Дом моей судьбы

ДОРОЖНЫЕ БЕСЕДЫ

(Вместо предисловия)

И бури шумные природы,

И бури тайные страстей.

М. Лермонтов

Радио еще не успело разбудить вагоны, а обнаженный по пояс, с розоватой кожей мускулистого тела крепыш уже размахивает на морозе руками, прыгает, приседает, ходит по снегу на руках вниз головой… Легкий парок исходит от его круглого розовощекого лица. Увидев, что наблюдаю за ним в окно, парень делает знак: давай, мол, сюда! Через щели окна едва-едва проникает его кричащий голос с поговоркой: «Ясно море!»

— За мной, в лес! — И припускает вдоль железнодорожного полотна.

В ресторане он появился в гимнастерке, в военных брюках и в хромовых начищенных сапогах. За моим столом завтракали обычно толстый лектор в очках и две девушки. «Спортсмен» сидел за соседним столиком, с ним девушка в очках и два парня.

— Что такое любовь? — громко, так что слышно и нам, спросил жизнерадостный человек.

— Инстинкт и стихия жизни, — шутливо ответил один парень.

— Бессмертие души и тела! — добавил второй.

— Зачем вы над этим смеетесь? — обиженно вмешалась в разговор девушка в очках. — Вон поглядите в окно! На березе скворцы поют. Любовь — весна, радость, счастье…

Тут не утерпел, затряс головой наш очкастый лектор:

— Древнегреческий философ Платон разделил любовь на телесную и духовную. Одно дело — любовь юноши к девушке, другое — любовь к матери, отцу, родине, народу, мечте…

— Вы сказали каждый свое мнение? — поворачивал белокурую голову влево-вправо и улыбался «спортсмен».

— Да, конечно! — отвечали ему.

— Нет. — Лицо его посерьезнело. — Вы лишь повторили принципы, которыми пользовались философы. А что вы сами-то думаете о любви? В кого влюбляться? Сколько раз в жизни любить?

— Ну, это же непредсказуемая стихия! — возмущенно загалдели девушки. — Как можно такое спрашивать! В кого влюбляться… Душе не прикажешь!

— Значит, вы прощаете Дон Жуану его похождения? — строго глянул на них «спортсмен». — Он стремится к совершенству, ошибается и обречен на бесконечный выбор! Вы берете аморальность за образец?

Столы смолкли в замешательстве. Потом над ними заговорили неуверенно, перебивая друг друга вполголоса, не решаясь высказываться внятно.

— Что же вы смолкли? Хвалите дальше Дон Жуана! Его бесконечную любовь «к дальнему» идеалу.

За столами испуганно переглянулись.

— Да, да, можно любить бесплотного Христа, любить абстрактное существо либо свою фантазию, а можно любить и конкретного человека — обожествлять… Но не бывает в плоде граната так, чтобы не было ни одного зернышка червивого… Так, выходит — разлюбить?

— Да кто вы такой? — уязвленно зашумели за столами. — Откуда вы знаете, кому кого любить, сколько дней или лет?!

— Да, я знаю, ясно море! — громко смеялся «спортсмен». — А какие же у вас критерии любви?

— У каждого для себя свои!

— Что же это за критерии — для себя! Для других — другие? Ну, прошу вас, — он кивнул девушке в очках, — во сколько лет следует непременно выйти замуж?

Она скривила губы, усмехнулась, но промолчала.

— Простите, а к скольким годам обязательно иметь ребенка? — Он широко улыбался ей. — Или сколько иметь детей?

Она фыркнула, поджала губы. Не сдержалась и рассерженно выпалила:

— Столько, сколько муж заработает денег!

— Вот это ответ! — обрадованно закричал «спортсмен». — И какую же вы требуете плату за любовь?

Лицо девушки запылало румянцем смущения. Оба стола зашикали на «спортсмена», защищая девушку.

— Точную плату я не знаю, — она насмешливо глядела на «заводилу», — потребности безгранично растут…

— Великолепно! — Крепкие губы парня полыхали. — У вас нет точных критериев… А у кого их нет, у того не может быть принципов, ну а беспринципные люди безнравственны…

Сперва большие карие глаза девушки расширились от удивления, затем за стеклами очков веки быстро-быстро заморгали, на них стала скапливаться влага, наконец, слезы хлынули по щекам, и она, торопливо доставая платок из сумочки, выскочила из-за стола и убежала из салона.

— Ну вот, обидели милую девушку, — досадливо укоряли «спортсмена», лицо которого посерьезнело, хотя на нем и не было ни досады, ни раскаяния.

— Да, красивую обидели! — сухо произнес он. — Она комсомольский работник, значит, воспитатель… Простите, а можно ли кого-то воспитывать, не имея принципов? — Он обвел всех взглядом. Никто ему не ответил. — Ее слезы не от угрызения совести, не от страха, а от непомерной гордыни… Пускай она поплачет, ей ничего не значит… До шестнадцати лет закон и нравственность запрещают выходить замуж. Почему же красавица не знает, когда после шестнадцати не только можно любить, но и нужно соблюдать сроки исполнять долг любви…

— Долг! Критерии! Принципы! — разочарованно повторяли за столом. — Любовь все-таки чувство!

— Эх вы, нравоучители! — «Спортсмен» резко отодвинул от себя чашку и прочитал громко:

Дай раз еще любить! дай жаром вдохновенья

Согреться миг один, последний, и тогда

Пускай остынет пыл сердечный навсегда.

— Вы как старик! — засмеялись над ним.

— Я — старик? Да вы что! Я еще неженатый! А эти стихи принадлежат четырнадцатилетнему поэту! Он увлекся Сонечкой Сабуровой…

Желаешь ты опять привлечь меня к себе?..

Забудь любовь мою! Покорна будь судьбе!

Кляни мой взор, кляни моих восторгов сладость!..

Забудь!.. пускай другой твою украсит младость!..

— Кто такая Сонечка Сабурова? — удивился я. — Кто этот поэт?

— Да вы что! Ираклия Андроникова не читали?! Он указал адресат лермонтовского стихотворения «К гению». Ясно море! Могу сейчас вам принести том с доказательствами! Лермонтов собственноручно пометил в скобках: «Напоминание о том, что было в ефремовской деревне в 1827 году — где я во второй раз полюбил — и поныне люблю».

— Во второй раз? Да во сколько же лет у него была первая любовь?

— Первая — в десять. — «Спортсмен» встал, но выходить из-за стола не спешил: все ближайшие столы устремили на него свои взоры. Белесые брови взлетели. — Мишель сам записал в автобиографической заметке восьмого июля тысяча восемьсот тридцатого года: «Один раз, я помню, я вбежал в комнату; она была тут и играла с кузиною в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. — Я тогда ни об чем не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя ребяческая: это была истинная любовь: с тех пор я еще не любил так. О! сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мой ум! — И так рано!..» И чуть ниже поэт повторяет: «И так рано! в 10 лет! о эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!.. иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстию! — Но чаще — плакать».

Теперь уже весь салон смолк, будто задумался о чем-то своем. Официантки застыли в проходах, ожидая продолжения. Но рассказчик, ухмыльнувшись всем победно, отодвинул стул и пошел к двери.

На другое утро он опять убегал куда-то вдоль железнодорожного полотна, и с ним была уже целая команда парней и девушек.

На первой стоянке наш агитпоезд пробыл трое суток. Надев свитер, я присоединился к любителям бега по утреннему морозу. Мы познакомились со «спортсменом». Его имя — Александр Половников. Я перешел в его купе и теперь мог каждый день видеть и слышать его утренние рулады — он громко пел арии из опер. Перед завтраком обычно смолкал, одетый, углублялся в какой-то толстенный том. На верхней полке с ним ехал огромный чемодан.

Однажды за обедом он опять затеял разговор.

— Есть ли вокруг нас идеальные люди?

— Конечно, есть, хотя и неидеальные, — отвечали ему. — Прекрасные люди!

— Вот видите! Это уже ваши критерии. Хоть и неясные, но уже критерии. — Он указал в окно на серебристую стрелу самолета, которая чертила линию на чистом небосклоне. — Машину ведут пилоты… Корабли в космосе — космонавты… Ясно море! Их отбирают, сверяя с заранее изготовленными образцами! Эталон собран из нужных частей — характеристик личности: здоровье, отменные знания, смелость, воля, семейное положение… Как выискивают кандидатов в космонавты? Сверяют натуры с эталоном! У кого несообразности, того выбраковывают.

— Откуда вам известно? — загалдели ребята.

— И парашютистов и десантников так же подбирают! — напыжился Александр. — Можно не только примеривать по эталону, но и с детства, с пеленок тянуться к образцу! А то: любовь — стихия! Душа — стихия! Непредсказуемая, неуправляемая! Будто нельзя знать год своей свадьбы, количество детей или обожествлять в себе донжуанство!

— Не рисуйте карикатуру! — напали на него. — Нельзя же учить любви с десяти лет! Глупости! Может быть, с пеленок назначать год свадьбы?..

Тут уж дали волю чувствам девушки.

— Вы настаиваете на стихии? — обернулся к ним Александр. — К восьми годам малыш знает восемьдесят процентов того, что он получает за первые семнадцать лет жизни! Он вовсе не малыш! Ветви характера его, будто листья из почек, выметнулись! Посмотрите, какие ныне молодые спортсмены! С какой волей защищают титулы чемпионов! Все дело знаете в чем? В том, что воспитатели не знают критериев…

После каждого завтрака и обеда к вагонам подъезжали легковые машины, автобусы, крытые брезентом машины-«вахтовки», они забирали танцоров, певцов, лекторов, увозили их в залы поселков. Вечером, после концертов и встреч с населением, мы опять собирались в коридорах, купе, в вагоне-библиотеке и в вагоне-клубе, пели, танцевали. Александр не лез здесь в споры, удалялся от толпы, хотя интерес к нему заметно возрос. Однажды вечером мы вышли с ним прогуляться после ужина по улочкам поселка. На темно-синем пологе неба мерцали звезды. Под ногами хрустел ледок. Из окон домов лился свет, а из дверей клуба валил пар, выплескиваясь оттуда вместе с танцевальными ритмами.

— Вот размышляю я о колоссальных возможностях воспитания… — задумчиво произнес он. — Кто ныне учит математике? Математик! А кто оттачивает глаз и руку юному художнику? Опять же художник-живописец! Тайну творчества открывает творец! Но кто кует инженера? Вы скажете, инженер! Нет, ошибаетесь… Его, к сожалению, лепит по своему образу и подобию учитель… Кто воспитывает штукатура — опять же учитель… С детских лет ученик оторван от своей будущей специальности… Приходит на стройку или в цех только в шестнадцать или в девятнадцать лет! Уже поздно…

— Да почему же? — удивился я, шагая рядом с Александром.

— Почему? В десять лет мальчик влюбляется в девочку, которая еще играет в куклы… Это уже пора обработки ветви любви! А где те ножницы садовника? Нужны критерии и принципы, правильная оценка поведения… Лермонтов стал гением не только потому, что он от рождения гений, а потому, что получил своевременное воспитание…

Мы обошли несколько деревянных двухэтажных домов, миновали темный переулок, возвращались к светящимся окнам вагона в огороженном забором тупике станции.

— Жизнь Лермонтова далековата от наших дней, — сказал я мимоходом. — Он ведь не был комсомольцем и пионером…

— Ну и что! Для Мишеля было удивительно, что он влюбился десятилетним пацаном. А разве нынешние школьники не таковы? Разве вы сами не влюблялись в десять или в семь лет? — Луч света упал на лицо собеседника, оно было одухотворено. — Не знать про такие секреты ребят и быть воспитателем! Вспомните стихотворение «Кавказ»:

Там видел я пару божественных глаз;

И сердце лепечет, воспомня тот взор:

Люблю я Кавказ!

— Мне не приходилось читать о любви детей… Даже в подростковой литературе писатели этой темы будто стыдятся, — бормотал я несколько растерянно. — Есть формула: «Дети до шестнадцати лет не допускаются…»

— Вот именно! — погрозил небу пальцем собеседник. — На Кавказ Лермонтова бабушка возила в тысяча восемьсот восемнадцатом, двадцатом и двадцать пятом годах. Ему было четыре, шесть и десять лет. Наткнувшись на детскую любовь поэта, я стал спрашивать у взрослых людей об их секретных дневниках детских лет. Штука, конечно, деликатная. Кое-что мне удалось раздобыть. Поразительные откровения!

— Погодите, погодите, — остановил я Александра, дернув его за воротник. — Выслушайте меня… Человечество ценит мирового гения не за то, что он походит на обыкновенных мальчишек, а, наоборот, за то, чем он от них отличается!

— Для нас Лермонтов не исключение, а образец, — строго возразил Александр, выбросил руку вверх, будто поэт ангелом витал в лучах медленно разрезающей потоки туч луны. — Ясно море! Эталон поэтического дара, ноли, гражданской и армейской храбрости!

— Гиперболы и восторги… Его сложная натура обжигалась зноем туповатой юнкерской среды.

— Туповатой, конечно, туповатой, — резко махнул рукой Александр. — И все-таки среда была разной. В детстве его окружали бабушка Елизавета Алексеевна, слуги, крепостные девушки, они играли с ним, забавляли его и баловали, но не погубили задатки таланта. Развили их!

— Если бы развивали девушки, то ничего бы не развили…

Александр рассмеялся.

— Ну-ка, перечислите всех педагогов, которые обучали Лермонтова? Давайте! — Он растопырил пальцы, чтобы загибать их по одному. — За ним ухаживали старушка няня, немка Кристина Осиповна Ремер, крепостной дядька Андрей Иванович Соколов, гувернер-француз Иван Капэ, домашний врач еврей Аксельм Левис да еще учитель-грек… Лермонтов один из русских гениев, о воспитании которого мы знаем немало подробностей. Иногда кажется, что без этого невозможно выстроить никакую педагогику… Не верите? А, а, а… — Опять махнул рукой. — В четырех-пятилетнем возрасте мальчик посетил театр, и через восемь лет отмечает в письме к тетушке: «был я в театре, где я видел оперу Невидимку, ту самую, что видел в Москве 8 лет назад; мы сами делаем Театр, который довольно хорошо выходит…» Кроха запомнил мать, хотя ему было около трех лет. В его душе зацепилась смутная мелодия песни, что пела мать Мария Михайловна. Его учитель Алексей Зиновьевич Зиновьев имел теоретические труды по педагогике! В методике его было не столько словесное убеждение (заметьте!), но факты, примеры и еще — воспитательные обстоятельства! Слышите? Это ли не тренинг! Ходят с мальчонкой по городу, смотрят памятники истории, скульптуры, картины, а потом Мишель письменно отчитывается о впечатлениях.

Несколько вечеров толковали мы с Александром то в купе вагона, то на морозном воздухе, удаляясь в перелески, на лесные вырубки, гуляя по леспромхозовским поселкам. Натура восторженная, он вовлекал меня в споры, щедро сыпал фактами, философскими категориями, книжными примерами.

За окном катилась стена сосняка. Иногда подбегали прозрачные березняки, кустарники. На каждой станции агитпоезд «Молодогвардеец» загоняли в тупик на двое-трое суток, и мы, живя в вагонах, в купе, питались в ресторане, а днем и вечером ездили на машинах или ходили пешком в клубы, в красные уголки предприятий, в цехи, даже на лесные деляны, где беседовали с собравшимися, читали стихи, лекции… В агитпоезде ехали артисты, поэты, библиотекари, комсомольские работники…

— Вы упомянули о дневниках современных ребят, — напомнил я однажды Александру. — Неужели и ныне есть Печорины и Онегины, имеющие личные журналы? Это же мода девятнадцатого века…

— Есть! Их миллионы! Но дневники секретные. Никто из ребят не доверяет взрослым свои тайны. Отбирают такие записки матери у дочек и сыновей, сжигают в печах. Единой точки зрения на ребячьи тайные дневники у педагогов нет. Откровенные записки богаче и достовернее всяких социологических анкет! Лермонтов — чудо, феномен! Из его писем, стихов, воспоминаний, заметок ребята составили карту характера поэта. Сравниваем натуру гения с характерами нынешних комсомольцев и обнаруживаем ключ… Ключ к исследованию всякого характера!

— Что-то мистическое, — поморщился я. — Ключ к душе…

— Не к душе, а к характеру! Ясно море! Чего же тут забавного? Куда шагнула наука? В космос шагнула! Нырнула в глубь гена! Головой влезла в расплавленную до миллионов градусов плазму. Тонкие, острые, быстрые умы сверлят все, что подвернется… А кто их оттачивает? Учителя! Выискивают в детях росточки дарований. Нужны ядерные физики — пожалуйста! Требуются изобретатели — уводят целую колонну! Сотнями и тысячами поставляют школы инженеров, музыкантов, спортсменов, врачей… Но кто ныне занимается воспитанием характера? Часто только бабушки и дедушки… Верно ведь?

Я насторожился.

— А что тут плохого? Учителя тоже воспитывают!

— Учитель дает на уроках знания. У него методы словесные. Представьте: гимнастике обучали бы в классе, не пуская ребят в спортзал? Не давая спортивных снарядов? А? Гимнастика без воспитательных снарядов и без упражнений… Ха-ха!

— Есть пионерская и комсомольская организации!

— Во! В точку! — обрадовался Александр. — Мощная сила! В нашей Лесной школе не было делового порядка. Десять избранных бегают по полю стадиона, а сотни на скамеечках корчатся от переживаний… Так было!

— И это тоже воспитание!

— Бросьте, — жестко произнес собеседник. — Времяпрепровождение… Слыхали миф об Афине? Ее Зевс извлек из своей головы. Мудрая сказка. Голова — мышление и познание. Верно? Из головы людской, как из уха Зевса, извлечены железные дороги, города, спутники, заводы, книги, одежда, музыка… Природа лишь сырье. Человек — фабрика мысли, преобразующая сырье. Требовался бог Зевс — вытащили тоже из уха. Не годен — сбросили с пьедестала, раскрошили мрамор. Захотелось лучей лазера — добываем из черепа чертежи. Из шкатулки черепа мы выхватываем всяческие драгоценности да еще торопимся — давай, давай! Скорее, скорее! Все годится — бриллианты нейтронов, математические формулы, шахматные задачки, химические элементы, автомашины и стихи… Правильно рассуждаю?

— Вроде бы так… — уклончиво согласился я. — При чем тут комсомол?

— При том!.. Кто укротил Геру? Не помните? У древних греков было много богов. Гера, жена Зевса, олицетворяла силы природы, в ней воплощались жизненная стихия, инстинкты. Если Афина — это мудрость, то Гера — своевольница, в ней добро и зло, алчность и скромность, любовь и гнев, она чувственна и своенравна, толкала людей на неразумные поступки.

— Ничего не понимаю, — признался я. — Даже тоненькой паутинки связи не усматриваю с комсомолом.

— Привыкли мед ложкой хлебать? Пчелы его с цветков собирают по крохам. Жизнь конфликтна, мы учим ребят разрешать конфликтные ситуации! Этим и тренируем характер в нужном направлении. Ясно теперь? Вы ведь сочинитель. Не Лермонтов, конечно, но авторучкой по бумаге — чирк, чирк… Поищите в своей шкатулке, — он постучал себя по голове, — интересный выпускной бал для школы. Чтоб с песнями, с играми!

— Пьесу, что ли? Затрудняюсь.

— Тогда сценарий районного комсомольского семинара! Не эталонный, хотя бы повеселей, пооригинальней. Опять не хотите? Вот такие вы все, писатели! Небось слыхали о царских балах в Зимнем дворце? О королевских маскарадах и праздниках? В большом зале играет оркестр, танцуют пары мазурку, вальс… Здорово! Вдруг из дверей вылупляются величества — король и королева. Все замирают, кланяются. Тут кто-то от имени самодержца объявляет громким голосом: «Господа! Дамы и кавалеры! Отныне и навсегда на балу танцевать и петь станут лишь их королевские величества!» Гости смирнехонько склоняют головы. Правильно?

Я пожал плечами.

— Король строг, королева своевольна. Каждый день парикмахеры крутят им волосы, укладывают в прически, гримеры маскируют морщинки кожи на лицах, пудрят; модельеры ловко драпируют пороки фигур дорогими тканями. Возле царственных особ вьются портные, композиторы, поэты, музыканты, режиссеры, сценаристы… Особы выходят в зал… Загораются огни юпитеров. Операторы наводят камеры. Танцевать и петь будут только король с королевой! В зале пусто. Гости сидят дома на диванах, едят суп с курицей и, глядя в окошечко телеэкрана, обсуждают игру артистов…

— Короля и королевы?

— Да, короля-экрана и королевы-эстрады!

Но молодежь должна иметь свои балы, свои песни, сама играть и танцевать. Раньше Лермонтов скучал на великосветских балах, а у нас в школе интернатские мальчишки и девчонки развлекались, сидя перед экраном многие часы. Зрелища атрофируют инициативу! Воспитатели спокойнехоньки — ребята сидят и не шалят. Как хорошо!

— Что же вы предложили?

— Сами комсомольцы теперь придумывают практические ситуации для закалки характеров.

— Что такое характер?

— Единство генотипа, фенотипа и социотипа! — торжествующе произнес он; видя, что я непонимающе трясу головой, добавил: — Характер — потенциальная личность, а личность — реализованный в поступке характер.

— Все равно непонятно.

— У нас любой комсомолец, даже пионер и октябренок, перечислит вам все двадцать три свойства своего характера. Мы их называем ветвями.

— Двадцать три ветви? — засмеялся я. — Человек не дерево.

— Еще какое дерево! Ребята создали школьную науку — характерологию. Психология разделяет личность на восемь субстанций, а мы для удобства на двадцать три. — Он лукаво сверкал крепкими, плотно подогнанными зубами. — Своя комсомольская наука.

— Назовите хотя бы одну ветвь.

— Пожалуйста — любовь.

— Любовь — ветвь характера?

— Конечно! Разрабатываем эмоциональные, разные проблемные ситуации, через которые пропускаем себя. Это и есть тренинг. Ездил недавно в Москву, побывал в министерствах, у писателей, композиторов. Драматурги сочиняют пьесы для театров, композиторы песни — для певиц, для хоров, поэты стихи — для книг. Каждому платят деньги. А где режиссеры комсомольского субботника? Где песни молодежного праздника? Для окончания школы, проводов в армию, посвящения в рабочий класс, просто для похода, для костра… Где они? Умерли активные народные, устарели. Для новых ситуаций нужны свежие. Необходимы сценаристы молодежных ситуаций. Был Гайдар, придумал тимуровское движение. И больше нет писателя, который бы что-то дал для ребячьей жизни. Погибла у нас девушка-комсомолка, мы все участвовали в похоронах. Не отпевать же ее в церкви?!

Он умолк. Голубые глаза выжидающе моргали.

— Ищете себе неприятности — в похоронах… — начал я, но, наткнувшись на обострившийся взгляд, смолк.

— Эх, вы! — разочарованно вздохнул собеседник. — Не мы ищем, а жизнь ищет. Я же говорил: обучают ребят в Лесной школе-интернате педагоги-предметчики. А характеры развивают все кому не лень: и кочегары, и сердобольные старушки, и злые соседи, которые не переносят ребячьего гама и смеха. Раньше у нас главной заботой было просвещать учащихся. Это мало! Теперь тренируем характеры, все их ветви.

— Погодите! — перебил я Половникова. — А как же с головой? С просвещением ее? Сами же пели гимн Зевсу! Из его головы — железные дороги, спутники, одежда, учебники… — Потрепав Александра по плечу, я сел на противоположную от него полку. — Если голову не начинять знаниями, то останется порожней…

— Ха-ха-ха! Вот как я вас объегорил! Ха-ха-ха! Ясно море! Попались вы мне в сеть! Вы идеалист! Натуральный Гегель! Ха-ха-ха! — Он не мог унять смеха, скорчившись на полке, утирал слезы кулаком. — Ну не Гегель? Чистый мракобес! Не подозреваете, что проповедуете богословскую ерунду!

Смирнехонько сидел я на полке возле столика, недоуменно взирал на розовощекого Александра, который сверкал крупными, чуть выпирающими вперед зубами — хохотал.

— Ладно, ладно… Вам смешно, а мне непонятно… — примиряюще говорил я, даже обижаясь на его наглый смех.

— Ну как же вы не мистик, если всерьез поверили, будто все железные дороги и спутники добыты из человеческой головы! Это и есть идеализм! Бог вам, значит, дал разум, а от разума мысли… Так? Но это же рассуждения Сократа, Платона и Аристотеля! Так попы людям внушали. Еще Декарт: «Я мыслю, следовательно, я существую…» Это же вранье! Если я сплю, разве не существую? А если воображаю, но не мыслю, то уже меня нет? Ну а если просто работаю, то опять же я исчез? Предположим, не могу изобрести новый автомобиль, то уже неполноценный? Нет, ясно море! Александр Матросов закрыл грудью амбразуру фашистского дзота! Это геройство! Великая ценность! Нам дороги и мальчишки, которые будут воинами, рабочими, спортсменами, мы ценим и красоту девушек, и материнство женщин, и вежливость соседей, и бескорыстную любовь к Родине, и общительность собеседника. Разве не так? Богословы внушали: человек — сосуд, а сознание зажжено в нем богом. И эта ерунда варьируется на все лады. Если бы у человека ничего, кроме бытия и духа, не было, то он бы походил на сообщающийся сосуд, в котором сознание то повышается до краев, то понижается…

— Сознательный или несознательный — так все говорят…

— Вот, вот, откармливаем акселератов! — Лицо Александра помрачнело. — Акселераты… Одышечные юные бездельники, малоподвижные и послушные, сидят и слушают учителя, а у них сердце детренировано! Они и задачки неплохо решают, и на уроках бойко отвечают. А куда годны? В армию? В социальный конфликт? Человек не дух и тело, он многоветвистый характер! А то разводим безвольных всезнаек, трусливых мыслителей. Человек не камера, которую можно накачать знаниями.

— Но ценность мысли вы не отвергаете?

— Что за ерунда? Конечно, нет! Но если человек не мыслитель, то у него есть какой-то другой талант. И высшая ценность — характер.

— Погодите! — спохватился я. — Душа — это что? Психика! У всякого живого человека есть тело и психика! Разве не так?

— Ох! Опять двадцать пять… То есть двадцать три, — засмеялся Александр. — Вы с компасом когда-нибудь работали? Представьте себе, что шкала компаса была бы из двух меток — «север» и «юг». И никаких больше делений не имелось. Как бы современные навигаторы брали курс самолетам, кораблям? Когда-то круг компаса был разделен на шестнадцать секторов, затем его разметили на тридцать два румба. Ныне полная окружность имеет шкалу в триста шестьдесят градусов…

— Да знаю я это! Но психика у человека имеется?

— В том-то и дело, что деление человека на два «сектора» — «душа» и «тело» — условно! — воскликнул Александр. — Вообразите, что штурман в определении направления движения корабля допустил ошибку в один-два градуса. Корабль собьется с курса. Уйдет черт знает куда! На местности получится громадная ошибка.

— Да неужто у нас нет психики? — удивился я.

— Есть, есть! — разочарованно махнул рукой Половников. — Даже христианство создало не две, а десять заповедей! Но дело не в психике и теле, а в характере. Мы разделили характер на двадцать три «сектора» воспитания.

— Воздействуете на психику и на тело?

— Вот как вы затвердили догматы!.. — Половников обиделся. — «Тело» и «психика», «физическое» и «психическое», «духовное» и «бездуховное», «сознательное» и «несознательное». Это упрощение. Это молот и наковальня, которыми разбивали глыбищу богословия. Но такими грубыми инструментами ни человека не воспитаешь, ни общество не скуешь. Нужны современные тонкие инструменты.

— Все мне понятно, — примиряюще глядел я на Половникова. — Но какие же такие требуются инструменты, чтобы заменить «сознание» или «психику»?

— Ну, знаете! — Александр возмутился. — Толкую вам, толкую… Что такое «сознание»?

— Мышление, — заторопился я.

— Даже этого вы не знаете, — улыбался, вздыхая, собеседник. — Понятие «сознание» шире, чем «мышление». В структуру его входит и восприятие информации, и запоминание, и переработка информации. Значит, сознание — это и речь, и память, и мышление. Уже три ипостаси! Вы теперь меня поняли? Три! Есть центр мышления — это одно, есть центр головной памяти — это другое, есть центр речи — это третье! Воображение — четвертое и так далее… Если мы в обучении и воспитании ребят не будем учитывать всех центров, если мы не расчленим понятие «сознание» на более тонкие категории, то мы же ничему ребят не научим! Скажите, привычка — это сознание?

— Не знаю…

— То-то же! Хоть признались, что не знаете! Есть ученики, у которых отменная память, они легко все запоминают. И сообразительность хорошая. Но если у них не выработать привычки физически трудиться, то при всей их «сознательности» на ваш манер, то есть при умении мыслить, толку в работе от них не будет. Они окажутся несознательными! А дело-то не в сознательности, а в отсутствии привычки трудиться. Ленин учил, что противопоставление материального и идеального оправдано только для гносеологических исследований и «за этими пределами оперировать с противоположностью материи и духа, физического и психического, как с абсолютной противоположностью, было бы громадной ошибкой». Убедительно?

— Разумеется.

— И вот мы разделили характер на двадцать три субстанции: совесть, волю, страх-агрессию, мышление, память… За зиму подготовили группу ребят к парашютному прыжку с самолета. Как? Нужно это?

— А вдруг кто-нибудь… — вырвалось у меня.

— Типун вам на язык! — перебил меня Александр, лицо его опять стало строгим. — Я ведь был первым секретарем райкома комсомола. А потом вдруг стал директором школы… Началась моя новая жизнь с трагедии. Может, рассказать?

Часть первая

ЛЕСНЫЕ ОХОТНИКИ

…Каждый должен следовать своему предназначению.

М. Лермонтов

Глава первая

ПОЧЕМУ ПОГИБЛА ДЖУЛЬЕТТА?

Придет ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье

М. Лермонтов

1

Три года назад у нас в районе погибла девятиклассница-комсомолка. Я оказался одним из действующих лиц трагедии. Накануне мне позвонила из поселка Лесного, из школы-интерната, воспитательница Анна Царьградская, взывая о помощи: пять колхозных телят из стада, которое пасла Юля, объелись зеленями и сдохли… Я тотчас помчался на мотоцикле в Лесной, оттуда в соседнюю деревню Коммунарку, где встретился с Юлией. Она была мрачновата и молчалива. А наутро Царьградская, захлебываясь слезами, передала по телефонному проводу, что Юля повесилась…

Какой страх, какие угрызения совести пережил я! Да что о том толковать! Девушку не воротишь! В голове не укладывалось: комсомолка — и вдруг повесилась! Только истязания или чьи-то угрозы могли толкнуть ее в петлю. Но кто тот мерзавец? Неужели я? А ведь я накануне ездил в деревню и расспрашивал ее о телятах…

В моем распоряжении мотоцикл «Урал». Метнулся к двери, чтобы немедленно мчаться в Коммунарку. Но в дверях столкнулся с инструктором, он показал пальцем на потолок, сухо пояснив: «Вызывает». Батя! Комнаты малого райкома, то есть райкома ВЛКСМ, на первом этаже, а кабинет первого секретаря райкома партии на втором. Поправив под ремнем гимнастерку, заглянул в зеркало и побежал наверх. Батя был холоден, не указал, как обычно, на стул, и я стоял посреди кабинета…

Его хозяин слушал мои признания хмуро. А во мне оживали подробности поездки в Лесной и в Коммунарку. Дорога, лес, болота, родное здание школы-интерната в три этажа с лозунгом на фронтоне: «С новым учебным годом, ребята!» Свернул от угла на вязкий, засыпанный опилками, искореженный колесами машин проселок, миновал кустарниковые заросли и скоро оказался на деревенской улочке. У пятистенка с четырехскатной крышей слез с седла, снял каску, перчатки и окликнул проходящую с коромыслом на плечах высокую женщину: шла с водой…

— Тетка Дарья! На ловца и зверь бежит…

Баба, пожилая, суровая, повернулась ко мне вполоборота:

— Какой я тебе зверь, Илларионыч… Ну, здравствуй!

Из Коммунарки я ушел в армию. Жители, за исключением самых юных, мне как родные. Родственников у меня тут не осталось. Горькие дни пережил я, учась в девятом классе: мать и отец работали на лесокомбинате — в Лесном, но завербовались и уехали на Север на заработки. Мы (я и две младшие сестренки) зимовали в избе без родителей. Учителя и тетка Дарья подбадривали, бригадир давал коня съездить в лес по дрова. К весне мы все равно истопили в печке забор и часть сарая. Учебу в школе не бросили. В июне мама вернулась, скорехонько продала избу, домашний скарб, и они втроем (мама и мои сестры) уехали на Север к папе. Я до осени жил в доме дружка, да поехал в городское профтехучилище. После окончания его меня призвали в армию.

— Где Юля? Что у нее за несчастье? — спросил я тетку.

— Телята сдохли, — спокойно сказала она и повернулась, чтобы идти к воротам своей ограды, но будто спохватилась и сердито добавила: — Бригадир — вахлак! Девчонку губит! Она еще подросток, ей на уроки идти, а он держит ее на пастьбе до крайности!

Женщина скрылась за воротами. Скоро из калитки выскочила и сама Юля — плотная невысокая девушка в ситцевом платьице; густые каштановые волосы забраны в пучок и перевязаны красной ленточкой, челочка на лбу, ноги в тапочках; вся послушная, домашняя, а глаза печальные. Симпатичная девушка из юных красавиц, которые подросли уже после моего отъезда из деревни.

— Почему телята убрели в зеленя? — без обиняков обратился я к ней.

Уголки пухлых губ дрогнули, плечи колыхнулись.

— Я бригадиру сказала: «Завтра на пастьбу не выйду». Он заорал: «Нет тебе подмены!» Утром я загнала гурт в рощу и оставила, а сама уехала на автобусе в город…

— Самовольно бросила работу, — прокомментировал я, — не могла еще день подождать…

— Надо было в город. — В голосе непреклонность.

— Что у тебя там, спешное?

— Надо было в город, — повторила она твердо.

«Характер у нее кремень, как у тетки», — подумал я и больше ни о чем не допытывался; пообещал похлопотать за нее в правлении колхоза. Посоветовал не опаздывать на занятия в школу.

— Балда ты, Александр! — выслушав меня, раздосадованно подытожил рассказ Батя. — Ехал помочь, и после твоего участия девчонка полезла в петлю… Иди!

В моем кабинете райкомовцы обступили меня с сочувствиями. А я сидел как пень, ничего не слыша. Спохватился — и поехал в областную прокуратуру.

— Зачем вы лично взялись изучать причины падежа телят? — спросил следователь.

— Такой у меня нрав, — другого ответа не мог придумать. — Лезу в происшествия…

Покинув прокуратуру, оседлал мотоцикл, рванул в Коммунарку. На улице, как обычно, играли на полянках ребятишки, бабушки сидели на скамейках. Остановив мотоцикл возле ворот тетки Дарьи, свободно вошел в ограду, но дверь в сени заперта крохотным замком. В здании клуба (а там и комната бригадира) за столом сидел бритоголовый маленький мужик в сатиновой рубахе-косоворотке, громко наставлял двух женщин. Увидев меня, он торопливо встал и протянул руку, но глаза у него были хитроватые, недобрые.

— Нехорошо, Илларионыч, вышло… Встряли в наши телячьи неурядицы и замарались…

— Где тетка Дарья? — перебил я его.

— А что Дарья? Она не поможет. — Он сел за стол, опять стал что-то писать в толстой амбарной книге.

Красивая полная женщина, моя ровесница, некстати засмеялась:

— Губишь, секретарь, девушек… Жениться пора! А Дарья ушла в церковь заказывать панихиду.

Упреки и шутки так расстроили меня, что я скорбно приложил руку к сердцу и раскаялся:

— Клянусь вам, ничем я Юлю не оскорблял! Расспросил только о телятах…

— Ну, ну, Илларионыч, — успокоил меня бригадир. — Ты это судье скажешь, а мы люди маленькие… Жалко девушку.

Ясно море! Никому не было дела до моей исповеди! Да и правильно: девочку уже не оживить! Женщина рассказала: тетка Дарья вечером хватилась, где племянница? Сходила в соседний дом, там два парня холостых, допытывалась у них, была ли Юля на танцах в клубе. Нет, там ее не видели. До рассвета тетка Дарья просидела у окошка, все поджидала племянницу, думала, что она на свидании. Беспокойство, конечно, одолевало. А как вспыхнула зорька, побрела в ограду собирать развешанное на веревках белье да заглянула в сарай и обмерла от ужаса: кто-то там висит на шпагатике детской скакалки, привязанной к перекладине, ноги под себя подогнул. «Юленька!» — ахнула тетка и стала тормошить девочку, заторопилась, чтобы чем-то перерезать шпагатик, а под руками ничего нет, и заспешила в кладовую за большими ножницами, которыми овец стригут. Ну сияла тело, уложила на земляном полу, оно уже бездыханное. Закричала тетка Дарья, заплакала, бросилась в соседнюю ограду, разбудила в доме всех. Парни выскочили заспанные, один сходил в сарай поглядеть на Юлю, а второй забоялся. Послала тетка Дарья парня постарше, чтобы привез из поселка доктора, а младшего на мотоцикле за милиционером. Зазря торопила их. Участковый прибыл утром часов в десять вместе со следователем и врачом. Осмотрели место беды, освидетельствовали труп, отправили на машине в город. Дарья сперва плакала, а потом лицо ее окаменело, почернело, она повязалась черным платком и ушла за реку в село, где церковь.

— Неужели надумала отпевать? — всполошился я.

— А кто ее знает! — Бригадир усмехнулся. — Своенравная баба. Захочет — похоронит по-православному вашу комсомолку.

— Висельников в храме не отпевают, — успокоила меня женщина постарше.

— Эх, — махнула на нее рукой другая. — Деньги помогут! У Юли отец северянин, поди, прикатит на похороны…

— Телеграмму отцу отбить бы… Дарья не любит сестриного мужа, она держала девочку из сострадания к ней. Мать у девочки ведь сгорела при пожаре…

От деревенской конторы мотоцикл перенес меня в Лесной, в ограду школы-интерната. Детвора сновала вокруг. Директора школы Илью Борисовича нашел я в кабинете — крохотной комнатке с одним столом, плательным шкафом и двумя креслами. Высокий, с густой седой шевелюрой, в опрятном коричневом костюме, он двинулся мне навстречу, еще у дверей обрадованно стиснул мои плечи:

— Здравствуй, Саша! Под каким парусом?

Он был моим учителем в школе. Каждый раз, как сводила судьба или работа, он непременно напоминал мне, что я его воспитанник. Странно, но он завидовал, что я «районный руководитель». Мой печально-виноватый вид не остался незамеченным.

— Не горюй, Саша, раньше срока, — одернул он меня. — Завтра у нас первый день занятий. Родители везут детишек в интернат с цветами. Пойми — нам не до похорон. Тетка как-нибудь управится…

— Нет! — строго возразил я своему учителю. И передал все подробности о Юле, о намерении тетки Дарьи отпевать девочку в церкви.

— Ну и что… Это ее право… — даже обиделся Илья Борисович. — Чего предлагаешь? Устроить прощанье ребят школы с висельницей?

Усадил меня в кресло, заговорил рассудительно:

— Впервые такая беда в школе… Гроб с телом в школе не установишь… Нельзя! Для ребят будет такая психическая встряска! Понимаешь? Да и чему научит это событие ребят? Дуреха, надругалась над собой…

— Вы, Илья Борисович, трагедию о Ромео и Джульетте видели? Двое подростков погибли, и сотни лет люди ходят на спектакли. Мы потеряли ученицу-товарища. Почему же гроб не установить в школе для прощания?

— Брось, брось, Саша! Школа не театр! Юле теперь все равно, а нам — неприятности… Слабая у нее была психика! Вот и все! И нечего ребят травмировать горем! Мне выговор, и тебе тоже… Этого достаточно!

Намек на то же, в чем упрекнул меня и колхозный бригадир! Впрочем, я уже верил в свою вину.

— И все-таки смерть загадочна. — Я сидел в кресле, не собираясь уходить из кабинета прежде, чем договорюсь с директором об участии комсомольцев-учащихся в похоронах Князевой Юлии. — Я слышал, Илья Борисович, что тетка Дарья была у вас и рассказывала вам о падеже телят…

Он выскочил из-за стола, шагнул ко мне, нервно ероша седые волосы.

— Такими уликами, Саша, не шутят! — оскорбленно морщился он. — Не подталкивай ближнего в пропасть! Ты мой ученик. Похороны мы обговорим, сейчас приглашу завуча, учителя внеклассной работы… Но своих догадок и предположений обо мне лучше не распространяй… Освобожу старшеклассников от уроков! Достаточно? Когда панихида?

— Простите, Илья Борисович, — бормотал я, смущаясь и чувствуя, что краснею. — Гроб с телом можно поставить в деревенском клубе. Всех комсомольцев мобилизуем…

— Да зачем тебе это? — Он изумленно вскидывал голову. — Это косвенное признание вины! Причастности нашей к гибели девочки. Были каникулы, она пасла телят, они убежали в зеленя и объелись, с горя у нее в головке произошел… — Он приставил указательный палец к виску и щелкнул языком.

Я настоял, чтобы Илья Борисович пригласил в комнату, где на дверях висела табличка «Комитет ВЛКСМ», активистов-ребят. Скоро пять разнокалиберных подростков — два худеньких восьмиклассника и один крупный, широкоплечий десятиклассник да еще две белокурые, аккуратные девочки в белых передничках и с комсомольскими значками — заняли столы, сложили руки на столешницах, ожидая беседы. Их вид меня сильно разволновал.

— Ребята…. Товарищи! — начал я, но тут на пороге показалась раскрасневшаяся Царьградская, школьники вскочили, приветствуя ее; воспитательница подсела к девочкам, а директор покинул комнату. — Друзья! — обратился я снова к собравшимся. — Жизнь дается, чтобы жить… Расцветать всеми талантами. Каждый из вас — клад мыслей и чувств, месторождение замыслов и чертежей…

Получилось выспренно и глупо. Ребята и без меня знали о гибели Князевой. Я говорил о стойкости, которой не хватило девочке. Труд и любовь невозможны без мужества, потому что таят в себе страсти. Какой бы ни была жизненная задача, комсомолец решает ее, не отчаиваясь, ища поддержки у друзей-единомышленников.

Белокурые девочки всхлипнули, закуксились. Лица ребят оставались сосредоточенно-строгими.

— Смерть Юли таинственна… Подруги и друзья помогут узнать мотивы трагедии. Вы — комитет! Как будем прощаться с нашим товарищем?

Царьградская, будто ученица, резко подняла руку вверх:

— Не оговорились, Александр Илларионович?

— Нет. Обсудим ритуал похорон. С древних времен народ совершенствует погребальный обряд… Предки устраивали тризны с жертвоприношениями, с военными играми, песнями и плясками, со спортивными состязаниями в честь покойного. Это нужно нам, живым…

Девочки утирали рукавами слезы на щеках.

— А разве можно на тризне веселиться? А какие песни можно петь?

Не знал я и сам, какие песни надо петь на похоронах, как провожать в последний путь, а только понимал, что без комсомольской тризны не обойтись. Мы умеем хором петь русские народные мотивы, умеем грустить, знаем немало мужественных напевов и еще больше эстрадных, задорных и беззаботных. А как быть тут? Есть песни «Красноармеец умирал…», «Шел отряд по берегу» о Щорсе, «Прощайте, товарищи! Вечный покой». Кто-то из ребят напомнил слова о Марусе Бондаренко, которая рубила юнкеров и сама погибла: «В цветах лежит Маруся девчонкой молодой, в походной портупее и шапке боевой». Постановили инициативной группе вместе с Анной Васильевной возглавить организацию обряда: команда юношей выкопает могилу; другие парни с учителем труда в мастерской сделают памятник и гроб.

— Где сейчас Юлия? — спросили меня.

— Тело увезли в город, — объяснил я.

Крепкого спокойного богатыря-десятиклассника Вениамина Дубровина я назначил руководителем группы по организации обряда прощания с погибшей девушкой. Я показал ребятам на циферблат наручных часов: время неумолимо крутит стрелки. Приступайте к делу. И, расставшись с ними, поехал в город.

2

В те двое скорбных суток, что оставались до похорон, я плохо спал. Холостяцкая комната в общежитии стала камерой заключенного. Мне было тошно возвращаться в нее. Рано приезжал в райком. Из кабинета часто звонил в школу, оттуда мне тоже звонили и Аня Царьградская, и директор, и даже Веня Дубровин. Через управление культуры и обком комсомола я искал писателя или журналиста, которые бы посоветовали что-нибудь для похоронного обряда. Но никому до нас дела не было! Если бы мы имели деньги и могли заказать сценарий… Что ж, школьники сами фантазировали тризну.

Меня в эти дни вызывал следователь, так что сам-то я был далек от «праздника печали». Правда, проницательный и серьезный следователь, слушая мою исповедь, предупредил: «Не наговаривай на себя! Причины гибели девушки сложны… Она была беременна. В трагедии повинен еще какой-то парень». Кто он? Почему затаился? И неужели подруги или друзья Юлии не замечали, с кем она дружила? Впрочем, были каникулы, в летнее время девушка была предоставлена сама себе. Следователь советовал мне, чтобы я не скрывал неожиданный факт ни от воспитателей, ни от учащихся, ни от молодежи Лесного. Он надеялся, что новость о Юле Князевой приведет к нему кого-то, кто прояснит сюжет трагедии.

В день похорон я повез на мотоцикле в Лесной инструктора — молодого парня Леонида и секретаря по школам — Веру. Инструктор сидел в седле за моей спиной, а Вера — в люльке. Был солнечный сентябрьский день. Такой теплый, что на берегу озера, мимо которого мы проезжали, беспечные пляжники загорали, играли в мяч. Во всех школах района проводились пионерские сборы, комсомольские встречи, а в Лесной — похороны… На углу здания школы, трепыхался приспущенный флаг с траурной каемкой. В комнате комитета комсомола Анна Васильевна встретила нас в летнем белом платье с черной повязкой на рукаве.

Все оделись в белые рубашки, повязав рукава черными лентами. Царьградская призналась, что учителя сердятся: занятия в школе сорваны, в классах обсуждаются похороны, проводятся репетиции «спектакля у гроба». С колонной старшеклассников мы отправились через поле в деревню. Группа ребят уже дежурила там, в клубе. В нашей колонне хромал с мандолиной в руке сутулый, в засаленном пиджаке, маленький лысоголовый учитель пения Владимир Елизарович. Я любил его с детских лет, это был добрый, тихий, талантливый человек, правда, неисправимый выпивоха.

Деревенский клуб обрамляла густая толпа женщин, стариков, подростков и ребятишек. Наша команда не без усилий протиснулась через толпу внутрь клуба. Гроб с телом погибшей был установлен на невысоком пьедестале, он был обит красной тканью и обтянут траурной лентой крепа. Голова усопшей убрана полевыми цветами. Парни и девушки в белых сорочках с черными повязками на рукавах выглядели и празднично и печально. Одну группу почетного караула сменила другая. Владимир Елизарович встал у изголовья гроба с мандолиной в руках. Вот ломкий мальчишеский голос начал рассказ биографии Юлии. Ударница в учебе, все лето — и уже не первое лето! — пасла колхозный гурт. Тоскливо-изящно вплетались звуки мандолины в голос биографа. Учителя не упрекнешь в точности каждого музыкального перелива. Раньше он преподавал в городском музыкальном училище, но за страсть к хмельному был уволен. Струны высекали скорбь и возвышали душу, возносили мечты куда-то в неведомое и снижали до темноты бесчувственной могилы. Мальчишеский монолог постигал бездну мира, величие и необъятность его, я чувствовал пустоту смерти, равенство всех перед нею и думал о мощи жизни и слабости одинокой души, о нашем коллективистском единстве, о том сознательном единстве, которое сильнее стихии огня, воды, мороза, стихии безумия и лжи…

Лучше смерть, но смерть со славой,

Чем бесславных дней позор…

Звонкие слова юноши оттеняются струнами. Ряды почетного караула опять сменяются. В зале, в толпе горбатенькая старушка горестно всхлипывающе тянет: «Ох, миленькая, Юленька, что же ты надумала-а-а…» Расширенные юные глаза, челочки, чубчики, вихры, косички, бантики колыхнулись, скорбный плач-причет старушки резанул по сердцу. Но тут же негромкое хоровое пенье молодежи взяло верх. За спиной почетного караула ударил барабан и смолк. Пели все учащиеся — и на сцене и в зале. А удар барабана был каким-то знаком, выстрелом, пробившим тишину и ликвидировавшим все посторонние звуки. Он даже испугал меня. Пенье хоровое, вполголоса, слаженное, светло-грустно. Оно закончилось. Опять тишина. Тягостная. Такая тягостная, что в зале зашевелились. Подумали, что ритуал панихиды уже завершен. Но маленький сутулый учитель поднял предупредительно руку вверх. Он дирижер… Это он распоряжается ребятами. И они резко, дружно заводили новую песню, мужественно и протяжно проговаривая мощные слова…

И все, где пылкой жизни сила

Так внятно чувствам говорила,

Теперь один ничтожный прах;

Улыбка странная застыла,

Едва мелькнувши на устах…

И лицо Юли вдруг ожило в цветах, улыбнулось и засмеялось… Неужели это спектакль? А жесткий речитатив продолжал наполнять верхнюю часть клуба, свободную от людских тел, жутким и сильным смыслом.

Но темен, как сама могила,

Печальный смысл улыбки той:

Что в ней? Насмешка ль над судьбой,

Непобедимое ль сомненье?

Иль к жизни хладное презренье?

Иль с небом гордая вражда?

Как знать? Для света навсегда

Утрачено ее значенье.

По коже моей забегали мурашки. Это не концерт. И Юля не улыбается из цветов, она недвижима. Это прощанье с подругой, товарищем…

Нет, все идет правильно! Чтобы ценить жизнь, надо знать ей цену! Мы еще проясним глубинные причины гибели комсомолки, проанализируем с жесточайшей дотошностью, чтобы понять, что такое любовь, коварство, верность, совесть и мужество…

Гроб поднимается на плечи парней. Под нежарким сентябрьским солнцем процессия из белоснежных рубашек, окруженных черными и пестрыми одеждами жителей деревни, движется медленно по пыльной дороге, по самой середине улицы; за гробом плетется тетка Дарья, еще какие-то женщины, видимо, родственники тетки. Я спрашиваю тихо, приехал ли отец Юлии… Но щемяще одиноко заговорили струны мандолины, учитель мне не виден, однако он здесь, и все слышат его мелодию. Струны рыдают, всхлипывают, замирают и вновь всплескиваются. Тихий педагог, хромая в толпе, определяет порядок обряда. Он старше и мудрее нас, он воевал и ранен, и он-то лучше других понимает мудрость такого обряда.

Мы обязаны пройти этот скорбный путь, чтобы лучше ценить то, что имеем, — жизнь. За последними избами, за бурьяном пустыря уже видна роща, а вокруг нее поля с остатками соломы, а за ними опушенные зеленью садов дома поселка Лесного. В березняке меж белыми стволами кресты и памятники со звездами, с фотокарточками на скромных деревянных обелисках. Гроб внесли в глубь рощи, поставили на холмик свежей глины, возле ямы-могилы. Толпа обступает группу людей в белых рубашках, с венками.

Владимир Елизарович показывает мне рукой и мимикой, чтобы я сказал слово. И тут до моего уха долетает сердитое: «Вот он, убийца». Быстро оборачиваюсь на укор. Лица непроницаемы. Тетка Дарья мягко шлепает меня по плечу, чтобы я не обращал внимания на глупости. Одно утешение: хоть она меня ни в чем не винит! Да ведь укор слышали все учащиеся! Они станут обсуждать выдумку, рассеивая слухи… Тетка касается моего локтя, чтобы я не молчал. И я произношу несколько слов о нашем горе, о комсомолке, смерть которой остается пока загадочной, но мы общими усилиями вырвем тайну, она нужна нам для очищения совести, нужна и для памяти о Юлии…

Под плач мандолины гроб опустили в яму. Заработали лопаты; еще одна звездочка засветилась в роще — над деревянным памятником, сколоченным из досок учащимися.

Тетка Дарья, остановив меня у края рощи, приглашала зайти к ней в избу: там по старинному обычаю накрыты столы для поминания племянницы.

— А как же учащиеся? — озабоченно спрашивает меня Илья Борисович.

— Лучше бы не надо, — неуверенно отвечаю я ему.

Мы стоим один против другого с окаменевшими лицами: все продумали по похоронам, а тетка Дарья тоже что-то думала… Пойти в деревню, в избу к Князевой, — значит, повести туда и школьников…

— Мы сходим в избу, пить не станем, — задорно встал между нами какой-то парень в белой рубашке: высокий, с длинными вьющимися волосами, очень похожий на Илью Борисовича. Ага! Это его сын!

— Ох, Ромка, — отец грозит ему пальцем.

Учитель пения уже оторвался от нас, он окружен молодежью и уводит старшеклассников в сторону деревни. «Значит, получил приглашение и захромал к выпивке», — грустно думаю я.

Один ручеек людей потек из рощи к деревне, другой — по дороге в поселок, а третий — это мы, учителя и гости из райкома, — с группой младших ребят уходим через поле в сторону школы. Она видна из-за кустов и деревянных построек. До нее не более восьми-ста метров.

Отпустив товарищей (Леня умеет водить мотоцикл, он усадил Веру Андреевну в люльку коляски и поехал в город), я остаюсь во дворе школы-интерната, затем иду в учительскую.

3

В учительской комнате пробыл не более получаса; педагоги, казалось, ничуть не удивились, что погибшая девушка была беременной, вздыхали, сетовали, что Юля летом оказалась без присмотра, что парень, которого она любила, эгоист, но кто он — милиции не отыскать. Похороны комсомолки заполнили тоской, печалью ребячьи души, рассуждали учителя, и эта организованная церемония горевания еще скажется на учебе! Я возражал: не одними же лихими танцульками кормить молодежь! Уроки сострадания так же нужны психике, как и радость праздников. Смерть не осознать через искусство; совесть не разовьется без муки раздумий и переживаний. Страх не только отрицательная эмоция, не только боязнь, но и сила самосохранения. Куда же подевалась у Юли воля к жизни? Где отвага презирать позор?

