Владимир Андреевич Добряков

Что берешь в дорогу

1. Вадим

Эта красотка с фарфоровыми глазами могла бы быть и полюбезней. В ее работе внимание и любезность просто необходимы. Пусть даже у нее в голове умещается целый телефонный справочник, пусть в считанные секунды она может ответить почти на любой вопрос, и все же по справедливости, по-человечески надо еще подумать — стоит ли держать такого работника в справочном бюро, этом тереме-теремке, что стоит на углу Пушкинской и шумного проспекта Победы.

— Я хочу узнать адрес… — сказал Вадим, испытывая отчего-то сильную неловкость.

— Ну-ну! — поторопила за стеклом кудрявая куколка. Тонкие пальцы ее с вишневыми полосками ногтей сжимали карандаш.

— Ах да! — спохватился Вадим. — Белова Люда, Людмила то есть…

— Отчество вашей Людмилы?

— Отчество?.. — Напрасно Вадим силился вспомнить: такими данными о бывшей однокласснице он не располагал.

— И, разумеется, не помните, с какого она года? — Кудрявая за окошком, похоже, издевалась над ним.

Самое бы время смекнуть ему, что затея эта дохлая, но он еще надеялся и верил — ведь справочное бюро!

— Ей девятнадцать лет, — словно желая укрепить свой пошатнувшийся авторитет, сообщил он. — Нет, уже двадцать. Наверное, исполнилось…

И этим окончательно все испортил.

— Молодой человек, не морочьте мне голову. В городе проживает девятьсот тысяч жителей, а вы хотите, чтоб по таким жалким данным я нашла человека! Следующий!

Ах, деловая, энергичная, современная представительница сервиса! Разве не видела она, как покраснел парень? Покраснел от полоски шеи над белым воротничком рубахи до мочек чуть оттопыренных ушей. Видела. Только не дрогнуло ее сердце, не пожалела. Зачем? Подобные чувства в перечне ее служебных обязанностей не предусмотрены. Нет такого правила — жалеть человека.

Но если пристыженный Вадим на кого-то и досадовал, то в первую очередь на самого себя. Уже не бил в уши накатной волной шум проспекта, по которому быстрее потоков машин гулял шальной октябрьский ветер, уже миновал высоченную «этажерку» с шестнадцатью рядами застекленных окон (когда уходил в армию, только рыли котлован под фундамент), а он все еще корил себя. Дубина! В самом деле, как можно среди такого скопища народа отыскать безвестную Люду! Хоть бы фамилия была какая-нибудь редкостная. Например, Шеенкова. Сабина Шеенкова с пышными каштановыми волосами сидела за третьей партой справа, как раз перед Людой. Вот действительно, редкая фамилия. Плюс имя, тоже на тысячу одно. Сабина Шеенкова. Это совсем не то, что Люда Белова. Беловых — пруд пруди. Даже у них в роте на эту фамилию отзывались сразу двое — Николай и Тиша. Да, Шеенкова — другое дело. Глазастая из справочного бюро, может, и рискнула бы поискать человека с такой фамилией. Вот Сабина удивилась бы: открывает дверь, а он — на пороге. Пожалуй, и обрадовалась бы. Ту записку на школьном новогоднем балу-маскараде он помнит до сих пор. Ленка Зайцева, зайцем и наряженная — в чепце с огромными торчащими ушами, без страха сновала с почтовой сумкой среди танцующих зубастых волков, тигров, неуклюжих роботов, снегурочек я гордых космонавтов.

— Стой, Глебов, стой! — подскочив к нему, сказала Ленка и, чуть покраснев, схватила за руку, будто он собирался куда-то бежать. А куда бежать, зачем? Наоборот, скрестив на груди руки, в картонной маске льва, он, словно памятник самому себе, застыл у окна, украшенного серебристыми гирляндами и Дедом Морозом, нарисованным на стекле. Среди мелькавших пар Вадим выделял одну — Люда и Сергей. Уже четвертый танец они кружились вместе. Люда, одетая в украинский костюм, с венком разноцветных лент, была чуть выше Сергея, но это ее не смущало. Танцевала с таким удовольствием, что Вадим не решался и шага сделать в их сторону. Разве сравниться ему с Сережкой Крутиковым, первым школьным танцором?

— Слышишь, Глебов, — держа его руку, растерянно говорила Ленка, — писем, столько раздала писем — ужас!.. Где же тебе-то?.. Было же… Ага! — наконец отыскала она в почтовой сумке маленький бумажный треугольник. — Вот… Вообще-то надо бы тебя, печальный Чайльд Гарольд, заставить станцевать со мной… — Она опять покраснела и тряхнула кудряшками, рыжевшими из-под белого чепчика с заячьими ушами. — Но так и быть: заяц щадит царя зверей! Спешу! Получай…

Вадим торопливо развернул тщательно сложенный листок. То послание он и сейчас помнит.

«Великолепный лев! Время ли скучать? Приглядись: в карнавальной толпе — юная привлекательная индианка в розовом газовом шарфе. Лишь на тебя обращен ее взгляд. О, как много он обещает!..» В конце записки стояли инициалы: «С. Ш.».

Впрочем, и без них он мог бы определить автора: прозрачный шарф был накинут на обнаженные плечи лишь одной Сабины Шеенковой. Плечи ее, пожалуй, даже слишком были открыты — вряд ли бы кто еще из девочек решился на такую смелость.

Назвав себя привлекательной, Сабина не погрешила против истины. Тогда, в десятом, она выглядела совсем взрослой. Сколько раз мальчишки — одни со смущением и робостью, другие с откровенным интересом — останавливали взгляд на ее красивых стройных ногах, на кофточке, туго облегавшей уже высокую грудь. И Вадим смотрел.

Наверное, и он тайно подсовывал бы ей записки, как делали многие ребята, с приглашением пойти в кино или на каток в парк, где с наступлением морозов аллеи и центральную площадь заливали водой. Но записок Вадим не писал.

Не писал из-за Люды. «Девочка оправа» называли ее в седьмом классе за высокий рост. На уроках физкультуры, когда ученики выстраивались в шеренгу, Люда стояла первая с краю.

Да, так ее прозвали в седьмом, в том самом памятном Вадиму учебном году, в котором было еще более памятное ему второе сентября. Если бы можно было вычеркнуть тот день из памяти, а еще лучше — сделать так, чтобы его вообще не существовало…

Послание «индианки» поразило Вадима своей откровенностью. Поспешно спрятав письмо, он вдруг подумал, что Сабина в любую минуту может подойти к нему и пригласить на танец. А что отвечать ей на письмо, что говорить?.. Он растерялся. Последний раз обиженно взглянул на Люду, продолжавшую танцевать с Сережкой, и, словно оправдывая этим свое решение, незаметно вышел в коридор.

Домой он вернулся расстроенный, сердитый, и, лежа в кровати, никак не мог понять, на кого же больше зол — на Люду, Сабину или на самого себя? Перечитал торопливые, закруглявшиеся на концах строчки ее письма и ясно, будто все еще находился в школьном украшенном зале, увидел прозрачный шарфик Сабины, развевающиеся каштановые волосы и стройные, крепкие, высоко открытые ноги. Вадим вздохнул и спрятал треугольник письма подальше под матрас, — чтоб вдруг не нашла сестра.

Это письмо Сабины он хранил больше месяца — до той февральской пятницы, когда всем классом ходили в театр. Поход в театр организовала Люда Белова, отвечавшая за культмассовый сектор. И в театре он сидел с ней рядом, а потом пошел провожать ее домой. Нет, лучше не думать, что случилось потом…

Вспоминая эти почти трехлетней давности события, Вадим прошел к автобусной остановке и, прячась от ветра за тонкой стенкой из синего пластика, стал ждать. Скоро вдали показался автобус, но Вадим вдруг оставил свое ненадежное укрытие и поспешил через улицу в кафе. Там за широкой я прозрачной дверью только что скрылись три девушки. «В красном пальто которая, — подумал Вадим, — тоже высокая. Как Люда… Хоть чашечку кофе проглочу, насквозь ветер продырявил…»

2. Мать и дочь

О том, что она пригласила Виталия домой, Люда хотела сказать матери в тот же вечер, но Татьяна Ивановна сидела в теплой кухне за столом, обложившись бумагами, и на старинный манер, не пользуясь никакой электроникой, с пулеметной скоростью стучала сухими костяшками счетов.

— С самого обеда бьюсь, — не поднимая головы, пожаловалась мать. — Пришлось домой взять работу. Плавает трояк, будто пробка на воде, никак не найду ему места.

Люда подержала озябшие пальцы над синими язычками горелки и, вместо того чтобы сказать о Виталии, заметила:

— Ветер с ног валит. Когда уже кончится?

— В твоей комнате всего четырнадцать градусов. У окна не стой. Свистит невозможно. Что с этим трояком делать? Не сходится баланс…

Ночью ветер утих, и Люда, открыв утром глаза, с радостью увидела, что ветви тополя, желтовато подсвеченные солнцем, замерли за окном в неподвижности. А на длинном голом прутике суетится верткая синичка — была бы открыта форточка, может, и залетела бы в гости. Ей бы понравилось. В комнате уже было тепло и уютно и, словно в праздник, вкусно пахло жареными пирожками.

Люда улыбнулась синичке, и та мигом перепорхнула еще ближе к стеклу, будто ей только и заботы было — с утра пораньше обрадовать девушку.

Часы с капроновым черным ремешком, лежавшие на тумбочке, еще позволяли минут десять понежиться в постели, но Люда услышала в прихожей шаги и откинула одеяло.

— Мама! — рывком отворила она дверь. — Доброе утро! Видишь, какое солнце!

— Доча, а почему босиком? Надень что-нибудь на ноги. Смотреть не могу, пол настыл, холодный. Мало по больницам лежала?

Ох, молодость беспечная! Видно, и правда забыла про долгие больничные месяцы — стоит, улыбается. Татьяна Ивановна сбросила с ног тапочки.

— Живо надевай!

Про больницу Люда не забыла. Вошла вслед за матерью в кухню и села напротив стены, где на кафельных плитках солнце нарисовало вызолоченный прямоугольник окна, четкое перекрестие рамы, горшок с разлапистым столетником. Рядом с цветком, в дымном опушении волос, появилась голова Люды.

— В больнице синичка залетала к нам прямо в форточку, — без всякой связи с предыдущим сказала Люда. — До чего шустрая! Вспорхнет на тарелку с яблочными огрызками — нарочно оставляли ей, вытащит клювом семечко и скорей удирать. Раз по десять прилетала. — Люда повернулась к плите, раздув ноздри, втянула вкусный запах. — Мама, пирожки с мясом?

— Угадала.

— Ух, вкусно! Ты у меня кулинарно подкованная. Еще заварные пирожные научу делать. Научить?

— Не страшно?

— Чего?

— Раздадимся на пышках.

Люда ласковым взглядом осмотрела грузноватую, но еще не утратившую стройности фигуру матери.

— Побаиваешься? То-то, смотрю, костюмчик себе купила. Расцветка вполне даже молодежная.

— Не было других, вот и выложила почти всю свою премию. Жалко, конечно, что твоего размера не оказалось, — взяла бы и не раздумывала. А то маялась, маялась у прилавка, испереживалась вся. Дождалась, пока последний остался. Иначе бы, наверно, ни с чем и ушла. Вот так, доча, дело было. Так что не за себя опасаюсь.

— Значит, камень в мой огород? — Люда с комической обидой надула свои и без того полные губы и замотала головой. — Заявляю категорическое несогласие… Мадам! — вскочив с табуретки и явно кому-то подражая, с пафосом воскликнула она. — Ради бога, не ездите в Италию! Если Джина Лолобриджида увидит вас, то это будет — самым черным днем ее жизни.

— Это из какой же пьесы? — удивилась Татьяна Ивановна.

— Цитирую Федю Ситова.

— Артист?

— Федя — грузчик в столовой. И нам помогает, в кондитерской. Расширенная реплика в мой адрес.

— Авторитетный источник.

— Не подсмеивайся. Вот и у нас так же, почти все дурачком его считают.

— Ну, я-то не знаю его, — сказала Татьяна Ивановна. — Только к чему это — с кинозвездой сравнивать? Глупости! А ты и рада, ушки навострила.

Люда улыбнулась: конечно, глупости. Какое может быть сравнение! Но ничего не ответила. Опять посмотрела она свою тень: боже, а волосы-то смешно торчат, будто листья столетника!

— Мама, мне накрутиться или просто расчесать? Сейчас модно ходить с гладкими волосами. Как шелковая шаль лежат на спине.

— Куда-то собираешься вечером? — спросила Татьяна Ивановна.

— Нет, — подумав, ответила дочь, — не собираюсь. — И, вытянув руку, оглядела ее, освещенную солнцем, с чуть видными золотившимися волосиками, не худую руку и не полную, а как раз в меру. Хоть и дурачком его считают, но не такой уж он пустомеля, этот Федя Ситов. Люда плавно и неспешно отвела руку в сторону, где на столе в кастрюле аппетитно желтели жареные пирожки. — Не боюсь! — сказала она и откусила сразу чуть ли не половину пирожка. — Шестьдесят восемь кило. Позавчера на медкомиссии взвешивалась. При росте сто семьдесят. Так что у меня, мамочка, недобор.

— Что-то не больно заметно, — с улыбкой сказала Татьяна Ивановна. — Доберешь. Да еще на такой-то работе.

— Не обязательно. Ольга Хромцова девятый год работает на тортах, а худющая, как пугало на огороде.

— Порода, видно, такая.

— Ну вот, — согласилась Люда. — А чего мне бояться? Ты у меня в норме. Вполне смотришься. Мама, надень вечером этот новый свой костюм.

— Дочка, ты, вижу, что-то затеваешь. Не сватать ли меня собралась?

— Вообще-то стоило бы, — засмеялась Люда. — Идея грандиозная! Но пока отложим. До следующего раза. А сегодня придет Виталий. Пригласила его. Мам, ведь правильно сделала?

— Конечно, правильно, доча.

— Все-таки полтора месяца знакомы… Дружим.

— О, по нынешним временам это целая вечность. Давно пора бы показать. А то неудобно получается. Непорядок. Я же мать, не посторонняя…

Радость светилась в распахнутых голубовато-серых глазах Люды.

— Мама, вот увидишь, он тебе понравится.

— Да что я-то! В этой песне первым голосом не мне петь. Лишь бы тебе нравился.

— Ольга Храмцова, когда увидела его, обмерла. Такого парня, говорит, найти, что шесть номеров в спортлото угадать.

— О-о, — протянула Татьяна Ивановна, — крупный выигрыш. Ну, Ольга Храмцова — замужняя женщина, а сама-то как считаешь?

— Я? — Люда шутливо попробовала достать верхней губой кончик носа. Из этой попытки ничего не получилось, и она сказала: — Сама я так считаю: если не шесть, то пять-то номеров угадала.

— Ого, — чуть усмехнулась Татьяна Ивановна, — в оценках вы с Ольгой разошлись изрядно. Разница в стоимостном выражении раз в тридцать.

— Ах, мама, вечно ты со своими бухгалтерскими выкладками! — вспыхнула Люда и вышла из кухни.

Время, время. До чего же быстро и незаметно бежит… Татьяна Ивановна в задумчивости придвинула пустой стакан, рядом поставила второй — для дочери — стала ждать ее… Давно ли, кажется это было: в марте, в семь утра, родила девочку. Правда, сама-то ожидала сына — крепенького, ясноглазого, похожего на Михаила. А он, Миша, — не странный ли? — ужасно обрадовался дочери. Три килограмма апельсинов принес в родильный дом. Радость их была недолгой: на пятый день после рождения малышка заболела воспалением легких.

Сколько лет прошло, но и сейчас вспоминать тяжело. Дочку надо было держать на руках, головкой кверху. Никому не хотела доверить ее. Слипались глаза, свинцом наливались опухшие ноги, а она ходила и ходила по ночной пустой палате и все слушала — дышит ли?..

Выкарабкалась, дочка, смерть отступила. Побежали дни и недели. Дочка росла. Научилась сидеть. Потом — первые шаги. Сначала цепко держала Михаила за палец. Потом первые слова. Самых первых было два: «мама» и «на». Обычно дети сначала усваивают «дай», а Михаил мечтал воспитать дочку с добрым сердцем…

Татьяна Ивановна поставила на плиту остывший чайник, прислушалась — что делает Люда? Конечно, в ванной. Ну и чистюля, уж до того любит мыться? «Ты у нас как березка после дождика», — бывало, говорил Михаил. Дочь он любил беспредельно, словно знал, что недолго ему видеть ее.

Умер Михаил вечером, в холодный январский день, в больнице. Что с ним случилось? Опытный монтажник, на многих стройках работал. Может быть, плохо стало? Стоял на широкой балке, вроде и ветра не было. И вот… свалился. Правда, перед этим как-то жаловался: сердце покалывает. Но к врачу сходить все некогда было, даже валерьянки ни разу не выпил… А утром в тот раз уходил на работу веселый. Поцеловал ее и дочку, теще кивнул и еще сказал, надевая кроличью шапку: «Венгерский цирк приехал. Говорят, клоуны — обхохочешься. Собирайтесь». Люда завизжала тогда от радости, повисла у него на шее.

Так и не довелось им поглядеть, какие веселые номера показывали венгерские циркачи.

Люда училась тогда в четвертом классе. Поначалу казалось: не пережить такое. Пережили. Может странным показаться, но в этом им помогали новые тревоги и беды. Сильно болела престарелая мать Татьяны Ивановны, чуть не каждый день — «скорая», врачи, уколы. А потом — несчастье с Людой. В седьмом классе, в первый же школьный день, ей повредили глаз. Месяц в больнице, месяц ожиданий и страха. И эта беда отступила, врачи наконец выписали ее домой, разрешили ходить в школу.

Три года не давала о себе знать болезнь. Успокоились, стали забывать — и на тебе — опять вспышка. Почти всю весну Люда пролежала в московской глазной клинике.

И еще пробежали три года. Выросла Люда, исчезла в ней угловатость подростка. Иной раз смотрит Татьяна Ивановна на дочь, и любуется, и радуется. Совсем взрослая стала, самостоятельная, уже зарабатывает. Наверное, и свое гнездо скоро начнет вить… И к радости примешивается тревога: кого встретит и полюбит? Найдет ли счастье?..

Снова прислушалась Татьяна Ивановна — в ванной тихо. «Одевается? Когда же к себе прошла? Я и не слышала. Может, обиделась? А я-то в самом деле хороша! «В стоимостном выражении…» Татьяна Ивановна отрезала от лимона широкое колесико и положила в стакан дочери. Себе отрезать не стала. Обойдется — лимон с базара, кусучий.

— Доча! — открыв дверь в комнату, позвала она.

Люда, в сиреневой кофточке, сидела перед зеркалом и, глядя на себя сбоку, расчесывала длинные светлые волосы. Цветом волос удалась в отца. В детстве часто говорили: «Папина дочка, не спутаешь».

— Людочка, чай тебе приготовила. — И, боясь, что дочь может высказать свою обиду, Татьяна Ивановна добавила виновато: — Не сердись. Ну что с меня возьмешь — старая глупая языкатая баба.

Зеркало показало: в уголках сомкнутых губ дочери обозначилась улыбка. Но сразу перейти на обычный тон Люда была еще не в силах.

— Пожалуй, все же напрасно я пригласила Виталия.

— Да почему же, как раз очень хорошо.

— Недавно болгарскую кинокомедию видела — «Любовь с препятствиями». Студенты. Расписались. А родителям — ни слова. Потом смешные ситуации возникли…

— Так разве хорошо это, по-людски?

— Зато современно.

— Не пойму: ты всерьез так думаешь?

Люда увидела в зеркало — мать совсем запечалилась и, правда, выглядела уже далеко не молодой. Не выдержала, порывисто обернулась.

— Не думаю так. Не думаю, не думаю. Значит, чай приготовила? Идем! Хочу чаю! — Обняв мать за плечи, она ввела ее в кухню, глянув в стакан, нахмурила брови. — Это, дорогая мама, не пройдет! — Выкинула из ее стакана вымоченную дольку лимона, отрезала свежую, налила чаю. — Только давай договоримся: ты мне все-все окажешь, честно, как на исповеди.

— Да о чем ты?

— О Виталии. Что подумаешь о нем, то и скажешь. Без утайки.

— А если не то скажу? Опять будешь обижаться.

— Не бойся. Я тебе верю. Ты у меня… ого! Да-да! И очень прошу: никогда больше не говори, что ты старая, глупая да еще какая-то баба. Никогда! Ты у меня — самая-самая! Поняла? И надень, пожалуйста, новым костюм. Я люблю, когда ты нарядная и хорошо выглядишь.

Татьяна Ивановна благодарно и сконфуженно улыбнулись.

— А в котором часу придет Виталий?

— В семь.

— Хорошо. Полы успею вымыть, — сказала Татьяна Ивановна.

— Никаких полов, мамочка! — Люда погрозила пальцем и осмотрелась. — И вообще, у нас вполне чисто.

— Ну хотя бы…

— Никаких «хотя»! Разрешаю сходить в парикмахерскую. Маникюр сделай. А если не будет очереди и уложишь волосы, совсем хорошо.

3. Сказка о золотом листе

В школе, особенно в старших классах, Вадим всегда помнил о том, что в Аптекарском переулке, в доме номер восемь, живет Люда Бедова. В четырехэтажном сиреневом доме с облупившейся краской, с маленькими, почему-то меньше, чем в других домах, балконами и скопищем разномастных телеантенн на крыше. Дом этот был, наверное, одним из первых, построенных после войны. И еще он знал, что живет Люда на последнем верхнем этаже, с матерью и бабушкой. В самой квартире Вадим никогда не был. А вот по соседству, в доме десять, бывал не раз — у Сережки Крутикова. С Сережкой, в общем-то, они не дружили. Их не тянуло друг к другу. Сережка, живой, непоседливый, болтун, насмешник, танцор, был полной противоположностью Вадиму — основательному, малоразговорчивому и упрямому в достижении цели. Если уж Видим что-то задумывал, решал про себя — не отступал. «Этот Джомолунгму покорит!» — с уважением говорил о нем отец, любитель телевизионных передач «Клуба путешественников» и особо ценивший передачи об альпинистах, штурмующих знаменитые «тысячники». Сам отец из-за хромоты мог лишь мечтать о романтических и опасных восхождениях на заоблачные вершины.

К Сережке Вадим приходил ради Люды. Сережкина пятиэтажка и сиреневый дом Люды имели общий двор. Обычный городской двор, в меру зеленый, с песочным ящиком, который посещали главным образом представители кошачьего племени. Ребятишки для своих игр предпочитали полосу асфальта, тянувшуюся вдоль газонов. Пожалуй, наиболее привлекательным местом была беседка в центре двора. Под крышей из белой жести, затененная кустами акации, беседка словно приглашала зайти в нее. И Сережка, бывало, говорил:

— Айда посидим. Хохму расскажу — трупом ляжешь!

«Хохмами» Сережка был начинен, как бывалый двоечник шпаргалками на экзамене. И рассказывал мастерски. Тем не менее Вадим, послушав немного и посмеявшись, обычно тянул приятеля к турнику. Этот немудреный и единственный в Сережкином дворе спортивный снаряд не пользовался популярностью среди мальчишек. Неважнецкий был турничок: столбы расшатаны, труба заржавела. Кто прельстится таким! Может, и Вадим не обратил бы внимания на это убогое сооружение, если бы не одно обстоятельство: отсюда (не то что из беседки) был хорошо виден крайний балкон на четвертом этаже.

В первый раз, когда он, не убоявшись испачкать ржавой трубой джинсы, оседлал перекладину, ему невероятно повезло: прямо на его глазах блеснуло стекло той самой балконной двери и показалась Люда. На ней было зеленое платье. Во все годы учебы Вадим видел ее лишь в коричневой школьной форме. А тут — зеленое платье.

Он бы хоть до вечера сидел на жесткой, малоудобной трубе и пялил глаза на балкон, однако, полив из красного чайника цветы в деревянном ящике, Люда скрылась за дверью. Да и Сережке наскучило торчать в беседке. Пританцовывая, насвистывая, он подошел к турнику:

— Ну показал. Умеешь. Чемпион! Слазь, потрясную хохму расскажу… Ух, джинсы-то извозил! Хорошо — наши, а если бы фирма?..

О Люде Вадим и раньше часто думал — в школе и дома. Но лишь тогда, в восьмом, увидев ее на балконе с чайником, он вдруг воспринял ее как-то иначе, по-новому. И удивился: ведь все о ней, кажется, знает, до мелочей изучил — как сидит в первом ряду за четвертой партой, слева от него, как в свете окна золотятся завитки волос возле шеи, как застыли чуть изогнутые копья ресничек, словно охраняют ее большие глаза от новой какой-то опасности. И знал, как ходит она, как говорит, слушает, отвечает урок, пишет на доске, как сердится и смеется.

А вот нет, оказывается, не все знает. У нее зеленое платье есть. И красный чайник, из которого поливает цветы. А что она еще делает дома? Наверное, подметает. И моет посуду. А как у нее в комнате? Какие вещи? Где уроки делает? Где спит? На диване? Или на раскладушке? Комната ведь одна. Раньше еще и отец там жил. Он умер, когда Люда в четвертый класс ходила. Тогда, зимой, она несколько дней не появлялась в классе. Он это хорошо помнил.

В школе Вадим ничем не показывал своего особенного внимания к ней, никто не имел повода подхихикнуть над ним или нацарапать на парте «Вадим+Люда=?». Даже безымянной записки не мог послать. Может, и решился бы, но… было же год назад, в седьмом классе, то второе сентября, когда на большой перемене вдруг затеялась веселая, разудалая игра — девчонки и мальчишки бросались друг в друга сухими и легкими сосновыми шишками. Было тогда тепло и светило солнце. Ах, лучше бы не светило оно, лучше бы шел дождь. Тогда не помчались бы как сумасшедшие на школьный двор, не кидались бы шишками. Он же в нее метил, в Люду. И, кажется, именно он попал…

Никак не мог Вадим послать ей записку, даже безымянную.

А вот к Сережке Крутикову, которого за болтливость и шумный нрав не уважал, ходить пристрастился. Но всякий раз спешил вытянуть из комнаты во двор.

— Голова от твоих джазов гудит. — И брал Сережку за руку, пробовал крепость мускула. — Жидковато. Погуляем? Для бицепсов не магнитофон крутить, а «солнышко» на турнике.

В каждый такой приход Вадим открывал что-нибудь новое для себя. То опять замечал ее на балконе — одетая в джемпер, читала книгу. Вадиму очень хотелось, чтобы увидела его. Широким махом прямых ног он выносил тело наверх, замирал над перекладиной. Нет, не смотрит. Книга ее больше интересует. В другой раз стал свидетелем такой сценки. Стоя на лавочке, Люда пригибала ветку дерева — доставала забравшегося наверх котенка. Тот истошно мяукал, цеплялся когтями за кору. Рядом смеялись ребятишки, подавали советы. А расхристанный вертлявый парнишка лет шестнадцати в матросской бескозырке с лентами кричал, размахивая палкой:

— Людка, брось ты его! Слышишь? Я сам! Одним ударом сниму!

Оторвав котенка от ветки, Люда спрятала его под курточку и спрыгнула со скамейки.

— Пожалела, — без злости сказал парнишка. — Гляди, снайперский удар! Левый глаз прищуриваю, огонь!

Палка, брошенная им, без промаха шарахнула по консервной банке, валявшейся шагах в десяти.

— И в него бы кинул? — поглаживая притихшего котенка, спросила Люда.

— Шуток не понимаешь!

— Твои шутки, Витька, всей улице известны!..

И еще с подружкой видел ее — полненькой девчонкой, не иначе как с великим трудом натянувшей на себя спортивное трико. Было тогда под вечер, тихо. Они играли под высоким облетевшим кленом в бадминтон. Толстушка наверняка сгоняла вес — так усердно бегала, прыгала и махала ракеткой, что желтые листья с шумом разлетались из-под ног. Глядя на раскрасневшуюся пышку, Вадим улыбался. Он с радостью подумал о том, что и Люде, приходится нелегко. Вон как подпрыгнула, отступила на шаг, теперь кинулась вперед. Играет! А ведь в седьмом классе, после больницы, ее до конца учебного года освободили от физкультуры. А сейчас на площадке носится. Значит, можно, разрешили, здорова. Этому Вадим радовался больше всего.

И праздником был для него день, когда в Сережкином дворе не просто увидел Люду, а говорил с ней. Она сама подошла.

— Глебов, привет! — с удивлением сказала Люда. — Гляжу: опять ты. Зачастил к нам. Чего это?

— На тебя, красавицу писаную, посмотреть! — хихикнул Сережка.

Крутиков и не догадывался, как близок был к истине. И вполне мог бы в следующую минуту кое-что смекнуть — до того приятель его растерялся, но где было Сережке выжидать, присматриваться! Его новая шутка помогла Вадиму справиться с собой:

— Гуляй, гуляй, Белова, дальше. Видишь, человек к олимпийским играм готовится!

— Да неужели? — У Люды было хорошее настроение, и шутку она приняла.

— Не верит. Вадь, так и быть, покажи ей сальто-мортале по-японски.

Теперь уж Вадиму ничего не оставалось, как изображать чемпиона. Сальто делать не стал, зато рывком подтянулся и, оставив левую руку, секунд десять повисел на согнутой правой.

— Только четыре человека в Союзе делают это упражнение, — лихо соврал Сережка. — Да в Японии двое. Теперь и он научился — Вадим Глебов, наш одноклассник. Поняла?

— Ой, глупая! — притворно ужаснулась Люда. — А я-то хожу рядом, ничего не знаю.

— Ну вот, будешь знать. В дневнике запиши для истории. Внукам будешь рассказывать… А сейчас как редактор газеты поручаю взять у чемпиона интервью. В следующий понедельник как раз новый номер надо выпускать. В этом году ты еще не радовала газету своим пламенным творчеством. Ну, работайте. А я, — Сережка достал из кармана и крутнул в воздухе металлический рубль, — в магазин пока смотаюсь. Муттер повелела доставить триста граммов сушек и полбуханки тминного…

Сережка ушел, а Вадим вновь утратил обретенную было уверенность. В школе он чувствовал себя с Беловой все же более свободно.

На этот, раз выручила Люда. Тоном Сережки Крутикова, скрывшегося за углом дома, она спросила:

— Знаменитого чемпиона серебряная медаль, конечно, не устроит?

— Само собой, — подняв глаза на Люду, улыбнулся Вадим. — Золото лучше…

— И когда чемпион надеется получить первую, медаль?..

Как давно Вадим мечтал о таком вот шутливом, непринужденном разговоре! Люду он в третьем классе заметил. Именно — заметил. До того словно и не видел ее. Сидела за партой белявая девчонка с бантиками в косицах, ходила по коридору, смеялась, а он не обращал внимания.

Булочная располагалась в двух минутах ходьбы, в этом же Аптекарском переулке, но у Сережки на покупку сушек и полбуханки тминного ушло отчего-то слишком много времени. Но Вадим ничуть не был на него в претензии. Даже радовался про себя, что Сережки все нет и нет. Казалось, никогда не было ему так хорошо, как сейчас. У турника постояли, потом, загребая ногами шуршащие листья, побродили под ветвями клена, наполовину облетевшего, но все еще нарядного, желто-красного, торжественного. Сам Вадим, пожалуй, и не сумел бы посмотреть на дерево такими глазами — Люда подсказала.

— Тебе нравится наш клен? — спросила она.

— Ничего, — кивнул Вадим, — подходящий.

— Ничего? — Люда нахмурилась. — И только? Ну, Глебов, удивляюсь. Да он же красавец, первый молодец во дворе! А листья? Из чистого золота, лучше, чем твоя будущая медаль. Знаешь, как они становятся золотыми?.. Нет, — вздохнула Люда, — ты этого не знаешь.

— Почему? — возразил Вадим. — Это и первокласснику известно: приходит осень, наступают холода…

— Нет и нет, — энергично замотала головой Люда. — Совсем не так. Я тебе скажу. Хочешь?

— Ну, скажи, — со снисходительной улыбкой согласился Вадим.

— Тогда слушай. Это происходит в прохладные ночи, когда на небе появляется луна. Все деревья завидуют ей, что она такая красивая, серебряная. И клен завидует. Но клен — умное дерево. Обращается он к мурашам, которые живут в его корнях: «Эй, славные мастера мураши, вылезайте, погрейтесь на жаркой работе, украсьте меня, чтобы стал я не хуже серебряной луны». Мураши и рады стараться, они же без дела не любят сидеть. Отыскивают в земле крупинки золота, хватают молоточки и бегут по веткам наверх. Облепят каждый лист, застучат молоточками и… Понял теперь, почему листья у клена золотые?

— Красивая сказка, — проговорил Вадим. — Где ты прочитала?

— Я об этом сама догадалась. Когда в пятом классе еще была.

— Интересно… — Вадим поднял с земли широкий желтый лист и с любопытством рассматривал его. — Гляди, а по краю — чуть красное… Что это?

— Что? — переспросила Люда. — Надо подумать.

— Да это золота мурашам не хватило, и они красной меди добавили, — сказал Вадим.

— Ой, и правда! — оживилась Люда.

— Но золотыми и другие деревья бывают, — заметил Вадим. — Может быть, кленовые мураши самые проворные и умелые? Не ждут, когда на других деревьях начнется работа.

— Конечно! Правильно! — обрадовалась Люда. — Вадим, а как думаешь: если наклеить на такой листок марку и написать адрес — на почте посчитают его настоящим письмом или выбросят?

— Выбросят? Вряд ли. Не имеют права… Но разве марка будет держаться? Сначала лист в книгу надо положить, высушить. Только сухой он ломается. Видела, как достают письма из ящика? Раму с мешком задвинут, они — ух! — всей кучей в мешок. Пока на почту привезут — от листа одна труха останется.

— Да, — с грустью согласилась Люда, — не получится золотого письма…

Еще говорили о школе, о многосерийном фильме, который шел по телевизору. Впервые, сколько помнил Вадим, Люда обращалась к нему по имени. В школе все Глебов да Глебов. И какой в школе разговор! Так, случайное обращение, вопросы по делу: «Глебов, задачка по алгебре получилась?», «Глебов, у меня карандаш сломался, точилки не найдется?..»

Наконец во дворе показался Сережка. И был он, кажется, чем-то озабочен, не насвистывал по обыкновению, не пританцовывал, не размахивал авоськой с хлебом.

— Что, Крутик, — весело спросила Люда, — сдачу посеял?

Сережка не ответил, внимательно оглядел обоих.

— Та-ак, — протянул он, а после этого высказался еще более красноречиво: — Ага…

— Вадим, — засмеялась Люда, тебе не кажется, что наш Райкин язык в очереди простудил?

— Ладно, — мрачно заметил Сережка. — Поговорили?

— Как ты велел. Интервью взяла, заметка для газеты будет… Я вам больше не нужна? — Люда церемонно поклонилась. — До завтра, рыцари. Не забудьте: по физике — контрольная.

Взглядом Сережка проводил Люду до самого ее подъезда.

— Видел артистку?.. А фигурка — в норме. И глаза… — Сережка с любопытством поглядел на Вадима. — Тебе — как?

— Что… как? — краснея, спросил Вадим.

— Ах! Нихт ферштейн!.. Нравится Людка, спрашиваю?

Вадим поколупал твердую мозоль на ладони.

— Ничего. Девчонка как девчонка.

— Сальто-мортале для нее крутишь? — в упор спросил. Сережка.

— Ты с чего это? — попробовал возмутиться Вадим.

— Ладно, — произнес Крутиков и, подумав, добавил: — Дело, Вадь, такое. В общем, ты больше сюда не приходи. Для тебя же лучше. Безопаснее. Не подумай: я тут — сторона. Моих интересов нету. Хотя Витька Боцман и мне пригрозил. Если, говорит, этот дружок твой, мастер спорта, снова появится во дворе, да еще рядом с Людкой, — оба будете биты. Это ты, значит, и я. Понял ситуацию? Сейчас возле булочной расспрашивал о тебе.

Вадим потрогал мозоли ни другой руке.

— Боцман — кто? Вертлявый тот в матросской бескозырке?

— Кто же еще! Не вздумай заводиться с ним. Боцмана все боятся. Так что, — Сережка достал из сетки горсть поджаренных сушек и протянул Вадиму, — бери вот, грызи по дороге и топай, Вадя, домой.

Вадим будто и не увидел аппетитных даров приятеля — стоял, понурив голову.

— Не надо, Вадь, не сердись. О тебе же беспокоюсь, — виновато сказал Сережка. — Мне Людка что? Ноль без палочки. А Боцман… У него интерес. Засек тебя сегодня с Людкой. Минут пятнадцать не отпускал сейчас, о тебе расспрашивал. Зеленый от злости. Нет, он зря предупреждать не станет.

Вздохнув, Вадим поднял на Сережку глаза. Слабо улыбнулся. В самом деле, чем Сережка виноват?

— Ну, давай свои сушки. Пойду я. Завтра, и правда, контрольная по физике.

4. Виталий

Очередь к маникюрше Татьяна Ивановна занимать не стала, а прическу сделать — еще куда ни шло. Месяца два не была в парикмахерской. И без всякого особого повода давно пора хотя бы постричься. А маникюр — ни к чему. Не взял бы этот Виталий в голову, будто рады без ума, будто только и дожидались его. Надо еще приглядеться, что за человек. На дочку надежды мало — влюбилась. Что увидит?

Прическу матери Люда похвалила:

— Ой, мамуля, боюсь, не отобьешь ли Виталия. Прямо красавица ты у меня!

А про маникюр спросить забыла: до прихода матери все же решила вымыть полы, и теперь спешила одеться, хоть опоздать на свидание девушке и не грех, а надо ли?

— Побежала! Жди нас через полчаса! — не в силах скрыть волнения, сказала она и, еще раз оглядев себя в зеркало, хлопнула дверью. Но тут же щелкнул замок и, не входя в переднюю, просунув голову в пышном мохеровом берете, добавила: — А костюмчик, мамуля, надень.

Ослушалась Татьяна Ивановна: только что купленный костюм так и остался висеть в шкафу. Захотелось ей в такой день надеть коричневое шерстяное платье. То самое, с кремовой отделкой и узким прямоугольным вырезом на груди, которое так нравилось Мише. Сшила перед тем годом, как не стало мужа. Редко надевала это платье. Не то чтоб очень берегла, просто дорого было, хранила как память.

Из янтарного камня специально к этому платью собирался Миша сделать ей брошь. Янтарь нашел сам, на светлогорском берегу в Прибалтике. Крупный камень, не меньше Людиного кулачка. Когда отдыхали в Светлогорске, она в третий класс перешла. Янтарный камень Люде до того нравился, что спать ложилась — под подушку клала. Был он красноватого цвета, с россыпью солнечных пузырьков. Одну сторону камня Михаил сначала очистил шкуркой, а потом куском фланели отполировал до зеркального блеска.

Брошь мечтал изготовить красивую. Не раз, держа камень в руке, пристально разглядывал его, решая, какую придать ему форму, как лучше выявить искристый свет золотистых пузырьков воздуха, плененных в глубине окаменевшей смолы.

Татьяна Ивановна надела платье, взгрустнула перед зеркалом: пополнела, однако, раньше платье сидело лучше, — потом прошла в комнату дочери и достала из шкафа шкатулку, где хранила тонкое колечко с голубым сапфиром — свадебный Мишин подарок, — и янтарный камень. Взяла янтарь, приложила к платью. Так и не успел закончить брошь. Многое не успел. И о многом не знает. Не знает, какой стала дочь взрослой, самостоятельной. Вот и замуж вдруг выйдет. Как бы сейчас нужен был глаз Миши, его совет. Что за человек этот Виталий?

— Да что ж это я! — вслух сказала Татьяна Ивановна. — Размечталась, раздумалась, а стол не накрыт.

Пряча в шкатулку янтарный камень, она с надеждой подумала: «А может, и очень даже хороший человек Виталий. Не одна ведь Люда что-то нашла в нем, вон и Ольге — не девчонке, замужней женщине — понравился. Ишь, оценила: такого парня найти, что шесть номеров угадать. Дай-то бог. Глядишь, и Виталий к этому янтарю руку приложит. Пусть не мне брошь будет — дочке. Разве это не справедливо? Так ведь и должно быть…»

И первое, самое первое впечатление, кажется, не обмануло ее ожидания. Крепкий, широкоплечий, румяный, он вошел вслед за дочкой, и когда Татьяна Ивановна, робея и чувствуя колкий холодок в груди, показалась в дверях комнаты, Виталий, не забыв вытереть о половик ноги, сделал шаг ей навстречу и протянул букетик белых астр в целлофане.

— Добрый вечер, Татьяна Ивановна!

Она со смущением приняла цветы и только успела сказать «Здравствуйте», как он, глядя на нее с приятной, располагающей улыбкой, уже заговорил:

— А я вас представлял немного другой. Людочка открыла мне тайну вашего возраста, и, честное слово, этих лет вам дать нельзя, моложе выглядите.

Люда, довольная подарком и комплиментом Виталия, сняла с его головы кожаную кепку и расстегнула верхнюю пуговицу тоже кожаной черной куртки. Только для него прошептала: «Спасибо».

И на Татьяну Ивановну произвели хорошее впечатление цветы и слова Виталия. «Видно, из интеллигентной семьи, — уважительно подумала он. — Воспитанный». Увидев, что Виталий собирается снимать туфли, она горячо запротестовала:

— Ради бога, проходите так!

— Но у вас такая чистота тут! — Виталий с удовольствием оглядел небольшую переднюю, оклеенную желтыми обоями.

— Ничего-ничего, вытри ноги и проходи, — разрешила Люда.

Упорствовать он не стал. Еще раз потоптал туфлями на высоких каблуках половик у порога, на миг задержался в прихожей, оглядев себя в зеркале и поправив длинные густые волосы. Затем вслед за Людой вошел в ее комнату. Здесь все сияло чистотой. Крашеный пол блестел, как от лака. Вытертые стекла книжного шкафа приглашали обратить внимание на скромную — на четырех полках — библиотечку, в основном составленную из русской и зарубежной классики.

— Ну и ну! — удивленно покачал головой Виталий. — Весь Джек Лондон! В букинистическом сам видел: за двести рублей продают. А по внешнему виду — не новей этих.

— Это еще папа собирал.

Сказав об отце, Люда погрустнела, сдвинув стекло, достала том в сиреневой обложке.

— Вот на первой странице каждой книжки его фамилия стоит. — Она показала короткую роспись «Белов», четко выведенную зелеными чернилами.

О том, что ее отец погиб, Виталию было известно — Люда рассказала, и потому он лишь тихонько пожал девушке руку.

Татьяна Ивановна, все еще стоявшая с цветами в руках, вздохнула. Ей хотелось рассказать, как Михаил любил книги, мечтал собрать хорошую библиотеку, да вот… не успел. И квартиру не успел получить. Столько лет в одной комнате ютились. Тогда еще и бабушка жила с ними. Где уж там собирать книги! И этот-то узенький шкаф с трудом втиснули. Вот бы сейчас порадовался Миша их новой двухкомнатной квартире.

Но вслух вспоминать о муже Татьяна Ивановна не решилась.

