученую степень — папа знает секрет счастья! В свои шестьдесят ездит зимой на Чегет кататься на лыжах, и я знаю, это не просто старческий моцион: он летит по склону, ощущая при этом всю полноту жизни; и машина для него не просто средство передвижения — входя на скорости в поворот, он испытывает чувственное удовольствие; и в винах он знаток — отличает по вкусу не только марку, но и год розлива. Все, к чему он прикасается, раскрывает перед ним самую суть.

Конечно, я люблю отца, а еще больше им восхищаюсь. И маму люблю. Но иногда думаю: как легко живется сиротам! Они могут жить как хотят. А я — продолжатель рода. Я должен поддержать славу отца. Могу я, например, быть простым инженером или врачом, не говоря уж рабочим? Знаменитым артистом — пожалуйста! Знаменитым спортсменом — сколько угодно (в отличие от многих коллег, отец спорт уважает)! Дипломатом — прекрасно! А если по научной линии — никак не меньше профессора, так что моя предстоящая диссертация в глазах родителей только первый робкий шаг, к тому же и запоздалый. И так во всем. Должен я жениться — не ради семейных радостей, а потому что род Ордынцевых должен продолжаться, и моя будущая жена — не только жена (или не столько?) — она невестка известного Кирилла Владимировича и самой Ядвиги Антоновны!..

— Так будешь читать Пруста?

Меня учили в детстве французскому, но преуспел я мало; однако мама никак не хочет с этим считаться, в ее представлении я владею французским свободно.

— Нет, мама, мне его не прочесть.

— Ты просто ленишься. Вообще странно: сидишь в потемках, ничего не работаешь. Молодой человек должен или бурно работать, или бурно развлекаться.

Она вышла. Но теперь мне уже трудно было представить, как Синекдоха ходит по комнате, расставляет свои вещи.

На другой день, когда я утром вошел в лабораторию, я сразу увидел Жанну. Коля сидел на месте, и Галя тоже, но они оставались где-то на краю поля зрения, а по-настоящему я видел только ее.

— Доброе утро всей честной компании. Привет, Синекдоха.

— Доброе утро.

Раньше она говорила «здравствуйте», но сегодня не могла уже выговаривать во множественном числе, а сказать «здравствуй» еще не решалась. После этого полдня мы ни о чем не говорили. Оба усиленно работали. Даже слишком усиленно. А потом я сел за машинку, и тут Жанна решилась:

— Давай я тебе попечатаю.

Коля преувеличенно высоко поднял брови.

— Давай, Синекдоха, попечатай, — ответил я как ни в чем не бывало.

Самое трудное всегда — первый раз. Потом пошло легче:

— Тут у тебя неразборчиво… Латынь потом сам впишешь.

Коля едва дождался, когда Жанна зачем-то вышла:

— Что сей сон значит, старик?

— Все нормально. Мы почти ровесники, а я ее зову на «ты». По-барски выходило. Я ей вчера и сказал.

— Насчет ровесников загибаешь. Ты лет на десять старше.

— По привычке себя молодым считаю.

— И как вы оформили соглашение? На брудершафт пили?

— Почему бы нет?

— Конечно, почему бы? В худшем случае с лестницы свалишься. Со стремянки.

Ну не драться же. Я пожал плечами.

А в конце дня случилось событие. Неожиданно вошел Рыконд. С ним обычно свита ходит, а тут один зашел, постоял посреди комнаты, хмыкнул. Все выжидающе молчали.

— Тут у вас лаборантка есть. Жанна Гетманская. Покажите-ка мне ее.

Жанна бестрепетно вышла вперед.

— Ну, я.

Наш и. о., при первых звуках начальственного голоса выбежавший из кабинета, схватился за голову.

— Жанна! Так не говорят с директором! Что за «ну»?!

— Оставьте, Борис Григорьевич, — отмахнулся Рыконд. — Очень мило даже. Чувствуешь пульс времени. Как это вы писали: «К вопросу о компрессионных сапрофитах»?

— Компроморфных секрефитах, — неумолимо поправила Жанна.

— Значит, мне неправильно передали. Ну да у вас еще лучше, осмысленнее.

— Это я писал, а не она. — Не хотелось мне вылезать с таким признанием, ну а что оставалось? Хочется себя человеком чувствовать, а не трусом.

— Да, да, вы писали, она относила. Как у классика: «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу». Ишь ты, какой тут у вас мужичок-с-ноготок.

Коля фыркнул.

— Какой есть, — сказала Жанна. — С вами местами не поменяюсь. Хотя, конечно, тоже экономия: костюмы в детском отделе покупать.

Наступило такое молчание, что у меня прямо-таки уши заложило. Сказано было вдвойне точно: мало того, что ростом Рыконд со среднего теперешнего шестиклассника, но еще и курточки он носит совершенно детского покроя.

Рыконд посмотрел так, словно марсианку увидел.

— Ишь ты, весело живете! — с какой-то петушиной интонацией проговорил он, повернулся и вышел.

В последний момент он мне показался похожим на Суворова: такой же маленький, жилистый и вихрастый.

— Ну все, Жанна, ты погибла, — с удовольствием сказал Коля.

Он ничего против Жанны не имел, просто он единственный ничуть не был замешан и потому мог наблюдать всю сцену с максимальным комфортом.

— Жанна, как можно, это же директор! — возопил и. о. Павлова.

— А пусть не издевается. «Мужичок-с-ноготок». По работе пусть что хочет говорит, а в остальном мы равны, хоть бы он трижды академиком был!

Она ушла в комнату, где стоял ее энцефалограф, грохнув за собой дверью так, что из стены кнопки посыпались и Колин любимый портрет Пенфилда упал на пол.

— Что с ней делать? Ну что с ней делать? — в отчаянии повторял наш бедный и. о., бегая из угла в угол. — Ей-то что, она меня подводит и вас. Скажут, вопросы воспитательной работы недостаточно вдумчиво решаются.

— Вы думаете, Рыконду не понравилось? — усомнился Коля.

— Он ушел в бешенстве! Я-то знаю.

— Он женщинам многое прощает.

— Хорошеньким… Что будет! Что будет! — и наш и. о. скрылся в своем кабинете.

Через полчаса вернулась Жанна, села к Галиному столу:

— Ох, все ругаете, ругаете…

И. о. больше не заглядывал. Подозреваю, что он Жанну просто боялся.

Мы не сговаривались, что пойдем вместе домой. Просто, когда подошло время, стали одеваться, почти не глядя друг на друга: я надел куртку, Жанна — пальто, я — берет, Жанна поправила шарф (она упорно ходила без шапки), я взял портфель — и мы вышли одновременно. По лестнице спускались, как будто случайно шли вместе, а на улице я сразу взял ее за руку.

— Ты не боишься, что поссорилась с Рыкондом?

— А чего мне бояться? Я в лаборатории самая свободная. Вы все от него зависите: может на конкурсе не пропустить, защиту испортить, а я кто? Кричать я лучше его умею.

— Тоже правда. Получаешь диплом — теряешь независимость.

— Я за тебя боялась: тебе-то он может подгадить. Я буду все на себя брать, а ты не встревай, ясно?

— Что ж я буду за тебя прятаться? Неудобно.

— Неудобно, когда сын на соседа похож. А тут трезвый расчет… Куда пойдем?

Она изо всех сил старалась держаться уверенно. Спросила таким тоном, точно само собой разумелось, что мы должны куда-нибудь идти вместе.

— Знаешь что: поедем на автомобильчиках кататься!

И осуществилась моя давнишняя мечта. Свою художницу по тканям я почему-то стеснялся позвать в аттракционный зал кататься на электрических машинках: боялся, что сочтет такое занятие вульгарным! С ней я больше по выставкам ходил.

Сначала за руль сел я. Любовь к автомобилям у меня наследственная, и я сносно вожу, но отец не дает мне свою машину:

— Вот женишься, оформлю доверенность. А пока не рискую. Жена хоть в руках держать будет, а теперь станешь со своими девицами раскатывать — до добра не доведет, разобьешься.

Я открутил свои три минуты чисто: ни с кем не сталкивался, аккуратно обгонял на виражах. Едва время кончилось, Жанна закричала:

— Теперь я хочу рулить!

Мы снова заняли очередь.

Жанна правила порывисто, била резиновым боком другие автомобильчики, влезала в заторы. Я пытался ей помочь, но она кричала:

— Сама!

Мы вырвались из очередного затора и понеслись по прямой. Впереди в красном автомобильчике ехал отец с маленьким сыном, белая макушка мальчика едва поднималась над сиденьем. Вдруг папаша резко развернулся и пошел прямо нам в лоб. Жанна растерялась. Я в последний момент крутанул руль, но почти не успел ослабить удар. Мы столкнулись амортизаторами, отлетели и снова столкнулись. Малыш заревел, из носа у него лилась кровь: стукнулся о панель.

— Ах ты паразит! — кричала от бортика мамаша. — Только выйди!

Время кончилось, ток выключили. Плачущий мальчик бросился к матери, а папаша устремился в противоположную сторону.

— Я не виновата, — повторяла Жанна, — я сама коленку разбила.

Чулок у нее был порван, и наливался здоровый синяк.

— Дурак какой-то: развернулся и на таран пошел. Сам и виноват. Я же не знала, что он таранить будет.

— Ты не виновата, никто и не говорит.

— Да, а вдруг они думают, что я нарочно стукнула?

— Кто ж думает. Ведь не ты развернулась, а он.

— Все равно. Ребенок-то у них нос разбил.

— У нас просто не было ребенка. Был бы у нас, тоже разбил бы.

Жанна замолчала.

Мы вышли на улицу. Темнело, так что разбитая коленка почти не была видна. Мы инстинктивно повернули в сторону, противоположную той, откуда пришли. Улица вывела нас к Гавани.

В полумраке у причала вырисовывался белый теплоход, такой же, как на курортных открытках. Странно было видеть нарядный летний корабль у заснеженного пирса. И откуда такой приплыл запоздалый?

— Хорошо бы сейчас на Таити сплавать, — вздохнула Жанна.

— Или хотя бы в Сочи, — мой голос звучал более трезво.

— Я ужасно люблю, когда тепло.

— И я. Я иногда думаю: а что, если попытаться в Сухуми перевестись. Там родственный институт. И знаменитый обезьянник.

— Чего ж ты до сих пор здесь сидишь?

— Остепениться нужно сначала, а то — с чем поеду?

В глубине души я в это не верил. Слишком я прирос к Ленинграду: друзья, родители, театры, сам город. Но приятно было на минуту почувствовать, что все в моей власти, захочу — и буду жить в теплых краях. И от одной мечты уже становилось теплее. А с Жанной особенно хорошо было об этом говорить, потому что звучало так, будто мы обсуждаем планы нашей будущей жизни и планы сходятся.

Мы смотрели друг другу в глаза. Глаза приближались, становились все больше. Жанна смотрела строго и отрешенно.

Губы у нее оказались жесткие, неумелые — но такого восторга я еще не испытывал. Может быть, все дело было в ее взгляде: он стал испуганным и благодарным, сердитым и беспомощным. И тут я понял, что у нее никогда никого не было. Эта мысль меня поразила. Впервые я поцеловал нецелованные губы. Каким же с ней надо быть нежным и бережным!

Потом Жанна отвернулась.

— Мы нехорошо делаем.

— Ну что ты! Почему?!

— Нехорошо. Потому что ты просто так.

Она все время помнит, что не похожа на штампованных красоток! Наверное, уже решила про себя, что счастье не для нее. У меня горло сдавило от нежности.

— Я ведь правда тебя люблю, Синекдоха.

Минуту назад я не знал, что скажу это. Слова вырвались сами собой. И сразу я ощутил громадное облегчение: вдруг понял, что до последнего момента колебался, бессознательно взвешивал «за» и «против», а теперь слово сказано и назад пути уже нет.

Я знаю, что в это трудно поверить, но тем не менее это так: только что я первый раз в жизни сказал: «Я тебя люблю». Обходился взглядами, объятиями, поцелуями, а если вопросы: «Ты меня любишь?» — становились слишком настойчивыми, отвечал: «Что ж ты, сама не видишь?» Но святых слов произнести не мог, что-то мешало. И потому сейчас, когда они наконец вырвались, такое же было чувство, как у немого, который вдруг заговорил!

Жанна смотрела доверчивыми, как у олененка, глазами, и я был счастлив вдвойне: своим и ее счастьем.

На другой день в лаборатории мы говорили только об одном: что сделает Рыконд? Обрушит ли громы на Жанну?

— Он не мелочный, — сказала Галя. — Наш и. о., тот бы припомнил. Затаился бы, улыбался, а потом припомнил.

— Что-нибудь другое Рыконд забыл бы, но не такое, — рассуждал Коля. — Самое страшное сказать мужчине, что он невзрачный. Лучше уж сказать, что бездарный.

Жанна была спокойнее всех:

— Забудет — запомнит… Веники это все. Что он может сделать? Я член профсоюза и взносы плачу регулярно.

И. о. Павлова тоже был озабочен. Выглянул из своего кабинета, сообщил:

— Если поставят вопрос, буду на инфантильность ссылаться. Совсем ребенок еще, хоть и вымахала. Вопросы акселерации сейчас остро стоят, нужно на общесоциальную проблему напирать.

Мы с Жанной почти не разговаривали. Только переглядывались. Она скажет что-нибудь техническое: «На шестом канале надо фильтр переключить…» или: «На гипервентиляции дельта пошла…» — а посмотрит так, будто говорит: «Сегодня ты меня опять поцелуешь».

Долгожданное событие произошло после обеда. Зазвонил телефон. Трубку сняла Галя.

— Алло?… Да… Хорошо, Сергей Павлович… Вас, Жанна.

Как Жанна ни храбрилась раньше, все-таки она переменилась в лице.

— Да?.. Могу… Хорошо, Сергей Павлович.

Жанна повесила трубку.

— К себе вызывает. — И пошла к двери.

Я встретился с ней взглядом. Она смотрела отчужденно, в глазах не было воспоминаний о поцелуях.

— Ни пуха! — кричали мы вслед. — Не робей! Выше нос!

Жанна ушла. Работать было невозможно.

— Ей и правда ничего не сделаешь, — сказал Коля. — Вот нам!..

— Интересно, нас тоже вызовут? — Галя посмотрелась в зеркальце, достала тушь и кисточку для ресниц. — Надо было еще раз сговориться, чтобы хором говорить, когда по одному вызовут, а мы протрепались.

Минут через сорок Жанна вернулась. Первый взгляд был мне, и я сразу понял, что все в порядке.

— Ну что?

— Фуфло!

— Что говорил?

— Советовался, покупать ли новый энцефалограф. Ему «Кайзер» предлагают. Ну я и сказала, что «Альвар» лучше, но «Кайзер» тоже сойдет.

— И все? А про секрефиты?

— Про это ни слова.

— Чего это он с тобой советовался? — обиделся Коля. — И. о. для таких вопросов есть, мы на худой конец.

— Правильно советовался. Работать-то мне: вы тут все энцефалограф от кухонного комбайна не отличите. Вам только в готовых кривых разбираться.

Мы все тихо ликовали, так что никто не обиделся.

Темная вещь — психология. Когда я выдумывал компроморфные секрефиты, мне казалось, что получается хорошая шутка, а сейчас я, пожалуй, понимал и. о. Павлова и удивлялся: чего это я с высоким начальством шутить вздумал? Разыгрывал бы Колю — весело и без последствий!

Да, я уже понимал и. о. А что, если я вообще скоро стану точь-в-точь таким, как наш бедный и. о.? Что, если мои теперешние шутки просто от молодости (несколько затянувшейся)? Грустное предположение.

Когда мы вышли из института, я спросил:

— И действительно ни слова про это дело?

— Ни слова.

Почему-то мне казалось, что Жанна не договаривает, но она упорно повторяла:

— Ни слова, будто и не было ничего.

Ну, ни слова, так ни слова. Значит, пронесло окончательно!

— Слушай, Синекдоха, у тебя же цветной телевизор! Пойдем к тебе хоккей смотреть. Я никогда не смотрел по цветному.

Жанна покраснела.

— Я тогда соврала. Нет у меня никакого цветного.

— Ну, пойдем черно-белый посмотрим. А зачем врала?

— Не стоит черно-белый. У меня мама дома. Будет все время чаем поить и о болезнях рассказывать.

— Ну ладно, пойдем в кино. А зачем врала все-таки?

— Назло. Вы на меня так смотрели, точно к вам кикимору болотную прислали. Я и блефанула сразу. И не очень я соврала: в энцефалографе я хорошо разбираюсь, это уж точно, а без цветного телевизора вы бы не поверили.

— Я ж говорю, что ты Синекдоха. А ты еще отпиралась.

Я тоже не очень стремился знакомить Жанну с родителями. Но знакомство все-таки произошло. Случайно. Впрочем, ничего удивительного, что однажды мы встретились в театре: мамины заказчицы всегда готовы устроить ей контрамарку, и для нее поход в театр — не событие, о котором надо оповещать заранее. Она в театр как в магазин ходит.

Столкнулись мы в фойе во время антракта. Мама издали заулыбалась, но потом улыбка сменилась удивлением. Подчеркнуто задрав голову, она посмотрела на Жанну. Взгляд она отвела сразу же — она слишком воспитанна, чтобы устраивать длительные демонстрации, да и незачем: она умеет жалить мгновенно.

— Познакомьтесь, пожалуйста, — вынужден был представить я. — Жанна. Моя мама.

— Ядвига Антоновна, — пояснила мама, протягивая руку. Ее акцент был заметнее, чем обычно.

Жанна робко пожала мамину ладонь.

— О, я рада с вами познакомиться, Жанна. Будто нарочно. У одной актрисы брат — ты, Леша, ее хорошо знаешь, я про Аллочку говорю…

Не так уж я хорошо ее знал: так, формальное знакомство. А мама зачем-то напирала на ее имя с излишней многозначительностью.

— …так вот, у Аллочки есть брат, он волейболист или что-то в этом роде… Он только вчера мне жаловался, что не может познакомиться с хорошей девушкой. Очень положительный молодой человек… Не сердитесь, что я так откровенно, я ведь из лучших чувств. — Мама окинула Жанну взглядом, словно любуясь, и добавила: — Вы были бы такой красивой парой.

Жанна посмотрела на меня, словно спрашивая: твоя мать всегда так шутит? Я отвел глаза.

— Спасибо, мне ни к чему, — просто сказала Жанна.

— Леша его тоже знает. Ты ведь его знаешь?

— Знаю, — промямлил я.

— Серьезный мальчик, не такой ветреник, как мой сын. Я его обязательно приглашу к нам, а Леша позовет вас. О, не говорите, я знаю, в вашем возрасте многие девушки клянутся, что не выйдут замуж. Я, помню, и сама клялась… Но это быстро проходит.

— Я и не клянусь.

— Тем более. Мне будет приятно сделать доброе дело для двух таких симпатичных молодых людей. Вы мне сразу понравились. У меня легкая рука.

И, покровительственно улыбнувшись, мама поплыла дальше. Через минуту было слышно, как она целуется с какой-то дамой.

Я не смел посмотреть на Жанну. Если дословно записать этот разговор и прочитать в суде, ни один прокурор не докажет, что я предал Жанну. Логически придраться, кажется, не к чему. И все-таки я понимал, что предал. И она понимала. И я понимал, что она понимает.

Молча мы вернулись на свои места. Досмотрели спектакль. Пошли в раздевалку. Обычно мы в стороне пережидали очередь, а тут Жанна стала в очередь сразу, и я не посмел сказать: «Постоим здесь, пусть рассосется». Я подал ей пальто. Она оделась. Вышли. Я взял ее за руку, но она очень осторожно, точно боясь повредить мне пальцы, высвободилась.

— Не надо меня провожать.

— Но почему? Что случилось?!

Я ведь знал, что доказать мое предательство невозможно. Пусть попробует объясниться, я буду возражать, любые слова лучше, чем молчание. Лишь бы говорить! Я докажу, что ей просто показалось! Я докажу!

Но Жанна не стала объясняться.

— Просто не провожай. Не надо.

Ночью я сотни раз мысленно произнес то, что должен был сказать тогда в театре, когда мама с ласковой улыбкой мучила Жанну. Сотни раз! Но это не могло заменить тех трех слов, которых было бы достаточно, если бы сказать их вовремя.

На другой день Жанна держалась как обычно. Только когда подошло время уходить, вдруг замешкалась, стала копаться в нашей знаменитой машинке.

Через два дня снова позвонил Рыконд и вызвал Жанну к себе. Опять мы встретили ее возвращение дружным:

— Ну что?!

Она пожала плечами:

— Поговорили.

А наутро вбежал разгоряченный Коля и сообщил, что Жанну вчера видели с Рыкондом в «Баку». Когда мы случайно остались одни, я спросил:

— Тогда, в первый раз, он тебя тоже звал?

— Да. Но тогда я отказалась.

Раньше я всегда презирал ссоры влюбленных, сцены ревности. А сейчас я смотрел на Жанну, представлял рядом с ней Рыконда — какое было бы счастье устроить сцену, сказать что-нибудь ужасное, смертельно поссориться! Но я потерял право на сцены и ссоры.

А Коля переродился. Он теперь искренне приударял за Жанной. Одобрение Рыконда как бы наложило на Жанну высшую пробу в его глазах.

Но это еще была не сенсация. Сенсация грянула через полгода, когда Рыконд на ней женился. Для этого ему пришлось сначала развестись.

На первый взгляд это была смешная пара: она ведь на целую голову выше его. Но на второй взгляд становилось ясно, что с этой парой все в порядке. Оба они живые, вот в чем главное. Живые!

Конечно, если иметь в виду обмен веществ, все мы живые — и я, и Коля, и и. о. Павлова. Но в духовном смысле живые они: Жанна и Рыконд. Передо мной всегда стоял эталон красоты, одобренный кино и цветными журналами, и я каждую минуту мучительно сознавал, что Жанна слишком отличается от эталона. А для Рыконда, я уверен, эталонов просто не существовало! Он создавал их сам. И создал! Теперь, посмотрев на Жанну, никто не посмеет сказать, что она не красавица. Потому что всякая по-настоящему счастливая женщина красива. А если и существуют безнадежно некрасивые, то, значит, они по какому-то душевному изъяну не способны к счастью.

Теперь, когда я встречаю Жанну, я чувствую, что ей меня попросту жалко. А иногда я и сам себя жалею. И спрашиваю себя: почему я неживой? С чего началось? Может быть, нужно другую работу поискать? Не потому, что с Жанной стыдно встречаться, а потому, что нельзя науку вбок двигать. Для самого себя нельзя. Живой человек этого не может. Просто не вынесет! Может, потому и Рыконд живой, что действительно двигает вперед? И может, есть такая работа, на которой я оживу, и мне будет не все равно, и я не позволю другому и. о. Павлова превращать мой труд в благополучно пресную диссертацию? И тогда я смогу сделать красавицей любимую женщину?

ОТ «СТРЕЛЫ» ДО «СТРЕЛЫ»

Алла возвратилась домой в половине двенадцатого. Совсем рано, ее не хотели отпускать, но она-то знала, что мама разволнуется и будет  п р е д о с т е р е г а т ь. Мама всегда предостерегает, потому что у нее  г о р ь к и й  о п ы т.

Алла отперла дверь квадратным ключом (сосед-слесарь специально на заводе сделал) и пошла по длинному, совсем темному коридору, только из-под некоторых дверей выползали языки света. Алла шла уверенно, не спотыкаясь на неожиданных в ровном коридоре ступеньках, сторонилась корыт и сундуков. Она чувствовала препятствия в темноте, как летучая мышь. Из-под двери их комнаты свет совсем не выбивался, потому что еще отец обил двери клеенкой: он по вечерам чертил дома, и ему мешали коммунальные звуки.

Мама шила за обеденным столом. Она уже полгода увлекалась кройкой и шитьем, заранее радуясь предстоящей экономии на портнихах. Пока что на портнихах выходил убыток, потому что за переделку испорченного они брали дороже, но зато у мамы появилось занятие по вечерам.

Алла тихонько сняла пальто, повесила на гвоздь за шкафом. Мама молчала. «Сейчас будет», — подумала Алла. Она подошла к своему столу. Неэкономно горела лампа, и на пустой середине стола, ярко освещенное, лежало письмо. Письмо от отца! Алла сразу узнала по почерку.

— Будешь есть что-нибудь?

— Нет, я сыта.

— Тебе письмо, видала?

— Да.

— Кажется, от папы?

— Да.

Мама вздохнула. Она всегда вздыхала, когда приходили письма  о т т у д а.

Алла не могла читать при матери. Она переоделась, потому что в платье не было карманов, а в халате были, сунула письмо в карман, минуты две лишних повозилась в комнате, чтобы мама не догадалась, зачем она выходит, и выскользнула. На кухне никого не было. Алла надорвала конверт, внутри оказалась маленькая записка:

«Дорогой Чертик! Буду 28-го в командировке, целую,

твой Ближайший Предок».

Это значило, что отец приедет завтра «Стрелой» (он ездит только «Стрелой») и завтра же вечером уедет (он всегда бывает только один день).

Алла вернулась в комнату. Она старалась двигаться медленно и печально: приезд отца, она чувствовала, был запретной радостью.

— Когда тебе завтра вставать?

Алла покраснела.

— В семь.

Теперь мама окончательно догадается, что  о н  завтра приезжает: занятия кончились и Алле не надо было рано вставать.

— Яичницу тебе поджарить?

Не догадалась: ведь, когда приезжает отец, они идут завтракать в гостиницу. Или хочет уточнить?

— Я уйду без завтрака.

— Что за новости! Тебе надо поправляться.

— Завтра приезжает… папа.

— А-а… Тогда ложись скорей. А то будет вид бледный, скажет, смотрю за тобой плохо.

Ночью Алла несколько раз просыпалась и все взглядывала на свои часики — она их нарочно не сняла. За окном посветлело, а на часах тянулась ночь. Мама ворочалась, и Алла старалась скорей заснуть снова.

Наконец она проснулась без десяти семь. На противоположной стене солнце — погода за них.

Алла подбежала в рубашке к зеркалу. От ночных беспокойств лицо помялось. Она знала свою нежную кожу и испугалась, что до встречи с отцом пятна не отойдут.

В ванную стояла очередь. Первым стоял футболист Юрка, в которого она была влюблена в третьем классе. Алла решила, что ради праздника можно целиком не мыться (она боялась холодной воды, но заставляла себя обтираться для закалки), и, поглубже запахнув халатик, прошла мимо Юрки в кухню к раковине. От мытья она похорошела, а когда прическа получилась с первого раза, окончательно утвердилась, что день должен выйти счастливым.

— Уже идешь?

— Да.

— Передай папе привет от меня.

— Да.

Алла точно знала, что не передаст: они с отцом никогда о матери не вспоминали.

— Да, чуть не забыла! Я хочу пианино продать. Ты спроси папу, как он смотрит.

— Спрошу, если хочешь. — Алла знала, что не спросит. — Только зачем?

— Его пианино, он купил, тебя учить хотел. И вообще без мужчины такие дела не делаются. Ты спроси, какую цену потребовать, а то меня в два счета обведут: увидят, что женщина.

— Можно оценщика позвать.

— Если тебе трудно, то и не спрашивай!

— Мне нетрудно.

— Ну иди, иди, опоздаешь. Желаю весело время провести… Аппарат возьмешь?

Алла хорошо фотографировала, на выставках во Дворце пионеров выставлялась.

— Возьму.

— Сними его получше, ладно? В профиль, я особенно люблю в профиль.

Когда Алла вышла на платформу, на «московском времени» светилось «08.09» — шесть минут оставалось. Как всегда, было немноголюдно и чинно: дежурный в красной фуражке разговаривал с несколькими железнодорожниками, прогуливались два-три милиционера, с достоинством ожидали культурного вида встречающие. За три минуты стали подтягиваться носильщики.

На «московском времени» только выскочила тринадцатая минута, а «Стрела» уже показалась у конца платформы. Она подкатывалась медленно и бесшумно. Алла не могла отвести глаз от темно-красных вагонов: они выглядели роскошно.

Алла не знала номера вагона и потому ждала у третьего: первые три в «Стреле» — жесткие, а отец ездил в мягком, м е ж д у н а р о д н о м, как говорила мама.

Мимо шел поток приезжих — почти все мужчины, почти все в рубашках с галстуками. Алла была им по грудь или по плечи, она боялась пропустить, боялась остаться незамеченной, перед глазами мелькали галстуки и подбородки — и она увидела отца, когда тот уже шел улыбаясь прямо на нее.

— Папа!

— Чертик!

Он обнял ее за талию и крепко поцеловал наполовину в щеку, наполовину в губы. А она растерялась, не успела поцеловать сразу, а потом уже было неуместно. И не объяснять же, что она очень хотела поцеловать, да прозевала момент.

— Ну как она?

Подразумевалась она — жизнь.

— Ты же знаешь: аттестат на носу.

— Страшно?

— Как подумаю спокойно, так и не боюсь: ведь знаю же. А все-таки боюсь.

— Диалектика у тебя на высоте. Ну, а кроме школы?

Как трудно всегда разговаривать с отцом! «Кроме школы». Он же ничего о ней не знает! И не может знать, потому что и в школе и «кроме школы» она каждую минуту чувствует свое одиночество без него, но сказать этого нельзя. А что тогда можно? Что она уже целый год ходит в театры и в гости с Сашей Менделеевым? Тоже нельзя. Потому что ни о чем  т а к о м  она не может говорить с отцом, не может, раз он никогда не заговаривает сам ни о маме и о том, что у них произошло, ни о жизни в теперешней семье. Если бы заговорил, исчезла бы запретность темы — тогда бы словно рухнула между ними стеклянная стена и они могли бы говорить обо всем. А так… Не рассказывать же, что вчера встретила Таньку с новой прической, об этом можно говорить, если видишься каждый день.

— Кроме школы фотографирую, как всегда. Я тебе недавно посылала несколько снимков.

— Мне понравилось кое-что: мост на закате, двор сверху. Аппарат у тебя хороший?

«ФЭД» у нее был старый, разболтанный, да и многие сильные объективы к нему не подходили. Алле очень хотелось «Зоркий-11» или «Зенит-5». И стоило сказать: «Плохой аппарат» — ко дню рождения был бы «Зоркий-11». Но вышло бы, что она попросила подарок, что она любит отца ради подарков.

— Вот он: обычный «ФЭД». Вполне работает. Сниму тебя сегодня.

Пусть сам догадывается, если хочет.

Пауза. Алла торопливо придумывала, что бы еще рассказать.

— А я из Ташкента недавно, — без всякой связи сказал отец. — Грандиозный плов нам был выдан! Главный конструктор зазвал к себе, переоделся в восточное и самолично пошел резать барашка.

— Я тоже люблю плов… Ты на один день приехал?

— Да. Завтра технический совет в министерстве.

Они подошли к «Европейской». В киоске около гостиницы отец купил «Юманите». Он еще и по-английски умел, и по-польски!

Гостиница была как бы продолжением «Стрелы». У подъезда стояли длинные финские автобусы, в холл сносили мягкие заграничные чемоданы. А Алла никогда дальше Зеленогорска не отъезжала.

Они сели в кафе у самой стойки. Алла старалась выглядеть нелюбопытной и непринужденной, чтобы подумали, будто она каждый день завтракает среди иностранцев, гастролеров и необычайно вежливых официантов. Чтобы не вертеться по сторонам, она разглядывала солонку, хотя в солонке не было ничего интересного. Отец занялся газетой.

— Смотри-ка, что пишут: американка собирается через Атлантический океан плыть.

— На плоту?

— Нет, натурально, вплавь. Кстати! Я тебе с Кубы купальник привез. Могу вручить немедленно, если гарантируешь, что не станешь примерять тут же.

Алла взвесила на руке пакетик — невесомый — и осталась в нетерпении и удивлении. Она очень любила подарки, хотя и стеснялась на них напрашиваться.

— Спасибо большое. — Из-за той же стеснительности она не умела горячо благодарить. — А я как раз собиралась покупать. Ты и на Кубе был?

— Я тебе не рассказывал разве? Три недели. Вот смотри: в этом небоскребе я жил. Шестнадцатый этаж, третье окно от угла слева.

Алла взяла глянцевую открытку.

— Море какое синее!

— Их министр устроил нам рыбалку в стиле Хемингуэя. Вышли на рассвете в залив, летающие рыбки сигают. Закинули крюк как от подводного крана, леска в палец толщиной. И вытащили настоящую Рыбу. Меч — семьдесят четыре сантиметра. Хорошо, что на катере лебедка имеется. Подлинный меч теперь у нас дома в столовой.

Официант подал счет: два семьдесят. Увидела бы мама такую  с у м м у! Отец протянул трешку, официант важно загремел мелочью, отец едва заметно махнул пальцами, и тот мгновенно растворился в воздухе.

Они встали и пошли к выходу. Отец вел Аллу, как взрослую даму, и ей казалось, что женщины ей завидуют.

Чтобы попасть на стоянку такси, нужно было перейти Невский под землей. Но отец огляделся, не обнаружил милиционера и повел Аллу поверху. Она шла и совсем не боялась, хотя обычно робела перед любыми запретами: сегодня за все отвечал он.

— До чего не люблю метро и его подобий, ты бы знала! Это уже старость: стараюсь не лезть под землю раньше времени.

Алла не нашлась что ответить.

Они сели в такси. Отец по привычке рядом с шофером, Алла одна сзади. Шофер, конечно, сразу догадался, что никакая она не дама, а просто дочка или даже племянница.

Такси подъехало к дому. Алла вышла. Отец до отказа спустил стекло.

— Я, как вернусь, сразу позвоню. Будешь дома?

— Да, весь день дома.

— И давай рванем куда-нибудь в Пушкин, а? Погода прямо на экспорт.

— Давай рванем.

— Договорились.

Отец уехал. Алла поднялась к себе. В коридоре ей пришлось зажечь свет, иначе казалось, что вот-вот свергнется на голову неведомое, новое, только что повешенное корыто. Комната была заперта: мама у себя в библиотеке до вечера — ну и хорошо.

В руках Алла держала невесомый пакетик. Ах да, подарок! Она развернула и застыла в недоумении: такого купальника она не видела даже в кино, такой мог только присниться — черный с желтыми подпалинами, точно выкроен из тигровой шкуры. Если показать маме, обязательно скажет, что  т а к а я  в е щ ь  м о ж е т  п о с т а в и т ь  в  р и с к о в а н н о е  п о л о ж е н и е. Тут Алла подумала, что своей Н. Р. отец, наверное, привез что-нибудь в этом же роде. Н. Р. — теперешняя жена отца, Нина Романовна. Мать никогда не называет ее по имени, а всегда говорит: т а  ж е н щ и н а. А Алла придумала сокращение Н. Р. — за безличными, точно алгебра, буквами легче забыть, что рядом с отцом незнакомая женщина, наверняка красивая и коварная.

Алла ни разу в жизни не видела Н. Р. — и потому, что боялась встречи с той, и потому, что боялась оскорбить мать малейшим сношением с той. И вот теперь, если они с Н. Р. случайно окажутся на одном пляже в одинаковых тигровых купальниках, все подумают, что мать и дочь.

Полагалось бы заниматься, раз экзамен через три дня, но невозможно было портить себе этот день! Алла взяла фантастический роман и весь день читала. Она больше всего любила читать про непохожую жизнь.

В половине пятого вернулась из своей библиотеки мама. После работы она, как всегда, была усталая и сутулая, н а б е г а л а с ь  т а к,  ч т о  н о г и  н е  в о л о ч а т с я.

— Встретила папу?

— Да.

— Как он выглядит?

— Хорошо.

— Еще не поседел?

— Нет.

— Привет ему мой передала?

— Да.

— А он что?

— Тоже тебе передал.

— Спасибо, хоть привет. Давай обедать.

Алла надеялась пообедать с отцом в ресторане. Но если он поздно освободится, будет стыдно перед мамой сидеть и ждать, точно забытая. Так что она поела для виду, но так, чтобы место на всякий случай осталось.

— Что папа интересного рассказывал?

— Ничего особенного. Рассказывал, что на Кубе был.

— Вот видишь! Везет ему. Я тоже когда-то мечтала свет повидать… Один он ездил или с той?

— Не знаю.

— Наверное, с той. Та случая не упустит!.. Папа одобряет, что ты собираешься в педагогический?

— Я ему не говорила.

— А сам не спросил?

— Нет.

— Странно. Обязательно посоветуйся. Нельзя такое дело без него решать.

— Я еще могу про педагогический передумать.

— Мы же с тобой все обсудили! И разве тебя куда-нибудь в другую сторону тянет?

— Нет, ни в какую не тянет.

— Вот видишь.

— Зачем же тогда советоваться, раз и так все ясно? Вдруг он отговаривать начнет?

— Он — другое дело. Он и отсоветует, и посоветует, а ты сама не знаешь, чего хочешь.

Мать доела, встала, достала из сумки кулек с пятнами красного сока.

— На третье тебе: первая клубника в этом году.

Первая клубника стоила, конечно, н е и м о в е р н о  дорого. Такие  д е л и к а т е с ы  предназначались одной Алле. Когда-то Алла всегда предлагала матери половину, но та упорно отказывалась, и Алла перестала предлагать. Тем более что, если такую каплю делить, обеим ничего не достанется.

— Дай мне одну ягодку попробовать.

Алла поспешно протянула самую большую.

— Нет, поменьше. Вкуснятина.

— Бери еще.

— Нет-нет, что ты! Я просто вкус вспомнить. Вот подешевеет, тогда.

После обеда мать улеглась. Она подняла ноги на валик, взяла газету.

— Ты знаешь Анну Васильевну? Она у нас на абонементе работает. Дочь у нее замуж вышла. Ей двадцать три, а он на шесть лет старше. У них комната восемнадцать метров, а он из общежития…

Мать еще долго рассказывала, но Алла дальше не слушала. Она не любила знать неинтересные подробности про незнакомых неинтересных людей.

Потом мать задремала. Во дворе третий раз закрутили Георга Отса. Алла тоже почти спала.

Зазвонил телефон. Алла вскочила и побежала, не успев вдеть ноги в туфли.

— Алло?

— Можно Юру?

— Его нет дома. Он позже приходит.

Теперь начнется! Всех соседей переберут. Самое страшное, если позовут Лидию Филипповну: эта висит на телефоне по часу, отец дозвониться не сможет.

Снова телефон.

— Алло?

— Лидию Филипповну, — приказал злой голос.

— А она… ее нет дома, — соврала Алла и сразу испугалась: если дело откроется, произойдет невиданный скандал, в кухне будет не показаться.

Телефон.

— Алло.

— Это ты? Я подъеду минут через десять. Спускайся.

— Иду!

Теперь пусть зовут кого хотят. А из кухни несся женский бас Лидии Филипповны, еще ничего не знающей про телефон.

Алла высматривала «Волгу», но у парадного шикарно затормозил красный «Москвич», передняя дверца открылась, и вышел отец.

— Скоростной авторалли Ленинград — Пушкин — Ленинград объявляю открытым! Цель ралли спортивно-увеселительная! Девиз: и все-таки колеса вертятся!

Алла засмеялась, но ничего не сказала. Ей хотелось придумать что-нибудь такое же веселое, но ничего не придумалось. Отец распахнул заднюю дверцу, усадил Аллу и сам сел на этот раз рядом.

— Знакомьтесь: Владимир Иванович Берснев, москвичевладелец и мой друг, — Алла, моя почти взрослая дочь.

Алле показалось, что при слове «дочь» Берснев посмотрел с любопытством и сочувствием.

— Уж и завернет всегда ваш папаша: «москвичевладелец»! Очень рад.

Алла протянула москвичевладельцу руку и улыбнулась почти снисходительно; с подчиненными отца у нее так получалось само собой.

— Ну, вперед без страха, но с сомненьем! — сказал отец.

Тронулись. Берснев ехал со скоростью грузовика — берегся. И поговорить при нем нельзя было ни о чем по-настоящему, уж лучше бы казенная машина. До самого поворота к аэропорту все молчали. Первым не выдержал Берснев, поинтересовался почтительно:

— А вы, Алла Сергеевна, что, учитесь еще?

— Учусь. Как раз школу кончаю.

— А дальше куда?

Смешно, что первым об этом спросил москвичевладелец.

— В педагогический поступать буду.

— Дело хорошее, особенно если зарплату прибавят. У меня сын в университете на истфаке, так больше всего боится, что учителем пошлют.

Сколько себя Алла помнила, еще со времен Доктора Айболита и сказок Гауфа, она мечтала путешествовать; любила смотреть в кино слонов и крокодилов — такая смешная! — больше, чем Жана Маре и Марчелло Мастроянни. И сейчас, сидя рядом с отцом в машине, так легко было забыть, что все это через два-три часа кончится, и думать, что впереди Москва, Неаполь, Бомбей…

У входа в парк Берснев лихо осадил. Отец вышел, подал Алле руку. Москвичевладелец полез в мотор.

— Идемте гулять, Владимир Иванович, бросьте копаться!

— Нет, идите вдвоем, Сергей Николаевич, мне смазку посмотреть надо. В ресторане давайте встретимся.

— Давайте встретимся… Вот потому я машину и не держу: неизвестно, кто на ком ездит.

Алла была благодарна Берсневу за тактичность.

Они пошли вдоль дворца. Алла старалась смотреть поверх буднично одетых людей, чтобы казалось, будто они набрели на забытые дворцы погибшей цивилизации.

— Ты действительно собираешься в педагогический?

— Да.

— На какое отделение?

— На иностранные языки. Это даст нейтральную специальность, так что можно будет и переводчицей устроиться. А на других факультетах уж точно от школы не отвертишься.

— Еще поступаешь, а уже рассчитываешь, как от школы отвертеться. Я от тебя раньше никогда про педагогику не слышал.

— Надо же поступать. Техника меня не интересует.

— Если не поступишь?

— Пойду секретарем-машинисткой. Нас же теперь со специальностью выпускают: сто восемьдесят знаков в минуту.

— Очень безрадостно все это звучит. Точно тебя насильно замуж выдают.

— Нет, если поступлю, будет неплохо.

— Ну а о чем ты мечтаешь? По-настоящему мечтаешь, без примерок на реальность и нереальность? Актрисой? Летчицей? Чемпионкой?

Алла никому никогда этого не говорила. Бессмысленно говорить о ночных мечтах, почти снах. Тем более — могут засмеять. Отец засмеет? Если он засмеет!..

— По-настоящему?.. Кинооператором. Только документальным обязательно. Знаешь, как Згуриди, Кармен, Ивенс. Но женщины операторами не бывают.

— Наверняка есть хоть одна. Но так сразу действительно не вспоминается. А если и нет? Была же когда-то первая трактористка! Где этому учат?

— Этому учат только в Москве, во ВГИКе.

— Вот видишь, ты уже разузнала. Туда для приема какие-нибудь особенные условия?

— Не знаю точно. Нужно свои работы представить. Конкурс очень страшный.

— Ясно: Москва — ВГИК — конкурс.

Алле вдруг показалось, что все у нее сбудется! Она знала точно, что это невозможно, но сбудется, если отец захочет. Ведь он единственный волшебник, которого она знала.

— Слушай, Чертик, внимательно: это не утопия. Ты соберешь свои лучшие снимки, они у тебя стоящие, это я тебе не как родственник говорю, пересмотришь негативы, что-то заново отпечатаешь и после экзаменов сразу приедешь к нам. Можно будет даже устроить тебя печатать к нам в кинофотолабораторию. Там классное оборудование, да и люди опытные, посоветуют. Потом ты подаешь работы, держишь экзамены или что там полагается, а дальше два варианта: либо ты сразу поступаешь, тут все ясно, либо ты с первого раза не проходишь, тогда будешь в той же лаборатории работать, это тебе много даст профессионально, и во второй попытке шансы повысятся. Кстати, и с кинотехникой у нас поработаешь. Жить будешь у нас в отдельной комнате. Между прочим, у меня хороший приятель на документальной студии, меч-рыбу вместе из Карибского моря тянули. По-моему, идеальный вариант.

Неужели на самом деле?

— Не верится, но у меня такое чувство, что смогу! У меня выходит, правда? Помнишь, как я ледоход сняла?.. А вдруг там такие зубры поступать приходят, что меня засмеют с моими снимочками…

— Я сначала тебе дома сам конкурс устрою. Такой конкурс, что тамошний тебе школьным жюри покажется… Не робей, Чертик, знаменитостью станешь. Потом знакомые не поверят, что ты моя дочь, скажут — однофамилица. Только ты, пожалуй, фамилию-то сменишь, это быстро делается.

— Мне сейчас надо будет портреты поснимать. А то все пейзаж, пейзаж. Есть у меня один: мама со слезинкой… Ой, а мама?

— Что — мама?

— Как же она останется? Я же не могу ее бросить.

Вот и все…

— Что ж делать, Чертик, раз такой институт только в Москве. Ну а если бы вы в деревне жили, ты бы совсем никуда не поступала?

Алла молчала. Она не пыталась придумывать никаких доводов. Она просто видела, как мама сидит за столом и даже не плачет.

— Решайся, Чертик! Нельзя же всю жизнь себе ломать.

Алла заплакала. Слезы делали ее совсем некрасивой, она знала это и плакала еще сильнее. Отец обнял ее за плечи и усадил на скамейку.

— Почему ты не хочешь?

— Как я… скажу?

— Так и скажешь. Все равно не сейчас, так позже вам расставаться: кончишь педагогический и ушлют тебя в Псковскую область; или за лейтенанта выйдешь, он тебя на Камчатку увезет. А так хоть с пользой расстанешься.

— Как ты не понимаешь! Это совсем другое! Это значит, я ее бросаю. Она не выдержит одна!

— Неужели она сама не хочет тебе счастья?

— Она только этого и хочет!

Если бы мать стала удерживать и упрашивать! Тогда было бы легче, тогда можно бросить в лицо: «Ты не хочешь моего счастья!» Кричать, топать ногами… Но Алла слишком знала мать: она будет плакать по ночам, а днем покупать  д е л и к а т е с ы. Самое трудное — бить лежачего.

— Чертик, ты же сама мечтаешь!

— Не надо меня уговаривать! Я в сто раз больше тебя хочу!!

— До слез, довел, — послышался пьяный голос. — Небось жениться девчонке обещал, а теперь в кусты? Дело мужское. А она сама виновата: не допускай себя.

Должно быть, отец сделал угрожающее движение, потому что пьяный забормотал извинительно и исчез.

— Ты уже взрослая, должна сама решать.

— Все решено! Все что хочешь решено! Решить легче всего! Не могу я к ней подойти и сказать: оставайся одна… Нельзя ее второй раз бросать! Пусть это глупо, но не могу! Я ее, может, ненавидеть за это буду, но не могу!

— Что за жизнь получится, если ты станешь молчать и тихо ненавидеть. Хочешь, я пойду и сам ей скажу? Я ее уговорю.

За что она такая раздвоенная?! Кто просил мать  в с е м  ж е р т в о в а т ь  ради нее?! Разве Алла виновата, что мать  в с ю  ж и з н ь  е й  п о с в я т и л а?! Вышла бы снова замуж, как все просто было бы!

— Честное слово, она поймет. Я буду очень убедительным. Я умею быть убедительным.

— Она на все согласится и без уговоров… но нельзя!

— Ты себе внушила, что нельзя.

— Нельзя! Нельзя! Нельзя!!

Отец больше не уговаривал. Он обнимал ее за плечи и тихонько качал.

— Нина Романовна давно с тобой хочет познакомиться. Она тебе привет передавала.

— Передай ты тоже… от меня.

— Вытри глаза. Потом напишешь в мемуарах: «Моя кинокарьера началась горьким плачем». Вот и улыбнулась. Одна улыбка стоит тарелки самых чистых слез. Ужинать хочешь?

— Хочу.

Москвичевладелец успел удачно распорядиться, так что стол сверкал и ломился. Владимир Иванович отодвигал стулья, потирал руки и деликатно не замечал заплаканных глаз дочери своего высокого друга. Отец преувеличенно оживился.

— Ого! Икра, кажется, совсем свежая. Наверняка ее здесь облизывают, прежде чем подать. Знакомый кинооператор, с которым я на Кубе был, рассказывал, как он снимал хронику в устье Оби, там живут ханты! Эти ребята бьют осетра, и у них, понятно, полно икры. Даже оленей кормят. Он сиял сенсационный кадр: олень закусывает зернистой икрой. При монтаже это, правда, выкинули.

Алла не хотела, а улыбнулась.

Обратный путь прошел в молчании. Отец снова обнял Аллу за плечи, и так они просидели всю дорогу. Это действовало хуже всяких уговоров.

На вокзал приехали за полчаса до отхода. Берснев сразу распростился. Алла даже пожалела: при нем пошло бы до конца в шутливом тоне, и было бы легче.

Они гуляли по платформе.

— Может, хоть в гости к нам приедешь?

— В гости приеду.

— Будем ждать.

Когда объявили три минуты до отправления, отец обнял ее и поцеловал.

— Пойми главное: нельзя себе изменять. На жалости не проживешь.

Он сел в вагон. Раньше он всегда прыгал на ходу.

Алла смотрела сквозь стекло. Сказать уже ничего нельзя, и в этом немом состоянии было что-то томительно ненужное. Он тоже стоял и смотрел. Жить бы им и правда вместе — даже не для ВГИКа, а так…

Отец вдруг хлопнул себя по лбу и исчез в купе. Через секунду вернулся с листом бумаги, вытащил фломастер, подмигнув, нарисовал на листе прямоугольник экрана, а на нем титры: МИР ГЛАЗАМИ ЖЕНЩИНЫ!

Алла улыбнулась и чуть не заплакала. Но плакать второй раз было бы слишком, и она крепилась. Наверное, у нее вышла мужественная улыбка.

«И женщины глядят из-под руки», — стучалась в голову строчка.

Наконец «Стрела» тронулась…

НА ПРИЕМЕ

Поезд метро вышел на поверхность и уперся в тупик. Все, просьба освободить вагоны. В Дачное я приехал на работу: эпидемия гриппа — и наш курс, отложив занятия, распределили по поликлиникам терапевтами. Обычно в таких случаях студентов посылают на квартирные вызовы, но в первый же день моей работы заболел окулист, мобилизованный на время гриппа для участкового приема, и вместо него посадили на прием меня. Я принял тридцать семь человек: регистраторы щадили мою неопытность. На другой день у меня уже побывало шестьдесят три — меня молчаливо признали взрослым. Так и пошло: шестьдесят два — пятьдесят восемь — шестьдесят. Сначала на номерках по инерции писали Раппопорта, моего предшественника-окулиста; на четвертый день мне вернули исконную фамилию. Когда я первый раз услышал, как обо мне справляются за дверью, я с опаской подумал, что сейчас войдут и меня в чем-нибудь разоблачат. Но спрашивали равнодушно — Бельцов так Бельцов, Раппопорт так Раппопорт, лишь бы скорей шла очередь.

Кроме общего несчастья — гриппа, на нашу поликлинику обрушилось еще и свое собственное: ремонт. Целый этаж закрыт, физиотерапия не работает, рентген не работает; при крайней надобности посылаем «просветиться» к более удачливым коллегам за три остановки метро. На остальных этажах, где ремонта еще нет, тоже все перемешалось, поэтому я принимаю в бывшем кабинете лечебной физкультуры, который делю с доктором Муравлевой. Нас разгородили простынями. На моей половине шведская стенка, зато у Муравлевой бесколесный велосипед, с которого ей приходится сгонять самых резвых пациентов. А на шведскую стенку почему-то никто не лезет. Больше всего в кабинете мне нравится огромное окно, а за окном широкий, как Нева, проспект Героев, на другом берегу которого вытянулись шеренгой длинные фасады девятиэтажных домов, огромные и одинаковые.

Пошла моя вторая неделя в поликлинике — мне казалось, второй год. По нечетным дням я принимаю с девяти до половины третьего, по четным — с половины третьего до восьми. Я предпочитаю нечетные, потому что они оставляют свободной вторую половину дня, а по четным пока встанешь, туда-сюда, уже скоро на работу — и получается, что занят с утра до ночи.

Когда я подошел к поликлинике, на часах над входом было двадцать минут третьего. Входная дверь не закрывалась ни на секунду, а внутри переплетались очереди: в гардероб, в окошки регистратуры, и самая длинная — в страховой стол, где выдаются бюллетени. Мириады вирусов витают в воздухе — кажется, их можно разглядеть невооруженным глазом.

Я протиснулся в коридор и спустился в полуподвал, где раздеваются служащие. Снял пальто, надел халат. Халат был еще чистый, но уже сошла с него та первая крахмальная белизна, которая ослепляет больных, внушая невольную мысль о блестящих достоинствах носителя халата. Профессора недаром так ревнивы к белизне и элегантности своей спецодежды! Я тоже считаю, что больных надо ослеплять, но для этого надо иметь полдюжины халатов или жену, умеющую крахмалить белье. У меня же ни того, ни другого.

На третьем этаже к началу вечерней смены собралось порядочно больных, но после толпы в регистратуре здесь царят тишина и всеобщее благоволение. Уютно светятся нарисованные на стекле картинки, изображающие предохранение не то от гриппа, не то от глистов, — такие висят во всех поликлиниках и создают специфический интерьер. Под табличку «Кабинет лечебной физкультуры» уже воткнули наши с Муравлевой фамилии. Повторные больные со мной поздоровались, в памяти промелькнули их диагнозы, и я вошел в кабинет.

Тут еще никого. После утреннего приема успели подмести и проветрить. Хорошо. Посмотрел на часы: еще четыре минуты.

Резко открылась дверь. Так уверенно входят только свои.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.

Это Антонина Ивановна, приданная мне медсестра. Ей за сорок, маленькая, худая, волосы крашеные. Антонина Ивановна руководит мной в дебрях медицинской документации: история болезни, талоны на выдачу больничных, сами больничные, направления на рентген, на процедуры, статистические талоны, санаторные карты, медицинские формы для поступления на работу, для едущих за границу, направления на анализы, справки для учащихся… И везде свои пункты и графы, правила заполнения и прочеркивания.

— Добрый день, Антонина Ивановна. Надеюсь, ваша голова совсем прошла?

Головной болью Антонины Ивановны был омрачен конец вчерашнего приема. Она и пожаловалась-то всего один раз, но мне сразу стало совестно выписывать больничные: я с детства впитал идеи равенства, а тут всем приходящим, чуть ли не всем желающим — пожалуйста бюллетень, а собственная помощница сиди и работай. Я бы ее отпустил, но служащих поликлиники освобождает лично зав. отделением.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, считайте, что прошла. Я вчера пошла к Штурман (это заведующая), а она: «Вечер отлежись, аспирину попей». Больным бы нашим так сказать! Когда «скорая» увезет, тогда я заболею.

Антонину Ивановну мобилизовали на грипп из онкологического кабинета, она там у себя привыкла к трагедиям и грипп в глубине души болезнью не считает.

Я глубоко вдохнул, как будто нырнуть собрался:

— Начнем благословясь. Зовите, Антонина Ивановна.

— К Бельцову проходите!

Когда больной входит в бывший зал лечебной физкультуры, он попадает в маленькую прихожую, отгороженную простынями, а уже оттуда в наши полотняные кабинеты. Поэтому я сначала слышу, как открывается дверь, потом шаги, по которым я на первом часу приема пытаюсь представить входящего, а уж потом раздвигается простыня и я, если оборачиваюсь, вижу очередного пациента.

Первый номер открыл дверь толчком, а прикрыл аккуратно, не отпустив ручки, пока дверь не стала на место. Твердые, уверенные шаги, и вошел мужчина с очень правильным, в чем-то официальным лицом, высокий, седой, военная выправка. Хороший костюм, крахмальная рубашка, галстук. Такие встречаются редко. Даже если человек и ходит в идеальном виде на службу, недомогание обычно расслабляет не только мышцы лица, отчего сразу выступают лишние морщины, но и узел галстука.

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте. Садитесь, прошу вас.

Я предельно вежлив. И не только из-за моей воспитанности. Даже и не из корысти: не давать больным повода повышать голос. Сокровенная причина моей изысканной вежливости — самооборона. Пока я каждому больному говорю: «Садитесь, прошу вас», а не буркаю: «Садитесь», продолжая писать; пока прошу: «Будьте добры, разденьтесь», а не бросаю через плечо: «Раздевайтесь!»; пока я напутствую: «До свидания, надеюсь, вам станет лучше», а не кричу в присутствии еще только собирающегося встать больного: «Следующего давайте скорей!» — до тех пор я сохраняю мою непричастность рутине. Старомодной учтивостью подчеркиваю, что я здесь чужой, временный.

Элегантный пациент приподнял сзади пиджак и сел очень прямо. Глаза у него красные, дышит он приоткрытым ртом.

— Что вас привело ко мне?

— Жалобы у меня банальные, сейчас чуть ли не у всех такие: насморк, головная боль, общее недомогание.

— Кашляете?

Мужчина задумался, видимо припоминая свои ощущения и желая оценить их предельно объективно.

— Не знаю, можно ли это назвать кашлем. Мне кажется, кашель — нечто непроизвольное. Вы, доктор, поправьте, если я ошибаюсь.

— Нет-нет, я с вами согласен.

— Итак, кашель мы относим к непроизвольным актам, а я последние дни непрерывно чувствую как бы комок в горле и пытаюсь вытолкнуть его движениями, со стороны напоминающими кашель, но, согласно нашему определению, это не кашель, так как движения эти, я подчеркиваю, произвольны.

— Как ваша фамилия?

— Говоров.

Антонина Ивановна подала мне карточку. Карточка для поликлинического врача — все равно что трудовая книжка для кадровика: в ней послужной список болезней. На первой странице  п а с п о р т н а я  ч а с т ь, то есть как зовут, где живет, кем работает. Я смотрю сюда и сразу называю больного по имени-отчеству: трюк несложный, но действует хорошо — от неожиданности пациенты добреют. Ну, а кем работает, я и без шпаргалки примерно определяю: когда перед тобой проходит по шестьдесят человек в день и каждого нужно хоть немного понять, очень быстро начинаешь многое постигать с первого взгляда. Прошу помнить, что прототипом Шерлока Холмса был врач, а отнюдь не сыщик.

— Вы, Степан Аркадьевич, мерили сегодня температуру?

— Утром было тридцать семь и два.

Мы на слово не верим, и будь на месте гладкоречивого Говорова кто-нибудь попроще, Антонина Ивановна сразу выставила бы его в предбанник с градусником, но крахмальная рубашка и вводные предложения ее смутили. Я приложил руку к высокому лбу Степана Аркадьевича: лоб был теплый и чуть влажный.

Стыдно признаться, но мне уже все ясно, как ясно было и Говорову еще до того, как он ко мне вошел. А стыдно потому, что начинаться такими симптомами могут теоретически многие болезни, и сейчас я должен внимательно осмотреть, ощупать, прослушать больного, очень подробно расспросить, назначить некоторые анализы, затем все это сопоставить и явить изумленной поликлинике свой диагноз — плод наблюдений, врачебного мышления и пяти лет обучения. Но дело в том, что в эпидемию такие жалобы в девяноста девяти случаях из ста означают грипп, а если вдруг и выпадет этот несчастный сотый случай, вряд ли я за отпущенные мне на человека минуты открою истину. И, конечно, некоторые болезни так и остаются нераспознанными, идут под маркой гриппа и даже благополучно вылечиваются, ибо лечит в конце концов природа. Ну а на худой конец — болезнь разовьется, и тогда-то ее легко будет узнать. Так что, не тратя времени, я мог бы констатировать грипп, назначить стандартное лечение и со спокойной совестью приниматься за следующего, но…

— Разденьтесь, пожалуйста, я вас послушаю.

Я никак не могу не торопиться, но я по крайней мере стараюсь свою торопливость скрыть, ведь врачебное внимание — такое же лечебное средство, как тетрациклин, а при легких недомоганиях — сильнее, чем тетрациклин. Поэтому я обязан перед каждым пациентом проявить заинтересованность, которая на самом деле возникает у меня дай бог в одном случае из десяти.

— Ну что же, Степан Аркадьевич, у вас грипп.

— Вполне естественно: последнее время на занятиях я обменивался со студентами не столько мыслями, сколько вирусами.

— Вы философию преподаете?

— Политэкономию.

— Ну что же, надеюсь, через неделю вы вернетесь к обмену мыслями. Антонина Ивановна, тетрациклин, эфедрин, термопсис, больничный лист.

Что бы я делал без Антонины Ивановны?! Пока я записываю в карточку, она пишет рецепты. Мне остается только расписываться, да и то не всегда: в представлении Антонины Ивановны выстроилась иерархия лекарств — эфедрин она считает возможным подписывать сама, хотя и моей фамилией, а под отхаркивающей микстурой с термопсисом требуется моя собственноручная подпись.

Степан Аркадьевич записал в книжечку, чего и сколько раз принимать, и вышел такой же подтянутый, как вошел.

— Следующий к Бельцову! — прокричала Антонина Ивановна.

Дверь открылась почти бесшумно, из-за простынь показалась женская головка.

— Можно, да?

— Вы к Бельцову?

Ручка повертела номерок перед близорукими глазами.

— Да, тут что-то в этом роде написано.

Меня передернуло, но я сохранил радушную улыбку:

— Тогда пожалуйте сюда.

Дама вкрадчиво внесла свое молодое, но уже начавшее полнеть тело.

— Понимаете, доктор, грипп у меня, конечно, тоже, но не в нем дело.

Вступление не предвещало ничего хорошего.

— Талышева… Я так обрадовалась, увидев новую фамилию: может, хоть вы мне поможете.

Я сделал жест, означающий, что постараюсь, но всемогущ один господь бог.

А вот и карточка. Талышева Зинаида Павловна, 31 год, — а карточка пухлая и растрепанная, как у безнадежного хроника. Грипп, варикозное расширение вен… ангина… трофическая язва…

— Итак, что вас привело?

— Само собой грипп, но я уже тетрациклин принимаю, вы мне по гриппу только больничный дайте, и все. Я с вами хочу о другом посоветоваться: я замучилась со своими ногами.

— Я видел в карточке: у вас варикоз вен. Этим хирурги занимаются.

— Доктор, не отнимайте у меня последнюю надежду! Я уж не говорю о вашем поликлиническом хирурге, тот меня просто смотреть не хочет, с порога кричит: «Оксикортом мажься!» Но я и в больнице лежала, операцию перенесла: всю ногу исковыряли! Через год считайте — то же самое, будто не резали.

— Погодите, Зинаида Павловна, не волнуйтесь, давайте сначала кончим с гриппом. На что вы жалуетесь?

— Я же вам говорю: голова болит, кашляю, сморкаюсь.

— Температура?

— Тридцать семь и пять вчера было.

— Антонина Ивановна, дайте больной, пожалуйста, градусник.

Антонина Ивановна закипала. В сердцах она выдернула градусник из стаканчика с карболкой, стряхнула капли мне на рукав. Я поспешил перехватить у нее градусник и сам отдал Талышевой, чтобы Антонина Ивановна не дай бог не нагрубила как-нибудь.

— Вы, Зинаида Павловна, пока посидите за простыней, а я приму следующего.

— Но и так же ясно!

— Ну прошу вас!

— Пожалуйста!

Она удалилась, умудрившись хлопнуть за собой занавеской.

— Следующий к Бельцову!

Следующей оказалась моя повторная больная. Фамилии я редко запоминаю, но лицо и диагноз помню. Эта женщина прошлый раз меня поразила сочетанием молодого лица и старых рук.

— Здравствуйте, как ваш грипп?

— Выписываться пришла, доктор. Хватит. Конечно, слабость еще, насморка остатки, да ведь сейчас у всех насморк. Надоело дома.

Антонина Ивановна подтвердила авторитетно:

— Грипп такой в этом году: кашель и насморк долго держатся.

Выписываю я охотно. Большей частью без всякого осмотра: инстинкту пациентов доверяюсь. Выработался даже особый автоматизм выписки — в графу  о к о н ч а т е л ь н ы й  д и а г н о з  ставлю: «Тот же», в графу  п р и с т у п и т ь  к  р а б о т е  с — соответствующее число. И вся операция завершена в тридцать секунд.

— Всего наилучшего!

— Спасибо, доктор.

— Следующий к Бельцову!

Из-за простыни показалась Талышева:

— Теперь можно?

— Нет-нет, еще посидите с градусником.

Антонина Ивановна вышла в коридор сортировать больных: кого-то усадила мерить температуру, и за простыней начался кашель; впустила двоих выписывающихся, с которыми я расправился столь же стремительно; кого-то отослала искать карточку. Распорядившись, она вернулась с низкорослым, очень светлым молодым человеком, почти альбиносом. Он у меня четвертый раз — живой укор моей неумелости. Между прочим, студент. Вначале у него был грипп, как у всех. Но насморк и прочее очень быстро прошли, а головная боль осталась и вот держится вторую неделю. Давал все ходовые болеутоляющие — без толку. Давление все время нормальное.

— Как ваша голова?

— Болит, доктор. Немного меньше, но болит.

«Немного меньше» — это он оправдывается: ему уже самому неудобно, что лечат его изо всех сил, а он не поддается.

— Пробовал с такой головой заниматься — ничего не лезет.

Головная боль тем плоха, что ничем снаружи не проявляется. Приходится брать на веру. И совестливые люди иногда стесняются на головную боль жаловаться: боятся выглядеть симулянтами.

— До гриппа вы головными болями страдали?

— Нет.

— Знаете что, проконсультирую-ка я вас у невропатолога.

Сказал — и гора с плеч. Невропатологи тоже с такими болями плохо справляются, но это их дело в конце концов. Пусть помучаются.

В предбаннике кто-то захлебывался кашлем.

— Значит, решено, — торжествовал я, — продлеваю вам на два дня справку, а послезавтра придете прямо к невропатологу.

Вообще-то я не люблю таким образом отделываться от больных — вероятно, по молодости: ведь, отправляя на консультацию, я как бы расписываюсь в своем бессилии. Может быть, это я под свою гордыню теоретическую базу подвожу, но я убежден: врач не должен признаваться больному в своем — увы, частом! — бессилии. Но еще хуже долго лечить без результата…

— Только послезавтра к невропатологу?

Надеется, что невропатолог ему с ходу поможет.

— Раньше нет номерков. Ну а пока попробую вам еще что-нибудь придумать.

— Может, ему цитрамону попить? — предложила Антонина Ивановна.

После недели головной боли прописывать цитрамон, который во всех аптеках без рецепта, было бы несолидно. И вообще, Антонина Ивановна поступила нетактично, пытаясь подсказать мне в сложном случае, да еще при больном.

— Дайте бланк, Антонина Ивановна.

Если я сам берусь за рецепт, значит, предстоит редкая пропись. Только вот что прописать? Почти все уже испробовано, а раздумывать некогда: за дверями еще человек пятьдесят. Сочинил микстуру из брома, люминала и кофеина типа бехтеревской. Не повредит наверняка.

— Пейте вот это по три столовых ложки в день.

— До еды или после?

Черт знает! Никакой разницы.

— Пейте после.

— Спасибо.

— Зинаида Павловна, заходите!

Талышева вошла, села и грустно улыбнулась, показывая, что прощает и не сердится. На градуснике оказалось тридцать семь и четыре.

— Пока сидела с термометром, еще хуже меня здесь обкашляли.

В предбаннике, как будто в подтверждение, раздался новый взрыв кашля.

— Что ж, разденьтесь, я вас послушаю.

— Доктор, вы хотите от меня отделаться, я вижу, но я вам все-таки покажу ноги.

В таких случаях надо быть неумолимым: мы, слава богу, не в тайге, где один фельдшер на сто километров, мы в благоустроенной поликлинике, наполненной всевозможными специалистами, и я, терапевт, даже слушать не должен ни о каком варикозе, тем более когда у меня такая очередь за дверью. Но участковый терапевт — прямой наследник универсального земского врача, и мне трудно бывает отказать в просьбе о помощи.

Я промедлил только секунду — Талышева уже спускала чулки.

— Ах, доктор, если бы мне только предложили на выбор, я бы даже на рак поменяла, честное слово! Тот хоть внутри, не видно. Вы не представляете, что это значит для женщины. Для меня зима — праздник, хожу, как все, в шерстяных чулках. А летом даже дочка спрашивает: «Мама, почему у тебя ноги непрозрачные?» С мужем иду, все кажется — он от встречных капронов глаз не отрывает. Юг раньше любила, Черное море… Она привычно, как бы даже равнодушно плакала, а я смотрел на изуродованные, перевитые синими узлами ноги молодой женщины. Я привык к страданиям, скрытым и явным уродствам, поэтому не отвернулся. Зрелище было грустным: хирурги тоже трофические язвы только лечат — вылечивают же редко. Оставалось только посочувствовать, но!..

Есть у меня знакомая, женщина весьма порывистая, так вот она мне рассказала, что какая-то ее дальняя родственница много лет мучилась такой же язвой, даже на лекциях ее студентам показывали как пример неизлечимости, — и вдруг один врач ее вылечил. Но врач этот, к сожалению, вскоре умер, не успев официально опубликовать свой метод… Есть что-то парадоксальное, когда врач скоропостижно умирает в сорок три года, что-то подрывающее самую идею медицины: если уж врач не может быть совсем бессмертным (что, если вдуматься, было бы только естественным), он должен по крайней мере доживать до глубокой старости и угасать, полностью исчерпав запас жизненных сил… Так вот этот врач скоропостижно умер — и это в какой-то мере заставляет меня скептически отнестись к его методу, — но что, если все-таки попробовать? Знакомая называла мне лекарство, которым он сотворил свое чудо. Но вот вопрос: могу ли я применить средство, о котором слышал из третьих и притом немедицинских уст? Могу я своей увлекающейся знакомой поверить или нет? Что мне сейчас с Талышевой делать?! Нет-нет, чужая поликлиника, где я недолгий гость — не место для экспериментов.

— Я ничего не могу тут сделать, Зинаида Павловна.

Она вытерла глаза, натянула чулки, на секунду прикусила губу и вышла — такая же пикантная, как входила.

— Образованная, должна понимать, к какому врачу идти. — Это Антонина Ивановна.

— Давайте, Антонина Ивановна, кто там с кашлем.

Вошла девица. Есть такие — они не могут породить ни малейшей платонической мысли. Взгляд затуманен, груди и ягодицы сверхъестественно торчат, бедра при каждом шаге взывают. Не знаю, как для кого, а для меня они на приеме целое испытание, потому что даже болезнь не может заглушить исходящего из недр их существа мощного зова плоти.

— Полюбуйтесь, Михаил Сергеевич: у этой девицы тридцать восемь и три.

Полюбовался. На вошедшей черные чулки, канареечное шерстяное платье в обтяжку, над платьем большие губы, крашеные глаза, рыжая от хны челка.

Девица стесняется и кашляет.

— С ума сойти! Да вы нас извести хотите, милая девушка! Внизу нарочно красный плакат висит: если у вас температура, врач с радостью придет к вам на дом. Теперь вот Антонина Ивановна заболеет от ваших вирусов. Так и в истории болезни запишу: «Всех обкашляла».

Совершенно ясно, что грипп, но, по правилу, нужно ее осмотреть, и я этому правилу подчиняюсь. А может, заодно и пневмонию выслушаю? Чего это мне все так ясно стало?!

— Раздевайтесь, пожалуйста. — Я подчеркнуто равнодушен.

Пока я заполняю карточку, за спиной шелест одежд.

— Готово?

Девушка стояла, придерживая ажурную тряпочку у груди как последнюю защиту. Я мягко, с сочувствием на лице, отвел ее руку. Взялся за стетоскоп. Сердце стучало, как будильник. В легких чисто.

Грипп.

— Пишите, Антонина Ивановна: тетрациклин, эфедрин, термопсис, больничный.

— Мне можно одеваться?

— Да-да, конечно. И смотри, еще раз в таком заразном виде сюда явишься, этой трубкой выпорю.

Девица хихикнула.

— В аптеку есть кому сходить?

— Есть.

— Тогда марш домой и не заходи никуда.

— До свидания, доктор.

— Всего наилучшего.

Призывно вильнув задом, девица исчезла.

— Следующий к Бельцову!

Ровный шум, все время просачивавшийся из коридора, стремительно возрос.

— Он не стоял!!

— С-стоял я!

— Не пускайте!!

— Ч-час с-сижу!

Антонина Ивановна вышла, навела порядок и вернулась с черным мужчиной. У мужчины удивительно добрые собачьи глаза, плохо выбритые и потому черные щеки, огромный перекошенный рот с вывернутыми губами, из-за которых торчат вперед кривые желтые зубы, как у серого волка в сказке.

— Здравствуйте, Степан Михайлович, садитесь сюда, пожалуйста.

Еще слегка ворча после стычки, Степан Михайлович сел.

Когда, пять дней назад, он вошел, огромный, небритый, с торчащими волчьими зубами, и спросил, шепелявя и заикаясь: «З-здесь, ч-что ли, Б-бельский п-принимает?» — голос к концу фразы повысился, перешел в крик, нам стало жутковато. Да еще, на несчастье, его карточки не оказалось.

— Т-так где же ей быть д-должно?!

Я перепугался, что псих, может быть, буйный, и согласен был принимать без всякой карточки, но Антонина Ивановна не могла: она слишком долго проработала в поликлинике, для нее больной без карточки так же невозможен, как привидение для материалиста, это уже не формализм — это инстинкт. Однако тут проняло и ее: она, которая обычно говорит с больными с некоторой расстановкой и всех, даже немощных и инвалидов, посылает вниз разыскивать карточку, она затараторила:

— Вы не волнуйтесь, вы пока посидите за занавеской, вы пока померяйте температуру, а я сбегаю и найду.

— С-сами н-найдете?! — Он нависал над ней, как волк над Красной Шапочкой, и казалось, вот-вот укусит своими желтыми зубами.

— Найду, сейчас же найду.

И, вместо того чтобы укусить, Серый Волк мирно отступил за простыню.

Антонина Ивановна шепнула мне:

— Даст бог, не нашего участка — сразу спроважу.

Но оказалось, что Степан Михайлович Добин нашего участка. Он снова вошел, сел и посмотрел на меня такими грустными собачьими глазами, что я вдруг сразу почувствовал к нему нежность. О такой внезапной любви — не к мужчине или женщине, а к человеку — писал Уитмен.

Я осматривал его тогда долго, велел даже Антонине Ивановне смерить давление, без всякой на то медицинской надобности, — просто чтобы он почувствовал, что к нему здесь внимательно относятся, — я боялся, что вокруг него обычно образуется зона отчуждения из-за его торчащих зубов и странных интонаций.

И вот он пришел снова.

— Как себя чувствуете, Степан Михайлович?

— Н-неплохо.

— Жалуетесь на что-нибудь?

— Н-нет. В с-сердце только к-колет.

Он просто не мог не повышать голос — такая уж у него природная интонация.

— Раньше когда-нибудь кололо?

— Ч-часто. Я с этим и р-работаю.

— Кем вы работаете?

— Ис-спытат-телем р-радиоап-паратуры.

Честно говоря, не ожидал.

— Физическая нагрузка у вас большая?

— Т-тяжелые п-приборы на с-стенды п-поднимаю.

— Кашляете?

— Немного.

— Голова болит?

— Н-не сильно.

Он-не просил подержать его еще дома, и поэтому мне не хотелось его выписывать? Да и чем я могу выразить свою — симпатию? Только продлением больничного.

— Разденьтесь, пожалуйста, Степан Михайлович, я вас послушаю.

Шум в коридоре усилился, открылась дверь, дамские каблучки простучали за простыней. Пришла коллега Муравлева. Вслед за ней вошли сразу несколько больных, слушать стало трудно. Насколько я мог разобрать, сердце звучало хорошо. Да ничего и не должно было выслушиваться: боли-то невротические. В легких тоже чисто. Я заглянул в бюллетень: Добин не работал уже пять дней.

Своей властью участковый может освободить от работы на шесть дней, если надо дольше — срок должна продлить ВКК. На русский это переводится как Врачебная Консультационная Комиссия. Основной показатель поликлиники (среди пропасти других!) — средняя длительность заболевания. Чем меньше длительность, тем лучше работа поликлиники в глазах горздрава.

Мы с моей заведующей Штурман, дамой толстой и добродушной, сработались хорошо: я в двух словах записываю в карточке, почему надо продлить лечение, и она ставит штамп ВКК. Так что я сам себе хозяин, просто стараюсь не злоупотреблять доверием — посылаю на ВКК в день не больше десяти-двенадцати карточек.

Так вот, другого я в таком состоянии без разговора выписал бы, но Добина я твердо решил долечить как следует.

— Придется вам еще три дня отдохнуть, Степан Михайлович.

— Это х-хорошо. Я еще не т-такой, как в-всегда. Д-да, еще не т-такой.

Чтобы Штурман не огорчалась, написал в карточке: «В легких жесткое дыхание с бронхиальным оттенком».

— До свидания, Степан Михайлович, приходите в субботу.

— До свидания.

Он улыбнулся, показав огромные зубы. Мне хотелось пожать его волосатую лапу, но доктора на приеме не жмут руки больным — негигиенично, что ли?

— Следующий к Бельцову!

Головная боль, ломота в теле, насморк, кашель — грипп.

Тетрациклин, микстура, эфедрин, бюллетень.

Болит голова, ломит спину, кашель, насморк — грипп.

— Следующий к Бельцову!

С независимым видом вошел высокий парень. Худой, прямо жердь, а не парень. Обычно у больных в лице ожидание, а этот весь в нетерпении и смотрит отчужденно: дескать, не по делу я.

— Садитесь. Фамилия ваша?

Я потянулся к стопе карточек.

— Чего там садиться! Мне только медкарту подписать. Для вербовки. Поляков я.

Таким я обычно подписываю без осмотра: и они довольны, и я время экономлю. Для порядка загляну в карточку — и до свиданья.

— Так-так… И куда едете? Надолго? — Я расспрашивал благодушно, рассеянно, просто чтобы не молчать, пока карточку листаю. Да и интересно все-таки, куда люди ездят, тем более мне самому через год распределяться.

— Да на Сахалин завербовался. Кооператив строю. Вот так квартира нужна!

Формалистом я не хотел показаться. Но все-таки два раза плевритом болел человек и лимфоциты в крови все время увеличены.

— Ну-ка, дайте я вас обстукаю.

— Доктор, вас там толпа больных ждет, а я как бык.

— Ну-ка раздевайтесь скорей, не оправдывайтесь.

Парень начал раздражаться:

— Ох и бюрократы здесь все! Мало того, что по два часа за одной подписью сидишь, так еще в науку играют!