— Мы с вами повинны в гибели… не дали закалки, — высказывался я, поглядывая то на своих старых учителей, то на Аню Царьградскую, то на молоденьких выпускниц педучилища и пединститута. — Неужели никто не слышал, с кем из парней дружила девочка?

Все уклончиво усмехались, поглядывали на дверь, за которой мог находиться Илья Борисович; только располневшая, с оплывшим подбородком и строгими, даже злыми глазами Галина Викторовна нервно возилась с классными журналами, изредка обжигая меня брезгливым недовольством. И лишь когда мы с Аней покинули школу, миновали двор, пересекли улицу, обсаженную тополями, лишь когда попали в большой дом (он в двух кварталах от интерната), лишь когда хозяйка выставила за дверь горницы восьмилетнего сынишку и мы остались с нею вдвоем в комнате с настенным зеркалом, с пианино и туалетным столиком, заполненным баночками, щеточками, тюбиками с губной помадой, с флакончиками причудливой конфигурации, только тогда я услышал возбужденный порывистый возглас:

— Ох, какой же ты, Саша, тупой! Недогадливый! Ну чего ты над учителями измывался! Они боятся откровенничать при Илье Борисовиче, а ты пристал к ним!

Она стояла посреди горницы со сверкающими глазами.

— Вы знаете причину несчастья?

— Юля дружила с сыном Ильи Борисовича! — выпалила она.

— От него была беременна? Об этом известно отцу?

— Это ты спроси у них! У отца и сына! — зло бросила она. — Илья Борисович не потерпит сплетен о сыне! Ты ведь тоже знаешь, что тетка Юли после падежа телят была на беседе у директора школы! Разве ты не замечаешь, что Илья Борисович раскладывает вину за трагедию на всех понемножку, даже на тебя?

— Анна, прекрати! — вспылил я. — Илья Борисович и мой и твой учитель! Ты дружишь с Галиной Викторовной, а она с давних пор не любит директора. Личные симпатии и антипатии лишь помешают установить истину…

— Илья Борисович помешает! — Аня вдруг села за пианино, открыла крышку, уронила роскошные волны волос на клавиши; потом вскинула голову, задумалась, легонько колыхнула руками — печальные аккорды всплеснулись под пальцами и, дрожа, смолкли. Она уткнулась лицом в ладони. — Ох, плакать хочется. Какие мы трусливые и бессильные!.. А ты, комсомольская совесть, защищаешь директора…

— Я ведь не следователь и не судья.

В горницу вошла свекровь Ани, и я не счел возможным более задерживаться. Муж у Анны был в командировке, и свекровь, будто невзначай, намекнула о его возвращении. Потом она все-таки удержала меня, усадила за стол, мы ужинали и беседовали уже на разные темы. В гости заглянула Галина Викторовна с двумя молодыми учительницами.

Разговор был довольно свободным. Женщины вспоминали о Юле, о ее мечтательности, о замкнутости и своенравии. Уже стемнело, когда я покинул дом Царьградской и оказался за воротами на полутемной улице, освещенной лишь далеко слева одной лампочкой на столбе. До вечернего поезда, на котором я намеревался попасть и город, оставалось с полчаса. Железнодорожная станция тут близко.

Постояв, соображая, как удобнее пройти к вокзалу, я услышал чей-то голос. В темноте у забора маячил грузовик, фары погашены, но в кабине кто-то был.

— Вам куда? — спросил меня молодой голос.

— Никуда, — шутливо ответил я. — На вокзал иду…

— Садитесь в кузов, подвезем!

У меня не возникло сомнений, что кабина занята, что там двое, чувство опасности мелькнуло, но я погасил его; прыгнул на колесо, перемахнул через борт.

— Поехали!

Мотор сразу завелся, свет подфарников, ощупывая дорогу, пополз в сторону главной улицы и по ней к железнодорожному переезду. Уже возле освещенной будки стрелочника, где машина врезалась за рельсами в кромешную стену темноты, а фары почему-то так и не загорались, я постучал по верху кабины и крикнул:

— Эй! Ребята! Вы куда?

Вокзал оставался на другой стороне железнодорожных путей, меня увозили от него. Грузовик набирал прыть, вильнул направо; поворот, и колеса скачут по кочкам, по пашне к кустам у берега реки. Медлить нельзя — прыгать! Скорость большая, запросто сломать шею или ноги. В запасе одна-две минуты. Сейчас хулиган тормознет, и я покину кузов. Сижу верхом на заднем деревянном борту. Ветер леденит лицо. Унизительно скрываться от каких-то оболтусов, но и в драке с ними мне не справиться. Они наверняка вооружены.

«Убийца!» — слышится голос, заклеймивший меня на кладбище. Резкий рывок едва не срывает меня с борта, я с силой отталкиваюсь, коснувшись ногами земли, запинаюсь, падаю, перекувыркнувшись, не чувствуя никакой боли, вскакиваю и бросаюсь в кусты. Когда автомобиль остановился шагах в тридцати от меня, я уже лежал в траве затаившись, не шевелясь. Темнота аж чернильная. Но глаза привыкают, и снизу, повернув голову в сторону автомашины, вижу бегающую тень водителя. В руках у него не то палка, не то монтажка.

— Эй, слазь! — Железо стучит о борт машины.

«Ну, дурни! Буду я сидеть в кузове!» — думаю, стараясь разглядеть, кто же меня сюда привез. Слышу, как парень ругает меня трусом. Из-за мотора появляется другая тень — второй вышел из кабины. Он запрыгивает на колесо и, осмотрев кузов, тихо говорит приятелю:

— Удрал…

Ощупываю вокруг себя траву, жесткую, сухую, рука натыкается на слегу — длинную, в темноте длины не узнать, но пальцы чувствуют тяжесть оружия. С такой дубиной мне хулиганы не страшны, могу выйти навстречу им, пусть-ка сунутся ко мне! Могу даже подкрасться к машине и… Мышцы напрягаются, но сомнение расслабляет их. За что они меня сюда привезли? Мне двадцать восемь лет, я бывший сержант, а ныне уже офицер запаса, силы и ловкости мне не занимать. Я десантник, спортсмен-парашютист, меня обучали не таким делам. Неужто я трушу подраться с дурнями? Благоразумие подсказывает: не вылазь, разгляди их получше. Это не бандиты, а скорее всего школьники! Один из них очень уж похож на Веню Дубровина…

— Поехали, Евнух, — командует ему другой и быстро садится в кабину.

Машина рокочет, фыркает, срывается с места и скрывается в осиннике.

Не выходя из кустов, стою с дубиной в руках, ожидаю: сейчас машина вернется, поедет мимо меня в сторону поселка, железнодорожного переезда. Могу еще задержать хулиганов. Наверное, это учащиеся, те, что ушли с Владимиром Елизаровичем к тетке Дарье в дом поминать племянницу и наклюкались там, их потянуло на «подвиги»… С погашенными фарами грузовичок пролетел мимо меня. Я вышел на поляну. Слева заросли шиповника, ивняка, за ними обрывистый берег. Знакомые мне с детства места.

В перепачканной гимнастерке и рваных брюках пошагал я по жнивью, по пашне, вышел на дорогу и возле будки стрелочника задержался, расспросил его, видел ли он шофера автомашины. Нет, мужчина не запомнил лица водителя. Пассажирский поезд простучал колесами к вокзалу. На него я уже опоздал. «Зайду к Ане Царьградской, — решил я. — Кличка Евнух… Может быть, в школе известна?»

В окнах дома горит свет. Постучал в ворота. Свекровь отперла, впустила меня в ограду, ввела в горницу. Увидев мою грязную одежду, запачканное лицо и порванные брюки, женщины заохали.

— Ты, Анна Васильевна, не слыхала кличку Евнух?

Она округлила красивые глаза, поплотнее запахнулась в мягкий перепоясанный халат.

— Евнух? Это Веня Дубровин…

— С кем он дружит?

— С кем? — хмыкнула. — С сыном директора, Ромкой Коренем… А что случилось?

— Ничего, — усмехнулся я. — Мне вспомнилось… Нет, нет, не подумай, что я испачкался в грязи из-за них! Просто пришло в голову «Евнух», где-то сегодня слышал…

— Скрываешь ты от меня что-то, — подозрительно щурилась Аня. — Евнух и Жбан… Евнух и Жбан — это два лесных охотника. — Она рассмеялась. — Так зовут Ромку Кореня и его дружка Дубровина. Они часто ходят вместе на охоту. Любят рыбалку… Дубровин живет в интернате, активист, хорошо учится… Ромка тоже парень толковый, но избалованный отцом. Он ныне все лето работал в колхозе на школьной машине.

Анечка тараторила и тараторила, а я старался не перебивать, все более догадываясь и уверяясь, что попал под месть двух дружков… Вот так фокус!

— Ромка дружил с Юлей, имей в виду! — предупреждала меня Аня. — И может быть, между нею и Ромкой что-то случилось…

Ехать с новостью к следователю не хотелось. Все так запуталось, лучше было немножко подождать.

— Слушай, Саша, дай мне дневник Ксении, — вдруг предложила Аня.

— Зачем?

— Почитать…

Никогда нельзя было уследить за логикой Царьградской, беседует об одном, вдруг перепрыгивает на другое. Зачем ей дневник? Это школьное тайное сочинение девочки, которая училась когда-то в нашей школе, теперь оно хранится у меня в комнате общежития. В дневнике неодобрительные отзывы учениц о своем директоре школы — Илье Борисовиче. Быть может, у Ани вдруг мелькнула мысль использовать дневник много лет спустя против Кореня-старшего? Этого еще не хватало.

— Нет, Анечка, дневник я не дам!

Покинув дом Царьградской, я ушел на железнодорожный вокзал, просидел там на скамейке до пяти утра и поездом вернулся в город. С первым автобусом попал к себе в общежитие.

4

Дневничок Ксении, который Анечка просила, я ей все-таки дал… Звонила много раз по телефону, выманивала, умоляла. И я сдался — послал ей в Лесной по домашнему адресу кипу тетрадок ее школьной подруги. Стыжусь: зря это сделал; защищаюсь от ошибки только раскаянием… Дневник, которому я сам дал название «Ксения + Валера = Любовь!», с детских лет вела Ксения Комиссарова, в нее я влюбился в конце учебы в профтехучилище. После демобилизации из армии я самолетом добрался до Сургута, где девушка работала штукатуром и была секретарем комитета комсомола треста. Встреча у нас произошла в кирпичной коробке здания, объяснение — на чердаке… Да, мы поднялись с нею наверх, потолковали… И я убедился, что она мне не более чем соученица… Она жила мечтой стать актрисой, но не знала, как достичь заветной цели… Маленькая, быстрая, властная, Ксения удивила меня в тот день резкими перепадами настроения. Оказалось, у нее кто-то выкрал из чемоданчика, который хранился под кроватью, дневниковые записки. Мы обсудили беду, и я тоже забеспокоился за девушку: а ну как эти тайные записки попали в руки какому-нибудь хохмачу! В них нелестные отзывы о главном инженере треста, зарисовки с натуры подруг и товарищей… Одним словом, если секретный журнал пойдет по рукам в тресте, то Ксюше придется бежать куда глаза глядят. Спустившись с чердака, я нашел в прорабской двух парней, они по моей просьбе прочесали все комнаты общежития и обнаружили тетрадки в тумбочке той же комнаты, где жила Комиссарова. Связку тетрадок без ведома хозяйки вытащила из чемодана ее же «однокомнатница», а сама уехала в командировку. Получив от меня злополучные записки, Ксения тут же, на пустыре возле строящегося здания, бросила кипы бумаг в костер… Увидев, как черные столбы дыма танцуют на дневнике, я схватил палку и выбросил обугленный клубок бумаг на песок, затоптал тлеющие комки и, завернув обглоданную огнем, обугленную по краям драгоценность в газету, вернул хозяйке.

Шли годы. Потом я учился заочно в пединституте, изредка писал Комиссаровой. Она отвечала мне, но ничего большего, чем дружба, у нас с нею не вышло… Интерес к ребячьим тайным дневникам у меня возник еще в институте, затем усилился, когда я стал работать в райкоме комсомола. И, узнав о моем увлечении собиранием школьных записок ребят любых эпох, всех времен, Ксения, приехав в город, сама отдала мне свой дневник. Время отдаляет нас от событий, которые казались когда-то очень важными, от тайных переживаний, скрытых страстей и поступков, и мы уже не стесняемся того, что было с нами в детстве. Вот и Ксения подарила мне свою биографию переживаний. Дневник приобрел для меня большую ценность. Но об этом потом.

Так вот, не позже чем через полторы-две недели Анечка сама приехала в город, зашла ко мне в кабинет. Высокая, модная, пахнущая утонченными духами, обрадованно схватила меня за уши, тормошила, смеялась. Остались у нее от пэтэушных лет этакие развязные манеры… Ямочки на упругих щеках красили ее. Очень изящная женщина и, зная это, много себе позволяет, особенно среди мужчин.

Достав из большой кожаной сумки завернутый в бумагу пакет, Анечка торжественно положила его на стол:

— Спасибо! Мы проучили Илью Борисовича!

На мое недоумение она хохотнула:

— Мы — это я и Галина Викторовна!

Это сорвало меня со стула, я вскочил. Еще одна беда не улеглась, еще с гибелью Юли Князевой не все ясно, и вина на мне есть, а тут Царьградская затевает какую-то интригу против директора школы!

— Что вы натворили? — упавшим голосом спросил я.

— Успокойся… — погладила меня по волосам и, отскочив от стола, засмеялась. — Мы припугнули Илью Борисовича… Если он будет топить Галину Викторовну, то отдадим дневник следователю!

Я схватил со стола пакет и спрятал его в ящик.

— Да не бойся! — Она расхохоталась. — Мы ему просто отомстили…

— Совсем очумели бабы! Ты же учительница-комсомолка! Как тебе не стыдно!..

К моему удивлению, по лицу ее пошли красные пятна, оно исказилось возмущением.

— Ты чинуша, Сашенька! — не переставая улыбаться, но уже с недоброй интонацией проговорила Анечка. — Девочка повесилась! И ты прощаешь это директору школы?! Нас всех судить мало!

— Не кричи, пожалуйста! — попросил я ее, выбрался из-за стола. — Одного древнего философа спросили, какая разница между образованным человеком и необразованным. Он ответил: такая же, как между лошадьми объезженными и необъезженными… А другой философ сказал: самое трудное в жизни хранить тайну, не злоупотреблять досугом и терпеть обиду…

— Да, да, да, — обиженно затараторила Анечка, — мы, педагоги, тянем воз как лошади, но досуга у нас нет, и мы не прощаем обиду!

Сбивчиво, торопливо она обрисовала сцену использования дневниковых записок, которые побывали у нее в руках. Выбрав вместе с Галиной Викторовной несколько страниц из журнала, именно те места, где Илья Борисович объясняется в любви своей ученице, они вошли к нему в кабинет и попросили при них прочесть. Корень сидел за столом, углубившись в текст; он вдруг заерзал, потом руки его задрожали, он схватил на столе промокашку, закрылся ею и стал валиться со стула…

— Вам не стыдно? Какое издевательство!!! Илье Борисовичу за пятьдесят, он старик… по сравнению с вами! Его мог паралич разбить! — возмущался я.

Анечка, оправившись от смущения, возражала уже с усмешкой:

— Не разбил… Воспитанники не прощают учителям их ошибок…

— Ты воспитанница, но Галина Викторовна ему почти ровесница! Зачем ей-то эти дрязги?!

— В воспитании нет дрязг! — парировала Анечка, расхаживая по кабинету. — Педагог, как врач, обязан дать клятву чести. А он… бабник! На ком Илья Борисович женат? Может быть, тебе не известно? Гуля ему в дочери годится!

Я махнул рукой. Разве Анечку переспоришь! Следователь уже допрашивал по делу о гибели Юленьки Князевой и директора школы, и Галину Викторовну, и ее, Анечку, и многих учителей и учеников. За несколько суток до трагедии в Коммунарке тетка Дарья была в школе, беседовала сперва с Галиной Викторовной, затем по совету Галины Викторовны зашла в кабинет к Илье Борисовичу. Тетка Дарья не скрыла ни от Галины Викторовны, ни от Ильи Борисовича, что племянница беременна и, очевидно, от далеко зашедшей дружбы девочки с сыном директора школы. Какой совет дал тетке Дарье директор школы, никто не знает, и тетка Дарья молчит. А только совсем не случайно Юля торопливо собралась в город, в больницу — она намеревалась избавиться от плода… Вот в чем начало трагедии! Отец спасал и продолжает спасать своего сына от правосудия! Ему невыгодно открывать тайны сына…

— Он вас, Саша, не случайно впутывает в эту трагедию! — самоуверенно заключила рассказ Анечка.

— Что за парень этот Ромка? — заинтересовался я.

— Корень-младший весь в папу, — зло произнесла она. — Циничный и модный. Современный потребитель. Все у него есть — гитара, магнитофон, мотоцикл, ружье, рыбацкие снасти, лодка… Башковитый, у него кличка Жбан, значит, богатая голова. Он совратил девочку и бросил…

— Ну, ну, ну. — Я предупредил Анечку, чтобы ничего не домысливала, говорила только факты.

— Факты?.. Ни папаша, ни его отпрыск от угрызений совести не погибнут! Юля — дурочка… В последний вечер она каталась с Ромкой на школьной автомашине.

— Любопытно…

— Еще бы! Тебе особенно! С тебя грех снимается… — Анечка распахнула пальто, на шее ее сверкал драгоценный камень в золотой оправе. — Можешь у следователя получить индульгенцию. Девочка погибла, а виноватых не обнаружили. Ромка летом ездил на школьной автомашине, помогал колхозу перевозить грузы — то овощи из бригады на ферму, то корм скоту… Он знал, что Юля побывала в городе, в райбольнице, и ей там отказались делать аборт. Вечером он посадил девушку в кабину машины, они катались по дороге в лесу. Их видели в магазине. Корень-младший покупал бутылку вина… Они выпили и снова стали ездить туда-сюда… Ромка сейчас уверяет, что он обучал Юлю водить машину.

— И что же случилось? — нетерпеливо спрашивал я Анечку.

— А кто теперь разберет! — Она фыркнула не по-доброму. — Будто бы Юля, оттесняя от баранки Ромку, вытолкнула его из кабины в открытую дверку, он упал на обочину и потерял сознание…

— Она спокойная девочка… — заметил я.

— Да нетрезвая! Наехала на березу, так как не могла затормозить или отвернуть, и мотор заглох. В темноте Ромка ей показался мертвым… Она побежала из лесу в деревню. Было еще не очень-то поздно, в одной избе на вечеринке собрались девушки. Юля там рыдала, ее успокаивали, увели домой, до ограды. Подумали, что с ней истерика от вина… Она ничего про Ромку никому не сказала. А дальше тебе все уже известно… Тетка обнаружила ее в сарае…

Анечка замолчала. И я тоже не мог выговорить ни слова.

— Что же было с Ромкой? Ушибся он? — нарушил я тишину.

Анечка ожила:

— Говорит: очнулся в траве, голова болит. Огляделся — подруги нет. Завел машину и повел ее в поселок, загнал в школьный гараж.

— А к Юле не заехал?

— Представь себе! Не заехал… Лег спать, а рано утром разбудил отца, жаловался на головную боль. Отец увез его на мотоцикле в поликлинику. Признали ушиб черепа, будто бы небольшое сотрясение мозга… А когда отец и сын узнали о гибели девочки, то затаились. Ромка был на похоронах. Так что ты, Саша, прояви настойчивость и помоги разоблачить этих прохвостов…

Я покачал головой.

— Без меня разберутся, — сказал я тихо. — Есть следователь, прокурор, судьи…

— Но ты приходил ночью в мой дом неспроста! — Анечка зорко наблюдала за мной, прямо-таки сверлила меня, о чем-то догадываясь. — Ты еще выспрашивал о кличках Евнух и Жбан! Что-то скрываешь? — И она погрозила мне пальчиком.

— Не фантазируйте, Анна Васильевна, — строго заметил я ей. — Ты влезь в шкуру директора школы! Вообрази его положение. Ему за пятьдесят, у него в школе трагедия, сын под следствием. И мы, ученики Ильи Борисовича, ищем способы его же потопить… Вообрази! Для меня Илья Борисович был добрым и строгим педагогом. Да и для тебя тоже…

— Но Ксене он объяснялся…

— Э-э-э, когда это было! Дело прошлое и очень непростое…

— У него жена молодая, — не унималась Анечка.

— Да разве это преступление? И у Сократа была жена молодая! Он был лысый, ему пятьдесят, а жене девятнадцать… Ну и что? Ты же добрая душа, зачем ты подпеваешь Галине Викторовне? Директор печется за сотни юных душ. Учащиеся плетут такие сети, что в них легко запутаться взрослому. Одно мне ясно: школа должна быть чиста от интриг, склок, сплетен. Побольше комсомольской дисциплины вам не помешает.

— Учителя тоже люди, а не роботы…

— Вот, вот, правильно, Анна Васильевна! — обрадовался я. — И ты отнесись к директору школы как к человеку. Возникла в школе очень сложная конфликтная ситуация, вы все должны выйти из нее достойно. Школа — цех воспитания, вы мастера цеха…

— Ну, началось! — Анечка обиделась. Отвернулась от меня, запахнула пальто, стала собираться.

Мало-помалу она успокоилась. На прощанье мы обменялись приятельскими улыбками. И я, сходив в райком партии, договорился, что Царьградскую отвезет в Лесной «Волга».

5

Обильный пушистый снег закрыл грязные, узловатые осенние улицы, черную зябь полей, зеленые полотнища озими, обмотал ветви деревьев. Ветрового стекла у райкомовского мотоцикла не было, ветер обжигал при поездке лицо. Каждый раз, как я выезжал из города в Лесной, в школу-интернат, приходилось надевать под пальто два свитера, закутывать шарфом шею, натягивать на голову треух. Прибыв на место, я сбрасывал с себя тяжелое «оперение». В сером свитере выглядел среди опрятно одетых женщин-учителей, конечно, не очень респектабельно.

Разбирательство по делу о гибели ученицы Юлии Князевой закончилось. Илья Борисович Корень покидал школу-интернат с партийным выговором в учетной карточке. Беда осадила его плечи, сморщила лицо, весь он потускнел, постарел, у него появилась шаркающая походка, осип голос. Сдавая мне директорские полномочия (райком партии рекомендовал меня на его место), он водил меня по коридорам, по закуткам трехэтажного здания, с каждым уголком здесь у него было что-то связано. В столярку он добыл инструменты, слесарку ему оборудовали шефы, токарный станок подарили, а спортзал строился силами учащихся и рабочих кирпичного завода.

Воспоминания возвращали нас в те дни, когда я был еще учеником — пионером, комсомольцем, говорили об учителях, ушедших на пенсию или уже умерших. Стоя в хлеве, то есть в «зоопарке», Илья Борисович подробно говорил о пользе откорма свиней на отходах столовой. В деревянном здании быткомбината хвалил рукоделье девочек: платьица, кофточки с вышитыми воротничками…

На заснеженном пустыре указывал на четыре колышка: это символы перспективы — здесь намечалось построить теплицу. Не мог я не поразиться, что Илья Борисович знал суточные нормы закладки мяса в котлы в столовой, расходы угля на отопление школы, потребности одежды детей на зиму, на осень. Он был хозяином школы. Настоятельно предупреждал меня, чтобы я не вздумал прикрепляться к какой другой парторганизации, кроме кирпичного завода. Это крупная организация, все «приходящие» учащиеся — дети рабочих и служащих завода. В школе два коммуниста — Галина Викторовна да он, Илья Борисович Корень; теперь нас опять будет двое с Галиной Викторовной.

Принимая школу, я не мог избавиться от ощущения своего ученичества, несправедливости судьбы, которая слепо наказала Илью Борисовича Кореня и назначила меня, его воспитанника, на его место. С малыми перерывами он директорствовал тут восемнадцать лет! Возвращаемся в кабинет. Теперь это мой кабинет… Илья Борисович вяло указывает: садись, мол, за стол. А мне совестно: это не стол, а трон, на нем чернильные пятна, оставшиеся от той эпохи, когда я бегал из деревни в школу. Это священный алтарь, откуда на нас, ребят, исходила справедливость и мудрость, определяя весь порядок нашей жизни не только в школе, но и за ее пределами — в наших избах, в бараках и на улицах. И мне предстоит сесть за священный стол, быть учителем учителей! Хвалить и порицать даже Галину Викторовну… Она зовет меня, как и прежде, Сашей.

— Я дал заявку на пять выпускниц педучилища и пединститута, — скрипуче произносит Илья Борисович. — Кирпичный завод строит жилой дом, ты, Александр, требуй для молодых специалистов две квартиры под общежитие…

Знакомит меня с кладовщиком, бухгалтером, кочегаром, слесарем. И вдруг среди деловых разговоров, едва рабочие вышли из кабинета, просительно сцепляет пальцы рук в замок:

— Зашел бы ты, Саша, ко мне вечером отужинать…

Не верю своим ушам: Илья Борисович предлагает мне быть гостем в его доме! Снисходит до дружеской встречи со мной! Я соглашаюсь, хотя мне и не очень-то удобно: на душе у него из-за снятия с должности муторно, и он, чего доброго, приглашает из долга вежливости. Где-то часа три спустя, освободившись от дел, шагаем с ним рядом по заснеженной, украшенной куржаком садов улице Лизы Чайкиной. Дорога укатана колесами машин, скользкая. Поворот — и мы упираемся в голубые с красными звездочками ворота. О! Нас ждут! Из калитки выныривает нарядная, в облегающем полное тело шелковом платье жена Ильи Борисовича — озорная, круглолицая Гулечка, бывшая моя соученица — Булатова. В ограде, будто часовые, два молодца в белых рубахах — Роман и Вениамин. Здороваясь с Ромкой и Вениамином, будто не узнаю их, будто между нами не было осеннего ночного происшествия. Гостиная с книжным шкафом во всю стену, в углу телевизор с огромным экраном, на подоконнике черный ящик проигрывателя, в простенке между окнами на гвозде ружейные чехлы, в которых ружья; висят два патронташа, поблескивающие капсюлями в патронах; сияет медью рукоятка ножа, спрятанного в кожаном футляре. Разглядываю крыло коршуна, прибитое к стояку стеллажа, трогаю пальцем чучело тетерева на полке. В доме царит дух охотников.

Длинный стол уже посередине комнаты. Гулечка быстро расставляет на скатерти тарелки, бутылки, стаканы, раскладывает вилки, ложки, ножи… Приветливое жилище Кореня, но напряжение, что мне придется как-то объясняться с его сыном, «ночным разбойником», не покидает. Меня усаживают по одну сторону стола, Илья Борисович занимает стул напротив, а ребята устраиваются с торца — от окна: они рядышком. Крепкие, веселые, беззаботные. Оба десятиклассники, оба комсомольцы, мое присутствие их чуточку смущает: перешептываются. Илья Борисович без лишних предисловий откупоривает бутылку водки. Ромка подталкивает ему четыре рюмки. Расставив наполненные на столе по персонам, Илья Борисович хвалит меня за что-то, вскидывает мерку с водкой вверх, произносит короткий тост в мою честь, заметив, что к этому угощению я не притрагиваюсь, удивляется:

— Ты что, вообще ни-ни?

— Совсем, — киваю я.

— По здоровью или из принципа? — выжидающе смотрит.

— Из принципа. Дал зарок не мочить губы…

Илья Борисович в замешательстве возвращает рюмку на скатерть, хмурится, видя, что ребята уже осушили свои, хмыкнув, выпивает водку.

— Ох, самцы, опередили батьку… — крякая, незло укоряет ребят и берется за закуску. — Не люблю с молодежью ханжества.

— Не пью, не курю, — виновато беру вилку. — Вы знаете, Илья Борисович, моих родителей, они у меня люди простые, грешные… Я как бы искупаю их грехи… Да и спорт не дозволяет…

— Это хорошо, — думая о чем-то своем, машинально соглашается он… — Хотя не в русских традициях.

— Руссо верил во всемогущество естественного воспитания, был против искусственных наслаждений. Но советовал изолировать воспитанника от опасного для него окружения. Мне больше нравится макаренковская система: вырабатывать положительные привычки тренировкой.

— О! Вот какой ты теоретик! — Илья Борисович обрадованно нагружал мне в тарелку салат. — Я ведь педагог-практик без малого с тридцатилетним стажем, у меня много хороших воспитанников. Директора заводов! Одна девочка стала главным инженером треста… Ксения Комиссарова… Не забыл ее? Жизнь — главный учитель, а мы лишь ее помощники.

— Нет, я с вами не согласен! — возражаю быстро. — Мы главные учителя, а жизнь — место испытания воспитанников.

— Я все лето работал в поле, кто там мне запретит курить? — нагловато вклинивается в беседу Ромка.

«Не расслышав» его, продолжаю общаться лишь с Ильей Борисовичем. Гуля ставила на стол тарелки с борщом, затем большую чугунку, наполненную жарким с картошкой. Она снует из кухни в гостиную и назад, совсем не вмешиваясь в нашу беседу. Ребята жадно едят; Илья Борисович заботливо напоминает мне, чего еще положить в тарелку.

— О, Александр Илларионович! — захмелев, развязно обратился ко мне Ромка. — С дисциплиной в нашей школе ничего не выгорит. У нас учатся разные подкидыши да безродные подбросыши…

Я поморщился.

— У вас есть комсомольская организация, которая живет по уставу?

Все за столом смолкли. Илья Борисович шутливо разрядил напряжение:

— Давайте я буду у вас председателем. — Он отложил вилку. — Ну, сынок, покажись комсомольскому лидеру! — И, глянув на меня с веселым прищуром, добавил: — Любят забияки поспорить со старшими.

Такого оборота беседы я не ожидал.

— Для дискуссии нужен предмет, — сказал я спокойно. — Интересно обсудить причины гибели школьницы Князевой.

Ромка быстро встал, глянул на меня недовольно и вышел из-за стола.

— Я любил ее… Да, я любил Юлю! Погибла случайно, следователь это признал. Зачем вы, Александр Илларионович, намекаете мне об этом?

Высокий, как и отец, только потоньше в кости, красивый, с роскошной шевелюрой, он удалился к книжному шкафу, отвернувшись от нас, разглядывает книги.

— Ну вот вы уже и повздорили. — Илья Борисович закурил, постучал вилкой по рюмке. — Ты, Рома, норов не демонстрируй и не увиливай от разговора. Девочка не перенесла испуга. Стресс, невроз, в сильном возбуждении покончила с собой. Умей объяснить!..

Илья Борисович налил себе водки в рюмку и выпил.

— А ты, Веня, чего молчишь? — обратился он к дружку сына.

Крепкий, с развитыми плечами, ясноглазый Вениамин неторопливо поднялся над столом, будто на уроке. «Да ты сиди, сиди», — пытался вернуть его в прежнее положение хозяин, но Вениамин остался на ногах.

— Мы не дети. В нашем возрасте Лермонтов писал поэмы, знал кутежи и легкомысленные поступки. После его поэм в рукописном журнале «Школьная заря» о нем заговорили как о вольнодумном поэте. Барышням запрещалось читать его стихи… А нас почему-то принимают за ребятишек…

Илья Борисович откинулся на спинку стула, с довольным видом наблюдал за Вениамином, лицо которого раскраснелось от волнения и от выпитой водки.

— Браво, Веня, в гусарском возрасте кто из нас не грешил… — шутливо похвалил Илья Борисович. — Доченька не травка, не вырастет без славки… Любовь не пожар, а загорится — не погасишь. Ромке эта любовь на всю жизнь… А мне так десять лет жизни отняла…

— Как-то странно получилось. Никто Юле не помог, и она предпочла смерть бесчестью, — не удержался я от сентенции.

— Вы хуже прокурора! — крикнул мне от книжного шкафа Ромка. — Меня не привлекли к суду! Я не виновен ни в чем! А вы беседовали с нею накануне. Почему все на меня сваливаете!

Спорить не имело смысла. Циник с острым, развитым умом, как видно, надеялся, что я стану извиняться перед ним или просто обижусь.

— Я здесь гость, — примиряюще ответил я ему. — Но коли разговор на откровенность, то хотелось бы знать: зачем вы увозили меня ночью к реке?

Складки кожи на шее Ильи Борисовича сжались гармошкой, он медленно переводил недоуменный взгляд с сына на Веню, с Вени — на меня.

— Мы пошутили, Александр Илларионович, — быстро нашелся Ромка. — Думали, вы во всем виноваты… Хотели с вами по душам потолковать.

— Зачем же по-разбойничьи увозить меня в лес?

— Какой там лес? Вы удрали напрасно! Там поле…

Илья Борисович таращил глаза, молчал. Вдруг резко ударил по столу ладонью так, что посуда посыпалась на пол.

— Что у вас было? Рома, докладывай, сукин сын!

— Это давно… Хотел вечером покатать Александра Илларионовича на машине, он спрыгнул и убежал, — нервно сказал Роман.

— Цыц, мерзавец! — Руки Ильи Борисовича задрожали, пальцы сжались в кулаки, он поднялся со стула, хотел было наброситься на сына, но тут же опустился на стул. — Подлец! Позоришь меня на старости лет! Я лишен из-за тебя чести… Изгнан…

Плечи его безвольно опустились.

— Вон отсюда! Вон! — кричал он вслед убегающим из гостиной ребятам.

Молчание наше длилось не менее пяти минут. Илья Борисович успокоился. Опять налил себе водки, отхлебнул.

— Прости его, Саша… Мой сын, моя надежда. Все лето он работал в колхозе, деньги больше для школы зарабатывал, чем для себя. Это правда! Еще я нанял ему репетитора из города, он занимался вместе с Вениамином. И за Дубровина я платил! Учились они по вечерам. Когда Ромка успевал якшаться с этой… Не представляю! Талантливый мальчишка! У него превосходные математические способности! И вот трагическая история!.. Недоглядел я, конечно, недоглядел… Чего уж тут кривить душой. Знал бы, женил бы стервеца! Честное слово, женил бы!

Безумна была любовь у Ильи Борисовича к сыну. Даже сейчас, узнав о преступлении Романа (а ведь ночной увоз меня в машине смахивал на бандитизм), отец думал только о спасении сына.

— Слепой родительской любви мы противопоставим комсомольский тренинг, Илья Борисович, — объявил я решительно. — Стихийная педагогика отцов и матерей, бабушек и кумушек не сможет дать полноценную личность!

— Э, Саша! — Он вяло помаячил рукой. Поднялся, закурил, прошелся по комнате. — Школа — не заповедник. От пороков жизни забором ребят не оградишь. А и от пороков ли? Вот у тебя будут дети, будет сын, как у меня, неужели ты не устроишь его наилучшим образом? Он твоя плоть, и кость, и кровь… Твое бессмертие… — Он опять помаячил рукой.

— Как же тогда, Илья Борисович, воспитывать характер?

— Характер? А что это такое? Фраза! Или что-то врожденное? У тебя глаза голубые, разве ты сможешь их перекрасить? Они останутся голубыми! Так и характер!

— Нет, Илья Борисович! — возразил я напористо. — Верю в систему воспитания! Верю, что ученика можно переделать и еще верю в комсомол.

— С кем ты намерен перековывать ребят? С кем? С пьяницей Владимиром Елизаровичем? С юными выпускницами педучилищ и пединститута? — Илья Борисович засмеялся устало и грустно.

— Напрасно вы так, Илья Борисович… — бормотал я, чтобы утешить его. — Вы ни в чем не повинны… У нас хорошие учителя…

— Да, Саша, трагедия подстерегла мой дом, мою школу… Случай, непредвиденный случай подорвал меня… Невозможно все предусмотреть… Фатума нет, от случаев никто не застрахован… Прости нас…

Мы еще долго разговаривали с ним, уже успокоясь, он рассуждал обстоятельнее. Но был сломлен бедой. Из его фраз, из всего строя его речи я понял: не верит он в возможность «изготовления» из каждого младенца целостной личности. Не по силам, дескать, это никому.

Он оказался апологетом стихийной мудрости, разлитой в населении, в родителях, каких-то «изначальных» представлений и формул народной педагогики: «Яблоко от яблоньки недалеко падает»; «От тюрьмы да от сумы не отказывайся»; «Все мы лишь до пояса люди, а там скоты…» Конечно, он ценит труд обучающего, ребят можно, мол, многому натаскать, должно наставить на путь истинный, но не соглашался со мной, будто тренировки во множестве ситуаций дадут натуру цельную, наэлектризуют, намагнитят ее достойно в несгибаемом коммунистическом духе.

Мой учитель разочаровал меня смирением перед стихией чувств, перед стихией истории, инстинктов ребят. Страсти кипят в ребятах, они поддаются пониманию, учету и дисциплинированию, а также программированию для внутреннего самоконтроля. Стихия бушует и творит историю… Но и разум, соединенный с организованными детерминантами личности, объединенный с волей передовых отрядов, двигает историю человеческую вперед… А как же иначе?!

6

Минуло более двух лет, как я сел на «трон» директора Лесной школы-интерната. И вы вправе спросить, чего же я добился в родной школе? Уволил «плохих» учителей и набрал талантливых? Заставил тех же педагогов, а также новичков — выпускниц педучилища и пединститута работать в десять раз больше и лучше? Совершил переворот в педагогической науке и преобразовал всю систему преподавания и воспитания в школе? Не торопитесь укорять. Мы создали макаренковский ученический коллектив. Это немало.

Илья Борисович покинул школу в декабре; я не дал ему ни одного урока, настоял, чтобы он оставил наше учебное заведение, но хлопотал об устройстве его на работу в городе. Не позволил я и сыну его Роману заканчивать десятый класс в нашей школе, перевел в городскую. Это избавляло педколлектив от шелухи старых ошибок. Мы получили свободу критики и самокритики воспитательного процесса, споров об ошибках и недостатках. Все учителя остались в школе. Провели острые, доброжелательные заседания педсовета, диспуты в комсомольской учительской организации, дискуссии в комсомольских группах старшеклассников, в пионерских отрядах. «Почему погибла Юлия?» — спрашивали мы себя. Раскрепощенные беседы, анализ нашей жизни, учебы, труда и дружбы, любви и спорта открыли нам перспективы нового метода самовоспитания и самооценок.

За три года работы в школе-интернате я собрал более сорока семи ученических дневниковых записок. Нет, не подумайте, будто я отнял их у ребят! Эти тайные дневники своих детских лет мне отдали взрослые люди, отцы семейств, матери… Мы собираем давние секретные ученические записки, как коллекционеры иконы или картины, старинные рукописи или драгоценные книги. Мы выспрашиваем о них у давних выпускников школы, у мужчин и женщин. Зачем нам это понадобилось? Воспитатели вдруг осознали, что плохо понимают своих учащихся. Да, да, мы не всегда понимаем их!

Тайные записки ребят, особенно если они ведутся на протяжении многих лет, показывают сюжеты развития психологии, своеволие желаний, переживаний, перепады настроения, закономерности конфликтов, стрессов и неврозов. Своеобразную «борьбу богов» характера.

Чтобы сделать какие-то выводы, я покажу вам дневник Ксении Комиссаровой, девочки, которая когда-то училась в нашей Лесной школе-интернате. В ее записках вы увидите честное отражение событий, связанных и лично со мной… Я дам вам возможность сравнить трагедию, которая случилась с Юлечкой Князевой, с драмой, которая произошла в годы учебы и со мной, с моими товарищами. И наконец, я покажу вам, как наши комсомольцы изучают характер Лермонтова…

Это вам удивительно? Конечно. В школе у нас была учительница литературы и русского языка, маленькая, аккуратная девушка, только что окончившая институт, и она на всю жизнь внушила нам, особенно мне, любовь к Лермонтову. Вы только задумайтесь, обращалась она на уроке, а иногда и после уроков, — как много успел сделать Михаил Юрьевич! Поэт, художник, воин, спортсмен, музыкант, светский лев и бунтарь. Его короткой жизни, тех подвигов и поступков, которые он успел совершить, хватило бы на многих талантливых людей… Беседы о Лермонтове-человеке запали в меня, и теперь, став сам учителем, я вместе с ребятами изучаю характер гениального человека; и это помогает нам понимать и строить свои характеры.

Так что же в действительности случилось с Юлией Князевой? — спросите вы меня.

Одноклассники собрали биографические сведения о Юле. Это была красивая, крепкая сложением крестьянская девочка. В возрасте десяти лет пережила страшную трагедию: ее мать, спасая младшую дочь, погибла вместе с ней в огне горящего дома. Отец сильно горевал. Сам воспитывать Юлю не мог, отдал ее в детдом и уехал на Север. Затем она была переведена в нашу Лесную школу-интернат, поближе к родной деревне, где у нее жила тетка. Юля была скрытной, застенчивой, но волевой. Не любила откровенности ни с подругами, ни с учителями. Поэтическая натура со светлой фантазией, с возвышенными мечтами, любила уединения, природу, охотно пасла колхозных телят, не тяготясь одиночеством.

Подруги видели, что девочка отличается непреклонной волей, самолюбива и душевно ранима. Они рассказали: однажды, когда задали на дом задачки, Юля легко решила их, но не позволила никому из своих близких, кроме одной подруги, переписать решение. Хотела отличиться и получила пятерку, как и та девочка, которая списала у нее решение. Опасаясь, что еще кто-то заглянет в тетрадь, Юля держала тетрадку подруги в своем портфеле! Вот какая она была упрямая. Летом, во время работы в колхозе, девочка влюбилась в сына директора школы — Романа Кореня. Мы не можем утверждать, что Роман совсем уж плохой парень, но это, конечно, избалованный отцовской любовью «жених», который не собирался жениться на Юле.

Узнав о ее беременности, он настаивал на аборте. Об этом свидетельствуют пометки в тетрадке и записки самому Ромке, которые она передавала через подругу. 20 июня она в дневнике писала: «Люблю тебя, Ромка! Никогда тебе не скажу об этом первая». А 23 августа уже: «Маски, маски, маски… Все скрытные, говорят не то, что думают. Неужели нельзя доверить себя никому?» 24 августа: «Меня охватывает отчаяние, что я прячусь с Ромкой, таю свои чувства. Мне стыдно и страшно, но я люблю его и готова на все».

«Все» — не было еще приговором себе. Это была лишь страсть. Но уже и признание себе, что беда началась. Да, девочка попала в двойной или даже в тройной стресс. Она влюбилась в Ромку, переступила порог запрета, забеременела, но друг не стал ее спасителем, он не умел и не хотел ринуться ей на помощь, объявить о том, что готов жениться. Во-вторых, сделав попытку вырваться в город, в больницу, девочка из-за безалаберного и малотолкового бригадира потеряла несколько телят, которые, оставшись без надзора, объелись зеленями в поле… В-третьих, оставшись вдвоем в лесу, в машине, Юлия повздорила с Романом и, видимо, случайно вытолкнула его из кабины. Как это получилось, установить трудно. Роман выпал из кабины, ушибся, может быть, немного симулировал потерю сознания, нескольких минут было достаточно, чтобы девочка в ужасе бросилась бежать в деревню. Самолюбие и страх не позволили ей исповедоваться во всем подругам, тетке или кому-то еще. Отчаяние, стрессовая ситуация, невроз и гибель…

Беда с Юлией — приговор застольной педагогике, годами убеждающей ребят складывать перед нею руки на столах, это крах теории пассивного послушания, «бесконфликтных детей», якобы «духовно богатых», «сознательных» в отличие от подвижных, инициативных, но «бездуховных» и «несознательных». Юлия жертва — «обучая, воспитывать… лишь на уроке». Эксперимент поставила жизнь. Для нас поучение: «Воспитывать нужно в поступках». Что ждет нас на этом беспокойном пути?

Глава вторая

ТРЕТЬЯ ЛЮБОВЬ ПОЭТА

Я всегда настойчив и горяч, а мое сердце довольно холодно…

М. Лермонтов

1

Хотелось побывать в Лесном, но от Москвы до сибирского поселка без малого две тысячи километров. Апрельское письмо Половникова разожгло мое любопытство: 9 мая, в День Победы, команда парашютистов-десятиклассников наметила покинуть самолет над родной школой. Мне доводилось видеть прыжки с парашютом опытных спортсменов — и групповые, и одиночные, и затяжные, с трюками, и на армейских учениях. Тут к спортивному действу готовились школьники! Тренировал их сам директор вместе с инструктором школы ДОСААФ.

Взял командировку в Томск, скорехонько завершил там свои дела и поездом выехал в Лесной. Снег уже согнало с полей, на них ползали, урча, тракторы; озера полны водой, разлившиеся реки закрыли луга, вступили в перелески, затапливали дома и даже улицы низинных поселков. Май озарял рощи, овраги, села, бросая в окно купе зеленый оптимизм весны, подмигивая с пригорков подснежниками, помахивая пушистым вербняком.

И вот поезд прибывает на станцию Лесная. Железнодорожный мост через реку, слева высокие горки опилок лесозавода, три железных трубы местной электростанции, вагоны, нагруженные пиломатериалом. Избы с огородами, куры в палисадниках, поленницы дров возле изгородей. На перроне в негустой толпе пассажиров и встречающих коренастой фигуры в гимнастерке и военных брюках не видно. Из Томска я отправил в школу телеграмму, надеялся, что меня встретят. Пунктуальный Александр мог в последний момент выскочить из-за угла здания вокзала. Однако не выскакивал. Оставшись на насыпи дороги после ушедшего поезда, я огляделся и заметил у штабеля шпал двух велосипедистов: один — длинный, тоненький, в клетчатой рубашке, мотал русой головой на худенькой шее, ища кого-то глазами, другой — крепыш, этакий гриб-боровик, в пиджачке, в фуражке; оба паренька держали возле себя велосипеды. Мое появление их обрадовало:

— К нам в школу? — Маленький крепыш уверенно протянул мне руку. — Я Аркаша Дронов, член комитета комсомола, послан встретить вас директором школы.

Второй смущенно улыбался, не отваживаясь подать руку.

— Леня Комлев, — назвался тихо.

— Поедемте скорее в поле! — заторопил Аркаша, садясь в седло. — Вот и вам велосипед. — К моему изумлению, мне была припасена техника. — Вы чуть-чуть не опоздали. Вся школа уже за канавой, ждет самолет.

Оседлав транспорт, мы выбрались на просторную поселковую улицу с добротными особняками, украшенными резными ставнями, балясинами на мезонинах, опушенными купами цветущих яблонь. И так, ныряя из одного проулка в другой, выбрались на площадь с кирпичным из серого силиката зданием школы, свернули еще в один проезд, и он вскоре привел нас на высокий берег небольшого озерка.

Аркаша объяснил, что прыгать будут семь юношей и одна девушка, Ира Мануйлова, а также директор школы и еще инструктор ДОСААФ. Все спортсмены много раз ездили в город, там тренировались, а сейчас команда на другом, большом озере, километрах в десяти отсюда, в гидропорту; самолет скоро доставит всех сюда для прыжка в поле.

— Не страшно за товарищей? — спросил я вдогон мчавшихся впереди меня ребят.

— А что страшно-то? — обернулся Аркаша. — Завтра всем восьмым «А» прыгнем с парашютной вышки. — Покинув руль велосипеда, он энергично нажимал ногами на педали, а руками лихо балансировал в воздухе.

— Кто додумался до такого вида спорта?

— Комитет комсомола, кто же еще! — Велосипед под Аркашей то вставал на заднее колесо, передним поднимаясь в воздух, то танцевал на месте, как скакун, то метался из стороны в сторону: наезднику не терпелось показать свое искусство.

Вот здесь я и услыхал слова о тренинге как действии, тренировке, целенаправленных упражнениях.

— У каждого человека, — притормозил, ожидая меня, комсорг, — двадцать три ветви характера, чтобы их окультурить, придумываются разные поступки.

— Испытания, что ли?

— Конечно, испытания! — убежденно крикнул Аркаша.

— И совсем необязательно, — робко возразил Ленька.

— Почему ветвей характера двадцать три?

— А сколько же? — Аркаша притормозил, поехал со мной рядом. — Александр Илларионович сказал: двадцать три. Мы считали — выходит то же самое.

— Загадочное число, — покачав головой, я не стал возражать.

— Да вы не сомневайтесь! — загорячился Аркаша. — Вот парашютисты прыгнут, это ли не упражнение для четырех ветвей. Мы завтра тоже покажем свей четыре.

— Какие?

— Волю, совесть, храбрость и эмоции, — выпалил Аркаша.

— Не ври, — нахмурился его товарищ. — Здоровье забыл, голод, находчивость и коллективизм.

— Это ты не ври! — заспорил с ним Аркаша. И вспыхнула словесная баталия. Один стал уверять, что при парашютном прыжке с высоты теряется до килограмма веса тела, спортсмены потом голодные, как волки, много едят; другой настаивал, что никакой тренировки в культуре питания при прыжке с парашютом нет.

— И сообразительности нет? — прищурился на Арка-шу его товарищ.

— Зачем она? — Тот резко рванулся вперед, сделал зигзаг, поворот и вернулся. — Всех с самолета вытолкнут, а их парашюты привязаны веревкой к каркасу. Прыг — и парашют сам откроется. Чего тут соображать? У кого шелк запутается, того Александр Илларионович затяжным догонит и схватит, они вдвоем приземлятся на одном парашюте.

— Ладно врать-то, фантазер! — фыркнул Ленька. Он спустил с педалей велосипеда длинные ноги в ботинках и остановился. — В небе поймал, как же!

— И поймает! — убежденно жестикулировал Аркаша. — В газетах писали…

Въехав между ребятами, я остановился, чтобы унять спор, грозивший разгореться в ссору.

— А что значит — тренировать эмоции?

— Хо! — обрадовался Аркаша. — Взберешься на облако, дрожишь от переживаний, трясешься от страха. А прыгнешь, приземлишься — радостно на сердце.

— Одни положительные эмоции вредны, — с достоинством дополнил Комлев. — Девчонки якшаются с телевизором, у них ни горестей, ни радостей… Так себе…

— Сильные волнения даже от язвы желудка излечивают! — поддержал товарища Аркаша.

Дорога сделалась вязкой, колеса проваливались в жижу, в грязь. Наконец мы пересекли низину, и открылось поле, а за ним березовый колок; справа виднелись избы, бани и огороды деревушки.

— Любовь — тоже ветвь натуры, — начал я. — В чем ее тренинг?

Парни переглянулись, заулыбались, будто я заинтересовался чем-то недозволенным.

— Во флирте, — хохотнул Дронов. — Михаил Лермонтов сперва влюбился в десять лет, затем в двенадцать в Соню Сабурову, а потом в Катерину Сушкову, Наталью Иванову, Варю Лопухину…

— Так много раз?

— Нормально, — отрезал Аркаша. — Все же влюбляются и разлюбляют. «Когда пред общим приговором Ты смолкнешь, голову склоня, И будет для тебя позором Любовь безгрешная твоя, — Того, кто страстью и пороком Затмил твои младые дни, Молю: язвительным упреком Ты в оный час не помяни. Но пред судом толпы лукавой Скажи, что судит нас иной И что прощать святое право Страданьем куплено тобой…»

Внимательно слушая чеканные фразы поэта из уст разбитного, неглупого мальчишки, я удивлялся напористости, с какой он читал.

— Для урока выучил?

— Для себя. Это нас Александр Илларионович учит…

— Лермонтов в любви был несчастлив, — не глядя на нас, сказал Ленька. — Его Варя Лопухина очень любила, он ей изменил… Зато Наталья Иванова ему изменила. Ну а с Катей Сушковой у него сумбурный был роман.

— Сам виноват! — вмешался Аркаша, опять мотаясь на велосипеде с обочины на обочину, мешая мне ехать.

Острое, вдумчивое лицо Леньки нахмурилось, он приглаживал длинные русые волосы рукой, молчал, будто что-то припоминая. Наконец, поравнявшись с моим велосипедом, заговорил:

— Другу Лопухину он написал: «Искренне радуюсь твоему счастию, поздравляю тебя и милую твою жену. Ты нашел, кажется, именно ту узкую дорожку, через которую я перепрыгнул и отправился целиком. Ты дошел до цели, я никогда не дойду: засяду где-нибудь в яме и, поминай как звали, да еще будут ли поминать? Я похож на человека, который хотел отведать из всех блюд разом, сытым не наелся, а получил индижестию, которая вдобавок, к несчастию, разрешается стихами».

— Тоже выучил для себя?

— Конечно! Мы с Александром Илларионовичем составили карту натуры Лермонтова. Не удивляйтесь. Он был холериком, бесстрашным, умело фехтовал, дрался на саблях, стрелял из пистолета, лихо ездил на коне, хотя здоровье у него было слабое. Закалял себя! Он отрицал всякий обман. На дуэли выстрелил в воздух! Во здорово!

— «Слова он весил осторожно и молчалив был на пирах», — добавил Ленька после некоторого молчания.

— Он чувствовал искусство, рисовал, любил шахматы, танцевал, играл на скрипке и фортепьяно, еще любил театр. А языков сколько знал! Французский, немецкий, английский, латынь и еще вроде бы татарский изучал… Он говорил: «если будет война, клянусь вам богом, буду всегда впереди». А командовать солдатами не очень-то хотел…

— Еще был трудолюбивым и внешне некрасивым, — вставил Комлев. — К двадцати семи годам столько стихов насочинять!

— Все ветви его легко разбираются по косточкам, — перебил товарища подъехавший Аркаша. — Мы знаем еще ветви Олега Кошевого, Дзержинского, Николая Кузнецова…

— А свои? — глянул я на Дронова.

— И свои! Я — сангвиник, а Ленька — меланхолик. Но все темпераменты хороши. За темпераменты никого не ругают. — И тут же, забыв обо всем, будто находился на другом конце поля, завопил: — Летит! Летит! — И выкинул руку в сторону блестевшего в низине, за макушками деревьев, озера. — Вон точка!

По лазурной каемке неба ползла букашка самолета. Двукрылая «этажерка» медленно приближалась к озеру, все четче и четче проступали ее лапы-лодки.

— Поедемте быстрее! — Аркаша заработал бойко ногами, оглядываясь, угонюсь ли я за ним.

— Далеко?

— Туточки, за лесом, все классы…

Толпа «пряталась» не совсем за лесом, а за деревней, на меже. Серая, разнокалиберная детская гурьба была разбавлена фигурами строго причесанных женщин-учительниц, пестрыми их косынками на плечах, тут же выделялись белые халаты врачей или сестер, были женщины и мужчины из деревни, отличаясь цветными кофточками и черными пиджаками. Все уже заметили самолет, наблюдали за ним: он, проплыв над околицей, двинулся через поле к дальнему лесу, затем пошел над опушкой полукругом, видимо изучая местность, снова повернул к деревне и, миновав ее, рассыпал свое гудение над поселком, удалившись в сторону железной дороги, электростанции и лесозавода и заходя на второй круг над полем.

