БОГ ЕСТЬ. ЧТО ДАЛЬШЕ?

Как стать теми, кем мы призваны быть

Посвящается Мэгги -

с любовью и благодарностью

Предисловие

Эта книга в каком–то смысле представляет собой продолжение «Главной тайны Библии» (Surprised by Норе) и «Настоящего христианства» (Simply Christian), Там я указал на основополагающий принцип христианства первых веков (среди прочего) — на веру в то, что Бог Творец замыслил в итоге соединить небо и землю и что этот замысел уже начал осуществляться в Иисусе Христе. Эта вера во всем определяет наши представления о теории и практике христианства. В книге «Главная тайна Библии» я, в частности, утверждал, что христианская надежда не сводится к стремлению «попасть на небеса», но она направлена на воскресение в новом Божьем творении, на появление «нового неба и новой земли».

При этом, как верили первые христиане, воскресение и новое творение уже стало реальностью благодаря тому, что произошло с Иисусом в пасхальные дни. И в двух предыдущих книгах я говорил о том, что из этого следует для христиан в нашем мире, в частности — как это влияет на христианское поведение. В настоящей книге я намерен рассмотреть этот вопрос подробнее, уделяя особое внимание таким темам, как христианский «характер» и «добродетель». В целом я хочу показать, что христианскую жизнь в нынешнем мире следует понимать исходя из конечной цели, ради осуществления которой мы были созданы и искуплены. Именно эта цель придает жизни христианина — с его особым призванием и ответственностью за мир — ее неповторимую форму. Чем яснее мы понимаем эту конечную цель, тем лучше видим, какой путь к ней ведет.

Я не намерен предлагать читателю этическую систему, основанную на этой цели. Вы не найдете здесь набора правил на все случаи жизни, чего иной читатель мог бы ожидать от книги о христианском поведении. Далее я объясню, почему в целом считаю такой подход неправильным. Скорее я хочу показать, как формируется особый христианский характер — в контексте общего вопроса формирования характера человека. В частности, я хочу подробно разобрать некоторые важнейшие места Нового Завета, смысл которых, как я полагаю, искажается или преуменьшается, когда на них смотрят с иной точки зрения. И я старался показать, как первые христиане понимали вопрос о «поведении» — не как некую самостоятельную тему, но как один из аспектов общей картины, в которой центральное место занимали такие вещи, как поклонение и миссия.

Я старался писать так, чтобы мои мысли были понятны любому читателю, и отказался от рассмотрения многих спорных вопросов, касающихся христианского поведения в целом или каких–то его отдельных сторон. Людям, которые следят за этими спорами, несложно будет увидеть, что в таком–то месте я солидарен с тем или иным автором, а в другом — с кем–то из них не согласен. В конце книги я поместил примечания со ссылками на людей, которые мне помогли, и на дискуссии, в которые, смею надеяться, данная книга может внести свой скромный вклад. Среди прочего я хотел напомнить читателям Нового Завета о том, что великая традиция, рассматривающая поведение через призму добродетели, может дать нам гораздо больше того, чем мы ожидаем, а также напомнить людям, размышляющим о добродетели, о том, что Новый Завет поможет им продвинуться в этих размышлениях куда дальше, чем им может показаться. Но не это главная задача данной книги. Прежде всего я стремился показать христианам — неважно, чем они занимаются и к какой традиции себя относят, — как привлекательна и удивительна добродетель в ее неповторимой христианской форме. На пути к ней люди — и вместе, и по отдельности — становятся именно такими, какими нас задумал Бог, людьми, созданными для поклонения и миссии и формирующими свой характер в соответствии с этой двойной задачей.

Я хотел бы сказать несколько слов для читателя, который стоит вне христианской традиции. В других моих книгах я объяснял, почему — несмотря на весь скептицизм нынешнего западного мира — я верю в Бога, который создал этот мир и намерен в итоге здесь все исправить. В нас живут неистребимые мечты — о свободе и красоте, о добром порядке и любви, о том, что мы что–то можем изменить в этом мире, — и эти мечты занимают должное место именно в рамках более грандиозной картины, включающей Бога, который создал этот мир и который желает навести здесь порядок, причем хочет привлечь людей к участию в осуществлении этой задачи. А теперь нам предстоит взглянуть на тот же самый предмет с другой точки зрения. Если в нашем мире столько путаницы, то как мы можем понять, что «хорошо» и что «плохо»? И как нам понять, что значит быть человеком? Я писал эту книгу в надежде, что она заставит читателей задуматься о двух вещах. Я хотел бы, во–первых, чтобы христиане по–новому взглянули на природу христианского поведения, а во–вторых, чтобы каждый читатель задумался о том, что значит быть человеком в подлинном смысле слова. И я полагаю, что если мы достаточно глубоко поймем обе эти вещи, они предстанут перед нами как нечто единое и цельное.

В этой книге было бы неуместным разбирать иные спорные предметы, и потому я буду опираться на некоторые предпосылки. Я предполагаю, что четыре канонических Евангелия более или менее точно передают слова и дела Иисуса из Назарета. Я подробно писал об этом в других книгах, где полемизировал с теми, кто придерживается совершенно иных представлений по данному вопросу. Подобным образом я предполагаю, что послания к Ефесянам и Колоссянам написаны апостолом Павлом, хотя многие библеисты последнего столетия в этом сомневались. На самом деле аргументация данной книги не зависит от этих предпосылок, а потому, чтобы нас это не отвлекало, я более не намерен возвращаться к этим вопросам.

Когда я описывал жизнь церкви и те проблемы, которые встают перед христианами сегодня, я не забывал о том, что, к сожалению, знаю только современную церковь Запада. Я с большой радостью встречаюсь с христианами, живущими в других частях мира, и с представителями иных христианских традиций и все еще надеюсь больше узнать о них и чему–то у них поучиться. Но я не вправе говорить от их имени в данной книге. Так что на самом деле мне надо было бы говорить не о «христианах» вообще, но о «современных западных христианах» — однако это звучало бы напыщенно и некрасиво. Я верю, что читатели, особенно те, что живут в иных частях земного шара, поймут, что мои представления ограничены тем, что мне знакомо. Я надеюсь, они найдут в себе не только доброту, чтобы простить мне эту узость, но и мудрость, которая позволит им применить мои слова в контексте их собственной жизни.

Как всегда, мне хочется поблагодарить моих издателей и редакторов, особенно Микки Модлина и Марка Таубэра из HarperOne и Саймона Кингстона и Джоанну Мориатри из SPCK за их помощь и поддержку, а также моих коллег из Дарема, которые мне постоянно помогали. Я упомянул многих из моих коллег, оказавших мне помощь, в Послесловии.

Особой благодарности заслуживает моя жена, которая со стойким энтузиазмом относилась к моей работе над книгой и была готова терпеть сопутствующие этому домашние сложности даже в те моменты, когда на нее обрушивались неожиданные проблемы. Невозможно писать о добродетели, не думая при этом о любви, а я не способен думать о любви, не думая о моей жене. Я посвятил ей две другие книги, каждая из которых была важной поворотной точкой в моей жизни и работе. В этот раз, как обычно, я хочу выразить жене мою любовь и благодарность, но я также надеюсь, что за долгие годы жизни эти качества стали более глубокой привычкой сердца.

Том Райт

Оклендский замок

Весна 2009 года

1. Зачем я живу?

Чем я должен заниматься в этой жизни

Это случилось с Джеймсом, когда ему было двадцать с чем–то лет. Его жизнь текла плавно с ее обычными подъемами и спадами без особо ярких событий. И однажды совершенно случайно он повстречался со старым другом, который шел в церковь, стоявшую неподалеку. Герой моего рассказа пошел вместе с ним — и тем же вечером, к своему великому удивлению, понял, что его жизнь изменилась самым радикальным образом.

«Никогда не думал, что такое бывает, — рассказывал он мне несколько лет спустя (конечно, его настоящее имя не Джеймс). — Когда я кому–то об этом говорю, людям кажется, что я свихнулся на почве веры, но для меня это здравая истина. Я встретил Иисуса! Он был для меня такой же реальностью, как вы в этой комнате. И старинные банальности вдруг стали истиной. Я почувствовал, что меня очистили, омыли и я стал более живым, чем когда–либо раньше. Как будто бы я погрузился в глубокий сон и проснулся в новом мире. Раньше я никогда не понимал всех этих разговоров о Боге, но поверьте мне, они полны смысла».

Джеймс рассказал мне свою историю из–за того, что его мучила одна загадка. Он регулярно посещал ту церковь, где пережил встречу, изменившую его жизнь. Он узнал многое о Боге и Иисусе. Кроме того, он немало чего узнал и о самом себе. Ему объяснили — и совершенно справедливо, — что Бог любит его сильнее, чем он может себе представить, и эта любовь настолько сильна, что Бог даже послал Иисуса на смерть ради него, Джеймса. Проповедники, которых он слушал, утверждали, что мы, люди, никакими своими делами не можем завоевать Его благорасположение ни сейчас, ни в нашем окончательном будущем. Все, что мы получаем, есть исключительно дар Божьей благодати и доброты. Джеймс радовался этим словам, как утомленный путешественник в жаркой пустыне мог бы обрадоваться чашке прохладной воды. Это было удивительной новостью. Он хотел жить этими словами.

Но теперь перед ним стоял огромный вопрос.

Зачем я живу?

Именно так Джеймс сформулировал его в нашем разговоре. За ним стояла примерно такая логика:

Бог любит меня, о да.

Он преобразил мою жизнь, так что у меня появилось стремление молиться, поклоняться Богу, читать Библию и отказаться от прежних разрушительных привычек. И это прекрасно.

Очевидно (и об этом он не раз слышал в своей церкви), Бог хочет, чтобы я поделился этой доброй новостью с другими, чтобы они открыли это для себя. Хорошо. Это немного странно, и, возможно, я не очень гожусь для решения этой задачи, но я делаю то, что в моих силах.

И конечно, все это связано с великим обетованием о том, что в будущем я всегда буду вместе с Богом. Настанет день, когда я умру, но Иисус обещал, что верующий в него будет обитать вместе с ним на небесах. И это великая вещь.

Но зачем я живу сейчас? Что происходит после того, как ты уверовал?

Джеймс обратился ко мне именно потому, что его не удовлетворяли ответы на этот вопрос, которые давали его друзья и прихожане его церкви. Они говорили, что Бог призывает некоторых людей к особому христианскому служению — и тогда они становятся, скажем, пасторами, или учителями, или врачами, или миссионерами, или выполняют сразу несколько подобных задач. Но Джеймс не понимал, какое отношение это имеет к его жизни. Он работал над докторской диссертацией по информатике, и его ждали разнообразные карьерные возможности. Имеют ли эти знания и возможности хоть какое–то отношение к «духовным» предметам? Или ему предстоит несколько десятилетий бесцельно брести по жизни, ожидая того дня, когда он умрет и отправится на небеса, призывая в свое свободное время других людей жить таким же образом? Неужели больше ничего нет? Может быть, между моментом, когда ты уверовал, и днем смерти, когда ты отправишься на небеса, есть что–то еще?

Хуже того, Джеймс обнаружил еще одну загадку, связанную с этим вопросом. Многие из его новых друзей сурово придерживались дисциплины. Они усвоили множество правил христианского поведения из Библии и считали, что Бог призывает их исполнять эти правила. Но Джеймс не мог понять, как это соотносится с другим важнейшим положением веры — что Бог принимает его таким, какой он есть, благодаря тому, что совершил Иисус, и что для этого нужна только лишь вера человека. А если это правда, то почему он должен соблюдать какие–то архаичные и порой крайне странные правила?

Мне хочется думать, что я дал ему правильный ответ. Честно сказать, это было давно, и я не помню, что именно говорил — но мой последний разговор с Джеймсом позволяет думать, что он что–то понял. И его вопрос нельзя назвать необычным. Множество западных христиан сегодня думают о той же самой загадке, и во многом данная книга была написана для того, чтобы помочь им найти ответ.

Я вспомнил о Джеймсе, получив буквально на следующий день письмо от моего старого друга. Многие христиане, писал он, охотно принимают мысль о том, что «достаточно просто верить в Иисуса, и тогда можно ничего больше не делать». Многие христиане придают такое большое значение обращению, первому акту веры, решимости следовать за Иисусом и начальному исповеданию веры («верю, что Иисус умер за меня», или нечто подобное), что в их представлении о том, что значит быть христианином, есть огромное белое пятно. Они как будто стоят возле глубокой и широкой реки, глядя на противоположный берег. На этом берегу ты исповедуешь веру. На том берегу находится наша главная цель — наше вечное спасение. Но чем мы должны заниматься сейчас? Просто стоять и ждать? Существует ли мост между двумя берегами? И что из этого следует для самой нашей веры? Если мы относимся к этому небрежно, писал мой друг, этот первый акт веры может стать «просто согласием с каким–то утверждением (что Иисус — Сын Божий и т.д.), которое не предполагает никаких перемен образа жизни».

Перемена жизни? Любопытная мысль. Но вправе ли мы об этом думать? Должны ли христиане смотреть на свою жизнь с такой точки зрения? Ведь за этим кроется мысль о том, что между нынешним моментом и будущим через реку оставшихся дней моей жизни перекинут мост. Но разве этот мост не был выстроен в те давние времена, когда люди наивно полагали, что могут стать достаточно хорошими для Бога с помощью своих собственных нравственных усилий? А если наши нравственные усилия ничего не значат, то в чем смысл христианской жизни? Только в том, чтобы в один прекрасный день попасть на небеса — быть может, убедив нескольких других людей отправиться туда вместе с вами? Стоит ли прилагать к чему–либо великие усилия после того, как ты уверовал, — или достаточно следить за подобающей чистотой носа в ожидании дня, когда ты умрешь и отправишься к Иисусу, чтобы пребывать с ним вечно?

Люди, думающие об этом, указывают еще на одну загадку. Сам Иисус, а вслед за ним и авторы Нового Завета, похоже, предъявляли первым христианам довольно строгие нравственные требования. Как это объяснить? Если мы уже спасены, какое значение имеют наши поступки? И реалистичны ли эти требования в наше время?

Не все христиане мучаются над этими вопросами. Однако многих они беспокоят, и я надеюсь, эта книга покажет им, что старинный мост, оставленный ими без внимания или признанный негодным, вполне способен выдержать их вес и надежно соединяет два берега реки. У этого моста есть множество названий, о которых нам еще предстоит поговорить. И одно их самых очевидных его имен — характер. Именно этому качеству посвящена данная книга.

Каким образом узнать о том, как надо жить

Эта книга возникла и еще по одной причине. Многие люди из тех, кто никогда не задумывался о вопросе, мучавшем Джеймса, сталкивались с другой проблемой. Позвольте вам представить двух других моих старых друзей (их имена я также изменил): Дженни и Филиппа.

На одном многолюдном собрании в церкви Дженни и Филипп начали спорить. Проблема же заключалась в том, что на самом деле у этого спора не было единого предмета, а каждый из них говорил о своем.

Дженни опиралась на четкое правило Писания. Сам Иисус сказал, что развестись и вступить в другой брак — это прелюбодеяние. Конечно, когда люди раскаиваются в содеянном грехе и готовы его оставить, их следует прощать, но как можно простить того, кто живет в повторном браке, то есть в откровенном прелюбодеянии, и не намерен его расторгнуть, а считает, что это правильные и Богом данные отношения? В частности, как может церковь сделать такого человека своим пастором? (Разумеется, именно ради этого вопроса и было созвано собрание.) Как такой пастор будет говорить молодым людям о том, что хорошо и что плохо? Как он будет готовить пары к верному браку на всю жизнь, если сам нарушил правила? Если мы верим в евангельскую истину, говорила Дженни, то должны опираться на правила, представленные в Новом Завете. Эти правила совершенно однозначны. Либо ты следуешь им, либо их нарушаешь.

Слова Филиппа были не менее убедительными. Иисус пришел не для того, чтобы дать нам свод правил. И разве апостол Павел не сказал, что «Христос — конец закона»? Суть учения Иисуса заключалась в том, что он принимал всех людей, особенно тех, которых презирали гордящиеся собой праведники. (В этот момент Филипп не кинул взгляда на Дженни, но все и так поняли, что он хотел сказать.) Иисус пришел, чтобы мы открыли, кем мы на самом деле являемся. Иногда, как это было с первыми учениками Иисуса, на это уходит немало времени и люди совершают ошибки, но в конце концов способны это понять. И разве Иисус не рассказывал притчу об отце, принявшем блудного сына, и о его брате, гордящемся своей праведностью, который не пожелал войти в дом? Филипп предпочел бы иметь такого пастора, который познал трудности и мог убедиться, что Иисус продолжает его любить, тому, кто будет с недосягаемой высоты возвещать о законе и призывать к соблюдению правил, которые половина прихожан все равно соблюсти не сможет. Это только лишь породит лицемерие! Мы верим в Иисуса, который принимает нас такими, какие мы есть, и потому, придя к вере, мы продолжаем радоваться тому, что он нас принял, и двигаться дальше из этой точки. Это путь честности, путь правды по отношению к себе и открытости.

Не уверен, что Дженни и Филипп это понимали, но они испытывали злость и разочарование в процессе разговора потому, что начали путь с разных отправных точек. Дженни утверждала, что она «опирается на Библию», косвенно предполагая, что слова Филиппа лишены столь надежного основания, однако на самом деле все не так просто, как кажется. Дженни указывала на правила — может быть, лучше их называть Правилами с заглавной буквы, такими

Правилами, которые ты обязан исполнять, нравится тебе это или нет. Она хотела бы, чтобы пастор этому учил и жил соответствующим образом. Тогда всем станет ясно, что есть что. Филипп же ценил аутентичность и поиск своего подлинного «Я», жизнь, свободную от лицемерия, жизнь в глубокой, богатой и ранимой честности. Это он хотел бы видеть и в пасторе. Он готов уважать человека, стремящегося к этому, и доверять ему.

Это было мучительное собрание. Людям становилось жарко в их воротничках (которые, как с грустью сказала Дженни позже, тоже не соответствовали Правилам). Они говорили не то, что намеревались сказать (и Филипп, произнося сердитые слова, понимал, что это тоже можно назвать лицемерием). Они спорили не просто об ответе на конкретный вопрос. Их разногласия касались самого вопроса. Как христиане должны принимать решения по нравственным вопросам? Как мы вообще — даже если не относим себя к христианам — понимаем, что хорошо и что плохо? Существуют ли такие категории, как «правильно» и «неправильно», или жизнь устроена сложнее? Существуют ли Правила с заглавной буквы и как их применять к живым людям, а не к моральным схемам? С точки зрения Дженни, Филипп относился к опасной категории релятивистов, которые считают, что в нравственных вопросах нет черного и белого, но лишь оттенки серого цвета и что важнее всего быть правдивым с самим собой. А Филипп, слушая слова Дженни, видел там только жесткий и холодный легализм, не имеющий никакого отношения к тому Иисусу, которого он знал, к Иисусу, дружившему с грешниками и рассказывавшему о том, как ангелы устраивают праздник в честь одной заблудившейся овечки, которую удалось найти.

И такое столкновение двух подходов к вопросу христианского поведения повторяется неделя за неделей, год за годом на церковных собраниях, синодах, ассамблеях и съездах, а также в частных разговорах — и нередко этот же спор звучит в уме и сердце отдельного христианина. И на самом деле это христианская версия куда более широкого вопроса, который раньше или позже встает перед каждым мыслящим человеком, — это не просто вопрос «Как надо жить?», но вопрос «Как об этом можно узнать?»

Этот вопрос не похож на тот, что мы рассматривали несколько страниц назад, но в итоге для них обоих существует один и тот же ответ. В случае Джеймса это было столкновение первого шага веры, который сопутствует обращению, с верой в окончательный момент, когда человек после смерти должен обрести спасение, обещанное Богом. Настоящая книга отчасти должна навести мосты между этими двумя моментами, отвечая на вопрос: что я должен делать в промежутке? Но мы рассмотрим и тот вопрос, который невидимо висел в воздухе между Дженни и Филиппом на той мучительной встрече. Как мы принимаем нравственные решения? Следует ли нам выбирать между Правилами (которые достаточно уяснить и принять) и системой поиска своего истинного «Я» (и правдивости по отношению к нему)? Существуют ли другие пути, позволяющие не только понять, как я должен жить, но и осуществлять это в своей жизни? Что происходит — и не только с отдельным человеком, но и в совместной жизни — после того, как ты уверовал?

Существует один ответ на оба эти вопроса, так что данная книга одновременно обращается и к тому, и к другому. Сам Иисус постоянно говорит о развитии определенного характера — и ему вторят христианские авторы первых веков. Характер — который изменяет, формирует, окрашивает жизнь человека и его привычки — способен породить такое поведение, на которое правила могут указывать, но которое недостижимо для ментальности соблюдения правил. Характер может создать такую жизнь, где человек верен своему «Я» — хотя это должно быть искупленное «Я», преображенное «Я», а не просто «открытое Я» популярного мышления. Я надеюсь, что данная книга поможет Джеймсам в нашем мире понять, для чего они здесь живут, а кроме того, позволит Дженни и Филиппам перенести свои споры в иные рамки — более просторные, лучше соответствующие Библии и даже более христианские. В конечном счете после того, как ты уверовал, важнее всего не правила и не спонтанный поиск себя, но твой характер.

Что же происходит в нашем хаотичном и встревоженном мире

Зачем я живу в этом мире? Как мы можем знать, что хорошо и что плохо? Эти вопросы, хотя бы косвенно, время от времени задает себе любой человек, и ответы на них ищет любое сообщество людей. Но есть и третий тип вопросов, которые также тесно связаны с темой этой книги. Они куда шире вопросов, звучащих только в церкви, и прямо касаются того, что происходит в этом хаотичном и встревоженном мире — нашем мире.

Летом 2008 года началось ужасающее извержение вулкана, который уже давно громыхал в недрах земли, а теперь вырвался наружу. Это вулкан в переносном смысле, но он произвел такие же опустошения, как и природные катастрофы. Вся западная финансовая система, которая доминировала на земном шаре вот уже на протяжении нескольких поколений, разрослась до немыслимых пределов и рухнула под собственным весом. Как если бы великан забрался на дерево, чтобы съесть его плоды, а потом, из жадности, стал тянуться к окружающим деревьям, чтобы сорвать и их плоды тоже. Но он был слишком тяжел, и дерево, на которое он взобрался, не выдержало нагрузки. Оно сломалось под великаном, пока тот, обуреваемый жадностью, думал, как бы достать побольше плодов.

У финансового кризиса 2008 года есть много причин, и, возможно, читатель рад будет узнать, что я не намерен здесь их обсуждать. Но сразу после его начала множество людей заговорило о том, что на протяжении последних двадцати лет банки и другие финансовые институты тихо избавились от всевозможных правил и инструкций, которые в прошлом предотвращали их безответственную политику. Правила и инструкции ограничивают свободу, объясняли финансисты политикам. Здоровая экономика предполагает риск и его вознаграждает. И все пустились в соревнование, не понимая, что они стремительно несутся к краю пропасти. И сегодня, как многие говорят, следует вернуть эти правила и инструкции. Настало время закручивать гайки.

Это соответствует многим другим аспектам современной культуры. После 11 сентября 2001 года во всех аэропортах установили сложную систему проверки. Многие из нас уже забыли те времена, когда мы садились в самолеты, не проходя через контрольные пункты, оснащенные электроникой. А те, кто регулярно летает в США, уже привыкли к тому, что их фотографируют и с них снимают отпечатки пальцев. И куда бы ты ни отправлялся, особенно если тебе предстоит провести в другой стране больше, чем несколько дней, ты должен заполнять анкеты, ходить на собеседования, фотографироваться и так далее. Миллионы людей, которые, как ты сразу можешь понять, не собираются взрывать самолеты, должны тратить массу времени и денег на все эти официальные процедуры, чтобы доказать, что они — законопослушные граждане (хотя если они провели несколько часов в очередях, а потом их отправили за еще какой–то недостающей бумажкой, они, возможно, уже не чувствуют себя такими уж законопослушными). У нас в Великобритании любой человек, который хочет что–то делать на добровольных началах, если сюда входит любая работа с детьми, должен пройти длительную проверку, в процессе которой полиция ищет, нет ли преступных следов и намеков на дурное поведение в его прошлом. Такой процедуре подвергают даже семидесяти– или восьмидесятилетних людей, которые прожили безупречную жизнь и которых прекрасно знают все их друзья и родственники. Мы уже не доверяем людям — практически никому. Когда я пишу эти строки, я понимаю, что иной читатель может упрекнуть меня в опасной безответственности уже за то, что я подвергаю сомнению работу нынешней Системы. (Притом положение ухудшается. Нам предстоит заполнять все больше официальных бумаг. И это никому не помогает — разве что юристам, которым тем лучше, чем больше происходит судебных процедур). Западный мир все сильнее испытывает над собой власть законов, правил и инструкций.

Причины того, что мы пошли этим путем, можно найти в нашей культуре. Но пока просто обратим внимание на то, что наша культура постоянно колеблется между дерегуляцией всех важнейших сфер жизни — денег, секса и власти, если сказать просто, — и (если можно использовать такое слово) ререгуляцией. Дерегуляция объясняется тем, что людям хотелось беспрепятственно осуществлять свои стремления, стать (так сказать) верными самим себе и посмотреть, что из этого выйдет. Но когда эта дерегуляция порождает хаос — в финансовом мире (деньги), во взаимоотношениях (секс), в наших войнах, политике, в тюрьмах, в практике допросов (власть), — люди желают снова ввести старые правила, чтобы снова воцарился порядок. Но сложность заключается в том, что введение новых правил ничего не меняет в самой сути проблемы. Делать, что тебе хочется, не слишком хорошо, но сами по себе правила не решают проблемы.

Я вдруг ясно понял это в начале 2009 года в процессе разговора с одним финансистом, моим старым знакомым, который мог наблюдать кризис лета 2008 и теперь пытался спасти то, что можно спасти, и восстановить, насколько возможно, нормальное положение вещей.

— Том, — сказал он, — они могут ввести сколько угодно новых правил и инструкций. И действительно, иные правила нам не помешают, мы зашли слишком далеко, дав людям возможность играть с гигантскими суммами денег и заключать безумные сделки. Но любой банкир или ипотечный брокер с легкостью наймет толкового бухгалтера и юриста, и они заполнят ему все бумажки, которых требует правительство, а затем снова станет делать то, что хочет, в обход системы.

Так что есть ли в этом смысл?»

— Но где же решение проблемы? — спросил я.

— Это — характер, — ответил финансист. — Правила нужны, пока они работают. Но наше последнее поколение перестало понимать одну важную вещь: что образ мыслей важен, что честность важна. Система здорова лишь в той мере, в какой составляющим ее людям и их порядочности можно доверять — и не в силу правил, а в силу того, что это за люди. Это согласуется с прагматическим взглядом Д. К. Гэлбрейта, который писал в начале 1950–х о финансовом кризисе конца 1920–х годов. Если мы хотим добиться стабильности финансового мира, говорил он, нам следует прислушаться к голосам людей, переживших тот кризис. Фактически, он говорил, что финансовые кризисы происходят именно из–за того, что свидетели Великой депрессии умерли или отошли от дел, и нам не хватает их воспоминаний и характеров, сформированных этим опытом, чтобы новые поколения увидели опасность безответственности.

После этого разговора произошло еще одно извержение вулкана, почти столь же разрушительное, в общественной жизни Великобритании. Людей из других стран удивило, почему коррупция политиков вызвала такой резонанс — во многих странах люди молчаливо предполагают, что все политики продажны и что граждане с этим ничего не могут поделать, — однако в моей стране это было настоящим потрясением основ всей системы. Внезапно выяснилось, что политики расходовали общественные деньги на такие вещи, которые показались налогоплательщикам сомнительными, если не мошенничеством — вроде выплат по закладным на несуществующую собственность. Политики оправдывали себя тем, что они действовали «по правилам». Ад, возможно, но ведь они сами создали эти правила! Под нажимом общественности некоторые политики заявили, что не видят ничего плохого в использовании общественных денег для повышения своего благосостояния. И наконец, когда зажатые в угол политики сдались и решили обнародовать данные о своих расходах, они сначала сделали так, чтобы никто не мог прочесть в них самых главных вещей. Люди всегда подозрительно относились к политикам, но после этого события у них не осталось к ним ни капли доверия.

С одной стороны, этот скандал похож на фарс — хотя дорогостоящий и оскорбительный. Но я заговорил об этом случае здесь, чтобы показать еще один пример ситуации, где звучит все тот же вопрос о нравственности, вопрос XXI века. Что случается «после того, как ты уверовал» — в демократию? В западную финансовую систему? В общественную жизнь и глобальное сообщество завтрашнего мира? Можем ли мы жить, опираясь на «правила» и «инструкции»? Будем ли мы полагаться на официальные бумажки и ментальность соблюдения правил — или же на развитие достойного доверия характера, которому сопутствуют мудрость и глубина? С другой стороны, что случится, если мы позволим людям «быть верными себе» в надежде, что все каким–то образом наладится? Будет ли эта система работать с самого начала — или, опять же, только когда создастся нужный «характер», так что политики будут бескорыстно работать на благо общества (как, можно надеяться, и действуют некоторые наши политики сегодня)?

Вот еще одна история из другой сферы, в которой мы также найдем уже знакомую тему. Несколько лет назад мне пришлось сидеть на сцене рядом с некогда знаменитым английским регбистом. Он рассказывал о том, что за последние десять–пятнадцать лет в мире регби произошли радикальные изменения: главным стало стремление сделать все как можно более профессиональным, так что молодые игроки находятся под огромным давлением, нацеленным на «результаты». Сегодня игрока, говорил он, тренируют неимоверно много. Он осваивает десятки «ходов»: что делать в этой ситуации, как защититься от такой–то стратегии противника, как сохранять контроль над игрой, как ее начинать. Но сегодня лишь немногие из них играют просто ради удовольствия, приобретая то «шестое чувство» игры, которое позволяет им импровизировать в совершенно новых ситуациях. В результате они теряются, сталкиваясь с чем–то неожиданным. У них нет набора правил для такой ситуации. Им не хватает глубинного характера игрока, который позволяет «читать» игру с помощью второй природы и находить быстрые и мудрые решения. Мы начали с вопроса, который, как могло показаться, особенно волнует христиан (а не людей извне), точнее — христиан определенных взглядов (которые видят в жизни две точки: начальное обращение и конечное спасение — а между ними как будто почти ничего нет). Но это впечатление неверно. Те же вопросы сегодня стоят перед всем западным миром. А поскольку западный мир какое–то время доминировал на земном шаре в культуре, политике и экономике — а порой даже и в спорте, — раньше или позже эти же вопросы встанут перед всем глобальным сообществом. Вопрос о том, что происходит «после того, как ты уверовал», как сначала могло показаться, относится только к жизни отдельного христианина. Но затем мы увидели, что он касается всей церкви — тех Дженни и Филиппов, которые мучительно бьются над решением нравственной загадки. И он выходит за пределы церкви и беспокоит весь окружающий мир. Мы хотим не просто принять ясное и мудрое решение о том, что нам надо делать — на личном уровне, в церкви и в общей жизни, — но и понять, как это делать. Каким образом это можно осуществить?

И мы постоянно возвращались к одному и тому же ответу: здесь нужен характер. Любопытно, что именно к этому призывал своих слушателей Иисус. Сейчас мы поговорим об одной знаменитой драматической встрече, которая послужит для нас ярким и красочным введением в тему.

Нечто большее, чем счастье

Одна из самых запоминающихся евангельских сцен — это рассказ о богатом, умном, энергичном юноше, который кинулся к Иисусу, чтобы задать ему наболевший вопрос (Мф 19:16–30, Мк 10:17–22, Лк 18:18–30). Нам стоит вспомнить, что в Древнем мире серьезные люди обычно не бегали. Это лишало их достоинства. Однако этот человек страстно хочет увидеть Иисуса и получить ответ на свой вопрос — во всяком случае, он так думает. Так что он забывает о достоинстве и стремительно бросается к Иисусу только для того, чтобы спросить: «Что сделать мне доброго?» У него перехватило дыхание, он в нетерпении ждет, что скажет ему этот необыкновенный учитель. Похоже, у Иисуса был особый подход к любой ситуации, посмотрим, как он поступит в этой.

Пылкий молодой человек задал свой вопрос потому, что от ответа зависело его будущее. Он хотел жить надеждой и, подобно большинству людей, понимал, что нынешние поступки имеют последствия в будущем. Будучи иудеем I века, он думал о грядущем Божьем новом мире, где, как верили люди, Бог, создавший мир, навсегда соединит небо с землей и щедро наполнит все творение справедливостью, миром и славой. «Что сделать мне доброго, — произносит он, — чтобы иметь жизнь вечную}»

Здесь нам придется остановиться и уяснить одну вещь. Какой образ рождают у нас эти слова? Когда иудей I века говорил о «вечной жизни», он не думал, как это обычно делаем мы, о небесах, куда он попадет после смерти. (Все это подробно рассмотрено в моей книге «Главная тайна Библии».) «Жизнь вечная» — это грядущий век, то время, когда Бог соединит небо и землю, когда придет Божье Царство и исполнится Его воля и на земле, как на небе. И юноша спрашивал Иисуса: когда все это случится, войду ли я в этот мир? Как это узнать? Каким мне надо быть сегодня, если я хочу участвовать в жизни нового века, когда Бог спасет свой печальный старый мир и исполнит свои обещания? Как эта будущая реальность должна отразиться на том, каким я буду сегодня? У меня есть цель — каким путем мне к ней идти?

Этот непрямой вопрос волновал не только иудеев I века, он стоит перед людьми любой эпохи, живущими в любом месте. Нередко, задавая его, люди произносят слово «счастье». Как найти подлинное счастье, как жить, чтобы получать от своей жизни глубокое удовлетворение — ведь я чувствую нутром, что предназначен именно для этого, но так часто этого не получается? Лидеры США даже включили эти слова в свои важнейшие документы, где написано, что каждый человек имеет право на «жизнь, свободу и стремление к счастью». И это, разумеется, ставит перед нами вопрос, который уже задавали себе философы древности: откуда мы знаем, на что похоже подлинное счастье? Поскольку многие люди стремились его обрести, но у них ничего не вышло, существует ли такое счастье на самом деле и как его надо искать? Что нам надо делать сейчас для достижения этой цели — чтобы стать людьми во всей полноте, реализовать наш потенциал и стать теми, кем мы призваны быть?

Многие люди считают, что христианство должно ответить на первый вопрос («Что мне делать?»), предоставив отвечать на второй («Как найти подлинное счастье и стать тем, кем я призван быть?») философам и неверующим мыслителям. Многие люди думают, что ответ на вопрос «Что мне делать?» вступает в конфликт с ответом на вопрос «Как найти подлинное счастье?», поскольку мы привыкли думать, что правила поведения мешают нам быть счастливыми — или, если взглянуть на это с иной точки зрения, что на пути к счастью нам необходимо нарушать или обходить правила.

Что важнее, чем счастье

Но я думаю, что жизнь куда сложнее и интереснее. С точки зрения подлинной христианской веры и правильное поведение, и счастье — это побочный продукт чего–то еще, ветвь на ином стволе. Если мы найдем такое «что–то еще» — а история о богатом юноше, который подбежал к Иисусу со своим вопросом, указывает на этот «иной ствол», — мы сможем разобраться и со всеми ответвлениями. Я надеюсь показать в этой книге, что библейские представления о предназначении человека открывают перед нами такую картину, в которой вопрос о правильном поведении и вопрос о счастье просто совпадают. Но в первую очередь данная книга посвящена вопросу поведения и библейским корням ответа на этот вопрос.

Если внимательно приглядеться к вопросу «Что мне надлежит делать?», мы можем увидеть там два отдельных вопроса. Во–первых, это вопрос о содержании поведения: каким именно образом я должен себя вести? Но здесь есть и второй вопрос, касающийся средств или методов моего поведения: если я знаю, что должен и чего не должен делать, каким способом я могу это воплотить в моей реальной жизни? Все люди древности знали об этой нравственной загадке: что мы все делаем то, чего, как мы понимаем, не должны делать, и не делаем того, что должны. И вот что удивительно — Иисус дает на оба эти вопроса один и тот же ответ: «Следуй за Мной».

Этот призыв описывает и то, что именно нужно делать, и то, как это делать.

И теперь мы можем вернуться к разговору Иисуса с нетерпеливым юношей.

Этот юноша, подобно многим другим иудеям I века, считал, что Бог дарует свой новый век верным иудеям — а эту верность определяет послушание Закону, который кратко сформулирован в Десяти заповедях. Это не было для иудеев (как некоторые думают) системой заслуг и вознаграждений, где «соблюдение правил» дает человеку пропуск в новый мир, скорее это касалось древнего договора Бога со своим народом: Бог избавил Израиль и сделал его своим народом, а Закон указывал на то, что этот народ может делать для выражения своей признательности Богу. Однако юноша, вероятно, соблюдал эти условия договора — он не убивал, не прелюбодействовал, не крал, не лжесвидетельствовал, не лгал, почитал родителей, — но ему все равно казалось, что в его жизни чего–то не хватает.

Иисус согласен с юношей, но затем предлагает ему «нечто большее» — и здесь юноша оказывается на незнакомой территории. Перечисленные выше заповеди — это последние шесть из десяти. А что делать с неупомянутыми? Оставим без внимания заповедь о субботе, это — другая тема. Но первые три заповеди относятся к иной сфере: они призывают избегать идолопоклонства и прославлять единого Бога и его имя. Иисус не упоминает об этих заповедях. Но вместо этого он говорит о таких вещах, которые полностью меняют всю жизнь юноши. Если ты хочешь быть «совершенным», говорит Иисус, избавься от своего имущества. Продай его и раздай деньги бедным. А затем приходи и следуй за мной. Поразительная вещь: поставить Бога на первое место — это значит следовать за Иисусом. И наоборот.

Обратите внимание на то, что происходит в этом разговоре. Юноша стремится к полноте. Он хочет жить совершенной жизнью — совершенной уже сегодня, чтобы она стала совершенной и в будущем. Он понимает, что ему чего–то «недостает», и хочет найти в жизни цель, которая сделала бы его совершенным. А Иисус предлагает ему нечто совсем иное. Он должен, забыв о своих целях, стать участником большего замысла — поставить на первое место Царство

Божье, поставить своих ближних (особенно из бедных) выше своего стремления к совершенству и благополучию. И это настоящий вызов: Иисус не предлагает юноше исполнять одну–другую дополнительные заповеди, чтобы поднять планку нравственности немного повыше, но призывает его стать совершенно иным человеком. Иисус призывает юношу к изменению характера.

И юноша к этому не готов. Опечаленный, он уходит. Между теорией и реальностью, между заповедью и ее выполнением существует пропасть. Иисус сказал юноше, как надо себя вести (в первом смысле), но тот не знает, как это осуществить (во втором смысле). И этот неприятный вопрос остается висеть в воздухе на протяжении всей евангельской истории. Какой же путь ведет в новый Божий век, в ту эпоху, когда Царство Бога наполнит землю справедливостью и миром? Как нам стать теми, кто не просто наследует этот век, но и уже сейчас станет участником его прихода? Что нам нужно для этого делать и почему? Как это осуществлять? Может быть, если мы лучше поймем замысел Бога о будущем, мы лучше поймем, что делать сегодня?

Секс, деньги и власть в контексте замысла Бога

Прежде чем мы закончим разговор об этой яркой истории, давайте посмотрим, в каком контексте она подана в Евангелии от Марка, в намерении указать на ее глубинный смысл. У Марка она входит в ряд сцен в главе 10, где Иисус идет в Иерусалим, хотя он еще на пути к месту назначения.

В первой сцене (стихи 2–12) учители Закона задают Иисусу вопрос о разводе — а это было «жареной» темой с политической точки зрения, поскольку правитель Галилеи Ирод Антипа вступил в брак с женой своего брата. В своем загадочном, но суровом ответе Иисус говорит об изначальном замысле Бога об отношениях мужчины и женщины. После встречи с юношей и до того момента, как Иисус окончательно направляется в Иерусалим, стоит эпизод (стихи 34–45), где два ученика Иисуса, Иаков и Иоанн, просят его позволить им воссесть рядом с ним в его Царстве. Ответ Иисуса снова и загадочен, и суров, причем он ссылается на изначальный замысел Бога о том, как люди должны пользоваться данной Им властью. Таким образом на протяжении пятидесяти стихов мы видим, как Иисус ставит все эти знакомые темы: секс, деньги и власть — в контекст изначального замысла Бога, у которого был иной и более богатый замысел о жизни человека. Иисус никогда не говорит: «Вот правила, которым ты обязан следовать», — и он также не говорит: «Тебе нужно следовать желаниям твоего сердца, реализовать твою мечту». Иаков с Иоанном хотели реализовать свою мечту, к тому же самому стремился и Ирод. Иисус не говорит: «Следовать за мечтой опасно, лучше следуйте правилам». Он говорит нечто куда более интересное, он говорит об изменении, о преображении характера человека.

Но как человек может изменить и преобразить свой характер? В повествовании Марка есть две другие короткие сценки, которые дают ответ на этот вопрос. В первой из них (стихи 13–16) Иисус говорит, что путь в Царство Божье — это путь ребенка. Во второй (стихи 32–34) он заявляет, что когда вместе с учениками придет в Иерусалим, его убьют, а потом он воскреснет. Эти эпизоды показывают, что ответ на главные вопросы людей лежит не там, где его обычно ищут. Для ответа на эти вопросы нам следует вспомнить о том, к чему стремился сам Иисус, который говорил о приходе Царства Бога и призывал: «Следуйте за мной».

Иисус смотрит на поведение людей не так, как мы привыкли. Можно разделить теории поведения человека на две группы: согласно одной, ты должен соблюдать правила, которые тебе предлагают сверху, согласно другой, ты должен открыть глубинные желания твоего сердца и осуществлять их. Большинство из нас колеблется между этими двумя позициями: мы соблюдаем некоторые правила, потому что, как мы думаем, этого желает Бог или ради соблюдения приличий, но стремимся реализовать наши мечты, когда нам дается такой шанс. Вокруг этих двух подходов к жизни выросло множество теорий, которые мы рассмотрим в следующей главе. Но нам следует обратить внимание на главу 10 Евангелия от Марка, которая предлагает нам какое–то совершенно иное измерение реальности. Прежде всего, она призывает не к каким–то конкретным поступкам, но к формированию определенного характера. Кроме того, она предлагает нам стать действующими лицами определенной истории — и в этой истории есть главное действующее лицо, жизни которого мы должны подражать. И у этого действующего лица есть главная цель, и он хочет, чтобы эта цель формировала его собственную жизнь и жизнь его последователей.

Все это говорит нам о том, что Евангелие от Марка, где главный герой — это Иисус, не призывает нас ни к соблюдению правил, ни к реализации нашей мечты. Вместо этого оно предлагает нам быть людьми особым образом, и об этом немало размышляли древние и современные философы. В этой книге я хотел показать, что Новый Завет призывает читателей стать людьми таким особым образом, который позволяет нам выносить нравственные суждения и формировать наш характер. И такой способ быть человеком и формировать свой характер называется словом добродетель.

Как мы увидим, добродетель — сложный и многосторонний предмет. Я намерен показать читателю, что первые последователи Иисуса во многом были согласны с тогдашними философами, а во многом решительно с ними расходились во мнениях. А это, в свою очередь, позволит нам понять, что мы должны делать в наши дни, когда особый христианский характер, с одной стороны, радикально отличается от «путей мира сего», а с другой стороны, решительно претендует стать образцом для всех людей в нашем мире. Но прежде чем мы приступим к рассмотрению этого вопроса, нам следует понять, как добродетель осуществляется на практике. Мы оставим богатого юношу, который горел желанием задать свой вопрос Иисусу, и переместимся по оси времени почти на две тысячи лет вперед, чтобы поговорить о человеке постарше, обладающем более трезвым умом.

Сила правильных привычек

Четверг 15 января 2009 года был самым обычным днем для Нью–Йорка. Или казался обычным. Но к вечеру этого дня жители города заговорили о чуде.

Возможно, нью–йоркцы были правы. Хотя полное объяснение того, что произошло, куда более поразительно. И это прямо связано с тем, о чем мы говорили, — с темой характера вообще и особенно с темой христианского характера.

Рейс 1549 был самым обычным рейсом компании US Airways, с отправлением в 15:26 по местному времени из аэропорта Ла Гардиа и с пунктом прибытия в городе Шарлотт в Северной Каролине. Капитан Челси Салленберджер III (его прозвали Салли) провел полагающуюся проверку. Все в аэробусе А320 работало нормально. Однако через две минуты после взлета произошло столкновение воздушного корабля со стаей диких канадских гусей. Даже один–единственный гусь, попавший в реактивный двигатель, становится серьезной проблемой, а стая гусей — это просто полная катастрофа. (Специалисты изобретают всевозможные хитрости, чтобы предотвратить столкновение взлетающих самолетов с птицами, но иногда такие вещи все же происходят.) Почти сразу оба двигателя самолета вышли из строя. Самолет летел на север над Бронксом — одним из самых густонаселенных районов города.

Капитан Салленберджер и его второй пилот должны были срочно принять решение — причем им надо было думать не только о спасении жизни пассажиров, но и о жителях Бронкса. Они знали о существовании одного–двух маленьких аэропортов поблизости, но поняли, что могут не долететь до них. Если бы они попытались туда приземлиться, самолет мог бы упасть на жилые дома. Подобным образом попытка сесть на большом шоссе, ведущем в Нью–Джерси, была бы крайне опасной для пассажиров, не говоря уже о машинах на этой дороге и тех, кто в них ехал. Оставалась одна–единственная возможность — река Гудзон. Садиться на воду крайне трудно: одна маленькая ошибка — скажем, если нос или крыло самолета коснутся воды, — и самолет начнет переворачиваться, как акробат, а потом разлетится на части и утонет. За те две–три минуты, которые предшествовали посадке, Салленберджер с помощником должны были сделать массу необходимых действий (не считая множества других задач, которые не доступны уму того, кто не управлял самолетом). Им надо было отключить двигатели. Им надо было развить нужную скорость, чтобы самолет мог парить над землей без помощи моторов так долго, как нужно (по счастливой случайности капитан также работал инструктором по планерному спорту). Им надо было опустить носовую часть самолета, чтобы управлять скоростью. Им надо было отключить систему автопилота и наблюдения за полетом. Им надо было включить систему, которая затыкает все щели и дыры, чтобы после посадки в самолет не затекала вода. И что всего важнее, им нужно было быстро развернуть самолет над рекой, чтобы произвести посадку по направлению течения реки. И поскольку они уже отключили двигатели, все это им приходилось делать с помощью механизмов управления, работавших на аккумуляторах, и экстренной системы генерации энергии. И после разворота требовалось сделать так, чтобы оба крыла самолета оказались на совершенно одинаковом расстоянии от воды. И наконец, им нужно было приподнять носовую часть, но не слишком сильно, и опуститься на поверхность реки.

И им удалось все это совершить! Никто серьезно не пострадал, и сам капитан Салленберджер несколько раз прошелся мимо пассажирских кресел, чтобы убедиться в том, что все покинули самолет, прежде чем он сам вышел наружу. Быть может, впервые в жизни он оказался на спасательном судне рядом со своими пассажирами, и здесь он сделал еще кое–что: снял свою рубашку — а дело происходило морозным январским вечером — и отдал ее пассажиру, который трясся от холода.

Эту историю бесконечно рассказывали и пересказывали, и она останется не только в памяти бывших в том самолете, но и всех жителей Нью–Йорка и, вероятно, не только их. Прошло чуть больше семи лет и четырех месяцев после ужасной катастрофы 11 сентября 2001 года, и Нью–Йорк услышал об иной истории с самолетом, по поводу которой можно было ликовать.

Некоторые люди, как я уже говорил, назвали это событие «чудом». В каком–то смысле это определение не вызывает у меня сомнений. Однако важнее всего в этой истории то, что она самым наглядным образом иллюстрирует одну наиважнейшую истину — истину, которую многие сегодня забыли, если слышали о ней вообще.

Можно это назвать силой правильных привычек. Можно сказать, что она отражает годы обучения и большой опыт. И можно назвать то, что за ней стоит, словом «характер», которое мы уже не раз упоминали в начале книги.

Древние авторы называли это же явление словом «добродетель».

В этом смысле добродетель не является простым синонимом «доброты». Иногда его понимают в таком плоском смысле (может быть, потому, что мы инстинктивно опасаемся, что иначе это слово бросает нам вызов), но строго говоря, это не совсем верно. Добродетель в точном смысле слова — это то, что происходит с человеком, который тысячу раз совершал определенные поступки, для чего ему требовалась сила и сосредоточенность, чтобы делать добрые и правильные вещи, которые для него отнюдь не «естественны», а затем, в тысячу первый раз, когда это было крайне важным, он увидел, что совершает нужные поступки, как мы бы сказали, «автоматически». И в этот тысяча первый раз может показаться, что он сделал нужный поступок «без труда», хотя, если подумать, можно понять, что подобные вещи нелегко даются людям. Если бы вы или я оказались в кабине пилота аэробуса А320 и вели бы себя «естественно» и «автоматически», вероятнее всего, самолет упал бы на жилые дома Бронкса (я хочу попросить прощения у пилота, который, может быть, читает эту книгу: я надеюсь, что вы поступили бы так же, как капитан Салленберджер). Как показывает этот пример, добродетель появляется тогда, когда мудрые и смелые поступки становятся как бы «второй природой» человека. Не «первой природой», потому что в каком–то смысле эти поступки не «естественны». Или здесь можно говорить о какой–то «естественности» иного уровня. Нечто подобное происходит, когда кто–нибудь развивает в себе чувство вкуса: решения и поступки, которые сначала давались человеку с трудом, в итоге становятся, о да, его «второй природой». Разумеется, Салленберджер не обладал врожденным умением водить самолеты и тем более делать те сложные вещи, которые он сделал за те три решающие минуты. Ни эти конкретные навыки, ни тем более смелость, собранность, ясность мышления и забота о других, которые он показал, не даются человеку в момент рождения. Нам приходится работать над этими качествами, медленно продвигаясь к цели. Надо желать все это освоить, сделать соответствующий выбор и практиковаться. И это нужно делать снова и снова. И наконец, наступает момент, когда все это ты совершаешь «автоматически», подобно Салленберджеру. Как будто бы нужные способности и умения пронизывали его всего от головы до ног.

И этот человек сделал свое дело. Нам даже страшно думать о том, чем бы все могло кончиться без него. Допустим, в кабине сидели бы неопытные пилоты, которые бы просто «вели себя естественно». Или они достали бы учебник, где описано, что делать в случае отказа двигателей, отыскали бы нужную страницу и постарались бы следовать инструкциям. К тому моменту, как они бы в этом разобрались, самолет бы уже упал на землю. Нет, здесь был нужен характер, сформированный с помощью особых усилий, то есть особые «добродетели», которые позволяют уверенно управлять самолетом, и более общие добродетели, такие как смелость, собранность, ясность мышления и решимость сделать то, что требуется для спасения других людей.

Именно эти четыре качества характера — смелость, собранность, ясность мышления и решимость поступать правильно в интересах других — величайший античный философ, писавший об этих предметах, считал ключами к подлинно человеческому бытию. Мы поговорим о них в следующей главе, а пока я хочу привести еще один пример — это тоже критическая ситуация, которая ярко демонстрирует один особый аспект «добродетели».

Умение поступать правильно

На севере Англии, где я живу, дожди никого не удивляют, однако начало сентября 2008 года запомнилось многим. Дождь лил как из ведра без остановки, и в последний день этого ливня выпало столько осадков, сколько обычно выпадает за месяц. Это было не самое подходящее время для прогулок, однако одна отважная семья решила выйти на улицу. Когда они шли по парку в городке Честерле–Стрит — а это примерно в двадцати километрах от моего дома, — их собака залезла в огромную лужу, а за ней последовала их трехлетняя дочь. И здесь совершенно внезапно девочка просто исчезла. Подбежав к луже, отец увидел, что там нет и собаки. И он тотчас осознал, что случилось: лужа просто скрывала широкое устье для стока воды, так что девочку вместе с собакой просто туда всосало. Мгновенно подумав, отец, Марк Бакстер, сообразил, что, вероятнее всего, вода должна сливаться в реку, находящуюся примерно в ста метрах от парка. И он здесь же кинулся к реке. И действительно, он увидел на поверхности воды плывущий по течению плащ девочки, а Лаура, его дочь, была под ним с лицом, повернутым ко дну. Он здесь же нырнул в воду и вытащил дочь — всю в синяках и ссадинах, но живую.

Еще одно чудо? В каком–то смысле, да. Все могло обернуться иначе. Девочка могла бы застрять в трубе. Или же, к тому моменту как ее достал отец, она могла наглотаться воды и умереть. Но во всей этой истории меня больше всего поражает рассказ Марка Бакстера о том, как он несся к реке.

«Каждый раз, как мне в голову лезли дурные мысли, — сказал он, — я заставлял себя думать о чем–то ином».

И здесь мы сталкиваемся с загадкой. Марк Бакстер не тратил времени на разработку детального плана своих действий — это он понял за одно мгновение. Но ему пришлось прилагать усилия, чтобы сдерживать свои мысли. Можно понять, что отец в такой ситуации думает о всех возможных ужасах и кошмарах, так что он мог бы запаниковать или потерять рассудок. Но у него было самообладание, которое помогало ему отмахиваться от своих страхов. Он сознательно отвлекал себя от плохих мыслей, сосредоточившись на том, что он должен сделать. И это можно назвать «характером» — в том смысле, в каком мы здесь используем это слово.

И это качество не сваливается на нас с неба. Оно появляется тогда, когда мы стремимся как можно лучше выполнять какие–то действия — играть на музыкальном инструменте, управлять трактором, читать лекции, заведовать домом для сирот. Или когда мы стремимся жить мудро. И когда бы ты ни стремился выполнить сложную или многостороннюю задачу, ты снова и снова теряешь сосредоточенность мыслей и твой ум стремится думать о чем–то более простом или увлекательном. И если тебе хочется сделать свое дело, тебе приходится снова и снова возвращать свой ум к задаче. И если ты хочешь научиться справиться с задачей, тебе понадобится работа определенных натренированных психических способностей, как спортсмену для выполнения продолжительного и интенсивного упражнения требуется работа натренированных мышц. (И это одна из многих причин, почему многочасовое сидение перед телевизором можно назвать дурной привычкой. Программы целенаправленно создаются таким образом, чтобы они привлекали внимание и ничего не требовали от зрителя. Это тоже своего рода «тренировка» — она учит избегать трудных дел и «плыть по течению». Может быть, это и хорошо для отдыха, но телевизор не учит нас тем психическим навыкам, которые нужны, чтобы жить полноценной человеческой жизнью.) В тот момент, как я редактировал этот раздел, по радио шла передача о диете для снижения веса, и один из ее участников, испробовавший эту диету на себе, говорил: «Я с удивлением понял, что мое стремление есть жило в моей голове, а не в желудке». Это важный начальный шаг. Стоит навести порядок в мыслях — и это отразится на поведении.

Как выяснилось, Марк Бакстер работал в ВВС Великобритании. Подобно Салленберджеру, он осваивал самоконтроль в той сфере, где он имеет чрезвычайно важное значение. Способность мгновенно оценить ситуацию, понять, что нужно сделать, и осуществить задуманное как бы стихийно — это одно. Способность отгонять от себя пугающие и парализующие мысли в момент исполнения дела — это другое, нечто вроде дисциплины ума, которая необходима, чтобы «добродетель» действовала в тебе в полной мере. «Я заставлял себя думать о чем–то ином». Это умение не приходит к человеку стихийно, ему нужно учиться. Причем оно потребуется нам в любой сфере жизни или работы. Ты никогда не знаешь, в какой момент тебе понадобится такая дисциплина, но однажды она может спасти чью–то жизнь. Тогда у тебя не будет времени на размышления. «Характер» этой дисциплины мышления должен войти в твою плоть и кровь.

В этой истории есть еще одна замечательная побочная линия. Трехлетнюю Лауру водили на плавание. Там она научилась расслабляться в бассейне, раскинув руки и ноги, так что вода поддерживала ее тело. Когда она пришла в себя, она сказала, что пыталась расслабиться в воде, но у нее ничего не получалось, поскольку труба была слишком узкой. Даже в три года она достаточно хорошо усвоила тот урок, что в неожиданной опасной ситуации некоторые вещи помогают тебе спастись. И она также каким–то образом научилась не паниковать в момент странного и неожиданного события.

К счастью, в нашей жизни нам редко приходится сталкиваться с опасностями. Но знание о том, как вести себя и в привычной жизни, и в опасности, не рождается вместе с нами. С того момента, как ребенка просят есть быстрее, или посидеть неподвижно, или перестать плакать, или укладываться спать — не говоря уже о том, когда его учат не красть, не обижать других детей или не лгать, — он попадает в странный мир пожеланий и надежд, команд и запретов, чувств и гипотез, вопросов и ожиданий. И нам всем приходится учиться нелегкой задаче — мудро ориентироваться в этом мире, пока мы растем и взрослеем. И в данной книге я хотел подчеркнуть тот факт, что такая практика «добродетели» — тренировка привычек сердца и поведения, которая направлена на достижение истинной цели человеческой жизни, — составляет самую суть христианского поведения, как оно представлено в Новом Завете. Вот что такое развитие «характера». Этим нам нужно заниматься — как и предлагает христианская вера — в короткий или длинный промежуток времени «после того, как мы уверовали».

Если мы взглянем на вещи с этой точки зрения, нас ждут сюрпризы. Великое множество христиан, как показывает мой опыт, никогда так не делало, а потому они часто бывают растерянными. Если сказать просто, добродетель — это революционная идея для сегодняшнего мира, да и для сегодняшней церкви. Но эта революция нам всем крайне нужна. И именно здесь мы найдем ответы на те вопросы, с которых начали. После того как ты уверуешь, тебе нужно развивать христианский характер, осваивая специфические христианские «добродетели». Чтобы принимать мудрые этические решения, тебе надо не просто «знать правила» или «быть верным самому себе», но развивать христианскую добродетель.

И в нашем мире, в эти непонятные и опасные времена, нам крайне нужны люди, характер которых сформировался именно таким образом, — они смогут вести за собой других. Мы устали от прагматиков и рискованных экспериментов искателей своего «Я». Нам нужны люди, обладающие характером.

Но чем нам помогут эти истории о человеческой добродетели — история о пилоте, посадившем самолет на реку, или об отце, отгонявшем от себя «дурные мысли», который спас дочь, — если речь идет о следовании за Иисусом? Разве это не совершенно иные вещи?

Некоторые величайшие умы всей истории христианства мучились над этим вопросом, сопоставляя «естественную человеческую» добродетель и «чисто христианскую» добродетель, и находили на него разнообразные ответы. И суть дела состоит в том, что христианские представления о добродетели, о характере, ставшем второй природой, точно соответствуют тому, что означает быть человеком в подлинном смысле этого слова — таким человеком, какого многие из нас не могут даже себе представить. А в таком случае неизбежно должны быть и пересечения, где две эти добродетели совпадают, и расхождения, где христианство предъявляет к человеку совершенно иные требования и предлагает иные средства для их исполнения. Первые христиане, среди прочего, утверждали, что, с одной стороны, Иисус открыл им совершенно уникальный смысл бытия человека, а с другой стороны — что этот смысл вбирает в себя все лучшие достижения античной мудрости, где они попадают в такой контекст, где, наконец, обретают свое подлинное значение. И Новый Завет не перестает нам об этом напоминать.

Как это поможет нам ответить на вопрос Джеймса, которого беспокоит «белое пятно» между первый актом христианской веры и полнотой бытия после смерти? Что мы могли бы сказать Дженни и Филиппу, которые все еще мучаются, вспоминая свое столкновение на встрече в церкви? И что мы можем сказать всему нашему миру, который сотрясают политические и экономические катастрофы и который качается, подобно маятнику, под влиянием неразберихи в нравственной и культурной жизни?

В каком–то смысле мы будем отвечать на эти вопросы — или хотя бы постараемся начать давать ответы — на протяжении всей этой книги. Но есть одна–две вещи, о которых следует сказать с самого начала.

Как я уже мимоходом упоминал, когда люди думают о том, как нужно поступать, они выбирают одну из двух позиций. Ты можешь жить по правилам, подчиняясь чувству долга и возложенным на тебя обязанностям — неважно, нравятся они тебе или нет. Либо ты можешь провозгласить, что не связан всеми этими вещами и хочешь быть собой, открыть свое подлинное Я, следовать желаниям своего сердца, быть аутентичным и спонтанным. Хотя Дженни и Филипп о том не подозревали, суть их спора сводилась к двум этим позициям. Джеймс также столкнулся с ними, хотя его вопрос прозвучал в более широком и более опасном контексте: зачем мы вообще здесь живем? В целом ответ, который дает на него данная книга, примерно таков: мы живем затем, чтобы стать людьми в подлинном смысле этого слова, людьми, отражающими Бога, по образу которого мы были сотворены, и мы становимся такими людьми через поклонение и через миссию — в самом полном и широком ее понимании, — и делая это, мы «следуем за Иисусом». И под действием Святого Духа это приводит к преображению характера. В результате такого преображения мы действительно будем «следовать правилам» — не как возложенной на нас извне «обязанности», но в силу сформировавшегося у нас характера. И в то же время мы будем «следовать желаниям сердца» и жить «аутентично» — но только когда преображенный характер проявит себя в полную силу (как у пилота, который тренировался долгие годы), тогда тяжелый труд принесет плод спонтанных решений и действий, которые будут отражать то, что созрело в глубине нашего бытия. А в нынешнем мире, за пределами церкви, нас ждет задача растить и формировать новое поколение лидеров во всех сферах жизни, новое поколение людей, характер которых был сформирован мудростью и желанием служить другим, а не желанием заполучить деньги и власть. И самая суть здесь — главное из того, что должно происходить «после того, как ты уверовал», — это преображение характера. Эта тема настолько важна, что придется ей посвятить всю следующую главу, после чего мы обратимся к тому, что об этом говорили Иисус и его первые последователи.

2. Почему нужно меняться

Как управлять своей подлинной натурой

«Характер» человека чем–то похож на надпись внутри брайтонского леденца. Этот леденец, продающийся на взморье, знаменит тем, что буквы (скажем, буквы слова «Брайтон») не просто напечатаны сверху, так что если мы полижем или погрызем эту сладость, они исчезнут. Нет, надпись сохраняется. И если расколоть или надкусить палочку леденца, мы все равно будем видеть эти буквы.

И когда мы говорим о «характере» в том смысле, в каком я его представил в этой книге — и надо заметить, такой же смысл часто имеет в виду и Новый Завет, — мы имеем в виду нечто подобное. В таком смысле «характер» человека — это определенный образ мышления и поведения, пронизывающий всего человека, так что в каждой его отдельной части вы видите отпечаток одной определенной личности. Противоположным явлением мы можем назвать поверхностность: мы все знаем людей, которые на первый взгляд кажутся честными, радостными, терпеливыми и так далее, но, узнав их получше, вы понимаете, что это просто маска и что в минуту кризиса или просто когда никто на них не смотрит, они становятся бесчестными, брюзгливыми или нетерпеливыми.

На самом деле я не знаю, как изготовляют брайтонский леденец и подобные сладости, но хочу подчеркнуть, что в обычных леденцах мы не ожидаем найти такие сохраняющиеся буквы. Кто–то вложил их внутрь. Подобным образом те качества характера, в которых Иисус и его первые ученики видели наиважнейший признак подлинной христианской жизни, не появляются стихийно. Их нужно развивать. Над ними нужно работать. Вам приходится о них помнить и делать соответствующие поступки, чтобы дать Святому Духу возможность сформировать в вас такой характер, который поначалу может казаться странным и «неестественным». Только этот путь позволяет приобрести такой «характер», который дает возможность мгновенно в неожиданной ситуации действовать мудро и рассудительно.

И мы можем заметить, обрел человек такой характер или нет. Это лучше поможет понять одна известная история. У одного знаменитого проповедника был друг, который отличался вспыльчивостью. И однажды на вечеринке проповедник попросил своего друга помочь ему разносить гостям напитки. При этом разливавший питье проповедник намеренно наполнил некоторые стаканы почти до края. Затем он вручил поднос со стаканами другу. Войдя в комнату, где сидели гости, проповедник как бы нечаянно толкнул своего друга, так что поднос в его руках покачнулся и в некоторых стаканах жидкость перелилась через край. «Посмотри, что происходит с тобой, — сказал проповедник другу. — Когда тебя толкают, то, что тебя наполняет, переливается через край». При столкновении с внезапным испытанием, которое не оставляет времени подумать о том, как ты выглядишь, проявляется твоя подлинная природа. Вот почему характер следует долго развивать. Из тебя изливается то, что тебя наполняет — и от тебя зависит, что ты с этим делаешь.

Вот еще одна знаменитая история, которая позволит нам взглянуть на тот же предмет с иной точки зрения. На этот раз про евреев. Жил да был раввин, который славился тем, что в любых обстоятельствах думал логично и ясно. Чтобы его испытать, ученики сначала зазвали его в гости, где напоили его крепкими напитками до того, что раввин заснул. Затем они отнесли его на кладбище и положили прямо перед чьим–то надгробием и уселись неподалеку, чтобы посмотреть, что скажет раввин, когда проснется. Как только знаменитый учитель пришел в себя, оказалось, что он вполне сохранил свою логику. «Во–первых, — произнес он, — если я жив, то почему лежу на кладбище? Во–вторых, если я мертв, почему мне хочется в туалет?» Даже в столь странных обстоятельствах раввин сохранил полную ясность ума. «Характер», понимаемый в таком смысле, присущ всем людям, а «христианский характер» — одна из его разновидностей. Мы говорим о «дурном характере», когда видим человека, который в любой момент в своей жизни проявляет неприятные или опасные качества в мыслях и поступках. Подобным образом мы говорим и о «хорошем характере». Хотя разные люди могут вкладывать в это выражение разный смысл, большинство из нас понимает, что мы имеем в виду. Этот человек честен, достоин доверия, держит себя в руках, хранит верность (в том числе и в браке), добр, щедр и так далее.

Во многом представления западной культуры о том, что составляет «добрый характер», создавались под многовековым влиянием некоторых элементов христианского вероучения. И хотя наша культура уже давно стремится отказаться от своих христианских корней, представления о «добром характере» все еще во многом пересекаются с представлением о «христианском характере». И данная книга это учитывает. Хотя на ее страницах мы в основном будем говорить о христианском характере, мы не будем забывать о том, что с христианской точки зрения быть христианином значит, среди прочего, становиться человеком в подлинном смысле слова. И потому все, что касается развития христианского характера, в значительной степени пересекается с более широким вопросом развития «характера», которое так остро нужно всему нашему обществу.

Как же этот «характер» преображается? Что при этом происходит?

Замысел Бога о мире и поведение каждого конкретного человека

Характер меняется под воздействием трех вещей. Во–первых, вам надо поставить перед собой правильную цель. Во–вторых, вам надо определить, какие шаги ведут к достижению этой цели. В–третьих, эти шаги должны стать вашей привычкой, как бы вашей второй природой.

Это звучит приятно и просто, но, разумеется, на деле это совсем не то же самое, что на словах. И поскольку многие люди рассматривали вопрос христианского поведения с самых разных точек зрения, вначале нам стоит рассмотреть эти различные подходы, чтобы мы могли двигаться дальше.

Вернемся к тем людям, о которых мы говорили в первой главе. Джеймс и подобные ему просто совершенно незнакомы с самими представлениями о характере и его преображении, которые я описывал. Джеймс пришел к вере, и в его церкви предполагают, что отныне он должен себя вести определенным образом (и не совершать определенных поступков), но при этом поведение рассматривается не с точки зрения характера, но с точки зрения обязанностей. Другими словами, это предполагает, что христиане должны жить по определенным правилам. Если это у них не получается, им просто нужно покаяться и начать следующую попытку. Либо ты живешь христианской жизнью, либо нет. И любая мысль о нравственном росте — о длительном медленном изменении глубинных привычек — при таком подходе кажется подозрительной. Ведь это было бы попыткой «оправдаться делами» — то есть попыткой заслужите спасение. Соблюдение правил (важное также для Дженни и подобных ей) не помогает тебе получить оправдание или спасение. Это просто твоя обязанность. И если вообще встречается изменение характера, то это происходит уже в момент обращения под действием Святого Духа. А если Святой Дух действительно приходит и вселяется в сердце и жизнь человека, тому автоматически хочется жить в соответствии с Божьей волей. Это не вопрос нравственных усилий и борьбы. Стоит тебе только уверовать, и ты с легкостью соблюдаешь нужные правила. (А отсюда негласно следует и другое: если на самом деле тебе трудно их соблюдать, постарайся сделать вид, что тебе легко.)

Для Филиппа — а сегодня в западной церкви у него найдется много единомышленников — важнее всего «аутентичность». Нет ничего значимее верности себе. Бог принял тебя таким, какой ты есть, а теперь твоя жизнь должна выражать ему за это благодарность. И любая попытка заставить себя придерживаться какого–то нравственного правила, которое тебе чуждо, отрицает дар Бога, принявшего тебя, и твою собственную аутентичность бытия. После того как ты уверовал, тебе следует понять, кем ты на самом деле являешься, и жить соответствующим образом, спонтанно следуя глубинным велениям твоего сердца.

Образ христианской жизни, представленный в данной книге, обладает поверхностным сходством с обеими этими точками зрения, но радикально от них отличается. Я намерен опираться на древнюю традицию, породившую представления о «добродетели», которая преобразилась под влиянием Иисуса и Нового Завета с их радикально новым взглядом на нравственность. Вскоре мы поговорим об этом подробно. А пока я хочу представить предварительный набросок более полной картины, где можно увидеть, как я понимаю формирование «характера» в христианском контексте и что я подразумеваю под словом «добродетель».

В чем заключается сама конечная цель христианской жизни? Здесь нам стоит глубже понять одну вещь, о которой я уже мимоходом говорил, когда мы рассматривали разговор Иисуса с богатым юношей. Хотя многие христиане западного мира полагают, что основная цель христианской жизни сводится всего лишь к тому, чтобы «попасть на небеса после смерти», Новый Завет предлагает нам другой ответ, который куда богаче и интереснее. Ад, люди, которые посвятили свою жизнь Иисусу, не разлучатся с ним и после смерти — об этом обетовании говорят некоторые места Нового Завета. Но это только начало для всего остального. В конце всего — после того, как многие из нас обретут покой и отдых в присутствии Иисуса — Бог, согласно Его обетованиям, намерен заново воссоздать весь мир, весь тварный порядок. Этот мир будет во всем совершенно новым, так что он наконец наполнится присутствием и славой Бога, «как воды покрывают море» (Ис 11:9). А что при этом произойдет с нами? Мы получим новые тела, чтобы жить в новом Божьем мире с его красотой и славой. И это, по моему глубокому убеждению, куда более полная и всеобъемлющая картина, изображающая конечную надежду людей. Такая картина соответствует обетованиям Нового Завета, хотя многие христиане об этом не знают.

И когда мы созерцаем эту конечную цель христианской жизни и задаем себе вопрос: «Какие шаги ведут именно к этой, а не к какой–либо иной цели?» — с нами происходит нечто интересное.