— Какая от вас наука! — Я даже рукой махнул пренебрежительно. — Раздевайтесь и не разговаривайте.

Разделся. А куда ему деваться?

…На третьем курсе нашу группу вел Щербатов Иван Ефимович. Язвительный такой старичок. У него на занятиях общими рассуждениями не отделаешься. Мы тогда сдуру соседним группам завидовали, у кого ассистенты полиберальнее. Слух у Щербатова был абсолютный, горошину под двенадцатью перинами выстукать мог. Ну и нас натаскал.

Без рубашки Поляков казался еще длиннее и тоньше. Ребра — пересчитать. Я прошел по верхушкам легких. Слева похоже на полость. Черт, опять шумят у Муравлевой! Еще раз постукал… Честное слово, полость! Неужели каверна?!

— Знаете, придется вас на рентген отправить.

— Был только что. Здесь закрыт, так к черту на рога погнали. Вон в карте записано, я и то вижу.

Действительно, был. Всего два дня назад. И как это я не заметил?

За два дня каверны не образуются, на этот счет я был спокоен. Показалось мне, значит. Послышалось, вернее.

Подписал.

— Следующий!

Поляков ушел, замелькали следующие, но какое-то время оставалось смутное беспокойство. Постепенно стерлось.

Насморк, ломота, грипп, термопсис.

— Следующий к Бельцову!

Вошла девушка, очень крупная и очень застенчивая — это видно по движениям, быстрым и неоконченным: начнет руку к щеке подносить, но на полпути как будто спохватится, рука замрет, а щеки уже не красные — темно-малиновые.

— Мне только на работу выписаться. — И толчком бюллетень на стол.

Пятый день болеет, дома ее другой врач смотрел.

— Хорошо себя чувствуете?

— Да.

Рука уже разбежалась выписывать, но тут я заметил в карточке приписку: сопутствующий диагноз — митральный порок. Какой — не уточняется.

— Вы знаете, что у вас порок сердца?

— Да.

— Дайте-ка я вас послушаю.

Ого, я такого классического шума и в клинике на занятиях не слыхал. Предсердие трудно выстукивать, но похоже — увеличено.

— На лестнице задыхаетесь?

— Немножко.

— Кем вы работаете?

— На стройке.

— На стройке?! Что вы там делаете?

— Стропальщицей.

— Это значит, к крану цепляете?

— Да.

— Там же физическая работа, тяжелая!

— Да.

Конечно, достаточно было взглянуть на развитые, почти мужские руки.

— Как же вы там?

— Ничего.

— И не болит сердце? И одышки нет?

— Бывает.

— Вам категорически нельзя на стройке! Вы себя такой работой… вы очень себе вредите!

— Я больше нигде не могу работать, я из Ярославля приехала, у меня прописка временная.

— Их, Михаил Сергеевич, на стройку берут, а через три года за это прописка постоянная. А через пять лет комната. — Антонина Ивановна знает жизнь. — Тебе чего в Ленинграде?

— Хочется. А чего я в Ярославле не видала! Одна я там.

— Они многие так, Михаил Сергеевич: едут сюда, а сами не знают зачем… В Эрмитаже была?

— Была.

— И то хорошо. А многие и не были.

— Обождите, Антонина Ивановна, это не наше дело. Не могу я вас на стройку выписывать. Вам легкая работа нужна.

— С моей пропиской никуда не возьмут. Еще год остался.

— Да… Что ж мне с вами делать? Сейчас вы почти здоровой себя чувствуете, потому что сердце за троих работает. Крепкое оно у вас, справляется. Пока. Это значит — порок у вас компенсированный. Но долго так не выдержит. Можете за месяц полным инвалидом стать. Да. Операцию вам надо, вот что.

— Я же как здоровая чувствую!

— Вот и надо сейчас ложиться. А если станет плохо, тогда меньше шансов.

— Прямо само сердце резать?!

Она прижала руки к груди, как бы защищаясь.

— Само сердце.

— А вам резали?

Смешной вопрос, будто врач должен все испытать. Хотя не такой уж смешной: я потому и говорю спокойно «нужна операция», что не мое сердце будут резать; для меня это работа, я больных сердец видел сотни — вот и забываешь в спешке, что для каждого больного о его единственном сердце речь идет!

— Мне не нужно было. А если бы на вашем месте… трудно, конечно, за другого говорить… наверное, пошел бы на операцию. И нужно сейчас, пока хорошо себя чувствуете. Да этих операций сейчас сотни делают! Там у вас вроде спайки, кровь с трудом проходит, разрезать ее — и все.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— А умереть можно?

— На операции?

— Да.

— Бывает, но очень редко. Может быть, один процент. Без операции — вероятней, что станет плохо.

— Взять да лечь сейчас… Я тут с мальчиком познакомилась. Может, без операции поживу года два, а тут сразу.

— Что сразу? Выздоровеете! Почти все выздоравливают! Вот что: я вас на работу не выписываю, нельзя вам. Держите направление: вот. Поедете по адресу, спросите там вторую хирургию. Может, они вас сразу положат, может, на очередь запишут.

Она вертела в руках направление.

— Мне на свиданку завтра, а тут больница. Здоровая, а ложись… То и страшно, что здоровая! Больная на все пойдешь, а то здоровая…

Она вышла, продолжая с сомнением вертеть в руках бумажку. Нелепые все-таки мысли иногда приходят: я подумал, что преподаватели в клинике будут довольны — такой шум студентам показать! Очень хотелось, чтобы все у этой девушки кончилось хорошо, но я, по врачебной привычке, думал отдельно о человеке и отдельно о красивом шуме.

— Следующий к Бельцову!

Кашель, насморк, головная боль — грипп.

Насморк, кашель, болит голова — грипп.

Тетрациклин, эфедрин, бюллетень.

Тетрациклин, эфедрин, бюллетень.

— Следующий к Бельцову!

Следующий — энергичный, широкий, краснолицый, лет пятидесяти.

— Здгавствуйте, доктог.

— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста.

— Я здесь частый гость, свой человек, можно сказать, но вас вижу впервые. Надолго вы сюда?

— Возможно.

— Не студент, случайно?

— Нет, — отрекся я от своего звания, как апостол Петр от Иисуса: я почему-то уверен, что студента больные не могут принимать всерьез.

— Значит, мы еще не газ встгетимся. Моя фамилия Штагкман, и я гипегтоник.

До чего же я не люблю, когда приходят с гипертонией! Потому что каждый такой больной — напоминание о моем медицинском бессилии. Хуже того, здесь бессилен не я, неопытный и загнанный участковый доктор, — бессильна медицина. Собственно, тут дело в точке зрения: ведь давление во время приступа мы можем сбить почти всегда, можем подобрать лекарства, которые будут удерживать рвущееся вверх давление более или менее долго, так что, кто хочет, может не совсем без основания говорить, что мы обладаем мощными противогипертоническими средствами. Но давление будет продолжать рваться вверх, и пресечь раз навсегда этот порыв мы не в силах. Врач здесь подобен мельнику, терпеливо латающему дыры в плотине, но не способному предупредить новые протечки. Удивляюсь, как гипертоники сохраняют веру во врачей. Удивляюсь и восхищаюсь их неиссякаемым оптимизмом.

— На что вы жалуетесь?

— Дело в том, что я уже не жалуюсь. Я побыл неделю на бюллетене, отдохнул, давление стало пгиличным. Тепегь я хочу чегез ваше посгедство вегнуться к габоте.

Я мог бы его выписать без разговоров, но это же унизительно быть просто писарем, писать бюллетени, и я задаю трафаретные вопросы:

— В чем состояло ваше последнее ухудшение? Голова болела? Кружилась? Мушки перед глазами? Сознание теряли?

— Сознание не тегял, не дошел до такого. Все как обычно: и болела голова, и кгужилась, и мушки эти самые. Тги газа за ночь неотложная, давление двести тридцать на сто сорок. Я уже не удивляюсь.

— Давно вы больны?

— Лет восемь. Газа четыге в год имею вот такие маленькие дополнительные отпуска.

— Чем лечитесь?

— Лучше всего гезегпин. Неотложная дибазол в вену вливает.

Ничего нового прописывать не имело смысла. Можно было посоветовать уехать жить в деревню, наняться лесником, но я еще не слышал о гипертонике, который по такому поводу уехал бы из Ленинграда.

— Измерьте, пожалуйста, давление, Антонина Ивановна.

Пока Антонина Ивановна надувала манжетку, посмотрел старые записи в карточке. Действительно, все повторялось регулярно и однообразно, как смена времен года. Пожалуй, последний год чуть-чуть чаще.

— Сто шестьдесят и сто.

— Для меня это в самый газ.

— Вы инженер?

— Начальник ггуппы.

— Не самая подходящая для вас работа. Вам бы что-нибудь такое, где не такая напряженная умственная работа.

Сказанул и сразу сам устыдился: вроде отъезда в деревню получилось.

— Доктог, теогетически я с вами полностью согласен. Но что в наше вгемя менее умственное? Двогником пойти все же обидно, да и общественность осудит. Я твегдо в своей колее застгял.

Я попытался отступить с достоинством:

— Вы не поняли. Конечно, куда же вам из инженеров уходить! Я имел в виду инженерную работу, но где потише, и не начальником, а рядовым.

— Увегяю вас, негвничать можно, габотая в самом глухом агхиве.

— Вам виднее. Я думаю, вам надобно побыть дома еще дня три, чтобы закрепить лечение.

— Ни к чему это, доктог. Пока могу, мне надо габотать. Если станет хуже, я снова возьму бюллетень.

— Как хотите. В конце концов все дело в вашем самочувствии. Лекарств новых я вам не прописываю — принимайте то, что вам помогает.

— Всего хогошего, доктог. Гад был познакомиться.

Насмешливо он сказал, или мне показалось?

— Следующий к Муравлевой!

— Следующий к Бельцову!

Насморк, грипп, тетрациклин, больничный.

— Следующий к Муравлевой!

— Следующий к Бельцову!

— Пустите, я на минуту!

— В очередь!!

— Гражданка, в очередь!

— Доктор, я на секунду. Скажите, мне нужно пить витамин «Б-пятнадцать»?

— Не мешайте доктору работать!

— Доктор, миленький, мне «Б-пятнадцать» полезен? Только скажите!

— Гражданка, я не умею на ходу делать назначения. Выйдите, пожалуйста.

— Мне этот «Б-пятнадцать» с трудом достали!

— Вреден вам «Б-пятнадцать». Для жизни опасен! Следующий к Бельцову!

— Дохтур, мне как есть спину ломит.

— Что еще?

— Мне бы на спину банки покрепче. Чтоб прохватило.

— Голова болит? Кашель? Насморк?

— Мне бы банки покрепче.

— Антонина Ивановна, больничный на три дня напишите.

— Мне не надо больничного. Мне бы банки.

— Михаил Сергеевич, я напишу сестрам в процедурную, ей прямо здесь поставят.

— После банок по морозу нехорошо идти.

— Она посидит полчаса. Не гонять же сестру по пустякам. Их сейчас и так с инъекциями загоняли.

— Ладно, пишите, Антонина Ивановна… Кем вы работаете?

— Дворники мы.

— И вам не нужен больничный?

— Не.

— Вот вам направление, поднимитесь на четвертый этаж в процедурную.

— Значит, мне поставят банки? — Поставят.

— Спасибо, дохтур.

— Следующий к Муравлевой!

— Следующий к Бельцову!

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте. Поленова Мария Ивановна?

— Она самая. Спасибо, доктор, гораздо лучше мне.

За занавеской у Муравлевой закричал высокий мужской голос (такие бывают у эпилептиков перед припадком):

— Я этого так не оставлю! Я дойду до горздрава!

— Тише, больной, успокойтесь.

— Чего успокойтесь! Лечите черт знает как! Засели тут докторрра!!

— Жалуйтесь куда хотите, но сейчас выйдите.

— И пожалуюсь! Управу найду! Развелось докторрров на нашу голову!!!

Я старался ничего не слышать.

— Значит, лучше вам?

— Да. Ну слабость еще.

— Вы уже неделю больны?

— Ровно неделю.

Я посмотрел на толстую пачку карточек, отложенных на ВКК.

— Вы кем работаете?

— Челночницей.

— Это что значит?

— Да в ткацком цеху.

— В закрытом помещении?

— Да.

— Тогда я вас попрошу завтра на работу.

— Доктор, мне бы еще дня три. Все-таки кашель держится и слабость.

Я уже слишком много отложил на ВКК, Штурман будет ругаться.

— Нет, я считаю, что вам уже можно работать.

— В этом году такой грипп: долго кашель держится, — авторитетно разъяснила Антонина Ивановна.

— До свидания, доктор. Ругаться не буду: вас учили, вам виднее. Но, по-моему, не по человечеству вы.

Ей и правда хорошо бы еще посидеть дома, но это плохо для общего показателя, Штурман разозлится.

— Следующий к Муравлевой!

— Следующий к Бельцову!

Грипп, больничный.

Грипп, больничный.

Грипп,

грипп,

грипп…

Господи! С серьезными лицами ученые мужи и публицисты спорят, сможет ли машина-диагност заменить врача, и большинство склоняется к тому, что не сможет, потому что у живого врача, мол, индивидуальный подход, каждый больной неповторим, и так далее, и так далее… А я спрашиваю второпях: «Голова болит? Кашель, насморк есть? Температура?» — ставлю «грипп» и прописываю тетрациклин, эфедрин и микстуру от кашля. Для этого даже не надо быть сложной машиной!

— Михаил Сергеевич, последняя к нам. Температуру я ей смерила: тридцать шесть и шесть. Но жалуется. Со страдальческим лицом сидит. Звать?

— Конечно.

Вошла довольно высокая брюнетка. Если бы не мельчайшие морщинки в углах глаз, ей можно бы было дать лет двадцать. С первого взгляда бросилось в глаза ее высшее образование.

— Здравствуйте, доктор. Я, кажется, последняя. Постараюсь не слишком вас задержать.

Во врачебном кабинете мало кто говорит с такими светскими интонациями.

— Садитесь, пожалуйста. Что вас привело?

— Понимаете, доктор, плохо себя чувствую. Не смотрите так скептически (я и не смотрел скептически), сейчас расскажу, в чем выражается: вдруг слабость охватывает или головокружение, — она посмотрела на меня с трогательной беспомощностью, — и в суставах ломота. Ну, в общем, полная разбитость. Особенно последние дни. Сейчас у всех грипп…

— Давно это с вами?

— Понемногу давно. Постепенно все хуже. Последние дни еле хожу. Сегодня пришлось с работы раньше уйти. Отпросилась, и прямо к вам — три часа пришлось здесь в очереди отсидеть.

— Кашель и насморк есть?

— Почти нет. Можно сказать, совсем нет.

— Но работать вы не можете?

— Ничего не соображаю. Я в конструкторском бюро, там это иногда необходимо — соображать.

В тонкой ручке исправно бился крепкий пульс.

— Ну что же, разденьтесь, я вас послушаю.

— Наверное, это не обязательно: сердце у меня не болит, кашля нет, на хрипы не жалуюсь.

Только ее стыдливости мне не хватало на шестом часу работы!

— Разденьтесь, пожалуйста, чтобы я мог объективно оценить ваше состояние. Это, знаете ли, моя обязанность.

Антонина Ивановна:

— Доктор лучше знает, что вам надо делать.

— Пожалуйста, я не хотела задерживать, но раз вам необходимо… я вся к вашим услугам.

Обычно женщины, раздеваясь, поворачиваются спиной, но эта не удостоила. Она стягивала одежды, и в воздухе запахло озоном, а треск стоял, как в высоковольтной лаборатории: сейчас на женщинах много синтетики, отчего и скапливается статическое электричество. На кушетку летели смятое платье, рубашка, бюстгальтер. Необыкновенно быстро дама отстегнула подвязки, и вслед прочему полетел пояс. Вниз поползла резинка трусов.

— У терапевта до пояса раздеваются, — сухо сказала Антонина Ивановна.

— Доктор приказал раздеться, но не уточнил — насколько.

— Что же, можете продолжать. — Я тоже разозлился.

Она быстро нагнулась, переступила через трусы и выпрямилась, по-видимому очень довольная, что осталась в знак протеста в одних чулках. Сначала она сложила было руки за спиной, но быстро передумала и вытянула их так, что, будь на ней что-нибудь надето, можно было бы сказать, что она держит руки по швам. Она явно пародировала стойку «смирно». Во всяком случае, костюм Евы ей очень шел.

Обнаружив, что встать мне было бы неудобно, я сказал подчеркнуто холодно:

— Подойдите и повернитесь спиной.

Она подошла почти вплотную, глубоко вздохнула, так что поднялся и округлился живот, и медленно повернулась, задев мои колени.

Едва я дотронулся пальцем до спины, послышался треск и палец чувствительно ударило током. Конденсатор разрядился.

— Ого! Вы просто сгусток энергии!

— Если бы!

Легкие оказались в полном порядке.

— Повернитесь лицом, пожалуйста.

Перкуссия спереди выявила только упругость груди при полной норме границ сердца. Тоны звучали ясно. Женщина стояла вся напряженная, и при моих прикосновениях по телу ее проходила легкая дрожь.

— Когда были последние месячные?

— Вы намекаете на беременность? Головокружение и все такое? Я два года в разводе…

— Ну, это еще ничего не значит.

— Не для меня!

— Одевайтесь, пожалуйста.

Одевалась она крайне неторопливо, аккуратно застегивая все пуговки, соблюдая, чтобы подвязки легли строго симметрично.

— Вы хотели объективно меня оценить. Надеюсь, это удалось?

— Вполне.

— Ну и как?

— Я выявил у вас прекрасное сложение при полном отсутствии болезненных симптомов.

— Чем же тогда объяснить мое самочувствие?

Я чуть было не сказал: «Двухлетним разводом».

— Я думаю, вы несколько утомлены. Возможно, перенапряжены на работе…

— Вы не считаете, что я больна?

— Нет.

— Но я не могу работать.

Я пожал плечами и написал в карточке: «Неврастения».

— Доктор, не будем ссориться. Может быть, я вела себя немного резко, но вы меня так недоверчиво встретили… Что мне делать, если я действительно плохо себя чувствую? Как доказать вам, что я не симулянтка?

— Уважаемая… м-м… Евгения Александровна, я могу вам посоветовать одно: если будете себя завтра хорошо чувствовать, идите на работу. Если плохо, приходите ко мне снова.

— Я буду чувствовать себя плохо, вы меня всесторонне осмотрите и скажете, что я здорова. И ко всем бедам у меня прибавится прогул.

Что делать? У меня не хватает самомнения считать, будто мой поверхностный осмотр дает право стопроцентно отличать здорового от больного. Мало ли трагических случаев произошло из-за болезненной недоверчивости врача!

— Ну вот что, раз вы говорите, что плохо себя чувствуете, значит, так оно и есть. Антонина Ивановна, выпишите на два дня больничный. В диагноз для простоты поставьте грипп. Попрошу вас прийти послезавтра. Возможно, я вас проконсультирую у невропатолога. Лекарства я вам не прописываю.

— Большое спасибо, доктор. Вы очень чутко ко мне отнеслись.

— Всего наилучшего.

Она многозначительно мне улыбнулась и вышла.

Я блаженно потянулся. На сегодня все!

— Следующий к Муравлевой!

— Зря вы ей, Михаил Сергеевич. Гнать таких. Я бы лучше ползком на работу отправилась, чем выпрашивать освобождение. А еще инженерша!

— Бог с ней, Антонина Ивановна. Я думаю, она скорей агравантка, чем симулянтка.

— Кто-кто?

— Это те, кто свои болезненные ощущения не выдумывают, но преувеличивают. Тоже симптом сам по себе. Из области психиатрии. Ну, отдыхайте. До завтра!

— До завтра, Михаил Сергеевич. Завтра опять не соскучимся: одних повторных вон какая пачка да новых поднакидают.

— Следующий к Муравлевой!

Я бы не удивился, если бы встретил внизу последнюю посетительницу. Но ее не было.

После теплого, пропахшего медициной воздуха морозная свежесть на дворе особенно поразила. Бело и безлюдно. Обычно, выходя на улицу, я полностью отключаюсь от врачебных забот. Но сегодня морозный воздух не успокаивал… Может, и правда зря этой последней больничный дал? Да черт с ней, вот уж о ком не стоит волноваться!.. А как фамилия того худого длинного парня? На «п» как-то… Поляков! Выстукал у него полость, а на рентгене чисто… И тут я с беспощадной ясностью вспомнил одно занятие на третьем курсе. Рассуждали о чем-то ученом, и вдруг Щербатов спросил (он любил спросить вдруг, без связи с предыдущим):

— Ну-ка, кто скажет: какой вред от рентгена?

— Облучение, — затянули мы.

— Вздор. Нужно сто раз под рентген попасть, чтобы облучение почувствовать… Ну ладно, оставим рентген. А от кардиограммы какой вред?

Мы молчали.

— А такой, что рентгенам и кардиограммам нынче больше, чем глазам и ушам своим, верим. Рентген норовит врача вытеснить. Ладно, умный справится, умный и рентген себе на пользу повернет, а дурак с рентгеном в два раза больше дров наломает, чем дурак невооруженный…

Вот и у Полякова: рентген благополучный, а себе я не поверил. Да мало ли что рентген! Может, надо было серийные снимки заказать, меняя фокусировку, — томограмма называется; может, лаборант пленки перепутал; может, Поляков за себя знакомого послал — ему ведь на квартиру заработать надо, ради этого на все пускаются! И телосложение у него подходящее: типичный астеник — хоть на картинку. Надо было сделать строгое лицо и огорошить вопросом:

— Кого за себя послал на рентген? Приятеля?

А он бы от неожиданности сознался:

— Нет, брата.

Я в лицах представлял дальнейшую сцену, гордился своей проницательностью… но вовремя вспомнил, что на самом деле все случилось наоборот. Конечно, на Сахалине врачи тоже есть, и воздух там здоровый, но это мало утешало. А Щербатову легко иронизировать: ведь пять больных в клинике да консультирует человек десять в неделю. Послать бы его на мой прием!..

Я шел по дорожке, протоптанной между двумя сугробами. Бело и безлюдно. Противоположная сторона проспекта казалась берегом широкой реки. На просторном не по-городскому небе сияли звезды. Я глубоко вздохнул и впервые не умом, а сердцем понял, что тысячи и тысячи людей, живущих в этих огромных домах, готовы поверить мне, искать моей помощи. А я еще не привык к тому, что в меня верят.

СЛЕСАРИ, СЛЕСАРИ, СЛЕСАРЯ…

1

Цех высокий, двухсветный, как в старину бальные залы, стены почти сплошь стеклянные, — с вертолета кажется, будто лежит на земле ледяной брус, посыпанный золой. Зола — это крыша, плоская бетонная крыша, площадь, а не крыша, по ней хоть на мотоцикле гоняй. С торца к прозрачному брусу прилеплена кирпичная пристройка, там бытовки, кабинеты начальства. Пристройка под той же крышей, но трехэтажная.

Раздевалки на самом верху, туда приходится подниматься по узкой блочной лестнице, только-только двоим разминуться — такие же лестницы ставят в стандартных пятиэтажных домах. Переодевшись, некоторые по той же лестнице и спускаются, проходят мимо конторки мастера и кабинета начальника, толкают заклеенную плакатами дверь, за которой скорее ожидаешь попасть в скромный кабинетик — инженера по технике безопасности, например (теперь все вышли в инженеры, и снабженцы — больше не снабженцы, а инженеры по снабжению, так что не шутите!), — но за скромной дверью не кабинетик — ах ты, простор какой! — а сборочный цех станкостроительного завода. Это удивительное чувство легкости — когда хочется вдохнуть глубоко, крикнуть, послушать эхо — появляется каждый раз, когда шагнешь один шаг и сразу, без подготовки, без перехода, попадаешь из узкого темноватого коридора в громадный аквариум, или в оранжерею для кокосовых пальм, или на стадион под крышей — одно слово: сборочный цех! Тут среди прочего собирают и карусельные станки, а за карусельным станком стоять бы мифическому титану или фантастическому жителю Юпитера, — и тем более удивительно, что управляется с махиной какой-нибудь дядя Вася, который весь-то на метр шестьдесят вытянет с сапогами и кепкой, и отлично управляется, и не лезут ему в голову никакие мифические титаны… Да, так вот некоторые спускаются из раздевалки по внутренней лестнице, проходят мимо конторки мастера, но бригада Ярыгина так не ходит. Прямо с третьего этажа есть выход на эстакаду — узкий железный балкон, тянущийся вдоль всего цеха вровень с мостовым краном; а с эстакады железная же лестница спускается вниз. Перила эстакады и лестницы выкрашены в красный цвет, как хоккейные ворота. В пересменку тихо становится в цехе, и шаги по железу грохочут: бух! бух! — и вся эстакада сотрясается под ногами шестерых мужчин; а если кто пойдет в разгар работы, когда стучат перфораторы, визжит разрезаемый металл, сухо трещит сварка, кричат снизу Оле-крановщице: «Майнай еще помалу!» — тогда не расслышит никто шагов по железной лестнице.

Кажется, они нарочно стараются бухать потяжелее: Боря Климович, самый легкий в бригаде, специально подковки набивает на ботинки. Впереди ссыпается, не держась за перила, точно чечетку бьет, Вася Лебедь. Вася отслужил во флоте, привык летать по крутым трапам, а там — не зевай, мигом лоб расшибешь! За ним Петя Сысоев. Петя служил в пехоте, но носит тельняшку и старается все делать, как Вася, получается похоже, только немного хуже; вот и чечетка по железным ступенькам смазанная выходит, каблуки иногда проскальзывают, так что страшно делается за него: не загремел бы вниз, не пересчитал бы скользкие ступеньки молодыми костями! А уж за моряками идут остальные, ступню ставят основательно, припечатывают — от них-то и происходит тяжелое «бух! бух!» — так что все слышат: идут!

Только один мог бы пройти неслышно — хоть по железному листу, хоть по скрипучим половицам — сам бригадир, потому что родился с особым талантом: с неслышной походкой барса, которая дается только великим охотникам; кажется, он не шагает, а несется вперед, не тратя усилий и только из вежливости касаясь земли. И вот Егор Ярыгин презрел свое призвание, уехал в Ленинград с уверенностью, что человек, который может подкрасться к сурку (алтайский сурок малоизвестен в других местах, но некоторые считают его пугливее соболя), загнать горного барана, — такой человек тем более может и все остальное.

Да, бригадир мог бы и по железной лестнице пройти неслышно, но он не спускается со своей бригадой, потому что из раздевалки заходит сразу к мастеру по своим бригадирским делам.

2

Бригадир, когда шел в конторку, и так прекрасно знал, чем будет заниматься сегодня. Бригада собирает автоматическую линию, а это работа не на день и не на неделю, не вчера начали и не завтра кончат. Собирают на один многотысячный наряд, а эта новость и составляет гордость начальника цеха: он предвидит статьи в газетах, обмен опытом.

Ярыгин зашел к мастеру потому, что полагается бригадиру появиться с утра у мастера, ну и заодно напомнить, что вчера не получили с токарного участка вал для конической передачи, так пусть Ароныч проследит, чтобы хоть до обеда прислали.

Александра Ароновича Егиазарова все бригадиры зовут попросту Аронычем и на «ты», хотя ему уже скоро пора на пенсию, — Ярыгин, например, моложе его лет на тридцать. Ароныч — армянин, но давно уже забыл армянский, и только когда волнуется, появляется легкий акцент. Маленький, лысый, круглый год загорелый, он бегает по своему кабинетику, который по привычке называют конторкой, и мечет громы, которых никто не боится (без молний потому что). Когда вошел Ярыгин, Ароныч громыхал на бригадира соседней бригады Костю Волосова:

— Кто обещал вчера фрезерную бабку собрать?! Кто божился?! Ты мысленно подумай, что я Борису Евгеньевичу скажу?

(Борис Евгеньевич Мирошников — начальник цеха.)

Но и Костя не сдерживал голоса:

— А как я сложу, если шлицевой втулки не подвезли? Или мне рожать шлицевую втулку? А сменные шестерни? Что ж мне, самому зубья нарезать?

— Не велик барин, нарежешь!

— Интересно! А в наряд нарезка входит? Мне шестерни должны готовые подвозить. А то я буду нарезать, а дяде в механическом они в наряд пойдут. Я и так вчера болты нарезал.

В общем, нормальный разговор.

Ярыгин сел на расшатанный стул у стены — вся мебель в конторке из алюминиевых трубок («дачные сны», как сказал однажды Вася Лебедь); трубки погнулись, и теперь стулья качаются и хромают — и стал ждать своей очереди. Некоторые любят разговаривать в три голоса, а он нет.

На широком подоконнике цвели фиалки. Больше всего Ароныч любит копаться в земле. Фиалки — что, фиалки — дело обычное, а вот каждую весну Ароныч сажает в ящик тыквенное семечко, и потом до сентября все с интересом следят, прибавляет ли в весе «поросеночек», как называют в цехе бокастую желтую тыкву.

— Почему я не крестьянин?! — восклицает Ароныч, когда наступает очередная запарка в цехе.

— А ты, Ароныч, считай, у нас сейчас вроде как уборочная, — утешают его.

— Нет, ты мысленно подумай: весной выйдешь, по земле идешь, а из нее прет! Слышно, как прет. Да и шевелится она, ей-богу, шевелится: ростки пробиваются, она и шевелится! — и он горестно машет рукой.

К сентябрю тыква отяжелеет, из «поросеночка» превратится в «кабанчика», нальется янтарным мясом, и тогда Ароныч любит постоять, положив руку на ее круглый бок.

— Теплая. Греет. — Он улыбается.

Когда заводу стали нарезать садовые участки, Аронычу, конечно, предложили первому. Там у него и яблоки, и малина калиброванная — что ни ягода, то пять граммов! — и на всю шестидесятую параллель чудо: черешня. Но тыква на подоконнике — статья особая.

— Я когда на фронте был, нас под Каневом переформировывали. Там хозяйка кормила тыквенной кашей. Вы такой не ели. Я за эту кашу любой ресторан с потрохами отдам! — На лице у Ароныча появляется мечтательное выражение.

— А за хозяйку?

Ароныч сердится и машет рукой. Не любит таких намеков.

Наконец Ароныч сказал Косте все, что хотел, и Костя ему сказал. Ярыгин уже собрался напоминать про вал для конической передачи, но заглянул Мирошников.

— А, Ярыгин, зайди-ка ко мне.

Демократ! Другой бы вызвал по телефону или послал табельщицу, а этот заходит самолично.

У Мирошникова в кабинете просторно. И мебель солидная, медового цвета. И воздух — чистый, до безвкусия, почти разреженный. Ароныч не курит сам и никому у себя не позволяет — и все равно вроде как накурено, не спасают и цветы; а Мирошников трубкой, как пароходной трубой, дымит — и не слышно запаха, прямо фокус какой-то! Из украшений — стенд с грамотами и кубками; пурпур и позолота сливаются, так что за спиной Мирошникова, когда он сидит за просторным столом, как бы сияет иконостас.

У Мирошникова необычная лысина. Когда лысина достигает таких размеров, что сливается с просторами кожи, не покрытой волосами от рождения, это обычно происходит надо лбом, а на затылке и по бокам сохраняется венчик волос, образуя подкову, раскрытую вперед; у Мирошникова же оголился затылок, а венчик остался надо лбом и над ушами, образуя подкову, раскрытую назад. Необычная форма лысины Мирошникова, конечно же, будит фантазию. Некоторые утверждают, будто каким-то мифическим взрывом (война? несчастный случай?) Мирошникову сорвало скальп, и потом хирурги в спешке (куда спешили? или нужно было ликвидировать следы аварии к приезду грозной комиссии?) пришили скальпированную кожу задом наперед — гипотеза абсолютно несообразная! Народная фантазия, как это часто бывает, ищет особый смысл там, где не существует наблюдаемому феномену другого объяснения, кроме игры природы.

Мирошников проницательно смотрел на Егора, как бы взвешивая возможную меру откровенности, — любил он помолчать многозначительно. Выхватил ручку из роскошного семиствольного веера (вариант чернильного прибора шариковой эры), повертел и вставил обратно, словно давая этим жестом понять, что разговор пойдет на доверии, без всяких записей, резолюций и протоколов.

— Ну вот, Ярыгин, нужно, чтобы ты нужное дело сделал. — Мирошников всегда так: зацепится за какое-нибудь слово и тащит через всю речь в разных падежах и числах. — Для нужного человека нужно замок нарезать. Двухригельный. Для Ивана Афанасьевича. Поручишь кому-нибудь, кому нужно доверить. То есть можно.

Иван Афанасьевич — начальник механического цеха, так что все на уровне. Такой уж закон — каждый обращается на своем уровне: если что-нибудь нужно начальнику цеха, он обращается к другому начальнику; мастер — к мастеру, работяга — к работяге. И на всех уровнях попадаются такие разбитные ребята, которые считают, что раз они здесь плодотворно трудятся, значит, должны им сделать любую работу по металлу. Из любезности и в знак признания заслуг. Хорошо, Иван Афанасьевич только замок просит; один такой деятель умудрился насос собрать, целую помпу — на даче воду качать.

Егор понимал, что обращение к нему Мирошникова как бы признак доверия: мог бы к Косте Волосову обратиться, но вот выбрал его. Доверие начальника обволакивает, так приятно доверие оправдать… Егор мотнул головой, как отгоняющая муху лошадь, — стряхнул истому, — и сказал почти грубо:

— У меня линия. Ею в самом министерстве интересуются. Приедет комиссия.

Комиссия — это он пытался сыграть на слабой струне начальника. Рабочий работает, и если он знает, что работает хорошо, нет ему дела ни до какой комиссии, с самим министром он поговорит независимо. (Любой слесарь второго разряда уже понимает, что в конечном счете он от министра не зависит, а министр — как высоко тот ни занесся — зависит от рабочего, зависит, никуда не денется!) Ну а для начальника комиссия — это пик жизни, кульминация, триумф или страшный суд, угроза падения или шанс на возвышение. Начальники при слове «комиссия» чувствуют то же, что боевые кони при звуке трубы.

— Комиссия из министерства приедет, — повторил Егор.

И Мирошников на миг дрогнул, отозвалась внутри слабая струна:

— Комиссия, да… — Но опомнился, не поддался. — Справишься! И с линией поспеешь, и замок нарежешь. Поставишь кого-нибудь, до обеда справится.

— А платить?

Ну, этим Мирошникова не смутишь. Для какого-нибудь новичка документация да отчетность — лабиринт, а для него — раскрытая книга.

— Выпишем наряд как на приспособление.

— Борис Евгеньевич, да пошлите вы его!

Это был крик души. Слава богу, Егор не задавлен воспитанием настолько, чтобы сдерживать крики души. Нет, он ляпнет, что думает, и никогда потом не жалеет.

И Мирошников умеет не обижаться на крики души. Демократ, точно демократ! Да и как работать, если обижаться? Где-нибудь, наверное, и можно, а на заводе нельзя. Потому он улыбнулся снисходительно, как умудренный папаша:

— Нельзя, Ярыгин, нельзя. Надо же понимать политику. Мы Ивану Афанасьевичу не нужны, он нам нужен. Кто заинтересован, чтобы детали ритмично поступали? Мы! Вот и нужно его заинтересованности навстречу пойти.

Это Егор понимал. Он и раньше понимал, а теперь еще сильнее понял. Но прикинулся наивным:

— Так что ж, если ему замок не нарезать, он нам детали перестанет точить? Выточит, никуда не денется! У него тоже план. И директор над ним.

Но Мирошникова уже не сбить было с отеческого тона:

— Не понимаешь ты. Много мелких способов обиду выместить. Никакой директор уследить не способен. А свой план он так способен соблюсти, что мы же и в виноватых останемся. Нет, лучший способ — личные связи укреплять. — И закончил совсем уж задушевно: — Не для себя ведь прошу, мне не нужно, цеху нужно.

Это верно, сам Мирошников гайки ни разу не унес. Егор чувствовал, что гнется. А гнуться он не умеет. Оставалось одно средство: огорошить внезапным доводом.

— Знаете, Борис Евгеньевич, это мафия.

— Что-о?!

Егор любит читать документальные книги. Недавно он прочитал про мафию. И понял немного по-своему, с ним это часто происходит.

— Мафия. Вы не думайте, мафия — это не только когда убивают. Мафия — когда личные связи выше закона. Ты — мне, я — тебе, и столько этих связей переплетается, что потом никакому закону не пробиться.

Мирошников покраснел, вспотел. Он очень не любит, когда его называют иностранными словами.

— Ты, Ярыгин, шути, да не очень! Разговорился. С вами нельзя по-хорошему — сразу фамильярничать.

Раздражение, которое копилось в бригадире с самого начала разговора, теперь прорвалось. Почему нельзя разговориться? Подумаешь, сделал одолжение, по-хорошему поговорил!

— А как с вами разговаривать? Руки по швам и каблуками щелкать?

— Ну, хватит. Вот мой приказ: все работы брось и переходи на рольганговый транспортер. Чтобы завтра к концу смены он был на ходу, понял?

О замке больше речи нет. Егор победил, возгордился и тут же пожалел Костю Волосова: теперь Мирошников будет уламывать его. Да Костю и уломать легче. Егор думал, что Костя благоразумен, что Мирошников способен мелко мстить, но ведь если всего бояться, то и работать невозможно. Егор не любит слишком благоразумных.

— Зачем рольганг гнать? Важнее собрать станки.

— Не твое дело — зачем. Я приказал, и точка!

Егор спросил просто так, чтобы лишний раз подзадорить Мирошникова. Он и сам прекрасно знал — зачем. Все дело в той комиссии, которая упоминалась в разговоре. Мирошникову хотелось показать действующую игрушку: ролики крутятся, детали сами едут от станка к станку — транспортер, он как бы символ автоматической линии. Увидев действующий транспортер, комиссии будет легче прийти к выводу, что сборка линии идет успешно, сроки выдерживаются.

Егор понимал, что не по делу все это, но спорить не стал: в каком порядке собирать — тут Мирошников имеет полное право приказывать.

3

Бригадир утрясал дела, а бригада разбрелась. Когда он придет, расставит по местам, тогда и за работу. Хотя наряд выписан на много дней вперед, все-таки без бригадира никуда.

Вася Лебедь двинул к девушкам-малярам. Они только что выпорхнули из своей раздевалки.

— Привет, девочки. Наденьке — персонально.

Девушки загалдели:

— Привет балтийцам!

— Ну, Надюха, держись: с персоналкой к тебе!

— Персоналка — не аморалка!

— Вася, купи шоколадку!

Вася в притворном ужасе заткнул уши.

— Ну, оглушили! Говорите по очереди, как на инспекторском смотру. Заявления есть? Жалобы есть?

— Вася, а чего ты холостой? Только смуту среди нас сеешь.

— Потому что весь сгораю на производстве. Не остается сил на личную жизнь.

Девочки прыснули.

— А мы думали, моряков на все хватает.

— Хватает, если имеет место чуткое отношение.

— Васенька, мы ли не чуткие?!

Надя, самая маленькая среди девушек, но и самая решительная, с досадой слушала эту перепалку. Особенно ее обидело шутовское «Наденьке — персонально». Только вчера они гуляли, целовались, конечно, а сегодня он как бы объясняет всем и ей тоже: я с ней просто так. Если ему стыдно считаться ее парнем (Надя думает, что она некрасивая, хотя на самом деле она очень милая, только худенькая), пусть уходит, она его не держит.

— Ему надо чутко кочергой поперек спины, — сказала Надя.

Подошел и Петя Сысоев:

— Приветик, девочки. Всем персонально.

Появление Пети вызвало новый взрыв:

— Как это всем? Ах ты кот!

— Гоните его, девочки, он к Тамарке из мясорубочного ходит.

— Петька, не ты в нашей двери дырку проковырял? Смотри, ослепнешь.

— Да что вы, девочки, разве я интересуюсь?

— Значит, не интересуешься? А мы-то надеялись!.. Не интересуешься, тогда вали к своей Тамарке!

Петя вовсе сконфузился: и так плохо, и так нехорошо.

— Я не в том смысле.

Вася похлопал приятеля по плечу.

— Не робей, матрос, все знают, что ту дырку Ароныч проковырял.

Тут уж засмеялись все. Мало того, что Ароныч казался им глубоким стариком, все знали, что он воплощение добродетелей: не пьет, не курит и непоколебимо верен своей жене, высокой полной женщине, рядом с которой он кажется мальчиком.

Когда немного успокоились, самая старшая, Лена Клечикова, вздохнула:

— Подглядывают, да не те. Вы бы своего тихонького привели, Филипка, уж я бы постаралась, ослепила бы.

— Ленка давно по нем сохнет, — объявила белобрысая конопатая Люська Травникова. — А знаете, мальчики, у меня завтра день рождения. Мне уже двадцать лет завтра будет.

— Простота! — Вася по-приятельски обнял Люську. — Воспитанные женщины возраст скрывают. А ты сразу бух: «двадцать»!

— А чего? — засуетилась Люська. — Ну скрою. Скажу им, будто именины. Скрою, что день рождения.

— Да не день скрывать надо, а возраст! Сколько лет, понимаешь?

— Двадцать.

— Тьфу!

— Ну не сердись, Васенька. Ты приходи, ладно? Вы, мальчики, приходите. Филипка приводите. Кто у вас еще неженатый? Сашку Потемкина.

— Ф-фу, вот кого не переношу! — Лена даже сморщилась.

— Ничего, сгодится. Для тебя Филипок будет, чего тебе еще? Ну бригадира вашего.

— Он уже все равно что женатый. С ним надо и Олю-крановщицу звать. — Надя всегда знает, кого с кем надо звать.

Легок на помине, подошел Потемкин. А с ним Мишка Мирзоев, по прозвищу Железная Рука. Многие думали, что Мишка заслужил свое прозвище природной силой, а его природа не обидела: рост под два метра, плечи — не во всякую дверь проходят; но Железной Рукой он стал называться после того, как сломал руку и туда вставили для соединения костей гвоздь, да так гвоздь в руке и остался. Вася утверждал, что гвоздь рассосался.

— Базарите? — спросил Мишка.

— Эх, Мишенька, — сказала Люська. — Мы холостых в гости зовем. Рано ты окрутился.

— Будто. Я и сейчас трех холостых стою. Посмотри ты на них.

Бахвал Мишка. Всем известный бахвал.

— Не смотрите на него, девочки, — Вася ткнул Мишку в грудь пальцем. — Думаете, тут мышца? Воздухом накачан.

Мишка отмахнулся:

— Я таких, как ты…

— А ну давай, давай!

Вася поставил согнутую в локте руку на сдвинутый к стене старый верстак.

— Давай, покажи.

— Совсем чокнулся, Васька, совсем чокнулся, — суетился Сашка Потемкин. — С кем связался, да он же тебя!..

— Давай, — повторял Вася, — давай!

Мишка удивленно посмотрел на Васю, потом на девочек.

— Чего с ним, не знаете? Ну давай.

Навалился животом на верстак, выставил согнутую руку.

— Локоть ближе, — командовал Вася. — И живот сними, с животом нечестно!

— Куда ж его девать? — поразился Мишка.

— А ты наклонись. Наклонись, но не наваливайся.

Мишка втянул живот, скорчился над верстаком в неудобной позе.

— Во. Ну давай.

Вася сразу резко рванул, так что Мишкина рука слегка разогнулась. Но, опомнившись, Мишка потянул на себя. Медленно, но неумолимо Васина рука разгибалась, клонилась вниз. Но — стоп, — когда угол между плечом и предплечьем дошел до прямого, словно кто-то подпорку вставил Васе под руку. Вася побагровел. Мишка почти вытащил его на верстак, но рука не разгибалась.

— Дави, Мишка! — кричал Потемкин.

— Балтика, держись!

Вася держался на характере. Словно судорога свела ему плечо — легче было сломать, чем разогнуть. Такое с ним бывало: захочет чего-нибудь — лбом стену раздвинет. И никогда не скажешь заранее, проснется в нем этот сокрушающий азарт или нет. Бывает и важное что-нибудь, а он с прохладцей; другой раз какой-то пустяк — загорелся, не остановишь.

Первый раз с ним такое случилось в пять лет: ему нестерпимо захотелось покататься на лошади. На теплой живой лошади! (Замечательного серого коня под красным седлом, сделанного из папье-маше, он отверг с негодованием!) Во время прогулки, когда воспитательница детского сада на минутку отвлеклась, он убежал и направился прямо в цирк. До этого он был в цирке один раз, ехал на трамвае с отцом и вряд ли мог как следует запомнить дорогу; скорее всего его вел инстинкт, тот самый, который указывает дорогу птицам, — инстинкт вел его с Васильевского острова через Дворцовый мост, потом по набережной, потом Летним садом. Три раза его остановили добрые люди: «Куда ты идешь один, такой маленький?» — «Я иду в цирк. Мы с папой и мамой там работаем»,- — отвечал он с великолепной уверенностью, так что двое добрых людей совершенно успокоились, а третий, самый добрый, взял его за руку и довел до дверей цирка (впрочем, до цирка оставался один квартал). Около служебного входа они остановились, и Вася сказал с замечательной серьезностью: «Спасибо, дяденька, а теперь идите, вас сюда все равно не пустят». В цирке всегда много актерских детей, обычную магическую роль сыграл апломб — Вася прошел мимо вахтера так уверенно, что тому и в голову не пришло его остановить. За кулисами к Васе отнеслись по-дружески, тут ему никого не пришлось обманывать, он все объяснил, его подвели к очень красивой женщине, и та посадила Васю на белую лошадь и два раза провезла вокруг арены. Оказалось, что сидеть на лошади еще прекраснее, чем он представлял, и маме, вызванной по телефону, пришлось потом силой тащить его домой. Красивая женщина в цирке оценила Васю и сказала маме, что он очень замечательный ребенок.

А уже теперь Надя, ничего и не зная про этот случай, один раз сказала (еще до того, как они стали вместе гулять): «Желания у него, как лавины, — умеет, значит, желать!» И очень девочки Васю уважают за такую черту.

— Хватит, ничья! — закричала Надя.

— Ничья, ничья! — подхватили девочки.

От напряжения Вася оскалился, стала видна щербинка на переднем резце. Мишка продолжал давить.

— Растаскивай их, девочки!

Люська обхватила сзади Мишку, и тот выпустил Васину ладонь. Вася осторожно согнул и разогнул руку — больно, но цела — и засмеялся торжествующе:

— Эх ты, руки-крюки, морда ящиком!

Мишка не обиделся.

— Победа по очкам, как в боксе. Нокаут не удался.

— А мне воблу привезли, — сказал Петя Сысоев.

— Какую воблу?

Никто ничего не понял: при чем здесь вобла?

А Петя во все время поединка Мишки и Васи страдал оттого, что не успел похвастаться воблой, которую привез дядя из Гурьева. Обладание воблой должно было сделать его хоть на миг центром внимания, а ему все время хотелось быть в центре, да редко удавалось. Потому он и влез со своей воблой в первую же паузу.

— Обыкновенную воблу. Можно ее с пивом. Завтра, когда у Люськи соберемся.

Петю наконец поняли и оценили.

— Правильно, тащи ее!

— Употребим, — веско сказал Мишка.

Само собой получилось, что он тоже оказался среди приглашенных, хоть и состоял уже шесть лет в законном браке. (Люська очень любит это словосочетание, никогда не скажет «они женаты», нет, только: «они в законном браке».)

— А вон твой Филипок, — сказала Люська. — Иди, Ленка, зови его, не теряйся.

— А чего, позову. И нечего насмешки строить.

— Вот так и загребают нашего брата, — Мишка изобразил на лице уныние, что далось ему с трудом. — Сами ходят и выбирают. А потом еще говорят, что их кто-то соблазнил.

— Лично я сам выбираю, — самоуверенно сказал Вася и огляделся победоносно.

Надя нахмурилась и отвернулась.

4

Игорь Филипенко от нечего делать разглядывал доску объявлений. Он посмотрел издали на Васю и Петю в кольце девочек, подойти не решился, вот и пришлось читать о заседании цехкома, потом список вещей для отъезжающих в пионерлагерь, потом призыв участвовать в самодеятельности — читал от нечего делать, как кидают от нечего делать камешки в воду. Только одно объявление его озадачило: «30 июня — день охраны труда». Почему именно тридцатого? И что же, в другие дни труд не охраняется?

Игорь — типичный продукт акселерации: ростом с Мирзоева, ботинки сорок седьмого размера — и все, весь материал ушел в длину, на ширину не хватило: узенькие плечики, спина, кажется, гнется под собственной тяжестью (на самом деле Игорь сутулится от смущения: чтобы меньше выделяться; ну и над верстаком приходится наклоняться, хоть и поднял он свой верстак повыше); а раздеть — вообще срам, анатомия: ребра все снаружи, а под грудиной дыра, словно кто-то заехал острым локтем, да так вмятина и осталась, — «грудью сапожника» называется сей феномен. Но удивительно то, что Игоря такое одномерное состояние не волнует; другой бы стал качать мускулы, чтобы заманчивей смотреться на пляже, а ему хоть бы что.

Подошла Лена и сказала:

— Здравствуй, Игорек.

Его чаще называют Филипком, так что в обращении Лены было что-то многозначительное, но он не обратил должного внимания.

— Смотри, забавно, — сказал он и показал на объявление о дне охраны труда.

— А чего такого? — не поняла Лена.

Игорь не стал объяснять. Он любил, когда его понимали с полуслова, скучно ему казалось объяснять и растолковывать.

Лена подождала, думала, что он что-нибудь скажет, но Игорь продолжал разглядывать объявления.

— Ты приходи завтра, у Люськи день рождения, — наконец сказала она. — Придешь?

— Можно.

Он так небрежно выговорил свое «можно», словно у него отбоя не было от подобных приглашений, а на самом деле он все еще робел в женском обществе — просто у него такая манера говорить.

— А вот смотри! — Игорь заметил еще одно объявление. — Смотри, какая путевка! Владивосток — Сахалин — Курильские острова — Петропавловск! Который на Камчатке! Вот бы поехать, да?

— Ты дальше посмотри: четыреста десять рубликов.

— Занять можно. Ты представляешь — океан! А потом вулканы, гейзеры! Простор!

В другое время Лена и сама подумала бы, как здорово увидеть океан, вулканы, гейзеры, но сейчас ей было досадно, что Игорь не обращает на нее внимания, а мечтает о каких-то далях — мальчишество это, а ей хотелось, чтобы он посмотрел на нее по-взрослому.

— Мишка ваш тоже все по далям катался, пока ходил в наладчиках. Жене надоело, так она второго сына родила, теперь вон сидит на месте.

— Вот, значит, и нужно успеть.

Можно подумать, что Игорь нарочно дразнил Лену. Но на самом деле он просто не замечал ее особенного отношения — по неопытности.

Подошла уборщица тетя Люба.

— Что это вы, детки, разглядываете? Ох ты, господи, надо же — четыреста рублей! Ни стыда, ни совести. И, считай, дорога столько же. Кто же поедет? Разве профессор какой. А рабочему человеку ни к чему.

— Тетя Люба, ты же хвасталась, что мебель купила. Не то чешскую, не то рижскую, — сказала Лена. Она и не заметила, что заговорила как бы с голоса Игоря. Не любила она тетю Любу — проныра и сплетница эта тетя! — вот и заговорила так. А о последовательности и логике пусть заботятся другие!

— Гедээровскую, милая, гедээровскую. Уж такая хорошая, светлая! — тетя Люба от умиления сложила руки на груди.

— Так мебель же дороже путевки, наверное?

— Сравнила! То ж мебель! Дома нужная! Годы простоит! А это что? Пшик! — Тетя Люба не на шутку разозлилась. — Увидела ты какую-нибудь дурацкую гору, а дальше что? В чемодан не сунешь, в суп не положишь. Нет, я на что хошь заложусь: у нас не позарятся.

— А если мы с Игорем?

— Да что вы, детки, вовсе тронулись? Откуда у вас деньжищи такие? — Вдруг старушка огляделась по сторонам и понизила голос: — Или там чего купить можно? Икры там или меху?

— Просто увидеть хочется.

— Темните вы, детки, темните. — Она посмотрела подозрительно. — Просто так в ЦПКО ездиют, а не на край света.

Старуха отошла, а Игорь с Леной посмотрели друг на друга и рассмеялись. Лена теперь думала о тете Любе с благодарностью: вовремя та затеяла разговор. И хорошо, что старуха — сплетница: пусть разносит, что Игорь с Ленкой Клечиковой вместе ехать собрались!

— Ну чего делать будем? — спросил Игорь. — Расхвастались, потом бабка станет смеяться.

— Давай в долг набирать. Вдруг и правда съездим.

— Наберешь столько… Да мне и нельзя: у меня мать больная.

Этого Лена не знала. Она хотела расспросить, посочувствовать, — по дому, может быть, надо помочь, она бы рада! — но вышел бригадир, и вся бригада потянулась на свой участок. Даже Боря Климович показался из курилки, а как он узнал, что пора кончать перекур? — там же нет такого телевизора, как в кабинете директора, в который можно весь завод видеть. И Филипок поспешно сказал:

— Ну ладно, — и пошел не оборачиваясь.

Лена смотрела вслед, как он идет, нескладный и сутулый. Она была довольна: что-то общее появилось у них после короткого разговора, что-то, о чем они могут сказать «мы».

5

Бригадир должен отличаться сообразительностью. Даже задатками дирижера, потому что нужно уметь так расставить своих людей, чтобы каждый исполнил самую выигрышную партию. И только когда все налажено, детали подвезены, инструмент в наличии, чертежи проверены, с нарядами путаницы нет, ОТК предыдущую работу принял, — тогда можно самому взяться руками. Конечно, если нет в это время совещания, летучки, обмена опытом, инструктажа или еще чего-нибудь в этом роде.

Ярыгин привык крутиться и не тяготился суматошностью работы. Когда его выдвинули из слесарей в бригадиры, он это воспринял как должное, потому что любил командовать и понимал важность правильной команды. Некоторые стесняются выдвигаться («Другие будут вкалывать, а я больше — языком?»), и Ярыгин считает, что тех, кто стесняется, и не нужно выдвигать: не подходят, значит, они по характеру. Чтобы командовать, особое призвание нужно: тут тоже квалификация, не хуже, чем у слесаря. Вот отдал ему начальник цеха приказ — кажется, чего проще, ведь не обсуждается приказ? Не обсуждается, но интерпретировать нужно. Поэтому, хотя приказано было двигать рольганг всеми силами, Игоря Филипенко бригадир не поставил на рольганг: тут работа простая, а Игорь, хоть и самый молодой, — гордость цеха, надежда всего завода, шестой разряд у него только потому, что выше нет, от бога он слесарь — так что ему делать на рольганге? Целый день одинаковые валки на подшипники ставить? (Сотни валков, вся суть рольганга в этих валках!) Нет, бригадир велел Игорю устанавливать шлифовальный круг. Там работа по нему: поставить шпиндель на подшипники и закрепить в пиноле; а потом пиноль на каретку. Звучит одинаково: там на подшипник ставить и здесь на подшипник ставить, а на самом деле — небо и земля: под шпиндель шлифовального круга идут подшипники высшего класса точности!

Итак, бригадир поставил Игоря на шлифовальный автомат, Климовича пока на рольганг со всеми, но наметил про себя, что, когда Игорю понадобится помощь, отдать ему Климовича. Валки рольганга крепятся в каркасе; рольганг большой, разветвленный, поэтому и каркасов много, последний вчера недоварили: кончился ацетилен в баллоне. Доваривать — работа для Пети Сысоева, он раньше работал чистым сварщиком, так что не только когда надо наскоро прихватить металлом — кое-как прихватить умеет любой сборщик, — но и станины варить ему поручается. Такого человека ценно иметь в бригаде: если звать сварщика, как другим приходится делать, так его прождешь неизвестно сколько, и вообще, чем меньше тех, от кого зависишь, тем лучше. Когда Мирошников узнал, что в бригаде варят сами, он хотел раздуть это дело: совмещение профессий, почин! Но почему-то не получилось.

Егор считал валки в ящиках, — хватит ли на сегодня? — когда над головой, сигналя короткими гудками, медленно, важно проехал мостовой кран. Егор разогнулся, посмотрел вверх. Еще два дня назад, когда над головой проезжала Оля на своем кране, словно богиня на туче, он, как ни занят, обязательно махнет рукой. И в ответ из стеклянной будки красная косынка, как флажок. Но позавчера они поссорились.

Егор никогда бы не поверил, что из-за такого можно поссориться; он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь ссорился таким образом; если бы он знал заранее, что им неминуемо предстоит поссориться, то и тогда за пять минут до ссоры не угадал бы причину.

После работы Егор сидел у себя и читал. (Он пока живет в общежитии, но к свадьбе ему твердо пообещали квартиру — да и кому давать, если не ему, передовому бригадиру.) Читал он про Линкольна — он вообще любит читать про знаменитых людей, в особенности про полководцев и реформаторов, тех, кто вел за собой тысячи и даже миллионы людей, и всегда пытается понять: в чем их секрет, почему за ними шли? Егор уже заканчивал толстую книгу, он читал о том, как оплакивали Линкольна, о всемирной его славе. В особенности растрогал Егора рассказ о том, как горцы расспрашивали о Линкольне Толстого, а потом в благодарность подарили Толстому коня. У Егора есть свойство, которое он тщательно скрывает (кстати, он читал, что тем же свойством отличался и Лев Толстой, но Егору от этого не легче): в трогательных местах книг или фильмов у него от умиления выступают слезы. Егор стыдится этих слез, потому что считает, что они наносят ущерб его мужественности, но ничего не может с собой поделать.

Оля вошла без стука — и в самый неподходящий момент! Егор отвернулся, попытался незаметно вытереть глаза, сделал вид, что сморкается. Но она заметила. И засмеялась.

— Красная девица! Над романом плачет!

Она никогда не скрывает своих чувств. Да и не могла бы скрыть, если б захотела, — высокая, краснощекая, зычная.

Отпираться было невозможно, и он буркнул:

— Ну и подумаешь. Не деревянный.

— Но и не железный, — сказала она разочарованно. — А я думала, ты железный.

Он мог бы сказать: «Вот и поищи себе железного!» — но не сказал, пожалел ее. Вместо этого немного принужденно заговорил о том, что Ароныч всех приглашал прийти болеть на собачью выставку, потому что год назад он купил щенка с родословной и теперь щенок подрос и первый раз выставляется. Оля заявила, что там не выставка собак, а выставка идиотов, и казалось, что слезы над книгой если не забыты, то исчерпаны как тема разговора; но когда они пошли погулять, и успели постоять в очереди в кино, и снова пошли гулять, потому что билеты кончились у них перед самым носом, Оля спросила:

— Что это за книга, из-за которой ты ревел?

«Ревел». Ему хотелось сказать что-нибудь резкое, но он сдержался и ответил сухо:

— Про Линкольна.

— А-а. Это был такой англичанин, да?

Егора неприятно поразила слабая ее осведомленность, и он объяснил официальным голосом, точно прочитал вслух справку в энциклопедическом словаре:

— Американский президент во время гражданской войны Севера и Юга.

Она важно кивнула:

— Да, мы проходили. Его убили, как Кеннеди? Ты над этим ревел?

Егору ничего не оставалось, как подтвердить, что он и сделал предельно лаконично:

— Да.

Оля уперла руки в бока, повернулась к нему всем корпусом и заговорила с неожиданной злостью:

— А что он тебе? Брат? Сват? Вот ненавижу таких, которые кого попало жалеть готовы. Ты близких своих жалей! Родных! Семью! А то какой-то американец, он и жил-то, наверно, сто лет назад, и если б его не убили, все равно бы уже умер. Можешь ты объяснить, что тебе в нем?

Егор не мог объяснить. Слова приходили на язык слишком возвышенные, слова, которые он не постеснялся бы произнести на собрании (Егор любит говорить с трибуны, и его всегда приглашают выступать на митингах и собраниях), но не мог выговорить наедине с Олей.

— Ну, понимаешь, я чувствую, что все как-то связано… весь мир. Ну и он был очень хороший человек, совсем простой, хоть такой великий. — Слова как будто выскакивали сами собой, уводили в сторону. — Из простых лесорубов, нигде не учился, до всего сам, своим умом дошел.

Оля фыркнула:

— Сказки! Так я и поверила. «Из простых лесорубов, нигде не учился»! Для простаков. — Неожиданно она захохотала. — Слушай! Уж не метишь ли ты сам в президенты? Или в министры, а?

Ни тени сомнения в ней, уверена, что во всем права: и в смехе, и в презрении — вот что Егора бесило.

— Не ме́чу. Про Линкольна в моем возрасте тоже никто не догадывался, кем он станет. И сам он не догадывался.

Она смеялась до слез:

— Метишь, метишь, и не отпирайся!

Они стояли лицом к лицу, не замечали, смотрят на них или нет.

— А по-твоему что, есть прирожденные вожди, с детства у них над головой сияние? И сейчас ходят и будущие министры, и даже генеральные секретари, и никто про них не догадывается. И они сами не догадываются. Наверное, не я, но такие же, как я, похожие.

— Ну, нет. Будущие генеральные секретари уже сейчас в райкомах комсомола! А ты будешь всю жизнь вкалывать.

— И тоже неплохо! А ты поищи себе, который не вкалывает!

— Я поищу, который будет над своей семьей плакать, а не над историей с географией!

Они разошлись в разные стороны и с тех пор не виделись. Только в цехе, издали. Егор никому не рассказывал об их ссоре, потому что если и рассказать, все равно никто не поймет. Он вспоминал все с самого начала, и дикой казалась ему ссора, хотелось подойти, помириться, забыть, но тогда перед глазами вставало ее неожиданно злое лицо, насмешки — чужая, чужая и недобрая, не надо ему такой!

Кран проехал дальше, и Егор досчитал валки. На сегодня хватит. Теперь еще поторопить Петю Сысоева, чтобы не раскачивался, а сразу ехал на склад за баллоном — и все, работа налажена, можно самому руками поработать. Егору хоть и нравилось командовать, но и руками он по-прежнему любил поработать. Мгновенными результатами привлекает такая работа. Повернул метчик — и сразу можешь пощупать резьбу. Ясность появляется в жизни, когда твоя работа сразу видна и тебе и другим.

6

Петя поймал электрокарщика, погрузил пустой баллон — в этом пустом баллоне и пемза, и растворитель, и газ даже есть: остаточное давление, но все равно он пустой — и поехал на склад за новым. Если разобраться, не его это дело — ездить за баллоном, подсобник должен привезти; но бригадир приказал, и Петя не стал спорить: в хорошую погоду приятно проехаться на склад через всю территорию. А оттого, что он делал сверх положенного, Петя испытывал легкое самодовольство. (Петя не задумывался над тем, что время от времени каждый должен что-то сделать сверх положенного.)

Электрокар выехал в широкие ворота цеха и покатил вдоль гаревой площадки, на которой в обеденный перерыв играют в футбол. В прошлом году на этом поле собрались было построить новый склад, потом кому-то пришла мысль будущий склад наполовину зарыть в землю и на крыше разбить фруктовый сад («В порядке промышленной эстетики»). Эта-то мысль все и погубила: какой-то остряк сказал про будущий сад на крыше: «Висячие сады Семирамиды». И когда проект дошел до директора, тот прочитал, пожал плечами: «А, висячие сады»… И, как выразилась его секретарша, совершенно седая дама с прямой спиной и манерами герцогини, — наложил вето. Не мог директор утвердить проект, в котором была замешана древняя царица с сомнительной репутацией (или это Савская с сомнительной? Да один черт!). В результате поле осталось нетронутым, что очень радовало Петю. В «диких» командах Петя ценится как вратарь, его даже приглашали запасным во вторую команду завода, но там нужно играть каждое воскресенье, а Петя на субботу и воскресенье уезжает на рыбалку, если не горит план и нет по этому случаю сверхурочных. Не то чтобы Петя пропускал намного меньше, чем другие, но он эффектно падает, на что не многие решаются на гаревой площадке, а если в хорошую погоду зрителей собирается побольше, он отваживается бросаться в ноги Пашке Цыбину из литейки, стокилограммовому мужику, который прет к воротам, расталкивая защитников, — грубиян, помесь танка с носорогом. Петю вообще вдохновляют зрители.

За гаревой площадкой врастает в землю старый кирпичный цех. После постановления о бытовых товарах в нем устроили цех ширпотреба. Сначала завод взялся за чайники, а недавно освоил электромясорубки.

Около мясорубочного цеха Петя велел электрокарщику остановиться. Пете нужно было в цех по двум причинам. Во-первых, здесь работает Тамара. Пете и самому радостно повидать ее лишний раз, и она обижается, если он не выберет времени забежать к ней: «Ну и что, что аврал? Знаю я ваши авралы — сидишь уши развесив!» Тамара гордится перед подругами, что ее верный Петя полдня без нее не может. Ну, а во-вторых, Петя собирает дома мясорубку, для чего выносит детали по одной.

Петя не считает, что делает что-то нечестное. Завод-то его, родной! Это же надо со смеху помереть: прийти в магазин и за тридцатку покупать ту самую мясорубку, которую, может быть, Тамарка собирала! Есть прохиндеи: сговариваются с шофером, вывозят сразу десяток и продают — это уже, конечно, прямое воровство. А собрать одну для себя — святое дело! Сколько этих деталей валяется просто так, сколько готовых мясорубок, забракованных ОТК, идет в лом, а дефект в них такой, что понимающему человеку на полчаса работы — разрешили бы Пете взять такую, он не стал бы выносить по детальке!

Все работницы на сборке сидят в одинаковых халатах, и волосы косынками подвязаны, но Петя и со спины сразу узнает Тамару: наклон головы у нее особенный, чуть набок, и плечи беззащитные, зябкие — обнять хочется. (Только плечи беззащитные, а когда заговорит — старшина-сверхсрочник, а не девушка!) Петя подошел на цыпочках и дотронулся до ее затылка, провел сверху вниз по ложбинке.

— Привет.

— Фу, напугал. И чего шляешься? Работаю же!

Тамара всегда напускается для виду, а попробуй он не прийти!

— Ехал мимо.

Соседка Тамары Тонька подняла голову, посмотрела на Петю и сказала громко:

— Гулял ты мимо, жевал ты веник.

Язва известная. Но Тамара не позволит чужим смеяться над Петей. Сама — другое дело.

— А ты не лезь. Не к тебе пришел. — И уже ласковее к Пете: — Ну чего?

Чего? Петя не знал — чего. Он зашел просто посмотреть на Тамару, а что скажешь при всех, особенно при Тоньке? Сказал первое попавшееся:

— У нас опять комиссию ждут. Буду в темпе варить каркасы.

Тамара сжала кулачок.

— Только дергают, только дергают! Я бы этим комиссионщикам суточных не платила. Вычитала бы, наоборот. Чтобы не ездили без крайности.

Петя пожал плечами.

— Подумаешь. Мне на эту комиссию — фиг с ней. Пусть начальство кипятком писает.

Сказал — и самому понравилось, что он такой независимый.

— Им-то не говори! — встревожилась Тамара. — Герой нашелся. И мне тоже работать. На вот, и иди.

Она слегка толкнула его ладонью в живот и отвернулась.

Петя снова провел пальцем по ее склоненному затылку.

— Пока. До обеда.

Она кивнула, не оборачиваясь.

Пока Петя ходил, электрокарщик разлегся на своей телеге и загорал. Электрокарщик Гриша — популярная личность: культурист-самоучка. При всяком удобном случае он стремится обнажиться и демонстрировать окружающим свой торс.

— Опять волосатую грудь выставил, — сказал Петя.

— Волосатая грудь — гордость мужчины, — отвечал Гриша своей любимой пословицей. Так и повез дальше — не одеваясь.

Гриша лихо подкатил к складу — приземистому кирпичному строению с маленькими зарешеченными окнами. В этот час железные его ворота были открыты настежь. Поминутно заезжали и выезжали электрокары, иногда, как бык в козьем стаде, появлялся грузовик. Кладовщик, высокий тощий старик в аккуратно застегнутом синем халате, из нагрудного кармана которого торчали остриями вверх разноцветные карандаши, с изматывающей душу медлительностью разглядывал накладные, записывал отпущенные материальные ценности в журнал. Глядя на него, начинают торопиться даже те, кто поехал на склад в надежде часок перекантоваться. А уж сдельщики просто выходят из себя!

За толстыми стенами склада всегда прохладно, поэтому в ожидании очереди выходят покурить и погреться на воздух. Петя оказался вовлеченным в разговор о вчерашнем матче, так что не очень страдал от медлительности кладовщика. Из склада выехал Валька Котов, знакомый сварщик из ремонтного отдела. Тоже вез баллон. Петя помахал ему рукой, но подходить не стал: он в этот момент доказывал, что Стрельцов мог бы стать лучше Федотова и лучше Мюллера. Ему не верили, и Петя злился: он считал себя знатоком, а знатоку всегда тошно слушать рассуждения профанов. Наконец очередь подошла.

Гриша, играя мускулами, внес пустой баллон в специальную камеру, где хранится ацетилен. Петя важно протянул накладную.

Кладовщик едва взглянул и отодвинул накладную тыльной стороной кисти, точно сметая мусор со своего железного прилавка.

— Нету.

— Как нету? Срочная работа! — заволновался Петя. — Когда же это ацетилена не бывает?!

— Нету. Кончился. Завтра привезут или послезавтра.

— Я же сейчас видел, навстречу везли. Валька Котов.

Кладовщик объяснял терпеливо. Он словно давал понять, что мог бы не объяснять, что его служебный долг исчерпан тем, что он сказал «нету», но он не ограничивается сухим исполнением долга, он снисходителен и вежлив, а такое нужно ценить.

— Как раз перед тобой и отдал последний баллон. Чуть бы раньше приехал.

— Я же видел, когда порожняк заносил! — возмутился Гриша. — Я же видел, там еще один стоит. Стоит, голубчик! Для кого заначил?

Кладовщик брезгливо смел наряд, как бы отметая этим жестом непозволительный тон мальчишки, и, высказав себя в жесте, ответил по-прежнему терпеливо:

— Тот баллон идет на списание. Резьба на нем пооббилась, не отвечает стандартам. Сорвет резьбу, полетит редуктор, что тогда?

— Не летел же до сих пор, — не очень уверенно сказал Петя.

— А так всегда бывает: не летит, не летит, а потом раз — и полетит.

Петя не стал настаивать. Во-первых, он знал, что бесполезно: если кладовщик отказал, значит все. А во-вторых, ему самому не очень хотелось: ведь и правда — не летит, не летит, а потом полетит.

Ехали пустыми, и Гриша закладывал на своем электрокаре крутые повороты — когда вез баллон, остерегался. Когда проезжали мимо мясорубочного, Гриша сказал в сердцах:

— Зайти бы тебе сюда на обратном пути, был бы ты с баллоном.

А какое ему дело, спрашивается? Его дело возить.

Петя молча сплюнул.

7

За час до обеда на участке появился Борис Евгеньевич.

— Как дела, орлы? Завтра кончите?

Он любит говорить «с народом» преувеличенно бодро.

Потемкин с Мирзоевым, оказавшиеся ближе всех к начальству, браво ответили:

— Не подведем!

Егор только дернул плечом в раздражении. Но Бориса Евгеньевича не устраивал такой ответ.

— А что бригадир молчит? Ребята твои уверены. Неужели руководство от народа отстанет?

Егор ответил, не выпуская из рук развертки, которой работал:

— Народ, наверное, не допер еще, что ацетилена нет. Варить нечем.

Бодрячество с Мирошникова мигом слетело.

— Что значит — нет? Там всего-то на полчаса работы. Как это — нет?!

— Кончился. Не завезли.

Мирошников уже кричал:

— Так что ж ты тут копаешься? Молоточком стучишь? В демократию играешь? Ты сейчас должен бегать, искать! Носом землю рыть!

Егор оставался спокоен.

— Чего рыть? Рой не рой — нету. Завезут — и доварим. А пока у нас шлифовальные станки не закончены. Навалимся на них. И многооперационный.

— Я же тебе говорил: мне рольганг нужен. Рольганг!

— От перестановки мест слагаемых… На общий срок это же не влияет.

— Больно умные стали. Рассуждаешь много.

Егор положил развертку, выпрямился:

— А что же, нельзя рассуждать? Вы мне, Борис Евгеньевич, на собрании это скажите, с трибуны: «Рассуждать нельзя».

— Я тебе сейчас покажу не как разговаривать, а как нужно работать. Под землей найду! Все я должен делать, все я. Ни на кого не положиться.

Борис Евгеньевич убежал. Бежал он мелкой трусцой, стараясь при этом делать вид, что он не бежит, а идет, и потому не работал согнутыми в локтях руками, как все бегущие, но нелепо держал руки по швам. Наверное, так же он бегает на глазах министра и его заместителя. Самая мысль, что он может предстать перед министерской комиссией не в лучшем виде, уже привела его в то состояние панической исполнительности, когда доминирует одна мысль: угодить!

— Против ветра плюешь, бригадир, — сказал Потемкин.

— Себя не уважать, — буркнул Егор.

Этим было для него все сказано.

8

У слепых тоже свое счастье. Они осязают мир. Конечно, зрение — король чувств, но мы видим слишком много, мы видим нам не принадлежащее. Платоническое чувство. Зато осязаемое — наше, осязание — чувство обладающее. На ощупь мир тоже прекрасен! Жирный чернозем, рождающий чувство изобилия; нежная молодая трава — будто девичьи волосы ласкают ладонь; и девичьи волосы — как молодая трава; горячий на солнце камень — шершавый, могучий, вечный. Слепые очень мало знают о мире, но то, что они знают, они знают лучше нас.

Игорь Филипенко читает в глазном кабинете одиннадцатую строчку в таблице, но вместе со зрением горца или пирата ему — не иначе как по ошибке — отпущено и осязание прирожденного слепца. И когда надо чисто обработать поверхность, он закрывает глаза, проводит ладонью — и перед мысленным взором появляется как бы карта с выступающими материками и впадинами морей. А дальше просто: шабрить материки, свести их к уровню океанского дна.

Не самое это тонкое дело — шабрить. А Игорь любит. Потому что здесь меньше всего приходится полагаться на измерения, здесь нужно чувство иметь — чувство металла. Шабрит Игорь всегда на себя (можно и от себя, многие считают, что такой способ легче, а по Игорю — грубо). Длинный шабер мягко пружинит под рукой, движется равномерно, без толчков, сводя на нет невидимые глазу материки. Бригадир поставил Игоря посадить шлифовальный круг в пиноль, но ведь сначала нужно сам пиноль отшабрить! А еще прежде шабрения запилить углы. Игорь взял личный напильник и осторожными движениями стал заглаживать мелкие заусенцы. (Личный напильник — некоторые с особым шиком произносят «личной» — это всего лишь такой напильник, который уже не драчевый, но еще и не бархатный).

Игорь считает, что работа по металлу — самая настоящая, самая естественная мужская работа. Была неровная, покрытая шлаком болванка (а еще раньше — руда!), ее ободрали, обточили — и вот уже новенькая блестящая деталь, которую приятно взять в руки; много деталей — и вот уже машина. К этому привыкли, а ведь если вдуматься — чудо!

Игорь любит фантастику. Да она ему почти и не кажется фантастической, он читает, как о чем-то естественном, близком; читает и соглашается: можно сделать, и такое можно сделать. Вся фантастика, все будущее исчерпывается для него двумя словами: можно сделать!

Все можно сделать! И все бы уже сделали, если бы труд не истреблялся. Экономисты подсчитали точно: по пятиэтажному дому каждому жителю Земли — вот сколько труда истребила война! А когда труд человека уничтожен, он и сам почти что убит. Сколько убитых даже среди тех, кто выжил! Для Игоря работа — понятие материальное; не только плоды работы, те, которые можно видеть, щупать, — нет, сама работа; она представляется ему чем-то вроде электрического поля, генерируемого человеком, поля невидимого, но существующего: вокруг одних людей оно напряженное, вокруг других — сходящее к нулю.

Игорю очень нравится, что он собирает станки-автоматы, — близкая к фантастике работа, это ясно каждому. Ведь один станок сделает работу десятков людей. А Игорь уже собрал, наверное, полсотни станков — выходит, он один работает за несколько сотен, если вдуматься. А пусть каждый будет работать так, как он. Получится снежный ком, цепная реакция, взрыв! И чтобы вся работа шла на пользу, не уничтожалась. При такой работе все близкое, все завтрашнее — и на Земле, и во Вселенной: очистить атмосферу Венеры, подвесить над холодными странами искусственное Солнце. Все можно сделать!

Иногда будущее казалось Игорю даже реальнее настоящего. Потому что там все логично. Игорь очень любит логику. Справедливость — это в конце концов высшая логика! И когда он встречается вдруг с нелогичностью — самое элементарное, смежники пришлют детали не в срок, да еще бракованные, — он теряется: зачем? кому это выгодно? Ну хорошо, летать вопреки Эйнштейну быстрее света сейчас еще нельзя (Игорь верит, что когда-нибудь будет можно), но есть вещи элементарные, которые обязательны в будущем, но которые вполне возможны и сегодня — просто чтобы все очень хорошо работали, не халтурили, ведь сами себя обманывают, — логично это или нет? Чтобы все уже сделанные изобретения шли в дело, приносили пользу, — логично или нет? Ну а если во всемирном масштабе: чтобы не уходил колоссальный труд на вооружения, чтобы сильные талантливые люди не проводили всю жизнь в армии, — логично или нет? И все это вместе составляет коммунизм. Поэтому Игорь очень хотел, чтобы поскорее был коммунизм, чтобы пожить в логике и справедливости, пока он еще нестарый. И не в технике дело, сегодняшней техники уже было бы достаточно для коммунизма, — все упирается в людей, в их нелогичность.

Игорь недавно дошел до мысли, что для коммунизма достаточно уже современной техники, раньше он думал, что нужны какие-то новые прекрасные открытия. Тогда было просто: будут открытия, и наступит всеобщая логика — коммунизм. Но когда он пришел к мысли, что хватило бы и современной техники, он растерялся, его стала особенно злить людская нелогичность. Раньше он считал, что человечество надо любить, он не задумывался над этим, но считал, что любит; а теперь ему стало трудно: столько нелогичных людей, каждый тянет в свою сторону — как их всех любить? И нужно ли?

У противников коммунизма в конечном счете только один довод: когда не нужно будет бороться за существование, исчезнет стимул для работы, прекратится прогресс. Они уверены, что миром правит голод. У Игоря у самого есть знакомые, которые терпеть не могут работать и охотно признаются, что, имей они возможность, — не ударили бы палец о палец.