Мимоходом поздоровавшись с учителями и ребятами, зачарованно приковавшими взгляды к небу, я тоже стал следить за самолетом. «А может, это еще разведчик? В нем парашютистов нету». — «Есть, есть! Крыльями покачал», — переговаривались зрители. «Вон, опять качает!» Машина набрала уже высоту, и тут от нее отделился первый маленький комочек; вытянувшийся змейкой шелк сразу же превратился в шатер. «Это Мануйлова!» — «Нет, Кайгородов!» — «Да это инструктор прыгнул!»

Ветром парашют отнесло метров на пятьсот. Часть ребят помчалась по полю в ту сторону, куда приземлялся первый прыгун. А самолет, еще раз развернувшись, стал выбрасывать крохотных существ одного за другим, будто капли мыльной пены, которые тотчас раздувались в шары, точнее, в полушары, зонтики. Они зависали в ясном голубом небе, озаренном лучами солнца, и плыли к изумрудному полотнищу озимого поля. «Пять, шесть, семь, восемь…» — считал кто-то громко.

— Сейчас прыгнет Александр Илларионович! — выдохнул восхищенный мальчишка.

И тотчас, будто свалившийся с самолета камень, стал быстро падать вниз еще один парашютист, понесся стремительно, но вот и над ним вспыхнуло облачко шелка. Управляя стропами, спортсмен мчался прямо на наши головы, приземлившись метрах в пятидесяти, упал и сразу вскочил на ноги, гася парашют, и поприветствовал всех взмахом руки.

Ликование подхватило толпу. Сопричастность радости усиливалась общим восторженным настроем людей. Однако вскоре счастливые минуты сменились нелепым криком: «Ирина расшиблась!» Это переполошило всех; засуетились белые халаты около машины «Скорой помощи», забегали учителя, в поле сыпанули старшие ребята. Машина «Скорой помощи» поехала прямо по озими. Одетые в шлемы, куртки и спортивные брюки, двое мужчин-парашютистов — Половников и, вероятно, инструктор, — уже окруженные так же снаряженными спортсменами-ребятами, приближались к нам.

— Мануйлова разбилась! — Какая-то женщина кинулась к директору школы.

Круглолицый, с белесыми бровями, улыбающийся, он вдруг остолбенел, нахмурился и, гневно вскинув руки, возмущенно крикнул:

— Не каркайте! Нормально приземлилась! Я видел…

Однако с Ириной что-то все-таки случилось. Подъехавшая «Скорая» привезла девушку. Выпрыгнувший врач, молодой мужчина, неопределенно поморщился и наконец выговорил:

— Ногу подвернула.

— Дронов! Комлев! Ко мне! — скомандовал Александр Илларионович, впопыхах пожимая мою руку. — Отведите гостя ко мне на квартиру. Я поеду с Мануйловой в больницу.

2

Возвращались мы в поселок той же размятой, вязкой дорогой. Теперь Аркаша вез, привязав к багажнику, мой чемоданчик. Праздничного настроения, с которым отправлялись мы смотреть парашютистов, не было. Происшествие с девчонкой сняло восторги. Триумф педагогической доктрины Половникова походил на конфуз.

— Ирина-то смеялась из машины, — успокаивали меня и себя ребята.

Проехав канаву, мы слезли с велосипедов и пошли пешком, ведя технику рядом.

— Нагорит вашему директору, — предположил я.

— Конечно, нагорит! — согласился Аркаша. — А за что? Несправедливо! Лермонтов однажды ездил на манеже, хотел показать ловкость и смелость, сел на невыезженную лошадь, она стала беситься, и другая лошадь лягнула Михаила Юрьевича в ногу. Он больше двух месяцев болел. Разве потом перестал садиться на коней? Или в училище запретили всем объезжать лошадей?

— Было такое. Где вы начитались? — удивился я. Аркаша засмеялся самодовольно.

— Мы не можем закалять характер на лошадях, нам нужны самолеты, парашюты, машины, разная техника.

— Справедливо.

— Ну вот! А что Лермонтов говорил: «К добру и злу постыдно равнодушны, В начале поприща мы вянем без борьбы». Нужна борьба! Правильно? Дуэлей сейчас нет. А поэт благородно выстрелил на дуэли с сыном французского посланника в воздух. И боролся, сочинял смелые стихи о надменных потомках известной подлостью прославленных отцов!

Речь Дронова лилась и лилась, то спокойная, то гневная, но искренняя, он будто защищал любимого Александра Илларионовича перед будущими обвинителями, приводя в «свидетели защиты» подробности биографии Лермонтова, о которых я и не слыхивал. О том, что поэт по требованию цензуры много раз переделывал драму «Маскарад», но ее не допускали на сцену, так как после переделок она не теряла обличительной силы, о том, что за участие в военных действиях на Кавказе он был представлен к награде золотой саблей «За храбрость», к ордену святого Владимира четвертой степени с бантом, к ордену святого Станислава третьей степени, но царь наград ему не дал.

— Хотите завтра прыгнуть с нами с парашютной вышки? — теребил меня за рукав Аркаша.

— Не разрешат, — сказал я.

— А вдруг разрешат?

Дом, где была квартира Половникова, находился на окраине поселка, у соснового бора. Пятиэтажный корпус из серого силикатного кирпича. Ребята были хорошо знакомы с однокомнатной холостяцкой квартирой директора и ее довольно скромной обстановкой: стол, три стула, книжный шкаф, гантели и гиря-двухпудовка в углу, гитара на гвозде, вбитом в рейку шкафа. Парнишки сразу взялись на кухне готовить обед, гремя дверкой холодильника и звеня посудой, — жарили яичницу, резали колбасу и хлеб, заваривали чай.

— Кем вы хотите стать после школы? — заинтересовался я, заходя на кухню.

— Экскаваторщиками, — не задумываясь, произнес Аркаша. — Пойду в ПТУ. До армии нужна закалка, деньжонок подзаработать.

Переключение с разговора о Лермонтове на профессию экскаваторщика показалось необычным, это почувствовали и парнишки.

— «Известность, слава, что они? — а есть У них над мною власть: и мне они Велят на жертву все себе принесть, И я влачу мучительные дни Без цели, оклеветан, одинок. Но верю им! — неведомый пророк Мне обещал бессмертье, и живой Я смерти отдал все, что дар земной», — продекламировал Дронов, иронически, показалось, глядя на меня.

— «Известно, в славе нет блаженства, Но хочет вся душа моя Во всем дойти до совершенства», — подключился Ленька.

— «Мне нужно действовать, я каждый день Бессмертным сделать бы желал, как тень Великого героя, и понять Я не могу, что значит отдыхать».

— «Мне жизнь все как-то коротка И все боюсь, что не успею я свершить чего-то!»

— «Жизнь ненавистна, но и смерть страшна, Находишь корень мук в себе самом И небо обвинить нельзя ни в чем…»

«Мой час настал — час славы иль стыда; Бессмертен иль забыт я навсегда…»

Стихотворная перепалка ребят длилась довольно долго, и я, к стыду своему, не мог соперничать с ними на их темы. Они знали не просто биографию Лермонтова, не стихи, а именно те стихи, которые отображали развитие личности поэта. Все-таки кое-что пришло мне на ум:

— «Наплевать мне, товарищи, в высшей степени на деньги, на славу и на прочую муру!» — вмешался я в их речи. — «Сочтемся славою — ведь мы свои же люди, — пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм».

Ребята переглянулись, смолкли.

— Не думайте, и у Маяковского было честолюбие: «великолепие, что в вечность украсит мой шаг, и самое мое бессмертие, которое, громыхая по всем векам, коленопреклоненных соберет мировое вече…»

Они угощали меня капустой из холодильника, яичницей с газовой плиты, крепко заваренным чаем.

— Нас Александр Илларионович учит всем ветвям.

— Назовите уж все сразу!

— Пожалуйста! Любовь, родительская любовь, совесть, эмоциональность, память, ум, страх-агрессия, лидерство, честолюбие, воображение… — затараторил Аркаша.

— Воля, ручной труд, темперамент, здоровье, внешний вид, коллективизм, голод, жадность, сон, движение, речь, возраст, способности, — добавил Комлев.

— Еще идеал, — крикнул Дронов, — и среда…

— Великолепно, — похвалил я их. — А что Лермонтов писал о разуме? Ну-ка!

— Много! «Всегда кипит и зреет что-нибудь в моем уме». — Аркаша задумался. — Или вот еще: «Нет… мне ли властвовать умами, Всю жизнь на то употребя?»

— «Ты покачала головой, Сказав, что болен разум мой, Желаньем вздорным ослепленный», — вспомнил Ленька.

— «И гордый демон не отстанет, Пока живу я, от меня, И ум мой озарять не станет Лучом чудесного огня», — быстро нашелся Аркаша.

— Александр Илларионович требует от нас развивать сообразительность, находчивость, решать трудные задачи, рационализировать и изобретать, — объяснял Комлев. — Отрицательными чертами ума являются хитрость, подлость и плутовство.

Заметив на лице моем сомнение, они начали уверять, что и секторы комитета комсомола построены строго в соответствии с ветвями характера. Есть сектор дружбы и любви, сектор семейного воспитания, то есть связи с родителями, секторы нравственности и дисциплины, искусства и эмоциональных ситуаций, секторы урочной учебы, клуба эвристики и кружковой работы, военно-патриотической работы, управления и планирования, наград и поощрений, культуры и антирелигиозной деятельности, труда на лесозаводе, экономики и заработной платы, физкультуры и здоровья, моды и швейной мастерской (есть такая в школе), общественного питания и сельскохозяйственного труда, быта и отдыха, транспорта и связи (в школе есть машина, пять велосипедов, радиоузел), шефства над пионерами и октябрятами.

— У вас не комитет, а Верховный Совет, — пошутил я осторожно, но подростки переглянулись, как мне показалось, даже перемигнулись.

— Да, верно! — выпалил Аркаша. — Верховный Совет СССР состоит из Президиума, из двух палат — Совета Союза и Совета Национальностей. Каждая палата имеет структуру, отвечающую двадцати трем ветвям характера человека…

— Не человека, а нашего государства — Советского Союза, — поправил его Ленька.

— Не мешай! — огрызнулся Аркаша. — У государства, конечно, не ноги, а транспорт, не голос, а телефонная связь! Поэтому есть комиссия транспорта и связи. Есть комиссия по науке и технике. Есть комиссия по промышленности. По сельскому хозяйству. По народному образованию и культуре. По иностранным делам. По охране природы…

— Ну чего ты ему перечисляешь! — опять вмешался Ленька. — Он сам знает. — И обратился ко мне: — Нам в интернат нужно…

Мы пожали друг другу руки, дав обещание завтра встретиться вновь. И ребята покинули квартиру.

3

Часов до семи вечера ожидал я Половникова в его квартире, разглядывая в распахнутое окно поселковую улицу, наполненную громыхающими грузовиками, ребячьей беготней, старушками на скамеечках у заборов. Особенно было любопытно наблюдать с высоты пятого этажа жизнь «патриархального двора» — усадьбы с деревянным домом, садом, огородом и грядками, обнесенными частоколом изгороди. Все сверху как на ладони. Вот из сенных дверей выскакивает мальчуган лет десяти, оглядывается по сторонам, нет ли кого, и, вместо того, чтобы бежать в уборную, встает за белую простыню, висящую на веревочке… Вот во двор выходит девушка в красном берете, рядом с ней юноша в белой рубашке — они обнимаются… Люди привыкли видеть один другого на высоте своего взгляда; здесь, в ограде, их прикрывает от чужих взоров стена хлева и плотные, высокие ворота, молодые ведут себя естественно. Хозяин является с топором и принимается обтесывать какие-то жерди. Хозяйка, полная, с ведром в руке, шагает к хлеву — поить корову, которая встречает ее мычанием.

А здесь, на высоте пятого этажа современной квартиры, жил третий уж, по моим подсчетам, год директор школы Александр Половников, попытавшийся как бы с высоты птичьего полета мысленно окинуть взглядом всю ребячью жизнь, увидеть те закономерности, которые не видны вблизи. Двадцать три ветви характера выявил он у своих питомцев с высоты своих наблюдений. Создал двадцать три сектора комсомольского самовоспитания… И что ж? Наверное, не без того, конечно, он в чем-то ошибается, но не это главное. Изучая макаренковскую систему воспитания, он обогащает ее своим современным подходом. Не для собственного удовольствия… Впрочем, и для собственного тоже! Как же работать, менять распорядок школьной жизни без интереса! «Воспитатель, который боится или не хочет неприятностей, — тиран», — вспомнилось мне чье-то изречение. Очень верно!

Я подошел к книжному шкафу. За этим занятием и застал меня Александр. Уже опять в военной форме, подтянутый, взволнованный, обрадованно кинулся ко мне, будто мы не виделись с ним в поле, обнял. У него день радости! Восемь «подготовишек» сделали прыжок с неба! Не всем, оказывается, в классе хватило смелости. Но из двадцати пяти десятиклассников восемь показали отвагу, разве это не счастье директору! Иришка, конечно, подпортила триумф своей неудачей… Большой беды нет — подвернула ногу, растяжение жил. Еще будет прыгать! Происшествия случаются и в спортивном зале, и в туристическом походе, но те неприятности не делают погоды в школе. А тут событие рассматривалось как бы увеличенным на экране, оно стало грандиозным, и мелочь с ногой превратилась в общешкольную, того хуже — в общерайонную или даже в общеобластную досаду. Уже зудят: «Ах, она могла погибнуть!»

Приняв душ и переодевшись в свежую белую сорочку и спортивное трико, он вошел уже немного успокоившимся.

— Знаешь, в чем меня упрекают? Экспериментирую, мол, над ребятами в отсутствие их родителей. Это нелепый укор! Из восьми прыгунов, кстати, только трое интернатских, остальные из семей поселка, имеют одобрение пап и мам.

— Сам-то не боишься экспериментов?

— А что делать? Жизнь показывает, что ребята детренированы, пассивны, от постоянного многолетнего сидения на уроках у них вырабатывается обученная беспомощность, в трудных ситуациях нет поисковой активности, — рассуждал Александр. — Сколько старых дев? Миллионы! Отчего? Нет активности в выборе мужа. Сколько неврозов! Сколько трусов, боящихся всяких конфликтов, либо, наоборот, конфликтующих по пустякам. Где же страна возьмет социально активную молодежь, как не в школе?

Он схватил в углу гирю-двухпудовку, подкинул ее к потолку, поймал, перекрестился ею и, засмеявшись, поставил в угол.

— Гипотония одолевает, обученная беспомощность, эмоциональный застой, бесконфликтность… С детских лет на всем готовеньком, не знают, как заработать рубль до шестнадцати или даже до девятнадцати лет! Помните наш разговор о душе и теле?

— Конечно!

— Сознательность вколачивали мы раньше в школе внушением. Кто из ребят похитрее, тот соглашается с нами, но делает все по-своему, а другой становится таким послушным, что без подсказки шаг боится ступить. — Он прохаживался по комнате от окна к двери и назад. — Из теории о душе и теле родилась теория наполнения тела сознанием… Сознание якобы облечено в форму тела, а форма переходит в содержание… Вот так поехало-пошло. Все одно в другое преобразуется. Хе-хе. Аристотелевщина и гегелевщина кем-то занесена в нашу Лесную школу. Давно занесена. А по мне, лучше пусть воля борется с честолюбием, страх одолевает разум, сон бросает на лопатки даже совесть, но укрепляет здоровье — гомеостаз, физкультура закаляет нервы… С такой борьбой жить интереснее! Это игра мышц, эмоций, активная оборона и смелая защита! Раньше мы не вникали глубоко в психологию ребят. Да и мальчишек, девчонок даже старших возрастов почти не выпускали из ограды. Воспитательницы займут позиции во всех концах двора, сядут на стулья, вяжут или книжки читают и поглядывают, кабы никто из сорванцов не набедокурил. Надзор был, а воспитания не было.

— Понимаю, нужна программа поступков…

— Ох как нужна! — Александр даже пихнул меня весело кулаком в грудь. — Военную, физическую, эстетическую мы еще имеем. А как воспитывать волю? Коллективизм? Честолюбие? Бескорыстие? Недавно учительница истории приносит статью, в которой пишется буквально следующее: «Ничего не изменилось в воспитании детей за последние несколько тысяч лет, и ничего не изменится в ближайшие тысячелетия, всегда истинные воспитатели занимаются одним: возвышают дух ребенка, то есть передают ему стремление к добру, истине, красоте». Эта фраза засела у меня в мозгу как заноза. И еще одна: «В старину всю мудрость — сложность воспитания вкладывали в одну строку: «Имей дух и умей воспитывать его», вот и все, и я надеюсь, с этим согласятся десять тысяч моих ученых собратьев». Вы слышите? Дух воспитывать! Шаманство развели, богословие! Выучил урок — сознательный, не выучил — несознательный. Содержание им подавай в хорошей форме! А я теперь говорю иначе: содержание у ребят государственное, а форма хоть и старенькая, да чистая… В обкоме комсомола улыбаются, действия мои одобряют, облоно тоже в обиду меня не дает.

— В чем же ваша смелость?

— В том, что активно использую методы Макаренко. Ищу ребятам полезные и интересные дела. Антон Семенович Макаренко утверждал, что дисциплина — результат всей суммы воспитательных воздействий, включает в себя и образовательный процесс, и процесс организации характера, и процесс столкновений, конфликтов, и их разрешение на основе дружбы и доверия. Понимаете теперь? А Ленин чему учил? «Только в труде вместе с рабочими и крестьянами можно стать настоящим коммунистом». Верно? А как ребят приобщить к труду, если по учебной программе физкультуре и труду отводится смехотворно мало времени — одна двенадцатая часть общенедельного учебного фонда? «Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила» — это тоже Владимир Ильич. И он же призывал изменять коренным образом психологию, перерабатывать нравы, загаженные частной собственностью, считая, что достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт и привычку… Вот какие у нас комсомольские цели! Получить в годы учебы не только сумму знаний на уроках, но и сумму культурных привычек. А разве урок может дать привычку быть смелым? Она приобретается упражнением, поступком, обрядом.

— Неужели школа может дать культурные привычки на все случаи жизни? — удивился я.

— Да где же они еще возьмут до шестнадцати лет?! — воскликнул Александр. — И какие будут эти самые случаи в жизни? Именно такие, какие ветви у характера! Мы обязаны дать ту сумму привычек, которая формирует характер комсомольца. Иногда говорят: «Ах, у человека безграничные потребности!» В чем эта безграничность? Вот, скажем, царица Елизавета Петровна, дочка Петра Первого, жила в роскоши, предавалась балам, маскарадам, свадьбам прислуги и оставила после себя в гардеробе пятнадцать тысяч платьев, два сундука шелковых чулок и много неоплаченных счетов.

Можно ли у современной девушки-детдомовки развить подобные запросы? Незачем. Но можно и нужно две потребности — модно, но по средствам одеваться и весело отдыхать. Учебная программа строго дозирует знания для памяти, развитие сообразительности, элементарных навыков умственно-трудовой деятельности. А где воспитательная программа? Нужна строгая дозировка для развития организма во всех его фундаментальных потребностях: двигаться, работать, закалять волю… Вот мы с комсомольцами и складываем для себя систему упражнений.

— Что же вы еще придумали, кроме прыжков с парашютом?

— Складываем культурную комсомольскую среду, прежде всего организованный, управляемый комитетом комсомола школьный организм. Провели школьную свадьбу, создали клуб эвристики, разные кружки, организовали поездки в плавательный бассейн, добиваемся своего цеха на лесокомбинате…

— А школьная свадьба? Ребята, что ли, женились?

— Да, бывший ученик. — Он вдруг широко зевнул, пошел к двери кладовки, вытащил оттуда раскладушку, быстро постелил на нее одеяло, простыню и, раздевшись, лег. — Ужасно устал… Вон на столе у меня для вас приготовлен дневник моей одноклассницы. Там же книга воспоминаний о Лермонтове. Если хотите, почитайте. Мы с ребятами увлеклись составлением карт характеров…

— Аркаша и Леня мне рассказывали…

— Дневники, письма юности отдают люди лет тридцати-сорока, они уже не стыдятся за свои поступки молодости. А для меня это ценнейшие документы. Будете читать — сравните характеры Лермонтова и Ксении Комиссаровой. Один жил сто сорок лет назад, но по возрасту был когда-то ровесником нашей комсомолки. Любопытно находить аналогичные поступки либо разницу в поведении. Два ровесника из разных эпох, один — гений, другой — обыкновенная девчонка… Впрочем, не совсем… Из детдомовки закономерно развился коллективист, лидер. Понаблюдайте, как это получилось.

— Какой же принцип наблюдения? — Я взял со стола кипу напечатанных на машинке листов.

— По двадцати трем ветвям…

— Ах, опять эти самые…

— А как же иначе! — Он устало махнул рукой. — Сами ребята отыскали эти факты в книгах… Есть у нас один дотошный парень, Гаврик Матюшкин, аккуратный, педантичный. Он рассылал письма в мемориальные музеи — в село Лермонтово Пензенской области, в Пятигорск. Теперь школа имеет книги воспоминаний о поэте, полное собрание его сочинений, разные исследования жизни… Читайте, читайте. Начните лучше с одной из ребячьих работ о поэте. Это, собственно, документы из книг. Вспомните свой возраст поры любви и соловьев. Там, у Ксении, есть тоже заметки о Лермонтове, но имеются и ее личные стихи: «Время выбирать жениха, — это не хи-хи и ха-ха. Если лужи пролитых слез, Значит, что-то было всерьез». Завтра обсудим. А сегодня, уж простите, я устал ужасно.

Уйдя на кухню, я затворил за собой дверь. Несмотря на долгую дорогу, утомление не чувствовалось, свежие впечатления взбодрили организм настолько, что спать абсолютно не хотелось, и, разложив на кухонном столике предложенные мне материалы, я углубился в чтение.

4

Летние каникулы 1829, 1830 и 1831 годов Мишель проводил в подмосковном имении Е. А. Столыпиной — в Средникове. Там он постоянно жил в окружении девушек — Сашеньки Верещагиной, Сони Бахметьевой и Екатерины Сушковой. Соня была уже тридцатилетней, Саша — двадцатилетней, а Кате исполнилось восемнадцать. Естественно, шестнадцатилетний юноша влюбился в самую молодую, красивую и остроумную — Катю. Старшие девушки были внимательны с кузеном-острословом, прощали ему проступки, зато сверстница, чувствуя себя уже невестой на выданье, более взрослой, чем ее поклонник, не видя в нем подходящей партии, подсмеивалась над ним по всякому поводу. Ее высокомерие и шутки больно ранили самолюбие поэта.

Далее — слово самой Екатерине Сушковой, написавшей о Лермонтове уже в 1837 году (первая редакция), когда она еще не была замужем и жила в селе Федосьине. Ее записки, факты, рассказанные ею, сверенные с признаниями самого Лермонтова, позволяют нам воссоздать достаточно достоверно натуру поэта.

Москва. 1830-й.

«У Сашеньки встречала я в это время ее двоюродного брата, неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати или семнадцати, с красными, но умными, выразительными глазами, со вздернутым носом и с язвительно-насмешливой улыбкой. Он учился в Университетском пансионе, но ученые его занятия не мешали ему быть нашим кавалером почти каждый вечер на гулянье и на вечерах; все его называли просто Мишель, и я так же, как и все, не заботясь нимало о его фамилии. Я прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение мою шляпу, мой зонтик, мои перчатки, но перчатки он часто затеривал, и я грозила отрешить его от вверенной должности».

Весной Москва пустела. Все разъезжались по деревням.

«Сашенька уехала в деревню, которая находилась в полутора верстах от нашего Большакова, а тетка ее Столыпина жила от нас в трех верстах, в прекрасном своем Средникове; у нее гостила Елизавета Алексеевна Арсеньева с внуком своим Лермонтовым. Такое приятное соседство сулило мне много удовольствия, и на этот раз я не ошиблась. В деревне я наслаждалась полной свободой… Сашенька и я по нескольку раз в день ездили и ходили Друг к другу, каждый день выдумывали разные parties de plaisir[1], катанья, кавалькады, богомолья; то-то было мне раздолье!»

«Сашенька и я точно, мы обращались с Лермонтовым, как с мальчиком, хотя и отдавали полную справедливость его уму. Такое обращение бесило его до крайности, он домогался попасть в юноши в наших глазах, декламировал нам Пушкина, Ламартина и был неразлучен с огромным Байроном. Бродит, бывало, по тенистым аллеям и притворяется углубленным в размышления, хотя ни малейшее наше движение не ускользало от его зоркого взгляда. Как любил он под вечерок пускаться с нами в самые сентиментальные суждения, а мы, чтоб подразнить его, в ответ поддадим ему волан или веревочку, уверяя, что по его летам ему свойственно прыгать и скакать, чем прикидываться непонятым и неоценимым снимком с первейших поэтов.

Еще очень подсмеивались мы над ним в том, что он не только был неразборчив в пище, но никогда не знал, что ел, телятину или свинину, дичь или барашка; мы говорили, что, пожалуй, со временем он, как Сатурн, будет глотать булыжник. Наши насмешки выводили его из терпения, он споривал с нами почти до слез, стараясь убедить нас в утонченности своего гастрономического вкуса; мы побились об заклад, что уличим его в противном на деле. И в тот же самый день после долгой прогулки верхом велели мы напечь к чаю булочек с опилками! И что же? Мы вернулись домой утомленные, разгоряченные, голодные, с жадностью принялись за чай, а наш-то гастроном Мишель, не морщась, проглотил одну булочку, принялся за другую и уже придвинул к себе и третью; но Сашенька и я, мы остановили его за руку, показывая в то же время на неудобосваримую для желудка начинку. Тут не на шутку взбесился он, убежал от нас и не только не говорил с нами ни слова, но даже и не показывался несколько дней, притворившись больным».

Каникулы заканчивались. Наступила середина августа. Лермонтов был влюблен в Екатерину, но она не принимала его чувства всерьез, хотя и читала его стихи, посвященные ей: «Черноокой», «Благодарю».

Благодарю… вчера мое признанье

И стих мой ты без смеха приняла;

Хоть ты страстей моих не поняла,

Но за твое притворное вниманье

Благодарю!

Лермонтов был убежден, что его избранница, не отвечающая на его страстный интерес к ней, «обманывает» его, издевается над ним и т. д.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою,

Так чувства лучшие мои

Навек обмануты тобою!

Однажды он спросил Екатерину:

«— А вы будете ли гордиться тем, что вам первой я посвятил свои вдохновения?

— Может быть, более других, но только со временем, когда из вас выйдет настоящий поэт, и тогда я буду с наслаждением вспоминать, что ваши первые вдохновения были посвящены мне, а теперь, Monsieur Michel, пишите, но пока для себя одного; я знаю, как вы самолюбивы, и потому даю вам совет, за него вы со временем будете меня благодарить.

— А теперь еще вы не гордитесь моими стихами?

— Конечно, нет, — сказала я, смеясь, — а то была бы похожа на тех матерей, которые в первом лепете своих птенцов находят и ум, и сметливость, и характер, и согласитесь, что и вы, и стихи ваши еще в совершенном младенчестве.

— Какое странное удовольствие вы находите так часто напоминать мне, что я для вас более ничего, как ребенок.

— Да ведь это правда; мне восемнадцать лет, я уже две зимы выезжаю в свет, а вы еще стоите на пороге этого света и не так-то скоро его перешагнете.

— Но когда перешагну, подадите ли вы мне руку помощи?

— Помощь моя будет вам лишняя, и мне сдается, что ваш ум и талант проложат вам широкую дорогу, и тогда вы, может быть, отречетесь не только от теперешних слов ваших, но даже и от мысли, что я могла протянуть вам руку помощи.

— Отрекусь! Как может это быть! Ведь я знаю, я чувствую, я горжусь тем, что вы внушили мне любовью вашей к поэзии, желанием писать стихи, желанием их вам посвящать и этим обратить на себя ваше внимание; позвольте мне доверить вам все, что выльется из-под пера моего?

— Пожалуй, но и вы разрешите мне говорить вам неприятное для вас слово: благодарю.

— Вот вы и опять надо мной смеетесь: по вашему тону я вижу, что стихи мои глупы, нелепы, — их надо переделать, особливо в последнем куплете, я должен бы был молить вас совсем о другом, переделайте же его сами не на словах, а на деле, и тогда я пойму всю прелесть благодарности.

Он так на меня посмотрел, что я вспыхнула и, не находя, что отвечать ему, обратилась к бабушке с вопросом: «какую карьеру изберет она для Михаила Юрьевича?»

После этого разговора я переменила тон с Лермонтовым, часто называла его Михаилом Юрьевичем, чему он очень радовался, слушая его рассказы, просила его читать мне вслух и лишь тогда только подсмеивалась над ним, когда он бывало увлекшись разговором, с жаром говорил, как сладостно любить в первый раз и что ничто в мире не может изгнать из сердца образ первой страсти, первых вдохновений. Тогда я очень серьезно спрашивала у Лермонтова, есть ли этому предмету лет десять и умеет ли этот предмет его вздохов читать хотя по складам его стихотворения?»

«У Лермонтова был всегда злой ум и резкий язык, и мы хотя с трепетом, но соглашались выслушать его приговоры».

Однажды Мишель заговорил с Екатериной:

«— Кстати, о мазурке, будете ли вы ее танцевать со мной у тетушки Хитровой?

— С вами? Боже меня сохрани, я слишком стара для вас, да к тому же на все длинные танцы у меня есть петербургский кавалер.

— Он должен быть умен и мил.

— Ну точно смертный грех.

— Разговорчив?

— Да, имеет большой навык извиняться, в каждом туре оборвет мне платье шпорами или наступит на ноги.

— Не умеет ни говорить, ни танцевать; стало быть, он тронул вас своими вздохами, страстными взглядами?

— Он так кос, что не знаешь, куда он глядит, и пыхтит на всю залу.

— За что же ваше предпочтенье? Он богат?

— Я об этом не справлялась, я его давно знаю, но в Петербурге я с ним ни разу не танцевала, здесь другое дело, он конногвардеец, а не студент и не архивец».

Имея отменный успех в свете, пользуясь вниманием, вызывая этим зависть московских барышень, Катерина злила Лермонтова своим отказом танцевать с ним. Иногда она острила обидно для поэта. Лермонтов писал и бросал ей в окошко букеты цветов со стихами. Взрослая девушка была практичной, видела в любви шестнадцатилетнего мальчика не более чем временное увлечение.

«В то время был публичный экзамен в Университетском пансионе. Мишель за сочинения и успехи в истории получил первый приз: весело было смотреть, как он был счастлив, как торжествовал. Зная его чрезмерное самолюбие, я ликовала за него. Смолоду его грызла мысль, что он дурен, нескладен, не знатного происхождения, и в минуты увлечения он признавался мне не раз, как бы хотелось ему попасть в люди, а главное никому в этом не быть обязану, кроме самого себя. Мечты его уже начали сбываться…»

Не только шутки язвили самолюбивого юношу, для нее шутки, а для него — оскорбление, но и неодобрительные отзывы барышень о Сушковой утверждали в нем убеждение, что Катенька фальшива, хитра, обманщица.

Расставались они в Москве в 1830 году. А затем встреча поэта с Екатериной Сушковой произошла уже в конце ноября 1834 года в Петербурге. В своих мемуарных записках Екатерина говорит:

Лермонтов «почти не переменился в эти четыре года, возмужал немного, но не вырос и не похорошел и почти все такой же был неловкий и неуклюжий, но глаза его смотрели с большею уверенностью, нельзя было не смутиться, когда он устремлял их с какой-то неподвижностью. «Меня только на днях произвели в офицеры, — сказал он. — Я поспешил похвастаться перед вами моим гусарским мундиром и моими эполетами; они дают мне право танцевать с вами мазурку; видите ли, как я злопамятен, я не забыл косого конногвардейца, оттого в юнкерском мундире я избегал встречать вас; помню, как жестоко вы обращались со мной, когда я носил студенческую курточку».

Узнав, что ею увлечен Лопухин, а она, в свою очередь, видит в Лопухине очень выгодного жениха, Мишель в своем письме 23 декабря 1834 года в Москву сестре Лопухина Марии написал откровенно:[2]

«Я был в Царском Селе, когда приехал Алексей. Когда я об этом узнал, я от радости чуть не сошел с ума; я вдруг заметил, что говорил сам с собой, смеясь, потираю руки; вмиг я вернулся к своим минувшим радостям. Двух страшных годов как не бывало…

Я нашел, что ваш брат основательно изменился, он так же толст, каким и я был в прежнее время, румян, но постоянно серьезен и солиден; но все же мы хохотали, как сумасшедшие в вечер нашей встречи, — и бог знает отчего?

Послушайте, мне показалось, что он питает нежность к Екатерине Сушковой… Знаете ли вы это? Дядюшки этой девицы хотели бы их повенчать!.. Сохрани боже!.. Эта женщина — летучая мышь, крылья которой цепляются за все, что попадется на пути. Было время, когда она мне нравилась. Теперь она меня почти принуждает ухаживать за ней… но я не знаю, — есть что-то в ее манерах, в ее голосе такое жесткое, отрывистое, резкое, что отталкивает. Стараясь ей понравиться, испытываешь потребность ее компрометировать, наблюдать, как она запутывается в собственных сетях».

Желание компрометировать бывшую «обманщицу» заставляет Мишеля самого прикидываться влюбленным в Катеньку, за две недели он добился того, что позже Сушкова напишет:

«Лопухин трогал меня своей преданностью, покоренностью, смирением, но иногда у него проявлялись проблески ревности. Лермонтов же поработил меня совершенно своей изыскательностью, своими капризами, он не  м о л и л, но  т р е б о в а л  любви, он не преклонялся, как Лопухин, перед моей волей, но налагал на меня свои тяжелые оковы, говорил, что не понимает ревности, но беспрестанно терзал меня сомнением и насмешками… Мне было также непонятно ослепление всех родных на его счет, особливо же со стороны Марьи Васильевны. Она терпеть не могла Лермонтова, но считала его ничтожным и неопасным мальчишкой, принимала его немножко свысока, но, боясь его эпиграмм, свободно допускала его разговаривать со мной; при Лопухине она сторожила меня, не давала почти случая сказать двух слов друг другу, а с Мишелем оставляла целые вечера вдвоем! Теперь, когда я более узнала жизнь и поняла людей, я еще благодарна Лермонтову, несмотря на то что он убил во мне сердце, душу, разрушил все мечты, все надежды, но он мог и совершенно погубить меня и не сделал этого».

26 декабря 1834 года на балу у петербургского генерал-губернатора Лермонтов объяснился с Екатериной.

«Лермонтов приехал к самой мазурке, я не помню ничего из нашего бессвязного объяснения, но знаю, что счастье мое началось с этого вечера. Он был так нежен, так откровенен, рассказывал мне о своем детстве, о бабушке, о Чембарской деревне, такими радужными красками описывал будущее житье наше в деревне, за границей, всегда вдвоем, всегда любящими и бесконечно счастливыми, молил ответа и решения его участи, так что я не выдержала, изменила той холодной роли, которая давила меня, и в свою очередь сказала ему, что люблю его больше жизни, больше, чем любила мать свою, и поклялась ему в неизменной верности. Он решил, что прежде всего надо выпроводить Лопухина, потом понемногу уговаривать его бабушку согласиться на нашу свадьбу; о родных моих и помину не было, мне была опорой любовь Мишеля, и с ней я никого не боялась…»

5 января 1835 года Лопухин уехал из Петербурга, и в тот же день родные Екатерины Сушковой перехватили адресованное ей анонимное письмо-предупреждение; в нем говорилось, что Екатерина «стоит на краю пропасти», что

«любовь ваша к нему (известная всему Петербургу, кроме родных ваших) погубит вас. Вы и теперь уже много потеряли во мнении света, оттого что не умеете и даже не хотите скрывать вашей страсти к  н е м у. Поверьте, о н  не достоин вас. Для  н е г о  нет ничего святого, о н  никого не любит. Е г о  господствующая страсть: господствовать над всеми и не щадить никого для удовлетворения своего самолюбия. Я знал  е г о  прежде, чем вы, о н  был тогда и моложе и опытнее, что однако же не помешало ему погубить девушку во всем равную вам и по уму и по красоте. О н  увез ее от семейства и, натешившись ею, бросил».

Письмо заклинало:

«О н  не женится на вас, поверьте мне; покажите ему это письмо, он прикинется невинным, обиженным, забросает вас страстными уверениями, потом объявит вам, что бабушка не дает ему согласия на брак; в заключение прочтет вам длинную проповедь или просто признается, что притворялся, да еще посмеется над вами, и это — лучший исход, которого вы можете надеяться и которого от души желает вам: Вам неизвестный, но преданный Вам друг NN».

Родные Екатерины ужаснулись анонимному письму, не догадываясь, что его написал Мишель; они не хотели его встреч с ней. Весной 1835 года Лермонтов на ее просьбу объяснить свое поведение холодно сказал:

«Я вас больше не люблю, да кажется и никогда не любил».

В незаконченном во многом автобиографическом романе Лермонтова «Княгиня Лиговская» есть такие объяснения:

«…между тем время шло: она сделалась опытной и бойкой девою: смотрела на всех в лорнет, обращалась очень смело, не краснела от двусмысленной речи или взора — и вокруг нее стали увиваться розовые юноши, пробующие свои силы в словесной перестрелке и посвящавшие ей первые свои опыты страстного красноречия — увы, на этих было еще меньше надежды, чем на всех прежних; она с досадою и вместе тайным удовольствием убивала их надежды, останавливала едкой насмешкой разливы красноречия — и вскоре они уверились, что она непобедимая и чудная женщина; вздыхающий рой разлетелся в разные стороны… и наконец, для Лизаветы Николаевны наступил период самый мучительный и опасный сердцу отцветающей женщины…

Она была в тех летах, когда еще волочиться за нею было не совестно, а влюбляться в нее стало трудно, в тех летах, когда какой-нибудь ветреный или беспечный франт не почитает уже за грех уверять шутя в глубокой страсти, чтобы после, так, для смеху, скомпрометировать девушку в глазах подруг ее, думая этим придать себе более весу…»

В письме в марте — апреле 1835 года к А. М. Верещагиной свое поведение поэт объясняет чистосердечно:

«Алексей мог вам кое-что рассказать о моем образе жизни, но ничего интересного, если не считать завязки моих амурных приключений с Сушковой, развязка которых была еще более занимательна и забавна. Я начал ухаживать за ней не потому, что это было отблеском прошлого, — сперва это явилось предлогом для времяпровождения, а затем когда мы пришли к доброму согласию, сделалось расчетом и вот таким образом я увидел, вступая в свет, что у каждого имеется свой пьедестал: богатство, имя, титул, покровительство… Я понял, что если бы мне удалось кого-нибудь занять собой, то другие незаметно займутся мной, сначала из любопытства, потом из соревнования.

Я понял, что С., желая меня словить (технический термин), легко со мной скомпрометирует себя. Поэтому я ее скомпрометировал по мере моих сил, не скомпрометировав себя. Я обращался с ней публично как со своей, давая ей понять, что это единственный способ покорить меня… Когда я увидел, что это мне удалось и что лишний шаг меня погубит, я пошел на смелое предприятие: прежде всего на людях я сделался более холоден, а наедине с ней нежен, чтобы показать, что я ее больше не люблю и что она меня обожает (что по существу неверно). Когда она начала это замечать и захотела сбросить ярмо, я первый публично покинул ее. Я стал жесток и дерзок, насмешлив и холоден с ней при людях, я ухаживал за другими и рассказывал им (по секрету) ту часть истории, которая была в мою пользу. Она была так смущена этим неожиданным образом действий, что сначала растерялась и покорилась. Это дало повод к толкам и придало мне вид человека, одержавшего полную победу. Потом она воспрянула и стала повсюду бранить меня. Я же ее предупредил, и ее ненависть показалась ее доброжелательницам (или недоброжелательницам) оскорбленной любовью. Потом она попыталась вернуть меня притворной грустью, рассказывая всем моим близким и знакомым, что она любит меня. Я не вернулся и воспользовался искусно всем этим. Я не в силах рассказать вам, как все это обернулось мне на пользу, это было бы слишком длинно и касается людей вам незнакомых. А вот забавная сторона истории: когда я увидел, что следует публично порвать с ней, и однако наедине с нею казаться верным, я вдруг нашел очаровательное средство — написал анонимное письмо: «Сударыня, я человек, который вас знает, но вам неизвестен и т. д… предупреждаю, остерегайтесь этого молодого человека. М. Л. — Он вас обольстит и т. д. Вот доказательства (глупости) и т. д.»

Письмо на четырех страницах! Я ловко направил письмо так, что оно попало прямо в руки тетке. В доме гром и молния! На следующий день я отправляюсь туда рано утром, так чтобы ни в коем случае не быть принятым. Вечером на балу я с удивлением рассказываю все это Сушковой. Она мне поверяет ужасную и непонятную новость. Мы пускаемся в догадки. Наконец, она мне говорит, что ее родные запрещают ей разговаривать и танцевать со мной. Я в отчаянии, но я остерегаюсь нарушить запрещение тетки и дядюшек. Так происходило это трогательное приключение, которое, конечно, составит вам обо мне хорошенькое мнение! Впрочем, женщины всегда прощают зло, которое причиняется женщине (афоризм Ларошфуко). Теперь я не пишу романов, — я их делаю.

Итак, вы видите, что я хорошо отомстил за слезы, которые заставило меня проливать кокетство m-lle С. пять лет тому назад! О! Дело в том, что мы не свели еще счетов. Она заставила страдать сердце ребенка, я же подверг пытке самолюбие старой кокетки, которая возможно еще более того… но тем не менее я в выигрыше — она сослужила мне службу. О! дело в том, что я очень изменился. Я не знаю, как это делается, но каждый день придает штрих моему характеру и моим взглядам. Это должно было случиться, я это всегда знал…»

В октябре 1838 года, спустя три года после разрыва с Лермонтовым, Екатерина вышла замуж за дипломата А. В. Хвостова. Шафером со стороны жениха был Лермонтов. Он был и в церкви во время венчания. Екатерина Александровна жила за границей — в Венеции, Турине, Марселе, Генуе.

В 1844 году в «Библиотеке для чтения» появляется двенадцать стихотворений молодого Лермонтова, — «Из альбома Е. А. Сушковой». Е. А. Хвостова-Сушкова умерла 10 сентября 1868 года. Осенью следующего года был напечатан сокращенный вариант, а в 1870 году полный: «Записки Е. А. Хвостовой, рожденной Сушковой. 1812—1841. Материалы для биографии Лермонтова».

Забегая вперед, скажу, что утром мы с Александром обсудили факты биографии М. Ю. Лермонтова. Особенно заинтересовали меня сочинения ребят о различных ветвях характера поэта, где учащиеся сами объясняют те или иные поступки Михаила Юрьевича. Вот, например, отрывок из сочинения Гаврика Матюшкина «Происхождение поэта».

«Лермонтов знал, что его род происходит от Георга Лермонта, выходца из Шотландии, который был взят в плен русскими войсками осенью 1613 года. Родился Михаил Юрьевич в Москве, в семье бедного дворянина Юрия Петровича Лермонтова; трех лет потерял мать. С детства терзался мыслью, что незнатного происхождения, презирал надменных потомков известной подлостью прославленных отцов. Провел детство в усадьбе бабушки Елизаветы Алексеевны в Тарханах. «Ужасная судьба отца и сына Жить розно и в разлуке умереть», — писал поэт. — «Мы не нашли вражды один в другом. Хоть оба стали жертвою страданья! — Не мне судить, виновен ты иль нет». «Зачем семьи родной безвестный круг Я покидал? Все грело там, все было мне наставник или друг, Все верило младенческим мечтам».

А вот что написала Света Кислякова в сочинении «Страсти и поступки поэта»:

«Лермонтов — натура в высшей степени эмоциональная, впечатлительная, бурно реагирующая на окружение — на природу, на события страны, международной жизни и даже на свои собственные мысли… Он сам искал переживаний, сильных страстей. «Я жить хочу! хочу печали Любви и счастию назло; Они мой ум избаловали И слишком сгладили чело». «Что без страданий жизнь поэта?» А в стихотворении «К Другу» пятнадцатилетний поэт признается: «С деятельной и пылкою душой, Я не пленен небесной красотой, Но я ищу земного упоенья».

Настроение Лермонтова беспрестанно движется, меняется, в стихах он передает тончайшие оттенки чувств. «Жажда бытия Во мне сильней страданий роковых. Хотя я презираю жизнь других», — признается поэт. «Жизнь ненавистна, но и смерть страшна, Находишь корень мук в себе самом, И небо обвинить нельзя ни в чем». Жизнь поэта — это цепь поступков, жажда действия. «Я не чувств, но поступков своих властелин», — заявляет он. «Я чувствую — судьба не умертвит Во мне возросший деятельный гений». И он не только декларировал свою жажду поступков, обличал бездеятельность своего поколения, но сам принимал быстро решения, смело, без колебаний вступал в конфликты… Быстро ушел из благородного пансиона, не закончив его, быстро покинул университет, тоже не закончив, быстро поступил в Школу юнкеров. Был решителен в распространении стихотворения «Смерть поэта», отличался отвагой во время военных стычек с горцами…»

— Каждая ветвь характера великого поэта для ребят увлекательнейшее занятие для оценки, сравнения со своими натурами, — говорил Половников. — У некоторых ребят характеры очень эмоциональны, они глубоко переживают малейшие мелочи жизни… Горе, радость, сомнения, страхи, гнев порой возникают по пустякам. Но ведь у ребят еще нет опыта! Поэтому комсомольская организация задается целью понять и развивать каждую ветвь натуры… Вот вы прочитали дневник Ксении Комиссаровой… Он до краев переполнен «мелочами» страстей. Но это с высоты нашего возраста отроческие переживания — «мелочи». Они — не мелочи!

— Что же хорошего, если дети волнуются по пустякам? — спросил я.

— Бывают подростки, очень ранимые психически, — сказал Александр. — Им нужна школа поступков, система закалки эмоций в действии. Иначе это будут нервные, слезливые люди, довольствующиеся телевизионными страстишками…

Часть вторая

КСЕНЯ + ВАЛЕРА = ЛЮБОВЬ

Дневник Ксении Комиссаровой (1961—1967 гг.)

Если б мы не дети были,

Если б слепо не любили…

М. Лермонтов

ТЕТРАДЬ № 1. ДЕТДОМ

29 июля 1961 г. Как мы проводим дни в каникулы? После обеда во дворе я читала девочкам русскую народную сказку «По щучьему велению». Было солнечно и жарко. Люба Найденова сказала: «Вот бы поймать такую рыбищу! Все бы сбылось!» Какие же у нас хотения? Люба призналась, что желает богатый дом, ученого мужа и много детей. А Гуля Булатова мечтает о хорошем добром муже для своей мамы. Гуля живет в деревянном доме, это через дорогу, напротив нашего детдома. Ее папа уехал на Север, он — геолог. А я мечтаю стать артисткой. Мы договорились никому не выдавать свои секреты.

25 июля. Во дворе шумят тополя, осины и две рябины. У нас есть зоопарк, там живет лошадь-мерин Тишка, пять свиней, кролик. У нас есть собака Жучка. Сегодня девочек младшей группы купали в бане, а мальчики заглядывали в окошко. Две девочки завизжали, как взрослые. Другие съежились. Марья Кирилловна сказала, чтобы я прогнала мальчишек. Тут ко мне подошла Люба Найденова: «Ты знаешь, у Ани Царьградской родители воры». Она узнала от тети Клавы в зоопарке, Аня хитрая, скрывает от нас свою судьбу.

2 августа. Мы с Любой сочинили песню.

Сколько стоит человек

В электронно-счетный век?

Не пещера, не костер —

Двадцать коек для сестер,

Вместо шкур — рублей на сто

Туфли, платья и пальто,

Чашки, ложки, суп, компот —

Неизменный хоровод;

В школе книжек закрома

Для питания ума;

А еще учитель строг,

А еще директор бог;

Завхозяйством Саныч Су,

Ковыряющий в носу…

Тут к нам подошла Аня Царьградская, зло глянула на Любу и спрашивает: «Ты зачем обо мне сплетничаешь?» Найденова растерялась. Аня кинулась на Любу и стала ей рвать волосы, крича: «Вот тебе, вот тебе!» В это время подошел Софрон Петрович. Он разнял Аню и Любу. Раздувая усы, поправил очки на носу. Ну, думаю, сейчас будет ругань. Но Софрон Петрович засмеялся: «Найденова, ты такая большая и позволяешь себя бить?» Всем нам приказал каждое утро помогать тете Клаве управляться в зоопарке. Мы уже один раз работали там. Аня Царьградская и Люба Найденова теперь враги.

7 августа. После обеда к воротам нашей ограды подъехала легковая машина. Открылась дверца, и выскочил Валерка Подкидышев. В белой рубашке, в синем костюмчике. Постоял, огляделся и убежал в корпус. Из машины вышли высокий мужчина и нарядная молодая женщина. Наши воспитательницы окружили их. Подоспел и директор Софрон Петрович, качая седой головой, сокрушался. Валерка не прижился в семье новых родителей. Вот дурачок. Пробыл в их доме один месяц. Его привезли назад. Аня Царьградская приблизилась к дяденьке и что-то долго шептала ему. А потом Гуля мне сказала: «Аня хвасталась перед дяденькой, что у нее отец Герой Советского Союза, а мама уехала за границу». Ох, вруша! А я бы стала жить с чужими родителями, только меня никто не берет.

17 августа. Царьградская опять подралась с Любой Найденовой, исцарапала ей лицо. Считает Любу сплетницей, хотя Люба не сплетничает. Гуля предложила расспросить у тети Клавы, кто же родители Царьградской…

19 августа. Царьградская взбаламутила весь детдом, ночевала в чьей-то ограде на сеновале. Хозяин чуть вилами ее не запорол. Поймал и утром привез на мотоцикле в детдом. Софрона Петровича теперь из-за Ани вызовут в поселковый Совет.

20 августа. Из пионерского лагеря вернулась группа ребят. Они собирали лекарственные травы: подорожник, ромашку, зверобой. Абдрахман Алибеков мне дал конверт, а в нем засушенная красивая бабочка. Булатовой исполнилось двенадцать лет. Мы ходили к ней в дом, ели конфеты, потом играли в «семью». Люба Найденова была папой, Гуля мамой, я их дочерью. Гуля говорит: «Ты мой муж, приходи пьяный и матери меня». Люба не стала ее материть. У Гули есть младшая сестра Лиза, я с ней играла.

26 августа. Сегодня ребят из нашего 6-го класса хотели сводить в лес. Пришел десятиклассник-пионервожатый, но старшая воспитательница накричала на него. Он не проинструктировал ребят. Наш поход отменили. Опять будем сидеть в своей ограде… А нам так хотелось переночевать в настоящем лесу, в палатке.

28 августа. Тетя Клава сказала Гуле, что отец у Царьградской осужден. Тетя Клава называет воспитанников детдома «покормленышами». Люба — покормленыш, я — покормленыш, а Гуля — не покормленыш, она живет с мамой. Я родилась на станции Богадинской. Мама отдала меня в детский приют г. Тюмени. А где моя мама? Мне тринадцать лет, а я ее ни разу не видела.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ТЕТРАДЬ № 2. ДЕТДОМ. ШКОЛА

13 сентября 1961 г. Как мы проводим дни в 6-м «А» классе. Вчера мыли окна в комнате группы, а сегодня полы. Стекла чистые-пречистые, лучи рисуют на стене прыгающих зайчиков. Как в кино. К нам пришла Гуля Булатова. Ей мать проколола уши, она с сережками. Мы долго шептались о родителях Царьградской. Со двора вошли в комнату. Включили репродуктор. Мне еще тринадцать лет, что ждет меня впереди? Какой я буду через десять лет. О любви пока не думаю. Мне хочется иметь сережки, как у Гули Булатовой. Она сказала, что забеременеть можно от поцелуя с мальчиком. Меня никто не целовал.

Все обсудили. Решили: люди на земном шаре должны жить по-коммунистически, друзьями. На этом разошлись. День прошел благополучно.

14 сентября. Встала в 6 утра. Заправила койку и помчалась умываться. Мыла пол в коридоре вместе с техничкой. После работы учила уроки. Выполнив домашнее задание, поспешила в школу. В классе появилась перед самым звонком. Урок арифметики был веселым. Объясняли раздел пропорций. На уроке рисования никто учителя не слушал. Шумели, галдели. Нас вызвали в учительскую и отчитали. У меня испортилось настроение.

Улетают с криком птицы

За морями зимовать,

Но останутся синицы

В роще песни распевать.

15 сентября. С 5 часов 45 минут на ногах. Дежурила на кухне. Чистила картошку, мыла посуду. После уроков по дороге из школы беседовала с Гулей Булатовой о любви. Дети не рождаются от поцелуев! Это глупость! Я пощупала свой живот и сказала: «Найденова хочет дружить с Аней Царьградской». — «Будем дружить и держать язык за зубами?» — спросила Гуля. «Согласна», — ответила я. Тогда Булатова рассказала мне, что Аня Царьградская вместе с другими девочками пошла уносить из класса журнал, ее учительница по русскому попросила. Но Аня зашла в кабинет физики, там никого не было, и поставила себе по предметам несколько пятерок. И другим девочкам тоже.

Я сказала, что буду немой как рыба. Тайну не выдам. Булатова ездила с матерью в больницу к сестренке, видела, как делают уколы в руку. Гуля хочет быть врачом, а я не представляю, как мне стать артисткой.

16 октября. Сегодня занятия опять во вторую смену. На уроках было хорошо. Во время перемены носились во дворе, смеялись. После уроков оставалась в школе разучивать пляски, я еще училась играть на гитаре. Когда мы возвращались домой, то за нами увязались мальчишки из нашего класса — Валерка Подкидышев и Абдрахман Алибеков. Было уже темновато, зажглись на столбах огни. На повороте в проулок Алибеков толкнул меня в снег, я упала. Люба подала мне руку, отряхнула снег с пальто. Мы пошли дальше, в темноту. Мальчишки нас преследовали. «Будь что будет», — прошептала я Любе. В темноте у забора парнишки нас окружили. Алибеков нахально приблизился ко мне, я смотрела поверх его головы. «Чего привязался?» Отвернулась и пошла. Потом крикнула: «Не на такую нарвался!» Мальчишки отстали.

