Артур Конан Дойль

Собрание сочинений в 12-ти томах

Том одиннадцатый

Маракотова бездна

«Тортовый дом Гердлстон»

Глава I

Джон Харстон является в назначенный срок

Вход в контору фирмы «Гердлстон и К°» не слишком величественен, и ничего не говорит непосвященным о солидности и богатстве этого торгового дома. Почти на самом углу широкой оживленной улицы, ярдах в двухстах от станции метрополитена «Фенчерч-стрит», узкая дверь открывается в длинный выбеленный коридор. На стене виднеется медная дощечка с надписью: «Гердлстон и К°, торговля с Африкой» — и странным иероглифическим значком, который, по замыслу своего творца, должен был изображать человеческую руку с указующим перстом. Послушно доверясь этой довольно зловещей эмблеме, посетитель оказывается затем в небольшом квадратном дворе, где его со всех сторон окружают двери, и на одной он вновь видит название фирмы, выведенное большими белыми буквами, а под ним словечко «Толкайте». Если он последует этому лаконичному совету, то очутится в длинном низком зале, в котором и помещается контора коммерсантов, ведущих торговлю с Африкой.

В тот день, с которого мы начинаем свой рассказ, в конторе царили тишина и спокойствие. У окошечек в проволочной сетке не толклись посетители, хотя затоптанный линолеум свидетельствовал о том, что утро было весьма деловым. Туманный лондонский свет еле просачивался сквозь матовые стекла окон, и в углах собирались густые тени. В глубине зала на высоком табурете сидел пожилой человек с утомленным лицом и, что-то бормоча и постукивая пальцами, выводил бесконечные столбики цифр. Поблизости от его табурета за двумя длинными полированными конторками красного дерева шесть молодых людей, склонив головы и сгорбив плечи, казалось, бешено неслись голова в голову на скачках жизни. Любой завсегдатай лондонских торговых контор, заметив их неиссякаемую энергию и неукоснительное прилежание, сразу заключил бы, что в зале находится кто-нибудь из владельцев фирмы.

В данном случае это был широкоплечий молодой человек с бычьей шеей; опираясь о мраморную каминную полку, он листал альманах, и время от времени искоса посматривал на всех этих тружеников. Его энергичное квадратное лицо и прямая могучая фигура свидетельствовали о властном характере. Он был выше среднего роста и весьма плечист. Тяжелый, волевой подбородок, дерзкий, почти наглый взгляд, самая его поза говорили о решительности, доходящей до тупого упрямства. В правильных чертах смуглого лица и черной шапке жестких вьющихся волос было что-то античное. Но в этом классически правильном лице не читалась одухотворенность. Оно приводило на память какого-нибудь римского императора, великолепного в своей животной силе, но лишенного той особой мягкости взгляда и очертаний рта, которые свидетельствуют о богатой внутренней жизни. Тяжелая золотая цепочка поперек жилета и бриллиант, сверкавший на пальце, прекрасно гармонировали с чувственными губами и мощным подбородком. Вот каков был Эзра, единственный сын Джона Гердлстона и наследник всего его огромного коммерческого предприятия. Не удивительно, что предусмотрительные клерки прилежно гнулись над счетными книгами и трудились с усердием, рассчитанным на то, чтобы привлечь внимание младшего компаньона и показать ему, как ревностно они блюдут интересы фирмы.

Однако вскоре стало ясно, что молодой хозяин судит об их рвении отнюдь не по тому, как они усердствуют. На его смуглом лице появилась сардоническая улыбка, и, не отрываясь от альманаха, он произнес только одно слово:

— Паркер!

Белобрысый клерк, примостившийся у дальнего конца конторки, вздрогнул и с испугом поднял голову.

— Ну, Паркер, кто же выиграл? — спросил младший компаньон.

— Кто выиграл, сэр? — пробормотал юноша.

— Ну да, кто выиграл? — повторил хозяин.

— Извините, сэр, я не понимаю, — сказал клерк, краснея и окончательно теряясь.

— О нет, Паркер. Отлично понимаете! — ответил молодой Гердлстон, постукивая по альманаху ножом для разрезания бумаги. — Когда я вернулся после завтрака, вы играли в чет и нечет с Робсоном и Перкинсом. Поскольку я заключаю, что вы занимались этим все время, пока я отсутствовал, то мне, естественно, хотелось бы знать, кто выиграл.

Трое несчастных уставились в свои книги, стараясь избежать насмешливого взгляда хозяина. Он продолжал говорить все тем же спокойным тоном.

— Вы, господа, получаете от фирмы примерно тридцать шиллингов в неделю. Мне кажется, я не ошибаюсь, мистер Гилрей? — обратился он к старшему клерку, который сидел в стороне от других за собственной высокой конторкой. — Да, я так и думал. Разумеется, чет и нечет — вполне безобидная и очень увлекательная игра, однако это еще не значит, что мы готовы платить такие деньги только за удовольствие наблюдать ее в нашей конторе. Поэтому я порекомендую моему отцу вычесть по пять шиллингов из той суммы, которую каждый из вас получит в субботу. В счет времени, которое вы потратили на собственные забавы в часы работы.

Он умолк, и трое грешников начали успокаиваться и поздравлять себя, что отделались так дешево, когда вновь раздался его голос.

— Мистер Гилрей, приглядите, чтобы эти вычеты были произведены, — сказал Эзра Гердлстон. — И одновременно я попросил бы вас вычесть десять шиллингов из вашего собственного жалованья: в отсутствие владельцев фирмы вы, как старший клерк, отвечаете за поддержание порядка в конторе, и, следовательно, вы пренебрегали своими обязанностями. Так позаботьтесь же выполнить мои указания, мистер Гилрей.

— Слушаю, сэр, — смиренно ответил старший клерк.

Это был пожилой человек, обремененный большой семьей, и потеря десяти шиллингов должна была значительно сказаться на воскресном обеде. Впрочем, он мог только склониться перед неизбежным, и на его худом, измученном лице появилось выражение кроткой покорности судьбе. Однако он не имел ни малейшего представления, каким образом заставить десять своих молодых подчиненных не нарушать порядка, и это сильно его тревожило.

Младший компаньон умолк, но клерки, которых он не назвал, продолжали работать, с трепетом полагая, что сейчас наступит и их черед. Однако боялись они напрасно: раздался резкий звук настольного гонга, и появился рассыльный, который доложил, что мистер Гердлстон просит мистера Эзру зайти к нему на минутку. Молодой человек обвел своих подданных пронзительным взглядом, но едва он удалился через внутреннюю дверь, как в воздух взлетели и были ловко пойманы десять перьев, и десять молодых людей предались насмешливому ликованию, не обращая ни малейшего внимания на робкие попытки кроткого мистера Гилрея восстановить закон и порядок.

От конторы кабинет мистера Джона Гердлстона отделяли две двери: внешняя, из полированного дуба, и внутренняя, обитая зеленой бязью. Сам кабинет был невелик, но с очень высоким потолком, а на стенах красовались модели кораблей в разрезе, прикрепленные к доскам, словно окаменевшие останки доисторических рыб в музеях. Между ними висели фотографии различных судов, принадлежащих фирме, а также карты, морские карты и расписания многочисленных рейсов. Большая акварель над камином изображала барк «Белинда», выброшенный на риф к северу от мыса Пальмас. Из подписи под этим творением искусства следовало, что оно принадлежит кисти второго помощника, и было преподнесено им главе фирмы. По общему мнению, из-за этого крушения фирма понесла значительные убытки, и в том, что Гердлстон украсил свой кабинет напоминанием о столь печальном событии, многие усматривали лишнее доказательство его хладнокровия и железной воли. Эту точку зрения, однако, по-видимому, не разделял некий циничный служащий агентства Ллойда, который умудрился, ловко используя левое веко и правый указательный палец, дать понять совершенно недвусмысленно, что барк, возможно, был застрахован на значительно большую сумму, а убытки фирмы были не столь уж огромны.

Джон Гердлстон, сидевший в ожидании сына за квадратным письменным столом, несомненно, обладал незаурядной внешностью. Это суровое, худое лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами говорило о сильном характере, который мог быть отдан служению, как добру, так и злу. Он был брит, если не считать косматой бахромы седых бачек, соединявшихся с седыми волосами. По его непроницаемому лицу нельзя было прочесть решительно ничего, и свидетельствовало оно только о суровости и твердости, то есть о качествах, которые бывают свойственны и самым благородным натурам, и самым низменным. Быть может, именно благодаря этой неопределенности свет оценивал старого коммерсанта очень по-разному. Его считали фанатически религиозным, пуритански нравственным и щепетильно честным в делах. И все же находились люди, которые относились к нему подозрительно, и никто, за исключением только одного человека, не мог бы назвать его другом.

Когда в кабинет вошел его сын, Джон Гердлстон поднялся и встал спиной к огню. Он был гораздо выше сына, но плотное сложение молодого человека свидетельствовало о большей силе, которая объяснялась не только разницей в возрасте.

В кабинете отца Эзра оставил саркастический тон, который находил наиболее удобным для бесед с клерками, и стал самим собой, то есть резким и грубым.

— Ну, в чем дело? — спросил он, бросившись в кресло и побрякивая монетами в карманах брюк.

— Пришло известие от «Черного орла», — ответил его отец, — оно отправлено из Мадейры.

— А! — оживившись, воскликнул младший партнер. — Ну и как?

— Идет как будто с полным грузом. Так, по крайней мере, сообщает капитан Гамильтон Миггс.

— Удивляюсь, что Миггс был способен хоть что-то сообщить. И еще больше удивляюсь тому, что вы ему верите, — раздраженно сказал младший партнер. — Он же никогда не бывает трезвым.

— Миггс — хороший моряк, и его уважают на побережье. Возможно, он иногда забывает о воздержанности, но у нас у всех есть свои недостатки. Вот список грузов, заверенный нашим агентом. Шестьсот бочек пальмового масла…

— Цены на масло упали, — перебил Эзра.

— Они поднимутся еще до прибытия «Черного орла», — уверенно возразил старший партнер. — Кроме того, он везет большую партию кокосовых орехов, камедь, черное дерево, шкуры, кошениль и слоновую кость.

Молодой человек даже присвистнул от удовольствия.

— Тут старик Миггс не промахнулся, — сказал он. — Слоновая кость стоит очень высоко.

— Несколько выгодных рейсов нам совершенно необходимы, — заметил Гердлстон. — Последнее время в наших делах был неприятный застой. Однако печальное событие мешает нам испытать ту радость, которую доставило бы нам это известие. Три матроса скончались от злокачественной лихорадки. Имен их он не назвал.

— Черт подери! — воскликнул Эзра. — Мы-то хорошо знаем, что это означает. Три бабы, каждая с кучей ребятишек, будут торчать в конторе с утра до вечера, и требовать пенсии. И почему это матросы не имеют обыкновения сами обеспечивать свои семьи?

Его отец неодобрительно поднял белую руку.

— Мне хотелось бы, — сказал он, — чтобы ты не говорил о столь священных предметах с таким легкомыслием. Семья, неожиданно лишившаяся кормильца… Что может быть печальнее? Я не в силах выразить, как мне это горько.

— Так, значит, вы собираетесь назначить пенсию вдовам? — осведомился Эзра с легкой улыбкой.

— Отнюдь, — без колебаний ответил его отец. — Фирма «Гердлстон и К°» — это не страховая компания. Труженик достоин своего вознаграждения, но, когда он покидает наш мир, его семье следует рассчитывать лишь на то, что он сумел накопить благодаря трудолюбию и бережливости. Мы не можем назначить пенсии женам умерших матросов, потому что это создаст опасный прецедент и лишит их товарищей всякого желания откладывать деньги на черный день, а значит, косвенным образом явится поощрением порока и распущенности.

Эзра усмехнулся и громче забренчал мелочью и ключами в кармане.

— Однако я позвал тебя вовсе не для этого, — продолжал Гердлстон. — Моим правилом всегда было ставить дела фирмы выше моих личных дел, какими бы неотложными эти последние ни казались. Меня известили, что Джон Харстон умирает и хотел бы повидаться со мной. Оставить в настоящее время контору для меня крайне неудобно, но я чувствую, что долг христианина требует, чтобы я откликнулся на подобный призыв. Поэтому я прошу тебя заменить меня здесь на время моего отсутствия.

— Да неужели это правда? — удивленно воскликнул Эзра. — Наверно, произошла какая-то ошибка. Я же сам еще в понедельник разговаривал с ним на бирже.

— Это случилось очень неожиданно, — ответил отец, снимая с вешалки широкополую шляпу. — Однако сомневаться, увы, нельзя. Доктор говорит, что он вряд ли проживет до вечера. Какая-то форма злокачественного тифа.

— Вы же с ним старинные друзья? — заметил Эзра, задумчиво поглядывая на отца.

— С самого детства, — ответил тот с сухим покашливанием, представлявшим самую высокую ноту его ограниченной эмоциональной гаммы. — Твоя мать, Эзра, умерла в тот самый день, когда у жены Харстона родилась дочь, — тому минуло уже семнадцать лет. А миссис Харстон скончалась через несколько дней после родов. Я не раз слышал, как он говорил, что, быть может, и нам с ним суждено вместе покинуть эту юдоль. Однако все мы в руке Всемогущего, и, по-видимому, он пока призывает к себе только одного.

— А кому достанутся его деньги, если доктора не ошиблись? — с интересом осведомился Эзра.

— Все получит девушка, — ответил коммерсант. — Она будет богатой невестой. Насколько мне известно, у него нет других родственников, кроме Димсдейлов. А они и так богаты. Однако мне пора.

— Ах, кстати, тиф ведь очень заразителен, верно?

— Да, так говорят, — спокойно ответил коммерсант и, твердым шагом пройдя через всю контору, удалился.

Оставшись в кабинете один, Эзра Гердлстон протянул ноги к огню и, глядя в пламя, задумчиво пробормотал:

— Папаша — настоящий кремень. А все же это наверняка задело его больше, чем он показывает. Само собой!

Единственный друг, который у него был на всем свете, а уж другим он больше не обзаведется! Впрочем, мне-то какое дело? — И, утешившись этой мыслью, он, насвистывая, принялся листать секретный журнал фирмы.

Возможно, что Эзра был прав в своем заключении, и невозмутимость сдержанного коммерсанта скрывала страдающее сердце, когда он подозвал извозчика и поехал в Фулем, где жил его друг. Они с Харстоном вместе учились в школе для бедных, вместе терпели тяготы в юности, вместе вырвались из нищеты и вместе разбогатели. В те дни, когда Джон Гердлстон был долговязым юнцом, а Харстон — круглолицым мальчишкой, этот последний привык смотреть на старшего товарища, как на своего защитника и руководителя. Бывают характеры, паразитические по своей природе. Они чахнут в одиночестве и стремятся прилепиться к более сильной натуре, чтобы заимствовать чувства и мысли, так сказать, из вторых рук. Энергичный, деятельный ум со временем неизбежно собирает вокруг себя много других интеллектов, представляющих собой лишь слабую его копию. Вот почему с годами Харстон привыкал все больше и больше опираться на товарища своих школьных лет; он стремился привить многие из его суровых свойств своему простому и безвольному характеру, так что, в конце концов, превратился в нелепую пародию на оригинал. Для него Гердлстон был совершенством, поступки Гердлстона — единственно правильными, мнение Гердлстона — справедливейшим и непогрешимым. Сорок лет такой неизменной преданности не могли не произвести впечатления на Гердлстона, как бы он ни пытался это скрыть.

Харстон, неустанно трудясь и во всем себе отказывая, сумел основать экспортную торговую контору. В этом он последовал примеру своего друга. Однако интересы их столкнуться не могли, поскольку торговые операции Харстона ограничивались Средиземным морем. Его предприятие росло и процветало, так что в Сити на Харстона посматривали с уважением. Его единственной дочери Кэт недавно исполнилось семнадцать. Близких родственников у него не было, если не считать доктора Димсдейла, преуспевающего врача, практиковавшего в Вест-Энде. Не удивительно, что деловитый Эзра Гердлстон (а вероятно, и его отец) заинтересовался тем, как умирающий распорядится своим состоянием.

Гердлстон распахнул железную калитку и быстро пошел по усыпанной песком дорожке. С безоблачных небес осеннее солнце лило золотые лучи на зеленый газон и пестрые цветочные клумбы. Воздух, листья, птицы — все говорило о жизни, и трудно было представить себе, что костлявая рука смерти уже готовилась опуститься на того, кому принадлежало все это. По ступенькам крыльца сходил невысокий толстяк в черном.

— Скажите, доктор, — спросил коммерсант, — в каком положении ваш пациент?

— Неужели вы хотите увидеться с ним? — в свою очередь спросил доктор, с любопытством поглядывая на землисто-бледное лицо и кустистые брови Гердлстона.

— Да, я как раз иду к нему.

— Это самая заразная форма тифа. Он может умереть в ближайший час, а может протянуть и до вечера, но надежды нет никакой. Боюсь, он вас не узнает, а помочь ему вы ничем не можете. Болезнь чрезвычайно заразна, и вы бесцельно подвергнете себя опасности. Настоятельно рекомендую вам отказаться от своего намерения.

— Однако, доктор, сами вы только что были у него.

— Но ведь это же мой долг.

— И мой, — решительно ответил коммерсант.

Поднявшись по каменным ступенькам, он вошел в прихожую. Дверь в большую гостиную на первом этаже была распахнута, и посетитель увидел зрелище, которое заставило его на мгновение замедлить шаг. В нише окна сидела молодая девушка; ее миниатюрная гибкая фигурка поникла, руки были сцеплены на затылке, а локти опирались о маленький столик, стоявший перед ней. Великолепные каштановые волосы падали густой волной на белые округлые руки, а изящный изгиб прекрасной шеи привел бы в восторг скульптора, который искал бы позу для статуи скорбящей Богоматери. Доктор только что сообщил ей страшную весть, и она еще переживала первый пароксизм своего горя — такого мучительного горя, которое, как понял даже не склонный к сентиментальности коммерсант, отвергает самую мысль об утешении. Однако находившаяся в комнате борзая, казалось, была иного мнения: во всяком случае, она положила передние лапы на колени своей молодой хозяйке и пыталась протиснуть узкую морду между ее руками, чтобы лизнуть ей лицо в знак собачьего сочувствия. Коммерсант постоял в нерешительности несколько секунд, а потом поднялся по широкой лестнице, распахнул дверь в спальню Харстона и вошел.

Жалюзи были закрыты, и в комнате царила темнота. В ней стоял едкий запах карболки, смешанный с кисловатым тяжелым запахом болезни. Кровать находилась в дальнем углу. Еще не разглядев больного, Гердлстон услышал его хриплое, учащенное дыхание. Увидев посетителя, сиделка встала со своего места возле кровати, шепнула ему несколько слов и вышла из спальни. Гердлстон приоткрыл жалюзи, чтобы впустить в комнату немного света. Большая комната казалась унылой и голой, так как все ковры и занавеси были убраны, чтобы уменьшить возможности будущей инфекции. Джон Гердлстон тихими шагами приблизился к кровати и сел рядом со своим умирающим другом.

Страдалец лежал на спине, по-видимому, не сознавая, что происходит вокруг. Остекленевшие глаза были обращены к потолку, из полуоткрытых запекшихся губ вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Даже неопытный взгляд коммерсанта сразу различил, что над больным витает ангел смерти. Неуклюже, потому что нежность не была в его характере, Гердлстон смочил губку и провел ею по пылающему лбу Харстона. Тот повернул голову, и его взгляд стал осмысленным и благодарным.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он.

— Да, я отправился к тебе, как только мне сообщили о твоем желании.

— Я рад, что ты здесь, — со вздохом облегчения произнес страдалец.

Его изможденное лицо так просветлело, словно даже теперь, на самом пороге смерти, присутствие старого школьного друга обнадеживало его и ободряло. Вытащив из-под одеяла исхудалую руку, он положил ее на руку Гердлстона.

— Мне нужно поговорить с тобой, Джон, — сказал он. — Я очень ослабел. Ты хорошо меня слышишь?

— Да, хорошо.

— Налей мне ложку лекарства вон из этого флакона. После него мысли меньше мешаются. Я написал завещание, Джон.

— Так, — сказал коммерсант, ставя флакон на место.

— Нотариус составил его сегодня утром. Нагнись пониже — так тебе будет слышнее. У меня осталось меньше пятидесяти тысяч. Мне следовало бы ликвидировать дело еще несколько лет назад.

— Я же тебя предупреждал, — сухо перебил его Гердлстон.

— Да, да, конечно. Но я хотел сделать как лучше… Сорок тысяч я оставляю моей дорогой дочери Кэт.

На лице Гердлстона появилось выражение интереса.

— А остальное? — спросил он.

— Остальное я распорядился разделить поровну среди лондонских школ для бедных. Мы с тобой оба были в юности бедняками, Джон, и знаем, как много значат такие школы.

На лице Гердлстона как будто отразилось разочарование. Больной очень медленно, с трудом продолжал:

— Моя дочь получит сорок тысяч фунтов. Но они помещены так, что до совершеннолетия она ни сама не сможет воспользоваться капиталом, ни уполномочить на это кого-нибудь другого. У нее нет друзей, Джон, и нет родственников, кроме моего троюродного брата доктора Джорджа Димсдейла. Она останется совсем одинокой и беззащитной. Умоляю тебя, возьми ее в свой дом. Обходись с ней, как если бы она была твоей дочерью. А главное, охрани ее от всех тех, кто будет готов погубить ее юную жизнь, лишь бы завладеть ее состоянием. Обещай мне это, старый друг, и я умру счастливым.

Коммерсант ничего не ответил. Его густые брови задумчиво сошлись на переносице, а лоб прорезали глубокие морщины.

— Ты единственный праведный и справедливый человек среди тех, кого я знаю, — продолжал страдалец. — Дай мне воды, у меня совсем пересохло во рту. И если, чего да не допустит Бог, моя милая девочка умрет до того, как выйдет замуж, тогда… — Больной задохнулся и умолк.

— Ну, что тогда?

— Тогда, мой старый друг, ее состояние перейдет к тебе, потому что никто не сумеет распорядиться им лучше тебя. Таковы условия моего завещания. Но ты будешь беречь и лелеять Кэт, как берег бы и лелеял ее я сам. Она нежный цветок, Джон, и слишком слаба, чтобы остаться без защиты. Обещай мне, что ты поможешь ей. Ты обещаешь?

— Обещаю, — ответил Джон Гердлстон глубоким голосом. Он встал и нагнулся совсем низко, чтобы расслышать слова умирающего.

Харстон быстро слабел. Он с трудом указал на лежащую на столе книгу в коричневом переплете.

— Возьми ее в руки, — сказал он.

Коммерсант взял книгу.

— А теперь повторяй за мной: я клянусь и торжественно обязуюсь…

— Я клянусь и торжественно обязуюсь…

— …лелеять и охранять, как если бы она была моей собственной дочерью… — донесся дрожащий голос с кровати.

— …лелеять и охранять, как если бы она была моей собственной дочерью… — повторил глубокий бас коммерсанта.

— …Кэт Харстон, дочь моего покойного друга…

— …Кэт Харстон, дочь моего покойного друга…

— …И как я поступлю с ней, так да поступит со мной моя собственная плоть и кровь!

Голова больного бессильно упала на подушку.

— Благодарение Богу, — пробормотал он, — теперь я могу умереть спокойно.

— Отврати свои мысли от суеты и праха этого мира, — сурово сказал Джон Гердлстон, — и устреми их на то, что вечно и не подвластно смерти.

— Ты уже уходишь? — грустно спросил больной, увидев, что коммерсант взял свою шляпу и палку.

— Да, я должен идти. У меня в шесть часов свидание в Сити, на которое я не могу не явиться.

— И у меня свидание, на которое я не могу не явиться, — прошептал умирающий со слабой улыбкой.

— Я сейчас же пошлю к тебе сиделку, — сказал Гердлстон, — прощай.

— Прощай. Да благословит тебя Бог, Джон.

Крепкая, сильная рука здорового человека на мгновение сжала ослабевшие горячие пальцы больного. А потом Джон Гердлстон тяжелым шагом спустился по лестнице, и на этом закончилось последнее прощание друзей, чья дружба длилась сорок лет.

Коммерсант явился на свое свидание в Сити вовремя, но задолго до того как он добрался туда, Джон Харстон отправился на то последнее ужасное свидание, вестник которого — Смерть.

Глава II

Благотворительность alamode[1]

Было пасмурное октябрьское утро. Со времени вышеописанных событий прошло несколько недель. Сумрачный городской воздух казался еще более сумрачным сквозь матовые стекла конторы на Фенчерч-стрит. Тердлстон, такой угрюмый и серый, словно он был воплощением осенней погоды, склонился над своим столом красного дерева.

Перед началом дневных трудов он отмечал в развернутом перед ним длинном списке биржевые курсы тех товаров, в которые были вложены капиталы фирмы. В кресле напротив него сидел, развалясь, его сын Эзра; лицо молодого человека несколько опухло, а под глазами виднелись темные круги, потому что он веселился почти до утра, а теперь расплачивался за это.

— Фу! — воскликнул его отец, с отвращением оглядываясь на него. — Ты уже пил, хотя еще только утро.

— По дороге в контору я выпил коньяку с сельтерской, — равнодушно ответил Эзра. — Нужно же было взбодриться.

— Молодому человеку твоих лет вообще незачем взбадриваться. У тебя прекрасное здоровье, но не следует подвергать его таким испытаниям. Ты вернулся, должно быть, очень поздно. Я сам лег спать почти в час.

— Я играл в карты с майором Клаттербеком и еще кое с кем. Мы засиделись допоздна.

— С майором Клаттербеком?

— Да.

— Мне не нравится, что ты так много времени проводишь в обществе этого человека. Он пьет, играет в азартные игры — такое знакомство не принесет тебе пользы. Какую пользу он принес самому себе? Поберегись, а не то он тебя оберет! — Но, взглянув на смуглое хитрое лицо сына, коммерсант почувствовал, что подобное предупреждение излишне.

— Не беспокойтесь, отец, — обиженно ответил Эзра. — Я уже достаточно взрослый, чтобы уметь выбирать друзей.

— Но зачем тебе такой друг?

— Мне нравится знакомиться с людьми, принадлежащими к этому классу. Вы преуспевающий коммерсант, отец, но вы… ну, в обществе вы мне особенно помочь не можете. Тут нужен человек, который знает там все ходы и выходы, — человек вроде майора. А когда я смогу обойтись без него, я сразу дам ему это понять.

— Ну, поступай как знаешь, — коротко ответил Гердлстон.

Этот суровый и безжалостный человек имел только одну слабость. Еще с тех пор, когда его сын был совсем мальчиком, все споры между ними заканчивались этой фразой.

— Однако сейчас время заниматься делом, — продолжал коммерсант. — Ну так и будем заниматься делом. Я вижу, что иллинойские стояли вчера на ста двенадцати пунктах.

— Сегодня утром они стоят на ста тринадцати.

— Как, ты уже побывал на бирже?

— Да, я зашел туда по пути в контору. Я бы попридержал их. Они будут подниматься еще несколько дней.

Старший партнер сделал пометку на полях списка.

— Хлопок, какой у нас есть, мы пока придержим, — сказал он.

— Нет, продавайте немедленно, — решительно ответил Эзра. — Вчера вечером, а вернее, сегодня утром, я видел молодого Феверстона из Ливерпуля. Разобрать, что говорил этот дурак, было трудно, но, во всяком случае, ясно одно: в ближайшее время хлопок упадет.

Гердлстон сделал в списке еще одну пометку. Он давно уже без колебаний следовал советам сына, так как долгий опыт показал ему, что они всегда были основательны.

— Возьми этот список, Эзра, — сказал он, протягивая ему лист, — и просмотри его. Если заметишь что-нибудь, что требует перемен, сделай пометку.

— Я займусь этим в конторе, — заметил его сын. — Надо же приглядывать за лентяями-клерками. Гилрею не под силу держать этих бездельников в руках.

В дверях Эзра столкнулся с пожилым джентльменом в белом жилете — тот как раз собирался войти и от плеча Эзры отлетел прямо на середину кабинета, где обменялся со старшим Гердлстоном самым сердечным рукопожатием. Судя по любезности, с которой последний приветствовал своего посетителя, это, несомненно, был человек влиятельный. И действительно, коммерсанта навестил не кто иной, как известный филантроп мистер Джефферсон Эдвардс, член парламента от Мидлхерста, чья подпись на векселе не многим уступала в солидности подписи самого Ротшильда.

— Как поживаете, Гердлстон, как поживаете? — восклицал гость, утирая лицо носовым платком. (Он был невысок, суетлив и отличался резкими, нервными манерами.) — Как всегда в трудах, э? Ни минуты безделья. Удивительный человек. Ха-ха, удивительный!

— Вы как будто разгорячились, — ответил коммерсант, потирая руки. — Разрешите предложить вам кларета. У меня в шкафу найдется бутылочка.

— Нет, благодарю вас, — ответил гость, глядя на главу фирмы, как на какую-то ботаническую диковинку. — Необычайный человек! В Сити вас называют «Железный Гердлстон». Хорошее прозвище, ха-ха, превосходное — железо, жесткое на вид, но мягкое здесь, мой дорогой сэр. — Филантроп постучал тростью себя по груди в том месте, где расположено сердце, и громко рассмеялся, а его угрюмый собеседник слегка улыбнулся и наклонил голову, благодаря за комплимент.

— Я пришел сюда просителем, — сообщил мистер Джефферсон Эдвардс, извлекая из внутреннего кармана внушительный список. — И знаю, что пришел туда, где проситель не встретит отказа. «Общество по эволюции туземного населения», дорогой мой, и для того, чтобы учредить его, требуется лишь несколько сотен фунтов. Благородная цель, Гердлстон, чудесная задача!

— Но какова же цель? — спросил коммерсант.

— Ну, эволюция туземцев, — слегка растерявшись, ответил Эдвардс. — Так сказать, дарвинизм на практике. Заставить их эволюционировать в высшие типы и, в конце концов, сделать их всех белыми. Профессор Уилдер прочел нам об этом лекцию. Я пришлю вам экземпляр «Таймс» с отчетом о ней. Он говорил про их большие пальцы. Они не могут загнуть их на ладонь, и у них есть рудименты хвоста — то есть были… до тех пор, пока не исчезли благодаря образованию. Волосы на спине они вытерли, прислоняясь к деревьям. Изумительно! Им требуется только немножко денег.

— Мне кажется, это весьма похвальная цель, — с глубокой серьезностью произнес Гердлстон.

— Я не сомневался, что вы это скажете! — восторженно воскликнул коротышка-филантроп. — И, разумеется, поскольку вы ведете торговлю с африканскими аборигенами, их развитие и эволюция, несомненно, чрезвычайно для вас важны. Если, например, вам придется продавать свои товары человеку, обладающему рудиментом хвоста и неспособному загнуть собственный большой палец, это же… это же очень неприятно. Мы стремимся повести их вверх по лестнице человечества и облагородить их вкусы. Хьюэтт, член Королевского общества, примерно год назад отправился собирать сведения по этому вопросу, но произошел чрезвычайно прискорбный инцидент. Если не ошибаюсь, Хьюэтта постигло какое-то несчастье… Некоторые даже утверждают, будто его съели. Как видите, мой дорогой друг, у нас имеются даже свои мученики, и мы, те, кто остается дома и не несет никаких тягот, во всяком случае, обязаны по мере сил поддерживать такое благое начинание.

— Кто уже подписал? — спросил коммерсант.

— Дайте-ка взглянуть, — ответил Джефферсон Эдвардс, разворачивая подписной лист. — Спригс — десять; Мортон — десять; Уиглуорт — пять; Хокинс — десять; Индерман — пятнадцать; Джонс — пять… и еще многие подписались на меньшие суммы.

— А какой пока наибольший взнос?

— Индерман, импортер табака, пожертвовал пятнадцать фунтов.

— Это — благое дело, — сказал мистер Гердлстон, макая перо в чернильницу. — «Рука дающего…» Вы знаете, что говорится в Писании. И, разумеется, список жертвователей будет опубликован в газетах?

— Непременно!

— Вот от меня чек на двадцать пять фунтов. Я горжусь этой возможностью внести свою лепту в дело возрождения несчастных, которых Провидение поставило более низко, чем меня.

— Гердлстон! — с чувством сказал член парламента, пряча чек в карман. — Вы прекрасный человек. Я этого не забуду, друг мой, я этого никогда не забуду.

— У богатства есть свои обязанности, и оказание помощи нуждающимся — одна из них, — проникновенно ответил Гердлстон, пожимая протянутую руку филантропа. — До свиданья, дорогой сэр. Будьте добры известить меня, если наши усилия увенчаются успехом. В случае, если понадобятся еще деньги, вы знаете, к кому можно обратиться.

Когда старший компаньон закрывал дверь за своим посетителем, на его суровом лице мелькнула ироническая улыбка.

— Выгодное помещение капитала, — пробормотал он, вновь усаживаясь. — Он пользуется влиянием в парламенте и очень богат, так что выгодно и потратиться, чтобы сохранить с ним хорошие отношения. И в списке это выглядит отлично и внушает доверие. Да, да, эти деньги не брошены на ветер.

Когда прославленный филантроп проходил через контору, Эзра вежливо ему поклонился, а Гилрей, сухонький старший клерк, поспешил распахнуть перед ним дверь. Проходя мимо, Джефферсон Эдвардс повернулся и хлопнул старика по плечу.

— Счастливец, — сказал он своим обычным отрывистым тоном, — служить у такого хозяина… образец, достойный подражания… замечательный человек! Смотрите на него, берите с него пример, подражайте ему во всем — вот лучший способ продвинуться. Не ошибетесь. — И он рысцой пересек двор, отправляясь за новыми пожертвованиями на свою последнюю причуду.

Глава III

Джон Гилрей выгодно помещает капитал

Старичок клерк еще стоял на пороге, глядя вслед исчезающему миллионеру, и мысленно соединял его обрывочные фразы в красноречивый совет, который следовало обдумать дома на досуге, но тут он заметил неподалеку от двери бледную женщину с ребенком на руках. Она робко глядела на него, словно хотела заговорить с ним, но не решалась. Затем, быть может, уловив выражение доброты на его морщинистом лице цвета старого пергамента, она все же подошла к нему.

— Нельзя ли мне повидать мистера Гердлстона, сэр? — спросила она, приседая. — А может, вы и есть мистер Гердлстон?

Одета она была очень бедно, а глаза ее распухли и покраснели, словно от слез.

— Мистер Гердлстон у себя в кабинете, — ласково ответил старший клерк. — Он, наверное, примет вас: погодите, пока я схожу справлюсь.

Он не мог бы говорить любезнее, даже если бы обращался к самой величественной из тех одетых в шелка, украшенных перьями дам, которые порой посещали контору. Поистине в наши дни подлинный рыцарственный дух часто чуждается внешнего блеска и находит приют в самых неожиданных местах.

Когда посетительница вошла в кабинет главы фирмы, он посмотрел на нее с удивлением и некоторой подозрительностью.

— Садитесь, голубушка, — сказал он. — Чем могу быть полезен?

— Уж вы извините меня, мистер Гердлстон. Я миссис Хадсон, — объяснила она, робко присаживаясь на самый краешек стула. (Бедняжка очень устала, и у нее болели ноги, потому что ей пришлось нести малыша от самого Степни.)

— Хадсон… Хадсон… Что-то я не помню этой фамилии, — сказал Гердлстон, задумчиво покачивая головой.

— Да это, сэр, Джим Хадсон, мой муж — он много лет служил боцманом на вашем, значит, корабле, на «Черном орле». Он-то все старался заработать побольше для меня и малыша, сэр, да только помер от лихорадки, бедненький, и лежит, значит, в реке Бонни с пушечным ядром на ногах — это мне плотник сказал, который сам его зашивал в холстину. Да уж лучше бы и мне помереть вместе с ним.

Она расплакалась, закрывая лицо краешком платка, а ребенок, разбуженный ее всхлипываниями, протер глазки морщинистыми ручонками и принялся оглядывать мистера Гердлстона и его кабинет с философской взыскательностью раннего детства.

— Успокойтесь, голубушка, успокойтесь, — сказал глава фирмы.

Беда, напророченная Эзрой, настигла его, и он лишний раз с удовольствием убедился в деловой проницательности своего сына.

— Уж такое горе, — говорила миссис Хадсон, вытирая глаза, но все еще время от времени судорожно всхлипывая. — Я, значит, услышала, что «Черный орел» вошел уже в устье, да и потратила все деньги, какие у меня были, чтобы приготовить Джиму ужин повкуснее — яичницу с ветчиной, уж так-то он ее любил! И пинту портера, и четвертинку виски, чтобы он, значит, мог согреться, а то ведь он такой мерзляк был, а тут-то еще возвращался из теплых стран… Ну, значит, я пошла к реке-то и вижу: подымается «Черный орел» вверх по течению, буксир его тащит. Ну, да я его сразу признала по двум белым полоскам, и попугаи еще верещали, даже на берегу слышно было. И вижу, там матросы толпятся у борта. Ну, я, значит, помахала платком, а кто-то мне тоже оттуда помахал. «Уж Джим-то всегда свою женушку узнает», — говорю я себе и так-то обрадовалась! Да как побегу туда, где они пристать должны были. Да только я до того разволновалась, что даже и не видела, куда бегу, ну и народу на пристани много было — вот я и добралась туда, когда корабль-то уже причалил. Я, значит, сразу бегу по сходням и прямо натыкаюсь на Сэнди Макферсона, а я его с тех пор знаю, как мы жили в Биннакл-лейн. «Где Джим-то?» — говорю я и бегу дальше, прямо в кубрик. Только он как схватит меня за руку. «Потише, — говорит, — не торопись так». Тут я на него поглядела, а лицо-то у него до того печальное, что у меня колени прямо так и подогнулись. «Где Джим?» — говорю я. А он мне: «Не спрашивай». «Где он, Сэнди?» Я, значит, закричала это, и сразу сама прошу: «Не говори ты этого слова, Сэнди, не говори». Но только, сэр, я и без его слов поняла все как есть да и повалилась на палубу без чувств. Помощник отвез меня домой на извозчике, и я вот вхожу, а стол-то, сэр, накрыт, и пиво стоит; все так прибрано, уютно, а девочка-то спрашивает, где, значит, ее папа: я ведь ей сказала, что он привезет ей подарок из Африки… А тут-то, сэр, как я подумала, что лежит он мертвый в реке Бонни, так, сэр, у меня чуть сердце не разорвалось.

— Большое несчастье, — сказал коммерсант, покачивая седой головой. — Тяжкая потеря. Но все это, миссис Хадсон, — ниспосланное нам испытание. Это предостережение, дабы мы не слишком предавались суете этого мира, а стремились к более высоким целям и лелеяли не столь преходящие надежды. Даже лучшие из нас — лишь бедные близорукие создания и нередко принимают зло за добро. И то, что ныне вас так печалит, если взглянуть на это надлежащим образом, возможно, в будущем окажется поворотным пунктом, с которого и начнется истинное счастье.

— Да благословит вас Бог, сэр, — сказала вдова, все еще робко утирая глаза кончиком платка. — Добрый вы джентльмен. У меня от ваших слов прямо на душе полегчало.

— У нас у всех есть свои невзгоды и несчастья, — продолжал глава фирмы, — у некоторых больше, у других меньше. Сегодня — ваша очередь, а завтра, быть может, наступит моя. Но будем стремиться к достойной цели, и бремя невзгод не заставит нас упасть без сил у дороги. А теперь, миссис Хадсон, я должен пожелать вам всего самого лучшего. Поверьте, я глубоко вам сочувствую.

Вдова встала, нерешительно потопталась на месте, словно собираясь сказать еще что-то.

— А когда мне можно будет получить жалованье Джима, сэр? — спросила она робко. — Я уж заложила почти все вещи, и мы с дочкой совсем ослабли от голода.

— Жалованье вашего мужа, — сказал коммерсант, снимая с полки счетную книгу и быстро ее листая. — Мне кажется, вы заблуждаетесь, миссис Хадсон. Посмотрим, посмотрим: Доусон, Даффилд, Эверард, Фрэнсис, Грегори, Гантер, Харди. А… вот! Хадсон, боцман «Черного орла». Как я вижу, он получал в месяц пять фунтов. Плавание длилось восемь месяцев. Но ваш супруг скончался, когда судно находилось в море всего два с половиной месяца.

— Это верно, сэр, — сказала вдова, с тревогой вглядываясь в длинные столбцы цифр на странице книги.

— Разумеется, контракт с его смертью потерял силу, и, таким образом, фирма была должна ему двенадцать фунтов десять шиллингов. Однако, согласно моим книгам, все эти восемь месяцев вы получали половину его жалованья. Следовательно, фирма выплатила вам двадцать фунтов, и, таким образом, вы должны ей семь фунтов десять шиллингов. Пока мы не будем говорить об этом, — великодушным тоном заключил коммерсант. — Вы можете уплатить этот должок, когда ваши обстоятельства поправятся, но дальнейшей помощи от нас вам, разумеется, ожидать не следует.

— Да как же, сэр, ведь у нас ничего нет! — заплакала миссис Хадсон.

— Печально, весьма печально, но обращаться за помощью вам следует не к нам. Вы женщина рассудительная, и сами это поймете, ведь теперь я вам все объяснил. Прощайте. Желаю вам всего самого хорошего и надеюсь, вы будете время от времени извещать нас о том, как вы живете. Мы всегда интересуемся семьями наших служащих. — Мистер Гердлстон открыл дверь, и бедная женщина побрела через контору, пошатываясь и сгибаясь под тяжестью ребенка.

Во дворе она остановилась, ошеломленно озираясь вокруг. Старший клерк, задержавшись на пороге, с тревогой наблюдал за ней. Затем он быстро оглянулся. Эзра Гердлстон внимательно изучал какие-то счета, а все клерки тоже были поглощены своей работой. Гилрей с виноватой улыбкой тихонько подошел к женщине, сунул ей что-то в руку и поспешил назад в контору с таким строгим выражением на лице, словно все его мысли были заняты делами фирмы. Есть спекуляции, недоступные дельцам. Быть может, Джон Гилрей, эти полкроны, которые были так нужны тебе самому, ты поместил куда более выгодно, чем твой хозяин свои двадцать пять фунтов.

Глава IV

Гамильтон Миггс, капитан «Черного орла»

Глава фирмы только-только успел вернуть себе душевное спокойствие, после того как он выполнил свой тяжкий долг и объяснил вдове Хадсон ее финансовое положение, когда его чуткий слух уловил звук тяжелых шагов в конторе. И тут же послышался грубый голос, который в выражениях, куда более энергичных, чем те, что обычно раздавались в этих респектабельных стенах, осведомился, можно ли видеть хозяина или нет. Ответ, по-видимому, последовал утвердительный, потому что грузные шаги начали быстро приближаться, а затем два мощных удара в дверь возвестили, что посетитель находится по ту ее сторону.

— Войдите! — крикнул мистер Гердлстон, кладя перо.

Вслед за этим приглашением ручка опустилась, и дверь медленно повернулась на петлях. Однако в комнату проник только сильный аромат спиртных напитков, за которым не последовало ничего более существенного.

— Входите же, — нетерпеливо повторил коммерсант.

При этом втором разрешении из-за косяка медленно возникла густая копна черных волос. Затем лоб цвета меди и пара косматых бровей, а вслед за ними — два глаза, желтоватых и нездоровых, которые словно стремились выскочить из глазниц. Глаза эти неторопливо оглядели сперва главу фирмы, а затем и весь кабинет, после чего, словно успокоенная осмотром, появилась и остальная часть лица; расплющенный нос, большой рот, нижняя губа которого отвисала, обнажая ряд пожелтевших от никотина зубов, и, наконец, всклокоченная черная борода, начинавшаяся от самых скул и неопровержимо свидетельствовавшая, что ее владелец ел за завтраком яичницу. За головой не замедлило последовать и туловище, но, впрочем, все тем же манером, свойственным больше анаконде, и, наконец, на пороге возник весь человек целиком. Это был коренастый моряк в неизменной куртке и синих штанах. Свою клеенчатую шляпу он держал в руке. Скрипя подошвами и неприятно ухмыляясь, он двинулся к коммерсанту, протягивая в знак приветствия волосатую руку, испещренную татуировкой.

— Здравствуйте, капитан, — сказал Гердлстон, подымаясь и сердечно тряся руку вошедшего. — Рад вас видеть целым и невредимым.

— Ия рад вас видеть, сэр, очень рад.

Голос у посетителя был низкий и хриплый, а походка — неуверенная, словно после тяжелого запоя.

— Я вошел эдак осторожно, — продолжал он. — Я ж не знал, кто тут может у вас сидеть. Когда мы, значит, с вами беседуем, нам лишние уши не нужны.

Гердлстон чуть-чуть приподнял косматые брови, как будто этот намек на общие его секреты с капитаном пришелся ему не слишком по вкусу.

— Может быть, вы все-таки присядете? — сказал он.

Капитан взял плетеный стул и отнес его в самый дальний угол кабинета. Затем он внимательно осмотрел стену, постучал по ней костяшками пальцев и наконец сел, продолжая время от времени с опаской поглядывать через плечо.

— Чего-то на меня трясучка находит, — объяснил он владельцу фирмы. — Ну, и оно спокойнее, когда знаешь, что позади-то никого нет.

— Вам следовало бы побороть это отвратительное пристрастие к горячительным напиткам, — нравоучительно заметил мистер Гердлстон. — Так проматываются драгоценнейшие дары, которыми награждает нас Провидение. Это не доведет вас до добра ни в этом мире, ни в том.

Однако этот разумнейший совет, казалось, не произвел на капитана Гамильтона Миггса ни малейшего впечатления. Более того, он испустил довольно громкий смешок и, хлопнув себя по колену, заметил вслух, что его хозяин «ловкая штучка», и несколько раз повторил это выражение с нескрываемым восхищением.

— Ну что же, — сказал Гердлстон после короткого молчания. — Дети есть дети, а моряки — моряки. Когда восемь месяцев треволнений и тяжкого труда завершаются полным успехом — я горжусь, что могу произнести эти слова! — почему бы не позволить себе небольшого удовольствия? К другим я не отношусь с той же строгостью и взыскательностью, с какой сужу свои собственные поступки.

Но изложение столь благородных принципов также не растрогало закоснелого Миггса, а только еще больше его развеселило и подвигло его сделать еще несколько восхищенных замечаний относительно интересных свойств характера его хозяина.

— Я должен поздравить вас с очень удачным грузом и пожелать такой же удачи и в следующем вашем плавании, — продолжал коммерсант.

— Слоновая кость, и золотой песок, и шкуры, и камедь, и кошениль, и черное дерево, и рис, и табак, и фрукты, и орехи. Хотел бы я посмотреть на груз получше этого! — вызывающим тоном ответил моряк.

— Прекрасный груз, капитан, да, да, прекрасный! Если не ошибаюсь, во время плавания вы потеряли троих людей?

— Да, их трое у меня концы отдали. Двоих доконала лихорадка, а одного змея укусила. И что это за матросы нынче пошли, хоть убей, не пойму. Когда я ходил простым матросом, мы бы постыдились дохнуть от таких пустяков. Да вот хоть меня взять: я шестнадцать раз переболел гнилой лихорадкой, валялся и с желтой лихорадкой, и с дизентерией. А на Андаманских островах меня кусала черная кобра. И холерой я тоже болел. Я тогда плавал на бриге у Сандвичевых островов. И всей-то нашей команды было три матроса и семь покойников. И все это с меня — как с гуся вода. И дальше тоже так будет. Только вот что, хозяин, не найдется ли у вас тут хлебнуть чего-нибудь покрепче?

Старший компаньон встал и, взяв из шкафа бутылку рома, наполнил довольно большой стакан. Моряк с жадностью его осушил и с удовлетворенным вздохом поставил на стол.

— А скажите-ка, — сказал он с неприятной фамильярной усмешкой, — небось вы очень удивились, что мы вернулись, а? Ну, скажите честно, как мужчина мужчине.

— Отчего же? Ваше судно хоть и старое, да зато крепкое. Ему еще плавать и плавать, — ответил коммерсант.

— Плавать и плавать! Да разрази меня Бог! В Бискайском заливе мы чуть было не пошли на дно кормить рыб. Ну и ночка была, доложу я вам: штормяга задувал с вест-зюйд-веста и дул, проклятый, уже третий день, так что нам солоно пришлось. Еще когда мы из Англии уходили, старое корыто только-только держалось на воде. Ну а солнышко вытопило всю смолу из швов — палец пролезет, если не вся ладонь! Два дня и одну ночь мы не отходили от помп — текло оно, как решето. Фор-топсель у нас прямо с раксами сорвало. Я уж думал, не видать нам больше Лондона.

— Раз оно выдержало такой шторм, то прекрасно может сделать еще один рейс.

— Отправиться-то оно отправится, — угрюмо сказал моряк, — только назад не вернется, это уж как пить дать.

— Что с вами сегодня, Миггс? Вы просто на себя не похожи. Мы высоко ценим вас как храброго и мужественного человека — разрешите, я вам еще налью! — который не побоится маленького риска, когда есть ради чего рисковать. Смотрите, вы лишитесь своей репутации, если не возьмете себя в руки!

— «Черный орел» еле держится на воде, — не сдавался капитан. — И вам придется с ним что-то сделать, так он плавать больше не может.

— И что же с ним надо сделать?

— Поставить в сухой док и хорошенько его подштопать. Не то он не успеет даже из Ла-Манша выйти.

— Прекрасно, — холодным тоном сказал коммерсант. — Раз вы настаиваете, значит, судно придется ремонтировать. Но, разумеется, это сильнейшим образом отразится на вашем жалованье.

— Как это?

— В настоящее время вы получаете пятнадцать фунтов в месяц, и пять процентов комиссионных. Мы платим вам столько ввиду риска, которому вы подвергаетесь. Мы поставим «Черного орла» в сухой док, и с этих пор вы будете получать десять фунтов в месяц и два с половиной процента комиссионных.

— Эй, погодите-ка! — закричал моряк. Его медно-багровое лицо совсем потемнело, налитые желчью глаза злобно заблестели. — Вы эти штучки со мной бросьте, черт бы вас побрал! — прошипел он и, подойдя к столу, оперся на него так, что его сердитое лицо почти вплотную приблизилось к лицу коммерсанта. — Меня голыми руками не возьмешь, приятель, потому что я свободный британский моряк и надо мной хозяев нет!

— Вы пьяны, — сказал старший компаньон. — Сядьте!

— Жалованье мне убавлять! — ревел капитан Миггс, все больше разъяряясь. — Это мне-то! После того, как я служил вам верой и правдой, жизни своей не жалея! Вы только попробуйте, хозяин, только попробуйте! А что, если я возьму и расскажу про то, как закрашивались грузовые марки? Что тогда будет с фирмой «Гердлстон»?! Да вы мне жалованье удвоите, лишь бы это дельце не выплыло на свет божий!

— О чем вы говорите?

— О чем? Ах, вы не знаете, о чем я говорю? Где уж там! Это же не вы велели нам ночью замазать государственные марки и поставить их повыше, чтобы можно было взять лишний груз. Это, значит, не вы распорядились, а?

— Вы собираетесь утверждать, будто я отдал вам подобное распоряжение?

— Само собой! — гремел рассерженный моряк.

Гердлстон ударил в гонг, который стоял у него на столе.

— Гилрей, — спокойно распорядился он, — сходите за полицией.

Капитан Гамильтон Миггс был несколько ошеломлен этим неожиданным ходом своего противника.

— Потише, потише, хозяин, — сказал он. — Чего это вы затеваете?

— Я намерен потребовать вашего ареста.

— Это за что же?

— За угрозы, запугивание и попытку вымогательства.

— Свидетелей-то не было, — ответил моряк с некоторым вызовом, но уже явно струсив.

— Нет, были, — заметил Эзра Гердлстон, входя в кабинет. Он давно уже стоял между дверями, отделявшими кабинет от конторы, и слышал большую часть разговора. — Но, кажется, я перебил вас. Вы говорили, что замараете доброе имя моего отца, если он откажется повысить вам жалованье.

— Я ж ничего дурного не думал, — сказал капитан Гамильтон Миггс, тревожно переводя взгляд с отца на сына. В молодости он был хорошо известен полицейским властям и не имел ни малейшего желания возобновлять знакомство с ними.

— Кто закрасил эти грузовые марки? — спросил коммерсант.

— Я.

— Вам кто-нибудь велел это сделать?

— Нет.

— Попросить полицейского войти, сэр? — осведомился Гилрей, заглядывая в дверь.

— Пусть немного подождет, — ответил Гердлстон. — А теперь, капитан, вернемся к сути нашего разговора: поставим ли мы «Черного орла» на ремонт в сухой док и снизим вам жалованье, или же вы сочтете возможным отправиться в плавание на прежних условиях?

— Отправлюсь, будь оно трижды проклято! — отрезал капитан и, сунув руки в карманы куртки, вновь развалился на стуле.

— Совершенно правильное решение, — одобрительно произнес его суровый хозяин. — Но божба — весьма греховная привычка. Отошли полицейского, Эзра.

Молодой человек усмехнулся и вышел, оставив отца вновь наедине с капитаном.

— Если вы ничего с ним не сделаете, портовый инспектор все равно его в плавание не выпустит, — заметил моряк после долгого молчания, во время которого он успел перебрать в памяти все свои обиды.

— Ну, разумеется, мы что-то сделаем. Нашу фирму никто не обвинит в скупости, хотя мы избегаем излишних расходов. Надо будет покрасить и просмолить корпус, а также перебрать такелаж. Это ведь добротное старое судно, и под командой превосходного моряка — мы же знаем вам цену, капитан, — оно совершит еще немало рейсов.

— Мне-то платят за риск, хозяин, как вы только что сами сказали, — заметил капитан, — а вот как насчет тех, кто за него ничего не получает, — мои помощники, команда?

— Дорогой капитан, во всяком деле есть свой риск. Без риска в нашем мире прожить невозможно. Вы знаете, что сказано о тех, кто отправляется в море на кораблях: они видят чудеса пучины морской, но зато и подвергаются опасности. Землетрясение может разрушить мой дом на Эклстон-сквер, ураган может сокрушить его стены, однако же, я не думаю об этих опасностях. Так почему же вы убеждены, что с «Черным орлом» обязательно должно случиться несчастье?

Моряк ничего не ответил на эти рассуждения, хотя они его и не убедили.

— Ну ладно! — сказал он угрюмо. — Я же согласился — и делу конец, так что говорить об этом больше нечего. Вам зачем-то нужно посылать в плавание дырявые лохани, и вы мне хорошо платите, чтобы я на них плавал. Это меня устраивает, и вас это устраивает. Ну, и об чем разговор?

— Справедливо. Хотите еще рому?

— Нет.

— Почему?

— А потому, что люблю быть в своем рассудке, пока разговариваю с вами, мистер Гердлстон. Вот уйду из вашей конторы и буду пить до дальнейших распоряжений. А дело делать и заодно дурманиться не желаю! Когда прикажете выйти в море?

— Когда разгрузитесь и снова погрузитесь. Недели через три или через месяц. К тому времени я жду Спендера с «Девой Афин».

— Если только с ними по дороге ничего не приключится, — заметил капитан Гамильтон Миггс с прежней нехорошей усмешкой. — Когда мы возвращались, он был в Сьерра-Леоне. Сам-то я зайти в порт не мог, потому что у тамошней полиции был ордер на мой арест: я всадил в одного черномазого хороший заряд дроби.

— Это был дурной поступок, Миггс, очень дурной, — проникновенно произнес коммерсант. — Вы обязаны заботиться об интересах фирмы. Нам слишком невыгодно, чтобы из-за подобной причины наши корабли лишались возможности заходить в такие хорошие порты. А вызов в суд вам вручили?

— Другой черномазый привез его на борт.

— Вы его прочли?

— Нет, бросил в море.

— А что стало с негром?

— Да видите ли, — ухмыльнулся Миггс, — когда я, значит, бросал вызов за борт, черномазый-то за него держался. Ну, и полетели они в воду вместе. А я поднял якорь и ушел в море.

— А акулы там водятся?

— Попадаются.

— Право же, Миггс, — сказал коммерсант, — вы должны научиться обуздывать свои греховные страсти. Вы нарушили шестую заповедь[2] и лишили «Черного орла» возможности торговать с Фритауном.

— Тоже мне торговлишка! — ответил моряк. — С английскими колонистами дела не сделаешь. Мне подавай настоящих черномазых, которые понятия не имеют о законах там или цивилизациях и всякой другой такой чуши. Вот с ними я полажу.

— Я часто задумывался над тем, как вам это удается, — с любопытством заметил Гердлстон. — Вы умеете взять полный груз там, где самые лучшие и степенные наши люди и мешка орехов не получат. Как вы этого добиваетесь?

— Это многим бы хотелось узнать, — ответил Миггс, выразительно подмигивая.

— Значит, это секрет?

— Да от вас-то чего скрывать: вы же не шкипер, и меня не убьете, если я вам и скажу. Ну а так-то, я, конечно, не хочу, чтобы эта штука всем была известна.

— Как же все-таки вы этого достигаете?

— А вот послушайте, — ответил Миггс. К этому времени он, казалось, совсем успокоился и рассказывал о своих подвигах с большим удовольствием. — Я с ними напиваюсь. Вот как это у меня получается.

— Ах так!

— Да, в том-то вся и штука. Господи боже ты мой! Да когда эти хваленые капитаны с сертификатами, всякие там графские племянники да двоюродные братцы являются туда, так они смотрят на вождей и разговаривают с ними, будто Мафусаилы какие-нибудь! До того спесью надуваются, что сюртук самого Господа Бога им и в жилеты не пригодится. Ну а я, значит, приглашаю всю эту братию к себе в каюту, какие они там ни есть черные и голые, да и попахивает от них не слишком чтобы приятно. А потом я, значит, вытаскиваю ром, и начинается у нас «выпей сам, передай бутылочку соседу!». Глядишь — у них языки и развязались. А я сижу и помалкиваю да мотаю на ус, какой у них есть товар. А уж когда я знаю, что покупать, так было бы довольно странно не купить. К тому же они не хуже христиан любят, чтобы с ними обходились уважительно, и помнят, что я их компанией не брезговал.

— Прекрасный способ, Миггс, чудесный способ, — сказал коммерсант. — Фирма чрезвычайно высоко ценит ваши услуги.

— Ну, ладно, — сказал капитан, вставая со стула, — у меня от этой болтовни совсем в глотке пересохло. Я, конечно, готов пить запанибрата с вождями черномазых, но будь я проклят, если стану… — Он умолк, но угрюмая улыбка на губах его собеседника показала, что тот понял намек. — А вот скажите-ка, — продолжал Миггс, фамильярно толкая хозяина локтем, — если бы мы, скажем, да пошли на дно в Бискайском заливе, так вышло бы, что вы маленько просчитались, а?

— Почему же?

— А потому, что уж очень намного мы были застрахованы. И приключись с нами беда в начале плавания, вы бы положили в карман не одну тысчонку, уж я-то знаю! Да только вернулись мы с грузом, который принесет больше, чем страховка. И, значит, потопни мы на обратном пути, так вы остались бы в чистом убытке, и попал бы боцман в собственную удавку, как говорит Шекспир.

— Подобных случайностей мы предусмотреть не можем, — с достоинством ответил коммерсант.

— Ну, пожелаю вам доброго утра, хозяин, — буркнул капитан Гамильтон Миггс. — Если я вам понадоблюсь, так найдете меня в известном вам заведении, в «Петухе и курослепе». Это, значит, в Ротерхите.

Когда капитан вышел из конторы, Эзра отправился к отцу в кабинет.

— Чудак! — заметил он, кивнув на дверь, через которую удалился Миггс. — Я услышал, что он ревет, как разъяренный бык, и решил, что мне следует послушать. Но иметь такого человека на службе очень полезно.

— Он просто полудикарь, — ответил его отец, — и прекрасно чувствует себя среди дикарей. Вот почему он так хорошо с ними ладит.

— И тамошний климат ему тоже, кажется, не вредит.

— Не вредит его плоти, ты хочешь сказать. Но его безнравственности можно только ужасаться. Впрочем, вернемся к делу. Будь добр, повидайся со страховщиками и уплати взнос за «Черного орла». Если окажется возможным, то увеличь сумму страховки. Но действуй очень осторожно, Эзра, с большим тактом. В следующее плавание «Черный орел» отправится в пору равноденственных штормов. И если с ним все-таки что-нибудь случится, то фирме незачем оставаться в убытке.

Глава V

Современные афиняне

Эдинбургский университет с угрюмым юмором именует себя «альма-матер» своих студентов, но если его и можно признать матерью, то лишь самого героического спартанского склада, удивительно хорошо умеющей скрывать свои материнские чувства. Университет интересуется своими сынами лишь в тех не слишком редких случаях, когда надеется получить от них гинею-другую. И тут остается только дивиться, с какой заботой старая курица считает своих цыплят и с какой быстротой эта просьба достигает каждого из тысяч ее питомцев, рассеянных по всей империи, — питомцев, которые, несмотря на пренебрежительное к ним отношение, питают в глубине души нежную привязанность к своему колледжу. Самый вид университета символичен: квадратное массивное здание, угрюмый серый фасад — ни колонны, ни барельефы нигде не смягчают скучного однообразия каменных стен. В этом оплоте учености и практической пользы нет места для сентиментальности и романтизма, что, впрочем, отвечает духу той нации, самым молодым и самым процветающим учебным заведением которой он является.

Юноша, поступивший в какой-нибудь английский университет, словно вновь оказывается в школе, лишь несколько более обширной и премудрой. Если же он окончил Харроу или Итон, то ему и вовсе трудно заметить разницу между жизнью, которую он вел в старшем классе, и той, которая ожидает его на берегах Кэма или верхней Темзы. Ему отводятся комнаты, в которых до него уже обитали неисчислимые поколения студентов и которые в будущем послужат приютом для стольких же поколений. Его религиозность служит предметом тщательной опеки, он обязан являться на общую молитву в зал и посещать часовню. Ему положено возвращаться в свой колледж не позже установленного времени. Специальные служители следят за его благонравием, и любой его проступок может навлечь на него строгое наказание. Но зато университет всячески им интересуется и гладит его по головке за каждый успех. Того, кто опояшет свои чресла и начнет трудиться, ожидают всяческие награды, стипендии, солидные денежные пособия. В шотландском университете вы не найдете ничего подобного. Молодой человек вносит требуемую плату и становится студентом, после чего он волен делать все, что ему заблагорассудится. В определенные часы читаются определенные лекции, которые он может посещать, если хочет. Если же он их не посещает, то университетское начальство не обратит на это ни малейшего внимания. Его религия также не интересует университет — он может поклоняться солнцу или какому-нибудь своему собственному фетишу, воздвигнув ему алтарь на каминной полке в своей комнате. Он может жить где хочет, ложиться спать и вставать когда хочет, ему дано право безнаказанно нарушать любую из десяти заповедей при условии, что в пределах университета он все же воздержится от слишком уж непозволительных выходок. В любом отношении студент шотландского университета сам себе хозяин. В определенные сроки проводятся экзамены, но он может их сдавать, а может и не сдавать. Университет представляет собой огромную равнодушную машину, которая с одного конца поглощает поток долговязых, неотесанных юнцов, а с другого конца извергает их уже в виде ученых священников, проницательных юристов и искусных врачей. Из каждой тысячи штук сырья примерно шестьсот полностью проходят процесс обработки. Остальные в ее ходе отбрасываются.

Достоинства и недостатки шотландской системы высшего образования равно очевидны. Юноша, предоставленный самому себе в не слишком-то высоконравственном городе, нередко падает в самом начале жизненной скачки, чтобы больше уже не подняться. Многие студенты превращаются в бездельников или спиваются, а другие, зря потратив время и деньги, которые могли бы употребить на что-нибудь более полезное, оставляют колледж, не приобретя там ничего, кроме подругой стороны, люди, наделенные волей и здравым смыслом, которые помогают им противостоять соблазнам, получают наилучшую подготовку к самостоятельной жизни. С честью выдержав испытание, они приобретают уверенность в себе и умение стоять на собственных ногах. Короче говоря, они становятся взрослыми людьми в то время, когда их английские сверстники в духовном отношение еще остаются школьниками.

На верхнем, третьем этаже дома на Хау-стрит некий Томас Димсдейл проходил срок своего испытания в маленькой спальне и большой гостиной, которая, как это водится у студентов, служила ему также столовой, приемной и кабинетом. Ветхий буфет, четыре еще более ветхих стула и диван археологической древности, а также заваленный тетрадями круглый стол красного дерева составляли всю обстановку комнаты. Над каминной доской помещалось засиженное мухами зеркало в венце из заткнутых за раму бесчисленных карточек и конвертов. По бокам его расположились две подставки для трубок. На буфете подозрительно аккуратным строем стояли внушительные тома, покой которых явно нарушался очень редко: «Остеология» Холдена, «Анатомия» Куэйна, «Физиология» Керка и «Беспозвоночные» Гекели, а также человеческий череп. Сбоку к камину были прислонены две берцовые кости, а по другую его сторону красовались две рапиры, два эспадрона и набор боксерских перчаток. На полке, в уютной нише, хранилась беллетристика, и стоявшие там книги выглядели куда более потрепанными, чем ученые тома. «Эсмонд» Теккерея, «Новые сказки тысячи и одной ночи» Стивенсона и «Ричард Феверел» Мередита тесно соседствовали с «Завоеванием Гренады» Ирвинга и романами в бумажных обложках, зачитанными почти до дыр. Над буфетом висела вставленная в рамку фотография команды регбистов Эдинбургского университета, а напротив — фотография самого Димсдейла в весьма скудном костюме (фотография была сделана сразу же после того, когда на внутренних университетских соревнованиях он выиграл забег на полмили). Под ней, на полочке, стоял большой серебряный кубок, которым он был награжден по случаю этой победы. Так выглядела комната вышеуказанного студента в то утро, о котором пойдет рассказ, и необходимо добавить только, что сам молодой ее хозяин лениво развалился в кресле в углу, посасывая короткую деревянную трубочку и закинув ноги на край стола.

Этот сероглазый белокурый юноша, широкий в плечах и узкий в бедрах, сильный, как бык, стремительный и легкий в движениях, как олень, мог бы считаться прекрасным образчиком молодого англичанина. Афинский скульптор с удовольствием скопировал бы эти длинные красивые ноги и круглую сильную голову, изящно посаженную на крепкую, мускулистую шею. Однако лицо его отнюдь не отличалось классической правильностью черт. Оно было законченно англосаксонским вплоть до широко расставленных глаз и маленьких усиков, казавшихся светлее загорелой кожи. Это лицо, застенчивое и все же волевое, не очень красивое, но приятное, могло принадлежать только человеку, который не умеет и не любит говорить о себе; но именно такие люди, а не ораторы и не писатели помогли опоясать нашу планету алым кушаком британских владений.

— Наверное, Джек Гарруэй уже готов, — пробормотал он и, отложив номер «Скотсмена», поглядел на потолок. — Ведь уже одиннадцать часов.

Он зевнул, поднялся на ноги, взял кочергу, влез на стул и трижды постучал в потолок. Сверху донеслись три глухих ответных удара.

Димсдейл, спрыгнув на пол, неторопливо снял куртку и жилет. В ту минуту на лестнице послышались быстрые, энергичные шаги, и в комнату вошел худощавый, но крепкий на вид молодой человек среднего роста. Кивнув в знак приветствия, он отодвинул стол к стене, в свою очередь, разделся и взял лежавшие в углу боксерские перчатки. Димсдейл уже в перчатках стоял на середине комнаты, являя собой образчик мужественной грациозности и силы.

— Начнем отрабатывать твой удар, Джек. Бей сюда! — И он постучал себя по лбу пухлой перчаткой.

Джек стал в стойку, и его левая рука глухо стукнула по указанному месту. Димсдейл мягко улыбнулся и покачал головой.

— Плохо, — сказал он.

— Я бил изо всей мочи, — с виноватым видом ответил тот.

— Все равно плохо. Попробуй снова.

Гость ударил еще раз как мог сильнее.

Димсдейл огорченно покачал головой.

— Ты никак не можешь понять, — сказал он. — Вот смотри.

Он наклонился вперед, раздался звук резкого удара, и ученик, перелетев через всю комнату, чуть было не выбил головой дверную панель.

— Вот как надо, — терпеливо сказал Димсдейл.

— Да неужели! — ответил его товарищ, потирая затылок. — Чертовски интересно! Но, по-моему, я понял бы лучше, если бы ты показал мне этот удар на ком-нибудь другом. Это какая-то смесь между судорогами и взрывом порохового погреба.

Его наставник мрачно улыбнулся.

— Другого способа научиться ему не существует, — сказал он. — А теперь — трехминутный бой на ближней дистанции, и утренний урок закончен.

Пока в жилище студентов происходила эта сцена, по Хау-стрит неторопливо шел невысокий пожилой толстяк, поглядывая на номера домов. Он был объемист, как пузатая бутылка с голландским джином, но на мясистом красном лице поблескивали проницательные, умные глаза, в которых прятались веселые искорки извечного мальчишества. Его румяные щеки были окаймлены пушистыми седеющими бакенбардами, и шел он спокойной походкой человека, довольного и собой и всеми, кто его окружает.

Он остановился перед домом номер тринадцать и громко постучал в дверь металлическим набалдашником своей трости.

— Миссис Мактавиш? — спросил он костлявую женщину с суровым лицом, которая ему открыла.

— Да, это я, сэр.

— Если не ошибаюсь, мистер Димсдейл проживает у вас?

— Третий этаж, сэр.

— Он дома?

Женщина вперила в него подозрительный взгляд.

— Вы счет принесли? — спросила она.

— Счет, любезная моя? Нет, ничего подобного. Я доктор Димсдейл, отец этого молодца. Приехал сюда из Лондона повидаться с ним. Надеюсь, он не слишком переутомляет себя занятиями?

По лицу женщины скользнула улыбка.

— Вроде бы нет, сэр, — ответила она.

— Пожалуй, мне следовало бы прийти попозже, днем, — сказал посетитель, широко расставив толстые ноги на коврике у двери. — Жаль отвлекать его. Ведь он по утрам занимается.

— Ну, уж это вы напрасно, сэр.

— Ну-ну! Третий этаж, вы сказали? Он меня так рано не ждет. Придется оторвать милого мальчика от работы.

Хозяйка по-прежнему стояла в прихожей и прислушивалась. Толстячок, тяжело ступая, поднялся на второй этаж. На площадке он остановился.

— Боже мой! — пробормотал он. — Тут кто-то выбивает ковры. И бедняжка Том вынужден заниматься в подобном шуме?

Когда он достиг площадки между вторым и третьим этажом, шум заметно усилился.

— Наверное, здесь кто-то дает уроки танцев, — решил доктор.

Однако когда он добрался до двери своего сына, его недоумение относительно источника этих звуков окончательно рассеялось. Из-за двери доносился топот и шарканье ног, слышалось шипение, словно кто-то втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, а порой раздавался глухой стук, как будто кто-то бодал мешок с шерстью.

— Эпилептический припадок! — испуганно воскликнул доктор и, повернув ручку, кинулся в комнату.

Одного поспешного взгляда было достаточно: какой-то сумасшедший молотил его Тома кулаками. Доктор бросился на безумца, схватил его поперек живота, опрокинул на пол и уселся у него на груди.

— Ну-ка свяжи ему руки, — не без самодовольства распорядился он, всей тяжестью придавливая извивающуюся фигуру.

Глава VI

Выборы ректора

Прошло немало времени, прежде чем сын, задыхавшийся от хохота, сумел втолковать воинственному доктору, что он восседает не на буйном сумасшедшем, а на весьма достойном и законопослушном члене общества. Когда доктор наконец понял, в чем дело, он немедленно освободил своего пленника и рассыпался в извинениях.

— Гарруэй, это мой отец, — сказал Димсдейл, — я его не ждал так рано.

— Приношу вам тысячу извинений, сэр. Дело в том, что я близорук и не успел надеть очки. Мне показалось, что тут происходит опасная драка.

— Да забудьте об этом, сэр, — с величайшим добродушием ответил Гарруэй.

— А ты, Том, плут ты эдакий! Так-то ты занимаешься по утрам? Я думал, что застану тебя за книгами. Я даже сказал твоей хозяйке, как мне неприятно отвлекать тебя от работы. Ведь, если не ошибаюсь, ты должен через несколько недель сдавать экзамены.

— Не беспокойтесь, папа, — кротко ответил его сын. — Мы с Гарруэем обычно немного разминаемся перед трудовым днем. Садитесь в кресло и выкурите папиросу.

Доктор увидел ученые тома на камине, череп, и его дурное настроение рассеялось.

— Как погляжу, у тебя все инструменты под рукой, — сказал он.

— Да, папа, все в полном порядке.

— Эти кости будят во мне старые воспоминания. Я, конечно, подзабыл анатомию, но думаю, что еще могу с тобой потягаться. Ну-ка, ну-ка, назови мне отверстия клиновидной кости и скажи, что через них проходит. А?

— Иду! — изо всей мочи крикнул его сын. — Иду! — И тут же исчез за дверью.

— Я ничего не слышал, — заметил доктор.

— Да неужели, сэр! — отозвался Гарруэй, быстро застегивая куртку. — По-моему, кто-то звал.

— Вы занимаетесь вместе с моим сыном, не правда ли?

— Да, сэр.

— Так, может, вы скажете мне, что проходит через отверстия клиновидной кости?

— Да-да, конечно, сэр. Ну, во-первых… Сейчас, Том, сейчас! Извините, сэр! Он меня зовет. — И Гарруэй исчез с той же быстротой, что и его друг.

Оставшись в одиночестве, доктор курил свою папиросу и печально размышлял о том, что становится туговат на ухо.

Вскоре оба студента вернулись с чуть-чуть пристыженным видом и немедленно пустились в многословные рассуждения о погоде, городских новостях, об университете — о чем угодно, кроме клиновидной кости.

— Если вы хотите посмотреть университетскую жизнь, папа, — сказал Том, — то вы приехали в очень удачное время. Сегодня мы выбираем нашего нового лорда-ректора. Мы с Гарруэем все вам покажем.

— Да, мне часто хотелось посмотреть что-нибудь подобное, — ответил его отец. — Я ведь, мистер Гарруэй, учился по старинке, и поступить в университет мне не довелось.

— Правда, сэр?

— Но я так ясно себе все это воображаю! Есть ли зрелище прекраснее, чем сообщество молодых людей, стремящихся к знанию и соревнующихся в прилежании и любви к занятиям? Но, конечно, я признаю, что им следует и развлекаться. Я вижу, как они прогуливаются по старинным дворикам своего древнего университета и на досуге обсуждают различные физиологические теории или последние добавления к фармакопее.

В течение этой речи Гарруэй некоторое время сохранял подобающую серьезность, но при ее заключительных словах он вдруг поперхнулся и вновь с молниеносной быстротой исчез за дверью.

— Твоему другу, по-видимому, стало смешно, — кротко заметил доктор Димсдейл.

— Да, это с ним случается, — ответил его сын, — и все братья у него такие же. Но я еще не сказал вам, папа, как я рад вас видеть.

— А я тебя, мой милый мальчик. Твоя мать и Кэт приедут вечерним поездом. Я уже снял нам номер в гостинице.

— Кэт Харстон! Шесть лет тому назад, когда я ее видел в последний раз, это была тихонькая девочка с длинными каштановыми волосами. Она обещала стать очень хорошенькой.

— Ну, так она сдержала свое обещание. Впрочем, ты сможешь сам судить об этом. Она живет у своего опекуна Джона Гердлстона — коммерсанта, ведущего торговлю с Африкой. Но мы ее единственные родственники. Ее отец был моим троюродным братом. Теперь она часто бывает у нас в Филлимор-Гарденс, так часто, как позволяет ее опекун. Он предпочитает, чтобы она оставалась дома, и я его не виню — ведь она словно солнечный лучик. Ему было бы легче дать выдрать себе все зубы, чем отпустить ее с нами сюда. Но я настаивал, пока совсем его не измучил. Да-да, в буквальном смысле слова. — Толстенький доктор усмехнулся, вспомнив про свою победу, и протянул ноги поближе к огню.

— Экзамены помешают мне проводить с вами столько времени, сколько мне хотелось бы.

— Правильно, мой мальчик, ничто не должно отвлекать тебя от занятий.

— Впрочем, я не особенно опасаюсь. И я рад, что она приезжает теперь, потому что на следующую среду назначен международный матч в регби. Мы с Гарруэем хавбеки шотландской команды. Вы все непременно должны посмотреть эту игру.

— Вот что, Димсдейл, — сказал Гарруэй, появляясь в дверях. — Если мы не поторопимся, то вообще не успеем на выборы, ведь уже скоро двенадцать.

— Я совсем готов! — воскликнул доктор Димсдейл, вскакивая на ноги и застегивая сюртук.

— Ну, так идемте, — сказал его сын, и, взяв шляпы и трости, они быстро спустились по лестнице и вышли на улицу.

Выборы ректора — это специфический шотландский обычай, и каким бы он ни показался беспристрастному наблюдателю, сами студенты считают эту церемонию чрезвычайно торжественным и важным событием, которое может иметь самые серьезные последствия. Слушая речи и призывы соперничающих ораторов, можно вообразить, что от того, будет ли избран их кандидат, зависит целость конституции и самое существование Британской империи. Обычно в кандидаты выдвигаются какие-нибудь видные деятели консервативной и либеральной партий и назначается день выборов. Право голоса имеют только студенты, а профессора в выборах не участвуют. Среди возможных кандидатов всегда находятся желающие занять этот почетный пост, тем более что с ним связаны лишь номинальные обязанности. Изредка выдвигаются кандидатуры какого-нибудь известного писателя или ученого, но, как правило, выборы носят чисто политический характер и обставляются, точно настоящие парламентские выборы.

Уже за несколько месяцев до великого дня начинается деятельная к нему подготовка. Заседают тайные комитеты, вырабатываются правила, и вкрадчивые агенты рыскают повсюду, высматривая тех, кто еще не выбрал своего флага и доступен политической агитации. Затем проходит великолепный митинг «Ассоциации студентов-либералов», который немедленно затмевается банкетом «Студенческого консервативного общества». Теперь предвыборная кампания в полном разгаре. На воротах университета вывешиваются огромные доски, и к ним пришпиливаются ядовитые сатиры на того или другого кандидата, пародийные песенки, цитаты из их речей и яркие карикатуры. Осведомленные лица, претендующие на то, что им хорошо известно, как бьется пульс университета, разгуливают с многозначительным видом и не скупятся на намеки, какой кандидат должен собрать больше голосов. Некоторые берутся даже указать это с полной точностью. Другие покачивают головами и туманно объявляют, что, кто бы ни был избран, результат будет один. Неделя за неделей возбуждение нарастает, достигая кульминации с наступлением дня выборов.

В этот день ни доктору Димсдейлу, ни другим приезжим не пришлось спрашивать дорогу к университету, так как вопли и крики, доносившиеся из этого обычно столь солидного здания, были слышны повсюду от Принсис-стрит до Ньюингтона. Перед воротами собралась густая толпа горожан, которые заглядывали сквозь решетку в большой двор и немало развлекались, наблюдая за выходками веселой молодежи. Студенты с более мирными склонностями оставались под аркой и быстро расступились, давая дорогу новоприбывшим, так как и Гарруэй и Димсдейл, известные атлеты, пользовались среди товарищей куда большим уважением, чем те, кто пожинал лавры на поприще науки.

Широкий квадратный двор и все выходящие на него террасы и балконы были заполнены возбужденными толпами студентов. Тут собрались все значившиеся в списках университета три с лишним тысячи избирателей, но шум, который они поднимали, сделал бы честь и девятитысячной толпе. Это людское море непрерывно двигалось и колыхалось. Порой какой-нибудь оратор взбирался на плечи своих товарищей, но тут же общее движение увлекало тех, кто служил ему трибуной, и он летел вниз, а в другом углу двора над головами вскоре возникал новый любитель красноречия. Стоило назвать фамилию одного из кандидатов, как раздавался восторженный рев, перебиваемый не менее оглушительным воплями протеста. Счастливчики, устроившиеся на балконах, метали в толпу у своих ног всевозможные снаряды — горошины, яйца и картофелины, а также мешочки с мукой и серой. Те, кто подвергался этому обстрелу, не оставались в долгу, если только им удавалось выбраться на простор и хорошенько размахнуться. Мечты доктора об академическом благолепии и ученых беседах чинных студентов рассеялись, как дым, пока он созерцал это буйство. И все же, несмотря на свои пятьдесят лет, он хохотал, как мальчишка, наблюдая за смелыми проказами молодых политиков и оценивая ущерб, который терпели сюртуки и куртки от сыпавшегося с балконов странного града.

Самая густая и шумная толпа собралась перед входом в аудиторию, где в это время происходил подсчет голосов. Результаты выборов предстояло огласить в час дня, и по мере того, как большая стрелка башенных часов подходила к цифре двенадцать, во дворе воцарялась напряженная тишина. Хрипло пробили куранты, двери распахнулись, кучка людей бросилась в толпу, и вокруг них закружился людской водоворот. В центре его происходила отчаянная борьба, и вся эта людская масса перекатывалась из стороны в сторону. Несколько минут охваченные возбуждением бойцы сражались, не слишком понимая, за что и почему. Затем над головами буянов возник угол большого плаката, на котором можно было прочесть слово «либералы», написанное огромными буквами; однако выше поднять плакат не удалось, он вновь исчез в толпе, и сражение закипело с еще большей силой. Затем плакат опять взмыл над дерущимися (на этот раз другой его угол), неся на себе слово «большинством», и вновь мгновенно исчез. Однако и этих слов было достаточно, чтобы показать, кому досталась победа, и над двором загремели торжествующие крики, шляпы реяли в воздухе, трости и палки барабанили по камням. Тем временем схватка вокруг плаката все ширилась, потому что на помощь сражавшимся бросались все новые приверженцы. Какой-то либерал гигантского роста завладел плакатом и поднял его как мог выше, так что все во дворе успели прочесть:

ЛИБЕРАЛЫ БОЛЬШИНСТВОМ 241

Впрочем, торжествовать ему пришлось недолго. На его голову опустилась палка, кто-то дал ему подножку, и он вместе с плакатом рухнул на землю. Победители, однако, сумели пробиться к дальнему концу двора, где, как известно каждому эдинбуржцу, стоит статуя сэра Дэвида Брустера, созерцая со своего пьедестала цитадель учености, столь любимую им при жизни. Какой-то дерзкий ниспровергатель основ вскарабкался на пьедестал и прицепил злополучный плакат к мраморной руке почтенного профессора. И тут прославленный изобретатель калейдоскопа, вступив таким образом на поприще политики, оказался центром яростной драки: побежденные прилагали все усилия к тому, чтобы уничтожить символ победы их противников, а те с не меньшим мужеством отражали их атаки. Бой был в самом разгаре, когда Димсдейл почел за благо увести оттуда своего отца, потому что трудно было предсказать, какой оборот могут принять события.

— Готы, варвары! — восклицал толстенький доктор, пока они шли по Бриджис. — А я-то думал, что найду здесь приют безмятежного спокойствия и ученых занятий.

— Они же не всегда такие, сэр, — виновато сказал его сын. — Сегодня они, конечно, чересчур уж разошлись.

— Чересчур уж разошлись! — повторил доктор. — Ну и плут же ты, Том! Да не будь меня здесь, ты, наверное, был бы первым среди зачинщиков.

Он перевел взгляд с сына на его товарища и понял по их лицам, что догадка его была более чем верна; и тут он разразился таким громким хохотом, что его молодые спутники после секундной растерянности не замедлили к нему присоединиться.

Глава VII

Англия против Шотландии

День выборов ректора пришел и прошел, но на смену ему явилось другое замечательное событие. Наступил день встречи регбистов, защищающих честь Англии и Шотландии.

Погода не оставляла желать ничего лучшего. Солнце разогнало утренний туман, и теперь последние его клочки плыли, как пушинки, над хмурыми стенами Эдинбургского замка и колдовской гирляндой обвивали колонны незавершенного национального монумента на Колтон-Хилл. Примыкающие к Принсис-стрит обширные сады, которые занимают долину между старым и новым городом, были одеты весенней зеленью, и струи их фонтанов весело блестели в солнечных лучах. Эти аккуратные сады со множеством дорожек являли собой удивительный контраст с суровыми фасадами угрюмых старинных домов, подходивших к ним с другой стороны, и с величием огромного холма за ними, который, словно подобравшийся перед прыжком лев, днем и ночью бдит над древней столицей шотландских королей. Путешественники, объехавшие весь свет, не могли бы назвать более прекрасной панорамы.

Во всяком случае, такого мнения придерживалось трио путешественников, которые в это утро расположились у окна гостиницы «Ройял» и любовались зеленой долиной и серыми громадами за ней, где все дышало историей. Один из них нам уже знаком: дородный джентльмен с румяным лицом и черными глазами, в клетчатых брюках и светлом жилете, украшенном тяжелой часовой цепочкой. Широко расставив ноги и заложив руки в карманы, он взирал на открывающийся перед ним вид с тем критически-снисходительным одобрением, с каким много путешествовавший англичанин обычно смотрит на труды природы. Рядом с ним стояла молоденькая девушка в сшитом по фигуре дорожном платье со скромным кожаным поясом, белоснежным воротничком и такими же манжетами. Ее милое личико раскраснелось от волнения, и она смотрела на прекрасный пейзаж с удивлением и восторгом, в которых не было ничего критического. В оконной нише в плетеном кресле сидела пожилая, очень спокойная дама и с тихой любовью наблюдала за быстрой сменой выражений на живом лице девушки.

— Ах, дядя Джордж! — вскричала та. — Как чудесно! Я все еще не могу поверить, что мы свободны. Я даже боюсь, что это только сон, и я вот-вот проснусь, и мне придется наливать кофе Эзре Гердлстону или слушать, как мистер Гердлстон читает тексты из Священного Писания, приуроченные к утренним часам.

Дама по-матерински ласково погладила руку девушки своей мягкой ладонью.

— Не думай об этом, — нежно сказала она.

— Да-да, не думай об этом, — подхватил доктор. — Моя супруга совершенно права, не надо об этом думать. Но пришлось же мне помучиться, прежде чем я уговорил твоего опекуна отпустить тебя! Наверное, я в отчаянии махнул бы на это рукой — да-да! — если бы не знал, как тебе хотелось поехать.

— И вы и тетя так добры ко мне! — воскликнула девушка с искренней благодарностью.

— Ну-ну, Кэт!.. А впрочем, Гердлстон совершенно прав. Если бы ты жила у нас, я бы тебя никуда не отпустил, можешь мне поверить. Верно, Матильда?

— Да, мы бы ее никуда не отпустили, Джордж.

— Мы же оба заядлые тираны, верно, Матильда?

— Да, Джордж.

— Боюсь, что я плохая помощница в хозяйстве, — сказала Кэт. — Я ведь была слишком молода, чтобы вести дом для бедного папы. Но у мистера Гердлстона, разумеется, есть экономка. Каждый день после обеда я читаю ему «Финансовые известия» и уже узнала все, что можно узнать об акциях, ценных бумагах и этих американских железных дорогах, которые только и делают, что подымаются и падают. Одна из них разорилась на прошлой неделе, и Эзра выругался, а мистер Гердлстон сказал, что Господь испытует тех, кого возлюбит. Только, по-моему, это ему вовсе не понравилось. Но, ах, как тут чудесно! Я словно попала совсем в другой мир.

Девушка, стоявшая у окна, была очень хороша; ее высокая, гибкая, грациозная фигура дышала пробуждающейся женственностью. Лицо ее скорее можно было назвать милым, чем красивым, однако художник пришел бы в восторг от хрупкой силы округлого подбородка и удивительной выразительности ее живых черт. Темно-каштановые волосы, отсвечивавшие бронзой там, где их касался солнечный луч, падали на плечи теми пышными локонами, которые безошибочно свидетельствуют о натуре по-женски сильной. Ее синие глаза сияли жизнерадостностью, а слегка вздернутый нос и чуткий улыбающийся рот говорили о мягком юморе. Вся она, от оживленного личика до изящного ботинка, который выглядывал из-под скромной черной юбки, была очаровательна. Так думали прохожие, случайно поглядевшие в большое окно, так подумал и молодой джентльмен, который подъехал к гостинице, а теперь взлетел по лестнице и ворвался в комнату. Длинный мохнатый плащ доходил ему до самых лодыжек, а бархатная, шитая серебром шапочка была беззаботно сдвинута на мощный кудрявый затылок.

— Вот и он! — радостно сказала его мать.

— Здравствуйте, милая мама! — воскликнул Том, нагибаясь и целуя ее. — Здравствуйте, папа! Доброе утро, кузина Кэт! Вы все должны поехать на игру и пожелать нам удачи. Хорошо, что день выдался такой теплый. Зрителям приходится нелегко, когда дует восточный ветер. Что вы думаете об этой игре, папа?

— Я думаю, что ты противоестественный юный ренегат, раз ты собираешься играть против своей родины, — заметил непреклонный доктор.

— Право же, папа! Я ведь родился в Шотландии и играю за шотландский клуб. По-моему, этого достаточно.

— В таком случае я надеюсь, что вы проиграете, — ответил его отец.

— А вот это вполне возможно. Аткинсон из «Западной Шотландии» вывихнул ногу, и беком нам придется ввести Блейра, а он намного хуже. Сегодня утром на англичан ставили пять к четырем. Говорят, они никогда еще не собирали для международного матча такой сильной команды. Я велел извозчику подождать, так что мы сможем отправиться, как только вы будете готовы.

Предстоящий матч волновал, не только студентов. Возбуждение охватило весь Эдинбург. Регби было и остается национальной игрой Шотландии, хотя люди, не склонные к столь бурным физическим упражнениям, начинают предпочитать ему гольф. Нет игры, которая более отвечала бы вкусу сильных и закаленных людей, чем это сложнейшее упражнение, разработанное Союзом регбистов, когда пятнадцать человек меряются силой, быстротой, выносливостью и всеми другими такими же качествами с пятнадцатью противниками. Одного таланта или хитрости тут мало. В течение всей игры идет яростное личное состязание за мяч. Мяч можно отбивать ногами или руками, можно нести его — короче говоря, годится любой способ, лишь бы мяч прошел за линию ворот противника. Хороший игрок может схватить его и стремительно промчаться сквозь вражеские ряды. Широкоплечий великан может своим весом сокрушить всякое сопротивление. Но победа останется за самыми закаленными и самыми выносливыми.

Даже матчи между местными клубами возбуждают в Эдинбурге большой интерес и собирают множество зрителей. Так что же и говорить о том дне, когда цвету шотландской молодежи предстояло помериться силами с лучшими игроками страны, лежащей к югу от Твида! Тысячные толпы забили все дороги, ведущие к Каледонскому полю, где должен был состояться матч. Эти двигавшиеся в одном направлении живые потоки были настолько густыми, что экипаж Димсдейлов вынужден был продвигаться только шагом, несмотря на грозные заклинания кучера, который, как истый патриот, сознавал всю меру ответственности, выпавшей на его долю, — ведь он вез члена шотландской команды и должен был доставить его на место к сроку. В толпе многие узнавали молодого человека, махали ему руками или выкрикивали слова ободрения. Вскоре мисс Кэт Харстон и даже доктор заразились тем интересом и волнением, которые читались на всех лицах вокруг. Один Том, казалось, оставался равнодушен ко всеобщему энтузиазму и старательно объяснял правила игры своей прелестной спутнице, чье невежество в этой области было поразительным и всеобъемлющим.

— Как видите, — говорил он, — с каждой стороны выступает по пятнадцать человек. Но, конечно, вся команда не может играть одной кучей: ведь если противнику удастся прорваться вперед с мячом, у них тогда не окажется, так сказать, никаких резервов. Поэтому у нас в Шотландии принято, чтобы кучей играло только десять человек. Их выбирают за большой вес, силу и выносливость. Называются они форвардами и должны всегда быть возле мяча, следовать за ним повсюду, не останавливаясь и не уставая. Против них противник, разумеется, выставляет своих форвардов. Кроме форвардов, есть два квотер-бека. Это должны быть очень подвижные игроки, верткие, способные быстро бегать. Они никогда не вмешиваются в самую свалку, а держатся позади форвардов, и если мяч вырывается из кучи, они обязаны тут же его подхватить и мчаться с ним вперед. Если они бегают быстро, то могут унести его очень далеко, прежде чем их догонят — «перехватят», как мы это называем. Кроме того, они обязаны приглядывать за вражескими квотер-беками и перехватывать их, если им удастся завладеть мячом. Позади квотер-беков располагаются два хавбека. Одним из них буду я. Они также должны уметь быстро бегать, и перехват — это в основном их обязанность, потому что хороший бегун противника нередко обходит квотер-беков, и тогда остановить его должны хавбеки. Позади хавбеков стоит один человек — бек. Он представляет последний резерв, когда все другие оказались бессильны. От него требуется умение хорошо и точно бить по мячу, чтобы этим способом отвести его подальше от ворот… Но вы не слушаете?

— Нет-нет, слушаю, — ответила Кэт.

На самом же деле огромная толпа и новизна обстановки так ее отвлекали, что лекция ее спутника пропадала втуне.

— Ничего, когда игра начнется, вы быстро все поймете, — весело сказал студент. — Вот мы и на месте.

При этих словах экипаж через широкие ворота въехал на обширный луг, где стоял большой павильон, перед которым виднелось огражденное пространство ярдов двести в длину и сто в ширину, с воротами на каждом конце. Это пространство было размечено пестрыми флагами, и со всех его сторон, наваливаясь на барьер, толпились люди в двадцать — тридцать рядов; все пригорки, все удобные возвышенности были также заняты зрителями, общее число которых, по самому скромному подсчету, составляло не менее пятнадцати тысяч. Немного поодаль выстроились коляски и кареты, и туда же повернул экипаж Димсдейлов, когда Том, сжимая в руках сумку, побежал в павильон переодеваться.

И вовремя! Едва экипаж стал в ряд с прочими, как над головой пронесся глухой рев, а затем повторился во второй и в третий раз. Это зрители приветствовали вышедших на поле английских игроков. Они были одеты в белые короткие штаны и фуфайки с вышитой на груди красной розой — во всем мире не нашлось бы других таких молодцов. Высокие, широкоплечие, стройные, подвижные, как котята, и могучие, как молодые быки, они, несомненно, были достойными противниками. Команда соединяла в себе цвет университетских и лондонских клубов, а также северных графств; имя каждого из игроков многое сказало бы любому поклоннику регби. Вот высокий, длинноногий Эванс, несравненный хавбек, чей удар с рук, как говорят, не имеет равного себе во всей истории этой игры. Вот Буллер, знаменитый кембриджский квотер-бек, весящий не больше шестидесяти пяти килограммов, но гибкий и увертливый, как угорь; под стать ему и Джексон, второй квотер-бек, — самого его не ухватишь, но в противника он вцепляется бульдожьей хваткой. Вон тот белобрысый — это Коулс, прославленный форвард, а рядом стоят девять достойных его товарищей, готовые кинуться за ним в жаркий бой.

Да, это была весьма внушительная команда, и если утром на них ставили пять к четырем, то теперь ставки упали до пяти к трем. Англичане, нисколько не смущаясь тем, что на них были устремлены десятки тысяч глаз, принялись разминаться и даже играть в чехарду, потому что их фуфайки были тонкими, а ветер пронзительным.

Но куда девались их противники? Медленно тянулись минуты, исполненные нетерпеливого ожидания, но вот возле павильона вновь раздались приветственные крики, прокатились по длинным рядам зрителей и слились в могучий вопль, когда шотландцы, перескочив через ограждение, выбежали на поле. Знатокам физической красоты было бы не так просто отдать пальму первенства той или другой команде. Северяне, на чьих синих фуфайках был вышит репейник, все до единого выглядели закаленными силачами и в среднем весили на два-три фунта больше, чем их противники. Эти последние были, пожалуй, сложены более пропорционально и, по мнению любителей, бегали быстрее, однако тяжеловесная подтянутость шотландских форвардов как будто говорила о несколько большей выносливости. Впрочем, шотландская команда и возлагала свою главную надежду на форвардов. Присутствие на поле трех таких игроков, как Буллер, Эванс и Джексон, обеспечивало англичанам чрезвычайно крепкий тыл. Однако среди их нападающих никто не мог бы в одиночку потягаться силой и быстротой с Милларом, Уотсом или Греем. А Димсдейл и Гарруэй, шотландские хавбеки, и квотер-бек Туки, чья пламенно-рыжая голова, словно орифламма, пылала там, где завязывался самый жаркий бой, были лучшими защитниками, каких только могли выставить северяне.

Выбор ворот достался англичанам, и они предпочли играть так, чтобы ветер дул им в спину. Любая мелочь может склонить чашу весов, когда борьба идет между равными командами. Эванс, капитан, положил мяч перед собой на землю, а остальные английские игроки выстроились по сторонам, полные нетерпения, как гончие на сворке. Ярдах в пятидесяти перед ним, примерно в том месте, где должен был бы упасть мяч, угрюмым строем стояли синие шотландцы. Ударил колокол — по толпе прокатился взволнованный гул. Эванс сделал два быстрых шага, и желтый мяч, точно пушечное ядро, полетел прямо в группу напряженно ожидавших его шотландцев.

Несколько секунд мяч стремительно переходил из рук в руки, но вот из кучи игроков вырвался Грей, великий форвард, надежда Глазго. Крепко зажав мяч под мышкой и наклонив голову, он мчался, как ветер, а за ним плечом к плечу следовали остальные девять форвардов, готовые сокрушить любое сопротивление, в то время как пятеро защитников, понемногу отставая от них, веером рассыпались по полю. Тут Грей встретился с англичанами, которые ринулись за мячом, едва их капитан ударил по нему. Первый английский форвард прыгнул прямо на Грея, но тот, не замедляя бега, свернул в сторону, и англичанин промахнулся. Ему удалось увернуться и от второго форварда противника, но третий бросился ему в ноги. Шотландец кувырком полетел на землю и был немедленно схвачен. Но что толку! Падая, он успел перебросить мяч назад. Гордон из «Пейсли» схватил его и пронес вперед еще ярдов на десять, но тут его догнали и опрокинули, однако уже после того, как он передал мяч товарищу, который мужественно отвоевал еще несколько шагов, прежде чем и его повалили на землю. Благодаря этой великолепной пасовке шотландцам удалось отыграть все преимущество, полученное англичанами при первом ударе, и зрители восторженно ревели.

И вот назначена так называемая «давка», или «схватка». Существовал ли какой-нибудь другой народ, который устраивал бы такие потасовки и называл бы их игрой? Двадцать юношей, сплетенные так тесно и плотно, что уже невозможно понять, кому, собственно, принадлежат все эти руки и ноги, напрягая каждый мускул, жмут и толкают друг друга, но силы их равны, и клубок человеческих тел сохраняет абсолютную неподвижность. В центре его хаотически вздымаются и опускаются головы и плечи. По краям он обрамлен бахромой из ног — ног, напряженных до крайности, даже роющих землю, чтобы крепче в нее упереться, и, по-видимому, полностью обособившихся от своих владельцев, чьи головы и туловища погребены внутри клубка. Давление там отчаянно велико, и все же ни та, ни другая сторона не уступает и дюйма. Возле, пригнувшись, упершись руками в колени, стоят невозмутимые крошки квотер-беки — они не спускают глаз с задыхающихся великанов и в то же время бдительно следят друг за другом. Пусть только мяч вырвется из кучи поблизости от кого-нибудь из них, и он, схватив его, успеет пробежать десяток ярдов, прежде чем сплетенные в схватке игроки поймут, что произошло. Чуть поодаль застыли хавбеки, настороженные, готовые к бою, а бек прогуливается, заложив руки в карманы, и ничуть не тревожится, потому что у него хватит времени подготовиться, прежде чем мяч успеет миновать четырех отличных игроков, которые расположились между ним и «схваткой».

Но вот клубок качнулся назад, а потом вперед. Одна сторона потеряла, а другая выиграла дюйм. Толпа вопит от восторга: «Дави, Шотландия!», «Дави, Англия!», «Англия!», «Шотландия!» Такие крики способны пробудить энтузиазм даже в самом тихом из смертных созданий. Кэт Харстон вскочила на ноги, порозовев от волнения и удовольствия. Ее сердце отдано бойцам, чья эмблема — роза, хотя в рядах их противников и сражается друг ее детских игр. Доктор увлечен не меньше самого зеленого юнца в толпе, а извозчик машет руками и вопит крайне неприличным образом. Два фунта разницы в весе начинают сказываться. Англичан удается оттеснить на целый ярд. Из гущи белых фуфаек вырывается игрок в синем. Он прорвался через весь клубок, но мяч остался позади, и поэтому он обегает вокруг «схватки» и наваливается всей тяжестью на своих товарищей. Последний нажим, «схватка» разваливается на две половины, и из бреши появляются грозные шотландские форварды, увлекающие с собой мяч. Их сплоченная фаланга разметала англичан направо и налево, как мякину. А путь им преграждает один-единственный невысокий юноша, почти мальчик по росту и весу. Не ему же остановить этот стремительный натиск! Мяч лишь на несколько ярдов опережает бегущего впереди шотландца, и тут малыш прыгает. Он успевает выхватить мяч из-под самого носа противника и тем же стремительным движением вырывается из цепляющихся за него рук. Теперь лучший квотер-бек Кембриджа должен показать, чего он стоит. Толпа вопит от возбуждения. Справа и слева бегут огромные шотландские форварды, протягивая руки, спотыкаясь, снова бросаясь в погоню, а в самой их гуще, быстрый и стремительный, как форель в ручье, бежит спокойный невысокий юноша — вот он проскочил мимо одного, обогнал другого, проскользнул между пальцами третьего и четвертого. Но тут его схватили! Нет, нет, ему удалось обогнать всех форвардов, и он вырывается из людской лавины и мчится вперед с невероятной скоростью. Он увернулся от одного из шотландских квотер-беков, обогнал второго. «Хорошо сыграно, Англия!» — кричит толпа. «Хороший рывок, Буллер!» «Давай, Туки!» «Давай, Димсдейл!», «Молодец, Димсдейл / Ну и захват!» Маленького квотер-бека все-таки удалось остановить: Том не уступал ему в быстроте и, когда он пытался прорваться, успел схватить его за талию и опрокинуть на землю. Крики стали громовыми, потому что от университетского клуба на поле играли только два хавбека, а студентов среди зрителей было множество.

Добрый доктор даже покраснел от удовольствия, услышав, как тысячи взволнованных глоток выкрикивают похвалы его сыну. Знатоки не ошиблись: игра идет очень ровная. В течение первых сорока минут одна сторона, делая отчаянные усилия, немедленно нейтрализует преимущество, завоеванное другой. Уже не раз сплетенные кучи игроков перекатывались взад и вперед по полю, но всегда не далее чем в тридцати ярдах от центра. Ни тем, ни другим воротам еще ни разу не угрожала серьезная опасность. Неискушенные зрители никак не могут понять, почему в пари шансы англичан оценивались выше, но посвященные стоят на своем. Они считают, что во втором тайме скажется превосходство южан в скорости и выносливости, и они возьмут верх над более тяжелыми шотландцами. Однако, когда истекают первые сорок минут и перед сменой ворот назначается короткий перерыв, шотландцы, которые, вытирая грязные лица и обсуждая игру, собираются тесной группой, совсем не кажутся более утомленными, чем англичане.

Но вот наступает вторая половина игры, которая должна показать, выращивает ли и голодный Север таких же молодцов, как те, кто живет на более плодоносной почве, под более теплыми небесами. Если игра и прежде была отчаянной, теперь она стала вдвое отчаяннее. Каждый игрок обеих команд играл так, словно исход матча зависел от него одного. Вновь и вновь Грей, Андерсон, Гордон и грозная фаланга растрепанных, задыхающихся шотландцев вырывались вперед, но раз за разом английские квотер-беки и хавбеки благодаря превосходству в скорости более чем искупали слабость своих форвардов и уносили мяч далее в глубь вражеской территории. Два-три раза Эванс, знаменитый «забойщик», который, по слухам, мог добросить мяч до ворот почти с любой части поля, успевал завладеть мячом, но прежде чем ему удавалось ударить по нему, его схватывал кто-нибудь из противников. И вот наконец наступила минута его торжества. Мяч выкатился из схватки в руки Буллера, который немедленно повернулся и перекинул его хавбеку позади себя. Никто из шотландцев же не мог добежать до него вовремя. Эванс быстро взглянул на далекие ворота, рванулся вперед, и его длинная нога взметнулась в воздух с чудовищной силой. Притихшая толпа с замиранием сердца следила, как мяч описывал величественную параболу. И вот он пошел вниз… вниз… вниз… с неумолимой меткостью стрелы чуть-чуть задел за перекладину и покатился по траве за воротами; раздался стон нескольких огорченных патриотов, но он был заглушен громовым «ура!», которым толпа приветствовала гол, забитый англичанами.

Впрочем, победа еще не была завоевана. До конца игры оставалось десять минут, чтобы шотландцы могли сквитать этот удар или англичане — забить им второй гол. Северяне играли так яростно, что мяч все время находился в опасной близости от английских ворот, и англичан спасала только великолепная игра их защитников. Прошло еще пять минут — и шотландцы, в свою очередь, были оттеснены за середину поля. Блестящие прорывы Буллера, Джексона и Эванса привели к тому, что сражение бушевало теперь на половине шотландцев. Казалось, гости твердо вознамерились забить еще один гол, но тут положение дел на поле внезапно изменилось. Всего за три минуты до конца игры Туки, шотландский квотер-бек, завладел мячом и в стремительном рывке миновал линию форвардов и квотер-беков противника. Эванс схватил его, но Туки успел бросить мяч назад. Следовавший за ним по пятам Димсдейл поймал мяч в руки. Теперь или никогда! Том почувствовал, что пожертвует чем угодно, лишь бы прорваться мимо трех людей, которые стояли между ним и английскими воротами. Он, как вихрь, пронесся мимо Эванса, прежде чем хавбек успел разделаться с Туки. Теперь перед ним осталось лишь два игрока противника. Второй английский хавбек, широкоплечий верзила, бросился ему навстречу, но Том, даже не попытавшись уклониться, пригнул голову и врезался в него с такой силой, что они оба отлетели в разные стороны. Однако Димсдейл оправился раньше и проскочил вперед прежде, чем английский хавбек успел его схватить. До ворот теперь оставалось не больше двадцати ярдов, но перед ними стоял английский бек, а сзади набегало шестеро форвардов. Бек схватил его поперек живота, один из форвардов вцепился сзади в ворот фуфайки, и все трое полетели на землю. Но поздно! Падая, Том успел поддеть мяч ногой, и тот, кое-как взлетев, едва-едва перекатился через английскую перекладину. Не успел он коснуться земли по ту сторону ворот, как удар колокола возвестил о конце матча, хотя звон этот был совершенно заглушен громовым ревом толпы. В воздух взлетела тысяча шляп, десять тысяч глоток выли в унисон, а Том, причина всей этой сумятицы, все еще сидел на земле, — он, правда, улыбался, но очень побледнел, а одна рука у него повисла, как плеть.

Однако что такое сломанная ключица по сравнению с решающим голом, забитым в подобном матче! Во всяком случае, так думал Том Димсдейл, направляясь к павильону, в то время как его отец сдерживал восторженную толпу с правого его бока, а Джек Гарруэй — с левого. Надо сказать, что доктор проложил к нему путь через колышущуюся, обезумевшую людскую массу с энергией, доказавшей, что талант его сына был скорее наследственным, нежели благоприобретенным. Полчаса спустя Том уже спокойно сидел в углу экипажа, плечо его было перебинтовано по всем правилам медицинского искусства, а рука подвешена на платке. Его мать и Кэт быстро и ловко подкладывали ему под бок то шаль, то коврик, чтобы смягчить толчки. Во всякой женщине живет ангел, и покалеченные, беспомощные юность и сила способны тронуть ее гораздо больше, чем та же юность и сила в своем гордом расцвете. Это та компенсация, которую судьба предлагает несчастным. Когда Кэт склонялась над кузеном, ее синие глаза были полны невыразимого сострадания, и, встретив этот взгляд, он вдруг испытал неведомую прежде радость, по сравнению с которой все прошлые его надежды и удовольствия утратили всякий смысл и значение. Маленький бог поражает сразу и без ошибки, если его мишень еще только встречает золотую зарю жизни. Всю дорогу до дома Том лежал, откинувшись на подушках, грезил о сострадательных ангелах, и сердце его переполнялось тихим блаженством, когда он встречал взгляд прекрасных правдивых глаз, которые смотрели на него с неизъяснимой нежностью. Это был знаменательный день в жизни нашего студента: он спас свою команду, сломал ключицу, а главное — теперь вдруг понял, что по уши влюбился.

Глава VIII

Первый экзамен

Едва ключица Тома Димсдейла зажила, как приблизился день экзамена, и его отец, который, нажив порядочное состояние, удалился на покой, решил дождаться в Эдинбурге этого знаменательного события. Он не без труда убедил Гердлстона позволить Кэт остаться с ними, впрочем, коммерсант был в это время так занят делами фирмы, что оказался более покладистым, чем можно было ожидать при обычных обстоятельствах. Путешественники продолжали жить в гостинице, однако студент не покинул своей обители на Хау-стрит, где посвящал утро и день занятиям. Однако каждый вечер он выкраивал время, чтобы пообедать с ними в гостинице, и уходил только, когда отец начинал его гнать назад к книгам, и все его протесты и просьбы разрешить ему остаться еще на полчаса оказывались тщетными. Доктор был неумолим. И когда наставал роковой час, бедный юноша начинал собирать перчатки, шляпу и трость, растягивая эту процедуру елико возможно. Затем он грустно прощался с родными и, негодуя, отправлялся к своим книгам.

Впрочем, довольно быстро он сделал важное открытие: с одной скамейки в Садах была видна почти вся гостиная, куда удалялись его родные после обеда. Стоило ему обнаружить это обстоятельство — и домой он начал возвращаться поздно ночью. Сады, правда, вечером запирались, но чему мог помешать подобный пустяк! Том, как кошка, перебирался через ограду, усаживался на заветной скамейке и не спускал глаз с окна до тех пор, пока его родители и Кэт не отправлялись на покой. Случалось, что его кузина уходила к себе сразу же после обеда. В этих случаях Том угрюмо брел на Хау-стрит и, куря крепчайший табак, полночи проклинал судьбу. Но когда счастье ему улыбалось и он мог любоваться грациозной фигуркой подруги своих детских игр, это зрелище дарило ему почти такую же радость, как и ее общество, так что, в конце концов, он отправлялся домой в гораздо более веселом настроении. И пока доктор Димсдейл тешил себя мыслью, что его сын усердно постигает тайны науки в миле от гостиницы, нерадивый юноша сидел на скамье в каких-нибудь шестидесяти ярдах от нее, размышляя на темы, ничего общего с наукой не имеющие.

Кэт, разумеется, отлично понимала, что происходит. Даже самая неискушенная, самая юная девушка обладает тем таинственным женским чутьем, которое всегда подскажет ей, что в нее влюбились. И тогда впервые она понимает, что уже миновала ту невидимую границу, которая отделяет детство от юности. Кэт была смущена, чувствовала себя неловко и невольно стала держаться с Томом по-иному.

Прежняя дружеская, почти сестринская непринужденность теперь сменилась холодной сдержанностью. Том немедленно заметил эту перемену и молча бесился и негодовал. Он даже поступил настолько неразумно, что не стал скрывать, насколько он обижен, после чего Кэт стала обходиться с ним еще суше и холоднее. Теперь он все ночи напролет метался на постели и поверял свою тоску спинке кровати, убежденный, что ничего подобного ни с кем не случалось за всю историю мира и ни в коем случае не повторится до конца времен. Кроме того, он принялся кропать скверные вирши, которые были немедленно обнаружены его хозяйкой, имевшей привычку ежедневно рыться в его бумагах и не замедлившей прочитать их вслух избранному обществу своих соседок. И те, очень растроганные, принялись сочувственно обсуждать сердечные дела молодого человека.

Постепенно у Тома появились и другие симптомы недуга, столь внезапно его сразившего. До сих пор в его костюме можно было заметить некоторую небрежность, отлично гармонировавшую с его богемными привычками. И вдруг он преобразился. В одно прекрасное утро он посетил подряд портного, сапожника, шляпочника и галантерейщика, и после его визита все эти достойные люди довольно потирали руки. Примерно через неделю он вышел из своей комнаты, одетый столь великолепно, что его хозяйка была поражена, а друзья несказанно удивлены. Приятели-студенты лишь с большим трудом узнавали честную физиономию Тома над воротником наимоднейшего сюртука и под самым глянцевитым из цилиндров.

Но даже эта перемена ничего не сказала его отцу.

— Ума не приложу, что творится с мальчиком, Кэт, — пожаловался он как-то после ухода сына. — Пусть он только попробует франтить! Я от него в ту же минуту отрекусь! А ты разве не замечаешь, как он переменился?

Кэт уклонилась от ответа, но ее яркий румянец мог бы многое объяснить почтенному доктору, если бы он только обратил внимание на краску, залившую ее щеки. Впрочем, ему просто в голову не приходило, что его сын — взрослый юноша, и он уж никак не мог счесть маленькую дочку Джона Харстона взрослой девушкой. Как правило, такие открытия делают люди малознакомые, а друзья и близкие узнают об этом только потом и из вторых рук.

У любви есть неприятная привычка вторгаться в человеческую жизнь в самое неподходящее время, и все же она могла бы пощадить студента, который готовился к экзаменам.

Эти недели, пока Том разгуливал в сапогах, сшитых на два номера меньше, чем следовало бы, дабы придать большую элегантность его мускулистым икрам, и рвал перчатки в количестве, поражавшем перчаточника, ему, собственно говоря, полагалось бы сосредоточить все силы на постижении тайн ботаники, химии и зоологии. Драгоценные часы, которые следовало бы отдавать изучению подразделов целентератов или систематике эндогенных растений, он тратил на то, чтобы вспомнить слова романса, который накануне пела его кузина, или все оттенки ее интонации, когда она сказала ему, что погода как будто хорошая, или еще какое-нибудь столь же важное обстоятельство. В результате по мере приближения рокового дня наш студент в минуты отрезвления начинал чувствовать некоторую тревогу. Впрочем, одно время он занимался довольно усердно и мог надеяться, что ему все-таки повезет. Во всяком случае, он предпринял энергичную попытку за неделю сделать то, на что другим понадобился бы месяц, и к письменному экзамену несколько наверстал упущенное. Вопросы ему достались знакомые, и, выходя из зала, он чувствовал, что судьба обошлась с ним гораздо милостивее, чем он того заслуживал. Однако устный экзамен был куда более грозным испытанием и внушал ему порядочный ужас.

И вот в прохладное весеннее утро настал его черед. Доктор и Кэт доехали с ним до ворот университета.

— Больше мужества, Том! — напутствовал его отец. — Держи себя в руках и не волнуйся. Сохраняй спокойствие, это самое главное!

— По-моему, я забыл даже то, что знал, — уныло сказал Том, подымаясь по ступеням. Оглянувшись, он увидел, что Кэт весело машет ему рукой, и это чрезвычайно его ободрило.

— Ждем тебя к обеду! — крикнул ему вслед отец. — Только смотри, принеси нам хорошие новости.

И карета покатила по Бриджис, а Том присоединился к студентам, которые у дверей зала тревожно ждали, когда их вызовут.

Вид у них у всех был весьма плачевный. Землистая бледность их унылых лиц лишь отчасти свидетельствовала о напряженных занятиях, но в основном — о снедавшем их страхе.

Было просто больно смотреть, как они стараются придать себе уверенный и беззаботный вид: одни поглядывали на небо, словно интересуясь погодой, а другие, вдруг воспылав любовью к старине, изучали надписи на древних стенах университета. Еще грустнее было наблюдать за ними в ту минуту, когда какой-нибудь храбрец, собравшись с духом, отпускал неуклюжую шутку и вся компания старательно смеялась, словно желая показать, что даже в столь тяжелую минуту они не утратили чувство юмора. А порой, когда кто-нибудь из них заговаривал об экзамене и принимался рассказывать, какие именно вопросы задавались накануне Брауну или Смиту, маска равнодушия немедленно спадала с их лиц, и они жадно и молча впивались глазами в лицо говорящего. Как правило, в подобных случаях обязательно найдется злокозненный утешитель, который шепчет на ухо всем желающим головоломные вопросы и утверждает, будто это конек того или иного экзаменатора. Такой злой гений вырос рядом с Димсдейлом и погасил последний луч надежды, который еще таился в сердце юноши.

— Что ты знаешь про какодил? — внушительно спросил он.

— Какодил? — в ужасе повторил Том. — Какой-то допотопный ящер. Верно?

Его собеседник криво улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — Это — органическое взрывчатое химическое соединение. И уж про какодил тебя спросят обязательно! Тестер на нем просто помешан. Он всех спрашивает, как изготовляется эта штука.

Том, весьма расстроенный таким сообщением, попытался было с лихорадочной поспешностью узнать у своего собеседника хоть что-нибудь про это таинственное вещество, но тут за дверью резко зазвенел звонок, и на пороге появился краснолицый служитель, держа в руке голубой листок.

— Диллон, Димсдейл, Дуглас! — выкрикнул он важным голосом, и три несчастливца гуськом последовали через полуоткрытую дверь в сумрачный зал.

То, что они увидели там, отнюдь их не успокоило. В зале на некотором расстоянии друг от друга стояли три стола, загроможденные всевозможными учебными пособиями и приборами, и за каждым столом сидело по два пожилых профессора, весьма строгих и взыскательных. Перед одной парой красовались чучела различных зверьков, многочисленные скелеты и черепа, большие банки с заспиртованными рыбами и змеями, челюсти с огромными зубами, злобно ухмыляющиеся несчастному студенту, и всяческие другие зоологические диковинки. Второй стол был завален великолепными орхидеями и тропическими растениями, которые выглядели как-то неуместно в этом огромном унылом зале. По его краю щетинился ряд микроскопов. Но самым устрашающим был третий стол, ибо на нем не было ничего, кроме стопки бумаги и карандаша. Химия считалась самой опасной среди множества ловушек, подстерегающих беспечного студента.

— Диллон — ботаника, Димсдейл — зоология, Дуглас — химия! — выкрикнул служитель, и каждый направился к своему столу.

Прямо перед Томом оказался огромный краб, который, как ему почудилось, смотрел на него с самым злорадным выражением, на какое только способно ракообразное. Позади краба восседал низенький профессор, чьи выпуклые глаза и скрюченные руки придавали ему такое сходство с вышеупомянутым крабом, что Том не мог сдержать улыбки.

— Сэр, — сказал высокий бритый человек, сидевший у другого конца стола, — потрудитесь вести себя серьезно. Сейчас не время для пустого веселья.

После этого выговора на лице Тома застыло выражение, которое принесло бы любому немому попрошайке целое состояние.

— Что это такое? — спросил низенький профессор, вручая ему нечто маленькое и круглое.

— Это эхинус, морской еж! — победоносно ответил Том.

— Есть ли у него какой-нибудь орган дыхания? — спросил второй экзаменатор.

— Водно-сосудистая система.

— Опишите ее.

Том бодро принялся отвечать, но экзаменаторы вовсе не собирались допускать, чтобы студент потратил пятнадцать отведенных на него минут на то, что он знал хорошо. Через минуту они его уже перебили.

— Как он передвигается? — спросил крабоподобный профессор.

— С помощью присасывательных трубочек, которые выдвигает по желанию.

— А каким образом эти трубочки помогают ему передвигаться?

— Они снабжены присосками.

— На что похожи эти присоски?

— Это круглые пустотелые диски.

— А вы уверены, что они круглые? — резко спросил профессор.

— Да! — мужественно ответил Том, хотя имел об этом лишь весьма смутное представление.

— А каким образом действует этот присосок? — спросил высокий экзаменатор.

Том почувствовал, что любопытство этих людей переходит границы приличия. По-видимому, их любознательность была неутолима.

— Он создает вакуум! — в отчаянии вскричал он.

— А как он создает вакуум?

— Путем сжатия мускульного бугорка в центре, — ответил Том в миг озарения.

— А что заставляет бугорок сжиматься?

Измученный Том чуть было не ответил «электричество», но вовремя сдержался и пробормотал:

— Мышечное воздействие.

— Прекрасно, — сказали экзаменаторы, и несчастный студент перевел дух. Однако высокий тут же вновь ринулся в атаку, вопросив: — А эта мышца поперечнополосатая или гладкая?

— Гладкая! — взвизгнул Том наугад, и оба экзаменатора, потирая руки, пробормотали: «Отлично, отлично!» — после чего волосы Тома утратили вертикальное положение, и он перестал дышать так, словно находился в турецкой бане.

— Сколько зубов у кролика? — внезапно спросил высокий экзаменатор.

— Не знаю, — с подкупающей откровенностью ответил студент.

Профессора торжественно переглянулись.

— Он не знает! — насмешливо воскликнул пучеглазый.

— Когда у вас в следующий раз на обед будет кролик, рекомендую вам пересчитать его зубы, — сказал высокий.

Догадавшись, что это шутка, Том тактично засмеялся весьма жутким, загробным смехом.

Затем экзаменаторы принялись терзать его вопросами о птеродактилях, о разнице в строении летучей мыши и птиц, о миногах, о хрящеперых рыбах и ланцетнике. На все эти вопросы он дал ответы, более или менее удовлетворяющие экзаменаторов, но чаще — менее. Когда наконец звякнул колокольчик, указывая, что настало время экзаменующимся перейти к другим столам, высокий профессор нагнулся над лежащим перед ним списком и сделал на нем следующую иероглифическую пометку: S. В.

Зоркие глаза Тома различили эти буквы, и он направился к соседнему столу весьма довольный, так как знал, что они означают «satis bene», то есть «удовлетворительно», ну, а поставленный за ним минус его не тревожил. Ответил ли он лучше или хуже положенного, не имело для него ни малейшего значения. Зоологию он сдал, а все остальное его пока не интересовало.

Глава IX

Прискорбный провал

Однако впереди его ждало немало камней преткновения. Едва он подошел к ботаническому столу, как седобородый профессор молча указал на ряд микроскопов, подразумевая, что студенту следует посмотреть в них и объяснить, что он там увидел. Вся душа Томаса, казалось, сосредоточилась в глазу, прижатом к окуляру, пока он безнадежно сверлил взглядом нечто, походившее на каток, исчерченный коньками, — никакого другого ответа он найти не мог.

— Быстрее, быстрее! — нетерпеливо проворчал экзаменатор (вежливость на экзаменах в Эдинбургском университете поистине редкий гость). — Либо отвечайте, либо переходите к следующему микроскопу.

Этот почтенный профессор ботаники, человек, в сущности, очень добрый, славился как один из наиболее злокозненных экзаменаторов той школы, которая считает экзамены единоборством между профессорами и студентами. По его мнению, экзаменующийся стремился благополучно сдать экзамен, а его долг заключается в том, чтобы стремиться всячески этому воспрепятствовать, что ему в большинстве случаев блестяще удавалось.

— Быстрее, быстрее, — ворчливо повторил он.

— Это срез листа, — сказал студент.

— Ничего подобного! — с торжеством провозгласил экзаменатор. — Вы сделали грубую ошибку, сэр. Очень, очень грубую: это спирилла водяного растения. Переходите к следующему.

Том, объятый смятением, побрел вдоль стола и поглядел в следующую медную трубку.

— Это препарат устьица, — сказал он, вспомнив рисунок в своем учебнике.

Профессор мрачно покачал головой.

— Правильно, — сказал он. — Переходите к следующему.

Третий препарат поставил студента в точно такой же тупик, как и первый, и он, стиснув зубы, уже готовился к неизбежному, когда непредвиденное обстоятельство склонило чашу весов в его пользу. Второй экзаменатор, еще не превратившийся в такую окаменелость, как большинство его коллег, сохранил достаточно жизнелюбия, чтобы интересоваться вещами, чуждыми его науке, и теперь он узнал в экзаменующемся студенте юного героя, который претерпел увечье, спасая честь своей страны. Профессор был пламенным патриотом и проникся к Тому живейшей симпатией; заметив, что бедняге грозит неизбежная гибель, он поспешил вмешаться, вывел его на правильную дорогу с помощью наводящих вопросов и помогал не сбиться с нее, пока вновь не звякнул колокольчик. Этот молодой экзаменатор с удивительной проницательностью и тактом сумел удержаться в пределах весьма ограниченных знаний Тома. Как ни трудна была эта задача, он достиг цели, и, хотя его собрат покачивал седовласой головой и всякими другими способами выражал порицание невежеству студента, он все же был вынужден поставить S.В. в лежавшем перед ним списке.

Увидев это, Том глубоко вздохнул и направился к третьему столу, испытывая то смешанное чувство уверенности и страха, с каким жокей на скачках приближается к последнему и самому трудному препятствию в стипльчезе.

Увы! Именно последнее препятствие чаще всего оказывается роковым для наездника, и Томасу также было суждено потерпеть неудачу при этом заключительном испытании. По несчастной случайности, пока он шел через комнату, ему вдруг вспомнился студент, вещавший перед дверьми экзаменационного зала о таинственной субстанции, которая именуется «какодил». А стоит в голову экзаменующегося студента закрасться подобной мысли — и ее уже нельзя изгнать оттуда никакими силами. У Тома даже в ушах зазвенело, и он провел рукой по лбу и запустил ее в золотистые кудри, стараясь успокоиться. Садясь перед столом, он еле удержался, чтобы не сказать экзаменаторам, что ему прекрасно известно, о чем они собираются спросить.

Главный экзаменатор, румяный и благодушный старик в очках, прежде чем начать экзамен, обменялся со своим коллегой несколькими ничего не значащими фразами, доброжелательно давая время растерявшемуся студенту прийти в себя. Затем, ласково посмотрев на него, он сказал чрезвычайно мягким тоном:

— Вам когда-нибудь приходилось кататься в лодке по пруду?

Том сознался, что приходилось.

— Так, быть может, в этих случаях, — продолжал профессор, — вы иногда задевали веслом ил на дне?

Том, согласился, что в этом не было бы ничего удивительного.

— После этого вы, возможно, замечали, что со дна на поверхность поднимался пузырь или даже несколько пузырей. Так скажите же, какой это был газ?

Злополучный студент, весь во власти одной-единственной мысли, почувствовал, что сбылись самые худшие его опасения. И без малейших колебаний он, не задумываясь, высказал безапелляционное мнение, что газ этот именуется какодилом.

Когда экзаменаторы услышали его ответ, на их лицах отразилось глубочайшее изумление, они разразились таким веселым смехом, какой не часто услышишь у важных ученых. Этот смех немедленно привел Тома в чувство. Он в отчаянии сообразил, что они спрашивали его про болотный газ — про одно из самых простейших и заурядных химических соединений. Увы, было слишком поздно! Он знал, что спасения нет. Посредственно сдав ботанику и зоологию, он не мог рассчитывать, что ему простят подобную ошибку на экзамене по химии. И он поступил так, как, пожалуй, только и можно было поступить при подобных обстоятельствах. Встав со стула, Том почтительно поклонился экзаменаторам и направился к двери, к величайшему изумлению служителя, которому впервые довелось стать свидетелем подобного нарушения этикета. На пороге Том оглянулся и увидел, что профессора ботаники и зоологии подошли к стулу химиков, по-видимому, желая узнать, что случилось. Раздавшийся затем взрыв хохота показал, что они в должной мере оценили смешную сторону происшествия. Студенты, ожидавшие под дверью, бросились к Тому в надежде узнать причину неожиданного смеха, но он сердито растолкал их и бросился к лестнице. Ему было хорошо известно, что анекдот этот станет всеобщим достоянием и без его содействия. К тому же он уже принялся обдумывать план, который зрел в его голове несколько месяцев.

Доктор с супругой и мисс Кэт Харстон долго и напрасно ждали в гостинице известий от Тома. Доктор сначала пытался напустить на себя высокомерное равнодушие и рассеянность, но вскоре совсем забыл об этом и принялся бесцельно бродить по комнате, барабанить пальцами по столу и всякими другими способами проявлять жгучее нетерпение. Их гостиная находилась на втором этаже, и Кэт, как часовой, стояла у окна, вглядываясь в снующих по улице прохожих, чтобы сразу же предупредить остальных о проявлении Тома.

— Неужели его еще не видно? — спросил доктор в двадцатый раз.

— Нет, нигде не видно, — ответила Кэт, снова посмотрев на улицу.

— Но ведь он должен был уже все сделать! И явиться прямо сюда. Отойди от окна, милочка. Я не хочу, чтобы шалопай догадался, как мы о нем тревожимся.

Кэт села рядом со стариком и, поглаживая белыми пальчиками его широкую темную руку, сказала:

— Не тревожьтесь так. Все будет хорошо, вот увидите!

— Да, он, конечно, сдаст экзамены, — ответил доктор, — но… А это еще кто?

Последнее восклицание относилось к круглолицей розовощекой девочке в скромном платьице, которая неожиданно вошла в гостиную, держа в руках связку с книгами и грифельную доску.

— Прошу прощения, сэр, — сказала незнакомка, делая книксен. — Я Сара Джейн.

— Ах, вот как! — отозвался доктор с легкой иронией. — И что же привело вас сюда, Сара Джейн?

— Прошу прощения, сэр, моя маменька миссис Мактавиш велела мне отнести вам вот это письмо от молодого джентльмена, который у нас проживает.

С этими словами девочка вручила доктору конверт, сделала еще один книксен и удалилась.

— Как! — удивленно вскричал доктор. — Письмо адресовано мне, и это почерк Тома. Что случилось?

— Боже мой, — вздохнула миссис Димсдейл, с женской проницательностью отгадав, в чем было дело. — Значит, он провалился.

— Не может быть, — пробормотал доктор, дрожащими пальцами разрывая конверт. — Да нет, ты права! — добавил он, пробежав глазами записку. — Он действительно провалился. Бедняга! Ему это намного тяжелее, чем нам, так что не следует его бранить.

Добряк перечел письмо несколько раз, а потом спрятал его к себе в бумажник с очень серьезным видом, показывавшим, насколько оно было важно. Поскольку это письмо окажет значительное влияние на дальнейший ход событий нашей повести, мы закончим эту главу тем, что, воспользовавшись привилегией автора, заглянем через плечо доктора и прочтем вместе с ним послание Тома. Вот оно от первого и до последнего слова:

«Дорогой отец!

Вы будете огорчены, узнав, что я не сдал экзамен. Мне это очень тяжело, потому что я представляю, какое горе и разочарование это причинит Вам — ничем не заслуженное горе и разочарование, да еще по моей вине.

Для меня же в этом провале есть своя светлая сторона, потому что теперь я могу обратиться к Вам с просьбой, которую обдумывал уже давно. Я хочу, чтобы Вы разрешили мне не изучать больше медицины и заняться коммерческой деятельностью. Вы никогда не скрывали от меня размеры нашего состояния, и я знаю, что и получи я диплом — мне не обязательно нужно будет заниматься врачебной практикой. Таким образом, я потрачу пять лет жизни на приобретение знаний, которые окажутся для меня бесполезными. Я не чувствую особой склонности к медицине, и в то же время мне глубоко неприятна мысль, что я буду просто тратить деньги, заработанные другими. Поэтому мне следует подыскать себе какое-нибудь другое занятие, и лучше всего будет сделать это немедленно. Выбор этого нового занятия я предоставляю на Ваше усмотрение. Сам же я считаю, что, вложив свой капитал в какое-нибудь коммерческое предприятие и прилежно трудясь, я мог бы преуспеть на этом поприще. Я так расстроен своим провалом, что у меня не хватает духу встретиться с Вами сегодня, но завтра я надеюсь выслушать ответ из Ваших собственных уст.

Том».

— Быть может, эта неудача окажется не такой уж и страшной, — задумчиво проговорил доктор, складывая письмо и устремляя взгляд на холодное пламя ноябрьского заката за окном.

Глава X

Богемное жилище и его обитатели

Никто из друзей отставного майора Тобиаса Клаттербека, служившего прежде в 119-м полку легкой пехоты, никогда не бывал у него дома. Правда, время от времени он мимоходом упоминал о своей «скромной обители» и даже любезно приглашал новых знакомых без стеснения заглядывать к нему, когда они окажутся в его краях. Однако эти приглашения не приводили ни к каким практическим результатам, поскольку майор предусмотрительно забывал упомянуть, где именно находятся вышеупомянутые края. И все же у приглашенных оставалось смутное ощущение, что им каким-то образом довелось воспользоваться гостеприимством майора, и порой они отплачивали ему менее эфемерной любезностью.

Бравый майор был постоянным украшением карточной комнаты «Бесхвостой лошади» и окна курительной клуба «Золотая молодежь». Высокий, важный, корпулентный, с одутловатым лицом, подпертым чрезвычайно высокими воротничками и старомодным галстуком, майор казался символом и воплощением респектабельного джентльмена средних лет. Цилиндр майора всегда отличался замечательным лоском. На сюртуке майора нельзя было подметить ни единой морщинки, и, короче говоря, нигде от лысой майорской макушки до ногтей на пухлых пальцах рук и подагрических пальцах ног самый взыскательный критик манер и одежды, даже сам прославленный Тервидроп, не сумел бы указать ни одного изъяна. Добавим к этому, что речь майора была столь же безупречна, как и его облик, а также, что он был заслуженным воином и бывалым путешественником, чья память казалась обширным хранилищем богатого опыта, приобретенного за долгую, изобиловавшую приключениями жизнь. Соедините все эти качества воедино — и вы не усомнитесь, что знакомство с майором могло бы показаться весьма желательным и приятным.

Однако с огорчением приходится признать, что некоторые из тех, кто пользовался этой привилегией, придерживались прямо противоположного мнения. О майоре ходили слухи, бросавшие серьезную тень на его репутацию, и они получили такое распространение, что, когда бравый майор выставил свою кандидатуру в некий весьма аристократический клуб, он был позорнейшим образом забаллотирован, хотя его кандидатуру поддерживали лорд и баронет. На людях майор посмеивался над этим фиаско и, казалось, считал его забавной шуткой, которую сыграла с ним судьба, но в глубине души он негодовал и возмущался. Как-то раз он сбросил маску притворного равнодушия, играя на бильярде с высокородным Фунгусом Брауном, которому, как поговаривали, он был в значительной мере обязан своим провалом.

— Черт побери, сэр! — внезапно воскликнул ветеран, поворачивая побагровевшую физиономию к своему партнеру и выпячивая грудь. — В былые дни я вызвал бы вас всех, сэр, всю вашу проклятую братию, начиная от старшин и кончая всеми остальными. Да, вызвал бы, клянусь дьяволом!

Во время этой яростной тирады лицо высокородного Фунгуса побелело в той же мере, в какой побагровело лицо майора, и он от души пожалел, что, похваляясь в беседе с кое-какими знакомыми недоступностью вышеупомянутого клуба для выскочек-плебеев, он неосторожно привел в качестве доказательства неудачу майора.

Однако было бы не так просто объяснить, чем именно вызывалось то смутное недоверие, с которым многие относились к старому воину. Конечно, он играл на скачках и, по слухам, даже получал от служащих конюшни и от жокеев тайные сведения, нередко приносившие ему значительную выгоду, но ведь это отнюдь не было редкостью в обществе, в котором он вращался. Несомненно и то, что майор Клаттербек любил играть в вист по гинее за взятку и на бильярде на весьма значительные ставки, однако подобным азартным развлечениям предаются многие люди, которые в прошлом вели бурную жизнь и ищут острых специй, чтобы сдобрить будничное существование. Быть может, причина заключалась в том, что умение майора играть на бильярде, в разных случаях поразительным образом менялось, и порой его скверная игра давала повод заподозрить, будто он, говоря языком посвященных, старается «взвинтить ставки». Суровое осуждение вызывала также горячая дружба, которая частенько завязывалась между старым воином и пустоголовыми юнцами, которых он любезно начинал приобщать к этой квази-светской жизни и учить, когда и каким образом им следует проматывать их деньги. Возможно, также предубеждение против майора укреплялось и потому, что его резиденция никому не была известна, да и вся его жизнь за порогом различных его клубов была окутана тайной. И все же, как бы ни чернили его враги, они не могли отрицать того факта, что Тобиас Клаттербек был третьим сыном высокородного Чарльза Клаттербека, который, в свою очередь, был вторым сыном графа Данросса, чей род считался одним из самых древних в Ирландии. Старый воин неизменно знакомил со своей родословной всех, кто его окружал, и непременно — вышеупомянутых пустоголовых юнцов.

И в тот день, о котором мы сейчас поведем рассказ, майор ораторствовал именно на эту тему. Стоя на верхней площадке широкой каменной лестницы великолепного дворца, который его обитатели непочтительно окрестили «Бесхвостой лошадью», он подробно рассказывал смуглому человеку с бычьей шеей, какие именно брачные союзы, в конце концов, завершились созданием его собственной корпулентной прямой фигуры. Собеседником был не кто иной, как Эзра Гердлстон, младший компаньон прославленной фирмы того же названия; прислонившись к колонне, он угрюмо выслушивал семейную хронику майора и время от времени позевывал, даже не пытаясь этого скрывать.

— Это же ясно, как пять пальцев, — сказал старый воин с такой хриплой ирландской интонацией, словно его голос доносился из-под перины. — Ну-ка, посмотрите, Гердлстон, вот мисс Летиция Снеклс из Снеклтона, кузина старого сэра Джозефа… — Тут майор постучал серебряным набалдашником своей трости по большому пальцу, который должен был представлять девицу Снеклс. — Она выходит замуж за Крауфорда, лейб-гвардейца, — за одного из уорикширских Крауфордов. Вот он, — тут он поднял пухлый указательный палец, — а вот их трое детей: Джемима, Гарольд и Джон (вверх поднялись еще три пальца). Джемима Крауфорд вырастает, и Чарли Клаттербек похищает ее. Второй мой большой палец представляет шалопая Чарли, а другие мои пальцы…

— Чтоб они провалились, ваши пальцы! — с чувством воскликнул Эзра. — Все это очень интересно, майор, но было бы гораздо яснее, если бы вы изложили эти сведения в письменном виде.

— Я так и сделаю, мой милый! — бодро воскликнул майор, ничуть не смутившись от того, что его столь грубо перебили. — Я изложу все это на большом листе бумаги. Дайте-ка вспомнить! Фенчерч-стрит? Э? Пошлю вам, конечно, в контору. Впрочем, достаточно написать «Гердлстон, Лондон» — и письмо вас найдет. Я на днях говорил о вас с сэром Месгрейвом Муром — стрелковый полк, как вам известно, — и он сразу понял, о ком идет речь. «Гердлстон?» — говорит он. «Он самый», — говорю я. «Торговый магнат?» — говорит он. «Он самый», — говорю я. «Я был бы счастлив познакомиться с ним», — говорит он. «И познакомитесь», — говорю я. Самая знатная семья в графстве Уотерфорд.

— Наверное, знатности больше, чем денег, — заметил молодой человек, поглаживая свои пушистые черные усы.

— Черт побери! Так, да не так. Он отправился в Калифорнию и привез оттуда двадцать пять тысяч фунтов. Я встретил его в Ливерпуле в самый день его приезда. «Мне эти деньги ни к чему, Тоби», — говорит он. «Что так?» — спрашиваю я. «Слишком мало, — говорит он. — Ровно столько, чтобы выбить меня из колеи». «И что ж ты думаешь делать?» — говорю я. «Поставить их на фаворита на сентлиджерских скачках», — говорит он. И поставил — все до последнего гроша. А лошадь проиграла полголовы на самом финише. Джек спустил все двадцать пять тысяч за один день. Святая правда, сэр, клянусь честью! Он пришел ко мне на следующий день. «Ни гроша не осталось», — говорит он. «Совсем ничего?» — спрашиваю я. «Только одно», — говорит он. «Самоубийство?»- спрашиваю я. «Женитьба», — говорит он. И не прошло и месяца, как он женился на второй мисс Шатлуорт — пять тысяч годового дохода да еще пять тысяч, когда лорд Данджнесс протянет ноги.

— Вот как? — лениво заметил его собеседник.

— Святая правда, клянусь честью! И кстати… А вон идет лорд Генри Ричардсон. Как поживаете, Ричардсон, как поживаете? Черт! Я помню Ричардсона еще в Клонгоусе, когда он был белобрысым мальчишкой и я, бывало, пускал в ход сапожную щетку, чтобы проучить его за дерзость. Ах, да! Я же собирался сказать… Чертовски неприятный случай… Ха-ха… Смешно, но очень досадно. Дело в том, мой милый, что второпях я забыл свой кошелек на комоде в спальне, в моей скромной обители, а Джоррокс только что пригласил меня сыграть на бильярде на десятку. Но я отказался, потому что без денег в кармане не играю. Пусть Тобиас Клаттербек беден, мой дорогой друг, но… — Тут майор выпятил грудь и постучал по ней круглым, похожим на губку кулаком, — он честен и долги чести выплачивает сразу. Нет, сэр, про Тобиаса никто ничего дурного не скажет, только одно — что он старый дурак при половинном жалованье и сердца в нем побольше, чем ума. Впрочем, — прибавил он, внезапно меняя сентиментальный тон на деловой, — если вы, мой милый, одолжите мне эти деньги до завтрашнего утра, я с удовольствием сыграю с Джорроксом. Немного есть людей, кого я попросил бы о подобной услуге, и даже от вас я возьму деньги только на самый короткий срок.

— Пусть вас это не беспокоит! — насмешливо ответил Эзра Гердлстон и, нахмурясь, принялся чертить тростью цифры на каменных ступенях. — Такой возможности вам не представится. У меня есть правило — ни кому не давать денег взаймы ни на долгий срок, ни на короткий.

— И вы не одолжите мне такой пустячной суммы?

— Нет, — отрезал молодой человек.

На мгновение кирпично-бурое обветренное лицо майора вдруг потемнело еще больше, и карие глаза под густыми бровями бросили на Эзру довольно злобный взгляд. Однако бравый воин сумел подавить свой гнев и громко захохотал.

— Черт побери! — хрипел он, шутливо тыкая молодого человека в бок своей тростью, которую за секунду до этого приподнял так, словно собирался воспользоваться ею для другой цели. — Где уж бедному старому Тобиасу тягаться с вами, молодыми дельцами! Черт возьми! Остаться на мели из-за какой-то жалкой десятки! Вот будет хохотать Томми Хиткот, когда услышит об этом. Вы знакомы с Томми из восемьдесят первого полка? Он дал мне хороший совет: «Зашей по пятидесятифунтовой банкноте под подкладку всех своих жилетов и всегда будешь при деньгах». Я как-то попробовал его способ, и — черт побери! — мой проклятый лакей украл именно этот жилет, да и продал его за шесть с половиной шиллингов. Как, вы уже уходите?

— Да, мне пора в Сити. Отец всегда уходит в четыре. Всего хорошего. Мы вечером увидимся?

— Как обычно, в карточной комнате, — ответил майор.

Он смотрел вслед своему недавнему собеседнику с выражением, которое никак нельзя было назвать приятным. Приближаясь к углу, молодой человек оглянулся, и майор с отеческой улыбкой весело помахал ему тростью.

Старый солдат продолжал стоять у дверей клуба, выпятив грудь, внушительный и респектабельный, и казалось, что его нарочно выставили здесь в назидание прохожим, как образчик аристократов, пребывающих в этих стенах. Он несколько раз пытался поведать проходившим мимо членам клуба о приключившейся с ним беде: об ожидающем Джорроксе и забытом кошельке. Однако, если не считать веселых шуточек, на которые не скупилась молодежь (майор по каким-то своим соображениям добровольно становился мишенью для насмешек), его похвальная настойчивость не принесла никаких плодов. Наконец он угрюмо смирился с судьбой, подняв трость, остановил проезжавший мимо омнибус и быстро вскочил в него, предварительно оглянувшись, чтобы убедиться, что за ним никто не следует. Когда омнибус доставил его в дальний конец Сити, он вышел на широкой шумной улице, по обеим сторонам которой высились большие магазины. Свернув в узкий проход, майор вскоре очутился на длинной мрачной улице, которая тянулась параллельно вышеуказанной магистрали и была так же не похожа на нее, как оборотная сторона картины на яркие краски, обращенные к зрителю. Майор, сохраняя все тот же внушительный вид, прошествовал между двумя рядами высоких закопченных домов и остановился перед одним из самых мрачных, окна которого пестрели билетиками с предложениями «меблированных комнат». Решетка, отделявшая дом от тротуара, была ржавой и сломанной, а внутри стоял запах плесени. Майор быстро поднялся по каменным ступеням, истертым подошвами бесчисленных поколений жильцов, и, распахнув большую облупившуюся дверь с медной дощечкой, сообщавшей, что заведение это принадлежит некоей миссис Робинс, вошел в переднюю с видом человека, возвращающегося к себе домой. Он поднялся на второй этаж, поднялся на третий этаж и только на площадке четвертого отворил одну из дверей и очутился в небольшой комнате — это и была та «скромная обитель», о которой в клубе он имел обыкновение поминать с таким искусным пренебрежением, что слушатель никак не мог решить, является ли майор счастливым хозяином большого поместья или просто владеет прекрасной виллой в одном из пригородов. Но даже это не слишком обширное убежище принадлежало не только майору, что доказывалось присутствием румяного человека с длинной светло-каштановой бородой, который, сидя у холодного камина, попыхивал длинной трубкой с фарфоровым чубуком и вел себя с непринужденностью, свидетельствовавшей, что он здесь отнюдь не гость. При появлении майора курильщик, не вынимая трубки изо рта, издал приветственный возглас, а бравый воин ответил ему небрежным кивком. После чего он поспешил снять свой великолепный цилиндр и бережно уложил его в шляпную картонку, затем он столь же осторожно снял сюртук, воротничок, галстук и гетры и также убрал их. Закончив все эти манипуляции, он облачился в длинный лиловый халат, надел шапочку и в этом наряде исполнил несколько па мазурки, чтобы показать, какое он испытывает облегчение.

— Хотя танцевать, мой милый, и нет причины! — объявил майор, усаживаясь на складной стул и кладя ноги на второй такой же стул. — Черт подери! Мы совсем на мели. Если счастье нам не улыбнется, неизвестно, что с нами будет.

— Нам уже не раз бывало более плохо, чем сейчас, — ответил рыжебородый человек, чье произношение сразу выдавало в нем немца. — Мои деньги придут, или вы выиграете, или что-нибудь случится, чтобы все хорошо стало.

— Будем надеяться! — с чувством сказал майор. — Какое облегчение сбросить эту накрахмаленную сбрую! И все-таки ее нужно беречь, потому что мой портной — чтоб ему пусто было! — не желает шить мне в кредит, а наличными что-то не пахнет. Без хорошего костюма я ведь буду как мусорщик без метлы.

Немец проникновенно кивнул и пустил в потолок большой клуб синего дыма. Зигмунд фон Баумсер бежал из фатерланда по причинам политического характера, а теперь вел иностранную корреспонденцию небольшой лондонской фирмы, и это занятие спасало его от голодной смерти. Они с майором снимали комнаты в разных домах, пока их не свел случай, обычный для царства богемы. Сходные обстоятельства поставили их перед необходимостью покинуть прежние жилища, и майору пришло в голову, что поселившись с фон Баумсером, он сократит свои расходы и в то же время обзаведется приятным собеседником — бравый ветеран в свободные часы был человеком общительным и, как большинство ирландцев, не терпел одиночества. Этот план понравился немцу, который искренне восхищался разнообразными талантами и житейским опытом майора, — он что-то буркнул в знак согласия, и дело было решено. Когда счастье улыбалось майору, в комнатушке на четвертом этаже воцарялось изобилие. С другой стороны, когда везло немцу, майор разделял с ним этот подарок судьбы. Когда же вслед за днями благополучия вновь наступали суровые времена, оба они переносили их мужественно и терпеливо. Майор иногда скрашивал темные часы, описывая великолепие расположенного в графстве Майо замка Данмор, родового поместья Клаттербеков. «Мы еще поживем там, мой милый, — говаривал он, хлопая приятеля по спине, — он еще будет моим, от темниц, расположенных в сорока футах под землей, — черт побери! — до флагштока, на котором реет эмблема верности и преданности!» И, слушая эти речи, простодушный немец довольно потирал красные ручищи и радовался так, словно ему преподнесли в вечное владение этот самый замок.

— Ну как, вы получили ваше письмо? — с интересом спросил майор, свертывая папиросу. Раз в четыре месяца немец получал вспомоществование от друзей, оставшихся на его родине, и теперь они оба нетерпеливо ожидали этих денег.

Фон Баумсер покачал головой.

— Ах, чтоб их! Они уже на неделю запаздывают. Вам бы следовало устроить штуку на манер Джимми Таулера. Вы не были знакомы с Таулером, сапером? Когда мы с ним служили в Канаде, он однажды совсем взбесился, потому что его дядюшка, старый сэр Оливер, задержал присылку денег. «Черт побери, Тоби, — говорит он мне, — я подогрею старого мошенника!» И вот он садится и сочиняет письмо дядюшке и заявляет, что тот не умеет вести дела и разорит их всех, ну и дальше все в том же роде. Когда сэр Оливер получил это письмо, он пришел в такую ярость, что только начал диктовать приписку к своему завещанию, как его хватил удар, и Джимми унаследовал чистенькие семь тысяч годового дохода.

— Больше, чем ему полагалось по заслугам, — заметил немец. — Ну а вы… У вас как с деньгами?

Майор Клаттербек вытащил из кармана брюк десять соверенов и разложил их на столе.

— Вы знаете мое правило, — сказал он, — ни под каким видом не разменивать эти золотые. С меньшим играть не сядешь, а разменяй я хоть один — и они все тут же улетучатся. А когда я снова накоплю свой капиталец, одному Богу известно! Кроме же этих денег, у меня нет ни пенса.

— И у меня нет, — грустно сказал фон Баумсер, хлопая себя по карману.

— Ничего, мой милый! Посмотрим-ка, что имеется в общем кошельке. — И майор заглянул в кожаную сумочку, висевшую на медном гвозде на стене.

В дни преуспеяния они имели обыкновение откладывать в эту сумочку мелочь «на черный день».

— Я боюсь, что не так уж много, — сказал немец, печально покачивая головой.

— Ну, в такой унылый вечер нам не мешало бы и встряхнуться. Пошлемте-ка за бутылочкой шипучего, а?

— Денег мало, — заспорил немец.

— Ну что ж, возьмем что-нибудь подешевле. Вот, например, бургундское. Утешительное питье. Ну что ж… Разопьем бутылочку бургундского и заплатим из общего кошелька?

— Денег мало, — упрямо повторил немец.

— Ну что ж! Пусть будет кларет. По такой погоде это даже и лучше. Ну как, пошлем Сьюзен за бутылкой кларета?

Немец снял сумочку с медного гвоздя и, перевернув, встряхнул ее. На стол выкатились трехпенсовик и пенни.

— Это все, — сказал он. — На кларет не хватит.

— Зато хватит на пиво! — радостно воскликнул майор. — Самое время выпить кварту за четыре пенса. Старик Гилдер, когда я служил под его командованием в Индии, всегда приговаривал, что человек, который в тяжелую минуту побрезгует пивом и глиняной трубкой, либо дурак, либо фат. А сам он в офицерском собрании курил только глиняную трубку. Дрейпер, который командовал нашей дивизией, сказал ему, что он роняет звание офицера. «А ну его к черту, звание офицера!» — ответил старик, и чуть было не угодил за это под военный суд. Он получил Крест Виктории при Уоррисе и был убит под Севастополем.

В ответ на звонок в комнату вошла неряшливая служанка в стоптанных башмаках и, получив заказ вместе со всем объединенным капиталом двух приятелей, вскоре вернулась с пенящимися пинтовыми кружками. Покуривая папиросу, майор погрузился в какие-то размышления — по-видимому, неприятные, потому что лицо его посуровело, а брови сдвинулись. Наконец он выругался и сказал:

— Черт побери, Баумсер! Этот щенок Гердлстон доводит меня до белого каления. Придется мне с ним раззнакомиться. Это такая бездушная, черствая, расчетливая скотина, что… — Окончание этой фразы утонуло в пивной кружке майора.

— Так для чего же вы сделали его своим другом?

— Да видите ли, — признался старый воин, — мне показалось, что раз он хочет спускать свои деньги за картами и другими такими же развлечениями, так Тобиас Клаттербек может ими пользоваться не хуже другого. Да только он хитер, как сотня обезьян. Играет осторожно и по маленькой, а уж своего никогда не упустит. Черт подери! Пожалуй, мне от этого знакомства одни убытки. А уж репутация моя от него наверняка пострадала, тут сомнений нет.

— А чем он такой плохой?

— Чем! Когда он старается быть приятным, это получается неестественно, а когда он ведет себя естественно, то становится весьма неприятным. Я себя за святого не выдаю. Я жил весело, да и в будущем, надеюсь, поживу не хуже, но есть вещи, до которых я не унижусь. Если я и живу на карточные выигрыши, так играю-то я честно. И расчет у меня один — на свое умение, а оно меня не подводит, если взять итоги не за один вечер, а за весь год. И пусть на бильярде я не всегда играю так, как мог бы: это называется стратегией. Незачем показывать всем и каждому, какого ранга ты игрок. Нет, я соломинки в чужом глазу не считаю, но этот молодчик мне не нравится, и его красивая наглая физиономия мне тоже не нравится. Я всю жизнь разгадываю характер людей по их лицам и ошибаюсь, надо сказать, редко!

Фон Баумсер ничего не ответил, и некоторое время приятели молча курили, иногда прикладываясь к своим кружкам.

— А в обществе он меня только компрометирует, — вновь заговорил майор. — Если бы он хоть умел молчать, так еще ничего бы, но из него так и лезет торгаш. Попади он в рай, так сразу бы открыл там прокатную контору с арфами и венками. Я вам рассказывал, что мне сказал в клубе высокородный Джек Гиббс? Черт, он говорил без всяких экивоков! «Милый мой, — сказал он, — против вас я ничего не имею. В конце-то концов, вы человек нашего крута, но если вы когда-нибудь еще познакомите со мной субъекта вроде этого, то в дальнейшем я перестану кланяться не только с ним, но и с вами». А я познакомил их, чтобы привести этого мерзавца в хорошее расположение духа, рассчитывая произвести у него маленький заем, что было бы, как вам известно, весьма желательно.