Они признаются, а Игорь им не верит. Он верит только в то, что они не любят ту работу, которую им подбросила судьба. Приезжал к нему недавно дядя в долгий арктический отпуск. Приезжал с другом. Сначала они полтора месяца отдыхали на юге, потом двинулись в Ленинград. На юге они отдохнули изо всех сил, так отдохнули, что больше не выдержали и до Ленинграда добрались в немного нервном состоянии. А ведь в первые ялтинские дни не было людей счастливее. Сам дядя объяснил это так: как с водкой — счастлив после первой рюмки, а дальше пьешь в надежде снова поймать тот блаженный миг, а он все дальше и дальше. Сказать бы этим двоим — дяде и его другу, — что они обречены на пожизненный отпуск — да они убили бы на месте того, кто принес бы им эту новость! Пусть каждый, кто уверен, что ненавидит всякую работу, попробует напрячь воображение и представить, что ему предстоит ничего не делать, — абсолютно ничего, только потреблять удовольствия! — но не месяц, не даже год, а лет так примерно семьдесят пять. Вряд ли кто-нибудь вынесет такое. Другое дело, что есть работы, человека не достойные, есть работы, которые в наше время обязаны делать автоматы.

Самое обидное, что тот же дядя щелкнул Игоря по носу. Тот ему выложил все свои мысли, а дядя посмеялся:

— Ну и каша у тебя в голове. Но каша благородная, так что не тушуйся, племянник! У меня в твои годы что-то в этом роде бродило.

А в чем каша, не уточнил. Игорь обиделся: много таких сорокалетних, которые не принимают человека всерьез только потому, что ему восемнадцать. Ну а Игорь считает, что он прав. Только с тех пор не откровенничает.

Ну вот, пока думал, успел отшабрить пиноль. Игорь зажмурился и провел рукой по отшабренной поверхности. Хорошо. Можно бы и не проверять. Но для порядка взял контрольную рамку, приложил. Под рамкой расплылось — он быстро сосчитал — двадцать восемь пятнышек краски. Лучшего и желать нельзя! (Чем больше пятнышек, тем выше точность; для очень чистой поверхности считается достаточным двадцати.)

Теперь надо было сделать в пиноле несколько отверстий для штифтов. Игорь посмотрел в чертеже: 2,5 конструктор нарисовал. Нарисовал бы тройку, можно было сделать разверткой, а под два с половиной бери ребер. А их мало, таких реберов; Игорь свои бережет.

Набор реберов ему подарил старик Николай Кузьмич, когда ушел на пенсию. Смешной был старик, прозвали его «Как часы», потому что на всех собраниях, какая бы повестка ни была, он требовал слова и говорил одну и ту же речь:

— Ты мне так завод отладь, чтоб как часы. Чтобы цех за цех — как колесико за колесико. А то опять в конце месяца аврал? Ты работать не умеешь, а я штурмуй? Ты видал часы, чтобы которые одиннадцать часов стояли, а за двенадцатый все опоздание накручивали? В войну я тут и жил. Посплю под верстаком и снова на две смены заряжен. А теперь хоть озолоти. Ты участки отладь, а на аврал я ни в жисть не останусь. Для дела бы остался, а для глупости — ни в жисть!

(Николай Кузьмич знал, что надо говорить «жизнь», а не «жисть», но считал, что с трибуны «жисть» звучит убедительнее, потому что народнее: против народа же не пойдешь!)

Если вдуматься, справедливо он говорил, логично, но, когда Кузьмич шел к трибуне, многие заранее смеялись. Наверное, потому смеялись, что речь повторялась сама по себе, а авралы повторялись сами по себе — в конце кварталов и помесячно тоже. Директор во время речей Кузьмича всегда кивал головой, а потом первый аплодировал — а что ему еще делать, если у Кузьмича орден Красного Знамени и мастер он неповторимый, на заводах министерства его по всей стране знали? Но когда собрался наконец на пенсию (в семьдесят лет), проводили, кажется, с облегчением. От завкома подарили лодку с мотором: говори теперь, Кузьмич, речи о загрязнении воды и оскудении рыбы!

Вот тогда и достались Игорю ребера: присматривался к нему Кузьмич, учил и подарил инструмент при уходе. Теперь таких реберов не достать.

9

Мишке Мирзоеву заботливая жена дает с собой громадные завтраки. Остальные в перерыв идут в столовую.

Недавно директор столовой ввел НОТ: комплексные обеды накладывают заранее, расставляют на подносы — подходи и бери. В результате почти уничтожились очереди, но и обеды, пока стоят, остывают. Однако Боря Климович не может увязать эти два обстоятельства: он сначала хвалит директора, что нет очередей, а потом, поднеся первую ложку, ругает за холодный суп. Он и сегодня начал было ругаться, но показалась Лена с подносом, и Боря отвлекся.

— Плывет Леночка, походка лодочкой, — умилился он.

Лена шла с подносом к столу, где сидели ее девочки, но с готовностью остановилась. За двумя сдвинутыми столами обедала почти вся бригада Ярыгина. Кроме Мишки, не хватало еще Пети Сысоева: он со своей Тамаркой сидел отдельно в углу.

— А, Клечикова, — сказал Егор. — Садись, у меня как раз к тебе дело.

И пододвинул ей стул. Лене пришлось сесть между Егором и Васей Лебедем, хотя ей хотелось оказаться рядом с Филипком.

— Слушай, ты же у нас страхделегат. Я собрался Копченова навестить, надо и тебе тоже.

Савва Копченов был бригадиром до Ярыгина, но уже год болел. Вспоминают его не так уж часто, но Егор в самом деле хотел его навестить, поговорить о бригадирстве, а когда увидел сейчас Лену, то и вдвойне захотел. Есть в Лене что-то привлекающее взгляды. Многие, может, и красивее ее, но она милей. Раньше Егор просто запрещал себе на нее смотреть: раз у него Оля — значит, только Оля, но теперь он с Олей поссорился, может быть, навсегда поссорился.

— Так что давай. Ты — от профсоюза, я — от бригады.

Лена чувствовала — такие оттенки она всегда чувствует, — что не в одном Копченове дело, но как было отказаться? Копченов давно болен, она страхделегат — все правильно.

— И я пойду, — некстати вмешался Боря Климович, — мы с Саввой старые друзья.

— Зачем же сразу всем, — с досадой сказал Егор. — Мы бы сегодня, ты бы завтра — и другу твоему вдвое больше развлечений.

— Нет, я хочу сегодня.

Боря упрям, это всем известно.

— Ну тогда ты — сегодня, мы — завтра.

— Нет, я завтра не могу, — быстро сказала Лена. — Завтра у нашей Люськи день рождения.

— Ну, значит, все сегодня, — покорился Егор.

Редко бывает так, чтобы выходило не по его, и Егор помрачнел.

А Филипок молчал. Ел, головы не поднимал. Его бы позвать с собой! Лена — самая бойкая девчонка в цехе, а вот сейчас не знала, что придумать, чтобы позвать Филипка. Рядом с ним она сразу вспоминала, что ей уже двадцать два, что успела уже замуж сходить и обратно вернуться. Рассказали уже, наверное. А нет, так расскажут.

— Смотри, Леночка, наш-то стукнутый дает. Доход с котелком!

За соседним столиком давал представление электрокарщик Гриша. Он пренебрег комплексным обедом, взял десяток сосисок, поставил миску на стол, но сам не садился. Подойдет, съест сосиску стоя и ходит вокруг стола упругой походкой супермена. Интересующимся Гриша охотно объяснял, что, если во время еды ходить, пища перерабатывается не в жир, а в мышцы.

Лена нехотя взглянула и отвернулась.

— А ты, Леночка, разве не любишь мускулистых? — спросил Вася.

И этот липнет. Ну почему все к ней липнут?! Лена искренне забыла, что раньше ей это нравилось.

А у Васи не было никакой задней мысли. Ему нравилось так разговаривать, вот и все. Тем более рядом не было Нади, которая обязательно бы обиделась, если бы услышала, не разговаривала бы целый день. Надя ему даже нравилась, он не против гулять с ней, даже приятно, — но не все же время гулять. А Надя норовит его к юбке пришить, как Тамарка Петю Сысоева.

Лена ничего не ответила Васе. Посмотрела на Филипка, тот допивал компот. Допил, встал. И она встала.

— Куда же ты, — сказал Егор. — Как договоримся?

— Встретимся у проходной. Я в страхкассе денег возьму.

— Брось ты мелочиться. Куплю я чего-нибудь.

А Филипок уходил.

— Как хочешь. В общем, у проходной, — и она пошла за Филипком.

Догнала уже на улице.

— А что у тебя с матерью? Ты утром недосказал.

— Под машину неудачно попала.

— Вот теперь? Она в больнице еще?

— Нет, давно уже. И дома давно.

Видно было, что Игорю не нравятся расспросы. Но Лена не отставала.

— Она что — ходит? Или лежит?

— Ходит немного. По комнате.

— Так как же вы? Вы вдвоем? Или еще кто-нибудь?

— Вдвоем.

— Так как же? Тут женщина нужна. Помыть. А я и уколы делать умею. У меня мама сестрой работает. Я тебе помогу, можно?

Она боялась, что Игорь спросит: «А кто ты такая? Что тебе у нас надо?» Но он только пожал плечами.

— Давай, раз такая добрая.

Лена осмелела.

— А ты очень любишь маму, да?

— Надо, вот и ухаживаю. Куда деваться. А если тебе интересно, могу откровенно. — Он наклонился к ней и сказал шепотом: — Я на самом деле плохой сын. Я на нее злюсь за то, что она под машину попала. Нечего было бежать, где не полагается. И себе жизнь испортила, и мне. Только ты ей не говори. — Выпрямился и спросил уже громко: — Ну как, довольна?

— Врешь ты про себя, — сказала Лена.

— Не вру. Просто смотрю на себя честно.

— Сегодня прийти?

— Ты же к Копченову идешь.

Значит, расслышал все-таки! Запомнил!

— Я же у него недолго.

— Приходи, если хочешь.

10

Вася допил компот и повернулся к Климовичу.

— Ну что, Кащей, козла забьем? Я пойду забью на мусор, а ты подходи.

В красном уголке некоторые играли в шахматы, другие читали растрепанные «Огоньки» и «Крокодилы», но страсти кипели только вокруг домино. Вася с Климовичем уселись против Ароныча и Леши Гусятникова; Леша недавно закончил вечерний техникум и перешел из токарей в технологи, чем очень гордится. Борис Евгеньевич много раз выговаривал Аронычу, что тот за домино теряет авторитет, но Ароныч отмахивается:

— О работе мысленно подумать некогда, а про авторитет и вовсе в голове не умещается.

Это все отговорки, на самом же деле Ароныча непреодолимо тянет к шаткому фанерному столу, предназначенному для забивания козла; не раз уже столешница была пробита торжествующими игроками: «Мыльного ставлю! — Азичного! — Рыба!!» Тянет так же, как многих несчастных литературных героев притягивает сверкающая рулетка; впрочем, Аронычу его страсть не грозит разорением, потому что игра идет не на интерес, победа ценится сама по себе и побежденные уходят, осыпанные насмешками, и долго переругиваются, сваливая вину друг на друга: «Кто же с длинного конца слезает?!» — «Так если у меня шестеренок полная рука, а они на рыбу идут!» («Шестеренками» называются шестерки, тройки — «косяки», или «косушки», а к пятеркам непонятно почему прилипло название «миномет».)

Ароныч, против обыкновения, играл вяло: не сыпал обычными среди игроков прибаутками и кости не вбивал лихо в стол, а приставлял тихо, как малокровный. Смешивая кости после очередной партии (Ароныч с Лешей получили еще тридцать четыре очка), Вася спросил, сочувствуя, но с подначкой:

— Что грустный, Ароныч? Почечуй разыгрался?

Все знают, что за недуг мучит мастера.

Ароныч слабо кивнул.

— Объясни ты мне, Ароныч, — резвился Вася, — на что похожа боль при почечуе? На больной зуб похожа?

Ароныч только махнул рукой.

Вася непочтительно захохотал. Климович хихикал. Только Леша из уважения к начальству пытался сохранить серьезность.

— Что ж ты больничный не берешь? — спросил Вася отсмеявшись.

— Перетопчусь. Дома хуже. Работа отвлекает.

— А говорят, ты стесняешься, потому что в поликлинике хирург — женщина.

— А и тоже ничего хорошего женщине в наши почечуи смотреть. Ты мысленно подумай — твоей бы жене.

— Она себе сама специальность выбрала. Шла бы в ухо, горло, нос.

Через открытое окно в красный уголок ворвались крики: начался футбол.

— Чего там? — спросил Вася. — Нашему Петьке гол забили?

— Пендель взял, — прокомментировал Сашка Потемкин; он стоял у окна и смотрел, как с трибуны. — Пендель взял и содрал руку.

Действительно, Петя бросился за мячом слишком смело, а гарь действует, как хороший наждак.

Пенальти бил Пашка Цыбин, бил уверенно и пренебрежительно, не вынимая папиросы изо рта (играть с папиросой — это особый шик, понятный только футболистам «диких» команд), бил почти без разбега, коротко и точно, в нижний угол. Пете легче было содрать метр кожи, чем пропустить от него гол. До метра, правда, и не дошло, дело ограничилось полоской сантиметров в пятнадцать. Тамара выбежала из толпы зрителей, схватила Петю за руку и потащила в медпункт, не заботясь, есть ли Пете замена.

— Дура я, что разрешила. Дура! Больше ты в футбол не играешь!

Тамара была разгневана. Она несла Петину окровавленную руку торжественно и грозно, как вещественное доказательство; она, кажется, забыла, что злополучная конечность все же не оторвалась, что к руке по-прежнему приделан сам Петя, и ему приходилось идти боком и даже слегка согнувшись, чтобы сохранять в суставе анатомически возможный угол — без такой предосторожности к незначительной ране прибавился бы серьезный вывих.

Мишка Мирзоев только что доел огромные домашние бутерброды и вышел погреться на солнце. Увидев, как Тамара ведет Петю, он крикнул:

— Производственной травмой запишешь, или как?

— Идиотственной травмой! — в сердцах ответила Тамара и дернула Петю за руку. От неожиданного рывка у того мотнулась голова.

— Ты потише, — заныл Петя. — Больно же!

Мирзоев презрительно посмотрел ему вслед. Уж он-то никому не позволил бы себя дергать. Мирзоев уверен, что в своем доме хозяин — он, чем очень гордится.

Подошел Игорь Филипенко. Мишка показал ему на удаляющуюся пару.

— Видал? Повела! — в восторге обличения закричал он. — Как бычка повела! Современная трагикомедия. Ты, Филипок, еще пацан почти что, так ты запоминай. На тебя тоже вешаться будут, так ты сразу на место ставь. Сразу не поставишь — конец: запрягут и повезешь.

— А если любовь? — спросил Игорь.

— Ну и что, что любовь? Люби. Про себя люби. Будешь слишком громко о любви говорить, командира из тебя не получится. Она живо почует слабину. Про себя люби.

Мишка хотел добавить еще что-то назидательное, но кончился перерыв. Уже на ходу он повторил еще раз, постаравшись вложить в слова всю силу убеждения:

— Про себя люби!

11

Когда Ярыгин минут за пять до конца перерыва вернулся в цех, единственным человеком, кого он увидел на участке, был Мирошников. Рядом с ним лежал белый ацетиленовый баллон.

— Вот, — сказал торжествующий Мирошников. — Учись работать, бригадир.

Баллон только издали казался белым: кое-где краска припачкалась и выглядела серой, кое-где под действием времени в ней произошли неведомые внутренние превращения и она стала кремовой, местами просто облупилась.

Ярыгин наклонился, посмотрел резьбу — сбитая.

— А, так это тот самый. На кладовщика надавили?

— Уломал, — гордо подтвердил Мирошников. — Учиться тебе еще надо, Ярыгин. А пока все мне приходится. Пока вас научишь.

Ярыгин еще раз осмотрел резьбу.

— Ну чего ты? Сам вижу, что не первой свежести.

— Так нельзя с ним работать, Борис Евгеньевич. По технике безопасности нельзя. — Тихо сказал, почти виновато.

Мирошников все еще благодушествовал.

— Да брось ты. Всех дел там на полчаса. А потом обратно сдадим, чтоб никто и не видел. Учу тебя, учу…

— Но ведь все равно нельзя с ним.

— Ну, мне твои штучки надоели. Варить — и все! Точка.

— Не могу я разрешить, — так же тихо сказал Ярыгин.

Собирались с перерыва ребята, но Мирошников не обращал ни на кого внимания. Не стеснялся.

— Я разрешаю, а ты не можешь? Что ты городишь? Что ты на себя берешь? Кто ты такой? Комиссия на носу, а ты со своими бабскими страхами. Немедленно варить! Тотчас же! Я лично бегал, газ им доставал, а они ничего не желают делать. Где Сысоев?

Все были, а Сысоева не было.

— Где Сысоев? Что у тебя за дисциплина, бригадир? Учу тебя, учу. Где Сысоев? Чего молчишь? Какой ты бригадир, если не знаешь?

— Сысоев в медпункт пошел, — сказал Мишка Мирзоев. — Рука у него.

— Какая рука? Ему работать надо. Что с рукой?

— Ободрал на футболе, — поспешно объяснил начальству Потемкин.

— Вот что у тебя делается! Люди, вместо того чтоб работать, на футболе руки ломают! Вот где твое дело следить, бригадир!

— Футбол в перерыве никто не запрещал, — буркнул Ярыгин.

— Это ты не можешь запретить, а не в свое дело с баллоном лезешь. Что с Сысоевым? Сможет он работать или нет? Или я сварщика пришлю. Опять я найду сварщика, опять я! Звонить надо в медпункт, человека послать!

Посылать никого не пришлось — появился Сысоев с забинтованным предплечьем.

— Четверть часа рабочего времени, а он только является!

— Так я в медпункте, Борис Евгеньевич.

— Слышал о твоих подвигах. Работать можешь?

— Могу.

— Тогда ладно, прощаю. Сейчас быстро каркас доваришь, а там смотри. Если рука разболится, можешь раньше домой, разрешаю.

— Так ведь нельзя с этим баллоном, Борис Евгеньевич, — напомнил Ярыгин.

— Ты опять? Ты же слышал, Сысоев работать может. Можешь, Сысоев?

— Могу.

— Слышишь, может он!

— Не в его руке же дело, Борис Евгеньевич. Баллон негодный. По технике безопасности нельзя. Они вам, если хотите, официально скажут.

— Что мне их официальность! Мне дело нужно. Давай, Сысоев, без разговоров. Я в твои годы на таких керосинках работал, что и в музее не увидишь. В мыслях не держал, чтобы драгоценное здоровье беречь. И, как видишь, цел.

— Это не Сысоев разговаривает, — сказал Ярыгин, — это я.

— А я хочу с Сысоевым говорить. Он парень не трус, сразу видно. Если все по правилам и параграфам, то и вздохнуть свободно нельзя, верно, Сысоев?

Насмешка над осторожностью, над благоразумием безотказно действует на слабые души. Петя сделал уже движение в сторону недоваренного каркаса, но Ярыгин его удержал.

— Стой, Петя. Это просто так говорится, в запальчивости.

Бригадир держался с неестественным каменным спокойствием. А Мирошников вдруг тяжело задышал, лицо стало лиловым.

— Как ты разговариваешь! Забываешь?! Если на то пошло, я приказываю!

По странной случайности разом сделали паузу все молотки, сверла, зубила, напильники в цехе, остановился портальный кран, и во внезапно наступившей тишине «Я приказываю!» прозвучало, как взрыв петарды.

— А я не разрешу, — эти слова тоже пришлись на паузу, и, хотя были сказаны тихо, их расслышали от малярки до участка, где бригада Кости Волосова собирала слоноподобный карусельный станок.

И снова застучали молотки, завизжали сверла, так что продолжение спора слышала только бригада Ярыгина, да и то не вся: Филипок с Климовичем собирали на отшибе шлифовальный автомат. Остальные ребята, конечно, не работали.

— Как не разрешаешь?! Если я приказал?! Кто ты и кто я?! А план вам хочется? А премию вам хочется?

— План не пострадает. У нас еще шлифовальный не собран, многооперационный стоит. Не в рольганге счастье.

— Но мне нужен рольганг! Мне!

Мирошникова взвинчивало уже не только желание блеснуть перед комиссией (а одного этого желания было достаточно, чтобы мобилизовать всю его волю, всю страсть), нет, оказалась затронутой самая основа его личности, святая святых — авторитет! Он больше чем знал, он инстинктом чувствовал, что в сохранности авторитета он весь — с должностью, продвижением, властью; уничтожение авторитета равносильно уничтожению его самого, потому что не мыслит он себя без должности и перспективы продвижения. Авторитет же он понимает бескомпромиссно: что он ни прикажет, то и должно выполняться — без рассуждений, без разговоров. Слово — закон!

— Да кто же здесь хозяин?! — После криков, громов, петард последние слова были неожиданно произнесены шепотом. И потому прозвучали страшно: — Да кто же здесь хозяин, я спрашиваю?

— Вы хозяин, Борис Евгеньевич, вы. Но в пределах законов и инструкций. И принуждать моего рабочего нарушать технику безопасности вы не можете. Сам министр не может.

Умышленно ли приплел бригадир министра, стараясь сделать отказ более политичным (а ведь это ой как не просто — восстать против приказа начальника, ой как не просто, даже когда имеешь упрямый охотницкий характер, даже когда приказ не вполне законный)? Или, наоборот, от запальчивости министра затронул? Этого Егор и сам объяснить не может, нет у него привычки анализировать свои побуждения. Сказал и сказал — а вышло, что к месту сказал: сравнение с министром не то чтобы примирило Мирошникова с неожиданным отказом (знал он, что Ярыгин бывает строптив, но чтобы настолько!), но во всяком случае сделало этот отказ более приемлемым: раз препятствие непреодолимо даже для министра, значит, не позорно отступить начальнику цеха, отступить, сохраняя в целости авторитет, а такое отступление так же почетно, как отступление полка, сохранившего свое знамя. Да и что делать, как не отступить? Не втиснешь же Сысоеву насильно в руку горелку! То есть как раз Сысоеву можно бы и втиснуть, Сысоев бы не устоял, да уж больно бригадир негнущийся. И подумать только, что сам Мирошников его в бригадиры выдвинул, рекомендацию в партию дал — вот уж на свою голову! Но тут Мирошникову пришла в голову успокоительная мысль, что те, кто не гнется, рано или поздно ломаются: сломается и этот, занесет его — и сломается, а тогда можно будет назначить другого — гибкого.

Мирошников посмотрел на бригадира взглядом из тех, которые породили миф о Медузе Горгоне, молча повернулся и пошел. И многие действительно каменеют от таких взглядов, каменеют от страха, но Ярыгин только плечами дернул и пробормотал:

— Себя не уважать.

Ребята стояли над рольгангом с валками в руках, но дело не двигалось. Ясно, что у каждого есть что сказать.

— Давайте, ребята. Прения в перекур.

Не каждый месяц такое случается, охота бы обсудить. Но бригадир сказал, и пошла работа.

12

Каретка, на которую крепится пиноль, должна скользить но станине. А когда две металлические поверхности должны скользить одна по другой, тут не миновать притирки.

После обеда с Игорем работал Климович. Хотя тот гораздо старше и внешне держался покровительственно, когда доходило до дела, командовал Игорь. Он и сам не замечал, что командует, это выходило само собой. Если хотя бы двое работают вместе, они не могут быть полностью на равных, один невольно становится как бы бригадиром. Если бы Игорь осознал, что командует, он бы покраснел и стушевался, но он не осознавал — он решал, как лучше сделать, только и всего. Притирку Игорь, не колеблясь, поручил себе: он любит это дело.

Притирка — это целое священнодействие. Игорь отошел к своему верстаку, достал несколько банок и занялся алхимией. Он выложил в плошку, которую специально держал для такого случая, полстакана свиного жира и стал, размешивая, добавлять машинное масло. Масло сначала текло ручейками по поверхности (Игорь про себя называл эту картину: «Молочные реки, кисельные берега»), но постепенно равномерно пропитывало жир, который темнел и размягчался. Сначала он становился упругим, как тянучка, которая получается, если долго варить банку сгущенки (Игорь любит), потом вязким, как джем; еще масла, еще — и тут нужно уловить момент, когда смесь станет по консистенции как сгущенное молоко; не уловишь, пережижишь — начинай сначала, процесс необратимый: если снова добавлять для густоты свиной жир, ничего хорошего не получится — впрочем, с Игорем давно не случается, чтобы он пережижил. Потом он всыпал в полученную мазь корундового порошка — тоже на глаз, тоже надо чувствовать — и снова стал перемешивать. Сейчас почти все перешли на готовые пасты, хорошие пасты, ничего не скажешь, хотя многие старики их ругают, но старики, известно, уверены, что в старое время все делалось добротнее (Игорь раз подловил самого Кузьмича: «В твое время и телевизоры были лучше?» — «Ага, лучше!» — радостно подтвердил старик, и только когда все засмеялись, понял — покраснел, топнул ногой); Игорь, понятно, так думать не может, но уважение к своему чутью, глазомеру и собственным приспособлениям, секретам — это от стариков перенял. Потому и составляет пасту собственноручно.

Когда паста была готова — она так нравилась Игорю, что хотелось попробовать на язык, — он взял тяжелый чугунный притир (тоже от Кузьмича достался, так и прилипает к руке) и стал густо намазывать рабочее зеркало. Бутерброд получился аппетитный.

У Игоря вообще часто возникают вкусовые ассоциации; наверное, это пошло с детства: когда он первый раз услышал афоризм «уголь — хлеб промышленности», у него рот наполнился слюной, так живо он представил толстую сильную Промышленность, как она черпает горстями уголь и жует, жует — вкусно ей, сытно! И теперь, если бы его спросили, какой он, уголь, Игорь бы ответил: «Сытный».

Густо намазав притир, полюбовавшись, Игорь начал шаржировать. Шаржирование, которым занимался Игорь, не имеет никакого отношения к процветающему юмористическому жанру; нет, это занятие сугубо серьезное. Игорь яростно катал по чугунному зеркалу стальным катком, вдавливая микроскопические осколки корунда в невидимые глазу чугунные поры.

А Боря Климович в это время регулировал гидроцилиндр, который должен будет двигать каретку. За этими занятиями их и застал новоиспеченный технолог Леша.

У него острый взгляд, у Леши. Другому надо подойти, постоять за спиной, подышать в ухо, чтобы разобраться, чем занят слесарь, а Леша все разглядел издали. И еще на ходу начал кричать:

— Вы чего делаете? Технологическую карту не читали? Сначала надо червяк собирать!

Технологическую карту Игорь читал. Просматривал. И Боря просматривал. В принципе они признают, что технологи нужны. Конструкторы могут такое нарисовать, что и не сделать, им ведь нет дела, как делать, их интересует только — что. И тут святая обязанность технолога им это объяснить. Бывают, наверное, и другие случаи. Но это в теории. А на практике, когда опытный слесарь-сборщик берет технологическую карту?.. Он там должен вычитывать, что ему делать сначала, а что — потом? Но ведь опытный-то слесарь понимает сам, что сначала, а что потом! И потому карта раздражает, даже когда толково составлена. А ведь и не всегда составлена толково. Вот и Леша тут понаписал, чтобы сначала собирать червячную передачу, с помощью которой происходит тонкая подналадка, а потом каретку, которая обеспечивает грубую подачу. Для понимающего человека — чушь. И даже непонимающий поймет: каретка расположена ниже, так как же удобнее собирать — снизу вверх или сверху вниз?

— Слушай, Леша, — сказал Боря с притворной задушевностью, — ты токарь, и указывай, если хочешь, токарям. А к слесарям не ходи. Я уже двадцать лет слесарь, чему ты меня можешь научить?

— Я технолог, — упрямо сказал Леша. — И вы должны выполнять технологию.

— Ты токарь, Леша, токарь. — Боря говорил ласковым голосом, и это было Леше невыносимее всего. — То, что у тебя месяц как вечерний диплом, — это ничего не значит. Поработаешь здесь на должности десять лет — может быть, станешь технологом. А пока ты нуль. — И закончил резко: — И чтоб близко со своими поучениями не подходил, понятно?

— У меня такая работа, чтобы подходить близко.

Леша еще не настолько освоился со своей новой должностью, чтобы накричать, кулаком стукнуть. Поэтому он упрямо и даже чуть грустно твердил свое:

— У меня работа такая.

— Работу мы сделаем, — заверил Боря. — На «хорошо» и «отлично». А ты не позорься. Кому сказать, что червяка раньше каретки собирать, — со смеху лопнет. Иди учи токарей.

Игорь слушал Борю с удивлением. То есть в принципе Боря был совершенно прав, но Игорь никогда раньше не слышал, чтобы Боря был так смел и независим с начальством, хоть бы и мелким. У Бори бывали неприятности из-за прогулов и приводов в вытрезвитель, поэтому он старался быть тише воды.

— Чего это ты? — спросил Игорь, когда Леша отошел.

— Понимаешь, не могу! Всякая шушера лезет командовать. Знаю я эти вечерние техникумы. Сам кончал.

— Ты — техникум?

— Непохоже? Я уж потом закладывать стал.

— Чего ж ты сам техником не работаешь?

— А на кой? Бегать на подхвате, как этот Леша? Да и заработаю больше на сдельщине.

13

Недолго проработал Егор на участке после обеда: пришел Леша-технолог и сказал, что у Ароныча совещание бригадиров (на Климовича Леша жаловаться не решился, промолчал). Егор уже привык: половину времени работает, половину совещается. А иногда и что-нибудь дельное там услышишь — приятно узнавать новости первым. И вообще, когда много знаешь, уверенности в себе прибавляется.

Бригадир ушел, бригада сбавила темп. Чаще пошли перекуры. Обычно это не влияет: здесь бригадир, ушел бригадир — работа идет, но сегодня у всех было что сказать.

А скоро и сам Мирошников появился в цехе — легок на помине. Он появился, и бригада усердно принялась за рольганг. Взрослые уже мужчины, а сохранилось в них что-то от школьников.

Мирошников на территорию участка не вошел, но остановился поблизости. Остановился и стал смотреть по сторонам, словно экскурсант, а не начальник. Петя как заметил его издали, так и повернулся спиной, чтобы случайно не встретиться взглядом: все-таки стыдно ему было перед Мирошниковым, потому что в конце концов дело выглядело так, будто бы он струсил.

Петя повернулся спиной и потому не видел, что Мирошников, словно гуляя, обходит участок по дуге и что он уже не за спиной. Петя потянулся за подшипником — Мирошников смотрел прямо на него. Петя хотел было снова будто случайно отвернуться, но в этот момент Мирошников поманил его пальцем. Теперь поздно было делать вид, что он не замечает начальника. Петя медленно пошел к нему, не ожидая услышать ничего хорошего. Он забыл положить подшипник, так и шел, сжимая кольцо в руке.

Мирошников приветливо ему улыбнулся. И Петя невольно улыбнулся. Отошли куда-то страх и неловкость. Осталось желание сделать Мирошникову приятное. Вообще-то Петя скорее не любит Бориса Евгеньевича, но улыбка у того хорошая, обезоруживающая.

— Ну вот что, Сысоев, мы все тогда погорячились, наговорили лишнего… — Из слов Мирошникова выходило, что Петя тоже горячился и говорил лишнее, и хотя Петя прекрасно помнил, что молчал, сейчас он с готовностью принимал предлагаемую версию, потому что это звучало так, что горячиться и говорить лишнее в конце концов даже почетно, так как свидетельствует о неравнодушии и болении за общее дело. — Погорячились и ладно, не горячится тот, кто ничего не делает. Ну а теперь все успокоились, и я тебе говорю попросту: свари ты быстренько, не горячась, эти проклятые каркасы, и дело с концом. Работы там на полчаса, было бы о чем горячиться. Сделаешь?

Петя не мог отказать. Он был бы себе противен, если бы отказал. Действительно, о чем спорить? Такая малость! И не трус же он в самом деле.

И Петя побежал к шкафчику, где у него хранятся горелки, очки, присадочные, стержни. Ему было тем более легко согласиться, что он любил варить.

Натягивая шланги, он взглянул на резьбу у редуктора ацетиленового баллона, и она показалась ему вполне приличной. Ну побита чуть-чуть, но еще ничего. Странное дело: когда он смотрел на ту же резьбу час назад, она казалась ему никуда не годной. (Тут невольно возникает вопрос, который мучает и философов: видим ли мы всегда то, что есть на самом деле, объективную реальность, выражаясь на философском жаргоне, или наши глаза создают подчас миражи? Автор, не будучи, впрочем, философом, думает, что наше зрение зависит не только от качеств роговицы, хрусталика, сетчатки, но и от воли, трезвости или страсти; и благо тому, чьим зрением управляет собственная воля, собственная страсть, потому что часто мы, сами того не замечая, смотрим чужими глазами, причем бывает, что в короткое время успеваем попользоваться глазами разных людей, — вот и Петя, не подозревая об этом, сперва смотрел на баллон глазами Ярыгина, а потом — глазами Мирошникова.)

При сварке первое дело отрегулировать пламя. Сначала Петя дал избыток ацетилена, и сразу в факеле появилось и заиграло зеленое перо. Добавил кислорода — зеленое перо исчезло.

Пламя вырывалось из горелки упругое, четко очерченное — удивительный огненный нож, который может разрезать целое на части и соединять части в целое; и не что-нибудь разъединять и соединять, а символ прочности — сталь.

Петя коснулся огненным ножом — соединяющим ножом, даже больше: приживляющим ножом, потому что для настоящего металлиста она живая, эта сталь, — коснулся огненным ножом металла, и металл начал шипеть, плавиться. Под горелкой образовалось крошечное озерцо.

Петю волнует запах сварки, запах металла. В учебниках написано, что сталь не имеет запаха и чугун не имеет запаха, а сколько их на самом деле — металлических запахов! И пусть педанты говорят, что от конвертора пахнет сернистым газом, в литейке примешивается запах земли, в металлорезке — горелого масла, нет, металлы пахнут, металлы! Ведь существует же морской запах, а морская вода сама по себе без запаха и в открытом море как раз морем-то и не пахнет, морем пахнет у берегов, ибо это запах гниющих водорослей, рыбы, запах смолы и мокрых сетей, — но все-таки пахнет морем, и сами моряки так говорят, хотя уж для них-то этот запах символизирует возвращение на сушу. Так же сталь пахнет, чугун, медь, и волнуют эти запахи так же, потому что они неотделимы от биографии, от судьбы.

Петя быстро сделал несколько прихваток и повел основной шов. Варит он всегда правым способом, в этом своеобразный шик, потому что левый вроде считается легче; и выглядит правый шов аккуратнее, потому что ведешь ровно, без раскачки. Мастера сразу узнаешь по почерку, распишется своим швом не хуже, чем авторучкой в ведомости.

Раньше Петя работал чистым сварщиком, и не где-нибудь, а на Балтийском заводе. А уж там качество дай! Но встретил лучшего друга, Васю Лебедя, и тот его уговорил на станкостроительный. А Петя — человек легкий, отказать другу не умеет, да и ездить сюда ближе. Со стороны глядя, может, и не такие основательные причины, ну а для самого Пети — вполне достаточные. Да и если всегда глубокие причины искать… Захотел, р-раз — и решился. Хорошо быть легким человеком. Вот и специальность заодно получил новую. Слесаря были нужны — и опять его уговорили. Да и скучно же всю жизнь на одном месте, всю жизнь одно и то же дело. А веселье иной раз дороже денег.

Петя заканчивал последний шов, когда за спиной раздался выстрел, точно лопнул передутый детский шарик, и сразу погасла горелка, а сзади угрожающе наползало шипение мощностью в десять кобр. Шипение, которое через секунды перешло в рев реактивного самолета.

Петя оглянулся. Из верхушки ацетиленового баллона била огненная струя! (Даже не редуктор сорвало — главный вентиль!) Потом баллон качнуло, зажим отлетел, баллон упал, увлекая всю стойку, и попер на Петю. Теперь это был уже не мирный баллон, а ракета; огненная струя напором в четырнадцать атмосфер разгоняла его. Петя отскочил, баллон ударился в каркас, отлетел, развернулся, понесся обратно, толкнув на пути кислородный баллон. А ведь в том не четырнадцать — сто пятьдесят!

Это был тот момент, когда ноги обгоняют саму мысль. Петя не успел подумать, что же ему делать, как был уже наверху, на эстакаде. Как он туда взбежал, он решительно не помнит.

14

Совещание в конторке у Ароныча дошло до той стадии, когда все сказано, но закрывать еще как бы рано, несолидно. Поэтому Егор не очень слушал. Он рассматривал узоры листьев аралии, закрывавших половину окна.

В конторку не влетел — встрелился — паренек-подсобник:

— Пожар! Баллон лопнул!

Паренек был в синей спецовке, но, казалось, он принес на ней отблески пламени.

Егор выбежал впереди всех.

Из своего кабинета нелепо, боком выпрыгнул Мирошников и, низко согнувшись, побежал в цех, мелко, но быстро перебирая ногами. Так они и добежали до пожара вместе.

Паренек с испугу преувеличил. Настоящего пожара не было. Горел только инструментальный шкафчик, в котором Сысоев хранит свои принадлежности, — потеря не велика. Других деревянных предметов поблизости не было, так что огню не находилось подкормки.

Баллон метался по участку белой ракетой. Он ударялся о каркас, о стену, о стоявшие тут же неизвестно зачем электромоторы, отлетал, поворачивал, несся в другую сторону, снова во что-нибудь врезался. Сварочный участок выделен особняком, так что баллон не мог вырваться из замкнутого круга. Кислородный баллон лежал тут же. Иногда баллоны сталкивались, и тогда раздавался высокий зловещий звон. Иногда реактивная струя на миг упиралась в него, но, к счастью, тут же уходила в сторону.

За спиной Ярыгина толпились ребята.

— Все назад! — закричал он. — Все назад! Рвануть может.

Они нерешительно пятились, а он, повернувшись, толкал их руками, как толкают из раскисшей колеи забуксовавший автобус.

Сзади тянулся Мирошников.

— Ребята, цех спасать надо. Кто герой?

Вася Лебедь подался грудью вперед.

— Стой! — Егор схватил Васю за плечо. — Стой! Героизма я не допущу.

И он толкал сгрудившихся, забуксовавших ребят все дальше и дальше.

— Рука, держи его! Помоги!

Мишка Мирзоев, Железная Рука, только что сам не знавший, отступать ли ему или идти укрощать взбесившийся баллон, схватил одной рукой Васю, другой рукой и грудью стал теснить ребят.

— Куда?! — гремел сзади Мирошников. — Куда? Имущество спасать!

— Назад! — Егор готов был бить в упрямые груди и плечи. — Там кислород. Назад!

Прибежали девочки. Лена висела на Филипке, хотя тот вовсе и не пытался вырваться. Надя — на Васе. Оля скатилась с крана, схватила Егора.

— Прячься, ну что ты, прячься!

Егор с Мишкой уже оттолкали забуксовавшую бригаду достаточно далеко, но женщинам хотелось спрятать их еще дальше, глубже, безопаснее.

— Лебедь, ты же моряк был! — взывал Мирошников. — Колпак навинтить предохранительный!

— Не пущу! — истошным криком зашлась Надя. — Не пущу!

— Я и сам не пущу, — устало сказал Егор.

За спинами ребят подпрыгивал низенький Ароныч.

Сюда уже не достигали отблески газовой струи, но казалось, пламя пляшет по лицам.

Вдруг словно проснулся Ароныч. Куда делись бабьи причитания!

— Все в укрытие! — закричал он тонко, но властно. — Оставить цех! Властью, данной как мастеру! Эвакуировать!

И подействовало. Отошли еще дальше. Как мгновенно разносятся слухи! И как преувеличиваются в них беды! В цех вбежала Тамара.

— Что с Петей? Обожгло?! Ослепило?!

Только сейчас заметили, что Пети нет. Неужели все убежали, не заметив лежащего обожженного Петю?! Неужели по нему, беспомощному, хлещет реактивная струя?!

Вася Лебедь оторвал от себя Надю.

— Я его вытащу!

— Рука, больше никого не пускай! — и Егор побежал за Васей.

По-прежнему яростно металась белая ракета. На голубых боках кислородного баллона кое-где появились коричневые пятна. Дымились стоящие здесь неизвестно зачем электромоторы. Пети не было.

Пети не было!

Надо было уходить. Скорей уходить! И невозможно было уйти без Пети. Вдруг он тут, вопреки всякой очевидности тут, лежит в каком-нибудь темном углу?! Горящий ацетилен слепит глаза, трудно осмотреться как следует! Невозможно было им уйти, потому что невозможно им будет жить, если они уйдут второй раз, оставив погибать беспомощного друга!

Какие зловещие коричневые пятна! Обожженная краска. Кислород нагрелся, давление возросло. Сколько еще секунд до взрыва?!

И вдруг самозванная ракета остановилась. Реактивная струя еще хлестала из нее, но давление упало. Вой стал тише, басовитее. Струя хлестала сантиметрах в двадцати мимо верхушки кислородного баллона. Остановись ракета чуть под другим углом — и неподвижное пламя уперлось бы в голубой бок. И тогда — конец.

Струя укорачивалась на глазах, вой перешел в шипение. Ацетилен в баллоне кончался. Все. Пламя погасло. И в тишине слышалось только негромкое, совсем другого тона шипение. Это шел кислород из редуктора.

А Пети в самом деле не было.

Подошел Мирошников, бросился к электромоторам.

— Сгорели! Обмотки сгорели. Ну, Ярыгин, ты за это ответишь! Спасательные работы сорвал.

— Это вы ответите, что на негодном оборудовании заставили работать!

Как Егор его ненавидел! Всего — нелепую лысину с чубчиком, широкие скулы и маленькую челюсть.

— Я? Я не заставлял! — никогда еще на лице Мирошникова не было такого решительного выражения. — Не заставлял, запомни. Посоветовал, и все. Он сам решил.

— При мне дело было.

— При тебе я его просил. Он отказался, я ушел. А потом он сам решил. Сознательность заговорила, не хотел подводить цех.

— Да вы… да вы!..

— Не нервничай, Ярыгин, не нервничай, помни, что нервные клетки не восстанавливаются.

Тамара схватила Егора за плечо.

— Где Петя, где?!

Егор беспомощно оглянулся и увидел Петю: жалко улыбаясь, тот спускался с эстакады по железной лестнице, держась за красные, как хоккейные ворота, перила. Неудавшийся вратарь. Тамара бросилась ему на шею.

Ароныч горестно вздыхал над сгоревшими моторами. Егор надвинулся на него.

— Слышал? Он теперь хочет с больной головы на здоровую!

От пережитого Егор еще плохо соображал, ему казалось, все должны быть на его стороне, он не принимал в расчет, что Ароныч может искренне думать иначе, да и зависит Ароныч от Мирошникова больше, чем Егор.

— Поговорить бы с ним как с мужчиной, а, Ароныч?

— Обожди, Ярыгин, не нервничай. Говорят, нервные клетки не восстанавливаются.

— Дались вам мои нервы! Все заботятся о нервах! Что здесь, цех или больница?!

15

У проходной Егор ждал Лену — идти навещать Копченова. И Боря Климович вертелся тут же, не раздумал. Появилась Лена, сказала:

— Пошли, мальчики, — и взяла обоих под руки — уравняла.

По дороге купили апельсинов; Лена настаивала еще и на букете цветов, но Боря сказал:

— Знаю я его. Испугается. Скажет: вы что — на похороны?

— А что с ним такое?

— Не знаешь? А еще страхделегат. — Егор обрадовался, что может объяснять, поучать ее. — Болезнь новую придумали. Не сразу и выговоришь правильно: «коллагеноз».

— Ну и что?

— Плохо. Новые болезни всегда сильно действуют. На инвалидность перевели.

— А берегся всю жизнь, берегся! — злорадно сказал Боря. — Ни выпить толком, ничего. Вот и доберется. Только зря у нас в курилке плакат висит. Ты ведь, Леночка, не была у нас в курилке? Ваша сестра почему-то в уборной курит. В человечье легкое вцепился рак и подпись: «От куренья семейная драма». А кто-то приписал: «И от невыполнения плана». Это-то вернее: настоящая драма, когда премии не платят.

— Так ведь и правда вредно, — добродетельно сказала Лена. — Наука доказала.

— Наука! А я тебе так скажу: понемножку курить опасно, вот как вы, бабы, балуетесь, потому что поначалу табак только разрыхляет внутренности, а если прокуриться как следует, тогда все внутри задубится, а уж тогда не то что болезнь — серная кислота не проймет.

Егор засмеялся:

— Тебя давно в медицинской академии ждут.

— Очень нужно. Они там только собак бьют. А если курить — здоровью вредить, как везде у нас пишут, то почему мой батя меньше трех пачек не курил, а чтоб простудиться — хоть на морозе мог спать, а? И спал не раз с перепою. То-то и дело, что за него простуде никак было не зацепиться. Простуда рыхлость любит, а он — дуб!

— Чего ж он до ста лет не живет? Раньше времени умер.

— Чего! Срок, значит, пришел. Выпил чего-то вместо спирта — вот и отдал концы. А так бы жил до ста.

В комнате у бывшего бригадира пахло лекарствами и еще чем-то неприятно сладковатым. Шторы задернуты, горит ночник.

— Чего это ты в потемках? — с порога спросил Егор. — День на дворе.

— Для меня теперь что день, что ночь, — сказал Савва слабым голосом. — Да, пришел мне конец, отгулял. Врач ко мне и не хочет заходить. А чего ему заходить? Кому охота с безнадежным возиться?

— Что ты, Савва, ты еще нас переживешь! — с фальшивой бодростью объявил Боря.

— Да бросьте вы о болячках, — перебил Егор. — Мы к тебе посоветоваться. Сегодня Мирошников такое отколол! Представляешь, притащил Петьке гнилой баллон…

— Мне теперь не до этого, — не дал себя отвлечь Савва. — Как подумаю, что и до пятидесяти не дожил… Думаешь, я ночью сплю? То под вздохом кольнет, то кости начнут ныть. Так не лечь, так не лечь.

— Обожди, ты послушай. Вот еще такое дело: на прошлой неделе является на участок главный технолог, а с ним девочка с секундомером. Такая, знаешь, фря…

— Мне теперь разве интересно?

А Лена в это время молча сновала по комнате — что-то прибирала, вытирала, переставляла.

— У меня вот сегодня с утра в боку колет. Вот здесь. — Савва приподнял рубашку. — А если хоть грамм поем — изжога. Такая изжога, будто весь желудок загнивает и пахнет, как тухлое мясо. Вот понюхай, как у меня изо рта пахнет.

— Ну знаешь! — Егор вскочил. — Зануда ты! Кому интересно, как ты пахнешь!

Савва приподнялся. С ввалившимися глазами, худой, он был похож на мученика со старинной иконы.

— А зачем ты пришел, если тебе неинтересно?! Зачем пришел, если посочувствовать не можешь?

— Затем, что думал — ты человек. А настоящие люди о своих болячках только врачу говорят, и то неохотно. Что я — вылечу тебя? Так зачем говорить напрасно?

— Так ведь умру я скоро.

— Ну и что? Будь человеком до конца!

— Не умрешь ты, Саввушка, не умрешь. И не такие поправляются, — засуетился Боря.

И долго еще рассказывал про силу новых лекарств и тут же про старичка из Вырицы, который лечит травами. Егор отошел к окну, приоткрыл штору.

Наконец вышли на улицу.

— Бессердечный ты, — сказал Боря.

— А зачем врать? Ну умрет, так напоследок надо вдвойне жизнью интересоваться. А он наоборот: еще жив, а все равно что умер — ничем не интересуется, кроме тухлого запаха.

— Все равно бессердечный, — сказал Боря. — Что тебе, жалко утешить?

— Не люблю врать.

Боря махнул рукой:

— У ларька с пьяницей поговорить — и то душевнее.

И пошел в другую сторону.

— Правда, Егор, зачем ты так? — сказала Лена.

— Да что такого?! Оставайся до конца человеком — вот чего хочу. Павлов умирал и ощущения свои диктовал! Вот человек.

— Ну а Савва так не может. Ну и что?

— То, что плохо. Себя надо уважать.

— Чего ж ему — радоваться, что до пятидесяти не дожил?

— Во-первых, он еще не умер. Будет самое сметное, если и правда нас переживет; не рак все-таки. Ну, а во-вторых, раз судьба такая, так встреть судьбу с достоинством! Слыхала, парня с «Арсенала» убили? Пристала шпана к его девчонке, а он заступился. Тоже судьба: пошел бы другой улицей, ничего бы не случилось. А ведь мог бы уйти, ее бросить, они ему, говорят, предлагали. Такой бы Савва ушел. И сказал бы: «Что я мог сделать, когда их семеро». А он остался. Потому что себя уважал. Как бы ему потом жить?

— Может, любил просто? Не думал про уважение. И скажи, ты уверен, что заступился бы?

— Знаешь, это все-таки похоже на подвиг, а смешно про себя сказать: я уверен, что смогу совершить подвиг! Надеюсь, что смогу. Но пока не приходилось.

— Уж так ты все время прав. Хоть бы засомневался когда-нибудь.

— А вдруг и в самом деле прав? Что я, с Мирошниковым сегодня не прав был?

— Прав.

— Вот видишь. И с Саввой нрав. Ты не привыкла, чтобы с человека достоинство требовать. А надо. Так что и с Саввой прав.

— Все равно надо иногда сомневаться на всякий случай. Ведь вдруг когда-нибудь и неправ окажешься. А двинешь напролом.

— Много сомневаться, так ничего и не сделаешь. Будешь только сидеть и сомневаться. Чехов про таких писал. Проходила небось по литературе.

— Ну, значит, ты и про Чехова прав. Ну пока, вон мой трамвай.

Егор не выпустил ее руку.

— Погоди. Я думал, мы в кино.

— Нет, я занята, извини.

— Ну чего занята, пойдем! Чем ты занята?

— Интересно! Что ж, я дурнушка? Что ж, у меня свидания быть не может?

Вот такой она Егору особенно нравилась. А то пустилась в рассуждения.

— Устрой со мной свидание.

— Мы с тобой уже сегодня свиделись, хватит.

— А завтра?

— Завтра у Люськи день рождения. Приходите с Олей.

— Я один приду. Мы с ней — все.

— Вот видишь, ты какой: был с Олей, а теперь — все. Как бедной девушке тебе верить? Пусти, вот еще один мой трамвай.

Лена высвободилась и побежала.

Егор не ожидал, что всерьез убежит, думал, просто кокетничает. Он привык, что его девушки ценят.

А Лена приехала к Филипку и устроила у них в комнате уборку. Его мать все время охала и благодарила, а Игорь возился с какими-то инструментами и почти не обращал на нее внимания. А ей и это нравилось: раз занялся своим делом, значит, считает, что все в доме нормально, что так и должно быть.

Но все-таки проводил потом.

Чинно, по-пионерски.

16

Собраться сговорились в шесть у Нади и Люси в общежитии. Общежитие новое, квартирное, то есть обыкновенный дом, и в каждой квартире поселяют по шесть человек: по трое в комнате. Надя с Люсей живут вместе, а третья койка пока пустует.

Петю Сысоева как виновника вчерашней истории приговорили прийти раньше и отправили за пивом. Люська сунула ему два ведра, хихикнула:

— Тебе бы еще коромысло.

Пока Петя ходил, Люська и Надя успели переодеться и накраситься. Если бы захотели, успели бы и ванну принять, потому что, хотя ларек за углом, ходил Петя долго.

С бидончиками или оплетенными бутылями из-под «гамзы» в пивной очереди стояли многие, но два ведра! Петю встретили с почтением. Убеленные старики стали вспоминать, где и когда им удалось налиться пивом, но говорили как-то неуверенно, заискивающе — так, наверное, вспоминали свои походы дряхлые витязи в присутствии молодого Алеши Поповича. Петя был горд и светел, так что даже пожалел, когда примерно через час подошла очередь.

— Сорок кружек! — провозгласил он.

Из будки испуганно выглянула полная женщина с удивительно белой кожей — недаром пиво широко используется в самодеятельной косметике, — выглянула и ахнула:

— Да ты у меня один все пиво выпьешь! Ой, милый, и ведра-то припас эмалированные!

Она зазвала его в ларек и, пока в кружках оседала пена — пена осядет, хозяйка дольет и только после долива опрокидывает в ведро, все честно! — говорила на распев:

— И все к Макарьевне приходят, все пиво пьют, и молоденьких много, и красивых вроде тебя, все — спасибо, а никто не скажет: «Пойдем, Макарьевна, посидим с нами».

Говорилось, конечно, в шутку, но как бы и всерьез. Петя знал, что никуда он ее не пригласит, нельзя, да и сама Макарьевна не ожидает никакого приглашения, а все-таки приятно было слышать, что он красивый. Петя вышел из ларька самоутвержденный, но с сомнением, не обсчитала ли его говорливая Макарьевна на две кружки: вроде после тринадцатой сразу пятнадцатую объявила, и потом после тридцать второй… Но, конечно, он бы никогда не решился пуститься в низменные объяснения с такой приятной женщиной.

— Не споткнись! — кричали ему вслед из очереди. — Не то пивом умоешься!

По лестнице навстречу ему спускалась маленькая старушка; увидела, заговорила оживленно:

— С полным встретился, с полным. Быть мне с прибытком.

Пока Петя ходил, почти все собрались.

— Ура-а! — закричал Вася, увидев своего приятеля. — Пиво притопало. Налетай!

— Обождешь, — отогнала его от ведра Надя. — Подождем всех.

Ждали Егора и Петину Тамару. Тамару, правда, ждали не очень: во-первых, это Петино дело, во-вторых, всем известно, что она по три часа накручивается и всюду опаздывает. Так что ждали Егора.

— Ему еще будет за вчерашнее, — сказал Потемкин. — Может, уже вызвали на ковер.

Потемкин любит предрекать неприятности.

— Где сядут, там и слезут. — Мишка Мирзоев, наоборот, оптимист. — Все по технике безопасности. Нет такого правила, чтоб на газовую струю колпак надеть. Да и невозможно при таких атмосферах.

Скоро пришел и Егор. Люся руками всплеснула:

— А где же Оля?

Люсе всегда хочется, чтобы у всех все было хорошо. Надя дернула ее за рукав.

Егор ничего не ответил, прошел в комнату. Оля сегодня пыталась было с ним заговорить — случай как раз подходящий, — но он ответил сухо, повернулся и пошел от нее. Не умеет он прощать, не умеет забывать. Не дано.

В комнате Вася играл с Филипком в шашки. Тут же стояла Лена и следила, чтобы Вася не подвинул две шашки разом (с ним такое бывало). Увидев Егора, Вася вскочил.

— Все, больше не ждем! — и смахнул шашки.

Егор появился кстати, потому что Вася проигрывал, а проигрывать он не умеет: мрачнеет и обижается.

И стали рассаживаться.

Лена смотрела, куда сядет Филипок. Тот скромно уселся на гладильную доску около Мишки Мирзоева. Лена обрадовалась: это было еще одно доказательство, что у Филипка никого нет. Да она и так знала. Она перешагнула через доску и села рядом с ним. Когда она шагала, короткая юбка совсем уползла наверх; Лена покосилась на Филипка: заметил? — нет, не заметил. «Совсем ребенок», — умилилась она.

Как только она села, рядом с ней оказался Егор.

— Ну? — Егор по-хозяйски оглядел стол. — Все? А сама Люся где? Зовите Люсю.

— Люсенька! — в несколько голосов закричали и Потемкин, и Мишка, и Вася — словно ждали команды.

— Иду! — с оживлением и готовностью отозвалась та из кухни. — Иду! — повторила раскрасневшаяся Люся, входя. — Горячее в духовке на малом огне оставила, пусть томится.

Мишка разливал белое, а пивные кружки тянулись к Пете. Добротные керамические кружки с зеленым незатейливым узором по коричневому полю — их только что подарили Люське.

Петя щедро черпал пиво и выстраивал полные кружки в ряд. Пена смачно шлепалась на пол. Егор поднял рюмку.

— Ну, за Люсеньку. Чтобы всегда была такая же красивая и добрая.

— Ой!

Выпили и потянулись к пиву. Хорошо полилось пиво. Женщины отпили и поставили кружки, а мужчины все дальше запрокидывали головы, все круче наклоняли кружки — пока не скатились в жадные рты последние капли.

— Давай по новой, — заторопился Мишка. — Выпьем за дорогого Бориса Евгеньевича, чтоб ему провалиться.

— Стоп! — Егор ударил ладонью по столу. — Стоп! Чтобы сегодня ни слова о Мирошникове. Сегодня наш вечер, так чтоб не портить. Пусть у него за нас голова болит, а для нас его нет. Не существует. Испарился!

— Правильно! — закричал Вася. — Чтоб ему в штаны оса влетела!

Надя дернула его за руку.

— Хватит! Я же сказал, ни слова о нем. — Егор снова хлопнул по столу. — Разливай, Мишка. Давайте выпьем вот за что. Пока соображаем. Вот мы собираем автоматы. А что, если мы рубим сук, на котором сидим? Вдруг насобираем столько автоматов, что сами не понадобимся?

— За что же пьем? — Вася, опередив всех, глотнул. — Чтобы больше автоматов или чтобы меньше?

— А-а, — торжествовал Егор, — вот и подумаем! Или мы жрать сюда пришли?

Непривычное предложение подумать за столом повергло всех в молчание.

— Ну так что? — нетерпеливо стукнул кружкой Егор.

— Я на «Союзе» после армии работал, — сказал Мишка Мирзоев, — заказали нам глушитель для компрессора, потому что жильцы в соседних домах очень против него шумели. Ну а глушитель этот сволочной, вроде как труба миллиметров двести диаметром, или, скорее сказать, цилиндр. И надо в нем сверлить отверстия. Семь тысяч отверстий, понял? Ну я раз за смену просверлил тысячу, и все пневмодрелью. Тысячу за смену! В пятницу сверлил, а всю субботу от этого дела вроде как что-то крутилось в мозгах. Вот какая бывает работа. Тысячу отверстий, а цилиндр из шестимиллиметровки. Где он, твой автомат?

— Ну для этого как раз автоматы есть. Не о том речь.

— А для меня о том. Сверлил-то я, а не автомат.

Вася Лебедь нетерпеливо махнул на Мишку, точно закрывая ему рот.

— Твоя история простая. А вот вы мою послушайте. Вроде басни. Но факт. Пришел наниматься лекальщик шестого разряда. Мастер ему говорит: «Сделай куб, посмотрю, как ты работаешь». Ладно. Неделя проходит — делает. Две недели — все делает. Через три недели приносит куб. Сделал, значит. Мастер взглянул, говорит: «Сделано чисто, но мне не надо таких лекальщиков, которые три недели один куб делают». Лекальщик говорит: «Не надо, так не надо». Повернулся и ушел. А мастер куб себе на стол поставил. Стоит. Раз толкнул нечаянно, а из куба другой куб вываливается. Рассмотрели, а там одиннадцать кубов друг в дружку вложены — как матрешки, а у наибольшего всего сто миллиметров сторона. И так пригнаны, что мастер не заметил сразу. Во!

— Притирку, значит, сделал. — Потемкин объявил это с таким победоносным видом, будто в притирке вся мораль Васиной басни.

— Если кому автоматов не бояться, так Филипку, — сказал Мишка. — Я на что хотите заложусь, что ему среди нас долго не быть. Еще года три потренируется, и заберут его куда-нибудь на особый завод, где собирают спутники со сверхчистотой и сверхточностью, все равно как всех теноров в Большой театр забирают.

— Вот! — провозгласил Егор. — Вот в точку. Это в мой тост. Значит, есть такие, которых можно заменить автоматами, а есть — которых нельзя. Пьем за то, чтоб все мы стали незаменимыми.

— Не надо, чтобы все, — сказала Лена. — Я думаю, лет через сто, когда этих наших автоматов разведется как собак, рабочих останется совсем мало, и только такие, как Филипок. Может, один на шесть инженеров. И ценить их будут, как художников. Значит, за Филипка и пьем.

Она придвинула свою рюмку к его и быстро их поменяла. Филипок не заметил. Он был слишком смущен тостом. Покраснел. Но нашелся, что ответить.

— А я думаю не так. Потому что если он такой уж художник, ему обидно слепо делать то, что нарисует другой. Ему захочется свое выдумать. И конструктору обидно только чертить, ему захочется свою мысль руками пощупать. Наверное, это неизбежно, что сейчас разделение: инженеры только чертят, рабочие только точат. Ну а когда-нибудь перестанут разделяться. Потому что руки — они тоже думают, они голове подсказчики. Лена про художника сказала, так художник — он как раз пример того, про что я говорю: ведь не бывает так, что один обдумает картину, объяснит, а другой по его объяснению возьмет кисти, краски и нарисует. Нет же! Сам думает, сам смешивает краски, сам кладет на холст; и думает не отдельно, заранее, а все сразу — во время мазка думает. Вот так будет, я представляю. Вот.

Филипок обвел всех взглядом и увидел, что имеет успех. Он загордился и первый поднял рюмку.

— Вот и выпьем по этому поводу! — подхватил Мишка.

Люся внесла жаркое. Мишка поглядывал на нее все умильнее. Стоит ему хоть слегка выпить, и он сразу начинает влюбляться. Жена знает такое его свойство и старается одного на вечеринки не отпускать. Сегодня Мишка ее обманул, сказал, что собираются бригадой — чисто мужская компания.

— А танцевать когда будем? — спросил Мишка.

— Поешь сперва, — Люся слегка шлепнула его по затылку. Он ей тоже нравился, она прощала ему, что женатый, — значит, такая у нее судьба несчастная.

Раздался звонок — пришла Тамара. Она обиделась на Петю за то, что тот, вместо того чтобы прийти с нею, согласился идти за этим дурацким пивом. И в наказание опоздала даже больше обычного. Увидев в дверях его отчаянное лицо, она сразу поняла, что наказание удалось. И улыбнулась особенно нежно: чтобы сильнее почувствовал, какое счастье она ему несет.

— Я так торопилась, так бежала!

Рыжие джинсы в обтяжку, тонкая талия, перетянутая широким ремнем, значок-кораблик, поднятый грудью, как высокой волной! Петя разом забыл вчерашние неприятности.

Филипок раскраснелся и осмелел.

— Я вчера посмотрел в энциклопедию, что там пишут про наш рольганг, — рассказывал он Лене, но так громко, что все слышали. — А знаешь, какое там соседнее слово? Рольмопс! Смешно, правда? — И, уже обращаясь ко всем, спросил: — Кто догадается, что такое рольмопс?

Лена смотрела с уважением: он еще и энциклопедию читает!

— Так что такое рольмопс, а?

— Наверное, такой мопс, который в цирке играет роль, — сказал Вася.

— Иди ты, — разозлился вдруг Потемкин, — я знаю, мне дед говорил: это собака, дрессированная на кротов.

Филипок покачал головой.

— А я тебе говорю — на кротов!

Такое уж свойство у Потемкина: ни с того ни с сего бросается в спор неизвестно о чем, и чем меньше знает о предмете, тем яростнее спорит; даже нельзя назвать это спором, потому что Потемкин почти не приводит доводов, он утверждает и требует, чтобы с ним соглашались.

— Люся, — закричал Филипок, — это тебя касается!

Люся появилась на пороге с подносом: из остатков она успела наделать новых бутербродов.

— Люся, ты знаешь, что такое рольмопс?

— Не-а, — она застенчиво улыбнулась.

— Так знай: это свернутая кольцом селедка, а в середине разные пряности. Да, а селедка без костей!

— Значит, филе, — поняла Люся. — Сделаю для тебя.

— Чепуха! — Потемкин стукнул кулаком по столу. — Чепуха! Это собака на кротов. Ясно же сказано: мопс! Какой в селедке мопс?

— Он своими глазами читал, — попыталась Лена урезонить Потемкина. — Понимаешь, Саша, читал. В самой энциклопедии!

— Вранье! Издевается! Ученостью своей хвастает! Я сказал: собака на кротов!

Лена на всякий случай потащила Филипка в сторону. Надя сунула Васе в руку гитару. Вася сразу понял свою миссию и, не томя публику долгой настройкой, забренчал любимую песню. Припев выкрикнули хором:

Слесари, слесари, слесаря

Срезали, срезали короля.

Потемкин кричал самозабвеннее всех. Обстановка разрядилась.

Песенка эта появилась на заводе в тридцатые годы. Если не в двадцатые. Бригада синеблузников поставила номер, посвященный французской революции, и песенка повествовала о казни Людовика XVI. Песенка — уже тогда не совсем серьезная, а с годами и вовсе перешла в комический жанр. Ее постоянно переделывают и приспосабливают к злобе дня. В бригаде Ярыгина после куплета, посвященного спортивным доблестям Пети Сысоева, поют так:

Слесари, слесари, слесаря

Срезали, срезали вратаря.

А после куплета, повествующего о пьяных подвигах Бори Климовича:

Слесари, слесари, слесаря

Бережком, бережком — втихаря.

Лена захлопала в ладоши.

— А теперь танцевать! Мы хотим танцевать! Мальчишки, двигайте стол!

Егор почти весь вечер просидел молча. В самом начале дал направление разговору и замолчал. Он и всегда за столом говорит немного, а сегодня, хотя и приказал не вспоминать про Мирошникова, снова и снова прокручивал вчерашний день, как кинопленку. И Оли нет рядом; он в ней разочаровался, не хочет больше видеть, а все-таки пусто. Рядом Лена, но Лена не спускает глаз с Филипка. Егору было странно, что красивая Лена, знающая себе цену Лена не спускает глаз с Филипка, совсем мальчишки, когда рядом сидит он, Егор. Вчерашнее ее бегство не поколебало его уверенности в себе.

И когда отодвинули стол, закрутилась пластинка, пока нерасторопный Филипок вставал со своей гладильной доски, положенной вместо скамейки, Егор взял Лену за руку.

— Пойдем?

Она беспомощно оглянулась на Филипка и как бы нехотя потянулась вслед за своей рукой. Егор медленно ступал под музыку и не знал, что сказать. Он, к своему удивлению, не почувствовал в ней душевного ответа, когда не важно, что говорится. Лена танцевала по обязанности и почти не скрывала этого. Танго словно создано для его пластичного охотничьего шага, в таком же рваном ритме приходится подкрадываться к глухарю, — но не возникло увлеченности, и Егор сам понимал, что танцует плохо.

Он обрадовался, когда пластинка кончилась. Он постарался себя уверить, что не так уж ему хотелось понравиться Лене и что если та не оценила — тем хуже для нее. И все-таки осталась легкая горечь.

А Люся танцевала с Мишкой. Но все видела. Она была поражена неудачей Егора даже больше, чем сам Егор. Люся о нем и думать никогда не смела, а оказывается, и ему плохо бывает. Мишка что-то болтал, прижимался, но Люся перестала обращать на него внимание. Женатый, вот пусть и идет к жене.

Едва кончилась пластинка, Люся поставила другую, громко объявила:

— Белый танец! — и подошла к Егору.

Егор повел ее снисходительно. Вот уж кого он никогда не принимал всерьез. Сам из деревни, он предпочитал горожанок, а от Люси будто до сих пор пахнет парным молоком. Простота.

— Егор, — Люся произнесла его имя робко и уважительно; казалось, она добавит: «Иваныч», — Егор, а почему Оля не пришла?

Он даже остановился от неожиданности.

— А тебе какое дело?

Люся мягко повела его, и танец продолжился.

— Егор (Иваныч), а правда, вы с ней поссорились?

— Да какое тебе дело?!

Он снова остановился, но Люся снова повела его. Она сильная, Люся.

— Егор, потому что как же ты: постирать, починить. Если хочешь, ты ко мне. Я всегда.

Люся была уверена, что Оля и стирала, и чинила Егору — а как же иначе? Она бы не поверила, что такое не приходило в голову ни Егору, ни Оле, — он не просил, та не предлагала.

Контраст был разителен. Егор по-новому смотрел на Люсю: вот кто никогда не посмеялся бы над его чтением, над его мыслями. В другое время чрезмерная готовность услужить показалась бы Егору пресной, докучной, но по контрасту он оценил. Уважение — почти синоним понимания, а Оля оскорбила его как раз непониманием.

Егор улыбнулся и крепче прижал Люсю.

— Ладно, как-нибудь занесу.

Лена танцевала белый танец, конечно, с Филипком. Танец кончился, но она не отпустила его:

— Все равно со мной.

Заиграло что-то быстрое, резкое, то, что танцуют врозь, а им было наплевать. Лена обняла Филипка обеими руками, прижалась, и они затоптались на месте.

Филипок сегодня повзрослел. Его слушают, за ним ухаживают! Хмель кружил голову.

— Уйдем, — шепнула Лена. — Чего нам здесь? Уйдем.

17

И настал момент, когда нужно все сказать друг другу. Можно и не говорить, но тогда все выйдет как бы тайком, не по-настоящему. Лена не хотела так.

— Ой, Игоречек, с кем ты пошел, кого обнимаешь! — Настроение переменилось, теперь близко стояли слезы. Но легкие слезы. — Рассказали тебе уже про меня, или самой рассказать?

Игорю больше хотелось обнять Лену, чем слушать какой-то рассказ. То есть он сейчас тоже обнимал ее — за плечи, но ему хотелось как следует, как во время танца.

— Я уже, Игоречек, замужем побыла, так побыла, что думала — второй раз не захочется. Он ходил, говорил слова умные, а нам же, девкам, много не надо. Как рот открыл, так и не закрывал до самой свадьбы. Назвался летчиком. Мол, поправляет здоровье после героической вынужденной посадки. А я, дура, слушала. Ну и оказался обыкновенный подонок. Не хочу я тебе, Игоречек, всех его гадостей рассказывать, ой, не хочу.

— Ну и не надо, — торопливо забормотал Игорь, — Зачем же, не надо.

Они шли сквозь белую ночь, пахла сирень в садах, и невозможно было слушать про какого-то подонка.

Игорь переживал тот блаженный миг, когда впервые узнаешь, что можешь нравиться женщинам! До сих пор сознание собственной неловкости, угловатости омрачало самые пылкие его мечты — и вдруг пришло чувство бабочки, сбросившей кокон! То, что казалось слишком прекрасным, чтобы сбыться, уже сбывалось, сбывалось с естественностью и неизбежностью!

— Я тебе одно скажу, самое главное: он в больнице украл лекарства, он уже не мог без них — хуже, чем пьяница. И я тогда пошла… и сказала. Потому что он сам уходить не хотел, я его добром просила! А он обрадовался, что его здесь кормят. Сам-то ни копейки не принес. Ты меня презираешь, скажи, презираешь? Я доносчица, да?!

В чем логика такого человека? Игорь не мог понять. И ему мучительно было выслушивать о нем в такую ночь. Он не хотел ничего знать о таких, он хотел, чтобы мир был логичным и прекрасным.

— Перестань, Леночка, перестань. Не надо о нем. Пусть как будто его не было.

Странные образы навевает белая ночь. Легкие облачка, летевшие по небу, окрасились в тот же цвет, что волны сирени, и казалось, это пена с облаков, бесшумно падая вниз, повисает на кустах.

На севере вдоль горизонта пролегла зеленая полоса, Игорь вдруг подумал, что если быть художником, то для счастья надо очень мало: увидеть такую полосу и, чуть дыша, чтобы не смять, нести на холст. Подумал и забыл сразу, но Лена будто прочла его мысль и сказала:

— Я в детстве мечтала стать художницей. Глупо, правда? Мама тоже немножко рисует. Она для меня книжки перерисовывала: «Крокодила», «Мойдодыра». Я тогда думала, что печатают только взрослые книжки, а детские рисуют сами. А потом пришла к подружке, у нее книжек штук сто, все печатные — и я заревела. Мама говорит: «Чего ты плачешь, ее книжки хуже. Где у нее «Мойдодыр»?» Я стала искать, а «Мойдодыра» и нет. Я сейчас знаешь что делаю? Что понравится, перерисовываю. Мне один рисунок нравится — они вдвоем вроде как в саду. У него такие плечи, а она тоненькая, и он боится, как бы своей силой ее не переломить совсем. Белыми линиями сделано на черном листе. — И добавила чуть слышно: — Ты увидишь сейчас.

Воздух совсем легкий, он не может удерживать звуки вблизи земли, они уносятся вверх и потом тихо падают на землю, как облетающие лепестки — поэтому теряется направление и не понять, откуда принесся стук лодочного мотора, откуда скрип трамвая на повороте.

И вдруг Лена снова зашептала о том, что невозможно было слышать, когда кругом такое волшебство:

— Дворничиха меня учила: «Когда мой нажрамши, я, девка, перво-наперво его запру в ванну и бритву там оставлю, понятно? Потому что самой на него руку поднять грех, а ежели он себя сам, то выйдет все равно как судьба».

— Перестань! Забудешь ты его, забудешь! Кончено с ним!

Игорь чувствовал сейчас в себе такие силы, что мог всю жизнь перевернуть.

— Пройдем через сад. Здесь короче, — шепнула Лена.

Ветки нестриженых деревьев спускались низко, прохладные листья гладили Игоря по лбу, по щекам. Откуда-то взялся рыжий кот. Он катался по траве и был похож на упрямый язычок огня, старающийся поджечь сад, но сочная трава не поддавалась огню. В кронах деревьев притаились островки ночи.

— Ну вот и пришли. Идем. Мои на даче. Да если б и здесь, я бы тебя все равно привела. Никого я с тобой не стыжусь! Никого!

18

Борис Евгеньевич Мирошников подошел к зеркалу и стал причесываться. Привычка успокаивать таким образом нервы сохранилась у него с тех пор, когда он еще гордо нес на голове роскошную шевелюру. Теперь это, наверное, выглядело смешно: стоит лысый дядька перед зеркалом и задумчиво расчесывает странный свой чубчик. Но смеяться было некому, поскольку Борис Евгеньевич заперся и никого к себе не пускал.

Никого не пускал!

За стеной шумел цех, его цех, которому он отдает все силы. Кто-нибудь видел, чтобы он рано ушел? Чтобы часами ходил по другим начальникам, распивал там чаи (или не только чаи)? Кто-нибудь оценил, что он и отпуск всегда проводит под Ленинградом, чтобы хоть раз в неделю наведаться (всегда неожиданно, всегда снегом на голову, так что нерадивые никогда не могут вздохнуть с облегчением: «Уф, убрался, теперь месяц отдохнем»)? Отдает все силы, а получает черную неблагодарность. Черная неблагодарность — иначе невозможно оценить внезапный бунт Ярыгина! И даже не просто неблагодарность, а двойная неблагодарность. Пусть Ярыгин не в состоянии оценить всего, что делает начальник для цеха — это бы и понятно: с маленькой должности большие масштабы оценивать трудно, — но должна же быть благодарность хотя бы личная. Ведь это он, Мирошников, первый разглядел в парне ту уверенность, властность, без которой нельзя руководить, разглядел и выдвинул в бригадиры. Многие тогда не соглашались; говорили — молод, что упрям — тоже говорили. А с рекомендацией? Вполне мог бы еще побыть в комсомоле, а Мирошников дал — думал, будет лишняя поддержка и опора. Как сказано у классика: «Сам тебя породил».

Критиканствовать легко. Когда ничего не понимаешь. А понимать надо то, что производство — сложный механизм, где все взаимосвязано: цехи и участки, квартиры и дачи, повышения и падения. И главный производственный принцип, который сформулировал для себя Борис Евгеньевич: докладывать наверх всегда нужно итоги бодрые и приятные. Гонцов, доставляющих радость, награждают, доставляющих горе — казнят, так уж ведется с самых давних времен — значит, это устойчивая черта в психологии, и очень глупо с этой чертой не считаться. Тем более что он — не просто гонец, он сам ответствен за приятный или неприятный итог, а то, что он зависим от сотен связей, сотен объективных причин, — кто станет в этом разбираться?

Еще когда Борис Евгеньевич был простым мастером (хотя и с перспективой), его смена сорвала план оттого, что смежники не поставили медных втулок. Вины его не было решительно никакой: смежникам он напоминал, и не единожды, изготовить втулки своими силами никак не мог, потому что цветного литья у них на заводе не было, — и все-таки выговор дали ему, и перспектива роста несколько отодвинулась.

А жизнь имеет смысл в одном: в повышении, в росте. Те, кто в министерстве сидят, сам министр, наконец, что они — прилетели с другой планеты? Нет же, такие же люди, как он. Значит, и он еще может с ними сравняться. Ему только сорок два года. Каретников, начальник главка, в сорок шесть лет, как сейчас Мирошников, цехом командовал, а потом пошел и пошел! Уже и в Японию ездил, и в Италию, и в Канаду.

Люди обычно сосредоточены на себе, поэтому собственная цель, собственные желания, собственные вкусы им кажутся всеобщими целями, желаниями, вкусами, а всякое утверждение других целей и идеалов воспринимается как лицемерие. Поэтому Борис Евгеньевич искренне убежден, что стремление к высокому положению и власти является универсальным, это всеобщий двигатель, а если об этом никто не говорит вслух, так просто потому, что не принято, считается дурным тоном; он и сам о своих вожделениях никогда вслух не говорит.

Но надо признать, что вожделения Бориса Евгеньевича — это облагороженные вожделения. Он, разумеется, ничего не имеет ни против хорошей квартиры, ни против английских костюмов, ни против японских транзисторов, но он стремится к высокому положению не просто для того, чтобы обладать квартирой, костюмами и всем прочим. Ему дорога прежде всего сама идея продвижения: это же так естественно — расти, это, если угодно, фундаментальное свойство всего живого. И более того, в своем будущем росте Борис Евгеньевич провидит всеобщее благо, потому что он распорядится высоким положением лучше, чем кто-нибудь другой. У него есть конструктивные мысли, которые он когда-нибудь воплотит.

Ну, конечно, если будет срываться план, он не станет обрушиваться на первого попавшегося, а доищется действительного виновника, но это мысль самая поверхностная, самая элементарная. Увлекают же Бориса Евгеньевича мысли более радикальные.

Во-первых, он бы снова ввел седьмой и восьмой разряды. Но давал бы их не сотням тысяч, как раньше, а единицам, уникальным мастерам, так что седьмой разряд имел бы в среднем один человек на заводе, а восьмой — вообще по пальцам пересчитать в стране, как летчиков-космонавтов. И, конечно, все льготы в пропорции. Чтобы был стимул стремиться к мастерству.