Ответ на этот вопрос — и нам еще предстоит убедиться в том, что Новый Завет снова и снова об этом говорит, — звучит так: преображение, которое совершится согласно обетованию Бога в конце времен, уже началось в Иисусе. Когда Бог воздвиг Иисуса из мертвых, в действие вступил Божий замысел о новом творении, и Бог созвал самых разных людей, чтобы они участвовали в осуществлении этого замысла уже здесь и сегодня. А это значит, что шаги, которые приближают нас к конечной цели, — те осмысленные стороны христианской жизни, которые заполняют промежуток между первым актом веры и конечным спасением, — уже отражают то самое преображение новой твари.

О том, как это происходит, мы поговорим позднее. Сейчас нам важно понять, что мы можем делать, причем уже здесь и сейчас, шаги, ведущие к этой цели, к жизни воскресения в новом творении. И эти шаги ведут к преображению характера в самом буквальном смысле этого выражения. Цель христианской жизни в настоящее время — та цель, к которой следует стремиться сразу после прихода к вере, совершая доступные уже сегодня шаги, которые позволяют предвосхитить грядущую жизнь, — это создание полноценного христианского характера, который уже сейчас приносит плоды.

Как в случае с пилотом, который столкнулся с непредвиденной ситуацией, где от его решений зависела жизнь и смерть, христианский характер подвергается проверке: будем ли мы, столкнувшись с неожиданным испытанием, действовать на основе второй природы христианской добродетели — или же мы начнем паниковать, не зная, как поступить, и, вероятно, не сможем сделать то, что нужно было сделать.

Однако сами по себе неожиданные события, требующие быстро принять решение, не представляют собой основную пищу христианской жизни преображенного характера, как столкновение с гусями не составляет повседневной жизни пилота. Это только лишь критические моменты, которые дают шанс характеру, незаметно формировавшемуся на протяжении многих лет, показать себя в полной мере. Но сам по себе этот характер, способный выдержать испытания и принять верные решения в неожиданной ситуации, строится на основании позитивной цели, которая всегда стоит перед нами. Этому вопросу будет посвящена следующая глава.

Но прежде того нам следует обсудить несколько предметов, которые в каком–то смысле составляют фон для этого вопроса, однако такой фон — как это бывает с картинами великих мастеров, — который куда сильнее влияет на видимое на переднем плане, чем то может нам показаться на первый взгляд. Во–первых, где все это располагается на знаменитой карте представлений о нравственности (где важное место занимает и представление о добродетелях) западного мира в целом? Во–вторых, как такое преображение характера, о котором мы говорим, соотносится с современными теориями развития мозга и обучения другим вещам — скажем, обучения языку? Ответы на оба эти вопроса могут кого–то удивить и, быть может, воодушевить.

Подлинные секреты любого успеха

Я хочу предложить христианский ответ на эти вопросы — фактически тот ответ, который дает на них Иисус, — и мы будем подробнее разбирать его на протяжении всей книги. Существует традиция представлений о нравственности, основоположником которой является Аристотель. Эта традиция была хорошо знакома Древнему миру, так что вдумчивый читатель I века, столкнувшись с учением Павла и других последователей Иисуса из первых поколений, оценивал мысли христиан на ее фоне.

Аристотель примерно за 350 лет до Иисуса выделил три компонента в развитии характера. Во–первых, о чем мы уже говорили, это «цель», telos, то, к чему мы в итоге стремимся; затем это шаги, ведущие к достижению данной цели, «силы» характера, которые позволяют достичь цели; и наконец, это процесс нравственного обучения, которое превращает эти «силы» в привычку, делает их второй природой.

Говоря о цели, Аристотель имел в виду плодотворную человеческую жизнь. Мы можем представить себе человека, полностью реализовавшего свои потенциальные возможности и во всей полноте обладающего характером, которому присущи целостность и мудрость. Аристотель, говоря об этой цели, использовал слово eudaimonia, которое иногда переводят как «счастье», хотя сам Аристотель вкладывал в него такой смысл, который лучше передается словом «процветание».

Под шагами к этой цели Аристотель и его последователи подразумевали сильные стороны характера, которые, если они в должной мере развиты, позволяют человеку постепенно приближаться к процветанию. Как полагал Аристотель, чтобы достичь eudaimonia, нужно развивать в себе эти сильные стороны, подобно тому как футболист тренирует все разные мышцы своего тела и отрабатывает все возможные способы обращения с мячом, которые ему пригодятся в игре. Здесь недостаточно усвоить один–два приема, и натренированные сильные ноги не помогут игроку, если у него слабое туловище, и если он может сильным ударом послать мяч на другой край поля, но неспособен тихо обойти противника, его нельзя назвать хорошим футболистом. Подобным образом для всестороннего процветания человеку нужны все основные сильные стороны характера, которые мы сейчас рассмотрим. Аристотель называл эти сильные стороны греческим словом arete, позже латинские авторы называли их virtus, откуда происходит английское слово virtue — «добродетель». Таким образом, «добродетели» — это различные стороны характера, которые в совокупности позволяют человеку достичь полного процветания.

Аристотель — а вслед за ним и та традиция, которая определяла представления о нравственности в тот момент, когда христианство возникло и начало распространяться и предлагать всем людям новый образ жизни, — говорил о четырех важнейших добродетелях. Это мужество, справедливость, мудрость и умеренность. По мнению Аристотеля, это «петли», позволяющие распахнуть дверь, за которой находятся полнота жизни и процветание человека. Вот почему их часто называют «кардинальными добродетелями»: латинское слово cardo означает «дверная петля». (Кардиналы Католической церкви — это те «петли», которые своим служением поддерживают всех прочих верующих. Есть также птица «кардинал», которая никак не связана с дверями, но получила свое название из–за цветного оперения, которое напоминает пышные одеяния кардиналов. То же самое можно сказать и о спортивных командах под названием «Кардиналы» — футбольной из Аризоны и бейсбольной из Сент–Луиса.)

Кроме «кардинальных добродетелей» существуют и другие. Но, по мнению Аристотеля, эти четыре образуют основу для всех прочих. Упражняйтесь в этих четырех, говорил он, и вы достигнете полного «счастья» и процветания. Это цель, конечная точка путешествия жизни человека. А добродетели — это дороги, которые приведут вас в нужное место.

Если вы посмотрите на знаменитых героев, на людей, чьи поступки называли «чудесными», вы скорее всего увидите людей, характер которых сформировался именно таким образом. Это нередко верно даже в том случае, когда речь идет о спортсменах: игрок, который в критический момент способен совершить невозможный удар, вероятнее всего, отрабатывал этот удар на тренировках, пока тот не стал его второй природой. Однажды игрока в гольф из Южной Африки по имени Гари Плейер комментаторы назвали «счастливчиком». Это правда, ответил он, причем чем больше я тренируюсь, тем чаще мне улыбается удача.

И я подозреваю, что когда случай с успешной посадкой самолета в Нью–Йорке называли «чудом», это отражает одну особенность современной культуры — она не хочет замечать, что это событие содержит в себе вызов и властно напоминает о нравственных вопросах. Добродетели много значат. Их значение огромно. Великая дверь человеческой природы приоткрывается, давая нам доступ к подлинным тайнам нашей жизни, только в том случае, если она висит на надежных петлях.

Но эти свойства характера мы не можем обрести за один миг. здесь нужна работа. Характер формируется медленно. Мы не в силах заставить кого–то обрести характер, как не в силах вынудить дерево приносить плоды, когда оно к тому не готово. Человек должен снова и снова делать выбор и развивать свои нравственные мышцы и навыки, которые позволят ему обрести цельный характер, приносящий плоды. Если человек годами регулярно тренирует свое тело, он обретает способность делать многое — скажем, бежать в марафоне, проходить по пятьдесят километров за день, поднимать тяжести, — которые ранее казались ему невозможными. Подобным образом продолжительная и регулярная тренировка сильных сторон характера, тренировка добродетелей, позволяет человеку жить таким образом, который когда–то казался совершенно нереальным, а также избегать многих нравственных ловушек и жить настоящей жизнью, приносящей плоды.

Отчасти все это объясняется тем, что ты обретаешь способность автоматически совершать такие поступки, которые некогда тебе давались с огромным трудом. Как и в случае капитана Салленберджера, некоторые из них становятся твоей второй природой. И это особенно важно в критические моменты, когда у тебя нет времени на размышления, потому что бедствие может обрушиться на тебя в любую секунду.

Авторы Нового Завета вслед за Иисусом в каком–то смысле говорят о том же, о чем говорил Аристотель, но совершенно в ином ключе. Это как трехмерная модель по сравнению с двухмерной — скажем, куб рядом с квадратом или сфера рядом с кругом: Иисус и его ученики использовали трехмерную модель там, где Аристотель применял двухмерную. Когда у тебя есть сфера, ты можешь как бы забыть о круге, круг в ней остается, но он приобретает совершенно иное значение.

Снова рассмотрим те три стадии, о которых мы уже говорили. Каждый раз здесь речь идет о преображении и о том, как его достичь.

1. По мнению Аристотеля, главной целью жизни человека было процветание; так же думали Иисус, Павел и другие христиане. Но картина, которую описывал Иисус, богаче и шире: она включала весь мир и рассматривала людей не как одиночек, работающих над совершенствованием своей нравственности, но как благодарных граждан грядущего Царства Бога.

2. Как считал Аристотель, для достижения истинной цели человеческой жизни следует работать над нравственными качествами, которые он называл добродетелями. Иисус и его первые последователи, включая Павла, в целом думали подобным образом. Но поскольку они по–другому понимали конечную цель, то больше ценили такие качества, которые Аристотель не ставил слишком высоко (любовь, доброту, прощение и так далее), и даже включили в список добродетелей смирение, которое было совершенно неизвестно античному языческому миру (как и миру современного язычества).

3. Аристотель считал, что при правильном развитии характера человек в итоге обретает способность действовать как бы стихийно, поскольку длительная тренировка превратила добродетели в привычки. Иисус и Павел с этим бы согласились, но они предлагали иной путь к обретению нужных привычек. Мы поговорим обо всем этом в свое время.

Вопрос о том, как традиция Аристотеля пересекается и расходится с представлениями о нравственности Иисуса и первых христиан, крайне интересен, и, разумеется, мы рассмотрели далеко не все. Это не основная тема данной книги, и потому сейчас я ограничусь одним замечанием. Если бы мы спросили апостола Павла о том, что он думает об Аристотеле и его учении о добродетелях, я полагаю, что Павел сказал бы примерно то же, что он говорил об иудейском Законе: это достаточно верный указатель, но на самом деле он не позволяет достичь цели, на которую указывает. Это знак на столбе, который показывает более или менее верное направление (хотя и здесь потребуются некоторые уточнения), но не дорога, которая ведет в нужное конкретное место.

Поразительные особенности мозга

Теперь мы оставим мир античных философов и переместимся в мир современных ученых, исследующих человеческий мозг. Когда человек постоянно избирает определенный вид поведения, в его мозгу также происходят определенные физические изменения. Для кого–то эта истина покажется банальностью, но многим она представляется как некий поразительный или даже пугающий феномен. В этой сфере ученым еще предстоит много работать. Наука о мозге пока еще находится в младенческом состоянии. Но уже есть немало данных, которые показывают, что значимые понятия в жизни человека — включая выбор определенного типа поведения — создают новые информационные связи в его мозге. Ученые часто используют метафору «электропроводки» мозга, и эта метафора отчасти справедлива, поскольку, хотя мозг не содержит проводов, информация в нем и в самом деле передается с помощью процессов, имеющих электрическую природу.

Эти новые связи «проводов» образуются постоянно, в соответствии с тем поведением, которое мы выбираем, так что такое поведение становится привычным. Более того — некоторые участки мозга становятся активнее, если какое–то привычное поведение человека основывается на их работе. Так, обучение игре на скрипке развивает не только левую руку (в школе я видел мальчика, левая кисть которого была заметно больше правой благодаря непрестанным занятиям скрипкой на протяжении нескольких лет), но и ту часть мозга, что контролирует работу левой руки. «Эти отделы [мозга], — пишет Джон Медина, автор удивительной книги «Законы мозга», — увеличиваются в объеме, и в них образуются многочисленные перекрестные связи». Этот же автор говорит: «Мозг действует подобно мышцам. Чем больше определенный отдел работает, тем крупнее и сложнее он становится». Более того, он утверждает, что «наш мозг настолько чувствителен к внешним стимулам, что материальная структура его «проводки» зависит от культуры, в которой живет человек». Вследствие этого «обучение изменяет физическое строение мозга, и эти изменения уникальны для каждого человека».[1] Иными словами, когда мы устанавливаем новые взаимосвязи между вещами, наш мозг регистрирует эти взаимосвязи. Садовник знает, что землю, которая была вскопана раньше, в следующий раз вскапывать будет легче; нечто подобное происходит и здесь. Если в мозге однажды устанавливается определенный набор взаимосвязей, особенно если здесь участвуют сильные эмоции или яркие телесные ощущения, как приятные, так и болезненные, в другой ряд эти взаимосвязи устанавливаются легче. Таким образом, современный ученый, исследующий мозг, способен изучать карту устойчивых привычек человека.

Самой известной иллюстрацией этого феномена может служить исследование строения головного мозга лондонских таксистов. Труды Э. Магуай и других ученых открывают нам некоторые удивительные факты.[2] Лондон не просто один из самых огромных городов мира, но и один из самых сложных, где множество улиц с односторонним движением, переулков с их пересечениями, изгибов рек и других подобных вещей, которые невероятно затрудняют движение машин. Прежде чем таксиста допускают к работе, он должен пройти строгий экзамен на умение ориентироваться, для чего ему необходимо запомнить названия нескольких тысяч улиц и иметь представление о том, как до них добраться в то или иное время суток — в зависимости от особенностей движения автомобилей в это время. В результате водители становятся самыми ловкими таксистами во всем мире, которые почти никогда не заглядывают в карты, а кроме того — β их мозге происходят изменения. У лондонского таксиста гиппокамп — часть мозга, отвечающая, среди многого прочего, за пространственное мышление, — обычно намного больше, чем у среднего человека. Как культуристы тренируют такие мышцы, о существовании которых остальные люди никогда и не подозревали, так и таксисты тренируют те мышцы мозга, которые обычные люди используют сравнительно редко.

Насколько я знаю, до сих пор подобные исследования оставались в стороне от нравственных и религиозных вопросов, однако из них мы можем сделать крайне важные выводы. Мы знаем, что некоторые события глубоко врезаются в нашу память. Иногда мы понимаем, что на наше воображение и эмоциональные реакции влияют определенные моменты, когда мы переживали радость или шок, восторг или ужас, яркое наслаждение или сильную боль. Но мысль о том, что не только такие особенные события, но и тысячи мелочей «повседневности» также меняют физическое строение «электропроводки» нашего мозга, способна удивить или даже поразить многих из нас.

Как мне кажется, большинство людей в современном западном мире представляют себе мозг как более или менее нейтральную машину, которую можно настроить тем или иным образом. Веду ли я автомобиль по улицам Лондона или по улицам Эдинбурга, в его структуре ничего не меняется. Но представьте себе автомашину, обладающую памятью, которая запоминает проделанные поездки, так что, когда я двигаюсь в сторону Лондона — что я действительно нередко делаю, — машина настраивается на «поездку в Лондон» и направляет меня на соответствующую дорогу, даже если в этот раз я собирался поехать в Бирмингем. Мне пришлось бы больше использовать сознание, чтобы отказаться от маршрута, предложенного машиной, и заставить ее делать то, чего она не ожидала. Подобным образом, если, скажем, я решил сжульничать при уплате налогов, в моем мозге образуются связи, которые позволят мне с большей легкостью пойти на обман, и в другом случае — быть может, использовать ложь в моих отношениях с людьми. Или, допустим, если я решил сдержать мое раздражение против скучного попутчика в поезде и вместе этого развивать терпение, в мозгу образуются связи, которые помогут мне проявить терпение и в том случае, когда кто–то обрушится на меня с грубыми оскорблениями. Я уже говорил, что эта наука о мозге пока еще только лишь делает первые шаги. Но похоже, что представление о развитии «нравственных мышц», которое подобно развитию обычных мышц у гимнаста, ближе к истине, чем нам кажется. Можно привести множество примеров из разных сфер жизни, которые иллюстрируют процесс формирования привычек. Обучение игре на музыкальном инструменте — самая простая иллюстрация (представьте себе скрипача, который постоянно использует нервные клетки, отвечающие за работу левой руки). Или можно вспомнить об изучении второго языка (музыку, разумеется, тоже можно в каком–то смысле назвать языком).

Множество людей в мире говорят лишь на одном родном языке. Это единственный освоенный ими язык, причем в процессе его изучения они не думали о том, как они его осваивают. Но даже этот случай может послужить нам примером, поскольку, изучая любой родной язык, мы создаем огромный и крайне сложный комплекс привычек — как психических, так и физических, — который работает самыми разными способами в различных ситуациях.

И во многом изучение первого языка сводится к примитивному подражанию. Ребенок слышит речь своих родителей или старших детей и старается ее имитировать. Но даже в довольно раннем возрасте мы можем видеть проявления оригинальности, когда ребенок не просто усваивает навыки речи, но начинает создавать свои собственные, слегка изменяя усвоенные правила. На этом этапе ребенок постоянно усваивает то, что специалисты называют грамматикой — куда входит морфология (законы образования слов) и синтаксис (как эти слова соединяются в предложении), — и, разумеется, расширяет словарь, где он одновременно движется в двух направлениях, задавая вопросы: «Как называется эта вещь?» и «Что обозначает это слово?» И даже если ребенок страдает серьезной дислексией или необычайным поэтическим даром — а эти две вещи могут иногда совпадать, — у него формируются привычки и определенные связи в мозге, а это значит, что язык стал его второй природой. В подавляющем большинстве разговоров люди не обсуждают вопросы языка, грамматику или словарь. Мы задаемся этими вопросами лишь тогда, когда кто–то использует слово или фразу, которые нам непонятны. Обычно мы совершенно не думаем о словаре, не говоря уже о правилах грамматики. Мы думаем только о предмете разговора. Изучение родного языка само по себе — это неплохая иллюстрация того, о чем мы говорили. Но нам куда полезнее будет подумать об изучении нового языка, особенно когда это делает взрослый. Такая иллюстрация лучше по двум причинам. Во–первых, здесь мы куда больше пользуемся сознанием. Даже в ультрасовременной лаборатории языка, где для вас имитируют «естественные» условия, в которых вы изучали родную речь, вам приходится думать о том, почему слова образуются именно таким образом, почему эти странные неправильные глаголы ведут себя именно так, вопреки нашим ожиданиям, и о других подобных вещах. Вам надо усвоить нюансы, метафоры и акценты, которые делают живой язык столь прекрасным, хотя и трудным для овладения. Вы часто будете делать ошибки, но упорство здесь окупается, потому что мы стремимся к telos, к тому, что нас ждет впереди. Если ваш родной язык английский, а вы изучаете немецкий, вам приходится постоянно напоминать себе о том, что глагол должен стоять в конце предложения. И даже если этот язык похож на ваш родной (как это будет, скажем, для итальянца, изучающего испанский), вам все равно придется запомнить множество незнакомых слов. Это требует усилий психики, сознательного стремления освоить эти правила, а также физических усилий (положение языка, зубов, губ, голосовых связок), и в результате тренировка мозга должна привести вас к состоянию, когда вы говорите на иностранном языке без специальных усилий и даже без работы сознания. Именно о подобной сложной работе, как мы увидим, говорили первые христиане, когда они призывали друг друга развивать такой характер, который позволяет предвосхитить новый Божий мир.

К.С.Льюис описывал этот переход к пониманию нового языка (вспоминая о том, как он изучал древнегреческий) такими запоминающимися словами:

Тот, для кого греческое слово живет только в словаре, кто должен непременно подменить это слово словом родного языка, по–гречески не читает — он просто разгадывает головоломку. Сама формулировка «naus означает корабль» неверна. И naus, и корабль нечто значат, но они указывают на разные вещи. За словом naus (как и за словами navis или паса) кроется образ темного и узкого судна с парусом или гребцами на волнах, и никакое английское слово не указывает на такую картину.[3]

И здесь второй язык показывает нам, как действует добродетель: она становится второй природой. В итоге, если занятия идут должным образом, вы совершаете переход от изнурительного усилия к совершенно новой «естественности».

Тут мне хочется напомнить об одной важной вещи. Мы можем освоить новый язык, а потом его забыть. В молодости я выучил несколько языков. Один из них, сирийский, с его плавучими звуками и поразительной древней поэтичностью, был для меня источником особого наслаждения. Но после тридцати лет я им не пользовался до того момента, пока мне не стукнуло пятьдесят с небольшим. И вот я открыл сирийскую Библию, чтобы кое–что проверить, — и с горечью понял, что не могу вспомнить даже алфавита. С добродетелью может произойти нечто подобное. Скажем, человек в детстве научился быть по–настоящему щедрым, но суровый мир взрослых вытеснил из его жизни эту привычку. Тогда ему придется потратить немало сил, чтобы освоить этот навык снова. К сожалению, с подобной проблемой постоянно сталкиваются те люди, которые решили жить по–христиански. Если сделать остановку в практике этой жизни — позволить себе забыть о конечной цели, — ты можешь навсегда потерять этот новый язык.

Изучение второго языка служит прекрасной иллюстрацией формирования добродетели и еще по одной причине: вы занимаетесь языком, потому что хотите себя чувствовать «дома» в том месте, где на нем говорят, или, по крайней мере, читать и ценить литературу этой страны (а в случае древних языков — литературу того времени). Таким образом, изучая язык, мы стремимся к определенной цели — мы хотим сформировать такие привычки мозга и тела, которые позволят нам стать уже здесь и сейчас компетентными в сфере языка гражданами этой страны. Мы хотим легко говорить на ином языке. Самую большую радость человек, изучивший другой язык, чувствует тогда, когда его по ошибке принимают за местного жителя в чужой стране. Это снова «награда» за труд — и не внешняя награда, как в случае ребенка, которому купили велосипед за успешную сдачу экзаменов, но награда, составляющая подлинный teios, подлинную цель наших усилий.

Именно так Аристотель понимал смысл формирования добродетелей, именно это — если мы только усвоим, чем Аристотель отличается от Иисуса! — происходит в жизни христианина. Как мы уже говорили, Аристотель называл цель словом eudaimonia, процветание. Добродетели — четыре «кардинальные» добродетели и другие, которые висят на этих «петлях», — можно назвать грамматикой и словарем языка «процветания» человека. Ни для кого из людей этот язык не родной. Но иногда мы можем на миг увидеть эту иную страну и можем хотя бы отчасти понять, как работает этот язык, какие привычки ума и тела нам следует развивать, чтобы стать гражданами этой страны, умеющими говорить на местном языке. И чем больше мы занимаемся этим языком — иными словами, чем больше мы учимся действовать с мужеством, умеренностью, мудростью и справедливостью, — тем ближе мы к образу жизни человека, который «процветает» в подлинном смысле этого слова. Кто знает, может быть, однажды меня примут за местного жителя той страны? Если формирование подобно изучению иностранного языка, оно также похоже на развитие вкуса или на обучение игре на музыкальном инструменте. Прежде всего, ни один из этих навыков не появляется у нас «естественным образом». Но если ты над ними трудишься, они становятся все более и более «естественными», пока не станут характером, после чего ты обретаешь долгожданную свободу — можешь непринужденно говорить, обладаешь изысканным вкусом или легко исполняешь музыку.

Если именно таково формирование «характера» и «добродетели», то как они вписывается в рамки двух представлений о нравственности, которые сегодня присущи большинству людей Запада?

Что стоит за правилами, по которым мы должны жить

Вернемся к спору — быть может, к несостоявшемуся спору — между Дженни и Филиппом. Дженни считает, что надо верно определить правила и следовать им; Филипп думает, что важнее всего открыть, «кто я есть» и быть верным себе (ведь Иисус принимал любого человека без исключений). Две эти позиции в большей или меньшей степени соответствуют двум представлениям о нравственности, между которыми современному человеку приходится делать выбор — хотя бы косвенным образом. Оппоненты с легкостью могут высмеивать противоположную точку зрения, и во времена нравственной неопределенности во многих сферах нам следует с уважением относиться к сопутствующей этому тревоге наших современников. Тем не менее нам следует разобраться с этими двумя представлениями. Если, как я это понимаю, формирование характера и превращение добродетели в привычку позволяют нам лучше понять наши моральные дилеммы, нам надо понять, в чем заключается спор между сторонниками двух подходов к нравственности.

Начнем с правил поведения. Многие люди моего поколения получили в детстве представление о том, что существует правильное и неправильное, что эти вещи достаточно универсальны и устойчивы и что их следует знать и поступать соответствующим образом. В самом деле, нам это вдолбили в головы. (Интересное выражение, не правда ли? Что вы себе представляете, когда слышите эти слова? Как кто–то долбит кусок дерева? Или «долбежку» взвода солдат, которых хотят научить выполнять приказы автоматически?) Иногда эти правила довольно просты, но глубоки, если их применять на практике, например: «поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой» или «люди важнее вещей».

Во многих культурах эти правила включают в себя запрет на убийство, воровство и прелюбодеяние — либо (если говорить позитивно) внушают уважение к жизни, собственности и браку. Многие человеческие сообщества большую часть времени придерживались этих простых правил, которые со временем могли превратиться в писаные законы. Все мы знаем такой пример этих законов, как Десять заповедей, но этот пример далеко не единственный. Многие из нас усвоили не только Десять заповедей, но и многочисленные их производные, так что (и это может порождать путаницу в голове ребенка) запреты красть, убивать, лгать и тому подобные смешиваются у нас с не менее важными «заповедями»: веди себя за столом надлежащим образом, говори «спасибо», будь вежливым со старенькой тетушкой, правильно произноси слова, не входи в комнату в грязных ботинках и тому подобное. Но важно, что многие из нас выросли в мире правил, в упорядоченном обществе, где эти правила действовали и где — хотя отдельные частности можно было ставить под сомнение — если ты их усваивал, ты вел себя правильно, а если не усваивал, с тобою не все в порядке. Каждый чувствовал себя обязанным соблюдать эти правила, даже если ему это не было выгодно. И люди часто думали или молчаливо предполагали, что Иисус пришел именно для того, чтобы уточнить эти правила и показать нам удивительный пример их выполнения…

…И это сразу создавало проблемы, поскольку люди могли убедиться в том, что они не в состоянии соблюдать такие правила, и это порождало новые настроения ума: Иисус пришел даровать прощение нам, нарушителям правил, но как только мы это поймем, нам надо снова стараться еетоАнятв их. Сегодня в западном мире многие люди мыслят о Благой вести Иисуса Христа именно в таких рамках.

Однако на самом деле эти рамки дал нам не Иисус и Евангелия, но одно философское направление. Специалисты скажут нам, что эти нынешние умонастроения тесно связаны с трудами мыслителя XVIII века Иммануила Канта. Если люди знали правила, но их нарушали, они могли положиться на Благую весть о Божьем прощении — однако после этого им следовало вернуться к соблюдению правил, потому что добрые христиане должны их хранить. Люди ломали головы над тем, как соединить эти противоречивые вещи: как можно говорить о правилах, не забывая при этом о Божьем милосердии и благодати прощения. Но в целом люди предполагали, что христианин должен знать эти правила и изо всех сил стремиться их выполнять.

И, разумеется, в каком–то смысле это представление недалеко от истины. Никто не думал, что христианское поведение — или даже человеческое поведение вообще — составляет исключительно предмет личного выбора, так что здесь нет никакого общего ориентира. По иронии судьбы, люди, которые презрительно относятся к старым правилам, скажем, к правилам сексуального поведения, часто горячее всех настаивают на соблюдении новых правил, например связанных с заботой о нашей планете и экологией. И во многих сферах жизни мы опираемся на общепризнанные правила — скажем, о том, по какой стороне дороги должна ехать машина. Мы не можем с легкостью противопоставить «добродетель» или «характер» «соблюдению правил». Когда капитан Салленберджер стремительно принял решение о посадке на реке Гудзон, он на самом деле инстинктивно поступил именно так, как ему бы посоветовали поступить соответствующие инструкции, хотя на изучение их у него тогда не было времени.

Как я думаю, главная проблема заключается не в самих правилах (хотя и они порождают иные проблемы), но в мышлении, основанном на соблюдении правил, — то есть не в том, «что делать», но в том, «как делать». Начиная с середины XX века в Западной Европе и Северной Америке представление об «обязанностях» начало вызывать у многих людей чувство протеста. Можно предположить, что за этим стоит протест двух поколений людей, которым говорили, что они «обязаны» умирать на войне. В результате многие забыли об универсальном значении правил, которые строят надежные рамки и помогают ориентироваться в тысячах аспектов повседневной жизни, и стали воспринимать сами эти правила как проблему: правила мешают нам жить так, как мы хотим, и вынуждают людей вести себя не так, как им свойственно. Это, разумеется, неверное понимание самой идеи «правил», но, я думаю, это отражает умонастроение многих людей в современном мире, включая западных христиан. И недостаточно, как то пыталась сделать Дженни из предыдущей главы, просто напомнить людям, что нужные правила существуют и их необходимо выполнять, нравится вам это или нет. Нам нужно найти более широкие рамки, в которых нужные правила выполняют свою важную, хотя в итоге и подчиненную роль. И мы должны понимать, что, делая это в контексте современной западной культуры, мы будем двигаться против сильного ветра.

С подобной проблемой мы столкнемся сегодня, если начнем более общий разговор о «принципах» или «ценностях». На самом деле это две разные вещи. Принцип — это общее представление о надлежащем порядке вещей, из которого следуют отдельные конкретные правила; ценность — это какой–то аспект жизни человека, который важен сам по себе и на основании которого можно создавать принципы и правила. Допустим, вы утверждаете ценность человеческой жизни. Вы действуете на основании принципа — согласно которому надо всегда («принципиально», как мы говорим) поддерживать жизнь и не допускать ее прерывания. Вы соблюдаете правило — «не убий». Но, конечно, в повседневной жизни люди пользуются этими словами куда более расплывчато, почти как синонимами. И я подозреваю, что некоторые говорят о «ценностях» и «принципах» отчасти потому, что «правила» для многих кажутся чем–то крайне неприятным, порабощающим, насильственным или даже случайным. Люди понимают, что нам надо достичь каких–то утраченных «стандартов». Но разговор о «правилах» рискует оттолкнуть слушателей, и потому вместо этого они предпочитают говорить о «принципах» и «ценностях».

Быть может, нам также стоит задуматься о христианских «принципах» и «ценностях»? Ведь не так сложно выделить важнейшие общие темы из Нового Завета и писаний первых поколений христиан: нам легко приходят в голову такие темы, как мир, справедливость, свобода, любовь и некоторые другие. Но каково точное значение этих абстрактных и богатых смысловыми оттенками слов? Кто может об этом судить? Как мы можем их приложить к конкретным ситуациям? Вправе ли мы, выделив эти темы из конкретных мест Писания и исторического контекста, противопоставлять их другим аспектам того же Писания? И если да, то на что нам следует опираться? А если нет, то зачем вообще нам понадобилось их выделять? Принципы и ценности важны на своем месте, но это не самые важные вещи. По существу эти Великие правила порождают те же самые проблемы, что и повседневные маленькие правила. Когда политики призывают нас, как они это нередко делают, восстановить ценности в обществе, они обычно говорят крайне расплывчато. Чьи это ценности? Кто вправе о них судить? Как мы собираемся их восстанавливать, не решив другой вопрос: если эти ценности настолько важны, почему люди не придают им значения? Некоторые люди говорят даже о «христианских ценностях» или «иудео–христианских ценностях», хотя эти ценности крайне трудно сформулировать и уж тем более применять в жизни общества. А если ты придерживаешься принципа «наибольшее счастье для наибольшего числа людей» — этот принцип, который называют утилитаризмом, пользовался огромной популярностью на протяжении последних двух столетий, — ты столкнешься с самыми разными интересными вопросами: что такое подлинное счастье, что делать, если другие люди неверно его себе представляют, как определить пути к достижению счастья и что нам делать с меньшинством людей, которые не желают счастливо мириться с мерами, необходимыми для достижения счастья. Утилитаризм заслуживает отдельного обсуждения, но мы ограничимся этим кратким замечанием.

Самая большая проблема с правилами заключается не в том, что мы их слишком часто не соблюдаем, хотя это и правда. И не в том, что мы натыкаемся на исключения из правил: скажем, если мы стремимся говорить правду, что мы скажем потенциальному убийце, который спросит нас, где прячется его жертва? И эта проблема не в том, что наборы правил в разных культурах расходятся: где–то ты связан обязательством убить человека, изнасиловавшего твою дочь, а где–то ты обязан этого не делать. Да, это тоже реальные проблемы. Но главная проблема заключается не в этом.

Настоящая проблема состоит в том, что правила всегда кажутся нам принуждением, и именно для принуждения они и предназначены. Но в глубине нашего существа мы знаем, что быть человеком значит творить, радоваться жизни, красоте и любви и смеяться. Законы не могут дать нам все это. Правила важны, но их нельзя ставить в центр всего. Вы можете сказать людям, что надо, повинуясь правилу, всегда проявлять щедрость. Но когда кто–то дарит вам подарок просто потому, что он повинуется правилу или чувству долга, вся красота щедрости моментально испаряется. Если нет ничего важнее правил, мы теряем нечто действительно важное. Какое место тогда бы занимал характер?

Когда я редактировал эту главу, я наткнулся на яркую иллюстрацию этой проблемы. Выяснилось, что один чиновник, занимавший ответственный пост в правительстве, посылал сообщения коллеге с предложением развязать грязную и лживую кампанию против руководителей оппозиции. В ответ на это премьер–министр сказал, что будут введены новые правила, которые предотвратят подобные явления, — хотя на самом деле здесь существуют жесткие правила, которые высокопоставленный чиновник нарушил самым вопиющим образом. Лидер оппозиции предложил нечто противоположное: по его мнению, надо изменить культуру. Правда, он не сказал, каким образом это следует осуществить.

Другой пример я взял из недавнего прошлого. Время от времени я все еще встречаю человека, который был директором школы, когда я там учился подростком. И он рассказал мне, что когда в середине 1950–х он только занял должность директора, один из сотрудников школьной администрации поставил его в сложное положение. Прежний директор, сказал администратор, практически каждый день вводил какое–нибудь новое правило. Почему новый директор не следует этой традиции? Разве он не должен следить за поведением в школе? Чтобы выиграть время для размышлений, директор быстро подумал и создал новое правило: «Ни при каких обстоятельствах ученик не должен…» и т.д. Но после этого случая он уже никогда не вводил новых правил. Разумеется, правила существовали и они были важны. Но еще важнее было другое — формирование характера учеников, которое позволило бы им поступать разумно и осмотрительно в тысяче ситуаций, не предусмотренных официальными правилами.

На самом деле, вопросы морали или этики — это часть более широкого вопроса: для чего существуют люди? Если мы отвечаем на этот вопрос с точки зрения правил, человеческая жизнь становится чем–то вроде непрерывной подготовки к великому экзамену, успешная сдача которого позволяет тебе получить хорошую работу, или стипендию, или что–то еще. Но правда ли это, что человеческая жизнь — это постоянная подготовка к экзамену, где ставят отметки? Неужели самое главное здесь — «не провалиться» благодаря соблюдению самых трудных правил (преимущественно запретов)? Или же правила — это просто указатели, которые напоминают нам о существовании более важной цели и о том, что мы рискуем пойти не в ту сторону? Но если это так, в чем же заключается та важнейшая цель и как ее отыскать? А кроме того, это порождает бесконечные вопросы, которые обсуждали и обсуждают христиане, о том, как поведение человека в целом соотносится с безграничной благодатью Бога.

Похоже, мы найдем ответ на этот вопрос в сцене разговора богатого юноши с Иисусом и в других эпизодах десятой главы Евангелия от Марка. Нет, говорит Евангелие, исполнение набора правил не слишком важно, куда важнее характер. И это не любой знакомый тип характера, но особый его тип — тот, о котором говорил Иисус и который он показал в своей жизни. Это терпение, смирение и, прежде всего, щедрая самоотдача любви. И, как можно понять, Марк говорит, что такой характер формируется не в процессе тренировки. Его обретает тот, кто следует за Иисусом.

Опасный «путь к себе»

Похоже, правила важны, однако характер еще важнее — именно он создает такие условия, где правила, когда они нужны, оказывают надлежащее действие. Но в течение двух последних столетий люди понимали Иисуса и христианство совершенно в ином ключе.

Если вы спросите обычного западного человека, в том числе христианина, о том, как Иисус понимал проблему поведения человека, вы вряд ли услышите ответ о тонком равновесии между характером и правилами. Да, скажут вам, Иисус обличал законников, которые гордились своей праведностью и пытались навязать свою мораль окружающим. Но, говоря это, люди обычно не думают, что вместо этого Иисус предлагал формировать характер, но скорее они скажут, что он предложил людям радикальную свободу. Многие христиане сегодня занимают ту же позицию, что и Филипп в предыдущей главе книги: Иисус принимал людей такими, какие они есть, и призывал их искать свое подлинное «Я» и быть верными самим себе. Он хотел, чтобы люди вынесли старые правила на свалку и начали жить спонтанно и аутентично в свободе духа, а не в рабстве буквы. Эти представления настолько глубоко проникли в мышление всего западного мира и западной церкви, что вам стоит только намекнуть — и перед вами открывается вся картина, которую люди по умолчанию и без размышлений считают верной.

Эти представления настолько значимы, что нам стоит разобрать их подробнее. Если, как я думаю, Новый Завет призывает нас идти путем добродетелей, нам нужно яснее понять альтернативную точку зрения, которая сегодня является одним из самых сильных его соперников. Как это часто бывает с соперниками, эта точка зрения представляет собой пародию, карикатуру на реальность.

На протяжении двух последних столетий в западной мысли существовало три влиятельных направления, которые заставили людей отвернуться от идеи добродетели как от чего–то привлекательного или осуществимого. Вероятно, большинство людей не знает об этих трех исторических и культурных влияниях, они просто впитали соответствующие представления от окружающей культуры — созданной этими силами, — хотя Иисус и его первые последователи никак не могли бы с ними согласиться.

Что же это за три направления мысли? Приведем их краткое и достаточно общее описание. Для нас важнее понять, как они влияют на воображение современного человека, чем узнать подробности их происхождения и развития.

1. Движение романтизма в XIX веке было реакцией на холодный и рациональный формализм (вот правила; соблюдай их; таков твой долг; не задавай лишних вопросов). Романтики заговорили о значимости внутренних чувств и основанных на них поступков. По словам одного современного автора, они стояли за «спонтанность, свободу от ограничений, субъективность, воображение, эмоциональность, а также за вдохновение и героизм» и не желали, чтобы им что–то навязывали извне другие люди либо философские или политические системы.[4] Нам не нужны системы, нам нужна жизнь, любовь и горячие души!

2. Экзистенциализм начала XX века подчеркивал значимость «аутентичности». Жить аутентично, говорили экзистенциалисты, означает принять опасное и трудное решение отказаться от структур и систем, которые ограничивают и подавляют человеческую свободу, и начать жить в соответствии со своим подлинным «Я». Это дорога к полноте жизни, к реализации своего потенциала.

3. Эмотивизм, дитя романтизма и экзистенциализма, обретшее сильное влияние на умы, утверждает, что нравственный дискурс в любом случае можно свести к категории «нравится — не нравится». «Убивать неправильно» здесь просто означает «я не люблю убийства». «Тратить деньги на милосердие хорошо» значит «мне нравится, когда люди жертвуют деньги на добрые дела». С этой точки зрения следовать нравственным правилам и следовать собственным желаниям — это практически одно и то же. Сегодня, рассуждая о нравственных вопросах, люди часто говорят, что этот человек «предпочитает» такой–то подход, а другой «одобряет» иной путь, как будто бы нравственный выбор — это дело человеческих склонностей или вкусов. Иногда они говорят о «нравственных установках», как если бы представления человека о том, хорошо или дурно такое–то действие, были просто его «установкой», врожденным предрассудком, который не стоит того, чтобы о нем размышлять.

Каждое из этих трех направлений — а в популярной культуре романтизм, экзистенциализм и эмотивизм тесно переплетаются между собой, порождая запутанный мир впечатлений и риторики, — в принципе питает одно и то же определенное представление об учении Иисуса и христианской жизни. Многие люди, не особенно задумываясь, занимают именно такую позицию. Будь собой; не позволяй никому ставить тебе условия; системы, созданные другими людьми, или твои страхи не должны мешать тебе жить так, как ты хочешь; будь честным по отношению к твоим подлинным чувствам и желаниям. Будь в контакте со своим подлинным «Я», которое ты открываешь; дружи с ним и будь ему верен. Любые другие пути в жизни только ослабят твое истинное, уникальное и неповторимое «Я».

Такого рода мышление глубоко проникло в наш мир, его можно встретить и во многих церквах. Некоторые люди ошибочно принимают его за саму Благую весть, полагая, что отказ от правил, свойственный романтикам и экзистенциалистам, равноценен доктрине Павла об «оправдании верой, а не делами Закона» или что Иисус, обличая законничество фарисеев, имел в виду то же самое.

Шекспир выразил все это в классической речи Полония — героя, который представлен в «Гамлете» несколько поверхностным и хвастливым человеком (а если сказать точнее — «несносным старым дураком»):

Но главное: будь верен сам себе;

Тогда, как вслед за днем бывает ночь,

Ты не изменишь и другим.

Гамлет, акт 1, сцена 3[5]

Гм… Если ты верен себе в подлинном смысле слова, ты, несомненно, найдешь у себя множество скрытых мотивов, о которых не подозревают окружающие, и это, вероятно, поможет тебе лучше принимать решения, в том числе нравственные. Но что делать, если то истинное «Я», которому ты должен быть верен, хочет обмануть всех людей, которых ты встречаешь, включая друзей и родных, чтобы выманить у них как можно больше денег? Некоторые закоренелые мошенники, дела которых получили огласку после финансового кризиса, были в полной мере верны себе и в полной мере неверны всем остальным.

Вы можете на это возразить: «Банкиры–мошенники на самом деле не были верны себе, потому что в глубине души они понимали, что поступают плохо». Я бы ответил, что именно в этом и заключается проблема позднего модерна и постмодерна: стремление увеличить количество денег на своем счету (или на счету твоей компании) для многих людей становится самым глубоким и подлинным стремлением изо всех, что они могут себе представить. Как только ты упраздняешь или ограничиваешь старые и не столь гибкие представления о нравственности, что у тебя остается?

Я нашел прекрасное выражение нынешней популярной философии верности себе в Калифорнии после лекции по одной из моих книг в конце февраля 2009 года. В одном магазинчике в Лагуна–Бич я увидел наклейку с такой шутливой надписью:

Порой я думаю, что действую из принципа,

Но чаще просто делаю то, что мне приятно,

Хотя и это тоже принцип.

«Делаю то, что мне приятно» — легко посмеяться над таким типично калифорнийским подходом к жизни, однако не следует забывать о том, что слишком многое в жизни современного западного человека строится на основе именно такого «принципа» и всякая попытка поставить его под сомнение вызывает сильный протест как покушение на «свободу». Это была Калифорния и популярная культура, а теперь мы поговорим о величайшем мыслителе XX века богослове Райнхольде Нибуре. Вот что Артур Шлезингер писал о влиянии этого богослова на его поколение и о том, как Нибур потерял популярность в 1960–х:

[Нибур] слишком много говорил о грехе, и это пугало мое поколение. Мы с детства привыкли верить в невинность и доброту людей. Вера в способность человека совершенствоваться в добродетелях — это скорее не либеральная иллюзия, но глубинное убеждение всех американцев… Но ничто в нашем обществе не готовило нас к размышлениям о Гитлере и Сталине, о лагерях смерти и ГУЛАГе.

Где–то в 1960–х Нибур потерял свое былое влияние. Бунтующая молодежь этих буйных лет с ее наивной верой в то, что любые спонтанные проявления прекрасны и что сложнейшие проблемы можно решить быстро, не интересовалась Нибуром.[6]

«Наивная вера в то, что любые спонтанные проявления прекрасны» — эта фраза хорошо описывает умонастроение, которое стало и остается популярным в западном мире. Надо заметить, что «добродетели», о которых говорится в приведенной цитате, вряд ли имеют тот же смысл, что и в классической традиции. Шлезингер ясно показывает, что в Америке периода его юности, как и 1960–х, никого не интересовала добродетель как вторая природа, дающаяся долгим трудом, — достаточно «вести себя естественно», то есть достаточно «первой» природы. И отказ от «естественности», от «проявлений спонтанности», которые всегда прекрасны, казался чем–то неверным и опасным, чем–то вредным для здоровья и благополучия человека. Представление о цели, о конечном пункте назначения, ради которого нужно отвергнуть себя, — другими словами, то, о чем говорил Иисус из Назарета, призывая слушателей взять свой крест и последовать за ним! — было тихо забыто, причем не только в западном секулярном обществе, но также в значительной степени среди христиан.

Есть и еще одно не столь очевидное, но потому более опасное явление — этому умонастроению обычно сопутствует такой элемент античной и современной культур, который в широком смысле называют «гнозис» или «гностицизм». В целом это идея о том, что внутри нас — или, по меньшей мере, внутри некоторых из нас — скрыта искра света. Такая сокровенная искра, как принято думать, часто не видна, потому что ее заслоняют социальные условности, влияние культуры или даже наши ложные представления о том, кто мы такие на самом деле.

Но открыв в себе этот свет, человек должен понять, что он важнее всего остального, что он выше любого правила, дороже обычного человеческого счастья и, разумеется, стоит выше любой добродетели (в классическом смысле слова или в каком–либо еще). Правда находится в глубине нас самих, ее нужно только открыть. Мое сердце говорит мне об этой правде, и мне надо следовать зову сердца. Это «путеводный свет», сияющий в самом центре моего подлинного «Я». Именно этот свет, как искренне верят многие люди в сегодняшнем мире, пришел показать нам Иисус из Назарета. Об этом говорят не только авторы многочисленных популярных книг вроде «Кода да Винчи» и подобных, но и немалое число серьезных писателей и ученых. В конце концов, многие люди желают услышать именно такую весть.

Такого рода философия в ее коллективном варианте владела многими умами в нашем мире. Скажем, неспроста великая интеллектуальная и культурная революция второй половины XVIII века называлась «Просвещение». Западная Европа и Северная Америка открыли «свое подлинное «Я». Они почувствовали себя особой породой людей, обладающей новыми знаниями, навыками и технологиями, которые позволяли покорять менее «просвещенные» народы. Более того, они чувствовали необходимость использовать эти средства именно для покорения остальных.

Сейчас мы не будем углубляться в эту тему (любопытно, что Артур Шлезингер переходит именно к ней сразу после того отрывка, что я привел выше). Для нас важно, что индивидуальная версия гностицизма глубоко укоренилась в нас за последние два столетия, так что люди предполагают (я хотел написать «думают», но я подозреваю, что большинство людей не думает, а просто предполагает), что «верность себе» — главная заповедь для человека, основной (даже) «религиозный» императив, важнейшая цель и задача нашей жизни, Священный Грааль нашего роста и развития. Именно так сегодня думают о мире и о себе миллионы людей.

Это можно проиллюстрировать на массе примеров. Поэту Джону Бечемену не повезло — его отец успешно вел семейный бизнес, думая, что сын пойдет по его стопам. Или, быть может, нам следует сказать иначе: старику Бечемену не повезло — у него был сын, который решительно не хотел становиться бизнесменом, но страстно желал посвятить себя поэзии. К счастью, молодой человек предпочел быть «верным себе» — по крайней мере, в этом вопросе. К сожалению, как то показывают его искренние размышления о себе, в его частной жизни то истинное «Я», которому он стремился хранить верность, было слишком хаотичным. Он следовал различным капризам своего «Я», и это приводило к многочисленным нравственным и человеческим катастрофам. Кратко говоря, такова проблема романтизма, экзистенциализма, эмотивизма и неогностицизма.

Человек — глубоко загадочное существо, и потому подобные вещи не должны нас удивлять. Древняя максима греков «познай себя» была и остается ценным советом. Но вопрос о том, что делать с этим познанием, куда более сложен. Что если такое «Я», открывающееся мне при углубленном размышлении, желает убивать, красть или насиловать детей? Какие из моих сокровенных желаний я должен узнать для того, чтобы их сдерживать или (если это в моих силах) убить, а какие надо вынести на свет, чтобы им радоваться и открыто их выражать? Тот факт, что они глубоко сокрыты во мне, сам по себе не дает нам ответа на этот вопрос.

Когда мы коснемся спорной темы «свободы», ситуация станет еще сложнее. Сегодня, когда человек говорит: «Разве мы не созданы для свободы?» — он обычно подразумевает: «Неужели ты хочешь сказать, что я не вправе делать то, что хочу?» Это порождает новые вопросы. И дело не только в том, что свобода моего кулака кончается там, где начинается свобода носа другого человека. Дело в том, что каждый мой поступок создает новые ситуации, которые могут серьезно ограничивать свободу во всех направлениях. Если я действительно ударю кого–то по носу, мы оба потеряем свободу отношений друг с другом (и, возможно, с кем–то еще), которой обладали раньше. Если все четверо участников квартета не будут строго следовать правилам относительно ритма и тональности, ни один из них не будет свободен играть музыку.

Все это свидетельствует о том, что такие крайне популярные в нашей культуре понятия, как «аутентичность» или «спонтанность» — вместе со «свободой», понимаемой в таком ключе, — просто не способны быть надежными критериями для решения нравственных вопросов (или просто для выбора определенной программы действий, которые прямо не затрагивают нравственных вопросов). «Измеришь раз — будешь резать дважды», — такое правило я выучил на уроках плотницкого дела, сделав вывод, что лучше измерить дважды, а резать один раз. Не стоит предполагать, что первое впечатление и спонтанные желания непременно верны. Нам не стоит бояться «естественности», но следует подвергать ее такой же критической оценке, как и все прочее в нашей жизни — или в поведении другого человека.

А в частности, нам надо понять (и говорить об этом вслух) полную несостоятельность идеи о том, что спонтанность поступка несет в себе его оправдание, а если что–то делается на основе правил, долгого размышления или в условиях, когда человеку приходится преодолевать великое искушение поступить как–то иначе, — это нечто менее ценное или даже признак «лицемерия», поскольку здесь вы не были «верны себе». Это старинная ошибка романтиков, которые считали, что вдохновение в подлинном творчестве не требует труда, — возможно, здесь романтики отчасти позаимствовали пафос у Мартина Лютера, который отвергал так называемое средневековое лицемерие. Девяносто девять процентов творческих людей — музыкантов, писателей, танцоров, художников и так далее — скажут вам, что это совершенно неверно. Искусство, как правило, требует крайне напряженной работы; то же самое можно сказать о нравственной жизни. Тот факт, что Вордсворт и Кольридж могли рождать стихи на ходу (а Кольридж в буквальном смысле слова делал это и во сне) представляет собой лишь исключение, подтверждающее правило.

И тем не менее… В спонтанности, в аутентичности, в тех моментах, когда человек полностью соответствует своим поступкам, есть нечто такое, что как бы оправдывает эти действия, — но в том и только в том случае, когда эти действия, на основании иных критериев, можно назвать правильными. Несомненно, есть какая–то «аутентичность» и «соответствие внутреннего внешнему» и у скряги, когда тот считает деньги, и у соблазнителя, когда тот смотрит на очередную девушку, но никто в здравом уме не скажет: «Это значит, что они поступают правильно». Проблема аутентичности отчасти состоит в том, что не только добродетели становятся привычкой: чем чаще кто–то своим поведением причиняет вред себе и другим, тем более «естественным» это поведение кажется и на самом деле становится. Предоставленная самой себе спонтанность может вначале помогать человеку находить оправдание своим дурным поступкам, а в итоге может научить его любить порок.

Одна из важных идей данной книги заключается в том, что такое соответствие внутренних переживаний и внешних действий, такую аутентичность можно обрести с помощью «второй природы» добродетелей — что изначально решает те проблемы, о которых мы только что говорили. Этика романтизма или экзистенциализма, в которой именно аутентичность или (понимаемая в таком ключе) свобода является единственным реальным признаком подлинной человечности, как и описанная выше популярная версия подобных представлений, стремится получить в самом начале, не заплатив за это нужной цены, то, что добродетель предлагает дать нам далее, на пути, причем это стоит усилий нравственной мысли, решений и труда. Вот что я имел в виду, говоря, что культ аутентичности и спонтанности представляет собой пародию, карикатуру на то, что дает добродетель, когда она действует в полную силу.

Таким образом, «верность себе» важна, но это не самая значимая вещь. Если сделать ее отправной точкой или главным принципом, она нас серьезно подведет. Всем подобным идеям, которые, полагаю, активно влияют на мышление и поведение многих из моих читателей, нам безотлагательно нужно противопоставить ту картину, что дает нам Новый Завет, который говорит, что подлинно «хорошая» жизнь человека — это жизнь характера, сформированного будущим, которое обещал нам дать Бог, это жизнь сформированного будущим характера, проживаемая в рамках продолжающейся истории Божьего народа. И среди прочего это дает нам свежий взгляд на добродетель. Вот что нам нужно, если мы хотим ответить на вопрос, что случается после прихода к вере.

Великий дар Бога

Нам сложно вернуться в христианском контексте к идее добродетели, к идее развития характера, и еще по одной причине. Только что я мимоходом указывал на эту причину. В целом само представление о добродетели в западном христианстве резко утратило свою популярность в XVI веке после возникновения Реформации.

Само упоминание о добродетели может вызвать у многих христиан опасение. Их научили — и совершенно справедливо, — что мы оправдываемся не делами, а исключительно верой. Они знают, что сами по себе не в состоянии жить по высоким стандартам нравственности. Очень часто они старались изо всех сил, и у них ничего не вышло. Они только острее чувствовали свою вину. (А в иных случаях христиане считали эти требования слишком суровыми и просто оставили всякие попытки им соответствовать.) И вот они узнали, что Бог принимает их такими, какие они есть: «Христос умер за нас, — пишет апостол Павел, — когда мы были еще грешниками» (Рим 5:8). Вздох облегчения. Зачем тогда нам мучиться над вопросами нравственности? Не проще ли нам забыть о добродетели, заповедях и всем прочем и просто радоваться любви Бога, который нас принимает и прощает?

Поэтому христиане, особенно западной протестантской традиции, могли бы поставить под сомнение эту тему, спросив: «Не сотрясаем ли мы впустую воздух, ведя все эти долгие разговоры о добродетели? Ад, возможно, пилотам и кому–то еще нужно отрабатывать профессиональные навыки и умение хранить трезвый ум, но это имеет чисто прагматическое значение — для выполнения конкретной задачи людям нужны определенные способности. Но имеет ли это хоть какое–то отношение к серьезному делу, которым мы занимаемся, когда стремимся жить так, как того хочет Бог? Может ли это углубить наше понимание христианской нравственности или этики? Если мы не в силах выполнять даже Десять заповедей Божьих, что нового дадут нам эти добродетели, которые формируют характер? И если развитие характера — медленный и долгий процесс, не значит ли это, что большую часть времени мы будем вести себя, как лицемеры, изображая добродетель, делая вид, что мы ею обладаем, хотя это не так? Разве такого рода лицемерие не противоположно тому, чего требует подлинная христианская жизнь?»

Фактически это более или менее соответствует тому, что говорил Лютер по поводу многовековой средневековой традиции, ценившей добродетель. Отголоски споров об этом, а также и о других богословских положениях предшественников Лютера, которые тот яростно отвергал, долго продолжали звучать в популярной культуре — в частности, как это ни удивительно, в пьесе Шекспира «Гамлет», к которой мы уже обращались по другому поводу.

Гамлет возвратился в родную Данию после обучения в Виттенберге, университете Лютера. И дома он обнаружил — и это, несомненно, противоречило тому, чему его учили, — что его умерший отец не лежит безмолвно в могиле, но пребывает в беспокойстве, и потому Гамлет должен исправить положение вещей. Королева, мать Гамлета, вступила в заговор с его дядей, чтобы, убив отца, злодей мог заполучить и трон, и королеву. В четвертой сцене третьего акта Гамлет тонко обвиняет свою мать: его слова предполагают, что королева решила не беспокоиться насчет добродетели и относиться к ней просто как к лицемерию, чтобы следовать своим естественным желаниям — что она и продолжает делать каждый раз, когда делит ложе с узурпатором. Твой поступок, говорит Гамлет, «называет добродетель лицемерием»; другими словами, королева пользуется риторикой Лютера: не стоит «надевать на себя» добродетель, если ты ее не имеешь, а потому она вольна делать то, что хочет. Не надо притворяться, что обладаешь добродетелью, если ее у тебя нет, говорит ей Гамлет. Вместо этого она должна сопротивляться прихотям нового короля, а со временем это станет привычкой и поступать так станет легче. «Нарядиться» в добродетель — значит ее усвоить, так что она «подойдет к лицу». Обычай — регулярная практика, усвоенная привычка — можно использовать для блага. Вот как это работает:

…Свершенье благородных дел

Он точно так же наряжает в платье

Вполне к лицу.

«Наряжаться» в добродетель нормально. Гамлет говорит, что это не лицемерие. Таким способом мы усваиваем добродетель:

Сегодня воздержитесь,

И это вам невольно облегчит

Дальнейшую воздержность; дальше — легче;

Обычай может смыть чекан природы

И дьявола смирить иль прочь извергнуть

С чудесной силой.

«Привычка» — то есть повторяющиеся поступки, которые оставляют свой отпечаток на нашей психике и на поведении, — может разрушать, она может обрести такую сильную власть над жизнью, что сердце перестает чувствовать. Но эту же «привычку» (или «обычай») можно использовать для блага, и тогда она помогает нам облечься в добродетель, которая изначально нам не свойственна, но со временем становится естественной. Это средство, говорит Гамлет, позволяет достичь чудесных результатов. Таким образом, здесь Гамлет решительно отметает аргументацию Лютера. Шекспир через слова своего героя вносит здесь вклад в продолжительные и сложные споры между теми, кто считал, что добродетель вполне сочетается со здравым христианским учением, и теми, кто видел в ней языческое представление, которое христианин должен отвергнуть.

Об этом много размышляли самые великие христианские умы — в частности, Августин в VI веке и Фома Аквинский в XIII веке. Они, вместе с рядом не столь знаменитых мыслителей, незримо присутствуют во всех подобных дебатах. Однако почему–то в этих спорах люди достаточно редко обращаются к самому Новому Завету. Можно ли относиться к следованию за Иисусом и к его призыву «искать прежде Царство Божие» (Мф 6:33) как к пути добродетели? Или насколько понятие «добродетель» соответствует «Евангелию благодати Божией» Павла (Деян 20:24)? И почему сам Павел, который достаточно хорошо знал культуру и философию своего времени, никогда не употреблял слова arete — которым в том мире чаще всего называли добродетель? Но почему тогда в самые ключевые моменты он говорил о важности развития и формирования христианского характера?

Если последнее вызывает у кого–то сомнения, давайте в этом разберемся, прежде чем мы перейдем к другим вопросам. Когда апостол Павел говорил: «Если законом оправдание, то Мессия[7] напрасно умер» (Гал 2:21), — он напоминал об одном ключевом принципе. Какие бы слова и термины мы ни выбирали, говоря о том великом даре, который единый истинный Бог даровал своему народу в Иисусе Христе и через него («спасение», «вечная жизнь» и так далее), этот дар остается именно даром. Мы никогда не можем его заработать. Мы не можем сделать Бога нашим должником, мы всегда будем должны Ему. Все, что я буду говорить о нравственной жизни, нравственных усилиях, о сознательном отношении к нашему поведению, должно звучать исключительно в контексте благодати — той благодати, которая воплощена в Иисусе и в его смерти и воскресении, благодати, которая действует, когда кто–то, исполненный Духа, возвещает Благую весть, благодати, которая через Святого Духа продолжает действовать в жизни верующих. Нельзя сказать, что Бог сделал часть работы для нашего спасения, а мы должны выполнить все остальное. Нельзя сказать, что мы сначала получаем оправдание по благодати через веру, а затем самостоятельно беремся за завершение начатой работы и без посторонней помощи стремимся жить святой жизнью.

Более того, если мы попытаемся сделать Бога нашим должником, постаравшись стать «достаточно хорошими для Него» (что бы это ни значило), ситуация станет еще хуже. Сегодня мы все прекрасно понимаем одну ужасную истину: самые мерзкие, самые бесчеловечные и жестокие дела совершают люди, которые действуют во имя «религии». Конечно, религия здесь часто служит прикрытием, оправданием насилия, за которым стоят иные причины и мотивы, но это только подтверждает справедливость того, что я сказал. Когда кто–то утверждает, что «Бог на моей стороне», он уже не связан никакими нравственными ограничениями. И даже если человек, который стремится показать Богу, насколько он хорош, не набрасывается на других людей, он, вероятнее всего, станет невыносимо самодовольным человеком. Каждый из нас предпочел бы жить среди людей, которые ясно понимают, что они недостаточно хороши для Бога, но смиренно благодарят Бога за то, что Он все равно продолжает их любить, а не среди людей, которые глубоко уверены в том, что соответствуют Божьим стандартам, и потому могут смотреть на других с высоты своего морального пьедестала.

Учение об «оправдании верой» гораздо больше того, что здесь сказано, но не меньше. Радикально новое представление апостола Павла о том, что значит быть человеком и что с тобой происходит под действием безграничной Божьей любви, явно соответствует мнениям большинства людей о том, какие качества они хотели бы видеть в окружающих, а какие нет. Хотя такие мнения в значительной степени субъективны, они вполне реально помогают нам понять, что значит быть человеком в подлинном смысле этого слова.

С другой стороны, апостол Павел и другие христианские писатели первых веков совершенно однозначно понимали, что, хотя люди не могут стать достаточно хорошими для Бога и следовать Его нравственным призывам, опираясь на свои силы, это не значит, что им достаточно пожать плечами и навсегда отказаться от нравственных усилий. Один из самых сильных риторических вопросов Павла, на который он отвечает своим знаменитым «Никак!», говорит именно об этом (Рим 6:1–2). Павел поведал о головокружительном величии Божьей любви, излитой на нас в Иисусе Христе и даровавшей нам искупление, оправдание, примирение, спасение и мир (Рим 3:21–5:21), и здесь же переходит к вопросу, который мучает многих людей в нашем мире. Хорошо, если Бог любит нас так сильно, хотя мы ничем этого не заслужили, но должны ли мы оставаться в этом недостойном состоянии, чтобы Бог продолжал нас любить так же? На сжатом и несколько специальном языке Павла этот вопрос звучит так: «Оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать?» Если Бог любит извлекать людей из грязи, в которой они валяются, то стоит ли нам и дальше жить в грязи, чтобы Бог любил нас еще больше?

Павел отвечает на это решительным «нет», и мы не вправе сказать, что апостол здесь утратил чувство логики. Просто логика Божьей благодати куда глубже, чем это подразумевает заданный вопрос. И эта логика проливает новый смысл на добродетель — она становится тем средством, которое позволяет нам следовать за Иисусом. Проиллюстрирую это положение на одном примере.

Я знаком с одним человеком, который возглавил хор деревенской церкви, много лет находившийся в достаточно бедственном положении. Эти певчие с героическим усердием пытались исполнять гимны, чтобы прихожане могли им подпевать, а по особым дням исполняли что–то посложнее. Но результаты всех их усилий, если сказать честно, не были особо впечатляющими. Прихожане благодарили певчих скорее из сочувствия к их усердию, чем за красоту пения. Сколько они ни репетировали, ситуация не улучшалась, возможно, тем самым они только лишь закрепляли свои неправильные привычки. И когда к ним пришел новый руководитель, который деликатно изучил, что они могут и чего нет, это было как бы актом благодати. Он не сказал им, что они ни на что не годятся, и не возмущался, когда они фальшивили. Это не улучшило бы ситуацию, но лишь породило бы у них депрессию. Он принял их такими, какие они есть, и начал с ними работать. Но он так себя вел вовсе не потому, что хотел сохранить прежнее положение вещей с новым дирижером, который просто машет перед ними руками. Он принял их такими, какие они есть, чтобы они могли… научиться петь! И теперь они действительно этому научились. Мой друг, побывавший в той церкви на службе всего несколько недель назад, сказал мне, что этот хор совершенно преобразился. Те же самые люди — и совершенно новое пение! Теперь на спевках они понимали, что они делают, и потому могли научиться петь лучше.

Подобным образом действует и Божья благодать. Бог любит нас такими, какие мы есть, и он находит нас, когда мы (более или менее) обитаем в грязи и беспорядке и, начиная петь, фальшивим. И даже если мы пытались быть хорошими, часто это только усугубляло наше бедственное положение — просто к нашим падениям примешивались кратковременные периоды, когда мы собой гордились. И христианин никогда не перестает удивляться тому, что Бог пришел к нам сюда, в мир нашей гордости и страха, грязи и неразберихи, бунта и греха.

Вот в чем заключается христианское Евангелие, Благая весть: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, Иисуса Христа, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Такими словами один из самых известных стихов Нового Завета (Ин 3:16) описывает все это. Любовь Бога через Иисуса Христа находит нас там, где мы обитаем, и нам нужно только лишь принять ее. Но как только мы ее принимаем — когда мы приглашаем нового руководителя для нашего неумелого и фальшивящего хора — мы обретаем новое желание вглядываться в ноты, понимать музыку, чувствовать ее гармонию и ход мелодии, правильно дышать и издавать нужный звук своими голосами… и постепенно научиться петь без фальши.

Желая лучше петь, мы начинаем тренироваться и усваиваем нужные привычки, начинаем формировать характер не просто хорошего певца, но хорошего певчего в хоре, так что мы находим свое место в неоконченной истории музыкального искусства — если говорить конкретнее, в истории церковной музыки, в которой участвовали Бах, Гендель и их предшественники. Это определенная последовательность событий: благодать находит нас там, где мы есть, но не оставляет нас в этом месте, а дает нам указания и способность приобрести правильные привычки, которые заменят привычки неправильные.

Как же это происходит в христианской жизни? Как преображается нравственность? Значит ли это, что нам вручают Десять заповедей, наряду со многими другими, и просят их выполнять? А где же здесь место для новозаветной триады «вера, надежда, любовь»? Как они совмещаются со всем прочим? И если в нас действительно рождается новое желание петь без фальши в хоре нравственной жизни, как оно связано с добродетелями? И наконец — прежде всего, превыше всего, за пределами всего, — что произойдет с этой картиной, если мы будем смотреть даже не на проповедь первых христиан об Иисусе, но на самого Иисуса, на его жизнь и слова, на его весть о Царстве Бога, на его смерть и воскресение?

От всех этих вопросов (один мой друг отнес их к категории «как мыслить о том, что мы делаем») у нас может закружиться голова. Это как если бы вас посадили управлять самолетом и в процессе полета предложили бы изучать назначение разных инструментов в кабине и что происходит, когда вы пользуетесь теми или иными кнопками и переключателями. Радостная весть заключается в том, что христианство дает вам контекст, в котором все эти мелочи обретают свой смысл — причем этот смысл важен не только для христиан, но и для всего мира, и не только для отдельного человека, но и для сообществ и народов.

Наш мир содрогается, подобно самолету, столкнувшемуся со стаей гусей, и потому нам срочно нужны люди, которые постигнут этот смысл, причем довольно быстро, в первую очередь не ради самих себя, но ради нашего мира, Божьего мира. Этому миру нужны такие люди, для которых смелость, здравое суждение, трезвость, умение заботиться о других — и, если это возможно, вера, надежда и любовь, — стали их второй природой.

На протяжении всей оставшейся части книги мы будем говорить о том, как это происходит. Как я уже говорил, я искренне верю, что это может привести к радикальному перевороту — к перевороту в подходе христиан к вопросу «как мыслить о том, что мы делаем», а также к перевороту в представлениях людей о том, что означает жить полноценной и подлинной жизнью.

Зная будущее, действовать в настоящем!

К какой же «цели», к какому «пункту назначения» должны стремиться христиане? И как мы можем «предчувствовать» эту цель уже здесь и теперь?

Прежде всего, стоит разобраться со смыслом слова «предчувствовать». Оно легко может нас обманывать, и потому постараемся кое–что себе уяснить. Если, допустим, я скажу: «Я предчувствую, что пойдет дождь», — это мож,ет значить лишь то, что, как я думаю, скоро может начаться дождь, хотя он еще не пошел. Но если кто–то увидит, что я надел плащ, хотя пока еще светит солнце, это означает нечто большее: я заранее оделся таким образом, чтобы подготовиться к будущему событию. Подобным образом, когда тренер призывает игрока на поле для крикета или бейсбола предугадать, куда полетит мяч после удара, это не означает, что игроку достаточно подумать о траектории полета. Это означает, что он должен начать двигаться, пока мяч в полете, чтобы занять нужную позицию и его поймать.

Другими словами, «предчувствие» в этом втором смысле требует большего — здесь надо не просто предвидеть, что произойдет, но и заранее предпринять определенные действия. Иногда дирижер просит певца или музыканта «опережать ритм», то есть начинать петь или играть на долю секунды раньше, чем на то указывают ноты. Когда шахматист заранее представляет себе, какой следующий ход, вероятнее всего, сделает противник, он «предчувствует» этот ход и делает что–то, чтобы себя защитить и достичь преимуществ при таком ходе соперника. Когда ребенок входит в пустую комнату, где стол накрыт для гостей, он, не дожидаясь формального начала трапезы, может взять со стола закуску, чтобы заранее насладиться «предчувствием» будущего.

Все это указывает на ту реальность, о которой говорили апостол Павел и другие первые христианские авторы, но которую они не могли описать во всей полноте. Если мы постараемся быть ближе к Новому Завету с его историей Иисуса, желавшего установить Царство Божье, мы можем представить себе, что законный царь тайно приходит к своим людям и собирает из них группу, которая поможет ему лишить власти узурпаторов, занявших его трон. В конечном счете он побеждает и начинает царствовать, а его последователи, разумеется, продолжают оказывать ему послушание. Но они хранили ему верность и тогда, когда он еще не владел троном, и это можно назвать подлинным предчувствием их отношений с царем в будущем.

Если мы приложим все сказанное к христианской вере и жизни, это означает, что нам в каком–то смысле следует предварительно провести расчеты. И Павел действительно употребляет в соответствующем месте греческое слово со значением «просчитать»: Иисус Христос умер и воскрес, говорит он, и теперь вы «в Нем», а потому вам следует «почитать» или «считать» и себя также умершими и воскресшими (Рим 6:11). Истина о том, каким ты уже стал, и соответствующая ей нравственная жизнь позволяют предчувствовать собственные смерть и воскресение в теле и жизнь грядущего века. Вот в чем здесь суть дела: та реальность во всей своей полноте откроется лишь в будущем, но мы можем по–настоящему приобщаться к ней уже заранее. Мы можем внести что–то от Божьего будущего в нашу нынешнюю жизнь. И это возможно потому, что в Иисусе Божье будущее уже вошло в настоящее, а потому, предчувствуя грядущее, мы одновременно претворяем в жизнь то, что уже свершилось. Именно в таком контексте мы способны понять новозаветную этику добродетели.