17 октября. Сижу за одной партой с Алибековым. На уроке ботаники он подсунул мне записку от Подкидышева. Читаю: «Зачем ты разболтала?» Вытаращилась на Валерку. Он сидит сбоку, через проход. Написал вторую записку и передал мне через Абдрахмана: «Пойдем домой, расскажу».

После уроков шли по улице в сторону детдома с Гулей и Подкидышевым. Он говорит: «Алибеков велел потолковать. Вы проболтались, что мы вас провожали». Я перебила его: «Были бы вы дельными, мы бы не проболтались».

Валерка промолчал и отстал. С Гулей у нас разговора не получилось. Она на перемене шепталась с Аней Царьградской. Хочет ли она со мной дружить?

18 октября. На перемене попросила Найденову спросить у Гули, будет ли она подругой. На второй перемене увидела: Люба и Гуля сидят на подоконнике. Догадалась: Найденова мирит меня с Булатовой. Но тут в коридор вышла из класса Царьградская, и я разругалась с ней. Она главный преступник — отбивает у меня Гулю Булатову.

После занятий Булатова поджидала меня в школьном дворе. «Что ты от всех отстала?» — спрашиваю ее. «Да так». — «Как так?» — «Настроение плохое!» — «Почему плохое?» — «Какие глупые вопросы ты задаешь!» — «Совсем не глупые», — сказала я, а сама думала о нашей дружбе. Она махнула нервно рукой с портфелем и ушла от меня. На большой улице, у магазина, меня ждала Люба Найденова.

«Ну помирились вы?» — спрашивает. «Ничего у нас не вышло». Мученье с этой дружбой! Нас окружили девочки из нашего класса. Мы с Любой условились встретиться в воскресенье в 12 часов дня. Найденова серьезная девочка, как взрослая, не будь ее, нам с Гулей ни в жизнь не восстановить дружбу. Если Булатова не захочет, то у меня к ней все равно останутся нежные чувства.

19 октября. Встала в 7 часов утра. Наработалась в зоопарке, помылась, оделась. С Любой пошли на улицу. Машина мчалась мимо, брызгала грязью, мне запачкала пальто. Воспитательница увидела, окликнула: «Вы куда отправились? Почему без разрешения?» Все-таки мы ушли. Найденова говорит: «Я поняла, как тебя любит Гуля». — «По каким признакам ты догадалась?» — «Она на тебя смотрела долго-долго, мне показалось, что заплачет».

На душе моей стало легче, и мы пошли через дорогу к дому Гули. Вызвали ее. Тут я почистила пальто. Мы сходили в детскую библиотеку, полистали журналы, сменили книги. Потом играли в снежки. Я прислонилась к стволу березы и вспомнила, как неделю назад сидели на скамейке, поджидали Булатову. Она шла по другой стороне улицы. «Если подойдет к нам, то, значит, уважает, а если нет, то она нас не любит». Булатова свернула в нашу сторону. Мы обрадовались.

Теперь я верю: Булатова нас с Любой уважает.

Положили книжки на скамейку, стали бросаться снежками. Из дому выскочила младшая сестра Булатовой, Лиза. Мы с ней играли. Тогда Гуля пригласила всех в свой дом. В их доме есть пианино, на нем играет Лиза. Гуля предложила: «Давайте играть в «семью». Ты, Ксеня, будешь мамой». Я отказалась. Я не помню свою маму и не умею в нее играть. Гуля проводила нас до детдома. Возле ворот спросила в лоб: «Решайте, будем дружить?» — «Будем!» — У нас с Любой получилось хором. «Чтоб с завтрашнего дня быть вместе!» — строго объявила Булатова.

В коридоре мы встретили Аню Царьградскую, она была в красном берете. Сама себе купила. Ей отец прислал в конверте денег. Она очень симпатичная.

«Не хочешь со мной дружить?» — Вопрос ее был какой-то дерзкий.

«Нет, — сказала я, — я дружу с Булатовой».

И я увидела на глазах ее слезы. Аня уже не раз предлагала мне на уроках запиской дружбу, но я ей не отвечаю. Я люблю говорить правду. Зачем ее обманывать?

20 октября. Все перемены бегали, играли в снежки, дурачились с Булатовой. Перед лекцией меня послали в учительскую за эпидиаскопом, и я стала свидетельницей ругани старшей воспитательницы (она же учительница по русскому) с другой воспитательницей. Старшая воспитательница обвинялась в том, что она шпионит за воспитателями, посылает подсмотреть, чем они занимаются, Мишку Балдина! Ну Балдин! Ну шпион!

Вечером я помогала Найденовой сдружиться с Аней. Люба солидная, высокая, неторопливая. У них тоже какая-то неразбериха в отношениях.

21 октября. Солнце жарит на крышах снег, вода капает с сосулек. Глыбы обрушиваются сверху. Утром ждала в классе Гулю, волновалась от нетерпения, а когда она появилась, то я не встала даже с парты. На перемене мы с ней играли.

«Ты вчера обиделась?»

«Ничего».

«На кого ты рассердилась?»

«На Царьградскую».

«И на меня? Я же видела. И часто ты так?»

Она фыркнула.

«А ты много воображаешь!»

И у меня даже залило глаза слезами, я дрожала от негодования. Она слишком прямолинейна. Но я все-таки люблю ее за прямоту. У нее резкий, добрый, честный характер. Бывает застенчива. Такие характеры редки.

«Спасибо», — еле слышно сказала я.

«Пожалуйста», — ответила она.

Домой мы шли с Любой Найденовой, а Гуля одна. У меня тяжело на сердце.

26 октября. В классе разразилась буря с громом и молнией… Аню Царьградскую разоблачили с исправленными в журнале оценками. Учительница по истории была временная. Ну и по совету Ани многие ребята наставили себе пятерок и четверок. Мне тоже поставили, хотя я не хотела. Кто-то из учителей обратил внимание на подчистки в журнале. Наша классная руководительница взбесилась на нас, она орала: «Ах вы, остолопы! Дегенераты! Дурьи, бараньи головы! Хотите жить чужим трудом!» Она стала ходить перед каждым уроком. Царьградская пряталась за штору. Классная руководительница ушла, но на перемене поймала Аню. Ругала ее. Она потребовала от Ани и от многих девочек принести сочинения, чтобы проверить, какие были поставлены оценки. Но девочки заново переписали сочинения и поставили себе такие же оценки, какие были в журнале. Нет! Я такими делами не занималась и не хочу. Ане за четверть понизят оценку поведения.

20 ноября. После зарядки на улице я обтерлась водой. Села читать книгу «Дорогие мои мальчишки». Отличная книга!

На дворе подморозило. По кромке крыши свисают кистями сосульки. Куржак окутал ветки тополей. Шла по улице, разбивала каблуком лед, любовалась волшебным убранством зимы. Кто все сотворил? Чудесное настроение.

В классе очутилась за пять минут до звонка. На перемене мы с Гулей обсуждали ее сережки. Она волосами их замаскировала, учителя не замечают. Мне очень завидно, но у меня нет денег на сережки.

После уроков было совместное заседание совета пионерской дружины и комитета комсомола. Учителя-комсомольцы держатся особняком. Молчат. Я — председатель совета. Обсуждали зоны пионерского и комсомольского действия. Ребята нашего класса ходили по квартирам собирать макулатуру, во время сбора Мишка Балдин унес из квартиры три книжки. Его мы опять ругали. Комсомольцы таскали из дворов металлолом, у кого-то сняли хорошие железные ворота, пришлось возвращать. На заработанные деньги лучший класс поедет в Москву. Мы сидели за столом с Булатовой. Сердце мое радовалось. На доске девочки мелом написали: «Кс. + Гу. = дружба». Очень верно.

23 ноября. На уроке геометрии были студенты педучилища. Класс волновался. Вызвали к доске Гулю. Ох, как я переживала! Хоть бы ничего она не забыла! Ей поставили 5. Хорошо жить на свете, когда есть подруга.

После уроков была драка. Балдин дразнил Царьградскую, она накинулась на него, они упали между партами и визжали, орали. Аня искусала Мишке ухо и руку, а он вырвал у нее клок волос. Оба ревели. Я кричала, чтобы они прекратили драку, но их растащила Найденова. Она сильная.

24 ноября. По арифметике контрольная. О пропорциях. Кажется, написала хорошо. По географии получила 4. Почему мне поставили «хорошо», а не «отлично»? Обидно.

Булатова на перемене прогуливалась с Найденовой. Если бы я ей так же изменила, она бы меня прокляла. Сдерживаюсь как могу, дорожу нашей дружбой. Я все-таки председатель совета дружины.

25 ноября. Ревную Булатову к ее мечте: видит себя в белом халате с хирургическими инструментами. Верит в свое призвание. А как же я? Балалайка бесструнная. Позавчера пропустила репетицию. Зато мне Александр Александрович Субботин дал гитару. Учусь играть. Сочиняю песни.

На субботник в поле,

Словно бы крестьян,

С песней комсомольской

Водил нас ветеран.

27 ноября. Из школы в детдом возвращалась с Валериком Подкидышевым. Молчали всю дорогу.

28 ноября. Из-за Алибекова на уроке физики схватила «удочку». Отвечала у доски, а он мне подмигивал и смешил меня. На перемене Булатова отозвала меня к шкафу: «Сердишься, что я гуляла с Найденовой?» — «Нет».

Она радостно сжала мои руки, и мы вышли в коридор, ворковали тихо. Она слышала: в учительской меня назвали способной, старательной и активной. Какая Гуля красивая! И учится отлично.

29 ноября. На уроке русского языка кто-то бросил мне на парту бумажку. Развернула: «Здравствуй, Ксеня! Пишу от всего сердца, я люблю тебя. Буду провожать домой, признаюсь в этом. В. П.».

Валерка Подкидышев! Он староста класса, очень серьезный и рассудительный, а сделал глупость. Все девочки имеют к нему симпатию, но я-то дружу с Булатовой! Мне нравится ее пренебрежение к мальчишкам.

По пути к детдому Валерка опять молчал. Шел и шел. У магазина задаю ему вопрос: «Тебе не скучно молчать?» Он ответил: «Нет, не скучно».

30 ноября. После уроков учились танцевать. Была лекция об истории танцев. Танец — это выражение святых чувств, элегантности и деликатности, он расковывает душу. Разнообразными фигурами и чуть заметными движениями можно кому-то намекнуть или признаться в чем-то… Найденова толстая. Неуклюжесть — ее порок. Царьградская — русоволосая, стройная, быстрая и легкая, но в ее движениях есть шалость. Она красуется собой и поэтому кажется вульгарной. Гуля танцевала красиво и строго. У нее опять новое платье.

Булатова ушла после танцев, не подождав меня. Очень мне грустно за такое ее предательство.

1 декабря. Мы высыпались из общежития во двор. Тут я поссорилась с Гулей. Я спросила ее: «Хочешь, погуляем на берегу реки?» — «Не знаю, Люба пойдет?» — «А без Любы не можешь?» — обиделась я.

«Ксе-е-ня!» — звали меня девочки.

«Без подруг не останусь», — сказала я ей, повернулась к кричащим девочкам. Они были уже с лыжами. Тут Булатова догнала меня и призналась: «Я с Найденовой никуда не хожу». Мы вместе пошли за лыжами, потом отправились к реке, где катались с берега. Было жарко, весело. Гуля сказала:

«Валерка Подкидышев предложил дружбу Ане Царьградской».

Меня это покоробило, но я ей не ответила. Пусть дружат.

«Мы, Гулечка, будем дружить с тобой».

2 декабря. Опять ссора с Булатовой. Играли во дворе в снежки. Тут я заметила Найденову и окликнула ее. Она закричала обрадованно и кинулась мне на шею, тискала меня. Булатова остолбенела. Сердце мое сжалось. Я хотела с нею вести откровенный разговор, она рассерженно оборвала меня и ушла.

4 декабря. В коридоре спального корпуса увидела красивую женщину, она была в роскошной шубе, в белой меховой шапке, в красных сапогах, у нее яркий рот, длинные лаковые ногти. Она одарила всех конфетами. «Я мама Миши Балдина», — говорила улыбаясь. Достала из сумочки аттестат зрелости и показывала оценки. Много пятерок, а потом, уходя из коридора, целовала Мишу в лицо и плакала.

Получила я в наследство

Тело с миллиардом клеток,

Мысли, клады хромосом,

Только кто же был отцом?

Рассержусь и стану хамкой.

Кто же был моею мамкой?

Мне исполнилось четырнадцать лет. Выросла в детдомах… Даже у Мишки Балдина есть мама, а у меня нет…

6 декабря. Сегодня ходила на горку. На льду подъехала к Ане Царьградской.

«С кем дружишь?»

«Ни с кем».

«А с кем желаешь?»

«С тобой».

«У меня есть Булатова. Могу подружить с Найденовой».

«Хорошо бы».

Помчалась на лыжах к Найденовой. Она только что съехала с горки, упала, подымалась.

«Хочешь в подруги Царьградскую?»

«Не знаю».

Я возмутилась:

«Но ты же хотела с ней дружить!»

Она закрыла глаза, покачала головой. Мы стали кататься вместе — Люба, Гуля и я. Говорили о дружбе. Что это такое? Доверие всех тайн, чтобы никому не выдавать. Уверенность, что подруга в беде выручит. «Ну а если директор потребует выдать тайну?» Люба Найденова сказала: «Я не выдам!» Мы с Гулей подумали и тоже сказали: «Будем хранить секреты от всех на свете!»

Возвращались с реки домой, увидели, как на катке бородатый мужчина катался на коньках. Потом встретили пожилую женщину, она очень нас позабавила. Я сочинила стихотворение:

Западный ветер на снежных горах,

Солнце стрекочет сорокой,

Бабка на лыжах, дед на коньках,

Внуки сидят на уроках.

18 февраля 1962 г. Давно не заполняла дневник. Нас пятнадцать учеников из класса ездили в Москву. Вылетели из Тюмени утром и за каких-то три часа пронеслись по облакам за 1800 километров! Облака будто сахарные горы. В них ущелья. Страшно. В аэропорту начались приключения. Мария Кирилловна позвонила в школу-интернат, куда мы посылали письмо, но ей объяснили: «Мест нет». Мария Кирилловна запечалилась. «Давайте, ребята, совещаться». Мы хором согласились жить на вокзале, но осмотреть все музеи и улицы. Сразу же поехали в город, пошли на Красную площадь, потом в Кремль. А ночью спали на скамейках железнодорожного вокзала. Первую ночь дежурство несли Марья Кирилловна и Подкидышев. Утром позавтракали в какой-то закусочной и опять поехали в центр города, посетили Музей В. И. Ленина, Музей Октябрьской революции. Ночью спали снова на скамейках, сидя, подложив под головы чемоданчики. Мария Кирилловна звонила в разные школы-интернаты. Нам разрешили поселиться в одной школе. Там уже были ребята-десятиклассники из Грузии. Мы с ними фотографировались. Пели хором песни, танцевали под магнитофон. Ходили в зоопарк, видели слона.

Питались мы на рубль в день. Московские школы-интернаты не интересуются Сибирью. Им хочется возить своих учеников на юг. Мария Кирилловна каждое утро совещалась с нами. Меня звали комиссаром группы.

Ах, Москва моя, столица дорогая,

Ты меня кольцом Садовым обними!

23 февраля. День рождения школы. Пионерский сбор. Техники-кружковцы заняли двор. Балдин минут тридцать бил пальцем по пропеллеру своего самолета, но мотор так и не завелся. Ну и конструктор! Валерик Подкидышев расхаживал по двору, руки в брюки. Он геолог. Был концерт пантомимы, играли в шарады. Я читала свои стихи. Пели песни под гитару.

Валерик Подкидышев после поездки в Москву со мной очень вежлив.

ТЕТРАДЬ № 3. ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

9 октября 1962 г. Как мы проводим дни в 7-м классе. Дневничок мой, зеркальце мое. Давно не заглядывала в тебя. В горькие минуты откровенничаю с тобой, ты напоминаешь мне вчерашние тайны. Ты мой первый друг. Доверяюсь тебе, моя память и совесть. На твоих листочках следы моих слез. Уже столько пережито! Детдом остался далеко-далеко, за лесом. А о первом дошкольном детдоме совсем забываю. Теперь мой дом — трехэтажное кирпичное здание. В левой части живут мальчики, в правой — девочки. На верхних этажах корпуса классы, внизу — столовая, дирекция, спортзал… В окне видно выбеленное снегом озеро, а за ним — лес. Справа — деревянные дома с огородами.

В последний день, когда уезжали из поселка, ходили с ребятами в лес. Разжигали костер. Какой сосняк! Высоченные деревья закрывают небо кронами, а под толщей их сводов ивы. На берегу реки в кустах красные пятнышки ягод шиповника. Смешанный лес — березы, осины полыхали осенним разноцветьем. Мы дышали полной грудью, казалось, не надышимся, уедем и никогда больше не вернемся.

Мы побывали на берегу огромного озера, на него садятся гидросамолеты, по берегам его деревни и поселки. Возле разрытого кургана, где была стоянка жителей каменного века, какой-то мужчина показал нам кости… желтый череп рассечен чем-то острым. Мужчина сказал: «Эта женщина была убита и похоронена вместе с мужем…» Жутко!.. За что ее спрятали в землю вместе с ним?.. Это и есть патриархат? Безобразие!

Прощай, милый детдом. Я семиклассница.

1 ноября. Меня приняли в комсомол. Нас приглашали в красный уголок школы по одному. Сердце мое колотилось пташкой, я сильно волновалась. Вошла и молча смотрю на сидящих за столом членов бюро РК ВЛКСМ. Слышу: «Здравствуй, Ксеня!» — «Здравствуйте!» — говорю им. Все улыбаются. «Расскажи свою биографию». Отвечаю: «Родилась в Богандинском сельпо».

Стол засмеялся. «Почему в сельпо?»

Моя мама работала в сельпо. Она отдала меня в дом малютки. Что такое сельпо? Я не знаю. Спросили про «Интернационал», я подумала — нужно спеть, и стала откашливаться. Опять все засмеялись.

Вернулась в спальню. Там девочки обсуждали результаты приема в члены ВЛКСМ. Посиделки затянулись допоздна. Очень переживаю, что сконфузилась. А Люба Найденова вспомнила прием в пионеры:

«Это было во втором классе. В комнату заходили парами. В президиуме взрослые дяденьки. У одного, когда он поворачивался, живот жулькал о кромку стола. Я прыснула смехом, застыдилась и убежала из красного уголка. Пионервожатая нашла меня в коридоре, трясет за плечо: «Что с тобой, Люба?» Повела опять в кабинет, а я снова смех не могу унять. Брюхо-то у дяденьки толстое. У меня валенки огромные, я ими вожу по полу, оставляю мокрые следы. «Какие книги ты читаешь?» Я подумала, чем бы их удивить? Отвечаю: «Романы». Тут весь стол загоготал».

Люба сидела на кровати, смеялась, и мы все тоже расхохотались. Но я сделала замечание: «Смех наш неправильный!»

«Почему же неправильный?» — спокойно удивилась Люба.

«Разве можно смеяться над недостатками?» — возмутилась я.

Девочки загалдели:

«Если смешно! Хоть запрещай, хоть не запрещай. Смешно, и все!»

С ними не согласна.

3 ноября. Для живущих в школе-интернате сегодня была экскурсия на автобусе в город.

Брожу по улочкам Тюмени,

Бегут машины чередой,

Такое жуткое движенье,

Как в муравейнике весной.

От монастырского собора

Гляжу с высокого холма

На брызжущий лучами город,

На лед реки и на дома.

Нас высадили из автобуса на высоком берегу реки Туры. Недалеко здание с колоннами — краеведческий музей. Мы поднялись к Троицкому собору. За музеем городище, где стояла столица татарского ханства.

Нога встает на мостовую,

А под ногою сотни лет…

Город назывался при хане Кучуме Чимги-Тура. Сейчас в городе 150 тысяч человек. Валерка Подкидышев посмеивался надо мной, что я записываю слова экскурсовода.

7 ноября. Классная руководительница объявила на собрании, что я ударница. Первая четверть закончилась: В каникулы займусь алгеброй, а то у меня 4. Девочки записываются в клуб «Маленькая хозяюшка», будут учиться стряпать, готовить обеды. Мне неинтересно.

Вчера Подкидышев до обеда терпеливо объяснял мне задачку. Сидели за партой. Он обнял меня рукой за плечо, другой записывал в тетрадке уравнение, тут же решил его. Потом дал задачку для самостоятельной работы и ушел. Сидела и размышляла: как ему все легко дается? Если бы он захотел, был бы отличником. У него есть тройки. Ничего не учит, все знает.

Валерка все задачки

Раскалывает — гений,

А Балдин — неудачник.

Списал его решенье.

Вдруг со двора долетел свист. Из тысячи любых свистов я узнала бы этот! Так лихо умеет свистеть только Валерка. Вызывает меня на улицу. Открыла окошко и с третьего этажа глянула вниз. Валерка в вельветовой курточке ярко вырисовывался на фоне белого снега. Рядом с ним Юрка Мартемьянов.

«Ксеня, беги фотографироваться!»

Сунула учебники и тетрадки в парту, поскакала вниз. У подъезда нас выстроили группой, щелкнули раза два аппаратом. С нами была комсорг школы Дина Солдатова.

8 ноября. После обеда ждала в классе Валеру. Тихо вокруг, пусто. Выглядывала в окошко. Вдруг слышу в коридоре шаги, открывается дверь, входит директор. Испугалась: сейчас будет за что-нибудь отпевать. Он подошел к окну и тоже, как и я, стал наблюдать за улицей. Отошла к своей парте, где Валерка вырезал ножом: «Ксеня + Абдрахман = Любовь». Прикрыла буквы тетрадкой. Вот-вот прибежит Валерка. Стояла у парты и нервничала. Илья Борисович уперся взглядом в «пейзаж» на улице и молчал. Высокий, с сединой на висках. Медленно отделился от подоконника, приблизился ко мне, обнял и тихо произнес: «Ксюшенька, я давно хотел признаться, да не решался…»

Прижал мою голову к груди, поцеловал в щеку. Все случилось быстро, и я рта не успела открыть. Осторожно, но решительно освободилась от него, глянула снизу вверх. Задумчивый, высокий, еще красивый мужчина. Говорят, ему 38 лет. Во мне смешались презрение и удивление, горечь, обида и ожидание Валерика. Губы мои молчали, но стыд и страх терзали мою душу. В голове толокся шепот: «Прошу вас, Илья Борисович, помолчите. Я мала и не разбираюсь в таких ситуациях».

Он расслышал. Выбритое лицо его было напудрено, оно как-то зашевелилось, кожа натянулась. «Ты… Ксюша, любишь меня?»

Такой взгляд, каким он меня ощупывал, я замечала на директорских совещаниях, когда он собирал старост. Держал меня взглядом и ждал. Я колебалась. Боялась произнести «нет».

«Илья Борисович, я вас люблю как родного отца…»

Не отвела глаз. Какое-то время мы упирались зрачками.

«Да, да, конечно, понимаю, Ксюша, спасибо… — заторопился и отвернулся. — Тебе меня не понять… Во мне шевельнулось чувство впервые за столько лет… к кому… к девчонке…»

Веки будто покраснели, глаза повлажнели. Он был противен до крайности.

«Вы не подумайте, Илья Борисович, чего-нибудь», — испугалась я.

Он сделал шаг, чтобы уйти.

«Да, я люблю тебя тоже, как родную дочь».

Дверь распахнулась, влетел запыхавшийся Валерка, рот его был полуоткрыт: что-то сдавленно крикнул, хотел, наверное, восторженно заорать. Увидел директора и остолбенел.

«До свиданья». — Директор вышел из класса.

Валерка удивленно обошел меня, сел на парту.

«Извини, Валерик», — сказала я и покинула класс.

В спальне сидели Люба Найденова и Аня Царьградская. Набросились, почему у меня такой ненормальный вид? Не могла молчать. Оправдывала Илью Борисовича, ведь он произнес «дочь». Разве нельзя любить как дочь? У меня нет отца. Не помню свою мать. Нам, детдомовским, всем заменяли отца и мать Софрон Петрович и Марья Кирилловна Мастерских. За слово «дочь» цеплялась как утопающий за соломинку. Девочки возбужденно шептались. Очень плохо спала ночь. Устала, будто работала.

12 ноября. Валерка! Голубоглазый милый мальчишка, белесый пушок на верхней губе. Ситцевая рубашка на крепких плечах. Какой ты серьезный! Никогда тебя не видывала таким, как в эти дни. Эх, Валерочка, если бы я призналась тебе в своем разговоре с директором. Нет, я ему не дочь! Избегаю его. У меня к нему отвращение! Как вспомню влажные глаза, так по телу пробегают судороги. Стараюсь не выходить из спальной.

Читала «Лесные были и небылицы» Бианки. Еще недавно нравилось, а сейчас неинтересно. Ждала Валерика. Рассматривала за окном машины с кирпичом. Зазвенел звонок на самоподготовку… В читальном зале ребята нашего класса уже сидят, учат уроки. Моя голова не хочет ничего знать, размышляет о директоре и Валерике. Как-нибудь на уроке выкручусь. Для всех учебники — закон, а у меня болит душа. Юрка Мартемьянов встал передо мной, просит растолковать задачку. «Иди к Подкидышеву». Все-таки объяснила. Поднатаскалась с Валериком.

Валерка пришел в зал с Абдрахманом. Потолкался, хитро подмигнул Мартемьянову и ушел. Догадываюсь: курят. Без него скучно. Книга лежит, шевелит листками, как живая. Поглядываю на дверь, жду ребят.

Второй урок просидела так себе. Делала вид, будто читаю книгу. Валерка приблизился, спросил глазами: «Что случилось?» — и ушел. Последовала за ним в коридор. Он исчез.

Вечером он сзади подкрался в коридоре, закрыл мне глаза ладошками. Обрадовалась! Сели на подоконник, но разговор не клеился.

«Тебе директор признался в любви», — сказал ехидно.

Спрыгнула с подоконника.

«Кто тебе наврал?»

Разболтали Люба и Аня. Побежала в свою комнату. Ох, Любка-подлюка!

Она сидела у стола.

«Зачем меня продала за копейку?»

Люба заплакала, клялась, что ничего никому не рассказывала. Значит, трепачка Царьградская. Убью! Я кипела от злобы, а потом разрыдалась.

16 ноября. В кабинете директора совещание старост спален. Я староста, но не хочу его видеть. Совещание длилось три часа. Пришла в спальню Люба, я опять с ней поссорилась. Она снова плакала, а я отправилась рисовать стенгазету в красный уголок.

24 ноября. Опять совещание у директора. О санитарном состоянии комнат, о дисциплине и учебе. Я спряталась в своей спальне.

В классе нас рассадили: мальчиков с девочками. Объясняется тем, что девочки с девочками шушукаются, а мальчик с мальчиком шалят. Мне достался Валерка. Сразу договорилась с ним: домашнее задание по физике будет готовить он, а по алгебре — я.

В нашей комнате побывала новая воспитательница. Высокая, энергичная, красивая. Обнюхала все углы, заглянула в тумбочку. Похвалила нас за чистоту.

Валерка «накачал» Аню Царьградскую, чтобы держала язык за зубами. Она дала честное комсомольское.

Воспитательница мне:

«Знаю, парнишки курят. Вот ты, Ксеня, с кем сидишь за партой? С Подкидышевым? Ну так добейся, чтобы он бросил курить».

Я ничего ей не пообещала.

28 ноября. Четверг. Ночью в окно из глубокой синевы на меня смотрела звездочка. Мерцала, не давала уснуть. Изредка набегало облачко, но звездочка опять прорезалась сквозь пленку облака. Я чувствовала, что за звездочкой опять же бездна и пустота, хотя там, дальше, есть еще одна звезда, но за ней снова пустота… Мне сделалось жутко. Что такое пустота? Отвернулась к стене, закрылась одеялом с головой. Вспомнила портрет Юрия Гагарина. Как же он летал в космос? Бездна… Вокруг бездна. Неужели нигде нет конца и живых людей? Что же такое пустота?

Утром выглянула в окошко. Солнце сверкает на снегу, озаряет поле, небо ярко-голубое и не пустое. Занялась уборкой комнаты. Села за дневник. Тут дверь заскрипела и вошла техничка:

«Тебя вызывает директор».

«Опять какая-то панихида». Сердце мое застучало сильнее. С беспокойством пошла в кабинет. Директор сидел за столом, кудрявая голова склонилась над листом бумаги: он что-то писал. Поздоровались. Вскинул голову, отложил авторучку, минуту молчал.

«Прости, Ксения. Вынужден поговорить. Ты ведь хочешь этого?» — тон вежливо-покровительственный.

Молчу.

«Избегаешь меня, не бываешь на совещаниях, — медленно выбрался из-за стола, навалился задом на стол, почти сел. — У меня отцовские чувства борются с нежностью к тебе. Я обязан быть с тобой строг. Весной ты закончишь семилетку, тебе бы поступить в восьмой класс… Наша школа-интернат держать не может…»

Говорил долго, нудно. Ненавидела его и боялась. В голове одно: «Когда меня освободите?»

Он сделал два шага в мою сторону. Я резко отскочила.

«Не подходите, Илья Борисович!»

На лице его изобразилось удивление, клоунская гримаса.

«Я все-таки директор».

Голос елейный, переливался оттенками доброты и строгости, хитрости и нравоучения. Еще одна попытка приблизиться ко мне вызвала во мне отчаяние.

«Я убегу!»

На мое счастье, в кабинет вошла воспитательница Галина Викторовна. Она затормозила у дверей, я ей мешала что-то спросить. Воспользовавшись их переговорами, я попросила разрешения уйти. Закрылась в своей комнате.

Хочется в детдом, к Софрону Петровичу, Марье Кирилловне. Как-то поживает в Лесном моя подруга Гуля Булатова. Написала ей письмо. Люба Найденова, увидев меня одну в комнате, спросила, не заболела ли я. «Нет, не заболела». Оделась и отправилась гулять на улицу. Мало-помалу успокоилась.

7 декабря 1962 г. Мне пятнадцать лет! В день своего рождения побывала в детдоме. Шофер самосвала, рыжий парень, сам позвал меня в кабину. Навязывался всю дорогу в друзья, угощал орехами. Марья Кирилловна пригласила меня в свой дом, сшила мне из старого своего платья маскарадный костюм. Когда прицепляю бумажный хвост, то становлюсь Котом в сапогах. Заглянула в дом к Булатовой Гуле. Она мне завидует: я самостоятельно езжу в детдом, как взрослая. У них в семье побывал отец, пьянствовал неделю, денег дал мало, опять уехал.

3 января 1963 г. Вчера я к бумажной маске приклеила усы из волос конского хвоста. Эти волосы мне надергал Сан Саныч от мерина Тишки в зоопарке. На бал-маскараде я бегала Котом в сапогах. Танцевала в группе на сцене, читала стихотворение. Илья Борисович был в масочке — в полоске черной бумаги с дырками для глаз. Пригласил меня на вальс. Мы покружились вокруг елки. Валерка сыпал конфетти мне на хвост.

Аня Царьградская была Красной Шапочкой. На ней туфли с очень-очень высоким каблуком. Галина Викторовна отозвала ее в коридор, приказала снять туфли. Аня горевала. Ей еще будет взбучка: где она взяла туфли? Я бесилась в зале. Галина Викторовна подозвала меня:

«Ксеня, иди спать, а то ребята будут вокруг тебя хороводиться».

Бал затянулся до 12 часов ночи. В комнате мы еще долго обсуждали костюмы и танцы. Галина Викторовна заглянула, приказала спать. Найденова с завистью сказала: «Ты танцевала с директором».

10 января. Шла по улице, наблюдала свадьбу. Прямо по дороге идут гармонисты, играют на гармошках, женщины пляшут, поют, выкрикивают частушки. Жених и невеста нарядные, окружены друзьями, но сами не поют. Я раззевалась. Тут меня тронул кто-то за плечо. Глянула — шуба и валенки. Батюшки, Галина Викторовна!

«Почему не бываешь на совещаниях у директора?»

«Один только раз не была».

«Два раза». Голос у нее был добрый, но вкрадчивый.

«Буду ходить, Галина Викторовна».

Потрепала меня по плечу.

«Что с тобой творится? Свадьбами интересуешься?»

«Ничего не творится».

Испортила все настроение.

17 января. Меня избрали комсоргом класса и членом комитета школы. Все из-за лошади. Пять дней назад мальчишка из пятого класса въехал верхом на лошади в школу, потом по лестнице на второй этаж. Но кто-то закричал на него, и тогда ребята начали лошадь прогонять вниз. Но она громко ржала и не хотела спускаться. Она даже села задом, упиралась, боялась идти вниз. Мальчишки понукали ее, били указкой и поводком. Я шла и увидела это безобразие.

«Вы же ей ноги переломаете!» — закричала я громко. И, рассвирепев, разогнала всех — и старших и младших. Не знаю, откуда у меня взялась такая решительность. Разогнать-то сумела, а лошадь отвести вниз тоже не смогла. Послала мальчишек к завхозу, а сама стала караулить коня. Пришли мужчины и меня похвалили. Затем сказали обо мне Илье Борисовичу и Галине Викторовне. На линейке мне за решительные и правильные действия вынесли благодарность.

Вскоре после этого случая меня избрали групкомсоргом.

ТЕТРАДЬ № 4. ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

28 января 1963 г. Понедельник. Метель кружит снег, скрипит досками забора, машины бегут как в снежном тумане. Сугробы распухли за ночь. Холодюка за окошками. После воскресенья сидеть на уроках скучно.

Вечером мы все, восемнадцать девочек класса, вышли в снежный буран во двор. Разбились на группы, чтобы играть в войну. Девочки столпились возле меня, хотели быть в моей команде. Я назначила вторым командиром Аню Царьградскую. Только начали кидаться снежками, как вдруг из-за угла кто-то стал бросать заледенелые комья снега. Побежала на разведку. За углом шайка малышей под предводительством Балдина. Длинный, тощий, он заметил меня и спрятался за забор, в сугробе. Его орава ринулась на нас в атаку. Девочки сперва разбежались. Закричала на них, приказала взять в окружение Балду. В страхе он забрался на перекладину перед окнами школы и звал мальчишек: «Спасите!» Девочки не позволили ему спрыгнуть и убежать. По моей команде Царьградская поймала со своей группой всех малышей и отправила их спать. А Балду мы долго держали на столбе, обзывали его трусом. Он сидел там, как обезьяна.

Он догадался, что я командир. Крикнул мне сверху:

«Я ведь все видел…»

«Чего видел?» — не поняла сначала.

«С кем ты танцевала!»

Разозлилась и залепила в него ледышкой. Он завопил. Во двор вышла воспитательница, погнала всех в общежитие.

Ну, Балда, от тебя такого не ожидала!

29 января. Утром Миша Балдин заглянул в спальню:

«Комиссарова, выводи вечером свою армию на бой».

«Ладно».

Злость на него у меня прошла.

После ужина девочки оделись тепло, я повела их во двор. Армия мальчишек, «колчаковцев», ждала нас за школой. Они наготовили снежных гранат, швыряли в нас. Ах, Балда! Заманил нас в западню. Я предупредила девочек: «В бой не вступать!» Мы спокойно приблизились к траншеям мальчишек, куда они могли прятаться. Командовал у них не Балдин, а Валерка. Я ему предложила отвести свое войско за траншею, дать нам время занять свою позицию. Девочки построились в стороне. Ждала. Потом дала им знак: «Вперед!» Мы кинулись на мальчишек, началась возня, сутолока, толкучка. Мальчишки растерялись и немножко отступили от своей траншеи. Тут на меня налетели «колчаковцы», затащили в общую сутолоку. Подкидышев стал со мной бороться. Но был осторожен, никому не позволял ронять меня в снег. В этот момент он мне очень нравился. Я любила его… Это настоящий Чапай, воин великодушный и красивый. Недаром приходящие девочки нашего класса Нинка и Ольга бегают за ним.

После сражения мы вернулись в общежитие. Весь вечер были вместе с Подкидышевым. Приятно с ним. Зачем я ему нужна? Маленькая, некрасивая. Он среднего роста, с большими голубыми глазами, румяным лицом. Восхитителен. И выполняет все мои просьбы. Аня Царьградская не раз проходила мимо нас, чтобы обратить на себя внимание.

Где Аня взяла туфли на высоком каблуке?

Я все тайны доверяю Любе Найденовой. Мы с ней в спальне обсудили: за ней бегает Юрка Мартемьянов, а за Аней — Алибеков, а за мной еще и Балдин…

30 января. Во время самоподготовки учила стихотворение в коридоре. Валерка подкрался сзади, закрыл мне глаза ладонями.

«Не мешай».

Села на подоконник. Он не отходил.

«Героя нашего времени» читал?» — спросила я его.

«А что? Не читал».

«Ты похож на Печорина».

Он пожал плечами, сел на подоконник, болтал ногами.

«Кто такой Печорин?»

Расхохоталась ему в лицо. Он не обиделся.

«Ты «Спартака» читала?»

Я не читала. Он сказал:

«Мы квиты». Отошел от подоконника. Был немножко обижен.

«Между прочим, за тобой бегают Балдин и Алибеков», — упрекнул он меня.

«За тобой Царьградская», — ответила я.

Вечером вышли на улицу. Валерка напал на меня, повалил в сугроб. Я высвободилась, встала.

«Зачем не катаешь в снегу других девчонок?»

Убежала от него в толпу. Он за мной, но схватил за плечи Нину П. Повернул к себе лицом, думал, я, да ошибся. Огляделся и заметил меня, бросил в сугроб, встал надо мной, как гладиатор над поверженным противником. Любовалась его позой, высоко поднятой головой. Тут Балдин насыпал мне на лицо снега, бросил за шиворот. Валерка подал мне руку и стряхивал с меня снег варежкой. Мы шагали с ним от окопов рядом.

«У меня снег на лопатках тает», — призналась я.

Он поколотил меня по спине. Сели в сугроб друг против друга. Горели огни в окнах, над головами пролетал ветер.

По улице, за воротами, вели под руки какого-то пьяного парня, он бормотал что-то бессвязное, шапка с него упала.

«Будешь таким?» — спросила я Валерку.

«Плохо ты меня знаешь. Скажи лучше, зачем ты танцевала с директором?»

«А ну тебя!» Я встала и пошла в общежитие.

Валерик извинялся. Мы вспоминали наш детдом, директора Софрона Петровича…

31 января. Уроков почти не было. Балдин принес откуда-то журнал с женщинами в купальниках, у купальников большие вырезы на груди, титечки выпирают, позы у женщин развязные. Балдин хохотал как дурак. Я его строго отчитала.

Шли по коридору. Возле кабинета врача стояли две знакомые фигуры. Это Валерка и Абдрахман.

«Что с вами?»

«Простудились», — скривился Валерка.

Вечером Валерка вывел свою армию во двор. Алибеков остался в комнате. Увидев меня, Валерка крикнул:

«Руки вверх! Ты моя пленница, не отпущу!»

Во дворе появилась Галина Викторовна:

«Ксюшенька, ты комсорг класса, организуй патруль. Ребята увлекаются игрой, выбегают со двора на улицу, могут попасть под машину».

Я пообещала ей, но забыла, увлеклась беготней. А потом вспомнила, хотела сама наблюдать за игрой от ворот, и тут во двор вышла Галина Викторовна, увидела кого-то из ребят на улице.

«Комиссарова, кто дежурный?»

«Никого», — призналась я.

Ох как мне стыдно. Она бранила меня за патруль, за то, что мы долго резвимся. Мальчишкам приходящим приказала:

«Идите домой, в интернате не показывайтесь!»

Все из-за меня. Из окон спальни я видела, как мальчишки еще толпились на улице, не хотели уходить. Стыдно, стыдно… Сама не знаю, почему я забыла поставить патруль.

2 февраля. У Любы Найденовой горе. Ее друг Юрка Мартемьянов уехал в Свердловск с родителями, она хотела бы писать ему, но не знает адреса. Посоветовалась со мной. Чем ей помочь? Может, спросить в учительской адрес Мартемьянова?

Шел урок зоологии. Вдруг кто-то свистнул в окошко. Догадалась — Валерка! Он заметил, что гляжу на него, взобрался на гору снега, закричал:

«Комиссарова, выходи!»

Какой же он стал хулиганистый. Пропускает уроки. Учительница постучала пальцем по стеклу, но Валерку не увидела, он спрятался за стену.

Вечером встретились с ним у телевизора.

«Зря ты с уроков убегаешь».

Он отыскал в темноте мою руку и стиснул ее. Так мы просидели, пока шла программа. Показывали тюменских геологов, но я ничего не запомнила.

«Почему ты не был на зоологии?»

Он пожал плечами. Сказала ему, что будет комсомольское собрание, о его поведении заговорят. Что же мне-то делать? Не могу его защищать. Все знают или догадываются о нашей дружбе.

«Как мне собранье-то вести?»

Он молча дожал мне руку. Подумал и сказал:

«Больше тебя не подведу».

3 февраля. Воскресенье. После ужина села к телевизору, но Балдин не давал смотреть передачу. К нему подоспел Абдрахман, и оба меня толкали. Пришел Валерка. Раздвинул их и сел рядом, взял мою руку. Я отдернула.

«Хочешь послушать Лермонтова?»

И стал негромко декламировать. Читал долго. Мне запомнились фразы: «С детских лет он таскался из одного пансиона в другой и наконец увенчал свои странствия вступлением в университет согласно воле своей премудрой маменьки». «Печорин с товарищами являлся также на всех гуляньях. Держась под руки, они прохаживались между вереницами карет…» «Приближалось для Печорина время экзамена: он в продолжение года почти не ходил на лекции и намеревался теперь пожертвовать несколько ночей науке и одним прыжком догнать товарищей…»

«Я этого не помню», — сказала я.

«Это из «Княгини Лиговской», — самодовольно произнес Валерка.

Балдин захлопал в ладоши, заорал. Абдрахман удивлялся, зачем Валерка истязает себя зубрежкой. А он похвалился, что может выучить наизусть всего «Героя нашего времени».

«Не память, а магнитофонная лента!» — восхищался Мишка.

Валерик сжал мою руку, пальцы теплые, ласковые. «Милый», — подумала я, но выдернула руку. Было радостно, что он хвастается передо мной. Захочет — станет отличником. Будет разговор на собрании о Валерике, я так и скажу всем.

3 апреля. Помирилась с Валеркой. После комсомольского собрания, где я его покритиковала, все в классе думали, что мы с ним рассорились. Но мы поссорились по другой причине. Он выучил наизусть стихотворение М. Ю. Лермонтова «1831-го июня 11 дня». Цитировал его и издевался надо мною. «Я к состоянью этому привык, Но ясно выразить его б не мог Ни ангельский, ни демонский язык: Они таких не ведают тревог, В одном все чисто, а в другом все зло. Лишь в человеке встретиться могло Священное с порочным. Все его Мученья происходят от того».

«Это неправда, — убеждала я Валерика. — Мученья происходят от того, что мы живем не по совести».

Посмеиваясь, Валерка читал:

«Так жизнь скучна, когда боренья нет. В минувшее проникнув, различить В ней мало дел мы можем, в цвете лет Она души не будет веселить. Мне нужно действовать, я каждый день Бессмертным сделать бы желал, как тень Великого героя, и понять Я не могу, что значит отдыхать».

«Вот и действуй! Учись хорошо», — говорила я ему.

«Жажда бытия Во мне сильней страданий роковых, Хотя я презираю жизнь других…»

«Ты можешь своими словами отвечать? Своей головой думать?»

Вот когда он обиделся на меня! А теперь мы помирились с ним.

Все-таки я люблю его, люблю, люблю, люблю…

13 апреля. У меня несчастье. Запишу все по порядку. Над сугробами больше нет буранов, бормочет вода, стекающая с крыши, грачи кричат на березах, ручьи искорежили дорогу… Завхоз Луков, высокий, сутулый старик, приволок во двор два больших скворечника. Три дня стругал бревно, приколачивал к нему перекладину, получилось что-то похожее на корабельную мачту. Учащиеся подолгу толпились возле этой мачты, ожидая, когда завхоз приколотит домики для скворцов к мачте и станет поднимать «птичий поселок» в небо. Эти домики для скворцов почему-то напомнили мне о доме Гули Булатовой, о семье. Размечталась о детдоме и несколько раз разговаривали с Найденовой о замужестве. У меня возникло нетерпение: скорее бы завхоз поднял свою мачту для скворцов. И я загадала: если он поставит мачту завтра, то я выйду замуж за Подкидышева. Сегодня случилась беда. Во двор вышел учитель зоологии, мы высыпали за ним.

«Очень хорошие домики, но жить в них скворцы не будут», — сказал учитель.

«Почему?» — удивился завхоз.

«Доски вы изнутри выстругали, — сказал учитель, — и снаружи домик покрасили. Этого не следовало делать».

Мы были раздосадованы, долго еще разговаривали, утешали завхоза, а он стоял с топором в руках и охал, приговаривал:

«А я для вас, дети, старался, радость хотел вам сделать. У меня ребят нету. Даже воробьи от моих услуг отказываются».

Меня тревожило одно: будет он мачту поднимать или не будет? Старик оставил ее на снегу. Значит, мне не быть женой Подкидышева.

18 апреля. После уроков я крикнула классу, чтобы все остались.

«Давайте устроим в честь дня рождения В. И. Ленина вечер».

Все хором согласились. Алибеков пообещал принести пленки с музыкой — для пения и танцев. Постановили устроить живую газету. Собрание было бурным. Подготовимся сами, никому из учителей не скажем.

5 мая. В классе было собрание, которое превратилось в диспут «Что такое дружба и товарищество?». С самого начала я убедилась, как тяжело учителям бывает с классом. Прошу выступать, а все хохочут. Спрашиваю Инну Горячеву — группа смеется. Оказывается, Боря С. поймал муху, обмакнул ее в чернила, и она бегает по листу бумаги, рисует чернильные круги. Класс забавляется, несмотря на мои усилия «разжечь» спор о дружбе. Я так возмутилась, что потребовала тут же вынести выговор Боре С. Муху убили, но после этого напали на меня. Обвиняли, будто я командую всеми, будто я бездушная, ни с кем, кроме любимчиков, не разговариваю… Потом заговорили, что у нас в классе много одиночек, живут сами по себе. Боря С. одинок от зазнайства, что он лучший филателист в поселке, ему с нами неинтересно общаться. Маша И. живет заботами своей деревни, из которой она ходит в школу. Группа Корикова из трех человек обособилась: отличники. Никогда не думала, что наша классная комсомольская группа такая — нет в ней единства. Приняли решение завести тетрадь, в которую честно и смело записывать, кто и что о ком думает. Потом это обсудим.

10 мая. Удивительный ты, Валера, человек! Хоть ты и говоришь не своими словами, но ты любишь меня… Да, да! «Любить необходимо мне; и я любил всем напряжением душевных сил». Меня будто окатило ледяной водой, когда он произнес эту фразу. Потом мне стало жарко. Он разглядывал мое лицо, закрыл два раза веки, и я ему ответила тем же. Стояли так близко, что я слышала удары его сердца. Какая-то сила охватывала нас.

«Но лучше я, чем для людей кажусь, Они в лице моем не могут чувств прочесть», — прошептал Валера.

Ушла в спальню. Ах, Валерка, Валерка! Что с нами будет? Галина Викторовна уже разъяснила, что после седьмого класса все пойдем в училище. С тобой, милый Валеричек, встретимся, может быть, лет через пятнадцать… Каким ты станешь? Академиком? При твоих способностях все можно… А я буду знаменитой актрисой. Представляю себя в Москве. Большой театр. Мне рукоплещет зал. И ты бросаешь из зала цветы, кричишь: «Ксеня!» Вечером в уютной квартире мы беседуем. Я стою у окна, мне двадцать девять. Но я еще молодая женщина, не замужем. И ты скажешь: «Я пришел…»

«А помнишь школьный бал-маскарад?»

«А помнишь, как поссорились из-за Лермонтова?»

В майский сад вошел факир,

Сразу все преобразил:

Из крохотной корчажки-почки

Вылазят блинчики-листочки,

Шмель загудел на огороде,

Повез детишкам бочку с медом,

Наперерез поспешный гром

Бежит и брызгает огнем.

Куда же ты? Куда же ты?

Помнешь деревья и цветы!

ТЕТРАДЬ № 5. ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

22 июня 1963 г. В нашей комнате побывала Галина Викторовна. Тут же присутствовала бабка-техничка. Нас собралось более десятка, получилась политбеседа.

«Ты кем будешь, Ксения?» — спросила Галина Викторовна.

«Актрисой!» — нагло ответила я.

Заговорили о счастье. Техничка сказала: «Счастье у грамотных будет грамотное». Мы смеялись.

«Счастье в борьбе!» — «Счастье в семье». — «Счастье в деньгах». — «Счастье в профессии». — «Счастье в славе». — «Слушайте голос совести». — «Слушайте голос желаний». — «Слушайте советы учителя». — «Слушайтесь своего разума!» — «Счастье в отсутствии несчастья».

«У рассудка есть границы, — сказала Галина Викторовна. — Он способен ошибаться. У каждого человека много способностей. Он может стать талантливым шофером, штукатуром или матерью. Не переживайте, если постигает в чем-то неудача. Значит, ты в этом менее способен, чем в другом собственном таланте. Разум лишь одно из многих достоинств. А другое — это красота, любовь, умение плясать, петь, трудиться, рожать детей…»

Говорили долго. Всего я не запомнила. «Жить для счастья людей». Техничка сказала, что она всю жизнь работает, вышла замуж пятнадцати лет, родила десять детей. У нее один сын инженер, два сына погибли на фронте Отечественной войны.

23 июня. Воскресенье. Спала утром на солнышке. Окно было распахнуто, тихо дребезжало стекло. Внизу проносились автомашины. Там индустриальная жизнь, а я лежу, не знаю, куда пригожусь после школы-интерната. Вспомнила, что по телевизору должны показывать «Чапаева». После обеда взрослые мальчишки, а с ними и Валерка поехали в город. Я слонялась по двору, потом сидела в спальне. Собрались ребята — Балдин и Абдрахман.

«Буду строителем», — сказал Балдин.

«А я только летчиком!» — заявил Абдрахман.

Вдруг входит Валерка. Мутным взглядом осмотрел всех, остановился на мне. Какой-то гордый, готовый в наступленье, в ожесточенную схватку, в драку. В выражении лица было: «Что это у тебя за поклонники?» Побыл минуту-другую и вышел за дверь. Ох, милый геолог!

29 июня. Грустно без Валерки. Невыносимо скучно. Хожу, будто никого вокруг нет. Сижу в спальне у открытого окна. Чтобы отогнать скуку, пытаюсь думать о прошлом. Иду смотреть телевизор. Передача про буровиков. В тайге открыты месторождения нефти и газа, строят города. Мне тоскливо без Валерика.

30 июня. У ворот встретила Валерика и Абдрахмана. Они вернулись из города. У Валерика в авоське яблоки. Сам он румяный, как яблоко, пахнет яблоками. Высыпал мне в подол ворох красивых плодов.

«Да ну тебя! Возьми в авоську!»

Он переложил в сетку, вручил мне как хозяин.

«С рынка?»

«Ага!»

«Где денег взял?»

Покровительственно похлопал меня по плечу. Сели на скамейку.

«Не забыла, о чем толковала Галина Викторовна? — толкнул меня в бок локтем Алибеков. — Ремеслуху пора выбирать. Куда хочешь?»

«Не знаю. Хочу в актрисы».

Алибеков свистнул.

«Нас выпирают из интерната. Хочешь, пойду работать, буду тебя учить?»

Я тоже свистнула.

«Мели, Емеля, твоя неделя! Самого никуда еще не примут. Тебе сколько лет?»

«Неважно. — Алибеков расправил грудь, закинул мне на спину руку. Я ее сбросила. — А тебе сколько?»

«Четырнадцать», — соврала. Мне уже пятнадцать.

«Пацанка, слушай старших! — покровительственно объявил Алибеков. — Пойдем вместе в речное училище?»

«Палубы драить?» — хихикнула я.

«Поженимся. Станем летом плавать, а зимой учиться», — уговаривал меня серьезным тоном, даже не улыбался.

Валерка молчал, склонил голову, зыркал глазами то на меня, то на Абдрахмана. Понимала: ревнует меня к Алибекову.

«Дружи с Аней. Женись на ней», — сказала я Абдрахману.

3 июля. Ездили в город. В кузов школьной машины положили доски, все на них сели. Место возле меня заняла повариха. Подкидышев взобрался в кузов, а сесть ко мпе поближе не может. Помотал головой, зло упрекнул повариху: «Фу, расселась!»

«Ты как гутаришь со старшими?» — взвилась повариха.

«Гутаришь, гутаришь», — передразнил ее Валерка, скорчил рожицу: — Тихо, мамаша!»

Он вытащил из кармана пачку сигарет, закурил, но тотчас нервно бросил за борт. Всю дорогу смотрел на меня исподлобья. Алибеков не унимался с предложениями:

«Ради тебя, Ксюша, готов на все! Если не пойдешь в речное, то я поеду в мореходку. Хочешь, денег отвалю?»

«Замолчи! Я не нищая».

Он не обиделся. Въезжали в центр города. Алибеков сказал, что в драмтеатре есть студия, где готовят молодых актрис, но нужна десятилетка. От ветра мои коленки замерзли. Валерка увидел красную кожу моих коленей, оттирал ладонями. Я их отдергивала, он хватался и удерживал. Слезли с машины на главной улице Республики. Когда отошли от всех, взялись с Валеркой за руки. Шагали, рассматривали объявления. На круглой тумбе большой лист: «Строительное училище приглашает».

«Слышал, о вас договариваются с этим училищем», — заметил Валерка.

«От кого слышал?»

Он не ответил, а сказал:

«А я поступлю в геологический техникум в Свердловске».

«Зачем так далеко?»

«Хотел бы в Москву, да нет денег».

Он был мрачен и самоуверен.

«А до Свердловска денег хватит?»

«Хватит. Я посоветовался с Мастером».

«Обо мне не советовался?»

«Нет. Езжай, куда хочешь».

День провели, шатаясь по городу. То ссорились, то мирились. Вернулись в школу-интернат автобусом.

5 июля. В коридоре поругалась с Валериком. Он видел, что со мной играют Мишка Балдин и Абдрахман. Стал злиться.

«Ну чего ты?» — ласково потрогала его лицо ладонью.