Во-вторых, он бы штрафы ввел за брак, за нарушение дисциплины, чтобы у средних начальников была настоящая власть, а то он сам сейчас как без рук без такой власти.

Потом пенсии. Многие слишком рано уходят. В шестьдесят лет он еще мужчина в соку, жениться может — и на пенсию. На свой сад у него сил хватает, на охоту-рыбалку хватает, а на работу — нет? Он бы ввел пенсии по заключению врача. Некоторым, может быть, и раньше, зато большинству — позже.

А самовольные увольнения! Вот в чем бич всякого директора. Следовательно, без уважительных причин не увольнять! А уважительных причин совсем мало: переезд в другой город по семейным обстоятельствам, невозможность предоставить работу, соответствующую квалификации. Вот и все.

А неуважение к начальникам!..

А уродливые моды!..

Другие, если приходит им в голову ценная мысль, пишут проекты. А Борис Евгеньевич таит про себя. Ждет своего часа. Чтобы не достались другим его лавры. Чтобы самолично внедрять свои утопии. Одни считают его дельным служакой, другие — несносным педантом, но никто не знает настоящего Мирошникова, не догадывается, что под оболочкой скромного среднего начальника таится личность опасная.

Борис Евгеньевич до миража, до галлюцинации ясно представляет, как сидит он в своем будущем кабинете (дубовые панели, ласкающий ноги ковер) и преобразует. От наплыва мыслей сердце бьется толчками, руки тянутся к перу, перо к бумаге. Входит секретарь (у значительных людей всегда секретари — корректные молодые люди в безукоризненных костюмах, со знанием языков) и докладывает о первых итогах, первых триумфах. Заголовки в газетах: «План Мирошникова в действии! Новая ступень производства!» Вот тогда начнется настоящая жизнь Бориса Евгеньевича. Достойная его жизнь!

И этой будущей настоящей жизни может помешать (поистине, никогда не знаешь, где поскользнешься!) своевольство Ярыгина, узколобость, которую тот считает принципиальностью. Глупо и невозможно, чтобы так хорошо идущая служба была нелепо испорчена! Поэтому Борис Евгеньевич решил принять свои меры. Он вызвал Сысоева.

Когда сталкиваются два человека и одному нужно другого в чем-нибудь убедить, последнюю роль играют логические доводы, просьбы, даже угрозы, — спор решается до того, как сказано первое слово, и решает его… Психология не дала еще строго научного определения этому феномену; можно назвать его силой характера, можно — устойчивостью натуры; Мирошников, имея техническое образование и потому стремясь ввести количественные оценки, определяет его про себя как уровень психического потенциала: у кого потенциал выше, тот и оказывается прав. И благо тому, в ком заложен чувствительный прибор, мгновенно регистрирующий потенциал собеседника, — это предохраняет от многих ошибок, позволяет сразу выбрать правильную линию поведения. Но трижды благо тому, чей потенциал так высок, что не нуждается ни в каких приборах!

Мирошников таким прибором обладает — да и никак нельзя человеку растущему, с перспективой, без такого прибора! И едва Сысоев вошел, Борис Евгеньевич сразу успокоился: потенциал Сысоева оказался заметно ниже его собственного. (Прежние измерения значения не имеют, ибо потенциал подвержен значительным колебаниям.)

— Ну что, Сысоев, не ушибло тебя тогда струей? Не контузило? — Мирошников старался придать своему голосу оттенок веселой мудрости: дескать, он заранее знал, что ничего страшного произойти не может, но теперь не укоряет струсившего Петю или, по крайней мере, старается смягчить укор веселостью.

— Нет, Борис Евгеньевич, обошлось, — Петя отвечал застенчиво, словно ему было немного неловко, что обошлось.

— Ну вот, видишь. Как говорится, черт, он всегда не так страшен, когда присмотришься поближе. Да. Что теперь делать собираешься? — Вот в чем искусство: во внезапном переходе! Начать благодушно, размягчить, размагнитить — и вдруг резкий вопрос, как выстрел.

— Как что? — растерялся Сысоев, еще сам не знает, откуда угроза, а уже испугался. — Как что? Работать.

— Это, конечно, правильно, что работать. Вопрос: как работать? — Неопределенность; очень важно как можно дольше сохранять неопределенность. «Как работать?» — значит, раньше работал не так, плохо работал, а в чем не так, почему плохо — догадайся сам.

— А чего? Чем я плохо? Норму всегда выполняю. Опять же сварка — я как слесарь не обязан! — засуетился, бросился оправдываться, а в чем оправдываться — и сам не знает.

— Это само собой, это, я скажу, твой элементарный долг. Об этом и говорить нечего. Хотя тоже: с перерыва, бывает, опаздываешь, травма в обеденный перерыв — тоже не похвально. Ну ладно, а если взглянуть серьезнее? В аварийный момент рабочее место бросил? Бросил. Мер к спасению государственного имущества не принял? Не принял. А за это знаешь?! — На лице Мирошникова отразилось благоговение перед чем-то высшим, что не обсуждается, а принимается безоговорочно. — Да за это знаешь?!

— Так я же предупреждал про баллон! И Ярыгин. Вы сами… — строптивые нотки у Пети стали проскальзывать.

Мирошников оценил решительность момента и обрушился всеми силами:

— Ты это брось! Забудь! Я тебе велел на антресоли бежать? Я тебе велел электромоторы бросить, которые сгорели? За одно это весь год без премий, разряд понизить, тринадцатую зарплату долой! И хорошо, если только это. Тут, если хочешь знать, и уголовная сторона есть, смотря как дело повернуть! Вот так.

Нависло молчание.

— Но я своих рабочих всегда защищаю, — Мирошников снова заговорил ласково. — Сор, как говорится, из дома никуда не несу. Да и премия: кому будет лучше, если тебе не дать премии? Со всяким может случиться оплошность, я так понимаю. Но запомни, — голос опять стал жестче, — ты сам решился с тем баллоном варить, я тут ни при чем. Сначала я тебя уговаривал, было дело, но Ярыгин возражал, и я с ним согласился. А после ты сам решил варить, понял? Сам!

Так просто и легко было бы во всем покориться Мирошникову! Сейчас в кабинете Петя готов был согласиться со всем. Но из кабинета придется выйти, вернуться в цех, там бригадир, там ребята. Петя вспомнил о предстоящем возвращении и решился на последнюю вспышку протеста:

— Как же я могу? Какая у меня потом будет жизнь в бригаде?

— Никакая. Какая была, такая и будет. Думаешь, тебя кто-нибудь спросит? Никто! Я же тебе объяснил, я своих ребят защищаю и сор никогда из дома не несу. Замну я это дело, не бойся. Так уж, на всякий случай с тобой договариваюсь. Договорились, значит, с тобой?

— Договорились, — с облегчением подтвердил Петя. — Только я не понимаю: если вы дела не поднимете, то кто же поднимет?

— Есть такие баламуты, — почти добродушно махнул рукой Мирошников, — но мы их поставим на место.

Петя понимающе улыбнулся, хотя не очень понял, кого имел в виду начальник. Продолжая улыбаться, Петя вышел.

Мирошников отечески смотрел вслед выходящему Сысоеву. Он выиграл важный раунд. Но чтобы обезопасить себя окончательно, Мирошников решил провести еще один раунд, и вовсе беспроигрышный, потому что противника он избрал слишком уж слабого: вызвал Борю Климовича. Зато с ним и церемонился меньше, сразу пошел напролом.

— Вот что, Климович, за тобой много чего водится: прогул был? Был. И на самой работе позволял себе по спиртной части? Позволял.

— Я за тот прогул по субботам, когда надо, выхожу, — зачастил Боря. — Другие — то ли да, то ли нет, а я — только попросите. Или по вечерам.

— Это уж само собой. Но все равно, стоит мне на цехкоме сказать, и нет у Климовича тринадцатой зарплаты. А можно и по статье уволить если что. В общем, весь ты у меня здесь, — Мирошников красноречиво сжал кулак, — понял? Так вот, когда я перед тем случаем к Сысоеву подходил, помнишь, ты ближе всех стоял, мог слышать, о чем говорили. И запомни как следует: я ему о пропане говорил, о переходе на пропан; мол, раз с ацетиленом перебои, надо будет попробовать на пропане варить, понял? На пропане! Запомни и подтвердишь, если понадобится.

— Мне за такое в бригаде жизни не будет!

Почти слово в слово с Сысоевым. Какая все же сила в бригаде, если даже Климовича вдохновляет на сопротивление!

— Скорее всего тебе говорить не придется, замну я это дело, защищу Сысоева, так и быть. Но запомни: если что, я так сделаю, что тебе на всем заводе жизни не станет. Бригада — что бригада, можно и в другую перевести. В общем, сделаешь, как я сказал. Иди.

— А если сам Сысоев?

— За Сысоева не беспокойся, Сысоев себе не враг.

Когда-то он был гордый, Боря Климович, никому не позволял себе рот заткнуть. Но прошли времена, появились грешки — тот же прогул и другое в том же роде, и теперь Боря может накричать только на технолога Лешу, чтобы показалось на минуту, будто он все еще прежний.

Климович хотел было еще о чем-то заикнуться, уже и рот приоткрыл, но раздумал, махнул рукой и вышел. Рот он забыл прикрыть, так и вышел с полуоткрытым, из-за чего на лице застыло как бы удивление — выражение, не вполне приличное после беседы с начальником.

19

Собрание цехового актива было назначено давно, и чистая случайность, что оно произошло на третий день после «возгорания, происшедшего в результате неисправности вентиля ацетиленового баллона», — так официально было названо происшествие в акте пожарной комиссии.

Поскольку факт возгорания имел место и никуда от факта невозможно деться, пожарная комиссия собралась в тот же день, что актив, только утром, исследовала все обстоятельства и пришла к оптимистическому выводу, что возгорание произошло вследствие неисправности баллона, каковую неисправность предвидеть не представлялось возможным. Мирошников так умело повел дело, что пожарная комиссия все свои усилия направила на экспертизу останков баллона, а расспрос свидетелей ограничила вызовом непосредственного участника происшествия — Сысоева. Сысоев простодушно объяснил, что варил как всегда, и то, что вылетел вентиль, было для него полной неожиданностью. Ну да с председателем комиссии Борис Евгеньевич в прекрасных отношениях, отношения эти завязались давно и без определенной цели, а вот пригодились.

Ярыгина в пожарную комиссию не пригласили.

— Ну чего ты там? — спросил он, когда Петя вернулся.

Петя попытался потопить суть в многословии, стал рассказывать, кто как сидел и кто как смотрел, но Ярыгин выделил суть ясно и безжалостно:

— Ты рассказал, как Мирошников тебя заставил?

— Да понимаешь, они меня прямо не спросили, да и на фиг вылезать, когда и так все хорошо выходит? Гляжу, все довольны.

— Тебя слушать — зубы сводит. Среди своих и то не можешь прямо сказать, тянешься, как зеленая сопля по забору.

Петя еще попытался напустить туману, припомнил и любимую поговорку Потемкина: «С начальством спорить — против ветра плевать», но Ярыгин оборвал:

— Вот и пусть Мирошников тобой помыкает, лучшего, значит, не заслуживаешь!

— А чего делать? Начальство не выбирается, а назначается. Ты его не снимешь, значит, надо уживаться.

— Пусть ужи уживаются.

(Подобно большинству людей, Ярыгин бездумно употребляет сравнения с животными в значении уничижительном. Уж — существо безобидное и полезное, кому как не Егору это знать, не на асфальте вырос, но странно: отдаленные воспоминания о школьной литературе оказались сильнее живых впечатлений; и ведь не любил он обязательную классику, но вбили-таки в голову!)

Петя отошел оплеванный. Если бы ему пришлось говорить в комиссии здесь, сейчас, в присутствии Ярыгина, он бы говорил иначе. Но окажись он там снова один, без поддержки, под пристальным взглядом Мирошникова — снова повторил бы то, что уже сказал.

Оля снова попыталась помириться с Егором. Подошла в перерыве.

— Ну что, поздравить? Замялось это дело?

— Почему меня поздравлять? Мне, что ли, виниться в этом деле?

Не то надо было Оле говорить, если она хотела мира. А она не поняла.

— Ну как же: в бригаде случилось, бригадир отвечает.

— Я знаю, кто отвечает. И ответит!

Повернулся и пошел.

Оля догнала.

— Чего ты хочешь? С Мирошниковым поссориться? Да он тебя потом по мелочам есть будет! Не знаешь, как делается? Кому наряд выгодный, кому — нет. И снабжение. Да мало ли.

Егор шел, не оборачиваясь. Оля поспевала следом.

— Чего ты добьешься? Снимут его за это? Не снимут. А врагом останется. Надо или так, чтобы сняли, или не ссориться.

— Молчать — себя не уважать, — сказал наконец Егор.

— Ну и что ты со своим уважением сделаешь? На стенку повесишь?

— Не понимаешь, так и говорить нечего, — Егор ускорил шаг.

— Ну и ладно, — сказала вслед Оля. — Это тебе не книжки читать. Набьешь шишек, станешь умнее! К нему с добром, а он…

А Егор и не заметил, что она с добром, ему показалось — опять ссоры ищет. А зачем снова ссориться, когда уже поссорились окончательно? Или еще хуже: может быть, ее подослал Мирошников?

И вот собрался актив. Актив удобен тем, что это не просто заседание бюро или цехкома, это широкая общественность, почти что производственное собрание и в то же время нет на активе случайных людей, которые всегда способны выкрикнуть из зала какой-нибудь неуместный вопрос, который испортит все собрание.

Из бригады на актив был зван только Ярыгин, и в повестке стояло подведение итогов соревнования, но все же решили остаться всей бригадой, на случай, если всплывет история с баллоном. Остаться попросил Ярыгин — он-то знал, что история всплывет, — а когда он просит, у него получается убедительно. Вася тут же крикнул, что моряки товарища не оставляют, и его крик одобрили, хотя было непонятно, почему только моряки.

Ввалиться всей бригадой на собрание было все же неудобно, а поскольку происходило собрание в красном уголке, то и деваться было некуда — слонялись из раздевалок в цех и обратно. Только Люся стояла под дверью. Ее мучила ревность: Оля считается в активе и сидит на собрании.

Мишка Мирзоев единственный пристроился к делу: вытачивал на своем верстаке крючки для вешалки в форме разинутых крокодиловых пастей — видел такие крючки в гостях, и теперь его заела зависть.

Обычно подобные повестки дня исчерпываются быстро — это не распределение квартир (в конце прошлого года цеху выделили четыре квартиры, так заседали два дня по пять часов!), — но Мирошников умышленно затягивал обсуждение: если Ярыгин все-таки попробует повернуть собрание в опасную сторону, все будут уже измотаны долгим сидением, и тот, кто станет их задерживать еще, не вызовет симпатии. Исполнилось уже половина седьмого (так Ароныч говорит: «Исполнилось девять часов», «исполнилось без десяти пять», — а за ним весь цех), когда соцобязательства подошли к концу, и тогда встал Ярыгин:

— Еще есть важное дело.

На него зашумели (расчет, безошибочный расчет!), но он схватил стоявший перед ним пустой стул и стукнул об пол (а лицо! — с таким лицом на медведя ходят, только не с карабином, с рогатиной!).

— Я говорю, дело важное!

И отступились, сели. Перед такими лицами всегда отступают.

— Тут такое дело: или считаться с техникой безопасности, или нет, плюнуть на нее ради показухи. И у кого такая власть, чтобы не считаться?

Егор рассказал, как все было, а потом закончил:

— Тут противоречие получается. С одной стороны, мы начальника назначить или снять не имеем права, а с другой — какой он мне после этого начальник? Чтобы командовать, нужно право иметь. Внутреннее право, а не только по должности.

Мирошников слушал Егора даже с некоторым сожалением. Он уверил себя, что заминал дело ради самого Егора, а теперь тот лезет на рожон, и придется ему выдать все сполна, а не хотелось. Поэтому, когда Егор высказал все, что хотел, и пришла очередь отвечать, он встал с лицом почти скорбным. Заговорил тихо:

— Ну что ж, товарищи, не хотел я этого, на собрании вопрос не поднимал, думал, Ярыгин все поймет, одумается. Тем более товарищ молодой, и знали мы его до сих пор с хорошей стороны. Опять же кандидат партии, тут и моя вина, я его тоже рекомендовал — не разглядел, значит, как следует. Но вот зарвался товарищ. Для меня суть этой истории в двух словах Ярыгина, в одной его реплике, вернее, в одном выкрике. Остальное — недоразумения, они рассеются. Вот, например, Ярыгин утверждает, что я заставил Сысоева варить с неисправным баллоном. Я не обижаюсь, я допускаю, что товарищ Ярыгин искренне заблуждается…

Егор вскочил, сжав кулаки, и снова сел.

— …искренне заблуждается, на самом деле Сысоев решился на это самостоятельно. Я их не виню — ни Сысоева, который действовал из самых добрых побуждений, ни Ярыгина, потому что дело было в его отсутствие, он поверил чьим-то наговорам; а поверить было тем легче, что действительно я сначала просил Сысоева произвести сварку и лишь потом отказался от своей просьбы, когда убедился, что баллон в самом деле ненадежен. Повторяю, это недоразумения, которые разъяснятся, рассеются. А суть в том, что, когда ударила огненная струя, когда под угрозой оказалось оборудование, когда у всякого сознательного рабочего одна мысль: спасать государственное имущество, материальные ценности и члены бригады хотели броситься на спасение, Ярыгин не допустил. Ярыгин сознательно сорвал спасательные работы. Теперь я подхожу к тому самому выкрику, который, как я сказал, раскрывает сущность дела. Ребята у него хорошие, хотели спасать оборудование, а он крикнул: «Героизма я не допущу!» И не допустил. Вот, товарищи, до чего он докатился. Все слышали? Ярыгин не допустит героизма! В то время как вся история нашей индустриализации — история героическая, когда благодаря трудовому героизму были построены Днепрогэс и Магнитка, Ярыгин героизма не допустит. И вот результат: сгорели обмотки пяти электромоторов. Их стоимость подсчитать нетрудно. Труднее подсчитать стоимость продукции, которая окажется недоданной из-за того, что позже вступит в строй автоматическая линия. И уж совсем невозможно подсчитать моральные убытки. Кто-нибудь неустойчивый из бригады Ярыгина, оказавшись когда-нибудь снова в критической ситуации, мысленно как бы еще раз услышит его окрик: «Героизма не допущу!» — и отойдет в сторону. Да, товарищи, назовем вещи своими именами: налицо саботаж, Ярыгин саботировал спасательные работы! Все могло быть хуже, гораздо хуже, если бы взорвался кислородный баллон…

Мирошников тяжело вздохнул, даже головой помотал, прежде чем продолжить:

— К счастью, этого не произошло. Но могло произойти — уперлась бы в него струя открытого пламени — и все! Можно сказать, что Ярыгин не виноват в том, что этого не произошло, своими действиями он создал все условия к тому, чтобы баллон взорвался, просто слепое счастье нам улыбнулось. Вот какое дело, товарищи. И мы должны сделать выводы. Для себя я сделал вывод: я, конечно, не смогу оставить Ярыгина на бригаде, нет. Такому человеку на бригаде не место. Это мы, конечно, допустили ошибку, поторопились, когда выдвинули его в бригадиры. А дальше. Привлекать к более строгой ответственности за срыв спасательных работ и нанесенный материальный ущерб или нет — это не в моей компетенции. Так-то, товарищи.

О случае с баллоном знали все, но в речи Мирошникова он обрел совершенно новый — неожиданный и зловещий смысл. Собрание зашумело.

— Слово вы сказали, Борис Евгеньевич: «саботаж», — страдальчески поморщился Ароныч. — Несовременное слово.

— А вот и жаль, что мы его забыли. Жаль! — веско повторил Мирошников.

— Ложь все это! Грязная ложь в красивых словах!

Егор не помнил себя. Он хотел, как обычно, встать, чтобы ответить, и не заметил, что вскочил ногами на стул.

— Ложь! Сам заставил Сысоева работать! Заставил, хоть знал, что баллон гнилой. И кладовщик предупреждал, и я. Сам заставил, одни во всем виноват, а теперь заметает следы!

— Па-азвольте! — на этот раз голос Мирошникова гремел. — Клеветы я не допущу! Клеветать на себя я не позволю! За эту клевету… — Мирошников сам заметил, что забуксовал на слове «клевета», и усилием воли заставил себя съехать с него: — За эти ложные обвинения вы, Ярыгин, еще ответите! Вот у меня здесь акт пожарной комиссии, здесь Сысоев черным по белому заявляет, что никто его к работе не принуждал. Ясно заявляет.

— Сысоев — тряпка; вы его запутали, он и сказал, что вам надо. Пусть-ка он сейчас повторит при мне. Позовите кто-нибудь, он там, наверно, за дверью.

— Обождите, товарищи, собрание превращается черт знает во что. Скоро не на стул — на стол вскочат!

— Я слезу, и мы сейчас Сысоева выслушаем. Громко, при всех! Зовите.

Костя Волосов с готовностью выскочил за дверь. Там томилась Люся. Она слышала крики в красном уголке, хотела позвать остальных — и не решалась отойти.

— Ну, где тут ребята? Сысоева требуют.

— Я сейчас, я мигом. Где-нибудь перекуривают.

Люся бросилась в курилку. Там дымили Климович и Вася Лебедь.

— Где Сысоев? Сысоева требуют!

Вася отбросил сигарету и выбежал вместе с Люсей.

За верстаком возвышалась одинокая фигура Мишки: он все еще точил крючки-крокодилы. Лена с Филипком сидели на недоваренном каркасе рольганга. Потемкин чистил мелом какую-то пряжку.

Через минуту Петю искали все. Он оставался после смены, его видели в нескольких местах — слонялся, томился. Потом видеть перестали, но каждый думал, что Петя где-то рядом. Побежали в мясорубочный цех, хотя знали, что там работают в одну смену. Прибежали и поцеловали замок.

Петя исчез. Ушел. Смылся.

Вася Лебедь вошел в красный уголок. Все повернулись к нему.

— Ну, где же свидетель обвинения? — Мирошников не считал нужным скрывать иронию.

— Сейчас будет, подождите, — твердо сказал Вася. — Сейчас будет! Из-под земли достану. А пока от себя скажу: все мы видели, как начальник подошел к Сысоеву, уговаривал. Все видели! А потом Сысоев сам рассказывал. Я своими ушами слышал.

— Вот что Сысоев рассказал, — кричал Мирошников, похлопывая по акту пожарной комиссии. — Вот его объяснение!

— Сейчас спросите. Я его привезу. Сейчас привезу!

Вслед за Васей в красный уголок проскользнула и Люся. Проскользнула и уселась в углу.

20

Вася Лебедь выскочил за проходную. Такси, конечно, не было. И вряд ли могло быть ближе Финляндского вокзала. А Петя (проклятый Петя, подлый дезертир!) живет в Невском районе. Частника бы какого-нибудь! Заводские уже разъехались, ни одного завалящего мотороллера, только дожидается старичок-«москвичок» Ароныча. Так ведь не поедет он, на том самом собрании застрял. Сейчас бы свою машину — тот самый случай. Вася дернул ручку «Москвича» — заперт. Попросить у Ароныча — неужели не даст ключа?!

Вася пробежал мимо удивленного вахтера обратно на завод.

Есть такое понятие в медицине: «суженное сознание». Это значит, что человек видит только цель и кратчайший путь, ведущий к цели. Ничего лишнего, постороннего он не воспринимает. Не совсем нормальное состояние, но возникает оно иногда и у здоровых тоже, на высоте страстного желания. Именно так обстояло с Васей. Он ворвался на собрание, не понимая, что это не очень вежливо и что если уж ворвался, то хоть говори шепотом, подойди к Аронычу сзади, — нет, он ворвался, подбежал к Аронычу по прямой и от возбуждения заговорил даже громче обычного:

— Ароныч, скорей дай ключи от твоей тачки! За Петькой ехать. Такси, понимаешь, не найти.

Ключи, только бы получить ключи!

Дать ключи от своей машины — это всегда трудно: ездишь, бережешься, как бы не поцарапать, мотор после стоянки долго разогреваешь, скорости переключаешь осторожно, а если выбоина в асфальте, шагом через нее, шагом — а тут отдай, и неизвестно; кому отдаешь, хорошо ли водит. Аронычу же было трудно вдвойне: отдать ключи на глазах у всех и тем самым помочь искать Сысоева — это все равно что выступить против Мирошникова.

— Давай, Ароныч, давай скорей!

Горячечный взгляд, запекшиеся губы.

Бывают моменты, когда никак нельзя отказать. Гипноз действует или другая сила? Жалко было Аронычу, очень жалко рисковать «Москвичом», который только при нем сто тридцать две тысячи без аварии пробежал, а сколько еще при первом владельце! — а рука уже сама полезла в карман за ключами. Не остановил и взгляд Мирошникова.

— Давай, Ароныч, давай!

Рука чуть заколебалась, но Вася уже видел ключи, в них для него воплотилась быстрая дорога за подлым Петей, и он вырвал звенящую связку и убежал, не поблагодарив.

Прав у Васи никогда не было, и сидел он за рулем три или четыре раза в жизни — приятели давали поводить, но в суженном его сознании не было места страхам и сомнениям. Мотор взревел, и «Москвич» скакнул с места на второй скорости.

Лунатики проходят по карнизу потому, что у них выключена самая способность к неуверенности. Так же ехал Вася. Он делал рискованные обгоны, проскакивал светофоры под желтым светом и со скрипом тормозил в последний момент, если путь отсекал красный, так тормозил, что «Москвич» приседал на все четыре колеса, и приседал как вкопанный. Петин дом — скучный серый дом с облупленной штукатуркой, невесть как задержавшийся в новом районе — показался наконец и заблистал. Вася видел только его, облицованные плиткой белые громады вокруг словно растворились в воздухе. Затормозил со скрипом, взбежал на пятый этаж, нажал на кнопку звонка и не отпускал, пока не послышались торопливые испуганные шаги, пока не открылась дверь, ограниченная цепочкой.

— Петя Сысоев дома?!

Кажется, его мать за дверью. Не узнал.

— Вася, это ты?! Что с тобой? Что случилось? Петенька ушел.

— Куда?!

— Они с Тамарочкой в театр пошли. Да что случилось?

— Куда?! В какой театр?!

— Он сказал, но я не запомнила. Какая-то пьеса.

— Какая?!

— Не запомнила я. Я пьесы не знаю. Не интересуюсь я. Смешно как-то называется. Про провинцию. Вот, вспомнила: «Про провинцию», так и называется. Да что случилось?!

Вася уже катился вниз. «Москвич» снова рванул на второй скорости. У газетного щита выскочил. Вот: «Ковалева из провинции», театр Ленсовета. Вася посмотрел на часы: исполнилось уже половина восьмого! Как раз начинается. Не успеть — и все-таки помчался.

Тихо перед театром, пусто: началось. Сколько же до антракта — час? больше? Невозможно!

Вася увидел табличку «Служебный вход» — и бросился в дверь, как в омут. Зачем? Как добраться до предателя — он еще не знал. За спиной крики, топот, прогремела под ногами железная лесенка — точно как в цехе, кто-то схватил за рукав: «Стойте! Сцена!» Вася вырвался и с разбегу ворвался в огромное пустое пространство: нет потолка, в глаза свет, а за светом что-то дышит, как спящее чудовище, дышит в теплой темноте. На свету ходят люди, разговаривают. Увидели Васю, обернулись, замолчали. В обычных костюмах люди, как на улице.

Наконец в сознание вошли слова «стойте, сцена», — значит, он стоит перед всеми зрителями, значит, там, в темноте, сидит предатель, высоких чувств набирается.

Сцена — храм, а храм дает убежище. Сюда не может выскочить вахтер, чтобы схватить Васю за рукав, не могли вытолкать его и актеры. Вася это не то что понимал — чувствовал. Он подошел к самому краю, за которым обрыв. Заслонился ладонью, чтобы не слепили софиты.

— Товарищи! Я не из пьесы. Я из жизни. Сейчас пьеса пойдет дальше. Мне нужен один человек из зала. Я не знаю, про что эта пьеса, но, наверное, про благородство. Все пьесы про благородство. А он хочет сделать подлость. Он здесь укрылся среди вас, чтобы не сказать правду, не разоблачить одного подлеца. Ждать я не могу, он нужен сейчас. Петька, выходи! Слышишь, Петька Сысоев, ты сейчас тихо выйдешь и пойдешь со мной. Быстро, чтобы не мешать людям.

Вася стоял над обрывом и вглядывался в лица. Он почти не замечал их в темноте, но вглядывался.

Петя в ужасе вжался в свое кресло.

— Сиди! Не будь дураком, сиди! — Тамара прижала его руку к подлокотнику.

Вася обводил глазами зал. Взгляд его приближался. Петя чувствовал себя как летчик, к которому неумолимо приближается вражеский прожектор. Неумолимо и неминуемо. И наконец страшный взгляд уперся в него. Как загипнотизированный кролик, Петя оторвал от себя руку Тамары, встал и начал пробираться к проходу. Все смотрели на него. Теперь и Вася разглядел сгорбленную фигуру. Он спрыгнул в зал и пошел за Сысоевым.

Зрители ничего не поняли. Они подумали, что это режиссерский прием, — мало ли теперь всяких приемов: лица от театра, спектакли без занавеса. Только с автором, сидевшим в пятом ряду, чуть не случился инфаркт. Но когда пьеса благополучно пошла дальше, ему полегчало.

Режиссер говорил в антракте:

— А ничего получилось с этим сумасшедшим. Конечно, кунштюк, но ничего. Приемчик. Можно при случае использовать.

Вася втолкнул своего пленника в машину и дал полный газ. Молчал. До самого завода молчал. Только когда остановились у проходной, повернулся:

— Ты сейчас все расскажешь. Все как было. И не дай бог тебе хоть словом соврать. Все как было! А то…

Они вышли. Сознание Васи начало расширяться. Вдоль правого борта «Москвича» тянулась длинная горизонтальная вмятина. Где он чиркнул? Об кого?

Впереди словно под конвоем шел Сысоев. Усталость и удовлетворение снизошли на Васю. Ну вот, привез. Невозможно было, но привез. Вася не удивлялся: ведь он всегда достигает, когда захочет.

21

Вслед за Люсей и вся бригада незаметно по одному втянулась в красный уголок.

Мирошников увидел Борю Климовича, объявил:

— Вот, товарищи, здесь присутствует товарищ Климович. Он нам поможет, так что мы сможем разобраться и без Сысоева. Расскажите, товарищ Климович, что вам известно о нашем втором разговоре с Сысоевым?

Боря затравленно встал.

— Я стоял недалеко…

— Не стойте там, выйдите сюда, на середину.

Мирошников хотел оторвать Борю Климовича от бригады.

Боря нехотя вышел на центр, к покрытому красным столу.

— Я там шлифовальный автомат собирал. Ну, недалеко стояли. Ну, начальник и говорит: «Надо на пропан-бутан переходить, раз с ацетиленом плохо». Вот.

— Вот! Вы слышали, товарищи?

— А мы вот первый раз слышим, — крикнул Мишка. — Чего ж Климович раньше нам не рассказал?

— Очень странно, — громко сказал Игорь. — Я стоял рядом с Климовичем и ни слова не расслышал. Очень тихо они говорили.

Раньше Игорь никогда не решился бы так выступать на собрании. За последние дни его уверенность в себе стремительно возрастала.

— Так его! — шепнула Лена. Она вся покраснела от гордости за Игоря.

— Филипенко моложе, а не услышал. Чудеса! — крикнула Люся.

— Товарищи, вы мешаете собранию, — деловито прикрикнул Мирошников. — Если проникли без приглашения, то хоть сидите тихо.

— А Климовичу врать можно? — спросил Мишка. — Это помогает собранию?

— Зачем вы так о товарище? — горестно спросил Ароныч.

— Гусь свинье!.. — сказал Мишка.

— Я попрошу! Тут собрание, а не пивной ларек! — Мирошников вспотел от возмущения.

— Но все-таки, Климович, — тем же горестным током вопросил Ароныч, — вы действительно все слышали? Вот Филипенко говорит, что ничего не было слышно…

Мирошников с изумлением уставился на мастера: неужели этот старикан — тоже личность? И личность враждебная?

— Мы должны разобраться. Я правду знать хочу, — с неподражаемым простосердечием добавил Ароныч.

— Так что… Так я… — Климович выглядел жалко. — Мне показалось, может, послышалось…

Мирошников вышел на середину, отстранил Климовича.

— Мне это надоело. Уже и молокососы заговорили. Хватит! Если я приказал провести такую рискованную работу, я должен был дать письменное распоряжение. Где оно? Предъявите.

Вскочил и Ярыгин. Они надвинулись друг на друга. Казалось, еще миг — и схватятся врукопашную.

— Вы отлично знаете, что некогда на ходу письменные распоряжения раздавать. Когда вы раньше распоряжались письменно? Вы приказали устно!

— Кто может это подтвердить? Кто?

Тут бы и появиться Сысоеву, появиться словно deus ex machina, как выражались древние. Но Сысоев как раз в это время усаживался в свое кресло в седьмом ряду партера, раскрывал программу, был уверен, что придется собранию обойтись без него.

— Мы Ярыгина знаем! — крикнула Люся. — Раз говорит, значит, было. Он врать не станет.

— Выходит, я стану?! И опять эти безответственные выкрики. Не для того мы вас пустили. Так мы никогда из этой кляузы не выберемся. — Мирошников снова умышленно подыграл тем, кто торопился.

— Правильно, и так затянули! — закричали несколько человек.

— Мы же ничего не выяснили! — Ароныч пытался предотвратить распад собрания.

— А чего выяснять? — встал технолог Леша Гусятников. — Чего выяснять? Имеет право начальник цеха приказать произвести работу? Имеет. Так что изменится, если подтвердят, что Борис Евгеньевич приказал Сысоеву? Он имел полное право.

— На неисправном оборудовании? — это Мишка Мирзоев.

— А кто решает, исправное оно или нет? Сам рабочий? Он нам нарушает! Если Ярыгин считал, что с баллоном нельзя работать, позвал бы технику безопасности, пусть бы составили акт. А то мало ли кому что покажется.

— Но ведь баллон действительно полетел! — даже кто-то из спешивших не вытерпел.

— В данном случае Борис Евгеньевич мог ошибиться. Каждый имеет право ошибиться в конкретном случае, пока не составлен официальный акт.

— Чего ж он запирается? Сказал бы прямо: я ошибся. — Ярыгин смотрел мимо Мирошникова, будто того здесь и не было.

— Так ведь не о Борисе Евгеньевиче речь. Речь о вас. Приказывал Борис Евгеньевич или не приказывал, это не меняет главного: вы сорвали спасательные работы, сгорели электромоторы, а могло быть и хуже.

— Потому и сгорели, что он заставил Сысоева!

— Нет! Предположим на минуту, что Борис Евгеньевич действительно заставил, на что имел полное право. Если и есть в таком случае его вина, что сгорели электромоторы, то вина невольная, несознательная. А вы сорвали их спасение сознательно. Вы на нашу историю плюнули, когда сказали, что не допустите героизма!

— Ну знаешь, Лешка! Не хуже Мирошникова демагог растешь.

— Я попрошу!

— Есть разница: героизм Магнитки, героизм ради преодоления вековой отсталости и всего такого или героизм ради того, чтобы скрыть бездарный карьеризм Мирошникова? Есть разница?!

— Вы забываетесь! — Мирошников и Леша вскричали в унисон.

— Чего мне забываться? Я не забыл, я помню, что он заставлял гнать рольганг не ради дела, а ради того, чтобы перед комиссией выставиться. Так что ж, из-за этого жизнью рисковать? Вы еще фронт припомните, как там рисковали! Так вот на фронте рисковать — геройство, а чтобы покрыть Мирошникова — преступление. Есть разница?! Это вы на нашу историю плюете, когда с Магниткой сравниваете.

— И все-таки у меня не укладывается, — сказал старик Иван Самсонович. Он пенсионер, но регулярно приходит на такие собрания. — Все-таки не укладывается. Я воспитан так, чтобы прежде всего народное добро спасать. Себя не жалей, а добро спасай! Виноват Борис Евгеньевич, не виноват — какая разница? Что же, Ярыгин не спасал моторы от обиды на Мирошникова? Отомстил ему тем, что моторы сгорели? Назло ему спалил?

— Я спалил?! Как вы переворачиваете!

— Но ведь спасти не дал?

— Иван Самсонович, — сказал Ароныч, — а как было спасти? Технически?

— Огнетушителями.

— Огнетушителем горящий ацетилен не потушишь. Тем более крутится он все время.

— Предохранительный колпак навернуть.

— На струю в четырнадцать атмосфер? Руку бы отрезало, и больше ничего.

— Надо же было что-то делать! Пораженчество получается: то нельзя, другое невозможно.

— Бывает, что и невозможно. Раз уж струя вырвалась, загорелась, единственный выход — дать прогореть. И всех немедленно эвакуировать из опасной зоны.

В растерянности все замолчали. Вопрос все время стоял так: виноват — не виноват, струсил — не струсил; и мысль, что спасать было вообще невозможно, оказалась неожиданной. Не привыкли к тому, что спасать невозможно. Вот так Ароныч!

— Вы представляете, — в тишине раздался негромкий на этот раз голос Оли, и это тоже было удивительно: привыкли, что Олин голос любой шум перекрывает, — вы представляете, как бы мы друг на друга смотрели, если бы погиб кто-нибудь. Или руку бы отрезало. На одной чаше жизнь, а на другой эти обмотки электромоторные… Вы представьте.

— А Ярыгин и рисковал! — ревниво выкрикнула Люся. — Когда думали, что надо Сысоева спасать. Он и Вася.

И наконец вошел Сысоев.

Страшно было Пете. «Между молотом и наковальней», — повторял он про себя. Двое ссорятся, а при чем здесь он? Он хочет ладить со всеми. И вот наступает момент, когда со всеми поладить невозможно, когда нужно делать выбор. Вот что мучительнее всего для такой натуры: выбор!

Разве Ярыгин в силах тягаться с Мирошниковым? Куда ему! Если бы несчастный случай произошел, кого-нибудь убило — тогда бы другое дело, тогда бы Мирошников полетел, а может быть, и под суд. Но ведь ничего не случилось! Ничего не случилось, Мирошников останется. И все-таки пойти против ребят было страшнее. Почему? Он бы не мог объяснить. Побьют? Нет, не в грубой силе дело. Но страшнее.

Язык плохо слушался Петю. Но под взглядами Васи, Мишки, Игоря (Ярыгин не смотрел, отвернулся презрительно) он выдавливал из себя правду.

Ничего не случилось, никто не погиб, трудно снять Мирошникова — это не только Петя, это все понимали. Но когда Петя кончил, на Мирошникова старались не смотреть. Даже Леша-технолог. Молчали.

— Вы понимаете, в чем тут вредность, — заговорил Ярыгин, — если разобраться по-настоящему? Ну, глупость сделал, потом струсил, соврал — это бы еще пусть. А то, что он мешает делать настоящее дело, живет за счет показухи, красивыми словами спекулирует…

Мирошников сидел пунцовый. Не выдержал, выкрикнул:

— Мальчишка еще, чтобы учить!

Ярыгин ничуть не смутился, не сбился:

— Учит не тот, кто старше, а тот, кто прав. Вы вот старше, а что нам хотите оставить в наследство? Чему научить? Показухе? Такие, как вы, учат думать двумя этажами: одно дело ненастоящее, и все знают, что ненастоящее, но по особому счету оно будто бы даже важнее настоящего, потому что на нем такие, как Мирошников, получают повышения, преуспевают; а другое дело настоящее, но еще неизвестно, заметят ли настоящее дело, когда рядом такие фейерверки.

Мирошников хотел еще что-то выкрикнуть, но не решился, только пробормотал под нос:

— А кто разберется, где настоящее? Такие, как вы?

А Ярыгин продолжал, словно гвозди забивал:

— Вот чем Мирошников вреден: он развращает фиктивным делом. Колорадский жук, а не человек! Фельетоны часто: такой-то завмаг проворовался. А если собрать по судам всех воров да подсчитать, от кого больше убытков, от них или от таких вот барабанщиков, так те ворюги котятами покажутся. Рыночного спекулянта поймать легко, а спекулянт словами — защищен. До него добраться — ноги собьешь! Но с таким мириться — себя не уважать!

Ароныч слушал, грустил, вздыхал тяжело. Наконец сказал шепотом сидевшему рядом Косте Волосову:

— Как говорит, а? Ну все правильно! Ни против одного слова не возразишь. Учись, пока он с нами. Далеко пойдет.

— Так ты что ж, Ароныч, за Мирошникова? — удивился Костя.

— Против. Только я почему-то пугаюсь, когда так правильно говорят, и без запинки.

Ярыгин замолчал. И все молчали, ждали. Он снова заговорил:

— У меня скоро кандидатский стаж кончается, принимать меня должны. А у меня в кармане рекомендация Мирошникова. Не понимал я его раньше, не раскусил. А теперь я не могу с его рекомендацией. Мне от такого стыдно!

— Правильно, Ярыгин! — бодро крикнул пенсионер Иван Самсонович. — Лучше я тебе рекомендацию дам. Заходи.

— Спасибо, Самсоныч… Да, стыдно мне идти с рекомендацией Мирошникова, — повторил Егор. Снова помолчал. Умеет он выдержать паузу. — У меня вот какая мечта: я еще буду голосовать за его исключение!

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ

Эпилог

Люди опытные оказались правы: поначалу Мирошникова не сняли и не исключили. Выговор, правда, дали. Но опытные люди не приняли в расчет бдительности театрального вахтера.

Понимая свою страшную вину, — пропустил во время спектакля на сцену какого-то сумасшедшего! — он сделал единственное, что мог: запомнил номер машины, на которой тот сумасшедший поспешно уехал. И доложил. Режиссер пожелал посмотреть на возмутителя спокойствия. Разыскали, привезли.

Режиссер разговаривал с Васей приветливо. Обмолвился между прочим:

— Вашего темперамента хватило бы на целую театральную студию.

А закончил шутя:

— Ну а вообще-то вас, юноша, можно по статье за хулиганство.

Вася посоображал минуту и загорелся:

— Давайте! Привлекайте!

Режиссер не хотел, режиссер отказывался, но Вася загорелся, и его было не остановить:

— Давайте! Это нам нужно! Для дела! Главное, чтобы суд!

И рассказал всю историю.

Режиссер даже совещался с юристом, своим старым другом, не может ли суд повредить Васе (проникся к нему симпатией). Юрист успокоил, посоветовал, как надо действовать, и режиссер согласился, обвинил Васю в хулиганском вторжении на сцену во время спектакля.

В зал набилось полно заводских. Вся бригада и девочки из малярки сидели, конечно, в первом ряду. Гордая Лена тут же, пока не начался суд, раздавала приглашения на комсомольскую свадьбу (комитет расщедрился ради Филипка). Люся ей завидовала.

Пришлось выйти свидетелем и Мирошникову — его вызвала защита. И сразу получилось, что он-то и есть настоящий обвиняемый. Пришел свидетелем, а ушел вроде как виновником, даже добавили к приговору частное определение в его адрес.

Вася был оправдан под дружные аплодисменты.

После этого Мирошникова, конечно, уже не могли оставлять в начальниках. Говорят, служит где-то теперь простым заместителем…

КЛАССИЧЕСКОЕ ТРОЕБОРЬЕ

1

В углу небольшого предбанника стояли новенькие весы; голые пятки еще не успели протоптать на них две параллельные плешины. Да и все здесь было новое и блестящее: скамьи, никелированные крючки для одежды, пластиковый пол.

Раздевались двое: сухонький пожилой мужчина, низкорослый, загорелый, — опытный глаз сразу определил бы, что когда-то мужчина был легковесом, «мухачом», и до сих пор держит режим; и роскошного сложения парень в лучшей поре, — такие мускулы только по телевизору увидишь, когда чемпионов показывают.

— Слушай, Ионыч, если бы не шары щербатые, я у тебя бы вчера выиграл! — Парень говорил торопясь, точно боялся не успеть сказать самое главное. — Я б в угол как пулю положил, да в самую щербинку кием попал!

— «Я бы… я бы…» Плохому танцору знаешь что мешает? Проиграл, и точка.

— Нет, давай по справедливости. Положи я тот шар, я бы выиграл? Выиграл!

— Ладно, успокойся, выиграл бы. И давай на весы. Думай, как сегодня выиграть. Чтобы в другой вид не перейти. А то скажут: «Юрий Сизов? Это который чемпион бильярда?»

Но Сизов не торопился на весы. Он стоял и сосредоточенно мял поясницу.

— Вроде ничего, молчит. И как наклоняюсь, тоже ничего… тьфу-тьфу-тьфу. А ты, Ионыч, зря смеешься: выигрыш — он всегда выигрыш.

Ионыч отмахнулся и сам встал на весы, подвигал гирьки, объявил с торжеством:

— За двадцать лет триста грамм прибавил. А на Великина посмотреть! Тоже когда-то в «мухе» работал, а теперь не меньше восьмидесяти тянет… Ну, давай ты.

Сизов смотрел на весы с тем же выражением, с каким смотрят на зубоврачебное кресло.

— Не тяни, давай!

Сизов нехотя шагнул на весы. Ионыч осмотрел его критически, сказал преувеличенно сурово:

— Выступаешь, а вон какое брюхо отъел. Не проткнешь! — и вдруг ткнул Сизова пальцем в пупок.

Сизов согнулся, защищая живот неловким женским движением.

— Я ж щекотки боюсь! Перестань! Перестань, говорю!

— А не отъедай.

— Не жир у меня, не жир! Сам не видишь? Пресс!

Ионыч изловчился и снова ткнул в пупок пальцем. Сизов запрыгал на весах.

— Стой ты, не балуй! Весы сломаешь.

— Сам щекочешься!

— Ладно, стой… Ого, ничего себе живой вес! Ну идем. Три литра напотеешь, и в самый раз.

Три литра — легко сказать! Да за что же он так мучается? И все-таки Сизов ждал этого дня, потому что перед соревнованиями сама кровь бежит с веселым звоном, как мартовский ручей. Наверное, так же чувствует себя старая борзая перед выездом в поле. Собираются настоящие ребята и делают исконное мужское дело. Адски трудно поднимать это проклятое железо, иногда просто больно, но как иначе почувствовать напряжение и полноту жизни?!

Ионыч схватил со скамьи веник, взмахнул решительно и открыл толстую, как у сейфа, дверь. Оттуда пахнуло жаром.

В парной уже расположились двое. Один, густо заросший по всему телу черными волосами, блаженно раскинулся на верхней полке. Другой, огромный и совершенно лысый белотелый толстяк, хлестал волосатого веником. От жара и работы толстяк порозовел, при каждом взмахе руки жир волнами ходил под кожей.

Увидев вошедших, волосатый закричал восторженно:

— Юра, дорогой! Приполз, старый инвалид, наказать всех решил!

— Накажешь, — отмахнулся Сизов. — Одни вундеркинды кругом. Точно не штанга, а фигурное катание. Привет, Реваз.

Волосатый протянул руку:

— Привет… Ионыч, здорово. Чего твой кадр скулит? Где воспитательная работа? Какие вундеркинды? Шахматов? Скажи своему Юре: надерет он Шахматова! Чем он у тебя недоволен? С персональным тренером разъезжает. Я один приехал.

— Я-то подумал, нового тренера Реваз завел.

— Один я. На моего суточные не выписали, пожалели: бесперспективный. Ничего, тяжу размяться полезно, — Реваз кивнул на толстяка, — а то он вроде Гамаюнова. Помнишь, Ионыч, Гамаюна?

Сизов лег на полку. Ионыч долго мял ему спину, как бы нащупывая, откуда лучше пот пойдет; наконец решился, хлестнул веником и только тогда кивнул Ревазу:

— Помню. Он раз на спор две пачки масла растопил, долил до литра какао и выпил не отрываясь.

— Точно, он! А как клопа давил! Где сел, там и отключился. Как выступать бросил, он потом судьей был. Сидит старшим, и храп на весь зал. Парень раз вышел толкать, на грудь взял и бросил, а Гамаюн храпит. Его в бок тычут, он встряхнулся и командует: «Опустить!» Парень давно бросил, а он: «Опустить!»

Все засмеялись. Сизов тоже улыбнулся за компанию — не любил он, когда перед соревнованием сидят как сычи, «настраиваются», — но все же лучше бы Реваз догадался помолчать. Хорошо ему народ потешать: ни на что не претендует, выступит в свое удовольствие и уедет в деревню домашнее вино пить. Как выражаются представители команд, «железный зачетник». Иногда Сизов завидовал Ревазу и думал, что, имей он сам дом в теплых краях, тоже жил бы в свое удовольствие, радовался славе районного силача и не карабкался бы на Олимп. Но долго себя обманывать не удавалось: дело не в доме — в характере; и раз уж с детства такой характер, чтобы непременно быть первым, никаким виноградником его не успокоишь. Тем более когда уже испробовал славы, когда уже был первым и перестал быть. Возможно, правы те, кто выиграет один-два раза и уходит. Уходят в расцвете, чтобы лелеять красивый титул «непобежденного». Но кто помнит, побежденными или нет ушли Новак или Коно? Помнят победы. Но это позже, когда отстоится история, а сейчас, в разгар мучительной гонки за молодыми, нагромоздившими в последние два года фантастические рекорды, многие спрашивают у Сизова при встрече: «Все таскаешь? На первенство ЖЭКа?»

Перед Олимпийскими играми Сизов два года подряд становился чемпионом мира, да так, что соперников видно не было. Кто другой летел через океан драться, а он уже в Москве садился с золотой медалью в кармане — в его весе вся борьба шла дома: второй на чемпионате мира показывал результат хуже пятого на первенстве страны. Правда, на Олимпийских оказалось, что поляк сильнее, чем ожидали, но это дела не меняло: тот уже все подходы истратил, а у Сизова два в запасе — он только что не насвистывал, когда на помост выходил. Ну и с такой силой от радости на грудь выхватил, что гриф не на ключицы лег, а выше, на шею, где сонные артерии. Круги перед глазами пошли, не помнит, как бросил. Ему бы тогда хоть десять минут отдышаться, да все уже кончили, он один остался, поэтому сразу снова вызывают, таймер включен, три минуты на подход и ни секунды больше. Вышел, зал перед глазами плывет, подрыв кое-как сделал и бросил.

Никто не понял, почему Сизов на олимпиаде сорвался, — ни среди тренеров, ни в федерации. Рассказал одному Ионычу. Вообще-то Сизов жалости не терпел, но сочувствие Ионыча было необходимо — только Ионыч роковых обстоятельств и всякой там судьбы не признает, материалист стопроцентный.

— Ты, Юра, сам виноват. Техника подвела. — Любит прописями говорить.

Раз уж Ионыч, который роднее отца, так отнесся, чего от других ждать? В федерации, конечно, сразу мнение: «Сизов не стабильный, Сизов не волевой». Ну и пошло все вкось. А тут новая волна: Валдманис, Шахматов, Рубашкин. Ребятам едва за двадцать, Сизов в их годы первый разряд ковырял, а эти с ходу рекорд в сумме килограмм на двадцать подняли. Сизов тянется, пять кило прибавит, а те на десять уйдут. Догони! Трудно в тридцать три надеяться. Списали!

Если бы тогда выиграл олимпиаду, может, и угомонился бы. А так получается нелепый конец биографии. Серебряная олимпийская медаль у него, дважды чемпион мира, в какой-нибудь маленькой стране он бы стал национальным героем, а по нашим меркам — провал. Коновалов, секретарь федерации, два года с Ионычем не разговаривал. А при чем Ионыч? Да черт с ним, с Коноваловым, главное, для него самого, для Сизова, провал! Может быть, из зала не такая большая разница: первая ступенька, вторая — оба молодцы, а для него позор! Поляк кричал, подпрыгивал, целоваться полез, а Сизов на вторую ступеньку вышел как к позорному столбу.

Один американский журналист сказал о чемпионах: «Они не возвращаются!» Пусть это верно для боксеров, но он, Юрий Сизов, должен вернуться! Если по движениям лучшие килограммы собрать, получается почти мировой рекорд, — только не удается их в один вечер собрать. Пока не удается… Но должно же когда-нибудь удаться. Да не когда-нибудь, сегодня! История повторяется: опять самое трудное у своих выиграть… Последний год Сизов тренировался как никогда, заставлял себя верить, но в самой глубине души знал, что его время прошло: «Они не возвращаются»… Но в этом глубинном неверии он не признавался даже самому себе.

А складывалось на спартакиаде для него хорошо: Валдманис, нынешний чемпион, вообще не приехал — травма плеча, и такая, что неизвестно, сможет ли когда-нибудь выступать; Рубашкин — у него сейчас рекорд в сумме — прикатил, но этот рекорды на мелких соревнованиях снимает, а когда настоящая борьба, выглядит бледно: воля не та. Опаснее всех Шахматов: и силен, и честолюбив, но молод; молодой всегда может сорваться. Да и специальность у Шахматова для штангиста несерьезная: на физическом факультете парень учится, и, говорят, учится всерьез, не просто числится, как иные мастера из студентов. До сих пор Сизов о штангистах-физиках не слыхал; альпинизмом физики занимаются, теннисом, водные лыжи любят — всё виды красивые, на интеллигентный вкус, но штанга?! Сизов был уверен, что всякие формулы, с которыми имеет дело Шахматов, должны как бы изнутри подтачивать его силу и в решающий момент интеллигентская мягкотелость скажется непременно: спорт-то у них жестокий, один на один с железом, и никаких сантиментов.

Ионыч отложил веник и теперь осторожно разминал мышцы на спине. Сизову хотелось есть, но еще больше — пить: уже два дня он обедал без первого, а о компотах и чаях говорить нечего. Сгонку он никогда не любил, но последнее время она стала даваться особенно тяжело. Конечно, три кило не так уж много, есть ребята — и по шесть гоняют; но сгонка в двадцать пять лет — одно дело, а в тридцать три — совсем другое… А ведь наступит когда-нибудь спокойная жизнь: ни сгонок, ни тренировок шесть раз в неделю. Только, хоть убей, не мог Сизов представить себе эту проклятую спокойную жизнь! Он еще только по коридору идет — и вдруг из зала звон брошенной штанги. Да для него этот звон все равно что для другого песня жаворонка над родным полем! А запах растирок в раздевалке — никакое сено не сравнится! Да просто надеть штангистский пояс — широченный пояс, настоящий корсет, спрессованный из трех слоев самой толстой кожи, — уже удовольствие! А штангетки — за них все модельные туфли отдать не жалко, что иностранные, что скороходовские, — такая в них надежная опора под пяткой чувствуется.

Выбор спорта всегда чуть-чуть случайность. У Сизова была врожденная координация, так что ему разные виды легко давались — имел разряды и по прыжкам, и по волейболу, и по гимнастике. Ради Ионыча он штангу выбрал: отца не было, на фронте погиб, так Ионыч стал вместо отца — школу бросить не дал, помог выпутаться из одной хулиганской истории. Так что будь Ионыч в свое время футболистом… Но совсем не стать спортсменом Сизову было невозможно. Потому что какой спорт ни возьми, суть везде одна: бороться и победить! А сколько Сизов себя помнил, всегда он рвался быть первым; когда его валили мальчишки на два-три года старше, он плакал от обиды и лез драться уже не по правилам, тогда его били, но ни разу он не бежал… Хотя совсем маленьким был, конец блокады помнил — уродливое синее тельце с огромной головой отразилось в зеркале; наверное, в этот момент и зародился будущий идеал и будущая страсть: стать сильнее всех…

Блокада кончилась, но еще в шесть лет у него был такой рахит, что доктора предсказывали инвалидность. Хотел бы он сейчас показаться тем докторам… Теперь, когда он слушает рассказы матери о своем детстве и с гордостью видит, каким он стал (а он имеет право гордиться, потому что вылепил себя сам), он все больше укрепляется в мысли, что человечеству тренеры нужнее, чем врачи. Если бы каждый человек регулярно тренировался, больным неоткуда было бы браться, из всей медицины остались бы акушерство и травматология. Сизов часто в шутку говорил, но про себя верил всерьез, что когда кто заболел, тот сам и виноват: грипп — плохо закаливался, желудком страдает, камни в печени — ест неправильно; сердце, гипертония — мало двигается, физически не работает; рак — от курения и неправильной жизни; ну и все вместе от нервов… В чем слабость врача — он делает человека пассивным: глотай таблетки и выздоровеешь, врач работает за больного, а тренер нет, тренер заставляет работать самого. Ну а что активность, работа всегда морально выше пассивности, безделья, — в это Сизов верил свято.

— Ну-ка давай, Юра, сбегай на весы.

Блаженная прохлада в предбаннике! Ионыч осторожно подвигал влево маленькую гирьку. Ну, ползи же еще! Нет, остановилась.

— Триста грамм лишних. Да, хорошо бы взвешивание хоть у Рубашкина выиграть. Шахматов-то легкий. Давай назад.

— Обожди, Ионыч, посидим пять минут, отдышимся.

Дверь открылась, и в предбанник вошла еще одна пара: Шахматов со своим тренером Гриневичем. Кому повезло, так это Коле Гриневичу: едва начал работать, сразу отхватил такого ученика. Был в свое время чемпионом Москвы, а в Союзе выше третьего места не поднимался. На два года моложе Сизова, но уже бросил. Да и когда выступал, больше нажимал на учебу в инфизкульте. И пожалуйста, уже получил заслуженного за Шахматова, в федерации ценится, с Кораблевым, тренером сборной, лучшие друзья.

Тренерская работа — лотерейная. Попадется талант — выиграл. Потому что из ничего никакой тренер чемпиона мира не сделает. До посредственного мастера можно любого парня довести, лишь бы старался, а дальше — талант.

Сизов Гриневичу не завидовал. Лучше быть заслуженным мастером, чем заслуженным тренером, так он считал. Потому и здоровался чуть снисходительно:

— Привет, Коля. Процветаешь? Ногу больше не чешешь?

У Гриневича была смешная привычка: возьмет вес, штанга еще над головой, а он обязательно левой ногой правую почешет. Тренеры его ругали, травмами грозили, а он свое. Публике этот трюк нравился. Артист!

Но и Гриневич смотрел на Сизова чуть-чуть свысока.

— Привет ветеранам. Чего сидишь без дела? На пуп медали дожидаешься?

Зато Шахматов здоровался с почтением, руку жал старательно:

— Здравствуйте, Юрий Сергеевич. Как форма?

Сизов поморщился: невоспитанный парень, хоть и интеллигент, — не понимает, что нужно обращаться на «ты» и по имени: раз вместе на помосте работают, значит, равны. Или нарочно возраст подчеркивает? А красивый, черт. От девчонок небось отбою нет. И смотрит весело, победителем.

2

— Достойная смена пришла! — закричал с верхней полки Реваз. — Гармоничная личность, сочетание физического и духовною!

— Не издевайся, Реваз, — кротко попросил Шахматов, протягивая руку.

— Какие издевательства, о чем говоришь? Пашка Великин в «Совспорте» пишет, а я цитирую. Зря он не пишет, что ты типичный славянин. Как Добрыня Никитич на картинке… Слушай, ты не знал Спартака Мчелидзе?

— Где ему, — махнул рукой Гриневнч. — Спартака я едва знал, а Володя тогда пешком под стол гулял.

— Конечно, где тебе Спартака знать. Похож ты на него чем-то.

— На Спартака или на славянина?

— На обоих.

— Насчет славянина точно, — подтвердил Гриневич. — Тут мы с ним как-то в городскую баню пошли. Банщик как увидел, прямо заголосил: «Жив русский народ!»

— Знаешь, Коля, чем он на Спартака похож? Выражением лица. Тот тоже большой интеллигент был, не терпел никакой грубости. Раз сидим с ним в ресторане, о килограммах говорим, о Бобби Гофмане. Вдруг пьяный с соседнего столика: «А-а, спортсмены! Знаю вас! Все вы шпана!» Спартак спокойный был человек, говорит: «Не надо волноваться, дорогой, замолчи». А морда у пьяного известная, киноартист! Жалко, фамилию забыл. И не унимается: «Хулиганы вы все, куски мяса!» Спартак спокойно так встал, подошел медленно, выдернул из-за стола, рукой за шиворот, другой за штаны, донес до выхода и такого пенделя дал — сквозь три двери летел. Сидим дальше, вдруг официант забегал: «Клиент… где клиент?» А Спартак: «Не шуми, золотой, нам в счет поставишь». Справедливый.

— И ничего? Все-таки артист.

— Чего артист? Спартак тогда сам — чемпион мира.

Володе история про Спартака понравилась.

В детстве Володя силой не выделялся. Он рос типичным профессорским сынком: начитанным, не по возрасту ироничным и хилым. Во двор гулять не ходил: не то что он прямо боялся дворовых мальчишек, просто ему с ними не о чем было говорить; но где-то в глубине души и боялся тоже. Ходили к нему в гости такие же профессорские дети, и спортивный дух проявлялся только в гонках: кто больше прочитает. Лидировали попеременно то Володя, то Стасик Кравчинский, любимец мамы, потому что он изучал не один язык, как Володя, а два. Володя доказывал ей логически, что вся техническая литература на английском языке, поэтому тратить время на французский — роскошь, но мама плохо поддавалась логическим доводам, она мечтала, что сын будет читать в подлинниках классиков (она не решалась сказать вслух — Мопассана). И не было бы теперешнего Владимира Шахматова, международного мастера, если бы не Петька Колбасник.

Володя вообще очень ярко помнил детство, и Петька Колбасник до сих пор стоял как живой перед глазами: долговязый чернявый мальчишка с огромными нахально вывернутыми губами. Учились они тогда в шестом классе. Петька, впрочем, одолевал шестой класс со второй попытки.

Володя прекрасно помнил, что именно в тот день он впервые взялся за Плутарха. Звучало красиво: «Я принялся за Плутарха». Перед обедом он прочитал жизнеописание Цинны (другой бы начал с прославленных Цезаря или Помпея, но Володю заворожило загадочное имя Цинна) и, сунув книгу в портфель, пошел в школу во вторую смену. Володя был отличником, но не был зубрилой, поэтому на первом уроке он читал под партой про Цинну. Читал и представлял лицо Стасика Кравчинского, когда тот услышит, что Володя одолел Плутарха. Нет, Стасик вида не подаст, что проиграл очко, скажет снисходительно: «За древности я примусь как-нибудь в деревне на досуге. Сейчас я занимаюсь символистами. Что ты думаешь о влиянии Соловьева на Блока?» Где еще найдешь таких образованных шестиклассников?..

На перемене подошел Петька Колбасник, уверенно, как свою, выдернул книгу из рук, прочитал почти по складам:

— Плут-арх… Плут, значит, по-нашему. Хорошее чтение для Профессора. — Володю с первого класса прозвали Профессором. — Читай, пока не ослеп, дело твое.

И он швырнул Плутарха на парту. Тяжелый том скользнул по крышке и шлепнулся на пол. Володя поднял молча, увидел порванную суперобложку.

— А я к тебе по делу, Профессор. Будешь мне следующий месяц завтрак приносить, — как ни в чем не бывало продолжал Петька, — твое дежурство. Я колбасу докторскую люблю (за это его Колбасником и прозвали). — Смотри, дома кулек не забудь, чтобы фотокарточку тебе не испортить. Я вашего племени пятерых одной рукой скручу, хилых интеллигентов.

Дети из хороших семей покорно носили ему завтраки, потому он и сказал: «твоя очередь». В том, что он облагал данью не одного какого-нибудь несчастного, но всех по очереди, было даже какое-то зачаточное сознание справедливости. Он действительно был силен для своих лет.

Сила силой, но ведь не всех Колбасник облагал! Валерка Толкотня был ничуть не сильнее Володи, но к нему Петька никогда не привязывался. У Валерки отец — моряк, и это его выделяло: Валерка с пеленок усвоил высокие понятия о чести, и если его задевали, бросался в драку, не считаясь с силами обидчика. А Володя боялся боли, боялся, что разобьют нос или глаз, и другие интеллигентские дети боялись боли, слишком высоко ценили свою физическую неприкасаемость, точно у них не носы, а хрустальные рюмки. Петькины данники рассуждали здраво: глупо драться, если тебя заведомо побьют, — и покорялись.

Володя тоже рассуждал всегда спокойно и здраво. Он понимал, что глупо бросаться в драку, точно зная, что больно побьют. Но он остро чувствовал унижение, которое его ожидает: таскать неучу бутерброды! Первый раз благоразумие столкнулось с гордостью. И он первый раз пожалел, что не может дать сдачи; первый раз понял, что бывают ситуации, когда весь его Плутарх — ничто против обыкновенного пошлого кулака. Дома у Шахматовых физическая сила не ценилась совершенно, даже наоборот — третировалась как нечто низменное, противоположное Духу. Отец, профессор математики, имел обыкновение, увидев бегающих по двору мальчишек, бормотать презрительно: «Футболисты растут». Отец забыл, что великий Бор как раз был футболистом. Классным. Матери простительнее, она могла этого вовсе не знать. Она окончила текстильный институт, но никогда не работала.

Рассказать о Петькином ультиматуме родителям Володя не мог: отец пошел бы прямо в гороно — он всегда ходил высоко; мать стала бы изобретать немыслимые бутерброды, только бы Петька был доволен и не трогал ее Володеньку. Всю ночь Володя ворочался. И странно: злился он не столько на Петьку, сколько на отца с матерью. Валерка Толкотня хвастался, что отец сам учил его драться и такие приемы показывал, что и восьмиклассник никакой не сунется… На другой день он пошел и школу без дани.

Петька подошел на первой же перемене. Володя хотел выскочить из класса и бежать не оглядываясь, по не мог пошевелиться. Да и к чему?

Вывернутые Петькины губы противно блестели.

— Выкладывай скорей, Профессор. Да, смотри, лежалую не суй.

Володе хотелось крикнуть Петьке в лицо что-нибудь злое и веселое, но он только выдавил с трудом, виновато отвернувшись:

— Не буду я носить.

Петька даже как будто огорчился:

— Ну тогда придется поучить.

Он не спеша, уверенно схватил Володю за волосы, пригнул вниз и стукнул лицом о крышку парты. Не очень сильно стукнул. Он унижал, а не причинял боль.

Многие еще были в классе, но Володя знал, что никто не подойдет: один на один, все по закону.

— Будешь носить? Будешь?

И с каждым «будешь» Володя ударялся носом о тетрадь по русскому языку.

Володя сам не ожидал, что ударит Петьку ногой. Он ведь с самого начала понимал, что сопротивляться бесполезно и опасно. Но ярость, какой он не подозревал в себе, точно взорвалась в голове, затуманила мысли, и он ударил Петьку ногой, не соображая, что делает. Это было как припадок — припадок страха и ненависти. Володя не видел ничего вокруг, не чувствовал боли, он бил, бил, бил — бил руками, ногами, головой; большинство ударов приходилось в парту, но иногда он чувствовал под кулаком костлявое Петькино тело, и каждый такой миг был мигом наслаждения. Сколько-то времени они колотили друг друга, потом Петька отскочил, Володя бросился за ним, споткнулся о чей-то портфель, упал, вскочил, снова бросился.

— Держите, — кричал Петька, — держите, он псих!

Вечером мама была в истерике, хотела раздеть его догола, чтобы осмотреть («на нем живого места нет!»), но он уже стыдился перед матерью своей наготы, а она и не заметила, что сын вырос.

На другой день Володя купил гантели — свои деньги у него водились с первого класса, так что спрашивать разрешения ни у кого не пришлось. Он размахивал гантелями с такой страстью, с какой до сих пор учил английский. Тело его оказалось восприимчивым к нагрузкам, оно жадно впитывало работу, как пересохшая глина — воду.

Через год он мог поколотить Петьку Колбасника одной рукой, но это уже не казалось заманчивым. Втайне он уже мечтал о рекордах и о том, как девочки будут на него на пляже оглядываться.

В секцию он попал в седьмом классе. Увидел в окне объявление и зашел. Был уверен, что выгонят: где-то читал, что штангой раньше шестнадцати лет не разрешают заниматься. Не выгнали. И не в том дело, что успел за год мускулы накачать, — просто Кузьма Митрофанович брал всех, даже самых тощих мальчишек. Ребята звали его дядей Кузей.

В наш век специализации спорта второй такой секции, как у дяди Кузи, наверное, и не найти: занимались рядом мальчишки, из которых неизвестно выйдет ли толк, и мастера, в том числе два чемпиона Москвы; мужчины за сорок, которые уже бросили выступать, но не могли не таскать железо, и молодые люди, которые никогда не выступали и разрядов не делали, — просто для здоровья подымали свои восемьдесят — девяносто кило. Дядя Кузя был рад всем, а что касается здоровья — считал, что штанга полезна во всех возрастах и при всех болезнях. И его многолетняя практика как будто это подтверждала. Под крылом дяди Кузи все жили дружно, чемпионы не третировали культуристов, постоянно стоял веселый треп, подначивали друг друга, спорили, кто что поднимет (единицей выигрыша почему-то было мыло, и раз Коля Гриневич за три куска «Красной Москвы» снял мировой рекорд). Сам дядя Кузя не был похож на того тренера, какого показывают в кино и по телевизору, — отутюженного брюнета с проседью, волевого, динамичного и почему-то с неопределенной грустью в глазах. Массивный дядя Кузя большую часть времени просиживал в углу на скрипучем стуле, не писал для своих ребят громоздких планов, не прокручивал кинограмм; иногда вдруг встанет, пройдет: «Плечи больше вперед, таз отводи», возьмет гимнастическую палку и, не снимая бесформенного пиджака, покажет движение; а то спросит: «Сколько подходов сделал? Ну еще три, и хватит. Хватит, говорю, я лучше тебя знаю!» И при такой внешней небрежности появлялись своим чередом новые мастера, а Колю Гриневича даже приглашали в сборную.

Володя двигался быстро. В пятнадцать лет у него был третий взрослый разряд — в штанге это немало. Через год — второй. Он гордился собой. Маленький зал дяди Кузи помещался в полуподвале Дома культуры — штангисты почти всегда в подвалах занимаются: никакое перекрытие не выдержит, если на него будет постоянно валиться пудов по десять. Наверху часто устраивали вечера, и тогда у входа Володю встречали молодые люди в черных костюмах с повязками на рукавах. Молодые люди интересовались его билетом, Володя взмахивал спортивной сумкой, говорил: «На тренировку» — и презрительно шел сквозь шум джаза и винный дух в свой родной подвал. Он с первого дня стал фанатиком режима: не курил, не пил ни капли, и в этом тоже была его гордость, его избранность.

А мама ужасалась. Она скрывала увлечение сына от знакомых, как позорную болезнь: сын профессора Шахматова поднимает гири! Отец иронизировал:

— Любопытно, о чем ты беседуешь со своими атлетическими коллегами? Ведь бывают у вас перерывы между, как бы это выразиться… поднятиями. Надо же тогда какими-то мыслями обменяться.

Отец был свято уверен, что только вкусы его круга почтенны, только темы, у них принятые, интересны. А Володя принимал все: с одинаковым увлечением он обсуждал только что вышедший роман Фолкнера и смену тренера в «Торпедо».

У них в подвале все время орало радио. И только когда начинали играть серьезную музыку, дядя Кузя говорил:

— Выключи ты этого Бетховена.

Будь на месте Володи Стасик Кравчинский, он бы уточнил вежливо: «Вы имеете в виду Шопена, экспромт номер три соль бемоль мажор?» И это «соль бемоль» прозвучало бы хуже матерного слова.

Володя достаточно насмотрелся на молодых людей, щеголяющих эрудицией перед старушками в трамвае. Сам он любил и Шопена, и Бетховена, и дядю Кузю, который не выносил первых двух. У каждого человека есть сильные стороны, ими он и интересен: нужно быть полным идиотом, чтобы беседовать с дядей Кузей о модернизме, а со Стасиком о спорте.

Кстати, сильная сторона Стасика его начинала раздражать. Стасик хоть и добрался уже до древних, но любовью его остались символисты:

Идем творить обряд. Не в сладкой детской дрожи,

Но с ужасом в зрачках — извивы губ сливать,

И стынуть, чуть дыша, на нежеланном ложе,

И ждать, что страсть придет, незваная, как тать…

Стасик восторгался. Ему нравилась болезненность. Он, кажется, искренне верил, что жизнь — мука для чувствительной души. Из фильмов он признавал только томительно-скучные, вроде «Затмения»: «Ах, Антониони!» Володя культа неврастении не выносил, и если попадалась книга, где автор ныл, что родиться на свет — всегда несчастье, — бросал сразу. Надо писать, как люди калечат жизнь друг другу, но когда для писателя и поцелуй любимой — мучение, и восход солнца — боль, лучше бы ему доживать в тихом и уютном сумасшедшем доме. Может быть, это неизбежный путь: начинается снобистским презрением ко всему яркому, грубому, телесному, стремлением уйти в чистые сферы духа, а кончается духовной импотенцией, да и физической, как Володя подозревал, тоже.

Успокоились за его будущность родители, когда он поступил в университет на физфак. Ребята в секции зауважали страшно; Володя раз случайно подслушал, как всерьез рассказывали, что ему диплом за кандидатскую зачтут, а в двадцать пять лет он станет доктором и членкором. Ерунда, конечно, — кто хочет в двадцать пять лет стать доктором, не должен пять раз в неделю по четыре часа тренироваться; без хвостов учится, и то спасибо, а вот кем станет — еще вопрос. Спорт легко не отпускает. Майоровы закончили МАИ, но работают тренерами, а не инженерами.

Правда, иногда Володе казалось, что в нем дремлет настоящий теоретик — не меньше Гейзенберга или Дирака — и стоит ему взяться за науку с той страстью, какой научил спорт, он откроет ту самую систему элементарных частиц, без которой уже начинает буксовать физика. Но он откладывал штурм микромира на потом, ему даже думалось, что есть скрытая связь между штангой и превращениями мезонов и, замахиваясь на рекорды, он непостижимым образом одновременно срывает покровы с тайн природы. Ведь открытие — вопрос характера тоже, а рекорд — на сто процентов характер.

Коля Гриневич закончил инфизкульт. Ему дали маленький зал при торговом центре (не в подвале!), и он стал набирать группу. С Володей завел разговор еще перед защитой.

— Знаешь, старик, переходи-ка ты ко мне. Дядя Кузя себя исчерпал. Тебе научная методика нужна, сразу килограмм двадцать по движениям прибавишь. Он же в современных нагрузках не смыслит, поднимает по настроению. Я по себе скажу: почему в люди не вышел? Потому что дяде Кузе выше головы не прыгнуть. Никуда не денешься: семь классов, восьмой — коридор. У меня настоящий порядок будет: взрослые отдельно, пацаны отдельно, культуристов вон!

Что Гриневич полная противоположность дяде Кузе, было известно давно. Уж он-то составит план до мелочей, все подходы распишет. Гриневич еще учился, когда в недрах дяди Кузина подвала сколотилась как бы подпольная группа: многие начали тренироваться по планам Гриневича, заглядывали тайком в тетрадки. Дядя Кузя все замечал, и наконец они разругались, Гриневич в глаза обозвал дядю Кузю ретроградом и ушел хлопнув дверью. Впрочем, он уже знал, что ему есть куда уйти: подоспел диплом, свой зал в торговом центре, и группа Гриневича легализовалась. В подвале дяди Кузи стало просторнее.

Володе трудно было решиться. Дядю Кузю он любил, да и тренер он хороший, технику знает досконально, куда там Гриневичу. Но ведь и правда: ни одного чемпиона страны дядя Кузя не сделал, не говоря уже о Европе и мире. Может быть, потому и не сделал, что нагрузок боится? Володя и до разговора с Гриневичем несколько раз пытался увеличить нагрузки, но дядя Кузя не давал.

Решающий разговор состоялся, когда Володя с юниорского первенства вернулся с десятым местом.

— Стыдно мне, понимаешь, стыдно! (Дядя Кузя не чинился: кто старше шестнадцати, все с ним на «ты».) Такие же ребята, как я, международника делают! Потому что за год в три раза больше поднимают, на предельных весах работают.

— Пусть. Зато и сломаются рано.

— Раньше так все говорили, а теперь в какой вид ни посмотри — помолодел. Время такое. Сейчас все быстрее созревает, наука доказала: акселерация!

— Ты разными словами не бросайся. Мало, что ли, я таких видел: в двадцать международник, в двадцать два — нуль. Все равно как почву можно свести: сегодня рекорд из нее выжать, а завтра ветром выдуло. На результат ребятишек натаскивают, и все. Тебе еще года три спокойно поработать, чтобы фундамент как скала был, а потом на результаты пойдешь.

— За три года знаешь куда уйдут! В твое время рекорды по десять лет стояли, а сейчас зазевался — и привет. Поезд ушел.

С Гриневичем работа сразу пошла другая. Дядя Кузя обиделся, едва здоровается, и зря. Володя ему по гроб жизни благодарен. Но что поделаешь, если дядя Кузя чему мог — всему уже научил. Результаты сами за себя говорят: Кораблев, тренер сборной, по плечу хлопает. Еще бы не хлопать, когда сегодня Володя основной претендент. И все наука: вовремя форсировать тренировки, вовремя сбросить интенсивность, вовремя протеин глотать.

Валдманис на спартакиаду не приехал: плечо потянул или даже порвал, неизвестно, когда на помост вернется. Конечно, без Валдманиса выиграть легче, но и победа будет неполная, всегда могут сказать: «Вот если б Валдманис выступал, уж он бы…» А Володя чувствовал, что в такой форме, как сейчас, он бы и Валдманиса побил. Так что лучше бы он приехал. А так у остальных выиграет, и все-таки будет не первым номером, а полуторным.

Из тех, кто приехал, Рубашкин котируется. В чемпионы рвется, это точно. Зато и разыгрывали его на сборах. У Кораблева язва, он викасол принимает. Рубашкин увидел и спрашивает: что за таблетки? Ну кто-то и скажи: от них сила растет в три раза! Рубашкин без лишних расспросов бросился в аптеку, потом еле уговорили не глотать, твердил: боитесь, что сильнее всех стану, завидуете! Володя с ним только что здоровается. Честно говоря, вообще легче дружить с ребятами из других весов, но все-таки принято с соперником держаться по-приятельски, а Рубашкин, как встретились первый раз, отрезал:

— На фиг ты мне нужен. Только поперек дороги стоишь.

А через пять минут подкатился как ни в чем не бывало:

— Слушай, ты на предельные веса часто ходишь или, как Вася, с малыми работаешь?