Как же это выглядит на практике? Какова здесь цель, и как мы можем ее «предчувствовать» здесь и сейчас?

И здесь многие люди продолжают держаться за представление о небесах, о бесплотном существовании, где мы проводим вечность вместе с Богом. И тогда у нас получается такой нравственный контекст для общей картины:

1. Цель всего — это окончательное небесное блаженство вне этой жизни пространства, времени и материи.

2. Мы можем достичь этой цели благодаря смерти и воскресению Иисуса, за которые мы держимся своей верой.

3. Христианская жизнь в настоящий момент — это предчувствие того бесплотного «вечного» состояния через духовную практику отрешенности и ухода от «мирской» нечистоты.

К счастью, и при таком варианте христианской жизни в ней сохраняется довольно много от настоящей Благой вести, но у человека, избравшего такой путь, одна рука как бы связана.

В современном западном мире существует и еще одна версия, которую считают подлинным христианством. Она примерно такова:

1. Цель всего — установить Царство Божье на земле с помощью наших собственных усилий.

2. Иисус во время своего общественного служения показал нам, как ее надо осуществлять.

3. Христианская жизнь в настоящий момент — это предчувствие окончательного торжества Царства на земле через участие в борьбе за справедливость и мир и в работе с бедными и страдающими людьми.

Здесь также есть немало добрых аспектов «Благой вести», которые можно осуществлять в жизни, хотя, странным образом, отсутствует нечто самое важное — именно этим, вероятно, объясняется тот факт, что попытки жить по этой программе никогда не приводят к тем результатам, которых ожидали ее сторонники.

Мое предложение резко отличается от этих двух (и также от представлений Аристотеля, которые я кратко обрисовал выше), и именно оно составляет суть всей этой книги и должно помочь взглянуть новыми глазами на тот подход к нравственности, что нам предлагает Новый Завет. Вот к чему оно сводится:

1. Цель всего — это новое небо и новая земля, где люди будут воздвигнуты из мертвых, чтобы стать правителями и священниками в обновленном мире.

2. Мы можем достичь этой цели благодаря тому, что Иисус и Дух установили Царство Бога, и мы видим это Царство глазами веры, входим в него через крещение и проживаем его в любви.

3. Христианская жизнь в настоящий момент — это предчувствие грядущей реальности через подлинную человеческую жизнь, направляемую Духом и формирующую наши привычки, жизнь веры, надежды и любви, в которой осуществляется христианское призвание поклоняться Богу и отражать Его славу миру.

Я думаю, эта картина все переворачивает, причем в двух смыслах.

Во–первых, большинство сегодняшних христиан никогда не оценивали свое нравственное поведение с этой точки зрения. Скорее, они занимались тем, что пытались сформулировать набор «христианских правил» и стремились их соблюдать. Споры о «христианской этике» чаще всего сводятся к спорам о том, «как ты можешь понять, каковы эти правила», причем христиане думают, что их надо узнать и как можно лучше соблюдать (разумеется, с помощью Духа), как если бы они входили в случайный набор инструкций, сборник правил, который Бог составил, исходя из каких–то непонятных для нас соображений. Иногда христиане, объясняя смысл этих правил, ссылаются на последствия их соблюдения: «Подумайте, каким прекрасным стал бы наш мир, если бы мы все любили и прощали друг друга». Этот аргумент в какой–то степени убедителен, но он может нас подвести в момент спора о нравственности, когда на него могут ссылаться сторонники самых разных мнений. Мы столкнемся с подобной проблемой, если, как это делало немало мыслителей последнего времени, попробуем извлечь из Писания или христианской традиции важнейшие «принципы». Мы вправе сказать, что для нас важна, скажем, справедливость, что нам нужно принимать людей такими, какие они есть, или что «Бог стоит на стороне бедного». Трудно спорить со столь общими положениями. Но как только мы попытаемся приложить эти общие принципы к конкретной ситуации, мы увидим, что они нам мало помогают.

Если же мы будем смотреть на христианское поведение с точки зрения добродетели — той добродетели, которая предвосхищает жизнь грядущего века, — это даст нам три преимущества.

Во–первых, такая точка зрения поможет ученикам Иисуса Христа понять, как «работает» христианское поведение. То есть мы получаем возможность увидеть органическую связь между тем, что мы призваны делать и какими призваны стать в настоящем, и обетованием о подлинной и полноценной жизни в будущем.

В результате этого, во–вторых, тот, кто всерьез решил следовать за Иисусом, найдет здесь для себя великую поддержку. Да, говорит Добродетель, это будет очень трудно, особенно вначале. Придется развивать вкус. Придется изучать новый язык с его незнакомым алфавитом и грамматикой. Но чем больше ты будешь этим заниматься, тем эти вещи будут для тебя «естественнее». И последнее особенно важно, потому что многие христиане, которым трудно (например) прощать, могут махнуть рукой и сказать: «Это невозможно, я никогда не смогу так поступать». А иные даже приходят к выводу, что слишком трудные и «неестественные» правила к ним не относятся или что данные правила были созданы в давно ушедшую эпоху, когда у людей были совершенно иные представления о жизни. Но это совершенно неверно. Разве вы думаете, что можете сесть за фортепиано и без подготовки сыграть сонату Бетховена? Или что можете отправиться в Москву и, выйдя из самолета, бегло заговорить на русском языке? Или, если вы относитесь к «нормальным» молодым людям, выросшим в сегодняшнем западном мире, пропитанном сексом, что вы обретете целомудрие сердца, ума и тела, если однажды попросите об этом Бога в молитве? Нет, здесь нужно учиться, здесь нужно практиковаться, нужно идти по пути к цели. Кроме того — если мы применим использованные образы к христианскому поведению — дух Бетховена или дух России должен поселиться в вас, чтобы оказать вам необходимую помощь.

В–третьих, если мы будем рассматривать христианское поведение с такой точки зрения, мы можем увидеть этические вопросы — конкретные вопросы о том, что делать и чего не делать, — в рамках более широкой картины Божьего замысла о жизни человека. Обычно «этика» дает слишком узкий взгляд на человеческую жизнь. Даже особо совестливые люди обычно не мучаются непрерывно нравственными вопросами о том, что им надо сделать в ближайшую минуту, а что после. Но когда мы смотрим на всю жизнь человека с точки зрения замысла Творца, этика входит в большую картину, которая позволяет ей занять свое место. И тогда вопросы содержания — того, как понять, что надо делать, — выходят за рамки частной этической дилеммы, но становятся вопросами призвания, которое направляет всю жизнь человека.

Тот подход, который я здесь предлагаю, явно выгодно отличается от своего основного конкурента — от идеи «отправиться на небеса», которая в качестве наиважнейшей цели придает форму нашей теперешней жизни. Старая идея о том, что цель христианского существования — «попасть на небо», не поддерживает в полной мере то представление о добродетели, которое отстаивают авторы Нового Завета. Она легко мирится, как это и происходило на протяжении веков, и со старым подходом к этике как к набору инструкций, и с романтическими, эмотивистскими и экзистенциалистскими грезами. (Так, поскольку Евангелие обещает нам мир сердец, романтики, например, могут прийти к выводу, что «чувство умиротворения» в настоящем служит критерием того, что все в порядке.) В данной книге я хочу показать, что заново открытое библейское представление о соединившихся небе и земле, о котором я писал в других книгах, дает нам такой контекст, в котором христианский взгляд на добродетели лучше всего помогает нам думать о том, что мы делаем. С этой точки зрения формирование добродетели и превращение ее в привычку — изучение языка, на котором будут говорить в грядущем Божьем мире.

Я говорил, что такая картина все переворачивает в двух смыслах. Прежде всего, это переворот представлений для многих современных христиан — хотя для многих христиан прошлых поколений и некоторых нашего времени те вещи, о которых мы говорили, представляют собой что–то совершенно очевидное: когда мы рассматриваем христианское поведение с точки зрения добродетели, которая связана для нас с обетованием о новом небе и новой земле и с предназначением человека в этом новом мире, мы можем и лучше понять значение святости, к которой Иисус и его первые последователи призывают нас, и получить новый импульс, чтобы двигаться к ней.

И здесь мы подходим ко второму смыслу этого переворота. Он не только делает более ясной и энергичной жизнь христианина, но и ставит важный вопрос перед всем нехристианским миром. Мы не можем стремиться к этой цели сами по себе, потому что сама цель наших стремлений не бегство на небеса, но Божье Царство восстановленной справедливости и целительной радости для всего творения. Но прежде чем мы перейдем к этой теме, нам нужно яснее представить себе, как выглядит христианская картина в целом.

Христианство утверждает, что если вы будете стремиться к цели христианской жизни, вы попутно обретете и все то доброе, что обещал и Аристотель, хотя в обратном направлении это не работает. Прежде всего, стоит понять здесь истину, что христианская добродетель касается не вас — не вашего счастья, или полноты вашей жизни, или вашей самореализации. Она связана с Богом и с Его Царством, и вы можете найти подлинную человеческую жизнь на парадоксальном пути — на том пути, который проделал сам Бог в Иисусе Христе! — на пути самоотдачи и щедрой любви, которая упорно отказывается занимать самое почетное место. Аристотель, говоря о добродетельном человеке, представлял себе какого–то «героя», нравственного титана, который шествует по миру, совершая великие дела и получая заслуженные почести. В христианских представлениях добродетельный человек — это тот, кто умеет любить и обладает щедростью, но чей характер обычно не привлекает к себе особого внимания. Слава добродетели в христианском понимании состоит в том, что центральное место здесь занимает вовсе не сам человек, но Бог и его Царство. Как сказал сам Иисус, мы должны искать прежде всего Царства Божьего и его правды (мы еще поговорим об этой «правде» или «справедливости» ниже), и тогда все остальное встанет на свои места.

Это головокружительное представление о добродетели позволяет нам переключиться с мысли о том, что христианское поведение в мире касается в основном только лишь «добрых дел» в смысле крепкой нравственности, соблюдения правил и тому подобного, на мысль о том, что христианское поведение в мире касается в основном «добрых дел» в особом смысле — тех действий, которые вносят в наш мир Божью мудрость и славу. Разумеется, «нравственная жизнь» никуда не девается (говорю это на тот случай, если кто–то опасается, что здесь мы становимся на путь к моральному релятивизму). Но, как о том постоянно напоминали протестанты, хотя не всегда ясно понимая почему, если мы сосредоточим все внимание на нравственности, мы поставим телегу впереди лошади, поставим свое «Я» — хотя бы и христианское «Я» — в центр картины. В конце концов, добродетель указывает не только на нравственность в смысле «представления о стандартах, которым надлежит соответствовать», или «знания правил, которые нужно соблюдать». Добродетель, как мы уже видели, касается всей жизни, а не только особой сферы «нравственного выбора». Тот, кто ставит на первое место правила или последствия, порой начинает думать о призвании как об одном из подразделов этики. Я же предпочитаю рассматривать эти вещи в обратном порядке. Мы призваны стать подлинными людьми, которые носят образ Божий и отражают его миру. Это проявляется самыми разными путями, в том числе в нашей жажде справедливости и в желании создавать красоту и радоваться ей. И все особые ситуации «этического выбора», как я полагаю, — это одна из категорий общего призвания носить и являть миру образ Божий.

Как только мы поймем, что призваны стать актерами на вторых ролях в великой драме Бога, мы обретаем свободу (которая была бы нам незнакома, если бы мы пытались представить себя нравственными героями) увидеть, до чего же удивительно наше призвание, после чего мы можем начать понимать, как оно относится к нашей нынешней жизни. В Новом Завете есть полдюжины отрывков, которые говорят о нашей роли в будущем новом Божьем творении: мы будем участвовать в мудром правлении Бога над этим миром, в частности в суде, который восстановит в мире правду, и вместе с творением будем воздавать хвалу его щедрому Творцу, в частности выражая эту благодарность в виде понятной и членораздельной речи.

Эти новозаветные отрывки направляют наши взоры назад: на тот момент, когда люди впервые услышали о своей задаче, к выполнению которой нас снова призывал Иисус. В следующей главе мы обратимся к самому началу — к Книге Бытия.

3. Священники и властители

Как правильно управлять миром

В первой главе Книги Бытия сказано о том, что Бог сотворил людей по своему образу и доверил им управлять всем тварным миром:

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его, мужчину и женщину сотворил их. И Бог благословил их, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле

(стихи 26–28).

И да владычествуют. Что вы думаете, слыша это повеление?

Можно было бы написать целый политический роман, который основывался бы на том, как различные люди относятся к идее «царствования» человека над миром. Вспомните рассказ о двух античных философах: один из них, выйдя утром из дома и посмотрев на мир, начал хохотать, а другой в такой же ситуации зарыдал. Подобным образом всех людей можно отнести к одной из двух групп по тому, как они относятся к идее управления человека миром.

Одни из нас вздохнут с облегчением: «Наконец кто–то за все отвечает! У нас будет защита от беспорядка». Другие же будут стонать: «Это тирания! Мы не хотим, чтобы кто–то господствовал над нами! Мы хотим свободы!» Все великие теории, касающиеся общества и политики, колеблются между этими двумя реакциями, и часто за такими теориями стоит определенный опыт людей. Опыт жизни среди беспорядков (скажем, опыт иракцев в первые годы вслед за свержением режима Саддама Хусейна) или опыт жизни под гнетом тирании (скажем, опыт жителей Албании или Болгарии в коммунистическую эпоху) порождает у людей стремление сделать все возможное, чтобы подобное не повторилось.

В наши дни особенно популярна негативная реакция («Нет, спасибо, мы не хотим, чтобы люди управляли положением вещей — они только усилят беспорядок»). Многие люди утверждают, что наш мир загрязнен и опустошен, наши моря оскудели рыбой, а с небес падают кислотные дожди именно по той причине, что люди послушно исполняли повеление Книги Бытия. Призыв «обладать землей» для многих служил оправданием их жадности, которая не оставляла места для заботы о природе и разрушала наш мир.

Но о чем говорит Книга Бытия? О каком «владычестве» там идет речь? Рассказы о сотворении мира, вошедшие в две первые главы Бытия, самые глубокие и самые богатые истории изо всех, когда–либо записанных, отнюдь не предполагают, что человек должен стать тираном творения. Попробуйте стать тираном в вашем саду и заставить его делать то, что вы хотите, независимо от условий почвы — и вы, скорее всего, превратите его в пустыню. А Книга Бытия говорит именно о саде, который приносит плоды и где можно увидеть восхитительные пейзажи, и Бог повелел людям ухаживать за этим садом, чтобы он приносил плоды, а также (пока люди находились в этом саду) давать имена животным. У нас нет никаких оснований, читая Книгу Бытия, думать о том, что под «владычеством» подразумевается что–либо иное, кроме доброжелательной заботы. Люди поставлены заботиться о процветании сада и произносить слова, которые вносят членораздельный порядок в удивительное многообразие Божьего творения.

Похоже, творение не было застывшей и неподвижной картиной. Оно было задумано как проект, который создан для осуществления какого–то замысла. Творец задумал некое будущее для мира, а человек — это странное творение, полное тайны и славы, — был тем средством, с помощью которого Автор намеревался осуществить свой замысел. Сад и все живые существа, растения и животные, обитающие в нем, должны были стать такими, какими они были задуманы, с помощью носителя образа Божьего, живущего среди них.

Этот сад должен был распространяться, чтобы в него вошло все прочее, что было сотворено, а человек, особое тварное существо, должен был нести ответственность за осуществление этого замысла. Таким образом, человек был как бы посредником: он являл Бога миру и одновременно являл мир Богу. Именно на этом основано призвание человека. И это же, как о том говорит Новый Завет, составляет цель наших стремлений — саму цель человеческого существования. Если говорить языком Аристотеля, это тот telos, на который направлены наши усилия, хотя эта цель сильно отличается от того, что имел в виду философ. В христианском представлении добродетель есть путь, ведущий к этой цели. И как сама цель отличается от цели Аристотеля, так отличается и путь — хотя общее представление о том, что мы можем понять путь только в свете цели, остается прежним.

Мы живем под тенью главы 3 Книги Бытия, где говорится о бунте человека против Бога и Его замысла, и потому часто проходим мимо слов об этом поразительном призвании, потому что смотрим лишь на то, что случилось, когда человек начал злоупотреблять вверенной ему властью. Это нам слишком знакомо: запугивание и преследование, тирания, которая уродует человеческую жизнь, жизнь животных, жизнь всего мира, будь то частная тирания за закрытой дверью дома или общественная тирания международной политики и бизнеса (кого волнует процветание экологической системы, когда нужно делать деньги или победить противника в войне?) Мы также видим, что сегодня человек зачастую презирает Бога того сада, Бога, который создал человека по своему образу. Но та история, о которой постоянно вспоминали первые христиане, история, описанная в первых двух главах Бытия, говорит о том, что это не входило в изначальный замысел.

Бог поместил человека в сад, чтобы тот отражал Божий образ недавно созданному миру — зримое и реальное присутствие человека должно было воплощать в себе заботу Бога о саде и животных. И чтобы выполнить эту задачу, человек должен был сохранять постоянный контакт с Богом.

Человек злоупотребил доверенной ему властью, но при этом власть не утратила своего предназначения. Невыполненное призвание остается призванием. Вот почему другой ветхозаветный отрывок, на который первые христиане в своих текстах неоднократно ссылаются, снова говорит об этом призвании:

YHWH, Боже наш! как величественно имя Твое по всей земле!..

Когда взираю я на небеса Твои — дело Твоих перстов,

на луну и звезды, которые Ты поставил,

то что есть человек, что Ты помнишь его,

и сын человеческий, что Ты посещаешь его?

Не много Ты умалил его пред Ангелами:

славою и честью увенчал его;

поставил его владыкою над делами рук Твоих;

все положил под ноги его:

овец и волов всех, и также полевых зверей,

птиц небесных и рыб морских, все, преходящее морскими стезями.

YHWH, Боже наш! Как величественно имя Твое

по всей земле!

(Пс 8:2,4–10)

Несомненно, здесь мы слышим о величии задачи человека, о которой говорит глава 1 Книги Бытия, и эти слова вспоминали первые христиане, размышляя о призвании людей, на которое Евангелие Иисуса пролило новый свет. Такова цель подлинно человеческой жизни. Забудем о «счастье», мы призваны воссесть на тронах. Как к этому можно себя подготовить? С помощью добродетели в ее христианском понимании.

Мудрое правление человека Божьим миром — это фактически входит в «образ Божий», по которому мы созданы, и об этом нам еще предстоит поговорить позднее. По сути, слово «образ» не указывает на какие–то аспекты человеческой природы или характера, которые бы особым образом походили на свойства Бога. Как это показали многие авторы, оно скорее указывает на один обычай прошлого. Многие древние властители ставили свои статуи в отдаленных городах, где жили их подданные, чтобы напомнить людям, кто ими правит. Подобным образом и Бог поместил свое собственное изображение, человека, в свой мир, чтобы этот мир мог увидеть, кто им владеет. И не только увидеть, но и почувствовать. Поскольку этот Бог есть Бог щедрой, творящей, преизбыточной любви, Он делится своей властью, чтобы управлять миром, и хочет действовать через носителей Его образа, которых Он приглашает к радостному и свободному участию в осуществлении Его замысла. Да, многие вещи стали бы проще, если бы Бог решил действовать самостоятельно и без посредников. Но это не соответствовало бы Его характеру. А характер прямо связан с добродетелью; люди делают вывод: «Да, он такой человек» — на основе того, каким человек стал благодаря поведению, ставшему привычкой. Если такое привычное поведение, такое повседневные решения были окрашены мудростью, это можно назвать добродетелью. Иудейские и христианские авторы единодушно говорили о том, что эта мудрость человека отражает мудрость самого Творца.

Кем мы призваны быть

Древние христиане, основываясь на свидетельстве самого Иисуса, верили в то, что изначальный замысел о творении и о роли человека в нем был заново восстановлен в Иисусе, который вернул миру правление Бога. Деяния и слова Иисуса были однозначным — и не только теоретическим — ответом на вопрос «Как выглядел бы наш мир, если бы всем управлял Бог?» Отчасти, в соответствии с Книгой Бытия, этот ответ звучит так: мы увидели бы, как послушные люди, следуя за Послушным Человеком, действуют как управляющие, которым поручено заниматься творением, как они способствуют рождению нового творения и вбирают в себя славословия этого творения, чтобы принести их Создателю. Как ясно показывает весь Новый Завет, Иисус стал Послушным Человеком, который вобрал в себя хвалу творения и вернул миру спасительное правление Бога. Люди куда реже замечают еще одну вещь: Иисус здесь же призвал своих последователей к исполнению той же задачи.

От удивительных представлений первых христиан о конечной цели всех вещей захватывает дух: это новое небо и новая земля, обновление всего, новый Иерусалим, «сходящий от Бога с неба» (Откр 21:2), мир, заполненный радостью и справедливостью Бога Творца. И здесь уместно задать такой вопрос: какое место люди займут в этом мире, какую роль они там будут играть? Лишь в том случае, если мы дадим ответ на этот вопрос, мы сможем понять те добродетели, которые в настоящее время должны формировать наш характер. Для чего мы созданы и как мы можем учить язык грядущего мира здесь и сейчас?

Как мы уже видели, в самом начале Библии Бог поручил особое задание людям: они должны ухаживать за Божьим творением, чтобы оно возрастало и приносило плод. Самый последний эпизод Библии говорит о тех временах, когда это, наконец, совершилось — только еще более удивительным образом. Нам следует выкинуть из головы расплывчатые и бледные представления о «небесах» как о месте, где люди только наслаждаются покоем и поклоняются Богу. Отложим в сторону также знаменитые слова из Вестминстерского исповедания, говорящие о том, что в итоге люди будут «славить Бога и вечно наслаждаться Им» (это положение, разумеется, совершенная правда, но это не вся правда, если вспомнить, что об этом говорит Писание). Новое небо и новая земля потребуют нового призвания и новых задач, которые станут конечным осуществлением всего того, что было поручено человеку изначально. Поняв это, мы сможем увидеть, что христианское поведение, как оно представлено в Новом Завете, — это не попытка соблюдать ряд древних и явно случайных правил и не движение по течению, когда мы «поступаем естественно», но изучение — в нынешней жизни — иного языка, чтобы мы могли свободно говорить на нем в новом Божьем мире.

В самой последней главе Библии мы увидим, что в центре жизни обновленного человечества в мире нового Божьего творения стоят два важнейших действия:

…Престол Бога и Агнца будет в нем [новом городе], и рабы Его будут служить Ему. И узрят лице Его, и имя Его будет на челах их. И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будут царствовать во веки веков

(Откр 22:3–5).

Поклонение и царствование — вот каково двойное призвание нового народа в новом городе. И эта тема настолько важна для автора последней книги Библии, что он говорит об этом снова и снова, не менее четырех раз, если не считать уже приведенную выше цитату, самую последнюю в Откровении:

Ему, возлюбившему нас и омывшему нас от грехов наших Кровию Своею и соделавшему нас царями и священниками Богу и Отцу Своему, слава и держава во веки веков, аминь

(Откр 1:5–6).

Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его

(Откр 3:21).

И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени, и соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле

(Откр 5:9–10).

И я увидел престолы и сидящих на них, которым было дано судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, а также тех, которые не поклонились ни зверю, ни образу его, и не приняли клейма на лоб и на руку свою. И они ожили и царствовали со Христом тысячу лет… Это — воскресение первое. Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ним вторая смерть не имеет власти, но они будут священниками Бога и Мессии, и будут царствовать с Ним тысячу лет

(Откр 20:4, 6).

Здесь все совершенно однозначно. Книга Откровение, которой часто пренебрегают, потому что она кажется мрачной, странной и жестокой, говорит не только об обновлении и радости всего творения, но и о том, что люди в этом мире будут возносить хвалу всего творения его Создателю и будут осуществлять Его правление, Его господство, Его мудрое владычество над миром в соответствии с изначальным замыслом Бога о человеке, носящем его образ. Люди станут священниками и царями и будут собирать в себе хвалу всего творения и осуществлять власть Бога и Агнца.

«Священники и цари». Эти слова в нашем уме ассоциируются с устаревшими формами придворной жизни, с царскими роскошными одеяниями и с пышными ритуалами. Дистанция (в данном случае — историческая) придает этим вещам своеобразное обаяние — но, возможно, одновременно и пугает. Действительно ли мы хотим оказаться в таком архаичном мире с его костюмированными процессиями, отражающими аристократическую честь и официальную религию?

Не стоит бездумно отбрасывать эти образы, а чтобы лучше их понять, посмотрим, на какую реальность они указывали. Это выражение — во всяком случае, в библейском контексте — говорит о призвании Израиля. После Исхода Бог повел недавно освобожденный народ к горе Синай, где Израилю был дарован Закон. Бог сам заново определил призвание своего народа, указывая этим на удивительное будущее:

Вы видели, что Я сделал Египтянам, и как Я носил вас как бы на орлиных крыльях, и принес вас к Себе; итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов, ибо Моя вся земля, а вы будете у Меня царством священников и народом святым…

(Исх 19:4–6; см. Ис 61:6).

Царство священников? Возможно, если вы знакомы с библейской историей, вы привыкли думать, что израильтяне в древности (на определенном этапе) имели у себя царей, начиная с Саула и Давида и до дней Вавилонского плена, после чего от царского дома осталась лишь бледная тень, а также имели священников, потомков Аарона, брата Моисея, из колена патриарха Левия. Мы не привыкли думать обо всем народе Израиля как о «царстве священников», как если бы весь этот народ получил — или хотя бы должен был получить по замыслу Бога — такую двойную роль: стать царями и священниками. Похоже, это призвание было погребено под другими наслоениями или забыто на протяжении долгой и нередко мрачной истории Израиля после Исхода. Однако оно продолжало существовать в коллективной памяти народа. И в Новом Завете оно неожиданно снова вышло на поверхность.

Это призвание также коренится в первых двух главах Книги Бытия. Если мы перечитаем эти главы с точки зрения развитого иудаизма времен Вавилонского плена и далее — а большинство ученых считает, что основная масса ветхозаветных текстов приняла свою нынешнюю форму именно в тот период, — то увидим, что человек был поставлен Богом не только чтобы «царствовать» (владычествовать над творением, как о том говорится в том месте Книги Бытия, которое мы уже рассматривали), но и чтобы быть «священником». Человек был призван одновременно и осуществлять в мире мудрое правление Бога, и выражать Творцу от имени творения преданность и хвалу через любовь, слова и осознанное послушание. Это призвание всех людей быть царями и священниками состоит в следующем: они должны стоять на границе между Богом и Его творением, внося в мир Божий мудрый и милостивый порядок и принося Создателю радость и хвалу от имени Его творения.

Именно об этом говорится в Откровении. И контекст, в котором книга говорит об этом призвании быть царями и священниками, весьма красноречив.

Во–первых, когда Иоанн в главах 4 и 5 описывает видение, в котором воинство небесное поклоняется Богу и Агнцу, он во многом использует образы «тронного зала» — того места, где император или великий монарх, окруженный свитой, устраивает официальные приемы. Некоторые библеисты считают, что Иоанн с помощью этой сцены намеренно желал поставить под сомнение величие кесаря (или какого–то иного земного монарха). Это подлинное царствование, которое осуществляется через закланного Агнца и его последователей, идущих путем смирения и страданий.

Во–вторых, «новый Иерусалим» в главах 21 и 22, похоже, во многом подобен Храму. В новом городе нет отдельного храма по той причине, что сам этот город есть Храм — сказать точнее, тот самый подлинный Храм, на реальность которого с самого начала указывал Храм в земном Иерусалиме. Об этом свидетельствуют его размеры и украшения города, а также правила о его святости (21:8, 11–21, 27; 22:3, 15). Вот, говорит Иоанн, та реальность, предчувствие которой давали Эдемский сад и затем древний Иерусалимский храм.

Это место, где обитает живой Бог, то место, откуда берет начало исцеляющая река, которая орошает и очищает весь мир (22:1–2). Здесь цари и священники обитают в тронном зале и в Храме. Такова конечная цель, telos, человеческой жизни.

Читая описание города–храма в двух последних главах Откровения, мы можем заметить две важные особенности. Во–первых, это место, где Бог наконец–то все исправил. Он навел порядок и устранил все дурное, Он отер всякую слезу с глаз (21:4) и удалил все то, что разрушает и уродует человеческую жизнь (21:8). А во–вторых, этот город наполнен необычайной красотой (21:11–21). Описание драгоценных камней и украшений перекликается со многими другими библейскими текстами (включая Исх 26–28, 2 Пар 3 и Ис 60), где говорится о славе и красоте Бога, которую отражают, соответственно, скиния в пустыне, Храм Соломона и новый Храм мессианской эпохи. В Библии редко используется слово «красота», и о ней чаще всего говорится там, где речь идет о славе присутствия Бога как во всем творении, так и, еще сильнее и ярче, в «малом мире» Храма и его украшений. Бог, исправляющий весь мир, и Бог, являющий свою славную красоту, — две эти темы крайне важны для верного понимания той «цели», на которую, по мысли христиан, указывают все человеческие добродетели.

И мы не должны обойти вниманием и еще одну важную вещь: и Откровение, и другие книги Нового Завета говорят о том, что эту конечную цель мы можем предчувствовать уже в нынешней жизни. Видение, описанное в главе 5 Откровения, говорит не о конечной цели, не о teios, но о небесном измерении нынешней земной жизни. И здесь мы видим церковь, которая, в процессе поклонения, приносит Богу в виде членораздельной речи ту хвалу, которая наполняет все творение. В Откровении 4:6–9 мы видим, как животный мир прославляет Творца, а со стиха 10 этой же главы и через всю главу 5 этот гимн хвалы подхватывает церковь — и она уже использует ключевое слово ибо, «потому что». Творец достоин хвалы, потому что Он все сотворил (4:11); Агнец достоин взять свиток и снять с него печати, потому что он совершил нечто великое своей смертью (5:9).

Это видение говорит о конечном предназначении искупленного человечества, которое можно предвосхищать уже в нынешней жизни. В Новом Завете эта конечная цель не сводится просто к eudaimonia или чему–то подобному. Это не эгоцентричное совершенство характера, позволяющее человеку крепко стоять на своих ногах и быть неким одиноким героем. Первые христиане ставили под вопрос философскую традицию, начатую Аристотелем, причем они также утверждали, что жизни должна придавать форму ее конечная цель, однако предлагали ориентироваться на иную цель. И эта цель прямо соответствует той изначальной задаче, для исполнения которой, согласно первым двум главам Бытия, человек и был создан, той задаче, которая, согласно Книге Исхода, была призванием Израиля. Это задача стать «царственным священством», посредниками, которые вносят в мир мудрое правление его Творца и от имени творения воздают хвалу тому же Творцу. И если мы хотим понять добродетель — и заранее выучить тот язык, на котором нам надлежит говорить в новом Божьем мире, — мы прежде всего должны помнить об этой задаче. Поклонение и управление миром по доверенности от Бога, которые порождают справедливость и красоту, — вот два главных аспекта призвания искупленных Богом людей. И те привычки сердца, ума и поведения, которые нам следует приобрести, должны постепенно, шаг за шагом, превращать нас в людей, которые, в силу приобретенной «второй природы» под названием «добродетель», готовы свободно и радостно взяться за выполнение этих задач.

Бог, Храм, мир и мы

В Новом Завете есть и еще один отрывок, который недвусмысленно говорит о том же самом призвании с прямой ссылкой на главу 19 Книги Исхода. Это вторая глава Первого послания Петра. Бог, говорит автор этого послания, в Иисусе и через него воздвиг новый Храм, который сложен не из камней и извести, но из живых людей. Чтобы лучше понять, что это значит, нам стоит сначала уяснить, что для иудеев значил Храм в Иерусалиме.

Даже в библейском повествовании о сотворении мира мы найдем намеки на Храм. Или можно сказать и так: когда сооружался Храм (или его предшественница — скиния в пустыне), он был задуман как «микрокосм», «малый мир», вселенная в миниатюре. Его архитектура и утварь, украшения и одеяния священников должны были представлять всю необъятную вселенную. Все это делалось потому, что Храм должен был стать местом обитания Творца, Бога Израилева, где Он будет жить среди своего народа. Служение священников Храма должно было воплощать обетование Бога, который в один день обещал наполнить своим присутствием и славой все творение и который уже сейчас делает это в малых масштабах в одном определенном месте и одном здании. Но в этом участвовали не только священники. Храм проектировали, строили, освящали, а позднее и очищали израильские цари. Так что в Храме осуществлялись два призвания — священническое и царское.

Храм был воздвигнут вовсе не как надежное священное место, куда можно убежать от мира, чтобы наслаждаться там присутствием Бога, оградившись от людских пороков. Храм указывал на будущее — на то, что Бог намерен совершить со всем творением. Когда присутствие Божье наполняло Его дом, это было знаком, предвосхищающим Его окончательный замысел наполните весь мир своей славой, своим присутствием и любовью. В главе 19 Книги Исхода Бог сначала сказал израильтянам, что Ему принадлежит весь мир, а уже потом сказал, что Израиль станет Его особым народом, которому поручено особое служение в этом мире, подобным образом создание скинии в пустыне и Храма в Иерусалиме было поразительным предвозвещением куда более масштабных грядущих событий.

Таким образом, в Ветхом Завете присутствие и обитание Бога в Храме постоянно указывает на подобное Его присутствие и обитание во всем мире. И похоже, сами древние израильтяне понимали, что Храм в лучшем случае был временным и несовершенным выражением той реальности, на которую он указывал, потому что даже и сами небеса не могут вместить Бога (об этом говорят следующие тексты: Исх 24:16; 29:42–43; 40:34, Числ 14:21, 3 Цар 8:10–11, 27, 2 Пар 2:6; 5:13–14; 6:18; 7:1, Пс 71:19, Ис 6:3; 11:9; 35:1–2; 40:5; 58:8; 60:1–2; 66:1–2, Иер 23:24, Иез 10:4, Авв 2:14, а также апокрифические произведения эпохи Второго храма, например, 2 Мак 2:8; 3 Мак 2:13; Прем 1:7; а в Новом Завете — Деян 7:47–50.) То же самое касается обетовании о Святой земле: Храм стоял в самом центре земли, которую Бог обещал даровать Аврааму, а сама эта земля указывала на нечто большее — на владычество Бога над всем творением. Как, в соответствии с некоторыми иудейскими мыслителями того времени, утверждает Павел, обетование Аврааму говорило о том, что он должен унаследовать не какую–то ограниченную территорию, но весь мир (Рим 4:13).

Если посмотреть в более широкой перспективе на маленькую картинку, где древний Израиль размышляет о Боге, Храме, Святой земле и обо всем мире, что мы увидим? Мы увидим неспешный ход великой истории: Бог Творец создает прекрасный мир и поручает человеку мудро им править и вбирать в себя его благодарность и хвалу; человечество бунтует и теряет способность выполнить эту задачу, так что великий замысел остается неосуществленным; затем Бог призывает одно семейство, чтобы через него этот проект снова мог воплощаться в жизнь, и дает ему задачу, которая по большому счету отражает изначальную задачу, поставленную перед первым человеком; этот Бог, вступив в отношения Завета со своим народом, дает ему определенное место и средства, которые таинственным образом позволяют заранее предвосхитить этот замысел — наполнить весь мир славным присутствием Божьим; так возникают установления (властители, священство), через которые этот надежно охраняемый символ должен родиться, развиваться и стать действенным; и не в последнюю очередь это глубокие падения народа, о которых постоянно говорили пророки, падения, приведшие к разрушению самого Храма.

Ветхий Завет постоянно говорит об этой истории властителей и священников, в частности в параллельных местах Книг Царств и Паралипоменон, причем первые уделяют больше внимания вождям, а вторые — священникам. Но эта история в рамках всех ветхозаветных книг указывает на будущее, она все время ставит вопросы. Что Бог Творец намерен совершить теперь? Что станет с Израилем и его призванием? И что станет с призванием человечества? Как исполнять призвание «царственного священства», которое отражает замысел Творца обо всем мире?

Весь Новый Завет написан для того, чтобы дать ответ на эти вопросы с самых разных точек зрения. И в центре всего стоит одно потрясающее утверждение, на котором основано наше понимание добродетели: те, кто принадлежит Иисусу Мессии, должны стать «царями и священниками, служащими нашему Богу». Замысел об Израиле достиг своего завершения, а замысел о человечестве снова начал осуществляться, когда Божий народ сам стал «новым Храмом»:

И сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое, чтобы приносить духовные жертвы, благоприятные Богу Иисусом Христом… Но вы — род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет

(1 Петр 2:5, 9).

Здесь, как и во многих других новозаветных текстах, Петр вспоминает о призвании Израиля и провозглашает, что оно было осуществлено. Оно было осуществлено в первую очередь в самом Иисусе, Мессии Израиля, но это призвание распространяется и на всех тех, кто следует за ним и принадлежит ему. Иисус стал единственным истинным «живым камнем», а его последователи — те «живые камни», из которых будет построен истинный Храм, место присутствия Бога во всем мире, и они должны возвестить миру о могущественных спасительных деяниях Божьих и начать распространять мессианскую власть Иисуса над всем миром. Вот что значит быть «царственным священством».

Другие части Первого послания Петра ясно говорят о том, как не следует понимать это призвание. Это не значит, что последователи Иисуса станут «правителями мира» или хотя бы местными властями в привычном смысле этого слова. Мы знаем, что в первые века иные правительственные чиновники обращались в христианство, но никто не видел здесь какого–то важного знака, предвосхищающего наше призвание стать «царями и священниками» в будущем мире. Прямо наоборот. Первое послание Петра наполнено предупреждениями относительно гонений и наставлениями для тех, кто уже страдает от них. И в каком–то смысле — хотя автор этого прямо не объясняет — именно такой статус первых христиан, отвергаемых миром, но живущих в святости и надежде, показывает, как должно выглядеть это «царственное священство». Именно таким образом, через властное свидетельство, мессианское правление Иисуса входит в мир. Весть о том, что Иисус — распятый Иисус! — стал истинным Господом мира, церковь лучше всего передает тогда, когда следует по его стопам (2:21–23).

Человек как проект Бога

Теперь, познакомившись с тем, что говорят о призвании Откровение и Первое послание Петра, обратимся к паре других ключевых текстов Нового Завета, где говорится о том же. Первый из этих текстов стоит в середине столь «густого» по смыслу пассажа, что мы рискуем просто не уловить его сути.

В этом отрывке Павел подводит итоги первым четырем главам Послания к Римлянам, строя тем самым основание для последующих четырех глав — чтобы первые восемь глав, в свою очередь, стали надежным основанием для того, что он намерен сказать в главах 9–16. И потому пассаж, о котором мы говорим, — это не отступление от темы и не сделанное мимоходом замечание, но отрывок, тесно связанный с представлениями Павла в целом и с ходом его мысли в данном послании. Он здесь крайне важен. В нем Павел как бы взбирается на высокую гору, откуда можно окинуть взором весь пейзаж замысла Бога с первых дней до его окончательного воплощения.

Для этого Павел противопоставляет Адама, первого человека, получившего великое повеление от Бога, но не выполнившего его из–за своего непослушания, Иисусу Христу, который послушно исполнял спасительный замысел Бога и тем самым искупил все человечество. Другими словами, Павел говорит, что мы, последователи Иисуса, ныне призваны стать подлинными людьми. Вот как это место звучит:

Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. Ибо и до закона грех был в мире; но грех не вменяется, когда нет закона. Однако же смерть царствовала от Адама до Моисея и над несогрешившими подобно преступлению Адама, который есть образ будущего.

Но дар благодати не как преступление. Ибо если преступлением одного подверглись смерти многие, то тем более благодать Божия и дар по благодати одного Человека, Иисуса Мессии, преизбыточествуют для многих. И дар не как суд за одного согрешившего; ибо суд за одно преступление — к осуждению; а дар благодати — к оправданию от многих преступлений

(5:12–16).

И затем, через один стих, Павел торжественно возвещает о победе:

Посему, как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни. Ибо, как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие

(18–19).

Конечно, это сложный отрывок, густо наполненный смыслом. Однако, я думаю, в принципе мы можем понять, что здесь говорит Павел. Адам был призван к великим делам, но его непослушание не позволило их осуществить. И вот приходит Иисус Христос, чтобы устранить возникший беспорядок и снова ввести в действие неосуществленный проект с участием человека, и поскольку он послушен этому призванию, ему удается это совершить. Читатель может этого не заметить.

Павел не просто противопоставляет Адама Иисусу Христу. Он также сопоставляет непослушание Адама с послушанием Иисуса Христа с точки зрения их влияния на статус и задачи человека. Я сильно подозреваю, что большинство христиан в нынешнем мире не рассматривало свои задачи с этой точки зрения и, возможно, просто не готово к этому. Тем не менее в том стихе, который мы пропустили, Павел говорит нечто неожиданное для многих: он утверждает, что посредством Иисуса Христа люди не просто спасены, но и получили власть над новым Божьим миром:

Ибо если преступлением одного смерть царствовала посредством одного, то тем более приемлющие обилие благодати и дар праведности будут царствовать в жизни посредством единого Иисуса Мессии

(5:17).

Тем более будут царствовать! Что он говорит и почему говорит?

Эти слова Павла, наряду с текстами Откровения, красноречиво показывают нам, что христианские представления о подлинно человеческом существовании далеко выходят за рамки «счастья» Аристотеля и касаются совершенно иной сферы. Аристотель мечтал о таком мире, где люди, воспитавшие в себе добродетели, будут определять политический строй античных греческих городов. Апостол Павел говорит о мире, в котором люди примут на себя ответственность за все творение. Фактически он указывает на изначальный замысел о человеке. Вот откуда нам следует начинать, если мы хотим понять, как сделать «человечность» искусством, которое можно осваивать, языком, который можно изучать, целью, telos, к которой мы можем действительно приближаться здесь и теперь.

Павел здесь пользуется богатствами древней иудейской традиции, основанной на стихах 26–28 главы 1 Книги Бытия. Иисус Христос восстановил неосуществленный проект с участием человека — а на самом деле совершил нечто большее. С самого начала этот проект, осуществляемый через человека, был предназначен для всего мира. В Иисусе Мессии Бог исправил последствия роковой ошибки первых людей, съевших плод с дерева познания добра и зла, но он сделал нечто большее. Он дал людям, по меньшей мере, почувствовать вкус плода дерева жизни. Вот что произошло через воскресение Иисуса, и именно поэтому в уже затронутой нами главе 22 Откровения мы увидим древо жизни, растущее у реки, которая берет начало из города (22:1–2). В Иисусе Христе и через него люди должны стать такими, какими они были задуманы изначально. И мы можем описать этот замысел одним–единственным словом — «слава».

Говоря о мудром владычестве людей над творением, Библия обычно называет такое владычество «славой». Это не какое–то качество, которым конкретный человек может обладать или не обладать — как блеск, высокий статус, что–то, достойное восхищения. Слава — это активное качество. Это славное владычество человека, которое ведет, в соответствии с замыслом Бога, к процветанию мира и процветанию людей. И на самом деле, это — «слава Божия», указывающая на чин и статус людей, которые действительно отражают Бога миру, так что через них любящее и мудрое правление Бога Творца начинает властно действовать в рамках творения, передавать ему жизнь.

Более того, эта тема опять же прямо связана с Храмом. В момент Вавилонского изгнания слава YHWH покинула храм и уже туда не возвращалась. Но пророки предсказывали ее возвращение, и это обетование звучит в таких текстах, как Ис 40:3–5; 52:7–10, Иез 43:1–9, Зах 2:10–12, Мал 3:1–4. Ад, говорит Павел, из–за греха люди потеряли «славу Божию» (3:23); но теперь, согласно обетованию, она будет восстановлена, поскольку искупленные люди получили «доступ к благодати», подобно священникам, которые могли входить в святое святых, и потому могут прославлять «надежду славы Божией» (5:2). Именно это Павел торжественно провозглашает в Послании к Римлянам 5:17.

И что же происходит в результате? Стихи 1–2 главы 5 Послания к Римлянам служат введением к пассажу, где Павел, несомненно, видит в конечной будущей цели основу для формирования характера в настоящем. Мы радуемся, говорит он, нашим страданиям, зная, что скорбь рождает терпение, а терпение рождает испытанный и закаленный характер, а характер рождает надежду — и эта надежда нас не разочарует, потому что любовь Божья излилась в сердца наши Духом Святым (5:3–5).

Этот «густой» отрывок, каких немало у Павла, собирает воедино несколько важнейших и связанных между собой тем. Это слова о новом Храме, наполненном славой Бога и (через Духа) Его присутствием. Это слова о новом человечестве, призванном в своей жизни предвосхищать грядущее «царственное священство», формируя соответствующий характер. И это слова о живом Боге, воздвигшем свой «новый Храм» через Иисуса Христа и наполнившем его своим присутствием.

Таким образом, искупленное человечество примет участие в «царствовании» Иисуса Христа над новым миром. Но к чему приведет это «царствование»? К обновлению всего мира — не менее того! Следующие три главы Послания к Римлянам описывают великую историю (впервые упомянутую в главе 5, в резюме предыдущих четырех глав), которая строится по образу Исхода из Египта, в контексте которого впервые и прозвучали слова о «царственном священстве», — это история освобождения из рабства, после чего люди, наконец, могут стать людьми в подлинном смысле этого слова. И когда это происходит, снова начинает осуществляться изначальный замысел обо всем творении. И вот наступает кульминация: когда человечество окончательно восстановлено, во всей полноте восстанавливается и творение, так что вместо «рабства» распаду и тлению оно обретает «свободу славы детей Божиих» (8:21). Другими словами, когда Божьи дети, искупленное человечество, «прославятся» и снова (как было задумано изначально) в послушании начнут править миром, все творение испустит великий вздох облегчения и станет таким, каким всегда потенциально могло бы быть, но каким не могло стать из–за того, что человек не смог управлять им со «славой». И подводя итоги, Павел здесь возвращается к сказанному в 5:17 (что получившие дар праведности будут царствовать): «кого [Бог] оправдал, тех и прославил» (8:30). «Прославить» здесь примерно значит «вручить им славную власть над миром».

Вот в чем заключается наша надежда. Когда Бог освободит от плена все творение, искупленные люди примут участие в мудром и целительном владычестве надо всем миром, для чего человек и был создан Богом изначально.

Хорошо. Если такова цель, ради которой мы были созданы, telos (повторю: обратите внимание, как это далеко от представлений Аристотеля о «счастье» — и как резко это отличается от якобы «христианских» представлений о бесплотном блаженстве!), перед нами встают новые вопросы. Каким образом мы можем предчувствовать эту «славу» в нынешнее время? И как нам усваивать сегодня те навыки ума и сердца, которые помогут нам смотреть в сторону грядущего «царствования»? Мы поговорим об этом подробнее в свое время, а пока лишь обратим внимание на те два ясных ответа, которые дает на это Павел в непосредственном контексте Послания к Римлянам. Мы предвосхищаем грядущее «царствование в славе» не тогда, когда (как думают иные скептики) учимся навыкам руководителя — давить на других своим авторитетом, начальствовать, подавлять сопротивление. Павел упоминает две совершенно иные вещи: это святость и молитва.

Во–первых, путь к славе, о которой Павел размышлял в только что рассмотренном нами отрывке, — это нелегкий путь отвержения себя, то есть путь святости:

Итак, братия, мы не должники плоти, чтобы жить по плоти; ибо если живете по плоти, то умрете, а если духом умерщвляете дела [тела], то живы будете. Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божий. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: «Авва, Отче!» Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий. А если дети, то и наследники, наследники Божий, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться

(8:12–17).

Вот в чем суть дела. Цель всего — это «прославление» детей Божьих, которая, как мы видели, позволяет им управлять творением, давая ему искупление. Но путь к этой цели — это путь свободы детей Божьих. Здесь Павел сознательно указывает на историю Исхода, на те времена, когда Израиль — «сын и первенец Божий» — был избавлен из рабства и когда сам Бог повел его через пустыню к обещанному «наследию».

И во время этого путешествия народ израильский иногда сталкивался с искушением вернуться в Египет, в дом рабства. Но израильтянам нужно было преодолевать это искушение. И они проделали путь в Землю обетованную, куда их вел сам Бог.

То же самое относится к народу Мессии, который стал его сонаследником. Бог обещал Мессии, что его наследием станет весь мир (Пс 2:8 — еще одно место Писания, драгоценное для Павла). И теперь это «наследие» — весь мир — Мессия разделит со всеми своими людьми. Именно об этом говорят стихи 18–30 главы 8 Послания к Римлянам. Но они призваны стать свободными людьми, распространяющими свободу вокруг себя, а потому им нужно научиться жить как свободный народ Божий, отказавшись от рабских привычек — да, рабство связано не только с физическим состоянием, но и с привычками ума — и научившись искусству ответственной свободной жизни. Можно сказать о том же другими словами: если эти люди возьмут на себя ответственность за освобождение всего творения, они должны предвосхищать это будущее, приняв на себя ответственность в нынешнее время за освобождение той части творения, которая в наибольшей степени им подвластна — а именно, своих собственных тел.

Обратите внимание на то, как Павел незаметно меняет слова. Для него «плоть» всегда имеет негативный оттенок, указывая либо на подверженность нынешней природы распаду и тлению, либо на бунт человека против Бога, а иногда на то и другое вместе. Следовательно, жить «по плоти» — это жить в состоянии бунта, что естественным образом влечет за собой смерть (не как случайное наказание, но как логичное завершение соответствующего образа жизни). Но Бог намерен избавить «тело» от смерти, о чем говорится в 8:11 («Если же Дух Того, Кто воздвиг Иисуса из мёртвых, живет в вас, то Воздвигший из мёртвых Христа Иисуса оживотворит и смертные тела ваши Духом Своим, живущим в вас»). Чтобы это произошло, дела «тела», на которые его естественным образом склоняет «плоть» — другими словами, дела, порожденные рабским бунтом против освобождающего Бога, — должны быть умерщвлены. И похоже, именно это происходит, когда христиане страдают вместе со страдающим Мессией.

Таким образом, telos, «цель», сводящуюся к нашему «прославлению» над всем творением, мы предчувствуем сегодня, когда оставляем рабские привычки ума, сердца и тела и заменяем их привычками свободных людей — и эти новые привычки позволяют нам и участвовать в Божьей свободе, и нести эту свободу миру. Примерно так Павел понимает смысл святости или освящения — обучения в настоящем тем привычкам, которые предвосхищают окончательное будущее. Но мы можем предчувствовать это освободительное владычество обновленного человечества над Божьим миром также и через молитву.

Все творение, говорит Павел, стонет и мучается родовыми муками, ожидая рождения нового творения из утробы старого (8:22). И мы сами, живущие в творении, стонем, ожидая «усыновления, искупления тела нашего» (8:23). Но именно теперь, когда мы жаждем почувствовать грядущее «прославление», Дух также действует в нас, стеная «воздыханиями неизреченными», и это дает нам возможность, хотя мы и не знаем, о чем нам нужно молиться, участвовать в ходатайстве за весь мир (8:26–27). Это по своей сути священническое призвание, когда мы предстоим перед Богом, держа в сердцах все творение, здесь соединяется с царственным владычеством как один из важнейших аспектов последнего. Этот отрывок дает нам самое странное, но и самое мощное во всем Новом Завете свидетельство о христианском понимании молитвы: нечленораздельные стоны, которые мучительнее всего передают боль мира, возносимые, благодаря участию Духа, к самому Богу Творцу. В настоящее время — это важнейшая часть призвания человека. Усвоение этого языка — вторая ключевая привычка, которая прокладывает путь к конечной цели — к призванию «царственного священства».

Иными словами, мы сегодня предчувствуем грядущую славу не в господстве над творением, когда мы воображаем себе, что уже стали его хозяевами и вольны насиловать его и подчинять своей воле. Скорее, это происходит в смиренной, по образу Христа и направляемой Духом молитве, такой молитве, в которой любовь Божья изливается в наши сердца Святым Духом (5:5), что дает нам чудную и почти невероятную надежду, которая одновременно прочна и непоколебима (5:1–5; 8:28–30). Так, в середине величайшей главы своего величайшего послания Павел говорит о том, как мы сегодня можем предвосхищать будущую надежду. Вот на чем основана добродетель. Надежда состоит в том, что все те, кто «во Христе» и в ком обитает Дух, в будущем воцарятся во славе над всем творением, снова взявшись за ту задачу, которую Бог доверил человеку в главе 1 Книги Бытия и псалме 8, и став участниками наследия и завершительного освободительного труда Мессии, о чем говорит псалом 2. И эту цель, telos, мы должны предвосхищать уже ныне, сформировав у себя привычки святости и молитвы.

Если Павел именно так понимает грядущее «царствование» и его странное предвосхищение в настоящем, то мы увидим, что рядом с этим в его посланиях постоянно говорится о Духе, который «обитает» в сердцах и жизни верных, вдохновляя их на те же самые святость и молитву, те же любовь и надежду. Но тема «обитания» Духа (см. Рим 8:5–11, Еф 3:17) в представлениях Павла неразрывно связана с церковью, народом Христа как «новым Храмом» — об этом говорится в 1 Кор 3:10–17, 6:19–20 и Еф 2:11–22. Как раньше Бог Израилев «обитал» в старом Храме (или в его предшественнице — скинии в пустыне), ведя свой народ из Египта к Земле обетованной, так теперь Дух этого Бога обитает в Его народе и ведет его из прежнего рабства к грядущей окончательной свободе. Таким образом, этот Дух делает Божий народ общиной священников, которые воздают ему поклонение от лица творения, и тот же Дух делает Божий народ правителями, которые вносят в мир Божий мудрый и целительный порядок.

И как мы увидим, без Духа формировать добродетели невозможно. Первые христиане отнюдь не думали, что могут, полагаясь лишь на собственные силы, справиться с этой задачей. И здесь проходит одна важнейшая разделительная линия по всем дискуссиям о добродетели. Добродетельный муж, по мнению Аристотеля, должен был гордиться характером, который он в себе сформировал, тогда как классические христианские представления на эту тему выражают слова Павла: «Не я, впрочем, а благодать Божия, которая со мною» (1 Кор 15:10).

Главные действующие лица на Страшном суде

Три следующих новозаветных текста восполнят картину будущего, задуманного Богом, и того, как его можно предвосхищать в настоящем. Во–первых, мы снова обратимся к одному отрывку из посланий Павла, который, как я полагаю, настолько не вписывается в ожидания большинства современных читателей, что они молча проходят мимо него и быстро о нем забывают:

Как смеет кто у вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых? Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела? Разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские? А вы, когда имеете житейские тяжбы, поставляете своими судьями ничего не значащих в церкви. К стыду вашему говорю: неужели нет между вами ни одного разумного, который мог бы рассудить между братьями своими?

(1 Кор 6:1–5).

Как это часто бывает, когда Павел говорит: «Разве вы не знаете?..» — что он здесь повторяет дважды в двух соседних стихах, — нам хочется ответить: «Нет, мы действительно этого не знаем!» Но слова Павла достаточно однозначны. Наступит день суда, когда будут раскрыты тайны всех сердец (Рим 2:1–16; 14:10, 1 Кор 4:5, 2 Кор 5:10 и т.п.). Место верховного судьи там займет Иисус (Рим 2:16, Деян 17:31). Но, похоже, какую–то роль на этом суде будут исполнять и «святые», Божий народ в целом. И приведенный отрывок показывает, что, по мнению Павла, эта истина должна быть прекрасно знакома христианам Коринфа.

Почему? Вероятно, потому, что Павел, подобно большинству других первых христиан, совершенно серьезно относился к седьмой главе Книги пророка Даниила:

Потом примут царство святые Всевышнего и будут владеть царством вовек и во веки веков… И суд дан был святым Всевышнего, и наступило время, чтобы царством овладели святые… Царство же и власть и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего, которого царство — царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему

(Дан 7:18, 22, 27).

В оригинальном контексте это пророчество решительно утверждает, что иудеи (или их верный остаток) получат власть над царствами мира после ужасных страданий, которые причинят им «звери». Как стали понимать это пророчество первые христиане?

Самый основной ответ очевиден: это совершилось в Иисусе Христе, который был оправдан и возвеличен Богом после своего страдания от рук нечестивых. Во всяком случае, так это понимали евангелисты, которые отметили, что Иисус называл себя «Сыном Человеческим» (например, см. Мк 14:62). Это выражение вызывает споры, но у меня нет никаких сомнений в том, что за этим выражением стоит видение Даниила, в котором участвует «как бы Сын человеческий» (7:13).

Но уже первые христиане понимали, что это относится не только к Иисусу, но и ко всему его народу. Множественное число, используемое в главе 7 Книги пророка Даниила (когда речь идет о «святых Всевышнего», которые получат царскую власть), употребляли и первые христиане (за исключением авторов Евангелий, которые говорили в единственном числе об Иисусе), так что даже запутавшиеся и неразумные коринфяне знали, что они будут участвовать в обещанном «владычестве», будут судить мир на суде Мессии. И это позволяло Павлу думать, что, по крайней, мере кто–то из них способен действовать как мудрый судья уже в нынешнее время. То, что должно произойти в грядущем, говорит он, нам следует предвосхищать в настоящем. Или, по меньшей мере, церковь должна к этому стремиться. Не обращайтесь к языческим судьям, говорит Павел. Суд может вершить один из вас. В конце концов, в новом Божьем мире вы станете судьями.

Это поможет нам лучше понять другой отрывок, также из Первого послания Коринфянам, где Павел с глубокой иронией упрекает свою аудиторию в надменности:

Ибо кто отличает тебя? Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил? Вы уже пресытились, вы уже обогатились, вы стали царствовать без нас? О, если бы вы и в самом деле царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!

(4:7–8).

Предложения, в которых я поставил вопросительный знак, можно прочесть и как иронические утверждения: «Вы уже насытились! Вы уже разбогатели! Вы уже стали царями — без нас!» Ответ Павла показывает, что он считает эти претензии пустыми, но одновременно видит в них важный богословский смысл: они призваны стать царями, в новом смысле, но ведут себя в соответствии с обычным старым смыслом как «важные персоны», преисполненные надменности и хвалящиеся собой. Но это не упраздняет смысла удивительных слов Павла в конце предыдущей главы:

Итак никто не хвались человеками, ибо все ваше: Павел ли, или Аполлос, или Кифа, или мир, или жизнь, или смерть, или настоящее, или будущее, — все ваше; вы же — Христовы, а Христос — Божий

(3:21–23).

Все принадлежит вам! Это важное богословское утверждение, и хотя коринфяне исказили его в соответствии с окружающей их языческой культурой, оно остается справедливым. Те, кто «во Христе», уже разделяют с ним это царское достоинство. И хотя крест заставляет радикальным образом пересмотреть смысл этого статуса — и первые четыре главы Первого послания к Коринфянам говорят именно об этом, — он остается царским статусом, статусом истинного властителя мира. И этот статус распространяется и на народ Божий, пребывающий во Христе.

Пастырские послания также говорят об этой головокружительной истине — о том, что христиане делят царствование с Иисусом и вносят в мир Божью справедливость. Во Втором послании к Тимофею мы находим такие слова:

Помни Господа Иисуса Христа от семени Давидова, воскресшего из мертвых, по благовествованию моему… Я все терплю ради избранных, дабы и они получили спасение во Христе Иисусе с вечною славою. Верно слово:

если мы с Ним умерли, то с Ним и оживем;

если терпим, то с Ним и царствовать будем;

если отречемся, и Он отречется от нас;

если мы неверны, Он пребывает верен,

ибо Себя отречься не может

(2:8–13).

«С Ним и царствовать будем». Это остается обетованием и надеждой, той «целью», на которую указывает Новый Завет. На новом небе и новой земле народ Иисуса будет участвовать в его верховном правлении над миром. Если Второе послание к Тимофею (как думает большинство ученых) написано не Павлом, мысли этого неведомого автора здесь перекликаются с мыслями Павла, выраженными в Послании к Римлянам и Первом послании к Коринфянам. И можно заметить, что ни один текст не говорит об этом как о какой–то новой идее, которая могла бы удивить первых христиан. Это всегда звучит как то, что они уже усвоили и считают очевидной истиной.

И наконец, о том же говорит и сам Иисус в Евангелии от Матфея. Даже самые скептически настроенные библеисты склонны думать, что эти слова действительно произнес Иисус. Среди прочего, к такому выводу их склоняет тот факт, что это изречение обращено исключительно к Израилю, тогда как первые последователи Иисуса, включая самого Матфея, очень скоро вышли за рамки Израиля и обратились к другим народам. И потому мнение о том, что эти слова кто–то придумал позднее, звучит крайне неправдоподобно. Это речение удивляет и озадачивает и совершенно непохоже на «позднейшее изобретение» еще и потому, что здесь, похоже, к участию в Страшном суде призывается и предатель Иуда! Никто из первых христиан не стал бы такого выдумывать.

Эти слова Иисус произносит после встречи с богатым юношей в ответ на вопрос Петра о том, что их ждет в будущем:

Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, — в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых. И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. Многие же будут первые последними, и последние первыми

(19:28–30).

Вероятно, эти слова, как и текст главы 6 Первого послания к Коринфянам, ссылаются на главу 7 Книги пророка Даниила. Иисус считает, что коль скоро он есть Мессия, вводящий правление Бога, Царство Божье, он со своими учениками станет участником последнего суда, на котором Бог наведет порядок и все исправит в этом мире.

Поняв смысл этого отрывка, мы можем обратиться к менее конкретным, но достаточно ярким обетованиям Нового Завета о слугах, которые были верны в малом, а потому им вверят большее (Мф 25:21, Лк 19:17, 19). Можно включить сюда же и слова про «овец», которые, сами того не понимая, в нынешней жизни служили тому, кого они потом увидят на троне верховного судьи (Мф 25:34–40). И уяснив себе смысл этих отрывков, мы начинаем понимать, что многие слова Иисуса о грядущем Царстве и о роли его последователей в нем на самом деле указывают на грядущее правление Бога над миром, в котором Он все исправит, и на то, что последователи Иисуса уже здесь и теперь предвосхищают грядущее, когда они станут участвовать в этом правлении.

Таким образом, если мы хотим найти надежное основание для христианского понимания добродетели, нам в первую очередь нужно смотреть на Иисуса. Как это понимали первые христиане, Иисус выполнил предназначение человека и предназначение Израиля, он был и царем, и священником. В нем великие истории Израиля, человечества и всего мира достигли своей кульминации. В нем представлены все человеческие сообщества, которые Бог призвал, вручив им важнейшие задачи. И он собрал вокруг себя последователей, поручив им следовать за ним и участвовать в этой истории, в этом сообществе, в этом призвании. И потому теперь нам следует обратиться к самому Иисусу и попытаться понять, к чему он призывал своих современников и какие задачи перед ними ставил.

4. Близится наступление Царства Божьего

Готовясь к новой реальности

Когда я изучал богословие, многие библеисты, труды которых мне приходилось читать, ломали головы над Нагорной проповедью (Мф 5–7; другая версия — Лк 6:20–49). Все они понимали, что по великому и славному благовестию апостола Павла человек оправдывается верой, а не делами. Почему же тогда, удивлялись они, Иисус начинает свою проповедь со слов о том, как нужно жить и что надо делать, а что не надо? Ведь давая им «правила» жизни, Иисус просто поддерживает неверные старые обычаи, так что люди могут начать думать, что они в состоянии стать «достаточно хорошими для Бога» с помощью своих собственных усилий.

Часто богословы давали на это такой ответ: «Ад, в центре благовестил Павла в самом деле стояла вера, а не вопрос «как нужно жить». Но Евангелие от Матфея не было направлено на «первичное благовесте». Оно писалось для людей, которые уже стали христианами. Они уже приняли Иисуса и его спасение исключительно верой. И теперь они хотели знать, как им нужно жить — чтобы не спасти себя собственными усилиями, но чтобы надлежащим образом ответить на милость Бога. Так, я помню, что примерно это утверждал великий ученый Иоахим Иеремиас, написавший о Нагорной проповеди тщательно продуманную книгу. Я вспоминаю также о прочитанной много лет назад в Оксфорде лекции Гюнтера Борнкама, который доказывал, что Матфей вовсе не был «законником», как это может показаться читателю. Почему? Потому что Матфей атаковал не только стоявших от него справа фарисеев, но и стоявших от него слева «энтузиастов», отвергавших все моральные ограничения и утверждавших, что они послушны Иисусу, но не иудейскому Закону, и потому вправе делать то, что им угодно. А следовательно, утверждал Борнкам, Матфей боролся, с одной стороны, с легализмом, а с другой — с аморализмом, как это делал и Мартин Лютер. И такой вывод, как мне тогда казалось, должен был вызвать вздох облегчения у слушателей.

Как я вспоминаю, подобный подход казался мне неубедительным (как будто все детали были слишком аккуратно подогнаны одна к другой), но я не мог себе представить какой–либо альтернативы. После этого я заметил одну интересную вещь: когда люди использовали такие подходы к пониманию текста, они всегда говорили не о том, что имел в виду Иисус, произнося те или иные слова, но о том, что здесь подразумевали евангелисты (Матфей и прочие).

Подобная интерпретация Евангелий до сих пор широко распространена, и в ней есть доля правды. В конце концов, взрослый человек должен уметь критически относиться к любому тексту — будь то новости в газете (где журналисты могут предложить свое истолкование событий, чтобы они выглядели так, как им хотелось бы) или священный текст любого рода (можно ли ему доверять? Кто написал его и по какой причине?). Подобным образом многие люди полагают, что, изучая Евангелия, нужно уметь читать между строк с пониманием, что текст говорит вовсе не об Иисусе, но о Матфее (Марке, Луке, Иоанне) с его богословием и его общиной и тому подобное.

Это кажется разумным подходом взрослого человека. И в каком–то смысле так оно и есть. Любой человек, рассказывающий об историческом событии, или репортер, пишущий в газете статью о том, что случилось вчера, или даже тот, кто рассказывает вам о том, «что я сейчас видел на улице», отбирает и по–своему организует свои материалы. Вы не можете рассказать абсолютно все — иначе вы будете говорить целые сутки и ваш рассказ покажется любому слушателю невозможно скучным. Поэтому мы все выбираем и организуем материал, а любой слушатель, в принципе, может строить догадки о том, почему мы рассказываем именно так, а не иначе.

Однако это умозаключение может сбить нас с толку. Любой рассказ требует выбора и организации материала — но это не значит, что любой рассказ есть плод выдумки.

Там, где я живу, есть три местные футбольные команды, вокруг которых бушуют страсти. И после матчей, в которых они встречаются, бывает любопытно сравнить спортивные репортажи нескольких местных газет. Здесь вы найдете совершенно разные мнения о том, справедливо ли поступил судья, назначив роковое пенальти, оказался ли левый нападающий в офсайде или надо ли было удалить с поля обоих дерущихся игроков либо только одного из них. Тем не менее из каждой газеты можно узнать о том, кто оказался победителем и какой был счет и тому подобное. И если бы мы считали, что журналисты все выдумывают, мы бы просто не стали покупать таких газет.

Я сделал это отступление, чтобы поговорить об историчности Евангелий — а это лишь крохотная часть сопутствующих спорных вопросов, — лишь по одной причине. Я все глубже убеждаюсь в порочности подхода к изучению Евангелий, давно уже ставшего популярным среди западных библеистов, которые предлагают нам утонченную интерпретацию текста, одновременно отметая самые существенные вещи: что на самом деле Иисус говорил и совершал по сути именно то, что об этом говорят евангелисты. Более того, недостатки этого подхода объясняются определенной причиной, прямо связанной с темой нашей книги: тем, что мировоззрение, на которое опираются эти библеисты, отметает саму возможность существования великой истины, которую пытаются передать Евангелия, но которая не вписывается в логические категории, доступные ученым. И эта истина, в рамках которой Нагорная проповедь обретает свой удивительный смысл, такова: Божье будущее вступило в настоящее в лице Иисуса и в его деяниях, так что можно уже сегодня формировать нужные привычки, нацеленные на это будущее. Если хотите, можно сказать, что это ответ Иисуса Аристотелю.

И эта цель, telos, состоит не в «счастье» (понимаемом как eudaimonia у Аристотеля), но в «блаженстве» (в том смысле, как его описывают еврейские слова ashre и baruch или греческое makarios). Именно поэтому, в частности, когда, переводя Заповеди блаженства (знаменитую серию высказываний в Нагорной проповеди, возвещающей о блаженствах), переводчик ставит вместо слова «блаженны» слово «счастливы», он лишает эти высказывания их подлинного смысла. И суть «блаженства» и «благословения» — именно это представление о божественном источнике «блаженства» отличает Иисуса от Аристотеля — заключается в том, что оно включает в себя «счастье», однако это «счастье» здесь есть следствие чего–то другого — а именно, следствие деяния любящего Бога Творца. «Счастье» — это всего–навсего состояние человека, нечто самодостаточное. В принципе человек может его культивировать, опираясь на свои собственные усилия. Но «блаженство» люди обретают только тогда, когда Бог Творец действует и в их жизни, и через их жизнь. Кроме того, блаженство наступает тогда, когда тот же Бог исполняет обетования, данные им в древности своему народу, — те обетования «завета», о которых говорят последние главы Второзакония. И именно об этих двух блаженствах — блаженстве отдельного человека и блаженстве Израиля — Иисус говорил в тех удивительных словах, которыми начинается его знаменитая Нагорная проповедь:

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески

неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь,

ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас

(Мф 5:3–12).

Очевидно, что Иисус не описывает здесь «существующее положение вещей». Нам не следует думать, что плачущие уже получили какое–то невидимое утешение. Это не сокровенные вневременные истины о реальности, которую невозможно увидеть. Иисус возвещает о новом положении дел, о новой реальности, которая уже готова ворваться в наш мир. Он говорит о том, что в мир приходит нечто новое, чего не было прежде, что жизнь неба, казавшаяся столь далекой и нереальной, уже приходит на землю.

Что случится, если мы поместим эти удивительные слова в тот контекст, о котором мы говорили в конце второй главы?

1. Конечная цель — это Царство Божье: время утешения, когда небо наконец–то сойдет на землю, время обновления творения, изобилия, милости, получения награды и, наверное, в первую очередь — тот момент, когда мы увидим Бога.

2. Эта цель вошла в нынешнюю жизнь вместе с Иисусом. Хотя нам еще непонятно, как его общественное служение связано с блаженствами Нагорной проповеди.

3. Тот, кто следует за Иисусом, может уже сейчас формировать у себя такие привычки сердца и поведения, которые соответствуют положению вещей в Царстве Божьем — тому, что наступит в будущем, но в то же время уже присутствует здесь благодаря Иисусу.

Каким же образом это обещанное будущее может соответствовать нынешним делам и привычкам? Здесь есть два пути, резко отличающиеся один от другого.

С одной стороны, это прямое соответствие, когда грядущее отражается в нынешнем образе жизни: в смирении, кротости, милосердии, чистоте, миротворчестве. Когда наступит грядущее Царство, мы не перестанем быть смиренными, кроткими и чистыми сердцем. (Мы не скажем: «Ну, хватит! Теперь мы можем стать такими, какими всегда хотели, — гордыми, надменными и нечистыми!») Нет, эти качества лишь засияют более ярким светом.