— Людочка, я на кухню. А ты займи гостя. Покажи… — Она чуть было не сказала «квартиру». Вовремя спохватилась: что значит — квартиру? Не брат, не сват — просто знакомый. — Книжки покажи, альбом с карточками, — договорила Татьяна Ивановна и скрылась за дверью.

Виталий поставил книгу на место, взглянул на чуть приоткрытую дверь и, обняв Люду, поцеловал ее в губы.

Поцелуй, пожалуй, несколько затянулся. Люде пришлось упереться руками в грудь Виталию. С трудом освободившись, красная, взволнованная, она, приходя в себя, тряхнула светло-русыми волосами и сказала:

— Правда, показать альбом с фотографиями?

— Я тебя люблю, — сказал Виталий.

— Не хочешь на меня посмотреть, какая была маленькой?

— Потом, Людок. Обязательно посмотрим. Обязательно. — Виталий обернулся к письменному столу. — А вот здесь, значит, ты учила уроки?

— Да, — радостно кивнула она, — за этим самым столом. Только, конечно, не в этой квартире. Раньше мы жили в другом микрорайоне. Не слышал — Аптекарский переулок?

Про Аптекарский он не слышал.

— Ну как же, — огорчилась Люда, — там Комсомольский парк, молодой еще, деревья несколько лет назад посадили, за ним — Дёмкинские пруды. Наши ребята на плотах катались. Даже паруса натягивали, из простыней… Ты хоть в парке-то был?

— Заходил как-то, но прудов не видел.

— И двадцать девятую школу не знаешь?

Виталий пожал плечами.

— Десять лет в ней проучилась. Хорошая школа… — Люда умолкла, ее серые глаза смотрели на темное окно грустно, не мигая. Виталий снова было потянулся к ней — обнять, но Люда, все еще пребывая в прошлом, в воспоминаниях, с печалью сказала: — Как все недавно было и как все уже далеко. А были уроки, контрольные, сочинения, экзамены, столько волнений. Друзья были. У нас в классе отличные ребята учились.

О ребятах Виталию тем более неинтересно было слушать.

— А квартира у вас очень даже приличная. — Приоткрыв дверь, он выглянул в переднюю. — А там вторая комната?

— Да, — кивнула Люда. — Мамина. Сначала они вдвоем с бабушкой жили. А прошлой зимой бабушка умерла. Очень давно болела.

— А это, значит, твоя? Личная? — Виталий внимательно оглядел комнату. — Метров четырнадцать будет. Или поменьше?

— Не меньше. Ровно четырнадцать.

— Глаз — алмаз! — похвалил себя Виталий.

— Действительно, — согласилась она. — Почему ты не пошел в политехнический? Стал бы инженером-строителем.

— А для чего? — пожал он плечами.

— Дома строить.

— В домах, Людочка, жить надо.

— Но сначала кто-то должен их построить.

— Вот кто должен, тот и построит. Для меня главное — спорт.

— Но строить, по-моему, тоже интересно. Красивые дома, с хорошими квартирами, с большими и светлыми кухнями. В нашей прежней квартире кухонька была такая, что только двоим и повернуться. Жир со сковородки на обе стены брызгал.

— А здесь? — спросил Виталий.

— Сам увидишь. Чай будем пить сейчас.

— Значит, большая и светлая, — заключил Виталий. — А солнце светит утром, часов до двенадцати.

Люда с удивлением скосила на него глаза:

— Странно, все угадываешь.

— Абсолютно! Высоту, размер, вес. Вот, пожалуйста… — Виталий резко наклонился, выбросил вперед руки, и в ту же секунду Люда оказалась в воздухе. И ойкнуть не успела. В его крепких руках она вдруг ощутила себя беспомощной и маленькой. И еще захлестнули радость, волнение, и были они сильнее стыда. Рукой обняла его за шею и, кажется, первая, потянулась к его губам…

— Уф! Чуть не задохнулась! — ошалело рассмеялась она. — Совсем с ума сошел!

Виталий поправил узел галстука с искристыми блестками и возвел глаза к потолку.

— Итак, продолжаем эксперимент: за граммы не ручаюсь, а килограммы — пожалуйста: пару кеге сбросим на туфли, на кофту, на джинсы, на все прочее… Остается шестьдесят пять чистого, голенького веса.

Люда до ушей залилась стыдливым румянцем. «Что это я, — подумала испуганно, — совсем потеряла голову».

А Виталий не выглядел смущенным.

— Ну, — пытливо спросил он, — как мое обследование?

— Почти угадал, — сухо ответила она.

— А все-таки?

— На килограмм ошибся.

— Больше, меньше?

— Больше.

— Это без джинсов?

И вдруг словно форточку распахнуло прохладным ветром — стало неуютно и зябко. Тревожно подумалось: как еще мало знает его. И, перестав дышать, вся напрягшись, вероятно, и оттого, что понимала — не спросить уже не сможет, Люда проговорила, глядя куда-то в сторону:

— Виталий, я хотела бы узнать… Ты часто… Ну большая, в общем, у тебя практика таких обследований?

— Обиделась? — Виталий виновато улыбнулся и взял ее за руку. — Глупенькая, я же люблю тебя.

Рука его была теплая и большая. И ласковая. Ом уже гладил ее плечо, шею.

— Понимаешь, девочка, я люблю тебя.

Она кивнула:

— Да, ты уже неделю повторяешь это.

— И всю жизнь готов повторять. А ты, Людочка, этих слов, между прочим, еще не сказала.

— А разве можно их говорить «между прочим»?

— Хорошо подсекла! — засмеялся Виталий. — Правильно: не все яблоки созревают в одно время… Ладно, я подожду. Я терпеливый. — И он взял ее вторую руку.

— На вопрос ты так и не ответил, — напомнила Люда.

Он оставил ее руки, отошел к окну, взглянул на желтоватую россыпь огней улицы.

— Я не мальчик, Люда. Армию отслужил. На четвертом курсе института. Посчитай: сколько получается? В мае будет двадцать четыре. Как говорится, зрелый возраст. Если скажу, что никем до тебя не увлекался, — не поверишь. Честно признаюсь: было… А вот такого, чтобы мог сказать, как сейчас тебе говорю, что всю жизнь готов повторять о своей любви, такого небыло. Это честно. Веришь?

Не верить Люда не хотела. Все ее существо протестовало против этого. Да и какие были причины не верить? Конечно, были у него увлечения, может, даже любовь. Естественно, такой видный парень. Пусть, было. Но теперь-то любит ее. И говорит об этом. А то, что она не сказала тех слов, — значит, в самом деле, время не пришло. Но если по правде, то сказать хочется. Очень. Только ведь и страшно. Слово-то какое необыкновенное, удивительное — «люблю». Никогда, никому такого не говорила, ни в школе, ни в училище. Хотя… Может, и было кому. Тому же Вадиму Глебову, например. Особенно в десятом когда учились. Видела же — глаз с нее не спускает. А как смотрел в театре, когда подарила свою карточку… Только Вадим был молчалив, держал все в себе. Не то что Виталий. Он в прошлое воскресенье как признался, что любит, так сто раз уже повторил. Но разве плохо, что повторяет? Наоборот, очень хорошо. Как музыка звучит.

Люда на цыпочках подошла сзади к Виталию и подула в его густые каштановые волосы, чуть пахнувшие сладковатым одеколоном.

Виталий обернулся так порывисто, что она вздрогнула и невольно отшатнулась бы, но Виталий не дал — обхватил за плечи и, видя, как испуг на лице девушки сменился радостью, кажется, снова готов был вскинуть ее на руки, однако в ту минуту в дверях показалась Татьяна Ивановна:

— Людочка, все на столе. Проходите.

Принимать гостя на кухне ни мать, ни дочь не стыдились. Этим летом Татьяна Ивановна «совершила подвиг» — достала шесть, ящиков узорчатой чешской плитки с розовыми цветочками и, вспомнив свою давнишнюю профессию, чуть не полные две недели отпуска посвятила кухне. Клей «бустилат» и ее умелые, охочие до всякой работы руки преобразили кухню. На работу Татьяны Ивановны приходили любоваться соседи по лестничной площадке. А когда месяц назад Люда на первую свою зарплату купила в магазине «Электротовары» люстру с расписной треугольной тарелкой, сама подвесила ее к железному крюку в центре потолка, то из кухни просто уходить не хотелось.

Бывает, что от иного человека доброго слова не дождешься. Виталий был не из таких. Он и стены, выложенные плиткой, похвалил, и белые подвесные шкафчики для посуды. Понравилась и люстра, лившая сверху желтоватый свет. А узнав, что Люда лично повесила люстру и провода сама же подсоединила (не сдержалась Люда — похвастала), Виталий сначала и верить не хотел.

— Чего особенного! — притворяясь равнодушной, пожала плечами Люда. — В школе проходили. Параллельное включение, последовательное.

— А провода изолировать не забыла?

— Представь, не забыла, — в тон ответила Люда. — Синей лентой замотала. Подсохла немного, но ничего, держится. Лента еще от папы осталась. В ящике, вместе с его инструментами.

Тут Виталий вздохнул. И очень к месту, потому что и Люда, и Татьяна Ивановна вдруг запечалились. А вздохнув и помолчав сколько положено, Виталий кашлянул в кулак и солидно, по-крестьянски сказал:

— Да-а, нужда всякого научит. Трудно, конечно, вам. Дома у нас батя так говорит: изба без мужика — что телега без лошади.

— Вы разве не из города, Виталий? — с удивлением спросила Татьяна Ивановна.

— Нет, только четвертый год здесь. Из Хомутовки мы. Пеньковский район. До самого призыва в армию жил там. И школу тамошнюю кончал. А что, не похож на деревенского?

— Да как-то не очень, — чистосердечно призналась. Татьяна Ивановна. — Хотя ведь деревня уже не та.

— Абсолютно с вами согласен, — кивнул Виталий и сел рядом с Людой на стул. — О телевизоре не говорю, почти в каждом доме светится. Автомашин только в нашей Хомутовке — десятка полтора по дворам стоит. В домах городские удобства понаделали. Сейчас париться в печку никто не полезет. Про молодежь и говорить нечего. Недавно Верку Ожегову возле универмага встретил. Через два дома от нас жила. Сама бы не окликнула — и не узнал бы. Джинсы за двести пятьдесят рэ, сапоги югославские, на «манной каше», волосы ниже плеч, губы коричневой помадой намазаны. А только на втором курсе учится, в кооперативном техникуме…

За столом Виталий сидел свободно, не сутулясь, не скупясь на улыбки. Рассказывая, он обращался в основном к Татьяне Ивановне, но Люду это не обижало. Какая там обида! Радость переполнила ее. Приснилось бы такое полтора месяца назад, до того вечера, когда после работы она ехала в троллейбусе и на Кировской вошел в вагон модно одетый парень, с белозубой улыбкой и румянцем на круглых щеках. Три остановки не спускал с нее глаз. А потом придвинулся ближе и тихо спросил:

— Девушка, откуда вы такая? С какой планеты? Или вы из другой Галактики?

Он не был пьян. Брезгливо отодвинуться от него она посчитала неудобным. Хотя и отвечать на подобные вопросы было, конечно, нелепо. Она ожидала — правда, не очень желая того, — что парень сам наконец отстанет.

А воркующий голос снова звучал над ухом:

— Если вы земная, то обязательно из сказки. Кто вы — Белоснежка, Золушка, сестрица Аленушка?..

— Молодой человек, — послышался за его спиной голос, — предъявите билет.

Билет он взять не успел. Люда это хорошо помнила — как вошел в троллейбус, так и уставился на нее. Даже пожалела парня. Получается, что из-за нее попал в неприятность.

— Ваш билет! — строго повторила женщина.

— Знаете, — сказал тот, — меня надо простить. Первый раз в жизни настоящую принцессу встретил.

— Ну вот что, гражданин принц! Мне эти сказки рассказывать нечего. Платите штраф!

— С удовольствием, — улыбнулся парень и достал из кармана зеленую трешку. — Хватит?

— Тоже мне принц! — оскорбись его улыбкой, буркнула суровая контролерша и сунула парню квитанцию.

Так и познакомились. Полтора месяца назад. Приснилось бы ей тогда, что этот парень скоро будет сидеть у нее дома, в уютной кухне, пить чай, улыбаться ее матери, рассказывать о своей родной Хомутовке, — ни за что не поверила бы.

И вот он, Виталий, рядом, большой, сильный, любящий. Да еще и шалун: под столом осторожно касается ногой ее колена.

— А скажите, Татьяна Ивановна, — взяв с подноса поджаристую пампушку, спросил он, — вы работаете бухгалтером в городском управлении архитектуры?

— Четырнадцатый год. А до этого — строителем. В бригаде отделочников. — Татьяна Ивановна обвела взглядом стены и потолок кухни. — Работа нелегкая, грязная, а вспоминаю с удовольствием. От краски, бывало, дышать нечем, глаза слезятся, а нам все нипочем. Иной раз и песню затеем. Что значит молодость!

— А почему же стали бухгалтером?

— Получилось так… Может, и не надо было уходить. Работа нравилась, заработки хорошие. Всегда премия. А вот как-то заболела однажды, Миша, то есть муж мой, и настоял, чтобы сменила профессию. Послушалась. Кончила курсы бухгалтеров. С тех пор и работаю.

— Все в управлении архитектуры?

— Там, — грустно подтвердила Татьяна Ивановна.

— И что, не нравится? — уловив ее тон, спросил Виталий.

— Как вам сказать… Цифры, цифры. Сметы, отчеты, баланс. Целый день с бумагами.

Слушал Виталий очень внимательно. Люда удивилась про себя: неужели ему все это так интересно?

— А чем ваше управление вообще занимается? — снова задал вопрос Виталий.

— О-о, — польщенная вниманием собеседника, протянула Татьяна Ивановна, — дел много. От людей, просителей, жалобщиков — дверь не закрывается. Известно: строительство жилья. Самая больная проблема. И не только жилья — магазины, кинотеатры, больницы, выставочный зал художников. А снос старых домов! Тут уж волнений, споров, слез…

— И гаражи в вашем ведении?

— Гаражи-то? Еще бы! С ними тоже хлопот и хлопот. Иные так за квартиру не бьются, как за место для гаража.

Под столом Люда вновь почувствовала, как нога Виталия придвинулась к ее ноге. И не робко, будто невзначай, коснулась колена, а прижалась крепко и, кажется, надолго. Люда замерла, вся ушла в это прикосновение, в тепло, в тихую и тревожную радость.

«Завтра все-таки расскажу Ольге, — подумала она. — А то нехорошо получается. До этого про все говорила, советовалась, а тут — как воды в рот набрала…»

О том, что Виталий должен был прийти к ней домой, Люда в самом деле ничего Ольге Храмцовой не сказала. Прежде всего из-за того, что была на нее обижена. Призналась ей неделю назад, что Виталий объяснился в любви, а Ольга будто вовсе и не порадовалась за подругу. Не по-доброму раздула ноздри тонкого, заметно смотревшего в сторону носа и фыркнула:

— Знакомая песенка! Держись, девка. Теперь танком попрет.

— Как это… — Люда хотела повторить ее слово «попрет», но не смогла — слово показалось грубым, с каким-то стыдным смыслом.

— Или не поняла? — удивилась Ольга. — А ну, глянь на себя… — Она кивнула на узкое, с отбитым уголком зеркало, блестевшее возле деревянной планки с дюжиной гвоздей, где обычно висели их белые рабочие халаты. — Глянь — как булка ситная. На всякого аппетит нагонишь. Вот Виталик твой и запел про любовь. Так, думает, скорей дело сладится.

Длинная, явно намекающая улыбка насмешливо искривленных губ Ольги не оставляла никакого сомнения относительно того «дела», которое она имела в виду.

— Зачем ты так?.. — глядя мимо Ольги, сказала Люда и больно прикусила губу.

— А что, не так разве? — Ольга с ожесточением пихнула на плите трехведерную алюминиевую кастрюлю. Глупая ты еще. И слепая. Жизни не знаешь. Мой оглоед, видишь, как обзываю — «оглоед», а было время, Сереженькой знала, Сергуней, когда познакомились, и цветочки в подарок приносил, и по часу ждал у фонтана, а сколько, бывало, слов всяких наговорит, да еще и стихами!.. Было. А вот вчера, — Ольга рывком подняла рубашку под халатом и показала синяк выше колена, — ногой саданул. Пил, пил, недопил. Не хватило. А я, видишь, не догадалась вовремя припасти! Так-то вот, милая моя, жизнь поворачивается.

Этот синяк, чернильно растекшийся над худым и острым, словно цыплячьим коленом, весь день стоял у Люды перед глазами и мешал сгуститься ее обиде. Сильнее обиды таился и жил в душе серый комочек жалости к подруге.

Вечером Люда снова увиделась с Виталием и, слушая его горячие слова о любви, отвечая на его поцелуи, почти с уверенностью думала, что у них с Виталием все будет иначе, совсем не так, как у Ольги и Сергея. Слегка отстраняясь, она смотрела в его большие, выпуклые глаза с синей точкой, искоркой отраженного фонаря, возле которого они стояли, и в третий или четвертый раз спрашивала:

— Так ты правда любишь меня?

— Еще как! — И он надолго, пока хватало прерванного дыхания, приникал к ее теплым, податливым, ожидающим губам.

А через день, придя на работу, Ольга повинилась. Разрумянившись от жара плиты, она только что кончила печь заварные пирожные, тесно уложенные рядами на противне, и подошла сзади к Люде, которая в ту минуту желтой струйкой сливочного крема оживляла коричневое поле шоколадного торта затейливыми узорами и цветами. Подошла сзади и обняла.

— Ах ты, пышка-булочка! Не сердишься?

— За что? — обернувшись, спросила Люда.

— Да позавчера наговорила тебе. — Ольга зашептала ей на ухо: — Не сердись. Не слушай меня. Это я со злости. Сережка-то мой вечером уж так прощения просил. Поверишь, на коленях стоял, ноги целовал. Слабы мы, бабы, на ласку. Все простила.

Но Люда, как видно, не была столь отходчивой на обиду. Хотя уже и не сердилась на Ольгу, а все же прежней откровенности с ней не позволяла себе. Вот и о приглашении Виталия в гости не сказала.

«Теперь обязательно скажу, — ласково посмотрев на сидевшего рядом Виталия, подумала она. — Ведь теперь у нас как-то иначе будет. Раз согласился прийти, значит, относится к дружбе серьезно. А с мамой как хорошо разговаривает! Обстоятельно, с уважением. Может, и лучше, что мама не костюм надела, а это еще при отце сшитое платье. Тесновато стало, а все равно идет. И волосы накрутила — молодец. Но покрасить не мешало бы. Седина у висков… А Виталий, кажется, ей по душе. Конечно, почему бы нет? Он же не Ольгин Сергей, который уже пол года не работает, пьянчуга, забулдыжка, хоть и умеет красиво просить на коленях прощение. А Виталий вряд ли встал бы на колени. Он у меня гордый!»

Люду охватила волна радости — как приятно сказать: «Он у меня», «мой Виталий»! Да и зачем ему униженно вымаливать прощение? За что? Он же, это по всему видно, человек хороший, положительный, не трепач. И недаром получает повышенную стипендию, добился звания кандидата в мастера спорта. Да к тому же, как говорится, не пьет, не курит. Вот и сам сейчас подтвердил. «А мама-то, — усмехнулась про себя Люда, — не специально ли так подстроила? Ой, хитрющая!»

Среди разговора Татьяна Ивановна вдруг всплеснула руками:

— Ну, склероз! Стол собрала, сидим, чаевничаем и совсем из головы вон — бутылку-то еще днем купила! — Она резво поднялась, распахнула холодильник, и достала янтарную, словно в дымной влажной испарине бутылку «Старки».

— Спасибо, Татьяна Ивановна, — протестующе вытянул руку Виталий, — если речь обо мне, то категорически пас.

— Что ж так? — будто изумляясь, сказала Татьяна Ивановна. — Нынче-то, сказывают, один телеграфный столб не пьет, да и то потому, что чашечка перевернута.

— И еще спортсмен с тем столбом в компании. — Улыбнувшись, Виталий показал крепкие сахарные зубы.

— Да ради знакомства! По маленькой! — продолжала искушать Татьяна Ивановна.

— Никак не могу, — к большому удовольствию хозяйки, вздохнул гость. — Принцип. Хочешь в спорте чего-то добиться — забудь про этого змия. Я и курить бросил. В школе баловался, теперь — ша! Пятый год не курю. Еще в армии понял… А вам, если, хочется, пожалуйста, на меня не смотрите…

— Что вы, — замотала головой Татьяна Ивановна. — Я же специально для вас купила. Мы с Людочкой, хоть год будет стоять, не притронемся.

— Ну, про меня-то не скажи! — с отчаянной лихостью подмигнула Люда и щелкнула себя пальцем по горлу. — Во вторник у Феди Ситова день рождения был. Пришлось опрокинуть по баночке. После работы, конечно. В кафе зашли.

— По скольку? — ужаснулась Татьяна Ивановна. — По баночке?

— Ага, — подтвердила Люда и показала кончик мизинца. — Это я стеснительная такая. А Ольга чуть не стакан хлопнула этого венгерского вермута.

— Боже! — запечалилась Татьяна Ивановна. — Словечек набралась!

— Что ж, мама, не в детском саду работаю. Народ всякий. У Феди Ситова, как он выразился, была даже такая не сильно художественная страница в биографии — лечился в профилактории.

— Люда, — посерьезнев лицом, спросил Виталий, — а почему все-таки в кулинарное училище ты пошла? Почему не попыталась в институт или университет?

Люда метнула незаметный и быстрый взгляд в сторону матери, словно о чем-то ее предупреждая, и со слабой улыбкой, выражавшей скучное безразличие, проговорила:

— С детства мечтала печь пирожные и красивые торты.

— Ты это правда, не шутишь? — Будто сомневаясь, Виталий попеременно взглядывал то на Люду, то на Татьяну Ивановну.

— Нисколько, — утвердительно кивнула Люда. — И таких, как я, было очень даже немало. Конкурс побольше, чем в некоторых институтах, — три человека на место.

— Впрочем, конечно — подумав, согласился Виталий. — Работа как работа. В чём-то, пожалуй, и выгодная. Сфера обслуживания теперь в большой чести. Неплохо живут и без вузовского диплома.

5. Разведка

Попытаться узнать новый адрес Люды Беловой Вадим мог бы и через Ленку Зайцеву, когда-то разносившую письма на памятном для него балу-маскараде. Жила Зайцева по соседству с домом Вадима, да и номер ее квартиры был ему известен. Возможно, Ленка и квадратных глаз не стала бы делать, услышав о такой просьбе: маленькая, незаметная, хлопотливая, вниманием ребят она не пользовалась, но похоже было, что примечала многое и догадывалась о том, о чем другие понятия не имели.

И все же к Ленке Вадим не пошел. Захотелось бравому солдату, только что закончившему свою нелегкую службу, предстать по всей военной выправке перед штатским человеком — школьным приятелем Сережкой Крутиковым. И было в этом не только тщеславное желание удивить Сережку новенькими, сиявшими на гимнастерке значками классного специалиста и большим, как орден, знаком гвардейца, — нет, главное заключалось в другом: ведь о переезде Беловой на новую квартиру Вадим узнал не от кого-нибудь, а именно от Крутикова. В ответ на письмо Вадима Сережка написал о знакомых ребятах — кто где учится, работает, не без интереса прочитал Вадим и о том, что Сабина Шеенкова вышла замуж за какого-то важного заводского начальника, ходит в натуральной каракулевой шубе и курит самые дорогие сигареты. Действительно, было чему подивиться, однако еще больший интерес вызвали заключительные строчки письма: «Между прочим, Людка Белова переехала куда-то на новую квартиру. Не волнуйся — в нашем городе. Не забыл ее?..»

То письмо на адрес полевой почты, где служил Вадим, Сережка прислал год назад. В свою очередь, Вадим дважды писал потом балагуру и лучшему школьному танцору письма, но спросить что-либо про Люду так и не решился. Виноваты в этом были, наверное, вопрос и многоточие, стоявшие в конце того первого Сережкиного письма.

Вообще-то Вадим жалел, что не спросил. Имени Люды в своих последующих посланиях Крутиков больше не упоминал.

«Эх, конспиратор!» — не раз досадовал на себя Вадим. И правда, чего добился? А ведь мог бы и узнать адрес. Тогда бы и весточку можно было подать. В конверт еще и золотой кленовый листок вложить. Вадим своим умом дошел, как это сделать: лист с обеих сторон клеем БФ-2 смазать. Тогда не сломается.

Но мысль о клее пришла Вадиму слишком поздно, когда уже истекал срок армейской службы, когда не проходило, и дня, чтоб «старички» не толковали о «дембеле», о близкой жизни на гражданке.

Но что было, то было. Не воротишь. Хотя и жалко, конечно. Открыться бы старшине Хажаеву пораньше — глядишь, и сдвинулось бы дело с места. Но Вадим никак не решался доверить то, что тихой печалью лежало на сердце. А ведь сколько раз, бывало, старшина Хажаев с грубоватой настойчивостью спрашивал:

— Рядовой Глебов, почему в личное время снова художественную литературу читаете? Почему не пишете письмо красивой девушке?

— Нет у меня девушки, товарищ старшина, — обычно отвечал Вадим.

— Ай, как может такое быть! Лучший наводчик, спортсмен, отличник боевой и политической подготовки! И не имеет кому писать? Неправильно! Обязательно должна быть девушка, невеста!

Однажды все-таки допек его старшина:

— Уволишься в запас — приезжай в Чимкент. Напишу письмо младшей сестре Маншук. Красавица. Умница. На втором курсе медучилища. Поедешь?

— Зачем? — опешил Вадим.

— Как зачем? Познакомишься! Лучшей жены, чем Маншук, тебе не найти. Поедешь? Хоть сегодня напишу письмо! Ай, поверь: другого не стал бы знакомить, а с тобой Маншук найдет счастье. А какой дом у нас! Какой виноградник! Какие дыни! Одной рукой не поднимешь.

И чтобы окончательно сразить полюбившегося ему рядового Глебова, старшина извлек из кармана записную книжку, где хранились фотографии трех сестер.

— Ай, плохи, скажешь! На эту не гляди — Майра зовут, четвертый год замужем. Средняя — Дина, за тракториста выходит. Через месяц свадьбу будут играть, совхоз дом им строит. А вот — Маншук. На нее гляди. Младшая. Самая красивая.

Не преувеличивал старшина — сестры были одна другой лучше. Даже сердце дрогнуло у Вадима — такие большие и ясные, чуть удивленные глаза смотрели на него с фотокарточки.

Вот тогда-то и не выдержал Вадим, открылся. Расстегнул пуговку на кармане гимнастерки и, в свою очередь, достал фотографию, аккуратно вложенную под целлофановую обложку комсомольского билета.

Придирчиво и долго рассматривал старшина фотокарточку. Наконец длинным и печальным вздохом приподнял широкую грудь.

— Хороша… Твоя?

Слабо и как-то болезненно улыбнувшись, Вадим развел руки. Хажаев возвратил фотографию.

— Ясно. Вопросов нет… Стой! — вдруг строго посмотрел он на солдата. — Есть вопрос! Почему, рядовой Глебов, вы не пишете такой красивой девушке писем?

Под его настойчивым взглядом Вадим смешался.

— Адреса, товарищ старшина, не знаю. Год назад переехала на новую квартиру…

— Год назад? Ай, рядовой Глебов! Отличный солдат. Гвардеец. Не узнаю! Где смелость, инициатива? Где боевой натиск? Целый год прошел, целых двенадцать месяцев, и не узнать, где живет любимая девушка! Позор! Напиши в адресный стол. Напиши всем друзьям. Подними всех на ноги!

Точно, надо было бы раньше открыться старшине. Двинулось бы дело. Вадим как-то сразу приободрился. Однако ни в адресный стол, ни школьному приятелю Сережке — ныне студенту третьего курса университета — писать не стал. Времени до увольнения в запас оставалось совсем немного. А старшине Хажаеву с улыбкой сказал, что, как только вернется домой, непременно разыщет Люду Белову по ее новому адресу.

— Гляди мне там! — шутливо погрозил пальцем старшина. — Действуй решительно, инициативно, по-гвардейски! — А потом, уже совсем не по-уставному притянул Вадима за ремень. — Напиши, какие будут успехи. Помни: с Людмилой не заладится — дай знать. А носа не вешай. Не дадим пропасть гвардейцу! Поможем! — И старшина похлопал себя по нагрудному карману, где в записной книжке лежали фотографии сестер.

Наказ гвардии старшины Хажаева Вадим помнил. Конечно, и безо всякого наказа постарался бы отыскать новый адрес Люды, однако когда бы еще стал заниматься этим… А тут, словно выполняя боевое задание, на другой же день после возвращения в родной город отправился на розыски в справочное бюро. И хотя первая попытка окончилась неудачно, Вадим не очень расстроился. Рано проснувшись на следующее утро, он позавтракал с отцом, надраил до блеска армейские ботинки, надел гимнастерку со всеми знаками усердной воинской службы, подпоясался ремнем, сверху накинул синюю куртку с молниями и вышел на улицу.

Светило солнце. Ветер, бестолково носившийся накануне по улицам и дворам города, притомился, утих, даже оставил в покое обрывки газет и сухие облетевшие листья. Шагать было легко и приятно.

Проходя мимо соседнего дома, Вадим взглянул на окна второго этажа с желтыми занавесками. Там жила Ленка Зайцева. Что ж, может, она и знает новый адрес Люды Беловой, только он и без Ленки разведает. Пусть старшина не сомневается — разведает!

Странная, удивительная перемена произошла в душе Вадима. И все это после разговора со старшиной Хажаевым. В постоянной щемящей тоске и в мыслях о девушке не было у Вадима настоящей радости и подъема. А старшина будто все поставил на место. Оказалось, что Люда не просто бывшая одноклассница, которую Вадим еще в третьем классе выделил среди других девчонок, а «любимая девушка». Даже «невестой» назвал ее старшина. И еще как-то сразу внушил Вадиму, что не ждать какого-то счастливого случая надо, а брать инициативу на себя. Вадим еще не представлял, что он скажет Люде и как она к нему отнесется, зато твердо знал, что должен непременно отыскать и увидеть ее. И как можно скорее.

Пожалуй, все же стоило бы забежать к Ленке Зайцевой, да только разве в такой ранний час застанешь ее? Наверно, в институте. Она, конечно, поступила. Училась хорошо. В химии даже не хуже самой учительницы разбиралась. Куда же поступила? В политехнический? Сережка ничего о Ленке не написал. Что она ему — серенькая, незаметная девчонка! Вот о Сабине в первом же письме рассказал.

«Ах, Сережка, Сережка, ну а что о Люде-то знаешь? Хоть адрес ее знаешь? Или к Ленке придется обращаться?..»

Однако и к Сережке раньше двух-трех часов заявляться бесполезно — тоже студент. На факультете журналистики. Ишь, все-таки не зря, видно, избирали его редактором классной стенгазеты.

Несколько часов с удовольствием и волнением вышагивал Вадим по знакомым улицам города. Глаз отмечал новые высокие дома с нарядной отделкой фасадов и балконов-лоджий, и это радовало Вадима. Кое-где за длинными заборами высились подъемные краны, в открытые ворота одна за другой, урча и отфыркиваясь, втискивались тяжелогруженые машины — везли на стройку стянутые резиной ровные штабеля белых силикатных кирпичей, бетонные коробки, доски, песок и снова — блоки, стеновые панели с новенькими крашеными дверями и даже застекленными окнами. Еще бы желтые занавесочки прицепить, как у Ленки Зайцевой.

Глядя на эту оживленную рабочую суету, на проплывающие в голубой вышине краны, Вадим уже невольно прикидывал: а где работать ему? Не махнуть ли тоже на стройку? Дело живое. И заработки приличные. Впрочем, будет видно. Впереди — три законных месяца отпуска после армии.

Хорошо помнил — раньше двух часов подниматься и звонить у Сережкиной двери нет смысла. Помнил, а вот на тебе, чуть ли не за целый час до срока ноги сами привели его в тесный дворик Аптекарского переулка. Ну, раз пришел… Ладно, хоть у матери его или у братишки справится — когда приходит с занятий, не задержится ли?

Взбежать на третий этаж — секундное дело, да вот не поспешил отчего-то Вадим к обшарпанному подъезду, расположенному напротив беседки. Туда, к беседке, и направился. Сел на скамейку. Чуть грустным и любопытным взглядом огляделся вокруг. Кусты акации возле беседки в эту осеннюю пору начисто облетели, щетинились тонкими прутиками и не мешали видеть все тот же сиреневый четырехэтажный дом с намалеванной на углу цифрой «8». Ничто не загораживало от взора и верхний балкон с ящиком для цветов.

На этот маленький, огражденный ребристым щитом балкон, и синий квадратик окна Вадим смотрел и минуту, и вторую, и мнилось ему — вот сейчас откроется балконная дверь и в зеленом платье с красным чайником в руке появится Люда. Умом понимал: не может быть такого, а сердце ждало — вот сейчас, сейчас…

И до того стало вдруг тоскливо и больно, что взбугрились на скулах твердые желваки, под сомкнутыми губами скрипнули зубы. Ушли — подумать страшно! — навсегда ушли в прошлое, в невозвратное, в никуда и детство, и юность. Не откроется дверь на балконе, не выйдет в зеленом платье Люда. Да и нет уже той высокой сероглазой девочки с волнистыми светлыми волосами. Есть Люда, Людмила, двадцатилетняя взрослая девушка. Вероятно, где-нибудь работает. Ведь ни в какой институт поступать не стала. Это Вадим знал точно. После московской больницы, где пролежала три с лишним месяца, ее даже освободили от экзаменов на аттестат зрелости. Из-за глаз. Из-за той маленькой и совсем-совсем легкой сосновой шишки. Это он, Вадим, бросил ее. Все бросали, но попал-то он. В нее и целил. И вот всю жизнь ее, может быть, поломал. В больнице два раза лежала, институт — побоку. А была чуть не лучшая ученица в классе… Где она сейчас? Как здоровье, глаза?.. Впрочем, если бы не была здорова, Сережка написал бы. Какая она стала? Наверно, еще красивее. Больше двух лет не видел ее… А что, если взяла и замуж вышла? Вон Сабина Шеенкова еще год назад выскочила..

И снова — теперь уже остро, с досадой — Вадим пожалел, что так долго проявлял малодушие, ненужную и глупую осторожность. Зачем перед Сережкой-то было таиться? Знал ведь он. И в том письме намекнул вполне прозрачно.

Ну, теперь уж нет, хватит! Действовать! Как гвардии старшина Хажаев наказывал. Под шуршащей синтетической курткой Вадим даже грудь расправил. С нетерпением поглядел на дорогу — не идет ли студент Сережка. Не видно… Впрочем, никого почти не видно. Мелюзга, ясное дело, не в счет. Эти уже отучились, сумки побросали, поели, теперь ногам работу ищут. Мяч на асфальте гоняют, девчонки с бантиками через веревочку прыгают — подошвы до дыр протирают.

Вадим подивился себе: рассуждает как старик. Ну не старик, положим, однако и то правда — отшумело его беззаботное время.

Да, все стремится вперед, старое отмирает. Нет и турника с погнутой трубой. Прекрасный был турник! Хорошо было наблюдать с него за балконом на четвертом этаже. Сломали. Стал без надобности. Был, правда, еще один интересующийся по кличке Боцман, но ему протирать штаны на ржавой трубе было ни к чему. «Интереса» к девчонке с четвертого этажа Боцман не скрывал и, как потом стало известно Вадиму, проявлял свои симпатии настойчиво и бесцеремонно. Узнавал Вадим об этом от Сережки, потому что сам, после предупреждения Боцмана, во дворе дома номер восемь в Аптекарском переулке больше почти не появлялся. И не угрозы нахрапистого ухажера явились тому причиной, а тот ужаснувший Вадима факт, что так нелепо и грубо была раскрыта самая сокровенная его тайна.

Впрочем, чего скрывать, и Боцман страшил его. Хотя в силе Вадим, может, и не уступил бы ему, а вот репутация отпетого хулигана и грозы улицы делала свое дело.

Тогда Вадим боялся его. И не напрасно. Когда уже был в десятом, однажды вьюжным февральским вечером в сквере в конце Аптекарского переулка дорогу ему преградили четверо парней. Был среди них и Боцман…

А сейчас Вадим, пожалуй, не испугался бы. Далее хотел бы его увидеть. Один на один. Чтобы в глаза посмотреть. Чтобы смять в горсти ворот его рубахи. И чтобы медленно, с улыбкой цедя слова, спросить: «Как же ты, герой, гроза улицы, с тремя подонками пошел на одного, безоружного, ничего не подозревавшего?»

Все эти слова Вадим произнес мысленно, про себя, и вновь внимательно и тревожно оглядел двор, будто и в самом деле ожидал увидеть своего давнего врага.

Однако ни Боцмана, ни школьного товарища Сережку Крутикова не увидел. Было без четверти два. Вадим вышел из беседки и направился ко второму подъезду Сережкиного дома.

На одном дыхании отмахав пяток лестничных маршей, Вадим остановился перед знакомой дверью. «Вперед!» — скомандовал он себе и придавил пальцем податливую пуговку звонка, отозвавшегося где-то в глубине передней таким слабым дребезжанием, что и не хотел Вадим, а, невольно с покровительственной усмешкой подумал: «Студент — чистые руки! Зазор отрегулировать не догадается! Кто же среагирует на этот жалкий дицебел?»

Нет, среагировали — послышались шага, щелкнул замок и на пороге Вадим увидел… Сережку. На секунду оба открыли рты. А потом Сережка как был — в майке, в шлепанцах — выпрыгнул на лестничную площадку и облапил приятеля.

Вадим и сам не ожидал, что так обрадуется. Даже поцеловались. Правда, инициативу тут проявил Сережка.

— Не смущайся, старина, — похлопал он Вадима по плечу. — Это сейчас модно.

Что-то в Сережке появилось новое, будто чужое. Вадим это сразу отметил. А вот что — понять еще не мог. Казалось, не два с лишним года не виделись они, а добрый десяток лет.

И дело, пожалуй, не в том, что внешне его школьный приятель несколько изменился — стал чуть выше и возмужал, завел небольшие и аккуратные, вполне современные усы, да и волосы его не взвивались, как прежде, буйным молодецким чубом, не падали до плеч, а тоже были аккуратно уложены и напоминали прическу популярного певца Льва Лещенко.

И лишь потом, когда обрадованный хозяин квартиры ввел в комнату, когда Вадим снял куртку и предстал перед Сережкой в гимнастерке, подпоясанной ремнем, при всех сиявших знаках отличника армейской службы, — лишь тогда к Вадиму пришло неожиданное прозрение: нет весельчака и беззаботного балагура Сережки Крутикова, того Сережки, которого Вадим так хорошо знал в школе, которого, честно сказать, не очень уважал и любил, но все же принимал его таким, каким он был.

В последние дни Вадим не раз с улыбкой представлял себе картину: он, бравый солдат, уволенный в запас согласно приказу министра обороны, стоит, горделиво выпятив грудь, перед Сережкой, а тот, на минуту обалдевший, вдруг срывается с места, торжественным строевым шагом подходит к нему и отдает честь: «Товарищ маршал! Студент Крутиков, не щадя живота своего, готов идти за вами в огонь и воду!»

Примерно такой представлялась Вадиму первая минута их встречи. Ан нет, оказывается, время ушло вперед, и прежнего балагура Сережки уже не существует. Есть другой Сережка, его и Сережкой-то не назовешь, теперь это Сергей Крутиков.

На Вадима, стоявшего посреди комнаты в солдатской гимнастерке, Сергей смотрел с интересом, с любопытством, читалось в его взгляде и удивление. Но тех слов, которых ожидал Вадим, он не произнес.

— А ничего смотришься, товарищ…

— Гвардии рядовой, — подсказал Вадим.

— Так… рядовой, значит, — повторил Крутиков. — Негусто, однако. А почему не сержант или как там… не ефрейтор?

Уже тогда что-то царапнуло Вадима.

— Не ради званий служил.

— Понятно, — кивнул Сергей и посмотрел на привинченные рядком значки. — Проявление усердия по мотивам, так сказать, чисто идейного и патриотического характера.

— Да будет тебе, Серега! — не без усилий подавляя в себе неприятное и невольте возникшее чувство обиды, рассмеялся Вадим. — Служил как мог, сил не жалел, чинов не хватал.

— Ладно, — махнул рукой Крутиков, — и то истина: не в одних чинах дело. Когда вернулся?

— Позавчера.

— И сразу ко мне. Молоток! Не забываешь друзей. И что же теперь?

— В каком смысле? — не понял Вадим.

— В прямом. Этот год ты так же блистательно потерял. Тогда хоть на подготовительные поступай. Все, наверно, на плацу да в марш-бросках перезабыл. Впрочем, вам, отслужившим, большие льготы дают. Не волнуйся, поступишь. Вот только решить, в какой омут кидаться. В медицинский бы попробовать — это вещь! Но — конкурс!.. Нет, без связей, без репетиторов не влезешь. И два армейских года не помогут.

— Обожди, — с улыбкой остановил его Вадим, — ты чего это меня, нераспакованного, сватать взялся? Времени, навалом. Огляжусь, подумаю.

— Все, вырубаюсь, виноват! — Сергей покаянно сложил руки на груди. — В самом деле, идиотизм — человек только порог переступил, два года не был, а я навалился!.. Как ты сказал — «нераспакованного»? Метко. Не забыть бы… — Он взял со стола многоцветную ручку и выщелкнул красный стерженек. — Не возражаешь — запишу?

— Это зачем же тебе? — усмехнулся Вадим.

— Профессия требует, — сказал Сергей. — Меткое слово, оригинальная мысль — первый хлеб для журналиста. Печататься начал. С десяток информаций, три статьи заделал. Две уже тиснули. На днях и третья должна выйти. В областной молодежной. Так-то, Вадимушка, настает пора самоутверждения.

— Ишь ты! — от души восхитился Вадим. — И о чем же статьи? Большие?

— Ну те, напечатанные, так себе. А на эту возлагаю надежды. Острая, актуальная тема. Думаю, будет замечена, отклики, возможно, поступят. В общем, следи за прессой… А сейчас, по случаю возвращения военного мужа на стезю гражданской жизни, мы кое-что сообразим. Не возражаешь?

Возражать Вадим не собирался. Тем паче время обеденное. Да и нашагался с утра — ноги гудят, будто на занятиях в поле побывал.

И вновь Вадим не мог не поразиться перемене, какая произошла со школьным товарищем. Всего на минутку скрылся Сергей в другой комнате, и вышел оттуда уже в зеленых вельветовых брюках, очень узких, с широким ремнем, а вместо майки была на нем модная клетчатая рубаха с широкой планкой.

— А то хожу, как бурлак на знаменитой репинской картине, — улыбнувшись, посчитал нужным объяснить Сергей. — Ты сиди, ты гость, я мигом.

И верно: не успел Вадим хорошенько оглядеться, как в дверь, настежь распахнувшуюся от удара ноги, вошел с большой сковородкой в руках хозяин квартиры.