«Иди к ним». — Он почти пихнул меня в грудь.

«К кому хочу, к тому иду». — И ушла от него.

«Проваливай!» — крикнул мне вдогонку.

Остановилась, обернулась: «Думаешь, останусь?»

Вышла во двор. Алибеков увязался за мной, поймал меня за руку, потом за другую, скрутил их сзади.

«Больно!»

«Терпи, дорогая моя, — ласково уговаривал он. — Никому не дам в обиду. Пойдешь в речное? Сразу будем мужем и женой».

«Нас не распишут».

«Куда они денутся?» — хитровато подмигнул…

«Все равно не пойду».

«Ну тогда, Комиссар, дай пятьдесят копеек», — отпустил мои руки.

«У меня нет».

«Не дашь, значит, не любишь», — засмеялся.

«Представляю тебя женатым: ты трясешь жену за грудь и требуешь денег на бутылку водки. Если не даст, ты ее побьешь. Верно?»

Он вытаращил глаза, кинулся меня обнимать:

«Конечно, верно, моя дорогая!»

Тут нас догнал Подкидышев, решительно оттер Абдрахмана, который опять пытался меня обнять. У них началась возня. Валерка покрепче, схватил его за шею, зажал, и тот попросил пощады. Освободившись от борьбы, Валерик пошел рядом со мной. Сели на скамейку. Он заботливо укутал мои ноги моим платком. Абдрахман смотрел на нас и улыбался.

7 июля. Тропинка через ржаное поле увела нас в лес. Пока шли по высокой ржи — она такая густая, что можно убегать вглубь и прятаться, — смеялись, швырялись камушками; солнце аж обжигало мои голые плечи. Валерка сделал из газеты шляпу, надел на мою голову. В лесу прохладнее, дуплистые сосны, трава с гудением шмелей. Я присела на полянке клевера и наблюдала, как пчела с одного шарика цветка перелетает на другой шарик, как тычется мордочкой в луночки, сосет хоботком нектар. Сорвала одну веточку, на которой сидела пчелка, она перелетела на другой шарик. Но я ей снова подсунула шарик, на котором она уже брала мед, и пчелка сунулась хоботком в ячейки с медом, а там его нет. Она рассердилась, сделала в воздухе зигзагообразный угрожающий полет, села на другую головку цветка. Но я еще раз ей подсунула цветок, из которого она брала мед, и тогда пчелка будто взбесилась, раздраженно загудела, стала метаться вокруг нас, намереваясь кого-то ужалить. А другие насекомые спокойно трудились в клевере. И тут случилась моя ссора с Абдрахманом.

«Буду летчиком через пять лет», — похвалился он.

«Ты то капитан дальнего плавания, то летчик, — усомнилась я, но совсем незло. — Приезжай в Москву, в театре увидишь меня на сцене».

«За такими губами хоть на край света!» — бросился на меня, схватил за плечи.

Я мазнула его легонько ладошкой по щеке. Валерка не реагировал на нашу возню. Это обрадовало Алибекова.

«Разреши, Валерка, я поцелую Ксюшу!»

«Совсем ты, Алибеков, обнаглел!» Я отбежала, Абдрахман за мной погнался, и тут его пчела ужалила прямо в нос.

Он закричал, остановился, нос у него покраснел. Мы с Валериком радостно хохотали, но Абдрахман начал меня дразнить «пчелой». Он так распоясался, что силой обнимал меня на глазах у Валерика, а тот не вмешивался. Тогда я оскорбилась и пошла искать тропинку во ржи.

9 июля. В комнату набилось ребят и девчат. Я сказала, что «я дочь народа». Рассказала им о своем идеале, об актрисе Андриенне Лекуврер. В четырнадцать лет она уже играла в спектакле. Три года она училась у монахинь, а потом актер взял ее в свой дом, где она стала служанкой и актрисой. Она изображала на сцене цариц, королев и принцесс. В шестнадцать вышла замуж. Она была самой знаменитой актрисой Парижа. Ее даже хотела отравить соперница. Умерла она в 38 лет, в 1730 году.

Меня слушали разинув рты.

20 июля. После обеда поехали на речку, на пляж. Лежали на горячем песке, слушали, как шумят волны, кричат вороны. У меня некрасивый купальник, но красивые, стройные ножки… Абдрахман сходил с ума. Хватал меня за пальцы ног, щекотал пятки. Он стройный, загорелый, демонстрировал свои голубые плавки. Признался, что у него есть деньги… Это еще не его деньги, но они лежат на его имени — на сберкнижке. Отец его бросил мать, та загоревала, стала пить и умерла. Маленького Абдрахмана взяла к себе на воспитание бабушка, она получала от отца Абдрахмана алименты и складывала их на сберкнижку. «Вырастешь, мальчик мой, отдам тебе сберкнижку». Пока Алибеков еще несовершеннолетний.

Он заплыл далеко, а мы с Валериком спрятались за кустами. Лежим на песке рядом. Алибеков выбрался на песок, огляделся, сложил ладони рупором и зовет нас. Мы не отзываемся. Валерка положил руку мне на плечи.

«Пойдем, Валера, нехорошо…»

«Пусть ищет, — нахмурился Валера, — завтра уезжаю».

«Где ты денег взял на дорогу?»

«Скопил немного, мне Софрон Петрович дал».

Вот оно что. Нам было грустно и прекрасно. Валера притянул мою голову, и наши губы слились, поцеловались неумело, по-детски. Это первый в моей жизни поцелуй. Два года мы дружим с Валерой. Я люблю его или почти люблю. Все-таки есть какое-то сомнение. Люблю ли? Он тайно от меня получил деньги на дорогу в Свердловск. Шевелится во мне какое-то смутное сомнение. И очень уж он самоуверен, категоричен. У меня больше пятерок, чем у Валерки, но я не такая самоуверенная. После поцелуя мы долго молчали, а потом вернулись на пляж.

Абдрахман обрадованно бросился обнимать меня, я оттолкнула его. Валера смотрел со странным сожалением, но не защищал меня. Я пошла на дорогу, к автобусу. Валерка и Абдрахман упрашивали, чтобы осталась. Тогда я скорчила им рожицу и ушла.

10 августа. Была в детдоме.

Серый покосившийся забор,

Яблони в заброшенном саду,

Сиротливый каменистый двор

Приютил полынь и лебеду.

Нет мне сюда возврата.

Была в доме у Софрона Петровича.

Его одолели болезни,

Он немощен, слеп и глух,

Но в доме витает, как прежде,

Его ратоборческий дух.

Цветы не растут на пригорке,

Наверно, им мало подкормки?

А может, их кто-то сорвал

Да снова не насажал?

Мы дети земли и растений,

Из клеточек мы сплетены,

Конструкции шишек, волн пена

Природой изобретены.

Обидится за непослушность

И сильною ветра рукой

Дом затрясет, как игрушку,

Холодной окатит водой.

ТЕТРАДЬ № 6. СТРОИТЕЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ

28 августа 1963 г. Мои колебания закончены. Я поступила в строительное училище. Это на окраине города. Новый корпус — учебный, рядом корпуса общежитий. Через два года получу специальность, стану вольной птицей. Тяжело прощаться со школой-интернатом. Там остались лучшие годы жизни. Привыкая, милая Ксюша, приспосабливайся к условиям самостоятельности. Тебе пятнадцать лет! Была у тебя дума учиться в средней школе, но Мастер посоветовал получить ремесло. Одна радость — в строительное училище поступила Гуля Булатова! Опять будем вместе!

В 12 часов дня в клубе распределяли девочек по группам. В зале собралось нас немало. Рядом со мной детдомовские, все еще признают меня за командира. Булатова сама решила приехать из поселка, потому что я здесь. Красавица, выше меня ростом, нос прямой, тонкий, губы жаркие и полные, лицо чистое, волосы подстрижены под мальчишку. Нас разделяли расстояние и моя дружба с Валериком. Как мила Гуленька в четырнадцать лет! Теперь нет рядом Валерика, будем дружить с Булатовой.

4 сентября. Наше училище переименовано в ПТУ.

Уроки тянутся мучительно долго. Скучно. Усваиваю все без каких-либо усилий. Голова пуста. Жду вечера с танцами.

В клубе, в большом зале, поет радиола. Кресла расставлены возле стены. Не сразу включаюсь в танцевальный ритуал. Сначала сажусь в уголок и наблюдаю. Вот выходит незнакомый парень маленького роста, в коротком пиджаке, с сигаретой в зубах. Брюки узкие, ноги кривые, ботинки стоптанные, лицо какое-то равнодушное, но он выходит всегда первым и тащит за собой кого придется из девушек. Один раз ему удалось выволочь на середину зала огромную Любу Найденову, другой раз Аню Царьградскую, красавицу из красавиц. С ним никто не желает танцевать, но он, наверное, учится, с каким-то непонятным упорством стремится первым вытащить девушку в круг.

За ним пускается в танец высокого роста щеголь, глядит девушке в лицо, о чем-то с ней беседует, умело водит ее. Щеголь выбирает таких, кто умеет танцевать, демонстрирует свое танцевальное мастерство. С холодным вниманием наблюдаю танцующих. После отъезда Подкидышева в душе полный вакуум. Часам к десяти некоторые из парней уже хмельные. Где-то выпивают. Начинается кривляние: передразнивают один другого, дурачатся на танцах. Мне больше нравятся танцы на открытом воздухе, но туда приходят ребята из других мест, наши их почему-то не любят. Слышала — уже была драка. Никакой общественной и комсомольской работы не видно. Стараюсь танцевать с Гулей Булатовой. Теперь мы с ней неразлучны. Я доверяюсь ей во всем.

8 сентября. Танцы на танцплощадке под радиолу. Большой радиорог трубит музыку на всю округу. Сегодня появился Валерка! Не могу описать свое душевное волнение. Увидела его случайно среди ребят возле дверей общежития, он искал, конечно же, меня! Бросилась к нему, как к родному.

«Откуда ты?»

«Из Свердловска».

«Не поступил в техникум?»

Выражение зазнайства не могло не выразиться на его умном лице. Оно сменилось любезностью, радостью встречи. Эх, мальчик мой, не забыл меня! Их группу послали в совхоз на уборку урожая, а Валерке не в чем ехать. Он отпросился в детдом, взять старое пальто. В его распоряжении трое суток. Пальто и какую-то обувь связал ремешком, спрятал под кустом у стены общежития. Танцевали с ним и беседовали. Гуля сидела на скамейке и ревниво наблюдала за нами. Вдруг встала и пошла к двери общежития. Я догнала ее: «Ты куда, Гулечка?» — «Никуда!»

Какая в ней гордость! Льется через край. Не оставлять же мне ради нее Валерика! Мы гуляли с ним до одиннадцати часов вечера. Целовал меня безумно… Затем, отыскав в кустах свои шмотки, помчался на автобусную остановку, чтобы поспеть к ночному поезду на Свердловск.

Вернулась в комнату. Гуля еще не спала. Включаю свет. Она закрыла глаза от освещения ладонями. Подсаживаюсь к ней, спрашиваю, почему обиделась.

«Ты оставила меня одну на скамейке».

«Валерик уехал, больше я тебя не покину».

Помирились.

15 сентября. В комнате нас шесть девочек, на двоих одна тумбочка. Сегодня посетила воспитательница Раиса Петровна, молодая, опрятная женщина, еще комсомолка. Как беременная, живот толстоват. Знакомилась по-простецки: «Зовите меня товарищ Чижикова».

«Ой, я хочу походить на вас, товарищ Чижикова!» — сразу воскликнула Булатова.

«Спасибо. Старайтесь быть лучше меня!» — ответила Раиса Петровна.

«Разве лучше бывают?» Гуля говорила вежливо, но не без лукавства: ее вопросов можно было опасаться, вдруг обидит.

«Есть выдающиеся женщины, великие педагоги, ученые…»

«А вы обыкновенная? Почему же нас воспитываете?»

Девочки, которые были в комнате, зашикали на Булатову. Но «товарищ Чижикова» рассмеялась, села на табурет.

«У меня больше опыта, чем у вас. Могу вам дать полезные советы, предостеречь».

Булатова то общительна, то занозиста, то бывает замкнута. Чуть погодя мы остались в комнате трое: я, Гуля, Раиса Петровна. Гуля открылась, что намерена стать хирургом. Я вгорячах произнесла: «Клянусь, буду актрисой!» И рассказала об Андриенне Лекуврер.

18 сентября. Весь день штукатурили новый цех в АТХ. Каждым движением давали пользу Родине. Отчизна получила от меня первые рубли, которые истратила на мое воспитание. Очень я устала. Руки болят с непривычки, но радуюсь, что не зря живу на белом свете.

19 сентября. Два примечательных события. Шли с Гулей по улице, возле одного деревянного дома мужчина в телогрейке и резиновых сапогах сидел на скамейке и бросил бумажный рубль по ветру. Его сынишка лет пяти побежал следом за улетающей бумажкой, но споткнулся и упал в лужу. Отец кричал: «Лови, а то ветром унесет!» Мальчик снова кинулся, но почему-то опять споткнулся. Я поймала рубль, отдала мальчику, а отцу сделала замечание. «Иди, дура!» — нахамил он мне.

Гуля успокаивала меня, а мне горько за сына злого обормота.

Вечером на столике в фойе меня ждало письмо от Подкидышева, из совхоза Свердловской области. «Здравствуй, милая Ксения! Я скучаю без тебя… Работаем на картошке. Успел получить перед отъездом из Свердловска паспорт. Ты правильно сделала, что не пошла учиться на маляра».

Эх, Валерка! Если бы стала маляром, ты бы написал: «Правильно, что не штукатур!»

21 сентября. За полночь. Все спят, а я сижу в кровати, держу на коленях дневник и плачу. С Булатовой рассорилась. Даже мы и не ссорились, но не разговариваем. Когда шли с работы, Булатову возле общежития нагнала Люба Найденова и спросила:

«Ты дружишь с Ксеней?»

«Да, хотя она еще дружит с Подкидышевым».

«Давай будем дружить», — предложила Люба.

«Можно. Комиссарова бегала за Валеркой, провожала его на автобус, они целовались».

Их разговор слышала Царьградская, она мне все рассказала. Когда я, уже кипящая от гнева, вошла в комнату, Гуля взглянула на меня молча, глаза ее были такие, что заставили меня вздрогнуть. Мы обе молчали. И тут слезы полились у меня из глаз, я не могла их сдержать. Булатова сзади закрыла мне лицо своим платком, чтобы скрыть мое малодушие. Хотелось выплеснуть ей свое возмущение и презрение, но язык мой не слушался. Между нами все кончено. Глаза мои уже не плачут, но душа рыдает. Это трагический день в моей жизни, каких еще не бывало никогда. Бесчестье и предательство.

Гуля с Любой мне подружки,

Но кукуют, как кукушки,

Обо мне повсюду врут,

Из ехидства накукуют

И по злобе напоют.

3 октября. Была в лесу.

Лес, за нежное свиданье

Я тебя благодарю, —

Зеленеешь к Первомаю,

Золотеешь к Октябрю.

15 октября. Побывала в школе-интернате. Окружили меня девочки, кричат: «Комиссар! Ты почему редко бываешь? С тобой так весело! Мы помним тебя на бал-маскараде!»

Нет, я больше не комиссар.

В своем классе остановилась возле знакомой парты. Надпись, вырезанная Валеркиным ножом: «Ксения + Абдрахман = любовь», вызвала тревожные и печальные чувства. На подоконнике нашла выжженную Валеркой через лупу в последний день учебы еще одну надпись: «В. П. + К. К. = любовь». Загрустила. Вспомнила Илью Борисовича. Он больше не работает в школе-интернате. Куда-то перешел. Не я ли виновата в том, что он ушел из школы? Не верится, что он искренне меня любил… Смешно даже. Хотя… Он мне противен. И помощь его мне не нужна.

Села за парту, оглядела стены. Вчера это было таким необходимым и привычным, а сегодня я здесь ненужная. Тут влетела в класс гурьба.

«Скоро, девочки, расстанемся навсегда!» — сказала я грустно.

«Почему навсегда?»

ТЕТРАДЬ № 7. ПТУ. ПЕРВЫЙ КУРС

17 октября 1963 г. Поступила учиться в вечернюю школу. Завтра пойдем на занятия. Самый страшный удар для меня — увидела в коридоре школы Илью Борисовича! Если он будет моим учителем, то брошу школу.

6 ноября. Вечер в честь Великого Октября. Я выступила на сцене, читала стихотворение, еще танцевала в группе. Опять становлюсь активисткой. Потом в зале работала «почта». Мне на платье прикрепили номер 40. Получила записку: «Поздравляю с успехом. № 100». Потом еще записка: «Здравствуй, великолепная. Привет. № 100». И еще: «Как вас звать? До знакомства. № 2». «Ты настоящая артистка. № 13». Пошла в толпе, рассматриваю номера. Обалдеть можно! № 100 — это Мишка Балдин! Смех!

7 ноября. Девчата разъехались по домам. Гуля гостит в поселке у матери. Зайдет ли в наш детдом? Мы с Найденовой с утра пошли в клуб, в зале много незнакомых парней. Они играют в бильярд, в домино, в теннис. Остановилась у теннисного стола. Паренек выше среднего, гибкий, ловкий, забивал шарики другому парню. Следила за движениями пригожего молодца, просто обмирала от его фигуры и спортивной сноровки. В хлопчатобумажной клетчатой рубашке навыпуск. Глаза синие, брови черные, волосы русые, нос орлиный и губы ярко-бордовые. Годится артистом в кино. Найденова подсказала: это из группы 32-й Кирилл Филин. Заиграла музыка, закружились пары. Меня пригласил какой-то парень, но я его почти не замечала. Вернулась к теннисному столу, и Филин обратил на меня внимание. Попросила у него ракетку — поиграть. «Чуток погоди еще», — глянул на меня снисходительно. Продолжал щелкать шарики. Его приятель тоже симпатичный. Терпеливо ждала, пока им не надоест. Филин вручил мне ракетку, а другой парень — Найденовой. Мы с ней неохотно поиграли. Меня тянуло в бильярдную, куда ушел Филин. До обеда я его больше не видела.

Вечером танцы. Я в обычном платье, но с бордовым шарфом. Мне, смуглой, это идет. Кирилл стоял, облокотившись на перила лестницы, которая ведет на второй этаж. Приблизилась к нему.

«Один?» — чувствовала волнение.

«Да», — лениво, меланхолически повернул лицо, не меняя позы.

«Ни с кем не дружишь?»

«И не собираюсь».

«Правильно, — поддержала я. — Все равно на время не стоит труда, а вечно дружить невозможно».

«Если бы по-настоящему, то возможно». Лицо его выражало мечтательность.

Беседовать было не о чем. Я не спешила отходить. Подумала и добавила: «Парни не умеют дружить». Он заспорил, распрямился. Немножко подразнила его возражениями и пожелала спокойной ночи.

8 ноября. Найденова показала письмо от Алибекова. Он учится в мореходке. Интересуется мной. Я отмахнулась. Мы пошли с ней в зал на танцы. Заметила, что Кирилл наблюдал за мной, но не подходил. Зато вечером он уже совсем освоился с нашими детдомовскими девочками, бегал за нами по коридору, догонял меня. Притащил откуда-то каравай хлеба и совал всем в рот. «Я тоже хочу!» — крикнула я и откусила немножко. Он непосредственный, веселый мальчишка. Нравится невероятно!

11 ноября. Я стирала надписи с доски тряпкой перед уроком химии, вдруг в класс входит Илья Борисович. Растерялась до крайности, шмыгнула к своей парте. Щеки у меня горели. Он сделал вид, что не узнал меня.

Скучно на уроке.

15 ноября. Пятница. На улице столкнулась с Кириллом. Улыбка мелькнула на ярких губах; приветливый, румяный, разинул рот, полыхнул зубами, будто хотел восторженно закричать, но произнес тихо:

«Остановись».

Замялся. Шел рядом в общежитие. Поднялись по лестнице наверх, и я удалилась в сторону своей спальни. Он догнал. Вошли в комнату. «Ну, признайся же, что хочешь дружить со мной. Ну, скорее, Кирюшенька». Глядела на него с ожиданием, будто вымаливала у него это предложение. И сразу бы ответила: «Согласна!» Услышала другое:

«Лешка предлагает тебе дружбу».

«Который это Лешка?»

«Ну… мой друг». Кирилл смутился. Думала: хочет со мной дружить, а дружбу от имени Пахотина придумал для проверки меня.

«Лешка ждет ответа», — настаивал Кирилл.

«Ты же знаешь, я дружу», — обиделась я.

«С кем?» Лицо его изменилось, стал кусать себе нижнюю губу.

«С Валериком Подкидышевым».

В спальне никого не было. Я достала из тумбочки конверт, в котором фотография Валеры, показала ее Кириллу.

«В нашей комнате замечательные девушки. Пусть твой Лешка выберет кого-нибудь».

Кирилл вернул мне фотку, потоптался еще минутку и выскочил из спальни.

16 ноября. Занятия в училище днем по четыре-пять уроков, в вечерней школе — вечером, тоже по четыре-пять уроков. В училище обществоведение, в школе тоже. Ребята нашего училища занимаются в разных школах. Многие пропускают уроки, а кое-кто не хочет учиться. Я ни за что не брошу. Мне поручено побеседовать с некоторыми из девушек.

На уроке обществоведения будем конспектировать работы В. И. Ленина «Великий почин» и «Задачи союзов молодежи». Уже было задание написать сочинение «Твое мнение о работе комсомольской организации». Написала критический отзыв. Учительница его отдала в стенгазету. Мое сочинение помещено под заголовком «Голос читателя».

17 ноября. Было комсомольское собрание группы. Зачитали мое сочинение. Меня избрали комсоргом группы. Член комитета ВЛКСМ училища Половников Саша сказал, что на общем собрании меня изберут в комитет. Симпатичный парень. Старше других. У него десятилетнее образование.

21 ноября. Ехали с Аней из школы одну остановку на автобусе. Какой-то парень снял с головы шапку, голова у него лысоватая, одна волосина длинная-длинная тянется на лоб. Аня шепчет мне: «Давай эту волосину выдернем!» — «Да ты что! Он нас побьет!» Парень подозрительно покосился, будто расслышал, о чем мы шушукаемся. На остановке, где нам выходить, Аня постояла возле парня. Вдруг как ущипнет волосинку и с визгом побежала из вагона. Пассажиры ничего не поняли, а мы с ней во весь дух побежали к общежитию. Пришлось Аню отчитать. Красивая, много себе позволяет.

22 ноября. В зале столовой несу поднос с едой. Меня окликает Кирилл. Надвинулся раскованной походкой.

«Не поможешь мне подружиться с Любой Найденовой?»

«Пожалуйста», — притворно улыбнулась, хотя почувствовала, что в груди у меня что-то оборвалось, заболело.

«Не подружишь с нею, я тебя подвешу», — шутливо пригрозил мне.

Поставила свой поднос. Люба за столом, в красной кофточке, разговаривает о чем-то с девочками.

«Будешь радоваться?» — спрашиваю ее.

«Чему?»

«Пляши! Киря хочет с тобой дружить!»

Она промолчала. Потом торопливо стала поправлять волосы, вся напряглась.

«Он хочет дружить со мной?» — не поверила она.

«Дурочка, радуйся!»

Мы отыскали Кирилла глазами. Он стоял через четыре стола от нас, наблюдал за нами. Мы улыбнулись ему. Он не догадывается, что я отрываю его от себя и отдаю Любе.

23 ноября. Сижу за столом в читальном зале. Кирилл подошел и наклонился ко мне.

«Ну как, Комиссар? Поговорила с Любой?»

«О чем?»

«О чем? О дружбе, о чем еще!»

«А я думала… — неохотно зашептала я, — вы уже переглядывались, обо всем сами договорились. Надеюсь, мы с тобой останемся приятелями?»

«Обязательно». Он сразу отошел от меня.

После обеда шла по улице с Кириллом и Балдиным, тут дорожку нам пересекла Найденова. Толстая, но проворная. Я окликнула ее и позвала к Кириллу. Сама сразу же завернула за угол и там спряталась. Я третья лишняя. О чем беседовали они, не слышала. Через три минуты Люба подбежала ко мне, призналась, что Кирилл договаривался с ней о дружбе.

«Поздравляю!» — Я «обрадованно» пожала ей руку.

Это внешняя радость. Во мне пустота. На уроках в школе не могла сосредоточиться, только и думала об их дружбе. Кирилл потерян.

24 ноября. Спускаюсь по лестнице со второго этажа, вдруг кто-то обнял меня за плечи. Это был он, но рядом с ним — Найденова. Кивнула им и помчалась на улицу, побежала в школу. Когда вернулась с уроков, то Люба была в спальне, сидела на кровати очень красивая, волосы распущены по плечам. Я считала ее раньше уродиной. Ошибалась.

«Почему ты, Люба, не учишься в вечерней школе?»

«Это ты спрашиваешь от души или по комсомольскому поручению?» — лениво перебирала в шкатулке катушки ниток.

«У меня есть поручение, но я интересуюсь от души».

Люба засмеялась. Учиться в школе ей не хочется.

25 ноября. В спальню к нам вошла воспитательница Раиса Петровна, села на табурет, разглядывала нас.

«Ну, как дела, подруженьки?»

«Дела идут, контора пишет, кассир деньги выдает», — пропела Гуля.

«Поздравляю Ксеню с хорошим дружком», — проговорила воспитательница.

«С кем же?» — недоумеваю я.

«С Филиным».

«Вот уж ошибка! Он дружит с Найденовой!» — воскликнула я.

«Интересуется только тобой. Я беседовала в их комнате».

В это время щеки Гули порозовели. Она молчала. Что с ней? Неужто и ей тоже нравится Кирилл?

30 ноября. Завтра мальчишки группы 32 уезжают в командировку в Ялуторовск. Кирилл с ними. Как я это перенесу? Он только что был в нашей комнате. Мы были трое — Люба, Гуля и я.

«Люба, покажи дневник», — обратился он к Найденовой.

Она вся съежилась, глядела на него преданно.

«Не вздумай!» — крикнула я ей.

«А ты не вяжись!» — дерзко задрал красивую голову. Встал между мной и Найденовой.

«У нее нет никакого дневника», — сбавила я тон, и Гуля подтвердила мои слова, и сама Люба кивнула ему. Встретив коллективное сопротивление, ушел.

Досада у меня на него. Зачем так высокомерен со мной? Кириллушка, солнышко мое, неужели уедешь, не подарив мне ни единого доброго слова? С Найденовой у нас добрые отношения. Уговорила ее: она будет учиться в ШРМ.

1 декабря. На улице грязно. Грузовики стояли колесами в грязи. Мальчики взобрались в кузов, сели на доски. Кирилл был в третьем ряду от борта, махал через чью-то голову рукой Найденовой, но мне казалось, что глядел на меня.

Дома серые, тучи непроглядные, дорога грязная. В коридорах полутемно. В спальне тоскливо.

Столпотворение ума,

Сеть проволочных мыслей,

Хожу по улице одна,

Ловлю луну на выси.

Где щуки-звезды? Как во сне

Не попадают в руки мне.

2 декабря. Найденова ходит со мной в школу. На уроке Мишка Балдин передал записку от Филина Гуле Булатовой. Она переслала ее через Найденову мне. Читаю: «Привет, Гуля! Не забывай меня, Киря». Зачем он это сочинил? Жаль, что мы записку не скрыли от Найденовой. Расстроится и перестанет ходить на учебу. Не понимаю Филина… Чужая душа потемки. Как ее узнаешь? «Лишь в человеке встретиться могло Священное с порочным». Прав Лермонтов? Прав Подкидышев? Нет! Совесть — что это такое? Стыд! Позор! Разве Кирилл этого не боится? Почему же он осмелился…

3 декабря. Сегодня были в клубе на спектакле. Там я познакомилась с Ниной Бабиной. Высокая, выше Найденовой, стройная и спокойная девушка. Сама подала мне руку: «Будем друзьями до выпуска». Гуляли с ней по улице. Очень начитанная. Рассудительная.

«Хочешь, познакомлю тебя с девочками-первогодками?» — спрашиваю.

«Кроме тебя, никого мне не нужно, — сказала она. — Друзей не может быть очень много…»

Когда Нина стала читать стихи, я вздрогнула: она почему-то напомнила мне Валерика… Я маленькая, сперва робею перед высокими девушками, но с Ниной мы нашли общий язык.

«Ты училась в ШРМ?»

«Училась, но бросила, — призналась она. — Тяжело — в училище и в школе. Время отнимает».

«Да, тяжело не на уроках, а из-за времени… Обедать некогда, — согласилась я. — Но я не брошу».

Вошли в общежитие.

«Гуля с тобой хочет потолковать», — вдруг вспомнила Нина.

«Ты ее знаешь?»

«Мы с ней познакомились сегодня утром. Она без тебя жить не может. А ты даже рисовать стенгазету ее не позвала…»

Это для меня гром среди ясного неба. Оставила Нину в коридоре и помчалась к себе в спальню. Гули там не оказалось. Я ждала ее.

Успокоилась, взяла книгу. Когда Булатова явилась, сделала вид, что не замечаю ее. Она стоит и молчит.

«Садись, чего ты?» — равнодушно заметила ей.

Хотелось обнять ее, обласкать, но язык мой присох. Уже догадывалась: она жаждет дружить с Кириллом! Записка, которую ей передал Балдин, в нее вселила надежду. Как мне ее утешить? Что мне делать? Уверять ее, что он имеет на нее виды? Или рассказать ей, что он дружит с Найденовой? Она все видела сама. Своих чувств я никому не открою!

«Вот что, Гуленька, — начала я деловито, — зря ты от общественных дел удалилась. Помогла бы девочкам карикатуры рисовать…»

«Ты же меня не позвала…»

«Не видишь, я кручусь! — сказала я. — Взяла бы да сама пришла в красный уголок! Неужели обязательно приглашение?!»

4 декабря 1963 г. Мне уже шестнадцать лет! Взрослая!

Мне уже шестнадцать лет,

Так чего же вы хотите?

Чтобы стала я монашкой?

Зачерствела, как сухарь?

Я люблю тебя, Кирилл,

Избалованный мальчишка,

Становлюсь душою чище,

И в душе несметно сил…

В шестнадцать лет Лекуврер уже играла на сцене первые роли, а я только ученица восьмого класса и будущий штукатур. Девочки поздравили меня с избранием в комитет комсомола, с днем рождения, с веселой стенгазетой. Нужно готовить новогодний вечер. Случайно увидела члена комитета ВЛКСМ Сашу Половникова. Он где-то узнал о моем дне рождения и произнес официально: «Поздравляю. Ну а как с бал-маскарадом? Ты отвечаешь вместе с завклубом…»

Девочки были деликатны целый день. Вечером Гуля предложила:

«Ксеня, купим вина, у меня есть деньги!»

«Эту дрянь не возьму в рот никогда в жизни», — рассердилась я.

«Возьмешь, комсорг, — вмешалась Аня Царьградская. — Что ты с нами разговариваешь в комнате как на собрании…»

«Никогда выпивать не буду, клянусь!» — сказала я.

«А на свадьбе?» — подловила меня Гуля.

«Тем более. Я, может быть, и замуж не пойду».

«Это ты так заговорила, что тебя избрали комсоргом группы и в комитет ВЛКСМ, — вмешалась Найденова. — Выйдешь замуж, придут в дом друзья, и ты их даже не угостишь?»

«Шампанским, — смирилась я. — Но давайте лучше о бал-маскараде потолкуем. Кто хочет участвовать? Маски нужно готовить…»

«Ты, Ксеня, такая правильная, что даже тошно», — фыркнула Царьградская и предложила сброситься по рублю.

Гурьбой сходили в магазин, накупили конфет, печенья, сушек, взяли банку слив, вафли, притащили в комнату, принесли кипятку. Получился настоящий пир. Пели песни весь вечер. А между ними обсуждали, кто какую маску слепит. Все активно обещали быть «котами», «мушкетерами», «балеринами», смеялись, воображая, как Дедом Морозом будет маленький кривоногий парень, а Снегурочкой огромная Найденова. Впервые узнала, что такое настоящая дружба: вся душа моя очистилась от сомнений. Есть верные подруги. И мы на новогоднем празднике покажем себя!

7 декабря. Утром женщина-почтальон вытащила из сумки кипу писем. Я была в столовой, выхожу — возле стола останавливаюсь и натыкаюсь на конверт со знакомым почерком. Кириллушка из Ялуторовска прислал мне весточку. Как была в одном платье, так и выскочила за двери, на мороз, торопливо разорвала конверт. В знакомом почерке столько добра, ласки! У нас ложные отношения, мы обманываем друг друга.

Вечером, на уроке математики, написала ему: «Извини, Кирюшенька, меня за слабость. Себя не узнаю, когда разговариваю с тобой. Дерзила, но всегда думала о тебе ласково». Похвалилась, что готовимся к новогоднему балу.

Снег сыплется золотыми хлопьями с неба, от уличных огней сияет крыльями жар-птицы. Я богата дружбой с Кириллом, и во мне так много сил для всех! Смешно вспоминать, что когда-то целовалась с Валериком.

8 декабря. Илья Борисович не сидел за столом, а прохаживался по классу — высокий, подтянутый, красивый своей курчавой шевелюрой. Закладывая руки за спину, приблизился к доске, затем задумчиво глянул в окно. Следила за ним, вместо того чтобы писать контрольную. Сидела у второго окна, загораживалась от света лампочки, и мне было видно вечернее небо со звездами.

Какая-то неведомая сила вливалась в нашу комнату. Я догадалась: у меня в портфеле второе письмо от Кирилла. Вытащив его, стала перечитывать. Он благодарит меня за откровенность, верит в нашу дружбу. «Я приеду в субботу, — пишет он, — прошу фотку. Буду беречь. С Найденовой не ссорься, подружись, а то я буду обижаться».

«Комиссарова, вы чем так увлеклись?» — окликнул меня Илья Борисович. Вздрогнула и спрятала письмо за пояс юбки.

12 декабря. Булатова сказала мне после обеда, что из Ялуторовска вернулся Филин. Кирюша — в училище! Не пошла его искать, но не уходила из общежития, ждала. А Гуля уехала в поселок, у нее заболела сестра, ее положили в больницу. Найденова тоже куда-то исчезла. Я сидела за столом, читала книгу. Вдруг дверь скрипнула. Кирилл! Я даже не встала, только сердце мое заколотилось сильнее. Увидел меня, протянул руку.

«А где Люба?»

«Куда-то вышла».

«Я не спал ночь, ехал, думал о ней», — произнес он с досадой.

«Врешь ведь, — подумала, — ведь ты ради меня уехал раньше других». Но ответила ему любезно:

«Она скоро вернется».

«Нет, я ее ждать не стану, пойду в клуб».

Потоптался у дверей, но все-таки сел на табурет. Придвинулся ко мне, но все поглядывал на дверь, опасаясь, что нас увидят вместе.

«Боишься?» — дерзко усмехнулась я.

«Пускай», — обнял меня уверенно рукой за плечо.

Отстранилась от него, села на кровать. Тут вошла Найденова. Оба они просияли, протянули друг другу руки. Поговорили о том, что я избрана комсоргом группы, и ушли из комнаты.

15 декабря. Учеба и личные переживания мешают моей общественной работе. До бал-маскарада остались считанные дни, а никто из девочек не сделал еще себе костюмов. Обошла всех. С Любой Найденовой отношения испортились из-за Кирилла. На танцах она сидела в кресле надувшись.

«Не сердись, потанцуй с Кириллом», — сказала я.

«Я это сделаю и без комсомольского поручения!» — фыркнула она.

22 декабря. Воскресенье. Из Ялуторовска вернулась вся группа ребят. Выходит, Кирилл ради меня стремился в Тюмень, в училище. Было пять вечера. Сходила к ребятам — уговаривала делать маски для вечера. Смеются — не хотят. Вернулась в спальню. Найденова сидела на кровати и что-то вязала.

«Ну ты же хотела быть… Дедом Морозом?» — говорю ей.

«Я не клоун!»

Тут влетела Аня и крикнула:

«Иди, тебя ждет Киря!»

«Третий лишний, он не нужен», — произнесла я с напускным равнодушием.

Аня убежала. Моя любовь к Кириллу стала бедой. Она ссорит меня с Любой. Мешает мне заниматься делом. Становлюсь беспомощной. Выглянула в окошко: внизу, задрав голову вверх, меня звали Кирилл и девочки. Люба подозрительно наблюдала за мною. Опять влетела Аня:

«Ксюша, ну что ты? Он ждет тебя!»

Я обратилась к Найденовой:

«Люба, он зовет тебя. Иди к нему».

Царьградская торопила меня, но я твердо решила разрубить этот узел: либо Кирилл дружит с Любой, либо со мной — должна быть ясность. Найденова тоже осталась сидеть на кровати. Кирилл сам в комнату к нам не поднялся. Пусть сделает выбор.

ТЕТРАДЬ № 8. ПТУ

26 декабря 1963 г. Началась производственная практика. Утром облачились в комбинезоны, поехали на завод. Штукатурили цех. С нами работали пять девушек второго курса. Мы были вместе с Ниной Бабиной, а Гуля с Олей Макаровой. Нине я нравлюсь смекалкой, энергией, а она мне спокойным видом. Высокая, ноги стройные, глаза большие, голубые, волосы русые. Подстрижены так же, как у меня, — коротко.

После работы зашли в клуб, сыграли в бильярд. Я позвала ее в спальню. Пора готовиться к бал-маскараду. Нина помогла кроить мне костюм д’Артаньяна. Она принесла откуда-то длинный стержень: «Твоя шпага». Аня Царьградская к балу клеит себе маску.

Поздно вечером, уже в кровати, перечитала письмо от Подкидышева. Обещает приехать на Новый год в детдом, зайдет ко мне. Видеться с ним не хочется. Отвечать на письмо не буду.

28 декабря. Работа и уроки в вечерней школе текут. Провела короткое комсомольское собрание группы о подготовке к бал-маскараду. Сегодня Нина ушла в больницу, а я думала: «Тоскливо без тебя, Ниночка! Хочу дружить с тобой до самой смерти, ты мне самый близкий сейчас человек, ты та, которую я так давно искала. Робею перед тобой». Комсомольцев своей группы не боюсь, а Нину — боюсь…

Чтобы походить на рыцаря, мне нужны сапоги на высоком каблуке. Такая маленькая, без каблуков, никто не поверит, что я д’Артаньян.

Уговорила сделать маску Мишку Балдина.

29 декабря. В комнате у нас столпотворение. Обрезки материи, бумаг, клей, краски, конский волос, ножницы, все это разбросано на подоконнике, на столе, тумбочках и на полу. Писать дневник некогда. Нужно еще ребят уговорить… Они пассивны. А ночью снился сон, будто Кирилл дружит с Аней Царьградской. Видела их во сне гуляющими по улице вдвоем. Плакала, плакала. Пробудились — вся в слезах. Ну и глупая же я! Мне не хватает воли… Я слишком быстро на все реагирую. Вот Нина — спокойная.

30 декабря. Работали в цехе — штукатурили стену. Слышу, кто-то стучит мастерком по раме окна, голос Любы Найденовой:

«Эй, Комиссар, выходи на улицу!»

«Что случилось?»

«Выходи, тебе говорят!»

В ее интонации никакой тревоги, разве что насмешка. Выскакиваю, а там в стареньком пальто и в шапке-треухе Валерка! Найденова со стороны наблюдала за нами, улыбается.

«Ты откуда?»

«Из Свердловска».

«Куда?»

«В детдом».

Колебалась минуту, нехорошо отпускать его, все-таки старый дружок.

«У нас суета в общежитии, готовимся к бал-маскараду. Хочешь, вечером приходи».

Ушел, но в меня вселилось какое-то беспокойство. Как бы он своим посещением общежития не расстроил моей дружбы с Филиным.

После ужина, когда я была уже в своей комнате, прилетела целая гурьба девочек:

«Валерка! Валерка!»

«Ну и что! — хотелось всех разогнать. — Эка невидаль!»

С ним Люба и Гуля. Привели, будто намеренно, чтобы поссорить меня с Кириллом. Хлопотали вокруг нас, подталкивали ко мне, уходили, давали нам возможность остаться наедине. Просила их никуда надолго не отлучаться. Узнав о бал-маскараде, Подкидышев стал примерять на себя красную кофточку Ани. Она треснула под мышкой. Булатова строила ему глазки, сбегала в клуб, мчится — тащит в руках старое пыльное платье с вырезом на спине.

«Откуда такая мятая, грязная половая тряпка?» — спрашиваю.

«Это из драмкружка», — объясняет Булатова.

Валерка по ее приказу раздевается до пояса и надевает через голову эту грязную, замызганную хламиду. Мы едва сдерживали хохот, но, когда он напялил на себя длинную, до пят, рогожину, все ахнули: он похож на даму! Принцесса!

«Я платье выстираю и выглажу, — сказала Гуля. — Ты, Валерка, будешь в нем танцевать со мной».

«Ну уж нет! — ревность полоснула меня, думала про себя: — Он будет танцевать со мной».

«Я сама платье выстираю», — объявила я.

«Валерик приехал ко всем к нам!» — вмешалась Найденова.

«Почему ты, Валерик, не в детдоме?» — спрашиваю. Он промолчал.

Спина у Валерки гладкая, чистая. Гуля опять опустилась на нижний этаж, в клуб, вернулась с париком. Нахлобучили всклокоченную «шапку» на голову Валерке. Долго хохотали, спорили, наконец вытолкали Валерку из комнаты в коридор и приказали сходить в девичью уборную. Сами шли за ним в десяти шагах. Никто из других девчонок не догадался, что эта высокая дама в грязном платье и с искусственными взлохмаченными волосами — парень. Думали, наверное, что чья-то нелепая родственница. Мы вернулись в комнату и от смеха хватались руками за животы.

Проводили Валерика на автобус — поехал в детдом.

На Новый год я устрою Филину испытание!

2 января 1964 года. Филин подрался с Валериком…

Запишу все подробно. Из детдома Валерик привез мне хромовые мужские сапоги. Мы оделись для бал-маскарада и пошли в клуб, там играла музыка, молодежи собралось не менее ста человек. Елка сияла игрушками и огнями в центре зала. Вокруг елки танцевали уже Волк и Красная Шапочка. Деда Мороза еще не было. Не сразу узнаешь в Красной Шапочке Аню Царьградскую. В большой волчьей маске — Балдин Мишка. Наше появление в зале завклубом приветствовал, он объявил состав жюри конкурса на лучший маскарадный костюм.

Я — д’Артаньян, в шляпе, в черном костюме и со шпагой на бедре — сопровождала королеву — Валерика. Он все-таки выше меня, но на него парни смотрят как на девушку. Платье его выстирано, выглажено. Валерка важно плыл по залу, покачивал бедрами и пожимал плечами.

«Играю эту роль для тебя», — шепнул он мне.

Кирилл появился в зале поздно, я уже устала танцевать. Он рыскал по залу, подскочил ко мне.

«Познакомьтесь, королева Катя!» — Я взяла руку Валерика и протянула ее Кириллу.

Он засмущался, но пожал Валеркину кисть. Глядел на «королеву» заинтересованно. Однако танцевал с Найденовой. В антракте я подошла к ней и предупредила, чтобы она не проболталась о Валерике. Люба кивнула. Восторг раздирал мое сердце, и я упросила Валерика «обстрелять» глазами Кирилла, чтобы Кирилл поухаживал за ним. Тогда Валерка сам пригласил Филина на танец. Подумала, что они познакомились и что Филин узнал в королеве мальчишку. Но ошиблась. Спустя несколько минут Филин подошел ко мне. От него пахло спиртом.

«Подружи меня с той длинной девчонкой», — указал он на Валерку, который кружился с кем-то из ребят.

«Ты не шутишь?»

«Нет».

«Ее зовут Катя, она из геологического техникума, моя подруга».

«Не подружишь?»

«Отчего же?!»

С моей помощью они станцевали еще раз. Радовалась их чудачествам. Когда Валерка вернулся ко мне, то я полюбопытствовала: «Ну, как твой кавалер?» — «Я ему такое пообещал, что ой, ой!»

Потом Кирилл отозвал меня и Валерку за дверь, в коридор, предложил выпить вина. Бутылка у него была спрятана в шкафу. Валерик отказался. Я тоже. Филин шутя пытался сорвать с Валерика маску. Тот отскочил. Они опять пошли танцевать. Завклубом сделал Подкидышеву замечание: Валерка вертел своим задом, смешил публику. Кирилл, опьянев, шлепал его голую спину пятерней. Найденова и Булатова уже многим разболтали, что скоморошничают два парня. Над ними хохотали сперва только двое-трое, но скоро все танцующие разбежались и весь зал потешался над Кириллом и Валериком. Радиола играла один танец за другим. Подкидышев распоясался, сам обнимал Кирилла за плечи, хлопал его по бокам, вешался ему на шею. Клоунада закончилась неожиданно: завклубом остановил танцы, пригласил всех участников бал-маскарада на середину зала и попросил снять маски.

Валерка сбросил маску. Он был красным и потным. Ему зааплодировали. Кирилл, увидев мальчишку, был так ошарашен, смущен, что куда-то сбежал.

Вечер продолжался еще часа два. Я искала Кирилла, но его нигде не было. За Валериком ухаживали Люба Найденова, Аня Царьградская и Гуля. Когда же мы привели Валерика в свою спальню переодеваться, то объявился Филин. Он был пьян.

«Пойдем поговорим», — позвал Подкидышева.

«Не ходи!» — крикнула я.

Встала между ними. Кирилл зло смотрел через мою голову на Валерика. Его лицо искорежило выражение ненависти. Первый раз Валерик увернулся от его удара, затем Кирилл заехал кулаком ему прямо в лицо, рассек губу до крови. Валерка прикладывал платок к губам, но в драку не лез.

«С тобой мы еще поговорим», — пообещал Кирилл и ушел.

Мы всей девичьей гурьбой провожали Валерика из общежития. Где он ночевал, не знаю. Как я и думала, он рассорил меня с Кириллом.

4 января. Валерик в общежитии не появляется. Прощай навеки! Что я натворила… «Не верят в мире многие любви И тем счастливы; для иных она Желанье, порожденное в крови, Расстройство мозга иль виденье сна». На балу Валерка читал стихи Лермонтова. Он сомневается во мне. Куда мне девать сапоги, которые он мне привез из поселка? Придется везти в детдом.

Верю ли я в Валеркину любовь? Верю. Ну и что… Жалко его.

25 января. От Валерика письмо. Извиняется. Не отвечаю. Мне придется отвечать перед комсомольцами на собрании. Или умолчать про драку…

На улице встретилась с Кириллом:

«Зачем ты скрыла от меня розыгрыш?»

«Ты от «королевы» чего-то добивался? Вот и получил».

«Он получил!»

Ушел оскорбленный. Эх, милый мой Филечка. Мне стыдно перед девочками. Все знают, что драка из-за меня.

7 февраля. Четвертое письмо от Валерика. Булатова заметила мне, что я мрачная. Хорошо хоть, другие с допросами не пристают. Откровенничаю только с Ниной Бабиной. С нею советовалась, как вести комсомольское собрание. О драке ничего не говорить. Она уехала в командировку. Кирилл меня избегает.

16 февраля. Десять дней не брала в руки дневник. Провела комсомольское собрание группы — по итогам празднования Нового года. Меня хвалили, а я превозносила Царьградскую и других девочек. О драке Валерика с Кириллом — ни гугу!

В актовом зале был торжественный вечер «Трудовая клятва». Звучала музыка. На сцену вносили знамя училища. Наша группа поклялась участвовать в создании материально-технической базы коммунизма. Присутствовали дяденьки с базовых предприятий. Производственная практика продолжается.

После обеда в нашу комнату заглядывал Кирилл, у него на пальце я увидела серебряное колечко. Получил деньги и купил кольцо, как и другие ребята.

«Дай, Кириллушка!» Я взяла его палец и сдернула кольцо, померила на свой средний. В комнате были Гуля и Нина. Мы их не стеснялись. Оставила кольцо на своем пальце.

17 февраля. Вечером шла из школы. Меня поджидает возле кинотеатра Кирилл.

«Ты ждал меня?»

«Да».

«И думаешь всегда только обо мне?»

«Нет, еще об одной».

По выражению лица и по интонации догадалась: его интересует Аня Царьградская.

«О ком твои думы? Об Ане?»

«Хотя бы и о ней…»

Шли медленно. Посоветовала ему: «Не вступить ли тебе в комсомол?»

«Не сумею подготовиться».

«Если хочешь, то я помогу. А то спортсмен-разрядник и не комсомолец».

На освещенной части улицы возле общежития он подтолкнул меня легонько в плечо:

«Иди вперед побыстрее».

«Боишься быть со мной рядом? — удивилась я. — Мы же беседуем о комсомольских делах».

Он отвернулся.

«Я стесняюсь».

«А я не боюсь». И пошла рядом так близко, что плечом задевала его руку. Тут навстречу нам идут Люба и Аня. Заметили нас и свернули в сторону.

18 февраля. Встретила Филина на улице, возвращался с катка, коньки через плечо. Красив как бог.

«С тренировки?»

«Нет, с соревнования».

«В чемпионы метишь?»

«Команда заняла десятое место».

Признался, что у него были утром неприятности.

«Какие?»

«Почему бабы сплетницы?»

«Ну скажи, что за неприятности?»

«Девчонки набросились, что я подарил тебе кольцо».

Тут же сияла с пальца кольцо, отдала ему:

«Пожалуйста, не хочу быть виновницей твоих ссор с Любой».

«При чем тут Люба?»

«Ага, теперь у тебя роман уже с Аней?»

«Имею право на выбор, — огрызнулся он. — Ты мне тоже нравишься».

«С Любой ты не ругался, а ушел, и все», — заметила я.

В школе на уроке видела кольцо на пальце у Ани. Вечером Гуля сказала, что он надел Ане кольцо в коридоре при всех девочках. Ну и «комсомолец»!

20 февраля. Опять письмо от Подкидышева. Кается, что увлекся игрой на бал-маскараде и обидел Кирилла. Глупенький Валерочка, когда-то ты, казалось мне, походил на Печорина, а теперь — на Грушницкого.

22 февраля. Вернулась из школы. В полутемном коридоре пустынно. Поднимаюсь на третий этаж по лестнице, мне навстречу перепуганный Кирилл. Схватился за голову обеими руками, на губах виноватая улыбка.

«Ой, Ксюша, что сейчас было! Жутко!»

«Хочешь рассказать?» Остановилась перед ним.

«Противно». Отвернулся к окошку. Я догадалась, что он с кем-то целовался.

«Ты целовался?..»

Резко повернулся ко мне, схватил за плечи. Я освободилась от него.

«Это получилось неожиданно», — зашептал быстро, извиняющимся тоном.

«Ну и что?» — ждала.

«Не смейся. Тут стояла Люба. Мы шутили и стали прыгать, и я невзначай прикоснулся губами к ее губам».

«И сколько раз это случилось?»

«Одно мгновенье…»

«Люба милая девушка, она тебе нравится», — защитила я Любу.

«Да нет, она флегматичная…»

Мы двинулись по коридору рядом.

«Ты светский лев: ухаживаешь за Аней, пишешь записки Гуле, а целуешься с Любой. Не вздумай обольщать меня. У нас с тобой отношения деловые. Пора готовиться в комсомол. Дать тебе Устав ВЛКСМ?»

«Завтра…»

25 февраля. Просидела два урока и пошла в спальню. Входит Люба Найденова:

«Не забудь, у тебя в три часа заседание редколлегии стенгазеты».

«Не забуду».

Распахивается дверь — на пороге Кирилл.

«Ты что не стучишься?» — рассердилась Люба и ушла, оставив нас вдвоем.

Мы беседовали о его подготовке в члены ВЛКСМ. Он ходил вокруг меня, попытался обнять, но я отстранила его руки.

«Обучайся этому искусству с «Катькой» Подкидышевой».

Обиделся. Ушел. Ну и пусть. А я помчалась в красный уголок выпускать стенгазету. Нас разъединяет неопределенность. Люблю его больше жизни, но не доверяю ему. Все бы сделала для него, если бы была убеждена в его искренности. Боюсь его обмана, добивается побед над девчонками. Поцелует, а потом переметывается к другой. Нежность к нему — опасна. Любовь — враг, он сразу же убивает ее. Любовь девушки ему хлеб для самоудовлетворения. В душу его не заглянуть. Его необходимо вовлечь в общественную работу.

27 февраля. Опять от Валерика письмо. Учеба дается ему легко. Положила его письмо в карман пальто, таскала весь день, думала, встречу Кирилла — покажу ему. Вечером сам через Гулю вызвал меня в коридор.

«Валерка обещает приехать в Тюмень», — как бы мимоходом сказала я.

«Поймаю — задушу!» — среагировал Кирилл.

«У нас же тут недалеко детдом!»

Мы расстались на лестнице.

Уже когда ложилась спать, вдруг в комнату Нина Бабина приносит записку от Филина. «Ксюша, через пять месяцев мы кончаем учиться. Я уеду. Ты будешь здесь дружить с кем-то из ребят. Останешься ли ты мне другом? Любишь ли ты меня? Мы молоды и грубы, но скоро станем людьми. Хочу ясности с тобой. Кирилл».

Не вылезая из-под одеяла, вырвала листок бумаги из тетрадки и вывела: «Кирилл! Люблю ли тебя, я не знаю… Вступишь в члены ВЛКСМ, посмотрим. Ксеня».

Попросила Нину занести писулю в комнату Филина.

ТЕТРАДЬ № 9. ПТУ

1 марта 1964 г. Утром вошла в умывальник, а тут девочки сгрудились возле Ани Царьградской. Кричат на нее, а она распушила свои русые волосы и, сунув голову под кран, льет на них теплую воду. Гуля объяснила мне: у Ани болит с похмелья голова.

Днем мы штукатурили стены в доме. Девочки переговаривались об Ане: с ней творится что-то непонятное. Вчера она вернулась в общежитие пьяная. На работе ее не было.

После смены, когда мы опять стали собираться в умывальнике, Аня, будто поддразнить всех, явилась сюда в халате, растрепанная. На нее набросились.

«Давайте обсудим ее. Объявляю комсомольское собрание открытым», — произнесла я.

«Постыдилась бы! — громко закричали на Царьградскую. — Исключить ее из комсомола!»

«Сперва разберемся», — предупредила я всех.

А другие орали во все глотки:

«Чего разбираться? Ее на пятнадцать суток посадить!»

«Ты, Аня, пьешь, куришь, ругаешься. Тебе карты в руки да бутылку водки в карман!»