С другой стороны, здесь существует и обратное соответствие, которое указывает на противоречие между этим непреложным будущим и нынешним положением вещей. Вспомним слова о плачущих, о гонимых, об алчущих справедливости. Когда грядущее Царство наступит, плачущие утешатся, алчущие правды насытятся, а гонения прекратятся. (Вероятно, «миротворчество» принадлежит к обеим категориям, поскольку стремление сердца к примирению отражает мир нового Божьего творения, но потребность в миротворчестве между враждующими сторонами исчезнет, когда небо и землю наполнит мир Бога, как то явлено в видении Исайи в главе 11.) И эти два типа соответствия тесно связаны между собой.

Стоит помнить о двух этих типах соответствия — прямого и обратного, — чтобы лучше понять, что Иисус не имел здесь в виду. С одной стороны, он не хотел сказать: «Если ты будешь вести себя таким образом, ты получишь награду» (нечто вроде подхода легалистов), с другой, он не говорит: «Теперь, когда ты уверовал в меня и в грядущее Царство, ты должен вести себя таким образом» (так порой думают некоторые протестантские богословы), — хотя последнее ближе к истине, однако не в таком смысле, как это обычно понимают. Если мы колеблемся между этими двумя позициями, мы остаемся в плену у философской дилеммы в ее богословской версии, не замечая того, что у нас перед глазами, — не пытаясь посмотреть на проблему глазами Иисуса, разделявшего многие представления иудеев I века.

Правильнее думать, что Иисус говорил примерно так: «Я пришел сюда, и потому новый Божий мир уже рождается на земле, и как только вы поняли это, вы можете увидеть, что некоторые привычки сердца предвосхищают этот Божий мир уже здесь и сейчас». И эти качества — чистота сердца, милосердие — не относятся к делам, которые нужно совершать, чтобы заработать «награду» или «плату». И в то же время это не просто «правила поведения» для новообращенных — правила, которые сегодня могут показаться кому–то довольно случайными. Они сами по себе есть знамение жизни, язык жизни — жизни нового творения, жизни нового завета, жизни, которую принес Иисус. И мы увидим, что они входят в радикальным образом пересмотренную христианскую версию греческих представлений о добродетели, такую версию, которая становится жизнью веры, надежды и любви.

Законы Царства Божьего и наш образ жизни

Здесь мы можем перейти к продолжению Нагорной проповеди, начиная с Матфея 5:13, и внимательно ее изучить. Хотя моя аргументация от этого не зависит, мы найдем в рассматриваемом евангельском тексте немало важных вещей, которые позволят нам лучше понять уже выдвинутый выше главный тезис.

Во–первых, как мы уже видели, Заповеди блаженства можно по ошибке принять за набор правил. Но это не правила. Скорее, они похожи на добродетели, и вот как они действуют в жизни: тебе нужно понять конечную цель, telos, грядущее — и начать работать над тем, чтобы предвосхитить ее здесь и сейчас. Это не значит (я не перестаю это подчеркивать), что никаких правил вообще не существует; как мы увидим, Заповеди блаженства и дают направление тем, кто осваивает добродетель, и позволяют добродетельным христианам время от времени устраивать себе проверку. Но если мы будем смотреть на Заповеди блаженства как на свод правил, мы рискуем упустить из вида самое главное.

Однако остальные части Нагорной проповеди могут показаться современному читателю каким–то иным подходом. Ты не только должен не убивать, но не вправе и ненавидеть, ты должен не только не прелюбодействовать, но и не испытывать похоти и так далее (Мф 5:21–47); а когда ты даешь милостыню, или читаешь молитвы, или постишься, это должно быть чем–то большим, чем просто внешнее поведение (6:1–18). И читателю может показаться, что Иисус здесь призывает к «аутентичности», как то делали романтики или экзистенциалисты, — иными словами, что внешние формы ничего не значат, важно лишь расположение сердца.

Но опять–таки Нагорную проповедь нельзя рассматривать в категориях, которые нам предлагает современный моральный дискурс, как если бы Иисус «на самом деле» говорил примерно то же, что стараются нам внушить нынешние мыслители.

Фактически здесь Иисус призывает нас к куда более радикальному пониманию — к предвосхищению того, что можно было бы назвать эсхатологической аутентичностью. Да, наступит день, когда народ Божий будет служить своему Творцу и любить его, когда люди обретут подлинную человечность, о которой говорил древний Закон, причем это будет происходить «естественно», от сердца. Но этот новый образ жизни человека будет его «второй природой», дарованной Богом. И можно формировать такой образ жизни уже сейчас, хотя это и непросто, потому что Иисус уже пришел и Царство Божье началось. Это не происходит «автоматически», потому что Бог хочет, чтобы мы оставались людьми, а не марионетками. Об этом придется думать, за это придется бороться, здесь понадобится молитва о благодати и силах, тем не менее это доступно человеку уже сейчас. Нельзя свести вопрос о надлежащем поведении к повелению «веди себя естественно, иначе твой поступок не будет аутентичным». Иисус начинает с другого конца — на самом деле он говорит так: «Следуй за мной, и ты обретешь аутентичность». Аутентичность, которая чего–то стоит, — это жизнь подлинного человека, каким тебя призывает стать Бог. И то, что стремился дать людям древний Закон — подлинная человеческая жизнь, отражающая Божью славу миру, — начинает рождаться.

Вся Нагорная проповедь звучит на фоне вести Иисуса о том, что все, чего на протяжении многих лет ожидали достичь его соотечественники иудеи, наконец начинает сбываться — но это новое Царство будет выглядеть не так, как они думали. А в чем–то оно радикальным образом будет непохоже на их представления. Им не надо будет использовать насилие, ненавидеть врагов и упорно защищать свою землю и собственность от языческих армий. Другими словами, это не будет устроженной версией жизни предков. Скорее, радостное и свободное от забот доверие Богу Творцу, царствование которого начинает вступать в силу, сделает сердца щедрыми и открытыми к другим людям, даже к тем, кого формально следует относить к «врагам». Вот они — вера, надежда и любовь. Это новый язык жизни, первые зеленые побеги, уже сейчас пробивающиеся сквозь асфальт печального старого мира — как знак того, что Бог Творец уже начал действовать, а слушатели и последователи Иисуса уже сегодня могут принять участие в том, что Он осуществляет.

Именно в этом контексте Иисус произносит, быть может, самые важные слова: будьте совершенны, потому что совершен Отец ваш небесный (5:48). Здесь стоит греческое слово teleios, напоминающее нам о telos, «цели», у Аристотеля. Станьте людьми, стремящимися к этой цели, станьте подлинно человечными, станьте «совершенными». То же самое слово у Матфея Иисус говорит молодому богатому законнику (19:21): «Если хочешь быть совершенным (teieios), пойди, продай имение твое и раздай нищим; и приходи и следуй за Мною». (Это же слово в подобном контексте мы найдем и в Послании Иакова 3:2.) И в каждом из этих случаев мы видим, что такое «совершенство» не список трудновыполнимых нравственных правил, но характер, сформированный преизбытком щедрой любви. Когда Павел, к которому мы скоро вновь обратимся, говорит, что по сути христианское призвание сводится к любви, он говорит то же самое, что не раз говорил Иисус. И, можно добавить, говорит именно о том, что Иисус сделал…

На этом этапе перед нами неизбежно встает еще один вопрос. Каким образом Иисус вводит в действие Царство Божье? Он посылает своих учеников в города и селения, и, к своему удивлению и восторгу, ученики видят, что дела Иисуса, в частности исцеления, которые могущественно свидетельствовали о действии Божьей силы в мире, совершаются и через них. (Заметим попутно, что Иисус не ставил перед учениками «нравственные задачи», чтобы их испытать, как если бы все зависело от того, насколько их мораль соответствует стандарту. Об этом тоже зайдет речь — и первые указания на их нравственный мир не слишком обнадеживают, поскольку они ссорятся между собой. Но Иисус поручает им сделать нечто такое, что приближает осуществление Божьего замысла. Язык жизни — это язык, на котором Бог через людей говорит к миру.) Но неужели это все, что надо было сделать? Несколько учеников Иисуса дарят новую жизнь и надежду крохотному количеству людей, с которыми они пересеклись, — но в целом мир продолжает жить по–старому. Неужели это все?

Разумеется, нет. Иисус имел в виду нечто куда более радикальное, нечто такое, что придало движению его последователей уникальную форму. Именно это решительно отделяет представления Иисуса и его первых учеников о добродетели ото всех прочих подобных теорий. По сути, Иисус верил, что Божье будущее начнет действовать в мире лишь в том случае, если противоборствующие ему силы — силы хаоса и разрушения, ненависти и подозрительности, насилия, гордости, жадности и амбиций — удастся не просто обойти, но сокрушить, встретившись с ними в битве. Вот как он понимал свое царственное и священническое призвание. Размышляя в молитве над священными текстами Израиля, Иисус понял, что для победы в этой битве нужно исполнить двойную роль царя и священника: Мессии Израиля, который сражается за Царство через свои страдания и смерть, и истинного священника Израиля, который послушно приносит Богу Израилеву жертву в новом Храме. Это призвание настолько глубоко, что нам трудно его понять, и тем не менее Иисус верил, что он был Мессией Израиля и священником Израиля, а потому должен претерпеть свои страдания как жертву послушания, несущую победу.

Как это призвание, совершившееся через смерть и воскресение Иисуса, связано с тем, что он сказал в Нагорной проповеди и в других местах о грядущем Царстве и о том, что его последователи должны жить сегодня в свете непреложного Божьего будущего?

Где же обитает Бог

Неизбежная смерть Иисуса — которую он так глубоко понимал в свете Писания, что мог не только ожидать ее, но и заранее видеть ее значение, — тесно связана с его вестью о приходе Царства Божьего и с призывом, обращенным к ученикам, начать изучать язык этого Царства уже сейчас. По меньшей мере, это утверждают все четыре евангелиста. Они не ставят четких границ между Царством, которое возвещает Иисус, и его смертью. Две эти вещи неразрывно связаны. Но это подводит нас к вопросу, который вызывает споры во всем западном христианском мире и который нам необходимо разрешить, иначе он останется препятствием для понимания христианской добродетельной жизни, к которой призывает нас Иисус, и тем более для постижения того, как такое понимание соотносится с другими представлениями о добродетели античного или современного мира.

Христиане, особенно на Западе, на протяжении многих лет делились на две группы: на «людей посланий» и «людей Евангелий». «Люди посланий» ставят в центр христианства смерть и воскресение Иисуса, которые «спасают нас от грехов». «Люди Евангелий» в первую очередь думают о следовании за Иисусом через заботу о голодных, помощь бедным и так далее. «Люди посланий» часто плохо понимают, почему Иисус говорил о приближении Царства и призывал своих учеников к «совершенству». «Люди Евангелий» (быть может, их правильнее было бы назвать «людьми начала Евангелий», потому что их образ мыслей обычно мешает им увидеть смысл последних евангельских глав) часто не могут осознать, почему Иисус, творивший все эти замечательные дела, должен был умереть — причем умереть так быстро. Вследствие этого им трудно бывает понять смысл наиважнейших тем богословия Павла.

На самом деле, мы не найдем оправдания такой постановке вопроса («или–или») ни в посланиях, ни в Евангелиях — не говоря уже о жизни самого Иисуса. Он считал, что Царство, которое он возвещал, может прийти только через его смерть и воскресение. Или, если начать с другого конца, что главная цель его смерти и воскресения — это установление Царства, о приближении которого он уже объявил вначале. Евангелисты повествуют о смерти Иисуса особым образом. Они подробно описывают учение и еще подробнее суды у первосвященника и римского правителя не для того, чтобы придать повествованию «местный колорит» или предварить историческими деталями центральное событие (само распятие), о смысле которого говорится где–то в других местах. Значение креста, как его передают евангелисты, заключается в том, что это казнь того, кто несет в мир Царство, того, кто исполняет и «царское», и «священническое» призвание Израиля и всего человеческого рода, того, кто одновременно воплощает в себе Бога Израилева, пришедшего установить свое Царство и на земле, как на небе. Знаменитые отрывки, которые отражают то, что позднее стали называть «богословием искупления» (такие, как Мк 10:45: «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих»), дают нам ключ к пониманию смысла всей этой истории, и это вовсе не искусственное применение богословия Павла и его школы (Иисус «умер за наши грехи») для интерпретации истории, которая на самом деле говорит о чем–то ином.

Подобным образом, и Павел не думал, что смерть и воскресение Иисуса дали людям лишь «сверхъестественное» спасение, которое никак не связано со спасением всего творения. Как мы видели в предыдущей главе, Павел понимал, что благодаря Иисусу, его смерти и воскресению в нем родились искупленные люди, через которых Творец в итоге все исправит во вселенной. Суть всего этого — «новое творение» (2 Кор 5:17; Гал 6:15). И Евангелия, и послания, и Откровение обретают свой подлинный смысл только в рамках большой, сложной, но глубоко цельной истории, набросок которой нам уже знаком: человек призван отражать образ Божий творению, Израиль должен спасти человечество, Иисус, осуществляя в себе призвание Израиля, спасает человека, а через искупленное человечество все творение может теперь освободиться от распада и смерти — и этот замысел Бога о творении уже начал осуществляться. Начните рассматривать эту историю однобоко или лишите ее каких–то ключевых элементов — и вы никогда не поймете Новый Завет в целом, не говоря уже о содержащемся в нем призыве формировать привычки сердца и ума, предвосхищающие великую конечную цель.

И то разделение мнений, о котором мы говорили, — еще одно Великое Разделение в истории западного христианства — отражает не противоречие между Евангелиями и посланиями, но, скорее, однобокое понимание и тех, и других. (Это разделение имеет удивительные исторические корни, но сейчас было бы неуместно обсуждать этот вопрос.) Отчасти эта проблема объясняется тем, что на протяжении многих веков христиане молчаливо предполагали, что Иисус умер ради одной–единственной цели — чтобы «спасти нас от грехов» (при различных интерпретациях смысла этого выражения). Но в Евангелиях спасение отдельных людей (которое, разумеется, остается их важнейшим элементом) призвано служить более широкой цели — воплощению замысла Бога о мире, установлению Царства Божьего. И в этом Царстве люди получают спасение и избавление от греха ради того, чтобы стать (к чему Иисус уже призывал учеников) не только получателями Божьего прощения и новой жизни, но и теми людьми, через которых они передаются — властителями и священниками.

Каким же образом мы можем включить и возвещение Иисуса о приходе Царства, и его «спасительные» смерть и воскресение в общую целостную и последовательную картину? Конечно, это великий, даже необъятный вопрос, и мне потребовалась доля безрассудства, чтобы попытаться дать на него краткий — и неизбежно неадекватный — ответ. Он выглядит следующим образом.

Иисус принес свою весть «Бог становится царем» не на какую–то нейтральную территорию, он не был подобен первооткрывателю прошлого, который водружал свое знамя на необитаемых землях. Он возвещал о суверенном и спасительном владычестве Бога и показывал своими делами силу и славу этого владычества в мире, который уже находился под властью враждебных властителей — к сожалению, к ним относились властители из самого народа Божьего, включая представителей царской и священнической элиты, а также популярные «группы давления» и революционные движения в Израиле,

не говоря уже, разумеется, о властителях языческого мира. Слова о том, что Бог становится царем, в Палестине I века воспринимали как слова о победе Бога Израилева над языческими правителями и освобождении народа Божьего — однако, похоже, сам этот народ стал частью проблемы, а не ее решения. Но поскольку спасительное правление Бога, как его понимал Иисус, царствование этого Бога — Бога кроткой, щедрой и безграничной любви, правление которого уже описано в Нагорной проповеди, — не может быть установлено с помощью насилия, здесь можно использовать только соответствующие ему средства: страдание и жертвенную любовь. Вот в чем состоит глубинная связь между вестью о Царстве и призванием креста. И вот почему западная культура на всех уровнях такую связь отрицает. Мы выбираем для себя царства иного рода и предпочитаем понимать позорную смерть Иисуса как средство чисто духовного «спасения».

Подобным образом — это важнейшая тема Евангелия от Иоанна, но мы найдем ее и у трех других евангелистов, — Иисус оказывается тем, через кого слава Божья, наконец возвращается к его народу. Иисус — об этом прямо и однозначно говорит Иоанн и косвенно другие евангелисты — стал Храмом, тем местом, куда, во исполнение древних обетовании, приходит Бог, чтобы здесь обитать. Вот почему через все евангельское повествование, но особенно ярко в рассказе о последнем посещении Иерусалима Иисусом, звучит тема противостояния между ними двумя — Иисусом и Храмом, где последний представлен знатными священниками и самим первосвященником. И снова это не «местный колорит» и уж, разумеется, не история, иллюстрирующая столкновение «религиозного истеблишмента» со свободой Иисуса, который отстаивает духовность спонтанности перед лицом формализма. Скорее, здесь звучит иная мысль: подобно тому, как Иисус возвещал Царство, будучи сам его законным, хотя и крайне удивительным, царем, он также воплощает истинный храм и является его настоящим (хотя и шокирующе странным) первосвященником. Так Иисус в своей жизни воплотил два великих повествования Израиля, царскую и священническую темы Ветхого Завета, которые в нем соединились и указывают на новое призвание, царское и священническое, Израиля и человечества, которые призваны служить всему миру. И благодаря этому призвание человека из первых двух глав Бытия зазвучало с новой силой, о чем, как мы видели, говорят Откровение, Послание к Римлянам и другие тексты.

И именно здесь мы видим, как Евангелия и благовесте христиан радикальным образом поменяли представление о добродетели. Иисус взвалил на себя тяжесть не столько абстрактного «греха» вообще (это увело бы нас от реальных событий, закончившихся его смертью), сколько подлинный вес — их силу и их последствия — человеческого греха и бунта, того сплава гордости, греха, безумия и стыда, которые в тот исторический момент воплощал в себе надменный Рим, своекорыстия иудейских вождей, кровавых мечтаний еврейских революционеров — и кроме всего этого, бремя падений его собственных учеников. Я уже цитировал не раз и охотно приведу снова замечательные слова моего учителя профессора Джорджа Кэрда: «Таким образом, здесь в самом буквальном историческом смысле, а не просто в отвлеченном богословском, один понес на себе грехи многих». Иные теории «искупления» стремятся держаться подальше от конкретных событий, а потому заслоняют (если не заменяют) евангельское повествование богословской схемой иного происхождения в надежде дать «объяснение» тому, каким образом грешник может покинуть этот мир и отправиться на небо. Подобные теории с точки зрения богословской методологии ничуть не лучше тех, что ставят в центре всего Царство Божье, игнорируя крест. Царство неотделимо от креста. Это одна цельная история. И только в рамках именно этой истории — а не какой–то ее однобокой версии — призыв Иисуса к добродетели нового творения обретает свой подлинный смысл.

Иисус призывал следовать за ним и формировать в нынешней жизни те привычки, которые указывают на грядущее Царство и уже, в какой–то мере, жить его жизнью — но все это имеет смысл только тогда, когда мы помним о такой формулировке этого призыва (ее сделал знаменитой Дитрих Бонхеффер): «Приди и умри». Иисус не говорил, как это делают некоторые современные проповедники: «Бог любит тебя и замыслил совершить нечто прекрасное в твоей жизни». Он не говорил: «Я принимаю тебя таким, какой ты есть, и потому отныне ты можешь делать то, что для тебя естественно». Он сказал: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк 8:34). Он говорил, что нужно потерять свою жизнь, чтобы ее обрести, а если ты держишься за жизнь, ты ее потеряешь. И эти слова прямо связаны с его жизнью, с его унижением и смертью, за которыми последовало воскресение и прославление. Он приглашал своих учеников войти в новый мир, точно соответствующий Заповедям блаженства, в мир, перевернутый вверх

тормашками, вывернутый наизнанку, где нет места никаким обычным представлениям людей о процветании и добродетели, потому что там царствует совершенно иной порядок. Конечно, Иисус сказал бы, что это нынешний мир перевернут вверх тормашками и вывернутый наизнанку. Он пришел этот мир исправить, поставить в правильное положение. Благая весть, которую он проповедовал, ради которой жил и умер, бросала вызов привычной картине мира.

А это значит, что общепринятые представления — даже представления о добродетели — следует радикальным образом пересмотреть. Уже нельзя думать, что хорошая жизнь возникает тогда, когда человек стремится к полноте «счастья», что позволяет ему построить программу самосовершенствования, воплощающую эту цель в реальности. Вместо этого человеку нужно следовать за Иисусом, который в итоге также стремится к блаженству с преизбытком, но идет к этой конечной цели единственным возможным в нынешнем мире путем — путем ужасной и позорной смерти. И можно понять, почему этот путь так резко отличается от общепринятых. Иисус видел, что мир куда глубже испорчен, чем это кажется любому философу древности.

Как Иисус думал и учил, все человечество в целом, включая Божий народ, Израиль, страдает таким глубоким недугом, который невозможно исцелить с помощью любых усилий самосовершенствования. И если Царство Божье должно вступить в силу и дать людям новую жизнь, новое призвание и возможность изучать язык грядущего, надо что–то сделать с этим недугом. Весь старый мир, включая человеческое сердце, привычки ума, воображения и поведения человека, настолько глубоко испорчен, что его нужно не реформировать, но убить. Кроме того, поскольку об испорченности и разложении мира в первую очередь свидетельствует гордыня человека, никакая «добродетель» самосовершенствования здесь не способна осуществиться. Величайшие языческие моралисты могли только лишь взирать на подлинное человеческое существование, к которому можно постепенно приближаться, формируя новые привычки ума и сердца. Эта цель лишь мерцала в воздухе, подобно миражу, по другую сторону глубокой реки с быстрым течением, которую языческие мудрецы не могли одолеть вплавь и через которую они были не в силах перекинуть мост. Иисус погрузился в воду этой реки и действительно там утонул, а затем оказался на другом берегу. И он призывал своих учеников последовать его примеру. Путь Царства есть путь креста, и наоборот, — если, конечно, помнить, что это не Царство на «небесах», но такое положение вещей, когда Божье Царство наступает и на земле, как на небе, когда и здесь, и там исполняется Божья воля.

А из всего этого следует, что призвание человека, о котором мы говорили в предыдущей главе, идея «царственного священства» народа Божьего, укоренена непосредственно в том, что совершил Иисус. Человек снова получил возможность стать священником и царем только потому, что совершенный Человек, Сын Человеческий в абсолютно особом смысле, сам стал царем и священником. Иисус пришел ввести в действие и воплотить в себе верховное и спасительное правление Бога над Божьим творением; он пришел также воплотить в себе верное послушание всего творения, всего человечества, а в частности — Израиля. Оба эти призвания — державное движение от Бога к Его творению и благодарное движение от послушного творения к Его Создателю — отражены в Евангелиях, и не только в словах, но и в поступках, причем в тех поступках, которые привели Иисуса на крест. Именно на кресте истинный Бог сокрушил ложных богов и установил свое Царство на земле, как на небе. Этот удивительный парадокс имеет для нас огромное значение. На кресте было во всей полноте и совершенстве явлено то верное и благодарное послушание, которого Бог ожидал от своего творения, от человека, носителя Его образа, и от избранного народа как надлежащий ответ на Божью любовь. Разумеется, смысл креста гораздо больше, но не меньше сказанного здесь.

Итак, Иисус был и царем, и священником. Это богословское положение окрашивает собой, порождая горькую иронию, всю историю его мессианского входа в Иерусалим, очищения Храма, ареста и «суда» у первосвященника, а затем — у представителя власти кесаря. После воскресения, когда он действительно стал царем и священником, Иисус призвал своих учеников, в удивительном акте благодати и силою его Духа, разделить с ним это двойное служение, осуществляя его и в своей жизни, и в жизни всего мира. И христианская добродетель строится исключительно на этом призвании, которое укоренено в том, что однажды в истории совершил Иисус, и взирает на грядущий новый мир, где мы станем «царями и священниками», «царственным священством». Цель человеческой жизни, telos Нового Завета как подлинная реальность, на которую лишь указывает представление Аристотеля об eudaimonia, уже представлена в Иисусе. Он есть «конец» всего, он есть цель, как о том говорится в гимне Бернарда из Клерво:

Иисусе, Ты единственная наша радость

И единственная награда,

В Тебе вся наша слава

И ныне, и вовеки.[8]

Таким образом, с христианской точки зрения добродетель нельзя рассматривать как личное путешествие из отправной точки к будущему пункту назначения. Добродетель связана с конечной целью, которая уже начала осуществляться, ее надо рассматривать в рамках эсхатологии инаугурации. Представители великой философской традиции, говоря о добродетели, постоянно утверждали: «Стань таким, каким ты должен быть». Христиане говорят: «Ты уже стал таким, каким должен быть, — во Христе». Мудрые христианские богословы не напрасно утверждали, что все основывается только на благодати. И если мы внесем такую поправку в представления о добродетели, мы увидим, что не отрицаем, но обогащаем уже знакомую картину: по своей внутренней динамике добродетель — это характер, который основывается на будущем и формируется посредством продуманных и трудных поступков и нравственных усилий. И это значит, что, как всегда утверждали мудрые богословы, благодать действием Святого Духа позволяет нам стать человечными в подлинном смысле этого слова. В чем–то это пересекается с мнением Аристотеля, а в чем–то радикально с ним расходится.

Стремление стать царственным священством, стать подлинным человеком всегда ведет к битве, к борьбе, которая часто заканчивается видимой неудачей. Так это было с Иисусом, и это же снова и снова повторяется в жизни его последователей. Но эти последователи обрели добродетель, характер, воплощающий в себе Нагорную проповедь, и тогда через их «обычную» человеческую жизнь в мир входили удивительные вещи. И суть этого явления нам надо искать, прежде всего, в сердце человека.

Пессимизм или реализм?

«Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?» — говорит пророк Иеремия (17:9). Это пессимизм? Нет, скорее — реализм. Иисус бы с этим согласился. И хотя это может возмутить стихийных сторонников философии и этики романтизма, мы не сможем понять смысла нравственных требований Иисуса и их действия в жизни, если не разберемся с другим вопросом: что Иисус думал о глубинном недуге, о дилемме человека и какое удивительное лечение для него предлагал. Мы уже говорили, что Иисус возвестил приход Царства не на пустынном месте, но на территории, уже оккупированной противником; подобным образом он обращался к людям, чьи сердца не были tabula rasa, чистой восковой дощечкой, на которой можно написать что угодно, но, скорее, такими сердцами, о которых говорил Иеремия. Их привычки уже вполне сформировались, и, как отмечал Шекспир, чаще всего это были вредные привычки. И нередко — вот что значит выражение «лукавство сердца» — эти дурные привычки маскируются под добрые. Что бы ни значила «добродетель» в понимании Иисуса, она могла существовать лишь в подобном контексте. Несомненно, нам прежде всего следует обратиться к знаменитому высказыванию Иисуса о чистой и нечистой пище (Мк 7:14–23 и параллельные места):

И, призвав весь народ, говорил им: слушайте Меня все и разумейте: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека.

И когда Он от народа вошел в дом, ученики Его спросили Его о притче. Он сказал им: неужели и вы так непонятливы? Неужели не разумеете, что ничто, извне входящее в человека, не может осквернить его? Потому что не в сердце его входит, а в чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища. Далее сказал: исходящее из человека оскверняет человека. Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, — все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека.

В другом месте я писал о том, что происходит в этом небольшом отрывке. Иисус говорит нечто совершенно ужасное — стоит только понять смысл его слов, — и потом на публике хранит покров тайны над тем, что он сказал. Он готов объяснить это только своим ученикам в доме. (Подобное происходит и в некоторых других случаях, таких, например, как Марк 4:1–20.) Любой человек, знакомый с иудаизмом I века, поймет, что это значит: здесь Иисус затронул какой–то крайне больной вопрос. Иудейские борцы за свободу, о которых говорили народные традиции, отраженные в книгах Маккавеев и других текстах, готовы были пойти на смерть, только бы не есть* нечистую пищу. Законы о пище были важнейшим компонентом живой традиции, которая позволяла держащему оборону Израилю отделять себя от окружавших «нечистых» языческих народов и хранить свое лицо из верности Богу, как это делали пророк Даниил и его товарищи во дворце вавилонского царя. И как после этого Иисус смеет говорить, что человека делает нечистым не определенная пища, но исходящее изнутри него?

Мы вправе думать, что его ответ в одинаковой мере мог возмутить и многих иудеев I века, и многих современных мыслителей, сторонников «либеральных» или «оптимистических» представлений о человеческой природе (вспомните приведенные раньше слова Артура Шлезингера о людях, для которых «любые спонтанные проявления прекрасны»). Тем не менее этот ответ нужно привести, и он прост: таково истинное положение вещей. Диагноз Иисуса точен. «Нечистая» пища представляет собой только символ чего–то другого — того, что лежит глубоко внутри сердца человека. Список пороков в стихах 21–22: коварства, кражи, убийства и прочее — указывает на постыдные качества, которые нельзя просто назвать «усвоенным» поведением, как будто бы это случайные наслоения на самой по себе чистой природе человека. К сожалению, над приобретением подобных навыков нам не обязательно трудиться. Вам не приходится думать, как их лучше осуществлять и отрабатывать, тратя колоссальные усилия. Нет, они постоянно поднимаются изнутри, причем даже у людей, которые глубоко усвоили традиции благочестия, аскезы, поклонения, ученичества и самоотречения. Разумеется, какие–то обстоятельства или поступки могут их укреплять и поддерживать, поскольку любое повторяющееся поведение меняет «электропроводку» мозга и становится «автоматическим»; но нам нет необходимости сознательно размышлять об этих навыках и их культивировать, чтобы они у нас появились. И это настоящая «нечистота».

Но что заставило Иисуса вообще поднять эту тему? Неужели он просто хотел сказать людям, что они страдают неизлечимой болезнью? Конечно, нет. Он сравнивает себя с врачом, пришедшим к больным (Мк 2:17), но — как мы увидим дальше — он также думает, что замысел о Царстве по сути содержит исцеление от этой смертельной болезни, от нечистого сердца. Он прощает грехи своей собственной властью, исцеляет больных (включая тех, которые из–за болезни попадали в категорию «нечистых» — например, Мк 5:24б–34), изгоняет «нечистых» духов (например, Мк 5:1–20). Кроме того, он говорит, что внешнее «очищение» не устраняет нечистоту сердца (Мк 7:1–8; Мф 12:43–45). Однако при этом он вовсе не говорит: «Вот кто вы такие, и такими вы навсегда останетесь», — хотя, если его слушатели не покаются, это будет правдой. Но он хочет, чтобы его слушатели, которые примут весть о Царстве, каким–то образом сняли нечистоту с сердец. Он совершает служение царственного священника, который обладает властью «очистить» сердца, на что указывали обычные храмовые практики, установленные Богом, но чего сами они не могли дать.

Именно так мыслили первые христиане, о чем свидетельствует то место из Деяний, где Петр говорит, что Бог «верою очистил сердца» обратившихся язычников (15:9). То же самое утверждает Первое послание Иоанна: «кровь Иисуса очищает нас от всякого греха» (1:7). И сам Иисус в так называемой Прощальной беседе у Иоанна как бы мимоходом говорит ученикам: «Вы уже очищены через слово, которое Я проповедал вам» (Ин 15:3). Три различных средства — вера, кровь Иисуса и слово Иисуса — дают один и тот же результат: очищение.

Можно взглянуть на тот же предмет с иной точки зрения, если мы вспомним, что Иисус говорил о разводе у Марка 10:2–12. Как мы видели, его слова имели политический смысл: все окружающие Иисуса прекрасно знали, как Ирод Антипа взял бывшую жену своего брата, и вопрос о разводе здесь, как и в царствование Генриха VIII, отнюдь не был «нейтральным» теоретическим вопросом об этике. Иисус дает на него загадочный, но яркий ответ, предложив вопрошающим подумать о том, что, по их мнению, говорит об этом Писание. Они ссылаются на Второзаконие, где Моисей при определенных обстоятельствах допускает развод. Да, отвечает Иисус, но так не было изначала. Бог сотворил мужчину и женщину и провозгласил, что эти двое станут одной плотью; а если Бог их соединил, их невозможно разделить. Но почему же тогда Второзаконие это допускает? «По жестокосердию вашему», — говорит Иисус (Мк 10:5). Это удивительные слова. Разрешение на развод было дано по жестокосердию, но сейчас это разрешение потеряло силу. Как это понимать? Как это часто бывает, ответ на довольно случайный вопрос приоткрывает нам то, как Иисус понимал свою роль в осуществлении Царства. Иисус верил, что он и Царство Божье, которое приходит через него, исцеляют жестокосердие. Он верит, что пришел избавить людей от жестокосердия и его последствий и снова привести творение в соответствие с его изначальным предназначением. Он пришел исправить все в этом мире, в том числе — человека.

Итак, Иисус думал, что через его деяния, ведущие к наступлению Царства, человеческие сердца очистятся и станут мягче, и нетрудно найти источник этой поразительной мысли. Согласно многочисленным свидетельствам источников, Иисус был глубоко погружен в мир иудейских священных книг, и, в частности, он прекрасно знал те места, где Бог говорит об обновлении Завета, восстановлении своего народа, благодаря чему, наконец, Израиль станет подлинным Израилем, а люди — подлинными людьми. Кроме того, Иисус считал — на что также указывают свидетельства разных источников, — что эти пророчества исполнятся в нем и через его служение. И если речь идет о нечистоте и ожесточении сердца, мы должны в первую очередь вспомнить следующие библейские отрывки:

Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот завет Мой они нарушили, хотя Я оставался в союзе с ними, говорит Господь. Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом. И уже не будут учить друг друга, брат брата, и говорить: «познайте Господа», ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого, говорит Господь, потому что Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более

(Иер 31:31–34).

И окроплю вас чистою водою, и вы очиститесь от всех скверн ваших, и от всех идолов ваших очищу вас. И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное. Вложу внутрь вас дух Мой и сделаю то, что вы будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете соблюдать и выполнять

(Иез 36:25–27).

У нас есть все основания предположить, что Иисус, говоря на Тайной вечери об установлении «нового завета» для прощения грехов, имел в мыслях этот отрывок из Иеремии (Мф 26:28, Лк 22:20; в рукописях здесь существует несколько вариантов, но в целом смысл этих слов ясен). И он начал свое служение с крещения Иоаннова, где омовение водой означало совершенно новое начало жизни Израиля, входящее в состав замысла о наступлении Царства Божьего. За текстами Иеремии и Иезекииля стоит Второзаконие, где говорится о любви к Богу всем сердцем (6:5), а затем, когда ничего с этим не получается и завет нарушен (28:15–68), дается такое обетование: «обрежет Господь Бог твой сердце твое», что позволит Израилю, наконец, любить его всем сердцем и всей душею (30:6), в результате чего завет будет возобновлен, а Израиль будет восстановлен.

Без сомнения, Иисус продолжал эту традицию и понимал, что призван реализовать это обетование. Все, что он говорит своим ученикам об их сердце и жизни, проистекает именно отсюда; все, что его первые последователи думали о самих себе и своем призвании сразу после его воскресения, показывает, что они разделяли его мысли. Царство, которое через Иисуса должно было наступить и на земле, как на небе, должно было пустить корни в очищенных и умягченных сердцах последователей Иисуса, которые станут воплощать это Царство в жизни.

Для того чтобы это произошло, недостаточно было вступить в ряды учеников Иисуса. Евангелисты совершенно ясно говорят о том, что в критическую минуту все они оставили учителя и разбежались. Разумеется, мы не можем анализировать их психологию с такого великого расстояния или исследовать их духовную жизнь. Они оказались в уникальной ситуации, им выпала ни с чем не сравнимая привилегия быть с Иисусом. У них было достаточно веры, чтобы следовать за ним, однако снова и снова мы видим, что они не могли понять того, что видели перед своими глазами, и не могли соответствовать тому, что видели. Их история показывает, что только после смерти и воскресения Иисуса эта работа Царства начала во всей полноте оказывать на них преображающее действие [в этом смысл загадочного замечания в Евангелии от Иоанна: Дух еще не был доступен, потому что Иисус еще не был прославлен (см. 7:39)]. Но когда дело Царства поглотило их целиком, как то случилось на праздник Пятидесятницы, они изменились радикальным образом — как показывают горестные строки Деяний, они не стали совершенными, но пережили внутреннее преображение, которое можно объяснить только сочетанием таких трех факторов, как библейское пророчество, Иисус с его миссией и тем, что в них задышала новая сила. И тогда же они поняли, что Иисус действительно осуществил то, о чем говорил, — Божье Царство стало реальностью и на земле, как на небе, однако опять же не таким образом, каким они, иудеи I века, ожидали.

Скорее, Царство осуществилось в победе Иисуса над силами распада, греха и смерти и в том, что он воплотил в самом себе Царство Божье и Храм. Воскресшее тело Иисуса было частицей «земли», уже совершенно и полностью покоренной жизнеподательной силой и славой «неба». Ученики Иисуса получили поручение вводить это Царство в жизнь. Для этого им не следовало использовать военную силу и не надо было убегать от мира, но им нужно было провозглашать, что Иисус стал истинным Господом мира, и призывать людей поверить в него и испытать его целебную и спасительную силу на своей жизни и жизни человеческих сообществ. Другими словами, о перемене сердца учеников свидетельствовало то, что они, в свою очередь, стали служителями перемены сердец окружающих; или, как они бы сами сказали, они стали инструментами Божьего труда по изменению сердец [обратите внимание, что в Послании к Римлянам Павел называет Бога «испытующим сердца» (см. 8:27)]. И в этот труд входило то, что они рисковали и подвергались гонениям, и это позволяло им нести Царство Божье и его славу в мир. Для них, как и для Иисуса, путь Царства и путь креста были одним и тем же путем.

Что все это значит для нашего понимания христианской добродетели? Ответ прост: та жизнь, к которой Иисус призывал своих последователей, — это жизнь Царства (точнее сказать, жизнь предвосхищения Царства), которая делает людей агентами Царства с помощью средств Царства. Мы можем ее кратко описать словами из Первого послания Петра и Откровения, которые перекликаются с призванием Израиля: они должны стать царями и священниками. Привычки и навыки сердца и поведения, к которым они призваны, предвосхищают Царство Божье, которое все исправит и очистит наш мир, чтобы он мог стать местом обитания славы Божьей. И это уже начинает происходить в сердцах, умах и жизни этих людей.

Центральное место здесь, конечно, занимают крещение, которое говорит о том, что Бог омывает и обновляет (обновляет сердца, обновляет Завет), и хлеб и вино Евхаристии, которые говорят об иудейской Пасхе, о смерти и воскресении Иисуса и также о возобновлении завета. Эти коллективные практики, формирующие привычки сердца учеников Иисуса, дают основу для формирования привычек сердца, ума, тела и взаимоотношений, которые отражают telos Царства и свидетельствуют о стремлении к teleios, «совершенству», — таких привычек, как кротость, миротворчество, чистота сердца (снова!) и других, о которых Иисус говорил в начале Нагорной проповеди.

Иисус призвал людей участвовать в его задаче — способствовать наступлению Царства — и разделить с ним расходы на эту работу. Этот призыв красноречиво говорит о том, сколь революционны христианские представления о добродетели, и о том, что для христианина добродетель есть действие благодати, а не качество, которое он обретает автоматически, с легкостью или без христианского варианта тех нравственных усилий, о которых говорили языческие мыслители. Иисус ставит перед нами куда более великую задачу, чем Аристотель, но в целом это обогащает представления древних языческих мудрецов, хотя они сильно видоизменяются, оказавшись в христианском контексте. И это, как мы увидим, есть та основа, на которой можно осуществлять более широкую задачу Царства Божьего.

Лучший образец хорошо прожитой жизни

Прежде чем мы двинемся дальше, нам следует решить один практический вопрос. Вероятно, многие люди, читающие главу об Иисусе и добродетели, ожидают, что мы будем говорить о самом Иисусе как великом образце и примере. В конце концов, разве он не пришел на землю (думают они), среди прочего, и для того, чтобы показать нам, как жить?

Тут уместен встречный вопрос: принесет ли нам пользу такая дискуссия — если она вообще возможна?

В каком–то смысле она нам мало поможет и, вероятно, окажется невозможной. Взять Иисуса как образец нравственной жизни — это все равно что брать пример с Тайгера Вудса, играя в гольф. Даже если я начну прямо сегодня и буду упражняться по восемь часов ежедневно, вряд ли стоит ожидать, что я достигну мастерства Вудса; и есть множество людей с натренированными мышцами помоложе меня, которые стараются этого достичь изо всех сил, но и у них ничего не получается. Подобным образом, когда мы смотрим на Иисуса — на это изумительное сочетание мудрости, нежности, находчивости, сдержанного юмора, терпеливого отношения к неразумным последователям, смелости при столкновении со злом, самообладания при встрече с различными искушениями (причем, как сказано в стихе 15 главы Четвертого Послания к Евреям, он, будучи, подобно нам, «искушен во всем», не впал в грех), — большинство из нас, кроме разве что самых гордых и амбициозных людей, почувствует себя никем. Это все равно что смотреть на Тайгера Вудса, когда он бьет по мячу — только Иисус опережает нас куда сильнее.

Более того, тенденция смотреть на Иисуса как на образец нравственной жизни нередко увеличивает дистанцию между вестью о Царстве Божьем и значением смерти и воскресения Иисуса. Нас может воодушевлять мысль о том, что Иисус явил нам наивысший образец хорошо прожитой жизни, но по сути эта идея слишком безопасна: она заслоняет собой куда более опасную мысль — что Бог действительно придет преобразовать эту землю, включая нас самих, силой и правдой небес — и позволяет забыть о том, о чем говорят все четыре Евангелия: что этого можно было достичь только через ужасающую смерть Иисуса. Иисус как «нравственный образец» — это удобный Иисус, нечто вроде талисмана, приносящего счастье. Мы смотрим на него с воодушевлением и хотим подражать ему (разумеется, до определенного предела, и, конечно, он простит нам, что мы не следуем дальше, потому что он такой милый и добрый). Если бы так! Если бы нам было достаточно только лишь доброго примера, мы не жили бы в таком дурном состоянии, о котором говорил сам Иисус и некоторые христиане.

Такому отношению к Иисусу противостоит великая традиция: Иеремия, напоминавший о лукавстве сердца, Иоанн Креститель, говоривший, что топор уже лежит у корня дерева, Павел с его словами о том, что если бы Закон давал оправдание, Мессии не нужно было бы умирать, Амвросий, Августин, Лютер, Кьеркегор и множество других. И разумеется, в этот ряд можно поставить и самого Иисуса. Он не говорит: «Вот как надо жить, делай как я». Он говорит: «Царство Божие приближается; возьми свой крест и следуй за мной». Только почувствовав разницу между этими двумя задачами, можно понять суть Евангелия и увидеть тот корень, из которого растет возрожденная добродетель.

Тем не менее Новый Завет хотя бы в одном предлагает нам смотреть на Иисуса как на образец и следовать его примеру. И самое удивительное, что речь здесь идет не о «стандартной» добродетели, получившей новый смысл в жизни Иисуса, но о таком его качестве, которое раньше никто не мог себе хотя бы вообразить, — а именно, о прощении людей, которые его пытали и распинали (Лк 23:34). Иудейская традиция, как и традиция языческая, предполагала, что в подобных обстоятельствах страдалец должен просить Бога обрушить его гнев на головы мучителей, об этом мы читаем в Маккавейских книгах, рассказывающих об ужасных пытках, и в других местах. И здесь Иисус, в полном согласии с Нагорной проповедью, действительно служит примером — и это вовсе не пример преодоления обычных искушений, но нечто совершенно иное:

Если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу. Ибо вы к тому призваны, потому что и Мессия пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его. Он не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его. Будучи злословим, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии Праведному

(1 Петр 2:20б–23).

Далее идут слова об искупительном значении смерти Иисуса, но суть приведенного нами текста иная: это совершенно новый тип поведения, никому доселе неведомый ни на практике, ни в теории. Внимательно посмотрите на Иисуса и делайте так же, как он. И история первых христиан показывает, что последователи Иисуса именно так и поступали, начиная с первого мученика Стефана (Деян 7:60). Достаточно почитать повествования о великих Маккавейских мучениках, которые яростно проклинали своих палачей, или некоторые стихи псалмов (например, 57:7–10; 68:23–29), чтобы понять, насколько такое поведение необычно.

Вероятно, в этом же смысл слов Павла о «подражании Мессии» — или, по меньшей мере, о подражании Павлу, который, в свою очередь, подражает Иисусу. Так, в Первом послании Коринфянам Павел говорит: «Подражайте мне, как я подражаю Мессии» (11:1), — подводя в этом месте итог предыдущему разговору о том, что не следует становиться соблазном для брата, потому что мы должны не угождать себе, но заботиться о пользе других (1 Кор 10:32–33). И любопытно, что нечто подобное происходит и в Послании к Римлянам:

Каждый из нас должен угождать ближнему, во благо, к назиданию. Ибо и Мессия не Себе угождал, но, как написано: злословия злословящих Тебя пали на Меня. А все, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду. Бог же терпения и утешения да дарует вам быть в единомыслии между собою, по учению Мессии Иисуса, дабы вы единодушно, едиными устами славили Бога и Отца Господа нашего Иисуса Мессии

(15:2–6).

Другими словами, мессианский образ жизни Иисуса, который не угождал себе, но действовал из послушания Богу, а потому отдал себя для спасения мира, должен стать необычайным примером — примером, скорее, не того, как делать, но что делать, — в такой сфере, где, если бы не пример Иисуса, никто бы просто не знал, что такое беспрецедентное поведение вообще возможно. Следует думать, что этому соответствует и еще один более известный текст Павла:

Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и в Мессии Иисусе

(Флп 2:5).

Далее в этом отрывке Павел говорит о том, что Мессия добровольно опустошил себя, а затем был прославлен. И все это должно подкрепить горячий призыв к единству сердца и ума верных в 2:1–5 и стать основой стоящего ниже призыва «со страхом и трепетом совершать свое спасение» (2:12), который, как я понимаю, означает примерно следующее: «Внимательно подумайте о новом образе жизни, который от вас требует «спасение», полученное вами в Мессии». И снова мы видим, что смерть и воскресение Иисуса призывают к новому пути жизни. Никто в Древнем мире, языческом или иудейском, и не помышлял о чем–либо подобном. Иисус прошел этот путь и, как показывает Нагорная проповедь, ожидал, что за ним последуют и его ученики. И увещания Павла позволяют сделать вывод, что по меньшей мере некоторые из последователей Иисуса относились к этому совершенно серьезно.

Таким образом, Иисус — это «пример» не в том обычном понимании, за которым стоит представление, что каждый человек, если очень постарается, сможет сопротивляться греху, а жизнь Иисуса может показать нам, как именно это надо делать. В Новом Завете никто никогда не говорил чего–либо подобного. И когда новозаветные авторы говорят о том, что Иисус свободен от греха (достойно внимания то, что об этом заговорили довольно скоро после его смерти), они никогда не делают вывода: «…а потому и вы можете стать безгрешными». Они говорят о другом: «…а потому через его смерть Бог нас спас» (2 Кор 5:21); «а потому он знает, что такое искушения, и сможет помочь вам в нужную минуту» (уже упоминавшийся выше текст Евр 4:15); «а потому он единственный в своем роде первосвященник» (Евр 7:26); «он взял на себя грехи наши» (1 Ин 3:5). И если жизнь Иисуса и дает нам в чем–то «нравственный пример», то это касается совершенно нового аспекта нравственности — а именно смирения, готовности страдать, никого не обвиняя, и решимости прощать даже тех, кто не просит прощения. Но это не «примеры того, как надо в этих случаях поступать». Жизнь Иисуса говорит нам о том, что в нашем мире появился совершенно новый образ жизни. И христианская «добродетель» предназначена сформировать те привычки сердца, которые порождают и поддерживают этот образ жизни.

Может ли Иисус в таком случае быть образцом добродетели? И сразу мы вынуждены сказать «нет» или, по меньшей мере, не может быть образцом в обычном смысле. Первые христиане верили, что Иисус относится к совершенно особой категории: без сомнения, он был в полном смысле слова человеком и, как все мы, сталкивался с искушениями, но одновременно он был тождествен тому, «через которого все было создано». Можем ли мы думать, что Иисус проходил через тот же мучительный процесс обучения, через нравственную борьбу, как и все мы?

Как это ни странно, можем. В конце концов, три Евангелия начинаются с рассказа об искушении Иисуса в пустыне (Мф 4:11 и параллельные места), и хотя можно принять эти краткие и стилизованные рассказы за описание достаточно легкой победы, евангелисты, несомненно, хотели показать, что здесь серьезному и длительному испытанию подвергалось само понимание Иисусом своего призвания, того, кто он есть, и характера того Царства, которое он должен был принести на землю. Победа над отдельным искушением укрепляет нравственные мышцы, но это происходит потому, что сила понадобится дальше: искушение, наталкивающееся на сопротивление, может не отступить, а стать еще яростнее, поскольку именно отступление уменьшает напряженность схватки — по крайней мере, на короткий момент. Вероятно, об этом в какой–то мере говорит следующий любопытный отрывок Послания к Евреям:

[Иисус], во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти; и услышан был за Свое благоговение; хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию, и, совершившись, сделался для всех послушных Ему виновником спасения вечного

(5:7–9).

Конечно, в первую очередь речь здесь идет о Гефсимании (Мк 14:32–42 и параллельные места), хотя, похоже, сказанное можно понимать шире. Иисус, хотя он и был Сыном Божьим, научился послушанию. Так буквально говорится в данном отрывке, хотя автор, очевидно, не хотел сказать, что некогда Иисус не слушался Бога, но постепенно научился послушанию. Скорее, Иисус познал на своем опыте, что означает быть послушным во всем на фоне сильного искушения ослушаться.

И это очень похоже на то, что мы понимаем под добродетелью. Даже Иисусу нужно было учиться проявлять послушание тогда, когда этого делать не хочется. И когда его муки усилились, он все глубже постигал, что означает послушание на практике. В результате он обрел teleios, «совершенство», «полноту» (Евр 5:9); это не значит, что ранее он был «несовершенным» в смысле «грешным», но что до того он еще не стал в полной мере тем человеком, каким стал после этих страданий. И контекст в Послании к Евреям указывает на то, что такими же должны стать христиане. Но поскольку они начинают с иной отправной точки — как прощенные грешники, все еще склонные грешить, — им нужно научиться не только послушанию, но и смелости, чтобы «твердо держаться исповедания нашего» (Евр 4:14). Вот цель, которая стоит перед нами, telos. Нам надо создавать уже сейчас такие привычки сердца, которые позволят нам держаться за то, что совершил Иисус, и сделать его свершение нашим.

Мы не найдем в Новом Завете и у первых христианских авторов каких–либо попыток рассматривать жизнь Иисуса с точки зрения обычных «нравственных ценностей» или добродетелей. Его жизнь, если верить Евангелиям, глубоко наполнена верой, надеждой и особенно любовью, но никто не писал о ней с такой точки зрения. Мы найдем в его жизни также и удивительные примеры смелости, мудрости, собранности и справедливости, но опять–таки авторы не говорили об этом. Вместо этого первых христиан поражало то, к чему они возвращались снова и снова: Иисус показал им (через истории очевидцев) такую жизнь человека, которую до него никто себе не мог и представить: щедрость и прощение, стремление опустошить себя и поставить нужды других людей на первое место. Ничего подобного никто ранее не встречал, и именно они стали источником тех добродетелей, которые считают специфически христианскими, таких как смирение, милосердие, терпение и целомудрие — все эти качества, по мнению секулярного философа Саймона Блэкберна, «для древних греков были совершенно непонятными добродетелями».[9] И, как мы отмечали выше, рассказы об искушении Иисуса и (хотя и крайне краткое) размышление над ними в Послании к Евреям заставляют предположить, что и сам Иисус должен был следовать описанным нами путем «добродетели»: то есть ему, через мучительный труд, приходилось постигать, что значит быть послушным — в частности, исполнять волю Отца о его жизни и смерти, подчиняясь закону жертвенной любви.

Мы не увидим, чтобы сам Иисус или его последователи видели в нем пример человека, «соблюдающего правила», который предписывает эти правила другим или дает им новое истолкование. Путь его жизни никак не укладывается в правила, его нельзя свести к попытке соответствовать каким–то нормам и стандартам. И нельзя сказать (как это делают сторонники утилитаризма), что это путь подсчета и оценки воздействия тех или иных поступков на окружающих, когда такой подсчет позволяет принимать решения и действовать. И уж, разумеется, Иисус никогда не предлагал людям «поступать естественно» — на самом деле именно «естественные» дела, исходящие из сердца, он считал проблемой. Есть только один подход к верному пониманию тех нравственных требований, которые Иисус предлагал своим ученикам и предлагает нам сегодня: это не подсчет результатов и не «аутентичность» романтизма и экзистенциализма, но добродетель. Добродетель, которой придали ее особую форму Царство и крест.

Несомненно, Иисус, как и его современники, считал, что поступки, перечисленные у Марка 7:21–22 (коварство, убийство, воровство и т.д.), дурны. Он не стал бы слушать того, кто сказал бы: поскольку важен только характер (какой ты человек), а не правила (что ты делаешь), мы вольны нарушать правила (скажем, воровать или убивать), если характер при этом формируется нормально. Порочность, предательство, распущенность, зависть, клевета, гордость, глупость упрямца и подобные вещи остаются злом. Правила все еще имеют смысл; невозможно стремиться к добродетели, нарушая эти правила. Но важнее всего обновление сердца, а нарушение правил может быть прощено. А когда человек обрел новое сердце, перед ним встают иные задачи: освоить привычки, которые позволят ему избегать любых пороков, потому что станут его «второй природой». Учиться такому послушанию тяжело и мучительно. Но так мы осваиваем язык самой жизни.

В настоящей дискуссии я стремился изъять «этику» из того контекста, куда ее обычно помещают, говоря об Иисусе и его подвиге, и поставить ее в иной контекст. Иисус пришел не для того, чтобы «научить нас новой этике». Он не говорил, что все представления о поведении человека ошибочны и что теперь надо все начинать с нуля. И он не пришел, чтобы продемонстрировать нам, как надлежит соблюдать Закон Божий, или чтобы сказать нам, что у нас ничего не получится, как бы мы ни старались, а потому нам лучше полагаться на его прощение. Иными словами, Иисус не действовал в тех обычных для западных христиан — да и для западных нехристиан — категориях, в которых мы привыкли рассматривать «поведение». Он пришел, чтобы на земле началось Царство Божье — через его жизнь и общественное служение, которые достигли своей кульминации в его смерти и воскресении. Он пришел спасти Израиль, спасти человечество, а тем самым — спасти творение. И если помнить об этом, вся картина меняется.

Фактически Иисус пришел, чтобы могло начаться новое Божье творение, а в его рамках — новый путь жизни для человека. Этот новый путь вбирает в себя все лучшие представления о «правильном поведении», родившиеся в рамках древнего иудаизма и язычества, и, превзойдя их, позволяет окинуть их свежим взглядом с иной позиции. И одновременно Иисус начал осуществление замысла о людях: человек должен снова стать человеком через очищение и умягчение сердца, он должен перевернуться вверх тормашками и вывернуться наизнанку и открыть, что ему нужно изучать новый язык. Царство Божье ворвалось в наш мир и оно породило такую «цель», которая и не снилась Аристотелю. Люди должны заново открыть, для чего они были созданы и для чего был создан Израиль. Они предназначены стать властителями и священниками, следуя за Иисусом, который исполнил царское и священническое призвание, и им предназначено начать осваивать это с нуля. Они должны упражняться в добродетели — причем в такой добродетели, которую раньше никто не мог себе и представить. И об этом, как и о многом другом, из всех первых последователей Иисуса больше всего размышлял неутомимый и неугомонный прекрасный и часто непонятный человек по имени Павел.

5. Перемены

Новый день уже наступает

Я часто думаю, что апостол Павел был, говоря нынешним языком, «жаворонком». Разумеется, он мог и не спать ночами, когда это было нужно. Одна из самых знаменитых историй о Павле в Деяниях рассказывает о том, как апостол беседовал с учениками в горнице, находившейся довольно высоко, а один из его слушателей, юноша, заснул и упал из окна. Павел, не потеряв самообладания, спустился к нему, убедился, что с ним все в порядке, и продолжал свою беседу до утра (Деян 20:7–12).

Но в его посланиях есть немало мест, которые косвенно указывают на то, что Павел относился к «жаворонкам», то есть мог с радостью проснуться до восхода солнца и, подобно серферу, использующему энергию волны, питать мощью и надеждой начинающегося рассвета свои мысли, молитвы и действия. «Разве вы не знаете, который час? — спрашивает он. — Ночь почти прошла, наступает день! Хватит спать, пора просыпаться!» (см. Рим 13:11–12). «Пробудись, спящий! — призывает он. — Восстань из мертвых, и Мессия озарит тебя светом!» (см. Еф 5:14). И вот, вероятно, самый яркий из подобных отрывков:

О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью. Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут. Но вы, братия, не во тьме, чтобы день застал вас, как тать. Ибо все вы — сыны света и сыны дня: мы — не сыны ночи, ни тьмы. Итак, не будем спать, как и прочие, но будем бодрствовать и трезвиться. Ибо спящие спят ночью, и упивающиеся упиваются ночью. Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения, потому что Бог определил нас не на гнев, но к получению спасения через Господа нашего Иисуса Мессию, умершего за нас, чтобы мы, бодрствуем ли, или спим, жили вместе с Ним. Посему увещевайте друг друга и назидайте один другого, как вы и делаете

(1 Фес 5:1–11).

Конечно, Павел здесь действительно создал удивительную смесь из разных метафор. Вам надо бодрствовать, потому что вор может забраться в дом. Вам пора пробудиться, потому что наступает утро. А вдобавок у женщины начинаются роды, так что не стоит пьянствовать, но нужно облечься в броню…

За этими риторическими образами утра в своей «густой» речи Павел передает одну важнейшую мысль, которая показывает, насколько сильно подход первых христиан к добродетели напоминает представления окружающего языческого мира, а одновременно — насколько радикально он от них отличается, «Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения». У нас есть цель, telos, — это новый день, который уже наступает; мы можем двигаться к цели с помощью привычек сердца, ума и тела, которые готовят нас стать людьми этого дня — совершенными и обновленными людьми. Вероятнее всего, Первое послание к Фессалоникийцам — одно из самых ранних посланий Павла, но здесь уже присутствует зрелая мысль, которую он развивает в других местах, та мысль о добродетели, которая по прошествии нескольких веков займет важное место в христианском мышлении и позволит пересмотреть классические античные представления о добродетели и радикальным образом их преобразить. Вера, надежда и любовь, по мнению Павла, — основные черты характера человека, который в нынешнее время, в терпении и нравственном труде, предвосхищает конечную цель, исполнение замысла о человечестве. (Обратите внимание на призыв «трезвиться». Эта способность не приходит к нам спонтанно. В свое время мы еще вернемся к этой теме.) Во Христе, как думает Павел, мы уже имеем конечную цель. И потому в каком–то смысле день уже наступает, хотя, в другом смысле, он еще остается в будущем. Конечно, Павел ничего не знал о нарушениях суточного ритма при перелетах, но здесь он говорит о чем–то подобном. Как если бы он сел в самолет на рассвете и с большой скоростью полетел на запад, где еще царствует ночь, и приземлился в другой стране перед рассветом. Его тело и ум знают, что день уже наступил, хотя окружающие его все еще ожидают рассвета. Это образ христианина, живущего в свете нового дня Царства Божьего — Царства, которое пришло на землю через Иисуса, — пока прочие люди все еще ворочаются в своих постелях. В понимании Павла христианская добродетель, в центре которой (о чем он пишет и здесь, и в других местах) стоят вера, надежда и любовь, состоит именно в формировании привычек сердца, нужных для дневной жизни, в мире, где все еще царствует ночная тьма. И здесь нам снова, как и в предыдущей главе, следует вспомнить об одной важной вещи: все, что мы сейчас будем говорить о нравственной жизни в понимании Павла, нужно рассматривать исключительно в контексте благодати Божьей. Никогда Павел не мог бы подумать (как можно подумать, читая Аристотеля), что нравственная жизнь сводится к самосовершенствованию, когда человек принимает решение освоить набор определенных качеств и затем находит в себе нужные способности и энергию, чтобы должным образом изменить свою жизнь.

Вероятно, Павел не сомневался в том, что в принципе человек способен изменить свою жизнь к лучшему. Немало людей, быть может, поживших какое–то время в разврате и моральной грязи, открыли, что можно жить лучше и счастливее, и приняли решение навести порядок в своей жизни. Это лучше, чем ничего. Но подобные нравственные усилия, сказал бы Павел, порождают новые искушения, влекут за собой гордость, самодовольство, жадность и множество других подобных вещей. И даже самые глубокие языческие моралисты — Аристотель, Сенека и другие — не могли решить одну загадку: почему человек способен говорить другим о том, как им нужно жить, но сам не в силах этого выполнить. Как считал Павел, вера, надежда и любовь уже даны нам во Христе Святым Духом и потому мы можем ими жить. Но для этого нужно трудиться. А чтобы трудиться, ты должен захотеть жить при свете дня. Тебе нужно понимать, как «работает» твоя нравственная жизнь. Тебе надо понять смысл всех этих вещей. И тогда, с помощью сознательных и целенаправленных усилий, тебе нужно формировать такие привычки сердца, ума, души и поведения, которые будут поддерживать жизнь веры, надежды и любви. Иными словами, тебе нужно будет осваивать особую христианскую добродетель.

Если мы помним о том, что день уже наступает и что он несет новую жизнь и новые возможности, мы правильно поймем представления Павла о добродетели. Кроме того, такой контекст позволяет избежать конфликта между идеей добродетели и общеизвестным богословским утверждением Павла о том, что мы получаем оправдание и, в итоге, спасение благодатью через веру.

Сами же представления Павла о приближении нового дня, об оправдании, о вере и о христианской жизни стоят в более широком богословском контексте. Для Павла вся христианская жизнь, вера, мышление и поступки лежат в контексте созидательного (совершающего новое творение) и спасительного действия единого истинного Бога, открывшегося в Иисусе Мессии и действующего через Духа Иисуса, через Святого Духа. Тринитарные представления Павла (открыто им сформулированные или выраженные косвенно) были предметом многочисленных исследований, так что мы здесь не будем в них углубляться. Ограничусь лишь одним замечанием: если бы мы спросили Павла, как он сам понимает конечную цель, telos, всей нашей жизни веры, он мог бы ответить «воскресение» либо «новое творение» — но не менее вероятен и другой, быть может, более глубокий ответ: «сам Бог».

«У нас один Бог Отец, из Которого все, и мы, для Него», — пишет Павел коринфским христианам (1 Кор 8:6). И это выражение «мы для Него» перекликается с тем, что он говорит, завершая одну из самых великих своих дискуссий: «Ибо все из Него, Им и к Нему» (Рим 11:36). Это тесно связано с повторяющейся фразой в первой главе Послания к Колоссянам, хотя здесь в центре стоит Иисус Христос: все вещи были созданы «Им и для Него» (1:16), все примирилось «через Него и с Ним» (1:20). У Павла в центре картины всегда стоит Бог, и, размышляя о новом человечестве, обновленном творении, о мире, восстановленном Божьей любовью и спасительной справедливостью и наполненном славой, нам не стоит забывать о сути всех эти вещей, которая заключается в том, что «будет Бог все во всем» (1 Кор 15:28).

Но если мы заменим такие смыслы telos, как «счастье», «процветание» или, в христианской версии, «воскресение», «новое небо и новая земля», на «сам Бог» и зададимся вопросом, как это влияет на всю систему мысли, породившую представление о добродетели, мы найдем, что Павел здесь мало отличается от иудея I века, впитавшего в себя древние тексты Израиля. Если конечная цель — это сам Бог Творец, то человек не должен раствориться в Боге, утратив свою личность, но он должен снова начать отражать образ Божий во всей полноте и совершенстве: от Бога — миру, а затем от мира — Богу. Иными словами, стать царем и священником.

И Павел действительно размышляет о восстановлении образа Божьего в человеке. Люди дня, в понимании Павла, принимают решения и формируют свой характер в нынешнем мире, думая о конечной цели — о самом Боге, — «обновляясь в познании по образу Создавшего» их (Кол 3:10). Эти слова входят в самое глубокое размышление Павла о христианской добродетели в послании, обращенном к христианской общине в Колоссах.

Логика правильного поведения

Когда же явится Мессия, жизнь ваша, тогда и вы явитесь с Ним во славе. Итак, умертвите земные члены ваши… совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его…

(Кол 3:4–5, 9–10).

Вот как Павел понимает добродетель. Любопытно, что точно так же понимает ее и Иоанн:

Итак, дети, пребывайте в Нем, чтобы, когда Он явится, иметь нам дерзновение и не постыдиться пред Ним в пришествие Его… Возлюбленные! мы теперь дети Божий; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть. И всякий, имеющий сию надежду на Него, очищает себя так, как Он чист

(1 Ин 2:28, 3:2–3).

Будущее покажет, каково наше подлинное конечное предназначение: и потому нам надо напряженно трудиться сегодня, чтобы стать теми, кем мы призваны стать. И у Павла, и у Иоанна это наше будущее предназначение (никогда не лишнее это повторить) уже дано нам в Иисусе Христе и в нашей сопричастности с ним. Мы не берем сырой материал нашей жизни, чтобы начинать этот труд с нуля. Мы начинаем с того характера, который уже есть во Христе, с которым мы воскресли (Кол 3:1) и в котором «пребываем» (1 Ин 2:28); дар любви позволяет нам называться «детьми Божиими» (1 Ин 3:1, Гал 4:1–7). Но сейчас нас в первую очередь интересует логика добродетели у Павла и Иоанна, а также практические шаги, которые ведут к достижению добродетели.

Начнем с логики. Призыв Павла явно говорит о добродетели в ее христианской версии. Слова Павла нельзя свести ни к христианской деонтологии (то есть к вопросу о наборе новых либо пересмотренных «правил» или «обязанностей»), ни к христианскому утилитаризму (к поиску и подсчетам максимально возможного счастья для наибольшего числа людей), не говоря уже о христианском романтизме или экзистенциализме.

Рассмотрим эти тексты по порядку. Призывы в тексте 3:1–17 Послания к Колоссянам, где мы находим одно из самых полных и богословски обоснованных положений этического учения Павла, нельзя назвать «христианскими правилами» в том смысле, как это многие сегодня понимают (я здесь не имею в виду глубоких мыслителей, которые, разумеется, знают, что добродетель не следует противопоставлять здравым правилам, но расхожие представления: здесь, как только кто–нибудь заговаривает о правильном поведении, он слышит обвинение в том, что проецирует свои предрассудки и свою психологию на других случайным образом). Нельзя также сказать, что призывы Павла направлены на то, чтобы соответствующее поведение осчастливило как можно больше людей. Для этого Павел слишком реалистичен, он слишком хорошо знает, что, когда люди начинают следовать за распятым Иисусом, их ждут страдания. Конечно, «нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас» (Рим 8:18), но вряд ли воображаемый христианский утилитарист сможет что–нибудь выстроить на этом аргументе. И наконец, Павел вовсе не говорит того, что желали бы услышать сторонники романтизма и экзистенциализма, — он не говорит, что те нравственные установки, к которым он призывает, придут к христианам «естественно», так что, став христианином, ты просто их усвоишь без размышлений, оценки и нравственных усилий.

Нет, он призывает в нынешнее время сформировать у себя такой характер, который позволит предвосхитить обещанное будущее, которое мы рассматривали выше. Мы видели, что для христиан это будущее заключается в воскресении в теле, подобном телу воскресшего Иисуса, а воскресение позволит участвовать в жизни нового мира, нового творения, уже начавшегося во Христе, где народ Божий станет царственным священством, тем подлинным человечеством, через которое Бог даст миру славу, процветание и добрый порядок. Мессия уже сейчас «сидит одесную Бога» — то есть стал законным властителем мира; прекрасно, говорит Павел, а если вы пребываете во Христе, это относится и к вам. Как «кардинальные добродетели» языческих философов указывали, уже ее предвосхищая, на такую конечную цель, как eudaimonia, или «процветание», так и образ жизни, о котором говорит Павел, указывает, позволяя его предвосхитить, на грядущее обновление человечества.

Говоря об этой логике, следует понять, чего Павел не утверждает. «О горнем помышляйте, а не о земном», — призывает он христиан (Кол 3:2). Многовековая традиция дуалистического толкования этих слов ведет нынешнего читателя по ложному пути: он думает, что, противопоставляя «горнее» «земному», Павел противопоставляет мир пространства, времени и материи («земное») «высшему» чисто духовному миру, где можно со вздохом облегчения забыть об этих презренных и хаотичных вещах.

Это совершенно неверно. Если бы Павел имел это в виду, он должен был бы настаивать на запретах относительно определенных видов пищи и напитков, а не говорить, что эти запреты не важны (2:16–23). Он не призывал бы христиан развивать все те практические стороны характера, которые мы вскоре рассмотрим (3:12–17). Нет, как ясно показывает текст (3:5–9), под «земным» он понимает образ жизни человека, отвернувшегося от Творца, поведение, которое отражает не Божью любовь и милость, но нынешнюю испорченность творения. Обратим внимание на параллель с текстом 3:14–21 Послания к Филиппийцам: здесь Павел также противопоставляет «вышнее» и «земное», причем можно ясно понять, что «земным» он называет не «мир пространства, времени и материи», но «поведение, которое основано преимущественно на земных потребностях». И в конце данного отрывка говорится не о том, что Иисус уносит людей из нынешнего материального мира, но о том, что он приходит сюда с небес, чтобы соединить небо и землю и, владычествуя над обоими, преобразить наши нынешние тленные тела в подобие того, каким сам Иисус уже обладает. И, как это часто отмечали читающие список «дел плоти» в в стихах 19–21 главы 5 Послания к Галатам, большинство поступков, перечисленных в Кол 3:5–9, могут совершать и бесплотные духи (злость, злоречие, сквернословие и особенно ложь). Иными словами, Павел пользуется образами «верха» и «низа», чтобы говорить о нравственной жизни, но при этом не склоняется к онтологическому дуализму (дурная материя, хороший нематериальный мир). Когда кто–то отвергает добрый мир, сотворенный Богом, получается в лучшем случае грубая пародия, порождающая искаженные представления о христианской добродетели.

Но что же, по мнению Павла, христиане Колосс должны делать! Можно дать такой ответ: он призывает их в нынешнее время формировать такой характер, который в подлинном смысле предвосхищает жизнь грядущего века. Мы еще рассмотрим те практические вещи, которые он говорит здесь и в других местах. Но сейчас нам важно понять, что стремление к христианской добродетели предполагает нравственное усилие. «Умертвите…» (3:5), «отложите…» (3:8), «облекитесь…» (3:14) — эти призывы Павла представляют для нас особый интерес.

Прежде всего следует заметить, что эти вещи не приходят к нам «естественно». И это касается даже христианина с опытом, а не только новичка. Как мы уже говорили, когда характер формируется у человека в его полноте, добродетель становится как бы «естественной». Однако чтобы прийти к этому состоянию, нужно принимать нелегкие решения и совершать трудные действия, борясь с привычными ожиданиями, склонностями, желаниями и инстинктами, которые живут в каждом человеке.