— Как, вы сказали, его фамилия? — вдруг спросил фон Баумсер.

— Гердлстон.

— Его отец кауфман?

— Что еще за кауфман, черт подери? — с досадой осведомился майор. — Может быть, торговец?

— А, да! Торговец. Тот, кто торгует с Африкой?

— Он самый.

Фон Баумсер извлек из внутреннего кармана объемистую записную книжку и принялся проглядывать длинный список каких-то фамилии.

— Да, да, верно! — воскликнул он наконец с торжеством и, захлопнув книжку, вновь положил ее в карман. — «Гердлстон и К°», кауф… то есть торговцы, ведущие торговлю с Африкой, Фенчерч-стрит, Сити.

— Все так.

— И вы говорите, что они богаты?

— Да.

— Очень богаты?

— Да.

Майору начало казаться, что его приятель злоупотребил в его отсутствие каким-то горячительным напитком: на его лице заиграла загадочная улыбка, а рыжая борода и спутанная шевелюра, казалось, дыбились от снедавшего его возбуждения.

— Очень богаты! Хо-хо! Очень богаты! — И немец расхохотался. — Я их знаю. Не как друзей, избави Бог! Но я их знаю и все их дела.

— К чему вы клоните? Объясните! Ну объясните же!

— Я вам скажу, — ответил немец, вдруг обретая глубокую серьезность и взмахами руки подчеркивая каждое произносимое им слово. — Три-четыре месяца, но только не больше года, и фирма Гердлстон больше не будет существовать. Они прогнили, еле стоят — фу-у-у! — И он подул на воображаемую пушинку, чтобы показать всю непрочность этой фирмы.

— Вы с ума сошли, Баумсер! — воскликнул майор. — Да ведь у них безупречная репутация. В Сити они слывут солиднейшим предприятием.

— Не спорю, не спорю, — невозмутимо ответил немец. — Только я знаю, что знаю, и говорю, что говорю.

— А откуда вы это знаете? Неужто вы станете утверждать, будто вам известно больше, чем биржевым воротилам и фирмам, которые ведут с ними дела?

— Я знаю, что знаю, и говорю, что говорю, — повторил немец. — Этот табачник Бергер есть мошенник. В этой жестянке табака — треть одна вода. Только и делает, что гаснет.

— Так вы не скажете мне, где вы слышали, что Гердлстоны на краю разорения?

— Вам это не объяснит ничего. Достаточно, что мои слова — это верно. Скажем только, что имеются люди, которые должны говорить другим людям все, что они знают, о чем бы они ни знали.

— Теперь вас и вовсе понять невозможно, — проворчал старый воин. — Наверное, вы имеете в виду, что всякие там тайные общества и социалисты сообщают друг дружке все свои новости, располагая к тому же особыми способами получать тайные сведения?

— Может быть, так, а может быть, не так, — ответил немец все тем же торжественным тоном. — Я подумал, мой добрый друг Клаттербек, что я вам, как бы то ни было, предоставлю, как это у вас говорится, первоисточные сведения. Всегда полезно иметь первоисточные сведения.

— Спасибо, мой милый! — весело сказал майор. — Ну, если дела фирмы плохи, этот молодчик либо ничего не знает, либо он прирожденный актер, каких свет еще не видывал… Черт побери! Звонят к ужину; поторопимся, не то весь хлеб с маслом уже съедят.

Миссис Робинс кормила своих жильцов ужином, взимая за это довольно незначительную сумму с головы. Однако хлеб с маслом подавался к столу в весьма ограниченных количествах, и опоздавшие видели перед собой лишь пустое блюдо. Наши приятели придавали этому обстоятельству столь существенное значение, что, отложив на время обсуждение гердлстоновской фирмы, торопливо спустились в обеденный зал.

Глава XI

Старший и младший

Хотя в коммерческих кругах никто ничего не подозревал, все же пророчества фон Баумсера, касавшиеся судьбы прославленного торгового дома Гердлстон, имели некоторые основания. Последнее время положение фирмы стало весьма шатким. Если же зоркий глаз майора Тобиаса Клаттербека не сумел подметить ничего странного в манере и поведении младшего партнера, то объяснялось это полной неосведомленностью Эзры относительно нависшей над ним угрозы. Он искренне считал, что их предприятие процветает и преуспевает, как в год смерти Джона Харстона. Роковой секрет был надежно укрыт в груди его сурового отца, который, подобно спартанскому мальчику, спрятавшему под одеждой лисицу, ни словом, ни жестом не выдавал тревоги, грызшей его сердце. Зная, что надвигается разорение, Гердлстон отчаянно боролся, пытаясь предотвратить его, но действовал хладнокровно и осторожно, используя все средства. Но больше всего он старался — и старания его увенчались успехом — помешать тому, чтобы в Сити узнали о критическом положении фирмы. Старый коммерсант прекрасно понимал, что стоит возникнуть неблагоприятным слухам, и его уже ничто не спасет. Говорят, раненого бизона добивает его же стадо, и точно так же попавший в тяжелое положение делец должен оставить всякую надежду на спасение, если это станет известно его собратьям. Однако до сих пор, несмотря на то, что фон Баумсер и несколько других таких же изгнанников без роду и племени каким-то образом проведали об истинном положении дел, в коммерческих кругах имя Гердлстона по-прежнему оставалось символом деловой честности и солидности. В конторе на Фенчерч-стрит, казалось, заключалось гораздо больше сделок, а жизнь в особняке на Эклстон-сквер обставлялась еще большей роскошью, чем в прежние дни. И только суровый, молчаливый глава фирмы знал, как обманчив этот блеск и какую бездну он скрывает.

На краю банкротства они оказались по многим причинам. Фирму постигло несколько значительных неудач, часть которых была известна всем, а остальные — лишь старшему Гердлстону. Несчастья, известные миру, принимались с таким глубочайшим стоицизмом и бодростью, что они скорее даже упрочили репутацию торгового дома. Но неизвестные беды были гораздо серьезнее, и переносить их было значительно тяжелее.

Теперь западное побережье Африки регулярно посещали многие прекрасные суда из Ливерпуля и Гамбурга, и в результате конкуренции фрахтовые цены снизились до минимального уровня. Там, где прежде Гердлстоны были чуть ли не монополистами, в последние годы у них появилось множество соперников. Да и местные жители за это время кое-чему научились и начали разбираться в делах, так что о прежних колоссальных прибылях не могло быть и речи. Те дни, когда кремневые ружья и манчестерские ситцы можно было обменивать по весу на слоновую кость и золотой песок, безвозвратно ушли в прошлое.

Кроме того, фирму Гердлстон постигли и другие неудачи, не связанные с вышеупомянутыми общими причинами. Убедившись, что принадлежащие ему парусные суда слишком тихоходны, чтобы соперничать с современными, коммерсант приобрел два отличных парохода — «Провидение», прекрасное винтовое судно водоизмещением в тысячу двести тонн, и «Вечернюю звезду» несколько меньшего водоизмещения. Оба эти парохода значились в списках Ллойда как первоклассные. «Провидение» обошлось фирме в двадцать две тысячи фунтов, а «Вечерняя звезда» — в семнадцать тысяч. Однако мистер Гердлстон всю жизнь имел слабость экономить по мелочам, и на этот раз он решил не застраховывать свои новые суда. Если старые, дырявые лохани, за которые он в расчете на будущую прибыль ежегодно вносил огромные страховые суммы, продолжают плавать как ни в чем не бывало, так уж этим новым, могучим пароходам ничто не страшно. Ему казалось, что их размеры и мощные машины надежно предохранят их от всех опасностей, которые можно встретить в море. Однако по одной из тех странных случайностей, внушающих веру, будто морской стихией правит какой-то злокозненный демон, «Вечерняя звезда», возвращаясь из своего второго плавания, столкнулась в густом тумане в Ла-Манше с «Провидением», которое вышло в это утро из Ливерпуля в свой третий рейс. «Провидение», разрезанное почти пополам, через пять минут затонуло, причем погибли капитан и шесть человек команды, а «Вечерняя звезда» получила такие пробоины в носовой части, что, полузатопленная, еле добралась до Фалмута. Это столкновение обошлось фирме в тридцать пять тысяч фунтов.

Несчастья преследовали фирму не только в ее торговых делах. Старший партнер без ведома младшего начал спекулировать на бирже с самыми роковыми последствиями. Он вложил большие деньги в некий корнуэльский рудник, который вначале приносил большие доходы, но вскоре внезапно истощился, так что акции упали почти до нуля. Никакая фирма не могла бы выдержать подобной цепи катастроф, и гердлстоновский торговый дом не составлял исключения. До этих пор Джон Гердлстон ничего не говорил сыну. Он принимал все возможные меры, чтобы как-то покрыть убытки, и всячески оттягивал тот неизбежный день, когда ему придется открыть Эзре истинное положение вещей. Вопреки очевидности он пытался внушить себе, что какая-нибудь приятная неожиданность или прибытие особо ценного груза с побережья еще могут поставить фирму на ноги.

Со дня на день он ожидал известия от одного из своих судов. И вот как-то утром в контору принесли телеграмму. Коммерсант нетерпеливо распечатал ее, потому что она была помечена Мадейрой. Его агент Хосе Альвесирас сообщал, что плавание, на которое возлагались такие надежды, оказалось крайне неудачным. Груз еле-еле покрывал расходы. Когда Гердлстон дочитал телеграмму до конца, он прижался лбом к столу и застонал. Рухнула еще одна подпорка, стоявшая между ним и разорением.

Рядом с телеграммой лежало еще три письма, но и в них он не нашел ничего утешительного. Одно было от управляющего банком с извещением, что он несколько превысил свой кредит. В другом страховое агентство Ллойда напоминало ему, что полисы на два его судна будут аннулированы, если он к такому-то сроку не погасит задолженности. Над фирмой собирались черные тучи, и все же старый коммерсант готовился встретить их с неколебимым мужеством. Он сидел один в своем маленьком кабинете, опустив голову на грудь, и косматые брови над проницательными серыми глазами угрюмо сдвинулись. Ему было ясно, что настало время открыть сыну истинное положение их дел. Быть может, с помощью Эзры он сумеет осуществить план, который уже несколько месяцев зрел в его мозгу.

Гордому и суровому старику нелегко было признаться сыну в том, что без его ведома он спекулировал капиталами фирмы и лишился большей их части. Эти спекуляции обещали значительные прибыли, и Джон Гердлстон изымал деньги из надежных предприятий в расчете на более высокие дивиденды. Он отлично понимал весь связанный с этим риск и, зная, как осторожен и консервативен был его сын в том, что касалось биржевой игры, никогда не советовался с ним относительно вышеупомянутых вкладов и не заносил потраченные суммы в счетные книги фирмы. Вот почему Эзра даже не подозревал о грозившей им опасности, но теперь старший Гердлстон хотел заручиться энергичной поддержкой задуманном им предприятии, а для этого должен был открыть ему глаза на всю отчаянность их положения.

Едва старик принял это решение, как в конторе послышались тяжелые шаги его сына, а затем и резкий голос Эзры, выговаривавшего клеркам. Минуты через две обитая зеленой бязью дверь распахнулась, молодой человек вошел в кабинет и сердито швырнул пальто и шляпу на стул. По-видимому, он был в очень дурном настроении.

— Доброе утро, — сказал он коротко, кивая отцу.

— Доброе утро, Эзра, — ласково ответил коммерсант.

— Что с вами, отец? — спросил сын, пристально на него посмотрев. — Вы на себя не похожи, и уже не первый день.

— Деловые заботы, мой мальчик, деловые заботы! — устало вздохнул Джон Гердлстон.

— Это все здешний гнусный воздух, — раздраженно бросил Эзра. — Даже на мне он и то сказывается. Почему бы вам не приобрести небольшое поместье, куда можно было бы пригласить приятеля пострелять, и чтобы был хороший бильярд и все прочее? А мы бы уезжали туда на субботу и воскресенье подышать свежим воздухом. Сколько есть людей, которым это далеко не так по карману, и все же они обзаводятся загородными домами. Какой смысл иметь хороший вклад в банке, а жить не лучше своих ближних!

— Я могу возразить на это только одно, — хрипло сказал коммерсант с вынужденным смешком. — У меня нет хорошего вклада в банке.

— Ну, во всяком случае, он недурен, весьма недурен! — уверенно возразил сын и, взяв узкую тонкую книгу, в которую заносился торговый баланс фирмы, принялся постукивать ею по столу.

— Цифры в ней не совсем точны, Эзра, — продолжал его отец совсем хрипло. — Мы вовсе не располагаем такой суммой.

— Как?! — рявкнул младший партнер.

— Ш-ш-ш! Не дай бог услышат клерки! Мы не располагаем такими деньгами. У нас их очень мало. По правде говоря, Эзра, в банке у нас нет почти ничего. Все истрачено.

Несколько секунд Эзра смотрел на отца, окаменев от неожиданности. Недоверие на его лице тотчас исчезло, едва он понял, что старик не шутит, и дикая злоба до неузнаваемости исказила его черты.

— Безмозглый дурень! — взвизгнул он, подняв книгу, и бросился к отцу, словно собираясь его ударить. — Теперь мне все ясно! Ты спекулировал тайком от меня, проклятый осел! Куда ты девал деньги? — И, схватив отца за воротник, он принялся в бешенстве его трясти.

— Не смей ко мне прикасаться! — вскричал старший партнер, вырываясь из цепких рук сына. — Я распорядился этими деньгами насколько мог лучше. Как ты смеешь так со мной разговаривать?

— Насколько мог лучше! — прошипел Эзра, яростно швыряя книгу на стол. — А по какому праву вы спекулировали без моего ведома, а мне внушали, будто я знаю все дела фирмы? Вам просто нельзя доверять деньги.

— Вспомни, Эзра, — с достоинством произнес его отец, вновь опускаясь в кресло, с которого вскочил, вырываясь из хватки сына. — Вспомни, что я потерял те деньги, которые сам же и нажил. Когда ты родился, фирма уже процветала. В самом худшем случае тебе только придется начать с того, с чего начинал я. Но ведь нам еще далеко до разорения.

— Только подумать! — вскричал Эзра, бросаясь на кожаный диван и закрывая лицо руками. — Только подумать, как я рассказывал всем о нашем состоянии, о нашем богатстве! Что теперь будут говорить Клаттербек и члены клуба? Разве я могу отказаться от жизни, к которой привык? — Тут он сжал руки и, повернувшись к старику, заговорил с жаром: — Мы должны вернуть наши капиталы, отец! Должны! Любой ценой, любыми средствами! И должны это сделать вы, потому что вы же их и потеряли. Что мы можем предпринять? И много ли у вас времени? А в Сити про это уже известно? Как же я теперь покажусь на биржу? — бессвязно бормотал Эзра, приходя в исступление при мысли о том, какое будущее его ждет.

— Успокойся, Эзра! Ну, успокойся же! — уговаривал его Гердлстон. — У нас остается еще немало возможностей, только надо умно ими воспользоваться. Что толку сетовать о прошлом? Я готов признать, что поступил дурно, употребив эти деньги без твоего ведома, но побуждения мои были самыми благими. Теперь же нам следует вместе хорошенько подумать о том, как возместить наши потери, а для этого есть несколько путей. Тут мне нужна помощь твоего ясного, делового ума.

— Жаль, что вы вспомнили про него только теперь, — угрюмо заметил Эзра.

— За свою ошибку я понес наказание, — кротко сказал его отец. — Изыскивая выход из нашего горестного положения, мы должны помнить, что всегда можем воспользоваться нашим кредитом, к которому еще никогда не прибегали. Так мы раздобудем средства, чтобы осуществить наши будущие планы.

— Много ли будет стоить наш кредит, когда станет известно, что нам грозит банкротство?

— Но это не может стать известным! Никто ничего не подозревает. В худшем случае подумают, что на наших делах сказался временный застой в торговле, но узнать печальную истину не может никто. Только ради всего святого, как-нибудь сам нечаянно не проговорись!

Эзра сердито выругался. Землистые щеки Гердлстона покраснели, а глаза гневно блеснули.

— Следи за тем, какие выражения ты употребляешь, Эзра! Моему терпению есть предел, хотя я и готов многое извинить тебе, понимая, как тебя поразило известие о катастрофе, в которой действительно виноват я.

Молодой человек пожал плечами и начал нетерпеливо постукивать каблуком по полу.

— Я вижу несколько возможностей вернуть наше прежнее состояние, — сказал коммерсант. — Если нам удастся раздобыть достаточно денег, чтобы удовлетворить наших нынешних кредиторов и дождаться конца этой полосы неудач, счастье нам улыбнется и все будет хорошо. И прежде всего, мой мальчик, я хотел бы задать тебе один вопрос. Что ты думаешь о дочери Джона Харстона?

— Девушка как девушка, — коротко ответил молодой человек.

— Прекрасная девушка, Эзра, прекрасная и к тому же богатая, хотя в моих глазах ее деньги — ничто по сравнению с ее добродетелями.

— Разумеется, — сказал он с досадой. — Ну а что дальше? При чем здесь она?

— При том, Эзра, что из всех девушек мира ее я всего охотнее назвал бы своей невесткой. Ах, плут! Ты прекрасно знаешь, что тебе ничего не стоит покорить ее! — И старик с неуклюжей игривостью погрозил сыну длинным костлявым пальцем.

— Ах, так вот что вы задумали! — отозвался младший партнер, злобно улыбаясь.

— Да, это один из способов покончить с нашими затруднениями. Ее сорока тысяч фунтов с избытком хватит, чтобы спасти фирму. А ты к тому же приобретешь очаровательную жену.

— Да, но есть немало других девушек, из которых выйдут очаровательные жены, — отрезал его сын. — Холостая жизнь мне еще не надоела.

— Но это же абсолютно необходимо, — настаивал его отец.

— Ах, необходимо! — в бешенстве перебил его Эзра. — Я свяжу себя на всю жизнь, а вы воспользуетесь ее деньгами, чтобы исправить свои же ошибки! Чудесное разделение труда, ничего не скажешь!

— Фирма принадлежит тебе так же, как и мне. И в твоих интересах вложить в нее деньги, потому что ее банкротство разорит не только меня, но и тебя. Как, по-твоему, ты можешь добиться ее согласия, если захочешь?

Эзра самодовольно погладил темные усы и повернулся к зеркалу над камином, чтобы взглянуть на свое дерзкое красивое лицо.

— Если уж мы будем вынуждены прибегнуть к побочному средству, — сказал он, — мне кажется, за успех я могу ручаться. И она недурна собой. Но вы ведь сказали, что у вас есть несколько планов. Так сначала обсудим остальные. Если другого выхода не останется, я, быть может, соглашусь и на этот, но, разумеется, на условии, что деньгами буду распоряжаться я один!

— Ну, конечно, конечно, — поспешил сказать его отец. — Я знал, что ты почтительный, любящий сын. И ты прав: если все остальное нам не поможет, у нас в запасе всегда будет этот выход. А пока я намерен занять столько денег, сколько позволит наш кредит, и вложить их в выгодное предприятие, которое принесет большие барыши в самом ближайшем будущем.

— Каким же образом? — с сомнением спросил сын.

— Я намерен, — сказал Джон Гердлстон, торжественно вставая и опираясь локтем о каминную полку, — я намерен устроить корнер на алмазах.

Глава XII

Корнер на алмазах

Джон Гердлстон объявил об этом намерении с такой гордостью и так многозначительно, словно рассчитывал поразить сына. И он добился того, чего хотел: Эзра широко открыл глаза от удивления.

— Корнер на алмазах? — повторил он. — Как же вы его устроите?

— Тебе, конечно, известно, что такое биржевой корнер, — начал его отец. — Если человек скупает, например, весь хлопок или сахар, какой только есть на рынке, с тем чтобы сосредоточить весь товар в своих руках и потом продавать его по собственной цене, это называется сделать корнер на сахаре или на хлопке. Я же намерен сделать корнер на алмазах.

— Разумеется, я знаю, что такое корнер, — раздраженно перебил Эзра. — Но каким образом вы сумеете скупить все алмазы? Для этого нужен капитал, по крайней мере, Ротшильда!

— Нет, мой мальчик, значительно меньший, потому что одновременно на рынке бывает не так уж много алмазов. Цена регулируется поступлениями с южноафриканских копей. Эта мысль пришла мне в голову довольно давно, и я изучил вопрос. Разумеется, я даже и не стану пытаться скупать все алмазы, имеющиеся на рынке. Даже незначительная их часть принесет достаточную прибыль, чтобы фирма вновь встала на ноги.

— Но если вы приобретете лишь часть алмазов, то каким же образом вам удастся повлиять на рыночную цену? Вы не сможете продавать дороже остальных держателей.

— Ха-ха! Прекрасно! Прекрасно! — воскликнул старый коммерсант, добродушно покачивая головой. — Но ведь ты еще не знаешь, в чем заключается мой план. Ты не понял самой сути. Вот слушай, я объясню.

Эзра снова развалился на диване, всем своим видом показывая, что подчиняется необходимости. Гердлстон по-прежнему стоял на половичке у камина и говорил медленно и веско, словно излагал результаты долгих и тщательных раз мышлений.

— Видишь ли, Эзра, — начал он, — алмазы, как очень ценный товар, поступающий на рынок лишь в весьма ограниченном количестве, чрезвычайно чувствительны ко всякого рода влияниям, и в их цене наблюдаются значительные колебания. Какой-нибудь пустяк может снизить их цену чуть ли не вдвое или, наоборот, взвинтить ее.

Эзра Гердлстон хмыкнул, показывая, что следит за рассуждениями отца.

— Когда я был моложе, я одно время занимался алмазами и имел возможность наблюдать, как колеблется их цена. И есть одно обстоятельство, которое неизменно приводит к снижению этой цены, а именно: известие о том, что где-то обнаружены новые алмазные россыпи. Стоит возникнуть подобному слуху, и камни сразу обесцениваются. Когда недавно алмазы были найдены в Центральной Индии, это сильно сказалось на рынке, и цены с тех пор так и не поднялись до прежнего уровня. Ты понимаешь, что я имею в виду?

На лице Эзры давно уже появилось выражение интереса, и он кивнул, показывая, что слушает внимательно.

— А теперь предположим, — продолжал старший партнер с улыбкой на тонких губах, — что вновь пройдет такой слух. И предположим, что мы, пока рынок будет охвачен депрессией, приобретем алмазов на значительную сумму. В таком случае, если слухи об открытии новых россыпей в дальнейшем не подтвердятся, приобретенные нами камни вновь подорожают, и мы сможем удвоить или даже утроить вложенные в них деньги. Тебе ясен ход событий?

— По-моему, тут слишком много всяких «предположим», — заметил Эзра. — Как мы можем угадать наперед, что возникнут такие слухи? А если даже они и возникнут, то откуда нам знать, что в дальнейшем они не подтвердятся?

— Откуда нам знать? — повторил коммерсант, и его длинное худое тело затряслось от сдерживаемого смеха. — Видишь ли, мой милый, если мы сами распустим эти слухи, так у нас будут все основания считать их ложными. Ну, что скажешь, Эзра? Ха-ха! Как видишь, старик еще не совсем поглупел.

Эзра посмотрел на отца ошеломленно, но не без восхищения.

— Черт побери! — воскликнул он. — Это же мошенничество, и, быть может, даже подсудное.

— Мошенничество? Ерунда! — Коммерсант презрительно щелкнул пальцами. — Это тонкая биржевая игра, мой мальчик, ловкий ход. И скажи, пожалуйста, кому удастся ее проследить? Я еще не обдумал всех частностей — для этого мне нужна твоя помощь, но вот мой план в общих чертах. Мы посылаем надежного человека куда-нибудь на край света — в Анды или на Урал. Куда именно, не так уж важно, лишь бы подальше. Прибыв на место, наш агент пустит слух, что он отыскал там алмазы. Если он сочтет необходимым, мы можем даже снабдить его двумя-тремя камнями, чтобы он их там где-нибудь закопал, а потом выкопал для придания правдоподобности своей истории. Разумеется, местная пресса подымет шум. Он, скажем, может преподнести один из найденных камешков издателю ближайшей газеты. Со временем цветистое описание нового месторождения алмазов достигнет Лондона, а затем и Капской колонии. Я готов поручиться, что цена на алмазы тут же стремительно упадет. А мы пошлем на капские алмазные поля второго агента, и он скупит как можно больше камней, пока будет продолжаться паника. Затем, когда выяснится, что произошла ошибка, цены, естественно, вновь подымутся, и мы выручим за наши алмазы кругленькую сумму. Вот что я имел в виду, когда говорил, что намерен устроить корнер на алмазах. Никакой просчет тут невозможен. Все точно, как какая-нибудь теорема Евклида, и осуществить мой план будет не труднее, чем доказать такую теорему.

— Звучит очень заманчиво, — задумчиво произнес его сын, — но я не уверен, так ли уж это осуществимо.

— Все будет хорошо. Насколько человек способен предусмотреть будущее, неудача невозможна. Кроме того, мой мальчик, не забывай, что мы будем спекулировать на чужие деньги, а нам самим терять нечего, абсолютно нечего.

— Ну, уж этого-то я не забуду! — сердито отрезал Эзра, вновь преисполняясь обидой.

— Я полагаю, что мы без особого труда сможем занять сорок-пятьдесят тысяч фунтов. Как тебе известно, мое имя пользуется в Сити большим уважением. Почти сорок лет моя репутация оставалась безупречной. Если мы возьмемся за дело немедленно и благоразумно распорядимся деньгами, то все еще может кончиться благополучно.

— Выбора у нас все равно нет, — ответил молодой человек. — Мы должны испробовать какое-нибудь смелое средство. А вы подыскали хороших агентов? Чтобы подобный слух мог оказаться правдоподобным, нужен человек с определенным положением. Иначе на него никто не обратит внимания.

Джон Гердлстон печально покачал головой.

— Вряд ли я сумею найти для подобного дела человека с положением, — сказал он.

— Нет ничего проще, — ответил Эзра с саркастическим смешком. — Я могу подобрать в клубах хоть десяток обнищавших господ, которые будут только рады заработать сотню-другую любым способом, который вы им предложите. Они очень мило и поучительно рассуждают о чести джентльмена и прочем, но это так, для парада. Разумеется, нам придется ему уплатить.

— «Им» — ты хочешь сказать.

— Нет, нам понадобится только один человек.

— А кто же будет скупать камни на алмазных полях?

— Неужто вы способны свалять такого дурака? — грубо спросил Эзра. — Доверить наши деньги постороннему человеку? Да если бы я дал сорок тысяч фунтов самому архиепископу кентерберийскому, я бы его от себя ни на шаг не отпустил. Нет, туда я отправлюсь сам… То есть, конечно, если не побоюсь оставить вас здесь одного.

— Ты меня обижаешь, Эзра, — сказал его отец. — А придумал ты превосходно. Я бы и сам это предложил, если бы не тяготы и неудобства подобного путешествия.

— Уж если делать, то делать как следует, — ответил молодой человек. — Ну а что касается другого нашего агента, то у меня есть на примете подходящий человек — майор Тобиас Клаттербек. Он достаточно умен и хитер и к тому же всегда без гроша. Только на прошлой неделе он попробовал занять у меня десять фунтов. Такое поручение придется ему очень по вкусу, а его чин и положение в обществе будут способствовать нашему плану. Я гарантирую, что он ухватится за эту идею.

— В таком случае попробуй с ним поговорить.

— Хорошо.

— Я очень рад, Эзра, — сказал старый коммерсант, — что мы с тобой побеседовали по душам. То, что я спекулировал без твоего ведома и обманывал тебя при помощи фальшивой счетной книги, лежало тяжким бременем на моей совести, поверь мне. Признание облегчило мое сердце.

— Ну и довольно об этом! — резко оборвал его Эзра. — Мне приходится примириться со случившимся, потому что иного выхода у меня нет. Дело сделано, и изменить ничего нельзя. Но я считаю, что вы растратили капитал фирмы.

— Поверь мне, я старался сделать как лучше. Доброе имя нашего торгового дома для меня прежде всего. На создание его я отдал всю свою жизнь, и, если суждено наступить дню краха, я надеюсь, что не доживу до него. Ради спасения фирмы я готов пойти на все.

— Ллойд напоминает об очередных взносах? — сказал Эзра, взглянув на распечатанное письмо. — И почему ни одна из этих дырявых посудин не утонет? Это нам очень бы помогло.

— Ш-ш-ш! — умоляюще сказал Джон Гердлстон. — О подобных вещах надо говорить шепотом.

— Я вас не понимаю, — раздраженно заявил Эзра.

— Из года в год вы страхуете наши суда на огромные суммы. Вот, например, «Леопард»: его страховка вдвое превышала его стоимость, даже когда он был новым. И с «Черным орлом», наверное, то же самое. И все же они знай себе плавают, а два ваших незастрахованных парохода топят друг друга.

— Но что же я могу сделать? — спросил коммерсант. — Они насквозь прогнили. Уже много лет они плавают без ремонта. Рано или поздно они потонут. Я, право, не могу сделать ничего больше.

— Ну, у меня они бы живо пошли на дно! — с ругательством пробормотал Эзра. — Заставьте Миггса просверлить дырку в днище или бросить спичку в бочонок с керосином. Да ведь такие вещи делаются каждый день. Что это еще за разборчивость?

— Нет, нет, Эзра! — вскричал его отец. — Только не это. Одно дело — не вмешиваться в естественный ход событий, и совсем другое — распорядиться, чтобы судно утопили. Не говоря уж о том, что после мы окажемся во власти Миггса. Слишком опасно.

— Ну, как угодно, — насмешливо сказал Эзра. — Вы запутали наши дела, и вы же должны их распутать. А если все сложится скверно, то у меня-то есть выход: я женюсь на Кэт Харстон, расторгну свои отношения с фирмой, предоставлю вам решать дела с кредиторами, а сам буду жить на ее сорок тысяч фунтов. — И с этими угрожающими словами младший партнер взял шляпу и неторопливой походкой вышел из кабинета.

После его ухода Джон Гердлстон провел час, озабоченно обдумывая все детали плана, который только что изложил сыну. Затем его взгляд упал на два письма, по-прежнему лежавшие на столе, и он решил, что следует ими заняться. Пока ему меньше всего хотелось прибегать к кредиту. Однако, как указывалось ранее, Джон Гердлстон был находчивым человеком. Он позвонил и вызвал к себе старшего клерка.

— Доброе утро, Джон, — сказал он любезно.

— Доброе утро, мистер Гердлстон, доброе утро, сэр, — ответил Джон Гилрей, от удовольствия потирая сухонькие, желтые ладони.

— Я слышал, Джон, что вы недавно получили наследство, — продолжал мистер Гердлстон.

— Да, сэр, полторы тысячи фунтов, сэр. За вычетом налога и побочных расходов — тысячу четыреста двадцать восемь фунтов, шесть шиллингов и четыре пенса. Это брат моей жены Эндрью завещал ей, сэр. Такие большие деньги, сэр!

Джон Гердлстон улыбнулся снисходительной улыбкой человека, для которого подобная сумма — абсолютно ничего не значащий пустяк.

— И как вы распорядились этими деньгами, Джон? — спросил он небрежно.

— Положил их в банк, сэр, в «Юнайтед метрополитен».

— В «Юнайтед метрополитен», Джон? Погодите-ка! Они, кажется, выплачивают сейчас три с половиной процента?

— Три, сэр, — ответил Гилрей.

— Три? Послушайте, Джон, но это же очень, очень маленький процент! Как хорошо, что я вас об этом спросил! Я как раз собирался попросить тысячу четыреста фунтов ссуды у одного из моих корреспондентов. Я выплачивал бы ему пять процентов. Однако, Джон, вы служите у нас так давно, что я готов оказать предпочтение вам. Больше тысячи четырехсот фунтов я взять никак не могу, но буду рад принять от вас эту сумму и выплачивать указанные пять процентов.

Такая заботливость и доброта совсем ошеломили Джона Гилрея.

— Просто не знаю, как вас и благодарить, сэр, за вашу щедрость, — сказал он.

— Не стоит благодарности, Джон, — величественно ответил коммерсант. — Наша фирма всегда рада позаботиться об интересах своих служащих, когда представляется соответствующая возможность. Чековая книжка у вас с собой? Напишите чек на тысячу четыреста фунтов. Но не больше, Джон, не больше — к сожалению, одолжить вас на большую сумму я не могу.

Старший клерк выписал чек и поставил свою подпись — такую же старомодную и робкую, как он сам, — получил официальную расписку и был отослан назад в контору. Там он весьма развлек остальных клерков, восторженно описывая великодушие и щедрость их хозяина. А Джон Гердлстон достал из ящика несколько листов голубой бумаги, и его гусиное перо забегало по ним, брызгая и скрипя.

«Сэр, — писал он управляющему банком, — прилагаю тысячу четыреста фунтов — всю свободную наличность, имеющуюся в настоящее время в конторе. В ближайшее время я собираюсь внести на свой счет значительную сумму. А пока, надеюсь, Вы будете и впредь оплачивать представляемые чеки.

Искренне Ваш Джон Гердлстон».

В страховое агентство Ллойда он адресовал следующее:

«Сэр, прилагаю к письму чек на двести сорок один фунт семь шиллингов шесть пенсов, то есть очередной взнос за „Леопарда“, „Черного орла“ и „Деву Афин“. Прошу извинить задержку, но среди важных дел подобные мелочи порой ускользают из памяти».

Запечатав и отправив эти два послания, старший Гердлстон почувствовал некоторое облегчение и снова предался невинному развлечению, изыскивая наилучший способ для устройства корнера на алмазах.

Глава XIII

Свет и тень

Дом Джона Гердлстона на Эклстон-сквер представлял собой обширный и солидный особняк, расположенный в районе, который катившаяся на запад волна моды оставила позади. Однако особняк этот все еще был как бы огражден щитом величайшей респектабельности. Массивный суровый фасад здания никак не позволял предугадать скрытую внутри роскошь. Несмотря на свою аскетическую внешность, старый коммерсант в глубине души был сибаритом и умел ценить земные удовольствия. Огромные апартаменты были обставлены с восточной, почти варварской пышностью, и великолепная мебель соседствовала там со шкурами из Габона, резной слоновой костью из Старого Калабара и с тысячей других ценных редкостей, которые были подарены главе фирмы его агентами в Африке.

Гердлстон сдержал слово, данное умирающему другу. Он забрал Кэт Харстон из опустевшего дома в Фулеме и поселил ее у себя. Она могла свободно бродить по всем комнатам этого дворца от чердаков до погребов и заниматься там чем угодно. В ее распоряжении был также квадратный сад с зачахшими в дымном воздухе деревьями и блеклым газоном, — она могла гулять там, работать или читать. У нее не было никаких обязанностей. За домом надзирала суровая экономка, которая, если бы не ее платье, была бы вылитым Гердлстоном, и сама решала все хозяйственные дела. Таким образом, Кэт оставалось только существовать и быть счастливой.

Однако второе было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Атмосфера этого дома была противопоказана счастью. Изо дня в день Кэт видела только сурового, сдержанного коммерсанта и его развязного, а иногда и просто грубого сына. Вначале, пока еще не притупилось ее горе, она особенно болезненно ощущала перемену в своей жизни, сравнивая новую обстановку со счастливым фулемским домом. Однако, когда боль утихла, она постепенно свыклась с тем, что ее окружало. Оба Гердлстона не слишком ей докучали. Коммерсант был так поглощен делами, что у него не оставалось времени интересоваться ее занятиями, а Эзру, имевшего обыкновение возвращаться домой за полночь, Кэт видела обычно лишь за завтраком, но и тогда она только молча и не без некоторой робости слушала его уснащенные жаргонными словами рассказы и циничные замечания в адрес хороших знакомых.

Гердлстон отнюдь не обрадовался, когда после возвращения Димсдейлов из Эдинбурга узнал, что его подопечная проводила там все время в обществе своего молодого кузена. Он встретил ее очень холодно и надолго запретил ей посещать Филлимор-Гарденс. Кроме того, он воспользовался случаем, чтобы поговорить с ней о Томе, и заверил ее, что этот молодой человек находится на краю духовной гибели.

— Он отличается чрезвычайно низменными вкусами, — заключил старик, — и я прошу вас избегать его общества.

Узнав, что младший Димсдейл вернулся в Лондон, Гердлстон из предосторожности даже приставил к Кэт доверенного лакея, который должен был сопровождать ее, когда она выходила из дому, и бдительно оберегать. Однако в один прекрасный день Кэт случайно обрела свободу на несколько часов. Вышеупомянутый лакей был послан по какому-то другому поручению. Кэт немедленно вспомнила, что ей нужно бы обменять книги в библиотеке, подобрать кружева и переделать еще несколько столь же важных женских дел. И вот когда она чинно шла по Уорик-стрит, ее взор упал на очень высокого широкоплечего молодого человека, который неторопливо брел ей навстречу, со скучающим видом постукивая тросточкой по садовым решеткам, как часто делают люди, ничем не занятые. Тут Кэт мгновенно забыла и про книгу и про кружева, а высокий юноша перестал стучать по решеткам и, просияв, поспешил к ней широким, упругим шагом.

— Вот уж не думала, кузен Том, встретить вас здесь! — воскликнула Кэт, когда они поздоровались. — Какая удивительная неожиданность! (Возможно, впрочем, Кэт не слишком удивилась бы, знай она, что последние недели Том каждый день в течение шести часов блокировал все подходы к Эклстон-сквер.)

— Да, удивительная! — воскликнул молодой лицемер. — Видите ли, я еще не подыскал себе никакого занятия и много гуляю по Лондону. Счастливый случай привел меня именно сюда.

— А как поживает доктор? — оживленно спросила Кэт. — И миссис Димсдейл? Непременно передайте им от меня самый нежный привет.

— Почему вы перестали бывать у нас? — с упреком спросил Том.

— Мистер Гердлстон считает, что последнее время я слишком много развлекалась и мне следует посидеть дома. Боюсь, я теперь не скоро сумею выбраться в Кенсингтон.

Том про себя послал ее опекуна в область значительно более жаркую, чем даже страны, с которыми вел торговлю старый коммерсант.

— А куда вы идете? — спросил он вслух.

— На Виктория-стрит сменить книгу, а потом на Форд-стрит.

— Как странно! — воскликнул молодой человек. — Я ведь иду именно в этом направлении! (Что было действительно очень странно, так как, когда они встретились, он шел в противоположную сторону. Однако ни Кэт, ни Тому, по-видимому, не хотелось обсуждать это обстоятельство, и они продолжали идти вместе к Виктория-стрит.)

— А вы еще не забыли дни, которые провели в Эдинбурге? — спросил Том после долгого молчания.

— Ну, конечно, нет! — горячо воскликнула его спутница. — Я буду помнить их всю жизнь.

— Ия тоже! — убежденно сказал Том. — А помните день, который мы провели в Пентленде?

— И как мы объехали Трон Артура?

— И как мы все вместе были в Рослине и осматривали часовню?

— И тот день в Эдинбургском замке, когда мы осматривали драгоценности и старинное оружие? Но вы ведь видели все это много раз и прежде! И такого удовольствия, как нам, эти поездки вам доставить не могли.

— Нет, что вы! Наоборот! — упрямо сказал Том, удивляясь про себя своему косноязычию, тем более непонятному, что он всегда умел делать изящнейшие комплименты девушкам, к которым был равнодушен. — Видите ли, Кэт, ведь… ну… ведь вас не было рядом, когда я бывал там прежде.

— Ах! — произнесла благовоспитанная Кэт. — Какая сегодня прекрасная погода! А утром мне показалось, что будет дождь.

Однако эти метеорологические наблюдения не отвлекли Тома от его темы:

— Быть может, ваш опекун как-нибудь снова отпустит вас куда-нибудь с моими родителями?

— Боюсь, что нет, — ответила Кэт.

— Но почему?

— Когда я вернулась тогда домой, он, по-моему, был очень рассержен.

— Но почему же? — спросил Том.

— Потому что… — И Кэт чуть было не объяснила, что причина этого гнева заключалась в самом Томе, но вовремя спохватилась.

— Так почему же?

— Потому что у него было дурное настроение, — ответила Кэт.

— Как скверно, что вы зависите от чьих-то прихотей и настроений! — объявил молодой человек, сердито взмахивая тростью.

— Но что здесь такого? — рассмеялась Кэт. — Всегда над человеком кто-то есть. Иначе нельзя было бы отличить, что хорошо, а что дурно.

— Но он обходится с вами сурово.

— Что вы! — решительно возразила Кэт. — На самом деле он очень добр ко мне. Если он и бывает строгим, я знаю, что он думает только о моем благе, и я была бы дурочкой, если бы сердилась на это. Кроме того, он очень благочестив и добродетелен, и то, что нам кажется пустяком, в его глазах может быть серьезным проступком.

— Ах, так он, значит, очень благочестив и добродетелен? — произнес Том с сомнением в голосе. Проницательный доктор Димсдейл придерживался иного взгляда на характер Джона Гердлстона, и сын разделял его мнение.

— Ну, конечно! — ответила Кэт, поднимая на него большие, полные недоумения глаза. — Разве вам не известно, что он главный оплот общины исконных тринитариев на Пербрук-стрит и каждое воскресенье присутствует на трех службах и сидит на передней скамье?

— А! — сказал Том.

— Да! А кроме того, он не жалеет денег на всяческую благотворительность и дружит с мистером Джефферсоном Эдвардсом, прославленным филантропом. И вспомните, как он добр ко мне. Ведь он заменил мне отца!

— Гм! — с сомнением произнес Том, а потом добавил с некоторым страхом: — А Эзра Гердлстон вам тоже нравится?

— Нет, нисколько! — с жаром воскликнула его собеседница. — Он очень плохой, жестокий человек.

— Жестокий? Но, конечно, вы имеете в виду не себя!

— Разумеется. Я всячески стараюсь его избегать, и бывает, что за несколько недель мы и двумя словами не обменяемся. Вы знаете, что он сделал на днях? Я и сейчас дрожу при одном только воспоминании! В саду жалобно мяукала кошка, и я вышла посмотреть, что случилось. Вдруг я увидела в окне Эзру Гердлстона с ружьем в руке — с духовым ружьем, которое стреляет бесшумно. А посреди сада была привязана к кусту кошка и… и он упражнялся в стрельбе. Бедняжка была еще жива, но совсем изувечена…

— Какой зверь! И что же вы сделали?

— Я отвязала кошку и унесла ее к себе, но ночью она умерла.

— А что сказал он?

— Когда я начала отвязывать кошку, он поднял ружье, словно собирался выстрелить в меня. А позже, когда мы встретились, он сказал, что отучит меня вмешиваться не в свое дело. Но мне было все равно, раз кошка была уже у меня.

— Он посмел сказать вам это?! — воскликнул Том, краснея от ярости. — Жаль, что его сейчас здесь нет! Я научил бы его приличным манерам или…

— Вас переедет какая-нибудь карета, если вы не успокоитесь! — перебила его Кэт, так как молодой человек вне себя от негодования начал переходить улицу, не обращая ни малейшего внимания на поток экипажей.

— Не волнуйтесь так, кузен Том, — продолжала Кэт, положив на его локоть затянутую в перчатку руку. — Право же, у вас нет никаких причин сердиться.

— Нет? — в бешенстве повторил он. — Да с какой стати вы должны сносить оскорбления от злобного щенка, вроде Эзры Гердлстона!

К этому времени они кое-как добрались до середины широкой улицы и теперь стояли под прикрытием фонарного столба, а перед ними лился нескончаемый поток желтых, лиловых и коричневых омнибусов, фургонов, пролеток и карет. Они были тут совсем одни, если не считать полицейского, который, повернувшись к ним спиной, размахивал руками, как одушевленный семафор. И среди оглушительного шума и грохота огромного города юная парочка была укрыта от остального мира так же надежно, как если бы прогуливалась где-нибудь в центре Солсберийской равнины.

— Вам необходим защитник! — объявил Том решительно.

— Право же, глупо, кузен Том! Я отлично могу сама себя защитить!

— Вам нужен человек, который имел бы право заступиться за вас! — Том говорил хрипло, так как у него вдруг по неизвестной причине пересохло в горле.

— Можете перейти, сэр! — рявкнул полицейский, ибо поток экипажей на мгновение иссяк.

— Погодите, ради бога, погодите! — в отчаянии крикнул Том, удерживая свою спутницу за рукав жакета. — Мы здесь одни и можем поговорить. Скажите, есть ли… есть ли у меня надежда, что вы, быть может, почувствуете ко мне расположение? Я вас так люблю, Кэт, что невольно начинаю надеяться — ведь подобная любовь не может оставаться совсем безответной.

— Путь свободен, сэр! — снова крикнул полицейский.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Том, удерживая ее у фонаря. — С тех пор как мы встретились в Эдинбурге, Кэт, я живу, как во сне. Что бы я ни делал, куда бы я ни шел, я вижу только вас и слышу ваш милый голос. Наверное, ни одну девушку еще не любили так горячо, как я люблю вас, но мне трудно найти подходящие слова, чтобы выразить то, что я думаю! Ради бога, дайте мне хоть какую-нибудь надежду, прежде чем мы расстанемся. Ведь я не противен вам, Кэт?

— Конечно, нет, кузен Том, вы же знаете! — ответила девушка, опустив глаза. (Том так искусно выбрал место перед фонарем, что Кэт не могла обойти его ни справа, ни слева.)

— Значит, я вам нравлюсь, Кэт? — спросил он нежно, а его серые глаза светились любовью.

— Конечно.

— А как вам кажется, вы сможете меня полюбить? — продолжал допытываться настойчивый молодой человек. — То есть не сразу и не сейчас, потому что я не достоин вашей любви, это я знаю, но со временем, может быть вы меня все-таки полюбите?

— Может быть, — прошептала Кэт, отворачиваясь. Эти слова были сказаны так тихо, что расслышать их, по-видимому, было невозможно; и все же они звенели в ушах молодого человека, заглушив уличный шум. Правда, он наклонился к ней совсем близко.

— Не зевайте, сэр! — взревел семафор в полицейском мундире.

Если бы они стояли в более укромном уголке, Том, возможно, последовал бы этому совету, который хитрый полицейский подал удивительно вовремя. Однако центр оживленного лондонского перекрестка не слишком подходящее место для поцелуев. Впрочем, когда они начали переходить улицу, лавируя между экипажами, Том взял руку своей спутницы, и они обменялись крепким рукопожатием, которое обоим показалось клятвой.

Какими солнечными и веселыми представлялись теперь этой юной паре унылые улицы, застроенные скучными кирпичными домами! Ведь их глаза смотрели в грядущее и видели там лишь уходящую вдаль перспективу счастья и любви. Несомненно, из всех даров Провидения самый милосердный и драгоценный — это наше незнание того, что нас ждет впереди.

Так безмятежно счастливы были влюбленные, что, только вновь оказавшись на Уорик-стрит, они наконец спустились с облаков на землю и вспомнили о некоторых прозаических обстоятельствах, о которых все же следовало подумать.

— Конечно, я могу сообщить моим родителям о нашей помолвке, любимая? — спросил Том.

— Что скажет на это ваша мама? — ответила Кэт с веселым смехом. — Как она удивится!

— Ну а Гердлстон? — вдруг сказал Том.

Впервые за все это время они вспомнили про опекуна Кэт. Теперь они посмотрели друг на друга, и на лице девушки отразилась такая тревога, что Том невольно рассмеялся.

— Не надо бояться, милая! — сказал он. — Если хотите, я прямо сейчас отправлюсь в львиное логово. Зачем откладывать?

— Нет, нет, милый Том! — поспешно перебила его Кэт. — Ни в коем случае!

Она не могла признаться ему, что Гердлстон прямо запретил ей видеться с ним, но понимала, насколько опасной может оказаться их встреча, и сказала:

— Мы должны скрыть нашу помолвку от мистера Гердлстона.

— Скрыть нашу помолвку!

— Да, Том. Он много раз предостерегал меня против чего-либо подобного, и я, право, не знаю, как он поступит, если узнает. Во всяком случае, он сможет сделать мое пребывание в доме невыносимым. Но не огорчайтесь так, ведь мне уже скоро исполнится двадцать, и через год с небольшим я буду совсем свободна. А это не такой уж долгий срок.

— Не сказал бы, — ответил Том с сомнением. — Однако раз вам так будет спокойнее, то говорить больше не о чем. Хотя и неприятно скрывать нашу помолвку только из-за того, что старый медведь может рассердиться.

— Но ведь это только несколько месяцев, Том! Своим же, конечно, расскажите обо всем. А теперь до свидания, милый, и не идите дальше: вас могут увидеть из окна.

— До свидания, моя любимая!

Они обменялись рукопожатием и разошлись: он помчался с радостным известием в Филлимор-Гарденс, а она весело направилась к своей темнице, впервые за долгое время совсем забыв тоску и заботы. Прохожие оглядывались на сияющее личико под нарядной шляпкой, а Эзра Гердлстон, увидев ее из окна гостиной, даже подумал, что брак с подопечной отца будет, пожалуй, не таким уж тяжким испытанием, если спекуляция с алмазами кончится неудачей.

Глава XIV

Небольшое недоразумение

Открыв Эзре Гердлстону истинное положение их дел, отец нанес ему тягчайший удар. Такой властной и необузданной натуре трудно было смириться с мыслью о крахе, банкротстве и нищете, которые им грозили. Эзра привык сметать со своего пути те незначительные трудности и препятствия, с которыми до сих пор ему приходилось сталкиваться. Теперь же перед ним был почти непреодолимый барьер, и он изнывал от бешенства и бессилия.

Ярость его только возрастала при мысли, что он сам ни в чем не виноват. Всю свою жизнь он считал само собой разумеющимся, что после смерти отца станет почти миллионером. Получасовая беседа рассеяла это приятное заблуждение, и теперь его непрерывно терзала мысль о надвигающемся разорении. Он почти не спал, совсем утратил прежнее спокойствие, и под глазами у него легли темные круги. Раза два его видели пьяным среди бела дня.

Однако воля у него была сильная, и, как ни ошеломил его столь неожиданный удар, он все же не упустил ни одной комбинации в той игре, которую теперь вели они с отцом. Эзра был убежден, что спасти их может только какой-нибудь смелый ход, поэтому он отдал все силы плану спекуляции с алмазами и мастерски разработал все детали. Чем больше он его обдумывал, тем больше убеждался не только в возможности подобной операции, но и в ее абсолютной безопасности. Ему уже начинало казаться, что неудача практически исключена.

Эзра начал с того, что постиг все тонкости ремесла скупщика алмазов. Он был в хороших отношениях с одним из партнеров фирмы «Фуггер и Штольц», широко занимавшейся импортом драгоценных камней. Воспользовавшись любезностью своего приятеля, Эзра взял несколько практических уроков, ознакомился с разновидностями алмазов и их стоимостью, а также научился определять все те незначительные пороки и особенности, которые способен заметить только знаток, хотя от них в очень большой степени зависит цена камня. Эзра не тратил времени напрасно и уже через несколько недель мог бы потягаться в знании предмета с любым торговцем алмазами.

Оба Гердлстона понимали, что успех этого плана зависит от их будущего агента, и оба были согласны в том, что майор Тобиас Клаттербек — именно тот человек, который им нужен. Эзра с самого начала их знакомства смутно чувствовал, что общественное положение майора в сочетании с его бедностью и отсутствием щепетильности (о чем свидетельствовал его образ жизни) может сделать его ценным помощником в каком-нибудь деликатном деле. Что же касается согласия старого воина, то Эзра льстил себя мыслью, что полностью постиг его характер. По его мнению, все сводилось к цене. Несомненно, майор потребует кругленькую сумму, но коммерческий инстинкт подсказывал Эзре, что товар был первоклассным, и он готов был приплатить за качество.

Как-то в начале апреля майор в сюртуке и лайковых перчатках неторопливо шествовал по Сент-Джеймс-стрит, выпятив грудь и сверкая башмаками, которые выглядывали из-под чрезвычайно изящных гетр. Младший Гердлстон, давно уже высматривавший его из окна клуба, выбежал на улицу и заговорил с ним.

— Как вы поживаете, дорогой майор? — воскликнул он, протягивая ему руку со всей любезностью, на какую только был способен.

— Здравствуйте, здравствуйте! — ответил майор с некоторым высокомерием. К этому времени он уже не сомневался, что не сумеет извлечь никакой пользы из знакомства с молодым коммерсантом, и все же у него не хватало духа окончательно порвать с обладателем пухлого бумажника и любителем азартных игр.

— Мне давно уже хотелось поговорить с вами, майор, — начал Эзра. — Где мы могли бы увидеться?

— Ближе, чем сейчас, вы меня вряд ли увидите, — ответил старый солдат, поглядывая на своего собеседника с некоторым подозрением.

— Мне нужно приватно поговорить с вами кое о чем, — настаивал Эзра. — Это — довольно тонкое дело, которое следовало бы обсудить подробно, и к тому же оно требует тайны.

— Черт побери! — сказал майор с хриплым смешком. — Скажи это я, вы сразу же решили бы, что я вознамерился занять у вас денег. Но вот что: пойдемте в бильярдную Уайта, возьмем отдельный кабинет, и я вам дам вперед двести очков из пятисот, хоть давать такую большую фору — значит заранее обещать вам выигрыш. А пока мы будем играть, вы сможете все мне объяснить.

— Нет, нет, майор, — решительно возразил младший Гердлстон. — Поверьте, это — крайне важное дело для нас обоих. Не могли бы вы встретиться со мной в кафе Нельсона в четыре часа? Я знаком с управляющим, и он оставит нам кабинет.

— Я пригласил бы вас в мою скромную обитель, — заметил майор, — но это слишком далеко. Так, значит, у Нельсона в четыре часа? Отлично! Пунктуальность — первая из добродетелей, как говорил старик Уиллоби, гвардеец. Вы ведь не знакомы с Уиллоби? Черт побери!

Еще в тысяча восемьсот сорок седьмом году в Гибралтаре он был секундантом у одного своего приятеля. Они явились на место, но противников там не было. Через две минуты после назначенного срока Уиллоби потребовал, чтобы его приятель ушел. «Это научит их быть пунктуальными», — сказал он. «Уйти никак нельзя», — сказал его приятель. «Совершенно необходимо», — Уиллоби. «Об этом и речи быть не может», — сказал его приятель и не двинулся с места. Уиллоби твердил свое — слово за слово, и они поссорились. Доктор поставил их в пятнадцати шагах, и приятель прострелил Уиллоби икру. Это был настоящий мученик пунктуальности. Так, значит, в четыре часа. А пока всего хорошего. — И, любезно кивнув, майор прошествовал дальше, изящно поигрывая тросточкой.

Майор, как он ни восхищался пунктуальностью, воплощенной в гвардейце Уиллоби, тем не менее намеренно опоздал к назначенному часу. Ему было ясно, что от него потребуют какой-то услуги, и тактика требовала, чтобы он отнюдь не торопился — пусть Гердлстон не думает, будто ему не терпится скорее узнать, в чем дело. И когда майор наконец вошел в кафе Нельсона, молодой коммерсант уже двадцать пять минут молча бесился в отдельном кабинете.

Это была довольно грязная комната, где имелось единственное кожаное кресло, набитое конским волосом, и шесть деревянных стульев, расставленных вдоль стен с математической точностью. Квадратный стол в середине и скверное зеркало над камином довершали обстановку. Майор, вспомнив былые походные привычки, немедленно опустился в единственное кресло, удобно откинулся, достал сигару и принялся ее раскуривать. Эзра Гердлстон сел возле стола и теперь слегка подкручивал темные усы, как делал всегда, когда собирался с мыслями.

— Что вы будете пить? — спросил он.

— Все, что угодно.

— Принесите графин коньяка и сельтерской воды! — приказал Эзра официанту. — Потом закройте дверь и не входите, пока мы вас не позовем.

Когда официант принес коньяк, Эзра одним глотком осушил рюмку и тут же вновь ее наполнил. Но майор поставил свою рюмку на каминную полку возле себя, даже не пригубив. Оба они намеревались приступить к беседе с ясной головой, но каждый добивался этого своим способом.

— Сейчас я объясню вам, почему мне понадобилось поговорить с вами, майор, — сказал Эзра и, внезапно распахнув дверь, поглядел, не подслушивает ли кто-нибудь в коридоре. — Мне приходится быть осторожным, так как наш разговор коснется важных интересов фирмы, и то, что я вам доверю, никому другому ни в коем случае знать не следует.

— Ну, так в чем же дело, мой милый? — с ленивым любопытством спросил майор и, затянувшись сигарой, пустил клуб дыма в закопченный потолок.

— Вы, конечно, понимаете, что в коммерческом предприятии преждевременное разглашение даже второстепенной мелочи может привести к многотысячным убыткам?

Майор кивнул, показывая, что вполне отдает себе в этом отчет.

— Мы намерены предпринять очень трудное дело, — сказал Эзра, наклоняясь вперед и понизив голос до шепота. — Оно потребует величайшей сноровки и такта, но при удачном его выполнении должно принести значительную прибыль. Вы понимаете?

Его собеседник снова кивнул.

— Для успешного завершения этого предприятия нам требуется доверенный агент. Агент этот должен быть очень способным человеком и в то же время абсолютно надежным. Разумеется, мы готовы будем хорошо заплатить обладателю подобных качеств.

Майор хмыкнул в знак полного согласия.

— Мой отец, — продолжал Эзра, — намеревался использовать кого-нибудь из наших служащих. Среди них есть немало людей, подходящих во всех отношениях. Но я с ним не согласился. Я сказал, что у меня есть добрый друг майор Тобиас Клаттербек, который может справиться с этим делом лучше кого бы то ни было. Я упомянул, что в ваших жилах течет кровь царственных потомков Леды, ведь верно?

— Черт побери! Ничего подобного. Миледа, сэр, Миледа![3]

— Ах да, Миледа. Впрочем, это не составляет никакой разницы.

— Наоборот! И очень большую! — с негодованием ответил майор.

— Я хотел сказать, что это не составляет никакой разницы для моего отца. Он в таких тонкостях не разбирается. Ну, во всяком случае, я сказал ему о вашем царственном происхождении и о том, что вы бывалый путешественник, старый солдат и человек, во всех отношениях солидный и надежный.

— Э-эй! — невольно воскликнул майор. — Впрочем ничего… Продолжайте.

— Я объяснил ему все это, — медленно добавил Эзра, — и указал, что деньги, которые он предназначил для нашего агента, будет куда лучше вручить подобному человеку, чем тому, кто обладает только деловыми качествами.

— Я никак не предполагал, что в вас есть столько здравого смысла! — воскликнул майор с энтузиазмом.

— Я сказал ему, что, поручив это дело вам, мы можем быть совершенно спокойны и оно будет выполнено превосходно, а кроме того, мы получим удовлетворение и от сознания, что предложенная нами весьма значительная сумма попадет в достойные руки.

— И в этом вы также совершенно правы, — пробормотал бравый воин.

— Так, значит, вы согласны? — сказал Эзра, внимательно глядя на майора. — Согласны предоставить себя в наше распоряжение на условии, что вам будет за это хорошо заплачено?

— Не торопитесь так, мой юный друг, не торопитесь, — заметил майор, вынимая сигару изо рта и окутываясь голубым дымом. — Сперва послушаем, какой услуги вы от меня хотите, и тогда я смогу ответить, на что я согласен, а на что нет. Помнится, Джимми Бекстер в Техасе…

— Чтоб его повесили, этого вашего Джимми Бекстера! — раздраженно буркнул Эзра.

— Уже сделано, — хладнокровно ответил майор. — Его линчевали за конокрадство в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Впрочем, продолжайте, и я обещаю больше не перебивать вас.

После чего Эзра изложил план, от которого зависело спасение торгового дома «Гердлстон и К°». Однако он ни словом не упомянул о грозящем фирме разорении и не объяснил, почему была задумана эта спекуляция. Наоборот, он всячески подчеркивал, что дела фирмы идут превосходно, а это предприятие не играет для них никакой важной роли и задумано больше для развлечения. Тем не менее, он не забыл указать, что хотя деньги, о которых идет речь, для фирмы — пустяк, но они представляют собой весьма значительную сумму в глазах других людей. Что же касается этической стороны вопроса, то Эзра предпочел обойти ее молчанием, полагая, что это будет совершенно излишне в разговоре с подобным человеком.

— Итак, майор, — закончил он, — если вы позволите нам воспользоваться вашим именем и вашими талантами в этом предприятии, фирма готова проявить всемерную щедрость в вопросе о вашем вознаграждении. Разумеется, все расходы по путешествию мы берем на себя. Если мы решим избрать Уральские горы в качестве места для воображаемой находки, вам придется отправиться до Петербурга морем. Я слышал, что на этих пароходах обычно идет крупная карточная игра, и с помощью своего прославленного искусства на зеленом поле вы, без сомнения, сумеете извлечь немалую выгоду из этого обстоятельства. Мы полагаем, что в России вам придется пробыть не более трех месяцев. Так вот, фирма считает, что не обманет ваших ожиданий, гарантируя вам двести пятьдесят фунтов вознаграждения при всех обстоятельствах и пятьсот — в случае успеха. Под последним мы, конечно, подразумеваем полный успех, который увенчал бы ваши труды.

Если бы в кабинете присутствовал третий человек и если бы этот третий человек отличался наблюдательностью, то во время длинной речи Эзры он мог бы подметить в поведении майора некоторые странности. Когда молодой коммерсант только приступил к объяснению, поза майора была исполнена сугубой респектабельности и спокойствия. Однако по мере того, как начала вырисовываться сущность плана, старый воин все чаще и чаще затягивался своей сигарой, так что вскоре его уже окутало густое сизое облако, в котором тлеющий кончик гаваны мерцал, как сумрачный метеор. Время от времени майор поглаживал пухлую щеку, что делал обычно в минуты волнения. Затем он принялся ерзать в кресле, хрипло покашливать и проявлять другие признаки нетерпения, в которых Эзра Гердлстон с радостью усматривал доказательства верности своего суждения, считая, что старый воин, естественно, должен был оживиться, услышав, какая удача нежданно выпала ему на долю.

Когда молодой человек кончил говорить, майор встал лицом к пустому камину, широко расставил ноги, выпятил грудь и начал покачиваться на каблуках.

— Позвольте мне проверить, правильно ли я вас понял, — сказал он. — Вы хотите, чтобы я поехал в Россию?

— Вот именно, — ответил Эзра, весело потирая руки.

— Вы любезно намекнули, что по дороге туда мне следует обобрать моих спутников?

— Ну, это в том случае, если вам захочется.

— Да, да, если мне захочется! После этого я должен буду отправиться через всю страну к каким-то там горам…

— На Урал.

— Где мне предстоит сделать вид, будто я открыл алмазную россыпь. Причем подтверждением этой истории будет служить, во-первых, тот факт, что я человек благородного происхождения, известный в обществе, а во-вторых, мешочек с алмазами, которыми вы снабдите меня в Англии.

— Совершенно верно, майор, — подбодрил его Эзра.

— Затем я должен протелеграфировать эту ложь в Англию с тем, чтобы она попала в газеты!

— Ну, к чему такое неприятное слово! — запротестовал Эзра. — Лучше скажем: «Это сообщение». Ведь сообщение, как вам известно, может быть верным или ошибочным.

— И благодаря этому сообщению, раз вам так больше нравится, — продолжал майор, — цены на алмазном рынке, по вашему расчету, настолько упадут, что вы и ваш отец сможете скупать и перепродавать камни с большой выгодой для себя, залезая при этом в карман к другим людям.

— Вы прибегаете к не слишком приятным выражениям, — заметил Эзра с вымученным смешком, — но общую мысль вы поняли правильно.

— Я понимаю еще кое-что! — взревел старый солдат, багровея от ярости. — Я понимаю, что будь я на двадцать лет моложе, то я проверил бы, пролезете ли вы вон в то окошко, господин Гердлстон. Черт побери! Я научил бы вас не предлагать подобных вещей человеку, в чьих жилах течет голубая кровь, подлый мошенник!

Эзра откинулся на спинку стула. Он казался совсем спокойным, но в его глазах можно было заметить опасный блеск, а смуглое лицо как-то все пожелтело.

— Так вы не согласны? — прошипел он.

— Согласен?! Неужели, по-вашему, человек, который двадцать лет носил алый мундир ее величества, замарает руки подобным делом? Да я не согласился бы на это за всю наличность казначейства! Вот что, Гердлстон: я вас знаю, но вы, черт побери, меня не знаете!

Молодой коммерсант ничего не ответил, но его лицо сохраняло все тот же мертвенный цвет, а взгляд сделался еще более злобным. Майор Тобиас Клаттербек стоял у стола, слегка наклонившись и опираясь на него руками, его выпученные глаза еще больше выпучились от негодования, а редкие седые волосы словно вздыбились.

— Да какое право вы имели обращаться ко мне с подобным предложением? Я не выдаю себя за святого, но, черт побери, у меня есть свои принципы, и я не намерен от них отступать. Я взял себе за правило не поддерживать знакомство с негодяями, и поэтому, мой юный друг, с этого дня мы не знакомы. Черт побери! Я не слишком разборчив, но где-то должен быть предел, как сказал мой приятель Чарли Монтейт из индийского кавалерийского полка, повернувшись спиной к своему тестю. Для меня же этим пределом станет знакомство с вами.

Пока майор произносил свою торжественную речь, Эзра, продолжая сидеть, смотрел на него с дикой яростью — его жесткие, плотно сжатые губы совсем побелели, а вены на лбу вздулись. Молодой человек был известным боксе-ром-любителем и мог бы выстоять раунд-другой против любого лондонского профессионала. Справиться со стариком ему не представляло ни малейшего труда. И когда майор взял шляпу, готовясь выйти из кабинета, Эзра бросился к двери и запер ее изнутри.

— Это обойдется мне в пять фунтов штрафа, но дело стоит того, — пробормотал он, и, сжав свои огромные, унизанные перстнями руки в кулаки, он медленно приблизился к майору пружинистой походкой хищного зверя — голова его была опущена, и глаза свирепо сверкали из-под черных бровей. В этой неторопливости была характерная для него утонченная жестокость, словно он наслаждался беспомощностью своей жертвы и хотел, чтобы майор успел как следует понять, что его ожидает.

Если его намерения были действительно таковы, то ему не удалось произвести желаемого эффекта. Едва бравый воин заметил его маневр, как он выпрямился во весь рост, словно на параде, и, сунув руку под фалды сюртука, извлек из заднего кармана маленький блестящий предмет, который навел на лоб молодого коммерсанта.

— Револьвер! — ахнул Эзра и попятился.

— Нет, пистолет, — невозмутимо поправил его ветеран. — Привычка носить его с собой сохранилась у меня еще с тех пор, как я жил в Колорадо. Ведь заранее неизвестно, когда именно может пригодиться такая штучка.

Говоря это, майор по-прежнему направлял черное дуло своего пистолета в самую середину лба молодого человека, и его рука сохраняла каменную неподвижность. Эзра не был трусом, но он не знал, на что решиться.

— Ну-ка, отоприте дверь! — резко скомандовал майор.

Эзра поглядел на грозное лицо своего врага, на смертоносную черную дырочку, повернутую в его сторону, нагнулся и отодвинул задвижку.

— Теперь откройте ее. Черт подери, пошевеливайтесь, не то мне все-таки придется подстрелить вас. Вы будете не первым человеком, которого я убил, а может быть, и не последним.

Эзра поспешно распахнул дверь.

— А теперь идите впереди меня к выходу.

Официанты известного ресторана Нельсона были несколько удивлены, заметив, что два посетителя покидают их заведение с очень мрачными лицами и держатся на некотором расстоянии друг от друга.

— C’est la froideur Anglais![4] — сказал маленький Альфонс Лефаню собрату-изгнаннику, с которым он накрывал на стол. Но ни тот, ни другой не заметил, что идущий сзади полный джентльмен сжимает в руке, изящно заложенной за лацкан сюртука, темную рукоятку пистолета.

У дверей стоял извозчичий экипаж, и майор Клаттербек сел в него.

— Послушайте, Гердлстон, — сказал он Эзре, который хмуро оглядывал улицу, — пусть это послужит вам уроком. Никогда не бросайтесь на человека, не удостоверившись прежде, что он не вооружен, иначе вас могут подстрелить.

Эзра продолжал угрюмо смотреть прямо перед собой и, казалось, не обратил никакого внимания на слова своего недавнего собеседника.

— Еще одно, — продолжал майор. — Никогда не считайте само собой разумеющимся, что всякий ваш знакомый — такой же гнусный негодяй, как вы сами.

Молодой коммерсант посмотрел на него с бешеной злобой в черных глазах и уже повернулся, чтобы уйти, но майор протянул руку и удержал его.

— И последний урок, — сказал он. — Никогда не дрожите перед пистолетом, если вы твердо не знаете, что в нем есть пуля. Мой не заряжен. Извозчик, поезжайте! — И, пустив эту прощальную стрелу, бравый майор покатил по Пикадилли, твердо решив не выходить из дому без двух-трех патронов центрального боя в кармане.

Глава XV

Прибавление к фирме

Известие о помолвке Тома было встречено его родителями с восторгом, ибо доктор и его супруга сердечно привязались к Кэт — «нашей Кэт», как они с гордостью ее называли. Вначале необходимость скрывать помолвку от Гердлстона чрезвычайно не понравилась доктору, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что, сообщив о ней старому коммерсанту, они ровно ничего не добьются, а жизнь Кэт все то время, пока она будет вынуждена оставаться под его кровом, окажется гораздо более сносной, если он останется в неведении. Влюбленные по-прежнему почти не виделись, и Том утешался только мыслью, что каждый день приближает ту минуту, когда он не скрываясь и без страха сможет назвать Кэт своей. И во всем Лондоне трудно было бы найти человека более счастливого и беззаботного, чем он. Мать не могла нарадоваться его веселому настроению, однако добряк доктор был не так доволен. «Мальчишка совсем распустился, — сказал он себе. — И уже привык бездельничать. Видно, такая жизнь ему очень по вкусу. Надо заставить его взяться за дело!»

И вот однажды после завтрака доктор попросил сына зайти к нему в кабинет и закурив трубку с длинным вишневым чубуком, как у него было в обычае после каждой еды, некоторое время попыхивал ею в молчании.

— Пора, мой милый, чем-нибудь заняться, — отрывисто сказал он затем. — Иначе это добром не кончится.

— Я готов, папа, — ответил Том. — Только я не знаю, на что гожусь.

— Во-первых, что ты скажешь вот об этом? — без всяких предисловий спросил доктор, протягивая сыну письмо, которое тот развернул и прочел следующее:

«Дорогой сэр!

От своего сына я узнал, что Ваш сынок оставил занятия медициной и что Вы еще не решили, чему он должен посвятить свои силы. Я давно уже намеревался подыскать молодого человека, который мог бы стать членом нашей фирмы и снять часть забот с моих старых плеч. Эзра настаивает, чтобы я написал Вам и предложил это Вашему сыну. Если его интересует коммерция, мы с удовольствием окажем ему всемерную помощь. Разумеется, он должен будет приобрести долю в фирме, что обойдется ему в семь тысяч фунтов, за каковые он будет получать пять процентов годовых. Оставляя эти проценты в деле и вкладывая в него свою долю прибылей, он со временем сможет стать владельцем значительной его части. В случае, если он пожелает присоединиться к нам на этих условиях, мы не будем иметь ничего против того, чтобы его имя фигурировало в названии фирмы. Если все вышеуказанное Вас заинтересует, то я буду рад обсудить подробности и объяснить Вам, какие выгоды может предложить фирма, у меня в конторе на Фенчерч-стрит в любой день между десятью и четырьмя часами.

Прошу передать мой нижайший поклон Вашей семье и остаюсь в надежде, что все они пребывают в добром здравии, искренне Ваш

Джон Гердлстон».

— Ну, что скажешь? — спросил доктор, когда его сын кончил читать письмо.

— Право, не знаю, — ответил Том. — Мне хотелось бы немного подумать.

— Семь тысяч фунтов — деньги немалые. Они составляют больше половины того капитала, который я положил на твое имя. Однако я слышал от людей осведомленных, что во всем Лондоне не найти другой такой солидной и прекрасно управляемой фирмы. Никогда не следует откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, Том. Бери шляпу, и мы вместе отправимся на Фенчерч-стрит и все узнаем.

Пока они катили на извозчике из Кенсингтона в Сити, у Тома было достаточно времени, чтобы обдумать положение. Ему хотелось заняться делом, а то, что ему предлагали, казалось вполне приемлемым. Правда, оба Гердлстона, которых он почти не знал, очень ему не нравились, но, с другой стороны, став членом фирмы, он, вероятно, получит возможность видеться с подопечной старого коммерсанта. Это последнее соображение решило дело, и задолго до того, как кеб остановился перед длинным грязным проходом, который вел к конторе прославленной фирмы, наиболее заинтересованное лицо уже твердо знало, как ему поступить.

Их незамедлительно провели в небольшой кабинет, украшенный моделями кораблей в разрезе, картами, морскими картами, списками судов и акварелью с барком «Белинда» на первом плане, и там их приветствовал глава фирмы. С приятной скромностью, к которой примешивалась законная гордость за созданное им великое предприятие, мистер Гердлстон подобно описал деятельность своего торгового дома, не преминув упомянуть и про всю его важность для коммерческой жизни страны. Он снимал с полок один гроссбух за другим и показывал доктору бесконечные столбцы цифр, объясняя, как возрастает ежемесячная прибыль и неуклонно увеличивается капитал. Затем он трогательно упомянул о своем почтенном возрасте и давнем намерении отдохнуть в уединении и спокойствии от тяжких жизненных трудов.

— Когда мой юный друг, — сказал он, ласково похлопывая Тома по плечу, — и мой любимый сын Эзра начнут работать вместе, они вдохнут в фирму молодость и новую жизнь. Они придадут ей энергию, а если им понадобится совет, то они смогут обратиться за ним к старику. Через год-два, когда дела окончательно войдут в новую колею, я намереваюсь съездить в Палестину. Вам это, возможно, покажется слабостью, но всю свою жизнь я лелеял мечту когда-нибудь ступить на эту священную землю и своими глазами увидеть те места, которые нам всем не раз рисовало воображение. Ваш сын начнет самостоятельную жизнь, уже имея прекрасное положение и вполне приличный доход, который он, возможно, удвоит в ближайшие же пять лет. Его вклад нужен просто для того, чтобы он был достаточно заинтересован в процветании фирмы.

И Гердлстон еще долго говорил в том же духе, так что Том и его отец, выйдя из конторы, были равно оглушены колоссальными денежными суммами, огромными прибылями, гигантскими сальдо и надежнейшим размещением капитала, и оба приняли твердое решение относительно будущего, которое ждало Тома.

Вот почему дня через два в юридической конторе «Джонса, Моргана и К°» царило большое оживление, шуршала гербовая бумага, подписывались различные документы и была распита бутылочка довольно посредственного хереса. В результате всего этого фирма «Гердлстон и К°» увеличила свои капиталы на семь тысяч фунтов, а Томас Димсдейл стал признанным членом прославленного торгового дома со всеми правами и привилегиями, отсюда вытекающими.

— Неплохой денек, Том, — заметил добряк доктор, когда они вместе вышли из юридической конторы. — Ты сделал решительный шаг, мой мальчик. Перед тобой открывается прекрасное будущее. Ты теперь член первоклассной фирмы, и дальнейшее зависит только от тебя. Будем надеяться, что тебя ждет преуспеяние и благоденствие.

— Если все сложится по-иному, то, во всяком случае, не по моей вине, — решительно сказал Том. — Я буду работать со всем усердием и старанием, на какие только способен.

— Неплохой денек, Эзра, — говорил в ту же самую минуту Гердлстон в своем кабинете на Фенчерч-стрит. — Вот снова у фирмы есть деньги на текущие расходы. Это нас выручит! — И он пододвинул через стол к сыну листок зеленой бумаги.

— Выручит на время, — ответил Эзра, хмуро проглядывая цифры. — Конечно, недурно, что мне удалось свести вас с ним. Однако это лишь капля в море. Если алмазная спекуляция сорвется, нас ничто не спасет.

— Но она не сорвется, — твердо сказал его отец. Ему удалось подыскать агента, который, казалось, подходил для подобного поручения не меньше взбунтовавшегося майора и уже отбыл в Россию, где ему предстояло сделать свое сенсационное открытие.

— Надеюсь, что так, — отозвался Эзра. — Мы, по-моему, не упустили ни одной мелочи. Лэнгуорти сейчас должен быть уже в Тобольске. Я сам передал ему мешочек с алмазами, которые вполне годятся для его цели.

— И деньги для тебя тоже готовы. Я могу твердо рассчитывать на тридцать тысяч с лишком. Наш кредит позволил бы занять и больше, но я не хотел совсем его истощать, чтобы не дать повода для досужих разговоров.

— Я намереваюсь отплыть в ближайшее время на пакетботе «Сайприен», — сказал Эзра. — Примерно через месяц я уже буду на алмазных полях. Вероятно, Лэнгуорти потребуется больше времени, но там от меня будет больше толку, чем здесь. Я смогу, не торопясь, осмотреться. Видите ли, если бы я появился там одновременно с известием о новых россыпях, это могло бы вызвать подозрения. Ну а так наша затея не известна никому.

— Кроме твоего приятеля Клаттербека.

Красивое лицо Эзры потемнело, и его жесткие губы сжались в узкую полоску, сулившую мало приятного майору, если бы тот когда-нибудь оказался в его власти.

Глава XVI

Первый шаг

Бывший студент-медик испытал невероятную гордость, когда впервые вошел в контору фирмы, ведущей торговлю с Африкой, и ощутил, что он является одним из властителей этого делового мирка. Том Димсдейл обладал умом весьма практического склада, и, хотя изучение медицины было ему скучно, коммерцией он занялся с большим увлечением и энергией. Клеркам скоро пришлось убедиться, что этот загорелый, атлетически сложенный юноша отнюдь не смотрит на свое положение как на синекуру, после чего и они и старик Гилрей стали относиться к нему с уважением.

Гилрей вначале негодовал на это новшество — насколько вообще был способен негодовать такой кроткий и смиренный человек. Ведь до сих пор в отсутствие Гердлстонов он был в конторе самодержцем, но теперь в самой середине зала воздвигли конторку еще более высокую, чем его собственная, — и предназначалась она для пришельца. Гилрей, прослуживший фирме тридцать лет, был обижен подобной узурпацией его законных прав; однако захватчик оказался таким простодушным и доброжелательным человеком, он был так искренне благодарен за всякую помощь в его новых обязанностях, что досада старого клерка вскоре рассеялась без следа.

Затем небольшое происшествие окончательно расположило его к Тому. Через несколько дней после водворения Тома в конторе несколько клерков, еще не совсем раскусивших, что он за человек, воспользовались отсутствием Гердлстонов, чтобы посмеяться над старшим клерком. Один из них, долговязый шотландец, по фамилии Макалистер, после двух-трех не слишком безобидных шуток в заключение уронил тяжелую линейку на край конторки, так, что она ударила старика по голове и сгорбленным плечам. Том, возмущенно наблюдавший за маневрами Макалистера, соскочил с табурета и бросился к нему через всю контору. Макалистер хотел было ответить ему какой-нибудь дерзостью, но грозно расправленные плечи Тома и краска негодования на его щеках заставили шотландца переменить намерение.

— Я нечаянно задел его, — пробормотал он.

— Не бейте его, сэр! — воскликнул Гилрей.

— Немедленно извинитесь перед ним! — потребовал Том сквозь зубы.

Макалистер, заикаясь, кое-как извинился, и дело на этом закончилось. Однако обитатели конторы увидели нового компаньона в неожиданном свете. Они не удивились бы, если бы обстоятельства происшествия были доложены главе фирмы, но то, что младший компаньон сам, прямо на месте, учинил суд и расправу, не укладывалось ни в какие привычные рамки. И с этого дня клерки начали относиться к Тому с большим почтением, а Гилрей стал его преданным рабом. Дружба со старым клерком оказалась очень полезной для Тома: терпеливые наставления Гилрея и вовремя подсказанные решения помогли ему в самое короткое время постичь тонкости ведения торгового дела.

Однажды Гердлстон пригласил его к себе в кабинет и поздравил с успешным началом.

— Мой юный друг, — сказал он обычным отеческим тоном, — я чрезвычайно рад тому, как вы близко принимаете к сердцу интересы фирмы. Если на первых порах вам может показаться, что поручаемую вам работу способен выполнить простой клерк, то причиной тому лишь наше желание помочь вам разобраться в особенностях нашего дела на всех его ступенях.

— Я и сам хочу именно этого, — ответил Том.

— Ну, конторская работа и надзор за клерками — это само собой разумеется, но, кроме того, я хотел бы, чтобы вы во всех подробностях изучили правила погрузки и разгрузки наших судов, а также правила хранения товаров на берегу. Когда наши суда будут прибывать в порт, я хотел бы, чтобы вы присутствовали при разгрузке и за всем наблюдали.

Том кивнул, мысленно поздравив себя с этими новыми обязанностями, которые обещали быть очень интересными.

— Когда вы станете постарше, — продолжал глава фирмы, — вы поймете, как это важно — обладать практическим опытом во всем, что должны делать ваши подчиненные. Этому научила меня жизнь. Если у вас будут какие-нибудь затруднения, то за помощью и советом обращайтесь к Эзре. Хоть он и молод, но вы можете смело брать с него пример, ибо он наделен истинным деловым талантом. Когда же он уедет в Африку, то приходите ко мне, если чего-то не поймете.

Джон Гердлстон во время этой беседы, как и прежде, был, казалось, исполнен самой искренней благожелательности, и Том, не замедлив почувствовать к нему симпатию, пришел к выводу, что его отец судил старого коммерсанта слишком строго. Доброта Гердлстона произвела на него большое впечатление, и раза два он чуть было не рассказал ему о своей помолвке с его подопечной, но воспоминание об испуганном выражении, появившемся на личике Кэт, когда он высказал такое намерение, удержало его от подобного шага — он чувствовал, что без ее согласия не имеет права открыть их общую тайну.

Однако, хотя старший Гердлстон сильно выиграл при более близком знакомстве, сказать то же об Эзре было никак нельзя. Неприязнь, которую с самого начала питал к нему Том, только усугубилась при частом общении, да и Эзра, по-видимому, платил ему той же монетой, так что молодые люди почти не разговаривали. Эзра взял на себя ведение всех финансовых дел фирмы, и, сообразив, что новый компаньон совсем не так прост, как ему прежде казалось, он еще более ревностно оберегал их тайну. Таким образом, у Тома не было возможности самому разобраться в истинном положении фирмы, и, подобно Гилрею, он твердо верил, что каждое их предприятие приносит большие и надежные прибыли. Оба они немало бы удивились, если бы узнали, что текущие расходы фирмы оплачиваются их собственными деньгами в ожидании той минуты, когда удачная спекуляция вернет торговому дому его былое благосостояние.

Однако в одном отношении Том, став членом фирмы, выиграл чрезвычайно много, — если бы не это, неизвестно, когда ему вновь удалось бы увидеться с Кэт. Последнее время коммерсант усилил надзор за ней и холодно отклонял все приглашения миссис Димсдейл и других знакомых, жалевших одинокую девушку, коротко сообщая, что здоровье его подопечной слишком хрупко, и он не может подвергать ее опасности простудиться. В сущности, Кэт была пленницей в огромной каменной клетке на Эклстон-сквер, и, как мы знаем, даже на прогулках ее сопровождал стражник в облике приставленного к ней лакея. Какими бы соображениями ни руководствовался Джон Гердлстон, одно было ясно: он считал совершенно необходимым держать Кэт взаперти.

И все же Тому в силу его положения время от времени удавалось проникать за невидимые крепостные стены, которыми старик окружил молодую девушку. Если во время отсутствия главы фирмы в конторе вдруг возникал какой-нибудь важный вопрос, то мистер Димсдейл тотчас отправлялся на Эклстон-сквер, чтобы сообщить ему об этом, — и разве это не было вполне естественным? А если старого коммерсанта не оказывалось дома, то разве молодой человек не мог подождать его полчаса, коротая время в обществе мисс Харстон, которая была рада поболтать с другом детских лет, что также было вполне естественным? Как драгоценны были короткие минуты этих свиданий! И вдвойне драгоценны, потому что выпадали они так редко! Они озаряли унылые дни скучной и тягостной жизни, которую была вынуждена вести Кэт, а Том возвращался в контору, преисполненный новых сил и надежды. И не за горами были черные дни, когда воспоминание об этих минутах стало единственным проблеском солнечного света в мрачных тучах, сомкнувшихся над их головами.

Наконец приблизилось время, когда должно было решиться, спасет ли последний отчаянный шаг кредит торгового дома Гердлстон или эта дерзкая попытка сделает положение фирмы еще более безнадежным, а разорение ее владельцев неминуемым. Не слишком щепетильный агент по фамилии Лэнгуорти был, как уже упоминалось, отправлен в Россию с совершенно точными инструкциями, что делать и каким образом. В свое время он служил в Одессе у английского хлеботорговца и немного говорил по-русски — обстоятельство, которое могло сыграть существеннейшую роль в его предприятии. Выдавая себя за английского джентльмена, любителя научных занятий, он должен был поселиться в каком-нибудь подходящем селении среди Уральских гор и пробыть там некоторое время, чтобы местные жители отнеслись с доверием к его предполагаемому открытию. Затем ему предстояло отправиться с алмазами в ближайший большой город, а именно в Тобольск, и показать там драгоценные камни, подкрепив свое заявление свидетельскими показаниями местных крестьян, которые присутствовали при находке. Гердлстоны твердо верили, что одного этого известия будет достаточно, чтобы вызвать панику на неустойчивом алмазном рынке. А к тому времени, когда будет произведено официальное расследование, Лэнгуорти успеет бесследно исчезнуть, а они — успешно завершить свою маленькую спекуляцию. После этого чем раньше станет известно, что слух оказался ложным, тем лучше будет для них. В том же, что установить источник этого слуха окажется невозможно, они не сомневались. И вот Эзра купил билет на пакетбот «Сайприен», направлявшийся в Капскую колонию. Перед отъездом он довольно долго сидел в библиотеке дома на Эклстон-сквер, в последний раз обсуждая с отцом все подробности их предприятия.

Старик был бледен и расстроен. Его единственной слабостью была любовь к сыну; как ни старался он скрыть ее под строгостью, любовь эта тем не менее была настоящей. И теперь, впервые расставаясь с сыном на длительный срок, Джон Гердлстон болезненно переживал разлуку. Эзра был оживлен и думал только об ожидавшей его перемене и смелой операции, которую ему предстояло осуществить. Он бросился в кресло и вытянул во всю длину свои крепкие, мускулистые ноги.

— Теперь я разбираюсь в алмазах не хуже любого лондонского специалиста! — воскликнул он радостно. — Сегодня я оценил партию алмазов у ван Хелмера, а он считается знатоком. Он сказал, что ни один эксперт не оценил бы их точнее. Господи боже ты мой! Камушки были и самой чистой воды и с пороками, и прозрачные и с надцветом, и с изъянами и двойные, но я в них во всех разобрался! И, определяя рыночную цену, ни разу больше, чем на фунт, не ошибся!

— Твоя настойчивость и быстрая сообразительность достойны всяческих похвал, — ответил отец. — Эти знания сослужат тебе неоценимую службу на алмазных полях. Но будь там очень осторожен, сын мой, хотя бы ради меня! Люди в подобных местах нередко грубы и бесчестны, но ты должен говорить с ними мягко. Я знаю, как ты вспыльчив, но помни мудрый завет: «Владеющий собой лучше завоевателя города!».

— Не бойтесь за меня, папа, — ответил Эзра, указывая со зловещей улыбкой на небольшую кожаную кобуру, лежавшую среди других его вещей. — Это лучший шестизарядный револьвер, какой только можно было купить за деньги. Как видите, я кое-чему научился у нашего доброго друга майора Клаттербека и приготовил шесть исчерпывающих ответов для всякого, кто решит мне перечить. Будь тогда со мной эта штучка, он от меня так просто не отделался бы!

— Ах, что ты, Эзра! — в величайшем волнении воскликнул его отец. — Нет, дай мне обещание, что ты будешь вести себя осмотрительно и избегать ссор и кровопролития. Ведь это же значит нарушить величайшую заповедь Нового Завета!

— Ну, сам я в ссоры ввязываться не буду, — ответил младший Гердлстон. — Мне это ни к чему.

— Однако если ты будешь твердо знать, что твой противник ни перед чем не остановится, так сразу же стреляй в него, мой милый мальчик, и не жди, чтобы он вытащил свое оружие. Я слышал от тех, кто бывал в подобных местах, что в таких случаях все решает первый выстрел. Я очень боюсь за тебя и успокоюсь, только когда снова с тобой увижусь.

«Черт побери! Да у него никак слезы на глазах!» — подумал Эзра, чрезвычайно удивленный этим беспрецедентным обстоятельством.

— Когда ты едешь? — спросил его отец.

— Мой поезд отходит примерно через час. Около трех утра я буду в Саутгемптоне на пакетботе, который должен отплыть в шесть при полном приливе.

— Береги свое здоровье, — продолжал старик. — Старайся не промачивать ног и обязательно носи фланелевое белье. И не забывай молиться и посещать церковь. Это всегда производит хорошее впечатление на тех, с кем мы заключаем деловые сделки.

Эзра, досадливо выругавшись, вскочил с кресла и принялся расхаживать по комнате.

— Уж когда мы вдвоем, можно было бы обойтись без елейности! — сказал он раздраженно.

— Мой милый мальчик! — с легким недоумением сказал его отец. — Мне кажется, ты находишься в заблуждении. По-видимому, ты считаешь, что мы затеяли что-то неблаговидное. Это ошибка. Мы просто готовы прибегнуть к небольшой коммерческой хитрости, сделать тонкий ход. Ведь всеми признанный принцип торговли издавна состоит в том, чтобы, покупая, добиваться снижения цены, а продавая, вновь ее всемерно повышать.

— То, что мы затеваем, — дело почти подсудное, — возразил его сын. — И запомните: никаких спекуляций в мое отсутствие! Любую будущую прибыль надо использовать на то, чтобы выбраться из этой трясины, а не завязать в ней еще глубже!

— Без крайней необходимости я не истрачу и пенни.

— Ну, в таком случае прощайте, — сказал Эзра, вставая и протягивая руку. — Приглядывайте за Димсдейлом и не доверяйте ему.

— До свидания, сын мой, до свидания! И да хранит тебя Господь!

Старый коммерсант был искренне опечален, и голос его дрожал. Несколько минут он стоял неподвижно, пока не стукнула тяжелая парадная дверь, а тогда он распахнул окно и с грустью посмотрел вслед отъезжающему кебу. Поза старика была настолько горестной, что Кэт, войдя в библиотеку, почувствовала к своему опекуну непривычную жалость и симпатию. Она тихонько подошла к нему и нежно взяла его за руку.

— Он скоро возвратится, дорогой мистер Гердлстон, — сказала она. — Не надо так тревожиться!

В белом платье, с красной ленточкой на шее и красным кушаком Кэт была прелестна — вряд ли во всем Лондоне отыскалась бы еще одна девушка, в которой так полно воплощалась бы истинно английская красота. И когда Гердлстон посмотрел на ее свежее личико, его хмурое лицо прояснилось, и он протянул руку, словно собираясь приласкать ее, но тут ему в голову, по-видимому, пришла какая-то неприятная мысль, во всяком случае, он внезапно помрачнел и отвернулся от девушки, не сказав ей ни слова. И в эту ночь Кэт не раз вспоминала выражение, сходное с ужасом, которое внезапно исказило черты ее опекуна, когда он смотрел на нее.

Глава XVII

Страна алмазов

Любящему отцу недолго пришлось ждать вестей от сына. Первого июня огромный пароход вышел из саутгемптонской гавани в Ла-Манш, а пятого достиг Мадейры, откуда коммерсант получил две телеграммы: от сына и от своего тамошнего агента. Затем наступило долгое молчание, так как в то время с Капской колонией еще не существовало телеграфной связи, но наконец, восьмого августа пришло письмо, в котором Эзра сообщал о своем благополучном туда прибытии. Затем он написал из Веллингтона, где кончался железнодорожный путь, а потом из Кимберли, главного города алмазного края, подробно рассказав о том, как проехал эти последние восемьсот миль и какие приключения пережил в дороге.

«Кимберли, — сообщал Эзра в своем письме, — стал довольно большим городом, хотя несколько лет назад тут был только маленький поселок. Теперь в нем есть несколько церквей, банки и клуб. На улицах можно увидеть немало прилично одетых людей, хотя большинство прохожих составляют довольно грязные субъекты с копей в широкополых шляпах и пестрых рубахах — по виду все отчаянный народ, хотя ведут они себя довольно тихо. Разумеется, тут полно чернокожих всех оттенков — от угольного до светло-желтого. Попадаются черномазые с деньгами, и очень нахальные. Вы подивились бы их наглости. Вчера в гостинице я дал одному такому хорошего пинка, а он спросил, какого черта я себе позволяю, так что мне пришлось сбить негодяя с ног. Он сказал, что подаст на меня в суд, но вряд ли здешние законы настолько подлы, чтобы поощрять дерзость негров по отношению к белым.

Хотя Кимберли считается столицей этого края, самая добыча алмазов ведется не здесь, а в поселках по реке Вааль, рассеянных на расстоянии в пятьдесят — шестьдесят миль. Обычно камни скупаются прямо в поселках и оплачиваются чеками на кимберлийские банки. Поэтому я перевел наши деньги в здешнее отделение Южно-Африканского банка. Все складывается для нас прекрасно. Завтра я выезжаю в Хеброн, Клипдрифт и другие поселки при копях, чтобы самому посмотреть, как ведутся тут дела, и, может быть, купить несколько камней, чтобы стать известным. Как только новости дойдут сюда, я скуплю все, что будет предложено. Приглядывайте за Димсдейлом и следите, чтобы он ничего не пронюхал».

Он написал еще раз через две недели, и в Атлантическом океане пароход, везший его письмо, встретился с пакетботом, который должен был доставить в Южную Африку известие о чудесном открытии английского геолога, который нашел алмазы среди Уральских гор.

«Я езжу по поселкам, — писал Эзра. — Я побывал во всех между Хеброном и Клипдрифтом: в Пенниэле, Ковудс-Хопе, Вальдекс-Планте, Ньюкеркс-Хопе, Уинтерраше и Блуджкете. Завтра уезжаю в Делпортс-Хоп и Ларкинс-Флэт. Всюду меня принимают отлично, и не рады мне только скупщики, в большинстве немецкие евреи. Они прослышали, что я лондонский богач, и опасаются, как бы из-за меня не поднялись цены. Им неизвестно, что я сейчас покупаю только дешевые камни, так как следует сохранить все ресурсы в целости.

Процесс добывания алмазов очень прост. Люди копают ямы в песке на речном берегу, и в этих-то ямах и отыскиваются алмазы. Всю работу исполняют негры, „бои“, как их тут называют, а хозяин, „босс“, следит за ними. Все находки принадлежат боссу, но боям выплачивается точно установленное жалованье, независимо от того, отыскивают они что-нибудь или нет.

Когда я в Хеброне наблюдал за работой такой команды, белый надсмотрщик вдруг закричал, сунул руку в только что выброшенную кучу песка и вытащил неприглядный шарик величиной с небольшой грецкий орех. На его крик сбежались хозяева всех соседних участков.

„Прекрасный камень!“ — сказал тот, кто его нашел.

„Пятьдесят каратов, не меньше!“ — воскликнул другой, взвешивая алмаз на ладони.

Со мной были весы, и я предложил взвесить его. Он потянул шестьдесят четыре с половиной карата. Затем они вымыли его и внимательно осмотрели. Потом они долго шептались, после чего хозяин камня подошел ко мне.

— Вы ведь покупаете камни, мистер Гердлстон? — спросил он.

— Иногда, — ответил я. — Но вообще-то я этим не слишком интересуюсь и езжу больше для удовольствия, чем для дела.

— Ну, — ответил он, — вам придется долго поездить, прежде чем вы найдете камень получше. Сколько вы за него дадите?

Я поглядел на камень и сказал:

— Окраска неравномерная.

— Он же белый! — заявил хозяин, а приятели его поддержали.

— Господа! — сказал я. — Камень вовсе не белый. Он с желтым надцветом. И ничего не стоит.

— Да коли он желтый, — говорит какой-то чернобородый верзила в вельветовых штанах, — так от этого за него надо взять дороже. Желтый алмаз ничуть не хуже белого.

— Конечно, — отвечаю я. — При условии, что окраска равномерная. А этот камень — грязно-желтый. И вы это знаете не хуже меня.

— Так вы его не купите? — спрашивает один из них.

— Могу дать за него семьдесят фунтов и ни пенни больше, — говорю я.

Слышали бы вы, как они взвыли!

— Да он стоит пятьсот фунтов! — завопил кто-то.

— Прекрасно, — сказал я, — оставьте его себе и продайте за эту сумму. Всего хорошего!

И я уехал.

В тот же вечер мне прислали этот камень с просьбой выписать чек на семьдесят фунтов, а через два дня я продал его за сто фунтов. Как видите, уроки Хелмера мне весьма пригодились. Я рассказал вам про этот случай только для того, чтобы вы убедились, что хоть я и новичок в этом деле, провести меня никому не удастся. В здешних газетах нет никаких известий из России. Но я к ним готов. Как вы поступите, если что-нибудь помешает нашей операции? Сбежите с остатком капитала или пойдете ко дну с развернутым флагом, уплатив столько-то шиллингов за фунт? Чем больше я об этом думаю, тем сильнее проклинаю ваше безумие, из-за которого мы очутились в нынешнем положении. Всего хорошего».

— Он прав, это было безумие, — сказал старый коммерсант, опуская голову на руки. — Конечно, мальчик мог бы не упрекать меня, находясь так далеко, но ведь он всегда был грубоват и не любил обиняков. «Если что-нибудь помешает нашей операции…» Вероятно, его гнетут какие-то сомнения, иначе он не написал бы так. Лишь Богу известно, как я поступлю в подобном случае. Есть и еще способы… другие способы… — Он провел рукой по глазам, словно отгоняя страшное видение. Его сумрачное лицо так исказилось, что в нем трудно было узнать почтенного старейшину тринитарианской общины или всеми уважаемого коммерсанта с Фенчерч-стрит.

Некоторое время Гердлстон размышлял, а потом поднялся на ноги и позвонил. По этому сигналу в комнате появился Гилрей — так быстро и так бесшумно, что его можно было бы принять за какого-нибудь послушного джинна из восточной сказки, если бы только весь его облик от кончиков измазанных в чернилах пальцев до изношенных башмаков не был столь прозаичен и не выдавал в нем сразу старого клерка.

— А, Гилрей! — начал коммерсант. — Мистер Димсдейл в конторе?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Он, кажется, является сюда аккуратно?

— Очень аккуратно, сэр.

— И, кажется, начинает хорошо разбираться в делах?

— На редкость быстро привыкает, сэр, — ответил старший клерк. — Он и в порт поспевает и в контору, так что прямо с утра до ночи трудится.

— Так и следует, так и следует, — сказал Гердлстон, поигрывая пресс-папье. — Прилежание в юности, Гилрей, приносит досуг в старости. «Дева Афин» разгружается?

— Мистер Димсдейл побывал там утром, сэр. Разгрузка идет быстро. Только он хотел обратить ваше внимание на состояние судна, мистер Гердлстон. Он говорит, что оно даже в порту течет и что некоторые матросы отказываются идти на нем в новый рейс.

— Гм-гм! — досадливо хмыкнул Гердлстон. — А для чего же существуют портовые инспектора? Зачем им платят жалованье, если мы сами будем осматривать суда? Когда инспекция потребует ремонта, мы его произведем.

— Инспектора были на судне одновременно с мистером Димсдейлом, сэр, — робко сказал Гилрей.

— Ну и что же? — спросил хозяин.

— Он говорит, сэр, что инспектора спустились в каюту с капитаном Спендером и он угостил их шампанским. Потом они заявили, что вполне удовлетворены состоянием судна, и ушли.

— Ну, вот видите! — с торжеством воскликнул глава фирмы. — Разумеется, инспектора с одного взгляда могут определить положение вещей, и они не преминули бы обратить внимание капитана на неполадки, если бы действительно там было что-то серьезное. И впредь лучше не поднимать ложной тревоги. Скажите об этом мистеру Димсдейлу, но от своего имени, а не от моего. Посоветуйте ему быть осмотрительнее и не торопиться с выводами.

— Непременно, сэр.

— И подайте мне тридцать третий гроссбух.

Тилрей протянул руку и, сняв с полки пухлый томик, почтительно положил его на стол перед хозяином. Затем, убедившись, что от него больше ничего не требуется, старший клерк тихо удалился.

Тридцать третий гроссбух был снабжен специальным замочком, который надежно охранял его от посторонних глаз. Джон Гердлстон вынул из кармана маленький ключик и легким щелчком отпер замок. Это была бесценная книга, личный гроссбух главы фирмы. Только он показывал истинное положение дел, а все остальные счетные книги создавали обманчивую иллюзию благополучия. Только благодаря этой книге старый коммерсант мог так долго держать своего сына в неведении, открывшись ему лишь тогда, когда его принудила к этому горькая необходимость.

Гердлстон медленно и грустно листал ее страницы. Вот суммы, поглощенные «Компанией по добыче золота у озера Танганьика», которая должна была приносить тридцать три процента дивидендов, но лопнула на втором месяце своего существования. А вот ссуда, предоставленная «Дюреру, Холлету и К°» под обеспечение, которое при ближайшем рассмотрении не обеспечило ничего. Далее были запечатлены сделки фирмы с «Левантийской компанией», казначей которой скрылся с большей частью капитала компании. Тут же следовали суммы, погибшие вместе с «Вечерней звездой» и «Провидением», чье злосчастное столкновение нанесло фирме смертельный удар. Это были печальные страницы, но, пожалуй, самой печальной была последняя. На ней старый коммерсант в сжатой форме изложил финансовое положение фирмы к этому моменту. Вот слово в слово, что он собственноручно написал там:

«ГЕРДЛСТОН и К°»

Октябрь 1876 года.

Дебет

Долги, сделанные до признания Эзре… 34 000 ф.

15 000 ф, занятые на полгода, и 20 000 ф., занятые на девять месяцев… 35 000 ф.

Проценты на вышеуказанный заем из пяти годовых… 1125 ф.

Текущие расходы фирмы на ближайшие полгода, включая затраты на суда по 150 ф. в неделю 3900 ф. Расходы на дом на Эклстон-сквер

Итого: 76 825 ф.

Все эти деньги необходимо изыскать самое крайнее через девять месяцев.

Кредит

Эзра в Африке располагает следующими деньгами для скупки камней… 35 000 ф.

Наличность в банке, включая остатки вклада Димсдейла… 8400 ф. Прибыль от груза «Девы Афин», стоящей в порту… 2000 ф.

Прибыли от груза «Черного орла», «Лебедя», «Пантеры», прикинутые из того же расчета… 6000 ф.

Дефицит… 25 425 ф.

Итого: 76 825 ф.

Возможная гибель какого-нибудь из судов может принести от 12 000 ф. до 20 000 ф.

— Но ведь это не так уж скверно, в конце-то концов! — пробормотал коммерсант после того, как он долго и внимательно изучал вышеприведенные цифры. Он откинулся в кресле и уставился в потолок гораздо более бодрым взглядом. — В худшем случае дефицит не превысит тридцати тысяч фунтов. Да многие фирмы сочли бы его пустяком. Дело в том, что я привык слишком долго видеть большие сальдо на правой стороне, и теперь, когда я увидел такие же цифры слева, мне показалось это ужасным. Есть десятки возможностей исправить положение! Но не следует забывать, — продолжил он, нахмурясь, — что я совсем истощил свой кредит, и любой новый заем может вызвать подозрение, после чего все эти стервятники разом накинутся на нас. Нет, наша главная надежда заключена в алмазах. Эзра не может потерпеть неудачу. Он должен добиться успеха. И кто может помешать ему?

— Майор Тобиас Клаттербек, — раздался скрипучий голос Гилрея, словно в ответ на этот вопрос, а затем старый клерк, стук которого не был услышан, распахнул дверь и впустил в кабинет старого ветерана.

Глава XVIII

Майор Тобиас Клаттербек получает тысячу фунтов

В те дни, когда Эзра находился с майором в приятельских отношениях, Джон Гердлстон часто слышал о нем от сына и приписывал некоторые из наиболее очевидных пороков молодого человека развращающему влиянию этого безбожника. Кроме того, Эзра в несколько искаженном виде сообщил ему о беседе и ссоре в кафе Нельсона. Таким образом, старик, вполне естественно, питал к своему посетителю отнюдь не дружеские чувства и поздоровался с ним чрезвычайно холодно. Однако этот ледяной прием ничуть не смутил майора, который, сияя улыбкой, протянул коммерсанту пухлую руку, так что тот волей-неволей пожал ее.

— Как поживаете? — осведомился майор, отступая шага на два и оглядывая коммерсанта с таким видом, словно примеривался к покупке. — Я много о вас слышал. И познакомиться с вами — большое удовольствие. Ну, так как же вы поживаете? — И, схватив руку Гердлстона, он снова горячо ее пожал, нисколько не смутившись, когда это пожатие осталось без ответа.

— По милости Провидения я нахожусь в добром здравии, — холодно ответил Джон Гердлстон. — Могу я предложить вам кресло?

— Вот мой приятель Фейген двенадцать лет ждал, чтобы ему предложили кресло в парламенте, и это его погубило. Он выставил свою кандидатуру от консерваторов в Мерфитауне и получил всего один голос, да и то слепого, который по ошибке подписал не тот бюллетень. Ха-ха-ха! — И майор, громко захохотав над собственным анекдотом, вытер лоб носовым платком.

Эти два человека, стоявшие друг против друга, представляли собой странный контраст: один — высокий, строгий, бледный и сдержанный, другой — шумный и важный, с выпяченной по-военному грудью и багровым лицом. Однако между ними было и нечто общее: из-под косматых бровей коммерсанта и редких белесых ресниц майора с одинаковой беспокойной настороженностью смотрели проницательные глаза. Оба они были хитры, и каждый равно не доверял другому.

— Мне говорил о вас мой сын, — сказал коммерсант, указывая своему посетителю на стул. — Если не ошибаюсь, вы имели обыкновение встречаться ради карт, бильярда и других таких же азартных игр, которые я отнюдь не одобряю, хотя мой сын, к несчастью, питает к ним некоторую слабость.

— Ах, так вы сами, сэр, не играете! — сочувственно сказал майор. — Черт побери, начать никогда не поздно, а немало людей очень приятно коротали старость с помощью бильярда и виста! И если вы склонны начать, я готов дать вам для затравки семьдесят пять очков форы на сотню.

— Благодарю вас, — сухо ответил коммерсант. — Такого желания у меня нет. Следовательно, это и есть то дело, которое привело вас сюда?

Бравый воин захохотал так, что даже клерки в конторе перепугались.

— Черт возьми! — пробормотал он, задыхаясь. — Неужто, по-вашему, я отправился бы ради этого за пять миль? Нет, сэр, я хотел бы поговорить с вами о вашем сыне.

— О моем сыне?

— Да, о вашем сыне. Умный мальчик, сэр, очень умный, и своего не упустит. Грубоват, конечно, но таков уж дух века, дорогой сэр. Мой друг Тафлтон, лейб-гвардеец, утверждает, что деликатность вышла из моды вместе с пудреными волосами и мушками. Чертовски язвительный человек этот Тафлтон! Вы с ним не знакомы, а?

— Нет, сэр, не знаком, — сердито ответил Гердлстон. — И не имею ни малейшего желания с ним знакомиться. Перейдемте к делу, потому что я дорожу своим временем.

Майор посмотрел на него с дружеской улыбкой.

— Это у вас семейная вспыльчивость, — сказал он. — Я замечал ее у вашего сына Эзры. Ну, как я уже говорил, он умный мальчик, но, друг мой, при этом ему свойственна большая неосмотрительность и опрометчивость. Вам следовало бы поговорить с ним.

— Что означают ваши слова, сэр? — вскричал коммерсант, побелев от гнева. — Или вы явились сюда для того, чтобы оскорблять моего сына в его отсутствие?

— В его отсутствие… — протянул майор все с той же дружеской улыбкой. — Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить. Он сейчас в Африке, на алмазных копях. Замечательное предприятие, и ведется оно с поразительной энергией, но и со столь же поразительной опрометчивостью, сэр… Да-да, черт побери, с непростительной опрометчивостью!

Гердлстон взял в руку тяжелую линейку черного дерева и начал нервно ею поигрывать. Его снедало непреодолимое желание швырнуть ее в голову собеседника.

— Вот, например, что вы сказали бы, — продолжал ветеран, закидывая ногу за ногу и переходя на конфиденциальный тон, — что вы сказали бы, если бы к вам явился молодой человек и, считая вас старым мошенником, попросил бы вас поспособствовать ему в одном довольно темном деле? Это доказало бы его неосмотрительность, не так ли?

Коммерсант сохранял полную неподвижность, и только его бледное лицо побледнело еще больше.

— А если бы в довершение всего он сообщил бы вам свой план в подробностях, не позаботившись даже узнать, одобряете ли вы подобные вещи или нет, так это была бы уже не простая оплошность, не так ли? Ваш здравый смысл, несомненно, подскажет вам, дорогой сэр, что он поступил бы в подобном случае до преступности глупо… до преступности, сэр!

— Ну и что же, сэр? — хрипло спросил коммерсант.

— Да вот, — ответил майор. — Я не сомневаюсь, что он рассказал вам об одном нашем с ним небезынтересном разговоре. Он был так любезен, что обещал мне от имени вашей фирмы щедрое вознаграждение, если я соглашусь съездить в Россию и сделать вид, будто мне удалось открыть там несуществующие россыпи. В конце концов, он вынудил меня указать ему, что определенные принципы, которым издревле привыкли следовать члены моего рода, — тут майор еще больше выпятил грудь, — не позволяют мне воспользоваться его выгодным предложением. После чего он, к сожалению, вышел из себя, мы оба погорячились и в результате расстались так поспешно, что я не успел дать ему понять, насколько он был неосторожен.

Коммерсант все еще сидел неподвижно и только постукивал по столу черной линейкой.

— Разумеется, — объяснил майор, — то, что я узнал об этом плане, пробудило во мне любопытство, и я с интересом стал следить за дальнейшим его развитием. Я видел, как некий джентльмен отбыл в Россию — его фамилия Лэнгуорти, если не ошибаюсь. Черт возьми, я знал одного Лэнгуорти — он служил в морской пехоте и каждое утро перед завтраком пил коньяк с кайенским перцем. А вы были с ним знакомы? Ну, конечно, откуда же… О чем, бишь, я говорил?

Гердлстон мрачно смотрел на своего посетителя, который взял понюшку табаку из черепаховой табакерки и тщательно стряхнул несколько табачных крошек, упавших на лацканы его сюртука.

— Да, — продолжал он. — Я видел, как Лэнгуорти уехал в Россию. А затем я узнал, что ваш сын отправился в Африку. Он очень энергичный молодой человек и, несомненно, там преуспеет. «Coelum, non animam mutant»[5], — как мы имели обыкновение говорить в Клонгоусе. Он всегда пробьется вперед, где бы он ни находился, если, конечно, будет остерегаться промахов вроде того, о котором мы сейчас говорим. Примерно в то же время я услышал, что фирма «Гердлстон и К°» произвела заем в размере тридцати пяти тысяч фунтов. Эти деньги, я полагаю, также отправились в Африку. Порядочная сумма для подобной игры; впрочем, неудачи было бы трудно ожидать, знай обо всем вы одни, но раз есть и другие…

— Другие?

— Ну, я, разумеется, — ответил майор. — Мне все известно, и я никак с вами не связан. Я мог бы уже сегодня вечером пойти к торговцам бриллиантами и сообщить им новость о предполагаемом падении цен, которая их очень удивит.

— Послушайте, майор Клаттербек! — воскликнул Гердлстон голосом, дрожавшим от сдерживаемой ярости. — Вам стал известен важный коммерческий секрет. Так к чему все эти недомолвки? С какой целью вы явились сюда сегодня? Что вам нужно?

— Отлично! — сказал майор, словно про себя, и улыбнулся еще более дружеской улыбкой. — Это по-деловому. Вот в чем ваша сила — вас, коммерсантов. Вы прямо переходите к сути и уж от нее не отступаете. И сейчас, когда я гляжу на вас, мне невольно вспоминается ваш сын. Те же самые умнейшие глаза, то же самое бодрое выражение, та же отчаянная беззаботность и суховатый юмор…

— Ответите вы на мой вопрос или нет? — свирепо перебил его Гердлстон.

— И та же вспыльчивость, — невозмутимо продолжал майор. — Я забыл, дорогой сэр, о чем вы меня спросили.

— Что вам нужно?

— Ах да, конечно! Что мне нужно? — задумчиво повторил старый солдат. — Одни запросили бы больше, другие меньше. Кое-кто потребовал бы половину, но это значит перегнуть палку. Что вы скажете о тысяче фунтов? Да, мне кажется, мы можем остановиться на тысяче фунтов.

— Вам нужна тысяча фунтов?

— Черт побери, она была нужна мне всю мою жизнь! Разница в том, что теперь я ее получу.

— А за что?

— За молчание… за сохранение нейтралитета. Мы теперь все соучастники, и это будет честным разделением труда. Вы придумываете план, ваш сын его выполняет, я держу язык за зубами. Вы зарабатываете ваши десятки тысяч, я зарабатываю мою скромную тысчонку. И мы все получаем вознаграждение за наши труды.

— А если я не соглашусь?

— Но вы же согласитесь… Вы не можете не согласиться, — любезно возразил майор. — Черт побери, сэр, мы знакомы не так уж давно, но я слишком высокого о вас мнения, чтобы предположить, будто вы способны на подобную глупость. Если вы не согласитесь, ваша спекуляция лопнет. И это неизбежно. Мне будет крайне неприятно подвести под нее мину, но вам известно старинное присловье, что своя рубашка к телу ближе. И знания следует продавать там, где за них дадут больше всего.

Гердлстон погрузился в размышления, и его косматые брови совсем сошлись над беспокойными глазками.

— Вы сказали моему сыну, — произнес он наконец, — что принять участие в нашем предприятии вам не позволяет честь. Но вы считаете, что честь не является препятствием для того, чтобы с помощью сведений, вам доверенных, вымогать деньги?

— Дорогой сэр! — ответил майор неодобрительно подняв ладонь. — Вы ставите меня перед крайне неприятной необходимостью изложить мою точку зрения прямо и без смягчений. Если бы я увидел человека, готового совершить убийство, я убил бы его, не моргнув и глазом. Если бы я увидел карманника, занятого своим ремеслом, я с удовольствием обчистил бы его карманы и счел бы это веселой шуткой. Ну а это ваше дельце, скажем… э… несколько необычно, и если мой поступок также представляется вам несколько необычным, он все же извинителен. Нельзя бросать во всех камнями, мой милый, а потом удивляться, что и в вас кто-то бросил камень. Вы берете за горло торговцев алмазами, а я слегка прижимаю вас. Все честно и справедливо.

Коммерсант снова задумался.

— Предположим, мы согласимся купить ваше молчание за эту цену, — сказал он затем. — Но какая у нас будет гарантия, что вы не потребуете еще денег или все-таки не выдадите нашу тайну?

— Честь солдата и джентльмена, — ответил майор, вставая и прижимая к груди два пальца правой руки.

По бледным губам Гердлстона пробежала злая усмешка, но он промолчал.

— Мы в вашей власти, — сухо начал он несколько секунд спустя, — и нам приходится принять ваши условия. Вы сказали, пятьсот фунтов?

— Тысяча, — весело поправил майор.

— Это очень большие деньги.

— Весьма! — охотно согласился ветеран.

— Хорошо, вы их получите. Я сообщу вам когда. — И Гердлстон встал, показывая, что разговор окончен.

Майор ничего не ответил, а только снова оскалил свои белые зубы и постучал по чековой книжке мистера Гердлстона серебряным набалдашником своей трости.

— Как? Сейчас?

— Да, сейчас.

Они посмотрели друг другу в глаза, после чего коммерсант снова сел, выписал чек и бросил его своему собеседнику. Тот внимательно его оглядел, достал из недр грудного кармана пухлый маленький бумажник, аккуратно уложил в него драгоценный листок, а затем тщательно засунул бумажник назад в карман. Покончив с этим, он неторопливо взял свою щегольскую шляпу с загнутыми полями и блестящие лайковые перчатки, весело кивнул коммерсанту, который в ответ только нахмурился, и величественной походкой вышел из кабинета. В конторе он пожал руку Тому, с которым познакомился за несколько месяцев до этого, предложил ему, во-первых, угостить его любым количеством шампанского, во-вторых, сыграть с ним на бильярде по любым ему угодным ставкам, а в-треть-их, поставить за него десятку на Эмилию на Оукских скачках из расчета семь к четырем (все три предложения Том по очереди с благодарностью отверг) и с поклоном удалился, а его улыбки, воротнички и гетры надолго запечатлелись в памяти клерков, почтительно на него взиравших.

Как бы беспристрастный судья ни оценил способ, с помощью которого майор Тобиас Клаттербек успешно выжал из фирмы Гердлстон тысячу фунтов, одно несомненно: закаленная совесть вышеупомянутого джентльмена ничуть его не укоряла. Наоборот, его душа была исполнена величайшего ликования. На протяжении каких-нибудь ста ярдов ему пришлось дважды остановиться и опереться на трость, чтобы оправиться от одышки, вызванной тщетными усилиями подавить радостные смешки, которые вырывались из самых глубин его обширной груди. Остановившись во второй раз, он с трудом засунул руку под лацкан сюртука, сидевшего на нем в обтяжку, долго извивался так, словно был намерен сбросить с себя одежду, как змея кожу, и наконец вновь извлек на свет божий пухлый бумажник. Из него он достал чек и с нежностью посмотрел на тонкий листок. Затем подозвал извозчика.

— Гоните в «Столичный и провинциальный банк»! — приказал он. (Ему пришло в голову, что ввиду непрочного положения фирмы будет лучше получить свои деньги елико возможно быстрее.)

В банке угрюмый кассир взял у майора чек и принялся его рассматривать, что продолжалось несколько дольше, чем того требовали обстоятельства. Прошло, правда, лишь две-три минуты, но майору они показались вечностью.

— Как вам угодно их получить? — спросил наконец кассир мрачным голосом. Человек не может не стать циником, если весь день он выдает другим людям сказочные богатства, в то время как его жена и шестеро детей чуть ли не голодают.

— Сотню дайте золотом, остальное банкнотами, — со вздохом облегчения распорядился майор.

Кассир отсчитал и пододвинул к нему толстую пачку хрустящих бумажек и небольшую кучку сверкающих соверенов. Банкноты майор спрятал в бумажник, а золото — в карманы брюк. Затем он неторопливо вышел из банка еще более величественной походкой и приказал своему извозчику ехать на Кеннеди-плейс.

Фон Баумсер сидел на складном стуле майора, курил свою фарфоровую трубку и мечтательно следил за голубоватыми струйками дыма. Последнее время дела приятелей шли очень плохо, о чем достаточно красноречиво говорил жалкий облик немца. Его друзья в Германии перестали высылать ему вспомоществование, а контора Эккермана, в которой он работал, известила его, что некоторое время они должны будут обходиться без его услуг. Теперь он все дни проводил за изучением колонки «Требуются» в «Дейли телеграф», и его выпачканный в чернилах указательный палец неопровержимо свидетельствовал об упорстве, с каким фон Баумсер отвечал на все объявления, которые могли иметь к нему хоть какое-то отношение. На столе лежала стопка конвертов с надписанными адресами, и только тяжелое финансовое положение в сочетании с тем фактом, что при частом употреблении скромные марки ценой в пенни обходятся в шиллинги, мешало ему еще увеличить число писем с предложением своих услуг. Увидев приятеля, он поднял голову и поздоровался с ним.

— Убирайтесь отсюда! — еще в дверях скомандовал майор. — Идите в спальню.

— Потцтаузенд![6] Что такое произошло? — вскричал удивленный немец.

— Убирайтесь, убирайтесь! Мне нужна эта комната.

Фон Баумсер пожал плечами, тяжело переваливаясь, словно добродушный медведь, ушел в спальню и притворил за собой дверь.

Едва он скрылся, как майор принялся раскладывать на столе банкноты так, чтобы каждая была видна. Затем в их центре он воздвиг кружок из десяти золотых колонок, по десять соверенов в каждой, соорудив таким образом нечто вроде мегалитического Стонхенджа[7] на равнине из банкнот. Закончив эту работу, майор наклонил голову набок, словно жирный надутый индюк, и с большой гордостью и удовлетворением принялся созерцать плоды своих трудов.

Однако одинокие восторги скоро приедаются, и ветеран поспешил позвать своего приятеля. Немец был настолько потрясен видом такого богатства, что на несколько минут лишился дара речи и только мог, раскрыв рот, тупо глядеть на стол. Наконец он протянул руку, взял банкноту, потер ее между большим и указательным пальцами, словно желая убедиться в ее подлинности, а затем принялся отплясывать вокруг стола какой-то военный танец, ни на миг не отрывая взгляда от сказочного сокровища.

— Майн готт! — восклицал он. — Гнедигер фатер! Ах, химмель! Вас фюр айнен шатц! Доннерветтер![8] — И еще всяческими столь же неблагозвучными словечками выражал свою радость и изумление.

Когда майор достаточно насладился игрой чувств, отражавшихся на физиономии немца, он собрал банкноты, сгреб половину золотых и запер все это в бюро. Оставшиеся пятьдесят фунтов он вновь водворил в свои карманы.

— Пошли! — скомандовал он, обращаясь к приятелю.

— Куда пошли? В чем все дело?

— Пошли! — сердито рявкнул майор. — Что это вам вздумалось задавать вопросы? Берите шляпу и идем!

Майор велел извозчику дожидаться у дома, и теперь они оба прыгнули в карету.

— В ресторан Верди, — распорядился майор.

Когда они прибыли в это аристократическое и весьма дорогое заведение, майор заказал обед на две персоны — самый лучший, какой только можно получить за деньги.

— Чтобы он был готов ровно через два часа! — заявил он метрдотелю. — И, запомните, никаких разбавленных вин! Мы предпочитаем настоящее вино и, черт побери, умеем отличить его от подделки!

Внушив метрдотелю глубокое почтение, приятели отправились в магазин готового платья.

— Я туда не пойду, — сказал майор, всовывая в руку фон Баумсера десять соверенов. — Идите вы и скажите, что вам нужен самый лучший костюм, какой только у них есть. В этом магазине недурной выбор, я знаю.

— Готт им химмель! — воскликнул пораженный немец. — Но, мой дорогой друг, я не могу, чтобы вы здесь на улице меня ждали. Пойдите со мной.

— Нет, я подожду, — ответил старый воин. — Иначе они подумают, что за вашу одежду плачу я.

— Да, но ведь так…

— Пойдете вы или нет? — рявкнул майор, поднимая трость, и фон Баумсер поспешно бросился в магазин.

Через двадцать минут он вновь появился на улице, но уже в элегантном костюме из твида лиловатого оттенка. Затем приятели посетили сапожника, шляпочника и галантерейщика, в результате чего фон Баумсер обзавелся лакированными сапогами, щегольской шляпой и парой бледно-лимонных перчаток. К концу их прогулки от былого фон Баумсера осталась только светло-каштановая борода и еще выражение полнейшей изумленной растерянности.

По завершении этой трансформации приятели вернулись в ресторан Верди, где воздали должное ожидавшим их яствам, а затем майор покорил сердца служащих этого заведения, раздавая щедрые чаевые всем, кто попадался ему на дороге. Что же касается дальнейших приключений этих двух поманных царства богемы, то, пожалуй, лучше всего будет опустить над ними завесу тайны. Достаточно сказать только, что в два часа ночи достойная миссис Робинс была разбужена громовым басом, вопрошавшим на улице: «Во ист дас фатерланд?»[9] Вопрос этот с немалой досадой задавал собственник вышеупомянутого голоса одинокому фонарю на Кеннеди-плейс. Выглянув из двери, хозяйка меблированных комнат обнаружила, что общественную тишину и порядок нарушает одетый по последней моде господин, в котором при ближайшем рассмотрении она, к величайшему своему изумлению, узнала одного из самых тихих своих жильцов, делившего с другом апартаменты на четвертом этаже. Что же касается майора, то он спокойно вернулся домой на следующий день часов около двенадцати, одетый с обычной изысканной аккуратностью, но без единого пенса; куда делись остатки пятидесяти фунтов, он не объяснил и вообще никогда ни словом не упомянул об этом довольно чувствительном ущербе, нанесенном его капиталу.

Глава XIX

Вести с Урала

Майор Тобиас Клаттербек совершенно справедливо рассудил, что чем дольше он придерживает свою козырную карту и чем позже он с нее пойдет, тем больший будет эффект. Препятствие, возникающее в последнюю минуту, ошеломляет гораздо больше, чем препятствие, с которым сталкиваются в самом начале предприятия. Однако оказалось, что он чуть было не опоздал со своим шантажом, так как дня через два после его беседы с главой фирмы пришло известие о замечательном открытии алмазных россыпей среди Уральских гор. Началось с того, что Центральное агентство новостей получило следующую телеграмму:

«Москва, 22 августа. Из Тобольска сообщают, что в отрогах Уральских гор неподалеку от этого города открыто крупное месторождение алмазов. Сделал это открытие геолог-англичанин, который в доказательство своей находки представил много великолепных камней. В Тобольске эти камни осмотрели ювелиры и признали их равными по качеству лучшим алмазам, добывающимся в различных частях мира. Уже образована компания, намеревающаяся приобрести землю и начать разработку месторождения».

Несколько дней спустя агентство Рейтер сообщило дальнейшие подробности.

«Касательно алмазных россыпей под Тобольском, — говорилось в телеграмме, — есть основания предполагать, что по богатству они превосходят все известные доныне алмазные поля. Подлинность открытия не вызывает сомнения, так как его совершил английский джентльмен, известный и уважаемый человек, чей рассказ подтвердили и местные крестьяне, сами выкапывавшие камни. Правительство намерено дать компании отступного, чтобы самому начать разработку месторождений, используя принудительный труд политических каторжников, который издавна с большой выгодой используется на соляных копях Сибири. Открытие это повсеместно оценивается как значительный вклад во внутренние ресурсы страны, и ходят слухи, что совершивший его энергичный ученый должен получить весьма весомый знак благодарности».

Примерно через неделю после телеграмм в Лондон начали приходить письма корреспондентов различных газет, еще более подробно освещавшие это сенсационное событие. «Таймс» посвятила ему передовую.

«По-видимому, — заявила прославленная газета, — список минеральных богатств Российской империи пополнился весьма существенным добавлением. Серебряным рудникам Сибири и нефтяным скважинам Кавказа, судя по всему, придется уступить первенство алмазным россыпям Уральских гор. Неисчислимые тысячелетия эти бесценные кристаллы углерода таились в угрюмых ущельях, ожидая, чтобы их подняла человеческая рука. И указать русской нации на сокровище, которое лежало, никому неведомое, в самом сердце их страны, выпало на долю нашему соотечественнику. История эта весьма романтична. Оказывается, некий мистер Лэнгуорти, богатый английский джентльмен из хорошей семьи, путешествуя по России, достиг наконец величественного горного барьера, который отделяет Европу от Азии. Будучи страстным охотником, он как-то бродил в поисках дичи по одной из долин Урала, где его внимание внезапно привлекли кучи крупного песка в русле пересохшего потока. Вид этого песка и вся местность привели ему на память южноафриканские алмазные поля, и впечатление было настолько сильным, что он тотчас положил ружье и принялся просеивать песок. Его поиски были вознаграждены находкой нескольких крупных камней, которые он унес с собой и, очистив их дома, убедился, что это алмазы чистой воды. Окрыленный этим успехом, он на следующий день вернулся на место с лопатой и, отыскав еще много драгоценных кристаллов, пришел к выводу, что россыпь тянется на большое расстояние вверх и вниз по обоим берегам потока. После этого наш соотечественник отправился в Тобольск, где показал свою драгоценную находку нескольким богатым купцам и начал создавать компанию для разработки нового алмазного месторождения. Его начинание оказалось весьма успешным, акции компании уже продаются по цене, значительно превышающей номинальную, и, по сообщению нашего корреспондента, крупные капиталисты соперничают друг с другом за право вложить деньги в столь многообещающее предприятие. Через несколько месяцев предполагается уже установить необходимое оборудование и начать добычу».

«Дейли телеграф» предпочел шутливый экскурс в историю.

«Геологи и археологи давно уже ломали головы над тем, — писала газета, — где, собственно, были добыты драгоценные камни, которые Соломон привез с Востока. Немало догадок вызвало и происхождение менее апокрифических бриллиантов, сверкавших в регалиях индийских владык и украшавших дворцы Дели и Бенареса. И наша страна, так сказать, лично заинтересована в этом, поскольку самый большой и самый великолепный из этих камней принадлежит ныне нашей всемилостивейшей королеве. Мистеру Лэнгуорти удалось пролить свет на указанный темный вопрос. Согласно изысканиям этого ученого джентльмена, вышеупомянутые драгоценности были найдены среди мрачных и угрюмых гор, которые Провидение воздвигло между зарождающейся цивилизацией и варварским континентом. И открытие мистера Лэнгуорти опирается не только на теорию. Он подкрепил свои доводы, предъявив алчным взорам тобольских купцов мешочек, полный ценных алмазов, которые, по его словам, он собрал в этих бесплодных и негостеприимных долинах. Английский путешественник в костюме из твида, возникнув, словно добрый дух среди московитов, указывает им на бесценное сокровище, столетиями лежавшее под самыми их ногами, и с характерной национальной энергией одновременно объясняет, как можно извлечь из его находки коммерческую выгоду. Если это месторождение действительно окажется столь богатым, как предполагают, то наши потомки, весьма возможно, станут носить в очках вместо стекол бриллианты (если тогда еще люди будут пользоваться очками) и дивиться невежеству своих предков, считавших видоизмененные кусочки каменного угля самым ценным из даров природы».

В большинстве английских домов отец семейства, проглядывая утром газету, вероятно, тут же забывал о замечательном открытии на Урале, но в деловых кругах Сити оно сразу было оценено по достоинству. Оно не только вызвало глубокую озабоченность среди тех, кто был так или иначе связан с добычей алмазов, но и повлияло на все другие отрасли южноафриканской торговли. На бирже только об этом и говорили, причем высказывались всяческие догадки о том, как уральская находка скажется на кимберлийских копях. Фуггер, патриарх торговли алмазами, как раз обсуждал эту тему, когда к нему подбежал низенький розовощекий делец по фамилии Гольдшмидт. Он был очень взволнован, так как спекулировал алмазами и только что приобрел большую партию, собираясь играть на повышение.

— Мистер Фуггер! — вскричал он. — Вас-то мне и надо! Майн готт! Что с нами всеми будет? Во что превратится торговля алмазами, если их можно будет подбирать с земли, как ракушки на морском берегу?

— Надо дождаться точных сведений, — равнодушно ответил знаменитый финансист. Его собственное состояние было так велико, что вопрос о достоверности уральского открытия трогал его очень мало.

— Точных сведений! Да газеты полны всякими сведениями! — восклицал Гольдшмидт. — Чтоб этому Лэнгуорти свернуть себе шею, лазая по Уральским горам, до того, как он подстроил нам такую штуку! И зачем ему понадобилось рыться в песке и шарить по всяким сухим речкам? Ни один приличный человек никогда бы даже не подумал отправиться на этот Урал.

— На вас это никак не скажется, — утешил его Фуггер. — Просто вы будете платить за камни меньше и продавать их дешевле после огранки. Очень скоро все придет в прежнее равновесие.

— Как бы не так! Да ведь у меня же на руках сейчас сотня камней! Что мне с ними теперь делать?

— Да, это невесело. Придется вам привыкнуть к мысли, что на них вы понесете убытки.

— А может, вы купите их у меня, мистер Фуггер? — вкрадчиво спросил Гольдшмидт. — Вдруг да окажется, что это все выдумки! Я за всю партию дал три тысячи, слово чести, я вам отдам их за две. Ну как, мистер Фуггер, по рукам?

— Нет, благодарю вас, мне больше алмазов не нужно, — решительно заявил Фуггер. — А для того чтобы узнать, не выдумки ли все это, я телеграфировал в Роттердам, и оттуда послали на Урал верного человека. Однако пройдет несколько недель, прежде чем он сможет сообщить нам что-нибудь определенное.

— А вот мистер Гердлстон! Великий мистер Гердлстон! — возопил Гольдшмидт, заметив в толпе нашего достойного коммерсанта с Фенчерч-стрит. — Ах, мистер Гердлстон! У меня есть алмазы, которые стоят три тысячи, но вам я их отдам за две — да-да, черт подери! Идемте, и я вам их тут же вручу!

— Не приставайте ко мне! — сказал Гердлстон, отталкивая низенького дельца длинной костлявой рукой.

— Можно вас на минуту, Фуггер?

— Разумеется, — ответил торговец алмазами. Гердлстон был на бирже известным человеком и пользовался там всеобщим уважением.

— Что вы думаете об этом сообщении? — спросил он вполголоса. — По-вашему, оно может повлиять на цены в Африке?

— Повлиять на цены! Дорогой сэр, да если это правда, африканские копи вылетят в трубу. Даже то, что известно сейчас, заставит цены упасть вдвое.

— Да неужто! — пробормотал Гердлстон, прекрасно разыгрывая изумление. — Меня это беспокоит, потому что сейчас там находится мой сын. Алмазы — его конек, и я разрешил ему поехать туда. А теперь я побаиваюсь, как бы его не обвели вокруг пальца.

— Ну, он сам кого хотите обведет! — грубовато ответил Фуггер. Ему не раз приходилось иметь дело с Эзрой Гердлстоном, и деловая хватка этого молодого человека произвела на него самое неблагоприятное впечатление.

— Бедный мальчик! — сокрушенно вздохнул отец.

— Он так молод и совсем неопытен. Мне остается только надеяться, что с ним не случится ничего дурного.

Гердлстон грустно покачал головой и неторопливо вышел на улицу, но сердце его ликовало: теперь он твердо знал, что вести с Урала повлияют на цены так, как он и предвидел, а следовательно, эта дерзкая спекуляция принесет их фирме желанные богатые плоды.

Глава XX

Мистер Гектор О’Флаэрти обнаруживает в газете неожиданную новость

В Кимберли Эзра Гердлстон поселился в двухкомнатном номере гостиницы «Центральная» и уже успел снискать в городе немалую популярность благодаря «непринужденности» своих манер, а также княжеской щедрости, с какой он угощал наиболее видных граждан маленькой столицы алмазного края. Его сила и красота обеспечили ему то уважение, какое физическое совершенство всегда вызывает в полуварварских общинах, и блестящий лондонец приобрел значительную клиентуру среди старателей, к отчаянной зависти скупщиков-евреев, в чьих руках до сих пор находилась монополия. Таким образом, Эзра добился намеченной цели, и его имя было уже хорошо известно во всех поселках от Вальдекс-Планта до Ковудс-Хопа. Сделав Кимберли своей штаб-квартирой, он непрерывно разъезжал по разработкам. Но все это время его снедало тайное нетерпение, и он никак не мог понять, почему из Англии все еще не приходит долгожданная весть.

Как-то в очень жаркий день он вернулся из дальней поездки и, пообедав, вышел на улицу погулять с панамой на голове и сигарой во рту. Было 23 октября, и со дня его приезда в колонию прошло почти два с половиной месяца. За это время Эзра отрастил бороду. А в остальном его наружность почти не изменилась, если не считать темного загара, придавшего его лицу еще более здоровый вид. По-видимому, жизнь на вольном африканском воздухе пошла ему на пользу.

Когда Эзра свернул на Касл-стрит, его обогнал человек, который вел на поводу двух измученных, покрытых пылью лошадей, волочивших по земле постромки. Затем появился человек с еще одной парой лошадей, а за ним и третий. Они вели усталых коней на конюшню.

— Э-эй! — окликнул их Эзра, внезапно оживляясь. — Что случилось?

— Прибыла почта.

— Из Кейптауна?

— Да.

Эзра ускорил шаг и, миновав Кинг-стрит, вышел на Хай-стрит, главную улицу Кимберли. Он оказался на углу рядом с редакцией «Вааль ривер адвертайзер энд даймонд филд газетт». Перед дверями собралась порядочная толпа. «Вааль ривер адвертайзер» была скверной газетенкой, скверно печатавшейся на скверной бумаге, но продавалась она по шесть пенсов за экземпляр и брала от семи с половиной шиллингов до фунта за объявление. В то время ее издавал некий Гектор О’Флаэрти, который, побывав поочередно зубным врачом, клерком, бакалейщиком, механиком и маляром и потерпев неудачу на всех этих поприщах, избрал издательскую деятельность, как наиболее легкую и доходную. И действительно, мистер О’Флаэрти сумел до чрезвычайности упростить этот процесс. В понедельник почта доставляла ему лондонские газеты двухмесячной давности, вторник он посвящал тому, что с величайшей беспристрастностью настригал из них все, что казалось ему интересным. Среду он тратил на то, чтобы всячески ругать и проклинать трех наборщиков-негров, а в четверг в свет выходил новый номер «Вааль ривер адвертайзер энд даймонд филд газетт». Оставшиеся три дня недели мистер О’Флаэрти предавался пьянству, но в понедельник вновь стойко потреблял только содовую воду и литературу.

Таким образом, толпа у дверей «Адвертайзера» была редким зрелищем. Сердце Эзры вдруг застучало, и он весь подобрался, как бегун перед финишем. Он бросил сигару и поспешно приблизился к собравшимся.

— Что тут происходит? — спросил он.

— Почта привезла новости, — ответил кто-то, — очень важные.

— Какие?

— Пока неизвестно.

— А кто говорил про новости?

— Кучер.

— Где же он?

— Не знаю.

— А кто еще может сказать, в чем дело?

— О’Флаэрти.

Тут раздался хор сердитых голосов, призывавших О’Флаэрти, и в дверях редакции появился желчного вида человек с багровым, опухшим лицом и щетинистыми волосами.

— Какого дьявола вам тут нужно? — взревел он, грозя толпе гусиным пером. — Чего вы сюда явились? У вас что, другого дела нет, кроме как слоняться у входа в приличную редакцию?

— Какие новости? — крикнули человек десять.

— А, так вам захотелось новости узнать? — совсем разъярился О’Флаэрти. — Вы что, не можете заплатить по шесть пенсов, как порядочные люди, и все узнать из «Адвертайзера»? Да ведь эта газетка, хоть я сам так говорю, дала бы жару всяким там «Телеграф» и «Кроникл», выходи она в Лондоне! А вы, черт подери, вместо того чтобы поощрять местные таланты, толпитесь без толку на улице и пытаетесь задарма узнать новости, за которые положено платить!

— Вот что, хозяин, — заявил хмурый верзила, стоявший в первом ряду, — не кипятись так и попридержи язык, не то как бы тебе солоно не пришлось, да и твоей газете заодно. Мы прослышали, что почта привезла важные новости, и пришли сюда их узнать, а чтоб задарма, так об этом разговору нет, не такие мы люди. Я думаю, мы соберем по шесть пенсов, вот оно и выйдет никому не обидно, а ты нам все и расскажешь.

О’Флаэрти что-то мысленно прикинул.

— Давайте по шиллингу с головы, — сказал он. — Тираж ведь к дьяволу пойдет, раз уж все заранее будет известно.

— За деньгами мы не постоим, — сказал старатель. — Как, ребята?

Толпа изъявила согласие, и по рукам заходила широкополая соломенная шляпа. Когда ее отдали О’Флаэрти, она была наполовину полна серебром. «Адвертаизер» еще никогда не приносил подобной прибыли — дело в том, что толпа все время увеличивалась и теперь перед редакцией стояло несколько сот человек.

— Спасибо, джентльмены, — сказал издатель.

— Выкладывай новости, — нетерпеливо потребовала толпа.

— Да ведь я еще не открывал сумку с почтой! Ну а ваши новости наверняка там. Эй, Билли, дьяволенок, где сумка?

При этом призыве на крыльцо выскочил шустрый темнокожий мальчишка с коричневым мешком, и мистер О’Флаэрти принялся исследовать содержимое этого мешка с медлительностью, доводившей старателей до белого каления.

— Вот «Стандарт», а вот «Таймс», — заявил он, вручая названные газеты своим подчиненным. — Черт подери, да разве вы можете понять, почем обходится содержание такой замечательной газеты? Да и сколько ума это дело требует! А прибыли никакой — одни хлопоты и убытки. Вот «Пост», а вот «Ньюс». Да будь вы приличными людьми, так каждую неделю давали бы в газету по объявлению, и не из корысти, а чтобы поддержать изящную литературу. А вот кейптаунский «Аргус», тут, значит, и надо искать.

С величайшей медлительностью мистер Гектор О’Флаэрти водрузил на нос очки и аккуратно развернул газету. Затем он откашлялся с важностью, присущей почти всем людям в ту минуту, когда они собираются что-нибудь прочесть вслух.

— Валяй, хозяин! — подбадривала его толпа.

— «Вспышка оспы в Веллингтоне» — не то, верно? «Германия и Ватикан»… «Таможня в Порт-Элизабет»… «Продвижение русских в Центральной Азии», э? А может, вот это: «Открытие колоссальных алмазных россыпей»?

— Это самое! — взревела толпа. — Давай читай подробнее!

Голоса звучали тревожно, а лица, повернутые к О’Флаэрти, стали хмурыми и настороженными.

— «В России найдено месторождение алмазов, — читал издатель, — которое, по мнению осведомленных лиц, превосходит по богатству все известные до сих пор алмазные поля. Никто не сомневается, что в случае подтверждения это открытие самым губительным образом скажется на африканской торговле». Вот что дает «Аргус» в разделе лондонских новостей.

Толпа возбужденно загудела.

— Может, там есть еще что-нибудь? — крикнул кто-то.

— Вот другая газета, хозяин, поновее, — сказал темнокожий мальчишка, усердно просматривавший даты.

О’Флаэрти развернул ее и даже присвистнул от удивления.

— Ну, уж это вас ублаготворит, — заметил он. — Все набрано самым крупным шрифтом и занимает чуть ли не целиком первую страницу. Я прочту вам только заголовки, потому как нам надо браться за работу и готовить специальный выпуск. Он выйдет часика через три-четыре, и из него вы узнаете все подробности. Вы только посмотрите, какую они из этого шумиху устроили! — И издатель повернул газету, показав толпе черные ряды кричащих заголовков вроде:

РУССКИЕ АЛМАЗНЫЕ ПОЛЯ

ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ, СДЕЛАННОЕ АНГЛИЧАНИНОМ

УГРОЗА ГЛАВНОМУ ИСТОЧНИКУ БЛАГОСОСТОЯНИЯ КАПСКОЙ КОЛОНИИ

РЕЗКОЕ ПАДЕНИЕ ЦЕН. МНЕНИЕ ЛОНДОНСКОЙ ПРЕССЫ. ВСЕ ПОДРОБНОСТИ

— Ну-с, что скажете? — торжествующе воскликнул О’Флаэрти, словно все это было делом его собственных рук. — А теперь я пошел работать, и скоро вы сможете сами все прочесть. Вы должны благодарить небо, что среди вас есть человек, который снабжает вас самыми последними известиями. Желаю вам доброго вечера! — И он исчез, крепко держа свою шляпу с ее серебряной начинкой.

Толпа рассыпалась на многочисленные возбужденно переговаривающиеся и жестикулирующие кучки, а потом и совсем разбрелась. Эзра Гердлстон выждал, чтобы рядом с редакцией никого не осталось, и быстро вошел туда.

— Ну, что там еще? — сердито осведомился О’Флаэрти. (Он жил в состоянии хронического раздражения.)

— Есть у вас второй экземпляр этой газеты?

— Предположим, что есть.

— За сколько вы его продадите?

— Сколько даете?

— Полсоверена.

— Соверен!

— Идет! — И Эзра Гердлстон вышел из редакции с нужными ему сведениями под мышкой.

Вернувшись к себе в гостиницу, он медленно и внимательно прочел все, что касалось нового открытия. По-видимому, то, что он узнал, ему очень понравилось: читая, он посмеивался. Полностью удовлетворив свое любопытство, Эзра аккуратно сложил газету, спрятал ее во внутренний карман сюртука, а затем приказал оседлать себе лошадь и отправился в старательские поселки, чтобы известить их о случившемся.

Две причины заставили Эзру скакать в этот октябрьский вечер по африканской степи. Во-первых, он хотел сам увидеть, какое впечатление произведет эта новость на старателей, а во-вторых, подобно всем злым натурам, Эзра испытывал удовольствие, когда мог сообщить другим что-нибудь неприятное. В поселках, несомненно, уже узнали роковую новость, но без подробностей. А младшему Гердлстону лучше, чем кому-либо другому, было известно, что это сообщение из Европы должно принести разорение и гибель множеству владельцев небольших участков, что оно разобьет тысячи надежд и обречет на горе и нищету людей, среди которых он провел последние два месяца. И все-таки его сердце билось столь же радостно, как сердце его отца в описанный выше день на лондонской бирже, и, пришпоривая коня, он мчался вперед сквозь сумрак, готовый вопить от восторга.

Дорога от Кимберли до Ларкинс-Флэт была очень скверной, но светила полная луна, и молодой коммерсант легко находил путь. Когда он достиг гребня невысокого холма, по которому вилась дорога, внизу перед ним засверкали огни поселка. Было десять часов, когда он въехал на главную улицу, и ему сразу стало ясно, что он не ошибся, и новость опередила его. Перед трактиром «Грикваленд» собралась большая толпа старателей, возбужденно между собой переговаривавшихся.

Свет факелов озарял атлетические фигуры, пестрые рубахи и встревоженные бородатые лица. По-видимому, тут собрался весь поселок, чтобы обсудить положение, и озабоченные взгляды и приглушенные голоса свидетельствовали, что оно представляется старателям очень серьезным.

Едва молодой человек спрыгнул с лошади, как его окружили и забросали вопросами.

— Вы ведь прямо из Кимберли? Это все правда, мистер Гердлстон? Скажите нам правду!

— Дело скверно, друзья, — ответил Эзра, обводя взглядом круг хмурых лиц. — Я прочел все, что сообщает кейптаунский «Аргус». В России отыскали богатейшие поля. И, по-видимому, ошибки тут быть не может.

— Как, по-вашему, цены и правда упадут, как там написано?

— Боюсь, что да. У меня у самого немало камней, и я с радостью сбыл бы их за любую цену. Можно опасаться, что работать на своих участках вы теперь будете только в убыток.

— И цена участков тоже упадет?

— Разумеется.

— Э-эй, погодите-ка, мистер! — крикнул тощий чумазый человечек, протолкавшись вперед и хватая Эзру за рукав, чтобы привлечь к себе его внимание. — Да вы, никак, сказали, что цена участков упадет? Что-то вы путаете, верно? Ведь всякому ясно, что Россия — это одно, а мы тут — совсем другое. Правильно, ребята? — Он посмотрел вокруг умоляющим взглядом, ожидая подтверждения, и нервно усмехнулся.

— Попробуйте продайте, — холодно ответил Эзра. — Если вы вернете хоть треть того, что отдали за свой участок, считайте, что вам повезло. Да неужели вы думали, что добываете алмазы для местного потребления? Их ведь экспортируют в Европу, а если Европа будет получать все, что ей нужно, из России, то кому вы станете продавать свои камни?

— Это верно! — воскликнуло несколько голосов.

— Я бы вам посоветовал, — продолжал Эзра, — продать все, что у вас есть, за любую самую убыточную цену, не то потом вы и вообще ничего не получите.

— Нет, послушайте только! — воскликнул коротышка, вскидывая руки. — Меня прозвали Джим Неудачник, и так неудачником я, видно, и помру. Да вы послушайте, хозяин! Мы с Сэмми Уокером вложили в этот проклятый участок все свои деньги до последнего гроша — все, что заработали за девять лет тяжкого труда, а вы тут приезжаете и говорите, что все это пропало зря.

— Ну, другим-то придется не слаще, чем тебе, — сказал кто-то в толпе.

— Да, если так, нам всем будет плохо, — отозвался второй.

— Надоело мне все это, — пробормотал Джим, проводя по глазам грязной рукой, оставившей темный след поперек его лица. — И ведь не в первый раз со мной так получается и не во второй! Такое уж мое невезение. Брошу карты — и все тут!

— Пойдем лучше выпьем виски, — с грубоватым сочувствием заявил кто-то, и неудачника тут же затащили в «Грикваленд» искать утешения в многочисленных бутылках, которые украшали это заведение внутри. Однако алкоголь на этот раз утратил обычную силу, и маленький поселок был скован тяжким унынием. Оно владело не только Ларкинс-Флэт. Страшная новость разнеслась по всем старательским поселкам с удивительной быстротой. В одиннадцать часов она поразила Клипдрифт, а в половине первого подняла на ноги и потрясла Хеброн. В три утра конный гонец влетел в Пенниэл, а в Уинтерраше еще до зари собрался старательский совет, чтобы обсудить случившееся. Всю эту зловещую ночь в длинной цепи поселков по реке Вааль царили отчаяние, бессильная ярость и гибель, а в пяти тысячах миль оттуда почтенный старик, чей хитрый ум измыслил причину всех этих горестей и бед, безмятежно почивал в своей мягкой постели, не тревожимый никакими сновидениями. Быть может, вышеупомянутый почтенный старец не сумел бы проспать эту ночь так сладко, если бы и его взору открылось то зрелище, которое на следующее утро предстало перед его сыном. Эзра переночевал в Ларкинс-Флэт в хижине гостеприимного старателя. Проснувшись, он неторопливо одевался, когда его хозяин, отправившийся подышать свежим воздухом, просунул голову в окошко.

— Пойдите-ка сюда, мистер Гердлстон, — позвал он. — Вот смеху будет! Кто-то из ребят мертвецки напился, и его несут в поселок.

Эзра накинул сюртук и выбежал наружу. И он, и его приятель уже готовы были встретить приближающуюся процессию какой-нибудь подходящей шуткой, как вдруг они заметили, что позади идущих на дорогу ложится страшный след из красных пятен. Они кинулись навстречу, спрашивая, что произошло.

— Это Джим Стюарт, — ответил один из носильщиков. — Ну тот, которого прозвали Неудачником.

— Что с ним такое?

— А он прострелил себе голову. Знаете, где мы его нашли? Прямо посередь его участка — руками вцепился в песок, а сам давно мертвый.

— Душа, значит, была жидковата, если уж он вздумал стреляться, — сказал приятель Эзры.

— Да, — согласился крупье из трактира. — Если бы он подождал новой сдачи, так, может, к нему пришли бы все козыри. Только Джиму всегда твердости не хватало, а вчера вечером он без конца твердил, что теперь-то уж никогда не сможет вернуться в Англию к жене и детям — последняя, говорил, была надежда. А выстрелил он в себя чистенько. Хотите взглянуть, мистер Гердлстон? — И он уже протянул руку, чтобы сдернуть окровавленный платок с лица покойника, но Эзра в ужасе отшатнулся.

— Мистеру Гердлстону вроде как не по себе! — сказал кто-то.

— Да, — ответил Эзра побелевшими губами. — Это меня расстроило. Я, пожалуй, хлебну коньяку.

По дороге к хижине он задумался над тем, смутило бы случившееся его отца.

— Наверное, он и это назвал бы частью нашей коммерческой ловкости, — с горечью пробормотал молодой человек. — Однако дело начато, и никакие самоубийцы останавливать нас не должны!

С этими словами он успокоил свои нервы большим глотком коньяка и приготовился к трудовому дню.

Глава XXI

Неожиданный удар

Паника, охватившая африканские алмазные поля, превзошла все ожидания тех, кто ее подстроил. Ничего подобного еще никогда не случалось в Южной Африке.

Цена на алмазы непрерывно падала и вскоре стала настолько низкой, что ни один скупщик всего месяц назад не мог бы даже вообразить ничего подобного, а что касается участков, так владельцы с радостью уступали их за стоимость установленного на них оборудования. Конторы кимберлийских скупщиков и других дельцов днем и ночью осаждались толпами растерянных старателей, которые соглашались на любые цены, лишь бы спасти хоть что-то в катастрофе, которая, по их мнению, постигла алмазные поля Южной Африки. Наиболее дальновидные, а может быть, и самые отчаявшиеся продолжали разрабатывать свои участки, откладывая продажу найденных камней до того дня, когда, как они надеялись, цены вновь повысятся. Однако с каждой почтой из Кейптауна приходили все новые и новые подтверждения страшной новости, и число этих упорных старателей сокращалось, а оставшиеся совсем пали духом, так как рабочим надо было платить каждую неделю. А где было взять для этого деньги? Скупщики также заразились всеобщей тревогой, и никакие самые соблазнительные предложения не могли вынудить их расстаться с наличными деньгами в обмен на камни, которые грозили стать самым неходким товаром. Всюду властвовали горе и растерянность.

Эзра Гердлстон не замедлил воспользоваться столь благоприятным положением вещей, но он был достаточно хитер, чтобы не привлекать внимания к себе и своим действиям. Во время первых своих поездок по окрестностям Кимберли он свел знакомство с отщепенцем по фамилии Фаринтош — с человеком, который некогда был священником и магистром в дублинском Тринити-колледж, но теперь превратился в забулдыгу-игрока, с тощим кошельком и весьма загрубелой совестью. Однако он сохранил хорошие манеры и вкрадчивую речь, благодаря чему и привлек к себе внимание молодого коммерсанта. Дня через два после получения новостей из Европы Эзра послал за Фаринтошем и довольно долго сидел с ним на веранде гостиницы, обсуждая положение.

— Видите ли, Фаринтош, — сказал он. — Ведь это может оказаться и ложной тревогой, не так ли?

Бывший священник кивнул. Он не отличался многословием.

— В таком случае те, кто будет покупать сейчас, отнюдь не прогадают.

Фаринтош кивнул еще раз.

— Разумеется, — продолжал Эзра, — это очень похоже на правду. Однако я по опыту знаю, что вещь тем ненадежнее, чем надежнее она выглядит. Вот почему мне сейчас хочется рискнуть. Если я ошибусь, большого ущерба это мне не причинит, но ведь я могу и оказаться прав! Сюда я приехал, собственно говоря, чтобы посмотреть мир, но раз подвернулась такая возможность, упускать ее я не хочу.