Она молчала. Забросила волосы на плечи, закрыла лицо ладошками и не шевелилась.

«Ты купила себе дорогое платье. Откуда деньги взяла?» — подступила к ней Булатова.

Царьградская замерла, как окаменела. Тут вошел в умывальник мастер Федоров. Высоченный, сутулый, крепкий мужчина. Узнав, из-за чего шум, гам, презрительно остановился перед Аней. Думаю, если он посмеет прикоснуться к ней, даже если закричит на нее, то я наброшусь на него: «Не смей! У нас комсомольское собрание, и мы сами разберемся». Он увидел мою воинственную позу, тихо спросил:

«Песочите ее?»

«Обсуждаем», — ответила я с достоинством.

«Ну и место же выбрали».

«Собрание закрытое, могут присутствовать только коммунисты и комсомольцы», — предупредила я его.

«Ну, ну!» — махнул рукой и покинул умывальник.

«Исправишься или нет?» — допытывалась я.

«Ну, исправлюсь». Аня затрясла головой.

«Эх, одолжение сделала, рубль дала! — закричали на нее. — Не для нас, а для себя исправляться будешь!»

«Не могу бросить курить», — призналась Аня.

«Поможем!»

Я успокоила девушек, поставила вопрос на голосование: «Кто за то, чтобы помочь ей бросить курить и не разрешать бродяжничать по вечерам? Все. Единогласно!» С кем Аня пила-гуляла, пока неизвестно.

Запястье в кольцах и браслетах,

И шея в бусах и цепях,

Бежит кокетка на танкетках,

Прохожих молнией слепя.

2 марта. Люба Найденова на уроке открылась мне, что ей письмо от Алибекова. Я одобрила их дружбу.

Алибеков крепит мачты в бурю,

Корабль его проходит через шторм.

Филин прислал записку с Ниной Бабиной: «Ксеня, прошу тебя, не переписывайся больше с Подкидышевым».

Послала ему ответ через Нину: «Кирилл! Неужели ты думаешь, что у меня есть какая-то тайная переписка с Валеркой?»

3 марта. Письмо от Валерика лежало на столе в фойе. Кирилл стоял рядом и видел, как я брала конверт со стола. Демонстративно вскрыла конверт на его глазах, прочитала. Валерка обещает приехать на праздник 8 Марта.

«Пойдем писать Валерке ответ», — позвала я его.

«Какой? Мой выбор сделан, я дружу с тобой».

Филин заулыбался, но не пошел со мной.

6 марта. Пригласила Филина на концерт в филармонию. Там слушали музыку Шопена. На меня она так подействовала, что я заплакала. Сейчас вспоминаю впечатление, которое испытала на концерте, и по щекам текут слезы. Кирилл зевал.

«Почему ты не ходишь в школу?» — спросила я, когда мы выходили из концертного зала.

«Скоро уезжаю с группой на три месяца — производственная практика в Ялуторовске».

Мы расстанемся на три месяца!

«А как же с комсомолом?»

«Ах, что ты пристала!»

7 марта. Сегодня было заседание комитета комсомола училища. В красном уголке все сидели за столами, а я в углу, возле стенда. Обсуждали, как организованнее провести вечер Международного женского дня. Потом неприятный вопрос о Лешке Пахотине. Он рождения 1948 года, второкурсник, заставлял мальчишек группы 35 отбирать у пьяных мужчин, которые валяются возле винного магазина, деньги, снимать с них меховые шапки. Потом шапки продают. Балдин, староста группы младших ребят, узнал об этом и вечером подошел к Пахотину: «Ты зачем ребят наших портишь?» Пахотин по праву старшего ударил Мишку кулаком в лицо. Тогда Мишка сбегал в свою комнату, взял перочинный нож и опять подошел к Лешке, а когда тот снова на него напал, пырнул его в подъезде ножом в живот. Мнения на заседании комитета разделились. Пахотин сам виноват! Но и Мишка действовал самосудом.

Лешка находится в больнице. Приняли решение: исключить Мишку Балдина из комсомола. Над ним будет суд.

8 марта. Было еще совсем рано. Меня вызвали из комнаты. Быстрехонько оделась, сбежала вниз. В старом детдомовском пальто, в валенках возле бабушки-вахтера — Валерик…

«Ну, вот и она!» — засмеялась старушка.

Мы отошли к окну, не хотелось долго разговаривать с Валериком: боялась, что нас увидят и о встрече расскажут Кириллу.

«Я могу извиниться перед Филиным».

Лицо у Валерки было сосредоточенным и угрюмым.

«Ни к чему это. Тебе здесь оставаться небезопасно». — «Ты ведь ему не жена». — «Может, стану женой». — «Не допущу», — сказал он.

В убитом состоянии Валерик ушел.

10 марта. В клубе были танцы. Я танцевала с Ниной, а потом меня пригласил Кирилл. В перерыве меня нашла Гуля и предупредила, что в коридоре ждет Валерик Подкидышев. Было много молодежи, я пробиралась через толпу, думала, что Кирилл не видит, куда я ухожу. Но его кто-то предупредил о приходе Валерика. Когда я нашла Подкидышева, то он уже был окружен ребятами, перед ним стоял Кирилл.

«Уходи!» — крикнул Филин.

«Я не к тебе пришел».

Они поссорились, и я пыталась встать между ними. «Пусть уходит!» — настаивал Кирилл. А Валерик хотел поговорить со мной. Кирилл все-таки ударил его. Тут подоспели наши детдомовские девочки Гуля и Аня Царьградская, увели Валерика. Я убеждала всех ребят, чтобы разошлись. Настроение испорчено. Ушла к себе в комнату. Несколько минут спустя постучался в дверь Кирилл. Не выходя, сказала, что мне нездоровится, ложусь спать. Опять был выпивши.

13 марта. Завтра Кирилл должен уехать на практику в Ялуторовск. С ним что-то случилось, не могу понять.

15 марта. Ужасное горе! Вся группа № 2 уехала в командировку, а Кирилл в больнице. Он ранен. Это случилось 13 марта. Я с девочками была в цехе, вдруг прибегает Нина Бабина и шепчет мне, что Кирилла Филина убили… Я набрасывала раствор на дранку, покосилась на Нину, как на умалишенную, не поверила. Она кусала губы, стояла и не шевелилась. Тогда я крикнула «убили!» и хотела мчаться из цеха, но у дверей задержалась, не зная куда бежать. Тут в цех вошла Царьградская и, подозвав к себе девочек, стала рассказывать подробности дуэли Кирилла с Валериком. Я побежала в училище. В комнате Мишки Балдина мне парни сказали, что Мишка арестован. На мой вопрос: «Где же Кирилл?» — они засмеялись: «В больнице».

«Почему смеетесь?» — «У него ранена нога». — «Что в этом смешного?» — «Сам виноват».

В медпункте врач Нина Семеновна меня успокоила: Кирилл ранен неопасно в мышцу голени правой ноги. Я поохала в больницу. В палату меня не пустили.

16 марта. Все училище обсуждает дуэль Подкидышева и Филина. В комнате у нас была Раиса Петровна.

Драка произошла на берегу реки Туры, у строящегося моста. Подкидышев раздобыл охотничье ружье. Стрелялись на расстоянии пятидесяти шагов, в присутствии Балдина и Половникова. Кирилл вскинул ружье первым, но промазал. А Валерик кричал: «Извинись! Или застрелю!» Кирилл бросился бежать. Подкидышев прицелился и выстрелил вдогонку; пуля задела ногу Кирилла.

Я во всем виновата. Почему это случилось? Если бы я проводила Валерика, если бы вышла побеседовать с Филиным, ничего бы не произошло… Я была очень пассивной. Что теперь будет…

Балдин, видя, что Филин ранен, испугался и удрал с поля. Половников вместе с Кириллом пришли в общежитие, где обратились в медпункт. Балдин арестован. Подкидышева милиционеры поймали в поселке, когда он нес оружие в дом охотника.

19 марта. Что мне делать? Нина Бабина утешает меня. Никому не позволяет расспрашивать о чем-либо. Гуля сказала, что в Тюмень приезжал Софрон Петрович, был у следователя. Мастерских С. Ф. очень переживает за Балдина и за Подкидышева. Бедный, бедный Софрон Петрович, что ты думаешь обо мне…

В комнате была Раиса Петровна, она хочет понять, из-за чего мальчишки стрелялись. «Из-за меня», — призналась я. Нина стала убеждать Раису Петровну, чтобы она никому ничего не рассказывала. «Сейчас готовится комсомольское собрание о дисциплине, — сказала воспитательница, — мы с вами должны определиться… Тебе, Ксюша, лучше помалкивать». Потом спросила: «Валерик, студент техникума, был твоим другом?! — «Да, раньше я с ним дружила».

20 марта. В спальню приходил следователь. Молодой, веселый. Я сидела на кровати в халате. Он поздоровался. За ним вошла Раиса Петровна. Нас было в комнате трое — Гуля, Люба и я.

«Что это, подруженьки, из-за вас парни стреляются?» — начал он насмешливо.

Мы молчали. Наступила тревожная обстановка. Следователь приблизился к моей тумбочке. Я забеспокоилась о дневнике, который у меня лежал там.

«Раиса Петровна, — обратилась я к воспитательнице, — разрешите нам одеться, а то мы почти голые…»

Следователю и воспитательнице пришлось выйти. Я быстрехонько схватила тетрадки и передала Любе. Она толстая, у нее в юбке можно спрятать и книгу. После короткой беседы следователь пригласил меня в кабинет директора. Раиса Петровна сопровождала нас. В кабинете директора он сел за стол.

«Говорят, ребята поссорились на ваших глазах?» — сказал следователь.

«Да, я их пыталась примирить».

«Мы хотим знать, кто из них виноват больше», — объяснил следователь. Потом задавал вопросы. Раиса Петровна кивала, чтобы я говорила правду.

Неужели я причина, из-за которой парни рассорились? Дневник я никому не покажу! Лучше утоплю его в реке или сожгу.

Вернувшись в комнату, сказала Найденовой и Булатовой, чтобы они свои записи спрятали подальше. Мы поразмышляли, посудачили и зашили тетрадки в матрацы.

21 марта. Видела в коридоре Балдина. Он сказал: Валерка отпущен из милиции, уехал в Свердловск. Следствие не закончено. Всех будут судить.

«Ох, Миша, что вы наделали», — сказала я Балдину.

«Мы с Валериком боролись за справедливость!» — ответил он.

«Неужели ты подбивал Валерика на эту дуэль? Какая же тут справедливость?»

«Что ты его защищаешь! Он же трус, твой Киря!»

«Ты тоже трус».

«Помолчала бы, Комиссар!» Наглость Балдина меня удивила и обидела. Меня еще никто так не оскорблял. Не могу прийти в себя от обвинения. Кажется, и Люба, которая дружит с Мишкой, и Гуля, и Аня ко мне относятся очень плохо. Но я люблю Кирилла!

23 марта. Сегодня в коридоре общежития появился Кирилл. Он хромает. Был обут в валенки, ничем не отличался от других ребят. Мы с ним поговорили очень мало. Хочет уехать из общежития к своей группе в Ялуторовск. Быстрехонько собрался и, хромая, ушел на автобус. Поедет с вокзала поездом. Ох, сердце мое разрывалось на части. Я не пошла провожать его: у нас была работа — мы штукатурим цех.

Прощай, мой друг,

Но не забудь меня…

Как я буду жить без Кирилла? Неужели уехал из моей судьбы навсегда? Я тебя уважала, а теперь люблю безумно… Неужели мы будем лишь вспоминать дни, проведенные вместе? Жизнь разломана. У меня нет никого роднее Кирилла… Никого… Всему виной Подкидышев. Нет ни одного парня, которого бы девушка прогоняла: «Не приходи ко мне», а он, как собака, прибегал… Наверное, Подкидышев обзывает меня лживой, коварной, подлой. Дорогой друг, годы идут, их не остановишь, приходят более острые ощущения. Мне жаль тебя, Валерка. Тебя засудят. Ты был немилосерден. Ты имел винтовку, но не пощадил Кирилла. Ты стрелял в безоружного, как в зайца. Это подло. Если из-за тебя я расстанусь с Кириллом, то будь ты проклят! Я не смогу жить без Филина.

27 марта. Думаю о Кирилле и о Подкидышеве. Написала стихотворение от имени Кирилла к Валерке.

Дуэлей нет — какая ложь!

Ты зол, и я сердит,

Но если ты вперед убьешь,

За гробом не ходи!

И не вплетайся ты, горох,

В венки прощальных слов,

Пляши и пой, как скоморох,

Что мне не повезло.

Кирюшенька, милый, отзовись! Вечером танцы. Но я не пойду. Нет света и радости без тебя.

Готовится комсомольское собрание «О комсомольской дисциплине». Я не принимаю никакого участия.

ТЕТРАДЬ № 10. ПТУ

28 марта 1964 г. Болею гриппом. Ослабла от переживаний. Собираются в комнате девочки, болтают о чем-то, будто чирикают. А я думаю только о Кирилле. Моя юность, самое светлое, самое радостное связано с ним. Он моя совесть, разум мой, защитник мой, честь моя.

29 марта. Приходила женщина-врач. Выписала лекарства. Глотаю пилюли. Люба и Гуля приносят в комнату мне еду, заботятся, спрашивают о самочувствии. Люба поинтересовалась, не пишет ли мне что-нибудь Кирилл. Нет. Не пишет.

30 марта. Зашла в комнату, где жил Кирилл. Увидела его пустую заправленную кровать, и две слезинки выкатились из моих глаз. Слезы, как гири, ложились на мое сердце, как на чашу весов. Я утерла их, но поняла, что плачет моя душа и нет платка утереть ее. Милый мальчик, буду любить тебя всю жизнь, хотя бы судьба свела тебя с другой. Милый, несчастный мой дружок. Судьба в лице Валерика решила разлучить нас с тобой.

Ушла по коридору к красному уголку. Тут никого не было. Успокоилась. Потом нашла Гулю Булатову, она повела меня к складу, всем выдавали лыжи. Я еще хвораю, но чувствую прилив сил. Покаталась на лыжах.

2 апреля. В красном уголке было заседание комитета комсомола. Собралось человек пятнадцать, сидели замполит, воспитательница Раиса Петровна. Выступил сначала секретарь комитета Орлов. Он сказал: в училище случилось два чрезвычайных происшествия. Одно — Мишка Балдин порезал ножом Лешу Пахотина, другое — этот же Балдин стал соучастником дуэли между Филиным и каким-то приезжим Подкидышевым. Следствие еще не закончено, но эти два несчастья свидетельствуют, что в училище ослабла учебная и комсомольская дисциплина. Потом Орлов обвинил во всем Половникова, члена комитета комсомола, который в дуэли был секундантом, и предложил исключить его из рядов ВЛКСМ. Саша Половников сидел в углу. Крепкий, невысокий, с русой челочкой. Он встал и ответил на вопросы замполита: дуэль была устроена честно, Филин струсил.

«Ты знал, что будет стрельба из оружия, и не счел нужным предупредить педагогов?»

Саша промолчал.

«В училище запрещено ходить мальчикам со стороны, у нас есть внутренний распорядок. Подкидышева следовало отвадить от посещения нашего общежития и без всякой дуэли», — поучали Сашу.

«Какую роль ты, Саша, выполнял в этой дуэли?»

«Дуэль была честной», — упирался Половников.

«На чьей стороне ты был?»

«На стороне Филина».

«Почему же Балдин, тоже наш учащийся, был на стороне Подкидышева»?

«Они из одного детдома».

«Ты знал Подкидышева?»

«Мы учились в одной школе, я в девятом, а он в шестом».

«И ты, комсомолец-активист, старший товарищ, не отговаривал Балдина и Подкидышева от преступного поединка?»

«Разве было бы лучше, если бы они дрались без правил? Печорин сам меня просил».

«Кто Печорин?»

«Филин».

«У вас у всех, что ли, клички? — Замполит был возмущен. — Ты хоть понимаешь, что участвовал в преступлении против жизни своего товарища?»

Саша не ответил. Замполит рассердился.

«Ну что с тобой, Саша, делать?»

«Они дрались честно», — упрямо повторял Половников, и тут он глянул на меня, хотел что-то произнести, но отвернулся. Испугалась. Сидела ни жива ни мертва, боялась, что он выдаст меня.

«Филин струсил, убежал в кусты», — сказал Саша.

«Он мог погибнуть от выстрела негодяя».

«Нет, Подкидышев честный парень! — возражал Половников. — Он не хотел стрелять, ждал, что Филин перед ним извинится».

«Вот что, Половников, — обратился к нему секретарь комитета комсомола Орлов. — В голове у тебя сумбур. Ложное представление о чести. Дуэли запрещены. Удивляюсь, что ты не раскаиваешься. Ты старший товарищ, организатор дуэли. Балдин и Подкидышев моложе тебя. Балдина зовут чудаком, но он догадался позвать милицию. Предлагаю исключить Половникова из членов комитета и из комсомола».

Было еще долгое препирательство, спор. Половникову вынесли строгий выговор. Мою фамилию на заседании не упоминали. Спасибо Раисе Петровне.

3 апреля. Кирилл, где же ты? Почему не пишешь? Уехал в Ялуторовск и стал недосягаем. Сегодня в коридоре общежития встретилась с Половниковым. Хотела обойти его стороной, но преградил мне дорогу.

«Ксеня, своих не узнаешь?»

«Это ты-то свой?»

«А чем я провинился?»

«Предал Кирилла!»

«Чего ты понимаешь, Ксеня! Сама скоро раскусишь…»

«Никогда!» — возмущенно крикнула я и отошла от него. Чувствовала, что он смотрит мне в спину. Неужели Кирилл струсил? Нет, я не могу в нем ошибиться, ты не прав, Саша! Ты же был вместе с Кириллом, а теперь против него… Достала из тумбочки томик стихов М. Ю. Лермонтова, когда-то подаренный Валериком. Вот строки, которые выражают мое настроение: «Я не хочу, чтоб свет узнал Мою таинственную повесть; Как я любил, за что страдал, Тому судья лишь бог да совесть!.. Им сердце в чувствах даст отчет, У них попросит сожаленья; И пусть меня накажет тот, Кто изобрел мои мученья…»

4 апреля. Прочитала в газете заметку «Принять решение!». Летчик испытывал самолет, и вдруг загорелся мотор. Что делать? Если сразу выпрыгнуть с парашютом, то значит бросить машину… Чуть переждать, две-три минуты, можно погибнуть… Принять решение — сделать выбор и совершить поступок. Но между выбором и поступком одна-две минуты. А когда тянутся дни за днями и у тебя нет ясности? Какое принять решение? Как действовать? И чувства раздирают душу, сомнения мучают. Легче управлять группой, чем самим собой. Во мне есть воля, совесть, смелость… Мне так кажется, а я бездеятельна в этой истории с Кириллом и Подкидышевым…

Вечером с Гулей остались в комнате вдвоем, признались, что любим друг друга. Гуля когда-то была для меня идеалом красоты и ума. Перед тем как легла спать, она доверилась, что она имеет в виду Кирилла. При одном воспоминании о нем у меня бегут слезы. И тут опять нет откровенности…

5 апреля. В комнате состоялась целая политбеседа с воспитательницей Раисой Петровной. Обсуждали Мишку Балдина. Его будут судить за то, что он ранил ножом Лешку Пахотина, и за то, что был секундантом у Валерика.

«Это настоящий Молчалин! — сказала о нем Гуля. — С виду очень скромный, а дела творит пакостные».

«Молчалин услуживал всем людям без разбора, — сказала Аня Царьградская, — даже собаке дворника, чтоб ласковой была».

«Балдин услужил Валерке!» — добавила Найденова.

«Ну что вы на него напустились! — возмутилась Царьградская. — Мы же не богатые дворяне, не Чацкие, которым дозволено всех критиковать. Мы и есть бедные Молчалины, Балдин это понял раньше нас!»

Ух я взвилась! Мы живем по коммунистической морали, эта мораль благородная, и у нас нет места молчалиным. А Чацкий честный, смелый человек.

«Как по учебнику шпаришь!» — огрызнулась Аня.

Я снова на нее напала.

«Ах, посмотрите на нее! Какая благородная!» — это слова Ани.

Тут Раиса Петровна поддержала меня.

6 апреля. Утром в фойе лежало два конверта. Один с почерком Подкидышева, другой — с почерком Кирилла. Я спрятала письмо от Валерика за пазуху, а конверт Филина вскрыла и сразу же прочитала.

«Здравствуй, Ксеня!

Нога моя еще не зажила, чуть-чуть хромаю. Работаю каждый день. Жаль, коньки забросил. Обо мне говорят, будто я трус. Это неверно. Я выстрелил не в Подкидышева, а вверх. И не хотел, чтобы он в меня стрелял… Ты не думай, что я ловлю двух зайцев. Лишь бы ты не гонялась за двумя зайцами. У меня сейчас нет никого, кроме тебя. Честное комсомольское. Ты хотела, чтобы я стал комсомольцем, и я здесь готовлюсь в комсомол».

Вечером, после уроков прочитала письмо от Подкидышева.

«Помни, у тебя где-то есть друг, который верен тебе, — пишет Валерка. — Ты когда-то говорила, что будешь тоже верна до тех пор, пока я буду писать тебе письма. Я их буду писать всю жизнь.

Не думай, что я собирался убивать Филина. Хотя ты теперь ненавидишь меня и не поверишь мне. Но проучить я его хотел. Я надеялся поставить его на колени. Если ты чего-либо потребуешь от меня, я выполню. Валерка».

Два письма. Положила их на колени и разглядывала листочки. Валеркин листок аккуратно сложен, исписан знакомым ровным почерком. А листок Кирилла вырван из тетрадки неровно, уголок отрезан, но мне это мятое письмецо дороже жизни. Я достала из тумбочки тетрадку и написала Валерику коротко: «Мне бы презирать тебя надо, но я тебя жалею. Больше не пиши. Мы расстаемся навсегда. Ксеня».

Потом взялась за письмо Кириллу, но в комнату вошла Аня Царьградская, она увидела в руке у меня надписанный конверт Филину, ткнула в него пальцем и грустно улыбнулась. Обида на нее, что она спорила со мной о Чацком, у меня еще не прошла.

«Хочешь почитать письмецо от него?» Она сунула руку в карман платья и вытащила точно такой листок, какой был прислан мне, даже край листа был неровный, как у письма для меня. Я осторожно взяла у Ани письмо и стала читать. Кирилл писал, что после работы не скучает, уже играет в хоккей, хотя нога не зажила. Мне запомнились строчки: «Я дружу с Ксеней, она присылает отвратительные письма. Из-за нее меня дразнят, смеются. Я дружил с одной и бросил, потом со второй, но тоже бросил. Ксеня третья. После всех унижений из-за ее прежнего кадра у нас с ней ничего не получится. Нам будет трудно».

Я отвернулась от Ани ошеломленная. Горько усмехнулась, вернула ей письмо. Тут же порвала свое письмо и надписанный конверт.

«Хочешь дружить со мной?» Аня спросила грустным голосом. Села на край моей кровати.

«Сумею ли удовлетворить твое желание?» — равнодушно произнесла я, потому что на душе было тяжело. Мы долго молчали. Потом разговорились, и я ей решительно сказала:

«Не позволю ему дурачить тебя и меня!»

12 апреля. Иа занятиях мне передали записку от Гули Булатовой.

«Орел, давай иметь тайну? Каждый вечер будем надевать брюки и уходить на улицу. Вечером сегодня дадим друг другу клятву верности, назовемся новыми именами, чтоб никто в городе нас не знал. Согласна? Я передала записку через Найденову: «Согласна». Гуля скоро прислала другую: «Клянусь в верности навек! Зови меня Кукушкой. Буду дорожить честью, держать язык за зубами, крепче всякого замка. Буду дружить с тобой, не любить никого из парней. Вопросы любых размеров станем решать вместе без трусости. Сдадим экзамены на четверки и пятерки. Буду помогать тебе как комсоргу и защищать от всякого врага. Кукушка».

15 апреля. В сушилке развешивала мокрую телогрейку и брюки на шесте и увидела в темном углу плачущую Гулю. Подошла к ней. Она прислонила на грудь мне свою голову. У нее дорогие сережки… Я ее успокаивала.

«Хочешь, все будет по-прежнему?» — спросила я.

«Ты дружишь с Аней».

«Ты хочешь дружить со мной, как и раньше?» — настаивала я.

«Меня все будут презирать, — ответила она. — Ведь я вчера сказала Найденовой и Нине Бабиной, что люблю тебя, но дружить с тобой больше не буду».

«Не дружи, но и не плачь», — сказала я.

«Почему ты ушла от меня к Ане?» — допытывалась она.

«Потому, что оканчивается на «у». Кирилл написал письмо Царьградской, но она с ним не дружит… Я комсорг группы, должна дружить со всеми».

Гуля просияла, но потом опять у нее выступили слезы.

«А что мне делать? Ты, Ксеня, как Кирилл. Я его спрашиваю: «Зачем дружишь с Любой Найденовой?» — а он отвечает: «Ты же не хочешь дружить со мной». Неужели я должна ему признаться в любви первой?»

«Татьяна Ларина сама призналась», — сказала я.

«Из-за этого признания вышло несчастье».

Мы пошли в спальню, там Гуля опять плакала. К нам вошла воспитательница Раиса Петровна. Когда Гуля вышла, я воспитательнице рассказала о Гулиных переживаниях. Она села к столу, задумалась. А потом говорит: «Сейчас я была в другой спальне, там плачет Аня Царьградская. Она призналась, что хотела дружить с тобой, Ксеня, но ты помирилась с Гулей Булатовой. Вот она и плачет. Я впервые встречаю, что девочка приревновала к девочке. Ладно бы хоть из-за мальчиков, а то из-за девочек!.. А может быть, вы что-то от меня скрываете?» Она ушла расстроенная.

20 апреля. Работали в цехе. Прибежала ко мне Аня и зашептала: «Любе Найденовой тоже пришло письмо от Кирилла!» С этой минуты я не нахожу себе места. После обеда Аня ушла на репетицию, но я не могу играть роль в спектакле, не могу танцевать, не могу спокойно учиться в школе. Ничего мне не хочется. А надо еще участвовать в работе редколлегии стенгазеты. У меня в душе сил нет. Посещаю вечером уроки, и то хорошо. Ох, Филин, что ты со мной делаешь! Не выйдет из меня актрисы. Я раскусила тебя, мальчик мой, ты орех непростой. Да, ты красивый, вольный орел, но где-нибудь сломаешь свои крылья.

Сегодня на занятиях в школе не была. Бродила по окраине города. Узнала грустную новость.

Машина стоптала собаку,

Умчался по тракту шофер,

А старый хозяин заплакал,

Собаку унес под забор.

Соседи на свадьбе роднились,

Плясала луна во дворе,

Скулят и скулят, как больные,

Сироты-щенки в конуре.

21 апреля. Люба Найденова оставила на своей кровати распечатанный конверт. Я заглянула мельком, почерк Филина! Не притронулась к письму, но догадалась, что Кирилл прислал его Любе. Чуть позже мы с Гулей, с Аней и с Любой пошли в столовую. Я тихонько шепнула Булатовой, что Филин переписывается с Найденовой. Она сразу загрустила. За столом плохо ела, повозилась вилкой в чашке и оставила все, ушла первой из-за стола. Найденова выглядит веселой. Вечером у телевизора Гуля призналась, что хочет со мной дружить, я согласилась с нею помириться, но мне не хочется терять и Аню Царьградскую. Хочу быть всем вам подругой… Знаю, что Найденова переписывается с Алибековым. Верю, что Кирилл любит только меня, одну меня, а с другими девочками шутит. Он стрелялся из-за меня на дуэли, не мог он жертвовать жизнью ради пустой девчонки.

22 апреля. Был вечер, посвященный В. И. Ленину. Я слушала докладчика, и вдруг меня осенило: жить надо для других… А что это значит? Понимать не только самое себя, но и девочек. На другой день, когда мы были в столовой, я заметила, как Аня презрительно смотрела на Булатову, так презрительно, как на соперницу. Обе хотят дружить со мной. Почему? Через меня надеются сблизиться с Филиным? Милые, добрые мои подруги… Какие бы чувства ни разъедали нас, мы должны оставаться честными, правдивыми. Даю себе задание: побеседовать начистоту с Аней и с Гулей.

ТЕТРАДЬ № 11. ПТУ

27 апреля 1964 г. На уроке обществоведения был разговор на тему «Герои-комсомольцы в моей жизни». Я сказала: если каждый из нас будет иметь хоть частицу героизма, он уже принесет пользу другим людям. Почти треть вечерников нашего класса отсеялась. Давайте же пойдем к ним и побеседуем, вернем к учебе!

После уроков нашла в спальной комнате у себя письмо от Кирилла. Его принесла мне Люба. Я равнодушно взяла конверт, сунула небрежно в карман. Когда вышла в коридор, то прочитала. Кириллу исполнилось семнадцать лет. Он катается на коньках. Нога зажила. Есть в письме строчки: «Ты, Ксеня, ревнивая. Пишешь, что примирилась со старыми своими подругами. Не возражаю, чтобы ты дружила со своей группой».

Улыбнулась. Разве это можно запретить? Написала ему. Отнесла по темной улочке письмо на почту. В моем письме много оптимизма, радости. Настроение отличное, как погода. Вокруг тает снег, бегут ручейки. Обидно, что Филин считает меня подругой, а сам переписывается то с Аней, то с Любой, то с Гулей. Но я никогда уже больше не поссорюсь с девочками!

Вернулась с улицы, Нина вручила мне письмо от Подкидышева. Он раскаивается, что стрелял в безоружного Кирилла. Его обсуждали на комитете комсомола, пока оставили в комсомоле. Ждут окончания следствия и решения суда. «Я рожден, чтоб целый мир был зритель Торжества иль гибели моей. Но с тобой, мой луч-путеводитель, Что хвала или гордый смех людей!» Это он выписал из Лермонтова.

Когда Валерик уезжал в Свердловск, я обещала ему ни с кем не дружить. Выходит, обманула его… Он зовет меня в Свердловск, будто у меня столько денег, чтобы путешествовать за триста километров.

28 апреля. Послала опять письмо Кириллу. «Да, Валерка, пишет мне письма, но в Свердловск не поеду. Неужели не веришь? Обо всем тебе рассказываю, ничего не скрываю. Когда смотрю, как тут мальчики дружат с девочками, то замечаю: только один относится по-честному. Неужели мы с тобой дружим тоже шутя? Боюсь этого. Умоляю тебя, скажи правду.

Ты не каждый день пишешь. Случайно ли это?

Прошу тебя не пить водку, не ввязываться больше в драки. Не дебоширь, пожалуйста, переживаю за тебя. Это смешно? Ну, прости меня».

Иду от почтового ящика, а мне навстречу Бабина, остановила меня у крыльца.

«Тебе опять письмо от Валерика».

Бегом в фойе. Правда, открыла, читаю.

«Дорогая Ксеня… Весна. Дети пускают кораблики по волнам ручьев. Черемуха цветет за городом. Мы ездили группой. Я наломал букет, принес в общежитие и раздаривал всем девчатам. Говорил: «Я вас люблю, как мою Ксению». Они смеялись. Посылаю тебе фотокарточку. Я на ней в саду. Пришли мне свою. Догадываюсь, что мне дадут несколько лет исправительной колонии. На суд не приходи. Мне легче будет. После возвращения из колонии я еще буду молодым, найду тебя, где бы ты ни была. Твой Валерик».

Бедный, бедный Валера… Я выбрала себе цель — понять не только себя, но и других. Понимаю тебя, но чем помочь, не знаю.

Ответила Валерику: «Ты сможешь найти другую девушку. Интереснее меня. Я, конечно, не забыла тебя и не забуду. Но лучше нам не переписываться. Ты вправе меня ненавидеть, я не обижусь. Заслужила презрение. Люблю другого. Прощай, мой нежный, верный друг! Я плачу, мне жаль расставаться с тобой и с твоими письмами, но так продолжаться не может. Я стала причиной вашей ссоры, вы можете погибнуть оба. Это глупо. Прости меня, Валера, я сделала выбор. Все, дорогой Валерка, прощай!»

Запечатала конверт, села и задумалась. Перечитала письмо от Валерика и расплакалась. Тут вошли Гуля и Аня, они увидели, что я плачу. «Что с тобой, комсорг?» — «Не называйте меня так!» Не могла же сказать им, что я взвешиваю свою любовь к Кириллу и Валерке, что хочу понять, которая чаша весов легче, которая тяжелей. Моя душа трепещет при воспоминании о Кирилле, она рвется голубкой к нему. Сердце мое занято. Кирилл — близнец, у него есть брат Саша. Он живет с отцом в Ялуторовске. У них есть свой дом. А Валерик — один-одинешенек, как я. Он не знает ни отца, ни матери. Его мне жалко. Но мой друг — Кирилл! Мне легче.

29 апреля. Девочки устроили в коридоре общежития хоровод. Пели, шалили, прыгали. Из глаз их брызгала радость. Я была с ними, но не веселилась. Не было рядом Кирилла! Но уже обретаю спокойствие. Я верю в Филина.

Ночью мне приснился сои, будто я встретила Валеру через пять лет. Он живет в двухкомнатной квартире, у него жена и сын. Он пригласил меня в квартиру, указал на женщину, которая держала мальчика на коленях. Признался, что женился где-то в колонии.

«Неужели Валерика засудят?» Меня охватывает страх.

Вспоминаю, как мы катались с ним на лыжах, ходили вместе в школу. В лесу кидались шишками, собирали ягоды. Мы были друзьями. Он защищал меня от Ильи Борисовича… Валерик звал меня Старуха, а я его Старик.

Вчера в комнату приходила Анна Царьградская, спрашивала о дневнике, веду ли я его. «Нет», — сказала я. Догадываюсь, что она спрашивала неспроста. Наверное, интересуется следователь? А может быть, ее подослал Илья Борисович? На уроке он с Царьградской подчеркнуто вежлив. Прячу дневник в разрез матраца. Никому больше тетрадок своих не показываю.

Скоро экзамены. Клянусь, не получу ни одной тройки!

Иначе мне будет стыдно перед Кириллом. Я на него взглянуть побоюсь.

30 апреля. Сегодня провела вместе с воспитательницей в группе диспут о дружбе и товариществе. Доклад сделала Раиса Петровна. О дружбе Герцена и Огарева, Маркса и Энгельса. Умеем ли мы так же быть верны друг другу? Я сказала: девочки с девочками могут быть честными, а парни ведут себя ненадежно. Все меня поддержали.

В вечерней школе, на перемене, Аня подошла ко мне и сказала, что получила письмо от Филина. Я глянула ей в глаза: «Врешь!» Она обиделась: «Я тебе верная подруга».

«Покажи письмо, и я куплю тебе сто граммов конфет», — пыталась я шутить.

Аня вытащила письмо из выреза кофточки, дала мне. Я разгладила листок бумаги, прочитала: «Милая Аня! Спасибо за то, что пишешь мне правду. Я тебя вознагражу тем же. Я работаю как все ребята, нас сейчас перевели на другой объект — на кирпичную кладку школы. Вечером хожу удить рыбу. Занимаюсь тренировкой. Но тут нет тренера. Ты спрашиваешь, дружил ли я с Любой Найденовой. Да, дружил. Делал это назло Ксении. Я и сейчас пишу ей письма, но от нее получаю такие, что становится грустно. Спрашиваешь, где работают отец и мать. Отец плотник. А мать уехала куда-то, я не знаю. Она временно с нами не живет.

Анечка, напиши, будешь ли ты в конце мая в училище.

Это письмо никому не показывай. Ксеня меня ревнует, испортит нам настроение. Буду ждать от тебя ответ. Филин К.».

Вернула Ане письмо со спокойным лицом.

«Я его не ревную, он тебе врет, — сказала я хладнокровно. — Писем я ему пишу не очень много. Так, для поддержки товарищеских отношений».

Аня вся вспыхнула, лицо ее разгорелось. Стала просить меня написать письмо дружку Кирилла — Леше Пахотину, который ее интересует. Умоляла меня и чуть не заплакала. Тут прозвенел звонок, и я пошла в класс. Сердце мое сжималось от жалости к Царьградской, а также от оскорбления, которое нанес Кирилл… Почему он такой ветреный? Вспомнилась заметка в газете «Принять решение». Летчик, сделав выбор, тотчас исполняет решение… А Кирилл не может определиться… Переживает ли он так же, как я. Неужели у него душа холодная как лед.

1 мая. Нас, группу штукатуров, собрал в классе замполит. Он был в военном кителе, на груди сияли ордена. Высокий, стройный, седой. Мы расселись вольно. Он ласково шутил, исповедовался о себе. Во время войны Иван Александрович был лейтенантом. Однажды повел в тыл к фашистам группу, они прошли много километров через лес и, рассредоточившись, стали наблюдать за передвижением по дорогам немецких войск. После окончания операции группа ночью выходила из фашистского тыла, обнаружила плохо охраняемый дом, возле которого стояло несколько машин. Иван Александрович приказал солдатам захватить «языка». Убили часового, вытащили из дома спящего генерала. Забили ему в рот кляп, повели его. Но немцы скоро спохватились, начали стрелять, погнались за разведчиками. Разведчики ползли в темноте через линию обороны. Их освещали сверху ракетами. Восемь человек из пятнадцати погибли от снарядов. «Языка» Иван Александрович привел к нашим. Немецкий генерал был сильно обморожен, потому что у него были связаны руки. За генерала Ивана Александровича похвалили, а за то, что он самовольными действиями погубил восемь солдат, чуть не расстреляли. Это был ему страшный урок на всю жизнь.

«Задание было спланировано точно, а я нарушил приказ. И был виноват», — признался замполит. Потом он стал беседовать с нами.

«Ваше поведение необъяснимо».

«Замуж хотим!» — выкрикнула Аня Царьградская.

«Что? Кто это сказал?» — Замполит обвел всех глазами, но никто ему не ответил. Он засмеялся. И мы тоже прыснули.

«Милые девчонки, вы очень молоды. Каждую неделю у нас какое-нибудь происшествие. То выпивки, то драки, то воровство… И нет такого события, которое бы случалось без свидетелей и даже подстрекателей. Вам не хватает принципиальности, дисциплины». Он напустился на Аню Царьградскую, она где-то выругалась матом.

«Ну что, Комиссарова? — улыбнулся мне. — Следствие по делу дуэли между нашим Кириллом и этим самым… как его… Подкидышевым закончилось. Скоро будет суд. Наверное, его проведут в нашем училище. Ты на меня не гляди невинными глазами».

Я вся сжалась.

«Надо уметь рубить концы, — вдруг резко заключил Иван Александрович. — Выбирать из парней себе друга, не вилять юбкой из стороны в сторону. Парни соперничают из-за вас».

6 мая. Половников встретил меня возле общежития, заговорил о том, что в нашем клубе намечается суд над Балдиным и Подкидышевым. Мы отошли и сели на скамейку. Он жалел Балдина, считает, что Мишка смешон и ведет себя иногда угодливо, несамостоятельно, поэтому с ним и случилось два несчастья.

«Он пырнул ножом Пахотина!» — сказала я.

«Не пырнул бы, если бы его не настроили ребята. Они над ним потешались».

Половникову интересно со мной беседовать. Он спросил: «Может, мы будем друзьями?»

«У меня есть Кирилл, ты знаешь. Зачем подкатываешься?»

Половников обиделся и сразу ушел.

Вечером мне принесли записку от Царьградской, она обижается, что я с нею не дружу, не даю согласия на поездку в Ялуторовск. Упреки Ани напрасны. Уважаю ее, хотя и меньше, чем Гулю Булатову.

7 мая. На уроке физики Аня передала мне письмо от Кирилла. Я сперва обрадовалась, а потом удивилась: письмо — Ане!

«Здравствуй, Аня!.. Я сам нанес себе еще одну рану — выжег кислотой с кожи татуированный якорь. Когда-то был молодой и глупый, выколол морской якорь. Любе Найденовой я писем больше писать не буду. А Ксене ты скажи, чтобы она опять подружилась со своим Валериком. Не хочу, чтобы его судили из-за меня. Но меня не послушают. Я не виноват, что его будут судить».

Я сидела от письма очумелая. Не понимаю Кирилла!

Того, что говорит учитель, не слушала. Стала писать письмо Филину. Написала, что Аня взяла у меня фотку Пахотина, где он вместе с Филиным. На перемене показала свое сочинение Ане, она обрадовалась. «Спасибо, Ксюша!»

Во мне полный хаос, будто нитки перепутал котенок, я не могу в себе разобраться. Мне скучно. Нет сил повернуть жизнь вспять и снова дружить с Подкидышевым. Что мне делать? А может быть, ты, Кирилл, со мной играешь? Придумываешь подлости? Зачем тебе меня мирить перед судом с Валериком?

Ах, Киря, Киря! Пишешь Ане, я плохая, хочешь дружить с ней. Она не будет с тобой дружить, после выпуска мы разъедемся, забудем друг друга.

Вечером я добавила в письмо злости, гнева, крика, страсти. Я не дурочка! С собой шутить долго не позволю!

Читала М. Ю. Лермонтова: «Словам моим верить не станут, Но клянуся в нелживости их: Кто сам был так часто обманут, Обмануть не захочет других».

9 мая. Гуля Булатова пригласила меня съездить к ней домой. Мы побывали в родном поселке. Зашли в детдом. Нас хорошо накормила Гулина мама. И мы, переночевав одну ночь, вернулись в училище. Тут меня ждал сюрприз. Письмо от Подкидышева. Пишет, что любит меня… Ждет суда…

После обеда ко мне подошла воспитательница Раиса Петровна.

«Староста хочет, чтобы ты помогла ему делом и советом».

«Когда мне, Раиса Петровна? — отнекиваюсь я. — Я занимаюсь в кружке художественной самодеятельности и пишу заметки в стенгазету».

«Какое у тебя настроение? На все сто?»

Мы шли с Раисой Петровной рядом, как бы гуляли по коридору. Девочки наблюдали за нами. Я ответила на ее вопрос: «На все двести».

В голосе у меня была печаль. «Пойдем-ка, девочка, ко мне в гости». Она взяла меня под локоток, и мы вышли во двор, разговаривая о солнечной погоде, о глянцевых листочках травы, о скворцах и ласточках. Квартира Раисы Петровны на третьем этаже четырехэтажного дома, однокомнатная: с кроватью, со столом, пианино, с книжным шкафом. Раиса Петровна беременна, но живет без мужа. Он в длительной командировке. Когда угощала меня солеными помидорами, то какая-то бабушка привела ее сынишку Игорька. У нее, оказывается, есть сын! Я держала его на руках, ворковала с ним и думала, зачем Раисе Петровне столько книг! Их, наверное, тысяча! Она расспросила меня о Подкидышеве и Филине, предупредила, что скоро будет суд на Подкидышевым и Балдиным. Я гладила кошку и сочиняла стихи:

Кошка прыгает по клавишам,

Брызжут звуки из-под лап,

Ухожу, шалунье кланяюсь:

«Ты, артисточка, мила!»

Возвратилась в общежитие уже затемно. Аня играла с ребятами в волейбол, увидела меня, подбежала. «Мне прислал письмо Лешка!» — объявила она. Мы поднялись в комнату. «Лешка просит продолжать дружбу, не обижаться». Аня заплакала от радости. Я взяла у нее из рук письмо и показала на почерк: «Этот конверт надписан Кириллом!» Она округлила глаза, не поверила. Я достала другой конверт, который был от Филина, мы сравнили почерки. «Почему конверт подписал Кирилл, а не Лешка Пахотин?»

Разочарование наше было беспредельно. Я раньше переживала, что отправила Кириллу грубое письмо, а он, оказывается, обманщик.

10 мая. Думала о Кирилле, о его подлостях. После письма, которое он подписал за Лешку Пахотина, меня охватило чувство обреченности. Сперва было на улице солнечно, а как узнала об обмане, за окном стало пасмурно. Солнышко мое, Кирилл, ты гаснешь! Нежность к тебе мне ненавистна, любовь — враг, я должна убить этого врага. К черту любовь! Пусть любят нас.

Днем мы работали в цехе. Люба Найденова пришла из общежития и принесла письмо от Кирилла.

«Пляши, Ксеня!»

Я взяла конверт, распечатала и стала читать. Письмо простое и ясное:

«Ты уж не обижайся на меня, Ксюша, я тебя обманывал, я три года дружу с одной девочкой с улицы, на которой стоит наш дом. Она другая, не такая, как ты. Очень жалею, что будет суд и Валерию вынесут какое-то наказание. Я этого не хочу. Было бы хорошо, если бы ты с ним дружила. Точнее, мне дела нет, с кем будешь ты дружить. Мою девочку зовут Ларисой. Она каждый вечер встречается со мной. Мы бываем на танцах в клубе. Кирилл».

Спокойно дочитала эти строчки, но девочки, которые стояли близко или работали — штукатурили стены, испуганно стали спрашивать:

«Что с тобой, Ксеня? Ты бледна как снег».

Они тенями двигались возле меня, я их не видела. В мозгу была только фраза: «Я тебя обманывал».

«Девочки, я пойду в спальню», — произнесла я и побрела на улицу. Шла в сторону общежития, шла, будто несла на плечах все дома, так было тяжело. Киря, Киря, подумал ли ты хоть о моих экзаменах? Свалилась в кровать, лежала, голова была пудовая, ничего не соображала. Чувствовала лишь одиночество. Боялась выйти в коридор, на улицу, увидят девочки мое смятение, засмеют. Я стала обузой для Кирилла. Зачем я доверилась Кириллу? Догадывалась ведь: любовь не сбережет, разобьет…

Вошла в комнату Аня. Присела на мою кровать, стала утешать.

«А каково было мне, когда моя мама отравилась?»

Ее фраза меня удивила.

«А что, если я напишу Кириллу одно слово: «подлец»?» — сказала я.

«Правильно. — Царьградская достала ручку и бумагу. — Ты и на суде можешь сказать: Филин — подлец…»

«Нет, только не на суде. Этого я не хочу». Аня сочинила письмо Филину от моего имени: «Ты, Кирюшенька, подлец, и больше ничего. Меня никто не обманывал, как и я никого не обманываю. Ты это знаешь. Занимаюсь общественными делами. Дружи, с кем знаешь, женись, на ком хочешь. Больше тебе не верю ни в чем. Ты сам уверял меня, что не дружишь ни с кем. Обманывал. Понимаю. Но зачем — не догадываюсь. Остаюсь честной перед тобой, перед собой, перед всеми. Прощай. Больше не пиши. Дел много. Ксеня».

Поставила подпись, запечатала письмо в конверт и попросила Царьградскую унести на почту.

«А может, он чем-то задумал досадить тебе? — засомневалась Аня. — Однажды мне говорил: «Ксеня очень доверчива, ей скажи правду, полуправду или совсем неправду, она верит». Может, он пошутил?»

«Неси письмо на почту немедленно!» — закричала я на нее.

Она ушла, я стала думать, что Кирилл мне еще ответит. Хотелось верить, что Аня права: он пошутил. Я рада буду, если он пошутил. Я люблю его, с ним я узнала, что такое настоящая любовь. Неужели он вызывает во мне чувство ревности? Это жестоко. У меня нет сил встать с кровати, гляжу в потолок. Записываю все в дневник, чтобы снять с души груз. Неужели Кирилл радуется, что освободился от меня?

Ты победил меня? Пожалуй…

Не забывай: на первый раз!

Охвачена болезни жаром,

Окончила седьмой лишь класс.

Ученье свет, а неученье —

Непробиваемая тьма.

Дикарка я со дня рожденья,

Мечтаю накопить ума.

Я позову тебя в сторонку,

Сама ребят повеселю…

12 мая. Ездила в школу-интернат. Меня встречали восторженно, «Ох, ох, из-за тебя мальчишки стрелялись на дуэли!» Знают Валерика и ему сочувствуют.

ТЕТРАДЬ № 12. ПТУ

13 мая 1964 г. Из Ялуторовска вернулся мастер Григорий Васильевич. Мы с Аней расспрашивали его о группе ребят. Кирилл и Леша работают отлично. Меня его рассказ успокоил. Опять на что-то надеюсь и жду письма от Кирилла. Нет, ты, Кирюшенька, не подлец. Если бы я тебе писала честные, искренние письма, то ты бы не бросил меня. Ох, подлая я.

Раиса Петровна упрекнула меня, что я не пишу заметку для стенгазеты, забросила комсомольские дела. У меня нет сил.

14 мая. В обеденный перерыв увидела в фойе Аню, она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и читала письмо. Она спокойно дочитала письмо, усмехнулась.

«Хочешь знать всю правду о Кирилле?»

Я пожала плечами.

«На!» — Она подала мне письмо; я, сделав равнодушное лицо, вернула его обратно.

15 мая. На уроке Аня запечатала конверт, надписала его Филину. Я наблюдала за нею. Она заметила мой пристальный взгляд и послала записку: «Я поблагодарила Филина за письмо, где он рассказывал о своей дружбе с Лешей. Пахотин вернулся вчера, ко мне не подходит». Я ей ответила утешением: «Стесняется тебя, значит, тобой интересуется».

Вечером в беседке случайно наткнулась на Половникова.

«Сидишь в темноте, скучно?»

«Да, Ксюша, скучно, — признался он. — Ждать надоело…»

«Это ты о суде? Может, ребят простят…»

«Нет, — сказал он грустно. — Теперь я понимаю, что надо было отговаривать ребят от драки… Ну, давай какую-нибудь песню!»

Сперва играла на гитаре я, потом Половников. Затем я отдала гитару девочкам, и мы с Сашей пошли на лужайку. Вернулись. Возле беседки стояли парни с гитарой, с ними была Гуля Булатова. Она долгим взглядом рассматривала нас с Сашей. Удивлена. Когда я вернулась в комнату, она уже спала.

Я, чернявая девчонка,

Да гитары черенок…

Только пальцы струны тронут —

Все бегут, как на урок.

Нам в беседке горя мало,

Не беда, что я мала.

Ты, беседка, приласкала,

В руки музыку дала

И мечтой объединила;

И как будто создала

Мне неведомая сила

Для полета два крыла…

16 мая. Работали в цехе. Аня передала мне через Найденову записочку: «Спасибо, Ксеня! Мы подружились с Пахотиным. Поговорить бы».

В обеденный перерыв мы с нею долго откровенничали. Впервые в жизни я поняла, как ценна честность в отношениях. Аня верит мне, и я тоже ей верю. Ее родители работали в поселке продавцами. Жили в большом деревянном доме. Отец ездил на мотоцикле, катал ее. Однажды отца забрали милиционеры. Он не ночевал две ночи. Потом пришли за мамой. Она сказала, что хочет переодеться, ушла в горницу и там приняла какой-то яд. Ее скоро увезли в больницу, но она умерла. Дом и все имущество конфисковали. Аню отвезли в детдом, Ане рассказывали соседи, что отец с матерью завышали цены на товары — на посуду, радиоприемники, на все, чем торговали. В поселок построили асфальтовую дорогу, и люди стали часто ездить в Тюмень и узнали цены на товары. Аня жила в детдоме, но ей там не нравилось. Когда училась в пятом классе, то подружилась с парнем Костей Власовым, десятиклассником. Он давал ей деньги. Костя после школы работал на заводе и поступил в институт.

«Он бросил меня, — грустно сказала Аня. — Женился на другой девушке. Я очень переживала, выпивала несколько раз. Мне жить не хотелось».

Я была поражена ее исповедью. Потом мы вечером гуляли с нею вокруг общежития. Аня высокая, с длинными русыми волосами, фигура у нее стройная. Я рядом с нею гномик. Парни подходили к нам. Царьградская спросила:

«Как у тебя с Кирюхой?»

Это оскорбило меня. «Почему с «Кирюхой», а не Кириллом?»

Ответила ей я честно.

«Он обманщик. Я в нем разочаровалась».

17 мая. Воскресенье. Несколько дней назад я послала письмо актеру областного драмтеатра Дьяконову-Дьяченко. Настроение у меня было скверное. Мечтаю о театре и ничего о нем не знаю. Переживала ссору с Филиным, арест Валерика… Хотелось посоветоваться со взрослым человеком. Актер прислал длинный ответ.

«Очень ярко обрисовала ты, Ксюшенька, свои переживания. Мне трудно судить, кто из дуэлянтов виноват — Подкидышев или Филин. Суд решит точнее, а время покажет истину. Сама жизнь отменила и запретила поединки как метод разрешения споров. В молодости мне приходилось драться из-за девушки, но только кулаками. Без ножей и ружей. Ребята плохо усвоили уроки в школе, неверно прочитали Пушкина и Лермонтова. Твои переживания и сомнения понятны. Держись. И поддерживай в беде других. Посылаю тебе стихотворение Доризо, он его посвятил своей дочери, следовательно, стихотворение искреннее и дает добрый совет девушкам.

Парни вас любят веселых, нестрогих,

В жены — лишь строгих хотят…

Мечтаешь стать актрисой. Хорошо. Играй на сцене, выступай на стройплощадке, всюду, где можешь. Актером нельзя стать, им нужно родиться. Артист воплощает на сцене чужую жизнь, как говорят у нас, он умирает много раз в чужих жизнях, воскресая, чтобы вновь играть. Он каждый раз сгорает, чтобы, как птица феникс, возродиться из пепла. В короткий час игры сконцентрирована целая судьба героя. Сцена — концерт жизни. Сцена — урок жизни. Слава артистки мгновенна. Знаменитых мало. Окончишь десять классов, напиши мне. Если есть время, то можешь зайти в театр, побеседуем».

Сегодня я дежурила в столовой. Сперва заглянула Аня и сказала, что она передала записочку Саше Половникову: «Кто из девочек тебе нравится?» Он прочитал записку, нашел Царьградскую, признался: «Нравится Ксеня Комиссарова».

Потом в столовую заглянул сам Саша.

«Ксюша, дежуришь?»

На столе в фойе вечером увидела конверт от Филина! Схватила, сердце мое забилось. «Ксюшенька, ты пишешь, что я обманщик, подлец. Последнее письмо послал тебе в пьяном виде. Около меня за столом толпились ребята, напевали в уши всякую ерунду. Не хочу оправдываться, но я писал разным девушкам письма, проверяя их отношение ко мне. И тебя хотел проверить. Ты оказалась единственной в моей жизни, вынесла все страдания, умеешь держать слово. Наверное, не достоин я тебя. Если согласна, то буду дружить с тобой по-прежнему, Кирилл»…

Милый, бедный, красивый мальчик мой… Сколько горя ты причинил мне. Все прощу тебе, радость моя! Ты жертвовал собою ради меня. Печорин мой…

Ответила ему вечером дружеским письмом. Тон письма был сдержанным.