Павел не старается смягчить сказанное им здесь. Он не говорит: «Постарайтесь отказаться от того, от чего можете» или «Попробуйте пожить без этих вещей — быть может, это вам понравится». Вместо этого он говорит: «Умертвите их». Если вы не убьете их, они убьют вас (3:6). И, следует подчеркнуть, дело не в том, что Бог внезапно дает нам странные и жесткие правила, чтобы нас ограничить, лишить удовольствий или наказать в случае неповиновения. Скорее, дело в том, что такое поведение прямо и неизбежно ведет нас к тлению, распаду и смерти, а потому уводит от нового творения, в котором совершается воскресение и небо соединяется с землей.

Приведу один наглядный пример. Как я уже упоминал, я работал над этой книгой в разгар финансового кризиса 2008–2009 года. Мудрые и опытные финансисты говорили по этому поводу: «Банки и инвесторы выдавали людям огромные кредиты, чтобы те покупали дома, которые продавались по раздутым ценам, так что кризис неизбежно должен был случиться раньше или позднее». Финансовый крах не был случайным наказанием, как если бы суд посадил человека в тюрьму на пять лет за мошенничество. Это было закономерным и неизбежным последствием определенного поведения. Если делать такие–то поступки, они сами породят определенные последствия. Именно это Павел говорит о тех вещах, которые он перечислил. Это жизненные привычки, уже несущие в себе смерть, к которой они ведут.

И потому некоторые вещи следует «умертвить». Другие надо «отложить», сделать недосягаемыми, оттолкнуть с отвращением. И в самом деле, развитие подобной чувствительности — устойчивого понимания того, что дурные аспекты характера (например, злость, гнев, злопамятность, кощунство, любого рода злословие) действительно лишают нас человечности — важнейшая часть развития характера. Если эти вещи, подобные тем, что описаны в стихе 5, становятся привычками (в стихе 7 Павел говорит, что именно так раньше жили христиане, к которым он пишет), тогда прежде всего надо создать новую привычку — отказываться от старых привычек. Представьте себе игрока в теннис, который учился самостоятельно и за много лет привык делать неправильные движения. Ему надо сначала разучиться делать множество вещей, иначе он никогда не сможет играть в теннис хорошо. И только после избавления от старых навыков он может осваивать новые привычки, которые позволят ему играть должным образом и побеждать. Так и человек, обратившийся к вере, должен понять, что существуют привычки тела, ума, воображения, речи и так далее, от которых надо отвыкнуть, чтобы потом можно было осваивать новые привычки.

Однако аналогия с игрой в теннис несовершенна, потому что здесь могут сражаться друг против друга двое соперников. Другими словами, это индивидуальный спорт. Но христианское поведение имеет другой характер. Это командный спорт, такой как футбол, регби или хоккей, здесь не должно быть «балласта» — то есть таких игроков, которые просто занимают место на поле в надежде, что другие выполнят за них всю тяжелую работу. Но в то же время здесь нет одиночек, полагающих, что они могут одновременно быть нападающими и защитниками. Вот почему добродетели, которые Павел предлагает колоссянам развивать, имеют общинный характер: это взаимная доброта, правдивость, прощение, способность принимать других, пересекая традиционные барьеры расы, культуры и социального статуса. И дело не просто в том, что строительство общины и забота о ней сами по себе принадлежат к добродетелям. Поскольку центральная добродетель — это «любовь» (3:14), община — ее главный контекст. И по сути это такая община, где люди не являются клонами друг друга (о чем мы поговорим позднее). Все христиане должны обладать христианскими добродетелями, но перед каждым из них стоят свои задачи.

Далее Павел переходит к позитивной стороне вопроса. «Итак облекитесь, как избранные Божий…». И снова можно сказать, что это не происходит самопроизвольно. Община крайне важна, но все ее члены должны усвоить себе нужные качества. Не стоит думать, что коль скоро ты обратился, посещаешь церковь, произносишь молитвы и обзавелся христианскими друзьями, в тебе появятся доброта, кротость, смирение и все прочее — и тебе не нужно будет тратить свои усилия. Действительно, такой контекст крайне важен. Поддерживающая компания единомышленников (или удачный расклад генов и здравое воспитание в детстве) могут, хотя это не обязательно, создавать такой контекст, где у человека появляется смелость и энергия для нравственного роста. Но раньше или позже (предпочтительнее раньше) каждому христианину следует принять важнейшие решения, чтобы «облечься» в такие качества, которые действительно позволяют предчувствовать сегодня обетованную жизнь грядущего, ту жизнь, которая уже дана нам во Христе. А приняв однажды такие ключевые решения, каждый христианин должен обрести привычку принимать их снова и снова.

Мы и «откладываем», и «облекаемся» на основании сознательного решения, которое приходится повторять снова и снова, решения делать определенные вещи определенным образом, формировать память и воображение, чтобы оно стало глубинной частью нашей психики — и, как мы видели, говоря о современных исследованиях, глубоко изменило структуры нашего таинственного мозга. И постепенно, шаг за шагом, мы «облекаемся» в эти качества — которые сначала казались нам такими искусственными, такими неестественными, такими «не моими», — и это глубинным образом преобразует наш характер. Глава 3 Послания к Колоссянам — это и в самом деле учебник христианской добродетели.

Слово «облечься» может ассоциироваться у нас с переодеванием, с тем, что люди хотят показаться не такими, какие они есть. Поэтому оно может вызвать презрительную усмешку. «Ты просто надел маску, — говорим мы человеку, который изображает сильные эмоции, — а на самом деле ничего такого не чувствуешь». Наша культура, пропитанная романтизмом и экзистенциализмом, везде готова отыскивать лицемерие и подвергать его насмешкам. Эта особенность секулярного общества отражает более старую тревогу о «людях, стремящихся стать достаточно хорошими для Бога», вместо того чтобы положиться на Божью благодать. Как мы уже видели, Мартин Лютер, писавший примерно пять столетий назад, пришел к выводу, что любая «добродетель» — это не что иное, как «лицемерие».

Но, по логике Павла, которая отражает важнейшую черту «этики добродетели», вам придется пройти эту стадию, если вы хотите двигаться по этому пути вообще. Приведу еще одну ненадежную иллюстрацию из индивидуального вида спорта. Однажды тренер по гольфу указал мне на то, что я неправильно держу клюшку. После этого много дней вся моя игра казалась мне «неестественной». Мне очень хотелось вернуться к привычному обращению с клюшкой, потому что он казался мне таким удобным, знакомым для моих рук. К сожалению, из–за этого мяч не всегда попадал туда, куда я его посылал, тогда как новый способ держать клюшку, хотя он и казался мне крайне неестественным, хотя бы иногда приносил лучшие результаты. Подобным образом однажды преподаватель по фортепиано указал на то, что у меня не получается как следует сыграть выученное произведение потому, что я пренебрег указаниями композитора относительно положения пальцев. Когда я впервые, после нескольких месяцев упорных попыток освоить произведение, попытался добиться «правильного» положения пальцев, оно показалось мне крайне странным. Я не мог чувствовать музыку, потому что все мое внимание занимали загадочные ощущения пальцев. Но опять же постепенно я не только научился по–другому использовать руку, но и моя игра зазвучала прекраснее, чем раньше. Вот на что похожа ситуация, когда человек начинает «облекаться» в те качества, о которых говорил апостол Павел.

А теперь нам надо транспонировать эти индивидуальные аналогии в тональность всей общины. Нередко приходится слышать, как тренеры футбольной команды (и ее болельщики) жалуются: в нашей команде собрались яркие личности, которые не научились играть вместе. Такая команда (если ее вообще можно назвать этим словом) может проиграть другой команде, где игроки не столь талантливы по отдельности, но зато они прекрасно знают сильные стороны друг друга и умеют их использовать, знают, как создать оптимальные условия для каждого игрока, и верят, что каждый из них в нужное время окажется в нужном месте. Или, вместо пианиста, представьте себе музыканта в камерном оркестре либо скрипача в большом оркестре. Хороший музыкант не просто в совершенстве играет по стоящим перед ним нотам. Он сознательно и радостно играет как часть огромного целого; он вносит свой вклад, но помнит обо всем произведении и понимает, что здесь участвуют другие музыканты, непохожие на него, но дополняющие друг друга в их общем деле.

«Итак облекитесь в милосердие, благость…». За словом «облечься» стоит и такой образ: вы проснулись утром и думаете, во что вам следует одеться. Представьте себе человека, который только что сменил работу: раньше он был аудитором, а теперь отвечает за питомник растений. На протяжении многих лет, поднявшись с постели, он быстро облачался в свой деловой костюм, чтобы отправиться в офис. Ему не нужно было задумываться об этом. Теперь же ему нужна более прочная одежда для работы на открытом воздухе. Можно себе представить, что в первые дни, когда мысль о новой работе вызывала в нем энтузиазм, он без труда находил в шкафу нужную одежду. Но затем он мог проснуться, думая о чем–то постороннем, и понять, что он надел костюм и галстук — потому что новая привычка еще не укоренилась достаточно глубоко. Возможно, это глупый пример, но он кое–что объясняет: одежда не вываливается сама из шкафа и не падает тебе на плечи, надо думать о том, что ты хочешь надеть, надо много раз принимать сознательные решения, чтобы твоя одежда соответствовала тому новому образу жизни, который ты выбрал.

Именно об этом и говорит Павел. Новый образ жизни — это жизнь «во Христе». Новая одежда — которая, несомненно, сначала будет казаться неестественной и неудобной — это свойства, перечисленные в стихах 12–17: милосердие, доброта, смирение, кротость, терпение, выдержка, прощение и, в первую очередь, любовь. Похоже на Заповеди блаженства, не правда ли? И как и в случае с Заповедями блаженства Иисуса, тебе надо решите, действительно ли ты намерен в них облечься. Нужно достать одежду из шкафа. Нужно научиться ее правильно надевать, как люди учатся завязывать галстук. Павел продолжает использовать свою метафору: есть один вид одежды, который, подобно поясу, мы носим поверх всего прочего, так что все занимает нужные места. Это agape, любовь (ст. 14). Позже мы еще поговорим о смысле agape у Павла, а пока нам стоит обратить внимание на то, что он об этом говорит: любовь есть «совокупность совершенства», syndesmos tes teleiotetos, она все собирает и делает «совершенным». Корень соответствующего греческого слова, с одной стороны, напоминает нам об Аристотеле с его telos, «целью», к которой устремлены все наши усилия, а в то же время об Иисусе, призывавшем нас стать «совершенными», «цельными», teleios. Существует цель, и существуют ведущие к ней шаги. Некоторые вещи пребывают и не уничтожаются, они как бы строят мост между нашим миром и миром грядущим; и самая великая из таких неуничтожимых вещей — любовь (1 Кор 13:13, этот текст мы рассмотрим в следующей главе).

Вот как действует добродетель. Взирайте на цель, на «совершенный» характер — для христиан это полнота человеческой жизни, обещанная воскресением, которое сделает нас царственным священством. Отрабатывайте сегодня те навыки, которые постепенно формируют этот совершенный характер. Сначала это покажется «неестественным», но затем, если мы будем упорны, станет нашей «второй природой». И когда вы это делаете, говорит Павел, вы становитесь подлинным человеком, отражающим образ Божий. Глядя на вас, мир сможет понять, каков этот Бог на самом деле. А Бог увидит в вас отражение мира, уже обновленного воскресением Иисуса Христа и ожидающего конечного обновления.

Но чтобы все это имело смысл, не стоит забывать об одной важнейшей вещи, о которой сам Павел не перестает нам напоминать. И эта вещь совершенно незаменима по двум причинам, связанным между собой. Во–первых, это жизненно важная часть подлинно человеческого существования, так что стоит ее устранить — что многие, к сожалению, желали бы сделать, — и человек во многом утратит способность быть человеком. Во–вторых, без этого элемента вся приведенная выше схема просто не работает. Я говорю об уме. «Преобразуйтесь обновлением ума вашего», — призывает нас Павел (Рим 12:2).

Обновление ума

Павел призывает к обновлению ума, которое преобразует все остальное, в начале раздела «что из этого следует» его величайшего послания. Этот краткий отрывок достоин того, чтобы привести его здесь целиком:

Итак умоляю вас, братия, милосердием Божиим, представьте тела ваши в жертву живую, святую, благоугодную Богу, для разумного служения вашего, и не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная

(Рим 12:1–2).

Отметим прежде всего, что слова об «обновлении ума» стоят у Павла в контексте призвания царственного священства. Мы должны приносить жертвы, мы должны поклоняться живому Богу подлинно живым образом. И жертвой здесь, в полном соответствии с главой 8 Послания к Римлянам, являемся мы сами. Люди, получившие «доступ» к Божьему присутствию, как бы в Храм (5:2), которым было обещано, что они будут «царствовать» с Иисусом Христом (5:17), здесь как бы призываются в Храм не просто для поклонения, но для принесения жертв. Они должны возложить на алтарь самих себя — иными словами, отдать всю свою жизнь Богу, чья милость их спасла. При этом, подобно людям в главах 4 и 5 Откровения, они собирают невнятные хвалы всего творения и приносят их Творцу. В этом смысле они участвуют в исполненном послушания и благодарности поклонении Иисуса Христа.

Говоря об этом «служении», Павел использует термин, знакомый языческим моралистам (хотя, возможно, они не поняли бы мысль Павла). Слово logikos нелегко перевести, оно может значить не только «истинное» или «соответствующее», но также и, с одной стороны, «разумное», а с другой — «духовное». Похоже, Павел хочет с его помощью передать три взаимосвязанные вещи. Во–первых, принося ваши тела (под этим он подразумевает — всего себя) Богу, вы делаете правильно, потому что Бог искупил вас и преобразит ваши тела по образу воскресшего тела Иисуса Христа, и это преображение вы можете предвосхищать в соответствующем поведении здесь и сейчас. Во–вторых, вы приносите в жертву не просто тело, но тело, которым руководит здравый ум. В–третьих, когда вы таким образом поклоняетесь Богу, отдавая всего себя, вы (разумеется) не ложитесь на алтарь и не перерезаете себе глотку, но делаете это «духовно» — не просто метафорически, но в духовном измерении реальности. И это настоящее «священническое» служение, на которое ранее указывали жертвы, приносимые в Иерусалимском храме.

Во многих других местах Павел продолжает развивать эту «священническую» тему. В стихе 16 главы 15 Послания к Римлянам он описывает свое предстоящее путешествие в Иерусалим как если бы он был священником, приносящим жертвы в Храме, — но он приносит обращение язычников в виде пожертвованных ими денег, и это приношение (говорит он, предупреждая сомнения и вопросы) стало священным силою Святого Духа. В стихе 17 главы 2 Послания к Филиппийцам он говорит о вере общины как о приношении Богу, где сама его жизнь становится жертвенным возлиянием к их жертве. Павел естественно пользуется этими образами храмовой жертвы. Он уже осознал, что роль Иерусалимского храма была передана Иисусу Христу и тем, в ком теперь пребывает Дух, а потому с легкостью обращался к таким образам, говоря о природе христианского поклонения, о «священнической» стороне призвания «царственного священства».

Та же тема звучит в конце «священнического послания», то есть Послания к Евреям:

Мы имеем жертвенник, от которого не имеют права питаться служащие скинии. Так как тела животных, которых кровь для очищения греха вносится первосвященником во святилище, сжигаются вне стана, — то и Иисус, дабы освятить людей Кровию Своею, пострадал вне врат. Итак выйдем к Нему за стан, нося Его поругание; ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего. Итак будем через Него непрестанно приносить Богу жертву хвалы, то есть плод уст, прославляющих имя Его. Не забывайте также благотворения и общительности, ибо таковые жертвы благоугодны Богу

(13:10–16).

Мы снова видим нечто подобное: царственное священство вышло за рамки древнего иудаизма, но сохранило суть призвания Израиля.

Итак, возвращаясь к Рим 12:1, заметим, что Павел создал контекст для ключевого места, которое показывает, что его этика не имеет ничего общего со «спонтанностью» — с идеей о том, что как только ты пришел ко Христу и в тебе поселился Дух, новая жизнь станет для тебя чем–то «естественным». Нет, здесь требуется преображение ума, которое позволит тебе обдумать, взвесить и оценить, в чем состоит Божья воля. Без участия ума ты не только не сможешь во всей полноте и целостности стать человеком, но не сможешь и быть добродетельным.

Когда Павел говорит об «уме», он не имеет в виду то, что мы называем интеллектуальными или «академическими» способностями. У каких–то христиан эти способности развиты, но многие их лишены. Павел считает, что обновление

ума необходимо всем христианам, чтобы они начали мыслить иным образом. Мы все сталкиваемся со сложностями не только в нравственной сфере, но и во множестве других. И мы не можем полагаться на автоматические реакции в надежде, что они зададут нам верное направление. Такие реакции работают, как показывают наши первые примеры, иллюстрирующие добродетель, только тогда, когда мы уже выработали у себя необходимые привычки. Но для их формирования необходимо какое–то время учиться мыслить, внимательно и трезво, в этом новом ключе. Нам следует научиться думать о наших поступках — о том, что нам делать со всей нашей жизнью, и о том, как себя вести в неожиданных обстоятельствах в данную минуту. Если мы учимся мыслить «по–христиански», это дает нам необходимое противоядие от того, что с нами случится без тренировки мысли, — от того самого, о чем нас предостерегает призыв Павла: «не сообразуйтесь с веком сим».

И нам снова стоит разобраться с тем, что Павел имеет в виду. В первых одиннадцати главах Послания к Римлянам он подробно рассказал о том, как Бог Творец через Иисуса Христа, его смерть и воскресение показал свою верность обетованиям Завета, данным Аврааму и его потомкам, и открыл перед людьми, несмотря на их идолопоклонство и грех, дорогу спасения, ведущую в обетованную землю, к обновлению всего творения. В частности, он показал, что даже откровенный отказ большинства иудеев принять своего Мессию также входит в масштабный замысел Бога. И за всем этим стоит вера Павла в то, что с Мессией, Иисусом, «грядущий век» уже ворвался в «век сей». Многие иудеи того времени ожидали, что нынешний век подойдет к концу и тогда восторжествует век грядущий. Павел же увидел, что в Иисусе Христе этот долгожданный новый век уже наступил. И христиане должны сделать сознательный выбор жить именно в нем.

Конечно, нынешний век продолжает свое угрюмое существование, так что две эти эпохи пересекаются. Подобно волнам у берега океана Божий новый век, всколыхнувшийся под действием воскресения Иисуса Христа, обрушивается на землю, но нынешний век создает мощный обратный поток, так что набегающие волны лишены своей полной силы. И этот обратный поток нынешнего века стремится убедить людей, прошедших через обращение и крещение и уже ставших частью грядущего века, в том, что ничего не изменилось и они просто должны продолжать жить, как раньше, обычной жизнью всех обычных людей, потому что «так устроен мир». Это мощная внутренняя сила, так что нужна вся энергия нового творения, особенно веры и надежды, чтобы напомнить себе: грядущий век уже здесь со всеми его новыми возможностями и перспективами.

Этой власти нынешнего века противодействует обновление ума, которое позволяет ясно думать о том, какой образ жизни угоден Богу и соответствует Его воле, благ, приемлем и (снова) «совершенен», teleios, целостен. Такое обновление ума стоит в самом центре обновления всей жизни, поскольку «помрачение» ума, как говорил Павел раньше в том же Послании к Римлянам, ведет к идолопоклонству, бесчеловечности и греху:

Но как они, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце; называя себя мудрыми, обезумели, и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся… И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства

(1:21–23, 28).

Слова, переведенные здесь как «заботились» и «превратный», происходят от того же корня, что и слова «угодная и совершенная» (dokimos, dokimazein) в 12:2. Это нелегко передать в переводе, но очень важно понять, чтобы уловить ход мыслей Павла. Ум, бунтующий против Бога и отказывающийся поклоняться Творцу, становится «негодным» — то есть теряет способность понимать, в чем заключается должное поведение, — тогда как обновленный ум начинает усваивать привычку ясно и мудро думать о должном. В главе 1 Послания к Римлянам апостол показывает, что «негодный» ум порождает массу злых явлений, которые свидетельствуют об искаженном «образе», на что Павел ссылается в приведенном отрывке, наполненном аллюзиями на первые главы Книги Бытия. Вовсе не тело сбивает ум или сердце с правильного пути. Скорее отказ поклоняться единому истинному Богу отравляет способность мыслите, а это не позволяет действовать так, как призван действовать человек. Стоит заметить (во избежание сомнений), что Павел здесь описывает человеческий род в целом, а не его отдельных представителей. Он ставит диагноз болезни, от которой мы все страдаем, хотя ее симптомы у отдельных людей могут быть разными.

Может быть, красноречивее всего об этом говорится в конце главы 1 Послания к Римлянам: «Они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти; однако не только их делают, но и делающих одобряют» (1:32). Одно дело стремиться двигаться на юг, когда компас говорит, что надо идти на север, но «исправить» компас таким образом, чтобы он показывал все наоборот, гораздо хуже. Ошибку можно исправить. Но когда ты говоришь себе, что никакой ошибки не было, здесь уже ничего нельзя сделать.

Важно заметить, что спасение всего человечества, предвосхищенное в истории Авраама (Рим 4), — это тот же самый процесс, только идущий в обратном направлении:

И, не изнемогши в вере, он [Авраам] не помышлял, что тело его, почти столетнего, уже омертвело, и утроба Саррина в омертвении; не поколебался в обетовании Божием неверием, но пребыл тверд в вере, воздав славу Богу и будучи вполне уверен, что Он силен и исполнить обещанное

(4:19–21).

Этот отрывок показывает, как Павел понимает значение Авраама, особенно в Послании к Римлянам. Призыв и обетование Бога делают Авраама началом подлинного человечества. Вера Авраама, которая, по мнению Павла, предвозвещает веру христиан, позволяет ему думать и принимать решения, полагаясь не на пути этого мира и не на свое тело, но на обетования и деяния Бога. Это задает тон тому разговору о «подлинном человеке» в главе 5, который мы уже рассматривали, где, говоря об испытанном характере (5:4), Павел использует слово с уже знакомым нам греческим корнем — dokimos.

И здесь снова следует отметить, что такую игру слов трудно передать в переводе, но поскольку она помогает нам понять ход мысли Павла, попытаемся в ней разобраться. Люди не «заботились» (не сочли «годным») держать в уме Бога, а потому стали «негодными» — их мышление извратилось, а потому извратились и поступки (1:28). Но, оправданные верой, они обретают мир с Богом и получают доступ к благодати, а потому у них формируется новый характер, когда страдания рождают терпение, а терпение делает их «годными», и эта «годность» дает им надежду (5:4). И затем, преображенные обновлением ума, они становятся «годными» для исполнения Божьей воли и обретают способность понимать, что является благим, угодным и совершенным (12:2). Мы видим, что Павел, говоря о формировании христианского характера, отводит центральное место уму: добродетель рождается в результате размышления и сознательного выбора.

И это позволяет нам лучше понять также и призыв, звучащий в главе 6: «Почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога во Христе Иисусе, Господе нашем» (6:11). Это призыв к уму, но не к фантастическим и абстрактным спекуляциям, а к разумному умозаключению: вы пребываете в Мессии; Мессия умер и был возвращен к жизни; поэтому и вы умерли и восстали из мертвых; следовательно, грех уже не имеет власти над вашей жизнью. Именно это умозаключение лежит в основе призыва, который непосредственно следует за первым: «Итак да не царствует грех в смертном вашем теле, чтобы вам повиноваться ему в похотях его» (6:12). Все это — и на самом деле многое другое, но нам важно помнить об этом — стоит за обманчиво кратким наставлением Павла в самом начале главы 12: не становитесь такими, какими вас пытается сделать нынешний век, но «преобразуйтесь обновлением ума».

Как это связано с представлениями Павла о добродетели? Как мы видели, добродетель — тяжелый труд. Чтобы ее достичь, нужно развивать определенные мускулы. Нужно изучать новый и сложный язык, который сначала совершенно непривычен для нашего ума и для органов речи. Но человек не может изучать этот язык как попугай. Разумеется, полезно проводить время в компании тех, кто также его изучает. И конечно, неплохо ходить на занятия этим языком и слушать радиопередачи другой страны. Но в итоге мы осваиваем его с помощью работы ума: нам надо понять, как образуются формы глаголов и как строятся предложения, понять, откуда появился его словарь и почему некоторые слова несут в себе столь сложные метафорические связи, о существовании которых вначале ты и не подозревал. Лишь продумав все это, ты сможешь научиться владеть языком свободно.

Как все это связано с нашей темой? Отчасти это трудно понять из–за того, что христианский мир в конце эпохи Нового времени стал воспринимать ум, орган мышления и рассуждения, как нечто обособленное. Если бы сетчатка глаза была «обособлена» от прочего, мы потеряли бы способность видеть. То же самое происходит и с умом. «Мышление» и «рассуждения» оказались в отдельном мире, где обитают «мыслители» и «теоретики» (достойно внимания, что, скажем, спортивные комментаторы используют слово «теоретический» в смысле «не имеющий отношения к делу», говоря, например: «Теперь исход состязания представляет лишь теоретический интерес»). Кроме того, мы часто говорим о своих мыслях так, как если бы это были чувства. Так, на каком–то собрании из вежливости мы можем сказать: «Я чувствую, что это неверно», — потому что это звучит не так грубо, как: «Я думаю, что это неверно». Подобным образом, не осознавая того (и это свидетельствует о той же самой проблеме!), мы иногда придаем чувствам более важное значение, чем мыслям: «Я чувствую, что мы должны это сделать» имеет больший риторический вес, чем «Я думаю, что мы должны это сделать», потому что никто не захочет ранить наши чувства. За этим естественным образом следует еще один шаг: мы позволяем чувствам заменить наше мышление, и тогда, на поверхностный взгляд, разумная дискуссия может оказаться просто обменом иррациональными эмоциями, где участники чувствуют свою нравственную правоту — ведь сказав «я чувствую, нам надо сделать то–то», они говорят правду: они это чувствуют достаточно сильно, так что они почувствуют обиду и отвержение, если другие с ними не согласятся. Тогда разумное обсуждение чего–либо становится невозможным, остается спор детей в песочнице.

В тот день, когда я писал первый набросок данной главы, в газете, которую я читаю, было опубликовано читательское мнение о «самоубийстве при помощи медиков», то есть об эвтаназии. Высказав свою точку зрения, автор письма в редакцию заключал: «Вот что я чувствую по этому поводу, и я знаю, что множество людей чувствуют то же самое». Я не сомневаюсь в том, что это правда. Но его чувства не имеют никакого отношения к тому, нужно ли так поступать или нет. Многие люди чувствуют, что мы должны бомбить наших врагов, применять смертную казнь в случае тяжелых преступлений и кастрировать насильников, что нам следует отменить подоходный налог, чтобы могли выжить самые неприспособленные. Другие люди чувствуют, что всего этого делать нельзя. Эмоции людей могут показать нам, какой вопрос вызывает больше всего споров, но не позволяют прийти к выводу, что правильно, а что нет.

Пока человек не приведет разумных оснований, у нас в буквальном смысле слова нет никакого повода относиться к его мнению серьезно. Без доводов остается только эмоциональный шантаж. Иногда мы это называем «нравственным шантажом», но в нем нет ничего нравственного, это просто детская угроза устроить скандал, если все не согласятся сделать, как я хочу. В результате процесс принятия нравственного решения опустился до уровня мысли о том, как бы не ранить чьи–то чувства, то есть воцарилась путаница в умах, на которые тихо, но властно действует нынешний век, чтобы сформировать их по своему образу. Как если бы воскресения не было, как если бы грядущий век не наступил. Именно на это указывал Павел.

Точнее сказать, не только на это. Этика Павла в каком–то смысле начинается с призыва: «Подумайте, кто вы есть в распятом и воскресшем Мессии» (например, Рим 6:11), — то есть оглянитесь назад, посмотрите на смерть и воскресение Иисуса. Но здесь, в своем типичном призыве к «добродетели», Павел в той же мере смотрит вперед: «преобразуйтесь обновлением ума» означает, что вы можете проработать, исследовать, продумать, в чем заключается Божья воля, и прийти к взвешенному заключению (именно это содержится в сжатой греческой фразе eis to dokimazein hymas) о том, что сделает вас полностью обновленными людьми, в чем состоит ваша цель, telos. Для этого недостаточно «следовать своим импульсам» или даже интуиции. Да, интуиция может подвести вас к нужному месту, но без обновления ума вы не в состоянии будете понять, что эта интуиция верна и что это не очередной мираж обманчивого нынешнего века.

В начале Послания к Филиппийцам мы найдем еще один отрывок, тесно связанный с текстом из главы 12 Послания к Римлянам:

И молюсь о том, чтобы любовь ваша еще более и более возрастала в познании и всякой рассудительности, чтобы, познавая лучшее, вы были чисты и непреткновенны в день Мессии, исполнены плодов праведности Иисусом Христом, в славу и похвалу Божию.

(1:9–11)

Я выделил некоторые слова курсивом, чтобы показать, как Павел развивает ту же самую тему. Думая о любимых христианах Филипп и молясь о них, Павел, разумеется, желает, чтобы они возрастали в любви, но эта любовь вовсе не «клубок эмоций», но продуманная привычка сердца — сердца, которое понимает, почему оно одобряет или отвергает те или иные понятия.

И при этом Павел все время смотрит вперед, в соответствии с классическим учением о добродетели «День Мессии» наступит, когда вы станете «совершенными», как он говорил раньше в стихе 6: «Начавший в вас доброе дело будет совершать [то есть доведет его до «совершенства», epitelesei, где снова стоит знакомый корень telos] его даже до дня Иисуса Христа». Здесь есть telos, цель, а также благодать, великое деяние Бога, ведущее к цели; но никогда не стоит думать, что эта благодать может действовать помимо участия ума. Мы снова видим, что Бог хочет сделать нас людьми, а не марионетками, реальными людьми, которые думают и принимают решения, а не соломой, которую ветер носит туда и сюда. Вы должны «познавать лучшее», говорит Павел — и он использует хорошо знакомое нам слово dokimazein, имеющее общий корень с dokimos из глав 1, 2 и 12 Послания к Римлянам. По моему мнению, проблема современного христианства отчасти заключается в том, что слова о свободе Духа и о благодати, сметающей все преграды, исцеляющей и преобразующей нас, воспринимаются в духе дешевого романтизма и встраиваются в антиинтеллектуальный поток в нашей культуре, откуда берет начало представление о том, что чем ты духовней, тем меньше тебе приходится думать.

Это ужасающая ошибка. Тексты Рим 12 и Флп 1 говорят о том, что чем ближе ты к подлинной духовности, тем яснее, точнее и продуманнее твои суждения, особенно касающиеся конечной цели твоего христианского путешествия и того, какие шаги прямо сейчас тебе следует предпринять, чтобы приобрести нужные привычки для путешествия к этой цели. Ясное мышление для христианина жизненно важно, это ключевой элемент подлинно человеческой жизни (невозможно стать полноценным человеком, отказавшись от мышления и рассуждения) и, одновременно, тот двигатель, который ведет тебя к этой цели.

И снова нужно сказать, что все это не следует понимать индивидуалистично. Конечно, люди, особенно одаренные умственными способностями, должны использовать их для служения Богу. Но, как здесь же говорится в Рим 12, нам не следует думать о себе более, чем нужно, но думать трезво, потому что Бог сделал нас членами одного тела во Христе (Рим 12:3–5). Но даже здесь, указывая на общинную природу христианского ученичества, которая требует от каждого должного смирения, Павел подчеркивает, что каждый должен это продумать лично: «всякому из вас говорю», пишет он. И здесь снова речь идет о мышлении: фактически Павел призывает «не думать более, чем нужно думать, но думать здравым умом». В греческом здесь мы видим игру слов (hyperphronein, phronein и söphronein), которая достигает своей кульминации на слове, родственном знакомому нам söphrosyne — «здравомыслие», «умеренность», которое использовалось в классических трудах о добродетели. Все христиане призваны думать — обдумывать все таким образом, чтобы это мышление строило уникальную жизнь тела Христова.

Я думаю, что именно сегодня крайне важно помнить об этом. На протяжении моей жизни я мог наблюдать, что в истории западного богословия происходят перемены: та самая «либеральная» традиция, которая, по иронии судьбы, ставила себя выше других, гордясь своим ясным и рациональным мышлением, насквозь пропиталась эмотивизмом, что не в последнюю очередь касается и ее моральных представлений. В то же время «консервативная» традиция, гордившаяся тем, что она основана на четко сформулированных этических и вероучительных положениях, настолько опасалась склониться к «оправданию делами», что начала игнорировать природу морального суждения и нравственных усилий, о которой постоянно говорит Павел, чтобы люди не подумали, что их спасение хоть как–то зависит от их стараний. И потому не приходится удивляться, что когда мы пытаемся обсуждать ключевые вопросы, мы попадаем на спор глухих.

Размышления об уме и его обновлении подводят нас к тонкому и скользкому вопросу о природе совести. Какую роль играет совесть — по крайней мере, для Павла — в формировании и практическом осуществлении добродетели?

Загляни в свое сердце

Мы иногда говорим, что кого–то «мучает совесть», хотя попытка понять концепцию совести у христианских писателей первых веков может вызвать интеллектуальные муки. Тем не менее, коль скоро ум, обновленный силой Бога, по мнению Павла и других христиан, так важен для формирования привычек подлинно человеческого поведения, то нам следует рассмотреть и эту способность, по–гречески syneidisis, что в буквальном переводе означает «совместное ведение», «знание вместе с».

Начнем с некоторых важнейших текстов. Павел, которого обвиняют в призыве к мятежу, на суде выступает перед иудейскими властителями в Иерусалиме, заверяя их, что всегда жил доброй совестью и продолжает жить так же, став христианином:

Мужи братия! я всею доброю совестью жил пред Богом до сего дня

(Деян 23:1; ср. 2 Тим 1:3).

Это заявление повлекло за собой неприятности для Павла: первосвященник велит бить его «по устам» за то, что тот дерзает говорить подобные вещи. Однако он повторяет эти слова через пять дней перед римским правителем Феликсом:

Но в том признаюсь тебе, что по учению, которое они называют ересью, я действительно служу Богу отцов моих, веруя всему, написанному в законе и пророках, имея надежду на Бога, что будет воскресение мертвых, праведных и неправедных, чего и сами они ожидают. Посему и сам подвизаюсь всегда иметь непорочную совесть пред Богом и людьми

(Деян 24:14–16).

Слово «непорочная» в оригинале звучит как aproskopos, и то же самое слово в подобном контексте Павел употребляет в 1 Кор 10:32:

Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию. Будьте непорочны [aproskopos] перед Иудеями, и Еллинами, и церковью Божией, так, как и я угождаю всем во всем, ища не своей пользы, но пользы многих, чтобы они спаслись. Будьте подражателями мне, как я Мессии

(1 Кор 10:31–11:1)

Иными словами, Павел не перестает следить за состоянием своего ума и сердца, наблюдая, нет ли там чего–либо такого, в чем его могли бы обвинить. Мы бы сказали, что он постоянно отдает отчет самому себе и Богу. И это мы видим в главе 23 Деяний святых Апостолов: когда Павел гневно реагирует на приказ первосвященника бить его по лицу, его обвиняют в хуле на первосвященника, после чего апостол тотчас просит прощения, говоря, что не знал, что бранит первосвященника. Он должен был оказать уважение его сану, говорит Павел, и приносит извинение.

Подобное мы видим в другом отрывке из Первого послания к Коринфянам:

Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе. Ибо хотя я ничего не знаю за собою [ouden synoida], но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь. Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога (4:3–5).[10]

Тут нам следует обратить внимание на два момента. Во–первых, слово synoida в стихе 4 родственно слову syneidesis, которым обычно в греческом обозначали «совесть». Павел «ничего не знает за собою» — иными словами, относительно служения в Коринфе его совесть чиста. Однако, во–вторых, он здесь же говорит, что важнее всего окончательный суд, который прольет свет на скрытые тайны и откроет намерения сердец. Можно сделать косвенный вывод, что совесть, как думает Павел, иногда действительно дает путеводный свет и показывает то, что откроется на последнем суде, а иногда нет.

В начале Второго послания к Коринфянам Павел снова оценивает свое служение при свете совести и не находит здесь черных пятен — несмотря на то, что он переживает смертельные мучения:

Ибо похвала наша сия есть свидетельство совести нашей, что мы в простоте и богоугодной искренности, не по плотской мудрости, но по благодати Божией, жили в мире, особенно же у вас

(1:12; ср. с подобным размышлением Евр 13:18)

Снова мы видим, как Павел заглянул в свое сердце и заявил, что не мог найти там никакого повода для стыда. В этом случае совесть не только делает его свободным от потенциальных обвинений, но и свидетельствует о святости (другой перевод — «простоте») и богоугодной искренности его поступков, которые отражают не только его человеческую мудрость, но и действие благодати Божьей.

Похоже, Павел ясно представляет себе, что такое совесть — или какой она должна быть. Это внутреннее свидетельство, голос внутри человека, оценивающий нравственное достоинство сделанного и, вероятно, запланированных дел (хотя ни в одном из приведенных отрывков Павел не думает о будущем). Но хотя совесть действует в нем таким образом, у других людей это не всегда так:

Некоторые и доныне с совестью, признающею идолов, едят идоложертвенное как жертвы идольские, и совесть их, будучи немощна, оскверняется. Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. Ибо если кто–нибудь увидит, что ты, имея знание, сидишь за столом в капище, то совесть его, как немощного, не расположит ли и его есть идоложертвенное? И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос. А согрешая таким образом против братьев и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа. И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего

(1 Кор 8:7б–13).

Для нас здесь не важны подробности о предмете данной дискуссии. Нас здесь должны заинтересовать слова о «немощной совести», которая может «оскверниться» (стихи 7, 10, 12). Павел считает, что каждый человек обладает совестью, к которой он может обращаться (см. также 2 Кор 4:2 и 5:11). Однако идолопоклонство может извратить дарованные Богом свойства человека, и тогда совесть становится слепой игрушкой разных сил. Она изначально может одобрять какие–то сомнительные поступки, а затем, после обращения к Иисусу Христу, ее будет ужасать сама мысль о них.

Павел хочет показать, что когда совесть под действием строгого монотеизма приобретает должные свойства, она позволяет понять, что всякое мясо сотворено Богом и потому пригодно для еды (1 Кор 8:1–6; 10:25–30). Однако в приведенном выше отрывке, как и в 10:27–29, Павел говорит еще об одном соображении: если совесть твоего ближнего, который, прежде чем стать христианином, предавался идолопоклонству, в этих вещах немощна, надо с уважением относиться к такому человеку. Павел не призывает общину игнорировать подобные колебания совести «немощных», вероятно, потому, что это могло бы лишить слабого любых нравственных ориентиров вообще. И такое уважение к «немощным» — при том, что Павел продолжает учить христиан в надежде, что они глубоко обдумают этот вопрос и придут к иному выводу, — показывает, что для Павла внимание к совести ближнего важнее (по крайней мере, в отдельных предметах), чем мгновенное принятие «правильного» решения. Вероятно, Павлу непросто сохранить равновесие в такой позиции, но его подход отражает не просто пастырскую мудрость, но и ясное представление о формировании христианского характера: что когда под действием Святого Духа и христианского образа жизни у человека формируется нужный характер, следует принимать во внимание не только преображение обновленного ума, но и совесть, которую, разумеется, нужно воспитывать, но к которой в то же время следует прислушиваться.

Вероятно, об этом же говорит данный текст из Первого послания к Тимофею:

Цель же увещания есть любовь от чистого сердца и доброй совести и нелицемерной веры

(1:5, ср. 3:9).

Далее та же глава послания показывает, что нельзя просто отмахнуться от совести:

Преподаю тебе… сообразно с бывшими о тебе пророчествами, такое завещание, чтобы ты воинствовал согласно с ними, как добрый воин, имея веру и добрую совесть, которую некоторые отвергнув, потерпели кораблекрушение в вере

(1:18–19).

Как видно, человек должен внимать своей совести, несмотря на то, что она нуждается в воспитании и, возможно, не всегда ясно освещает его путь или подает ложные сигналы. И Павел думал, что когда он проповедовал или говорил о себе, обращаясь к одной из созданных им церквей, он взывал не только к уму слушателей из язычников, но и к их совести. Внутри них, как он думал, есть способность оценивать сказанное им не только с интеллектуальной, но и с нравственной точки зрения.

Все эти тексты вряд ли помогут нам разобраться в гораздо более поздних спорах о том, что же такое «совесть», как она работает, что доступно ее знанию, а что нет, следует ли ей всегда доверять, особенно в тех случаях, когда она входит в противоречие с иными авторитетами, такими как Писание, папа римский и так далее. К счастью, для наших целей достаточно собрать воедино то, что мы рассматривали выше. Взирая на последний день, когда Бог будет судить тайные намерения сердец, Павел понимает, что в программу надлежащей подготовки к этому дню входит и забота о чистоте совести. И он желал бы, чтобы люди хранили совесть незапятнанной, несмотря на то, что эта совесть может нуждаться в дальнейшем воспитании или даже перестройке. Вероятно, он не стал бы утверждать то же самое в любой ситуации. Допустим, человек, виновный в кровосмешении (1 Кор 5), заявил бы, что стал жить с женой своего отца по велению совести (и подобное, к сожалению, нередко встречается. Я слышал недавно, как один служитель церкви, оправдывая свою незаконную связь с замужней прихожанкой, говорил, что эти отношения позволяли ему чувствовать присутствие Иисуса). Что бы здесь сказал Павел? Тем не менее он считал, что нравственное самосознание крайне важно для формирования нравственного характера в целом. Иными словами, это часть снаряжения, которое позволяет христианину в нынешнее время предчувствовать тот нравственный характер, который достигнет своего совершенства в будущем. И немаловажен тот факт, что в целом совесть присуща всем людям — иудеям, язычникам и христианам. Это универсальное свойство человека, подверженное тем же бедствиям, что и другие аспекты человеческой жизни, тем не менее достойное уважения, так что к ней следует обращаться, стремясь к тому, чтобы в итоге она пришла в соответствие с Евангелием.

Конечно, нам бы очень хотелось попросить апостола Павла развить все эти темы, но поскольку данная возможность для нас закрыта, мы перейдем к родственному предмету, о котором Павел говорил гораздо больше. Мы вернемся к Посланию к Колоссянам и к теме, которая все время парила в воздухе — так что теперь, наконец, ей пришла пора приземлиться. Послание к Колоссянам все время говорило нам о христианской зрелости, о том, что нужно учиться благодарить Бога, и конечно, прежде всего, об Иисусе — и из всех этих тем вытекает, в свою очередь, проливая свет на них, тема мудрости.

Грандиозная картина обновления человека

В Послании к Колоссянам, как это было и в послании христианам Филипп, Павел приводит свою молитву за новую церковь, где мы найдем немало ценных подробностей. Апостол обращается со следующей просьбой:

…чтобы вы исполнялись познанием воли Его, во всякой премудрости и разумении духовном, чтобы поступали достойно Бога, во всем угождая Ему, принося плод во всяком деле благом и возрастая в познании Бога, укрепляясь всякою силою по могуществу славы Его, во всяком терпении и великодушии с радостью, благодаря Бога и Отца, призвавшего нас к участию в наследии святых во свете, избавившего нас от власти тьмы и введшего в Царство возлюбленного Сына Своего…

(1:9–13).

Как это часто бывает у Павла, в этой молитве упоминаются многие темы, которые он будет развивать дальше. Прежде всего, Павел просит о том, чтобы его слушатели пришли к определенному познанию, а затем раскрывает подробнее, что он имеет в виду, в надежде, что остальная часть послания станет тем средством, через которое Бог сможет дать ответ на его молитву.

Суть всего — это познание Бога. Надо знать Бога, понимать Его волю, знать, чего Он от тебя хочет, и это знание приобретается «во всякой премудрости и разумении духовном». Для этого молодой общине потребуется сила, также исходящая от Бога, терпение, постоянство, радость и благодарность. И все это основано на той надежде, которая, как Павел уже говорил в стихе 5, уготована христианам на небесах: это участие в наследии святых и жизнь под верховным владычеством Сына Божьего, Иисуса Мессии. Иными словами, христиане должны взращивать в себе добродетели, которые соответствуют этой цели, этой надежде, дарованной им Богом. И важнейшее место среди этих добродетелей занимает «премудрость» — главная тема всего Послания к Колоссянам.

Не все это замечают, потому что не все понимают, что великий стихотворный текст, который неожиданно появляется в стихах 15–20, основывается на древних представлениях иудеев о «Премудрости», втором «Я» Бога, через которую Он все замыслил и все сотворил. Эта тема звучит уже в главе 8 Книги Притчей, где Премудрость, олицетворенная в виде женщины, призывает людей прийти к ней и научиться жить подлинно человеческой жизнью. Здесь было бы неуместным подробно разбирать этот текст, отметим только, что Премудрость говорит, что была служанкой YHWH в тот момент, когда Он творил мир (стихи 22–31). Позже эту тему развивали другие иудейские авторы. Они создали в своих текстах тот богатый смыслами контекст, в котором первые христиане размышляли об Иисусе — причем не только Павел, но и Иоанн и другие авторы.

Этот контекст позволяет Павлу (или другому автору этого гимна, кем бы он ни был) поставить Иисуса на место Премудрости:

[Иисус] есть образ Бога невидимого,

рожденный прежде всякой твари;

ибо Им создано все,

что на небесах и что на земле,

видимое и невидимое:

престолы ли, господства ли,

начальства ли, власти ли, —

все Им и для Него создано;

и Он есть прежде всего,

и все Им стоит.

И Он есть глава тела Церкви;

Он — начаток,

первенец из мертвых,

дабы иметь Ему во всем первенство,

ибо благоугодно было Отцу,

чтобы в Нем обитала всякая полнота,

и чтобы посредством Его примирить с Собою все,

умиротворив через Него, Кровию креста Его,

и земное и небесное.

Бог Творец создал все через Иисуса, и тот же самый Бог через Иисуса ныне все примирил с собой. Вторая часть гимна, начинающаяся в середине стиха 18 со слов «Он — начаток», дает основание, на котором строится значительная часть всего послания. Павел хочет дать понять христианам Колосс, что Иисус Христос дает ключ к той мудрости, которую им следует обрести ради достижения (уже знакомой нам) цели — «полноты», «зрелости», «совершенства». Христианин должен стать teleios. Мы проповедуем Христа, говорит Павел, «вразумляя всякого человека и научая всякой премудрости, чтобы представить всякого человека совершенным [teieiow] во Христе Иисусе» (1:28).

И мы снова и снова видим, что конечная цель — совершенный человек — определяет те привычки ума, сердца и тела, которые ведут к этой цели, а кроме того, позволяют ясно понять смысл этих привычек, которые человек должен сознательно выбрать и усвоить.

Это определяет весь ход мысли в данном послании. Павел хочет, чтобы молодая община обрела полное познание Бога, познание Христа, «в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения» (2:3), в отличие от пустых умствований нынешнего века (2:4, 2:8–23). Если христиане поймут, что они получают совершенство во Христе, во имя которого они были крещены — то есть умерли для нынешнего мира и ожили во Христе, — им не нужно искать какой–то еще мудрости или систем обретения святости, которые предлагает им мир (в каких–то формах иудаизма или язычества). Именно в этом контексте уже рассмотренный нами отрывок Кол 3:1–17 занимает свое должное место — фактически христианская добродетель позволяет сказать всем иным путям: «Что бы вы ни обещали, я могу этого достичь наилучшим образом».

И на протяжении II и III веков христиане все время подчеркивали именно это утверждение, хотя языческие оппоненты насмехались над ними и их убивали. Они показывали своей жизнью иной путь, иной тип добродетели, который превосходил добродетель языческих мудрецов, хотя и являл сходные с нею черты: ясное понимание цели (telos) порождает новые привычки сердца, ума и тела, которые человек сознательно выбирает и формирует. (Я думаю, именно поэтому Павел не пользовался обычным для язычников словом «добродетель», arete: он полагал, что в этом христиане стоят выше всей окружающей их языческой культуры. Кроме того, в те дни это слово обросло несколькими сопутствующими значениями, которые могли бы увести мысль в ином направлении.)

И в центре этой картины обновления человека стоят слова, которые я намеренно не рассматривал раньше — это текст 3:9–10 Послания к Колоссянам. Не говорите лжи друг другу, призывает Павел, поскольку вы совлекли с себя «ветхого человека» с его делами и облеклись в нового, «который обновляется в познании по образу Создавшего его». Несомненно, эти слова тесно связаны с великим гимном первой главы, где Христос сам есть «образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари». И в то же время здесь мы подходим к важнейшему моменту, который определяет представления Павла о христианской добродетели. Добродетель восстанавливает образ Божий в человеке.

Другими словами, речь здесь идет о том, чтобы стать подлинным человеком. На то место, где у Аристотеля стоит eudaimonia, Павел помещает «образ Божий». И это возвращает нас туда, откуда мы начали, — к первой главе Книги Бытия. Призвание отражать образ Божий есть тот краеугольный камень, на котором основано «обновление ума» Павла. Как и в главе 12 Послания к Римлянам, путь к цели лежит через обновление ума.

И здесь перед нами встает еще один вопрос. Каким образом ум может обновиться? Не подходим ли мы здесь в нашем исследовании логики добродетели к тому, что христианин должен совершить, опираясь на свои собственные силы? Нет. Как учили мудрецы, разные добродетели нуждаются одна в другой для их совершенства. Каждая добродетель занимает должное место благодаря другим. Все прочие добродетели не смогут действовать так, как нужно, если ум человека не трудится в полную силу. Но ум может трудиться только тогда, когда человек поймет, в чем состоит христианское поведение, и начнет развивать нужные нравственные мышцы. А для этого ему нужны братья и сестры, ему нужна любовь, молитва и поддержка со стороны других христиан. И прежде всего, ему нужно постоянно слышать слово Господне: «Слово Христово да вселяется в вас обильно, со всякою премудростью; научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших Господу» (3:16).

Павел говорит о богатом совместном служении слова — слова, которому учат и которое воспевают, рассказывая и пересказывая друг другу историю о Боге, мире, Израиле, Иисусе Христе и (не в последнюю очередь) будущей надежде. Он хочет, чтобы христиане пробудили свои умы и сердца и увидели новый Божий мир, последнюю надежду, раскрывшуюся перед ними, и могли бы понять, какие привычки ума, сердца и тела нужны для того, чтобы они могли стать такими, какими их задумал Бог.

Послание к Колоссянам удивительным образом разворачивает перед нами представления Павла о христианской добродетели. Но у нас есть еще один более важный источник, к которому мы сейчас обратимся.

Как стать новым человеком

Послание к Ефесянам, как и послания к Колоссянам и Филиппийцам, основано на молитве Павла. В начале его мы видим песнь хвалы благодати Божьей, которая указывает на великую надежду: Бог намерен «все небесное и земное соединить под главою Христом» (1:10). Это обетование грядущего нового мира, в котором будут обновлены все люди. И здесь Павел молится за своих читателей, упоминая и цель, к которой они должны стремиться, и силу, которая поможет им достичь этой цели:

…Чтобы Бог Царя нашего Иисуса Христа, Отец славы, дал вам Духа премудрости и откровения к познанию Его, и просветил очи сердца вашего, дабы вы познали, в чем состоит надежда призвания Его, и какое богатство славного наследия Его для святых, и как безмерно величие могущества Его в нас, верующих по действию державной силы Его…

(Еф 1:17–19).

Мы снова видим здесь классический подход к добродетели: взирайте на цель, поймите, какой путь к ней ведет, и формируйте те привычки, которые вам понадобятся для путешествия по этому пути. Данный отрывок не говорит о том, какие именно нравственные мышцы вам нужно тренировать для достижения цели. Он просто утверждает могущество Бога, который поможет развить нужные способности тем, кто сделал свой выбор. Этот текст готовит читателя к тому, что следует ниже: Бог по своей щедрости спасает грешников (2:1–10), в результате чего в народ Божий входят язычники, чтобы образовать одно тело в Мессии, новый Храм, где своим Духом будет пребывать сам Бог (2:11–22). Эта картина — можно назвать ее кратким описанием всего благовестия Павла — развертывается на протяжении первых двух глав, а за ней следует рассуждение об апостольской миссии (3:1–13) и молитва, подводящая итоги (3:14–21).

Так первые три главы Послания к Ефесянам, от широты охвата которых у читателя захватывает дух, готовят почву для раздела (его часто называют «этическим»), занимающего главы 4–6. И поразительно, что здесь Павел снова использует логику добродетели в ее христианской версии, указывая слушателям на обетование о полноте жизни во Христе и призывая их формировать привычки сердца, ума и тела, которые ведут к этой цели.

В центре длинного вступительного увещевания стоят стихи 13–16 главы 4. Павел говорит, что христиане должны стремиться к единству, прилагая все усилия к тому, чтобы любить друг друга и учиться смирению, кротости и терпению (4:1–3), поскольку они призваны стать народом единого Бога (4:4–6). Именно поэтому Бог дает различные служения церкви (4:7–12) для созидания тела Христова:

…Доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова; дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения, но истинною любовью все возращали в Того, Который есть глава Христос, из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви

(4:13–16).

Стих 13 говорит о зрелой и подлинной человеческой жизни, eis απάτα teleion. И здесь мы снова видим, что цель христианина — стать teleios, зрелым, цельным, «совершенным». И конечно, это совершенство самого Христа (думаю, именно поэтому Павел использует слово απάτα, «муж», а не anthropos, «человек»), и добродетели истины и любви нужны нам для того, чтобы «возрастать в Него», хотя он сам дает этот рост. И после такого вступления Павел может перейти к развернутым увещеваниям в 4:17–5:20, которые иногда параллельны содержанию главы 3 Послания к Колоссянам, но в большинстве случаев полнее представлены в Послании к Ефесянам.

И мы видим, что здесь Павел снова говорит о важности обновления ума. Отложите, призывает он, ветхого человека, которого портят обманчивые желания (вероятно, они обманчивы потому, что обещают полноценную и подлинную человеческую жизнь, а приносят нечто, прямо противоположное), «обновитесь духом ума вашего» (4:23, что можно было бы перевести и так: «обновитесь в ваших умах Духом») и облекитесь в нового человека, «созданного по Богу, в праведности и святости истины» (4:24). Эти слова перекликаются с Кол 3:10 и Рим 12:2, и в них звучит та же логика: есть цель — обновленное человечество, которое действительно будет отражать образ Божий, и есть путь к этой цели — обновление ума, который должен работать во всю свою силу. Далее Павел приводит перечень новых привычек, которые нужно приобрести, и старых привычек и форм поведения, которых следует остерегаться (4:25–5:2; 5:3–20). И как всегда, мы найдем здесь эсхатологическое звучание: это вовсе не (как иногда стоит в подзаголовках переводов) «Правила новой жизни», но привычки сердца и ума, христианский взгляд на грядущее и на путь, который туда ведет, — и этот путь можно назвать ежедневным воскресением (5:14). (И мне снова, во избежание недоразумений, придется напомнить: я не говорю, что правила не нужны или не имеют отношения к жизни добродетели, я говорю лишь о том, что они не представляют собой ни отправную точку, ни пункт назначения.)

Важные причины начать думать

Все рассмотренные нами тексты из посланий к Римлянам, Филиппийцам, Колоссянам и Ефесянам однозначно указывают на то, что в основе этики добродетели у Павла лежит эсхатология. Эта добродетель превосходит все, что знал о ней языческий мир. Павел по–новому понимает конечную цель в будущем, что позволяет ему думать о тех привычках, которые можно развивать уже сегодня, думая о грядущем. Эта цель — Божье новое творение, та зрелость и то достоинство человека, которые в итоге он получит через воскресение. Эта цель заставляет осваивать определенные привычки — привычки сердца, тела и, особенно, ума. Четкая, ясная, проницательная мысль не только позволяет взирать на цель и искать средства для ее достижения, но и сама по себе составляет признак той зрелости человека, о которой говорит Павел. Или, если начать от обратного, когда ум не работает, невозможно стать подлинным и цельным человеком, отчасти потому, что тогда невозможно ясно видеть цель и путь к ее достижению, но также и потому, что важная часть человеческой жизни остается в стороне и потому не связана со всем прочим.

Таким образом, как мы уже видели, размышление над тем, что нужно делать, представляет собой важнейший элемент этики добродетели, которая противостоит иным системам — как этике, основанной на бездумном послушании правилам, так и этики «спонтанности» и «аутентичности». Первая система предполагает, что, усвоив нужные правила, ты можешь о них не думать, — однако, подобно игрокам регби, которые изучили десятки формальных приемов, но не сформировали у себя инстинкт игры, ставший второй природой, ты не сможешь справиться с неожиданной ситуацией, в которой правила (формальные приемы игры) не помогают.

Во втором случае, когда ты опираешься на «спонтанность» и «аутентичность», тебе не следует напрягать ум (фактически тебе вообще лучше не думать), потому что для тебя важны только «естественные» проявления. Конечно, Павел желает, чтобы христиане становились зрелыми учениками Иисуса Христа и постепенно могли бы увидеть, что христианские привычки сердца и тела стали для них «естественными». Но чтобы достичь этого состояния, необходимо думать, необходимо «преображаться обновлением ума», чтобы это преображение затронуло и изменило привычное повседневное поведение.

И это фактически составляет одно из существенных отличий этики добродетелей от других систем — здесь мысль должна работать заранее. Если человек полагается на обязанности и правила, он, столкнувшись с неожиданной проблемой, начинает думать: какое правило для этого случая существует, какова моя обязанность в данном случае? Стороннику утилитаризма приходится много размышлять над тем, как данное действие (или бездействие) повлияет на счастье наибольшего числа людей. Разумеется, этика спонтанности предполагает, что думать вообще не нужно. Но если речь идет об этике добродетели, здесь напряженная работа мысли должна предшествовать кризису или неожиданности. Сознательный выбор и намеренно усвоенные привычки формируют характер. И тогда человек может справиться с неожиданной ситуацией, даже если у него не остается времени на размышления.

Павел прекрасно понимает, что христианская жизнь в целом, которая больше суммы ее отдельных «этических» компонентов, — это совершенно новое явление, о котором нужно думать, которое нужно изучать и воплощать в поступках, а без этих усилий общины просто вернутся к образу жизни старого мира. И, сознавая, насколько рискованны подобные ходы, Павел указывает на самого себя (и на своих близких сотрудников) как на пример этого нового образа жизни. Люди, которых он обратил в христианство, никогда ранее не видели ничего подобного, и потому им нужно держать в мыслях и воспоминаниях доступные образцы:

Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу. Для сего я послал к вам Тимофея, моего возлюбленного и верного в Господе сына, который напомнит вам о путях моих во Христе, как я учу везде во всякой церкви

(1 Кор 4:16–17).

Не подавайте соблазна ни Иудеям, ни Еллинам, ни церкви Божией, так, как и я угождаю всем во всем, ища не своей пользы, но пользы многих, чтобы они спаслись. Будьте подражателями мне, как я Христу

(1 Кор 10:32–11:1).

Надеюсь же в Господе Иисусе вскоре послать к вам Тимофея, дабы и я, узнав о ваших обстоятельствах, утешился духом. Ибо я не имею никого равно усердного, кто бы столь искренно заботился о вас, потому что все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу. А его верность вам известна, потому что он, как сын отцу, служил мне в благовествовании

(Флп 2:19–22).

Подражайте, братия, мне и смотрите на тех, которые поступают по образу, какой имеете в нас

(Флп 3:17).

Чему вы научились, что приняли и слышали и видели во мне, то исполняйте, — и Бог мира будет с вами

(Флп 4:9).

…Вы сами знаете, каковы были мы для вас между вами. И вы сделались подражателями нам и Господу, приняв слово при многих скорбях с радостью Духа Святаго…

(1 Фес 1:5б–6).

…Ибо вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас, ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас, — — не потому, чтобы мы не имели власти, но чтобы себя самих дать вам в образец для подражания нам

(2 Фес 3:7–9).

Во всех этих отрывках Павел говорит о новом образе жизни последователей Иисуса и о том, что надо смотреть на образцы такой жизни для того, чтобы она могла стать реальностью. Мы еще вернемся к этой теме.

И всюду в этих текстах Павел говорит об этике «характера». В Послании к Римлянам, в важном отрывке, который позволяет ему совершить переход от главы 4 к главе 5 и который мы уже упоминали в связи с другими вопросами, Павел кратко описывает как бы свою теорию формирования характера, указывающего на окончательную надежду «славы Божией» и обретающего свой смысл в свете этой надежды:

Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Мессию, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией.

И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность [dokime], от опытности надежда, а надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам

(5:1–5).

Для нас здесь сейчас особенно важны две вещи: надежда и формирование «опытности», то есть характера.

Павел говорит, что это надежда «славы Божией». Мы уже обсуждали этот вопрос, который включает в себя две взаимосвязанные темы: владычество над творением, которое Бог поручил человеку, и возвращение славы Божьей, которая будет обитать среди его народа после долгих лет изгнания. Павел нередко думает о последней теме, что отражает и глава 5 и дальнейшее развитие той же темы в главе 8, где Дух «пребывает» среди верных, подобно тому, как Бог в Ветхом Завете пребывал в Храме (8:4–11). К сожалению, в христианских кругах «слава» часто служит расплывчатым термином для загробной жизни на небесах, так что важнейшие смысловые оттенки выражения «слава Божия» — те оттенки, которые улавливал и сам Павел, и его слушатели, — совершенно ускользают от нашего внимания.

Павел говорит о том — и эта мысль крайне важна для всей данной книги, — что эта надежда, которой мы живем, telos или цель всего нашего странствия по жизни заключается в «славе Божией». Если развернуть смысл этого выражения, мы увидим две картины: с одной стороны, «царственное священство», о котором мы уже говорили, подлинное призвание человека, а с другой — то место, где будет обитать сам Бог во исполнение своего древнего обетования.

Как мы видели, обе эти картины воплотил в себе Иисус. Павел на протяжении глав 5–8, и особенно в главе 8, указывает на то, что через присутствие и действие Святого Духа это реализует и народ Божий. Иные люди утверждают, что у первых христиан не было никаких богословских представлений о Троице, но так может говорить только человек, который внимательно смотрит в телескоп своим невидящим глазом.

Но если слава Божья составляет цель, то какой путь ведет к этой цели? Какие привычки, составляющие характер, соберут воедино подлинного человека, образ Божий, исполненный Духа, — того человека, который однажды будет владычествовать над Божьим творением и приносить Богу исходящие от твари хвалы? Ответ на этот вопрос подводит нас к такой теме, которая, как это ясно понимал Павел (особенно когда он писал Второе послание к Коринфянам), показалась бы полным безумием всей классической традиции, включая Аристотеля, и даже тем христианам, которые не до конца осознали, как Благая весть Иисуса Христа меняет идеал жизни человека. Эта тема сурова и неприятна: первый шаг к христианскому характеру — через страдание.

Две причины вынудили Павла прийти к такому поразительному и неприятному выводу: во–первых, страдания Мессии, во–вторых, те страдания, которые Павел навлекал на созданные им церкви и которые он испытывал сам от рук ревностных иудеев, языческих властителей и толпы. Деяния позволяют понять, на что это было похоже. Содержание Второго послания к Коринфянам указывает на то, что Деяния приоткрыли лишь малую часть всей картины. Но что позволило Павлу прийти к такому богословскому выводу, который стоит в самом центре его размышлений?

Традиция древнего иудаизма, к которой принадлежал Павел, постепенно пришла к твердому пониманию того, что страдания каким–то образом исполняют спасительный замысел Бога. Это отражают некоторые места книг пророков Исайи, Иеремии и Даниила, а также, разумеется, Псалтирь. Мы знаем также, что в центре жизни и учения Павла стоял крест Иисуса, что отражают многие его тексты, в частности Второе послание к Коринфянам. Мы не можем точно сказать, знал ли Павел какие–то высказывания Иисуса (хотя, на мой взгляд, скорее знал), вроде слов о блаженстве гонимых и призыва взять свой крест. Как он это понимал, страдания связаны с тем, что христиане не идут в ногу с окружающим миром и вступают в конфликт с «властями», которые правят этим миром. Если поведение людей не соответствует ожиданиям со стороны окружающего мира и его властителей, они должны ожидать подозрительного и враждебного отношения к себе и разного рода нападений. И если люди видят, что оказались в подобных ситуациях из–за того, что следуют за распятым Мессией, и думают о своих страданиях в контексте иудейских представлений о спасительных замыслах Бога, они обладают ключом к пониманию богословского и нравственного смысла происходящего.

В главе 5 Послания к Римлянам Павел говорит не только о том, что христиане страдают со Христом, чтобы с ним прославиться (см. также 8:17; ср. это с 2 Кор 4:10 и другими подобными отрывками, такими как Флп 3:10–11), но и о том, что страдания особым и неповторимым образом формируют характер. Страдания порождают выносливость или терпение, а терпение порождает характер (и не просто какой–то случайный характер, но такой, который выдержал проверку и оказался годным), который, в свою очередь, порождает надежду — такую надежду, которая никого не разочарует. Это кульминационный момент рассуждений Павла, и мы здесь можем видеть, что Павел, думая о христианской жизни, не только опирался на классические представления о добродетели, но и радикальным образом пересмотрел эту традицию. Иисус и Дух заставили его по–новому думать о содержании и форме добродетели, хотя он сохранил некоторые важнейшие элементы традиционной схемы: представления о конечной цели, telos, и о том, что нужно формировать характер, особые привычки, направленные на достижение этой цели.

Я говорил о том, что Римлянам 5:1–5 — это совершенно особый текст, но есть еще два новозаветных отрывка, которые отражают подобный ход мыслей. В них говорится о формировании добродетелей под воздействием событий, проработанных с помощью мышления:

С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание [dokimion] вашей веры производит терпение; терпение же должно иметь совершенное действие [ergon teleion], чтобы вы были совершенны [teleiot] во всей полноте, без всякого недостатка

(Иак 1:2–4).

…Вы, прилагая к сему все старание, покажите в вере вашей добродетель [arete — один из трех случаев употребления этого слова в Новом Завете], в добродетели рассудительность, в рассудительности воздержание, в воздержании терпение, в терпении благочестие, в благочестии братолюбие, в братолюбии любовь [адарё]. Если это в вас есть и умножается, то вы не останетесь без успеха и плода в познании Господа нашего Иисуса Христа

(2 Петр 1:5–8).

Очевидно, что здесь мы видим все тот же ход мысли. Одно качество влечет за собой другое. Дело не в том, что надо потратить годы на приобретение первого, чтобы потом перейти ко второму и так далее. Эти качества действуют сообща. Суть дела в том, что надо смотреть вперед: цель всего этого — приносить плод в Иисусе (2 Петр), стать «совершенным», teleioi, готовым к любому испытанию, поскольку сформированный характер делает тебя готовым ко всему (Иак). Конечно, мы могли бы потратить гораздо больше времени на изучение этих текстов, но в целом их суть прозрачна.

Все это ставит перед нами ряд важных взаимосвязанных вопросов, о которых мы поговорим в следующей главе. Как теоретические представления Павла о христианской жизни реализуются на практике? А в частности, какое место здесь занимают «плоды Духа» и «дары Духа»? Почему Павел выделяет отдельные аспекты характера, тогда как другие он просто называет «добрыми» и «злыми», думая, что для его слушателей это понятно без разъяснений? Похоже, иногда он добавляет к этике добродетели какие–то «правила» — почему он так делает? И среди прочего встает еще один вопрос, связанный со всеми другими: почему он снова и снова говорит о значении веры, надежды и любви? Какое место эти качества занимают в его картине христианского характера? Являются ли они добродетелями в классическом смысле слова? И если это так, как их особое место влияет на саму природу добродетели? И наконец, как представления Павла о церкви как об одном теле, единой общине влияют на воплощение христианской добродетели?

6. Наши сокровища

Эта любовь

«Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». Иные слушатели Павла могли бы услышать в этих словах отголосок учения Аристотеля, для которого «совершенство», to teleion, было целью жизни человека. Несомненно, Павел знал об этой традиции языческих моралистов, но он понимал ее в ином ключе. Приведенная в начале цитата взята из величайшей речи Павла о величайшей добродетели, и этот текст помогает нам понять не только представления Павла об этой конкретной добродетели, но и его взгляд на добродетель вообще. «Мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем», — говорит он, противопоставляя эти временные и преходящие дары вечной добродетели любви, но когда «настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится» (1 Кор 13:9–10).

Глава 13 Первого послания к Коринфянам — один из самых популярных текстов Павла. Отчасти, как я подозреваю, это объясняется тем, что многие пары хотят его слышать во время венчания, хотя, если бы они начали размышлять над его строками, они бы увидели, что он бросает нам пугающий вызов:

Любовь долготерпит, милосердствует,

любовь не завидует,

любовь не превозносится, не гордится,

не бесчинствует, не ищет своего,

не раздражается, не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине;

все покрывает, всему верит,

всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает…

Конечно, полезно держать в голове эти удивительные слова. Но не думайте, что ими можно восхититься одним прекрасным солнечным утром и, не прилагая усилий, всю последующую жизнь ими услаждаться. Последние строки говорят нечто особенное: любовь покрывает, верит, надеется, терпит, не перестает — здесь говорится о моментах, часах, днях, может быть, даже годах, когда нужно что–то переносить, нужно верить вопреки очевидности, надеяться на то, чего мы не видим, терпеть, сопротивляться тому, что может убить любовь. Выражение «суровая любовь» сегодня звучит как банальность, как отголосок позавчерашних споров. Однако та любовь, о которой говорит Павел, действительно сурова. Может быть, это самая суровая и трудная вещь на свете.

И несомненно, Павел видит в этой любви добродетель.

Это не «правило» из тех, что сегодня особенно не в моде, случайно выбранное кем–то и вмененное нам в обязанность (мы обсудим вопрос об отношениях нужных правил и добродетели позже).

Это не «принцип», не обобщенное правило, которое человек может исполнять или нарушать.

Это не мудрый совет, основанный на просчете максимальной пользы, хотя стоит добавить, что если бы пусть даже немногие люди жили таким образом, как это описал Павел, многие люди в нашем мире стали бы намного счастливее.

И уж разумеется, речь здесь не идет о том, чтобы «следовать естественным порывам». Читая слова Павла о том, что любовь делает и чего не делает, мы каждый раз могли бы сказать: «Да, смысл этого мне понятен. Но предоставленный своим желаниям, я стану мелочным, бессердечным, завистливым, надменным, гордым, корыстным и так далее человеком. И сам по себе я многое не в силах «покрыть», во многое не могу верить, теряю надежду и не могу выносить множества вещей. Сам по себе, следуя моим естественным импульсам, я перестану любить». Однако в том–то и суть слов Павла, что любовь действует по иным законам.

Вот почему любовь — добродетель. Это язык, который нужно изучать, музыкальный инструмент, который нужно освоить, гора, на которую мы взбираемся по узкому и опасному пути, но с вершины которой открывается изумительный вид. Это то, что никогда не прекратится; это свойство характера позволяет нам действительно предчувствовать ту полноту жизни человека, которая ждет нас в будущем. И потому любовь относится к тем вещам, которые позволяют сегодня предвосхищать конечную цель, telos, которая нам уже дана в Иисусе Христе. Это часть будущего, которую можно вкушать в настоящем.