— О, конечно! — ответил Фаринтош, потирая руки.

— Но беда в том, — продолжал Эзра, закуривая чируту — что тут я слыву человеком богатым и знающим, откуда дует ветер. Если обнаружат, что я покупаю камни, другие тут же последуют моему примеру, и цены скоро поднимутся до прежнего уровня. Так вот: я хотел бы действовать через ваше посредство, понимаете? Вы можете проехать по поселкам, втихую скупая камни. Добивайтесь самой низкой цены, а потом посылайте продающих сюда, в гостиницу. Расплачиваться с ними мы будем здесь. Вам совершенно незачем возить деньги с собой.

Бывший священник нахмурился, словно придерживался прямо противоположного мнения. Однако он ничего не сказал.

— Можете подыскать себе одного-двух помощников, — продолжал Эзра. — Конечно, один объехать все поселки вы будете не в силах. Само собой, если вы пообещаете дать за камень больше, чем входит в мои намерения, разбираться с этим будете вы сами, но справьтесь с этой работой хорошо, и внакладе вы не останетесь. Будете получать комиссионные, а кроме того, еженедельное жалованье.

— А какую сумму вы предполагаете вложить в это дело? — осведомился Фаринтош.

— Я не мелочен, — ответил Эзра. — Когда я за что-нибудь берусь, то берусь по-настоящему. Тридцать тысяч фунтов — вот мой предел.

Фаринтош был так поражен этой величественной цифрой, что совсем обмяк в своем кресле.

— Знаете, сэр, — сказал он, — сейчас за эти деньги вы, по-моему, скупите всю страну.

Сорт индийских сигар.

Эзра рассмеялся.

— Во всяком случае, попробуем, — ответил он. — Разумеется, вы можете покупать не только камни, но и участки.

— И вы даете мне карт-бланш на эту сумму?

— Конечно.

— Хорошо, я начну сегодня же вечером. — С этими словами бывший священник взял шляпу, которую выбрал за особенно широкие поля из уважения к прежнему своему сану, и отправился выполнять возложенное на него поручение.

Фаринтош был неглупым человеком и скоро подобрал себе двух энергичных помощников — рудокопа по имени Бурт и молодого уэльсца Уильямса, который покинул родные края в вихре поддельных чеков и, переменив фамилию, начал новую жизнь к югу от экватора. Эта троица работала днем и ночью, скупая камни у самых бедных старателей, для которых наличные деньги могли стать единственным спасением. Фаринтош, кроме того, приобрел камни, хранившиеся у нескольких мелких скупщиков, чьи нервы не выдержали всеобщей паники. Таким манером Эзра наполнял алмазами мешочек за мешочком, хотя, казалось бы, ничего не делал и все дни проводил на веранде гостиницы «Центральная», куря сигары и потягивая коньяк.

Он довольно сильно тревожился, не зная, долго ли будет продолжаться это заблуждение, и опасаясь, что в любую минуту из Кейптауна может прийти известие о том, что уральские россыпи, по наведении справок, оказались мифом. Он, правда, не сомневался, что его никто ни в чем не заподозрит. И все же считал, что к этому времени ему следует отбыть домой: если бы по какой-нибудь роковой случайности правда все-таки обнаружилась, разъяренные старатели его не пощадили бы — это он понимал хорошо. Вот почему Эзра всячески торопил Фаринтоша, но достойный богослов и два его помощника трудились так усердно, что не прошло и недели, как от тридцати пяти тысяч фунтов почти ничего не осталось.

Эзра лишний раз доказал свое умение оценивать характеры, когда выбрал своим агентом Фаринтоша. Однако проницательность сочеталась у него с некоторой опрометчивостью. Конечно, умный человек как надежный помощник — весьма ценное приобретение, но если его ум затем обращается против недавнего союзника, это преимущество мгновенно становится своей противоположностью.

Фаринтош сразу сообразил, что хотя заезжий богач и мог бы рискнуть тысячью-другой фунтов, но даже сам Ротшильд вложил бы в такую спекуляцию сумму, подобную той, которая прошла через его руки, только твердо рассчитывая на успех. Сделав этот вывод, хитроумный священник затем прикинул, что сообщение из России пришло как-то удивительно быстро после приезда в Кимберли младшего партнера фирмы Гердлстон, и заподозрил истину. Разъезжая по поселкам, он продолжал размышлять о своем открытии и постоянно погружался в глубокую задумчивость, весьма опасную в столь умном помощнике для интересов его нанимателя. Эти размышления, в конце концов, завершились совещанием, которое он устроил со своими подчиненными в задней комнате трактира «Приют старателя». Это было насквозь прокуренное низкое помещение, щедро уставленное плевательницами, хотя, судя по состоянию пола, посетители заведения упорно избегали ими пользоваться. Помощники Эзры расселись вокруг тяжелого, старомодного стола, стоявшего в середине комнаты; лицо бывшего священника дышало задумчивой удовлетворенностью, а на хмурых физиономиях его товарищей было написано любопытство. Созвал это совещание Фаринтош, и остальные двое не сомневались, что он придумал какую-нибудь выгодную комбинацию. Поэтому они только усердно прикладывались к стоявшей на столе бутылке дешевого джина и ждали, чтобы их начальник заговорил.

— Ну что же, — сказал, наконец, бывший священник, — игра подходит к концу, и наши услуги скоро станут не нужны. Гердлстон денька через два отбывает в Англию.

Бурт и Уильямс испустили глубокий вздох. Теперь найти работу на участках было почти невозможно, а нынешнее их занятие оплачивалось очень хорошо.

— Да, отбывает, — продолжал Фаринтош, пристально глядя на своих товарищей. — И увозит с собой алмазы ценой в тридцать пять тысяч фунтов, которые мы ему купили. Бедняги вроде нас с тобой, Бурт, должны делать всю черную работу, а потом нас отшвыривают в сторону за ненадобностью, как ты свое кайло, когда оно тебе больше не нужно. Когда он продаст камешки в Лондоне и наживется на них, он и не вспомнит, что три человека, без которых у него ничего бы не вышло, умирают с голоду в Грикваленде.

— А он нам на прощание ничего не подарит? — спросил Бурт, рудокоп. Это был свирепого вида, заросший волосами человек с кирпично-красным лицом и кустистыми бровями. — Так-таки ничего не подарит нам на память?

— Подарит! — с усмешкой воскликнул Фаринтош. — Да он уже и без того твердит, что переплатил вам.

— Вот, значит, что? — взревел рудокоп, багровея даже больше, чем ему назначила природа. — Он, значит, вот как разговаривает? А что бы он без нас делал? Подлюга! Я что люблю? Чтобы все по-хорошему и по-честному было, а не ругаться на тех, кто тебе помогал!

Фаринтош понизил голос и пригнулся над столом. Приятели невольно последовали его примеру, и теперь три хитрых, злых лица совсем сблизились.

— Никому не известно, что у него есть эти камни, — прошептал Фаринтош. — Он слишком осторожен, чтобы болтать, и о них знаем только мы.

— А где он их прячет? — спросил Уильямс.

— В сейфе у себя в комнате.

— А ключ?

— Носит на часовой цепочке.

— Отпечаток с ключа можно снять?

— Я уже снял.

— Ну, так ключ я сделаю! — ликующе воскликнул Уильямс.

— Он уже готов, — ответил Фаринтош и вынул из кармана небольшой ключ. — Он точь-в-точь как настоящий и сейф откроет. Я снял отпечаток с настоящего, пока беседовал с Гердлстоном.

Рудокоп хрипло захохотал.

— Вот это ловко! — заявил он. — А как же мы доберемся до сейфа? Так ему и надо, сквалыге, если камушки достанутся нам. Пусть зарубит себе на носу, что с людьми вроде нас надо дело вести по-честному, хоть ты и жуликом родился. Я люблю, чтоб все было по-честному, и, черт подери, так оно и будет! — Ив подкрепление столь достохвальных чувств он стукнул по столу тяжелым кулаком.

— Это не так просто, — задумчиво произнес Фаринтош. — Уходя, он всегда запирает дверь, а в окно не влезешь. На мой взгляд, мы можем сделать только одно. Его номер расположен немного в стороне от остальных. К нему ведет галерея футов двадцать в длину. Так вот, мне и подумалось, что нам бы следовало навестить его как-нибудь вечерком, чтобы пожелать ему счастливого пути — ну а если, пока мы будем там, он вдруг почему-то свалится без чувств, мы могли бы спокойно уйти с камнями и скрыться, прежде чем он успеет поднять тревогу.

— А почему это он вдруг свалится без чувств? — спросил Уильямс, тощий юнец с бледным золотушным лицом, которое при последних словах священника позеленело от страха. Уильямс обладал всеми задатками гнусного и опасного преступника, кроме кровожадности, — он был шакалом, а не тигром.

— Почему он лишится чувств? — многозначительным тоном осведомился Фаринтош у Бурта.

Бурт снова весело ухмыльнулся в свою густую бороду.

— Это уж предоставь мне, приятель, — сказал он.

Уильямс перевел взгляд с одного на другого и стал еще больше походить на мертвеца.

— Я в этом не участвую, — пробормотал он, заикаясь. — За такое дело могут и вздернуть. А вдруг он не выживет?

— Как так не участвуешь? — проворчал рудокоп. — Да ты еще как участвуешь, трусливый сукин сын! И назад тебе ходу нет, ясно? Разве же мы позволим, чтобы ты испортил нам дельце, какого нам, может, и не подвернется больше никогда?

— Да ведь вы и без меня обойдетесь, — прошептал Уильямс, дрожа всем телом.

— Чтобы ты донес на нас, как только объявят награду? Нет, шалишь, приятель, назад тебе ходу нет! А если не хочешь нам посодействовать, так я сумею заткнуть тебе глотку.

— И подумай об алмазах! — вставил Фаринтош.

— Подумай о собственной шкуре, — добавил рудокоп.

— Ты сможешь вернуться в Англию богачом, если пойдешь с нами.

— А не пойдешь, так совсем туда не вернешься!

Они продолжали поочередно то прельщать Уильямса, то запугивать, пока он не сдался. Допив свой стакан и снова его наполнив, он наконец сказал:

— Я не боюсь. С чего это вы взяли, что я струсил? А вы его не сильно стукнете, мистер Бурт?

— Только так, чтобы он не сразу прочухался, — ответил рудокоп. — Господи боже ты мой, да разве ж я его первого так? Но, правду сказать, алмазов на тридцать пять тысяч я за свои труды прежде ни разу не получал!

— А как же хозяин гостиницы и прислуга?

— Можешь не беспокоиться, — ответил Фаринтош. — Положись на меня. Если мы пойдем к нему спокойно и открыто, так кто что заподозрит? А лошадей привяжем перед дверьми и ускачем сразу. Ну как, попробуем завтра вечером?

— Очень уж скоро, — дрожащим голосом пробормотал Уильямс.

— Чем скорее, тем лучше! — с ругательством оборвал его Бурт и добавил, устремив на молодого человека пристальный взгляд налитых кровью глаз: — И вот что, малый, только попробуй улизнуть, и я выдам тебе куда побольше, чем ему. Понял, а? — Он схватил бледную руку Уильямса и так ее сжал, что тот задергался от боли.

— Да я же с вами всей душой и сердцем! — воскликнул Уильямс. — Вы ведь с мистером Фаринтошем дурного не посоветуете, я знаю.

— В таком случае мы встречаемся здесь завтра, — сказал главарь. — К девяти все закончим, и у нас будет вся ночь, чтобы ускользнуть от погони. Я раздобуду хороших лошадей, и с нашей-то форой им нас никогда не догнать.

И вот, обсудив еще кое-какие подробности своего плана, достойная троица разошлась в разные стороны: Фаринтош направился в гостиницу «Центральная», чтобы отчитаться перед Эзрой, как он делал каждый вечер, а остальные двое — в поселки, где они подвизались в это время.

Только что описанное совещание произошло во вторник, в самом начале ноября. В субботу Эзра Гердлстон твердо решил завершить все свои дела и отправиться восвояси. Он стосковался по лондонским удовольствиям, и ему смертельно надоело унылое однообразие бесконечной южноафриканской степи. К тому же задача его была выполнена, и благоразумие требовало, чтобы он покинул Кимберли до того, как старатели узнают, что стали жертвой бессовестного обмана. Вот почему Эзра начал складывать вещи и вообще готовиться к отъезду.

Именно этим он и был занят в среду вечером, когда в дверь постучали, и в номер вошел Фаринтош в сопровождении Бурта и Уильямса. Гердлстон посмотрел на них и сухо поздоровался. Их появление его не удивило, так как они и прежде иногда заходили к нему все вместе, чтобы отчитаться или получить дополнительные инструкции. Фаринтош, входя, почтительно поклонился, Бурт кивнул, а Уильямс нервно потер ладонь о ладонь, кривя губы в улыбке.

— Мы зашли узнать, мистер Гердлстон, — начал Фаринтош, — не будет ли каких-нибудь распоряжений.

— Я уже говорил вам, что не будет, — резко ответил Эзра. — В субботу я уезжаю. Эта спекуляция с алмазами была ошибкой. Цены продолжают падать.

— Как жаль! — сочувственно вздохнул Фаринтош. — Но будем надеяться, что рынок еще оправится.

— Может быть, — ответил коммерсант. — Но, судя по всему, это вряд ли случится.

— А нами-то вы довольны, хозяин? — вмешался Бурт, заслоняя грузной фигурой Фаринтоша. — Мы свое дело сделали исправно, так?

— У меня нет к вам никаких претензий, — холодно ответил Эзра.

— В таком случае, хозяин, не след вам уезжать, не преподнеся нам на прощание чего-нибудь, чтобы у нас осталась от вас память, как мы вам хорошо послужили и ни разу вас не подвели.

— За ваши услуги вы аккуратно получали плату каждую неделю, — ответил Эзра. — И больше вы от меня ни пенса не получите. Так что можете на это не рассчитывать.

— Значит, вы нам ничего не желаете дать? — сердито крикнул рудокоп.

— Ничего! И еще одно, Бурт: хоть вы и силач, но посмейте только еще раз повысить голос, и я вас отделаю так, что и родная мать вас не узнает.

Эзра вскочил на ноги, по-видимому, собираясь привести свою угрозу в исполнение.

— Ах, зачем ссориться на прощание! — воскликнул Фаринтош, становясь между Эзрой и Буртом. — Мы ведь и не ждем от вас денег. Речь шла просто о стаканчике рома, чтобы выпить за ваш успех.

— Ну, если так… — С этими словами молодой коммерсант повернулся к столу и взял бутылку, но тут Бурт стремительно бросился на него и ударил кастетом по голове. Глухо застонав, Эзра ничком рухнул на пол, все еще сжимая бутылку бесчувственными пальцами, так что кровь, хлынувшая из раны на затылке, смешивалась с ромом и жуткой лужицей растекалась по ковру.

— Очень аккуратно, даже изящно! — одобрительно воскликнул бывший священник тоном взыскательного знатока, оценивающего какой-нибудь интересный образчик, и поспешил к сейфу.

— Отлично, мистер Бурт, отлично! — дрожащим голосом воскликнул Уильямс и, подойдя к неподвижному телу, пнул его в бок. — Вы же видите, мистер Бурт, что я ничего не боюсь, верно?

— Заткни пасть, — буркнул рудокоп. — Эх, рому-то сколько зря пропало! — Он схватил бутылку, допил то, что не успело вытечь, и прошептал, доставая из кармана черный холщовый мешок. — Вот сумка, ваше преподобие. Хорошо сработано, без шума.

— А вот и камни, — все так же спокойно сказал Фаринтош. — Раскрой-ка мешок пошире… — Ив темные недра мешка хлынул поток алмазов. — А вот банкноты и золото. Заодно прихватим и их. А теперь завязывай, да потуже. Вот так. Если нам кто-нибудь встретится на лестнице, держитесь спокойно. Уильямс, погаси лампу, чтобы тот, кто заглянет в комнату, ничего не увидел. Ну, пошли!

И трое преступников, унося с собой добычу, осторожно выбрались из комнаты и благополучно, никем не задержанные и не остановленные, спустились по лестнице.

Когда в этот вечер над африканской степью поднялась луна, она осветила трех всадников, которые неслись по кейптаунской дороге, шпоря лошадей так, словно от этого зависела их жизнь. Ее безмятежные лучи струились на тихие крыши Кимберли и лились в некое окно гостиницы «Центральная», разрисовывая ковер серебристым узором, а также одевая прихотливыми тенями неподвижную фигуру, все еще лежавшую на полу бесформенной грудой.

Глава XXII

Грабители и ограбленный

Быть может, как для скорейшего заключения этой повести, так и для интересов человечества вообще оказалось бы лучше, если бы удар, нанесенный могучей рукой рудокопа, раз и навсегда оборвал жизненный путь младшего Гердлстона. Однако организм Эзры отличался завидной крепостью, и молодой человек не только совсем оправился от этого удара, но и потребовалось на это удивительно мало времени. Распростертая на полу фигура тихо застонала, пошевелилась, а затем раздался второй, более громкий стон и ругательство. Эзра с трудом приподнялся на локте и ошеломленно посмотрел вокруг, прижав свободную руку к ране на затылке, из которой все еще сочилась кровь.

Он медленно обвел взглядом стол, стулья, стены и, наконец, сейф. Луна светила прямо туда, и Эзра сразу увидел, что сейф открыт и в нем ничего нет. Он мгновенно вспомнил все, что произошло, и с хриплым воплем ярости и отчаяния заковылял к звонку.

Каковы бы ни были недостатки Эзры, нерешительность и трусость к ним не относились. Он сразу же оценил положение и понял, что у него есть только один выход: действовать и притом немедленно. Алмазы было необходимо вернуть любой ценой, иначе пришлось бы смириться с мыслью о полном и быстром разорении. На его крики и звонки в номер сбежались хозяин гостиницы и слуги, как белые, так и черные.

— Я подвергся нападению и был ограблен, — сказал Эзра, держась рукой за каминную полку, так как голова у него кружилась, а колени подгибались. — Прекратите это кудахтанье и делайте то, что я вам скажу. Во-первых, зажгите лампу.

Лампа была зажжена, и слуги, к которым тем временем присоединилось несколько завсегдатаев буфета, заахали, увидев царивший в комнате беспорядок и большое багровое пятно на ковре.

— Воры явились сюда в девять, — сказал Эзра торопливо, но деловито. — Их зовут Фаринтош, Бурт и Уильямс. Мы несколько минут разговаривали, так что вышли они не раньше чем в четверть десятого, а может быть, и позже. Теперь половина одиннадцатого, и, значит, особенно далеко они ускакать еще не могли. Джеймисон и ван Мюллер, разузнайте, не видел ли кто, как от гостиницы отъезжали три всадника. А может быть, они были в двуколке. Расспрашивайте всех, кого встретите на улицах. Вы, Джонс, бегите к инспектору Эйнсли. Скажите ему, что меня ограбили и пытались убить и что мне нужны десять его самых лучших конников. Не самых лучших полицейских, а тех, у кого самые лучшие лошади, поняли? Если он поторопится, то я сумею его отблагодарить. Где мой слуга Пит? Пит, негодяй, немедленно оседлай мою лошадь и подведи ее к крыльцу. В Грикваленде она догонит кого угодно.

Эзра отдавал распоряжение за распоряжением, и слуги разбегались в разные стороны выполнять их. Затем он поправил на себе одежду и туго обвязал голову носовым платком.

— Да неужто, сэр, вы сами собрались ехать? — спросил его хозяин гостиницы. — У вас сил недостанет.

— Достанет или нет, я поеду, — решительно ответил Эзра. — Хотя бы для этого меня пришлось привязать к седлу! Прикажите принести мне коньяку. И пусть его нальют во фляжку. Возможно, мне надо будет подкрепиться в пути.

К этому времени перед гостиницей собралась большая толпа, привлеченная слухами о грабеже. Вся площадь была запружена старателями, лавочниками и множеством негров, причем все они старались пробиться к крыльцу, чтобы узнать новые подробности. Через дорогу, в редакции мистера Гектора О’Флаэрти, шли торопливые приготовления, так как издатель собирался в специальном выпуске «Вааль ривер адвертайзера» по-своему осветить случившееся. Сам великий человек, лишь совсем недавно вырвавшийся из-под власти горячительных напитков, обмотал голову мокрым полотенцем и усердно писал передовицу. Творение его пера, весьма звучное и поучительное, пестрело выражениями вроде «защита частной собственности», «надругательство над величием закона» и «подонки цивилизации» — мистер О’Флаэрти так часто пользовался этими словами, что считал их уже своей законной собственностью и громогласно обвинял лондонские газеты в плагиате в тех случаях, когда встречал что-либо подобное на их страницах.

Толпа возбужденно зашумела, увидев, что на крыльцо вышел Эзра, бледный как полотно, с обвязанной головой; на воротнике темнели пятна запекшейся крови. Когда молодой коммерсант сел на коня, к нему подбежал один из его посланцев.

— Они поскакали по кейптаунской дороге, сэр, — сообщил он. — Их видели человек десять. Лошади у них не больно резвые, я ведь знаю, у кого они их купили. Вы их легко догоните.

Бледные губы Эзры раздвинулись в улыбке, которая не обещала ничего хорошего.

— Черт побрал бы этих полицейских! — выругался он. — Сколько можно мешкать?

— Да вот они, — сказал хозяин гостиницы.

Действительно, раздалось бряцание оружия, стук копыт, и на забитую народом площадь выехали шесть всадников — это был отряд гриквалендской конной полиции. Они остановились возле крыльца — все как на подбор молодые силачи, вооруженные карабинами и саблями. Их лошади были неказисты на вид, но отличались быстротой и выносливостью. Эзра с удовольствием отметил про себя это последнее обстоятельство, пока подъезжал к седому сержанту.

— Нельзя терять ни минуты, сержант, — сказал он. — Они опередили нас на полтора часа, но лошади, правда, у них скверные. Скорее! На кейптаунскую дорогу! Сто фунтов, если мы их догоним.

— Справа по трое заезжай! — рявкнул сержант. — Рысью марш!

Толпа раздалась, и маленький отряд с Эзрой во главе ринулся в образовавшийся проход.

— В галоп! — скомандовал сержант, и они помчались по главной улице Кимберли, выбивая искры из камней, разбрызгивая песок, и вскоре стук лошадиных копыт слился в глухой отдаленный шум, а потом и вовсе замер, хотя толпа на площади еще напрягала слух.

Первые несколько миль отряд скакал в полном молчании. По-прежнему ярко светила луна, и они ясно различали впереди белую ленту дороги, уходившую вдаль по холмистой степи. Справа и слева к горизонту простирались широкие пространства, поросшие жесткой травой и редким кустарником. Порой через эти кусты в панике продирались длинноногие худые овцы, которые бросались врассыпную от бешено мчавшегося отряда. Жалобное блеяние этих овец одно лишь нарушало ночную тишину, да порой заунывно кричала полевая сова.

Эзра на мощном сером жеребце скакал немного впереди, однако сержант все-таки сумел его догнать.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, поднося руку к козырьку своего кепи, — не слишком ли быстро мы скачем? Эдак мы загоним лошадей!

— Если мы поймаем негодяев, то пусть! — ответил Эзра. — Я готов каждому из вас купить по дюжине лошадей, лишь бы они не ушли от нас.

Молодой коммерсант говорил твердым голосом и уверенно держался на лошади, хотя голова у него разламывалась от боли. Снедавшая его ярость прибавляла ему силы, он грыз от нетерпения усы и шпорил коня так, что по шелковистым бокам заструилась кровь. Богатство, репутацию, а главное, месть — вот что обещало ему удачное завершение этой ночной погони.

Сержант и Эзра скакали теперь рядом, стремя в стремя и голова в голову, а полицейские — чуть сзади.

— Милях в двух отсюда на дороге есть дом, — сказал сержант. — Там мы о них что-нибудь узнаем.

— С дороги они ведь не могли свернуть, верно?

— Навряд ли, сэр. Так оно быстрее. Да и скакать прямо через степь — дело опасное. Того и гляди, угодишь в какую-нибудь яму.

— Если они едут по дороге, мы их нагоним, — заявил Эзра. — Веди она хоть прямо в ад, я не остановлюсь, пока не догоню их.

— Мы с вами, сэр! — воскликнул сержант, заражаясь упрямым упорством своего спутника. — Если лошади выдержат, то мы нагоним их еще до рассвета. А вон и огонек в окне дома!

Дорога в этом месте изгибалась дугой, в конце которой слабо мерцало желтое пятно света. Когда они с ним поравнялись, то обнаружили, что это открытая дверь; на ее пороге стоял с трубкой во рту коренастый бур, заложив руки в карманы штанов.

— Добрый вечер, — сказал сержант, и маленький отряд остановил взмыленных коней. — Кто-нибудь проезжал по дороге до нас?

— Много тысяч человек проезжало по ней до вас, — ответил бур и вынул трубку изо рта, чтобы удобнее было смеяться.

— Сегодня вечером! — раздраженно крикнул сержант.

— Да, одна компания проехала тут меньше чем час назад. Три человека. И гнали они своих лошадей так, будто решили их доканать.

— Хватит! Вперед! — крикнул Эзра, и они вновь помчались по широкой белой дороге.

Они миновали Блуотерс-Дрифт в два часа ночи, а в половине третьего были у фермы ван Хейдена. К трем часам Модер остался далеко позади, в четверть четвертого они уже неслись по главной улице небольшого городка Якобсдала, но с боков их обессилевших лошадей срывались хлопья пены. На улице им встретился полицейский патруль.

— Тут кто-нибудь проезжал? — крикнул сержант.

— Три человека четверть часа назад.

— Они поехали дальше?

— Да. Не останавливаясь. Но лошади у них были совсем измучены.

— Вперед! — властно крикнул Эзра. — Вперед!

— Четыре лошади почти падают, сэр, — сказал сержант. — Они больше и шагу не ступят.

— Так обойдемся без них!

— Может быть, прихватим патрульных? — предложил сержант.

— Нам надо будет прежде сообщить об этом в участок, — сказал якобсдальский полицейский.

— Поменяйтесь с ним лошадьми, сержант! — крикнул Эзра. — До участка он и на вашей доедет. Ну а уж мы с вами их непременно догоним. Вперед, в галоп!

Они снова поскакали бешеным карьером, и мирные бюргеры Якобсдала просыпались от дробного перестука копыт.

Когда городок остался позади, преследуемых и преследователей уже ничего не разделяло. Последние не сомневались, что увидеть беглецов им мешает только темнота, и эта мысль придавала им новые силы. Сержант на свежем коне скакал во главе отряда, пригнувшись и наклонившись вперед, чтобы не замедлять бег лошади. Прямо за ним несся Эзра на своем благородном сером жеребце, и окровавленный платок трепетал и бился на его волосах. Он сидел, выпрямившись в седле, и губы его были сложены в злобную улыбку. В правой руке он держал револьвер со взведенным курком. Ярдах в ста позади двое отставших полицейских изо всех сил работали шпорами и хлыстом, чтобы заставить своих изнемогающих лошадей продолжать скачку. На востоке разгоралась розовая полоска, предвещая утро, и над степью разливался серый свет. Внезапно сержант придержал коня.

— Кто-то едет нам навстречу! — крикнул он.

Эзра и полицейские остановили задыхающихся лошадей. В призрачном свете они разглядели приближавшегося к ним одинокого всадника. Сначала они предположили, что кто-то из беглецов решил повернуть назад, но вскоре убедились в своей ошибке. Никто из них прежде не видел этого человека. Однако пропыленная одежда и хлопья пены на боках усталой лошади яснее всяких слов говорили, что он проехал за эту ночь немало миль.

— Вы не видели трех всадников? — крикнул Эзра, едва он приблизился.

— Я даже разговаривал с ними, — ответил незнакомец. — Они обогнали вас примерно на полмили.

— Вперед! Вперед! — закричал Эзра.

— Я везу важное известие из Ягерсфонтейна… — начал было незнакомец, но Эзра перебил его, яростно повторив «вперед», и лошади, напрягая одеревеневшие ноги, вновь пошли тяжелым галопом.

Эзра и сержант опять ускакали вперед, а двое полицейских кое-как следовали за ними. Внезапно в тишине они различили впереди глухой топот, напоминавший щелканье кастаньет.

— Это они! — воскликнул Эзра, и полицейские сзади крикнули «Ура!», показывая, что и они поняли значение этого звука.

Крутом простиралась дикая, безлюдная местность — равнина здесь была лишена даже обычного скудного покрова зелени. Там и сям из бурой земли вздымались гранитные скалы, словно в незапамятные времена природе в этом краю были нанесены тяжкие раны и до сих пор из них торчали ее обнаженные кости. Когда Эзра и сержант полиции миновали крутой поворот дороги, они увидели впереди трех беглецов, окутанных облаком пыли. И почти в ту же минуту позади них раздался крик и послышался глухой удар. Оглянувшись, они увидели на дороге бесформенную кучу: лошадь полицейского упала от утомления и придавила всадника. Его товарищ остановился помочь ему.

— Посмотрите, не ранен ли он! — крикнул сержант.

— Вперед! — потребовал Эзра, который при виде грабителей вновь впал в исступление. — Ни шагу назад!

— А вдруг он сломал шею? — проворчал сержант, беря в руки карабин. — Держите револьвер наготове, сэр. Мы нагоним их через несколько минут, и они, наверное, окажут сопротивление.

Однако нагнали они беглецов даже раньше, чем предсказал сержант. Фаринтош понимал, что им не уйти, и, когда преследователей осталось всего двое, решил прибегнуть к хитрости. Ярдах в ста впереди дорога снова круто поворачивала — воспользовавшись этим, он и его товарищи спрыгнули с лошадей и залегли в кустах. Когда Эзра на сером коне и сержант на гнедом вылетели из-за поворота, их встретил треск частых револьверных выстрелов из кустов, и серый конь с глухим ржанием упал на колени, смертельно раненный в голову. Эзра тотчас вскочил на ноги и бросился к засаде, а сержант, которому пуля царапнула щеку, спрыгнул с лошади и последовал за ним. Бурт и Фаринтош встретили их плечом к плечу со всем англосаксонским мужеством, которое обычно сопутствует англосаксонской жестокости. Бурт кинулся на сержанта и ударил его в шею ножом. Фаринтош выстрелил в полицейского, но получил пулю от Эзры. Бурт, увидев, что его товарищ упал, проскочил между нападающими, сильно пнув Эзру в бок, прыгнул на лошадь сержанта и умчался прочь — ни одна из пуль, которые посылал ему вслед сержант, не достигла цели. Что касается Уильямса, то в самом начале схватки он ничком упал на землю и теперь, извиваясь от страха всем тощим телом, молил о пощаде.

— Кончено! — злобно сказал Эзра, глядя вслед беглецу. — Гнаться за ним нам не на чем.

— Еще немного, и со мной тоже было бы кончено! — ответил сержант, вытирая кровь, струившуюся из раны, которая, правда, была не столько опасной, сколько болезненной. — Он меня сильно зацепил.

— Ничего, мой друг, вы внакладе не останетесь. А ну, вставай, мерзавец! — добавил Эзра, обращаясь к Уильямсу, который все еще корчился на земле.

— Пощадите, мистер Гердлстон! — завопил тот, вцепляясь в сапоги Эзры длинными худыми пальцами.

— Это не я вас ударил, а мистер Бурт. И грабил вас тоже не я, а мистер Фаринтош. Я бы с ним ни за что не пошел, да только я знал, что он священник, и ничего дурного не ждал. Я возмущаюсь вами, мистер Фаринтош, очень возмущаюсь. И очень рад, что мистер Гердлстон застрелил вас.

Бывший священник сидел, опираясь спиной о трухлявый пень. Он прижимал руку к груди, и при каждом вздохе в его ране раздавался зловещий свист, а изо рта брызгала струйка крови. Взгляд его стекленеющих глаз был прикован к тому, кто его застрелил, а на губах у него играла странная улыбочка.

— Подойдите сюда, мистер Гердлстон, — прохрипел он. — Подойдите сюда.

Эзра подошел к нему с лицом неумолимым, как судьба.

— Вы меня прикончили, — еле слышно сказал Фаринтош. — Странная смерть для человека, который был лучшим выпускником своего курса в Тринити, магистром, сэр, удостоенным Джексоновской премии. Но что толку от этого сейчас, верно? Кто бы подумал тогда, что я умру, как пес, в этой пустыне? А впрочем, так ли уж важно, как именно умирает человек? Не сверни я с честного пути, так, пожалуй, прожил бы еще несколько лет и умер бы, возможно, настоятелем собора Святого Патрика. Но что из этого? Я хорошо пожил! — При воспоминании о былых греховных радостях глаза умирающего заблестели, и он продолжал: — Если бы я мог снова прожить свою жизнь, то ничего не стал бы менять. Я ни в чем не раскаиваюсь, сэр. Не желаю ни хныкать на смертном одре, ни искать короткого пути в рай. Но я хотел сказать вам другое. В горле у меня клокочет, но, наверное, вы разбираете мои слова. Вы ведь встретили всадника, направлявшегося в Якобсдал, верно?

Эзра угрюмо кивнул.

— Вы с ним не говорили? Некогда было — гнались за вашим покорным слугой, э? Хотите получить обратно свои камни? Что же, они здесь, в мешке у меня за спиной, да только пользы от них вам никакой не будет. Ваша маленькая спекуляция на этот раз действительно лопнула. Вы ведь не знаете, какое известие он вез?

Эзру охватило мучительное предчувствие надвигающейся катастрофы. Он покачал головой.

— Он вез вот какое известие, — прохрипел Фаринтош, опираясь на ладонь. — В Оранжевом Свободном Государстве найдены новые алмазные россыпи. И значит, что бы там ни оказалось в России, цена на камни не поднимется. Ха-ха-ха! Не поднимется. Поглядите-ка на его лицо! Оно, пожалуй, белее моего. Ха-ха-ха! — Но вдруг этот смех оборвался, изо рта священника хлынула кровь, и он медленно перекатился на бок уже мертвый.

Глава XXIII

Важнейшее решение

В течение тех месяцев, которые Эзра Гердлстон провел в Африке, дела в конторе на Фенчерч-стрит шли превосходно. Торговля на побережье заметно оживилась, и три корабля фирмы один за другим прибыли в Англию с выгодным грузом. Среди этих судов был и «Черный орел», который, к большому удивлению капитана Гамильтона Миггса и отчаянию своего владельца, еще раз благополучно прибыл в порт, выдержав в Ла-Манше сильный шторм. Эта полоса в сочетании с деловыми талантами старого коммерсанта и неукротимой энергией Тома Димсдейла настолько поправила дела фирмы, что Гердлстон окончательно уверовал в возможность спасения: стоило только отвратить висевшую над фирмой угрозу, а дальше все должно было пойти превосходно. И он потирал руки, читая письма из Африки, в которых его сын описывал, как удалась их хитрость и как были одурачены старатели. Плечи старика распрямились, походка стала более твердой, ибо он уже не сомневался, что фирма вскоре вернет себе былое благосостояние.

Поэтому нетрудно вообразить, как потрясло и удручило Джона Гердлстона известие о том, что в Оранжевом Свободном Государстве найдены вполне реальные алмазные россыпи. В тот же самый день, когда он прочел об этом в газетах, пришло письмо, в котором Эзра сообщил, что их предприятие окончилось неудачей. Он подробно описывал грабеж, погоню, смерть Фаринтоша и получение известия о новом открытии, а затем рассказывал, что произошло после.

«Негодяй, к сожалению, не солгал, — писал он. — Когда мы заехали на ближайшую ферму, чтобы перекусить и заняться раной сержанта, там только об этом и говорили. Один малый только что приехал оттуда и знал все подробности. Расспросив его, я убедился, что сомнений в подлинности открытия нет никаких.

Полицейские вернулись в Якобсдал, забрав с собой Уильямса, а я обещал, что приеду позже, но, поразмыслив, решил, что делать этого не следует. Рассказы о том, сколько у меня оказалось алмазов, несомненно, вызвали бы всяческие пересуды, а к тому же сержант слышал все, что говорил мне Фаринтош, и если бы я вернулся в Кимберли, то мог бы попасть в очень неприятное положение. Все камни и деньги были теперь при мне, поэтому я написал в гостиницу, чтобы хозяин выслал мои вещи в Кейптаун, и обещал расплатиться с ним по их получении. Затем я купил лошадь и отправился прямо на юг. Я сяду на первый же пароход и приеду домой вслед за этим письмом.

Что же касается нашей спекуляции, то она, разумеется, сорвалась. Даже когда выяснится, что на Урале ничего не найдено, цена на алмазы останется низкой из-за этого нового месторождения. Возможно, мы получим некоторую прибыль от продажи моих камней, но она не поможет нам сразу разбогатеть, как вы предсказывали, и не вызволит фирму из ямы, в которую вы ее столкнули. Покидая Африку таким образом, я жалею только о том, что теперь некому будет отдать под суд негодяя Уильямса. Моя рана почти зажила».

Это письмо было тяжелым ударом для Гердлстона. Примерно через неделю в кабинет на Фенчерч-стрит вошел Эзра, угрюмый, в пыльной дорожной одежде, и подтвердил все самые худшие сообщения. Выдержка старика не изменила ему и тут, но его костлявые пальцы судорожно впились в ручки кресла, а на морщинистом лбу выступил холодный пот, пока он выслушивал те подробности, которые счел нужным сообщить ему сын.

— Но камни ты привез все в целости? — наконец пробормотал он.

— Они дома, у меня в чемодане, — угрюмо и холодно ответил Эзра, прислоняясь к холодному мрамору каминной доски, — но только Богу известно, чего они стоят. Нам еще повезет, если мы выручим потраченные на них деньги и возместим мои расходы и расходы Лэнгуорти. Ваши чудные планы принесли мне только рану на затылке.

— Но кто же мог предусмотреть подобную случайность? — жалобно спросил старик. Он мог бы упомянуть тут про тысячу фунтов майора Клаттербека, которую также нужно было возместить, но предпочел умолчать об этом.

— Любой дурак предусмотрел бы такую возможность! — резко сказал Эзра.

— Так, значит, цена на алмазы больше никогда не подымется? — спросил старик.

— Во всяком случае, не раньше, чем через несколько лет, — ответил Эзра. — Ягерсфонтейнские россыпи очень богаты и, кажется, весьма обширны.

— А мы через несколько месяцев должны вернуть и долг и проценты. Мы разорены. — Голос старого коммерсанта прерывался, и голова его тяжело упала на грудь. — Когда настанет этот день, — продолжал он, — фирма, которая тридцать лет обладала безупречной репутацией и служила примером всему Сити, будет объявлена обанкротившейся. Хуже того: будет доказано, что в течение многих лет она спасалась от банкротства средствами, считающимися незаконными. Мой милый сын, если можно будет отыскать какое-нибудь средство, чтобы отвратить это — любое средство! — я без колебаний к нему прибегну. Я дряхлый старик и с радостью отдал бы оставшийся мне краткий срок, лишь бы твердо знать, что труд всей моей жизни не оказался напрасным!

— От вашей смерти никакого толку не будет: ведь застрахованы вы не на такую уж большую сумму, — зло сказал Эзра, хотя искренность отца его немного растрогала. — Может быть, нам еще удастся найти какой-нибудь выход, — добавил он более мягко.

— И ведь дела фирмы идут превосходно, и торговля приносит большие прибыли — вот почему мне так больно. Если бы фирма стала приносить убытки сама, это было бы легче перенести. Но ведь она гибнет из-за посторонних спекуляций — моих гибельных, гибельных спекуляций! Вот почему все это так мучительно. — Он позвонил, и в кабинет вошел Гилрей. — Ну-ка, послушай, Эзра. Каков был наш оборот за прошлый месяц, Гилрей?

— Пятнадцать тысяч фунтов, сэр, — ответил старый клерк, подпрыгивая, совсем как буек в ураган, от радости, что снова видит молодого хозяина.

— А расходы?

— Девять тысяч триста фунтов. До чего же вы загорели, мистер Эзра! Удивительно загорели и прекрасно выглядите. Надеюсь, вы хорошо провели время в Африке, сэр, и задали жару всем тамошним гогенмотам и бурдам. — И с этим загадочным этнологическим замечанием мистер Гилрей, подпрыгивая, удалился из кабинета и, сияя, вновь уселся за своей залитой чернилами конторкой.

— Только подумать, — сказал старый коммерсант, когда щелчок внешней двери возвестил, что Тилрей ушел, — больше пяти тысяч фунтов дохода за один месяц! Разве не ужасно, что такое предприятие обречено на разорение? Каким оно было бы для тебя золотым дном!

— Черт побери! Его нужно спасти! — воскликнул Эзра, засунув руки глубоко в карманы брюк и задумчиво жмурясь. — А деньги этой девушки? Не могли бы мы ими временно воспользоваться?

— К сожалению, это невозможно, — со вздохом ответил его отец. — По условиям завещания даже она сама до совершеннолетия не может ими распоряжаться. И до тех пор деньги останутся неприкосновенными, если только она не выйдет замуж или… не умрет.

— В таком случае мы должны получить их единственным доступным нам путем.

— А именно?

— Я женюсь на ней.

— Ты согласен?

— Да. Вот вам моя рука.

— Значит, мы спасены! — воскликнул старик, воздевая к небу дрожащие руки. — «Гердлстон и сын» выдержит и эту бурю.

— После чего Гердлстон удалится от дел, — заметил Эзра. — Я иду на это не ради вас, а ради себя самого.

С этими откровенными словами он надел шляпу и отправился на Эклстон-сквер.

Глава XXIV

Опасное обещание

Пока Эзра Гердлстон был в Африке, жизнь нашей героини текла еще более монотонно, чем прежде. Жилище старого коммерсанта во всем напоминало своего хозяина. Сам дом был строгим и угрюмым, и каждая комната, несмотря на великолепную мебель и отделку, казалась унылой и неуютной. И все слуги, за одним-единственным исключением, производили гнетущее впечатление, все, от суровой экономки до лакея-кальвиниста. Единственным же исключением из этого общего правила была Ребекка Тейлфорс, горничная Кэт, носившая яркие платья темноглазая девица с громким голосом, которая горько плакала, когда Эзра уехал в Африку. Присутствие этой молодой особы в доме было очень неприятно Кэт, да и самому Джону Гердлстону тоже, и он не отказывал ей от места только потому, что опасался поссориться с сыном, а это могло положить конец всем его планам.

Все эти месяцы единственным собеседником Кэт был сам старый коммерсант, но их разговоры обычно исчерпывались несколькими фразами за завтраком, когда они вежливо справлялись о здоровье друг друга. Возвращаясь вечером из Сити, Гердлстон теперь всегда был мрачен и обедал молча и торопливо. После обеда он аккуратно прочитывал финансовые столбцы в газетах и занимался этим до самого отхода ко сну. Иногда Кэт читала ему газеты вслух, и жизнь ее была настолько скучна, что ей казались интересными даже колебания биржевых курсов и акций. После того как газеты были прочитаны, звонок созывал слуг, и когда они все собирались, коммерсант металлическим голосом читал поучения, предназначенные для этого дня, и вечерние молитвы. По праздничным дням он добавлял еще краткую речь, в которой до тех пор поражал своих испуганных слушателей суровыми, беспощадными текстами из Писания, пока не доводил их до надлежащей степени душевной горести. Не удивительно, что под влиянием подобной жизни розы на щеках его подопечной начали вянуть, а ее юное сердце переполняла горечь.

Однако у Кэт имелось некое целительное средство, и она прибегала к нему ежедневно. Как ни строго охранял ее Гердлстон, как ни ревностно ограждал от всего мира, он не сумел помешать лучику солнечного света проникнуть в ее темницу. Помышляя о будущем, он постарался, и, как ему казалось, успешно, воспрепятствовать какому бы то ни было ее общению с внешним миром. Ей было запрещено ездить в гости и принимать гостей. Она ни под каким предлогом не должна была выходить из дома одна. И все же его предосторожности оказались тщетными, ибо в распоряжении любви есть много средств и хитростей, которые преодолеют любые препятствия и посрамят самого искусного интригана.

Нельзя сказать, чтобы Эклстон-сквер находился между Кенсингтоном и Сити. И все же каждое утро и вечер, когда часы показывали половину десятого или без четверти шесть, Том неизменно проходил по тихой площади мимо угрюмого дома, который вовсе не казался ему угрюмым, потому что в нем обитала его светлая радость. Лишь одно мгновение он видел милое лицо в окне верхнего этажа и быстрый взмах белой ручки, но это мгновение укрепляло в нем мужество и надежду и озаряло унылую жизнь Кэт.

Иногда, как мы видели, ему удавалось даже пробраться в замок людоеда, где томилась его прекрасная принцесса. Однако Джон Гердлстон скоро положил этому конец, распорядившись, чтобы ни при каких обстоятельствах сообщения о делах не присылались к нему домой. Но даже это не обескуражило влюбленных, и они скоро нашли новые средства преодолевать разделявший их барьер.

Середину площади занимал сквер, прямоугольный и не слишком приветливый — он был обнесен высокой оградой, преграждавшей доступ в него всем посторонним и превращавшей его в подобие тюремного двора. За оградой виднелись купы кустов, а среди них там и сям клонили ветви чахлые деревья, словно оплакивая жестокую судьбу, которая повелела им расти в столь неподходящем месте. Среди деревьев и кустов были расставлены скамьи, предназначавшиеся, как и весь сквер, для обитателей окружавших площадь домов. Этот садик громко именовался Эклстонским парком. Однако Кэт разрешалось ходить туда без сопровождения лакея, и вскоре садик стал ее излюбленным приютом, где она проводила несколько часов за книгой или работой среди скудной зелени.

И вот однажды Томас Димсдейл, направляясь в Сити несколько ранее обычного, не увидел в окне прелестного видения. Растерянно оглядываясь по сторонам, он пытался отгадать причину этого, как вдруг заметил среди листвы садика изящную белую шляпку, а затем и пару веселых глазок, которые, смеясь, глядели на него из-под полей этой шляпки. Калитка была открыта, и в мгновение ока святотатственные стопы молодого человека попрали священную землю, по которой имели право ходить только ноги эклстонцев. Нетрудно догадаться, что в это утро он опоздал в контору и продолжал опаздывать день за днем, так что клерки только дивились тому, как быстро младший компаньон начал утрачивать свое былое усердие.

Том вновь и вновь просил разрешения сообщить мистеру Гердлстону об их помолвке, но Кэт твердо стояла на своем. Дело в том, что она знала характер своего опекуна гораздо лучше, чем Том, и, памятуя его постоянные наставления о суетности и греховности всех мирских радостей, опасалась его гнева, если бы он узнал правду. Через год она должна была стать совершеннолетней и получить возможность самой распоряжаться своей судьбой, но до тех пор она оставалась в полной власти опекуна, и ей вовсе не хотелось терпеть незаслуженные упреки и суровое обращение. Если бы ее опекун действительно заменил ей отца, то он имел бы право узнать о ее помолвке, но Кэт не считала, что их отношения возлагают на нее подобный долг, и решила скрыть от него все. Однако судьба, к несчастью, распорядилась по-иному.

Как-то утром свидание влюбленных затянулось дольше обычного, а когда Кэт вернулась домой, Том остался сидеть на скамье, грезя, как это свойственно людям в его положении. Однако ему пришлось внезапно вернуться с облаков на землю, потому что на песок дорожки перед ним упала черная тень, и, подняв глаза, он увидел перед собой главу фирмы, который глядел на него отнюдь не ласково. Гердлстон решил в это утро погулять по саду и, не замеченный влюбленными, которые были слишком заняты друг другом, оказался свидетелем их свидания.

— Вы идете в контору? — спросил он сухо. — Если да, то мы можем пойти вместе.

Том встал и молча вышел вслед за ним из сада. По лицу Гердлстона он понял, что тот обо всем догадался, и в глубине души был только рад этому. Он опасался лишь последствий, которые гнев старика мог иметь для Кэт, и твердо решил защитить ее. Они молча дошли до конторы, но там Гердлстон попросил своего младшего компаньона пройти к нему в кабинет.

— Итак, сэр, — сказал он, закрыв за собой дверь, — мне кажется, я имею право спросить, что означала сцена, которую я случайно увидел сегодня утром?

— Она означала, — ответил Том твердо, но почтительно, — что я помолвлен с мисс Харстон, и уже довольно давно.

— Ах, вот как, — холодно сказал Гердлстон и, сев за стол, принялся перебирать письма.

— По моей просьбе, — продолжал Том, — вы не были поставлены в известность о нашей помолвке. У меня были основания предполагать, что вы не одобряете ранние помолвки, и я опасался вашего неудовольствия. (Надеюсь, что ангел, ведущий запись людских грехов, извинит нашему другу эту первую и единственную ложь, когда-либо сорвавшуюся с его уст.)

Все время, пока они молча шли в контору, коммерсант обдумывал, какой образ действий следует ему избрать, и пришел к выводу, что легче направить бурный поток юношеской любви, нежели попробовать его преградить. Он не знал силы того чувства, которое связало молодых людей, и полагал, что, действуя разумно и терпеливо, сумеет разлучить их навсегда. Поэтому, постаравшись придать своему суровому лицу выражение добродушия, он ответил на признание своего собеседника следующее:

— Я думаю, вы поймете мое удивление. Ничего подобного мне и в голову не приходило. Вам следовало бы сообщить мне об этом раньше.

— Мне остается только просить у вас прощения, что я этого не сделал.

— Что касается вас, — ласково сказал Джон Гердлстон, — то вы мне кажетесь трудолюбивым и нравственным молодым человеком. Вступив в нашу фирму, вы вели себя выше всяких похвал.

Том благодарно поклонился, очень обрадованный подобным вступлением.

— Что касается моей опекаемой, — продолжал глава фирмы, говоря очень медленно и, по-видимому, взвешивая каждое слово, — я не мог бы пожелать ей лучшего мужа. Однако при решении подобного вопроса мне, как вы понимаете, в первую очередь необходимо считаться с желаниями моего покойного друга мистера Джона Харстона, отца девушки, с которой, по вашим словам, вы помолвлены. На меня был возложен определенный долг, и я обязан выполнить его точно и неукоснительно.

— Ну, разумеется, — сказал Том, не понимая, как он мог дурно думать об этом добром и праведном старике.

— Мистер Харстон особенно желал, чтобы его дочь не говорила и даже не думала о подобных вещах, пока не достигнет совершеннолетия, то есть пока ей не исполнится двадцать один год.

— Но ведь он не мог предвидеть всех обстоятельств, — умоляюще сказал Том, — я убежден, что за этот год ее чувства не изменятся.

— Я должен следовать не только духу, но и букве его поручения. Однако, — добавил мистер Гердлстон, — я не отрицаю, что определенные обстоятельства могут побудить меня сократить этот испытательный срок. Если мое дальнейшее знакомство с вами подтвердит то прекрасное впечатление, которое сложилось у меня о ваших деловых способностях, это, конечно, может сыграть известную роль; и опять-таки, если я смогу убедиться, что решение мисс Харстон принято твердо, — это также может на меня повлиять.

— А что же мы должны делать пока? — тревожно спросил младший компаньон.

— А пока ни вы, ни ваши родные не должны писать ей, разговаривать с ней или еще каким-либо образом вступать с ней в общение. Если я узнаю, что вы или они не посчитались с этой моей просьбой, я буду вынужден, выполняя последнюю волю мистера Харстона, отослать ее в какой-нибудь закрытый пансион за границу, где вы не сможете ее отыскать. И тут мое решение останется неизменным. Это дело не личной склонности, но совести.

— И надолго мы будем разлучены? — воскликнул Том.

— Это зависит от вас самих. Если вы покажете себя человеком чести, я, возможно, соглашусь признать вашу помолвку. Тем временем вы должны дать мне слово, что пока забудете о ней и не сделаете попытки увидеться с мисс Харстон или написать ей, а также не позволите этого и своим родителям. Это условие, быть может, кажется вам суровым, но я придаю ему величайшее значение. Если же вы не найдете в себе силы дать такое обещание, мой долг вынудит меня отослать мою подопечную туда, где вы не сможете ее отыскать, что будет очень тяжело для нее и неприятно мне.

— Но ведь я должен сообщить ей об этом договоре! Я должен рассказать ей, что вы обещаете нам надежду, если мы на некоторое время расстанемся.

— Не разрешить вам этого было бы жестоко, — ответил Гердлстон. — Вы можете послать ей одно письмо. Но помните, что ответа не будет.

— Благодарю вас, сэр, благодарю вас! — пылко воскликнул Том. — Теперь у меня есть ради чего жить! Эта разлука только усилит нашу любовь. Ведь время перед ней бессильно.

— О, разумеется, — сказал с улыбкой Джон Гердлстон. — Но помните: прогулки по площади должны прекратиться. Если вы хотите получить мое согласие, разлука должна быть полной.

— Это — трудное условие, невыносимо трудное… Но я обещаю свято его соблюдать. Я готов согласиться на что угодно, лишь бы приблизить день, когда мы сможем больше не разлучаться.

— Следовательно, мы обо всем договорились. А теперь я был бы очень обязан, если бы вы отправились в порт и приглядели за погрузкой разборных железных домиков для Нового Калабара.

— Хорошо, сэр. И еще раз благодарю вас за вашу доброту, — сказал Том и, попрощавшись, ушел.

Он не знал, радоваться или горевать, но, в конце концов, пришел к выводу, что ему следует быть довольным результатами этой беседы. Ведь в худшем случае им придется подождать год. Однако теперь можно было надеяться, что опекун даст свое согласие раньше. Правда, он обещал не видеться с Кэт и не писать ей, но тем счастливее будет их встреча, решил он.

Все утро он был занят в порту, следя за тем, как большие листы железа грузились в поместительный трюм «Девы Афин». Когда же настал час обеда, Том даже и не подумал о еде, а, устроившись в задней комнате маленького блэкуоллского трактира, приказал принести перо, чернила и бумагу и принялся писать письмо своей возлюбленной. Никогда еще не удавалось уложить на четырех небольших листках столько любви, утешений, советов и надежды, а затем уместить их все в тесных пределах конверта. Кончив, Том перечел свое послание и почувствовал, что оно нисколько не передает его мысли. Но когда влюбленному удавалось запечатлеть на бумаге свои мысли так, чтобы это его удовлетворило? Опустив в ящик письмо, в котором он подробно объяснил, какие условия были ему поставлены, Том ощутил значительное облегчение и с новой энергией принялся наблюдать за погрузкой листового железа. Однако он вряд ли чувствовал бы себя таким довольным, если бы видел, как Джон Гердлстон взял его письмо из рук лакея, а потом в уединении своей спальни прочел его с сардонической улыбкой на губах. Еще меньше удовольствия он получил бы при виде того, как коммерсант разорвал письмо на мелкие клочки и сжег их в своем большом камине. На следующее утро Кэт тщетно глядела из заветного окна, но внизу так и не появилась знакомая высокая фигура, дружеская рука не послала ей утреннего приветствия, и на ее сердце легла свинцовая тяжесть.

Глава XXV

Перемена фронта

Все вышеописанное произошло за две недели до возвращения Эзры из Африки, и было подробно рассказано ему отцом.

— Но пусть это тебя не тревожит, — закончил старший Гердлстон, — я не допущу, чтобы они виделись, а, не видя его и видя тебя — особенно, если ей будет неизвестно, почему он исчез, она, в конце концов, оскорбится и предпочтет тебя.

— Не понимаю, как вы позволили, чтобы дело зашло так далеко, — угрюмо ответил сын. — Да как смеет этот щенок браконьерствовать в наших охотничьих угодьях? Девушка принадлежит нам. Ее отдали под вашу опеку, чтобы вы хорошенько за ней присматривали, но вы и тут умудрились все испортить.

— Ничего, мой мальчик, — ответил коммерсант, — я обещаю, что они больше не увидятся, если ты, со своей стороны, сделаешь все, что в твоих силах.

— Я сказал, что сделаю, и свое слово сдержу, — ответил Эзра, а дальнейшие события показали, что он говорил серьезно.

Перед отъездом Эзры в Африку отношения между ним и подопечной его отца были не слишком дружескими, однако Кэт была так чиста душой и так легко забывала зло, что не умела таить вражды и радостно приветствовала Эзру, вернувшегося из дальних краев. Через несколько дней она вдруг заметила, что он удивительно переменился, и, как ей показалось, к лучшему. Прежде он неделями не заговаривал с ней, а теперь всячески стремился быть ей приятным. Иногда Эзра целые вечера рассказывал ей о том, что видел в Африке, и эти его рассказы о людях и событиях были ей по-настоящему интересны. Бедняжка чрезвычайно обрадовалась такому его перерождению и делала все, что было в ее силах, чтобы помочь ему и показать, как она ценит эти новые его качества. И в то же время она нередко терялась в догадках, так как порой какая-нибудь грубая выходка или злобная вспышка показывали ей, что истинная натура Эзры осталась прежней, и он насилует себя, стараясь быть любезным. Шли дни, а Том не подавал о себе никакой вести, и девушку начали томить тревога и недоумение. Она ничего не знала о беседе в конторе и не могла найти объяснения этой загадке. Неужели Том сообщил ее опекуну об их помолвке и услышал в ответ такую отповедь, что в отчаянии решил с ней расстаться? Это казалось невероятным; но почему же он теперь больше никогда не появлялся на площади? Она знала, что он здоров, так как коммерсант и его сын нередко упоминали о нем, говоря о делах фирмы. Так в чем же дело? Ее нежное сердечко изнемогало, раздираемое тысячью сомнений и страхов.

А Эзра тем временем снова и снова доказывал, насколько путешествие его преобразило. Как-то в разговоре она упомянула, что любит махровые розы. На следующее утро, спустившись к завтраку, она увидела, что рядом с ее прибором лежит прекрасная махровая роза. И с этих пор каждое утро ее ждал на столе такой же цветок. Эта любезность, которая, как она прекрасно знала, могла исходить только от Эзры, удивила ее и обрадовала: меньше всего она ожидала от него подобной деликатности.

Другой раз она пожалела, что не может прочесть романы Теккерея, так как книги в библиотеке слишком уж потрепаны. Вечером, войдя в свою комнату, она, к своему величайшему удивлению, обнаружила на столике собрание сочинений вышеупомянутого писателя в великолепных переплетах. На мгновение ее душой овладела слепая неразумная надежда: а вдруг это подарок Тома, вдруг он прибегнул к этому средству, желая показать ей, что она по-прежнему ему дорога? Но вскоре она поняла, что книги могли появиться лишь из одного источника с цветами, и опять удивилась этому новому доказательству доброты Эзры.

Однажды ее опекун сказал ей:

— Вам, конечно, живется немножко скучно, моя дорогая. Я взял для вас на сегодня ложу в опере. Сам я не охотник до подобных развлечений, но я позаботился о том, чтобы вам было с кем пойти. Небольшое развлечение будет вам только полезно.

Бедняжку Кэт томила грусть, и ей вовсе не хотелось развлекаться, однако она заставила себя улыбнуться, чтобы не показаться неблагодарной.

— С вами поедет моя добрая знакомая миссис Уилкинсон, — продолжал коммерсант, — и Эзра. Он очень любит музыку.

При его последних словах Кэт невольно улыбнулась еще раз, подумав, что все годы их знакомства молодой человек чрезвычайно искусно скрывал свое пристрастие.

Однако в назначенный час она была готова, и, когда явилась миссис Уилкинсон, чопорная и важная старуха, обыкновенно сопровождавшая Кэт в тех редких случаях, когда ей разрешалось выезжать, все трое отправились в оперу. Давали «Фауста», и Кэт, которая чуть ли не впервые оказалась в театре, была поражена великолепием декораций и костюмов. Она сидела как зачарованная, на ее щеках играл нежный румянец, глаза сияли, и она казалась удивительно красивой. Так, во всяком случае, думал Эзра Гердлстон, наблюдая из глубины ложи за сменой выражений на ее подвижном личике. «На ней стоило бы жениться, даже не будь у нее приданого», — подумал он и в этот вечер ухаживал за ней особенно усердно.

Маленькое происшествие, случившееся в антракте, несомненно, доставило бы большое удовольствия старому коммерсанту, присутствуй он тут. Кэт глядела из ложи третьего яруса на море голов внизу. Внезапно она вздрогнула, и ее лицо побледнело.

— Это ведь мистер Димсдейл? — спросила она у своего спутника.

— Где? — осведомился Эзра, вытягивая шею. — Да, да, это он… во втором ряду бенуара.

— А вы не знаете, кто эта девушка, с которой он разговаривает? — спросила Кэт.

— Не знаю, — ответил Эзра. — Последнее время я часто встречаю их вместе (это было прямой ложью, но Эзра увидел, что ему представилась возможность очернить соперника, и не замедлил ею воспользоваться). Она настоящая красавица, — добавил он вскоре, глядя на свою собеседницу.

— О, неужели?.. — произнесла Кэт и заговорила с миссис Уилкинсон. Тем не менее, ее сердечко болезненно сжалось, и опера уже не доставляла ей никакого удовольствия. А Эзра, как он ни обожал музыку, мирно продремал в уголке ложи весь последний акт. Никто из них не огорчился, когда Фауст наконец был увлечен в преисподнюю, а Маргарита вознеслась к небесам на двух деревянных облачках. Дома Эзра рассказал отцу, кого они видели в бенуаре, и старик от удовольствия начал потирать руки.

— Как удачно! — воскликнул он радостно. — Играя на этой струне, мы можем добиться многого. А кто эта девушка, ты не знаешь?

— Кажется, какая-то бедная родственница, которую он иногда развлекает.

— Мы узнаем ее имя и все подробности! Превосходно! Превосходно! — воскликнул Джон Гердлстон, и они разошлись по своим спальням, очень довольные, что судьба дала им в руки такой козырь.

В течение грустных недель, пока Том Димсдейл, верный своему обещанию, тщательно избегал Эклстон-сквер и всего, что могло напомнить Кэт о его существовании, Эзра продолжал прилагать все старания, стремясь втереться к ней в доверие. Единственным утешением бедняги Тома было воспоминание о последнем страстном письме, которое он написал в блэкуоллском трактире, — он твердо верил, что это письмо объяснило Кэт причину его отсутствия и она не испытывает, таким образом, ни тревоги, ни удивления. Знай он, какая судьба постигла это послание, он вряд ли продолжал бы так старательно выполнять свои обязанности в конторе и так терпеливо дожидаться, когда мистер Гердлстон наконец даст согласие на их помолвку.

По мере того как проходили дни, не принося известий о Томе, личико Кэт становилось все бледнее, а ее сердце преисполнилось тоски и уныния. Теперь она твердо знала, что молодой человек был здоров, — ведь она своими глазами видела его в опере. Так чем же могло объясниться его поведение? Неужели он сообщил мистеру Гердлстону об их помолвке и ее опекун каким-то образом сумел убедить его эту помолвку порвать, воззвав, например, к его корыстолюбию, которое оказалось сильнее любви? Однако она слишком хорошо знала характер Тома, чтобы серьезно поверить в такую возможность. К тому же, если Гердлстон проведал об их помолвке, он, конечно бы, упрекнул ее. А старый коммерсант последнее время держался с ней гораздо ласковее, чем прежде. Но вдруг Том, познакомившись с девушкой, которую она видела в опере, не смог устоять перед ее чарами? Когда Кэт вспоминала честные серые глаза, глядевшие в ее глаза во время их последнего свидания в саду, ей не верилось, что он способен на подобное непостоянство. И все же его поведение надо было как-то объяснить. Чем больше Кэт думала об этой загадке, тем непонятнее она ей казалась. И ее бледное личико становилось все бледнее, а тоска, томившая сердце, — все тяжелее.

Впрочем, вскоре ее сомнения и страхи начали разрешаться в нечто более конкретное, чем простые предположения. Гердлстоны теперь все чаще заговаривали о своем компаньоне, и всегда одинаково: отец на что-то намекал, а сын смеялся.

— Сейчас уж от него нельзя ждать прежнего усердия, — огорчался коммерсант. — Когда человек влюблен, счетные книги его не слишком привлекают.

— Но ведь она премиленькая девушка, — отвечал Эзра на подобные замечания. — Я так и думал, что дело серьезное. Мы же видели их вместе в опере. Верно, Кэт?

Так они болтали, и каждое слово поражало бедняжку, как удар ножа. Она пыталась скрыть свои чувства, да к тому же гнев и гордость помогали ей превозмочь горе, так как она видела, что с ней обошлись незаслуженно жестоко. Однажды, застав старшего Гердлстона одного, она решилась заговорить с ним.

— Правда ли, — спросила она, задыхаясь, — что мистер Димсдейл помолвлен?

— Как будто так, моя дорогая, — ответил ее опекун. — Во всяком случае, таково общее мнение. Когда девица и молодой человек ведут оживленную переписку, это считается верным признаком.

— Ах, так они переписываются?

— Еще бы! Она посылает ему письма на адрес конторы. Не могу сказать, чтобы это мне нравилось. Можно подумать, что они обманывают его родителей.

Все это было чистейшей выдумкой, но Гердлстон зашел слишком далеко, чтобы считаться с подобными пустяками.

— А кто она? — спросила Кэт. Лицо ее было спокойно, но губы дрожали.

— Какая-то его дальняя родственница. Зовут ее мисс Оссари, если не ошибаюсь. Должен признаться, что я не слишком об этом жалею, так как он теперь, возможно, остепенится. Признаюсь, Кэт, одно время я опасался, что он увлечется вами. Я знаю, что он может нравиться, и это меня тревожило.

— Вы можете быть спокойны, — с горечью произнесла Кэт. — Мне кажется, я знаю истинную цену мистеру Димсдейлу.

И с этими мужественными словами она удалилась в свою комнату гордой походкой, высоко подняв голову, а там разрыдалась так, словно ее сердце разрывалось.

Джон Гердлстон рассказал об этом разговоре своему сыну в тот же вечер, когда они возвращались домой из конторы.

— Нам надо бы поторопиться, — сказал он, — не то этот дурачок может потерять терпение и нарушить все наши планы.

— Это не так-то просто, — угрюмо ответил Эзра. — Я кое-чего добился, но этого мало. Дело оказалось потруднее, чем я ожидал.

— Но ведь у тебя в отношении женщин довольно скверная репутация, — с некоторой язвительностью заметил коммерсант. — Сколько раз меня огорчала твоя распущенность. И я полагал, что хоть теперь этот твой опыт мог бы принести тебе некоторую пользу.

— Есть женщины и женщины, — ответил его сын. — С такой девушкой приходится возиться, как с капризной лошадью.

— Стоит один раз ее запрячь, и ты прекрасно сможешь управиться с ней.

— Еще бы, — ответил Эзра, расхохотавшись. — Но пока у нее в руках все козыри. Она все еще думает об этом шалопае.

— Ну, сегодня утром она говорила о нем без всякой нежности.

— Возможно, но, тем не менее, она думает только о нем. Если бы мне удалось внушить ей, что он действительно ее бросил, я мог бы поймать ее на этом. Она согласилась бы выйти за меня замуж, если не по любви, то назло ему.

— Вот именно, вот именно! Но погоди. Я думаю, это можно устроить, если ты все предоставишь мне.

Старик размышлял над этой задачей весь день, потому что с каждой уходящей неделей необходимость раздобыть деньги становилась все более грозной, а раздобыть их они могли только, если бы ухаживания Эзры увенчались успехом. Не удивительно, что глава фирмы тщательно взвешивал любую мелочь, которая могла бы склонить чашу весов в ту или иную сторону, и что даже колебания цен на нефть и слоновую кость занимали его теперь гораздо меньше.

На следующий день, когда они сели обедать, лакей подал Гердлстону несколько писем.

— Переслано из конторы, сэр, — объяснил он. — Клерк говорит, что мистера Гилрея не было, а он сам не решился их вскрыть.

— Это на него похоже, — сердито пробормотал Гердлстон, отодвигая тарелку с супом. — Терпеть не могу заниматься делами в неположенные часы. — Говоря это, он вскрывал один конверт за другим. — Ну-с, что тут? Тара возвращается, согласно счету-фактуре… Ну что ж, отлично. Извещение от «Раддера и Сакса»… На это можно ответить завтра. Записка с указанием таможенных сборов в Сьерра-Леоне… Э-э! А это что? «Мой любимый Том…» От кого бы это? «Навеки твоя. Мэри Оссари». Да это же любовное письмецо барышни молодого Димсдейла, попавшее в мою почту. Ну что ж, придется извиниться перед ним за то, что я его вскрыл. Но раз уж он ведет подобную переписку через контору, то должен понимать, насколько неизбежны подобные случайности. А я был уверен, что все это деловые письма, и даже не смотрел на конверты.

Лицо Кэт во время этого монолога побелело. За обедом бедняжка почти ничего не ела и при первой возможности поспешила уйти к себе.

— Прекрасно проделано, папа, — одобрительно заметил Эзра после ухода Кэт. — Это ее сильно задело. Сомнений не может быть никаких.

— По-моему, это ранило ее гордость. Гордость же — большой грех. Об этом предупреждает нас Писание. А теперь гордость не позволит ей больше думать об этом молодом человеке.

— А кто изготовил это письмо?

— Я сам. Мне кажется, в подобном деле допустима любая хитрость. Решается судьба столь важных интересов, что мы должны идти на крайние меры. Я совершенно согласен с церковником старых времен, который сказал, что «цель иногда оправдывает средства».

— Превосходно, папа, чудесно! — воскликнул Эзра, грызя зубочистку. — Мне нравится слушать, как вы рассуждаете. Это удивительно бодрит!

— Я поступаю согласно ниспосланным мне побуждениям, — торжественно ответил Джон Гердлстон, и Эзра, откинувшись на спинку кресла, громко захохотал.

На следующее утро коммерсант решил побеседовать с Томом: он заметил, что молодой человек теряет терпение, и опасался, как бы какой-нибудь неодолимый порыв не заставил его нарушить обещание, а это положило бы конец всем их планам.

— Присядьте, пожалуйста. Мне нужно с вами поговорить, — сказал он ласково, когда младший компаньон явился к нему за распоряжениями на этот день.

Том сел, и в его сердце вспыхнула надежда.

— Справедливость требует, мистер Димсдейл, — продолжал Гердлстон любезно, — чтобы я сообщил вам, как высоко я ценю благородство вашего поведения. Вы со всей щепетильностью соблюдали обещание, которое дали относительно мисс Харстон.

— Да, конечно, я сдержал свое обещание, — резко ответил Том. — Однако, надеюсь, вы отмените этот запрет в ближайшее время. Такое испытание невыносимо трудно для меня.

— Я настоял на нем, ибо этого требует мой долг, как я его понимаю. В подобных вопросах каждый следует своим взглядам, а те, которых всю жизнь придерживаюсь я, могут показаться суровыми. Я считаю, что уважение к памяти моего покойного друга требует, чтобы я оберегал его дочь, которую он вверил моему попечению, от совершения непоправимой ошибки. Как я уже говорил, я могу переменить мнение, если вы и впредь будете доказывать, что достойны ее. Хотя ваше поведение с тех пор, как вы вступили в нашу фирму, было безупречным, в Эдинбурге, насколько я слышал, вы порой позволяли себе некоторые шалости.

— Я ни разу не совершил поступка, которого стал бы стыдиться! — воскликнул Том.

— О, разумеется! — ответил Гердлстон, не сдержав насмешливой улыбки. — Но, быть может, вы совершали поступки, которых стыдился ваш отец?

— Конечно, нет! — вспылил Том. — Я не был ни тихоней, ни ханжой, распевающим псалмы, но обо всем, что я делал, я мог бы рассказать отцу, не покраснев!

— Не говорите столь пренебрежительно о псалмах! Петь их весьма похвально. И если бы вы иногда предавались этому занятию, вам оно могло бы пойти только на пользу. Впрочем, мы говорим о другом. Я хочу, чтобы вы ясно поняли одно: мое согласие на ваш брак зависит лишь от того, как вы будете себя вести. И я требую, чтобы в настоящее время вы ни в коем случае не смущали душевный покой моей подопечной.

— Я ведь уже обещал. И, как это мне ни тяжело, я сдержу слово. Во всяком случае, меня утешает мысль о том, что, продлись наша разлука и двадцать лет, мы останемся верны друг другу.

— Да, конечно, это очень приятно, — угрюмо заметил коммерсант.

— Тем не менее, это мучительно! Если бы я мог написать хотя бы строчку…

— Ни единого слова! — перебил его Гердлстон. — Я не увез ее из Лондона только потому, что доверяю вам. Если бы я заподозрил возможность подобной попытки с вашей стороны, то немедленно отослал бы ее за границу.

— Я ничего не предприму без вашего разрешения, — сказал Том, беря шляпу. У двери, уже взявшись за ручку, он вдруг остановился. — Однако если я сочту это необходимым, то буду считать, что, предупредив вас заранее, могу взять назад свое слово.

— И сделаете большую глупость!

— Пусть так, но я сохраняю за собой подобное право, — ответил Том и с тяжелым сердцем удалился, чтобы приступить к дневным трудам.

— Теперь путь перед тобой расчищен! — с торжеством заявил сыну старый коммерсант. — Тебе никто не может помешать, а девушка как раз в настроении искать утешения. Льщу себя мыслью, что все было проделано с большим тактом. Помни, как много зависит от твоей победы. Приступай к делу и победи!

— Приступить я приступлю, — ответил Эзра. — И мне кажется, у меня есть шансы победить.

Услышав эти ободряющие слова, старик рассмеялся и одобрительно похлопал сына по плечу.

Глава XXVI

Подготовка почвы

Несмотря на стоическое поведение Джона Гердлстона и отдельные удачи, которые выпадали на его долю, во всем Лондоне не было, пожалуй, более несчастного и измученного душой человека. Длительные попытки предотвратить надвигающуюся катастрофу подорвали его железное здоровье, ослабили его тело и дух. На бирже начали поговаривать, что за последнее время он сильно сдал, и моралисты не упускали случая нравоучительно указать на бессилие и суетность богатства, которое не способно разгладить морщины на осунувшемся лице почтенного коммерсанта. Он сам, глядя в зеркало, дивился происшедшей с ним перемене.

— Ну, ничего, — упрямо твердил он про себя сотни раз на дню. — Им меня не побить! Пусть делают что хотят, но меня им не побить!

Только эта мысль поддерживала и утешала его. Сохранение былой репутации фирмы стало теперь единственной целью и смыслом его жизни, и ради достижения этой цели он был готов принести в жертву что угодно.

Хитро задуманная операция с алмазами окончилась неудачей из-за случайности, которую нельзя было ни предугадать, ни предотвратить. Для исполнения этого плана он, как мы видели, был вынужден занять деньги, и теперь их пришлось вернуть. Это он кое-как сумел сделать, продав привезенные Эзрой камни и прибавив к вырученной сумме прибыль последних месяцев. Однако прежний дефицит так и не был покрыт, и Джон Гердлстон знал, что, как бы он ни оттягивал из месяца в месяц окончательный расчет, все же неизбежно должен был настать день — и уже довольно скоро, когда ему придется либо заплатить свои долги, либо открыто признать себя банкротом. Если бы ухаживание Эзры увенчалось успехом и в их распоряжении оказались сорок тысяч фунтов его подопечной, фирма смогла бы раз и навсегда избавиться от давящего ее гнета. Но вдруг Кэт откажет его сыну? Что тогда? Условия завещания не оставили иной возможности завладеть ее деньгами. И когда старик размышлял над этим, на его лице появлялось хищное выражение.

Однако, как ни странно, Джон Гердлстон в эти дни более чем когда-либо был убежден в праведности любого своего поступка. Каждое утро и каждый вечер он опускался на колени вместе со своими домочадцами, молился о том, чтобы дела фирмы шли успешно, и не испытывал никаких угрызений совести, никаких сомнений в добропорядочности своих замыслов. По воскресеньям седая голова коммерсанта над первой скамьей казалась такой же неотъемлемой частью обстановки молитвенного дома, как и сама скамья, но в этой голове ни разу не промелькнула мысль о несовместимости его веры и его поступков. В течение пятидесяти лет он убеждал себя в собственной праведности, и теперь эта уверенность стала неискоренимой. Эзра ошибался, считая отца расчетливым лицемером. Действиями коммерсанта руководили слепая сила воли и эгоизм, но он очень удивился бы и вознегодовал, если бы его обвинили в показном благочестии или в желании извлечь выгоду из своей религиозности. Для него фирма Гердлстон была как бы представителем его религии в коммерческом мире, и, следовательно, ради ее процветания в ход можно было пустить любые средства.

Его сыну все это было непонятно, и он попросту считал отца законченным и хитрым лицемером, который видел в благочестии только удобную личину, надежно скрывавшую его истинный характер. Сам же он унаследовал лишь упрямую настойчивость старика и его коммерческие таланты, а кроме того, был абсолютно лишен совести и приходил в ярость, встречая на своем пути какое-нибудь препятствие. Теперь он всеми фибрами души ощущал, что от успеха его ухаживания зависит самое существование фирмы, а кроме того, прекрасно видел, какие высокие доходы обещает в дальнейшем торговля с Африкой, если банкротство будет предотвращено. Он твердо решил в случае удачи совсем отстранить отца от дел и взять бразды правления в свои руки. Его практический ум успел уже измыслить сотни способов увеличения прибылей. Но прежде всего ему следовало обеспечить себе доступ к сорока тысячам фунтов, и этому были посвящены теперь все его усилия. А когда два подобных человека помогают друг другу в достижении общей цели, они редко терпят неудачу.

Было бы ошибкой думать, что Эзра хоть немного увлекся Кэт. Он замечал ее душевную прелесть и кротость, но подобные качества его не привлекали. Мягкие, сдержанные манеры Кэт казались пресными человеку, который привык к обществу совсем других женщин.

— В ней нет ни огня, ни изюминки, — жаловался он отцу. — Ну, ничего общего с Полли Льюкас из «Павильона» или с Минни Уокер.

— И слава Богу! — воскликнул коммерсант. — Подобная развязность всюду отвратительна, а в собственном доме и подавно.

— Зато она сильно облегчает ухаживание, — ответил Эзра. — Когда девушка подыгрывает и сама делает тебе авансы, все куда проще!

— Ты ведь не умеешь писать стихи?

— Чего нет, того нет, — с усмешкой отозвался Эзра.

— Очень жаль! Если не ошибаюсь, женщины это весьма ценят. Может быть, тебе кто-нибудь напишет, а ты прочтешь их ей как свои? Или просто выучи наизусть два-три стишка.

— Пожалуй, попробую. Сейчас я пойду покупать ошейник для ее мерзкой собачонки. Вчера все время, пока я с ней разговаривал, она возилась с этой тварью и, по-моему, не слышала и половины из того, что я рассказывал. У меня прямо руки чесались взять псину за загривок и выбросить в окошко.

— Только держи себя в руках, мой мальчик! — воскликнул коммерсант. — Один неверный шаг, и ты погубишь все!

— Не бойтесь! — самоуверенно ответил Эзра и отправился покупать ошейник. Заодно он купил и хлыст, который спрятал в своем бюро впредь до удобного случая.

Кэт же и не подозревала о надеждах и намерениях Эзры. Она была знакома с ним столько лет и так привыкла к его неизменной грубости, что никак не могла представить его в роли претендента на свою руку. Перемену в нем она приписывала тому, что он повидал свет, и нередко дивилась, какое глубокое влияние оказало на него столь краткое пребывание в Капской колонии. Дом, в котором ей приходилось жить, был так угрюм, что ей не могло не быть приятно общество человека, казалось, питавшего к ней симпатию. Вот почему она поощряла его ласковой улыбкой и красноречивыми взглядами благодарила за то, что считала знаками самого бескорыстного внимания.

Однако ухаживания Эзры вскоре стали такими настойчивыми, что Кэт уже не могла оставаться в заблуждении. Он не только пренебрегал своими обязанностями, чтобы с утра до ночи ходить за ней по пятам, но и осыпал ее неуклюжими комплиментами и другими подобными же способами намекал на свои чувства. Как только Кэт с удивлением поняла, в чем дело, она сразу переменилась к Эзре и теперь держалась с ним холодно и старательно его избегала. Эзра, ничуть не обескураженный, стал еще более нежен и настойчив, а однажды даже поцеловал бы ей руку, если бы она не успела ее вовремя отнять. После этого Кэт заперлась в своей комнате и выходила, только когда Эзры не было дома. Она твердо решила прямо показать свое отношение к происходящему.

Джон Гердлстон наблюдал за этими маневрами с живейшим интересом. И когда Кэт уединилась в своей комнате, решил, что пора вмешаться ему.

— Вам следует почаще выходить и дышать свежим воздухом, — сказал он ей однажды, когда они остались после завтрака одни. — Иначе розы на ваших щечках совсем увянут.

— Пусть вянут, мне все равно, — ответила Кэт безразличным тоном.

— Но ведь другим это далеко не все равно! — заметил коммерсант. — Мне кажется, Эзра этого не перенесет.

Кэт покраснела от столь неожиданного поворота разговора.

— Право, не понимаю, почему это может взволновать вашего сына, — сказала она.

— Взволновать! Да неужели вы так слепы, что не видите, как он в вас влюблен? Он побледнел за эти последние дни и вот-вот заболеет, потому что не видел вас и боится, не обидел ли он вас чем-нибудь.

— Ради бога, убедите его выбрать себе другой предмет привязанности! — воскликнула Кэт. — Иначе будет тяжело и ему и мне. Ведь это не может ни к чему привести.

— Но почему? Почему вы…

— Ах, не надо говорить об этом! — взволнованно перебила Кэт. — Даже мысль об этом ужасна. Мне невыносимо вас слушать!

— Но почему, моя дорогая, почему? Вы слишком впечатлительны. У Эзры есть свои недостатки, но кто безупречен? В юности он был немножко шалопаем, но давно остепенился и обещает стать отличным коммерсантом. Поверьте, как он ни молод, мало кто пользуется на бирже таким уважением. Он превосходно справился с делом фирмы, ради которого ездил в Африку. Он уже богат, но должен разбогатеть еще больше. Я не вижу никаких оснований для неприязни, выказанной вами. Что же касается внешности, то согласитесь, что в Лондоне не так-то просто найти другого такого красавца.

— Пожалуйста, не говорите больше об этом, забудьте про это! — ответила Кэт. — Я твердо решила никогда не выходить замуж — и уж за него во всяком случае.

— Вы еще передумаете, — сказал опекун, наклоняясь к ней и ласково поглаживая ее каштановые волосы. — С тех пор как ваш бедный отец поручил вас моим заботам, я оберегал вас и лелеял по мере моих сил. Сколько бессонных ночей я провел, думая о вашем будущем и подыскивая способы сделать его счастливым! И я не стал бы сейчас давать вам плохой совет или толкать вас на шаг, который может сделать вас несчастной. Разве я когда-нибудь обходился с вами плохо?

— Вы всегда были очень справедливы, — с рыданием в голосе ответила Кэт.

— А вы, как вы хотите отплатить мне? Вы намерены разбить сердце моего сына, а значит, и мое. Он — мое единственное дитя, и если с ним случится несчастье, то знайте, эта седая голова вскоре в печали упокоится на смертном одре. В вашей власти свести меня в могилу, как в вашей власти сделать мою старость счастливой от мысли, что мои сын нашел себе достойную подругу жизни и самое горячее желание его сердца сбылось.

— Но я не могу! Не могу! Не говорите больше об этом!

— Обдумайте все хорошенько, — сказал старик. — Взгляните на вопрос с разных точек зрения. И не забудьте, что любовью честного человека играть не следует! Меня, естественно, очень волнует ваше решение, так как от него зависит не только будущее счастье моего сына, но и мое собственное.

Джон Гердлстон был доволен этим разговором. Ему казалось, что последний отказ девушки прозвучал далеко не так решительно, как первый, а это значило, что его слова произвели на нее впечатление и могут поколебать ее, когда она поразмыслит над ними на досуге.

— Дай ей немного времени, — посоветовал он сыну. — Мне кажется, она согласится, но с ней надо обходиться осторожно.

— Если бы я мог получить эти деньги без нее, для меня это было бы лучше! — с ругательством воскликнул Эзра.

— И лучше для нее, — угрюмо добавил Джон Гердлстон.

Глава XXVII

Миссис Скэлли из меблированных комнат мадам Моррисон

Как-то раз майор Тобиас Клаттербек сидел возле окна в своей комнате, дымя папиросой и потягивая вино, что было у него в обычае, когда дела шли более или менее сносно. Во время этого приятного занятия он случайно бросил взгляд через улицу и заметил прядь темных волос и еще более темный глаз, глядевший на него из-за портьеры окна в доме напротив. Это видение весьма заинтересовало бравого майора, и он встал, чтобы получше его рассмотреть, но — увы! — прежде чем он успел навести на него монокль, видение исчезло! Майор весьма долго и упорно не позволял своему взгляду отвлекаться в сторону, выкурил по меньшей мере полдюжины папирос, не говоря уже о бутылке вина, которую он прикончил, но, помимо каких-то одеяний, круживших и порхавших в темной глубине комнаты, не увидел ничего более определенного.

На следующий день в тот же самый час наш воин находился на своем наблюдательном посту и был вознагражден появлением теперь уже пары глаз, весьма лукавых и опасных, а также миловидного округлого личика, которое ни в коей мере нельзя было назвать непривлекательным. Обладательница всех этих очаровательных предметов, высунувшись из окна, чрезвычайно целеустремленно поглядела вправо, затем так же целеустремленно поглядела влево, после чего решила поглядеть прямо перед собой и была поражена, увидав солидного джентльмена довольно почтенного возраста, наделенного пунцовым румянцем и взиравшего на нее с беспредельным восхищением. Это повергло ее в такой испуг, что она тотчас скрылась за портьерой, а у майора возникло опасение, что он никогда ее больше не увидит. По счастью, однако, испуг этой дамы был, по-видимому, не слишком непреодолим, ибо через пять минут она снова появилась у окна, и взгляд ее снова упал на улыбающееся лицо и элегантную фигуру майора, принявшего в этот момент самую эффектную позу, слегка подпорченную тем, что он еще был облачен в свой лиловый халат. Теперь глаза ее задержались на нем чуточку дольше, а на лице промелькнуло некое подобие улыбки. Тут майор улыбнулся и отвесил поклон, и дама улыбнулась еще раз, обнажив при этом хорошенькие беленькие зубки. На какой шаг отважился бы затем наш доблестный воин, сказать невозможно, ибо дама разрешила эту проблему сама, скрывшись из глаз, и притом на сей раз окончательно. Тем не менее, майор был весьма доволен и, надев долгополый сюртук и безупречный белый воротничок, чтобы отправиться в клуб, все время тихонько посмеивался себе под нос. Он был когда-то лихим кавалером и в своей довольно бурной и пестрой жизни отличался в схватках с Венерой не меньше, чем с Марсом.

Воспоминание об этом маленьком эпизоде преследовало его весь день. Оно так занимало его воображение, что он даже допустил за картами грубый промах, чем погубил себя и своего партнера. Это был первый и единственный случай в истории клуба, чтобы майор проиграл так — по собственной небрежности. Воротясь домой, он поведал обо всем фон Баумсеру.

— Не знаю, кто она такая, но это чертовски хорошенькая женщина, — заключил он свое повествование, перед тем как отправиться на боковую. — Черт побери, давно я не встречал такой хорошенькой женщины.

— Она покойница, — сказал немец.

— Она… что?

— Покойница — жена покойного инженера.

— Вы хотите сказать, вдова? А что еще вам о ней известно? Как ее зовут и откуда она сюда прибыла?

— Слышал я — служанка болтала, — что какая-то покой… какая-то вдова живет там, напротив, столуется в пансионе мадам Моррисон и что это окошко — ее личной циммер… ну, это самое… комнаты. А вот как ее имя, я что-то не слыхал, а может, и забыл.

— Черт побери! — сказал майор. — У нее такой взгляд, который пронзает тебя насквозь, и фигура Юноны.

— Ей не меньше как фирциг… как это, сорок, — заметил фон Баумсер.

— А хотя бы и так, дружище! Женщина в сорок лет как раз в самом соку. Поглядели бы вы на нее, когда она стояла у окошка, так попали бы в плен с ходу. Стоит она вот эдак, потом поднимает глаза вот эдак и тут же опускает их вот эдак. — И бравый майор постарался придать своим воинственным чертам выражение, которое, по его мнению, должно было совмещать в себе невинность с завлекательностью. — Затем она бросает взгляд через улицу, видит меня, и ее ресницы захлопываются, как крышка фонаря. После этого она заливается румянцем и украдкой бросает на меня еще один взгляд — из-за края портьеры. Она два раза поглядела в мою сторону, я это ясно видел, черт побери!

— Так это очень хорошо, — ободряюще сказал немец.

— Ах, мой друг, конечно, двадцать лет назад, когда объем груди у меня был сорок дюймов, а в талии — тридцать три, на меня стоило посмотреть дважды. Увы, приходит старость, а с нею — одиночество, и начинаешь понимать, каким ты был дураком, что так мало пользовался жизнью, когда представлялась возможность.

— Майн готт! — воскликнул фон Баумсер. — Может, вам хочется сказать, что вы будете жениться, если бы вдруг получилась возможность?

— Не знаю, — задумчиво произнес майор.

— Женщинам нельзя доверять, — печально сказал немец. — У себя на фатерланд я знал одну девушку — дочь хозяина гостиницы. Так мы с ней дали друг другу слово, что поженимся друг на друге. Карл Хагелынтейн должен был у нас быть это самое… ну, что у вас называется дружкой. Он был очень красивый мужчина, этот Карл, и я часто посылал с ним моей девушке разный маленький презент, когда какие-либо причины мешали мне этого сделать сам. Карл был больше обаятельный, чем я, потому что у меня волосы рыжие, и он быстро нравился ей, и она быстро нравилась ему. И вот за день до свадьбы она садится на пароход и плывет по Рейну во Франкфурт, а он едет туда же на поезд, и там они встречаются и женятся друг на друге.

— Ну а вы что сделали? — с интересом осведомился майор.

— А, вот это самый скверный вещь и есть, потому что я поехал за ними и взял еще один друг, и когда мы их настигли, я не пошел к моей девушке, а пошел в гостиницу к Карлу и сказал ему, что он должен со мной драться. И это был моя ошибка. Мне следовало нанести ему оскорбление, и тогда он вызывал бы меня на дуэль, а я выбирал бы себе оружие. А выбирал-то он и выбрал шпаги, потому что я шпагу еще в руке не держал, и ему это было известно, а сам был первый фехтовальщик на весь земной шар. Ну, утром мы с ним встретились, и не успел я это самое… глазами моргнуть, как он проткнул мне левое легкое. Я вам показывал этот рубец. Два месяца или больше я лежал в постели, да и сейчас у меня покалывает в боку, когда холодная погода. — Баумсер помолчал. — Говорят, что это называется получить удовлетворение, — добавил он, задумчиво пощипывая свою длинную рыжую бороду. — А я скажу вот как: такого неудовлетворения я еще никогда за свою жизнь не получал.

— Не удивительно, что вы боитесь женщин после такого случая, — смеясь, сказал майор. — Тем не менее на свете очень много хороших женщин, надо только, чтобы посчастливилось с одной из них встретиться. Знаете вы такого малого — Тома Димсдейла? Нет, верно, не знаете, а я встретился с ним как-то в клубе. Он ухаживает за воспитанницей того самого старика Гердлстона, о котором мы с вами толковали. Я видел как-то раз эту молодую парочку вместе. Они ворковали — счастливые, как голубки. Стоит посмотреть на ее личико, и сразу видно: эта девушка — чистое золото. И ручаюсь, что дама в доме напротив такого же сорта.

— А эта дама крепко сидит у вас в голове, — усмехаясь, сказал немец. — Она, как пить давать, приснится вам сегодня. Вот когда я был в Германии, одна дама… — И так эти два холостяка проболтали до утра, вспоминая свои былые похождения и потчуя друг друга воспоминаниями, часть которых, пожалуй, следует опустить и предать забвению. Удалившись к себе, майор заснул, и его последняя мысль была о даме у окошка и о том, каким образом может он о ней что-нибудь разузнать.

Дело это оказалось более легким, чем он предполагал, так как на следующее утро, допросив ту же самую девочку-служанку, от которой фон Баумсер получил свои сведения, майор тотчас выяснил все, что ему требовалось. Согласно утверждению этого осведомленного лица, дама эта была некая миссис Скэлли, оставшаяся вдовой после смерти мужа-инженера и недавно поселившаяся в пансионе мадам Моррисон — предприятии, конкурирующем с тем пансионом, в котором проживали майор и фон Баумсер.

Вооружившись этими сведениями, майор некоторое время предавался размышлениям, вырабатывая план действий. Он не видел возможности быть представленным очаровательной соседке, и ему оставалось только прибегнуть к какой-либо отчаянной хитрости. Поговорка «Смелость города берет» всегда была девизом этого отважного воина. Поднявшись со стула, он скинул с плеч лиловый халат и облачился в лучшее из своих одеяний. Еще никогда не уделял он такого внимания туалету. Чисто выбритое лицо его блестело, редкие волосы прикрывали лысину наивыгоднейшим манером, воротничок был белоснежен, сюртук — угнетающе безупречен, и весь его облик — крайне респектабелен. «Черт побери! — подумал он, обозревая себя в трюмо. — Будь у меня чуть побольше волос на голове, я бы выглядел так же молодо, как Баумсер! Чтоб им пропасть, всем этим киверам и каскам, от них у меня весь ворс повытерся».

Когда туалет был завершен парой светлых перчаток и эбеновой тростью с серебряным набалдашником, наш ветеран с весьма решительным видом, но немалым трепетом в душе тронулся в путь, ибо укажите нам столь хладнокровного мужчину, который не испытывал бы робких опасений, предпринимая первый шаг к сближению с очаровавшей его женщиной. Тем не менее, что бы ни творилось у майора в душе, он весьма успешно сумел скрыть это от посторонних взоров, когда позвонил у подъезда конкурирующего пансиона и справился у открывшей ему дверь служанки, дома ли миссис Скэлли.

— Да, сэр, она дома, — ответила служанка и испуганно присела, воздавая должное воинственному виду майора и его элегантному костюму.

— Не будете ли вы так любезны, передать ей, что мне бы хотелось ее увидеть, — храбро сказал майор. — Я не злоупотреблю ее временем. Вот моя визитная карточка — я майор Тобиас Клаттербек из сто девятнадцатого полка легкой пехоты. Ныне в отставке.

Служанка исчезла, взяв карточку, и тут же возвратилась и предложила майору подняться наверх. Бравый воин зашагал по лестнице поступью решительной и твердой, как человек, намеренный любой ценой довести предпринятое дело до конца. Где-то в отдалении ему послышался женский смех. Но, даже если он не ошибся, смех, по-видимому, не мог иметь никакого отношения к даме, знакомства с которой он искал, ибо его ввели в большую, хорошо обставленную комнату, где сидела его дама с видом вполне серьезным и даже подчеркнуто застенчивым, так же как и другая молодая особа, помещавшаяся с вышиваньем в руках на оттоманке возле нее.

Майор отвесил самый изысканный поклон, хотя чувствовал себя в эту минуту одним из тех испанцев, которые, оглянувшись, увидели свои объятые пламенем корабли.

— Я надеюсь, вы извините меня за вторжение, — начал он. — Мне случайно довелось узнать, что в этом пансионе проживает некая миссис Скэлли.

— Это я — миссис Скэлли, сэр, — сказала дама, чьи черные глаза заставили майора совершить этот отчаянный подвиг.

— В таком случае, сударыня, — сказал наш воин, снова отвешивая поклон, — позвольте мне спросить вас, не состоите ли вы в родстве с генерал-майором Скэлли, который командовал индийскими саперами?

— Прошу вас, садитесь, майор… майор Клаттербек, — сказала миссис Скэлли, заглядывая в визитную карточку, которую, она держала в своей изящной ручке. — С генерал-майором Скэлли, говорите вы? Ах, боже мой, я знаю, что один из родственников моего мужа был в армии, но мы не знаем, что с ним сталось. Он генерал-майор, говорите вы? Кто бы мог подумать!

— И притом самый лихой вояка, который когда-либо врубался в ряды противника или штурмовал снежные вершины Гималаев, сударыня, — сказал майор, разгорячась и становясь красноречивым.

— Подумать только! — воскликнула молодая особа с вышиванием.

— Бывало не раз, — продолжал воин, — что мы с ним после жестокой сечи спали рядом на залитой кровью земле, укрывшись одним плащом.

— Как вообразить себе такое! — в один голос воскликнули обе дамы, и трудно, пожалуй, было бы подобрать более уместное выражение.

— И когда, наконец, он умер, разрубленный надвое кривой индийской саблей в схватке с горными племенами, — продолжал майор с чувством, — он обернулся ко мне…

— После того, как его разрубили надвое? — вмешалась дама помоложе.

— Он обернулся ко мне, — стойко продолжал майор, вложил свою руку в мою и сказал, испуская свой последний вздох: «Тоби, — так он меня называл всегда, — Тоби, — сказал он, — у меня есть…» Ваш муж доводился ему братом, вы, кажется, сказали, мадам?

— Нет, в армии служил дядюшка мистера Скэлли.

— Ах, совершенно верно. «У меня есть племянник в Англии, — сказал он, — к которому я очень привязан. Он женат на очаровательной женщине. Разыщи эту молодую чету, Тоби! Береги ее, охраняй ее!» И это были его последние слова, сударыня. Еще миг, и его душа отлетела. И когда при мне случайно упомянули ваше имя, сударыня, я понял, что не успокоюсь до тех пор, пока не появлюсь перед вами и не удостоверюсь, что вы именно та дама, о которой шла речь.

Рассказ этот, признаться, не только удивил вдову, что отнюдь не было странно, так как он являлся чистым плодом фантазии старого воина, но задел и кое-какие слабые ее струнки. Отец господина Скэлли был человеком низкого происхождения, и узнать, что среди его родственников отыскался генерал-майор (хотя бы и покойный), было для вдовы весьма приятной неожиданностью, ибо она лелеяла честолюбивые мечты, которые до сих пор никак не сбывались. Поэтому она столь нежно улыбнулась старому воину, что это еще больше окрылило его для новых полетов фантазии.

— Да, поверите ли, мы с ним были как братья, — сказал он. — Это был такой человек, что всякий мог только гордиться знакомством с ним. Сам главнокомандующий сказал мне как-то раз. «Клаттербек, — сказал он, — ума не приложу, что мы будем делать, если Европа начнет воевать. Нет у меня человека, на которого я мог бы положиться». Да, вот как он сказал. «Но у вас есть Скэлли», — говорю я ему. «Верно, — говорит он, — Скэлли — вот кто нам нужен». Главнокомандующий был совсем убит, когда случилось это несчастье. «Какой удар для британской армии!» — произнес он, глядя на Скэлли, который лежал с пулей в голове. Именно так он и сказал, сударыня, клянусь Богом!

— Но как же, майор! Вы как будто сказали, что он был разрублен надвое?

— Так оно и было. Он был разрублен надвое, в черепе у него засела пуля, и еще десяток смертельных ран было нанесено ему в различные другие части тела. Ах, если б он мог предвидеть, что я встречусь с вами, он умер бы счастливым!

— Как странно, что он, пока был жив, никогда не ставил нас в известность о своем существовании, — заметила вдова.

— Гордость мешала ему, сударыня, гордость! «Пока я не взберусь на самую вершину лестницы, Тоби, — говорил он мне, бывало, — я не открою своего инкогнито моему брату».

— Племяннику, — поправила вдова.

— Совершенно верно… «Нет, я не откроюсь своему племяннику!» Он сказал мне эти слова буквально за несколько мгновений до того, как роковое ядро уложило его на месте.

— Ядро, майор? Вы хотите сказать — пуля?

— Ядро, сударыня, ядро, — решительно заявил майор.

— Бог ты мой! — несколько растерянно воскликнула миссис Скэлли. — Как все это ужасно! Мы чрезвычайно вам признательны, майор Боттлтоп…

— Клаттербек, — сказал майор.

— Прошу прощения, майор Клаттербек. Это очень любезно с вашей стороны, что вы нанесли нам дружеский визит и сообщили все эти подробности. Когда умирает кто-нибудь из родственников, всегда, разумеется, интересно знать, как это произошло, даже если мы довольно мало знали о нем при жизни. Ты только подумай, Клара, — продолжала вдова, вытаскивая из ридикюля носовой платок и вытирая глаза, — ты только подумай, что этот бедняга, разрубленный надвое пулей где-то там, в Индии, вспоминал Джека и меня за несколько секунд до смерти!! Мы, конечно, чрезвычайно вам признательны, майор Боттлноп…

— Клаттербек, сударыня! — с некоторой досадой воскликнул майор.

— Ах, ради бога, простите! Мы должны, Клара, очень поблагодарить майора за то, что он взял на себя труд навестить нас и все это нам рассказать.

— Не благодарите меня, дорогая миссис Скэлли, — сказал майор, протестующе взмахнув рукой, и, откашлявшись, добавил: — Я уже полностью вознагражден, получив удовольствие познакомиться с вами и лицезреть на более близком расстоянии все то, чем я до сих пор восхищался издалека.

— Ах, тетушка, вы слышите?.. — воскликнула Клара, и обе дамы хихикнули.

— Не исключая и вас, мисс… мисс…

— Мисс Тимме, — сказала миссис Скэлли. — Дочь моего брата.

— Включая и вас, очаровательная мисс Тимме, — продолжал майор, отвешивая элегантный поклон. — Для такого одинокого мужчины, как я, один вид столь прелестной дамы благодетелен, как роса для цветка. Я обновлен, сударыня, я воодушевлен, я чувствую прилив сил! — И майор расправил плечи, а лицо его над высоким белоснежным воротничком апоплексически побагровело.

— Главная цель моего посещения, — сказал старый воин, помолчав, — выяснить, не могу ли я быть вам чем-либо полезен. После понесенной вами тяжелой утраты, о которой мне довелось слышать, я, даже не будучи близко с вами знаком, был бы счастлив оказать вам услугу в деловых вопросах.

— Вы, право, очень добры, майор, — отвечала вдова. — После смерти бедного Джека все дела у нас пришли в беспорядок. В дальнейшем я буду очень рада воспользоваться вашим советом, если это не покажется вам слишком обременительным. Как только я немного разберусь в делах сама, я с большой радостью прибегну к вашей помощи. А то ведь эти стряпчие думают только о своей собственной выгоде.

— Совершенно верно, — сочувственно вздохнул майор.

— После бедного Джека осталась тысяча пятьсот страховых полисов. И они еще никуда не помещены.

— Тысяча пятьсот! — воскликнул майор. — Это семьдесят пять фунтов в год из пяти процентов.

— Ну, я могу получить проценты и повыше, — весело сказала вдова. — Я поместила две тысячи из семи процентов, верно я говорю, Клара?

— И очень надежно притом, — заметила девушка.

«Черта с два!» — подумал майор.

— Так что, когда мы начнем заниматься этими делами, я буду просить вашего совета и помощи, майор Танглбобс. Я знаю, что мы, женщины, очень слабо смыслим в делах.

— С нетерпением буду ожидать этого дня, — галантно сказал майор, поднимаясь и беря шляпу. Он был очень доволен своей маленькой хитростью, которая помогла ему так успешно сломать лед.

— Черт побери, — сказал он фон Баумсеру вечером.

— У нее не только хорошенькая мордашка, но еще и деньги водятся. Повезет тому, кто ее заполучит.

— Держу пари, что вы сделаете ей предложение, — усмехаясь, сказал фон Баумсер.

— Держу пари, что получу отказ, даже если сделаю, — уныло отвечал майор, но, тем не менее, отправился на покой значительно более окрыленный, чем накануне вечером.

Глава XXVIII

Снова у холостяков

В последнее время счастье снова улыбнулось нашим холостякам. После достопамятного посещения Фенчерч-стрит майор получил возможность жить в достатке, уже давно ставшем для него непривычным. В это же самое время его дядюшка-граф снизошел вспомнить о своем скромном родственнике и выделил ему небольшое содержание, что в соединении с прочими источниками дохода освобождало майора от тягостных забот о будущем. Фон Баумсер также по мере сил помог наступлению этого неожиданного процветания. Немец снова поступил на службу в торговый дом «Эккерман и К°» на прежнюю должность коммерческого корреспондента, так что его материальное положение тоже изменилось к лучшему. Оба холостяка даже поговаривали о том, что сейчас было бы вполне своевременно перекочевать в другое жилье — попросторнее и подороже, но крепнущее и становившееся все более интимным знакомство майора с прекрасной вдовушкой, обитавшей напротив, стояло на пути такого переселения. Да и к тому же каждому из наших друзей, в сущности, совсем не хотелось покидать свой четвертый этаж и обременять себя перевозкой имущества.

Это имущество было чрезвычайно дорого сердцу майора и служило предметом его гордости. Хоть и невелико было помещение, где хранились все эти сокровища, оно представляло собой подлинный музеи всевозможных диковинок, вывезенных из самых разных уголков света; большинство из них не представляло особой ценности, но для их хозяина все они были овеяны прелестью воспоминаний. То были его трофеи — трофеи путешественника, охотника, воина. Каждый из этих предметов — от бизоньих и тигровых шкур на полу до большой летучей мыши с острова Суматра, свисавшей, как в дни своего земного бытия, вниз головой с потолка, — имел особую историю. В одном углу стоял афганский мушкет и рядом — связка копий с берегов южных морей; в другом — резное индийское весло, кафрский дротик и американская духовая трубка с пучком маленьких отравленных стрел. Был тут и богато инкрустированный кальян со всеми полагающимися к нему принадлежностями, подаренный майору двадцать лет назад неким магометанским властителем, и высокое мексиканское седло, в котором он путешествовал по земле ацтеков. Каждый квадратный фут стен был украшен либо ножами, либо копьями, либо малайскими мечами, либо китайскими трубками для курения опиума и еще разными безделушками — неизменным ассортиментом всех закоренелых путешественников. Возле камина приютилась старая полковая сабля в потускневших ножнах — особенно потускневших вследствие того, что приятели нередко пользовались ею как кочергой, когда этот нужный предмет куда-нибудь исчезал.

— Дело не в их стоимости, — говаривал майор, окидывая взглядом свою коллекцию. — Тут, понимаете ли, нет ни одной штуковины, у которой не было бы своей истории. Вон поглядите на эту медвежью голову, которая там над дверью скалит на вас зубы. Это тибетский медведь, он не крупнее ньюфаундлендского пса, но свиреп, как гризли. Это тот самый, что сцапал Чарли Траверса из 49-го. Да, черт побери, была бы ему крышка, если бы не мое ружье. «Голову прячь, голову!» — крикнул я ему, когда они с медведем сплелись в такой клубок, что уж не разобрать, где один и где другой. Чарли спрятал голову, и моя пуля угодила зверю точнехонько между глаз. Там и сейчас виден ее след.

Майор умолк, и оба приятеля некоторое время задумчиво покуривали папиросы; сгущались сумерки, фон Баумсер только что вернулся из Сити, и все располагало к табаку и размышлениям.

— А видите это ожерелье из раковин каури, которое висит рядом с головой? — продолжал старый воин, тыча папиросой в направлении вышеназванного предмета. — Оно снято с шеи одной готтентотки, и, клянусь Юпитером, это была настоящая черная Венера! Мы пробирались через страну перед второй Кафрской войной. Ну, назначил ей свидание, не смог пойти: получил наряд на дежурство, — послал одного надежного малого предупредить… Наутро его нашли с двадцатью ассегаями в теле. Это, понимаете ли, была просто ловушка, а Венера служила у них приманкой.

— Майн готт! — воскликнул фон Баумсер. — Ну и жизнь у вас происходила! Вот который-раскоторый месяц живем мы с вами, как это… бок к боку, и я всяких историй от вас наслушался, и все вы мне что-нибудь новенькое рассказываете.

— Да это была удивительная жизнь, — отвечал майор, вытянув свои длинные ноги в гетрах и глядя в потолок. — Вот уж не думал, что могу на старости лет остаться без средств. Впрочем, не разъезжай я, а сиди на месте, можно бы неплохо жить на мою пенсию, но я однажды взял все свои деньги и отправился в Монте-Карло с намерением сорвать банк. Однако вместо этого ободрали там меня, ободрали как липку, и тем не менее я все равно верю в свою систему и не сомневаюсь, что выиграл бы, будь у меня денег побольше.

— Многие так говорят, — недоверчиво проворчал фон Баумсер.

— А я все-таки верю в свою систему, — упорствовал майор. — Послушайте, дружище, мне же всегда черт знает как везло в карты. Конечно, я в первую очередь полагаюсь на умение играть, но то, что мне везет, — это само собой. Помнится, как-то раз в штиль я на целых две недели застрял в Бискайском заливе на маленьком транспортном суденышке. Мы со шкипером старались убить время, играя в наполеон. Ну, сначала играли по маленькой, а потом ставки стали расти, потому что шкиперу хотелось отыграться. К концу второй недели все, что он имел, перешло ко мне. «Слушай, Клаттербек, — сказал он наконец, и вид у него при этом был довольно жалкий, — это судно более чем наполовину принадлежит мне. Я основной его хозяин. Ставлю мою долю в этом судне против всего, что я тебе проиграл». «Идет!» — сказал я, стасовал, дал ему снять и сдал. У него туз и три старших козыря, и он объявил «четыре», а у меня — четыре маленьких козыря! «Жаль мне моих кредиторов!» — сказал он, бросая карты на стол. Черт побери! Я уходил в это плавание бедным капитаном, почти без гроша, а возвратился в порт с неплохими денежками в кармане да еще на собственном судне. Ну, что вы скажете?

— Вундербар! — воскликнул немец. — А что же шкипер?

— Коньяк и белая горячка, — изрек майор между двумя затяжками. — На пути домой прыгнул за борт где-то возле мыса Финистерре. Страшная штука карточная игра, когда тебе не везет.

— Ах готт! А эти два ножа, там, на стене, — один прямой, а другой кривой. Они тоже с какой-нибудь историей?

— Так, эпизод, — небрежно бросил майор. — Странная история, но истинная правда. Видел собственными глазами. Во время Афганской кампании я конвоировал обоз с боеприпасами, который надо было переправить через перевал, а мы тогда были окружены со всех сторон этими разбойниками — горцами-афридиями. У меня под командованием было пятьсот солдат из двадцать седьмого пехотного полка и один сержант. А у афридиев был вождь, здоровенный такой детина, он стоял на скале, вон с тем самым, длинным, ножом в руке и всячески поносил наших солдат. А мой сержант был очень ловкий, сметливый, маленький такой темнокожий малый, и он не стерпел этой наглости. Да, черт побери! Он швырнул свое ружье на землю, вытащил вот тот, кривой, нож — это ножи гурков — и бросился на того здоровенного горца. И мы и наш неприятель прекратили стрельбу — стали наблюдать, как они сражаются. Когда наш сержант полез на скалу, их вождь бросился к нему и со всей силой нанес удар. Да, черт побери! Мне уже показалось, что кончик его ножа торчит между лопатками нашего сержанта! Но только тому удалось увернуться от ножа, и в то же мгновение он нанес вождю такой удар снизу вверх, что поднял его на воздух, и тут мы все увидели, что афридий уже похож на овечью тушу, вывешенную перед входом в лавку мясника. Он был рассечен ножом от низа живота до горла! Это зрелище нагнало такого страху на всех остальных негодяев, что они припустились улепетывать от нас во весь дух. Я взял себе нож убитого вождя, а сержант продал мне свой за несколько рупий, и вот теперь они оба здесь. Когда рассказываешь, это не очень получается занятно, но там было на что поглядеть. Я бы на этого вождя поставил три против одного.

— Никудышная была дисциплина, никудышная, — заметил фон Баумсер. — Вышел из строя и бросился куда-то с ножом, да наш унтер-офицер Критцер, как дать попить, взбесился бы. — Фон Баумсер служил когда-то в прусской армии и все еще хорошо помнил годы муштры.

— Вашим упрямым колбасникам пришлось бы хлебнуть лиха в этих горах, — отвечал майор. — Там каждый должен был действовать на свой страх и риск. Хочешь — лежи, хочешь — стой, хочешь — делай все, что тебе вздумается, только не беги. В такой войне вся дисциплина летит к чертям.

— Ну да, это то, что у вас называется война партизанская, — сказал фон Баумсер не без горделивого сознания, что он овладел этим мудреным иностранным словом. — А все же дисциплина — прекрасная вещь, отличная. Я вот помню: во время большой войны — нашей войны с Австрией — мы изготовили мину, и была надобность ее испытать. Поставили часового — там, где зарыли мину, — а потом фитиль подожгли, а часового снять забыли. Часовой хорошо понимал, что порох под ним сейчас взорвется и его на воздух поднимет, но он ведь не получал другой приказ на место первый приказ и потому остался на посту до самого взрыва. Больше его никто не видел. И, может, и не вспомнили бы, что он там стоял, только нашли его нагельгевер[10]. Вот это был настоящий солдат! Оставайся он живой, его бы поставили командовать ротой.

— Его бы поместили за решетку в сумасшедший дом, останься он в живых, — раздраженно сказал ирландец. — Эй, кто это там?

Последнее относилось к появившейся в дверях служанке из пансиона напротив; в руках у нее был поднос с маленьким розовым конвертиком, на котором чрезвычайно изящным женским почерком было начертано: «Майору Тобиасу Клаттербеку Ее Величества сто девятнадцатого пехотного полка, в отставке».

— А! — воскликнул фон Баумсер, посмеиваясь в свою рыжую бороду. — Послание от женщины! Вы, как это у вас, англичан, говорится, — хитрый лисец… или, как это… лисий хитрец, ну, сами понимаете.

— Это касается и вас тоже. Слушайте: «Миссис Лавиния Скэлли шлет поклон майору Тобиасу Клаттербеку и его другу мистеру Зигмунду фон Баумсеру и надеется, что они окажут ей честь своим посещением во вторник в восемь часов вечера, дабы она имела возможность представить их своим друзьям». Там будет бал, — заметил майор. — Теперь понятно, зачем им понадобилась арфа и все эти столы, и стулья, и корзины с вином, которые тащили туда сегодня все утро.

— А вы пойдете?

— Разумеется, я пойду, и вы пойдете тоже. Давайте-ка пошлем ответ.

Итак, радушное приглашение миссис Скэлли было принято, о чем она без промедления и была поставлена в известность.

Никогда еще в комнатах верхнего этажа пансиона миссис Робинс не производилось такой яростной чистки одежды и наведения такого глянца на башмаки, как это имело место два вечера спустя в тихой спальне двух холостяков. Ухаживание майора за вдовой продолжалось с неослабной энергией с того самого дня, когда он позволил себе сделать смелые шаги в этом направлении, однако протекало оно не без трудностей и приносило не слишком обнадеживающие результаты. При каждой случайной встрече с прелестной соседкой майор очаровывался ею все больше и больше, но не имел возможности узнать, разделяет ли она его чувства.

Приглашение на бал обещало, по-видимому, что теперь он получит эту возможность, к которой так стремился, и, стоя перед зеркалом и добиваясь, чтобы вид воротничка и галстука мог его удовлетворить, бравый майор принимал самые непреклонные решения одно за другим. Фон Баумсер, облаченный в долгополый сюртук устарелого покроя, сильно лоснившийся на локтях и плечах, присев на краешек кровати, с завистью и восторгом взирал на безупречный наряд своего приятеля.

— Ловко сел, — заметил он, имея в виду сюртук майора.

— Это от Пула, — небрежно уронил майор.

— А я так свой еще ни разу не носил здесь, в Англии, — сказал фон Баумсер. — Правду вам рассказать, я ведь маленький охотник к этим танцам и обедам, сами знаете. А ради вас я с охотой пойду туда. Упаси меня бог обидеть симпатию моего друга. Ну а когда идти — надо идти, как положено джентльмену. — И он с удовольствием окинул взглядом свою поношенную черную пару.

— Однако, друг мой, — воскликнул майор, уже завершивший к этому времени свой туалет, — у вас галстук торчит из-под левого уха! Это, правда, придает вам несколько причудливый и живописный вид, но, тем не менее, галстуку там все же не место. Точно вам пришпилили ярлык для продажи.

— Если я галстук не сдвину немного на сторону, из-под бороды его никто не увидит, — кротко объяснил немец. — Но раз вы говорите, его надо спрятать, пусть будет спрятан по-вашему. А как вам нравятся мои запонки? У вас, я вижу, золотые, но у меня тоже из перламетра…

— Из перламутра, — смеясь, сказал майор. — Что ж, запонки вполне сойдут. Черт побери, какая уйма экипажей уже стоит у их подъезда! — продолжал он, отодвинув край шторы и глянув в окно. — Все комнаты освещены, и я слышу, как настраивают инструменты. Пожалуй, надо идти и нам.

— В таком случае форвертс! — решительно сказал фон Баумсер, и приятели направились к дверям, один из них — с твердым решением узнать свою судьбу еще до наступления ночи.

Глава XXIX

Большом бал в пансионе Моррисон

Никогда еще за все время существования пансиона Моррисон не видели там таких оживленных приготовлений к балу. Сама хозяйка предалась этим приготовлениям душой и телом, и все жильцы, получив приглашение для себя и своих друзей, старались как могли, чтобы вечер удался на славу. В большой гостиной произвели генеральную уборку и натерли пол, доведя его до неслыханного совершенства, в чем тотчас пришлось убедиться поварихе, которая, вбежав в гостиную, со всего размаха упала навзничь и с такой стремительностью описала при этом в воздухе полукруг, что уже наперед затмила все чудеса проворства, какие предстояло показать танцорам вечером на балу. Вестибюль был с большим вкусом декорирован и превращен в столовую, а в нескольких маленьких комнатках зажгли свет и гостеприимно распахнули двери, чтобы они могли служить местом отдыха для тех, кто почувствует себя утомленным. В маленькой гостиной раскинули два карточных стола и позаботились о прочих забавах для любителей сидячих развлечений. Торжественный конклав всех жильцов во главе с миссис Моррисон, собравшись, пришел к заключению, что все выглядит чрезвычайно заманчиво и бал, несомненно, сделает честь пансиону.

Съехавшиеся гости были столь же разнообразны, как и поданные к столу вина, хотя, быть может, и не столь отборны. Широкое гостеприимство миссис Скэлли распространилось, как уже было отмечено выше, не только на ее друзей, но и на друзей ее соседей по пансиону, так что помещение его стало заполняться очень быстро, и к девяти часам для танцоров уже почти не оставалось места. Беспрерывным потоком к подъезду с грохотом подкатывали пролетки и кабриолеты и освобождались от своего груза. Поперек тротуара перед крыльцом была постелена ковровая дорожка — «совсем как у королей», заметила повариха, — а стоявший в дверях зеленщик выглядел столь торжественно и величественно в своем великолепном одеянии, что собственные кочны капусты, вероятно, могли бы его не признать. Как ливрейный лакей он обладал только одним крупным недостатком: был туговат на ухо и, стараясь возместить этот недостаток, фантастически перевирал все, что ему говорилось, с самыми неожиданными порой результатами. Так, например, когда он, возвещая о прибытии одного весьма азартного игрока, капитана Сампергай, громогласно объявил, что прибыл капитан Самсебепомогай, все сочли, что это было не очень-то любезно, так как слишком походило на истину. Едва успело общество оправиться от этого маленького конфуза, как появились двое наших холостяков.

Миссис Скэлли, одетая с большим вкусом в черный шелк и кружева, стояла в дверях гостиной, принимая гостей, и выглядела в высшей степени прелестно и обольстительно. Так, во всяком случае, думал майор, когда он, приблизившись к ней, пожал ей руку и ловко ввернул галантный комплимент.

— Разрешите мне представить вам моего друга господина фон Баумсера, — добавил он.

Миссис Скэлли одарила немца такой очаровательной улыбкой, что сразу покорила сердце этого тевтона.

— Возьмите вот там программку, — сказала она. — Если не ошибаюсь, первый танец — кадриль. Нет, благодарю вас, майор, я должна остаться здесь, иначе кто же будет принимать гостей. — И она поспешила навстречу вновь прибывшим гостям, а майор и фон Баумсер отправились искать себе партнерш.

Танцы были разнообразны, и веселье било ключом. Вальс исполнялся на всевозможные лады: если акцизный чиновник мистер Сноддер танцевал по старинке на три счета, как и положено, то молодой Баклбери из банка, отвоевав местечко точнехонько под люстрой, с невероятной скоростью вращал себя и партнершу вокруг своей оси, отчего они казались парой жуков, насаженных на одну булавку, а мистер Смит из медицинского колледжа медленно кружился в вальсе с мисс Кларой Тимме, и на лицах у них застыло то мучительно-напряженное, сосредоточенное выражение, которое появляется в танце на лицах всех англичан, создавая впечатление, что их ноги вдруг по собственному почину бросились отплясывать что-то и повлекли за собой тело совершенно против его воли. Танцевал и наш майор, которому все-таки удалось заполучить миссис Скэлли и который, как и подобает бравому офицеру, прокладывал себе путь в толпе танцующих с легкостью, изобличавшей многолетний опыт. В это же время в другом конце зала фон Баумсер с широкой улыбкой на лице проделывал какие-то па с пожилой дамой, прижатой, словно банджо, где-то под правой подмышкой. Короче говоря, все веселились до упаду, и вальс сменялся полькой, и полька мазуркой в таком темпе, что ряды танцующих слегка поредели за счет тех, кто послабее, а музыканты показали свою выносливость.

Но вот открылись двери карточной комнаты, куда и направилась вдова Скэлли вместе с майором и еще кое-кто из гостей постарше, для которых темп танца оказался слишком бурным. Здесь все выглядело чрезвычайно уютно, вокруг квадратных столов были чинно расставлены стулья, и на зеленом сукне сверкающими веерами раскинулись колоды карт. Майор и хозяйка дома играли против капитана Сампергая и одного пожилого джентльмена, приехавшего из Ламбета, и по окончании игры бравый капитан и его партнер поднялись из-за стола с облегченными карманами и опечаленной душой, что явилось довольно неожиданным ударом для капитана, рассчитывавшего немного поправить здесь свои дела и никак не ожидавшего встретить в лице майора такого понаторелого в этом искусстве ветерана. Затем наш бравый воин вместе с капитаном играли против хозяйки дома и еще одной дамы, и на этот раз наш прожженный хитрец — майор — умудрился проигрывать, и притом весьма естественно, и расплачивался крайне непринужденно и галантно, с изысканнейшими комплиментами и маленькими восторженными спичами по адресу своих противниц, что явно произвело сильное впечатление на партнершу вдовы, но, как ни странно, отнюдь не понравилось самой вдове. После этого игроки парами направились ужинать и обнаружили, что танцоры уже завладели столом, в результате чего снова возникла небольшая суматоха и давка, заставившая отбросить всякую церемонность и чопорность и весьма способствовавшая тому, чтобы непринужденное веселье не пошло на убыль.

Если в первую половину вечера майору удалось в какой-то мере завоевать расположение миссис Лавинии Скэлли, то теперь он всячески закреплял и развивал достигнутые успехи. Прежде всего, он громогласно осведомился у капитана Сампергая, сидевшего в другом конце стола, не доводилось ли ему встречаться с покойным генерал-майором Скэлли, и, получив отрицательный ответ, принялся весьма красноречиво распространяться о заслугах этого порожденного его воображением воина. После такого несколько беспринципного приема майор перешел к восхвалению вина, а затем начал предаваться воспоминаниям. Это были воспоминания воина, охотника, путешественника и светского льва, и все они неизменно вызывали восторг у слушателей. Когда же ужин пришел к концу, и была откупорена последняя бутылка и наполнен последний бокал, и танцоры вернулись к своим танцам, а игроки — к своим карточным столам, майор с удвоенным усердием принялся обхаживать вдову.

— Не кажется ли вам, что здесь очень жарко, майор? — спросила вдова.

— Да, жара изрядная, — чистосердечно подтвердил майор.

— Тут есть комнатка, где, вероятно, прохладнее, — сказала вдова. — И там вы можете выкурить папиросу. Эти комнатки мы решили превратить в курительные.

— Но вы должны сопровождать меня туда.

— Нет, нет, майор. Не забывайте, что я хозяйка.

— Но вам совершенно не требуется никого развлекать. Все развлекаются кто во что горазд. Вы слишком мало думаете о себе.

— Право же, майор…

— А я утверждаю, что вы устали и вам необходимо отдохнуть.

И майор распахнул перед ней дверь с таким настойчивым видом, что вдова уступила. Они вошли в маленькую уютную комнату, расположенную несколько в стороне от центра веселья. Здесь стояли два-три обитых ситцем стула и такая же кушетка. Вдова присела на одном конце кушетки, майор водрузился на другом; лицо его приняло еще более пунцовый оттенок, чем обычно, и, как всегда в трудную минуту, он сдвинул брови и выпятил грудь.

— Почему вы не закуриваете вашу папиросу? — спросила миссис Скэлли.

— А как же дым?

— Я люблю запах табака.

Майор достал папиросу из своего плоского серебряного портсигара. Вдова свернула бумажку и зажгла ее от газового рожка.

— Для того, кто так одинок, как я, — заметила она, — приятно сознавать, что возле тебя есть кто-то расположенный к тебе и ты можешь услужить кому-то, хотя бы в мелочах.

— Так одинок? — воскликнул майор, перемещаясь на кушетке. — Мне ли этого не знать! Если я завтра отправлюсь к праотцам, ни одна живая душа даже не вздохнет обо мне, разве что старик фон Баумсер.

— О, не говорите так! — с чувством произнесла миссис Скэлли.

— Но это факт. Однако порой мне хочется взбунтоваться против такой судьбы. Последнее время я начинаю мечтать о том, чтобы сделать свою жизнь более веселой и счастливой. Эти мечты появились у меня, когда я сидел вот там, у своего окна. И теперь, сколько ни старайся, уже не вытравишь их из сердца. А я знаю: это безумие — лелеять их, ведь если они не сбудутся, еще невыносимее станет мое одиночество.

Майор умолк и откашлялся. Вдова молчала; голова ее была опущена, глаза прикованы к узору ковра.

— Эти мечты о том, — сказал майор, понизив голос, наклоняясь вперед и сжимая маленькую, унизанную кольцами руку своей загрубелой рукой, — что вы сжалитесь надо мной, что вы согласитесь…

— Ах, вы здесь, мой очень добрый друг! — радостно воскликнул фон Баумсер, неожиданно просовывая свою кудлатую голову в дверь и дружелюбно улыбаясь.

— Подите к черту! — зарычал майор, в бешенстве вскакивая с кушетки, и голова немца исчезла столь же внезапно, как и появилась. — Простите мою горячность и грубость языка, — смущенно проговорил старый воин, — но я не мог совладать со своими чувствами. Согласны ли вы стать моей, Лавиния? Я простой солдат и почти ничего не могу предложить вам, кроме преданного сердца, которое и так уже принадлежит вам и будет принадлежать вечно. Согласны ли вы стать моей женой и сделать меня счастливым до конца моей жизни?

Майору уже удалось обхватить вдовушку одной рукой за талию, но она вскочила с кушетки и повернулась к нему; задорная и лукавая улыбка заиграла на ее миловидном полном лице.

— Вот что, майор, — сказала она. — Я люблю говорить напрямик, так же как мой покойный Том. Он всегда все говорил напрямик. И теперь я спрошу вас прямо: вам нужна я или мои деньги?

Майор был так поражен этим откровенным вопросом, что с минуту продолжал сидеть на софе, лишившись дара речи, но, как человек, бывавший в разных переделках и умевший быстро принимать решения, он тотчас овладел собой.

— Вы, конечно! — воскликнул он. — Если бы у вас не было ни гроша за душой, это бы ничего не изменило.

— Берегитесь! Берегитесь! — произнесла вдова, предостерегающе погрозив ему пальцем. — Слыхали вы о том, что банк Агра лопнул?

— Слышал. Но что из того?

— А то, что все мои деньги, до последнего пенни, были вложены в этот банк.

Это был уже второй удар — наотмашь. Впрочем, от этого удара наш воин оправился быстрее и произнес с еще более важным видом, выпятив вперед грудь.

— Лавиния, — сказал он, — вы были искренни со мной, и я, черт побери, тоже буду откровенен с вами. Когда я впервые увидал вас, дела мои были очень плохи, и, признаться, хоть я и восхищался вами, не только вы сама, но и ваши деньги служили для меня приманкой. Я был тогда в таком положении, что не мог помышлять о женщине, которая не внесла бы своей лепты хотя бы на покрытие своих личных расходов. Но с тех пор мои обстоятельства изменились. Каким образом — здесь об этом говорить не время и не место, но так или иначе у меня есть кругленькая сумма в банке и возможность несколько ее увеличить. Вы говорите, что у вас пропали все деньги, а я говорю вам, что у меня теперь хватит на двоих. Так что скажите, что вы согласны, сердце мое, — и по рукам.

— Как? Даже если без денег?

— К черту деньги! — воскликнул майор Тобиас Клаттербек, и его рука вторично обвила талию дамы, и на этот раз так и осталась там. Что произошло потом — это уже меня не касается, да и читателя тоже. Парочки, пережившие свою первую молодость, так же имеют право на счастье, как и более юные создания, и порой их чувства бывают даже более пылки.

— Гадкий мальчишка, как вы смеете так ругаться! — промолвила наконец вдова. — Теперь я должна воспользоваться случаем и прочитать вам нотацию.

— Нет, вы поглядите только на эти лукавые глазки! — воскликнул майор, сияя от восторга. — Да бога ради, читайте мне нотации, пока не надоест.

— Вы должны быть умником, Тоби, если хотите стать моим мужем. Вы не должны больше играть в бильярд на деньги.

— Не играть в бильярд? Это как же так? Бильярд приносит мне три-четыре фунта в неделю.

— Все равно. Никаких бильярдов, никаких карт, никаких бегов и никаких пари. Тоби должен быть паинькой и вести себя, как подобает почтенному, заслуженному воину.

— Да что это вы такое выдумали? — вскричал майор. — Если я откажусь от бильярда и от виста, так на какие же средства такой заслуженный воин, а главное, жена такого заслуженного воина, будет существовать?

— Ну, как-нибудь проживем, мой милый, — сказала вдова, шаловливо заглядывая ему в глаза. — Я ведь говорила вам, что все мои деньги были помещены в банк Агра, который лопнул.

— Говорили, и очень жаль, что вам так не повезло!

— Да, но только я не сказала, что взяла оттуда все деньги еще до того, как банк лопнул, мой милый Тоби.

Вероятно, это очень скверно — подвергать вас такому испытанию, но я не могла устоять против соблазна. Тоби не нужно играть в азартные игры — у него и без этого будет достаточно денег, и он может сидеть себе спокойненько, рассказывать свои истории и вообще делать все, что ему заблагорассудится, и не беспокоиться ни о чем.

— Да благословит вас небо! — с жаром воскликнул майор. Наконец-то после стольких лет бурных скитаний по свету он был у тихой пристани! И когда этот, уже потрепанный жизнью старый холостяк наклонился, чтобы поцеловать вдову, он почувствовал, как слезы прихлынули к его глазам.

— Итак, никаких бильярдов, никаких карт на три месяца, — сказала эта маленькая женщина твердо, сжимая в руках его большую руку. — Ничего, запомните, друг мой! Я отправляюсь в Хампшир, в деревню, навестить мою кузину, и нам придется расстаться на это время, но я разрешаю вам писать мне. Если после моего возвращения вы сможете заверить меня честью, что бросили свои гадкие привычки… ну, тогда…

— Что тогда?

— Подождем до тех пор, и вы увидите, — лукаво рассмеявшись, отвечала вдова. — Нет, нет, ни секунды я здесь больше не останусь. Что скажут гости? Право же, Тоби, я должна… Нет, в самом деле, я должна…

И она ускользнула, а майор остался один, и ему показалось, что его душа очистилась от всего дурного, что могло загрязнить ее с тех пор, когда он еще юным прапорщиком в последний раз поцеловал на прощание свою мать в Портсмутской гавани, перед тем как сесть на большой транспортный корабль, отплывавший в Индию.

Но все на свете рано или поздно приходит к концу, и бал миссис Скэлли не был исключением из правил. Впрочем, уже занималась заря, когда последние гости закутывались в шали и последний кабриолет отъезжал от крыльца. Майор задержался дольше других, он попрощался с хозяйкой последним, затем присоединился к своему приятелю, который, не имея ключа от двери, вынужден был его дожидаться.

— Послушайте, майор, — сказал немец, когда они поднялись к себе в комнату, — хорошо ли это, прусского офицера к черту посылать? Вы меня крепко обидели.

Честное слово, я поражен, что вы могли такое произносить!

— Мой дорогой друг, — сказал старый вояка, пожимая ему руку, — ни за какие сокровища в мире не хотел бы я вас обидеть! Ей-богу, если я только сунусь в комнату в тот момент, когда вы будете там делать предложение даме, можете припечатать меня самым крепким немецким словцом, какое только подвернется вам на язык!

— Так вы ей предложение сделали? — воскликнул добродушный немец, тотчас забывая все свои обиды.

— Да, сделал.

— И она его взяла… приняла его?

— Да.

— Так это же великолепно! — воскликнул фон Баумсер и даже захлопал в ладоши. — Ура, ура, ура, фрау Скэлли, и еще раз ура, фрау Клаттербек! Надо же выпить по этому случаю, непременно надо!

— И мы обязательно выпьем, дружище, но сейчас пора на боковую. Она прекрасная женщина и отлично понтирует. Черт побери, она сегодня так ловко показала козырей — я еще в жизни не видал такой превосходной игры! — И с этой оригинальной эклогой на устах майор повернулся к двери, пожелал приятелю спокойной ночи и удалился к себе.

Глава XXX

В трактире «Петух и курослеп»

Работу Тома Димсдейла никак нельзя было назвать легкой. Он не только обязан был проверять все счета клерков и вести дела с оптовыми торговцами, но к тому же еще довольно много времени проводить на пристанях, наблюдая за погрузкой уходивших в море кораблей и проверяя груз судов, прибывавших в гавань. Впрочем, эти последние обязанности пришлись ему больше по душе — он был рад выбраться из душной конторы и глотнуть немного морского воздуха, — считая, конечно, что в сутолоке Вулиджа можно было почувствовать свежесть моря. Притом здесь, в устье широкой, мутноватой реки, одной из крупнейших водных артерий страны, всегда царило приятное оживление и суета. Двумя нескончаемыми потоками, приплывая и уплывая, двигались по ней суда всех видов и всех размеров.

Жизнь этого большого водного пути так занимала пытливый ум Тома, что он нередко, покончив с дневными делами, продолжал стоять на старой пристани, задумчиво покуривая трубку. Здесь было потише — жизнь, которая когда-то кипела ключом, отхлынула к другим, более удобным причалам. Повсюду валялись огромные ржавеющие якоря, тяжелые цепи, тут и там уныло торчали брошенные котлы и другие отжившие свой век предметы, которых много накапливается в подобных местах, и людям, чья фантазия достаточно прихотлива, они кажутся скелетами каких-то диковинных чудовищ, выброшенных на берег приливом. Кому принадлежали они когда-то? Кто ими дорожил? Какую и кому сослужили они службу? Тому казалось порой, что все первоначальные владельцы этих предметов и даже их наследники давно сошли в могилу, бросив эти мрачные останки на произвол судьбы, и они ждут теперь, чтобы кто-нибудь из милосердия удостоил их погребения.

С этого удобного наблюдательного пункта Тому далеко была видна река, и он, следя взглядом за проплывавшими по ней судами, бороздил вместе с ними безбрежный океан и уносился мыслями к далеким прекрасным странам, где жарче солнце и синее небеса. Вот трудолюбиво пыхтит крошечный паровой буксир и тянет за собой величественный трехмачтовик, тяжеловесный черный корпус которого с устремленными в небо мачтами вздымается над водой, а стеньги кажутся издали тончайшей паутиной какого-то гигантского паука. Он приплыл из Кантона, из страны крошечных ног и миндалевидных глаз, приплыл с грузом чая, кофе, пряностей и прочих хороших вещей. А вот судно компании «Мессажери» — французский флаг изящно полощется над его кормой, а его пронзительный гудок шлет предостережение неповоротливым лихтерам, ползущим со своим черным грузом к чумазому угольщику, паровой ворот которого свиристит, словно коростель. А вот этот плавучий дворец — корабль из Австралии; его бесчисленные иллюминаторы подобны желтым глазницам, и в сгущающихся сумерках все ярче брызжут из них струи света. А вот медленно приближается роттердамский пакетбот; он рад вернуться в тихие воды после изрядной трепки, выпавшей на его долю в Северном море. А этот каботажный бриг, как видно, испытал трепку похуже: его грот-матча треснула, и на всех реях копошится крошечная человеческая мошкара — берет рифы, сплеснивает, чинит паруса.

А наш старый знакомец тоже попал в этот шторм, и сейчас держит путь к надежному пристанищу — к докам Альберта. Конечно, это не кто иной, как неустрашимый капитан Гамильтон Миггс, чей корабль все еще продолжает упорно держаться на воде к изумлению самого бравого капитана и всех, кому известны мореходные качества этой посудины. Не раз и не два уже готова была она погрузиться на дно; не раз и не два внезапно наступивший штиль или усердное выкачивание воды из трюма всей командой помешало ей выполнить предначертанную ей судьбу. Сам шкипер был так поражен этим неустанным вмешательством Провидения, что уверовал в сверхъестественную способность судна не тонуть ни при каких обстоятельствах и с легким сердцем и удвоенной энергией отдался своему старому, излюбленному занятию — снова стал периодически напиваться до белой горячки и периодически протрезвляться снова.

«Черный орел» прибыл с ценным грузом, и капитан Миггс был соответственно в приподнятом настроении. Открытое лицо Тома и его честные глаза пришлись по душе этому старому морскому волку и пропойце, и, когда на следующее утро Том поднялся на борт корабля, Миггс приветствовал его с шумной сердечностью.

— Разрази меня гром, а вы неплохо выглядите! — закричал он. — Сразу видно, что вы не лежали в штиле возле Фернандо-По и не глотали сырой туман в Габоне.

— Вы тоже неплохо выглядите, капитан, — сказал Том.

— Сносно, сносно. Так, познабливает малость по временам.

— Ну что ж, начнете, верно, сейчас разгрузку? Вот накладная — я должен проверить груз. Будем открывать люки?

— Эта работа не для меня, — решительно ответил капитан Гамильтон Миггс. — Вот Сэнди — Сэнди Макферсон станет на разгрузку. Верно, Мак? Тебе надо немножко поразмять свои старые кости. А с меня хватит того, что я привел сюда из Африки это решето — не хватает еще, чтобы я работал на выгрузке.

Макферсон, помощник капитана, был высоченный рыжебородый детина из Абердина.

— Ладно, я займусь, — сказал он без дальних слов. — Идите на берег или куда вам нужно.

— В трактир «Петух и курослеп» — вот куда, — сказал капитан. — Послушайте, вы, мистер Димсдейл, как закончите здесь, приходите туда, разопьем по стаканчику вина. Я простой моряк, но у меня тоже, черт побери, еще кое-что бьется в груди. И ты, Макферсон, валяй туда же — покажешь мистеру Димсдейлу дорогу. Значит, «Петух и курослеп», на углу Секстен-Корт.

Том и Макферсон поблагодарили за приглашение, и капитан загромыхал по сходням, стремясь поскорее стать на твердую землю.

Весь день Том стоял у открытого люка «Черного орла», проверяя груз, поднимавшимся на свет божии из его недр, а Макферсон со своими разнообразными помощниками — матросами, грузчиками и негром-либерийцем из Западной Африки — трудились в трюме. Пыхтела и фыркала машина, с бряцаньем опустилась в трюм тяжелая цепь.

— Ну, живей! — кричал помощник капитана.

— Есть, сэр!

— Все в порядке?

— Все в порядке, сэр.

— Подымай!

И снова гремела и бряцала цепь, и гудела машина, и поднималась в воздух пара бочонков с пальмовым маслом — казалось, кран, словно гигантские щипцы, выдернул из челюсти судна два деревянных зуба. Том стоял с записной книжкой в руке, смотрел вниз, в черную пропасть трюма, и ему чудилось, что корабль привез в своих недрах малярийный воздух тропиков, — такой затхлой сыростью веяло на него оттуда. Огромные жуки ползали по тюкам, а порой из трюма выскакивала и крыса, да еще такой величины, какие бывают лишь на судах, приплывающих из тропиков. Один раз, когда поднимали тюк со слоновой костью, раздались испуганные возгласы, и Том увидел, как длинная желтая змея, притаившаяся в складках тюка, скользнула обратно во мрак. Нередко случалось, что эти смертоносные твари находили себе пристанище в углублениях тюков и лежали там, притаясь, пока холодный воздух Англии не пробуждал их от спячки на беду какого-нибудь незадачливого грузчика.

Весь день Том стоял среди шума, грохота и сквернословия, вдыхал пар и запах машинного масла, проверял грузы и направлял их на склады. После полудня все пошли обедать, а в два часа работа возобновилась и продолжалась до шести часов, когда все кончили работу и разошлись — кто по домам, кто в пивные, в зависимости от наклонностей. Том и помощник капитана, порядком притомившиеся за день, решили принять предложение капитана и явиться в указанный им трактир. Помощник капитана нырнул к себе в каюту и вскоре появился обратно: лицо его лоснилось, а всклокоченные волосы были приведены в некоторый порядок.

— Я совершил свои омовения, — заявил он с важным видом, сделав торжественное ударение на последнем слове, ибо, как многие шотландцы, испытывал непреодолимое тяготение к мудрым и звучным словам. Надо признаться, что в лице мистера Макферсона эта национальная черта приобрела несколько преувеличенные формы, так как он никогда не мог устоять против искушения уснастить свою речь каким-нибудь замысловатым, хотя и не совсем идущим к делу словечком, если считал, что оно должно в общем и целом усилить впечатление.

— Наш капитан, — продолжал он, — не чувствовал себя целесообразно в этом плавании. По глазам было видно, что его одолевают телесные недуги.

— Может, просто ипохондрия, — заметил Том.

Шотландец поглядел на него с возросшим уважением.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул он. — Вот это здорово сказано. Пожалуй, после того словечка, которое отчубучил Джимми Мак-Джи с «Кориско» в прошлое плавание, я не слышал ни одного такого удачного выражения. Не будете ли вы так добры повторить это еще разок?

— Ипохондрия, — весело рассмеявшись, повторил Том.

— И-по-хон-дри-я, — раздельно произнес помощник капитана. — Верно, Джимми Мак-Джи не знал этого словечка, а то бы он мне его сообщил. Теперь уж я обязательно пущу его в ход, спасибо вам, что научили.

— Не стоит благодарности, — сказал Том. — Если вы коллекционируете длинные слова, я постараюсь подобрать для вас побольше. Но что, как вы полагаете, случилось с капитаном?

— Его одолевал алкоголь, — сказал помощник капитана серьезно. — Я сам не прочь хлебнуть малость, и даже с превеликим удовольствием, но это уж совсем другое дело, когда человек запирается у себя в каюте и тянет ром от утренней вахты до вечерней, от четырех склянок на рассвете до восьми склянок на закате. А потом, как протрезвится, начинает клясть все на свете, и послушали бы вы, как он тогда божится и бранится — просто страх берет. Настоящий пандемониум поднимает, точнее слова не найти.

— И часто у него это? — спросил Том.

— Часто. Да по-другому и не бывает, сэр. И все же он хороший моряк и как бы ни напился, а соображает, что к чему. И почти никогда не уклоняется от курса. Он прямо какая-то двусмысленность для меня, сэр, потому что прими я хоть половину того, что он вливает себе в глотку, так тут же бы слетел с катушек.

— Вероятно, с ним опасно иметь дело, когда он в таком состоянии? — спросил Том.

— А то как же! В последний раз он как напился, начал палить на палубе из шестизарядного и чуть не продырявил нашего плотника. Другой раз подвернулся ему кок — так он гонялся за ним с ганшпугом и загнал его на самые верхние реи. Кок сидел там до тех пор, пока у него не начались галлюцинации.

Том снова не мог удержаться от смеха.

— Это совсем новое выражение, — сказал он.

— Еще бы! — с удовлетворением воскликнул его собеседник. — Новое, верно? Значит, мы теперь с вами квиты, за ипохондрию. — Он был так доволен заключенной им сделкой, что еще долго посмеивался в свою рыжую бороду. — Да, — продолжал он потом, — нам с ним порой опасно иметь дело, да и вам тоже. Скажу по секрету и от чистого, так сказать, сердца, что он, как только хватит лишнего, так начинает распространяться насчет фирмы, и страховок, и гнилых посудин, и всякого такого прочего, и это все еще куда ни шло, пока оно циркулирует, так сказать, между джентльменами вроде нас с вами, но, черт возьми, разве это годится для слуховых, так сказать, аппаратов нашей судовой команды!

— Возмутительно! — сказал Том на этот раз совершенно серьезно. — Как он может распространять такие слухи о своем хозяине! Суда у нас старые, и на некоторых из них, на мой взгляд, плавать небезопасно, но это же совсем другое дело, это же не значит, что можно, как я понял из ваших намеков, приписывать мистеру Гердлстону намерение их потопить.

— Ну, этого мы с вами касаться не будем, — сказал осторожный шотландец. — Мистер Гердлстон своего не упустит. Может, он хочет, чтобы они плавали, а может, хочет, чтоб затонули. Не нам судить. Вы сами сегодня услышите, как капитан будет распространяться на этот счет, потому что стоит ему хватить лишнего, как он ни о чем другом говорить не может. Ну, вот мы и пришли, сэр. Видите эту сооруженцию на углу, с красными ставнями на окнах?

Пока велся этот разговор, они пробирались сквозь лабиринт грязных улочек, которые привели их из портовых кварталов к предместью Степни. Уже совсем стемнело, когда они очутились на длинной улице с бесчисленными лавками, освещенными газовыми фонарями. Почти все они торговали различными предметами морского обихода, и над входом в них вместо вывесок раскачивались клеенчатые плащи, похожие в этом призрачном свете на отощавших пиратов, повесившихся на реях. На каждом углу поблескивали окна пивных, а перед дверями толпились, отпихивая друг друга и протискиваясь к входу, неряшливо одетые женщины и мужчины в грубых свитерах. К одному из самых больших и внушительных заведений такого сорта и направился помощник капитана вместе с Томом Димсдейлом.

— Вот сюда, — сказал Макферсон, явно побывавший здесь уже не раз. Он толкнул вращающуюся дверь, и они очутились в переполненном народом баре. Том вдохнул удушливый запах винного перегара, нищеты и грязи человеческой, и он показался ему еще ужасней, чем миазмы, поднимавшиеся из трюма корабля.

— Капитан Миггс здесь? — спросил Макферсон краснолицего человека в белом переднике, возвышавшегося за стойкой.

— Здесь, сэр. В своей комнате, как всегда, и поджидает вас, сэр. С ним какой-то господин, но он велел мне направить вас прямо к нему. Пожалуйте сюда, сэр.

Они начали протискиваться сквозь толпу к двери за стойкой, но тут внимание Тома невольно привлек к себе какой-то субъект довольно потрепанного вида, привалившийся к оцинкованной стойке.

— Послушайся моего совета, — говорил он пожилому человеку, стоявшему рядом с ним. — Держись лучше пива. Крепкие напитки здесь — чистый яд. Стыд и срам продавать такую пакость добрым людям. Вот гляди сюда, гляди на мой рукав! — И он показал на потертый обшлаг своего сюртука, проеденный так, словно на него капнули крепкой кислотой.

— Клянусь тебе, я и всего-то два-три раза утер этим рукавом губы, когда выпивал здесь за стойкой. Я тогда еще не знал, что ихнее виски — чистый купорос. Если уж простая ткань не может его выдержать, так что, хотелось бы мне знать, происходит у нас внутри с облицовкой нашего несчастного желудка?

«А мне хотелось бы знать, — подумал Том, — кто должен быть в ответе, если какой-нибудь такой бедняга, воротясь отсюда домой, зарежет свою жену. Кого следовало бы повесить — его или этого гладкорожего мерзавца, там за стойкой, который, чтобы нажить два-три грязных медяка, продает ядовитое пойло, лишающее человека рассудка?» Он все еще размышлял над этим нелегким вопросом, когда они добрались до комнаты, в которой их ждал капитан.

Этот достойный человек расположился в кресле-качалке, задрав ноги на каминную решетку; большой стакан разбавленного водой рома стоял в удобной близости от его загрубелой руки. Напротив него в таком же кресле-качалке и с таким же стаканом рома возлежал не кто иной, как наш старый знакомый фон Баумсер. В качестве торгового представителя одной из гамбурских фирм в Лондоне фон Баумсер свел знакомство со шкиперами торговых кораблей, плавающих к берегам Африки, и особенно сдружился с пьяницей Миггсом, который в минуты просветления был весьма общительным и занятным собеседником.

— Входите, друзья, входите! — приветствовал их сиплый голос капитана. — Пришвартовывайтесь, мистер Димсдейл. Ну а ты, Сэнди, уж не можешь, что ли, стать на якорь без приглашения? Тебе-то уж, кажется, пора бы знать свой причал. А это мой друг, мистер фон Баумсер из конторы Эккермана.

— А это, значит, мистер Димсдейл? — сказал немец, пожимая Тому руку. — Мой добрый друг майор Клаттербек не раз, сэр, о вас мне говорил.

— А, старик майор! — сказал Том. — Конечно, я его прекрасно помню.

— Не такой уж он старик, — сказал фон Баумсер немного ворчливо. — Он сейчас одной весьма очаровательной, весьма приятной дамой пленен был, и через три месяца они будут жениться друг на друге. Позвольте мне вам сказать, сэр, что вот уже долго с ним живу бок с боку, а еще человека не встречал, который бы так уважения достоин был, хоть они там ему черных шаров и кладут в этом дурацком клубе и задирают перед ним носы.

— Наливайте себе, — прервал его Миггс, пододвигая ему бутылку с ромом. — А там, в этом ящике, сигары… Пошлины не плачены ни за то, ни за другое. Да, черт побери, Сэнди, два дня назад мы не очень-то надеялись, что нам еще доведется встретиться здесь снова.

— Да, сэр, это несколько перепревзошло наши прогнозы, — важно сказал помощник капитана, потягивая ром.

— Что верно, то верно! Крепко нас трепало, мистер Димсдейл, сэр, а наша старая посудина так нахлебалась воды, что не могла подниматься на волны, и они так и хлестали через палубу и посносили все, что только можно.

— Ну, теперь, вероятно, вы ляжете в капитальный ремонт? — заметил Том.

Оба моряка от души расхохотались над таким предположением.

— Это не пойдет, а, Сэнди, как ты считаешь? — сказал Миггс, покачивая головой. — Мы не можем так урезать заработок всей команде.

— Урезать заработок? Вы что ж, хотите сказать, что получаете жалованье пропорционально ветхости судна?

— А зачем мне делать из этого секрет, раз я говорю с друзьями? — ответил Миггс. — Именно так и обстоит у нас дело. Позапрошлый раз, уходя в море, я потолковал с мистером Гердлстоном и сказал ему кое-что. «Поставьте корабль в док на ремонт, сэр», — говорю я ему. «Ну, что ж, прекрасно, — говорит он. — Но это значит, такую-то вот сумму из вашего жалованья долой, — говорит он, — и из жалованья помощника — тоже». Я тут крепко на него насел, но он остался при своем. Ну, мы с Сэнди покумекали вдвоем и сошлись на том, что пятнадцать фунтов, пусть даже с риском, все-таки лучше, чем двенадцать фунтов, хотя бы и без риску.

— Но это же позор! — с жаром воскликнул Том Димсдейл. — Я просто не могу этому поверить!

— Да бог с вами, это же делается каждый день и будет делаться до тех пор, пока можно получать страховку, — сказал Миггс, пуская в потолок клубы голубоватого дыма. — Это же самый легкий способ заработать несколько тысчонок в год, пока есть в продаже старые суда и существуют конторы, которые страхуют их, оценивая выше стоимости. Взять хоть Д’Арси Кемпбела с «Серебряного крыла» — что только он творил! Ну и ловок же был, каналья, дьявольски ловок! Он давал налетать на себя — это была его специальность, и здорово это у него получалось. Не было ни одного шкипера во всем Ливерпульском порту, который мог бы так натурально потопить судно, как он.

— Потопить судно?

— Ну да. Он, бывало, чуть туман, так начинает таскаться по Ла-Маншу и прется прямо на огни какого-нибудь парохода или же, если туман так плотен, что ничего не видно, держит курс на гудки. Рано или поздно кто-нибудь да пробьет ему брешь до самой ватерлинии. Да, черт побери, отчаянные он проделывал штуки! А потом газеты принимались расписывать на все лады его благородное поведение во время столь непредвиденной и страшной катастрофы, и иной раз храброму английскому моряку посвящалась даже целая передовая статья в газете. Помнится, однажды дело дошло даже до сбора пожертвований в его пользу! — И Миггс расхохотался так, что едва не задохнулся от смеха.

— Что же с этой английской знаменитостью теперь стало? — спросил немец.

— Он и сейчас плавает. Перешел на пассажирский корабль.

— Потцтаузенд! — воскликнул фон Баумсер. — Ни за какие коврижки я бы на его корабль не сел.

— Да мало разве способов существует на этот счет, сэр? — сказал помощник капитана, снова наполняя свой стакан и передавая бутылку капитану. — Можно, например, загрузить трюм ветхого судна зерном, снявши переборки. Попадет в трюм хоть малость воды — а на таком судне без этого никак не обойдется, — и зерно начнет разбухать, и будет разбухать до тех пор, пока судно не раздастся по всем швам, и вот вам, пожалуйста, — раз, два — и вы идете ко дну. А на пароходе может воспламениться угольный газ. Это самая верная штука — тут уж никто ни к чему не подкопается. Затем бывают несчастные случаи с гребными винтами. Если вал гребного винта треснет во время шторма, тут уж гляди в оба. Я слышал о кораблях, которые выходили из дока с подпиленным с двух сторон валом гребного винта. Да, черт побери, как только не мудрят, конца-края этому нет.

— И все-таки я не могу поверить, что мистер Гердлстон потворствует таким вещам, — стоял на своем Том.

— А он так: притаится и ждет, — отвечал моряк. — Он не топит их сам, он просто выжидает, держит свои страховые полисы и отдается на волю Провидения. И не раз ему доставался неплохой улов, правда, это уже было давненько. Вот хотя бы «Белинда», которая затонула у мыса Пальмас. Он получил за нее пять тысяч чистоганом и ни пенни меньше. А вот с «Сокату» скверная была история! Сгинул — и все. И корабль и вся команда — ни слуху, ни духу. Затонул где-то, и следа не осталось.