— Извини, Вадим, обед без первого. Снова придется сделать дорогой маман грандиозное внушение. Представляешь: в ее годы записаться на курсы кройки и шитья! Теперь трое мужиков ходят голодными. Говорит, что некогда приготовить.

Сергей бросил на стол газету и поставил на нее шипящую сковородку.

— Не мало одной газеты? — обеспокоенно спросил Вадим. — Стол не сгорит?

— Черт с ним! Пусть горит! Пусть! Другие живут — позавидуешь. Гарнитуры покупают, ковры. А тут — старье, спалить не жалко, до моего рождения, куплено. Точно: не в чинах суть. Зам. начальника областного статуправления. Должность! Звучит! А толку что? Сплю, как Рахметов, — пружины из дивана торчат. Холодильник зверем рычит, давно пора менять. Кроме чина, Вадик, голова на плечах требуется. Жить-то надо уметь.

Произнеся этот горячий монолог, Сергей метнулся в кухню и тотчас из того самого холодильника, который «зверем рычит», извлек запотевшую бутылку чешского пива.

— По случаю какого-то праздника компашка у папани тут собиралась, так я втихаря увел пару бутылок. — Сергей пощелкал ногтем по яркой наклепке. — Марка! Страшенный дефицит! Глянь, запотело, со слезой. Ну, сели… Восемь яиц бухнул да колбаса. Хватит?

Вадим сокрушено развел руками.

— Целое отделение накормить можно! Ты, Серега, даешь! Гляжу и узнать не могу тебя.

— Точно, Вадя. Сам себе удивляюсь. Видно, темп жизни такой: все ускоряется. А как там в армии, пивком не баловали?

— Ты что, смеешься?

— Правильно! — одобрил Сергей и разлил по стаканам пенистое, шипучее пиво. — Очень правильно. Армия должна быть на страже. Не расслабляться. Время-то, видишь, какое.

— Время суровое, — кивнул Вадим.

— Ну давай. За возвращение. За успехи.

Школьные друзья подняли стаканы.

— Как, воин, пивко? Шибает? — цепляя вилкой круглый желток, спросил Сергей. — Могучая вещь. По старинным рецептам гонят. Вообще-точно такому грандиозному событию можно было бы и чего покрепче принять, но сегодня, как говорится, дуют новые ветры.

— Давно пора.

— Солидарен. И я двумя руками — за! Ведь до чего дошло, немыслимо. У меня друг на курсе, так о своем брате интересно рассказывает. Инженером работал. Хороший был мужик, нормальный, компанейский. Пьющим себя не числил. Но вот как-то решил посчитать, сколько за год выпивает. Праздники там, дни рождения, рыбалка или в сауну сходят. Все до грамма записывал. Подбил в конце года бабки — не поверил. Одиннадцать литров водки выпил, а вина и того больше. Вот тебе и непьющий!

— Ну и что же после этого? — с любопытством спросил Вадим.

— Так четыре года назад это было. Вначале хотел бросить с испугу. А как было бросить? Непьющий же. По случаю выпивал, за компанию. А в прошлом году жена от него ушла. Не выдержала. Видишь, какая поучительная история… А пивко знатное. Умеют чехи! Говорят, что главный секрет в воде, — какой-то особый химический состав у нее. Точно: стакан пива, а в голове будто загудело что-то. У тебя как?

— Да нет, не чувствую.

— Понятно. Тебе, могучему воину, это как слону таблетка аспирина. Ты тоже изменился. Вон плечи нагулял! Теперь, наверно, и «солнце» крутишь на турнике.

— Армия всему научит.

— Не жалеешь, что пришлось служить?

— Нет, — покачал головой Вадим, — нисколько.

— А время потерял?

— Что-то потерял, что-то нашел.

— Слушай, Вадя, — сказал Сергей, — я толком так и не знаю — ты отчего после школы не стал никуда поступать?

— Отчего? — Вадим прожевал хлеб и, не глядя на Сергея, ответил: — Все просто: на отцовскую шею не, хотелось садиться. Не тянет у него шея. Инвалид, зарабатывает немного. Вот и пошел на автобазу. Заочно думал учиться, а тут — армия.

— Да, финансовые проблемы, к несчастью, и мне хорошо известны, — грустно пожаловался Сергей. — Куда ни ткнись — расходы, расходы. Та же парикмахерская. Сделал прическу — положи трешник.

— Неужели так подорожало? — удивился Вадим. — Помню, за сорок копеек стригся.

— И сейчас за сорок постригут, как барана на выставку. А если хочешь выглядеть человеком с большой литеры, надо, милый Вадик, не в общую очередь становиться, а идти к Морису, напротив главного почтамта работает. Колдун! Полчаса творит голову. Массаж, мойка, сушка, кремы, гребешки, ровнялки; глядишь в зеркало — самого себя любить начинаешь. Понятно, трешку, кладешь ему в карман без всякой жалости. А туфли! Высокий каблук моден, с рантиком. А раз модно, значит, кусаются. Теперь возьми еще штаны. — Сергей похлопал по обтянутым ягодицам. — С этими еще повезло, по дешевке достал, а настоящие джинсы престижной американской фирмы — ого, четверть «тещи» отдай!

— «Тещи»? — переспросил Вадим. — Что это? Не слышал такого.

— «Теща», Вадимушка, это тыща. Привыкай. Отстал ты маненько. Жил себе на всем готовом… Ну-ну, пошутил! — примирительно поднял руку Сергей. — А если без шуток, то сам видишь — без крепких финансовых подпорок жить уважающему себя молодому человеку отнюдь не легко. А хочется к тому же и стереосистему иметь с приличными записями, цветной телек в доме весьма не помешал бы. Вот и воюю с папашей, беру по возможности за жабры. Он же у меня не инвалид, шея толстая, при чине, при должности. Пусть и крутится, если завел себе наследника. Лично я об этом его не просил.

Вместе с застывшими квадратиками окна в серых, глазах Вадима, казалось, мерцало и задумчивое удивление.

— Ну, елки-палки, нарисовал картинку, — наконец произнес он. — Тут никакой зарплаты не хватит.

— Не хватит, — со вздохом поддержал Сергей.

— А другого пути, чтоб уважать себя, нету?

— Движение твоей мысли, дорогой Вадя, угадываю, — сказал Сергей. — Но дело более сложно, чем тебе представляется. Дело не только в собственном уважении. Главное — как на тебя смотрят другие. Стоящая девчонка, например, на такого, причесанного и спрыснутого за сорок копеек, без туфель, даже и не посмотрит.

— Обязательно с высоким каблуком нужно?

Сергей, показывая горькую и неизбежную покорность судьбе, развел руками.

— Желательно, Вадя. И прическа нужна. И штаны. И туфли. И стереосистема. И заграндиски. И пр. И др. Девчонки сейчас в этом доки. С ходу чуют.

— Не все же такие.

— Ну… есть отдельные. С отсталыми понятиями. Или которые сильно увлеченные. В науку подались, в искусство. Ленка Зайцева, например. Мышкой звали. Помнишь? В технологическом учится. Стипендия с надбавкой. Науку грызет — аж искры летят. На каком-то химическом конкурсе первое место получила. Глядишь, лет через десяток докторскую защитит. Так о чем я?.. Ленке, конечно, на джинсы наплевать… Да, ты хоть знаешь, что она была в тебя влюблена?

— Кто? — изумился Вадим.

— Заяц. Не догадывался, значит. Точно, она такая. Я сам недавно узнал. Догадайся — от кого? Не догадаешься. От Сабины. Вот кадр стала! Смотришь — в глазах кружится. Недаром говорят: и дорогому бриллианту огранка ювелира нужна. Тут муженек купюр не жалеет. Естественно, на двадцать лет старше своей юной женушки, одно средство — ублажать ее. А чтобы спокойнее было, в городскую библиотеку устроил, на проспекте Ломоносова, сугубо женский коллектив. Только разве такую убережешь! Видел как-то её. Между прочим, тебя вспоминала. У нее со школы еще симпатия к тебе. Чем ты воздействовал на нее? Хоть бы раскрыл секрет. Правда, чем? Какими чарами?

Сергей даже из-за стола привстал, глаза сощурил — разглядеть Вадима.

— Вроде ничего особенного. Не хуже, не лучше других. А Сабинка, гляди, что-то нашла. Великая женская тайна. Или просто в рубашке ты родился. Счастливчик. А если еще оформиться тебе по-модняцкому, к Морису сходить… Дать, что ли, телефончик ее? Так и быть, как другу. — Сергей написал на листке номер. — Позвони. Чем черт не шутит, может, и повезет. Молодая красивая женщина, мало ли что у нее на уме.

Послышался звук отпираемого замка, и не успел Сергей накинуть на дверь крючок, как в комнату ворвался Юрка — младший братишка его.

— Чего делаете? — округлив в восторге глаза, крикнул Юрка. — Пиво пьете? А мне?

— Я тебе покажу пиво! — схватив брата за ухо, прошипел Сергей. — Нахал невоспитанный! Не знаешь разве, что поздороваться надо? Это Вадим Глебов, из армии вернулся. Не узнаешь Вадима?

— Узнаю, — потирая красное ухо, сказал Юрка. — Это столько медалей у тебя? — показал он пальцем на гимнастерку. А это орден?

— Ну и бестолочь! — качнул головой старший брат. — Гвардейский знак не можешь отличить. Книжки хотя бы про войну читал. А ну, освободи комнату! Не мешай мужчинам разговаривать! — Сергей вытолкал Юрку за дверь. — И гляди мне, насчет пива не трепать!

Сергей набросил крючок и, будто сильно устав, безнадежно махнул рукой.

— Бесполезно. Все растреплет. Ужасно вредный экземпляр. В кого только? Сплошные пороки. Хам, драчун, ябеда. На днях зашел в туалет — дымом пахнет. Взял его за шкирку, тряхнул хорошенько — признался. И всего-то в пятый ходит. Целый час втолковывал балбесу, что грамм никотина лошадь убивает, что люди как мухи от рака легкого мрут.

— А сам-то не куришь? — спросил Вадим.

— Бог миловал. Да и к чему? Сейчас и на Западе мода пошла бросать. А этот изувер ничего не хочет понимать. Вчера снова сигареты в кармане у него нашел. Ремнем, что ли, отлупить?

— Не поможет.

— И я так думаю. Да, будет папочке с мамочкой на старости лет утеха! Бандитом растет. Не хуже нашего Боцмана… Я не писал тебе о нем? Хотя нет, его же совсем недавно судили, в конце августа. Четыре года строгого режима. У него по нарастающей шло. Мопед увел, потом — мотоцикл, а летом машину пытался угнать. Нет теперь нашей грозы улицы, освободились. Так что ходи ко мне спокойно.

Вот таким образом Вадиму и спрашивать ничего не пришлось. Разговор сам подошел к тому главному, ради чего Вадим оказался у Сергея. А тот хитровато засмеялся:

— Собственно, сейчас и делить уже нечего, вернее некого. Улетела птичка. Боцман на тебя и внимания бы сейчас не обратил. Дело прошлое.

Вадим на это лишь грустно промолчал. Сергей понял, что приятель ждет от него подробностей.

— Где-то на улице Космонавтов, слышал, живет. А где точно, виноват, не знаю. За универмагом или ближе; теперь километра на три растянулась улица. Весной, опять же точно не помню, в марте или апреле, видел снимок ее в молодежной газете. Стоит в белом халате, улыбается. На практике где-то была. В кафе или столовой. Как лучшего кулинара сфотографировали. Правильно, торт в руках держала, значит, кулинар. Все собирался послать тебе снимок, а потом газета куда-то девалась. Жалко, она красивая там на снимке.

В гостях у школьного товарища Вадим просидел еще довольно долго. Обо всем, кажется, поговорили. Сергей посмеялся, узнав, как Вадим целый час в беседке сидел, поджидая его с занятий.

— Творческий день себе устроил, — вполголоса, будто несносный Юрка мог подслушать за дверью, сообщил Сергей. — Сегодня сплошная мура на лекциях, а дома у меня — работа. Повесть пишу, гвоздевая тема — современная молодежь. Первую часть уже закончил, вторую начал набрасывать. Мог бы тебе почитать, но… — Сергей перешел на шепот, — нету сейчас дома рукописи. Представляешь, Вадя, набрался я храбрости и попросил одного уважаемого писателя познакомиться с ней. Считаю, это полезно: может, что поправит, посоветует, внесет коррективы. Опытный, писатель, с десяток книг выпустил. Фамилию пока называть не буду. Вот так, старина, времени не теряю. Пора всерьез заявлять о себе. В люди выходить.

В разговоре вновь вспомнили Люду Белову. Но чего-нибудь существенного Вадиму узнать не удалось. Сергей сам ничего не знал. Даже не мог вспомнить, когда именно Белова переехала на новую квартиру.

«Тоже мне, сосед! Не видит, что под носом делается!» — немножко обиделся на приятеля Вадим. И за снимок в газете обиделся — что вовремя не собрался прислать ему. Но вслух об этом. Вадим ничего Сергею не сказал.

За разговорами «усидели» и вторую бутылку чешского пива. Наливая в стаканы, Сергей повторял:

— Вадя, за наши успехи! За мою повесть! За прекрасных женщин!

Вадим, понимая, что пора уходить, никак не мог решиться сказать об этом словоохотливому хозяину. Лишь после того как на столе зазвонил телефон и Сергей, немного рисуясь перед гостем, принялся какому-то Эдику длинно и наставительно растолковывать, в чем состоит преимущество очерка, написанного от первого лица, Вадим твердо сказал себе: «Ухожу!» И, едва Сергей положил трубку, он встал из-за стола.

— Пора. Столько времени у тебя отнял!

— Ерунда! Не каждый день солдаты возвращаются из армии. Заходи, звони… Где листок с телефоном Сабины? Дай сюда, свой номер тоже запишу… Итак, старина, как я усек, ты не прочь бы иметь адрес Беловой… Тут Ленка Зайцева, думаю, могла бы помочь, но… — Сергей понимающе подмигнул Вадиму, — к Зайцевой после моего пикантного сообщения о ее пылких чувствах, тебе, конечно, обращаться не с руки. Ведь так? Так. А вот я, пожалуй, могу звякнуть ей — то-се и, между прочим, про адресок попытать. Она-то знает. Все она, ученая мышка, знает. Договорились? А ты денька через три звякни мне. У тебя-то самого телефона дома нет?

— Нет, — надевая куртку, сказал Вадим.

— Тогда мне звони. Не стесняйся. Сделаю. Для милого дружка — и сережку из ушка. Звони в любое время дня и ночи.

6. Тяжелая сумка

Люда выскочила из троллейбуса и, перейдя улицу, поспешила к зеленому, давней постройки зданию, первый этаж которого занимал производственный цех столовой № 17, а на втором располагались залы для посетителей, большой и малый, или, как еще называли его, диетический.

Шагала Люда легким, пружинистым шагом, совсем, по-девчоночьи размахивая кожаной полосатой сумкой. В сумке — ключи от квартиры, кошелек с мелочью, косметичка с пудрой и мазилками, зеркало, щетка-ежик. Настроение у нее было приподнятое, каблуки сапожек так и щелкали по розовым плитам тротуара.

Как решила, так и сделает — расскажет Ольге о визите Виталия. Визит! А как иначе назовешь? С цветами явился, по всей форме. Комплиментов маме наговорил. «А я-то, глупая, сомневалась — понравится ли ей! Можно сказать, наповал сразил».

С радостью, светившейся в лице, Люда и открыла дверь на тугой пружине, за которой помещался кондитерский цех с тремя разделочными столами, духовыми шкафами и газовой печью.

Пришла Люда минут за пятнадцать до начала смены, думала, что первой явилась, однако Ольга была уже здесь. В небрежно наброшенном халате, с засученными по локоть рукавами, угрюмая, нахохлившаяся, она сидела на подоконнике и курила. На Людино «здравствуй» молча кивнула, повела рассеянным взглядом.

«Опять с муженьком поцапалась?» — подумала Люда, но спрашивать поостереглась. Только и самой откровенничать расхотелось.

Она успела переодеться, шпильками, аккуратно подколола волосы.

— Оля, — не выдержала наконец, — ты чего такая? С Сергеем поругалась?

— С ним в порядке. — Ольга приоткрыла форточку и выкинула окурок. — Целый вечер Пушкина вслух читал. «Как ныне сбирается вещий Олег…» Так и заснул с книжкой:

— Что же тогда? — тревожно улыбнулась Люда.

— Маргарита сейчас обрадовала: недовес в «картошке» обнаружен. Ну и качество, значит, соответственно…

— В нашей партии? — испугалась Люда.

— В нашей. И у других, — с завидным, хладнокровием подтвердила Ольга.

— Но ведь продукты она же сама как завпроизводством получала по накладной. Ведь так?

— Конечно, у кладовщика.

— И нам сама же по раскладке выдала. Мы же правильно получили?

— Тут-то, дорогуша моя, все в ажуре.

— Но в чем тогда дело?

— В чем?.. — повторила Ольга и неожиданно рассыпала сухой смешок. — А ни в чем. Поди теперь докажи чего! Скажут, что негр, и не отмоешься.

Люда упрямо мотнула головой.

— Как же так можно?

— У нас можно.

— Надо объяснить Маргарите Васильевне.

— Кому? — Ольга покривила тонкие губы. — Все Маргариточке известно. Получше нас знает. А попробуй заикнись — она быстро на место поставит. Откуда, скажет, я могу знать, сколько вы их наделали? Может, десятка три лишних. А потом припрятали. Маргариту — нет, не укусишь. Она ласковая, с улыбочкой, а сама любого проглотит.

— А кто обнаружил недовес? — убитым голосом спросила Люда.

— Комиссия там какая-то. Проверяющие. Мало ли ходят.

— И что теперь будет? — Люда совсем переполошилась. Руки повисли вдоль тела.

— Ой, детский сад! — со смехом застонала Ольга. — На тебе лица нет… Очнись. Ничего не будет. Песочные торты будем печь. Такое распоряжение. Полтора десятка. Посмотри — кладовщик на месте? Маргарита продукты должна получить.

— А все-таки… что с этой комиссией? — не могла успокоиться Люда.

— С комиссией? Обыкновенно: пришли, обнаружили, в акте записали, а может, и не записали, с Маргаритой поговорили, а потом ушли. Как всегда… Так поняла: пятнадцать тортов. Место надо готовить…

Через час-полтора в работе, в хлопотах (не загустело ли тесто, не прозевать бы противни с высокими бортами — вот-вот Шура Конкина начнет снимать заварные пирожные), в этих хлопотах тревога Люды о пирожных, почему-то оказавшихся с недовесом, поулеглась.

Если же Люда и встречалась случайным взглядом с Ольгой, тоже хлопотавшей у разделочного стола, то беспокойство в душе поселялось всего на минуту-другую, не больше. Стоит ли в самом деле волноваться? Может, ничего такого страшного и не произошло? Да вроде так и есть. В цехе все как обычно. Клава. Селезнева, полная, румяная (никак не подумаешь, что больна, что каждый год в Трускавец ездит), сидит себе королевой на высоком стуле, яичные белки в миске сбивает. Аня Денисова в зеркальце смотрится, что-то под нос напевает. Аньке все до лампочки — был бы ее годовалый Васятка здоров. И на дряблом лице бабки Ковалихи — никакого волнения. А уж она-то каждый день в своей брезентовой сумке что-нибудь домой уносит. Ковалихе на пенсию давно пора — не хочет.

Вскоре в цехе появилась Маргарита Васильевна. Голубоглазая, в тонких золотых очках, в отглаженном халате, с приветливой улыбкой на малиновых губах, она излучала спокойствие и благожелательность.

Заведующая чуть постояла возле Шуры Конкиной, что-то в блокнотике отметила, на секунду приобняла Шуру за плечи. Ане Денисовой шутливо погрозила пальцем, чтобы оставила наконец зеркальце и принималась за работу. Люде она улыбнулась и сказала:

— Сегодня прическа у тебя — прелесть! Сама укладывала?

— Я всегда сама делаю, — зарумянившись, ответила Люда.

— На выпечку не пора ставить?

— Да-да, мы сейчас, — заторопилась Люда.

А Ковалихе завпроизводством строго заметила:

— Поглядите, сколько муки на полу рассыпали! Аккуратней надо. Подметите!

Потом Маргарита Васильевна подошла к Ольге и, что-то сказав ей, направилась к двери. Через минуту и Ольга, поставив противень с тортами в духовку, скрылась в коридоре. Не меньше четверти часа не было ее на месте, так что со всеми оставшимися тортами Люде пришлось управляться самой.

Покрутилась! Пот со лба некогда было вытереть. Потому и не сдержалась, увидев появившуюся в дверях Ольгу:

— Ты бы уж к обеденному перерыву как раз и приводила!

Ольга с удивлением оглядела молодую напарницу, однако на резкие слова ее будто не обратила внимания. Сказала со сдержанным смехом:

— Людочка, ты как мой Сережка-обормот: «Хозяйка ты в доме или не хозяйка? Это что же такое: мне пить да мне же и о бутылке заботиться?»

Люда в растерянности заморгала:

— Что-то я не поняла…

— С актом комиссии сейчас знакомилась.

— С актом? — У Люды мурашки побежали по спине.

— Написали все-таки. Будь они неладны! Чтоб руки-ноги поломать им на скользком месте!

— И что в акте?

— Недовес в среднем на десять-пятнадцать граммов отметили. Вкус, видишь ли, не понравился им! Так даже выразились: «Что мочалка подслащенная»!

— Ну, это уж глупости! — возмутилась Люда.

— Так и я ж говорю — нормальный вкус.

— А Маргарита Васильевна что говорит?

— Бумага есть — надо реагировать.

Как реагировать?

— Наказывать.

— Кого?

— Дядю из Тамбова! Ясно кого — нас.

— Ну нет, — побледнев, сказала Люда. — Не согласна. Совершенно… Я пойду к Маргарите Васильевне. Я на собрании выступлю. Действительно, это же…

— Тише ты, — оглянувшись, шепнула Ольга. — Остынь. Никого Маргарита наказывать не собирается.

— Но ты же сказала.

— Что я сказала? Недослушала ты. Маргарита там что-нибудь напишет, в общем, ответит, как и куда нужно. И дело с концами. По-хорошему надо с Маргаритой. Без шуму… Ой, господи, Людка, учить, учить тебя! Работаешь без году неделя, а уж — на собрании выступлю! Ты и в школе такая была?

— В школе нас этому не учили. — Поджав губы, Люда опустила глаза.

— Замоталась без меня? — участливо проговорила Ольга. — Не сердись. Все мы сейчас испечем, вытащим, по коробкам в лучшем виде разложим. Вполне к обеду управимся.

И управились.

Обедать Люда обычно ходила в большой зал на втором этаже. А тут Ольга предложила пойти в малый, диетический. Она сразу же показала на свободный столик в дальнем углу.

— Садись. Занимай место.

А сама, скрылась на кухне. Минуты через три вышла оттуда с подносом в руках.

— Ничего себе диетический! — сказала Люда. — И мяса в борще с кулак, и сметана.

— Ешь. Не похудеешь, — хмыкнула Ольга.

Второе — рагу из баранины — и кисель им принесла рыженькая девушка с узеньким миловидным лицом.

— Оль, — сказала она, — я вельвета на штаны достала. Раскроить не поможешь?

— Приходи. Хоть завтра. Только, чур, глаза на Сережку не пялить!

— Да что ты, Оля, у меня свой есть. Лучший шофер автобазы.

— Тем более.

— Подружка твоя? — глядя вслед рыженькой, спросила Люда.

— Зинка-то? Да так, приходит иногда. Скроить. В журналах покопаться. Муж ей золотой попался. Мне бы такого.

Выпив кисель, Люда достала кошелек и спросила, сколько должна за обед.

— Считай, что я угощала.

— Нет, так я не хочу.

— Да могу я тебя угостить? — нахмурилась Ольга.

— Но с какой стати?

— Ох и принципиальная! — вздохнула Ольга. — В школе тебя такую выучили? Давай тридцать копеек.

— А не больше?

— Давай тридцать одну! — Ольга расхохоталась. — Да перестань наконец! В следующий раз меня угостишь. А если по правде — эта Зинка у меня в долгу как в шёлку. Брюки выкрою — пусть две недели кормит! Спрячь, спрячь кошелек. Скажи-ка лучше, что у тебя с Виталием. Встречаетесь? Предложения не сделал?

— Тебе сразу и предложение! — Люда улыбнулась.

— А чего тянуть! — Ольга взглядом будто огладила ее плечи, шею. — Нет, я бы не стала тянуть.

— Домой к нам приходил, — сказала Люда то, о чем собиралась сказать еще утром. — С мамой познакомился.

— А ты молчишь!

— Цветы маме принес.

— Да что ты! Ну, ну… — Ольга схватила Люду за руку.

До чего же приятно было рассказывать! Люда будто заново переживала тот прекрасный вечер.

— Ой, Людка! — с неподдельной, радостью воскликнула Ольга. — Значит, с серьезными намерениями парень. А я, признаюсь, грешила на него — очень уж из себя видный. Они, такие-то, часто себе на уме. Может, думала, только, побаловаться решил. Попусту завлекает.

— И я сначала боялась.

— Но ты все-таки гляди… чего такого не позволяй. Сейчас много дур, сами на шею вешаются — вот, мол, я какая, без комплексов, не теряю времени.

— Ольга! — покраснела Люда. — Неужели я не понимаю?

— Все мы понимаем… задним числом, когда подушка от слез мокрая. — Видя, как вздохнула Люда, она взяла молодую подружку за подбородок, подняла ее лицо. — Людочка, какая же ты симпатичная. Не красавица, врать не стану, а вот симпатичная, милая… — Ольга не договорила, словно дыхания ей не хватило. — Так хочу, чтобы счастлива ты была.

— Спасибо, — едва не заплакав, кивнули Люда.

— Это что за сцена? — послышался насмешливый голос. — Ну точно: сцена из третьей картины второго акта той самой драмы, наделавшей столько шума, которую я собираюсь писать.

Федя Ситов стоял перед ними умытый, с влажными причесанными волосами, весь расплывшийся в улыбке.

— Мадам позволят присесть рядышком?

— Приземляйся, скоморох, — сказала Ольга. — Ты что, с утра сегодня?

— Это как, позвольте, интерпретировать? В каком смысле?

— В простом. Тепленький уже?

— Не понял.

— Выпил, говорю, с утра?

— Товарищ Храмцова, я это воспринимаю как недостойную инсинуацию.

Ольга вопросительно взглянула на Люду.

— Что за слово, не знаешь?

— По-моему, это как оскорбление вроде…

— Абсолютно точное истолкование, — подтвердил Ситов. — С утра, тем паче на работе, товарищ Храмцова, никогда не употребляю. Это мое кредо… Зиночка! — крикнул он, увидев рыженькую официантку. — Советую поспешить, а то поздно будет.

— Чего тебе? — подошла Зина.

Ситов развернул носовой платок и подал ей наполовину очищенную картофелину.

— Дарю, Зиночка. Твой скульптурный портрет.

Та повертела в руке картофелину, удивленно подняла бровки.

— И правда, похожа. Глядите, девочки, как вырезал! Нос, подбородок, волосы пучком.

— А это, — Ситов достал из кармана серебряную монету, — абсолютно честно заработанный рубль, за который я хотел бы вкусно поесть.

— И выпить, — весело добавила Зина.

— Женщины, что с вами? — ошарашенно спросил Ситов. — Отчего про меня такая худая слава? Не возражаю: грузчик столовой номер семнадцать Федор Ситов — чокнутый, блаженный, дурачок-мудрец, но чтоб пьяница, алкаш… Гнусный навет. Не отпираюсь: в прошлом было. А сейчас — если только после работы. И то не система. И в приемлемых дозах… Итак, Зиночка, покормишь трезвенника?

Ольга и Люда не хотели мешать Ситову — пусть себе любезничает с Зиночкой и обедает в свое удовольствие, но тот упросил их посидеть еще две минутки.

— За каждую минутку — по новости. Лады?

— Если стоящие новости — так и быть, — согласилась Ольга. А Люда и вообще не торопилась уходить — до начала работы времени еще оставалось. К тому же грузчик Ситов казался ей человеком интересным.

Первая «новость» заключалась в том, что Ситов объявил:

— Если бы не некоторые жизненные обстоятельства, о коих предпочитаю не распространяться, то я намертво влюбился бы в такую девушку, как Люда. Тем паче живешь ты, Люда, в одном районе с твоим покорным слугой. — И он приложил ладонь к груди. — А я живу на улице Лебедева, в доме, где помещается загс…

— Поехали дальше! — сказала Ольга и прихлопнула ладонью хлебный шарик. — У нее, Федечка, парень — ты ему в драные подметки не годишься. И нечего загсом ее соблазнять. Что еще?

— Не более четверти часа тому назад двое из членов бдительной комиссии проследовали в кабинет заведующей производством.

— Так… — Палец Ольги, занесенный над шариком, замер. — Дальше?

— Все, — сказал Ситов. — Правда, могу еще поделиться своим глубоким восхищением. Поделиться?

— Давай.

— Улыбка Маргариты Васильевны, встречавшей строгих гостей, была столь белозуба и ослепительна, что я в который раз про себя подумал: «Какое все-таки благо и удовольствие — пребывать под руководящим началом такой чудовищно прелестной женщины».

— Ой, Ситов, — покачала головой Ольга, — тумана напустил… Кончились новости?

— Вы, милые гражданочки, свободны, — сделал разрешающий жест рукой грузчик Ситов. — А вот и Зиночка несет первое…

После обеденного перерыва поступило распоряжение жарить пирожки с повидлом. Работа, с точки зрения уважающего себя кондитера, пустячная. Занятие для рук. Знай успевай лепи да в чан с кипящим маслом бросай.

Незадолго до окончания смены Ольга вытерла руки, осмотрела в шкафчике свою сумку и подошла к Люде.

— Там, — неопределенно кивнула она на дверь, — сметанки обещали плеснуть, а у моей сумки ручка на честном слове держится. Возьму твою. Не против?

Сказать, что она против, что это ей не нравится, Люда все же постеснялась. Сдержанно пожала плечами: бери, мол.

— Косметичку и щетку я выну? — спросила Ольга.

Люда опять пожала плечами.

Она и не заметила, когда вернулась Ольга, — как раз в ту минуту вынимала из чана последнюю партию пухлых, рыжих и будто сердитых шипящих пирожков.

Пока прибирали, масло сливали — и смене конец. Отработали! А завтра — выходной, воскресенье!

— Вместе пойдем, — сказала Ольга. — Что-то хочу тебя спросить.

Солнце стояло еще высоко, светило ярко, но погода, как видно, снова переломилась — ветер с реки дул холодный и острый. Ольга зябко передернулась, подняла воротничок замшевого, с поясом пальто и в своих узких, на высоком каблуке сапожках показалась Люде такой худенькой, слабой, несчастной, что она пожалела ее. Крутится, изворачивается, продукты потихоньку таскает, шитьем подрабатывает — и все ради обормота своего, пьянчужки, который полгода уже не работает и в ус себе не дует. Зачем все это ей? На одних нервах живет.

— Давай уж помогу, — покровительственно сказала Люда. — Понесу твою сметанку… О-о! Это плеснули, называется! Вот почему и недовесы.

Ольга через плечо хитровато покосилась на подружку.

— И хорошо.

— Что хорошо? — переспросила Люда.

— Что недовесы.

Люда проводила взглядом парня и девушку, шагавших в обнимку, и с явным неодобрением заменила:

— Надо же, не стесняются.

— Как на Западе, — тоже глянув на парочку, усмехнулась Ольга. — Там с этим делом запросто — любовь в спорт превратили. А лучше сказать — в скотство. Фильмы такие показывают, что можно со стыда сгореть.

— Я насчет недовеса юмора не поняла, — будто спеша повернуть разговор на прежнее, сказала Люда. — Странный юмор. Может, Федя Ситов и понял бы.

— Ты за границей была? — спросила Ольга и сама же ответила: — Не была, конечно. А я по Дунаю ездила, шесть стран. Тогда у меня Сережка еще человеком был, хорошо зарабатывал. Помню, как-то в венской гостинице подивилась на двух немок. Лет по шестьдесят каждой. По лицам столько и дашь. А фигурки — ну, статуэтки! Как у девочек. В чем, думаешь, дело? Очень просто: в питании. Утром они взяли по блюдечку манной каши, по ложке творога и чуть посыпали из пакетика сахаром. Вот как умные люди берегут фигуру и здоровье. А наши женщины, — басовито прогудела Ольга и ссутулила плечи, — ого-го! За троих наворачивают! В результате что? Сорок лет — перебои в сердце, аритмия. Еще бы, пять пудов носить бедному сердцу.

Ольга так забавно все это изобразила, что Люда не могла не улыбнуться.

— Получается, что ты стоишь на страже здоровья людей.

— Так и получается. Пусть еще спасибо мне скажут.

— А они — вот неблагодарные! — еще больше развеселилась Люда. — Не понимают. Вместо «спасибо» акты пишут.

— Ай, — поморщилась Ольга, — и слушать не хочу. Акты, комиссии. Всегда они были и будут. Где-то лучше приготовят, где-то хуже. Пусть себе смотрят, пишут. Бумага та пожелтеет, а мы дело делаем, народ кормим. И не волнуйся, в голову не бери. Если уж Маргарита белозубой улыбкой встретила — все будет в порядке. Не такие грозы собирались! А глядишь — опять солнышко светит… Я вот о чем хотела спросить — как после гостевания расстались-то? Хорошо?

— Нормально расстались, — чуть смутилась Люда.

— Я не о том. Было время — сама целовалась в подъездах. Когда теперь обещал прийти?

— Завтра.

— Ну все, Людка, я загадала. Если завтра обещал прийти — значит, все.

— Что все?

— На той неделе сделает предложение… Не боишься?

— Сама не знаю, — потупилась Люда.

Они стояли на троллейбусной остановке. Ольга посмотрела на приближавшийся троллейбус и торопливо проговорила:

— Замужество — дело серьезное. Не одни удовольствия. Сразу и заботы навалятся. Но главное, хорошо корми своего мужа. Знаешь мудрое изречение: путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. А вот и троллейбус твой!

Машина подошла, дверцы раскрылись, и Ольга подтолкнула Люду поближе к подножке.

— Сюда, сюда. Здесь народу поменьше.

— А сметана! — вспомнила Люда.

— Садись, садись! Это в подарок от меня. Сочни Виталию сделай. Мой так прямо обмирает по сочням. Привет Виталию!

Люда и опомниться не успела, как за ее спиной упруго сомкнулись железные дверцы.

«Вот тебе и раз! — ошарашенная таким поворотом, подумала она. — Этого еще недоставало!» Сначала хотела на первой же остановке сойти и побежать обратно. Только к кому бежать? Ольги, конечно, там уже не будет. Она ведь специально это подстроила. Ну и ловка!.. А в цех идти — тоже ничего не получится. Кому отдать? Как объяснить? А вдруг и двери уже закрыли? Второй смены сегодня нет…

В тревожных сомнениях две остановки Люда проехала — забыла и про билет. Старушка напомнила, протянув абонемент.

Тогда Люда и решила, что привезет сметану домой, в холодильник поставит, а уж потом, в понедельник, возьмет с собой на работу и молча отдаст Ольге. Пусть та не думает, что она прельстится банкой сметаны.

Матери дома не было. Люда лишь сапоги сняла — прошла на кухню и торопливо расстегнула сумку. Она хотела вынуть банку со сметаной, но увидела еще и бумажный сверток. Развернула — желтоватый увесистый брусок масла. С килограмм будет, а то и побольше.

Люда без сил опустилась на табурет. Так и сидела, не двигаясь, не раздеваясь.

Стукнула дверь, и послышался голос Татьяны Ивановны:

— Доча, ты дома?.. Чувствуешь, как в квартире тепло! С утра затопили.

Татьяна Ивановна вошла в кухню и вопросительно уставилась на дочь.

— А почему одетая сидишь?

— Видишь? — показала Люда на банку и масло.

— Купила?

— С работы принесла.

7. На прудах

Зарядка, изнуряющие упражнения на плацу — все это, ежедневно и автоматически повторявшееся в армии, стало для Вадима нормой, привычкой. Но вот теперь, когда впервые за два года ему никто уже не подавал тревожной и обвально звучащей команды «подъем», по которой надо было тотчас, ни секунды не мешкая, вскакивать с жесткой казарменной койки, чтобы в ранний час, в любую непогодь начинать очередной день нелегкой солдатской службы, теперь, когда не было рядом требовательного гвардии старшины Хажаева, то можно было бы, казалось, и забыть прежние суровые порядки, пожить в свое удовольствие, во всяком случае махнуть рукой на зарядку; понежиться в теплой кровати. Об этом еще совсем недавно так сладко мечталось!

Но нет, отчего-то не получалось такой прекрасной жизни. Просыпался рано, с минуту лежал без сна и, понимая, что уже не заснет, рывком сбрасывал с себя одеяло. Недаром, говорится: привычка — вторая натура. Да и форму терять было обидно. В одних трусах делал перед раскрытой форточкой зарядку, а потом в ванной становился под острый дождик холодной воды, после чего крепко, до красноты, растирал тело жестким полотенцем.

Не пощадил себя и в это воскресное утро. Более того, посмотрев в окно, — там, над крышами неярко голубело небо и где-то, пока невидимое, занималось розовое солнце, Вадим натянул на плечи тесноватый тренировочный костюм и выскочил на улицу.

Температура, однако, бодрящая! Изо рта упругими комочками вырывался пар. Вадим, высоко вскидывая нош, в сдержанном, среднем темпе пробежал улицей до начала сквера, в две-три короткие минуты пересек его по диагонали, а дальше, немного в низине, простирался Комсомольский парк. С голыми, еще не очень высокими деревьями, с яично-желтой раковиной летней эстрады, серым бетонным блюдцем танцплощадки и высоченным колесом обозрения, похожим на зубчатую деталь какого-то исполинского механизма, парк охватывался одним взглядом. Чуть в стороне голубели два пятна Дёмкинских прудов, на которых, бывало, в лихие школьные годы Вадим пускался на самодельных плотах под парусами в плавание или просто купался с ребятами, купался часами, до одури, до «гусиной кожи».

Вадим улыбнулся воспоминаниям и направил свой бег к прудам. До них — с километр…

Великое все же дело — армейская закалка. До прудов Вадим добежал, не ощущая ни малейшей одышки. «Точно, форму терять нельзя», — подумал он, огибая мелкую затоку с шуршавшими на ветру сухими пиками камышей.

Но не только Вадим догадался прибежать сюда, чтобы задать хорошую работу сердцу и мускулам, насквозь, до самых, кажется, печенок, надышаться плотным, горьковато-полынным воздухом. Навстречу ему мелкой трусцой «убегал от инфаркта» седенький старичок, вокруг него носилась счастливая рыжая болонка, а по другой стороне пруда бежали парень и девушка — оба в красных костюмах, плотно облегавших тела. Вадиму даже неудобно стало: его собственный костюм (хоть отец и на вырост покупал, но это было давно, когда Вадим еще учился в девятом классе), мягко говоря, «смотрелся не очень». «Надо новый покупать, — подумал Вадим. — Обязательно. Вот и Жучка подтверждает», — невольно улыбнулся он, слыша, с каким усердием лаяла ему вслед лохматая собачонка.

Двое в красных костюмах были уже рядом. Девушка бежала по узкой тропинке впереди. Маленького роста, тоненькая, с черными смоляными волосами, она показалась Вадиму необыкновенно хорошенькой. А парень, словно для контраста, был явно за сто девяносто, длинноног и до того светел волосами, что мог и за седого сойти, не будь таким молодым на лицо.

Вадим уступил тропинку, и девушка коротким кивком головы, взмахом ресниц поблагодарила его, пробежала мимо, за ней и долговязый. Шагов через десять Вадим оглянулся, в ту же секунду, повернув голову, посмотрел на Вадима и высокий парень. «Ревнует, что ли? — усмехнулся Вадим. — Кто же, интересно, такие? Ясно, что не брат и сестра. Может, влюбленные? Вдруг это они чуть свет на свидание так бегают?»

И похоже было, что не ошибся Вадим. Когда пошел на второй круг, то странную парочку уже не встретил на тропинке — теперь они держали путь к Комсомольскому парку. И бежали не гуськом: она впереди, он сзади, а рядом и держали друг друга за руку. Вадим все же добросовестно обогнул пруды во второй раз, но парочку старался из поля зрения не терять. И увидел: вот остановились, обнялись на минуту и снова побежали, не отпуская рук.

Вадим вздохнул: долговязому он завидовал откровенно, не таясь перед собой, но в то же время и не испытывая к нему неприязни. В памяти возникла Люда. Возникла такой, какой видел в последний раз. На торжественном вечере выдавали аттестаты зрелости. Люда пришла в нарядном розовом платье, но была грустной и держалась как-то в стороне, словно ей было стыдно, что она, как и другие, получает аттестат, и аттестат хороший, без единой тройки, а вот экзамены не сдавала, не мучилась, не зубрила, не пила по вечерам крепкий черный кофе.

Вадим извелся, глядя на нее. Все собирался с духом — подойти, сказать что-нибудь, да так и не собрался. И, злясь на себя, твердо решил, что после бала, когда всем классом отправятся в городской парк встречать на берегу реки рассвет, непременно подойдет.

Но нет, снова не получилось. Люда неожиданно исчезла. Часов около десяти за ней явилась мать, и они ушли. Видно, боялась за дочь, чтобы не утомилась, не простыла. Люда лишь незадолго до того выписалась из больницы. А Вадим не видел, как они уходили, — по просьбе директора школы возился с усилителем, который вдруг забарахлил, перестал работать. Вадим едва не заплакал, узнав, что Люда ушла. Хотел бежать следом, но что скажет ей? И после той минуты никакого праздника в душе уже не было. Ни музыка, ни танцы, ни полученный аттестат, ни зарождавшийся на их глазах чистый рассвет нового дня — ничто не радовало его.

С того выпускного вечера Вадим так больше и не видел Люду.

Два с лишним года… Почему его строгай и заботливый старшина Хажаев раньше не показал карточку своей младшей сестры? Как знать, может, давно бы уже знал Вадим новый адрес Люды. Может, писал бы ей письма, а она отвечала бы ему.

С Дёмкинских прудов Вадим возвращался новой дорогой — захотелось не через сквер пробежать, а сделать небольшой крюк и свернуть на улицу Репина, где стоит их школа — двадцать девятая, как обозначено серебряными цифрами на синей доске и что без всяких цифр накрепко врезано в память.

Свернул. Стоит, трехэтажная, из серого силикатного кирпича сложенная, так хорошо знакомая, своя и в то же время немного уже чужая. Тихо в школе. И во дворе, за узорчатой оградой, — никого. Воскресенье…

То ли солнце поднялось выше и стало теплее, то ли от бега разогрелся, но оставшуюся дорогу Вадим теперь не бежал. К тому же и стеснялся немного: народу на улицах заметно прибавилось, и бежать на виду у всех, да еще в куцем своем костюмчике, — значило вызвать всеобщее внимание.

Проходя мимо дома, где на втором этаже за окнами с желтыми занавесками жила Зайцева, Вадим и глаза поднять поостерегся. Вот, оказывается, каким сердцеедом он был в школе. Только теперь выясняется.