И здесь — что многие люди смутно сознают, но редко обдумывают — мы сталкиваемся с проблемой языка. Эта проблема касается именно великого слова «любовь». В нашем языке слово «любовь» пытается одновременно выполнить столько разных задач, что нам нужно сесть и подумать о том, как его освободить от лишней нагрузки.

И для этого недостаточно (как нередко предлагают) вернуться к подлинному смыслу греческого слова agape. На самом деле, и это слово на протяжении многих веков до Павла и после него выполняло самые разные задачи, подобно нашему слову «любовь» (как и «милосердие») на протяжении последних трех столетий. Если мы заглянем в словарь, мы увидим, что слово agape и его производные передают самые разные смыслы — среди них есть и привязанность, и эротическая страсть, удовлетворение, восхищение и так далее. Иногда agape бывает отделено от philia (что мы обычно переводим как «дружба»), а иногда это взаимозаменяемые слова. Слово agape обрело свой уникальный смысл в Новом

Завете вовсе не потому, что первые христиане открыли слово, которое значило именно то, что им было нужно, и начали его использовать. Скорее, они ухватились за это слово как за наилучшее из доступных и наполнили его новым глубоким смыслом, усилив одни из его прежних оттенков и отбросив другие. Фактически первые христиане сделали со словом agape примерно то же, что они сделали с древней идеей добродетели. Он взяли это слово, погрузили его в Благую весть Иисуса и дали ему новую жизнь, жизнь нового типа.

Нет ничего удивительного в том, что слова, обозначающие «любовь», в Древнем мире, как и в наше время, обладают широким спектром значений. В конце концов, взаимоотношения людей и то, как они выражают свою радость и одобрение (или недовольство и разочарование) по поводу определенного стиля отношений, и то, как соответствующие нравственные представления меняются с течением времени и в разных культурах, — все это невероятно сложные вопросы. Об этом говорят романы, стихи, пьесы и кинофильмы — не говоря уже о повседневном опыте отношений в семьях и между друзьями, — так что мы рискуем потонуть в этом море информации, как человек, глядящий безоблачной ночью на небо, который видит не только миллионы звезд и планеты, но также и метеориты, падающие звезды и спутники. В заголовке важной книжки К.С.Льюиса об этом предмете сказано, что «любовью» называют четыре вещи. Но, думаю, сам Льюис охотно бы согласился с тем, что таких вещей четыре тысячи и четыре или, быть может, четыре миллиона и четыре. Нам понадобилось бы множество разных терминов (так, если верить городскому фольклору, у эскимосов существует много слов для разных типов снега), чтобы создать карту смыслов, отражающую сложную и динамичную природу того, что мы называем словом «любовь».

К счастью, нам не придется делать эту работу. Для нас достаточно понять, что Павел, подобно другим первым христианам, взял слово agape и поручил ему такую задачу, какой в прошлом у него никогда не было. Никто до недавнего времени не стремился так, как это делали первые христиане, воплотить в жизнь эту добродетель, которая столь глубока, так резко меняет жизнь, так сильно определяет собой общину, так революционна — и по своей природе, и по своему действию, и по тому нравственному характеру, который позволяет ее усвоить, — что современники могли счесть Павла безумцем. На самом деле, и в наши дни, даже в церкви люди стараются проигнорировать ее вызов и заменить любовь чем–то второсортным. Agape ставит планку невероятно высоко. И прежде чем мы обратимся к этому предмету, следует четко понять, что мы никак не можем взять эту высоту. И уже потом, помня об этом, мы можем попытаться уяснить себе, что означают слова Павла о «совершенном» и «том, что отчасти». Это даст нам ключ к тому, как Павел понимает добродетель — и как она «работает», и из чего она состоит.

Самая великая добродетель

«Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». В греческом тексте у Павла мы находим давно знакомое нам слово teleios («совершенное») — это прилагательное, исполняющее здесь функцию существительного: «[нечто] совершенное», to teleion. Это слово несет два взаимосвязанных смысла, которые, как и в случае слова «любовь», трудно передать в переводе. С одной стороны, оно указывает достижение цели — так можно сказать о чаше, которую медленно наполняли и наконец наполнили до краев, или о конце длинного и трудного паломничества, когда люди пришли к пункту назначения. С другой стороны, оно имеет и такой смысл как «зрелость» (противоположность «юности», «невзрослости»), «законченность», «целостность». Именно этот смысл Павел использует далее — сказав, что с приходом «совершенного» «то, что отчасти», будет упразднено, он здесь же продолжает: «Когда я был младенцем, то по–младенчески говорил, по–младенчески мыслил, по–младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил [в оригинале здесь стоит то же самое слово, что и «прекратится» из предыдущего стиха] младенческое».

Тем самым Павел указывает на непреходящую природу agape, чтобы призвать запутавшихся коринфских христиан стремиться к любви. Это логика добродетели в ее христианской версии. Аристотель и приверженцы основанной им традиции понимали под зрелостью человека просто его «процветание», полноценный характер в теперешней жизни; они не глядели в будущее, где на смену частичному знанию нынешнего времени придет познание лицом к лицу (стих 12). Тогда как для Павла очень важно именно то, что «никогда не перестает».

Павел придал этой главе четкую структуру из трех «ходов». Сначала (13:1–3) он указывает на то, что любые стороны христианской жизни без agape не имеют никакой цены. Языки, пророчество, тайны, знание, вера, которая движет горами, самопожертвование — если в них нет agape, они ничего не значат. Далее следует лирическая средняя часть, которую мы уже приводили в начале данной главы. И затем идет заключительная часть, уравновешивающая первую и тонко, но могущественно возвращающаяся к отправной точке: вера, надежда и любовь «никогда не перестают», но любовь всех больше, а потому вам нужно к ней стремиться. В главе 13 Первого послания к Коринфянам Павел движется, опираясь и на эстетику, и на логику, которая здесь тоже необычайно глубока.

В заключение Павел говорит о том, что проходит, и том, что «не перестает»:

Любовь никогда не перестает,

хотя и пророчества прекратятся,

и языки умолкнут,

и знание упразднится.

Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем;

когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти,

прекратится.

Когда я был младенцем, то по–младенчески говорил, по–младенчески мыслил, по–младенчески рассуждал;

а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно,

тогда же лицем к лицу;

теперь знаю я отчасти,

а тогда познаю, подобно как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь;

но любовь из них больше.

За представлением о том, что одни вещи исчезнут, а другие останутся, стоит одна предпосылка, на которой строится аргументация всего послания и которую Павел торжественно раскрывает в главе 15: настоящая жизнь — это лишь первый этап нашего длительного существования, и между нынешним временем и грядущим существует сильная преемственность, но одновременно будущее радикальным образом отличается от настоящего. Иными словами, обетование и надежда воскресения позволяет по–новому понимать действие добродетели и наделяет это понятие новым нравственным содержанием. «И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков» (15:19), но вы должны знать, что «труд ваш не тщетен пред Господом» (15:58б).

Все это наполняет ясным смыслом многие другие слова Павла во всем послании: «Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения» (4:5); «Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею… посему прославляйте Бога в телах ваших» (6:14, 20). Мысль о преемственности между нынешней жизнью и грядущим стоит за многими словами Павла, когда он рассуждает о том, как надо жить сейчас.

В самом деле, существуют такие элементы теперешней христианской жизни, которые в будущем не понадобятся: по иронии судьбы, к ним относились и те, которые коринфянам, как это бывает и сегодня, казались самыми «духовными», а потому более важными, чем повседневная дисциплина «обычной» христианской жизни. К таким преходящим элементам относились и те странные феномены, что позволяли, живя земной жизнью, соприкасаться с небесным: языки, пророчество и особый дар «знания». Все это станет излишним, когда придет будущее, как горящие свечи не нужны при наступлении рассвета. Приближается время великого перехода, великого преображения, подобного превращению ребенка во взрослого, когда можно будет не смотреть в мутное зеркало, но встретиться лицом к лицу, когда пестрые элементы пазла, которые мы не можем собрать, сложатся в стройную картину (13:12б) — или, если держаться ближе к словам Павла, мы увидим, что этот Пазл не только завершен, но и смотрит на нас. «Теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».

Павел здесь тонко играет со смыслами. Контраст между младенчеством и состоянием зрелости представляет собой метафору будущего перехода из нынешней жизни к жизни воскресения, однако, похоже, это больше, чем просто метафора. Этот образ говорит и о том (нечто подобное мы видим в Гал 4:1–7, хотя там Павел утверждает несколько иную мысль), что сейчас мы дети Бога, не достигшие зрелости, а однажды станем взрослыми. Противопоставляя поиск отражения в мутном зеркале встрече лицом к лицу, Павел метафорически говорит об этом грядущем переходе, однако он хочет сказать и другое: мы сейчас действительно вглядываемся в туман нынешнего мира и нечетко понимаем Бога и Его замысел, но однажды увидим все ясно. А сравнивая знание «отчасти» с тем моментом, когда мы познаем во всей полноте, как сами были познаны (снова поднимая тему из предшествующей части послания, 8:1–3), Павел уже не использует образов, но говорит настолько прямо, насколько это возможно. Похоже, он на одном уровне неизбежно должен пользоваться образным языком, но затем все время стремится вернуться к реальности. И это, вероятно, объясняет нам, почему именно agape относится к трем вечным вещам, которые из нынешнего мира перейдут в будущий, и почему «любовь из них больше». Познать, подобно тому, как мы были познаны, означает перейти от добродетели к поклонению или, быть может, это та точка, где добродетель становится поклонением, или где поклонение подводит итог тем привычкам сердца, которые мы называем добродетелью. В этот момент Святой Дух сделает нас царственным священством. Глава 13 не случайно стоит в Первом послании к Коринфянами между двумя главами, в которых обсуждается поклонение общины. Вот где лежит центр всего.

Таким образом agape, любовь, которой мы призваны жить в настоящем, которую надо изучать, как трудный, но великий язык, осваивать, как прекрасный, хотя и чрезвычайно сложный музыкальный инструмент, не кончится и в грядущем мире — а на самом деле обретет славную полноту в грядущем, — потому что она раскрывает самую сущность Бога, которого мы знаем в Иисусе Христе. Бог, которого Павел узнал в распятом и воскресшем Иисусе, есть Бог безграничной жертвенной любви, и если мы, люди, призваны отражать образ этого Бога и «обновляться в познании по образу» его, нас не должно удивлять то, что такая любовь составляет ключевой элемент этой будущей жизни и позволяет предчувствовать ее здесь и сейчас. Она «пребывает» (13:13), она останется. И здесь мы видим самый яркий пример того принципа, который Павел сформулировал две главы спустя (15:58): то, что мы делаем ныне в Господе, не потеряется.

Любовь — это язык Божьего мира, и нам надо его изучать, пока мы ожидаем того дня, когда Божий мир навсегда соединится с нашим. Это та музыка, которая звучит во дворце Бога, и нам надо ее выучить и научиться исполнять заранее. Любовь не «обязанность», хотя бы и наивысшего рода. Это наше предназначение.

Итак, перед нами самое грандиозное рассуждение Павла о самой великой добродетели. Существует цель, telos, то состояние, когда мы приобщимся к to teleion, станем «совершенными», «цельными», «зрелыми». В один день вся вселенная достигнет «совершенства», «цельности», «зрелости». И в обновленной вселенной люди достигнут того «совершенства», для которого они предназначены, той «зрелости», которая позволит им наконец стать царственным священством, посредниками, которые осуществляют в мире мудрое правление Бога и приносят радостное поклонение мира его Творцу. И если такова цель, то существуют и «добродетели», те привычки сердца, ума и тела, которые готовят тебя к будущему и позволяют даже в нынешнем «частичном» и несовершенном мире предчувствовать жизнь нового и совершенного. Таким образом, Павел рассматривает добродетель в контексте эсхатологии инаугурации как часть будущей жизни, вошедшей в жизнь нынешнюю. Вот почему это одновременно и тяжелый, и чудесный труд.

Как рождаются новые желания

Прежде чем мы начнем рассматривать три великие добродетели — и у нас может появиться вполне закономерный вопрос к Павлу: «Все это, конечно, звучит великолепно, но как мы можем хотя бы начать стремиться к столь высокому идеалу?» — нам надо поговорить об еще одной великой теме, которая стоит у Павла за этой. В главе 5 Послания к Галатам Павел говорит о «плоде Духа». И здесь, как и в случае трех великих добродетелей, в самом начале списка стоит agape. Значит, эти вещи как–то взаимосвязаны, но каким образом?

Разговору о «плоде Духа» (Гал 5:22–23) у Павла предшествует крайне важное утверждение: «Если же вы Духом водитесь, то вы не под законом» (стих 18). В сегодняшнем климате мысли, задающем определенные рамки для разбора этических вопросов, это великое утверждение почти неизбежно слышат и понимают неверно.

Поясню на примере, каким образом определенные рамки для постановки вопросов могут вести к неверному пониманию. Допустим, вы сидите в кафе и слышите обрывок разговора, происходящего за соседним столиком. Вы ничего не знаете ни об этих людях, ни о предмете их беседы. Вы слышите лишь одно предложение: «Нам надо закончить на си».

Что это значит?

Допустим, за соседним столиком сидят люди, решающие судьбу студентов колледжа или университета. Они хотят создать новую систему для записи результатов экзаменов. Нужно ли нам пять «проходных» вариантов оценок: А, В, С (си), D и Е, где используется также F («Fail» — «провалился»)? Или это слишком? Да и нужны ли нам на самом деле пять оценок? Нет, говорит кто–то, нам вполне достаточно и трех категорий: «Нам надо закончить на С (си)». Больше нам не требуется.

Или, быть может, мы слышим разговор издателей многотомной энциклопедии. Их труд явно не вмещается в один–два тома. Но они уже собрали нужные материалы и теперь обсуждают вопрос, на какой букве алфавита закончится первый том. И кто–то отвечает: «Нам надо закончить на С (си)». Возможно, в следующий том войдут слова от D до F.

Или, предположим, они обсуждают предстоящий круиз по Средиземному морю. Их корабль будет останавливаться в различных портах, и одна из участниц хотела бы увидеться с другом, живущим неподалеку от места одной из стоянок. Она спрашивает организатора путешествия, можно ли пригласить друга на вечеринку на борту, чтобы при этом он мог сойти на берег до отправления корабля. Нет, ничего не выйдет, говорит организатор. Корабль должен отчалить вечером. Что же до вечеринки, «нам надо закончить ее на море (sea)», когда корабль уже отойдет от берега.

Можно придумать и другие примеры — скажем, это композитор Ян Сибелиус размышляет вслух о том, надо ли ему закончить свою несравненную Седьмую симфонию на том месте, где музыка переходит в Си–мажор — но, думаю, вы уже поняли, что я хотел сказать. Предложение может иметь самые разные смыслы в зависимости от определенного вопроса, на который, по мнению слушателя, оно должно ответить.

То же самое и в случае Павла, когда он говорит: «Если же вы Духом водитесь, то вы не под законом». Сегодня человек, услышавший эту фразу — обрывок разговора, — вероятнее всего вспомнит о споре между теми, кто призывает подчиняться «правилам», и теми, кто говорит, что «надо следовать своим естественным порывам», жить «спонтанно» и «аутентично». И не только наш культурный климат заставляет нас именно так понимать разговор, которого мы не слышали. Религиозный и богословский климат последних четырех столетий вынудит нас думать, что мы слышим религиозную версию того же самого спора. Со времен Реформации многие христиане понимали мысль Павла определенным образом. Первую половину своей жизни, по их мнению, Павел пытался соблюдать правила религии, но потом понял, что у него ничего не получается и, более того, что суть дела не в правилах. Богу не нужно соблюдение правил, ему нужна «спонтанность». В Иисусе Христе и через него Бог простил Павлу нарушение правил, а теперь дал ему своего Духа, который приносит «плод» без всех этих его мучительных нравственных усилий.

Но о чем же на самом деле шел разговор за соседним столиком?

Современный слушатель предполагает, что говоря о «законе» или «Законе», Павел не имеет в виду Закон иудейский, закон Моисеев — или, по меньшей мере, не ограничивается им. Если он и ссылается на Закон иудейский, то лишь потому, что этот «закон» был ему хорошо знаком. С этой точки зрения мы все в том или ином смысле живем «под законом», поскольку любой человек знает о каком–то своде нравственных правил, которые надо выполнять, чтобы не чувствовать вины. И Павел, понимаемый в этих рамках, говорит: «Вы свободны ото всего этого! Дух будет направлять вас изнутри, и вам не нужно беспокоиться о правилах, исходящих извне — из традиции, философии или Ветхого Завета. Не заботьтесь обо всем этом морализировании, распрямите плечи и будьте спонтанными. Вам не нужно стараться! Если вы прилагаете усилия, это значит, что вы еще стоите на ложном пути. Вам нужно только следовать порывам Духа!»

Но все это совершенно неверное понимание разговора, который ведет Павел — как если бы мы услышали дискуссию об издании энциклопедии, думая, что речь идет о морском круизе. Павел вовсе не обсуждает вопрос о соблюдении правил и спонтанности. Но он говорит о том великом изменении, которое пришло к народу Божьему со смертью и воскресением Мессии и через дар Духа.

«Закон» — именно закон Моисеев — был дарован людям на определенный период, который закончился с приходом Мессии. Об этом Павел уже говорил в Послании к Галатам 3:15–29. Тем не менее это казалось чем–то новым христианам Галатии, которых научили, что закон Моисеев — или, по крайней мере, те правила (такие, как обрезание и пищевые запреты), которые отделяли иудея от его языческих соседей, — обязателен и для всех обращенных из язычников как свидетельство того, что они действительно стали членами народа Божьего, истинными детьми Авраама. Нет, говорит Павел, детьми Авраама становятся все те люди, которые веруют в Иисуса Мессию и крещены во имя его независимо от происхождения и соблюдения иудейского Закона.

Затем Павел не без иронии обращается к своим оппонентам, и именно в этом контексте стоит перечень разных вариантов «плода Духа», начинающийся с agape. Вся эта озабоченность законом Моисеевым, Торой порождает великие раздоры в церкви галатов. Может быть, это значит, что здесь не все в порядке? В конце концов, весь Закон сводится к одному: «Люби ближнего твоего, как самого себя» (Гал 5:14). Как и в Послании к Римлянам 13:8–10 (мы еще вернемся к этому отрывку позже), Павел ссылается на стих 18 главы 19 Книги Левит. Да, говорит он, «весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя». О каком же послушании Закону можно говорить, если вы нарушаете самый главный принцип Закона? Нет, вы идете по ложному пути, так что скоро начнете истреблять друг друга (5:15).

Что же Павел предлагает вместо этого? Суммируя в двух предложениях то, что он потом гораздо детальнее будет обсуждать в Послании к Римлянам, Павел говорит, что существует иной путь исполнения подлинной сути Закона — но это не путь «плоти». И здесь Павел строит свою аргументацию на неоднозначном смысле этого важнейшего термина. Для Павла «плоть» вовсе не сводится к «материальному». Этот термин всегда говорит об испорченности и даже о бунте, о состоянии человечества в целом и Израиля в частности, отвернувшихся от Бога. Павел с особой силой старается подчеркнуть, что обрезание относится к делам «плоти» — не потому, что он внезапно стал дуалистом и начал презирать мир пространства, времени и материи, но потому что «плоть» указывает на то, что «сгниет и умрет». «Плоть» не обладает непреходящей природой. Здесь мы слышим примерно то же самое, что и в главе 13 Первого послания к Коринфянам: «Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится».

И он говорит: откажитесь от «плоти», оставьте ее. Если вы будете надеяться на «плоть», смотрите, в какой компании вы окажетесь. Вы окажетесь в одной лодке с теми самыми язычниками, образ жизни которых вам столь ненавистен! Так что вам надо жить в соответствии с Духом: именно это — и только это — поможет вам избавиться от тех «дел плоти», которые вы видите вокруг себя в языческом мире. Здесь вам не поможет обрезание и поверхностная или этническая преданность Моисееву закону.

И здесь, наконец, мы можем понять смысл фразы, донесшийся до нас от соседнего столика. «Если же вы Духом водитесь, то вы не под Моисеевым законом». Это никак не связано со спорами о правилах и спонтанности. Но это прямо связано с новым Заветом, в котором Бог изливает своего Духа на тех, кто «во Христе», так что они, наконец, обретут способность начать жить той жизнью, которую стремился, но не мог дать им Закон (см. Рим 8:1–11). А когда это происходит — вот в чем суть выражения «не под Законом», — Моисеев закон никак не в силах дать эту новую жизнь, хотя, можно думать, он радостно приветствует ее, стоя в сторонке. Другими словами, вам не нужно становиться иудеями через соблюдение Моисеева закона, чтобы, стать полноценными членами Божьего народа, процветающими и приносящими плод. А на самом же деле, парадоксальным образом, если вы пойдете путем Закона, вы окажетесь в одной компании с теми самыми язычниками, от которых пытаетесь себя отделить!

Здесь Павел приводит перечень всевозможных поступков, связанных с «плотью», — как мы уже отмечали, многие из них могут совершать и злые бесплотные духи, так что, без сомнения, он осуждает эти дела отнюдь не потому, что они связаны с «материальным миром». Скорее, он осуждает их потому, что эти дела присущи человечеству, отвернувшемуся от Бога и замкнувшемуся на самом себе:

Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют

(5:19–21).

Обратите внимание на последний стих: Царство наступает и на земле, как на небе, а эти пути к нему не ведут. Люди, идущие этими путями на земле, сопротивляются небесной жизни, а потому они заключили завет со смертью и заявляют своим поведением, что хотят сохранить на земле существующее положение вещей, которое ведет к распаду и разложению. Логика порока подобна логике добродетели: дело не в том, что такие дела по своему капризу и любви к правилам запретило высшее существо, чтобы люди не могли «быть собой» и «получать удовольствие». Но эти вещи несут в себе знак утраты человечности, указывают на испорченность человека, который противится исполнению Божьих обетовании. Более того, как это прекрасно понимал Шекспир, подобные «обычаи» сердца, подобные привычки укореняются, так что их потом крайне трудно изменить. Вот в чем смысл слова «порок»: когда привычки сформировались, они начинают держать тебя в плену, из которого трудно освободиться.

И вот нечто противоположное: «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. Против этого нет закона» (5:22–23). Последняя фраза проникнута иронией: «Я надеюсь, вы видите, что ни одна из этих вещей не противоречит Закону?» — иными словами: «Если искупленные Богом люди таковы, то не следует ли думать, что Закон будет крайне доволен?» И это позволяет нам понять суть слов Павла. Он не говорит: «Как только Дух поселится в человеке или общине, все эти вещи появятся автоматически», — как если бы он желал поддержать подход к поведению романтизма и экзистенциализма вместо легализма. Он также не говорит: «Теперь, получив Духа, вы избавились от глупого устарелого Закона с его моральными запретами». Но он говорит: «Вот какое поведение в итоге порождает Дух, и разве вам не ясно, что Моисеев закон, налагаемый на новообращенных, не сможет дать им эти качества?»

Обратите внимание на то, что Павел говорит о «плоде» (единственное число), а не «плодах» (множественное) Духа. Некогда Платон и иные мыслители утверждали, что если ты хочешь сформировать у себя одну из кардинальных добродетелей, тебе придется трудиться над стяжанием их всех — каждая из них как бы находит свое место только благодаря остальным. Подобным образом и Павел говорит, что вы не можете освоить одно или два этих качества и решить, что для вашего сада этого достаточно. Нет, если Дух начинает действовать, он порождает все девять вариантов этого плода. Павел не думает, что здесь возможна специализация.

И чтобы еще определеннее подчеркнуть, чего он не имел в виду, Павел заканчивает дискуссию предупреждением к читателям: не думайте, что можно одновременно полагаться на «плоть» и оставаться частью народа Христова, мессианской общины. «Те, которые принадлежат Мессии Иисусу, — говорит он, — распяли плоть со страстями и похотями» (5:24).

Они распяли плоть: эти слова перекликаются с тем, что Павел говорил в начале богословской части послания: «Я распят с Мессией» (2:19). Это предложение, хотя и прозвучавшее по иному поводу, готовит нас к пониманию одной важной истины, которую легко упустить из вида.

Вот в чем она заключается: «плод Духа» не растет в нас автоматически. Девять перечисленных качеств не сваливаются на человека просто потому, что он уверовал в Иисуса, помолился Божьему Духу — и теперь сидит, ожидая получить «плод». Конечно, иногда люди неожиданно получают яркие знамения, указывающие на этот плод. Многие христиане, только ставшие на это путь, особенно если внезапное обращение заставило их радикальным образом переменить жизнь, которую раньше наполняли «дела плоти», с изумлением замечают, что в них вдруг рождается желание любить, прощать, быть кротким, хранить чистоту. Откуда, спрашивают они, все это приходит? Я никогда не переживал подобного. Это удивительный, надежный знак того, что Дух начал действовать.

Но это не значит, что главные трудности остались позади. Это цветы, а чтобы получить плод, надо освоить искусство садовника. Тебе надо научиться заботиться о дереве и его подрезать, снабжать его водой, отгонять от него птиц и белок. Тебе надо рыхлить почву и следить за возможными болезнями, удалять побеги плюща и других сорных трав, которые высасывают жизнь дерева, и удостовериться в том, что молодой ствол способен устоять при сильном ветре. Только после этого дерево принесет плод.

И на тот случай, если кто–то подумает, что я добавляю ненужное предупреждение к прекрасному списку чудесных свойств у Павла (и конечно, думает легкомысленный христианский романтик, если во мне живет Дух, все эти вещи придут ко мне сами собой!), я хочу обратить ваше внимание на последнее свойство в перечне: воздержание. Если «плод» вырастает спонтанно, то зачем здесь нужно обладание собой? Ответ прост: «плод» не вырастет сам по себе, так что это качество нужно. Все другие свойства, перечисленные Павлом, достаточно легко имитировать, особенно если ты молод, здоров и счастлив, — но не воздержание. А если его нет, стоит задаться вопросом: быть может, и все другие свойства — это просто видимость, а не подлинный знак действия Духа?

Можно думать, что именно поэтому Павел здесь же заговорил о кресте. «Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями» (стих 24). Есть много паразитов, много сорняков, способных задушить жизнь приносящего плод дерева, много зверей, которые могут погрызть его корни или поесть еще не созревший плод. Здесь требуется постоянное напряжение ума, сердца и воли, чтобы принимать нужные решения и безжалостно расправляться со всеми врагами. И здесь мы можем понять, что внезапно оказались в том же самом месте, куда нас звал апостол в Послании к Колоссянам: «Итак, умертвите земные члены ваши» (3:5). То, что здесь названо «земным», в Послании к Галатам названо «плотью»: по сути в обоих отрывках Павел говорит об одном и том же, о том свидетельствуют пересечения между списком вещей, которые в Послании к Колоссянам призвано умертвить, и «делами плоти» в Послании к Галатам. И только умертвив все эти вещи, мы сможем выполнить последнее указание Павла: «Если мы живем Духом, то по Духу и поступать должны» (5:25). Вторую часть предложения можно перевести «давайте ходить Духом», но корень слова «ходить» говорит также и о последовательности действий. Как бы там ни было, суть понятна: «жить в Духе» не означает автоматически следовать указаниям Духа. Для этого нужно принимать решения. И мы в состоянии это делать.

Если бы слова Павла услышали спустя многие века, это позволило бы избежать продолжительных споров о нравственности. Некоторые богословы четко отличали добродетели, которые человек может приобрести с помощью собственных тяжких трудов, от тех, которые может тебе дать только Бог. И тогда возникал вопрос: требуются ли человеческие усилия во втором случае? Павел — и здесь, и в других местах — дал бы на это положительный ответ. Христианские добродетели, включая девятичастный плод Духа, — это одновременно и дар Бога, и результат сознательного решения верующего культивировать этот образ жизни и эти привычки сердца и ума. Говоря техническим языком, эти добродетели и «приобретаются», и «вдохновляются», хотя путь, на котором мы их «приобретаем», сам отмечен «вдохновением» свыше, здесь, как это часто бывает в богословии, мы находимся на границах речи, поскольку пытаемся говорить одновременно и «о том, что делает Бог», и «о том, что делают люди», как будто бы Бог был другим персонажем, подобным нам самим, иными словами, как если бы труд Бога и наши труды можно было бы представить чем–то вроде работы двух людей над одним проектом. Здесь есть тайны, в которые нам нет нужды сейчас углубляться. Достаточно сказать, что разновидности духовного плода, перечисленные Павлом, подобно христианским добродетелям, остаются одновременно действием Духа и результатом сознательного выбора и работы со стороны человека.

Мы можем прийти к тому же выводу иным путем, вспомнив некоторые вопросы, что мы обсуждали раньше. Главная заповедь, данная людям (и всему животному царству, когда я пишу это предложение, два воробья за моим окном с радостью повинуются этой заповеди Творца), — «плодитесь и размножайтесь». Павел использовал эти же слова, говоря о росте веры и жизни юных христианских общин (смотри, например, Кол 1:6, 10). Но если речь идет о духовном плоде, то, каким бы здоровым ни было дерево, за ним необходимо ухаживать. Оставь его на долгий период без внимания и ухода, и оно одичает. И снова, Дух, формируя в нас те качества, которые перечисляет Павел, не действует в обход ума, воли и сознательных решений недавно обратившихся христиан. Им нужно распять свою плоть. Им надо преобразиться обновлением ума. Затем, «ведомые Духом», они станут жить не «под Законом», однако эта новая жизнь далека от романтического идеала спонтанного и бездумного поведения, хотя она непохожа и на обязанность соблюдать набор случайных правил. Они будут открывать смысл человеческой «свободы» (5:1, 13), для которой люди изначально были созданы и на которую указывал иудейский Закон, но которую можно обрести только через умершего и воскресшего Мессию. Так они станут истинно «свободными» и пойдут по пути, который ведет к подлинной аутентичности, цели христианской жизни. И это направляемый Духом путь формирования христианских добродетелей, подобный освоению нового языка или музыкального инструмента.

Три важнейшие вещи в нашей жизни

Как же связаны между собой три добродетели и девятичастный плод Духа? Павел полагает, что они действуют вместе, но как это происходит? Вдумчивый читатель естественным образом попытается рассматривать этот вопрос с какой–то определенной точки зрения, полагая, что нравственные представления Павла ясны и последовательны, но сам Павел смотрит на него с разных точек зрения в зависимости от того, о какой проблеме он говорит с какой церковью. Однако мы можем собрать эти разные нити мысли воедино, обратившись к третьей важнейшей теме данной главы, к теме единства — и к тому, какие привычки сердца, ума и тела строят это единство.

Но сначала нам надо ответить на такой вопрос: хотя мы говорили, что у Павла в центре нравственности стоит добродетель, не приносит ли он здесь снова «правила» — как бы с черного хода? Описывая действия agape — говоря, что любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не мыслит зла и так далее, — и утверждая, что весь Закон сводится к одной–единственной заповеди, не хочет ли он тем самым сказать: «Вам нужно формировать соответствующие привычки, но только потому, что это лучший путь к соблюдению правил»?

На этот вопрос следует дать отрицательный ответ, но если этот ответ развернуть, мы увидим одну любопытную вещь. Существует старинное изречение: дай человеку рыбу — и ты накормишь его на один день; научи человека ловить рыбу — и накормишь его на всю жизнь. Павел стремится научить новообращенных христиан «ловить рыбу». Вероятно, в его версии это изречение звучало бы так: дай человеку конкретную заповедь — и ты поможешь ему достойно прожить один день, научи его христианскому подходу к поведению — и он сможет самостоятельно принимать решения в тех ситуациях, о которых ты не давал ему никаких указаний. Однако Павел снова и снова дает начальные указания, особенно в тех случаях, когда христианская добродетель должна породить поведение, совершенно незнакомое для христиан и, возможно, возмутительное для их окружения. Их надо приободрить, им надо сказать, что этот путь действительно таков. Данные наставления подобны старым «правилам», но на самом деле это обычно указания, позволяющие человеку не сбиться с пути, пока он формирует у себя нужные привычки сердца. Он определенно не скатывается назад к легализму, который поставил бы под сомнение его учение о благодати и вере (такое странное мнение могло возникнуть лишь в результате неверного понимания его слов), и точно так же не возвращается к этике правил, когда предлагает христианам этику добродетели.

Поясним это с помощью иллюстрации, которая показывает, что правила не следует противопоставлять добродетели, но, скорее, нужно помещать эти правила в широкий контекст добродетели. Когда местные власти строят большие автотрассы, они, естественно, желают, чтобы водители, мчащиеся по этим дорогам, полностью контролировали движение своих машин. Скажем, в идеале никто ни при каких обстоятельствах не должен выезжать на встречную полосу. Однако иногда водители теряют концентрацию внимания, или засыпают за рулем, или их отвлекает собака, сидящая сзади, и так далее, а иногда прокол шины или другая неполадка могут сделать машину неуправляемой, несмотря на все усилия водителя — и потому мудрые строители автотрасс ставят посередине барьеры, чтобы машина не могла выехать на встречную полосу. Лучше допустить столкновение машин, едущих в одном направлении, чем столкновение на встречной полосе. Кроме того, они помещают «предохранительную полосу» на внешней стороне дороги рядом с заборами и канавами, и эта полоса издает громкие звуки при соприкосновении с колесом, чтобы водитель не съехал с дороги. Строители дороги не хотят этим сказать водителям: «Мы построили прекрасные барьеры, вы можете на них наезжать сколько хотите, и все будет в порядке». Они хотят сказать другое: «Во время движения ваши машины не должны прикасаться к барьерам. Но если что–то случится, вам полезно будет вспомнить, что эти барьеры существуют».

Если мы захотим приложить этот пример к этике Павла, нам следует добавить сюда еще одно соображение. Павел жил в окружении античных язычников с их сомнительными нравами и сталкивался со множеством самых разных пастырских ситуаций, а потому, вне сомнения, он прекрасно понимал, что хотя он призывает каждого христианина в отдельности и каждую общину выбрать добродетели и плод Духа, формировать их и жить ими, многие христиане просто неспособны ждать так долго. И потому нельзя сразу не сказать людям, куда должны вести добродетели, и тем более нельзя оставить новообращенных без ясных указаний о том, какой тип поведения соответствует жизни «во Христе», а какой нет. (Вспомните, например, главу 4 Послания к Фессалоникийцам.) Это может показаться «порочным кругом» мысли (правильные действия ведут к добродетелям, а добродетели порождают правильные действия — что здесь причина, а что следствие?), но это было бы упрощением представлений Павла. Он не просто моральный мыслитель, но занимается большим пастырским трудом. И если он видит, что автомобиль теряет управление и сбивается с дороги, по которой должны его вести вера, надежда и любовь, он не ждет, пока случится авария и водитель усвоит горькие уроки, если можно эту аварию предотвратить. И тогда он дает что–то вроде жестких «правил», как, скажем, в главах 5 и 6 Первого послания к Коринфянам, но это не значит, что он отказался от добродетели и вернулся к правилам — или, тем более, к «Закону». Скорее, это поведение опытного учителя: он знает, когда ученику можно позволить учиться на своих ошибках, а когда надо отложить теорию в сторону и прийти ему на помощь.

Образ машин и дорог можно развернуть и по–другому. Однажды я ехал на машине по дорогам, которые были мне отчасти знакомы, но, как оказалось, я знал их недостаточно хорошо. Из–за аварии главная автотрасса была закрыта, так что мне пришлось съехать на боковую дорогу. Полагаясь на инстинкт, я ехал по маленьким дорогам примерно в нужном направлении, но часто оказывался на перекрестках, где не было никаких указателей. Конечно, местные люди, ездящие по этим дорогам, легко могли найти нужное направление, но я, мало с ними знакомый, этого сделать не мог. И здесь бы мне очень помогли «правила» — указатели, которые сказали бы мне: «Тебе нужно ехать сюда», — а если бы я изучил эти дороги, я бы в них уже не нуждался. Опытный местный водитель не стал бы глядеть на указатели, потому что он и без них прекрасно знает, куда ему нужно свернуть. Правила и добродетель прекрасно сочетаются, однако в нашем обществе, где правила часто воспринимают как внешнее ограничение свободы, нам стоит напоминать себе о том, как они действуют — не чтобы вернуться к бездумному исполнению правил, но чтобы мы могли увидеть, как бы на широком полотне, ту истину, которую Павел утверждает в Послании к Римлянам: чего не мог совершить Закон, то совершил Бог (см. 8:3).

Все это подводит нас к двум другим вопросам, которые часто звучат в разговорах о добродетели и на которые этика Павла дает ясные ответы. Во–первых, не слишком ли эгоцентрично ставить в центр всего добродетели, которые формирует у себя человек? Разве нравственность не заключается в том, чтобы обращать внимание на другого? И, во–вторых, если ставим во главу угла добродетель, то не значит ли это, что нравственные качества человека в значительной степени определяются обстоятельствами его рождения, воспитания, природы, склада?

Нет, и еще раз нет. Ответы на эти вопросы подводят нас к самой сути того, что Павел говорит о добродетелях и девятичастном плоде Духа. Эти качества зарождаются не в отдельных людях, но именно в жизни и труде всей общины, свойства которой они и определяют; они предназначены именно для того, чтобы вносить свой вклад в жизнь и труд общины, а не чтобы привлекать внимание к особым людям, обладающим ими. Кроме того, хотя для их развития нужны размышления, решения и работа, для христиан они остаются даром благодати Божьей.

Чтобы это объяснить, нам прежде всего нужно расширить картину, включив в нее две другие вещи, которые «пребудут» в новом Божьем мире вместе с любовью: веру и надежду. Стоит заметить, что это «трио», которое мы находим в кульминации главы 13 Первого послания к Коринфянам, регулярно упоминается в посланиях Павла — причем и в тех, что принято считать ранними, и в поздних:

…Непрестанно памятуя ваше дело веры и труд любви и терпение упования на Господа нашего Иисуса Христа пред Богом и Отцем нашим…

(1 Фес 1:3)

Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения

(1 Фес 5:8).

…Услышав о вере вашей во Христа Иисуса и о любви ко всем святым, в надежде на уготованное вам на небесах…

(Кол 1:4–5)

Два процитированных места входят во вступительное приветствие, и это значит, что Павел упоминает такие вещи, когда желает сказать: «Вы обладаете всеми признаками здоровой христианской общины». Любопытно также, что здесь мы находим уже упоминавшийся нами отрывок из главы 5 Первого послания к Фессалоникийцам, где говорится: мы люди дня, хотя мир все еще продолжает спать! Таким образом, как и в главе 13 Первого послания к Коринфянам, здесь три важнейшие добродетели стоят в эсхатологическом контексте. Они принадлежат новому дню, который уже наступает, и вам нужно приложить усилия, чтобы облечься в них в нынешнее время.

Но вот перед нами очередная загадка. Можно понять, что любовь — добродетель, такая сторона нынешнего героического ученичества, которая действительно позволяет предвосхищать характер жизни будущего века, но почему это относится к вере и надежде? Разве это не преходящие вещи, вроде языков и пророчеств и других явлений нынешней христианской жизни, которые станут излишними при наступлении грядущего века? Один гимн говорит об этом так:

Вера исчезнет с наших глаз,

Надежда радостно упразднится,

Но любовь на небесах засияет еще ярче,

Посему даруй нам любовь.[11]

Это строфа из гимна XIX века под названием «Дух милостивый, Дух Святый», написанного епископом Кристофером Вордсвортом; что еще удивительнее, этот епископ писал толкования на Новый Завет, и данный гимн во многом опирается непосредственно на 1 Кор 13. Однако, как мы могли видеть, Павел там писал о том, что все три эти добродетели пребудут. Они сохранятся в будущем мире. Вера и надежда не исчезнут и не упразднятся. Но как это объяснить?

Действительно, в нашем мире, как нам кажется, вера и надежда взирают вперед, на новый век, и потому можно подумать, что с наступлением грядущего в них не будет надобности. Но Павел смотрит куда глубже. Вера есть стойкое и непоколебимое доверие единому истинному Богу, которого мы познали в Иисусе Христе. И когда мы увидим Его лицом к лицу, это доверие не утратится, но углубится. Надежда есть стойкое и непоколебимое упование на Бога, который нас не покинет и не бросит, но у которого всегда для нас заготовлено столько удивительных даров, что мы о них даже не смеем думать или просить. Я не могу себе представить, что в грядущем веке наступит такой момент, когда мы сможем сказать: мы вкусили все то, что мог нам дать новый мир, и вот, нам стало скучно (как это описывают скептики, говоря о «небесах»). Это ужасающая карикатура, ее породили сладкие разговоры о «небесах», характерные для западного мира, когда тот размышлял о загробной жизни. Напротив, поскольку я верю, что Бог, открывшийся нам в Иисусе, есть Бог бесконечно щедрой любви, дающей все с преизбытком, я верю, что Он таким же останется и в новом творении, так что в новом веке нам нужно будет надеяться еще сильнее, трудиться больше и больше радоваться. Когда мы учимся надеяться в нынешней жизни, мы не просто строим надежду на место получше, где однажды окажемся, но учимся доверять Богу, который и есть, и будет Богом грядущего.

Итак, вернемся к двум возражениям, о которых мы говорили: не страдает ли этика добродетели эгоцентризмом и не опирается ли она слишком сильно на случайные качества характера, который человек приобретает с рождением? Наш краткий анализ веры и надежды и то, что мы могли бы сказать о любви (которая в нынешней жизни позволяет предвосхищать будущую взаимную радость и поддержку в отношениях между Богом и Его творением, а также между сотворенными существами), позволяет нам дать ответ на первый вопрос. Действительно, этика добродетели предполагает нравственный рост, формирование привычек сердца каждого отдельного человека. Но ставя в центр картины три важнейшие добродетели, веру надежду и любовь, мы тем самым утверждаем, что рост в этих добродетелях и ведет к тому, что человек смотрит не на себя, но на Бога и на ближнего. Чем глубже у вас развиты эти добродетели, тем меньше вы думаете о самом себе.

И здесь мы видим одно из самых очевидных отличий традиции христианской добродетели от античной языческой традиции. Последняя была направлена на воспитание героев, отважных и находчивых вождей, особенно военных. Несомненно, идеал добродетели Аристотеля формировался в контексте полиса, города–государства, поскольку (как он справедливо считал) человек есть социальное животное. Однако добродетель оставалась достоянием тех людей, которые выделялись из толпы. Христианская добродетель — это нечто иное по определению. Как мы уже говорили, это командный спорт, и она может действовать лишь тогда, когда каждый участник большой и разнородной команды выполняет свою неповторимую задачу, внимательно относясь к каждому другому игроку и заботясь о благе команды в целом.

Мысль о том, что, взращивая добродетель, человек перестает смотреть на себя, кажется парадоксом. Но это кажущийся, а не реальный парадокс. Разумеется, нравственность должна укорениться в каждом человеке. Напоминая об этом, этика добродетели показывает, что дело здесь не в соблюдении навязанных кем–то правил, не в расчетах, которые в принципе мог бы произвести и компьютер, и не в поиске глубинного содержания сердца, чтобы хранить верность себе. Но если эта нравственность направлена на фокус в виде веры, надежды и любви, тогда — хотя она и рождается изнутри — ее подлинный фокус лежит за пределами Я, но в Боге и ближнем, которых нужно любить, в Боге как предмете веры и надежды и в ближнем, которого надо видеть и любить в свете такой веры и надежды. Или можно сказать иначе — здесь сами слова «вера», «надежда» и «любовь» могут сбить нас с толку. Суть их не в том, что мы могли бы заявить: «Вот три качества, которые я в себе развиваю». Сказав так о вере, надежде и любви, я бы противоречил сам себе. Все они, будучи даром Бога, отводят нас от себя и указывают вовне: вера — на Бога и на то, что он совершил в Иисусе Христе; надежда — на Бога будущего; любовь — и на Бога, и на наших ближних.

Второе возражение касалось того, что достижение добродетели зависит от воли случая, поскольку некоторые люди обладают нужными чертами характера в силу своего рождения или особого воспитания. И конечно, в этом есть правда. Скажем, Билл получил явные преимущества, потому что он вырос в любящей и заботливой семье, так что у него куда больше шансов стать щедрым человеком, который думает о других, чем у Бена, который рос в атмосфере эгоизма, насилия и злобы. Но Павел, несомненно, ответил бы, что это не имеет отношения к делу, коль скоро речь идет о христианской добродетели. «Те, кто принадлежит Мессии Иисусу, распяли свою плоть»: здесь нет исключений, нет категорий людей, которые могли бы подойти к святости, даруемой Евангелием, в обход мучительного пути распятия с Мессией и последующего пути суровых нравственных усилий, который позволяет культивировать добродетели во всей их полноте. (Подумайте для начала о том, сколько разных сфер жизни затрагивает agape даже и в том небольшом тексте Павла.) Билл может вообразить, что хорошее воспитание дает ему превосходство над другими людьми. От того, кому много дано, много и спрашивают, а самая ядовитая змея изо всех, гордость, всегда таится в высокой траве и готова ужалить человека, который воображает, что он лучше ближних. Бен, почувствовав, как разительно дом его детства отличается от настоящей христианской жизни, может с благодарностью совершить прыжок в новый мир. Мы еще вернемся к вопросу об «обновлении в познании по образу Творца». Это не вопрос уже сформировавшегося характера, но вопрос решения, размышления и готовности осуществить задуманное, это изучение нового языка, на котором мы начинаем говорить — сперва неуклюже, а затем, постепенно, все свободнее и свободнее.

И в случае добродетелей, и в случае плода Духа работает одна и та же логика. И на самом деле, чем глубже мы познаем эти две категории, тем яснее убедимся в том, что это разные слова для одного и того же явления. Если мы изучим перечень добродетелей и разновидностей духовного плода и попытаемся понять их внутреннюю динамику и практику осуществления, мы откроем, что Павел говорит об одной и той же глубинной реальности, просто он рассматривает ее с двух разных точек зрения, повинуясь риторическим задачам различных ситуаций. Само слово «плод», наконец, показывает, что эти качества растут изнутри, а не приходят откуда–то извне. Стоит нам отказаться от распространенного неверного представления о том, что, если это плод, он появляется без наших усилий и раздумий — и любой сознательный христианин должен в этом очень быстро убедиться на практике, — и мы начинаем видеть, что разновидности плода Духа, как и добродетели, требуют нашего участия: о них нужно размышлять, их нужно выбрать сознательным волевым актом, их нужно с решимостью воплощать в жизни, даже если эмоции предлагают нам какой–то иной путь. Так ты приобретаешь вкус или отрабатываешь навыки. Так ты учишь новый язык. Так ты становишься подлинным человеком, отражающим образ Божий. Так ты, предвосхищая будущее, становишься «царственным священством».

Такова внутренняя логика этого пути. Бог не хочет, чтобы люди стали совершенными существами без пятна и порока, которым ничего уже не нужно делать (и Павел понимает, что не в этом заключается Божья воля). Кого–то это может удивить, однако нравственность — это часть миссии. Очищенные сосуды будут употребляться для новой задачи, с другой стороны, для выполнения новой задачи нужно очищение. Но прежде чем мы углубимся в эту тему, нам надо рассмотреть общинную добродетель, в которой сходятся все отдельные добродетели и разновидности плода Духа. Павел говорит, что церковь должна стать единым телом, должна понимать себя как одно тело и должна прилагать все усилия, чтобы им остаться.

Жизнь в сообществе

Читая представленные Павлом перечни добродетелей и пороков, мы можем себе представить, к чему ведут первые или вторые. Представьте себе сообщество, где в повседневной жизни большинства людей присутствуют безнравственность, раздражительность, ревность, стремление сеять раздоры, зависть и тому подобное. Затем представьте сообщество, повседневную жизнь которого украшают терпение, доброта, кротость и воздержание, а также любовь, радость и мир. Быть может, один из самых запоминающихся образов создал К. С. Льюис — это картина ада в «Расторжении брака». Ад — такое место, где люди селятся все дальше и дальше друг от друга, потому что у них всегда возникают споры, после которых они переезжают на новое место, продолжая размышлять о том, как дурно себя ведут окружающие люди, которые всегда и во всем перед нами виноваты. Конечно, любой человек, хоть немного знакомый с жизнью в церкви, знает, что «единство» здесь может быть крайне поверхностным. К сожалению, есть множество общин, где взаимоотношения кажутся внешне крайне милыми, однако за этим вежливым «фасадом» скрывается настоящее змеиное гнездо. Но тот факт, что идеальных отношений достичь очень трудно, не означает, что нам вообще не стоит к ним стремиться. И само наше разочарование при встрече с общиной, которая снаружи сияет, а внутри полна гнили, должно просто усилить в нас стремление к общинной добродетели единства.

Но для этого нам придется работать. Приведенные ниже призывы Павла кажутся нам сегодня слишком суровыми и нереалистичными, но не следует думать, что их было легче исполнять в I веке:

Итак, если есть какое утешение в Мессии, если есть какая отрада любви, если есть какое общение духа, если есть какое милосердие и сострадательность, то дополните мою радость: имейте одни мысли, имейте ту же любовь, будьте единодушны и единомысленны; ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя. Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других

(Флп 2:1–4).

От этих слов перехватывает дух, однако, похоже, Павел имел в виду именно то, что сказал. И это не какая–то дополнительная добродетель, не нравственный подвиг для героического меньшинства тех, кто уже достиг определенных высот и готов бороться с новыми трудностями. Можно сказать, что Павел именно это имел в виду, когда говорил, что любовь собирает в себе все добродетели (Кол 3:14). Это «любовь в действии» или, точнее, это отправная точка для «любви в действии». Единство сердца и ума среди верных — это только начало. Отсюда Благая весть действенной и щедрой любви может распространяться по внешнему миру.

Конечно, в I веке существовали особые условия, делавшие единство христиан особенно важным. Гонения возникали и проходили, но первые христиане с их странной вестью постоянно наталкивались на глубокое непонимание. Люди подозревали, что они совершают мерзкие и противозаконные обряды (они говорят, что на своих собраниях кого–то поедают), и беспокоились, что они замышляют политический заговор (они говорят о «другом царе»), и последователям Иисуса было жизненно необходимо держаться вместе. Любое разделение в крохотной местной общине грозило катастрофой — как для здоровья внутри общины, так и для свидетельства перед внешними. И постоянно с маленькими группами первых христиан случалась такая трагедия: столкнувшись с враждебным отношением внешнего мира, они часто начинали сражаться друг с другом внутри общины.

И даже если этого не происходило, мы, на протяжении многих поколений знакомые с феноменом «деноминаций», все равно можем только вздыхать и всплескивать руками. Наши деноминации, с их неоднозначностью и загадками, часто основываются на этнических особенностях или преданности отдельным людям — на тех самых вещах, которые Павел постоянно стремился преодолевать. Может быть, именно поэтому дискуссии в церкви зацикливаются на нескольких излюбленных частных вопросах, особенно на сексуальности. И споры о том, как, почему и когда два человека должны вступать в отношения любви (или ложной любви), на самом деле лишь скрывают от нас тот факт, что мы не можем решить другой вопрос: как, почему и когда вся семья христиан должна собраться вместе (чего у нее не получается) во взаимной любви и поддержке? Это не значит, что этика сексуального поведения неважна. Напротив, это поведение отражает здоровье или нездоровье всей общины. Но нам не следует беспокоиться лишь о том, что служитель церкви увел жену органиста, когда обещанное единение Иисуса Христа с его народом отменяется ради структур и обычаев — и иногда, разумеется, богословия! — которые разрушают целостность церкви точно так же, как прелюбодеяние разрушает целостность общины. И нам не стоит думать только о церковном казначее, присвоившем себе тысячу долларов, хотя это и дурной поступок, когда вся банковская система рушится и погружается в хаос из–за невообразимой жадности людей, стоящих на ее верхушке. Нравственность отдельных людей крайне важна, но мы можем концентрировать на ней слишком много внимания, чтобы избежать неприятных тем, касающихся общества, которые не менее важны.

(Стоит добавить, что два приведенных примера — измены и присвоения чужих денег — демонстрируют опасность подхода к нравственности с точки зрения «правил», которые люди исполняют или нарушают. Действительно, казначей присвоил себе деньги церкви. Но, допустим, он в этом раскаялся — должны ли мы проявить милосердие, скрыть это преступление от полиции и, напомнив себе о том, что Иисус принимал грешников, снова доверить ему пост казначея? Не так все просто. При таком подходе мы забываем о том, что, не исполнив «правило» надлежащего обращения с деньгами, казначей не просто нарушил одно случайное предписание. Такой поступок подрывает доверие. Будут ли люди давать церкви деньги, если они не доверяют казначею? То же самое относится к прелюбодеянию. Когда кто–то бросает жену или мужа ради другого человека, мы постоянно слышим разговоры о том, что Иисус принимал грешников, что надо относиться к людям «с пониманием» и что нам не следует гордиться своей праведностью и быть судьями. Но в этих разговорах люди упускают из вида, что все сообщество — деревня, церковь, колледж, компания и т.д. — переживает нечто вроде электрошока, когда двое людей, публично пообещавших одно, делают другое. Дело здесь не только в «нарушении правил». Они разрушают нравственную целостность мира.)

Призывая христиан к единству, Павел подробно описывает, что это значит. В приведенном выше отрывке из Послания к Филиппийцам он рассматривает единство с разных сторон: научитесь и мыслить, и любить друг друга подобным образом, приведите ваши мысли и чувства в состояние гармонии, думайте об одном и том же… Павел подыскивает все новые и новые слова, чтобы об этом сказать.

И все эти удивительные увещевания стоят в таком контексте, который сам бесконечно богат по смыслу. Отрада, утешение, общение, сострадание, милосердие, радость. Если в вас хотя бы отчасти это есть, это отправной пункт. Любое христианское сообщество, лишенное этих свойств, не стоит называть христианским сообществом, но где вы видите искорку какого–то из этих качеств, как отблеск тлеющего угля в очаге, нежно подуйте на него, чтобы появился язычок пламени, а затем подбрасывайте щепки и поленья, пока весь очаг не запылает. Вот как это делается. И можно взглянуть на картину с другой стороны: если вы видите надменность и тщеславие, вы знаете, что они указывают на ложный путь. Как только к вам приходит мысль о вашем превосходстве, учитесь ее отгонять. (Вспомните слова Марка Бакстера, который своими решительными действиями спас дочь от смерти в воде: «Каждый раз, как мне в голову лезли дурные мысли, я заставлял себя думать о чем–то ином».) Когда вы стремитесь быть первым, остановитесь, задумайтесь и пересмотрите это желание. В Послании к Филиппийцам речь постоянно идет о том, что стоит забыть о себе и сосредоточить внимание на ком–то другом.

Можно ожидать, что кто–нибудь здесь подумает: «Павел призывает нас ради Иисуса стать людьми, о которых вытирают ноги. Я был когда–то именно таким, и ближние поступали со мной соответствующим образом. Сейчас я понял, что надо стоять за себя, иначе тебя будут использовать и не будут уважать». Такую критику христианской этики, как люди ее себе представляют, можно услышать в самых разных местах — и в церкви, и за ее стенами.

Только в данном случае люди критикуют карикатуру, а не реальность. Многие современные христиане привыкли скептически относиться к этим призывам Павла, так что они почти не звучат в христианских спорах. Они вызывают ассоциацию с жеманным лжесмирением мистера Слоупа, героя романа Энтони Троллопа, и с ненавистью к себе тех людей, которые постоянно ставят себя в унизительное положение, думая, что тем самым они следуют за Иисусом и Павлом. И нам легко упустить из вида тот факт, что встречаются здоровые и радостные общины, где подлинное взаимное подчинение легко сочетается с активным использованием даров каждого человека, включая прочное и сильное руководство, более того: такое подчинение порождает нужную среду для раскрытия этих даров. К счастью, такие общины существуют, и они распространяют вокруг себя радость.

На самом деле, как это происходит со всеми добродетелями, если ты начинаешь учить язык — а особенно если ты пытаешься говорить на нем в группах вместе с теми, кто его также осваивает, — ты понимаешь, что эта задача выполнима, так что новый язык и в самом деле постепенно становится твоей «второй природой», спонтанностью второго порядка, и это знают опытные актеры, футболисты или джазмены, которые освоили трудное искусство коллективной импровизации. К сожалению, мы все слишком привыкли к тому, что каждый «следует естественным порывам», а одновременно сильные и жестокие лидеры прокладывают себе дорогу к власти, так что организации колеблются, переходя от тирании к хаосу и обратно, и люди, которые подчиняются другим просто от страха, не высовываются, полагая, что они ведут себя «смиренно». И все это опять же мерзкая пародия на то, о чем говорил Павел.

Самый развернутый и настойчивый призыв Павла к единству мы найдем в Первом послании к Коринфянам. Все это послание говорит о том, какие привычки ума и сердца необходимо освоить, чтобы достичь полного единства в разнообразии и поддерживать это единство. И снова мы видим, что дело здесь не сводится к «правилам» — хотя, как мы говорили, правила иногда помогают людям держаться нужного направления и позволяют проверить, не сбились ли они с пути. Скорее, Павел призывает коринфян мыслить и действовать в согласии с Духом Иисуса Христа таким образом, чтобы быстро выявить и искоренить все те вещи, что ставят под угрозу единство. Культ выдающихся людей, сексуальная безнравственность, судебные тяжбы, споры о культурных отличиях, участие в языческих обрядах, разделение между богатыми и бедными, особенно на Вечере Господней, гордость и зависть, связанные с духовными дарами, хаотичное богослужение, непонимание сути Евангелия. Это краткое оглавление Первого послания к Коринфянам, и, думая о каждой проблеме, Павел призывает аудиторию развивать привычки общинной жизни, которые позволят ее разрешить, а также богословское понимание, на котором все они основаны, — в частности, учение о мудрости креста, переворачивающей все вверх ногами. Оно пронизывает все послание с самого начала, а удивительная надежда воскресения, контуры которой вырисовываются все яснее, звучит в каждой теме, поднятой Павлом, и затем во всей полноте развертывается в главе 15.

Разумеется, на этом послании вся эта история не заканчивается. Как можно понять из Второго послания к Коринфянам, ситуация стала намного хуже, так что Павлу самому пришлось служить примером пути самоуничижения креста, чтобы восстановить церковь в Коринфе и свои апостольские отношения с ней на основе самого Иисуса Христа, распятого и воскресшего. И это совершенно ясно показывает нам, что такие привычки сердца нелегко усвоить и что каждая христианская община и все ее руководители призваны усваивать их все глубже и глубже. И мы также видим» что, независимо от старания людей усвоить эти привычки, могут возникать ситуации, которые ставят христиан перед выбором: либо усвоить их еще глубже, либо отказаться от этого вообще.

Как бы там ни было, именно в контексте этих сложных пастырских и богословских тем Павел яснее всего выразил свои представления о единстве тела, состоящего из верующих. В самом начале (1:13) он бросает слушателям вызов: неужели, говорит он, Христос разделился — а это следует из ваших раздоров — и говорит суровые слова о тех, кто разрушает единство церкви, которая есть новый Храм Божий (3:16–17), а затем постоянно возвращается к этой теме по мере того, как послание неспешно движется к своей кульминации. Как одно тело состоит из многих членов, так и вы должны жить в Мессии.

Новый образ жизни

Читая у Павла слова о церкви как «теле Мессии» в главе 12 Первого послания к Коринфянам, мы рискуем совершить одну распространенную ошибку: предположить, что образ человеческого тела здесь — просто расхожая и довольно случайная метафора, с помощью которой апостол хочет указать на разнообразие даров при единой цели. В таком случае он мог бы с не меньшим успехом говорить о слоне, чье тело состоит из еще более удивительных частей, или о частях корабля с их различными функциями, или об автомобиле (ладно, в его мире следовало бы говорить о колеснице). Можно найти самые разные образы, чтобы описать это многообразие в единстве и единство в многообразии. Почему ему понадобилось именно человеческое тело?

Прежде всего, сам Иисус Мессия был и остается человеком. И о тех, кто принадлежит ему, стоит мыслить подобным образом. Но это достаточно поверхностное объяснение. Подлинный ответ, который мы можем найти в других местах данного послания или где–то еще у Павла, основан на том, что он видит в церкви обновленное и искупленное человечество. Вот почему он счел подходящей именно такую метафору — или, если хотите, не только метафору, но и метонимию. Это описание того, каким должно стать новое человечество и как оно должно действовать. Здесь человеческое тело не просто случайная иллюстрация. Этот образ сразу указывает нам на самую суть дела.

В том отрывке речь идет о «духовных дарах» — даре языков, пророчества, особого знания, уникальном даре особой веры и так далее. В следующей главе Павел торжественно заявит, что все эти дары ничего не значат без любви и что все они исчезнут, тогда как любовь останется. Отчасти об этом же он говорит и в главе 12: не беспокойтесь о том, обладаете вы таким–то даром или нет, но поймите, что все эти дары исходят из одного источника (стихи 4–11) и все они зависят один от другого, подобно ноге, руке и глазу в теле (стихи 14–26). Задача жить как единое тело — задача жить как новый человек. Когда Дух Иисуса Мессии приходит и вселяется в христиан, в каждого из них и во всю общину, перед ними открывается возможность — всем вместе — стать тем местом, где его подлинная человеческая жизнь может реально и материально продолжаться в рамках жизни нынешнего мира.

Неудивительно, что единство церкви требует такого напряжения и столь трудно — как в Коринфе в I веке, так и в запутавшемся мире в XXI веке. Неудивительно, что мы видим так много низкопробных пародий на это единство — и в виде навязанного конформизма при тоталитарном церковном управлении, и в виде поверхностной радости в малой группе, состоящей из единомышленников. Подобные виды «единства» представляют собой лишь бегство от подлинной и великой задачи — позволить важнейшим христианским добродетелям, вере, надежде и любви, и плоду Духа, то есть любви, радости, миру, великодушию, доброте, щедрости, верности, кротости и воздержанию, определять наши взаимоотношения, открывая под их действием в нашей жизни общинные добродетели взаимного подчинения и взаимного признания данных Богом даров управления, учительства и так далее.

Именно о том же самом Павел говорит и в другом отрывке, который нам стоит поставить рядом с главой 12 Первого послания к Коринфянам. Речь идет о Послании к Ефесянам 4:1–16. Данный текст ясно показывает, что единство, над которым призваны трудиться христиане, отнюдь не сводится к прагматичному признанию того, что все мы разные, после чего, пожав плечами, мы продолжаем заниматься своим делом, не вмешиваясь в чужие дела, но это богатое и разностороннее единство, которое позволяет церкви двигаться к зрелости, оставляя позади — как о том говорится в главе 13 Первого послания к Коринфянам, однако здесь это задача нынешнего времени! — младенческое несовершенство, которое в противном случае станет устойчивым качеством и сделает церковь уязвимой:

Итак я, узник в Господе, умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны, со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира. Одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания; один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас. Каждому же из нас дана благодать по мере дара Мессии. Посему и сказано:

восшед на высоту,

пленил плен

и дал дары человекам.

А «восшел» что означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли? Нисшедший, Он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все.

И Он поставил одних Апостолами, других пророками, иных Евангелистами, иных пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, для созидания Тела Мессии, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Мессии; дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения, но истинною любовью все возращали в Того, Который есть глава Мессия, из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви.

В этом тексте так много всего, что читатель может растеряться. Позвольте мне обратить внимание на те ключевые элементы, что важны для нас.

Во–первых, этот завораживающий отрывок опирается на сказанное ранее в послании и продолжает развивать мысль Павла о том, какой цели должна служить эта труднодостижимая добродетель единства. В заключение главы 1, говоря о нынешнем статусе Мессии, Павел использует псалмы 2, 6 и 109: этот Мессия есть также и Новый Человек: Бог «все покорил под ноги его» и поставил его превыше всякого начальства, власти, господства и имени (1:22, 21). И это не просто повод для торжества христиан, но они должны разделить с ним его статус славы:

И Он [Бог] всё подчинил под ноги Его, и как главу над всем дал Его Церкви, которая есть Тело Его, полнота Наполняющего всё во всём

(1:22–23).

Это парадоксальный ход мысли, с которым мы уже встречались в связи с Храмом: живой Бог наполняет небо и землю, но Он пожелал пребывать в одном определенном месте. И теперь это место уже не здание в Иерусалиме или где–то еще. Это — семья тех, кто принадлежит Мессии. Его семья свидетельствует о том, что Мессия стал верховным правителем мира, она составляет общину Царя. Но если это царственная община, то она одновременно и община священническая, на что указывают слова о священстве и Храме в конце главы 2 Послания к Ефесянам:

Значит, вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу, возведенные на основании апостолов и пророков, а камень краеугольный — Сам Царь Иисус, на Котором всё строение, скрепляемое, вырастает в храм святой в Господе; на Нём и вы устрояетесь, чтобы вместе быть жилищем Бога в Духе

(2:19–22).

Западные христиане совершенно не задумываются об этом призвании. (Этому способствовало распространенное мнение о том, что Послание к Ефесянам написал не Павел, что ставило авторитетность данной книги под сомнение. И отчасти, как я полагаю, такое мнение появилось как оправдание того, что христиане отказались от столь головокружительного и требовательного призвания.) Или, если о нем не забывают, его стараются «приручить»: в таком случае мы начинаем говорить о церкви в самых возвышенных выражениях — предполагая, скажем, что на самом деле слово «церковь» указывает на грядущую эсхатологическую или «небесную» общину, — одновременно удаляясь в подгруппы и подподгруппы, в которых мы можем сохранить видимость дешевого «единства», на достижение которого можно не тратить усилий.

Но добродетель всегда дорого стоит и требует труда. Когда Павел призывает к единству (в главе 2 — к единству между иудеями и язычниками; в главе 4 — к единству всех христиан с их удивительным многообразием служений), он на самом деле призывает к добродетели. Вот стоящая перед вами цель, говорит он: «совершенное человечество», вырасти eis andra teleion, «в совершенного человека», «в меру возраста полноты Мессии». И есть труд, который ведет к этой цели. Это не происходит стихийно, но это происходит потому, что люди, которые могли бы вести себя как–то иначе, если бы полагались на себя, приняли сознательное и четкое решение «стараться» (4:3) развивать различные добродетели, которые совокупно ведут к такой зрелости. И Бог дает своей церкви множество различных служений не для того, чтобы растаскивать ее в разные стороны вслед за каждым новым человеком или инициативой, но чтобы «созидать тело Мессии», строить в нем богатое единство в многообразии. Каждый христианин без исключения должен строить эти добродетели; каждый христианин без исключения должен повиноваться своему особому, уникальному, неповторимому призванию. И это трудная задача.

Как и в случае «плода Духа», здесь приходится противодействовать мощным силам, которые сбивают нас с пути и направляют к ложным учениям, нечестности, хитрости (стих 14). Вот почему единство является добродетелью — общинной добродетелью, позволяющей самым разным членам тела во всем «возрастать в того, кто есть глава, Мессия». И конечно, как и в случае трех добродетелей и девятичастного плода Духа, ключ к единому телу — это любовь (стих 16). «Подражайте Богу, — призывает Павел в конце следующего отрывка, — как любимые дети подражают отцу». Это необычные, но очень сильные слова: Павел призывает слушателей не просто размышлять о Божьей любви, но посмотреть, как она действует, чтобы затем осуществлять это в своей жизни. «Живите в любви, — продолжает он, — как и Мессия возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное» (5:1–2). Вот как выглядит «царственное священство» в нынешнем веке: это община, которая вместе усваивает уроки святости (4:17–5:20), а в то же время учится отражать характер и деяния Бога друг другу.

Логично, что христиане должны стремиться к общинным добродетелям, если важнейшая индивидуальная добродетель, как и самый первый плод Духа, — это любовь. Можно ли себе представить двух–трех христиан или две–три тысячи христиан, которые все учатся «любви» — в то же время оставаясь в своем герметично запечатанном мире частной духовности и приватной добродетели? Нет, это логическая нелепость. Христианские добродетели, в отличие от классических или кардинальных добродетелей школы Аристотеля, призваны порождать не великих одиноких героев, которые становятся политическими вождями и военачальниками, но цельные общины, отражающие жизнь жертвенной любви.

И это указывает нам на одну истину, о которой я мимоходом говорил в начале книги и которую сейчас стоит развернуть. Если христианская община действительно осваивает общинные добродетели, строящие многоликое единство, это само по себе имеет апологетическую ценность. Тогда она не просто удивляет («Смотрите–ка, эти христиане живут совсем не так, как все остальные!») и притягивает к себе («Надо же, этот образ жизни выглядит симпатично»), но делает нечто большее. Именно потому, что христианские добродетели обращены вверх, к Богу, сотворившему весь этот мир и создавшему людей по своему образу, и обращены вовне, к этому миру и живущим в нем людям, их невозможно хранить в частном пространстве закрытой общины. Христиане не должны отречься от великих этических традиций, развивавшихся на протяжении столетий языческими и нехристианскими мыслителями. Но они должны показать, что новое представление о добродетели, представление самого Иисуса Христа, вбирает в себя все, к чему стремились те традиции, и одновременно превосходит их.

Это не значит, что мы просто должны добавить несколько новых добродетелей к длинному списку и заявить, что эти новые вещи более важны. Когда в мир вошли христианские добродетели с их особыми приоритетами, нечто произошло с самой добродетелью — и это подводит нас к самой сути той новой перспективы, которую христианство открывало и должно продолжать открывать окружающему миру. Эти добродетели провозглашают: вот новый образ жизни человека — новый не просто потому, что появились добродетели, о которых раньше никто не знал, но потому что это новый путь для человечества, представленный изумленному и подозрительному миру. Хотите ли вы пойти по нему или нет? Таким образом, единое тело Христово, стремящееся освоить добродетели и работающее над созреванием плода Духа, должно быть миссионерским телом, которое указывает на замысел Бога — соединить все на небесах и на земле в Мессии. Вот в чем состоит жизнь царственного священства в нынешнее время.

7. В присутствии живого Бога

Волнующая встреча друзей

Перспектива, обрисованная в заключение предыдущей главы, несомненно, открывает перед нами разные новые пути для размышлений. Мы можем свежим взглядом окинуть всю сферу нравственного и этического мышления. Но в данной книге не найдется места для всех этих возможностей. Сейчас я хочу вернуться к главному пункту и показать, что значит осваивать добродетели, которые позволяют в настоящее время подлинно предвосхищать «царственное священство». В итоге мы предназначены стать полностью обновленными людьми, отражающими образ Божий. Какие черты характера готовят нас к такой жизни и как мы можем их развивать уже здесь и сейчас? Именно это, а не тонкости «этических» или «нравственных» вопросов и не тонкое изучение черт характера образуют ту большую картину, которую мы должны рассмотреть.