— И вся команда тоже! — с ужасом воскликнул Том. — Но если это правда, так как же вы?..

— А за это нам и платят, — дружно ответили оба моряка, пожимая плечами.

— Но ведь существует же государственная инспекция!

— Ха! Ха! А вы сами разве не видали, как эти инспектора работают? — спросил Миггс.

Том был поистине в ужасе от того, что ему довелось услышать. Если этот коммерсант был способен на такие проделки, то от него можно было ожидать всего. Как же в таком случае полагаться на его слово? И что же в действительности представляет собой эта фирма — такая благонадежная с виду, — в которую он вложил все свое состояние? Вот какие мысли проносились в его мозгу, когда он прислушивался к неторопливой беседе двух словоохотливых морских волков. Однако вскоре его ждало еще большее потрясение.

— Слушайте! — внезапно перебивая моряков, воскликнул фон Баумсер, который с добродушной улыбкой тоже внимал их разговору. — Я сейчас расскажу чего-то вам про вашу фирму! Вы еще ничего не знаете. Слыхали вы, что мистер Эзра Гердлстон женится?

— Эзра женится?

— Ну да! Я сегодня у нас в конторе услышал. Все Сити об этом говорит уже.

— На ком же он женится? — без особого интереса спросил Миггс.

— Вот имя-то я ее позабыл, — отвечал фон Баумсер. — Майор эту девушку знает, она у Гердлстонов в доме живет. Старик приходится ей, ну как это… опекуном.

— Опекуном? Нет, нет, не может быть! — воскликнул Том, побледнев как мел и вскакивая на ноги. — Это не мисс Харстон, нет? Не хотите же вы сказать, что он женится на мисс Харстон?

— Вот, вот, на этой самой. Правильно, на мисс Харстон.

— Это ложь, бесчестная ложь! — пылко воскликнул Том.

— Все может быть, — невозмутимо отвечал фон Баумсер. — Я только то повторяю, что слышал; слышал не раз и не два и от очень почтенных лиц.

— Если это правда, тут кроется какая-то подлость, — вскричал Том, бешено сверкнув глазами, — самая гнусная подлость, какая когда-либо свершалась на земле! Я ухожу… Я должен его увидеть сейчас же! Клянусь Богом, я узнаю правду!

Том опрометью бросился вниз по лестнице и выбежал из бара. У входа стоял кеб.

— В Лондон, Эклстон-сквер, шестьдесят девять! — крикнул Том. — И гони во всю мочь!

Извозчик вскочил на козлы, и экипаж загромыхал по мостовой со всей стремительностью, на какую была способна извозчичья кляча.

Это внезапное бегство, как легко можно себе представить, несколько озадачило общество, собравшееся в одной из комнат трактира «Петух и курослеп».

— Какой порывистый молодой человек! — заметил помощник капитана. — Скрылся из глаз, как клиппер в бурю.

— Я вижу, — сказал фон Баумсер, — что он даже шляпу забыл свою. Я теперь вспомнил, что мой добрый друг майор как-то про него и про эту молодую девушку что-то говорил.

— Так это он, похоже, приревновал ее, — сказал капитан Миггс, понимающе покачивая головой. — Со мной тоже так бывало прежде. Год назад, на прошлое Рождество, я крепко посчитался с Билли Барлоу с «Летящего облака» по этой самой причине. Но все равно, я считаю — дурь это, чтобы молодой человек срывался с места, даже не сказав «с вашего разрешения, сэр», или «если вы позволите», или хотя бы «доброй ночи, господа, всем вам». Что ни говорите, а этак уходить не положено.

— Я даже скажу, что это эксцентрично, — сердито заметил помощник капитана, — да, я именно так и скажу.

— Ах, друзья мои, — сказал немец, — когда человек влюблен, будем к нему снисходительны. Я уверен, что он никого не хотел обидеть.

Но, несмотря на это заверение, капитан Гамильтон Миггс продолжал чувствовать себя весьма задетым. Лишь с помощью разнообразных доводов и после многократного наполнения его стакана приятелям удалось возвратить ему хорошее расположение духа. А тем временем юный беглец спешил сквозь ночь с твердым намерением еще до наступления утра разузнать досконально обо всем и развеять все терзающие его сомнения.

Глава XXXI

Кризис на Эклстон-сквер

Ободряющие слова отца настолько окрылили Эзру, что он с удвоенным рвением возобновил свои назойливые ухаживания. Вероятно, никогда еще ни один мужчина не посвящал так безраздельно все свое время завоеванию сердца женщины. С утра и до поздней ночи одна-единственная мысль неотступно владела его умом; он предугадывал каждое, самое малейшее желание Кэт, проявляя при этом такую заботу и предусмотрительность, что это приводило ее в немалое изумление. Великолепные фрукты и цветы внезапно появлялись в ее комнате; на ее письменном столе росла гора последних книжных новинок, а на пюпитре ее рояля всегда можно было увидеть самые модные ноты. Ничто, в чем могла проявиться неусыпная забота со стороны сына или отца Гердлстона, не было забыто.

Однако, несмотря на все эти знаки внимания и постоянные уговоры опекуна, Кэт оставалась тверда и непреклонна. Если даже Том изменил ей, она все равно останется верна тому, которого сохранила ей память, тому юноше, из уст которого она впервые услыхала слова любви. Что бы ни случилось, она не изменит своему идеалу. Никогда другой мужчина не вытеснит Тома из ее сердца.

А то, что Том по какой-то невероятной, непостижимой причине изменил ей, казалось, не подлежало сомнению. В невинное доверчивое сердце Кэт ни на секунду не закралось подозрение о хитроумной сети интриг, которая плелась вокруг нее. Ведя уединенный образ жизни, она слишком плохо знала людей и коварство мира, и ей ни на секунду не приходило в голову, что она может стать жертвой тщательно продуманного обмана. В тот день, когда Кэт из уст своего опекуна услышала содержание некоего письма, она чистосердечно поверила, что в контору приходят письма подобного рода, адресованные человеку, который поклялся ей в любви. Как могла она этому не поверить, когда он так внезапно скрылся с глаз, явно избегая встречи с ней, избегая появляться на Эклстон-сквер? Сколько бы ни ломала она себе голову, причина этого исчезновения оставалась для нее загадкой. Порой бедная девушка принималась винить себя, как это нередко делают женщины в подобных случаях.

«Я не бывала в свете, — говорила она себе. — Разве я могу сравниться с женщинами, о которых пишут в романах? У меня нет и сотой доли их очарования. Конечно, я должна была казаться ему скучной и бесцветной. Но все же… все же…» И всякий раз в результате этих размышлений у нее возникало смутное ощущение чего-то таинственного и неразгаданного.

Эзру Гердлстона она всячески старалась избегать и, когда он бывал дома, почти не выходила из своей комнаты. Но так как он по совету отца прекратил свои настойчивые ухаживания и ограничивался лишь тем молчаливым проявлением заботы и внимания, которое было описано выше, она мало-помалу перестала его бояться, и жизнь ее вернулась в привычное русло. В душе она даже искренне жалела молодого коммерсанта, который так осунулся и исхудал за последние дни. «Бедняжка! — думала Кэт, наблюдая за ним. — Он в самом деле любит меня. Ах, Том, Том! Если бы ты был так же верен и предан мне, как мы были бы счастливы!» Иной раз у нее даже возникало желание ободрить Эзру ласковым словом или взглядом. А он, само собой разумеется, восприняв это как поощрение, решил возобновить свою атаку. Быть может, в каком-то смысле он даже рассуждал правильно, ибо мы знаем, что сострадание нередко подменяет собой любовь.

Однажды утром после завтрака Гердлстон-старший отозвал своего сына в сторону, и они пошли в библиотеку.

— Срок выплаты дивидендов приближается, — сказал он, — и наше время истекает, Эзра. Тебе надо поспешить — довести дело до конца. Иначе будет слишком поздно.

— Нельзя срывать яблоко, пока оно еще не созрело, — угрюмо ответил сын.

— Можно хотя бы попытаться проверить его спелость. Если увидишь, что оно не созрело, через некоторое время проверь снова. Мне кажется, сейчас самый благоприятный момент. Она одна в столовой, прислуга уже убрала со стола. Такого случая тебе может больше не представиться. Ступай, мой сын, и да поможет тебе Бог!

— Ладно, вы подождите здесь. Я потом расскажу вам, что получилось.

Молодой человек застегнул сюртук на все пуговицы, выправил манжеты и с выражением мрачной решимости на смуглом лице направился в столовую.

Кэт сидела в плетеном кресле у окна и подбирала букет цветов для вазы. В лучах утреннего солнца ее бледное лицо чуть порозовело, густые каштановые волосы нежно золотились. Легкий бледно-розовый пеньюар придавал особую воздушность ее стройной фигурке. Когда Эзра вошел в комнату, она оглянулась и вздрогнула, заметив выражение его лица.

Сердце сразу подсказало ей, зачем он пришел.

— Вы опоздаете в контору, — промолвила она с принужденной улыбкой. — Уже скоро одиннадцать.

— Я сегодня в контору не пойду, — сумрачно ответил Эзра. — Я пришел сюда, Кэт, чтобы узнать свою судьбу. Я люблю вас, и вам это известно, известно уже давно. Согласитесь стать моей женой, и вы сделаете меня счастливым человеком, а я сделаю вас счастливой женщиной.

Я не умею произносить пылкие речи, но не бросаю слов на ветер. Каков же будет ваш ответ? — Произнося эту тираду, Эзра машинально взялся за спинку стула и нервно барабанил по ней пальцами.

Кэт уткнулась лицом в цветы; потом подняла голову и поглядела на Эзру открытым, исполненным сочувствия взглядом.

— Выбросьте эти мысли из головы, Эзра, — сказала она тихо, но твердо. — Поверьте, я всегда буду благодарна вам за то, что вы были так добры ко мне в последнее время. Я буду вам сестрой, если вы пожелаете, но женой никогда.

— А почему нет? — спросил Эзра, все еще держась за спинку стула, и его темные глаза блеснули недобрым огоньком. — Почему вы не можете стать моей женой?

— Не могу, Эзра. Вы не должны больше думать об этом. Поверьте, мне больно огорчать вас.

— Значит, вы не можете полюбить меня? — хрипло вскричал молодой коммерсант. — Другие женщины отдали бы все на свете, лишь бы меня заполучить. Вам это известно?

— О, бога ради, ступайте к этим другим, — полусмеясь, полусердито отвечала Кэт.

Тень улыбки, промелькнувшая по ее лицу, подобно искре, воспламенила ярость Эзры.

— Так вы не хотите, чтобы я стал вашим мужем? — злобно воскликнул он. — Я, конечно, не умею ломаться и разыгрывать из себя невесть что, как этот ваш парень. А вы не можете его забыть, хотя он уже давно связался с другой.

— Как вы смеете так со мной разговаривать! — вскричала глубоко возмущенная Кэт, вскочив со стула.

— Но это же правда, вы сами знаете, — с издевкой сказал Эзра. — Неужели у вас настолько нет гордости, что вы вешаетесь на шею этому малому, который вас знать не хочет, этому сладкоречивому негодяю с заячьим сердцем!

— Будь он здесь, вы бы не посмели так говорить! — надменно сказала Кэт.

— Вы так полагаете? — злобно огрызнулся Эзра.

— Да, не посмели бы. И я не верю, что он изменил мне. Теперь мне ясно, что вы и ваш отец внушили мне это, чтобы разлучить нас.

Одному небу известно, почему такая мысль внезапно озарила Кэт. Быть может, искаженное злобой лицо Эзры смутно подсказало ей, на какую подлость способны подобные натуры. А когда обращенное к ней смуглое лицо еще больше потемнело при ее словах, сердце Кэт радостно забилось, ибо она поняла: в этой неожиданно поразившей ее мысли кроется истина.

— Вот, вы не можете этого отрицать! — воскликнула она, сверкнув глазами и в волнении прижимая руки к груди. — Вы знаете, что это так. Я повидаюсь с ним и услышу из его собственных уст, что все это значит. Он по-прежнему любит меня, и я люблю его и никогда не переставала любить.

— Ах так? Вы его любите? — прорычал Эзра, делая шаг к девушке, и глаза его зловеще блеснули. — Не много радости будет ему от вашей любви! Мы еще посмотрим, чья возьмет. Мы еще… — Задохнувшись от ярости, он умолк, угрожающе поднял сжатые в кулаки руки, резко повернулся на каблуках и выбежал из комнаты. Тут ему подвернулся под ноги Фло — щенок-скайтерьер, любимец Кэт. Жестокая натура Эзры ярко проявилась в эту минуту. Ногой в тяжелом башмаке он дал такого пинка бедной крошечной собачонке, что она, с визгом перекувырнувшись в воздухе, отлетела под диван, откуда выползла уже на трех ногах, беспомощно волоча четвертую.

— Грубое животное! — крикнула Кэт вслед Эзре и, лаская искалеченную собачонку, расплакалась от жалости и негодования. Ее нежная душа была так возмущена низким поступком этого искателя ее руки, что, не скройся он вовремя за дверь, она могла бы, казалось ей, наброситься на него с кулаками.

— Мой бедный Фло! Это ведь меня он хотел ударить, а досталось тебе, моя крошка! Ничего, дружок, будет и на нашей улице праздник! Том не забыл меня! Я знаю это теперь! Знаю! — Собачонка сочувственно повизгивала и обрадованно лизала руку своей хозяйке, словно и она, заглядывая в свое собачье будущее, прозревала впереди более светлые дни.

Эзра Гердлстон, рассвирепевший, хмурый, как туча, направился в библиотеку и кратко сообщил отцу о результатах своего сватовства. О чем говорили после этого отец с сыном, осталось тайной для всех. Слуги чувствовали, что в доме что-то неладно; из библиотеки вначале доносились громкие голоса: басовитый — сына и хриплый, раздраженный — отца. Эзра и его отец кричали, перебивая друг друга, нагромождая взаимные обвинения и упреки. А затем внезапно голоса упали до чуть слышного шепота, и тому, кто проходил по коридору, могло бы даже показаться, что за дверью библиотеки царит молчание. Почти беззвучная беседа эта продолжалась добрых полчаса, после чего Гердлстон-младший отбыл в Сити. Было замечено, что с того самого часа и с отцом и с сыном произошла какая-то перемена — настолько неуловимая, что определить ее было бы почти невозможно, — но, тем не менее, она наложила отпечаток на обоих. Едва ли можно было бы сказать, что землисто-серое, волчье лицо старика стало еще более землистым и еще более свирепым или что в жестоком и надменном лице сына появилось что-то зловещее. Скорее, какая-то тень окутала, казалось, чело обоих, сумрачная, едва уловимая тень, словно каждый из них вынашивал мысль, которая разъедала душу.

А пока в библиотеке происходила вышеупомянутая беседа, Кэт в столовой ухаживала за пострадавшей собачкой и старалась разобраться в своих мыслях. Она теперь настолько не сомневалась в постоянстве Тома, как если бы услышала заверения из его собственных уст. И все же многое оставалось неразгаданным, многое казалось ей необъяснимым и таинственным. Она испытывала гнетущую тревогу, предчувствие беды. На какую хитрость пустились эти люди, чтобы заставить Тома так долго держаться от нее вдали? Может быть, он тоже введен ими в обман, может быть, стал жертвой какой-то интриги? Но что бы ни произошло, ясно, что это было сделано с благословения ее опекуна. Впервые подлинный характер старика Гердлстона начал раскрываться Кэт, и в душе ее зародилось подозрение, что этот обходительный, благочестивый коммерсант — человек еще более опасный, чем его грубиян сын. И когда она, подняв глаза, внезапно увидела перед собой опекуна, по телу ее пробежала холодная дрожь.

Его появление не сулило добра. Заложив руки за спину, слегка склонив голову набок, он смотрел на нее с нескрываемой злобой.

— Прекрасно вы себя ведете! — произнес он, язвительно усмехаясь. — Прекрасно! Отличное начало дня, мисс Харстон. Вы как нельзя лучше отплатили другу вашего отца за все его заботы о вас.

— Мое единственное желание — как можно скорее покинуть ваш дом! — воскликнула Кэт, и ее синие глаза гневно сверкнули. — Вы злой, жестокий и лицемерный старик! Вы сказали мне неправду о мистере Димсдейле. Я прочла это в глазах вашего сына, а теперь читаю на вашем лице. Как могли вы это сделать, как могли вы быть так бессердечны!

Джон Гердлстон не ожидал такого взрыва ярости от своей послушной и кроткой подопечной.

— Видит Бог, — сказал он, — каковы бы ни были мои ошибки, вы не можете обвинить меня в недостатке заботы о вас. Конечно, и я не безгрешен. Даже самый праведный человек может оступиться. Если я пытался вылечить вас от этого любовного увлечения, то единственно для вашей же пользы.

— Вы сказали мне неправду, чтобы заставить меня отвернуться от единственного человека, который искренне меня любил. Вы и ваш ужасный сын старались разрушить мое счастье и разбить мне сердце. Что могли вы сказать Тому, чтобы заставить его держаться вдали от меня? Я увижусь с ним и узнаю правду.

Лицо Кэт было странно спокойно, оно словно окаменело под устремленным на нее злобным взглядом опекуна.

— Замолчи! — хрипло прошипел старик. — Ты забыла свое место в этом доме! Ты слишком злоупотребляешь моей добротой! А все эти детские любовные бредни изволь выкинуть из головы. Я пока еще твой опекун и проявлю преступную нерадивость, если допущу, чтобы ты снова увиделась с этим человеком. Сегодня ты отправишься со мной в Хампшир.

— В Хампшир?

— Да. Я приобрел там небольшую усадьбу и намерен провести этой зимой в ней несколько месяцев. Ты покинешь ее лишь после того, как покончишь со всеми этими романтическими бреднями. Но не раньше, запомни!

— Значит, я останусь там навсегда, — с тяжелым вздохом отвечала Кэт.

— Это будет зависеть только от тебя самой. Там ты по крайней мере будешь ограждена от домогательств всяких прохвостов. Когда достигнешь совершеннолетия, тогда можешь следовать своим глупым прихотям, а до тех пор мой долг требует — а закон дает мне на это право — делать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от последствий твоего собственного легкомыслия. Мы отправляемся с вокзала Ватерлоо в четыре часа. — Гердлстон направился к двери, но на пороге обернулся: — Да смилуется над тобой Господь, — торжественно произнес он, воздев к потолку свои тощие руки, — за то, что ты натворила сегодня!

Бедняжка Кэт, оставшись одна, была крайне расстроена этим новым свалившимся на нее несчастьем. Она знала, что ничто не может помешать опекуну выполнить его план, и все мольбы были бы напрасны. Что же ей делать? На всем белом свете у нее не было ни одного друга, к которому она могла бы обратиться за советом и помощью. Она уже готова была броситься к старикам Димсдейлам в Кенсингтон и искать у них покровительства, и только мысль о Томе удержала ее от этого шага. В сердце своем она уже простила Тома, но все же еще слишком многое требовало объяснения, чтобы у них с Томом все опять стало, как прежде. Она могла бы написать миссис Димсдейл, но ее опекун, сказав, что они едут в Хампшир, умолчал о том, куда именно. В конце концов, Кэт решила, что лучше немного обождать и написать письмо, когда они уже прибудут на место. И она с тяжелым сердцем поднялась к себе в спальню и принялась собирать вещи с помощью своей розовощекой служанки Ребекки.

В половине четвертого к дому подкатил кеб, и из него вышел старик Гердлстон. Чемоданы забросили наверх, и Кэт предложили сесть в экипаж. Гердлстон сел рядом с ней и приказал вознице трогать. Когда экипаж загромыхал по мостовой, Кэт обернулась, чтобы бросить последний взгляд на массивное, угрюмое здание, в котором протекли три последних года ее жизни. Знай она, что ждало ее впереди, быть может, даже этот мрачный, унылый старый дом показался бы ей желанным, надежным приютом!

В тот же вечер другой экипаж появился на Эклстон-сквер. Ехавший в нем бледный молодой человек с горящими тревогой глазами то и дело нетерпеливо выглядывал из окна кеба, проверяя, далеко ли ехать. Когда до дома номер 69 оставалось еще довольно изрядное расстояние, молодой человек уже отворил дверцу и стал на подножку, а как только экипаж остановился, спрыгнул на землю и с силой дернул за большой медный колокольчик у дубовой двери.

— Мистер Гердлстон дома? — осведомился он у Ребекки, отворившей ему дверь.

— Нет, сэр.

— А мисс Харстон? — взволнованно спросил молодой человек.

— Нет, сэр. Они все уехали.

— Уехали!

— Да, сэр. Уехали в деревню. И мистер Эзра уехал тоже.

— А когда же они вернутся? — растерянно спросил молодой человек.

— Они пока не собираются возвращаться.

— Но это невозможно! — в отчаянии воскликнул Том. — Какой же у них адрес?

— Адреса они не оставили. Извините, но я ничем не могу вам помочь. До свидания, сэр. — И Ребекка захлопнула дверь, злорадно посмеиваясь в душе над растерявшимся посетителем. Она догадывалась о многом и, снедаемая завистью к своей молодой госпоже, отнюдь не была огорчена тем, что и у той не все идет гладко.

Том Димсдейл стоял у подъезда, беспомощно глядя в темноту. Он был озадачен и встревожен. Что это, какая-то новая подлость? Опровергает ли этот отъезд то, что сообщил ему немец, или, наоборот, служит подтверждением? При одной мысли о такой возможности холодный пот выступил у него на лбу.

— Я должен разыскать ее! — воскликнул Том, сжав кулаки. Он сбежал с крыльца и с сердцем, исполненным тревоги, затерялся в кипучем потоке лондонских улиц.

Глава XXXII

Разговор в библиотеке дома на Эклстон-сквер

Розовощекая служанка по имени Ребекка все еще стояла в прихожей возле массивной входной двери, прислушиваясь с злорадной усмешкой к затихавшим вдали шагам молодого Димсдейла, когда ухо ее уловило звук других, более быстрых шагов, приближавшихся с противоположной стороны. Улыбка сбежала с ее лица, и оно приняло странное выражение. Трудно было определить, что преобладало в нем: радость или страх. Быстрым, нервным движением она пригладила волосы и провела рукой по щекам, успев в то же время окинуть взглядом свой белоснежный передник, украшенный яркими бантами. Однако дополнить чем-либо свой туалет, даже если ей этого очень хотелось, у нее не было времени, так как ключ уже повернулся в замке, и в прихожей появился Эзра Гердлстон. При виде ее темной фигуры, внезапно выступившей из полумрака, он испуганно вскрикнул и, попятившись, прислонился к дверному косяку.

— Не путайтесь, мистер Эзра, — прошептала Ребекка, — это я.

— Черт бы тебя побрал! — злобно выругался Эзра. — Чего ты тут торчишь? Ты меня напугала!

— Я не нарочно, мистер Эзра. Я только что отворяла дверь и не успела уйти. И раньше вы никогда не гневались так, если заставали меня в прихожей, когда возвращались домой.

— Эх, девчонка, — отвечал Эзра, — нервы у меня пошаливают в последнее время. Целый день сегодня было как-то не по себе. Погляди, как дрожат у меня руки.

— Подумать только! — хихикнула девушка, прибавляя свету в газовом рожке. — Вот уж не думала, что вас можно напугать. Ой, да вы бледны как полотно!

— Ладно, хватит! — грубо оборвал он ее. — Где вся прислуга?

— Джейн ушла. Кухарка, Уильям и мальчишка — внизу.

— Зайди сюда, в библиотеку. Они подумают, что ты где-нибудь наверху, в спальне. Мне надо с тобой поговорить. Зажги настольную лампу. Ну так что, они уехали?

— Да, уехали, — отвечала девушка, стоя возле кушетки, на которой развалился Эзра. — Ваш папенька приехал на извозчике часов около трех и увез ее.

— Она не подняла шума?

— Шума? Нет. А зачем ей поднимать шум? Правду сказать, вокруг нее и так уж столько подняли шума… Ах, Эзра, вы были так ласковы со мной, покуда она не стала между нами. Я могла шесть дней в неделю терпеть все злые слова от вас, если знала, что на седьмой день вы пророните хоть одно доброе словечко. А теперь… вы и не смотрите на меня совсем! — захныкала она и принялась вытирать глаза линялым носовым платком.

— Перестань, слышишь, перестань! — раздраженно прикрикнул на нее Эзра. — Я хочу, чтобы ты сообщала мне, что тут делается, а не распускала нюни. Она, значит, примирилась с тем, что надо ехать?

— Да ничего, уехала спокойно, — отвечала девушка, подавляя вздох.

— Налей-ка мне немножко коньяку вон из той бутылки, из той, что откупорена. Ты меня напугала, никак в себя не приду. Отец не говорил, куда они поехали?

— Я слыхала только, что он велел извозчику везти их на вокзал Ватерлоо.

— И больше ты ничего не слыхала?

— Больше ничего.

— Ладно, если он не сказал, так я скажу. Они уехали в Хампшир, моя прелесть. Местечко это называется Бедсворт — очаровательный уголок на берегу моря. И я хочу, чтобы ты завтра отправилась туда же.

— Хотите отправить меня туда?

— Да. Им нужен кто-нибудь половчей и порасторопней, чтобы держать дом в порядке. Там уже есть, кажется, какая-то старуха, но она слишком дряхлая, и толку от нее мало. А ты, я уверен, в два счета приведешь все в порядок. Отец намерен пожить там некоторое время вместе с мисс Харстон.

— А вы как же? — спросила девушка, и в ее темных глазах мелькнуло подозрение.

— Обо мне не беспокойся. Я останусь здесь, чтобы вести дела. Ведь кто-то же должен быть в конторе. Полагаю, что кухарка, Джейн и Уильям сумеют позаботиться обо мне втроем.

— А я теперь совсем не буду видеть вас? — воскликнула девушка, и голос ее дрогнул.

— Почему же? Я буду наезжать туда каждую субботу и оставаться до понедельника, а может, и на неделе наведаюсь. Если же дела пойдут хорошо, могу и пожить там немного. Это отчасти будет зависеть от тебя.

Ребекка Тейлфорс с удивлением уставилась на Эзру.

— Как же это так — от меня? — взволнованно спросила она.

— Видишь ли, — с некоторым колебанием произнес Эзра, — это отчасти может зависеть от того, будешь ли ты хорошей девушкой и сделаешь ли то, что я тебе скажу. Ведь ты все для меня сделаешь, правда?

— Вы сами знаете, что сделаю, мистер Эзра. Когда вам что-нибудь потребуется, вы всегда вспомянете про меня, ну а как я вам не нужна, так у вас для меня ни доброго словечка, ни доброго взгляда. Будь я собачонкой, вы бы обращались со мной лучше. Я могу стерпеть ваши грубости, стерпела от вас даже побои и не держу злобы на сердце. А вот смотреть, как вы увиваетесь за другой, тут у меня вся душа переворачивается. Такое стерпеть я уж не могу.

— Брось ты об этом думать, девочка, — ласково сказал Эзра. — С этим покончено раз и навсегда. Погляди лучше, что я тебе принес. — Он порылся в кармане, достал небольшой сверток в папиросной бумаге и протянул его Ребекке.

Это был всего-навсего маленький серебряный якорь с вставленными в него агатами, но глаза девушки радостно заблестели, когда она развернула бумагу. Поднеся безделушку к губам, она пылко ее поцеловала.

— Да благословит вас Бог! И пусть на этом якоре тоже будет благословение Божье! — сказала она. — Я слыхала, что якорь означает надежду, пусть он и мне ее принесет. Ах, Эзра, может, вы уедете далеко и встретите там разных девушек, которые умеют играть и петь и знают много всяких вещей, в которых я ничего не смыслю, все равно ни одна из них не будет любить вас так, как я.

— Я это знаю, моя милая, знаю, — сказал Эзра и погладил ее темные волосы, когда она опустилась на колени возле кушетки. — Я еще никогда не встречал такой девушки, как ты. Вот поэтому я и хочу, чтобы ты поехала в Бедсворт. Мне нужно, чтобы там был человек, которому я доверяю.

— А что я должна там делать, в этом Бедсворте? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты приглядела за мисс Харстон. Ей будет одиноко там и захочется, чтобы возле нее была женщина, которая могла бы о ней позаботиться.

— Чтоб ей пропасть! — вскричала Ребекка, вскочив на ноги, и глаза ее сверкнули. — Значит, вы все еще думаете о ней! Ей нужно то, да ей нужно это! А все другие для вас — дрянь, ничего не стоят! Так вот, не стану я прислуживать ей! Хоть убейте, не стану!

— Ребекка, — с расстановкой произнес Эзра. — Ты ненавидишь Кэт Харстон?

— Да, ненавижу всем сердцем, — отвечала Ребекка.

— Так вот, если ты ненавидишь ее, знай, что я ненавижу ее в тысячу раз сильнее. Ты думаешь, что я без ума от нее? Так можешь успокоиться. С этим покончено.

— Чего же тогда вы так заботитесь о ней? — с недоверием спросила девушка.

— Я хочу, чтобы возле нее находился тот, кто питает к ней такие же чувства, как я. А если она даже никогда не вернется из Бедсворта, мне на это наплевать.

— А почему вы так странно смотрите на меня? — спросила девушка, невольно съеживаясь под его пристальным взглядом.

— Так, ничего. Поезжай туда. Со временем ты поймешь многое, то, что сейчас кажется тебе странным. А пока что окажи мне услугу, сделай, что я прошу. Поедешь?

— Ладно, поеду.

— Ну, вот и умница. Поцелуй меня, милочка. Ты девчонка что надо! Я выясню, когда уходит завтра поезд, и напишу отцу — предупрежу о твоем приезде. А теперь ступай к себе, не то на кухне сейчас начнут чесать языки. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мистер Эзра, — сказала девушка, взявшись за ручку двери. — Вот поговорили с вами, и на сердце полегчало. Я ведь только и живу надеждой, только надеждой…

«Хотелось бы мне знать, на что она надеется, черт побери! — подумал молодой коммерсант, когда за служанкой захлопнулась дверь. — Должно быть, думает, что я женюсь на ней. Нахальная особа! Но в Бедсворте она будет просто неоценима. Даже если не пригодится ни на что другое, то шпионка из нее выйдет первоклассная». Эзра растянулся на кушетке и, нахмурив брови, закусив губу, погрузился в размышления о будущем.

Пока в библиотеке на Эклстон-сквер происходил этот диалог, Том Димсдейл все еще держал путь домой, и на душе у него было тяжело: его мучило предчувствие беды. Напрасно твердил он себе, что Кэт исчезла не навсегда, а слух о ее помолвке с Эзрой слишком нелеп, чтобы хоть на секунду можно было ему поверить. Как бы он себя ни успокаивал, страх и ужасное чувство надвигающейся опасности не покидало его. Поверить, что Кэт ему неверна, он не мог, но, тем не менее, казалось крайне странным, что она исчезла из Лондона именно в тот день, когда до него дошел слух о ее помолвке. Как горько упрекал он себя сейчас за то, что, поддавшись уговорам Джона Гердлстона, перестал встречаться и переписываться с Кэт! Он уже начинал понимать, что его одурачили, что все эти щедрые обещания дать впоследствии согласие на их союз были лишь уловкой с целью усыпить его подозрения и, воспользовавшись этим, похитить у него сокровище. Что же ему теперь делать, как исправить свою оплошность? Пока оставалось только одно: подождать до завтра и посмотреть, явится ли старший компаньон фирмы в контору. А если явится, Том был исполнен решимости поговорить с ним начистоту.

Он был так подавлен и угнетен, что, добравшись до Филлимор-Гарденс, хотел проскользнуть прямо к себе в комнату, но на лестнице столкнулся со своим почтенным родителем.

— Как, сразу в постель? — загремел старик в ответ на извинения сына. — Ни под каким видом, молодой человек. Пойдем в гостиную, выкурим по трубке. Мать ждала тебя весь вечер.

— Я задержался, мама, простите меня, — сказал юноша, целуя мать. — Целый день проторчал в порту, работы было по горло, да и хлопот много.

Миссис Димсдейл с вязаньем в руках сидела у камина. Услыхав голос сына, она с беспокойством взглянула ему в лицо, и материнское сердце сразу забило тревогу.

— Что случилось, мой мальчик? — спросила она. — Ты сам на себя не похож. Что-то у тебя неладно. Надеюсь, у тебя нет секретов от твоей старой матери?

— Полагаю, что он не настолько глуп, — сказал доктор серьезно. — Если тебя что-то заботит, мой мальчик, выкладывай. Ручаюсь, что как бы далеко ни зашло дело, всегда еще можно кое-что исправить.

И, подчинившись этому двойному натиску, Том поведал о том, какую новость услышал от фон Баумсера в «Петухе и курослепе», и о своем последующем визите на Эклстон-сквер.

— Я все еще никак не могу в это поверить, — сказал он в заключение. — Голова идет кругом, и я просто не в состоянии осмыслить, что произошло.

Старики родители внимательно выслушали Тома и, когда он закончил свой рассказ, некоторое время тоже молчали. Мать заговорила первая.

— Я всегда чувствовала, — сказала она, — что мы зря прекратили с ней переписку по просьбе мистера Гердлстона.

— Теперь легко так говорить, — уныло сказал Том. — А тогда казалось, что мы не можем поступить иначе.

— После драки кулаками не машут, — хмуро заметил старик доктор, выслушав рассказ сына. — Теперь нужно исправить ошибку. За одно можно поручиться, Том: такая девушка, как Кэт Харстон, не могла совершить бесчестный поступок. Если она сказала тебе, мой мальчик, что будет тебя ждать, можешь быть спокоен. А если ты хоть на секунду усомнился в ней, то тебе, черт побери, должно быть стыдно!

— Правильно, отец! — воскликнул Том, и лицо его расцвело. — Я и сам так думаю, но только уж слишком много остается необъяснимого. Зачем понадобилось им уезжать из Лондона, и куда это они отправились?

— Этот старый негодяй Гердлстон понял, конечно, что твое терпение может лопнуть, и поспешил тебя опередить, сплавив девушку в деревню.

— А если так, то, что мне делать?

— Ничего. Он имеет на это право.

— Имеет право запрятать ее в какой-то домишко в деревне, где эта скотина Эзра Гердлстон будет увиваться за ней с утра до ночи? От одной этой мысли можно сойти с ума!

— А ты верь в Кэт, мой мальчик, — сказал старик доктор. — Мы же, со своей стороны, постараемся узнать, куда он ее увез. Если ей плохо, если она нуждается в дружеской поддержке, можешь не сомневаться, что твоя мать получит от нее весточку.

— Да, верно, на это я тоже надеюсь, — обрадованно сказал Том. — А завтра я постараюсь разузнать что-нибудь в конторе.

— Только смотри, не ссорься с Гердлстонами. В конце концов, если они увезли ее, у них есть на это право.

— Может быть, юридически у них и есть такое право, — возмущенно сказал Том, — но ведь у меня же со стариком был уговор, а он его нарушил.

— Неважно. Главное, не теряй самообладания, этим только дашь им лишний козырь в руки.

Так доктор еще некоторое время продолжал наставлять сына, и его слова и уговоры матери мало-помалу подняли дух юноши. Тем не менее, когда все отправились на покой, лицо мистера Димсдейла оставалось серьезным и задумчивым.

— Не нравится мне это, — несколько раз повторил он. — Не нравится мне, Матильда, что бедная девушка целиком отдана во власть этим двум ловкачам. Дай бог, чтобы не случилось с ней никакой беды!

И добрая Матильда от всего сердца присоединилась к его мольбе.

Глава XXXIII

Путешествие в аббатство

Уже смеркалось, когда Джон Гердлстон и его подопечная прибыли на вокзал Ватерлоо. Гердлстон приказал отправить багаж по месту назначения, но принял меры к тому, чтобы название станции не достигло ушей Кэт. Стремительно проведя девушку по платформе мимо беспорядочных груд чемоданов, корзин и торопливо снующих взад и вперед пассажиров, он втолкнул ее в купе первого класса и сам прыгнул на подножку в ту секунду, когда прозвенел звонок и колеса паровоза пришли в движение.

В купе они оказались одни. Кэт съежилась в углу, прижавшись к спинке сиденья, закутавшись поплотнее в плед: холод пронизывал ее до костей. Старый коммерсант достал из кармана записную книжку и принялся при свете лампы, висевшей под самым потолком, подсчитывать какие-то колонки цифр. Он сидел прямой, как палка, и, казалось, с головой ушел в работу, словно и не покидал своей конторы на Фенчерч-стрит. На Кэт он даже не взглянул и ни разу не спросил, удобно ли ей.

Кэт сидела напротив опекуна и не могла отвести глаз от его сурового лица, жесткие черты которого еще резче выступали в тусклом желтоватом свете. Эти глубоко посаженные глаза и запавшие щеки — сколько лет видела она их перед собой! Почему же только сейчас, впервые, что-то невыразимо страшное почудилось ей в этом лице?

Может быть, виной всему то новое, что она уловила в нем, — эта жестокая, непреклонная складка в углу рта, придававшая такое зловещее выражение всему лицу? Кэт смотрела на своего опекуна, и чувство невыразимого отвращения и страха вдруг пронизало все ее существо, и крик ужаса едва не слетел с губ. Чтобы подавить этот рвавшийся из груди крик, она глубоко перевела дыхание и невольно сжала рукой горло. И в это мгновение ее опекун, оторвавшись от записной книжки, устремил на нее пронзительный взгляд своих светлых серых глаз.

— Ну, ну, без истерики! — крикнул он. — Вы и так достаточно наделали нам хлопот!

— О, почему вы обращаетесь со мной так грубо? — воскликнула девушка, с трогательной мольбой протягивая к нему руки, и слезы заструились по ее щекам. — Что совершила я столь чудовищного? Я не люблю вашего сына, я люблю другого. Мне очень, очень жаль, что я обидела этим вас. Вы были прежде так добры ко мне, вы заменили мне отца.

— А вы как отблагодарили меня за это? «Чти отца своего», — говорится в Священном Писании. Как же вы чтите меня? Прекословите мне всегда и во всем. Конечно, в какой-то мере я должен винить самого себя: не надо было отпускать вас в эту оказавшуюся столь пагубной поездку в Шотландию, где вы попали в общество некоего молодого авантюриста благодаря уловкам старого дурака, его отца.

Поистине потребовалась бы кисть Рембрандта, чтобы запечатлеть эти два выступавшие из полумрака лица: худое, изборожденное резкими морщинами лицо старого коммерсанта и прелестное лицо молодой девушки, с мольбой обращенное к нему. Но при последних его словах она смахнула с глаз слезы, и гневный румянец заиграл на ее щеках.

— Про меня вы можете говорить все, что вам заблагорассудится, — сказала она с горечью. — Вероятно, это одна из привилегий опекуна. Но говорить дурно о моих друзьях вы не вправе. «Кто дурно отзовется о брате своем…» Мне кажется, в Священном Писании сказано примерно так.

Гердлстон был несколько озадачен этой неожиданной отповедью. Сняв свою широкополую шляпу, он почтительно склонил голову перед Кэт и опустил глаза.

— «Устами младенца глаголет истина»! — произнес он. — Вы правы. Я погорячился. Виной всему моя неусыпная забота о вас.

— Видимо, эта же самая забота побудила вас наговорить мне столько дурного про мистера Димсдейла? А я теперь знаю, что это неправда! — гневно сказала Кэт, осмелев при мысли о нанесенных ей обидах.

— Вы уже позволяете себе дерзить, — сказал опекун и вернулся к своей записной книжке и к вычислениям.

Кэт снова съежилась в своем углу. Поезд с грохотом, звоном и скрипом мчался куда-то сквозь мрак. В запотевшем окне время от времени мелькали редкие огоньки придорожных селений. Порой красный глаз семафора проплывал за окном, и было в нем что-то сатанинское, словно сам властитель этого царства стали, железа и пара поглядывал на пассажиров из тьмы; да бледный завиток дыма казался единственным следом, который они оставили позади. На Кэт все это навевало такое же уныние и тоску, как ее собственные мрачные мысли.

А мысли эти были чрезвычайно мрачны и унылы. Куда ее увозят? Надолго ли? Что она будет там делать? Она не знала решительно ничего. Что за причина этого внезапного бегства из Лондона? Опекун мог разлучить ее с Томом Димсдейлом десятками других, куда менее сложных способов. Неужели он задумал угнетать и мучить ее до тех пор, пока она не согласится принять предложение Эзры? При этой мысли Кэт стиснула свои белые зубки и поклялась, что никакая сила на свете не заставит ее уступить. Будущее было темно и неизвестно, и единственным светлым проблеском оставалась надежда на то, что по приезде Кэт тут же напишет миссис Димсдейл, сообщит ей свой адрес и спросит ее напрямик, почему они все вдруг забыли про нее. Как глупо, что она не сделала этого раньше! Пустая гордость удержала ее.

Поезд остановился на большой станции. Поглядев в окно, Кэт при свете фонарей разобрала название: Гилдфорд. Потом снова мрак, бесконечная тряска, грохот, и наконец они прибыли на вторую крупную станцию — Питерсфилд.

— Мы подъезжаем, — заметил Гердлстон, пряча в карман записную книжку.

Поезд остановился на небольшом полустанке, который освещался единственным фонарем и предпочитал не открывать своего наименования. Гердлстон и Кэт были единственными пассажирами, пожелавшими сойти здесь, а поезд покатил дальше в Портсмут, оставив их со всем багажом на плохо освещенной узкой платформе. Была темная, безлунная ночь, в резком ветре ощущалась влажность — то ли от недавно прошедшего дождя, то ли от близости океана. Кэт совсем закоченела от холода, и даже ее мрачный спутник поеживался и притопывал ногами, оглядываясь по сторонам.

— Я телеграфировал, чтобы прислали двуколку, — сказал он железнодорожному служащему. — Разве нас здесь никто не ждет?

— Как же, как же, сэр. Вы не мистер ли Гердлстон будете? Тут прислали двуколку из «Летящего быка». Эй, Каркер, сюда! Вот этот господин, которого ты ждешь.

При этом призыве в пятно света, отбрасываемое единственным фонарем, вступил довольно грубый с виду возница и, приподняв шапку, сильным басом объявил, что он именно тот, о ком идет речь. Вместе с железнодорожным сторожем он принялся перетаскивать багаж в двуколку. Это был не слишком вместительный экипаж с высоким сиденьем спереди для возницы.

— Куда везти, сэр? — спросил возница, когда путешественники уселись в двуколку.

— В Хэмптонское аббатство. Ты знаешь, как туда ехать?

— Больше двух миль отсюда, и все вдоль полотна, — сказал возница. — Уже, почитай, два года, как никто там не живет.

— Нас ждут, все приготовлено к нашему приезду, — сказал Гердлстон. — Поезжай как можно быстрей, мы замерзли.

Возница щелкнул кнутом, и лошадка бодро затрусила по темной проселочной дороге.

Поглядывая по сторонам, Кэт заметила, что они проехали по широкой главной улице довольно большого поселка, от которого ответвлялись узкие проулочки. Показалась церковь и напротив церкви — трактир. Дверь его была распахнута настежь, из-за красных штор пивного зала пробивались лучи света, словно сообщая о том, что там внутри уютно и тепло. Звон пивных кружек и веселый рокот голосов долетали оттуда, и Кэт еще острее ощутила свою бесприютность и одиночество. Гердлстон тоже покосился на пивную, но совсем с другим чувством.

— Еще одно чумное место, — сказал он, кивнул в сторону постоялого двора. — Что в городе, что в деревне — везде одно и то же. Эти торговцы ядом расплодились по всей земле, и каждый такой притон — рассадник зла и заразы.

— Прошу прощения, сэр, — возразил угрюмый возница, поворачиваясь на сиденье. — Это вот и есть «Летящий бык», сэр, я сам тут работаю, и никакой это не притон, а очень даже распрекрасная пивная, и ядом тут отродясь не торговали.

— Все эти напитки — отрава, а место, где они продаются, — притон, — отрезал старый коммерсант.

— Только не скажите это моему хозяину, — заметил возница. — Он у нас крепкий мужик, и рука у него тяжелая, а нрав горячий. Эй ты, полегче!

Последнее предостережение относилось уже к лошади, споткнувшейся на крутом склоне. Двуколка выехала из селения, и вдоль дороги потянулись высокие изгороди, погружавшие ее в беспросветный мрак. Тусклые фонарики, покачиваясь на оглоблях двуколки, бороздили этот мрак желтыми полосами света. Возница закинул вожжи на спину лошади, предоставив ей самой выбирать дорогу. Вскоре узкий проселок вывел их на более широкий тракт, и Кэт воскликнула в радостном изумлении:

— Там море!

Сквозь тучи пробивалась луна, и широкая морская гладь серебрилась в ее лучах.

— Да, там море, — сказал возница, — а вон там, подальше, огоньки, это Ли-Клакстон, где все наши рыбаки живут. А там, — указал он кнутом на длинную черную тень, выступавшую из воды, — это Остравайт.

— Простите, не поняла.

— Он хочет сказать, остров Уайт, — заметил Гердлстон.

Возница поглядел на него с укором.

— Ну, понятное дело, вам, лондонцам, лучше знать. Не нам вас учить, хоть каждый из нас тут родился и вырос! — И с этим саркастическим замечанием он замкнулся в себе и не вымолвил больше ни слова, пока двуколка не прибыла на место.

Да и ехать им оставалось не так уж далеко. Миновав изрытую глубокими колеями равнину, они приблизились к высокой каменной ограде, протянувшейся примерно ярдов на двести. Ограда, насколько можно было судить при таком неверном свете, имела довольно обветшалый вид. Они подъехали к чугунным воротам, подвешенным на двух высоких каменных столбах, увенчанных полуразрушенными гербами. От ворот через парк вела извилистая аллея, похожая на туннель: деревья, сплетясь ветвями, образовали здесь плотный темно-зеленый свод. Эта аллея вывела их на открытую площадку, в центре которой возвышалось массивное, беленное известкой здание неправильной формы — старое Хэмптонское аббатство. Нижний этаж его был погружен во мрак, а верхние окна, отражая бледный свет луны, блестели таинственно и тускло, и все здание в целом производило столь мрачное, зловещее впечатление, что у Кэт упало сердце. Двуколка подкатила к крыльцу, и Гердлстон помог Кэт спрыгнуть на землю.

Ни в одном окне не засветился приветственный огонек, но когда они принялись вытаскивать из двуколки свои пожитки, отворилась дверь, и на крыльцо вышла маленькая старушонка с горящей свечой в руке. Загораживая свечу рукой, чтобы ее не задуло ветром, старуха вглядывалась в темноту.

— Это вы, мистер Гердлстон? — крикнула она.

— Разумеется, я, — нетерпеливо отвечал коммерсант. — Я же послал вам телеграмму, известил о нашем приезде.

— Да, да, — отвечала старуха, ковыляя к нему навстречу со своей свечой. — А это та самая барышня? Входите, моя дорогая, входите. У нас тут еще не все готово, но мы скоро наведем порядок.

Она пошла вперед, указывая им дорогу, и через огромную пустую прихожую провела их в такую же огромную комнату, которая явно была когда-то монастырской трапезной. В углу, в большом камине за чугунной решеткой, потрескивали, рассыпая искры, поленья, но в комнате было холодно и уныло. На огне стояла сковородка, а на простом некрашеном столе посреди комнаты были расставлены довольно грубые тарелки. Единственным освещением служила принесенная старухой свеча да колыхавшиеся в камине языки пламени, которые отбрасывали на стены и тяжелые дубовые балки потолка странные, причудливые тени.

— Садись поближе к огню, голубка, — сказала старуха. — Сними плащ, обогрейся. — И она протянула к огню свои сморщенные руки, словно недолгое пребывание на ночном холоде успело заморозить ее до костей. Кэт украдкой поглядывала на ее острый нос и подбородок с пучком седой щетины, на отвислую нижнюю губу, обнажавшую желтые зубы, и думала о том, какое у нее хитрое лицо.

Снаружи донесся скрип гравия, и двуколка затарахтела по аллее. Кэт прислушалась к стуку колес, пока он не замер в отдалении. Распалось, казалось ей, последнее звено, соединявшее ее с миром и людьми. Мужество совсем покинуло Кэт, и она разрыдалась.

— Что случилось? — спросила старуха, поглядев на нее. — О чем это ты плачешь?

— Ах, я так одинока, так несчастна! — воскликнула Кэт. — Что я сделала дурного, почему я должна так страдать? Зачем привезли меня сюда в этот ужасный, ужасный дом?

— А чем тебе не по нраву этот дом? — спросила старуха. — Не пойму, чем он так плох. Вот идет мистер Гердлстон. Он небось вполне доволен этим домом.

Коммерсант, только что выдержавший перебранку с возницей из-за платы, был в прескверном расположении духа.

— Как, опять за свое? — грубо спросил он. — По-моему, это я должен был бы плакать, после того как ваше непослушание и недомыслие доставили мне столько неудобств и хлопот.

Кэт ничего не ответила; она опустилась на деревянный табурет возле камина и уткнулась лицом в ладони. Душа ее была полна неясных предчувствий и страха. Что-то делает сейчас Том? Он бы прилетел к ней на крыльях ветра, знай он, в каком она находится положении! Кэт твердо решила завтра утром написать миссис Димсдейл и сообщить ей, куда ее увезли и что с ней произошло. При мысли об этом у нее немного отлегло от сердца, и она даже заставила себя поесть супа, который старуха поставила на стол. Это была самая простая похлебка, но во время столь долгого путешествия Кэт успела все же проголодаться, и даже старик Гердлстон, обычно чрезвычайно разборчивый в пище, съел изрядную толику этого варева.

Когда с ужином было покончено, Джоррокс — так именовал эту старую каргу Гердлстон — отвела Кэт наверх, в ее комнату. Если крайне простая обстановка столовой могла бы назваться спартанской, то спальня Кэт тем более отвечала этому идеалу, ибо здесь не было ничего, кроме узкой железной кровати, не бывшей в употреблении годами и совсем заржавевшей, и большого деревянного ящика, на котором лежали самые примитивные туалетные принадлежности. Но Кэт обрадовалась этой жалкой комнатенке, как еще не радовалась никогда своей роскошной спальне в старом доме на Эклстон-сквер. Крошечная каморка с деревянным, не застеленным ковром полом показалась ей долгожданной пристанью, где она сможет, наконец, отдохнуть и хотя бы на эту ночь остаться одна со своими мыслями. Однако, лежа в постели, она невольно прислушивалась к доносившимся снизу приглушенным раскатам голоса Гердлстона, к которым присоединялся порой пронзительный голос старухи. Они о чем-то очень оживленно беседовали, и хотя находились слишком далеко, чтобы Кэт могла разобрать хоть слово, все же сердце подсказывало ей, что разговор касается ее самой и не сулит ей добра.

Глава XXXIV

Человек со складным стулом

Наутро, пробудившись от сна, Кэт не сразу вспомнила, где она находится, и какие события повлекли за собой такую резкую перемену в ее жизни. Пустая, холодная комната, беленные известкой стены и узкая железная кровать привели ей на память больничную палату, в которой она побывала однажды в Эдинбурге, и ее первой мыслью было, что с ней что-то случилось и ее отвезли в больницу. Но это заблуждение тотчас рассеялось, ибо, похолодев от страха, она тут же вспомнила все, что произошло. Увы, из этих двух зол Кэт предпочла бы больницу.

Небольшое окошко ее спальни закрывала грязная муслиновая занавеска. Кэт встала с постели и, отодвинув занавеску, поглядела в окно. Ей припомнилась дорога сюда, и у нее зародилась надежда, что ее одиночество в этой тюрьме, в которую ее запрятали, будет скрашено хотя бы красотой окружающей природы. Однако то, что предстало ее взору, развеяло эту надежду, как дым. Старый парк и подъездная аллея находились по другую сторону дома, а перед окном Кэт простирался унылый плоский илистый берег, и лишь где-то вдали на горизонте виднелась узкая полоска моря. Во время прилива это огромное грязно-серое пространство ила и мокрого песка бывало покрыто водой, но сейчас оно лежало перед ней во всей своей отталкивающей наготе, как подлинный символ безлюдья, тоски, одиночества.

Две-три худосочные камышинки да клочок ядовито-зеленой пены, оставшейся на поверхности ила, тщетно пытались оживить этот безрадостный пейзаж. Повсюду, куда бы ни обратился взгляд, был все тот же серый ил; лишь кое-где его бесцветную монотонность нарушали стаи чаек и других морских птиц, опускавшихся на берег в надежде, что море, отхлынув, оставило им чем поживиться. И только на горизонте искрилась под солнцем кайма белой пены, за которой лежал океан.

В восточной стороне, примерно милях в двух от дома, Кэт различила на берегу очертания домиков и голубой дымок, поднимавшийся к небу. Она догадалась, что это, вероятно, был тот самый рыбачий поселок Ли-Клакстон, о котором упоминал вчера их возница. И, глядя на крошечные хижины и мачты рыбачьих баркасов, Кэт почувствовала вдруг, что даже в этом глухом, уединенном месте она не совсем одна на свете, что и здесь есть честные сердца, к сочувствию которых она может в случае крайней нужды прибегнуть.

Кэт еще все стояла у окна, когда раздался стук в дверь, и она услышала голос старухи, которая явилась ее будить.

— Завтрак на столе, — сказала старуха, — и хозяин спрашивает, чего это вы прохлаждаетесь.

После такого приглашения Кэт поспешно оделась и по скрипучей лестнице спустилась в столовую, где ужинала накануне. Воистину каменное сердце должен был иметь Гердлстон, чтобы оно не оттаяло при виде этого прелестного юного создания. Но его лицо оставалось все таким же жестким и непреклонным, и он встретил Кэт гневным взглядом из-под нахмуренных бровей.

— Вы опоздали к завтраку, — сказал он холодно. — Потрудитесь запомнить, что вы не на Эклстон-сквер. «Кто зевает, тот воду хлебает», — говорит пословица. Вы находитесь здесь, чтобы научиться дисциплине, и обязаны дисциплинировать себя.

— Прошу меня извинить, — сказала Кэт. — Вероятно, я устала с дороги.

При свете дня столовая имела еще более унылый и нежилой вид, чем вечером. На столе стояла яичница с ветчиной. Джон Гердлстон положил кусок яичницы на тарелку и пододвинул тарелку Кэт. Девушка опустилась на один из деревянных некрашеных табуретов и без всякого аппетита принялась за еду, раздумывая, чем все это может кончиться.

После завтрака Гердлстон приказал старухе выйти за дверь, стал перед камином, заложив руки за спину и широко расставив длинные худые ноги, и предельно ясно, резко и лаконично изложил Кэт свои намерения.

— Уже давно мною было принято решение, — сказал он, — в случае, если вы станете действовать вопреки моим желаниям и упорствовать в своей безрассудной привязанности к этому шалопаю, отправить вас в какое-либо уединенное место, где бы вы могли пересмотреть свое поведение и выработать для себя более разумный образ действий на будущее. Этот сельский дом превосходно отвечает такой задаче, а когда выяснилось, что моя прежняя служанка миссис Джоррокс проживает поблизости, я попросил ее привести дом в порядок, дабы мы могли прибыть сюда в любую минуту. Однако ваше сумасбродство и бессердечие заставили меня ускорить дело, и мы явились сюда раньше, чем были закончены необходимые приготовления. Поэтому в дальнейшем обстановка в этом доме будет менее примитивной, чем в настоящий момент. И здесь, моя дорогая, вы будете оставаться до тех пор, пока не проявите раскаяния и стремления исправить содеянное вами зло.

— Если вы хотите сказать: до тех пор, пока я не соглашусь стать женой вашего сына, то это значит только, что я останусь здесь навсегда и здесь умру, — мужественно отвечала девушка.

— Все будет зависеть только от вас. Как я уже сказал, вы находитесь здесь, чтобы научиться дисциплине, и дом на Эклстон-сквер может показаться вам райским садом по сравнению с тем образом жизни, к которому вам придется привыкнуть здесь.

— Могу я взять сюда мою служанку? — спросила Кэт. — Как здесь жить, если в доме нет никого, кроме этой старухи?

— Сюда приедет Ребекка. Эзра сообщил мне об этом телеграммой, и он сам будет наведываться к нам на день-другой каждую неделю.

— И Эзра будет здесь! — в ужасе воскликнула Кэт. Единственным утешением для нее среди всех этих треволнений была мысль о том, что благодаря этому переезду она, по крайней мере, отделается от своего чудовищного поклонника.

— А почему бы нет? — сердито спросил старик. — Или вы уж так восстановлены против мальчика, что хотите лишить его даже общества родного отца?

От дальнейших попреков Кэт спасло появление старухи, которая пришла убрать со стола. Последнее сообщение, нанеся Кэт страшный удар, в то же время чрезвычайно ее изумило. Что делать этому гуляке и повесе, этому городскому щеголю в таком мрачном жилище? Кэт хорошо знала Эзру и была уверена, что он не из тех, кто станет менять свои привычки или терпеть хоть малейшее неудобство без крайней необходимости. И инстинктивно ей почудилась в этом еще одна петля той страшной сети, которой ее стремились опутать.

Когда опекун вышел из комнаты, Кэт попросила миссис Джоррокс дать ей листок бумаги. Но старая карга только покачала головой, язвительно выпятив свою отвислую губу.

— Мистер Гердлстон так и знал, что вы будете просить бумаги, — сказала она. — Нету здесь ни бумаги, ни карандаша, ни чернил.

— Как? Ничего нет? Дорогая миссис Джоррокс, умоляю вас, сжальтесь надо мной, достаньте мне хоть какой-нибудь клочок, пусть хоть грязный, хоть мятый! Вот смотрите, у меня есть немного денег. Я с радостью заплачу вам, если вы дадите мне возможность написать письмо.

Мутные глазки миссис Джоррокс с вожделением впились в монеты, которые протягивала ей девушка, однако она снова покачала головой.

— Никак нельзя, — сказала она. — Меня прогонят с места.

— Тогда я сама пойду в Бедсворт, — гневно сказала Кэт. — Никто не может запретить мне написать на почте письмо.

Старая карга затряслась в беззвучном хохоте; жилы на ее морщинистой шее натянулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Она все еще продолжала фыркать и кряхтеть, когда в столовую вошел Гердлстон.

— Что тут происходит? — спросил он строго, переводя взгляд со старухи на Кэт и обратно. Всякое проявление веселья было настолько противно его природе, что неизменно вызывало в нем раздражение. — Почему вы смеетесь, миссис Джоррокс?

— Вот над ней смеюсь, — прохрипела старуха, тыча в Кэт трясущимся пальцем. — Выпрашивает у меня бумагу и говорит, что пойдет в Бедсворт и напишет там письмо на почте.

— Вы должны уяснить себе раз и навсегда, — загремел Гердлстон, резко оборачиваясь к девушке, — что вы здесь полностью отрезаны от внешнего мира. Я не намерен оставлять вам никаких лазеек, которые вы могли бы использовать для сношения с нежелательными мне лицами. Я распорядился, чтобы никто не смел снабжать вас ни бумагой, ни чернилами.

Рушилась последняя надежда бедняжки Кэт. Сердце у нее совсем упало, но она храбро старалась не подавать виду, не желая, чтобы опекун заподозрил, как подействовали на нее его слова. В голове у нее уже созрел отчаянный план, и она считала, что ей легче будет привести его в исполнение, если Гердлстон не будет все время начеку.

Утро она провела в своей маленькой каморке. Ее снабдили огромной Библией в коричневом переплете с аккуратно вырванными чистыми страницами, и она пыталась ее читать, хотя мысли ее витали далеко. После полудня Кэт услышала стук копыт и громыхание колес на подъездной аллее. Спустившись вниз, она увидела, что приехала подвода с мебелью из Бедсворта. Возница с помощью Гердлстона начал перетаскивать на второй этаж столы, шкафы, ковры и другие предметы. Старуха тоже была наверху. Кэт решила, что сейчас самый удобный момент привести в исполнение свой замысел: ведь такой случай мог больше не представиться. Она надела шляпу и начала с рассеянным видом прогуливаться перед домом, время от времени подбирая с запущенного газона опавшие листья. Прогуливаясь так, она как бы невзначай приблизилась к аллее, боязливо оглянулась по сторонам, скользнула между деревьев и припустилась бежать.

О, какую радость испытала она, когда высокие деревья заслонили от нее большой белый дом, уже ставший ей столь ненавистным! Она хорошо запомнила дорогу, по которой ехала накануне вечером, и ей казалось, что теперь все ее тревоги остались позади. Впереди, в конце этой аллеи, были ворота, а за ними Бедсворт и освобождение. Она пошлет доктору Димсдейлу письмо и телеграмму и объяснит ему все, что с ней случилось. Если только этому доброму и энергичному человеку станет известно о ее судьбе, он не даст ее в обиду. Она напишет ему, а потом вернется, и пусть опекун делает с ней, что хочет, она уже не будет трепетать перед ним. Впереди показались замшелые каменные столбы с полуразрушенными гербами наверху. Чугунные ворота были растворены. С радостным восклицанием Кэт прибавила шагу. Еще мгновение, и она была бы уже за воротами, на проселочной дороге, но тут…

— Эй, эй, куда это вы направляетесь? — послышался грубый оклик. Голос доносился откуда-то из-за кустов, росших по обе стороны ворот.

Девушка замерла на месте, вся дрожа. В тени под деревом стоял складной стул, и на нем сидел свирепого вида мужчина, одетый в черную плисовую пару, и курил потемневшую от времени глиняную трубку. Медно-красное, обветренное лицо его было щедро разукрашено оспой; недуг этот оставил после себя и другую память: один глаз несчастного взирал на мир голубоватым невидящим бельмом. Человек встал со стула и шагнул вперед, преграждая Кэт путь за ворота.

— Чтоб мне подохнуть, если это не она, — медленно проговорил он, оглядывая Кэт с головы до пят. — Сказали, девчонка что надо. Что ж, правильно, так оно и есть. — И, вынеся этот вердикт, он отступил еще на шаг и снова оглядел Кэт своим единственным глазом.

— Очень вас прошу, — сказала Кэт дрожащим голосом, ибо внешность этого человека никак не могла придать ей бодрости, — мне нужно пройти, я хочу попасть в Бедсворт. Вот вам шиллинг, пожалуйста, не задерживайте меня.

Человек протянул грязную ручищу, взял у Кэт монету, подбросил ее в воздух, поймал, попробовал на зуб и погрузил в карман своих плисовых штанов.

— Тут нет проходу, барышня, — сказал он. — Я дал слово хозяину, значит, не пойду на попятную.

— Но вы не имеете права задерживать меня! — гневно воскликнула Кэт. — У меня есть друзья в Лондоне, и вы ответите за это.

— А она, похоже, собирается буянить, — сказал одноглазый. — Похоже, убей меня Бог!

— Все равно я пройду! — в полном отчаянии воскликнула Кэт. Дорога, ведущая на свободу, была всего в десяти шагах, и Кэт метнулась в сторону, по женской своей неопытности надеясь как-нибудь проскользнуть мимо этого чудовищного стража, но он обхватил ее ручищами за талию и так грубо отшвырнул назад, что перебросил через аллею, и Кэт едва не упала, но, налетев со всего маху на дерево, устояла на ногах. Она была вся в ссадинах и царапинах и еле переводила дух.

— Ну так и есть, — сказал одноглазый, вынимая трубку изо рта, — уже буянит! Провалиться мне, если она еще и не буйнопомешанная. — Он взял свой складной стул, поставил его в воротах и уселся на него. — Вы видите, барышня, — заметил он, — все вы это зря. Убежите отсюда, так посадят в сумасшедший дом.

— В сумасшедший дом? — ахнула Кэт, всхлипывая от боли и страха. — Вы что же, думаете, что я сумасшедшая?

— Ничего я не думаю, — сказал одноглазый спокойно. — Я знаю, что сумасшедшая.

Это было новым потрясением для Кэт. Впрочем, она была в такой тревоге и расстройстве, что плохо отдавала себе отчет, что все это значит.

— Кто вы такой? — спросила она. — Почему вы так грубо со мной обращаетесь?

— Ну вот, давно бы так, — сказал одноглазый с довольным видом, поудобнее вытягивая ноги и пуская вверх огромные клубы дыма. — Это уже больше похоже на разумный разговор. Кто я такой, спрашиваете? Меня зовут Стивенс — Билл Стивенс, эсквайр из Клакстона, из графства Хэнтс. Я служил матросом на корабле — могу показать пенсионную книжку. А потом работал в лечебнице для умалишенных в Портсмуте. Был вторым смотрителем в отделении для самоубийц; больше двух лет проторчал там. А потом сидел без работы, и мистер Гердлстон пришел ко мне и говорит: «Вы будете Уильям Стивенс, эсквайр? „Я“, — говорю. „Вам приходилось иметь дело с умалишенными?“ — спрашивает он. „Приходилось“, — говорю я. „Значит, вы тот, кто мне нужен, — говорит он. — Будете получать фунт стерлингов в неделю, работы от вас никакой не потребуется“. „Самое разлюбезное дело“, — говорю. „Будете сидеть у ворот, — говорит он, — и следить, чтобы одна наша пациентка не убежала, только и всего“. Ну, а потом вас привозят из Лондона, а я приезжаю из Клакстона, и вот мы оба здесь, и все обстоит как нельзя лучше. Так что видите, барышня, все это вы зря, вам тут все равно никак не пройти».

— Но если вы меня пропустите, мистер Гердлстон подумает, что вы не успели меня поймать, потому что я пробежала очень быстро, и не будет особенно сердиться, а я вам дам больше денег, чем он даст.

— Нет, нет, — сказал одноглазый, решительно тряся головой. — Я своему слову не изменю, пусть меня повесят! Чтоб меня кто подкупил, такого еще не бывало да и не будет, разве что вы положите деньги на бочку, а то посулить-то всякий может. Старому человеку все подавай сейчас, что ему жить-то осталось.

— Увы! — горестно вскричала Кэт. — У меня при себе денег нет, всего несколько шиллингов.

— Ну и давайте их сюда. — Монеты исчезли в том же кармане плисовых штанов. — Ладно, все будет в порядке, барышня, — шепнул одноглазый, обдав Кэт запахом пива. — Я, так и быть, ничего не скажу мистеру Гердлстону о том, что вы тут вытворяли. Слово даю. А слово Уильяма Стивенса, эсквайра, верное! А то ведь хозяин взбеленится, если узнает. О, черт, вон моя старуха плетется с обедом! Брысь, брысь отсюда! Если моя хозяйка увидит, что мы тут с тобой разговоры разговариваем, она тебе все волосы повыдергает. Уж больно ревнива, вот в чем беда. Как померещится ей, что какая-нибудь девчонка заглядывается на меня, так она прямо вся не своя сделается и, не говоря худого слова, кинется прямо за волосы. Да уж, попадись ей только, пух и перья полетят! Брысь отсюда, тебе говорят!

Бедняжка Кэт, напуганная перспективой нажить себе еще одного врага, повернулась и грустно побрела по аллее обратно к дому. Оглянувшись, она увидела худую женщину с хмурым, суровым лицом, направляющуюся к воротам с жестяным судком в руке. Одинокая и потерянная Кэт все еще не окончательно утратила надежду и, свернув с дороги, стала пробираться среди деревьев и кустов к ограде. Это была массивная каменная стена, футов девяти в вышину; последний ряд каменной кладки поблескивал торчащими из него зазубренными кусками битого стекла. Колючие кустарники исцарапали в кровь нежную кожу Кэт, пока она пробиралась вдоль стены. В конце концов, ей пришлось убедиться, что перелезть через стену невозможно. Она обнаружила в стене только одну маленькую деревянную калитку, выходившую на железнодорожное полотно, но та была заперта на замок. Проникнуть за стену можно было только через столь надежно охраняемые ворота. Щемящая тоска сжала сердце Кэт, когда она вдруг отчетливо поняла, что, лишь имея крылья, могла бы она вырваться отсюда или хотя бы послать кому-то о себе весть.

Усталая, измученная, с растрепавшимися волосами возвратилась она домой после своих бесплодных поисков. Гердлстон встретил ее на крыльце; на губах его играла язвительная улыбка.

— Как вам понравился парк? — спросил он, и Кэт впервые в жизни уловила в его голосе нечто похожее на игривый смешок. — А каменная ограда и ее разнообразные украшения? А наш привратник? Как вам все это понравилось?

Кэт собралась с духом, чтобы дать ему достойный и храбрый ответ, но старания ее были тщетны. Губы ее задрожали, глаза наполнились слезами и с возгласом, исполненным такого отчаяния и горя, что он, казалось, мог бы тронуть сердце дикого зверя, она бросилась по лестнице к себе в комнату, упала на постель и расплакалась столь горькими слезами, горше которых не проливала еще ни одна женщина на земле.

Глава XXXV

Разговор на лужайке перед домом

В тот же вечер из Лондона приехала Ребекка. Ее приезд обрадовал Кэт, несмотря на то, что она никогда не испытывала особой симпатии к этой горничной и не слишком доверяла ей. Кэт словно бы почувствовала себя в большей безопасности и менее одиноко, когда возле появился кто-то одного с ней возраста. Обстановка ее комнаты тоже претерпела кое-какие изменения к лучшему, а служанке была отведена соседняя комната, так что Кэт всегда могла позвать ее, постучав в стену. Это было большим утешением для Кэт, ибо по ночам в старом доме трещала покоробившаяся мебель, где-то бегали крысы и ощущение одиночества становилось непереносимым.

Но, помимо этих вселяющих ужас ночных звуков, существовали и другие обстоятельства, благодаря которым обитель пользовалась весьма дурной славой. Здание это даже с первого взгляда производило зловещее впечатление. Его высокие белые стены были покрыты пятнами плесени, а кое-где по растрескавшейся штукатурке, подобно следам пролитых слез, от самой крыши до фундамента струились зеленоватые полосы. Внутри, в тесных, низких коридорах и на узких лестницах, держался сырой, могильный запах. Прогнившие полы и потолки были одинаково изъедены червем. В коридорах валялись большие куски отвалившейся штукатурки. В бесчисленные трещины и щели постоянно задувал ветер, и в больших, унылых комнатах то и дело слышались какие-то вздохи, шорохи, шелест, и это производило впечатление чего-то почти сверхъестественного.

Вскоре Кэт узнала, что старый монастырь страшен не только этими жуткими особенностями, которые, воздействуя на впечатлительную душу, наполняли ее смутной тревогой, — с этим аббатством было связано страшное поверье. Обстоятельно и жестоко, не упуская ни единой подробности, опекун поведал Кэт эту легенду о таинственном призраке, обитающем в мрачных монастырских коридорах.

Когда-то в давние времена это аббатство принадлежало ордену доминиканских монахов, который с годами мало-помалу утратил всю свою былую святость. Суровый вид монахов еще поддерживал в народе веру в их благочестие, но в стенах своей обители они втайне предавались беспутству и совершали самые страшные злодеяния.

И вот, когда вся монастырская братия — от настоятеля до послушника, — соперничая друг с другом, погрязла в грехе и достигла крайнего нравственного упадка, один набожный юноша из соседнего селения явился в монастырь и заявил о своем желании вступить в орден. Слава о незапятнанной чистоте и святости ордена, сказал он, привлекла его сюда. Монахи приняли юношу в обитель, но первое время не допускали его на свои попойки. Однако со временем, решив, что совесть его достаточно загрубела, они перестали от него таиться и мало-помалу посвятили его в свои тайные дела. Добрый юноша пришел в ужас, но ему удалось до поры до времени сдержать свой гнев; когда же все мерзости, творимые монахами, открылись ему до конца, он однажды, стоя на ступенях алтаря, огненными, бичующими словами начал клеймить их пороки. Этой же ночью он покинет аббатство, заявил юноша, и по всей стране пронесет весть о том, что он здесь видел и слышал. Встревоженные и взбешенные монахи, быстро посовещались, схватили молодого послушника, бросили его в подвал и заперли там. Подвал этот кишмя кишел огромными свирепыми крысами, такими сильными и злыми, что они нападали даже днем на всех, кто туда входил. И предание гласит, что всю ночь по длинным монастырским коридорам разносились отчаянные крики и ужасный шум борьбы несчастного пленника, сражавшегося за свою жизнь с бесчисленными свирепыми животными.

— Говорят, что его тень и сейчас появляется порой и бродит по дому, — сказал Гердлстон, заканчивая свое повествование. — Никто с тех пор не решался обосноваться здесь надолго. Но я полагаю, что такую лишенную предрассудков молодую особу, как вы, не пожелавшую подчиняться даже воле своего опекуна, не могут напугать подобные детские побасенки.

— Я не верю в привидения, и меня эта история действительно не путает, — храбро отвечала Кэт. Тем не менее страшный этот рассказ запал ей в душу, и ко всем окружавшим ее страхам с этой минуты прибавился еще один.

Комната опекуна была расположена непосредственно над комнатой Кэт. На второй день своего заключения в аббатстве Кэт поднялась туда; у нее не было других книг, кроме Библии, не было ни карандаша, ни бумаги — оставалось только бродить по дому или по саду. Дверь в комнату опекуна была открыта настежь, и когда Кэт проходила мимо, ей бросилось в глаза, что эта комната обставлена элегантно и с комфортом. Точно так же была обставлена и соседняя комната, дверь которой тоже была распахнута. Добротная мебель и дорогие ковры являли резкий контраст с голыми беленными известкой стенами ее каморки. И все это указывало на то, что ее переселение в аббатство не было случайным и внезапным, что старый коммерсант замыслил его давно и заранее обдумал каждую деталь. А ее отказ выйти замуж за Эзру был только предлогом, чтобы осуществить давно задуманный план. Но какова же его цель, к чему, в конце концов, должно все это привести? Этот вопрос возникал перед Кэт ежечасно, ежеминутно, и всякий раз ответ на него представлялся ей все более мрачным и грозным.

Однако в цепи всех этих загадочных событий имелось одно звено, о котором Кэт не имела ни малейшего представления. Ей никогда и в голову не приходило, что ее личное состояние может представлять какой-либо интерес для фирмы. Она так привыкла слышать, как Эзра и его отец во всех своих беседах бойко и небрежно оперируют миллионными суммами, что не придавала значения своему скромному капиталу и совершенно не понимала, какую роль может он сыграть для фирмы в критическую минуту. И столь же далека была она и от мысли о возможности каких-либо серьезных затруднений для торгового дома Гердлстон, так как с детства привыкла слышать от отца о надежности этого коммерческого предприятия и о его крупных ресурсах. Ни одной секунды не подозревала она о том, что дела торгового дома находятся в крайне плачевном состоянии и что только ее капитал еще мог бы как-то спасти его от полного краха.

А необходимость прибегнуть к этому последнему средству росла с каждым днем и становилась неизбежной. Эзра в Лондоне со всей присущей ему неукротимой энергией и редкой деловой хваткой продолжал вести борьбу. Когда наступал срок выплаты по очередному векселю, он добивался отсрочки у кредиторов, действуя столь искусно, предъявляя столь правдоподобные объяснения, что ему удавалось добиваться своего, не вызывая подозрений. Но день ото дня делать это становилось все труднее: Эзра чувствовал, что он ставит подпорки под насквозь прогнившим сводом, который рано или поздно рухнет и погребет его под обломками. И когда сей молодой человек прибыл в субботу в аббатство, его исхудалое, осунувшееся лицо и беспокойный взгляд без слов говорили о том, через какое горнило испытаний пришлось ему пройти.

Когда он приехал, Кэт уже успела подняться к себе. Но услыхав шум подъехавшей двуколки, она догадалась, кого привез этот экипаж, раньше, чем в прихожей раздался басовитый мужской голос. А несколько позже, глянув в окно, она увидела, что Эзра с отцом прогуливаются перед домом по залитой лунным светом лужайке и о чем-то взволнованно беседуют. Вечер был прохладный, и Кэт удивило, почему они не ведут свою беседу в столовой у камина. Примерно около часа продолжали метаться по лужайке их тени, а потом до Кэт долетел стук захлопнувшейся двери, и вскоре она услышала, как отец с сыном прошли мимо ее комнаты и поднялись по лестнице наверх.

Эта беседа, которую ей довелось наблюдать из окна, была немаловажна. Эзра доказывал отцу, что скрывать их банкротство долее уже невозможно и крах неизбежен, если откуда-нибудь срочно не придет помощь.

— Пока, мне кажется, они еще не учуяли, что дело наше швах, — сказал он. — Мортимер и Джонсон довольно нахально требовали уплаты по счету, но я их живо приструнил. Вынул мою чековую книжку и сказал: «Вот что, джентльмены, если вы настаиваете, я немедленно выписываю чек на всю сумму. Но на этом наши с вами деловые отношения прекращаются. Такая солидная фирма, как наша, не желает терпеть неудобства от того, что ее будут тревожить по пустякам». Они сразу забили отбой. Но момент был довольно неприятный: ведь согласись они взять чек, и все бы выплыло наружу, а для нас это было бы равносильно убийству.

При последних словах старик вздрогнул, бросил быстрый взгляд на сына и зябко потер руки, словно на него внезапно повеяло холодом.

— Тебе не кажется, Эзра, — сказал он, хватая сына за локоть, — что ты зря поставил эти слова рядом: «выплыло наружу» и «убийство»… Я помню, как один полицейский агент по имени Пилкингтон, который посещал тот же храм, что и я, на Дэрхем-стрит, сказал мне однажды, что, по его мнению, людей беспрерывно отправляют на тот свет, но только один случай из десяти выплывает наружу. Так что видишь, Эзра, один шанс из десяти. И притом открываются обычно самые грубые, банальные случаи. Если за это дело берется человек с головой, шансов очень мало, что его карты будут раскрыты. Какой холодный сегодня вечер!

— Да, прохладно, — согласился сын. — Но все же о таких вещах лучше говорить вне стен дома. Ну, а у вас тут как идут дела?

— Отлично. Первый день она металась и все хотела пробраться в Бедсворт. Но теперь, мне кажется, уже отказалась от этой пустой затеи. Стивенс, наш сторож, вполне надежный малый.

— Какие вы уже предприняли шаги? — спросил Эзра, зажигая не гаснущую на ветру спичку и закуривая сигару.

— Я постарался, чтобы и в Бедсворте и в Клакстоне все были осведомлены о ее болезни. И теперь всем уже известно, что в аббатстве находится какая-то молодая особа, совсем больная, бедняжка. Кроме того, я распустил слух, что она немного не в себе, почему ее, естественно, и держат в таком уединении. Когда произойдет то, что…

— Христа ради, тише! — вздрогнув, прошипел Эзра. — Это очень страшное дело. Я даже подумать об этом не могу.

— Да, конечно, это печальная необходимость. Но что еще нам остается делать?

— И как вы рассчитываете это совершить? — прошептал Эзра. — Без применения насилия, я надеюсь?

— Все может случиться. Все. Однако у меня другой план, и сначала мы испробуем его. Мне кажется, я вижу один способ, который может все упростить.

— На крайний случай, если другого выхода не будет, у меня есть человек, готовый взяться за любое дело такого сорта.

— Вот как? Кто же это такой?

— Один малый, который умеет бить без промаха, что мне-то уж доподлинно известно. Его зовут Бурт. Это он проломил мне череп в Африке. Потом я встретил его в Лондоне и узнал мгновенно. Он подыхает с голоду, бедняга, и готов на все. Сейчас он в самом подходящем настроении для такого дела. Он целиком у меня в руках и прекрасно это понимает, поэтому я могу приказать ему все, что захочу. По-моему, это дело должно даже доставить ему удовольствие, так как он, в сущности, скорее животное, чем человек!

— Печально, крайне печально! — промолвил Гердлстон. — Да, стоит человеку хоть раз преступить заповедь Божью, и он уже ничем не отличается от животного. Где же я найду этого человека?

— Пошлите мне телеграмму. Напишите так: «Присылай врача». Для меня это будет достаточно, а на почте не вызовет никаких подозрений. После этого я приму меры, чтобы он приехал с ближайшим поездом. Вам придется встретить его на станции, потому что он, вероятнее всего, будет пьян.

— Привези его сам, — сказал Гердлстон. — Тебе тоже надо быть здесь.

— По-моему, вы отлично можете обойтись без меня.

— Нет, нет. Мы должны победить или погибнуть вместе.

— А я вот возьму и плюну на эту вашу затею, — сказал Эзра, резко останавливаясь и оборачиваясь к отцу. — Меня уже от всего этого мутит.

— Что? Пойти на попятную? — страстно вскричал старик, — Нет, ни за что на свете! Какое малодушие! Все сейчас складывается как нельзя лучше, и от нас требуется только одно — твердость духа. Ах, мой мальчик, мой мальчик! Подумай: на одной чаше весов — бесчестие, разорение, убогое, нищенское существование, насмешки и презрение всех твоих былых товарищей и друзей; на другой чаше весов — богатство, успех, известность — все то, что делает жизнь приятной. И ты знаешь не хуже меня, что деньги этой девчонки сразу перетянут чашу весов, и жизнь снова станет прекрасной. Вся твоя дальнейшая судьба зависит от того, будет Кэт жить или умрет. Мы дали ей полную возможность выбора. Она надсмеялась над твоей любовью. Так пусть же узнает теперь твою ненависть.

— Тут вы, конечно, правы, — сказал Эзра, снова принимаясь шагать по лужайке. — Почему я должен ее жалеть? Что посеешь, то пожнешь. Тьфу, я, кажется, заразился вашей проклятой привычкой говорить пословицами и цитировать Библию.

— Я знал, что ты у меня молодец, не струсишь, — вскричал отец. — Теперь уже нельзя идти на попятную.

— Ребекка будет вам здесь полезна, — сказал Эзра. — Можете во всем на нее положиться.

— Ты хорошо сделал, что прислал ее. Ну, а обо мне часто там справляются?

— Часто. И я всем твержу одно: нервное переутомление, врачи запретили беспокоить вас деловыми письмами. Единственно, кто, как мне кажется, пронюхал, что тут что-то неладное, это Том Димсдейл.

— Вот как! — хмыкнул старик. — Наше исчезновение, конечно, должно было его удивить.

— Он как сумасшедший налетел на меня, спрашивает, куда вы уехали. Я ответил ему то же, что всем, но тут он разбушевался, стал кричать, что имеет право узнать ваш адрес и все равно узнает. Так разошелся, что мы с ним чуть не сцепились тут же, в конторе, на глазах у клерков. А теперь каждый вечер он неотступно следует за мной до Эклстон-сквер и до полуночи сторожит под окнами — боится, как бы я не сбежал.

— Вон что! Сторожит тебя?

— Да, а сегодня следовал за мной до самого вокзала. Надел длинное пальто и до половины закутал лицо шарфом. Но я, разумеется, его узнал. Тогда я взял билет до Колчестера. Он взял билет туда же и сел в колчестерский поезд. А я ускользнул от него, взял другой билет и приехал сюда. Не сомневаюсь, что он сейчас уже носится по Колчестеру.

— Помни, мой мальчик, — сказал коммерсант, когда они поднялись на крыльцо, — это наше последнее испытание. Если мы одержим победу, нас ждет светлое будущее.

— Мы провалились с алмазами, провалились с женитьбой. Да поможет нам теперь нечистая сила, — сказал Эзра и, швырнув сигару, последовал за отцом.

Глава XXXVI

Что произошло в коридоре

Когда Кэт на следующее утро спустилась к завтраку, Эзра ограничился кратким приветствием и не промолвил больше ни слова. Он явно чувствовал себя неловко и, встречаясь взглядом с Кэт, тотчас отводил глаза, хотя потом нет-нет да и посматривал на нее украдкой. Отец расспрашивал его о том, что делается в Сити, но он отвечал ему односложно и с неохотой. Эзра не выспался в эту ночь: сон его был тревожен, обрывки разговора, который произошел у него с отцом накануне, надоедливо вторгались в его сновидения.

Кэт поспешила при первой же возможности покинуть столовую и, надев шляпку, отправилась бродить по парку. Ей хотелось немного прогуляться; к тому же она еще не теряла надежду найти какую-нибудь лазейку. Одноглазый страж был на своем посту, и увидев ее, разразился диким хохотом. Кэт свернула в сторону, чтобы скрыться от него, и еще раз обошла весь парк, держась вдоль ограды, стараясь тщательно ее осмотреть. Колючий шиповник и кусты ежевики пышно разрослись у самой стены, и местами продираться сквозь эти заросли было нелегко, но Кэт, проявив упорство, шаг за шагом осмотрела всю стену и убедилась, что она везде одинаковой высоты и в ней нет ни единой лазейки, за исключением небольшой деревянной калитки, крепко запертой на замок.

И все же Кэт набрела на такое местечко, где перед ней блеснул луч надежды. В одном углу, образованном стеной, стоял заброшенный дощатый сарай, где, должно быть, хранились когда-то садовые принадлежности в те дни, когда парк еще содержался в порядке. Сарай не примыкал к стене вплотную — он находился от нее в футах восьми — десяти, а возле сарая стояла пустая бочка, служившая, как видно, для сбора дождевой воды. Кэт забралась на бочку, а с бочки ей удалось вскарабкаться на покатую крышу. Добравшись до крыши, Кэт оказалась довольно высоко над землей. Отсюда уже можно было заглянуть за монастырскую стену, по ту сторону которой пролегала проселочная дорога, а дальше виднелось железнодорожное полотно. Конечно, перепрыгнуть с крыши сарая на стену Кэт не могла, но она подумала, что, окликнув кого-нибудь из прохожих, сумеет убедить их отправить из Бедсворта письмо или принести ей оттуда клочок бумаги. И при этой мысли она снова воспрянула духом.

Гнилые доски были далеко не надежной опорой — они скрипели и гнулись под ногами, но Кэт была готова на любой риск, лишь бы увидеть чье-нибудь дружеское лицо. И вот на дороге появились двое деревенских ребят — подростки лет по шестнадцати; один из них что-то насвистывал, другой жевал сырую репу. Они неторопливо брели по дороге, пока не поравнялись с наблюдательной вышкой бедняжки Кэт. Тут один из мальчишек поднял глаза и увидел бледное лицо девушки, выглядывавшее из-за ограды.

— Билл, глянь-ка! — крикнул он своему товарищу. — Провалиться мне, если это не та самая полоумная девка, видишь, куда забралась!

— Ясно она! — уверенно подтвердил второй. — Дайка мне твой огрызок, Джимми, я запущу в нее.

— Еще чего! Я сам запущу! — отвечал галантный Джимми и не бросил слов на ветер: огрызок репы тотчас просвистел над самой головой Кэт.

— Ну вот, не попал! — сердито закричал его товарищ. — Давай поищи, нет ли здесь где камня.

Но прежде чем камень был обнаружен, бедная девушка, совсем упав духом, поспешила спуститься вниз.

«Это безнадежно, мне нет спасения, — горестно думала она. — Все ополчились против меня. А мой единственный верный друг далеко». И она вернулась в дом совершенно удрученная и отчаявшаяся.

Перед обедом опекун постучал к ней в дверь.

— Я надеюсь, — сказал он, — что вы прочли воскресные молитвы? Рекомендую не забывать об этом, раз вы не можете посещать храм Божий.

— А почему вы лишаете меня возможности пойти в церковь? — спросила Кэт.

— Что посеешь, то и пожнешь, моя милая, — сказал он с язвительной насмешкой. — Вы теперь вкушаете горькие плоды своего непослушания. Советую вам раскаяться, пока не поздно!

— Мне не в чем раскаиваться, — сказала Кэт, и глаза ее сверкнули. — Это вам следует раскаяться, потому что вы жестокий и лицемерный человек. И вы ответите за ваши притворно благочестивые слова и нечестивые, злые поступки. Есть над нами тот, кто нас когда-нибудь рассудит и покарает вас за то, что вы нарушили клятву, данную умирающему другу, и были бесчеловечно жестоки с тем, кого вверили вашему попечению. — Щеки Кэт пылали, и слова так гневно и бесстрашно слетали с ее уст, что хладнокровный делец, гроза Сити, вздрогнул и попятился от нее.

— Это покажет будущее, — сказал он. — Я пришел сюда с добрым намерением, а вы проклинаете меня. Я узнал, что в этом доме водятся тараканы и другие насекомые. Брызните одну-две капли из этого пузырька по углам, и они все разбегутся. Но будьте осторожны — это мгновенно, хотя и безболезненно действующий яд. Для человека он смертелен. — И он протянул Кэт склянку с мутной коричневатой жидкостью и большой красной наклейкой, свидетельствующей о том, что в пузырьке яд. Кэт молча взяла пузырек и поставила на каминную полку. Гердлстон, уходя, бросил на Кэт быстрый, пронзительный взгляд. Перемена, которая произошла в ней за последние дни, удивила его. Лицо ее побледнело, щеки ввалились, и только два лихорадочных пятнышка на скулах выдавали бурлившее в ее душе волнение, да в глазах появился какой-то неестественный блеск. И вместе с тем лицо ее приобрело новое и какое-то странное выражение. Быть может, его вымысел становится правдой, подумалось Гердлстону, и рассудок девушки и в самом деле расстроен? Однако запас ее жизненных сил был значительно больше, чем предполагал Гердлстон. И в тот самый момент, когда он уже приходил к выводу, что дух ее сломлен, в уме ее созревал новый план спасения, для выполнения которого требовались большая решимость и мужество.

Прошло еще несколько дней. Кэт старалась сблизиться с Ребеккой, но все ее попытки наталкивались на непреодолимую неприязнь, которую девушка испытывала к ней с тех пор, как Эзра почтил Кэт своим непрошеным вниманием. Ребекка прислуживала Кэт, затаив в сердце ненависть и злобу, и глаза ее часто светились торжеством при виде бедственного положения хозяйки.

У Кэт зародилась мысль о том, что сторож Стивенс, вероятно, несет свою службу только днем, а во время беседы с ним ей бросилось в глаза, что за сломанные чугунные ворота нетрудно пробраться, даже если они будут заперты на замок. В крайнем случае через них можно было бы перелезть. Если бы только удалось ускользнуть из дома ночью, думала Кэт; там уж ничто не может помешать ей добраться до Бедсворта, а оттуда доехать до Портсмута, до которого не больше семи миль. В Портсмуте же, без сомнения, найдутся добрые люди — приютят ее у себя на несколько дней и дадут о ней знать ее друзьям.

Парадная дверь дома ежевечерне запиралась, но рядом с дверью в стену был вбит гвоздь, и Кэт полагала, что на этот гвоздь вешают на ночь ключ от дверей. Кроме того, в доме имелся еще выход на задний двор. А в случае, если ни ту, ни другую дверь не удастся открыть, Кэт решила попытаться вылезть в одно из окон нижнего этажа. Ей казалось, что так или иначе она сумеет выбраться из дому — лишь бы никого не разбудить. Ну, а в крайнем случае, если даже ее поймают, хуже, чем сейчас, ей все равно не будет.

Эзра отбыл в Лондон, и в доме теперь оставалось всего три тюремщика: Гердлстон, Ребекка и старуха Джоррокс. Спальня Гердлстона помещалась на верхнем этаже. Миссис Джоррокс представляла наибольшую опасность, так как ее комната находилась внизу, но старуха была, по счастью, глуховата, и Кэт надеялась, что ей удастся ее не потревожить. Труднее всего было проскользнуть мимо комнаты Ребекки. Однако служанка обычно спала непробудным сном, и поэтому и здесь можно было рассчитывать на успех.

До самого вечера Кэт просидела у окна, стараясь укрепить свой дух перед предстоящим испытанием. Ее замысел требовал решимости и отваги, а бедная девушка была слаба и растерянна. Ее мысли невольно обращались в прошлое: она думала об отце и о матери, которой не знала, но миниатюрный портрет, которой был одним из драгоценнейших ее сокровищ, и эти думы помогали ей перенести то, что было всего тягостнее, — ужасное чувство полного одиночества.

Был яркий, солнечный и холодный день. Уже начался прилив, и волны плескались у старых стен аббатства. Воздух был так чист и прозрачен, что Кэт различала очертания домов на восточном берегу острова Уайт. Высунувшись из окна, она увидела, что по правую сторону аббатства море образует довольно большую бухту, которая, вероятно, обычно тоже имела унылый вид илистой трясины, но в часы прилива походила на большое опоясанное камышами озеро. Это был Ленгстонский залив, и Кэт удалось даже разглядеть в глубине его группу строений — лечебный курорт Хейлинг.

Заметила она и другие признаки жизни в этом безлюдье. Большие военные корабли, покинув гавань Спитхед, выходили в Ла-Манш; иные, наоборот, держали курс в гавань. Одни, глубоко сидящие в воде, имели грозный вид: у них были крошечные мачты и массивные орудийные башни, а у других над длинным темным корпусом высокие мачты вздымали широкие белые паруса. Временами проплывала белая пограничная канонерка, похожая на призрак или на усталую морскую птицу, которая спешит вернуться в родное гнездо. Это было одним из немногих развлечений Кэт — следить за проплывавшими мимо судами и стараться угадать, откуда они плывут и куда.

В тот ставший достопамятным вечер Ребекка отправилась спать раньше обычного. Кэт тоже поднялась к себе в комнату, положила кое-какие драгоценности в карман, чтобы расплачиваться ими вместо денег, и, закончив последние приготовления, прилегла на кровать, вся дрожа при мысли о том, что ей предстояло совершить. Снизу доносился звук шагов — это ее опекун расхаживал по столовой. Затем она услышала, как заскрипел ржавый замок. Гердлстон запер входную дверь и вскоре поднялся по лестнице к себе в комнату. Миссис Джоррокс тоже отправилась спать, и в доме все стихло.

Кэт понимала, что ей нужно переждать час-другой, прежде чем она рискнет привести в исполнение свой план. Она читала где-то, что сон человека обычно бывает особенно глубок в два часа пополуночи, и поэтому решила начать действовать именно в это время. Она надела платье потеплее и обула самые толстые башмаки, обвязав их тряпками, чтобы заглушить шаги. Она старалась принять все предосторожности, какие только в состоянии была придумать, и теперь оставалось только одно — как-то скоротать эти часы, пока не настанет время действовать.

Кэт встала и снова выглянула из окна. Начался отлив, и океан, отхлынув от берега, серебрился вдали под луной. Но уже наползал туман; он двигался стремительно, и было видно, как он набрасывает на все свою пелену. Становилось очень холодно. У Кэт от озноба стучали зубы. Она снова прилегла на постель, закуталась в одеяло с головой и, совершенно измученная усталостью и тревогой, забылась беспокойным сном.

В этом забытьи она пробыла несколько часов.

Очнувшись, она взглянула на часы и увидела, что уже далеко за полночь. Дальше медлить было нельзя. Взяв небольшой узелок с наиболее ценными вещами, она, затаив дыхание, словно пловец перед прыжком вниз головой в воду, проскользнула мимо полуотворенной двери в комнату Ребекки и стала осторожно, ощупью спускаться с лестницы.

Еще днем она не раз замечала, как скрипят и трещат теперь в мертвой ночной тиши этот скрип был так громок, что у Кэт от ужаса сердце уходило в пятки. Раза два она останавливалась, убежденная, что ее сейчас поймают на месте преступления, но вокруг все было тихо. Спустившись с лестницы, она почувствовала некоторое облегчение и начала все так же ощупью пробираться по коридору к выходной двери.

Вся дрожа от холода и страха, она протянула руку и нащупала замок. Ключа не было. Пошарив в темноте, она нашла гвоздь, но и здесь ничего не обнаружила. Ее предусмотрительный тюремщик, по-видимому, унес ключ с собой. Поступил ли он так же и с ключом от черного хода? Кэт хотелось верить, что мог же он где-то допустить недосмотр. И она начала пробираться обратно по коридору, миновала комнату миссис Джоррокс, откуда доносилось мирное похрапывание старухи, и ощупью впотьмах стала красться дальше через все огромное пустынное здание.

Через весь нижний этаж — от входной двери до черного хода — шел длинный коридор с рядом окон в одной из стен. В конце коридора была дверь, и к этой двери направлялась Кэт. Свет луны пробился сквозь пелену тумана, и на полу коридора против каждого окна лежали мерцающие серебристые блики. Все остальное тонуло во мраке, и эти тусклые призрачные полосы света как бы перемежались черными провалами тьмы. Кэт, нащупав рукой стену, ступила в коридор и приостановилась на мгновение, оробев, — эти призрачные лунные пятна, эта таинственная игра мрака и света наполнили ее душу безотчетным страхом. И вот, когда она стояла так, опираясь рукой о стену, ее глаза внезапно расширились от ужаса: ей почудилось, что из мрака кто-то движется навстречу по коридору.

Какая-то темная бесформенная фигура появилась в конце коридора. Эта фигура приближалась: она пересекла полосу света, погрузилась во мрак и снова возникла в полосе света, затем снова растаяла во мраке и снова вышла на свет. Теперь она уже миновала половину коридора и продолжала приближаться к Кэт. Оцепенев от ужаса, Кэт не в силах была двинуться с места и ждала.

Тень приближалась. Вот она снова вышла из мрака и вступила в последнюю полосу света. Она направлялась прямо к Кэт. Боже праведный! Перед Кэт стоял доминиканский монах! В холодном свете луны четко вырисовывалась его изможденная фигура в мрачном одеянии. Крик смертельного ужаса прорезал тишину старой обители, и несчастная девушка, всплеснув руками, упала навзничь без чувств.

Глава XXXVII

Погоня и схватка

Трудно описать состояние тревоги, в котором Том Димсдейл пребывал в эти дни. Все его усилия узнать, куда скрылись беглецы, были тщетны. Он бесцельно бродил по Лондону, заходил то в одну сыскную контору, то в другую, рассказывал о своей беде, взывал о помощи. Он дал объявление в газетах и приставал с вопросами ко всем, кто, по его мнению, мог сообщить ему хоть какие-нибудь сведения. Никто, однако, ничем не мог ему помочь, никто не мог пролить свет на эту тайну.

В конторе также ничего не было известно о местопребывании главы фирмы. Эзра на все вопросы отвечал одно: врачи прописали его отцу полный покой и велели отдохнуть где-нибудь в сельской местности. Из вечера в вечер Том неотступно следовал за Эзрой по пятам в надежде хоть что-нибудь разузнать, но все было напрасно. В субботу он проследил Эзру до вокзала, но там, как мы знаем, Эзре удалось от него ускользнуть.

Состояние Тома начало вызывать серьезные опасения у его отца. Том почти ничего не ел, и сон его был тревожен. Родители всеми силами старались его успокоить, внушали ему, что следует потерпеть.

— Этот малый, Эзра, знает, куда они скрылись, — кричал Том, яростно шагая из угла в угол, ероша волосы и сжимая кулаки. — Я у него узнаю правду, из глотки вырву!

— Потише, потише, сынок, — пытался утихомирить его доктор. — Силой ты немногого добьешься. Они пока что не сделали ничего противозаконного, и если ты начнешь буянить, то окажешься кругом виноват. Да и Кэт написала бы нам, если бы ей было плохо.

— Да, конечно. Она, верно, забыла нас. Но как она могла, как она могла после всех ее клятв!

— Будем уповать на лучшее, будем уповать на лучшее, — старался ободрить его доктор. Однако надо признаться, что доктор и сам было немало озадачен таким неожиданным оборотом событий. В силу своей профессии ему приходилось сталкиваться с самыми различными людьми, и он научился неплохо разбираться в их характерах. Весь его жизненный опыт и чутье говорили ему, что Кэт Харстон не из тех, чье сердце изменчиво и легковерно. И это было так не похоже на нее — уехать из Лондона и не черкнуть ни строчки друзьям, не сообщить им, куда и почему она уезжает. Если она молчит, к этому должны быть особые причины, и таких причин, думалось доктору, могло быть только две: либо она так больна, что не в состоянии взять пера в руки, либо каким-то образом лишена свободы и возможности дать о себе знать. И второе предположение казалось доктору особенно грозным.

Знай он о состоянии дел торгового дома Гердлстон и о том, как остро нуждается эта фирма в деньгах, чтобы спастись от краха, разгадка тайны мгновенно блеснула бы перед ним. Однако, не имея об этом ни малейшего представления, доктор все же инстинктивно был исполнен глубочайшего недоверия и к отцу и к сыну. Ему было известно, что завещание Джона Харстона содержит пункт, согласно которому наследство может перейти от дочери к ее опекуну, и чрезвычайно об этом сожалел. Ведь сорок тысяч фунтов стерлингов могли послужить приманкой даже для богатого человека и совратить его с пути истинного.

Настала суббота — третья суббота после исчезновения Гердлстона вместе с его подопечной. Том был исполнен решимости: на сей раз Эзре не удастся ускользнуть от него, он последует за ним, куда бы тот ни направился. До сих пор каждую субботу молодому коммерсанту удавалось скрыться от Тома, и появлялся он только в понедельник утром. Том понимал, что два дня Эзра проводит где-то в обществе Кэт и своего отца, и мысль эта была мучительной и горькой. Но теперь, решил Том, Эзре не удастся сбить его со следа.

Оба юноши оставались в конторе до двух часов пополудни, после чего Эзра надел шляпу, пальто и застегнулся на все пуговицы, так как погода была прескверная. Том немедленно схватил свою широкополую фетровую шляпу и выбежал следом за Эзрой на Фенчерч-стрит — дверь не успела захлопнуться за одним, как в нее уже ринулся второй. Услыхав за спиной шаги, Эзра оглянулся и, словно цепная собака, злобно оскалил зубы. Оба юноши уже давно отбросили напускную учтивость и всякое притворство, и если их взгляды встречались, в них можно было прочесть только ненависть и вызов.

По улице проезжал кеб, и Эзра, крикнув что-то на ходу вознице, вскочил в экипаж. По счастью, другой кеб только что высадил седока и стоял в ожидании у тротуара. Том бросился к нему.

— Поезжай за тем красным кебом, не упускай его из виду, — крикнул он. — Делай что хочешь, лишь бы он от тебя не скрылся.

Извозчик, слов даром не тратя, понимающе кивнул и стегнул кнутом лошадь.

И судьбе было угодно, чтобы эта лошадка оказалась то ли помоложе, то ли более быстроногой, чем та, что везла молодого коммерсанта. Красный кеб прогромыхал по Флит-стрит, затем повернул и помчался тем же путем обратно, мимо собора Святого Павла, нырнул в лабиринт переулков и, поплутав по ним, выбрался наконец на набережную Темзы. Однако, несмотря на все старания, ему не удалось освободиться от своего преследователя. Красный кеб покатил по набережной, потом свернул на мост, но ловкий возница Тома не отставал от него. На одной из узких улочек на суррейском берегу красный кеб остановился перед какой-то пивной. Том на своем извозчике подъехал следом и тоже остановился — ярдах в ста, — откуда ему было все хорошо видно. Эзра выскочил из экипажа и вошел в пивную. Том терпеливо караулил — ждал, когда он появится обратно. Все эти действия Эзры совершенно поставили его в тупик. У него мелькнула даже дикая мысль, что Кэт держат взаперти где-то здесь, в этом убогом домишке, но, поразмыслив немного, он сам понял нелепость такого предположения.

Ждать ему пришлось не очень долго. Через несколько минут мистер Гердлстон-младший появился снова в сопровождении здоровенного детины, обросшего косматой рыжеи бородой, оборванного и по всем признакам крепко навеселе. С помощью Эзры детина забрался в кеб, и они покатили дальше. Тревога Тома росла. Кто этот малый и какое он имеет отношение к тому, чем были полны сейчас все мысли Тома?

Словно собака-ищейка, идущая по следу, кеб, в котором ехал Том, ни на мгновение не теряя из виду свою добычу, прокладывал себе путь в потоке экипажей, лившемся по лондонским улицам. Вот оба экипажа свернули на Ватерлоо-роуд и стали приближаться к вокзалу Ватерлоо. Красный кеб еще раз резко повернул и покатил в гору, прямо к главному входу. Том выскочил из кеба, сунул вознице соверен и припустился со всех ног туда же.

Вбежав в здание вокзала, Том сразу увидел Эзру Гердлстона и рыжебородого незнакомца. По случаю субботы количество пригородных поездов было увеличено, и в вокзале толпилась уйма народу. Боясь, как бы Эзра и его спутник не затерялись в толпе, Том, хорошенько поработав локтями, протолкался к ним так близко, что мог бы коснуться их рукой. Они уже подходили к билетной кассе, когда Эзра оглянулся и увидел своего соперника позади себя. Злобно выругавшись, он шепнул что-то на ухо своему полупьяному спутнику. Тот тоже обернулся и со звериным, нечленораздельным криком бросился на Тома и схватил его за горло своими жилистыми руками.

Но одно дело — схватить человека за горло, а другое — удержать его в этом положении, особенно если ваш противник невзначай оказывается неплохим регбистом из международной сборной. Для Тома этот внезапно вцепившийся в него рыжебородый хулиган был ничуть не страшней великанов-форвардов, несчетное количество раз налетавших на него в былые дни на зеленом поле с разных сторон. С легкостью, выдававшей некоторый опыт в такого рода делах, Том обхватил обидчика своими длинными мускулистыми руками, крепко его сжал, сделал рывок, так что видно было, как напряглась каждая жилка в его гибком теле, и толстые бесформенные ноги рыжебородого описали в воздухе полукруг, и огромная эта туша грохнулась на пол, ловя воздух широко открытым ртом.

Том, разгоряченный этой схваткой, повернулся к Эзре, и серые глаза его блеснули дьявольским огоньком. Все предостережения отца, все увещевания матери были забыты, когда он увидел перед собой своего врага. Но Эзра, отдадим ему должное, не растерялся — он прыгнул навстречу Тому, нацелив на него кулаки. Они были под стать друг другу: оба — на редкость сильные юноши, оба — опытные, хорошо тренированные боксеры. Эзра, пожалуй, был несколько покрепче, но не в такой хорошей форме, как Том. Произошла короткая и весьма решительная схватка — удары и контрудары сыпались с обеих сторон с такой быстротой, что глаз не мог за ними уследить, — но тут в дело вмешались железнодорожные служащие и кое-кто из пассажиров, и противников удалось растащить. У Тома на лбу вздулась здоровенная шишка. Эзра, выплюнув остатки выбитого зуба, утирал обильно текущую из носа кровь.

Оба они бешено вырывались, стремясь снова броситься друг на друга, в результате чего их еще дальше растаскивали в разные стороны. Наконец появился дородный полицейский и, схватив Тома за воротник, пригвоздил его к месту.

— Где он? — кричал Том, выворачивая шею, чтобы увидеть своего противника. — Пустите, не то он удерет от меня.

— Это меня не касается, — бесстрастно отвечал блюститель порядка. — Постыдились бы вы, — такой приличный с виду молодой человек. Ну, спокойнее, спокойнее! Стойте смирно, говорю!

Последнее восклицание явилось ответом на чрезмерно энергичную попытку узника обрести свободу.

— Они же удерут! Понимаете, они удерут! — кричал Том в отчаянии, заметив, что Эзра и его спутник — а это был не кто иной, как Бурт, знакомый нам уже по Африке, — скрылись из виду.

Опасения Тома были не напрасны. Когда ему удалось наконец вырваться из крепких рук закона, его врагов уже и след простыл. Десяток зевак, наблюдавших драку, указали ему десять различных направлений, в которых скрылись враги. Том метался по огромному вокзалу, бросался с одной платформы на другую… Враги ускользнули между пальцев, и Том в отчаянии готов был рвать на себе волосы. Примерно через час он прекратил свои бесцельные поиски и вынужден был признаться, что Эзре удалось провести его в третий раз и что теперь ему предстоит ждать еще неделю, прежде чем он получит возможность снова сделать попытку проникнуть в тайну.

Грустный и унылый Том вышел из вокзала и нехотя побрел по мосту Ватерлоо, раздумывая над тем, что произошло, и проклиная себя за свою глупость — зачем позволил он втянуть себя в эту идиотскую драку, в то время как для того, чтобы достичь своей цели, ему надо было незаметно следить за Эзрой. Единственным утешением служила мысль о том, как крепко заехал он Эзре в челюсть. Со смешанным чувством удовлетворения и брезгливости Том поглядел на все еще кровоточившие костяшки пальцев. Криво улыбнувшись, он сунул окровавленную руку в карман, поднял голову и увидел, что к нему навстречу, с необычайно взволнованным видом, спешит какой-то румяный господин.

Мы бы погрешили против истины, сказав, что румяный господин шел; однако вместе с тем нельзя и сказать, чтобы он бежал. Такой способ передвижения скорее можно охарактеризовать как ряд последовательных, коротких и довольно неуклюжих прыжков, производивших впечатление самой крайней спешки, поскольку они выполнялись весьма корпулентным господином довольно почтенного возраста. Лицо у него блестело от пота, крахмальный воротничок обмяк и утратил всякую форму по той же самой причине. Его румяное и донельзя встревоженное лицо показалось Тому знакомым. Право же, этот глянцевитый цилиндр, эти щеголеватые гетры и длинный сюртук не могли принадлежать никому другому, кроме как Тобиасу Клаттербеку, бравому майору сто девятнадцатого полка Ее Величества.

Приближаясь к Тому, бравый воин прибавил прыти, и когда они почти столкнулись нос к носу, уже не мог вымолвить ни слова и, только пыхтя и отдуваясь, протянул юноше измятый конверт.

— Прочтите! — прохрипел он.

Том вынул письмо из конверта, пробежал его глазами и побледнел — почти столь же интенсивно, как покраснел майор. Дочитав письмо до конца, Том повернулся и, не говоря ни слова, бросился бежать в обратном направлении. Майор, еще не успев отдышаться, поспешил за ним.

Глава XXXVIII

Гердлстон вызывает доктора

Когда Кэт после ужасной встречи в коридоре, помешавшей ее бегству, пришла наконец в чувство, она поняла, что лежит на кровати в своей каморке. В окно лился яркий солнечный свет — время близилось к полудню.

Голова у Кэт разламывалась от боли, и она едва нашла в себе силы приподнять ее от подушки. Оглядевшись, Кэт увидела Ребекку. Служанка сидела возле камина на стуле, который она, видимо, принесла из своей комнаты. Услыхав шорох, Ребекка подняла голову и заметила, что Кэт пришла в себя.

— Господи помилуй, ну и напугали же вы нас! — воскликнула служанка. — Мы уж думали, вы не очнетесь. Вы же пролежали так всю ночь, а сейчас скоро двенадцать.

Кэт молчала, стараясь припомнить все, что произошло.

— Ах, Ребекка! — воскликнула она вдруг, задрожав всем телом, когда ужасное воспоминание воскресло перед ней. — Если бы ты знала, что я видела! Это так страшно! Я или сошла с ума, или это было привидение.

— А мы так думали, что это вы — привидение, — с упреком сказала служанка. — Как вы закричали — просто ужас! А потом мы смотрим: вы лежите, вся белая, в коридоре на полу. Прямо поседеть можно со страху. Это мистер Гердлстон поднял вас и принес сюда. И до чего же он расстроился, бедный старик, когда понял, что вы задумали — удрать от него хотели.

— Я здесь умру, умру! — со слезами вскричала Кэт. — Я умру в этом чудовищном доме! Не могу я тут больше оставаться. Что мне делать, Ребекка? Ах, Ребекка, Ребекка, что мне делать?

Розовощекая служанка подошла к Кэт и присела на край постели. На смазливом ее личике играла притворная улыбка.

— Что же это такое с вами случилось? — спросила она. — Что вы там увидели?

— Я видела… Ах, Ребекка, это даже вымолвить страшно. Я видела этого несчастного монаха, которого заточили в погребе. Я не выдумываю. Я видела его так же, как вижу сейчас тебя. Он был высокий, худой, в длинном балахоне с коричневым капюшоном, надвинутым на лицо.

— Господи, спаси нас и помилуй! — воскликнула Ребекка, боязливо оглянувшись. — Вот страсти-то! Меня прямо в дрожь бросило.

— Я молю Бога, чтобы никогда мне этого больше не увидеть. Ах, Ребекка, если у тебя есть сердце, помоги мне выбраться отсюда. Они задумали уморить меня здесь. Я прочла это в глазах моего опекуна. Он жаждет моей смерти. Ну, скажи, скажи, как мне лучше поступить?

— Дивлюсь я на вас, — высокомерно отвечала служанка. — Мистер Гердлстон и мистер Эзра так к вам добры, привезли вас сюда отдохнуть на вольном воздухе. Чем, спрашивается, не жизнь? А вы что вытворяете? Бегаете да визжите по ночам, а потом еще жалуетесь, что кто-то вас тут убить собирается среди бела дня. Право, чудно! Слышите: мистер Гердлстон меня кличет. Узнал бы он, бедняжка, что вы тут на него плетете, так своим ушам не поверил бы. — И Ребекка, излив свой праведный гнев, направилась к двери, но черные глаза ее блеснули мстительно и жестоко.

Оставшись одна, Кэт встала с постели и кое-как оделась, преодолевая слабость. Она вздрагивала при малейшем шуме: так взвинчены были у нее нервы — и, взглянув в зеркало, с трудом узнала свое исхудалое, бледное лицо. Едва успела она одеться, как к ней в комнату вошел опекун.

— Вы, я вижу, оправились? — сказал он.

— Я совсем больна, — тихо отвечала Кэт.

— Ничего нет удивительного после таких безумных выходок. Что это вам вздумалось бегать по коридорам среди ночи? Ребекка сказала мне, будто вы видели какой-то призрак. Почему вы плачете? Вы что, очень несчастны?

— Очень, очень несчастна, — пробормотала Кэт, закрыв лицо руками.

— Ах, только в жизни вечной можем мы обрести душевный покой и радость, — вкрадчиво произнес Гердлстон. Голос его прозвучал так мягко, что какой-то проблеск надежды забрезжил перед Кэт, и на душе у нее потеплело. Ей показалось, что вид ее страданий смягчил каменное сердце этого человека.

— Покой обретем мы за могилой, — все так же мягко и вкрадчиво продолжал Гердлстон. — Порой мне кажется, что если бы не возложенный на меня долг, не обязанности мои перед людьми, чья судьба от меня зависит, быть может, и я поддался бы соблазну прервать свое бренное существование и приблизить вечный покой. Найдутся педанты, которые скажут, что самовольно обрывать нить жизни — грех. Я никогда не разделял этого взгляда, а вместе с тем мои нравственные устои весьма тверды. Я полагаю, что из всего, чем нам дано обладать на этой земле, жизнь наша — это то, что наиболее полно и безраздельно принадлежит нам, и посему именно ею мы прежде всего вольны распоряжаться по собственному усмотрению и обрывать ее по своему желанию. — Взяв с камина небольшую склянку, он задумчиво повертел ее в руке. — Как странно, — продолжал он, — как странно, что этот маленький пузырек таит в себе избавление от всех несчастий и бед нашей земной юдоли! Один глоток — и душа, освободившись от своей бренной оболочки, как от ненужной ветоши, воспарит ввысь, прекрасная и свободная. И все тревоги останутся позади. Один глоток… Ах, дайте сюда! Стойте! Что вы делаете?

Но Кэт, выхватив у него пузырек, уже швырнула его изо всех своих слабых сил о стену. Стекло разлетелось вдребезги, и едкий запах скипидара распространился по комнате. Кэт была так слаба, что это резкое движение заставило ее пошатнуться, и, не устояв на ногах, она опустилась на край постели. Опекун впился в нее мрачным, исполненным угрозы взглядом, а его длинные костлявые пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно норовя сомкнуться вокруг ее горла.

— Я не стану вам в этом помогать, — чуть слышно, но твердо промолвила Кэт. — Вы хотите убить не только тело мое, но и душу.

Гердлстон больше не притворялся, он сбросил маску. Теперь это было лицо хищного волка, с беспощадной ненавистью пожирающего глазами свою жертву.

— Идиотка! — прошипел он.

— Я смерти не боюсь, — сказала Кэт и смело взглянула ему прямо в глаза.

Гердлстон, сделав над собой усилие, взял себя в руки.

— У меня больше нет сомнений, — сказал он спокойно, — что ваш рассудок расстроен. Какая смерть? Что за чушь плетет ваш язык? Вам решительно ничто не угрожает, кроме собственного безумия. — И, резко повернувшись, он твердым, стремительным шагом вышел из комнаты, словно приняв внезапно какое-то бесповоротное решение.

Суровое, мрачное лицо его, казалось, окаменело. Поднявшись к себе в спальню, он порылся в ящике письменного стола и достал телеграфный бланк. Написав на нем несколько слов, он спустился вниз, надел шляпу и тотчас направился на почту в Бедсворт.

У ворот на своем складном стуле, как всегда угрюмый, восседал страж.

— Она совсем плоха, Стивенс, — сказал Гердлстон, остановившись возле него и кивая в сторону дома. — С каждым днем все хуже и хуже. Боюсь, что долго не протянет. Если тебя кто-нибудь спросит про нее, скажи, что ее состояние безнадежно. А я иду на почту послать телеграмму в Лондон, хочу вызвать к ней хорошего врача, может быть, он что-нибудь посоветует.

Стивенс почтительно приподнял засаленную шляпу.

— Она как-то раз и сюда заявилась, — сказал он. — И бог знает, как безобразничала здесь. «Пропусти меня, — говорит. — Я дам тебе десять золотых гиней». Так и сказала. «Только даже за тысячу золотых гиней не позволит себе Уильям Стивенс, эсквайр, сделать то, что не положено», — сказал я ей.

— Похвально, очень похвально, друг мой, — одобрительно произнес Гердлстон. — Каждый человек, на каком бы посту он ни находился, должен честно выполнять свои обязанности, и в зависимости от того, как он их выполнит — хорошо или дурно, — он и будет вознагражден. Я позабочусь о том, чтобы твоя преданность не осталась без награды.

— Спасибо, хозяин.

— У нее сейчас буйное состояние и бред. Несмотря на слабость, она не сидит на месте и может сделать попытку убежать, так что смотри в оба. Ну, прощай.

— Доброго вам здоровья, сэр.

Уильям Стивенс, стоя в воротах, задумчиво поглядел вслед Гердлстону, затем уселся на свой складной стул, раскурил трубку и принялся размышлять.

«Чудно, — бормотал он, почесывая затылок. — Ей-богу, чудно, ничего я что-то не пойму. Хозяин говорит: она совсем плоха — и тут же говорит: смотри, как бы она не убежала. Много я их насмотрелся таких, что там помирали, а вот чтобы так — то помирали, то воскресали — этого видеть не доводилось. Уж кто сам по себе умирает, так тот и умирает. Да, что-то чудно. Пошел теперь посылать доктору телеграмму в Лондон, а ведь, кажись, доктор Корбет в два счета прискакал бы из Клакстона или доктор Хетгон — из Бедсворта, позови он их только. Вот и пойми, чего ему надо. Эй, глядите-ка, никак и сама умирающая сюда припожаловала! — воскликнул он и от удивления даже забыл про свою трубку.

— Легка на помине, пропади я пропадом!»

И это в самом деле была Кэт. Заметив, что опекун ушел, она выскочила из дома в смутной надежде предпринять что-нибудь, чтобы обрести свободу. Отчаяние придало ей храбрости, и она направилась по аллее прямо туда, где, как ей казалось, имелась единственная возможность выбраться на волю.

— Доброе утро, барышня, — приветствовал ее Стивенс. — Вид у вас, и правда, неважный сегодня, ну да и не такой уж плохой, как ваш опекун тут расписывал. Вы, сдается мне, еще довольно крепко держитесь на ногах.

— Я совершенно здорова, — серьезно отвечала Кэт.

— Уверяю вас. И рассудок у меня в полном порядке. Я не больше сумасшедшая, чем вы.

— Ясно! Они все так говорят, — хмыкнул бывший больничный служитель.

— Но я в самом деле здорова. И не могу больше оставаться в этом доме. Не могу, мистер Стивенс, не могу! Тут по ночам бродят привидения, а мой опекун задумал меня убить. И он убьет меня. Я вижу это по его глазам. Он уже пытался — сегодня утром. Но умереть так — не простившись с близкими… И никто даже не узнает, что тут произошло… Разве это не ужасно?

— Ужасно, черт возьми, ужасно! — воскликнул одноглазый страж. — Еще бы не ужасно! Так он задумал убить вас, говорите вы? Зачем же это ему понадобилось?

— Я не знаю! Он ненавидит меня почему-то. Я никогда не перечила ему, только раз не послушалась и никогда в этом не послушаюсь, потому что так распоряжаться моей судьбой он не имеет права.

— Что верно, то верно! — сказал Стивенс, подмигивая своим единственным глазом. — Я тоже так считаю, провалиться мне! «Твоя, дружок, твоя навеки», как поется в песенке.

— Почему вы не хотите выпустить меня отсюда? — умоляюще промолвила Кэт. — Может быть, у вас есть дочь. Что бы вы сделали, если бы с ней стали обращаться так, как здесь обращаются со мной? Будь у меня деньги, я бы отдала их вам, но у меня нет при себе. Прошу вас, прошу, позвольте мне пройти! Господь вознаградит вас за это. Быть может, в ваш смертный час это доброе дело перевесит все злые поступки, которые вы совершили.

— Нет, вы послушайте только — как складно говорит! — сказал Стивенс, доверительно адресуясь к ближайшему дереву. — Прямо как по книге.

— Да и при жизни вы тоже будете вознаграждены, — горячо продолжала девушка. — Вот смотрите: у меня есть часы с цепочкой. Я отдам вам их, если вы пропустите меня за ворота.

— Ну-ка дайте поглядеть! — Стивенс открыл крышечку и принялся скептически рассматривать часики.

— Восемнадцать камней, подумаешь, это же всего-навсего женевское изделие! Разве в Женеве могут изготовить что-нибудь стоящее!

— Вы получите еще пятьдесят фунтов, как только я доберусь до моих друзей. Пропустите же меня, дорогой мистер Стивенс! Мой опекун может вернуться домой каждую минуту.

— Вот что, барышня, — торжественно изрек Стивенс, — служба есть служба. Если б даже каждый ваш волосок был унизан жемчужинами и вы бы сказали: «Остриги меня, Стивенс», — я бы и тогда не пропустил вас за ворота. Ну, а вот ежели вы хотите написать своим друзьям, я могу опустить ваше письмецо в Бедсворте в обмен на часики, хоть это всего-навсего женевское изделие.

— Вы хороший, добрый человек! — взволнованно воскликнула Кэт. — Карандаш у меня есть, но где взять бумагу? — Она торопливо поглядела по сторонам и увидела какой-то крошечный обрывок, валявшийся под кустом. С радостным возгласом она схватила этот грязный клочок грубой, оберточной бумаги и кое-как нацарапала на нем несколько слов, описав свое положение и моля о помощи. — Адрес я напишу на обороте, — сказала она. — А вы в Бедсворте на почте купите конверт и попросите кого-нибудь переписать адрес.

— Я подрядился опустить ваше письмо за эту женевскую штуковину, — сказал Стивенс. — Насчет конвертов и адресов уговору не было. Славный это у вас карандашик в чехольчике. Можем договориться, ежели вы добавите и его.

Кэт молча протянула ему карандаш. Луч света пробился наконец сквозь окружающий ее беспросветный мрак.

Стивенс опустил часы и карандаш в карман и взял у Кэт крошечный клочок бумаги, от которого зависело так много. Протягивая ему бумажку, Кэт увидела, что по проселочной дороге катит кабриолет, запряженный пони. Цветущая дама средних лет правила лошадкой, а возле нее сидел мальчик-слуга. Холеная гнедая лошадка уверенно и неторопливо трусила по дороге, всем своим видом показывая, что она здесь — главное действующее лицо, и весь этот маленький выезд, казалось, дышал довольством и благополучием. При виде этих, хотя и чужих, но не враждебно настроенных людей бедняжка Кэт, истосковавшаяся в своем одиночестве, почувствовала, как у нее отлегло от сердца — таким теплом и уютом повеяло на ее истерзанную суеверными страхами душу от этой простой житейской картины.

— Едет кто-то! — воскликнул Стивенс. — Убирайся отсюда живее! Опекун не велел подпускать тебя к воротам.

— О, прошу вас, разрешите мне сказать несколько слов этой даме!

Стивенс угрожающе поднял дубинку.

— Убирайся! — злобно прохрипел он и, замахнувшись дубинкой, двинулся к Кэт. Кэт отшатнулась, и в это мгновение ее поразила неожиданная мысль. Собрав все силы, она бросилась что есть духу через парк. И как только она скрылась из глаз, Стивенс тщательно и неторопливо разорвал доверенный ему листок бумаги на мелкие клочки и развеял их по ветру.

Глава XXXIX

Проблеск надежды

Кэт Харстон, не помня себя, бежала через парк, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючие кусты шиповника и ежевики, не замечая царапин, не ощущая боли, готовая смести все преграды на своем пути к освобождению. Быстро отыскав сарай, она, как и в прошлый раз, с помощью бочки взобралась на него. Встав на цыпочки, она окинула взглядом длинный пыльный проселок, пожухшие живые изгороди вдоль него и унылую железнодорожную насыпь по ту сторону проселка. Кабриолета нигде не было видно.

Впрочем, Кэт и не ждала, что он появится так быстро, — ведь она бежала наперерез, через парк, а экипаж должен был его обогнуть. Проселочная дорога, по которой ехал кабриолет, пересекалась с другим проселком под прямым углом, и этот второй проселок был ей отсюда хорошо виден. Кабриолет мог свернуть на этот проселок или проехать прямо. Если он не свернет, Кэт не сможет привлечь к себе внимание дамы. Кэт не сводила глаз с пересечения дорог, и ей казалось, что сердце у нее перестает биться.

Но вот она услышала скрип колес, и гнедая лошадка выбежала из-за угла. Кабриолет подкатил к перекрестку, и дама, словно в нерешительности, придержала лошадку, видимо, не зная, какой путь ей следует избрать. Затем она шевельнула вожжами, и лошадка затрусила прямо. Крик отчаяния вырвался из груди Кэт, когда она увидела, как разлетается в прах ее последняя надежда.

По счастью, мальчик-слуга, сидевший в экипаже, отличался завидной остротой слуха, нередкой, впрочем, в его возрасте. Он услышал возглас Кэт, обернулся и в просвете живой изгороди увидел над монастырской стеной женское лицо, которое смотрело вслед их экипажу. Он обратил на это внимание своей хозяйки.

— Может, повернем обратно, мэм? — спросил он.

— А может, все-таки не стоит, Джон, — сказала миловидная дама. — Каждый волен смотреть из-за своей садовой ограды, куда ему вздумается. Это еще не дает нам повода совать свой нос в чужие дела, не так ли?

— Так, мэм, но она же что-то кричала нам.

— Разве, Джон? Разве она нам кричала? Может быть, это частное владение, и мы не имеем права проезжать по этой дороге?

— Нет, она вроде как звала на помощь, словно на нее напал кто-то, — убежденно сказал Джон.

— Тогда поехали обратно, — решила дама и повернула кабриолет.

Кэт с упавшим сердцем уже начала спускаться со своего наблюдательного поста и вдруг застыла на месте, словно пронзенная электрическим током; она увидела, что гнедая лошадка появилась снова из-за поворота дороги и несется обратно вскачь с резвостью, совершенно необычной для этого четвероногого. От волнения девушка так побледнела, и вместе с тем лицо ее засветилось такой радостью, что подъехавшая в кабриолете дама больше не сомневалась: какие-то крайние немаловажные обстоятельства заставили эту девушку позвать на помощь.

— Что случилось, моя дорогая? — крикнула дама, натягивая вожжи, когда экипаж поравнялся с Кэт. Обращенное к ней с мольбой прелестное лицо мгновенно тронуло ее доброе сердце.

— Ах, сударыня, — понизив голос, быстро проговорила Кэт, — я с вами незнакома, но уверена, что это Господь Бог послал вас сегодня сюда. Меня держат взаперти за этой оградой и убьют, если никто не придет мне на помощь.

— Вас убьют? — воскликнула дама, откинувшись на сиденье и всплеснув от удивления руками.

— Поверьте, это так, — сказала Кэт, стараясь говорить как можно яснее и короче, чтобы ее слова звучали убедительнее, но чувствуя в то же время, что к горлу у нее подкатывается комок и она того и гляди разрыдается. — Мой опекун держит меня здесь взаперти уже несколько недель, и я твердо знаю, что живую он меня отсюда не выпустит. О, молю вас, молю, не думайте, что я не в своем уме! Я совершенно здорова, хотя, видит Бог, после всего, что я здесь испытала, легко можно лишиться рассудка.

Выражение недоверия и сомнения, отразившееся на лице дамы, заставило Кэт поспешить с этим заявлением. И ее слова достигли своей цели. Они звучали так правдиво и такая тревога и страх были написаны на ее лице, что это не могло не рассеять сомнений незнакомки. Она подъехала еще ближе к ограде, следя, однако, за тем, чтобы лицо Кэт не скрылось из виду.

— Моя дорогая, — сказала она, — вы можете полностью мне довериться. Все, что только в моих силах сделать, будет для вас сделано, а там, где окажусь бессильной я, мне на помощь придут мои друзья. Меня зовут Лавиния, миссис Лавиния Скэлли, я из Лондона. Не плачьте, дитя мое! Расскажите мне все по порядку, и мы подумаем вместе, что нам следует предпринять.

Ободренная этими словами, Кэт утерла слезы, заструившиеся по ее щекам, когда она уловила в голосе незнакомки столь непривычную теперь для нее нотку участия. Ухватившись за толстый сук дерева, простертый над крышей сарая, она наклонилась к ограде и коротко поведала обо всем, что с ней произошло, стараясь все же ничего не упустить. Она рассказала о том, как опекун хотел, во что бы то ни стало выдать ее замуж за своего сына, как она ответила решительным отказом, и как после этого он внезапно увез ее из Лондона; описала свою жизнь в этом аббатстве и меры, которые были приняты, чтобы отрезать ее от всего мира, и, наконец, постаралась объяснить, почему пришла она к заключению, что ее жизни угрожает опасность. Закончила она свое повествование описанием утренней сцены, когда опекун пытался склонить ее к самоубийству. Лишь об одном умолчала Кэт — о том, что произошло накануне ночью: она боялась утратить доверие миссис Скэлли, подвергнув его столь суровому испытанию. Да она и себя уже почти сумела убедить в том, что этот ночной призрак — плод ее расстроенного воображения, и всему причиной ее болезненное состояние.

Закончив историю своих злоключений, она стала молить ниспосланную ей судьбой спасительницу сообщить ее друзьям в Лондоне, где она сейчас находится и какая ее постигла участь.

Миссис Скэлли внимательно слушала Кэт, и на лице ее попеременно отражалось то живейшее участие, то самое жгучее негодование. Когда Кэт умолкла, она несколько минут тоже сидела молча, погруженная в раздумье, а затем внезапно, подняв хлыст, с такой силой рассекла им воздух, и такой гнев исказил при этом ее миловидные черты, что Кэт с испугом подумала, не мог ли ее рассказ чем-нибудь оскорбить эту даму. Но тут миссис Скэлли взглянула на Кэт и так ласково улыбнулась ей, что девушка поняла: она обрела наконец искреннего и готового прийти ей на помощь друга.

— Надо действовать, не теряя времени, — сказала миссис Скэлли. — Мы ведь не знаем, что у них на уме, и какой они выработали план. Кто эти ваши друзья, о которых вы упомянули?

— Доктор Димсдейл. Его адрес: Филлимор-Гарденс, Кенсингтон.

— А молодой Димсдейл — это не его ли сын?

— Да, — промолвила Кэт, и щеки ее слегка порозовели.

— Так, так! — лукаво улыбнувшись, воскликнула эта славная женщина. — Теперь мне все понятно. Ну, разумеется, чему ж тут удивляться. Помнится, я что-то слышала об этом молодом человеке. И об этих Гердлстонах слыхала тоже. Это коммерсанты из Сити, их фирма ведет торговлю с Африкой. Видите, мне уже все про вас известно.

— Вы знаете Тома? — изумленно спросила Кэт.

— Пожалуй, нам сейчас лучше не заниматься Томом, — добродушно заметила миссис Скэлли. — Когда женщины пускаются в разговор такого рода, тогда прости-прощай все самые срочные дела. А я сейчас хочу думать только о делах. Прежде всего, я немедленно возвращаюсь в Бедсворт и посылаю весточку в Лондон.

— Благослови вас Бог! — воскликнула Кэт.

— Не на Филлимор-Гарденс. В подобных обстоятельствах молодые, горячие головы способны натворить безрассудных дел. А тут нужно действовать крайне осторожно. Я знаю в Лондоне одного господина — это именно тот человек, какой нам нужен, и он почтет за честь прийти на выручку даме, которой угрожает опасность. Господин этот — офицер в отставке, его зовут майор Клаттербек, майор Тобиас Клаттербек.

— О, я же его хорошо знаю, и о вас я слышала тоже, — улыбаясь, сказала Кэт. — Теперь, когда вы упомянули о нем, я вспомнила, где мне доводилось слышать ваше имя.

На этот раз пришлось покраснеть и миссис Скэлли.

— Ну, это не имеет значения, — сказала она. — Во всяком случае, я могу положиться на майора и знаю, что по первому моему слову он будет здесь. Я все ему опишу, а он уже сам, если найдет нужным, сообщит Димсдейлам. До свидания, моя дорогая, и, пожалуйста, больше не унывайте. Помните, что у вас есть друзья, которые очень скоро все уладят. До встречи! — И, весело помахав Кэт на прощание рукой, добрая вдова подобрала вожжи, пробудив от сладкой дремы свою лошадку, и кабриолет покатил обратно в ту сторону, откуда прибыл.

Глава XL

Майор получает письмо

В четыре часа дня мистер Гердлстон появился на телеграфе в Бедсворте и отправил следующую короткую депешу: «Состояние безнадежно, привези завтра доктора».

Он знал, что, получив это извещение, его сын, как было условлено, тотчас прибудет на место вместе с тем головорезом, о котором шла речь во время их последнего свидания. И тогда вверенная его попечению девушка должна умереть — другого выхода не было. Медлить дальше Гердлстон не считал возможным. Крах фирмы мог произойти раньше, чем они завладеют деньгами, и тогда на их долю достались бы только бесплодные сожаления.

Гердлстону казалось, что он почти ничем не рискует. Кэт была лишена всяких средств общения с внешним миром, что же касается тех, кто ее окружал, то миссис Джоррокс на старости выжила из ума, Ребекка Тейлфорс зарекомендовала себя человеком глубоко преданным и надежным, а Стивенсу ничего не было известно. По всей округе уже был распущен слух о том, что в старом аббатстве находится тяжелобольная девушка. Известие о ее кончине не должно никого удивить: Гердлстон не мог пригласить к ней кого-либо из местных эскулапов, но его изобретательный ум преодолел и это затруднение и нашел средство обвести вокруг пальца, как докторов, так и судебную экспертизу. Если ему удастся осуществить свой план, думал Гердлстон, концы будут надежно спрятаны в воду, и никто не сможет его изобличить. Будь он беден, полученное им после покойной наследство могло бы возбудить подозрение, но Гердлстон правильно рассудил, что при его репутации такие соображения едва ли кому-нибудь придут в голову.

Отправив телеграмму и тем самым сделав решающий шаг, Джон Гердлстон вздохнул свободно. Он гордился своей решимостью и энергией. С видом величественным и задумчивым шагал он по улицам поселка, а сердце его ликовало, когда он вспоминал различные перипетии долгой, упорной борьбы с злополучной своей судьбой. Он перебирал в памяти все спекуляции, все займы, все уловки и хитрости, к которым приходилось прибегать фирме, чтобы уцелеть. Однако, невзирая на все опасности и трудности, торговый дом Гердлстон все так же горделиво плыл по волнам, и глава фирмы верил, что выйдет победителем из этой схватки с коварной стихией. С угрюмым торжеством Гердлстон подумал о том, что едва ли найдется в Сити хоть один еще коммерсант, который сумел бы на протяжении целого года проявлять такую выдержку, упорство и решимость.

«Опиши это кто-нибудь в романе, — думал он, — никто бы, вероятно, не поверил. Да и я разве мог бы это совершить своими слабыми силами, не будь мне поддержки свыше».

Этот человек даже не почувствовал, сколь кощунственны были его мысли. Он так же глубоко верил в свою правоту, как те религиозные фанатики, которые на протяжении всей истории человечества разрушали, грабили, жгли, творили самые греховные дела во имя Бога всемогущего и всемилостивейшего и во славу его.

На обратном пути ему повстречался запряженный пони кабриолет, стремительно катившийся в сторону Бедсворта. Лошадкой правила миловидная дама средних лет; рядом с дамой сидел мальчик-слуга. Дорога здесь была неширокая, а пешеходная тропа и вовсе отсутствовала, и когда кабриолет подкатил ближе, Гердлстону невольно бросилось в глаза хмурое и негодующее выражение лица дамы, чрезвычайно не вязавшееся со всем ее обликом. Меж бровями у нее залегла суровая складка, а на губах играла довольно-таки угрюмая улыбка. Гердлстон отступил в сторону, пропуская экипаж, но дама, резко дернув правую вожжу, так круто повернула кабриолет, что его колеса едва не отдавили Гердлстону пальцы на ногах. В испуге он отскочил назад и прижался к живой изгороди, а, поглядев на свои светло-серые брюки, увидел, что они забрызганы грязью. Но больше всего расстроило и озадачило его то, как весело, от всей души, расхохотались миловидная дама и мальчик-слуга, когда они покатили в своем кабриолете дальше. И, шагая по дороге, коммерсант не мог надивиться душевной черствости и злобе человеческой натуры, столь глубоко погрязшей в грехе. А добрая миссис Скэлли и не подозревала о том, насколько безотлагательным было дело, за которое она взялась. Если бы она могла видеть только что отправленную Гердлстоном телеграмму, быть может, ей удалось бы прочесть в ней что-то между строк, и тогда, действуя более быстро и решительно, она могла бы помешать совершиться ужасному преступлению. Но сия достойная особа при всей симпатии, которую пробудила в ней Кэт, отнеслась к ее рассказу с некоторым недоверием. Ей показалось совершенно невероятным и невозможным, чтобы в девятнадцатом столетии, в христианской Англии могло произойти нечто подобное — сознательное, тщательно подготовленное убийство. Теоретически мы все допускаем, что такие вещи все еще случаются на белом свете, но поверить, что они могут произойти с кем-либо из нас или почти на наших глазах, нам крайне трудно. И миссис Скэлли не придала особого значения опасениям Кэт за свою жизнь, решив, что у девушки просто разыгралось воображение. Однако вместе с тем она сочла совершенно возмутительным и чудовищным, что молодую девушку держат взаперти, лишив ее всякой связи с внешним миром, да еще в таком мрачном и уединенном месте, как это старое аббатство. Именно это соображение — ни о чем более страшном добрая миссис Скэлли и не помышляла — исказило таким негодованием ее миловидные черты и заставило ее обратиться к друзьям Кэт с целью обуздать жестокосердного опекуна.

Сначала миссис Скэлли решила было отправить в Лондон телеграмму, но, приехав в Бедсворт, после некоторого размышления пришла к выводу, что в телеграмме будет крайне трудно объяснить все. А если сейчас отправить майору письмо, подумала она, он получит его в субботу с утренней почтой. Освобождение Кэт задержится из-за этого всего на несколько часов, что не может иметь особого значения для девушки. Она напишет майору, объяснит ему все обстоятельства дела и предоставит ему решить самому, как лучше действовать.

Миссис Лавинию Скэлли хорошо знали на почте в Бедсворте и тотчас снабдили бумагой и чернилами. И через пятнадцать минут было написано, положено в конверт, запечатано и отправлено в Лондон следующее послание:

«Мой милый Тоби.

Боюсь, что эти дни искуса кажутся вам слишком тягостными. Что поделывает мой бедный мальчик? Ни сыграть партию в бильярд, ни сразиться в картишки, ни побиться об заклад… как же ухитряется он коротать свои дни? Курит, надо полагать, поглядывает в окно и изливается в жалобах мистеру фон Баумсеру. Вы еще не раскаялись в том, что свели кое-какие знакомства на втором этаже пансиона Моррисон? Ах, бедный Тоби!

Как вы думаете, кого я здесь повстречала? Можете себе представить — мисс Харстон, подопечную Джона Гердлстона. Я помню, как вы рассказывали мне про нее, и знаю, что вы являетесь большим ее поклонником. Вы были бы поражены, увидев ее, — так она поблекла и исхудала. Впрочем, она и сейчас еще очень мила и красива, и я никак не скажу, чтобы у вас был дурной вкус… Да и как бы я могла это сказать после того, как вы почтили своим вниманием меня?

Опекун привез ее сюда и запер в огромном мрачном здании, именуемом аббатством. Ей здесь даже поговорить не с кем, а письма писать запрещено. Она очень расстроена тем, что никому из ее друзей не известно, где она находится, и боится, как бы не подумали, что она скрылась от них по доброй воле. Под своими друзьями она, конечно, в первую очередь подразумевает некоего курчавого молодого человека по фамилии Димсдейл, о котором вы мне тоже говорили. Бедная девушка очень подавлена. Она разговаривала со мной через ограду парка и сказала, что боится своего опекуна, — по ее мнению, он задумал лишить ее жизни. В это я не совсем верю, но то, что ей там очень плохо, не подлежит сомнению, и она действительно может лишиться рассудка, если ее будут держать там взаперти. Мы должны, во что бы то ни стало вызволить ее оттуда. Думаю, однако, что опекун действует на основании имеющихся у него полномочий и прибегать к помощи полиции бесполезно. Подумайте сами, как тут следует поступить и, если найдете нужным, оповестите обо всем молодого Димсдейла. Он, без сомнения, захочет приехать сюда, чтобы встретиться с Кэт, и если мой Тоби приедет вместе с ним, я не очень буду огорчена.

Сначала я думала послать вам телеграмму, но разве в телеграмме все объяснишь! Поверьте мне, что состояние бедной девушки просто ужасно, и нам нужно действовать решительно. Было просто невыносимо слушать, с каким жаром утверждала она, что опекун намерен ее убить, хотя объяснить, зачем может ему понадобиться совершать такое страшное злодейство, она даже не пыталась. Возле ворот я видела какое-то одноглазое страшилище, которое, по-видимому, сторожит вход, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Возвращаясь в Бедсворт, мы повстречали самого мистера Гердлстона, и ваша покорная слуга оказалась такой неуклюжей возницей, что забрызгала его, бедняжку, грязью с головы до пят. Какая непростительная и прискорбная неосторожность! Почему-то мне показалось, что Тоби сейчас улыбнулся.

Прощайте, мой дорогой мальчик. Будьте паинькой. Я знаю, что вы немного отвыкли от этого, но упорство творит чудеса.

Навеки ваша Лавиния Скэлли».

В то утро, когда это послание прибыло на Кеннеди-плейс, фон Баумсер оставался дома. Майор, только что завершив свой туалет, расхаживал из угла в угол с папиросой в зубах и «Юнайтед сервис газетт» в руках и, по обычаю всех воинов в отставке, весьма красноречиво распространялся о том, что в главном штабе, как всегда, свои любимчики и что армия идет бог знает куда.

— Вы поглядите-ка на этого Кармайкеля! — возбужденно восклицал он, комкая газету и стуча по ней кулаком. — Его уже произвели в генерал-лейтенанты! А это же набитый болван, самый тупой дурак во всем полку! Он даже не был никогда на действительной службе, никогда не нюхал пороху! Получил повышение за какую-то вымышленную битву! Командовал, видите ли, оборонительными частями, расположенными вдоль Темзы и выставленными против армии, наступавшей со стороны Гилдфорда. Слышали ли вы когда-нибудь такую несусветную чепуху? А Стейрс, а Найк, а Ундервуд, а еще десятки других, которые добровольно принимали участие во всех боях, начиная с сикхской кампании в сорок шестом году, — про них забыли, сэр, забыли! Нет, я вам говорю, английская армия летит к чертям.

— Это очень опасная перспектива для чертей, — отозвался фон Баумсер, наливая себе чашку кофе.

Майор продолжал сердито шагать из угла в угол.

— Вот почему мы никогда не могли по-настоящему побить наших европейских противников, — снова взорвался он. — Все наши победы — это всегда ни то ни се и не приводят ни к чему. А ведь от природы мы все солдаты что надо, и каждый англичанин умеет сражаться, как лев, и наша армия могла бы стать лучшей в мире.

— После, разумеется, армии Его Величества императора Вильгельма, — произнес фон Баумсер с набитым ртом. — А вот девочка с письмом идет. Может, даст бог, это мои денежки из Франкфурта.

— Ставлю два против одного, что это мне письмо.

— Э, нет, вы не должны биться об заклад! — воскликнул фон Баумсер, торжественно подняв вверх указательный палец. — Но, между прочим, вы правы. Письмо действительно вам, и, кажется, оттуда, откуда следует.

Это было то самое письмо, с содержанием которого мы уже успели познакомиться. Майор распечатал конверт, внимательно прочел письмо, после чего тут же прочел его еще раз. Фон Баумсер, наблюдавший за ним, заметил, как румяное лицо майора приняло чрезвычайно озабоченное выражение.

— Надеюсь, с моим добрым другом мадам Скэлли ничего дурного не приключилось? — спросил немец.

— Нет, у нее все в порядке. А вот кое с кем другим… — И майор прочел своему другу вслух ту часть письма, которая относилась к судьбе Кэт Харстон.

— Это дело не шуточное совсем, — заметил немец и погрузился в размышления.

Его примеру последовал и майор, положив письмо на колено.

— Ну, так что вы скажете? — спросил, наконец, майор.

— Скажу, что дело, по-моему, обстоит хуже куда, чем эта добрая мадам Скэлли, кажется, думает. Скажу, что если мисс Харстон говорит, что Гердлстон ее убить намерен, так очень на то похоже, что он и в самом деле намерен.

— Да, черт побери, этот человек ни перед чем не остановится! — сказал майор, в задумчивости почесывая подбородок. — Хорошенькая история. Однако на черта ему это нужно?

— Деньги, деньги. Я ведь вам говорил, мой друг, что вот уже год, как дела этой фирмы крепко пошатнулись. Это мало кому известно, но я-то знаю, да и еще кое-кто. А у этой девушки, я слышал, есть капитал, и в случае ее смерти он перейдет к старику Гердлстону. Это же все ясно, как мои пять пальцев на моей руке.

— Скверная, черт побери, получается история! — сказал майор, снова принимаясь расхаживать по комнате. — Этот старик и его красавчик сын способны на все. Боюсь, Лавиния взглянула на вещи слишком легко. И вместе с тем трудно вообразить себе, чтобы у кого-нибудь поднялась рука убить эту милую девушку. Черт побери, Баумсер, да у меня при одной мысли кровь закипает в жилах!

— Это кипение может быть очень полезно для вашей крови, дорогой мой друг, — сказал фон Баумсер, — но что-то не вижу я, какой нам от того толк. Давайте-ка подойдем к делу практически и подумаем, что нам предпринять.

— Я должен сейчас же разыскать молодого Димсдейла. Ему следует знать все.

— Да, я полагаю, его найти надо. И туда, в это аббатство, вы должны вместе с ним немедленно отправиться. Я этого молодчика знаю. Никакая сила его здесь не удержит, когда он услышит, что там происходит. А вы должны поехать туда, чтобы помешать ему натворить разных безумств. Ну, и еще потому, что добрая мадам Скэлли выразила такое желание в письме.

— Разумеется. Мы отправимся туда вместе. Один из нас должен, во что бы то ни стало найти способ увидеться с мисс Харстон и узнать, не требуется ли ей наша помощь. И если да, то она ее получит, черт побери, и плевал я на всех опекунов! Пусть меня разрубят на куски, если мы не вызволим ее оттуда в два счета!

— Только вам надо держать в голове, — предостерёг его Баумсер, — что эти Гердлстоны — отчаянный народ. Если они задумали убить женщину, так почему бы им еще и мужчину одного-второго не прикончить. И вы же не знаете, сколько их там может быть. Гердлстон, и его сын там есть, и еще одноглазый. Ну, а больше мадам Скэлли откуда известно, кто там есть в доме. И притом учтите, полиция не на вашей стороне будет, а скорее совсем напротив, ведь пока никаких доказательств нет, что там затевается убийство. Вы подумайте хорошенько и, верно, согласитесь со мной, что вам бы неплохо прихватить туда еще двух-трех надежных людей, которые пойдут за вами… это самое… в огонь и в воду.

Майор был так поглощен сборами, что только молча кивнул. Однако через некоторое время он спросил:

— А где я возьму таких людей?

— Во-первых, вы возьмете меня, — сказал немец, загибая один толстый красный палец, — а затем в нашем кружке найдется еще кое-кто для такого дела, и вы на них можете положиться. Ну, хотя бы Фриц Бюлов из Киля. Потом еще один русский… вот имя его я все забываю… но это очень надежный человек. Он нигилист из Одессы, приговорен к смерти, и его обязательно казнят, надо только сперва поймать. У нас и еще хорошие люди есть, но сейчас их уже не успеть разыскать. А этих двоих раздобыть легко. Они живут вместе и совсем свободны, потому что ничем не заняты.

— Тогда тащите их, — сказал майор, — берите извозчика и поезжайте прямо на вокзал Ватерлоо, откуда отходят поезда на Бедсворт. А я разыщу Димсдейла, и мы присоединимся к вам на вокзале. Времени терять нельзя, я так считаю.

Майор был уже в полной готовности, фон Баумсер тоже надел пальто и шляпу и взял из угла свою толстую палку.

— Она может нам пригодиться, — заметил он.

— Я прихватил свой пистолет, — сказал майор.

Они вместе вышли из дому, и фон Баумсер направился в сторону Ист-Энда, где проживали его политические единомышленники, а майор крикнул извозчика и покатил на Филлимор-Гарденс, однако того, кто был ему нужен, там не нашел. Тогда он бросился бежать по Стрэнду, решил сесть на ближайший поезд и поехать без Тома, но — как уже было описано в одной из предыдущих глав — неподалеку от вокзала Ватерлоо наткнулся прямехонько на него самого.

Письмо миссис Скэлли поразило Тома, как гром. Даже в самых мрачных своих предположениях он никогда не заходил так далеко. Он опрометью бросился обратно на вокзал. Бедный майор, пыхтя и отдуваясь, едва поспевал за ним, но тем не менее мужественно старался не отставать и по дороге услышал от Тома о всех его злоключениях в то утро и о том, что Эзра Гердлстон уже успел отбыть куда-то вместе со своим рыжебородым приятелем. При этом сообщении лицо майора совсем потемнело от тревоги.

— Хоть бы нам не опоздать! — задыхаясь, прохрипел он.

Глава XLI

Тучи сгущаются

Кэт Харстон, поведав доброй вдове все свои тревоги и заручившись ее обещанием помочь ей в беде, почувствовала, что у нее точно камень с души свалился, и спрыгнула с крыши сарая на землю уже снова возрожденная к жизни. Все эти ужасные недели, проведенные в мрачном старом аббатстве, скоро останутся позади, как страшный сон, думала Кэт. Она не сомневалась, что либо Том, либо майор еще сегодня дадут о себе знать. И при мысли об этом сердце ее затрепетало от радости, щеки порозовели, и, направляясь через парк к дому, она даже запела — так легко стало у нее на душе.

Миссис Джоррокс и Ребекка заметили происшедшую с Кэт перемену и немало ей подивились. Кэт хотела было даже помочь миссис Джоррокс по хозяйству, но старая карга отказалась от ее помощи и грубо прогнала ее от себя. Ребекка тоже не поддержала попытки Кэт побеседовать с ней и поглядывала на девушку весьма недружелюбно.

— Ночью вы вроде натерпелись всяких страхов, — заметила горничная, — с чего же это вы теперь распелись?

— Ах, не вспоминай об этом, — сказала Кэт. — Я, верно, очень всех напугала. Может быть, этот ужасный монах мне просто почудился, я очень плохо чувствовала себя накануне. Но тогда, ночью, мне, право же, показалось, что я вижу его так отчетливо, как сейчас тебя.

— О чем это она? — спросила миссис Джоррокс, приставив ладонь к уху.

— Она говорит, что видела ночью привидение, так же, дескать, ясно видела, как вот вас сейчас.

— Вранье! — проворчала старуха, разгребая кочергой угли в камине. — Ее тут еще и в помине не было, когда я жила одна-одинешенька во всем доме, и что-то никаких привидений не объявлялось. Не знает уж, что выдумать! Привидение увидала!

— Нет, нет, я ни на что не жалуюсь, — сказала Кэт. — Право же, я всем довольна.

— Вот, вот, теперь будет все говорить наперекор, — сердито прохрипела миссис Джоррокс. — Она же всегда говорит наперекор.

— По-моему, вы сегодня не в духе, — сказала Кэт и поднялась к себе наверх, прыгая, совсем как прежде, через две ступеньки.

Ребекка последовала за ней и, наблюдая все эти перемены, истолковала их на свой лад.

— Ишь как вы сегодня развеселились, — сказала она, остановившись в дверях спальни Кэт и с недоброй улыбкой заглядывая в комнату. — Верно, потому что завтра суббота. Вот чему вы радуетесь.

— Потому что завтра суббота? — как эхо, удивленно повторила Кэт.

— А то как же. Будто вы не знаете, о чем я говорю. Бросьте притворяться-то.

Служанка произнесла это с такой злобой, что Кэт удивилась еще больше.

— Не имею ни малейшего представления, что ты имеешь в виду, — отвечала она.

— Ну да, рассказывайте! — подбоченясь, крикнула Ребекка с издевкой. — Она, видите ли, не знает, что я хочу сказать! Она не знает, что ее молодчик припожалует сюда в субботу. Она знать не знает о том, что мистер Эзра таскается сюда по субботам из самого Лондона, чтобы повидать ее! Значит, не потому вы сегодня так развеселились, нет? Эх вы, притворщица! — Смазливое личико горничной было искажено злобой, руки безотчетно сжались в кулаки.

— Ребекка! — вне себя воскликнула Кэт. — В жизни я не видела такой идиотки, как ты! Должна тебе напомнить, что я — твоя хозяйка, а ты — моя горничная. Как смеешь ты разговаривать со мной подобным образом? Изволь немедленно удалиться из моей комнаты.