Отец уже встал. Чистил на кухне картошку.

Вадим снова умыл вспотевшее лицо, постоял под душем и, войдя в комнату, причесал перед круглым зеркалом, оставшимся после отъезда сестры Вари, свои русые, чуть, пожалуй, коротковатые волосы. Прическа, конечно, не шик-модерн, не сравнить с Сергеевой, ну да ладно, сойдет. Платить трешку колдуну-парикмахеру Морису, чтобы волосы уложил, щеточкой пригладил, дорогими духами брызнул, — таких денег пока нет. И так ли уж обязательно отдавать эту трешку? Тут еще взвесить надо.

На столе Вадим увидел вчерашний листок с написанными Сергеем номерами телефонов. Особенно легко запоминался верхний, Сабины, — 52–53–20. Вадим подумал, усмехнулся, немного с удивлением поглядев на себя в зеркало, и спрятал листок в ящик стола.

— Отец, — проходя в кухню, опросил Вадим (до армии он называл отца папой, а тут в первый же день как-то само собой выговорилось: отец; так, наверно, и лучше, естественней — двое взрослых мужчин), — отец, как жить-то будем?

Алексей Алексеич бросил в кастрюлю с картошкой щепотку соли из банки и без веселости в голосе сказал:

— Про мою жизнь чего толковать? Закатным путем пошла, книзу. Шесть годочков отработаю — пенсионного козла забивать стану. Теперь, сынок, про твою жизнь помечтать надо.

Вадим хотел подбодрить отца, пошутить: мол, до «пенсионного козла» ему на пользу было бы и просто козлом взбрыкнуть, но не сказал, не пошутил. И грубовато показалось, и вид отца не располагал к такому «юмору». Сильно сдал отец за эти два года. Ссутулился, вокруг рта еще глубже залегли морщины, волосы сплошь седые. Если уж за пятнадцать лет после смерти мамы не смог переиначить свою жизнь, то где уж ему сейчас «взбрыкивать»! Так, видно, и доживет один.

Вадим подсел к столу, поводил пальцем по знакомым блекло-голубым завитушкам на клеенке и поднял на отца вопросительный взгляд.

— Пап (сейчас именно так сказалось), ты из-за меня и Вари не захотел больше… ну, один, в общем, остался?

Алексей Алексеич с минуту молча стоял у плиты, смотрел куда-то в пространство, видимо удивляясь, что сын задал такой вопрос. Но удивляться, по сути, нечему — парень-то ишь вымахал, его, отца, перерос. И умом давно не мальчик уже.

— Я, Вадим, — проговорил он наконец, — не стану себя причесывать, дескать, всю жизнь любил одну Клаву и оттого верен остался ее памяти. Жизнь изменить я бы не против. Хоть и вы были, дети то есть, но одному тоскливо. Не прочь бы жизнь изменить. Может, тыщу раз думал об этом. Да вот, видишь, не удалось. Не случилось. Тут — натура, ничего с ней не поделаешь. И парнем-то был — ужас до чего стеснялся девок. И нога еще с детства усохла. Привык убогим себя считать. А как не считать? Сам забудешь — ребята напомнят. И очень я по этой причине робел перед женским полом. Да и сейчас таким остался. Точно таким же! — Алексей Алексеич грустно рассмеялся. — Зато вот птенцы у меня, — он не без гордости посмотрел на Вадима, на развернутые плечи его, крепкую шею, — птенцы у меня удались. Что ты, что Варя. В мать. С Клавой идем, бывало, — то один оглянется, то другой, так пригожа была. А у меня вместо радости — царапки на душе. И стараюсь изо всех сил хромать поменьше, чтоб не очень видно было. И всё Клава понимала, локоть мой крепче к себе прижмет я шепчет: «Не обращай внимания. Я-то знаю, что ты лучше их». Говорила так. Видать, просто успокаивала.

— Ну, просто! — возразил Вадим, с большим интересом слушавший откровенный рассказ отца. — Значит, было за что.

— Да нет же, правда. Ни ростом не вышел, ни лицом, начальник не великий — водопроводчик, и ловчить никогда не умел, зарплата — не пошикуешь. Про ногу уж не говорю.

— Значит, за скромность ценила, — наставительно заметил. Вадим. — Что не обижал ее, был честным человеком. Заботился. Правильно?

— Да вроде того, — вздохнул Алексей Алексеич. — Не обижал, это уж истинно. А если подумать — разве мог относиться иначе? Когда в парнях еще был — мечтать о такой женщине не смел. Не больница и не видать бы мне Клавы. Там все началось. Третий раз тогда положили в клинику, операцию надо было делать. Мало того, что хромал, еще и боли сильные задавили. Кость пришлось долбить. Операция — не приведи господь. Долго после нее лежал в проволоках. Там вот Клава и выхаживала меня, она сестрой работала. Видно, и пожалела горемычного, что терпел столько, стонать боялся да все глаза на нее таращил. Дотаращился — пожалела. А у женщины жалость и любовь — рядышком. Так и сошлись.

Вадим задумался. Натура. Действительно, великая сила. Что можно против нее? Хоть и говорит отец, что они с сестрой в маму, но не совсем это так. В чем-то он похож и на отца. Тоже, например, не больно смел с женским полом. Вроде и обидно сознавать себя таким, иначе хотел бы, да, видно, ничего тут не поделаешь. Сказать об этом отцу? Хотя вряд ли поверит. Убежден, что они с Варей — орлы! Варя — может быть. Познакомилась со своим лейтенантом, погуляла две недели, и заявление отправились подавать. Отцу потом признавалась, что инициатива шла от нее. Четвертый год во Владивостоке. Хоть специальность успела получить — в детском саду «носики малышам утирает», так сама шутила про свою работу.

— А меня, — глядя в окно и улыбаясь, сказал Вадим, — наш царь и бог старшина Хажаев все за младшую сестру сватал. Маншук зовут. Красавица — глаз не оторвешь. Дом, виноградник, дыни по колесу — одной рукой не поднимешь. В Чимкенте живут. Город областной.

Отец, собиравшийся проколоть вилкой картофелину — сварилась ли, с тревогой обернулся к Вадиму:

— Это где же такой город?

— Далеко. Южный Казахстан. Рядом с Ташкентом… Отец, да ты что! — развеселился Вадим. — Ехать туда не собираюсь.

Но в глазах отца, в самой настороженной позе все еще читался немой вопрос.

— Да нет же. И не знаю ее совсем. Мало ли, что красавица. Это же не все. Так ведь?

— Наверное, так.

— Конечно, только так! — авторитетно подтвердил Вадим. — Хотя, с другой стороны… Обожди, ведь ты же на родительские собрания ходил. Не помнишь такую фамилию — Шеенкова?

— Что-то не припомню, — убедившись наконец, что картошка готова и можно собирать завтрак, сказал Алексей Алексеич.

— Так… А Белову? Людмила. Она еще с глазами лежала в больнице.

— С глазами? Что-то, кажется, говорили о такой. Да, Белова… А ты почему опрашиваешь о ней? — вновь насторожился отец.

— Да так, — пожал плечами Вадим. — Просто на ум пришло. Хорошая девчонка была. Умница.

Когда в тарелках уже дымился, дразня аппетитным валахом, картофель, а в салатнице краснели дольки нарезанных помидоров вперемешку с кружочками синеватого лука, Алексей Алексеич как бы между прочим заметил:

— Девушки, и красивые, и хорошие, и умные, никуда, сынок, не денутся. Понятное дело: наскучался в армии. Только в такое время не про них должна иметься у тебя забота. Сказал-то правильно: как жить будем? Надо главное обмозговать…

— Отец, я разве против? Конечно, на работу пойду. Естественно. Сейчас вот на разминку к прудам бегал. Смотрю, думаю, советуюсь, прикидываю… Да, про форму вот хотел сказать, то есть про спортивный костюм. Того… вырос из него. Новый надо покупать.

— Все, Вадим, надо, — в полном согласии покивал головой отец. — К морозам дело. Как без зимнего пальто тебе? Невозможно. Шапку опять же. Ботинки теплые… Собрал тут немножко без тебя. Да Варя сотню прислала… И костюм бы новый надо справить. Тройку недавно видел, серый, материал хороший шерсть с лавсаном…

— Отец, — перебил Вадим, — все понимаю, все правильно. Не беспокойся: работу подыщу, оформлюсь. Только чуть потом. Сначала одно дело проверну. Старшине обещал.

— Что за дело такое?

Вадим отправил в рот помидор и усмехнулся.

— Раз обещал военному старшине, значит, дело, отец, немножко секретное.

— От меня, отца, секрет?

— А ты с годами любопытным стал, — засмеялся Вадим. — Раньше-то не больно интересовался. В школу на собрания ходил, а мало чего помнишь. Как говорится, отбывал формальную повинность.

У себя в комнате, точно встретясь со старыми друзьями, Вадим перебрал и пересмотрел все книги, навел порядок в письменном столе. Нашлось укромное местечко и для кленового листа, который он привез из армии. Острые кончики золотистого листа Вадим попробовал слегка отогнуть — вверх, вниз, но, смазанные с обеих сторон бесцветным клеем, красивые резные кончики вовсе не собирались ни крошиться, ни обламываться. Хороший придумал способ. Заклеивай в конверт и хоть сестре Варе во Владивосток отправляй!

Когда часы показали двенадцать, Вадим засунул в карман бутерброд, сказал отцу, что идет по делам, и отправился в библиотеку.

8. В библиотеке

Районная библиотека была в двух кварталах от дома Вадима — минут семь ходу. Так-то так, но есть и другие библиотеки. Например, городская, на проспекте Ломоносова. Идти туда не меньше часа, далековато, однако для чего-то и общественный транспорт существует. К тому же любопытно будет и на Шеенкову взглянуть. Кажется, из их девчонок она первая выскочила замуж. Даже не верится: Сабина, которая иной раз просила описать задачку по тригонометрии, теперь — замужняя женщина, дама, жена ответственного работника завода!.. А что, если и Люда уже чья-нибудь жена?

На автобусной остановке Вадим дождался третьего номера и через пятнадцать минут вышел на оживленном проспекте Ломоносова. Там сразу за мостом весь первый этаж длинного большого дома занимала Центральная городская библиотека.

Раньше он не бывал здесь. Открыв массивную дверь, очутился в просторном вестибюле и даже слегка заробел. Словно часовые — высокие неподвижные пальмы в голубых кадках, тишина, ковровые дорожки. Он разделся, и чинная старушка, тотчас угадавшая в нем новичка, показала на дверь слева:

— Абонемент, молодой человек, здесь. А если в читальный зал или отдел библиографии — сюда направо по коридору.

— Благодарю, — почтительно молвил Вадим, еще не совсем соображая, куда же ему направиться. Ага, в читальный зал. Конечно. Газеты же на дом не выдают. Тем более подшивки.

И в коридоре — цветы, безмолвие, зеленая дорожка, задумчивые лики писателей в рамках. На высоких дверях — таблички: «Методический отдел», «Библиографический отдел»… А вот и читальный зал. Уф, наконец-то! Вадим взялся за ручку двери. Не здесь ли Сабина?..

Нет, за полированным барьерчиком в одинаковых сиреневых халатах сидели две молодые незнакомые женщины. У Вадима на душе вдруг как-то полегчало. Странно. Ведь шел сюда не только полистать подшивку областной молодежной газеты — хотел и Сабину увидеть. Да, идти-то шел, а если быть честным до конца, то встреча с ней, когда-то самой красивой девчонкой класса, немножко и тревожила, будто он собирается делать то, чего делать не надо.

Видно, не только старушка из гардероба хорошо знала всех пользующихся услугами их большой библиотеки — и здесь, в читальном зале, женщина за барьерчиком, круглолицая, в очках, встретила Вадима вопросом, прозвучавшим скорее как утверждение:

— Вы у нас не записаны?

Карточку на нового посетителя женщина заполняла с таким удовольствием, что Вадим даже заподозрил — не является ли он тем самым читателем, которого им не хватало для стопроцентного выполнения плана? Или вообще здесь такие порядки?

На вопрос, где работает или учится, Вадиму пришлось вздохнуть:

— Только из армии вернулся. Пока — никто. Пишите: «Безработный».

— Ну, такой социальной труппы у нас, слава богу, не имеется, — улыбнулась женщина.

— А если который все же не работает?

— Этих, извините, тунеядцами называют.

— Ну да, конечно, — смущенно кивнул Вадим. — Дайте мне, пожалуйста, подшивку нашей молодежной газеты.

— За этот месяц?

— Нет, лучше за весь год.

— Хотите посмотреть, чем область жила?

— А что ж, интересно. Может, и работу какую подыщу. А то зачислят вдруг в тунеядцы.

В довольно просторном зале народу было немного, всех в одном месте за столами собрать — и трети зала не наберется. Вадим устроился у окна, где посветлей, и раскрыл первый, новогодний номер. Снимков там — на каждой странице! Глаза разбегаются. Люды Беловой среди них, конечно, не было. И быть не могло. Сергей, же сказал, что снимок видел весной. Сначала Вадим хотел было одним махом пролистать десятка два номеров, но раздумал: Сергей мог и перепутать. Тоже память, как у отца. Нет бы сразу прислать!

Вадим думал, что недолго, пустячное дело, одну за другой перелистать газеты, — оказалось не так. Попробуй остаться равнодушным, если крупный заголовок: кричит: «Дружба! Любовь! Как не верить в это?» Посмотрел в середину статьи, в начало — интересно. Все и прочитал. Как молодая работница, комсомолка, чуть не наложила на себя руки. Парень стал с другой встречаться. Вот она и разуверилась во всем на свете. В следующем номере — фельетон: парни-ловкачи, а проще оказать — жулики, отечественные джинсы (государственная цена двенадцать рублей) сплавляли дурачкам-легковерам по цене в пятнадцать раз выше. И все из-за иностранной нашлепки, которую лихо пришпандоривали на известных местах.

Не устоял Вадим и перед искушением прочитать репортаж из энской части — о совместных действиях десантников я танкистов на учениях. С удовольствием прочитал, будто сам побывал на тех учениях. На тех не побывал, а вот недавние, июньские, когда в несусветную жару, с полной боевой выкладкой к единственным коротким привалам, протопали они за день шестьдесят километров, учения эти вспомнились Вадиму так отчетливо, что несколько минут сидел, уставив глаза в одну точку.

В общем, предполагал Вадим, что пролистает газеты быстренько, а посмотрел на часы — половина третьего! Вот это да! Еще и до февральских номеров не дошел.

Вспомнил Вадим о бутерброде, достал его и, стараясь не очень смотреть на заголовки, принялся листать дальше. Дело скорей пошло. Газеты последнего зимнего месяца за полчаса справа налево перекидал. Фотографии молодой практикантки-кондитера Людмилы Беловой пока не было. И в мартовских номерах не обнаружил ее.

Газеты апреля были заполнены весной: подготовка сельхозтехники, сообщения о прилете птиц, о летних модах и снимки, снимки — то малыш запускает в ручье кораблик, то девушка с распущенными волосами нюхает ландыши. Заголовки уже напоминали о близких первомайских праздниках. Вот и май! Красные знамена на первой полосе, индустриальный пейзаж, летящий в космосе корабль, атлетические, устремленные вперед фигуры парня и девушки.

Внимательно, номер за номером пересмотрел Вадим газеты этого богатого на праздники месяца. Снимка, который так искал, не было. Уж не перепутал ли Сергей? Просмотрел газеты июня, даже июля, но уже так, автоматически, почти без надежды.

Тогда снова вернулся к мартовскому комплекту и скоро установил, что номера за 24-е число нет. Вырван. Почему? Все газеты сохранились, а этой, как нарочно, нет. Может, кому-то очень хотелось иметь этот номер? Может, как раз в нем и напечатан снимок улыбавшейся Люды?

Расстроился Вадим — целый день ухлопал, а результат… Конечно, адреса из газеты не узнал бы. Но хоть выяснил бы номер училища или место, где проходила практику. Возможно, и сейчас там работает. И вообще, хотелось увидеть ее на снимке. Тысячи людей видели, как она улыбается, торт в руках держит, а ему что же, нельзя?

Ладно, не нашел так не нашел. А как все же адрес, узнать? У Ленки Зайцевой в самом деле опрашивать неудобно… А Сабина? Не знает ли Сабина? Может, поинтересоваться у той, в очках, где тут Шеенкова сидит? Хотя не Шеенкова теперь. Впрочем, по имени поймут, о ком речь. Ну, попробовать, что ли?..

Он задумался на минуту, глянул на часы и закрыл подшивку. «Действительно, что особенного? Одноклассники. Давно не виделись. Даже смешно: просидеть столько времени в библиотеке и не встретиться с бывшим школьным товарищем! Пойду!» Вадим обернулся в сторону двери и… обмер, подумал: может, мерещится? Возле щита с заголовком «Наши новинки», пестревшего обложками книг и журналов, стояла, улыбалась и смотрела на него Сабина Шеенкова.

Быстрым, словно скользящим шагом прошла она между столиками к нему и, все продолжая улыбаться, опустилась рядом на стул.

— Ну, безработный, здравствуй! — восхищенно, полушепотом выговорила Сабина. — Так это, значит, ты, Вадька! Чудеса! Представляешь, я же не знала ничего, в общем отделе работаю, на выдаче, пришла сейчас к. Лидии Семеновне поболтать — то, се, она и показала твою карточку, смеется, интересный, говорит, парень, социальное положение — «безработный»! Смотрю и глазам не верю: Глебов Вадим Алексеевич.

— Точно, он самый, — с трудом приходя в себя и с не меньшим трудом преодолевая смущение, сказал Вадим. На Сабину он старался не смотреть — так была она хороша, так лучисто из-под густых ресниц сияли ее глаза. И еще казалось, что все в зале уже обратили на них внимание.

— Ты уходить собрался? — спросила она.

— Почти с двенадцати сижу, — кивнул он, а самому хотелось оказать: «Тебя собирался разыскивать».

— Я тоже могу пойти, — быстро опустив ресницы и посмотрев на часики с тонким золотым браслетом, шепнула она. — Пятнадцать минут осталось. Отпрошусь… На улице подожди. У выхода. Ладно?

Взглядом изучающе-любопытным и тревожным, проводил он ее до самых дверей. Она не обернулась, но шла так, будто наверняка знала, что на нее смотрят. Да, Сабина осталась Сабиной. Ничего не скажешь! Даже этот простенький сиреневый форменный халат с пояском как ловко, изящно сидит на ней! Или это от фигуры зависит? На ее фигуре все бы, наверно, смотрелось!

Ожидать пришлось недолго. И ожиданием не назовешь. Только дошел до угла дома, кинул в автомат монету (в горле пересохло), выпил, не почувствовал вкуса, стакан чистой, без сиропа, а Сабина уже из дверей выходит. Тотчас приметила его, и — док, цок — застучали ее каблучки.

На Сабине было модное расклешенное пальто, словно волнами покачивавшееся при каждом ее шаге, на голове — норковая шапка, дополняли туалет сумка и туфли — тоже коричневые, под цвет шапки.

И опять он засмотрелся, глядя на нее.

— Ну, как находишь меня? — лукаво спросила Сабина. — Не подурнела за эти годы?

Оставаться серьезным — значило бы восхищаться ею, говорить комплименты. Но что-то в нем протестовало против этого. Самое лучшее, наверное, — независимый или даже ироничный тон, который позволил бы ему хоть как-то сохранить свое достоинство, не попасть в зависимое положение. Вадим не думал об этом — просто чувствовал: так надо.

— А не видела, — сказал он, — сейчас автобус специальный во двор к вам завернул?

— Какой автобус?

— Телевидение. Не иначе как за тобой приехали, чтоб рекламировать осенне-зимние моды.

— Вадик! — удивилась Сабина. — Армия тебе пошла на пользу. В школе таким не был.

— Спрашиваешь! Армия — великая школа! — Тон бывалого, много повидавшего человека Вадиму и самому понравился. — В какую сторону мадам желает отправиться? К мосту?

— Ну, зачем же? Там ветер дует. Просто по улице пройдемся. Ты не спешишь?

— В моем распоряжении… — Вадим вскинул руку с часами, — вечность.

— Нет, — опять удивилась Сабина, — ты решительно изменился. И так возмужал… Ну, возьми меня под руку, мужественный человек. К сожалению, вечным временем я не располагаю, но полчасика смогу погулять.

Как только Вадим осторожно просунул руку под ее локоть, находчивость его и уверенность несколько поубавились. И еще люди! Вот идущая навстречу женщина почему-то внимательно, даже слишком внимательно оглядела их. Вадим почувствовал неловкость — может, одет он… не соответственно? Сабина-то как с обложки журнала. А на нем — куртка простая, в плечах тесновата, на боку, если присмотреться, след заметен: еще до армии за гвоздь как-то зацепился, ткань немножко и надорвалась. Пришлось клеем изнутри прихватить. Ботинки ладно, суконкой надраил — до сих пор блестят.

— Вадим, скажи, — подлаживаясь под его шаг, спросила Сабина, — ты зачем в библиотеку приходил?

— Газеты почитать.

— Хорошо, но почему в нашу? Она же далеко от твоего дома.

— Автобус довезет. Пять копеек всех расходов.

— А ты знал, что я работаю здесь?

Соврать у Вадима не хватило решимости.

— Знал. Крутиков вчера сказал. Был у него.

— Он рассказывал обо мне?

— Само собой. Всех поразила.

— Чем? Замуж вышла? Да?..

— Ну видишь, сама ответила.

— Что вышла за начальника, с высоким положением, с персональной машиной, с шикарной трехкомнатной квартирой, да?.. Я знаю: меня многие осуждают. И Крутиков тоже…

— Нет-нет! — протестующе замотал головой Вадим. — Сергей ничего такого… ни слова не сказал. И зачем осуждать? Кто чего знает? Может, любовь.

— Любовь… — Сабина сосредоточенно смотрела себе под ноги. — А что, — вдруг оживилась она, — ты прав: конечно, была и любовь. А как же! Я ведь не ради золотой клетки согласилась выйти за него.

Вадима подмывало спросить, почему она сказала, что любовь «была». Но Сабина и без его вопроса попыталась внести ясность. В первую очередь, видимо, для самой себя:

— Тут и спорить нечего! Я же прекрасно помню: увлеклась, размечталась. Он так красиво ухаживал, просто потрясающе ухаживал… Полюбила… А потом… Знаешь, Вадим, потом, — Сабина, будто поражаясь своим мыслям, тревожно взглянула на Вадима, — потом все куда-то пропало. Как туман рассеялся. И теперь не знаю, любовь то была или… Вадим, я никому еще этого не говорила, честное слово, тебе первому… А вдруг то была вовсе никакая не любовь? Не могло же все исчезнуть? Как ты считаешь?

Вадим остался без своего оружия. Всякая ирония сейчас исключалась. Прозвучала бы оскорбительно. Но что он мог ответить? Он, еще не целовавший ни одной девушки.

— Ты из-за этого так сильно переживаешь?

— Сильно? — Глаза ее под густой тенью ресниц округлились. Повеселели. — Нет. Представь — не переживаю.

— Как же так? — опешил он.

— А для чего? — подняв брови, коротко спросила Сабина. — Для чего? Нервную систему себе портить? Не стану. Живу я шикарно, муж носит на руках. Здорова. Одета, как видишь. Весной поедем в турне по Югославии.

— Действительно, — словно освободившись от какой-то пригнувшей его тяжести, подтвердил Вадим. — Что еще нужно для счастья!

— Ничего больше! — кивнула Сабина.

— Видишь, как у тебя все прекрасно! — сказал Вадим.

— Не хочешь посидеть? — Сабина показала на свободную лавочку в глубине небольшого сквера.

— А не озябнешь?

— С тобой-то! — Она подняла на Вадима насмешливые глаза.

Сели на лавочку, спиной к гудевшему, беспокойному, спешащему проспекту.

С минуту молчали. Смотрели на белого, с рыжими подпалинами на крыльях голубя. Он косил на них бусинкой настороженного глаза, ждал, не бросят ли крошек.

— Хоть бы руку мою взял, — сказала Сабина. — С тобой в самом деле замерзнешь.

Очень осторожно, неловко Вадим накрыл ладонью ее руку, затянутую в перчатку. Она вздохнула, сняла перчатку, и снова пальцы ее нырнули под его широкую ладонь.

— Теплей стало, — улыбнулась она. — Такой недогадливый… А знаешь, ты все-таки… Не обидишься, если скажу?.. Ты, Вадик, немножко недотепа. Был таким, по крайней мере. Сейчас — не знаю. Помнишь новогодний бал в десятом?

Он чуть покраснел.

— Ага, гордый лев, помнишь! А почему на письмо не ответил? Ушел зачем-то… Чудак. Я обиделась. Я только из-за этого и с Эдиком из десятого «В» потом закрутила. А не ушел бы ты… Ведь все по-другому могло сложиться. Да, Вадик, возможно, ты и в армию не попал бы.

— Почему же это? — с интересом спросил Вадим.

— Очень просто: у тебя был бы стимул.

— Не понимаю: какой стимул?

— В институт поступать. Я бы настояла. Разве плохо?

— Я лично доволен, что отслужил, — упрямо сдвинул Вадим брови. — Говорю без рисовки.

Сабина все же не очень поверила:

— Что же тебе остается теперь — гордись… И знаешь… Это, Вадик, откровенно: если бы мы с тобой подружились, по-настоящему подружились, то… думаешь, мне так нужна эта квартира и что денег не надо считать? Нет, нет, правда! — с беспечностью подтвердила Сабина. — Обошлась бы. И бог с ней, с Югославией.

— Это — ты, — рассудительно сказал Вадим. — А он? Он-то любит тебя, на руках носит.

— Он! А я? Обо мне ты не подумал!

— Но ведь только что говорила — всем довольна и счастлива.

— Ох, Вадим, Вадим! — Сабина с видом бесконечного превосходства медленно покачала головой из стороны в сторону. — Что ты понимаешь? Ребенок.

— Ты не старше.

— Зато больше знаю, Вадим, — она прикусила губы. — Честно тебе скажу: я тоже не подозревала, что можно плакать и кусать подушку. Отчего, спросишь? А я не знаю, правду говорю. Видишь, какая у меня кожа? — Сабина провела его пальцем по своей руке. — Не то что стирать белье — даже посуду не разрешает мыть. Золотые часы с браслетом мне купил. Каракулевую шубу. Чего еще надо? А я, бывает, реву. Курить от злости начала. Он вдвое старше меня. Седой наполовину. Как жить? Это уже сейчас. А потом? — Сабина печально вздохнула. — Не знаю, может быть, привыкну… Вадим, я тебе дам свой телефон.

— У меня есть, — глухо, будто раздавленный открывшейся ему правдой, сказал он.

— Мой телефон?! Откуда? — Сабине необходимо было скорее сменить тон, само настроение. Казалось, эта неожиданная вспышка откровенности и ей была неприятна, тяжела. — Правда, откуда?

— Сергей дал.

— Сергей? Ну рыцарь! Не ожидала… И ты помнишь мой телефон?

— 52–53… а дальше… — Вадим обернул ее руку и на ладони начертил 20. — О возрасте дамы, как известно, не говорят.

— Прелесть! — Сабина счастливо засмеялась. — Помнишь! Значит, думал обо мне. Значит, и в библиотеку пришел — меня увидеть. Не отказывайся, не отказывайся, вижу. А по телефону звони. Я буду рада. Как жалко, что муж два дня назад приехал из командировки. В кино бы сходили. А сегодня… Все, уже не пойдешь: жесткий контроль. Ревнив, как Отелло. А ты не бойся — звони. Если услышишь мужской голос, то трубку не клади — опрашивай кассу кинотеатра «Рубин». Он ответит, что не туда попали, а ты снова набирай. Я тогда буду знать, что это ты звонишь. Ну, как я придумала? По-моему, колоссально! У нас будет с тобой тайна. Здорово! Классика!.. Ой, Вадим, я побегу! Думала, на полчасика, а прошло…

Он вдруг испугался, что Сабина сейчас уйдет, а ведь о Люде так ни слова и не спросил. Только как спросить?..

— Минутку-то посиди еще, — сказал Вадим. — Три дня как из армии вернулся — ничего почти не знаю. Сергей сказал, будто Зайцева со страшной силой гранит науки грызет.

— Ленка-то? Грызет! — с удовольствием подтвердила Сабина. — Что, бедняжке, остается делать!.. А ты знаешь, она к тебе неровно дышала.

— Неужели? — не очень натурально удивился Вадим.

— Представь! Видишь, не только я поглядывала в твою сторону, — засмеялась Сабина. — Опасный мужчина. Даже Белова была к тебе, по-моему, не совсем равнодушна.

— Ну, это исключено! — на этот раз уже более натурально запротестовал Вадим.

— Не скажи. Летом в парке ее встретила. Постояли с четверть часа. И можешь мне поверить — немало времени было посвящено воспоминаниям о вашем величестве. Она теперь на новой квартире живет. Две комнаты. Где-то на улице Космонавтов. Кулинарное училище кончила. Бабушка у них умерла… Бабушке им спасибо надо сказать. Одним-то, без нее, могли бы и не дать двухкомнатную… Вадим, я все-таки побегу. Учти: буду с нетерпением ждать твоего звонка!.. Пожалуй, возьму машину. Ты меня не провожай, ладно? Стоянка такси рядом.

Сабина в профиль повернула к нему свое лицо.

— Ну… в щечку-то поцелуешь?

Вадим растерялся и, чтобы скрыть смущение, сказал:

— Страшно.

— Ничего, привыкай.

Целоваться, прямо сказать, он был не мастак. Прижал губы к ее чуть прохладной щеке, чмокнул.

Сабина засмеялась:

— Неумейка! — И сама поцеловала его. — Звони! — Она быстро поднялась и заторопилась к шумному, бегущему, светящемуся первыми вечерними огнями проспекту.

9. Марсианка

Когда Люда показала матери на желтоватый брусок масла и сметану в литровой банке и сказала, что не купила, а принесла с работы, сначала Татьяна Ивановна решила — шутит дочка. Но по лицу поняла: не шутит. И тогда она почему-то шепотом спросила:

— Это как же, дочка?

И Люда рассказала, как было, ничего не утаивая. Матери она всегда и во всем доверяла. Если, бывало, и не сразу откроется, то через день-два, намучившись с тайной, все равно не выдержит и скажет.

— Выходит, к своим делам тебя приобщает эта Ольга хваленая? — с неодобрением вздохнула Татьяна Ивановна.

— Разве я хвалила? Не помню. Жалела, да. Жизнь у нее как-то нескладно сложилась. Ловчит, в нитку вся вытянулась.

— Жалеть тоже надо с выбором, — заметила Татьяна Ивановна. — А то пожалеешь да и простишь. А как тут прощать? Она же рот хочет тебе заткнуть. Сиди, мол, и не высовывайся — сама не лучше других. Так ведь получается?

Люда еще больше помрачнела. Подумав, сказала:

— Она все повторяет: ерунда эти комиссии — были, будут. А сама, мне показалось, перетрусила.

— Как это ерунда! Комиссия есть комиссия. Народный контроль. Бывает, не спорю, и в комиссию не тот человек попадет, но всех-то зачем обливать?.. Обожди, а сама ли Ольга это придумала?

Такое в голову Люде не приходило. Кто же еще? А вдруг?..

— Неужели заведующая, Маргарита Васильевна?

— Ох, дочка, темные у вас дела. Профсоюз, комсомольская организация есть?

— Что, мама, организация — четыре человека. Соберет Анька Денисова взносы — и вся работа. Уж несколько раз мне жаловалась, что дура она — согласилась еще на год остаться групоргом. «Надо, говорит, тебе, Белова, комсомольцами заниматься. Ты свободна, а у меня Васятка, два года всего исполнилось».

— Дела-а, — протянула Татьяна Ивановна. — Совсем было бы красиво: у комсомольского секретаря — в сумке продукты… Краденые.

— Так говоришь, будто это я их в сумку положила!.. Ох, Ольга, — в сердцах сказала Люда. — Как же не постыдилась! Неужели всех на один аршин меряет?

— Что же с ними будешь делать? — Татьяна Ивановна кивнула на стол с продуктами.

— С маслом, сметаной?.. — Люда поднялась и расстегнула пальто. — Что же еще, отнесу на работу.

И вечером, и утром, когда проснулась Люда, снова и снова вспоминала об этом неприятном и просто даже оскорбительном для нее случае. И всякий раз ничего лучшего не могла придумать, как прийти и молча, ни слова не говоря, поставить продукты в шкафчик, где Ольга держит свои вещи.

А потом Люда понемногу переключилась на иные заботы — к вечеру ожидала Виталия.

Но что значит «ждать»? Сидеть, накрутив волосы, и мечтать, с нетерпением поглядывать на улицу — не идет ли? Так Люда не могла. Волосы, конечно, накрутила еще с утра, в полдень расчесала щеткой-ежиком, неплохо получилось — золотистыми полукольцами волосы пышно и свободно спускались до плеч.

Потом вытерла пыль с мебели, а по углам комнаты еще и влажной тряпкой прошлась. Мама после обеда ушла в прачечную самообслуживания.

— Ты и без меня прекрасно управишься, — сказала она. — Чего ж буду время терять?

«Ясно, когда-то и стирать надо, — подумала Люда, — но, может, нарочно ушла, не хочет стеснять Виталия? Хотя не очень-то похоже, чтобы он стеснялся. Сразу освоился. Вообще как-то умеет, общительный, сам из деревни, а правильно мама сказала — на деревенского не похож».

Покончив с полом, принялась за другую важную работу — готовить винегрет. Дело нетрудное: овощей полно, морковь и свеклу мама с утра отварила. Винегрет хорошо, но что-то и сладкое надо. Печенье с тертой лимонной корочкой? Или «хворост»?

«А может, в самом деле сочни? — невесело усмехнулась Люда. — Творог найдется, сметаны целый литр. Ворованной… Эх, Ольга, ну зачем ты, кто надоумил?..»

В конце концов решила долго не возиться — нажарить «хвороста». Давно с мамой не делали. Она приготовила тесто, соды добавила и все остальное, что еще с детства узнала от мамы и бабушки, что рекомендуется в поварской книге и о чем со вниманием слушала на лекциях в кулинарном училище.

Через час в стеклянном блюде с узорчатыми краями пышной горкой, как сентябрьские листья клена, золотились подсохшие вывернутые ушки «хвороста».

Полюбовалась Люда своей работой и взглянула на часы — скоро и Виталия встречать. Сказал: к шести придет. А если раньше надумает?..

Не мешкая, Люда надела белую «водолазку» и юбку, коричневую, в клетку, с разрезом на боку. Не с каким-нибудь длиннющим, до половины бедра, а с небольшим, скромным — чтоб не стесняло движений. Ну и по моде чтоб было.

Вовремя успела. И трех минут перед зеркалом не повертелась — дзинь-дзинь звоночек у дверей.

И снова Виталий появился с цветами. А в другой руке держал портфель-«дипломат» с блестящими замочками.

Не снимая кожаной кепки, он вопросительно показал глазами на дверь в комнату Татьяны Ивановны. Люда поняла, помотала головой, и Виталий, подав ей цветы, обнял освободившейся рукой и крепко, прохладными с улицы губами поцеловал.

Виталий никак не хотел ее отпускать. Все-таки Люда вырвалась и убежала с цветами в комнату. Виталий тем временем снял куртку, тщательно вытер о половик туфли, пригладил перед зеркалом волосы и даже слегка взбил их на затылке. Потом открыл «дипломат» и вынул оттуда целлофановый сверток.

Сначала Вадим зашел в комнату Люды и, расширив глаза, сказал:

— Грандиозно! Прелесть! А тахта! Какая тахта широкая…

— Будто не видел. Хочешь посмотреть мамину комбату? — чуть покраснев, торопливо сказала Люда.

— А можно?

Она распахнула дверь напротив.

— О-о! — протянул Виталий. — Отличная. Еще и балкон-лоджия. Во двор выходит.

И к уже знакомой кухне Виталий не остался равнодушен:

— Нам такое в общаге и не снится. Столовая королевы! А запахи! — Увидев на блюде аппетитно желтевший «хворост», втянул носом воздух. — Это кто же постарался?

Люда скромно хмыкнула и ткнула пальцем себя в грудь.

— М-м, — удивился Виталий, — а какие мы сами! Позвольте, вы марсианка?

И правда: посреди чистой кухни на зеленом линолеуме юная хозяйка квартиры, рельефно обтянутая гольфом, выглядела существом почти неземным — такими изображают художники-фантасты пришельцев из других миров.

В глазах у Виталия мелькнули бесенята, он раскинул руки, и Люда, чуть испугавшись, проговорила с поспешностью:

— Что у тебя в руке? — И добавила, засмеявшись: — Носишь, как драгоценную вазу!

— А, это? — будто очнувшись, сказал Виталий. — Подарок. Я же вчера домой ездил в деревню. Только недавно вернулся… Не хотел брать, а батя ни в какую — возьми и возьми. В подарок, мол.

— Да что там?

— Посмотри.

Люда взяла целлофановый пакет, достала тяжелый и мягкий на ощупь сверток.

— Смелей. Не взрывчатка.

Она развернула плотную бумагу и увидела длинный широкий кусок мяса с белой прослойкой сала.

Виталий причмокнул губами.

— В общем-то правильно: в магазине такого не купишь — тепленькое, парное.

— Зачем это? — помрачнев, спросила Люда.

— Мясо зачем? — Отбивные. В суп хорошо. На котлеты. Да ты лучше меня знаешь.

Она вздохнула так тяжело, что Виталий вдруг растерялся.

— Обожди, не врубился. Я что, не имею права это подарить? — хмуря лоб, спросил он. — Не вижу логики. Цветы дарить, значит, могу, а кусок мяса неэстетично?.. И не я же подарил — отец. К нему даже из соседних деревень приходят: «Иван Данилыч, придави хряка». Ну и благодарят. Лучший кусок мяса себе отрезает. Законно. Уж сколько лет занимается этим. Лучший мастер. Так разделает тушу — загляденье!

А Люда слушала и будто не понимала.

— Ну, Виталий, Виталий, — вдруг снова повторила с досадой, — зачем?

Тут Виталию было бы самое время еще больше возмутиться, но не успел. Люда подошла к холодильнику, решительно распахнула дверцу и достала банку со сметаной, масло. Молча положила все на стол рядом с куском мяса.

Еще утром она ломала голову: не рассказать ли Виталию про Ольгины «дары»? Но так и не решила, нужно говорить или не нужно. А теперь само собой получилось.

— Для чего эта выставка? — пожал плечами Виталий.

— А вот послушай, что вчера было…

Рассказывала Люда не так подробно, как матери, но через несколько минут Виталий уже смог разобрать, что к чему.

— А я все равно не могу взять в толк, — немного с обидой сказал он, — какое имеет отношение мясо к этим, как ты выразилась, «дарам»?

— Я не сказала, что имеет отношение, — неуверенно проговорила Люда. — Но как-то все же…

— Что «все же»? Мясо отец честно заработал. Своим трудом. Умением или мастерством, как хочешь назови. Ты ведь с этим не можешь не согласиться? Ведь не можешь? — повторил Виталий.

— Да, согласна, — кивнула Люда. — Это работа. За нее платят.

— Ну, слава богу, молодец! Разобралась в основах экономики. — Виталий обнял ее. — Ты у меня умница. Давай положим мясо в холодильник и будем считать, что никаких недоразумений не было. Согласна?

— А это? — Люда показала на банку со сметаной.

— Что это?

— Тоже положить?

— Места в холодильнике хватит?

— Места много…

— А, вот ты о чем… — сказал Виталий. — Ну не положишь, допустим. Что, здесь, на столе, останется? А если испортится?.. Ведь может испортиться… Ну, а чего сама-то хочешь? — уже с нетерпением сказал он. — Честно, я как-то не могу врубиться. Давай рассуждать спокойно…

— А я, Витя, не могу спокойно, — проглотив комок в горле, сказала она. — Не могу. Вчера места себе не находила. Утром опять думаю, думаю об этой несчастной сметане. Хоть в мусоропровод ее выбросить. И масло туда же… Хотя глупо, конечно…

— Вот, — закивал Виталий, — точно сказала. Никому ничего этим не докажешь.

— Да, — устало согласилась Люда, — не докажешь… Я хотела с тобой посоветоваться — как мне поступить?

— Как поступить… — с выражением философского удивления повторил Виталий. — А как в таких случаях поступают другие?

— В каких случаях?

— Ну… в аналогичных.

— По-разному, — подумав, ответила Люда. — У кого какая совесть. Так, наверно… Может, взять эту сметану, масло и отнести на работу?

— И кому отдашь? Что скажешь?

— Ничего не скажу. Просто отдам Ольге или поставлю ей в шкафчик.

— А разве это ее продукты? — сказал Виталий.

— Нет, конечно… — Люда бессильно опустила руки. Ничего не поймешь… Но Ольга же мне подсунула.

— А ты уверена, что Ольга смолчит? — спросил Виталий. Он притянул Люду к себе, отвел со лба завиток волос и с ноткой ласковой иронии добавил: — Люда, маленькая моя, наивная девочка. Да если кому-то станет известно, что ты принесла эти продукты… я точно говорю: Ольга первая утопит тебя. Такую сцену разыграет, что ты сама и окажешься главной виновницей.

— Витя, — жалобно сказала Люда, — но что-то ведь надо делать…

— Я знаю, что, — Виталий взял со стола мясо, положил его в морозилку, а потом, по-хозяйски поплотней расставив на полках бутылки, банки, пачку творога, кастрюлю с винегретом, пристроил там же и банку со сметаной, масло.

Люда молча и с покорностью смотрела на Виталия. И когда он закрыл холодильник, даже попыталась улыбнуться:

— Будто и нет ничего.

— Вот и я предлагаю… — Виталий обернулся к ней и, как хирург, закончивший сложную операцию, отряхнул только что вымытые руки. — Предлагаю считать, что ничего нет и не было. А наперед будь умней и осторожней. Гляди, что тебе в сумку кладут. Не будешь глядеть — пропадешь, такой лапши на уши навесят!.. А вообще, Людочка, раз пошла работать в эту систему — надо быть ко всему готовой. Тут такой лес темный — без поллитры не разберешься. А потому как я непьющий, то мне и разбираться нет смысла. Мартышкин труд! Да и тебе голову забивать не надо. О чем толковать — сфера обслуживания, общественное питание!

Люда протестующе подняла плечи.

— Считаешь, что в этой сфере одни жулики?

— Да что ты, что ты! — с комическим ужасом замахал руками Виталий. — В каких грехах обвиняешь меня! Вовсе так не считаю.

— А мне показалось…

— Людочка! Марсианочка! — Виталий наконец дал себе волю — подхватил ее на руки, прошелся по кухне. — Ничего тебе не могло показаться! Одного лишь хорошего тебе желаю. И себе тоже. Нам обоим. Понимаешь? Чтобы нам хорошо было. И чтобы ты меня любила…

И снова Виталий целовал ее, а Люда, смеясь и отбивясь, вырывалась из его рук.

— А где же Татьяна Ивановна? — спросил Виталий.

— В прачечную ушла, — Люда соскочила на пол, принялась одергивать юбку, гольф. — Ну, ты невозможный!