Поэтому в данной главе мы разберем три вопроса, посвятив каждому по два раздела. Во–первых, как в нынешнее время христиане могут отражать в своем поведении призвание царственного священства и какие привычки сердца, ума и тела этому способствуют? Во–вторых, каким образом это призвание обращено ко всему миру, которому оно показывает новый образ жизни человека, и особенно, как оно может наглядно продемонстрировать свое превосходство над классической (и современной) традицией секулярной этики добродетели, сохраняя все наилучшее черты этой традиции, но преображая их в новом контексте? В–третьих, как это общее призвание придает форму и порождает конкретные привычки, которые становятся основой уникального христианского поведения и позволяют избегать поведения языческого? Другими словами, каким образом следование за Иисусом через призвание к царственному священству приводит к подлинной христианской святости и делает ее необходимой? Первый из этих вопросов прямо связан с некоторыми ключевыми библейскими отрывками, которые мы разбирали. Мы видели, что и повеление, данное людям в главе 1 Книги Бытия, и обетование обновленного человечества в Новом Завете говорят о двойном призвании быть «властителями и священниками». И я думаю, что это призвание определяет две важнейшие задачи церкви: поклонение и миссию.

Поклонение и миссия кровно связаны между собой. У них одно сердце: сердце, которое любит Бога, триединого Творца, и ради Него любит созданный Им мир и (особенно) творения, носящие Его образ. Это сердце может упражняться в добродетелях. И если это понять, можно увидеть крайне грустную вещь: многие люди регулярно посещают площадку для упражнений, но не принимают участия в тренировках.

Начнем с поклонения. Поклоняясь живому Богу, которого мы знаем как Отца, Сына и Духа, мы исповедуем нашу веру, прославляем нашу надежду и, прежде всего, ясно выражаем нашу любовь. Как влюбленный может перечислить возлюбленной сотню вещей, которые его восхищают в ней, так и христиане сознательно стоят в присутствии живого Бога и говорят Ему о том, кто Он есть и что Он совершил, потому что это их так сильно притягивает к себе. Как влюбленная пара возвращается к воспоминаниям об их первом знакомстве и ухаживании и о том, как они открыли друг друга, снова и снова рассказывая и пересказывая историю того, «как все это произошло», так и сердце во время поклонения естественным образом стремится рассказать и пересказать историю Бога и мира, Бога и Израиля, Бога и Иисуса, Бога и меня самого. Это важнейший элемент христианского поклонения.

Я говорил, что сначала подобное происходит «естественным образом». А что будет потом, если все предоставить стихийному течению событий?

Оглянитесь вокруг себя и посмотрите на церковь нашего времени или эпохи постмодерна, и вы найдете ответ. Эта церковь не может освободиться от «романтической» картины и повторяет: «Я влюблена в Иисуса» или «Иисус — мой бойфренд». Кому–то это помогает. Библия и традиции как иудейского, так и христианского благочестия могут выражать поклонение Богу на языке романтических и даже эротических отношений двух любовников. Но, как все любовники прекрасно знают, первоначальный пыл сохранить не удается. И как я постоянно повторяю озадаченным молодым людям, говоря о любви, сексуальности и браке, волнение романа подобно волнению перед зажженной спичкой. Это происходит быстро и ярко — и мгновенно кончается. Весь вопрос заключается в том, что ты собираешься делать с зажженной спичкой.

На это можно ответить — и это, несомненно, перекликается с христианским поклонением, причем не только метафорически! — что ты хочешь зажечь свечу. Свеча не так поразительна, как спичка, во всяком случае, на первый взгляд, но она, быть может, куда прекраснее, куда богаче ассоциациями и куда долговечнее. Брачным парам полезно это понять, чтобы потом, когда спичка погаснет, они не подумали, что произошло нечто ужасное или что им нужно как можно быстрее зажечь новую спичку. И такое понимание помогает двигаться к добродетели целомудрия. Подобным образом, человеку, сердце которого согрела Божья любовь, следует формировать у себя добродетели веры, надежды и любви, выражаемые через поклонение, — их надо обдумать, уяснить, сознательно выбрать, практиковать, и тогда можно найти в себе более глубокую страсть, которую не дает почувствовать «спичка» романтического увлечения. Как пара, готовящаяся отпраздновать сорокалетие своей свадьбы, может размышлять о том, что нужно сделать и как, чтобы в результате оба получили максимальное удовольствие, так и церковь, питающая зрелую, глубокую и долговременную любовь к Богу, должна думать о том, как Ему лучше поклоняться — не потому, что поклонение не исходит от «естественных порывов», но потому, что ее интересуют «вторая природа», сформировавшиеся и устойчивые добродетели любви, которая размышляла о том, почему она поклоняется этому Богу, и отыскала такую форму поклонения, которая позволяет глубоко выражать все ее богатство.

Вот чем традиционное богослужение отличается от спонтанной общей молитвы. Нет ничего плохого в спонтанном поклонении, как нет ничего плохого в том, когда два друга случайно встречаются, покупают сэндвичи в магазине и отправляются на импровизированный пикник. Но если эти двое давно знакомы и видятся регулярно, они могут решить, что для их дружеской встречи больше подойдет не пикник, но хорошо приготовленная кем–то из них трапеза, которая лучше выразит эту дружбу. Подобным образом прекрасное христианское богослужение представляет собой дружбу на практике, продуманную любовь, отношения завета между Богом и Его народом. Это не просто случайная и волнующая встреча друзей, но запланированное и тщательно подготовленное действие, которое создает лучшие условия для роста взаимоотношений и одновременно показывает, в чем суть этих отношений.

В частности, христианское поклонение означает, что церковь прославляет великие деяния Бога, сотворение мира и установление завета, за которыми следуют новое творение и новое заключение завета. Церковь должна постоянно совершенствовать умение рассказывать и пересказывать великие истории мира и Израиля, особенно о сотворении мира и Исходе, напоминая о великих обетованиях, вытекающих из этих историй, и о том, как эти обетования были исполнены в Иисусе Христе. И потому чтение Писания — тех же историй в письменном виде — всегда было центральной частью богослужения. И дело не просто в том, что людям надо напоминать о содержании этих историй (хотя эта задача стала более важной в наш век, когда даже «образованные» люди могут ничего не знать об иудейских и христианских историях). Дело в том, что эти истории нужно возвещать в контексте хвалы и поклонения, как это делает Мария в своем знаменитом гимне «Величит душа моя Господа…». Хорошее богослужение использует опробованные и испытанные пути, которые позволяют Писанию звучать на нем ясно и в полную силу, и христианам стоит постоянно стремиться к тому, чтобы делать это еще лучше, — точно так же, как мы должны стараться лучше петь и читать псалмы вместе, так чтобы это стало «второй природой» в памяти, воображении и духовности всех прихожан, а не только нескольких музыкально одаренных руководителей. Деяния Апостолов показывают нам, что первые христиане во время своего богослужения обращались к псалмам и другим текстам Писания, чтобы прославлять Божью любовь и могущество и получить новые силы и поддержку для исполнения своей миссии. И поскольку первые христиане стремились стать в своей жизни истинным Храмом, наполненным Духом, нам не надо удивляться тому, что они сразу же столкнулись с сопротивлением существующих храмов и их служителей — с иудейским Храмом в Иерусалиме и со всей культурой языческих храмов в Афинах и других местах. Этого и следовало бы ожидать при появлении нового царственного священства.

И конечно, церковь, которая осваивает привычки царственного священства, среди прочего совершает таинства, в которых жизнь неба удивительным образом пересекается с жизнью земли — однако при этом земля не получает власти управлять небом (это было бы магизмом, а не верой), но здесь история неба становится конкретной физической реальностью в жизни земли, так что человек оказывается в мире, где одни вещи приобретают такой смысл, которого они не имели, а другие, казавшиеся очень значимыми, теряют свое значение.

И всю такую жизнь поклонения надо осваивать. Община должна входить в мир богослужения и таинств, чтобы однажды с радостью обнаружить, что эти вещи стали как бы привычкой сердца и всей общины, и ее членов. Выше мы сравнивали христианство с командным спортом — именно нечто подобное происходит при совместном поклонении. Только шесть мы образуем народ Божий, а не как изолированные одиночки.

Такая совместная жизнь, разумеется, не означает, что все одинаковы. Наоборот, ценно именно то, что вместе собираются люди, совершенно не похожие друг на друга во всем, за исключением верности Богу, открывающемуся нам в Писании и, в итоге, в Иисусе. Это многообразие помогает церкви поддерживать самые различные задачи, которые Бог призывает нас выполнять, — хотя, как мы о том говорили в предыдущей главе, все эти разные призвания в конечном счете способствуют построению зрелого единства в общине. И именно совместное поклонение позволяет выражать такое единство в многообразии и учиться ему.

И здесь мы можем наткнуться на одно возражение, причем, по иронии судьбы, оно прямо противоположно другому возражению, о котором мы уже говорили раньше. Обычно, как мы уже видели, протестанты отвергают добродетель, говоря, что это просто лицемерие, когда мы «облачаемся» в маску, чтобы скрыть отсутствие добрых качеств. На это следует ответить, что у нас нет иного пути глубоко освоить веру, надежду, любовь и все прочее. Если мы не будем упражняться в этих вещах, ожидая того момента, когда они зародятся в наших сердцах, нам придется ждать слишком долго и за это время мы можем причинить вред другим людям и самим себе. Но теперь мы можем услышать противоположное возражение: если богослужение и другие аспекты поклонения становятся «просто привычкой», это значит, что мы утратили способность поклоняться. На одном уровне два эти возражения взаимно нейтрализуют друг друга. Если ты «облачаешься» в добродетель, это не привычка, а если это стало привычкой, ты не притворяешься. Но за вторым возражением кроется одна важная вещь. Добродетель — и личную, и общинную — никогда не следует считать чем–то раз и навсегда достигнутым и стойким. Когда, в результате множества осознанных решений, привычка сформировалась, ее надо поддерживать в здравом и работоспособном состоянии. Это отличает добродетель от «аутентичности» и «спонтанности». Спонтанность по определению выступает против привычек: все должно просто случаться. С другой стороны, аутентичность не противница привычек, если только они не стали слишком поверхностными. Здесь есть доля правды. Однако стоит помнить, что у многих сегодняшних христиан не сформировались достаточно крепкие привычки поклонения, так что им не грозит опасность, что это станет «просто привычкой». Похоже, мы сталкиваемся с такой проблемой все реже и реже. Но если есть такая опасность, это предупреждение оправданно.

Когда люди поклоняются Богу Творцу, принося ему хвалу за то, кто Он есть и что Он совершил, они (неважно, понимают это они или нет) возносят Ему хвалу и поклонение всего творения. Это еще одна причина, по которой столь важно именно материальное выражение поклонения в богослужении и особенно в таинствах. Если бы мы поклонялись Богу как бесплотные души, временно оказавшиеся в этих странных физических телах, мы не смогли бы выполнить задачу царственного священства, которое собирает хвалы творения и возносит их к престолу Божьему. Вспомним: вот что мы призваны делать и какими призваны быть. И не удивительно, что в поклонении используется язык тела, который выражает то же, что и слова. Несомненно, что это может стать пустой привычкой, которую время от времени надо ставить под вопрос во имя аутентичности. Но попытка отказаться от физических знаков поклонения (положения рук, головы, коленей, жестов и так далее), заявив, что это только лишь лицемерие или попытка сделать Бога нашим должником, была бы столь же неразумной, как и представление о том, что эти выражения ценны сами по себе и не требуют участия сердца и ума. Как мы уже не раз говорили в этой книге, церковь призвана стать новым Храмом, тем местом, где Духом Святым обитает живой Бог. А для этого требуется участие всего человека.

Таким образом, жизнь поклонения сама по себе является одной из общинных добродетелей. Она и выражает, и поддерживает в нас веру, надежду и любовь, ключевые христианские добродетели. И из поклонения берут начало всевозможные другие аспекты христианской жизни и свидетельства. Каждый ответственный христианин должен стремиться к тому, чтобы поклонение стало его второй природой. И тогда подобное выражение любви к Богу «естественным образом» будет перетекать в исполнение другой связанной с этим задачи — оно будет поддерживать миссию. Когда Божье присутствие наполняет Храм, это указывает на намерение Бога наполнить весь мир своей славой и дает средства к осуществлению такого замысла. Поклонение должно порождать миссию. Это не просто священство, но священство царственное.

Присяга верности Богу

Если вы хотите понять, как Божий народ, обновленный во Христе, «владычествует», осуществляет свое призвание «царственного священства», вам не следует обращаться за ответом к IV и V векам, когда римские императоры стали христианами. Этот период порождает много различных вопросов, но, как бы там ни было, если мы начнем отсюда, мы упустим суть дела. Важнее приглядеться к тому, что церковь делала на протяжении двух–трех первых веков, среди гонений и преследований со стороны властей, когда она возвещала всему миру, что Иисус, распятый и воскресший Мессия Израиля, стал законным Господином этого мира. Вот что значит «владычествовать» в том смысле, о котором мы здесь говорим: участвовать в правлении этого Царя, мирного Владыки, который ниспроверг саму тиранию (не говоря уже об отдельных тиранах), разрушив ее самое главное оружие — то есть смерть, — и кто потому породил новый мир, в котором, наконец–то, порядок встретился со свободой. (Нам не стоит забывать, что смерть — это мощнейшее оружие не только тиранов, но и анархистов.)

Обратите внимание, в частности, на Деяния Апостолов, где сам воскресший Господь прямо повелевает церкви свидетельствовать о нем, о Царе, и о реальности его царствования (Деян 1:7–8). Община, ставшая новым Храмом, одновременно живет как община царского двора, как люди, которые могут заявить, что они должны слушаться Бога, а не человеческих властителей (Деян 4:19; 5:29). Эти первые христиане не хотели нарушать законы той земли, они просто принесли присягу верности Богу, который открылся им новым образом (и конечно, это особенно возмущало тех традиционных иудеев, которые полагали, что именно они поставлены свыше поддерживать мудрый порядок Бога). Последователи Иисуса продолжали служить Богу своих отцов и рассказывать историю о его великих делах. Но теперь у этой древней истории появилась иная кульминация (как об этом говорится, например, в главах 7 и 13 Деяний Апостолов). Вершина этой истории не приход первосвященника в Храм (как о том говорит Книга Сираха, написанная около 200 года до н. э.), не появление великого мессии–воина, который поведет армии Израиля в бой против римлян (как, похоже, думали ессеи), или не более строгое соблюдение Закона отцов в Израиле (как хотели фарисеи), но ее вершина — сам Иисус, истинный Царь, отверженный и затем превознесенный, получивший от Бога верховную власть, о которой апостолы возвещали и которую они представляли.

И эта власть не ограничивалась Израилем. Очень быстро она распространилась на другие части мира, постоянно наталкиваясь на сопротивление. Мы видим, как Павел вместе с его спутниками напоминает городским чиновникам об их ответственности перед римским законом (Деян 16:35–40), бросает вызов самому известному суду греко–римского мира (Деян 17:22–34), добивается судебного решения в свою пользу перед приемным братом Сенеки Галлионом и, косвенным образом, оправдания со стороны городского чиновника Эфеса (Деян 18:12–17; 19:35–41), указывает римскому трибуну на его юридические обязанности (22:25–29), возвещает грядущий Божий суд оному римскому правителю и указывает на его статус перед законом другому (24:25–26; 25:6–12) и, с помощью своего римского гражданства добившись безопасного путешествия в Рим, куда, как он давно думал, его посылает Бог, провозглашает здесь Бога Царем и Иисуса Господом (25:11; 28:30–31; Рим 1:13–15). Вот в чем, хотя бы отчасти, состоит такое «владычество»: призывать правителей мира к ответу перед Иисусом относительно принятых ими на себя обязанностей.

В частности, первые христиане осуществляли свою задачу представителей верховной власти Бога тогда, когда провозглашали, что Иисус есть Господь. Когда они делали это и когда сила Евангелия преображала сердца и жизни людей, повсюду появлялись общины, принесшие присягу верности Иисусу и прославляющие его господство. «Радуйтесь в Господе всегда, — призывает Павел, — и снова скажу: радуйтесь… Господь близко» (Флп 4:4–5). Эти общины — разумеется, вовсе не свободные от своих проблем, о чем ярко свидетельствуют послания Павла, — были общинами взаимной любви и поддержки, где люди принимали друг друга, несмотря на традиционные барьеры, такие как раса, пол и социальный статус, и отвечали на нужды друг друга, уделяя особое внимание бедным. Другими словами, эти общины как бы ответили на вызов Иисуса, обращенный к богатому юноше из главы 10 Евангелия от Марка, поскольку люди предоставили свои ресурсы в общее пользование всех тех, кто принадлежит Иисусу и его народу (Деян 2:43–47; 4:32–37). Это не всегда шло гладко, как о том свидетельствуют сами Деяния (5:1–11), но этот принцип соблюдала вся церковь, которая тем самым осуществляла заповедь о взаимной любви. Мы видим, например, что в Первом послании Фессалоникийцам 4:9–12 заповедь любить понимается так: зарабатывай, сколько сможешь, и отдавай, сколько сможешь, нуждающимся. Еще ярче этот принцип отражает любимый проект Павла по сбору денег: он собирал значительные суммы с христиан языческого происхождения, живших на побережье Эгейского моря, для поддержки церквей в Иудее после голодных лет (Деян 11:27–30, 1 Кор 16:1–4, 2 Кор 8–9, Рим 15:25–29).

Но как это связано с тем, что христиане станут «владычествовать» в новом Божьем мире? Отвечая на этот вопрос в главе 3 Послания к Ефесянам, Павел сводит все эти темы воедино. Он провозглашает, что его миссия создавать на языческой территории церкви, в которых в одной удивительной семье иудеи вместе с язычниками соединены любовью и показывают новый образ жизни людей, — это ясный знак для начальств сего мира, что Бог есть Бог, что Иисус есть Господь и что настало время, когда нынешние властители должны встретиться со своим истинным господином. В конце концов, Александр Великий считал себя подлинным властелином мира именно потому, что его империя объединила в себе эллинов и варваров. Римские императоры, начиная с Августа — первого и, быть может, величайшего из всех носителей этого титула, — считали себя властителями мира, потому что объединили в империи разные народы. Как это понимал Павел, когда в Иисусе было преодолено важнейшее разделение человечества и когда иудеи с эллинами стали единым целом, это стало свидетельством не только возведения нового Храма, но и восшествия на престол нового Господина. И для первых христиан «владычествовать» означало жить вместе так, чтобы показывать окружающим, что Иисус, распятый и воскресший, сделался подлинным правителем мира.

Крайне важно помнить — и для исторического понимания, и для понимания нашей жизни — о том, что первые христиане одновременно ощущали себя и образцовыми гражданами своих стран, и людьми, принесшими присягу верности новому Господину. Добродетели, которые они должны были у себя формировать, не были абсолютно чуждыми добродетелям окружающего их языческого мира. Так, Павел мог ссылаться на нравственные нормы язычников, чтобы показать коринфянам, насколько дурно их поведение: «Взгляните, — говорит он, — так не поступают даже язычники!» (1 Кор 5:1). И он вправе думать, что многие стандарты нравственности здесь и там совпадают: «Отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру», — говорит он (Рим 12:9). С внешними церковь должна вести себя мудро (Кол 4:5), стремясь к миру (Рим 12:14–21), слушаясь начальников (не забывая о том, что они тоже дадут ответ Богу — о чем многие языческие властители предпочитали не думать) (Рим 13:1–7) и проводя достойную жизнь в общине (Флп 1:27). И именно в Послании к Филиппийцам Павел говорит о том, что христиане должны хорошо выглядеть и с точки зрения добродетели язычников:

Наконец, братия мои, что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте

(4:8).

Это не значит, что христиане должны стремиться во всем соответствовать миру. Следующий стих показывает, что образ жизни Павла, радикально отличающийся от того, что можно увидеть в окружающем мире, должен служить образцом (о чем мы уже говорили раньше): он призывает читателей делать то, что они «приняли, и слышали, и видели» в нем. Тем не менее в окружающем мире, в силу того, что Божье творение — благо, есть немало истинного, святого, справедливого, чистого, привлекательного, достойного, добродетельного и похвального. Христиане не должны бояться об этом помнить. Мы должны первыми хвалить то, что достойно похвалы, и размышлять об этих вещах, исследовать, как они действуют и какой плод приносят.

В чем же тогда заключаются специфические христианские добродетели «владычества», «людей Царства» в нынешнем мире, основанные на обетовании о грядущем царственном священстве? Ответ не должен нас удивить — это тот характер, который христиане должны формировать сегодня, характер, отражающий любовь, щедрость, кротость и так далее. Заповеди блаженств Иисуса говорят о том, что именно таковы качества людей, которые будут править миром Божьим. Их Иисус показал в своей жизни и особенно ярко в своей жертвенной смерти. Именно эти качества стремились формировать у себя первые христиане, в частности, когда они заботились о бедных и взаимно поддерживали друг друга в общине. Может показаться, что это совсем непохоже на «царствование», но за этим стоит новое понимание владычества, которое основывается на жизни Иисуса и особенно на великой истории, начинающейся с его въезда в Иерусалим на осле и кончающейся его смертью на римском кресте, которая окрашивала собой мысли и образ жизни его последователей. Если он так понимал, что значит быть Царем, тогда и им нужно подобными путями идти к своему царственному призванию и подобным образом осваивать в нынешней жизни добродетели царственного священства.

И тогда становятся ясны важнейшие привычки такого нового, странного и перевернутого «царствования» — это те самые вещи, к которым призывали слушателей Иисус и Павел. Эти добродетели — поначалу трудные, но после долгой практики становящиеся второй природой — строят общины, которые ясно показывают господство Иисуса и порождают жизнь, которая не может оставаться собственностью замкнутой общины, но неизбежно изливается вовне, так что окружающие видят совершенно иной образ жизни, который часто обладает непреодолимой притягательностью. И здесь снова мы видим, что жизнь христианской добродетели — это командный спорт.

Этот контекст дает церкви возможность и нравственное право говорить окружающим об Иисусе и провозглашать его Господом, объясняя, что он умер за грехи мира и восстал из мертвых. Другими словами, призвание царственного священства ставит перед христианами задачу благовестил: провозглашать Иисуса, призывать людей задуматься о нем, приглашать их принести ему присягу верности, открыть через него и через его последователей совершенно новый образ жизни, жизни веры, надежды и любви, доброты и кротости, прощения и милосердия, терпения и целомудрия. Само благовестие также сродни добродетели. Когда апостолы впервые начали говорить ничего не подозревавшим людям о том, что распятый иудей на самом деле господствует над миром, это должно было казаться им самим очень странным — как это кажется странным и сегодня в любой культуре, и там, где имя Иисуса всем хорошо знакомо, и там, где о нем не знают. Но когда кто–то передает людям Благую весть, это превращается в его привычку, причем в такую привычку, которая, подобно всем христианским добродетелям, позволяет в нынешней жизни подлинно предвосхищать жизнь грядущего века, где радость о спасительном и целительном господстве Иисуса никогда не прекратится. И здесь снова царственное призвание совпадает со священническим.

Но задача отражать Божий образ миру — образ щедрого, любящего Творца, дающего своему миру полноту красоты, порядка, свободы и славы, — шире, чем, с одной стороны, создание общины и, с другой стороны, благовестие. «Царственное» призвание последователей Иисуса формирует в них нелегко дающиеся добродетели, позволяющие им искать, творить и сохранять справедливость и красоту в мире, где обе эти вещи были искажены. Это огромная тема, которую мы не можем здесь рассмотреть во всей полноте, но она продолжает линию Аристотеля, который говорил о важности «красоты и справедливости» в начале своей «Никомаховой этики», и эту линию христиане должны ценить и развивать.

Возьмем вопрос о справедливости. Одна из самых великих книг Нового Завета (Послание к Римлянам) посвящена восстановлению справедливости Богом. Те, кто призван отражать в своих делах образ Божий, должны подумать о том, как должно выглядеть восстановление справедливости в нашем плюралистическом мире и что можно для этого сделать. Это означает, что христианам следует принять участие в политических дебатах и разных других процессах, где они должны отстаивать ключевые позиции и указывать на угнетение и несправедливость любого рода. В западном мире вот уже более двухсот лет господствует мнение о том, что если отделить вопросы социальной справедливости от вопросов Бога и веры, общество станет более справедливым. Революции, тоталитарные режимы и всевозможные войны показали, что это неверно. Но для того чтобы Бог и социальная справедливость снова соединились, потребуется упорный труд не только отдельных христиан, но и церкви в целом, которой надо осваивать общинную добродетель стремления к справедливости. Когда эта добродетель станет привычкой сердца церкви, она сможет взывать к совести окружающего мира.

То же самое касается красоты. Иерусалимский храм, место пребывания славы Божьей, был как бы «вселенной в миниатюре», микрокосмом, который сосредотачивал в себе красоту мира, и потому царственное священство, новый живой Храм, среди прочего призвано создавать и прославлять красоту на любом уровне. «Царственные» добродетели требуют поиска нелегкого равновесия — порядка и свободы, — поскольку искусство качнулось от чрезмерно упорядоченного мира кубизма к крайне беспорядочному и хаотичному миру современного популярного искусства. Как наши действия в нынешнее время могут предвосхищать будущий мир, воссозданный Богом, где, наконец, будет преодолено уродство нашего мира? Это ставит перед нами задачу искать новые проявления красоты. Сегодняшний мир колеблется в своих эстетических вкусах между брутализмом, начавшимся с архитектуры и породившим уродливую безвкусицу во многих других сферах, и сентиментализмом, который стремится изобразить благость творения, но не способен не скатиться к китчу. Добродетели царственного священства должны возвестить — через изобразительное искусство и слово — о нелегкой победе Иисуса над злом, которое портит и уродует мир, и о новом творении, начавшемся вместе с воскресением, о новом мире свободы и славы.

Христиане должны создавать, защищать и прославлять свободу. Но многие мыслители от апостола Павла в середине I века до Боба Дилана в середине XX и далее задавались вопросом о том, как же понимать эту «свободу». Очевидно, христиане не могут думать, что свобода состоит в хаотичных движениях всех элементарных частиц, несмотря на призывы к устранению всяких ограничений, исходящих от политических мыслителей и психологов. (Правительства устранили ограничения для деятельности финансового рынка как раз накануне нынешнего экономического кризиса. Получилось не слишком удачно.) Если актер хочет «свободно» играть

Гамлета, ему нужны другие актеры, каждый из которых ограничивает свою «свободу» ради высшей «свободы», ограниченной пьесой Шекспира, в которой они снова и снова могут находить новый смысл. Чтобы музыканты могли свободно играть блюз, гитара должна звучать в нужной тональности, пианист должен хотя бы несовершенно владеть техникой и быть если и не совсем трезвым, то достаточно надежным, а ударник и басист должны искать свою «свободу» в довольно жестких рамках ритма. И для политической «свободы» рядового гражданина нужны силы закона и порядка, сдерживающие хаос и мятеж, защищающие собственность и жизнь и мешающие злонамеренным и жестоким людям делать то, что им хотелось бы.

Мы охотно принимаем подобные ограничения. Мы понимаем, что «свобода», сводящаяся просто к случайным или спонтанным действиям, не есть подлинная свобода, а нередко это просто хаос. Мы стремимся к свободе добровольного целостного и осмысленного выбора жизненного пути, куда входит и ответственность, поскольку этот путь надо проложить, за него надо заплатить должную цену и надо нести его последствия. И христиане, призванные показывать миру щедрую и творческую любовь Бога, должны развивать и гражданские, и личные добродетели, которые поддерживают и строят такую свободу, которая дает людям возможность жить подлинной человеческой жизнью. Это трудная и комплексная задача, на пути решения которой стоит множество препятствий. Как все великие декларации и лозунги, «свобода» не столько дает ответы, сколько ставит перед нами вопросы. Но это и христианский лозунг, и потому люди, призванные к царственному священству, должны взращивать добродетели, которые создают условия для свободы и позволяют ей процветать там, где это возможно. Нам это очень понадобится в ближайшем будущем, поскольку населения на земном шаре становится все больше, появляются новые проблемы источников и поставки питания, а изменения климата вызывают тревогу. Нам не следует думать, что во всем мире постепенно будет расти влияние западной либеральной демократии, так что население будет кротко голосовать в положенные сроки, чтобы между выборами тихо заниматься собственными делами.

Свобода, подобно аутентичности, обещана нам, но мы обретем ее лишь тогда, когда наши желания и стремления будут совпадать с Божьими замыслами о полноценном человечестве. Как говорится в одной древней молитве, служение Богу — это «совершенная свобода». И, как и в случае с аутентичностью, преждевременное стремление к свободе может стать «совершившейся эсхатологией», то есть непониманием того, что добродетель должна много потрудиться, прежде чем желанная цель будет достигнута. Но поскольку добродетель должна в нынешнее время предвосхищать грядущее, нам важно ловить отблеск той подлинной свободы, которая дается нам в Иисусе Христе. Иначе лозунг «свобода» станет просто оправданием своеволия, что понимал уже Павел (см. Гал 5). Когда мы соглашаемся принять некоторые нравственные ограничения, мы не устраняем подлинную свободу, но создаем условия для ее процветания.

Если сказать кратко, царственное священство должно показывать миру Божью славу. Такова задача обновленного Храма. Но, как говорит Евангелие от Иоанна, слава Божья открылась, когда Иисус из Назарета взошел на крест, до конца явив свою любовь (Ин 13:1; 17:5–1), и потому нам следует думать, что мир видит Божью славу тогда, когда ученики Иисуса усваивают такие привычки ума, сердца и тела, которые подражают щедрой любви Иисуса и тем самым несут в мир новый порядок, красоту и свободу. Очень важно понимать, что такие привычки представляют собой именно добродетель, а не просто «принципы», которые нужно «использовать», или «ценности», которые нужно «принимать». Нам не следует начинать с каких–то платонических форм справедливости, красоты и свободы, чтобы, получив удивительное познание об этих вещах, спуститься на землю с грандиозным планом «просачивания» этих небесных идеалов в нашу жизнь. Вместо этого у нас есть обетование о том, что вся земля наполнится богопознанием и славой Божьей, как вода покрывает море, у нас есть воскресение Иисуса, в котором этот замысел уже начал осуществляться, и нам дарован Святой Дух, который дает предчувствовать грядущее через реализацию того, что уже началось в Иисусе. Если мы беремся за такие задачи, это не значит, что мы всегда точно знаем, что нужно делать (что мы должны были бы знать, если бы опирались на принципы и ценности). Это значит, что мы готовы начать путь к формированию общих добродетелей, которые будут порождать справедливость, создавать красоту и защищать свободу, одновременно участвуя во всевозможных дискуссиях, в которых оттачивается наше понимание значения этих вещей. И снова в этом сложном общем деле у каждого последователя Иисуса существует свое совершенно неповторимое призвание.

Таким образом, задача царственного священства в нынешнее время связана с поклонением и миссией — у поклонения и миссии одно общее сердце, которое учится любить Бога Творца и Бога нового творения и стремится развивать такие привычки, которые отражают Божью любовь к миру и благодарный ответ любви мира к Богу. И теперь мы постараемся лучше понять, как это должно выглядеть в жизни.

Реализация особого призвания

Один мой студент, изучавший богословие, провел все летние каникулы, работая в Африке неподалеку от Сахары. После его возвращения директор колледжа спросил, чем он хочет заниматься после окончания учебы. И студент ответил, что хотел бы работать в сфере международного экономического развития, чтобы оказывать разумную помощь беднейшим странам земного шара. Директор колледжа спросил его, почему же в таком случае он занимается не политикой и экономикой, а богословием.

Студент не долго думал над ответом. «Потому что, — объяснил он, — богословие здесь куда более актуально».

Он не один месяц наблюдал за тем, как действует церковь в той бедной стране, где он провел лето. Так называемая «теология освобождения» перестала там быть увлекательной отвлеченной теорией — странным и несколько опасным ответвлением систематического богословия, которое было создано, чтобы студенты левого направления не скучали за изучением древних догматов. Она касалась конкретных церквей, бедных и окруженных бедняками, которые ежедневно стремились показать, что значит называть Иисуса Господом, и пыталась сделать это господство живой реальностью в жизни общества.

Я гордился этим студентом — и его работой в Африке, и его ответом. Но, вспоминая тот разговор, я задумался о другом вопросе: как западный мир дошел до такого состояния, когда все люди убеждены в том, что богословие не имеет никакого отношения к реальным нуждам реального мира. И, размышляя над этим, я понял, что хотя богословские вопросы кажутся отвлеченными (это не так, но люди, задающие тон СМИ, их плохо понимают, а потому привычно от них отмахиваются), практическая жизнь церкви распространяется на многие «обычные» сферы жизни западного мира — скромно и без торжественного звука труб. Этот факт нужно подчеркивать и ему надо радоваться, поскольку это уже нечто вполне реальное. Сама государственная статистика в Англии показывает, что значительное большинство тех, кто тратит свое время, деньги и силы на добровольное служение обществу — кто работает в домах престарелых, с инвалидами, умирающими, молодежью и так далее, — это практикующие христиане. Многие из них скажут, что не считают себя слишком добрыми христианами, имея в виду свои нравственные недостатки, то, что многие места в Библии для них непонятны, и подобные вещи. Но каким–то образом живая сила церкви заставляет их оказывать помощь там, где это нужно, и они делают это с радостью и находят здесь (что неудивительно) столь глубокое личное удовлетворение, что упорно продолжают свое дело, даже когда становятся старыми и устают. (Я знаю пару, которая развозила еду «престарелым» людям до тех пор, пока им не перевалило за восемьдесят, так что они стали старше большинства тех людей, кому они помогали.)

Привычка оказывать помощь — внешнее и видимое выражение добродетели любви — существовала в церкви с самого начала. Одно из самых поразительных мест замечательной книги Родни Старка «Начало христианства» — это описание поведения христиан во время эпидемии чумы на территории нынешней Турции. Богатые и успешные люди, включая врачей, при начале эпидемии собирали своих домочадцев и покидали города. Они переселялись на холмы, в места, где воздух чище и свежее, или к друзьям, живущим в отдалении. Но христиане, многие из которых относились к беднейшему населению и к классу рабов, оставались и ухаживали за людьми, причем их забота распространялась и на тех, кто не был христианином или родственником и с кем их не связывали какие–то особые отношения. Иногда эти люди выздоравливали — не всегда болезнь кончалась смертью. А иногда сами христиане в процессе ухода заражались и умирали. Но их поведение ярко и однозначно указывало на то, что существует радикально новый образ жизни. Ранее никому и в голову не приходило, что такое возможно. Почему они так поступают? И тогда христиане, чтобы объяснить те привычки сердца, которые делают такое поведение «естественным» (разумеется, в смысле второй природы), могли говорить об Иисусе и о Боге, открывшемся через Иисуса, о том Боге, природой которого была и остается жертвенная любовь. По мнению Старка, именно подобное поведение было одним из важнейших факторов стремительного распространения христианства, так что, несмотря на упорные преследования со стороны римских властей, к началу IV века почти половину населения империи составляли христиане и императоры решили, что им лучше встать на сторону победителей.[12]

Все это имеет прямое отношение к призывам Павла в главе 12 Послания к Римлянам и главе 4 Послания к Филиппинцам: христиане должны учиться жить как добрые граждане и радоваться тем вещам в окружающем мире, которые того заслуживают, и скорбеть о тех, которые наполняют жизнь людей печалью. Если церковь стоит в стороне от мира, наслаждаясь собственной святостью и с презрением глядя на лучшие вещи в окружающем мире как на нечто бездуховное, нехристианское, нечестивое и тщетное, она не прославляет щедрого Бога Творца и не являет Его миру (конечно, в мире на самом деле есть много никчемных вещей, как, впрочем, и в церкви.) Именно потому, что величайшая христианская добродетель — это любовь, которая отражает свойства Бога Творца, дающего всем жизнь, церковь должна учиться находить хорошие вещи в окружающем мире, радоваться вместе с ним, плакать о его скорбях и прежде всего при любой возможности распространять вокруг себя любовь, утешение, исцеление и надежду. И вместе с этим она может передавать свою веру — не через постоянные разговоры об Иисусе (хотя у нее появятся такие возможности), но через жизнь во Христе в публичном пространстве. Этот мир — и к сожалению, иногда и сама церковь — привык насмехаться над «добренькими» людьми, которые любят всем помогать. И порой эти насмешки справедливы: все люди склонны гордиться своей праведностью. Но нам не стоит выплескивать младенца вместе с водой. Здесь мы видим, что подобные нужные дела выполнять легче всего тогда, когда они становятся привычкой, когда это добродетель, девятичастный плод Духа. Это результат сознательных усилий всей общины и ее отдельных членов, стремящихся реализовать свое особое призвание, развивающих, усваивающих и поддерживающих привычки царственного священства.

Чьи представления о жизни правильнее

Если жизнь христианской добродетели обращена вовне, к окружающему миру, то что мы можем сказать о христианской теории добродетели?

На самом деле, этот вопрос мы косвенно задавали себе на протяжении всей книги. И я думаю, что все сказанное нами в целом не зависит от решения данного вопроса. Тем не менее, поскольку я утверждал, что привычки христианской добродетели обращены вовне, выходят за рамки церкви и должны нести исцеление и надежду окружающему миру, было бы ошибкой думать, что представления христиан о добродетели никак не связаны с соответствующими представлениями языческой традиции, как если бы это были два независимых феномена, которые никак не соприкасаются и не взаимодействуют между собой.

Это не так. Коль скоро христиане верят в то, что в Иисусе Христе, Духом Святым, Бог Творец явил новый образ жизни, нам следует ожидать, что такое пересечение и взаимодействие неизбежно: быть может, отчасти эти две традиции вступают в спор между собой, а отчасти согласны одна с другой.

И это на двух разных уровнях подводит нас к необъятной проблеме, говоря о которой богословы обычно используют термины «природа» и «благодать». Прежде всего размышления об этой теме должны поставить перед нами такой вопрос: может ли человек без помощи божественной благодати — то есть в своем естественном состоянии — достичь добродетели? Даже в языческом мире мы услышали бы разные ответы на этот вопрос, поскольку некоторые язычники — по крайней мере стоики — верили в то, что божественная сила действует во всех людях, а потому она в каком–то смысле поддерживает все стороны жизни, включая нравственные усилия. Но Павел и первые христиане, усвоившие иудейские представления о Боге Творце и подателе жизни, ответили бы на этот вопрос более четко. Да, язычники способны мыслить о достойных идеалах, окружать их почетом и отчасти даже их воплощать в жизни, однако полноценный плод Духа и добродетель единства тела — это особые дары благодати Иисуса Христа, которые превосходят любые потенциальные достижения язычества. Без благодати даже самый ревностный приверженец иудейского Закона остановится там же, где останавливаются озадаченные языческие моралисты: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим 7:19; здесь было бы неуместным приводить доводы в пользу того или иного понимания этого мучительного отрывка). Павел приходит к следующему выводу: чтобы благодать оказывала должное действие, недостаточно просто нечто добавить к имеющейся природе. И нельзя сказать, что эта нравственно благая природа просто несколько несовершенна и нуждается в улучшении — в чем–то вроде «дозаправки». Нет, эта природа должна умереть и вернуться к жизни по другую сторону смерти: «Те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями» (Гал 5:24). Подобно тому как крест остается соблазном для иудеев и безумием для язычников, так и действие благодати на нравственную жизнь, о котором говорит Новый Завет, заключается не в улучшении природы, но в смерти и воскресении. Тем не менее это воскресение позволит прославить тварный порядок, включая как бы встроенный в само творение образ жизни, который язычество в своих лучших проявлениях могло созерцать, но который оставался для него недостижимым идеалом.

И здесь, как я уже намекал, можно увидеть аналогию с тем, что Павел говорил об иудейском Законе. Иудейский Закон, взирая на то, что Бог совершает через Христа и Святого Духа, должен этому радоваться, хотя сам Закон, ставший «слабым по причине плоти», не мог этого исполнить (Рим 8:3–4). Подобным образом действие благодати порождает такой образ жизни, в котором добросовестные язычники должны были бы увидеть истинную полноту человеческого бытия — а христиане, в свою очередь, должны помнить, что именно на эту цель указывала языческая традиция времен Павла, хотя она была не в состоянии достичь этой цели.

Это подводит нас к еще одному вопросу: следует ли думать, что теория добродетели, представленная, например, в трудах Аристотеля или Сенеки, не имеет ничего общего с теорией, выросшей на основе проповеди Иисуса и учения Павла? Нет, так думать не следует. Я полагаю, что на многих уровнях с теорией происходит то же самое, что, как мы видели, происходит и с практикой добродетели. Согласно Аристотелю, мы приобретаем добродетель, совершая добродетельные поступки: когда в нас развивается эта «вторая природа», мы приближаемся к «цели» — совершенному процветанию жизни, — над достижением которой мы трудились. Возьмем такой очевидный пример логики Павла, как глава 13 Первого послания к Коринфянам: существует цель, состояние teieios, совершенство; существуют качества характера, которые ведут к этой цели; и есть конкретные шаги, которые надо осуществлять, чтобы приобрести эти качества характера. Мы можем обратиться и к таким текстам, как глава 3 Послания к Колоссянам или глава 4 Послания к Ефесянам: есть состояние совершенства, состояние зрелости человека; есть качества характера, в которые нам нужно «облечься» как в одежду и которые надо учиться применять в жизни. Я подозреваю, что только безудержный культ спонтанности и более глубокая, хотя и достаточно распространенная, культура «аутентичности» на протяжении последних двух столетий мешали читателям Павла понять, о чем он здесь говорит. На самом же деле Павел развивает античную языческую традицию добродетели в ее христианской форме.

Но эта христианская форма действительно наложила сильный отпечаток на результат. Сама эта древняя традиция как бы была предана смерти и вернулась к новой жизни. И здесь снова мы сталкиваемся с темой природы и благодати, но теперь уже на уровне теории. Нельзя сказать, что Павел слегка усовершенствовал Аристотеля. В итоге традиция Аристотеля вела к гордости. На самом деле эту проблему замечали даже некоторые из приверженцев языческой традиции: получается, что добродетельный человек развивает у себя еще одну своего рода добродетель — гордость за свои достижения.[13] Для Павла — и это было одной из самых трудных для понимания тем его трудов, как это видно из Второго послания к Коринфянам, — христианская жизнь добродетели обретала свою особую форму в свете креста Иисуса, который породил совершенно новый вид добродетели, которого раньше никто не знал: смирение. Как практика христианского милосердия породила такой образ жизни, который ранее люди не могли себе даже представить, когда христиане заботились о тех людях, что были не вправе рассчитывать на их внимание, так и смирение шло вразрез не только с представлениями о добродетелях, но и с самой античной теорией добродетели. Фактически речь шла о том, что наивысшая добродетель — это такое состояние, в котором сам человек уже не думает о своих добродетелях. Как однажды по иному поводу сказал К. С. Льюис, это все равно что встретить морского змея, который не верит в существование морских змеев.[14] Человек, обладающий христианскими добродетелями, не думает о своих моральных заслугах. Вместо этого он думает об Иисусе Христе и о том, как лучше любить своего ближнего.

Но эти вопросы представляют не только чисто теоретический интерес. Они крайне важны на практике. Они порождают два других вопроса — причем оба они очень актуальны. Во–первых, можем ли мы использовать древние нехристианские традиции в нашей нравственной жизни — или нам следует ограничиться Писанием? Во–вторых, можем ли мы ожидать от наших современников–нехристиан, что они дадут полезные ответы на нравственные вопросы, или нам следует сказать им: «Поглядите на нас: поскольку мы — христиане, мы все делаем не так, как вы»? Если никаких особых отличий нет — если мы можем с равным успехом читать и Аристотеля, и Павла, не замечая принципиальной разницы между ними, и если мы не в состоянии вложить наши пять копеек мудрости в дискуссии о нравственности, — значит, мы явно покинули мир Евангелий и посланий. С другой же стороны, если нет пересечений, нет точек контакта между разными традициями, значит, мы живем в своем изолированном мире. И тогда не в состоянии ничему научиться у внешних и, что еще хуже, не в состоянии ничего им дать. С какой стати мир будет вообще принимать нас во внимание? Если я встану на заседании Парламента и скажу: «Я не поддерживаю эвтаназию, потому что живу в мире христианской веры и в мире церкви», — люди, которые не разделяют моих убеждений, посмеются и скажут: «Сочувствуем, но поскольку мы не опираемся на христианские доктрины, ваше мнение не представляется нам сколько–нибудь весомым». Пересекается ли христианская нравственность с моральными представлениями нашего мира? И если мы утверждаем, что христианская вера ведет к подлинной полноте жизни человека, разве может не быть множества таких пересечений, где мы можем достигать согласия?

На протяжении веков многие христианские богословы обсуждали те вопросы, что возникают в точках таких пересечений, при этом нередко они колебались между двумя позициями: что мир в целом хорош и ему нужны просто помощь и добрые советы либо что мир погряз во зле и его можно только спасти и радикальным образом изменить. И оказалось, что нелегко было занять такую позицию, к которой многие стремились: признать, что мир — это удивительная смесь хорошего и плохого и что смерть и воскресение Иисуса Христа были одновременно и судом над его порочностью и бунтарским упрямством, и — другая сторона той же медали суда — признанием присущей ему ценности, которую вложил в него Творец. Я верю, что именно такая позиция нам необходима. И надеюсь, что немножко показал, как ее можно занимать в сфере нравственных вопросов.

Эту тему можно было бы развивать дальше, но сказанного уже достаточно. Я надеюсь, что данная книга, среди прочего, напомнит теоретикам, занимающимся добродетелью, о богатстве и глубине того материала на тему, который содержится в Новом Завете, который они часто игнорируют, сразу начиная разговор с других школ мысли, скажем, с Аристотеля или Фомы Аквинского. С другой же стороны, я надеюсь напомнить специалистам по новозаветной этике о том, что представления Иисуса и первых христиан можно рассматривать в контексте древних языческих представлений о нравственной жизни, хотя, разумеется, христиане не просто позаимствовали или доработали эти представления, но подвергли глубокой трансформации саму теорию добродетели.

Первые христиане верили, что они есть Храм Божий, наполненный славным присутствием Бога через его Духа, и что они призваны являть эту славу миру. Поэтому для них другие храмы — иудейский или языческие — были лишь пародией на реальность (представьте себе, что на улице вы встретили общественного деятеля, которого раньше знали только по газетным карикатурам). Подобным образом первые христиане, вероятно, считали, что их конечная цель человеческой жизни и практики осуществления этой цели в настоящее время были той реальностью, относительно которой античная «цель» язычников, счастье, и добродетели, предвосхищавшие эту цель, были в лучшем случае изящной пародией. Будем ли мы, продолжая линию блаженного Августина, утверждать, что языческие добродетели на самом деле представляют собой просто «роскошные пороки» и ведут людей к гордости, тем самым удаляя их от Бога, открывшегося во Христе Иисусе, либо же допустим возможность, что нравственные усилия язычников в какой–то мере уже являются доступным для них прославлением Бога Творца, — это другой вопрос, который выходит за рамки данной книги. Возможно, кому–то из языческих моралистов Иисус мог бы сказать то же, что он сказал одному книжнику: «Недалеко ты от Царствия Божия» (Мк 12:34). И конечно, слово «недалеко» говорит о том, что им надо сделать еще хотя бы один значимый шаг в нужном направлении.

Для чего нам нужна святость

Я уже говорил о том, что внутренняя логика христианской добродетели требует, чтобы она смотрела не на себя, но на Бога (поклонение) и окружающий мир (миссия). Вот что значит быть царственным священством. И теперь я хочу показать, что христианская святость не стоит обособленно от поклонения и миссии, но занимает свое органичное и законное место в этой картине.

Все эти вещи объединяет идея о соответствии образу Божьему. Зеркало нужно нам не потому, что оно ценно или прекрасно само по себе, но потому, что оно отражает лицо смотрящего. И существует угловое зеркало, которое отражает один объект другому: в нашем случае, отражает Бога миру (миссия) и мир — Богу (поклонение). И я думаю, что идею христианской добродетели, представленную в Новом Завете, идею святости, к которой призваны ученики Иисуса и которую им помогает достичь Святой Дух, можно (и вероятно, нужно) рассматривать как стремление осуществить эти две роли. Иными словами, это не две отдельные вещи — как если бы сначала тебя призвали к святости, а потом к полонению и миссии (или даже не три отдельные вещи, если также отделить поклонение от миссии, что, к сожалению, нередко происходит). Скорее, мы призваны к святости именно потому, что это подлинная полнота человеческой жизни, которая позволяет возносить хвалы творения к Богу и давать окружающим Божью справедливость, свободу, красоту, мир и особенно любовь.

Именно об этом, как я понимаю, говорит Павел, указывая на то, что святость должна быть направлена на миссию:

Все делайте без ропота и сомнения, чтобы вам быть неукоризненными и чистыми, чадами Божиими непорочными среди строптивого и развращенного рода, в котором вы сияете, как светила в мире, содержа слово жизни, к похвале моей в день Мессии, что я не тщетно подвизался и не тщетно трудился

(Флп 2:14–16).

Мир погружен во мрак, вы должны нести сюда Божий свет. Здесь Павел использует некоторые иудейские тексты и представления о призвании Израиля быть светом миру (например, Ис 49:6, где Бог призывает своего «раба», который ранее, в стихе 4, беспокоился о тщетности своего труда). Кроме того, здесь звучит эхо слов Книги Даниила: «И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, вовеки, навсегда» (Дан 12:13). Любопытно, что неизвестный древний переводчик этого текста на греческий решил передать выражение «обратившие многих к правде» с помощью парафраза «сильные в моем слове». Возможно, Павел думал о такой версии текста, когда писал слова, приведенные выше, где верные «содержат» слово жизни (или, быть может, «крепко держатся» за него). Павел хотел сказать примерно следующее: те, кто следует за распятым и воскресшим Иисусом и исповедует его Господом (2:11), кто «совершает» свое спасение в истинном смысле этого слова, в отличие от того «спасения», которое предлагает языческий мир (2:12), те, в чьей жизни ныне действует Бог по своему благоволению, — должны стать святыми ради миссии, в которой наконец реализуется призвание Израиля стать светом миру. И тогда «слава Бога Отца» (2:11), появляющаяся там, где люди исповедуют Иисуса Господом, развертывается перед народами, в соответствии с обетованием Исайи (60:1–3), и теперь она уже не ограничивается Храмом. Святость учеников Иисуса — это часть необходимого снаряжения царственного священства.

Первые христиане были глубоко верны этому призванию, несмотря на то, что темный мир не слишком охотно принимал их свет. Это важнейшая тема Евангелия от Иоанна. Они упорно продолжали осуществлять этот план. Их святость возвещала миру о том, что существует иной и лучший образ жизни, хотя бы ради того, чтобы у мира не осталось права сослаться на неведение в тот момент, когда Бог навсегда наведет здесь порядок. Послание Петра говорит о том же. Тотчас же после слов о «царственном священстве» учеников Иисуса, которые должны возвещать о дивных делах Бога, призвавшего их из темноты к свету, говорится следующее:

Возлюбленные! прошу вас, как пришельцев и странников, удаляться от плотских похотей, восстающих на душу, и провождать добродетельную жизнь между язычниками, дабы они за то, за что злословят вас, как злодеев, увидя добрые дела ваши, прославили Бога в день посещения.

(1 Петр 2:11–12).

В следующей главе Петр снова обращается к этой же теме:

Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением. Имейте добрую совесть, дабы тем, за что злословят вас, как злодеев, были постыжены порицающие ваше доброе житие во Христе

(1 Петр 3:15б–16).

Точно такой же ход мыслей мы видим в главах 4 и 5 Послания к Ефесянам. После введения к данному разделу (4:1–16), где Павел призывает церковь стремиться к единству и заботиться о том, чтобы многообразные служения в общине строили «полноту», зрелость во Христе, он здесь же подчеркивает, что христианам надо решительным образом порвать с языческим образом жизни. Последователи Иисуса должны:

…Отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины

(Еф 4:22–24).

Здесь говорится о том же, о чем и в главе 2 Послания к Филиппинцам: слушатели Павла должны стать светом в темном мире, людьми воскресения в царстве смерти (Еф 5:8–14). А для этого им нужно использовать все те обычные инструменты, которые позволяют вытачивать христианский характер, избегать всяких источников порчи, таких как разврат и пьянство, и жить в прощении, доброте и особенно в благодарном поклонении (4:25–5:20).

Подобный ход мысли мы найдем и в Послании к Римлянам. Когда Бог окончательно исправит все творение, Ему будут помогать служители — и все творение с нетерпением их ждет, потому что его обновление совершится лишь при участии людей, достигших подлинной человечности, — и это те люди, которые научились «умерщвлять дела тела» (8:13), чтобы получить жизнь. Если им предназначено стать царственным священством, управляющим новым Божьим миром (Рим 5:17), они должны излучать свет подлинного человека, возрожденного во Христе после суда над их грехами. Божье спасение, его целительная справедливость должны осуществиться в нас, чтобы потом распространяться через нас. Такая внутренняя логика связывает личные обращение, веру и освящение с более широкой задачей, стоящей перед церковью в мире.

Из всего этого (конечно, мы могли бы куда глубже рассмотреть эту тему) определенно следует, что в понимании Нового Завета святость народа Божьего — это важнейший компонент его широкого призвания стать светом миру. И это порождает те отличительные черты христианского поведения, те особые добродетели, которые ранее никто (за исключением, быть может, иудеев в некоторых случаях) не воспринимал как добродетели и которые Иисус и первые христиане считали путем к подлинно человеческому существованию, к той жизни, которая являет Бога Творца миру и призывает мир к поклонению. Мы уже приводили список подобных особенностей, которые мимоходом упоминал профессор Саймон Блэкберн: это смирение, милосердие, терпение и целомудрие. Все эти качества снова и снова упоминаются в Новом Завете, и именно они поражали древних язычников, столкнувшихся с первыми христианами: как может человек захотеть жить таким образом? Христиане на это отвечали и отвечают, что эти добродетели показывают и строят подлинно человеческое существование; что именно так жил Иисус, жизнь которого Духом Святым передается его народу; и что в Иисусе и во всех тех, кто разделяет его подлинно человеческую жизнь, можно увидеть отражение Бога Творца — языческий мир мог только создавать пародии на то, что было столь ясно показано в смерти и воскресении Иисуса. Этот набор добродетелей говорит о том, как выглядит Подлинный Человек. Последователи Иисуса должны стремиться стать именно такими.

Никакие слова о Боге не будут иметь веса и оказывать действие, если те, кто называют себя последователями Иисуса, не являют собой примера смирения, милосердия, терпения и целомудрия. Это не особые качества выдающихся людей, но сами одежды, в которые каждый день должно «облекаться» царственное священство. Если царственное священство призвано отражать Бога миру и возносить мир к Богу (тот мир, каким он был некогда создан Божьей благодатью и каким он снова однажды станет), это призвание необходимо в себе поддерживать, а это можно сделать только при внимательном отношении к «одежде» этих добродетелей. Христианин стремится «облечься» в них не ради эгоцентричной святости и не для того, чтобы гордиться своими достижениями, но чтобы открыть миру истинный лик Бога. В церкви люди часто делятся на две категории: одни взращивают свою личную святость, но ничего не делают ради справедливости в мире, другие ревностно занимаются вопросами справедливости, но воспринимают личную святость как лишнюю помеху для выполнения своей задачи. Это разделение, к сожалению, церковь закрепила, когда позаимствовала из культуры внешнего мира не слишком удачный набор представлений о «левом» и «правом» направлениях: «левые» говорят о «справедливости», имея в виду «либеральные» ценности, тогда как «правые» говорят о «святости», подразумевая «дуализм». От этих представлений следует решительно отказаться. Нам нужна интеграция.

Таким образом, высокое нравственное призвание христиан служит еще более высокому призванию христианского поклонения и миссии. Добродетели, которые составляют первое, жизненно необходимы для второго. Поклонение и миссия могут стать второй природой учеников Иисуса только через добродетели, плод Духа, и тогда стремление к единству и способность радоваться многообразию призваний в едином теле также могут стать второй природой. Без этого поклонение будет просто подделкой, а миссия — распространением идеологий. Чтобы отражать Божий образ, нужно научиться отражать Бога в своей жизни.

Как научиться отражать Бога в своей жизни

Как же этому можно учиться? Этот вопрос подводит нас к последней главе данной книги. Но сначала нам следует разобраться с перечисленными выше уникальными христианскими добродетелями: смирением, терпением, целомудрием и милосердием — и с тем, как изменилось их понимание в истории.

Сегодня, по крайней мере в западном мире, добродетель смирения получила какое–то признание. Конечно, иные философы (среди которых особенно выделяется Ницше) насмехались над смирением, называли его слабостью и бесхребетностью, считали его причиной или признаком вырождения, а не подлинного человеческого достоинства. Над смирением легко насмехаться, и его также легко имитировать — и в обоих случаях получается не слишком приятная картина. Ложное смирение столь же непривлекательно, как и откровенная лесть. (Только два раза в своей жизни я получал письма с подписью в конце «Ваш покорный слуга» — и в обоих случаях было очевидно, что автор письма отнюдь не собирается смиренно прислушаться к моим советам.) Тем не менее наша культура резко отличается от античного мира, где самореклама была совершенно нормальным явлением — где, скажем, Цицерон произносил речи о счастливой участи Рима и его новом рождении, когда он сам служил консулом, а Август написал книгу о своих великих деяниях и повелел высечь ее на камне и поместить на берегах Тибра, где ее можно читать и сегодня. Нам не нравится, когда люди ведут себя подобным образом в наши дни, и мы стремимся их одернуть. Хвастовство наталкивается на негативные отзывы в СМИ, особенно в Англии; как отметил культуролог Джордж Стейнер, для особого английского выражения «Oh, come off it!» («заткнись, хватит, не выпендривайся») трудно подобрать эквиваленты в других языках. Так что в какой–то степени христианская добродетель смирения сохранилась и в постхристианской западной культуре.

Тем не менее в ней сохранилась и языческая альтернатива смирению — ее отражает наш страстный интерес к знаменитостям из мира спорта или музыки и подобные вещи. Мы ожидаем, что знаменитость одновременно в чем–то выше простых смертных, а в чем–то отклоняется от нормального поведения (скажем, в беспорядочном употреблении наркотиков и алкоголя, рискованном вождении машины и хаотичной сексуальной жизни). Любой человек, изучавший классическую античность, увидит в этом знакомые образы: это образы богов и богинь Древней Греции и Древнего Рима, могущественных, блестящих, капризных, беспутных небожителей, которые оказывают необыкновенную помощь своим любимцам и крайне опасны для прочих людей. И когда сегодня в нашей якобы «христианской» культуре, забывшей о своих корнях, проповедники Евангелия и учителя веры воспринимаются как «знаменитости», с последними слишком регулярно происходят «грехопадения», обычно в сексуальной или финансовой сфере, и это говорит о том, что эти люди давно забыли о ключевой вести христианства. Это в равной степени относится к телевизионному проповеднику, присвоившему себе миллионные суммы церковных фондов, и к приходскому священнику, растлевающему детей. Они обрели такой статус в своей общине, который подталкивает их к бесчеловечному поведению, причем это поведение отражает не жертвенную любовь Бога Творца, но самовосхваление, корыстолюбие и похоть языческих богов и богинь.

То же самое можно сказать и о терпении. В терпении сходятся вера, надежда и любовь. Вера в Бога Творца и в грядущее торжество Его благих замыслов о мире позволяет человеку не хвататься за быстрые решения в своей личной жизни или в сфере своего призвания и миссии — хотя он не упустит открытых Богом возможностей, как только они появятся. А в частности, терпеливый человек не будет спешить навязывать свои представления и решения другим людям. Не зря Павел, говоря о свойствах любви, начинает с терпения (1 Кор 13:4).

И снова мы увидим, что в нашей культуре существуют две противоположные тенденции. Мы восхищаемся терпением, но предпочитаем, чтобы этой добродетелью обладал кто–то другой. Когда один известный банк в 1970–х предложил ничего не подозревавшей публике перейти на кредитные карточки, заявив, что этот кусочек пластика «сделает ожидание ненужным», это вызвало две разные реакции. Большинство людей решило, что это именно то, чего им хотелось, и горячо поддержали данное начинание. Другие, которые в те дни казались «несовременными» людьми, «живущими прошлым», заговорили о том, что такой плевок в лицо добродетели терпения повлечет за собой дурные последствия. Спустя одно поколение, когда уровень личных долгов на Западе достиг беспрецедентного астрономического уровня (не в последнюю очередь это долги молодых людей), оказалось, что вторая группа была права. Конечно, я не хочу сказать, что не существует разумного способа пользоваться кредитными картами и другими подобными вещами. Но мы можем увидеть, что когда общество в целом отвергает терпение как устаревшую вещь, его подлинная человечность оказывается под угрозой. А утрата человечности влечет за собой порчу (в том смысле, что возникает распад и смерть) и порабощение.

Терпение, разумеется, необходимо для приобретения любом добродетели. Та же самая культура «получи все и сразу», когда ее прилагают к христианской жизни, заставляет думать так: ты стал христианином, в тебе обитает Святой Дух, и потому ты моментально становишься святым. Хочешь стать таким же, как Иисус Христос? Читай такую–то молитву, сделай то–то — и у тебя все получится! Нет, ответит Терпение, рядом с которым стоит Смирение: на этой неделе можно усвоить данный урок, на другой — следующий и так далее. Мы должны учиться добродетели шаг за шагом, «облекаясь» в нее с помощью сознательных усилий, даже если в данный момент эта «одежда» не слишком хорошо на нас сидит. Нам не следует отклоняться от пути, а потому не стоит обращать внимание ни на заманчивые предложения «мгновенного духовного роста», ни на насмешливые обвинения в том, что мы просто носим маску добродетели, то есть просто лицемерим.

И наконец, целомудрие. Многих людей может удивить одно открытие: как сильно христиане (и иудеи) в первые века отличались от своего языческого окружения именно в этой сфере. Практически все обитатели античного мира считали само собой разумеющимся, что человек должен, если можно так сказать, получать столько сексуального удовольствия, сколько он может себе позволить. Конечно, существовал брак (между мужчиной и женщиной), где многие стремились хранить верность или боялись по тем или иным причинам от нее уклониться. Но обычно в ситуации измены главной проблемой было не нравственное падение, но ревность супруга или супруги. И все ожидали, что человек, не состоящий в браке, свободен вступать в любого рода сексуальные отношения, причем тот мир допускал аборты или позволял выкинуть нежеланного младенца на улицу, где его пожирали звери, так что для семьи главная проблема состояла в том, как выдать замуж дочь «с богатым прошлым». Конечно, во всех культурах существовали какие–то запреты. Скажем, в древних Афинах существовали четкие представления о допустимом поведении в рамках гомосексуальных отношений зрелого мужа с юношей. Но никто не считал гомосексуальное поведение, включая продолжительный однополый союз типа брака, чем–то необычным или достойным порицания. Скажем, Платон (в «Пире») превозносит такие отношения как наивысшую форму любви. Некоторые другие формы сексуального поведения, такие как совокупление с животными, вызывали разве что легкое удивление. И многие из подобных вещей совершались в языческих храмах или при храмах, хотя, конечно, и за их пределами.

Первые христиане разделяли представления иудеев, древних и нынешних, о том, что такого рода поведение порочно и что оно лишает людей человечности, искажая самую суть бытия человека. Они верили, что Бог дал человеку сексуальность ради радости мужа и жены, глядящих вовне (именно вовне, поскольку любовь в браке, как и Божья любовь, порождает новое творение — и в виде детей, и потому, что пара создает теплый, надежный и гостеприимный дом). Именно поэтому, а не из–за каких–то предрассудков или страха они отвергали образ жизни окружающего мира. Они верили, что призваны сиять в темном мире и являть окружающим новый образ жизни человека.

И это особое поведение восходит к самому Иисусу. В отрывке, о котором мы уже говорили, Иисус предупреждает слушателей о разного рода нечистых делах, которые исходят из глубин сердца человека. И при этом он повторяет главные запреты Ветхого Завета, ясно показывая, что (вопреки распространенным сегодня мнениям) он совершенно согласен с древним иудейским запретом на любого рода сексуальные отношения вне рамок брака между мужчиной и женщиной, продолжающегося всю жизнь. Весь Новый Завет подчеркивает, что именно так живут люди, в которых сияет образ Божий, а если мы задумаемся о корнях этой идеи, то ясно увидим, что за ней стоит представление о паре, мужчине и женщине, носящих образ Божий, которые призваны оставить других людей и прилепиться друг ко другу. И не зря богословы с самого начала видели в этом человеческом союзе знак нерушимой верности Бога Творца своему творению. И мы не должны удивляться, что, говоря о грядущем соединении неба и земли, Книга Откровение использует брачные образы. Вот на что похожа цель, telos, нашего существования. Добродетель верой держится за эту цель и учится предвосхищать грядущее в нынешней жизни с помощью верности в рамках брака и воздержания вне их. Западная культура, которую в основном разделяют христианские (хотя бы номинально) народы, отчасти окрашена христианскими представлениями о браке и сексуальности, но по большей части это не так. Попытки призвать людей к воздержанию сменялись в буквальном смысле навязанным распутством (вспомните, как в XVII веке на смену пуританству пришла Реставрация, или о протесте против так называемого «викторианского» образа жизни после Первой мировой войны, хотя, как показывает история, в XIX веке в Европе сексуальной распущенности было не меньше, чем в другие эпохи). Расхожая версия фрейдизма говорит, что сексуальное желание лежит в основе всего, а потому с ним невозможно, да и ненужно бороться, расхожая версия дарвинизма говорит, что в человеке существует жизненная сила, вынуждающая его размножаться, и потому лучше с ней ладить, — все это породило такой климат в популярном сознании, где любой серьезный призыв к воздержанию как принципу или в каких–то конкретных обстоятельствах, где возможно сексуальное самовыражение, наталкивается не на серьезные доводы, но на презрительную усмешку. Один корреспондент популярной газеты писал по этому поводу: «Снова мы слышим все эти слова о воздержании от несчастных фанатиков правого направления. Довольно скоро биология даст им пинка, так что они тоже превратятся в нормальных людей в этом отношении». Другими словами: нами правит биология, наши желания невозможно контролировать, а сопротивляться им — нездоровое и противоестественное занятие. Несколько сексуальных партнеров у одного человека или даже странный союз нескольких людей («полиамория», когда трое и более людей договариваются о своих разносторонних сексуальных отношениях) — подобные вещи все больше становятся «приемлемым» поведением. В течение нескольких последних десятилетий удобные противозачаточные средства и доступность абортов повлекли за собой новый всплеск сексуальной «свободы» — который не останавливается даже на фоне угрозы СПИДа.

Тем не менее христиане всегда утверждали, что воздержание — это одна из сторон девятичастного плода Духа. Да, это не слишком просто. Да, над этим надо работать, чтобы понять, почему некоторые искушения в определенные часы и в конкретных местах трудно преодолевать. Все это объясняется тем, что целомудрие — добродетель: это по своей сути не правило, которое ты решаешь соблюдать или нарушать (хотя о некоторых правилах Писание говорит достаточно однозначно); и это, конечно, не то, что можно просчитать на основе принципа, такого как счастье для максимального числа людей (в частности, потому, что яркое кратковременное счастье совокупления может повлиять на решение не лучшим образом); и, как на то указывал Иисус, это не такая вещь, которая возникает, когда ты следуешь своим естественным желаниям. И многие люди, живущие в подлинном безбрачии, такие как Иисус или многочисленные невидимые герои, обитающие в монашеских общинах или в менее очевидных местах, открыли для себя радость «второй природы» воздержания, о которой многие современные люди, как и большинство людей Древнего мира, не имеют никакого понятия. И наоборот, те из нас, кто занимается пастырством или заботой о семьях, прекрасно знают, что нынешние общественные привычки оставляют после себя синяки и глубокие раны, которые долго не заживают и отравляют жизнь. Церковь часто называют врагом радости, потому что она выступает против сексуальной распущенности. Но на самом деле радость убивает жадное стремление к удовольствиям. Это как с кредитными карточками — сначала банк старается скрыть стоимость своих услуг, а потом ты оказываешься в физических и эмоциональных долгах, которые приходится долго выплачивать.

И здесь снова вступают в игру стоящие неподалеку Терпение и Смирение. Неукротимое стремление к сексуальному союзу связано с желанием выразить себя, перейти в наступление, заявить: вот каков я и вот как я хочу действовать. Нет, скажет смирение, ты не найдешь свое подлинное Я на этом пути. Ты найдешь его, когда себя отдашь. Это правда, соглашается Терпение: отбрасывая ожидание, ты обкрадываешь сам себя и других. Все добродетели тесно связаны, как то утверждал и Аристотель, думая о своей знаменитой четверке (смелости, умеренности, мудрости и справедливости).

Если ты хочешь освоить одну из них, тебе приходится осваивать все.

Все это, разумеется, относится и к милосердию, которое, как мы видели у Павла, ты надеваешь поверх всего прочего, как пояс, который держит на месте другие части одежды (Кол 3:14). Любовь (более привычное, хотя и менее точное слово, потому что «милосердие» стало пониматься слишком плоско) позволит терпению, смирению и целомудрию занять свои надлежащие места, потому что любовь уважает другого человека и стремится дать ему все самое лучшее. А саму любовь, как о том говорил Павел в своем знаменитом тексте, поддерживают, с одной стороны, вера, с другой стороны, надежда, которые вместе взирают на Бога, сотворившего мир и намеренного его преобразить, и на Его обетования, которые сделал непреложными Иисус Христос.

Западное общество в какой–то мере знает об этой любви. Многие люди в нашем мире считают прощение добродетелью, хотя это идет вразрез с некоторыми иными мировоззрениями (помню, какой я испытал шок, когда один друг сказал мне, что на Ближнем Востоке прощение никогда не воспринималось как добрая вещь). Мы понимаем, что в основном не можем так жить, но думаем, что должны так жить. В результате, к сожалению, у нас возникла такая ценность, которая не является ни любовью, ни прощением, — а именно, толерантность. Проблема, которую она порождает, очевидна: мое толерантное отношение к другому человеку мне ничего не стоит. Я пожму плечами и отойду, предоставив ему делать то, что он хочет. Вероятно, если бы я схватил другого за воротник и тряс его до тех пор, пока он со мной не согласится, это было бы хуже. Но это далеко от любви. Любовь утверждает реальность другого человека, другой культуры, другого образа жизни и требует, чтобы я узнал человека или культуру и понял, в чем заключаются их особенности, любовь желает дать самое лучшее этому человеку или культуре. Именно любовь, а не просто стремление навязать людям чуждые им ценности, вынуждала многих протестовать против режима апартеида в Южной Африке. Именно любовь, а не романтическое презрение к бизнесу (хотя это качество приписывали ему оппоненты) заставила Уильяма Вильберфорса бороться за отмену работорговли. Именно любовь, а не культурный империализм требует сказать, что обычаи сжигать вдову на похоронах ее мужа или убивать дочь, которая сбежала из дому с любовником другой веры или расы, бесчеловечны и разрушительны для общества. Любовь должна вступить в спор с «толерантностью» и указать ей, как она всегда делала, на более прекрасный путь.

Интересно, что все темы возвращают нас к любви. Мы часто видим карикатуры на любовь, но от этого она не теряет своей силы. Величайшая из всех добродетелей, начаток плода Духа — даже языческие моралисты признавали, что именно это выгодно отличает христианство от других направлений.