И улыбка гаденькая…

Коля Гриневич хлопнул последний раз по спине, и Володя встал. Он любил легкую сгонку. Такое после нее ощущение — хоть грузовик поднимай! Володя потянулся было к ручке двери, но дверь открылась сама — вернулся Сизов. Володя сентиментальной жалостью к соперникам не страдал, а тут пожалел: мучается старик. Только подумать: еще три года назад царь и бог был.

3

Теперь на верхней полке страдал Сизов, а Реваз лежал внизу — отдыхал. Оба думали о Шахматове: молодой и легкий Шахматов сейчас в холодке книжку по физике читает.

Открылась дверь, и показался Рубашкин. Его сразу можно было узнать по фигуре; мускулы не лежали широкими пластами, как у других штангистов, а перевивались жгутами, так что он был похож на ствол саксаула.

— Те же и рекордсмен! — закричал Реваз. — Подпольная кличка Интеллект.

— Привет всем, — с важностью сказал Рубашкин.

Вслед за ним в баню проскользнула уродливо тощая личность с веником.

— Как дела, Интеллект? Все к Зойке ходишь?

— Подумаешь, Зойка. У меня в комнате две недели киноактриса жила, пока у нее натура снималась. В Киев звала.

— Врешь ты, Интеллект. Нужен ты актрисе.

Рубашкин действительно соврал, потому особенно обиделся:

— Зачем мне врать? У меня таких знаешь!.. «Не нужен…» Еще как нужен, если женщина понимающая! Вот и Лёсик скажет.

Тощая личность начала кивать головой и кланяться.

— Жила, еще как жила, товарищ хороший, не знаю, как называть. Весь город скажет.

— Что за холуй с тобой? — удивился Реваз.

— Да это ж Лёсик… — и не стал пояснять, мол и так все ясно.

Рубашкин любил, когда ему услуживали, а главное, когда его уважали. Рекордами многие восхищаются, а вот уважать по-настоящему… Лёсик уважал — полностью выговаривал красивое имя Рубашкина: Персей Григорьич. И не улыбался ехидно, как некоторые. И в Москву за свои деньги приехал. А про актрису Лёсик без всякой подковырки подтвердил, хихикать потом не будет: раз Персей Григорьич говорит, значит, полная правда.

Рубашкину обидно было признаться, что у него, кроме Зойки, нет никого. Как-то раз он зашел на вечер в медучилище. Было скучно, хотел уходить, вдруг разговор слышит:

— Зойка-то! Сама чумичка, а платье — застрелись.

— А что ей? Массажиха! Спину пошкрябает, враз три рубля.

Рубашкин тотчас протиснулся к Зойке: он недавно слышал от умного человека, что массаж дает силу.

Зойка была некрасивая: широколицая да рябая — и это облегчило дело. Первый же раз, когда пришел к ней, попросил:

— Слышь, я после тренировки как каменный. Разомни, а?

Она, дурочка, обрадовалась, что еще чем-то может услужить. Конечно, он себя ронял, что с такой уродиной связался, но зато массаж шел на пользу, и про заработки ее тоже правду сказали: когда перед авансом деньги кончатся — Рубашкин загуливал после получки, так что обязательно кончались, если не на сборах жил, — она и кормит, и маленькую поставит, а отдавать не надо. Леньке-боцману, что в загранку ходит, специально заказала, он тренировочный костюмчик привез — ребята от зависти корчатся: вишневый, по лампасам три золотые полосы и вдоль рукавов тоже — АДИДАС! Так что рожа ее страшная окупается, так на так выходит. Конечно, выиграет он через год Олимпийские, и тогда Зойку прогонит: чемпиону она не пара. Переедет Рубашкин в Москву или в Киев — где лучше условия предложат — и женится на гимнастке из сборной. Пусть в газетах фотографию напечатают: он в черном костюме, а она первая красавица (в сборную одних красавиц берут), вся в белом платье и сторублевый букет в руках.

Она с букетом, а он с электрогитарой, чтоб знали: Рубашкин не только в подъемные краны годится. Рубашкин немного пел, голос не ахти, он и сам знал, да сейчас и на эстраде половина певцов безголосые. А он сам иногда песенки сочиняет. Про штангу — многим ребятам понравилась, слова просили списать:

Блины у нас горячие

По двадцать килограмм…

Даже на вечере выступил. Многие не поняли, что блины — это которые на штангу надеваются, подумали, рекордсмены столько едят.

Рубашкин числился сварщиком на судостроительном заводе, поэтому журналисты называли его корабелом. «Богатырские рекорды корабела» — красивый заголовок.

Родился-то он под Омском. Дед переселился из-под Курска, полиция им интересовалась, так он заодно и фамилию новую взял — по дороге у цыгана выменял. Рассказывают, подковы гнул (дед, а не цыган). И вся их порода в деда — крепкая. Сам Рубашкин в праздники даже старших ребят бил. Пятнадцать лет было, отец семью в город перевез. Там и узнал про спорт: чем ради синяков драться, можно боксом, и будет тебе вместо милиции почет и уважение. Но не пошел бокс: пьяным на ринг не выйдешь, а трезвому страшно, когда мимо уха кулаки, как камни, свистят. Изобьют за почет хуже, чем в деревенской драке. Как нос сломали, сразу бросил. Тут тренер по штанге и сманил. В штанге без нокаутов. Тоже, правда, травмы бывают… Школу он бросил. После шестого класса. Ни к чему. Профессор из него не выйдет, зачем же стараться. Бросил и не жалеет. Спорт теперь лучите института человека поднимает.

С дипломом одно лучше: получил и загорай. А в чемпионах не позагораешь: того и гляди догонит желторотый какой-нибудь. Догонит и отпихнет. Каждый пытается дорогу перебежать, каждый норовит в чемпионы! Ну чего Шахматов лезет? Разве его это дело? Стал бы, как папа, профессором. Хорошо, хоть Валдманис кончился. Год точно выступать не будет, а может, и вообще завяжет. Валдманис — парень не подарок: здоровается вежливо, а глядит так, словно ты перед ним тля, словно он одной левой выиграет. И выигрывал. Уверенностью брал. Рубашкин от одного его вида килограмм по десять недобирал.

Только что по пути в баню в коридоре встретился Сиганов, земляк. Сиганов — судья, сегодня вечером старшим тройки сидеть будет. Вообще-то он тренер, но судьей ездит.

Да, сегодня золото обеспечено: Валдманиса нет, судья надежный. Вот только гнать много приходится. Рубашкин со злобой посмотрел на Сизова и Реваза: ишь, мяса отрастили, таким сгонять что в пинг-понг играть! Тело Рубашкина было жесткое, крестьянское, лишнего мяса не было — с костей гнал!

— Ну чего колотишь! — напустился на Лёсика. — Ты маши, маши, чтоб обдуло жаром. Пот и пойдет.

Других тренеры парят, а Рубашкина Лёсик. Обидно. С Сизовым и то тренер возится. А что тренеру в Сизове? Все, что мог, Сизов уже дал, а нет, парит, старается. А Рубашкина Кавун на Лёсика бросил. Рубашкин сегодня спартакиаду выиграет, потом чемпионом мира будет, олимпийским — вот где счастье тренеру: звания, поездки, а он не хочет веником помахать. Другой бы на Рубашкина молился, пыль сдувал, ботинки чистил! Ничего, вот выиграет и сразу в Киев или в Москву. И пошел Кавун к бесу.

Рубашкин давно понял, что Кавун его не любит. Из Омска ради одной своей корысти переманил. Иначе зачем насмешки устраивать? Подойдет кто-нибудь из молокососов в зале и спросит: «А как Персей Андромаху спас?» А Кавун смеется. Вот бы почувствовать, что любит тебя кто-то, только чтоб настоящий человек, не такой, как Лёсик, — совсем бы другая жизнь! А тут когда не насмешки, тогда воспитание. Кавун новое дело придумал: сборы устроил, кустарные, от завода. Повара нет, готовить по очереди. Пусть перворазрядники кухарят, а он международный мастер! Вся политика — чтоб перед мальчишками унизить. Те и рады. Батькой Кавуна зовут. Дурак ваш Батька, нашел чем прельстить: сборы от завода.

Рубашкин потянулся, сел.

— Ладно, Лёсик, отдохни.

Сизов лежал на нижней полке, отдувался. Рубашкину захотелось поговорить по-человечески: все равно ведь этот не соперник. Он уселся рядом с Сизовым, сказал по-дружески откровенно:

— Дурак ты, что не завязываешь. Куда тебе за нами. Я б на твоем месте…

— А я б на твоем месте на мать обиделся: зачем дураком родила.

— Ну ты, не очень! Я тоже могу!

— Что ты можешь? Трус ты! — Сизов встал. — Я тебе по роже дам, а ты утрешься!

— Видали таких! Помост покажет!

Сизов повернулся и пошел к двери.

Рубашкину было обидно: ведь он с хорошим чувством подошел, посочувствовать хотел. Вот всегда так.

— Раскричался старик. Что я, неправду сказал? Подумаешь, заслуженный мастер!

— Сизов парень ушлый, — отозвался Реваз. — Он тебя еще надерет, дорогой.

— Будем посмотреть, как братья Ильфы писали, — сплюнул Рубашкин и победительно посмотрел на Реваза.

4

Лена не любила смотреть штангистов, самый спорт этот не любила, но Юра очень просил приехать, и она приехала. На работе отнеслись с пониманием: муж заслуженный мастер, как не пойти навстречу!

Быть женой Сизова — совсем особое положение. Сослуживцы и просто знакомые не решаются даже мимолетно ухаживать: еще бы, куда им против НЕГО! Подруги смотрят с завистью: настоящего мужчину отхватила! А не так уж много радости с этим настоящим мужчиной: столько времени на сборах пропадает. Все равно что с моряком жить.

Лена, когда выходила за Сизова, не думала, что он станет чемпионом. Нравилось, что сильный парень. Ну ходит куда-то в секцию, разряд какой-то имеет — и прекрасно, лучше, чем водку пить. А потом пошло: поездки, первые медали. Сначала тоже радовалась. Но сколько можно? Уже и чемпионом мира был, пора бы остепениться!

Беда в том, что не может Юра остепениться. Страшно ему штангу бросить, потому что ничего другого он в жизни знать не хочет. Сам-то он до сих пор о новых медалях поговорить любит, но Лена не верила: то ли ее обманывает, то ли себя. С Ионычем вдвоем навалились, еле заставили в физкультурный поступить. Теперь по вечерам после тренировки физиологию зубрит, ругается: «В нашем деле ни один профессор против меня не рубит». Книги про устройство человека он и раньше почитывал, интересовался, но ведь от бессистемного чтения толку мало! Лена признавала только систему. Ну, теперь вроде налаживается. Если не бросит. Он ведь такой: иногда упрется, и ни в какую — программа, скажет, неинтересно составлена, не хочу ради бумажки, Кулибин, скажет, диплома не имел. Как ребенок! Конечно, экс-чемпиону мира совсем пропасть не дадут, директором какого-нибудь стадиончика сделают. Но разве об этом она для него мечтала?!

Лена приехала с утра, но даже не подумала разыскивать Юру на базе, где жила команда: там на жен смотрят косо, по опыту знала. Пошла по магазинам да так завертелась, что едва успела к началу.

Для штангистов построили новый зал, трибуны на несколько тысяч. Перед входом билеты спрашивали. Скольким людям, оказывается, необходимо посмотреть, как будут железо над головой подымать. Значит, Юра все-таки нужным делом занят? Публика, правда, специфическая, от театральной толпы отличается: много широких плеч, толстых рук, больших животов. Женщины редки.

И другое есть отличие: какая-то особенная наэлектризованность в толпе. Ожидание. Перед началом спектакля такого не бывает. Наверное потому, что в театре все известно заранее: кто кого полюбит, кто над кем посмеется, — все автор расписал, а что в этом зале через час произойдет, никто не знает. Актер выйдет не в форме — все равно его герою пропасть не дадут, а сегодня здесь те, кто будет бороться за победу, выложат свое вдохновение до конца, иначе провал. Вот и собираются тысячи людей — увидеть, на что способен человек на пределе вдохновения.

Лена почувствовала, что неожиданно для себя начинает волноваться.

Стараясь не наступать на ноги, она протиснулась на свое место, огляделась. Слева от нее оказалась парочка. Он очень серьезно втолковывал:

— Три разных упражнения, понимаешь?

— А в каком над головой поднимать?

— Во всех, но правила…

— Какая же разница, если всегда над головой?

Лена постаралась не слушать: не выносила этого капризного тона.

Сосед справа при появлении Лены оживился — он был один. Одет со вкусом, тонкое лицо, проседь. Какие-то неуловимые признаки выдавали в нем спортсмена; даже вид спорта можно было угадать: из тех, где приходится долгие километры терпеть, — лыжи, велосипед, длинный бег.

— Вы, девушка, пришли на Геркулесов посмотреть?

Лена чуть наклонилась к элегантному соседу и сказала очень тихо и раздельно:

— Я обойдусь без объяснений и комментариев. И я давно не девушка, а мой муж расправляется со всеми, кто ко мне пристает.

— О, извините, вы пришли одна, и я подумал…

— Муж занят там, — она кивнула на не освещенный еще помост.

— Тогда еще раз буду нескромен: как его фамилия?

— Он тренер, — соврала Лена: не хотела, чтобы у соседа потом появился повод для сочувствий.

На ряд выше расположилась целая компания; молодые люди громко переговаривались. Слишком громко. Лене казалось, что они нарочно повышают голос, чтобы окружающие оценили их осведомленность:

— Рубашкину не светит: у него ноги слабые. Низко сел, и все.

— У кого слабые?! У него одна как три твоих!

— Я тебе говорю, слабые. И спина…

Включились разом прожекторы, загремел бравурный марш. Показались атлеты. Они шли друг за другом — в ярких трико, красных или синих, перетянутые широкими цветными поясами — они шли, отставляя руки, потому что неправдоподобные мускулы не давали рукам висеть свободно вдоль туловища.

Молодые люди сверху закричали:

— Володя, дави!

Парад раздражал Лену: ведь это не просто сильные ребята вышли — сильных на любом пляже полно, — нет, это шли влюбленные, влюбленные в свою силу. За каждым громадным бицепсом, за каждой мощной шеей годы и годы преданного служения Мускулу!

И только приглядевшись, видишь, как нелегко дается такое великолепие: у кого бинт на колене, кто эластический чулок на ногу натянул. Молодые ребята щеголяли обнаженными телами, те, кто поопытней, поддели фуфайки под трико.

Последним шагал Юра — меньше всех ростом в своем весе. У Лены нос защипало от нежности и жалости: оба колена замотаны, предплечье замотано. Под трико синяя фуфайка, как всегда: тепло сберегает. Сберегать тепло у Юры почти мания. Почему-то большие мускулы имеют свойство застуживаться, и Юра даже летом ходит в шерстяной рубашке, а спит всегда в теплом белье. Когда-то Лена любила гладить его удивительно шелковистую кожу, но давно уже во время объятий чувствует под ладонями только немецкое теплое белье.

Диктор, нет, не просто диктор, судья-информатор, знаменитый Аптекарь — он на всех чемпионатах объясняет зрителям происходящее своим характерным высоким голосом, — представил атлетов с полным перечислением титулов. Потом представил судейскую тройку и, наконец, дошел до апелляционного жюри. Вот кто больше всех Лене нравился!

За длинным столом позади помоста сидели культурного вида люди, пожилые, с нормальными плечами, два профессора среди них, а в центре — знаменитый Громов, Герой Советского Союза (вот человек: когда-то был чемпионом по штанге, а потом прославился настоящей работой — Юре бы так!).

Снова зазвучал громкий марш, атлеты вернулись за кулисы, судьи уселись вокруг помоста, помигали красными и белыми лампочками — проверили аппаратуру, ассистенты развинтили новенькую штангу, сняли с нее лишние блины, и вот уже выходит первый участник.

Начинают всегда самые слабые. Эти Лену не интересовали. Она равнодушно смотрела, как первый с трудом взвалил штангу на грудь. Было видно, что ему тяжело: покраснел страшно, по́том покрылся. Судья хлопнул в ладоши, атлет медленно, с натугой выжал штангу, дождался судейской отмашки и с облегчением бросил. Поднял-таки, молодец! Но зажглись почему-то три красные лампочки: не засчитали судьи, почему — Лена не поняла. Кто-то свистнул.

— Ногами поддал, — сказал знаток сверху.

— А кто не поддает? — возразил другой.

— Умеючи надо, чтоб судьи не видели.

Потом выходили другие, кто поднимал, кто бросал. Лена смотрела невнимательно, не различала лиц, так что даже не поняла, взял все-таки тот первый свой вес или остался с нулем, «забаранил», как Юра говорит.

Но вот Аптекарь объявил знакомую фамилию: «Шахматов», — Юра его упоминал. Значит, конкурент, значит, надо, чтобы не поднял. Вышел писаный красавец. Компания сверху закричала:

— Володя, дави всех!

Шахматов поднял легко и красиво — никакой натуги, никакого пота.

— Как палку, — сказали сверху.

Добавили маленькие диски и объявили еще одну знакомую фамилию: «Рубашкин». Тоже легко выжал, но куда до Шахматова — тот греческий бог, а этот леший какой-то. И, наконец, вышел Юра, самый маленький сегодня. Но зато и плечи самые широкие!

Юра вышел медленно. Долго натирал ладони магнезией, топтался в ящике с канифолью. Страшно, наверное, к такой громадине подходить!

Наконец над самой штангой остановился, постоял (о чем он думает? О своей Лене? О дочке? О медалях?), наклонился над штангой, присел — и рраз! — неуловимым движением вздернул громадину на грудь. Но ведь он на корточках сидит! Просто так и то с корточек встать трудно, а тут десять пудов на груди! Посидел секунду и начал выпрямляться. Бугры вздулись на бедрах, — больно же! — и вот Юра уже стоит прямо. Штанга чуть прогибается, и нагруженные концы ее ритмично покачиваются — вверх-вниз, вверх-вниз… Судья высоко поднял ладони, выдержал паузу и хлопнул. Юра отклонился назад, и штанга полезла вверх. Вверх! Скорее бы! Есть!! Судья махнул, Юра аккуратно, без звона поставил штангу на место, слегка поклонился и пошел.

Лена вдруг почувствовала такую слабость и усталость, точно это она только что десять пудов подняла.

Зажглись две белые лампочки и одна красная. Почему? Раз две белые, все равно засчитали, но обидно: за что красная?

5

В большом разминочном зале стоял звон. Ребята разогревались: подымали небольшие веса и небрежно бросали штанги с вытянутых рук — на соревнованиях полагается опускать аккуратно, ну а здесь можно силы поберечь. Обычно разминочные штанги бывают старые, разбитые, со сборными блинами, но эти, новенькие, как и все во дворце, сияли красными необлупленными плоскостями. Согревшись, атлеты надевали теплые халаты или натягивали шерстяные костюмы, прогуливались между помостами в ожидании вызова. Среди синих костюмов выделялся Рубашкин — весь малиновый, с тройным золотым лампасом. Вдоль стены стояли раскладушки — некоторые между подходами любят полежать.

Кроме участников и тренеров, как всегда, масса лишней публики: знакомые, ветераны, вовсе неизвестные лица. Сквозь толпу уверенно двигался корреспондент «Советского спорта» Великин. Тренеры и ребята со стажем помнили его еще действующим мастером и звали попросту Пашкой. Великин был очень маленького роста, толстый, но не из тех быстрых маленьких толстяков, которые перекатываются, как шарики ртути. Он двигался солидно и, если бы его заснять в кино без масштаба, мог бы сойти за тяжеловеса.

Сизов отдыхал после подхода. Великин подсел.

— Ну что, старик, как сила?

— Да так себе.

Это означало, что сила есть. Редкий штангист скажет во время соревнований: «Силы много, чувствую себя отлично!» — суеверие не позволяет.

— Сделай ты их всех! Я за тебя болею. Я всегда за стариков. Молодые еще успеют.

— Жалеешь, что рано завязал?

— Чего мне жалеть. Все, что можно, я от штанги взял. Это ты для славы стараешься, а я от обиды на природу. Будь во мне сто семьдесят пять росту, близко бы к железке проклятой не подошел!..

(Великин с трудом натягивал сто пятьдесят один сантиметр, причем придавал большое значение последнему сантиметру: «Все-таки больше полутора метров!»)

— Вы своего счастья не понимаете. А силы мне теперь на всю жизнь хватит.

Неожиданно быстро он скинул пиджак, подбежал к штанге, схватил восемьдесят килограммов на грудь… и вдруг опустил руки, и штанга, балансируя, осталась лежать на выпяченной груди. Свободными руками Великин, сам себе дал хлопок, подхватил штангу и выжал.

— Видал? Спартаковский жим!

Надел пиджак и снова стал степенным, даже чуть брюзгливым.

— Думаешь, это для цирка придумано? Тут все дело в хлопке. Я знал ребят, которые без хлопка вообще жать не могли. Никак им было без хлопка не собраться. А чуть хлопок, руки сами стреляют, помимо воли. Такому за обедом хлопни, он стол подымет. Тут и жизненная философия, правда? Иногда и на работе и везде хочется, чтобы тебе вовремя хлопок дали.

Сизов кивнул равнодушно. Он не хотел думать о постороннем. Он видел, что Шахматов встал с раскладушки и стягивает костюм: к подходу готовится. За Шахматовым сразу ему подходить. А большой вес не подымешь мимоходом, рассуждая о постороннем.

Перед подходом полезно шнуровку на штангетках проверить. По крайней мере у Сизова была такая привычка. Подтягивал шнурки, а сам смотрел на мизинец правой руки: последняя фаланга вся в мелких шрамах, раздвоенный ноготь растет — еще бы, одиннадцать швов наложили когда-то! В такси дверью прищемил. А ехал с девочкой, хорошая была девочка, медсестра. Вот когда собраться пришлось! Сизов всю жизнь крови боялся, вида шприца не переносил. Врачи всегда смеялись: «Такой здоровяк…» — а тут надо было марку держать, потому что жестокая была эта хорошая девочка: все прощала — то, что женат, то, что уедет скоро, но слабости бы не простила. Отвезла к себе в поликлинику и зашила сама. Без новокаина шила, сказала, кончился стерильный, а он разглядывал палец, смеялся, анекдоты рассказывал. А она последний шов завязала, поцеловала палец и говорит: «Ну вот, на всю жизнь я на тебе расписалась». Только когда один остался, вспомнил иголки полукруглые — и в обморок.

Подошел Ионыч — он смотрел жим Шахматова:

— Как палку.

Великин сделал знак: мол, не надо при Юре, запугаешь, Ионыч отмахнулся:

— Юра не из таких. Злее будет.

Сизов встал, стянул тренировочную куртку. Хорошо Шахматову как палку жать: ему на пять кило меньше заказано. Нужно было обязательно оторваться от Шахматова в жиме: тот слишком силен в рывке. В динамике послышался голос Аптекаря:

«Юрий Сизов, второй подход».

Сизов прошелся вдоль раскладушек. Он еще не чувствовал того настроя, с каким надо идти на штангу.

Ему предстояло поднять вес, который он и не пытался одолеть на тренировке. Публика возбуждала его, на соревнованиях он каждый раз совершал невозможное.

«Сейчас они узнают, — повторял он про себя, — сейчас они узнают, как Сизова списывать! Сейчас узнают!»

Он повторял два слова как заклинание, и в нем поднималась злость, та злость, которая отодвигает слабость и усталость.

И почувствовал: пора!

У выхода Ионыч поднес склянку с нашатырем. Резкий запах был как удар.

Сизов быстро вышел на помост, взялся за гриф. Гриф новенький, злой; еще не стершийся узор впивался в ладони. Кожу жжет, зато хват крепкий.

На грудь взял хорошо. Старший судья развел ладони. Ждет. Ждет, гад!

Хлопок!

Гриф стальной, упругий, пять пудов с каждого конца прогибают его, и штанга дышит: вверх-вниз, вверх-вниз.

Сизов уловил момент, когда вверх, и, используя инерцию, включил руки: одновременно резко напряглись бедра — и штанга, поднятая совместным ударом рук и ног, оторвалась от груди и пошла вверх. Он выпрямлял руки, а сам откидывался назад, выгибаясь дугой, включая мощные мышцы спины и груди. Страшная тяжесть сдавливала позвоночник. И вдруг мгновенная кинжальная боль пронзила сверху вниз, задержалась в пояснице и рикошетом отлетела через ягодицу в бедро. Но штанга неудержимо шла вверх, и ликующее чувство победы заглушало боль. Руки выпрямились. Теперь стоять. Непременно стоять!

Судья дал отмашку.

Сизов аккуратно, как он всегда делал, опустил штангу. Поклонился зрителям. Взглянул на лампочки: все белые. Значит, чисто ногами сработал, не придерешься на этот раз.

Болевая точка в пояснице исчезла, зато при каждом шаге тянуло ягодицу. У Сизова был застарелый радикулит — болезнь, распространенная среди штангистов. Он то обострялся, то затихал, но никогда не проходил совсем. Последнее время спина Сизова не беспокоила, и он надеялся, что сегодня она не подведет, — и вот дала о себе знать в самый неподходящий момент! Это не катастрофа, ему и раньше приходилось выступать с болью, и все-таки плохо. Все равно как если бы еще один сильный противник прибавился.

Когда уходил за кулисы, навстречу попался Шахматов — на последний подход шел. Уверен, никаких сомнений на лице.

Сизов натянул костюм — главное, тепло сохранять! Послышался звон упавшей штанги и вздох зала. Значит, Шахматов подход испортил, пять кило в запасе уже есть. Да еще в третьем прибавится.

Сизов улегся на живот — для поясницы лучше! — и расслабился.

Ионыч уселся на край.

— Слушай, ты Шахматова сторожишь, а про Рубашкина забыл? Он прет!

— Рубашкина я уделаю, Ионыч, не суетись. Лучше спину потри.

— Опять? Может, обколоть?

— Подожду. На крайний случай оставлю.

Из зала послышались жидкие аплодисменты.

— Видишь, Рубашкин взял, и у него подход.

— Получит медальку за жим. Пусть на трусы повесит.

— Тебе идти. Спина-то как?

— Перебьюсь.

Но когда выходил, настоящего настроя не было. Хотел пожать осторожно, чтобы спину не очень растревожить, да и сознание, что оторвался от Шахматова, расхолаживало. На грудь опять взял хорошо, но когда сорвал штангу вверх и прогнулся, снова стрельнуло в поясницу, да так резко, что, не успев осознать, что делает, Сизов бросил штангу.

6

Рубашкин был доволен: в жиме выиграл десять килограммов у Шахматова и теперь в победе не сомневался.

Как всегда, когда дела шли хорошо, Рубашкина одолевала говорливость. Он не улегся после жима на раскладушку, а подошел к Кораблеву, старшему тренеру сборной. Тот в углу разговаривал с Гриневичем.

— Ну что, Сергей Кириллович, чисто я пожал?

Кораблев резко повернулся:

— Не видишь, что занят я? Хоть бы воспитал тебя кто!

— А что? Я хочу знать. Вы как старший тренер…

Гриневич смотрел высокомерно, аж брови поднял и ноздрями задрожал — в кино так белые офицеры смотрят.

— Напрасно удивляешься, Сергей Кириллович. Парень всех обжал и радуется. Не понимает, что он кефир на час.

— Чего?

— Всего на час кефир, говорю. Кефирная палочка, молодой человек, очень быстро киснет, чуть прозеваешь, в простоквашу прокисает. Поэтому про тех, кто недолго в лидерах ходит, говорят: кефир на час. Пословица, так сказать. Идиома.

— Полегче!

— Извините, я не принял во внимание вашу начитанность… Но я тебя отвлек, Сергей Кириллович, ты хотел отрецензировать только что продемонстрированный молодым человеком жим.

— Ну слушай, если интересуешься: за границей тебя с твоими швунгами и показать совестно.

— Как все. Кто сейчас жмет? Все швунгуют. Один Пумпуриньш солдатским жимом жмет.

— Ты за всех не прячься, — и отвернулся к Гриневичу.

Сразу ясно, кого в сборную наметил: Гриневич с Кораблевым на «ты», — как не взять! Вон как хохочут за спиной, — над ним, не иначе! А пусть хохочут, все равно от чемпиона спартакиады так просто не отделаешься!

Рубашкин отошел злой и обиженный. За что его Кораблев не любит? За что все над ним издеваются? Ничего, они еще узнают!

Рубашкин снял свой пояс и с гордостью прочитал на нем:

ПЕРСЕЙ РУБАШКИН —

ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН!

Это он написал еще в прошлом году. И сбудется! Вот тогда повертятся. А он, кому не захочет, руки не подаст.

Кавун сзади подкрался:

— Что ты, угорелый, носишься? Отдыхай!

Рубашкин отстранился:

— Не устал. Зря волнуетесь, Тарас Афанасьевич, дело сделано.

Пусть любимые разрядники его Батей зовут, а Рубашкин принципиально: «Тарас Афанасьевич»! Если подумать, уж Кавун-то обязан его любить! Ведь заслуженного с него получил.

— Ляг, говорю. Перегоришь.

— Ладно, — Рубашкин присел. — Лёсик!

Лёсик подбежал на полусогнутых.

— Дай-ка, что там в термосе!

— Ну вот, сиди, — одобрил Кавун. — Пойду вес закажу.

Прошла минута, чая не было.

— Долго ждать?

— Пробка глубоко сидит, Персей Григорьич, ноготь уже сломал.

— Связался с безруким. Дай!

— Ничего, я зубами… Вот… Со скольки начать собираетесь?

— С сорока.

— Я слыхал, Батько…

— Сколько тебе говорить!

— …Извиняюсь, Тарас Опанасыч с тридцати хочет.

— Завалить он меня хочет! Позови!

Кавун не подбежал, как надеялся Рубашкин. Подошел не спеша.

— За што шумишь?

— Утопить меня хотите! С тридцатью меня Шахматов проглотит!

— Перестраховываюсь, Персик. Баранки боюсь.

— Сколько я просил меня Персиком не называть? Не детский сад.

— Извини. И не будь такой нервный. Тридцать — прекрасный вес. Рванешь, и сразу десятку прибавишь. Устраивает?

— Нет! Пять лет у вас тренируюсь, а вы меня не знаете! Не понимаете меня! Я в кураже. В жиме ни подхода не испортил, понимать надо. Не психолог вы. Сразу видно, практик без диплома.

— Эх, Персик!..

— Я просил!

— Ладно. В том и дело, что знаю тебя. А с дипломом завтра поищешь, сегодня работать надо.

Подошел Реваз Кантеладзе:

— А я думаю, кто кричит? Интеллект с тренером ругается. Заводишься так? Хороший способ. Федя был Краснушкин, легковес, но флегма. Перед выходом вскочит, кричит: «Бейте меня табуреткой!» Раздразнят его, выскакивает на помост — рычит, штангу зубами рвет. Тигр!

— А чего ты суешься? Мы беседовали, а ты суешься.

— Извини, уже иду.

— Ладно, я не обидчивый, не то что некоторые. Чего гуляешь? Кончил?

— Выжидаю. Понимаешь, я в рывке хорош, смолоду спину не закачал. Маленькую медаль возьму.

— Золотую?

— Нет, подешевле. Золотую Шахматов берет.

— Чокнулись вы на нем! «Шахматов… Шахматов!..» Почему он?!

— Интеллект, дорогой, ты не нервничай. Я о большой не говорю. За большую свалка. Может, и ты возьмешь. Или не ты. А уж в рывке Шахматова не достать. Корона. Извини, если расстроил. Пора разминаться: с тридцати семи начинаю.

Реваз отошел.

— Слыхал? Грузин мне в деды годится, а с тридцати семи. Меньше не пойду. Позориться!

— Не гляди через плетень. Делай свое.

— Сказал, не пойду меньше!

Кавун встал, большой, толстый — полутяжем работал, — и пошел сутулясь. Рубашкин, гордый тем, что настоял на своем, побежал разминаться. Рвал легко, Лёсик только успевал блины навешивать. И с каждым рывком все сильней презирал Кавуна за то, что не рубит в психологии.

Первым к весу вызвали Кантеладзе. Реваз вышел бодро — и недорвал, бросил.

И сразу настроение Рубашкина переломилось: «А вдруг я тоже?!» Предательская слабость разлилась по рукам, ладони вспотели. Он шел к штанге и думал: «Как бы сейчас хорошо рвать тридцать!»

На тренировках он и сорок рвал, но на соревнованиях всегда разлаживалась техника. Тысячи взглядов будто придавливали штангу к земле.

С чувством обреченности еще никто порядочного веса не поднял. Рубашкин донес до груди — и выронил.

Снова вызвали Кантеладзе. Рубашкин сел, стараясь успокоиться.

— Зажался ты, — гудел в ухо Кавун. — Расслабиться надо, а ты зажат.

«Впечатлительный я», — думал о себе Рубашкин с досадой и уважением. (Еще в Омске соседка-учительница говорила про своего хилого сына: «Он такой впечатлительный, ранимый!» — запомнилось.) «Грубее надо быть, а я впечатлительный, ранимый!»

Вышел — и опять выронил. По залу гул прошел: лидеру грозил ноль!

— Ну што ж ты! — тряс за плечо Кавун. — Ну проснись! Хоть ругайся, только проснись!

— Сейчас, Батя, сейчас, подожди, — с трудом выговорил Рубашкин.

Зубы стучали, тело выворачивал позорный медвежий страх.

После уборной стало легче. Вдохнул с ваты нашатырь, еще раз. Ударило в виски.

Взялся за гриф и долго стоял в стойке, не мог решиться…

И вдруг неожиданно для себя рванул — как в воду бросаются.

Штанга взлетела! Встал! Миг торжества — и тут Рубашкин с ужасом почувствовал, что руки не разогнуты до конца! Старая ошибка, еще омская: дернул согнутыми руками. Не засчитают. Можно бросать. Баранка.

Машинально, ни на что не надеясь, дожал на вытянутые руки. Опустил по команде.

Посмотрел на судейские лампочки. Две белых!!

Рубашкин в восторге подпрыгнул и, подскакивая, побежал за кулисы.

А перед глазами плыло непроницаемое лицо Сиганова. Сидит перед помостом равнодушный, неприступный. Не выдал.

Неистовый свист несся в спину. Да плевать на свист!

— Ну что, Тарас Афанасьевич? А вы боялись.

Кавун грустно посмотрел:

— Поздравляю.

7

— Дожим! Грубый дожим! — всплескивал руками Ионыч.

— Не кипятись, — лениво говорил Сизов. — Ну, дожал парень. Баранка-то не ему одному идет, всей команде.

— Что ты говоришь, Юра! Надо же честно!

— Он честно и дожал.

— Шутишь ты.

— А что делать? Поясницу заговариваю.

— Болит?

— Сейчас не болит. Вот нагружу…

На разминке берегся — большой вес не прочувствовал, поэтому, когда вышел на помост, рванул слишком сильно, штанга пролетела высшую точку; чтобы поймать равновесие, плечами ушел вперед — и снова будто железной палкой ударило по пояснице. Все-таки удержал. Только опустил со звоном против обыкновения.

Ионыч все понял по выражению лица.

— Что, очень?

— Чувствуется.

Ионыч неестественно выпрямился — значительнее хотел казаться — и заговорил очень серьезно:

— Слушай меня внимательно, Юра: тебе нужно сняться. Погоди, дай договорить. Хорошей суммы с травмой не сделаешь, так? А чтоб в сборной остаться, тебе нужно под рекорд сумму делать. Снимешься сейчас, все будут знать: травма. Наберешь свои дежурные килограммы, никому до твоей спины дела не будет, скажут: «Не растет Сизов». Ты меня понял?

— А очки команде?

— Что твои очки! Шестое место и без тебя займем.

— Нет, Ионыч, так я себя уважать перестану. Да и конец мне тогда. Чемпион спартакиады — это звучит! А если вместо этого потом захолустный кубок выиграю, никто не удивится.

— Юра, о чем говоришь? Какой чемпион? С такой спиной у Рубашкина не выиграть, не то что у Шахматова!

— Пусть. Нужно делать все, что можно. До конца. Как лягушка в банке молока.

— Спину твою жалко. Совсем разворотишь.

— Уже разворотил. Обколюсь, и ладно. Сейчас не успеть, перед толчком придется.

Победа над минутной слабостью окрыляет, даже если слабость не твоя, а тренера. Поэтому на второй подход Сизов вышел с хорошим настроением. И рванул отлично, прямо в точку попал… и в этот же миг поясница, спрессованная девятью пудами, стрельнула так, что пальцы сами разжались. Судья не успел дать отмашку.

Обиднее всего такой подход испортить. Уж когда не поднял — не поднял, а тут взятый вес пропал. Потерял для суммы килограммы, которые уже были в кармане: те самые килограммы, которых обычно не хватает в конце. Тем более что из главной тройки он самый тяжелый. Рубашкин всего на сто граммов легче завесился, и, чтобы отыграть эти ничтожные граммы, нужно прибавить к сумме лишние два с половиной килограмма. Ионыч старался казаться бодрым:

— Сейчас возьмешь.

— Без новокаина не пройдет. Скажи так: от подхода отказываюсь. Да и спину для толчка поберечь.

Налетел Великин:

— Старик, как же так! Не помню, чтобы ты с прямых рук бросал!

— Спина, Пашка.

— Так ты с травмой?!

Особый журналистский блеск появился в глазах Великина. Он потянулся за блокнотом.

— Не надо, не пиши, Пашка. Кому какое дело? Не люблю на жалость бить. Кто проиграл, тот проиграл. Без медицинских подробностей.

8

Из всех движений, составляющих троеборье, Шахматов больше всего любил рывок. Самое техничное, изящное даже движение. Люди, ничего в спорте не понимающие, вроде родной матушки или Стасика Кравчинского, думают, что штангисты одной силой работают: мол, сколько бицепсов накачал, столько и поднял. Но одной силой разве что мешок на плечи взвалишь. «Сила есть — ума не надо» — этот глубокий афоризм Володя слышал раз сто. И не обижался, потому что те, кто так говорит, расписываются в собственной глупости. Одной грубой силой даже медведь килограмм сто двадцать наверх вытащит, не больше. Для настоящего результата силу надо направить тончайшей техникой, на один градус направлением ошибся, на одну десятую секунды включение мышц не согласовал — и летит вес на помост. В особенности рывок — по технике как прыжок с трамплина: там и там нужно в точку попасть.

В первом подходе сработал как часы. И сразу попал в объятия Кораблева.

— Красиво! Хоть на кино и в учебник. — Повернулся к Гриневичу: — Олимпийская надежда!

Приятно, когда тренер сборной так говорит. Если и шутка, то в ней девять десятых правды.

— По самочувствию-то как?

— Не жалуюсь, Сергей Кириллович. Сразу десятку сейчас добавлю.

— Рекорд повторишь?

— Какой смысл повторять? — ввернул Гриневич. — Попросим лишние полкило навесить.

— Не авантюра? Как-то даже не совсем прилично: мировой рекорд во втором подходе. Подумают, наши рекорды вроде бумажных тигров.

— Чего тянуть? Вася часто во втором подходе рекорды снимает.

Если вдуматься, удивительная вещь — мировой рекорд: три с половиной миллиарда на Земле, и никто такого сделать не может. А ты можешь.

В репродукторах гремел торжественный голос Аптекаря: «…на полкилограмма превышающий официальный мировой рекорд, принадлежащий японскому атлету Тагути…».

Медленно, чувствуя торжественность момента, Володя стянул тренировочный костюм, застегнул лямку трико, двинулся к выходу. За ним потянулись почти все, кто был в разминочном зале. Гриневич на ходу массировал спину.

Когда показался в проходе, загремели аплодисменты и разом смолкли, как срезанные. Тщательно натерся магнезией, вдохнул нашатырь и шагнул.

Пискнул таймер: минута осталась.

Володя навис над грифом, широко взялся, расслабил руки… Когда смотрел со стороны, ему всегда казалось, что штангист, приготовившийся к рывку, похож на ракету перед стартом — руки и спина, как три стабилизатора, и такая же спрессованная сила.

Спина распрямилась так мощно, что штанга взлетела, как выдернутая из грядки морковка. Слишком даже мощно, так что пролетела высшую точку и потянула назад, выворачивая руки. Пришлось бросить за голову.

Зал вздохнул.

Володя выпрямился — злой, но по-прежнему уверенный. Даже не пошел за кулисы, стал быстро ходить по сцене. Подбежал Гриневич, хотел что-то сказать, Володя отмахнулся:

— Сейчас возьму. Силы — вагон.

Аптекарь голосом попроще объявил третий подход.

Не притрагиваясь к магнезии, без нашатыря, Володя бросился к штанге и с ходу, точно в кавалерийской атаке, тысячу раз повторенным движением выдернул штангу вверх. Попал в самую точку, штанга застыла как влитая.

Он стоял и улыбался, а зал восторженно ревел.

Судья махнул рукой: «опустить!», а он стоял. Наконец приземлил ее небрежно и подпрыгнул, торжествующе подняв руки.

Подбежал Гриневич, оторвал от помоста, закрутил.

А ассистенты уже катили штангу на взвешивание.

Его окружили, хлопали по спине, пожимала руки. Мелькали лица, Володя плохо сознавал, кто и что вокруг. Рекорд!!

«Штанга оказалась на шестьсот граммов тяжелее, — торжествовал голос Аптекаря. — Таким образом, рекорд Тагути побит сразу на килограмм!»

— Чего килограмм! — кричал Кораблев. — Да у него такой запас, хоть сразу пять добавляй!

Надо было отдохнуть перед толчком, но Володя не мог опомниться от счастья и ходил, ходил, сжигая нерастраченную энергию.

«Почему пять? И десять можно добавить! И десять!»

Наконец сел. Гриневич специально кресло откуда-то приволок: понял, что сейчас Володе не улежать. Расслабился, вдавился всеми своими килограммами в поролоновые подушки.

Володя ощущал свое тело. Сначала он почувствовал шею, толстую, переполненную силой, как мешок зерном. Сила текла из шеи по косым мышцам к плечам, он наслаждался их шириной и покатостью — не женской беззащитной покатостью, а покатостью мужской, могучей, закругляющейся шарами дельтовидных мышц, по которым, как горные цепи на глобусе, проходили три вертикальных гребня, разделенных долинами. С плеч сила разливалась но спине и груди, по двум мощным колоннам, стоящим вдоль позвоночника, по широким пластам грудных мышц, а оттуда вниз по ступенчатому рельефу живота. Из шаров дельт сила наливала руки. Когда говорят о руках, прежде всего думают о бицепсах, но Володя всегда главным чувствовал трицепс. Если бицепс — овальный монолит, похожий на спящего медведя, то трицепс — переплетение канатов. Канаты натягивались по очереди, и каждый, казалось, мог тащить чуть ли не тонну. Сила скатывалась со спины и живота в ягодицы и бедра, и каждое бедро было крепкое и упругое, как надутая шина тяжелого грузовика.

Володя сидел расслабившись, а сила перекатывалась по огромным мускулам и гудела низким гудом. Он ничего не видел и не слышал вокруг, он чувствовал только себя. И казалось, что тело его растет, тяжелеет, и вот уже руки стали толщиной с самолет «Антей», конус шеи как вулкан Фудзияма, беспредельные плечи тянутся горной цепью и сила внутри бурлит и рвется, точно неудержимая лава. Дышать стало трудно под собственной тяжестью. Хотелось кричать от счастья и полноты жизни, но его крик смел бы все вокруг, как атомный взрыв, а Володя любил все вокруг, поэтому он сдержался.

9

Рубашкин пал духом: отставать от Шахматова перед толчком на пять килограммов — положение безнадежное. Что толку быть вторым. В штанге все достается первому: чемпионаты мира, Европы, олимпиады. Хорошо всяким там бегунам: у них в каждом виде трех человек на олимпиаду выставляют… Вот тебе и переезд в Киев.

Лёсик массировал ноги. Старался, но не умел. Неловкие пальцы раздражали Рубашкина.

— Сколько учить! Снизу вверх!

— Так я ж…

— Ты по одному месту. Да не мнешь, а чешешь.

— Как показывали…

— Кто тебе показывал? Меня лучшая массажистка в городе трет, уж я-то разбираюсь.

— Разбираетесь, Персей Григорьич, все знают. — Лёсик угодливо захихикал.

— Кончай трепаться!

Лёсик опешил.

— Чего кричишь? — Кавун подошел.

— Да вот, Батя, пристает с трепотней. Отвлекает.

— Сам приучил.

— Массировать не умеет. Зачем тащили, если толку как с козла…

Рубашкин забыл, что Лёсик за свои деньги приехал, а тот не посмел напомнить.

— Ладно, давай я, — Кавун отстранил Лёсика. — Что-то мы не так сделали, а, Батя?

— Не мы, а ты. Кому говорил, с тридцати начинать!

— Ты бы приказал. На то ты тренер, чтоб приказывать.

Кавун ничего не ответил.

— Чего ж теперь делать, а, Батя?

— Толкай, сколько можешь. Попробуешь Шахматова перетолкать.

— Скажешь. Он темповик.

— Захочешь — толкнешь. Выше головы прыгнуть надо.

— Сам завалил, а теперь выше головы прыгать заставляешь!

И снова Кавун промолчал.

— Очков мало дам команде, тебе в комитете втык сделают… Батя, надо какую-нибудь тактику придумать.

— Дурак ты! В квадрате дурак! Он на рекорд готов, сам слышал, Гриневич говорил. Толкни больше, вот и вся тактика.

— Чего ты запугиваешь! Зачем мне знать, что он на рекорд?!

Кавун наклонился к самому уху и шепнул почти нежно:

— Ну, кончи истерику. А то при народе оплеух надаю.

Рубашкин шмыгнул носом и замолчал.

10

После рывка Лена окончательно поняла, что чуда не произойдет: Юре не выиграть. Значит, снова сегодня ночью потянется старый разговор: пора бросать спорт, думать о будущем. Или даже такой разговор не получится: последнее время Юра после соревнований выпивает — говорит, без этого напряжение мышц не снимается. Выпьет и заснет. Не шумит, слава богу.

Все вокруг уверены в победе Шахматова, волнуются только, будут ли еще рекорды. И так хочется, чтобы были! Ведь рекорд, установленный на твоих глазах, делается как бы чуть-чуть твоим, ты с гордостью скажешь: «Я это видел», но подумаешь: «Я помог совершить!» После того как Шахматов отобрал рекорд у Тагути, всех охватило легкое опьянение; мужчинам казалось, что они стали сильнее и что новые рекорды сами идут к ним в руки. Знатоки из верхнего ряда присудили:

— Запросто затолкает.

— И сумму сделает.

— Гриневич еще вчера сказал: «В такой форме сам Власов никогда не был».

На других почти не смотрели, ждали одного Шахматова. Только Лена подалась вперед, слабея от волнения, когда вышел Юра. Она готовилась его жалеть, и удивилась: веселый! Уже по походке видно. И магнезией натерся весело, и на штангу пошел легко. Лена слишком хорошо знала мужа, чтобы поверить, что он смирился. Не из той он породы, чтобы кого-то легко вперед пустить.

…Такое же выражение решимости и безнадежности было у него, когда он пришел требовать себе Лену. Накануне она сказала ему, что при первых словах о замужестве у мамы сделался сердечный приступ и что рисковать маминой жизнью она не может.

Неотложка делала укол, а мама кричала под шприцем: «Кого ты нашла?! Вокруг тебя столько студентов! Холостые ассистенты попадаются!»

— Знаете, что я сделаю? — сказал Юра с порога. — Спрячу Ленку в рояль и вынесу.

— Почему в рояль? — растерялась мама.

— Чтобы вы видели, какая у меня тяга к культуре. — Сел и вдруг заиграл польку-бабочку.

И что-то в маме переменилось. Она весело посмотрела на Юру, полезла в буфет и достала банку тертой смородины в сахаре.

— Ешьте, Юра, здесь чистые витамины. Спортсменам нужно много витаминов.

Когда-то давно тетка Мария рассказывала, что в молодости мама многим кружила головы. Тогда Лена не поверила, а тут поняла, что так и было.

Потом мама пошла мыть посуду. Пол у них в коридоре был ужасно скрипучий, Лена, еще когда в школе училась, заметила: когда мама выйдет, можно безопасно целоваться — шаги за двадцать метров слышны. Поэтому Лена тотчас пересела к нему на колени.

— Почему ты никогда не говорил, что играешь?

— Какая игра. Последствия кружка баянистов в ДПШ.

— Все-таки. Мог бы на вечеринках бренчать.

— Именно бренчать. А я не люблю второй сорт.

Она погладила его по голове:

— Ты сегодня очень хороший. Я не забуду. Когда-нибудь ты ко мне привыкнешь, будешь изменять. — Она сделала паузу, но он не возразил, промолчал. — Так вот, за сегодня я тебе одну измену прощу.

— Две. Вторую — за смородину в сахаре, — сказал он невозмутимо.

11

Сизову в медпункте обкололи поясницу, и боль отошла. Не прекратилась совсем, но больше не мешала.

У Шахматова можно выиграть только с рекордом. Сизов это понимал. Установить рекорд в дополнительном подходе ради одной славы Сизов сейчас не мог, но в пылу борьбы — как знать. Наконец пришел тот кураж, который кружил ему голову в победные годы. Кураж — он вроде легкого хмеля, только возникает без всякой химии, от одной веры в себя и страсти к победе. Выйдет сейчас Сизов и подымет, сколько нужно; не может не поднять, потому что он здесь сильнее всех!

Ионыч сидел с озабоченным видом. Сизова это рассмешило:

— Ну, чего кисло смотришь? Сейчас всех побью!

— Говорил с председателем совета. ЦС в Ереване намечают. Условий там нет: помню, разминку во дворе устроили, чтобы пол не проломился, питание…

— Брось, Ионыч. Чемпионы мира на ЦС не ездят.

— Куражишься. Не забаранил бы.

Верно, многие в кураже баранят: море-то по колено. Но Сизов был слишком опытен, чтобы в кураже совсем потерять голову.

— Все нормально, Ионыч, начну спокойно, чтоб команде очки обеспечить. А уж потом!

И с веселой мыслью о том, что будет потом, как все удивятся, какое лицо сделает Кораблев, он вышел и легко толкнул начальные сто восемьдесят.

Обыкновенный мужчина штангу в одиннадцать с гаком пудов разве что по помосту покатает, но такому парню, как Сизов, ничего не стоит вытолкнуть ее над головой.

12

Толчок затянулся: то и дело перезаказывали веса — за места в десятке тоже шла борьба. Вот бросились поздравлять смешного длинного Ваню Гапченко: он юниорский рекорд побил. Шахматов почувствовал, что остывает.

— Давай-ка чуть-чуть слонцем.

Гриневич выдавил из тюбика четверть грамма на ладонь и стал осторожно втирать в плечи. Запахло мускусом. По телу разлилось приятное тепло.

— И где ты, дорогой, растирки достаешь? — послышался голос Реваза.

— Из Финляндии ребята привезли.

— Замечательная вещь! Но есть вещи еще замечательнее. Раз вхожу в зал, и чуть не сел. Что такое?! Точно слон в бане. Вид сзади. А рядом Спартак Мчелидзе зеленым веником машет. Подхожу: крапива! Спартак Женю Носова крапивой жарит. Тяжа! Тот хохочет: против крапивы, говорит, любая жгучка — что святая вода. И что ты думаешь! Носов в тот день Медведева обыграл, единственный такой случай с ним был, а? Потом с него кожа слезла. Может, за крапивой сбегать?

— Он и без крапивы постарается.

— Слушай, а хорошо дома выиграть! Раз Союз в Тбилиси сделали. Ползала — родственники. Колхоз автобусами возил. Тетушка Кэтеван там живет, куда кроме самолета дороги нет, и вдруг погода нелетная. Тетушка к летчикам: лучше разобьюсь, чем не увижу, как племянник чемпионом будет! Двадцать семь часов уговаривала. Без обеденного перерыва. Прилетела! В первом ряду сидит! А я проиграл. Понимаешь, четвертое место. Ни раньше, ни позже выше шестого не поднимался, а тут четвертое. Но проиграл. Хоть бы какую медаль, а то никакой. Отец топиться пошел. Счастье, что в вине… Тебе хорошо: на глазах всей родни победишь. Действительно, отец с матерью пришли. Может, поймут наконец красоту штанги… В удачный день пришли: все как по маслу идет.

— Ну что, юноша, банкет заказал? — за спиной стоял маленький толстый Великин из «Совспорта».

— Вы что, сговорились?! — разозлился Гриневич. — Сглазите! А ну плюньте!

Великин и Реваз плюнули через плечо.

— Ему банкет ни к чему, — уже мирно сказал Гриневич, — у него режим железный: за всю жизнь ни капли в рот не взял. Даже вкуса не знает.

— Ну? Точно как Ионыч, Юрки Сизова тренер. Я при нем что-то сказал насчет водки: запах, мол, не нравится, нос затыкаю, а он: «Значит, водка плохо пахнет?» Мы все легли! — Великин так живо вспомнил эту сцену, что засмеялся, будто только что слышал вопрос Ионыча. — Я ему: «Тише, не позорься!» А он: «Нет, ты мне объясни, зачем ее пьют, если она противная?» — У Великина брызнули слезы, он полез за платком. — Идеал ходячий, а не человек, ему бы в «Пионерской зорьке» выступать.

— Вот кто должен твоего Володю тренировать: идеальная пара получится, — сказал Реваз.

Эта шутка Гриневичу не понравилась, он заторопился.

— Давай, Вова, разминаться пора.

— Успею. Первый вес, считай, разминочный заказали.

Зал встретил Володю аплодисментами, это было настолько естественно, что даже не польстило: большинство ведь «шахматисты» на трибунах — словцо пустил Гриневич для обозначения Володиных болельщиков. Гриневич выписывал «Литгазету» и не прочь был иногда поиграть словами.

Легко взял на грудь, напружинил ноги — ну!..

…Черт! Вперед дал. Штанга была наверху, но тащила за собой. Володя шагнул за ней, еще чуть-чуть, теперь назад. Штанга не хотела замереть, билась над головой, как громадная рыбина на суше.

Полшага вперед… шаг назад… еще назад…

Застыл!

Давит! Отмашку скорей!!

Ждет, гад!

Снова повела. Шаг вперед… еще вперед… назад… вперед…

Володя перебирал ногами все быстрее, а громадная рыбина билась над головой, давила страшной тяжестью к земле.

Остановить! Только бы остановить!!

Казалось, он уже многие часы держит на вытянутых руках чудовище. Сознание мутилось, он не мог сообразить, что нужно просто бросить штангу — всего лишь разжать пальцы, и сразу станет легко! Он давил из последних сил, давил вверх, как давил бы обвалившийся на голову потолок, чтобы безнадежными усилиями продлить жизнь на лишний миг.

Но даже его мощные руки не выдержали, потолок обрушился, и все исчезло…

13

Когда Шахматов сделал под штангой первый шаг, публика не увидела в этом ничего особенного. Часто приходится шагнуть раз или два для корректировки. Штанга наверху — это главное. Но Шахматов сделал и третий шаг, и четвертый. Стало тихо-тихо.

Вот замер…

— Отмашку давай! — крик с галерки.

Штанга снова заходила. Шахматов шагнул за ней. Быстрее. Казалось, он выбивает под штангой мелкую чечетку.

— Бросай! — не приказ, отчаяние!

Еще несколько мелких шагов, вдруг крупный шаг вперед — и Шахматов упал навзничь во весь рост, не выпуская штанги. Глухой стук упавшего тела был так страшен, что — хотя и не громкий — заглушил звон металла. Пальцы наконец разжались, штанга покатилась, упала с помоста, и сидевший сзади судья притормозил ее ногой.

Крик ужаса вырвался у всех одновременно.

Судьи невозмутимо зажгли три красные лампы. Это показалось кощунством.

Свист, тысячепалый свист рвал воздух.

— На мыло!

— Долой!

Ребята сзади закричали:

— Была фиксация! Была фиксация!

Подхватили:

— Была фиксация. Засчитать!

— ЗА-СЧИ-ТАТЬ! ЗА-СЧИ-ТАТЬ!

Лена вскочила, схватила за руку соседа справа, и, размахивая в такт сцепленными руками, они скандировали вместе со всеми:

— ЗА-СЧИ-ТАТЬ!

Она забыла, что Шахматов — противник Юры, она ни секунды не думала, что без него Юре легче выиграть.

— ЗА-СЧИ-ТАТЬ!

Что-то говорил судья-информатор, но свист и крики заглушили его. Тогда на столе жюри зажглась белая лампочка. Зал стих, и все услышали голос Аптекаря:

«Апелляционное жюри вес Шахматову засчитало».

Взорвались благодарные аплодисменты, а потом в тишине элегантный сосед Лены закричал неожиданно громко и пронзительно:

— Убрать судей!

Зал подхватил:

— Долой!.. Убрать!

И Лена, не опуская руки соседа, кричала:

— Уберите судью!

Солидные члены жюри пошептались, наклонившись друг к другу, и снова раздался голос Аптекаря:

«Апелляционное жюри приняло решение отстранить судей у помоста».

Судьи встали и гуськом пошли за кулисы, провожаемые торжествующим свистом, улюлюканьем, мяуканьем. Толпа участников и тренеров, сгрудившаяся в глубине сцены, расступилась, как перед прокаженными.

— Мы победили! — кричал в ухо Лене сосед.

— Победили! — кричала Лена.

Они по-товарищески пожали друг другу руки. Сосед вдруг хлопнул себя по лбу: — Все ясно: вы жена Гриневича! Как я сразу не догадался. Он же еще молодой парень.

14

Когда раздались крики, свист, Рубашкин сначала не понял, в чем дело. Он как раз настраивался перед выходом. Вдруг все побежали на сцену, там началась какая-то возня, через минуту Гриневич с Кораблевым проволокли бессильно повисшего у них на руках Шахматова. Пробежал врач.

— Он упал! — закричал Лёсик. — Травма! Ты чемпион!!

Чтобы не подпрыгнуть от радости, Рубашкин начал крутить замок. Все-таки чемпион! Подошел Кавун:

— Сволочь Сиганов: видит, что плывет парень, надо отмашку давать.

— Чего ж давать, если фиксации нет?

— Почти была. Может, доли секунды не хватило. На городе у нас такие считают.

— А на спартакиаде мировой стандарт подай! — Рубашкин искренне забыл, что сам рвал не очень чисто. — Да чего плакать: чужой же лег! Ноль у них. А мне еще за международника надбавка. Кучу очков принесу.

— Чистые очки нужны, не такие.

— Лишь бы очки, Тарас Афанасьевич. Все в сумму годятся.

— Тебе не объяснишь, раз природа такая.

Кавун махнул рукой, отвернулся и пошел.

— Чего он? Совсем спятил? — Рубашкин даже присел. — Я победил, а он дуется. Ладно, отсюда прямо а Киев, не заезжая домой.

— Идейный! — угодливо поддакнул Лёсик.

Вдруг зрители стихли, и раздался голос Аптекаря. Рубашкин отчетливо слышал в нем плохо скрытое торжество.

Засчитали, значит, вес! Конечно, Гриневич в федерации свой человек!

Пока усаживали новую тройку, Рубашкин совсем остыл, да и настрой прошел, поэтому первый подход он испортил. Встретили и проводили его со свистом. Рубашкин разозлился и во втором подходе толкнул легко. Правда, ему все равно свистели, но внимания не обращал — свист в протоколе не пишут — и даже показал (правда, отвернувшись) язык публике.

15

Сизов, конечно, не злорадствовал, что выбили Шахматова. Но и не жалел его. Отнесся как к обычной травме — кто-то плечо потянул или спину, остальные продолжают выступать. В конце концов, в каждой травме виноват сам спортсмен, и случай с Шахматовым не исключение.

Сизов понимал, что теперь для него путь в чемпионы расчистился. Понимал и не смущался: на то и спорт, чтобы в любую минуту все с ног на голову перевернулось. Ну, засудили Шахматова, так что ж, надеть траур и отказаться бороться? Смешно. Ну, а раз так, нужно делать свое дело. Жалости он не понимал — ни к себе, ни к другим.

— Что, Ионыч, теперь Рубашкина затолкать?

— Погоди, не все так просто.

— У меня два подхода, у него один.

— Если он не дурак, он будет пропускать, пока ты не кончишь. И пойдет на тот же вес. Он же легче.

— Я такое толкну, что ему не повторить!

— Про спину не забывай. А он вон какой амбал. Нужно заставить его истратить подход. И потом толкнуть минимум для победы. Минимум!

— Как же заставить! Он дурак, но не такой уж. И тренер подскажет.

— Ты не понимаешь. Давай считать: после рывка Рубашкин Шахматову пять килограмм проигрывает, да Шахматов легче — выходит семь. Значит, семь кило он так и так прибавит, есть ты на свете или нет. Пусть, но чтоб ни грамма больше! Ясно теперь?

— Чего ясно?

— А то, что Рубашкин должен точно знать: с тобой покончено.

16

Рубашкин сам вышел посмотреть, как Сизов будет толкать. Конечно, тот уже старик, спортивный покойник, но все-таки. Два подхода у старика осталось, а после рывка у них суммы одинаковые.

— Ничего он не сделает! — Лёсик для убедительности руки на груди сложил. — Он спину порвал. Я же сам видел: дугой согнулся и в медпункт. Дверь закрыли, а я тыркнулся будто случайно, дурачка разыграл. Влетаю, он лежит, и ему врачиха шприцем в спину колет.

— Может, ниже?

— Колет! Точно тебе говорю. Он давно рассыпается, ребята рассказывали.

— Как же он первый подход толкнул?

— На уколе.

— Ладно, увидим.

Сизов и правда выглядел жалко. Долго топтался, подошел, вернулся к ящику с магнезией, опять подошел. Полминуты осталось. Наконец за гриф взялся. Взялся и крутит. Еще двадцать секунд. Ему кричат: «Время!»

Дернул наконец штангу, чуть выше колен поднял и бросил. За поясницу схватился.

— Видал? — торжествовал Лёсик. Подошел Кавун:

— Семь с полтиной накинем?

— Конечно, Тарас Афанасьевич. Надо же Шахматова обыграть! — И посмотрел с вызовом: что тот скажет.

— Обыграть не обыграешь, но первое место займешь. Пойду закажу, пока я еще твой тренер.

Рубашкин вес выхватил легко, зафиксировал четко, чтобы новая тройка не придралась. Опустил.

Победа!

Его окружили. Даже Кораблев подошел. Рубашкин спросил прямо:

— Ну что, Сергей Кириллович, на мировой с вами поедем?

— Поедем на сборы. Прикидки будут. Сильнейший поедет.

— Чемпион и есть сильнейший.

— Сейчас. А что будет через два месяца, неизвестно.

Вот гад. Даже победу должен испортить. А что, если к нему в ученики попроситься? Небось лучшим другом станет!

Тренеры после победы целоваться лезут, но Кавун только руку пожал:

— Што ж, поздравляю. Хоть и ругались, все-таки вместе работали.

Вдруг гул разговоров покрыл голос Аптекаря:

«Юрий Сизов, третий подход».

— Спятил он, что ли? — испугался Лёсик.

— С отчаяния. Грудью на пулеметы, — сплюнул Рубашкин.

Но ему стало страшно.

Мимо прошел Сизов. Прямо прошел, не гнулся, не хромал. Все потянулись за ним.

17

После второго подхода Сизов вернулся, держась за поясницу, и лет на раскладушку.

— Слишком хромаешь, — сказал Ионыч, — переигрываешь.

— Ничего, проглотит. От радости даже умный глупеет.

Запыхавшись, подбежал Великин.

— Что, старик, совсем плохо? А я за тебя болел. — И без перехода: — Какой гад, ты подумай! Под корень парня срубил. Я этого замазать не дам! Я напишу!

— А он скажет, что не видел фиксации, — усомнился Ионыч.

— Пусть! Все равно надо было командовать, а потом пусть бы красный свет зажег. Чтобы не упал Шахматов. Я сам за строгость, но без жестокости!

— Такого правила нет, чтоб без фиксации отмашку давать.

— Нет, но многие дают — по-человечески поступают. А он формалист проклятый.

Со свитой тренеров торжественно проходил Кораблев. Остановился над Сизовым, посмотрел, махнул рукой:

— Этот труп.

Вовремя сказал! Именно такой удар по лицу был нужен Юре, чтоб как следует завестись. Великин заторопился:

— Ладно, старик, все равно ты славно на своем веку поработал. Твои победы все помнят. Ну давай. Надо пару сплетен добыть, — пожал наскоро руку и устремился за Кораблевым.

Рубашкин, сияя, пошел толкать свое. Тихо в разминочном зале. Железо не гремит: все закончили.

— Ну давай, Ионыч, чуть он опустит, сразу набавляй. Мне бы поскорей.

— Спина не разморозилась?

— Нормально. Слушай, а ты лиса. Вот тебе и трезвенник.

— Тактика, Юра, обычная тактика.

Рубашкин уже на сцене, притворяться больше незачем. Сизов вскочил, сделал несколько приседаний, прошелся колесом.

Послышались жидкие аплодисменты. Ну сейчас!

Зал встретил хорошо: после Шахматова за него болели. Да и обманул он не только Рубашкина — все думают, что он идет через боль.

Сизов затянул пояс, почувствовал, как жесткая кожа плотно держит поясницу. Тихо. Все смотрят на него. Тренеры и ребята, тысячи зрителей в зале, миллионы, которые сейчас гуляют по улицам, но через два часа сядут к телевизорам, — все смотрят на него.

Сейчас, на глазах у всей страны, он победит.

Победит, потому что уже поднимал такой вес.

Победит, потому что если кому и можно проиграть, то не Рубашкину.

Победит, потому что должен доказать Кораблеву и всем, что он еще жив.

Победит, потому что цель и страсть его жизни — побеждать.

Победит.

Вот он наклоняется над грифом, крутит его по привычке, берет в замок — и сразу без раздумий отрывает от помоста. Мощно сработали ноги и спина — и штанга уже лежит на ключицах, он даже не почувствовал тяжести!

Зал выдохнул и снова замер.

До победы всего полметра вверх!

Сгибаются колени и сразу резко выпрямляются, штанга срывается с ключиц и летит вверх, словно выстреленная.

Есть!

Секунда неподвижности, когда все тело каменно напряжено.

Опустить, машет судья. Зал ревет.

Сизов еще секунду держит штангу над головой. Секунда кажется зрителям бесконечной. Он стоит со строгим лицом, как солдат на посту.

Едва штанга коснулась помоста, кто-то схватил его сзади — и он уже в воздухе. Его кидали очень высоко, но страшно не было, потому что он знал: у этих ребят крепкие руки. Потом ему чуть не сломал ребра Великин.

— Старик, — повторял беспомощно Пашка, — это же сенсация, — больше у него ничего не выговаривалось.

— Ну, Юра, значит на вас мы тоже можем надеяться, — приятно улыбаясь, пожал руку Кораблев.

«Тоже» — без ложки дегтя Кораблеву не обойтись.

Маленький Ионыч стоял рядом и держался за руку, как мальчик за отца.

Заиграли фанфары, и они вышли втроем. Шахматов уже оправился. Другой бы на его месте прихрамывал, чтобы лишний раз сыграть на жалость, но он шел ровно, — значит, настоящий парень. Сизов легко вскочил на верхнюю ступеньку пьедестала — давно не приходилось, по он не забыл, как одним движением взлетать наверх. Встал — как на родину вернулся. Руки вверх вскинул. И настал момент, который Сизов пережил на двух первенствах мира, но которого еще не удостаивался на Олимпийских играх, — через год обязательно, для того и живет! — в его честь заиграли гимн.

Сизов стоял выше всех, слушал гимн, и на секунду ему показалось, что он уже победил на олимпиаде, и это была секунда безмерного и удивительного счастья.

ЧТО ПОЧЕМ?

Пролог:

ХВАЛА АВТОМОБИЛЮ

О ты быстро и плавно — слово «бережно» тут более чей уместно — несущий нас по дорогам! (Особую плавность и бережность обеспечивает пружинная подвеска, рессоры грубее.)

О ты стремительно разгоняющийся! (Тут все дело в мощности мотора, а она, мощность, восходит к степени сжатия: кто хочет ради экономии перейти с девяносто третьего бензина на семьдесят шестой и приглашает мастера вставить прокладку в головки цилиндров, тот неизбежно проигрывает в мощности. Тут или — или: или мощность, или экономия.)

Послушный малейшему движению руля! (По этому поводу в скобках сказать нечего, потому что если у вас слишком большой люфт, то никто, кроме вас, не виноват. А дорогу ваш экипаж будет держать тем лучше, чем больше сходимость колес, но тогда и резину жрет, проклятый, так что мера во всем!)

О тормозах лучше не говорить, тормоза — тема трагическая. (Порядочный шофер тормозит только в крайних ситуациях — например, малахольный пешеход вывернется у него перед самым капотом, в остальных случаях — перед светофором в первую очередь — он просто вовремя сбрасывает газ. Покажи мне свои тормозные колодки, и я скажу, что ты за шофер. И не давите на тормоз слишком сильно, черт вас возьми, блокировка колес еще никого не довела до добра, да и передняя подвеска в конце концов не выдержит.)

Зато как приятно плавное и бесшумное переключение передачи, оно — как робкое прикосновение нежных пальцев любимой к спине пониже лопатки. (А всего-то делов: не отпускать сцепление резко и раньше времени.)

Но, может быть, главное — нет, главное все-таки быстро и плавно нестись по дороге, но это тоже почти такое же главное! — блеск никелированных частей, отражение неба, домов и деревьев в идеально отполированном капоте, линия крыльев, стремительная и совершенная, как линия бедер гимнастки. О, сколько страсти, сколько чувственности в пальцах счастливца, привычно и уверенно с мягким щелчком открывающего левую переднюю дверцу!

1

— Некогда мне, — кричал Вадим, — некогда! Убегаю! Вызовите слесаря!

В майке и тренировочных брюках он метался по прихожей, тесной, как внутренность средних размеров шкафа. Вадим проверял: все ли уложил в сумку — яйца, картошку, хлеб, бычки в томате, огурец, растворимый кофе, сахар; все ли ключи в кармане куртки — ключи от квартиры, от почтового ящика, от гаражей, ключи гаечные. И при этом не отрывал от щеки электробритву, так что метался как бы на привязи, ограниченный длиной шнура. А в дверях канючила соседка из квартиры напротив:

— Вадик, милый, как же мне без воды? Тебе ведь дела-то на пять минут. А слесарю трешку отдай. Что же у меня — лишние? Вадик, ты бы только взглянул.

— Все! Слушать больше не хочу! Пусть муж чинит. Раз сделаешь, потом лезут без всякой совести. Нахальство!

Вадим выдернул бритву из розетки, захлопнул перед носом соседки дверь. И как раз в этот момент из кухни выплыл отец. Он только что позавтракал и вытирал свои неестественно красные губы — объект вечных комплиментов знакомых дам — салфеткой. Отец Вадима был скромным служащим в музее, ничего в жизни не достиг, но держался необычайно величественно, так что незнакомые люди принимали его, как минимум, за профессора.

— Я слышал голос Лидии Иванны. Ей что-то нужно?

— Клянчит, как всегда. Кран я ей сейчас обязан чинить.

— Но неудобно отказывать. Отношения должны быть добрососедскими. Если ей в самом деле нужно.

— Неудобно не уметь! Неудобно все время что-то клянчить! Надо всегда рассчитывать на себя!

Выкрикивая эти короткие афористические фразы, Вадим причесывался, ожесточенно дергая спутавшиеся волосы.

И тут из-за спины отца выглянула мама, маман, как обычно говорил Вадим. Она была вся в волнении.

— Ты завтра сразу вернешься?

— Не знаю. Когда вернусь, тогда и вернусь.

— Я всегда так волнуюсь. Ну не занятие это для интеллигентного человека. Дался тебе этот гараж!

— Как будто не понимаете. И хватит каждый раз одно и то же!

Вадим выбежал на лестницу. Вслед донеслось:

— Береги себя!

Вадим был близок к бешенству. Когда они поймут, что он давно не ребенок?! Скоро двадцать пять, половина диссертации написана! Вот уж яблоня, от которой хочется упасть подальше!

По случаю субботы на улице было пусто. У подъезда стоял учебный «Москвич», на котором Сашка из нижней квартиры возит своих курсантов. Значит, и Сашка отсыпается. Можно было бы доехать на автобусе, но обидно ехать на автобусе, когда столько знакомых частников с машинами.

Собственно, пространство, куда вышел из подъезда Вадим, не было еще улицей, хотя мало от улицы отличалось. Это был просторный внутренний двор нового микрорайона с многочисленными асфальтированными проездами, островами зелени. Обогнув дом-корабль и оказавшись на настоящей улице, Вадим огляделся. Так и есть, катит частник на «Москвиче», восьмом или двенадцатом, — по кузову определить невозможно. И лицо частника, кажется, знакомое. Вадим свистнул.

«Москвич» затормозил около Вадима. Хозяин приветливо и даже более чем приветливо — несколько заискивающе улыбался.

— На смену? Привет сторожевой службе! Садись, подброшу до поворота. Подвез бы до ворот, да опаздываю на работу.

Вадим знал владельца «Москвича» только в лицо — много их ездит, всех не запомнишь. Розовенький такой дядечка, оттенка докторской колбасы.

— Какая ж в субботу работа?

— Ты же вот работаешь, — уклонился розовый дядечка от прямого ответа. И сразу перевел разговор: — Что слышно: асфальтировать у нас собираются?

Для Вадима это была больная тема.

— Нет. Председатель экономит. Так и будут все пылить до самого снега.

Проезды в гараже были засыпаны гарью, и в сухие дни Вадим приходил с дежурства черный, как кочегар.

«Москвич» подъехал к повороту на проспект Народовольцев. До гаража еще оставалось с километр по проспекту.

— Ну вот, — со вздохом сказал дядечка.

Но Вадим принципиально не понимал намеков и ненавидел деликатность, культ которой процветал в его семействе.

— Чего мелочишься? — он почти всем в гараже говорил «ты», знакомым и незнакомым. — Чего тебе пять минут — проблема?

Он любил давить, и не только ради надобности, но и из спортивного интереса: всегда приятно видеть, как чужая воля прогибается и уступает под твоим давлением. Почти всегда уступает.

И действительно, хозяин «Москвича» покорно вздохнул и свернул направо — к гаражу.

— Резину мне уже два месяца обещают достать, — зачем-то сказал он при этом, точно его покорность объяснялась тем, что ему обещают достать резину. — Из ваших, такой жилистый, бригадир. Он как, может, а?

— Не знаю. Это ваши с ним дела, вы и разбирайтесь между собой.

И только когда розовый дядечка собрался свернуть еще раз: гараж отстоял от проспекта метров на триста, — Вадим смилостивился:

— Ладно, тут я дойду, кати скорей на работу. Спасибо.

Дядечка рванул с места, как отпущенный с уроков школьник.

Погода была хорошая, так что пройтись было даже приятно.

Кооперативный гараж располагался на поросшем иван-чаем обширном пустыре, бывшей свалке, да и теперь еще иногда по старой памяти валили сюда какие-нибудь отходы, только заезжали не с проспекта, а с Шуваловой мызы, так что случайные сбросы не портили пейзаж. Гараж как целое состоял из отдельных собственных гаражей, сплошь железных и большей частью серых, так что издали он казался низкой серой стеной с пологими зубцами. Да так, в сущности, и было: гаражи, стоя вплотную друг к другу, образовывали как бы прямоугольную крепость, внутри которой выстроенные рядами гаражи же составляли продольные улицы числом пять, разделенные поперечными проездами. Монотонность картины нарушал одноэтажный дом, сложенный из белого кирпича, ярко-зеленая крыша которого весело сверкала под утренним солнцем. Дом стоял в десятке метров от въезда в гараж, и в нем находились необходимые административные помещения: комнатки председателя и казначея, комната побольше — для сторожей. Вплотную же к воротам — воротам, впрочем, пока что несуществующим: проему, который в недалеком будущем замкнут электрическим шлагбаумом — торчала застекленная со всех сторон сторожевая будка, откуда сторожам и надлежало окидывать бдительным оком проезжающие машины.

Дорога от проспекта, по которой шел Вадим, уже принадлежала гаражу и была покрыта фирменной гарью, которая не только охотно пылила, но и обладала свойством стирать подошвы словно наждак. Существовали казенные сапоги, однако летом в них было жарко, поэтому Вадим надевал в гараж старые кеды. Правда, и костюм соответствовал: выгоревшая стройотрядовская форма.

Метров за сто от ворот Вадима встретил Бой, добрейший пес, хотя и с явной долей овчарочьей крови. Бой не состоял официально в штатах гаража, питался подачками, впрочем, весьма обильными, и сам считал себя на службе, причем главной своей обязанностью сделал встречать сторожей и сопровождать их в обходах. В универсам он тоже охотно сопровождал.

Было еще без двадцати девять. Хотя формально смена происходила ровно в девять, считалось приличным появиться раньше: проверить имущество по описи, обойти территорию — но этим мало кто занимался, потому что общая протяженность гаражных улиц составляла никак не меньше двух километров, — и, главное, выслушать новости. Большинство сторожей вербовалось из пенсионеров, поэтому новости они сообщали весьма обстоятельно.

Все уже собрались на крыльце дома: и дядя Саша, напарник Вадима, и Петрович с Манько — предыдущая смена.

Увидев Вадима, Петрович встал — а росту в нем под сто девяносто — и пошел навстречу, еще на ходу протягивая руку. Петрович носил от солнечного удара детскую шапочку с надписью «Ну, погоди!», которая особенно нелепо выглядела над его опухшим от невоздержанности лицом. На плечи Петрович, не обольщаясь прелестями летнего утра, накинул прожженную в нескольких местах телогрейку, под которой виднелась только сиреневая майка.

— Гайда родила! — сообщил он торжественно и вместе с тем как-то растерянно. — Так что вам прибавилось всяких… — он сделал паузу, поискал слово и закончил: — забот, хлопот и кормлений.

Гайда — штатная гаражная собака, на нее и в смете предусмотрена некая сумма, и, как полагается собаке штатной, — чистокровная овчарка, довольно даже свирепая, многие ее боялись, но Вадим, когда появился в гараже полгода назад, сразу к ней подошел, и Гайда его признала. И теперь Вадим с Петровичем считались главными собаководами.

— Восемь щенков, — строго продолжал Петрович, — все живые. Без меня чтобы никому не обещать. Два для кооператива оставлено, председатель велел. А остальных я буду по тридцатке продавать, потому что чистопородные овчарки, только без родословной.