Служанка не шевельнулась; она нахально смотрела на Кэт в упор и, казалось, готова была постоять за себя, но в голосе Кэт прозвучало такое искреннее негодование и она с таким достоинством шагнула вперед, что Ребекка все же попятилась, отвела свой наглый взор и, что-то пробормотав себе под нос, выскользнула из комнаты. Кэт заперла за ней дверь и, когда смехотворность положения одержала верх над ее гневом, громко расхохоталась впервые за все время своего пребывания в аббатстве. Это уж было чересчур! Казалось невероятным, чтобы даже самый отпетый дурак мог вообразить себе, что она жаждет свидания с Эзрой Гердлстоном! Но мысль о нем тотчас положила конец ее веселью, потому что как-никак, а в одном служанка была права: завтра настанет суббота, и снова появится Эзра. Но, быть может, ее друзья опередят его. Дай-то Бог!

День выдался прохладный, но ясный. За окном на темной синеве залива белели паруса рыбачьих лодок. Среди них — словно горделивый лебедь среди уток — парусный трехмачтовик стремил против ветра свой бег, держа курс на Портсмут или Саутгемптон. Далеко вправо, за каймой белой пены, лежал Уиннер-Сэндс. Уже начался прилив, и наносы ила исчезли под водой, лишь кое-где их тускло-серые, округлые вершины выглядывали на поверхность, словно спины спящих левиафанов. Широким треугольником распластавшись в небе, большая стая диких гусей улетела на юг. Кэт смотрела в окно, и все, что видела, живило ее душу, вселяло в нее бодрость. Она снова готова была радоваться жизни, снова была исполнена надежд, и ей даже не верилось, что это она еще сегодня утром отшвырнула от себя пузырек с ядом, ибо знала в глубине души, что может последовать зловещим советам опекуна. Однако это было, было на самом деле: на некрашеном полу поблескивали кое-где кусочки разбитого стекла, и тошнотворный запах ядовитого снадобья еще не выветрился, хотя Кэт и открыла окно, чтобы избавиться от него. И все же сейчас, когда она вспомнила утреннюю сцену, все представлялось ей каким-то чудовищным, нелепым кошмаром.

Кэт и сама не знала, чего именно ждет от своих друзей, что могут они предпринять, но ни на секунду не сомневалась: они спасут ее, и притом очень скоро. Нужно только терпеливо ждать, и тогда все уладится. Завтра вечером, уж никак не позднее, всем ее бедам и страхам придет конец.

Именно так думал и Джон Гердлстон, задумчиво глядя из-под косматых бровей на тлеющие угли камина. Завтра вечером все должно решиться, решиться раз и навсегда. В пять часов придут Эзра и Бурт, и это будет началом конца. Дальнейшая судьба самого Бурта не занимала Джона Гердлстона. Бурт был конченый человек. Если давать ему напиваться вдоволь, ему долго не протянуть, и он быстро перестанет обременять их своей особой. А если донесет на них, то ничего не выиграет, а только все потеряет. И уж на самый худой конец, разве может бред сумасшедшего повредить такому человеку, как известный коммерсант Джон Гердлстон, ведущий торговлю с Африкой? Нет, все было обдумано, все предусмотрено, хитрый старик не упустил из виду ничего. А самое главное — изобретенный им план делал для него неопасным даже судебное следствие; благодаря этому плану он мог ничего не страшиться.

Сидя в большой комнате, служившей одновременно и столовой и кухней, он поманил к себе миссис Джоррокс.

— Когда прибывает завтра последний поезд? — спросил он.

— Есть один какой-то, что приходит в Бедсворт без четверти десять.

— Значит, тут, мимо дома, он проходит, верно, без двадцати минут десять?

— Да, да, я всегда проверяю по этому поезду часы.

— Так. А где мисс Харстон?

— У себя. Прибежала домой, развеселая, заливается, хохочет! И послушали бы вы, как она нахально разговаривает со старыми людьми, у которых уже сгорбило спину, когда ее еще и на свете-то не было.

— Хохочет? — переспросил Гердлстон, приподняв брови. — Сегодня утром, по-моему, ей было совсем не до смеха. Может быть, она потеряла рассудок? Вы ничего не заметили такого?

— А почем я знаю. Вот Ребекка пришла вся в слезах, потому что она выставила ее за дверь. Да она тут распоряжается, как хозяйка, право слово. Скоро она нас всех отсюда повыгоняет.

Гердлстон погрузился в молчание. Видно было, что сообщение миссис Джоррокс несколько его озадачило.

В эту ночь Кэт спала крепко, без сновидений. В таком возрасте все тревоги и заботы спадают с души, как капля дождя с крыла птицы. Дни уныния и мрака остались позади, впереди забрезжила заря более счастливых дней. Кэт проснулась веселая, на сердце у нее было легко. И она почувствовала, что как только ей будет снова дана свобода, она все забудет и все им простит — и опекуну, и Ребекке, и остальным… даже Эзре. Да, как только этот ужас останется позади, она никогда и не вспомнит о нем.

Она провела все утро, стараясь представить себе, как будут разворачиваться события в Лондоне, и гадая, скоро ли придет какая-нибудь весточка от ее друзей. Если миссис Скэлли послала телеграмму, они должны бы получить ее еще вчера вечером. Возможно, что, помимо телеграммы, миссис Скэлли написала и письмо, чтобы рассказать обо всем поподробнее. Почту разносят часов около девяти, прикидывала Кэт. После этого майору понадобится еще какое-то время, чтобы разыскать Тома. Потом они, конечно, начнут совещаться, как им лучше поступить, и, быть может, найдут нужным пойти посоветоваться с доктором Димсдейлом. На это, пожалуй, уйдет не только утро, но и половина дня. Значит, они едва ли доберутся сюда раньше вечера.

К тому времени Эзра будет уже здесь. Прошлую субботу еще не было шести, когда он приехал. При мысли, что ей предстоит встретиться с молодым коммерсантом снова, Кэт обуял великий страх. Но это была лишь инстинктивная, чисто женская боязнь всякой грубости и жестокости. Кэт не предчувствовала грозящей ей опасности, не догадывалась о том, что означал для нее этот приезд Эзры.

В это утро во время завтрака ее опекун был с ней более любезен, чем обычно. Казалось, он стремился изгладить из ее памяти все, что наговорил ей накануне, — все свои страшные намеки и угрозы. Даже прислуживавшая за столом Ребекка была поражена елейностью его тона. Джон Гердлстон был человеком действия, и, когда время действовать настало, это взбодрило его, влило в него новые силы, и даже его манеры приобрели большую живость, стали менее тяжеловесны и неуклюжи.

— Вам неплохо бы заняться ботаникой, пока мы живем здесь, — благожелательно посоветовал он Кэт. — Поверьте мне, в молодости можно преуспеть во всем. А изучение естественных наук помогает нам постичь чудесную гармонию мироздания и облагораживает ум и душу.

— Я бы с удовольствием познакомилась с этой областью науки, — отвечала Кэт. — Не знаю только, хватит ли у меня на это способностей.

— Парк здесь полон чудес. Самый крошечный грибок так же примечателен и достоин изучения, как самый древний дуб. Кстати, ваш отец отличался большой любовью к растениям и животным.

— Да, я помню, — сказала Кэт, и лицо ее затуманилось, когда воспоминания унесли ее в прошлое. Что сказал бы отец, промелькнула у нее мысль, узнай он, как обращается с ней этот человек, который сидит сейчас напротив нее? А, впрочем, стоит ли об этом думать, ведь она скоро вырвется из плена!

— Помню, когда мы с ним, еще учениками, снимали вместе комнату в Сити над конторой, — сказал Гердлстон, задумчиво помешивая ложечкой чай в стакане, — он держал дома соню и очень был к ней привязан. Каждую свободную минуту ухаживал за этим созданием, чистил его клетку. По-моему, это было его единственным удовольствием и развлечением. Как-то раз вечером зверек бежал по полу, и я наступил на него.

— О, бедный папа! — воскликнула Кэт.

— Я сделал это намеренно. «Ты посвящаешь слишком много времени животному, — сказал я. — Возвысь свои мысли над мелочами!» Он сначала очень расстроился и рассердился на меня, а потом был мне благодарен. Я дал ему полезный урок.

Этот рассказ так ошеломил Кэт, что несколько минут она сидела молча.

— Сколько лет было вам тогда? — спросила она наконец.

— Около шестнадцати.

— Значит, вы всегда отличались такими… такими наклонностями? — Смягчить резкость тона Кэт было нелегко.

— Да, я почувствовал свое призвание еще в ранней юности. И в самом раннем возрасте был уже причислен к избранным.

— А кто такие эти избранные? — сдержанно спросила Кэт.

— Члены общины тринитариев. Во всяком случае, те из них, кто посещает часовню на Пербрук-стрит. Я бывал в других молельнях и убедился, что проповедники там искажают слово Божье и не ведут свою паству по верному пути.

— Значит, — сказала Кэт, — в рай попадут только те, кто посещает молельню на Пербрук-стрит?

— Да и те не все. О нет, один из десяти, не больше, — доверительно и не без самодовольства заверил ее старый коммерсант.

— Должно быть, в раю очень мало места, — заметила Кэт, поднимаясь из-за стола.

— Куда вы теперь направляетесь?

— Я хотела прогуляться по парку.

— Во время прогулки повторяйте про себя слова Священного Писания. Ничего не может быть лучше, как начинать с этого день.

— Какие же слова вы мне посоветуете вспомнить? — с улыбкой спросила Кэт, стоя на пороге, вся в ореоле солнечных лучей, лившихся в растворенную дверь.

— «В расцвете жизни мы уже на краю могилы», — торжественно изрек опекун.

Голос его звучал столь сурово и глухо, что у девушки сжалось сердце. Впрочем, она тут же стряхнула с себя уныние. День был так ясен, ветерок так свеж, что предаваться меланхолии было невозможно. Да и час освобождения приближался! Нет, в это утро она не позволит себе терзаться смутной тревогой и темными предчувствиями. А перемена в обращении с ней опекуна облегчала эту задачу, и Кэт уже почти убедила себя, что она неправильно истолковала накануне его слова и намерения.

Она прогулялась по аллее до ворот и перекинулась несколькими фразами со своим стражем. И он тоже не вызывал сегодня в ней досады, — его странности и чудачества скорее даже позабавили ее. А Стивенс был весьма не в духе из-за некоторых осложнений домашнего характера. Жена налетела на него и задала ему трепку.

— Прежде, бывало, она побранит сначала, а потом уж хватается за кочергу, — сокрушенно пожаловался он. — А теперь сразу в ход идет кочерга, брани даже и не слышно.

Кэт поглядела на мощный торс и свирепое лицо и подумала, что его жена, должно быть, очень храбрая женщина.

— А все почему? Потому что мне от здешних рыбачек покою нет, — осклабившись, продолжал Стивенс.

— А ей это не по нутру, чтоб мне пропасть, если вру! А я чем виноват? Женщины всегда липли ко мне, как мухи.

— Вы отправили мое письмо? — спросила Кэт.

— А как же, ясное дело, отправил, — отвечал страж.

— Оно уже в Лондоне небось. — И его единственный глаз так плутовато забегал по сторонам, что Кэт сразу заподозрила обман и еще жарче возблагодарила судьбу за то, что ей не пришлось возлагать все свои надежды только на посулы этого негодяя.

На дороге ничего не было видно, кроме единственной телеги, рядом с которой шагал простоватого вида парень. Но после воскресной встречи с двумя деревенскими хулиганами Кэт стала уже опасаться местных жителей и поспешно отошла от ворот. Пройдя через парк, она снова забралась на крышу сарая. По ту сторону ограды стоял мальчик в ливрее. Он стоял так неподвижно, что его можно было принять за восковую фигуру из паноптикума, если бы не его взгляд, рыскавший во всех направлениях и в конце концов остановившийся на Кэт.

— Доброе утро, мисс, — произнес этот персонаж.

— Доброе утро, — отвечала Кэт. — Я, кажется, видела тебя вчера с миссис Скэлли?

— Верно, мисс. А теперь хозяйка велела мне ожидать здесь и не сходить с места, пока я не увижу вас. Вы, мол, непременно сюда придете. Вот я уже почитай что час вас жду.

— Твоя хозяйка — настоящий ангел, — с жаром сказала Кэт, — а ты хороший, славный мальчик.

— Насчет хозяйки это вы в самую точку, мисс, — прохрипел шепотом мальчишка и энергично закивал головой в подтверждение своих слов. — У нее сердце — во! На троих хватит.

Его горячая восторженность невольно заставила Кэт улыбнуться.

— Ты, я вижу, очень к ней привязан, — заметила она.

— Да как же бы это я не любил такую хозяйку! Она меня из работного дома взяла, даже никаких бумажек не спросила, а теперь обучает, хочет сделать образованным. Послала сюда с поручением.

— Какое же поручение?

— Велела сказать, что отправила письмо, а не телеграмму, потому как много надо было объяснить, а в телеграмме всего не напишешь.

— Я так и предполагала, — сказала Кэт.

— Она написала письмо майору… майору… как его… ну, тому, что ее обхаживает. И говорит, что он уж непременно сегодня же явится сюда. А вам велела держаться покрепче и сказать, не обижают ли вас тут.

— Нет, нет! Нет, нисколько! — отвечала Кэт с улыбкой. — Передай своей хозяйке, что мой опекун был сегодня гораздо добрее ко мне, и я полна надежд. И скажи еще, что я от всего сердца благодарю ее за доброту.

— Ладно, мисс. А этот кривой — тот, что у ворот, он не нахальничает?

— Нет, нет, Джон.

Джон недоверчиво на нее покосился.

— Ну, нет, так ладно, — сказал он. — Только, сдается мне, вы не из тех, кто любит жаловаться. — Он разжал кулаки и показал Кэт довольно большой зазубренный камень. — А то, пусть только тронет, — последний глаз выбью!

— Пожалуйста, не вздумай ничего вытворять, Джон. Будь умником и беги скорей домой.

— Ладно, мисс, до свидания!

Мальчишка зашагал по дороге, а Кэт смотрела ему вслед. У перекрестка он остановился, словно в нерешительности, и Кэт вздохнула с облегчением, когда увидела, что он швырнул камень в поле, засаженное репой, и, повернувшись к воротам аббатства спиной, направился в противоположную сторону.

Глава XLII

Три лица за окном

Вечером приехал Эзра. Кэт стояла у окна в коридоре, когда он в высокой двуколке подкатил к дому. Рядом с ним сидел дюжий рыжебородый детина, а на запятках стоял конюх из «Летящего быка». Кэт кинулась к окну, как только заслышала скрип колес, — у нее мелькнула надежда, что друзья явились к ней на выручку раньше, чем она ожидала. Но один взгляд, брошенный в окно, убедил Кэт, что надежда ее обманула. Спрятавшись за портьерой, она наблюдала, как Эзра и его спутник вышли из экипажа и направились в дом, а двуколка покатила обратно в Бедсворт.

Кэт поднялась в свою спальню, раздумывая, кого это Эзра привез с собой. Она заметила, что незнакомец был одет, как простолюдин; это особенно бросалось в глаза рядом с крикливо щеголеватым костюмом молодого коммерсанта. По-видимому, посетитель намерен был переночевать в аббатстве, ибо они отпустили экипаж. Кэт, пожалуй, была этому даже рада, полагая, что присутствие постороннего лица не позволит Гердстонам слишком распоясаться. Несмотря на то что во время завтрака опекун держался более мягко, Кэт еще не забыла слов, сказанных им накануне утром, не забыла и эпизода с пузырьком яда. Она по-прежнему была уверена, что у него дурное на уме, но перестала его бояться. Ни разу не мелькнуло у нее мысли о том, что Гердлстон может осуществить свои коварные замыслы раньше, чем явятся ее избавители.

В напряженном ожидании медленно тянулся вечер; нетерпение Кэт все возрастало. Сначала она занялась шитьем, но потом почувствовала, что не в состоянии больше класть стежок за стежком, и принялась нервно расхаживать по своей тесной каморке из угла в угол. Снизу неумолчно и монотонно доносились приглушенные голоса мужчин, прерываемые время от времени восклицаниями одного из них. Голос его был так громок и груб, что больше походил на рык дикого зверя. Должно быть, это говорил рыжебородый. О чем это они так оживленно беседуют, думала Кэт. Верно, все о делах, о каких-то важных коммерческих операциях. Ей припомнилось, как кто-то сказал однажды, что многие крупные воротилы с биржи — большие чудаки и одеваются крайне неряшливо. Быть может, этот гость — более важная персона, чем кажется с виду.

Сначала Кэт решила совсем не выходить из своей комнаты в этот вечер, чтобы избежать встречи с Эзрой, но беспокойство ее было слишком велико, ее сжигало нетерпение, и она не находила себе места. Надо выйти подышать свежим воздухом, наконец решила она и стала осторожно спускаться с лестницы, стараясь ступать как можно тише, чтобы ее шагов не услышали мужчины, беседовавшие в столовой. Все же какой-то шорох, по-видимому, долетел до них, потому что разговор внезапно оборвался, и за дверью столовой воцарилась мертвая тишина.

Кэт остановилась на небольшой лужайке перед домом. Здесь когда-то были разбиты цветочные клумбы, но теперь никто за ними не ухаживал, и они все заросли сорняками. Чтобы чем-нибудь себя занять, Кэт присела на корточки возле одной из клумб и принялась выпалывать сорняки. В центре клумбы торчали засохшие стебли роз, и Кэт удалила их и стала наводить порядок среди тех растений, которых еще не успели заглушить сорняки. Она работала с лихорадочным усердием, но время от времени замирала, чутко прислушиваясь к каждому звуку, и вглядываясь в глубь темной аллеи.

В разгар работы она случайно обернулась и поглядела на дом. Окна столовой выходили прямо на лужайку, и в одном из них она увидела троих мужчин. Все трое смотрели на нее. Оба Гердлстона, словно подтверждая что-то стоящему между ними незнакомцу, согласно кивнули головой, указывая на Кэт, а незнакомец смотрел на нее с большим интересом. Глаза их встретились, и Кэт подумала, что никогда еще не видела более грубого и свирепого лица. Незнакомец смеялся, багровые щеки его лоснились. Эзра, наоборот, был бледен и казался озабоченным. Заметив, что Кэт смотрит на них, все трое поспешно отошли от окна. Кэт видела их в окне всего несколько мгновений, но эти три лица — свирепое, багровое лицо незнакомца посередине и два бледных, угрюмых, столь хорошо знакомых лица справа и слева — врезались ей в память.

Джон Гердлстон был очень доволен, что его сообщники не замедлили прибыть и, следовательно, его замысел может наконец осуществиться; он принял их с радушием, совершенно несвойственным его натуре.

— Как всегда, пунктуален, дорогой мой мальчик, как всегда, верен своему слову, — сказал он. — Положительно ты образец для всех наших молодых дельцов. И вас, мистер Бурт, — продолжал он, пожимая загрубелую руку рудокопа, — я счастлив приветствовать в этой обители, сколь ни прискорбны для меня обстоятельства, заставившие вас прибыть сюда.

— Об этом поговорим потом, — прервал его Эзра. — Мы с Буртом еще не обедали.

— Подыхаю с голоду, будь я проклят, — проворчал Бурт, тяжело опускаясь на стул. Эзра неусыпно следил за ним всю дорогу, чтобы не дать ему напиться, и Бурт был трезв или, во всяком случае, настолько трезв, насколько это достижимо для человека, чей мозг пропитан алкоголем.

Гердлстон кликнул миссис Джоррокс, и она накрыла на стол: постелила скатерть, поставила кусок холодной солонины и кувшин пива. Эзра не проявил аппетита, но Бурт насыщался весьма жадно и то и дело наполнял свой стакан пивом. Когда с едой было покончено и кувшин опустошен, он удовлетворенно икнул, вытащил из кармана пачку черного табака, отрезал от нее кусок и принялся набивать трубку. Эзра пододвинул свой стул поближе к огню, и отец его сделал то же самое, предварительно отослав служанку и тщательно заперев за нею дверь.

— Ты уже переговорил со своим приятелем относительно нашего дела? — спросил он сына, указав кивком головы на Бурта.

— Говорил. Я все ему разъяснил.

— Пятьсот фунтов наличными, и вы меня бесплатно переправляете в Африку, — заявил Бурт.

— Такой энергичный человек, как вы, с пятью сотнями в кармане может больших дел натворить в колониях, — заметил Джон Гердлстон.

— Чего я там натворю — это уже не ваша забота, хозяин, — угрюмо проворчал Бурт. — Я делаю свое дело — вы платите мне денежки, а остальное вас не касается.

— Совершенно справедливо, — примирительно сказал старый коммерсант. — Вы вольны делать с вашими деньгами все, что вам заблагорассудится.

— И у вас не спрошусь, — буркнул рудокоп. Казалось, он нарочно нарывается на ссору, но таков уж был его раздражительный, неуживчивый нрав.

— Теперь вопрос только в том, как все это осуществить, — вмешался Эзра. Ему было явно не по себе, он нервничал. При всей его черствости ему не хватало псевдо-религиозного фанатизма отца и полного душевного огрубения Бурта, и мысль о том, что им предстояло совершить, приводила его в содрогание. Веки у него покраснели, взгляд был тускл, он сидел как-то боком, закинув одну руку за спинку стула, а другой беспокойно барабанил по колену. — У вас, без сомнения, уже созрел в голове какой-то план, — продолжал он, обращаясь к отцу. — Значит, пора приводить его в исполнение, иначе нам на Фенчерч-стрит придется прикрыть свою лавочку.

При одном упоминании о грозящем банкротстве отец вздрогнул.

— Все, что угодно, только не это, — сказал он.

— Не успеете оглянуться, как до этого дойдет. Я всю неделю сражался против этого, как сатана.

— А что у тебя с губой? Она как будто распухла.

— Не поладил немного с этим малым, с Димсдейлом, — отвечал Эзра, прикрывая рукой обезображенную губу. — Он увязался за нами и преследовал до самого вокзала. Нужно было от него отделаться, но боюсь, что и я оставил на нем кое-какие отметины.

— Он выкинул со мной какой-то чертов фокус — так ловко подставил подножку, что чуть не вышиб из меня дух вон, — сообщил Бурт. — Видать, какой-то новомодный приемчик. А я теперь, когда грохнусь, уже не могу так ловко вскочить на ноги, как прежде.

— А он не выследил вас? — обеспокоенно спросил Гердлстон. — Он не может появиться здесь и испортить нам все дело?

— Никоим образом, — уверенно сказал Эзра. — Его тут же забрали в полицию.

— Ну, это хорошо. Теперь, прежде чем мы приступим к делу, я бы хотел сказать несколько слов мистеру Бурту — объяснить ему, каким образом мы пришли к такому решению.

— А у вас не найдется чего-нибудь выпить, хозяин?

— Да, да, разумеется. Что там, в этой бутылке? А, имбирное вино. Подойдет?

— Здесь есть кое-что получше, — сказал Эзра, открывая буфет. — Вот бутылочка джина. Из личных запасов миссис Джоррокс, насколько я понимаю.

Бурт налил себе полстакана виски и разбавил водой.

— Ну, валяйте, — сказал он, — я слушаю.

Гердлстон встал, повернулся спиной к огню и заложил руки за спину, под фалды сюртука.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он, — что решение это не возникло у нас внезапно, но обстоятельства складывались таким образом, что мы неизбежно должны были его принять. Честь нашей фирмы, ее доброе имя дороже для нас всего на свете, и мы оба единодушно пришли к заключению, что готовы ради этого пожертвовать чем угодно. К несчастью, в последнее время дела нашей фирмы несколько пошатнулись, и, чтобы вывести ее из затруднительного положения, потребовалось срочно раздобыть наличные деньги. Мы рассчитывали получить необходимую нам сумму посредством смелой спекуляции на алмазах, блестяще задуманной — хотя, быть может, мне и не следовало бы этого говорить — и весьма искусно проведенной в жизнь операции, которая, несомненно, увенчалась бы полным успехом, если бы не одна прискорбная случайность.

— Это я помню, — сказал Бурт.

— Да, конечно. Вы были там в то время. После этого нам еще некоторое время удавалось держаться благодаря кое-каким займам и торговым операциям в Африке. Однако подошло время платить по займам, и дела фирмы снова оказались под угрозой. Лишь тогда нам впервые пришла в голову мысль о капитале моей подопечной. Эти деньги, имей мы возможность ими воспользоваться, могли бы круто изменить состояние наших дел. Но, чтобы получить к ним доступ, существовало только два пути. Один путь — женитьба мистера Эзры на моей подопечной; другой путь — смерть этой молодой особы. Вы следите за моей мыслью?

Бурт кивнул косматой головой.

— При таком положении вещей мы, прежде всего, приложили все силы к тому, чтобы осуществить этот брак. По чести могу сказать, что ни одна девушка не была окружена таким почтительным, таким нежным и деликатным вниманием, какое оказывал этой молодой особе мой сын Эзра. Я, со своей стороны, также употребил все свое влияние, чтобы убедить ее отнестись благосклонно к ухаживанию мистера Эзры. Однако, невзирая на все наши усилия, она самым решительным образом отвергла его и дала нам понять, что никогда не изменит своего решения и пытаться переубедить ее бесполезно.

— Верно, другой есть на примете, — заметил Бурт.

— Тот самый малый, который уложил тебя сегодня на обе лопатки, — пояснил Эзра.

— А! Ну, он у меня поплатится, — зловеще проворчал рудокоп.

— Мистер Бурт, — торжественно продолжал Гердлстон, — жизнь человеческая — вещь священная, но жизнь человеческая, положенная на одну чашу весов, в то время, как на другой — дела целого торгового дома, солидной фирмы, дающей средства к существованию сотням людей, в этих условиях жизнь человеческая — вещь ничтожная и, право же, не заслуживающая внимания. Когда встает вопрос, чье существование ценнее — мисс Кэт Харстон или крупного коммерческого предприятия торгового дома Гердлстон, — не может возникнуть сомнений в том, что именно должно быть принесено в жертву.

Бурт снова кивнул и снова подлил себе голландского виски из квадратной бутылки.

— Предвидя, что такая прискорбная необходимость может возникнуть, — продолжал Гердлстон, — я уже заранее сделал некоторые приготовления. Это здание, как вы могли заметить, приближаясь к нему, расположено в крайне уединенном месте. Оно окружено высокой стеной, так что всякий, попавший сюда, может легко оказаться в положении узника. Я увез эту молодую особу столь внезапно, что ни единая душа не знает, где она находится, а здесь распространил слух о ее тяжелом заболевании, так что смерть ее не может никого удивить.

— Но ведь непременно возникнет расследование. И потребуется медицинское заключение, — сказал Эзра.

— Я даже сам буду настаивать на судебно-медицинской экспертизе.

— Вы будете настаивать? Вы что, рехнулись?

— Выслушай меня до конца, и, думаю, ты скажешь совсем иное. Мне кажется, я набрел на такой способ, который воистину превосходен, который можно назвать безупречным, да, безупречным при всей его простоте. — И, довольный своей изобретательностью, Гердлстон лихорадочно потер руки и улыбнулся, обнажив желтые клыки.

Бурт и Эзра подались вперед, ожидая дальнейших разъяснений, а старик продолжал, понизив голос до шепота:

— Все считают ее безумной.

— Ну да.

— В ограде есть калитка, оттуда до железнодорожного полотна рукой подать.

— Так. Ну и что же?

— Допустим, что калитку забыли запереть. Может так случиться, что умалишенная женщина выбежит за ограду и попадет под поезд? В десять часов вечера тут проходит экспресс.

— Может, если она выбежит на рельсы именно в эту самую минуту.

— Ты не совсем улавливаешь мою мысль. Допустим, что под экспресс попадет тело мертвой женщины. Существует ли какая-нибудь возможность обнаружить потом, что она была уже мертва, когда произошел этот несчастный случай? Как ты полагаешь, может ли кому-нибудь прийти в голову, что поезд задавил труп?

— Теперь я понимаю, — раздумчиво произнес сын. — Вы хотите прикончить ее, а потом положить на рельсы.

— Вот именно. Что может быть проще — это же восхитительный план. Наш друг Бурт сделает свое дело, мы вынесем ее через калитку и уложим на рельсы, где потемнее. Проходит некоторое время, и мы обнаруживаем ее исчезновение из дому. Поднимается тревога, начинаются поиски. Кто-то замечает открытую калитку. Мы, естественно, берем фонари и находим на железнодорожном полотне ее труп. После этого, мне кажется, нам совершенно нечего опасаться судебного следствия или чего бы то ни было еще.

— А у него котелок здорово варит, у нашего хозяина! — вскричал Бурт, восторженно хлопнув себя по ляжкам. — Хитро он все это обмозговал, лучше не придумаешь.

— Вы сущий сатана, как я погляжу, — произнес Эзра, с ужасом и восхищением уставившись на отца. — Ну, а как быть со старухой Джоррокс, со Стивенсом, с Ребеккой? Вы хотите довериться им?

— Ни в коем случае, — сказал Гердлстон. — Это совсем не обязательно. Мистер Бурт может сделать, что ему положено, вне стен дома. Нам надо под каким-нибудь предлогом заманить ее в парк. Никто ни о чем не должен подозревать.

— Но слуги знают, что никакая она не сумасшедшая.

— Так они решат, что она сознательно покончила с собой. А мы трое схороним эту тайну в наших сердцах. Дружище Бурт, сделав свое дело сегодня ночью, отбывает в колонии обеспеченным человеком, а торговый дом Гердлстон получает возможность снова высоко держать голову, и честь фирмы остается незапятнанной.

— Тише! — прошипел Эзра. — Слышите, она спускается с лестницы!

Все замерли, прислушиваясь к легким, упругим шагам за дверью.

— Поди сюда, Бурт, — сказал после некоторого молчания Эзра, — вон она около клумбы. Подойди-ка, погляди на нее.

Все трое подошли к окну. Вот тогда Кэт, подняв глаза, встретила три беспощадных взгляда, устремленных на нее в упор.

— А она ведь красоточка, — проворчал Бурт, когда они отошли от окна. Ну и работка мне предстоит, хуже не бывало.

— Но мы можем на вас положиться? — спросил Гердлстон, поглядев на него из-под хмуро сдвинутых бровей.

— Пока будете платить мне деньги — можете, — флегматично отвечал рудокоп и возвратился к своей трубке и к джину миссис Джоррокс.

Глава XLIII

Приманка насажена на крючок

Уже сгущались серые зимние сумерки, когда заговорщики обсудили все детали и закончили все приготовления. На дворе стало так холодно, что Кэт, отказавшись от своей попытки привести в порядок клумбу, поднялась к себе в спальню. Эзра оставил отца и Бурта у камина, вышел в прихожую и, распахнув дверь, стал на пороге. Дул резкий ветер, раскачивая голые ветки мрачных, похожих на призраки старых деревьев. Наползавший с моря туман окутывал их верхушки и свисал с ветвей подобно газовому покрывалу. При виде этой унылой картины по телу Эзры пробежала дрожь. Внезапно он почувствовал чью-то руку у себя на плече и, оглянувшись, увидел, что рядом с ним стоит Ребекка.

— Неужто вы ни словечка мне не скажете? — грустно сказала девушка, заглядывая ему в лицо. — И так уж приезжаете только раз в неделю — и ни одного ласкового слова.

— Я сегодня что-то еще не видел тебя, моя красавица, — сказал Эзра. — Ну, как тебе живется в этой обители?

— Что здесь, что там — для меня везде одинаково, — угрюмо сказала девушка. — Вы велели мне приехать сюда, и я приехала. Вы же говорили, что я могу вам тут чем-то услужить. Когда же вы скажете, что надо для вас сделать?

— Да тут нет никакого секрета. Ты уже услужила мне тем, что ухаживаешь за моим отцом. Эта старуха никак не могла бы одна справиться со всем домом.

— Нет, у вас тогда что-то другое было на уме, — сказала девушка, пытливо вглядываясь в его лицо. — Я помню, как вы на меня тогда посмотрели. Да и сейчас у вас тоже что-то на уме, только вы не хотите сказать. Почему вы не доверяете мне?

— Не мели чепуху! — резко оборвал ее Эзра. — Ты же знаешь: у меня дела, мало ли что может меня тревожить. Не хватает еще, чтобы я говорил с тобой о делах фирмы, много ты в них смыслишь!

— Дела-то делами, — проговорила Ребекка упрямо, — только тут еще что-то. Что это за человек приехал с вами?

— Один коммерсант из Лондона. Приехал посоветоваться с моим отцом по коммерческим вопросам. Ну, что тебе еще хочется знать?

— А долго мы будем торчать здесь и зачем все это понадобилось?

— Пробудем мы здесь до конца зимы, а приехали сюда потому, что мисс Харстон нездорова и ей необходимо было переменить обстановку. Надеюсь, теперь все?

Эзра изо всех сил старался рассеять подозрения, которые могли зародиться у девушки.

— А вы зачем ездите сюда? — спросила она, все так же пытливо заглядывая ему в глаза. — Вы-то без причины в такую дыру не поедете. Я подумала было, что вы и вправду хотите встречаться со мной, а теперь вижу — нет. Прошло то время, когда вы были от меня без ума.

— Я и сейчас от тебя без ума, моя радость.

— Оно и похоже! Прошлый раз, как приехали, — ни словечка. Даже не поглядели на меня! А что-то вас все-таки сюда тянет.

— Что же тут странного, если сын приезжает проведать своего родного отца?

— А в Лондоне вы не очень-то о нем пеклись, — с недоброй усмешкой промолвила горничная. — Да лежи он сейчас в могиле, это бы вас ничуть не опечалило. А я так считаю: приезжаете вы сюда ради этой куклы, что сидит там, наверху.

— А ну замолчи! — грубо прикрикнул на нее Эзра.

— Надоело мне, черт побери, слушать твою дурацкую болтовню.

— Небось с ней-то вы не так разговариваете! — горячо воскликнула девушка. — Вы смеетесь надо мной, а я вам вот что скажу: если ваша любовь не для меня, так и никому она не достанется. Во мне ведь есть цыганская кровь, небось знаете. Не получит вас эта девчонка. Зарежу ее, да и вас заодно! — Она погрозила ему кулаком, и в лице ее было столько страсти и мстительной злобы, что Эзра отшатнулся пораженный.

— Я всегда знал, что ты злючка, — сказал он, — но до такого ты еще никогда не доходила.

Однако девушка уже опомнилась, и слезы покатились по ее щекам.

— Только не бросайте меня! Не бросите, нет? — вскричала она, схватив его за руку. — Лучше уж я буду делить вас с другой, лишь бы вы не отвернулись от меня совсем.

— Не ори так! Не хватало еще, чтобы отец прибежал сюда на твои дурацкие вопли! — сказал Эзра. — Ступай умойся.

Его приказ был для нее законом, и, продолжая горестно всхлипывать, она направилась к двери. Внимание, которое молодой коммерсант время от времени оказывал ей, было единственным ярким пятном в ее тусклой, безрадостной жизни. В своем воображении она наделяла его небывалыми качествами, он казался ей лучшим из мужчин, героем, достойным обожания и преклонения. Она готова была ради него на все. Но, преданная ему, как собачонка, она, как собачонка, свирепо ощеривала зубы, если замечала, что кто-то другой посягает на любовь ее хозяина. Душу ее вечно терзало подозрение, что между мужчиной, которого она любила, и женщиной, которую она ненавидела, существует тайный сговор, и никакие заверения не могли ее в этом разубедить.

Поднявшись к себе в комнату, Ребекка приняла твердое решение: на этот раз она выследит их, не дав им обменяться ни словом, ни взглядом за ее спиной. Она знала, что шпионить за Эзрой опасно и что ее пол — как она уже убедилась — не послужит ей защитой от его грубости. И все же она принялась за выполнение своего плана с упорством и хитростью снедаемой ревностью женщины.

Когда последние дневные лучи померкли и серые сумерки перешли в ночь, Кэт в терпеливом ожидании продолжала сидеть в своей маленькой полупустой каморке. За ржавой решеткой камина, потрескивая, мерцал огонь, рядом стояло жестяное ведерко с углем, чтобы огонь можно было поддерживать, и все же в комнате было холодно, и Кэт, придвинув свой единственный стул поближе к камину, грела руки над огнем. Тоскливо тянулись часы в одиноком ожидании; ветер уныло завывал за окном в ветвях деревьев и жалобно стонал во всех щелях и закоулках старого здания. Когда же, наконец, прибудут ее друзья? Быть может, что-то задержало их, помешало им приехать сегодня? Утром такое предположение казалось бы Кэт невероятным, но теперь, когда уже пришло время им появиться, Кэт стала допускать возможность какой-то задержки. Но завтра-то уж, во всяком случае, они приедут. Она старалась предугадать, как они поступят, прибыв сюда. Храбро направятся по аллее прямо к дому и потребуют у Гердлстона, чтобы он выдал им ее, или постараются сначала увидеться с ней тайком? Но все равно, какое бы решение они ни приняли, оно, несомненно, будет самым лучшим.

Кэт подошла к окну и выглянула наружу. Ночь обещала быть ветреной и ненастной. В юго-западной части неба у горизонта клубились тяжелые, грозовые тучи, и оттуда ветер разметал по небу темные клочья облаков, похожие на летящие пики. Лишь кое-где в просветах между облаками тускло мерцала одинокая звезда. Грозным казалось потемневшее небо, а мрак уже так сгустился, что море пропало из глаз и напоминало о себе лишь глухим, мерным шумом разбивавшихся о берег волн да солеными брызгами, то и дело залетавшими в распахнутое окно. Кэт притворила окно и снова села поближе к огню: ее пробирала дрожь — то ли от ночной прохлады, то ли от каких-то неясных, но дурных предчувствий.

Прошел час, а может быть, и более, и вот наконец она услышала на лестнице чьи-то шаги, и в дверь постучали. Появилась Ребекка с чашкой чая и ломтиком намазанного маслом хлеба на подносе. Кэт была тронута таким проявлением внимания: ведь это спасало ее от необходимости спускаться вниз в столовую, давало ей возможность избежать встречи с Эзрой и его неприятным спутником. Ребекка поставила поднос, потом, к удивлению Кэт, повернулась и поплотнее прикрыла дверь. Лицо ее было очень бледно, движения резки и решительны.

— Тут для вас записка, — сказала она. — Миссис Джоррокс было велено передать ее вам, но старухе трудно лазить по лестнице, ну она и отдала мне записку… — Иона протянула Кэт небольшой листок бумаги.

Записка? Неужели ее друзья уже прибыли и как-то ухитрились передать ей весточку? Похоже, что так. Кэт взяла у Ребекки записку, заметив при этом, что горничную трясет, как в лихорадке.

— Ты нездорова, Ребекка? — учтиво спросила Кэт.

— Вовсе нет, с чего вы взяли? Читайте свою записку, а на меня не обращайте внимания, — как всегда, угрюмо отвечала девушка. Однако вместо того, чтобы покинуть комнату, она начала возиться возле постели, делая вид, что наводит порядок.

Нетерпение Кэт было слишком велико, и она, не дожидаясь, когда горничная уйдет, развернула сложенный пополам листок. В глубине души она надеялась увидеть внизу послания подпись своего возлюбленного, но вместо этого в глаза ей сразу бросилась подпись Эзры Гердлстона. О чем может он ей писать? Она взяла свою единственную свечу, поставила ее на каминную полку и прочла наспех нацарапанное на листке простой бумаги следующее послание:

«Дорогая мисс Харстон!

Боюсь, что пребывание здесь томит вас своей монотонностью и скукой. Я неоднократно просил отца смягчить условия вашего заточения, внести какое-то разнообразие в вашу жизнь, но неизменно получал отказ. Видя, что он упорен и мне его не переубедить, я хочу предложить вам свою помощь и доказать, что я ваш, невзирая ни на что. Постарайтесь незаметно ускользнуть из дому сегодня в девять часов; я буду ждать вас у сухого дуба в конце аллеи и провожу в Бедсворт, откуда вы, если пожелаете, можете направиться в Портсмут со следующим поездом. Я устрою так, что входная дверь будет в этот час открыта. Сопровождать вас в Портсмут я, разумеется, не могу: мне придется после того, как я доставлю вас на станцию, вернуться домой. Я хочу оказать вам эту маленькую услугу, дабы убедить вас, что мои чувства к вам, даже если вы не оставляете мне никакой надежды, все так же искренни и глубоки, как прежде.

Ваш Э. Гердлстон».

Это послание так поразило нашу героиню, что она некоторое время сидела, погрузившись в размышления, сжимая в пальцах листок бумаги. Когда она подняла голову и оглянулась, Ребекки в комнате уже не было. Кэт скомкала записку и бросила ее в огонь. Эзра все же, по-видимому, не столь жестокосерд, как ей казалось. Он пытался даже воздействовать на отца, смягчить его сердце. Что же ей делать: воспользоваться этим неожиданным предложением или ждать весточки от друзей? Быть может, они уже в Бедсворте, но не знают, как дать ей о себе знать? Тогда предложение Эзры пришлось как нельзя кстати. Но так или иначе она может добраться до Портсмута и послать оттуда телеграмму Димсдейлам. Нет, нельзя упускать такую возможность. И Кэт решила, что она примет предложение Эзры. Уже пробило восемь, а он будет ждать ее в девять. Она встала — нужно было собраться, надеть плащ и капор.

Глава XLIV

Дыхание смерти

После своего разговора с Ребеккой Эзра решил, что он, вероятно, сумеет повлиять на Кэт и выманить ее из дому в парк, где она окажется во власти Бурта. Он предложил этот план отцу, и тот горячо его одобрил. Только одно обстоятельство вызывало беспокойство: решится ли девушка выйти из дому в такую ненастную зимнюю ночь. Единственно, что, по-видимому, могло заставить ее отважиться на такой шаг, — это надежда спастись отсюда навсегда. Искусно сыграв на этом, можно было, пожалуй, надеяться заманить ее в ловушку. Отец с сыном совместно составили вышеозначенное послание, и последний, вручив записку миссис Джоррокс, приказал доставить ее Кэт.

Однако Ребекка, неусыпно следившая за своей хозяйкой и молодым коммерсантом, была на страже и сразу заметила, что старая ведьма ковыляет по коридору с письмом в руке.

— Куда это вы, мамаша? — спросила Ребекка.

— Да вот письмо ей несу, — прохрипела старуха, кивая трясущейся головой в сторону спальни Кэт.

— Давайте я снесу, — живо сказала Ребекка. — Я как раз собралась подать ей чай.

— Вот и спасибо. А то, глядишь, мой ревматизм доконает меня с этими лестницами.

Ребекка взяла записку и поднялась наверх. Но прежде чем отнести ее хозяйке, она направилась к себе в комнату и прочла всю записку от первого до последнего слова. Это послание, казалось, подтверждало самые черные ее подозрения. Эзра просил свидания у женщины, которую, по его словам, он ненавидел. Правда, просьба была изложена в довольно сдержанных выражениях и под самым благовидным предлогом. Но можно ли было сомневаться, что все это лишь для отвода глаз — на случай, если записка попадет кому-нибудь в руки? Конечно, между ними существует сговор, и это — просто-напросто любовное свидание. И Ребекка, словно раненая львица, металась по комнате, в ярости ломая руки и кусая губы до крови. Прошло немало времени, прежде чем она настолько овладела собой, что смогла доставить записку по назначению, но и тут, как мы видели, Кэт бросилось в глаза ее возбужденное состояние. Однако Кэт, разумеется, не подозревала о том, какие страсти бушуют в груди темноглазой служанки, какие усилия она прилагает, чтобы не броситься на свою воображаемую соперницу и, сдавив руками ее белое горло, не задушить ее насмерть.

Внизу Эзра беседовал с отцом.

— Уже восемь часов, — сказал он. — Пойдет она или не пойдет, хотелось бы мне знать.

— Пойдет, можешь не сомневаться, — уверенно сказал отец.

— А если все же не пойдет?

— Тогда нам придется найти другой способ выманить ее из дому. Мы слишком далеко зашли, чтобы в последнюю минуту отступать перед мелочами.

— Мне надо чего-нибудь выпить, — помолчав, сказал Эзра и налил себе виски. — Я весь продрог и просто сам не свой, точно кот, учуявший мышь. Не понимаю, как это вам удается сохранить хладнокровие. Вы так спокойны, словно вам предстоит проверить счета или подписать накладную. А я думаю только об одном — скорей бы! Это ожидание непереносимо.

— Что ж, тогда проведем время с пользой для души, — сказал Джон Гердлстон и, достав из кармана небольшую пухлую Библию, голосом торжественным и звучным начал читать из нее вслух. При этом он наклонился поближе к свече, и в желтом ее свете отчетливо выступили его крупные, резкие черты. Ястребиный нос и впалые щеки придавали ему хищное выражение, которое еще усиливалось блеском его глубоко посаженных глаз.

Отблески огня играли на осунувшемся, но все же красивом лице Эзры; развалившись в кресле, он с недоверчивым изумлением наблюдал за своим отцом. Эзра никогда не мог до конца решить для себя вопрос: что за человек его отец — отъявленный лицемер или религиозный маньяк? Бурт, взгромоздив ноги на каминную решетку, спал непробудным сном и громко храпел; голова у него свисала с ручки кресла.

— Не пора ли его будить? — спросил Эзра, прерывая отца.

— Да, думаю, что пора, — отвечал старый коммерсант, благоговейно закрывая священную книгу и пряча ее в нагрудный карман.

Эзра взял свечу и, подняв ее повыше, осветил лицо спящего Бурта.

— Ну и животное! — пробормотал он. — Видели ли вы когда-нибудь второй подобный экземпляр?

Рудокоп и вправду представлял собой малопривлекательное зрелище. Он полулежал в кресле, раскинув в разные стороны руки и ноги, голова у него как-то нелепо свесилась набок, а огненно-рыжая борода торчала вверх, обнажив жилистую шею. Налитые кровью, остекленелые глаза были полуоткрыты, толстые губы вздрагивали всякий раз, как дыхание со свистом и хрипом вырывалось из его груди. Грязная коричневая куртка была распахнута, и из кармана торчала короткая, толстая дубинка со свинцовой головкой.

Джон Гердлстон вытащил дубинку у него из кармана и подбросил в воздух.

— Мне кажется, этой штукой можно убить быка, — сказал он.

— Не крутите ее у меня над головой! — рявкнул Эзра. — Посмотрели б вы сейчас на себя со стороны — как вы стоите, на фоне огня: длинные ноги врозь, и размахиваете дубинкой!.. У вас и так-то не слишком привлекательная внешность, а с этой штукой в руках и подавно.

Джон Гердлстон улыбнулся и сунул дубинку в карман спящего Бурта.

— Проснитесь, Бурт! — крикнул он и потряс рудокопа за плечо. — Уже половина девятого.

Рудокоп с проклятием вскочил на ноги и тут же рухнул обратно в кресло; он тупо озирался по сторонам и никак не мог сообразить, куда это его занесло. Но тут на глаза попалась бутылка голландского виски, уже наполовину пустая, и он обрадованно потянулся к ней, как к старой знакомой.

— А я вздремнул, хозяин, — пробормотал он хрипло. — Надо бы промочить Горло, чтобы очухаться. Говорите, приспело время за работу приниматься?

— Мы все подготовили так, чтобы она к девяти часам была в парке у сухого дуба.

— Так до девяти же еще целых полчаса, — хмуро сказал Бурт. — Могли бы пока меня не будить.

— Нет, нам следует уже сейчас направиться туда. Она может прийти немного раньше.

— Ну, тогда пошли! — сказал рудокоп, застегивая куртку и обкручивая шею рваным шарфом. — Кто идет со мной?

— Мы оба пойдем, — сказал Джон Гердлстон твердо. — Мы должны помочь вам оттащить ее на рельсы.

— Будто уж Бурт не может сделать этого сам, — сказал Эзра. — Что она весит-то!

Гердлстон отвел сына в сторону.

— Не будь дураком, Эзра, — сказал он. — Мы не можем довериться этому полупьяному кретину. Все должно быть выполнено крайне тщательно и четко и притом так, чтобы не осталось никаких следов. Ты знаешь старый девиз нашей фирмы: наблюдай за всем сам, и сегодня мы, безусловно, должны им руководствоваться.

— Вся эта затея чудовищна! — передернувшись словно от озноба, сказал Эзра. — Как я жалею, что ввязался в нее!

— Завтра утром ты уже этого не скажешь. Да, завтра утром — после того, как поймешь, что фирма спасена, и никто ничего не знает и не узнает. Бурт уже направился в парк. Не теряй его из виду.

Отец и сын поспешили к выходу и увидели, что Бурт стоит на пороге. Пронизывающий, ледяной ветер все крепчал, предвещая шторм. Голые вершины деревьев уныло и глухо шумели, и время от времени доносился треск — это ветер отламывал и швырял наземь какой-нибудь высохший сук. В просветы рваных, гонимых ветром туч порой проглядывала луна, и старый парк и стены древнего монастыря то серебрились в ее лучах, то погружались во мрак. Горевшая в прихожей лампа бросала широкую золотистую полосу света на лужайку перед домом, и на фоне желтого проема двери три темные фигуры и три длинные причудливые тени казались чем-то жутким и нереальным.

— Прихватим с собой фонарь? — спросил Бурт.

— Нет, ни в коем случае! — воскликнул Эзра. — И без фонаря прекрасно все видно. Свет нам не нужен.

— У меня есть с собой фонарь, — сказал старый коммерсант. — Мы им воспользуемся, если понадобится. А сейчас, мне кажется, надо поспешить на место. Она может появиться раньше, чем мы ожидаем. А дверь мы так вот и оставим — настежь. Тогда она сразу увидит, что путь свободен.

— Пошевелите мозгами, — сказал Эзра. — Если оставить дверь настежь, она еще может заподозрить ловушку. Дверь столовой надо затворить совсем, а выходную прикрыть так, чтобы осталась небольшая щелка. Так будет выглядеть натуральнее. И она решит, что Бурт и вы, отец, дома.

— А где Джоррокс и Ребекка? — спросил Гердлстон, притворяя дверь, как было предложено.

— Джоррокс у себя в комнате, и Ребекка, само собой разумеется, тоже у себя.

— Ну, как будто все в порядке. Пошли, Бурт. Вот сюда.

Все трое зашагали по усыпанной гравием аллее, потом свернули с нее и по мокрой траве углубились в парк.

— Вон сухой дуб, — сказал Гердлстон, когда впереди из мрака проступили темные очертания дерева. Дуб стоял несколько в стороне на довольно большой лужайке, и вокруг него не было кустов куманики, разросшейся по всему парку.

Бурт обошел вокруг толстого ствола дуба и тщательно, насколько позволял мрак, осмотрел землю.

— Может быть, вам нужен фонарь? — спросил Гердлстон.

— Нет. Все в порядке. Я уже знаю, как с ней расправиться. А вы спрячьтесь вон там за деревьями или еще где, мне все равно, лишь бы не путались под ногами. Помощников мне не надо. Джим Бурт — мастер своего дела, и если уж он за что взялся, так все будет в ажуре. Только чтобы никто сюда не совался.

— Мы и не помышляли вмешиваться в ваши дела, — сказал Гердлстон.

— Вот и не вмешивайтесь! — проворчал Бурт. — Я спрячусь за этим дубом, понятно? Она прибежит, посмотрит и решит, что он еще не пришел. Будет стоять и ждать. А я улучу удобную минутку, подойду сзади, и пусть себе думает на том свете, что ее молнией убило.

— Превосходно! — воскликнул Джон Гердлстон. — Превосходно! Ну, нам, пожалуй, пора отойти в сторонку.

— С ней надо покончить одним ударом, понимаешь? — сказал Эзра. — Чтобы не было никаких криков и воплей. Я могу вынести что угодно, только не это.

— Вы что, не знаете, как я бью? — промолвил Бурт со зловещей усмешкой, оставшейся не замеченной в темноте. — Череп у вас больно крепок, а то бы не стоять вам сейчас здесь.

Рука Эзры невольно потянулась к старому шраму.

— Да, пожалуй, такого удара будет для нее предостаточно! — пробормотал он, отходя в сторону вслед за отцом. Они укрылись в густой тени деревьев, ярдах в пятнадцати от сухого дуба, за которым, в ожидании своей жертвы, притаился Бурт с дубинкой в руке.

Эзра, обычно смелый и решительный во всех своих действиях, на этот раз совсем утратил самообладание; он дрожал, как в лихорадке, у него зуб не попадал на зуб. Старый коммерсант, наоборот, был бесстрастен и хладнокровен, как всегда.

— Уже почти девять, — прошептал Эзра.

— Без десяти минут, — отвечал отец, с трудом вглядываясь в темноте в циферблат большого золотого хронометра.

— А что если она не придет?

— Придумаем какой-нибудь другой способ выманить ее из дома.

Оттуда, где они стояли, все здание старого монастыря было видно, как на ладони. Кэт не могла пройти незамеченной. Над входной дверью дома было высокое стрельчатое окно, выходившее на лестницу, и взоры отца и сына были прикованы к этому окну — они знали, что увидят Кэт, когда та будет спускаться с лестницы. И вот тускло освещенная амбразура окна потемнела, затем осветилась снова.

— Она спускается по лестнице!

— Молчи!

Протекло в ожидании еще несколько секунд, и входная дверь медленно отворилась. Золотистая полоса света снова легла через всю лужайку, едва не достигнув деревьев, за которыми спрятались заговорщики. На крыльце в этой полосе света стояла темная фигура — фигура девушки. Даже на таком расстоянии было видно, что она закутана в серый плащ, который всегда надевала Кэт, и на голове у нее низко надвинутый на глаза капор. Чтобы спастись от бешеных порывов ветра, она повязала на шею шарф, закрыв им нижнюю часть лица. С минуту она стояла неподвижно, вглядываясь во мрак и словно не зная, на что решиться: спуститься с крыльца или воротиться обратно. Затем внезапно стремительно повернулась и притворила дверь. Полоса света исчезла, но заговорщики знали, что их жертва стоит там, на крыльце, и что встреча состоится.

Казалось, протекла целая вечность, прежде чем они услышали ее шаги. Она шла медленно, осторожно ступая, словно боясь наткнуться на что-нибудь в темноте и упасть. Раза два она совсем остановилась, стараясь, должно быть, оглядеться и удостовериться, туда ли она идет. В это мгновение луна выглянула из-за туч и осветила ее темную фигуру — она стояла совсем близко от заговорщиков. Увидев сухой дуб, она быстро направилась прямо к нему, но, подойдя ближе и заметив, должно быть, что явилась первой, снова замедлила шаги и стала неспешно приближаться к дереву, как делают, когда хотят протянуть время ожидания. Облака опять набежали на луну, мрак сгустился.

— Я вижу ее, — прошептал Эзра, в волнении хватая отца за руку.

Старик ничего не ответил, напряженно впиваясь взглядом в темноту.

— Вот она, стоит почти возле самого дуба, — шептал Эзра, тыча куда-то дрожащим пальцем. — Она далеко от него, он оттуда до нее не достанет.

— Вон он — вышел из-за дерева, — хрипло прошептал старик. — Видишь — подкрадывается сзади.

— Вижу, — отвечал сын, и в приглушенном шепоте его звучал ужас. — Смотрите, он остановился! Нет, приближается к ней опять! О господи, он уже у нее за спиной! Она не видит его, смотрит в другую сторону!

Край луны показался в просвете между туч, и в этом смутном серебристом свете отчетливо возникли две темные фигуры — не подозревающая об опасности девушка и мужчина, притаившимся за ее спиной, подобно хищному зверю, стерегущему свою добычу. Вот он сделал еще шаг вперед и оказался почти рядом с ней. Должно быть, ее ухо уловило в реве бури шорох его шагов, потому что она внезапно обернулась к нему. И в то же мгновение на нее обрушился страшный удар. Она не успела произнести слова молитвы, не успела даже вскрикнуть. Мгновение назад она стояла перед ним во всем блеске своей молодости и красоты, теперь она лежала у его ног бесчувственным, бездыханным трупом. Рудокоп мог получить свои запятнанные кровью деньги. Он сдержал слово.

Услышав страшный звук удара, и увидав, как упала девушка, старик отец и сын выскочили из засады. Бурт с дубинкой в руке стоял над распростертым на земле телом.

— Даже не пискнула! — сказал он. — Ну, что скажете?

Джон Гердлстон пожал ему руку и с жаром поздравил его с успешным завершением дела.

— Зажечь фонарь? — спросил он.

— Бога ради, не надо! — взмолился Эзра.

— Вот уж никак не ожидал, что ты такой слабонервный, сынок, — заметил старый коммерсант. — Ну что ж, я и с завязанными глазами найду дорогу к калитке. Как приятно, что обошлось без пролития крови! Вот преимущества дубинки перед ножом.

— Неплохо сказано, хозяин, — одобрительно хмыкнул Бурт.

— Вас я попрошу взяться за ноги, а я понесу ее за плечи. Разрешите мне пойти вперед — я лучше знаю дорогу. Поезд будет здесь минут через двадцать, так что нам теперь недолго ждать. А после этого уже ничто не может открыться.

Гердлстон приподнял голову убитой, Бурт взялся за ноги. Эзра как в тяжелом бреду шагал позади. Он сознательно шел на это убийство, признавая его необходимость, но никогда не отдавал себе отчета в том, насколько чудовищно все это будет выглядеть на деле. Он уже горько раскаивался, что уступил настояниям отца. Но тут же мелькнула мысль о заманчивых перспективах торговли с Африкой и о том, что только смерть этой женщины могла спасти их от полного разорения. А если бы фирма потерпела крах, разве мог бы он с его привередливостью, с его привычкой к роскоши влачить убогое, нищенское существование? Нет, уж лучше яд или веревка! Вот какие мысли бродили в его мозгу, когда он плелся через парк по скользкой от дождя тропинке к деревянной калитке в монастырской ограде.

Глава XLV

Вторжение в Хампшир

Когда Том и майор прибыли на вокзал Ватерлоо — майор, как было описано выше, в состоянии, близком к удушью, — фон Баумсер уже поджидал их там со своими друзьями-эмигрантами. Один из джентльменов — тот, что отличался нигилистическими наклонностями, был высок и худ: его застегнутый на все пуговицы сюртук заметно поистерся на швах. У него была короткая щетинистая борода и длинная седая шевелюра. Он стоял, заложив одну руку за борт сюртука, уперев другую в бедро, словно заранее готовясь позировать для своего монумента, который будет воздвигнут у него на родине, в России, когда народ возьмет власть в свои руки и упразднит деспотизм. Несмотря на потрепанное одеяние, внешность этого человека производила впечатление незаурядности и благородства, а непринужденная грация его поклона, когда фон Баумсер представил его майору и Тому, могла бы сделать честь двору любого европейского монарха. На шее у него на довольно грубом шнурке висело пенсне. Он водрузил его на свой ястребиный нос и окинул внимательным взглядом двух джентльменов, которым взялся услужить.

Бюлов из Киля — невысокий, темноглазый, чисто выбритый, очень подвижный и энергичный — больше походил на кельта, чем на тевтона. Он весь светился дружелюбием и поспешил на чудовищном английском языке заявить майору, как счастлив он оказать услугу тому, кто был всегда так добр к их уважаемому, подвергавшемуся многим гонениям коллеге и патриоту фон Баумсеру. Оба джентльмена держались с Баумсером крайне почтительно, и майор решил, что его друг — довольно важная персона в социалистических кругах. Иностранцы понравились ему с первого взгляда, и он мысленно поздравил себя с тем, что заручился их помощью в предстоящем деле.

Однако экспедиции их с первых же шагов не повезло. В билетной кассе они узнали, что нужный им поезд прибудет только через два часа, да и тот пойдет со всеми остановками, так что раньше восьми часов им никак не попасть в Бедсворт. При этом сообщении Том Димсдейл совершенно потерял голову и в полном отчаянии принялся бегать по всему вокзалу и заклинать железнодорожных служащих пустить дополнительный поезд, утверждая, что не остановится ни перед какими затратами. Тем не менее, сделать это оказалось невозможным, так как в субботние дни путь был сильно загружен. Не оставалось ничего другого, как ждать. Все трое иностранцев отправились раздобыть какой-нибудь еды и набрели на довольно сносную харчевню, в недрах которой фон Баумсер с царской щедростью угостил их на славу. Майор Тобиас Клаттербек остался с Томом, ибо тот наотрез отказался покинуть платформу. Майору было хорошо известно одно уютное и укромное местечко неподалеку от вокзала, где можно было бы с приятностью провести оставшееся до поезда время, но деликатность не позволяла ему покинуть своего молодого спутника ни на минуту, и думается мне, что эти два часа ожидания на продуваемой сквозным ветром платформе, без сомнения, зачтутся старому грешнику где-нибудь на небесах.

И в самом деле, это было большим счастьем для молодого Димсдейла, что в день испытаний друзья не оставили его в беде. Вид Тома был столь странен и дик, что прохожие невольно оборачивались посмотреть на него еще разок. Блуждающий взгляд его широко открытых глаз путал всех встречных. Том не мог ни единой секунды усидеть на месте и носился по платформе то туда, то сюда, снедаемый жгучей тревогой, а майор мужественно шагал рядом, всячески стараясь утешить его и подбодрить и рассказывая десятки невероятных историй, подлинных и вымышленных, больше половины которых пролетало у Тома мимо ушей.

Эзра Гердлстон опередил их на четыре часа. Эта мысль язвила мозг Тома и сводила на нет все другие умозаключения. Хорошо зная характер Кэт, Том был убежден, что она никогда не высказала бы миссис Скэлли опасений за свою жизнь, не будь у нее на то самых веских причин. Но даже если не принимать во внимание ее письма, что могло скрываться за всей этой таинственностью, за этим внезапным затворничеством, как не какие-то преступные планы? После того как Тому стали известны махинации со страховкой судов, после того как Гердлстон хитростью и обманом заставил его прервать переписку с Кэт, он уже считал своего компаньона способным на все. И он знал, что в случае смерти Кэт ее состояние переходит к опекуну. Таким образом, все логически увязывалось одно с другим и все с полной очевидностью указывало, что замышляется преступление. А кто этот, похожий на мясника верзила, которого Эзра потащил с собою? И Том готов был волосы на себе рвать при мысли о том, какого он свалял дурака, позволив Эзре Гердлстону ускользнуть от него, и поэтому теперь все еще бессилен прийти на помощь Кэт.

А майор тем временем отметил про себя, что никогда еще два часа не тянулись для него столь долго, и Том, без сомнения, мог бы поставить под этим утверждением свою подпись. Но всему приходит конец, и стрелки вокзальных часов, которые, порой казалось, совсем перестали двигаться, начали все же приближаться к той минуте, когда должен был отправиться поезд на Портсмут. Появился фон Баумсер со своими друзьями: все трое курили папиросы, и все заметно повеселели после посещения харчевни. Наконец пятеро путешественников разместились в купе первого класса и снова принялись ждать. Кончат здесь когда-нибудь проверять билеты, штемпелевать багаж и проделывать прочие нудные формальности? Ну наконец-то, слава тебе господи! Раздается свисток, паровоз пыхтит в ответ, и, кажется, они и в самом деле трогаются в путь — вперед, на помощь Кэт!

Теперь предстояло еще выработать план действий. Том, фон Баумсер и майор совещались, понизив голос, а оба социалиста пока что болтали друг с другом по-немецки и истребляли несметное количество папирос. Том стоял за то, чтобы направиться прямиком в аббатство и потребовать у Гердлстона свидания с Кэт. Однако и майору и немцу это казалось неразумным, так как с юридическом точки зрения сразу ставило их в ложное положение. Гердлстону достаточно будет заявить, и он, конечно, не преминет это сделать, что все их обвинения — смехотворная чушь, и что тогда? Какие доказательства могут они привести в подкрепление своих слов и чем оправдают свое вторжение? Сколь бы ни были обоснованы их подозрения, в конце концов, это только подозрения, и те же самые факты в глазах других людей могут предстать совсем в другом свете.

— Что же вы в таком случае предлагаете? — вопросил Том, потирая ладонью пылающий лоб.

— А вот что, черт побери, сейчас я вам это изложу, — отвечал старый солдат. — И думаю, что мой друг фон Баумсер согласится со мной. Насколько я понимаю, это аббатство окружено стеной, в которой имеются только одни ворота. По-моему, мы все должны ждать снаружи, а один из нас проникнет за ограду как лазутчик и разузнает, что там происходит. Он должен выяснить у самой мисс Кэт, действительно ли она нуждается в том, чтобы ей была немедленно оказана помощь и в какой именно форме. Если же ему не удастся проникнуть к этой молодой особе, пусть понаблюдает за домой и постарается побольше увидеть и услышать. Тогда, быть может, у нас появятся какие-нибудь основания, чтобы действовать. Я прихватил с собой — прицепил к часовой цепочке — свисток, который подарил мне когда-то мой приятель Чарли Джилл из Иннескилленского полка. Наш лазутчик может взять с собой этот свисток, и если ему срочно потребуется наша помощь, пусть только свистнет, и мы все четверо тотчас бросимся к нему на выручку. Хотя как, черт побери, перелезу я через стену, мне пока еще не ясно, — сокрушенно заключил майор, окидывая скептическим взглядом свою дородную фигуру.

— Надеюсь, друг мой, — сказал фон Баумсер, — что вы окажете мне честь — дадите пробраться туда первому. В свое время в Швабском егерском я был на очень хорошем счету как лазутчик.

— Нет, это мое право, — решительно заявил Том.

— Ваши притязания основательны, — сказал майор. — Но что это за поезд! Он движется не быстрее того, на котором путешествовал в Америке Джимми Траверс. По словам Джимми, они себе пыхтели не спеша и вдруг увидели впереди на железнодорожном полотне корову, шагавшую в том же направлении, что и поезд. Они, конечно, подумали, что сейчас ее переедут, но только ничего подобного не произошло — им так и не удалось ее нагнать, она себе шла и шла и в конце концов просто скрылась из глаз. Ну вот, кажется, мы прибыли на какую-то станцию! Далеко еще до Бедсворта, проводник?

— Следующая остановка Бедсворт, сэр.

— Слава тебе господи! Уже без двадцати восемь. Здорово мы запоздали. Так всегда получается, когда спешишь.

Когда они прибыли в Бедсворт, было уже почти восемь часов. Начальник станции посоветовал им обратиться в трактир «Летящий бык», где они раздобыли ту самую повозку, которая в свое время доставила в аббатство Кэт и ее опекуна. Пока запрягали лошадь, прошло еще около получаса.

— Гони во весь дух в аббатство, дружище, — сказал майор.

Угрюмый возница ответствовал на это молчанием, но что-то похожее на удивление потревожило его флегматичные черты. Столько лет никто не заглядывал в старую обитель, что в Бедсворте стали уже забывать о ее существовании. А теперь вот целые отряды лондонцев прибывают на станцию один за другим и требуют, чтобы их везли в монастырь! Всю дорогу возница, погоняя свою лошадку, размышлял над этим странным обстоятельством, но единственный вывод, к которому сумел прийти ум этого поселянина, сводился к тому, что пора, видно, брать побольше с тех, кто захочет поехать туда.

Была ненастная ночь; дул пронзительный холодный ветер с дождем. Впрочем, всем пятерым мужчинам, ехавшим в аббатство, было сейчас не до погоды. Даже двое иностранцев так заразились скрытым волнением своих спутников и так близко принимали к сердцу их тревогу, что тоже были охвачены нетерпеливым волнением.

— Далеко еще? — спросил майор.

— Вон там, за поворотом дороги, сразу будут ворота, сэр!

— Не останавливайся у ворот, проезжай чуть дальше.

— Кроме как через ворота, вы туда никак не попадете, — возразил возница.

— Делай, что тебе велят, — строго сказал майор.

И снова на лице возницы отразилось удивление. Полуобернувшись на козлах, он окинул долгим, пристальным взглядом лица своих седоков, неясно различимые в полумраке. Кажется, у него мелькнула мысль, что, похоже, ему еще придется опознавать их в полицейском участке. «Вот того, толстого, с красным лицом, я, пожалуй, признаю, — подумалось ему. — Да и этого — с рыжей бородой и палкой — тоже».

Они миновали каменные столбы ворот с полуразрушенными геральдическими гербами и двинулись дальше вдоль парковой ограды. Проехав ярдов сто, майор приказал вознице остановиться, и все вышли из повозки. Повышенная плата за проезд была уплачена без малейших возражений, и возница погнал свой экипаж обратно, окончательно решив отправиться прямо в полицейский участок и сообщить там о подозрительных личностях, которых он доставил в старое аббатство.

— Ворота, разумеется, кто-нибудь сторожит, — сказал майор. — Значит, надобно держаться от них подалее.

А стена-то высоченная. Давайте обойдем кругом — посмотрим, может, где будет ниже.

— Я и здесь могу перелезть, — нетерпеливо заявил Том.

— Обождите. Две-три минуты дела не меняют. Старик сэр Колин говорил, бывало, что из-за излишней спешки было проиграно больше сражений, чем из-за излишних промедлений. А что это за насыпь там, справа?

— Это — железнодорожное полотно, — сказал фон Баумсер. — Вон, видите, столбы, а там, вдали, — красные огоньки.

— Да, вы правы. И ограда здесь вроде бы пониже. А что это там темнеет? Смотрите-ка, тут есть калитка в парк!

— Верно, только она заперта.

— Слушайте, подсадите-ка меня здесь, — умоляюще сказал Том. — Ведь каждая минута дорога. Неизвестно, что сейчас творится там, за стеной. Может быть, в эту самую секунду они готовятся ее убить.

— Он дело говорит, — сказал фон Баумсер. — А мы стоять будем, сигнала от вас ждать. Помогите-ка ему, друзья, — вверх его толкайте!

Том ухватился за верх ограды, сильно порезав себе руки битым стеклом. Он подтянулся, вскарабкался на стену и уселся на ней верхом.

— Возьмите свисток, — сказал майор, поднимаясь на цыпочки и стараясь дотянуться до руки Тома. — Если понадобится наша помощь, свистните в него посильнее, и мы будем возле вас в мгновение ока. Не перелезем через ограду, так выломаем калитку. Сам черт с рогами нас не остановит!

Том уже готовился спрыгнуть со стены, как вдруг все наблюдавшие за ним снизу заметили, что он распластался на стене и замер, притаившись; казалось, он к чему-то прислушивался.

— Тише! — прошептал Том, наклоняясь к ним. — Кто-то идет через парк.

Ветер затих, буря улеглась. Уже слышнее стал звук шагов и приглушенные голоса. Все прижались к ограде, прячась в i e тени. Том лежал наверху — прямо на битом стекле; совсем слившись со стеной, он был почти неразличим в полумраке.

Шаги все ближе и ближе, все громче звучат голоса… Вот они уже почти у самой ограды — по ту сторону ее. Слышно, что идут несколько человек — они дышат тяжело, тяжело ступают. Скрежещет ключ, поворачиваясь в замочной скважине, скрипят ржавые петли, и деревянная калитка распахивается. Появляются три темные фигуры: они, по-видимому, что-то несут.

Притаившиеся у стены еще теснее прижались к ней; все глаза тревожно, напряженно вглядывались во мрак. Они не могли разглядеть ничего, кроме неясных очертаний темных мужских фигур, и тем не менее при виде их безотчетный страх заползал к ним в душу, леденя в жилах кровь. На них повеяло дыханием смерти.

Три темные тени пересекли дорогу, пробрались между негустых кустов живой изгороди и поднялись на насыпь. Видно было, что ноша их изрядно тяжела, потому что, взбираясь по крутому травянистому склону, они раза два приостановились, а когда были уже почти на самом верху, у края насыпи, один из них поскользнулся и, по-видимому, упал на колени, глухо выбранившись. Но вот они все взобрались на насыпь, и их фигуры, почти скрывшиеся из глаз, снова стали отчетливо видны на фоне серого, пасмурного неба. Наклонившись, они осторожно опустили на рельсы свою темную, бесформенную ношу.

— Надо бы посветить, — сказал один.

— Нет, нет, совершенно ни к чему, — возразил другой.

— Куда это годится — работать в темноте, — сказал третий, очень громко и хрипло. — Где ваш фонарь, хозяин? Спички у меня есть.

— Надо же положить так, чтобы колеса пришлись куда следует, — сказал первый. — Давай, Бурт, зажигай.

Резко чиркнула спичка, и слабый, мерцающий огонек вспыхнул во мраке. Он колыхался на ветру, и казалось, вот-вот погаснет, но тут затеплился фитиль фонаря, вырвав из мрака пятно резкого желтого света. Луч фонаря упал на майора и его товарищей, уже вышедших на дорогу, и осветил группу мужчин, стоявших на железнодорожном полотне. Но пораженные ужасом убийцы смотрели не на майора и его товарищей, а те тоже забыли на мгновение о преступниках, ибо там, на рельсах, словно призрак с того света, стояла та самая несчастная, замученная страдалица, для которой предназначался удар смертоносной дубинки Бурта, и колеблющийся свет фонаря играл на ее нежном, бледном, без кровинки лице.

Несколько мгновений она стояла так, совершенно неподвижно, и все вокруг, словно в оцепенении, не двигались с места и не произносили ни слова. А затем над насыпью разнесся крик — крик столь дикий, столь неистовый, что он вечно будет звучать в ушах тех, кто его слышал, и Бурт упал на колени, закрыв руками лицо, словно стараясь защититься от представшего перед ним видения. И тогда Джон Гердлстон, белый как мел, с остановившимся взглядом безумца, которому явился сам сатана, схватил своего сына за руку и, не разбирая дороги, обезумев от ужаса, бросился прочь в темноту, увлекая сына за собой. А Том спрыгнул с ограды и, подбежав к Кэт, заключил ее в объятия, и она, плача, и смеясь, и перемежая смех и слезы вопросами, восклицаниями и очаровательными в своей бесподобной женственности ахами и охами, прильнула к его груди, обретя наконец спасение от так долго угрожавшей смертельной опасности.

Глава XLVI

Полночное плавание

Едва ли можно было бы сыскать на свете людей, столь же испуганных и павших духом, как эти двое — Джон Гердлстон и его сын. Грязные, промокшие до нитки, они все еще продолжали свое безудержное, безотчетное бегство, устремляясь куда глаза глядят, продираясь сквозь живые изгороди, перелезая, перепрыгивая через всевозможные препятствия, гонимые одним безумным желанием — скрыться, убежать как можно дальше от бледного, выносящего им приговор лица. Задыхаясь, изнемогая от усталости, они продолжали единоборствовать с ветром и мраком, пока впереди не забелела полоса морского прибоя и не стал слышен шум набегающих на плоский берег волн. Тогда они остановились, утопая по щиколотку в песке и мелкой гальке. Небо прояснилось, луна спокойно и торжественно плыла по небу, заливая своим мирным сиянием разбушевавшийся океан и убегающий вдаль хампширский берег. И при свете луны отец и сын поглядели друг на друга, словно две заблудшие души, услыхавшие, как захлопываются за ними врата ада.

Кто бы мог теперь узнать в этих людях почтенного коммерсанта с Фенчерч-стрит и его щеголеватого сына! Одежда их была разорвана, на перепачканных грязью лицах — царапины, оставленные колючими кустами куманики и шиповника, старик потерял шляпу, и его серебристые седые волосы, спутанные, взлохмаченные, развевались на ветру. Но перемена в их поведении и выражении лиц была еще разительнее, чем в их одежде. У обоих был перепуганный, затравленный вид, как у загнанного зверя, который слышит в отдалении приближающийся лай гончих. Руки у них тряслись, они с трудом переводили дыхание. Еле держась на ногах от усталости, они продолжали дико озираться по сторонам, и казалось, малейший шорох может снова обратить их в бегство.

— Вы — дьявол! — внезапно прохрипел Эзра, делая шаг к отцу, и занес над головой руку, словно для удара. — Вот что вы наделали! Это все ваше ханжество, ваши хитрости, ваши интриги! Ну, а мне что теперь делать? Отвечайте! — И, схватив старика за лацканы пиджака, он принялся яростно его трясти.

Лицо Гердлстона помертвело, казалось, он вот-вот лишится чувств; остекленелые глаза смотрели тупо. Свет луны отражался в них и придавал призрачный вид его искаженным чертам.

— Ты видел ее? — прошептали его трясущиеся губы. — Ты видел ее?

— Еще бы, конечно, я ее видел, — отвечал сын грубо. — И видел еще этого проклятого молодчика из нашей лондонской конторы, и майора, и черт его знает кого еще. Вы растревожили все их осиное гнездо.

— Это был ее призрак, — замирающим от ужаса голосом произнес старик. — Призрак убиенной дочери Джона Харстона.

— Никакой это был не призрак, а сама девчонка, — сказал Эзра. Перетрусивший вначале не меньше отца, он во время их безумного бегства сумел все же собраться с мыслями и сообразить, что произошло. — В хорошую историю мы влипли с этим делом!

— Сама девчонка?! — в полной растерянности вскричал старик Гердлстон. — Ради всего святого, перестань издеваться надо мной! А кого же мы тогда вынесли из парка и положили на рельсы?

— Кого? Да эту ревнивую шлюху Ребекку Тэйлфорс — вот кого! Она, верно, прочла мою записку, стащила у той, другой, ее плащ и капор и явилась послушать, что я ей буду говорить. Проклятая идиотка!

— Так мы убили не ту женщину! — пробормотал старик все с тем же отупелым выражением лица. — И все напрасно, значит… Все напрасно!

— Да хватит вам стоять и бормотать себе под нос! — воскликнул Эзра, хватая отца за руку и увлекая за собой вдоль берега. — Вы что, не понимаете, что они там всех подняли на ноги и за нами уже гонятся и вздернут в два счета, если только поймают. Очнитесь, возьмите себя в руки! Или вы считаете, что виселица — достойный финал всех ваших благочестивых проповедей и молитв?

Они торопливо зашагали по берегу, глубоко увязая в грудах мелкой гальки, спотыкаясь о большие кучи морских водорослей, выброшенных на берег только что пронесшимся штормом. С моря все еще задувал крепкий ветер, и они шагали, наклонив голову, согнувшись, выставив вперед плечи, а соленые морские брызги разъедали им глаза и солью высыхали на губах.

— Куда ты ведешь меня, сын мой? — осведомился через некоторое время старик.

— Туда, где у нас есть еще шанс спастись — и единственный притом. Следуйте за мной и не задавайте вопросов.

В сером полумраке ночи впереди тускло замерцал огонек. По-видимому, он и манил к себе Эзру. Они продолжали брести вперед, а огонек все рос, становился все ярче и наконец получил очертания лампы, горевшей за небольшим квадратным окошком. Гердлстон узнал, наконец, домишко и понял, куда они пришли. Здесь, в этой хибарке, жил рыбак по имени Сэмпсон. Отсюда до Клак-стона было немногим больше мили. Гердлстон вспомнил, как эта хибарка привлекала его внимание своим необычным видом, так как была сложена из останков выброшенного на берег норвежского трехмачтовика. Тростниковая кровля и прорезанные в корпусе судна окна и двери придавали хибарке вид какого-то странного гибрида и приковывали к ней любопытствующие взоры проезжих. Сэмпсон владел довольно большим шлюпом, на котором он рыбачил вместе со своим старшим сыном, и, как говорили, жил не так чтоб бедно.

— Что ты намерен делать? — спросил Гердлстон Эзру, когда тот направился к двери хибарки.

— Приведите себя в порядок, вы похожи на привидение, — сердито прошипел в ответ Эзра. — Мы еще можем спастись, если не будем терять головы.

— Да, да, я уже оправился. Не беспокойся за меня.

— Тогда улыбайтесь и как можно приветливее, — сказал Эзра и громко постучал в дверь хибарки.

Из-за шума ветра обитатели хижины не слышали, по-видимому, ни шагов, ни голосов, но как только Эзра постучал в дверь, в хижине громко залаяла собака и там начали переговариваться. Затем раздался глухой удар, и лай смолк, — должно быть, кто-то запустил в собаку сапогом, решил Эзра.

— У нас наживки нет! — прокричал из-за двери грубый голос.

— Мне надо видеть мистера Сэмпсона! — крикнул Эзра.

— Говорят тебе, у нас нет наживки, — еще более раздраженно загремел тот же голос.

— Нам не нужно наживки. Мы хотим поговорить, — сказал Эзра.

Дверь распахнулась, и на пороге возник грузный мужчина средних лет в красной рубахе, довольно точно отражавшей цвет его лица.

— У нас наживки… — начал было он, но тут же умолк, узнав своих ночных посетителей, и уставился на них, разинув рот; беспредельное изумление отразилось в каждой черточке его лица. — Глядите-ка, да ведь это вроде как тот господин, что проживает сейчас в обители, — воскликнул он наконец и даже присвистнул, что, по-видимому, являлось у него своеобразным способом давать выход своему удивлению, когда он не хотел, чтобы оно оставалось закупоренным внутри его системы.

— Могли бы мы перекинуться с вами словечком, мистер Сэмпсон? — спросил Эзра.

— Само собой, сэр, само собой! — сказал рыбак, бросаясь обратно в хибарку и смахивая рукавом воображаемую пыль с двух табуреток. — Входите! Эй, Джордж, пододвинь-ка табуреты поближе к огню, присаживайтесь, господа.

Получив это распоряжение, долговязый, неуклюжий подросток в высоких рыбачьих сапогах пододвинул табуреты к очагу, в котором весело потрескивали поленья. Старик Гердлстон и Эзра опустились на табуреты, радуясь теплу, а рыбак и его сын молча глазели на них, словно на каких-то диковинных морских животных, прибитых к берегу штормом.

— Пошла прочь, Сэмми! — сердито шуганул рыбак большую шотландскую овчарку, вознамерившуюся лизнуть руку Гердлстону. — Чего она вас лижет? Э, сэр, да никак у вас руки в крови!

— Отец оцарапал руку, — быстро сказал Эзра. — Потом у него унесло ветром шляпу, и мы в темноте сбились с пути, так что, в общем, попали в переделку.

— Да оно и видно! — сказал Сэмпсон, оглядывая их с головы до пят. — Когда вы постучали, я подумал, что это ребята из Клакстона — они вечно тащатся сюда, когда у них выходит вся наживка. А больше к нам никто и не заглядывает, верно, Джордж?

Призванный в свидетели Джордж промычал нечто нечленораздельное, а затем оглушительно расхохотался, широко разинув огромный рот.

— Ну, нам требуется нечто другое, и вы за это получите больше, чем за вашу наживку, — сказал Эзра. — Вы помните, мы случайно встретились с вами как-то в субботу вечером, недели три назад, и я расспрашивал вас про этот ваш домик, и шлюп, и разные прочие вещи?

Рыбак молча кивнул.

— Вы говорили тогда, что ваш шлюп — надежное мореходное суденышко и такое вместительное, почти как яхта. А я, помнится, сказал вам, что, может быть, мне когда-нибудь захочется воспользоваться им.

Рыбак снова кивнул. Его изумленный взгляд все еще перебегал с одного посетителя на другого, отмечая каждую прореху в одежде, каждое грязное пятно.

— Нам с отцом нужно попасть в Даунс. Вот мы и подумали: почему бы нам не воспользоваться вашим шлюпом и не попросить вас и вашего сына оказать нам услугу? Полагаю, что ваша посудина выдержит такое расстояние?

— Выдержит ли? Это до Даунса-то? Да на ней плыви хоть в Америку! Отсюда до Даунса никак не больше ста двадцати миль. При попутном ветре это ей один день пути. Завтра после обеда можно и отшвартоваться, если ветер малость поутихнет.

— Завтра после обеда? К тому времени мы уже должны быть там. Мы хотим отправиться сегодня же ночью.

Рыбак покосился на сына, и мальчишка снова прыснул от смеху.

— Пускаться в плавание поздней ночью, когда с юго-востока задувает почитай что шторм, — это уж что-то больно чудно, я никогда такого и не слыхивал.

— Видите ли, какое дело, — сказал Эзра, наклоняясь вперед и отчеканивая каждое слово, — мы уже твердо решили отправиться сейчас и готовы заплатить за эту нашу причуду. И чем быстрее мы тронемся в путь, тем лучше. Назовите вашу цену. Если вы не хотите доставить нас в Даунс, в Клакстоне, я полагаю, найдется немало желающих.

— Да ведь ночка-то не приведи господь, — сказал рыбак. — Будь я проклят, если шлюп после этого не придется подновлять, да и снасти, верно, тоже. А мы его только-только покрасили, и вся наша работа, стало быть, полетит к черту. В такую непогоду это путь неблизкий, а потом ведь еще надо ворочаться назад. Значит, два, а то и три рабочих дня потеряем, а сейчас тут возле берега полным-полно рыбы, и на рынке на нее хороший спрос.

— Тридцать фунтов — и по рукам? — спросил Эзра.

Предложенная сумма значительно превышала ту, которую рыбак отважился бы назвать. Однако самая ее фантастичность раззадорила его, вселив надежду, что можно сорвать и побольше.

— И за тридцать пять не соглашусь. Разве это окупит мой труд да убытки, не считая уж ремонта шлюпа?

— Пусть будет сорок, — сказал Эзра. — Дороговато, конечно, за такую пустую прихоть, но мы не станем рядиться из-за одного-двух фунтов.

Старый моряк в раздумье поскреб затылок, словно не зная, радоваться ли этой ниспосланной небом удаче, или поторговаться еще. Но Эзра, вскочив с табурета, положил конец его колебаниям.

— Пошли в Клакстон, отец, — сказал он. — Там мы добудем все, что нам надо.

— Зачем горячиться, сэр! — поспешно сказал рыбак. — Разве я говорю, что работа не по мне? За те деньги, что вы даете, я согласен. Давай, Джордж, пошевеливайся, ступай, готовь лодку.

Получив это распоряжение, парень в резиновых рыбачьих сапогах сразу проявил бурную деятельность и принялся бегать из хибарки на берег и обратно, перетаскивая какие-то предметы и выказывая проворство, никак не вязавшееся с его неуклюжей внешностью.

— Нельзя ли мне помыть руки? — спросил Гердлстон. На руках его все еще розовели пятна, оставшиеся после прикосновения к телу убитой девушки. По-видимому, дубинка Бурта оказалась не таким уж бескровным оружием, в конце концов.

— Вот здесь, в бадейке, есть вода, сэр. Может, отрезать вам кусочек пластыря, залепить порез?

— Нет, не стоит, это совсем пустячная царапина, — поспешил отказаться старый коммерсант.

— Ну, так я пойду, — сказал рыбак. — Со шлюпом еще придется повозиться. Боюсь, что вы проголодаетесь дорогой: кроме солонины, галет и пресной воды, у нас ничего больше нет.

— Об этом не беспокойтесь. Главное — поторопитесь.

Рыбак ушел на берег, и Эзра остался в хижине наедине с отцом. Старик тщательно вымыл руки и выплеснул грязную воду за дверь.

— Каким образом рассчитываешь ты расплатиться с этим человеком? — спросил он.

— Я зашил немного денег в подкладку жилета, — ответил Эзра. — Я же все-таки не совсем дурак и прекрасно понимал, что мы в любую минуту можем оказаться на мели. И я твердо решил, что не все достанется нашим кредиторам.

— Сколько же ты припрятал?

— А какое ваше дело! — сердито сказал Эзра. — Не суйте свой нос куда не следует. Это мои деньги, потому что их спас я. Хватит с вас и того, что я потрачу часть их, чтобы помочь вам скрыться.

— Я ведь не оспариваю твоих прав, сынок, — кротко сказал старик. — Великое счастье, что ты оказался достаточно предусмотрительным и сумел сохранить эти деньги. Ты думаешь, нам следует бежать во Францию?

— Во Францию! Вздор! Телеграф уже поднял там на ноги всю береговую полицию. Нет, нет, там нам не спастись!

— А где же тогда?

— Куда провалился этот рыбак? — спросил Эзра, внезапно исполнившись подозрения, и, приотворив дверь, впился взглядом в темноту. — Никто не должен знать, куда мы направляемся. А мы в Даунсе пересядем к капитану Миггсу на его корабль. «Черный орел» должен был спуститься по Темзе сегодня и лечь на якорь в Грейвсенде, а потом отплыть в Даунс и прибыть туда завтра. А поскольку завтра воскресенье, до них еще не дойдет никаких вестей. Если только нам удастся уплыть на «Черном орле», мы собьем наших ищеек со следа. А Миггсу мы велим высадить нас на испанском берегу. Думаю, что полиция станет тогда в тупик. А сейчас они, конечно, уже ведут наблюдение за всеми железнодорожными станциями. Интересно, что там с Буртом?

— Надеюсь, что они его повесят! — с оттенком прежней деловитой энергии вскричал Джон Гердлстон.

— Если бы он дал себе труд проверить, та ли это девушка, ничего бы не произошло.

— Не сваливайте всю вину на Бурта, — с горечью произнес Эзра. — Кто все время толкал нас на это преступление, даже тогда, когда мы готовы были отступить? Да и вообще это был ваш замысел, никому, кроме вас, это и в голову бы не пришло.

— Я старался действовать всем на благо! — вскричал старик, с жалобной мольбой простирая руки к сыну.

— Не тебе бы, сынок, упрекать меня. Моей единственной мечтой было сделать тебя богатым и всеми уважаемым, ведь только этим я и руководствовался. И ради этого был готов на все.

— Вы всегда полны самых благих намерений, — жестко сказал сын. — Но, как ни странно, на деле все получается наоборот. Осторожнее, идет Сэмпсон!

Послышался скрип гальки под тяжелой поступью рыбака, и в дверь просунулась багровая физиономия, блестевшая от пота и морской воды.

— У нас все готово, сэр, — сказал рыбак. — Сейчас мы с Джорджем накинем резиновые плащи, и можно запирать домишко. Придется нашей хибарке самой постеречь себя, пока мы вернемся.

Старик Гердлстон и Эзра направились к берегу. Там была привязана небольшая лодка, а рыбачий шлюп стоял на якоре в некотором отдалении от берега. Очертания шлюпа смутно выступали из темноты, прибой покачивал его, и похожие на призрак снасти то клонились к воде, то взмывали вверх. Чернота океана за белой пенистой полосой прибоя казалась ощеренной пастью какого-то чудовища. Шторм бушевал уже где-то вдали, но с юго-запада еще налетали временами яростные порывы ветра, и темные облака величественной и грозной процессией тянулись по небу и черным водопадом низвергались на горизонте — там все еще неистовствовала буря. Эзра и его отец застегнули на все пуговицы сюртуки, спасаясь от ледяного, пронизывающего ветра, и хлопали себя ладонями по бокам, стараясь согреться.

Вскоре из хижины вышел Сэмпсон и за ним его сын; в обеих руках у них было по фонарю. Рыбаки замкнули дверь хижины на замок — как видно, со сборами было покончено. При свете фонарей можно было различить, что оба рыбака в предвидении непогоды надели желтые непромокаемые плащи и зюйдвестки.

— Как же вы выйдете в море в такой одежде? — спросил Сэмпсон. — Вы ж промокнете до нитки.

— Это уж наша забота, — отвечал Эзра. — Не будем терять времени.

— Что ж, прыгайте в лодку, сэр, а мы за вами.

Рыбаки оттолкнули лодку от берега и сели на весла.

Гердлстоны остались на корме. Море еще не улеглось, оно гнало такие высокие волны, что, когда рыбачья лодчонка скатывалась с гребня вниз, в темную бездну, все исчезало из виду — и шлюп, к которому они держали путь, и оставшийся позади берег, — кругом были только черные шипучие волны, готовые, казалось, сомкнуться над головой. Потом их лодчонку снова взмывало на гребень большого вала, а впереди снова разверзалась черная бездна, в которую она тут же устремлялась с неудержимой силой. Взлетая на гребень, они видели весь шлюп, покачивавшийся на волнах, а в следующую секунду только верхушка его мачты торчала над водой. До шлюпа было не больше сотни-другой ярдов, но продрогшим до костей беглецам казалось, что этому путешествию не будет конца.

— Приготовь отпорный крюк! — послышался наконец крик Сэмпсона.

Темный корпус шлюпа вздымался уже прямо над ними.

— Есть, отец!

Лодчонку подтянули к шлюпу, и Гердлстоны с помощью рыбаков кое-как вскарабкались на борт.

— Где у тебя фалинь, Джордж?

— Здесь, отец.

— Давай, закрепляй.

Джордж закрепил канат, пришвартовав лодку возле румпеля. После этого они с отцом принялись ставить парус и поворачивать шлюп.

— Сейчас увалимся под ветер! — крикнул Сэмпсон. — Давайте-ка, сэр, подсобите нам малость.

Эзра поймал конец брошенного ему каната и принялся тянуть. Он был рад заняться хоть чем-нибудь, лишь бы отвлечь мысли от ужасных событий этой ночи.

— Готово, сэр! — крикнул рыбак и, перегнувшись за борт, перехватил у Эзры канат, поднял якорь и с грохотом опустил его на палубу.

— Ну, Джордж, теперь бери три рифа и можно ставить грот.

Еще некоторое время рыбаки тянули какие-то снасти, заставляя своих пассажиров помогать им и обмениваясь непонятными для них морскими терминами, и наконец большой небеленый парус был поднят. Его тотчас надуло ветром, и шлюп накренился так, что его подветренный борт лег вровень с водой, а палуба стала торчком, и Гердлстоны, только ухватившись за снасти с наветренной стороны, смогли устоять на ногах. Волны бешено плясали и пенились вокруг, и били в корму, но стойкий маленький шлюп, презирая бурю, храбро резал их носом, держа путь на восток.

— Насчет помещения у нас не богато, — смущенно сказал Сэмпсон. — А все ж кое-какая каютка есть, спускайтесь вниз.

— Спасибо, мы пока останемся на палубе, — сказал Эзра. — Когда примерно можно на этой посудине попасть в Даунс?

— Если и дальше будем идти таким ходом, то завтра после полудня.

— Годится.

Моряк с сыном поочередно становились к штурвалу, несли вахту, переставляли парус. Их пассажиры, уцепившись за поручни с наветренной стороны, не покидали палубы. Все молчали, каждый был занят своими мыслями. Шлюп миновал Клакстон, обогнул мыс, и внезапно взору предстало старое аббатство, все до единого окна которого были ярко освещены, и на этом сверкающем фоне двигались какие-то тени.

— Погляди, — прошептал старик Гердлстон.

— Да, полиция не заставила себя ждать, — отвечал сын.

Джон Гердлстон промолчал. Затем внезапно закрыл лицо руками, и впервые за всю его долгую жизнь хриплые рыдания вырвались у него из груди.

— Боже праведный! Что будет в понедельник на Фенчерч-стрит! — простонал он. — Столько трудов, дело всей моей жизни, и такой конец! О моя фирма, мое детище, создание моих рук! Это разбивает мне сердце!

И так всю долгую ненастную зимнюю ночь они сидели, скорчившись, на палубе рыбачьего шлюпа, державшего путь вдоль берегов Ла-Манша. О чем думали они, подставляя бледные, застывшие лица встречному ветру и мраку? Какие мрачные бездны открывались их мысленному взору, когда они заглядывали в свое безрадостное будущее? И не лучше ли им было разделить судьбу той, чьи безжизненные останки вынесли они за ограду аббатства, чем пасть жертвой безжалостных демонов раскаяния, бесплодных сожалений и страха, терзавших их души вечными воспоминаниями о тяжком, несмываемом грехе убийства?

Глава XLVII

Именем закона

Такой невыразимый ужас обуял Бурта при виде той, которая, как ему казалось, пала от его руки, что, рухнув к ногам своей жертвы, он лежал на рельсах, стеная от страха, и даже не пытался ни бежать, ни оказывать сопротивление, когда майор вместе со своими спутниками схватил его, а русский нигилист проворно и ловко связал ему руки носовым платком, проявив при этом большую сноровку. Затем, не торопясь, извлек из недр своего сюртука длинный блестящий нож, приставил его сначала к кончику носа преступника, чтобы привлечь его внимание, и затем грозно помахал им в знак того, что всякая попытка к бегству будет небезопасна.

— А эта женщина, кто же она? — спросил фон Баумсер, приподняв голову убитой.

— Бедняжка! Кто бы она ни была, ей уже не открыть глаз, — сказал майор, освещая фонарем бледное, застывшее лицо. — Видите, куда этот трус нанес ей удар? Вероятно, смерть была мгновенной, и она даже не почувствовала боли. А я бы ни секунды не усомнился в том, что это та самая барышня, которую мы явились сюда спасать, если бы, благодарение Богу, она не стояла тут, перед нами, живехонька!

— А где же те-то, другие? — спросил фон Баумсер, вперяя взгляд в темноту и бережно опуская голову девушки на землю. — Если в этой стране справедливость есть, их за то, что они тут натворили, повесить должны.

— Они удрали, — сказал майор, — и преследовать их сейчас бесполезно: местность эта нам незнакома, и мы не знаем, в каком направлении скрылись преступники. Они же скатились с насыпи, как безумные! Эй! Это еще что за чертовщина?

Восклицание это относилось к трем ярким светящимся точкам, которые появились из-за поворота дороги и довольно быстро приближались, становясь при этом все ярче. Затем из темноты послышался голос:

— Они здесь, ребята! Окружайте их! Смотрите, чтоб ни один не удрал!

И прежде чем майор или кто-нибудь из его друзей успел опомниться и сообразить, в чем дело, все они были храбро взяты в плен теми доблестными и несокрушимыми, как скала, представителями рода человеческого, которые именуются английскими констеблями.

Нужна немалая отвага, чтобы, кинувшись в разбушевавшуюся морскую стихию, бросить конец каната терпящему крушение судну. Не меньшая отвага нужна и для того, чтобы, прыгнув за борт корабля, спасти утопающего, зная, что каждую секунду в зеленой глуби океана может мелькнуть грозная тень, и страшный хищник океанских джунглей, повернув вверх свое белое брюхо, бросится на свою беззащитную жертву. И рядовому пехотинцу нужна отвага, когда он, крепко сжимая в руках винтовку, твердо идет вперед, бок о бок со своими товарищами, навстречу мчащимся, как вихрь, уланам. Но все это меркнет перед делами нашего простого констебля, когда он темной ноябрьской ночью, обходя свой участок, видит распахнутую настежь дверь, останавливается, прислушивается и понимает, что настал час проявить все то мужество, на какое он способен. Он должен действовать вслепую, наугад, во мраке. Он должен один-одинешенек поймать этих отпетых головорезов, как крыс в норе. Он должен быть готов пустить в ход свое нехитрое оружие против их шестизарядного револьвера и кастета. Все эти мысли ураганом проносятся в его голове. Он вспоминает жену и детей, оставленных дома, и невольно думает о том, как было бы просто не заметить открытой настежь двери. И затем — как же он поступает? Да, с сердцем, исполненным чувства долга, и со своей простой дубинкой в руке он идет навстречу опасности, а нередко и смерти, как и подобает благородному рыцарю-англичанину, чья возвышенная душа больше страшится укоров совести, нежели кастета и пули.

Сие патетическое отступление имеет своей целью подчеркнуть тот факт, что три дородных хампширских полицейских, пущенных по следу наших друзей сметливым возницей из трактира «Летящий бык» и получивших возможность самолично удостовериться в безусловно крайне подозрительном поведении вышеупомянутых лиц, проявили поистине неукротимую энергию, и не успели Том, майор и фон Баумсер опомниться, как они оказались в надежных и крепких руках закона. Нигилист же, чья ненависть к закону была неистребима, так как ничто на свете не в состоянии было убедить его в том, что при каких бы то ни было обстоятельствах закон может оказаться на его стороне, выпрямился во весь рост, прижав к бедру нож и всем своим видом показывая, что не постесняется пустить его в ход. Не менее воинственную позу принял и его приятель из Киля. По счастью, однако, внешность преступников и несколько торопливых слов, сказанных майором, помогли полицейскому инспектору быстро разобраться, что к чему, и, тотчас перенеся свое внимание на Бурта, он в мгновение ока надел на него наручники, после чего майор изложил ему уже во всех подробностях обстоятельства дела.

— Кто эта молодая особа, — спросил полицейский, указывая на Кэт.

— Это та самая мисс Харстон, которую мы хотели спасти, ради чего и прибыли сюда, и для которой, без сомнений, и предназначался удар, поразивший насмерть другую бедняжку.

— Вам, пожалуй, лучше увести ее в дом, сэр, — сказал инспектор Тому.

— Очень вам благодарен, — сказал Том и, взяв Кэт под руку, повел ее через парк к аббатству.

По дороге Кэт рассказала ему, как сначала понапрасну разыскивала свой плащ и капор, которые, как оказалось, выкрала у нее Ребекка, а потом решила пойти к условленному месту без них. Однако эти поиски задержали ее, и она пришла чуточку позже назначенного часа. Под сухим дубом никого не оказалось, но в глубине парка раздались голоса и шум шагов, и она пошла в этом направлении, увидела открытую калитку, вышла за ограду, поднялась на насыпь, и тут в лицо ей ударил свет фонаря и открыл ее присутствие как друзьям, так и врагам. Впрочем, Кэт не успела довести своего повествования до конца, ибо Том заметил, что она все тяжелее и тяжелее опиралась на него, и, подхватив ее на руки, понес к дому. Тяжкие испытания последних недель, ужасные события этой ночи и нежданная радость избавления подорвали силы Кэт. Том внес ее в дом, положил в столовой на кушетку, поближе к очагу, и, заботливо склонившись над ней, призвал на помощь все свои скромные познания в медицине, дабы облегчить ее состояние.

Тем временем полицейский инспектор, полностью уразумев положение дел, с предельной четкостью и ясностью обрисованное ему майором, уже принимал энергичные меры и стремительно отдавал распоряжения.

— Ты, констебль Джонс, отправляйся на станцию, — приказал он. — Отправь телеграмму в Лондон: «Разыскиваются убийцы: Джон Гердлстон, шестидесяти одного года, и его сын, двадцати восьми лет, проживающие на Эклстон-сквер и имеющие контору в Сити, на Фенчерч-стрит». Потом добавь еще описание: «Отец — рост шесть футов один дюйм, лицо продолговатое, черты лица резкие, седые волосы, седые усы, глубоко посаженные глаза, нависшие брови, сутулится. Сын — рост пять футов десять дюймов, смуглое лицо, черные глаза, черные курчавые волосы, атлетическое телосложение, ноги кривоваты, одет богато, носит в галстуке булавку с собачьей головой». По-моему, сойдет!

— Да, описание довольно точное, — заметил майор.

— Разошли телеграммы по всем железнодорожным станциям на этой линии, чтобы везде были начеку. Пошли описание начальнику полиции в Портсмут, в порту надо тоже установить наблюдение. Либо тут, либо там их должны поймать!

— И поймают! — убежденно сказал фон Баумсер. — Побьюсь об заклад, что поймают.

По счастью, желающих принять это пари не нашлось, и содержимое кармана нашего друга не пострадало.

— Давайте-ка отнесем эту бедняжку в дом, — сказал инспектор, после того как он весьма тщательно осмотрел землю вокруг трупа.

Убитую подняли и понесли обратно той же дорогой, какой она была доставлена на железнодорожное полотно.

Бурт грузно шагал за ними следом под охраной полицейского. Нигилист замыкал процессию. Острый взгляд его был прикован к Бурту, рука в любую минуту готова была пустить в ход нож. Преступника надежно заперли в одну из бесчисленных пустых комнат аббатства, а мертвую Ребекку отнесли в ее комнату и положили на постель.

— Мы обязаны обыскать дом, — заявил инспектор.

Миссис Джоррокс вызвали из ее спальни, и после того, как она упала в обморок и была приведена в чувство, ей предложили сопровождать полицейских, пока они будут производить обыск. Она подчинилась этому распоряжению с растерянным и отупелым видом. Добиться от нее хотя бы слова было невозможно до тех пор, пока вместе с полицейскими она не перешла в столовую, где ее глазам предстала бутылка с остатками джина; тут она мгновенно обрела голос и разразилась проклятиями по адресу всех присутствующих, начиная с инспектора, и оказалась необычайно говорливой и изобретательной по части брани. Немного облегчив себе душу, она закончила речь ослепительным каскадом богохульства и, растолкав полицейских, бросилась обратно в свою комнату и заперлась там, после чего из-за двери долгое время доносился дробный стук пяток о пол, откуда можно было заключить, что миссис Джоррокс катается по полу в истерике.

Однако к этому времени Кэт уже настолько оправилась, что нашла в себе силы провести полицейских по дому и объяснить им, кто в какой комнате проживал. Инспектор с большим интересом осмотрел убогую обстановку спальни Кэт.

— Вы говорите, что провели здесь около трех недель? — спросил он.

— Почти месяц, — отвечала Кэт.

— Боже милостивый, не диво, что вы такая бледненькая, словно больная. Один вид из окна чего стоит!

Инспектор, раздвинув шторы, вперил свой взор в расстилавшийся за окном полумрак. Тусклый свет луны серебрил разбушевавшиеся волны, и в самом центре этой серебряной дорожки покачивался одинокий рыбачий шлюп, устремлявший к востоку свой бег, поставив под ветер небеленый парус. Острый взгляд инспектора задержался на секунду на этом суденышке. Затем инспектор опустил штору и отвернулся от окна. Могло ли прийти ему в голову, что преступники, о розыске которых он объявил, избрали этот способ бегства и уже ускользнули у него из-под носа!

Инспектор произвел самый тщательный обыск в комнатах Эзры Гердлстона и его отца. Обе комнаты были прекрасно обставлены. На кроватях лежали пружинные матрацы, пол устилали ковры. В спальне молодого коммерсанта, кроме мебели, не было почти никаких вещей по той вполне понятной причине, что он бывал в аббатстве лишь наездами. В комнате же старика инспектор обнаружил много книг и бумаг. На небольшом квадратном столике лежал вырванный из блокнота листок бумаги, весь исписанный цифрами. По-видимому, Гердлстон подводил здесь печальный баланс своей фирмы. Рядом лежал небольшой дневник в переплете из телячьей кожи. Инспектор пробежал глазами одну страницу, и негодующий возглас сорвался с его губ.

— Хорошенькое дело. Послушайте только, что он тут пишет: «Ощущаю движение божественной силы внутри себя». «Молился, чтобы Господь вдохнул в мою душу еще больше усердия к священному писанию!» Да тут полно такого! — продолжал инспектор, перелистывая страницы. — Этот старик, как видно, лицемерил даже сам с собой. Ведь он же не предполагал, что этот дневник попадет кому-нибудь в руки.

— Если его примут на небеса, там, должно быть, странная компания собирается, — заметил фон Баумсер.

— А это еще что? — спросил инспектор, приподнимая носком сапога кучу каких-то тряпок, сваленных в углу. — Да у него тут никак монашеская ряса!

При этих словах Кэт так и подскочила на месте.

— Значит, я все-таки видела его! — вскричала девушка. — А я совсем было убедила себя, что мне это все почудилось.

— Что вам почудилось, барышня?

Кэт поведала о своем ночном приключении, и инспектор записал ее рассказ.

— Ну и хитрый же пес этот старик! — сказал инспектор. — Ясное дело, если бы ему удалось напугать вас насмерть, с этим как-никак легче было бы примирить свою совесть, чем с обыкновенным убийством. Он рассказывал вам все эти небылицы нарочно, чтобы у вас разыгралась фантазия, а сам обрядился в этот балахон и подкарауливал вас — знал ведь, что рано или поздно вы как-нибудь ночью попытаетесь отсюда удрать. Диво просто, что его план сорвался — что вы не умерли от страха и не сошли с ума.

— Не думайте об этом больше, дорогая, — прошептал Том, заметив испуг, промелькнувший в глазах Кэт при этих воспоминаниях. — Забудьте все эти ужасы. Теперь вы в полной безопасности, а скоро будете на Филлимор-Гарденс, в объятиях моей матери. А сейчас, мне кажется, вам бы надо лечь поспать.

— Вы правы, Том, я, пожалуй, лягу.

— Вы не боитесь спать в вашей комнате?

— Нет, теперь, когда вы здесь, рядом, я не боюсь ничего. Я была уверена, что вы явитесь сюда, и весь вечер ждала вас.

— Прямо не знаю, как мне и благодарить наших друзей за помощь, которую они мне оказали! — вскричал Том, обращаясь к своим спутникам.

— Это я должна благодарить их, — с чувством сказала Кэт. — Я обрела истинных друзей. Кто после этого посмеет сказать, что времена рыцарства канули в прошлое!

— Моя дорогая мисс Кэт, — сказал майор, отвешивая ей поклон с врожденной грацией ирландца и дворянина. — Ваши слова согрели наши души. Что касается меня, то я, как вам известно, лишь исполнял приказ: мне было сказано «иди», и я пошел, — у меня ведь не было другого выбора. И тем не менее вы, я надеюсь, не усомнитесь в том, что и я, наравне с моими товарищами, не замешкался бы прийти на помощь даме, даже если бы миссис Скэлли не владела всеми моими помыслами. Тобиас Клаттербек, дорогая мисс Харстон, хотя и стар, но сердце его не настолько зачерствело, чтобы не оттаять при известии об опасности, грозящей красоте.

И майор, излив свои чувства в такой возвышенной форме, приложил пухлую руку к сердцу и поклонился снова и еще более изысканно, чем прежде. Трое же иностранцев, стоя несколько поодаль, ограничились тем, что просияли самыми задушевными улыбками и усердно закивали головой в подтверждение того, что майор как нельзя лучше выразил обуревавшие их всех чувства, и в памяти Кэт, когда она удалялась к себе после этой незабываемой ночи, надолго запечатлелись улыбающиеся физиономии фон Баумсера, Бюлова и безымянного русского, напутствовавших ее самыми добрыми пожеланиями.

Глава XLVIII

Капитану Гамильтону Миггсу является видение

Уже не раз на протяжении своей жизни Эзра Гердлстон в различных обстоятельствах — и в Африке, и у себя на родине — выказывал недюжинную способность быстро ориентироваться в создавшейся обстановке и мгновенно принимать нужные решения. Но никогда еще эта его способность не проявлялась столь ярко, как в ту критическую минуту, когда он понял, что убийство, участником которого он был, не только совершено напрасно, но даже и разоблачено, а он сам и его отец отныне — преступники, которых преследует закон.

Блестящая интуиция, сделавшая его первоклассным дельцом, и тут мгновенно подсказала ему единственно возможный путь к спасению, и, не теряя ни секунды, он постарался им воспользоваться. Теперь, если бы им удалось попасть на корабль капитана Гамильтона Миггса, они могли еще бросить вызов карающей деснице закона.

«Черный орел» отшвартовался от причала на Темзе в ту самую столь богатую событиями субботу, и капитан Миггс должен был зайти в Грейвсенд и оттуда направиться в Даунс, где ему надлежало ждать дальнейших распоряжений фирмы. До капитана Миггса едва ли могли уже долететь какие-либо вести. Благодаря отсутствию утренних газет в воскресный день он, вероятнее всего, должен был пребывать еще в неведении событий, происшедших в Хампшире, и Гердлстонам нужно было лишь попасть на борт корабля, прежде чем он снимется с якоря, да придумать правдоподобное объяснение внезапно припавшей им охоте путешествовать, а затем, когда придет время, они просто предложат капитану высадить их на испанском берегу. Где тот сыщик, что отыщет их след в безбрежном океане, когда берега Англии скроются из глаз?

Разумеется, как только Сэмпсон возвратится в свою хибарку, вся история их бегства выплывет наружу. Однако Эзра прикинул, что рыбак не так-то скоро попадет домой. Сюда они плыли с попутным ветром — это значит, что обратный путь рыбакам придется проделать против ветра, и они смогут с неделю проканителиться, сражаясь с ветром и меняя галс, а к тому времени Эзра надеялся быть уже вне пределов досягаемости. Под подкладкой его жилета было зашито на пять тысяч фунтов стерлингов ассигнациями английского банка. Зная, что крах фирмы может произойти в любую минуту, он заранее принял меры, чтобы себя обеспечить. Эзра считал, что с этими деньгами он сможет начать жизнь заново в какой-нибудь другой стране, а его молодость и энергия помогут ему добиться успеха и завоевать положение. Что до отца, то Эзра твердо решил расстаться с ним навсегда при первой же возможности.

И всю долгую зимнюю ночь рыбачий шлюп шел под ветром, держа путь прямо на восток, а двое беглецов не покидали палубы. Промокнув до нитки от дождя и морских брызг, они все же испытывали какое-то странное облегчение среди этой разбушевавшейся стихии, не позволявшей им погружаться в тягостные мысли. Рассвирепевшее море и бешеный шквал были как-никак приятнее воспоминаний об оставленном на рельсах трупе убитой ими девушки и о полицейских ищейках.

Поглядев на луну, вокруг которой ветер разметал облака, придав им какую-то причудливую прямоугольную форму, Эзра воскликнул:

— Взгляните! Как эти облака похожи на виселицу!

— А какой смысл жить? — отозвался его отец, подняв к небу бледное лицо с запавшими глазами, в которых отражался холодный блеск луны.

— Для вас-то, может, особого смысла и нет, — возразил сын. — Вы свое отгуляли. А я молод и еще не взял от жизни всего. Перспектива быть вздернутым на виселице меня пока что не прельщает.

— Бедняжка! — пробормотал отец. — Ах, бедняжка!

— Ну, меня пока не сцапали, — сказал Эзра. — А если даже и сцапают, то еще посмотрим, что они могут мне сделать. Нельзя повесить троих людей за убийство одного человека. Значит, висеть, насколько я понимаю, придется вам, а остальное уже не так существенно.

Часа в два пополуночи они увидели цепочку огней, и рыбак сказал, что это город Уэртинг, а перед рассветом шлюп проплыл мимо города Брайтона, еще ярче расцвеченного огнями. Теперь уже половина пути осталась позади. Когда забрезжила заря, темные штормовые облака стянулись к горизонту на северной стороне неба, отбросив густую тень на побережье, небо очистилось, и лишь кое-где в синем воздушном океане прозрачно белело легкое облачко, похожее на крыло какой-то гигантской птицы. В жемчужно-серой предрассветной мгле облачка эти постепенно стали лиловеть, потом края их заалели и вдруг внезапно засверкали пурпуром, когда багряный диск солнца торжественно поднялся над горизонтом. И казалось, что природа разметала все свои искры по палитре неба — от нежно-голубой в зените до ослепительно-малиновой на востоке. Сверкающие краски неба отражались в океане, и пенистые гребни волн розовели в лучах зари.

— Словно море крови! — пробормотал старый коммерсант при виде этого необычайного зрелища, и по телу его пробежала дрожь.

Теперь, при свете дня, беглецы невольно внимательнее приглядывались друг к другу. Оба были бледны, взлохмачены; у обоих был измученный вид, налитые кровью, обведенные черными кругами глаза, усталые и встревоженные лица.

— Нет, этак никуда не годится! — заметил Эзра. — Стоит Миггсу поглядеть на нас, он сразу заподозрит неладное.

Он зачерпнул ведерком воды, потом пошарив в каком-то рундуке, извлек на свет божий небольшой обмылок и сломанную гребенку. С помощью этих находок они с отцом принялись приводить в порядок свой туалет и чистить друг другу одежду, после чего Эзра выторговал у Сэмпсона для отца зюйдвестку, которая придала странно залихватский вид мрачным и резким чертам Джона Гердлстона-старшего.

— Гляньте, красота какая! — сказал Сэмпсон, указывая на берег и стараясь привлечь внимание пассажиров, только что закончивших возню со своим туалетом.

Шлюп шел вдоль гряды высоких утесов, протянувшейся на довольно большое расстояние. Некоторые утесы были меловые, другие — бурые, как земля. Один утес вздымался над всеми остальными, привлекая к себе внимание не только высотой, но и необычайно резким, отчетливым контуром. На вершине утеса стоял маяк, и в прозрачном утреннем воздухе так ясно вырисовывались все предметы, что беглецы могли различить зеленую лужайку у подножия маяка и фигуру сторожа, неспешно прохаживавшегося по сигнальной площадке и поглядывавшего со своего возвышения вниз на утлое суденышко. А дальше к востоку за меловым мысом по берегам извилистого, глубокого залива широким полукругом раскинулся большой красивый город.

— Это Бичи-Хед, — сказал Сэмпсон, указывая на утес. — Самая высокая скала на всем побережье Ла-Манша. Там поставили сторожевой маяк, чтобы следить за проходящими судами. Его воздвиг мастер Ллойд. Кто он такой был, этот самый мастер Ллойд, не знаю, но, видать, крепко интересовался всем, что делается на море. Верно, адмирал был, или еще какая важная шишка.

Ни один из Гердлстонов не проявил особой готовности помочь Сэмпсону разобраться в этом вопросе.

— А что это за город? — спросил Эзра.

— Истборн, — кратко ответил рыбак и отправился на нос корабля, оставив у штурвала своего сына.

Беглецы позавтракали. Поскольку трапеза состояла из солонины и галет, она была непродолжительной, да и Гердлстоны не проявили особого аппетита. Поев, они снова сидели у шкотов и рассеянно следили взглядом за проплывающей перед ними величественной панорамой одетых лесами зеленых холмов вдали и прибрежных скал, то громоздящихся ввысь, то спускающихся к воде. А по другому борту расстилался широкий простор знаменитого водного пути, пестревший всеми видами судов — от двухмачтовика из Портленда и небольшого брига с грузом угля из Сандерленда до величественного четырехмачтового лайнера, стремительно резавшего носом зеленоватые волны, оставляя раздвоенный пенистый след за кормой.

Заметив любопытные лица, глазевшие на них с палубы одного из больших пароходов, Эзра шепнул отцу, что им не следует сидеть на виду.

— Мы в этих наших костюмах представляем довольно необычное зрелище на борту рыбачьего шлюпа, — сказал он. — Привлекать к себе внимание зевак отнюдь не в наших интересах.

По-прежнему дул свежий ветер, и маленькое суденышко все так же ходко шло под парусом, делая от шести до восьми узлов.

— Попутный ветер — это наша удача, — пробормотал Эзра, не столько адресуясь к отцу, сколько к самому себе.

— Провидение ниспослало его нам, — торжественно провозгласил Джон Гердлстон, еще раз демонстрируя этим странную особенность своего мышления.

В десять часов утра они миновали каменистые террасы Гастингса и в половине одиннадцатого увидели мачты рыбачьих судов у берега Винчелси. Около часу дня, обогнув высокий, острый мыс Данжнесса, они отдалились от берега, вышли в открытое море, и длинная белая стена и шпили Фолкстона и Дувра отступили к горизонту. С противоположной стороны, там, где синева моря сливалась с синевой неба, в туманной дымке лежал французский берег. Время уже подходило к пяти часам, и солнце снова стало клониться к закату, когда рыбак, уже давно вглядывающийся вдаль, заслонив загрубелой рукой глаза от солнца, тронул Эзру за рукав.

— Смотрите сюда, видите эти буруны? — сказал он, указывая куда-то по правому борту. Эзра, всмотревшись, различил длинную белую полосу пены, нарушившую однообразную синеву океана. — Это Гудуинс, — продолжал рыбак. — А там дальше стоят на якоре суда у входа в Даунс.

До этих судов нужно было покрыть еще не одну милю, но лицо Эзры просветлело, когда он воочию увидел цель, к которой стремился. Он тут же принялся снова приводить в порядок свой костюм и одежду отца.

— Наконец-то! — с глубоким вздохом облегчения пробормотал он, вглядываясь в очертания судов, которые росли и становились все более четкими с каждой минутой. — Вон тот корабль с краю, ручаюсь, что это «Черный орел»! Он стоит на якоре.

— Да, это «Черный орел», — убежденно подтвердил его отец. — Я узнаю профиль его кормы и наклон мачт.

Когда они подошли ближе, последние сомнения рассеялись.

— Видите белую полосу на борту? — сказал Эзра. — Все ясно, это «Черный орел». Вам теперь нужно доставить нас на корабль, который стоит там с краю, Сэмпсон.

Рыбак снова поглядел вдаль.

— На этот трехмачтовик, который только что поднял якорь? — спросил он. — Ну нет, нам теперь уже не догнать его.

— Он поднял якорь?! — взвизгнул Эзра. — Вы что, хотите сказать, что он уходит?

— А вы поглядите сами, — сказал рыбак.

И все увидели, как на судне заплескал сначала один большой квадратный парус, потом развернулся второй, и вот корабль уже распростер по ветру все свои белые крылья.

— Так что ж, не можем мы разве его догнать?! — яростно выбранившись, воскликнул Эзра. — Мы должны остановить его, понимаешь ты! Во что бы то ни стало.

— Ему придется три раза менять галс, прежде чем он ляжет на курс и разовьет ход, а нам нужно только полным ходом идти вперед, и мы можем, пожалуй, нагнать его.

— Во имя всего святого, ставь все паруса, какие у тебя есть! Отдавай рифы! — Дрожащими руками Эзра сам отдал рифы, и подхваченный ветром шлюп сильно накренился. — Можешь ты поставить еще один парус?

— Можно было бы поставить еще треугольный парус, — сказал рыбак — Мы уже на три румба привелись к ветру. Больше ничего сделать нельзя.

— Мне кажется, мы нагоняем его, — воскликнул Джон Гердлстон, не отрывая глаз от трехмачтовика, до которого оставалось еще мили полторы.

— Да, сейчас мы его нагоним, но ведь он еще поворачивает. А потом пойдет вперед полным ходом, верно я говорю, Джордж?

Сын рыбака утвердительно кивнул и хрипло рассмеялся.

— Прямо как на гонках, — весело объявил он.

— А приз — наши головы, — пробормотал Эзра про себя. — Слишком большой риск, чтобы получить от этого удовольствие. Однако мы его нагоним.

Темный корпус корабля, обращенный к ним кормой, и его высокие паруса были им отчетливо видны. Корабль маневрировал, стараясь использовать ветер, чтобы, выйдя из бухты Гудуинс, лечь на курс в Ла-Манше.

— Он делает поворот оверштаг, — сказал Сэмпсон.

И в эту минуту вся снежно-белая масса парусов накренилась в противоположную сторону, и корабль повернулся к ним боком, так что стал виден весь, от носа до кормы, и каждый парус, словно вырезанный из слоновой кости, обозначился на фоне холодного, бледно-голубого неба.

— Если мы не нагоним его сейчас, пока он на этом галсе, он уйдет от нас, — заметил рыбак. — Еще раз переменит галс и будет уже в Ла-Манше.

— Есть у вас какая-нибудь белая тряпка? — крикнул Эзра. Он нырнул вниз, в каюту, и тут же вернулся с грязной скатертью в руках. — Станьте здесь, отец! Возьмите это и махайте! Они должны вас увидеть.

— А мы здорово их нагоняем, — заметил сын рыбака.

— Да, пока что нагоняем, — подтвердил отец. — А вот успеем ли нагнать да задержать, прежде чем он развернется?

Старик Гердлстон, стоя на носу шлюпа, размахивал скатертью над головой. Сын, присоединившись к нему, махал носовым платком.

— Мне кажется, до них уже не больше полмили. Давайте попробуем кричать.

Эзра и его отец огласили море хриплыми, нестройными криками, к которым присоединили свои голоса оба рыбака.

— Ну-ка, еще разок! — сказал Эзра.

И снова над морем разнесся долгий, протяжный крик, полный тоски и отчаяния. Но трехмачтовик твердо держался своего курса.

— Если они еще минут пять не повернут оверштаг и не увалятся под ветер, им тогда уже от нас не удрать, мы их нагоним, — сказал рыбак.

— Вы слышите? — крикнул Эзра отцу, и оба с удвоенной энергией принялись махать и кричать.

— Они снова поворачивают оверштаг, — внезапно крикнул Джордж. — Все пропало!

Старик Гердлстон застонал, увидав, как поворачивается грот-рей. Все глаза были прикованы к кораблю, все ожидали продолжения маневра. Но он задерживался.

— Они заметили нас! — воскликнул рыбак. — Ждут, хотят взять нас на борт!

— Значит, мы спасены! — сказал Эзра и спрыгнул с носа на палубу, утирая пот со лба. — Спуститесь в каюту, отец, и приведите себя в порядок. Вы похожи на привидение.

Напитки, подаваемые в «Петухе и курослепе», так пришлись по вкусу капитану Гамильтону Миггсу — вопреки уже отмеченному выше саркастическому складу его ума, — что он возвратился на свои корабль в крайне неустойчивом и физически и морально состоянии. Будучи яростным приверженцем гомеопатии и свято веря в ее доктрину врачевания подобного подобным, он, едва поднявшись на борт, приступил к восстановлению своего баланса путем поглощения не поддающегося учету количества корабельного рома.

— На черта мне держать на борту лоцмана, если я зачем-то должен оставаться трезвым? — икая, вопросил он своего помощника Макферсона. И с этой неопровержимой логической предпосылкой он затворился в своей каюте и от самого Лондона до Грейвсенда распевал во все горло веселые песенки. Это занятие столь его утомило, что, в конце концов, он уснул как убитый и, мощно прохрапев пятнадцать часов кряду, появился на палубе, когда «Черный орел», подняв якорь, намеревался выйти из бухты Гудуинс и устремить свой бег в Ла-Манш.

Капитан Гамильтон Миггс, засунув руки в карманы, наблюдал за перестановкой парусов и очень щедро и изобретательно осыпал бранью всех — от помощника капитана до младшего юнги, выказывая большую широту ума, не признающего званий и рангов. Временно истощив весь свой запас ругани, капитан снова спустился в каюту, дабы подкрепить силы ромом. Эта операция, по-видимому, освежила его память или подхлестнула изобретательность, ибо он снова появился на палубе и обрушил новое многоэтажное сооружение на голову стоявшего у штурвала, после чего мрачно и величественно принялся расхаживать взад и вперед по шканцам, бросая неодобрительные взгляды то на облака, то на паруса и явно стараясь произвести на команду впечатление своей необычайной проницательностью.

«Черный орел» уже вторично сделал поворот оверштаг и готов был, покинув бухту Гудуинс, выйти в открытое море, когда на глаза капитану Миггсу случайно попался рыбачий шлюп, на носу которого мельтешило что-то белое. Шлюп под всеми парусами шел прямо на корабль. Кое-как укрепив дрожащей рукой подзорную трубу на поручнях, капитан принялся разглядывать шлюп. На лице его отразилось изумление, сменившееся вскоре покорным ужасом.

— Они опять здесь, Мак! — отнесся он к помощнику.

— Кто «они», сэр?

— Черти, кикиморы, привидения! Нельзя мне было выходить на сквозняк.

— А вид у вас неплохой, — сочувственно подбодрил его помощник.

— Все может быть. Но только они опять мне являются. Раньше все больше были крысы… крысы, а иной раз тараканы. Ну, а сейчас кое-что похуже. Я как поглядел в трубу на этот шлюп у нас за кормой, так сразу их увидел, не сойти мне с этого места, — и молодого мистера Эзру и самого старика Гердлстона. А старик, представь, в зюйдвестке набекрень и машет полотенцем! Такой чертовщины мне еще ни разу не мерещилось. Пойду выпью капель — у меня там еще немного осталось после давешнего приступа — и вздремну малость.

И с этими словами капитан загромыхал вниз по трапу, проглотил изрядную дозу бромистого калия и повалился на койку, кляня на чем свет свою судьбу.

Макферсон изумился не меньше капитана, когда, поглядев в подзорную трубу, удостоверился, вне всяких сомнений, что в рыбачьем шлюпе находятся оба его работодателя. Он тотчас приказал вернуть грот-рей на место и ждать, пока подойдет шлюп. Через несколько минут шлюп уже подтянулся к кораблю, оттуда сбросили трап, и оба Гердлстона поднялись на борт своего собственного судна.

— Где капитан? — вопросил глава фирмы.

— Он в каюте, сэр. Не вполне здоров, небольшая потеря эквилибриума, сэр, — отвечал Макферсон, отдаваясь во власть своей неукротимой страсти, мгновенно возобладавшей в нем над всеми остальными чувствами.

— Можете переставлять грот-рей, — сказал Эзра. — Мы уходим в море с вами.

— Есть, сэр. Эй вы, давай грот-рей!

На грот-мачте переставили парус, и «Черный орел» лег на курс.

— Кое-какие неотложные дела призывают нас в Испанию, — сказал Джон Гердлстон Макферсону. — Мы узнали об этом совершенно внезапно, иначе, конечно, заранее поставили бы вас в известность. Нам необходимо заняться этими делами лично, и мы решили, что удобнее совершить это путешествие на собственном корабле, не дожидаясь пассажирского рейса.

— Только где же вы будете спать, сэр? — осведомился Макферсон. — Боюсь, что наша посудина не может похвалиться комфортабельностью.

— В каюте должны быть две банкетки. Нам этого вполне хватит. И, пожалуй, нам лучше сразу спуститься вниз — мы здорово утомились, пока добрались до вас сюда.

Оба коммерсанта спустились в каюту, а Макферсон еще долго мерил палубу, и лицо его было задумчиво и серьезно. Подобно большинству своих соотечественников, он был сметлив и проницателен. Ему сразу бросилась в глаза эта странность: как могли оба компаньона одновременно оставить фирму на произвол судьбы? И где же их багаж? Весьма и весьма темные подозрения зашевелились в его уме. Однако он держал их при себе и помалкивал, ограничившись лишь мимоходом брошенным плотнику замечанием, что он, дескать, в жизни не видел ничего более «экстраординаторного».

Глава XLIX

Плавание на обреченном корабле

Плавание «Черного орла» началось весьма удачно. Ветер задул с востока, и они ходко шли по Ла-Маншу, так что на третий день на горизонте показался остров Уэссан. Они ни разу не видели ни любопытной канонерки, ни коварного полицейского катера, но при приближении любого судна сердце Эзры Гердлстона мучительно сжималось от страха. Как-то небольшой бриг начал подавать им сигналы, и измученные тревогой беглецы, заметив, как подымаются флаги, уже решили, что все пропало. Но тут выяснилось, что бригу понадобились какие-то обычные сведения, и оба Гердлстона вздохнули свободнее.

В тот день, когда «Черный орел» вышел из Ла-Манша, ветер стих, и поверхность океана мерцала под лучами зимнего солнца, как огромное ртутное озеро. Зыбь после недавнего шторма еще не улеглась, и судно качалось так, словно переняло привычки своего пьяницы-шкипера. Небо было чисто, но горизонт тонул в туманной мгле. Тишина стояла такая, что хриплые крики чаек, круживших над ютом, казались очень громкими, и было отчетливо слышно, как поскрипывают в такт качке шлюпбалки и снасти. Порой снизу доносился грохот, завершавшийся звуком приглушенного удара, — это значило, что от крена в трюме что-то сорвалось со своего места и катится в сторону. Однако, оттеняя все эти звуки, непрерывно раздавалось глухое позвякивание, настолько напоминавшее шум винта, что можно было подумать, будто это не парусное судно, а пароход.

— Что это за шум, капитан Миггс? — спросил Джон Гердлстон, который, облокотившись о перила квартердека, смотрел, как старый морской волк с секстаном в руке производит обычные полуденные измерения (с той минуты, когда его хозяева неожиданно поднялись на борт «Черного орла», капитан вел себя безупречно и в эту минуту был — неслыханное дело! — абсолютно трезв).

— Это помпы работают, — ответил Миггс, укладывая секстан в футляр.

— Помпы? А мне казалось, что их пускают в ход, лишь когда кораблю грозит опасность, — заметил Эзра, который только что поднялся на палубу и теперь с интересом прислушивался к разговору.

— А этому кораблю и грозит опасность, — невозмутимо ответил Миггс.

— Опасность! — воскликнул Эзра, обводя взглядом ясное небо и тихое море. — Какая опасность? Вот не думал, что вы такая трусливая баба, Миггс.

— Это уж положим! — сердито огрызнулся шкипер. — Коли у корабля нет днища, так ему всегда грозит опасность — хоть в шторм, хоть в мертвый штиль.

— Вы что же, считаете, что у «Черного орла» нет днища? Вы это хотите сказать?

— Я хочу сказать, что у него в днище такие щели, куда кулак пролезет. Его только помпы и держат на плаву.

— Неслыханно! — воскликнул Гердлстон. — Почему мне об этом не сообщили прежде? Такое положение вещей крайне опасно.

— Не сообщили?! — воскликнул Миггс. — Вам не сообщили? Да разве же я не являлся к вам после каждого плавания, мистер Гердлстон, и не говорил, что сам дивлюсь, как это я живым добрался до Лондона? Да я же год назад доложил вам все как есть, а вы меня высмеяли. Разве не так? А теперь, когда вы оказались на «Черном орле» в открытом море, вы, значит, поняли, каково это морякам плавать на такой лохани?

Гердлстон уже собирался сердито отчитать капитана за его дерзость, но сын предостерегающе положил руку ему на плечо. Ссориться с Гамильтоном Миггсом до тех пор, пока корабль находится в море, не стоило — ведь они были всецело в его власти.

— А знаете, капитан совершенно прав, — заметил Эзра со смехом, — такие вещи начинаешь понимать, только когда познакомишься с ними на практике. По возвращении в порт «Черный орел» будет немедленно поставлен на капитальный ремонт, и мы обсудим, нельзя ли увеличить жалованье его капитану.

Миггс что-то невнятно буркнул, не то благодаря, не то выражая сомнения, а скорее всего и то и другое вместе.

— Я полагаю, — сказал Гердлстон примирительным тоном, — что кораблю не грозит опасность, пока море спокойно.

— Ну, оно недолго останется спокойным, — угрюмо ответил капитан. — Перед тем как я вышел на палубу, барометр стоял ниже тридцати дюймов, и он быстро падает. Мне и прежде доводилось бывать тут зимой в полный штиль с такой вот зыбью, когда барометр падает. Ничего хорошего из этого не получалось. Ну-ка, гляньте на север! Что скажешь, Сэнди?

— В сочетании с падающим барометром признак самый зловещий, — ответил шотландец, многозначительно растягивая последнее слово.

Коммерсант и его сын не могли взять в толк, что так встревожило моряков. Просто дымка в северной части горизонта казалась более густой, и оттуда по ясному холодному небу протянулось несколько узеньких и прозрачных облачных полос, напоминавших щупальца гигантского осьминога, притаившегося в туманной мгле. И море теперь в некоторых местах походило уже не на ртуть, а на матовое стекло.

— Это ветер, — уверенно заявил Миггс. — Я бы убрал брамсель и спустил кливера, мистер Макферсон. — Отдавая приказание, Миггс неизменно титуловал своего помощника по всем правилам, хотя во всех остальных случаях называл его просто Сэнди или Мак.

Пока помощник отдавал необходимые распоряжения, Миггс сбегал к себе в каюту. Когда он вновь появился на палубе, его лицо стало еще более мрачным.

— Барометр упал почти до двадцати восьми, — объявил он. — Сколько лет плаваю, а на этом делении я его еще не видал. Уберите грот, мистер Макферсон, и возьмите рифы на топселях.

— Есть, сэр!

Теперь уже нельзя было пожаловаться на тишину: матросы тянули фалы с возгласами, напоминавшими крики бесчисленных морских птиц. Человек шесть перегибались через реи, убирая грот и крепя сезни.

— Взять рифы на фоке! — рявкнул помощник. — Да поживей!

— А ну, быстрее, бездельники! — взревел Миггс. — Вас всех сдует в море, если вы не поторопитесь.

Теперь даже Гердлстон и Эзра могли убедиться, что им грозит вовсе не воображаемая опасность и что вот-вот разразится буря. Все это время темная полоса дымки ширилась и сгущалась, так что теперь небо на севере было затянуто огромной черной тучей — ее рваные клубящиеся края ясно показывали, какой свирепый гонит ее ветер. Там и сям на черном фоне четко выделялись беловато-желтые завитки, придававшие туче особенно жуткий вид. Огромная клубящаяся масса надвигалась на них с чудовищной быстротой, в которой было что-то величественное, и океан под ней темнел, а в воздухе слышалось глухое бормотание, неописуемо зловещее и наводящее тоску.

— Может, это тот же самый шторм, который прошел здесь несколько дней назад, — заметил Миггс. — Они частенько движутся по кругу и возвращаются туда, откуда начались.

— Само по себе это бы и не страшно, да только наш корабль и небольшой трепки не выдержит, — мрачно сказал его помощник.

Все чаще налетали короткие шквалы, поверхность моря покрылась рябью, и «Черный орел» толчками переваливал через волны. По палубе застучали редкие капли дождя. Туча была уже под самым кораблем и продолжала бешено мчаться вперед.

— Берегись! — крикнул старик боцман. — Сейчас начнется!

Не успел он договорить, как буря обрушилась на корабль с диким свистом, словно все демоны воздуха внезапно вырвались на свободу. Сила удара была столь велика, что Гердлстону на мгновение показалось, будто он столкнулся со скалой. Барк накренился так, что фальшборт коснулся воды, и чуть ли не минуту оставался в этом положении среди бешено кипящей пены. Палуба вздыбилась почти вертикально, и казалось, что барк никогда не выпрямится. Однако постепенно он выровнялся, задрожал и затрясся, словно живое существо, а затем понесся вперед, как клочок бумаги, увлекаемый ветром.

К вечеру ураган достиг полной силы. «Черный орел» держал только грот-марсель и фор-стаксель. Море разбушевалось почти мгновенно, как всегда бывает в тех случаях, когда буре предшествует мертвая зыбь. Насколько хватал глаз, кругом вздымались огромные волны, увенчанные грозными гребнями пены. Когда барк проваливался между волнами, их белые верхушки достигали его грот-рея, и Гердлстон с Эзрой, цепляясь за леера, с ужасом и изумлением смотрели на водяные горы, которые нависли над их головами. Раза два волны обрушивались прямо на корабль, с ревом прокатывались по палубе, а затем вода медленно просачивалась в щели настила и уходила через шпигаты. И каждый раз бедный прогнивший корабль дергался и трепетал каждой доской, словно предчувствуя свою судьбу.

Наступила ночь — страшная ночь для всех, кто находился на борту «Черного орла». При свете дня, по крайней мере, было видно, какая им грозит опасность, но теперь барк метался и бился в чернильном мраке. Он то стремительно возносился на гребень огромного вала, то проваливался в черную бездну с такой силой, что столкновение со следующей волной заставляло его содрогаться от клотика до киля. У руля стояло два человека и два у вспомогательных талей, но и вчетвером им еле-еле удавалось удерживать барк на курсе среди этого дикого разгула стихий.

Все оставались на палубе. Каждый предпочитал видеть и знать худшее, а спуститься в каюту значило бы оказаться в гробу без малейшей надежды на спасение. Капитан Гамильтон Миггс с трудом пробрался вдоль борта к тому месту, где стояли Гердлстон и Эзра.

— Поглядите-ка туда! — рявкнул он, указывая на что-то в наветренной стороне.

Лишь с большим трудом им удалось повернуться прямо навстречу ветру, подставив лицо под режущие удары града и брызг. Прикрывая глаза ладонью, они вглядывались во мрак. Среди бушующих валов, не далее, как в двухстах ярдах от барка, виднелось багровое пятно света, которое, ныряя на волнах, быстро приближалось к нему. Вокруг яркого центра располагались мерцающие точки. Это световое пятно на фоне непроглядной черноты внизу и вверху, несомненно, вдохновило бы Тернера.

— Что это такое?

— Пароход! — прокричал капитан, с большим трудом перекрывая вой ветра и рев волн.

— А каково наше положение? — спросил Эзра.

— Скверное, — ответил Миггс, — хуже некуда! — И он снова направился к корме, цепляясь за стойки и леера, точно попугай за прутья клетки.

К утру тучи немного разошлись, но ураган не утихал. В прорехи облаков кое-где проглядывали звезды, а один раз на несколько минут показалась бледная луна, затянутая клубящейся дымкой. Наконец унылый рассвет открыл взгляду бешеное кипение бесконечных свинцовых валов, и одинокий барк, который почти без парусов, словно чайка с подбитым крылом, тяжело двигался к югу.

Даже Гердлстоны заметили, что волны теперь захлестывают корабль непрерывно и на палубах все время стоит вода — в начале бури это случалось редко, но с рассветом валы с ревом перекатывались через наветренный фальшборт уже безостановочно. Миггс, давно с тревогой это наблюдавший, мрачно сказал помощнику:

— Не нравится мне, как он себя ведет, Мак! Совсем на волны лезть не хочет.

— В трюме, наверное, полным-полно воды, — угрюмо ответил помощник.

Он знал, какая им грозит опасность, и мысли его все чаще уносились к маленькому, крытому черепицей домику вблизи Питерхеда. Правда, в этом домике почти ничего не было, кроме жены, которая, по слухам, без устали пилила Сэнди, а иной раз пускала доводы более веские, нежели простые слова. Однако любовь капризна, и пути ее неисповедимы — во всяком случае, когда великан-шотландец понял, что, быть может, ему уже никогда не доведется вновь увидеть ни этот домик, ни его обитательницу, глаза его увлажнились, и не только из-за соленых брызг.

— Да и не удивительно, — буркнул Миггс, — ведь «Орел» хлебает воду и сверху и снизу. Ребята у помп совсем замучились, а вода все прибывает.

— Как погляжу, это — наше с вами последнее плавание, — сказал помощник.

— Может, ляжем в дрейф?

— Не стоит. Он тогда сразу пойдет ко дну. По моим выкладкам выходит, что испанский берег совсем недалеко. И, пожалуй, нам-то удастся спастись. Ну, а «Орел» такой волны, боюсь, не выдержит.

— Твоя правда. Так еще можем кое-как выкарабкаться. А если лечь в дрейф, «Орел» наверняка и десяти минут на воде не продержится. Черт подери, Мак, а я прямо рад, что это с нами приключилось теперь, когда эта парочка у нас на борту. Мы им покажем, каково плавать в шторм на таком гробу. — И грубый моряк хрипло расхохотался.

Тут к ним на корму кое-как взобрался плотник — палуба стояла почти вертикально.

— Вода в трюме прибывает вовсю, — доложил он, — и качать уже никаких сил нет. Справа по носу земля.

Капитан и его помощник, напрягая зрение, вгляделись в густую завесу из брызг и тумана. Там справа действительно вставал большой темный утес — крутой, неприветливый и зловещий.

— Лучше будет повернуть к нему, — заметил помощник. — «Орла» мы, конечно, не спасем, но, может, удастся выбросить его на берег.

— Да нет, он прежде потонет, — угрюмо буркнул плотник.

— А ну, не хныкать! — прикрикнул Миггс и почти ползком добрался до Гердлстонов. — Кораблю крышка, но мы еще можем спастись, — сказал он, — а пока вам придется встать к помпам.

Они молча и покорно последовали за ним к носу. Измученные матросы стояли у помп, совсем обессилев. В диком реве бури слабый стук помп напоминал тиканье часов.

— Подбодрись, ребята! — рявкнул Миггс. — Вот они пришли вам подсобить. И еще плотник с помощником.

Эзра и Гердлстон, чьи седые волосы трепал ветер, вцепились в канат и начали помогать матросам, с трудом удерживая равновесие на скользкой накренившейся палубе. Миггс спустился к себе в каюту. С самого начала бури капитан вел себя образцово, но теперь, признав, что сделать больше ничего нельзя, он перестал внимать велению долга и вернулся к своим прежним привычкам. Налив почти полный стакан чистого рома, он залпом его выпил, потом затянул песню и в самом веселом и беззаботном настроении вернулся на палубу.

Корабль по-прежнему двигался по направлению к ломаной линии утесов, которая теперь тянулась по всему горизонту, завершаясь большим мысом справа. «Черный орел» все больше и больше погружался в воду, тяжело ныряя в волну, вместо того чтобы подниматься на нее, как прежде. Его трюмы совсем заполнились водой, и было совершенно очевидно, что скоро барк уже не сможет держаться на плаву. Щели в его корпусе, которые следовало бы заделать уже давным-давно, теперь совсем разошлись, и от помп не было никакого толку. А небо тем временем немного очистилось, и ветер заметно утратил прежнюю свирепость. Между двумя быстро летящими облаками засияло солнце, и волны стали изумрудно-зелеными, засверкали снежно-белыми гребнями пены. От этой внезапной перемены и радостного света солнца морякам на борту тонущего судна стало особенно горько.

— Шторм стихает, — заметил Макферсон. — Если бы наш корабль не прогнил насквозь, как души его хозяев, мы бы еще на нем поплавали.

— Верно, Сэнди, старина! А теперь мы все потонем — и капитан, и хозяева, и вся шатия-братия! — с хохотом провозгласил Миггс.

Помощник поглядел на него удивленно и с некоторой долей презрения.

— А вы уже нализались, — сказал он. — Но ведь если мы утонем — дело-то, похоже, к этому идет, — так даже подумать страшно, что явишься к своему Творцу, а твоя жалкая душонка вся насквозь проспиртована.

— Спустился бы ты вниз да выпил бы стаканчик-другой, — хрипло посоветовал Миггс.

— Нет, нет… Если уж мне суждено умереть, так я умру трезвым.

— Дураком ты помрешь, вот что! — злобно выкрикнул шкипер. — А вот и проповедничек! Видишь теперь, до чего нас довели твои страховки да взятки? Как тебе твои штучки нравятся теперь, когда корабль у нас тонет прямо под ногами? А? Стал бы ты его чинить, если бы добрался на нем до доков Альберта, а?

Последние слова были обращены к старику Гердлстону, который, бросив качать и прислонившись к стенке камбуза, с тоской смотрел на длинную цепь бурых утесов, встававших над морем всего лишь в полумиле от судна. До них уже доносился рев бурунов, и они видели, как вскипала белая пена там, где Атлантический океан в ярости обрушивался на этот природный волнолом.

— Он не в состоянии командовать, — сказал Эзра помощнику. — Что посоветуете вы?

— Подойдем поближе и спустим шлюпки с подветренной стороны. Может, они и разобьются, но другого выхода у нас все равно нет. А в двух шлюпках мы разместимся свободно.

Барк погружался так быстро, что спустить шлюпки оказалось очень легко. От поверхности моря их отделяло всего несколько футов. Большинство команды благополучно перебралось в вельбот, а Гердлстоны, Миггс и четверо матросов воспользовались гичкой. Обе шлюпки чуть было не разбились вдребезги, потому что волны с необоримой силой то гнали их к борту корабля, то грозили столкнуть, но, в конце концов, благодаря искусству гребцов и рулевых и той и другой удалось благополучно отойти от барка.

Однако всю мощь разбушевавшегося моря они почувствовали, только когда покинули судно, укрывавшее их от ветра. Если волны казались чудовищными с палубы «Черного орла», то насколько более грозными выглядели они теперь, когда их поверхности можно было коснуться рукой. Огромные стеклянно-зеленые валы швыряли шлюпки вверх и вниз, трясли их и раскачивали, словно это были игрушки, прочность которых они вознамерились проверить. Гердлстон, бледный и угрюмый, сидел рядом с Эзрой. Молодой человек смотрел перед собой с решимостью храбреца, понимающего, какая опасность ему грозит, но намеренного напрячь все силы, чтобы спастись. Его губы были плотно сжаты, а черные брови совсем сошлись над зоркими глазами, которые быстро метались по сторонам, как крыса в крысоловке. Миггс, державший румпель, время от времени разражался пьяным хохотом, а четверо матросов, притихшие и оробевшие, осторожно гребли, стараясь удерживать лодку в равновесии, и время от времени оглядывались через плечо на кипящие впереди буруны. Солнце ярко освещало угрюмые обрывы и зеленую траву на их вершине, где, сбившись в темную кучку, стояли крестьяне и внимательно глядели на развертывавшуюся перед ними сцену, хотя и не делали никаких попыток помочь терпящим бедствие. У этих последних не было выбора — следовало как можно быстрее грести к ближайшему мыску, потому что шлюпки наполнялись водой и могли затонуть в любую минуту.

— Корабль пошел ко дну! — воскликнул Эзра, когда они оказались на гребне волны.

Едва их подхватила следующая волна, как все поглядели туда, где еще недавно находился злополучный «Черный орел», но он исчез бесследно.

— Дайте только добраться до бурунов — и мы все за ним отправимся! — закричал капитан Гамильтон Миггс. — Эй, черти, навались! Обгоним шлюпку помощника! Это же гонки, ребята! А к финишу мы придем в аду.

Эзра покосился на отца и увидел, что он дрожащими губами шепчет молитву.

— И тут за свое, — с усмешкой сказал молодой человек.

— Я готовлюсь предстать перед Творцом, — торжественно ответил старик, — и вера моя мне поистине посох и опора. Я вспоминаю всю свою долгую жизнь и вижу, что чаще ходил я путями праведными, хотя были в моем прошлом и горестные ошибки. С самой юности был я воздержан и трудолюбив. Сын мой, обрати взыскательный взор в свое сердце и подумай, готов ли ты встретить свой час.

— Загляните-ка лучше в свое, — ответил Эзра, не отводя глаз от клокочущей полосы прибоя, которая с каждой секундой все приближалась и приближалась. — Вспомните-ка про дочку Джона Харстона! — Даже в этот грозный час Эзра почувствовал злобное удовольствие, заметив, как судорожно исказилось лицо его отца при упоминании о Кэт.

— Если я согрешил, то согрешил во имя достойной цели. Я поступил так, дабы спасти свою фирму. Ее банкротство — это поношение праведности и торжество зла. Господи, в руки твои предаю я дух свой…

Едва он договорил эти слова, как огромная волна подхватила лодку и швырнула ее на острые камни у подножия утеса. Раздался томительный, жуткий треск, и крепкий киль переломился пополам, а вторая волна пронеслась над ним, увлекая за собой барахтающихся людей только для того, чтобы швырнуть их на вторую цепь камней. Крестьяне на обрыве испустили вопль ужаса, который смешался с предсмертными стонами и криками утопающих и с громом безжалостного прибоя. Те, кто смотрели вниз, видели, как черные точки — головы несчастных моряков — исчезали одна за другой. Тех, кто не разбился о рифы, увлекло назад в море сильное подводное течение.

Эзра был прекрасным пловцом, но когда он выбрался из обломков шлюпки и ударом ноги оттолкнул цеплявшегося за него матроса, то даже не попытался плыть вперед. Он прекрасно понимал, что волны неизбежно понесут его на рифы, и сберегал силы, чтобы выбраться из бурунов. Гигантская волна перекатилась через внешнюю гряду скал, подхватила Эзру, как перышко, и швырнула его об утес. Барахтаясь на ее гребне, Эзра машинально протянул руку вперед и уцепился за небольшой выступ. В следующее мгновение его ударило об утес, но, оглушенный, он не разжал рук, и когда вода отхлынула, оказалось, что он стоит на крохотной площадке, где места хватало только-только чтобы поставить ногу. Он задыхался, все его тело было покрыто синяками, и все же случившееся было чудом: осмотревшись, Эзра убедился, что это был единственный выступ на гладком обрыве.

Но до спасения было еще далеко. Волна, подобная той, которая принесла его сюда, могла стащить его вниз на камни. Поглядев в море, он увидел, как волна поменьше разбилась гораздо ниже его ног, но тут на него надвинулся новый гигантский вал. Эзра глядел на эту зеленую гору, прикидывая, что она достанет ему, по крайней мере, до колен. Будет ли он сбит с уступа или сумеет удержаться? Молодой человек расставил пошире ноги, весь напрягся и так впился ногтями в неровный камень, что из-под них брызнула кровь. Вода захлестнула его и, как злобный демон, била и дергала его ноги, но он держался крепко, и наконец напор волны ослабел. Поглядев вниз, он увидел, как она скатывается по обрыву. Но ей навстречу уже ринулась другая волна. Вновь возле утеса вырос огромный вал, и вдруг Эзра увидел, что из его зеленых глубин поднялась длинная белая рука и ухватилась за край его площадки.

Еще не видя лица, молодой человек узнал отцовскую руку. За правой рукой поднялась левая, и наконец над водой появилось лицо старого коммерсанта. Он был весь с синяках, разорванная одежда висела на нем клочьями. Увидев сына, он обратил на него умоляющий взгляд, продолжая изо всех сил цепляться за уступ. Площадка была так мала, что скрюченные пальцы касались башмаков Эзры.

— Здесь нет места, — безжалостно сказал молодой человек.

— Во имя Господа!..

— Я и сам еле держусь.

Гердлстон висел на утесе, наполовину погруженный в воду. Прошло лишь несколько мгновений, но в памяти старика успело промелькнуть много картин былого. Вновь он увидел темную комнату и себя, склонившегося над умирающим. Какие слова зазвенели в его ушах, заглушая грохот прибоя? «Как ты поступишь с ней, так да поступит с тобой твоя собственная плоть и кровь!» Он снова с мольбой посмотрел на сына. Эзра увидел, что следующая волна поднимет старика на уступ, а в этом случае он сам вряд ли удержится.

— Отпустите! — крикнул он.

— Помоги мне, Эзра.

Сын с силой ударил каблуком по побелевшим от напряжения пальцам. Старый коммерсант пронзительно вскрикнул и упал в море. Глядя вниз, Эзра увидел в воде искаженное отчаянием лицо своего отца. Оно медленно уходило в глубину и наконец превратилось в мутное беловатое пятнышко среди зеленых теней. В то же мгновение вниз по обрыву скользнула толстая веревка, и молодой человек понял, что он спасен.

Глава L

В которой нить заканчивается двумя узелками

Трудно описать, с каким волнением достойные супруги встретили Кэт Харстон, когда ее привезли к ним на Филлимор-Гарденс. Добрая миссис Димсдейл прижимала ее к своей обширной груди, целовала, бранила и проливала над ней слезы, а доктор был так взволнован, что принялся свирепо хмуриться, покрикивать и громко топать ногами, чтобы хоть как-то сдержать свои чувства.

— Неужели вы правда думали, что мы могли вас забыть, хотя мы настолько обезумели, что по требованию этого злодея перестали вам писать? — спросил он, погладив Кэт по бледной щечке и нежно поцеловав.

— Я оказалась такой глупенькой, — ответила она, мило краснея и поправляя волосы, несколько растрепавшиеся от столь нежной встречи.

— Но какой негодяй… какие негодяи! — зарычал доктор, взмахивая кулаком и пританцовывая на половичке перед камином. — Дай Бог, чтобы их изловили до начала суда!

Однако молитва доброго доктора услышана не была, и перед судом предстал только Бурт. Все наши друзья отправились в Винчестер, чтобы давать показания, и бывший рудокоп был признан виновным в убийстве Ребекки Тейлфорс и приговорен к смерти. Он был казнен через три недели и умер, как и жил, нераскаянным грешником.

Неподалеку от Филлимор-Гарденс есть маленькая скромная церковь, в которой маленький скромный священник каждое воскресенье произносит проповедь с простенькой кафедры. Церковь эта находится в Касллейн, узеньком тупичке, и, хотя всего в каких-нибудь ста ярдах от нее проходят сотни благочестивых людей, о ее существовании почти никто не знает, ибо она так и не обзавелась гордым шпилем, а колокол ее столь мал, что обычный разносчик подымает куда больший трезвон. Вот почему прихожане ее очень немногочисленны и непостоянны, если не считать двух-трех семей, которые, случайно зайдя в нее, почувствовали, что обрели здесь истинный духовный приют. Не раз бедный священник готов был проливать слезы, когда, потратив неделю на то, чтобы отделать и отшлифовать свою проповедь, он вдруг обнаруживал в воскресенье, что должен произносить ее перед пустыми скамьями.