18 мая. На штукатурные работы не ходили, очищали территорию училища. Работали возле окон, в которых были видны мальчики. Я видела Лешку Пахотина.

Потом бросали ядро. Гуля бросила, а я стояла и смотрела, как ядро летит в меня. Подставила ладони и поймала ядро. Все засмеялись. Физрук возмутился до бешенства.

«Ты куда лезешь?! Хорошо, хоть руки на груди были, а то бы тебя убило! Ключицу бы сломало…»

Удивленно смотрела на него.

«Ох, ты и заорала от страху», — сказала Найденова.

Надо же! Оказывается, ловила ядро и орала.

С каждым днем чувствую приближение суда над ребятами. Ну чем я могу помочь? Чем? Говорят, на суде будут общественный обвинитель и общественный защитник. Как же защитить Подкидышева? Не хочу быть к добру и злу постыдно равнодушной! Но какая польза от моих переживаний… Не могу быть перед опасностью позорно малодушной! И что же мне предпринять?

Собрать бы хоть группу на собрание… Но сейчас экзамены, никто не станет ничего обсуждать.

19 мая. Вторник. Теперь я знаю, что значит управлять собою! Какие бы страсти ни клокотали в груди, ты не должен их никому показывать. Внешне я выгляжу спокойной: пишу стихи для стенгазеты, играю на гитаре и пою песни, по просьбе воспитательницы проверяла чистоту в комнатах. Но все это не главное. А главное — во мне. Каждый день приближает заседание суда над Мишей Балдиным и Валериком…

На танцах видела Аню, танцующую с Лешей.

Илья Борисович задержал меня в классе после урока, мы сели друг против друга на парты.

«Ты на меня не обижаешься за прошлое?» — спросил усмехнувшись.

«Нет, Илья Борисович». Я его стеснялась.

«В школе-интернате была ты совсем девочка, а теперь повзрослела. Сейчас с тобой можно говорить по-взрослому. Меня беспокоит твой дневник. Слышал, будто бы записываешь в него подробности своей жизни. Не хотелось бы, чтобы он пошел гулять по рукам. Могут быть непредвиденные неприятности».

«Дневник в надежном месте», — отрезала я.

«Ой ли! Можно его спрятать получше. Я мог бы предложить свои услуги. Лучше бы его запечатать в пакет, с ним ничего не случится».

В его кудрях много седин.

Пообещала ему, что никто не увидит дневник.

Выходила из школы, у подъезда меня ждал Саша Половников.

Аня была с Лешей Пахотиным. Саша неловко подтолкнул меня.

«Ну, Саша, у тебя и культура!»

«Прости, Ксеня». Он услужливо поддержал меня, пытался взять под руку, я вырвалась и убежала.

ТЕТРАДЬ № 13. ПРАКТИКА

20 мая 1964 г. Сдавали экзамены. С 9 утра до 12 часов дня я торчала в читальном зале, готовилась. Потом девочки меня вытащили в коридор и стали наседать… Я рассказывала им о всех писателях и поэтах, потому что знаю литературу лучше других. Пошла сама сдавать экзамен и получила 5. Вышла. Меня окружили. Поздравляли. Я счастлива. Встречала выходящих из класса ребят и девочек и спрашивала, какие кому там, в классе, попались вопросы. Быстро писала короткие шпаргалки, иногда заглядывала в учебник, а многое писала по памяти, отправляла шпаргалки с теми, кто входил в класс.

Подошел Половников.

«Ну, как дела, комсорг?»

«А тебе не все равно?»

«Я слышал, что ты пишешь стихи, а в стенгазету их не показываешь», — сказал он.

«Ты мне мешаешь помогать ребятам», — сказала.

«Может, я тоже помогу?»

«Помоги».

Он засмеялся: «Нет. И тебе не советую, комсорг!»

Смутил меня. Я была растеряна. Понимаю, что писать шпаргалки запрещается. Но и пойти одна против всего класса не могу.

У Саши вид роскошный, он невысок, но хорошо одет — брюки выглажены, со стрелкой. Саша сказал: «Ясно море, всю группу отправляют в Тобольск!»

У него забавное выражение: «Ясно море!» То ли он ругается, то ли радуется, но всегда энергично произносит эту фразу. Ясно море!

«Ты уезжаешь, Саша?»

«Да. Нас туда распределили на работу». Он медлил с уходом. Но тут вышла из класса Найденова. Ей поставили тройку. Она смущалась или плакала. Убежала. Половников заторопился.

«Осторожнее помогай», — предупредил на прощанье. Еще задержался, пригласил меня на занятие литкружка.

«Куда?»

«Потом объясню».

21 мая. Результаты сдачи экзаменов: пять — пятерок, одиннадцать — четверок, девять — троек. Это хорошо.

В пять часов вечера мы поехали с Половниковым на автобусе в центр города. За центральной площадью, за зданием обкома партии, в двухэтажном кирпичном доме, в большом зале Сашу встретили как старого приятеля. Дяденьки, а их было человек десять, сидели на диване и на столах, на стульях, курили и обсуждали стихи. Руководил ими кудрявый, полный, очень остроумный поэт, Анатолий Кукарский. В сторонке смирно сидел другой поэт, иногда улыбался, бросал реплики. Это Федор Андреев. Я мышкой пристроилась в уголке. Когда дошла очередь до Саши, то он заволновался, пальцы рук его дрожали: достал тетрадку и стал читать стихи громко. Была потрясена его голосом, а также спором, разговорами. Откровенностью чувств, обнаженностью их.

Вечер ходит парами

Под звездой падучею,

Струнами гитарными

Улочка озвучена,

В гуще палисадника

Тонко месяц светится.

С юною красавицей

Мне уже не встретиться.

Прокляну бессонницу

С ноченькой-старухою,

Все мои поклонницы

Детвору баюкают.

Стихи читал взрослый мужчина, глядя на меня. Я смущалась, не знала, куда мне себя спрятать.

Саша провожал меня по улице до общежития. Мы с ним шли пешком — это километра два. Он хотел взять меня под руку. Я вырвалась. Он сказал что-то мне вслед развязное. Больше с ним, наверное, не пойду.

Вечером я сама сочинила стихотворение:

Что не радуются очи

Белопенным чашам?

На губах у лепесточков

Поцелуи наши.

Белоснежных лилий струи

Бьют в глаза фонтаном,

Только мне под ваши струны

Петь и плакать рано.

24 мая. Ребята из группы № 40 разъехались по домам. Саша робко постучал в дверь, вызвал меня в коридор. «Уезжаю в деревню, — сказал, держа в руке сумку. — Отдохну и поеду работать в Тобольск».

«А что будешь делать в деревне?»

«Отдыхать! Там у меня друзья. — Глаза у него ясные, голубые, лицо полное, розовое. — А может, помогу колхозу на сенокосе. Я ведь, когда в школе учился, работал на сенокосилке, на комбайне. Мы раньше жили всей семьей в деревне, а потом я жил с сестрами. Стихи буду писать. Люблю природу».

«Считаешь себя поэтом?»

Он страстно уверял меня, что мне, если думаю стать актрисой, нужно непременно встречаться с актрисами драмтеатра. Постояли у дверей спальни, он, приземистый, в кирзовых сапогах с загнутыми голенищами, затопал большими шагами по коридору, размахивая руками. Оглянулся на лестнице.

«Буду писать! Ответишь?»

«Если напишешь стихами!»

Обстоятельный, энергичный, по-крестьянски простой. Расстались с ним навсегда.

27 мая. В нашем звене шесть девушек. Каменщики завершили кладку второго яруса. Мы в первом ярусе заканчиваем обработку низа стен и боковых откосов окон. Этаж разбит на две захватки по четыре квартиры, в каждой работает звено. Мастер снует, подсказывает, покрикивает. А у меня голова занята Кириллом. Предчувствовала его приезд. Выглядывала в окно. И тут влетает Булатова, что-то бормочет мне в ухо. Сердце мое замерло и вдруг застучало часто-часто.

«Он!» — завопила Гуля и указала рукой на дверь.

Торопливо подправила прическу, вышла на крыльцо. Впереди маячат две фигуры. Узнаю — Лешка и Кирилл. Дожидаюсь, пока сами приблизятся ко мне.

«Приветик». Кирилл надвигается с серьезным лицом, руки не протягивает. Пахотин за его спиной переступает с ноги на ногу, неторопливо ретируется, прячется за угол дома.

«Приветик». Не тороплюсь.

«Ну вот и все». Кирилл стыдливо оглядывается, не увидев дружка, галантно уступает мне дорожку, и я иду вперед на мягкую пушистую травянистую поляну, расписанную узорами желтых одуванчиков.

«Куда?» — меланхолично оглядываюсь.

«На старое место», — уверенно показывает рукой. И мы отклоняемся в сторону, туда, где лежит поваленное дерево, испещренное именами, знаками сложения и равенства, вырезанными перочинными ножами.

«Царьградская с кем-то дружит?» Кирилл седлает дерево.

«Да». — «С кем?» — «С тобой, разумеется». — «Опять ехидничаешь?» — «Опять злишься». И оба одновременно хохочем. «А ты с кем-нибудь дружишь?» — «Без этого не обошлось». — «Как понимать?» — «Как умеешь».

Невесело отламывает ветку полыни, мнет в руках, распространяя ее резкий запах, потом наклоняется и рисует на песке сердце и стрелу.

«Девчат много…»

«Никто тебя ко мне не привораживает. — Встаю и хочу уйти. — Сам будешь плакать!»

Он уязвил меня. Но тотчас хватает за руку и удерживает, усаживает на дерево.

«Какая стала строптивая, — в голосе неуверенность. — Может, посвятишь в свои…»

«Вместе с Половниковым ходила в редакцию газеты».

«Ага… ну и…»

«Твой секундант уехал в деревню, а потом будет работать в Тобольске».

Меня ждала работа в доме. Мы вернулись. Кирилл проводил меня до крыльца.

28 мая. Написала стихотворение Кириллу:

Обречена я на любовь,

Не верила: улыбка — благо…

О, подари глоточек влаги

В пустыне раскаленных слов.

Ждала Кирилла в комнате, надеялась, что придет и я прочитаю ему стихотворение. Вышла во двор, а он сидит на скамейке рядом с Аней Царьградской, и оба задорно смеются. Мое появление заставило его вскочить.

«Мне некогда, спешу!» Посадила его, быстро прошагала мимо. Побродила вокруг домов, украдкой вернулась в общежитие. Тоскливо на душе, выть хочется.

Желанья, поступки, привычки,

Характер как дерево в листьях,

Кирюша, ты гордая личность,

Люблю твои кудри разливом.

Люблю твои острые мысли,

Удары острот справедливых,

Я буду верна тебе, милый,

Да стану ль с тобою счастливой?

29 мая. За корпусом училища три березки, там жердиночка. Булатова зашла в комнату, когда я перед зеркалом занималась своей прической, и сказала, что Кирилл ждет меня «в условленном месте». Я догадалась — у жердиночки. Быстро спускаюсь вниз, огибаю угол корпуса и приближаюсь к «трем березкам». Кирилла нет. Побродила взад-вперед, села на жердинку. Осмотрела окрестности. Туман подымается над пустырем. Где-то кричит коростель. Вот сейчас, думаю, Кирилл выскочит из куста, бросится ко мне. Нет. Не выскакивает. Вернулась в комнату. «Пусть зовет второй раз!»

Минуту спустя вбегает Надя Ишимбаева: «Ах, вот ты где! Тебя Кирилл ищет!» Вместе с нею пошли вниз. Иду по тропинке неторопливо, отпинываю ногой камушки. Кирилл на жердинке. Села рядом.

«Хочешь знать, о чем мы вчера с Аней балакали?» — начинает он.

И рассказывает, как Царьградская жаловалась ему на свою судьбу. Отец ее вышел из заключения, женился, живет в Ялуторовске. Мне это уже известно от Царьградской. Знаю даже о тайной дружбе ее со взрослым парнем, который бросил ее и женился на другой. Но не перебиваю Кирилла. Он продолжает: «Аня говорит: ты изменила мне, дружила с Сашей Половниковым. Но я ей ответил: «Пока мне Ксеня сама не признается, я никому не поверю». Она спросила: «Ты Ксене скажешь, о чем я тебе поведала?» Я ей ответил: «Конечно».

«Я люблю честность, — сказала я. — Аня теперь моя подруга, и я о ней не могу плохо думать… С Половниковым мы ходили в редакцию газеты «Тюменский комсомолец», слушали поэтов. Он уже уехал… А ты зачем предлагал дружбу в письмах Ане, Гуле, Любе?»

«Я же шутил».

Он наклонил мою голову к своей. В эти минуты я верила каждому его слову. Он достал из кармана ключи от ялуторовского дома. Я выбрала большой ключ:

«Этот от твоей комнаты?»

«Да».

«Ты жил в детдоме?»

«Один год в школе-интернате, — заговорил он как-то уклончиво, смущенно. — У меня есть брат-близнец и отец».

«А где мать?»

«В колонии».

«За что?»

«Не скажу».

Заулыбался смущенно, добавил: «Сам не знаю».

С завистью думала, что его любили мама и папа, а я ни разу не произнесла имени своих родителей. В семье, наверное, очень скучно. Привыкла я к коллективу, к самостоятельности. Он заговорил о бабушке, которая взяла его в свой дом, там он жил с двоюродными братьями и сестрами, с дядей Григорием, тетей Дуней.

1 июня. Я сдала все экзамены. Итак, у меня все пятерки. У Царьградской тоже все пятерки. У Найденовой — одна четверка, остальные тройки. У Булатовой три пятерки, остальные четверки.

6 июня. Валерика и Балдина определили на год в детскую трудовую колонию.

«Ты бы мог застрелить Филина? Ведь случайно ты попал ему в ногу?» — спросил судья Подкидышева.

«Я бы не стал в него стрелять, если бы он признал себя побежденным», — ответил Валерка.

«Что значит побежденным?»

Подкидышев промолчал. Во время заседания я очень волновалась. Все дни до суда я думала, должна ли пойти свидетелем. Раиса Петровна меня отговорила: «Ты, девочка, не вмешивайся. У каждого из ребят своя голова на плечах. Тебе и так урок, достаточно!»

Валерик объяснил судьям: «Печорин выстрелил из ружья до команды секундантов, он промахнулся. Но я не хотел его убивать, а крикнул: «Встань на колени, откажись от своей подлости!» Он бросился в кусты, тогда я выстрелил».

«Зачем?» — спросил судья.

«Сгоряча, в этот момент я не думал», — признался Подкидышев.

Половников подтвердил, что все было так.

«Ты, Александр, комсомолец-активист, — говорил судья строго. — Почему же ты не отговаривал дуэлянтов Филина и Подкидышева от их противозаконных действий? Почему ты способствовал дуэли?»

«Меня просили быть на дуэли Балдин и Филин», — сказал Половников.

«Ты друг Филина?» — задала вопрос женщина-судья.

«Мы из одной группы, — сказал Половников. — Но он во время дуэли вел себя неправильно. Он убежал с места, кинулся в кусты. Филин струсил…»

«Ты понимаешь, что вы использовали оружие незаконно?» — рассердился судья.

«Понимаю, — склонил голову Половников. — Раненого Филина мы с Подкидышевым вели по полю, дальше Валерка не пошел. А я довел Кирилла до общежития».

Судьи удалились. А потом вернулись. Весь зал встал. Когда читали приговор, у меня дрожали коленки. Я ни с кем не хотела разговаривать и убежала в спальню. Легла в кровать и закрылась подушкой. Плакала, плакала, плакала… Приходили девочки, расталкивали меня, но я отбрыкивалась и рыдала.

Вечером получила письмо от Подкидышева, очень короткое — записочку: «Ксения, не жалей меня. Все равно люблю тебя. Валерик».

Расстаться с Валериком — значит расстаться с детством. Прости меня, друг, за эгоизм, не могу разобраться и своих чувствах. А Кирилл уехал в Ялуторовск, к отцу, не попрощавшись. Саша Половников тоже уехал. Опять одна.

10 июля. Найденова уехала к отцу, Булатова в поселок к матери. Я осталась пока в городе. Раздумываю о Кирилле и о Подкидышеве. Эх, Кирилл, Кирилл! Ты моя радость и надежда. Ты мое горе… Закрою глаза — и вижу твой русый чуб, спадающий на лоб. Губы яркие, как у девушки.

15 июля. Среда. Аня уговаривает меня съездить в Ялуторовск к Кириллу. Ее интересует Лешка Пахотин. Они оба живут в Ялуторовске, у родителей. Я пошла советоваться с «товарищем Чижиковой».

«Брось ты Кирилла!» — строго, по-матерински сказала она.

«Не надо так, Раиса Петровна, — возразила я. — Вы его не знаете, а я знаю».

«Он трус и подло вел себя на суде. Извини меня, Ксюша. Ты пришла ко мне за советом, и я говорю откровенно, что думаю о Филине».

«А о Пахотине вы что думаете?»

«Лешка мальчик самостоятельнее Филина. Он верховодил ребятами младше себя, снимали с мужчин шапки, это преступление. И все-таки я в него верю. Ему попало от отца. Отец у него очень порядочный рабочий. Кстати, а где вы будете ночевать в Ялуторовске?»

«У Ани там отец живет».

«Поезжайте, вы уже взрослые. Ведите себя разумно. Надеюсь, все понимаете?» — глядела на меня испытующе и печально.

17 июля. Перечитала письма Валерика. Он еще в Тюменской области. Он где-то за высоким забором с колючей проволокой. Любит меня, красивее меня никого не знает. Хотел быть убийцей ради меня, но это жестоко и глупо! Готов защищать меня и свою честь. Во всем виновата я, я, одна только я. Хочется ответить ему, но не знаю адреса. Подбодрить бы его, беззаботное что-то придумать, назвать милым. И уже нельзя. Я не враг тебе, Валерочка!

20 июля. В Ялуторовск прибыли днем. Сразу же пошли к Аниному отцу. Он работал в саду — что-то копал. На крыльце стояла женщина, толстая, в цветастом переднике. Пригласили нас в дом. Накормили. У нее есть девочка. Отец Ани женился второй раз. Но девочка — ей пять лет — ему неродная. После обеда мы пошли с Аней по городу искать дом Кирилла. Сперва попали в Музей памяти декабристов. Это деревянный дом с палисадником, тут еще рядом дом декабриста. Мы посмотрели комнаты, портреты Пушкина, Пущина, Муравьева-Апостола, князя Оболенского и еще кого-то и опять стали искать дом Филина. Когда нам это удалось, то из деревянного дома вышла какая-то бабушка. «Кирилла дома нет, у приятелей где-то». Было солнечно, жарко. Мы хотели уже возвращаться, но бабушка побеседовала с нами. Она объяснила: мать у Кирилла в колонии. «За что?» — спросила я. «Покрыла своего оболтуса, — заговорила бабушка сердито, махнула рукой. — Кирилка-то обокрал магазин, тут недалеко есть, а она захотела спасти сына да и взяла вину на себя».

«Когда это было?»

«Три года назад, ее уже скоро выпустят».

Не верю ни одному слову этой старухи!

Мы оставили бабушке адрес и вернулись в дом к отцу Ани Царьградской. Вечером Кирилл и Леша пришли к нам, свистом вызвали нас на улицу. Филин был выпивши. Мы с ним гуляли до трех часов ночи. Он поцеловал меня. Читала в книгах, что сердце при поцелуе сильно бьется. У меня оно было совершенно спокойно, будто бы остановилось. Была равнодушна к его поцелуям. Сама на них не отвечала.

Спали мы с Аней в сенях на одной кровати. Утром Леша и Кирилл со своим братом-близнецом, очень похожим на него, позвали нас с Аней в лес. Кирилл был одет в грязную рубашку навыпуск, брюки ему коротки, на голых ногах пятна грязи, ботинки у него очень грязные. Мне было стыдно идти рядом с ним. Отстала немножко, взглянула на него и почувствовала внезапное отвращение к нему. Откуда это? Сама не понимаю. У меня к нему презрение. Шагала сзади, глядела в сторону, не могла беседовать о ним. Да и говорить с ним не о чем.

Из лесу я торопила Аню в город. В Тюмень мы уехали, не попрощавшись с ребятами.

25 июля. Я оборотень. Разлюбила Кирилла. Он был в ореоле красоты и славы моего защитника. Был моим царевичем и принцем. Его русые волосы больше не искрятся. Он гадок…

После поездки в Ялуторовск на меня напало оцепенение. Все свободное время читаю книги, лежа в кровати. Пора мне одуматься, начать новую жизнь. Как много сил и переживаний было с этим…

Я сердце выну из груди,

Поставьте мне на нем автограф.

Актриса жертвует собой

Не ради денег, но во имя славы.

27 июля. Мы с Аней сегодня уезжаем в поселок, в детдом. Будем купаться в нашей милой речке и загорать. Как чудесно вокруг!

15 августа. Нашу группу штукатуров и маляров привезли на самолете в Сургут. За семьсот километров от Тюмени. Летели над озерами, реками и тайгой. Дух захватывало. С нами мастер Федоров. Мы командированы на производственную практику в строительное управление. Поселили нас в общежитии. Разместили по четыре девочки в комнату. Мы вместе — Люба, Гуля, Аня и я. Ходили по городу: деревянные домики, строят кирпичные многоэтажки. Думаю о Валерке Подкидышеве, о Мишке Балдине.

17 августа. Маляры работают в жилых домах, мы штукатурим комнаты детского садика. Меня избрали комсоргом бригады. У строительного управления хороший клуб. Я беседовала с секретарем комитета комсомола, он предложил провести в кафе «Волшебный огонек», пригласить на него ребят-комсомольцев и ветеранов труда. Я заявила: мы можем дать концерт с нашими девочками, буду читать стихи, разыграем сценку и спляшем, споем. Нужна гитара.

20 августа. Секретарь комитета комсомола пришел к нам в общежитие. «Волшебный огонек» проведем в красном уголке общежития. Наш мастер согласился. Мы с Гулей и с Аней репетируем. Найденова равнодушна к нашим занятиям. Ваня (секретарь комитета ВЛКСМ) вызвался быть вместе со мной ведущим на «Волшебном огоньке». Пишу стихи для вечера. Аня Царьградская умеет играть на гитаре, я тоже.

23 августа. Общежития полны ожидания. В них живут краснодарские ребята и девушки, которые приехали в Сургут по комсомольским путевкам после окончания ПТУ.

24 августа. Работали весь день весело. После обеда Ваня пригласил меня на заседание комитета. Я чувствовала себя больной, не пошла. Доработала смену, отправилась по улицам города. Вдруг-то встречу Подкидышева. Чувствую вину перед Валериком…

25 августа. Работали в детсадике. Является мастер, потирает руки: «Нужно десять девушек-добровольцев в командировку!» — «Что случилось?» — спрашиваю. «Стройуправление просит помощи — оштукатурить дома на лесном участке». — «Но мы же практиканты!» — возражаю ему. «Ты, Комиссарова, комсорг, не мути воду!»

Да я и не мучу. Но должна же я защищать интересы молодежи?

Сгорел наш «огонек». Не останется ни стихов, ни песен, ни музыки. А мне так хотелось показать, что я не маленькая, моего роста достаточно, чтобы быть артисткой. Девочки запротестовали, но я уже встала на сторону мастера.

«Поедемте, куда пошлют! Это даже интересно…»

27 августа. Переполнена виной перед Подкидышевым. Говорили о нем девочки. Оба они, Балдин и Валерик, будут работать в колонии и учиться в школе. Боюсь, что мне придется вновь встретиться с Валериком.

30 августа. Нас повезли по колдобистой дороге в тайгу.

Для девчонок идеалы

Только платья на сезон:

Потаскали, замарали,

Ищут новенький фасон.

Для мальчишек идеалы —

Самолеты, корабли,

Расставанья на вокзале,

Поцелуи без любви.

Везли нас в крытом брезентом грузовике. Подбрасывало на ухабах так, что мы падали друг на дружку. Всю дорогу я пела под гитару частушки. Играла сама, затем гитару взяла в руки Аня.

Девочки дружно хлопали мне, пели сами, хохотали. Я старшая, комсорг, и бригадир. Мастер Федоров посмеивался, не вмешивался в наше веселье.

Прибыли в крохотный поселочек. Десять домов, видна буровая вышка. Тайга мохнатая и темная вокруг. Ездят тяжелые машины. Разместились мы в одной комнатехе. Скособоченный барак, в нем, в одной из комнат, живут какие-то мужики. В нашей комнате пусто — кроватей даже нет. Выдали постели, мы расстелили их на полу. Федоров спал в соседней комнате, вместе с прорабом, там телефон. Утром, едва рассвело, зарокотал за стеной бас прораба Черномора, слышен на всю округу. Медведи от такой ругани разбегутся по тайге. Думаю о Подкидышеве. Я виновата в его несчастье…

1 сентября. Группа ребятишек утром идет в школу. В красных галстуках, в белых рубашках, в костюмчиках, чинно несут портфели. Возле наших окон остановились. Где мое детство? Далеко, далеко… Любовалась на девочек, на их бантики в волосах, на цветы, которые они держали в руках.

После обеда Люба Найденова заговорила об Алибекове и опять заплакала. Я не сдержала слез. Ночью плохо спала. Думы мои о Валерике. У нас не может быть любви, но я согласна выйти за него замуж. Хочу искупить свою вину. Буду жить в тайге.

2 сентября. После смены бродили с Гулей по тайге. Осень выкрасила кроны осин в красный и желтый цвета, будто седину вплетает в березы. Кедры и пихты пока зеленые. В тайге много грибов. Мы наломали подосиновиков, подберезовиков, принесли в «келью». Приготовить не в чем. Нашли большой чугун, сварили грибницу на костре возле общежития. Ели ложками, которые дали нам парни из других комнат.

3 сентября. Сказочная страна — лес. Иголки и листья сверкают от солнца, будто перья фантастических птиц. Воробьи и другие пернатые поют. Кроны шумят, для меня это музыка. Слушаю замерев. Лучше всякого концерта. Гуля удивлялась, ахала, никогда не слушала таких концертов. Ей хотелось кружиться в танце, прыгать, восхищаться, выражать себя пением, криком. А я стояла и молчала. После дуэли Валерика с Кириллом мы повзрослели…

Нашу группу мастер разбил на три звенышка. В моем звене Люба Найденова и Гуля. Звеньевой второй группы назначена Аня Царьградская, третьей группы — Оля Саврасова. Работаем азартно. Отделываем гараж. Аня со своим звеном отдирает сухую штукатурку в доме. Чем быстрее закончим дела, тем скорее вернемся в Сургут. А там — и в родную Тюмень.

4 сентября. Из-за леса приплыла черная туча, стала поливать дождем. Мы работали в сапогах. Холодно. Смену начали в восемь утра, а вернулись в нашу комнату в десять вечера. Хорошо, что нет Федорова, он бы запретил работать столько часов. Хочется скорее закончить задание. Надели на себя все теплые вещи, которые взяты с собой.

Холодновато. Вечером летели хлопья снега.

5 сентября. Лес в снегу. Ели сверху белые, снизу зеленые. Солнышко окатывает деревья лучами, но холодно. Я не потеряла надежду стать актрисой. Ребята принесли в комнату гитару, играю и пою. Вокруг меня собираются и слушают. Работали очень напряженно, без «перекура». Заканчиваем аккордный наряд, завтра пойдем помогать группе Царьградской.

6 сентября. Трудились весь день. Упарились. В гараж приходили командированные парни, их словам никто не верит. Вернулись в комнату, девушки попросили меня петь и играть на гитаре. Я им пела. Они мне помогали хором. Никуда из комнаты не выходили, никого к себе не пускаем.

Был суд. Были споры и страсти.

15 сентября. После смены ходили в клуб смотреть фильм.

У каждой из девочек свое настроение. Кажется, уже обо всем переговорили друг с другом. Но вот заметила я, что Оля Саврасова грустит как-то по особому. Стала с нею беседовать наедине. И она открылась мне. Это было нынешним летом. Ее отец живет в Томске. Она скопила денег и поехала к нему. В Новосибирске сошла с поезда, хотела купить билет на Томск. Но решила прежде заглянуть в магазин. И какой-то парень вытащил у нее кошелек с деньгами. Оля вернулась на вокзал. Сходила в кассу, без денег ей билет не дали. Жила на вокзале пять суток, спала на скамейке. Случайно нашелся какой-то журналист, стал ее расспрашивать, почему болтается по залу. Призналась ему во всем. Он дал ей пять рублей. Устроил в гостинице, отбил телеграмму в училище. Ей прислали денег. Она вернулась в Тюмень. У отца так и не побывала. Да и что там ей делать? У него новая семья… Грустная Оленька. Слушала я ее и думала, какие же мы еще глупые! И журналист назвал се дурочкой. «Ты же комсомолка, шла бы в обком комсомола, тебе бы помогли». Оля не могла до этого додуматься.

Эх, комсомольская работа… Это не только собрания, воскресники и диспуты. Узнавать друг друга, понять товарища и помочь ему. А то я в последние месяцы так была занята сама собою, что никого, кроме В. П. и К. Ф., не замечала…

20 сентября. До субботы превратим дом во дворец. Темп работы ударный. Члены комиссии хвалили нас. «Ай да девушки, ай да ученицы!»

21 сентября. Лужи замерзли. Холодно. Разожгли костер возле окна общежития. Грелись. Тайга запорошена снегом. Все машины заглушены. Тишина удивительная.

Уже уснула, как в форточку залетела горящая детская игрушка. От дыма я зачихала. Быстро оделась, сунула ноги в сапожки, толкнула дверь — она заперта. Кинулась в окно, растворила створку и выпрыгнула на улицу. Смотрю — от меня убегают маленькие хулиганы-пацаны. Поймала одного, дала ему подзатыльника, он заплакал. Едва вернулась в комнату, как Гуля закричала, что сопляки опять подступают к окнам. Тут мы выскочили. Даже Найденова оставила свою кровать и вышла на улицу. Поймали пять ребятишек. Окружили пленников. Я узнала того, который попал мне в ногу кирпичом. Он испугался, стал просить прощения. Без наказания оставить нельзя — решила я, и приказала ему сходить за водой. Дала в руки ведро, сама иду за ним. По дороге пленник признался, что их послали сюда парни. Простила пацана, сама зачерпнула из колодца воды и принесла в комнату. А нога-то болит.

26 сентября. Завтра уезжать, а наряды не закрыты. Гуля начала ругаться. Я спокойна. «Прекратите!» Мы первый раз остались для самостоятельной работы, без мастера и нянек. Первый раз чувствуем себя бригадой и комсомольской группой. Посоветовала девушкам работать добросовестно и без нервов, а сама пошла к прорабу. Его не застала на месте. Сказали, что уехал в трест и будет не скоро. Вернулась домой страшно расстроенная.

Вечером пели песни хором. Я пообещала, что договорюсь с кем-нибудь об отправке нас в Сургут. Уж постараюсь…

27 сентября. Писать дневник некогда. Наряды закрыты. Нам выдали даже премию! На эти деньги накупим себе платьев. А я поищу сережки, такие, как у Гули. Уезжаем. Прощай, лесной поселок. Опять думаю почему-то о встрече с Валеркой…

На душе семнадцать колец,

Как у срубленной березки,

Посмотрите эти кольца:

Вот изгиб, а вот излом.

Круг — Валеркино сердечко,

Круг — Кириллова бороздка…

Милый, слепленный из воска, —

Из фантазии моей.

ТЕТРАДЬ № 23. СМУ-14

15 мая 1966 г. Друзья мои, знакомые, обожатели мои и любимые, все люди нашего города, народ Страны Советов и мои потомки! Эх, как я люблю вас! Вы еще не знаете по-настоящему, что в 1966 году живет и здравствует на планете Земля (для потомков моих — жила и здравствовала) Ксения Комиссарова! Мне девятнадцать лет, и я впервые узнала, что такое Счастье. Сегодня я уверена, что зажглась новая звезда моей жизни… Не улыбайтесь скептически… Главный режиссер городского народного театра официально пригласил меня на работу. Да, я стала актрисой! Правда, второй категории… Но мне дали ставку! Я увольняюсь из СМУ и начинаю новую жизнь. Зарплата в два с лишним раза меньше, чем у штукатура…

Идеал, мой идеал

В поднебесиях витал,

Длинноногий журавель

Прокурлыкал в колыбель,

И зовущий горний крик

В глубь души моей проник,

Погонюсь за ним всегда

На гастроли в города,

И во сне и наяву

В златоглавую Москву.

Журавель, мой журавель!

Крик оплел меня, как хмель,

Деву-вербу на лугу,

На зеленом берегу.

Мастерок, мой мастерок,

Ты синица-голубок,

Я синицы не хочу —

За журавкой полечу!

1 августа. После окончания школы девочки — Анечка Царьградская и Гулечка Булатова — уехали на юг, в наш родной поселок Лесной. Каждый день я иду в Дом культуры, мне дали роль в «Маскараде» Лермонтова. Ничего у меня не получается. Я торчу в Доме культуры допоздна. Возвращаюсь в общежитие и там, закрывшись в красном уголке, пытаюсь репетировать перед зеркалом. В дверь то и дело стучат. Иногда открываю, говорят: «Ну чего ты заперлась?» Приходится занавешивать окно.

В свободные минуты читаю стихи Лермонтова и воспоминания о нем. О нем пишут: «Он был отчаянно храбр, удивлял своей удалью даже старых кавказских джигитов, но это не было его призванием, и военный мундир он носил только потому, что тогда вся молодежь лучших фамилий служила в гвардии. Даже в этом походе он никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появлялась там, где ей вздумается. В бою он искал самых опасных мест».

«Я к одиночеству привык, Я б не умел ужиться с другом, Я б с ним препровожденный миг Почел потерянным досугом…» «Любил в начале жизни я Угрюмое уединенье, Где укрывался весь в себя». «Назвать вам всех, у кого я бываю? У самого себя: вот у кого я бываю с наибольшим удовольствием» — это из письма к М. А. Лопухиной.

Мне начинает казаться, что я становлюсь одинокой.

28 августа. Поссорилась с Семеном Петровичем… Нет, богемная жизнь мне ни к чему… Карьера актрисы закончилась… Я вернулась в СМУ. Собственно, в театре меня лишили ставки…

15 октября. Работаю рядовым штукатуром. В свою бригаду возвращаться не хочу и не могу. Стыдоба… Ко мне приходил Зорин. Приглашал на беседу к начальнику треста… Колеблюсь… Зачем?

О, театр! Мои светлые, наивные мечты! Боже мой, день, когда меня приняли в театр, был моим триумфом. «Журавель мой, журавель, крик оплел меня, как хмель…» Никто меня не заставит расстаться со своей мечтой. Я поступлю в театральное училище, буду актрисой и без вас, Семен Петрович! Вам спасибо лишь в одном, что вы рассеяли мои сомнения. Как я волновалась: примут ли? Есть ли у меня способности? Кем я буду в театре?.. Я выучила лучше других роль! Я сыграла несколько раз и могу играть роль баронессы всегда… Этот мой «актив» при поступлении в училище. Заработаю денег, поеду в Москву.

23 октября. Смогу ли я дойти до цели своей жизни? Хожу в народный театр, но мне нет и не будет больше здесь главных ролей. А какой смысл болтаться в массовке… Хотя смысл есть! Смысл великий. Неправда, что быть настоящим актером — значит играть только главные роли. Ведь говорил же Константин Сергеевич Станиславский, что нет маленьких ролей, есть маленькие актеры. Тот, кто истинно одержим театром, болен им, тот будет работать в любом самодеятельном народном театре.

25 октября. Меня избрали секретарем комитета ВЛКСМ треста. Избрали на районную комсомольскую конференцию… Неужели у меня начинается новая жизнь? И пошла она по другому руслу? Очень далекому от театра…

Часть третья

ДАР И ЦЕЛЬ

Во всем дойти до совершенства.

М. Лермонтов

Глава первая

ШКОЛЬНАЯ СВАДЬБА

Я не чувств, но поступков своих властелин.

М. Лермонтов

1

Трое суток жил я в квартире Половникова. Прочитав ночью записки Е. Сушковой о Лермонтове и дневник Ксении Комиссаровой, в первую ночь едва успел прикорнуть, как услышал — Александр уже на ногах: одетый в спортивное трико, он осторожно, чтобы не разбудить меня, уходил в двери. Окликнув его, я узнал, что он пошел на улицу делать зарядку. Такой режим жизни мне не подходил, впрочем, и спать уже расхотелось.

Вместе с Александром отправились в общежития интерната.

Трое суток, проведенные в поселке, оказались насыщенными свежими впечатлениями, подробностями ребячьей жизни, беседами с учащимися, педагогами.

Пробуждение ребят, их толкотня, умывание, построение на физзарядку, завтрак в столовой, команды дежурных, наставления старшими младших, споры, возня — вся эта на первый взгляд обыденная жизнь при внимательном наблюдении открывает глубинные тайны их психики. Особенно заставила меня переживать поездка на автобусе с восьмым «А» в город, на парашютную вышку. Никогда не приходилось раньше прыгать с вышки, и не могу сам себе объяснить страх, не поддающийся разуму, который испытываешь, влезая по ступенькам вверх. Отлично сознаешь: привязанный ремнем к веревке, не подвергаешь себя ни малейшей опасности, а все-таки боишься высоты и вынужден преодолевать мандраж, беспокойство и даже головокружение. Зато, приземлившись, действительно переполняешься радостью.

Сейчас много стало зрелищ: и парашютный спорт — зрелище, и космонавты, летающие сотни суток в космосе, выходящие за пределы корабля, доступны благодаря телевидению всеобщему любопытству. Иногда кажется, подвиги доступны всякому и храбрый от труса отличается каким-то пустяком, как и умный от глупого, ну самой что ни на есть малостью.

Беседы с Александром — то в коридоре интерната, то в кабинете, то в комнате технического творчества или в автобусе, то возле парашютной вышки или в бане, куда он меня сводил вечером второго дня, то в походе с группой ребят по лесу или ночью — не носили строгой системности, но так как я кое-что все-таки успевал заносить в записную книжку, это позволило потом воспроизвести главные картины интересной жизни интересной школы-интерната. Одна из таких картин «школьная свадьба».

— Э-э-э, ясно море! — говорил Александр в автобусе, когда ребята хором пели, а мы под их зычные голоса пытались понять друг друга. — Ветвей характера у каждого человека двадцать три, а проблем с каждым того больше…

— Не вырастают ли эти ветви из хромосомных пар? — спросил я его. — Не детерминировано ли развитие ветвей? Вы же говорили, у древних греков были боги, олицетворяющие тайные силы человека. Богиня Афродита, богиня родительской любви Деметра, бог агрессии Арей, бог страха Пан, богиня мудрости Афина, богини совести Эринии, богини судьбы Мойры и так далее. Никогда древние философы не утверждали, что в человеке главенствует одна богиня мудрости Афина… Это у христиан стал главенствовать бог мудрости Христос. А у греков руководил богами Зевс. Почему же Платон и затем его ученик Аристотель согнали всех божеств в одного всемирного Духа?

— Гипотеза, — ответил Александр. — Но почему вы решили, что «тайные силы» человека определяются хромосомными парами?

— Начитался дневников, наслушался ребят и вижу, какое место в жизни ребят лет с десяти занимает любовь, — объяснил я, стараясь протиснуться своим голосом сквозь волны пения. — Меня удивило, что число хромосомных пар совпадает с числом ветвей характера… Да и организм человека напоминает организм государства, даже ваш школьный организм…

— А чего тут удивительного?! — Александр, говоря, наклонялся к моему уху. — Ведь человек создает жизненную среду для своих потребностей. Сколько у него потребностей, столько и в обществе сфер. Хочешь есть — заводи сельское хозяйство, а хочешь ездить — создавай транспорт.

— Ну вот мы заговорили о ребячьей любви, — продолжал я почти кричать ему тоже в ухо. — Она пробуждается лет с семи или десяти. И что же вы делаете для воспитания этой ветви?

— О! Большая проблема! Ясно море! Это для комсомольской организации крепкий орешек. Как воспитывать? Меня ребята доверительно спрашивают: «Что такое гиперлюбовь?» Говорю: «Донжуанство». И рассказываю про киевского князя Владимира Святославича. Третий сын Святослава, рожденный от Ольгиной ключницы Малуши, был необузданным женолюбом, он имел пять законных жен да еще триста наложниц в Вышгороде, триста — в Белгороде, двести — в селе Берестоке. Это же в учебнике истории есть…

— А чего скрывать, — согласился.

— Но требуется семейное воспитание! Мы должны объяснять, что хорошо и что плохо. До двадцати лет не выйти замуж — плохо, не иметь детей до двадцати — дурно, не быть отцом семейства до двадцати пяти — тоже дурно, не заботиться о семье — совсем плохо. Мы же не можем рассуждать абстрактно: ах, любовь — благо. Ерунда! Любовь и благо и несчастье. Еще до брачного возраста юноши и девушки влюбляются несколько раз. Раньше им внушали: влюбляйтесь один раз и навсегда. Но нельзя приказать любить один раз. В любви, в конфликтах познаются и развиваются характеры. Но цель должна быть — найти верного друга на всю жизнь. Беседы о выборе жениха или невесты, о приданом, о калыме, о культуре поведения, равноправии женщин в нашей стране особенно полезны, когда возникают среди подростков любовные конфликты, ревность, соперничество. Этого не запретишь. Мы свидетели и любви по расчету, и браков по выгоде. Интернатские девочки и мальчики хотят обо всем слышать квалифицированное мнение.

— Считается, что семья должна иметь трех детей, — заговорил я, несколько удивляясь установившейся в автобусе тишине. — Один узбек сказал мне: «Я рожу пятерых: одного — бабушке с дедушкой, второго — себе, третьего жене, четвертого — на случай войны или несчастья, пятого — себе на старость, чтобы видеть дитятю…»

Ребята за моей спиной засмеялись.

— Семья бывает порой единственным стимулом хорошо работать, обеспечивать ее, — закивал Половников, не обращая внимания на смех сзади, не сбавляя голоса. — Но мы перескочили с темы любви на тему о родительской любви. Это не одно и то же. Даже у древних греков были разные боги.

— Это мелкое различие, — заметил я.

— Вы не правы! — Александр шлепнул себя по коленке. — Два разных инстинкта, два самостоятельных психологических комплекса. Любовные отношения юношей и девушек — это выбор, лирика, конфликты, ревность, соперничество, драки, поцелуи, женитьба, быт, квартира. А родительская любовь совсем другое: завещания наследства, репетиторство, частная собственность, продвижение чад в вузы, по службе и так далее.

— Сильные личности считают своими детьми славу, научные открытия, подвиги…

— Да, одни верят, что их бессмертие в их детях, другие — в своих личных делах. Петр Первый казнил сына ради того, чтобы защитить свои преобразования, сделанные в России. В нашей школе-интернате ребята на полном государственном обеспечении. Есть дети, брошенные родителями. Матери и отцы подавили в себе инстинкт любви к ним. Только от этого ни им, ни их детям не легче, обществу тоже плохо. Иван Ефремов в романе «Туманность Андромеды» нарисовал прообраз коммунистического общества. Он уверяет, что там семьи не будет. «Я выполнила долг каждой женщины с нормальным развитием и наследственностью — два ребенка, не меньше», — говорит героиня романа. «Одна из величайших задач человечества — это победа над слепым материнским инстинктом. Понимаете, что только коллективное воспитание детей специально обученными и отобранными людьми может создать человека нашего общества», — утверждает автор.

Победить слепой материнский инстинкт пытались уже не раз! Отвергали даже семью. Так заблуждаются талантливые люди! Любовь отцов и матерей к детям — вечна. Эта любовь — богиня Деметра. Особая субстанция. Убить ее — уничтожить общество. Понимаете? Почему же вознамерился талантливый писатель поставить под сомнение инстинкт? Потому что отцы передают частную собственность своим наследникам. Выращивают надменных потомков. Вот против этого и выступил писатель Ефремов. Для наших интернатских комсомольцев такой угрозы нет. Но кое-кто завидует: «Ах, у Ромки-приходящего есть папа, а у меня нет. У Ромки — дом, мотоцикл, ружье, лодка, магнитофон, ему папа нанимает репетитора». Есть у нас восьмиклассница-комсомолка. Когда ее спрашивали: «Кто у тебя папа?» — она отвечала: «Алкоголик». — «А кто мама?» — «Ее убила химия». А ведь у этой девочки Тани папа был журналистом, имеет высшее образование. Сломался, спился. Прабабушка Тани была великолепной женщиной — стенографисткой и секретарем-машинисткой в канцелярии Феликса Дзержинского! Прадедушка нашей Танечки — революционер, он принимал участие в вывозе из Тобольска царя Николая II.

Комсомольцам пришлось долго внушать Танечке Воеводиной гордость за своих предков! И та же девочка, которая плачущим голоском мямлила «папа алкоголик», «маму убила химия», стала хвалиться своей родословной. Ребята записали в свою памятку: «Гордиться своими родителями, поддерживать с ними все узы, отвергать родственные связи для получения возможности поступить в вуз, в техникум, занять высокую должность; жить только на свои заработки, помнить слова великого поэта о надменных потомках».

— У вас есть одно противоречие, — заметил я. — «Гордиться родителями» и тут же — «помнить слова великого поэта о надменных потомках». Смысл жизни Ильи Борисовича Кореня в том, чтобы вырастить сына Ромку, дать ему образование, сделать наследником всего, что накопил. Даже вас, Александр Илларионович, он подговорил, чтобы вы спасли его чадо от наказания. Использовал дружбу с вами.

— Любовь родителей к детям вечна, — нахмурился Александр. — Слепая и святая эта любовь несет в себе вечное противоречие. А вечные проблемы и решаются каждым поколением по-своему. Нельзя же вечное программировать однажды и на сотни лет вперед?! Коммунистическая мораль отвергает частную собственность, передачу богатств по наследству, не мирится с протекционизмом для детей и родственников. Десятиклассники на комсомольском собрании постановили: искоренить шпаргалки, только личными усилиями пробиваться в вузы. Впрочем, у нас очень престижны профтехучилища… Но это другая тема.

Уже после того, как я, спрыгнув с вышки, удачно приземлился, Александр наконец рассказал о школьной свадьбе.

2

Пасмурным сентябрьским днем мы со старшеклассниками были на колхозном капустном поле. Ребята, вооруженные кухонными ножами, рубили кочерыжки, сбрасывая вилки в борозду, медленно шли длинным фронтом с одного конца поля в сторону другого. Ножи нам дали легкие, короткие, а кочерыги твердые, как дерево, и ребята и девочки сразу набили на ладонях мозоли. Ночью был дождь, в огромных крайних листах капусты, как в фарфоровых чашах, скопилась хрустальная вода; устав, все пьют эту воду, жуют хрусткие листья. От воды мокры-мокрешеньки — и куртки, и брюки, и юбки.

Рубка капусты дается тяжело. У мальчиков удары резче, кочаны валятся в борозду быстрее, а девочки измучились, хнычут: секут, секут ножку кочна, пока-то его перерубят. Колхозный бригадир обещал выдать нам другие, более тяжелые секачи, да уехал и, видно, забыл. Сзади подъезжают автомашины с прицепными тележками, крепкие колхозницы легко, будто мячи, швыряют тяжеленные капустные головы в кузова машин, в короба тележек. Смеются над нами. «Эх горе-трудяги!» Несмотря на свою физическую подготовку, я работаю ножом не очень-то быстро, впрочем, стараюсь не опережать воспитанников, помогаю слабеньким девочкам. Вдруг ко пне подходит Витя Агеев, разбитной, шустрый паренек; он в телогрейке, в кепке — сразу видно, что неинтернатский, а приходящий.

— Александр Илларионович, вы Веню Дубровина видели? — Маленькие лукавые глаза Вити загадочно поблескивают. — Парень жениться собрался!

Не разгибаясь, срубаю «головы» капусты, я уже слышал, что студент сосватал девушку, она живет с матерью в городской квартире. У Вени нет родителей, хотя он получает повышенную стипендию, нелегко ему приходится.

— Я ему не отец, пусть женится, — отвечаю Агееву.

— Как это не отец? — не без насмешки говорит Виктор. — Вы нам отец, а интернатским особенно…

— Тебе капуста надоела, ты лясы точишь, — поучительно одергиваю ученика. — В своих намерениях Дубровин сам признается.

Витя ухмыляется виновато, нацелясь в лежащий кочан капусты, ловко швыряет нож, тот кончиком вонзается в мякоть вилка.

— Вот если бы так умело работал, — назидательно говорю Агееву.

— А давайте, Александр Илларионович, устроим Дубровину школьную свадьбу! — подмигивает Агеев; быстро вытаскивая из кочана нож и, нацелясь, снова резко вонзает его почти в старую рану вилка. — Интернат для Вени дом родной…

Нас окружают учащиеся, галдят, радостно фантазируют. Какой грандиозный можно устроить праздник! Девочки бы пели невесте песни, на девичнике косу бы ей расплетали-заплетали, на свадьбе величали бы жениха и невесту…

— Песни петь не капусту рубить, — отвечаю.

— А хотите, Александр Илларионович, всю деляну мы вырубим за один день?! — с вызовом, подперев бок одной рукой и выставив левую ногу в мою сторону, провозглашает Агеев.

— Ну, бахвал! — Осматриваю выражения лиц других и вижу по глазам, что у Агеева есть приверженцы.

— Стимул нужен, Александр Илларионович! — доносятся голоса Витиных единомышленников. — Мы бы белую капусту как саблями смахнули!

— Где свадьба, там и выпивка…

— Без выпивки! Просто грандиозный праздник для молодоженов!

Не верилось, что ребята способны «смахнуть» всю деляну капусты; даже если пойдут в деревню или в поселок, вооружатся топорами, тесаками, не осилить им за день поле. Оно не очень большое, но теми темпами, которыми мы его «косим», нам хватит на неделю. Не верю я и в «грандиозный праздник», даже слова звучат фальшиво — «школьная свадьба»! Все равно что игра в жениха и невесту в детском саду. Но Агеев предлагает мне, директору школы-интерната, спор… Вправе ли я уклоняться? Энтузиазм лучше поддержать, а там — поглядим… И я даю согласие. «Ура! Ура!» — вопят мои великовозрастные дети, впрочем, сами не зная, «смахнут» ли деляну «беляков». Весть разлетается по полю, молодежь сбивается в кучи, обсуждает невообразимое; если до обеда деляну осилим, то в школе будет свадьба! Настоящая! Жених — интернатский Венька, а невеста — какая-то студентка. Сами жених и невеста еще ни о чем не догадываются, они, наверное, и не помышляют ни о каком торжестве. Посидят в квартире кружком, выпьют шампанского, и все. А мои старшеклассники воодушевлены.

Агеев усмиряет всеобщее ликование. Он зачем-то набрал себе команду из друзей, их десятеро. Возле них грудятся девятиклассники, Виктор властными жестами отгоняет «лишних», расставляет свою дружину в центре деляны, что-то объясняет им, показывает на кочерыгу, на кочан, и его группа, согнув спины, легко отрывается от общей цепи, быстро уходит вперед, оставляя после себя ряды белеющих срубами ножек поваленной капусты. Мы продолжаем «рубать» по-старому, зная, что силы девочек на исходе, мозолей больше чем достаточно, а пузырек йоду уже израсходовали, запас бинтов тоже. Да и энергии новоявленной дружины вряд ли хватит на час. Выдохнется!

Через полчаса, я даже засек по часам, дружина Агеева уже оказалась в другом конце поля, победно орала нам с межи. Немного погодя я не без удовольствия увидел, что «агеевцы» тем же стройным отрядом врубились в капустное поле и, неистовыми богатырями «сметая» капустные ряды, приближаются к нам.

Полоса была пробита в оба конца. Агеев сдержанно потешался надо мной. Его дружки похохатывали. Они обладали каким-то секретом, который не спешили выдавать, пока еще раз не подтвержу согласия на школьную свадьбу. Собрав все классы вокруг себя, тут же на поле, свидетели — небо, капуста, воздух и мелко моросящий дождик, — оснащая свое обращение некоторыми условиями (свадьба без выпивки, с тщательной предварительной подготовкой!), даю директорские заверения.

После обеда вся деляна капусты, отведенная нашей школе для вырубки, скошена! Хитрый Агеев смекнул, что капустная ножка крепка как дерево, но хрупка как стекло. Он научил ребят не рубить ее с размаху, ибо ножик очень уж легок и удар слаб, а втыкать кончик ножа в кочерыгу и сламывать ее резким толчком другой руки в кочан! Вот ведь какой рационализатор!

3

Педколлектив поначалу категорически отверг затею свадьбы, как «неактуальную», как «антинравственное» мероприятие. Что на свадьбе едят, пьют? Где средства для такой роскоши? Зачем дискредитировать народный обряд? Может случиться драка или еще что! Ребята настаивали. С Вениамином Дубровиным мы переговорили, он, разумеется, рад-радехонек: школа будет гостем на его свадьбе! В последние годы у нас редко проводились вечера с танцами, так как ученики являлись туда «под турахом».

В одну из суббот я разрешил в качестве пристрелки, так сказать, репетиции в спортзале танцевальный вечер. Дежурили, кроме самих ребят, учителя; я тоже находился в школе. Было еще часов восемь вечера, в зале играла радиола. Ни о чем не подозревая, я покинул кабинет и направился в спортзал не по коридору, а через двор; там есть другая дверь. И моим глазам представилось невообразимое зрелище. В зале визг, крик, девочки сбились в углы, мальчишки тоже разбежались, а в центре один Виктор Агеев, размахивая обломком палки шведской стенки, сражался с тремя незнакомыми сорванцами. Когда я крикнул «что тут творится?» и бросился к драчунам, то увидел, что на полу лежит, точнее полусидит, скорченный учитель пения, держась одной рукой за лысину, а другой щупая свой подбородок. Хулиганы кинулись от меня бежать, но мы с Агеевым успели сшибить одного, скрутили руки ему назад, и Виктор умело связал их своим брючным ремнем.

— Проводите Владимира Елизаровича в учительскую, — распорядился я; и мальчики-танцоры, подхватив учителя пения под руки, повели в коридор. А мы с Агеевым конвоировали захваченного в плен.