— В прачечную? — будто очень удивившись, переспросил Виталий. — Так мы одни? Совсем одни? Как на острове? И вместо того чтобы пользоваться свободой, целый час спорим из-за копеечной сметаны! Позор! Людочка, я же диск принес! Да какой — заграница визжит и стонет!

Виталий метнулся в переднюю и тут же возвратился с квадратным, ярко раскрашенным пакетом.

— Сильвия Вортан, французская, звезда! У тебя проиграть есть на чем?

— А как же! — поддаваясь его настроению, сказала Люда. — Идем!

У себя в комнате она сняла со шкафа проигрыватель и поставила его на письменный стол.

Виталий отстегнул замочки, поднял крышку.

— М-да, система не ультра-си, топором срублено… Он хоть крутится?

— Прекрасно работает! — Люда чуть обиделась. — Мне мама в прошлом году купила на день рождения. Новый.

— Ну, если новый — другое дело! — поспешил загладить свою промашку Виталий.

Он вынул из пакета пластинку, поставил ее на место, еще с минуту поколдовал ручками управления, иголкой, включил кнопку и, едва раздались первые вкрадчивые удары метронома, весь напружинился, принял борцовскую позу, словно намеревался вступить в нелегкую и опасную схватку. Но вот будто издалека на четкие удары метронома накатилась волна беспокойных, чавкающих звуков, подмяла их, проглотила, заполнила собой комнату, и Виталий выбросил руку вперед, в сторону, выбросил другую, изогнулся, вскинул голову. В музыке, в хриплом голосе вступившей певицы было что-то зазывное, толкающее, и Люда тоже вскинула руки, качнула бедрами, рывком головы разметала волосы.

— Ну! — подступая к ней, крикнул Виталий. — Как, марсианочка, хорошо?

— Хорошо! — кивнула она. — Очень хорошо! — И зачастила на месте, взмахивая руками и чуть приседая, так что из-под клетчатой юбки с маленьким боковым разрезом то и дело смугло округлялись колени.

— Так надо жить! — крикнул Виталий, резким ударом дробя челюсть невидимого противника.

— Так надо! — снова мотнула Люда волосами.

— Мы современные! — пристукнул высокими каблуками Виталий.

— Да! — отозвалась Люда.

— Мы раскованные!

— Да! — И плечом, грудью пошла на него.

— Долой комплексы!

— Долой!

— Любовь — самое великое!

— Самое!

— И прекрасное!

— Прекрасное!

— Любимая, моя! — Виталий схватил ее в объятия. — Марсианочка!

Люде показалось — он задушит ее.

— Мама! — в испуге отшатнулась она.

Сама не могла понять — то ли за шумом музыки и голоса певицы почудилось, будто стукнула дверь, то ли что-то подсказало ей крикнуть это самое первое близкое слово. Виталий заглушил звук, а Люда встала у двери, прислушалась.

— Ну, обманщица! Я тебе! — пригрозил Виталий. — Нет же никого.

— Значит, показалось. — Люда открыла дверь. Правда — никого.

Виталий снова включил громкость и шагнул ей навстречу.

— Марсианочка!

— Нет, хватит, хватит! — замотала головой Люда. Посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: — На кого похожа! Красная… А если мама придет — что подумает!

— А что можно подумать? Мы же свободные, современные, счастливые! — Вадим схватил ее руку и этой упирающейся ее рукой разлохматил свои волосы. Потом расстегнул ворот рубашки. — Современные, молодые, раскомплексованные!

Ну как было сердиться! Как не рассмеяться! Милый, забавный фантазер! И горячий притом! Даже слишком горячий… Люда выключила проигрыватель.

— Мама ведь действительно каждую минуту может прийти. В два часа ушла. Пора уже возвращаться.

Люда расчесала перед зеркалом волосы, и, набравшись смелости, игриво спросила:

— А тебя причесать?

Виталий с готовностью уселся на стул и подставил разлохмаченную голову.

— Только… пожалуйста, не обнимай, — попросила Люда.

— Но почему такая немилость?

— Ну не надо.

— Тебе неприятно?

— Ну… все тебе надо знать! Вот сиди и не двигайся! — с нарочитой строгостью приказала Люда. — Ой, слышишь?.. — вдруг насторожилась она. — Я же говорила — мама пришла.

Из комнаты. Виталий вышел причесанный, в застегнутой рубашке.

— Добрый вечер, Татьяна Ивановна! — приветлива сказал он.

— Добрый вечер, Виталий. Давно пришли?

— Всего с полчасика, мама, — опередила его Люда. — Музыку немножко послушали. А как твои дела? Все успела?

— Все, все, — кивнула Татьяна Ивановна и добавила: — Людочка, помоги мне… Виталий, простите, оставим вас на минутку.

— Пожалуйста. Конечно.

Люда вошла вслед за матерью в комнату, и Татьяна Ивановна шепотом сказала:

— Уходила, забыла предупредить — Виталию ничего не рассказывай.

— О чем?

— О вчерашнем. Незачем знать ему. Вот стираю сейчас, и все из головы не выходит. И не придумаю — что делать?

— Мама, не надо, — поморщившись, шепнула Люда. — Ничего такого страшного, может, и нет. Обойдется. А Виталию я сказала.

— Сказала?

— Так лучше, мама. Он все понимает… Да, знаешь, его отец прислал в подарок мяса. Такое хорошее! Свежее. Я в морозилку положила.

10. Солнечный камень

Эта мысль пришла Вадиму на Дёмкинских прудах. Пришла неожиданно, он бы даже не мог ответить, почему до такого не додумался ни накануне вечером, ни утром, когда проснулся и побежал «сохранять спортивную форму». Именно здесь, на прудах, осенило его.

Он так взволновался и обрадовался, что не стал ждать, когда долговязый ревнивец в красном костюме станет обниматься со своей чернявой девчонкой. На этот раз, не сворачивая к школе, он ближней дорогой сразу побежал домой.

Отец на работу еще не ушел. В зеленой старинной чашке, чуть треснутой у золотистого ободка, размешивал чай.

— Уже на прудах успел побывать? — удивился он.

— Привычное дело — марш-бросок в ускоренном темпе! Чем тут питаешься? Мне осталось?

— Всего, сынок, хватит. Яйца сварил. Вот каша рисовая.

— Каша! Хорошо. Без каши солдат — не солдат.

— Ешь, пополняй силы. Надо же, до прудов успел сбегать!

— И круг еще дал! Тебе бы, отец, тоже не мешало форму поддерживать.

— Смеешься! С такой ногой, на шестом десятке!

— Там старичок один бегает — ты ему в сыновья.

— Мало ли дураков!.. Что сегодня делать собрался? — спросил Алексей Алексеич.

— Говорил же тебе вчера.

— Задание секретное? — усмехнулся отец. — Знаю эти секреты. Девчонку, поди, приметил. Ну, ничего, дело молодое. Если с деньгами какое затруднение — вон десятку там положил. На буфете. Бери. Что ж без денег-то ходить. Вдруг в кино…

— Спасибо, отец.

Поел Вадим, выбрился, почистил куртку, снова, до блеска надраил суконкой ботинки. Мысль, что пришла ему на прудах, была такая: не ждать, когда Сергей что-то выяснит у Зайцевой, не мучиться, не ломать голову, а сегодня же отправиться на поиски Люды. Дело реальное. Ведь двое, и Сергей, и Сабина сказали, что дом ее — на улице Космонавтов. Пусть и немалая улица, но имеет же и начало, и конец. Не так, в общем, и сложно — обойти дворы, поспрашивать, списки в подъездах посмотреть.

Вадим прямо-таки загорелся. Еще с детства было у него такое в характере: придумал что-то — тут же, немедленно, вот сейчас, подавай результат. Даже неприятности из-за этого случались. Вызовет иной раз учительница к доске, а он и учебник дома не раскрывал. Ясно: двойку надо ставить. А посмотрит учительница — в дневнике пятерки, четверки, хороший ученик, жалко ей станет. «Может, — спросит, — дела какие важные были, что не успел приготовить?» А он молчит. Конечно, важные, еще какие — из ходиков будильник делал, контакт пристраивал, но разве она поймет! Для учителей самое главное уроки. Со временем стал понимать: быть рабом желаний — беда, надо смирять их. Старался, да не всегда получалось. Но сейчас-то совсем другое, разыскать Люду — это же ее каприз, не прихоть. Да, может, счастливее человека не будет. Точно: не ждать! Если повезет, то уже сегодня будет знать ее адрес.

Итак, начинается улица Космонавтов от площади Коммуны. Прекрасно! Шестой номер автобуса и доставит туда. Порядок, товарищ гвардии старшина, все разведаем!

Когда у магазина «Океан», что располагается на площади, стрелки на больших квадратных часах слились у цифры десять, Вадим соскочил с подножии автобуса.

Вот и дом номер один. Пять этажей. Рядом — тоже пятиэтажка. Если квартир по сто в каждом?.. Многовато, конечно. Но двор общий, уже хорошо — сразу два дома. Сначала в списках посмотреть.

Однако в первом же подъезде, где на двери был вывешен список жильцов, Вадим понял: надежда на списки — мизерная. Были они старые, буквы едва читались, и не похоже, чтоб кто-то стал вписывать сюда фамилии новых жильцов. Так, для формы висят. Тем не менее Вадим добросовестно обошел все шесть подъездов первого дома и лишь укрепился в мысли: списки не помогут.

У последнего подъезда Вадима внимательно оглядела полная женщина, державшая в горсти тыквенные семечки.

— А вы кого, извиняюсь, конечно, ищете, гражданин-товарищ?. Гляжу, все доски обсмотрели.

— Беловы мне нужны, — не смутившись, сказал Вадим. — Мать и дочь. Не знаете таких?

— Бело-овы… — Женщина потянула из горсти семечко. — Мать и дочь…

— Они в прошлом году переехали.

— В прошлом году-у… Нет, гражданин-товарищ, здесь таких нету. Четырнадцать лет здесь живу. По фамилии и по обличью всех знаю.

— А в соседнем доме? — подсказал Вадим.

— И тамочки нету. Это доподлинно. Есть там в двадцать третьей квартире мать и дочь. Так фамилия — Пружинкины. И дочь неходячая. На коляске мать возит. Не знаешь, кого жалеть больше…

— Спасибо, — сказал Вадим. — Значит, не здесь.

— Нету, нету, — закивала женщина.

Вадим решил перейти на другую сторону улицы, чтобы сразу, как говорится, фронтально обследовать. Для начала неплохо — пятнадцать минут, и два таких огромных дома уже не в счет.

Дом номер два был отделен от соседнего забором. У песочного ящика с выломанной доской и грибком с крышей-скелетом играли две девочки лет по шести.

«Эти тоже все знают», — подумал Вадим и без промедления направился к ящику-уроду.

И не ошибся. Черноглазая девчонка в рыжей вязаной шапке так замотала головой, что бантик на косичке хлестнул ее по носу:

— У нас Люда не живет, а там, — она показала на забор, — в том доме живет.

— А большая она? — насторожился Вадим.

— Еще какая! Вот такая! — Черноглазая подняла руку над головой.

— Она работает?

Девочки разом прыснули:

— Вы что! В четвертый класс ходит.

Соседний дом будто в другом государстве. Ящик для песка радовал глаз всеми четырьмя досками, выкрашенными голубой краской. И крыша грибка со скамеечкой была цела и тоже выкрашена. А еще стояла во дворе горка, сверкая жестяным корытцем и красными ступеньками лестницы. И каждое дерево, заметил Вадим, даже самое малое, ограждали новые рейки.

У одного из деревьев Вадим увидел плотного, с крепкой шеей старика, рядом валялись эти самые деревянные рейки. Согнувшись, старик медленно и ритмично пилил ножовкой. Во дворе никого больше не было, я Вадим направился к нему.

— Здравствуйте! — сказал он.

Старик допилил рейку и поднял голову.

— Здравствуй, солдат!

Вадим очень удивился — ничего военного на нем не было. Как же он узнал?

— По выправке вижу, — понял тот удивление незнакомца.

— Четыре дня как вернулся. Гвардии рядовой запаса Глебов! — охотно доложил Вадим.

— Майор в отставке Птицын. Василий Ананьевич, — в свою очередь представился старик. — Интересуешься? — повел он горделивым взглядом по двору. — Все моих рук дело. Как на службе. Встаю — за работу. Летом посмотрел бы! Ботанический сад!

— Товарищ майор, может быть, помочь? — кивнул Вадим на рейки. — Я это мигом.

— Спасибо, солдат. На здоровье пока не обижаюсь! Я уж сам. По какому делу явился?

Вадим четко, по-военному доложил про свою заботу.

— Рад бы послужить солдату, — выслушав его, сказал майор в отставке, — да не могу. Каждого жильца знаю пофамильно — Беловых не числится… А совет дам — сходи в домоуправление. Улица Лермонтова, шестнадцать. Думаю, там помогут.

— Спасибо, товарищ майор! — прищелкнул каблуками Вадим. — Попробую воспользоваться советом.

А выйдя на улицу и подумав, Вадим решил, что обращаться в домоуправление нет резона. И так дело ходко идет. Четыре дома. А еще и часа не прошло.

Дома «6» и «8» не разделялись забором. Здесь двор был просторный, с баскетбольным полем, ямой для прыжков и перекладиной — вполне приличной, не расшатанной, совсем не то что во дворе бывшего дома Люды. Но уже сам факт, что здесь во дворе стоял турник, настроил Вадима на оптимистический лад. Он даже подошел к турнику, поплевал на руки. Все, что знал и умел, демонстрировать не стал лишь коротким энергичным взмахом локтей выбросил тело вверх и застыл над перекладиной.

Парнишка, кативший на велике, затормозил и, не покидая седла, с любопытством уставился на незнакомого парня.

— А сальто можете? А соскок с поворотом на триста шестьдесят градусов?

— Много слишком хочешь! — усмехнулся сверху Вадим. — Билет не покупал, а все ему покажи! Вопросик к тебе имеется. — Вадим спрыгнул на землю. — Жильцов в этих домах хорошо знаешь?

— А для чего вам?

— Так не по правилам, — заметил Вадим. — Я же первый вопрос задал. Можешь ответить?

— Валерку знаю, — без энтузиазма сказал мальчишка. — Козлика с пятого этажа. Любчика, Саню-лягушку.

— Это почему так прозвали? Фамилия Лягушкин?

— Не. Раньше на турнике он только лягушку делал. И хвастался, что лучше всех у него получается. Вот и прозвали.

— А теперь?

— О-о, — с уважением протянул мальчишка на велике. — Теперь и «солнце» крутит. И сальто умеет. В секцию ходит.

— Ну, а Людмилу Белову не знаешь? Волосы светлые такие, белокурые.

— А зачем мне? — пожал плечами мальчишка. — Я на девчонок вообще ноль внимания, фунт презрения.

«Дурачок надутый!» — хотел обозвать его Вадим, но лишь рукой махнул: ладно, кати, мол, дальше.

Списки жильцов тоже ничего не дали. Во втором подъезде и вовсе не было списка. Кто-то, видно, сорвал, а новый повесить не догадались.

У подъезда сидели на лавочке три подружки и до того что-то оживленно обсуждали, что Вадиму показалось неудобным прерывать беседу. Все же присел на краешке, послушал с минуту. Напрасно стеснялся — пустой разговор: «А она…», «Обожди а он?», «Что он?», «Нет, я лучше знаю», «И я знаю…».

— Девочки, хочу спросить…

Те мигом стихли и с выражением живейшего интереса уставились на Вадима.

Общительный все-таки народ девчонки. А какие участливые! Принялись вспоминать, перебирать всех девушек — и белокурых, и темно-русых, и вовсе чернявых. И с радостью вспомнили наконец, что в соседнем доме есть девушка Люда, тоже светленькая, но оказалось, что вместе с ней еще живут младшая сестра и брат. А потом сидевшая ближе всех к Вадиму большеглазая, с ямочками на щеках Наташа припомнила и фамилию той Люды — Синицына.

Девочки очень сильно переживали, что никак не могут помочь молодому и на вид такому симпатичному парню. А Вадим, тронутый их участием, даже вытащил из комсомольского билета фотографию Люды — может быть, где-то в другом месте видели?

Глядя на карточку, девочки почему-то уже с меньшим усердием стали припоминать, «где такая живет», зато наперебой восхищались: «Красивая!», «Какие глаза большие!», «А волосы посмотрите!», «А мне губы нравятся…», «И нет, лучше подбородок».

— А кто эта Люда? — по-взрослому вздохнула Наташа.

— Девушка знакомая, — сказал Вадим. — Кондитером работает.

— А… — Ямочки на щеках Наташи лукаво затаились. — А вы ее любите?

Ну и вопросик! Вадим пальцами придержал губы, чтобы не показать улыбки.

— В общем, врать не стану — есть такое дело, — кашлянув, сказал он, потом, отобрав карточку, спрятал в карман. — Девочки, благодарю! Сто пятерок в дневники вам!

Обогнув дом номер восемь, обследовать который уже не было нужды, Вадим вышел на улицу. Тоже не тихая улица. Не такая, как проспект Ломоносова, но захочешь перейти на другую сторону — не сразу получится. Машины — одна за другой. А улицу пора переходить. Вон как по четному порядку вырвался вперед. Надо подтягивать тылы.

У полосатой «зебры», недавно обновленной белой краской, Вадим постоял немножко, пробежал взглядом по окнам троллейбуса — вдруг мелькнет знакомое, милое лицо — и перешел улицу.

Следующее двухэтажное здание — Дом быта. «Пошивочная, прачечная, парикмахерская». Отлично! Почаще бы встречались такие замечательные заведения! Еще на полсотни метров стал короче нечетный порядок улицы.

Вадим купил в киоске мороженое и присел на лавочку. Хорошая улица Космонавтов! Хорошие люди тут живут. А эта Наташа с лукавыми ямочками на щеках! Ишь, малявка! «Вы ее любите?» «А ведь чем-то на Люду похожа, — подумал Вадим. — Глаза большие. А ямочки и у Люды были на щеках».

И ему вдруг отчетливо вспомнилось, когда он впервые по-настоящему разглядел Люду. В третьем классе это было. В коридоре Люда взяла его за, руку и потянула к окну:

— Хочешь, покажу драгоценный камень?

Кто бы отказался посмотреть!

— Ну давай! — сказал он. — Показывай свой камень!

Тогда душа у Вадима еще дремала и не умела замирать при одном взгляде на эту беленькую веселую девочку. Потому и потребовал: «Показывай свой камень!»

А Люда с таинственным видом достала из кармашка лоскуток и развернула его.

Вадим уже знал: драгоценные камни сверкают на кольцах, в короне у самого короля. А тут…

— Драгоценный?! Да я таких на улице соберу…

— Дурак ты! Ничего не понимаешь! Гляди… — И она приложила камень к его глазу. — Видишь, солнышко?

Солнца он не увидел, но что-то желтое, искристое, переливавшееся на свету поразило его.

— Это янтарь. Солнечный камень. Папа на морском дне нашел.

И он поверил. Может, еще и потому поверил, что большие серые глаза ее, опушенные ресницами, были совсем рядом с его лицом, а маленькая рука касалась его щеки…

С тех пор и поселилась в его душе девочка Люда…

Вадим доел мороженое и отправился дальше.

Не меньше часа ушло на обследование трех длинных пятиэтажных домов. В конце концов после доскональных выяснений убедился, что и здесь никто не имеет представления о двадцатилетней девушке по фамилии Белова.

Снова перешел на другую сторону улицы. Через десять минут благодаря спискам и расспросам школьниц он заочно познакомился и с жильцами дома номер десять. Ничего не дала ему и разведка в большом дворе, объединяющем два следующих дома.

А дальше улицу Космонавтов пересекала узенькая старинная улочка Замковая, видимо доживавшая свои последние годы и застроенная в давние времена невысокими убогими домами, среди которых встречались и одноэтажные.

«Вот таких бы, — подумал Вадим, — хоть две сотни можно проверить за день».

Но все же было отчего и порадоваться — по другую сторону улочки метров на сто тянулся забор, доски которого еще не успели утратить сочной желтоватой свежести. Над забором возвышался башенный кран и виднелись еще три наклонных маленьких крана на механическом ходу.

«Почему же забор такой длинный? — с любопытством подумал Вадим. — Не похоже, что это дом строят».

Искать знающего человека не понадобилось — вскоре на новеньком заборе возле приоткрытых ворот увидел щит с красными буквами: «Строительство городского Дворца спорта на 8000 зрителей ведет СМУ-6».

«Ничего себе, — не без гордости подумал Вадим. — Столичный размах! И правильно, такие и стройте! Еще сто метров улицы долой!» А что, отмахал сегодня немало. Вадим оглянулся — площадь, откуда начал разведочный поход, просматривалась уже совсем вдалеке.

Минут через сорок, обследовав два пятиэтажных дома на другой стороне улицы, Вадим почувствовал, что проголодался.

«Хватит на сегодня», — сказал он себе и двинулся в обратном направлении, к Дому быта. Трешку тратить ему ни к чему, а за полтинник привести прическу в божеский вид не помешает. В последний раз недели две тому назад стригся, еще в части.

11. Утренний звонок

Проснулась Люда поздно и с большой тяжестью на сердце. Даже глаза открывать не хотелось. Ей сразу вспомнился вчерашний день, проведенный на работе. Тяжелый день, понедельник.

Да, неправильно она поступила. Надо, надо было сделать так, как вначале и решила: взять сметану и масло, принести в цех пораньше и поставить Ольге в шкафчик. Никуда бы она не побежала и шум не стала бы поднимать. Какой шум, если вот они, ею же в субботу «добытые» продукты, у нее в шкафчике!

Или уж совсем бы тогда смолчать, не подавать виду… Только как было не подавать виду, как было набраться сил и смолчать, если Ольга, увидев ее, губы свои тонкие, в перламутровой помаде, чуть не до ушей растянула: «Здравствуй, моя лапочка! Какая сегодня свеженькая! Как настроение? Как спалось?»

Нет, не могла Люда сдержаться. При всех говорить, правда, не стала, но крепко взяла Ольгу за руку и потянула к выходу в коридор. Там, возле умывальной комнаты, прямо в глаза и выпалила:

— Ну, Оля, такого свинства от тебя не ожидала!

А та не растерялась — с улыбкой и, казалось, с искренним удивлением посмотрела:

— Неужто обиделась? Или положила мало?

— Еще и смеешься! Совесть-то у тебя есть? Обыкновенная совесть!

Тут глаза Ольги сузились.

— Совесть? Слышала, читала про такое в книжечках.

— А в жизни, значит, на совесть можно наплевать?

— Ты меня не учи. Еще зеленая.

— А ты не всех меряй на свой аршин! Если сама перепачкалась…

— Ну ты, чистенькая, — процедила Ольга, — думай, что вякаешь!

Не надо было вступать в эту базарную перепалку. Сказала главное, что из сердца рвалось, и хватит — уйди с достоинством. А вот не хватило ума — брякнула:

— Не знаю, чистенькая, грязненькая, а продукты эти завтра же принесу и поставлю в твой шкаф. Я к ним не притрагивалась.

Тут-то и взвилась Ольга:

— Дрянь, чистоплюйка! Работает всего ничего, а права качает, принцессу корчит! Ты с мое поишачь, тогда поглядим, какая будешь! Посмей только принести! Я тебя так ославлю — с треском с работы вылетишь! О ней, паршивке, забочусь, как лучше делаю, а она!.. Смотри, Людмила, — поджала Ольга червячки своих губ, — пойдешь поперек — всю жизнь тебе поломаю!

И ушла. Как победительница. Голову держала прямо, не оглянулась.

А Люда в умывальной комнате — благо там никого не было — наревелась вволю и лишь потом умылась, повздыхала и пошла работать.

Безобразная едена. Тяжелый, безрадостный день. А ведь накануне как-то немного успокоилась. Когда незадолго до ухода Виталия снова почему-то вспомнила о продуктах, «дарованных» Ольгой, то он и говорить ей не дал:

— Не забивай этим голову. Что в конце концов за проблема!..

И она замолчала. Даже вроде и устыдилась: в самом деле, сколько можно об этом!.. А Виталий продолжал:

— Посмотри лучше туда. — Они стояли в ее комнате, у окна. Свет был приглушенный, горела лишь настольная зеленая лампа у изголовья тахты. Виталий обнимал ее за талию и смотрел в окно на улицу, освещенную огнями фонарей, желтых, как марокканские апельсины. На противоположной стороне громоздились высокие девятиэтажки с тысячами окон-светлячков. — Посмотри, сколько окон. И за каждым — люди, мужчины и женщины. Со своими судьбами.

— Счастливыми и несчастливыми, — добавила Люда.

— Зачем про несчастливые говорить. Лучше о тех, которые радуются, любят… Во-он окно, голубенькое, на восьмом этаже… Почти крайнее, оправа. Видишь?

— Да.

— Сказать, кто там живет?

— Ну, пофантазируй, — улыбнулась она.

— Живут он и она. Молодые. Оба красивые и здоровые. У окна, как мы сейчас с тобой, они не стоят. Сидят, обнявшись, и смотрят балет по цветному телеку. А утром встанут, счастливые, сядут на свои «Жигули» и поедут на работу.

— Сплошная идиллия.

— Почему идиллия? — Виталий крепче прижал к себе Люду. — Норма. Современная, сегодняшняя норма жизни.

— Не преувеличиваешь? — усомнилась она. — Знаешь, у меня есть школьная подруга… Лучше сказать: учились вместе. Вышла замуж. Так там все это есть в избытке. Почти все, за исключением любви и того, что муж на двадцать три года старше. И так, Витя, бывает в жизни… И не обязательно за тем голубым окном смотрят телевизор. Может быть, сидят за столом и просто разговаривают.

— Допускаю. Но опять же о любви, потому что разница лет у них нормальная, как, например, у нас с тобой, за день они соскучились друг по другу, и сейчас им очень хорошо.

— А вдруг эта женщина больна и собирается ложиться на операцию?

— Людочка, — целуя под волосами ее теплую шею, с укорам сказал Виталий, — зачем такой грустный сюжет?.. Смотри-ка, смотри! — вдруг обрадовался он. — Свет у них погас. Неправда все это! Они здоровы и счастливы. Спать легли. Для чего им свет? Вовсе не нужен. Даже лучше без света…

— Витя, ну, Витя… — пытаясь освободиться от его нетерпеливых рук, испуганно зашептала Люда. — Перестань! Слышишь? Ну честное слово, ты будто на ковер в спортзале вышел бороться. Пусти же, прошу тебя…

Он наконец послушался. Свободно положил руку ей на плечо, обождал с минуту, пока она успокоится, придет в себя, и с удовлетворением проговорил:

— Вот так, марсианочка, мой вариант более жизненный. А теперь взгляни на саму улицу. Внимательно взгляни.

— Смотрю.

— И что видишь?

— Обычная картина: троллейбус едет, машины.

— А видишь, сколько их, машин?

— Много.

— В том-то и дело! А теперь попробуй представить, что за рулем одной из этих машин сидит молодая, интересная, стройная женщина в дымчатых модных очках. Представила?

— Попытаюсь, — глядя на желтые и красные огоньки бегущих машин, сказала Люда.

— А по плечам рассыпались золотистые волосы.

— Это у нее? Ну ладно. Что еще представить?

— Имя этой женщины звучное и красивое. Она всем людям мила. Догадалась?

— По-моему, Людмила Гурченко.

— Почему Гурченко? Просто Людмила.

— Уж не я ли? — со смехом спросила Люда. — Тогда нет, не представляю. Совершенно не представляю.

— Но почему?

— Да хотя бы потому, что не умею водить машину. А во-вторых, если бы даже и очень захотела ее приобрести, то пока скопила бы деньги, наверно, и молодость прошла бы.

— Но смотри, смотри, — показал Виталий на улицу, — сколько машин! Неужели это все старики едут?

— Нет, конечно… Только знаешь, — Люда невесело усмехнулась, — машины по-всякому приобретают. Пошла я на той неделе, сдавать бутылки от минеральной воды, а их в киоске не принимают. Очередь — человек двадцать. С сумками, с целыми мешками. Полтора часа простояла. Вот уж наслушалась! Приемщик, дядя Кузя зовут, — полный хозяин и властелин. Может с утра работать, а может и не работать, в любую минуту может закрыть окошко: складывать, мол, некуда, завтра приходите. Некоторые готовы за полцены бутылки отдать, лишь бы домой не тащить обратно. А один пьяненький старичок рассказал, что этот дядя Кузя уже себе машину купил и зятю.

— Вот-вот, — оживился Виталий. — Все та же сфера обслуживания. Творят люди дела!

— Люди?.. По-твоему, они люди? Не знаю… Людишками я бы еще могла назвать их.

— Это ты так считаешь. А их послушать, — Виталий усмехнулся, — наоборот выходит: они — главные люди. Все от точки зрения зависит.

— Правильно, — кивнула она. — Только надо, наверно, чтобы точка зрения эта от совести шла… Ну, от общей пользы. Государственной пользы. Понимаешь меня?

— Тут я согласен. Полностью и целиком! — Виталий отвел легкие, пушистые волосы ее и снова поцеловал в шею. — Ты у меня умница, голова, Совет Министров!.. Ну, а можешь все-таки вообразить себя за рулем новенького лимузина, приобретенного вполне законным путем? По лотерее, например, выиграла.

— Нет, нет! — смеясь, замахала она руками. — И боюсь: еще в столб врежусь или задавлю человека…

Вскоре Виталий простился с Татьяной Ивановной и надел свою кожаную куртку. Уже в дверях сказал, что завтра у него зональные отборочные соревнования, а во вторник обязательно придет к ней.

— Но у меня вторая смена, — сказала Люда. — В четыре часа начинается.

— Вот сразу после лекций и приду. Провожу тебя. Пройдемся.

— Это же далеко. Я на троллейбусе езжу.

— И напрасно. Тебе известно, какая гигиеническая норма ходьбы? Десять тысяч шагов в день. Полтора часа энергичного шага. А как же, движение — основа жизни. — Он поцеловал Люду. — Жди. Вместе пойдем.

В общем, воскресенье прошло хорошо. Виталий как-то успокоил ее, неприятности казались ерундовыми, страхи — преувеличенными.

Зато понедельник — недаром его считают тяжелым днем — все перевернул. На душе — обидное, отвратительное чувство униженности и бессилия…

Наконец Люда открыла глаза. Ого, времени сколько — почти десять! Хотя чему ж удивляться — ну никак не могла вечером заснуть. Последний раз зажигала свет — на будильнике была половина третьего ночи.

Хорошо, хоть есть у нее Виталий. Твердый, основательный человек. Ну, может, немножко и фантазер.

Об Ольге Люде думать было неприятно, и все же невольно вспомнились ее слова, сказанные еще до ссоры: «На той неделе сделает тебе предложение…» А что, если и правда сделает?

Люда сильно — так, что закаменели живот и ноги, — потянулась под одеялом, кончиками пальцев коснулась прохладной и гладкой боковинки тахты. Какую идиллическую картину семейного счастья нарисовал! Значит, в мечтах жизнь ему именно такой представляется. Люда грустно и с нежностью вздохнула: фантазер, фантазер — машина, стереосистема… Интересно, если бы он жил здесь, то о ее проигрывателе, вероятно, сказал бы: не выбросить ли? Это ведь не «ультра-си». Тахту, пожалуй, критиковать не стал бы. Хорошая тахта. Всю тринадцатую зарплату мама ухлопала на нее, да и она, Люда, еще стипендию добавила.

«Ой, — покраснев и устыдившись, подумала она, — что это за мысли такие, будто Виталий уже сделал предложение, будто стал мужем… Но раз я так думаю, значит, хочу этого. Чего хочу? Чтобы стал моим мужем? — Люда задала себе этот вопрос, закрыла глаза и, не отрывая головы от подушки, закивала: — Конечно, хочу. Чего же скрывать-то. Очень даже… А все-таки страшно. Вдруг что-то будет не так? Говорят же, пишут об этом: как сложно построить хорошую семью. Да и запросы у него, ой-ой! А велика моя зарплата? Сам пока студент. Хотя скоро уже окончит институт. А потом? Преподаватель физкультуры в школе? Тренер? На чемпионские титулы надеется?..»

В передней вдруг раздался звонок.

«Кто это?» — обеспокоилась Люда. Ее смутил не чей-то неожиданный приход, а то, что надо было идти открывать, но в каком она виде — не причесана, не одета. И это в одиннадцатом часу! У входной двери вновь позвонили. Она соскочила с кровати, набросила халат и лишь поясок затянула так босиком, на цыпочках, и вышла в коридор.

— Кто там?

— Это я, — ответили за дверью.

Она не узнала голоса.

— Вам в какую квартиру? Кого?

— Люда, это я, Виталий.

Стыд обжег ее, проговорила чуть слышно:

— Сейчас…

Кинулась к зеркалу. Всегда же тут лежала расческа — нету. Причесалась у себя в комнате. Кое-как прибрала постель, накинула покрывало. Застегнула пуговки на халате. А тапочки надеть снова забыла.

— У-у, какие мы засони, — притворив за собой дверь, ласково сказал Виталий. — Еще не вставала?.. Можно к тебе? — несколько запоздало спросил он.

— Вот не ожидала! Ну просто как снег на голову… — Люда все еще пыталась что-то застегнуть на себе, одернуть. — А как же лекций? Говорил, что в три часа придешь.

— Так можно к тебе? — повторил Виталий, все еще держа в руке свой «дипломат». — Ты одна?

— Да. Мама на работе.

Виталий наконец поставил «дипломат» на пол и, притянув к себе Люду, поцеловал. Улыбнулся:

— Сонная, теплая… В общем, вторая пара у нас… так, ерунда, только штаны на лавке протирать. Вот и подумал: забегу на часик. Как там марсианочка моя поживает… Э, ножки-то застудишь! Ну-ка, иди ко мне! — Он хотел взять ее на руки, но Люда увернулась, скрылась в комнате.

— Ты не обращав внимания, — сказала она из-за двери, — тут маленький беспорядок. Я сейчас приберу.

Виталий, на этот раз снявший у порога туфли, повесил на крючок куртку и вошел в комнату.

— Где беспорядок? — бодрым голосам сказал он. — Не вижу беспорядка! Все на месте, даже тахта застелена. Ты будто метеор.

— Знаешь, я поздно вчера уснула и…

— Людочка, о чем разговор! Рабочий человек, вторая смена.

— Я умоюсь. Посиди минутку. Хорошо?

— Если только минутку! — шутливо предупредил Виталий.

Оставшись один, он внимательно оглядел комнату, подошел к тахте, потрогал под голубым покрывалом возвышавшуюся подушку и с опаской оглянулся на дверь.

«Минутка» несколько затянулась, и гость снял со шкафа знакомый проигрыватель. Когда Люда, причесанная, в красной кофте и в брюках, вошла в комнату, Виталий одну за другой перекладывал пластинки, которые разыскал там же, на шкафу.

— О, смена декораций! — посмотрев на Люду, сказал он. — Ничего! Ансамбль на уровне. Хотя… — добавил чуть с досадой, — в халатике было как-то лучше. Домашней.

— Хочешь завести пластинку?

— Да вот, смотрю что-нибудь подходящее… Однако выбор у тебя, прямо сказать…

— Витя, не надо музыки, — с печалью в голосе попросила Люда.

— Ты чего такая… невеселая?

— Я? Нет, — через силу улыбнулась она, — обыкновенная. Как сегодня на улице?

— Солнечно. А все равно неуютно — ветер и прохладно. Зато у тебя здесь — благодать. — Он с удовольствием потер руки. — Обитель радости и любви.

Виталий шагнул к ней, но Люда прошла к окну, посмотрела на чистое небо, задумалась и повторила:

— Солнечно… А ты слышал, — неожиданно спросила она, — про солнечный камень?

— Что-то слышал, — неуверенно кивнул Виталий.

— Это янтарь.

Люда достала из шкафа лакированную шкатулку и вынула оттуда кусок янтаря.

— Папа в море нашел. Когда купался. Посмотри.

Виталий взял камень и будто взвесил его на ладони. Проговорил:

— Легонький. — Затем повертел с боку на бок, рассмотрел на свет. — В газете читал, в разделе интересных фактов: у какого-то принца или короля, не помню, находится самый крупный на свете алмаз. А цена — с ума сойти! — двести миллионов долларов! Ювелиры три года шлифовали грани… А этот… — снова взглянув на янтарь, заметил Вадим, — еще и не обработан. Только одна грань чистая.

— Папа все собирался, да…

— Понимаю, — сочувственно вздохнул Виталий и протянул Люде камень. — Музыки, значит, не желаешь. А чего желаешь?

Она спрятала шкатулку и пожала плечами. Рассказать о вчерашней стычке с Ольгой?.. Нет, если поинтересуется и сам начнет расспрашивать, тогда уж…

Но вспоминать о продуктах, все еще лежавших в холодильнике, об Ольге, Виталий не стал. Вместо этого сказал:

— А я знаю, чего ты хочешь. Кисленькая моя, маленькая. Хочешь, чтобы тебя пожалели, приласкали. — Он обнял ее, погладил по спине, осторожно расстегнул верхнюю круглую пуговку кофты.

— Витя, не надо.

— Что не надо? Почему? — зашептал он. — Как раз и надо… — Подняв ее, вялую и несопротивлявшуюся, на руки, он, словно укачивая ребенка, с минуту носил Люду по комнате, а потом бережно опустил на тахту.

— Ты что?! — подхватилась она.

— Марсианочка моя…

Она порывалась встать, и ему стоило сил удержать ее.

— Одну вещь скажу… Людочка, слышишь? — Голос его звучал интригующе. — Тебе это будет интересно… Ну успокойся, лежи. Очень интересно… Так вот, сообщаю: у меня есть машина. Не веришь? Новенькая, только из магазина. «Жигули».

— У тебя? — невольно переспросила она.

— Прости, что не сказал раньше. Хочешь, покажу документы? В сентябре купил. Не я, правда, отец купил. Но там и мои сотни есть — два раза в стройотряд ездил. Оформлена, естественно, на меня — единственный наследник. Сестры не в счет. У них другое на уме. А деньги у отца есть.

— И ты умеешь водить машину? — Люда успокоилась, с интересом смотрела на Виталия, сидевшего перед ней тут же на тахте.

— Эх, прокатил бы с ветерком! Жаль, что машина в деревне. Тут где поставишь? Был бы гараж… Ну, любимая моя, теперь уже лучше представляешь себя за рулем?

Она смогла пожать лишь одним плечом, на другом грузно лежала рука Виталия.

— А ты говорила: «Иллюзия»! Людочка, и телевизор цветной у нас будет, и стереосистема, и обниматься будем, и лежать… — Рука его медленно сдвинулась, охватила грудь.

— Витя, — хрипло выдохнула она, — отпусти. Не надо… Ну, пожалуйста… — У нее все же хватило силы отвести его руку.

— Почему, почему не надо? Ну почему?

Его суетливые пальцы, пытавшиеся разнять сбоку «молнию», будто подбросили Люду.

— Виталий! Ты с ума сошел! Я не хочу!

— Неправда! Хочешь. Ты современная, свободная. Ты раскованная. Без комплексов. Тебе уже двадцать первый год.

С «молнией» на ее брюках он все-таки справился. Люда поняла это и в следующую секунду, уже не отдавая себе отчета, что делает и почему так делает, вдруг хлестко ударила его по лицу.

Ударила, испугалась, соскочила с тахты. Оправляя смятую кофту, встала у окна. Кусала губы. На Виталия не смотрела.

Голос его, неожиданно прозвучавший в тишине, поразил Люду:

— Что ж, молодец! Молодец, Людочка!

Сказал почти весело.

Она повернулась к нему — в самом деле, приглаживает рукой волосы, улыбается.

— Так и надо, моя хорошая. Так их, нахалов, по морде! Прости, что… ну, проверку такую устроил. Но теперь спокоен: уж если мне… нокаут… — Он потрогал щеку. — То все в порядке. Девочка твердых правил. Я спокоен. Молодец!.. Людочка, — взглянув на будильник, сказал Виталий, — ты не очень рассердишься, если я… все же посижу у этого старикана? Он зануда, конечно, жует что-то там под нос за кафедрой, но злопамятен. Обязательно припомнит. К нему по три раза ходят сдавать, если кого невзлюбит… Так я пойду, ладно? Не станешь обижаться?

— Да-да, иди, — сказала она. — Зачем наживать неприятности?

— Вот именно. Молодец, все понимаешь…

Через две минуты, чмокнув ее в щеку, Виталий открыл замок и шепнул:

— Пока. Не сердись. Я зайду.

— Надеюсь, не в такое время?

— Что ты, я же понимаю.

Лифт Виталий вызывать не стал. Люда, прикрыв глаза, стояла у закрытой двери, слушала, как быстро удаляются и замирают на лестнице его шаги… Стихли. Она постояла еще немного, прикасаясь горячим лбом к глянцевитой прохладной двери, затем прошла в комнату.

Остановилась у тахты. С минуту смотрела на смятое покрывало, сдвинутую под ним подушку. Люда качнула головой и тихо опустилась на пол. Лицо у нее было усталым и отрешенным. Но вот плечи вздрогнули, и она заплакала. Сначала неслышно, не всхлипывая, сдерживаясь. Потом сдерживать подступавшие рыдания не стало сил, она заплакала в голос, стиснула пальцы в кулаки и ударила по тахте. Раз, другой, третий.

— Ну, почему? — сквозь рыдания повторяла она. — Почему так плохо? Все плохо. Почему?.. Ну за что это мне? За что?.. Вадим, где ты? Ну почему, Вадим, скажи?..

Вадим?.. Люда затихла. Опустила руки. Почему сказала — Вадим?.. Ах, вот почему…

Она быстро поднялась и прошла к зеркалу. Достала из кармана платок, вытерла слезы и долго с тревогой всматривалась в свои серые большие, с черными горошинами зрачков глаза. Только бы не это… При выписке из больницы врач тогда спрашивал: не было ли каких-то сильных переживаний, потрясений? Она сразу не вспомнила. А врач сказал, что вспышка могла произойти и на почве какого-то стресса. Надо хорошо отдохнуть, не волноваться. Экзамены она сдавать не будет, в больнице дадут справку. И только потом, в поезде, лежа на полке, она вспомнила февральский вечер, как возвращалась с Вадимом из театра, как из-за кустов вышли четверо…

Неужели опять?.. Люда помигала длинными, чуть загнутыми ресницами. Боли вроде бы нет. Режет немного. Наверно, от слез.

В ванной комнате она покрутила краны, и теплой водой осторожно промыла глаза, ополоснула лицо.

Да, надо успокоиться. Она вошла в кухню, задернула штору, чтоб не так было светло, и повернула колесико динамика. И тотчас удивленный мужской голос спросил: «Катюша, а почему заглавную букву своей фамилии ты написала такой большой?» — «Потому что я старшая, — серьезно ответила девочка. — Витя поменьше, а Лена младшая. Значит, моя заглавная буква должна быть самая большая».

Люда улыбнулась: «Ну и Катюша! Надо ведь такое придумать!»

12. После театра

Во вторник Вадим вновь увидел на прудах влюбленную парочку. Он не мешал им. Не пытаясь догнать, бежал метрах в ста позади. Так прошли два круга. Иногда ему приходилось сбивать скорости: длинный парень и чернявенькая то вспоминали, что им пора обняться, то целовались, а потом опять бежали, взявшись за руки.