И теперь, наконец, пришла пора спросить: если таким призвано стать царственное священство, поклоняющееся живому Богу и несущее Его любовь и целительную справедливость миру, каким образом мы должны культивировать все необходимые Его добродетели? Как нам обрести ту сложную «вторую природу», которая позволит нам жить подлинно человеческой жизнью и отражать Бога миру, а мир — Богу? Какие шаги мы должны сделать, чтобы прийти к цельному и зрелому характеру, который, подобно инстинкту, поможет нам принять правильные решения в неожиданной ситуации?

8. Круг полезных действий

С чего и как начинать

В начале нашей книги мы среди прочего говорили о двух эпизодах: о пилоте, которому удалось посадить самолет на воду реки Гудзон, и об энергичном юноше, который спрашивал Иисуса о том, что «доброе» он может сделать ради «наследования жизни вечной». Отвечая этому юноше, Иисус предложил ему не дополнительные правила поведения, но нечто иное — образ жизни, действия, формирующие такой характер, который отражает миру щедрую любовь Бога, а не демонстрирует свои нравственные достижения окружающим. Подвиг пилота Челси Салленберджера состоял в том, что он на протяжении многих лет с помощью маленьких решений сформировал свой характер, так что в минуту испытания его «вторая природа» позволила ему выполнить нужные действия. Конечно, две эти сцены отличны одна от другой, но некоторые важнейшие их компоненты похожи.

И теперь, когда мы глубже поняли ответ Иисуса юноше и рассмотрели представления Нового Завета о добродетели, позволяющие сказать «как нужно жить», мы перейдем к последней части этого «как». Мы уже знаем, что на вопрос «Как нужно жить?» христиане прежде всего дадут ответ: «верой, надеждой и любовью» (и прочими добродетелями), а затем скажут: «упражняясь в добродетели». И тогда мы должны спросить: как именно нужно упражняться в добродетелях? В конце концов, здесь ведь не действует подход самосовершенствования, когда мы становимся все лучше и лучше с помощью наших собственных нравственных усилий. Как же нужно это осуществлять?

Прежде чем мы приступим к этому вопросу, еще раз напомню о той опасности, которой чревато бездумное отвержение «морализма» и «усилий». Все, что я собираюсь далее сказать, следует понимать в определенном контексте: Триединый Бог действует в истории, чтобы спасти человека от той грязи, в которую человек сам нырнул, и потому любые действия человека надо рассматривать в рамках деяний Бога и его благодати. Кроме того, если перейти от вселенной к человеческой жизни, стоит помнить, что любые христианские решения и поступки направляет и поддерживает Святой Дух. В одной пасхальной молитве из старых англиканских богослужебных книг есть просьба об исполнении пожеланий: во–первых, чтобы благодать Божья вложила в наш ум благие желания, и во–вторых, чтобы Бог постоянно помогал нам эти желания воплотить. Примерно о том же говорится в особой молитве воскресения после Богоявления: Боже, дай твоим людям «видеть и понимать, что им нужно сделать, и пошли свою благодать и силу, чтобы они могли это выполнить».[15]

Я утверждал в данной книге, что Новый Завет дает точный ответ на первую часть обеих этих молитв — преимущественно перечисляя те свойства характера, радикальная новизна которых основывается на жизни, мысли, достижениях, смерти и воскресении Иисуса. Все эти события делают последователей Иисуса людьми в подлинном смысле этого слова, носителями образа Божьего, царственным священством. Я говорил и о том, что согласно Новому Завету Бог Дух Святой отвечает и на вторую часть тех молитв, когда он обновляет сердце и ум каждого христианина, чтобы мы могли сознательно осваивать те формы поведения, которые сначала кажутся странными и неуютными, но затем постепенно становятся привычкой, нашей «второй природой».

И это действительно можно назвать «морализмом», здесь действительно требуются «нравственные усилия». Но не стоит обвинять такой подход в пелагианстве — то есть в том, что мы заявляем, будто способны совершенствоваться самостоятельно и что Бог ждет от нас именно этого. Такое обвинение, подобно многим другим вспомогательным богословским утверждениям, основано на одной нехитрой ошибке — на представлении о том, что когда действует Бог, мы бездействуем, и наоборот. Жизнь (слава Богу!) не подчиняется этой примитивной логике.

Сделав эти предварительные замечания, мы наконец можем перейти к основному вопросу. Как формируется добродетель — в полноценном христианском смысле этого слова? Я думаю, она формируется тогда, когда христиане попадают в круг определенных действий и практик — в «круг полезных действий», о котором говорит название этой главы. Мы уже упоминали некоторые из этих действий, а теперь я хочу рассмотреть их с несколько иной точки зрения.

Прежде всего, надо сказать, что множество людей совершает большинство из тех действий, о которых идет речь, но при этом, похоже, движется слишком медленно по пути добродетелей или не движется вообще. И думаю, каких–то читателей данная глава может разочаровать именно по этой причине: все это, подумают они, мы выполняли уже много лет, а если автор говорит о каком–то новом типе святости, мы вправе ожидать, что он укажет нам на новые ценные вещи. Это похоже на один старинный еврейский анекдот. Один человек постоянно молился о том, чтобы выиграть в лотерее. И однажды он, потрясая кулаком, потребовал у Бога объяснения, почему его горячая молитва всегда остается без ответа. «Сынок, — ответил Бог, — тебе нужно оказать мне помощь. Купи хотя бы один лотерейный билет». Многие люди думают, что добродетель придет к ним сама собой просто потому, что они участвуют в действиях, о которых мы будем говорить. Но это не рецепты лекарств, которые вылечат твой недуг независимо от того, понимаешь ты, как они работают, или нет. Мы уже видели, что путь к добродетели лежит через преображение ума. Дело не в том, что эти действия неверны или неэффективны, но в том, что наши ум и сердце должны понять, оценить и сознательно избрать тот образ жизни, который в нас могут породить такие действия. Как мы уже говорили, это совершенно необходимая часть всего процесса.

И даже если такой сознательный выбор сделан, ни одно из этих действий само по себе не сможет сформировать или поддерживать тот драгоценный характер, основанный на привычках, о котором мы говорили. Только несколько из них вместе способны это сделать, а особенно хорошо они работают все вместе. Это как с велосипедом — если ты хочешь на нем кататься, тебе нужно одновременно работать педалями, держать руль, пользоваться тормозами, не забывая о равновесии. Одного из этих навыков недостаточно.

И как с катанием на велосипеде, проще обрисовать круг нужных действий, круг добродетелей, чем описывать эти действия; но позвольте мне сначала перечислить эти элементы в их, как я думаю, естественном порядке. Затем мы рассмотрим их поодиночке одну за другой и постараемся показать на примерах, как они выглядят в реальной жизни.

В этот круг не вошли Бог, Иисус и Святой Дух, потому что их присутствие молчаливо предполагается и они действуют в каждом отдельном пункте. Исходной точкой круга является «благодать», а конечной — «слава», то есть жизнь, на личном и коллективном уровне наполненная присутствием Бога — как цель всего остального. Из того, о чем мы говорили выше, следует, что к важным компонентам нам нужно отнести также «справедливость» и «красоту». И затем, помня об этих параметрах, мы очертим сам круг, состоящий из пяти элементов: Писания, историй, примеров, общины и практик.

Этот круг прекрасен тем, что неважно, с какого пункта ты начинаешь — или, если можно так сказать, с какого пункта он начинает действовать на тебя. Одного привлекает пример, возможно, даже незнакомого человека, поведение которого притягивает к себе и пленяет воображение. Другой, присев на заднюю скамью церкви во время будничной службы, вдруг чувствует, что с ним происходит нечто удивительное, что он сам не в силах объяснить. Третий, услышав по радио какую–то историю, недоумевает, что бы это значило, и начинает задавать вопросы. Но раньше или позже все три этих человека войдут в круг добродетелей и откроют одни и те же истины.

Чтение Библии

Я поместил Писание на вершине по вполне понятной причине — оно стоит на таком месте в учении Иисуса и в трудах первых христиан. Практика чтения Писания, его изучения, его проживания, пения его стихов — так что отдельный человек и община впитывали в себя Писание — с самых первых дней существования христианства были наиважнейшим средством для формирования христианского характера.

Тут важно подчеркнуть (иначе все мои слова окажутся пустой банальностью), что частные наставления Писания по определенным вопросам имеют лишь второстепенное значение. Конечно, они тоже важны, но куда важнее просто само чтение Писания, при сознательной попытке проникнуться замыслами Бога, как акт веры, надежды и любви, дело смирения и терпения. Этим мы говорим, что хотим услышать новое слово — слово благодати, быть может, слово суда, а не только исцеления, слово предупреждения, а не только утешения. Открыть Библию — все равно что открыть окно в сторону Иерусалима, как это делал Даниил (6:10), где бы мы ни находились в нашем изгнании.

И в частности, это позволяет нам увидеть себя действующими лицами в незавершенной пьесе. Сколько бы ни было второстепенных сюжетов в Писании и назидательных историй вне его, цельная драма Писания как таковая образует единый поток, все ответвления которого в итоге возвращаются к главной теме: к примирению неба и земли в тот момент, когда Бог Творец устранит все препятствия к осуществлению Его замысла о мире и через Сына и Духа создаст новый народ, через которого этот замысел — наполнить мир его славой — наконец, реализуется. Когда нас формирует эта История с заглавной буквы, мы формируемся как христиане. Если мы тысячу или десять тысяч раз принимаем решение открыть Библию сегодня и углубиться в эту историю, хотя отдельные ее части не складываются в нашей голове в общую картину, мы все больше становимся такими людьми, которые, в силу второй природы, мыслят, молятся, действуют и даже чувствуют как ответственные участники этой Истории.

И для всех нас эта великая пьеса еще не закончена. Читатели Библии (если они не прибегают к распространенным уловкам, позволяющим сопротивляться этому процессу) превращаются в героев драмы и оказываются на сцене. Да, иногда они просто «играют роли», и в их адрес звучат все те же обвинения в лицемерии, которые возникают вокруг стремления сформировать добродетель. Но чем лучше ты знаешь пьесу, тем меньше ты «играешь роль» и тем больше просто становишься самим собой. Придет время, и ты будешь действовать естественно. Повинуясь второй природе. Так действует добродетель.

Разумеется, в Библии есть множество конкретных мест, которые могут формировать и направлять жизнь веры, надежды и любви и которые Дух использует для того, чтобы Божий народ приносил плод. Так действует почти каждый эпизод четырех Евангелий, если читатель неспешно и внимательно с молитвой над ним размышляет. Подобным образом и псалмы открывают сердце и ум того, кто их читает, поет или использует в своей молитве, они питают и преобразуют сердце и ум таким образом, что это создает христианский характер, хотя сам процесс далеко не всегда бывает приятным. И даже родословные, которые сегодня читатель старается пробежать глазами побыстрей, дают возможность взглянуть на замысел Бога: мы видим, как одно поколение за другим жило верой и надеждой, не видя реализации очередного великого этапа осуществления замысла Бога, который подобен долгожданному цветению прекрасной орхидеи. Одни части Библии лучше употреблять как большой стакан воды в жаркий день — то есть прочесть много текста за один присест, — тогда как другие, например отдельные строки посланий, лучше пить по капле, наслаждаясь их вкусом, как прекрасное вино (никогда не забывая о том, что каждый стих — особенно в посланиях — обретает свое подлинное значение только в контексте целого, а не сам по себе). Но в любом случае чтение Библии формирует привычки — не просто в том смысле, что чем больше ты читаешь, тем легче это делать, но и в том смысле, что это чтение формирует привычки ума и сердца, души и тела, которые медленно и верно формируют твой (правильнее было бы сказать в первую очередь ваш, во множественном числе, хотя и единственное число немаловажно) характер по подобию Иисуса Христа.

Это не значит, что мы не встретим в Библии трудных мест — либо трудных для понимания, либо таких, которые мы вполне понимаем, но это нас шокирует или огорчает (как, например, призыв убивать чужеземных младенцев в конце псалма 136). Стоит избегать легких решений: что эти вещи не «богодухновенны», или что вся Библия полна странной чепухи, или что Иисус просто отменил те правила, которые нам не нравятся. Лучше жить с проблемами. В конце концов, в нашей жизни и в нашем мире полно подобных неразрешимых проблем. Пусть в нас звучат эти противоречия. Это повод учиться терпению (там может быть такой смысл, которого я на данный момент не вижу) и смирению (Бог мог сказать такое, что я просто не готов понять). Фактически, если ты годами читаешь Библию, это учит смирению: там есть легкие места и трудные места, но не все люди согласны в том, какие из них считать трудными или легкими.

Похоже, благодаря своему характеру некоторые люди особенно любят такие книги, которые кажутся другим непонятными. Скажем, Евангелие от Иоанна: одни люди говорят, что это вершина всего Писания, тогда как другие находят его слишком странным и загадочным, хотя и ценят его сильные стороны. Подобное противоречивое отношение окружает и апостола Павла. Быть может, Писание построено именно таким образом (и именно здесь вступает в действие смирение), что на пути к подлинной и полноценной человечности, на пути к совершенной добродетели царственного священства нам нужно вырасти в соответствии с Писанием, как мальчику, которому по наследству достается одежда старшего брата, надо подрасти, чтобы она на нем не болталась. Быть может, это знак зрелости, когда те части Писания, что казались нам странными или даже отталкивающими, внезапно являются нам в новом свете, когда люди, обожавшие Павла, начинают также любить Иоанна, или когда читатели, знающие наизусть Откровение, внезапно открывают для себя красоту Деяний. Быть может, это еще один знак зрелости — когда на смену привычному чувству, что в Писании есть такие места, которые мы знаем и любим, и такие, которые мы просто терпим, стремясь снова вернуться к любимым, внезапно приходит ощущение целого — оно просторно, многоцветно и необычайно сильно. Быть может, мы гуляли в легком тумане по любимым деревням и селениям, а затем, когда туман рассеялся, увидели, что все наши любимые места стали еще прекраснее на фоне пейзажа, которого мы не могли видеть, в окружении холмов, долин и удивительной славы.

Слушание историй

Таким образом, Писание формирует привычки, выстраивает характер. Но кроме того, логика Писания учит нас слушать разного рода истории, в священном тексте и вне его, и понимать их, различать их характер и смысл. А любого рода истории формируют и окрашивают характер того, кто их читает.

Историю делает историей (в отличие от просто набора предложений) фабула, какой–то конфликт и его разрешение. Любой человек живет историями. Мы любим их слушать, потому что в нашей жизни есть конфликты и их разрешение и в любой момент нашей жизни мы можем столкнуться с новыми неразрешимыми противоречиями. Так что мы идентифицируемся с тем или иным героем, с той или иной силой, с тем или иным ходом сюжета — и тогда история держит нас на крючке. Мы хотим знать, что произойдет дальше, как разрешится данный конфликт. Мы ожидаем разрешения, завершения, где мы увидим торжество справедливости или, по крайней мере, почувствуем какую–то завершенность.

Итак, мы живем в мире историй и ждем их завершения, ждем счастья, tο teleion, «совершенства» и «полноты». Мы видим, как ситуации и герои стремятся к завершению либо отклоняются от него. И на самом глубоком уровне это не просто вопрос наших симпатий к определенным героям или определенному образу жизни, но эти вещи формируют наш характер. Следя за развитием сюжета комедии или трагедии, эпического повествования или романа, мы видим, как герои историй растут и раскрывают себя, как они сталкиваются с проблемами и принимают решения и в итоге собирают плоды своих поступков; и (если только наше сердце и душа не страдают глухотой) мы начинаем понимать внутреннюю логику этих вещей и внимательнее относиться к подобным проблемам и решениям в нашей собственной жизни.

Все это, разумеется, верно в отношении любого человека и любой культурной традиции. Но у христианской традиции есть особые причины обращать внимание на истории. Многие великие писатели нашего мира сформировались под действием иудейской и христианской традиций, и их мысли помогают нам лучше понять эти традиции. Но христиане верят, что вся человеческая жизнь — дар Божий и что, несмотря на все ее искажения, она продолжает отражать Бога. И потому даже истории писателей, открыто считающих себя атеистами — тех, кто насмехается над Богом или относится к нему презрительно, — все равно загадочным образом говорят нам о том, что значит быть человеком, рассказывают о смысле любви, справедливости и красоты. Чем глубже мы погружаемся в мир историй, тем лучше начинаем разбираться в жизни и отличать доброе от плохого.

Но, разумеется, именно мир библейских историй особым образом помогает нам приобретать те привычки, которые составляют добродетельную жизнь. Смелость Ноя, вера Авраама, надежда Иосифа, брошенного в тюрьму, решительность Моисея, ведущего за собой народ… и многое, многое другое. Ад, Писание наполнено такими героями и их историями, и мы должны смотреть на них как на образец для нас.

Но это не все. Однажды мой трехлетний внук, который, казалось, совершенно не слушает, что читается в церкви (а вторым чтением была притча Иисуса о злых работниках виноградника, которые избивали слуг хозяина, а затем убили его сына), вдруг заявил: «Это не очень хорошая история». Он был прав, Иисус и не собирался рассказывать о «хорошем». Лишь малое число историй, составляющих Историю Библии, мы можем назвать в этом смысле «хорошими». Лишь немногие из них предназначены показать нам примеры и образцы. Такие истории крайне важны (что отмечает Павел в стихе 4 главы 15 Послания к Римлянам и стихе 11 главы 10 Первого послания к Коринфянам), но многие другие истории, как и упомянутая притча Иисуса, полны мрака. Мы читаем, как Ной напился вина. Трусость Авраама поставила жизнь Сарры и выполнение обетования Бога под угрозу. Иосиф попал в тюрьму, потому что слишком высоко о себе понимал. Моисей сначала не соглашался вести за собой народ и не раз спорил с Богом о том, как это нужно делать. И даже мать Иисуса, которую все роды должны называть «благословенной», услышала упрек от своего сына за то, что она не понимает его призвание. И постепенно мы все яснее видим, что Библия дана нам не как свод примеров святой и добродетельной жизни, которым мы можем просто подражать. Это история Бога, Божьего народа и Божьего мира, а Божий народ, живущий в напряжении между Богом и миром, постоянно терзают проблемы, он все время сталкивается — и в Писании, и в жизни — с мучительными и неоднозначными нравственными вопросами. И ни один герой Библии, за исключением Иисуса, не является таким человеком, о котором мы могли бы сказать: «Глядите на него и просто поступайте так же, как он». (Быть может, к такому идеалу близки Даниил и его товарищи, но, вероятно, это отражает намерение автора Книги Даниила — так сильно это намерение не выражено ни в одной из других библейских книг — показать пример «иудеям, живущим под властью язычников», так что это исключение, подтверждающее правило.)

Мы находим в библейских историях разные типы поведения, но это куда интереснее, чем просто образцы характеров, из которых мы можем выбирать себе примеры для подражания. Куда важнее другое: это примеры жизни в рамках того большого и незавершенного повествования, в которых и мы, христиане, должны жить, продолжая осуществлять призвание Израиля, призвание царственного священства, а не набор образцов характера, которым можно подражать. Так мы читаем, например, истории Илии и Елисея, хотя если бы кто–то из них пришел в типичную современную западную церковь, они сильно напугали бы людей, а быть может, дело кончилось бы дракой. Хороший читатель может чему–то «научиться» у любого героя в любой истории, но для этого ему придется во всем тщательно разбираться, обобщать и много думать над тем, как это приложить к своей жизни. И даже самые яркие сторонники буквы Писания вряд ли будут призывать христиан приглашать своих врагов на собрание, чтобы убивать их на месте, как это сделал Илия (3 Цар 18:40), а Елисея, который покарал смеявшихся над ним мальчишек (4 Цар 2:23–24), мы вряд пригласили бы работать в приходском молодежном клубе. И если мы научимся находить в этих историях что–то ценное для своей жизни, мы можем обратиться и к не столь выдающимся героям — почитать, скажем, о жизни маловажного царя или о священниках у Малахии, пренебрегавших своими обязанностями, — и найти там, после должного размышления, путь к мудрости.

В конце концов, мы ищем именно мудрость: для нас важны не правила поведения, не готовые образцы характеров, но понимание того, как действует Бог и как живут люди — в рамках великой Истории взаимодействия Бога с людьми, в центре которой стоят сначала Израиль, а потом — Иисус. Нам важно питать себя этими историями и учиться жить на данном этапе развития сюжета. И тогда образцы поведения разных людей займут надлежащее место.

Но здесь нам надо вспомнить о других образцах и примерах самого разного рода, которые мы встречаем всегда и повсюду, так что мы перейдем к другой категории из круга добродетелей.

Подражание

Только что я призывал читателя не спешить с выбором примеров для подражания из Библии, а теперь укажу на те отрывки, которые однозначно призывают нас делать именно это. Вот яркая иллюстрация на тему из Павла:

Надеюсь же в Господе Иисусе вскоре послать к вам Тимофея, дабы и я, узнав о ваших обстоятельствах, утешился духом.

Ибо я не имею никого равно усердного, кто бы столь искренно заботился о вас, потому что все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Мессии. А его верность вам известна, потому что он, как сын отцу, служил мне в благовествовании. Итак я надеюсь послать его тотчас же, как скоро узнаю, что будет со мною. Я уверен в Господе, что и сам скоро приду к вам

(Флп 2:19–24).

Мы можем понять внутреннюю логику такого призыва. Тимофею следует подражать по той причине, что, как Павел сказал чуть выше, Тимофей поступает подобно Иисусу и, как будет сказано чуть ниже, подобно Павлу. Тимофей не заботится о своих корыстных интересах, но работает ради Иисуса и Евангелия. Кроме того, Тимофей являет собой добрый пример ученика, который, сотрудничая с мастером, усваивает его умения. Можно было бы добавить к портрету Тимофея и другие черты, но для начала нам достаточно сказанного. В этих вещах он дает пример, которому нужно следовать.

Другой новозаветный автор говорит о герое из далекого прошлого, причем тоже призывает смотреть на него как на «образец». Здесь Иаков, как это делают проповедники сегодня, указывает на определенный аспект характера Илии как на пример для подражания, не призывая подражать этому древнему герою во всем:

…Много может усиленная молитва праведного. Илия был человек, подобный нам, и молитвою помолился, чтобы не было дождя: и не было дождя на землю три года и шесть месяцев. И опять помолился: и небо дало дождь, и земля произрастила плод свой

(Иак 5:16б–18).

И наконец, нам надо вспомнить Послание к Евреям, дающее нам целый ряд образцов для подражания, кульминацией которого является Иисус:

Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса, Который, вместо предлежавшей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамление, и воссел одесную престола Божия. Помыслите о Претерпевшем такое над Собою поругание от грешников, чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашими

(12:1–3).

Автор Послания прекрасно понимает, что сказал об Иисусе далеко не все, что можно, он знает, что Иисус есть Сын Божий, превосходящий своим величием ангелов, что Иисус — первосвященник по чину Мелхиседека, что Иисус пролил свою кровь для очищения людей от грехов. Но помимо всего этого Иисус также и пример добродетели, опережающий нас и живущий в соответствии со своим представлением о «совершенстве» (11:40), которое мы можем в нем увидеть. Послание к Евреям указывает и на отрицательные примеры: подумайте, говорит его автор, об Исаве, который поменял свое первородство на одну–единственную трапезу и потом не мог ничего изменить (12:16–17). Тот же автор обращается и к более близким для аудитории примерам, указывая на лидеров их общины: «Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (13:7). здесь он пользуется языком добродетели: посмотрите на завершение их жизни, не на их смерть (как я предполагаю), но на их полностью сформировавшийся характер. И подражайте им, особенно их вере, чтобы вы сами могли обрести подобный характер.

В Писании мы найдем немало таких историй, которые — даже если автор не ставил себе такой цели — показывают нам примеры людей, сформировавших у себя характер добродетели. В частности, в Новом Завете мы найдем историю одиннадцати учеников, которые путешествовали с Иисусом и учились на его примере жить такой жизнью, которая может стать образцом для других. Как мы видели, Павел использовал себя как подобный образец — особенно это касается его стремления подражать Иисусу Христу (1 Кор 10:31–11:1, Флп 3:4–17).

Но, разумеется, в истории жизни народа Божьего мы найдем великое множество других примеров для подражания. Феноменальный — хотя бы с чисто человеческой точки зрения — успех святого Франциска Ассизского не в последнюю очередь объясняется влиянием его примера: люди могли встретить в церкви, которая казалась безнадежно испорченной и недостойной, человека, жившего (как им казалось) подобно Иисусу. И это пленяло внимание людей, так что многие захотели жить таким же образом, приняв серьезные решения, необходимые для того, чтобы жить в бедности, целомудрии и послушании. Нечто подобное происходило на несколько столетий раньше, когда впервые появились отцы и жены пустыни, отказавшиеся от безнравственной городской жизни и удалившиеся в незаселенные места, чтобы жить в одиночестве и молитве. Мы можем понять, что здесь происходит не простая имитация, но нечто более глубокое. Один автор нашего времени эту ситуацию называл «водопадом благодати»: Бог совершает нечто в жизни одного человека, так что другие люди, глядя на его дела, начинают думать: «А может ли подобное произойти со мной?» — и из такой искры рождается пламя — нередко пламя немножко иного цвета. Такое подражание не должно быть рабским. Через это Дух может вести человека к какой–то иной цели. Я думаю, что многие мои читатели держат в руках эту книгу и по той причине, что они видели христианских наставников, с которых им захотелось брать пример. Новый Завет часто предупреждает наставников вести себя так, чтобы быть примером (1 Тим 4:12, Евр 13:7, 1 Петр 5:3 и другие подобные тексты), нравится нам это или нет (у многих лидеров это вызывает тревогу), христианское стадо — как и наши биологические дети — склонны копировать наше поведение.

В каждом веке начиная со времен Иисуса жили люди, настолько упорно стремившиеся к достижению добродетели, что в какой–то момент они становились образцами для других — и сегодня могут служить для нас самими яркими примерами христианской жизни. На западном фасаде Вестминстерского аббатства изображены двадцать шесть мучеников XX века, родившихся в разных странах. Упомяну только одного из них.

Польский католический священник Максимилиан Кольбе оказался в Освенциме вместе со своими соотечественниками. Одного из узников приговорили к смертной казни за неудачную попытку побега. Этот человек начал плакать: у него оставались жена и дети, судьба которых его беспокоила. Кольбе вышел вперед и предложил казнить его вместо того заключенного. Он шел на смерть спокойно. Ему предстояла голодная смерть, но когда охранники обнаружили, что Кольбе жив после двух недель голода, ему ввели смертельную дозу яда. И вот что важно для нас: Кольбе действовал не под влиянием стихийного порыва и не из послушания правилам. Он сделал то, что стало для него естественным, это была кульминация жизни, в которой Кольбе отдавал себя другим, стремился следовать за Иисусом в своем пастырском служении и ежедневно участвовал в таинствах. Как и у пилота Челси Салленберджера, у Кольбе не было времени для размышлений, и оно ему было не нужно. Он уже все продумал раньше, в результате чего жертвенная любовь стала для него привычкой, второй природой. И в нужный момент он моментально принял свое решение.

Приведу еще один пример, не столь отдаленный от нас по времени. В огромной церкви шла великолепная служба с красивой музыкой и роскошными облачениями, на ней присутствовали тысячи людей, которые с трудом могли разместиться в этом огромном здании. Где–то через десять минут после начала службы в церковь внезапно ворвались люди, которые ранили одного из присутствовавших, не хотевшего их пускать, и стали бегать по церкви, выкрикивая лозунги. Это была группа протеста, знаменитая на всю страну своим скандальным поведением (причем их программа не имела прямого отношения к этой церкви или кому–то из участников богослужения).

Протестующие стали перед алтарем, прокричали свои лозунги, помахали своими плакатами, а затем остановились.

Они явно не знали, что им делать дальше, когда они уже зашли достаточно далеко. Но и другие люди в церкви также не знали, что надо делать. Люди, отвечавшие за порядок, были испуганы случившимся и не понимали, как себя вести. Никому не хотелось устраивать сцены (быть может, кроме участников группы протеста, которые могли бы выкрикивать свои лозунги, когда их ведут в полицию). Ход службы был нарушен. Силовые методы, необходимые для того, чтобы остановить ворвавшихся, только ухудшили бы общее положение. Пока все мы недоумевали, чем все это кончится, один из старых служителей церкви подошел к протестующим и тихо поговорил с ними. Затем он подошел к предстоятелю на богослужении и тоже обменялся с ним несколькими словами. После этого предстоятель объявил собравшимся, что наши «нежданные гости» согласны мирно покинуть помещение, после того как им дадут три минуты на то, чтобы изложить свои требования.

Как это все получилось? Меня удивляло поведение человека, который подошел к протестующим. Я бы на его месте совершенно не знал, что им сказать. Я бы испугался, не зная, что они сделают со мной, когда я к ним подойду, и опасался бы усугубить ситуацию своими словами и действиями. Как я узнал позже, он сказал им примерно следующее: вы уже выразили свой протест, и, если дело будет продолжаться в том же духе, вы скорее начнете не укреплять свое влияние, но его терять. Но что дало ему силу сделать все это так спокойно?

И здесь я вспомнил, как много лет назад видел этого человека на улицах большого города. Он, в одежде священника, остановился и мирно присел на бордюр тротуара, чтобы поговорить с группой мужчин, пьющих денатурат.

Это выглядело совершенно естественно, и эти люди так это и воспринимали. Он шел, чтобы проповедовать на службе, но, казалось, совершенно не спешил. Было видно, что подобные разговоры происходят довольно часто. Его долгий опыт научил его спокойно и мудро разговаривать с людьми, которых большинство других просто боится. И когда через пятнадцать лет после этого он столкнулся с тем происшествием в церкви, о котором мы говорили, у него уже вполне сформировались привычки веры, надежды, любви и отваги. И в нужный момент ему не понадобилось время для размышлений — здесь сработала вторая природа. Он действительно знал, что и как нужно сделать. Этот человек многому меня научил, но этот случай особенно крепко врезался в мою память. Его имя — Роуэн Уильямс.

То, что мы называем церковью

Мы видим вокруг себя множество примеров, но каждый из них стоит в определенном контексте. И этот контекст — я знаю, насколько тривиальным стало это слово, — община народа Божьего. Мы уже говорили о том, что призвание царственного священства, призвание развивать христианские добродетели, чтобы стать подлинными людьми, отражающими образ Божий, касается не только каждого человека отдельно, но и всей общины. Аристотель считал, что добродетельный человек должен играть важнейшую роль в жизни полиса, города — основной политической единицы тогдашнего времени. Христианские добродетели, хотя они и порождают великих лидеров, предназначены для того, чтобы все тело Церкви действовало на основе усвоенной добродетели, ставшей привычкой. Таким образом, рассмотрев значение примеров и образцов поведения, мы должны обратиться к новой теме. Как мы уже говорили, то место, где мы осваиваем христианские привычки сердца и жизни, и средство для формирования этих привычек, — это то, что мы несколько расплывчато называем церковью.

Тут был бы неуместным разговор о природе церкви. Это слишком широкий и сложный вопрос. Но когда я здесь говорю «церковь», я подразумеваю три взаимосвязанные вещи. Я должен сказать здесь об этом, чтобы помочь лучше понять этот предмет тем, кому он кажется слишком таинственным, а также сделать его доступнее для тех, кого он отталкивает.

Во–первых, я подразумеваю под «церковью» весь народ Божий в целом, от Авраама, жившего в глубокой древности, до ребенка, которого я крестил несколько дней назад: это великое множество людей, которых трудно было бы сосчитать, из каждой страны и культуры под солнцем. И значительное число христиан уже отправилось наслаждаться покоем с Иисусом Христом в ожидании грядущего воскресения (вероятно, таковых большинство, но поскольку сегодня на земле живет столько людей, сколько их не было, даже если суммировать жителей разных исторических эпох, и поскольку церковь на протяжении последних десятилетий так широко распространилась, я в этом не уверен). Умершие христиане остаются членами единой семьи, частью народа Христова, и мы продолжаем учиться у них и радуемся нашей общей жизни в те моменты, когда соединяются небо и земля — когда мы молимся, читаем Писание, участвуем в таинствах или служим нуждающимся в Божьем мире, особенно бедным. Не менее важно и то, что значительная часть членов христианской семьи живет в странах, которые резко отличаются от наших, местные обычаи и социальные нормы которых нас удивляют, как их удивляют наши. В 2008 году, когда мы принимали у себя на Ламбетской конференции гостей со всего мира, меня поразило, как сильно отличаются одна от другой представленные там культуры. Этот контекст с широкими рамками времени и пространства создает общую среду, где христиане, поодиночке и вместе, осваивают те привычки, из которых состоит христианская добродетель.

Во–вторых, я называю «церковью» ту конкретную живую семью и сообщество, к которым я принадлежу. В нашей традиции такая единица называется диоцезией, жизнь которой координирует епископ. Эта единица по своим функциям похожа на большую семью со своей местной культурой и традициями и со своим особым строем общей жизни. Эта единица считает себя не самостоятельным телом, которое может не считаться с «церковью» в первом смысле, но примером и воплощением всей большой семьи, пересекающей время и пространство, которая здесь сузилась до одной конкретной группы. Эта достаточно локальная среда — хотя диоцезии, даже в рамках моей деноминации, значительно отличаются по размерам, принцип остается одним и тем же — составляет более конкретный контекст для того, чтобы мы в нем учились быть царственным священством. Здесь привычки сердца и ума явно носят более общинный характер: так мы научились действовать. Я научился доверять тебе, как и ты мне, и вместе мы учимся действовать с надеждой и любовью в той или иной ситуации, созидая общину, в которой вера, надежда и любовь и девятичастный плод Духа становятся не прекрасным идеалом, который мы один раз попытаемся осуществить и бросим, но тем, о чем мы постоянно размышляем, чтобы осуществлять эти добродетели вместе.

И в–третьих, это достаточно малая группа — один приход, группа изучения Библии, группа людей, которые собираются, чтобы выработать стратегию решения местных социальных проблем, и так далее, — которая создает очень конкретный контекст для обучения и где мы можем принимать важные решения и осуществлять их. Здесь у друзей, братьев и коллег во Христе, которые действуют сообща, молятся вместе, делятся друг с другом своими бедами и радостями, формируются особые привычки. Здесь Джейн размышляет о том, как можно помочь людям, совершившим преступления против женщин, когда они выйдут из тюрьмы, не возвращаться к своим прошлым привычкам. Здесь Джек вдохновенно ведет кружок изучения Библии, который, как он уверен, откроет людям глаза на совершенно новые истины. Здесь Джефф объясняет местным властям, отвечающим за образование, что нужно открыть детский сад для детей одиноких родителей (которых слишком много в данном месте), поскольку этим детям нечем заняться, когда мама работает. Здесь Лиза пишет новую музыку для воскресного богослужения, на которое привыкли приходить молодые люди. Это четыре случайных примера, но нам важно понять, что эти люди — и миллионы других подобных участников малых групп по всему миру — осваивают привычки сердца и жизни вместе. Достичь «добродетели» для них не значит стать выдающимся лидером, который получит премии, которого будут узнавать на улице и приглашать как участника на телешоу. В то же время они совершенно не похожи друг на друга. Это разные характеры, разные дары и призвания, разные темпераменты, разные социальные и культурные миры. И когда вместе они строят общину, они учатся искусству быть царственным священством, людьми служения и поклонения, которые осваивают дела веры, надежды и любви ради Царства Божьего. И здесь мы видим одну важную вещь. Чтобы работать вместе, эти четверо вместе с их ближними должны взращивать плод Духа. Если у них нет любви, радости, мира, терпения, доброты, милосердия, верности, кротости и воздержания, дело не пойдет: их братство будет непрочным. Тогда каждый будет усердно заниматься своим делом, жалуясь на то, что другие христиане по своей слепоте не понимают его значения. Вот почему я говорю, что церковь, сообщество народа Божьего, есть та человеческая среда, где мы учимся добродетели и ее осуществляем на практике.

Конечно — и это понимает любой человек, который хотя бы один–два дня поучаствовал в жизни церковной общины, — поскольку мы все знаем, что плод Духа крайне важен, мы, все учимся делать вид, что он уже созрел. («Тут важна искренность, — говорил Боб Хоуп. — Как только мы научились ее имитировать, мы освоили главное».) Общая атмосфера «радушия» (обычно при отсутствии воздержания, даже если это держат в секрете) может вставлять палки в колеса и мешать нам решать серьезные проблемы, с которыми мы сталкиваемся. Есть множество способов убежать от таких проблем, сохраняя красивый фасад, а не культивируя необходимые свойства, но при этом мы всегда перестаем — на уровне общины и каждого ее члена — развивать мышцы веры, надежды и любви. И тогда мы не выполним ни царского, ни священнического призвания. «Делать вид» не то же самое, что «облечься»: как мы видели, со второго начинается путь к усвоению добродетели. Когда же мы «делаем вид», мы отказываемся от той работы, без которой ничего не получится. Однако, к счастью, существуют общины, которые успешно преодолевают подобные препятствия. И такие общины показывают, что такое царственное священство. Давайте посетим одну из них вместе со мной. Дождливое утро среды. Восемь–десять человек выходят из церкви после литургии. Они идут по улицам, на которых половина витрин магазинов и лавок заколочена щитами. Уровень безработицы снова возрос, люди совершают меньше покупок, и владельцам лавок слишком трудно оплачивать аренду. В результате владельцы местного банка поняли, что его также придется закрыть. Однако этот банк теперь находится «под иным управлением» — им управляют те самые восемь–десять людей, которые вышли из церкви и раскрыли свои зонтики. Они отпирают двери старого банка и садятся за работу. Эти «деловые люди», как и другие члены прихода, многие из которых ежедневно ходят на свою работу, осуществляют и другие проекты: это группа поддержки для матерей с маленькими детьми; консультация по поводу долгов для тех, кто настолько запутался в финансовых делах, что уже боится читать извещения; дневной центр для престарелых, где люди, которые вынуждены в одиночестве сидеть в своих квартирах, могут собраться, чтобы осваивать ремесла, во что–то поиграть или побеседовать друг с другом; центр повышения уровня грамотности с компьютерной комнатой. Я привел этот пример по достаточно ясной причине. Все это произошло только потому, что люди, уже освоившие привычки христианского мышления, когда они увидели улицы своего городка, превратившиеся в пустыню, сразу поняли, что нужно делать, — и стали приобретать разные умения и упражняться в нужных добродетелях, чтобы это сделать. И более того, эти дела — великий пример общинной добродетели, христианской добродетели, которая не привлекает внимания к себе, но тихо исполняет свой труд — стали примером для других, знаком новых возможностей, который побуждает других христиан думать, молиться и жить жизнью Царства Божьего, жизнью царственного священства.

Или я мог бы пригласить вас в здание бывшей школы, в котором теперь трудятся люди из другой церкви, создавшие здесь центр для людей с умственной отсталостью и физическими нарушениями. В этом здании родилось много прекрасных начинаний, но больше всего меня трогает одно из них — мастерская по ремонту старой мебели. Люди приносят сюда сломанные стулья, столы, шкафы с отвалившимися дверцами и подобные вещи. Под ненавязчивым руководством одного–двух мастеров работники — сами сломленные люди, у которых плохо работают какие–то части тела или ума, — восстанавливают мебель, делают ее снова цельной и совершенной. Конечно, подобные проекты — это всегда плод долгих размышлений, и здесь необходимо продуманное руководство одного–двух людей. Но нам важно понять, что жизнь людей церкви, которые используют открывающиеся перед ними возможности, чтобы осуществить дела, носящие отпечаток Благой вести Иисуса Христа, порождают и поддерживают соответствующие привычки сердца и ума.

Многие авторы убедительно показали, как подобные общины могут служить образцом христианской добродетели, и это должно быть для нас уже достаточно очевидным. Вера, надежда и любовь вместе с девятичастным плодом Духа — то, что необходимо осуществлять, изучать и делать привычными всем вместе. И даже если вы призваны стать отшельником и поселиться на необитаемом острове — точнее сказать, особенно если вы призваны стать отшельником, — вам надо чувствовать себя частью общины, вместе с которой и за которую вы молитесь, а эта община, вероятнее всего, в какой–то мере ответственна за вас. Единое тело есть место и средство для осуществления призвания царственного священства.

В моей памяти запечатлелись и конкретные примеры того, как вся община может воплощать в себе три главные добродетели. Я думаю о приходе, глава которого призвал всех его членов совершить рискованное путешествие веры: они собирали деньги на крайне необходимую им новую систему отопления. Они напоминали друг другу об этой задаче, призывали друг друга верить и молиться — и им это удалось. Я вспоминаю приход, который не желал оставлять надежды, когда дочь священника подросткового возраста, находящаяся на каникулах за границей, пропала без вести. Они поддерживали надежду друг друга, включая священника и его семью, и через какое–то время девушка нашлась и с ней ничего ужасного не случилось. Недалеко от моего дома есть маленький приход, куда ходит молодой человек с глубокой умственной отсталостью и физическими нарушениями.

Прихожане окружили его любовью, сделали его участником своей совместной жизни, так что теперь без него приход чувствовал бы себя неполноценным. Мы могли бы рассказывать о подобных вещах бесконечно. Слишком банальные примеры? Нет. Вспомните притчи Иисуса: Царство Божье оставляет свои семена там, где может, и мы верим, что Бог может дать им рост, когда и как он пожелает. Так растет добродетель: вся община решает «поощрять друг друга к любви и добрым делам» (Евр 10:24) и трудится над этим, так что потом поступки, казавшиеся невозможными (или хотя бы неестественными), становятся для нее, причем удивительно быстро, второй природой.

Подобные общины подводят нас к следующему пункту в круге добродетелей. И есть еще один шаг, который приведет нас к тому самому месту, с которого мы начали движение.

Практика веры

Практики общины неизмеримо важны. Само это слово указывает на то, что через эти дела община отрабатывает на практике те привычки ума и сердца, из которых складываются упомянутые выше общинные добродетели.

Я не перестаю повторять, что центральное место среди этих практик христиан занимает поклонение. Я считаю, что все добросовестные христиане поклоняются и молятся ежедневно частным образом, без этого вряд ли можно надеяться на рост в добродетелях. Но я также думаю, что добросовестные христиане должны молиться и поклоняться вместе и всей общиной учиться делать это мудро и должным образом. Даже когда мы просто открываем Библию, мы говорим: «Вот я, Господи; говори, ибо слушает раб твой», — и это само по себе помогает осваивать привычку открывать сердце Богу; подобным образом сам тот факт, что мы еженедельно собираемся для поклонения, говорит: «Мы, собравшиеся вместе, надеемся вступить в ряды царственного священства Бога, и мы пришли сюда, чтобы Иисус послал нам мудрость и силу». Еще до того как прозвучали первые песнопения или слова, формируются привычки сердца. Вся община начинает работать над верой, надеждой и любовью.

(Конечно, я прекрасно понимаю, что есть общины, где царствуют привычки, но нет ни капли добродетели. Здесь мы опять наталкиваемся на уже знакомую дилемму: что лучше — поверхностная спонтанность, которая, по крайней мере, свободна от лицемерной добродетели, или неаутентичная практика добродетели, скучные привычки, где, по крайней мере, у нас останется богослужение с глубокими корнями? Правильный ответ, разумеется, будет звучать так: ни то, ни другое. Однако те из нас, что живут в странах, где посещение церкви некогда было привычкой, а сейчас превратилось в хобби для немногих, не должны пренебрежительно относиться к тем привычкам, что еще сохранились.)

В центре практики поклонения на протяжении двух тысячелетий стояла трапеза, которую предложил нам Иисус. В свою очередь, за этой трапезой еще во дни Иисуса стояла тысячелетняя общинная привычка: привычка иудеев прославлять Исход из Египта на Пасху. Эта привычка формировала и продолжает формировать сердца и умы многих поколений в еврейском народе, которые учились инстинктивно думать о себе как о свободном народе Божьем, связанном преемственностью со своими предками и с грядущими поколениями. Иисус взял эту трапезу и преобразил ее так, что она стала говорить о его смерти и воскресении, в котором продолжительная история освобожденного народа достигла своей вершины. Эта новая трапеза подобным образом формировала последователей Иисуса. Значение Евхаристии, разумеется, куда глубже, но для нас пока достаточно и сказанного.

Многие поколения протестантов, которые опасались лицемерия вокруг добродетели, ритуалов и формализма, не могли понять суть того, что здесь происходит. Конечно, ритуалы и формализм могут стать самоцелью. Этим отчасти объясняется то, что практики христианской веры включали в себя не только чтение Писания (как видите, мы проделали полный круг и вернулись к исходной позиции), но и проповедь слова. И это свежее слово, разъяснявшее смысл Писания и таинства, должно было напомнить собравшимся, что это событие должно снова стать актуальным в их жизни, и указать христианам на их миссию в мире.

В различных церквах и странах Евхаристию совершают по–разному, но ее ядро остается одним и тем же: это действия Иисуса, взявшего и преломившего хлеб и разлившего вино для собравшихся, которым предшествует история об Иисусе (обычно в виде чтения из Евангелия), молитва и исповедание грехов — и сама эта форма указывает на то, что все это медленно и неуклонно формирует характер как отдельных верующих, так и всей общины. Если мы не сопротивляемся происходящему, мы становимся свободным народом со своей историей: историей отношений Бога с Израилем и миром и особенно историей Иисуса. Если наши сердца не ожесточены (а чем чаще кто–то посещает Евхаристию, сопротивляясь ее действию, тем ожесточеннее становится его сердце), мы все больше становимся людьми, которые инстинктивно, благодаря своей второй природе, которая действует все сильней, понимают, что они прощены и потому сами должны прощать. ( В некоторых церквах люди дают друг другу «знак мира» — и это именно знак того, что мы должны простить друг друга, прежде чем сядем за стол Трапезы Господней.) Мы осознанно (чтобы это стало бессознательным) становимся людьми, которые, вместе и по отдельности, обретают новые силы, вкушая самого Иисуса, его смерть и воскресение, подобно тому, как мы едим и пьем обычную пищу и питье, чтобы восстанавить силы нашего тела. Через это мы становимся народом, который собирает хвалы и нужды мира и приносит их Богу, открывшемуся нам в Иисусе. Через это мы становимся народом, который учится находить новые и часто неожиданные пути к выполнению своего призвания и ставить перед общиной новые задачи. И эти задачи на практике воплощают «царственный» аспект нашего главного призвания, тогда как поклонение реализует его «священническую» сторону.

Здоровая община, живущая поклонением, может и не осознавать, что с ней это происходит. Люди просто понимают, что им надо ходить в церковь, где есть молитва, Писание и Евхаристия, и что без этих вещей они бы просто не понимали, кто они такие. И это опять–таки отличительная черта христианской добродетели. Христианин, для которого эти практики стали привычкой, выйдя из церкви, не говорит: «Каким же замечательным человеком я стал! Я на голову вырос по сравнению с прошлым. Я готов покорить весь мир». Он слишком занят другими вещами: хорошо ли чувствуют себя дети в садике, как вернется домой этот старик в инвалидном кресле и что по расписанию он должен в следующий четверг дежурить в хосписе. Эти скромные и почти рутинные дела (любители грандиозных планов и проектов здесь могут презрительно усмехнуться, но подумайте, во что бы превратилась наша жизнь, если бы несколько миллионов христиан в один день прекратили бы заниматься всем этим) делают церковь Иисуса Христа подлинным царственным священством, осуществляющим в жизни смиренные добродетели, которые действительно позволяют предвосхитить новый Божий мир.

Рядом с Евхаристией мы должны, разумеется, поставить крещение. И мы снова увидим, что многие христиане не могут четко объяснить, что происходит при крещении и почему оно для нас так важно. Но это не всегда означает, что данная практика стала пустым ритуалом (хотя это нередко происходит). Это может значить, что она, подобно добродетели, стала второй природой. Этим путем мы вступаем в семью: погружаясь в воду и выходя из нее снова. Здесь мы умираем и воскресаем вместе с Иисусом Мессией! Мне кажется, что — по крайней мере, в тех церквах, которые мне хорошо знакомы, — нам надо больше говорить о смысле крещения и о том, как оно может стать живой реальностью и для всего прихода, и для тех людей, которые принесли окрестить своего ребенка, хотя и не знают, зачем это нужно. Но практика крещения напоминает христианам о таком образе жизни, в который надо непрестанно углубляться, пока он не станет второй природой.

О чем же именно она говорит? Во–первых, о том, что никто не попадает в Царство Божье, просто плывя по течению. Раньше или позже человек должен пройти через смерть и воскресение. Вся христианская жизнь, включая «добродетель», никогда не строится лишь на том, что однажды я понимаю, что хочу поступать таким–то образом, и начинаю это осуществлять. Нет: «Вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге» (Кол 3:3). Крещение ясно показывает нам, что вся христианская жизнь проходит под знаком креста, сопричастна кресту, что здесь мы берем свой крест и следуем за Иисусом. Мы должны сегодня напоминать об этом с особой силой, потому что в некоторых церквах эта мысль искажена: здесь думают, что крещение просто сводится к тому, что Бог принимает каждого человека каков он есть и не требует ни покаяния, ни смерти для себя и восстания для Бога во Христе.

Во–вторых, крещение одинаково для каждого человека, и оно показывает, что церковь есть единое тело. У нас нет особых чинов крещения для детей и взрослых, для мужчин и женщин, для богатых и бедных, для людей из разных стран, для разных рас и культур. Да, существуют разные виды крещения — некоторые люди, скажем, считают, что при настоящем крещении человек должен погрузиться в воду целиком, от головы до пяток, хотя большинство из нас думает, что здесь достаточно окропить голову водой (как реальность Евхаристии не зависит от того, какое количество хлеба и вина тебе досталось). Но суть дела в том, что единый чин крещения для всех людей на глубинном уровне говорит уму и сердцу каждого христианина, что все мы — братья и сестры во Христе. В этом смысле нет никаких «особых» категорий христиан. Рукоположение тех, кто призван к такому служению, представляет собой просто «ответвление» крещения, здесь мы как бы отделяем некоторых людей (как в главе 4 Послания к Ефесянам), чтобы через их служение все крещеное тело Христово могло продолжать жить и совместно приближаться к зрелости. У каждого христианина есть свое призвание. Но все призвания вышли из той же воды и носят на себе печать того же креста.

Мы уже говорили о молитве в связи с Евхаристией, но, разумеется, молитва занимает важнейшее место в связи с любой христианской практикой, личной или общинной. Молитва остается тайной, а если бы не так, она бы не была молитвой. Но эту тайну мы можем предугадать, и особую форму ей придает союз неба и земли в Иисусе Христе, в осуществлении которого мы сами, Духом Святым, принимаем участие. Но снова можно сказать, что сама практика молитвы, даже если мы не знаем, о чем молиться, напоминает: мы люди, живущие в точке пересечения Божьего мира с миром нынешним. Мы живем на этой неуютной границе. И мы призваны оставаться на этом посту, даже когда не понимаем, что происходит. И снова это, несомненно, заставляет нас учиться смирению, терпению, вере, надежде — и, если мы достаточно упорны, может быть, даже и любви. А это значит, что практика молитвы подкрепляет в нас те самые привычки сердца, которые делают нас такими, какими мы призваны быть. И после каждой молитвы наше сердце все глубже проникается доверием и послушанием, которые постепенно становятся нашей второй природой.

Привычка постоянно жертвовать деньги также формирует сердца и образ жизни народа Божьего. И опять–таки это может стать мертвым ритуалом или, что еще хуже, превратиться в привычное состояние ума, когда человек думает: «Церковь постоянно выпрашивает у нас деньги» или «Бог должен помочь мне, потому что я выписал ему чек». Но эти карикатуры не должны заслонять от нас суть дела. Привычка давать — и давать щедро — это не какое–то особое свойство выдающихся христиан. Это качество, нужное абсолютно каждому — поскольку все мы призваны отражать миру образ Бога Творца, а мы знаем об этом истинном Боге, что, в первую очередь, по самой своей природе Он есть жертвенная и щедрая любовь. Бог любит «доброхотно дающего» (2 Кор 9:7) именно потому, что Он сам таков. Человек, который так поступает, приходится «по сердцу» Богу. И когда мы регулярно, формально и публично жертвуем деньги, в нас формируются такие привычки сердца, которые составляют важнейший элемент того качества, которое Павел называет словом agape, любви.

И конечно, община должна, на любом уровне, делать еще одну важнейшую вещь: читать Писание вместе. Это со всей возможной ясностью говорит людям: «Мы не случайное сборище людей, делающих странные вещи, потому что их делали наши предки или наши друзья, хотя мы уже забыли, по какой причине. Мы — члены тела Христова, мы участники истории Иисуса Христа и осуществления замысла Бога, которого он называл Отцом. Мы призваны стать людьми в подлинном смысле слова через поклонение этому Богу и труд для его Царства в нашем мире». Подобно актерам, которые снова перечитывают свои реплики перед выходом на сцену, или музыкантам, листающим партитуры, прежде чем они займут свои места в оркестре, мы вспоминаем о ключевых моментах этой истории в целом и о нашем месте в ней. И тогда, выйдя из церкви, мы начинаем лучше понимать в силу второй природы, что нужно сделать на нашей улице, на уровне городского совета или в глобальной экономике.

Писание исполняет особую функцию касательно всех прочих четырех элементов круга. Без Писания, в частности без регулярной проповеди о нем, истории могут увести нас в ином направлении. Примеры можно понять неправильно, община может жить своей жизнью, а практики, как мы уже замечали, могут стать пустым или бессмысленным ритуалом. Писание все это меняет. Бог Святым Духом действует через чтение, изучение и проповедь, строя новые рамки для идей, напоминая нам о таких аспектах истории, о которых мы склонны забывать, поддерживая в нас равновесие и, что важнее всего, снова воспламеняя наши сердце и ум Божьей любовью. В конце концов, именно любовь порождает все добродетели: это любовь Бога, на фоне которой всякие нравственные усилия людей становятся просто словами благодарности, хвалой и ответной любовью. И Писание есть не что иное, как история Божьей любви — любви, явленной в творении, в Израиле, в Иисусе и, через Духа, в новом творении. И чем больше мы становимся народом историй, примеров, общины и практик, тем лучше мы понимаем Писание, и наоборот. И чем теснее мы соединяем эти пять элементов, тем глубже мы становимся общиной — местной, глобальной, за рамками разных эпох, — отражающей в своей жизни привычки Иисуса, веру, надежду и любовь, ставшие второй природой.

На этом круг замыкается. Но это не прекрасная и священная замкнутая система, где все компоненты взаимно поддерживают один другой, куда невозможно войти и откуда выхода нет. Напротив, я стремился показать, что с какого бы места ты ни начал осваивать христианские привычки сердца, важно совершить путешествие по всему кругу, и не одно, чтобы сам этот круг стал привычкой сердца, его второй природой. И только после этого, столкнувшись с неожиданностью, где от тебя требуется творческое действие, несущее примирение, исцеление и надежду, ты будешь в состоянии поступить должным образом. Только тогда, если ты столкнешься с дилеммой: встать ли на защиту людей, с которыми несправедливо поступает правительство, или сделать вид, что ты ничего не замечаешь, чтобы сохранить свою популярность, — твоим инстинктом будут управлять не слова журналистов, но слова Евангелия. Только тогда, столкнувшись с чьей–либо личной трагедией в приходе, христиане в силу своей второй природы поймут, что им говорить и делать. Только тогда мы будем глубоко и верно понимать, что нам делать «после того, как мы уверовали».

Только тогда мы найдем действительно нужные слова для человека, который попросит: «Расскажи мне об Иисусе». И только тогда наши слова обретут тот смысл, какой они должны иметь.

Послесловие

Когда я собирал нужные материалы и писал эту книгу, я отдавал себе отчет в том, что постоянно веду скрытый диалог с тремя направлениями мысли. Я хотел бы иметь время и место, чтобы аргументированно представить свою позицию по отношению ко всем им, но не в этот раз. Ниже я привожу библиографию, которая дает представление о том, что именно стимулировало мой труд (часто потому, что я не был с чем–то согласен) и что мне помогало, хотя не стоит искать здесь исчерпывающий список работ о рассмотренных нами предметах. Многие из перечисленных ниже книг снабжены богатым аппаратом ссылок, которые позволят желающим углубиться в тему.

Недавно вышло несколько прекрасных книг об этике Нового Завета, но, как я мог понять, их авторы обычно не пользуются идеей добродетели или развивают ее не так, как я. Это не означает, что мне нечему было у них поучиться, скорее наоборот. Книга Richard Burridge, Imitating Jesus: An Inclusive Approach to New Testament Ethics (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2007) — это самое свежее крупное исследование, в котором автор упоминает всех своих значимых предшественников. Хотя в предисловии он тепло отзывается обо мне, я во многом не согласен ни с его аргументами, ни с его выводами, но все равно благодарен ему за его обширную и важную работу и за его дружбу. Книга Abraham J. Malherbe, Moral Exhortation: A Greco–Roman Sourcebook (Philadelphia: Westminster, 1986), включающая в себя многие ценные материалы, и две книги Wayne Meeks: The Moral World of the First Christians (Philadelphia: Westminster; London: SPCK, 1986) и The Origins of Christian Morality: The First Two Centuries (New Haven, CT: Yale University Press, 1993) сохраняют свою ценность и, в частности, дают представление о том нравственном дискурсе, на фоне которого возникло христианство. Malherbe предполагает, что вера в Троицу и значение богопознания затмили в глазах первых христиан идею добродетели (с. 15), тогда как, по моему мнению, этот богословский контекст привел к трансформации и новому пониманию данной темы, а не к отказу от ее развития. Книга Markus Bockmuehl, Jewish Law in Gentile Churches: Halakah and the Beginning of Chris tian Public Ethics (Edinburgh: T&T Clark, 2000) представляет собой важное исследование иудейского контекста этики Павла. И над всеми прочими работами о новозаветной этике возвышается шедевр Ричарда Хейза под названием The Moral Vision of the New Testament: A Contemporary Introduction to New Testament Ethics (San Francisco: HarperSan–Francisco, 1996) (Русское издание: Ричард Хейз, Этика Нового завета. — М.: 2005), хотя опять–таки автор не слишком углубляется в представления о добродетели. В той комнате, в которой я написал большую часть данной книги, на стене висит фотография в рамочке, изображающая меня и Ричарда, приехавшего в отпуск на север Англии. Я, повернувшись, улыбаюсь в камеру, в то время как Ричард в бинокль рассматривает горизонт. Эта картина хорошо иллюстрирует отличия между двумя нашими книгами. Я с благодарностью думаю о том, что первая моя лекция, которая заставила меня задуматься обо всех этих темах, превратилась в статью "Faith, Virtue, Justification, and the Journey to Freedom" в юбилейном сборнике в честь Ричарда The Word Leaps the Gap: Essays on Scripture and Theology in Honor of Richard B.Hays, ed. J.Ross Wagner, C.Kavin Rowe, and A. Katherine Grieb (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2008), 472–497. Две другие недавно вышедшие книги по библейскому богословию не связаны напрямую с проблемами этики или добродетели, но помогли мне лучше понять эти темы, это: J. Richard Middleton, The Liberating Image: The Imago Dei in Genesis 1 (Grand Rapids, MI: Brazos, 2005), и G. K. Beale, The Temple and the Church's Mission: A Biblical Theology of the Dwelling Place of God (Downers Grove, IL: InterVarsity Press, 2004).

Подобно тому как авторы, пишущие об этике Нового Завета, не уделяют особого внимания теме добродетели, так и авторы последних лет, исследовавшие добродетель, не уделяют внимания Новому Завету — и это оставляет пустое место, которое, надеюсь, поможет заполнить данная книга. Однако есть три любопытных исключения из этого правила, причем, полагаю, данные книги не слишком известны: это Joseph J. Kotva Jr., The Christian Case for Virtue Ethics (Washington, DC: Georgetown University Press, 1996); Daniel J.Harrington and James F. Keenan, Jesus and Virtue Ethics: Building Bridges between New Testament Studies and Moral Theology [Lanham, MD: Sheed & Ward (Rowman and Littlefi eld), 2002]; и Graham Tomlin, Spiritual Fitness: Christian Character in a Consumer Society (London: Continuum, 2006). Последнюю из них я получил в подарок от автора, уже когда заканчивал работу над данной книгой, и я был рад обнаружить, что наши взгляды во многом совпадают. Говоря об отношении Мартина Лютера к теме добродетели, этот автор дает более уравновешенную и цельную картину, чем я.

Упомяну один из недавно вышедших трудов по христианской этике, где рассматривается тема добродетели. На поздних стадиях моей работы мне прислали солидную и ценную книгу Jennifer A. Herdt, Putting on Virtue: The Legacy of the Splendid Vices (Chicago: University of Chicago Press, 2008). Что же касается трудов, созданных раньше, то здесь я, как и большинство прочих исследователей данной темы, хочу отметить следующие книги и авторов, которые были для меня крайне важны: Alasdair Maclntyre After Virtue: A Study in Moral Theory, 2nd ed. (1981; Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1984) и книги Stanley Hauerwas, среди которых особо стоит отметить две — Christians Among the Virtues: Theological Conversations with Ancient and Modern Ethics (with Charles Pinches) (Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1997) и A Community of Character (Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1991). Также мне хочется упомянуть замечательные труды Samuel Wells, такие как Improvisation: The Drama of Christian Ethics (Grand Rapids, MI: Brazos, 2004) и God's Companions: Keimagining Christian Ethics (Oxford: Blackwell, 2006) и другие. Когда я работал над данной книгой, мне попалось достойное внимания руководство David S.Cunningham, Christian Ethics: The End of the Law (London: Routledge, 2008), которое рассматривает христианскую этику с точки зрения добродетелей и обращается к Новому Завету куда чаще, чем многие другие перечисленные мною труды. Разумеется, я не всегда согласен с автором, но его книга во многом идет параллельными путями с моей, хотя его работа куда более обстоятельная. В целом на мои мысли о христианской этике, как и на многое другое в моей жизни и мышлении, заметно повлиял Oliver O'Donovan, чей труд Resurrection and Moral Order: An Outline for Evangelical Ethics (Leicester, UK: Inter–Varsity Press; Grand Rapids, MI: Eerdmans, 1986) открыл новые горизонты перед многими из нас. Я благодарен этому автору за то, что он прочитал черновую версию моей книги и высказал свои четкие и жесткие замечания, что избавило меня по крайней мере от некоторых ошибок и неясностей. Его преемник по кафедре в Оксфорде профессор Нигел Биггар также познакомился с первым наброском моей работы и оставил свои замечания. Если в книге остались какие–то ошибки, неясности и путаница, они, конечно, лежат только на моей ответственности.

Третье направление, с которым я вел косвенный диалог, — это необозримо великий и многосторонний мир нехристианской (и неиудейской) этической мысли. В основном, как и в западной философии в целом, это «примечания к Платону и Аристотелю», особенно к знаменитой «Никомаховой этике» последнего, на которой я оттачивал свои интеллектуальные зубы сорок лет тому назад в Оксфорде. К наиболее доступным для большинства читателей можно отнести два издания этого труда: Loeb Classical Library, ed. H.Rackham (1926; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1934) и the Penguin Classic, tr. J.A.K.Thomson (Harmondsworth, UK: Penguin, 1953). Из недавних книг на данную тему три показались мне интересными, хотя я во многом не согласен с их авторами (скажем, по вопросу о существовании Бога): это Simon Blackburn, Being Good: A Short Introduction to Ethics (Oxford: Oxford University Press, 2001), A. C. Grayling, Life, Sex, and Ideas: The Good Life Without God (Oxford: Oxford University Press, 2003) и замечательная книга, ставшая бестселлером во Франции, Andre Comte–Sponville, A Short Treatise on the Great Virtues: The Uses of Philosophy in Everyday Life (2001; London: Vintage, 2003). Однако я подозреваю, что обычный читатель, ознакомившись с последней книгой, будет рассматривать «добродетель» с точки зрения «ценностей», а не так, как ее понимал Аристотель. Но это одна из тысячи тем, о которых следовало бы поговорить отдельно.

Упомяну три книги, которые заставили меня немного задуматься об исследованиях мозга человека в связи с нравственной и духовной жизнью: это John Medina, Brain Rules: 12 Principles for Surviving and Thriving at Work, Home, and School (Seattle: Pear Press, 2008), Malcolm Jeeves and Warren S. Brown, Neuroscience, Psychology, and Religion: Illusions, Delusions, and Realities about Human Nature (West Conshohocken, PA: Templeton Foundation Press, 2009) и Joel B. Green, Body, Soul and Human Life: The Nature of Humanity in the Bible (Grand Rapids, MI: Baker, 2008).

В данной книге я не ссылался на мои прежние работы, хотя, разумеется, все, что я здесь сказал, стоит на плечах моих трудов прошлого. Вот избранные книги, которые стоило бы здесь упомянуть:

2009 Justification: God's Plan and Paul's Vision. London: SPCK; Downers Grove, IL: InterVarsity Press.

2007 Surprised by Hope/ U. S. subtitle Rethinking Heaven, Resurrection, and the Mission of the Church. London: SPCK; San Francisco: HarperOne (2008). (Русское издание: Главная тайна Библии: смерть и жизнь после смерти в христианстве. — М.: Эксмо, 2009)

2007 The Cross and the Colliery /U.S. title Christians at the Cross. London: SPCK; Ijamsville, MD: The Word Among Us Press.

2006 Judas and the Gospel of Jesus. London: SPCK; Grand Rapids, MI: Baker. (Русское издание: Иуда и Евангелие Иисуса: развенчание нового мифа о происхождении христианства. — М.: Эксмо, 2009)

2006 Evil and the Justice of God, London: SPCK; Downers Grove, IL: InterVarsity Press. (Русское издание: Тайна зла: откровенный разговор с Богом. — М.: Эксмо, 2010)

2006 Simply Christian. London: SPCK; San Francisco: Harper SanFrancisco. (Русское издание: Настоящее христианство: простые истины, которые изменят вашу жизне. — М.: Эксмо, 2010)

2005 Paul: Fresh Perspectives /U.S. title Paul in Fresh Perspective. London: SPCK; Minneapolis: Fortress.

2005 Scripture and the Authority of God/ U.S. title The Last Word: Beyond the Bible Wars to a New Understanding of the Authority of Scripture. London: SPCK; San Francisco: HarperSan–Francisco.

2003 The Resurrection of the Son of God. Volume 3 of Christian Origins and the Question of God. London: SPCK; Minneapolis: Fortress.

1999 The Challenge of Jesus. Downers Grove, IL: InterVarsity Press; London: SPCK.

1999 The Millennium Myth/ British title The Myth of the Millennium. Louisville: Westminster; London: SPCK.

1997 What St. Paul Really Said. Oxford: Lion; Grand Rapids, MI: Eerdmans. (Русское издание: Что на самом деле сказал апостол Павел: был ли Павел из Тарса основателем христианства? — М.: 2010)

1996 Jesus and the Victory of God. Volume 2 of Christian Origins and the Question of God. London: SPCK; Minneapolis: Fortress. (Русское издание: Иисус и победа Бога. — М.: 2004)

1992 The New Testament and the People of God. Volume 1 of Christian Origins and the Question of God. London: SPCK; Minneapolis: Fortress.

Примечания

1

John Medina, Brain Rules (Seattle: Pear Press, 2008), 58, 61, 62.

2

См. http://www.pnas.Org/content/97/8/4398.abstract или http://en.scientific–commons.org/e_a_maguire/

3

C.S.Lewis, Surprised by Joy: The Shape of My Early Life (1955; London: Fontana, 1959), 115.

4

Simon Blackburn, Oxford Dictionary of Philosophy, 2nd ed., rev. (1994; Oxford: Oxford University Press, 2008), 319.

5

Перевод М.Лозинского.

6

Из предисловия к новому изданию книги Charles С. Brown, Niebuhr and His Age: Reinhold Niebuhr`s Prophetic Role and Legacy (1992; Harrisburg, PA: Trinity Press International, 2002), viii–ix.

7

Автор намеренно переводит греческое Христос как Мессия. Здесь и далее соответствующее изменение внесено в Синодальный перевод. В книге цитаты из Библии приводятся в Синодальном переводе. В некоторых случаях Синодальный перевод изменен в соответствии со смыслом авторского перевода Нового Завета с греческого на английский. — Прим. пер.

8

Bernard of Clairvaux, "Jesusю tne Very Thought of Thee," tr. E. Caswall, in Hymns Ancient and Modern (New Standard), 14th ed. (Norwich, England: Hymns A&M Ltd., 1990), no. 120.

9

Simon Blackburn, Oxford Dictionary of Philosophy, 2nd. ed., rev. (1994; Oxford: Oxford University Press, 2008), 381.

10

Подобный ход мыслей можно найти в Рим 2:12–16, хотя туда входят и другие сложные темы, которые мы здесь не рассматриваем.

11

Christopher Wordsworth, "Gracious Spirit, Holy Ghost" tr. E.Caswell, in Hymns Ancient and Modern (New Standard), 14th ed. (Norwich, England: Hymns A&M Ltd., 1990), no. 120.

12

Rodney Stark, The Rise of Chris tianity: How the Obscure, Marginal Jesus Movement Became the Dominant Religious Force (San Francisco: HarperSan–Francisco, 1977), chap. 4.

13

См. Аристотель, "Никомахова этика", книга 4.

14

C.S.Lewis, Miracles (1947; San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001), 183.

15

The Book of Common Prayer (Cambridge: Cambridge University Press, n.d.), pp. 97–98, 156.

Content

БОГ ЕСТЬ. ЧТО ДАЛЬШЕ?
Как стать теми, кем мы призваны быть

Предисловие

1. Зачем я живу?

Чем я должен заниматься в этой жизни

Каким образом узнать о том, как надо жить

Что же происходит в нашем хаотичном и встревоженном мире

Нечто большее, чем счастье

Что важнее, чем счастье

Секс, деньги и власть в контексте замысла Бога

Сила правильных привычек

Умение поступать правильно

2. Почему нужно меняться

Как управлять своей подлинной натурой

Замысел Бога о мире и поведение каждого конкретного человека

Подлинные секреты любого успеха

Поразительные особенности мозга

Что стоит за правилами, по которым мы должны жить

Опасный «путь к себе»

Великий дар Бога

Зная будущее, действовать в настоящем!

3. Священники и властители

Как правильно управлять миром

Кем мы призваны быть

Бог, Храм, мир и мы

Человек как проект Бога

Главные действующие лица на Страшном суде

4. Близится наступление Царства Божьего

Готовясь к новой реальности

Законы Царства Божьего и наш образ жизни

Где же обитает Бог

Пессимизм или реализм?

Лучший образец хорошо прожитой жизни

5. Перемены

Новый день уже наступает

Логика правильного поведения

Обновление ума

Загляни в свое сердце

Грандиозная картина обновления человека

Как стать новым человеком

Важные причины начать думать

6. Наши сокровища

Эта любовь

Самая великая добродетель

Как рождаются новые желания

Три важнейшие вещи в нашей жизни

Жизнь в сообществе

Новый образ жизни

7. В присутствии живого Бога

Волнующая встреча друзей

Присяга верности Богу

Реализация особого призвания

Чьи представления о жизни правильнее

Для чего нам нужна святость

Как научиться отражать Бога в своей жизни

8. Круг полезных действий

С чего и как начинать

Чтение Библии

Слушание историй

Подражание

То, что мы называем церковью

Практика веры

Послесловие

Примечания