Так вообразите же удивление доброго старика, когда к нему обратились с просьбой объявить одновременно о бракосочетании двух пар (причем, как ему было известно, и невесты и женихи принадлежали к избранному кругу), а кроме того, сообщили, что соединит эти пары вечными узами он сам в своей церкви. От полноты чувств он немедленно купил чрезвычайно аляповатую черную шляпку, украшенную веткой сирени и красными вишнями, и торжественно преподнес ее своей супруге, которая по доброте сердечной не замедлила прийти в восторг, а потом потихоньку спорола все крикливые украшения и заменила по своему вкусу. Немногочисленные прихожане были не менее удивлены, услышав, что Тобиас Клаттербек, холостяк, намерен сочетаться браком с Лавинией Скэлли, вдовой, а Томас Димсдейл питает такие же намерения по отношению к Кэтрин Харстон, девице. Они не замедлили сообщить об этом своим друзьям и знакомым, так что маленькая церковь вдруг прославилась, и священник не только произнес свою любимую проповедь о бесплодной смоковнице перед многочисленными слушателями, но и собрал в этот день такую сумму пожертвований, о которой никогда не смел и мечтать.

Но если это оглашение прославило церквушку в Касллейн, то что же можно сказать о том дне, когда к ней подкатила вереница великолепных карет с великолепнейшими кучерами, которые все, будучи людьми женатыми, хранили на лице выражение брезгливой скуки, словно желая показать, что они сами через это давно прошли и все это им досконально известно. Из первой кареты выпрыгнул весьма щеголевато одетый джентльмен, правда, средних лет и склонный к полноте, но очень бодрый и румяный. Его сопровождал высокий человек со светло-каштановой бородой, то и дело поглядывавший на своего спутника с озабоченностью, которую во время важного боксерского матча испытывает секундант, опасающийся, что его подопечный вот-вот будет нокаутирован. Из второго экипажа вышел загорелый молодой человек атлетического сложения, а за ним — морщинистый старичок, одетый весьма элегантно.

Этот последний сильно волновался и, пока они шли по проходу, дважды ронял бледно-зеленую перчатку. Все четверо остановились в дальнем углу и начали тихо переговариваться, изнывая от невыносимой неловкости — обычный удел сильного пола при подобных обстоятельствах. Мистер Гилрей, шафер Тома, был представлен фон Баумсеру; все держались чрезвычайно любезно и отчаянно нервничали.

Но вот послышалось шуршание шелка, и все глаза устремились к центральному проходу, по которому шествовали к алтарю невесты. Миссис Скэлли выглядела столь же очаровательно, как и в тот день, пятнадцать лет назад, когда она в последний раз участвовала в подобной церемонии. На ней было жемчужно-серое платье и такая же шляпка, а в руке она держала изящнейший букетик, ради которого майору пришлось обегать весь Ковентгарденский рынок. За ней шла Кэт, необыкновенно прелестная в атласном платье цвета слоновой кости и в кружевной вуали, словно сотканной феями. Темные ресницы ее фиалковых глаз были опущены, а щеки окрасил легкий румянец смущения, но походка ее была твердой, и она без колебания отвечала, как положено, на вопросы маленького священника, державшегося очень торжественно. Посаженый отец, доктор Димсдейл, в роскошном жилете, сияя улыбкой, вручал невест их будущим мужьям самым широким жестом. А рядом стояла его супруга в слезах и лиловом бархате. Присутствовало при церемонии и множество родственников и друзей, включая обоих социалистов, которых пригласил майор, — сидя на боковой скамье, они широко улыбались всем окружающим.

Затем участники церемонии расписались в церковной книге, и начались такие поцелуи, рыдания и раздача вознаграждений, каких эта церквушка еще ни разу не видела. Миссис Димсдейл была свидетельницей и непременно хотела расписаться на строчке, предназначенной для невесты, что вызвало множество веселых шуток и смеха. Затем одышливый оргáн заиграл «Свадебный марш» Мендельсона, и майор, выпятив грудь, прошествовал со своей супругой по проходу, а за ним Том вел Кэт, глядя по сторонам гордыми и счастливыми глазами. Кареты подкатили к крыльцу, захлопали дверцы, защелкали кнуты, и еще две пары рука об руку отправились по дороге жизни, которая ведет… кто знает куда.

Свадебный завтрак был устроен на Филлимор-Гарденс — великолепнейший завтрак. Присутствовавшие до сих пор вспоминают, какой тост за здоровье новобрачных провозгласил доктор Димсдейл и с каким восторгом встретили этот тост все остальные. Вспоминают они и витиеватую речь, которую произнес майор, благодаря за этот тост, и мужественную скромность Тома, говорившего вслед за ним. Вспоминают они и множество других прекрасных речей и забавных происшествий. Как фон Баумсер предложил выпить за здоровье Бюлова из Киля, а Бюлов из Киля — за здоровье доктора Димсдейла, который выпил за здоровье русского с непроизносимой фамилией, после чего русский, не имевший возможности ответить речью, спел революционную песню, которой никто не понял. Так весело и приятно прошел этот завтрак, а потом были поданы кареты, и молодожены, осыпаемые рисом и добрыми пожеланиями, отправились в свои свадебные путешествия.

Долги фирмы Гердлстон оказались менее грозными, чем полагали. После исчезновения главы фирмы в конторе на Фенчерч-стрит началась было паника, но ревизия книг показала, что, несмотря на неверные записи, торговля последнее время шла чрезвычайно удачно и потребуется не слишком значительная сумма, чтобы фирма могла вновь встать на ноги. Димсдейл отдал этому предприятию весь свой капитал и всю свою энергию, а кроме того, предложил Гилрею стать его компаньоном, что принесло много пользы им обоим. И теперь фирма «Димсдейл и Гилрей» занимает видное и почетное место среди компаний, ведущих торговлю с Африкой. Из служащих у них капитанов самым большим доверием и уважением пользуется Макферсон, чья шлюпка благополучно преодолела буруны, погубившие его бывшего шкипера, как и его хозяина.

Дальнейшая судьба Эзры Гердлстона неизвестна. Правда, много лет спустя некий коммивояжер рассказал Тому о нищем, опустившемся оборванце, завсегдатае самых низкопробных притонов Сан-Франциско, который, в конце концов, был убит во время пьяной драки. По описанию, он был похож на младшего Гердлстона, однако ничего определенного выяснить так и не удалось.

А теперь я должен проститься с рожденными моим пером людьми, в обществе которых я провел столько времени. Я вижу, как они уходят в будущее, становясь мудрее и счастливее. Вот майор, все так же выпячивающий грудь, излеченный от многих своих богемных привычек, но все такой же добряк и искусный рассказчик. А вот и его верный приятель фон Баумсер, постоянный гость за его гостеприимным столом, с таким упорством пичкающий сластями юного Клаттербека, не замедлившего появиться на свет, что его можно заподозрить в сговоре с семейным доктором. Миссис Клаттербек, все такая же пышная и добродушная, неустанно пытается положить конец этой тайной контрабанде, но коварный немец умудряется перехитрить даже ее. Я вижу, как Кэт и ее муж, ставшие еще лучше из-за перенесенных страданий, делают безоблачно счастливыми последние годы добрых старичков, которые так гордятся своим сыном. Я гляжу на них всех, а они все дальше отодвигаются в смутный сумрак грядущего; но, закрывая эту книгу, я знаю: что бы ни ожидало нас там, им извечная справедливость всего сущего сулит одно только счастье.

Маракотова Бездна

Глава I

Гак как эти документы попали в мои руки для издания, я должен предварительно напомнить читателю о трагическом исчезновении паровой яхты «Стратфорд», которая год назад вышла в море для океанографических исследований и изучения жизни морских бездн. Организовал экспедицию Маракот, доктор географических наук, знаменитый автор «Ложнокоралловых формаций» и «Морфологии пластинчатожаберных». Доктора Маракота сопровождал мистер Сайрес Хедли, бывший ассистент Зоологического института в Кембридже, перед отправлением в плавание работавший в Оксфорде сверхштатным приват-доцентом. Судно вел капитан Хови, опытный моряк. Команда состояла из двадцати трех человек, в их числе американец — механик с завода Мерибэнкс в Филадельфии.

Все они — и команда, и пассажиры — исчезли без следа, и единственным воспоминанием о «Стратфорде» было донесение одного норвежского барка, который встретил корабль, вполне подходивший к приметам погибшего судна, и видел, как он пошел ко дну во время сильной бури осенью 1926 года. Позже, по соседству с местом, где разыгралась трагедия, был найден спасательный ялик с надписью «Стратфорд»; там же плавали решетки, сорванные с палубы, спасательный буек и части спардека. Все это вместе с отсутствием каких-либо сведений о корабле создавало полную уверенность в том, что никто и никогда не услышит больше ни о нем, ни о его команде. Еще больше подтвердила эту уверенность, случайно перехваченная в то время странная радиограмма, не совсем понятная, но не оставляющая сомнений в трагической судьбе парохода. Текст радиограммы я приведу позже.

В свое время в подготовке экспедиции были отмечены некоторые особенности. Прежде всего, необычайная таинственность, которой окружал экспедицию профессор Маракот. Он был известен как ярый враг всякой гласности, враг газетной шумихи, и эта его черта особенно ярко проявилась в том, что он отказался давать интервью и не допустил представителей печати на судно, когда «Стратфорд» еще стоял в доке Альберта. За границей ходили слухи об установленных на корабле новых оригинальных приспособлениях, предназначенных для исследования жизни на больших глубинах, и эти слухи были подтверждены правлением заводов «Хэнтер и К°» в Вест-Хартлпуле, где конструировались и строились эти аппараты. Утверждали, что все днище корабля может отделяться, и это обстоятельство привлекло особое внимание страховой компании, которую с большим трудом удалось успокоить. Вскоре обо всем этом забыли, но теперь, когда новое неожиданное обстоятельство заставило всех вспомнить о судьбе исчезнувшей экспедиции, это приобрело особый интерес.

Таковы обстоятельства, сопровождавшие отплытие «Стратфорда». В настоящее время существуют четыре документа, относящиеся к этой экспедиции.

Первый из них — письмо, написанное мистером Сайресом Хедли из Санта-Крус, столицы Больших Канарских островов, его другу сэру Джеймсу Толботу из Оксфордского Тринити-колледжа, которое было отправлено во время единственного известного нам после отплытия пребывания «Стратфорда» в гавани.

Второй — странный призыв по радио, о котором я упоминал. Третий — та часть судового дневника «Арабеллы Ноулз», где говорится о стеклянном шаре. Четвертый, и последний, — удивительное содержание шара, которое является либо злой и непонятной мистификацией, либо открывает новую главу человеческих достижений, важность и значение которых трудно преувеличить. Сделав эти оговорки, я привожу письмо мистера Хедли, любезно переданное в мое распоряжение сэром Джеймсом Толботом и до сего времени еще не опубликованное. Оно датировано 1 октября 1926 года.

«Посылаю вам это письмо, дорогой Толбот, из Санта-Крус, где мы остановились на отдых на несколько дней. На корабле почти все время я проводил с Биллом Сканлэном, главным механиком; он мой земляк, у него удивительно общительный характер, и, естественно, мы с ним сблизились. Но нынче утром я один: он отправился на берег, у него, как он выражается, „свидание с девчонкой“. Разговаривает он именно так, как, по мнению англичанина, должны разговаривать настоящие американцы.

Вы встречали Маракота и знаете, какой он сухарь. Я вам, кажется, рассказывал, как он пригласил меня к себе работать. Он искал ассистента и обратился к старому Сомервилю из Зоологического института. Сомервиль послал ему мою премированную работу о морских крабах, и это решило дело. Разумеется, великолепно, когда можно работать по специальности, но я предпочел бы сотрудничать с кем угодно, только не с этой живой мумией Маракотом. Он так стремится к уединению, так поглощен своим делом, что в этом есть что-то нечеловеческое. „Самый черствый сухарь на свете“, — выразился про него Билл Сканлэн. И, однако, нельзя не преклоняться перед таким ученым. Для него ничего не существует, кроме его науки. Помню, как вы смеялись, когда я попросил его порекомендовать мне литературу для подготовки к плаванию, а он ответил, что в качестве серьезного пособия следует прочесть полное собрание его сочинений, а в качестве легкого чтения — геккелевские „Планктонные работы“.

Я знаю его сейчас не ближе, чем тогда, в маленькой приемной с видом на Оксфорд-Хэй. Он ничего не говорит, и его худощавое, суровое лицо — лицо Савонаролы[11] или, вернее, Торквемады[12] — никогда не озаряется улыбкой. Длинный, тонкий, выдающийся вперед нос, близко посаженные, маленькие, серые, сверкающие глазки под нависшими клочковатыми бровями, тонкие губы, всегда плотно сжатые, щеки, провалившиеся от постоянного умственного напряжения и суровой жизни, — вся его внешность не располагает к сближению. Он витает всегда где-то на вершинах мысли, вне пределов, досягаемых обыкновенными смертными. Временами мне кажется, что он не вполне нормален. Например, этот его диковинный аппарат… Но буду рассказывать по порядку, а вы уж сами разберетесь.

Итак, о начале нашего плавания. „Стратфорд“ — превосходная морская яхта, специально приспособленная для океанографических исследований. Она имеет тысячу двести тонн водоизмещения, просторные палубы и хорошо оборудованные трюмы, вмещающие всевозможные приспособления для измерения глубин, траления, драгирования и глубоководной ловли сетями: мощные паровые лебедки, ворота для траления, а также множество других специальных аппаратов, частью общеизвестных, частью новых; комфортабельные каюты и прекрасную лабораторию, оборудованную специально для наших исследований.

Еще до отплытия „Стратфорд“ приобрел репутацию загадочного корабля, и вскоре я понял, что эти слухи имели под собой почву. Начало нашего плавания было в достаточной степени обыкновенно. Мы направились в Северное море, раза два забрасывали тралы, но так как там глубина редко превышает восемнадцать метров, а наш корабль оборудован специально для глубоководных работ, это, в сущности, было пустой тратой времени. Во всяком случае, кроме обычных видов рыб, идущих в пищу, каракатиц, слизняков и проб со дна морского, состоящих из аллювиальной глины, мы не вытащили ничего примечательного. Потом мы обогнули Шотландию, прошли вблизи островов Фаро и добрались до рифа Вивилль-Томсон, где добыча была несколько интереснее. Затем мы направились к югу, к конечному пункту нашего путешествия, расположенному между Африкой и Канарскими островами. Однажды безлунной ночью мы чуть не сели на мель, в остальном же плавание наше протекало без всяких событий.

В эти первые недели я пытался сойтись поближе с Маракотом, но это оказалось делом нелегким. Начать с того, что доктор — самый рассеянный и самоуглубленный человек на свете. Помните, как он дал мальчику — лифтеру пенни, полагая, что сел в трамвай. Полдня он проводит в размышлениях и, кажется, совсем не замечает, где он и что вокруг него происходит. Кроме того, он невероятно скрытен. Он целыми днями просиживает над бумагами и картами, но стоит мне войти в каюту, и он тут же их прячет. Я твердо уверен, что он что-то замыслил, но до тех пор, пока мы вынуждены проходить вблизи портов, не откроет нам свои планы. Таково мое впечатление, и вскоре я узнал, что Билл Сканлэн держится того же мнения.

— Слушайте, мистер Хедли, — сказал он как-то вечером, когда я сидел в лаборатории, исследуя результаты наших первых уловов, — как вы думаете, что на уме у нашего старика? Как по-вашему, что он такое затевает?

— Полагаю, — ответил я, — что мы займемся тем же, чем занимался до нас „Челленджер“ и добрая дюжина других океанографических экспедиций, — откроем несколько новых разновидностей рыб, нанесем несколько новых данных на гидрометрические карты.

— Ничего подобного, — возразил Сканлэн. — Начинайте-ка гадать сначала. Ну, например, я-то здесь на что?

— Ну, на случай, если испортятся машины.

— Как бы не так! Какие там машины! Машина „Стратфорда“ на попечении Мак-Ларена, шотландского механика. Нет, сэр, не для того мерибэнкские ребята посылали лучшего своего механика, чтобы он чинил эти дурацкие керосинки. Недаром же мне гонят полсотни долларов в неделю. Шагайте за мной, я вас просвещу на этот счет.

Он вытащил ключ, отпер дверь позади лаборатории и повел меня по двойной лестнице в отделение трюма, где было почти пусто; только четыре какие-то крупные машинные части поблескивали в массивных ящиках, упакованные в солому. Это были гладкие стальные плиты, снабженные по краям болтами и задвижками. Каждая плита была размером примерно в десять квадратных футов и толщиной дюйма полтора, с круглым отверстием в середине дюймов восемнадцати диаметром.

— Что это за чертовщина? — спросил я.

Забавная физиономия Билла Сканлэна — у него лицо не то опереточного комика, не то боксера — расплылась в улыбке.

— Это мой малютка, сэр, — заявил он. — Да, мистер Хедли, из-за него-то я здесь и нахожусь. К этой штуке есть еще такое же стальное дно. Оно вон в том ящике. Потом есть еще крышка вроде купола и большое кольцо то ли для каната, то ли для цепи. А теперь гляньте на днище яхты.

Я увидел квадратную деревянную платформу с винтами по углам. Это доказывало, что платформу можно сдвигать с места.

— Двойное дно, — подтвердил Сканлэн. — Вполне возможно, что наш хозяин спятил, а может, он соображает гораздо лучше, чем мы думаем, но, если только я его раскусил, он хочет соорудить нечто вроде водолазного колокола — окна вот здесь, запакованы отдельно — и спустить его вниз через дно яхты. Вот электрические прожекторы, и, я так думаю, он хочет осветить пространство вокруг стальной кабинки и через круглые амбразуры наблюдать, что кругом творится.

— Будь это так, проще было бы устроить на корабле прозрачное дно, — сказал я.

— Это вы верно смекнули, — согласился Билл Сканлэн и поскреб затылок. — Вот я и не могу никак сообразить, в чем тут дело. Знаю только, что меня отрядили к нему помогать собирать эту дурацкую штуку. Пока он ничего еще не говорил, я тоже молчу, но все принюхиваюсь, и, еже ли он еще долго будет молчать, я и сам все узнаю.

Так я впервые соприкоснулся с нашей тайной. Погода сильно испортилась, но мы производили глубоководное траление юго-западнее мыса Юба, отмечая температуру и исследуя степень насыщенности морской воды солью. Глубоководное траление петерсоновским тралом — занятие увлекательное, он захватывает сразу три метра в ширину и загребает все, что встречается на пути; опускаясь на глубину в четверть мили, он приносит одни породы рыб, с глубины в полмили — совсем другие: в разных слоях океана, как на разных материках, свои обитатели. Иногда с самого дна мы вытаскивали полтонны чистой розоватой слизи, этого сырого материала будущей жизни. Иногда это бывал ил, распадавшийся под микроскопом на миллионы тончайших круглых и прямоугольных телец, разделенных между собой прослойками аморфной грязи. Я не стану перечислять вам всех этих бротулид и макрутид, асцидий и голотурий, полипов и иглокожих; могу лишь сказать, что дары океана неистощимы, и мы усердно их собирали. И все время я не мог избавиться от ощущения, что не за тем привез нас сюда Маракот, что в этом сухом, узком черепе египетской мумии скрываются другие планы. Мне казалось, что это лишь репетиция, проба людей и аппаратов, за которой начнется настоящее дело».

Дописав письмо до этого места, я отправился на берег пройтись, ибо завтра рано утром мы отплывем. Я оказался на пристани весьма кстати, потому что разыгрался серьезный скандал, причем в главных ролях выступали Маракот и Билл Сканлэн. Билл — известный задира, и, по его выражению, у него часто кулаки чешутся, но когда вокруг столпилось полдюжины испанцев, и все с ножами, положение моих спутников стало незавидным; было самое время вмешаться. Оказалось, что доктор нанял одно из тех странных сооружений, которые здесь называют пролетками, объехал пол-острова, обследуя его геологические особенности, но совершенно забыл, что не захватил с собой денег. Когда пришло время платить, он никак не мог объяснить туземцам, что у него нет при себе денег, и извозчик стал отнимать у него часы. Тут за него вступился Билл Сканлэн, и не миновать бы им обоим ножа, если бы я не уладил дела, дав доллар извозчику, и пять долларов парню с подбитым глазом. Все сошло благополучно, и тут-то в Маракоте впервые обнаружились человеческие чувства. Когда мы добрались до яхты, он пригласил меня в свою маленькую каюту и поблагодарил за вмешательство.

— Да, кстати, мистер Хедли, — заметил он. — Насколько мне известно, вы не женаты?

— Нет, — ответил я.

— И на вашем попечении нет никого из близких?

— Нет.

— Прекрасно, — сказал он. — Я молчал пока о своих намерениях, у меня были причины держать их в тайне. Прежде всего, я боялся, что меня могут опередить. Когда разглашаются научные идеи, их могут предвосхитить другие — как Амундсен осуществил идею Скотта. Если бы Скотт, как я, хранил свое намерение в тайне, то не Амундсен, а он первый достиг бы Южного полюса. Мой замысел так же смел и велик, потому я и молчал. Но сейчас мы подходим вплотную к его осуществлению, и никакой соперник не успеет опередить меня. Завтра мы поплывем к нашей настоящей цели.

— Какая же это цель? — спросил я.

Он весь подался вперед, и его аскетическое лицо зажглось энтузиазмом фанатика.

— Наша цель, — сказал он, — дно Атлантического океана!

Здесь я должен остановиться, ибо думаю, что у вас, как и у меня, захватило дыхание. Будь я писателем, тут бы я, наверно, и закончил свой рассказ. Но так как я всего лишь летописец, то могу добавить, что пробыл еще час в каюте Маракота и узнал много подробностей, которые успею передать вам, пока не отчалит последняя береговая шлюпка.

— Да, молодой человек! — сказал он. — Теперь вы можете писать что угодно. Когда ваше письмо достигнет Англии, мы уже нырнем.

Он усмехнулся. Он был не лишен некоторого суховатого юмора.

— Да, сэр, «нырнем». Это — самое подходящее слово в данном случае, и этот нырок войдет в историю науки. Я твердо убежден, что ходячее мнение об огромном давлении океана на больших глубинах лишено оснований. Совершенно ясно, что существуют другие факторы, нейтрализующие это действие, хотя пока я еще не сумею сказать, какие. Именно это одна из тех задач, которые мы должны решить. Как вы полагаете, каково давление воды на глубине одной мили?

Он сверкнул на меня глазами сквозь большие роговые очки.

— Не менее одной тонны на квадратный дюйм, — ответил я. — Это доказано.

— Задача пионера науки всегда состояла в том, чтобы опровергать то, что было доказано. Пошевелите-ка мозгами, молодой человек! Весь последний месяц вы вылавливали самые нежные глубоководные формы жизни — существа столь нежные, что вам еле-еле удавалось перенести их из сетки в банку, не повредив их чувствительных покровов. Что же, это подтверждает существование чрезвычайного давления?

— Давление уравновешивалось, — ответил я. — Оно одинаково изнутри и снаружи.

— Пустые слова! — крикнул Маракот, нетерпеливо дернув головой. — Вы вытаскивали круглых рыб, как, например, gastrostomus globulus. Разве их не расплющило бы в лепешку, если бы давление было таково, как вы полагаете? Или же посмотрите на наши глубинные тралы. Ведь они не сплющиваются даже на самых больших глубинах.

— Но опыт водолазов…

— Конечно, его следует учитывать. Они действительно замечают увеличение давления, испытывая его действие на самый, пожалуй, чувствительный орган тела — на внутреннее ухо. Но, по моим предположениям, мы совершенно не будем подвергаться давлению. Нас опустят вниз в стальной клетке с толстыми хрустальными окнами для наблюдений. Если давление недостаточно сильно, чтобы вдавить внутрь четыре сантиметра закаленной двухромоникелевой стали, оно не повредит нам. Мы продолжим эксперимент братьев Вильямсон в Насау, с которым вы, наверно, знакомы. Если мой расчет ошибочен — ну что ж, вы говорите, от вас никто не зависит… Мы умрем во время великого опыта. Конечно, если вы предпочитаете уклониться, я могу отправиться один.

Мне показалось, что это самый безумный из всех мыслимых проектов, но вы знаете, как трудно отказаться от вызова. Я решил оттянуть время для решения.

— На какую глубину вы намерены опуститься, сэр? — спросил я.

Над его столом была приколота карта; он укрепил конец циркуля в точке к юго-западу от Канарских островов.

— В прошлом году я зондировал эти места, — сказал он. — Там есть очень глубокая впадина. Семь тысяч шестьсот двадцать метров. Я первый сообщил об этой впадине. Надеюсь, в будущем вы найдете ее на картах под названием «Маракотова бездна».

— Неужто вы собираетесь спуститься в эту бездну, сэр? — воскликнул я.

— Нет, нет, — с улыбкой ответил Маракот. — Ни наша спускная цепь, ни трубки для воздуха не достигают больше полумили! Но я хотел объяснить вам, что вокруг этой глубокой впадины, которая, несомненно, была образована вулканическими силами, находится приподнятый хребет или узкое плато, которое лежит на глубине трехсот фатомов[13].

— Трехсот фатомов? Треть мили! — воскликнул я.

— Да, примерно треть мили. Я хочу, чтобы нас спустили в маленькой наблюдательной кабинке именно на это плато. Там мы сделаем все возможные наблюдения. С судном нас будет соединять разговорная трубка, и мы сможем передавать наши приказания. С этим не будет никаких затруднений. Когда захотим, чтобы нас подняли, достаточно будет лишь сказать в трубку.

— А воздух?

— Будет накачиваться к нам вниз.

— Но ведь там будет совершенно темно!

— Боюсь, что да. Опыты Фоля и Сарасэна на Женевском озере доказывают, что на такую глубину не проникают даже ультрафиолетовые лучи. Но какое это имеет значение? Мы будем снабжены мощным электрическим током от судовых машин, дополненным шестью двухвольтовыми сухими элементами Хэллесена, соединенными между собой, чтобы давать ток в двенадцать вольт. Вместе с сигнальной лампой Лукаса военного образца в качестве подвижного рефлектора нам этого вполне хватит. Что еще вас смущает?

— А если наши воздушные трубки запутаются?

— Не запутаются! А на всякий случай у нас есть сжатый воздух, которого нам хватит на сутки. Ну как, удовлетворяют вас мои пояснения? Согласны вы? — спросил Маракот.

Решение предстояло нелегкое. Мозг мой быстро работал, а воображение — еще того быстрее. Я уже явственно представлял себе этот черный ящик, опущенный в первобытные глубины, чувствовал спертый воздух, видел, как гнутся стены камеры, как вода разрывает их в местах скрепления и проникает во все щели и трещины, которые все расширяются… Мне предстояло умереть медленной, ужасной смертью! Но я поднял взгляд: огненные глаза старика были устремлены на меня, и в них светилось воодушевление мученика науки. Энтузиазм такого рода заразителен, и если это — безумие, то по крайней мере благородное и бескорыстное. Пламя его перекинулось на меня, я вскочил и протянул ему руку.

— Доктор, я с вами до конца! — воскликнул я.

— Я так и знал, — ответил он. — Я вас выбирал не за ваши поверхностные научные знания, мой молодой друг, — улыбаясь, добавил он, — а также и не за ваше близкое знакомство с крабами. Есть другие качества, которые могут оказаться для нас куда важнее. Это верность и мужество.

Поймав меня таким образом на кусок сахару, он отпустил меня. И все мои планы на будущее рассыпались в прах. Ну, вот сейчас отвалит последняя береговая шлюпка! Спрашивают, нет ли писем на берег. Вы или никогда уже больше не услышите обо мне, мой дорогой Толбот, или получите письмо, стоящее того, чтобы его прочитать. Если от меня не будет вестей, можете зафрахтовать плавучий надгробный памятник и прикрепить его на якоре где-нибудь южнее Канарских островов, написав на нем:

«Здесь или где-либо поблизости покоится все, что оставили рыбы от моего друга Сайреса Дж. Хедли».

Второй документ — неразборчивая радиограмма, которую уловили разные суда, в том числе и почтовый пароход «Аройя». Она была принята в три часа дня 3 октября 1926 года, и это доказывает, что она была отправлена всего через два дня после отплытия «Стратфорда» с Больших Канарских островов, что подтверждается и письмом Хедли. Это приблизительно совпадает с тем временем, когда норвежское судно видело гибнущую в циклоне яхту в двухстах милях к юго-западу от порта Санта-Крус.

Радиограмма гласила:

«Лежим на боку. Положение безнадежное. Только что потеряли Маракота, Хедли, Сканлэна.

Местоположение непонятно. Носовой платок Хедли на конце глубоководного лота. Господь да поможет нам…

Яхта „Стратфорд“».

Это было то последнее непонятное сообщение, которое дошло со злополучного судна, и конец радиограммы был такой странный, что его сочли бредом радиотелеграфиста. Однако сама радиограмма, казалось, не оставляла сомнения относительно судьбы судна.

Объяснение этого случая, если это можно принять в качестве объяснения, следует искать в записках, найденных в стеклянном шаре, и прежде всего я нахожу нужным расширить появившимся в печати очень краткий отчет о находке этого шара. Я беру его дословно из вахтенного журнала «Арабеллы Ноулз», направлявшейся под командой Амоса Грина с грузом угля из Кардифа в Буэнос-Айрес.

«Среда, 5 января 1927 года. Широта 27°14, западная долгота 28°. Спокойная погода. Голубое небо с низкими перистыми облаками. Море как стекло. Во вторую склянку средней вахты первый помощник доложил, что заметил сверкающий предмет, который выпрыгнул из моря и затем упал обратно. Его первое впечатление было, что это какая-то неизвестная ему рыба, но, посмотрев в подзорную трубу, он увидел, что это серебряный шар, такой легкий, что он не плыл, а скорее лежал на поверхности воды. Меня вызвали, и я увидел шар величиной с футбольный мяч, ярко сверкавший почти в полумиле от нашего судна. Я застопорил машины и послал бот со вторым помощником, который подобрал шар и доставил его на борт.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что шар этот сделан из какого-то очень гибкого стекла и наполнен столь легким газом, что, когда его подбрасывали в воздух, он плавал, как детский воздушный шар. Он был почти прозрачен, и мы разглядели внутри него что-то вроде свертка бумаги. Сделан он был из такого упругого материала, что нам далеко не сразу удалось разбить его и добраться до бумаги. Молоток его не брал, и он разбился, только когда главный механик положил его в машину. К сожалению, он разлетелся в искрящуюся пыль, так что нам не удалось найти ни кусочка, чтобы установить, из чего же он был сделан. Однако бумага осталась цела, и, прочитав ее, мы заключили, что она имеет большое значение, и решили вручить ее британскому консулу, как только достигнем Ла-Платы. Вот уже тридцать пять лет я плаваю на судах, но с такой загадочной историей я столкнулся впервые; то же говорят все, кто находится сейчас на борту. Предоставляю разбираться в этом людям, поумней меня».

Вот все, что мы знаем о том, откуда взялись записки Сайреса Дж. Хедли, которые мы сейчас приведем без малейших искажений.

Кому я пишу? Смело могу сказать: всему миру, — но так как это адрес весьма неточный, то укажу определеннее: моему другу сэру Джеймсу Толботу из Оксфордского университета, хотя бы потому, что последнее мое письмо было адресовано ему, а это можно рассматривать как продолжение. Я готов к тому, что если даже шар увидит свет солнца и не будет проглочен акулой, есть лишь один шанс из тысячи, что среди бесконечных водных пространств он попадется на глаза человеку. Но все же попробовать стоит, да и Маракот тоже посылает шар, так что вполне возможно, что рассказ о наших удивительных приключениях станет известен миру. Поверят ли нам — это, я полагаю, уже другой вопрос, но когда люди увидят прозрачный шар, наполненный неведомым им газом, надеюсь, они поймут, что внутри находится нечто не совсем обыкновенное. Во всяком случае, вы, Толбот, не бросите мои заметки, не прочтя их.

Если кто-нибудь захочет узнать, как все это началось и что мы собирались сделать, он сможет найти все эти сведения в письме, которое я вам писал 1 октября прошлого года, в день нашего отплытия из Санта-Крус. Знай я наперед, что нам придется пережить, я бы прыгнул в последнюю отходящую лодку! А впрочем, наверно, даже зная, что нас ожидает, я все же принял бы предложение доктора Маракота и прошел бы через все до конца. Да, я даже уверен в этом: я все равно не отказался бы.

Итак, я начинаю рассказ с того дня, как мы отплыли из Санта-Крус. Едва мы вышли из гавани, старик Маракот преобразился. Наконец-то наступило время действовать, и вся его энергия, так долго лежавшая под спудом, вырвалась наружу. Уверяю вас, он сразу забрал всю власть на яхте, подчинив себе и заставив склониться перед своей волей все и всех. Сухой, рассеянный ворчун ученый внезапно исчез, уступив место воплощению мощной динамо-машины, пышущей энергией и потрескивающей от напора громадной скрытой силы. Его глаза сверкали из-за стекол очков, как прожекторы. Он, казалось, находился сразу везде и всюду, отмечая наше направление на карте, препираясь с капитаном, командуя Биллом Сканлэном, давая мне множество разных поручений, и при этом во всех его действиях была система, все они вели к одной цели. Он неожиданно обнаружил солидные познания в электричестве и механике и большую часть времени проводил у машины, которую Сканлэн методично собирал под его непосредственным наблюдением.

— Ну, мистер Хедли, дело идет на лад, — сказал Билл на второе утро. — Пойдемте ко мне, взгляните на эту диковинную штуку. Доктор, оказывается, великолепный парень и механик первый сорт.

Ощущение у меня было не из приятных: мне казалось, что я осматриваю собственный гроб, но все же, должен признаться, выглядел он весьма впечатляюще. Стальной пол был накрепко прикреплен к четырем стальным стенкам, и в каждой было по круглому окну-иллюминатору. В крыше находился небольшой входной трап, второй трап был в полу. Вся кабинка висела на тонком, но невероятно крепком стальном канате, который навертывался на барабан и разматывался или наматывался сильным двигателем, который обычно приводил в действие глубоководные тралы «Стратфорда». Насколько я понял, канат был длиной около полумили, и конец его был закреплен на железных тумбах на палубе. Резиновые трубки для подачи воздуха были такой же длины; с ними вместе тянулся телефонный провод и изолированный кабель, подающий электроэнергию от судовых динамо к нашим прожекторам; кроме них, в стальной каюте стояли на всякий случай запасные аккумуляторы.

К вечеру остановили машины. Барометр показывал низкое давление, и густые черные тучи, застилавшие горизонт, предупреждали о приближении непогоды. Вдали был виден барк под норвежским флагом, и мы рассмотрели, как он зарифлял паруса, готовясь к шторму. Но в ту минуту все было благополучно, и «Стратфорд» мягко покачивался на синих волнах океана, кое-где пенившихся белыми гребешками от пассатного ветра.

Билл Сканлэн заглянул ко мне в лабораторию в несколько более взволнованном состоянии, чем следовало при его спокойном темпераменте.

— Послушайте, мистер Хедли, — сказал он, — они спустили эту ловушку на самое дно трюма. Как по-вашему, неужто хозяин хочет в ней спускаться?

— Именно, Билл! И я с ним вместе.

— Так, так, значит, теперь двое свихнулись. Но я буду себя чувствовать последним негодяем, коли пущу вас одних.

— Да вам-то что там делать, Билл?

— Не меньше, чем вам, сэр! Да я весь пожелтею от зависти, если вы спуститесь без меня. Мерибэнкс послал меня сюда наблюдать за машиной, и если она спускается на дно моря, значит, и мое место на дне моря. Где эта стальная мышеловка, там и Билл Сканлэн, и мне совершенно безразлично, сошли все с ума или нет.

Спорить с ним было бесполезно. Итак, к нашему клубу самоубийц примкнул еще один, и мы стали ждать дальнейших распоряжений.

Вся ночь прошла в интенсивной работе, и утром мы спустились в трюм, готовые к погружению. Стальная кабинка была уже наполовину вставлена в вырез дна «Стратфорда», и мы один за другим спустились в нее через верхний трап, который закрыли за нами и завинтили наглухо, после того как капитан Хови с самой похоронной миной пожал нам руки на прощание. Потом кабинку спустили еще на несколько метров, закрыли герметическую камеру и впустили воду, чтобы испытать нашу каюту в воде. Кабинка выдержала испытание прекрасно, каждая часть оказалась точно пригнанной, и никакой течи не наблюдалось. Тогда раздвинулось днище трюма, и мы повисли в океане под самым килем корабля.

Кабинка действительно была очень удобная, и я восхищался продуманностью ее устройства. Электрическое освещение было пока выключено, субтропическое солнце, преломляясь в бутылочно-зеленой воде, бросало в иллюминаторы фантастический мягкий свет. Там и сям мелькали серебряные рыбки, как черточки на зеленом фоне. По стенам кабинки шли диваны, над ними помещался циферблат глубиномера, термометр и другие приборы. Под диванами стояли баллоны со сжатым воздухом на случай, если испортятся проводящие воздух трубки. Концы этих трубок уходили к потолку, а рядом с ними висел телефонный аппарат. Мы услышали траурный голос капитана.

— Вы определенно решили погружаться? — спросил он.

— У нас все в порядке, — нетерпеливо ответил профессор. — Опускайте медленно, и пусть кто-нибудь все время дежурит у приемника. Я буду сообщать о нашем положении. Когда мы достигнем дна, оставайтесь на месте, пока не получите распоряжений. Я не хочу давать слишком большую нагрузку канату, так что спускайте медленно, со скоростью двух-трех узлов в час. А теперь — вниз!

Последние слова он выкрикнул, как безумный. Это был величайший момент его жизни, плод взлелеянной им мечты. На одно мгновение меня пронзила мысль, что мы находимся во власти ловкого и хитрого маньяка. Билл Сканлэн, видимо, подумал то же; он посмотрел на меня с горестной усмешкой и дотронулся до своего лба. Но после этой единственной дикой вспышки Маракот тотчас же взял себя в руки. В самом деле, достаточно было взглянуть на порядок и предусмотрительность, которые проявлялись в каждой детали вокруг нас, чтобы отбросить опасения за его рассудок.

Теперь все наше внимание было поглощено удивительными новыми ощущениями. Кабинка медленно опускалась в океанские глубины. Светло-зеленая вода превратилась в темно-оливковую. Потом цвет ее сгустился, стал удивительно синим, и этот густо-синий постепенно перешел в темно-пурпурный. Мы опускались все ниже, ниже: тридцать метров, шестьдесят, девяносто… Трубки действовали превосходно. Мы дышали свободно и естественно, как на палубе. Стрелка глубиномера медленно двигалась по светящемуся циферблату. Сто двадцать, сто пятьдесят, сто восемьдесят метров…

— Как вы себя чувствуете? — прорычал тревожный голос сверху.

— Как нельзя лучше! — крикнул в ответ Маракот.

Но свет убывал. Теперь наступили тусклые, серые сумерки, которые быстро превратились в полный мрак.

— Остановитесь! — распорядился Маракот.

Мы перестали двигаться и повисли на глубине двухсот десяти метров ниже поверхности океана. Я услыхал щелканье выключателя, и нас залил золотой свет, который выходил сквозь боковые иллюминаторы и посылал длинные мерцающие лучи в окружающие нас водные пустыни. Прильнув лицами к толстому стеклу, каждый у своего иллюминатора, мы увидели зрелище, не виданное еще ни одним человеком.

До сего времени глубинная жизнь океана была известна только благодаря отдельным рыбам, которые были слишком медлительны, чтобы увернуться от неуклюжего трала, или слишком глупы, чтобы не угодить в невод. Теперь же мы видели удивительный подводный мир таким, каков он есть на самом деле. Океан оказался гораздо населеннее земли. Огромные морские пространства, расстилавшиеся перед нами, не уступали Бродвею в субботу вечером, Ломбард-стрит перед праздничным днем. Мы уже прошли те верхние слои, где рыбы либо бесцветны, либо обладают настоящей морской окраской: ультрамариновой сверху и серебряной снизу. Здесь были создания всевозможной окраски и формы, все, какие только может породить море. Нежные лептоцефалии проносились сквозь тоннель света, как ленточки из серебра. Медленно изгибалась змееобразная мурена — вьюн морских глубин; черный морской еж, в котором только и есть, что колючки да рот, глупо глазел на нас. Порой подплывала каракатица и смотрела на нас человечески-зловещими глазами, мелькала какая-нибудь цистома или глаукус, оживляя всю сцену, подобно цветку. Огромная лошадиная макрель свирепо налетала на иллюминатор, пока не появилась темная тень акулы, — и макрель исчезла в ее раскрывшейся пасти.

Доктор Маракот сидел с записной книжкой на коленях, заносил в нее свои наблюдения и безостановочно бормотал.

— Что это? Что это? — слышал я. — Да, да, «химера мирабилис» Майкла Сарса. Подумать только, а вон там лепидион, но, насколько я могу судить, новый вид. Заметьте этого макруруса, мистер Хедли: его окраска отличается от тех, которые попадаются нам в сеть.

Один лишь раз он был застигнут врасплох — когда длинный овальный предмет промелькнул с большой быстротой сверху мимо его окна и оставил позади себя вибрирующий след, тянувшийся, как нитка. Признаюсь, я был озадачен не меньше доктора. Загадку разрешил Билл Сканлэн.

— Сдается мне, этот простак Джон Свинни опустил свой лот рядом с нами. Решил, видно, напомнить нам, что мы не одни.

— Верно, верно! — сказал, улыбаясь, Маракот. — Новый род глубоководной фауны, мистер Хедли, — с проволочным хвостом и свинцом на носу… Но, конечно, им необходимо производить промеры, чтобы держаться над нашей подводной мелью. Все идет хорошо, капитан! — крикнул он. — Продолжайте спуск!

И мы опять пошли вниз. Маракот выключил электрический свет, и все снова погрузилось в полную темноту, светился лишь фосфоресцирующий циферблат глубиномера, который отмечал наше погружение. Мы чувствовали движение только по легкому покачиванию. И лишь движущаяся по циферблату стрелка с несомненностью показывала нам, в каком ужасающем, в каком непостижимом положении мы находимся. Теперь мы были на глубине трехсот метров, и воздух в кабинке становился спертым. Сканлэн открыл кран вытяжной трубки, и дышать стало легче. Когда стрелка показала четыреста пятьдесят метров, мы остановились и вновь осветили океанскую глубь. Какая-то большая темная масса прошла мимо нас, но мы не могли определить, была ли это меч-рыба, или глубоководная акула, или же какое-нибудь чудовище неизвестной породы. Доктор поспешно выключил свет.

— В этом наша главная опасность! — сказал Маракот. — В глубине водятся такие существа, которым так же легко уничтожить эту бронированную комнату, как носорогу — пчелиный улей.

— Может быть, это киты? — спросил Сканлэн.

— Киты могут забираться на большую глубину, — ответил ученый. — Об одном гренландском ките известно, что он утянул около мили каната перпендикулярно вниз. Но кит уходит так глубоко, только когда ранен или сильно напуган. Это могла быть гигантская каракатица, они встречаются на любой глубине.

— Ну, каракатица небось слишком мягка. Ей нас не продолбить. Но смеяться-то будет каракатица, если она ухитрится все же сделать дыру в никелированной стали Мерибэнкса.

— Тела их, может быть, и мягки, — ответил профессор, — но клюв большой каракатицы способен продолбить насквозь железный брусок. Один удар этого клюва может просверлить иллюминаторные стекла толщиной в три сантиметра с такой легкостью, словно они сделаны из пергамента.

— Веселенькое дельце! — воскликнул Билл.

Наконец мы почувствовали, что остановились. Толчок был таким легким, что мы узнали об остановке, лишь включив свет и увидав вокруг кабинки покойно свернувшиеся кольца каната. Они представляли опасность для наших воздушных трубок, так как могли их запутать, и после приказа Маракота канат подтянули вверх. Циферблат отметил пятьсот сорок метров. Мы неподвижно лежали на вулканическом хребте на дне Атлантики.

Глава II

В то время мы, вероятно, все чувствовали одно и то же. Не хотелось ни двигаться, ни наблюдать. Нам хотелось просто спокойно посидеть и постараться осмыслить происходящее — ведь мы находились в самом центре одного из величайших океанов мира. Но скоро странные видения вокруг кабинки привлекли нас снова к иллюминаторам.

Кабинка опустилась на густые заросли водорослей («Cutleria multifida», — определил их Маракот), желтые плети которых покачивались вокруг нас под давлением глубоководного течения, совсем как ветви деревьев под ветром. Они были не настолько длинны, чтобы закрыть окружающий вид, но огромные листья их цвета темного золота, колыхаясь, проплывали перед иллюминаторами. Под водорослями можно было различить темную вязкую массу грунта, так густо усеянную маленькими разноцветными существами — голотуриями, осундиями, ежами и ехинодермами, как весной в Англии берега рек усеяны первоцветом и гиацинтами. Эти живые цветы морских глубин, то ярко-красные, то темно-пурпурные, то нежно-розовые, сплошь устилали угольно-черное дно. Там и сям из выступов подводных скал вырастали гигантские губки, изредка проносились рыбы, обитатели более верхних слоев воды, мелькая, как разноцветные искры, в лучах наших прожекторов.

Как зачарованные смотрели мы на это феерическое зрелище, когда по телефону донесся встревоженный голос:

— Ну, как вы себя чувствуете на дне? Все ли благополучно? Не оставайтесь слишком долго: барометр падает, и мне это не нравится. Достаточно вам воздуха? Нужно ли вам что-нибудь?

— Все в порядке, капитан! — весело откликнулся Маракот. — Мы не задержимся. Снабжаете вы нас всем чудесно. Комфортабельно, как в каюте. Распорядитесь потихоньку двигать нас вперед.

Мы вступили в область светящихся рыб и, потушив свет, в абсолютной темноте, где даже светочувствительная пластинка могла бы висеть часами и не запечатлеть ни единого ультрафиолетового лучика, с величайшим интересом наблюдали жизнь фосфоресцирующих обитателей океана. Как будто на фоне черного бархата, медленно проплыли блестящие искорки: казалось, это идет ночью большой пассажирский пароход, выбрасывающий потоки света через иллюминаторы. У некоторых чудовищ были светящиеся зубы, пылавшие в полном мраке, у других — длинные золотистые усы, у третьих язычок пламени качался над головой. Повсюду, насколько хватал глаз, мерцали блестящие точки, и каждое животное спешило по своим делам, освещая себе путь, — ну точь-в-точь таксомоторы на Стрэнде в час театрального разъезда.

Потом мы снова зажгли свет, и доктор стал обозревать морское дно.

— Мы опустились на огромную глубину, и все же недостаточно глубоко, чтобы увидеть характерные породы низших слоев океана, — сказал он. — Но ничего не поделаешь. Может быть, в другой раз, с более длинным канатом…

— Типун вам на язык! — взвыл Билл. — Бросьте и думать об этом!

Маракот улыбнулся.

— Ну, вы скоро привыкнете к этим глубинам, Сканлэн. Ведь этот спуск не последний…

— Черт знает что! — возмутился Билл.

— Да, привыкнете, и это вам покажется не опаснее, чем спуститься в трюм «Стратфорда». Вы увидите, мистер Хедли, что дно здесь, насколько мы можем рассмотреть его сквозь плотный слой животных и губок, состоит из пемзы и черного базальта, а это указывает на вулканическое происхождение этого хребта. Пожалуй, это вполне подтверждает мое первоначальное предположение, и мы действительно находимся над вершиной древнего вулкана, а Маракотова бездна, — он произнес эти слова с явным удовольствием, — не что иное, как его внешний склон. Мне пришло в голову — и это будет весьма любопытно — медленно двигать нашу кабинку до края бездны и посмотреть, какая там геологическая формация. Я надеюсь увидеть обрыв невероятной глубины, уходящий перпендикулярно вниз к самому дну океана.

Этот опыт казался мне опасным: кто знает, насколько крепок наш канат, выдержит ли он, если мы попадем в сильное подводное течение. Но когда дело шло о научных исследованиях, Маракот не думал об опасности. Я затаил дыхание, когда легкое содрогание стальной кабинки, раздвигавшей длинные петли колыхающихся водорослей, показало, что канат натянут крепко и тащит нас за собой. Канат блестяще выдержал нашу тяжесть, и с постепенно возрастающей скоростью мы стали скользить по дну океана. Маракот с компасом в руке отдавал по телефону распоряжения переменить направление или поднять кабинку повыше, чтобы перескочить через подводные препятствия.

— Базальтовый хребет вряд ли больше двух километров в ширину, — объяснил он. — По моим соображениям, пропасть расположена западнее того места, где мы опустились. А если так, то мы очень скоро доползем до нее.

Мы беспрепятственно скользнули над вулканическим плато, поросшим золотыми водорослями и сверкавшим тысячами фантастических красок.

Вдруг доктор схватил трубку телефона.

— Стоп! — закричал он. — Мы на месте!

Внезапно нам открылась чудовищная пропасть.

Жуткое место, такое увидишь разве что в ночном кошмаре! Блестящие черные грани базальта круто обрывались вниз, в неизвестное. По краю пропасти росли мохнатые водоросли, как растет папоротник на краю обрыва где-нибудь на поверхности земли; за этим колышущимся, точно живым, бордюром шла гладкая блестящая стена бездны. Мы не знали, сколь широка эта пропасть, ибо даже наши сильные прожекторы не могли одолеть мрака. Мы зажгли мощный сигнальный фонарь Лукаса и направили вниз сильный сноп параллельных лучей. Они падали в бездну все ниже и ниже, не встречая препятствий, пока не затерялись в непроглядном мраке.

— Поистине поразительно! — воскликнул Маракот, и на его худом лице появилось радостное выражение. — Нечего и думать, что такую глубину можно найти еще где-нибудь. Существует пропасть Челленджера в восемь тысяч метров у Ландронских островов, есть открытая «Планетой» пропасть в десять тысяч метров близ Филиппин и ряд других, но по всей вероятности, Маракотова бездна совершенно исключительна по крутизне спуска и представляет тем большой интерес, что она укрылась от наблюдений всех географических экспедиций — а их было немало, — составлявших карту Атлантики. Едва ли можно сомневаться, что…

Он замер на полуслове, и на лице его застыло выражение любопытства и удивления. Мы с Биллом бросились к иллюминатору и окаменели при виде поразительного зрелища.

Какое-то крупное животное поднималось к нам из глубины по светлому тоннелю. Оно было еще далеко и освещалось слабо, и мы едва могли различить огромное черное тело, медленными хищными движениями поднимавшееся все выше и выше. Оно загребало каким-то непонятным образом и вот уже, тускло отсвечивая, появилось у края пропасти, и теперь, при ярком свете, мы смогли его рассмотреть. Это было существо, неизвестное науке, но в нем был ряд особенностей, известных каждому из нас. Это чудовище, слишком длинное для гигантского краба, и слишком короткое для гигантского рака, больше всего походило на морского рака: две огромные клешни торчали у него по бокам, а пара тяжелых громадных усов вибрировала над черными, круглыми, злыми глазами навыкате. Панцирь светло-желтого цвета имел в окружности метра три, а в длину, не считая усов, чудовище было не меньше десяти метров!..

— Поразительно! — воскликнул Маракот, лихорадочно черкая в записной книжке. — Глаза на подвижных члениках, эластичные суставы — род crustaceue, вид неизвестен. Crustaceus Maracoti. Почему бы и не так, а?

— Черт с ним, с его именем! Ей-ей, оно лезет прямехонько на нас! — закричал Билл. — Слушайте, док, а не лучше ли нам выключить свет?

— Одну минутку! Только набросаю его очертания! — воскликнул натуралист. — Да, да, теперь тушите.

Он щелкнул выключателем, и мы снова очутились в непроглядной тьме, прорезаемой фосфоресцирующими точками, пролетавшими, как метеоры в безлунную ночь.

— В жизни не видал более мерзкой скотины, — проворчал Билл, вытирая пот со лба. — Чувствуешь себя, как наутро после попойки.

— Он и в самом деле страшен на вид, — заметил Маракот, — но, вероятно, еще страшнее иметь с ним дело и испытать силу его клешней. Однако в стальной кабинке мы в полной безопасности и можем наблюдать его в свое удовольствие…

Только что он произнес эти слова, как по внешней стенке кабинки точно киркой ударили. Потом царапанье, скрежет и новый удар…

— Слушайте, ему хочется к нам! — в ужасе закричал Билл. — Нет, право, надо было написать на дверях: «Вход посторонним воспрещается».

Он старался шутить, но дрожащий голос выдавал его волнение. Сознаюсь, что и у меня поджилки затряслись, когда я убедился, что чудовище ощупывает нашу кабинку, размышляя, что это за странная банка и найдется ли в ней съестное, если ее умеючи вскрыть.

— Он не может нам повредить, — сказал Маракот, но в голосе его не чувствовалось уверенности. — Пожалуй, лучше его стряхнуть.

И он крикнул в телефонную трубку капитану:

— Поднимите нас на десять — пятнадцать метров!

Через несколько минут мы поднялись над равниной из лавы и закачались в спокойной воде. Но дьявольский рак не отставал. Вскоре мы снова услышали царапанье и постукивание клешней, которыми он продолжал ощупывать кабинку. Было жутко сидеть в темноте и чувствовать смерть в двух шагах от себя. Выдержит ли стекло, если по нему стукнет огромная клешня? Этот безмолвный вопрос волновал каждого из нас.

Но вскоре выявилась новая страшная опасность. Постукивание перешло на крышу, и мы почувствовали легкое покачивание.

— Доктор! — крикнул я отчаянно. — Он задел за канат! Он оборвет его!

— Слушайте, док, дуем наверх! Довольно мы насмотрелись всего, Билл Сканлэн хочет домой к маме! Позвоните мальчику, пусть поднимает лифт…

— Но мы и половины не исследовали! — закаркал Маракот. — Мы только еще начали обследовать края пропасти. Измерим хотя бы ее ширину. Когда мы доберемся до противоположного края, я согласен вернутся на поверхность.

И он крикнул в трубку:

— Все в порядке, капитан! Двигайтесь со скоростью двух узлов, пока я не скажу «стоп».

Мы медленно двинулись над краем бездны. Раз темнота не спасла нас от нападения, мы включили свет. Одно окно было совершенно закрыто брюхом чудовища. Голова и огромные клешни работали на крыше, и удары по кабинке звучали, как погребальный колокол. Чудовище обладало невероятной силой. Никогда еще смертному не приходилось быть в таком положении: километры воды внизу — и злобное чудовище сверху! Качка усилилась. И вот мы почувствовали, что чудовище дергает канат! Трубка принесла испуганный крик капитана, а Маракот вскочил, в отчаянии всплеснув руками. Даже внутри кабинки мы слышали скрежет перетираемого каната, звон и свист рвущейся проволоки — и через мгновение мы уже падали в бездонную пропасть.

У меня до сих пор в ушах звенит дикий крик Маракота.

— Канат оборван! Мы пропали! Все погибло! — вопил он. Потом, схватив телефонную трубку, отчаянно крикнул: — Прощайте, капитан, прощайте все!

Это были наши последние слова, обращенные к людям на земле.

Падение наше не было стремительным, как вы, наверно, ожидаете. Несмотря на солидный вес, пустая внутри кабина создавала некоторое неустойчивое равновесие, и мы опускались в пропасть медленно и постепенно. Я слышал протяжный скрип, когда мы выскальзывали из страшных объятий чудовища, послужившего причиной нашей гибели, и затем, медленно вращаясь, широкими кругами, мы стали спускаться в бездонную пропасть. Прошло, наверное, не больше пяти минут, но нам они показались часом, когда телефонный провод натянулся и лопнул с тихим стоном, как струна. В ту же минуту лопнула и проводящая воздух трубка, и сквозь отверстие стала по каплям просачиваться соленая вода. Опытные, проворные руки Билла Сканлэна мигом перетянули конец резиновой трубки узлами, и вода перестала течь; а доктор отвинтил пробку, и из баллона с легким свистом стал выходить сжатый воздух. Затем лопнул электрический провод, и мгновенно потух свет, но доктор в темноте добрался до аккумуляторов, и на потолке вспыхнули лампочки.

— Света нам хватит на неделю, — проговорил он с кривой усмешкой. — Во всяком случае, мы умрем при свете…

Потом он с досадой покачал головой, и его аскетическое лицо озарилось доброй улыбкой.

— Мне, собственно, все равно. Я старик, довольно пожил, и моя роль в мире сыграна. Единственно, о чем я сожалею, — зачем я вовлек двух молодых людей в это опасное предприятие. Я должен был рисковать один.

Я просто и горячо пожал ему руку, не в силах произнести ни слова. Билл Сканлэн тоже молчал. Мы медленно опускались, измеряя скорость падения по теням рыб, поднимавшихся вверх мимо окон. Казалось, что это рыбы поднимаются вверх, а не мы опускаемся вниз. Кабинка сохраняла равновесие, хотя мне казалось, что мы каждую минуту можем перевалиться набок или перевернуться вверх дном. К счастью, наш вес был хорошо сбалансирован, и мы шли ко дну в стоячем положении. Случайно взглянув на глубиномер, я увидел, что мы опустились уже на глубину тысячи шестисот метров.

— Видите, все выходит так, как я предсказывал, — заметил Маракот с мрачным удовлетворением. — Не мешало бы вам ознакомиться с моим докладом Океанографическому обществу о соотношении давления и глубины. Как бы мне хотелось написать хоть несколько строк туда, наверх, чтобы пристыдить Бюлова из Гессена, который осмелился мне возражать.

— Черт подери! Будь у меня такая возможность, я бы не стал тратить ее на споры с этим тупоумным ослом! — воскликнул механик. — В Филадельфии живет одна крошка, когда она узнает, что больше уже не увидит Билла Сканлэна, ее прелестные глазки наполнятся слезами. Да, что и говорить, хорошенький мы выбрали путь к нашим предкам.

— Вам не следовало опускаться с нами, — сказал я, пожав ему руку.

— Я бы счел себя последней дрянью, если бы остался наверху, — ответил он. — Нет, это моя прямая обязанность, и я рад, что исполнил ее.

Мы помолчали.

— Долго ли еще? — спросил я доктора.

Он пожал плечами.

— У нас еще будет время осмотреть дно бездны, — ответил он тихо. — Воздуха в баллоне хватит больше чем на полдня. Опасность в другом — в продуктах выдыхания. Они задушат нас. Если бы мы смогли выпускать углекислоту!

— Это, по-видимому, невозможно.

— У нас есть баллон кислорода. Я захватил его на всякий случай. Вдыхая его время от времени, мы как-нибудь продержимся еще… Взгляните на глубиномер: мы опустились уже больше чем на три километра.

— Да стоит ли бороться за жизнь? Чем скорее наступит конец, тем лучше, — заметил я.

— Это верно! — подтвердил Сканлэн. — Раз, два — и не копайся!

— И отказаться от поразительного зрелища, которого еще не видел ни один человек на свете? — возразил Маракот. — Это предательство по отношению к науке! Будем до конца записывать свои наблюдения, даже если им суждено погибнуть вместе с нами. Надо довести игру до конца.

— Да вы молодчага, док! — воскликнул Сканлэн. — Вы нам сто очков вперед дадите. Ладно, будем играть до последнего грошика!

Мы терпеливо уселись втроем на диван, крепко вцепившись в его ручки; кабинка, колыхаясь и поворачиваясь, опускалась, и рыбы мелькали вверх мимо иллюминаторов-.

— Уже пять километров, — заметил Маракот. — Я выпущу немного кислорода, мистер Хедли. Становится очень душно. Забавно, — сухо усмехнулся он. — Теперь-то эта бездна уж во всяком случае будет называться Бездной Маракота. Когда капитан Хови привезет эти новости, мои коллеги позаботятся, чтобы эта бездна стала не только моей могилой, но и памятником мне. Даже Бюлов из Гессена…

И он стал бормотать о каких-то своих ученых обидах.

Потом мы снова сидели в тишине и следили, как стрелка подползает к семи километрам. Один раз мы задели за что-то тяжелое и ударились с такой силой, что чуть не перевернулись набок. Может быть, это была крупная рыба, а может, выступ скалистой стены, вдоль которой мы низвергались вниз. Прежде нам казалось, что хребет находится на страшной глубине, теперь же, когда мы смотрели на него из этой ужасной пропасти, он, на наш взгляд, был чуть ли не на поверхности океана.

Мы все плыли, вращаясь и описывая круги, сквозь темно-зеленые водные пустыни. Циферблат глубиномера показывал семь тысяч шестьсот метров.

— Мы приближаемся к концу путешествия, — сказал Маракот. — Глубиномер Скотта в прошлом году показал восемь тысяч сто сорок пять метров в самом глубоком месте. Через несколько минут мы узнаем, что нас ждет. Может быть, кабинка разлетится, от удара. Может быть…

В эту минуту мы «причалили».

Ни одна любящая мать не опускала с такой нежностью своего первенца на пуховую перинку, как мы опустились на дно Атлантического океана. Толстый эластичный слой мягкого ила, на который мы сели, сыграл роль идеального буфера и спас нас от гибели. Мы боялись шевельнуться на диване, и не напрасно, ибо кабина опустилась краем на выступ скалы, покрытый вязким, желатинистым илом, и на нем мы покачивались, с трудом сохраняя равновесие и ежеминутно рискуя перевернуться. Но через некоторое время кабина утвердилась и застыла неподвижно.

В это мгновение доктор Маракот, пристально смотревший в окно, удивленно вскрикнул и выключил свет.

Каково же было наше удивление, когда оказалось, что и без электричества мы все видим. Тусклый рассеянный свет вливался через иллюминаторы в кабинку, как холодное сияние морозного утра. Мы поспешили к окнам и, не прибегая к свету прожекторов, могли рассмотреть окружающее метров на триста во всех направлениях. Это было непостижимо, невероятно, и, однако, спорить с очевидностью не приходилось. Дно океана было освещено!

— А почему бы и не так? — воскликнул Маракот после минутного молчания. — Разве я не предвидел этой возможности? Из чего состоит этот ил? Разве это не продукт разложения биллионов микроскопических органических существ? И разве разложение не сопровождается фосфорическим свечением? Да где же и наблюдать такое свечение, как не здесь? Ах, какая досада, видеть такие изумительные вещи и не иметь возможности сообщить об этом миру!

— Но позвольте, — возразил я, — мы вытаскивали по полтонны ила и никогда не замечали подобного свечения!

— Ну да, очевидно, пока ил поднимали на поверхность, он терял способность фосфоресцировать. Да и что такое полтонны в сравнении с этими безграничными равнинами ила? И смотрите, смотрите, — вдруг возбужденно закричал он, — глубоководные существа пасутся на этом органическом ковре, как земные стада на лугу!

Стая крупных черных рыб, толстых и неповоротливых, проплыла над самым дном, то и дело поклевывая что-то. Потом появилось еще какое-то красное неуклюжее существо, вроде морской коровы; оно меланхолично жевало жвачку перед моим окном. Другие такие же животные паслись тут и там; иногда они поднимали головы и посматривали на странный предмет, так неожиданно появившийся среди них.

Я не мог не восхищаться Маракотом, который в этой мрачной обстановке, когда слышалось уже дыхание смерти, повиновался зову науки и лихорадочно записывал свои наблюдения. Не так педантично и углубленно, как он, я, однако, тоже наблюдал, и эта картина навсегда запечатлелась в моей памяти. Дно океана состоит из красной глины, но здесь поверх нее лежал слой серой глубоководной слизи, образовавший волнистую равнину. Насколько хватал глаз, равнина не была ровной, ее пересекали странные круглые холмики, вроде того, на который мы сели, светившиеся всеми цветами радуги. Между холмиками плавали крупные стаи причудливых рыб, большей частью неизвестных науке; они были окрашены во все цвета с преобладанием черного и красного. Маракот рассматривал их со сдержанным волнением и делал заметки в записной книжке.

Воздух в кабинке стал очень тяжелым, и снова мы спаслись, вдохнув кислорода. Как ни странно, мы все чувствовали свирепый, прямо волчий голод и с жадностью набросились на консервированное мясо, хлеб с маслом и виски с водой, предусмотрительно захваченные Маракотом. Немного подкрепившись и освежившись, я поудобнее уселся у иллюминатора, и мне страстно захотелось в последний раз закурить, как вдруг я увидел нечто, поднявшее у меня в голове настоящий вихрь мыслей.

Я уже упомянул, что волнистая серая долина была вся испещрена маленькими холмиками. Один, более крупный, высился перед моим окном метрах в десяти. На нем был какой-то странный знак. Присмотревшись к другим холмикам, я с изумлением заметил, что знак этот опоясывает всю видимую мне часть холма. На пороге смерти не так-то легко поддаться постороннему впечатлению, но у меня замерло дыхание и сердце на миг остановилось, когда я догадался, что эти знаки не что иное, как фриз, и что фигуры эти, потерявшие от времени четкость очертаний, были когда-то, несомненно, высечены рукою человека! Маракот и Сканлэн подбежали к иллюминатору и с изумлением смотрели на эти следы вездесущей деятельности человека.

— Ей-ей, это резьба! — воскликнул Сканлэн. — Верьте слову, эта площадка была когда-то крышей здания! Да и все эти холмики тоже были домами. Слушайте, хозяин, да ведь мы без пересадки приехали в настоящий город!

— Да, это древний город, — ответил Маракот. — Геологи утверждают, что некогда моря были материками, а на месте материков были моря, но я всегда отрицал теорию, что в столь недавние сравнительно времена, как четвертичный период, в Атлантике могли быть какие-нибудь серьезные катастрофы. Оказывается, рассказ Платона о египетской легенде[14] имеет под собой почву. А эти формации подтверждают теорию, что дно океана осело в результате весьма недавней вулканической деятельности.

— Эти холмики довольно правильно расположены, — заметил я. — Я начинаю думать, что это не отдельные дома, а купола и своего рода украшения крыши одного крупного здания.

— Пожалуй, вы правы, — подтвердил Сканлэн. — Вот смотрите, четыре крупных по краям и мелкие между ними, как по линейке. А интересно бы посмотреть все это сооружение! Да в него можно запихать весь завод Мерибэнкса, и еще место останется.

— Непрерывное осаждение морских отложений погребло его до самой кровли, — сказал Маракот. — Но, с другой стороны, здание совсем не разрушено. На большой глубине мы наблюдаем постоянную устойчивую температуру в тридцать два градуса по Фаренгейту[15], и она препятствует процессу разрушения. Даже разложение глубоководных органических осадков, которые устилают дно океана и иногда освещают его, видимо, происходит очень медленно. Но послушайте, это же вовсе не фриз, а надписи!..

Он, без сомнения, был прав. Одни и те же знаки виднелись в разных местах. Конечно же, это были буквы какого-то древнего алфавита.

— Я изучал финикийские памятники письменности, и там встречаются очень похожие начертания, — продолжал он. — Ну, друзья мои, мы с вами увидели погребенный античный город, и это поразительное открытие унесем с собой в могилу. Больше уже ничего не узнать, наша книга знаний прочитана. Я согласен с вами: чем скорее наступит конец, тем лучше!..

Жить нам теперь оставалось совсем недолго. Воздух был тяжелый, спертый. Он так был пропитан углекислотой, что живительная струя сжатого кислорода с трудом выходила из баллонов. Встав на диван, можно еще было глотнуть чистого воздуха, но отравленная зона поднималась все выше и выше. Доктор Маракот безнадежно сложил руки и опустил голову на грудь. Сканлэн, отравленный углекислотой, вдруг сполз на пол. У меня кружилась голова, и грудь точно налилась свинцом. Я закрыл глаза и стал терять сознание. Потом снова открыл их, чтобы в последний раз увидеть то, что покидал навсегда, и тут же с хриплым криком изумления вскочил на ноги.

К иллюминатору прильнуло лицо человека.

Может, это привиделось мне в бреду? Я вцепился в плечо Маракота и затряс его изо всех сил. Доктор очнулся, выпрямился и, широко раскрыв глаза, безмолвно впился глазами в призрак. Раз и он его увидел, значит, это не галлюцинация. Лицо было длинное, узкое, смуглое, с острой бородкой клинышком, живые глаза быстро, пытливо осмотрели внутренность кабинки, и по выражению глаз я увидел, что наше положение ему понятно. Он был явно поражен. Электричество горело полным светом, и человеку снаружи наша кабинка представлялась камерой смерти, где один человек уже лежал без чувств, а двое других, с искаженными, страшными лицами умирающих, отравленных углекислотой, смотрели на него через иллюминатор. Мы оба хватались руками за горло: нам нечем было дышать. Человек снаружи махнул нам рукой и исчез.

— Он бросил нас! — воскликнул Маракот.

— Или пошел за помощью. Поднимем Сканлэна. На полу он умрет.

Мы втащили механика на диван и уложили его голову на подушки. Лицо у него посерело, он что-то бормотал в забытьи, но пульс еще прощупывался.

— Еще есть надежда! — прохрипел я.

— Но это сумасшествие! — крикнул Маракот. — Разве человек может жить на дне океана? Как он дышит? Это массовая галлюцинация! Мой молодой друг, мы сходим с ума.

И, взглянув на унылый, пустынный, серый ландшафт за окном, я подумал, что, наверно, Маракот прав. Потом мне почудилось движение за окном. Где-то вдали появились туманные тени. Вскоре они превратились в движущиеся фигуры. По дну океана к нам спешила толпа людей.

Через минуту они собрались перед окном и, размахивая руками и жестикулируя, о чем-то оживленно спорили. Среди толпы было несколько женщин. Один из мужчин, коренастый, большеголовый, с черной бородой, видимо, был предводителем. Он зорко осмотрел нашу стальную скорлупу и благодаря наклону кабины заметил, что в полу имеется трап. Послав куда-то одного из своих спутников, предводитель стал энергично жестикулировать, приказывая нам открыть трап изнутри.

— Почему бы и не открыть? — спросил я. — Не все ли равно, утонуть или задохнуться? У меня уже больше нет сил.

— Мы не должны утонуть, — ответил Маракот. — Вода, входящая снизу, встретит сопротивление воздуха и дальше определенной высоты не дойдет. Дайте Сканлэну глоток коньяку. Пусть сделает последнее усилие и выпьет.

Я влил коньяк в горло механика. Он судорожно глотнул и удивленно огляделся. Мы поставили беднягу на диван и, встав по обе стороны, держали его. Он все еще не совсем пришел в себя, но я в двух словах объяснил ему положение.

— Если вода дойдет до батарей, возможно отравление хлором, — сказал Маракот. — Надо дать кислороду вытекать свободно: чем больше будет давление, тем меньше войдет воды. Так. Теперь помогите мне поднять трап.

Мы налегли всей тяжестью и медленно отвалили круглую крышку в полу нашего прибежища, но мне казалось, мы совершаем самоубийство. Зеленоватая вода, шипя и сверкая под лучами ламп, потоками ворвалась в кабинку. Она быстро залила пол, дошла нам до колен, до груди и тут остановилась. Но давление воздуха было непереносимо. У меня кружилась голова и в ушах шумело. В такой атмосфере долго не проживешь. Только ухватившись за верхнюю сетку, мы удерживались от падения в воду.

Так, стоя, мы уже не могли смотреть в окна и не знали, какие меры подводные люди принимают для нашего освобождения. Казалось совершенно невероятным, что нам могут прийти на помощь, но у этих людей, и особенно у предводителя, был такой энергичный и обнадеживающий вид, что невольно появились надежды на спасение. Вдруг нам показалось, что он смотрит на нас через круглое отверстие внизу сквозь воду, а через мгновение он пролез через трап, поднялся на диван, встал рядом с нами — низенький, коренастый, плотный, не выше моего плеча. Его большие карие глаза осматривали нас, и в них светилось желание ободрить: казалось, он хотел сказать: «Бедняги, вы думаете, что все кончено, а я отлично знаю, как отсюда выбраться».

И только теперь я заметил одно очень странное обстоятельство. Человек этот, если только он и в самом деле принадлежал к одному с нами племени, носил прозрачный колпак, который обволакивал весь его торс и голову, оставляя свободными руки и ноги. Колпак был так удивительно прозрачен, что в воде его не было видно, но теперь на воздухе он блестел, как серебро, оставаясь в то же время идеально прозрачным. На плечах у человека были странные наплечники с отверстиями и завязками, плотно облегавшими грудь. Наплечники имели вид маленьких продолговатых ящичков с многочисленными дырочками и напоминали эполеты.

Когда наш новый друг присоединился к нам, в отверстии в полу появился еще какой-то человек и протиснул в него нечто вроде большого стеклянного шара. За первым шаром последовал второй, третий, все они быстро поднялись вверх и поплыли по поверхности. Затем таким же путем были переданы шесть маленьких ящичков, и прикрепленными к ним завязками наш новый знакомый привязал нам по два ящичка на плечи — получилось совсем так, как у него. Внезапно я начал понимать, что в этом не было ничего сверхъестественного, ничего противоречащего законам природы: один из ящичков был, несомненно, оригинальным источником свежего воздуха, другой — поглотителем отработанных продуктов дыхания. Потом незнакомец натянул нам на головы прозрачные колпаки, охватив нам плечи и грудь эластичными завязками, не позволявшими воде проникнуть внутрь колпака. Дышать под колпаком было совсем легко, и я с радостью увидел, что у Маракота снова бодро заблестели глаза из-под очков, а широкая улыбка Билла Сканлэна убедила меня, что животворный кислород сделал свое дело и Билл окончательно оправился. Наш спасатель удовлетворенно оглядел нас, потом махнул рукой, приглашая следовать за ним через трап в полу на дно океана. Дюжина дружеских рук протянулась, чтобы помочь нам вылезти и направить наши первые неуверенные шаги по вязкому глубокому илу.

Даже теперь я не могу забыть чуда. Маракот, Сканлэн и я, здоровые и сильные по-прежнему, стояли на дне океана, на дне подводной пропасти в восемь километров глубиной! Куда девалось ужасающее давление, смущавшее умы стольких исследователей? Оно мешало нам не больше, чем хрупким рыбам, плававшим вокруг нас. Правда, наши головы и тела были надежно защищены тонкими прозрачными шарами, упругими, но крепкими, как броневая сталь, но руки и ноги, остававшиеся свободными, чувствовали лишь плотную среду воды, которую вскоре перестаешь замечать, — и ничего больше! Как хорошо было стоять всем вместе в группе бородатых людей и смотреть на только что покинутую нами тюрьму! Мы забыли выключить аккумуляторы, и кабина наша представляла фантастическое зрелище: из круглых окон вырывались желтые снопы электрического света, и, привлеченные им, к окнам устремились стада рыб. Но вот предводитель взял Маракота за руку, и мы двинулись за ним сквозь плотную среду, тяжело ступая по скользкому илу.

И тут произошла странная история, удивившая наших новых друзей ничуть не меньше, чем нас. Над нашими головами появился небольшой темный предмет, он быстро спускался к нам из темноты и лег на дно невдалеке от нас. Это был глубоководный лот со свинцовым грузом, спущенный со «Стратфорда» в пропасть, которая навсегда теперь будет связана с памятью о нашей экспедиции.

Мы поняли, что наверху разгадали сущность происшедшей трагедии, но никому и в голову не могло прийти, что лот опустился почти у самых наших ног. Лот неподвижно лежал на дне, но капитан, вероятно, не знал, что он достиг дна. Рядом со мной тянулся вверх тонкий проволочный канатик длиной в восемь километров, соединявший меня с нашим судном. Ах, если бы можно было написать записку и привязать к канатику! Абсурдная мысль… Но почему не послать наверх какой-нибудь знак, который покажет капитану, что мы все еще живы?

Верхняя часть моего тела, прикрытая прозрачным колпаком, была недосягаема, но руки оставались свободными, и в кармане брюк у меня, по счастью, оказался носовой платок. Я быстро выхватил его и привязал к лоту. В тот же миг автоматический механизм отделил свинцовый груз, и белый лоскут быстро понесся вверх, в тот мир, который я, наверно, никогда больше не увижу.

Наши новые знакомые внимательно и с большим интересом обследовали тридцатикилограммовый груз свинца, наконец подняли его и понесли с собой.

Мы прошли не более сотни метров, пробираясь среди холмиков, и остановились перед небольшой квадратной дверью с массивными колоннами по бокам и какой-то надписью на дверной перемычке. Дверь была открыта, и мы вошли в большое пустое помещение. Управляемая скрытым, четко работавшим механизмом, тяжелая каменная дверь немедленно захлопнулась.

Под своими колпаками мы, разумеется, ничего не могли слышать, но, постояв несколько минут, убедились, что пришел в действие какой-то огромный насос, потому что уровень воды вокруг нас стал быстро понижаться. Меньше чем через четверть часа мы стояли на слегка сыром полу, выложенном каменными плитами, а наши новые друзья хлопотливо освобождали нас от ненужных теперь прозрачных колпаков. И вот мы уже стоим в теплой, хорошо освещенной комнате и жадно вдыхаем совершенно чистый воздух, а смуглые обитатели бездны, улыбаясь и болтая, толпятся вокруг нас, пожимают нам руки и дружески похлопывают по плечу.

Они говорили на странном языке; мы не понимали ни слова, но улыбки на лицах и ласковые взгляды были понятны даже на глубине восьми километров под уровнем океана. Повесив прозрачные колпаки на многочисленные крючки по стенам комнаты, бородатые незнакомцы стали ласково подталкивать нас к внутренней двери, за которой открывался длинный покатый каменный коридор. Когда и эта дверь автоматически захлопнулась за нами, ничто больше не напоминало нам о том невероятном обстоятельстве, что мы оказались невольными гостями неизвестного народа на дне Атлантического океана и навсегда оторваны от того мира, где родились и жили.

Теперь, когда страшное напряжение отпустило нас, мы вдруг почувствовали, как мы измучены. Даже Билл Сканлэн, этот неутомимый Геркулес, еле отдирал ноги от пола, а мы с Маракотом рады были, что можно повиснуть на руках проводников. И все же, несмотря на смертельную усталость, я внимательно глядел по сторонам и все замечал. Совершенно очевидно, что воздухом здание снабжала какая-то мощная машина, ибо он ритмически вырывался струями из маленьких круглых отверстий в стенах. Свет был рассеянный, флюоресцентный, того вида, который занимал умы европейских инженеров с тех пор, как научились обходиться без лампы и без нити накала. Свет исходил из длинных цилиндров прозрачного стекла, подвешенных к карнизам коридоров. Наконец мы вошли в обширную гостиную, всю устланную толстыми коврами и обставленную золочеными креслами и низкими диванчиками, при виде которых мне смутно вспомнились гробницы египетских фараонов. Провожатые наши разошлись, остался лишь глава отряда и два его помощника-спутника.

— Манд! — повторил он несколько раз, ударяя себя в грудь.

Потом стал указывать поочередно на нас и повторять наши имена: Маракот, Хедли и Сканлэн, — пока не научился выговаривать их вполне правильно. Потом он усадил нас и сделал знак одному из помощников, который тотчас вышел и скоро вернулся в сопровождении глубокого старика с седыми кудряшками и длинной бородой, с забавной конической шапкой черного бархата на голове. Я забыл сказать, что все эти люди были одеты в цветные туники, достигавшие колен, и обуты в сандалии не то из рыбьей, не то из шагреневой кожи.

Почтенный незнакомец, очевидно, был врач. Он по очереди осмотрел нас, возлагая каждому руку на голову и закрывая глаза, — так он составлял впечатление о физическом состоянии пациента. Очевидно, обследование ни в какой степени его не удовлетворило, потому что он недовольно покачал головой и сказал несколько сердитых слов Манду. Манд сейчас же снова отрядил одного из помощников, тот принес поднос с кушаньями и кувшин вина и поставил их перед нами. Мы были слишком измучены, чтобы задумываться над тем, что это за еда, но, поевши, почувствовали себя лучше. После этого нас повели в другую комнату, где были приготовлены три постели, и я немедленно свалился на первую попавшуюся. Смутно помню, что подошел Билл Сканлэн и присел на краю моей постели.

— Послушайте Хедли, — сказал он. — Этот глоток коньяка спас мне жизнь. Но где мы, собственно, находимся.

— Я знаю столько же, сколько вы.

— Что ж, — сказал он сонным голосом и пошел к своей постели. — Я готов отправиться на боковую. А выпивка у них ничего. Слава богу, Вольдштеду[16] сюда не добраться.

Больше я не услышал ничего, ибо погрузился в такой глубокий сон, какого не припомню, кажется, за всю жизнь.

Глава III

Придя в себя, я сперва никак не мог понять, где нахожусь. События прошлого дня казались далеким кошмаром, и я никак не мог примириться с мыслью, что мне придется принимать их как факты. Я с удивлением оглядывал большую комнату без окон, стены, выкрашенные в спокойные цвета; увидел полосы мерцающего красного света у потолка и две других постели, — с одной из них доносился тонкий, с присвистом храп Маракота, знакомый мне еще по «Стратфорду». Все это было слишком странно, чтобы можно было в это поверить, и, лишь потрогав одеяло, сотканное из сухих волокон неизвестного мне морского растения, я убедился, что все то невероятное, что приключилось с ними, не сон, а действительность. Я все еще никак не мог освоиться с этой мыслью, как вдруг раздался взрыв хохота, и Билл Сканлэн вскочил с постели.

— Доброе утро, Хедли! — крикнул он мне, не переставая смеяться.

— Вы сегодня в хорошем настроении, — ответил я несколько раздраженно. — Не вижу особых причин для восторгов.

— Я тоже, как и вы, повесил было нос, когда проснулся, — ответил он. — Потом мне пришла забавная штука в голову, и я расхохотался.

— А что за штука? Я бы тоже не прочь посмеяться.

— Да вот, Хедли, я подумал, как чертовски забавно было бы нам вчера прицепиться к этому самому лоту.

Ведь в этих прозрачных колпаках мы бы прелесть как дышали. Старик Хови поглядел бы — а мы все и вылезаем из воды. Он бы решил, что выудил нас, это как пить дать. Вот бы здорово получилось!

Наш дружный хохот разбудил доктора Маракота, который сел на постели с тем же выражением удивления на лице, что за минуту до того было и у меня. Я позабыл о своих заботах, слушая сперва его отрывистые восклицания, потом выражение необузданной радости при виде столь обширного поля для новых исследований, затем горькие жалобы, что он не сможет поделиться своими замечательными наблюдениями с земными коллегами. Наконец, излив свои жалобы, доктор перешел к более насущным нуждам.

— Сейчас девять часов, — сказал он, посмотрев на часы.

Мы сверили по своим часам: девять. Только вот вопрос: дня или вечера?

— Надо нам завести календарь, — предложил Маракот. — Мы совершили спуск третьего октября. Сюда мы попали к вечеру того же дня. Вопрос: сколько времени мы проспали?

— Да не меньше месяца, черт возьми! — ответил Билл Сканлэн. — Ни разу я еще не спал так крепко с тех пор, как Микки Скотт уложил меня на шестом раунде, когда мы с ним боксировали на фабрике.

Мы вымылись и оделись, ибо все, что для этого требовалось, оказалось тут же, под рукой. Но дверь была заперта, и было очевидно, что мы пленники. Несмотря на видимое отсутствие вентиляции, воздух был удивительно чист, и мы вскоре обнаружили, что он вливается в комнату через небольшие отверстия в стенах. Отопление было, очевидно, центральное, потому что, хотя печки здесь не было, в комнате было тепло. Вдруг я заметил на стене кнопку и нажал ее. Это, как я и ожидал, был звонок, ибо дверь тотчас распахнулась, и на пороге появился маленький смуглый человечек в желтой тунике. Он вопросительно смотрел на нас темными ласковыми глазами.

— Мы очень голодны, — сказал Маракот. — Дайте нам, пожалуйста, поесть.

Человечек покачал головой и улыбнулся. Ясно было, что он не понимает нас.

Сканлэн попытал счастья, изъяснив ему наши желания на крепком американском жаргоне, на что слуга ответил той же любезной, но непонимающей улыбкой. Когда же я открыл рот и выразительно пожевал палец, наш страж усиленно закивал и быстро исчез.

Через десять минут дверь снова распахнулась, и двое в желтых одеждах вкатили столик на колесах. Будь мы в Балтимор-отеле, нам бы не сервировали лучшего завтрака. Здесь были кофе, горячее молоко, булочки, какая-то восхитительная плоская рыба и мед. С полчаса мы были слишком заняты, чтобы обсуждать, что именно мы едим и откуда все это появилось. Когда все было съедено, снова вошли слуги, выкатили столик и тщательно заперли за собой дверь.

— Честное слово, я исщипал себя до синяков, — заявил Билл. — Спим мы или нет, позвольте вас спросить? Слышите, док, вы нас сюда притащили, и ваша святая обязанность — объяснить нам, у кого мы, собственно, в гостях.

Доктор покачал головой.

— Для меня это тоже сон, — сказал он, — но какой изумительный сон! Что бы можно было рассказать миру, сумей мы передать туда наш рассказ!

— Ясно одно, — заметил я, — что в легенде об Атлантиде была правда, и часть погибшего народа спаслась каким-то нам пока неизвестным образом.

— Даже если они и спаслись, — ответил Билл Сканлэн, почесывая в затылке, — то черт меня побери, коли я понимаю, как они получают свежий воздух, воду и все такое! Может быть, когда придет этот бородатый чудак, он сможет нас просветить?

— Как же он это сделает, раз у нас нет общего языка?

— Пока подведем итоги собственным наблюдениям, — предложил Маракот. — Одно для меня несомненно, — я понял это, когда ел за завтраком мед. Мед был явно синтетический, на земле мы только-только учимся делать такой. Но раз есть синтетический мед, почему бы не быть синтетическому кофе и муке? Молекулы элементов подобны кирпичам, и они повсюду вокруг нас. Надо только знать, как переместить или вынуть некоторые кирпичи, а иногда всего один кирпич, чтобы получить новое вещество. Сахар превращается в крахмал, а эфир — в алкоголь простой перестановкой кирпичей. От чего же зависит эта перестановка? От теплоты, от электрических влияний. Быть может, и от других причин, о которых мы не знаем. Некоторые вещества изменяются сами собой. Уран становится радием, радий превращается в свинец без всякого вмешательства с нашей стороны.

— Значит, вы полагаете, что у них очень развита химия?

— Совершенно уверен. Ведь к их услугам сколько угодно этих «кирпичей»-элементов. Кислород и водород добываются непосредственно из морской воды. Углерод и азот имеются в изобилии в составе водорослей, а кальций и фосфор — в отложениях на дне. С умом и знанием чего только не сделаешь!

Доктор еще продолжал свою лекцию по химии, когда дверь открылась и вошел Манд, дружески приветствуя нас. С ним вместе пришел старик, который осматривал нас накануне вечером. Очевидно, это был ученый, потому что он обратился к нам на разных языках по очереди, но ни одного из них мы не понимали. Тогда он пожал плечами и заговорил с Мандом, и тот дал знак двум своим слугам. Они внесли странный небольшой экран на двух подставках. Экран был похож на обыкновенный кинематографический, но покрыт каким-то составом, который блестел и переливался в лучах света. Экран приставили к одной из стен. Старик отмерил несколько шагов и провел черту на полу. Став на нее, он обернулся к Маракоту и прикоснулся ко лбу, указывая на экран.

— Спятил, — усмехнулся Билл. — Винтиков в голове не хватает.

Маракот покачал головой, показывая, что мы не понимаем, чего от нас ожидают. На лице старика выразилось замешательство. Потом, очевидно, приняв какое-то решение, он показал рукой на себя, повернулся к экрану и, сосредоточившись, устремил на него взгляд. Через мгновение на экране появилось его изображение. Потом он указал на нас, и вскоре мы заняли на экране его место. Но это были не совсем мы! Сканлэн имел вид опереточного китайца, Маракот похож был на труп, но, очевидно, такими мы казались старику.

— Это отражение его мыслей! — воскликнул я.

— Правильно, — подтвердил Маракот. — Это — удивительнейшее открытие, которое мы еще еле-еле нащупываем на земле.

— Вот уж никогда не думал, что увижу себя в кино, если только этот кругломордый китаец и вправду я, — сказал Сканлэн. — Сообщи мы все эти штуки редактору «Леджера», он бы нас обеспечил на всю жизнь. Да, уж мы б не остались внакладе, если б сумели передать это на землю.

— В том-то и дело, — возразил я. — Мы бы заставили весь мир разинуть рты от удивления, если бы только выбрались отсюда. Но что он там волнуется, этот старик?

— Он хочет, чтобы вы, док, проделали такую же штуку.

Маракот занял указанное ему место и, сосредоточившись, прекрасно воспроизвел картину. Мы увидели изображение Манда, потом «Стратфорда» в ту минуту, когда его покидали.

И Манд и старик-ученый радостно закивали головами при виде парохода, а Манд начал делать плавные жесты от нас к экрану.

— Просит рассказать им все! — воскликнул я. — Они хотят знать по картинкам, кто мы такие и как сюда попали.

Маракот кивнул Манду, показывая, что мы поняли, и начал было «рисовать» картинки нашего путешествия, но тут Манд прикоснулся к его руке и прервал рассказ. По его знаку слуги унесли экран, и атланты жестами пригласили нас следовать за ними.

Здание было огромное, и мы долго переходили из одного коридора в другой, пока наконец не пришли в большой зал с сиденьями, возвышающимися амфитеатром, как в университетской аудитории. Сбоку стоял экран — такой же, какой мы только что видели, только побольше. Лицом к нему сидели люди; их было около тысячи человек, и при нашем входе раздался одобрительный шепот.

Здесь были мужчины и женщины всех возрастов. Мужчины все бородатые, женщины постарше имели весьма почтенный вид, а девушки блистали красотой. Мы лишь мельком могли взглянуть на толпу. Нас усадили в первом ряду, а Маракота поставили на кафедру перед экраном. Потом огни угасли, и был дан сигнал к началу.

Маракот прекрасно восстанавливал в своем воображении сцены пережитого. Сперва мы увидели, как наш корабль выходит из устья Темзы, и ропот удовольствия прошел по рядам при виде настоящего современного города. Потом появилась карта, на которой был отмечен наш путь. Затем показалась стальная кабинка, и по оживлению в зале ясно было, что ее уже видели. Кабина опускалась все глубже и глубже. И вот появился чудовищный рак, погубивший нас.

— Маракс! Маракс! — закричали зрители при появлении чудовища. Ясно, что они знали и боялись его. Но вот чудовище стало перетирать канат, и раздались крики ужаса, перешедшие в вопль, когда канат оборвался, и кабина полетела в бездну. Рассказывая целый месяц, мы не объяснили бы все так подробно, как за получасовую лекцию-демонстрацию.

Когда зажегся свет, вся аудитория собралась подле нас, проявляя знаки симпатии и удовольствия, похлопывая нас по плечу, всеми силами стараясь дать нам понять, что они нам рады. Нас по очереди представили некоторым старшинам. Но они отличались от всех остальных лишь знаниями и мудростью, иных различий между ними, казалось, не было, и одеты все были примерно одинаково. У мужчин были короткие, до колен, шафрановые туники с поясами; обуты они были в высокие сандалии из упругого чешуйчатого материала, вероятно, из кожи какого-то морского животного.

Женщины живописно драпировались в розовые, синие, зеленые одежды и были украшены нитками жемчуга и мелких перламутровых раковин. Многие были так прекрасны, что на земле невозможно было бы найти им равных. Там была одна… Но зачем вмешивать мои личные чувства в рассказ, представляющий общественный интерес? Скажу лишь, что Мона — единственная дочь Скарпы, одного из вождей народа, и что с самой первой нашей встречи я прочел в ее взгляде симпатию и сердцем почуял, что и она поняла мое восхищение ее красотой. Пока больше ничего не буду говорить об этой прелестной девушке. Достаточно сказать, что новое, сильное чувство вошло в мою жизнь. Потом, когда я увидел, как непривычно оживленный Маракот жестикулирует перед одной приятной, любезной особой, а Сканлэн, окруженный группой смеющихся девушек, жестами выражает им свое восхищение, я понял, что и мои спутники нашли в нашем трагическом приключении приятную сторону. Если мы погибли для надводного мира, то нашли иной, где, по-видимому, жизнь обещает хоть как-то вознаградить нас за утраченное.

Позже Манд и другие наши новые друзья водили нас по различным помещениям бесконечного здания. Здание настолько вросло в дно океана, что проникнуть в него можно было лишь через крышу, и отсюда длинные коридоры лабиринтом спускались все ниже и ниже, пока не достигли глубины нескольких сот метров под уровнем входа.

Фундамент здания, покоившийся на первоначальном дне океана, сообщался с новыми коридорами и ходами, которые вели глубоко под землю. Нам показали аппараты, вырабатывающие воздух, и насосы, разгонявшие его по всему огромному зданию. Маракот с восхищением и уважением показал нам на маленькие реторты, где вырабатывались аргон, неон и прочие газы, роль которых для дыхания мы на земле только-только еще начинаем понимать. Чрезвычайно интересны были огромные дистилляторы для свежей воды и огромные электрические установки, но большая часть машин была так сложна, что мы не в силах были разобраться в их деталях. Могу только заявить, что видел собственными глазами и попробовал на вкус различные химические элементы в жидком и газообразном состоянии, которые вводились в аппараты и подвергались там обработке теплом, давлением и электричеством, и в результате машины производили муку, чай, кофе, вино и множество других продуктов питания.

При самом поверхностном осмотре здания, тех его частей, которые нам были открыты для осмотра, нас поразило одно обстоятельство. Нам стало совершенно очевидно, что затопление страны было предусмотрено ее обитателями задолго до катастрофы, и они своевременно позаботились об организации защиты от неминуемой гибели. Совершенно понятно и в доказательствах не нуждается то обстоятельство, что подобные предосторожности не могли быть приняты после катастрофы, что все огромное здание с самого начала строилось с расчетом послужить в случае наводнения убежищем и постоянным жильем для народа. Огромные машины, вырабатывающие воздух, пищу, дистиллированную воду и другие необходимые продукты, были заблаговременно помещены в стенах здания и составляли его органическую неотъемлемую часть. Были предусмотрены выходы с крыши, организованы мастерские, изготовлявшие прозрачные колпаки-скафандры, установлены колоссальные насосы для откачивания воды из специальных камер, сообщавшихся непосредственно с океаном. Все это было заготовлено с умом и дальновидностью удивительно культурного народа, который, как мы имели возможность убедиться, в свое время простирал свою руку к Египту и Южной Америке и, таким образом, оставил по себе память на земле даже после того, как сама чудесная Атлантида погибла под волнами. Что же до их потомков, то они, что вполне естественно, несколько выродились и застыли на одной точке прогресса, они сохранили знания предков, но у них не хватало энергии развить их, пополнить. Они располагали огромными возможностями, но, казалось, им не хватает инициативы и они мало что сделали, чтобы приумножить богатейшее наследие, доставшееся им от предков. Я уверен, что, если бы их огромные знания достались Маракоту, он сотворил бы великие дела. Что касается Сканлэна с его острым, живым умом прирожденного механика, то он им все время показывал разные диковинки, так же удивлявшие их, как изобретения удивляли нас. Садясь в стальную кабину перед спуском, он не забыл сунуть в карман свою любимую губную гармонику, и теперь она была непрерывным источником радости для наших подводных друзей. Они садились вокруг Билла и слушали его, как мы слушаем Моцарта, а он наигрывал им то веселые, то грустные песенки своей далекой родины.

Я уже упоминал, что не все здание нам было предоставлено для осмотра, и хочу несколько подробнее рассказать об этом. В здании был один запущенный на вид коридор, по которому постоянно сновали люди, но наши проводники тщательно его избегали. Естественно, это возбудило наше любопытство, и однажды вечером мы решили на свой страх и риск заглянуть туда. Мы тихонько выбрались из нашей комнаты и направились к неизвестной части здания, где, по счастью, почти никого не встретили.

Коридор привел нас к высокой двери-арке, которая, как мне показалось, была из чистого золота. Растворив двери, мы оказались в большом зале, образующем четырехугольник площадью не менее ста метров. Стены были разрисованы яркими красками и украшены изображениями и статуями уродливых существ со странными головными уборами, вроде тех, что носили индейцы. В конце большого зала возвышалась огромная сидячая фигура со скрещенными, как у Будды, ногами, но лицо ее отнюдь не выражало нерушимое спокойствие, свойственное Будде. Наоборот, это было воплощение зла, идол с открытой пастью и свирепыми красными глазами, освещенными изнутри электрическими лампочками. На коленях идола был большой черный жертвенник — очаг, в котором, подойдя поближе, мы увидели кучи пепла.

— Молох! — сказал Маракот. — Молох, или Ваал, древний бог финикийцев.

— Черт возьми! — воскликнул я, вспомнив о Карфагене. — Неужели этот культурный народ совершает человеческие жертвоприношения?

— Послушай, Хедли! — забеспокоился Сканлэн. — Надеюсь, они будут держать эту свою дурь про себя. Нам это уж вовсе ни к чему.

— Я думаю, они уже получили хороший урок, — ответил я. — Несчастье учит милосердию.

— Правильно, — поддержал Маракот, вглядываясь в пепел. — Это старый бог их предков, но формы культа, видно, обновились. Посмотрите на тот пепел. Это остатки сожженных хлебов, злаков и тому подобного. Но, возможно, было время, когда…

Наши размышления прервал сердитый голос, и, обернувшись, мы увидели нескольких людей в желтых одеждах и высоких шапках, вероятно, жрецов храма. По выражению их лиц я увидел, что мы весьма близки к тому, чтобы стать последними жертвами Ваала: один из жрецов угрожающе вытащил из-за пояса нож. Криками и грозными жестами они грубо вытеснили нас из храма.

— Черт подери! — возмутился Билл. — Я вот сейчас двину этого типа, если он еще раз до меня дотронется!

В первое мгновение я испугался, что Билл затеет в этом святилище скандал. Но нам удалось увести разъяренного механика, и мы все вернулись к себе в комнату, однако, по выражению лиц Манда и других мы поняли, что наш поход получил огласку и все нас осуждают.

Зато в другое святилище нас пускали невозбранно, и там мы случайно нашли возможность, правда, весьма несовершенную, для общения с нашими хозяевами. Это была комната в нижней части храма без всяких украшений, только в одном углу стояла пожелтевшая от времени статуя слоновой кости, изображавшая женщину с копьем в руке и с совой на плече. Комнату охранял дряхлый старик, и, несмотря на то, что он был очень стар, мы поняли, что это представитель иной, более красивой и рослой расы, чем жрецы. Мы с Маракотом смотрели на статую, стараясь припомнить, где мы видели нечто похожее, когда старик обратился к нам.

— Tea, — сказал он, указывая на статую.

— Черт возьми, — воскликнул я. — Он говорит по-гречески!

— Tea Афина! — повторил старик.

Сомнений не было. Он говорил: «Богиня Афина».

Маракот, человек удивительно универсального ума и огромных знаний, начал задавать ему вопросы на классическом греческом языке, которые старик понимал лишь отчасти и отвечал на столь архаичном диалекте, что понять его было почти что невозможно. И все же Маракоту удалось кое-что узнать, он нашел посредника, через которого можно будет хоть что-то передать атлантам.

В тот же вечер Маракот говорил нам возбужденно, тоном лектора, обращающегося к большой аудитории, и, как всегда, высоким, пронзительным голосом:

— Это — поразительное доказательство достоверности легенды. Легенда основывается на фактах, даже если последующие века постоянно их искажают. Вам известно или, скорее, неизвестно («Вот это верно сказано», — вставил Сканлэн), что во время катастрофы, разразившейся над несчастным островом, между древними греками и атлантами происходила кровопролитная война. Эти факты описаны Солоном со слов жрецов Саис. Мы можем допустить, что в ту эпоху у атлантов были греческие пленники, что некоторые из них были отданы для службы в храмы и принесли с собой свою религию. Насколько я мог понять, старик — наследник древних греческих жрецов, и, быть может, когда мы познакомимся с ним поближе, мы узнаем что-нибудь и об этом древнем народе.

— Что ж, я на стороне греков, — заявил Билл. — В конце концов, уж если хочешь вылепить себе бога, так пусть лучше это будет красивая женщина, чем красноглазое чудовище с камином на коленях.

— Хорошо, что они не могут читать ваших мыслей, — сказал я. — Иначе вам, пожалуй, не миновать бы судьбы христианских мучеников.

— Ну, на этот счет будьте покойны, — возразил Билл. — Пока я им изображаю джаз-банд на гармонике, нас не тронут. Кто же тогда их будет забавлять?

Это был веселый народ, и мы вели чудесную жизнь, но бывали и бывают времена, когда сердце стремится в родные края, когда встают в воображении квадратные башни Оксфорда и старые вязы Гарварда. В первые дни нашей подводной жизни они мне казались такими же недостижимо далекими, как лунный ландшафт, и лишь теперь у меня появляется слабая, робкая надежда, что когда-нибудь я их все-таки увижу.

Глава IV

Через несколько дней нас, гостей или пленников — временами мы и в самом деле не знали, кем себя считать, — взяли в экспедицию на дно океана. С нами отправилось шестеро во главе с Мандом. Собрались мы все в той же входной камере, через которую проникли сюда впервые, и теперь могли более подробно осмотреть ее устройство. Это была большая квадратная комната не менее тридцати метров в длину и ширину; ее низкие стены и потолок были сплошь покрыты зеленой плесенью. По стенам комнаты виднелся длинный ряд крючков со знаками, которые, как нам объяснили, были цифрами, и на этих крючках висели прозрачные водолазные колпаки; каждый из них был снабжен парой наплечных батарей для дыхания. Пол был выстлан плитами из светлого известняка, выщербленного ногами многих поколений, и в углублениях его застаивалась вода. Комната была ярко освещена трубками, подвешенными к карнизу. Нас заключили в прозрачные колпаки и дали каждому по толстой остроконечной палке, вроде багра, из какого-то чрезвычайно легкого металла.

Потом по данному сигналу Манд велел нам ухватиться за перила, окружавшие комнату. Он сам подал нам пример, а за ним и другие атланты. Скоро выяснилась причина этой предосторожности. Как только открылась наружная дверь, воды океана ворвались в комнату с такой силой, что, не держись мы за перила, бушующий поток тотчас же свалил бы нас с ног. Вода быстро поднималась, и, когда она покрыла нас с головой, напор сразу ослабел. Манд первый двинулся к выходу, и через мгновение мы уже были на дне океана, оставив за спиной открытую дверь входной камеры.

Оглядываясь по сторонам в холодном, мерцающем свете, слабо озарявшем дно океана, мы могли свободно различать все на расстоянии полукилометра. Больше всего нас удивила яркая, светящаяся вдалеке точка, но что это было, мы пока не могли разобрать. К этой точке и направил нас наш предводитель, а мы гуськом шли за ним. Идти приходилось медленно из-за упругости водной среды, да и ноги глубоко вязли в мягком иле, покрывавшем дно океана; но вскоре мы ясно увидели, откуда льется загадочный свет, привлекший наше внимание. Это была наша стальная кабинка — последнее воспоминание о земной жизни! Она лежала боком на одном из куполов этого огромного здания, все еще ярко освещенная изнутри. Сжатый воздух сохранил от вторжения воды ту ее часть, где были электрические установки. Странное ощущение испытывали мы, рассматривая через иллюминатор знакомую внутренность нашей стальной кабины, наполненной водой, в которой скользили, как в аквариуме, несколько крупных рыб, напоминающих миног. Один за другим мы проникли в кабинку через открытый люк. Маракот хотел непременно спасти записную книжку, плававшую на поверхности воды, а мы со Сканлэном решили захватить кое-что из личного имущества. За нами влез и Манд с двумя спутниками и стал с интересом рассматривать глубиномер, термометр и другие приборы, прикрепленные к стенам. Кое-какие из них мы сняли и забрали с собой.

Ученым будет небезынтересно знать, что на самой большой глубине, куда только спускался человек, температура равна пяти градусам по Цельсию, то есть значительно выше, чем в верхних слоях океана. Объясняется это непрерывным биохимическим процессом разложения ила и возникающей в связи с этим теплотой.

Оказалось, что помимо легкой прогулки по дну океана, наша экспедиция имела определенную цель. Мы добывали пищу. Я видел, как наши спутники вдруг ударяли острыми баграми, всякий раз пронзая большую коричневую плоскую рыбу, несколько похожую на камбалу. Этих рыб было множество, но они так сливались окраской с илом, что заметить их мог лишь опытный глаз. Вскоре у каждого из наших спутников было уже по две-три рыбины. Немного погодя мы со Сканлэном тоже наловчились бить рыбу и поймали каждый по паре, но Маракот двигался точно во сне, весь поглощенный чудесами морского дна, и произносил длинные взволнованные речи, которые мы не могли услышать. Мы видели только, что губы его беспрерывно шевелятся. На первый взгляд дно океана показалось нам унылым и однообразным, но вскоре мы убедились, что серая равнина изборождена бесчисленными подводными течениями, пересекающими ее, как подводные реки. Эти течения прорывают каналы в мягком слое ила и образуют настоящие речные ложа. Дно каналов состоит из красной глины, которая образует фундамент всего дна океана, и сплошь устлано какими-то белыми предметами, которые я сперва принял за раковины, но при ближайшем рассмотрении они оказались костями китов, зубами акул и других морских чудовищ. Один из таких зубов, поднятый мною, имел пятнадцать дюймов длины. Какое счастье для нас, что чудовища, обладающие таким страшным оружием, живут преимущественно в верхних слоях океана! По мнению Маракота, этот зуб принадлежал гигантскому полулегендарному хищнику Орка-гладиатор. Находка лишний раз подтверждала нашумевшее в ученых кругах заявление Митчела Хиджеса о том, что у самых огромных акул, которых ему удавалось поймать, на теле имелись исполинских размеров раны, а значит, существуют еще более свирепые и сильные чудовища, чем они сами.

Одна странность особенно поражает наблюдателя дна океана. Это, как я уже упоминал, постоянный холодный свет, излучаемый огромными фосфоресцирующими массами разлагающихся органических веществ. Но выше темно, как ночью. Это создает иллюзию сумеречного зимнего дня, когда низко над землею тянутся огромные мрачные тучи. Из этой мглы медленно, но беспрестанно падает что-то легкое, белое, поблескивающее, будто хлопья снега. Это раковины морских улиток и других мелких морских животных, которые живут и умирают в восьмикилометровом слое воды, отделяющем нас от поверхности, и хотя многие во время падения растворяются и образуют известковые соли, которыми богат океан, другие, падая год за годом, образуют мягкий органическим вековой слои, погребающий великий город, в верхней части которого мы теперь живем.

Со вздохом покинув стальную кабинку — последнее звено, связывающее нас с землей, — мы вышли в сумрак подводного мира и вскоре столкнулись с еще одной особенностью жизни на дне океана. Впереди замаячило смутное движущееся пятно, оказавшееся группой людей в прозрачных колпаках; люди эти тащили своего рода широкие сани, нагруженные углем. Это была тяжелая работа, и бедняги, вцепившись в веревки рыбьей кожи, напрягали все свои силы. При каждой группе людей находился один главный, и мы с удивлением заметили, что рабочие и руководители принадлежат к совершенно разным расам. Рабочие были высокие белокурые люди с голубыми глазами и могучим телом. Руководители, как я уже описывал, — брюнеты с примесью негритянской крови, коренастые, приземистые. В ту минуту мы не могли разрешить свои сомнения, но похоже было, что одна раса из поколения в поколение была рабами другой, и Маракот полагал, что голубоглазые — потомки греческих пленников, чью богиню мы видели в храме.

До того, как мы подошли к рудникам, нам встретилось еще несколько групп, тащивших уголь. Здесь органический слой и песчаные напластования дна были сняты целиком, и обнаружилось широкое пространство, откуда начиналась шахта, где чередовались слои угля и глины, веками наращивавшиеся на дне Атлантического океана. Тут, на разных уровнях, мы видели группы людей за работой. Они отбивали пласты, грузили куски в корзины, поднимали их наверх. Рудник был настолько обширен, что мы не видели другого края этого огромного колодца, который пробивали в дне океана многочисленные поколения рабочих. Уголь, превращаемый в электрическую энергию, был основной движущей силой, приводившей в движение все машины Атлантиды. Кстати, любопытно отметить, что самое имя древнего города совершенно точно сохранилось легендами. Когда мы упомянули слово «Атлантида», Манд и другие наши спутники чрезвычайно удивились, что мы его знаем, а потом одобрительно закивали, показывая, что они нас поняли.

Миновав огромный колодец шахту, или, вернее, уйдя от него вправо, мы подошли к цепи базальтовых скал с поверхностью столь же чистой и блестящей, как в день, когда земля извергла их из своих недр. Вершины скал уходили в темноту непроглядной ночи, а подошвы терялись в густой чаще водорослей, поднимавшихся на бугристых наслоениях окаменевших кораллов, строивших здесь свои колонии в отдаленнейшие доисторические времена. Некоторое время мы шли вдоль края этих густых подводных зарослей, причем наши провожатые изредка ударяли по ним палками, извлекая оттуда ради нашего удовольствия удивительных рыб и ракообразных; часть их бросали, часть отбирали для своего стола. Таким образом, мы прошли около двух километров, как вдруг я увидел, что Манд внезапно остановился и стал озираться, жестами выражая удивление и тревогу. Его выразительные движения и мимика подвижного лица вполне заменяли язык, потому что атланты мгновенно уяснили себе причину его беспокойства, и лишь тогда мы с испугом поняли, в чем дело. Доктор Маракот исчез!

Я отчетливо помню, что доктор был с нами, когда мы шли мимо угольной шахты, он дошел с нами до базальтовых утесов. Уйти вперед он, конечно же, не мог, так что оставалось искать его позади, вдоль линии подводных зарослей. Наши друзья были чрезвычайно встревожены исчезновением Маракота, а мы со Сканлэном, хорошо знакомые с эксцентричностью рассеянного ученого, были убеждены, что тревожиться тут не из-за чего и мы скоро найдем его: забыв все на свете, он, наверно, с головой ушел в изучение какой-нибудь диковинной морской зверюги. Мы повернулись и пошли обратно и, не сделав и сотни шагов, увидели Маракота.

Но он бежал, бежал со скоростью, которой я никак не ожидал от человека его возраста и привычек. И никуда не годный спортсмен побежит, если его подгоняет безудержный страх. Маракот бежал, спотыкаясь и увязая, широко раскинув руки, точно взывая о помощи. У него были все основания рваться из последних сил: три ужасных существа преследовали его по пятам. Это были тигровые крабы с чередующимися черными и желтыми полосами, каждый размером с ньюфаундленда. К счастью, они не могли быстро передвигаться по илу и как-то странно, боком, прыгали по мягкому дну океана со скоростью, немного превышающей ту, что развил испуганный беглец. Но запаса сил у них было больше, они постепенно догоняли его, и если бы не вмешались наши друзья, они через несколько минут схватили бы Маракота страшными клешнями. Все бросились навстречу крабам с острыми баграми наперевес, а Манд зажег мощный электрический фонарь, висевший у него на поясе, и пустил сноп света в глаза отвратительных чудовищ, которые поспешно свернули в заросли и пропали из виду. Доктор бессильно опустился на обломок кораллового рифа, и по его лицу было видно, что он совершенно измучен этим приключением. Позже он рассказал нам, что проник в подводные джунгли, желая достать то, что показалось ему редким экземпляром глубоководной химеры[17] и угодил в гнездо свирепых тигровых крабов, которые мгновенно бросились за ним в погоню. Только после продолжительного отдыха он смог двинуться дальше.

Миновав базальтовые утесы, мы наконец подошли к нашей цели. На серой равнине перед нами высились раскинутые в беспорядке пригорки, высокие холмики, выступы, говорившие о том, что под нею лежит большой древний город. Он был бы совершенно и навсегда погребен под слоем ила, как Геркуланум под лавой и Помпея[18] под пеплом, если бы подводные жители не прокопали в него вход. Входом служил длинный покатый коридор, переходивший в широкую улицу, по обе стороны которой тянулись ряды строений. Стены домов, построенные не столь прочно, как Храм Безопасности, были изборождены трещинами и частично разваливались, но внутренность домов большей частью осталась в том состоянии, в каком захватила их разразившаяся катастрофа, разве только в иных местах океанские волны похозяйничали в домах: где украсили их, а где изуродовали. Наши проводники не дали нам времени осмотреть эти первые дома и увлекли нас вперед, пока мы не добрались до здания, которое, очевидно, было большой центральной крепостью или дворцом, вокруг которого концентрическими кругами разрастался весь город.

Колонны, огромные скульптурные карнизы и фризы, площадки и лестницы этого здания превосходили все, что я когда-либо видел на земле. Больше всего здание походило на остатки храма Карнака в Луксоре в Египте, и — удивительное дело — украшения и полустертые надписи в мелочах напоминали такие же украшения и надписи великих развалин близ Нила, а колонны, увенчанные огромными капителями в виде цветов лотоса, были точно такими же.

Как странно было идти по мозаичному мраморному полу огромных зал с большими статуями у стен и видеть крупных серебристых угрей, мелькавших над нашими головами, и стаи перепуганных рыб, без оглядки удиравших от снопа света, которым Манд освещал нам дорогу. Мы переходили из комнаты в комнату, подолгу задерживаясь в богато обставленных покоях, носивших все следы той непомерной роскоши, которая, по преданию, и навлекла на Атлантиду гнев богов.

Одна комната, сравнительно небольшая, была чудесно украшена перламутровой инкрустацией, которая еще до сих пор переливалась мягкими опаловыми бликами, когда луч света, играя, скользил по стенке. В углу, на возвышении, орнаментированное изысканной резьбой, стояло ложе из какого-то желтого металла, и комната эта казалась опочивальней королевы, но возле ложа теперь лежал уродливый черный моллюск, и его отвратительное тело вздымалось и опускалось в тихом пульсирующем ритме: казалось, будто в самом центре этого зловещего дворца бьется чье-то злобное сердце.

Я был рад, да и мои товарищи тоже, когда атланты вывели нас отсюда. На мгновение мы заглянули в большой разрушенный амфитеатр, дальше увидели набережную с маяком в конце и поняли, что город этот был в свое время морским портом. Скоро мы выбрались из этих мест, отмеченных недоброй печатью, и снова очутились на знакомой подводной равнине.

Но наши приключения еще не кончились: произошло еще одно, встревожившее нас не меньше, чем наших друзей-атлантов. Мы направлялись обратно, когда один из атлантов вдруг с беспокойством указал на что-то наверху. Мы взглянули туда, и перед нами предстало невиданное зрелище. Из черного слоя воды прямо на нас быстро опускалось что-то огромное, темное. Сперва нам показалось, что это бесформенная масса, но когда она спустилась пониже, мы увидели в слабом свете, что это труп огромной рыбы, он раздался и лопнул, и за ним тянулись ее внутренности. Газы поддерживали его в верхних слоях океана, но в результате гниения, а быть может, тут постарались акулы, они покинули это мертвое тело, и оно устремилось на дно океана. Во время нашей прогулки мы натыкались не раз на гигантские скелеты, начисто обглоданные рыбами, но это чудовище, хоть оно и было выпотрошено, еще походило на то, каким было при жизни.

Атланты вцепились в нас, намереваясь оттащить с пути падающего тела, но, увидев, что оно нас минует, успокоились. Колпаки не позволяли нам различать звуков, но при падении этого тяжелого тела на дно, вероятно, последовал сильный удар; слой ила взлетел кверху, как взлетает тина в пруду, если бросить в нее камень.

Это был кит метров двадцати пяти в длину, и по оживленной и радостной жестикуляции подводных людей я заключил, что они сумеют найти хорошее употребление для его жира и спермацета.

Некоторое время спустя после встречи с мертвым китом мы, все трое, к нашей радости, снова очутились перед знакомой квадратной дверью с тяжелыми колоннами по бокам, ибо порядком устали от такого непривычного для нас путешествия, и вскоре уже стояли на сыроватом полу входной камеры сухие, невредимые, без прозрачных колпаков.

Через несколько дней — нам трудно определять время точно, — после того как Маракот демонстрировал атлантам на экране «кинематографа мысли» все, что с нами произошло, нас пригласили на куда более пышную, торжественную демонстрацию, где мы узнали историю этого удивительного народа.

Я не обольщаюсь, сеанс вовсе не был организован исключительно в нашу честь, скорее всего такие демонстрации нередко повторялись публично, чтобы народ не забывал о своем прошлом, и то, что нам показали, было лишь прелюдией к длинной религиозной церемонии. Но как бы то ни было, постараюсь описать то, чему мы были свидетелями.

Нас привели в тот же большой зал, где Маракот при помощи экрана рассказывал о наших приключениях. Здесь уже собрались все обитатели Храма Безопасности, и нам, как и в прошлый раз, отвели почетные места перед большим блестящим экраном. Атланты запели длинную торжественную песнь, скорее всего своего рода гимн. Потом дряхлый, седой старик, летописец или историк атлантов, встреченный аплодисментами, занял кафедру и стал проецировать на экран ряд картин, изображавших возвышение и падение его народа. Если бы только мне удалось передать вам их яркость и драматизм! Я и мои товарищи совершенно потеряли представление о времени и пространстве — так мы были увлечены этими картинами. А сзади нас, потрясенные до глубины души, люди вздыхали и проливали слезы над трагедией, рисовавшей разрушение их отечества и гибель их народа.

В первой серии изображений мы увидели древний материк во всем блеске славы — каким он сохранился в памяти народа, ибо воспоминание это народ передавал из поколения в поколение. Мы видели великую страну с птичьего полета — ее огромные владения, прекрасно возделанные и орошенные беспредельные поля, где росли культурные злаки; цветущие фруктовые сады, веселые ручьи, поросшие лесом холмы, спокойные озера и кое-где живописные горы. Повсюду селения, фермы, прекрасные дворцы. Потом мы перенеслись в столицу страны — удивительный, великолепный город на берегу моря; в гавани стояло множество галер, пристани были завалены товарами. Город защищали крепкие стены, высокие боевые башни и глубокие рвы — все колоссальных размеров. Дома вдоль улиц тянулись на много километров, а в центре города возвышался окруженный зубчатой стеной замок, такой огромный и внушительный, точно порождение каких-то фантастических снов. Потом мы увидели лица обитателей страны того золотого века: почтенных старцев, мужественных воинов, прекрасных, достойных женщин, веселых, крепких детей — цвет человечества.

Потом замелькали картины другого рода. Мы видели войны — беспрерывные войны, войны на суше и на море. Мы видели полудикие беззащитные племена, уничтожаемые огнем и мечом, их подминали под себя колесницы, топтала тяжелая конница. Мы видели сокровища, доставшиеся победителям, но чем богаче они становились, тем резче менялись лица на экране: они приобретали более жесткие, животные черты. Из поколения в поколение все грубее становилось выражение лиц, все ниже и ниже опускалась культура. Мы наблюдали признаки сладострастия и беспутства, морального разложения; богатства росли, а духовная культура падала. Жестокие, извращенные состязания, стоившие жизни их участникам и привлекавшие тысячи зрителей, заняли место мужественных спортивных игр прошлого. Простая, здоровая жизнь отошла в область преданий. Мы видели беззаботные, легкомысленные толпы, бросавшиеся от одного увлечения к другому; они гонялись лишь за порочными наслаждениями, никогда не насыщаясь ими. Вырос, с одной стороны, класс эксплуататоров, сверхбогачей, стремившихся исключительно к чувственным наслаждениям, с другой стороны, обнищавшее до последней степени население, все назначение которого состояло в том, чтобы беспрекословно исполнять желания и капризы господ, как бы жестоки и отвратительны ни были эти желания.

Потом мы опять увидели совсем другие картины. Появились реформаторы, пытавшиеся указать заблудшим другие пути, вернуть их к прежним, забытым благородным целям. Мы видели, как эти печальные, исполненные серьезности люди увещевали ставших на путь порока, но те, кого они хотели спасти, высмеивали их, издевались над ними. Особенно враждебны реформаторам были жрецы Ваала, по милости которых бескорыстная религия духа выродилась во внешние ритуалы и церемонии. Но мужественные борцы не сдавались, они стремились спасти свой народ. Лица их принимали все более суровое, непреклонное выражение, словно перед их внутренним взором вставали грядущие беды. Лишь некоторые прислушивались к словам мудрецов, устрашась их пророчеств, большинство же отворачивалось со смехом и еще больше погрязало в пучине греха. И наступило время, когда реформаторы уже ничего больше не могли сделать и предоставили этот вырождающийся народ его собственной судьбе.

Потом мы увидели странную картину. Один реформатор, крепкий духом и телом, возглавил все реформистское движение. Он был богат и влиятелен и обладал поистине неистощимыми силами. Мы видели его словно бы в трансе, в общении с какими-то духами. Это он собрал всех величайших ученых страны, все знания — а они превосходили, затмевали все, что было известно нам сегодня, — и применил их для постройки убежища от грядущей катастрофы. Мы видели тысячи рабочих за постройкой — стены росли. А беспечные толпы смотрели, хохотали и удивлялись столь сложным и ненужным предосторожностям. Другие спорили с мудрецом и говорили, что если он чего-то боится, то не проще ли уехать в другую, более безопасную страну. А он отвечал (насколько мы могли понять), что здесь есть честные, простые люди, которых можно спасти в последнюю минуту, и для их-то спасения он и должен остаться в своем Храме Безопасности. Понемногу он собрал своих приверженцев и поселил их в Храме, потому что, хотя высшие силы предупредили его о катастрофе, он не знал точно ни дня, ни часа, когда она свершится.

Так что, когда Храм был готов и водонепроницаемые двери испытаны, он вместе со своей семьей, друзьями, приверженцами и слугами стал ждать страшного часа. И час настал. Это было ужасное зрелище даже на экране! А каким оно было на самом деле, и представить невозможно. Сперва мы увидели, как вдали из спокойной глади океана поднялась на огромную высоту страшная сверкающая гора воды. Потом она двинулась вперед, километр за километром двигалась по морю водяная стена, взметая на гребне клочья пены, стремясь вперед со все возрастающей яростью. Две щепки в потоках белоснежной пены на вершине волны оказались, когда волна подкатилась ближе, двумя разбитыми волной крупными галерами. Потом мы видели, как гигантская волна с силой ударила о берег и понеслась на город, и дома никли перед ее напором, как спелая рожь под порывами бури. Мы видели людей на крышах домов, глядящих на приближающуюся смерть. Лица их были искажены ужасом, глаза дико блестели, рты перекошены, они кусали руки и в неописуемом ужасе что-то кричали. Те самые люди, что насмехались над строителем Храма Безопасности, теперь взывали о пощаде, они бросались на колени и простирали руки, моля о спасении. У них не было времени добраться до убежища, построенного за городом, и тысячи беглецов бросились к центральной крепости, стоявшей на холме, и зубчатые стены ее потемнели от толпы беглецов.

И вдруг замок начал проваливаться. Все начало проваливаться. И через расселины вода хлынула в глубины земли, внутренний огонь превратил ее в пар, и произошел взрыв, разрушивший и исковеркавший предпочвенные слои древнего материка. Город погружался все глубже и глубже, и при виде этого ужасного зрелища и мы и все, кто сидел за нами, не могли удержаться от крика. Мол, раскололся пополам и исчез. Гигантский маяк рухнул и исчез под волнами. Еще некоторое время виднелись крыши и купола высоких домов, точно острые скалистые рифы, но скоро и они скрылись под водой. Над поверхностью бушующего океана высилась лишь одна крепость — как чудовищной величины корабль. Потом и она стала медленно опускаться в бездну, и на вершине ее качался лес рук, простертых вверх. Страшная драма была окончена, море поглотило весь материк, весь без остатка, и на его поверхности не виднелось ни одного живого существа. В его бурлящих волнах то там, то тут всплывали трупы людей и животных, стулья, столы, одежда, головные уборы, тюки с товарами, и все это ныряло и носилось в пенистом водовороте. Потом воды успокоились, перед нами раскинулась необъятная водная гладь, блестящая, как ртуть, и мрачное солнце на горизонте скупо освещало могилу страны, судьба которой была отныне решена.

Рассказ был окончен. Нам не о чем было расспрашивать: догадка, логика и воображение восстановили все пробелы рассказа. Мы представили себе медленное, но неуклонное опускание Атлантиды в бездны океана среди вулканических конвульсий, воздвигнувших вокруг нее огромные подводные горы. Мы представили себе государство атлантов, погребенное на дне океана, разрушенный город, раскинувшийся вокруг Храма Безопасности, в котором укрылась горстка потрясенных людей. Мы поняли теперь, как сумели беглецы спастись от смерти, как использовали они разнообразные достижения науки, которыми снабдил их гениальный строитель Храма Безопасности, как он обучал их всем наукам и искусствам, как кучка в пятьдесят — шестьдесят спасшихся атлантов выросла теперь в значительное общество, которое должно было вгрызаться в недра земли, чтобы расширить свою «страну». Целая справочная библиотека не смогла бы рассказать все это проще и подробнее, чем серия картин-мыслей. Такова была участь древнего государства атлантов, таковы были причины, сокрушившие его. В отдаленном будущем, когда покрывающий дно ил превратится в мел, великий город, возможно, еще раз будет вынесен новым катаклизмом на поверхность земли, и геологи будущего, роясь в каменоломнях, найдут не отпечатки растений, не раковины, а остатки погибших цивилизаций и следы катастрофы, погубившей древний мир.

Одно лишь нам все еще не было ясно: сколько прошло времени с того дня, когда произошла трагедия? Доктор Маракот прибегнул к довольно несовершенному методу для определения даты. Среди множества помещений огромного здания Храма Безопасности была большая пещера, служившая местом погребения вождей атлантов. Здесь, как в Египте, мумифицировали трупы, и в нишах, по стенам, стояли бесчисленными рядами эти мрачные реликвии прошлого. Манд гордо указал на одну свободную нишу и дал нам понять, что она изготовлена специально для него.

— Если мы обратимся к европейским правителям, — объяснил нам Маракот профессорским тоном, — то найдем, что они сменялись приблизительно по пяти человек в столетие. Этими цифрами можно воспользоваться и в данном случае. Конечно, мы не можем гарантировать абсолютной точности, но приблизительный расчет получить нетрудно. Я сосчитал мумии — их четыреста.

— Значит, получается около восьми тысяч лет!..

— Правильно. И это в какой-то мере совпадает со сведениями Платона. Катастрофа, разумеется, произошла еще до зарождения египетской письменности, а она началась шесть-семь тысяч лет назад. Да, я думаю, мы имеем право сказать, что видели воспроизведенную на экране трагедию, случившуюся не менее восьмидесяти веков назад. Но, разумеется, создать ту культуру, следы которой мы находим здесь, тоже можно было лишь за многие тысячелетия. Таким образом, — закончил он, и я передаю его утверждения вам, — мы расширили горизонт достоверной истории человечества до таких пределов, каких не достигал еще ни один человек с самого начала истории!

Глава V

Приблизительно через месяц после посещения погребенного города произошло нечто удивительное и неожиданное. В то время мы уже думали, что застрахованы от всяких неожиданностей и ничто больше не сможет нас удивить, но эта история превзошла все, что мы способны были вообразить.

Известие, что случилось что-то из ряда вон выходящее, принес Сканлэн. Надо сказать, что к тому времени мы чувствовали себя в огромном здании, почти как дома: мы прекрасно знали расположение комнат, присутствовали на концерте атлантов (их музыка очень своеобразна и сложна для нашего уха) и на театральных представлениях, где непонятные нам слова прекрасно пояснялись живыми, выразительными жестами, — короче говоря, мы стали членами их общины. Мы посещали отдельные семьи в их частных помещениях, и наша жизнь — моя, во всяком случае, — была согрета бесконечным гостеприимством этих славных людей, особенно одной милой девушки, чье имя я уже однажды упоминал. Мона, как я уже говорил, была дочерью одного из вождей, и в ее семье я нашел теплый и милый прием, который стирал все существовавшие между нами преграды. А когда дело доходит до самого нежнейшего из языков, я, право, почти не нахожу больших различий между древней Атлантой и современной Америкой. То, что может нравиться массачусетской девушке из Броун-колледжа, я думаю, понравится и девушке, живущей под водой.

Но вернемся к той минуте, когда вернулся Сканлэн и сообщил, что произошло что-то важное.

— Один из них, — возбужденно рассказывал Билл, — сейчас ворвался сюда — он был в океане — и до того вне себя, что забыл снять стеклянный колпак и несколько минут болтал без толку, пока не сообразил, что из-за колпака никто его не слышит. Потом что-то говорил, говорил, пока у него дыхание не перехватило, и все помчались за ним в выходную комнату. Вы как хотите, а я побегу за ними, потому что там, наверно, есть что посмотреть!

Выскочив в коридор, мы увидели, что атланты бегут к выходу, оживленно жестикулируя. Мы присоединились к ним и, наскоро надвинув колпаки, помчались по дну океана вслед за взволнованным вестником. Атланты бежали так быстро, что нам нелегко было следовать за ними, но у них были электрические фонарики, и мы, отстав, все же знали, куда нам направляться. Путь шел вдоль базальтовых утесов, пока мы не достигли места, откуда начинались уступы, полустертые от многолетнего хождения по ним. По этим уступам мы взобрались на вершину базальтовой скалы и очутились в местности, загроможденной обломками скал, сильно затруднявшими наше передвижение. Пробравшись кое-как через этот лабиринт, мы вышли на круглую равнину, залитую фосфорическим светом, и в самом ее центре лежало нечто, от чего у меня сразу занялся дух.

Наполовину зарывшись в мягкий ил, на боку лежал большой пароход. Труба его была сбита, грот-мачта тоже сломана почти у самого основания, но в остальном корабль был цел и так чист и нетронут, точно только что вышел из дока. Мы поспешили обойти его вокруг и очутились перед кормой. Вы можете себе представить, с каким чувством мы прочли его название:

«СТРАТФОРД»

ЛОНДОН

Наш корабль последовал за нами в Маракотову бездну!

Когда первое потрясение прошло, все это не показалось нам таким уж загадочным. Мы вспомнили пасмурную погоду, зарифленные паруса видавшего виды норвежского барка и зловещее черное облако на горизонте. Ясно, что наверху внезапно разразился чудовищной силы циклон и «Стратфорд» потонул. Было совершенно очевидно, что команда яхты погибла, потому что все шлюпки, хотя и полуразбитые, висели на талях[19]. Да и какая шлюпка могла бы спастись в такой ураган?! Трагедия, несомненно, произошла через час-два после нашей катастрофы. Лот, который мы видели на дне, был, возможно, брошен за несколько минут до первого порыва циклона. По страшному капризу судьбы мы еще живы, а те, кто оплакивал нашу гибель, погибли.

Мы не знали, носило ли нашу яхту в верхних слоях океана или она уже довольно давно лежит здесь, где мы на нее наткнулись. Бедный капитан Хови, вернее, то, что от него осталось, все еще стоял на своем посту, на капитанском мостике, крепко вцепившись в перила окоченевшими пальцами. Только он и трое кочегаров в машинном отделении утонули вместе с яхтой. Всех их, по нашим указаниям, вынули и погребли под слоем векового ила, украсив могилы подводными цветами. Я упоминаю об этой подробности в надежде, что она несколько смягчит тяжкое горе миссис Хови. Имена кочегаров нам неизвестны.

Пока мы выполняли этот скорбный долг, по яхте сновали атланты. Они накинулись на нее, как мыши на сыр. Их любопытства и возбуждение ясно доказывали, что «Стратфорд» — первый современный корабль, может быть, первый пароход, попавший в их бездну. Позже мы узнали, что кислородные аппараты внутри колпаков позволяли атлантам находиться под водой всего несколько часов без перезарядки, и поэтому они могли передвигаться лишь по сравнительно небольшой территории. Атланты сразу же принялись за дело, стали рыться в каютах «Стратфорда», снимать с него все, что им могло пригодиться; это паломничество за оборудованием яхты происходит непрерывно и еще не совсем закончено. Мы тоже были рады случаю проникнуть в свои старые каюты и унести оттуда всю одежду и книги, хотя бы частично уцелевшие при катастрофе.

Среди имущества, снятого нами со «Стратфорда», был и корабельный журнал, который велся капитаном до самого последнего момента. И странно было читать о собственной гибели и видеть гибель того, кто о ней писал.

Вот последняя запись корабельного журнала:

«3 октября. Трое храбрых, но безумных искателей приключений, вопреки моей воле и совету, сегодня спустились в своем аппарате на дно океана, и произошло несчастье, которое я предвидел. Упокой, Господи, их души. Они начали спуск в одиннадцать часов утра, и я, заметив надвигающийся шквал, долго колебался, прежде чем дать свое согласие. Жалею, что не послушался своего инстинкта, но это лишь отсрочило бы трагическую развязку. Я попрощался с ними, предчувствуя, что никогда больше их не увижу. Некоторое время все шло хорошо, и в одиннадцать сорок пять они достигли глубины пятисот сорока метров, где и обнаружили дно. Доктор Маракот давал мне по телефону ряд распоряжений, и все, казалось, шло отлично, как вдруг я услышал его взволнованный голос, и проволочный канат сильно заколебался. Через мгновение он лопнул. По-видимому, в эту минуту они находились над глубокой расселиной; перед этим доктор приказал яхте медленно двигаться вперед. Воздушные трубки еще некоторое время продолжали разматываться и спустились, по моим расчетам, еще на километр, а потом и они оборвались. Теперь больше нет надежды услышать о судьбе доктора Маракота, мистера Хедли и мистера Сканлэна.

Затем я должен отметить одно удивительное происшествие, значение которого я не имею времени расшифровать, так как надвигается шторм, а надо торопиться с записями. Был брошен лот, который отметил глубину в семь тысяч шестьсот пятьдесят метров. Груз его, конечно, остался на дне, канатик мы вытащили, и — как это ни невероятно — над фарфоровой чашкой, берущей образцы, был привязан носовой платок мистера Хедли с его меткой. Команда поражена, и никто не понимает, как это могло произойти. В следующей записи я, может быть, сумею что-нибудь сообщить на этот счет. Мы прождали несколько часов в надежде, что на поверхность что-нибудь всплывет, и вытащили остаток каната, конец которого был точно перепилен. Теперь я должен прервать запись и заняться яхтой: никогда не видел такого грозного неба, барометр быстро падает».

Так получили мы последнюю весточку от наших погибших товарищей. Очевидно, тотчас же после этой записи налетел ураган и уничтожил пароход.

Мы оставались подле корабля, пока не почувствовали, что воздух внутри колпаков стал тяжелым, грудь стало давить; мы поняли, что пора возвращаться.

На обратном пути мы столкнулись с серьезной опасностью, которая, видно, постоянно подстерегает подводный народ, и поняли, почему за такой огромный промежуток времени численность атлантов выросла так незначительно. Включая и греческих рабов, их было четыре-пять тысяч человек, не больше.

Мы спустились со ступеней и шли вдоль подводных джунглей, растущих у подножия базальтовых утесов, когда Манд взволнованно указал вверх и замахал руками одному из атлантов, отделившемуся от группы и шедшему поодаль по открытому месту. В ту же минуту атланты бросились к большим валунам, увлекая нас за собой. Только забравшись под прикрытие валунов, мы узнали причину внезапной тревоги.

На некотором расстоянии от нас сверху быстро спускалась крупная, странного вида рыба. Формой она напоминала огромный плавучий пуховый матрац, мягкую, рыхлую перину. Нижняя часть рыбы была светлая, с нее свисала длинная красная бахрома, вибрация которой давала поступательное движение всему телу. По-видимому, у рыбы не было ни глаз, ни рта, но скоро мы заметили, что она обладает чрезвычайно развитым чутьем.

Атлант, оставшийся на открытом месте, со всех ног бросился к нам, но слишком поздно! Его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел, что смерть неминуема. Страшное существо опустилось прямо на него, обволокло его со всех сторон, прижало ко дну, жадно пульсируя, точно раздавливая его тело о кораллы. Вся трагедия развернулась в нескольких шагах от нас, однако атланты, застигнутые врасплох, растерялись и, казалось, потеряли всякую способность действовать. Тогда Сканлэн бросился вперед и, вспрыгнув на широкую спину чудовища, испещренную красными и коричневыми точками, вонзил острое металлическое копье в его мягкое тело.

Я последовал примеру Сканлэна, и, наконец, Маракот с атлантами атаковали чудовище, которое медленно заскользило прочь, оставляя за собою клейкий маслянистый след. Наша помощь подоспела слишком поздно: тяжесть колоссальной рыбы раздавила колпак атланта, и он захлебнулся. Это был день скорби — мы несли тело погибшего обратно в Храм Безопасности, но и день нашего триумфа, ибо быстрая сметка и энергия возвысили нас в глазах подводных людей. О страшной рыбе Маракот сказал, что это разновидность рыбы-покрывала, хорошо известной ихтиологам, но экземпляр такой величины, какого он и вообразить не мог.

Я упоминаю об этом существе лишь потому, что оно послужило причиной трагедии, но я могу и, может быть, начну писать целую книгу о той удивительной жизни на дне океана, которой был свидетелем. В глубине океана преобладают красный и черный цвета, растительность по преимуществу бледно-оливковая, и ее плети и листья столь упруги, что наши драги чрезвычайно редко вытаскивают их; на этом основании наука пришла к убеждению, что на дне океана ничто не растет. Многие глубоководные животные необычайно красивы, другие — уродливы и страшны, как видения кошмара, и гораздо опаснее всех земных тварей.

Я видел черного ската десяти метров длиной, с ужасным когтем на хвосте, один удар которого способен уложить на месте любое живое существо. Видел похожее на лягушку создание — у него зеленые глаза навыкате, прожорливый рот и сразу за ним огромный живот. Если у вас нет с собою электрического фонаря, чтобы ослепить это животное, встреча с ним смертельна. Видел слепого красного угря, который лежит среди камней и убивает жертву, выпуская сильнейшим яд. Видел опаснейшее страшилище глубин — гигантского морского скорпиона и рыбу-черта, что прячется в подводных зарослях.

Однажды я удостоился чести видеть настоящего морского змея — существо, которое редко видели глаза человека, потому что оно живет на огромной глубине и на поверхности океана показывается лишь в тех случаях, когда его выталкивают из бездны какие-либо подводные конвульсии. Пара морских змеев проскользнула однажды мимо нас с Моной, укрывшихся в густых зарослях водорослей. Они были огромны, эти змеи, метров трех в ширину и около семидесяти метров в длину, черные сверху, серебристо-белые снизу, с огромными бахромчатыми плавниками на спине и крошечными, как у быка, глазками. Об этом и о многих других интересных созданиях вы найдете подробный отчет в бумагах доктора Маракота, если когда-нибудь они до вас дойдут.

Неделя за неделей тянулась наша новая жизнь. Существование наше было вполне приятно. Мы понемногу усваивали чуждый нам язык, так что уже могли говорить со своими друзьями. В подводном городе было бесконечно много разных областей для изучения и наблюдения, и вскоре Маракот настолько постиг древнюю химию, что гордо заявил, что может теперь перевернуть вверх дном всю современную науку, если только сумеет передать свои знания наверх. Кроме всего прочего, атланты давно научились разлагать атом, и хотя освобождающаяся при этом энергия значительно меньше, чем предполагали наши ученые, все же она настолько велика, что служит им неисчерпаемым источником энергии. Их знания в области энергетики и природы эфира также много обширнее наших, и то непостижимое для нас превращение мысли в живые образы, посредством которого мы рассказали им нашу историю, а они нам свою, — следствие открытого атлантами способа превращать колебания эфира в материальные формы.

И все же, несмотря на все их познания, им неведомо было многое из того, что давно открыто на земле. Доказать это подводным жителям выпало на долю Сканлэна. Вот уже несколько недель, как он пребывал в состоянии загадочного волнения, его распирала какая-то тайна, и он постоянно ухмылялся собственным мыслям. За это время мы видели его лишь изредка и случайно, он был отчаянно занят, и единственным его другом и поверенным был толстый, жизнерадостный атлант по имени Бербрикс, который работал в машинном отделении Храма Безопасности. Сканлэн и Бербрикс, беседы которых велись главным образом посредством жестикуляции и частых дружеских шлепков по спине, скоро стали закадычными друзьями и подолгу занимались чем-то наедине друг с другом. Однажды вечером Сканлэн пришел, весь сияя.

— Послушайте, доктор, — сказал он Маракоту. — Я обмозговал тут одну штуковину и хочу показать ее почтеннейшей публике. Они показали нам пару пустяков, и я полагаю, что пора утереть им нос. Давайте пригласим их завтра вечером на представление.

— Джаз или чарльстон? — спросил я.

— Какой там чарльстон! Погодите — увидите! Это замечательная штука, но больше я ни слова не скажу. Вот какое дело, Хедли. Мы ведь тоже всякое можем. Я тут кое-что придумал и хочу поделиться этим со всеми.

На следующий вечер все подводные жители собрались в музыкальном зале. На эстраде, сияя от гордости, стояли Сканлэн и Бербрикс. Один из них тронул кнопку, и тут, выражаясь языком Сканлэна, нас здорово ошарашило.

— Алло, алло, говорит Лондон! — раздался вдруг звонкий голос. — Внимание, внимание. Слушайте метеорологический бюллетень.

Последовали стереотипные фразы о давлении и антициклоне.

— Новости дня. Сегодня состоялось открытие нового корпуса детской больницы в Хаммерсмите…

И так далее и так далее… Знакомые слова! Впервые за все это время мысленно мы перенеслись в Англию, которая мужественно трудилась изо дня в день, согнув свою крепкую спину под тяжестью военных долгов. Потом мы услышали иностранные новости, потом спортивные.

Надземный мир жил по-прежнему. Наши друзья-атланты с любопытством слушали, но ничего не понимали. Но, когда в перерыве гвардейский оркестр грянул марш из «Лоэнгрина», с трибун раздались крики восторга, и было забавно видеть, как слушатели ринулись к эстраде, заглядывали на экран, приподнимали занавес, ища чудесный источник музыки. Да, и мы приложили руку к чудесам подводной цивилизации!

— Нет, сэр, — говорил потом Сканлэн. — Передающую станцию я сам смастерить не сумел. У них нет подходящего материала, а у меня не хватает мозгов. Но дома, там, наверху, я сам состряпал двухламповый приемник, натянул антенну на крыше между веревками для просушки белья, научился им управлять и мог поймать любую станцию Штатов. Стыдно было бы, имея под рукой все их электрические штуки и стеклодувные мастерские, далеко опередившие наши, не смозговать машинку, улавливающую эфирные волны, а ведь волны проходят по воде не хуже, чем по воздуху. Старина Бербрикс чуть не спятил, когда мы в первый раз зацепили волну, но теперь попривык, и, я думаю, радио тут станет привычным, обиходным делом.

Среди открытий химиков Атлантиды имеется газ в девять раз легче водорода, которому Маракот дал название «левиген». Его опыты с этим газом навели нас на мысль послать на поверхность океана шары из эластичного стекла атлантов с сообщением о нашей судьбе.

— Я разъяснил Манду, в чем дело, — сказал Маракот. — Он отдал распоряжение в стеклодувную мастерскую, и через день-два шары будут готовы.

— Но как мы положим внутрь записки? — спросил я.

— В шаре обычно оставляют небольшое отверстие для наполнения газом. В него можно просунуть свернутый в трубочку листочек бумаги. Потом эти искусные стеклодувы запаяют шар. Я уверен, что когда мы выпустим шары, они стрелой помчатся кверху.

— И будут годами блуждать, никем не замеченные.

— Возможно. Но шары будут отражать лучи солнца. А это рано или поздно привлечет внимание. Мы находимся под оживленным морским путем из Европы в Южную Америку. И я не вижу причин, почему бы хоть одному из шаров не дойти по назначению.

Вот таким образом, мой дорогой Толбот или вы, кто читает эти строки, дошел до вас мой рассказ. Но этим дело не кончилось. За этой мыслью появилась другая, еще более смелая. Ее родил изобретательный мозг механика-американца.

— Послушайте, друзья, — сказал он, когда мы сидели одни в своей комнате. — Здесь очень славно, и выпивка недурна, и закуска как быть должно, и бабенку я тут встретил такую, что в Филадельфии ей никто и в подметки не годится, — все же иной раз до зарезу хочется увидеть родную землю.

— Мы все об этом мечтаем, — возразил я, — но я положительно не вижу, как можно осуществить нашу мечту.

— А ну погодите! Коли эти шары с газом могут унести от нас весточку, может, они и нас самих смогут утащить наверх. Да вы не думайте, что я дурака валяю. Я все это прикинул и высчитал. Взять да связать три-четыре шара вместе и устроить этакий лифт на одну персону. Понимаете? Потом мы надеваем наши колпаки и привязываемся к шарам. Третий звонок, занавес поднимается — мы улетаем. Что нас может задержать между дном и поверхностью?

— Акула, например…

— Подумаешь! Плевать я хотел на вашу акулу! Да мы так проскочим мимо всякой акулы, что она и не расчухает, в чем дело. Мы так разгонимся, что выскочим метров на двадцать над поверхностью. Верьте слову, если какой-нибудь дурень увидит, как мы выскочим из воды, он со страху сразу примется молитвы читать.

— Ну, предположим, достигли мы поверхности, а что будет потом?

— Да бросьте вы к черту ваше «потом». Надо попытать счастья или засесть здесь навеки. Я во всяком случае, полечу.

— Я тоже очень хочу вернуться на землю, хотя бы для того, чтобы представить результаты своих наблюдений научным обществам, — отозвался Маракот. — Только мое влияние и личное присутствие дадут им возможность уяснить себе огромное богатство и значение моих наблюдений. Я готов принять участие в вашей попытке, Сканлэн.

Я меньше других стремился наверх, у меня были на то свои причины, о которых вы узнаете позже.

— Это безумие! — сказал я. — Если наверху нас никто не будет ждать, мы будем носиться по волнам и погибнем от голода и жажды.

— Ерунда, как это мы можем устроить, чтобы нас кто-нибудь ждал?

— Пожалуй, и с этим удастся справиться, — вмешался Маракот. — Мы можем сообщить довольно точно нашу широту и долготу…

— И там бросят лестницу? — не без иронии перебил я.

— Какая там еще лестница! Хозяин прав. Слушайте, мистер Хедли, вы напишете в своих бумажках, которые посылаете наверх, где мы находимся. Черт возьми! Да я прямо вижу сенсационные заголовки в газетах! Напишите, что мы находимся под двадцать седьмым градусом северной широты и двадцать восьмым градусом четырнадцатой минутой западной долготы или как там еще — ну, словом, поставьте нужные цифры. Поняли? Потом еще напишите, что три самые знаменитые в истории персоны: великий деятель науки Маракот, восходящая звезда по части собирания жуков Хедли и Билл Сканлэн, механик первый сорт, гордость заводов Мерибэнкса — взывают о помощи со дна океана. Поняли?

— А что дальше?

— Ну, а тогда уже дело за ними. На такой призыв они уж не смогут не отозваться. Все равно, как я читал насчет Стенли, который спасал Ливингстона[20]. Уж это их забота — вытащить нас отсюда или поджидать нас на поверхности, если мы ухитримся выпрыгнуть сами.

— Мы можем сами кое-что им предложить, — сказал Маракот. — Пусть спустят сюда глубоководный лот, а мы будем его поджидать. Когда же мы его увидим, мы привяжем к нему письмо и напишем, чтобы они были готовы нас встретить.

— Вот это здорово! — воскликнул Билл Сканлэн. — Лучше не придумать.

— А если некая леди пожелает разделить нашу участь, то четверо так же легко поднимутся, как и трое, — произнес Маракот, ехидно посмотрев на меня.

— И пятеро так же легко, как четверо, — прибавил Сканлэн. — Ну, как, вы теперь уразумели, мистер Хедли? Напишите все это, и через полгода мы снова будем гулять по набережной Темзы.

Сейчас мы выпустим два шара в воду, которая для нас все равно что для вас воздух. Шары помчатся вверх. Пропадут ли оба в пути? Все может быть! Или можно надеяться, что хоть один пробьется на поверхность? Поручаем их судьбу счастливому случаю. Если для нашего спасения ничего нельзя предпринять, то хотя бы дайте знать тем, кто нас оплакивает, что мы живы и счастливы. Если же представится случай прийти нам на помощь и для этого найдутся энергия и средства, мы дали вам достаточные указания, чтобы нас можно было спасти.

— А пока прощайте, или может быть… до свидания?!

На этом окончились записки, вынутые из стеклянного шара.

Предыдущая часть повествования излагает факты, известные ко дню сдачи рукописи в набор. Когда книга уже находилась в печати, подоспел совершенно неожиданный сенсационный эпилог. Я имею в виду спасение Маракота и его группы паровой яхтой «Марион», снаряженной для этого мистером Фавержером, и отчет, переданный с яхты по радио и услышанный радиостанцией на островах Кап-де-Верде, которая немедленно передала его дальше — в Европу и Америку. Отчет этот был составлен мистером Кеем Осборном, известным сотрудником агентства Ассошиэйтед Пресс.

Оказалось, что немедленно, после того как в Европе стало известно о несчастье с экспедицией Маракота, началась энергичная организация спасательной экспедиции. Мистер Фавержер великодушно предоставил для нужд экспедиции прекрасную паровую яхту и решил отправиться на ней сам. «Марион» отплыла из Шербурга в июне, захватила в Саутгемптоне мистера Кея Осборна и кинооператора и немедленно направилась к пункту, точно указанному в письме. На место она прибыла 1 июля.

Был спущен глубоководный лот на крепком проволочном канатике, и его медленно повели по дну океана. На конце лота, кроме свинцового груза, была привешена бутылка с письмом внутри. В этом сообщении говорилось:

«Ваш отчет стал известен миру, и мы прибыли спасти вас. Это же сообщение мы посылаем вам и по радио в надежде, что оно тоже дойдет до вас. Мы будем медленно двигаться над вашей пропастью. Вынув это письмо из бутылки, положите на его место ваши инструкции. Мы их выполним в точности».

Два дня медленно и безрезультатно крейсировала «Марион». На третий день спасательную экспедицию ожидал большой сюрприз. В нескольких метрах от корабля из воды выскочил небольшой блестящий шар. Это был стеклянный почтальон, описанный в документе Хедли. Когда шар не без труда был вскрыт, в нем оказалось письмо следующего содержания:

«Благодарим вас, дорогие друзья! Мы очень тронуты вашей добротой и энергией. Мы легко уловили ваши радиопризывы и имеем возможность отвечать вам с помощью шаров. Мы попытались поймать ваш лот, но течение относит его высоко наверх, и он скользит так быстро, а сопротивление среды так велико, что самый проворный из нас не может за ним угнаться. Мы предполагаем назначить свое отплытие отсюда на шесть часов утра завтра, в среду 5 июля, если не ошиблись в вычислениях. Мы отправимся поодиночке, так что замечания и указания, которые возникнут после появления первого из нас, можно сообщить по радио тем, кто отправится позже. Еще раз сердечно благодарим вас. Маракот, Хедли, Сканлэн».

Дальше рассказывает мистер Кей Осборн:

«Было прекрасное утро. Темно-сапфировое море было спокойно, как озеро, и небосвод не омрачался ни единой тучей, еще до восхода солнца вся команда „Марион“ была на ногах и с живейшим интересом ожидала событий. Когда время стало приближаться к шести часам, общее волнение достигло предела. На сигнальной мачте был помещен особый дозорный, и без пяти шесть мы услыхали его крик и увидели, что он указывает на что-то справа от корабля. Мы все столпились у правого борта, и мне удалось забраться на шлюпку, с которой все было прекрасно видно. Сквозь слой прозрачной воды я увидел нечто вроде серебристого пузыря, с большой скоростью поднимавшегося из глубины океана. Он вырвался на поверхность метрах в ста от яхты — красивый, блестящий шар около метра в диаметре, — высоко взлетел на воздух и поплыл по ветру, покачиваясь, как детский воздушный шарик. Это было волшебное зрелище, но оно заронило тревогу в наши сердца: под шаром болтался обрывок веревки, а значит, его груз остался где-то в глубинах океана.

Тотчас же была послана следующая радиограмма:

„Ваш шар вынырнул рядом с судном. Ни в нем, ни под ним ничего не было найдено. Тем не менее, мы спускаем лодку, чтобы быть готовыми ко всему“.

Вскоре после шести часов раздался новый сигнал дозорного, и через мгновение я снова увидел отливающий серебряным блеском шар, поднимавшийся из глубины, но гораздо медленнее, чем первый. Достигнув поверхности, он слегка поднялся в воздух и приподнял над водой привязанный к нему груз. То была большая пачка книг, бумаг и разнообразных мелких предметов, обернутых в непромокаемую рыбью кожу. Он был доставлен на борт, о его прибытии отправлена радиограмма, а мы с нетерпением стали ожидать следующего посланца.

Ждать пришлось недолго. Опять показался серебристый пузырь, опять он всколыхнул и прорвал гладь океана, но на этот раз поднялся в воздух очень высоко, увлекая за собой, к нашему удивлению, тонкую женскую фигуру. Она медленно опустилась на воду, а через мгновение уже была на борту яхты. Вокруг стеклянного шара, выше его экватора, было прикреплено кожаное кольцо, от которого свисали длинные ремни, привязанные к широкому кожаному поясу, охватывающему тонкую талию женщины. Выше пояса голова и плечи ее были заключены в оригинальный грушевидный стеклянный колпак, — я называю его стеклянным, но он был из того же легкого упругого материала, похожего на стекло, что и шары. Колпак был совершенно прозрачный, с легкими серебристыми прожилками.

Этот стеклянный колпак с помощью эластичных приспособлений так плотно прилегла к талии и плечам, что вода не могла в него проникнуть, и внутри находились неизвестные нам легкие аппараты, восстанавливавшие запас кислорода, которые уже были описаны мистером Хедли. С некоторым усилием мы сняли колпак и уложили атлантку на палубе. Девушка лежала в глубоком обмороке, но равномерное дыхание внушало надежду, что она скоро оправится от последствий стремительного полета и перемены давления, которая была не так велика благодаря тому, что плотность воздуха внутри колпака была несколько выше, чем в атмосфере, так что можно сказать, что она была примерно такой, как в пунктах, где имеют обыкновение делать передышку ныряльщики. По всей видимости, это была та женщина из Атлантиды, которую Хедли в первом письме называл Моной, и, если судить по ней, атланты действительно прекрасная раса, достойная снова появиться на земле. Она смугла, у нее прекрасные, правильные черты лица, длинные черные волосы и великолепные глаза лани, которые теперь с очаровательным любопытством глядят по сторонам. Морские ракушки и перламутр украшают ее кремовую тунику и блестят в темных волосах. Нельзя представить себе более прекрасной наяды из пучины океана — это само воплощение таинственного очарования моря. Мы видели, как в ее глазах постепенно появлялось сознательное выражение, потом она вскочила на ноги с грацией лани и побежала к борту яхты.