Вадим завидовал им: счастливые! Это чужое счастье, невольно подсмотренное им, волновало и рождало надежду: вот разыщет Люду и…

Однако и этот день, вторник, прошедший в расспросах, хождениях по дворам, ничего не дал. По четному порядку улицы дошел до номера «32» — девятиэтажного, облицованного плиткой дома. А перед ним, чуть в: глубине улицы, открыв свои стеклянные двери, стоял универмаг. Был уже конец рабочего дня, народу по тротуару валило, как на демонстрации, и Вадим, притомившийся за день, сел в троллейбус и поехал в обратном направлении до площади.

А в среду на голубых Дёмкинских прудах знакомой парочки в ярких красных костюмах Вадим не увидел. Он даже расстроился. Может быть, опоздал? Или еще не прибегали?

Сделал в своем обычном темпе два круга и все поглядывал, не появятся ли? Хотел еще и на третий круг, пойти, но лохматая болонка старика, никак не хотевшая подружиться с Вадимом, снова по-хамски, с трусливой яростью облаяла его, и он повернул к дому.

Отца Вадим не застал. В тарелке, прикрывавшей кастрюльку с винегретом, лежала записка и четыре бумажки по десять рублей. «Вадя ушел пораньше. Купи ты ради бога этот костюм себе. Негоже в таком бегать. Некоторые поди насмехаются. Чего нам хужей быть. Купи. Еш хорошо. Венегред шнициль разогрей чаю выпей. А то задание свое не здюжиш».

Усмехаясь, Вадим сел к столу. «Ошибок-то нагородил! Ни одной запятой… Хороший ты мужик, папка. Везенья бы тебе побольше, здоровья и грамотенки. Плохо, видно, без мамы тебе, без Клавы твоей…»

В универмаге Вадим; прежде всего зашел в отдел радиотоваров. Сразу отметил: до его ухода в армию выбор товаров был меньше. Сейчас и портативные цветные телевизоры — пожалуйста, и стереосистемы, магнитолы. Только деньги давай.

На третьем этаже в отдел обуви заглянул. Тоже выбор приличный. А желтые чешские туфли с красивой строчкой до того понравились, что заколебался — искупить ли? Но… языком прищелкнул и вернул туфля продавщице.

Костюм Вадим купил синего цвета. Были и красные, как у влюбленных бегунов, но выбрал синий. Что это, скажут, обезьянничает! Конечно, неудобно. А вообще, надо бы как-то познакомиться.

Со свертком в руке он покинул торговый муравейник и, очутившись на улице, прикинул, на какую сторону идти. Теперь искать будет посложней — дальше дома в основном шли высокие, иные своими глазастыми прямоугольными торцами даже поверх девятиэтажек глядели. Видно, в последние годы построены. «Зато списки, наверно, поточней будут», — подумал Вадим.

Однако не оправдались надежды. Девятиэтажный под номером «32», что облицован плиткой, был всем хорош: голубые лоджии, широкие пролеты лестниц с рифлеными стеклами, декоративные решетки, просторные подъезды! Одно плохо — не оказалось списков жильцов. Вадим озадаченно почесал в затылке. Так и мимо проскочить недолго. Неделю ухлопаешь, и все напрасно. А потом? Не по новой же начинать!.. Вот если бы знать, как отца Люды звали. С ее именем и отчеством, наверно, дали бы оправку.

Но вспомнилось, как недавно стоял и краснел перед окошком справочного бюро. «Нет, раз начал операцию — доведу до конца!»

Отсутствие списков усложняло дело. Лишь минут через двадцать появилась уверенность, что и в этом доме надеяться ему не на что. А вот в соседнем, тридцать четвертом, было легче — тотчас увидел длинный описок жильцов, написанный четкими буквами. Молодцы, настоящие хозяева! Хозяева хорошие, но и там Беловых не оказалось.

Ровно в четыре, после нескольких часов поисков, сильно проголодавшись, Вадим зашел в столовую. Он с аппетитом пообедал, даже взял бутылку пива.

Пиво было холодное, слегка ударяло в нос. Вадим отпил немного и поставил стакан. Куда спешить? Надо и отдохнуть, посидеть, подумать, итоги, что ли, подвести. Ну, если брать по протяженности, то половина не половина, а около того. Теперь, если в новых домах будет побольше хороших списков, то день-два, и закончит. И не обязательно же дом Люды — последний на улице Космонавтов. Где-то здесь он, наверно, рядышком. И в универмаг, конечно, Люда ходит сюда. Хороший магазин и близко от дома.

«Ничего, Людмила Батьковна, — подумал Вадим, — скоро твой таинственный и неизвестный адрес будет рассекречен. Вилка захвата, как говорят артиллеристы, сужается».

Вадим достал из кармана фотографию Люды. Посмотрел и мысленно сказал, обращаясь к ней: «Ну, здравствуй! Сегодня не виделись. Как дела?»

Люда глядела на него со снимка привычно внимательно, серьезно и в то же время по-доброму. Это выражение доброжелательности, которое читалось в серых глазах и губах ее, полных, с ямочками в уголках, хотя и не тронутых улыбкой, неизменно смущало Вадима, словно она думает о нем лучше, чем он того заслуживает.

Эта карточка с ним почти три года. Не выпросил, не вытащил из альбома, не срезал тайком со школьной Доски почета — ничего подобного: сама подарила.

Вадим не знал, как отреагировала Люда на его неожиданный уход с новогоднего бала-маскарада. Может быть, чувствовала себя виноватой? Ей же было известно, кто скрывается под маской льва, видела и то, как, скрестив руки, он стоял у окна с нарисованным Дедом Морозом и смотрел в ее сторону. А она танец за танцем кружилась с Сережкой. И вдруг Вадим ушел. Почему? Из-за нее? А если она даже не заметила его ухода? Во все дни зимних каникул он помнил об этом, но ответа не было.

А после каникул было комсомольское собрание. Говорили, что класс хотя и выпускной, но не мешало бы в этот последний год учебы как-то оживить общественную работу. Выступила на собрании и Белова. Сказала, что ей, отвечающей за культмассовый сектор, вдвойне больно слышать критику. Обещала «решительно поправить дело». И верно: в исторический музей ходили, в кино два раза. А в феврале Люда вывесила объявление: желающие посмотреть в драматическом театре пьесу «Спешите делать добро» могут записаться у нее. Вадим тогда подошел. Протянул деньги.

— Тебе сколько билетов? — спросила Люда и тут же спохватилась: — А, ясно. — И поставила против его фамилии цифру «1».

Как это получилось — можно только гадать, но места их оказались рядом.

Спектакль был интересным, Вадим со вниманием следил за тем, что происходило на сцене, однако сейчас уже стерлись подробности, а вот про Люду помнил все с такой ясностью, точно это было вчера. Помнил, что сидела она справа от него, что на малиновом подлокотнике белела рука ее, по локоть открытая, тонкая, с длинными красивыми пальцами. А кофта лежала у нее на коленях — в зале было тепло. На коленях и белая сумочка лежала. Вадим даже переживал — удобно ли ей так, несколько раз порывался сказать, чтобы дала что-нибудь подержать, его же руки свободны, однако не решился.

В антракте Вадим с опозданием купил программу, отдал ее Люде, а она вдруг побледнела и сказала, увидев кого-то в нарядной толпе:

— Идиот! И сюда притащился.

— Кто? — Вадим с тревогой посмотрел в ту же сторону.

— Витька.

— Что за Витька? — почти догадываясь, о ком она говорит, спросил Вадим.

— Из нашего двора. Боцман… Конечно, сюда смотрит.

Тут и Вадим увидел Витьку Боцмана. В черном костюме, волосы блестят, усики темные.

— Вадим, ты постой здесь, — сказала она и решительно направилась к Витьке.

Минуты две они стояли, говорили о чем-то. Потом Люда вернулась. По-прежнему бледная, но, в общем, будто бы довольная.

— Все в порядке, — вздохнула она и развернула программу. — Посмотрим, кто играет…

А Вадиму хотелось знать подробности.

— Ну, — с улыбкой подняла глаза Люда, — чего встревожился? Разъяснила ему.

— А все-таки… о чем говорили?

— Представляешь, додумался: пусть он, то есть ты, сядет на его место, а он, Витька Боцман, желает сидеть рядом со мной!

— А ты?

— Сказала, что этого не будет. Не переживай. Я все хорошо и спокойно объяснила. Он понял. Хоть и без царя в голове, но меня слушается.

Вадим через силу улыбнулся:

— Укротительница. Гроза зверей.

Люде шутка понравилась, что-то собиралась ответить, но подошли ребята, девчонки, заговорили о спектакле, об игре актеров. Хвалили Люду, что организовала поход.

Когда прозвучал звонок и сели на свои места, Люда открыла белую сумочку и достала фотографию. Шепнула смущенно:

— Снялась недавно. Шесть штук вчера получила. Не очень нравится… какая-то серьезная. Посмотри.

Он протянул руку и взял фотографию.

— Если хочешь, возьми, — глядя на раздвигавшийся занавес, сказала она.

— Как, — спросил тихо, — насовсем?

— Естественно. Дарю… Спрячь, уже начали…

Потому и дорога ему эта фотография. Хоть и не подписанная, но все равно дареная.

Вадим допил пиво и спрятал карточку. Но воспоминания вновь унесли в прошлое. После спектакля пошел провожать Люду. Было нехолодно, тихо кружась в свете фонарей, падал снег. Говорила больше Люда — о несовершенстве прогнозов погоды (второй день обещают морозы, а их все нет), о том, что скоро конец учебы и жалко будет расставаться с ребятами, школой, учителями. Ведь десять лет были вместе. Люда собиралась поступать в университет на филологический. А Вадим не решил, куда будет подавать документы. С отцом еще не советовался. Да и вообще, сможет ли тот тянуть его столько времени?

Разговор у них был какой-то необязательный, торопливый и говорили вовсе не о том, о чем надо бы. Во всяком случае, Вадиму так казалось. И еще он невольно помнил о Витьке Боцмане, которого почему-то ни во время второго антракта, ни потом в раздевалке уже не видел.

Тревога жила в нем, настораживала, и все же к появлению четверых парней, вдруг как из-под земли выросших здесь, в безлюдном сквере, в десяти шагах, он был не готов. Видно, на лавочке поджидали.

Среди них Вадим узнал и Боцмана.

— Беги! — хриплым от волнения голосом выдохнула Люда и толкнула Вадима в сторону.

— Куда ж ему бежать! — ненатурально хохотнул Боцман. — Поговорим сначала.

— Беги! — крикнула Люда.

Но Вадим не побежал. Да и как мог оставить ее одну!

Ребята подступили ближе, и Вадим проглядел момент — все на Боцмана косил глазом, а крайнего слева упустил из виду. Сильный удар по голове свалил его на землю. Слышал, как пронзительно закричала Люда, но кто-то из парней зажал ей рот.

Били жестоко, ногами, лежачего, по бокам, рукам, целились в лицо, но он лицо и голову инстинктивно старался уберечь, загородить. И это помогло — глаза и нос остались целы.

Он не помнил, минута, две или пять прошли, только услышал удалявшиеся голоса и смех тех, четверых. Они ушли.

Плача, Люда стояла перед ним на коленях на снегу.

— Вадим, Вадим! Можешь встать?.. Очнись.

Удары, особенно первый, по голове, были сильными. Кажется, Вадим был в глубоком нокауте.

Люда вся тряслась.

— Гады! Бандюги!.. Ты можешь встать на ноги?

Он попробовал. Голова гудела, по всему телу растекалась боль. Все же поднялся.

— У тебя кровь. — Она платком осторожно вытерла ему лицо.

— Ничего… жив. — Он даже попробовал засмеяться. Только какой смех! Вроде задушливого кашля получилось.

— Боже, я думала, убили тебя!

— А ты… сама-то? — сплевывая кровь, спросил Вадим.

— По спине раза два огрели. Я хотела вырваться, а он в снег повалил… Что же нам теперь? В милицию идти?

— Зачем? — глухо сказал Вадим. — Не надо. Идем, к дому проведу.

— А если они опять? На тебя?.. Нет-нет, я сама. Здесь близко… Может, мне тебя проводить?

— Что ты! Я дойду. Прекрасно дойду! — Вадим хотел было приосаниться, но чуть не застонал от боли. — Ничего, дойду. Завтра явлюсь как огурчик. А ты иди, Люда. Все о’кей!

Так они и расстались. На другой день в школу Вадим не пришел. Какая школа! На лице синяки, на теле — еще больше. Целых полторы недели не появлялся в классе.

Ребята два раза приходили к нему домой — проведать. Люда с ними не приходила.

А когда, обретя более-менее сносный вид, он явился наконец в школу, то Люды за партой не увидел. Оказалось, что она не была и накануне. Потом стало известно: у нее, как было и в седьмом классе, что-то плохо с глазами. Вскоре ее отправили в московскую глазную клинику. И Вадим не видел ее до самого выпускного вечера, на котором выдавали аттестаты зрелости и с которого она так неожиданно ушла вместе с матерью.

Вадим посмотрел на остатки пива в бутылке с осевшей пеной, вздохнул и взял свой бумажный сверток, направился к выходу.

День уже угасал. Или это просто низкое солнце заслонилось тучами, что исподволь собирались у горизонта и теперь серым, грязноватым наливом во многих местах испачкали небо, еще вчера бывшее таким просторно голубым и веселым.

Улица впереди тянулась далеко, будто и конца не просматривалось, и Вадим подумал: «Завтра продолжу». Он повернул обратно, хотел побежать к остановке — там стоял троллейбус, но понял, что не успеет, и свернул к газетному киоску, броско раскрашенному в желтый и красный цвета. За окошком сидела средних лет женщина, тоже довольно ярко раскрашенная и, видимо, привыкшая, чтобы на нее обращали внимание. Но поскольку покупателей не было, она немножко скучала. Поэтому на вопрос Вадима, нет ли в продаже областной молодежной газеты, охотно разъяснила:

— Видите ли, это местная печать. Большой спрос. А получаем в свободную продажу пятьдесят экземпляров. В основном идет по подписке.

— Жалко.

— Наверно, ваши стихи напечатали и теперь скупаете экземпляры? Приходят иногда такие.

— Что вы, я стихов не пишу. Не умею. Вот мой приятель, тот пишет. Статьи. Даже повесть художественную.

— Смотрите-ка! — удивилась киоскерша. — И тоже молодой?

— Ровесники. Фамилия Крутиков. Он голова! Без пяти минут журналист.

— Запомню, поинтересуюсь, — собрала в улыбку оранжевые губы киоскерша. — А вы заходите. Оставлю экземплярчик.

— Спасибо! — сказал Вадим. — Зайду. Я тут часто сбываю.

13. Король Бубновый

Ольга пошла на мировую.

После таких-то угроз, ледяного молчания во время всего следующего дня, и вдруг — на мировую? Люда не могла поверить. Но как не верить: и в голосе совсем: другие нотки, и взгляд уже не злой, не презрительный — наоборот, будто раскаяние в нем и желание забыть неприятности, восстановить нормальные отношения.

В принципе Люда ничего не имела против «нормальных отношений», но забыть все, сдаться на вкрадчивый, потеплевший голос — извините! Есть же у нее гордость. И разве она в чем-то виновата!

На участке поговаривали о якобы предполагаемом собрании. Примерно знали, о чем и разговор пойдет. Комиссия-то не напрасно акт составила. Видно, ни ослепительная улыбка завпроизводством не помогла, ни самое радушное обхождение.

Не этим ли вызвана и Ольгина перемена? А перемена разительная: стала Люда выдвигать из электрической печи лист с песочным печеньем, а Ольга тут как тут: «Людочка, помогу!»

Надо бы ответить «спасибо» — не смогла. Язык не поворачивается. А Ольга не фыркнула, не обиделась. Подошла, тронула за руку.

— Ну, не дуйся, ради бога. Прости, виновата. Дура я невыдержанная.

Не откликнуться, промолчать было уже невозможно, Люда, не глядя на нее, выдавила:

— Хорошо, не буду.

А потом Ольга чуть ли не силой (пока между выпечками было немного времени) вытянула Люду второй этаж — перекусить. Диетический зал был закрыт, пошли в общий.

Люда сама расплачивалась. За себя и за Ольгу. Та хотела свою рублевку сунуть, но Люда металлическим голосом сказала кассирше:

— Деньги возьмите у меня. — И тише, для Ольги, впервые взглянув на нее, добавила: — Я должна за обед. Помнишь?

Столик Ольга выбрала подальше от людей. Сели.

— Ну, Людмила, — протянула она руку, — заключаем мир?

Люда слабо усмехнулась:

— Я бы предпочла мирное сосуществование.

— Будь по-твоему. — Ольга пожала ее руку. — И на это согласна. Все равно ж — мир.

— Ты что, про собрание узнала? — напрямую спросила Люда. — Так забеспокоилась. Мир предлагаешь.

— А что собрание! — покривила губы Ольга. — Не в первый раз. Посидят, поговорят.

— Но собрание-то по выводам комиссии.

— А! — Ольга выплюнула подгоревший кусочек картофеля. — И это было. Ораторы известные. Вокруг, да около, да вообще.

— Не думаю. Раз обнаружили недовес… И качество… Вряд ли обойдется «вокруг да около».

— Обойдется, — сказала Ольга и положила вилку. — У всех грешки. Друг за дружку держаться надо.

— У всех? — Люда сделала большие глаза. — Не верю! Какие грешки? Разве плохо работает Клава Селезнева? Разве чего берет?

— Клава! — Ольга засмеялась. — Как рыба молчать будет. Почему? А кто ей помогает доставать путевки в Трускавец? Думаешь, легко доставь? А Маргарита Васильевна — пожалуйста. Три года подряд Клавка ездила. Так что ей дороже — языком побренчать или свое здоровье? Аньку Денисову возьми. Она хоть и комсомольский групорг, а станет речи толкать? Не станет. Три месяца билась — не могла Дениску своего в садик устроить. А Маргарита Васильевна позвонила — и Дениска там. С бассейном садик. Кончина о квартире хлопочет, тоже надеется, что Маргарита Васильевна поможет… Говорю же тебе: друг за дружку надо держаться. Сыты, в тепле, зарплата идет… А на свадьбу, — Ольга наклонилась к Люде и доверительно шепнула: — Маргарита той же Денисовой — сапоги югославские, в коробке, лентой перевязаны. Вот так!.. Ну, а сама-то о свадьбе думаешь?

Люда поджала губы.

— С чего ты взяла? Может, ничего и не будет.

— Что же так? Поссорились?

— Не совсем, но…

— Пустое! Милые ссорятся — только тешатся. Не бойся: сделает тебе предложение, сделает. Куда денется. Квартирка у тебя хорошая, сама еще лучше. Мать пока в силе, детеночка будет вам нянчить. И жена при сладком деле. Где еще такую найдет!

А Люде снова стало обидно. Слушает эти льстивые бесстыдные речи и будто согласна, будто все-все забыла и простила Ольге. А та и рада, распелась соловьем, хоть бы чуть постеснялась! Неужели с Маргаритой Васильевной сговорилась?

— Ты это все от себя говоришь? — мрачно спросила Люда.

— От кого же еще!

— Не знаю. Может, советчики у тебя.

— Нет, Людочка, — отчетливо выговорила Ольга, — тут никого не впутывай. Что говорю — все мое. Выстраданное. И буду бороться за это. Как умею. И опять хочу остеречь: под меня не рой. Или как все работай, или уходи. Только не пожалеешь ли потом?

Заметив, как вновь помрачнела помощница, Ольга добродушно улыбнулась, потрепала ее по плечу.

— Бука. Надулась. Ну полно. — И на цыганский лад добавила: — Ждет тебя, красавица, король бубновый, будет у тебя сердечный разговор, хлопоты счастливые и дальняя дорога. Поняла, какая дорога-то? Свадебное путешествие…

Будто и впрямь Ольга умела гадать! В девятом часу пришла куда-то отлучавшаяся бабка Ковалиха в громко от дверей сказала:

— Белова! Людмила! Мужик молодой там спрашивает тебя. На улице. Выйдь — чего ему надо?

Люда, месившая для печения крутое тесто, растерялась, поглядела на выпачканные руки.

Ольга подмигнула:

— А ты боялась! Явился, не запылился… Не суетись. И, знаешь, давай собирайся-ка совсем. Что поделаешь — жених пришел, поработаю за тебя. С начальством я договорюсь.

— Нет, а как же…

— Давай-давай! Прихорашивайся, марафет наводи. А я сама тут управлюсь, дела немного.

— Ну, спасибо. — Люда взяла, косметичку, пошла в умывальную комнату. Когда она вернулась, Ольга, расположившись за столом, уже домешивала тесто.

— А если, — она подошла к Люде, — необходимость какая случится, мало ли что, и завтра не приходи. Потом отработаешь… Маргарита Васильевна — человек, войдет в положение. Ну, давай-давай, ты какая-то неживая. Небось заждался там. Они, мужики, хоть и рыцари, с одной стороны, но долгой жданки не любят, норов начинает душить их.

«Норовом» своим Виталий умел управлять: десятиминутное ожидание не отразилось на его лице. Встретил у самого порога, внимательный, улыбающийся, и (что совсем поразило Люду) поцеловал ей руку. Поцеловал почтительно, словно просил прощения.

Люда, и без того, не знавшая, как держать себя, вконец оробела.

— Ты совсем? — посмотрел он на ее сумку и сапоги.

Она кивнула.

— Чудненько! А я думал, мне придется погулять тут.

— Нет, отпустили, — коротко молвила она.

— Тем лучше. — Виталий взял ее под руку. — Мы пройдемся? Или возьмем мотор?

— Наверно, лучше пройтись.

— Ах! — засмеялся он. — Гигиеническая норма… А знаешь, Людочка, что хочу оказать тебе? Не знаешь, конечно… Вот что: если бы ты сегодня задержалась на час, даже на два часа, я все равно ждал бы…

Он умолк, чего-то не договаривая. Видимо, хотел, чтобы она спросила, почему именно сегодня он готов так терпеливо ожидать ее. Люде и самой интересно было узнать, но то, вчерашнее, обидное, все еще жило в ней, сковывало. И тогда, вроде как разозлившись на себя, она чуть с насмешкой опросила:

— А если бы три часа?

— Хоть до утра! Не веришь?.. Вижу, что не веришь… Ну хорошо..: Нет, подойдем к тому месту, — Виталий показал на освещенную витрину магазина, — и я тебе что-то скажу.

Сердце у Люды забилось громко и учащенно. И тотчас подумала с волнением: «Неужели скажет те слова?..» Подумала, поверила в это, а вот понять, радость или что-то другое упруго и быстро толкает в сердце кровь, пока еще не могла.

Яркая витрина с выложенными галантерейными товарами показалась Виталию как раз подходящим местом.

— Людочка, дорогая моя, — не без торжественности сказал он, — я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Ну вот, не обманулась: те слова произнесены. Те, заветные, которых ждала, хотела. Но что такое? Почему не может поднять глаз, почему не улыбнется открыто и благодарно? «Да что со мной? — подумала она. — Из-за вчерашнего? Но ведь вчера ничего такого необыкновенного, из ряда вон выходящего не произошло. Просто он любит меня, горяч, нетерпелив. По-всякому же бывает, чего только не рассказывают. А насчет «проверки» придумал. Надо же было ему как-то выкручиваться. Если бы это всерьез — действительно «поверял, то ужасно. Как он сам не понимает! Или уже понимает, дошло?..»

— Ты не рада? — настороженно спросил Виталий. И, словно боясь, что она вдруг может сказать что-то да так, поспешил подсказать: — Кажется, понимаю: ты, наверно, не ожидала?

— Почему, — осмелев, сказала Люда, — я ожидала. Недавно Ольга, совсем как цыганка, нагадала: бубновый король, разговор сердечный, счастливые хлопоты.

— Вот видишь, все правильно! — оживился Виталий. — Ну, а почему ж ничего ты не скажешь? Я же, как принято выражаться, сделал тебе предложение. Раньше еще добавляли: руки и сердца. А ты…

— Виталий, опять ты… торопишься.

— Не надо, не надо. Того, что было вчера, не вспоминай.

— Я не о том.

— А о чем? Что я сейчас поторопился?

— Нет… не понял, — немного с досадой сказала Люда. — Ну не могу же я так: «Ах, как рада, как счастлива!» Это ведь один раз в жизни делается… Лучше, когда один раз, правда?

— Я тоже так считаю.

— Вот… Надо же подумать. Осознать, что ли. Как мама отнесется.

— Ну, это другое дело! — с облегчением закивал Виталий. — Все правильно и законно… А прости, хочу уточнить — думать ты как… долго будешь?

Она вымученно улыбнулась.

— Я просто хотел сказать: не год, не месяц?

— Господи, ну какой ты! При чем тут месяц!

— Завтра скажешь? — Виталий заглянул ей в глаза. Затем, маскируя неловкость, посуровел лицом. — Как в военных ультиматумах пишут, — он приложил к губам руки, сложенные рупором: — «Даю на размышление двадцать четыре часа!» — И сам рассмеялся: — Что, опять тороплюсь?

Она со слабой улыбкой подтвердила:

— Опять… И я надеюсь, что это все-таки не ультиматум?

— Что за вопрос! Конечно! Просто шутка… Ну, а через три дня?

— Наверное…

— Уф-ф, — длинно и с облегчением вздохнул Виталий. — Будто целый час на ковре провел. — Все, Людочка, три дня жду. А больше сердце мое не выдержит. Сегодня среда. В субботу ты мне скажешь. До субботы, что ж, дотяну. Нет, лучше даже в воскресенье. Четыре дня. Точно! Тут как раз ответственные соревнования — полуфинал, потом финал.

— Желаю победить, — сказала Люда.

— Постараемся. Мне теперь проигрывать никак нельзя. А то уж если не повезет… и воскресенье черным окажется. Или не окажется? — задорно спросил Виталий и обнял ее за плечи.

— К чему такой тон? — сказала Люда. — Это ведь все очень серьезно.

Они еще стояли у витрины магазина.

— Посмотри, — сказал Виталий, показав на большую коробку с нарисованной большеглазой улыбающейся женщиной, которая накручивала золотистые локоны. — Электробигуди. Тебе нравятся?

— Не знаю, Виталий.

— Ничего ты не знаешь! Волосы у нее как и твои. Я считаю: удобная и практичная вещь. Можно и в дорогу взять. В нашем «Жигуленке» на все места хватит… Давай все же возьмем такси? — увидев вдали машину с зеленым огоньком, сказал Виталий. — Да и холодно. А я не хочу, — он снова приобнял ее, — чтобы моя дорогая золотокудрая невеста замерзла и простудилась. — Он вышел на дорогу и поднял руку.

В такси Виталий тесно прижался к Люде, руку ее держал в своей, а незадолго до того, как подъехали к девятиэтажному дому на улице Космонавтов, сказал:

— Значит, в воскресенье. В три часа приду. Как время, удобное?

— Хорошо.

— Вот этот дом. Сверните налево, — тронул Виталий за плечо шофера и снова повернулся к Люде: — Если вырвусь с соревнований, то, может, еще и на работу к тебе забегу…

Люда поднялась на лифте, открыла ключом замок. Татьяна Ивановна вышла из кухни и, как обычно, сказала приветливо:

— Вот и явилась. Не замерзла?

— В такси ехала.

— В такси? — не столько удивилась, как с тревогой спросила мать.

— С Виталием. Он на работу ко мне заходил.

Люда разделась и, пройдя на кухню, опустилась на табурет.

— Ну вот, мама, — каким-то странно спокойным и будто усталым голосом проговорила Люда, — могу сообщить новость: Виталий сделал мне предложение.

— Ой, да что ты, доченька! — Татьяна Ивановна опять же больше с испугом, чем с радостью, всплеснула руками.

— Что «ой»? — серьезно спросила Люда. — У тебя появились какие-то сомнения?

— Доченька, да какие у меня сомнения… Тебе жить… Если у тебя только. А я и советовать боюсь. Как советовать? Вдруг что не так будет… Хотя окажу: человек самостоятельный, жизнь понимает. Да и все по-людски, видишь, предложение сделал. Не обидел…

Люда неслышно вздохнула.

— Конечно, — с деликатной осторожностью продолжала мать, — человеку в душу не заглянешь. Что и как может у вас дальше получиться — никому не известно. Главное, чтобы любил и жалел. Вот как у нас с Мишей было. Одной душой жили. Век бы так… — Татьяна Ивановна пригорюнилась, вытерла под глазами и тихо добавила: — А так, что ж, парень, прямо сказать, видный. Вот и не курит. Даже на главный показатель проверку ему сделала.

— Проверку? — Люда вскинула настороженные глаза.

— Это девчонки в управлении у нас смеются. Ведь до чего додумались! Вот начинает кто подмазываться, в ухажеры, значит, метит, — ему проверку и устраивают. Водки купят и зовут в гости. Сидят компанией, разговоры разговаривают, смех, шутки, а сами из бутылки подливают. И смотрят. Особенно когда в бутылке немного остается. Как заметят, что грусть и тоска в глазах у парня — не может спокойно видеть недопитую поллитровку, тут и картина ясная. Гони такого со двора, задаром не нужен!

Закончила Татьяна Ивановна свой веселый, а по сути грустный рассказ и вроде как сконфузилась: у дочери событие такое — до утра глаз не сомкнуть, а она со своими потешками!

— Только уж скоро как-то, — снова с озабоченностью сказала она. — И двух месяцев не знакомы.

Люда на это ничего не сказала. А про себя отметила: верно, мало еще знает Виталия.

— А с другой стороны, раз на раз не приходится. Иные по пять лет знают друг друга, а свадьбу сыграют — и жизни нет.

«И так бывает», — мысленно согласилась Люда.

— Про глаза свои ничего ему не рассказывала? — с тревогой спросила Татьяна Ивановна.

Люда отрицательно мотнула головой и, достав из сумки зеркальце, внимательно всмотрелась в него. Глаза были чистые. Ни рези, ни боли она не чувствовала.

— И правильно, не надо говорить. Здоровья тебе от этого не прибавится, а человека тревожить зачем же?..

14. Накануне пятницы

От площади по длинной улице Космонавтов Вадим пешком не пошел. До места, где накануне закончил поиски, было уже порядочно, а времени терять не хотелось.

Другое дело — троллейбус! Мчится, только дома мелькают. Минута — и Дом быта (там постригся вчера: за полтинник), осталась позади и улочка Замковая, за: ней потянулся желтый забор — будет здесь в свое время стоять красавец дворец, дальше — универмаг и три девятиэтажки, уже обследованные им. И с другой стороны громоздятся высокие дома. А вон и красно-желтый газетный киоск! Стоп! Пора выходить.

Лишь три дня назад впервые по-настоящему увидел эти дома, а сколько уже знакомого — будто своя, родная улица.

Узнал много, но впереди-то — ого! Хорошо, если дом Люды где-то тут, неподалеку, а если… Вадим озадаченно глянул в серую неясную даль улицы, затуманенную непогожим осенним днем.

Он уже собирался свернуть к большому фирменному магазину электротоваров, словно бы державшему на себе восемь нескончаемо длинных рядов окон вперемежку с балконами, но вспомнил о любезной хозяйке газетного киоска, что обещала оставить ему «экземплярчик». «А вдруг забудет?» — подумал Вадим. Он перешел дорогу и направился к киоску.

Женщина за окошком заулыбалась ему и покивала головой.

— Есть, есть, — сказала она. — И статья С. Крутикова. Напечатана. Себе тоже оставила номерок — дочери покажу, Леночке. Ей будет полезно. Хорошая статья. Поучительная.

Вадим обрадовался, сам не ожидал, что ему будут так приятны лестные слова о школьном товарище.

Конечно, Вадим не утерпел: огляделся по сторонам — где бы укрыться от ветра — и поспешил в аптеку, двери ее с изображением на стекле змеи и чаши были в двадцати шагах от него.

Творение Сергея обнаружил на третьей странице. Четыре колонки внизу. «Багаж в дорогу…» Что за багаж? Ну дает Серега!

Так, стоя у окна-витрины, возле плаката — «Грипп — это опасно!», Вадим и прочитал статью. Оказалось: «дорога» — это взрослая жизнь, в которую вступает молодой человек, а «багаж» — то, с чем он вступает. Рассуждения автора выглядели убедительно: жизнь наполнена нелегким трудом, проблемами, и потому очень важно, чтоб молодой человек не искал легких, обходных путей, ибо ждут его на тех сомнительных путях разочарования, крах и духовное обнищание. Статья призывала к воспитанию самостоятельности, широты интересов и непотребительского отношения к жизни.

И правда, хорошо написано, живо. С примерами. Какой-то Геннадий С. фигурирует.

Что ж, правильно, возразить нечего. И Вадиму только бы от души порадоваться за школьного приятеля, если бы… он так хорошо не знал его. Сам-то Сергей не очень похож на того вступающего в жизнь человека, за которого так ратует в статье.

Это противоречие, несообразность как-то не укладывались в голове Вадима. Он уже вышел из аптеки, просмотрел списки жильцов в подъездах башни-двенадцатиэтажки. Просмотрел и снова вспомнил о Сергее: «Как же такое писать, если… Или чего-то я не понимаю? Может, все-таки по-настоящему не знаю его?.. Интересно бы опять встретиться…»

День выдался утомительный. А во второй половине (Вадим не раз с опаской поглядывал на небо) собрался дождь, мелкий, холодный. Километровая даль улицы, на которой уже просматривались последние высокие дома, побледнела и заслонилась сплошной сеткой надолго зарядившего дождя.

Тротуары опустели, тусклыми разноцветными пятнами замелькали зонтики. Лишь по мокрому, жирно заблестевшему асфальту улицы с въедливым наждачным шипением одна за другой проносились машины.

Взять из дома зонт Вадим не догадался. Что делать? Подняв воротник куртки, боком, навстречу ветру он побежал к гастроному. Минут двадцать стоял там, смотрел, как срываются с защитного бетонного козырька крупные набрякшие капли.

Обидно — погода испортилась. А не позвонить ли Сергею? С ним виделся в субботу. Сегодня — четверг. Ого! А Сергей сказал денька через три звякнуть. В самом деле, мучается тут, на дожде мокнет, а вся проблема — двушку в автомат кинуть. Вдруг адрес давным-давно его дожидается? И время подходящее — из института вернулся. Номер телефона в блокноте записан. Заодно со статьей поздравить.

Вадим выскочил из дверей, добежал до угла гастронома, где одиноко пустовала будка телефона-автомата.

Раз шесть или семь длинно и равнодушно проникало в трубке. Вадим уже хотел повесить ее на рычаг, но неожиданно раздался бодрый голос Сергея:

— Да, слушаю!

— Привет! — обрадовался Вадим. — Думал, нет никого.

— Дома! — тем же бодрым голосом удостоверил Сергей. — А кто говорит?.. А, Вадим! Здорово, пропащая душа! Это я в ванной был — смывал пот трудов великих: Живу, как Юлий Цезарь: сразу принимаю душ, пищу и поздравления! Кстати, не читал?

— Как же! — в тон ему ответил Вадим. — Газету специально купил.

— Не догадался с десяток экземпляров взять?

— Больше не было. Последняя.

— Естественно! — хохотнул Сергей. — Расхватали! Очередь на три квартала! А как тебе статья? Мне в университете руки отдавили — поздравляли… Ну, тебе-то понравилась?

— Хорошо написал. Толково, — кивнул Вадим. — Я одним духом прочитал… но…

— Ну говори, не мнись. Чего там нашел?

— Понимаешь, — вздохнул в трубку Вадим. — Показалось мне… А может, я и не прав. В общем, показалось, что сам-то ведь ты иначе думаешь, чем написал в газете.

Сергей будто на секунду задумался. Потом категорическим тоном сказал:

— Нет, нет, Вадим, такого обвинения не принимаю. Решительно! Что значит не так думаю? Ты брось!.. А если сказать объективно, то и мысль эта не нова. Можно сказать: азбучная истина. Только я по-своему, на примерах показал.

— А Геннадий С. — кто это? — спросил Вадим.

— Ну… не суть важно. Можно сказать, образ собирательный. Просто для оживления.

— Придумал, что ли?

— Зачем так примитивно? Из жизни взял… Видоизменил несколько. Нет, ты напрасно. Полчаса назад звонили из редакции, сказали: «на уровне». Возможно, организуют обсуждение среди читателей.

— Да я разве спорю, — примирительно сказал Вадим. — Хорошая статья. И другие хвалят.

— Вот сразу так бы и говорил! — сочным голосом одобрил Сергей. — Но это, милый Вадик, мелочи. Не о том мечтаю. И что такое, в сущности, двести строк в областной газете? Мизер! Все познается в сравнении. Михаил Александрович в наши не такие уж юные годы первую книгу «Тихого Дона» родил. Вот вершина, на которую равняться!

— Ну, это уж ты подзагнул! — словно осуждая приятеля за такую дерзость, усмехнулся Вадим. — Шолохов есть Шолохов. Один был такой.

— Да кто ж знает, Вадимушка, — не смутился Сергей, — глядишь, и мы не лыком шиты… Да, старик! — вспомнив что-то, воскликнул Сергей. — Тоже хочу тебя поздравить… Ну ты молоток! Не ожидал! Звонила красавица Сабина — ты, оказывается, еще в воскресенье визит нанес. Поворотлив, однако! А вообще одобряю. Она дамочка… — Вадим догадался, что Сергей поцеловал кончики своих пальцев. — Персик! Как красиво говорят в Грузии. Успеха тебе! Да, Вадя, вот так, каждому свое: кому — слава, кому — женщины. Ты догадываешься: я, конечно, был джентльменом: про твой интерес к Беловой — ни слова. Да и что Белова против такой женщины! Забудь. Не теряй попусту время. А Сабину ты сразил. Одни восклицательные знаки в твой адрес. Чем взял? Женщина — это ребус… А еще какие новости у тебя?

— Вроде ничего больше. На пруды бегаю. Для разминки. Каждое утро. Не составишь компанию?

— Нет, старина. Для этого я ленив.

— А ты… — Вадим замялся. — Ты не звонил, как обещал?

— Это куда?.. А-а, ученой мышке… Вадя, как-то не могу врубиться — тебе что, мало Сабины? Сразу с двумя хочешь крутить? Ну ты тоже ребус для меня. Не звонил Ленке и звонить не буду. Все!

Вадим еле удержался, чтобы с размаху не накинуть на крючок трубку.

— Сам ты, Серега, ребус! Почище всех нас!

— Что, что? — Вадим словно увидел, как под ухоженной щеточкой усов широко раскрылся Сергеев рот. — Повтори. Не понял.

— Да что повторять, слушать-то не хочешь! В статье слова всякие — «широта интересов», «долой вещизм»…

— Ну, ну, дальше?

— Что дальше… — Вадим вздохнул. — Я уже говорил.

— Так, так, понял. Я понял. А вот тебе, старина, понять, видно, не дано. Не да-но, — по слогам повторил Сергей. — Это что же, значит, у меня интересов нет, запросов настоящих нет?! Ха! И еще раз ха! Ты, милый Вадик, сны красивые видишь, а я ночами работаю, пишу, горю и творю — не побоюсь таких слов! А то, что современные, и престижные вещи хочу иметь, — это разве преступление? Все хотят иметь… Прости, я тороплюсь немного. Как-нибудь мы еще побеседуем на эти серьезные темы. Адью, Вадим! А в заключением все-таки читай побольше. И не забывай об институте.

«Вот так, — выходя на дождь, сказал себе Вадим. — Получил по физии!»

Лишь стоя у магазина, под защитой бетонного козырька, и поглядывая на пустую остановку троллейбуса, он несколько успокоился и, как ни странно, без всякой неприязни подумал о Сергее: «Все-таки боец Крутиков! Умеет за себя постоять. И прав: читать надо больше. Институт тоже, конечно, не помешает… А Ленке, значит, так и не позвонил. Ничего, возьму завтра плащ и попробую все же добить это дело. Пора. И пятница. Хороший день. Люда как раз в пятницу подарила фотографию…»

15. В спортзале

У Люды было предчувствие: Виталий сегодня захочет повидать ее.

Разглядывая сплющенный, голубоватый, чуть мерцающий прямоугольник света на потолке, она попыталась представить себя на его месте. «Я бы, наверно, пришла, — подумала она. — Легко ли мучиться в неведении целых три дня?.. Только вот мучается ли? Это скорее как шутка у него прозвучало: сердце больше не выдержит. В общем-то вполне уверен, что отказа быть не может. Еще бы, такой «завидный парень»! Далее удивительно: какие же достоинства нашел во мне, что предлагает, как выразился, руку и сердце? Действительно странно. У них там в педе всяких девчонок навалом — и хорошеньких, и умных, и престижных, и, конечно, не одна из них хотела бы завязать отношения с Виталием. И о машине, должно быть, знают. А машина для многих — верх мечтаний, достоинство номер один… Ну обожди, — спросила себя Люда, — других критикуешь, а сама? Мне что, все равно, безразлично: есть у него машина или нет? — И пришлось признаться: — Не все равно. Что ни говори, а приятно: садишься в сверкающие «Жигули», по-хозяйски захлопываешь дверцу. Муж, сидя за рулем, опрашивает: «Сначала в парикмахерскую, завезти или сразу в универмаг?» Да, приятно… Так что же получается — радуюсь, довольна и никаких сомнений?»

Тут Люда снова упиралась взглядом в голубоватый отблеск уличного фонаря над головой. Вздыхала. С неприязнью вспоминались слова: мы счастливые, свободные, раскованные! Вспоминалась и «проверка». Про машину впервые сказал не когда-то, а именно в ту минуту… «Но пусть, — через минуту говорила себе, пусть сцена унизительная и пошлая, но ведь и сам, наверное, устыдился. На другой же день решил сделать предложение. По всей форме. Значит, любовь-то есть. Хоть и много девушек в педе, да что-то, видно, особенное во мне нашел. Тайна любви!.. А любовь, мама права, самое главное…»

Долго не спалось Люде. Свет не зажигала. И без будильника ясно: далеко за полночь. А то, что Виталий захочет сегодня увидеть ее, она знала почти наверняка. Предчувствовала.

И потому в девятом часу была уже на ногах. На осторожный вопрос матери, как спала, Люда шутливо и бодро ответила:

— Прекрасно! Даже цветные сны видела. Несусь в голубую даль на голубой машине.

Ей в самом деле под утро нечто такое привиделось.

Но Татьяна Ивановна не поверила:

— Ты бы, доченька, посерьезней. Дело-то, видишь, решать надо. Слово говорить. Ну как явится сегодня — что ответишь?

— А срок ультиматума еще три дня, мама.

— Ветер у тебя в голове. Дохихикаешься! Брякнешь слово какое — ан, поздно будет!

Хоть и старалась Татьяна Ивановна не показать своей заинтересованности, да плохо у нее выходило. Опасалась, как бы дочка по строптивости характера (иной раз накатывало такое на Люду) не сломала своей судьбы. Люда понимала мать: та сама уже сколько лет одна и в управлении архитектуры, где работает, тоже человек пять одиноких женщин. Понимала Люда, а что могла сказать в утешение матери?