— Веселое у вас будет дежурство, — сказал Манько. — В будку стерва не пускает.

Манько и внешне полная противоположность Петровичу: маленький, аккуратный, все у него начищено, пригнано, подшито; и внутренне: невоздержанностей не допускает, от собак держится подальше.

— Куда не пускает? — не понял Вадим.

— Так она здесь родила, в нашей будке, — неохотно объяснил Петрович.

Так вот почему о родах Гайды он сообщал не только торжественно, но и растерянно!

— Вот теперь и подежурь, — зло сказал дядя Саша.

Он в любую погоду ходил в низко надвинутой кепке, а тут козырек и вовсе спустился на нос.

— Она там сидит и на всех кидается! Очень надо было ее сюда тащить!

— А ты бы попробовал ее отсюда вытащить. Как пришла, так и не уходила. Чувствовала.

— Петровича уже укусила, — хихикнул Манько.

— Вести ее не надо было, вести! — все громче доказывал дядя Саша. — Зачем спускал?

Днем Гайда всегда находилась в противоположном конце гаража, где стояла небольшая избушка, называемая «постом № 2», за которой был огорожен закут с конурой. На ночь же Гайду спускали, по идее она должна была бегать по всей территории, наводя страх на возможных злоумышленников, но на самом деле всегда крутилась вместе с Боем у ворот.

— Надо все-таки на них посмотреть, — небрежно сказал Вадим, точно и не слышал, что Гайда на всех кидается и уже укусила Петровича.

Он подошел к будке, открыл дверь.

— Не входи! — крикнул дядя Саша.

Но Вадим твердо решил войти: чтобы доказать себе, что он не боится, и — в этом, пожалуй, главное — доказать всем, что он не боится и что Гайда признает его своим главным хозяином.

Гайда сидела в противоположном от двери углу. Все расстояние — метра полтора, но все-таки расстояние! У нее под животом лежало несколько маленьких жалких существ: свалявшаяся мокрая шерстка, сросшиеся еще веки и — самое жалкое, неприятное — быстро и часто дышащие раздутые животы, словно щенки были в агонии. Другие, наоборот, лежали без признаков жизни — придавила она их нечаянно, что ли?

Гайда зарычала навстречу Вадиму, подняв губу и обнажив не только клыки, но и верхние резцы. Вадим понял, что она не шутит. Медленно, не делая резких движений, он придвинул к двери стул, сел на край. Это Гайда разрешила.

Дядя Саша, Петрович, Манько — все подошли к будке и смотрели снаружи. Смотрели с уважением, как казалось Вадиму.

Но нужно ее вывести наконец! Вадим еще не протянул руку, просто чуть отвел предплечье от туловища — Гайда метнулась стрелой, точно змея, а не собака, и щелкнула зубами около самых пальцев. Все-таки не укусила, предупредила сначала! Да, вывести ее сейчас было невозможно; и сесть в будке основательно, чтобы должным образом исполнять свои сторожевые обязанности — или, на худой конец, создавать видимость должного исполнения, — тоже было невозможно. Так что делать в будке оказалось решительно нечего. Посидев некоторое время, Вадим осторожно поднялся и вышел, но вышел с чувством одержанной моральной победы: другие и этого не могут!

— Ну, так что давайте! — бодро, хотя и несколько поспешно сказал Петрович и ушел.

— Не суйся ты к ней, целее будешь, — посоветовал Манько и тоже ушел.

Дядя Саша сидел на крыльце мрачный.

— Небось опять поддал Петрович, вот ее и притащил. А председатель кричит: «Он не пьет! Он трезвенник!» Вот и получай своего трезвенника. Мы бы такое сделали, нас бы сразу на месяц без премии, а ему все сойдет, увидишь. Бригадир! Прыщ на ровном месте.

Мимо ехали из гаража машины, но Вадим и дядя Саша обращали на них мало внимания. Свои едут, кто же еще! Лица вроде знакомые. Свои. Не свои — не ехали бы.

Но вскоре дядя Саша толкнул Вадима локтем:

— Председатель!

И точно, плотная генеральская фигура председателя свернула на дорогу, ведущую к гаражу.

Дядя Саша встал в проеме ворот, жестом приказал остановиться выезжающему «Запорожцу»:

— Пропуск предъявите.

У председателя была навязчивая идея: мол, нужно проверять пропуска у всех едущих и — что совсем уж нелепо — у всех идущих тоже. Пока нет шлагбаума, это означает, что за все дежурство нельзя даже присесть в будке: ведь из будки не остановишь, если кто проедет, не предъявляя пропуска.

Главное же — неизвестно, что делать с теми, у кого пропуска не оказывается. У всех причины: либо забыл в другом пиджаке, либо идет к приятелю в такой-то гараж. На глазах Вадима еще не было случая, чтобы кого-то не впустили или не выпустили из-за отсутствия пропуска. Так зачем стараться? Но председателю это объяснять бесполезно.

— И чего ему дома не сидится? Без него тут бы не обошлись, — бурчал под нос дядя Саша.

Вадим тоже не любил председателя. За бесконечные придирки. Но больше всего за то, что на председателя невозможно было надавить, он сам все время давил, и Вадим чувствовал себя рядом с ним точно под прессом. На глазах председателя он тоже начинал проверять пропуска и старался, чтобы председатель заметил его рвение, — стыдно, но ничего не мог с собой поделать.

Из поперечного проезда вывернулся ярко-красный «жигуль». Третья модель, четырехфарная, самая дорогая. И новехонький. За рулем женщина. Совсем молодая. Пострижена под мальчика, смотрит задорно. Вот у такой пропуск проверить приятно.

Вадим начертил в воздухе пальцем квадрат, который должен был намекать на пропуск. Юная водительница поняла. Остановилась, взяла сумочку с переднего сиденья и долго рылась. Наконец достала синюю книжечку пропуска. Тогда Вадим изобразил жестом, будто он раскрывает книгу. Раскрыла.

Вадиму было интересно, ее фотография на пропуске или нет. Когда ездят по доверенности, то пропуск выдается на юридического владельца, и нередко бородатые мужчины предъявляют пропуска с изображением хрупких женщин — жен или матерей. Но на этот раз на пропуске была фотография самой водительницы — такая же стриженая глянула, такая же курносая. Значит, полноправная хозяйка. Задерживать дальше не было никаких оснований, Вадим сделал разрешающий жест, и «жигуль» покатил вперед — сначала до проспекта, а там — там перед ним весь город, все пригороды, покатит, куда захочет. Вадим посмотрел вслед с завистью: ясно же, что не сама эта стриженая заработала, но вот раскатывает на машине, а он только пыль после нее глотает.

— Ишь ты, фря, — сказал дядя Саша. — И до чего у баб за рулем всегда вид важный.

Подошел наконец председатель. Лицо у него такое красное, что в первый момент Вадим всегда пугался: уж не хватит ли председателя сейчас удар. А волосы совершенно белые, словно иней на помидоре.

— Здравствуй, Александр Васильевич, — здоровался он подчеркнуто приветливо, как здороваются начальники, желающие продемонстрировать свой демократизм. — Я смотрю, ты еще молодец: на девочек проезжающих поглядываешь.

Председатель сочно рассмеялся, за ним мелко захихикал и дядя Саша. Как не засмеяться, если начальство пошутило. Вадим тоже невольно улыбнулся — из уважения, потому что шутка вовсе не показалась смешной.

— Здравствуйте. — С Вадимом председатель поздоровался сухо.

Неприязнь к Вадиму возникла у председателя вскоре после того, как тот появился в гараже. Возможно, Вадим подпортил себе сам: на первых дежурствах он читал книги — и математические, и просто беллетристику, — наивно полагая, что весь смысл его пребывания здесь состоит в том, чтобы отсидеть положенные часы и заработать восемьдесят рублей в добавление к своей аспирантской стипендии. Благо математическая аспирантура никак не стесняла свободы Вадима — не требовалось ни посещать занятий, ни вести их самому. Его забота — написать в срок диссертацию, а для этого решить несколько оригинальных задач. Бо́льшую часть он уже решил, так что аспирантура шла хорошо, на кафедре его ценили и обещали оставить ассистентом. Теория игр — раздел достаточно новый, простор в ней еще пока большой, не то что в классической алгебре, например. К тому же Вадим выбрал кафедру не по расчету, а по душе — теорией игр он увлекся на втором курсе, когда еще и мыслей не было об аспирантуре, о кафедре. Он не принадлежал к юным математическим гениям, пишущим докторские чуть ли не в семнадцать лет, но в способностях его — даже таланте — не сомневались ни преподаватели, ни однокурсники. А гений — что такое гений?

Лишнего времени было много, и сосед по дому посоветовал Вадиму этот гараж. Вадим и шел-то сюда в расчете, что можно будет поработать и на дежурстве, благо для математика «работать» и «думать» — синонимы, для работы требуется только голова, карандаш — и тот на начальном этапе не обязателен. Но думать не удавалось — разговоры, мелкие дела, машины красивые едут мимо. А вскоре Вадим понял, что смысл гаражного служения не в отбывании часов, что смысл гораздо глубже. Книги оставались лежать в сумке нераскрытыми, а потом Вадим и вовсе перестал их носить, но репутация уже составилась. Да к тому же председатель раза два застал его за халтурой — и халтура-то была самая незначительная, на час, на два, просто смешно было ради нее оставаться после дежурства, но репутация погибла совсем: мало того, что читает, так еще и халтурит в рабочее время! Господи, да Петрович халтурит в три раза больше — но Петрович известен председателю как труженик и трезвенник. (Вадим на дежурстве еще и стакана пива не выпил, не в пример прочим, но это ему не помогает.) А еще бы Петровичу не слыть тружеником, когда он зимой от председателева гаража снег отгребал, хотя председатель зимой не ездит, а теперь председателеву «Волгу» моет, смазывает, чехлы пылесосит — словом, лелеет, как любимое дитя.

— А стоянка, я смотрю, как была, так и есть, — сказал председатель.

Стоянка эта доказывала, что даже председатель не всего может добиться.

Снаружи у ворот вдоль гаража стояло с десяток машин. Стояли не очень комфортабельно: гарь в этом месте насыпана не была, грунт неровный, после дождей образовывались лужи, — но стояли машины на глазах сторожей, и, следовательно, была гарантия, что не поцарапают их гвоздем, не свинтят ночью колпаки; хозяева чувствовали себя спокойно, и спокойствие их оценивалось в скромную сумму: десятка в месяц. Деньги собирал Петрович и потом делил между всеми. На эту-то стоянку и ополчался уже давно председатель, хотя, строго говоря, она даже не на его территории. Ополчался — и ничего не мог сделать.

— Мы же не ставили, — сказал дядя Саша. — Сколько с той смены осталось, столько и есть.

— Тут члены кооператива, у которых еще гаражей нет, — сказал Вадим. — Как же им откажешь?

— Ерунду говорите! — закричал председатель. — У нас сто человек еще не имеют гаражей, что же, им всем здесь ставить?!

Вадим помолчал. Покричит — перестанет.

— Нам вот сегодня в будку не войти, — сказал дядя Саша.

— Почему это не войти?! — Председатель по инерции все еще кипел возмущением.

— Гайда родила, не пускает к щенкам. И зачем ее Петрович сюда притащил?

Дядя Саша никогда не упускал случая плохо отозваться о Петровиче.

Председатель подошел к будке, заглянул. Гайда сразу вскочила и остервенело залаяла. Она почему-то очень не любила председателя.

Вадим на глазах у начальства повторил свой трюк: осторожно вошел и сел на краешек стула. Гайда облаивала председателя и вроде бы не обращала на Вадима внимания, но когда он, осмелев, попробовал протянуть руку к щенку, мгновенно клацнула зубами около самых пальцев — Вадим едва успел отдернуть руку.

— Вот! — с удовлетворением сказал дядя Саша. — Как нам дежурить?

— А чего ж Иван Петрович ее не отвел? — председатель заметно сбавил тон.

— Петровича тоже не подпускает. Укусила даже.

— Да-а.

Председатель не знал, что приказать, и потому был явно растерян, он весь обмяк, словно баллон, из которого выпустили часть воздуха.

— Сделаем что-нибудь, — пообещал Вадим. — Сутки впереди.

— Да-да, постарайтесь, — с несвойственной ему торопливостью сказал председатель и пошел в глубь гаража.

Дядя Саша последовал за ним. Кто-то должен был следовать за ним, чтобы получать многочисленные указания, и Вадим всегда старался свалить эту обязанность на дядю Сашу.

Со стороны проспекта к гаражу свернула голубая «Колхида». Тут можно было и к гадалке не ходить: Валька вез крошку. Валька хорошо устроился: с какого-то завода вывозил бетонную крошку, но вез ее не на свалку, где ей законное место, а сюда, в гараж: здесь многие брали ее на подсыпку, иначе говоря — делали въезды, потому что гараж ставится на шпалы и без въезда не обойтись. Валька имел два рубля с машины. На первых порах, когда Вадим только постигал истинный смысл своего гаражного служения, он часто брал у Вальки крошку: за въезд платили по шесть рублей, так что он имел на этом четыре чистыми; но уж больно плоха была крошка: и глыбы в ней то и дело встречались, которые приходилось разбивать кувалдой, и какие-то тряпки, бумага, швабры, проволока. За четыре рубля приходилось копаться в этом дерьме часа два. Поэтому, когда Вадим постиг истинный смысл глубже, он перестал заниматься такими маловыгодными мелочами.

Валька притормозил:

— Просил кто-нибудь?

Вадим вытащил свою записную книжку — столько дел, без книжки не обойтись.

— К девятьсот двадцать шестому можешь ссыпать.

Девятьсот двадцать шестой уже трешку заплатил — в долг Вадим за такие комиссии не брался: лови его потом, — разравнивать будет сам. Всего рубль, зато без малейших хлопот.

Валька покатил к 926-му, а Вадим остался стоять перед будкой, поглядывая на дорогу: кого еще бог пошлет? Он был готов брать заказы, заключать сделки: в этом и была истинная суть его дежурства — быть готовым, ловить случай, не упускать своего! Его можно было не спрашивать, зачем он жадно глядит на дорогу.

Ага, вот еще свернул грузовик. «ЗИЛ». На легковые Вадим обращал мало внимания — то есть даже очень обращал: оценивал цвет, звук мотора, изношенность кузова, так что из него уже мог получиться неплохой комиссионщик, — но в смысле случая, который нельзя упустить, многообещающими были грузовики.

Ленивой походкой Вадим вышел навстречу «ЗИЛу». Из кабины выглянул веселый шофер.

— Как бдительность? На уровне? На минуту заскочу: бензин отлить.

Обычная история. Чуть ли не половина пайщиков кооператива — шоферы. Вообще-то пускать без крайней надобности грузовики на территорию не полагалось: они разбивали и без того плохую дорогу. Но Вадим пускал всех. Да и остальные сторожа тоже.

— Давай. Только здесь председатель, так что если спросит, скажи, везешь что-нибудь тяжелое.

— Понято.

Шофер отсалютовал и дал газ.

Скоро свернул еще один «ЗИЛ». С полуприцепом. Выше края кузова белели доски. Если на продажу, это было бы как раз то, что надо: у Вадима давно уже лежали два заказа на доски для пола.

С шофером кто-то сидел. Машина притормозила, и Вадим подошел к правой дверце. Выглянул пассажир, весь какой-то морщинистый и мятый: лицо, кепка, рубашка.

— К себе везу пол стелить.

Вадим уже оценил опытным взглядом: первоклассный шпунт, сороковка.

— Много тут на один пол.

— Точно, на два: себе и другу.

Вот эгоист проклятый: все для себя везет!

— Ну а пропуск у тебя есть? — спросил в надежде придраться к отсутствию пропуска.

Но морщинистый уверенно помахал синей книжечкой.

Вадим вздохнул и показал рукой: проезжай. И где достать шпунт? Возил тут раньше один, да исчез куда-то.

Вернулся дядя Саша после обхода с председателем.

— Ну что?

Дядя Саша махнул рукой.

— Как всегда. Ругается, что там новый гараж, знаешь, новгородский, для тетки из винного магазина ее алкоголики ставили, так что слишком подняли высоко, надо спускать. Понял? Как будто наше дело смотреть. И еще — что там лежит гараж, около проезда, где вторая эстакада, так что не там сгрузили. А это Петрович сгружал, нам какое дело?

— Да ну его. Сам не знает, на кого кидаться. А теперь куда делся?

— К себе пошел. В машине повозиться.

— Ездить не ездит, только возится.

Еще один грузовик свернул с проспекта. «ГАЗ»-фургон. А этого с чем бог послал?

«ГАЗ» остановился, не доехав метров двадцати. Из кабины выскочил пассажир и почему-то не пошел, а побежал к сторожке. Хотя сам пожилой, полноватый, отечные мешки под глазами.

— Ребята, гараж привез!

Вот когда начинается настоящее дело! Впереди замаячил случай, которого нельзя упускать! Вадим остался подчеркнуто равнодушен.

— А пропуск у вас есть?

Кстати, это тот единственный случай, когда без пропуска нельзя пускать ни под каким видом! Чтобы, не дай бог, посторонний не построился на территории.

— Да-да, я сейчас. Вы не беспокойтесь, вы мне только покажите, куда сгружать.

Новоявленный владелец гаража продолжал бестолково суетиться. Вадим не спеша изучал пропуск.

— Сейчас подъедем. В задний ряд, больше мест не осталось.

— А тут впереди? Вон маленький кусок не застроен. Нельзя ли впереди? Если что, вы не сомневайтесь!

— Здесь только по личному разрешению председателя.

— А где он? Может быть, я…

— Вы надеетесь, он вас полюбит с первого взгляда? Здесь для исполкомовских или если кто может что доставать. Вы что можете?

— Да нет, я так…

Суетливый понял всю беспочвенность своих претензии, уселся снова в кабину, махнул шоферу рукой:

— Вперед давай.

Вадим вскочил на подножку.

— Этот сам и гвоздя не вобьет, понял? — напутствовал дядя Саша.

В заднем ряду кипела стройка. Лежали сгруженные гаражи, высились кучи песка, ждали недоделанные фундаменты.

— Здесь.

Новоприбывший выглядел растерянно.

— Сколько свалено! Какое же место будет точно мое?

— Ближайшее. Вплотную к уже построенному. Придете ставить, ближайшее место ваше. А на сваленные вы не смотрите.

— Понимаете, я в этом ничего не понимаю. Ведь нужно еще что-то?

Вот и настал момент! Но Вадим никогда не торопился с предложениями. Нужно, чтобы клиент сам пришел к мысли, что гараж ему не поставить.

— Вы должны сначала решить: сами вы будете ставить или нет?

— А что — можно?

— Можно все. Гараж ваш. Хотите — ставьте сами, дело нехитрое, там и инструкция приложена. Хотите — можно вам поставить, чтобы без всяких хлопот.

— Да-да, действительно, я смотрю, тут будет очень много хлопот.

Кажется, заглотил!

— А кто может, если я попрошу поставить?

— Я могу. Вдвоем с напарником.

— Но я смотрю, тут всякие материалы. Вы их тоже достанете?

— Песок, шпалы, скобы — конечно. У вас тогда никаких хлопот.

— А если самому ставить, и доставать самому?

— Почему ж, можно для вас достать и так.

— И сколько же возьмете?

Тут психологический момент: не испугать будущего клиента, потому что цена приличная. Честно говоря, даже несуразная.

— Чистая работа на двоих сто рублей. Плюс материалы. Шпалы двадцать, песок десять. Скобы как бесплатное приложение. Но только сам гараж собрать, без пола, без обшивки. Я не посмотрел, у вас ижорский?

— Да-да.

— Значит, сто тридцать. Новгородский был бы дороже. Там еще кровля отдельно.

Ну вот, пусть радуется, что купил ижорский и тем самым экономит на кровле.

— Сто тридцать? Тут у всех такая цена, да?

— Что я вам буду говорить. Походите, приценитесь сами.

— Я верю, верю, что вы! Но все-таки сумма! И когда будет готово?

Похоже, что все-таки проглотил!

— Если завтра, в воскресенье, останемся работать, да потом понедельник… Во вторник будет готов.

Вадим с дядей Сашей набили руку и собирали гараж часа за четыре, но заказчику незачем было это знать, тем более что новички и правда возились два-три дня.

— Во вторник. Но без пола, так что закатить все равно нельзя будет?

— Можно, почему ж. Там внутри шпалы укладываются, как раз под колею. Вкатить на шпалы — только и всего.

— Ну, это вы тут все, наверное, мастера, а я-то не очень.

Вадим не стал отрицать, что он мастер. Это было его больное место: он не умел водить машину. Просто не было до сих пор случая научиться, но он чувствовал, что умение это дастся ему легко, стоит только начать. Да ему все легко давалось, он уже к этому привык.

Вадим умел чинить краны и прочищать унитазы, рубить избы, класть кирпичи, бетонировать, цементировать, белить потолки, циклевать полы, чинить приемники и телевизоры, делать несложные работы на токарном и фрезерном станках, строгать рамы и обивать двери дерматином, переплетать книги — и еще многое, чего сразу и не вспомнишь. (Он был гордостью школьного учителя по труду, «трудиша», который отказывался верить, что отец Вадима искусствовед, а мать — бухгалтер.) Но в автомобильных моторах Вадим пока не разбирался. И от этого стыдного неумения он то и дело чувствовал себя в гараже неполноценным. Правда, он умел свое неумение скрывать, нахватался верхов и в разговоре создавал видимость знания и умения, но это не очень утешало. Тем более что стать мотористом — это золотое дно. Гараж скоро застроится, этот обильный заработок иссякнет, зато моторист будет нужен всегда: сколько здесь таких, которые кое-как ездят, а под капот боятся и заглянуть!

Клиент еще не сказал решительного слова, он размышлял, и Вадим его не торопил.

— Понимаете, какое дело: я уезжаю через неделю в командировку, и мне обязательно нужно закатить машину. Так что какой смысл без пола.

— Я же вам говорю: закатить на шпалы, только и всего.

— А вы возьметесь? Я боюсь: если промажу, можно ведь и картер пробить.

— Закатим, чего там.

Дядя Саша отработал шофером тридцать восемь лет, имел первый класс и мог закатить что угодно и куда угодно.

— Ну хорошо, тогда договорились. А то, знаете, я чувствую, что если возьмусь сам, вы потом за переделку сдерете еще дороже.

— Это уж точно: наворотить можно так, что и не разберешься потом!

Вадим с шофером разгрузил гараж из фургона, заработав за это трешку, на которую и не рассчитывал: клиент вполне мог отнести разгрузку к началу сборочных работ. Стало уже жарко, Вадим разделся до пояса и не спеша пошел обратно к сторожке: и обход делал, и загорал одновременно.

Фигура у Вадима отличная, одна влюбленная женщина не называла его иначе, как греческой статуей, так что раздевался Вадим всегда с удовольствием. Он мог бы, наверное, и спортсменом международного класса стать, если бы с детства чем-нибудь занялся как следует. И ведь пытался! Но родители презирали спорт и вечно настаивали на музыке и языках, а он тогда еще поддавался их влиянию. От языковых занятий осталось знание латыни — чрезвычайная редкость в наши дни, но, в общем-то, совершенно ненужная. Потом, когда влияние родителей кончилось, он многими видами занимался — и борьбой, и гимнастикой, и волейболом, но все на уровне второго-третьего разряда. Последнее увлечение — горные лыжи, тут он никакие разряды получить и не пытался, но в смысле остроты ощущений они оказались не сравнимы ни с чем, и Вадим твердо надеялся заниматься ими до старости. Он был весьма продвинутым любителем, свободно спускался с Чегета, но иногда все же жалел, что не принадлежит к суровому кочующему племени мастеров, этой суперэлите двадцатого века.

Солнце грело, день начался удачно — Вадим благодушествовал. Гараж был прекрасным местом, правильно, что он сюда устроился, и единственное, что омрачало будущее, — угроза, что с сентября ему дадут студенческую группу, а это — твердое расписание, и, значит, дежурить здесь станет невозможно. Но, может быть, удастся отвертеться.

Впереди на дороге стоял «ЗИЛ» с полуприцепом. Шпунт уже был аккуратно уложен в гараж, и счастливый его обладатель как раз закрывал ворота. Увидев Вадима, владелец шпунта таинственно оглянулся, стал еще морщинистее, сделал быстрое движение, и в ладони Вадима зашелестела бумажка. Казалось, явилась она не из кармана, а из какой-то его морщины, и в остальные морщины тоже вложены бумажки, так что при каждом движении хозяин шпунта приятно шелестел.

— Я ничего не привозил, ты ничего не видел, договорились?

— Договорились.

Вадим заглянул в ладонь. В ней синела пятерка. Ворованные материалы — а Вадим с самого начала не сомневался, что шпунт ворованный, — возили многие, но никто еще не догадался дать Вадиму за молчание пятерку. Просто и мило, никаких хлопот.

Как раз рядом стоял гараж, на котором Вадим заработал свою первую «левую» пятерку. Собственно, гаража тогда еще не было, была куча песка, на которую нужно было положить шпалы; а шпалы лежали метрах в четырехстах отсюда, и Вадим взялся их перетащить. Снег как раз сошел (а ведь Вадим поступил сюда в начале марта, снег лежал метровый и сошел окончательно только к концу апреля, значит, Вадим полтора месяца не халтурил, сохранял невинность! — странно вспомнить; ну да потом наверстал); Вадим попытался было возить шпалы на санках, но тащить санки по гаревым дорогам — работа хуже бурлацкой. Перепробовав разные способы, кончил Вадим тем, что стал носить шпалы на плечах. Шпалы оказались неравного веса, некоторые полегче, другие же — словно свинцом налитые, килограммов по сто пятьдесят, не меньше. Вадим шел, низко опустив голову, потому что на затылке лежала шпала, шел пошатываясь и спотыкаясь, мечтая только об одном: донести, сбросить, разогнуться. Вот ржавая балка — осталось метров сто, вот старая покрышка на обочине — тридцать всего! Донес! И сразу в обратный путь, и единственная надежда — что следующая шпала окажется из легких. Последнюю он не донес, сбросил на полпути, потому что иначе упал бы вместе с нею. Вот так ему досталась его первая пятерка. То ли дело сейчас: прошел мимо, получил, пошел дальше.

А дальше в своем гараже копался Жора. Приводил в божеский вид «Победу». Давно ли он купил один проржавленный кузов, — но с техническим паспортом, вот в чем соль! — а теперь уже стояла в гараже настоящая машина. На днях покрасил в шоколадный цвет. Жаль только, что в тщеславной погоне за блестящей внешностью Жора испортил простые и благородные очертания «Победы» многочисленными хромированными накладками. Особенно вульгарно выглядел на капоте олень от старой «Волги».

— Привет, Жора! Все вкладываешь?

Однажды Жора выразился так: «Желаешь сэкономить — вложи свой личный труд», — и с тех пор Вадим говорил ему не «вкалываешь», а «вкладываешь».

— Да уж почти все вложил.

Коротенький кругленький Жора выглянул из-за поднятой крышки капота.

— А ты, Вадька, все промышляешь? Скоро сам небось телегу купишь? И новенькую, не то что я.

— Твои бы слова, да богу в уши. Ну давай, вкладывай дальше.

— Передай дяде Саше: пусть закусь готовит, обедать к вам приду.

И придет. Со своей бутылкой. Дядя Саша будет рад.

Перед председателевым гаражом сверкала вишневая «Волга». Вот машина! Не чета Жориной нахальной «Победе» с оленем на носу. Да и «Жигулям» не чета. Только зачем эта красавица председателю? За три года едва шесть тысяч прошла. Вадиму бы!

Председатель много лет работал на Севере каким-то крупным начальником, получал тысячу двести в месяц, да жена семьсот. Поэтому, когда уходил на пенсию, ему подарили на бедность «Волгу». То есть, может быть, часть он и сам внес, но только часть, а остальное — благодарные северяне. Ну и без очереди, без хлопот.

Вадим не любил председателя, но «Волгой» его каждый раз любовался. И сам председатель в эти моменты делался как бы симпатичнее, словно на него падал отсвет его машины.

Председатель готовился заливать бензин.

— Воронку надо, — сказал Вадим, — а то подтеки разъедают краску.

— Вот я хочу приспособить. Но все равно течет.

— Покажите.

Сейчас, когда дело дошло до рукомесла, Вадим невольно заговорил тоном превосходства. Председатель покорно протянул воронку.

— Так разве эта жестянка годится? Видите, шов разошелся. Выбросьте ее подальше.

— Надо спросить другую у кого-нибудь. Может, у Жоры?

— Эх, ладно, чего тут искать. Сделаю вам. Давайте шланг.

Вадим опустил конец шланга в бак, осторожно отсосал, а когда потекла струя, сунул другой конец в канистру.

— Ну и что? Наоборот, из бака течет!

Как все технически малограмотные, председатель был рад возможности продемонстрировать свои немногие знания.

— Учи́те! — буркнул Вадим и поднял канистру выше багажника.

— Ах, если так…

И все-таки это не было подхалимством, как у Петровича. Во всех действиях Вадима чувствовалось раздражение. Он услужил машине, а не председателю, и тот это прекрасно понял. Поэтому не так уж и благодарил, а вслед сказал:

— Я уже говорил Александру Васильевичу, чтобы выбоины засыпать щебенкой из той кучи, что около дороги.

— А это мы не обязаны, — хмуро ответил Вадим.

— Напишите счет, я оплачу.

Сначала будет целый месяц придираться, что плохо засыпали, потом даст по пятерке. Не стоит связываться.

— Чего работать без толку. Пару раз «Татра» проедет, и все снова. Заасфальтировать надо.

— А вы «Татры» не пускайте!

— Как же их не пускать, если они песок везут?

Скажет тоже! И Вадим пошел не оборачиваясь.

Дядя Саша курил на крыльце.

— Так и сидит там, ведьма, — кивнул он на будку.

Вадим заглянул. Гайда лежала в углу, а щенки расползлись по всему полу; некоторые лежали на боку, вытянув шеи и лапы, так что не понять было, живы ли. Ну, пусть сама разбирается.

Заходить Вадим больше не стал, сел рядом с дядей Сашей.

— Подрядился я на гараж. Завтра соберем, ладно?

— Конечно, чего тянуть. Соберем, и я — на дачу.

— Тогда нужно сегодня привезти песок. В воскресенье не достанешь. Председатель уезжать собрался, а я сразу за ним.

— А шпалы у тебя есть?

Собирали они гаражи на па́ру, но в дела с песком и шпалами дядя Саша не вмешивался, этим занимался Вадим.

— Шесть штук лежат. На периметр хватит, потом еще достану. Старые, правда. Да сойдет. Этот придираться не станет.

Выехал «ЗИЛ» с полуприцепом, который привозил шпунт. За ним осталось пыльное облако. Дядя Саша чихнул.

— Несется, паразит, и нет понятия, что пылит на людей. Когда мы в Германии стояли, я тогда генерала возил, приезжал в штаб один на «студере»; вечно ворвется во двор на скорости, развернется — пыль, стекла дребезжат. Надоело! А там старая коновязь и чугунные кольца — танком не вырвешь. Он поставил «студера», а мы — за буксирный крюк и цепью к коновязи, понял? Он пришел, сел, газует — ни с места. В мотор полез, потом под брюхо. Два часа лазал. Потом я подошел, говорю: «Взгляни сзади, а другой раз езди как человек». Так следующий раз въехал — не слышно его! Во как, понял?

Вадим засмеялся счастливо. Он любил истории дяди Саши. А того и не надо было просить.

— А если хочешь сделать приятелю гадость, натри контакты прерывателя чесночным соком, понял? Ничего не заметно, а искры нет, хоть ты убейся. Ни в жизнь не заведет.

— Зимой и так, наверное, было не завестись. Особенно в поле. — Вадим, как недавно председатель, спешил выложить свои знания.

— У нас был простой способ. Отвернешь свечи и плеснешь в цилиндры эфира. Знаешь, который для наркоза. С пол-оборота. Был бы только медсанбат рядом. Наш зампотех сразу к начальнику. А кто с нами хочет ссориться? Колеса всем нужны… Мы вот привыкли: бензин, бензин, а ездить на чем только нельзя! Был случай: немецкие грузовики захватили. Целую колонну. «Опели» их тупорылые. Бензин слили, ну и не охраняли особо: куда они без бензина уедут? У самого фронта. А фронт здесь, в Карелии, рыхлый, линии окопов сплошной нет. Ну немцы ночью и просочились. Группа. Залили в баки воду из колодца, насыпали какой-то порошок и спокойно уехали. Понял?

— Гидрид металла, наверное. Он при реакции с водой водород отдаст. А на водороде можно ездить, жалко, дорого. — Вадим что-то где-то читал.

— Может, и гидрид. Словом, уехали. А на спирте я сам ездил…

В этом месте рассказ прервался, потому что к крыльцу подъехала председателева «Волга». Председатель чуть съехал в сторону, чтобы не мешать проезду, затормозил, вылез.

— Я сейчас уеду, Александр Васильевич, — он демонстративно игнорировал Вадима, — так все-таки попробуй щебенки подсыпать. Потом, могут спрашивать меня из стройтреста — знаешь? — так я буду в пять. Только для него, а остальным не говори, пусть являются в приемный день.

Дядя Саша выслушал наставления стоя.

— Хорошо, Святослав Юрьевич. Хорошо. Передам.

Председатель сел в свою «Волгу», включил зажигание, и «Волга» резво покатила вперед, едва не врезавшись в будку. Председатель едва успел затормозить.

— Скорость выруби! — крикнул дядя Саша. И добавил тихо: — Ездок. У него на скорости стоит, а он сцепление не выжимает.

На этот раз председатель все сделал аккуратно: врубил задний ход, попятился от будки, потом осторожно выкатился из ворот.

— Сейчас бы бампером поцеловал рублей на пятьдесят, — с некоторым разочарованием сказал Вадим. — Только Гайду со щенками жалко. Испугалась бы. Да и стеклами могло порезать. Так я пойду. А ты пока поставь картошку.

2

Вадим вышел на Неву и остановился. Показалось, он волшебным образом перескочил в другой день. В гараже было совсем тихо, а на набережной дул резкий ветер. Нева была ярко-синяя, покрытая барашками, как море на знаменитой картине Рылова. Хорошо. Сейчас бы не машину с песком ловить, а выкупаться, смыть с себя гаражную пыль. Холодная невская вода всегда доставляла особенное ощущение чистоты.

Вадим облокотился на парапет. Теперь нужно было ждать, только и всего. «Татры» грузились ниже по течению на громадном, как карьер, складе, куда песок привозили баржами.

Если Вадим случайно попадал на эту набережную, ему казалось, что «Татры» идут почти беспрерывно. Но сейчас, когда было нужно, они почему-то исчезли. «ЗИЛы», «Колхиды», «МАЗы» шли друг за другом — «Татр» не было.

Но вот наконец показалась — серая, двенадцатитонная. Она шла километров под восемьдесят вдоль самой осевой линии. Даже немного страшно, когда тяжелая машина так разгоняется — сокрушительная, как танк. Вадим на всякий случай махнул рукой, но «Татра» пронеслась мимо. Да и странно было бы, если бы она остановилась: танки не занимаются халтурой.

Показалась еще одна «Татра» — везла щебенку. Следующая, с песком, опять пронеслась по осевой, недоступная, как танк. Но теперь шли часто, значит, какую-нибудь можно будет подцепить.

Наконец удалось остановить одну. Эта шла на нормальной скорости, и, когда Вадим махнул, «Татра» зажгла поворотный сигнал, притормозила и остановилась метрах в тридцати. Вадим подбежал, открыл дверцу. Сиденье в кабине приходилось как раз на уровне его подбородка. На шофера приходилось смотреть снизу вверх.

— Песок ссыпешь?

Пожилой худощавый шофер покачал головой почти печально:

— Нет, не могу.

— Ну извини.

Вадим захлопнул дверцу.

Следующая «Татра», которую удалось остановить, была красная, четырнадцатитонная. На вид эти «Татры» кажутся вместительнее серых в два раза: иллюзию создает кузов с высокими ребристыми стенками и козырьком, накрывающим кабину. Но высокий кузов довольно узок, и потому разница всего в две тонны. По наблюдениям Вадима, красные «Татры» чаще оказываются сговорчивыми. Почему — непонятно.

Но на этот раз примета обманула. Толстый шофер вздохнул:

— Боюсь. У нас тут одного прихватили недавно.

Следующий шофер — средних лет, аскетически худой, словно язвенник, — ответил резко:

— Не занимаюсь!

И странно, хотя Вадиму непременно нужно было достать песок, ему почему-то стало приятно, что вот встретился такой, который решительно не занимается. Вадим торчал на набережной уже больше часа. Картошка переварится, председатель вернется раньше, чем обещал, — все может случиться. А самое худшее: из-за многочисленных неудач он начал падать духом, что вообще с ним случалось довольно редко. Может быть, с тех пор как он доставал песок последний раз, шоферы тяжелых грузовиков решительно переменились? Может быть, они больше не продают честь за шесть или семь рублей? Может быть, они брезгливо смотрят на Вадима, как на редкого представителя почти вымершего племени халтурщиков? Захотелось уйти, плюнуть. Но все же Вадим не мог до конца поверить в такие быстрые и решительные перемены. Он продолжал делать призывные жесты проезжающим «Татрам».

Наконец остановилась еще одна. И все-таки красная! За рулем — совсем мальчишка, удивительно круглоголовый, что подчеркивалось и редкой в его возрасте стрижкой: под ноль.

— Песок ссыпешь?

— Куда?

Неужели согласится? Вадим почувствовал громадное облегчение.

— Здесь рядом. На Народовольцев. — Он объяснял торопливо, боясь, что мальчишка уедет недослушав. — Где кооперативные гаражи, знаешь?

— Сколько дашь?

Обычно Вадим начинал предложения с пятерки. Но сегодня он ловил машину слишком долго.

— Шесть, как обычно.

— За шесть не занимаюсь. Восемь.

— Давай.

Больше семи еще никто не брал за песок, но у Вадима не было сил торговаться. Согласен — это главное. Как приятно было влезть в машину, уехать с этой проклятой набережной. Не бегать больше, не ловить. Не ловить машины, не ловить на себе презрительные взгляды. Появилось чувство, что он больше часа бегал по набережной голый.

Из кабины «Татры» улицы выглядели совсем иначе, чем из легковой. Как-то очень наглядно, почти как на макете в ГАИ.

— Сколько у вас там гаражей? — спросил юный погонщик «Татры».

— Да около тысячи.

Тот свистнул.

— И все частники? Живут люди.

— Ты тоже не теряйся, кто тебе мешает. У нас там полно шоферов.

Мальчишка помолчал. Потом спросил:

— Сторож не стукнет?

— Я сам сторож.

— Здорово. Не для себя везешь, значит?

— Нет.

— А у тебя машина есть?

— Нет, — признался Вадим почти виновато. И добавил: — Пока.

«Татра» въехала на территорию. Вадим взглянул на будку: как там Гайда? Когда проезжает такая махина, будка качается, словно при землетрясении. Дядя Саша помахал рукой с крыльца.

— Да, черт, ух ты! — с завистью сказал юный погонщик «Татры».

Отсюда, сверху, зрелище было впечатляющим: бесконечный ряд крыш, за ним другой такой же бесконечный, и третий, и четвертый.

— Давай крути. Прямо до конца и налево.

— Смотри-ка ты: и улицы внутри. Целый город.

— Вот здесь. Стой.

Вадим спрыгнул, чтобы показать точно, где ссыпать. Место было удачное: во-первых, ровное, а то попадались ямы, куда уходило и по две «Татры», а во-вторых, оно уже было наполовину засыпано толстым — по колено — слоем песка: остались излишки от соседа. Вадим быстро сообразил, что если ссыпать привезенный песок не в центр площадки, а левее, то удастся разровнять песок так, что хватит и под следующий гараж — а лишнюю площадку он продаст еще за десятку! Вот так и оправдается непомерная цена песка.

«Татра» осторожно пятилась — словно умный слон, боящийся растоптать дрессировщика.

— Еще! Еще полметра! Еще каплю! — Чем точнее Вадим сейчас высыплет, тем меньше придется потом кидать лопатой. — Стоп! Давай!

Мотор взревел, и кузов стал опрокидываться назад. Песок нависал, нависал угрожающе, как снежный козырек перед лавиной, вот уже начал терять опору, оборвались вниз первые кубометры — и за ними разом многотонная масса с водопадным шумом рухнула вниз. Получилась конусообразная гора с человеческий рост.

Дело сделано. Вадим с легким сердцем вручил мальчишке его восемь рублей и поехал на самосвале к проходной — есть картошку.

Обедать приходилось с дядей Сашей по очереди: чтобы не оставлять пост оголенным. Вадим достал свою банку бычков, залил картошку майонезом и приготовился поесть в свое удовольствие, когда заглянул дядя Саша.

— Пришел тут один. Поговори, по твоей части.

Вошел парень в черном халате, в каких ходят рабочие в гастрономах. Странное впечатление производили глаза: очень широко расставленные, так что между переносицей и углами глаз оставались свободные пространства.

— Это ты, значит, шпалами интересуешься?

Вовремя появился! Впрочем, тут часто появлялись разные личности, так что особого чуда в приходе продавца шпал не было.

— Интересуюсь. Сколько у тебя?

— Это не разговор. Сколько нужно, столько будет.

— Так сейчас у тебя ничего нет?

— Я лишний раз глаза не мозолю. Ты скажи: нужно? Будут шпалы.

Конспиратор! Да тут везут открыто, никого не стесняясь.

— Смотря какие, новые, старые?

— Новые. Все как одна. Как патроны в обойме.

Вадим прикинул: заказы еще будут, вон сколько гаражей навезли. Запас кармана не дерет.

— Тридцать можешь?

— Вот это разговор! Договорились. Как зовут, не спрашиваю. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Ночью привезу. Деньги наличными.

— Ладно. По рублю, как всегда.

— Это как закон. Ночью привезу. Жди.

3

Вадим с дядей Сашей сидели на крыльце, благодушествовали. Дядя Саша уже начал было рассказывать историю про то, как приятель его сына, кок на сухогрузе, покупал в Марокко картошку, но прервал сам себя:

— Во-он твоя идет, потом доскажу. Проверяет, я так понимаю.

По дороге подходила Лиса. Настоящее ее имя Алиса, но Вадим на второй день знакомства прозвал ее Лисой, и если бы теперь он назвал ее полным именем, это означало бы, что они крупно поссорились.

Собственно, из-за Лисы Вадим и поступил в гараж. Во всяком случае — отчасти. Осенью они хотели официально пожениться, так нужно же подкопить немного денег: она студентка, он аспирант. Деньги нужны на все, но в особенности Вадиму хотелось на зимние каникулы отвезти Лису на Чегет. И при теперешних заработках Вадима они смогут себе это позволить. И даже больше: они купят приличные лыжи, ботинки. Приличные горные лыжи, хотя бы «эланы», стоят не меньше двухсот за пару, а если доставать «кестли» или «рормозер», то и за триста перевалят. И ботинки, «каберы», тоже все триста. Кто не понимает, скажут: мотовство, купи в магазине за сорок и катайся. А это все равно как если конструктору вместо ватмана чертить на бумажной скатерти. Лиса на лыжах почти не стоит, и не будет стоять, если ее пустить на деревяшках-«карпатах», тех, что называют на горе «фирма Дрова». Без хорошего инвентаря технику не поставишь.

Лиса заимела привычку заходить к нему во время дежурства. Если не каждый раз, то через раз точно. Можно считать, что она без него не может прожить и дня. Или видит свой долг в том, чтобы хотя бы отчасти скрашивать ему гаражную скуку. Или прав дядя Саша, проверяет? Нет, в последнее Вадим не верил, потому что их с Лисой отношения были основаны на доверии и свободе.

Вадим и сам рад был ее видеть, но немного Лиса его и стесняла. При ней ему еще никто не совал денег, но если бы кто-нибудь изящно вложил в ладонь пятерку, как сегодняшний владелец шпунта, мог бы произойти скандал и даже разрыв. У Лисы принципы — бывают такие люди. Не надо далеко за примерами ходить — собственный папа Вадима: работает искусствоведом в музее, получает свои сто двадцать и свято уверен, что порядочный человек может получать деньги только через окошечко учрежденческой кассы. А набит знаниями на сотню тысяч! Как-то раз папу пригласили посмотреть одну продававшуюся картину — фактически на экспертизу — и попытались потом дать в конверте не то двадцать пять, не то пятьдесят — так папа раскричался, словно ему сунули взятку. Вот и Лиса. Нет, с Лисой даже хуже: у нее не просто нерассуждающая порядочность («деньги только из кассы!») — нет, у нее возвышенная теория: однажды объяснила, что тот, кто начинает суетиться, разрывается на мелочи, на сиюминутные дела, тот предает свой дар и не способен уже быть ни ученым, ни художником. Обосновала и цитатой: «Служенье муз не терпит суеты…» (А можно ли в ведомство Урании, музы астрономии, включить всю математику? Науку, родственную искусствам?) Но ведь то, что у Вадима теперь приятно шуршит в кармане, ей нравится. Неужели думает, будто это такие растяжимые кооперативные восемьдесят? Но пытаться спорить, пытаться раскрывать глаза — упаси бог! Поэтому каждый раз, когда Лиса появляется в гараже, Вадим балансирует на краю пропасти: сунется частник со шпунтом или вагонкой — и сорвешься…

Лиса, как всегда, блестяще одета. Как она умудряется на стипендию? Отца у нее нет, мать — учительница. Денег Лиса, пока не поженились, от Вадима не берет, на этот счет у нее абсолютно незыблемый принцип. Но вот одета, и все тут! Джинсы не меньше чем югославские. На плече висит замшевая сумка. Если пойдет дождь, из сумки явится складной японский зонтик. Правда, на ней все смотрится. Потому что золотистые волосы, свободно падая, достают до поясницы. Потому что при ее фигуре любая блузка кажется шедевром легкой промышленности. Потому что у нее тонкое и строгое лицо гриновских женщин, и непонятно, почему она не стоит на носу летящего на всех парусах брига, почему, на худой конец, не снимается в кино — что ей нужно на сухом физическом факультете? В общем, такая девочка, на которую всегда все оглядываются. Даже у Вадима еще не было такой, а он всегда выбирал тех, на которых оглядываются, с другими просто не знался.

— Привет, — сказала Лиса. — Загораете? Дядя Саша, я «Ту» достала, хочешь?

Лиса общалась с дядей Сашей на курительной почве. В городе как раз пропали хорошие сигареты, так что то, что Лиса достала «Ту», было скромным, но почетным достижением. Сам Вадим не курил, и новости о состоянии табачного рынка он узнавал от Лисы. А дядя Саша курил «Север», и от слабых сигарет у него начинался кашель, но когда угощала Лиса, он брал любые и даже делал вид, что ему нравятся. Вообще дядя Саша, хотя Лису иногда и поддразнивал, относился к ней нежно, как к собственной внучке.

Дядя Саша закурил «Ту».

— Ну как у вас? Машину никакую не украли? Мне все время страшно: вдруг украдут! Вам тогда придется платить?

— Ну что ты! — Дядя Саша все-таки закашлялся, махнул рукой, не то разгоняя дым, не то показывая нелепость такого предположения. — Выгонят на худой конец, как Химича.

— А за что Химича?

— Заснул, а у него увели тулуп, в котором зимой ходим. Да черт с ним, дрянь мужик. — Дядя Саша поискал сравнение и объяснил: — Хуже Петровича.

А Вадим все молчал. Просто любовался Лисой. Наконец сказал:

— Посмотри, что у нас в будке. Только внутрь не лезь.

Лиса заглянула. Подошла осторожно, привстала на цыпочки — не чтобы лучше видеть, а чтобы тихо.

— Ой! Какие! Слушай, Волчок, а они живы? Лежат так.

В хорошие минуты Вадим становился Волчком. И потому, что в сказках они всегда вместе: Волк и Лиса, и потому, что после книги Моуэта волк стал символом благородства, по крайней мере среди читающей публики.

— Были б не живы, она б их сразу сожрала, — сказал дядя Саша.

— Ну что ты говоришь! Ведь дети!

— Прошлый раз так и было. Трое подохли, и сожрала. Прихожу, у ней морда в крови. Противно.

Этого о Гайде и Вадим не знал. Действительно, противно. Зарыла бы, что ли, но жрать!..

— А можно их потрогать? Она же меня знает.

— И не думай. Она сейчас никого не подпускает!

— Немножко.

Вадим подошел, собрал в кулак ее волосы — так, для страховки, чтобы выдернуть ее в случае чего.

— Я пройдусь, посмотрю, где как, — сказал дядя Саша. — Побудете, да?

Тактичный старик.

— Я на завтра взяла билеты на Якобсона. На дневной спектакль.

— Ну и зря. Нужно было спросить сначала. Я завтра днем занят.

Собственно, этими репликами тема была исчерпана: у них не было принято уговаривать друг друга, объяснять причины, — занят, значит занят, ибо они с самого качала провозгласили обоюдную свободу и стоически держались этого принципа. Например, Вадим звонил ей утром, звал за город, а она отвечала сонным голосом: «Я так хочу спать, я вчера ужасно поздно вернулась!» И он не спрашивал, откуда она вернулась так поздно. Поэтому следующая реплика Лисы была уже как бы проявлением слабости с ее стороны:

— Жалко. Такие хорошие билеты: самые дешевые, по тридцать копеек.

Дело не только в том, что у Лисы нет денег. Тут снова замешан принцип: Лиса считала, что за искусство платить грешно, что искусством нужно заниматься бесплатно, для души. Вадим отлично знал эту идею-фикс своей любимой невесты, но, поскольку она (идея) раздражала его своей нелепостью, он не удержался и заметил:

— Чего ж хорошего? Сказала бы, что хочешь, я бы купил первый ряд.

— Первый ряд! Нашелся купец. Как ты не понимаешь: искусство должно быть счастьем, а за счастье не платят!

— Ага. Пусть отработает восемь часов, а потом пойдет заниматься своим счастьем. Посмотрел бы я на ее антраша.

Они уже это говорили друг другу десятки раз. Поэтому не стали продолжать спор. Тем более как раз вовремя откуда-то вывернулся Бой и восторженно бросился к Лисе.

— Ах ты, Боенька, ах ты, собаченька. Тебя-то всегда можно погладить. Ты-то меня всегда любишь.

— За колбасу, — прокомментировал Вадим.

— Да ну тебя, математик, жалкий сухарь! Боенька меня и так любит.

— Математика сухая, зато физика полна романтики.

— Еще бы! Мы имеем дело с реальными телами, а вы с абстракциями.

— Тела — это хорошо, — согласился Вадим и прижал к себе Лису.

— Да ну тебя. — Она вывернулась. — Вон кто-то едет, приступай к обязанностям.

К воротам подъехала черная «Волга». Государственная. Из нее вылез солидного вида пассажир, несколько нерешительно подошел к Вадиму.

— Сторожа где можно видеть?

— Я — сторож.

А за кого он, интересно, принял Вадима? За кооператора, прогуливающегося с молодой женой?

— Скажите, а председатель ваш, — он на секунду затруднился, но вспомнил: — Святослав Юрьевич здесь?

— Нет, сейчас нету. А вы из стройтреста?

— Да.

— Он о вас говорил. Просил передать, что будет часам к пяти.

Солидный товарищ покраснел.

— Но как же так? Мы договорились! Сейчас еще только половина четвертого.

Раздражение, обращенное на председателя, Вадима только радовало. Он продолжал с готовностью:

— Он просил либо подождать, если можете, либо заехать еще раз.

— Безобразие! Министр какой, чтобы его полтора часа ждать! Передайте, что я не знаю, смогу ли приехать еще раз. Так и передайте: не знаю! И передайте, что я удивлен. Обязательно передайте: удивлен! Пусть сам ко мне звонит, сам едет. Ему нужно, в конце концов. Министр какой!

Солидный товарищ пошел к своей машине.

Вадим присмотрелся и узнал его шофера: у того же здесь четыреста двенадцатый «Москвич» стоит! Через шофера, наверное, и познакомился председатель с этим начальником.

— Видишь, какой сердитый, — сказал Вадим вслед уехавшему товарищу, — привык всех распекать, все на стройке знает, а не знает самой простой вещи: его шофер отрегулировал зажигание и ездит на смеси — половина девяносто третьего бензина, а половина семьдесят шестого. А сэкономленный девяносто третий льет в свой «Москвич».

— Такой жулик? — наивно удивилась Лиса. — А откуда ты знаешь?

— По выхлопу вижу.

— Врешь ты! Нашел дуру: «по выхлопу»!

Вадим рассмеялся.

— Вру, он сам рассказывал. Он здесь держит машину.

Лиса вздохнула:

— Все-таки неприятно, когда рядом жулик.

По этому вздоху Вадим еще раз убедился, что он правильно поступает, что не посвящает Лису в подробности своих дел.

— Волчок, а я хочу потрогать щенков. Пусти, а?

— Подождешь несколько дней.

— Я осторожно. Только нос суну.

— Вот и будет очень досадно его лишиться.

— Значит, если бы Гайда откусила мне нос, ты бы меня бросил?

— Конечно!

Вадим сделал жест: мол, чего и сомневаться.

— Та-ак. Хорошенького же муженька я выбрала.

Такими импровизированными скетчами они часто забавлялись, но если всерьез, неужели он бы взял изуродованную жену?!

— А я-то думала, ты любишь мою прекрасную душу.

— Разумеется. Но в соответствующей упаковке.

Вадим снова притянул ее к себе.

Не всегда они пререкаются! Только вчера они целовались у Вадима дома, — отец должен был вернуться с минуты на минуту, а квартира однокомнатная, так что большего они не могли себе позволить, — но вдруг Вадим отстранился и сказал: «Подожди, давай немного поговорим». И она ответила: «Как ты хочешь. Все — как ты хочешь».

Слова как слова. Но суть в том, как она их произнесла. Наверное, ради таких минут и дается жизнь.

Издали раздался кашель: возвращался дядя Саша, докуривая «Ту».

— Ну как на объекте? Все спокойно?

— Что ему сделается, объекту этому.

Подкатил новенький «жигуль» — правда, первой модели, самый простой, — и его владелец пошел навстречу дяде Саше, как старому знакомому. Черный, носатый, в ермолке — живой персонаж Шолом Алейхема.

— Здравствуйте! Вы, наверное, сторож! Вы, наверное, знаете, не продается ли у вас гараж!

— Здравствуйте. Знаю. Не продается. А если бы продавался, только члену кооператива.

— Значит, если я не член, у меня никаких прав?

— Ни прав, ни обязанностей.

— Я бы рад иметь обязанности в обмен на права. А как к вам можно вступить?

— Это делают в исполкоме. Кого направят, тех и принимаем.

— Значит, в исполкоме меня примут?

— Вроде заполнено все. Узнайте.

— А вы на месте ничего не можете?

— Ничего.

Когда неудачливый покупатель гаража отъехал, дядя Саша сказал с насмешкой:

— Если бы места здесь у нас давали, тут бы развернулись!

Дядя Саша затронул неудачную тему, — счастье еще, что не сказал: «Ты бы развернулся!» — нужно было срочно увести разговор, и Вадим принужденно засмеялся:

— Какие ездят, а? Раньше пенсионеры если ездили, то в паралитическом кресле. Что значит прогресс!

— Тебе, если за пятьдесят, уже старик, — как бы даже обиделся дядя Саша. — А такого еще и женить можно. Еще и молодую найдет.

— Которая за машину выходит, той и столетний сойдет, — сказала Лиса.

— Ну, ребята, вы уж больно дружно наваливаетесь! — Дядя Саша поднял руки. — Только ты, Лиса Патрикеевна, по себе судишь, а не все такие. Другой машина важнее. Или рассуждают: раз машина, значит, хозяйственный, в дом несет. Раньше в деревне за безлошадных девки тоже не больно шли.

Подошел Жора. Карман его спецовки недвусмысленно оттопыривался.

— Дядя Саша, сейчас с тобой будем обедать! Правильно, ребята?.. Погоди, эта Вадькина девчонка как-то по-звериному называется, я слышал один раз. Змея, да?

— Лиса! — со смехом поправил Вадим.

— Точно, Лиса. Я помню, кто-то хитрый. Вот, ее не обхитришь, она уже знает, что я выпил и что собираюсь еще. Вадька, если сдуру женишься, она за два квартала будет чуять, что ты поддал. Дядя Саша, давай.

Дядя Саша любил составить Жоре компанию, но никогда не терял голову при виде бутылки.

— Погоди, Жора, рано. Скоро председатель приедет, мне нужно перед ним как стеклышко, понял? Поди у себя в гараже поскребись еще час.

Лиса сунула дяде Саше ладошку.

— Пока. Пора мне. И не слушай без меня этого Жору.

— Ты сказала — все, близко не подпущу его, зме́я! Главное, сам змей, а других обзывает.

Вадим подхватил Лису под руку.

— Дядя Саша, посидишь без меня? Я до автобуса.

— Хоть до утра. Ребята, — умилялся дядя Саша, — если бы не сын с невесткой, я бы вас к себе брал ночевать. Радуйтесь, пока молодые.

Лиса засмеялась:

— Ладно! Вот сын уедет в отпуск, мы напомним.

— Ребята! Тогда комната ваша!

— А я могу пускать в гараж, — сказал Жора. — Хоть она на меня бочку катит, эта Лиса. Спинку опустите — очень удобно. Сын автомобилистом станет.

— Ну, если так, специально из квартиры в гараж придем, — пообещала Лиса.

И потом смеялась половину дороги.

— Я люблю пьяных, честное слово: в них душа видна.

— Ладно, учту пожелание, — Вадим слегка поклонился. — Как-нибудь напьюсь, посажу тебе пару фонарей от души.

— Вот себя и покажешь. Это, если хочешь знать, старинное средство: напоить жениха и посмотреть. Потому что вся суть сразу видна. Трезвый, он может маскироваться, а тут сразу наружу. Если пьяный звереет, он такой и есть на самом деле. А есть такие, которые, как выпьют, еще милее. За таких и выходят разумные девушки.

— Ну давай, проведи небольшое исследование. Интересно, по какой методике: по водочной или по коньячной? Кстати, это влияет на результат? Что бабушки говорят?

Подошел автобус.

— Ну, пока, — Лиса быстро поцеловала его. — Звони.

Вадим ждал: скажет она еще раз про билеты на Якобсона? Не сказала. Железный принцип остается в силе: полная свобода.

Вадим едва ступил на дорогу к гаражу, как около него затормозил зеленый «жигуль».

— Садись.

Знакомый подполковник. Летчик. Его «жигуль» все полгода, что Вадим здесь работал, стоял на незаконной стоянке у ворот, мозолившей глаза председателю.

— Еду место смотреть, — с ходу объявил подполковник. — Завтра с утра привезут!

— Ну да?!

Вадиму маленький подполковник — тот, стоя, ненамного возвышался над своим «жигулем» — очень нравился. Вот только беда: не знал, как подполковника зовут. Поэтому избегал обращений.

Подполковник жаловался совсем беспомощно:

— Пять месяцев за нос водил. Тогда обещал достать за неделю.

— Новгородский?

— Ижорский.

— Ну-у. Деньги-то вернул?

— Нет.

— Ну, это просто грабеж! Надо было потребовать, кулаком стукнуть!

— Как-то неудобно. Достал все-таки.

— Неудобно знаешь когда? Когда сын на соседа похож.

Вадим имел право злиться и поучать. Подполковнику обещали достать без очереди новгородский гараж, взяли вперед пятьсот пятьдесят рублей, а теперь после стольких проволочек сунули ижорский, которому госцена триста и ни один спекулянт не решается брать больше четырехсот пятидесяти. Пятьсот пятьдесят за ижорский — это уж явный грабеж среди бела дня! За новгородский берут, но зато новгородский просторнее, да и стоит дороже в конце концов. И уж кто-кто, но чтобы подполковник не мог за себя постоять! Что же тогда делать гражданским?

— Я уж боялся, совсем пропадут деньги, — виновато сказал подполковник. — Не надо было вперед давать.

— В милицию бы пошел!

— Я ж без свидетелей. Да и тоже не совсем красиво: без очереди доставал. Нет, тут уж лучше без милиции… Ну, в общем, привезут наконец. Поставишь?

На крыльце дядя Саша сидел в обнимку с Жорой. Но дядя Саша был трезв, это было видно издали. Вадим крикнул:

— Сейчас вернусь!

Жора помахал вслед ногой.

Не хотелось Вадиму драть деньги с подполковника. И потому, что столько раз с ним болтали по-дружески, и потому, что того уже бессовестно ободрали.

— Поставил бы сам. Сто рублей экономия.

— Так, понимаешь, одному же не поставить.

— С приятелем каким-нибудь.

— Неудобно просить: это же на два дня работы.

— Опять неудобно. Все тебе неудобно! Ну ладно, давай так: поставим с тобой вдвоем. Мне полцены: пятьдесят. Ну там еще за песок, шпалы.

— Я тебе буду так благодарен! — Подполковник на секунду даже бросил руль, повернулся всем корпусом, словно хотел обнять. — Я и не надеялся. Тут все только за деньги!

Он что, в самом деле не понимал, что Вадим на этом ничего не теряет?

— Значит, договорились. А место — в заднем ряду, если ты не приятель председателю.

— Постараюсь уговорить. Он сам когда-то служил.

Они проехали по заднему ряду, а когда вернулись, председателева «Волга» стояла у крыльца.

— Договаривайся. Только когда я отойду. А то он меня увидит рядом с тобой, да тебе и откажет. Сначала я ему сообщу новость, а потом ты давай интригуй.

Председатель разговаривал с Жорой. Вернее, Жора предавался пьяным обличениям, которые председатель выслушивал подчеркнуто благодушно.

Начала Жориной речи Вадим не слышал.

— …И еще вы должны, как избранный от народа всеми пайщиками, чтобы быстро не ездили, а то пыль разъедает и нет никакой возможности.

— Я тоже целый день ругаюсь. — Председатель бережно поддержал за талию качнувшегося Жору. — Ты им скажи. — Председатель указал на Вадима и дядю Сашу. — Это их дело. Пусть смотрят, пусть останавливают, пусть отбирают пропуска! А мы потянем на правление, предупредим на первый случай. А если не понимает товарищ, то можно и вон попросить!

Голос председателя окреп в начальственном восторге. И тут Вадим выступил крайне некстати:

— К вам заезжал товарищ из стройтреста, обиделся, что не застал, просил передать, что он удивлен и что не знает, сможет ли заехать снова, а тогда чтобы вы сами к нему звонили.

Председатель покраснел еще больше, что при его естественной красноте совсем не просто.

— Мог бы и подождать. Думает, на нем свет клином сошелся. Найду другого, каждый еще и рад будет.

Сел, хлопнув дверцей, в свою «Волгу» и порулил к гаражу. Подполковник устремился за ним.

— «Каждый еще и рад будет», — повторил дядя Саша. — Тут дело тонкое: кооператив-то наличными платит, понял? А кто что при этом имеет, этого мы с тобой не узнаем. Прошлый председатель дотла проворовался. А когда ревизия — у него инфаркт, и в ящик. Выкрутился. А этот… Кто его знает. У него пенсия двести, да у жены сто двадцать, да у нас здесь получает сто двадцать. Хватит вроде на двоих. Тем более с Севера приехали не пустые. Но дочка взрослая. А это прорва, если умеет папу доить. Так что — кто его знает. Платит всем этим подрядчикам наличными. Сколько выписывает, сколько те на самом деле имеют? Это дело коммерческое, понял?

— Наш председатель — мужик что надо, — сказал Жора. — А мужик — он что, мужик — он должен никогда не теряться.

В ответ на реплику Жоры дядя Саша разразился цитатой:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом

И крепко на руку нечист —

Да умный человек не может быть не плутом.

В дяде Саше время от времени открывались самые неожиданные познания.

Вадим еще менее дяди Саши знал, имеет председатель что-нибудь с подрядов или не имеет. Но Вадиму хотелось, чтобы имел: это дало бы Вадиму право презирать председателя.

— Всякий устраивается, как может, — невозмутимо повествовал дядя Саша. — Я раз в Новгород еду, мужик с мешком машет: «Добрось, тороплюсь на рынок». Повез. Подъезжаем, спрашивает: «Сколько тебе платить, чтобы, значит, рассчитаться?» Я и говорю: «Ты мне деньгами не плати, а отвали, что у тебя в мешке». Потому что я вижу, что у него мясо. Он и говорит: «Я тебе честно, как на духу: не советую. Я, говорит, сейчас в ряду стану, на рубль дешевле продам поскорей, и давай бог ноги, пока морду не бьют. Потому что моя свинина рыбой пахнет: я кабанчика рыбой откармливал». Во как, понял? Или был случай: мужику одному к дому самосвал подъезжает, спрашивает: «Цемент нужен? Всю машину за двадцатник». А в ней семь тонн. Мужику-то цемент всегда нужен: то — то, то — другое. Выгодно. Говорит: «Вали сюда, в сарай». Тот свалил, двадцатник схватил и сгинул. Дело, кстати, вечером, так что темно. Ночью дождь. Утром смотрит мужик, у него из сарая какие-то подтеки. Грязные. Крыша у него худая, вот и протекло. Бросился — а у него в сарае не цемент, а молотая голубая глина. Эта самая — кемпийская.

— Кембрийская.

— Во-во! Молотая глина, понял? Так мужик еще второй двадцатник отдал, чтобы ее из сарая вывезти!

— Потому что не зевай, — сказал Жора.

4

Часов около семи Вадим снова зашел к Гайде: не сменила ли гнев на милость?

Гайда сначала посмотрела из угла подозрительно, но потом подошла к двери и стала царапаться. Ну конечно, она же с самой ночи не выходила, а, как воспитанная собака, не могла пачкать в помещении!

Вадим взял ее сзади за ошейник, открыл дверь, и Гайда от нетерпения дернула так, что он вылетел наружу, как репка из грядки. Дядя Саша после отъезда председателя сразу начал догонять Жору и уже почти догнал; увидев Гайду, оба разом подобрали под себя ноги, согласно решив, что это самые уязвимые их части. Но Гайда, как только из ее поля зрения исчезли щенки, сразу стала прежней послушной собакой. Все так просто: нужно было, оказывается, только дождаться, когда природа возьмет свое.

— Отведу ее, приду за щенками. Вы их не трогайте: вдруг вырвется и прибежит, тогда от вас клочки полетят.

Вадим драматизировал ситуацию. Просто он не хотел, чтобы другие вмешивались в это дело. Он все сделает сам.

— Не тронем, — заверил Жора.

А дядя Саша чуть сдвинул вверх кепку.

— Ты — молодец! Я всегда говорю!

Не без торжества Вадим вел Гайду по гаражу. Жалко, некому было оценить его достижение: все знали, что он водит Гайду, и не понимали, что сегодня в этом особый смысл.

А действовать надо было с умом: сначала положить в конуру щенков, а потом уж пустить туда Гайду, потому что если сначала посадить ее на цепь, а потом подойти со щенками, черт знает, что она сделает! Может порвать. Поэтому Вадим решил сначала запереть Гайду в маленькой избушке, посту № 2, пойти за щенками, а уж потом пересадить ее из избушки в конуру.

Едва Вадим открыл дверь избушки, за печь побежали — трусцой, не торопясь — две здоровеннейшие крысы. Крысы хозяйничали в избушке, жирея на собачьих кормах. Гайда, наевшись, смотрела совершенно равнодушно, как крысы перед ее носом вычищали до блеска миску. Впрочем, и Вадим относился к крысам равнодушно. Когда спит — а он ходит спать во вторую сторожку, потому что здесь стоит единственный в гараже диван: старый, грязный, но диван — лучше, чем спать на стульях, — крысы, бывает, и на него взбегают, простучат по ноге маленькими лапками. Вадим их стряхнет, не просыпаясь, и все. Он иногда сам удивлялся, до чего он, оказывается, небрезгливый.

Вадим торопился за щенками, по сторонам почти не смотрел и не заметил, что гараж Химича открыт. А если бы и заметил — не обходить же. Химич вылез навстречу.

Химич не пил, хотя, на взгляд Вадима, лучше уж пил бы: может, смягчился бы, а так в нем непрерывно клокотала ярость, ищущая выхода. Он был из породы правдолюбцев, только и мечтающих влезть не в свое дело. (Одно время он тоже работал сторожем, но был изгнан за то, что в его дежурство пропал кооперативский тулуп. Сильно подозревали, что тулуп унес Петрович, и не из корысти, а специально чтобы насолить Химичу, преследовавшему Петровича вечными крикливыми разоблачениями. Ясно, что после такого происшествия нрав Химича не смягчился). Вадима Химич возненавидел сразу — и обличал с еще большей страстью, чем Петровича.

— А, Доцент! Все рыщешь, промышляешь! Подожди, пойду я в ОБХСС, разгоню всю вашу шайку, казнокрады проклятые!

Вадим придвинулся к старику, сказал тихо:

— Заткнись. А то испорчу портрет.

— Что ты мне сделаешь, Доцент? Ударишь? Да у меня тут полно корешей. Только тронь, сделают из тебя фарш. Тебя же тут ненавидят все. Убирайся из гаража, понял, убирайся!

Вадиму очень не хотелось драться. И в самом деле кто-нибудь обязательно увидит, да просто Химич сам побежит всюду плакаться: избил старика! Но и выслушивать поношения было невыносимо.

Пожалуй, первый раз у Вадима был настоящий враг. Может быть, и раньше у него бывали недоброжелатели, но те вели себя корректно, недоброжелательство свое внешне не проявляли, Химич же просто кипел ненавистью. За что? Скорее всего, причина была в том, что раньше в гараже не было сторожей — аспирантов матмеха. Это Химичу было непонятно, а непонятное вызывало в нем особую ярость. Недаром он сразу прозвал Вадима Доцентом. Доценты, по понятиям Химича, должны были вести другую жизнь.

— Убирайся, Доцент, из гаража! Убирайся, пока не поздно! Спекулянт, казнокрад — интеллигенция, называется!

Проволоками краснели склеротические жилки на щеках, летели брызги слюны. Каждая черта была в нем отвратительна Вадиму, каждая клетка!

— Слушай внимательно, без свидетелей: здесь я тебя не трону, я не такой дурак — на глазах у всех тебя бить. Но адрес твой в журнале есть. Снова хоть раз меня оскорбишь, тебя однажды в парадной изобьют до полусмерти. Сам я в это время и близко от того места не буду: у меня есть кого попросить. Тебе никогда не отбивали почки? Попробуешь. Ты хотя и идиот, но постарайся понять и запомнить. Предупреждаю последний раз.

Повернулся и пошел. Вслед ему ругань не неслась.

Вадим блефовал — не было у него друзей, которые могли бы избивать в парадных, но он видел единственный способ заткнуть глотку Химичу: запугать. И еще: Вадим врал, но ему хотелось, чтобы это было правдой. Он ненавидел Химича. Это тоже было новое ощущение: раньше Вадим никого не ненавидел, никого не мечтал избивать. Никогда он не переживал подобного, не знал, что по силе страсти ненависть может сравниться с любовью или даже ее превзойти — сердце билось, дышал тяжело, кулаки сжимались, ходила челюсть. Скажи Химич еще одно неосторожное слово, Вадим бросился бы на него, забыв благоразумие.

Когда отдышался, стало немного страшно: не знал он, что в нем таится такое — темное, дикое, не знающее меры. Всегда таилось или появилось только здесь, в гараже? Вот чувство, в котором нельзя признаться никому.

Не сразу вспомнил, откуда шел, каким делом занят.

Дядя Саша все же решил принять посильное участие в эвакуации щенков: он приготовил большую картонную коробку. Они с Вадимом уложили туда щенков. Все были живы и здоровы, все оказались плотными, тяжелыми, а что они подолгу лежали неподвижно, так просто они еще не интересовались внешним миром.

— На лапы посмотри, на лапы! — кричал Жора. — С мою толщиной. Порода!

Вадим нес коробку на вытянутых руках, как официант несет поднос с фирменным блюдом, гордостью шеф-повара.

— Ой, какие милые! А потрогать можно?

Вадиму через плечо заглядывала в коробку молодая и стриженая. А вот и ее красный «жигуль».

— Какие мы все толстые! — И вдруг с тревогой: — А куда вы их несете?

— К маме, куда ж.

— Ой, фу! А я так испугалась: вдруг подумала — топить. Сколько им уже?

— Еще нет суток.

— И такие толстые. И такие у нас уши. А можно пойти с вами? Она их будет кормить, да? Я никогда не видела, как собака кормит. Смешно, да?

— Вы гараж закройте.

— А, у меня там брать нечего. А почему вы их держите отдельно? Чтобы кормить по часам, да?

— Просто переселяю. Сначала ее отвел, теперь вот их.

— Как интересно!

Чего тут особенно интересного? Вот видела бы она, как одичала и кидалась Гайда!

Хозяйка красного «жигуля» оказалась девушкой высокой, почти с Вадима ростом, и вообще крупной — широкие плечи, мощные ноги, выпуклая грудь. При таком здоровом сложении явная жизнерадостность натуры представлялась совершенно естественной.

— Я так завидую, когда умеют с собаками обращаться! К некоторым они идут, а к некоторым нет. И ничего не сделаешь. Бабушки в деревне говорят: слово надо знать. А лучше и не скажешь. Ничего, что я много болтаю?

— Ничего. Вы крыс боитесь?

— Ой, ужасно! До кошмарного визга.

— Тогда дело плохо. Тут в домике и вокруг их полно.

— Тогда вы идите вперед: должны же они вас бояться.

Вадим прошел вперед, несколько крысиных хвостов и в самом деле мелькнуло.

— Вы тогда пока не заходите. Все равно я сейчас Гайду поведу.

Все удалось прекрасно. Гайда рванулась к щенкам, Вадим успел защелкнуть карабин на кольце ошейника, отскочил — и тут же Гайда, которая только что лизалась и тыкалась носом, повернулась и предупреждающе зарычала: не подходи! Быстрее не сменяет маски и Райкин.

— Вот теперь заходите. Только близко нельзя.

Материнская идиллия была продемонстрирована как в кино. Гайда с гордой и одухотворенной мордой лежала на боку, щенки подползали, тыкались и, найдя сосок, присасывались намертво. Стриженая и жизнерадостная волновалась:

— Ой, двое опоздали! Им же не протиснуться. Совсем оттеснили! Давайте мы их поднесем к соскам!

— И думать не смейте! Гайда за них вцепится в горло. Разберутся сами. Ну идемте, а то она все же нервничает.

Стриженая продолжала восхищаться и на обратном пути:

— Ой, а какая она красавица! Уши торчат, нос длинный! Это ужасно, что я такая навязчивая, да?

— При чем тут навязчивость? Лю́бите собак, и очень хорошо.

Рядом с ней Вадим невольно чувствовал себя мудрым наставником.

— Нет, правда, так здорово. Вы все умеете. Вы, наверное, и в машинах запросто разбираетесь!

Сказано было тоном настолько утвердительным, что у Вадима не хватило духу отклонить незаслуженную честь.

— Да есть кое-что, конечно.

— Ой, я опять навязываюсь, но я совсем не знаю, к кому обратиться. Мне сказали, нужно прокачать тормоза. Господи, я не знаю, что это вообще такое! Или подшутили? Шины накачивают, это понятно.

К счастью, Вадим как раз недавно помогал прокачивать тормоза, так что в этом вопросе он был совершенно компетентен.

— Нет, не подшутили. Их, точно, прокачивают.

— А я в этом ни бум-бум. Но странно, правда: месяц всего езжу, и уже чего-то прокачивать?

— Это ерунда. Сейчас сделаем.

— Правда? Вы можете и сделать? Я боялась, нужно ехать на станцию, а там ужасно много народу, слесаря наглые, норовят обмануть таких, как я!

— Сделаем. Кстати, если бы вы даже были в этом деле бум-бум, все равно пришлось бы вдвоем. Тут иначе нельзя.

Зачем Вадим напросился на эту работу? Во всяком случае, не в надежде заработать. Ему приятно было повозиться с машиной, ему приятно было поддержать свой авторитет в глазах этой стриженой.

— Ну вот, закатывайте свою тачку на эстакаду, чтобы не ползать на брюхе. У вас тормозуха есть? Тормозная жидкость то есть.

— Не знаю.

— Ладно, найду у кого-нибудь. И шланг. А вы пока закатите.

— А я сумею? Может быть, лучше вы?

Второй раз сегодня наступают на больную мозоль. Просто невыносимо!

— Чего там уметь? На первой скорости. А я пока все принесу.

Вадим вернулся минут через пять с полной банкой тормозухи. Красный «жигуль» уже возвышался на эстакаде.

— Вот видите. А вы боялись.

И тут Вадим проявил себя в полном блеске. Уверенно долил жидкость в тормозной цилиндр.

— Теперь все очень просто. По моей команде нажимаете на тормоз. Нажимать быстро, отпускать медленно. Как вас зовут?

— Ирой.

— А я Вадим. Значит, понятно, Ира? Быстро нажимать, медленно отпускать.

И он спустился с банкой и шлангом под машину.

Внизу он действовал не так уверенно: не сразу нашел перепускной клапан, потом шланг не хотел присоединяться. Но Ира этого ничего не видела. Довольная, что от нее не требуется никаких технических познаний, она беззаботно болтала.

— Знаете, я с этой машиной стала ужасно мнительной, честное слово! Все, кажется, смотрят и спрашивают друг друга: а откуда у нее машина? Знаете, на работе даже бывает неудобно: люди в годах идут пешком, а я мимо них с ветерком. Я работаю в поликлинике, всего год как кончила, а там врачи с тридцатилетним стажем.

Вадим и не сразу понял, что Ира не просто болтает, но изливает душу.

— Нажали.

Из шланга в банку пошли пузыри воздуха — значит, все сделано правильно.

— Хорошо. Еще пять раз подряд… А почему вас не распределили куда-нибудь в Псковскую область? У вас здесь муж?

— Нет, я не замужем. Неужели вы не заметили, что я без кольца? Это все замечают. Ах да, вы же со мной не ездили… Просто за меня папа попросил. Он медицинский профессор и даже генерал. По глазным болезням. А когда я стала с участка еле живая приходить, он говорит: так нельзя, глупо бегать по квартирам, я тебе куплю машину. Я сначала боялась, как я смогу, но у них в академии такой инструктор, он очень хорошо учит. Вот я и сдала. Сначала ужасно неудобно было в поликлинике: все бегают, а я езжу, тем более — купил папа. Конечно, попросила самый дальний участок. А теперь иногда думаю: чего? У нас еще у двух докторш машины, но на них ездят мужья, хотя у них работа сидячая. Так кто им мешает? Или сами боятся, или мужья не хотят. Вот и езжу. Еще меня просят вечером на «неотложке» дежурить, когда нужно шоферу дать отгул. Очень удобно.