— Сайрес! Сайрес! — кричала она.

Мы уже по радио успокоили тех внизу. И теперь они быстро, один за другим, поднялись из глубины, подпрыгнув на десять-пятнадцать метров в воздух и снова спустившись на воду, откуда их тотчас извлекли. Все трое были без сознания, а у Сканлэна текла кровь из ушей и из носа, но уже через час все они были в силах подняться на ноги. Мне кажется, что первые движения каждого из них были удивительно характерны. Хохочущая группа увлекла Сканлэна в буфет, откуда и сейчас доносятся веселые возгласы, которые отнюдь не помогают сей радиопередаче. Доктор Маракот схватил пачку бумаг, вытащил тетрадь, исписанную, насколько я могу судить, алгебраическими формулами, и молча пошел в каюту. А Сайрес Хедли бросился к странной девушке и, по последним данным, имеет твердое намерение никогда от нее не отходить.

Таково положение дел, и мы надеемся, что наш радиопередатчик доставит этот отчет станции Кап-де-Верде. Подробности этого удивительного приключения будут сообщены дополнительно теми, кто вырвался из подводной Атлантиды…»

Глава VI

Очень много людей написали как мне, Сайресу Хедли, Роудскому стипендиату в Оксфорде, так и профессору Маракоту, и даже Биллу Сканлэну, со времени нашего удивительного пребывания на дне Атлантики, когда нам удалось в точке, находящейся в 200 милях к юго-западу от Канарских островов, совершить подводный спуск, благодаря которому мы не только пересмотрели свои взгляды на жизнь и давление на больших глубинах, но также установили существование древней цивилизации, выжившей в невероятно сложных условиях. В этих письмах нас неизменно просили рассказать подробнее о том, что нам пришлось пережить. Надо заметить, что хотя мой первый отчет был весьма поверхностным, он все же охватывает почти все факты. Некоторых происшествий я, однако, не затронул, и прежде всего, ужасного переживания, связанного с Властелином Темного Лика. Здесь замешаны некоторые факты и выводы столь удивительного свойства, что все мы сочли в тот момент за благо их не упоминать. Теперь же, однако, когда Наука приняла наши выводы — и, я могу добавить, когда Общество приняло мою невесту, — а наша правдивость общепризнанна, вероятно, можно отважиться на рассказ, который, возможно, не вызвал бы сочувствия публики в первый момент. Прежде чем перейти к описанию того потрясающего события, я хотел бы привести некоторые воспоминания о замечательных месяцах, проведенных в затерянном доме атлантов, которые при помощи своих стеклянных колпаков могут передвигаться по океаническому дну с той же легкостью, с какой лондонцы, которых я вижу сейчас из окна Гайд-парк отеля, гуляют по дорожкам среди цветочных клумб.

Когда после нашего ужасного падения нас приютили эти люди, мы находились скорее в положении пленников, чем гостей. Теперь я хочу описать, как это положение изменилось и как благодаря величию доктора Маракота мы оставили после себя такую славу, что память о нас будет запечатлена в их анналах как некое небесное посещение. Они ничего не знали о нашем бегстве, которое, конечно, предотвратили бы, если бы могли, так что, без сомнения, уже родилась легенда о том, что мы вернулись в некую небесную сферу, забрав с собой их лучший и сладчайший цветок.

Я хотел бы теперь описать по порядку некоторые события, произошедшие с нами, прежде чем перейти к описанию главного приключения, выпавшего на нашу долю, — оно оставит навсегда свой отпечаток на каждом из нас — явления Властелина Темного Лика. В некотором смысле мне бы хотелось остаться в Маракотовой впадине дольше, потому что мы столкнулись со многими тайнами, и до самого конца нашего пребывания там остались вещи, которых мы не смогли разгадать. Кроме того, мы быстро приобретали кое-какие познания в их языке, так что вскоре сумели бы овладеть гораздо большей информацией.

Опыт научил этих людей тому, что опасно, а что безвредно. Помню, как однажды внезапно поднялась тревога, и все мы выбежали в наших кислородных колпаках на океанское дно, хотя куда мы бежим и что надо делать, было неясно. Однако было очевидно, что лица окружавших нас людей искажены ужасом. Выбравшись на океанскую равнину, мы столкнулись с несколькими греками-углекопами, спешившими ко входу в нашу Колонию. Они так торопились и были так утомлены, что постоянно падали в ил, и было ясно, что мы, как спасательная команда, должны подобрать этих несчастных и поторопить отстающих. Мы не видели никакого оружия или признаков сопротивления надвигающейся опасности. Вскоре углекопов протолкнули в убежище, и когда последний из них оказался внутри, мы оглянулись назад, на гряду, которую им пришлось пересечь. Мы увидели лишь пару зеленоватого цвета пятен-струек, светящихся в центре и изорванных по краям, которые скорей дрейфовали, чем активно двигались в нашем направлении. При виде их, хотя они и были не менее, чем в полумиле от нас, мои спутники в панике стали стучать в дверь, чтобы их скорее впустили. Конечно, было крайне неприятно следить за приближением этих неведомых источников опасности, но насосы работали быстро, и скоро нам уже снова ничего не угрожало. Над перемычкой двери располагался огромный прозрачный кристалл длиной десять футов и шириной два, и огни были расставлены так, чтобы бросать яркий свет наружу. Взобравшись по лестницам, специально для этого установленным, некоторые из нас, включая и меня, смотрели через это подобие окна. Я видел, как странные мерцающие зеленые круги света остановились перед дверью. Тогда атланты с обеих сторон от меня буквально запричитали от страха. Затем одно из этих тенеподобных созданий заколыхалось в направлении нашего окна-кристалла. Тотчас же мои спутники стянули меня вниз, но по причине моей собственной нерасторопности прядь моих волос оказалась в сфере пагубного влияния, которое распространяют эти странные существа, каково бы оно ни было. До сих пор эта прядь остается высохшей и седой.

Еще долго атланты не осмеливались открыть дверь, и когда, наконец, послали лазутчика, ему жали руку, хлопали его по спине, как человека, совершающего доблестный поступок. Он сообщил, что опасность миновала, и скоро общество опять ликовало, и странное посещение было забыто. Мы лишь поняли, что слово «Пракса», которое повторяли с разными оттенками ужаса, было именем этого существа. Единственным человеком, извлекшим настоящую радость из происшествия, был профессор Маракот, которого едва удалось удержать от вылазки с небольшой сетью и со стеклянным сосудом. «Новая форма жизни, частью газообразная, частью органическая, но, очевидно, разумная», — прокомментировал он. «Уродец адский», — менее научно описал это явление Билл Сканлэн.

Два дня спустя, во время вылазки, которую мы между собой называли креветочной, блуждая среди глубоководной растительности и собирая в наши сетки образцы мелкой рыбешки, мы наткнулись внезапно на останки землекопа, которого, несомненно, настигло одно из этих удивительных существ. Стеклянный колпак был сломан, что потребовало необычайной силы, поскольку этот стеклоподобный материал весьма прочен, в чем вы убедились, когда пытались достать мое первое послание. Глаза несчастного были вырваны, но больше никаких повреждений на его теле не было.

«Разборчивый едок! — сказал профессор, когда мы вернулись. — В Новой Зеландии обитает ястреб, который убивает ягненка ради одного кусочка жира над почкой. Так же и это существо убивает человека ради его глаз. В небесных высях и в морских глубинах Природа знает лишь один закон, и это, увы, безжалостная жестокость».

Мы встречали много примеров этого ужасного закона там, в океанских глубинах. Я помню, например, что мы много раз видели странный желоб в мягком глубинном иле, как будто по нему прокатили бочку. Мы показали этот желоб нашим атлантийским спутникам и, когда мы смогли задавать им вопросы, попытались добиться от них описания этого существа. Что касается его имени, наши друзья издали несколько характерных для их речи щелкающих звуков, которых нет в европейском языке и которые нельзя воспроизвести с помощью европейского алфавита. «Криксчок», пожалуй, довольно близко передает звучание этого названия. Что же касается внешнего вида этого существа, мы всегда могли в таких случаях воспользоваться отражателем мыслей атлантов, с помощью которого наши друзья давали нам чрезвычайно яркое представление о том, о чем они думали. Таким образом, они передали нам изображение весьма странного морского существа, которое профессор мог классифицировать лишь как гигантского морского слизня. Оно, видимо, было огромных размеров, сигарообразной формы, с глазами на стеблях и было покрыто толстым слоем жестких волос или щетины. Демонстрируя нам образ этого существа, наши друзья выражали жестами величайшие ужас и отвращение.

Но это, как понял бы любой, кто знал Маракота, лишь воспламенило его страсть к познанию и подхлестнуло его стремление определить точный вид и подвид неведомого чудовища. Поэтому я не был удивлен, когда во время нашей следующей прогулки он остановился там, где хорошо был виден след, оставленный животным в иле, и повернул к сплетениям водорослей и базальтовым глыбам, из которых этот след, казалось, выходил. Как только мы покинули равнинную часть, следы исчезли, но осталось, однако, нечто вроде естественного желоба среди камней, который явно вел к норе чудовища. Мы все трое были вооружены копьями, какие атланты обычно носили с собой, но они казались мне чересчур хрупким оружием для защиты от неведомых опасностей. Профессор, однако, тащился вперед, и нам ничего не оставалось, как следовать за ним.

Скалистое ущелье шло вверх; края его были сложены из огромных глыб вулканической породы и обильно обрамлены красными и черными силуэтами ламинарий, характерных для огромных океанических глубин. Тысячи прекрасных асцидий и иглокожих всех радостных цветов и фантастических форм выглядывали из этой растительности, в которой двигались необыкновенные ракообразные и низших форм пресмыкающиеся. Наше продвижение было медленным, поскольку на больших глубинах вообще непросто передвигаться, а склон, по которому мы взбирались, был довольно крутым. Наконец, мы увидели то существо, которое искали, и вид его не сулил ничего хорошего.

Оно лежало, наполовину высунувшись из своего логова, представлявшего собой впадину в груде базальта. Было видно около пяти фунтов покрытого волосами туловища, и мы заметили, как его желтые глаза размером с блюдце, блестевшие как агаты, задвигались на своих стеблях, когда животное услышало, что мы приближаемся. Затем оно стало медленно выбираться из своей норы, извиваясь всем своим тяжелым телом, как гусеница. Один раз оно отодвинуло свою голову фута на четыре от камня, чтобы лучше нас рассмотреть, и в это время я заметил, что у него с обеих сторон шеи были наросты, похожие на ребристые подошвы теннисных туфель, полосатые, одного цвета и размера. Что это было такое, я не мог догадаться, но нам скоро пришлось на практике узнать, какую роль эти отростки играли.

Профессор стоял, вытянув вперед копье, с самым решительным выражением лица. Было ясно, что надежда достать редкий образец заставила его позабыть про страх. Мы со Сканлэном вовсе не были так уверены в себе, но не могли покинуть старика, так что удерживали позиции по обеим сторонам от него. Чудовище, некоторое время понаблюдав за нами, начало медленно и неловко двигаться вниз по склону, пробираясь по своему желобу среди камней, время от времени поднимая свои глаза на стеблях, чтобы посмотреть, чем мы заняты. Оно приближалось так медленно, что нам казалось, что мы в безопасности, поскольку всегда могли держаться от него на приличном расстоянии. И все же, хотя тогда мы этого и не знали, мы находились на волосок от смерти.

Без сомнения, само Провидение послало нам предостережение. Зверь все еще неуклюже приближался к нам, когда крупная глубоководная рыба выскочила из густых водорослей с нашей стороны ущелья и медленно стала его переплывать. Когда она была примерно посередине между зверем и нами, она вдруг судорожно дернулась, перевернулась брюхом вверх и опустилась мертвая на дно ущелья. В тот же момент каждый из нас почувствовал, что странная и очень неприятная судорога прошла через все тело, в то время как колени сами собой подогнулись. Старик Маракот был столь же осторожен, сколь смел, и в мгновение ока он оценил ситуацию и понял, что игра окончена. Мы имели дело с существом, умевшим посылать электрические волны, убивавшие его жертву, и наши копья могли защитить от него с таким же успехом, как от пулемета. Если бы рыба по счастливой случайности не отвлекла его огонь на себя, мы бы дождались, что оно оказалось бы достаточно близко, чтобы разрядить в нас весь заряд своей батареи, и это непременно стоило бы нам жизни. Мы заковыляли прочь так быстро, как только могли, с твердым намерением навсегда оставить в покое гигантского электрического морского червя.

Я описал лишь некоторые из самых страшных опасностей морских глубин. Но была еще и маленькая Hydrops Ferox (Водянка стремительная), как ее окрестил профессор. Это красноватая рыбка, в длину чуть больше сельди, с широким ртом и грозным рядом зубов. Она не была опасна при обычных обстоятельствах, но пролитая кровь, даже в совсем небольших количествах, мгновенно привлекала ее, и жертве не было спасения. Ее разрывали на куски рои рыбок. Однажды на угольных разработках мы видели ужасное зрелище, когда раб-углекоп имел несчастье поранить себе руку. В то же мгновение со всех сторон на него набросились тысячи рыбок. Тщетно он пытался отбиваться, упав навзничь, тщетно его товарищи пытались отогнать нападавших кирками и лопатами. Нижняя его часть, там, где не было колокола, исчезла у нас на глазах среди окружившего его живого трепещущего облака. Еще мгновение назад мы видели человека. Теперь — перед нами была красная масса с выступающими из нее белыми костями. Минуту спустя только кости остались ниже талии, и на морском дне лежал наполовину обглоданный человеческий скелет. Вид этот был столь ужасен, что нам всем стало плохо, а видавший виды Сканлэн просто упал в обморок, и мы с трудом дотащили его до дома.

Но странные зрелища, которые представали перед нашими глазами, не всегда были ужасны. Одно мы все никогда не забудем. Это была одна из тех прогулок, которые мы с радостью совершали, иногда с проводником-атлантом, иногда — сами, после того как наши хозяева поняли, что мы не нуждаемся в постоянном внимании и уходе. Мы шли по той части равнинной местности, которую хорошо знали, когда, к своему удивлению, обнаружили, что огромное пятно светло-желтого песка появилось там со времени, когда мы были в этом месте последний раз. Мы стояли в некотором недоумении, размышляя, какое подводное течение или движение земной коры могло принести сюда этот песок, как вдруг, к нашему совершенному изумлению, то, что мы приняли за песок, поднялось над дном и поплыло, легко колыхаясь, прямо у нас над головами. Это была огромная плоская рыба, ничем не отличавшаяся, по наблюдению профессора, от нашей маленькой камбалы, но выросшая до этих невероятных размеров, обильно питаясь в плодородном глубоководном иле. Она проплыла в темноте над нами — огромное мерцающее, колышущееся бело-желтое пятно — и больше мы ее не видели.

Был еще один весьма неожиданный феномен, характерный для морских глубин — довольно частые торнадо. Похоже, что они представляют собой периодически возникающие подводные течения, появляющиеся почти внезапно и производящие ужасное действие, вызывая такие же разрушения, как сильнейшие ветры на суше. Нет сомнения, что без этих вихрей наступили бы застой и распад, какие бывают при полной неподвижности. Как и во всех явлениях Природы, здесь была разумная необходимость, но переживание все же было не из приятных.

Когда я в первый раз попал в такой водяной циклон, я прогуливался с чрезвычайно симпатичной девушкой, которую я уже упоминал, — с Моной, дочерью Манда. Мы были в очень красивом месте, около насыпи, заросшей водорослями тысячи разнообразных цветов, лежавшей примерно в миле от Колонии. Это был особый сад Моны, очень ею любимый, состоявший из ламинарий, в которых водились розовые серпулярии, пурпурные офиуры и красные голотурии. В тот день она как раз мне его демонстрировала, и буря началась в тот самый момент, когда мы им любовались. Течение, внезапно нас подхватившее, было столь сильным, что мы не были смыты лишь потому, что держались друг за друга, и потому, что нам удалось спрятаться за камни. Я заметил, что несущийся поток был весьма теплым, даже горячим; это, вероятно, доказывает вулканическую природу вихрей; наверное, это отголоски некоего подводного извержения в какой-то дальней части океанского дна. Поток поднял грязь на огромной равнине, и свет исчез в густом облаке ила, висевшем вокруг нас. Найти дорогу назад было невозможно, так как мы потеряли всякое чувство направления и в любом случае вряд ли смогли бы двигаться против напора воды. Затем, в довершение всего остального, медленно увеличивающаяся тяжесть в груди и затрудненность дыхания свидетельствовали, что запас кислорода подходил к концу. И именно когда смерть совсем рядом, сильная первобытная страсть выходит на поверхность, заглушая менее яркие эмоции. Именно в этот момент я понял, что люблю мою нежную спутницу, люблю всем сердцем и душой, любовью, которая глубоко укоренилась и стала частью меня самого. Какая странная вещь — эта любовь! Ее невозможно анализировать! Я любил в ней не лицо или фигуру, хотя они и были прелестны. И не голос, хотя более музыкального голоса я в своей жизни не слышал, и не ее подвижный ум, поскольку я узнавал ее мысли лишь из выражения ее чувствительного, постоянно меняющегося лица. Нет, было нечто в глубине ее темных мечтательных глаз, в самой глубине ее души, также как и моей, что роднило нас на все времена. Я протянул руку и сжал ее ладонь в своей, читая в ее лице, что не было моей мысли или чувства, которое не проникало бы в ее душу и не румянило бы ее прекрасные щеки. Смерть рядом со мной не страшила ее, и мое сердце забилось от одной этой мысли.

Но этому не суждено было случиться. Наши колпаки, как мне казалось, не пропускали звуков, но на деле некоторые воздушные колебания в них легко проникали или же они создавали своим воздействием аналогичные колебания внутри. Мы услышали громкое биение, гулкий звон, как будто вдалеке били в гонг. Я не понимал значения этих звуков, но у моей спутницы не было сомнений. Все еще сжимая мою руку в своей, она поднялась из-за нашего укрытия и, внимательно прислушавшись, приникла к дну и стала пробираться навстречу вихрю. Это была гонка против смерти, потому что с каждым мгновением ужасная тяжесть в моей груди делалась все невыносимей.

Я видел, как ее милые глаза с тревогой вглядывались в мое лицо, и с трудом зашагал в направлении, которое она указывала. Ее внешний вид и движения показали, что ее запас кислорода меньше израсходован, чем мой. Я держался, сколько позволяла Природа, а затем все поплыло вокруг меня. Я выбросил вперед руки и упал без чувств на дно.

Придя в себя, я увидел, что лежу на своей постели во дворце атлантов. Старик жрец в желтых одеждах стоял у изголовья кровати, держа в руке сосуд с тонизирующим средством. Маракот и Сканлэн склонились надо мной, в то время как Мона стояла на коленях в ногах кровати, и черты ее были исполнены беспокойства. По-видимому, храбрая девушка поспешила к двери убежища, около которой в подобных случаях били в огромный гонг для ориентира всем потерявшимся. Там она описала мое состояние и отвела ко мне спасательную команду, в которой были и двое моих товарищей; они и отнесли меня домой на руках. Что бы я ни делал в этой жизни, я буду благодарен Моне, потому что саму эту жизнь подарила мне она.

Теперь, когда чудесным образом она перешла со мной в надводный мир, мир людей под солнцем, я часто размышляю над тем, что любовь моя была такова, что я желал, страстно желал остаться навсегда в морских глубинах, лишь бы только она была моей. Еще долго я не мог понять эту глубокую, глубинную сокровенную связь, которая скрепляла нас и которую, я видел, она чувствовала так же сильно. Манд, ее отец, объяснил мне эту связь. Его объяснение было столь же неожиданным, сколь убедительным.

Он тихо улыбался нашей любви, улыбался снисходительной улыбкой человека, который понимает, что его предвидение оправдывается. Затем однажды он отвел меня в сторону и установил в своей комнате серебряный экран, на какой атланты проецируют свои мысли и знания. Никогда, пока дыхание жизни не покинет меня, я не забуду того, что он показал мне — и ей. Сидя бок о бок, сжав друг другу руки, мы смотрели, завороженные, на картины, мелькавшие перед нашими глазами, рожденные и спроецированные присущей атлантам внутренней памятью о прошлом их расы.

Мы видели скалистый полуостров, омываемый прекрасным синим океаном. Возможно, я не упоминал прежде, что в этом мысленном кинематографе, если можно так сказать, воспроизводятся не только формы предметов, но и их цвет. На мысу был виден дом причудливой формы, больших размеров, с красной крышей и белыми стенами. Его окружала пальмовая роща. В ней, по-видимому, расположился лагерь, потому что мы различали белое полотно палаток и блеск оружия тут и там, как будто стражники несли вахту. Из этой рощи вышел человек средних лет, одетый в боевые доспехи и с легким круглым щитом в руке. Он что-то нес в другой руке, но было это мечом или копьем, я не мог разглядеть. Он повернул к нам лицо, и я тотчас заметил, что он был той же расы, что и окружавшие меня атланты.

Он мог бы быть братом-близнецом Манда, но черты его были более резкими и грубыми — это был жестокий человек, но жестокий не от невежества, а по характеру своей натуры. Жестокость и ум, несомненно, — самое опасное сочетание. В этом высоком лбе и сардоническом выражении обрамленного бородой рта чувствовалось само воплощение Манда, что было видно из его жестов, но душой, если не умом, он с тех пор сильно изменился в лучшую сторону.

Когда он приблизился к дому, оттуда вышла ему навстречу молодая женщина. Она была в характерном для древних греков длинном облегающем одеянии — в простейшем и вместе с тем благороднейшем платье, какое когда-либо носила женщина. Приближаясь к мужчине, она держала себя с покорностью и уважением, как следует дочери вести себя в присутствии отца. Он, однако, грубо оттолкнул ее и занес руку как для удара. Когда она отпрянула, солнечный свет упал на ее прелестное лицо с полными слез глазами, и я увидел, что это была моя Мона.

Серебряный экран померк, и через мгновение на нем появилась другая сцена. Это была окруженная скалами бухта, находившаяся, как я почувствовал, на полуострове, который мы уже видели. На переднем плане мы видели странной формы лодку с высокими заостренными концами. Была ночь, но луна ярко освещала воду. Знакомые звезды, такие же над Атлантидой, как и у нас, мерцали в небе. Медленно и осторожно лодка стала причаливать. В ней находились два гребца, и на носу стоял человек, закутавшийся в темный плащ. Когда лодка подплыла к берегу, он нетерпеливо огляделся по сторонам. Я увидел его бледное серьезное лицо в ясном свете луны. Не нужно было судорожного рукопожатия Моны или восклицания Манда, чтобы объяснить тот странный внутренний трепет, который пронзил меня, когда я его разглядел. Этим человеком был я.

Да, я, Сайрес Хедли, ныне живущий в Нью-Йорке и Оксфорде, я, продукт современной культуры, был когда-то частью этой могущественной древней цивилизации. Я понял теперь, почему многие символы и иероглифы, которые я видел вокруг себя, казались мне смутно знакомыми. Снова и снова я ощущал себя, как человек, напрягающий свою память, потому что он чувствует, что стоит на пороге какого-то важного открытия: оно совсем рядом и все же остается за пределом досягаемости. Я понял и то глубокое душевное волнение, возникавшее всякий раз, когда я встречался взглядом с Моной. Оно шло из глубин моего собственного подсознания, где все еще хранилась память двенадцати прошедших тысячелетий.

Затем лодка коснулась берега, и из прибрежных кустов вышла мерцающая белая фигура. Я простер руки, чтобы подхватить ее. После поспешного объятия я приподнял ее и внес в лодку. Внезапно поднялась тревога. Неистово жестикулируя, я молил гребцов скорее отчаливать. Но было поздно. Из-за кустов появились толпы людей. Сильные руки схватили лодку за борт. Я тщетно пытался отбиться. Топор сверкнул в воздухе и обрушился на мою голову. Я упал замертво на женщину, окрасив ее белое одеяние своей кровью. Я видел по ее безумным глазам и открытому рту, что она закричала, и отец выволок ее за длинные черные волосы из-под моего тела. Затем опустился занавес.

Снова на серебряном экране появилась картина. Это была внутренняя часть дома-убежища, построенного мудрым атлантом перед роковым днем, того самого дома, в котором мы все сейчас находились. Я видел его столпившихся обитателей в момент катастрофы. Там я еще раз встретил мою Мону; был там и ее отец, который стал лучше и мудрее, так что он оказался теперь среди тех, кто мог спастись. Мы видели, как огромный зал шатался, будто корабль в бурю, тогда как охваченные благоговейным страхом его обитатели приникали к колоннам или падали на пол. Затем дом накренился и стал опускаться под воду. Еще раз экран померк, и Манд повернулся к нам с улыбкой, чтобы показать, что все кончилось.

Да, мы жили раньше, все мы, Манд, Мона и я и, наверное, будем жить опять, разыгрывая снова и снова длинную цепочку наших жизней. Я умер на Земле и поэтому в своих новых воплощениях жил на суше. Манд и Мона умерли под водой, поэтому их космическая судьба развивалась здесь. Для нас на одно мгновенье приподнялся уголок темного покрова Природы и открылся мимолетный проблеск истины среди тайн, нас окружавших. Каждая жизнь — лишь глава в задуманном Творцом повествовании. Нельзя судить о ее мудрости или справедливости, пока в некий день откровения с неведомой до сих пор вершины знания не взглянешь назад и не увидишь, наконец, причины и следствия, разыгрываемые раз за разом на всем протяжении бесконечного Времени.

Эта заново найденная мною удивительная связь, может быть, спасла нас всех позже, когда разгорелась единственная серьезная ссора между нами и сообществом, в котором мы жили. Нам на самом деле могло бы быть очень плохо, если бы гораздо более значительное происшествие не завладело всеобщим вниманием и не перевернуло отношения к нам. Вот как это произошло.

Однажды утром, если только такое слово применимо там, где о времени можно судить лишь по тому, чем заняты люди, мы с профессором сидели в нашей большой общей комнате. Он устроил в одном из ее углов лабораторию и был занят препарированием гастростомуса, которого мы поймали накануне. На его столе лежали останки амифподов и копеподов, а также образцы валелл, иантин и фезалий, и сотня других веществ, запах которых вовсе не был столь привлекателен, сколь их вид. Я сидел рядом с ним и изучал грамматику атлантов: у наших друзей было множество книг, все они были напечатаны справа налево на материале, который я считал пергаментом, пока не узнал, что это выделанные особым образом и спрессованные рыбьи пузыри. Я был намерен найти ключ, который открыл бы эту сокровищницу знаний, и потому проводил много времени за изучением алфавита и структуры языка.

Внезапно наши мирные занятия были прерваны необычайной процессией, ворвавшейся в комнату. Впереди был Билл Сканлэн, раскрасневшийся и взволнованный. Одной рукой он размахивал, а в другой, к нашему совершенному изумлению, держал упитанного орущего младенца. За ним следовал Бербрикс, инженер, который помог Сканлэну сделать беспроволочный приемник. В обычной ситуации это был крупный добродушный человек, но теперь его большое полное лицо было искажено горем. Следующей была женщина, чьи русые волосы и голубые глаза говорили о том, что ее предками, скорее всего, были не атланты, а подчиненные им древние греки.

— Слушайте сюда, босс! — закричал возбужденно Сканлэн. — Этот парень Бербрикс, он, я вам скажу, классный парень, только он, похоже, свихнулся, и эта юбка, на которой он женился, тоже, и теперь, похоже, им без нас не разобраться. Как я понимаю, она у них — все равно что черномазый у нас на юге, и он отлично поступил, когда решил на ней жениться, но это личное дело парня, и мы тут ни при чем.

— Конечно, это его личное дело, — сказал я. — Что это вас укусило, Сканлэн?

— Речь вот о чем, босс. Тут — хоп! Появляется ребенок. Похоже, что здешний народ не очень-то жалует эту породу, и жрецы тут же решили пожертвовать ребенка этой ихней куколке. Жрец раз-два, схватил ребенка и отчалил с ним, но старина Бербрикс дернул младенца на себя, а я жреца шлепнул по уху, и теперь вся свора гонится за нами по пятам, и…

Сканлэн не успел договорить, потому что в проходе послышались крики и топот, наша дверь распахнулась, и несколько служителей Храма в желтых одеяниях ворвались в комнату. За ними вбежал взбешенный курносый главный жрец. Он дал рукой знак, и его слуги бросились, чтобы схватить ребенка. Они, однако, остановились в нерешительности, увидев, что Сканлэн бросил ребенка на стол среди препаратов и поднял копье, которое выставил навстречу нападавшим. Те достали ножи. Я тоже поспешил с копьем на помощь Сканлэну, и Бербрикс сделал то же. Мы выглядели так угрожающе, что служители Храма отпрянули, и дело, казалось, остановилось на мертвой точке.

— Мистер Хедли, сэр, вы ведь немного говорите на их наречии, — закричал Сканлэн. — Скажите им, что нас так просто не возьмешь. Скажите им спасибо, но мы сегодня младенцев не выдаем. Скажите им, что мы их славно вздуем, если они сейчас же не очистят ранчо. Вот так, вы просили, так что теперь кушайте на здоровье, желаю вам повеселиться.

Последняя часть речи Сканлэна была вызвана тем, что доктор Маракот вонзил внезапно скальпель, которым препарировал животных, в руку одного из служителей, подкравшегося к Сканлэну сзади с ножом. Тот выл и приплясывал от страха и боли, пока его товарищи, вдохновляемые жрецом, готовились к прорыву. Бог знает, чем бы это все кончилось, если бы в комнату не вошли Манд и Мона. Манд взглянул с изумлением на эту сцену и задал взволнованно несколько вопросов жрецу. Мона же подошла ко мне, и я, по счастливому наитию, поднял младенца и отдал его ей, и тот сразу же успокоился и довольно заворковал.

Манд нахмурился, и было ясно, что он не знает, что делать. Он послал Верховного жреца назад в храм и начал длинное объяснение, из которого я понял и смог передать моим друзьям лишь часть.

— Вы должны отдать ребенка, — сказал я Сканлэну.

— Отдать! Нет, сэр. Никогда в жизни!

— Эта девушка позаботится и о его матери и о ребенке.

— Это другое дело. Если мисс Мона берет это в свои руки, то я спокоен. Но если этот бродяга-жрец…

— Нет, он не сможет вмешаться. Вопрос будет решен на Совете. Это очень серьезно, потому что из слов Манда я понял, что жрец не превышал своих прав, и что это древний обычай нации. Он говорит, что они не могли бы различать высшую и низшую расы, если бы были промежуточные звенья. Если ребенок родился, он должен умереть. Это закон.

— Все равно ребенок не умрет.

— Я надеюсь на это. Он сказал, что сделает в Совете все, что в его силах. Но до Совета есть еще одна-две недели. Так что пока ему ничто не угрожает, а кто знает, что может за это время произойти.

Да, кто знал, что может случиться. Кто мог представить себе, что произойдет. Из этого родилась следующая глава наших приключений.

Глава VII

Я уже говорил, что на небольшом расстоянии от подземного жилища атлантов, приготовленного заранее для спасения от катастрофы, которая постигла их родную землю, лежали руины огромного города, частью которого было когда-то их убежище. Я описал также, как с прозрачными колпаками, наполненными кислородом, на головах мы осматривали это место, и пытался передать, сколь сильны были наши чувства, когда мы увидели эти руины. Словами нельзя описать впечатление, которое произвело на нас грандиозное зрелище — огромные колонны с резными узорами и гигантские здания, молчаливо застывшие в сером свете фосфоресцирующих глубин, стоящие в неподвижности, где лишь глубинные течения медленно размывают гигантские каменные листья, да иногда мелькает тень огромной рыбы, вплывающей в зияющий дверной проем или бесшумно скользящей в разоренных комнатах. Это было наше любимое место прогулок, и в сопровождении Манда мы проводили там по многу часов, рассматривая непривычную архитектуру и все остальное, что осталось от этой исчезнувшей цивилизации, которая, судя по всему, была по части материальной культуры далеко впереди нашей.

Я сказал — материальной культуры. Вскоре нам было суждено получить подтверждение того, что в духовной сфере их отделяла от нас огромная пропасть. Урок, который мы можем вынести из их взлета и падения, состоит в том, что самая большая опасность для государства — допустить, чтобы развитие интеллекта обогнало развитие души. Это погубило старинную цивилизацию атлантов и может еще погубить нашу цивилизацию.

Мы заметили, что среди руин старинного города было большое строение, которое, должно быть, первоначально стояло на холме, потому что оно и теперь располагалось выше общего уровня. К нему вела длинная широкая лестница черного мрамора; тот же материал был использован и для отделки большей части здания, но теперь мрамор был почти скрыт отвратительной желтой губкой, напоминающей очаги проказы на коже больного, свисавшей со всех выступов и карнизов. Над главным входом, тоже из черного мрамора, торчала ужасная голова медузы с развевающимися змеями вместо волос, и этот символ повторялся тут и там на стенах. Мы порывались осмотреть зловещий дом, но всякий раз Манд приходил в сильнейшее волнение и жестами упрашивал нас уйти. Мы поняли, что, пока он нас сопровождает, мы своего не добьемся, и все же сильное любопытство понуждало нас проникнуть в тайну зловещего места. Однажды утром мы с Биллом Сканлэном устроили по этому поводу совет.

— Слушай сюда, приятель, — сказал он, — что-то там такое есть, что этот парень пытается от нас скрыть, и чем старательней он это скрывает, тем больше мне кажется, что я не отказался бы на этот счет просветиться. Нам ведь больше не нужны провожатые, ни тебе, ни мне. Мы ведь можем надеть эти стеклянные покрышки и выйти через парадный подъезд погулять, как нормальные граждане. Пойдем туда и изучим все.

— Почему бы и нет? — сказал я, любопытствуя не меньше его.

— У вас нет возражений, сэр? — спросил я у вошедшего в комнату Маракота. — Не хотите ли вы пойти с нами разрешать загадку Дворца Черного Мрамора?

— Возможно, это еще и дворец черной магии, — сказал он. — Вам не приходилось слышать о Властелине Темного Айка?

Я сознался, что не слышал. Не помню, упоминал ли я, что профессор был всемирно известным специалистом по сравнительной религии и по древним и первобытным культам. Даже далекая Атлантида не выходила за рамки его знаний.

— Наши сведения об этом дошли до нас преимущественно через Египет, — сказал он. — То, что жрецы храма в Саисе рассказали Солону, — ядро, вокруг которого собралось все остальное; это частично правда, частично вымысел.

— Ну и что интересного рассказывали эти умники? — спросил Сканлэн.

— Они много всего рассказывали. Кроме прочего — легенду о Властелине Темного Лика. Я подозреваю, что это и есть хозяин Дворца Черного Мрамора. Некоторые утверждают, что было несколько Властелинов Темного Лика, но достоверные свидетельства существует как минимум об одном.

— А что это была за птичка? — спросил Сканлэн.

— Все сходятся на том, что это был больше чем человек, как в смысле силы, так и в смысле злого начала, которое в нем содержалось. Ведь именно из-за него, из-за полного разложения, которое он навлек на людей, была уничтожена вся эта земля.

— Как Содом и Гоморра.

— Абсолютно. Видимо, есть точка, после которой продолжение становится невозможным. Терпение Природы кончается, и единственное, что остается, — смести все с лица земли и начать заново. Это существо, а его вряд ли можно назвать человеком, изучило темные искусства и развило в себе самые широкие способности к магии, которую оно употребляло во зло. Такова легенда о Властелине Темного Лика. Она объясняет, почему этот дом все еще страшит этих бедных людей и почему они так боятся, чтобы мы подходили к нему близко.

— Мне, наоборот, еще больше захотелось! — воскликнул я.

— Мне тоже, — прибавил Билл.

— Должен сознаться, что и я не прочь его осмотреть, — сказал профессор. — Я не вижу, чем мы можем повредить нашим гостеприимным хозяевам, если сходим туда сами, раз их предрассудки не позволяют им нас сопровождать. Мы отправимся при первом же удобном случае.

Прошло некоторое время, прежде чем такая возможность представилась, поскольку наше небольшое сообщество жило так тесно, что было трудно сделать что-то незаметно. Однажды утром (насколько мы вообще могли отличить ночь от утра) случилось так, что какой-то религиозным обряд отвлек внимание наших хозяев. Шанс был слишком редкий, чтобы упустить, и заверив двух рабочих, приводивших в действие огромные насосы, в том, что все в порядке, мы быстро выбрались на океанское дно и направились к древнему городу. В плотной морской воде трудно передвигаться, и даже короткая прогулка бывает утомительной, но все же через час мы оказались перед большим черным зданием, возбудившим наше любопытство. Не имея с собой наставника, который бы нас остановил, и не предчувствуя опасности, мы поднялись по черной мраморной лестнице и прошли сквозь огромные каменные двери дворца зла.

Он сохранился гораздо лучше других зданий древнего города — настолько лучше, что каменный корпус ничуть не пострадал, лишь мебель и портьеры исчезли, и их заменили ужасные занавеси, повешенные самой природой. Это было, в лучшем случае, мрачное и темное место, но в жутких тенях скрывались непристойные формы безобразных полипов и странные бесформенные рыбы, казавшиеся плодом ночного кошмара. Больше всего мне запомнились огромные пурпурные слизни, которые ползали вокруг в невероятных количествах, и огромные черные рыбы, покрывавшие пол, словно циновки. Над ними в воде колыхались длинные щупальца, будто обрамленные огнем. Нам пришлось осторожно ступать, потому что все строение было наполнено отвратительными существами, которые могли быть столь же ядовитыми, сколь и мерзкими.

По бокам богато украшенные проходы оканчивались небольшими комнатами, но центральная часть здания представляла собой один большой зал, бывший, вероятно, в дни своего величия одним из самых великолепных помещений, когда-либо построенных человеческими руками. В этом сумеречном свете нам не было видно ни потолка, ни всего размаха стен, но по мере того, как мы продвигались, выхватывая фонарями из темноты светлые коридоры, у нас была возможность оценить огромные размеры строения и удивительные украшения на стенах. Эти украшения имели форму статуй и орнаментов, вырезанных с потрясающим совершенством, но на отвратительные и непристойные сюжеты. Вся садистская жестокость и животная похоть, какую только может выдумать человеческий ум, нашла свое отражение на этих стенах. Из теней перед нами возникали жуткие образы и ужасные фантазии. Если когда-либо был возведен храм в честь дьявола, то это был дом, в котором мы сейчас находились. Здесь присутствовал и сам дьявол, потому что в одном из концов зала под покровом из обесцвеченного металла, который вполне мог быть золотом, на высоком троне красного мрамора восседало ужасное божество, настоящее воплощение зла, нахмуренное, жестокое и неумолимое, с теми же чертами лица, что у Ваала, изображение которого мы видели в Колонии у атлантов, но неизмеримо более жуткое и отвратительное. Было своеобразное обаяние в замечательной живости этого лика, и мы стояли, освещая его лампами, погруженные в раздумье, когда самое удивительное, самое невероятное событие прервало наши размышления. Сзади нас послышался громкий издевательский смех. Наши головы, как я уже сказал, были под стеклянными колпаками, не пропускавшими звуков ни внутрь, ни наружу, и все же этот издевательский смех ясно звучал в ушах каждого из нас. Мы резко обернулись и застыли, пораженные открывшимся зрелищем.

На одну из колонн облокотился человек, его руки были сложены на груди, а злорадные глаза глядели на нас с угрожающим блеском. Я назвал его человеком, хотя он не был похож ни на кого из людей, которых я когда-либо встречал. То, что он дышал и говорил как ни один человек не может дышать или говорить, и что голос его был слышен, как никакой человеческий голос не может быть слышен, свидетельствовало о том, что было нечто, делавшее его совершенно отличным от всех нас. Он был прекрасно сложен: не менее семи футов росту и с совершенно атлетической фигурой. Это было хорошо заметно, потому что на нем был облегающий костюм из материала, похожего на гладкую кожу. Лицо его напоминало бронзовое изваяние, выполненное искусным скульптором для изображения всей силы, а также всего зла, какие только могут оставить отпечаток на человеческом лице. Оно не было ни полным, ни чувственным, потому что это означало бы слабость, а тут не было ее и следа. Напротив, в этом существе было изящество мощной птицы: орлиный нос, темные густые брови, острые черные глаза, сияющие внутренним светом. Именно эти безжалостные, пылающие злобой глаза и жесткий, хотя красивый, прямой, резко очерченный рот, словно сама судьба, придавали лицу выражение, которое вызывало ужас. Глядя на это существо, я чувствовал, что при всем великолепии его внешнего вида, оно порочно до мозга костей; его взгляд выражал угрозу, улыбка более походила на ухмылку, а смех — на насмешку.

— Ну что ж, господа, — сказал он на чистейшем английском языке голосом, который звучал так ясно, что казалось, мы снова на земле, — у вас было замечательное приключение в прошлом, и, возможно, вам предстоит еще более увлекательное в будущем, хотя, может быть, я сочту за приятный долг его неожиданно прервать. Боюсь, что разговор получается несколько односторонним, но я отлично читаю ваши мысли, и, поскольку знаю о вас все, вам нечего бояться непонимания. Но вам еще многое, очень многое предстоит узнать.

Мы смотрели друг на друга в беспомощном изумлении. Нам было трудно удержаться от того, чтобы сравнить нашу реакцию на такое удивительное развитие событий. Снова мы услышали резкий смех.

— Что ж, это действительно непросто. Но вы ведь можете все обсудить, когда вернетесь, потому что я хочу, чтобы вы вернулись и передали мое послание. Если бы не это послание, я думаю, что визит, который вы мне нанесли, был бы для вас последним. Но прежде я хочу вам кое-что сказать. Я обращаюсь к вам, доктор Маракот, как старшему и, полагаю, мудрейшему из троих, хотя это ваше посещение никак не назовешь мудрым. Вы меня прекрасно слышите, так ведь? Отлично, достаточно кивнуть.

Несомненно, вы знаете, кто я такой. Похоже, что вы узнали обо мне недавно. Никто не может говорить или думать обо мне, чтобы я об этом не знал. Никто не может явиться в этот мой старый дом, в мою сокровенную святыню, не вызвав при этом меня. Вот почему эти бедняги там, внизу, обходят меня стороной. Они хотели, чтобы вы делали то же. Вы казались бы мудрее, если бы послушали их совета. Вы вызвали меня, а будучи вызван, я не скоро ухожу.

Ваш ум с его зернышком земной науки обеспокоен проблемами, которые я собой представляю. Как это я живу здесь без кислорода? Я живу не здесь, но в огромном мире людей под солнцем. Сюда же я прихожу, лишь когда кто-то меня призовет, вы например. Но я дышу эфиром. Здесь столько же эфира, сколько его на вершине любой горы. Некоторые даже из подобных вам людей могут жить без воздуха. Больной каталепсией лежит месяцами не дыша. Я в чем-то похож на него, но, как видите, остаюсь в сознании и не теряю активности.

Еще вас беспокоит, каким образом вы меня слышите. Разве не является сутью беспроволочной передачи сигналов то, что они переходят из эфира в воздух? Так и я могу превращать свои слова в колебания воздуха в ваших неуклюжих колпаках.

И то, как я владею английским языком? Надеюсь, он не так уж плох. Я ведь пожил какое-то время на земле, и это было трудное, очень трудное время. Сколько именно? Сейчас идет одиннадцатое или двенадцатое тысячелетие. Скорей, двенадцатое. У меня было достаточно времени, чтобы выучить все языки, когда-либо созданные людьми. Английским я владею не хуже, чем другими языками.

Я разрешил некоторые ваши сомнения? Хорошо. Я вас вижу, хотя и не слышу. Но теперь я хочу сказать кое-что более серьезное.

Я Ваалсепа. Я Властелин Темного Лика. Я тот, кто так глубоко проник в тайны Природы, что победил саму смерть. Я сделал все так, что не смог бы умереть, даже если бы захотел. Чтобы я умер, должна появиться воля сильней, чем моя. О, смертные, никогда не молитесь об избавлении от смерти. Может быть, она кажется ужасной, но вечная жизнь неизмеримо страшней. Все жить, и жить, и жить, пока неисчислимые поколения людей проходят мимо. Сидеть на обочине истории и видеть, как она движется, неизменно движется вперед, оставляя тебя позади. Разве удивительно, что в моем сердце лишь тьма и горечь, и что я проклинаю все это тупое стадо? Я врежу им, когда могу. Почему бы и нет?

Вы хотите знать, как я могу им вредить. У меня есть власть, и немалая. Я могу управлять умами людей. Я повелитель толпы. Где затевали и затевают зло, там всегда был я. Я был с гуннами, когда они убивали неверных. Я устроил Варфоломеевскую ночь. Благодаря мне велась торговля рабами. Это по моему наущению сожгли десять тысяч старух, которых дураки называли ведьмами. Я был тем высоким темным человеком, который вел толпу в Париже, когда улицы утопали в крови. Такие времена редки, но в России в последнее время было и похлеще. Я и сейчас оттуда. Я уже почти забыл про эту колонию морских крыс, зарывшихся в грязь и сохранивших лишь немногие искусства и легенды той великой страны, которая уже не зацветет как когда-то. Это вы мне напомнили о них, потому что этот мой старый дом соединен волнами, о каких ваша наука понятия не имеет, с человеком, который его построил и любил. Я узнал, что здесь незнакомцы, навел справки — и вот он я. Так что теперь, раз уж я тут, а это первый раз за тысячу лет, я вспомнил об этих людях. Они слишком здесь задержались. Им пора уйти. Они берут свое начало от того, кто противостоял мне, пока был жив, и кто построил это убежище от катастрофы, поглотившей всех, кроме его соратников и меня. Его мудрость спасла их, а моя сила спасла меня. Но теперь моя сила раздавит тех, кого он спас, и на этом повесть будет завершена. — Он сунул руку за пазуху и достал оттуда свиток. — Это вы отдадите вождю водяных крыс, — сказал он. — Мне жаль, что вам, джентльмены, придется разделить их судьбу, но поскольку вы прежде всего виноваты в их несчастье, это, в конце концов, только справедливо. Советую вам рассмотреть эти рисунки и рельефы, которые помогут вам понять, как вознеслась Атлантида за время моего правления. Здесь вы найдете кое-какие свидетельства о том, каковы были характер и нравы людей, пока они находились под моим влиянием. Жизнь была чрезвычайно разнообразна, многоцветна, многостороння. В нынешнее серое время это назвали бы бесстыдной оргией. Что ж, называйте как хотите. Я это принес, я наслаждался этим, и я не жалею. Была бы снова моя воля, я бы сделал то же и еще больше, кроме того рокового дара вечной жизни. Варда, которого я проклинаю и которого мне надо было убить, прежде чем он стал достаточно сильным, чтобы восстановить против меня людей, был в этом отношении мудрей меня. Он все еще иногда посещает землю, но как дух, а не как человек. Теперь я ухожу. Вы пришли сюда из любопытства, друзья мои. Надеюсь, что я его удовлетворил.

Затем мы увидели, как он исчез. Да, он исчез прямо у нас на глазах. Он чуть отодвинулся от колонны, на которую облокачивался. Великолепная огромная фигура помутнела по краям. Глаза его погасли, и черты стали трудно различимы. Через мгновение он превратился в темное клубящееся облачко, которое поплыло вверх в застоявшейся воде ужасного зала. Затем он пропал, и мы смотрели друг на друга, удивляясь странным возможностям жизни.

Мы не стали задерживаться в этом жутком месте. Здесь было небезопасно оставаться. Я снял с плеча Билла Сканлэна ядовитого пурпурного слизня и сам обжег себе руку его ядом. Когда мы ковыляли к выходу, я бросил последний взгляд на эти чудовищные барельефы, работу самого дьявола. Затем мы почти побежали по темному проходу, проклиная тот день, когда оказались настолько глупы, что забрались сюда. Мы почувствовали настоящую радость, когда выбрались на фосфоресцирующую равнину и снова увидели вокруг себя чистую прозрачную воду. Через час мы были дома. Сняв шлемы, мы устроили у себя в комнате совет. Профессор и я были слишком переполнены происшедшим, чтобы выражать мысли словами. Только неукротимая жизнеспособность Сканлэна восторжествовала.

— Духи святые! — сказал он. — Нам теперь от этого никуда не деться. Этот парень, он, наверно, прямо из ада сюда пожаловал. Похоже, что он со своими картинками и статуями кого угодно за пояс заткнет. Что нам с ним делать — вот вопрос.

Доктор Маракот глубоко задумался. Затем, позвонив колокольчиком, он вызвал приставленного к нам человека, одетого в желтое, и сказал: «Манд». Через минуту наш друг был в комнате. Маракот передал ему роковое письмо. Никогда еще никто не восхищал меня так, как Манд в этот момент. Своим любопытством, которому нет оправдания, мы поставили под угрозу жизнь его и всего его народа, — мы, незнакомцы, которых он спас, когда у них не было никакой надежды. И все же, хотя он мертвенно побледнел, пока читал письмо, в его печальных карих глазах не было упрека. Он покачал головой, и отчаяние сквозило в каждом его движении. «Ваалсепа! Ваалсепа!» — воскликнул он и судорожным движением прижал ладони к глазам, как будто закрываясь от какого-то жуткого видения. Он бегал по комнате, словно опьяненный горем, и наконец ушел, чтобы прочитать всем роковое послание. Через несколько минут мы услышали звон огромного колокола, созывавший всех в Центральный зал.

— Мы идем? — спросил я.

Доктор Маракот покачал головой:

— Что мы можем сделать? И если на то пошло, что они могут сделать? Как они могут противостоять тому, кто наделен силой демона?

— Примерно так же, как выводок кроликов — ласке, — сказал Сканлэн. — Но, боже праведный, ведь это мы должны найти решение. Мы ведь не можем сначала из шкуры вылезти, чтобы разбередить дьявола, а потом оставить нашим спасителям расхлебывать сваренную нами кашу.

— Что вы предлагаете? — спросил я нетерпеливо, потому что его сленг и легкомыслие скрывали силу и практичность современного человека, привыкшего все делать своими руками.

— У меня нет идей, хоть обыскивайте, — сказал он. — И все же, может быть, этот парень не такой уж неуязвимый, как он думает. Может, он чуть износился со временем, а он уже в летах, если верить ему на слово.

— Вы думаете, мы можем напасть на него?

— Это безумие, — произнес доктор.

Сканлэн пошел к своему ящику. Когда он повернулся к нам, у него в руке был большой шестизарядный револьвер.

— Как насчет этого? — сказал он. — Я им завладел на месте катастрофы. Я думал, может, эта штука пригодится. У меня к нему есть дюжина патронов. Может, если проделаю столько дырок в старом трупе, то он выпустит из себя часть этой магии. Боже милостивый! Что случилось?

Револьвер грохнул об пол, а Сканлэн извивался в страшной боли, обхватив левой рукой запястье правой. Его руку схватила страшная судорога, и когда мы пытались помочь ему, мы почувствовали мышцы, сжатые плотно, как древесные корни. От мучительной боли по лицу бедняги катился пот. Наконец, совершенно измученный и покорный, он повалился на кровать.

— Я выбыл, — сказал он. — Я кончил. Да, спасибо, меньше болит. Вильям Сканлэн в нокауте. Я свой урок выучил. На ад с шестизарядником не полезешь, и пытаться не стоит. Я признаю свое поражение.

— Да, вы свой урок выучили, — сказал Маракот, — и это серьезный урок.

— Так вы думаете, что это безнадежно?

— Что можно сделать, когда он, по-видимому, знает о каждом нашем слове и действии? И все же не будем отчаиваться.

Он несколько мгновений сидел, задумавшись.

— Я думаю, — продолжал он, — что вам, Сканлэн, лучше лежать, где вы лежите. Вы пережили потрясение, от которого вы сразу не оправитесь.

— Ежели что-то надо, можете на меня положиться, хотя ясно, что грубо работать нет смысла, — стойко произнес наш товарищ, но его искаженное болью лицо и трясущиеся руки показывали, что ему приходилось переносить.

— Пока вам делать нечего. Мы, во всяком случае, поняли, чего делать не надо. Любое насилие бесполезно. Мы будем работать на другом уровне — на уровне духа. Оставайтесь здесь, Хедли. Я пойду в комнату, которую использую как лабораторию. Может быть, в одиночестве я лучше соображу, что надо делать.

И Сканлэн, и я научились совершенно полагаться на Маракота. Если только человеческому мозгу под силу разрешить нашу проблему, то Маракот это сделает. И все же мы, несомненно, достигли точки, где человек не в силах что-то изменить. Мы были беспомощны, как дети, перед лицом сил, которых они не могут понять и которыми они не могут овладеть. Сканлэн заснул тревожным сном. Моя же единственная мысль, пока я сидел рядом с ним, была не о том, как избежать катастрофы, но о том, когда она наступит и каким будет удар. Я был готов в любой момент увидеть, как рушатся стены и как темные воды морских глубин смыкаются над теми, кто так долго им противостоял.

Внезапно огромный колокол зазвонил снова. Его металлический звон будоражил каждый нерв. Я вскочил на ноги, а Сканлэн приподнялся на кровати. Это не был обычный сигнал сбора, звонящий в старом дворце. Это был взволнованный, беспорядочный набат.

«Идите сюда! Идите скорей! Бросайте все и идите!» — звал колокол.

— Знаешь, приятель, нам надо быть там с ними, — сказал Сканлэн. — Я думаю, там начинается интересное.

— Все же, что мы можем сделать?

— Может быть, наше появление слегка их встряхнет. В любом случае, они не должны думать, что мы боимся. Где док?

— Он пошел к себе в лабораторию. Но вы правы, Сканлэн, мы должны быть со всеми и показать им, что готовы разделить их судьбу.

— Бедняги, похоже, нуждаются в нашей поддержке. Может быть, они знают больше, чем мы, но с нервами у них явно плоховато. Вероятно, они смирились со своей судьбой, и нам придется соображать самим. Ну что ж, по мне — потоп так потоп.

Но когда мы подошли к двери, нас задержало совершенно неожиданное обстоятельство. Перед нами стоял доктор Маракот. Но был ли это тот Маракот, которого мы знали, — этот уверенный в себе человек с силой и решимостью, сияющими в каждой черте лица? Тихий ученый исчез, а перед нами был сверхчеловек, предводитель с властной душой, способный подчинить человечество своей воле.

— Да, друзья, наша помощь понадобится. Все еще может кончиться хорошо. Но пойдемте скорей, мы можем опоздать. Я объясню все потом — если для нас будет потом. Да, мы идем.

Последние слова, в сопровождении соответствующего жеста, были сказаны нескольким перепуганным атлантам, появившимся у нашей двери и нетерпеливо звавшим нас. Действительно, как сказал Сканлэн, мы несколько раз показали, что мы сильнее характером и более способны к быстрым действиям, чем эти отгороженные от всего мира люди. В этот час смертельной опасности они, видимо, ждали от нас поддержки. Я услышал приглушенный ропот облегчения, когда мы вошли в зал, заполненный людьми, и заняли отведенные нам места в первом ряду.

Мы пришли вовремя, если только нам суждено было оказать хоть какую-то помощь. Ужасное существо уже стояло на возвышении и смотрело с жестокой, демонической улыбкой на тонких губах на сжавшихся под его взглядом людей. (Я вспомнил слова Сканлэна о кроликах и ласке). Они сжались, в ужасе держась друг за друга, и смотрели широко раскрытыми глазами на мощную фигуру, возвышавшуюся над ними, и на безжалостные глаза на словно высеченном из гранита лице, взиравшие на них сверху вниз. Никогда я не забуду этих полукруглых рядов — этих людей, сидящих ярус за ярусом, с осунувшимися лицами, с широко раскрытыми глазами, глядящими с ужасом на возвышение в центре. Казалось, он уже вынес им приговор, и они, под нависшей над ними тенью смерти, ожидали его исполнения. Манд, униженно-покорный, просил срывающимся голосом за свой народ, но было видно, что его слова лишь добавляют удовольствия стоящему перед ним чудовищу. Монстр резко его перебил, сказав ему несколько слов, и поднял свою правую руку, и тогда по рядам прошел ропот отчаяния. И в этот момент доктор Маракот вспрыгнул на возвышение. Я был поражен, взглянув на него. Казалось, что какое-то чудо преобразило его черты. У него были походка и движения юноши, и на его лице была написана такая сила, какой я до того никогда не видел на человеческом лице. Он быстро подошел к смуглому существу, которое смотрело на него с изумлением.

— Ну, человечек, что ты хочешь сказать? — спросил Монстр.

— Я хочу сказать следующее, — ответил Маракот.

— Твое время пришло. Ты задержался слишком долго. Убирайся! Убирайся в ад, который тебя заждался. Ты, Князь Тьмы. Сгинь во тьму.

Глаза демона источали темное пламя, пока он отвечал.

— Когда мое время придет, если оно придет когда-нибудь, я узнаю об этом не из уст жалкого смертного, — сказал он. — Какая сила есть у тебя, чтобы противостоять хоть на мгновение тому, кто знает тайны Вселенной? Я мог бы расплющить тебя на месте.

Маракот посмотрел в эти ужасные глаза без страха. Мне казалось, что это демон отвел глаза.

— Несчастное создание, — сказал Маракот. — Это у меня есть сила и воля, чтобы уничтожить тебя. Ты слишком долго обременял мир своим присутствием. Ты был чумой, заражавшей все прекрасное и доброе. Сердцам людей станет легче, когда тебя не будет, и солнце засияет ярче.

— Что это? Кто ты? Что это ты такое говоришь? — пробормотало существо.

— Ты говоришь о тайном знании. Сказать ли тебе, что лежит в самом основании мира? Секрет состоит в том, что на каждом уровне добро сильней, чем зло. Ангел всегда побьет дьявола. Я сейчас на той же плоскости, на какой ты так долго правил, и со мной сила победителя. Она мне дана. Поэтому я говорю снова: убирайся! Убирайся в ад, где тебе место. Убирайтесь, сэр! Убирайтесь, я сказал! Убирайтесь!

И тогда произошло чудо! Минуту или дольше — как считать время в такие моменты? Два существа, смертный человек и демон, стояли один против другого и смотрели один другому в глаза с выражением непреклонной воли на лицах, темном и светлом. Внезапно большая фигура отступила. С лицом, искаженным яростью, он загреб воздух руками.

— Это ты, Варда, будь ты проклят! Я узнаю твою работу. Будь ты проклят, Варда. Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Его голос затих, высокая темная фигура как бы расплылась по краям, голова упала на грудь, колени подогнулись, он все оседал и оседал и менял свою форму. Сначала это была согбенная человеческая фигура, затем бесформенная темная масса, а затем она вдруг превратилась в полужидкую гниющую груду, которая запачкала платформу и отравила зловонием воздух. В то же самое время мы со Сканлэном кинулись вперед к платформе, потому что доктор Маракот с глубоким вздохом упал в изнеможении. «Мы победили, мы победили!» — бормотал он, и через мгновение чувства покинули его, и он лежал, полумертвый, на полу.

Таким образом, колония атлантов была спасена от самой ужасной опасности, которая могла ей угрожать, и злой дух был навеки изгнан из мира. Еще несколько дней доктор Маракот был не в силах ни о чем говорить, мы, если бы не видели воочию результатов его действий, сочли бы это бредом и отнесли бы за счет его болезни. Я могу добавить, что его духовная мощь покинула его после происшествия, которым она была вызвана, и перед нами снова был тихий, спокойный ученый, какого мы хорошо знали.

— И надо же, чтобы это случилось именно со мной! — воскликнул он. — Со мной, материалистом, человеком настолько погруженным в материю, что в моей философии не было места идеальному. Теории, которые я строил на протяжении всей жизни, рухнули в одно мгновение.

— Похоже, мы все снова пошли в школу, — сказал Сканлэн. — Если я когда-нибудь вернусь домой, будет что рассказать ребятам.

— Чем меньше ты им расскажешь, тем лучше, если ты не хочешь, чтобы за тобой закрепилась репутация величайшего лжеца, когда-либо жившего в Америке, — сказал я. — Разве мы с тобой поверили бы, если бы кто-нибудь нам об этом рассказал?

— Может быть, и нет. Но слушайте, док, вы прямо в точку попали. Вы ведь влепили в этого черномазого, как в десятку. Тут уж никакого возврата не будет. Вы его просто спихнули. Не знаю, на какой географической карте он теперь обосновался, но там уж точно не место для Билла Сканлэна.

— Я расскажу вам, что произошло, — сказал доктор. — Вы помните, что я покинул вас и ушел к себе в лабораторию. У меня почти не было надежды, но я в разное время много читал о черной магии и оккультных искусствах. Я хорошо знал, что белое всегда может победить черное, если только сумеет оказаться с ним на одном уровне. Он находился на гораздо более сильном — не будем говорить высоком — уровне, чем я. Это был роковой факт.

Я не видел способа преодолеть это. Тогда я улегся на кушетку и стал молить о помощи. Когда находишься на пределе человеческих возможностей, что еще можно сделать, кроме как протянуть в мольбе руки во вьющуюся вокруг нас дымку? Я молился и чудесным образом получил ответ.

Внезапно я почувствовал, что нахожусь в комнате не один. Передо мной стояла высокая фигура мужчины, такая же темная, как и дух зла, с которым мы боролись, но с добрым бородатым лицом, сиявшим благожелательностью и любовью. Он посмотрел на меня добрыми глазами, и я сел, в изумленном молчании глядя на него. Что-то, некое вдохновение или интуиция, говорило мне, что это дух великого и мудрого атланта, который боролся со злом во время жизни и который, не имея сил предотвратить уничтожение своей страны, принял меры, чтобы выжили самые достойные, хотя и они должны были погрузиться в океанические глубины. Это удивительное существо теперь вмешалось, чтобы помешать разрушению результатов его труда и уничтожению его детей. С появившейся внезапно надеждой я понял все это так же ясно, как будто он это мне сказал. Тогда, улыбаясь, он придвинулся и положил руки мне на голову. Он, без сомнения, передавал мне свою собственную добродетель и силу. Я почувствовал, как они, словно огонь, разлива-юте я по моим венам. У меня были воля и сила, чтобы творить чудеса. В то же мгновение я услышал звон колокола и понял, что настал переломный момент. Когда я поднялся с кушетки, дух с улыбкой на лице пропал.

Затем я присоединился к вам, а остальное вы знаете.

— Что же, сэр, — сказал я, — думаю, что у вас теперь есть репутация. Если вы хотите обосноваться здесь в качестве бога, наверное, это будет нетрудно.

— Вам больше подфартило, чем мне, док, — сказал Сканлэн грустным голосом. — Как это получилось, что парень не знал, что вы делаете? Меня-то он быстро обуздал, когда я схватил пушку. А вас он так и не расколол.

— Я думаю, что вы были на уровне материи, а мы какое-то время находились на уровне духа, — сказал доктор задумчиво. — Такие вещи учат смирению. Только когда прикасаешься к высшим сферам, понимаешь, на какой низкой ступени в этом мире мы находимся. Я выучил свой урок, и пусть мое будущее это покажет.

Так окончилась эта история. Некоторое время спустя у нас возникла идея послать известие о себе на поверхность, и с помощью стеклянных шаров, наполненных левигеном, мы поднялись наверх, как было описано выше.

Доктор Маракот подумывает о том, чтобы вернуться назад. Ему нужны точные сведения из какого-то раздела ихтиологии. Сканлэн, я слышал, женился на своей голубке в Филадельфии и был назначен управляющим делами фирмы, так что он больше не ищет приключений, в то время как я — что ж, море подарило мне драгоценную жемчужину, и больше я ни о чем не прошу.

Открытие Рафлза Хоу

Глава I

Двойная загадка

Ну, конечно, он не придет, — с досадой в голосе проговорила Лаура Макинтайр.

— Почему же?

— Да посмотри, какая погода! Просто ужас!

Она не успела договорить, как снежный вихрь с глухим шумом ударил в уютное, завешенное красной шторой окно; протяжно завыл, засвистел ветер в ветвях огромных заснеженных вязов, росших вдоль всей садовой ограды.

Роберт Макинтайр отложил эскиз, над которым работал, и, взяв в руки лампу, стал вглядываться в темноту за окном. Длинные и словно мертвые сучья безлистых деревьев качались и дрожали, еле видимые за снежной бурей.

Сидя с вышиванием у камина, сестра взглянула на профиль Роберта, силуэтом выступавший на фоне яркого света. Красивое лицо — молодое, свежее, с правильными чертами, волнистые каштановые волосы зачесаны назад и падают завитками на плечи — таким обычно и представляешь себе художника. Во всем его облике чувствуется утонченность: глаза с еле заметными морщинками в уголках, элегантное пенсне в золотой оправе, черная бархатная куртка, на рукав которой так мягко лег свет лампы. Только в разрезе рта что-то грубоватое, намек на какую-то слабость характера — нечто такое, что, по мнению некоторых, и в том числе сестры Роберта, портило прелесть и изящество его лица. Впрочем, об этом не раз говорил и сам Роберт, — как подумаешь, что каждый смертный наследует все нравственные и телесные пороки бесчисленных прошлых поколений, то, право, счастлив тот, кого природа не заставила расплачиваться за грехи предков. Неумолимый кредитор этот, надо сказать, не пощадил и Лауры, но верхняя часть лица у нее отличалась такой совершенной красотой, что недостатки в остальных чертах замечались не сразу. Волосы у нее были темнее, чем у брата, ее густые локоны казались совершенно черными, пока по ним не скользнул свет лампы. Изящное, немного капризное лицо, тонко очерченные брови, умные, насмешливые глаза — в отдельности все было безупречно, и, тем не менее, всякий, взглянув на Лауру, смутно ощущал в ее внешности какое-то нарушение гармонии — то ли в чертах лица, то ли в его выражении. Всматриваясь внимательнее, можно было заметить, что нижняя губка у нее слегка оттопырена и уголки рта опущены — недостаток сам по себе незначительный, но из-за него лицо, которое могло быть прекрасным, казалось всего лишь миловидным. Сейчас на нем было написано недовольство и досада. Лаура сидела, откинувшись в кресле, бросив на колени суровое полотно и мотки разноцветного шелка и заложив за голову руки — белоснежные, с мягкими розовыми локотками.

— Он не придет, я уверена, — повторила она.

— Ну что за вздор, Лаура! Разумеется, придет. Чтобы моряк испугался ненастья!

— Ш-ш… — Лаура подняла палец, на губах у нее заиграла торжествующая улыбка, которая, однако, тут же уступила место прежнему выражению разочарования. — Это всего-навсего папа, — пробормотала она.

В передней послышалось шарканье подошв, и в гостиную, волоча ноги, вошел хилый, небольшого роста человек в сильно поношенных комнатных туфлях. У Макинтайра-старшего был бегающий взгляд, редкая, растрепанная, рыжая, с проседью бородка, бледная, унылая физиономия. Житейские невзгоды и слабое здоровье наложили на него свою печать. Десятью годами ранее Макинтайр был одним из самых крупных и самых богатых оружейных фабрикантов в Бирмингеме, но длинный ряд коммерческих неудач в конце концов привел его к банкротству. Смерть жены в тот самый день, когда Макинтайра объявили несостоятельным, переполнила чашу бед, и с тех пор с его бледного, осунувшегося лица не сходило выражение растерянности и придавленности — свидетельство некоторого душевного расстройства. Финансовый крах был полный, и семья впала бы в совершенную нищету, не получи они как раз в это время от брата миссис Макинтайр, сумевшего нажить состояние в Австралии, небольшое наследство — ежегодную ренту в двести фунтов каждому из детей. Соединив свои доходы и перебравшись в небольшой домик в Тэмфилде — тихом местечке в четырнадцати милях от Бирмингема, — Макинтайры могли жить с относительным комфортом. Перемену, однако, остро ощущали все члены семьи. Роберт, которому пришлось отказаться от всякой роскоши, столь милой сердцу художника, должен был теперь ломать голову над тем, как бы извлечь средства существования из того, что прежде являлось лишь прихотью. Но особенно чувствительной перемена была для его сестры: Лаура хмуро сдвигала брови, выслушивая соболезнования друзей, и ей казались невыносимо скучными поля и дороги Тэмфилда после шумной жизни в Бирмингеме. Недовольство детей усугублялось поведением отца. Вся его жизнь теперь проходила в том, что он непрестанно оплакивал злую судьбу, а утешения искал то в молитвеннике, то в графинчике.

Для Лауры, впрочем, жизнь в Тэмфилде все же имела и свою приятную сторону, но и этого ей скоро предстояло лишиться. Макинтайры переселились именно в эту глухую деревушку только потому, что сюда назначен был приходским викарием старый их друг, преподобный Джон Сперлинг. Гектор Сперлинг, старший его сын и ровесник Лауры, был помолвлен с ней несколько лет, и молодые люди уже собирались пожениться, когда внезапное разорение семьи Макинтайров нарушило все их планы. Гектор, морской офицер в чине младшего лейтенанта, находился в отпуске, и не проходило вечера, чтобы он не навестил «Зеленые Вязы», дом Макинтайров. Сегодня, однако, Лауре передали от жениха записку, в которой он сообщал, что получил неожиданный приказ на следующий же вечер вернуться на корабль, стоящий в Портсмуте. Гектор обещал забежать хотя бы на полчаса, попрощаться.

— А где Гектор? — сразу же спросил Макинтайр, оглядывая комнату и мигая от яркого света.

— Не приходил, да и нечего ждать его в такую погоду. В поле снега намело фута на два.

— Не приходил? Вот как! — закаркал старик, усаживаясь на кушетку. — Ну-ну! Не хватает еще, чтобы и они с отцом отреклись от нас. Только этого и остается ждать.

— Ну как ты можешь так говорить, папа! — воскликнула Лаура негодующе. — Они уже доказали нам свою преданность. Что бы они подумали о нас, если бы слышали твои слова!

— Послушай, Роберт, — сказал вдруг старик, не обращая никакого внимания на возмущение дочери. — Я, пожалуй, выпью рюмочку коньяку — всего один глоток, а то я, кажется, схватил простуду в этот холодище.

Роберт продолжал рисовать в альбоме, будто ничего не слыша, но Лаура подняла глаза от работы.

— К сожалению, папа, в доме нет ни капли коньяку, — сказала она сухо.

— Ах, Лаура, Лаура!.. — Старик покачал головой, как бы не столько рассерженный, сколько огорченный.

— Ты уже не дитя, Лаура, ты взрослая девушка, хозяйка дома. Мы тебе доверяем, полагаемся на тебя. А ты оставляешь своего бедного брата, не говоря уж обо мне, твоем отце, без капли коньяку. Бог ты мой, что бы сказала твоя мать! Ты только представь себе: вдруг несчастный случай, внезапная болезнь, апоплексический удар! Ты берешь на себя огромную ответственность, Лаура, ты подвергаешь риску наше здоровье!

— Я почти не прикасаюсь к коньяку, — отрезал Роберт. — Для меня Лаура может его не запасать.

— Как лекарство коньяк незаменим. Употребляй, но не злоупотребляй — ты меня понимаешь, Роберт? В этом все дело. Ну, тогда я, пожалуй, загляну на полчасика в «Три голубка».

— Отец! — не выдержал молодой человек. — Неужели ты выйдешь из дому в такую погоду? Если уж тебе необходим коньяк, я пошлю Сару. Или схожу сам, или…

Хлоп! На лежавший перед ним альбом упала свернутая в шарик бумажка. Роберт развернул ее. «Бога ради, не удерживай его, пусть уходит!» — было нацарапано на ней карандашом.

— Во всяком случае, оденься потеплее, — продолжал Роберт, круто меняя позицию с чисто мужской неловкостью, от которой Лауру передернуло. — Может быть, на улице не так уж холодно, как кажется, и с пути тут у нас, слава богу, не собьешься, всего-то пройти сотню шагов.

Не переставая ворчать и бормотать что-то по адресу незаботливой дочери, старик Макинтайр натянул на себя пальто и окутал шарфом длинную, тощую шею.

Едва он открыл дверь прихожей, как от резкого порыва холодного ветра замигали лампы. Пока старик брел по извилистой дорожке сада, сын и дочь молча прислушивались к его постепенно удаляющимся тяжелым шагам.

— С отцом становится все труднее, он просто невыносим, — проговорил, наконец, Роберт. — Не следовало его отпускать. Он там, чего доброго, выставит себя на посмешище.

— Но Гектор придет сегодня в последний раз, он ведь уезжает, — жалобно оправдывалась Лаура. — Вдруг бы они встретились? Гектор, конечно, сразу все поймет. Поэтому мне и хотелось, чтобы отец ушел.

— В таком случае он ушел как нельзя более вовремя, — ответил брат. — Кажется, скрипнула калитка… слышишь?

Не успел он договорить, как снаружи послышался веселый возглас, и тут же раздался громкий стук в окно. Роберт вышел в переднюю и, отворив наружную дверь, впустил высокого молодого человека; черная суконная куртка его была вся усыпана сверкающими снежинками. Прежде чем войти в маленькую, ярко освещенную гостиную, он, громко смеясь, отряхнулся, как большой пес, и счистил снег с сапог.

По лицу Гектора, по каждой его черточке, сразу видно было, что он моряк. Гладко выбритые верхняя губа и подбородок, небольшие бачки, прямой, решительный рот, твердые обветренные щеки — все говорило, что перед вами офицер английского флота. Ежедневно за обеденным столом во флотской столовой в Портсмуте можно усидеть с полсотни таких лиц, больше похожих одно на другое, чем лица родных братьев. Все эти моряки как будто отлиты по одному образцу, все они продукт определенной системы, которая учит смолоду полагаться на самого себя, закаляет стойкость и мужество. В общем, отличные экземпляры человеческой породы: быть может, не столь тонко отточенного интеллекта, как их собратья на суше, но люди честные, деятельные, готовые к подвигу. Гектор был отлично сложен, высок и строен. Зоркий взгляд серых глаз и энергичные, решительные манеры ясно говорили, что человек этот привык и приказывать и повиноваться.

— Получила мою записку? — обратился он к Лауре, едва войдя в комнату. — Что ж, приходится сниматься с якоря. Вот досада, а? Старику Смизерсу позарез нужны люди; он требует, чтобы я немедленно возвращался.

Сев рядом с Лаурой, Гектор положил загорелую руку на белую ручку девушки.

— Но на этот раз ненадолго, — продолжал он. — Рейс короткий: Мадейра, Гибралтар, Лиссабон — и восвояси. К марту, пожалуй, вернемся.

— Кажется, будто бы только вчера приехал домой…

— Бедная моя! Но теперь ждать немного. Смотри, Роберт, береги ее тут без меня. А когда я вернусь, то на этот раз уж окончательно, слышишь, Лаура? Бог с ними, с деньгами. Тысячи людей живут на меньшее. Совершенно не обязательно иметь целый дом. Зачем он нам? В Саутси можно снять отличные комнаты за два фунта в неделю. Макдугл, наш казначей, только что женился, а он получает всего тридцать шиллингов. Ты не побоишься, Лаура?

— Разумеется, нет.

— Почтенный мой старикан чересчур осторожен. «Подождать, подождать», других у него и слов нет. Но сегодня у меня с ним будет серьезный разговор. Я его уговорю, вот увидишь. А ты, Лаура, побеседуй на этот счет с твоим родителем. Роберт тебя поддержит. И вот тебе список портов и даты, когда мы будем туда заходить. Смотри, я надеюсь, что в каждом порту меня будет ждать письмо!

Гектор вытащил из бокового кармана кителя листок бумаги, но вместо того, чтобы передать девушке, уставился на него с величайшим изумлением.

— Ничего не понимаю!.. — проговорил он. — Посмотри-ка, Роберт, что это такое.

— Поднеси к свету. Ну что ж, банковский билет стоимостью в пятьдесят фунтов. Не вижу здесь ничего особо примечательного.

— Напротив, это более чем странно. Решительно отказываюсь понять, что все это значит.

— Постой-ка, Гектор, — сказала мисс Макинтайр, и в глазах у нее мелькнули озорные искорки. — И со мной сегодня тоже произошло кое-что странное. Держу пари на пару перчаток, что мое приключение интереснее твоего, хотя оно и не принесло столь приятных плодов, как твой банковский билет.

— Прекрасно! Принимаю вызов. Роберт будет судьей.

— Изложите ваше дело. — Молодой человек закрыл альбом и, подперев голову руками, принял шутливо-торжественный вид. — Даме — первое слово. Начинай, Лаура. Впрочем, я, кажется, уже догадываюсь, о чем ты хочешь рассказать.

— Случилось это сегодня утром, — сказала она. — Да, Гектор, ты еще, пожалуй, приревнуешь, я об этом и не подумала. Но тебе волноваться нечего, бедняга просто-напросто помешан.

— Да скажи, ради бога, что с тобой произошло? — спросил молодой офицер, переводя взгляд с банковского билета на невесту.

— Случай сам по себе безобидный, но, согласитесь, очень странный. Я вышла погулять, но тут пошел снег, и я укрылась под навесом, его поставили рабочие вблизи нового дома. Рабочих уже нет, постройка ведь закончена, а владелец, говорят, приезжает завтра, но навес еще не успели разобрать. Я села там на какой-то ящик, как вдруг на дороге появляется человек, подходит ближе и останавливается под тем же навесом. Очень высокий, худой, лицо бледное, спокойное, на вид лет немногим больше тридцати, одет бедно, но выглядит джентльменом. Он что-то спросил о деревне, ее обитателях, я, конечно, ответила, и неожиданно мы с ним принялись оживленно болтать на самые разнообразные темы. Время летело так незаметно, я и забыла про метель, а незнакомец вдруг говорит мне, что снег перестал. И тут, когда я уже собралась уходить, знаете, что он сделал? Подошел ближе, грустно и задумчиво поглядел мне прямо в лицо и сказал: «Хотел бы я знать, полюбили бы вы меня, если бы у меня не было ни гроша за душой?» Как странно, правда? Я перепугалась и выбежала из-под навеса на дорогу — он не успел больше сказать ни слова. Но, право же, Гектор, тебе нечего принимать такой грозный вид. Теперь, когда я все это вспоминаю, мне ясно, что ни в манерах, ни в тоне моего незнакомца не было ничего предосудительного. Он просто размышлял вслух и не имел ни малейшего намерения оскорбить меня. Я убеждена, что он немного не в своем уме.

— Гм… Но в его помешательстве я замечаю некоторую систему, — заметил Роберт.

— Я тоже стану действовать по системе, если мне доведется когда-нибудь дать ему хорошую взбучку, — свирепо проговорил лейтенант. — В жизни своей не слышал о подобной бесцеремонности.

— Я так и знала, что ты приревнуешь. — Лаура коснулась рукава его грубого суконного кителя. — Успокойся, я больше никогда в жизни не встречусь с этим беднягой. Он, очевидно, нездешний. Ну, вот и все мое маленькое приключение. А теперь расскажи о своем.

Гектор шелестел ассигнацией, вертя ее между пальцами; другой рукой он проводил по волосам, как человек, старающийся собраться с мыслями.

— Тут какое-то нелепое недоразумение, — начал он. — Я должен как-то все это выяснить, только, признаться, не знаю как. Под вечер я шел из дому в деревню, по дороге вижу — какой-то человек попал в беду: колесо его двуколки сползло в канаву с водой, незаметной под снегом. Достаточно было сделать небольшой крен вправо, и седок вылетел бы вон. Я, конечно, помог, оттащил двуколку на дорогу. Уже совсем стемнело. Незнакомец принял меня, наверное, за деревенского чурбана, — мы ведь не обменялись с ним и десятком слов. Перед тем как отправиться дальше, он сунул мне в руку вот эту бумажку. Я чуть было не бросил ее тут же на дороге — я почему-то вообразил, что это какой-то торговый проспект или реклама. По счастью, я все-таки сунул эту смятую бумажку в карман и вот сейчас в первый раз вытащил. Теперь вы знаете об этой истории ровно столько, сколько я сам.

Брат с сестрой не сводили удивленных глаз с банкового билета.

— Да этот твой проезжий, должно быть, сам Монте-Кристо, или по меньшей мере Ротшильд, — сказал Роберт. — Я вынужден заявить, Лаура, что ты проиграла пари.

— И ничуть не огорчена. Первый раз в жизни слышу о такой удаче. Что за прелесть, должно быть, этот щедрый путешественник. Хорошо бы с ним познакомиться.

— Но я ведь не могу оставить у себя эти деньги, — сказал Гектор Сперлинг, не без сожаления поглядывая на банкнот. — Денежные вознаграждения сами по себе вещь приятная, но всему есть мера. Ведь это могло быть ошибкой. И все-таки я уверен, что он хотел дать мне крупную сумму, не мог же он спутать ассигнацию с мелкой монетой! Думаю, мне следует поместить объявление в газетах.

— Жаль, — заметил Роберт. — Должен тебе сказать, твоя история мне представляется в несколько ином свете.

— Право, Гектор, это просто донкихотство, — сказала Лаура Макинтайр. — Почему тебе не принять этот дар так же просто, как он был тебе предложен? Ты оказал услугу человеку, попавшему в затруднительное положение, — услугу, быть может, более значительную, чем ты думаешь, вот он и отблагодарил тебя, оставил своему спасителю маленький сувенир на память. Не вижу причины, почему тебе надо отказаться от этих денег.

— Нет, право же… — смущенно засмеялся молодой человек. — Во всяком случае, история не из таких, какие лестно рассказывать за столом товарищам.

— Так или иначе, Гектор, завтра ты уезжаешь, — заметил Роберт. — У тебя не будет времени наводить справки о твоем таинственном Крезе. Придется тебе подумать, как бы получше использовать этот неожиданный дар.

— Знаешь что, Лаура, положи-ка эти деньги в свою рабочую корзинку, — сказал Гектор. — Будь моим банкиром, и если настоящий владелец отыщется, я направлю его в «Зеленые Вязы». Если же нет, будем считать, что это моя награда за «спасение утопающих», хотя, честное слово, все это не очень-то мне нравится.

Он встал и бросил ассигнацию в стоявшую подле Лауры коричневую рабочую корзинку с мотками цветной шерсти.

— А теперь пора мне сниматься с якоря, я обещал отцу вернуться к девяти часа. Ну, дорогая, расстаемся ненадолго и в последний раз. До скорого свидания, Роберт! Желаю успеха!

— До свидания, Гектор! Bon voyage![21]

Художник остался сидеть за столом, а сестра его пошла проводить жениха до двери. Роберту были видны их силуэты в слабо освещенной передней, слышны голоса.

— Значит, когда я вернусь, дорогая?..

— Да, Гектор.

— И ничто на свете нас не разлучит?

— Ничто на свете.

— Никогда?

— Никогда.

Роберт встал и скромно притворил дверь в комнату. Через минуту хлопнула входная дверь, за окном заскрипел снег под быстрыми шагами: это ушел Гектор.

Глава II

Хозяин нового дома

Метель утихла, но целую неделю крепкий мороз держал в своих железных объятиях всю округу. По промерзшим дорогам звонко цокали лошадиные подковы; ручейки и придорожные канавы превратились в полосы льда. На уходящих вдаль холмистых равнинах, покрытых безупречно белой пеленой, теплыми пятнами рассыпались красные кирпичные домики; в безветренном воздухе струи серого дыма из труб тянулись прямо вверх. Небо было нежнейшего голубого оттенка, и утреннее солнце, светившее сквозь далекие туманы Бирмингема, заливало мягким блеском широко раскинувшиеся поля. Вся эта картина не могла не радовать глаз художника.

Она и в самом деле доставляла радость молодому художнику, который наблюдал ее с вершины пологого тэмфилдского холма, опершись на изгородь, надвинул на лоб берет и покуривая короткую терновую трубку. Роберт Макинтайр медленно оглядывал все вокруг, как человек, наслаждающийся созерцанием природы.

Внизу, к северу от подножия холма, перед ним лежала деревня Тэмфилд — красные стены домов, серые крыши, там и сям темные силуэты деревьев и неподалеку от них, в стороне от широкой, извилистой, покрытой снегом дороги на Бирмингем, «Зеленые Вязы», где жил он с отцом и сестрой. Медленно переведя глаза в другую сторону, Роберт увидел только что достроенное огромное белокаменное здание строгих пропорций. На одном его углу возвышалась башня; в стеклах доброй сотни окон мерцали красноватые отблески утреннего солнца. Поблизости стояло второе, небольшого размера, низкое квадратное строение с высокой трубой, из которой поднимался в морозный воздух длинный столб дыма. Оба здания окружала массивная ограда, внутри нее высились частые ряды молодых елей — со временем они обещали превратиться в настоящий лес. Большая груда строительного мусора у ворот, навесы для рабочих, длинные штабеля досок от разобранных лесов — все говорило, что работы только что закончены.

Роберт Макинтайр с любопытством разглядывал массивную громаду нового дома. Он уже давно был загадкой и темой для пересудов по всей округе. Не более года назад прошел слух, что какой-то миллионер купил участок и собирается устроить тут поместье. С тех пор день и ночь здесь кипела работа, и все, до последних мелочей, было завершено в наикратчайший срок, в какой можно выстроить разве что несколько шестикомнатных коттеджей. Каждое утро два длинных специальных железнодорожных состава привозили из Бирмингема целую армию рабочих, а вечером их сменяла новая партия, продолжавшая работу при свете двенадцати мощных электрических прожекторов. Число рабочих ограничивалось, как видно, лишь пространством, на котором велись работы. Со станции тянулись вереницы подвод с белым камнем из Портленда. Сотни рабочих тут же выгружали камень, уже отшлифованный в форме квадратных плит, каменщики подавали его с помощью паровых кранов на все растущие стены, где он тут же поступал к другим каменщикам, производившим укладку. День ото дня дом становился выше, колонны, пилястры, карнизы вырастали, как по волшебству. Строилось не только главное здание. Одновременно росло и второе сооружение, и вскоре из Лондона стали приезжать какие-то бледнолицые люди, и с ними прибыло множество странного вида машин, огромные цилиндры, колеса, мотки проводов — все это шло на внутреннее устройство второго здания. Большая труба, поднимавшаяся из самого его центра, и сложное машинное оборудование ясно показывали, что здесь будет фабрика или лаборатория; ходили слухи, что владельцу, этому богачу, служит забавой то, что для бедняков является необходимостью: он любит поработать у горна, повозиться с колбами и ретортами.

Едва начали возводить второй этаж главного здания, а внизу уже суетились слесаря, водопроводчики, столяры, обойщики, выполняя тысячи непонятных, дорогостоящих работ — все ради наибольшего комфорта и приходи владельца. По всей округе и даже в Бирмингеме рассказывали фантастические истории о неслыханной роскоши внутреннего убранства дома. Здесь явно не жалели никаких денег, лишь бы все до последней мелочи было удобно. Через деревню проезжали фургон за фургоном, нагруженные великолепной мебелью, а деревенские жители стояли по обочинам дороги и глазели на все эти чудеса. Затем стали прибывать ценные звериные шкуры, пушистые ковры, старинные гобелены, изделия из слоновой кости и драгоценных металлов; и всякий раз, когда кому-нибудь удавалось мельком увидеть все эти склады сокровищ, находился повод для новой легенды. Наконец, когда все было готово, прибыл штат прислуги в сорок человек, что предвещало скорое появление самого владельца, мистера Рафлза Хоу.

Не удивительно поэтому то живейшее любопытство, с каким Роберт Макинтайр рассматривал великолепный дом и мысленно отмечал, что из труб идет дым, а на окнах спущены занавески — признаки того, что хозяин уже прибыл. Огромная территория позади дома была отведена под оранжереи, стекла их сверкали, как поверхность озера, а еще дальше тянулись конюшни и различные хозяйственные постройки. За неделю перед тем через Тэмфилд провели полсотни коней. Как ни грандиозны были приготовления, они все же не были чрезмерны и вызывались лишь необходимостью.

Кто же этот человек, который так щедро сыпал деньгами направо и налево? Ни в Бирмингеме, ни в Тэмфилде никто о нем ничего не слыхал, никто не знал источника его несметных богатств. Об этом и размышлял лениво Роберт Макинтайр, стоя у изгороди и пуская голубые кольца табачного дыма в морозный, неподвижный воздух.

Взгляд его вдруг упал на темную фигуру среди поля; кто-то вышел из-за поворота и зашагал по широкой, извилистой дороге, ведущей к тэмфилдскому холму. Через несколько минут человек подошел настолько близко, что Роберт различил знакомое лицо, стоячий крахмальный воротник и мягкую черную шляпу викария.

— Доброе утро, мистер Сперлинг.

— А, доброе утро, Роберт! Как поживаешь? Нам не по пути? До чего скользко на дороге!

Его круглое приветливое лицо сияло добродушием, он шел, слегка подпрыгивая, как человек, с трудом сдерживающий радость.

— Есть ли письма от Гектора?

— Ну как же! В прошлую среду он благополучно отплыл из Спитхеда, теперь будем ждать от него вестей с Мадейры. Но вы в «Зеленых Вязах», наверное, получаете вести от Гектора прежде моего.

— Не знаю, получала ли сестра письма за последние дни. А вы еще не были у своего нового прихожанина?

— Я как раз от него.

— Он женат, этот мистер Рафлз Хоу?

— Нет, холост. И, кажется, у него вообще нет родных. Живет один, окруженный огромным штатом прислуги. Дом поистине изумителен. Невольно вспоминаешь «Тысячу и одну ночь».

— А сам владелец? Что он собой представляет?

— Ангел, сущий ангел! Кажется, не встречал еще подобной доброты. Он меня совершенно осчастливил.

Глаза старика сияли от радостного волнения, он громко высморкался в большой красный носовой платок.

Роберт Макинтайр посмотрел на него удивленно.

— Рад это слышать, — проговорил он. — А нельзя ли узнать, в чем, собственно, выразилась его ангельская доброта?

— Сегодня я явился к нему в назначенный час — накануне я писал ему, просил меня принять. Я рассказал ему о нашем приходе, о всех его нуждах, о своей давнишней борьбе за ремонт южного придела церкви, о наших усилиях поддержать беднейших прихожан в эту суровую зиму. Пока я рассказывал ему про все эти беды, он не проронил ни слова, и на лице у него было такое отсутствующее выражение, будто он и не слышит, о чем я говорю. Когда я окончил свой рассказ, он взялся за перо.

«Сколько нужно для ремонта церкви?» — спросил он. — «Тысяча фунтов, — ответил я, — но триста фунтов мы уже собрали. Сквайр внес щедрую лепту — пятьдесят фунтов». — «Ну а сколько у вас нуждающихся семей?» — «Около трехсот», — ответил я. — «Если не ошибаюсь, тонна угля стоит фунт стерлингов. Трех тонн должно хватить на всю зиму. И можно купить пару отличных одеял за два фунта. Ну что ж, по пяти фунтов на каждую семью и семьсот фунтов на церковь». Он окунул перо в чернильницу и, честное слово, Роберт, тут же написал мне чек на две тысячи двести фунтов. Не помню уж, что я ему сказал. Я просто поглупел от радости, двух слов не мог выговорить, чтоб поблагодарить его. В один миг он снял с моих плеч все заботы. Право, Роберт, я до сих пор не могу прийти в себя.

— Очевидно, очень отзывчивый человек.

— Необычайно! И так скромен! Со стороны можно было подумать, что это я делаю ему одолжение, а он мой проситель. Мне вспомнилось, как сказано в Писании о вдовице, у которой сердце запело от радости. У меня у самого сердце поет от радости, уверяю тебя, Роберт. Ты не зайдешь к нам?

— Нет, благодарю вас, мистер Сперлинг. Мне пора домой: хочу поработать над своей новой картиной. Это большое полотно, в пять футов: «Высадка римских легионов в Кенте». Попытаюсь еще раз послать на выставку в Академию. До свидания, мистер Сперлинг.

Роберт приподнял берет и продолжал путь, а викарий свернул к своему дому.

Роберт Макинтайр превратил просторную пустую комнату на втором этаже в студию; туда-то он и направился после завтрака. Хорошо хоть, что у него есть собственный угол, где можно побыть одному! Отец, кроме как о гроссбухах и финансовых отчетах, больше ни о чем не может говорить, а Лаура стала как-то раздражительна и сварлива, с тех пор как оборвалась последняя связь, удерживавшая ее в Тэмфилде.

Обстановка в студии была скудная, и в ней было довольно неуютно: ни обоев, ни ковров, — но в камине трещал веселый огонь и два широких окна давали необходимый для работы свет. Посреди комнаты помещался мольберт с огромным, натянутым на подрамник холстом, у стены стояли две последние, уже законченные работы художника: «Убийство Фомы Кентерберийского» и «Подписание Великой хартии вольностей». У Роберта была слабость к грандиозным темам и эффектным сценам. Пусть даже честолюбие у него превышало талант, все же в нем сохранилась искренняя преданность искусству и способность не падать духом при неудачах — качества, обычно присущие художникам, которые добиваются успеха. Дважды несколько его картин путешествовали в город, и дважды все они возвращались обратно, и под конец на золоченых рамах, расходы на которые порядком истощили кошелек Роберта, начали обнаруживаться следы этих путешествий. Но, несмотря на неприятное соседство отвергнутых произведений, Роберт принялся писать новое полотно с жаром, какой может быть только у человека, уверенного в конечном успехе.

Но в этот день художнику не работалось. Тщетно клал он мазок за мазком, делая фон, тщетно выписывал длинные, плавные формы римских галер. Несмотря на все усилия, ему не удавалось сосредоточить мысли на работе, они все время возвращались к утреннему разговору с викарием. Воображение Роберта взволновал странный человек, живущий одиноко среди чужих людей и в то же время обладающий таким могуществом, что одним росчерком пера он может обратить горе в радость и преобразить весь приход. Роберту вдруг вспомнился случай, о котором рассказывал Гектор. По всей вероятности, он повстречался именно с этим самым Рафлзом Хоу. Трудно предположить, чтоб в приходе оказалось двое таких богачей, для которых ничего не стоит дать пятьдесят фунтов случайному прохожему за пустяковую услугу. Ну, конечно, это был Рафлз Хоу! А у Лауры лежит ассигнация Гектора с поручением вернуть ее владельцу, если таковой обнаружится!

Роберт отложил палитру и, спустившись в гостиную, передал отцу и сестре свою утреннюю беседу с мистером Сперлингом и выразил уверенность, что незнакомец, наградивший Гектора пятьюдесятью фунтами, был не кто иной, как новый сосед, Рафлз Хоу.

— Ну-ну, — оживился старик Макинтайр. — Как это так, Лаура? Почему же ты мне ничего не рассказала? Что вы, женщины, смыслите в делах и деньгах? Дай-ка мне ассигнацию, я освобожу тебя от всякой ответственности за нее. Я все беру на себя.

— Нет, папа, — решительно заявила Лаура. — Я ни за что не выпущу из рук эти деньги.

— Что только делается на белом свете! — воскликнул старик, воздев к небесам тощие руки. — С каждым днем ты становишься все непочтительнее, Лаура. Я могу извлечь пользу из этих денег, понимаешь? Пользу! Они могут стать краеугольным камнем, на котором я снова воздвигну… ну, словом, поправлю свои дела. Я пущу эти деньги в оборот. Я возьму их у тебя под четыре или даже четыре с половиной процента и верну по первому требованию. Ручаюсь тебе, ручаюсь! Ну, хотя бы моим честным словом.

— Папа, это совершенно невозможно, — холодно повторила Лаура. — Это не мои деньги, они принадлежат Гектору. Гектор пожелал, чтобы я стала его банкиром, — это его собственное выражение. Я не вольна распоряжаться ими. А твое предположение, Роберт… не знаю, может, ты и прав, а может быть, и нет, но, во всяком случае, я не отдам эти деньги ни мистеру Рафлзу Хоу, ни кому другому без разрешения Гектора.

— Тут ты вполне права: уж конечно, незачем отдавать деньги этому Рафлзу Хоу, — сказал старик, одобрительно кивая головой. — По-моему, нам незачем выпускать их из рук.

— Поступайте, как хотите, я только счел долгом высказать вам свое мнение.

Роберт взял берет и вышел из дому, не желая быть свидетелем спора, который, как он видел, готов был снова разгореться. Душе художника претили эти мелкие перебранки, и он, чтобы немного успокоиться, решил снова обратиться к созерцанию мирного зимнего ландшафта. Роберту была чужда корысть, постоянные разговоры отца о деньгах вызывали в нем подлинное отвращение и ненависть к этой теме.

Он не спеша зашагал по своей излюбленной тропинке, которая вилась вокруг холма. Мысли, занимавшие художника, были далеко от вторжения римлян на территории Англии — он думал о таинственном миллионере, — как вдруг взгляд его упал на высокого, худощавого мужчину, неожиданно оказавшегося прямо перед ним: держа трубку во рту, незнакомец пытался зажечь спичку, загораживая ее от ветра шапкой. На нем была куртка грубого толстого сукна, на лице и на руках виднелись следы дыма и копоти. Но ведь известно, что все курильщики на свете как бы принадлежат к одному братству, подобно масонам, и тут уж рушатся всякие социальные перегородки. Вот почему Роберт остановился и предложил свой коробок:

— Не хотите ли огня?

— Благодарю. — Незнакомец взял спичку, чиркнул ею и пригнулся. У него было бледное, худощавое лицо, короткая негустая бородка и острый, с горбинкой нос; прямые густые брови, почти сросшиеся на переносице, придавали взгляду решительное и энергичное выражение. Очевидно, какой-нибудь квалифицированный рабочий или механик из тех, кто занимался внутренним оборудованием нового дома. Вот случай получить из первых рук ответы на вопросы, мучившие Роберта. Он подождал, пока незнакомец раскурил трубку, затем пошел с ним рядом.

— Вы идете к новому дому? — спросил Роберт.

— Да.

Голос прозвучал холодно и отчужденно.

— Вы, случайно, не принимали участие в его строительстве?

— Да, я в некотором роде к нему причастен.

— Я слыхал, внутри там просто какие-то чудеса. Все только об этом и говорят. Дом действительно так роскошен?

— Право, не могу сказать. Я не слышал того, что о нем рассказывают.

Судя по тону, незнакомец не хотел вступать в разговор, и Роберту даже показалось, что проницательные серые глаза спутника глянула на него настороженно. Но если этот рабочий так сдержан и скрытен, тем больше основании предполагать, что он кое-что знает, — надо только суметь вытянуть из него сведения.

— А вот и пресловутый дворец! — заметил Роберт, когда они очутились на самой вершине холма, и он еще раз посмотрел на громадное здание. — Что ж, он и в самом деле грандиозен и великолепен, но я лично предпочитаю свою каморку там, в деревне.

Рабочий молча пускал дым из трубки.

— Так вы не охотник до роскоши? — спросил он наконец.

— Нет. Я не хотел бы стать ни на йоту богаче, чем я есть. Конечно, мне бы хотелось продать свои картины. Надо же на что-то существовать! Но кроме этого, мне ничего не нужно. Я даже берусь утверждать, что я, бедный художник, или вы, человек, зарабатывающий себе на хлеб, мы больше получаем радостей от жизни, чем владелец этого пышного дворца.

— Да, пожалуй, вы правы, — ответил рабочий уже более миролюбиво.

— Искусство само по себе награда, — продолжал Роберт, воодушевляясь все больше, коль скоро разговор коснулся близкой его сердцу темы. — Разве купишь за деньги то чувство глубочайшего удовлетворения, какое испытывает художник, творящий нечто новое, прекрасное? Разве купишь тот восторг, какой охватывает его, когда день за днем он видит, как оно растет у него под рукой, — и вот оно завершено! Живя искусством и не будучи богат, я все же счастлив. Отнимите у меня искусство, и в жизни моей образуется пустота, которую не заполнить никаким богатством. Но, право, не знаю, почему я вам все это говорю.

Рабочий остановился, обратил к Роберту закопченное лицо и посмотрел на него серьезно и пытливо.

— Очень рад слышать такие речи, — сказал он. — Отрадно знать, что еще не все на свете поклоняются золотому тельцу. Значит, есть люди, стоящие выше этого! Разрешите пожать вам руку!

Это было довольно неожиданно, но втайне Роберт немножко гордился тем, что принадлежит к богеме и обладает счастливой способностью заводить друзей в самых разнообразных слоях общества. Он с готовностью ответил на сердечное рукопожатие нового знакомого.

— Вас интересует этот дом? Я хорошо знаю его внутреннее устройство, если угодно, могу, пожалуй, вам там кое-что показать, может, будет для вас занятно. Мы как раз подходим к воротам, желаете пройти со мной?

Вот действительно удобный случай! Роберт охотно согласился, и они пошли по длинной аллее, обсаженной молодыми елками. Увидев, однако, что его скромно одетый спутник зашагал по широкой, усыпанной гравием площадке прямо к главному входу, Роберт испугался, как бы не поставить себя в неудобное положение.

— Но не через главный же вход? — шепнул он, слегка потянув своего спутника за рукав. — Мистеру Рафлзу Хоу это может не понравиться.

— Не думаю, что тут встретятся какие-либо препятствия, — ответил тот, спокойно улыбнувшись. — Я и есть Рафлз Хоу.

Глава III

Дом чудес

На лице Роберта Макинтайра застыло выражение крайнего изумления, вызванного этим совершенно неожиданным оборотом дела. Сперва он решил, что его спутник шутит, но спокойная уверенность, с какой тот стал подниматься по лестнице, и глубокое почтение, с каким встретил его в холле разодетый мажордом, распахнувший перед ним дверь, доказывали, что он сказал правду. Рафлз Хоу оглянулся и, увидев растерянное лицо молодого художника, чуть заметно усмехнулся.

— Простите, что я не сразу назвал себя, — сказал он, дружеским жестом коснувшись руки Роберта. — Узнай вы сразу, кто я такой, вы бы не были откровенны и я бы лишился возможности узнать вас по-настоящему. Едва ли, например, вы решили бы столь прямо выражать свое мнение о богатстве, если бы знали, что перед вами хозяин этого дома.

— Кажется, никогда в жизни я не был до такой степени поражен, — выговорил, наконец, Роберт.

— Вполне естественно. За кого вы могли принять меня, как не за рабочего? Да я, в сущности, и есть рабочий. Химия — мой конек, я часами не вылезаю из лаборатории. Сегодня я как раз разжигал горн, надышался не очень-то приятными газами и решил, что мне полезно прогуляться и выкурить трубку. Вот так мы и встретились. И, боюсь, костюм на мне был вполне под стать моей прокопченной физиономии. Но, мне кажется, я догадываюсь, кто вы. Вы Роберт Макинтайр, я не ошибся?

— Да. Но… откуда вы меня знаете?

— Я, конечно, постарался кое-что проведать о своих новых соседях. Мне сказали, что в деревне живет художник по имени Макинтайр, а в Тэмфилде, я полагаю, художники не так уж многочисленны. Но как вам нравится планировка и сам дом? Надеюсь, он не оскорбляет вашего тонкого вкуса?

— Чудесно, изумительно! У вас, должно быть, необычайно острый глаз на такие вещи.

— У меня нет никакого вкуса, ни малейшего. Я не отличу хорошего от дурного. Я самый типичный обыватель. Но я пригласил лучшего специалиста из Лондона и еще одного из Вены. Вот они вдвоем все это и устроили.

Хозяин провел гостя через двустворчатую дверь, и они остановились на огромном ковре из бизоньих шкур. Он был постлан у самого входа в большой квадратный двор, вымощенный разноцветным мрамором, выложенным сложнейшим узором. Посреди двора из фонтана резной яшмы били пять тонких водяных струй: четыре из них изгибались к четырем углам двора, падая затем в широкие мраморные чаши, а пятая била высоко вверх и затем со звоном падала в центральный бассейн. С каждой стороны двора росла высокая, грациозная пальма; тонкие, прямые, как стрела, стволы их венчались на высоте пятидесяти футов кроной зеленых, клонящихся книзу листьев. Вдоль стен тянулись арки в мавританском стиле из яшмы и белого с красными прожилками корнуэльского мрамора; арки были завешены тяжелыми темно-пурпуровыми занавесями, скрывавшими находящиеся за ними двери. Впереди, справа и слева шли широкие мраморные лестницы, устланные пушистыми коврами из Смирны; они вели к верхним этажам здания, расположенного вокруг всего этого двора. Во дворе было тепло и в то же время чувствовалась свежесть — таким бывает в Англии воздух в мае.

— Тут все, как в Альгамбре, — заметил Рафлз Хоу.

— Пальмы хороши. Корни их уходят глубоко в землю и окружены трубами с горячей водой. Во-видимому, отлично принялись.

— Какая прекрасная филигранная работа по бронзе! — воскликнул Роберт, подняв восхищенный взгляд на блестящие, поразительно тонкой ажурной чеканки металлические экраны, заполнявшие промежутки между мавританскими арками.

— Да, довольно изящно. Но это не бронза. Бронза недостаточно ковкий материал, ее нельзя довести до такой тонкости. Это — золото. Но пройдемте дальше. Вы подождете, пока я смою с себя всю эту копоть?

Он повел гостя к двери с левой стороны двора. К изумлению Роберта, едва они подошли, дверь медленно распахнулась перед ними.

— Я ввел небольшое усовершенствование, — пояснил хозяин. — Стоит приблизиться к двери, и вес вашего тела, давя на доски пола, освобождает пружину, а она вызывает вращение дверных петель. Прошу вас, войдите. Это мой собственный маленький кабинет, он обставлен по моему личному вкусу.

Если Роберт ожидал увидеть новое зрелище богатства и роскоши, то был горячо разочарован, ибо очутился в просторной, но почти пустой комнате, где находилась лишь узкая железная кровать, несколько как попало расставленных деревянных стульев, старый, потускневший от времени ковер и большой стол, заваленный книгами, пузырьками, бумагами и всяким хламом, какой обычно скапливается на столе делового и не очень аккуратного человека. Жестом пригласив гостя сесть, Рафлз Хоу скинул куртку и, завернув рукава толстой фланелевой рубашки, стал старательно умываться горячей водой, текшей из крана в стене.

— Видите, как скромны мои собственные вкусы, — заметил Рафлз Хоу, вытирая полотенцем лицо и волосы. — Это единственная комната во всем моем громадном доме, где я чувствую себя в родной мне обстановке. Здесь мне уютно. Здесь я могу почитать, выкурить трубку в тишине и покое. Всякая роскошь мне противна.

— Вот как! Право, я никак не предположил бы…

— Это сущая правда, уверяю вас. Видите ли, даже вы, с вашим взглядом на богатство, взглядом весьма разумным и делающим вам честь, даже вы должны признать, что, если человек обладает несметным… ну, скажем лучше, значительным богатством, прямая его обязанность пустить свои деньги в обращение, и притом с пользой для общества. Вот весь секрет моих пышных перьев. Мне приходится пускать в ход всю свою изобретательность, чтобы истратить доходы, действуя в границах узаконенного. Очень легко, например, просто раздавать деньги кому попало; таким способом я, несомненно, быстро избавился бы от лишних денег или хотя бы от части их. Но я не хочу никого превращать в нищих попрошаек или причинить какой-либо другой вред людям необдуманной благотворительностью. Я должен быть уверен, что истраченные мною деньги приносят соответствующую пользу. Вам понятна моя мысль?

— Абсолютно. Хотя, признаться, для меня ново слышать жалобы человека на то, что он затрудняется найти применение своим капиталам.

— Уверяю вас, для меня это действительно серьезная трудность. Но я кое-что придумал: у меня родились довольно интересные планы. Не желаете ли вымыть руки? Нет? В таком случае, хотите посмотреть еще что-нибудь в моем доме? Пройдите, пожалуйста, вон в тот угол комнаты и сядьте там в кресло, вот так. Теперь я сяду рядом в другое кресло, и мы готовы к отбытию.

Угол комнаты, где они теперь сидели, футов на шесть в обе стороны был окрашен в темно-шоколадный цвет; выступавшие из стены два крытых красным плюшем сиденья резко контрастировали с остальной обстановкой комнаты.

— Это лифт, — пояснил Рафлз Хоу. — Он вмонтирован в стену, и, если бы не иная окраска, вы бы и не угадали, где он находится. Лифт устроен таким образом, что может двигаться и в вертикальном и в горизонтальном направлениях. Вот ряд кнопок, на них указаны различные помещения. Видите? «Столовая», «курительная», «бильярдная», «библиотека» и так далее. Сейчас покажу, как он действует в вертикальном направлении. Я нажимаю кнопку с надписью «кухня».

Роберт почувствовал легкий толчок и вдруг, не сходя с кресла, увидел, что комната куда-то пропала и на ее месте оказалась большая дубовая дверь с полукруглым верхом.

— Эта дверь ведет в кухню, — сказал Рафлз Хоу. — Кухня у меня расположена на самом верхнем этаже; терпеть не могу запахов стряпни. Мы поднялись на восемьдесят футов всего за полторы секунды. Теперь я снова нажимаю кнопку, и мы опять у меня в комнате.

Роберт, пораженный, смотрел во все глаза.

— Чудеса науки удивительнее всякого волшебства, — проговорил он наконец.

— Да, тут довольно сложный механизм. Теперь продвинемся по горизонтали. Нажимаю кнопку с надписью «столовая» — вот мы уже и прибыли. Шагните к двери, она сама распахнется перед вами.

Роберт сделал так, как ему было сказано, и вместе с хозяином очутился в большой комнате с высоким потолком, а лифт, освободившись от тяжести их тел, в ту же минуту вернулся в прежнее положение.

Ноги Роберта утопали в роскошном мягком ковре, точно он стоял по щиколотку во мху; взгляд его привлекли большие картины, развешенные по стенам.

— Неужели?.. Да, да, несомненно, это кисть Рафаэля.

Он указал на одно из полотен, висевшее как раз перед ним.

— Да, это Рафаэль — один из его шедевров. Я выдержал за него на аукционе настоящий бой с французским правительством. Картину хотели купить для Лувра, но, как всегда на аукционах, победил более толстый кошелек.

— А эта, «Арест Катилины», должно быть, Рубенс. Трудно не узнать его великолепных мужчин и бесстыдных женщин.

— Вы угадали, это Рубенс. А те две — Веласкес и Тенирс, отличные образцы испанской и нидерландской школ. Здесь у меня только старые мастера. Современная живопись — в бильярдной комнате. Мебель здесь необычная, я даже полагаю, уникальная. Она сделана из черного дерева и кости нарвала. Видите, витые ножки у столов и кресел костяные. Мебельщику стоило немалых хлопот раздобыть этот редкий материал в таком большом количестве. Любопытная подробность: китайский император сделал крупный заказ на кость нарвала для реставрации внутренней решетки какой-то древней пагоды, но я перебил его на аукционе, и «сыну неба» пришлось подождать. Вон в том углу лифт, но он нам не нужен. Пройдите, пожалуйста, в дверь. Это бильярдная комната, — продолжал он, войдя с Робертом в соседнее помещение. — Как видите, на стенах здесь картины новых больших художников: Коро, два Мейсонье, Бугро, Милле, Орчардсон, две работы Альма Тадема. Но даже как-то жаль завешивать картинами эти стены резного дуба, правда? Взгляните на тех птиц среди ветвей. Кажется, что они действительно порхают и щебечут, словно живые.

— Они восхитительны. Никогда мне не доводилось видеть такой тончайшей резьбы по дереву. Но почему вы называете эту комнату бильярдной, мистер Хоу? Я не вижу бильярдного стола.

— Это такой громоздкий и неудобный предмет — всегда мешает, когда вы в нем не нуждаетесь. Вот поэтому стол у меня скрыт под площадкой полированного клена, она перед вами на полу. Смотрите, я ставлю ногу на этот моторчик…

Не успел он закончить фразу, как центральная часть пола поднялась кверху, и великолепный, инкрустированный черепахой стол поднялся на высоту в четыре фута. Рафлз Хоу нажал вторую пружину, и в то же мгновение и таким же образом появился второй, на этот раз карточный, стол.

— Но это все пустяки, — заметил хозяин. — Вот в моем музее может сыскаться для вас что-нибудь поинтереснее.

Он провел гостя в следующую комнату, обставленную в античном стиле и всю увешанную редчайшими и богатейшими драпировками и коврами. На мраморном мозаичном полу были раскиданы ценные меховые шкуры. Мебели в комнате было немного, лишь вдоль стен стояли шкафчики в стиле Людовика XIV; они были из черного дерева и отделаны серебром и изящными, тонко расписанными фарфоровыми медальонами.

— Возможно, комната эта и не заслуживает названия музея, — снова заговорил Рафлз Хоу. — Это всего-навсего собрание кое-каких изящных безделушек, я добывал их в самых разнообразных местах. Наиболее интересное здесь — драгоценные камни. Думаю, что я мог бы соперничать с любой частной коллекцией. Я держу их на запоре, чтобы не вводить в искушение слуг.

Он снял с часовой цепочки серебряный ключ и стал отпирать и выдвигать ящики в шкафчиках. У Роберта вырвался невольный крик изумления и восторга; он переводил глаза от одного ящика к другому: в них лежали великолепнейшие драгоценные камни. Глубокое, ровное красное пламя рубинов, зеленые вспышки прозрачных изумрудов, ослепительное сверкание бриллиантов, тончайшие переливы бериллов, аметистов, ониксов, кошачьего глаза, опалов, агатов, сердоликов, казалось, наполнили всю комнату легкими многоцветными, мерцающими огнями. Длинные пластинки прекрасной голубой ляпис-лазури, превосходные гелиотропы, розовые, красные и белые кораллы, длинные нити светлого жемчуга — все это владелец их небрежно высыпал из ящиков, словно мальчуган свои мраморные шарики.

— Вот этот неплох, — заметил он, поднимая в руке золотистый кусок янтаря размером с человеческую голову. — Мне прислал его мой агент из Прибалтики. Чрезвычайно редкий экземпляр. Весит двадцать восемь фунтов. Мне не приходилось слышать о более крупном. Бриллианты у меня не особенно велики — их не было на рынке, — но, в общем, довольно хороши. Красивые игрушки. Вам нравятся?

Он взял в обе горсти изумруды, затем медленно высыпал их обратно в ящик.

— Боже ты мой! — вырвалось у Роберта. Он переводил взгляд с одного ящика на другой. — Ведь уж одно это — огромное состояние! Такая великолепная коллекция, должно быть, стоит не меньше ста тысяч фунтов!

— Вы, как я вижу, не большой знаток камней, — засмеялся Рафлз Хоу. — Всего один ящичек с бриллиантами и тот нельзя приобрести за названную вами сумму. У меня в памятной книжке записано все, что я истратил на приобретение ценностей для коллекции, — впрочем, специальные мои агенты по закупке драгоценных камней в ближайшие же недели значительно увеличат эту сумму. Сейчас посмотрим. Так… На жемчуга истрачено сто сорок тысяч, на изумруды — семьсот пятьдесят, на рубины — восемьсот сорок… Бриллианты — девятьсот двадцать. Ониксы… У меня есть неплохие ониксы… двести тридцать. Карбункулы, агаты… Гм… Да, всего ровно четыре миллиона семьсот сорок тысяч. Для ровного счета, если учесть накладные расходы, скажем, пять миллионов.

— Господи! — воскликнул молодой художник, широко раскрыв глаза от удивления.

— Поймите, я почитаю это своим долгом. Отделка, шлифовка, продажа драгоценных камней — профессии эти целиком зависят от богатства. Если их не поддержать, они заглохнут, а это многим людям грозит нищетой. То же самое относится и к ювелирным работам по золоту — помните экраны во дворе? Богатство обязывает, поощрять подобные искусства и ремесла — долг богатого человека. Посмотрите, вот славный рубин. Он с Бирмы. Это пятый по величине из всех существующих в мире. Я склонен думать, что без шлифовки он был бы вторым по величине, но, конечно, шлифовка сильно уменьшает размер камня.

Он подержал двумя пальцами сверкающий красным пламенем рубин величиной с каштан, затем небрежно бросил его обратно в ящик.

— Пройдем в курительную, — предложил он. — Вам следует немного подкрепиться. Осмотр достопримечательностей, говорят, самое утомительное занятие на свете.

Глава IV

Из страны в страну

Комната, в которой теперь очутился совершенно ошеломленный всем виденным Роберт, оказалась, может быть, не столь богатой, но еще более роскошно обставленной, чем те, в которых он побывал. По пышному восточному ковру в обдуманном беспорядке были разбросаны козетки, обитые светло-красным плюшем. Тут стояли также мягкие кушетки, оттоманки, диваны, американские качалки — удобная мебель на любой вкус. Одна из стен была стеклянной, за ней, очевидно, был роскошный зимний сад. В дальнем конце комнаты находился двойной ряд золоченых стендов с множеством последних номеров различных журналов. По обе стороны украшенного мозаикой камина на специальных полках расположились десятки всевозможных курительных трубок: английские черешневые, французские терновые, немецкие фарфоровые, резные пенковые трубки, трубки из душистого кедра, восточные наргиле, турецкие чубуки и два больших кальяна в оправе из золота. Вдоль стен висели в три ряда небольшие закрытые ящички; на каждом из них табличка из слоновой кости с обозначением сорта табака. Выше помещались шкафчики побольше из полированного дуба — в них были сигары и папиросы.

— Испытайте-ка мой дамасский диван, — пригласил хозяин, сам усевшись в кресло-качалку. — Он сделан поставщиком самого султана. Турки отлично понимают, что такое комфорт. Я заядлый курильщик, мистер Макинтайр, поэтому тут я мог давать советы архитектору, здесь все больше по моему вкусу, чем в остальных помещениях. В картинах, например, я ровно ничего не смыслю, как вы могли убедиться очень скоро. А по части табака я, смею сказать, могу подать неплохой совет. Вот, скажем, эти. — Он вытащил несколько больших сигар, отлично свернутых, мягкого, светло-коричневого оттенка. — Несколько необычные. Попробуйте.

Роберт закурил предложенную ему сигару и с наслаждением откинулся на пышные подушки, разглядывая сквозь голубые душистые облака дыма загадочного человека в грязной куртке, который о миллионах говорил так, как другой говорит о шиллингах. Бледное лицо, грустный, усталый взгляд, понурые плечи — казалось, он сгибался под тяжестью собственного богатства. В его разговоре, в манере держаться сквозило что-то вроде немой мольбы о прощении, какое-то чувство виноватости, что так не вязалось с могуществом, которым он обладал. Вся фантастическая встреча чрезвычайно заинтересовала и взволновала Роберта. Его душа артиста нежилась в атмосфере неслыханной роскоши и комфорта; он отдавался чувству покоя и полнейшего довольства, какого никогда доселе не испытывал.

— Что же мы выпьем — кофе, рейнвейн, токайское? Или, может быть, что-нибудь покрепче? — спрашивал Рафлз Хоу, протянув руку к выступавшей из стены доске с клавишами, напоминавшей клавиатуру рояля. — Рекомендую токайское. Меня снабдил им поставщик австрийского императора, и, полагаю, лучшие вина достались не императору, а мне.

Он дважды нажал клавишу на доске. Через несколько секунд, резко щелкнув, одна из планок в стене откинулась, в образовавшемся отверстии оказался небольшой поднос, на котором стояли два высоких узких бокала венецианского стекла, наполненные вином.

— Механизм, как видите, действует неплохо, — сказал Рафлз Хоу. — Совершенно новое устройство, насколько мне известно. Видите, на клавишах написаны названия различных вин? Нажав на клавишу, я включаю электрический ток, под действием которого кран в погребе останется открытым ровно столько, сколько необходимо, чтобы наполнить стоящий под краном бокал. Бокалы помещаются на вращающемся цилиндре, так что один бокал всегда стоит наготове под краном. Затем он движется по пневматической трубе, которая приводится в действие тяжестью наполненного вином бокала. Не правда ли, забавная выдумка? Но, боюсь, я нагоняю на вас скуку всеми этими пустяками. Просто это моя слабость — механизировать все, что можно.

— Напротив, я преисполнен любопытства и изумления, — с жаром заверил его Роберт. — Мне кажется, будто меня вдруг перебросили из старой, прозаической Англии куда-то на Восток, во дворец джиннов. Если бы я не видел все это собственными глазами, я бы не поверил, что можно все так устроить, так освободить жизнь от тысячи ее досадных мелких неудобств.

— Я покажу вам еще кое-что достойное внимания, — сказал Рафлз Хоу. — Но отдохнем здесь несколько минут, мне бы хотелось немного с вами побеседовать. Ну, как сигара?

— Превосходна!

— Она была свернута в Луизиане еще во времена рабства. Теперь таких уже не делают. Человек, продавший их мне, не знал подлинной их стоимости. Я купил эти сигары по нескольку шиллингов за штуку. А теперь я хотел бы попросить вас об одном одолжении, мистер Макинтайр.

— Буду очень рад.

— Теперь вы более или менее ясно представляете мое положение. Я здесь совершенно чужой. С людьми из зажиточных классов у меня мало общего. Я не светский человек. Я не люблю наносить визиты, не люблю принимать визитеров. Я ученый-любитель, человек самых скромных потребностей. У меня нет ни малейшего стремления блистать в обществе. Вы меня понимаете?

— Да, разумеется.

С другой стороны, жизненный опыт показал мне, что труднее всего найти себе друга среди людей не столь богатых, то есть, я хочу сказать, тех, кто жаждет увеличить свои доходы. Они очень ценят ваше богатство и очень мало вас самих. Я уже испытал это на себе, я знаю, как это бывает.

Он умолк и взъерошил пальцами редкую бородку.

Роберт Макинтайр кивнул головой в знак полного понимания и согласия.

— Теперь вы видите, — снова начал Рафлз Хоу, — от богатых меня отвращают мои собственные склонности, а от тех, кто беден, — то, что я не доверяю их искренности, и потому я оказываюсь в одиночестве. Не то чтобы я боялся одиночества, нет, я к нему привык. Но это сужает поле моей полезной деятельности. Я лишаюсь возможности получить достоверные и непосредственные сведения о людях, которым мог бы помочь. Я рад, что встретил сегодня здешнего викария, по-видимому, человека совершенно бескорыстного и честного. Он будет одним из посредников, связывающих меня с внешним миром. Могу я просить вас стать для меня вторым таким посредником?

— Буду счастлив! — с готовностью откликнулся Роберт.

Предложение это наполнило его восторгом: оно давало ему почти официальное право на вход в этот земной рай. Ему только того и надо было.

— По счастью, из нашего разговора я узнал, как благородны ваши взгляды в вопросе о деньгах и до какой степени вам чуждо стяжательство. Вы, наверное, заметили, как я вначале был резок, почти груб с вами? У меня есть основания бояться и подозревать всех случайных знакомых. Слишком часто оказывалось, что встречи со мной были подстроены заранее с самыми неблаговидными целями. Боже ты мой, что бы только я мог вам порассказать! Однажды я оказался свидетелем того, как за девушкой гнался бык. Рискуя жизнью, я бросился ей на помощь, а потом узнал, что все это было подстроено матушкой и дочкой, — быка взяли напрокат, и вся сцена была задумана как эффектная завязка знакомства. Но не буду подрывать вашу веру в людей. Мне самому пришлось пережить довольно тяжкие разочарования. Может, поэтому я и смотрю на всех предвзято. Тем нужнее мне человек, совету которого я мог бы довериться.

— Вы только скажите, в чем может быть полезен мой совет, и я с величайшей охотой помогу вам, — заверил его Роберт. — Сам я родом из Бирмингема, но знаю почти всех здешних жителей, знаю положение каждого.

— Именно это мне и нужно. Деньги могут принести много добра, но и много зла. Я буду обращаться к вам за советом в сомнительных случаях. Кстати, у меня есть один небольшой вопрос. Скажите, знакома ли вам девушка — брюнетка с серыми глазами, с тонкими, правильными чертами лица? Когда я встретил ее, на ней было синее пальто с барашковым воротником и манжетами.

Роберт усмехнулся про себя.

— Я отлично знаю это синее пальто: вы говорите о моей сестре Лауре.

— Это ваша сестра? Да что вы! Впрочем, теперь я и сам вижу, — конечно, есть сходство. Я встретил ее на днях, и мне захотелось узнать, кто она. Сестра, конечно, живет вместе с вами?

— Да. Мы живем втроем в «Зеленых Вязах»: сестра, отец и я.

— Надеюсь иметь честь познакомиться со всей вашей семьей. Вы кончили курить? Не желаете ли еще сигару или, может быть, трубку? Настоящий курильщик всегда предпочитает трубку. У меня здесь почти все сорта табака. Каждый понедельник запас в ящиках пополняется, а в субботу табак поступает в распоряжение стариков из дома призрения, поэтому табак у меня всегда свежий. Ну, если больше не угодно курить, пойдем посмотрим кое-какие другие мои выдумки. В соседней комнате оружейная, а за ней библиотека. Собрание книг у меня ограниченное, немногим больше ста тысяч томов. Но подбор не совсем обычный. У меня есть Библия пятого века, полагаю, уникальная; есть Biblia Pauperum тысяча четыреста тридцатого года; манускрипт «Книги Бытия», на тутовых листьях относится, по всей вероятности, ко второму веку; есть рукописный экземпляр «Тристана и Изольды» восьмого века. Есть несколько сотен старопечатных книг, среди них пять отличных экземпляров Шеффера и Фуста. Но все это вы можете просмотреть, полистать в любой дождливый день, когда у вас не будет более интересных занятий. А сейчас я покажу вам одно интересное устройство, связанное с курительной комнатой, оно, вероятно, вас позабавит. Возьмите еще сигару. Теперь пересядем вон на тот диван в дальнем углу.

Диван стоял в нише и был с трех сторон и сверху окружен кристально-прозрачными стеклянными стенками. Когда оба они сели, Рафлз Хоу потянул за шнур, и тотчас позади них опустилась четвертая стенка: они оказались как бы в большом ящике из такого чистого, столь тщательно отшлифованного стекла, что его почти не было заметно. Внутри этой маленькой прозрачной камеры свисали сверху золотые шнуры с хрустальными ручками; шнуры выходили наружу и, по-видимому, были соединены с длинной блестящей металлической полосой, находящейся снаружи.

— Ну, где бы вы предпочли выкурить сигару? — спросил Рафлз Хоу, и в его серьезных глазах мелькнул веселый огонек. — Может, отправимся в Индию, или в Египет, или в Китай, или…

— В Южную Америку, — пошутил Роберт.

Что-то мигнуло, послышался рокот колес. Роберт почувствовал, что стеклянная комната движется, и — что это?.. Молодой художник озирался кругом в полнейшем недоумении. Со всех сторон их окружали гигантские папоротники и пальмы, увитые длинными ползучими лианами, орхидеи ослепительно яркой окраски. Курительная комната, дом, Англия — все исчезло, и Роберт сидел на диване где-то в гуще девственного леса на берегу Амазонки. Это была не просто иллюзия, оптический обман. Он видел, как с земли поднимаются горячие испарения от тропических растений, как падают тяжелые капли влаги с огромных зеленых листьев, ясно различал узор толстой коры на стволах деревьев. А над головой бесшумно скользила по суку пестрая зеленая змея, из древесной листвы вылетел яркий попутай и снова скрылся в зелени. Онемев от изумления, Роберт поворачивал голову во все стороны и, наконец, встретился взглядом с сидевшим рядом с ним хозяином — в глазах Роберта было удивление, смешанное со страхом.

— В доброе старое время сжигали на костре за более невинные шутки, — смеясь от души, проговорил Рафлз Хоу. — Ну как, хватит с вас Амазонки? Не перебраться ли в Египет?

Вновь послышался шум какого-то механизма, все мгновенно переменилось, и вот, насколько хватал глаз, вокруг раскинулась бесконечная пустыня. На переднем плане теснились друг к другу пять пальм, у основания их росли колючие, напоминающие кактус растения. В стороне стоял серый, грубо обтесанный обломок скалы, низ у него был высечен в форме огромного жука-скарабея. На поверхности этого древнего камня резвились ящерицы. А в бесконечную даль уходили желтые пески, и на горизонте мерцала дымка миража.

Роберт ухватился за край дивана и бросал по сторонам ошеломленные взгляды.

— Мистер Хоу, я ровно ничего не понимаю!..

— Сильное впечатление, не правда ли? Эта египетская пустыня — излюбленное мое убежище, сюда я скрываюсь, когда мне хочется покурить и предаться на досуге размышлениям. Странно, что табак завезен к нам с делового, практического Запада. Так и кажется, что его родина — томный, мечтательный Восток. Но, может быть, для разнообразия вам хотелось бы перенестись в Китай?

— Нет, только не сегодня, — сказал Роберт, проводя рукой по лбу. — От всех этих чудес у меня голова кругом идет, и, право, я испытываю нечто вроде нервного потрясения. Кроме того, мне пора вернуться в «Зеленые Вязы», наш прозаический дом, если только я смогу найти туда дорогу из этой пустыни, куда вы меня услали. Но, мистер Хоу, разрешите мое недоумение: в чем тут секрет?

— Это просто забава, хитрая игрушка, и только. Сейчас я вам все объясню. От курительной идет длинная анфилада очень больших оранжерей. В каждой поддерживается особая температура и степень влажности, так, чтобы воспроизвести в точности климат Египта, Китая и других стран. Наша стеклянная камера — это просто трамвай, движущийся почти бесшумно по стальным рельсам. С помощью шнуров я направляю ход нашего трамвая, и он идет, как вы заметили, с поразительной скоростью. Эффект еще усиливается тем, что потолки в оранжереях очень умело расписаны под небо, и повсюду обитают птицы и другие живые существа, которые, кстати сказать, чувствуют себя в этой искусственной обстановке не хуже, чем на родине. Вот вам весь секрет нашего путешествия в Южную Америку.

— А как же египетская пустыня?

— Да, здесь несколько сложнее. У меня работал лучший французский специалист по декорациям. Он написал весь идущий по окружности фон. Пальмы, кактусы, обелиск — это все, конечно, настоящее, так же как и песок, который тянется ярдов на пятьдесят, и я готов держать пари, что самый зоркий человек не отличит, где кончается настоящий песок и начинается иллюзия песка. Это обычный и даже довольно дешевый прием, используемый в круглой панораме, но только все очень тщательно выполнено. Что еще осталось для вас непонятным?

— Стеклянная камера. Для чего ее стены из стекла?

— Чтобы мои гости не чувствовали резкой перемены температуры. Я оказывал бы плохое гостеприимство, если б они возвращались в курительную, промокнув насквозь и схватив жестокий насморк. Стекло прогрето, иначе на нем осела бы влага и казалось бы, что все затянуто туманом. Но вы действительно спешите? В таком случае вот мы и снова в курительной. Надеюсь, ваш визит далеко не последний. И, если позволите, я с большой охотой побываю у вас в «Зеленых Вязах». Прошу вас, выход через музей.

Когда после благовоний, теплой атмосферы великолепного дворца Роберт Макинтайр вновь очутился в резком, колючем холоде английского зимнего вечера, у него было такое чувство, словно он надолго уезжал в дальние края. Протяженность времени измеряется нашими впечатлениями, и так живы, так новы были впечатления Роберта, что ему казалось, будто уже много недель прошло с момента встречи на дороге с прокопченным «механиком». Голова у Роберта шла кругом, мысли неслись вихрем, он был словно одурманен безмерным богатством, колоссальным могуществом этого необыкновенного человека. Как мал, как убог показался ему их дом, когда Роберт переступил его порог, недовольный самим собой и всем окружающим.

Глава V

Просьба Лауры

В тот же вечер после ужина Роберт Макинтайр выложил отцу и сестре все, что ему довелось увидеть. Он был так переполнен впечатлениями, что ему не терпелось ими поделиться. Поэтому скорее ради собственного удовольствия, чем из желания доставить удовольствие близким, он живо обрисовал виденные им чудеса, несметные богатства, сокровищницу драгоценных камней, золото, мрамор, необычайные механические устройства, бьющую через край роскошь, полное пренебрежение к расходам, которое сказывалось во всем. Целый час он в самых красочных выражениях расписывал эти чудеса и под конец не без гордости сообщил о просьбе, с какой обратился к нему Рафлз Хоу, и о том полнейшем доверии, которое ему, Роберту, было оказано.

Рассказ Роберта подействовал на его слушателей совершенно по-разному. Старик Макинтайр откинулся на спинку стула, ядовитая усмешка искривила его губы, кожа на худом лице собралась в тысячи морщинок, глазки заблестели от зависти и жадности. Он с такой силой сжал край стола тощей желтой рукой, что при свете лампы суставы на пальцах казались совсем белыми. Лаура, напротив, вся подалась вперед, губы у нее полураскрылись, щеки порозовели — она впитывала в себя каждое слово брата. Когда он поочередно взглянул на отца и сестру, ему показалось, что никогда еще не видел он отца таким злым, а Лауру — такой красивой.

— Да кто он, этот субъект? — спросил, наконец, старик после продолжительного молчания. — Надеюсь, состояние свое он нажил честным путем? На пять миллионов драгоценных камней, ты говоришь? Боже милостивый!.. И готов раздать их, только боится превратить людей в попрошаек? Можешь передать ему, Роберт, что тебе известен человек, вполне достойный и не имеющий ничего против того, чтобы его сделали попрошайкой!

— Но все же, Роберт, кто он такой? — воскликнула Лаура. — Едва ли Хоу — его настоящее имя. Может, он переодетый принц или даже король в изгнании? Да, хорошо бы полюбоваться на его бриллианты и изумруды! Я считаю, что изумруды особенно идут брюнеткам. Расскажи мне еще про этот музей, Роберт.

— Я думаю, что мистер Хоу тот, за кого себя выдает, — сказал Роберт. — У него простые, сдержанные манеры обыкновенного среднего англичанина. Какой-нибудь особой утонченности я в нем не заметил. Он разбирается в книгах, в картинах, но ровно настолько, чтоб оценить их прелесть, не больше. Нет, по-моему, он человек нашего круга и положения, но получивший по наследству огромное богатство. Конечно, мне судить трудно, но все, что я видел сегодня, — дом, картины, драгоценности, книги и все остальное — меньше чем за двадцать миллионов не купишь, я даже уверен, что и этого будет недостаточно.

— Я знал когда-то одного Хоу, — сказал старик Макинтайр, барабаня пальцами по столу. — Он был у меня старшим мастером в цехе по изготовлению патронных гильз. Но это был пожилой, одинокий человек. Ну, во всяком случае, будем надеяться, что все это добро досталось твоему Хоу не мошенничеством, деньги, надеюсь, ничем не запятнаны.

— И он в самом деле придет к нам? — Лаура захлопала в ладоши. — Скажи, Роберт, ну как ты думаешь, когда? Смотри, предупреди меня заранее. А вдруг завтра, как ты думаешь?

— Право, не могу сказать тебе.

— Я просто жажду его увидеть. Никогда в жизни мне ничего не хотелось так сильно!

— А, ты получила письмо, — сказал вдруг Роберт. — От Гектора, конечно, судя по иностранной марке. Ну, как он там?

— Письмо пришло только сегодня вечером, я его еще не читала. Сказать по правде, я так увлеклась твоими рассказами, что совершенно про него забыла. Бедняга Гектор! Письмо с Мадейры. — Она бегло проглядела четыре страницы, исписанные неровным, ребячьим почерком молодого моряка. — У него все благополучно. Корабль попал в шторм в пути и тому подобное, но теперь у него все в порядке. Рассчитывает к марту вернуться. А может, он все-таки придет завтра, твой новый друг, твой рыцарь из очарованного замка?

— Едва ли так скоро.

— Если он ищет, куда бы поместить капитал, Роберт, — сказал отец, — не забудь передать ему, что сейчас особенно выгодно вкладывать средства в производство оружия. С моим опытом и при капитале в несколько тысяч я обеспечу ему барыш в тридцать процентов, точно, как в банке. В конце концов должен же твой Рафлз Хоу пустить в оборот свои капиталы. Нельзя же все растранжирить на всякие там книги и драгоценные камни? Я, безусловно, мог бы дать ему самые практические советы.

— Он навестит нас, возможно, еще очень не скоро, отец, — холодно ответил Роберт. — И когда он придет, я едва ли позволю себе использовать дружеское его расположение ко мне в твоих коммерческих интересах.

— Папа, мы не ниже его! — воскликнула Лаура с горячностью. — Зачем ты хочешь выставить нас перед ним в роли нищих? Он вообразит, что мы проявляем внимание к нему только из-за его денег. Я просто не понимаю, как ты можешь допускать подобные мысли!

— Если бы я не допускал подобных мыслей, мисс, на какие бы, спрашивается, средства дал я вам образование? — сердито накинулся на нее старик.

Роберт тихонько вышел из комнаты. И у себя, среди своих полотен, он все еще слышал голоса из гостиной: один хриплый, другой звонкий — там шла нескончаемая семейная перебранка. Все более неприглядной казалась Роберту домашняя обстановка, в которой протекала его жизнь, все больше мечтал он о покое, который можно приобрести за деньги.

На следующее утро, едва убрали со стола после завтрака, а Роберт еще не успел приняться за работу, как раздался робкий стук в дверь — на пороге стоял Рафлз Хоу. Роберт бросился к нему навстречу, радостно его приветствуя.

— Боюсь, что я слишком ранний визитер, — произнес гость извиняющимся тоном, — но я обычно совершаю прогулку сразу после завтрака. — Во внешности его теперь не замечалось следов грязной работы, на нем был аккуратный темный костюм, волосы гладко причесаны. — Вчера вы рассказывали мне о вашей работе. Может быть, несмотря на ранний час, вы позволите побывать в вашей студии?

— Входите, мистер Хоу, прошу вас! — Роберт был приятно взволнован лестным вниманием столь щедрого мецената. — Сочту за честь показать вам те небольшие вещи, над которыми сейчас тружусь, хотя, признаться, побаиваюсь, — у вас перед глазами всегда столько настоящих шедевров! Разрешите представить вас отцу и сестре.

Старик Макинтайр отвесил глубокий поклон и потер высохшие, костлявые руки, а молодая леди, подавив возглас удивления, широко раскрытыми глазами смотрела на миллионера. Хоу сделал шаг вперед и спокойно пожал ей руку.

— Я так и думал, что это вы. Я уже имел честь встретить вашу сестру, мистер Макинтайр, в первый же день моего приезда в Тэмфилд. Мы оба прятались от метели под навесом и очень приятно беседовали.

— Я понятия не имела, что разговариваю с владельцем нового дома, — сказала Лаура несколько смущенно. — Какие странные бывают совпадения!

— Я часто думал, с кем же я тогда встретился, но только вчера это стало для меня ясно. Как у вас здесь мило! А летом, должно быть, просто очаровательно! Да позвольте, если бы не тот холм, ваш дом был бы виден из моих окон!

— Да, и он не закрывал бы вид на ваши чудесные ели, — сказала Лаура, став у окна рядом с мистером Рафлзом Хоу. — Только вчера я смотрела и думала: как жаль, что существует этот холм!

— Да? Я прикажу снести его. Буду счастлив доставить вам удовольствие.

— Боже мой! — воскликнула Лаура. — Снести холм? Но куда же его девать?

— Можно его весь срыть и насыпать в другом месте. Холм не так уж велик. Нужно только нанять несколько тысяч рабочих, снабдить их соответствующей техникой и провести железнодорожную ветку — через несколько месяцев от холма и следа не останется.

— А как же дом нашего бедного викария? — спросила Лаура, смеясь.

— Ну, это не встретит особых затруднений. Мистеру Сперлингу можно будет предложить взамен такое же точно жилище, и еще более для него удобное. Ваш брат подтвердит, что я большой мастер проектировать здания. Нет, серьезно, если вы считаете, что холм вам мешает, я приму меры, и его снесут.

— Нет, мистер Хоу, ни за что на свете! Я оказала бы плохую услугу жителям Тэмфилда, если бы стала внушать вам такую идею. Ведь холм единственное, что придает Тэмфилду хоть некоторое своеобразие! Я оказалась бы отъявленной эгоисткой, если бы хотела уничтожить холм только для того, чтобы украсить вид из окон нашей гостиной.

— Наш дом, мистер Хоу, это просто конура, — заговорил старик Макинтайр. — Вы, наверное, чувствуете себя здесь, как в коробке, после вашего величественного дворца, о котором сын рассказывает самые невероятные вещи. Но мы не всегда так жили, мистер Хоу. Теперь я существую более чем скромно, но было время, и не так давно, когда я мог предъявить в банк чек на сумму не меньшую, чем любой другой фабрикант оружия в Бирмингеме. Это было…

— Папочка, наш милый, старенький ворчун! — воскликнула Лаура, ласково обняв отца.

Старик вскрикнул, и лицо у него исказилось гримасой боли, однако он попытался скрыть ее за притворным кашлем.

— Не подняться ли нам наверх? — поспешно предложил Роберт, стремясь отвлечь внимание гостя от маленького семейного инцидента. — Моя студия — настоящая мансарда художника: она под самой крышей. Разрешите, я проведу вас туда, мистер Хоу?

Оставив Лауру и мистера Макинтайра-старшего в гостиной, они поднялись в мастерскую Роберта. Мистер Хоу долго стоял перед «Подписанием Великой хартии вольностей» и «Убийством Фомы Кентерберийского», щуря глаза и нервно пощипывая бородку; Роберт с беспокойством ждал.

— Сколько вы за них хотите? — обратился к нему наконец мистер Хоу.

— Я оценил их по сто фунтов за каждую, когда посылал в Лондон на выставку.

— В таком случае, лучшее, что я могу вам пожелать, это чтобы наступил день, когда вы будете рады уплатить вдесятеро, только бы получить свои работы обратно. Я убежден, что у вас большие способности, и вижу, что в отношении композиции и смелости замысла вы уже достигли многого. Но рисунок у вас, если позволите быть откровенным, несовершенен, и в цвете вы не сильны. Так вот, мистер Макинтайр, предлагаю вам сделку. Я знаю, вы равнодушны к деньгам, но все же, как вы сами сказали при нашей первой встрече, человеку надо на что-то существовать. Я покупаю у вас обе картины по назначенной вами цене на том условии, что за вами сохраняется право выкупить их, как только пожелаете, за ту же сумму.

— Право, вы так добры!.. — Роберт не знал, радоваться ли ему продаже картин или обидеться на не очень лестные замечания покупателя.

— Разрешите сразу же написать вам чек, — продолжал Рафлз Хоу. — Вот я вижу перо и чернила. Сегодня же вечером пришлю за своей покупкой двоих лакеев. Не беспокойтесь, я сберегу ваши произведения. Когда вы станете знаменитостью, они будут цениться как образцы вашей ранней манеры.

— Поверьте, мистер Хоу, я чрезвычайно вам обязан, — сказал Роберт, пряча чек в записную книжку. Прежде чем свернуть его, молодой художник успел взглянуть на проставленную в нем цифру в смутной надежде, что богач с прихотями, быть может, пожелал дать ему более высокую цену, чем та, которую он сам назвал. Но нет, там значилось ровно «двести фунтов». В душу Роберта закралось неясное ощущение, что репутация бессребреника имеет и неприятную сторону. Жаль, что в присутствии Рафлза Хоу у него сорвалось тогда с языка несколько необдуманных слов, ведь они были не столько продиктованы убежденностью, сколько явились реакцией на отцовскую меркантильность.

— Надеюсь, мисс Макинтайр, — сказал Рафлз Хоу, когда они с Робертом снова спустились в гостиную, — вы окажете мне честь и приедете посмотреть мои коллекции. Ваш брат, я думаю, охотно будет вас сопровождать, или, может быть, ваш отец не откажет в любезности посетить мой дом.

— Приду с большим удовольствием, мистер Хоу, — ответила Лаура, подарив ему свою самую милую улыбку. — Но сейчас у меня много времени отнимают заботы о бедняках, которым в такие холода приходится еще труднее, чем всегда.

Роберт поднял брови: он впервые слышал о благотворительной деятельности сестры, но мистер Рафлз Хоу одобрительно кивнул головой.

— Роберт рассказывал нам о ваших чудесных оранжереях, — продолжала Лаура. — Хорошо бы разместить в одной из них наших бедных прихожан, чтобы они там побыли в тепле.

— Ничего нет проще. Боюсь только, не покажется ли им потом еще труднее, когда придется снова вернуться в свои дома. У меня только что закончилась постройка одной новой оранжереи, я еще не успел показать ее вашему брату. Думаю, она будет самой подходящей: это утолок индийских джунглей, там жарко в полном смысле этого слова.

— Ах, как мне хотелось бы побывать в индийских джунглях! — воскликнула Лаура, хлопая в ладоши. — Увидеть Индию — моя давнишняя заветная мечта. Я так много о ней читала — о ее храмах, лесах, великих реках и тиграх. Вы не поверите, мистер Хоу, но я еще никогда в жизни не видела настоящего тигра — только на картинках!

— Это легко исправить, — спокойно улыбнувшись, сказал мистер Хоу. — Вам хочется увидеть живого тигра?

— Да, ужасно хочется!

— Я вам его пришлю. Позвольте… Сейчас около двенадцати. До часа я успею протелеграфировать в Ливерпуль. Там есть человек, занимающийся такими вещами. Завтра утром, полагаю, тигра уже пришлют. Итак, надеюсь видеть вас у себя в ближайшее время. Я у вас засиделся, а мне еще предстоит несколько часов провести в лаборатории. У меня строгий распорядок дня.

Он сердечно пожал всем руки и, закурив в дверях трубку, вышел из дому.

— Ну, что вы скажете? — спросил Роберт.

Все трое провожали глазами удалявшуюся по снегу темную фигуру.

— Ему нельзя доверять деньги, прямо как младенцу! — визгливо крикнул старик. — Я еле сдержался, едва он начал болтать чепуху об уничтожении холмов, покупке тигров и прочий вздор, и это когда честные люди лишены возможности развернуть свои способности и вершить настоящие крупные дела и им только не хватает небольшого капитала! Это просто безбожно, вот как я это называю!

— Он очарователен — вот мое мнение! — сказала Лаура. — Не забудь, Роберт, ты обещал взять нас с собой посмотреть его дом. Он сам пожелал, чтобы мы его навестили в ближайшее время. Как ты думаешь, не пойти ли сегодня же вечером?

— Нет, Лаура, это неудобно. Положись на меня — я все устрою. А теперь надо пойти поработать, зимой так быстро темнеет.

Ночью, когда Роберт уже лег в постель и начал дремать, он вдруг почувствовал, как его кто-то тронул за плечо. Он приподнялся и увидел, что у постели в белой сорочке и в шали, накинутой на плечи, вся залитая лунным светом стоит сестра.

— Роберт, дорогой, — зашептала она, наклонясь над ним. — Я хотела кое о чем тебя попросить, но мне все время мешал папа. Ты обещаешь исполнить мою просьбу, Роберт?

— Конечно, Лаура. Что за просьба?

— Ты знаешь, дорогой, как я не люблю, когда обсуждают мои личные дела. Если мистер Рафлз Хоу заговорит обо мне и станет задавать какие-нибудь вопросы, не говори ему ничего о Гекторе. Ты сделаешь, как я прошу тебя, ты не откажешь твоей сестренке?

— Разумеется, раз ты этого хочешь.

— Какой ты милый, Роберт!

Лаура кинулась к брату и нежно его поцеловала. Она редко проявляла такие чувства, и Роберт потом, уже засыпая, долго недоумевал, не зная, как объяснить поведение сестры, пока, наконец, не заснул.

Глава VI

Необычайный гость

На следующее утро после визита Рафлза Хоу семья Макинтайр сидела за столом и завтракала, как вдруг, к их удивлению, со стороны деревни донесся шум и гул голосов. Шум становился все явственнее, и вдруг к садовой ограде подлетели два закусивших удила коня — они били копытами, вставали на дыбы, прядали ушами, в глазах у них светился страх. Коней еле удерживали под уздцы два конюха; третий со всех ног бросился по усыпанной гравием дорожке к дому. Не успели еще Макинтайры сообразить, что все это значит, как в столовую ворвалась Мэри, служанка, с выражением ужаса на круглом веснушчатом лице.

— Прошу прощения! — взвизгнула она. — Мисс Лаура! Ваш тигр приехал!

— Господи! — воскликнул Роберт, кидаясь к двери с недопитой чашкой в руке. — Это уж слишком! Полюбуйтесь, вон железная клетка на колесах, и в ней скачет огромный тигр. И, конечно, сбежалась вся деревня.

— Он не в своем уме! — закричал старый Макинтайр. — Да это сразу было видно! На деньги, какие он потратил на этого зверя, я мог бы начать большое дело! Ну, слыхано ли такое? Велите кучеру везти клетку в полицию.

— Ни в коем случае, папа! — заявила Лаура, с достоинством вставая из-за стола и окутывая плечи шалью. Глаза у нее сияли, щеки разрумянились, у нее был вид торжествующей королевы.

Роберт, все еще держа чашку в руке, забыл про странного гостя в клетке: он залюбовался красотой сестры.

— Мистер Рафлз Хоу прислал тигра из любезности ко мне, — проговорила она, плавной походкой направляясь к двери. — Я считаю это знаком большого ко мне внимания. Я непременно выйду и посмотрю на тигра.

— Прошу прощения, сэр, — сказал появившийся в дверях кучер. — Нам никак не сдержать коней.

— Давайте все выйдем и посмотрим, — предложил Роберт.

Макинтайры подошли к ограде: по ту сторону ее стояла вся деревня, от школьников до седых стариков из дома призрения, — все изумленно глядели на невиданное зрелище. Тигр, длинный, гибкий, грозного вида зверь, с горящими зелеными глазами, крадущимися шагами кружил по клетке, ударяя себя по бокам хвостом и тычась мордой в железные прутья.

— Какие вам даны распоряжения? — спросил Роберт у кучера.

— Тигр приехал из Ливерпуля специальным экспрессом, сэр. Поезд подтянули к Тэмфилду, он стоит на станции, ждет, чтобы забрать зверя обратно. Служащие на станции оказали ему такой почет, будто это не тигр, а какая-нибудь королевская особа. Нам приказано отвезти его обратно, как только вы скажете. Тяжелая была работка, сэр, просто руки вывихнули, когда сдерживали коней.

— Чудное, прелестное создание! — восклицала Лаура. — Сколько в нем грации, изящества! Просто не понимаю, как люди могут бояться такого красавца!

— Прошу прощения, мисс, — заметил кучер, притрагиваясь рукой к козырьку кожаного картуза. — На станции он просунул лапу между прутьями, и, не успей я вовремя оттащить моего приятеля Билла, он угодил бы на тот свет. Прямо скажу, на волосок от смерти был!

— В жизни не видела ничего очаровательнее, — продолжала восхищаться Лаура, высокомерно пропуская мимо ушей рассказ кучера. — Я получила огромное удовольствие. Надеюсь, Роберт, ты не забудешь передать это мистеру Рафлзу Хоу при встрече?

— Кони очень беспокойны, — заметил брат. — Если ты достаточно налюбовалась на тигра, Лаура, не лучше ли отправить его на станцию?

Лаура кивнула ему все с тем же царственным видом, какой она так неожиданно приняла, Роберт крикнул конюхам — один из них вскочил на козлы, двое других отпустили поводья, и клетка с тигром покатила обратно, а за ней, изо всех сил стараясь не отставать, побежали все обитатели Тэмфилда.

— Какие чудеса могут творить деньги! — сказала Лаура, когда они все трое стояли на пороге, счищая с ботинок снег. — Кажется, нет такого желания, какое мистеру Хоу было бы не под силу выполнить.

— Твоего желания, ты хочешь сказать, — прервал ее отец. — Совсем другое дело, если бы нужно было что-нибудь сделать для старого, измученного человека, всю жизнь трудившегося для детей. Да, тут любовь с первого взгляда, это ясно.

— Ну как ты можешь говорить так грубо, папа! — воскликнула Лаура. Глаза ее, однако, искрились, зубки блестели, по-видимому, догадка отца показалась ей не так уж неприятна.

— Бога ради, будь осторожна, Лаура! — заволновался вдруг Роберт. — Мне сперва это не пришло в голову, но похоже, что отец прав.

Лаура положила руку ему на плечо.

— Что ты понимаешь в таких делах? Занимайся лучше своей живописью да помни, что ты мне обещал вчера.

— Что за обещание, что такое? — подозрительно спросил старик Макинтайр.

— Ничего, папа, пустяки. Знай, Роберт, если ты нарушишь обещание, я не прощу тебе этого никогда в жизни!

Глава VII

Сила золота

Не удивительно, что по прошествии нескольких недель имя и деятельность таинственного владельца Нового Дома приобрели известность по всей округе, и слух о нем шел все дальше, пока не докатился до самых отдаленных уголков Уорикшира и Стаффордшира. В Бирмингеме, с одной стороны, и в Ковентри и Лемингтоне — с другой, судачили о его неслыханном богатстве, о необыкновенных причудах, о странном образе его жизни. Его имя передавалось из уст в уста, тысячи усилий были направлены на то, чтобы разузнать, кто он такой. Однако, невзирая на все эти старания, любопытным не удавалось ни выяснить хоть что-нибудь о нем самом, ни раскрыть секрет его богатства.

Не удивительно, что вокруг имени Рафлза Хоу росли все новые легенды, ибо не проходило дня без нового доказательства его неограниченного могущества и беспредельной доброты. От сельского викария Рафлз Хоу разузнавал о нуждах деревни, и не один прихожанин, когда жизнь припирала его к стене, получал вдруг краткую записку с приложением чека, устраняющего разом все его беды и заботы. Сегодня старики в доме призрения получили по теплой двубортной куртке и паре крепких, добротных сапог, а завтра у мисс Свайр, престарелой женщины из хорошей семьи, кое-как шитьем добывавшей себе пропитание, внезапно появилась новенькая, первоклассная швейная машинка, взамен старой ножной, работать на которой мисс Свайр с ее ревматическими суставами было мучительно трудно. Бледный молодой учитель, долго и почти без отдыха бившийся с бестолковыми тэмфилдскими юнцами, получил по почте билет на двухмесячную туристскую поездку по Южной Европе и оплаченные квитанции номеров в отелях и все прочее. Фермер Джон Хэккет, мужественно боровшийся с судьбой долгих пять неурожайных лет кряду, на шестой не устоял, и к нему уже явились описывать имущество, когда неожиданно прибежал добрый викарий и, размахивая ассигнацией, сообщил, что не только вся задолженность фермера погашена, но и осталось достаточно, чтобы купить новые, усовершенствованные сельскохозяйственные машины и впредь быть увереннее в завтрашнем дне. Деревенских жителей охватывало почти суеверное чувство, когда они глядели на великолепный дом, на огромные, блестевшие на солнце оранжереи и особенно, когда видели ночью его бесчисленные окна, из которых лился ослепительный электрический свет. Им казалось, что в этом громадном дворце обитает какое-то божество, невидимое, но всевидящее, обладающее безграничной силой и добротой, всегда готовое помочь и утешить. Совершая свои благодеяния, Рафлз Хоу сам оставался в тени, приятная обязанность осыпать дарами сирых и убогих выпала на долю викария и Роберта.