Оказалось, в разгар танцев, как это бывало и раньше, к нам пожаловали неизвестные гости. Учитель Владимир Елизарович, хлипкий добрый старикашка, попросил их покинуть зал, а когда они попытались прятаться за танцующими парами, он настиг одного и по старой привычке ухватил его за ухо, но незваный гость тотчас ударом в челюсть сбил нашего блюстителя порядка. Девочки закричали, а «банда» начала расшвыривать танцующих, буквально бить кулаками парней налево-направо — кого в бок, кого в скулу. А тут еще кто-то панически закричал: «Берегитесь, у них ножи!» Наши герои, самонадеянные интернатцы, падали как скошенная солома, разбегались как мыши. «Злодей», связанный нами, невысокого роста широкоплечий юнец, даже помоложе десятиклассников. Конопатое растерянное лицо, голубая рубашка, пиджачок, длинные взлохмаченные волосы. Он шел, конечно, к нашим девочкам «кадриться», танцевать. В кабинете русского языка мы усадили захваченного «языка» за парту. Любопытных набилось — не протолкнешься.

— Что с ним делать? — обратился я к школьникам.

В меня вперились недоуменные взоры, будто я шучу, привыкли, что директор все знает. Попросив Лизу Рощину записывать мнения комсомольцев, я ожидал предложений.

— В милицию его!.. — советовали ребята.

— Узнать, кто такой, и прогнать на улицу.

Постепенно смелели.

— Дать ему пендаля, и все! Другие предостерегали:

— Это же пэтэушник! Они нас бить потом будут!

— Нас в поселковый клуб не пустят!

Одни голоса требовали передать «хулигана» руководителям сельского ПТУ (откуда, предположительно, он пришел, хотя сам молчал, только усмехался), другие — отпустить. И опять Агеев выручил. Подмигнув мне, быстро развязал «арестанту» руки, крикнув: «Ну раз вы не знаете, куда его девать, я его провожу». Я кивнул Агееву, и он под растерянные возгласы ребят увел «бандита» за двери. Сам скоро возвратился.

Кареглазые, синеглазые, розовощекие, худенькие и крепкие шестнадцати-семнадцатилетние парни озадаченно смотрели на меня. Агеев посредственный ученик, троешник, но вел себя толково, смело. А гурьба ребят — почти вся комсомольская организация школы — скромно молчала. Стыдно за интернатцев, за их ужасную скованность, забитость. Сколько сказок о детдомовцах-хулиганах! А ведь это легенды, дошедшие до нас из эпохи детского бродяжничества первых лет гражданской войны. Пэтэушники, их больше, чем наших интернатских, действительно сорванцы, там есть и хулиганистые подростки, но они такие же, как наши школьники.

— Никакой вам свадьбы! — раздосадованно бросал я в зал. — Такая армия воинов не могла утихомирить трех пацанов! Паникеры вы! Слабаки! Нас и надо терроризировать, потому что мы трусы! Марш в общежития, а приходящие — по домам!

4

«Следственная комиссия» десятиклассников, которую опять-таки возглавил Виктор Агеев, установила, что «бандитов» в школу «заманил» восьмиклассник Петя Водолеев. Классная руководительница охарактеризовала мне Водолеева. Хрупкий, опрятно одетый мальчик, комсомолец, «вертун», непоседа и пакостник. Сидит обычно у окошка, в прошлом году на уроках хрюкал как поросенок, не раскрывая рта, учительница истории посылала нарочного во двор прогонять животное. Весь класс потешался. Уличив Петю в коварстве, учительница возмущалась. В школу вызвали отца Водолеева. Мальчик остепенился. Но учится кое-как, на уроках невнимателен. Я затребовал тетрадку с самохарактеристикой Водолеева. Вот что Петя написал о себе:

«1. Происхождение: папа слесарь кирпичного завода, мама бухгалтер. Бабушка умерла, когда мне было семь лет. Есть сестра Маша, ей три года. Прославленных родственников не имею. Русский. Наследства от родителей никакого не получу.

2. Совесть: стыжусь, когда стыдно.

3. Эмоциональность: люблю кинофильмы, люблю игры, люблю сам смешить.

4. Память — восприятие: память моя неплоха, хотя меня бранят учителя за невнимательность. Ленюсь в учебе. Это правда. Математику запустил. У меня память какая-то другая, не такая, как у всех…

5. Ум: у меня свои способности.

6. Воображение: мечтаю изобрести новый автомобиль.

7. Страх — агрессия. Сам я ни на кого не нападаю. Боюсь только папки, который дерется по доносу учителей, я прыгал с крыши, ныряю в воду с двухметровой вышки. Если будет кружок парашютистов, запишусь.

8. Лидерство — подчиненность: не люблю подчиняться, командовать тоже не люблю. Юлий Цезарь умел сразу слушать, писать и разговаривать. Разве это плохо?

9. Честолюбие — бесчестье: не Геростат, сжигать школу не намерен. Гордость во мне имеется, но я ее не показываю, как Лиза Рощина.

10. Воля — раболепие: люблю свободу. Подчиняюсь комсомольской дисциплине, но у нас группа недружная.

11. Трудолюбие — безделье: на уроках труда у меня всегда пятерки.

12. Темперамент: кажется, я сангвиник.

13. Любовь: люблю родителей, Родину, комсомол. О другой любви не помышляю.

14. Здоровье: не богатырь. К врачам не хожу, так как не болею. Мой идеал — Суворов, который закалил свое здоровье спортом. Люблю хоккей. Нравится играть в городки. От плавания не отказываюсь. Но нас возят в бассейн редко.

15. Коллективизм — индивидуализм: не люблю быть один, всегда провожу время с друзьями.

16. Голод — питание. Не люблю сладостей.

17. Отдых: спать ложусь вовремя. Люблю летом загорать, шалости тоже люблю… Умею строить шалаши. Квартира у нас хорошая.

18. Движение — бездеятельность: энергии во мне много. Люблю бегать, прыгать, ездить на велосипеде. За подвижность меня ругают. Надоело. После восьмилетки уйду в ПТУ, буду шофером. Заработки хорошие. Свобода!

19. Идеал — счастье: буду бороться за осуществление коммунистического идеала. Моя личная цель — распрощаться со школой. Женюсь, когда схожу в армию.

20. Речь: читаю «Комсомольскую правду», «Технику — молодежи». Люблю беседовать с друзьями.

21. Внешний вид: одеваюсь нормально. За осанкой слежу.

22. Возраст: почти пятнадцать.

23. Способности: главное в моей жизни — юмор. А вы думайте что хотите. Хочу быть самим собой.

24. Жадность — щедрость. Простота — хуже воровства.

Культурная среда: мне нравится ПТУ, там стипендию платят, самостоятельность, там стану рабочим.

Природная среда. Люблю природу. Рыбалку. Просто лес и поле».

Прочитав Петину самохарактеристику, я увидел в ее бесцеремонности скрытую озлобленность. Его неуважение к педагогам. Было над чем задуматься. Вот так Юлий Цезарь! Такой мог привести «бандитов» не для танцев, а именно для дебошей. Всю весну прошлого учебного года кто-то почти ежедневно выбивал в окнах школы стекла камнями, страдали и стекла моего кабинета. Похоже, что это месть Водолеева, разобиженного на учителей за то, что они вызвали его отца в школу. «Не хотели его принимать в комсомол», — вспомнила классная руководительница. Водолеев с массой странных способностей: не раскрывая рта, хрюкает на уроках, умеет смешить класс, продевая большой гвоздь в ноздрю и вытаскивая его через рот; он потешает ребят и девочек тем, что задирает рубаху, изображает животом волны; сидя на скамейке, Петя пальцем левой ноги берет стакан с водой и, подняв до уровня рта, выпивает, может почесать ногой за ухом. Способен ради шутки… чтобы всех изумить, выпить полведра воды и с раздутым животом влезть на турник, вылить из себя воду через рот… Самый заразительный номер этого клоуна-мальчишки в том, что он любую сказанную вслух фразу тут же произносит навыворот. «Силен, Водолеев, опять агитация!» — пошутила по какому-то случаю учительница математики. Петя тут же объявил негромко: «Яйца тига тяпо, Веелодов, не лис!» Класс, зная его забавную способность, захохотал. Учительница не поняла юмора, оскорбилась, раскричалась. Клоунады Водолеева выводили ее из себя.

Решил пригласить Петю к себе на квартиру. Непосредственный, смекалистый, чуткий к слову паренек с явно рассеянным вниманием. Беседуя с ним за чаем о его фокусах, узнаю, что Петя научился протаскивать гвоздь через ноздрю у огромного усача — начальника поселковой команды пожарников, который в ожидании пожаров «услаждает» этим «номером» свою команду. Быстро перевертывать фразы справа налево — врожденный дар парня. «Будь я разведчиком, я бы заучивал секретный текст с бессмысленной стороны», — похвалялся Петя. Заметив, что у беременной тетушки неожиданно обострилось обоняние, она стала на расстоянии различать, какое мясо варится в печи — баранина или говядина, Водолеев попытался и сам развить у себя такое же обоняние. Он привязывает дома к крюку, вбитому в потолок, свои волосы, старается висеть на них. Прицепив ремень, захватив кончик его зубами, тоже пытается держать себя на весу.

— Хорошо, из тебя может выйти Юрий Никулин! — говорю я Пете. — Но у тебя рассеянное внимание.

— Меня бабушка испортила, — признался он. — Она не запрещала мне играть в железную дорогу, смотреть телевизор и слушать ее кумушек…

И тут же, в моей комнате, поиграв гантелями, показал мне еще один «фокус»: раскрыл широко рот, впихнул в него свой кулак, подержал и вытащил. Обтер пальцы платком.

В пятнадцатилетнем подростке уживались искренность и злоба, доброта и хитрость. Мы договорились с ним, что ни он больше школе не будет мстить, ни школа ему. Добрейшая бабушка оказала внуку страшную услугу: из любви к его любопытству и его задаткам она, того не подозревая, развила в нем одновременный многосторонний интерес. Учителя заметили его рассеянное внимание поздно, вместо того чтобы «прописать» ему тренинг на сосредоточение, они бранили Петю, унижали, высмеивали и ябедничали за проделки отцу, который, конечно, не мог «поставить» сыну внимание, как ставят голос певцу, вправляют вывихнутый палец на место.

— Знаешь, Петя, — говорю я ему, — в древности был знаменитый оратор Демосфен, он родился в семье оружейного мастера, в детстве был картав, но очень хотел стать оратором и начал тренироваться, чтобы очистить речь от шамканья. Он уходил на берег моря, набирал в рот камушков, старался произносить фразы четко. Такими тренировками, упорными, непрестанными, Демосфен исправил себе дикцию, а в будущем стал непревзойденным оратором, крупным политическим деятелем. У меня в детстве тоже была плохая дикция. И я по примеру Демосфена удалялся в лес, набирал в рот картошки и часами произносил речи, добиваясь сносного произношения. Сейчас у меня хорошая дикция. Хочешь избавиться от рассеянности, займись тренингом на сосредоточение, внимание, выдержку и собранность!

Мы договорились с Петей, что подберем ему специальные тренировочные упражнения: на уроках его сосед станет по-дружески делать ему замечания, когда он забудется и начнет «рассеиваться».

— Если ты за оставшееся до конца учебного года время сделаешь успехи с постановкой внимания, то я тебя оставлю учиться в девятом классе, — пообещал я Водолееву.

Педагоги мой эксперимент одобрили. Хотя были и шутки:

— Петю тащить за уши в девятый? Может, еще в вуз?

— Критикой нельзя пробудить талант, задатки развиваются педагогическим искусством!

4

Намеченный на первый день каникул праздник жениха и невесты стал мечтой старшеклассников. Оживилась самодеятельность; трудовые бригады уходили на кирпичный завод зарабатывать деньги; возникли секции бокса, самбистов, окрепли секции гимнастики и плавания. Во время перемен ребята играли в городки, горелки, устраивали танцы. Радиолюбители озвучивали все коридоры, двор, спортзал. Музыкальный кружок готовился к свадьбе больше всех. Фотолюбители требовали комнату под лабораторию. Пете Водолееву поручили командовать группой автолюбителей.

Водолеев побывал на двух поселковых свадьбах в качестве «гляденщика». Рассказал, как жених и невеста с родственниками и гостями сидели за столами в горнице, а в другой комнате у дверей толпились «гляденщики». Они не участвовали в празднике, но были зрителями, поддерживали настрой гостей. Наблюдение Водолеева мне показалось очень важным. Мы тоже можем школьную свадьбу разделить на «гостей» и на «гляденщиков»! Петю я пригласил на заседание репертуарной группы свадьбы. Жених с невестой, их друзья — студенты и наши старшеклассники — это действующие лица, а младшие учащиеся школы — «гляденщики». Мы пытались сделать «гостями» на свадьбе максимум ребят.

За неделю до свадебного праздника классы подбивали итоги соревнования за полугодие. Комитет ВЛКСМ — главный руководитель проблемной ситуации — определил, кому быть в свите жениха и невесты, кто будет за столом, кому дежурить в зале, во дворе, кому танцевать, читать стихи, петь гимн богу брака Гименею. Председатель поселкового Совета Иван Иванович Громаков согласился самолично выдать молодоженам свидетельство о браке. Вручать цветы были привлечены и первоклашки-второклашки. Для молодых в спортзале устраивались показательные выступления гимнастов.

5

Было одно мелкое, но едва не испортившее нам праздник событие. За неделю до свадьбы ввалился ко мне в кабинет высокий, в полушубке, в шапке-ушанке из собаки журналист, без предисловий объявил, что намерен отснять для телестудии кинофильм о школьном мероприятии. Он тыкнул мне в лицо удостоверение режиссера и, положив на стол лохматую шапку, сказал, что на отснятие кинофильма есть согласие завоблоно, областной комсомольской власти, что остается лишь скорректировать сценарий свадьбы, улучшить репертуар, а также кое-что прорепетировать или даже взять в кадр до праздника.

— У нас же нет для съемок освещения! — забормотал я первые попавшиеся на язык слова.

— Установим юпитеры, приедет машина. Дадим вам двух-трех актеров. Все чин чинарем! Ребят увидит на телеэкране вся область! Подарим вам киноленту! Прославим школу!

Пахло катастрофой. У нас педагогическая задача, тщательно выношенная проблемная ситуация, куда положена ребячья инициатива, наша цель — пробудить комсомольскую волю, дисциплину, смелость; честолюбивым ребятам даны скромные роли в дружине порядка, застенчивых мы выставляли в первые ряды. Мы даже отыскали в поселке «бандитов» — пэтэушников, которые устроили у нас на танцах дебош, и пригласили их в качестве почетных гостей на свадьбу! Это ли не гуманизм… И тут приезжий режиссер ради показушных целей вторгался в наше мероприятие, ломал, разрушал режиссерством весь замысел.

Я запротестовал. Он заспорил и стал возмущаться. «Не нужна реклама, мы задумали крупное комсомольско-педагогическое действо для внутреннего пользования!» — убеждал я его. Двухчасовая перебранка с упрямым режиссером закончилась тем, что я позвонил в обком комсомола и попросил спасти нашу свадьбу от испытания непомерной славой.

6

Не стану живописать праздник. Это финал. Главное — трехмесячная подготовка к нему. Невесту Дубровина — Лидочку, нарядную, причесанную, мы оставили в моей квартире, в кирпичном пятиэтажном доме, что в зоне кирпичного завода. Жениха посадили в моем кабинете — в школе. До поры до времени разделили их как две половинки.

Возле дома, где сидела «взаперти» невеста, собралось более пятидесяти девушек — студенток и старшеклассниц. Они с ликованием махали платками машине. Жених с друзьями направился к двери подъезда, но веселая гурьба девушек его остановила: обязан дать выкуп за невесту! Пришлось читать какие-то стихи. Подруги невесты раскатили перед ним красивый длинный коврик-половик, и он с дружками вступил на него. «Охранницы» только этого и ждали. Они потребовали от жениха исполнять разные желания: называть невесту новыми и новыми ласковыми именами, петь серенаду, вспоминать, какие любимые духи у тещи, когда день рождения невесты, признаваться, сколько намерен иметь детей и в какой срок, как их будет воспитывать. Остроумно экзаменовали, и весь разговор транслировался по динамику для собравшейся толпы. Спрашивали жениха об учебе, о его общественной работе в университете. О том, за что любит он родную школу-интернат. И все задорно, с подсказками, с прибаутками. Вопросы девушки приготовили заранее, но ответы на них он не знал. Впрочем, невеста, опасаясь оконфузить Вениамина, о сложных заданиях предупредила его по телефону, когда он сидел в моем кабинете.

Вениамин вывел невесту из подъезда, они сели в кабину грузовичка, а часть гостей — в кузов (что поделать! У нас не было денег на такси!), поехали в поссовет, где поселковый голова вручил им свидетельство о браке.

Когда колонны учащихся собрались во дворе школы, тут был выстроен почетный караул из ребят. Церемония вхождения молодоженов в родную школу. Играл ансамбль, правда, группа музыкантов находилась в спортзале, их не было видно, зато они в окно наблюдали, что творится во дворе. Динамики разносили звуки мелодии и голоса говорящих на всю улицу.

В спортивном зале в честь молодоженов дали концерт. Одни ребята декламировали стихи, пели песни, другие разыгрывали скоморошеские сценки, третьи показывали гимнастические упражнения.

Столовая не могла вместить всех. Застолье не было важнейшим актом «спектакля». На угощения за столом отвели один час. Избранные чинно расселись. Никаких тостов и выпивок! Отведали вкусных блюд нашей кухни: были угощения, приготовленные нашими девушками.

Вокруг жениха вилась «сваха». Один переодетый студент. Тут же плясали «скоморохи». После застолья Веню и Лиду повели на испытание в спортзал, и они показывали умение пеленать куклу, быстро починить испортившуюся кофемолку и пылесос, соревноваться в чистке картошки. Это были великолепные сцены! Спортзал был забит молодежью. Дежурные сменяли друг друга. В тот день в школе были концерты, танцы, спортивные состязания, игры.

А вечером еще новогодний бал-маскарад! На нем со всеми своим фокусами выступил Петя Водолеев.

На второй день была генеральная уборка школы.

Глава вторая

ДИАЛОГИ

Находишь корень мук в себе самом

И небо обвинить нельзя ни в чем.

М. Лермонтов

1

Утро третьего дня было солнечным, теплым, и мы с Александром, поднявшись часов в шесть, пробежались по лесу, затем пересекли железнодорожное полотно, одолели поле и добрались до разлива реки: размявшись, разогревшись, Александр окунулся в холодной воде, и мы вернулись в квартиру. Здесь он вдруг начал декламировать:

…Советники Зевса,

Живете ль вы в небесной глубине

Иль, божества всевышние, всему

Причина вы по мненью мудрецов,

И следуют торжественно за вами

Великий Зевс с супругой белоглавой

И мудрая богиня, дева силы,

Афинская Паллада, — вам хвала.

Примите гимн, таинственные силы!

— Это перевод Пушкиным какого-то поэта, — пытался я вспомнить.

Он читал дальше:

Они дают мне знать сердечну глубь,

В могуществе и немощах его,

Они меня любить, лелеять учат

Не смертные, таинственные чувства,

И нас они науке первой учат —

Чтить самого себя.

Наконец мне пришло на ум:

— Познай самого себя! Девиз одного из мудрецов Древней Греции, кажется, Хейлона, а может быть, Солона. Слова были написаны на храме Аполлона в Дельфах…

— Почему же Пушкин, не веря в Христа, воспевал олимпийских богов? Разве он был язычником?

— Как сказать. — Александр засмеялся и стал поторапливать меня, пора, мол, идти в общежитие, сейчас ребята начнут просыпаться. И когда мы уже выходили из квартиры, опять вернулся к начатой теме: — Сочинив «Гаврилиаду», вряд ли можно стать верующим в Христа. Да и в стихотворении про бедного рыцаря у Пушкина тот же антирелигиозный мотив. Помните?

Между тем как он кончался,

Дух лукавый подоспел,

Душу рыцаря сбирался

Бес тащить уж в свой предел:

Он-де богу не молился,

Он не ведал-де поста,

Не шутя-де волочился

Он за матушкой Христа.

— Зато в его стихах полное уважение к Зевсу, Афродите, Афине, Аполлону, музам и другим таинственным силам.

Широко шагая сапогами по мокрой от росы дороге, Александр рассказывал, как он додумался до своей системы комсомольского тренинга. Первоначально обратил внимание на греческое «многобожие», затем на воспеваемые Пушкиным эти же «таинственные силы», которые управляют поведением человека, и, наконец, стал вместе с ребятами считать число свойств характера.

— От Пушкина к Лермонтову, — отметил я.

Вместе со старшеклассниками он стал тщательно изучать воспоминания о Михаиле Юрьевиче; привлекало, что имеются факты о юных годах поэта. Составляя карту натуры Лермонтова, обратили внимание на число главных свойств личности — субстанций-детерминант, которые назвали ветвями характера. По аналогии заполнили анкеты характера Дзержинского, Олега Кошевого, Николая Кузнецова… И принялись за себя.

Познавать самих себя, замечать достоинства и недостатки оказалось делом простым, первоначально очень интересным. Но как изменять или развивать их? Решили: только в поступке, в действии! Но в каких поступках? Главная задача в школе — сидеть на уроке или на самоподготовке, усваивать учебный материал. Если только об этом думать, то и тренировать ветви характера некогда. А урочная программа строга, она — закон! Чему же воспитывать ребят в свободное время? Системе культурных привычек, опыту жизни.

Если на уроке учат ум, обогащают память, воображение, то после уроков можно бегать, прыгать, играть, работать, спорить, любить и ненавидеть… Выходило, что жизнь — за стенами классной комнаты. Скоро попала в руки Александру статья о народном образовании Дмитрия Ивановича Менделеева, который написал:

«Очень часто всю суть среднего образования считают в развитии умственной сообразительности учеников и на основании этого строят всю программу уроков».

И чуть ниже великий ученый говорит:

«Ныне поэтому грешно основывать систему образования исключительно на умственном развитии, ибо это значило бы вселять в юношество не только полный разлад с действительностью, но и пагубное самомнение, неизбежный рационализм и — как их следствие — жизненный пессимизм, от которого зависит бездеятельность и убивается всякая энергия».

Тут уж молодой директор школы воспрянул! Нужно создать ребятам такую культурную среду, которая бы постоянна тренировала суровыми условиями не только ум, память, но и волю, совесть, честолюбие, коллективизм, темперамент, общительность, фантазию, эмоции, трудолюбие, давала бы мышцам и нервам, сердцу напряжение, закалку. И догадался Александр, что иные теоретики, усвоившие когда-то два слова — «дух» и «материя» или «бытие» и «сознание», манипулируя ими как формой и содержанием, вьют свою примитивную веревочку педдиалектики. «Подтянуть сознание» до такого-то уровня! «Отстает сознание — поднять его!» А дело-то вовсе не в сознании! Приходится разбираться с каждым «богом» в отдельности и постигать, в каком он находится противоречии с другим «богом».

Вот, скажем, совесть. Откуда она берется? Это врожденная норма реакции. Вечное свойство организма. У разных детей различное реагирование на укол, на боль, на вид крови, на крики других, то есть разное и сострадание. Отсюда понятия: справедливый — бессовестный. Или даже целые философские учения: одни уверяют, совесть — глас божий, она причина угрызений, переживаний ошибочных поступков; другие доказывают, будто ее от рождения вообще нет, она появляется с воспитанием. Но и стояние на ногах и хождение ребенок приобретает в обучении, однако у него для этого имеются ноги. Так вот и с совестью. Она имеется, ее просто нужно поставить на ноги!

Бросились читать книги.

«Кто ждет наказания, несет его, а тот, кто его заслужил, ожидает его. Содеянное зло порождает терзания, подобно тому как пчела, жаля и причиняя боль другому, причиняет себе еще большее зло, ибо теряет жало и погибает».

Школьники увлеклись поисками высказываний о совести. А директор школы… погрузился в тома Макаренко. Нашел у него в повествовании, как испытывался бывший вор: его послали за деньгами… Ясно! Нужны испытательные ситуации, полигон для характеров ребят! Бессовестному следует прописать такие ситуации, где бы он показал себя честным. И раз, и два, и несколько раз! Трусоватому, робкому — смелые поступки; чувствительному — хладнокровие; эрудиту — практическая сообразительность; мыслителю — физическая зарядка; болтуну — задание на молчание; фантазеру — рационализм; анархисту — дисциплину; послушному — побыть в начальниках; вожаку — не мешает побыть подчиненным; некрасивому — заняться своей внешностью, осанкой, одеждой; честолюбивому хвастуну — поручить дело скромное, незаметное; хворому — прописать побольше спорта; корыстному — аскетизм; лентяю — работу; отдыхающему — режим сна и веселья; конфликтного — учить выдержке, испытывать в острых ситуациях под наблюдением; несчастному — давать дела с очевидным выигрышем, а слишком удачливому ставить задачи трудноисполнимые. Обращать внимание на замедленно развивающихся ребят, а также на акселератов — это обратная сторона инфантилизма. Больше движения, закалки! Вводить суровый и здоровый стиль, режим труда и жизни.

Казалось, от таких сложностей у воспитателей голова пойдет кругом. Им хоть живи прямо в школе-интернате, забудь свои домашние дела, семью, переучивайся… Спасли их от перегрузок комсомольцы. У них энергии — целые атомные электростанции. Они рады-радехоньки превратить школу в полигон любой деятельности. Конечно, тут дохнуло вначале анархизмом… То был строгий распорядок: гулять только в ограде, копаться в книгах, беседовать на скамеечке, то вдруг призыв к инициативе…

Мы с Александром вошли через решетчатую калитку в ограду школы: песочницы, спортивные сооружения — бум, турник, кольца, брусья, площадка для волейбола и городков.

— Спортивная тренировка совершенствует двигательные способности, ловкость, быстроту, выносливость, — продолжал объяснять Александр. — Спорт закаляет и совесть и волю… Ну а жадность? Социальную активность? Пойдемте в столовую. Отведаете ребячьих блюд и понаблюдаете за ними.

У дверей в столовую толклась ребятня. В просторном зале мальчики и девочки ходили с подносами, ставили на столы чашки с супом, тарелки с макаронами и мясом, стаканы компота. Садились, орудовали ложками, вилками, выпивали компот и, унеся порожнюю посуду в мойку, уходили из зала.

— Что-нибудь любопытное приметили? — Александр, сходив куда-то, вернулся и пригласил меня за столик, сам принес мне и себе завтрак.

Едим. Пища вкусная. Нагрузила раздатчица больше, чем я мог осилить. Суп я выхлебал, а макароны в тарелке оставил. Александр, посмеиваясь, показал на чисто выметенную посуду, оставшуюся от девочек.

— Молодые, голодные, — кивнул я.

— Нет, привыкли съедать все до крошки, — похвалился Половников.

Еще недавно на столах валялись надкушенные куски хлеба, мяса, в чашках оставалась картошка, даже печенье и сахар. Горы продуктов уносились в помои, в зоопарк — свиньям. Это ли не расточительство! Хлеб и мясо не фуражные продукты. Группа ребят изучила качество приготовленных блюд, стоимость каждого обеда, возможности замены дешевых меню более дорогими и вкусными. На диспуте комсомольцы спорили о гурманстве и обжорстве, о тех, кто мечтает о ресторанных лакомствах и попойках, вспоминали посты и диету, курение и пьянство, рациональное питание и суровый аскетизм. Согласились жить по формуле Сократа: «Я ем, чтобы жить, а другие люди живут, чтобы есть». Так родилось одно из правил: питаться культурно — значит брать еды столько, сколько можешь съесть, ни на грамм больше!

— Потребность в питании обусловлена обменом веществ, — издалека начинает Александр. — Так же как тело откладывает жирок, сам человек заботится о средствах про запас. В каждом из нас есть жадность. Врожденная. Демокрит говорил, что нужда является движущей силой человеческой истории… От богатства родится пресыщение, от пресыщения — спесь, утверждал другой мудрец. А третий считал, что самое приятное занятие — нажива. Уже в древности увидели две крайности: непомерную жадность и полное равнодушие к богатству. Жадность, эту вечную «таинственную силу», греки олицетворяли в бога купцов Гермеса и в его сына плута Автолика. Вон сколько в США миллионеров! Никто не отказывается от своих богатств. Другая крайность — аскетизм. Знаменитый киник Диоген жил якобы в бочке, ел что придется, отвергал вообще цивилизацию, проповедовал общность жен, детей. Сограждане написали о нем стихи: «Ты нас учил, как жить, довольствуясь тем, что имеешь. Ты указал нам путь, легче которого нет». Примерно то же сказал Аристофан о Сократе: «Холодая, не будешь стонать и дрожать, голодая, еды не попросишь, от попоек уйдешь, от обжорства бежишь, не пойдешь по пути безрассудства».

— Богатство — это власть и независимость, — соглашался я с Александром. Мы уже вышли во двор. — Коммунисты всякое незаконное приобретение богатства, наживу считают контрреволюцией. Но отвергают и казарменный коммунизм как возврат к неестественной простоте бедного, не имеющего потребностей человека. Это слова Маркса.

— У него же есть мысль: размер необходимых потребностей, равно как и способы их удовлетворения, сам по себе представляет продукт истории и зависит от культурного уровня страны, — напомнил Александр.

Мы обходили с ним постройки во дворе, где находились швейная мастерская, теплица, сарай-склад, еще что-то, осмотрели котельную, познакомились с кочегарами. Затем он предложил прогуляться за пределы ограды.

— Считаем идеалом: до окончания школы все ребята будут равны в питании, не очень отличаться в нарядах. Нам и в этом помогает Лермонтов. «В нарядах их нет милой простоты: Все так высоко, так взгромождено, Как бурею на них нанесено». Наш девиз: милая простота. До двадцати лет наши девушки непременно выйдут замуж, в семье будет ребенок, но они могут жить в комнате общежития любой сибирской стройки. К тридцати годам каждый наш выпускник заведет не менее трех детей…

— А как же с деньгами?

— О! Это острый вопрос! — улыбнулся Александр. — «От каждого — по способности, каждому — по труду». Так? Недавно в школу прислал жалобу бывший выпускник нашего интерната. Пишет: живет в общежитии, жена в соседнем корпусе, появился у них ребенок. Просит у нас помощи… И что же нам, комсомольской организации школы, делать? Я собрал комитет и зачитал им жалобу бывшего ученика. И вы знаете, первая реакция ребят: «Давайте пошлем молодой семье денег! Заработаем — и пошлем!» Хорошо это?

— Неплохо, — согласился я.

— Очень плохо! — покачал головой Александр. — Плохо для того молодого папаши. Разве он на подачки сможет воспитать ребенка? Никто не в силах противостоять «продукту истории», «культурному уровню страны». Ребята видят на экранах не только моды, но парижские моды. Мировой стандарт жилья, одежды, питания. Мы, разумеется, формируем свои критерии. Беда в том, что молодой папаша, фамилия у него забавная — Бесшапошный, был воспитан в бескорыстии.

— Чудесно воспитан!

— Нет, это совершенно непрактичный человек, — опять возразил мне Александр. — Наша школа-интернат раньше выпускала таких непригодных для жизни киников… Киники — это циники. Либо скромных «монахов», похожих чем-то на индийских йогов, стоящих часами вверх ногами на голове. Им ничего не нужно, кроме созерцания своего пупа или отрешенного блаженства в нирване. Я, конечно, заостряю… Бесшапошный не мистик. Но он в школе не научился ни зарабатывать деньги, ни тратить их. Платят ему на стройке девяносто рублей, он считает, что так и надо… А что семью нечем кормить, так это зависит не от него. Поэтому жалобы и пишет в обком, в Москву, даже в родную школу-интернат.

— Что же решил комитет комсомола?

— В Тюмени есть Штаб ЦК ВЛКСМ, который ведает ударными комсомольскими стройками области. Мы переговорили с начальником Штаба, он предложил нашего подшефного отправить в Уренгой. Там заработок в три раза выше! Там молодой семье дали комнату… Вот и пусть оперяются… Уехал наш Бесшапошный, теперь ждем от него новых жалоб…

— Почему?

— Да такой человек… — Александр засмеялся. — Вы видели «Лебединое озеро»? Танец маленьких лебедей?

— Много раз, — признался я.

— А сами сможете так же станцевать? — Он опять засмеялся. — Вот в чем корень зла! Знать — одно, а уметь — другое. Бесшапошный не умеет жить…

Широкая улица с обеих сторон обступила нас высокими домами с крашеными воротами, яркими карнизами крыш, узорчатыми балконами.

— Из таких особняков есть и наши учащиеся. Родители их люди практичные, умеют заработать деньги, учат тому же своих детей. А как быть с детдомовцами? Если комсомол их не научит обращаться с деньгами, то кто же тогда? Или мы должны создавать серии бесшапошных? Я противник стыдливой педагогики, лукавого воспитания. Никаких недомолвок! В Лесном был случай, когда одна семья построила на дачном участке теплицу, выращивала и продавала на рынке цветы и овощи. Дети участвовали в этом. Семья приобрела машину, перестроила дом. Потом хозяин был арестован, так как попался на какой-то махинации. Его отпустили. Но пошли разные слухи. Комсомольцы задают мне вопросы. Должен я объяснить им? Обязан! И мы устроили обсуждение «проблемы денег». Что такое деньги? Это меры труда.

— Да, это меры наших потребностей, — напомнил я Александру; мы уже дошли до окраины поселка, виднелись белые стволы берез. — А сами потребности — от «советников Зевеса». Мышлению нужны книги, эмоциям — кинофильмы. Воображению — культура. Памяти — знания. Телу — одежда… Деньги — всеобщая потребность, потому что без них человек не сможет быть ни совестливым, ни щедрым…

— Вот-вот, — обрадовался Александр. — Правильно. Разумом нельзя принудить желудок, чтобы он не требовал пищи. И мы своих учеников обучаем строгому режиму питания, учим красиво одеваться. Даем привычку потреблять государственные средства. Привычки — не от размышлений, а от упражнений, от наших требовании. Но денежки зарабатывать на одежду, на питание, на книги мы ребят не учим. Вот где беда… Это все от стыдливой педдиалектики, которая внушала, что ребят нельзя приучать к деньгам. Это, мол, корысть… Школа-интернат поставляла раньше пачками бесшапошных, пассивных нытиков, жалобщиков, беспомощных псевдоправедников. А в этих домах, — Александр обернулся и указал рукой на оставшиеся сзади здания, — ребят учат практичности, хотя порой даются учащимся и торгашеские замашки, показываются методы легкой наживы через куплю-продажу… Вот мы с комсомольцами ищем строгие критерии в отношении к деньгам. А то придумали глупость, будто ученик не должен зарабатывать деньги! Вместо денег дают ему пачку ненужных книг… Нет, если мы с ребятами поработали в колхозе, требуем оплаты. Сходили на лесокомбинат — оцените наш труд. Святым духом не прокормишься и тело не прикроешь…

2

Войдя в березовый перелесок, затопленный разлившейся рекой, я пытался сориентироваться, где же мы были с Александром утром, когда он купался. Река делает извилины, крутые повороты, там она была далеко от поселка, а тут подкатилась к нему; справа по берегу виднелась горбатая горка опилок, возле нее поднималась на высоких сваях узкая лента эстакады, звеневшая цепью, на которую рабочие скатывали со штабеля бревна, и они уплывали вдаль, к длинному дощатому зданию цеха. Оттуда раздавалось визжание пил. Где-то тарахтел трактор. Слышались звуки работающего крана, тепловоза, лязг вагонных буферов. Откуда ни возьмись на нас налетел рокот лодочного мотора, из-за кустов выскочила лодка с парнем в телогрейке.

— Эй, мужики, дайте закурить! — крикнул он, сбавляя скорость, и уже резко тормозил, подваливаясь к берегу, но узнал директора школы, тотчас стал извиняться.

Лодка умчалась вдаль. Александр, ломая брови, проговорил:

— Наш выпускник. Не поступил в вуз и бездельничает. Малость поработал на шпалорезке, бросил… — Долго молчал, а заговорил уже не о парне: — Хотите знать еще одну комсомольскую проблему? Как научить трудолюбию? Первые школы на Руси были при монастырях. При дворах князей. А новые школы устроил в России Петр Первый. Съездил за границу, удивился, как там молодежь учат, как она потом умело работает. И ввел школы. Однако они напоминали дрессировку зверей. Это были казармы, каторга. Учащихся за всякую провинность наказывали, педагогов за взятки с учащихся тоже секли. Ученики удирали из таких школ. Да, была дрессировка… А потом началась просвещенческая либерализация, накачка ума в тело… И нам кое-что досталось…

— С той эпохи?

— Много учим голову, мало руки… Впрочем, у тела руки и ноги видны, их нельзя не учить. А вот воля, совесть? Где они находятся? Голод — в желудке… А воля в чем? Вот такие дела…

— Профтехучилища есть, и немало!

— И до Петра Первого было обучение. Весь мир любуется храмом Василия Блаженного в Москве на Красной площади. А кто его сотворил? Не царь, а высокообразованные и гениальные руководители строительства Постник и Барма. Как думаете, умели они писать и читать?

— Не знаю…

— А вот парень в моторной лодке умеет писать и считать, десятилетка у него, а храма он не построит. В чем дело? Ныне образование связывают с начитанностью. Постник и Барма узнали конструкции, строительную технику, композицию архитектурную в практике творчества и труда.

— Известно…

— А теперь школа оторвана от заводов, от комбинатов, от колхозов. Сперва всеобщая первая ступень просвещения, потом — вторая, затем третья — полное десятилетнее просвещение. Будет и четвертая… Просве-ща-ем! Уму-разуму люди набираются, а привычки работать нет. Ученик сидит на уроке, бумажки руками перебирает, авторучкой действует, книжку листает. Разве ему хочется идти на лесокомбинат? Там нужно руками, ногами, всем телом. А мы зубрежкой ребят совсем отучаем от деятельности. Девяносто процентов урочного времени по русскому языку занимает грамматика, а дети разговаривают порой плохо, излагать мысли не умеют. Схоластика это, не творчество. А нам заказ государства — дать трудолюбивых и квалифицированных, смелых и преданных. Мы до последнего времени в своей школе готовили только педагогов…

— Учителей?

— Ну да! Живописец может выучить живописца, математик — математика, музыкант — музыканта, военный — военного, инженер — инженера… В Лесном преподают честные, добрейшие учителя, сами того не сознавая, готовят себе подобных. На заводе бывают как экскурсанты, раз в два или три года, боятся колхоза. Ученик слабо занимается — пугают его лесокомбинатом. Иди, мол, ты нам не нужен. После восьмилетки слабые изгонялись… Не выпускались, а изгонялись!

— Как же готовить Постника и Барму?

— Школа произошла от гимназии, — неторопливо рассуждал Половников, ведя меня по сухому мимо валежника, мимо куч хвороста, пригнанных водой и сброшенных на кусты. — Гимнасий — учебное заведение древних Афин. В рабовладельческом обществе для свободных граждан было два ранга школ: палестра, где ребята тренировались в беге, борьбе, прыжках, метании копья, плавании и других упражнениях, необходимых будущему воину. И после палестры — гимнасий, куда принимались богатые афинские юноши после шестнадцати лет, тут занимались философией, политикой, литературой, музыкой, гимнастикой. Эпоха Возрождения возродила и учебные учреждения Древней Греции и Рима. Это было увлечение античной культурой.

Россия после Петра восприняла опыт школ Европы, началось преподавание древних классических языков. Мы начали активно забывать способы подготовки мастеров типа Бармы и Постника. Сейчас век научно-технической революции; в век заводов, огромных промышленных комбинатов ученику лучше бы быть в заводской среде с детства, учиться прямо при заводах, при фабриках, а не ждать экскурсий…

— Есть специализированные суворовские и нахимовские училища! — вспомнил я. — Академическое хореографическое при Большом театре в Москве! Есть музыкальная школа при Московской консерватории, спортивные детские школы, училища живописи, математические школы…

— Правильно! Нужда заставляет! — обрадовался Александр. — Ведь музыке или балету поздно учиться после общеобразовательной школы. Но почему не считается бедой, когда парень приходит в колхоз, не зная запаха чернозема? Почему не безобразие, что на металлургический комбинат поступают ребята после десятилетки?

— Читал недавно, в одной школе директор вводит на переменах танцы, музыку…

— Вот, вот… Удаление в эпоху Древней Греции! — засмеялся добродушно Александр. — Положительные эмоции помогают усваивать программу. И ладно… А школы должны быть специализированы! Наши комсомольцы уже получают заряд уважения к профтехучилищам, охотно идут в них по убеждениям, а не как изгнанники.

— Если все школы будут при крупных предприятиях, например при Магнитогорском металлургическом комбинате, при нефтяных главках Тюмени… то инженеры станут тащить своих детей в инженеры… Возникнут касты…

— Э, — Александр отмахнулся от меня. — Опять вы о «вечных проблемах». У нас сегодняшние заботы. Учитель оторван от производства, ученик — того больше. До шестнадцати лет рубля заработать не может… Вот хлопочу в лесокомбинате, чтобы дали нам цех, будем выполнять заказы…

3

У высокого штабеля бревен две шеренги школьников, перед ними в офицерской форме без погон учитель, а рядом парнишка в школьной серой одежде — пиджак, брюки, сапоги.

— Взво-од! На-а-ле-ву! — звонко командовал парнишка, и строй послушно поворачивается, замирает.

Обойдя штабель, чтобы не мешать занятиям, Половников заговорил с гордостью:

— Заметили нововведение? Мальчик учится командовать. Что такое совесть? Норма реакции. А воля? Сила реакции. А темперамент? Скорость реакции. Есть еще врожденные лидерство, коллективизм, честолюбие. Каждый хочет быть сам по себе. Никому не хочется подчиняться. Порой и в литературе насмешки встречаешь над начальниками. А ведь без приказа не будет подчинения, дисциплины. Религия тысячи лет бубнит о всеобщей справедливости, о равенстве. Сама-то церковь не управляется совестью, а выстроила тоже иерархию, укрепила пирамиду соответствующими привилегиями. Как же создать комсомольскую организацию без дисциплины?! Вроде бы возникает разлад между лидерской властью и совестью. Да ведь во имя организации! Уже в однодневном походе нельзя без строгой дисциплины, станут по всякому пустяку дискутировать, разбредутся и потеряются. Мы высмеиваем абстрактную справедливость. Секретарь комитета ВЛКСМ — руководитель, вожак, его распоряжения — закон для исполнения. Ошибется — комитет исправит. Вот и учатся ребята управлять бригадой, сектором в комитете, младшими группами. Каждый должен походить в начальниках, покомандовать на занятиях физкультуры или военного дела, в походе, уметь планировать труд, бригадирствовать, учитывать сделанное, стимулировать других поощрениями и не стесняться в наказаниях. Демократия без дисциплины — анархия.

— Песни строевые поют?

— А как же! Песня удваивает армию, говорил Суворов. Мало только песен строевых, игровых, любовных, групповых для хора у костра. Все эстрадные…

— Есть педагоги — противники всякого наказания, — вспомнилось мне. — Учат любовью и добротой без команд…

— Чепуха! — Александр поправил ремень, одернул гимнастерку. — Кого мы воспитываем? Голубей, что ли? Активных, деятельных. У каждого своя воля, свой темперамент, значит, разный уровень конфликтности. Если их держать за партами, общаться лишь с «духом» учеников, то можно обходиться без наказания. У нас школа-интернат. Отбой, подъем, физзарядка, умывание, завтрак. Живем по Уставу ВЛКСМ.

В спальных комнатах по десять и даже по пятнадцать человек. Что поделаешь, пока условия далеки от домашних. Оптимальным было бы по пять… Если воспитывать борца за народное счастье, то борцу нужны здоровая психика, крепкие, закаленные нервы и привычка к суровым условиям…

— Нормальное честолюбие, — в тон Александру произнес я.

— Верно! — энергично повернулся ко мне, удивляясь, что соглашаюсь с ним. — Умеренность в честолюбии и в денежных запросах не рождает никакого энтузиазма. Мы за уважение к честолюбивым. Разве Пушкин или Лермонтов были лжескромными? Ха-ха! Наше правило: не ущемлять без причины гордость, быть щедрыми на похвалы, одобрять даже малые успехи. В каждом искать какой-то талант. Ведь школа не должна работать с отходами. Все дети наши, советские. У всякого право на хорошую жизнь и на дело в жизни. Воришку, юного лентяя, донжуанчика, сплетника, хвастуна нельзя исправить, если не указать ему на какой-то добрый в нем задаток, талант. Вот в чем гвоздь! Огонек цели должен светить.

— Бахвальство — ужасный порок.

— О нет! — Александр тряхнул головой. — Меньший недостаток, чем равнодушие к похвалам и бездеятельность.

— В истории всегда существовали две крайние точки зрения на счастье, — заговорил я. — Одна — стремление к освобождению от страстей, в равнодушии, в спокойствии духа, то есть сознания, в избавлении от страданий; другая — борьба за счастье, страдание во имя избавления от страданий, к свободе для людей. Представители эвдемонизма — Сократ, Аристотель — разделили стремление на личное и на общественное. Эти дохристианские теоретики указывали на пути достижения счастья на земле, а христианские богословы показывали на загробный рай. Буржуазный гедонизм прорвал плотину запретов, смыслом жизни стало потребительство, прагматизм, утилитаризм, удовлетворение частных интересов под лозунгом экономического прогресса. Остается исчислить, выгодно ли пострадать, если получишь большой кусок. Без ответов на эту проблему и не обойтись никакому честному педагогу-коммунисту.

Александр энергично потер руки.

— Смысл жизни, говорят генетики, — приспособление к среде и приспособление среды. Мы не беремся в школе отвечать за глобальные проблемы человечества. Для нас есть коммунистический идеал. Есть цель — сформировать идеальный характер. Вот над эталоном-то мы с ребятами и бьемся. Сейчас в обыденном представлении даже учителей эталон сплетается из всяческих обрывков: гедонизма, кинизма, эвдемонизма, эпикуреизма, стоицизма и христианства.

— Счастье в борьбе…

— И все? Думаете, фраза все исчерпала? Вспомните дневник пэтэушницы Ксении Комиссаровой! Девочка записала: «Счастье в борьбе», «Счастье в семье», «Счастье в славе», «Счастье в деньгах», «Счастье в профессии», «Счастье в отсутствии несчастий»… Она собрала в кучу то, что услышала в беседе. Но она права! Ведь эти формулы не противоречат одна другой. Идеал складывается из ответов на вечные запросы личности. А если мы обнаружили двадцать три фундаментальные таинственные силы характера, то и должны быть для них идеалы. У семейной жизни — свой идеал, у труда — свой, у страха — свой, у голода — свой, у честолюбия — свой… Поэтому для всех нас есть общий идеал, а для каждого еще личная цель.

— Ксения Комиссарова хотела стать актрисой, но ошиблась, — напомнил я.

— Вся ее жизнь, как свидетельствует дневник, была проявлением лидерства в коллективе. И она выросла в хозяйственного руководителя, — быстро нашелся Половников. — Лермонтов учился сперва в университете, затем в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Он был воином и осуществлял свою поэтическую мечту. Ребята тоже имеют запасные цели.

…После ужина вместе с группой ребят мы ходили по берегу озера, разжигали костер, пекли в нем картошку. Мальчишки дурачились, трое из них съездили на лодке к островку, оказывается, там у них стояли вязаные верши и плетенные из прутьев морды. Привезли целое ведро мелких золотистых карасей и пузатых маленьких гальянов. Намеревались варить уху, но никому не хотелось чистить рыбу.

У нас с Половниковым беседа не затихала.

— У стоиков цель — самосохранение, у эпикурейцев — уклонение от страдания, у гедонистов — удовольствия, у прагматистов — выгода, у эвдемонистов — счастье, у конфуцианцев — гуманизм, у киников — уравнительность и так далее. Вы, Саша, задались целью воспитывать активных и крепких бойцов-комсомольцев. Но как это сделать с помощью идеала Лермонтова? Помните? «Придет ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье». Или: «Без сожаленья, без участья Смотреть на землю станешь ты, Где нет ни истинного счастья, Ни долговечной красоты, Где преступленья лишь до казни, Где страсти мелкой только жить; Где не умеют без боязни Ни ненавидеть, ни любить».

Александр, сидевший на корточках возле костра, вскочил, окинул взором ребят и забегал возмущенно:

— Что за ерунду вы говорите?! Разве мы берем за образец лермонтовский идеал? Да вы что! С лермонтовским идеалом не могли согласиться ни левые, ни правые! Великий князь, прочитав «Демона», сказал: «Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Я только никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли духа зла или же дух зла — Лермонтова?» Но и Добролюбов тоже, отметив, что Лермонтов рано постиг недостатки общества, заявил: нужен поэт, который бы вложил в свою поэзию положительное начало, жизненный идеал.

Ребята зааплодировали, засмеялись, радуясь победе их учителя над заезжим спорщиком. Они подбрасывали в костер хворосту, и пламя подпрыгивало аж до самых вершин молодого сосняка.

— Знаете, что я подметил? — дружески улыбаясь, искренне радуясь общему хорошему настроению, сказал я. — Вы обнаружили в себе двадцать три или двадцать четыре ветви характера? Это интересно! Девочки отличаются от мальчиков, между ними возникает любовь. Это всякому ясно. В государстве есть брак и семья. Так вот, любая клетка нашего организма несет в себе всю программу человека. А один человек — программу государственного организма. В клетке есть хромосомы пола, и люди отличаются по полу, и в обществе есть институт семьи и брака. В клетке есть память, и у каждого человека — память, а в государстве школы для обогащения памяти. В клетке — норма реакции, у человека — совесть, у общества — нравственность…

— Правильно! — подхватил Дронов. — В государстве для мышления — наука, для эмоций — искусство, для воображения — культура, для движения — транспорт, для передачи речи — связь, для здоровья — здравоохранение, для честолюбия — награды, для страха-агрессии — армия…

Другие подхватили:

— Для сна — жилище, для совести — нравственность, для воли — законы, для труда — производство, для красоты — моды, для питания — сельское хозяйство, для коллектива — организация, для цели жизни — идеалы, для управления — власть, для темперамента — стимулы и тормоза, для всякого возраста — свои учреждения…

— От сочетаний ветвей характера проявляются способности, — заметил Александр. — При хорошей памяти и сообразительности получаются пятерошники, но они встречаются и при отменной памяти и слабой сообразительности.

— А как быть со средой?

— У человека среда — коллектив, у государства — другие страны. Общая для всех среда — природа! — кричали ребята. — Среда — это и пища, и одежда, и книги, и друзья…

— Превосходно! Человек, как вы знаете по генетике, состоит из клеток. В каждой клетке двадцать три пары хромосом и цитоплазма. Одна пара хромосом отвечает за пол, она определяет развитие организма и, следовательно, соответствующие органы, психологические установки. Так, может быть, другие пары хромосом определяют развитие других найденных вами двадцати трех ветвей характера? За совесть — одна пара, за мышление — другая, за движение — третья…

— Верно! Правильно! — загалдели все разом.

— Так и есть! Бесспорно! Это новый закон для человека и государства!

Мы переглянулись с Александром.

— А давайте, ребята, сформулируем наш закон?

Все долго перебрасывались разными фразами, наконец общими усилиями нашли подходящую формулу: «Закономерность совпадения числа пар хромосом клетки и ее цитоплазмы у человека с числом детерминант характера личности и детерминант общества — государства».

— Вот здорово! — хвалил Александр ребят.

— Но пока генетики не сделали открытия, наша закономерность не имеет окончательного подтверждения. Верно? — спросил я. И, получив согласие, продолжил: — Да если бы мы и угадали значение всех пар хромосом в клетке человека, то загадкой остаются сотни тысяч генов… Видите, сколько еще тайн?! Не думайте, что мы уже все знаем о себе. Да и мало знать, нужно использовать для закалки характера… Правильно? Вспомните стихи любимого вами Лермонтова: «Когда б в покорности незнанья Нас жить создатель осудил, Неисполнимые желанья Он в нашу душу б не вложил, Он не позволил бы стремиться К тому, что не должно свершиться…»

Александр взмахнул рукой, приглашая всех слушать:

— Мы не согласны! Никто нас не осудил жить в покорности незнанья, поэтому будем стремиться к тому, что должно свершиться. Верно, ребята?

— Верно!

— Правильно!

Дружной гурьбой двенадцать девчонок и мальчишек, осколок макаренковской коммуны — подумалось мне, в косынках, беретах, юбочках и простеньких свитерах, джинсах и брюках, курточках, плащишках, сопровождали меня весело из леса до железной дороги. Когда остановившийся пассажирский поезд поднял меня в тамбур вагона, снизу, с обочины дороги, с перрона все кричали, свистели, звали, звали… И солнце как раз погасло, и стало пасмурно. Колеса вагона отстучали первый перегон. Уплывали назад лица, звуки, косынки в девичьих руках и стройная фигура Александра Половникова. Поезд вбежал в лесной коридор и помчался, отсчитывая телеграфные столбы, пикеты, перемахивая через мосты, а в моем воображении все еще были ребята — самые юные на земле комсомольцы…

Примечания

1

Увеселительные прогулки (франц.).

2

Перевод с французского.

Content

Дом моей судьбы

ДОРОЖНЫЕ БЕСЕДЫ (Вместо предисловия)

Часть первая ЛЕСНЫЕ ОХОТНИКИ

Глава первая ПОЧЕМУ ПОГИБЛА ДЖУЛЬЕТТА?

Глава вторая ТРЕТЬЯ ЛЮБОВЬ ПОЭТА

Часть вторая КСЕНЯ + ВАЛЕРА = ЛЮБОВЬ Дневник Ксении Комиссаровой (1961—1967 гг.)

ТЕТРАДЬ № 1. ДЕТДОМ

ТЕТРАДЬ № 2. ДЕТДОМ. ШКОЛА

ТЕТРАДЬ № 3. ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

ТЕТРАДЬ № 4. ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

ТЕТРАДЬ № 5. ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

ТЕТРАДЬ № 6. СТРОИТЕЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ

ТЕТРАДЬ № 7. ПТУ. ПЕРВЫЙ КУРС

ТЕТРАДЬ № 8. ПТУ

ТЕТРАДЬ № 9. ПТУ

ТЕТРАДЬ № 10. ПТУ

ТЕТРАДЬ № 11. ПТУ

ТЕТРАДЬ № 12. ПТУ

ТЕТРАДЬ № 13. ПРАКТИКА

ТЕТРАДЬ № 23. СМУ-14

Часть третья ДАР И ЦЕЛЬ

Глава первая ШКОЛЬНАЯ СВАДЬБА

Глава вторая ДИАЛОГИ

Примечания