— Теперь нажать и не отпускать.

Вадим завернул клапан, снял шланг, надел колпачок.

— Хорошо. Можно отпустить.

— Все, да?

— Все с одним колесом. Еще три — и будет готово. Но первое всегда дольше.

— Ой, я вас так задерживаю.

— Ерунда. Особенно интересных занятий у меня здесь в ближайшие часы не предвидится.

— Конечно, чего тут интересного. Вот разве что собака. Я смотрела и удивлялась, что вы здесь сторожем. Я уже неделю здесь в гараже, второй раз вас вижу. Вы совсем непохожи на других сторожей. Они все простые старички. А вы еще где-нибудь работаете?

— Я в аспирантуре.

— Правда?! По какой специальности?

— По математике… Качайте.

— Ой, вы, наверное, ужасно талантливый. В математику идут только талантливые. И тем более раз взяли в аспирантуру. Меня у нас — и то не взяли, — она вздохнула. — Меня засы́пали на философии — так глупо! Вернее, поставили четверку, а нужно было только пять, потому что трое на одно место. Но я буду поступать снова. Я хочу на детские инфекции.

Вадим хотел сказать, что странно при таком папе не поступить с первого раза, но промолчал.

— Снова нажать и не отпускать. Сейчас последнее — и все.

— Но я про себя знаю, что у меня голова самая обыкновенная. Вот езжу, но внутри ничего понять не способна.

— Странно: человеческие внутренности вроде сложнее, а вы же в них понимаете по долгу службы.

— Если вдуматься, конечно, вы правы. Но мне кажется, что машины сложнее. Как загляну под капот, сразу голова кругом. А вы почему разбираетесь? У вас машина есть?

— Если бы была, я бы тут не работал.

Ира ужасно смутилась.

— Извините, я опять ляпнула глупость. Но я хотела в том смысле, что иначе где научились?

— Так, поднахватался. Видно, есть к этому склонность.

— Да, мужчины все склонны к технике.

— Ну, готово. Нажмите-ка еще раз. Чувствуете, сопротивление в педали возросло?

— Да, чувствую. Правда.

— Потому что воздуха в системе нет. Ну, я вылез, можете скатываться.

— Стра-ашно!

Тем не менее она бодро скатилась и подрулила к своему гаражу, который так и стоял все это время распахнутый настежь.

Вадим заглянул внутрь. Да, гараж требовал рук. Пол кое-как настелен — и все. А можно так хорошо обшить, полки сделать, гнезда для инструментов.

Ира поставила машину, Вадим помог ей запереть гараж. Ее болтливость вдруг куда-то пропала, движения стали скованными — она явно была в большом смущении.

— Вы столько работали, старались… Я не знаю…

Вот что ее терзало! Прошлый раз за такую работу Вадим взял трешку, хотя работал больше хозяин. Но брать деньги с Иры было невозможно! Он хотел оставаться с нею на равных: она врач — он аспирант, а плата сразу низвела бы его в поденщики, в прислугу.

— Пусть это вас не тревожит. Мне было приятно вам помочь.

Вопрос разрешился. Было видно, что она испытала громадное облегчение.

— Ой, такое огромное спасибо! Честное слово. А то, знаете, тормоза…

— Залог здоровья, не меньше.

Они пошли вместе до ворот.

— А я живу вон в том доме, прямо через проспект. Пять минут — и дома. Правда, удобно?

— А когда дом далеко, не стоит здесь и гараж иметь.

В этих словах Вадим высказал свое кредо. Он давно решил, что, когда у него будет машина, ездить за ней полчаса на автобусе он не согласится. Машина создана для удобства: вышел — сел — поехал.

— Ну, мы еще здесь увидимся, правда?

— Конечно. И если еще будет нужна техническая помощь, я всегда рад.

— Ой, еще раз спасибо! Вы даже не представляете! До свиданья.

Когда Вадим вошел в будку, дядя Саша грозил ему пальцем.

— Только не ври, что ты целый час щенков укладывал! Вместе с этой фигуристой.

— Я ей тормоза прокачивал.

— Ах, ты ее прокачивал! Дело хорошее. Только учти, с тебя бутылка пива, иначе все твоей Лисе расскажу, понял?

— Договорились, — засмеялся Вадим. — И полная конспирация.

5

Белые ночи кончились, в половине двенадцатого темнело, и приходилось зажигать свет. Вадим нажал кнопку, и на высоких мачтах вспыхнули прожектора.

После ухода Жоры дядя Саша вздремнул на стуле и теперь был совсем трезв. Можно было считать, что ночь началась, и ждать мужика со шпалами, но когда он приедет? Если вообще приедет. Ночь длинная.

— Знаешь, дядя Саша, я пойду посплю часов до трех.

— К крысам?

— К крысам.

— Ну давай.

— Только если привезет шпалы, пусть разбудит. Пусть доедет туда, а я вылезу и покажу, где свалить.

— Ладно. Укажу ему путь.

Диванчик был очень неказистый. Гайда на него, бывало, и ложилась, когда ее здесь запирали в сильные морозы, и кости притаскивала, но Вадим стелил казенную плащ-палатку, и получалось достаточно чистое ложе. За печью по-домашнему шебаршили крысы. Гайда несколько раз начинала лаять. Потом он заснул…

— Эй! — кричали снаружи. — Эй!

И стук в дверь.

Вадим вскочил, не совсем соображая, что за тревога. Не пожар ли?

Выскочил. И остановился ослепленный. Прямо в него упирались лучи фар. За ними слышался работающий дизель.

— Вот ты где! И не добудишься сразу.

«Шпалы!» — сообразил он наконец.

— Привез?

— Все тридцать, как договорились.

— Ну, поехали.

Все еще неверно ступая, — сон в гараже всегда почему-то тяжелый, с трудным пробуждением, — Вадим кое-как залез в кабину «МАЗа».

Пустой гараж, освещенный прожекторами, выглядел тревожно. Фары высвечивали тени; казалось, в них должен кто-то таиться, но из теневого небытия возникали только ряды ворот с тяжелыми замками.

— Здесь.

«МАЗ» оказался к тому же и самосвалом. Кузов задрался, и шпалы с ксилофонным стуком посыпались на землю. Шпалы и в самом деле отличные: новенькие, черные, свежей пропитки. Они лежали беспорядочной кучей, а нужно было их пересчитать — не обязан же он верить на слово.

— Ровно тридцать, и не сомневайся, — сказал шофер.

При свете прожекторов его лицо с неестественно расставленными глазами выглядело еще менее привлекательно, чем днем. Все же Вадиму удалось пересчитать шпалы в куче, хотя это было занятие вроде психологического практикума в «Науке и жизни»: «пересчитайте, сколько ниток изображено на рисунке», — нужно было ни одну шпалу не пропустить, ни одну не посчитать два раза.

Минуты через три Вадим отошел от кучи удовлетворенный.

— Точно, тридцать.

И полез за бумажником.

— А шпунт ты достать не можешь?

Шофер небрежно сунул три десятки в наружный карман.

— Будет — привезу. Чего говорить заранее. Договоримся, если что. Ну, ты меня здесь не видел.

— Само собой.

Шофер легко взлетел в кабину, тронул — и только стоп-сигналы красными искрами сверкнули на повороте и исчезли.

Вадим пошел досыпать.

В три часа он проснулся и отправился сменять дядю Сашу. Тот дремал в будке.

— Давай иди спать как следует.

— Да я не хочу, — бодро сказал дядя Саша. — Какой мой сон стариковский.

У дяди Саши была раздражающая манера кокетничать. Нет того, чтобы сразу идти спать; обязательно расскажет, как он на фронте не спал по восемь ночей, — принимал специальные американские таблетки, — какая у него вообще бессонница. Так предложил бы хоть раз: «У меня бессонница, спи ты всю ночь!» — но нет же, и, выходит, Вадим просыпался для того, чтобы выслушивать воспоминания. В другое время — пожалуйста, очень интересно, но не среди ночи.

— Привез-таки, да? Я видел, полный кузов. Так что теперь фронт работ обеспечен? — Дядя Саша был расположен поболтать. — А мне торцовые ключи обещали, понял? Так мы их в два раза быстрее собирать станем. Три штуки в день кинем — и пойдем домой.

Вадим вяло кивнул. Он уселся в сторожевой будке, включил электропечь, рассчитывая додремать до шести.

— А еще знаешь кто приезжал? Петрович на автобусе. Опять гаражи привез, понял?

Петрович время от времени привозил ночью невесть откуда некрашеные гаражи и прятал в пустой гараж, который уже три месяца как продавался. Там он привезенные гаражи красил и только потом являл на свет.

— Через забор ему кидают, не иначе. Ну что, там работягам сотню, ну шоферу, а потом здесь за четыреста продаст. Понял?

— Тут ему не позавидуешь. Это уж прямая уголовщина, — сказал Вадим, несколько даже гордясь своей непричастностью к таким делам. — Попадется когда-нибудь.

— И не жалко.

Наконец дядя Саша все же ушел в дом — он там устраивался на досках, но на второй пост упорно не ходил: не любил крыс. Вадим вытянул ноги на стулья и задремал. После пяти стали появляться первые хозяева машин, Бой издали встречал их лаем, Вадим с трудом поднимал голову, кивал проходящим и дремал дальше.

В шесть появился на крыльце дядя Саша. Раннее июльское солнце уже встало, стены дома сделались розовыми, и дядя Саша казался крестьянином с лубочной картинки, который вышел пахать на зорьке.

Вадим оставил дядю Сашу сторожить, а сам пошел раскидать песок и бросить начерно шпалы, чтобы, когда в девять сменятся, сразу выровнять шпалы по ватерпасу и начать собирать гараж, — рациональная организация труда.

Вадим опять разделся до пояса — утренний загар самый ценный — и не спеша разравнивал песок. Получалось как раз на две площадки, как он и рассчитывал. Маленький подполковник, наверное, договорился с председателем, подполковнику нужно будет ставить в переднем ряду, так что эта площадка пойдет кому-то другому. Только вот опять придется за песком для подполковника на набережную идти. Или послать его в порядке разделения труда, пусть сам поунижается?

Самое обидное, что песок был в почти неограниченном количестве и совсем рядом. Со стороны Шуваловской мызы вели теплотрассу, и строители навезли несколько тысяч кубов песка. Трассу сделали, а песок остался брошенный, ясно, что вывозить его не будут. И лежит он от гаража метрах в трехстах, а как его возьмешь? Брать грузовик и грузить лопатами? Нет уж, проще с набережной. А вот был бы автопогрузчик с ковшом!..

Мечты Вадима были грубо прерваны.

— Слушай, ты! На минуту!

Вадиму не понравилось обращение. Он выпрямился, посмотрел — обматерить сразу или просто плюнуть?

Перед кучей песка стоял мужик с широко расставленными глазами, и сейчас эти глаза горели особенно пронзительно и неприятно.

Вадим воткнул лопату в песок, подошел.

— Слушай, я предупредить. Меня вроде засекли вчера, ночью то есть. И потом, я какого-то жлоба стукнул. В общем, у меня на базе железный свидетель, что я ночью не выезжал и вообще от своей бабы не отрывался. Только чтобы здесь не заложили, понял? Шпалы эти ты в другом месте взял, сам соображай, ясно?

Вадиму сразу стало холодно.

— Обожди, как засекли? Где?

— Когда от сортировки отъезжал.

— Чего ж ты не сказал сразу?!

— Что я, знал? Дружок у меня там, он прибежал под утро, говорит: сторож засек. Но он номер видел неотчетливо, а у меня железный свидетель. К чтобы тут: не было здесь никого — и точка!

— А ударил кого?

— Черт его знает. Жлоб какой-то нажравшись.

— Сбил, что ли?

— Ну да.

— Так ведь все равно следы на машине!

— Фара. Так я ее уже сменил. Старую поставил, так что все чик-чик. Только чтобы здесь не заложили. И дед твой. А то, в случае чего, я тебе этих шпал сто штук продал, не меньше!

— Тридцать.

— А кто их считал? Так что сам понимаешь: соучастие в расхищении или спекуляция, да не мелкая, за которую дают пятнадцать суток. В общем, все, побежал. Не было меня тут! У них, знаешь, разные подходы бывают, логика, то-се — запутают, если поддашься. Тверди одно: не было никого! Понял?

И пошел вперевалку.

Может быть, первый раз в жизни Вадиму стало по-настоящему страшно. Скупал краденые шпалы! Вот они лежат, свалил около самого песка, чтобы лишнего метра не таскать. Скупал, потом перепродавал вдвое — как это называется? Этот тип грозил: не мелкая спекуляция! А если и мелкая, если пятнадцать суток?! Узнают в университете, полетит аспирантура. Господи, если бы можно было вернуть полсуток, стереть их, как стирают написанное карандашом! Повторить с силой много раз про себя: не было этого, не было, не было! НЕ БЫЛО! И чтобы и вправду не было.

Пусть бы только на этот раз пронесло. Последний раз. Никогда в жизни не свяжется он больше с новыми шпалами. Будет работать только на старых. На судоремонтном заводе одну ветку разобрали, так обходчики продают из-под нее шпалы. Парадокс, но они обходятся дороже новых: обходчикам по рублю, да за погрузку, да за машину. Но все равно, теперь он будет брать только там! Пусть дороже, зато совесть спокойна. И с новым шпунтом никогда не станет дела иметь, и с вагонкой!

Но что делать с этими, с уже привезенными?! Вот лежат нахальной кучей, сверкают черными боками, за километр ясно — новые! Сразу увидят, когда придут. Объяснять, что взял сам в другом месте, не на сортировке? Нет, это не объяснение. Нет такого места, где законно продаются новые шпалы. Лучше всего сделать так, чтобы их не было! Сжечь! Только костер получится в полнеба, все сбегутся, будут знать. Химич везде раззвонит: «Доцент жег шпалы!»

Зарыть! Долгая работа — такую яму рыть. Можно будет потом, ночью, в свое дежурство. Ну а сейчас? Сейчас?!

Спрятать! Только спрятать!

Наконец возник четкий план: шпалы немедленно перетащить в гараж, в котором подрядился настелить пол. Ключ есть. Под гараж, который подрядился ставить с дядей Сашей, выложить периметр старыми шпалами, шесть штук как раз, слава богу, валяются. Дальше будет видно. Или привезет еще старых шпал, или под колею сойдут и новые, благо хозяин уедет в командировку, а без него внутрь не заглянут. С остальными новыми шпалами — по обстоятельствам: либо зарыть (кстати, в земле за три-четыре месяца примут вид старых), либо просто переждать и потом понемногу использовать вперемежку со старыми. Но сейчас — скорей спрятать!

Гараж, в котором Вадим собирался прятать шпалы, находился в том же ряду, всего метрах в пятидесяти. Но и это немало, когда нужно перетаскать тридцать шпал. Целых тридцать! Проклятая жадность! К счастью, теперь Вадим знал то, чего не знал, когда зарабатывал горбом свою первую пятерку: у Петровича есть тележка, которую он прячет за собачьим закутом. Вадим побежал за тележкой.

А народ уже шел. Понемногу шли — все-таки воскресенье, — но шли. Некоторые доходили до последнего ряда, проходили мимо горы шпал, проходили мимо Вадима, поспешно катившего тележку, груженную шпалой. Свидетели! Одна надежда, что люди вообще-то не наблюдательны. Другая надежда, что не сразу найдешь среди сотен кооператоров тех, кто видел, как Вадим прятал шпалы. Третья надежда, что большинство не станет лезть не в свое дело, — благоразумно скажут, что ничего не видели. Но все же свидетели. Полной гарантии план Вадима не давал.

Тележка Петровича совсем маленькая, на нее можно грузить только одну шпалу. Погрузить, доехать, затащить в гараж — и так тридцать раз. Бегом, все время бегом! Кажется, никогда Вадим так не выматывался. И все равно на операцию ушло больше часа.

Сразу же на той же тележке перевез старые шпалы. Каждую провез по два раза, чтобы видело как можно больше народу. Психология! Сбить возможных свидетелей показаниями других свидетелей, которые ясно видели, что воскресным утром Вадим возил на тележке старые шпалы. Ясно видели и подтвердят. Но полной гарантии и это не давало.

Счастье, что не видел Химич. Он бы поплясал на костях!

Весь день было тревожно. Вадим с дядей Сашей собирали гараж, и каждый раз, когда Вадим залезал на крышу затянуть верхний болт, он тревожно смотрел на дорогу: не идут ли милиционеры? ОБХСС ходит в штатском, но тут же может вмешаться и угрозыск. Или угрозыск тоже в штатском? Угораздило же этого типа кого-то сбить! Просто из-за тридцати шпал особенного шума бы не поднялось.

Но так никто и не пришел. К трем часам они собрали гараж (Вадим нервничал, поэтому работа шла медленнее обычного) и пошли по домам. И с каждым прошедшим часом, с каждым шагом, отделявшим от ворот гаража, опасность словно уменьшалась. Почему-то казалось, что если бы пришли, то пришли бы быстро. А раз не пришли, значит, пронесло.

Или просто невозможно долго находиться в таком страхе и неизбежно должно было прийти успокоение?

Домой подходил почти совсем уверенный, что пронесло.

Какое счастье!

6

Вадим отдохнул немного и поехал в центр — «в город», как говорят в новых районах: нужно было зайти к Леве Мальцеву, товарищу по факультету. Когда-то они познакомились в яхт-клубе, оба хотели ходить под парусом, но оба долго в клубе не выдержали. Потом Лева поступил на матмех, а год спустя — Вадим. Многие знакомые решили, что Вадим пошел в математику из подражания другу: Вадима прочили в филологи. — но сам Вадим подражание яростно отрицал. Теперь Лева на год раньше оказался в аспирантуре и с моцартовской легкостью писал кандидатскую, которая, если верить легендам, давно уже переросла в докторскую. Впрочем, Вадим легендам этим не совсем верил: известно, что легенды прилипают к ярким фигурам, а Лева Мальцев как раз и был такой фигурой, недаром он больше известен среди множества своих поклонников и поклонниц как Дон Карлос.

И не так уж нужно было Вадиму зайти к Дону — так обычно сокращали завсегдатаи, — то есть формальный повод был: отдать Колмогорова, которого Вадим держал уже месяца три, но Лева не напоминал и можно было держать еще столько же. Сокровенная же причина состояла в том, что наступал момент, когда Вадиму необходимо было прийти в этот облицованный серым гранитом дом, подняться в тесном старом лифте на седьмой этаж и оказаться — нет, не в гостях у Левы Мальцева, а в Замке бурь, единственном и не похожем ни на какой другой дом Замке — жилье Дона. Необходимо, хотя Вадим и не причислял себя к сонму слепых поклонников Дона. И сегодня более необходимо, чем когда-нибудь. Хорошо, что сегодняшняя необходимость совпала с воскресеньем.

В другие дни увидеть Дона почти невозможно: либо он запирается в Замке и не отвечает на звонки — иначе совершенно не дадут работать, либо носится по городу по своим многочисленным и не всегда понятным Вадиму делам. В воскресенье же с утра до вечера  п р и н и м а е т, и все желающие его видеть едут в Замок. Лифт трудится почти без передышки.

Приходят и спрашивают как о само собой разумеющемся:

— Знаете, Дон, я еду во Львов, где бы там переночевать?

Немедленно извлекается на свет записная книга — размером с том энциклопедии, — и проситель получает два-три адреса: можно при этом не сомневаться, что с рекомендацией из Замка везде примут как дорогого родственника, потому что хозяева в свое время бывали в Замке и запомнили это событие на всю жизнь.

Или посетитель прямо с порога осведомляется:

— Скажите, Дон, в каком году первый раз приезжал к нам Клемперер? Мы тут поспорили.

И следует немедленный ответ:

— В ноябре двадцать четвертого. Играл ге-мольную Моцарта и Четвертую Брамса, — потому что о музыке Дон Карлос знает все, что только возможно знать. А чего не знает, того и знать не стоит.

Нуждающимся достает книги, пластинки, лекарства. Книги — только хорошие, пластинки — только с настоящей музыкой. Какой-нибудь джаз или шлягер в Замке так же невозможен, как пулемет на рыцарском турнире. Просить достать ондатровую шапку или копченую севрюгу никому в голову не приходит.

Но идут в Замок не только с просьбами — с дарами. Несут всевозможную антикварность: какие-то немыслимые фонари, настоящие шпаги, недавно подарили музыкальную шкатулку: ставится жестяной диск, заводится пружина — и раздается наивная серебряная музыка. А коллекцию станционных колоколов Дон Карлос в своих странствиях собрал сам. Каждый колокол звенит своим тоном, так что «Вечерний звон» вызванивается почти чисто…

Вадим покрутил старинный звонок. Дверь открыла Катя Овчинникова. Кто-то когда-то объявил ее вылитой лермонтовской героиней, и с тех пор ее стали звать Княжной Мери. Завсегдатаи Замка все имеют прозвища, новичок без прозвища чувствует себя неполноценным: прозвище означает признание.

— Ой, Тони! Ужасно давно тебя не видела!

Столь почетного прозвища — ведь имелся в виду сам Тони Зайлер, трехкратный олимпийский чемпион! — Вадим удостоился за свои скромные успехи в слаломе и, стараясь не подавать вида, гордился этим честно заработанным именем.

— Целуй, только осторожно, чтобы мне тебя руками не задеть: пол мою.

Посторонний подумал бы, что Мери — жена или возлюбленная хозяина, иначе зачем бы она мыла пол, и посторонний бы ошибся: если Мери и имела когда-то столь честолюбивые надежды, то они давно улетучились, она уже успела и замужем побывать, но осталась в кругу вернейших поклонниц, а до жены или признанной возлюбленной Дон Карлос не возвышал никого, а если какая-нибудь и старалась выбиться в фаворитки, ее ждало жестокое разочарование, но разочарованные почему-то не покидали Замок совсем, но возвращались на положение почитательниц.

Уже в прихожей вошедший понимал, что он попал не в обычное место: стояла фисгармония, на крышке которой лежали маскарадные шляпы — с плюмажами и широкими полями; тут же многочисленные трости — целая коллекция, на стене репродукция Чюрлёниса — короли, склонившиеся над миром. Вадим видел все это уже сотый, если не тысячный раз и все равно почувствовал то особое настроение, которое всегда царило в Замке, подобно вечной весне в Кашмире: настроение нормальности необычного, так его лучше всего описать. Вадим надел широкополую шляпу и посмотрелся в зеркало — шляпа ему очень шла.

— А где Дон?

— На крыше с какими-то новыми москвичами.

Ну конечно, осмотр панорамы города, первый аттракцион для неофитов!

— Ты-то как, Мери? Замуж снова не вышла?

Развод Мери — это новелла. Мопассановская. Мери простодушно рассказывала Вадиму (какие секреты между друзьями!), еще когда до развода не дошло: «Понимаешь, Тони, он только все в постель и в постель. И никакого духовного общения: ни в театр, ни на выставку. Это, наверное, очень плохо, да?» Вадим ответил что-то в том смысле, что многие бы позавидовали ей. Но она повторила серьезно: «Нет, это очень плохо!»

— Нет, Тони, я теперь осторожная. Я ведь тогда едва освободилась: скандалит, не дает развода, — разве это мужчина?

— Ну, его можно понять.

— Спасибо, конечно. Но я так рада была, когда наконец вырвалась. Недавно встретила, так знаешь, что спросила? «Тебя еще не посадили?»

— Ну уж? За что же?

— Я тогда не рассказывала, а он знаешь чем занимался? Писал по заказу диссертации! На любую техническую тему. Он вообще-то ужасно умный.

— Серьезно? О всяких промыслах слышал, но о таком!

— Тебе забавно, а мне рядом с ним приходилось жить.

— Ну, а что такого? Умственное занятие как-никак. Не воровал же.

— А все равно мне было неприятно.

— Ах ты, Мери. Такая нравственная, что просто страшно.

Вадим иронизировал, но ему тоже было неприятно слушать о промысле бывшего Мериного мужа. С чего бы? Сам он промышлял не хуже. Наверное, все дело в месте, где они находились. З д е с ь  Вадим ничего не хотел слышать ни о каких махинациях. И уж если слухи о разных махинациях достигают  с ю д а, значит, махинаторов развелось слишком много.

— Ну ладно, значит, поищешь какого-нибудь сплошь одухотворенного.

Мери наклонилась, стала тереть пол. Снизу ответила:

— Такие обычно пьяницы.

Вадим оставил Мери трудиться и пошел дальше — в Зал. Залом считалась большая мансарда с наклонным окном во всю стену — типичная художественная мастерская. Она и была раньше мастерской, при жизни отца Дона Карлоса, ну а Дону осталась в наследство как жилье за неимением другого. После отца комиссия признала мансарду аварийной или непригодной — что-то в этом роде, и Дон с трудом отбился от квартиры в Купчине. Для него потерять Замок почти то же самое, что потерять себя. В Зале красовались прибитые к стене шлем и два наплечника, а по всем углам торчали бюсты работы отца Дона, особенно нравился Вадиму романтический Бетховен. Под Бетховеном на низком диване лежал Сашка Клещев, по прозвищу Мушмула. У Мушмулы были склонности истинно восточного человека: из всех доступных человеку поз он предпочитал полулежачую. Обычно приходил, брал какую-нибудь книгу, ложился и мог за весь вечер не сказать ни слова. Вадим пожал руку Мушмуле и пошел дальше в маленькую комнатку без окон, называвшуюся Камерой. Камера вся была заставлена книгами, и пахло в ней в точности как в зале основного фонда Публички — пылью и мудростью. Открыто стояли Бурбаки (под этим псевдонимом скрываются несколько веселых французов; впрочем, веселость не помешала им составить подлинную энциклопедию современной математики), анненковский Пушкин, — хозяин безоговорочно доверял гостям. На полках перед книгами располагались меланхолические китайские божки, вывезенные отцом Дона из путешествия по Маньчжурии. Вместо окна в центре стены помещалась копия полотна Айвазовского. Из Камеры узкая лесенка вела в Башню. Надо было только не перепутать в полумраке и не пытаться войти в футляр больших часов, стоящих рядом с дверцей на лестницу, — новички так часто и делали.

Зато в Башне сразу ослеплял свет — окна с четырех сторон, окна, начинающиеся над самым полом, и от такого непривычного отсутствия глухих подоконных пространств исчезало ощущение преграды. Словно ничто не отделяло внутренность Башни от окружающего неба. Все ближайшие дома были ниже, ничто не заслоняло горизонта, невидимого обычно в городе. От полноты чувств хотелось ударить разом во все висевшие тут станционные колокола.

Вадим бывал в довольно-таки роскошных квартирах и жить бы в них, конечно, не отказался. Но по-настоящему он завидовал только Дону Карлосу, у которого есть Замок.

Приходил сюда Вадим и с Лисой, но предпочитал бывать один. Потому что боялся, что Лиса станет здесь своей сама по себе, помимо него, примкнет к кругу почитательниц. Ведь так трудно не поддаться очарованию шпаг, доспехов, колоколов, так легко вообразить, что это все настоящее. Так легко не заметить, что хозяин Замка никого не любит, кроме себя…

Вадим считал себя другом Дона. Но что такое дружба? Во всяком случае — чувство довольно сложное, и Вадим так к Дону и относился — сложно. Что Вадиму нравилось в Доне — ну, кроме самого духа Замка, которого Дон был воплощением? Нравилась внутренняя уравновешенность Дона; Вадиму казалось, что и воздух здесь особенный: чистый, прохладный, не наполненный страстями. Дон всегда уравновешен, он со всеми на вы, он мяса не ест! А Вадим не мог без мяса, не мог не хотеть: красивую женщину, красивую вещь! И потому его так тянуло к Дону — по контрасту. Элементарный телевизор, — Вадим любил смотреть телевизор, особенно спорт, и уже подумывал о цветном, а здесь презирают спорт, и в Замке нет телевизора, и не может быть! — и это тоже Вадиму нравилось. Но поймет ли Лиса, что Дон хорош только в малых дозах — для контраста?

Из Башни Вадим вылез на крышу — причудливую крышу с трубами, башнями, переходами. Там, около смешного широкого шпиля, стоял Дон с гостями. Дон был по воскресному обыкновению в черном бархатном испанском костюме — тоже подарок, списанный из театральной костюмерной.

Вадим пошел к компании. Небрежно, не пригибаясь, — особый шик! — он шел по коньку крыши. Дон протянул руку:

— Тони! Я вам очень рад!

И театральным жестом представил робеющим гостям:

— Познакомьтесь, это наш Тони, Великий Истребитель Языковых Барьеров. Серьезно, он делает математическую грамматику будущего всеобщего языка.

Москвичи с уважением пожали Вадиму руку, назвались Галями, Мишами, Сашами — неофиты. На Дона Карлоса они смотрели с восхищением.

У Дона такая манера — преувеличивать таланты и достижения друзей. Он искал пророков не в отдалении, а рядом. Вадима столь преувеличенные рекомендации смущали. Ну правда, у него были кое-какие идеи и наброски. Но кто знает, что из них получится? В математике вообще ничего никогда нельзя предсказать заранее. Придет идея — что-то получится. А может, и не придет. Ведь приходит она не в награду за усидчивость. Решение задачи всегда является неожиданно — «словно форточка в небе». Это малопонятное сравнение почему-то нравилось Вадиму, выражало самую суть его ощущения. Так вот когда откроется снова форточка и откроется ли вообще — Вадим не знал. А если и откроется — ну, решит несколько частных задач, думать же, что он действительно охватит всю проблему — математическую грамматику всеобщего языка! — нереально. И еще сколько людей бьется — известных Вадиму и неизвестных, — какие они получат результаты, и как они перекрестятся с его результатами? Но главное — откроется ли форточка в небе?

Дон Карлос, отрекомендовав Великого Истребителя, продолжал как ни в чем не бывало разворачивать перед гостями панораму:

— Видите колокольню? Это Владимирский собор. А дальше Троицкий, он же Измайловский. Перед Троицким когда-то стояла колонна из захваченных вражеских пушек, а потом ее почему-то ликвидировали. А вокруг Преображенского собора, здесь рядом, и сейчас ограда из пушечных стволов. Потому что это все военные соборы — и Троицкий, и Преображенский. Преображенский так раньше и назывался: всей русской гвардии собор.

Москвички восхищались наперебой:

— Вы всё так знаете! Вам бы экскурсии водить.

Пожалуй, последний комплимент немного огорошил Дона Карлоса, и он ответил сухо:

— Меня устраивает и наш факультет.

Панорама замкнулась, и предводительствуемые Доном Карлосом гости вернулись в Башню, а оттуда спустились вниз. Вадим отстал. Постоял в одиночестве на крыше. Давно ли они всей компанией вылезали сюда в костюмах, разыгрывали дуэли на шпагах — ожившие сцены из Дюма. Детство. Теперь уже со шпагами по крышам не носятся — безнадежно повзрослели, да и костюмы почти не надевают, стесняются — все, кроме Дона. Одна случайно попавшая в Замок скучная дама так и сказала про Дона: «Это какой-то инфантилизм!» Редкий случай, когда обаяние Дона не подействовало. А что такое инфантилизм? По даме выходит, что испанский костюм — инфантилизм, а уставиться в телевизор — взрослость. Дон решается быть непохожим на всех — не потому ли Вадим и завидовал ему, и злился на него, что сам Вадим быть непохожим не решался? И мечты у Вадима такие же, как у всех, — та же машина…

Вадим вернулся в Башню, сел на лежащий прямо на полу матрац — летом Дон здесь спит. Каждый вечер к его услугам закат, каждое утро — восход. Кто еще видит все закаты и восходы? Поневоле позавидуешь. И еще лучше поймешь, почему столько желающих стать в этом Замке королевой. Вадим снова с раздражением подумал, что среди них может оказаться и Лиса. Да-да, права та скучная дама: инфантилизм, потому что все время игра. А в жизни игра не должна быть главным — жалко, что глупые девочки этого не понимают.

Вадим спустился вниз. В Зале москвичка Галя мечтательно разглядывала шлем и наплечники.

— Подумайте! Настоящий рыцарь их носил. Счастливые тогда были женщины.

Вадим засмеялся несколько саркастически:

— Знаете, Галочка, этот Замок — чудесное место, но когда вздыхают о прошлых рыцарях — просто смешно. Особенно любят в молодежных газетах: «Где вы, рыцари?» И читательницы вслед за бойким журналистом возмущаются и недоумевают: были на свете рыцари, а потом куда-то запропастились. А на самом деле рыцари были темными грубиянами: читать-писать не умели, много жрали и пили, мылись редко, так что от них дурно пахло, а понравившуюся женщину с рычанием волокли в угол.

— Ну уж, Тони, вы говорите что-то несуразное! — Дон Карлос, кажется, обиделся всерьез.

— Я не против мифических рыцарей. Пусть возводятся в идеал. Только не нужно их путать с настоящими и вздыхать, что они исчезли. Они не исчезали — их никогда не было.

— А трубадуры?

— Вы же не считаете, что все николаевские офицеры были похожи на Лермонтова.

— Вот не думал, Тони, что вы такой нигилист.

— Я реалист. А вы, Дон, идеалист. Это прекрасно, но не всем дано.

— Вот уж неправда! — В дверях Зала появилась Княжна Мери. Оказывается, она все слышала. — Дон совсем не идеалист: ведь все идеалисты нудные.

После такого довода оставалось только дружно рассмеяться.

— Она не виновата, что так думает, — первый раз раскрыл рот Мушмула. — Сказывается опыт философских семинаров в вузе.

Для москвичей завели музыкальную шкатулку. Вадим незаметно ушел.

Он спускался спокойный и умиротворенный. Побыл в Замке — и словно отмылся. Как всегда. И в то же время парадоксальным образом в нем укреплялось довольство собой: хорошо иметь такие же вкусы и привычки, как у всех вокруг, — быть на ты с друзьями, есть мясо, смотреть хоккей и мечтать о машине — стоять на земле, одним словом. И хорошо, что есть Замок, где он свой человек и желанный гость и где можно иногда отдохнуть от самого себя.

7

Перед парадным стоял Сашкин учебный «Москвич». Значит, Сашка дома. Живя в одном подъезде, они познакомились в Кавголове — на «Семейке» — оба крутили там слалом по воскресеньям. Вадим уже давно хотел попросить Сашку дать ему несколько уроков вождения, и теперь, после знакомства с Ирой, откладывать дальше было нельзя.

Открыла Сашкина жена. Она симпатизировала Вадиму, потому что считала, что в наше время в мужчине важнее всего интеллект, а другие Сашкины друзья явно не принадлежали к интеллектуалам.

— Валяется мой благоверный. И хоть бы классиков читал, а то автомобильный журнал.

Сашка едва окончил семь классов, а Клава, жена, имела диплом техникума, что создавало определенную дисгармонию.

Сашка лежал на широченной тахте, покрытой ковром. Вообще основу интерьера составляли ковры и хрусталь, — какой контраст с Замком! — но это вовсе не свидетельствовало о мещанской сущности Сашки и Клавы. Они были хорошие ребята, просто им не у кого было обзавестись другим вкусом.

Сашка встретил Вадима новостью:

— На внутреннюю обивку «роллс-ройса» идет шесть шкур животных, выращенных на пастбищах, оборудованных электропастухом.

— При чем здесь электропастух?

— Не знаю. Должно быть, от этого шкуры стерильнее.

Вадим с ходу изложил свое дело. Он не любил изображать, что зашел просто так, а потом среди болтовни вворачивать: «Да, кстати, чуть не забыл…» Нет, он всегда начинал с дела, а болтал потом.

Сашка почесал нос.

— Понимаешь, старик, сейчас ведь экзамены принимают только после курсов. Лучше я тебя запишу к себе. Можешь особенно не ходить.

— Это само собой. Но мне нужно пока уметь для себя. В гараже то и дело что-то нужно: вывести машину, загнать, поставить на стоянку. Чувствуешь себя каким-то неполноценным.

Сашка снова почесал нос.

— Ладно, подумаем. Понимаешь, с девяти до шести я катаю курсантов. Потом идут частные ученики — три рубля в час. Без этого — сам понимаешь. Все расписано.

— Чего ж они идут, если без курсов не принимают?

— Умные сразу секут, что если они в пятьдесят лет первый раз держатся за баранку, то после курсов они могут сдать, но ездить не могут. Вот и берут после сдачи, часов сорок — шестьдесят.

Вадим выжидательно молчал. Прошлой осенью перед началом сезона он достал Сашке новые «эланы». Тогда Вадим сделал это бескорыстно, благо ему самому это ничего не стоило, но теперь Сашка должен был вспомнить.

— Есть, правда, «окно» утром: заболел один левый, — продолжал Сашка. — Если с восьми до девяти тебя покатать, до курсантов?

— Давай с восьми.

— Ну, железно. Реакция у тебя есть, координация — должен поехать сразу. Давай прямо завтра, чтобы не откладывать.

Заглянула Клава:

— Вадик, чаю выпьешь с нами?

— Обязательно.

— Слушай, старушка, — закричал Сашка. — Вадька на уроки набивается. Не иначе, у него очередь подходит.

— Правда, Вадик?!

Вадим польщенно засмеялся.

— Нет пока. Я и не стою. Просто надо уметь.

— Темнишь! Знаю я тебя.

И на другое утро ровно в восемь Сашка сошел вниз — в делах он был очень точен. Вадим уже ждал.

— Ну давай, прямо сразу и двинем.

Сашка отпер левую переднюю дверцу, распахнул перед Вадимом.

— Прошу занять место!

Сейчас ноги лягут на педали, руки возьмут руль… Недаром этой ночью Вадиму снилась не Лиса и не кошмары душили, в которых за ним  п р и х о д я т  и показывают ему ворованные и спрятанные шпалы, — нет, никаких таких снов Вадим не видел, он видел руки на руле, и несущуюся навстречу дорогу, и развилки, и каждый раз он выбирает путь, он выбирает, и руль послушно поворачивает колеса, покорный его выбору.

И вот он наяву сел на шоферское место. Ноги легли на педали, руки на руль. И было такое чувство, что руки его предназначены для руля, что они соскучились по рулю. Впервые Вадим по-настоящему ощутил машину — ждущую, покорную только ему.

Сашка устроился рядом. По-домашнему поворочался в кресле, вдавливаясь поудобнее.

— Значит, так. Первое задание очень простое: спускаешь с ручного тормоза, выжимаешь сцепление, зажигание, пускаешь мотор, передачу на первую скорость, осторожно отпускаешь сцепление и одновременно понемногу прибавляешь газ. Как только поедешь, сразу уберешь газ, выжмешь сцепление, передачу на нейтралку, тормоз. Все очень просто, правда? Вот и повторим несколько раз.

Действительно, все крайне просто: всего лишь тронуться с места. Но это «просто» состоит из семи операций. Это не было для Вадима неожиданностью. Как человек научного склада, он сначала почитал теорию, узнал, какие педали для чего, куда и как двигать рычаг передачи, узнал и самую последовательность, — но теперь нужно было не сбиться, нужно было, чтобы сначала левая нога выжала сцепление, а уж потом правая рука переключила передачу, но никак не наоборот.

— Ну чего ты? Давай!

Ну, в конце концов миллионы водителей делают это не задумываясь, а Вадим наверняка способнее большинства из них. Он может крутить слалом, а это для девяти десятых шоферов недостижимо!

Вадим все сделал так, как требовалась, и порядок не перепутал: сцепление — зажигание — передача — газ! Счастливый миг: машина стронулась!.. И тут же заглохла.

— Что за черт?!

— Вот, — почти удовлетворенно сказал Сашка. — Так всегда бывает с новичками. Давай снова.

— А что случилось? В чем ошибка?

— Не хватило газу, нужно чуть быстрее добавлять.

Второй раз Вадим надавил на акселератор резко. «Москвич» взревел и прыгнул с места. В испуге Вадим сбросил газ вовсе — и снова заглох мотор. От стыда Вадим сразу вспотел.

— Ничего, ничего, все через это прошли. Нужно почувствовать меру. Не слишком, но и решительно. По-мужски: ласково, но настойчиво!

Машина поехала с пятого раза. До сих пор все внимание Вадим тратил на то, чтобы плавно отпускать сцепление, соразмерно давить на газ — и он вовсе не смотрел вперед, словно перед ним было не широкое ветровое стекло, а забитое наглухо оконце. И когда наконец поехали, Вадим, словно внезапно разбуженный, посмотрел с испугом: что там перед капотом?! Не врезаться бы!

Они катились по внутреннему проезду микрорайона, и в этот предрабочий час проезд вовсе не был пуст. Метрах в двадцати впереди шла молодая женщина. Она очень торопилась, почти бежала, а машина едва ползла, так что дистанция между ними почти не сокращалась. Пока ничего, безопасно.

А он едет, сам едет!

В своем торжестве Вадим забыл о второй части задания.

— А кто будет тормозить?

Вадим резко перенес ногу с акселератора на тормоз. Машина клюнула носом.

— Так ты мне передок разнесешь. Я же говорил: сцепление, сбросить газ, мягко притормозить. Мягко!

Всегда они с Сашкой болтали по-приятельски, а тут у Сашки появились сварливые интонации. Вадима взяло зло. И это пошло на пользу.

К тому же у Вадима и правда была прирожденная координация. Через полчаса ему уже легко удавалось плавное троганье с места и мягкое торможение. Больше того: когда проезд делал коленца, — а их планировщики устроили довольно причудливо, — Вадим свободно поворачивал и уже чувствовал, насколько надо повернуть руль в зависимости от угла поворота.

— Ладно, хватит тут болтаться, — объявил Сашка. — Поворачивай на улицу.

У Вадима уже появилось некоторое нахальство. Он не испугался катящих по улице машин, наоборот, ощутил прилив бодрости: начинается настоящее дело.

Промчалось такси, и впереди метров на сто улица очистилась.

— Прибавь газу! Сцепление — и переходи на вторую.

Ехали уже под тридцать километров.

— Запаздываешь, на третью давно пора!

Проехали через равнозначный перекресток.

— Ты все же не нахальничай, держись правой полосы.

Вадим шел уже на четвертой передаче, скорость под пятьдесят. Впереди автобус на остановке, Вадим взял влево, объехал — и прямо перед капотом неизвестно откуда возникла фигура!

Вадим не успел ничего подумать. Руки сами крутанули руль, нога хотела тормозить, но забыла перескочить с акселератора на тормоз, так что вместо торможения получилась прибавка газа. Машина резко ускорилась, фигура мелькнула мимо правого крыла, Вадим выскочил на встречную полосу, прямо в лоб неслась «Волга», снова резко крутанул, просвистел впритирку с «Волгой», так что срезало наружное зеркало, и тут машина резко встала, хотя Вадим так и не нажал на тормоз.

— Что?! Врезались?!

— Стоим. Ну как ты?

Вадим молчал. Даже не было страшно. Точно выпил тазик новокаина, и все застыло внутри.

— Считай, в секунде от того света побывал. Если бы врезались той «Волге» в лоб.

Мотор продолжал работать на предельных оборотах.

— Да отпусти ты газ.

Вадим только сейчас заметил, что нога давит на газ, словно сведенная судорогой. Почему-то спросил не самое сейчас существенное:

— Почему встали? Я же так и не тормозил.

— У меня здесь дублируются сцепление и тормоз. Не зря машина учебная… Ну как, нет желания бежать и никогда в жизни не прикасаться к рулю?

Вадим помолчал.

— Нет.

— Слалом спас. И нас, и ту дуру. Реакция. Я тебе забыл сказать: стоящие автобусы объезжай осторожно — всегда может выскочить какой-то идиот… Слушай, ты газовал нарочно вместо тормоза?

— С испуга.

— А вышло правильно. Если б тормоз с резким поворотом, нас бы крутануло на сто восемьдесят, и эту дуру трахнуло бы багажником. Мы хоть и правы по существу, но возить некурсантов не очень разрешается, так что расхлебывали бы долго… Ну, раз не испугался, будешь ездить. А теперь давай я, хватит на сегодня приключений.

Внутренняя анестезия стала проходить, но первым оттаявшим чувством оказался не запоздалый страх, но гордость, безумная гордость! Как он успел отвернуть от этой дуры! Как он прошел впритирку с «Волгой»! И все интуитивно, на автоматизме! Ас!

8

Вадим позвонил Лисе и договорился пойти вечером в кино. Шла французская комедия под заманчивым названием «Никаких проблем».

Он приехал раньше: и чтобы взять билеты, и чтобы пройтись по Невскому. Когда живешь в новом районе, посещение Невского становится событием. Тем более Вадиму нравилось появляться на Невском теперь, когда у него в кармане завелись деньги.

Вадим с детства привык к суровой экономии. И он умел себя сдерживать. Не покупал новые ботинки, пока не убеждался, что старые носить больше невозможно, — тогда шел в магазин уцененных товаров и выигрывал пятерку, а то и десятку. Мода его не интересовала. Умел покупать и продукты, чем занимался, когда маман болела, — и тратил всегда меньше, хотя маман — профессиональный бухгалтер.

Зато самая ерундовая покупка его радовала. Когда он покупал шариковый карандаш за тридцать пять копеек (более дорогих ручек не покупал, потому что они ничем не удобнее, а выкидывать деньги просто так — глупо), он дня два сознавал, что пишет новым карандашом, и ему было приятно. А уж новый шарф грел теплее не меньше месяца.

Тут нужно сразу отметить, что Вадим вовсе не был скупцом — только расчетливым. Скупец никогда бы не купил польские «металлы» за сто рублей (о «кестлях» три года назад Вадим не смел и мечтать), скупец вообще бы не занялся горными лыжами, а Вадим рассчитал, какое удовольствие он получит на приличных лыжах, и купил, а какой это стоило экономии, знают только он сам и господь бог.

Многие частники — едва ли не больше половины — не ездят зимой. А Вадим твердо решил, что, когда у него будет машина (когда — он, увы, еще не знал), он будет ездить круглый год. Не ездят потому, что боятся скользких дорог (Вадим презирал неумение и страх), и из скаредности: считается, что соль, которой посыпают дороги, разъедает крылья. Но ведь машина покупается для удобства, и главное удобство она доставляет зимой, когда не нужно мерзнуть на автобусной остановке, не нужно в метель и мороз идти несколько кварталов от остановки до дома, но можно в тепле и комфорте доезжать от двери до двери. Мерзнущий на морозе владелец укрытой в гараже машины представлялся Вадиму зрелищем отвратительным. Вадим был расчетлив, но не скуп.

Теперь, когда Вадим мог чаще доставлять себе удовольствие обновками, острота нового обладания осталась прежней. Да и расчетливость осталась: ненужных покупок он не делал и теперь.

Вадим свернул с Невского на Литейный. Там подряд три книжных магазина, за ними — спортивный, за спортивным — инструментальный. Книги Вадим покупал редко, только самые необходимые, — и из экономии, и потому, что некуда было ставить, — но смотреть любил. На этот раз в антикварном отделе попалось несколько номеров «Русской старины». Историей Вадим очень интересовался, и особенно историей живой: личностями, анекдотами.

Он не мог бы обосновать свое мнение строго логически, но история всегда казалась ему родственницей математики, — присущим ей внутренним изяществом, что ли? (Недаром у истории тоже своя муза — Клио.) А в чем-то они для Вадима дополняют друг друга — воплощенная абстракция и кровоточащая реальность. Вадим не очень любил заниматься самокопанием, анализировать свои вкусы и побуждения (называл такое занятие презрительно психоархеологией) — чувствовал связь истории с математикой, и ладно.

(Тут некстати вспомнилась собственная  и с т о р и я  — со шпалами. История, поставившая под угрозу аспирантуру, а следовательно, и его математику… Чур, сгинь! — обойдется как-нибудь, не раскопают. А если права Лиса, если страшны не разоблачение, не товарищеский суд? Если незримо происходит внутреннее разложение — таланта, интересов? Если суета многочисленных халтур убивает что-то в душе? Если не сможет он потом вернуться к чистым математическим радостям — хоть бы вдоволь стало и времени и денег? Нет, вздор! Нечего слушать Лису. Подобные страхи — это и есть психоархеология в худшем виде. Чур, сгинь!)

Вадим с преувеличенным интересом стал вчитываться в пожелтевшие страницы с ятями, твердыми знаками, і. Номер сразу раскрылся на записках Манштейна об обстоятельствах падения Бирона, а Вадим недавно прочитал «Слово и дело», и хотелось сравнить роман с первоисточником. Зачитавшись обстоятельствами назначения принца Антона Ульриха генералиссимусом, Вадим рассеянно взглянул на цену — пять рублей, — и она не показалась ему чрезмерной, тем более — тут же и очерк о Потемкине, и переписка Аракчеева, и два анекдотических указа Павла. Посмотрев оглавление, решился Вадим взять и второй номер — тоже за пять рублей. Продавался Катулл в подлиннике, но за него просили восемь рублей, а Вадим прелести латинских стихов не понимал. Поставить на полку, чтобы все приходящие видели, что Вадим свободно читает по-латыни и услаждается Катуллом? Но это же чистое тщеславие, а выбрасывать на утоление тщеславия восемь рублей — нет, это слишком дорого.

В спортивном магазине Вадим увидел кий. Бильярд был еще одной его невинной страстью, хотя, конечно, не такой бурной, как слалом. Вадим никогда не стремился взвинчивать ставки, денежные выигрыши его не прельщали — вероятно, потому, что при системе фор можно проиграть и слабому игроку, а мысль проигрывать деньги была Вадиму совершенно невыносима. Он играл ради удовольствия от игры, а это удовольствие можно почувствовать, когда после точнейшего удара трудный шар с треском входит в лузу и исчезает в ней, словно проглоченный! Он играл достаточно прилично, чтобы оставаться при своих и даже не платить за время, потому что его противники проигрывали все же чаще. Играл он в Доме ученых; тамошние кии были в полном порядке, но Вадим любил играть утяжеленным кием, а такой там был только один и принадлежал завсегдатаю, старику Григорию Васильевичу, деду Грише, как его все почтительно называли. В отсутствие деда Гриши Вадиму разрешалось им пользоваться, но дед Гриша (кстати, отнюдь не профессор в отставке, как можно было бы подумать, а бывший циркач, канатоходец) отсутствовал редко. А если купить в магазине кий, навинтить на толстый конец несколько свинцовых кружков, то получится как раз то, что нужно. Стоил кий четыре восемьдесят, удовольствие ожидалось довольно явное, так что Вадим не затруднился по поводу этой покупки.

С тонкими томиками «Русской старины» под мышкой, с кием в руке Вадим ждал Лису около «Титана». Она появилась за десять минут до начала — случай довольно редкий, обычно она почти опаздывала или просто опаздывала. Вадим заметил ее издали, когда еще невозможно было узнать в лицо, заметил по силуэту, по общему облику — он бы сразу узнал ее, наверное, в абсолютном тумане, лишь бы мелькнул на миг силуэт.

— Привет. Чего это у тебя за палка в руке?

— Не видишь, что ли? Кий.

— Ах, извини, я тебя оскорбила, назвав тонкий инструмент палкой.

Вадим никогда не обижался на такие выпады — это стиль Лисы, вот и все.

— Наоборот, ты выразилась очень профессионально: уважающие себя бильярдисты говорят только «палка» и никак иначе. В этом есть некоторый шик.

— Ну вот, значит, я склонна к пустому шику. Опять плохо!.. А ты, по-моему, мне не говорил, что играешь в бильярд.

— К слову не приходилось. А может, стеснялся: что-то в этом немного смешное. Старомодное. Там у нас в бильярдной редко кто моложе сорока.

— Ага, значит, тебе свойствен ложный стыд. Вот не знала! Хорошенькие меня ждут открытия после свадьбы, я чувствую. А почему сегодня перестал стыдиться?

— Значит, стыдился, но не очень. Желание купить перевесило: вдруг в следующий раз разберут?

— Рассчитал. Одно слово: математик! Идем, а то в кои веки рано пришла, обидно опаздывать. А что за книги?

Они уселись на свои места, но свет еще не погас. Публика входила, свет еще долго не гас.

— Смотри.

— Надо же! Ну, об этом увлечении я знала. Ну, расскажи мне какую-нибудь старину.

Вадим хмыкнул.

— Много всякой старины, сразу и не выберешь, о чем. Ну, например, в этом зале когда-то был ресторан Палкина. Посреди зала — фонтан и бассейн с рыбой. А Палкин выиграл его у Соловьева, чей гастроном на углу.

— В бильярд?

— Не язви. В карты.

Свет погас. Лиса придвинулась к Вадиму, он обнял ее за плечи. Вадиму всегда казалось, что сидеть иначе просто невозможно, что ее плечи как раз созданы ему по руке.

Фильм Вадиму понравился. Вначале автомобильные трюки, потом симпатичные женщины. Понравился и сам девиз: никаких проблем! Потому что у него самого так не получалось, у него возникали проблемы. А как бы заманчиво жить легко: радоваться минуте — и никаких проблем!

— Коммерческая лента, — сказала Лиса.

— Ну и что? Посмеялись — и хорошо, — миролюбиво ответил Вадим. — Выпьем кофе где-нибудь здесь, на Невском.

— Да ну, тут всегда очереди…

— Подумаешь, постоим немного.

— Да ну! И вообще сюда ходят не потому, что любят кофе, а потому, что модно. Хороший тон!

— Почему? Я действительно люблю.

— Ты, может, и любишь. А многие просто так. Не выношу таких!

С Лисой бывает: злится неизвестно на что, придирается к людям. И главное, без всякой причины.

— Ну давай прогуляемся.

На это Лиса согласилась.

Вадим осторожно молчал. Но Лиса вскоре заговорила сама:

— Вот ты эдак снисходительно: коммерческая лента. А коммерческих лент вообще не должно быть! Зачем они?

Все-таки долго и Вадим не мог отмалчиваться.

— Это не я говорил, это ты сказала, что коммерческая. Я сказал, что посмеялись. И ты тоже смеялась.

— Ну и что? Утробный смех — не оправдание. А ты ужасно легко умеешь оправдывать!

— Почему утробный? Жизнерадостный смех.

— Вот-вот. А излишняя жизнерадостность всегда подозрительна, она скорее свидетельствует о хорошем пищеварении. Знаешь: «Тот, кто постоянно ясен, тот…» Ну и так далее.

— «…Тот, по-моему, просто глуп». То есть по-твоему. Слушай, если непременно нужно поссориться, давай поссоримся по какому-нибудь личному поводу: например, я сделал что-нибудь ужасное. А то глупо ссориться на почве абстрактных рассуждений по поводу фильма. Просто смешно.

— Да нет, ты ничего не сделал. Просто в тебе откуда-то барская снисходительность. И неизвестно откуда. Разве что от бильярда. Действительно, странное занятие. Не удивительно, что ты скромно молчал. Сыграть партию на бильярде, а потом поехать к цыганам! Гвардейский поручик объявился.

— Послушай, тебе не кажется, что это мое дело, как мне развлекаться?

— Ну не совсем, если я собираюсь за тебя замуж.

— Но мы уговаривались уважать взаимную свободу.

— Я ее не ограничиваю. Я просто высказываю свое мнение.

— Зачем? А если я начну высказывать мнение по поводу некоторых твоих подруг?

— Та-ак. Очень интересно.

Вадим сделал паузу.

— Ну послушай, это же смешно. Вспомни, из-за чего мы начали пререкаться.

— Неважно, из-за чего начали, важно — чем кончили! Так что ты имеешь против моих подруг?

И ведь это на ходу, на Невском. А навстречу идут всё больше парами, девочки смеются, и видно, что нет им дела до роли коммерции в искусстве, не осудят они своих кавалеров за жизнерадостность, снисходительность, водку, бильярд. Был бы симпатичный и молодой. А если к тому же может сводить в ресторан — чего еще? Как же хорошо, когда все просто — и никаких проблем!

— Зайдем сюда, в «Ленинград». Тут бывают взбитые сливки.

— Ты меня сливками не умасливай! Ты отвечай!

— Ну что с тобой, Лиса? Почему ты непременно хочешь поссориться?

— Просто я хочу все выяснить до конца.

— Так нечего выяснять.

— Ты просто боишься говорить прямо. Трусишь!

— Господи, бред какой-то! Из-за чего мы ругаемся? Ничего же не случилось!

Вот! Еще ни разу Вадим с Лисой не поссорились по какой-нибудь вульгарной причине — из ревности, из-за денег, из-за того, что не смогли договориться, куда ехать и чем заниматься, — ну, из-за чего обычно ссорятся нормальные люди. Нет, у них ссоры выходили из-за причин абстрактно-возвышенных. Сегодня из-за коммерческого кино, другой раз (невозможно рассказать, не поверят!) — из-за Наполеона! Вадим говорил, что Наполеон все же великий человек, а Лиса твердила, что не видит никакого величия — только бессмысленные войны и сотни тысяч убитых. «А Гражданский кодекс?» — «А война с Испанией?» Ну поспорили бы академично — так нет же, с яростью, с сердцем!

До знакомства с Лисой Вадим считал себя миролюбивым. А с нею почему-то спорил яростно. Не мог уступать ей! И она не могла! Никого не любил так, как Лису, — и никто не приводил его в такую ярость. Иногда невольно задумывался: как же они будут, когда поженятся? Или существует ехидный закон природы, по которому за минуты высшего счастья, высшего понимания («Как ты хочешь. Все — как ты хочешь» — минута, ради которой и стоит жить) нужно платить бессмысленными ссорами, высшим же непониманием?

А с Доном Карлосом Лиса стала бы бессмысленно спорить? Нет, слушала бы раскрыв рот, как тот рассказывает про подвиги Ланселота, или про разницу между скрипками Страдивари и Гварнери, или про ночь перед дуэлью, проведенную Галуа. (Все девицы слушают его как под гипнозом; наверное, Лева Дон Карлос представляется им поочередно Ланселотом, Гварнери и Галуа.) Дона Карлоса бы слушала, а с Вадимом спорит по любому пустяку — словно насмерть стоит. Обидно!

— Бред какой-то! О чем мы ругаемся?

— Уже и бред!

Лиса держала Вадима под руку — просто по привычке, сейчас в этом жесте не было никакой нежности, ни даже внимания. Вадим аккуратно высвободился.

— Знаешь, лучше остановиться. Так мы слишком много скажем, потом будем жалеть. Давай нежно пожелаем друг другу спокойной ночи и на сегодня расстанемся. А завтра не сможем и вспомнить хотя бы тему нашей бурной дискуссии.

Лиса скривилась насмешливо.

— Ты, как всегда, благоразумен. Не знаю, что будет завтра, но сейчас давай расстанемся, если хочешь. Ты же знаешь, я никогда тебя не держу.

Она опять вывернула смысл его слов, но Вадим не стал придираться и выяснять истину — бесполезно. Они пожали друг другу руки — совершенно по-дружески. Лиса перебежала на другую сторону — к метро, а Вадим зашагал к Московскому вокзалу.

Он шагал, и ему все острее становилось жалко Лису. Из-за чего она завелась? Ну не из-за фильма же. Тут был какой-то другой, подспудный смысл, но Вадим его не улавливал. Сейчас ей, наверное, очень грустно; конечно, она не ожидала, что Вадим закончит объяснение таким образом. Но и его нельзя оскорблять слишком упорно, пусть это послужит ей уроком!

Придя домой, он хотел было позвонить Лисе, сказать несколько ласковых слов, но потом подумал, что она воспользуется случаем и опять наговорит оскорблений, — и не позвонил.

Уже когда Вадим ложился спать, ему показалось — он догадывается о причине ее вспышки: скорее всего, тут дело в их странной игре во взаимную свободу. Любящим трудно долго вынести такую свободу. Он возгордился от своей проницательности и решил, что им нужно будет начать вести себя как принято: быть почти все время вместе, рассказывать друг другу каждый шаг, не стыдиться и ревновать, если покажется, что есть повод.

Бедная Лиса лежит сейчас и дуется.

Вадим заснул, улыбаясь, мечтая, как нежно они будут мириться.

На другой день Вадим один раз позвонил ей, но не застал дома. Теперь уж была ее очередь звонить, тем более что ссору начала все-таки она. Но она не позвонила.

9

Придя на следующее дежурство, Вадим услышал новость: накануне вечером сгорел сортир. Сортир стоял в углу, на стыке двух линий, и, вообще говоря, крупно повезло, что все обошлось. Гаражи хоть и железные, но почти в каждом хранится канистра-другая бензина, и если бы от пламени железные стенки перегрелись, то бензин мог бы начать взрываться — пошла бы настоящая цепная реакция.

Но подробности были смешные: горела не деревянная будка, что было бы естественно, а содержимое выгребной ямы, а это уж ни с чем не сообразно. Разве что предположить, что автомобилисты и малую нужду справляют бензином.

Радовало и то, что произошло это в смену Петровича. Конечно, он не поджигал, и даже проявили они с Манько приличествующее случаю мужество: пожарными крюками опрокинули деревянную будку навзничь, а огнедышащее жерло засыпали песком. Но все равно сам факт, что пожар случился в бригадирскую смену, накладывал неизбежную тень на его репутацию.

На доске объявлений, висевшей рядом с крыльцом, появилось новое объявление:

«Продается «Москвич-401» в хорошем состоянии, мотор М-407, запасной задний мост. Смотреть в гараже № 372».

— Вот и покупай, — сказал дядя Саша.

— Да ну его, — с неискренним пренебрежением ответил Вадим.

Во-первых, у него не было денег. За хорошее состояние и мотор от четыреста седьмого запросят тысячи три, а то и три с половиной. Во-вторых, покупать старую машину — даже учитывая состояние и запасной мост — все же неразумно. Обязательно станет. И будешь не столько ездить, сколько чинить. Это может позволить себе автослесарь, у которого на работе полно запчастей. Да и он, кстати, к первому «Москвичу» найдет не сразу!

И все-таки хотелось! Потому что вот он — рядом. Три тысячи — все-таки реальная сумма, это не новый «Москвич» за шесть двести. При теперешних заработках Вадима можно сколотить за год: отложить поездку на Чегет, «кестли», «каберы». Или лучше назанимать где только можно и купить прямо сейчас, завтра выехать на своей машине — пусть маленькой, пусть слабой, пусть устарелого фасона. На своей! А сотню на шоссе и эта слабая дает.

Но все-таки Вадим понимал, что это глупо вдвойне: и брать старую машину, и влезать в непомерные долги, когда с сентября ему угрожает преподавание и неизбежное из-за этого прощание с гаражом. Самый грубый первый расчет показывал точно: глупо! И Вадим даже не пошел в триста семьдесят второй гараж.

Снова стало немного беспокоить воспоминание о мужике, продавшем шпалы. Вдруг все-таки  п р и д у т? Впутал в историю, негодяй! Вадим с тревогой поглядывал, не свернет ли с проспекта казенного вида машина.

Но вместо этого свернул «жигуль», новенький, тройка — и в каком же жалком виде! Обе правые дверцы вмяты, и переднее крыло тоже!

— Рублей на двести накрылся парень, — удовлетворенно сказал дядя Саша.

Вадим смотрел со злостью: ездить не может, а машину имеет. Раз вмятина справа, можно спорить на что угодно, что сам виноват. Попал бы этот жалкий тип в такую ситуацию, как Вадим позавчера: сначала дура из-за автобуса, а потом «Волга» в лоб, — сейчас было бы несколько трупов. А Вадим счастливо вывернулся, с его реакцией ему гонщиком быть — но машины у него нет. Где справедливость?

Дядя Саша махнул незадачливому жигулисту рукой.

— Как это ты умудрился?

В помятом «жигуле» сидел грустный толстый дядька.

— Таксисты несутся, черт бы их побрал. А перекресток закрыт фургоном.

— В общем, еще и таксист с тебя сдерет, — подытожил дядя Саша.

— Сдерет, — уныло подтвердил толстяк.

— Повезло тебе, что не в заднее крыло влепил, — сказал Вадим. — Переднее заменишь — и вся игра, а заднее несъемное, пришлось бы резать да варить, на всю жизнь в машине изъян.

— Повезло, — совсем уныло подтвердил толстяк и отъехал.

— Заплатит, — сказал дядя Саша. — Директор продбазы. А сколько раз я ему намекал: принеси ты какого-нибудь дефицита, рыбки. Говорит: нельзя, не могу. Такой жмот, понял?

Вадим сходил проведать и накормить Гайду — операция, ставшая теперь довольно сложной, потому что Гайда все еще рычала и бросалась, защищая щенков, а когда вернулся, в будке с дядей Сашей сидел невзрачный щупленький человечек в черном пиджаке не по жаркой погоде.

— Вот и мой напарник, — с излишней торжественностью провозгласил дядя Саша.

Очень не понравилась Вадиму эта торжественность.

— Здравствуйте, — сказал невзрачный. — Моя фамилия Семин, я инспектор угрозыска. По ГАИ.

Все-таки Вадим был внутренне готов к такому визитеру, поэтому, кажется, не выдал испуга. Но в душе стало пусто и безнадежно: все-таки впутался!

Вадим пожал руку Семину, сел, спросил с интересом (ведь это так естественно — заинтересоваться появлением человека из угрозыска!):

— Что-нибудь у нас ищете?

— Да вот ищу.

И помолчал. Вадим тоже молчал, изображая на лице заинтересованное ожидание.

— Вы, наверное, учитесь? — неожиданно спросил Семин.

— Учусь.

Вадим пожал плечами: мол, какое это имеет отношение?

— В институте?

— Уже в аспирантуре. — И, не дожидаясь нового вопроса, уточнил: — На матмехе.

И снова пожал плечами: мол, скрывать мне нечего, но какое все-таки это имеет отношение?!

— Здесь, значит, прирабатываете?

— Прирабатываю. На стипендию, знаете ли, не разживешься, даже и аспирантскую.

Вадим хотел говорить с Семиным просто и дружелюбно, но невольно сбивался на иронический тон. Да и трудно не сбиться, когда такие вопросы.

— А если еще сверх здешнего заработка? Гараж собрать?

Этого Вадим не собирался отрицать. Глупо отрицать очевидные вещи.

— Бывает, если повезет. Желающих собирать уж больно много.

— А где тогда достаете все, что нужно? Шпалы, песок?

До чего прозрачны все семинские хитрости! Вадим с трудом заставил себя не улыбнуться. Но отвечал охотно, не удивляясь вопросам: Семин имеет право спрашивать об этом, недаром рядом на доске висит объявление о запрещении использовать дефицитные материалы.

— Когда как. Бывает, заказчик сам привезет, если думает, что так выйдет дешевле. Бывает, приходится доставать. На Шуваловской мызе иногда есть шпалы. Сейчас много на судоремонтном: там одну ветку сняли. Трамвайный путь разбирали, трамвайщики свои шпалы возили, только у них неудобные: сантиметров на двадцать короче. По-разному.

— Значит, новые шпалы не покупаете?

— Новых давно не видел. Да и не хочется с ними связываться: рассказывали, еще до меня был тут с ними скандал.

— Значит, все чисто? Ну а песок?

С песком сложнее: шпалы бывают старые, к которым не придерешься, а песок всегда заведомо ворованный: частникам официально песок вообще не продается, и все равно весь кооператив, и не один, стоит на песке. Вопреки пословице, это хороший фундамент. Но не объяснять же Семину: тот все сам прекрасно знает, но раз спрашивает, значит, хочет Вадима этим песком припугнуть.

— Песок сейчас беру из кучи за гаражом. Там теплотрассу тянули, и остался после строителей.

Вадим подумал, что пока он отвечает на вопросы Семина так же ловко, как архиепископ Кентерберийский из детской песенки отвечал королю.

— Ну ладно, — Семин махнул рукой, — это все дело ОБХСС. А я из угрозыска. Скажите, вы здесь дежурили одиннадцатого ночью?

— Да. В смысле, что в ночь с одиннадцатого на двенадцатое.

— Вот-вот. Не приезжал ли сюда ночью самосвал «МАЗ»?

Вадим сделал вид, что припоминает.

— Нет, не помню. Ты не помнишь, дядя Саша?

А вдруг дядя Саша уже все рассказал, пока Вадима не было?! Вдруг Семин играл, как кошка с мышкой?!

— Нет, не было. — Молодец дядя Саша! — Автобус приезжал, а «МАЗа» не было.

— Точно помните?

— Раз оба говорим, значит, точно. — Вадим снова взял разговор в свои руки. — Потому что если спим, то по очереди. Если бы днем, то, конечно, могли бы и забыть, днем очень много ездят. А ночью — помним.

Краем глаза Вадим заметил, что к гаражу свернул «ЗИЛ» с досками. Вот не вовремя! Сейчас заглянет шоферюга как ни в чем не бывало: «Ребята, вагонка нужна?» Конечно, это не улика, но все же нехорошо. Ходил бы Семин в форме! А то надел гражданский пиджачок…

— Пойти посмотреть, — сказал дядя Саша и вышел навстречу «ЗИЛу».

Поговорили они с шофером, «ЗИЛ» въехал в гараж, а дядя Саша вернулся.

— Куда это он? — спросил Семин.

— Наш. Будет стены обшивать.

— Теперь видите, что я не из ОБХСС! Иначе бы сразу вышел и взял этого деятеля за одно место. Тот «МАЗ» привозил шпалы, поэтому вы и молчите! Меня шпалы не интересуют. Он человека сбил, поймите!

— Никто у нас не был сбит! Да такого и не скроешь.

— Не здесь, на проспекте Народовольцев. Сбил, когда ехал от вас.

— Не от нас же!

— Ну послушайте! Вы же преступника покрываете! У человека сотрясение третьей степени, перелом бедра!

— Легко отделался, если из-под «МАЗа», — сказал дядя Саша.

— Подумайте, как же жить, если преступников покрывать?! В его автобазе утверждают, что он не выезжал, вы утверждаете, что он у вас не был. Так он и ускользнет. Еще кого-нибудь собьет — вас, родных ваших! Ему же можно, он безнаказанный!

— Но если все утверждают, может, и правда не он?

— Он! Видели, как он ночью с сортировки со шпалами выезжал.

— Ну, значит, и свидетель у вас есть.

— Не годится он в свидетели: видит этот сторож не очень здорово, тем более темно. Адвокат докажет, что сторож ошибается.

— А если правда ошибается?

— Не ошибается!

— Значит, ехал в другое место со шпалами.

— Шпалы берут в гаражах. А сбил он около вашего. Ну поймите, не будет вам ничего за шпалы, я не из ОБХСС!

Хорошо, что тот негодяй заранее предупредил. Вадим успел все обдумать: даже если попадешь в суд свидетелем, все равно придется сказать, что покупал шпалы. А вдруг судья вздумает отправить в университет частное определение? «Преступление стало возможным потому, что для него была создана благоприятная атмосфера, выразившаяся… Просим принять меры общественного воздействия…» И станет на матмехе одним аспирантом меньше. Нет, впутываться нельзя ни под каким видом! А если бы узнал про сбитого человека только сейчас от Семина, мог бы сгоряча и сознаться: как же, ведь настоящий преступник, нельзя покрывать! (А преступник ли? Небось этот переломанный сам спьяну и сунулся.) Недаром Талейран учил: «Бойтесь первого движения души, обычно оно самое благородное».

— Знаете, — сказал Вадим, — мы уже после прошлого дежурства собрали гараж. Вам и хозяин подтвердит. И стоит он на старых шпалах, пойдемте, покажу. Так что новых у меня просто нет.

Все-таки здорово он тогда придумал!

— Правильно, на старых! — оживился дядя Саша. — И, выходит, зря вы нам не верите.

— Значит, не скажете ничего?

— Нечего нам говорить! Что же мы можем сказать, если нечего?

— Я-то обрадовался, когда с вами познакомился: один старый шофер, понимает, что значит человека сбить, другой аспирант, культурный человек, — думал, поможете.

— А я читал, что после удара всегда остаются следы. Микроанализ, то да се, — сказал Вадим.

— Сменил он у себя чего-нибудь, и никаких следов. Если бы его сразу ухватить, а мы пока состыковались… Сбитый по ГАИ шел, шпалы по ОБХСС… Значит, не было у вас ночью «МАЗа»?

— Не было, — глядя прямо в глаза Семину, сказал Вадим. — Мы бы рады помочь, но, честное слово…

— Ну, что ж, как хотите. Что у меня «глухарь» повиснет, что начальство за это станет шею мылить, я как-нибудь переживу. А вы при своей совести останетесь. Есть такое понятие: совесть.

Семин встал и вышел, не подавая руки.

Вадим и дядя Саша молчали, провожая его глазами. Заговорили, только когда Семин дошел до проспекта, словно боялись, что он их услышит.

— Это ты все путаешься со всякими материалами, понял? Чего лучше: собирать тихонько. Чистое дело, — проворчал дядя Саша.

— Без шпал не насобираешь. А раз собираем вместе, значит, я не для себя стараюсь, а для обоих.

— Не знаю. Я получаю свой полтинник за работу. А почем ты сверх этого шпалы продаешь, я не интересуюсь. И больше не хочу в такие дела впутываться.

— И я не хочу. Теперь только старые шпалы.

— Ладно, — дядя Саша еще ниже, чем обычно, натянул свою кепку, — пойду пройдусь.

И ушел, необычно горбясь и шаркая ногами.

Пока Вадим говорил с Семиным, он был весь в напряжении: все время думал о том, как лучше ответить, не выдать себя. Оставшись один, сбросив напряжение поединка, он осознал самую суть дела: куда же он попал?! Ничего не мешало ему осознать это раньше, как только пришел мужик и рассказал о происшествии (не хотелось и в мыслях употреблять слово  п р е с т у п л е н и е). Но Вадим отдалял от себя осознание, ему казалось, что дело замнется и тем самым сделается как бы не бывшим. Да и сейчас он не осознавал всего окончательно. Потому что целиком со всей подноготной проявляет дело лишь полная огласка. Факт, избежавший огласки, — еще не до конца свершившийся факт. Вот если бы узнали в университете — про спекуляции, про лжесвидетельство, — тогда они стали бы фактами окончательно и бесповоротно, и Вадим сам поразился бы вместе со всеми: как, неужели это он, подающий надежды, он, эрудит и латинист?! И с Замком было бы покончено: перестал бы существовать Тони Зайлер — испарился бы. А поминали бы — кто в литературе известный жулик? — ильфовского голубого Альхена или, в виде особой чести, нового Чичикова… (Жестокая штука — прозвище; имя не говорит ни о чем, Вадим может быть и подлецом, и героем, — прозвище заслуживают жизнью: припечатают Альхеном — и ходи, как с клеймом на лбу.) Но это — если узнают. А пока — пока не знает никто, кроме дяди Саши. Случившееся еще словно бы не до конца случилось: еще можно замять, стереть из биографии, как стирают резинкой карандашную надпись! А что, если Семин окажется настырным, станет упорно копать, найдет свидетелей, которые видели, как Вадим прятал новые шпалы? Тогда катастрофа. Но вряд ли, потому что этот стукнутый, слава богу, жив. Нога срастется — и дело пойдет пылиться в архив.

10

Вадим надеялся, что по обыкновению появится Лиса. После нелепой ссоры особенно хотелось ее видеть. Но Лиса не пришла. Лиса ничего не знала про шпалы, не могла знать. И все же в какой-то миг Вадиму показалось, что она знает, знает и потому не пришла. И никогда уже не придет. Злая и несговорчивая, как совесть, — вот она какая, Лиса. А нельзя, чтобы живой человек был подобен психологической абстракции — совести. Живой человек. «Все мы живые люди» — и этим все сказано… Росла досада на Лису — и вместе с тем сильнее хотелось ее видеть. Опять дурацкая психоархеология. Быть проще!

Около восьми вечера дядя Саша с Жорой сидели в доме, а Вадим слонялся у ворот: все еще высматривал. Но высмотрел только председателя и успел вовремя предупредить дядю Сашу. Бутылка была спрятана в сапог — казенные сапоги стояли в углу на случай распутицы, — дядя Саша пожевал луку и стал готов встретиться с начальством.

— Ходит каждый день, делать ему нечего, — бормотал он, разжевывая лук. — Вон в шестнадцатом кооперативе никто председателя в лицо не знает. А сторожам телевизор купили, понял?

Но председатель, против обыкновения, был настроен добродушно. Пришел только за машиной: с Севера приехал старый друг, едут с ним под Выборг на рыбалку.

Когда председатель уехал, снова была извлечена из сапога бутылка. Дядя Саша налил и Вадиму.

— Выпьешь? А зря отказываешься. Сегодня бы можно. За избавление.

Вадим прямо подскочил от злости. Только не хватало, чтобы дядя Саша по пьянке все выложил Жоре! Конечно, Жора свой, он не продаст, но может по пьянке же болтнуть еще кому-нибудь! Дойдет в конце концов до Химича.

— Кончай, дядя Саша, пить вредно. Жора, там не твоя жена идет по дороге?

Во всем свете Жора боялся только жены. Может быть, потому и «Победу» стал собирать, чтобы был предлог отсиживаться в гараже.

Жора вскочил, выбежал на улицу.

— Не треплись, — сказал Вадим. — Неужели нельзя удержаться?!

— Жора — свой парень.

Выпив, дядя Саша становился упрям.

— Все равно кончай!

Вернулся Жора.

— Ну ты даешь! Напугал. Так можно заикой сделать. Толстая идет, но не моя. Моя еще толще! Давай, дядя Саша, наливай.

Но Вадим твердо решил выгнать Жору.

— Вот что, ребята, давайте быстро расходитесь. Вчера был пожар, так сегодня должна быть проверка. Мне сказали. — Убедительно научился врать, самому приятно.

— Какая ж проверка! Председатель уехал.

— На это есть и члены правления. Особенно один тут. Сам метит в председатели.

Говоря это, Вадим мягко, но настойчиво вытолкал Жору. А с другими дядя Саша не станет откровенничать и в пьяном виде: Жора у него тут самый близкий друг.

К гаражу свернул ярко-красный «жигуль». Тройка. Ира едет? Точно, она. Затормозила сама, без его знака.

— Здравствуйте! Тормоза — мертвая хватка.

— Естественно. Что ж им остается делать!

— Вы от скромности не умрете. Скажите, а будет очень нахально, если я вас еще об одном попрошу?

— Что вы, наоборот, я буду рад.

— Правда? Только ужасно интересно, что такого радостного можно попросить по технической части?

— Просто я буду рад помочь вам. Да и вообще люблю возиться с машинами.