Только однажды он выступил открыто — в том знаменитом случае, когда спас от краха известный банк братьев Гэрревег в Бирмингеме. Люди высокой честности, благожелательные и щедрые, оба брата, Льюис и Руперт, основали банк, отделения которого имелись теперь во всех городах четырех графств. Неудачные операции их лондонских агентов неожиданно привели к весьма крупным финансовым потерям, слух об этом как-то просочился наружу, и это вызвало внезапные и очень опасные изъятия вкладов. Из всех сорока отделений банка летели телеграммы с настоятельными требованиями наличности как раз тогда, когда центральное здание банка в Бирмингеме осаждали встревоженные клиенты, размахивая своими сберегательными книжками и требуя выдачи денег. Братья и с ними все служащие банка держались героически, храня на лицах улыбки, а тем временем сдали гонцов и телеграммы: банк пускал в ход все свои ресурсы. Весь день не прекращался поток клиентов, и, когда пробило четыре часа и банк закрылся, улица все еще была забита толпой, а в подвалах не оставалось и тысячи фунтов наличности.

— Это только оттяжка, Льюис! — проговорил Руперт с отчаянием, когда ушел последний клерк, и братьям можно было, наконец, согнать застывшую улыбку с измученных лиц.

— Эти ставни никогда больше не откроются! — воскликнул Льюис, и, упав друг другу в объятия, оба вдруг разрыдались, горюя не о себе, но о тех, кто им доверился и на кого они навлекли несчастье.

Но кто осмелится сказать, что надежды нет, пока он не поведал о своей беде людям? В тот же вечер мисс Сперлинг получила от своей старой школьной подруги, жены Льюиса Гэрревега, письмо, в котором та излила все свои опасения и надежды и рассказала о свалившемся на них несчастье. Тут же из дома викария весть пошла в Новый Дом, и на следующий день, рано утром, мистер Рафлз Хоу вышел из дому с большим черным ковровым саквояжем в руках и затем каким-то образом добился, чтобы кассир местного отделения Английского банка встал из-за стола, не закончив завтрака, и открыл банк раньше обычного часа. К половине десятого возле банка братьев Гэрревег уже начала собираться толпа, но тут появился бледный, худощавый человек с большим, раздутым ковровым саквояжем и настойчиво потребовал, чтобы его провели в приемную банка.

— Ничего нельзя поделать, сэр, — смиренно сказал ему старший брат (братья стояли рядом, стараясь поддержать друг в друге мужество). — Мы бессильны. У нас почти ничего не осталось, и было бы несправедливо по отношению к другим, если бы мы вам уплатили. Можно лишь надеяться, что, когда будут исчерпаны все оставшиеся возможности, никто, кроме нас самих, не пострадает.

— Я пришел не взять, а внести деньги, — сказал Рафлз Хоу своим серьезным, как бы извиняющимся тоном. — У меня здесь с собой пять тысяч банковских ассигнаций, в сто фунтов каждая. Если вы будете так добры и примете этот вклад, я буду чрезвычайно вам обязан.

— Но, боже мой!.. — проговорил Руперт Гэрревег, запинаясь. — Разве вы, сэр, не слыхали, что… Разве вы не видели? Мы не можем допустить, чтобы вы пошли на это, не зная… Как ты думаешь, Льюис?

— Да, конечно! Сейчас мы не можем посоветовать вам, сэр, воспользоваться услугами нашего банка: идет непрерывное изъятие вкладов, и мы не знаем, чем все это может кончиться.

— Ну-ну, — сказал Рафлз Хоу. — Если изъятие вкладов будет продолжаться, пошлите мне телеграмму, добавлю еще немного. Расписку вы мне пришлете по почте. Всего доброго, господа! — Он поклонился и вышел, прежде чем изумленные братья поняли, что произошло, и успели оторвать глаза от огромного черного саквояжа и лежащей на столе визитной карточки посетителя. В Бирмингеме в тот день все обошлось благополучно, и банк братьев Гэрревег по сей день пользуется заслуженной высокой репутацией.

Эти случаи сделали Рафлза Хоу известным по всему Мидленду. Однако, несмотря на свою щедрость, он был не из тех, кого легко надуть. Тщетно канючил у его дверей здоровенный нищий, напрасно ловкий вымогатель исписывал страницу за страницей, изливая свои вымышленные горести. Роберта поражало, как безошибочно Рафлз Хоу, выслушав от него какую-нибудь трогательную историю, замечал всякое несоответствие, тотчас слышал фальшивую ноту. Если пострадавший был, по мнению Рафлза Хоу, достаточно силен и мог сам справиться со своей бедой или таков по своей натуре, что помощь не пошла бы ему на пользу, ничего нельзя было добиться от хозяина Нового Дома. И старик Макинтайр тоже тщетно осаждал миллионера тысячами намеков и недомолвок, стараясь дать ему понять, какой злой и несправедливой оказалась участь его, бывшего фабриканта, и как легко было бы ему вернуть прежнее величие. Рафлз Хоу вежливо выслушивал, кивал, улыбался, но не проявлял ни малейшей охоты помочь озлобленному неудачами фабриканту оружия подняться на прежний пьедестал.

Но если богатство странного отшельника манило к себе попрошаек, как огонь притягивает мотыльков, оно привлекало к себе и другие, более опасные общественные элементы. В деревне стали встречаться грубые, подозрительные физиономии, за елями возле Нового Дома по ночам рыскали какие-то темные фигуры, и городская, и местная полиция предупреждала, что в Тэмфилд собираются пожаловать недобрые гости. Но, как полагал Рафлз Хоу, среди многих возможностей, какие дает огромное богатство, оно обеспечивает и его защиту, в чем кое-кто скоро имел случай убедиться.

— Не хотите ли зайти ко мне? — сказал он однажды утром, заглянув в полуоткрытую дверь гостиной «Зеленых Вязов» — покажу вам нечто забавное.

Рафлз Хоу близко сошелся с семьей Макинтайр, и редкий день проходил, чтобы они не встретились.

Все трое охотно откликнулись на приглашение, зная, что это, как всегда, сулит какой-нибудь приятный сюрприз.

— Я как-то показал вам тигра, — обратился Рафлз Хоу к Лауре, когда они входили в столовую, — а сегодня покажу зверя не менее опасного, хотя далеко не такого красивого.

В углу столовой находились особым образом расставленные зеркала, и наверху, под острым утлом к ним, — еще одно большое круглое зеркало.

— Посмотрите в верхнее зеркало, — предложил Рафлз Хоу.

— Господи, какие страшные люди! — ужаснулась Лаура. — Их там двое, и я не знаю, который хуже.

— Что они там делают? — спросил Роберт. — Они как будто сидят на полу в каком-то подвале.

— Очень подозрительные личности, — заметил старик Макинтайр. — Рекомендую послать за полицией.

— Уже сделано. Но сажать их в тюрьму, пожалуй, излишне: они и так уже в надежном заключении. Впрочем, законная власть должна получить то, что полагается ей по праву.

— Да кто же они и как сюда попали? Объясните нам, мистер Хоу. — Нежный, почти умоляющий тон в сочетании с величественной красотой придавал Лауре особую прелесть.

— Я знаю о них не больше вашего. Вчера вечером их еще не было, а утром они оказались здесь, значит, они попали сюда ночью. Да и слуги, войдя в комнату утром, увидели, что окно открыто. А что касается профессии и намерений этих субъектов, это, я думаю, легко прочесть на их физиономиях. Красавчики, нечего сказать!

— Но я решительно не понимаю, где они находятся, — недоумевал Роберт, вглядываясь в зеркало. — Один из них бьется головой о стену. Нет, он просто пригнулся, чтобы другой мог стать ему на спину. Теперь тот уже у него на спине, свет падает ему прямо в лицо. Посмотрите, какая растерянная физиономия у этого типа! Интересно было бы сделать с него набросок. Он послужил бы мне этюдом к картине, которую я задумал. Я назову ее «Бунт».

— Это моя первая добыча и, уверен, не последняя. Я поймал их в мою патентованную ловушку для жуликов, — пояснил Рафлз Хоу. — Сейчас покажу вам ее в действии. Это — совершенно новое изобретение. Пол под нами как нельзя более прочен, но на ночь он раздвигается, разъединяется на отдельные части. Это проделывается одновременно во всех комнатах нижнего этажа с помощью центрального механизма. И тогда стоит сделать два-три шага от окна или от двери, и весь настил поворачивается на больших винтах, вы соскальзываете в нижнее помещение на мягкую подстилку, и можете сколько душе угодно бесноваться там и ждать, пока вас освободят. Посреди, между винтами, остается свободное место, куда составляется на ночь вся мебель. Пол, освободившись от веса непрошеного гостя, принимает прежнее положение, а гостю приходится сидеть внизу, и я могу в любое время поглядеть на него с помощью этого нехитрого оптического устройства. Я подумал, что вам будет любопытно взглянуть на моих пленников, прежде чем я передам их старшему констеблю, — он, кстати, уже идет по аллее к дому.

— Бедные жулики! — сказала Лаура. — Не мудрено, что у них такой озадаченный вид: они, очевидно, не понимают, где они и как туда попали. Я рада, что вы так хорошо себя охраняете, я часто думала, что вам здесь небезопасно.

— Да? — Он обернулся к ней с улыбкой. — Не тревожьтесь, дом мой вполне водонепроницаем. Правда, есть одно окно в лаборатории, среднее из трех, которое никогда не запирается, потому что служит мне входом и выходом, — признаться, я люблю иногда побродить ночью и предпочитаю ускользнуть из дому незаметно, без церемоний. Однако надо, чтобы вору очень повезло, если он изберет именно это единственное безопасное для него окно. Но даже и тут ему будет не так просто проникнуть в дом. Вот и констебль. Но вы не уходите, мисс Макинтайр. В моем домишке, может быть, найдется еще что-нибудь, чем я смогу вас развлечь. Пройдите, пожалуйста, в бильярдную, через несколько минут я присоединюсь к вам.

Глава VIII

Планы миллиардера

Все то утро, как и многие другие до и после него, Лаура провела в Новом Доме: рассматривала сокровища музея, любовалась драгоценными безделушками в коллекциях Рафлза Хоу; из курительной комнаты стеклянный лифт перенес ее в роскошные оранжереи — хозяин скромно следовал за ней, а она порхала, словно бабочка от цветка к цветку. Рафлз Хоу наблюдал за ней украдкой и про себя радовался ее восторгам. Единственной отрадой, какую он извлекал из своих богатств, была для него возможность сделать приятное другим.

Его внимание к Лауре Макинтайр было теперь так явно, что уже не приходилось сомневаться относительно его чувств. В ее присутствии он тотчас оживлялся и был неистощим на выдумки. Только бы сделать ей приятный сюрприз, развлечь и порадовать. Каждое утро, когда в доме у Макинтайров все еще спали, лакей Рафлза Хоу приносил в «Зеленые Вязы» огромный букет прекрасных, редких цветов, чтобы украсить стол к завтраку. Малейшее ее желание, любой каприз выполнялись немедленно, если только это оказывалось в человеческих силах. Пока держались морозы, ручей, по распоряжению Рафлза Хоу, запрудили и отвели на луг только затем, чтобы устроить для Лауры каток. Когда начало таять, ежедневно к вечеру появлялся грум, ведя превосходную, с лоснящейся шерстью лошадку, — на тот случай, если мисс Макинтайр пожелает совершить верховую прогулку. Все указывало на то, что Лаура завладела сердцем затворника Нового Дома.

Лаура, со своей стороны, отлично играла свою роль. Женское чутье помогало ей угадывать оттенки настроений Рафлза Хоу и на все смотреть его глазами. Она только и говорила, что о приютах, бесплатных библиотеках, пожертвованиях, реформах. Выслушивая его проекты, она всегда умела подсказать какую-нибудь новую дельную мысль. Рафлзу казалось, что наконец-то он встретил родственную душу — вот помощница, подруга жизни, способная не только идти за ним, но и вести его по избранному им пути!

И отец и брат Лауры не могли не видеть, какой оборот принимает дело. Для старика ничего не могло быть желательней родственных отношений с таким баснословно богатым человеком, как Рафлз Хоу: это и его самого хоть как-то приближало к огромному состоянию. Блеск золота ослепил и Роберта — возражения замирали у него на губах. Так сладко было прикасаться ко всем этим сокровищам хотя бы в качестве доверенного лица! Зачем ему вмешиваться и портить установившиеся приятные отношения? Сестра знает, как ей поступать, это не его дело, а что касается Гектора Сперлинга — ну что ж, пусть сам о себе заботится. Самое лучшее — предоставить все своему течению.

Но с тех пор, как он познакомился с Рафлзом Хоу, и работа и домашнее окружение становились Роберту все более в тягость. Наслаждение от занятий живописью утратило для него свою остроту. К чему, казалось, трудиться, изнурять себя работой, чтобы получить какие-то гроши, если деньги можно достать, попросив их? Правда, он не обращался к Рафлзу Хоу ни с какими денежными просьбами, но через его руки постоянно проходили крупные суммы для передачи нуждающимся, и если бы и сам он терпел в чем-либо нужду, его новый друг, конечно, не отказал бы ему в помощи. Поэтому римские галеры на огромном холсте оставались по-прежнему в виде наброска, а Роберт проводил дни в роскошной библиотеке Нового Дома или разгуливал по окрестностям и выслушивал жалобы, чтобы потом вновь вернуться, как некий добрый, облаченный в костюм из твида, ангел, неся беднякам помощь от Рафлза Хоу. Довольно скромная роль, но вполне под стать ему, человеку слабохарактерному и беспечному.

Роберт заметил, что на миллионера нередко нападают приступы мрачного уныния, и ему не раз приходило в голову, что, быть может, огромные растраченные суммы сильно подорвали капитал Рафлза Хоу, и он начинает тревожиться за будущее. Отсутствующий взгляд, нахмуренный лоб, склоненная голова — все указывало на то, что душа Рафлза Хоу отягчена заботами, и только в присутствии Лауры он как будто сбрасывал с себя груз своих тайных тревог. Ежедневно, часов по пять подряд, он запирался в своей лаборатории, предаваясь любимой науке, но по какой-то странной причуде никому, ни слугам, ни даже Лауре или Роберту, не разрешалось входить в лабораторию. День за днем он исчезал в ней и затем возвращался бледный, усталый, и шум машин и густые клубы дыма, валившие из высокой трубы, показывали, как сложны были опыты, проводимые им без помощников.

— Не могу ли я быть чем-нибудь полезен вам в вашей работе? — как-то предложил ему Роберт, когда они после завтрака отдыхали в курительной комнате. — По-моему, вы слишком утомляете себя. Я бы так охотно помог вам, я ведь немного разбираюсь в химии.

— Вот оно что! — Рафлз Хоу поднял брови. — Никак не предполагал. Склонность к искусству и склонность к наукам редко идут рука об руку.

— Да, я, конечно, не очень большой знаток, но в свое время прошел курс химических наук и два года работал в лаборатории института сэра Мейсона.

— Очень, очень рад это слышать, — ответил Хоу каким-то многозначительным тоном. — Это может иметь для нас чрезвычайно важное значение. Весьма возможно, и даже почти наверное, мне придется воспользоваться вашими услугами и познакомить вас с некоторыми моими методами, которые, должен сказать, сильно отличаются от методов ортодоксальных химиков. Но пока для этого еще не наступило время. В чем дело, Джонз?

— Письмо, сэр. — Дворецкий подал конверт на серебряном подносе.

Хоу сломал печать и пробежал глазами листок бумаги.

— Ах, вот как! Приглашение на бал от леди Морзли. Вынужден решительно отклонить его. Очень любезно с ее стороны, но я предпочел бы, чтобы меня оставили в покое. Хорошо, Джонз, я пошлю ответ. Знаете, Роберт, порой у меня так тяжело на душе!

Теперь он часто называл молодого художника просто по имени, особенно в минуты наибольшей откровенности.

— Я это нередко замечал, — ответил Роберт сочувственно. — Но как странно, что вы, еще молодой, здоровый, кому доступны все житейские радости, и притом миллионер…

— Ах, Роберт! — воскликнул Хоу, откинувшись в кресле и пуская из трубки кольца густого голубого дыма. — Вы попали в самую точку! Будь я миллионером, я, может быть, был бы счастлив, но, увы, я не миллионер!

— Боже мой! — ахнул Роберт.

Он весь похолодел при мысли, что это, вероятно, — предисловие к признанию, что надвигается банкротство и весь блеск, все приятные волнения рассеются, как дым.

— Не миллионер… — еле мог он выговорить.

— Нет, Роберт, я миллиардер, может быть, единственный в мире. Вот что тяготит меня, вот почему я иногда чувствую себя несчастным. Я убежден, что должен тратить свои деньги, обязан пускать их в обращение, но как осторожно надо поступать, если хочешь действовать на благо людям, не нанося им вреда! Я глубоко сознаю свою ответственность. Она меня угнетает. Имею ли я право жить спокойно, когда вокруг миллионы людей, которых я мог бы спасти, поддержать в беде, если бы только знал, как это сделать?

Роберт вздохнул с облегчением.

— Быть может, вы слишком требовательны к себе и преувеличиваете свою ответственность перед людьми? Всем известно, как много вы сделали добра. Что же вас не удовлетворяет? Если вам хочется еще больше денег и сил отдать филантропии, то ведь повсюду имеются благотворительные общества, которые будут рады принять вашу помощь.

— У меня в списке уже двести семьдесят таких учреждений, — ответил Рафлз Хоу. — Просмотрите как-нибудь этот список; может, вы пополните его. Каждому из этих обществ я ежегодно высылаю скромную лепту. Нет, не думаю, что мог бы сделать еще что-либо в этом направлении.

— Но, право же, вы внесли свою долю, она больше чем достаточна. На вашем месте я зажил бы спокойно и счастливо и больше не ломал бы над этим голову.

— Нет, так поступить я не могу, — серьезно сказал Хоу. — Не для того судьба дала мне в руки огромную силу, чтобы я жил спокойно и счастливо. Конечно, нет. Нет, Роберт, лучше пустите-ка в ход ваше воображение, придумайте еще какой-нибудь способ, чтобы человек, обладающий… ну, скажем, неограниченным богатством, мог оказать услугу человечеству, никого не лишая личной независимости, никому не нанося ущерба.

— Да, пожалуй, вы правы. Задача не из легких, — согласился Роберт.

— Некоторыми своими планами я с вами поделюсь: может, вы подадите мне дельный совет. Вот, послушайте. Что, если купить десять квадратных миль земли здесь, в Стаффордшире, и выстроить аккуратный городок из чистеньких, удобных четырехкомнатных домиков, обставленных хорошо, но просто, чтоб и магазины были и все, что нужно, но, конечно, никаких трактиров. Все жилища отдать безвозмездно людям, разорившимся, безработным, бездомным бродягам, каких немало в Великобритании. Собрать их в одно место, всем дать работу, которая длилась бы годы и приносила постоянную пользу человечеству. Чтобы труд их хорошо оплачивался и не изнурял, чтобы часы отдыха были приятны. Ведь, правда, таким образом сделаешь добро и этим людям и всему обществу в целом?

— Но какую придумать работу, чтобы занять такое огромное количество людей на большой срок и не вступить в конкуренцию с какой-нибудь существующей отраслью промышленности? Иначе вы просто переложите жизненные тяготы с одних плеч на другие.

— Совершенно верно. Нет, этого я не хочу. Я придумал другое: я хочу пробить земную кору и установить прямую связь с антиподами. Когда будет пробуравлена определенная толща земли (вычислить, какая именно — интереснейшая математическая задача), и если при этом бурить несколько в сторону от центра земного шара, — центр тяжести окажется под нами и можно будет проложить рельсы и тоннели, как это делается на поверхности земли.

Тут в первый раз у Роберта мелькнула мысль, что отец, пожалуй, прав и что перед ним в самом деле безумец. Несметные богатства затуманили ему мозг и превратили в маньяка. Роберт кивнул головой, делая вид, что соглашается, как не стал бы перечить ребенку.

— Это было бы неплохо, — сказал он. — Только я слышал, что внутренность земли расплавлена, и вашим рабочим придется стать саламандрами.

— Последние научные данные показывают, что земной шар внутри не так раскален, как предполагалось ранее, — возразил Рафлз Хоу. — Вполне доказано, что повышенная температура в угольных шахтах объясняется атмосферным давлением. В земле есть газы, способные воспламеняться, и есть горючие вещества, какие встречаются в недрах вулканов, но если мы натолкнемся на что-либо подобное в процессе бурения земли, мы направим туда одну или две реки и одолеем это препятствие.

— Пожалуй, получится не совсем удачно, если вы выйдете на противоположном конце и очутитесь под Тихим океаном, — сказал Роберт, с трудом удерживаясь от смеха.

— У меня есть вычисления наилучших современных французских, английских и американских инженеров. Место выхода можно рассчитать с точностью до одного ярда. Вон в том портфеле масса всяких планов, диаграмм, расчетов. У меня уже наняты агенты для закупки земли, и, если все пойдет гладко, осенью мы приступим к работам. Это первый из моих проектов. Второй — новые каналы.

— Тут вы непременно окажетесь конкурентом железнодорожным компаниям.

— Вы меня не поняли. Я хочу прорыть каналы повсюду, где это сможет способствовать развитию торговли.

Если пошлины на суда будут сняты, такой план мне кажется разумным способом помочь всему человечеству.

— А где, скажите, вы собираетесь проводить каналы? — осведомился Роберт.

— Вот карта мира. — Хоу встал и снял карту со стенда. — Видите пометки синим карандашом? Это пункты, где я намерен рыть каналы. Первый мой долг — завершить постройку Панамского канала.

— Ну, конечно!

Да, безумие этого человека становилось все более явным, но в то же время держался он так спокойно и уверенно, что Роберт, помимо своей воли, выслушивал планы одобрительно и даже заинтересовался ими.

— Потом займемся Коринфским перешейком. Но это задача простая и в отношении самих инженерных работ и затрат на них. Затем проведем канал вот здесь, у Киля, чтобы связать Немецкое море с морем Балтийским. Это, как видите, сократит путь вдоль берегов Дании и облегчит нашу торговлю с Германией и Россией. Видите эту синюю линию?

— Да, да, разумеется.

— Проведем небольшой канал и вон там. Он свяжет Белое море и Ботнический залив. Нельзя же думать только о своей стране! Пусть наши благие дела послужат всему миру. Постараемся дать славным жителям Архангельска удобный порт для сбыта мехов и жира.

— Но канал здесь будет замерзать.

— Да, на шесть месяцев в году. И все же он будет нужен. Затем надо что-то сделать и для Востока. Никогда не следует забывать про Восток!

— Это было бы неосмотрительно, — сказал Роберт. Его разбирал смех: таким нелепым казался ему весь этот разговор. Рафлз Хоу, однако, говорил с глубочайшей серьезностью, делая на карте пометки синим карандашом.

— Вот здесь мы, пожалуй, тоже сумеем помочь. Если начать рыть от Батума до реки Куры, то откроется торговый путь для населения берегов Каспия, установится связь со всеми реками, которые в него впадают. Обратите внимание, какую большую территорию они охватывают. Затем хорошо бы прорыть канал между Бейрутом на Средиземном море и верховьем Евфрата, — это свяжет нас с Персидским заливом. Вот те самые необходимые каналы, которые теснее объединят все страны мира.

— Планы ваши, безусловно, грандиозны, — сказал Роберт, не зная, смеяться ему или пугаться. — Вы перестанете быть простым смертным и обратитесь в одну из тех великих сил природы, которые меняют, преобразуют, совершенствуют жизнь.

— Именно так я себя и мыслю. И вот почему я так остро осознаю свою ответственность.

— Программа действий у вас обширная. Но, совершив все это, вы уж, конечно, будете вправе отдохнуть.

— Ну нет! Я патриот и хотел бы оставить свое имя в анналах истории моей родины. Только пусть это будет после моей смерти, я не выношу широкой гласности и почестей. Я отложил — где именно, будет указано в моем завещании — восемьсот миллионов на погашение нашего национального долга. Не думаю, что это повредит Англии.

Роберт смотрел на этого странного человека во все глаза, онемев от дерзости его речей.

— Можно еще заняться обогреванием почвы. Здесь неограниченное поле деятельности. Вы, конечно, читали о необычайно высоких урожаях в Джерси и других местах, где были проведены под землей трубы с горячей водой? Урожай увеличился втрое и вчетверо. Я могу повторить этот опыт в расширенном масштабе. Остров Мэн, например, можно использовать в качестве тепловой станции. Главные трубопроводы пойдут в Англию, Ирландию и Шотландию, а от них сделаем отводы и образуем по всей стране целую сеть труб на глубине два фута под землей. Одна труба на расстоянии ярда от другой — этого, я думаю, будет достаточно.

— Боюсь, — заметил Роберт, — что горячая вода с острова Мэн несколько охладится, пока достигнет, скажем, Шотландии.

— Это препятствие обойти легко. Через каждые несколько миль можно установить особые печи, которые будут поддерживать должную температуру в трубах. Вот некоторые из моих планов на будущее, Роберт, и, чтобы осуществить их, мне необходима помощь вот таких, как вы, бескорыстных людей. Но как ярко светит солнце, как вокруг чудесно! Мир прекрасен, Роберт, и я хотел бы, чтобы после моей смерти людям жилось хоть немного лучше. Пойдемте, вы расскажете, кому и где я еще могу помочь.

Глава IX

Новый поворот событий

Богатство Рафлза Хоу принесло, несомненно, много добра людям, но бывали случаи, когда оно оказывало им плохую услугу. Даже самые мысли о больших деньгах, соприкосновение с ними часто приносили вред. Пагубней всего повлияли они на старого фабриканта оружия. Если прежде это был только жадный, ворчливый старик, то теперь он стал желчным, угрюмым и даже опасным человеком. Он видел изо дня в день, как протекает через его собственный дом поток денег, а ему не удается отвести для себя даже самый крохотный ручеек, и это его озлобило, в глазах у него появился алчный блеск. Он меньше жаловался на превратности судьбы, но чаще впадал в мрачное настроение, часами стоял на тэмфилдском холме и глядел на величественный дворец снизу, как умирающий от жажды смотрит на мираж в пустыне.

Он повсюду выспрашивал, выведывал, подслушивал и в конце концов кое в чем оказался более осведомленным, чем сын и дочь.

— Ты, наверное, все еще понятия не имеешь, откуда твой новоявленный друг добывает деньги, — сказал он как-то Роберту во время утренней прогулки по деревне.

— Я знаю только, что он тратит их достойным образом.

— Как бы не так! — фыркнул старик. — «Достойным образом»! Помогает всякому бродяге, всякой потаскушке и последнему негодяю и не может дать в долг и фунта стерлингов под верное обеспечение, чтобы помочь уважаемому человеку поправить свои дела!

— Дорогой отец, право, я не могу спорить с тобой на эту тему, — сказал Роберт. — Я уже не раз высказывал тебе свое мнение об этом. Цель мистера Хоу — помогать тем, кто доведен до крайности. А на нас он смотрит, как на равных себе: ему и в голову не приходит покровительствовать нам, как будто мы слабы и беспомощны. Принять от него деньги — значит для нас унизиться.

— Что за вздор ты говоришь, Роберт! Речь идет лишь о том, чтобы взять у него заимообразно, это постоянно практикуется в деловом мире.

Было еще утро, но Роберт видел, что отец уже успел где-то порядком выпить, — и он был раздражен, сварлив. Пристрастие к вину за последнее время у него усилилось: его редко видели трезвым.

— Мистер Рафлз Хоу без нас знает, кому дать деньги и кому отказать, — ответил Роберт холодно. — Он сам зарабатывает деньги и волен распоряжаться ими, как ему заблагорассудится.

— А как он, интересно, их «зарабатывает»? Ты этого, Роберт, не знаешь. Ты не подозреваешь, что, может быть, участвуешь в афере, когда помогаешь ему расшвыривать деньги. Слыхал ты, чтобы кто-нибудь зарабатывал такую уйму денег праведным путем? И могу тебя уверить: слитки золота для него не дороже, чем куски угля для шахтера. Он мог бы сложить дом из них и не моргнул бы глазом! — злобно выкрикивал старик.

— Я знаю, отец, Рафлз Хоу чрезвычайно богат. Знаю также, что порой он высказывает крайне экстравагантные мысли, что фантазия уносит его очень далеко. Он делился со мной некоторыми своими планами, осуществить которые нечего мечтать и богатейшему человеку в мире.

— Смотри, сын мой, не соверши ошибки. Твой бедный старый отец не так уж глуп, хотя он всего-навсего несчастный, разорившийся промышленник. — Он искоса посмотрел на сына, подмигнул ему и как-то неприятно усмехнулся. — Когда пахнет деньгами, я это сразу чую. У него горы денег. Не сомневаюсь, что другого такого богача и на свете нет. Но честным ли путем досталось ему богатство? За это я не ручаюсь. Я еще не совсем ослеп, Роберт. Ты видел фургон, который приезжает сюда каждую неделю?

— Фургон?

— Ну да. Видишь, мне еще удается разузнавать для тебя новости. Фургон должен прибыть сегодня утром, он всегда приезжает в субботу утром. Да вот он выезжает из-за поворота, видишь?

Роберт оглянулся и действительно увидел на дороге к Новому Дому большой, тяжелый фургон, который тянули две сильные лошади. По тому, как они напрягались, как медленно двигался фургон, чувствовалось, что кладь весит необычайно много.

— Подождем здесь, — сказал старик Макинтайр, ухватив костлявой рукой сына за рукав. — Пусть проедет мимо. Посмотрим, что будет дальше.

Они стали у дороги, дожидаясь, пока фургон поравняется с ними. Он был покрыт брезентом и спереди и с боков, но сзади можно было разглядеть, что находится внутри. Там были какие-то свертки, уложенные рядами, один на другом, — все одинаковой формы, в одинаковой упаковке, длиной фута два и высотой приблизительно в шесть дюймов. Каждый сверток был обернут в грубый холст.

— Ну что ты на это скажешь? — торжествующе обратился старик к сыну, когда фургон, скрипя колесами, поехал дольше.

— Что это, по-твоему, такое?

— Я следил за ним, Роберт, я следил за этим фургоном каждую субботу, и однажды мне удалось заглянуть внутрь. Это произошло в тот день, когда, помнишь, бурей свалило вяз, он упал поперек дороги, и его пришлось распилить пополам. Это случилось в субботу, и, пока расчищали дорогу, фургону пришлось остановиться. Я стоял неподалеку и воспользовался случаем. Я подошел сзади и ощупал сверток. Ведь не так уж он велик, верно? Но поднять его под силу только очень крепкому человеку. Они тяжелые и твердые, словно бы из металла! И вот что скажу тебе, Роберт, фургон нагружен золотом!

— Золотом?!

— Это все слитки золота, Роберт. Но давай подойдем поближе.

Они прошли вслед за фургоном в ворота и там, свернув с аллеи, встали среди елок, откуда им все хорошо было видно. Фургон остановился у входа в здание с высокой трубой. Там его уже поджидал целый штат конюхов и лакеев: они тут же бросились разгружать фургон и потащили свертки в лабораторию. Первый раз Роберт видел, что туда входят посторонние. Самого хозяина сейчас нигде не было видно. Через полчаса весь груз перенесли в здание, и фургон тотчас укатил.

— Ну что ж, — задумчиво проговорил Роберт, когда они с отцом возобновили прогулку. — Допустим, ты прав, — кто же присылает ему такое количество золота, откуда оно?

— Ага, в конце концов, пришлось тебе согласиться с отцом! — Старик даже захихикал от удовольствия. — Я-то вижу, в чем тут фокус! Мне все ясно! Их двое, понимаешь? Тот, другой, достает золото. Каким образом? Этот вопрос на время оставим, но будем надеяться, что все идет честным путем. Предположим, что они напали на необыкновенные золотые россыпи, где золото можно грести лопатой. Добытое золото пересылают сюда, и этот Рафлз Хоу в своей лаборатории всякими там своими химическими обработками очищает и промывает его, чтобы можно было продать. Вот как я все это объясняю. А ты как считаешь, правильно я сообразил?

— Но если так, золото приходится снова вывозить отсюда?

— Ну да! Только вывозят его понемногу. Я знаю, я смотрел в оба. Каждую ночь золото увозят в небольшой тележке на станцию и поездом в семь сорок отправляют в Лондон. Но оно уже не в слитках, а сложено в окованные железом ящики. Я их видел, мой мальчик, трогал собственными руками!

— Ну что ж, — проговорил молодой человек в раздумье. — Может, ты и прав. Да, возможно, что ты прав.

В то время как отец и сын пытались проникнуть в тайну Рафлза Хоу, сам он явился в «Зеленые Вязы». Лаура была одна; она сидела у камина, читая «Королеву»[22].

— Ах, как жаль! — воскликнула она, отбрасывая газету и вскакивая с кресла. — Кроме меня, никого нет дома. Но отец и брат скоро вернутся. Роберт, во всяком случае, должен быть с минуты на минуту.

— Я как раз предпочел бы побеседовать с вами с глазу на глаз, — спокойно ответил Рафлз Хоу. — Прошу вас, сядьте, я хотел бы с вами поговорить.

Лаура снова села в кресло, щеки у нее вспыхнули, дыхание участилось. Она отвернула лицо и смотрела на огонь в камине, но глаза ее светились своим, не отраженным светом.

— Помните, мисс Макинтайр, как мы встретились с вами впервые? — спросил он, стоя перед ней на ковре и глядя на ее темные волосы, на прекрасную, точеную шею цвета слоновой кости.

— Как будто все это было только вчера, — ответила Лаура самым мягким и нежным тоном.

— Тогда, значит, вы не забыли те нелепые слова, которые под конец вырвались у меня. Это было очень глупо с моей стороны. Очень сожалею, если напутал или смутил вас тогда. Но я давно живу отшельником и приобрел скверную привычку думать вслух. Ваш голос, лицо, манера держаться — все так отвечало моему идеалу женщины любящей, преданной, способной понять, и мне невольно подумалось: будь я бедняком, мог бы я надеяться завоевать любовь такой девушки, как вы?

— Я очень дорожу вашим добрым мнением, мистер Хоу, — сказала Лаура. — Уверяю вас, я тогда ничуть не испугалась. Вам незачем извиняться за то, что, в сущности, было лишь комплиментом.

— Позже я убедился, что и душа у вас так же прекрасна, что вы наделены тончайшими, благороднейшими качествами, какими только может природа одарить женщину. Вы знаете, что я человек состоятельный, но мне бы хотелось, чтобы это не влияло на ваше решение. Скажите, Лаура, могли бы вы быть счастливы, выйдя замуж за такого человека, как я?

Она не ответила, а продолжала сидеть, чуть отвернувшись, по-прежнему устремив искрящиеся глаза на огонь. Маленькая ножка ее часто постукивала по ковру.

— Вы имеете право узнать обо мне больше, прежде чем принять решение. Но рассказывать мне почти нечего. Я сирота, и, насколько мне известно, на всем свете у меня нет никого родных. Отец мой был уважаемым хирургом в Уэльсе, и я также получил медицинское образование. Но отец умер прежде, чем я успел закончить курс. Он оставил мне небольшие средства. Я увлекался химией и физикой, изучал свойства электричества и, вместо того, чтобы продолжать занятия медициной, целиком посвятил себя химии. Наконец, я выстроил лабораторию и там продолжал научные исследования. К этому времени я получил крупную, чрезвычайно крупную сумму и почувствовал, что на меня ложится большая ответственность — я обязан правильно использовать эти деньги. Я все обдумал и решил построить дом где-нибудь в провинциальном уголке, но не слишком далеко от большого города. Там, думал я, у меня будет возможность держать связь с внешним миром, и в то же время я смогу жить спокойно, на досуге вынашивать свои замыслы. По чистой случайности я избрал Тэмфилд. Теперь моя задача — осуществлять задуманное и помогать людям бороться с их бедами, с несправедливостями судьбы. Я еще раз спрашиваю вас, Лаура, согласны вы соединить свою жизнь с моей и стать помощницей в деле моей жизни?

Лаура посмотрела на Рафлза Хоу и увидела сухопарую фигуру, бледное лицо, проницательные и в то же время ласковые глаза. Невольно перед ней возник другой образ — мужественные черты Гектора Сперлинга: четко очерченный рот, открытый взгляд… В эту минуту торжества Лауре вспомнилось, что Гектор остался верен ей в страшный час разорения их семьи, что он продолжал любить ее, бедную девушку, так же преданно, как в дни, когда она была богатой наследницей. Лауре вспомнился их последний поцелуй за дверью: она вновь ощутила прикосновение его губ на своих губах.

— Я считаю честью ваше предложение, мистер Хоу, — проговорила она медленно. — Но оно так неожиданно!.. Я не имела времени подумать. Я не знаю, что вам ответить.

— Нет, нет, я не хочу вас торопить! — сказал он. — Прошу вас, обдумайте все хорошенько. Я приду за ответом. Когда мне прийти? Сегодня вечером?

— Да, приходите вечером.

— Тогда я сейчас ухожу. Поверьте, ваша нерешительность заставляет меня уважать вас еще больше. Буду жить надеждой!

Он поцеловал ей руку и вышел, предоставив Лауру ее мыслям.

Вскоре можно было уже не сомневаться в том, какое они приняли направление. Все туманней и туманней становился образ далекого моряка, все ярче и заманчивей казались роскошный дворец, почти царственная власть, бриллианты, золото, будущие почести. Все это лежало у ее ног — стоило только нагнуться и взять. Как могла она колебаться хотя бы секунду? Лаура поднялась, подошла к письменному столу и взяла лист бумаги и конверт. На конверте она тут же написала:

«Гибралтар, флот Его Королевского Величества, лейтенанту Гектору Сперлингу».

Написать самое письмо было несколько сложнее, но наконец, и оно было составлено так, как то диктовали ее чувства и намерения:

«Дорогой Гектор, я убеждена, что твой отец всегда не очень одобрял наше обручение, иначе он не стал бы чинить столько препятствий нашему браку. Я уверена также, что, когда разорился мои бедный отец, ты остался мне верен лишь из чувства долга и чести, и поэтому было бы гораздо лучше, если бы мы с тобой тогда же расстались. Я не могу допустить, Гектор, чтобы из-за меня ты жертвовал своей карьерой, и, тщательно все обдумав, я решила освободить тебя, расторгнув нашу детскую помолвку, чтобы ты был совершенно, во всех отношениях независим. Тебе может показаться, что я поступаю жестоко, но я глубоко убеждена, дорогой Гектор, когда ты добьешься высокого положения, когда ты станешь адмиралом и оглянешься назад, ты убедишься, что я была тебе подлинным другом и помешала тебе сделать ложный шаг, который погубил бы твою карьеру. Что касается меня, то, выйду я замуж или нет, я решила остаток своей жизни посвятить людям, буду стараться делать им добро, чтобы после моей смерти им жилось хоть немного лучше.

Отец твой вполне здоров и в прошлое воскресенье прочитал отличную проповедь.

Возвращаю тебе банкнот, который ты просил меня сохранить. Прощай навсегда, милый Гектор, и, поверь, что бы ни случилось, я всегда останусь твоим преданным другом.

Лаура Макинтайр».

Она едва успела запечатать письмо, как вернулись с прогулки отец и Роберт. Она закрыла за ними дверь и сделала реверанс.

— Я жду поздравлений от родственников, — сказала она, высоко подняв голову. — Приходил Рафлз Хоу и просил моей руки.

— Да не может быть! — проговорил старик. — Что же ты ему сказала?

— Попросила прийти вечером за ответом.

— И что же ты ответишь?

— Я приму предложение.

— Ты всегда была умной девушкой, Лаура, — сказал Макинтайр. Он привстал на цыпочки и поцеловал дочь.

— Но, Лаура, а как же Гектор? — сдержанно упрекнул ее Роберт.

— Я написала ему, — ответила сестра небрежно. — Будь так добр, опусти письмо.

Глава X

Великая тайна

Итак, Лаура Макинтайр обручилась с Рафлзом Хоу, и у старика отца, когда он почувствовал себя на шаг ближе к источнику богатства, стал еще более алчный вид, а Роберт все меньше думал о работе и совсем забыл про холст, который так и стоял на мольберте, покрытый пылью. Хоу подарил невесте старинное кольцо с огромным сверкающим бриллиантом. О свадьбе, однако, говорили мало: Хоу предпочитал, чтобы все было как можно скромнее. Почти все вечера он проводил в «Зеленых Вязах» и здесь вместе с Лаурой строил грандиозные планы. Разложив на столе географическую карту, молодые люди как бы парили над миром, обдумывая, рассчитывая, совершенствуя.

— Что за девушка! — восхищался дочерью Макинтайр. — Болтает о миллионах так, словно родилась быть миллионершей. Надеюсь, выйдя замуж, она не будет швырять деньги на всякие дурацкие затеи, какие взбредут в голову ее мужу.

— Лаура сильно переменилась, — заметил Роберт.

— Она стала смотреть на все гораздо серьезнее.

— Дай срок, ты ее увидишь… — захихикал старик.

— Лаура умница, она знает, что делает. Она не допустит, чтобы ее старенький папа так и остался ни с чем, когда она может ему помочь. Да, хорошие дела, нечего сказать! — проговорил он вдруг оскорбленно. — Дочь выходит замуж за человека, для которого золото значит не больше, чем для меня значил когда-то чугун для пушек. Сын берет у этого богача денег, сколько вздумается, и раздает их направо и налево всем бездельникам в Стаффордшире. А отец, любящий, заботливый отец, который воспитал их, часто не имеет шиллинга, чтобы купить себе бутылку коньяку! Что бы сказала ваша бедная мать!

— Тебе стоит только попросить у Рафлза Хоу, он тебе не откажет.

— Да, как будто я пятилетний ребенок! Но знай, Роберт, у меня есть свои права, и я так или иначе добьюсь своего. Я не позволю, чтобы меня почитали за пешку. И еще вот что: прежде чем стать дорогим тестюшкой этого субъекта, я хочу знать, откуда берутся его доходы. Мы, может, бедны, но честны. Я сегодня же пойду к нему и потребую объяснения.

Схватив шляпу и трость, он было направился к двери.

— Нет, нет, отец, ради бога! — остановил его Роберт, ухватив за рукав. — Лучше не вмешивайся. Мистер Хоу крайне щепетилен, ему не понравится, что его выспрашивают о таких вещах. Это может привести к серьезной ссоре. Прошу тебя, не ходи!

— Я не позволю, чтоб вы меня всегда отодвигали на задний план! — огрызнулся старик, успевший сильно захмелеть. — Я покажу, кто я такой!

Он все пытался вырваться от сына.

— Нет, во всяком случае, без ведома Лауры ты к Рафлзу Хоу не пойдешь. Сейчас я позову ее, мы с ней посоветуемся.

— Нет, уволь, с меня хватит сцен, — угрюмо проворчал старик, сразу притихнув: он боялся дочери, и одно только имя Лауры способно было его усмирить, как бы воинственно он ни был настроен.

— Кроме того, — продолжал Роберт, — я не сомневаюсь, что Рафлз Хоу сам сочтет нужным объяснить нам все до свадьбы. Он должен понять, что мы теперь имеем право на его доверие.

Не успел он договорить, как в дверь постучали, и вошел Рафлз Хоу.

— Доброе утро, мистер Макинтайр, — сказал он. — Роберт, вы не заглянете ко мне? Я хотел бы с вами серьезно поговорить.

Они вышли, не обменявшись ни словом. Рафлз Хоу весь погрузился в свои мысли. Роберт был взволнован — он чувствовал, что предстоит что-то важное.

Зима была на исходе. Наперекор мартовскому дождю и ветру из земли уже выглядывали первые робкие ростки. Снег сошел, но вся округа, казалось, стала еще холоднее и неприветливее, окутанная туманами, тянувшимися с сырых полей.

— Между прочим, Роберт, — спросил вдруг Рафлз Хоу, когда они подходили к дому, — вы уже отправили в Лондон вашу картину с римлянами?

— Я ее еще не закончил.

— Но ведь вы работаете быстро, я думал, она давно готова.

— Нет, боюсь, что с того времени, как вы ее видели, она мало подвинулась вперед. Прежде всего было мало света.

Рафлз Хоу промолчал, но по лицу его как бы скользнула тень. Они вошли в дом, и хозяин повел гостя в музей. Там, на полу, стояли два больших металлических ящика.

— Небольшое пополнение коллекции драгоценных камней, — бросил хозяин мимоходом. — Прибыло только вчера вечером, я еще не успел ничего посмотреть, но, судя по прилагаемым описям, тут должны быть прекрасные экземпляры. Можно разобрать ящики сегодня же вечером, если хотите помочь мне. А сейчас пройдемте в курительную.

В курительной Рафлз Хоу сел на диван и указал Роберту кресло напротив.

— Возьмите сигару, — предложил он. — И нажмите кнопку, если желаете подкрепиться. Ну а теперь, мой милый Роберт, признайтесь, вы не раз принимали меня за сумасшедшего, а?

Это было так неожиданно и так верно, что молодой художник растерялся и не ответил.

— Дорогой Роберт, я не виню вас. Это так понятно! Я бы сам счел сумасшедшим всякого, кто говорил бы со мной вот так же, как я говорил с вами. Но, Роберт, вы ошибались. Среди проектов, которыми я с вами делился, не было ни одного, для меня невыполнимого. Я не шучу, я говорю с полнейшей серьезностью, размеры моих доходов безграничны, и все банкиры и финансиста, вместе взятые, не сумели бы собрать денег, какими я могу располагать когда угодно.

— У меня достаточно доказательств тому, как велико ваше богатство.

— И вам, естественно, любопытно, каким образом оно мне досталось. Могу сказать одно: деньги мои не запятнаны бесчестьем. Я никого не обманул, никого не ограбил, никого не угнетал, никого не заставлял на себя трудиться, чтобы добыть их. По глазам вашего отца я вижу, что он относится ко мне подозрительно. Ну что ж, может быть, его и нельзя винить. Как знать, может, и мне приходили бы в голову недобрые мысли, будь я на его месте. Но поэтому-то, Роберт, я откроюсь вам, а не ему, вы по крайней мере поверили мне, и вы имеете право, прежде чем я стану членом вашей семьи, узнать все, что я могу вам сообщить. Лаура также доверилась мне, и я хорошо знаю, что она будет верить мне и дальше, не требуя объяснений.

— Я не хочу вырывать у вас вашей тайны, мистер Хоу, — запротестовал Роберт, — но не стану отрицать, я буду очень горд, если вы окажете мне доверие.

— Да, я раскрою вам секрет, но не весь: пока я жив, никто не узнает его до конца. Но я оставлю указания, чтобы после моей смерти вы продолжали то, что не успею завершить я сам. Я сообщу вам, где будут храниться эти указания. А пока вам придется довольствоваться тем, что я вам сейчас расскажу, не вдаваясь в подробности.

Роберт уселся поудобнее и приготовился внимательно слушать, а Рафлз Хоу слегка нагнулся вперед, и серьезное и напряженное выражение его лица ясно показывало, как важен для него этот разговор.

— Вам известно, — начал он, — что я отдал много времени и сил изучению химии?

— Да, вы говорили мне.

— Я начал занятия под руководством знаменитого английского химика, продолжал их под руководством лучшего химика Франции и закончил их в самой знаменитой лаборатории Германии. Я был небогат, но отец оставил мне небольшие деньги, на которые я мог жить, не зная нужды. Тратил я экономно и сумел собрать сумму, позволившую мне завершить курс обучения. Я вернулся в Англию и оборудовал собственную лабораторию в спокойном провинциальном местечке, где мог работать без помех. Там я сделал несколько исследований, и они завели меня в ту область науки, в которую не проникал ни один из трех обучавших меня химиков.

Вы говорили, Роберт, что несколько знакомы с химией, — тем легче вам будет меня понять. Химия в значительной мере наука эмпирическая, и случайный эксперимент подчас дает более важные результаты, чем может дать глубочайшее изучение данного вопроса или самые тонкие умозаключения. Крупнейшие открытия в химии — начиная с производства стекла и кончая производством рафинированного сахара — обязаны счастливой случайности, которая с таким же успехом могла выпасть на долю простого любителя, как и на долю величайшего ученого.

Вот такой случайности и я обязан своим великим открытием, может быть, величайшим в мире. Хотя, надо отдать себе должное, тут я многим обязан и собственным своим рассуждениям.

Я часто раздумывал над тем, какое действие оказывают на различные материалы мощные электрические токи, пропускаемые через них продолжительное время. Я имею в виду не те слабые токи, которые идут по телеграфному проводу, я говорю о токах высокого напряжения. Я проделал соответствующие опыты и установил, что, проходя через жидкости и различные соединения, они разлагают элементы. Вы, конечно, помните известный опыт с электролизом воды. Но я обнаружил, что в отношении простых твердых веществ эффект получается иной и весьма своеобразный. Металл, например, медленно уменьшается в весе, почти не меняясь качественно. Достаточно ли понятно я объясняю?

— Я отлично все понимаю, — сказал Роберт, слушавший с живейшим интересом.

— Я брал для опыта различные металлы и получал всегда один и тот же результат: каждый раз пропускаемый в течение часа ток приводил к заметной потере веса. Теория моя на этой стадии работы сводилась к следующему: электрический ток вызывает распад молекул, некоторое количество их отходит от основной массы, как от комка земли, в виде мельчайшей, неосязаемой пыли, и кусок металла, естественно, становится легче. Я уже полностью принял для себя эту теорию, как вдруг однажды необычайный случай заставил меня в корне изменить свои взгляды.

Как-то вечером в субботу я поместил кусок висмута в зажимы и провел к его концам электрические провода, чтобы проверить действие тока на этот металл. Я проводил опыты над всеми металлами, подвергая каждый действию тока от одного до двух часов кряду. Едва я установил зажимы и пустил ток, как вдруг пришла телеграмма из Лондона, извещавшая меня, что Джон Стилингфлит, старый химик, с которым я был в дружеских отношениях, опасно болен и хочет повидаться со мной. Последний поезд в Лондон отходил через двадцать минут, а я жил в доброй миле от станции. Сунув в саквояж кое-какие необходимые вещи, я запер лабораторию и со всех ног бросился на станцию, чтобы поспеть на поезд.

Только в Лондоне я вспомнил, что забыл выключить ток, и что он будет идти через висмут до тех пор, пока не разрядятся батареи. Впрочем, я этому особенного значения не придал и тотчас забыл про висмут. Я задержался в Лондоне до вечера вторника и только в среду вернулся к своей работе. Отпирая лабораторию, я опять вспомнил о своем незавершенном опыте, и мне пришло в голову, что, по всей вероятности, кусок висмута распался на отдельные молекулы. Я был совершенно не подготовлен к тому, что меня ожидало.

Подойдя к столу, я действительно убедился, что кусок металла исчез и зажимы пусты. Я уже хотел было заняться чем-то другим, как вдруг заметил, что стол, на котором были установлены зажимы, весь покрыт каплями и небольшими лужицами серебристой жидкости. Я очень ясно помнил, что перед началом опыта очистил стол, следовательно, жидкость эта могла появиться, лишь пока я был в Лондоне. Странное явление меня очень заинтересовало, я аккуратно собрал жидкость в сосуд и тщательно ее исследовал. Сомнений быть не могло: это была чистейшая ртуть, без малейшей примеси висмута.

Я тотчас понял, что случай привел меня к химическому открытию чрезвычайной важности. Если висмут в определенных условиях подвергнуть воздействию электрического тока, он начнет терять вес и постепенно обратится в ртуть. Я уничтожил перегородки между элементами. Но ведь процесс на этом не остановится, и, очевидно, это есть проявление какого-то общего закона, а не отдельный частный факт. Итак, висмут превращается в ртуть, ну а ртуть во что превратится? Я не мог успокоиться, не разрешив этого вопроса. Я снова зарядил батареи и пропустил ток через сосуд с ртутью. Шестнадцать часов кряду я наблюдал, как ртуть постепенно густела, становилась все тверже, теряла серебристый блеск и принимала тусклый желтоватый оттенок. Когда, наконец, я вытащил металл щипцами и бросил его на стол, у него уже не было никаких признаков ртути, этот был иной металл. Простейший анализ показал, что передо мной платина.

Химику последовательность этих переходов из одного металла в другой подсказывала очень многое. Может быть, вы уже догадываетесь, Роберт, что я имею в виду?

— Признаться, нет.

Роберт слушал странный рассказ, глядя во все глаза и приоткрыв рот.

— Сейчас я вам объясню. Висмут самый тяжелый металл, его атомный вес двести десять. Следующий за ним по весу свинец, атомный вес его двести семь; затем ртуть — ее вес двести. Возможно, что за время моего отсутствия ток сперва обратил висмут в свинец, а затем уже в ртуть. Атомный вес платины — сто девяносто семь и пять десятых, это как раз следующий в ряду металл, который должен получиться, если дальше пропускать ток. Теперь понимаете?

— Да, все ясно.

— И тут сам собой возник вывод, от которого меня кинуло в жар и холод и голова пошла кругом. Следующим в ряду стоит золото. Его атомный вес сто девяносто семь. Мне припомнилось, и я впервые понял, почему в старину алхимики всегда упоминали свинец и ртуть как два металла, обязательных для опытов. Дрожащими от волнения пальцами я снова включил ток, и немногим больше чем через час — скорость процесса превращения всегда пропорциональна разнице веса металлов — передо мной был неровный кусок красноватого металла, на все пробы дающий реакцию золота.

Это длинная история, Роберт, но, я думаю, вы согласитесь со мной, что все это очень важно и не напрасно я так углубляюсь в подробности. Когда я окончательно убедился, что создал золото, я распилил слиток пополам. Одну часть я послал знакомому ювелиру, знатоку драгоценных металлов, с просьбой определить качество моего золотого самородка. Над другой частью слитка я продолжал экспериментировать, по очереди обращая его в серебро, цинк, марганец, пока не обратил его в литий, самый легкий металл.

— А во что он превратился потом? — не выдержал Роберт.

— Потом произошло то, что для химика в моем открытии, наверное, интереснее всего. Литий превратился в тонкий сероватый порошок, который так и оставался без изменений, сколько я ни подвергал его действию тока. Этот порошок — основа всех основ, это первоэлемент, иначе говоря, та субстанция, существование которой недавно теоретически доказал один известный химик и которую он назвал «протил». Я открыл великий закон видоизменения металлов под действием электричества, и я первый, кто получил протил. Поэтому, Роберт, если все мои начинания в других направлениях не дадут больших плодов, мое имя, по крайней мере, останется в истории химии.

Вот, в сущности, и все. Знакомый ювелир вернул мне самородок, подтвердив все мои предположения относительно его природы и качеств. Я вскоре разработал приемы, упрощавшие процесс, главным образом научился регулировать ток и добиваться более значительных результатов. Добыв таким образом некоторое количество золота, я продал его за сумму, позволившую мне закупить материалы лучшего качества и более мощные батареи. Я расширил свои опыты и, наконец, построил этот дом и оборудовал лабораторию так, чтобы продолжать работу в еще значительно большем масштабе. Повторяю, я смело могу сказать, что размер моих доходов ограничен лишь моими желаниями.

— Невероятно! — От волнения у Роберта пересохло во рту. — Просто как сказка. Ну, храня эту тайну, вы, наверное, испытывали сильное искушение поделиться ею с другими?

— Да, я думал над этим. Я очень серьезно все обдумал. Одно было очевидно: если я опубликую свое открытие, драгоценные металлы немедленно утратят свою ценность. На место золота станет что-нибудь другое — янтарь например, или слоновая кость. А золото будет цениться дешевле меди, потому что оно тяжелее меди и в то же время не такое твердое. И никто от такой перемены не выиграет. Если же я сохраню свой секрет и буду пользоваться им мудро, я смогу оказать человечеству величайшую услугу. Вот главные причины и, надеюсь, не бесчестные, которые заставили дать себе обет молчания. Я нарушил его сегодня впервые.

— Я не выдам вашу тайну, — заверил его Роберт. — Клянусь, я никому не скажу ни слова, пока вы сами не снимете с меня зарок.

— Если бы я не знал, что могу довериться вам, я бы не открыл свой секрет. Но теория, милый Роберт, унылая вещь, практика бесконечно более интересна. Я уделил достаточно внимания первой. Если вы пройдете со мной в лабораторию, я дам вам представление и о второй.

Глава XI

Демонстрация опыта

Рафлз Хоу прошел вперед и, выйдя из дома, пересек усыпанную гравием дорожку и открыл ведущую в лабораторию дверь, ту самую, через которую, как подглядели Роберт с отцом, проносили свертки, выгруженные из фургона. Но когда Роберт очутился за этой дверью, оказалось, что это еще не лаборатория, а просторная пустая передняя, вдоль стен ее громоздились штабелями те свертки, которые вызывали у него такое любопытство, а у отца — всякие домыслы. Таинственность, окружавшая тогда эти свертки, теперь, однако, исчезла, потому что хотя некоторые из них оставались в холщовой упаковке, остальные были развернуты и оказались большими кусками свинца.

— Вот мое сырье, — бросил на ходу Рафлз Хоу, кивнув на бруски. — Каждую субботу мне присылают их полный фургон, этого хватает на неделю, но когда мы с Лаурой поженимся, придется работать вдвое, — к тому времени мы уже начнем осуществлять наши великие проекты. Очень важно качество свинца, всякая посторонняя примесь, естественно, сказывается на качестве золота.

В конце коридора находилась тяжелая железная дверь. Хоу отпер ее, — в пяти футах от нее оказалась такая же вторая.

— На ночь пол здесь повсюду раздвинут, — заметил он. — Не сомневаюсь, что прислуга в доме много судачит по поводу этой опечатанной комнаты, поэтому я вынужден остерегаться какого-нибудь любознательного конюха или слишком предприимчивого дворецкого.

Третья дверь привела их в лабораторию, высокую, пустую комнату с выбеленными стенами и стеклянным потолком. В одном углу стоял мощный горн с котлом, в щели по краям его закрытой дверцы вырывался свет ослепительного красного пламени, глухой рев огня разносился по всей лаборатории. У другой стены стояли один над другим ряды батарей, а еще выше — аккумуляторы. У Роберта загорелись глаза, когда он увидел всевозможные механизмы, сложные сети проводов, штативы, колбы, бутыли цветного стекла, мензурки, горелки Бунзена, фарфоровые изоляторы и всевозможный хлам, обычный для химической и физической лабораторий.

— Пройдем сюда, — сказал Рафлз Хоу, пробираясь через груды металла, кокса, упаковочных ящиков и оплетенных бутылей с разными кислотами. — Вы первый, не считая меня самого, кто проник в эту комнату после того, как отсюда ушли строители. Слуги вносят свинец в первое помещение и оставляют его там. Горн очищается и разжигается снаружи. У меня для этого нанят человек. Теперь взгляните вот сюда.

Он распахнул дверь в дальнем конце комнаты и жестом пригласил молодого художника войти. Тот остановился на пороге и в немом изумлении осмотрелся. Все помещение площадью около тридцати квадратных футов было завалено золотом. Большие, в форме кирпича, слитки тесными рядами лежали на полу, а у стены верхние ряды почти касались потолка. Свет единственной электрической лампы, освещавшей эту комнату без окон, вызывал тусклое, желтоватое мерцание сложенного у стен драгоценного металла и падал красноватым отблеском на устланный золотом пол.

— Вот моя сокровищница, — сказал владелец дома. — Как видите, здесь сейчас скопились довольно большие запасы. Импорт превышает у меня экспорт. Вы понимаете, на мне сейчас лежат иные и даже более важные обязанности, чем производство золота. Здесь я храню свою продукцию до момента отправки. Почти ежедневно я посылаю ящик золота в Лондон. Сбытом золота занимаются семнадцать моих агентов. Каждый из них уверен, что он единственный, и каждому до смерти хочется узнать, где я достаю так баснословно много чистого золота. Они говорят, что лучшего золота на рынке не имеется. Кажется, наиболее распространенная версия, — что я один из совладельцев какого-нибудь южноафриканского прииска и что местонахождение золота держится в секрете. Ну, во сколько оцените вы все золото, что в этой комнате? Оно должно стоить очень немало, ведь это итог моей почти недельной работы.

— Какая-нибудь совершенно головокружительная цифра, — сказал Роберт, поглядев на ряды золотых кирпичей. — Что-нибудь около полутораста тысяч фунтов?

— Да что вы, гораздо больше! — засмеялся Рафлз Хоу. — Сейчас я вам скажу точно. Один слиток стоит свыше двух тысяч фунтов. Здесь пятьсот слитков у каждой из трех сторон комнаты, у четвертой только триста из-за того, что там дверь. На полу не меньше двух сотен. Всего получается тысячи две слитков. Поэтому, дорогой мой друг, любой биржевик, купив все золото, которое находится в этой комнате, за четыре миллиона фунтов, счел бы, что совершил недурную сделку.

— И это итог работы одной недели! — ахнул Роберт. — У меня просто мысли путаются!

— Теперь вы станете мне верить, когда я говорю, что ни одному моему из обширных проектов не помешает отсутствие денег. Давайте перейдем в лабораторию, вы увидите, как я изготовляю золото.

Посреди лаборатории стоял аппарат, похожий на большие тиски и состоящий из двух широких металлических пластин, судя по цвету, бронзовых, и большого стального винта, с помощью которого они сдвигались. К пластинам шли бесчисленные провода от динамо-машин, находившихся у противоположной стены. Внизу под аппаратом стоял стеклянный изоляционный стол, в средней его части шел ряд углублений.

— Сейчас вы поймете, как все это делается, — сказал Рафлз Хоу, сбрасывая пиджак и надевая прокопченную, измазанную холщовую куртку. — Сперва надо немного поднять температуру в горне. — Он налег на огромные мехи, и в ответ раздалось гудение пламени. — Этого достаточно. Чем выше температура, чем сильнее электрический ток, тем быстрее идет процесс. Теперь берем свинец. Помогите дотащить его сюда.

Они подняли с пола с десяток свинцовых брусков и положили на изоляционный стол. Зажав их с обеих сторон металлическими пластинами, Рафлз Хоу туго закрутил винт.

— Прежде на все это требовалась масса времени, — заметил Хоу, — но теперь у меня столько всяких приспособлений, что работа идет гораздо быстрее. Ну, осталось только пустить ток, и мы сможем начать.

Он взялся за длинный стеклянный рубильник, выступавший среди проводов, и опустил его. Что-то резко щелкнуло, затем начался непрерывный треск. От электродов рвались мощные огненные струи. Ореол золотистых искр окружил металл на стеклянном столе, искры свистели и щелкали, как пистолетные выстрелы. В воздухе остро пахло озоном.

— Действующая тут сила огромна, — сказал Рафлз Хоу. Он наблюдал за процессом, держа на ладони часы. — Органическую материю она обращает в протил мгновенно. Надо очень точно разбираться в устройстве аппарата, умело с ним обращаться, не то механик может серьезно пострадать. Мы имеем дело с колоссальной мощностью. Видите, свинец уже начинает видоизменяться.

В самом деле, на тусклом сером бруске выступали серебристые, как роса, капли и падали со звоном в углубление на стеклянном столе. Свинец медленно плавился, таял, как сосулька на солнце, электроды все время плотно его сжимали, пока не сошлись вместе, и от твердого металла осталась лужица ртути. Рафлз Хоу опустил в нее два меньших электрода, и ртуть начала постепенно густеть, застывать и, наконец, обратилась в твердое тело с желтовато-бронзовым отливом.

— Это платина, — пояснил Рафлз Хоу. — Сейчас мы вытащим ее из углублений и снова подвергнем действию больших электродов, вот так. Включим ток. Видите, цвет металла становится все темнее, все гуще. Ну, полагаю, достаточно.

Он поднял рубильник, удалил электроды — перед Робертом лежал десяток кирпичей красноватого, тускло мерцающего золота.

— Согласно нашим расчетам, эта утренняя работа должна дать двадцать четыре тысячи фунтов, а она отняла у нас не больше двадцати минут, — заметил алхимик, снимая один за другим слитки только что изготовленного золота и бросая их на стол, уже покрытый золотыми брусками.

— Давайте продолжим опыт, — сказал затем Рафлз Хоу, оставив последний слиток на изоляционном столе.

— Всякому он показался бы слишком дорогостоящим — целых две тысячи фунтов, но у нас, как видите, масштабы иные. Следите, сейчас металл пройдет всю шкалу изменений.

Первым на свете после самого изобретателя Роберт увидел, как золото под действием электродов быстро и последовательно превращалось в барий, олово, серебро, медь, железо. Длинные белые электрические искры становились ярко-красными от стронция, пурпурными от калия, желтыми от марганца. Наконец, после сотни всяких изменений, металл вовсе растаял прямо на глазах у Роберта, и на стеклянном столе осталась лишь горстка легкой серой пыли.

— Это и есть протил, — сказал Хоу, перебирая ее пальцами. — Может быть, химики будущего сумеют и протил разложить на составляющие части, но для меня это Ultima Thule[23]. А теперь, Роберт, — продолжал он, помолчав, — я показал вам достаточно, вы узнали мою великую тайну. Тайна эта дает владеющему ею такое могущество, каким не обладал еще ни один человек от сотворения мира. И заветное мое желание — употребить свое открытие на служение людям. Клянусь вам, Роберт Макинтайр, если бы я убедился, что золото мое не приносит им добра, я бы покончил со всем этим навеки. Нет, я никогда не использую его ради собственного обогащения, клянусь всем, что свято, ни один человек не вырвет у меня мой секрет.

Глаза его сверкали, голос дрожал от волнения. Высокий, худой, он стоял среди своих электродов и реторт, и было что-то величественное в этом человеке, который, обладая сказочным богатством, сохранил высокие нравственные качества и не ослеп от блеска своего золота. Роберт, натура слабая, и не представлял прежде себе, какая сила заключена в этих тонких сжатых губах, в этих вдумчивых глазах.

— Можно не сомневаться, мистер Хоу, этот секрет в ваших руках будет служить только добру.

— Надеюсь, что так. От всей души на то уповаю. Знайте, Роберт, я открыл вам то, чего, пожалуй, не открыл бы и родному брату, будь у меня брат. И сделал я это потому, что верю и надеюсь, что вы человек, который не станет употреблять это могущество, если оно достанется вам от меня по наследству, в корыстных, эгоистических целях. Но и вам я не сказал всего. Есть одно звено, о котором я умолчал и о котором вы узнаете лишь после моей смерти. Взгляните!

Он подошел к большому, окованному железом сундуку, стоявшему в углу, и, открыв его, достал небольшую шкатулку резной слоновой кости.

— Внутри лежит документ, раскрывающий подробности процесса, пока еще вам неизвестные. Если со мной что-нибудь случится, вы всегда сможете продолжать мое дело, выполнить мои планы, следуя указаниям, изложенным в этой бумаге. Теперь, — заключил он, опустив шкатулку на прежнее место, — я буду часто обращаться к вам за помощью. Но сегодня она мне не понадобится. Я и так отнял у вас слишком много времени. Если отсюда пойдете прямо домой, прошу вас, передайте Лауре, что я зайду к ней сегодня вечером.

Глава XII

Семейная ссора

Итак, великая тайна раскрыта! Роберт шел домой, и в голове у него вился целый рой мыслей, кровь стучала в висках. Он поежился, когда утром выходил из «Зеленых Вязов» навстречу сырому, холодному ветру, в густую, туманную мглу. Но теперь он все ощущал иначе, все видел в розовом свете, он шагал по грязной, изрезанной глубокими колеями деревенской улочке — и ему хотелось петь, танцевать. Чудесный удел выпал на долю Рафлза Хоу, но и ему, Роберту, едва ли худший. Ведь он посвящен в великий секрет алхимика, ему достанется сказочное богатство, каким не обладают и монархи, и в придачу свобода и независимость, каких у монархов нет. Поистине завидная доля! Перед ним вставали тысячи радостных видений будущего, в мечтах он уже вознесся над всем миром: люди падали перед ним ниц, моля о помощи или вознося благодарения за милости.

Каким неприглядным показался ему запущенный их сад с редким кустарником и тощими вязами, каким жалким простой кирпичный фасад дома с окрашенным в зеленый цвет деревянным крыльцом! Все это и раньше оскорбляло его вкус художника, но сейчас безобразие дома показалось ему нестерпимым. А комната! Стулья, обитые клеенкой, ковер унылой расцветки, на полу дорожка из разноцветных лоскутков — все вызывало в нем отвращение. Одно лишь было красиво в этой комнате — его сестра, и взгляд Роберта остановился на ней с удовольствием. Лаура сидела в кресле у камина, и прекрасное, тонкое, белое ее лицо четко выделялось на темном фоне стены.

— Знаешь, Роберт, — сказала она, кинув на него взгляд из-под длинных черных ресниц, — папа становится невозможен. Мне пришлось сказать ему прямо, что я выхожу замуж не ради его выгоды, а ради своей собственной.

— Где он сейчас?

— Право, не знаю. В «Трех голубках», вероятно. Он проводит там почти все свое время. Он выскочил из дому в страшной ярости, наговорил мне кучу глупостей о брачных договорах, родительских запретах и тому подобное. Его представление о брачном контракте сводится, по-видимому, к тому, что имущество надо записать на имя отца. Ему следовало бы вести себя смирно и ждать, пока о нем позаботятся.

— Знаешь, Лаура, все же нужно относиться к нему снисходительнее, — сказал Роберт обеспокоенно. — Последнее время я замечаю, что он очень переменился. Мне кажется, он не вполне душевно здоров. Надо бы обратиться за советом к врачу, но я сегодня все утро провел у Рафлза.

— Да? Ты виделся с Рафлзом? Он ничего не просил мне передать?

— Сказал, что зайдет к нам, как только закончит работу.

— Но что с тобой, Роберт? Ты разгорячен, глаза блестят, ты как-то даже похорошел, — с женской проницательностью заметила Лаура. — Рафлз что-нибудь сказал тебе? А, догадываюсь, он рассказал тебе, откуда у него деньги, верно?

— Да. Он мне многое объяснил. Поздравляю тебя, Лаура, поздравляю от всей души, ты будешь очень богата!

— Как все-таки странно, что именно теперь, когда мы обеднели, нам довелось познакомиться с таким человеком! Это все благодаря тебе, милый мой Роберт. Ведь если бы ты не полюбился ему, он никогда бы не попал к нам в «Зеленые Вязы» и ему не полюбился бы еще кое-кто.

— Вовсе нет, — ответил Роберт, усаживаясь возле сестры и ласково похлопывая ее по руке. — У него любовь к тебе с первого взгляда. Он влюбился в тебя, еще не зная твоего имени. Ведь он расспрашивал о тебе в первый же день, как мы с ним познакомились.

— Но расскажи, Боб, что ты узнал о его богатстве, — попросила Лаура. — Он мне еще ничего не говорил, а меня мучает любопытство. Откуда у него деньги? Во всяком случае это не отцовское наследство — отец его был простым деревенским врачом, он мне сам рассказывал. Как же он добывает деньги?

— Я обещал держать это в тайне. В свое время он сам все тебе объяснит.

— Ну скажи хотя бы, угадала я или нет: он получил их от дяди? Да? Или от какого-нибудь друга? Или продал необыкновенный патент? Может, нашел золотую жилу? Или нефть? Ответь же, Роберт!

— Не проси, не могу, честное слово! — засмеялся брат. — И больше об этом я с тобой говорить не стану. Ты чересчур хитра. А я обязан хранить секрет. И, кроме того, мне необходимо пойти поработать.

— Очень нелюбезно с твоей стороны. — Лаура надула губки. — Но мне пора одеваться, поездом час двадцать я еду в Бирмингем.

— В Бирмингем?

— Да, мне надо заказать там кучу всяких вещей. Все надо купить заново. Вы, мужчины, забываете о таких пустяках. Рафлз хочет, чтобы мы обвенчались чуть ли не через две недели. Конечно, все будет очень скромно, но все же надо кое о чем позаботиться.

— Так скоро? — задумчиво произнес Роберт. — Ну что ж, может, так оно и лучше.

— Конечно, гораздо лучше. Представь себе, какой ужас, если вдруг приедет Гектор и устроит сцену! А если к тому времени я успею выйти замуж, это уже не будет иметь никакого значения. Что мне до того? Но Рафлз, разумеется, понятия не имеет о Гекторе. Будет просто ужасно, если они встретятся.

— Да, этого допустить нельзя.

— Я не могу без страха подумать об этом. Бедный Гектор! Но что мне оставалось делать? Ты же знаешь, Роберт, ведь у нас с ним была просто старая детская дружба. И разве могу я из-за нее отказаться от такого предложения? Это просто мой долг перед семьей, ведь правда?

— Ты попала в трудное положение, очень трудное, — ответил ей брат. — Но все уладится, я не сомневаюсь, Гектор все поймет. А ты говорила старику Сперлингу, что выходишь замуж?

— Ни слова. Он был вчера у нас, завел разговор о Гекторе, но, право, я не знала, как ему сказать. Мы поженимся в Бирмингеме, поэтому, в сущности, незачем ему и говорить. Ну, я должна поторопиться, не то опоздаю на поезд.

Сестра ушла, а Роберт поднялся к себе в студию и, растерев краски на палитре, долго стоял перед большим пустым холстом, держа в руке кисть и мастихин. Какой бессмысленной, какой бесполезной показалась ему теперь его работа! Какая у него цель? Заработать деньги? Они будут у него и так, стоит лишь попросить или, в конце концов, даже взять без спроса. Или, может быть, он работает, чтобы создать прекрасное произведение? Нет, как художник он далек от совершенства. Рафлз Хоу именно так сказал и был прав. После стольких усилий убедиться, что все зря? А имея деньги, можно покупать картины, которые доставят ему радость, потому что будут действительно прекрасны. Какой же смысл в его работе?

Роберт не видел теперь этого смысла.

Он бросил кисть, разжег трубку и спустился обратно в гостиную.

Перед камином стоял отец совсем не в благодушном настроении, о чем свидетельствовали его красное лицо и опухшие глаза.

— Ну, Роберт, ты, конечно, как всегда, все утро провел, интригуя против отца!

— Что ты хочешь сказать, отец?

— Именно то, что говорю. Разве это не интриги, не заговор, когда вы все трое — ты, она и этот Рафлз Хоу — шепчетесь, совещаетесь и что-то замышляете, а мне ни о чем ни слова? Что мне известно о ваших планах?

— Я не в праве разглашать чужие секреты, отец.

— Секреты? Но я тоже имею право голоса! Секреты там или не секреты, а вы еще вспомните, что у Лауры есть отец, которого нельзя просто отшвырнуть в сторону!

Пусть у меня были неудачи в делах, но я не настолько низко пал, я не позволю, чтобы меня третировали в собственной семье! Что, собственно, я выигрываю от этого прекрасного замужества?

— Что ты выигрываешь? Я полагаю, счастье Лауры — достаточная для тебя награда.

— Если бы этот человек искренне любил Лауру, он позаботился бы о ее отце. Не далее как вчера я попросил у него в долг, да, да, я снизошел до того, что обратился к нему с просьбой! Это я-то, который чуть не стал мэром Бирмингема! И что же? Он наотрез мне отказал!

— Ах, отец! Ну как ты мог пойти на такое унижение?

— Да, да, отказал наотрез! — возбужденно кричал старик. — Это, видите ли, противно его принципам! Но я с ним еще поквитаюсь… вот увидишь! Я про него кое-что знаю. Как они там называют его в «Трех голубках»? Фальшивомонетчик, вот как! Зачем это ему без конца доставляют столько металла, и почему у него всегда идет дым из трубы?

— Отец, оставь ты его в покое! — взмолился Роберт. — Ты, кажется, только и думаешь, что о его деньгах. А по мне, не имей он ни гроша в кармане, он все равно милый, сердечный человек.

Старый Макинтайр разразился хриплым хохотом.

— И ты еще читаешь проповеди! — сказал он. — Не имей он ни гроша в кармане! Да разве стал бы ты так лебезить перед ним, будь он нищим? И ты воображаешь, Лаура бы тогда взглянула на него? Ты сам не хуже меня знаешь, что она выходит за него только из-за денег.

У Роберта вырвался крик ужаса: в дверях стоял Рафлз Хоу. Он был бледен и молча переводил испытующий взгляд с отца на сына.

— Прошу извинить, — сказал он сухо. — Я не имел намерения подслушивать, но я невольно слышал ваш разговор. Что касается вас, мистер Макинтайр, ваши слова продиктованы вашим недобрым сердцем. Они меня не задевают. Роберт же мой преданный друг. И Лаура любит меня ради меня самого. Вам не удастся подорвать мое доверие к ним. Но с вами, мистер Макинтайр, у нас нет ничего общего, и даже лучше, что мы откровенно выскажем это друг другу.

Он поклонился и вышел так быстро, что ни Роберт, ни его отец не успели сказать ни слова.

— Вот видишь! — сказал, наконец, Роберт. — Ты натворил такое, что уже не поправишь.

— Я еще с ним поквитаюсь! — яростно выкрикнул старик, грозя кулаком вслед темной, медленно проходившей за окном фигуре. — Подожди, Роберт, ты увидишь, можно ли шутить шутки с твоим старым отцом!

Глава XIII

Ночное происшествие

Лауре, когда она вернулась из Бирмингема, о случившемся не сказали ни слова. Она была в приподнятом настроении и весело болтала о покупках, о приготовлениях к свадьбе, время от времени выражая удивление, почему это Рафлз все не приходит. Наступил вечер, а от него по-прежнему не было вестей, и Лаура начала беспокоиться.

— Что его задерживает, почему он не идет? — спросила она брата. — Сегодня впервые после нашей помолвки мы с ним не виделись.

Роберт выглянул в окно.

— Очень ветрено и сильный дождь, — сказал он. — Думаю, сегодня Хоу не придет.

— Гектор, бедняга, приходил в любую погоду: в дождь, в снег, когда угодно. Но, впрочем, Гектор — моряк. Ему все нипочем. Надеюсь, Рафлз не заболел?

— Он был совершенно здоров, когда я виделся с ним утром, — ответил брат, и оба они умолкли.

В оконные стекла бил дождь, в ветвях вязов у садовой ограды свистел ветер.

Старик Макинтайр весь день молча просидел в углу, глядя на огонь в камине, кусая ногти, и с его морщинистого лица не сходило выражение злобы. Вопреки своему обыкновению он не пошел в деревенский трактирчик, а рано поплелся спать, так и не сказав детям ни слова. Лаура и Роберт еще некоторое время сидели у камина, оживленно болтая. Лаура щебетала о том, сколько чудес сотворит она, когда станет хозяйкой Нового Дома. Роберт не мог не заметить, что сейчас сестра рассуждает о благотворительности меньше, чем при своем будущем муже. Кареты, платья, приемы, путешествия в далекие страны — вот о чем рассуждала она так же горячо, как прежде об устройстве приютов и работных домов.

— Я думаю, лучше всего лошади белой масти, — сказала она. — Гнедые тоже красивы, но все же серые эффектнее. Мы можем обойтись двухместной каретой и ландо, да еще нужна двуколка для Рафлза. У него полны конюшни лошадей и экипажей, но он никогда ни верхом не ездит, ни в экипаже. Если только на него надеяться, вся его полсотня коней просто перемрет от отсутствия моциона, или у них печень ожиреет, как у страсбургских гусей.

— Вы, наверно, останетесь жить здесь? — спросил брат.

— Да, но, кроме того, нам необходим дом в Лондоне, чтобы проводить там сезон. Конечно, пока я не хочу предлагать никаких изменений, но потом все будет по-другому. Я уверена, Рафлз не откажет мне, если я попрошу. Он может сколько угодно говорить, что ему не нужны почести и благодарности, но какой, интересно, смысл заниматься благотворительностью, если ничего за это не получаешь? Не сомневаюсь, если он доведет до конца хотя бы половину своих проектов, его сделают пэром. Допустим, он будет лорд Тэмфилд. И тогда я, конечно, стану леди Тэмфилд. Как это тебе нравится, Боб?

Она присела, делая реверанс, и вскинула голову так, словно была рождена носить корону.

— Отцу придется дать пенсию, — заговорила она немного погодя. — Он будет получать ежегодно определенную сумму при условии, что не станет мешать и поселится где-нибудь в другом месте. А для тебя, Роберт, право, не знаю, что придумать. Мы сделаем тебя президентом королевской академии, если только это звание можно купить за деньги.

Было уже поздно, когда они, наконец, перестали строить воздушные замки и разошлись по своим комнатам. Но воображение Роберта было возбуждено, и он не мог уснуть. События этого дня могли бы взвинтить человека и с более крепкими нервами. Утром ему открыли необыкновенную тайну и показали фантастическое зрелище в лаборатории. Затем разговор с отцом, их размолвка, неожиданное появление Рафлза Хоу. И, наконец, болтовня сестры. Все это взбудоражило его и отогнало сон. Напрасно ворочался он с боку на бок, напрасно шагал по комнате, стараясь успокоиться. Ему не только не хотелось спать, но каждый нерв его был натянут, все чувства обострены до предела. Что же сделать, чтобы хоть ненадолго заснуть? Роберт вспомнил, что внизу стоит графин с коньяком, — стакан вина может нагнать сон.

Он только успел приоткрыть дверь своей комнаты, как до слуха его долетел звук медленных, крадущихся шагов: кто-то спускался по лестнице. Лампа у него в комнате не горела, и Роберт издали увидел на лестнице тусклый свет свечи и движущуюся вдоль стены тень. Он замер, напряженно прислушиваясь. Теперь шаги доносились из передней, послышался легкий скрип: кто-то осторожно повернул ключ в замочной скважине. В ту же минуту струя холодного воздуха задула свечу, и резкий, короткий стук возвестил, что дверь захлопнули снаружи.

Роберт был поражен. Кто мог бродить здесь ночью? Вероятно, отец. Но что заставило его выйти из дому в три часа ночи? И в такую погоду! С каждым порывом ветра дождь ударял в окно спальни, точно стараясь выбить его. Стекла в раме дрожали, а за окном скрипело и стонало дерево, ветер раскачивал его громадные ветви. Что могло выгнать человека на улицу в такую ночь?

Роберт поспешно чиркнул спичкой и зажег лампу. Спальня отца находилась напротив, и дверь была слегка приоткрыта. Роберт распахнул ее и оглядел комнату. Она была пуста. Постель была даже не смята. У окна стоял единственный стул. Тут отец, должно быть, и сидел с тех пор, как ушел к себе наверх. Ни книги, ни газеты поблизости. Чем же он занимался все это время? Ничего, только на подоконнике лежит ремень для правки бритвы.

Сердце Роберта похолодело от предчувствия беды. В ночном походе отца скрывалось недоброе. Ему вспомнилось, как старик вчера был угрюм, как хмурился, как яростно грозился. Да, тут что-то неладно. Но, может быть, он, Роберт, еще успеет предупредить возможное несчастье? Лауру звать незачем. Что она тут сделает? Роберт торопливо оделся, запахнулся в теплое пальто и, схватив шляпу и трость, бросился вслед за отцом.

На деревенской улице ветер бушевал с такой силой, что Роберту пришлось идти боком, чтобы его не сбило с ног. В переулке было тише — с одной стороны тут защищали высокая насыпь и живая изгородь. Но дорога была покрыта грязью, а сверху непрерывно хлестал дождь. И нигде ни души. Но Роберту незачем было искать прохожих, расспрашивать, не встретился ли им отец, он знал, куда тот отправился, знал наверняка, как если бы видел это собственными глазами.

Железные ворота Нового Дома были приоткрыты, и Роберт быстро зашагал по аллее среди елок, с которых падали капли дождя. Зачем пошел сюда отец? Только чтобы высмотреть, подкараулить что-нибудь, или он ищет Рафлза Хоу, хочет высказать ему свою обиду, возмущение? А может быть, за этим загадочным исчезновением из дому среди ночи скрывается более темный, более страшный умысел? Роберт вдруг вспомнил о ремне для правки бритвы, забытом на подоконнике отцовской спальни, и похолодел от ужаса. Зачем понадобилась старику бритва?

Роберт ускорил шаг, он почти бежал, пока не очутился у подъезда.

Слава богу, в доме все тихо! Роберт стоял у высокой двери, напряженно вслушиваясь в тишину. Нигде ни звука, только шум ветра и дождя. Где же отец? Если он задумал проникнуть в дом, то уж, во всяком случае, не через окно: ведь он слышал, как Рафлз Хоу рассказывал о мерах, принятых против грабителей. И вдруг Роберта как громом поразило. А то ничем не защищенное окно! Хоу был так неосторожен, что рассказал о нем. Среднее окно лаборатории! Если он, Роберт, отлично помнит про него, то уж и отец, конечно, не забыл! Да, здесь таится опасность!

Едва Роберт завернул за угол дома, как убедился, что догадки его имели основание. В лаборатории горел свет, и в темноте три широких окна выделялись яркими серебряными четырехугольниками. Среднее окно было раскрыто, и Роберт тут же увидел, как темная фигура с обезьяньими ухватками вспрыгнула на подоконник и исчезла внутри комнаты. Лишь на секунду на фоне яркого света мелькнули ее очертания, но этого было достаточно, чтобы Роберт узнал отца. Роберт на цыпочках подобрался к открытому окну и заглянул внутрь. То, что он увидел, потрясло его.

На стеклянном столе лежало пять или шесть слитков золота, очевидно, произведенного вечером, но еще не убранного в хранилище. И на эти слитки золота старик кинулся, как на свою законную добычу. Он лег грудью поперек стола, обхватив руками золотые бруски, прижимаясь к ним щекой, что-то напевая и бормоча про себя. В резком ярком свете среди огромных колес и странных механизмов эта маленькая темная фигура, жадно вцепившаяся в золото, являла собой мрачное и в то же время жалкое зрелище.

Минут пять Роберт стоял в темноте под дождем, не отрывая глаз от окна, а отец все лежал неподвижно, лишь крепче прижимаясь к золоту и поглаживая его костлявыми руками. Роберт не знал, как поступить, и вдруг у него вырвался возглас удивления, тут же заглушенный завыванием ветра.

В углу комнаты стоял Рафлз Хоу. Роберт не понимал, каким образом он там очутился, он готов был поклясться, что за минуту перед тем угол был пуст. Рафлз Хоу молчал. Он стоял в длинном темном халате, скрестив на груди руки, на бледном лице его застыла горькая усмешка. Старик Макинтайр, очевидно, тоже его увидел, громко выругался и еще теснее обхватил свое сокровище, искоса бросая на хозяина дома злобный, бегающий взгляд.

— Вот до чего дошло! — произнес наконец Рафлз Хоу, делая шаг вперед. — Пасть так низко, прокрасться в мой дом ночью, как мелкий вор! Вы знали, мистер Макинтайр, что окно это не заперто. Я помню, что говорил об этом при вас. Однако я не сказал, что у меня есть способ тут же получить сигнал, если ко мне заберутся воры. Но чтобы грабителем оказались вы!

Старый фабрикант оружия не пытался оправдаться, только бормотал ругательства и все цеплялся за слитки золота.

— Я люблю вашу дочь, — продолжал Рафлз Хоу, — и ради нее не выдам вас. Я сохраню ваш отвратительный, позорный поступок в тайне. Никто не узнает, что произошло сегодня ночью. Я не стану будить слуг и звать полицию. Но вы должны сейчас же покинуть мой дом. Больше мне вам сказать нечего. Уходите же путем, каким вы сюда попали.

Он шагнул вперед и протянул руку, словно хотел оттащить старика от золота. Неожиданно тот выхватил что-то из кармана пальто и, свирепо крикнув, бросился на алхимика. Нападение было так внезапно и яростно, что Рафлз Хоу не успел защититься. Костлявые пальцы сжали ему горло, в воздухе сверкнуло лезвие бритвы. По счастью, бритва, опускаясь, задела за один из бесчисленных проводов, тянувшихся по всей лаборатории, и, выскользнув из рук старика, со звоном упала на каменный пол. Но, и лишившись оружия, старик был все же опасен. Не произнося ни звука, он с чудовищной энергией кидался на Рафлза Хоу, вынуждая его отступать, пока оба они не наткнулись на скамью и не упали. Макинтайр оказался на Рафлзе Хоу. Он сжал алхимику горло, и тому пришлось бы плохо, если бы Роберт не вскочил в окно и не оттащил отца. Вместе с Хоу они повалили старика на пол и шейным платком скрутили ему руки. На него было страшно смотреть, лицо его искажала судорога, глаза вылезли из орбит, на губах выступила пена.

Хоу уперся о стеклянный стол, он задыхался, прижимая рукой левый бок.

— Роберт? — Он еле дышал. — Какой ужас!.. Но как вы здесь очутились?

— Я шел следом за отцом. Я слышал, как он уходил из дому.

— Он хотел ограбить меня. И готов был убить. Но он безумец, самый настоящий безумец!

В том не было сомнения. Старик приподнялся и внезапно разразился хриплым смехом. Он раскачивался из стороны в сторону, поглядывая то на Рафлза Хоу, то на сына хитрыми, сверкающими глазками. Оба поняли, что ум старика помутился от навязчивых мыслей о богатстве, что перед ними маньяк. Жуткая, беспричинная веселость старика была еще страшней его ярости.

— Что нам с ним делать? — спросил Хоу. — Его нельзя отвезти домой. Это будет страшным ударом для Лауры.

— Необходимо пригласить врача. Нельзя ли оставить отца здесь до утра? Если мы возьмем его домой, по дороге может кто-нибудь встретиться, тогда не избежать огласки.

— Понимаю. Мы переведем его в комнату с пробковыми стенами, там он не причинит вреда ни себе, ни другим. Знаете, я просто сам не свой. Но теперь мне лучше. Возьмем его под руки — вы справа, я слева.

Наполовину ведя, наполовину волоча старика, они кое-как увели его из лаборатории и поместили на ночь в надежном месте. В пять часов утра Роберт отправился в двуколке за врачом, а Рафлз Хоу все шагал по своим царственным покоям. На лице его застыла озабоченность, сердце сжималось тоской.

Глава XIV

Зло растет

Лаура, очевидно, не была поражена горем оттого, что отца неожиданно увезли из дому. Ей ничего не сказали о том, при каких обстоятельствах это произошло, просто Роберт за завтраком сообщил сестре, что счел благоразумным послушаться совета врачей и поместил отца на некоторое время в больницу, где он будет под постоянным наблюдением. Она и сама не раз говорила, что странности отца усиливаются, поэтому новость эта не показалась ей слишком неожиданной, во всяком случае, не помешала ей с аппетитом пить кофе и есть яичницу и при этом оживленно болтать о предстоящей свадьбе.

Но на Рафлза Хоу случай этот подействовал совсем иначе. Он был потрясен до глубины души. Он всегда опасался, как бы его деньги не стали косвенной причиной чьей-нибудь гибели, а тут, прямо у него на глазах, они довели человека до преступления и безумия. Напрасно пытался он успокоиться, убеждая себя, что безумие Макинтайра вызвано иными, давнишними причинами, а он, Рафлз Хоу, и его богатство тут ни при чем. Он старался вспомнить, каким он впервые увидел старика: ворчлив, неумен, но явной порочности в нем заметно не было. Но с каждой неделей он менялся. Начались жадные взгляды исподтишка, намеки, недомолвки, и, наконец, вчера он открыто попросил денег. Совершенно очевидно, что все это — звенья одной цепи, ведшие к роковой встрече в лаборатории. Он мечтал, что золото его принесет людям благо, а оно породило зло и преступление.

Рано утром к Рафлзу зашел мистер Сперлинг, викарий: до него уже дошли дурные вести. Хоу приятно было поговорить с викарием — свежий, бодрый старик казался прямой противоположностью самому Хоу.

— Ах, ах! — огорчался викарий. — Какое несчастье, поистине несчастье! Помрачение рассудка, вы говорите, и нет надежды, что поправится? Боже мой, боже мой…

Да я и сам замечал в нем перемену за эти последние недели. Будто он что-то затаил. А как Роберт Макинтайр?

— С ним все благополучно. Он был у меня утром, когда с отцом случился припадок.

— Да, наш Роберт тоже изменился. Он уже не тот, что прежде. Вы меня простите, мистер Хоу, если позволю себе подать вам совет. И не как духовный пастырь, а как человек, который по возрасту годится вам в отцы. Вы очень состоятельны, и вы благородно распоряжаетесь своим богатством. Да, сэр, благородно. Не думаю, чтобы из тысячи нашелся один, кто так поступал бы на вашем месте. Но не кажется ли вам иногда, что деньги ваши оказывают на окружающих дурное влияние?

— Порой я боюсь, что да.

— Оставим старого Макинтайра. Его как пример уж брать не будем. Но Роберт! Прежде он с жаром отдавался своему делу, он так любил свое искусство. Бывало, когда ни встретишь его, он тотчас заговорит о своих замыслах, о том, как продвигается последняя картина. В нем чувствовалось хорошее честолюбие, энергия, независимость. Теперь он ничего не делает. Я знаю наверное, что вот уже два месяца, как он не брал кисти в руки. Трудолюбивый художник стал лентяем и, еще того хуже, прихлебателем. Простите, что я говорю это вам так прямо.

Рафлз Хоу промолчал, только в отчаянии стиснул руки.

— То же и кое-кто из наших деревенских жителей, — продолжал мистер Сперлинг. — Боюсь, вы помогали слишком щедро, без разбору. И люди опустились, утратили чувство собственного достоинства. Вот, например, старик Блэкстон. У него на днях ветром сорвало крышу с сарая. Он всегда был человеком толковым, энергичным. Случись это три месяца назад, он взял бы лестницу и за два дня починил бы крышу. А теперь он сидит, бездельничает и строчит вам письма, потому что знает: стоит вам только услыхать о его беде, и вы поможете. А старик Элвари? Правда, он всегда был бедняком, но все-таки трудился, сохранял достоинство. Теперь он палец о палец не ударит, только знай курит да сплетничает с утра до вечера. И, что хуже всего, ваша щедрость вредит не только тем, кому вы помогли: она сбивает с пути и тех, кто от вас ничего не получил. Они чувствуют себя несправедливо обиженными, обойденными, как будто другие получили то, на что и они имеют такое же право. Дело уж дошло до того, что я счел долгом обратиться к вам. Для меня самого это урок. Я часто порицал своих прихожан за скупость, и мне как-то странно упрекать того, кто излишне щедр. Это благородный промах.

— Крайне признателен вам за то, что вы все это мне рассказали, — ответил Рафлз Хоу, пожимая руку викарию. — Впредь я буду осторожнее.

Пока не ушел мистер Сперлинг, Рафлз Хоу оставался спокойным, сдержанным. И только придя к себе, в свою скромную комнату, бросился на постель, зарылся лицом в подушку, из груди его вырвались рыдания. Самый богатый человек во всей Англии, он в тот день был и самым несчастным. Как ему поступить, куда направить ниспосланную судьбой силу? Он пытается осчастливить людей — и приносит им проклятие. Добрые его намерения дают такие горькие плоды! Как будто самый его разум поражен какой-то нравственной проказой, и он переносит ее на всех, кто находится под его влиянием. Благотворительность, которую он так тщательно обдумывал, словно бы пропитала отравой все окрестные селения. И если результаты даже малых дел так плачевны, чего ждать от его грандиозных проектов? Если он не может уплатить грошовый долг простого фермера, не нарушая великих законов причины и следствия, лежащих в основе жизни, как смеет он рассчитывать на то, что обогатит народы, вмешиваясь в сложную систему торговли или пытаясь обеспечить всем необходимым сотни тысяч человек?

Ужас охватил его, когда перед ним вдруг, как в тумане, предстали все эти неразрешимые задачи: что, если он совершит ошибки, которых потом не исправить никакими деньгами? Путь, начертанный Провидением, — это прямой путь, а он, полуслепое создание хочет изменить его, пытается повести человечество куда-то в сторону. Удастся ли ему стать благодетелем человечества, не окажется ли он величайшим его врагом?

Вскоре, однако, смятение его улеглось; он поднялся, умыл разгоряченное лицо, пылающий лоб. В конце концов, неужели нет поприща, где можно принести бесспорную пользу? Надо переделывать не столько природу, сколько жизнь человека. Не Провидение же распорядилось, чтобы люди жили впроголодь, в тесноте, в жалких трущобах! Ведь все это результат искусственно созданных условий, их можно исправить искусственными же мерами. Может ему все же посчастливится осуществить свои планы, и мир станет лучше благодаря его, Рафлза Хоу, открытию. Неверно, что он несет только зло всем, с кем сталкивается. Лаура, например. Кто знает его лучше, чем она? А уж какая она добрая, нежная, преданная! Лаура, во всяком случае, не стала хуже от знакомства с ним. Надо пойти сейчас же повидаться с ней. Как отрадно будет услышать ее голос, получить ее сочувствие в этот тяжелый для него час!

Непогода утихла. Дул мягкий ветер, и в воздухе чувствовалось приближение весны. Шагая по извилистой дороге, Рафлз Хоу вдыхал смолистый запах елей. Перед ним расстилались широкие просторы, там и сям виднелись усадьбы фермеров, красные кирпичные домики; утреннее солнце бросало косые лучи на серые крыши, сверкало на стеклах окон. Сердце Рафлза Хоу тянулось к людям с их постоянными тревогами, с их стремлениями и надеждами, с убивающими душу заботами. Как подойти к людям? Как облегчить им жизнь и при этом не сбить их с пути? Все яснее видел он, что горести очищают душу и жизнь без стремления к совершенствованию лишена смысла.

Лаура сидела одна в гостиной: Роберт ушел, ему надо было завершить некоторые формальности в связи с болезнью отца. Увидев жениха, Лаура вскочила и с милой девичьей грацией подбежала к нему.

— Ах, Рафлз, — воскликнула она, — я была уверена, что ты придешь! Но как ужасна эта история с папой!

— Не огорчайся, дорогая, — мягко ответил он. — Может оказаться, что болезнь не так уж серьезна.

— Это случилось, когда я еще спала. Я обо всем узнала только за завтраком. Вероятно, они пошли к тебе очень рано.

— Да, они пришли рано.

— Что с тобой, Рафлз, — спросила Лаура, заглянув ему в лицо. — Ты такой печальный, утомленный.

— Я сегодня в плохом настроении. Дело в том, что утром я долго беседовал с мистером Сперлингом.

Лаура вздрогнула, губы у нее побелели. Долго беседовал с мистером Сперлингом? Неужели он выдал ее?

— Вот как! — только и смогла она проговорить.

— Он сказал мне, что благотворительность моя причинила больше вреда, чем пользы, и даже что я оказываю дурное влияние на всех, с кем сталкиваюсь. Он дал мне понять это в самой деликатной форме, но смысл его слов был именно таков.

— И только-то? — Лаура облегченно вздохнула. — Не обращай внимания на то, что говорит мистер Сперлинг. Ведь это сущая чепуха! Все знают, что десятки людей без твоей поддержки давно бы разорились, их просто выгнали бы на улицу. Как могли они из-за тебя стать хуже? Меня поражает, что мистер Сперлинг мог придумать такой вздор!

— Как подвигается картина Роберта?

— Он что-то разленился. Давно не прикасается к работе. Но почему ты спрашиваешь? Опять у тебя морщинка на лбу. Извольте сейчас же разгладить ее, сэр! — Белой ручкой она провела по его нахмуренному лбу.

— Во всяком случае, я знаю кое-кого, кто из-за меня не стал хуже, — сказал он, глядя на Лауру. — Есть человек — добрый, чистый, преданный, он все равно любил бы меня, даже если бы я был бедным клерком, с трудом зарабатывающим себе на пропитание. Ведь правда, Лаура, ты и тогда любила бы меня?

— Глупый, ну конечно!

— И все же, как странно, что ты единственная женщина, какую я в жизни любил, ответила мне таким же чувством — чувством свободным от корысти и расчета! Может само Провидение послало мне тебя, чтобы я вновь обрел веру в людей. Как холодно было бы на свете без женской любви! Утром я все видел в мрачном свете, я кинулся к тебе, к нашей любви, как к единственной своей опоре. Все остальное показалось мне изменчивым, ненадежным, всеми движут низменные побуждения. Только тебе, только тебе я верю!

— А я тебе, дорогой Рафлз! Я не знала, что такое любовь, пока не встретилась с тобой.

Она шагнула к нему, протянула руки. В глазах ее светилась любовь, но тут же Рафлз увидел в них ужас, краска сбежала с ее лица. Она смотрела в сторону двери. Рафлз стоял спиной к двери и не видел, что так взволновало Лауру.

— Гектор… — еле произнесла она пересохшими губами.

Одно мгновение, и стройный, загорелый молодой человек вбежал в комнату и подхватил Лауру на руки, словно перышко.

— Дорогая моя! — воскликнул он. — Я знал, что устрою тебе сюрприз. Я только что из Плимута, приехал вечерним поездом. И у меня длинный отпуск и сколько угодно времени, чтобы сыграть свадьбу. Правда, чудесно, Лаура, дорогая?

В полном восторге он закружил Лауру по комнате. И вдруг увидел незнакомца, молча стоявшего в стороне. Гектор густо покраснел и неловко, по-матросски поклонился, все еще сжимая холодную, неподвижную руку Лауры.

— Простите, сэр, не заметил вас сразу, — сказал он. — Извините, что я так ворвался. Но если бы вы послужили во флоте, вы бы поняли, что такое избавиться от матросской муштры и почувствовать себя свободным человеком. Мисс Макинтайр подтвердит, что мы с ней знаем друг друга с детства и не позже чем через месяц, надеюсь, поженимся.

Рафлз Хоу стоял неподвижно. Он был потрясен, оглушен тем, что увидел и услышал. Лаура оттолкнула Гектора и пыталась вырвать у него свою руку.

— Разве ты не получил моего письма в Гибралтаре? — спросила она.

— Я не попал в Гибралтар. Нам дали приказ с Мадейры вернуться в Англию. Эти умные головы в Адмиралтействе способны каждые два часа менять приказы. Но что нам теперь до этого письма, когда я сам здесь и могу говорить с тобой! Однако ты не представила меня своему другу.

— Одно слово, сэр, — произнес Рафлз Хоу дрожащим голосом. — Верно ли я вас понял? Я должен убедиться, что не ошибся. Вы обручены с мисс Макинтайр?

— Ну конечно! Я только что вернулся из четырехмесячного плавания и спешу сыграть свадьбу, пока не придется снова сниматься с якоря.

— Четыре месяца!.. — ахнул Рафлз Хоу. — Да ведь я приехал сюда ровно четыре месяца назад! Еще один последний вопрос. Роберт Макинтайр знает о вашей помолвке?

— Роберт? Ну как же! Уезжая, я оставил Лауру на его попечении. Но что случилось? Что с тобой, Лаура? Почему ты такая бледная и молчишь? А что это с ним? Он теряет сознание…

— Ничего, сейчас пройдет. — Рафлз Хоу с трудом переводил дыхание, прислонясь к дверному косяку. Он был бел как бумага и держался рукой за сердце, словно его пронзила вдруг нестерпимая боль. Минуту он стоял, пошатываясь, затем крикнул что-то невнятное, повернулся и выбежал из комнаты.

— Вот бедняга, — сказал Гектор, с изумлением глядя ему вслед. — Что-то с ним стряслось. Но что все это значит, Лаура, объясни!

Лицо моряка потемнело, он плотно сжал губы.

За все это время Лаура не сказала ни слова и стояла, не двигаясь, с застывшим взглядом, но теперь она вырвалась от Гектора, бросилась на диван и, уткнувшись лицом в подушку, разразилась бурными рыданиями.

— Это значит, что ты погубил меня! — крикнула она. — Да, погубил, погубил! Почему ты не оставил меня в покое? Зачем явился так не вовремя? Еще несколько дней, и все было бы кончено. Неужели ты не получил моего письма?

— И что же было в этом письме? — спросил Гектор холодно. Он смотрел на нее, скрестив руки на груди.

— Я написала, что ты свободен, что я полюбила Рафлза Хоу и собираюсь стать его женой. О, теперь все погибло! Я ненавижу тебя, ненавижу! И буду ненавидеть всю жизнь! Ты встал между мной и единственной удачей, выпавшей мне на долю. Оставь меня и никогда не приходи к нам!

— Это твое последнее слово, Лаура?

— Да, больше ты от меня ничего не услышишь!

— Тогда прощай. Я повидаюсь с отцом и сразу же вернусь в Плимут.

Он подождал с минуту, надеясь, что она скажет ему еще что-нибудь, затем печально вышел из комнаты.

Глава XV

Последняя тайна

Поздно вечером в дом к Макинтайрам громко, настойчиво постучали. Лаура весь день провела у себя в спальне. А Роберт в подавленном настроении сидел у камина и курил трубку. Внезапный резкий стук прервал его мысли. Он открыл дверь: на пороге стоял Джонз, представительный дворецкий Рафлза Хоу. Лицо у Джонза было испуганное, он был без шапки, при свете лампы видно было, как по его лысой голове стекают дождевые капли.

— Прошу вас, сэр, будьте добры, зайдите к нам! — обратился он к Роберту. — Мы все очень тревожимся за нашего хозяина.

Роберт схватил шляпу и бросился бегом; перепуганный дворецкий бежал рядом, тяжело ступая. Весь день были только одни волнения и несчастья. На сердце молодого художника лежала тяжесть, его мучило предчувствие новой большой беды.

— Что же с вашим хозяином? — спросил он, наконец, переходя на более ровный шаг.

— Не знаем, сэр, мы не можем достучаться к нему в лабораторию. Он не отвечает, и дверь заперта изнутри. Мы все напугались, сэр, уж очень он странно вел себя сегодня.

— Странно?

— Да, сэр. Утром вернулся с прогулки просто на себя не похож. Говорит сам с собой и смотрит в одну точку. Жутко глядеть! Потом долго ходил по коридорам, на завтрак даже не взглянул, а прошел в музей. Собрал драгоценности, все прочее и унес в лабораторию. Что он делал с тех пор, не знаем. Но слышно было, горн там у него все время горел, и из трубы валил дым, как на фабрике в Бирмингеме. Когда стемнело, нам стала видна тень мистера Хоу — окно-то было освещено. Он работал прямо как одержимый, таскал что-то тяжелое. И обедать не захотел, все работал и работал. А теперь все стихло и горн остыл, и дым из трубы не идет, а мистер Хоу все в лаборатории и не отвечает нам. Вот мы и перепугались. Миллер побежал в полицию, а я к вам.

Они уже подошли к дому. У двери в лабораторию столпились слуги: только что прибывший деревенский полисмен, приставив электрический фонарик к замочной скважине, старался заглянуть внутрь.

— Ключ повернут наполовину, — сказал он. — Ничего не разглядеть, видно только, что там горит свет.

— Пришел мистер Макинтайр! — закричали сразу несколько голосов, едва Роберт подошел ближе.

— Придется взломать, сэр, — сказал полисмен. — Никак не можем добиться ответа, что-то неладно.

Они несколько раз вместе налегли всей своей тяжестью на дверь; наконец послышался треск, замок сломался, и все, толпясь, прошли в узкий коридор. Дверь в лабораторию оказалась приоткрытой, и вот что они там увидели.

Посреди комнаты высилась, доходя до середины стены, огромная куча легкого серого пепла, а рядом меньшая кучка сверкающей пыли — она вся искрилась в лучах электрического света. Вокруг царил хаос: валялись черепки, разбитые бутылки, исковерканная аппаратура, спутанные, изогнутые и перепачканные провода. И среди этого разрушения, откинувшись на спинку стула и стиснув на коленях руки, в спокойной позе человека, отдыхающего после трудной и завершенной работы, сидел Рафлз Хоу, владелец этого дворца, самый богатый человек на свете. Он был смертельно бледен, но сидел так непринужденно, так естественно, выражение его лица было так безмятежно, что, только тогда, когда его приподняли с кресла и коснулись холодных, окоченевших рук, все поняли, что он мертв.

Рафлза Хоу понесли к нему в комнату — ступая мед-’ ленно, благоговейно, ибо его любили все, кто ему служил. Роберт и полисмен остались в лаборатории. Словно во сне, пораженный Роберт бродил среди хаоса. На полу лежал тяжелый молот, очевидно, им-то Рафлз Хоу и разбил аппаратуру, сначала обратив с помощью электрических приборов все созданное им золото в протил. Сокровищница, так поразившая когда-то Роберта, теперь стала пустой комнатой с голыми стенами, и сверкающая пыль на полу говорила о том, какая судьба постигла великолепную коллекцию драгоценных камней, огромное, баснословное богатство. От машин не осталось ни одной целой детали, даже стеклянный изоляционный стол был расколот на три части. Непреклонная решимость чувствовалась во всем, что совершил Рафлз Хоу в тот день.

И вдруг Роберт вспомнил о секрете, спрятанном в шкатулке на дне окованного железом сундука. Ведь там оставлена разгадка последнего и самого важного звена процесса, раскрыта тайна создания золота! Сохранилась ли бумага? Задыхаясь и дрожа от волнения, Роберт открыл сундук и вытащил шкатулку слоновой кости. Она была заперта, но в замочной скважине торчал ключ. Роберт повернул ключ, открыл крышку. Там белел лист бумаги, и на нем стояло его, Роберта, имя. Дрожащими руками он развернул бумагу. Суждено ему наследовать богатство Эльдорадо или оставаться бедным художником и всю жизнь бороться за кусок хлеба?

Записка была помечена сегодняшним числом, и в ней было написано:

«Дорогой Роберт! Тайна моя умрет со мной. Не могу передать вам, как благодарю я небо за то, что удержался и не доверил вам весь секрет сполна, ибо я мог передать вам в наследство лишь горе и для вас самого и для других. Я не знал ни одной счастливой минуты с тех пор, как сделал свое открытие. Но я бы все стерпел, если бы чувствовал, что творю добро. Увы, все мои старания приводили к тому, что труженики становились бездельниками, довольные своей судьбой — жадными тунеядцами, и, что хуже всего, чистые, благородные женщины — обманщицами и лицемерками. Если таковы плоды моего вмешательства в малом, то можно себе представить, что получится из моих грандиозных планов, которые мы с вами так часто обсуждали. Все мечты моей жизни рушились. Меня вы больше не увидите. Я вернусь к занятиям наукой. Там, если я принесу и немного пользы, зато по крайней мере не принесу и вреда. Завещаю все оставшиеся в доме ценности распродать, а вырученную сумму разделить между благотворительными обществами Бирмингема. Я уеду сегодня же ночью, если почувствую себя крепче, — сегодня весь день у меня резкая боль в боку. Кажется, богатство столь же пагубно влияет на тело, как и на дух. Прощайте, Роберт, и пусть никогда на сердце у вас не будет так тяжело, как у меня сегодня.

Преданный вам Рафлз Хоу».

— Это самоубийство, сэр? Он покончил жизнь самоубийством? — вмешался полисмен, заметив, что Роберт прячет записку в карман.

— Нет, — ответил Роберт, — я думаю, у него не выдержало сердце.

Итак, все чудесные декорации и механизмы Нового Дома были разобраны, резьба, золото, книги, картины — все пошло с торгов. И немало обездоленных горемык, никогда не слыхавших о Рафлзе Хоу, пока тот был жив, стали его благословлять после его смерти. Дом купила какая-то компания и устроила там водолечебницу. Из тех, кто посещает ее, мало кто знает странную историю, связанную с этим домом.

Пагубное влияние, которое богатство Хоу распространяло на всех окружающих, казалось, не утратило своей силы и после его смерти. Старик Макинтайр все еще в больнице для душевнобольных. Он собирает кусочки дерева и металла, принимая их за слитки золота. Роберт Макинтайр, вечно хмурый и раздражительный, неустанно повторяет один и тот же научный опыт, — опыт ему никак не удается. Живопись он закончил и тратит все свои скудные доходы на химическую и электрическую аппаратуру для своих опытов, тщетно пытаясь найти утерянное звено. Сестра ведет его хозяйство; это неразговорчивая, угрюмая женщина, все еще красивая и величественная, но душа ее отравлена горечью. Впрочем, последнее время Лаура усиленно занимается благотворительностью и стала незаменимой для нового помощника викария, — полагают, что он, быть может, пожелает никогда уже более не расставаться с ней. Так, во всяком случае, сплетничают в деревне, а в маленьком местечке такие пересуды всегда не без причин. Что до Гектора Сперлинга, то он все еще во флоте и, по-видимому, следует мудрому отцовскому совету не думать о женитьбе, пока не получит чин капитана. Возможно, что среди всех, кто, так или иначе, соприкоснулся с золотом Рафлза Хоу, он — единственный, кому оно пошло на благо.

Ужас расщелины Голубого Джона

Этот рассказ был обнаружен в бумагах доктора Джеймса Хардкастля, скончавшегося от чахотки четвертого февраля 1908 года в Южном Кенсингтоне. Лица, близко знавшие покойного, отказываясь давать оценку изложенным здесь событиям, тем не менее, единодушно утверждают, что доктор обладал трезвым аналитическим умом, совершенно не был склонен к фантазиям и потому никак не мог сочинить всю эту невероятную историю.

Записи покойного были вложены в конверт, на котором значилось «Краткое изложение фактов, имевших место весною прошлого года близ фермы Эллертонов в северо-западном Дербишире». Конверт был запечатан, а на его оборотной стороне приписано карандашом:

«Дорогой Ситон! Возможно, вы заинтересуетесь, а может быть, и огорчитесь, узнав, что недоверие, с каким вы выслушали мой рассказ, побудило меня прекратить всякие разговоры на эту тему. Умирая, я оставляю эти записи; быть может, посторонние отнесутся к ним с большим доверием, нежели вы, мой друг».

Личность Ситона установить не удалось. Могу лишь добавить, что с абсолютной достоверностью подтвердились и пребывание покойного мистера Хардкастля на ферме Эллертонов, и тревога, охватившая в то время население этих мест вне зависимости от объяснений самого доктора.

Сделав такое предисловие, я привожу рассказ доктора дословно. Изложен он в форме дневника, некоторые записи которого весьма подробны, другие сделаны лишь в самых общих чертах.

17 апреля. Я уже чувствую благотворное влияние здешнего чудесного горного воздуха. Ферма Эллертонов расположена на высоте 1420 футов над уровнем моря, так что климат тут очень здоровый и бодрящий. Кроме обычного кашля по утрам, меня ничто не беспокоит, а парное молоко и свежая баранина, помогут мне и пополнеть. Думаю, Саундерсон будет доволен.

Обе мисс Эллертон немного чудаковаты, но очень милы и добры. Это маленькие трудолюбивые старые девы, и все тепло своих сердец, которое могло бы согревать их мужей и детей, они готовы отдать мне, человеку больному и чужому для них.

Поистине старые девы — самые полезные люди на свете, это один из резервов общества. Иногда о них говорят, что они «лишние» женщины, но что было бы с бедными «лишними» мужчинами без сердечного участия этих женщин? Между прочим, по простоте душевной они почти сразу открыли «секрет», почему Саундерсон рекомендовал мне именно их ферму. Профессор, оказывается, уроженец этих мест, и я полагаю, что в юности он, вероятно, не считал зазорным гонять ворон на здешних полях.

Ферма — наиболее уединенное место в округе; ее окрестности необычайно живописны. Сама ферма — это, по сути, пастбище, раскинувшееся в неровной долине. Со всех сторон ее окружают известковые холмы самой причудливой формы и из такой мягкой породы, что ее можно крошить пальцами. Эта местность представляет собою впадину. Кажется, ударь по ней гигантским молотком, и она загудит, как барабан, а может быть, провалится и явит взору подземное море. И каким огромным должно быть это море — ведь ручьи, сбегающие сюда со всех сторон, исчезают в недрах горы и нигде не вытекает наружу. В скалах много расщелин; войдя в них, вы попадаете в просторные пещеры, которые уходят в глубь земли. У меня есть маленький велосипедный фонарик, и мне доставляет удовольствие бродить по этим извилистым пустотам, любоваться сказочными, то серебристыми, то черными бликами, когда я освещаю фонарем сталактиты, свисающие с высоких сводов. Погасишь фонарь — и ты в полнейшей темноте, включишь — и перед тобой видения из арабских сказок.

Среди этих необычных расщелин, выходящих на поверхность, особенно интересна одна, ибо она — творение рук человека, а не природы.

До приезда сюда я никогда не слыхал о Голубом Джоне. Так называют особый минерал удивительного фиолетового оттенка, который обнаружен всего лишь в двух-трех местах на земном шаре. Он настолько редок, что простенькая ваза из Голубого Джона стоила бы огромных денег.

Удивительное чутье римлян подсказало им, что диковинный минерал должен быть в этой долине; глубоко в недрах горы они пробили горизонтальную штольню. Входом в шахту, которую все здесь называют расщелиной Голубого Джона, служит вырубленная в скале арка; сейчас она совсем заросла кустарником. Римляне прорыли длинную шахту. Она пересекает несколько карстовых пещер, так что, входя в расщелину Голубого Джона, надо делать зарубки на стенах и захватить с собой побольше свечей, иначе никогда не выбраться обратно к дневному свету.

В шахту я еще не заходил, но сегодня, стоя у входа в нее и вглядываясь в темные глубины, я дал себе слово, что, как только мое здоровье окрепнет, я посвящу несколько дней своего отдыха исследованию этих таинственных глубин и установлю, насколько далеко проникли древние римляне в недра Дербиширских холмов.

Поразительно, как суеверны эти сельские жители! Я, например, был лучшего мнения о молодом Армитедже — он получил кое-какое образование, человек твердого характера и вообще славный малый.

Я стоял у входа в расщелину Голубого Джона, когда Армитедж пересек поле и подошел ко мне.

— Ну, доктор! — воскликнул он. — И вы не боитесь?

— Не боюсь? Но чего же? — удивился я.

— Страшилища, которое живет тут, в пещере Голубого Джона. — И он показал большим пальцем на темный провал.

До чего же легко рождаются легенды в захолустных сельских местностях! Я расспросил его, что же внушает ему такой страх. Оказывается, время от времени с пастбища пропадают овцы, и, по словам Армитеджа, их кто-то уносит. Он и слушать не стал, когда я высказал мысль, что овцы могли убежать и, заблудившись, пропасть в горах.

— Однажды была обнаружена лужа крови и клочья шерсти, — возразил он.

Я заметил:

— Но это можно объяснить вполне естественными причинами.

— Овцы исчезают только в темные, безлунные ночи.

— Обыкновенно похитители овец выбирают, как правило, такие ночи, — отпарировал я.

— Был случай, когда кто-то сделал в скале пролом и отшвырнул камни на довольно большое расстояние.

— И это — дело рук человеческих, — сказал я.

В конце концов, Армитедж привел решающий довод: он сам слышал рев какого-то зверя, и всякий, кто достаточно долго пробудет около расщелины, тоже его услышит. Рев доносится издалека, но все-таки необычайно сильно. Я не мог не улыбнуться: ведь я знал, что подобные странные звуки могут вызывать подземные воды, текущие в расселинах известковых пород. Такое недоверие рассердило Армитеджа, он круто повернулся и ушел.

И тут произошло нечто странное. Я все еще стоял у входа в расщелину, обдумывая слова Армитеджа, и размышлял о том, как легко все это объяснимо, как вдруг из глубины шахты послышался необычный звук. Как описать его? Прежде всего, мне показалось, что он долетел откуда-то издалека, из самых недр земли. Во-вторых, несмотря на это, он был очень громким. И, наконец, это был не гул или грохот, с чем обычно ассоциируется падение массы воды или камней. То был вой — высокий, дрожащий, вибрирующий, как ржание лошади. Должен признаться, что это странное явление, правда, только на одну минуту, придало иное значение словам Армитеджа.

Я прождал возле расщелины Голубого Джона еще с полчаса, но звук этот не повторился, и я отправился на ферму, в высшей степени заинтригованный всем случившимся. Я твердо решил осмотреть шахту, как только достаточно окрепну. Разумеется, доводы Армитеджа слишком абсурдны, чтобы их обсуждать. Но этот странный звук! Я пишу, а он все еще звенит у меня в ушах.

20 апреля. В последние три дня я предпринял несколько вылазок к расщелине Голубого Джона и даже немного проник в самую шахту, но мой велосипедный фонарик слишком слаб, и я не рискую забираться особенно далеко. Решил действовать более методически. Звуков больше не слышал и склонен прийти к заключению, что я просто оказался жертвой слуховой галлюцинации, вызванной, по-видимому, разговором с Армитеджем. Разумеется, его сообщения — сплошная нелепость, и все же кусты у входа в пещеру выглядели так, словно через них действительно продиралось какое-то огромное животное. Меня начинает разбирать любопытство.

Обеим мисс Эллертон я ничего не сказал — они и так предостаточно суеверны, но я купил несколько свечей и собираюсь производить дальнейшие исследования самостоятельно.

Сегодня утром заметил, что один из многочисленных клочьев шерсти, валяющихся в кустах возле пещеры, измазан кровью. Конечно, здравый смысл подсказывал, что, когда овцы бродят по крутым склонам, они легко могут пораниться, и все же кровавое пятно настолько потрясло меня, что я в ужасе отпрянул от древней арки. Казалось, из мрачной глубины, куда я заглядывал, струилось зловонное дыхание. Неужели же на самом деле внизу притаилось загадочное мерзкое существо?

Вряд ли у меня возникли бы подобные мысли, будь я здоров, но, когда здоровье расстроено, человек становится нервным и верит всяческим выдумкам. Я начал колебаться и был готов уже оставить неразгаданной тайну заброшенной шахты, если эта тайна вообще существует. Однако сегодня вечером мой интерес к этой загадочной истории вновь разгорелся, да и нервы немного успокоились. Надеюсь завтра более детально заняться осмотром шахты.

22 апреля. Постараюсь изложить как можно подробнее необычайные происшествия вчерашнего дня.

К расщелине Голубого Джона я отправился после полудня. Признаюсь, стоило мне заглянуть в глубину шахты, как мои опасения вернулись, и я пожалел, что не взял кого-нибудь с собой. Наконец, решившись, я зажег свечу, пробрался через густой кустарник и вошел в ствол шахты.

Она спускалась вниз под острым углом примерно на пятьдесят футов. Дно ее покрывали обломки камней. Отсюда начинался длинный прямой тоннель, высеченный в твердой скале. Я не геолог, однако сразу заметил, что стены тоннеля из более твердой породы, чем известняк, потому что там и сям можно было заметить следы, оставленные кирками древних рудокопов, и такие свежие, словно их сделали только вчера.

Спотыкаясь на каждом шагу, я спустился вниз по древнему тоннелю; слабое пламя свечи освещало неверным светом лишь маленький круг возле меня, и от этого тени вдали казались еще более темными, угрожающими. Наконец я добрался до места, где тоннель выходил в карстовую пещеру. Это был гигантский зал, с потолка которого свисали длинные белые сосульки известковых отложений. Находясь в центральной пещере, я различал множество галерей, прорытых подземными водами и исчезавших где-то в недрах земли. Я стоял и раздумывал — не лучше ли мне вернуться или все же рискнуть и углубиться дальше в опасный лабиринт, как вдруг, опустив глаза, замер от удивления.

Большая часть пещеры была усыпана обломками скал или покрыта твердой корой известняка, но именно в этом месте с высокого свода капала вода, и тут образовался довольно большой участок мягкой грязи. В самом центре его я увидел огромный отпечаток, глубокий и широкий, неправильной формы, словно след от большого камня, упавшего сверху. Но нигде не было видно ни одного крупного камня; не было вообще ничего, что могло бы объяснить появление загадочного следа. А отпечаток этот был намного больше следа любого из существующих в природе животных и, кроме того, только один, а участок грязи был таких внушительных размеров, что вряд ли какое-либо из известных мне животных могло перешагнуть его, сделав лишь один шаг. Когда, изучив этот необычный отпечаток, я вгляделся в обступившие меня черные тени, признаюсь, у меня на миг замерло сердце и задрожала рука, державшая свечу.

Но я тут же овладел собой, сообразив, насколько нелепо отождествлять этот огромный, бесформенный отпечаток на грязи со следом какого-нибудь известного людям животного. Такой след не мог бы оставить даже слон. Поэтому я решил, что никакие бессмысленные страхи не помешают мне продолжать мои исследования. Прежде чем отправиться дальше, я постарался хорошенько запомнить причудливую форму скалы, чтобы найти потом вход в тоннель римлян. Эта предосторожность была совершенно необходима, ибо центральную, насколько я мог видеть, пересекали боковые проходы. Уверившись, что запомнил, где выход, и осмотрев запас свечей и спичек, я успокоился и стал медленно продвигаться вперед по неровному каменистому дну пещеры.

Теперь я подхожу к описанию места, где со мной стряслась неожиданная и роковая катастрофа. Ручей шириной около двадцати футов преградил мне дорогу, и некоторое время я шел вдоль него, надеясь отыскать место, чтобы перебраться на другую сторону, не замочив ног. Наконец я дошел до подходящего места — почти на самой середине ручья лежал плоский камень, на который я мог ступить, сделав широкий шаг. Но камень, подмытый снизу потоком, был неустойчив, и когда я ступил на него, он перевернулся, и я упал в ледяную воду. Свеча погасла; я барахтался в кромешной тьме.

Не без труда удалось мне подняться на ноги; но вначале происшествие это скорее позабавило меня, нежели встревожило. Правда свеча погасла и исчезла в потоке, но в кармане у меня оставались еще две запасные свечи, так что волноваться было нечего. Я тут же достал новую свечу, вытащил коробок со спичками, чтобы зажечь ее, и только тут с ужасом сообразил, в какое попал положение. Коробок намок, когда я упал в ручей, и спичку невозможно было зажечь.

Как только я понял это, сердце словно сдавили ледяные пальцы. Вокруг непроглядная, жуткая тьма. Такая тьма, что я невольно дотронулся рукою до лица, чтобы физически ощутить хоть что-нибудь. Я стоял, не шевелясь, и только огромным напряжением воли взял себя в руки. Я попробовал восстановить в памяти дно ущелья, такое, каким я видел его в последний раз. Но увы! Приметы, которые я запомнил, находились высоко на стене, их было не нащупать. И все-таки я сообразил, как примерно располагались стены, и надеялся, идя вдоль них, ощупью добраться до входа в тоннель римлян. Двигаясь еле-еле, то и дело ударяясь о выступы скал, я приступил к поискам. Но очень скоро понял, что это безнадежно. В черной бархатной тьме моментально теряется всякое представление о направлении. Не сделав и десяти шагов, я окончательно заблудился.

Журчание ручья — единственный слышный звук — указывало, где он находится, но едва я удалялся от берега, как сразу терял ориентир. Надежда отыскать в полной тьме обратный путь через этот лабиринт известняков была явно неосуществимой.

Я сел на камень и задумался над своим бедственным положением. Я никому не сказал о намерении отправиться в расщелину Голубого Джона, и поэтому нельзя было рассчитывать на то, что меня станут тут разыскивать. Значит, приходилось полагаться только на самого себя. У меня осталась единственная надежда: спички рано или поздно должны подсохнуть. Свалившись в ручей, я вымок только наполовину: левое мое плечо оставалось над водой. Поэтому я сунул спички под мышку левой руки: возможно, тепло моего тела высушит их. Но, даже учитывая это, я знал, что сумею раздобыть огонь лишь через несколько часов. А пока мне ничего не оставалось, как только ждать.

К счастью, перед уходом с фермы я сунул в карман несколько сухариков. Я тут же съел их и запил водой из проклятого ручья, ставшего причиной всех моих бед.

Затем, на ощупь отыскав среди скал местечко поудобнее, я сел, привалившись спиной к скале, вытянул ноги и стал терпеливо ждать.

Было нестерпимо холодно и сыро, но я пытался подбодрить себя мыслью, что современная медицина рекомендует при моей болезни держать открытыми окна и гулять в любую погоду. Постепенно, убаюканный монотонным журчанием ручья и окруженный полнейшей темнотой, я погрузился в тяжелый сон.

Как долго он длился, сказать не могу, может быть, час, а возможно, и несколько часов. Неожиданно я встрепенулся на своем жестком ложе, каждый нерв во мне напрягся, все чувства обострились до предела. Вне всякого сомнения, я услышал какой-то звук, и он резко отличался от журчания воды. Звук замер, но все еще стоял в моих ушах.

Быть может, это разыскивают меня? Но люди наверняка стали бы кричать, а этот звук, разбудивший меня, хоть и очень далекий, совсем не походил на человеческий голос.

Я сидел, дрожал и почти не осмеливался дышать. Звук донесся снова! Потом еще раз! Теперь он не прерывался. Это был звук шагов, да, несомненно, это двигалось какое-то живое существо. Но что это были за шаги! Они давали представление об огромной туше, которую несли упругие ноги. Это был мягкий, но оглушавший меня звук. Кругом по-прежнему была полная тьма, но топот был твердый и размеренный. Какое-то существо, несомненно, приближалось ко мне.

Мороз пробежал у меня по коже, и волосы встали дыбом, когда я вслушался в эту равномерную тяжелую поступь. Это было какое-то животное и, судя по тому, как быстро оно ступало, оно отлично видело в темноте. Я съежился на скале, пытаясь слиться с ней. Шаги зазвучали совсем рядом, затем оборвались, и я услышал шумное лаканье и бульканье. Чудовище пило из ручья. Затем вновь наступила тишина, нарушаемая лишь громким сопеньем и фырканьем.

Может быть, животное учуяло человека? У меня кружилась голова от омерзительного зловония, исходившего от этой твари. Я опять услышал топот. Теперь шаги раздавались уже на моей стороне ручья. В нескольких ярдах от меня послышался грохот осыпающихся камней. Едва дыша, я приник к скале. Но вот шаги стали удаляться. До меня донесся громкий плеск воды — животное снова перебиралось через поток, и наконец, звуки замерли в том направлении, откуда они вначале послышались.

Долгое время я лежал на скале, скованный ужасом. Я думал о звуке, который донесся до меня из глубины ущелья, о страхах Армитеджа, о загадочном отпечатке на грязи, а теперь вот только что окончательно и неопровержимо подтвердилось, что где-то глубоко в недрах горы таится диковинное страшилище, нечто ужасное и невиданное. Я не мог представить себе, какое оно и как выглядит. Ясно было лишь, что оно гигантских размеров и вместе с тем очень проворно.

Во мне шла ожесточенная борьба между рассудком, утверждавшим, что такого не может быть, и чувствами, говорившими о реальности существования чудовища. Наконец я уже был почти готов уверить себя, что все случившееся — только часть какого-то кошмарного сна и что причина галлюцинации кроется в моем нездоровье и ненормальных условиях, в которых я оказался. Но вскоре произошло нечто, положившее конец всем моим сомнениям.

Я достал из-под мышки спички и ощупал их. Они оказались совсем сухими. Согнувшись в три погибели в расщелине скалы, я чиркнул одной из них. К моему восторгу, она сразу вспыхнула. Я зажег свечу и, в страхе оглядываясь на темные глубины пещеры, поспешил к проходу римлян.

По дороге я миновал участок грязи, на котором видел ранее гигантский отпечаток. Тут я замер в изумлении: на грязи появилось три новых отпечатка! Они были невероятных размеров, их форма и глубина свидетельствовали об огромном весе того, кто их оставил. Меня охватил безумный страх. Заслоняя свечу ладонью, я в ужасе бросился к вырубленному в скале проходу, побежал по нему и ни разу не остановился передохнуть, пока, задыхаясь — ноги у меня так и подкашивались, — не вскарабкался по последней насыпи из камней, продрался сквозь заросли кустарника и бросился на траву, озаренную мирным мерцанием звезд. Было три часа ночи, когда я вернулся на ферму. Сегодня я чувствую себя совершенно разбитым и содрогаюсь при одном воспоминании о моем ужасном приключении. Пока никому ничего не рассказывал. Тут следует соблюдать крайнюю осторожность. Что подумают бедные одинокие женщины, и как к этому отнесутся невежественные фермеры, если я расскажу им о том, что со мною случилось? Надо поговорить с кем-нибудь, кто сможет помочь мне и дать нужный совет.

25 апреля. Мое невероятное приключение в пещере Голубого Джона на два дня уложило меня в постель. Я не случайно говорю «невероятное», ибо испытал такое потрясение, какого никогда не испытывал в жизни. Я уже писал, что ищу человека, с которым мог бы посоветоваться. В нескольких милях от меня живет доктор Марк Джонсон, которого мне рекомендовал профессор Саундерсон. К нему-то я отправился, как только немного окреп, и подробно рассказал обо всех странных происшествиях, случившихся со мной. Он внимательно выслушал меня, затем тщательно обследовал, обратив особое внимание на рефлексы и на зрачки глаз. После осмотра доктор отказался обсуждать рассказанное мною, заявив, что это не входит в его компетенцию. Он, однако, дал мне визитную карточку мистера Пиктона из Кастльтона и посоветовал немедленно отправиться к нему и рассказать все так же подробно. По словам доктора, Пиктон — именно тот человек, который мне необходим. Поэтому я отправился поездом в этот городок, расположенный в нескольких десятках миль от нас.

Мистер Пиктон, по-видимому, очень важная персона. Об этом свидетельствовали внушительные размеры его дома на окраине города. К дверям дома была прибита медная дощечка с именем владельца.

Я уже собрался позвонить, когда какое-то безотчетное подозрение закралось мне в душу, и, войдя в лавчонку на другой стороне улицы, я спросил человека за прилавком, не может ли он мне рассказать что-нибудь о мистере Пиктоне.

— Конечно, — услышал я в ответ, — мистер Пиктон — лучший психиатр в Дербишире. А вон там его сумасшедший дом.

Можете мне поверить, что я тут же покинул Кастльтон и возвратился на ферму, проклиная в душе лишенных воображения педантов, не способных поверить в существование чего-то такого, что никогда не попадало в поле их кротового зрения. Теперь, немного успокоившись, я допускаю, что, пожалуй, сам отнесся к Армитеджу не лучше, чем доктор Джонсон ко мне.

27 апреля. В студенческие годы я слыл человеком смелым и предприимчивым. Припоминаю, что, когда в Колтбридже «охотились» за привидениями, именно я провел ночь в засаде на чердаке дома, где, по слухам, водились призраки. Годы, что ли, берут свое, но мне ведь всего тридцать пять, или это болезнь так ослабила мой дух, но только сердце мое, несомненно, каждый раз трепещет, стоит мне вспомнить об этой ужасной расщелине в горе и обитающем в ней чудовище.

Что же делать? Все дни напролет я только об этом и думаю. Промолчу я — и тайна останется неразгаданной. Если же хоть что-нибудь расскажу, — сразу же возникнет альтернатива: либо всю округу охватит безумная паника, либо мне ни на йоту не поверят и, может быть, упрячут в дом для умалишенных. В общем, думаю, что всего лучше выждать и исподволь готовиться к новому походу в пещеру, который должен быть лучше продуман и организован, чем первый. Прежде всего, я съездил в Кастльтон и приобрел самое необходимое — большую ацетиленовую лампу и хорошую двустволку. Ружье я взял напрокат и сразу купил к нему дюжину крупнокалиберных патронов, которыми можно свалить и носорога. Теперь я готов к встрече с моим пещерным недругом. Только бы немного окрепнуть телом и душой! Уж я постараюсь покончить с ним!.. Но кто и что он такое? Ах! Вопрос этот не дает мне спать. Сколько гипотез я строил и тут же отвергал! Все это так невероятно! И в то же время рев, следы лап, тяжелая поступь в ущелье. Этими фактами невозможно пренебречь.

Невольно вспоминаются старинные легенды о драконах и других чудовищах. Быть может, и они не просто плод фантазии, как полагаем мы? А если в основе этих легенд лежат реальные факты и мне единственному из смертных суждено приоткрыть эту таинственную завесу?!

3 мая. Капризы нашей английской весны уложили меня на несколько дней в постель, и за эти дни произошли события, истинный и зловещий смысл которых, пожалуй, никто, кроме меня, не может постичь. Должен сказать, что в последнее время здесь были темные безлунные ночи, а мне известно, что именно в такие ночи и исчезали овцы. И несколько овец действительно пропали. Две из них принадлежали мисс Эллертон, одна — старому Пирсону и еще одна — мисс Мултон. Четыре овцы за три ночи! От них не осталось и следа, и вся округа только и говорит о цыганах и похитителях овец.

Но случилось и нечто более серьезное. Исчез молодой Армитедж! Он ушел из своего дома поздно вечером в среду, и больше о нем не слышали. Армитедж — человек одинокий, поэтому его исчезновение не наделало шуму. Общее мнение таково, что он много задолжал, возможно, нанялся на работу в другом месте и вскоре напишет, чтобы ему переслали его пожитки. Но у меня на этот счет самые мрачные опасения. Разве не правильнее предположить, что недавнее исчезновение овец побудило Армитеджа принять какие-то меры, и это привело его самого к гибели? Он мог, например, устроить засаду на зверя, и чудовище утащило его в недра горы. Какой невероятный конец для цивилизованного англичанина двадцатого века! И все же я чувствую, что это вполне вероятно. Но если так, какова же моя доля ответственности за гибель этого несчастного и за все те беды, которые еще могут произойти? Несомненно одно: раз уж мне что-то известно, мой долг добиться каких-то срочных мер, либо, в крайнем случае, предпринять что-то самому. Предстоит последнее, ибо сегодня утром я отправился в местное отделение полиции и все им рассказал. Инспектор записал мою историю в толстую книгу и с самым серьезным видом поблагодарил меня, но не успел я выйти за порог, как услышал взрыв хохота. Без сомнения, инспектор рассказывал о моем приключении.

10 июня. Пишу эти строки лежа в постели, последнюю запись я сделал в этом дневнике шесть недель тому назад. Я пережил ужасное потрясение — и физически, и духовно, мало кому из людей довелось испытать такое. Однако я достиг своей цели. Опасность, таившаяся в расщелине Голубого Джона, исчезла навсегда. И это удалось сделать для общего блага мне, больному и беспомощному инвалиду. Постараюсь изложить случившееся с максимальной точностью, насколько это в моих силах.

В пятницу, третьего мая, ночь была темная, пасмурная. Самая подходящая ночь для прогулок чудовища. Около одиннадцати я вышел из дома, взяв с собой лампу и ружье и предварительно оставив на столике в спальне записку, в которой сообщал, что если я не вернусь, искать меня следует около расщелины. Добравшись до входа в шахту римлян, я притаился среди скал, затенил лампу и стал терпеливо ожидать, держа наготове заряженное ружье.

Время тянулось томительно долго. Внизу в долине мерцали огоньки в окнах домиков фермеров, и до меня едва доносился бой часов на колокольне в Чеппель-Дэйле. Эти признаки существования других людей лишь усиливали чувство одиночества, и мне пришлось призвать все свое мужество, чтобы побороть страх и не поддаться искушению навсегда оставить эту опасную затею и скорее вернуться домой на ферму. Но самоуважение, заложенное в натуре каждого человека, упорно заставляет его идти к однажды намеченной цели. Однако только чувство собственного достоинства и спасало меня в тот момент; только оно укрепило меня в борьбе с инстинктом самосохранения, который гнал меня прочь от расщелины. Теперь я рад, что у меня хватило выдержки. Как бы дорого не обошлось мне все это, мужество мое, во всяком случае, было безупречно.

На далекой церкви пробило полночь, затем — час, два. Это было самое темное время ночи. Тучи проносились низко над землей, в небе — ни звездочки. Где-то в скалах громко ухала сова, и более ни звука, только мягкий шелест листвы. И вдруг я услышал его!

Далеко в глубине тоннеля раздались приглушенные шаги, мягкие и в то же время такие грузные. Загрохотали камни, осыпаясь под могучей поступью гиганта. Шаги приближаются. Вот они уже рядом. Затрещали кусты вокруг арки, и в ночной тьме я увидел смутные очертания какого-то огромного, фантастического первобытного существа, бесшумно и проворно выходящего из тоннеля. Изумление и страх парализовали меня. Я ожидал увидеть нечто страшное, и все же оказался совсем неподготовленным к тому, что предстало перед моими глазами. Я лежал, оцепенев и затаив дыхание, пока огромная черная туша не пронеслась мимо меня и не скрылась в темноте.

Но теперь я твердо решил дождаться возвращения чудовища. Со стороны спящей долины не доносилось ни звука, который свидетельствовал бы, что там бродит на свободе это воплощение ужаса. Ничто не подсказывало мне, как далеко ушло чудовище, что делает и когда может вернуться. Но на этот раз нервы ни на миг не подведут меня, оно не пройдет безнаказанно мимо. Стиснув зубы, я поклялся себе в этом, когда нацелил ружье со взведенным курком на вход в расщелину.

И все-таки я опять едва не пропустил его. Ничто не предвещало появления зверя, мягко ступавшего по траве. Внезапно, как темная быстрая тень, передо мной появилась громадная масса и устремилась к входу в расщелину. И снова моя воля была парализована — палец бессильно застыл на спусковом крючке. Невероятным усилием я стряхнул с себя оцепенение. В тот момент, когда чудовищная тварь, продравшись сквозь кусты, уже слилась с чернотой расщелины, я выстрелил в удалявшуюся темную тень. В свете яркой вспышки я мельком увидел косматую гору: грубую, ощетинившуюся шерсть, сероватую сверху и почти белую внизу, огромное тело на коротких толстых кривых лапах. Видел я все это лишь одно мгновение. Затем послышался грохот камней — чудовище кинулось в свое логово. И тут, почувствовав необычайный прилив сил и отбросив все страхи, я открыл свою мощную лампу, спрыгнул со скалы и, сжимая ружье, кинулся вслед за чудовищем в шахту римлян. Моя превосходная лампа заливала тоннель ослепительным светом, совсем непохожим на желтое мерцание свечи, с которой я пробирался здесь двенадцать дней тому назад. Стремительно несясь по тоннелю, я видел впереди чудовище: громадное тело его заполняло все пространство между стенами тоннеля. Шерсть, походившая на грубую бесцветную паклю, свисала длинными густыми космами, развевавшимися, когда зверь бежал. Своей шерстью животное напоминало гигантскую неостриженную овцу, но было значительно крупнее самого крупного слона и почти квадратное. Сейчас мне самому кажется невероятным, что я отважился преследовать такое страшилище в недрах земли, но, когда в жилах человека закипает кровь от сознания, что из рук ускользает добыча, в нем пробуждаются первобытные инстинкты охотника, и благоразумие летит к чертям. Сжимая в руке ружье, я изо всех сил бежал за чудовищем.

Я заметил, что животное очень проворно. Вскоре, к несчастью, мне пришлось убедиться на самом себе, что оно к тому же и коварно. Я вообразил, что зверь в панике спасается бегством и мне остается только преследовать его; мысль о том, что он может сам напасть на меня, даже не зародилась в моем разгоряченном мозгу. Я уже упоминал, что тоннель, по которому я бежал, ведет в большую центральную пещеру. В крайнем возбуждении я влетел в нее, боясь одного — упустить зверя. И вот в этот момент чудовище неожиданно повернулось ко мне, в один миг мы оказались друг против друга.

То, что я увидел в ослепительном свете лампы, навсегда запечатлелось в моей памяти. Зверь, как медведь, поднялся на задние лапы и навис надо мной — огромный, разъяренный. Ни в одном кошмарном сне я не видел ничего подобного.

Я сказал, что зверь встал на задние лапы, как медведь; в нем и было что-то медвежье, если только можно представить себе медведя раз в десять больше самого гигантского из живущих на Земле. И его поза, и повадки, и длинные кривые передние лапы с желтоватыми когтями, лохматая шерсть, красная разверстая пасть с огромными клыками — все напоминало медведя. Только одним он отличался и от медведей, и от любого из обитающих на Земле существ. Я содрогнулся от ужаса, когда увидел, что глаза его, заблестевшие при свете лампы, были огромные, выпуклые, белые и незрячие.

Мгновение его огромные лапы качались над моей головой. Потом чудовище бросилось на меня, а я, все еще держа лампу, рухнул на землю и лишился сознания.

Очнулся я уже на ферме Эллертонов.

Со времени этого ужасного происшествия в расщелине Голубого Джона прошло два дня. Похоже, что я всю ночь пролежал без сознания в шахте. У меня оказалось сотрясение мозга, левая рука и два ребра были сломаны. Оставленную мною записку нашли утром и сразу же человек десять фермеров отправились на поиски; меня нашли в расщелине и отнесли домой, после этого я долго лежал в бреду.

От диковинного зверя не осталось и следа, не было даже пятен крови, которые бы указывали, что моя пуля попала в него, когда он убегал. Кроме моего бедственного состояния да еще отпечатков на грязи, в пещере не было ничего, что могло бы подтвердить мой рассказ.

С тех пор прошло уже шесть недель, я снова могу выходить и греться на солнышке. Как раз напротив меня высится отвесный склон холма и видны серые известковые скалы, а около них, сбоку, — темная дыра, обозначающая вход в расщелину Голубого Джона. Но она уже никогда больше не будет внушать ужас. Никогда больше ни одно загадочное существо не выползет из этого зловещего тоннеля и не проникнет в мир. Ученые и образованные люди, вроде доктора Джонсона, могут смеяться надо мной, но местные фермеры ни разу не усомнились в моей правдивости.

На следующий день после того, как ко мне вернулось сознание, сотни фермеров собрались у входа в расщелину Голубого Джона.

Вот что написал об этом «Кастльтонский курьер»:

«Наш корреспондент, а также несколько смелых и предприимчивых людей, прибывших из Матлока, Бэкстона и других мест, тщетно требовали позволить им спуститься в шахту, чтобы обследовать ее до самого конца и досконально проверить невероятный рассказ доктора Джеймса Хардкастля. Местные фермеры взяли дело в свои руки. С самого раннего утра они усердно заваливали вход в шахту. Рядом поднимается крутой скалистый склон, и сотни добровольцев скатывали по нему огромные камни в расщелину, пока не завалили вход в нее. Так закончилось это происшествие, породившее столь великое волнение по всей округе.

Мнения местных жителей по этому поводу резко разошлись. Одни считают, что слабое здоровье и, возможно, некоторое повреждение мозга на почве туберкулеза вызывали у доктора Хардкастля странные галлюцинации. Они полагают, что навязчивая идея заставила доктора Хардкастля спуститься в тоннель, и что там он ушибся при падении. Противная сторона утверждает, что легенда о загадочном чудовище, таящемся в ущелье, возникла задолго до приезда доктора Хардкастля, и многие фермеры рассматривают рассказ доктора и полученные им ранения, как подтверждение существования чудовища. Так обстоит дело, и таким загадочным оно и останется, ибо нет никакой возможности дать более или менее научное объяснение изложенным выше событиям».

Со стороны газеты было бы более разумным прежде, чем печатать эту статью, направить ко мне своего корреспондента. Я проанализировал события так детально, как никто другой, и, быть может, помог бы устранить некоторые неясности в повествовании и тем самым приблизить вопрос к научному разрешению. Итак, попробую дать то единственное объяснение, которое, как мне кажется, способно пролить свет на эту историю. Гипотеза моя может показаться неправдоподобной, но никто не станет утверждать, что она вздорна.

Моя точка зрения такова, а она возникла, как видно из дневника, задолго до моих личных злоключений в расщелине Голубого Джона. Предполагаю, что в этой части Англии имеется огромное подземное озеро, а возможно, даже и море, которое питается великим множеством речушек, проникающих в недра земли через известняковые породы. Там, где есть большое скопление воды, должно быть и ее испарение с последующим выпадением влаги в виде тумана или дождя, а последнее предполагает наличие и растительного мира. Это, в свою очередь, допускает возможность существования животного мира, от тех же видов, которые существовали в ранний период истории нашей планеты, когда подземный и внешний миры общались более свободно.

Впоследствии в мире подземных глубин развились собственные флора и фауна; изменения коснулись также всяких существ, вроде того чудовища, которое я видел.

Оно могло быть пещерным медведем древнейших времен, невероятно выросшим и изменившимся в силу новых условий. Многие миллионы лет наземные и подземные обитатели жили обособленно и, развиваясь, все больше отличались друг от друга. Но вот в глубине горы образовалась брешь, позволившая одному из обитателей недр выходить через тоннель римлян на поверхность. Как и все обитатели подземного мира, животное утратило зрение, но потеря эта, несомненно, была возмещена развитием других органов. Животное могло находить дорогу наверх и нападать на овец, которые паслись на склонах близлежащих холмов. Что же касается темных ночей, которые чудовище выбирало для своих набегов, то, согласно моей теории, это можно объяснить болезненным воздействием света на выпуклые глаза животного, привыкшего к мраку. Вероятнее всего, яркий свет лампы и спас мне жизнь, когда я очутился с чудовищем один на один.

Таково мое объяснение этой загадки. Я оставлю эти факты на ваше усмотрение. Если вы сможете их объяснить, сделайте это, предпочтете усомниться — сомневайтесь. Ваше доверие или недоверие не могут ни изменить вышеизложенных фактов, ни оскорбить того, чья задача в этом мире уже близится к завершению.

Так заканчивается странный рассказ доктора Джеймса Хардкастля.

Примечания

1

По моде (фр.).

2

«Не убий» (библ.).

3

Милед — мифический прародитель ирландцев.

4

Это английская сдержанность (фр.)

5

«Небо, не души меняют те…» — строка из «Послания IX» римского поэта Горация. Она заканчивается: «…кто за море едет».

6

Тысяча чертей! (нем.)

7

Крупнейшее мегалитическое сооружение, расположенное в Англии у города Солсбери. Представляет собой круг вертикально поставленных камней.

8

Мой Бог! Отец Небесный! О небо! Какое сокровище! Черт побери! (нем.)

9

Где отечество? (нем.).

10

Игольчатое ружье (нем.).

11

Савонарола — итальянский проповедник-реформатор XV века, изобличавший распущенность духовенства.

12

Торквемада — глава испанской инквизиции (XV в.).

13

Фатом равен 1,82 метра.

14

Речь идет о рассказе греческого философа Платона об Атлантиде, континенте, занимавшем, по преданию, часть Атлантического океана. Платон записал этот рассказ со слов законодателя Солона, в свою очередь, записавшего этот рассказ со слов одного египетского жреца.

15

Соответствует 0° по Цельсию.

16

Вольдштед, Эндрю Джон (1860–1947) — американский конгрессмен. В 1919 году добился проведения в конгрессе закона о запрещении производства, продаж и перевозки спиртных напитков.

17

Химера — рыба с продолговатым телом, низко врезанным ртом, голой кожей и длинной хвостовой нитью.

18

Италийские города, погибшие при извержении Везувия в 79 году нашей эры.

19

Тали — механизмы для подъема вручную грузов на небольшую высоту.

20

Стенли и Ливингстон — известные путешественники по Африке.

21

Счастливого пути (фр.).

22

«Королева» — первая английская газета, посвященная исключительно вопросам мод, светским сплетням и т. п.

23

Предел (лат.).

Content

Артур Конан Дойль
Собрание сочинений в 12-ти томах
Том одиннадцатый
Маракотова бездна

«Тортовый дом Гердлстон»

Глава I Джон Харстон является в назначенный срок

Глава II Благотворительность alamode

Глава III Джон Гилрей выгодно помещает капитал

Глава IV Гамильтон Миггс, капитан «Черного орла»

Глава V Современные афиняне

Глава VI Выборы ректора

Глава VII Англия против Шотландии

Глава VIII Первый экзамен

Глава IX Прискорбный провал

Глава X Богемное жилище и его обитатели

Глава XI Старший и младший

Глава XII Корнер на алмазах

Глава XIII Свет и тень

Глава XIV Небольшое недоразумение

Глава XV Прибавление к фирме

Глава XVI Первый шаг

Глава XVII Страна алмазов

Глава XVIII Майор Тобиас Клаттербек получает тысячу фунтов

Глава XIX Вести с Урала

Глава XX Мистер Гектор О’Флаэрти обнаруживает в газете неожиданную новость

Глава XXI Неожиданный удар

Глава XXII Грабители и ограбленный

Глава XXIII Важнейшее решение

Глава XXIV Опасное обещание

Глава XXV Перемена фронта

Глава XXVI Подготовка почвы

Глава XXVII Миссис Скэлли из меблированных комнат мадам Моррисон

Глава XXVIII Снова у холостяков

Глава XXIX Большом бал в пансионе Моррисон

Глава XXX В трактире «Петух и курослеп»

Глава XXXI Кризис на Эклстон-сквер

Глава XXXII Разговор в библиотеке дома на Эклстон-сквер

Глава XXXIII Путешествие в аббатство

Глава XXXIV Человек со складным стулом

Глава XXXV Разговор на лужайке перед домом

Глава XXXVI Что произошло в коридоре

Глава XXXVII Погоня и схватка

Глава XXXVIII Гердлстон вызывает доктора

Глава XXXIX Проблеск надежды

Глава XL Майор получает письмо

Глава XLI Тучи сгущаются

Глава XLII Три лица за окном

Глава XLIII Приманка насажена на крючок

Глава XLIV Дыхание смерти

Глава XLV Вторжение в Хампшир

Глава XLVI Полночное плавание

Глава XLVII Именем закона

Глава XLVIII Капитану Гамильтону Миггсу является видение

Глава XLIX Плавание на обреченном корабле

Глава L В которой нить заканчивается двумя узелками

Маракотова Бездна

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Открытие Рафлза Хоу

Глава I Двойная загадка

Глава II Хозяин нового дома

Глава III Дом чудес

Глава IV Из страны в страну

Глава V Просьба Лауры

Глава VI Необычайный гость

Глава VII Сила золота

Глава VIII Планы миллиардера

Глава IX Новый поворот событий

Глава X Великая тайна

Глава XI Демонстрация опыта

Глава XII Семейная ссора

Глава XIII Ночное происшествие

Глава XIV Зло растет

Глава XV Последняя тайна

Ужас расщелины Голубого Джона

Примечания