Около двенадцати раздался звонок, и Люда, слегка побледнев, пошла открывать.

— Умница! — сказал с порога Виталий. — При всем параде. Пальто снимать не буду. Хочешь посмотреть соревнования? Как твой жених… постой, я уже могу считаться женихом или еще… подождать? Как там по правилам?

— Я тоже не знаю… этих тонкостей. — Люда пожала плечами, на которых сквозь ткань блузки чуть просвечивали полоски бретелек.

— Значит, буду считать, — сказал Виталий и не удержался — погладил ее плечо. — Так вот, хочешь посмотреть, как твой жених будет бороться за призовое место? Сегодня у меня две встречи.

— А что ж, подумав, сказала Люда. — Это, наверно, интересно.

— Ну, Вано Гуриели, держись! — сделав свирепое лицо, рассмеялся Виталий. — Больше трех минут не дам тебе! Хочу услышать аплодисменты своей невесты!.. Людочка, одевайся теплей — ветер, дождь висит. Времени у нас в обрез! Придется ловить мотор.

«Видишь, — словно со стороны сказала себе Люда, — жених-то всегда при деньгах. Учти!.. Ну зачем я так? — через минуту терзалась она угрызениями совести. — А если даже и покрасоваться передо мной хочет — что уж, такой большой грех? И простить нельзя?.. Но почему все же я контролирую каждый его шаг и всему придаю значение? А вдруг… вдруг я не очень его люблю?..»

Эта мысль всю дорогу не выходила у нее из головы. Немного отстранившись от Виталия, она время от времени внимательно взглядывала на него. Лицо открытое, твердый подбородок, губы выпуклые, крупные. «Губастик мой!» — ласково проговорила она про себя и тут же почувствовала фальшь. Странно: еще недавно могла бы так сказать, а сейчас что-то мешало.

«Боже, я совсем изведусь. Вот Ольга, хоть и не за что ее уважать, а недавно верно сказала: «К еде и к любимым не приглядывайтесь…»

Спортивный зал общества «Буревестник» был украшен плакатом: «Привет участникам межзональных соревнований!» Народу в тесноватом зале, где внизу были разостланы два огромных ковра для борьбы, было человек полтораста: с десяток рядов, расположенных крутой лесенкой с одной стороны зала, были заполнены лишь наполовину.

— Время неудобное, — словно оправдываясь, объяснил Виталий.

Люду он усадил в четвертом ряду в центре.

— И тебе хорошо будет видно, и мне. Ну, пожелай.

— Ни пуха, — кивнула она.

На ковер Виталия не вызывали довольно долго. Люда за это время успела немного соскучиться. На схватки борцов она смотрела без особенного интереса. И все же, когда судья-информатор объявил, что на ковер приглашаются борцы полутяжелого веса Вано Гуриели и Виталий Курлов, Люда заволновалась.

Они вышли одновременно, и Люда, впервые увидевшая Виталия в узком, туго обтянувшем его трико, чуть даже покраснела. Какие широкие у него плечи, спина, сильные и мускулистые руки. И ноги круто бугрились мускулами. То-то поднимает ее как пушинку! Виталий ступил на край ковра и посмотрел в ее сторону. В ответ Люда едва заметно помахала рукой. И только тут взглянула на соперника Виталия. Ростом он был выше, уже в плечах, но стройнее, гибче. Под густой шапкой курчавых волос на Виталия настороженно смотрели его выразительные черные глаза.

И уже сейчас, до начала схватки, сама не зная почему, Люда захотела, чтобы победил Вано. И это чувство вновь поразило ее. «Неужели и правда, Виталий не дорог мне? Но почему?.. Нет, так нельзя, так не годится — пусть победа будет за Виталием. Он же мечтает об этом».

Час назад Виталий хвастливо заявил, что не даст Вано продержаться на ковре и трех минут. Слово он сдержал: через минуту и шестнадцать секунд коричневые плечи Вано коснулись ковра.

Судья объявил о чистой победе Виталия Курлова. На скамейках для зрителей захлопали, и Виталий повернул счастливое лицо к трибунам, где в четвертом ряду сидела Люда. Невольно глядя на опущенную голову Вано, она несколько раз неслышно хлопнула ладонью о ладонь.

Минут через пять, уже в синем тренировочном костюме, Виталий подсел к Люде на скамейку.

— Видела, как положил его? — шепнул он. — Считай, что в твою честь. Как зажал его! Все, не ушел от захвата, подергался и готов — задавил голубчика! Чистая победа… А ты почему мало хлопала? Не успела во вкус войти? Точно, положил я его быстро. А вот с Брагиным потрудней будет. Хитрый, осторожный, с большим опытом. Ты не посмотришь?

— А это когда будет?

— После обеда. Часа в четыре.

— Мне же на работу.

— Жалко, что не увидишь. В прошлом году встречались с ним. Тогда он выиграл по очкам. Сегодня буду брать реванш! Чувствую, возьму. Специально для тебя! — И Виталий пожал ей руку повыше локтя, улыбнулся: — Вот с тобой потрудней бороться! — Люда опустила глаза, и Виталий, вдруг поняв, о чем она подумала, поспешил добавить: — Ведь я про что, Люда: вот хожу, переживаю, еще три дня ждать. Как крепость стоишь. Штурмом не возьмешь! Молодец. Еще больше уважаю за это.

Все объяснил, похвалил даже, а легче Люде не стало. «Может, пойти домой? — подумала она. — Все уже увидела…» В этот момент Виталий тронул ее за руку и показал на тучного мужчину, направлявшегося к судейскому столику.

— Чанов. Григорий Иванович. Главный судья соревнований. Видишь? На стул садится. Виски седые, как серебро… Могу познакомить.

— А для чего мне? — удивилась Люда.

— Человек интересный… У него тоже последняя модель.

— Машина, что ли? — спросила она.

— Ну да, «Жигуль». Тоже помучился с гаражом. А сейчас строит. Не сам строит — коллективный гараж. И что интересно, Людочка: гаражи эти недалеко от вашего дома. Минут восемь ходьбы. На пустыре строят, за дорогой. Там улица Лебедева проходит. Не знаешь?

— Лебедева? Знаю. Там хлебозавод, загс.

— Смотри-ка! — Виталий прижал ногой ее колено. — Значит, интересуешься, про загс знаешь!

— Ничего не интересуюсь! — по-детски надула губы Люда. — Просто один знакомый в том доме живет.

— Знакомый? — переспросил Виталий. — А кто такой?

— С нашей работы. Ситов. Я тебе говорила.

— А, Ситов — грузчик? Чокнутый, с приветиком?

— Ни с каким он не с приветиком.

— Ну пусть без приветика, хороший мужик, — охотно согласился Виталий. — О гараже послушай. На триста машин гараж. Два этажа. Капитальное сооружение. Но… все поделено, распределено. Есть, правда, загашник десятка на полтора — вроде как резерв главного командования. А для кого, кому. — Виталий выпятил круглые губы, развел руками. — О том не всем известно.

С нахмуренным озабоченным лицом помолчал минутку, потом взглянул на стол судейской бригады.

— Даже Чанов, по-моему, не знает… Он не знает. Но в горисполкоме-то, в управлении архитектуры… Люда, ты слушаешь меня?

— Слушаю, — начиная понимать, почему он так подробно рассказывает о гаражах, ответила она.

— А мама твоя, Татьяна Ивановна, не могла бы узнать, а? — Виталий вопросительно взглянул на Люду. — Понимаешь, как бы здорово иметь там гараж! А то по часу люди добираются транспортом. Машине не рады… Ты можешь с мамой поговорить?

Люде вдруг захотелось спросить: не за этим ли он привез ее сюда? Но удержалась. Слишком все-таки подозрительна она… Чтобы сказать о тираже, не обязательно делать это здесь. Просто захотел показать соревнования. Пусть даже и себя показать. Что ж, и это понятно. Борец не из худших.

— Хорошо. Я могу опросить маму. Если она что-нибудь знает. Могу. Что тут особенного.

— Людочка, спасибо!.. Ну этого Брагина обязательно сделаю сегодня! Вспомнит у меня прошлый год!.. Людочка, а на работу тебе обязательно?

Она вспомнила Ольгу, как та в последнюю минуту сказала, что если случится какая необходимость, то пусть не приходит. Можно, значит, не прийти… Люда посмотрела на ковер — там двое борцов, мертвым захватом обхватив друг друга руками, лежали, словно отдыхая на виду у зрителей. Люда вздохнула:

— Работа, Виталий. Сейчас, знаешь, как строго с дисциплиной: Тем более после комиссии.

— Идем, хоть до выхода тебя провожу.

А на улице шел дождь. Мелкий, противный.

— Посидим немного, — сказал Виталий. — Может быть, перестанет. Мне, видишь, отлучаться сейчас нельзя. Тренер через полчаса собирает нас.

— Что за глупости, я сама дойду.

Они присели у входа на стулья.

— Как здоровье Татьяны Ивановны? — спросил Виталий.

— Нормально.

— Ну, а на работе что нового? Затихли страсти-мордасти?

— Наоборот. На той неделе собрание будет.

— Ну и что?

— Не знаю.

— А эти… сметана, масло — дома?

— В холодильнике. Как тогда положили…

— Ты смотри, относить продукты не надо. Только неприятности будут от этого. Точно говорю.

— Виталий, — глядя на дождь, проговорила Люда и грустно усмехнулась, — я тоже вроде тебя… Сразу не решилась… Думала, не обязательно говорить. А раз у нас такие отношения теперь… надо ведь начистоту. Чтобы потом… Ну, обид, что ли, не было бы…

Виталий твердо положил ей руку на плечо. Посмотрел в глаза.

— Понимаю, Люда, не надо, не продолжай. Сейчас время других ценностей. Только древние старушки приходят от этого в святой ужас. Мало ли чего не случается. Да и я, честно признаюсь, не ангел. Так что и у тебя… Кто это, когда — спрашивать не стану. Хотя, конечно… Ну, чего ты покраснела? Обыкновенное дело. Люда, ты обиделась? Я же ничего…

— Ты бы хоть дослушал, пустым голосом сказала она. — Я не о том совсем.

— Не о том? — Виталий растерялся и озадаченно спросил: — Что же тогда?

— Я два раза лежала в больнице. С глазами.

— Да? Ну и что?

— В Москве лежала.

— Ну, а сейчас как?

— Сейчас нормально. Хорошо. Вроде все хорошо.

— Ну чего ж тогда беспокоиться? Это и хотела сказать? А я-то подумал…

— Но это сейчас хорошо. А как дальше будет — я ведь не могу знать. Вдруг снова обострение…

— Ну, Людочка, вдруг не вдруг! Так нельзя… А когда ты лежала?

— Первый раз в седьмом, классе, потом — в десятом.

— О, сто лет назад! А как, с чего началось?

— Просто маленькая сухая сосновая шишка случайно попала в лицо. Глаз задела. Это в седьмом классе. А потом… может быть, из-за нервного потрясения.

— Когда бабушка умерла? — спросил Виталий.

— Бабушка в прошлом году умерла. Я тебе говорила, ты забыл! А это три года назад.

— А что все-таки случилось? — спросил Виталий. — Не секрет?

— Почему секрет? Очень сильно избили моего школьного товарища. Из театра с ним шли. Очень хороший парень — Вадим Глебов.

— Из-за тебя избили? — Виталий прищуренными глазами посмотрел на Люду.

— Из-за меня, — кивнула она. — Во дворе у нас один хулиган был. Сейчас за что-то посадили его. И вот… надо же — влюбился в меня.

— Ого! — присвистнул Виталий. — У тебя ухажеров-то… Целую команду можно составить.

— Ты, Виталий, будто обвиняешь меня.

— Людочка, нет-нет! Да и странно было бы: за такой девушкой чтобы никто не ухаживал!.. Ну а этот… правильно, Глебов?.. он что сейчас? Здесь, в городе? Видишь его? Студент?

— В армии служит, — сказала Люда. — В институт он не стал поступать.

— Не переписываешься с ним?

— Нет.

Люда посмотрела на часы, потом устало перевела взгляд на серое, местами клубившееся небо.

— Не кончится этот дождь. Я пойду. Теперь, Виталий, ты все знаешь. — Она вышла на улицу, раскрыла зонтик и, не оборачиваясь, торопливо зашагала по мокрому тротуару.

В троллейбусе Люда сидела в полупустом салоне, глядела на косо струившееся от капель дождя оконное стекло, и ей хотелось плакать.

А дома сняла сапоги, повесила плащ и только отдернула покрывало, так в платье и легла. На часах было начало четвертого.

«Не пойду я сегодня на работу», — устало подумала она и, закрыв глаза, лицом кверху, долго и совсем неподвижно лежала на тахте.

И вдруг, словно мгновенно проснувшись, открыла глаза и подняла голову. Минутная стрелка придвинулась к половине.

— Нет, — вслух сказала себе. — Что же это выходит: коготок увяз — всей птичке пропасть?

Она быстро и решительно поднялась, прошла на кухню и открыла холодильник. В большой прозрачный мешок сложила масло, сметану.

Через пять минут Люда оделась, взяла мокрый зонтик и вышла из квартиры.

16. Под номером «88»

Весну иногда называют «легкомысленной, ветреницей» — то дождь, то солнце. А осенью, в октябре, будто бы лишь одно — дождь, слякоть, лужи.

Ничего подобного! Вернулся Вадим с улицы Космонавтов вымокший, иззябший и подумал: «Все, отбегался. Там, на прудах, поди, и не пролезешь». Он помылся в ванне, почитал, лежа на диване, старый номер «Юности», а потом поглядел в темное окно, прислушался. Ничего не слышно. Неужели дождь кончился? Не поленился — встал, приоткрыл балконную дверь. Ну и чудеса — звезды чистые блещут.

Проснулся утром Вадим — и сразу к окну. Чистое небо! Значит, и солнце будет. Сейчас где-то еще за домами хоронится, а чуть погодя покажется, обласкает, взбодрит. Лужи, конечно, вылизать ему не под силу, но землю немного подсушит. А значит, и на пруды сбегать можно. Обязательно надо сбегать!

Сверкавшие ночью звезды не только солнце в гости приглашали, но и привели с собой звонкий молодой морозец. Выскочил Вадим во двор и увидел: лужи ледком покрыты. Придавил ногой — звонкий щелчок, и быстрыми молочными лучиками разбежались трещины.

Не одному Вадиму жалко было прерывать полюбившуюся утреннюю зарядку — еще издали увидел знакомого седенького старичка с лохматой болонкой. А вот парий высокого и его маленькой стройной спутницы опять не было. И вчера не было их. Так что на новенький синий костюм Вадима главным образом обратила внимание болонка, которую Вадим в первый же день нелестно для породистой собачонки окрестил Жучкой. Она вдруг сменила гнев на милость: почти не лаяла на него и даже пыталась завязать дружеские отношения. Но не с ней же разговоры разговаривать! Вот если старичка спросить о парне и девушке? Может, и знает. Сколько они тут бегали до Вадима? Неделю, месяц или все лето…

Вадим ускорил бег и, четко, будто поршнями, работая согнутыми руками, с силой выдыхая длинные клубки пара, через сотню шагов нагнал старичка.

— Доброе утро! — приветствовал Вадим.

— Доброе, — кивнул тот, не прекращая бега.

Впрочем, это и бегом-то трудно было назвать — Вадим мог бы и широким шагом своим опередить его.

— Погодка-то сегодня! — сказал Вадим. — Днем и вовсе тепло будет.

— Будет, — снова коротко кивнул тщедушный на вид старичок и представился: — Илья Петрович.

И Вадим, в свою очередь, представился. Почему-то даже сообщил, что неделю как вернулся из армии.

— Давно бегаете, Илья Петрович?

— Восьмой год.

— О-го-го, стаж! — шумно удивился Вадим и, как видно, этим немало польстил пожилому любителю бега.

— После инфаркта. — Глаза Ильи Петровича под седыми кустистыми бровями задорно блеснули. — Активный метод. — Он сделал еще с десяток шагов и добавил: — Четырнадцать кило сбросил. — И еще через десяток шагов: — Будто заново родился.

После этой подробной информации он умолк, и Вадим не знал, как поступить: то ли в таком непривычно медленном темпе держаться рядом, то ли обойти круг и через пять минут снова пристроиться к Илье Петровичу. Решил обойти.

— Я тоже активным методом! — сказал он и быстро ушел вперед.

Болонка, демонстрируя дружеские чувства, сначала кинулась было за ним, но хозяин позвал ее: «Сильва!».

«Вот тебе и Жучка!» — усмехнулся Вадим.

Целый круг с большим уважением он думал о героическом старике и, когда снова поравнялся с ним, то сказал:

— Вам памятник, Илья Петрович, при жизни надо поставить!

— Не надо, — махнул тот рукой. — Новый век живым встретить. Вот чего хочу.

— Это вы запросто! — щедро обнадежил Вадим. — Еще и поживете, и посмотрите, какая замечательная жизнь будет.

— Войны бы только не было, — вздохнул Илья Петрович.

«Ну и балда же я! — ругнул себя Вадим. — Столько дней бегал и до сих пор не был знаком с таким хорошим человеком. Надо быть общительней. Вот и парочку прозевал. Тоже, наверно, интересные люди».

— Илья Петрович, а что-то не видно парня и девушки. В красных костюмах…

— Не видно, — кивнул тот.

— А не знаете, кто они такие?

— Строители.

— Они все время вместе были, — заметил Вадим, как бы предлагая немногословному Илье Петровичу выдать еще какую-нибудь информацию. И настойчивость Вадима была вознаграждена любопытной подробностью:

— Молодожены.

— Интересно… — сказал Вадим. Он вспомнил, как дня три назад к отцу приходила соседка с нижнего этажа и сетовала на сына: женился недавно, и теперь просто беда — хоть палкой поднимай их по утрам.

— Дворец спорта строят, — тем временем выдал Илья Петрович новую информацию.

— Это какой же Дворец спорта? — с удивлением спросил Вадим. — Не на улице Космонавтов который?

— Того не знаю. — Илья Петрович мотнул на ходу головой.

— Интересно, — снова протянул Вадим и посчитал нужным пополнить знания Ильи Петровича — сообщил, где строится Дворец на сколько зрителей рассчитан. И еще высказал предположение, что там будет, наверно, искусственный лед, а значит, и, хоккей увидят, а то и соревнования фигуристов.

— Хорошо, — сказал на это Илья Петрович и напоследок добавил: — Зовут их Клава и Семен…

Когда на площади. Вадим вошел в троллейбус, то мог занять любое место — в этот не поздний и не ранний час машина была почти свободной. Но Вадим сел на диванчик слева. Специально сел туда. Однако мимо длинного забора троллейбус промчался так стремительно, что, кроме автокранов, экскаватора, четырех или пяти разноцветных вагончиков строителей. Вадим, ничего и не увидел.

От будущего Дворца спорта Вадим проехал еще две остановки. Да, уже хорошо было видно, что улица. Космонавтов имеет и свое окончание. Стоят один за другим высокие светлые дома, а потом и нет их, пусто. Может, через год-два улица и дальше протянется, но пока сегодня там конец ее.

«Ну, пятница, выручай!» — с волнением подумал Вадим и, мимо блестевших на солнце голубых луж направился по диагонально протянувшейся асфальтированной дорожке к новому, еще не обследованному им дому.

Однако и здесь жэковское начальство рачительностью не отличалось: списков в подъездах не было, и Вадиму пришлось затратить не менее получаса, прежде чем со спокойной совестью и новой надеждой отправиться к следующему дому, — а что там?

Так, где быстрее, где медленнее, продвигался он вперед до той самой минуты (а был уже третий час), пока не остановился у подъезда девятиэтажного дома с зелеными лоджиями, на углу которого даже издали были хорошо видны полуметровые цифры «88».

Сколько он уже просмотрел списков! Тысячи фамилий! Трижды встречалась фамилия «Белов». И вот рядом с квартирным номером «30» Вадим прочитал: «Белова Т. И.».

«Это она и есть», — почему-то удивительно спокойно подумал Вадим. Может быть, оттого, что слишком устал, а может, принял как должное, — уверил себя, что сегодняшняя пятница все решит. Вадим уже прекрасно знал расположение квартир в подобных домах и потому сразу определил: восьмой этаж, торцовая дверь справа.

Вадим отошел в глубь двора, где, пользуясь хорошей погодой, жильцы вывесили сушить белье. Необъятно широкие простыни так ярко белели на солнце, что Вадим несколько секунд не мог как следует различить окна на далеком восьмом этаже. Потом пригляделся. Кажется, эти, слева от подъезда. Но что мог увидеть? В голубом отсвете желтели шторы. И вроде бы цветок стоит…

На зеленой табуреточке, возле веревки с развешанным бельем, сидела девочка в сером клетчатом пальтишке и вязаной шапке с кисточкой. Из-под воротника и шапки выпирали огромные красные банты, за ними и косичек не было видно. Лет шесть девочке. Однако на коленях у нее лежала развернутая книжка без картинок. «Неужто читает?» — с уважением подумал Вадим. Постоял немножко — действительно читает: голова ее с бантами как на шарнирах из стороны в сторону поворачивается.

Хоть и важным делом занят человек, но ведь и его, Вадима, можно понять. Достал из кармана фотографию и подошел к серьезной девочке.

— Прости, пожалуйста, — неловко сказал он, — ты не знаешь, кто на этой карточке снят?

Девочка взяла фотографию, посмотрела секунду и подняла глаза на незнакомого дядю.

— Она там живет. — Голова с шарами бантов повернулась к дому. — На восьмом этаже. Это Люда.

— Правда? Не обманываешь? — радостно подзадорил Вадим.

— Я никогда не обманываю, — надула губы девочка. — Она со своей мамой живет. Тетей Таней.

Вадим не удержался от искушения узнать все:

— А больше никто у них не живет?

— Не живет. Люда работает. Пирожные печет.

— Ну спасибо! А в школу ты ходишь?

— В первом классе учусь.

— И пятерки есть?

— У меня все пятерки, — с достоинством сказала девочка и снова опустила в книжку глаза.

Теперь уже мешать ей было бы непростительно. И зачем? Вадим спрятал фотографию, застегнул пуговицу куртки и задумчиво направился к подъезду. Вошел, посмотрел на коричневые дверцы лифта, на ряды голубых почтовых ящиков. После этого вздохнул глубоко, полной грудью, и снова вышел на улицу.

«Так… — оказавшись на широком тротуаре, за которым по-прежнему нескончаемо бежали машины, автобусы, троллейбусы, подумал Вадим. — Так. Что же дальше?..»

В самом деле, что? Была четкая, как военная задача, цель, была каждодневная забота. А сейчас… Вадим далее растерялся. Ну теперь надо как-то Люду увидеть. Конечно. Для чего же столько дней провел на этой улице! Надо… А когда? Может, вечером сегодня? Или завтра, в субботу?.. Впрочем, надо подумать, как лучше… А сейчас? В кино, что ли, сходить? Давно не был в кино. Последний раз в гарнизонном клубе… Нет, сначала в столовую. Как раз время обеда… А зачем теперь в столовую? Можно спокойно дома пообедать. Привык по столовым да кафе… А вон и троллейбус!

И Вадим поспешил к остановке.

Если бы он сел с правой стороны, у окна, то, возможно, без всяких помех и сошел бы на площади, а там — на автобус, к дому. Но получилось так, что одиночное место он занял у окна слева и потому с удовольствием смотрел на знакомые места, проносившиеся мимо на дальней, нечетной, стороне улицы.

Вот и новенький, освещенный солнцем забор стройки. Машины, башенный кран, штабеля бетонных блоков… И вдруг у штабеля он увидел фигурку человека. Расстояние было неблизкое, но Вадим узнал — Сеня, молодожен, каланча, ревнивец, строитель Дворца спорта!

Вадим не раздумывал — вскочил и с нетерпением ждал у двери, когда троллейбус остановится. Ого, метров на триста протащил!

Перейдя улицу и торопливо шагая к желтевшему вдалеке забору, Вадим вовсе не думал о том, что хотел бы, как и этот длинный Семен, влюбленный в свою жену, работать здесь на стройке. Просто Вадим, шел к парню, с которым был не прочь познакомиться, у которого такая хорошенькая, со смоляными кудрями жена Клава; с ней Семен бегает к Дёмкинским прудам, но вот уже три дня их почему-то на прудах не видно.

Не ошибся Вадим: у тех же штабелей бетонных блоков он увидел долговязую фигуру Семена в зеленоватой брезентовой куртке и с красной каской на голове. Из-под каски, снизу и по сторонам, торчали кончики его соломенных, едва не белых волос.

Вадим подошел, и Семен от неожиданности заморгал белесыми, почти невидимыми ресницами.

— Не узнаешь? — улыбнулся Вадим. — Тогда скажи, отчего на пруды перестал бегать?

— А-а! — хлопнул себя по каске Семен. — И правда, не узнал… Чего здесь?

— Глебов. Вадим, — протянул руку Вадим и солидно, баском сказал: — Сначала представиться надо. Для порядка. А тебя знаю — Семен. Илья Петрович мне сказал. Привет передавал, — насчет привета Вадим несколько отошел от истины, но он не сомневался — если бы опросил у старика, не передать ли привет Сене, тот бы, конечно, только обрадовался.

— Великий старикан! — сказал Семен и мотнул головой. — А мы вот коробок строим на восемь тысяч болельщиков. Сам где работаешь? Или учишься?

Вадим и ему повторил: всего неделю как из армии.

— Не работаешь, значит?

— Приглядываюсь.

— Что ж, тоже занятие. Ходи да смотри хоть до нового года.

— Нет, — помотал головой Вадим, — такая программа не для меня. Долго тянуть не собираюсь.

— Ну чего ж, дуй тогда к нам. Специальность есть?

— До армии на автобазе немного слесарил.

Семен снял каску, вытер потный под волосами лоб.

— Уволился у нас тут в бригаде один… Надо с Иванам Тимофеевичем побалакать.

— Ну, а чего — раз уволился, — сказал Вадим. — Место ведь свободное?

— Тут, видишь, дело какое… не уволился он, мы сами его поперли. Слишком не дурак был выпить… Обожди… — Семен надел каску и потянул Вадима в сторону — пропустить тяжело нагруженный блоками «МАЗ». — Ну чего, чего встал? — крикнул он водителю, высунувшемуся из кабины. — Подай, подай дальше! Чтоб краном на обе стороны складывать! — Убедившись, что водитель понял и подал машину куда нужно, Семен снова обернулся к Вадиму. — Видишь, какой сапог! Сам сообразить не может! Если не показать — так на одну сторону и сложат. Там, на автокране, тоже — голова с дырками вместо глаз. Думать не хочет.

— Ну ладно, — напомнил Вадим, — что с работой-то? Или боитесь, что тоже в запой ударюсь?

— Так говорю же, — кивнув на стрелу крана, поплывшую в воздухе, сказал Семен, — если вот так работать, не головой, а одним местом думать, то хоть и двадцать человек в бригаду набирай — все мало будет… А у тебя как, в самом деле, с этим? — Семен щелкнул пальцем по острому кадыку. — Иван Тимофеевич у нас тут строго блюдет. Не разгуляешься.

— Переживу. — Вадим засмеялся. — Если меня и попрет ваш строгий Иван Тимофеевич, то по какой-нибудь другой причине.

— Обожди, — вдруг оборвал Семен. — Как раз идет… Постой здесь, я сам побалакаю.

Он скрылся за блоками, опять появился сбоку, от массивного бульдозера и минут пять говорил с невысоким, грузноватым на вид Иваном Тимофеевичам. Семен был выше его почти на две головы, и, когда взмахивал рукой, что-то горячо объясняя, то казалось, будто этой своей длинной рукой он хочет ухватить Ивана Тимофеевича и, словно стрелой крана, поднять вверх.

«Еще не так легко и устроиться сюда, — подумал Вадим. — А на каждой доске объявления, не знаешь куда смотреть: «Требуются, требуются…»

Семен издали помахал рукой — позвал. Вадим подошел и поздоровался.

— Ну что, Вадим Глебов, — внимательно оглядев его, густым голосом сказал Иван Тимофеевич. — Сачков в бригаде мы не держим. Сразу предупреждаю. Перекуры на ходу. Не в ущерб делу.

— Я не курю.

— Дело хозяйское. Это я для сведения. Работаем на подряде. Про КТУ слышал? Коэффициент трудового участия… Ну, ничего, узнаешь. Тут, в общих чертах, просто: кто быстро поворачивается — тот у кассы радуется. Секешь?

— Понял, — кивнул Вадим.

— За понятливость тоже уважаем, — серьезно заметил Иван Тимофеевич. — Гляди, спрашивай, перенимай. Еще вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ бригадир, — по-военному сказал Вадим.

— Першиков Иван Тимофеевич, — то ли отрекомендовался, то ли в знак окончания беседы проговорил бригадир и протянул Вадиму руку, пожал. — Рука у тебя крепкая, — добавил он и вроде как улыбнулся. — Раз вопросов нет — оформляй бумаги. Семен введет в курс.

Семеново «введение в курс» было еще короче: «Отдел кадров — улица Лермонтова, 24. Медкомиссию пройди. Инструктаж по технике безопасности. Спецодежду получишь. Будем работать».

Семена ждали срочные дела. Привезли бурты монтажной проволоки. В воротах показалась новая машина с блоками. Потом пришлось очищать от приставшего бетона железное днище трехтонки. С Семеновым ростом это сделать было не трудно — шуровал, лопатой, не залезая на открывшийся задний борт кузова.

Вадим давно мог бы покинуть стройку: главное узнал, добро получено, чего больше — оформляться с понедельника. Тем паче, есть хотелось, под ложечкой сосало. Но он все не уходил, было интересно посмотреть кругом, понять что к чему.

Хотелось еще и с Семеном поговорить, узнать — отчего все-таки перестал появляться со своей Клавой на прудах? И где она, его Клава? Тоже здесь работает? Оказалось, здесь. На самой верхотуре. Какой-то парень, стоя у борта с проволокой и глядя вверх, на кабину башенного крана, нетерпеливо замахал рукой:

— Клава! Сколько ждать буду?! Засмотрелась!

И верно: Клава. В открытом окошке кабины Вадим увидел ее черноволосую голову.

«Ну ребята, молотки! — подумал Вадим. — Тут у вас не соскучишься!» И еще больше захотелось поговорить с Семеном.

Вскоре выдалась «холостая» минутка — Семен присел на штабеле досок.

— Вот и крутимся так, — сказал он Вадиму. — А учиться думаешь? Мы с Клавой — заочники. В инженерно-строительном. Третий курс.

— Обязательно! — кивнул Вадим и вспомнил Сергея. — Это дело решенное… Ну, а чего на прудах-то вас не видно?

— Отдельную комнату в молодежном получили, — сказал Семен и улыбнулся безбровым лицом. — В историю тут с Клавой попали. Расписались, а жить негде. У нее общежитие. И у меня. Две недели правдами и неправдами в гостинице жили. Хватит, говорят, это вам не квартира. Ладно, пошли искать на биржу. Народу полно, чего-то ходят, опрашивают — не поймешь. Старик подкатывается: «Детей нету?» — «Какие дети, говорю, мы же не кролики». — «Тогда — ко мне. Лучшей комнаты не найдете». Не наврал: чисто, сухо, диван-кровать, телек стоит. «Комната проходная?» — спрашиваю. «За отдельную три четвертных взял бы. А с вас — тольке две. Зато телевизор «Изумруд». Стали жить. Вечером старики кино смотрят, концерты, даже футбол не пропускают. И мы смотрим. Ночью тоже покоя нет — то старик через комнату бредет, кашляет, то его старуха идет, сморкается. Еще внучка приехала. Седьмой класс. Каникулы же. И до того любопытна — хуже всякого шпиона. Где уж тут обняться с молодой женой! И говорю Клаве: «Чем так мучиться — лучше по утрам на пруд бегать. Отличное место!» Она сначала все упиралась: вставать рано да бежать далеко. Но я ж такой — если чего в голову втемяшется… В общем, с самого июля и бегаем. Втянулись. А три дня тому комнату в молодежном получили.

— Отбегались, значит? — засмеялся Вадим.

— Да не скажи, — словно и сам удивляясь, сказал Семен и поглядел вверх, где, высунувшись по плечи из кабины, смотрела на них Клава. — Вот и Клава не хочет бросать. Говорю же, втянулись. Жалко бросать. Видел, Илья Петрович-то, — железный старик. Попробуй заставь его бросить — никогда! — Семен снова взглянул на жену и громко крикнул: — Не узнаешь? С прудов! Вадим. У нас будет работать!

— Давай! — задорно донеслось сверху, и Клава помахала рукой…

Вечером Вадим вырвал из тетради листок и написал: «Дорогой товарищ старшина!..»

Двух сторон листка едва хватило, чтобы сообщить гвардии старшине Хажаеву о своих делах на гражданке. Еще написал, что задание его выполнил, хотя и не полностью, но главное — девушку Люду, которую старшина видел на фотографии, разыскал. В заключение просил передавать привет всем, кто знает и помнит рядового в запасе Глебова.

Запечатал письмо в конверт, написал номер воинской части.

Так, и это сделано. Обещал доложить — доложил.

А что дальше?.. Вадим взглянул на запечатанный конверт. Может быть, и Люде письмо отправить? Как-то хоть подготовить сначала. А то явится — здравствуйте! А как в пословице: незваный гость… Хоть несколько строчек написать. И не обязательно посылать по почте — пойти в ее подъезд и бросить в ящик. Сразу и получит. Мысль показалась Вадиму просто отличной. Снова присел к столу, раскрыл тетрадь…

Старшине минут двадцать писал письмо. А сейчас и дольше просидел — ни строчки на бумаге. Даже начать не мог. А правда, как начать: дорогая, милая, уважаемая? Или просто — Люда?..

Конечно, письмо ей он все же написал бы, но вдруг в голову пришла замечательная идея: послать письмо особое — тот кленовый лист, что подобрал на плацу перед казармой.

Вадим достал припрятанный желтый лист, тщательно исследовал острые упругие кончики. Без конверта даже лучше будет. Если вот марку приклеить? Но и от марки отказался. Пусть будет просто кленовый лист. Люда поймет. Ведь не залетел же он в ящик прямо с дерева!

Вадим ходил по квартире и улыбался. Алексей Алексеич, пришедший с покупками из магазина, спросил:

— Никак задание секретное выполнил?

— И сверх того, — со значением добавил Вадим.

— Тоже секретное — это «сверх того»?

— На следующей неделе иду оформляться на работу.

— А говорил: еще погуляешь.

— Обстановка изменилась… В общем, на стройку иду.

Он объяснил что и как. Отец внимательно выслушал, со всем согласился. И работу одобрил, и желание сына учиться заочно.

— Вот какой ты у меня, — одновременно с печалью и с гордостью произнес он. — Уже и советовать не знаю чего, и учить нечему — сам решаешь, сам во всем горазд. Большой вырос.

И Вадим был доволен, что станет работать на стройке. Вот и Людин отец был строителем. Узнал об этом Вадим еще в шестом классе. Тогда задали домашнее сочинение «Твой любимый герой». Он написал о Маресьеве. И другие ребята, писали об известных героях войны, о космонавтах, ученых. Люда же написала о своем отце. И как написала! Сочинение на республиканский конкурс посылали. Тогда Вадим и узнал, что ее отец был строителем, орденоносцем.

17. Федя Ситов

В субботу у Люды был свободный день.

Можно не торопиться вставать, есть время подумать, вспомнить. После того как отнесла сметану и масло, на сердце стало спокойней. Хотя, конечно, поволноваться пришлось! Продукты, так истерзавшие душу, прямо в мешочке поставила в Ольгин шкаф. Поставила и со страхом ждала, что будет дальше? Как отреагирует Ольга?

Но страхи оказались преувеличенными. Та лишь глазищами, густо подведенными карандашом, сверкнула да прошипела злым голосом, близко подступив к Люде:

— Как хрястну эту банку об пол! Да крикну, что ты подкинула! Думаешь, не поверят?

Лицо у Люды побледнело, сделалось как полотно халата, однако все же нашла в себе силы, сказала тихо:

— Не поверят. — И вдруг горячо, в самое ухо зашептала Ольге: — Ты пойми: я не могу так. С этим куском масла вся жизнь моя будто остановилась. Я в тревоге вся, радость потухла. Понимаешь? Никакого праздника. И никакого счастья быть не может… Только представить, что всю жизнь ходить с таким чувством…

— Привыкнешь, — холодно процедила Ольга.

— Да не хочу я привыкать. И нельзя к этому привыкнуть. Как к подлости нельзя, к низости…

— Господи, — с недоумением и брезгливостью оглядела с ног до головы Люду ее старшая напарница. — Святая с крылышками! Да разуй глаза. Все так живут. Все несуны. Ишь, слово придумали какое — «несун»! Да ладно, нехай — несуны так несуны. Соседка с экскурсии только что приехала, по городам возили, показывали, а потом завернули на фарфоровый завод в каком-то захудалом районном центре. Там и смотреть нечего, а на завод повезли. Очень довольна соседка. За полцены сервиз купила. И не только она — все, кто был в автобусе, таким же образом отоварились. А кто помог? Те же несуны. Удобные и нужные люди. Очень даже хорошо, что они есть.

— Ну, — возмутилась Люда, — ты тоже рассуждаешь! Все кверху тормашками перевернула. Все несут, все воруют. Вранье! Я на практике весной была в «Сказке» — детское кафе на Первомайской. Там и понятия нет тащить домой продукты. Девочки дружные, хорошо работают, местам дорожат, а как стараются, когда им «Золушку» — фирменный торт — поручают! Мой торт два раза признавали лучшим. На выставке был.

— И орден дали! — насмешливо сказала Ольга.

— Издеваешься! Между прочим, снимок в молодежной газете был.

— И рада без ума!

— Не скрываю: рада.

— Вот и шла бы в свою «Сказку».

— Там места, к сожалению, не было.

— Ладно, — оборвала Ольга, — у нас, слава богу, тут не сказка, а кондитерский цех при столовой номер семнадцать, и в газету нас не фотографируют.

— Плохо.

— Как есть.

На том и разговор закончился. Разговор не то чтобы приятный, но Люда, в общем, была довольна. Главное, без крика, без шума обошлось: сметану об пол Ольга не «хрястнула», никуда не побежала.

«Вот в первый же день и надо было так!» — с запоздалой решимостью подумала Люда. Она сильно и с удовольствием потянулась под одеялом, коснулась, как обычно в таких случаях, пальцами ног прохладной спинки тахты и почему-то вспомнила уже о другом. Три дня назад, когда ехала в троллейбусе, ей вдруг показалось, что среди прохожих мелькнула знакомая фигура! В первую секунду и не поняла — просто знакомое что-то. Спина или походка… Лишь потом сообразила: на Глебова из их класса похож. Но тогда не придала этому значения, решила, что обозналась. Он же в армии. Да и зачем ему быть здесь? Живет в другом районе города. Теперь, может, и не узнала бы его — столько времени прошло. Мужчина, двадцать первый год. Вырос, наверно. А тогда еще парнишка был. Но волевой, упрямый. Дружки Боцмана здорово избили его. Другой бы стонать начал, а Вадим — ни звука. Встал, даже шутить пытался.

Три дня назад не очень поверила своей догадке. А сейчас подумала: «В армию призывали осенью, мог уже и вернуться… Интересно, что же он делал в наших краях?.. Ну а вдруг на улице встретились бы? Что тогда? Я, например, была бы рада. А Вадим? Да и он, наверно. То есть обязательно. Я же нравилась ему, точно. Ну и пригласил бы он, допустим, в кино?.. Ой, ерунда какая, размечталась, нафантазировала! У меня же — Виталий…»

Да, главные ее мысли были не о давнем школьном товарище, не о малоприятных делах на работе, главное, что не давало покоя, Виталий. Завтра должна сказать «да» или «нет». Короткое и такое важное слово, которое все решает. Все. Странно, других девчонок послушать — ну никаких сомнений: «Ой, с парнем встречаюсь, ухаживает, в театр водил, а целуется! Если не поженимся — хоть топиться!»

А тут — цветы, «марсианочка». Сто раз повторил, что любит. Предложение сделал. Машина, наконец. Чего надо? Да рассказать девчонкам — идиоткой обзовут!

А чего надо — и сама не знала.

Вчера, в пятницу, ни домой к ней не зашел, не увидела его и у проходной цеха. И хоть бы дождь хлестал, как накануне. Нет, погода была прекрасная. Конечно: соревнования, институт, лекции. А может, решил, что неудобно быть навязчивым, ведь договорились: появится у нее в три часа, в воскресенье.

Да, объяснить можно. Сердце смирить нельзя.

Вот не пришел, и в душе — сомнения, растерянность. Не потому ли, думается невольно, что сказала о глазах? Вдруг напугался? Когда лежала в клинике, то соседка по палате рассказала историю своей подруги. Та нащупала однажды шишечку на плече, пошла к врачу. Тот посмотрел, помял, направил к онкологу. Пока исследовали, несколько дней прошло. Приходит как-то домой, а на столе записка: прости, дорогая, что скрывал, но я люблю другую женщину. Так и не стало у нее мужа, хотя восемь лет прожили. А дела-то всего — прижгли электричеством и сказали: не волнуйтесь, все хорошо.

А Виталий? Что он подумал? Сначала: а, ерунда, сто лет назад было! Потом встревожился: когда началось, с чего?.. Жена с больными глазами… А ему ведь нужна такая, чтоб за рулем лимузина королевой сидела, каждый дорожный знак видела.

И не хотела ни о чем таком, думать Люда, а думалось. «Неужели не понял, что я доверила ему очень важное, ведь могла бы ничего, не говорить, как советовала мама. Неужели не понимает, как мне нужна сейчас его поддержка…»

Люда встала, оделась, позавтракала с матерью, прибрала в комнатах, полила цветы, хотя, еще можно было и не полизать их. Потом вышла на лестничную площадку, вызвала лифт и спустилась на первый этаж, к почтовому ящику. Кроме газет, в ящике ничего не было. Центральную газету просмотрела, потом развернула местную, молодежную, в которой когда-то портрет ее напечатали. Теперь портрета ожидать нечего. Как бы критика о них не появилась. А то придет корреспондент, тот же Сережка Крутиков, расспросит об их делах да так распишет — со стыда провалишься. А Крутиков может! Вон какую статью написал — «Багаж в дорогу».

Прочитала Люда газету, даже с передовицей познакомилась, а еще подборку стихов, объявления, телевизионную программу на сегодня, о погоде. Погоду газета обещала хорошую, ясную… Двенадцатый час… У дверей никто не звонит.

Еще часа два промаялась. Потом сказала себе: «И пусть! Может, это и лучше. Ведь сама же недавно сомневалась: а так ли уж я люблю его?.. Может, я просто от других стараюсь не отстать?»

Подумала так и стала надевать сапоги.

— Куда-то собираешься? — тревожно глянув на дочь, спросила Татьяна Ивановна.

— Погуляю. Такое солнце, а я сижу.

— А если Виталий придет?

— Так и скажи: пошла гулять. В парк пойду. Может, последний теплый день. Потом весны дожидайся… Часам к пяти вернусь.