Единственная поездка с Сашкой преисполнила Вадима такой уверенности в себе, что он, кажется, вообразил, что может исправить или отрегулировать все что угодно.

— Ну раз так, я решусь и попрошу: мне сказали, что нужно затянуть какие-то гайки на цилиндрах. Говорят, нужно затягивать после первых пятисот километров, а я уже проехала всю тысячу.

Что за гайки? Вадим не представлял. Но не терялся.

— Они в разных машинах по-разному расположены, а в «Жигулях» я этого не делал. У вас есть книга, которая дается с машиной?

— Есть. Только я с собой не вожу: все равно ничего не понимаю.

— Так дом же рядом. Везите книгу, по ней разберемся.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— А вам правда не трудно?

— Конечно, правда!

Ира развернулась и поехала за книгой, а Вадим вбежал в дом.

— Дядя Саша, посиди за меня, я тут с одной машиной повожусь. И скажи скорей, что это за гайки на цилиндрах, которые затягиваются?

— Шпильки крепления головки блока цилиндров, — как по-заученному ответил дядя Саша. — Там все дело, чтобы затягивать в последовательности по схеме. Этим ключом — динамо… динамоманометрическим. Сначала слегка, а потом туго. Понял? А где машина стоит?

— Она не стоит, она сейчас приедет.

— Тогда ничего не выйдет: затягивается на холодном двигателе, понял?

Попал пальцем в небо!

— Ну все равно посиди. Разберусь.

Вадим почти вытащил дядю Сашу. Усадил в будку. Подкатила Ира.

— А ты не теряешься! Опять собрался прокачивать? — пьяно засмеялся дядя Саша. — Еще за прошлый раз пиво не отдал. Теперь меньше маленькой не отделаешься. Вот придет сейчас из леса твоя Лиса!

— Поздно уже, не придет.

Вадим снова почувствовал досаду, что Лиса не пришла. Но, надо признать, вышло бы неудачно, если бы она пришла именно сейчас. Подъезжает Ира, подходит Лиса — встречаются… Нет, это был бы водевиль. В жизни так не бывает. Да и нечего ему скрывать от Лисы! Ну, познакомился, ну, помог. Тем более Ира не в его вкусе: крупновата. Правда, симпатичная и простая.

Вадим сел рядом с Ирой, и они поехали к ее гаражу.

— Наездилась сегодня! Больные знают, что у меня машина, так никакой совести! Бабку одну в больницу отправляла. Выписала направление, звоню в сантранспорт, там как всегда: «Ждите». Хочу уходить, так она вцепилась: «Доктор, меня уже раз отправляли, так ждала четыре часа. Отвезите вы меня, я вниз на лифте сойду, мне дочка поможет». И дочка, в два голоса. Кстати, никакой срочности. Небось вызвать такси у них мысли не было. Отвезла.

— Не надо было.

— Как-то неудобно отказать. И не умею я.

Они остановились у гаража.

— Снаружи будем делать, да? А то у меня свет плохой. Это быстро? А то я еще не ела.

— Об быстро не может быть речи: надо ждать, чтобы остыл мотор. — Вадим объяснил это со снисходительностью специалиста.

— Ой, что же вы мне не сказали? Нарочно, да?

Вадим не стал отрицать, что нарочно.

— Думал, пока посидим, вместе разберемся. Я же не знал, что вы не ужинали. Как раз успеете сходить и вернуться. Или хотите, я сам сделаю и загоню машину. Оставьте ключи.

Ира ответила сразу:

— Нет, лучше вернусь! Ой, то есть вы не думайте, будто я вам не доверяю! Вечно я ляпну. Я наоборот! Просто неудобно бросить все на вас. Вдруг чем-нибудь помогу: подержать, посветить. Я мигом съезжу… Ах да, ехать-то и нельзя. Ну, тут и пешком пять минут.

По проезду в сторону ворот катила старая «Волга». Это ехал Миша, бывший подводник. Вадим махнул.

— Садитесь, доедете до проспекта.

— Ой, знаете что: едем вместе! Съедите домашний ужин. А то тут всухомятку наживете язву. Должна же я тоже как-то… Ну садитесь быстрей, неудобно задерживать!

И Вадим неожиданно для себя очутился рядом с Ирой на заднем сиденье Мишиной «Волги».

— Привет начальству, — сказал Миша. — Я слышу, берешь взятки домашними ужинами. А то хотите, закатимся куда-нибудь втроем.

Мише под шестьдесят. В войну он два раза тонул вместе со своей подлодкой, однажды спасся через торпедный аппарат и потому превратил оставшуюся жизнь в нескончаемый праздник в честь своего счастливого спасения. Он готов был закатиться куда-нибудь в любое время. Легкий человек.

— Спасибо, Миша, сейчас некогда: дежурю.

— Теперь это называется дежурить! Ну понятно: вдвоем интереснее. Вас куда доставить, ребята?

— Только до проспекта, мы сразу выйдем, — поспешно сказала Ира.

— Обижаете. Миша своих друзей не высаживает на полдороге. К подъезду доставлю.

— Тогда развернитесь, пожалуйста, и к тому дому напротив. Третий подъезд. Там, где дерево.

— Вот это конкретно. Прошу. Прямо под сень березы.

— Это будущий тополь, — улыбнулась Ира.

— Тем более.

Вадим вызвал лифт.

— Нам высоко?

— Девятый этаж.

Лифт был новенький, не исцарапанный внутри, и только в слове «Лифтреммонтаж», украшавшем объявление, в котором сообщалось, куда звонить при поломке, было тщательно выскоблено первое «т», отчего слово сделалось гораздо интереснее.

— Вот здесь я живу, — показала Ира.

Даже среди обитых солидным дерматином дверей Ирина дверь выделялась: ее дерматин был красный, а частые ряды золотистых обойных гвоздей делали дверь похожей на стеганое одеяло.

— Да, — сказал Вадим. — Если бы я был квартирным вором, я бы сразу выбрал вашу. Вид многообещающий.

— И ошиблись бы. У меня пустота.

Она отперла дверь, пропустила Вадима вперед. Зажегся свет.

Вадим стоял в маленькой прихожей. Дверь вела в единственную комнату.

— Дом более поздней серии, чем наш. Кухня и прихожая на полметра больше. Но я-то приготовился оказаться в профессорской квартире!

— Ну что вы. Профессор, как ему и подобает, живет в старинном доме с каминами и лепными потолками.

— Это, стало быть, тоже подарок?

— Только не говорите таким осуждающим тоном. Мне и так совестно, что я вся в папиных подарках.

— Ну что вы, я вовсе не осуждаю. Разве что немного завидую.

— Чему? У вас все будет! Вы талантливый, это главное. Остальное все приложится. Папа, когда учился в двадцать седьмом году, жил на Песках. Оттуда в академию трамваем стоило десять копеек. Поэтому он позволял себе ездить на трамвае два раза в неделю, вставал на полчаса позже, «отсыпался», а в остальные дни ходил пешком.

— Вот именно. А на машине теперь катаетесь вы. Такие радости, как машина, по-настоящему хороши в молодости. А получить все к пятидесяти годам, по-моему, даже немного обидно. Вот и получается, что дети знаменитого человека счастливее его самого.

— Ну что вы! Вы это говорите, потому что для вас само собой разумеется главное: наука, то, что вы открываете что-то новое. И в придачу вам хочется ни в чем не нуждаться. Совершенно естественно. Кто-то умный сказал, что талантливые люди особенно чувствительны к комфорту потому, что у них всегда тревога в душе и внешний комфорт хоть как-то ее компенсирует. Но вы совсем не можете представить себе жизни, когда нет главного внутри: нет таланта, нет поисков, нет открытий. Одно счастливое иждивенчество. Конечно, лучше всего вам с вашим собственным талантом родиться у такого папы, как мой, чтобы заниматься своим делом, ни о чем не думая, не думая, как заработать деньги. Вы простите, что я вроде на личности перехожу, но ведь вы в гараже не от хорошей жизни, правда? Вы не обиделись?

— Нет, что вы!

— Конечно, лучше всего такое сочетание. Но так почему-то совпадает редко. А уж если выбирать, я бы хотела, как вы: чтобы что-то представлять самой.

Произнося этот монолог, Ира отнюдь не стояла без дела. Она зажгла газ, что-то поставила жариться, потом быстро-быстро стала резать овощи на большой деревянной доске. Все это получалось у нее очень ловко, она работала, почти не глядя на руки, как не глядя ведет шайбу хороший хоккеист. Вадим стоял в дверях кухни и смотрел. Он любил смотреть на всякую красивую работу.

Потом он подумал, что если бы он имел неосторожность сказать что-нибудь Лисе по поводу преимуществ, проистекающих от богатого папы, та разразилась бы целой филиппикой в его адрес, а вот Ира так ловко его оправдала и буквально вознесла на пьедестал, что он сам стал собой гордиться.

— Ну вот, готово. Помогите мне все отнести в комнату.

— Что вы, зачем? Давайте на кухне.

— Нет, я хочу в комнате. Вы же гость. Чтобы все как следует.

В комнате у Иры и правда было почти пусто. Но это была роскошная пустота. Весь пол устилал ворсистый, как газон, синтетический ковер, который переходил на низкую тахту. По углам стояли колонки стереопроигрывателя. Все вещи, книги, телевизор помещались в гнездах стенки, причем по странной прихоти шкафное отделение с платьями и бельем было застеклено и доступно обозрению.

Ира перед входом в комнату беспечными движениями сбросила туфли, благо они у нее без застежек. Вадим замешкался, развязывая свои кеды (врученный ему поднос пришлось поставить на пол).

— Бросьте, идите так.

— Ну что вы. Такой ковер как щетка: всю грязь снимет на себя.

Ира выдвигала из угла низкий столик.

— Я обожаю сидеть на полу. Вернее, полулежать, как древние римляне. Знаете, теперь появился такой стиль, но, честное слово, я сама придумала раньше!

Наконец Вадим справился со шнурками и ступил — нет, погрузился в ковер. Идти по такому в любой обуви было бы кощунством, не говоря уже о кедах. Костюм Вадима тоже не очень соответствовал, ковер и со стройотрядовских доспехов мог собрать грязь, но этим пришлось пренебречь.

— Музыку поставить?

— Можно.

— Только я что-нибудь несовременное, хорошо?

Она поставила «Крейцерову сонату». Вызов это, что ли? Или намек? После Толстого на знаменитой сонате неснимаемый ярлык. Теперь ее вдвоем нельзя слушать без задней мысли!

Вадим ел салат, потом мясо с жареным луком — все приготовленное так, как никогда не бывало дома, но звучала соната, и Вадим плохо ощущал вкус.

На что она надеется? На обычное приключение? Или думает, что уже поймала в клетку? Она симпатичная, а изобильная фигура вся — как незатихающий зов. Но слишком получается агрессивно: машина, квартира, папа — комфорт для мятущейся талантливой души. Радоваться бы минуте! Но не умел еще так Вадим, чтобы никаких проблем!

— Вина немного выпьем?

— Мне дежурить ночью.

— Сухого.

Она вернулась с бутылкой и села так, что оказалась рядом с Вадимом. Только ноги в разные стороны.

— За знакомство? Если вы не против, давайте попробуем на ты. А то как-то чопорно. Ой, наверное, опять глупость!

Они выпили. Ира сидела, запрокинув голову, опираясь руками на ковер. Вадим наклонился и поцеловал ее в губы. Он никогда так не целовался: чтобы подбородком касаться носа женщины…

— Подожди. Подожди, не надо.

Ира выскользнула, встала, выключила проигрыватель.

— Не надо сейчас, Вадик, хорошо? Пойдем лучше затягивать гайки.

— Пойдем, — с трудом выговорил он. — Спасибо за ужин.

Прозвучало грубо, но он этого не хотел. Просто язык с трудом ворочался.

Еще помолчал немного, и стала появляться обида. Ведь сама начала. Зачем? Или такая плата за работу — накормить и поцеловать?

Ира стояла рядом в лифте и тоже молчала.

На улице она взяла его под руку.

— Ты не обижайся, Вадик, хорошо? Вы, мужчины, всегда ужасно торопитесь. Потом посмотрел бы на часы и сказал: «Мне пора дежурить». Только ты не думай, что я со всеми так. Я тебя сразу заметила. А ты сидел и не смотрел, кто мимо тебя едет. А вчера милостиво заметил. Ты приходи прямо завтра, только если ты действительно хочешь. Чтобы мы могли не торопиться. Знаешь, кто-то красиво сказал: любящие должны узнавать друг друга, как незнакомую прекрасную страну. Только ты меня, пожалуйста, не обманывай, хорошо? Потому что это нетрудно, и никакой чести в этом нет. Не надо просто ради лишнего номера в списке побед, хорошо?

Ира замолчала.

Нужно было что-то сказать. Что-нибудь холодно отстраняющее, как Онегин Татьяне? Глупо, да и не хотелось. Ира не в его вкусе, все так, но что-то в ней было, чего ему до сих пор не удавалось найти в любви. Как в горах: есть прекрасные труднодоступные вершины — к ним стремятся, не щадя жизни, воспоминания о восхождениях составляют биографию, — и есть уютные долины, о которых не вспоминают, но в которых хорошо отдохнуть. Нет-нет, он не будет клясться Ире в любви: он и вообще никогда не прибегал к такому дешевому обману, а тем более наивная просьба не обманывать произвела впечатление. Нет, он любит Лису! Но не нужно отталкивать и Иру.

Жалко, что Ира с первого знакомства сразу хочет чего-то прочного, долгого! Почему не может жить беспечно: сегодня их тянет друг к другу — и никаких проблем!

Но этого Ире сказать было нельзя.

— Знаешь, я рад, что мы познакомились. И честное слово, я сегодня не знаю, что будет с нами дальше. Конечно, ты мне сразу понравилась: молодая, симпатичная, чего же еще? Ну а любовь — это когда другой становится тебе родным, и невозможно сразу угадать, сроднимся мы или нет.

Вадиму самому стало неловко от такого докторального тона. Но, к его удивлению, Ира ответила:

— Ой, какой же ты молодец, что так все хорошо сказал! Если бы ты сразу стал клясться, я бы подумала, что ты просто разгорячился… ну, в общем, от поцелуя.

Как у нее получалось? Она каждое слово Вадима умела повернуть так, что это слово способствовало вящей его славе.

Интересно, а если бы Ира узнала про шпалы? С Лисой ясно: осуждение, презрение, остракизм. А Ира? Ира бы поняла. Ира бы сказала: «Теперь у нас все будет хорошо, и тебе не придется связываться со всякими жуликами. Уйдешь из гаража, займешься спокойно наукой. Ты такой талантливый!» Что-нибудь в этом роде. Ире никогда не придет в голову, что он может разрушить свои способности.

Когда подходили к воротам гаража, Вадим нервничал: вдруг Лиса все-таки пришла?! Тогда — тогда на этом закончится приятное знакомство с Ирой: ведь если дойдет до выбора, сомнения быть не может — Лиса, только Лиса! Но лучше оттянуть такой категорический выбор, отдохнуть в уютной долине… Но в будке сидел один дядя Саша. Увидев приближающуюся пару, он стал делать Вадиму знаки: сначала показал руками воображаемый низенький предмет, потом энергично зачеркнул ребром правой ладони и изобразил предмет гораздо больший. Смысл сей пантомимы был предельно ясен: маленькой теперь не отделаешься, с тебя поллитра.

— Чего это он машет? — удивилась Ира.

— Хвастается, сколько выпил без меня.

— Тебе, наверное, трудно здесь: поговорить не с кем.

— Нет, дядю Сашу слушать интересно. У него обо всем истории. Недавно он прочитал «В августе сорок четвертого», так рассказывал, как сам вражеских радистов ловил. Запеленговали, и поехала опергруппа на «виллисах», он шофером. Доехали, потом прошли лесом, вышли на агентов. Мужик и баба-радистка. Солдаты мужика схватили, дали ему раза́ сгоряча, а он кричит: «Ребята, что вы делаете, я свой!» Оказывается, соседний фронт забросил, не зная, что тут уже наши. Так он, сукин сын, неделю сведения посылал! Трус оказался, боялся выйти. Услышит по дороге движение, гул моторов и радирует: «Перегруппировка. Подтягивание танковых резервов».

Эту историю дядя Саша рассказал при Лисе, и Лиса не поверила, сказала: «Даже по звуку моторов наши танки отличались от немецких, я читала. И не мог же он только слушать, должен был и посмотреть одним глазом». Лиса хоть и дружила с дядей Сашей, но спуску не давала и ему.

А Ира изумилась:

— Правда? Вот здорово! И ты так хорошо рассказываешь.

Схема затяжки болтов была сделана в заводской книге очень толково, Вадим мгновенно в ней разобрался. Динамометрического ключа он не нашел, подтянул болты но ощущению. Старался лучше не дотянуть, чем перетянуть, справедливо рассудив, что незначительный прорыв газов — меньшее зло, чем сорванная резьба. Да и не очень они ослабли. Сумерки уже порядком сгустились. Подкапотная лампочка исправно горела, но Ира еще светила специально захваченным из дома фонариком.

Вся работа заняла минут двадцать.

— Готово. — Вадим удовлетворенно разогнулся: не осрамился, поддержал свой дутый авторитет.

— Уже? Вот замечательно! У тебя просто золотые руки. Ты, наверное, и водишь классно?

Вадим скромно пожал плечами.

— Вожу немного.

— Хочешь чуть-чуть прокатиться? Довезешь меня домой и обратно.

— У меня же прав нет.

— Ну и что? Тут гаишники не попадаются.

— Давай, если не боишься.

— Чего мне бояться? Я уверена, ты водишь гораздо лучше меня.

До чего же вовремя он взял у Сашки урок!

Только бы непринужденно тронуться, чтобы не заглох мотор, как тогда, вначале. Вадим прикинул, что машина стоит не на асфальте, а на гари, и сразу впереди небольшой ухаб, — и прибавлял газу побыстрее. Может быть, стронулась чуть резко, но не заглохла!

На скорости в тридцать километров он чувствовал себя непринужденно, а больше и не требовалось: до проспекта гарь, ухабы, а там через сто метров разворот — и сразу Ирин дом. У разворота пришлось пропустить трамвай, но второй раз он трогался уже смело — почувствовал машину. Подкатил к подъезду даже изящно: тормозить не стал, просто сбросил газ и по инерции докатился как раз до будущего тополя.

— Ну вот, прошу.

— Вот видишь, я же говорила, ты замечательно водишь!

Видит бог, если бы Вадим на самом деле водил замечательно, на таком отрезке он бы просто не успел этого продемонстрировать.

— Спокойной ночи! — Ира быстро поцеловала его в щеку. — Сейчас я тебя не зову, ты не обижайся, хорошо?

Вадим вовсе не ожидал, что она его сейчас позовет, тем легче ему было не обижаться.

— До завтра. У меня завтра прием с девяти, так что приду в половине. Ой, а ты можешь уйти немного раньше?

— Конечно, полчаса дядя Саша и один додежурит.

— Тогда, если хочешь, подъезжай сюда сам в половине: мы сначала заедем к тебе, а потом я поеду. Или раньше? Ты далеко живешь?

— Езды минут десять.

— Тогда заезжай в четверть. Я спущусь ровно в четверть, договорились?

— Договорились.

Он невольно улыбнулся. Нельзя было не улыбнуться.

Ира добежала до парадного, задержалась в дверях, помахала рукой.

Уже не боясь осрамиться, Вадим тронулся. Нужно было проехать остановку вперед, потому что раньше не было разворота.

Конечно, был сильный соблазн слегка прокатиться. Этак бы ввалиться к кому-нибудь из знакомых: «Я на минуту… Нет-нет, не угощайте, я за рулем». Но, в сущности, неотложных дел не было, и потому Вадим легко преодолел соблазн и аккуратно доехал до гаража. А когда свернул с проспекта к себе, стал вырисовываться соблазн второй: не загонять машину, а поставить около будки. И ночью делать не обходы, а объезды. Собственно, обычно Вадим не делал и обходов: в двенадцатом часу шел во второй домик, а в три возвращался обратно. Ну, потом еще утром отводил Гайду. Но раз есть машина, можно будет подежурить как следует, проявить бдительность. Есть тут такой Шубин, дежурит через смену после Вадима, он по такому методу и сторожит: объезжает гараж на своем «Москвиче». К тому же безопасно: ни лихач не выскочит, ни пьяный, и гаишников нет — не страшно на чужой машине.

Второму искушению Вадим решил поддаться. Он подкатил к доске объявлений, — на это место ставит свою «Волгу» председатель, если задерживается, не доехав до своего гаража, — заглушил мотор, сунул ключ зажигания в карман и вышел. Двери запирать не стал: ни к чему, все на виду.

При виде столь триумфального возвращения своего напарника дядя Саша встал, постоял, чуть качаясь, у раскрытой двери будки, потом дошагал до машины, потрогал багажник — мол, не мерещится ли?

— Ну сегодня, значит, прокачал ее на славу. В домашних условиях. Ловкий же ты парень: раз-два, и новенького «жигуля» заимел. Вот это да! Поздравляю!

— Чего поздравлять — не мой же.

— Будет твой! Чего тебе стоит? Вон какой ты парень! Будет твой.

И было непонятно, действительно он восхищается Вадимом или это пьяная ирония.

11

В самое темное время — около часу ночи — Вадим объезжал гараж. Медленно, почти бесшумно катилась машина, покачиваясь на пологих ухабах как на волнах; свет фар скользил по рядам ворот с тяжелыми замками; негромко наигрывал приемник — «Маяк» передавал какой-то диксиленд.

Вадим невольно вспомнил, как познакомились они с Лисой. Так же скользил впереди свет фар, но освещал он заснеженные деревья по сторонам дороги — ехали куда-то на дачу…

Было это полтора года назад. Собрались к Валерке Селиванову праздновать день рождения, но оказалось, что родители его из дома не ушли и не собираются — то ли не могут, то ли не хотят, празднование грозило распасться, а все уже настроились, и тогда какой-то парень — Вадим его раньше не знал — предложил ехать к нему на дачу, благо дача летняя и никаких родителей в январе месяце там быть не может. Скинулись, поймали два такси, набились в каждом человек по пять и покатили. На заднем сиденье Вадим оказался прижатым к худенькой незнакомой девушке. Первое, что бросилось в глаза, были падавшие на черную шубку золотистые волосы.

Вчетвером сзади было очень тесно.

— Знаешь, садись лучше ко мне на колени, — предложил Вадим, после того как на повороте совсем уж навалился на нее.

Теснота и распитая впопыхах пара бутылок располагали к простоте обращения.

— Наконец-то хоть один догадался, — сказала девушка и вмиг оказалась на коленях Вадима.

— Теперь, Алисочка, у тебя руки свободные, можешь спеть, — сказал Валерка. По праву именинника и самого толстого в компании он восседал впереди, покоя на коленях гитару.

— Вот не знала, что пою руками, — фыркнула Алиса, но гитару приняла.

Томить публику долгой настройкой она не стала. Сразу взяла аккорд и запела:

Быстро-быстро донельзя

Дни бегут, как часы…

Пела она неожиданно низким голосом, чем-то напоминая Мирей Матье.

Острый — даже через шубку было видно, что острый — локоть двигался около самого лица Вадима, и был в этом движении властный ритм, подчинявший и покачивание машины, и мелькание заснеженных ветвей.

Особенно запомнились Вадиму последние строки:

И уже на перроне

Нам понятно без слов:

За кордоном Россия,

за кордоном Россия,

За кордоном любовь,

за кордоном любовь.

Часто потом напевал про себя.

Дача оказалась времянкой в садоводстве. Холод внутри стоял ужасный — на улице казалось гораздо теплее. Но затопили печь, надышали — и стало тепло, как-то по-особенному тепло, как не бывает в городе: не только от печи, но и от сознания, что за стеной снег, мороз, сад, похожий в темноте на настоящий лес. Островок тепла в нетронутом чистом царстве зимы.

Лампочку потушили, открыли дверцу печи, и комната осветилась живыми отблесками огня. Утонули во мраке покрытые подтеками дешевые обои, таинственно засверкали бутылки, и казалось, они наполнены не паршивым портвейном, «краской», а старым бургундским. Магнитофон играл что-то медленное. Вадим танцевал с Лисой, тогда еще Алисой, вернее, чуть переступал ногами, она обхватила его за шею — тогда это еще не означало, что они необходимы друг другу, просто нужно было обязательно кого-то обнимать, нельзя было одному, нельзя было не видеть этих отблесков огня на обращенном к тебе лице. Но очень скоро стало казаться, что не просто кого-то нужно обнимать, а только ее. Ее! Алиса становилась Лисой.

Потом Лиса танцевала одна, гитара рокотала в ее руках, каблучки выбивали что-то испанское, волосы летели, как на ветру.

— Тебя бы в балет, — сказал Вадим, когда они после ели из одной миски, сидя на железной кровати без матраса, — а я-то с тобой доморощенными танцами занимался.

— Я в театральный все три тура прошла! — с гордостью сообщила Лиса.

— Ну и что же?

— Сама не захотела. Я просто так, чтобы проверить себя. Искусство должно быть для души.

Идти на электричку было поздно, машину не поймать, да и денег не было ни копейки. Хозяин дачи натащил какого-то тряпья, расстелили и улеглись все вместе на полу, надев все, что было можно, и теснее прижимаясь друг к другу — времянку стало выдувать. Кажется, Вадим и Лиса сначала заснули, а потом уже поцеловались — просто их губы невольно сблизились, соединились естественно, как дыхание. Многие проснулись раньше, поэтому пробуждение Лисы с Вадимом бурно приветствовали. Приветствия, однако, ничуть их не смутили. Лиса спокойно сказала:

— Чего такого? Обыкновенный магнетизм.

Конечно, они немного притворялись: не так уж они спали, когда целовались; но и не совсем наяву было дело — нет, они разом оказались в промежуточном сомнамбулическом состоянии, и в том-то и проявилось главное чудо, что в этом редком состоянии они оказались сразу вдвоем…

Бой важно восседал рядом с Вадимом — все гаражные собаки обожали ездить в машинах, норовили вскочить внутрь, едва видели открытую дверцу, поэтому Вадим заранее постелил тряпку, чтобы Бой не запачкал кресло грязными лапами. Пес вдруг залаял. Ночью в нем всегда просыпался сторож. Фары выхватили из пригаражной тени фигуру в самом конце ряда, фигуру, возившуюся с замком. Вадим прибавил газу, подлетел и, чуть не доехав, резко затормозил, как тормозят в кино милицейские машины, чтобы ошеломить неожиданностью. Фары упирались прямо в подозрительную фигуру.

— Чего делаешь?

Выпустил Боя, вышел сам. Бой лаял так, что едва удалось расслышать ответ:

— Да вот замок заел.

Потертого вида человечек — старая ковбойка, промасленные брюки — не выказал никаких признаков испуга.

— Пропуск есть?

— Был где-то.

Человек долго охлопывал карманы — их в брюках оказалось неожиданно много — и наконец вытащил пропуск. Фотография, номер гаража — все совпадало.

— Ну давай, ковыряйся дальше. Тихо, Бой, на место!

Бой охотно вернулся в кабину и оттуда полаивал уже ленивее.

— Чего, у нас теперь моторизованная охрана? Здорово!

Вадим поехал дальше. Самому было смешно: разлетелся, тормозил со скрипом, фарами упирался! Детектив!

Вадим решил в машине и поспать. Подъехал к воротам, пересел назад, привалился к дверце, подтянул под себя ноги, так что колени уперлись в живот. Но не спалось. И не из-за неудобной позы. Из-за мыслей.

Дяде Саше просто иронизировать: на машину польстился. Да и многие так скажут. Но не понимают самого главного: Ира добрая, очень добрая. Кто бы другой вот так в первый день знакомства доверил машину?

Зато про Лису — про нее можно сказать очень много хорошего, но доброй ее не назовешь. В пустяках. Она хочет, чтобы за нею ухаживали, и никогда не уступит ни одной из своих женских привилегий. Сцена в гостях: Вадим с Лисой сидят рядом на диване; ближе к полуночи принесли бутерброды; стол далеко, надо к нему подойти, потому что угощение, разумеется, а ля фуршет. Другим ребятам их женщины — жены, невесты, любовницы, просто знакомые — и бутерброд сунут, и рюмку нальют. Лиса сидит, ждет, когда Вадим за нею поухаживает. И он ухаживает, ему нравится за нею ухаживать, но иногда хочется принять рюмку и из ее рук. Он несколько раз делал опыты: в критический момент встревал в какой-нибудь длинный разговор, не обращая внимания на стол. В конце концов Лиса встанет — она никогда его не просит, просто подождет-подождет и встанет, — нальет только себе, бутерброд возьмет только себе. Принципиально, по-видимому. Однажды сказала, что не хочет стать поварихой и официанткой в одном лице. Потому, должно быть, и у Вадима — а ведь множество раз бывала у него — ни разу не подошла к плите. Чехол сшить для лыж — ну женское же дело! — так и не сшила. Тоже принцип: каждый должен обслуживать себя сам. Равноправие.

Весной решалось, пошлют ее работу на конкурс студенческих работ или нет. Встретились как раз вечером того дня, когда все должно было выясниться. «Ну как?» — спросил он еще издали. «Что — как? Я телепатию не проходила!» Хотя ясно было, что — «как?»: как с работой, взяли или нет? «Приняли работу?» — переспросил Вадим, уже раздражаясь. «Ну зачем спрашивать! Вечно ты не о том спрашиваешь! А о том, о чем нужно, — не спрашиваешь!» Постепенно все-таки всплыло, что работу не взяли. Но спрашивать об этом прямо было нельзя, потому что это все равно что посыпать солью свежую рану. А как узнать, не спрашивая, что этот вопрос — соль на рану? Разве что и впрямь телепатически. А о чем нужно было тогда спросить — этого Вадим не узнал никогда. Попытался выяснить, но Лиса отрезала с презрением: «Сам должен понимать!» Вот так и объяснились.

Сейчас в воспоминаниях эти случаи казались обиднее, чем на самом деле. Да, и бутерброд не подала, и про конкурс объяснились неудачно, но тогда Вадим обиделся гораздо меньше. Потому что обида смягчалась улыбкой Лисы, интонацией — да просто тем, что она рядом. Она рядом — и Вадим пребывал в восторженном состоянии. Она рядом! До Лисы у Вадима были и другие, успел появиться не такой уж большой, но все же опыт. Так вот, самые страстные объятия других женщин — хотя и сейчас в воспоминаниях он только благодарен тем, милым, другим — не приводили в такое упоенное состояние, как легкое прикосновение Лисы — в кино, за столом. А летящие в танце волосы, а изгиб руки, которую она подносит к виску, когда волнуется, а губы, чуточку слишком выпуклые, чуточку слишком земные на одухотворенном лице. На правой груди у нее родинка, на правой брови шрам — упала на катке.

Да и бывали же у них счастливые минуты согласия, понимания с полуслова или вовсе без слов, когда нереальными, невозможными казались все бесконечные мелочные распри. В автобусе положить руку на талию за миг до резкого торможения, остановить еще не начавшееся падение — и в ответ взгляд, означающий: «Как бы я могла жить без твоей крепкой руки!» Ну разве они не созданы для совершенного понимания друг друга, для единства?! Но в следующий раз в такой же ситуации вместо понимающего взгляда можно получить слова: «Что я, фарфоровая, что ли?»

И теперь обиды стали обиднее, разрослись. Неподанный бутерброд?.. Нет, вещи поважнее! Если бы она любила по-настоящему, не нужно было бы ничего скрывать. Ну, шпалы — чистая спекуляция, правильно, — но могла бы понять, пожалеть! Сказать одно: «Что бы ты ни сделал, ты всегда самый лучший. Ты всегда мой единственный!»

Если бы Вадим что-нибудь узнал про нее, разве не понял бы, не простил? Что угодно простил бы, лишь бы была она.

…Вадим и не заметил, как задремал. А когда снова посмотрел вокруг осмысленно, было совсем светло. Половина четвертого, ранний июльский рассвет. Вадим зашел в дом, умылся, разбудил дядю Сашу, который сегодня спал первую половину ночи, но сам ложиться не стал. Сделал пару кругов по гаражу, заглянул к Гайде, которая встретила его мирно, потому что щенки заползли в конуру и были, таким образом, вне опасности. Вадим отпустил Гайду, дал ей побегать, а потом немного покатал. Боя для этого пришлось изгнать, потому что вдвоем они не умещались на тряпке, и обиженный Бой бежал сбоку и лаял, а гордая Гайда смотрела вперед и не обращала на него ни малейшего внимания.

За гаражом метрах в трехстах от второго домика вдруг поднялся столб дыма. Что-то подожгли. Доехать туда было невозможно, разве что на вездеходе, но Вадиму стало интересно, и он сходил пешком. Горели какие-то мешки. Вадим отбросил в сторону несколько штук, еще не охваченных огнем, вспорол — табак.

Свалка понемногу продолжала действовать, и вот кто-то выбросил табак. Целый грузовик, не меньше. Табак Вадиму не был нужен, и он брать не стал. Но, когда вернулся, рассказал дяде Саше. Тот сразу разволновался.

— Мешками? Рассыпной?

Вадим подтвердил.

— Слушай, это же бесценная вещь! Тлю морить, понял? В этом году этой тли — пропасть. А табак, он лучше всякой химии. Развести водой, настоять. Я сейчас запасу. Подбрось сколько можешь, а?

Они заперли дом, дядя Саша уселся на переднее сиденье прямо на собачью тряпку, и Вадим подбросил. Помогать дяде Саше таскать он не стал: тому нужно, пусть сам и таскает. Дядя Саша сходил четыре раза, в каждый заход притаскивал но мешку.

— Килограмм по двадцать в мешке, понял? Мне теперь на несколько лет.

Один мешок Вадим забраковал:

— Сыпется из него. Обсыпешь мне весь багажник.

Остальные погрузил и с добычей вернулся обратно. Дядя Саша торжествовал:

— Шестьдесят кило, и все бесплатно, а? Теперь тле конец пришел, понял? Слушай, уж сделай доброе дело до конца: добрось до дому, а то куда я с ними потом?

Дядя Саша жил в трех остановках, на машине это ничего не составляло.

Вадим делал успехи не по дням, а по часам. На обратном пути встретил желтую «Волгу» ГАИ и до того обнахалился — на перекрестке дело было, — что, видя, что та, хотя и приближается слева, но останавливаться явно не собирается, мигнул фарами: «Я справа, пропусти!» И проехал первым, а «Волга» притормозила, утерлась.

— Ты даешь, — только и сказал дядя Саша.

Когда вернулись, было уже шесть часов. Машины выезжали одна за другой. Дядя Саша сел в будку, окинул окрестности бдительным оком — словно и не отлучался, словно был все время на страже. А Вадим поехал в обход — просто так, для своего удовольствия.

Ровно в четверть девятого он затормозил у подъезда Иры. Улицы уже наполнились машинами и спешащим утренним народом, но Вадиму было нипочем. Ира вышла секунда в секунду.

— Здравствуй, Вадик. Ну как ночь? Наверное, ужасно неприятно ночью дежурить, да? Мы дежурили в институте на практике, мне так не нравилось! Ты завтракал? Я тут захватила банку болгарских грибов. На, в магазине не достанешь.

Вадим изумился:

— Ты чего? Зачем мне грибы?

— Очень вкусно! Ты только попробуй! Поехали, да? Ой, знаешь, мне так нравится сидеть пассажиркой. А то как уставишься в дорогу, так и не можешь глаз оторвать. Как привязанная. Я сегодня с утра на приеме, а вызовов будет мало, потому что эпидемии нет, а хроники летом отдыхают. Так я освобожусь часа в четыре. Хочешь, поедем куда-нибудь купаться?

— Давай.

— Лучше всего в Солнечное: там не очень далеко идти — и уже глубоко. Дно хорошее, без камней. И наша дача недалеко. Только, если ты не захочешь, мы на дачу не поедем. Я как сделаю вызовы, так тебе позвоню.

— Ладно.

— Или хочешь так: ты меня отвези в поликлинику, а потом подъезжай к двум часам. Объедем вызовы — и сразу за город.

— ГАИ меня в конце концов прихватит.

— Надо рисковать. Знаешь, я ужасно люблю рисковать! Да и риска нет никакого. Я уж больше месяца езжу, и ни разу меня не остановили. Если только не нарушать. А ты не нарушай, ладно?

— Ладно.

— Тогда поворачивай на Либкнехта к поликлинике. Ой, ты знаешь, я так рада, что ты согласился. А то у нас два хирурга, они старые шоферы, так вечно просят: «Дай, Ирочка, на вызов съездить, пока ты принимаешь». Я говорю: «У вас же доверенности нет!» А они: «Ничего, мы аккуратно». А сами по мензурке спирта обязательно хватят. Я же отказывать не умею, но совсем это мне не нравится.

— У них хоть права.

— Ерунда! Ты, Вадик, водишь в тысячу раз лучше их.

Около поликлиники она сказала:

— Вон идет один.

Выглянула:

— Здравствуйте, Иван Максимович!

И тут же прижалась к Вадиму, поцеловала прямо в губы.

— До двух, да?

— Ага. Ну, теперь твой Иван Максимович разнесет новость.

— И пусть! Пусть видит, что ему здесь больше не отколется.

Вадим подъехал к дому без двадцати. Сашка как раз отпирал своего «Москвича». Значит, он все еще без утреннего ученика. Увидев Вадима, присвистнул:

— Ого! А говорил, что просто так учишься. Болтал про это — самоутверждение! На такой тачке ты утвердишься!

Вадим не стал вдаваться в объяснения.

— Сашка, срочно нужны права. Во так! Можно пристать к готовой группе, которая уже на выданье?

Сашка почесал нос.

— Через месяц у меня сдает летняя группа.

— Ну!

— Дело такое: списки уже в ГАИ.

— Секретарша ошиблась, фамилия нечаянно выпала!

— Есть у меня там один знакомый. Но — сам понимаешь.

— Естественно.

— Маленький человек, но сам знаешь, всё зависит от делопроизводителя. Будешь в списке — сдашь.

— Я же не отказываюсь.

— Просто объясняю ситуацию. Правило новое: только через курсы сдавать, — значит, и смотрят строже. Так что — сам понимаешь.

— Сказал же: согласен!

— Я еще ни разу не просил, чтобы вносить в списки, так что еще сам не знаю. А вдруг и целую бумагу — понимаешь?

— Идет.

— Словом, поговорю. А может и вовсе отказать. Правило новое, вот в чем беда. Вдруг его проверяют? Ну, в общем, если что, ты согласен.

— Согласен!

Сашка похлопал по капоту.

— Хороша. Я для себя эту же модель хочу. Только еще не знаю, когда смогу. А ты быстро!

Вадиму приятно было Сашкино одобрение — специалист как-никак. Хотелось солидно поговорить о мощности двигателя, об электронном зажигании. Но Сашка мог задать щекотливые вопросы, и потому Вадим не стал больше задерживаться — помахал рукой и поспешно взбежал наверх.

12

Дома Вадим поел и сразу лег спать — все же на дежурстве он, против обыкновения, едва подремал, — и когда после завтрака кровь отлила к желудку, разомкнуть глаза стало невозможно. Сквозь сон он слышал, как звонил телефон, но даже не пошевелился. Телефон позвонил-позвонил и перестал.

Потом телефон позвонил снова, и вовремя: оказалось, что уже четверть второго, скоро ехать за Ирой.

Звонила Лиса.

— Ну наконец-то! Где тебя носило?

— Спал.

— Приятно слышать, что у тебя такой здоровый сон. Значит, совесть чистая. Слушай, Волчок, приходи вечером. Мама в гости уходит.

Ах ты черт!

— Ах ты черт! Я как назло занят. Не могла вчера зайти и сказать!

— Ну, Волчок! А ты освободись. Пошли к черту дела.

Лиса редко так уговаривала. Значит, правда хотела мириться. Значит, правда хотела видеть. А освободиться так просто. Что-нибудь соврать Ире: срочно вызвал научный руководитель, шеф, как теперь с гордостью говорят молодые ученые, — завтра он улетает в Рим, отложить встречу никак нельзя. Она станет восхищаться еще больше.

Вечером будет с нею! Ничего другого не нужно в жизни. Абсолютное благо!

«Как ты хочешь. Все — как ты хочешь».

Но что-то помешало сразу восторженно согласиться. Ставшая привычной за последние дни настороженность: ведь Лиса могла узнать про шпалы, устроить сцену…

Времени раздумывать не было — ну, может, секунда или две. И в этом немыслимом цейтноте первый раз мелькнула осознанная мысль: а хочет ли он мириться с Лисой? Стоит ли мириться ради хрупкого мира, когда она всегда может узнать, облить презрением?

Наверное, если бы Вадим спокойно обдумывал эту проблему, — рассчитывал треугольник, как любят выражаться в таких ситуациях на матмехе, — ему пришло бы на ум множество доводов за и против, но сейчас сработала реакция, мгновенная реакция слаломиста, когда сигнал внезапной опасности от глаз поступает сразу к ногам, рукам, туловищу, минуя сознание, и лыжник понимает, что объехал неожиданную яму уже после того, как яма осталась позади. Кстати, такая же реакция у автогонщика.

— Нет, ты знаешь, ну никак не могу. Я должен вечером встретиться с человеком, который может привезти «каберы». Ночью он уезжает.

— Ну как хочешь. — Голос Лисы сразу потускнел. — Звони когда-нибудь.

И повесила трубку, не дожидаясь заверений, что он позвонит обязательно, позвонит скоро, буквально завтра.

Теперь, когда в трубке слышались гудки, Вадиму стало горько, как никогда в жизни. «Ну, Волчок, пошли к черту дела!» — Лиса редко говорила таким голосом, и этот голос обещал минуты нежности и совершенного понимания, какие для Вадима возможны только с нею. И он своими руками!..

И тут же Вадим рассердился на себя. Правильно сделал. Правильно! Почему она дарит только редкие счастливые минуты, которые нужно ловить, ценить, ждать неделями?! Почему она не может быть нежной всегда?! Он должен быть каждую минуту уверен в ее понимании, сочувствии, нежности, а иначе — что толку в такой любви?!

Да и возможны ли для них теперь такие минуты? Ведь всегда при нем все его гаражные дела, всегда он должен опасаться, что сорвется неосторожное слово. Можно ли сочетать любовь с настороженностью, с непрерывным самоконтролем?

Ровно в два часа он подъехал к поликлинике. Ира вышла сразу.

— Какой ты точный, просто замечательно! А то сейчас все опаздывают и даже не извиняются. У меня всего пять вызовов, три повторных, мы сделаем за час. А потом пообедаем. Ты обедал?

— Нет.

— Знаешь, Вадик, давай пообедаем в «Околице» или «Заставе» — я всегда путаю. Такой ресторан на Приморском шоссе у выезда. Ты не пугайся, я самостоятельная женщина и плачу за себя.

Вадим обиделся:

— У меня есть деньги.

— Ну и пусть. Я ужасно не люблю женщин, которые считают, что за них везде надо платить. Какие-то содержанки.

Вадим захватил книгу, чтобы читать в ожидании Иры, но прочитать удалось мало: она нигде не задерживалась дольше десяти минут. Когда она спустилась после пятого вызова, он хотел уступить ей руль, по Ира замахала руками:

— Ты рули все время, ладно?

— Мы доездимся. Через весь же город. И на Приморском полно ГАИ.

— Ничего. Папа оперировал гаишного полковника, они теперь друзья. Он устроит, тебе разрешат сдать сразу. Я скажу, нам надо ехать на Юг. Ой, слушай, Вадик, давай и правда поедем в августе. У меня отпуск.

— Зато у меня нет.

— Ты про гараж? Да ну его! Мы проживем без твоего гаража.

— Посмотрим. И без прав точно нельзя ехать.

— Ты сдашь, я тебе клянусь! Он такой милый человек. И он сразу увидит, что тут никакого блата, что ты водишь как профессионал.

По этому же шоссе Вадим недавно ехал с Лисой. Не на машине, конечно, на автобусе. Лиса на автобусе любила больше, чем на электричке. И тоже в Солнечное — как все повторяется! На Лису снизошло нежное настроение, она сидела, положив голову на плечо Вадиму, была влюблена и покорна.

«Мои родные места. — Лиса не смотрела вокруг, наоборот, закрыла глаза, точно видела внутренним взором гораздо глубже, видела картину более настоящую, чем та, что разворачивалась перед автобусом. — Новая деревня. Ни на какой Невский не променяю. Тут двухэтажные домики стояли, очень уютные. Желтые. А во дворе зимой ледяная гора — в два этажа, честное слово. Знаешь, как хорошо ребятенкам! Все время на улице. В ЦПКО бегали и на Серафимовское кладбище. У меня тетка веровала, меня с собой брала, я пела в церковном хоре. Бабы умилялись! А что, я знала все службы. И так красиво. Батюшка куда красивей, чем какой-нибудь Герман в театре. Чаще всего пела на похоронах, и покойников не боялась, ну нисколько! Наоборот, такими красивыми казались, умиротворенными. Старше стала — и боюсь. Вообще-то ужасно любила бегать, а из церкви с теткой шли медленно, и самой нравилось, что я такая чинная, и казалось, все на меня смотрят».

И словно нарочно, чтобы нарушить нарисованную Лисой мирную картину, мимо автобуса, стреляя выхлопами, пронеслась спортивная «Волга» с номерами на боках. Вадим оживился: «Слушай, Лиса, пойдем на гонки в воскресенье, — Невское кольцо!» — «Я не люблю. Глупое занятие. Особенно по кольцу. Помнишь, у Ремарка: гонятся целые сутки, чтобы из Брешии примчаться обратно в Брешию. Нет, правда, Волчок, глупо». — «Ничего не понимает твой Ремарк», — буркнул Вадим. Идти одному? Вот это действительно глупо. Могла бы и притвориться. На гонках почти все с бабами, так неужели всем этим бабам интересно? Но идут…

— Слушай, Ира, пойдем с тобой на автогонки?

— Пойдем! Я не была, но, наверное, ужасно интересно. Только страшно. Я себе даже представить не могу, как они могут. Вот ты, наверное, мог бы. Только я бы ужасно за тебя боялась.

Вадим невольно чуть прибавил газу. На заднем стекле Ириной машины красовалась цифра 70 в круге, как и полагается новичкам. Вадим благоразумно держал 65: и чтобы у ГАИ не возникло повода искать с ним знакомства, и все же учитывая ничтожный собственный стаж. Его обгоняли даже «Запорожцы», но Вадим не поддавался, сдерживал азарт. Теперь же стрелка переползла за 75. По хорошему шоссе и 75 не кажется скоростью, но скоро благоразумие победило — тем более у въезда в Лахту пост ГАИ, — и Вадим вернулся к 65. Но осталось волнующее ощущение, что он хозяин скорости, что под капотом дремлют силы — и они в его власти, — которые могут понести и в два раза быстрее. Он еще свое возьмет!

Мимо ГАИ проехали чинно, — Вадим все же немного волновался, но никто и не взглянул в их сторону.

Как всегда, когда был в хорошем настроении, Вадим стал напевать.

— Из тебя, Вадик, и летчик бы получился, — сказала Ира.

— С чего ты взяла? — грубовато спросил Вадим, пораженный столь высоким и совершенно беспричинным признанием своих достоинств.

— Ты же сам поешь: «Все выше, и выше, и выше».

— А-а. Нет, не то. У нас гимн матмеха на эту музыку:

Мы соль земли, мы украшенье мира,

Мы полубоги — это постулат.

Пускай о нас бряцает громче лира,

Литавры медные пускай звенят.

Во как! И припев, тебя смутивший:

Все дальше, и дальше, и дальше

Другие от нас отстают.

И физики, младшие братья,

Нам громкую славу поют.

Этим припевом он всегда дразнил Лису, а та говорила: «Обыкновенная мания величия. Потому что сами знаете, математики несчастные, что на самом деле вы абстракция, пустота, нули, а физика — та самая единица, которая делает нули числом»…

— Ой, правда, — сказала Ира, — сейчас без математики никуда. Все математизируется. И биология, и медицина. А я в математике ну совершенно не понимаю, как в китайском. Мне это так вредит. Говорят, без математики в аспирантуре нечего делать.

— Знаю я вашу математику. Статистическая обработка, достоверность, квадратичное отклонение. Это делается за пять минут.

— Ой, Вадик, в случае чего ты мне поможешь, правда?

— Конечно, чего там, смешно говорить.

Такую-то математику он сделает хоть в бреду. А настоящую? Давно он не работал. Мысли все время о другом: суета, суета. Неужели наворожила Лиса со своими фантазиями? «Служенье муз не терпит суеты…» О Урания! Ничего, он соберется, он докажет! Ну, не гений, не всем же быть гениями. На рядовую кандидатскую его хватит во всяком случае. А Ира провозгласит и гением…

…Тогда в автобус в Ольгине села компания в стройотрядовских куртках. С ними была гитара, на которой они сразу начали бренчать. И довольно бездарно. Старуха, которая сидела через проход от Вадима с Лисой, проворчала: «И нигде покою нету. Если молодой, так обязательно или студент, или хулиган. Или студент, или хулиган». Все засмеялись, а Лиса повернулась к компании и властно сказала: «Ну вы, мальчики, с таким треньканьем вы и в хулиганы не тянете, не то что в студенты. Дайте сюда». Те покорились. Лисе вообще покорялись все незнакомые мужчины от пятнадцати до семидесяти пяти. Она встала в проходе спиной к шоферской кабине и запела:

Телепатия, ух, телепатия!

У меня к тебе антипатия!..

И даже кондукторша не возражала, и даже старушка, наверняка не знавшая, что такое телепатия, кивала в такт! А компания была сражена на месте и, когда доехали до Солнечного, дружно повалила из автобуса вслед за Лисой. Ну и за Вадимом, поскольку он шел с нею рядом.

Сперва там, в автобусе, он гордился успехом Лисы. По теперь эскорт восторженных мальчишек — второкурсники, не старше — стал раздражать. Но Лиса победоносно шла во главе, наигрывая что-то маршеобразное, поэтому отшить компанию было невозможно…

И вот они подъехали к тому же пляжу вдвоем с Ирой. Вадим зарулил в свободное пространство между двумя «Жигулями» первого выпуска; их с Ирой машина смотрелась между ними, как дирижер во фраке между двумя подносчиками пюпитров.

На пляже возникла было некоторая заминка: как быть с ключами? Вдруг кто-нибудь проследит, украдет, угонит? Не купаться же по очереди! За свою одежду Вадим никогда не боялся, но тут совсем другое дело: богатому, как известно, не спится.

Однако Ира разрешила задачу просто: пока расстилала одеяло, незаметно выкопала яму в песке, бросила туда кошелек с ключами и закопала.

— А потом сами откопаем клад! Интересно, правда?

Плавала Ира, как оказалось, довольно плохо. Держалась на воде, но почти не двигалась. Вадим поплескался рядом, а потом поплыл один, чтобы размяться как следует. Когда вернулся, Ира сказала:

— Ой, ты, наверное, мастер спорта!

Вадим брал скорее силой, чем стилем, и сам это знал, поэтому похвала показалась чрезмерной, и он буркнул:

— Таких мастеров и к бассейну не подпускают.

Лиса плавала хорошо и вечно пыталась догонять Вадима. Он все же уплывал от нее, но это давалось с трудом, так что минут за двадцать такого купания он выдыхался. В тот последний приезд он предоставил ей гонять мальчишек, раз уж нельзя было от них отделаться. Те оказались вовсе никудышными пловцами, и это еще усилило их восхищение. Самый длинноволосый хлопнул Вадима по спине и сказал с неприятной фамильярностью: «Старик, какая женщина! Завидую от души!» А кто он такой, чтобы завидовать? Только когда собрались обратно, Лиса догадалась их прогнать: «Все, мальчики, спектакль окончен, бисов не будет!» И все же поездка была испорчена…

Ну если она его любит, зачем ей дешевые триумфы у мальчишек?

А ведь любит.

Вспомнилось с кинжальной болью. На дне рождения Вадима Лиса тоже пела. И гораздо лучше, чем в автобусе (если только это возможно). И спела, глядя прямо в глаза Вадиму:

Про птичьи разговоры,

Про синие просторы,

Про смелых и больших людей!

Это Вадим был смелым и большим. Как раз тогда он носился с идеей математической модели всемирного языка и, распуская хвост перед Лисой, говорил об этой модели больше и категоричнее, чем пристало осторожному в прогнозах профессионалу-математику. Важно рассуждал о недостатках эсперанто и интерлингвы, о достоинствах своей модели, так что можно было подумать, что он в ближайшие пять лет осчастливит человечество универсальной грамматикой. Конечно, все это было наивно и нахально, но сейчас Вадим вспоминал о прошлой своей наивности и нахальности без стыда — наоборот, с удовольствием. Так уж испокон веку заведено, что перед любимыми мы стараемся выглядеть значительнее, талантливее, и жалок тот, кто неспособен увлечься и слегка приврать на свой счет в увлечении. А главное, ведь он и сам тогда верил, и не зря: ведь открывалась тогда  ф о р т о ч к а  в  н е б е, довольно часто открывалась!.. Теперь Вадим все осознал: и масштабы проблемы, и свои возможности, две-три задачи из той мечтаемой универсальной модели вошли в диссертацию, но он не стал счастливее от наступившего трезвого осознания и ценные идеи стали являться гораздо реже — заело  ф о р т о ч к у… Зато появляются то и дело конструктивные идеи — купить машину шпунта за четвертной и настелить из этого шпунта два пола по полтиннику:

Кто весел, тот смеется,

Кто хочет, тот добьется,

Кто ищет, тот всегда найдет!

Вот и нашел, что хотел.

А Лиса все еще верит в него. Или уже в прошлом: верила?!

Вадим лежал рядом с Ирой. На ней был такой купальник, который захлестывался петлей за шею, оставляя неразделенным все пространство спины. Вадиму захотелось дотронуться. Он протянул руку, провел пальцем под лопаткой, потом вдоль позвоночника.

— Так я ничего не чувствую! — требовательно сказала Ира.

Вадим сильнее надавил пальцем.

— А теперь?

— Теперь хорошо.

— Давай я буду писать буквы, а ты станешь читать — спиной.

— Ой, как интересно! А спиной можно читать?

— Попробуешь.

Он начертил букву «л». Легкую букву.

— «Л», — с интересом и ожиданием сказала Ира.

Потом «и».

— «И», — уже немного разочарованно.

«Р».

— Ой, я путаюсь: где верх, где низ? Спиной не сообразить.

— А ты сложи, что получается.

— Правда! Не может же здесь быть мягкий знак. ЛИР. Лирика какая-то, да?

«А».

— Обожди. «Д»? Нет, не подходит. «А»! ЛИРА! А почему лира?

— Ну так. Ты будешь Лирой. Ира — Лира. И внешнее сходство: у лиры внизу широкое, потом сужается, вроде талии, и снова в стороны.

— Это со всеми женщинами сходство.

— А с тобой особенно. Короче, не протестовать: Лира — точка.

Рисовать буквы на голой Ириной спине доставляло особенное удовольствие. И не только потому, что приятно дотрагиваться до молодой загорелой кожи. Именно буквы рисовать, потому что было ощущение, что буквы отпечатываются где-то в Ире, что перед ним tabula rasa, как говорили древние. И не всегда ли мужчина хотел отпечатать в женщине дорогие ему письмена? И не слишком ли часто встречается такая степень независимости, степень отталкивания, когда невозможно приложить свою печать?

Они и не заметили, как подкралась тяжелая сизая туча. Вокруг стали поспешно собираться, поднялась суета. Ира посмотрела на небо и тоже засуетилась, и хотя Вадим не боялся гроз, наоборот — любил, он тоже стал помогать быстро собираться — трудно устоять против стремления бежать, охватившего всех вокруг. Они уже и одеяло сложили, когда вспомнили про зарытый клад. Несколько шагов в сторону — и поиски сделались бы практически безнадежными.

— Стой! Отпечаток одеяла еще виден. Под левым передним углом к морю.

Откопали, нашли! А если бы нет? Страшно подумать, сколько осложнений.

Первые капли упали на них еще на пляже, а к машине они подбежали уже мокрые насквозь. Зря одевались. Лучше бы бежали так, а одевались бы внутри.

— Ничего, сейчас включим на всю мощность отопление. — Ира дрожала так, что было видно на глаз. — Голая я бы не замерзла, самое противное, когда липнет к телу. Ну, Вадик, поедем на дачу?

Вадиму не хотелось. Он бы не мог объяснить почему. Во всяком случае, не потому, что испытывал стеснение перед возможной встречей с папой — профессором и генералом. Может быть, потому, что дача под дождем выглядит так же уныло, как собака.

— Знаешь, лучше в другой раз, когда будет солнце.

— Тогда скорей домой. — Ира ничуть не обиделась. — Сварю кофе. Горячую ванну, чтобы не простудиться.

Вадим фыркнул.

— Да-да! Горячую ванну я тебе пропишу как врач. С хвойным экстрактом.

К ним в окно застучали — робко и вместе с тем нетерпеливо. Вадим чуть приспустил стекло.

— Ребята, вы в город? Довезите, а? Ребенок промок весь, а тут автобус неизвестно когда.

Молодая женщина с малышом лет двух. Сзади маячил мужчина.

Вадим не стал оглядываться на Иру, хоть она и хозяйка.

— Садитесь.

Повернулся, отпер заднюю дверцу. Женщина скользнула в машину естественно, как ящерица, мужчина влез неловко, весь в стеснении.

— Спасибо! А то у него за полгода уже два раза воспаление.

Ира сразу приняла в ребенке участие:

— А вы разденьте. У нас тепло, разденьте совсем.

Вадиму пришлось еще раз вылезти: поставить дворники, предусмотрительно снятые на время отсутствия. Вода падала почти без прослойки воздуха. Когда он поспешно нырнул назад, Ира потребовала:

— Сними рубашку!

— Да ну.

— Сними! Мало того, что в компрессе, так еще натечет, будешь на мокром сидеть.

— Слушайтесь, когда жена говорит, — сказала пассажирка.

Черт побери! Менее всего Вадим переносил подобные увещевания.

— Семейная жизнь хороша тогда, когда в нее не вмешиваются посторонние, — сказал он резко.

Наступило неловкое молчание. Утихни немного погода, пассажиры, наверное, вышли бы. Но дождь лил слишком бешено.

Вадим осторожно вывел машину на шоссе. Асфальт был покрыт слоем воды сантиметров в пять, и от колес расходились следы, как от катеров. Вадим держал скорость километров сорок.

— Я бы вообще не решилась ехать, переждала бы, — сказала Ира.

Чувствовалось, она специально обдумывала, что сказать, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Да, хорошо, когда мужчина уверен за рулем, — заискивающе вступила пассажирка. — И вообще хорошо, когда машина. Я твержу моему: давай копить! А то летят деньги неизвестно куда: мы в гости, к нам гости — и всё с подарками, цветами!

Голос ее приобрел привычные сварливые интонации, видно иначе она просто не могла говорить о муже.

После Сестрорецка дождь ослабел. Вода сошла с шоссе, колеса уже не поднимали буруны. Шоферы осмелели, несколько машин обогнали Вадима. Но на этот раз он смотрел вслед обгонявшим презрительно: идиоты!

И порок был наказан — незамедлительно и очень наглядно: только что обогнавший Вадима «Москвич» — прекрасный новенький зеленый «Москвич» последней модели с утопленными ручками! — резко вильнул, его повело юзом, развернуло на все 360° и врезало в дерево!

Не дотрагиваясь до тормоза — самое скверное дело тормозить на мокрой дороге, — Вадим сбросил газ, потом притормозил двигателем и изящно причалил к обочине в пяти метрах от неудачника. Подошел.

Мужчина за рулем — лицо знакомое, не из гаража ли? — сидел ошарашенный. Его спутница рыдала.

— Ну что, все целы?

Мужчина словно очнулся.

— Вадим! Во здорово! Ты откуда? На своей?

По имени знает.

— Что с нею? — Вадим кивнул на женщину.

— Нервы. А так цела. Ремни!

Вадим обошел машину. Крыло, правая фара, бампер, капот сильно вмят спереди. Дверца сама открылась.

Мужчина засуетился. Его охватила лихорадочная жажда деятельности. Он обежал несколько раз вокруг машины, постучал по колесам, потрогал все дверцы. Потом полез в капот. Радиатор тек безнадежно.

— Да-а. Доедешь на буксире.

— Дотащишь, а?

— Ты что! Я тебе не тягач. Новенькая машина, стану я мотор рвать.

Мужчина зашептал лихорадочно:

— Вадим, я же не даром. Четвертной, а?

— Брось. Говорю, не буду рвать мотор. Ездок! Кто ж на мокром виляет?

— Выбоину, понимаешь, заметил. Выбоину. Думал объехать.

— Не надо думать, раз у тебя это плохо получается. Теперь сиди. Поймаешь грузовик.

Мужчина хватал за руку, повторял про четвертной, но Вадим грубо вырвался и ушел. Когда отъехали, объяснил почтительно внимавшим слушателям:

— Бывают же идиоты! Мог и перевернуться. Зачем машину иметь, если так водишь? Хороший был «москвичок», теперь пойдет по слесарям.

Ему было приятно, что он имеет право говорить с превосходством.

— А не дай бог, поедешь с таким! — вздохнула пассажирка. Ребенок спал у нее на коленях. — Ведь не только себя доверяешь, и маленького тоже. Хорошо, когда можно на мужа положиться — хоть с закрытыми глазами.

— Вадим настоящий ас, — сказала Ира.

Вадиму этот отзыв больше не казался чрезмерным. И казалось естественным, что его принимают за Ириного мужа.

Выяснилось, что пассажиры живут на улице Щорса, и Вадим подвез их к самому дому. Женщина завозилась с сумочкой.

— Бросьте, — сказал Вадим. — Я извозом не зарабатываю.

Выслушивая благодарности, Вадим с удивлением отметил про себя, что сегодня он дважды отказался от заработка. Ира воздействует: мягко и ласково тянет прочь из гаража.

— Я знала, что ты добрый, и так обрадовалась, что ты сразу их взял, — сказала Ира, когда они наконец остались одни. — Ужасно хорошо, что мы их довезли. Малыш не простудится. И приятно, когда к тебе испытывают хорошие чувства.

— Хорошие чувства они, надеюсь, тоже испытывают, но главным образом они испытывают нормальную здоровую зависть. Особенно она.

— Вадим, но почему же?

— О господи, так понятно: потому что ты моложе ее, но у тебя вот эта прекрасная тачка вызывающего ярко-красного цвета, а у нее нет, и неизвестно, будет ли. Странно, что ты удивляешься.

— А мне хочется думать о людях хорошо.

— Думай, кто тебе не дает.

Говоря это, Вадим непринужденно выехал из ряда на трамвайные пути, объехал длинный хвост машин, выстроившихся перед светофором; как раз вовремя включился зеленый, Вадим с ходу легко набрал скорость, обогнал несколько таксистов — а эти всегда норовят нахально выскочить вперед, оттереть частников, — вернулся в свой ряд, вовремя отвильнув от повернувшего с перекрестка трамвая, — ас! Он уже не просто вел, он испытывал удовольствие от точного маневра, очень сходное с тем, какое испытываешь, закладывая на горе крутой вираж.

Когда подъехали к Ириному парадному, она сказала:

— Ты поставь машину, а я пока что-нибудь приготовлю. И буду тебя ждать.

Эпилог:

ХВАЛА ЛЮБИМОЙ!

О ты, любящая без причины, любящая потому, что создана для любви, как мощная машина создана для стремительной езды по хорошей дороге. (В разных обстоятельствах жизни к нам приходят разные любимые: бывают натуры жертвенные, созданные для трудной жизни, бывают натуры, которым нужны блеск, слава. Точно так же для разбитого проселка создан вездеход, а на шоссе лучше пересесть в низкий лимузин на длинных рессорах.)

О ты, верная, отвергающая любые посулы, любые блага, предлагаемые тебе за измену! (Здесь кроме бескорыстия нежного любящего сердца действует и инстинкт самосохранения: посмотрите, как прекрасно выглядит частная машина, доверяющая свой руль только одному, хотя бы и скромному хозяину, который и мечтать не смеет о теплом гараже; и до чего доводят за несколько месяцев машины прокатные, — а ведь у них и гаражи, и снабжение запчастями, — доводят до того, что их теперь и вовсе не стало.)

О ты, расцветающая в крепких и нежных любящих руках! (Ибо дар любви дается не каждому, так же как не каждый рожден художником, снайпером, гонщиком, и горе женщине, нашедшей холодные дряблые руки, как горе машине, попавшей к бездарному шоферу.)

О ты, прекрасная, трижды прекрасная, тысячу раз прекрасная! Ибо в мире форм ничего нет прекраснее женского тела Венеры-Афродиты, вечной мечты всех художников. В широко раскрытых глазах мир огромен, как в ветровом стекле. Грудь совершенна, как капот «роллс-ройса», а под ней рука обладателя ощущает вечное биение нежного мотора — сердца. Линия живота мягкая и волнующая, как закругление дороги среди холмов. Бедра стройные, как рулевые колонки. Круглое колено, послушное, как рычаг передачи. Зрачок, чуткий, как стрелка спидометра.

О ты, отзывающаяся на ласку, как отзываются колеса на малейшее движение руля!

О ты!..

ПРИЛОЖЕНИЕ 1,

В КОТОРОМ ВАДИМУ ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕКРАСНОЕ ВИДЕНИЕ

Вадим сидел в будке, когда к воротам подкатил сверкающий новенький «жигуль». Голубой, как южное небо в солнечный день. Четыре фары, никелированные накладки по бортам. Тройка? Но что-то мешало признать в прекрасном госте тройку. Мощный бампер с тяжелыми резиновыми клыками-амортизаторами. Вадим наконец догадался: шестерка, новейшая модель!

Молодой, но толстый — нездорово толстый, какими становятся сильные люди, если ведут сидячую жизнь, — владелец шестерки подошел к будке:

— Слушай, парень, можно будет тут у вас припарковаться?

— Надолго?

— Не знаю. Пока с гаражом не разберусь.

— Десятка в месяц.

Вадим машинально отвечал на вопросы, а сам не сводил глаз с шестерки. Подошел Петрович, торчавший здесь с утра, — не то красил гараж, не то с кем-то пил. Обошел.

— Красавица. Сколько теперь берут?

— Восемь сто. С приемником.

— За что же, значит, надбавили? Бампер. Задние фонари.

— Двигатель мощнее. Восемьдесят сил.

Вадим вышел из будки, подошел. В машине сидела женщина. Молодая. Очень приятная. Должно быть, жена. Толстяк протирал замшей стекла. Чем еще ему привлечь такую женщину.

— Я бы не стал платить, — говорил Петрович. — Я бы вообще взял первую модель за пять с половиной. Все это игрушки: никель этот. Под ним только кузов станет быстрее ржаветь.

Вадим подумал, что он бы взял эту.

— Цвет красивый, — сказал он.

— Цвет тот, что надо, — сказал толстяк. — Цвет просто так не дается: сто рублей — законная цена. Дашь — и еще сам спасибо скажешь.

Вадиму понравилось слово «законная».

— Прямо сейчас поставишь?

— Да. Наездились сегодня, хватит.

— Давай вон туда. Между желтым «Запорожцем» и «Москвичом».

Толстяк заволновался:

— Так узко? Не поцарапать бы. Да и грязь.

— А ты на доски. Точно по колее лежат.

— Нет, туда не заехать. Тем более на доски.

И такой купил шестерку! Вадим посмотрел с презрением.

— Ну давай я закачу.

Женщина, опустив стекло, недоверчиво слушала разговор.

— А вы умеете? — Первый раз она раскрыла рот.

— Вон моя машина стоит.

Красный «жигуль» стоял около доски объявлений. Вадим скоро собирался ехать к Ире — по случаю воскресенья она не дежурила и ждала его с обедом, — а потом доскочить до «Юбилейного», взять билеты на баскетбол: приезжали американские юниоры. Ира никогда не была на баскетболе, но все равно ужасно обрадовалась.

Стоял красный «жигуль», но он померк рядом с пришельцем: и этот мощный бампер, залог безопасности, и лишние восемь сил под капотом, и сознание, что новейшая модель.

— Совсем такой же, как наш! — обрадовалась женщина.

— Неужели ты не видишь, Зоечка, что это тройка? Посмотри на бампер!

Не дожидаясь дальнейших приглашений, Вадим сел в шестерку. Приборная доска почти такая же. Слева двух кнопок не хватает, да лишняя лампочка над приемником. С первой же лавировки «жигуль» встал на доски, словно вкатился по рельсам.

— Всего и делов.

— Вот это мастер! — восхитилась женщина. — А тебе, Кролик, нужна улица в проспект шириной.

Кролик протянул смятый рубль, но Вадим засмеялся ему в лицо:

— Такой сервис бесплатно. Садитесь вдвоем, подброшу до автобуса.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2,

В КОТОРОМ ВАДИМУ ПРИХОДИТСЯ ПЕРЕЖИТЬ СТРАШНЫЙ МИГ

После «Юбилейного» Вадим возвращался в гараж вместе с Ирой: той обязательно захотелось посмотреть, подросли ли щенки.

Вадиму брать Иру не хотелось — начнется сюсюканье: «Ах, как выросли! Ты же их спас! Поцелуй меня!» Только что закончившийся обед состоял наполовину из поцелуев:

— Ну как салат? Не-ет, одного «чудесно» мало. За чудесный салат мог бы и поцеловать.

Дальше шел бульон с пирожками (за пирожки поцелуй отдельно), потом жареная печенка, ну а уж за бананы, доставшиеся Ире после часового стояния, поцелуи шли не меньше чем втройне!

Все это Вадима безмерно раздражало: он не терпел смешанных жанров. Уж как он любил Лису, но никогда, в самые безоблачные их дни (редкие, если вспомнить, но тем более), не приходило ему в голову целоваться за обедом, и ей, к счастью, тоже — жирными губами, как ни вытирай. Сидеть за столом, преломлять хлеб, как говорили раньше, и разговаривать, и смеяться, и просто быть вместе — нет, не требовалось никаких поцелуев, чтобы чувствовать удивительное единство двоих.

Обедать — так обедать, целоваться — так целоваться, но Ира этого не понимала. Она наклонялась, приходилось класть вилку, отодвигаться вместе со стулом, чтобы обнимающая полный Ирин стан рука не угодила в тарелку.

Постепенно Вадим надеялся внедрить в нее свои взгляды на время и место, но сразу он не решался. «Просто тебе больше не хочется меня целовать» — вот что она поймет, если сказать сразу. Он скрывал досаду, старался целовать добросовестно, и то Ира почувствовала и сказала:

— Какой-то ты не такой сегодня.

Вадим неудачно заикнулся, что просто раздражен неприятностями на работе, и сам был не рад: Ира всполошилась, стала тревожиться, расспрашивать — а что ей скажешь? Кое-как замял, резко подняв качество поцелуев.

И с облегчением вышел на улицу, поспешно завел. Один раз Ира потянулась к нему и в машине, но тут он объяснил довольно резко, к чему приводят поцелуи с шофером, — и она не обиделась, признала несвоевременность своего порыва:

— Конечно, я дура. А уж рядом с тобой забываю последний разум.

Но когда он выйдет из-за руля, Ира возьмет свое — тут и щенки сгодятся за повод, и птички, и солнце, и дождь. И что за страсть афишировать? Пока стояли в «Юбилейном» за билетами, это был целый номер! Очередь не сводила глаз. Вадиму выставленная на всеобщее обозрение нежность никогда не нравилась. Что-то в этом неискреннее, что-то вроде установки заявочного столба на золотоносном участке. Но тоже сразу не объяснишь. Поэтому Вадим ехал не торопясь — на баранке его руки чувствовали себя более на месте, чем на Ириной талии. Ехал, смотрел вперед — и увидел…

Ну, правда, сначала он увидел в ряду других машин на нелегальной стоянке у ворот новенький голубой «жигуль» — шестерку. Стоит! Глупо, что такому, как этот Кролик, досталась такая машина и такая жена…

А потом увидел Лису.

Лиса сидела в будке с дядей Сашей. И сразу захотелось ехать оставшиеся до ворот сто метров бесконечно долго. Растянуть секунды. Где ты, теория относительности?

Вот уже осталось десять метров. Мелькнула трусливая мысль: проскочить мимо, может быть, Лиса и не заметит, ведь она не ожидает увидеть его в машине. Если дядя Саша не продал.

Но это уж как-то слишком мелко: проехать мимо Лисы. Даже если неизбежно им расстаться, нужно сохранить остатки достоинства. Ведь если расстаться без подлости, тогда возможно когда-нибудь и примирение? Нет, не с Лисой.

Всё, думать больше некогда. Еще толкались и путались доводы «за» и «против», а Вадим уже затормозил, открыл дверцу, вышел.

— Привет.

Лиса навстречу из будки. Тихо сказала:

— Ну, поздравляю.

Чуть было глупо не ответил: «Спасибо».

— Ты чего? С чем?

— Все ясно… Я-то думала: что ему нужно для счастья? Думала: научный работник, сложная натура. А он прост, как мычание!.. Какая же ты тряпка, а еще мужик! Мужик сам добивается, а не гонится за приданым. Кречинский из гаража.

Лиса перевела взгляд куда-то за спину Вадима.

— А вы думаете, нашли бесценный клад?..

Вадим обернулся: Ира вышла из машины, стояла за спиной. Ревность ее, видать, одолела!

— Перестань, Лиса!.. А ты не слушай!

— Я больше не Лиса… Думаете, нашли бесценный клад? Его, оказывается, можно оценить с точностью до копейки. По прейскуранту автомагазина. Но, конечно, недешево…

За спиной разом протяжно загудело несколько машин: красный «жигуль» с распахнутыми дверцами стоял как раз в проеме ворот, не давал ни въехать, ни выехать.

— …Недешево. Уж не знаю, сколько там тысяч. Не каждой по карману.

Ира повернулась и, как от погони, бросилась в машину.

— Подожди!

Красный «жигуль» резко прыгнул назад, ударился в передок нетерпеливо гудевшего «Москвича», посыпались стекла, так же резко взял вперед, потом назад и вбок, развернулся и помчался к проспекту.

Из машин выскочили, закричали:

— Сумасшедшая баба!

— Номер запомни, номер!

— Нельзя их за руль, я всегда говорил!

— И себе задний свет снесла, и у человека передок разбила.

— Заплатит, куда денется!

— Чего мне в деньгах? Мне с утра ехать, а как теперь?!

Лиса обошла небольшую толпу, обступившую покалеченного «Москвича», и пошла по дороге к проспекту. Вадим догнал ее:

— Довольна?!

— Извини, не хотела тебе всю игру портить. Извини… Да ты пойди, повинись, скажи, бегает за тобой сумасшедшая, а ты не виноват. Горячая, значит, отходчивая — простит. Только за мной не иди.

— Да ты послушай! Просто подвез: попросила. Видишь же, она совсем не может.

— Не иди за мной. Ну пожалуйста.

Столько усталого презрения прозвучало в этом «пожалуйста», что Вадим понял: безнадежно. Остановился.

Он смотрел ей вслед. Ну вот, худшее он и совершил. Сделал выбор. Окончательный. А Лиса — Вадим вдруг уверился (и особенно больно стало от этой уверенности), что Лиса уходит прямо к Левке Мальцеву, потому что ей кажется, что его мансарда и на самом деле настоящий замок, что сам он настоящий благородный Дон Карлос, которому нужна преданная и понимающая подруга, — она не поймет, наивная непримиримая Лиса, что там в Замке все — игра, все — мираж, а настоящая реальная жизнь грубее и проще, настоящая реальная жизнь здесь, в гараже хотя бы… Но Лиса не поймет, обольщенная надеждой встречать вместе с Доном Карлосом у него на Башне все летние рассветы… Представил — и сразу стало душно и больно: от ревности!.. И все же — и все же Вадим не мог не сознавать даже сейчас, что в игре Дона Карлоса, в его затянувшемся детстве — твердая основа: собственное достоинство, уверенность в себе! Потому что надо быть очень уверенным в себе, чтобы оставаться самим собой, оставаться верным своим вкусам, пусть и смешным на трезвый взгляд, — а Вадим не уверен, Вадим не может, и потому вкусы у него такие же, как у всех вокруг.

Лиса шла по дороге. Смятение у ворот улеглось, поехали машины из гаража. Обгоняли Лису, останавливались, предлагали подвезти.

— Не за ту приняли! Я за «Москвич» не продаюсь! Я только за «Волгу», за самую новую, за самую черную!

Вадим стоял. Боль не проходила, она только как бы опускалась в глубину. А на поверхности уже рябили практические соображения.

Правильно он хотел сначала: нужно было проехать мимо. Ну пусть бы Лиса увидела, — хуже, чем сейчас, не было бы. Зато Ира бы не узнала. Благородство разыгралось не вовремя!

Идти к Ире? «Не каждой по карману» — самое плохое, что сказала Лиса. Ударила точно. Все-таки, наверное, Ира простит — но сколько потребуется клятв, поцелуев! Бр-р…

Вадим посмотрел в сторону гаража. На нелегальной стоянке голубел новенький «жигуль» — прекрасная шестерка!

Лучше бы Вадиму выгнать толстого Кролика и занять его место. И жена у Кролика симпатичная, лучше Иры. Как ее — Зина, Зоя? Попробовать? Времени осталось до сентября, когда придется уходить из гаража — учить студентов.

Обозвала Кречинским. В Замке тоже, когда узнают, переименуют в Кречинского. Ну да с Замком — все: не встречаться же там со счастливой Лисой! Теперь вот взять и стать окончательным Кречинским — назло!

И нужно ли это ему: катиться в старой колее — сооружать диссертацию, учить студентов? Ну защитится — так разве заработает столько, сколько здесь, хоть бы и со степенью!

Вадим ясно увидел свое будущее — возможный вариант: халтур хватает, он везде нарасхват, деньги во всех карманах — несчитанные. А за рюмкой вспоминаются смешные и прекрасные миражи юности: вечера в Замке, мучительная любовь, сокровенная его идея: «математическая модель грамматики всеобщего языка», — так, кажется?

На миг сделалось страшно: запросила пощады добиваемая душа.

Content

Долгие поиски

СИНЕКДОХА КОРОТКОХВОСТАЯ

ОТ «СТРЕЛЫ» ДО «СТРЕЛЫ»

НА ПРИЕМЕ

СЛЕСАРИ, СЛЕСАРИ, СЛЕСАРЯ…

КЛАССИЧЕСКОЕ ТРОЕБОРЬЕ

ЧТО ПОЧЕМ?