Люда сказала матери: «В парк пойду». Сказала не подумав. Что в такую пору в парке делать? Ни зелени, ни цветов. Аттракционы не работают. Кончился летний сезон.

И все-таки пошла в парк. Вспомнила, что за парком, где-то на пустыре, гаражи строятся, о которых говорил Виталий. Вспомнила и удивилась: начисто забыла о его просьбе. Хотя чему удивляться? И в четверг, и вчера — сплошные хлопоты на работе. Шепотки, разговоры — обстановка будто перед грозой. Маргарита Васильевна несколько раз появлялась в цехе. Как всегда, в накрахмаленном, белоснежном халате, причесанная, на матовом лице — улыбка, а тревога все равно чувствуется. Уборщицы суетятся, полы драят, кастрюли моют, как перед смотром. Электрик полдня торчал, с проводкой на второй печи возился. А дома — бесконечные мысли о Виталии. И мама переживает. О гаражах ли тут!

Хоть посмотреть, где они? Виталий-то как беспокоился! С главным судьей зачем-то собирался ее знакомить. Только вряд ли мама поможет. Кто такая? Рядовой бухгалтер. Даже не старший.

Как и полагала Люда, все в парке было закрыто, заперт. А дальний киоск, где летом продавали мороженое, еще и досками забит — от мальчишек.

И людей почти не видно. Лишь на волейбольной площадке с натянутой сеткой — оживление. Парни в спортивных костюмах звонко шлепают по мячу. Молодые силы девать некуда.

Люда прошла по аллейке, где справа стояло с десяток невысоких столбов с качелями, и вдруг услышала знакомый голос:

— Гражданка Белова, приказываю остановиться!

Повернула голову — Федя Ситов. И такая — мало сказать, радостная — улыбка на лице, просто счастливая улыбка. Светится весь.

— Гуляем? Дышим озоном? Не желаете составить компанию? — И Ситов черным беретом обмахнул возле себя скамейку.

— Еще как желаю! — Люда с наслаждением уселась рядом, вытянула ноги. — Тоже озоном дышишь?

— Читаю, набрасываю эскизы будущих шедевров, — он показал на блокнот, торчавший из кармана, — пасу дочь.

— Это она? — Люда посмотрела на девчушку лет пяти в синем пальто и в синих брючках. Та стояла на качелях, крепко держалась за проволоки и лихо раскачивалась.

— Она, — с насмешливым достоинством подтвердил Ситов. — Юлька. Мое первое по-настоящему совершенное произведение. А это, — похлопал по блокноту в кармане, — это лишь рисованные неясные отблески моих фантасмагорий. Ничего пока интересного. И показывать не стану. Нет, нет, не проси! Если когда-нибудь потом, в будущем, идя по залам Всесоюзной выставки, вдруг замрешь перед чудесной картиной, то взгляни на подпись в нижнем углу. Там будет стоять: «Ф. Ситов».

Большим шутником и балагуром был Ситов. Люда не переставала улыбаться.

Наговорив еще кучу всяких удивительных небылиц, Ситов умолк и, кивнув на дочь, спросил:

— Нравится?

— Очень.

— Ты слышала, наверно, что мы с Юлькой одни живем?

— Краем уха, Федя.

— Одни, — повторил он. — Скоро два года. Ушла от нас Люська. Почему? По глупости. По молодости. Потому что был грех — выпивал я. Крепко. Очень крепко. Даже лечиться пришлось. Да, невеселый факт биографии. Не трамвайный билет — не выбросишь. И еще потому, что на служебной лестнице, мягко выражаясь, не самая заглавная фигура. Ну и самое потрясающее: влюбилась Люська. Влюбилась без памяти. Нет, ты можешь объять это умом — оставить такую дочь! А Люська оставила… Ты не обижаешься, что рассказываю это? — озабоченно спросил Ситов. — Понимаешь, скребет на душе. Хоть когда-то выговориться надо. Не обижаешься?

— Ну что ты, — мягко и с какой-то непонятной жалостью проговорила Люда. — Трудно, да?

— Почему? Нет. Нам с Юлькой хорошо. Это Люське плохо. Кончился у нее порох. Прогорела. Может, к новому году и вернется. Три письма написала. Погода, море, шляпки… А чернила размыты. Ревела. Да и между строк, мимо шляпок этих читать — видно же. В душевном цейтноте Люська. Вернется.

— А ты? — осторожно спросила Люда.

— А чего я, конечно, пожалуйста, в любой час! — Федор уже не прятался за шутку. — Я ведь ее, дурочку, люблю! Шальная. Глупая. Я уже гарнитур в кухню купил. Двести семьдесят отдал. Увидит Люська — обревется! Еще сапоги на желтой подошве купил… Ты какой носишь размер?

— Тридцать седьмой.

— У Люськи — тридцать пятый. Она махонькая, только по плечо мне… Ну а что у тебя, Джина, звезда солнечной Италии?

— Федя, не надо, — поморщилась Люда. — Как дела! Будто не знаешь, что у нас на работе.

— Да-а. — Федя приподнял за хвостик свой берет, сдвинул его на ухо. — Налицо растущая конфронтация сил. С одной стороны — комиссия, акт, жалобы. С другой — незаурядный тактический и артистический талант великолепной Маргариты. С третьей — мутная вода и круговая порука. С четвертой — эволюция самосознания части коллектива. Может, банально звучит, но, черт возьми, приятно же, когда честно зарабатываешь хлеб и заслуженно ходишь в передовиках. Мне кажется, где-то внутри это в каждом сидит. Ты разделяешь мою мысль?

— Конечно! — горячо сказала Люда. — Лично мне, например, очень хочется с радостью приходить на работу, улыбаться, шутить и печь вкусные вещи. Недавно торт на заказ пекла. К серебряной свадьбе. Господи, как старалась, ну изо всех сил. Соберутся, думаю, гости, увидят мой шикарный торт и станут хвалить. У всех будет хорошее настроение.

— Люда, — сказал Ситов, — я снимаю берет!

— Ну чего ты смеешься!

— И не собираюсь, — протестующе помотал круглой головой Ситов. — Просто… просто вот это самое только и нужно. От души чтобы.

— Да, да, — закивала Люда. — От души. Если бы все так. Каждый… А иногда до того горько бывает… Недавно подумала — не поискать ли другое место? В кафе на практике была весной. Вот где обстановка! Будто на крыльях летишь на работу. Я тогда по-настоящему радовалась и про себя повторяла: как хорошо, что выбрала эту профессию! Ее ведь с искусством можно даже сравнить. Опять улыбаешься? — Люда с укором взглянула на Ситова. — Напрасно улыбаешься.

— Да с чего ты взяла! Я элементарно любуюсь твоим вдохновенным лицом.

— Несерьезный ты человек. А я в доказательство хотела стихи прочитать.

— Стихи? Интересно. Ну, ну, пожалуйста.

— Ладно, слушай:

Сравню наш труд с искусством смело.

Он — что картина, стих, мечта.

Гляди! Движенье рук умелых —

И вот на торте роза ожила!

— Евтушенко? Роберт Рождественский?

— Невнимательно слушал. Там сказано: «Наш труд». Это Наташа Климова сочинила. Она из того же кулинарного училища, где и я училась. Но окончила раньше. Стихи я в кафе увидела — в красном уголке вывешены, как плакат.

— А ничего, — заметил Ситов. — Она и сейчас пишет?

— Кремом на торте. Эта Наташа в прошлом году на республиканском конкурсе в Краснодаре второе место по России заняла. Представляешь: из семидесяти четырех — второе место!

— Люда, — с необычной серьезностью сказал Ситов, — а ты, гляди, не вздумай уходить. Если такие будут уходить, то прекрасной Маргарите еще сто лет двести и властвовать.

Ситов и Люда так увлеклись созвучным своим разговором, что Юльку проглядели. Надоело той в конце концов качаться — спрыгнула, да неудачно, носом в землю. Люда вскочила, подбежала к ней, подняла на ноги, а Ситов со скамейки смеется:

— Дочка, зачем носом землю ковыряешь? Оштрафуют!

И Юлька, собиравшаяся было во весь голос зареветь, раздумала плакать.

— Не оштрафуют. — Она внимательно посмотрела на то место, где упала. — Не видно ничего.

— Давай побегай тогда. Покажи тете Люде, как в чемпионки готовишься.

Юлька с удовольствием помчалась по аллейке, а Люда сказала:

— Ты смелый папа. А если бы нос разбила?

— Ну а чего кидаться к ней, пугать? Все равно уже поздно было бы.

— Я бы так не смогла.

— Вы, женщины, на свой манер скроены… Люда, так что — дело к свадьбе?

— Кто тебе сказал? — поразилась она.

— Слух по планете катится. А что, не так? Искаженная информация?

— Не знаю, Федя, — рассматривая потускневший на ногте лак, проговорила Люда.

— О, прости, — сказал Ситов. — Запретная зона.

— Не запретная, — Люда потерла ноготь о рукав пальто. — Но… как бы тебе сказать… имеются некоторые вопросики.

— Вопросики — это закономерно. Есть ли она, главная? Любовь.

— О том и речь, Федя.

— М-м-да, — промычал Ситов. — Кроме вас самих, тут бога нет. Хотя ведь и любовь не всегда счастье. На ту же Ольгу Храмцову посмотреть — на человека не стала похожа, сто раз душу дьяволу продала. И все из-за этой самой любви. А любимого ее Сереженьку, этого тунеядца и несостоявшегося интеллигента, только на мусорную свалку, как вредный отход производства, как брак человеческой цивилизации.

— Ой, как ты его! — засмеялась Люда.

— Не «ой». Я этого фрукта видел, знаю. Червь-сосальщик. Хам. А когда нужно — такой преданной собачонкой смотрит, таких прекрасных поэтов цитирует, руки ей целует. Бабы, бабы! Какому богу молитесь? Ольга-то стенку чешскую купила, телек, цветной для Сереженьки, ковер во всю стену… О, всемогущий, — Федя молитвенно сложил руки, — избавь и обереги от такой напасти!.. А вообще-то любовь тайна великая есть, — грустно заключил он, видимо вспомнив и свою собственную путаную странную жизнь.

Люда, немного смущаясь от того, что ей хотелось сказать, потупила глаза:

— Все повторяют: любовь, любовь, а мне… может, это наивно, может, по-детски, не знаю, она представляется таким большим, светлым, огромным счастьем…

— Верно представляется, — сказал Ситов. — Но если бы все так думали… Знаешь, в чем наша беда? Спешим, спешим, спешим. И в любви тоже. И в женитьбе. С женитьбой вообще футбольные страсти. Будто одна радость на свете — скорей пожениться. Каждый день у входа в загс вижу: машины, ленты, цветы, невесты в белом. А счастливых, думаешь, много?

— Ну, если приехали в загс…

— То счастливые? И обязательно любовь? Если, бы! — Ситов горько усмехнулся. — Влюбленность, расчет, а еще томление духа и тела, престиж — все спешат объявить любовью. А раз она, любовь, то чего ж — в загс! А там всегда с удовольствием. На любую работу придешь поступать — дай медсправку номер 286, дай характеристику, аттестат. А здесь — ничего. Согласен? Да. Согласна? Да. Хлоп в паспорта штамп! Поздравляем молодых супругов! Живите, плодитесь!

— Ты уж так изобразил! — невесело сказала Люда.

— Как есть. А счастье в любви… эх, — Федя мечтательно вздохнул, — счастье, когда душу родную нашел. Когда знаешь, что тебя поймут, порадуются, простят, когда живут друг для друга. Вот тогда жизнь!.. Вернется Люська — я ей сто раз это объясню. Она поймет. Хоть и шальная Люська, а поймет. Душа у нее хорошая, добрая. За душу и полюбил ее.

Прибежала Юлька, принесла сосновую шишку.

— Ее белка скинула? Там много шишек валяется. Я соберу, и пойдем домой. Я хочу есть.

Люда вспомнила про гаражи. Проводив взглядом шуструю девчушку, спросила Федю, не знает ли он, где их тут строят. На каком-то пустыре будто…

— Машину хочешь завести? — лукаво поинтересовался Ситов.

— Ну, зачем. Надо пешком больше ходить. Полтора часа в день — гигиеническая норма.

— Смотри ты! — восхитился Ситов. — Чутко усекла современную ситуацию… А гаражи строят там, — махнул он рукой в сторону шоссейной дороги. — Как боевые доты строят. Железо, блоки, бетон, сторожа. Драка из-за них. Столпотворение. Родного папу с мамой не пожалеют. Я тоже на твоих позициях: ноги — лучший транспорт. Ни гаража, ни бензина. Плюс хорошее настроение и здоровье.

Еще посидели немного, поджидая Юльку. Та пришла с полными карманами шишек.

— Зачем тебе столько? — сказал отец. — Подари немного тете Люде.

— Берите, — охотно согласилась Юлька. — Целый карман берите.

— Нет-нет, мне хватит одной, — сказала Люда. — А ты играй с ними осторожно, главное, не бросай в деток.

— Я в паровоз и в, вагончики буду играть, — пообещала Юлька.

Искать, где строятся гаражи, Люда не пошла. И так-то не было большого желания увидеть их, а после слов Ситова и вовсе расхотелось.

Домой она возвратилась, как и обещала, около пяти часов. Спрашивать у матери, не приходил ли Виталий, не понадобилось. Татьяна Ивановна, будто считая себя в чем-то виноватой, сказала:

— Не было, доченька. Никуда не выходила. Только на минутку всего и спустилась к ящику — думала, ты газеты не взяла… А еще вот это было там.

И она показала на резной кленовый лист, желтевший на серванте.

18. Лестница

Всякий раз, нужно ли было купить хлеба в магазине, заглянуть в молочный, попасть на пруды или на автобусную остановку, — всякий раз Вадим проходил мимо соседнего дома, где жила бывшая одноклассница, а теперь студентка технологического института Зайцева. Проходил и невольно сжимался — казалось: стоит Ленка у окна за шторой и смотрит на него. Ну для чего ей, все понимавшей, умненькой, круглой отличнице, для чего ей было влюбляться? Она-то не могла не замечать, как он поглядывает на Белову, как вздыхает, — так нет же, влюбилась!

Теперь, вернувшись из армии и неожиданно узнав о ее чувствах к нему, пусть и давних, школьных, Вадим охотно предпочел бы ходить к своему дому окольной дорогой. Но это было бы просто смешно — делать большой крюк дворами, да и все равно ведь когда-нибудь, хочет не хочет, а повстречается с ней.

Целую неделю на узком пространстве двора и улицы пути их не пересеклись. А около десяти часов утра, в субботу, запутанные и хаотические орбиты их передвижений наконец сошлись в одной точке. Точкой этой оказалась очередь в полтора десятка покупателей, желавших приобрести бумажные кулечки со свежим молоком.

Вадим стал в очередь, а впереди, через три человека, — Ленка. Не по спине узнал, не по забавным (как и в школе) кудряшкам, огненно рыжевшим понизу белого берета. Узнал по лицу — она уже заметила Вадима и, полуобернув лицо, с любопытством смотрела на него своими карими, узенькими и будто косенькими глазами.

— Здравствуй, — выдохнул Вадим и почувствовал: кажется, краснеет.

— Здравствуй, Вадим, — чуть вышла она из очереди. — Говорят, вернулся, а тебя все не видно, не видно.

— Неделя — разве срок? — сказал Вадим. — Вот и увиделись.

— Да…

В очереди не разговор. Да и очередь минутная: фасованный товар. Вышли из магазина — солнышко светит, от недавних луж никакого следа, воробья, как весной, чирикают, а разговора у них не получается. Общие слава, будто вопросно-ответная система на уроке: да, нет, когда, где… А Ленка ведь не глупая, сразу поняла, что ее тайная симпатия к Вадиму не секрет для него. Знает, а интереса-то нет, одна жалость и смущение. А это обиднее всего. Погрустнела Лена. Смотрит перед собой на дорогу. Видно, школьные, уже не близкие годы вспоминаются ей.

Потом о своей учебе рассказала — интересно, довольна, а о том, что ее работу на вузовском конкурсе признали лучшей, говорить не захотела. Наверное, не то настроение. И Вадим ни о чем не стал выпытывать.

Вот и дом ее. Осталось свернуть в асфальтовый проход между низеньким штакетником, за которым еще виднелись былинки бурой усохшей травы, и подъезд.

Лена подняла на Вадима грустные косенькие глаза и чуть улыбнулась.

— Пришла. — Затем покрутила авоську с бумажными кульками и сказала: — Ужасно люблю свежее молоко.

— И я! — обрадованный, что она не говорит никаких печальных слов прощания, сказал Вадим. — Приду сейчас, ножницами уголок — чик, и прямо в рот.

— Вадим, — сказала Лена, — ты не знаешь, где живет Белова?

— Белова? — Вадим так растерялся, что едва не выронил сумку с молоком.

Она увидела его растерянность и лишь сильнее утвердилась в своих догадках.

— Если не знаешь ее адреса: Люда ведь на новую квартиру переехала, то можешь записать на всякий случай. У меня есть. — И, не дожидаясь, что Вадим ответит, Лена назвала улицу, дом и номер квартиры, которые Вадиму уже были известны со вчерашнего дня.

— Спасибо, — сказал он растерянно, не в силах сделать ни спокойного, ни удивленного, ни равнодушного лица.

— До свидания! — сказала Лена. — Значит, скоро на работу? Успехов тебе! — И пошла к двери — небольшого росточка, в синих туфельках, с рыжими кудряшками под белым беретом.

А Вадим пошел к своему дому. Он нисколько не жалел, не досадовал, что не встретил Зайцеву раньше, несколько дней назад, не жалел, что столько дней потерял на розыски, — он просто не думал об этом. Душа его вновь постигала суть непостижимого в своем разнообразии существа — человека. Даже за эти немногие дни сколько открылось ему в людях! И так, наверно, он будет открывать и удивляться всю жизнь. Человек бесконечен.

Через небольшое время после встречи и разговора с Зайцевой Вадим вышел из троллейбуса на улице Космонавтов и торопливым шагом направился к дому с зелеными лоджиями. Сердце билось учащенно, будто он с Дёмкинских прудов в быстром темпе повернул к Комсомольскому парку, а тропка там шла уже на подъем.

Быстро, оглядев двор, где на веревках висело белья не меньше, чем накануне, Вадим вошел в подъезд, с беспокойством прислушался к гудению работавшего лифта и, поняв, что кабина удаляется, идет вверх, он раскрыл книгу, вынул кленовый лист и, держа его за тонкий хвостик, опустил в узкую щель почтового ящика с номером «30».

Когда он, выдохнув теснивший в груди воздух, отошел от ящика, то вверху, приглушенная расстоянием, едва слышно хлопнула дверь. Лишь одна минута разделила Вадима от встречи с Людой, только что вынувшей из ящика газеты.

Но разве мог Вадим догадаться! Как раз в эту секунду он с волнением подумал: «Вечером приду. Будь что будет».

Однако ни на улице Космонавтов, ни здесь, в подъезде дома, который столько дней разыскивал, он вечером не появился. Почти весь этот вечер Вадим просидел в пивной. Просидел вместе со школьным приятелем Сергеем Крутиковым.

Тоже — пять-десять минут, и Сергей не застал бы Вадима. Погладив костюм и надев рубашку в голубую полоску, Вадим задержался у круглого зеркала, когда-то верно служившего сестре Варе. Была бы Варя, точно сказала бы, белый надеть галстук или фиолетовый с разводами. Немного было галстуков, всего четыре, но какой больше подходит?

За этим занятием, не совсем привычным для Вадима, и застал его длинный и будто тревожный, как боевая сирена, звонок Сергея.

Он появился в дверях, какой-то взъерошенный, куртка на плече была немного в мелу, острый уголок воротника рубашки выбился.

— Лет двести не был у тебя, — сказал Сергей. — Думал, и подъезд не найду. Здорово, корова!

Не очень любезное начало, но гость есть гость.

— Проходи, — отступив в глубь коридорчика, сказал Вадим.

— Пройду, — кивкам головы подтвердил Сергей. — Потому как дело есть к тебе, высокое поручение… У вас тут какие порядки — штиблеты скидать?

— Не надо.

— Это по мне, — одобрил Сергей.

Он прошел вслед за Вадимом в комнату и с видом человека, уставшего от хлопот жизни, плюхнулся на стул.

— Я не пьян. Ты не думай. Что там, в бутылке, оставалось? Граммов полтораста. Ерунда. Кошкины слезы. Портвейн.

Поза Крутикова, разметавшего по сторонам ноги, не предвещала скорого окончания визита, и Вадим немного с досадой сказал:

— Ну а вид у тебя… Скажи уж, бутылка плакала. А говорил: новые ветры. Двумя руками голосую!

— Не отказываюсь, голосую. Но ведь бывают… эх, Вадя, такие бывают обстоятельства, такие… ну никак невозможно. Вчера точно: было, вчера прилично хватил… А ты чего такой нарядный? На шуры-муры собираешься?

— Пройтись немного, — соврал Вадим. — Может, в кино.

— Кино отставим. — Сергей помотал головой. — Отставим! Да… Ну, Вадим, расскажи, как тебе после армии? Чем занимаешься? В колею жизни входишь?

Вадим нисколько не был сейчас расположен к беседе, но как было не ответить!

— Работать собираюсь на стройке. С понедельника буду оформляться.

— Ну-у! — удивленно тараща глаза, протянул Сергей. — Ты, Вадя, молоток! Недолго приглядывался. Любопытно. Расскажи. — Он даже поднялся со стула, придвинул его поближе к Вадиму и, облокотившись на стол, вопросительно уставился на приятеля. — Интересно. Весьма.

Вадим украдкой взглянул на часы, вздохнул тихонько — придется, видно, немного задержаться. Не сообразил сразу объявить, что в кармане билет в кино. А теперь не скажешь.

Думал в нескольких словах посвятить в курс своих дел, но Сергей, на его удивление, слушал внимательно, кивал, хмурил лоб, делал изумленные глаза, и Вадим сам незаметно для себя разговорился — сказал, что по-прежнему бегает по утрам на пруды, там впервые увидел длинного Семена с его симпатичной Клавой, посмеиваясь, рассказал об интересной их истории.

Вспомнил и об удивительном старике, что мечтает встретить двухтысячный год. Не стал таиться и насчет заочной учебы. В общем, минут двадцать речь держал. Даже подосадовал на себя: «Разболтался! Нашел время!» А потом подивился: «Чего это Серега затих? Не в сон ли потянуло от моих длинных речей? Ну, а что дальше? Сидеть намерен? Уходить будет? Правда, о каком-то поручении говорил. Или это так, портвейновый бредок?..»

Стряхнув полусонную задумчивость, Сергей поднял голову.

— Вадя… нет у тебя немножко?

— Этого? — догадался Вадим. — Нет, Сергей. Отец, он сроду не брал. А я… тоже не любитель. И вообще, по-моему, тебе вполне достаточно… Измазался где-то. — Вадим обтер мел на его плече. — Может, домой проводить? Поспишь?

— Не уговаривай. Нет и нет! — Сергей по-бычьи наклонил голову. — Понимаешь: надо. В другой бы день — черт с ним, наплевать. А сегодня надо. Идем, есть тут местечко недалеко… Ну, прошу. Я сто граммов всего. Слышишь? Вадим, ты же всегда был таким… положительным, надежным. Опереться можно на тебя. Ну, парень с крепким плечом. Не бросишь ведь меня одного? Нельзя, Вадим, бросать друга. Если бы знал, что хочу сказать, ты бы на руках меня понес куда захочу.

Вадим, не выбирая, надел галстук, пиджак, накинул куртку. Хоть из дома выйти, и то ближе к цели. «А у него что-то, видно, стряслось», — подумал Вадим, пропуская Сергея на лестницу.

«Местечко», о котором говорил Сергей, было пивной. Помещалась пивная на соседней улице, в подвальчике старого дома. Десяток узких, из серого камня ступенек круто опускался вниз.

В маленьком зальчике, где едва хватило бы места развернуться двум играющим в настольный теннис, было шумно и так накурено, что у Вадима перехватило дыхание.

— Идем в угол, там посвободней, — рассудительно сказал Сергей. Сейчас, пройдясь по улице, и тем более на фоне этих подвыпивших, с красными возбужденными лицами людей, Сергей выглядел вполне трезвым.

— Сережа, — поправляя ему уголок воротника, почему-то все время норовивший занять горизонтальное положение, сказал Вадим, — я прошу тебя: не надо. Ну, правда, достаточно. Давай так постоим, поговорим. Ну погляди на них — красные, пьяные. Самим бы противно стало, если бы увидели. Недаром ни одного зеркала тут нет.

— Эх, Вадя, — грустно и как-то уж совсем опустошенно проговорил Сергей. — Положительный ты мужик, трезвенник. Все у тебя ясно, четко. Программа намечена. Видишь, куда идешь.

— Так говоришь, — усмехнулся Вадим, — будто ты не знаешь, куда идешь! У тебя программа — будь-будь! Я с учебой, может, и не стал бы торопиться, а посмотрел на тебя — статьи в газете печатаешь, на третьем курсе уже — и подумал: в самом деле, зачем же время терять. Ты правильно говорил.

— Ладно, — махнул рукой Сергей, — раз положительный человек пить не разрешает, тогда хоть закурю.

— А говорил, не куришь.

— Чего ты как лошадь взнуздал меня! — поморщился Сергей. — Вот хочется, и закурю. Сегодня можно.

Он подошел к высокому парню у соседней стойки, бородатому, в сильно заношенных джинсах и в куртке с кожаными кружками-нашлепками на локтях.

— Друг, одолжи сигаретку.

Тот, увлеченный беседой, не глядя, вытащил из пачки сигарету. Подвинул спички.

Только когда зажег сигарету, когда выпустил сизую струю дыма и проследил ее неверное движение, только тогда Сергей взглянул на Вадима.

— Утром сегодня научными изысканиями занимался. Голова после вчерашнего трещит, а я труды листаю. Наследственность, гены, становление характера, воспитание воли… У матери этими брошюрами стол забит.

— К лекциям готовился? — спросил Вадим.

— Если бы!.. Себя, Вадя, хочу постичь. Что я за человек? Почему такой? На каких дрожжах замешан?

— Интересно.

— Что-то во мне, Вадя, не так. Все плохо. Враскоряк.

— Ну это уж ты…

— Помолчи! Дай сказать. Стою как перед стеной. Нет пути. Кто виноват? Почему? В чем истоки? Может, думаю, наследственность, гены? Может, папочка с мамочкой виноваты? Только ведь родителей, как говорится, не выбирают. Но и на них вроде грешить нельзя. Что-то делают, стремятся, чего-то достигли. Ну, меня родили — заслуга невелика. Но ведь хотели мне хорошего. Счастья хотели. Воспитывали по методе, вон сколько всякой литературы. С ложечки не поили, как с писаной торбой не носились. Юрку произвели. Так что я не единственный, дорогой, самый лучший и ненаглядный. Нормально воспитывали. Видел, на каком диване сплю? Пружины за ребра цепляют. А я, Вадя, взял да вот и не оправдал надежд. И теперь все… В общем, плохо, старик.

Вадим, слушавший со вниманием и тревогой, в конце его речи помотал головой и усмехнулся.

— Да, чувствуется, поддал ты вчера как следует! Сергей, чего выдумываешь, чего наговариваешь на себя! Это перед какой стеной? Это тебе нет пути?! Перестань! Я тебе брякнул что-то тогда по телефону, а ведь статья… ну хорошая, просто отличная статья! Эта, сидит в киоске которая, говорит: пусть ваш друг почаще такие пишет! Дочери понесла. Очень, говорит, полезно ей будет. Видишь, доброе же дело сотворил! И знаешь, она тебя расхваливает, а мне, вот честное слово, Сережка, так радостно, будто это я сам написал.

Сергей обжег губы сигаретой. Выплюнул табак, сморщился.

— Да что ты про эту статью!

— Ну ладно. — Вадим взял Сергея за руку. — А повесть пишешь! Это что? Да, может, во всем университете не найдется такого парня! Заводила, душа компании. Наверно, куча общественных поручений. И пишешь! А если еще повезет и признают повесть по-настоящему хорошей, то в журнале напечатают. Я в «Юности» недавно читал повесть про молодежь…

— С этим надо кончать, — тихо, отчетливым голосом проговорил Сергей и придавил в блюдечке окурок.

— С чем? — не понял Вадим.

— К писателю вчера ходил. Беседовали…

— Ну?

— Сам позвонил мне, не могу ли я прийти.

— Не понравилось?

— Полный разгром… Ни языка, ни мысли, ни правды. — Взгляд Сергея остановился, лицо закаменело. — Вот так, — горько усмехнулся он, — обстоят дела со славой, литературным успехом и пылкими надеждами. После такого в старые времена порядочные люди пускали себе пулю в лоб.

— Ну уж ты совсем!

— А я и этого не могу. Ничего не могу. Круглая бездарность. Так и на витрину повесить, — Сергей брезгливо, двумя пальцами взял из блюдечка мокрый окурок и прилепил его к стене. — А внизу табличка: «Качественная, без изъянов, стопроцентная бездарность. Продается по сходной цене».

— Хватит! — Вадим стукнул кулаком по стойке и смахнул со стены окурок.

Получилось это резко, неожиданно и громко. На них оглянулись. Бородатый парень в джинсах поморщился:

— Мужики, если вы… отношения выяснять — только не здесь.

— Ясно, — кивнул Вадим, — будем тихо… — И опять, взяв Сергея за руку, почти зашептал: — Может, наврал все этот писатель? Кто такой? Может, из него песок сыплется, а ты явился — молодой, полон сил, рукопись на стол. Зависть?

— Нет, Вадим, писатель в средних годах, талантливый, с сочувствием говорил. Все правильно — плохо я написал. Шаблонная ситуация, образы бледные, выпендриваюсь, умничаю, куда-то заносит. А вон ведь: вознамерился учить людей, как надо жить!

— Это он так сказал?

— Не в таких, конечно, словах, но… Жизнь, Вадя, чудо знать. На своей шкуре прочувствовать. Толстой своих «Казаков» да «Севастопольские рассказы» написал, когда сам пороху понюхал. Сам все увидел.

— Ну, — оживился Вадим, — вот и тебе надо сначала поглядеть, потереться в жизни. Потом что-то и сотворишь. Так, наверно, книги-то пишутся.

— Понимаешь, — страдальчески вздохнул Сергей, — я весь наверху. Как на реке льдина. Пригрело, и нет ее. А настоящий писатель, это он правильно сказал, как айсберг. Будто и мало наверху, а там, под водой, главная масса.

— Да, — задумчиво сказал Вадим, — за трудное дело взялся.

— И знаешь, — сказал Сергей, — чем он больше всего меня прибил? Личностью надо быть. Вот корень. Толстой, Чехов, Шолохов… да любой большой писатель — это ведь личность. А я… Потому и листал утром брошюрки, все искал, почему нет во мне этого стержня крепкого. Вот как даже у тебя, например. Почему? Мечусь, прыгаю, туфли, Морис из парикмахерской, вельветовые джинсы. Голова кругом, пыль летит. Это, что ли, сущность моя, главное? А стержень, личность где?

— Может, наговариваешь все-таки на себя?

— Вадя, ты добрый человек. Ты не можешь видеть, когда кто-то рядом мучается, да еще школьный друг, товарищ.

— Сережка, а мне кажется, дело в том, что человек, когда он по лестнице взбирается… ну, к цели своей идет, он должен наступать на каждую ступеньку. А если через две-три ступеньки сразу лезть — сорваться можно.

— Обожди. — Сергей нацелил взгляд в пустое блюдечко. — Лестница… В этом что-то есть. Хорошо сравнил. Даже стоит записать. — Он полез в карман, но ручки не нашел. — Ничего, запомню. Емкий образ. Хотя, конечно, кто-нибудь уже сказал. Тут, Вадя, какая еще беда: все хорошие стоящие мысли уже расхватали. Что ни придумай — было, до тебя устели. Но все равно хорошо: наступать на каждую ступеньку.

— А идти можно по-всякому, — развивая мысль о лестнице, добавил Вадим. — Один тихим шагом взбирается, а другой как пожарник. Это уж от настойчивости зависит, от способностей, какой у кого характер.

— Вот, — с досадой прищелкнул пальцами Сергей, — снова упирается в характер. В стержень.

— Сережа, — убежденно сказал Вадим, — просто у тебя сейчас все в черном цвете. И посмотри, сам подумай: если у тебя хватило ума и характера — учти, характера тоже! — таким судом себя осудить, то… — Вадим снова взял его руку и крепко стиснул. — Все будет, Сережа, в порядке! Вот вспомнишь меня!.. Пойдем на воздух. Тут голова треснет.

По крутым ступенькам поднялись на улицу. Было темно, тихо, на первом этаже голубело переменчивым светом окно — там шла передача по телевизору. Откуда-то ясно доносило вкусным запахом печеного хлеба.

— Вот где жизнь-то! — полной грудью вздохнул Вадим. — А мы целый вечер словно в газовой камере.

Свежий прохладный воздух, чуть обжигавший ноздри, россыпь неярких звезд в темной, густой, неподвижной вышине как-то и Сергея вдруг успокоили, в душе затеплилась надежда: может, не так уж все и плохо? Может, именно с этого — битья, позора, отчаяния — и начинается он, настоящий, понявший что-то главное? И Вадьке спасибо. Прост, прост, а в уме и характере не откажешь. Наверно, на таких и держится мир. Хорошо, что пришел к нему. Хотя, если бы не Сабина…

— Вадь, — проговорил Сергей, — я ведь к тебе с поручением приходил. Могу даже потребовать, чтобы сплясал.

— Сплясать? Запросто!

Настроение у Вадима оттого, что выбрался наконец из вонючего, прокуренного подвала, что неожиданный и трудный разговор с Сергеем закончился в общем, кажется, хорошо, сразу поднялось, он подхватил Сергея под мышки и вальсом по щербатому тротуару прошелся с ним несколько кругов. И лишь потом сообразил:

— Какое поручение?

— Сабина звонила. Три часа назад. Понял?

— Тебе звонила?

— Если бы мне! Тобой интересовалась. Понял теперь, зачем звонила?

— Не очень.

— Неужели не догадываешься? Не может быть… Обижается на тебя женщина. Ты почему сам не позвонил ей? Специально выдерживаешь? Чтобы яблочко, как говорится, само в руки упало? Ох, Вадик, интересный ты экземпляр. Я, кажется, вычислил: ты с виду только прост. А сам…

— Да что же я сам?

— Ну передо мной, старик, Ваньку ломать не надо. Я же понимаю и одобряю: интимное дело. Так вот, обстановка, Вадя, следующая: завтра утром ты должен позвонить Сабине. Непременно должен. Понял?

— Это она сказала? — в сильном смущении спросил Вадим.

— Не я же придумал! Именно она, Сабина, молодая, прекрасная и немножко несчастная женщина. И когда такая женщина просит позвонить, то надо не выяснять, не спрашивать, а тотчас звонить, потом покупать цветы и бежать к ней… — Крутиков взял Вадима под руку. — Вадя, — это строго между нами — я ведь стихи писал ей. Честно. Вот… ну хотя бы это… — И Сергей с паузами, печально, даже с трагическими нотками прочитал:

Ночь не спал. И поднялся рано.

Ты — мой бог. И сердечная рана.

Я рабом твоим лягу у ног.

Позови меня в свой чертог.

Ну, как находишь?

— Ничего. По-моему, сильные.

Сергей благодарно кивнул:

— Сам чувствую: что-то есть. — И с бодрой иронией добавил: — А видишь, не оценила. Где логика? Как понять? Вот и напиши попробуй, когда такие загадки. Но… разгадывать надо.

У ярко светившегося фонаря Вадим приподнял рукав куртки.

— Смотри-ка, половина десятого!

— Детское время… Слушай, Вадя, не хочешь зайти ко мне? — с затаенной надеждой спросил Сергей. — Почитать хочу тебе. Правда, очень хочу. Хоть главку. Там есть отдельные… ничего, вполне. Особенно одна. Впрочем, и писатель против нее знак плюса поставил. Любопытно, как тебе покажется… Идем?

Вадим во второй раз даже не стал смотреть на часы — не пойти сейчас к Сергею было просто невозможно.

— Вадя, — пройдя десяток шагов, с шутливой значительностью в голосе заметил Сергей, — ты все-таки оцени благородство: в такой день пошел к тебе, разыскал и сам, понимаешь, сам передаю ее приглашение, фактически отдаю тебя в руки той, которую… Ну, ты понимаешь. Только настоящий друг так может. И о Беловой ей — ни-ни. Белова, Вадик, не тот объект. На таких, как она, жениться надо. А нам с тобой вроде бы сейчас ни к чему эти прекрасные брачные узы. Согласен?

Казалось, ничего бы Вадиму не стоило кивком головы поддержать товарища: мол, само собой — надо погулять, встать на ноги, и вообще в двадцать лет о женитьбе… А Вадим не кивнул. Спросил с озабоченностью:

— А любовь если?

— Ну, — беспечно засмеялся Сергей, — против этого зла есть радикальное средство…

— Какое?

— Новая любовь.

— Новая?

— Естественно. Третья, пятая, десятая. Боишься, что много? А не боись. Тебе-то, солдату, известно: воин мужает в боях и походах. Любовь — то же сражение. Так что любовно-боевой опыт надо копить и множить. Пригодится.

— Но есть же настоящая любовь, большая, — уверенно сказал Вадим. — Единственная.

— Да, — вздохнув, подтвердил Сергей. — Роковой называют ее. Ну это уже несчастье, катастрофа. Тут выход один — жениться, надевать семейный хомут. Или золотые цепи — кому как нравится. В общем, рабство. Согласен?

— Насчет рабства не согласен, — решительно заметил Вадим. — Но к семье в конце концов все приходят. Добровольно. На этом жизнь держится.

— Ой, старик, ошибаешься! — Сергей, выбросив вперед ногу, наступил на голову своей приплюснутой тени. — Однако не будем об этом, пусть философы ломают копья. А вот тезис о «добровольности» нуждается в уточнении. Недавно в редакции газеты показали мне скандальный материалец на одного парня, студента из педа: спортсмен, классической борьбой занимается, без пяти минут какой-то там чемпион. Курлов фамилия. Впрочем, фамилия не обязательна, пока это редакционная тайна. И мажет этого хорошего парня густым дегтем некая лапочка с коготками. И до того коготки острые, что чемпиону хоть в петлю: не жениться, так давиться. Ждет она якобы ребеночка в определенный срок, а он, якобы будущий папа, от нее почему-то в сторону. Почему-то! Да я бы лично в такой ситуации босиком на Северный полюс дунул. Два раза лапочка приходила в редакцию, чуть не истерику закатывала: если, мол, не распишется с ней, так света белого не взвидит — из вуза полетит, из комсомола — тем же порядком, в спорткомитете ославит. Видал? Идиотка!

— Но ребенок все-таки, — сказал Вадим.

— Еще неизвестно чей. У парня во всяком случае сомнения.

— Ясное дело, — поглядев на парочку, сидевшую в обнимку на скамейке, усмехнулся Вадим, — его послушать, так он вовсе и ни при чем.

— Это верно: рыльце, возможно, и в пушку, но учти и то обстоятельство: парень во всех отношениях престижный, к тому же владеет собственными «жигулями». В общем, вцепилась мертвой хваткой.

— И что же он теперь? Босиком на Северный полюс?

— Зачем — женится.

— На ней?

— Что он, полный идиот, жизнь с такой связывать! Другую нашел. Говорит, что жить без нее не может.

— Быстрый, однако, чемпион! — удивился Вадим.

— А что остается делать, тут надо поворачиваться. Женитьба все лапочкины козыри покроет.

Они уже подходили к дому Сергея в Аптекарском переулке. Вадим посмотрел на освещенные окна четырехэтажки, в которой когда-то жила Люда, и угрюмо сказал:

— Представляю, когда эта новая его избранница узнает правду…

— А как узнает? Разве он признается! Долго ли мозги запудрить: «Милая, дорогая, прекрасная, только тебя люблю, единственную и неповторимую. А ребенок, что мне приписывают, — сплошной шантаж». Вывернется. Дур на свете всегда хватало. А вообще-то, конечно, ей не позавидуешь. Эта, с коготочками, нервы помотает. Это уж точно, а то и до кондрашки доведет… Вот такая, Вадик, житейская история. Это — к вопросу о добровольности вступления в брак.

Войдя в подъезд своего дома, Сергей искренне сказал:

— Хорошо все же, что зашел к тебе. Ох, и набрался бы сейчас, точно — набрался бы… Спасибо, старина! А главное, почитаю тебе. Нет, товарищ писатель, я последнего слова еще не сказал. Вадим, как считаешь: если напишу новую вещь, стоят снова показать ему? — И сам же ответил: — Да, именно ему. Пусть сравнит. Я, Вадя, почему-то верю сейчас: лучше напишу.

19. Гладиолусы

Ей приснился красавец клен. Тот, что стоял во дворе их дома, в Аптекарском переулке. Стоял весь желтый, в золотой листве. И они, желтые листья, кружась в воздухе, один за другим падали и падали на землю.

Она проснулась с мокрыми глазами. Неужели плакала во сне?

Что-то часто стала плакать. Нервы, что ли? Так в самом деле и до беды недалеко.

Люда встала, погляделась в зеркало, пошла умыться и, чтобы не думать о печальном, включила на громкость радио, помахала перед открытой форточкой руками, сделала десяток наклонов, потом, вспомнив Федю Ситова, зашагала на месте, поднимая коленки и глубоко «дыша озоном».

Татьяна Ивановна встала уже давно, хлопотала у плиты, стучала ножом на доске — готовила завтрак.

Настроение дочери ей пришлось по душе. «Слава богу, — подумала она, — успокоилась». И тут же вспомнила те счастливые, далекие дни, когда сама собиралась замуж. Ничего они тогда с Мишей не замечали, только друг на дружку смотрели да ходили, взявшись за руки. И сказал бы он ей: уедем на север, на юг, в Сибирь, даже и минутки бы не раздумывала — куда угодно!.. Может, такой-то любви и нет у Люды с Виталием, только опасаться этого не надо. Когда уж слишком-то большая любовь, и жить трудно. Вечный страх: «Как бы чего не случилось! Как бы не случилось…»

Но текли часы, время — к обеду (хотя обед и был готов, но Татьяна Ивановна не торопилась, решила подождать, когда придет Виталий), и от Людиного бодрого настроения мало что осталось. Татьяна Ивановна пробовала разговорить дочь — не получилось.

— Мама, — с сердцем сказала Люда, — ты ведь обещала во всем положиться на меня, не вмешиваться. Ну так не надо, не дави, я взрослый человек. Сама все буду решать. И…

Люда хотела добавить, что лучше бы на эти часы она вообще ушла и оставила свою дочку одну, но не сказала. Одной все-таки оставаться было страшновато.

Однако и без этих слов Татьяна Ивановна обиделась, закрылась на кухне. Ладно, пусть как хочет, потом чтобы только не корила: где же ты была раньше, мама, почему не подсказала…

А Люда ходила по комнате, присаживалась, снова ходила. И чего только не передумала! Жалела, конечно, что сорвалась, нагрубила матери, а вот о гаражах так и не поговорила с ней. Вспомнила Аню Денисову. Та в пятницу подошла — опрашивает: «Ну, комсомол, что делать будем?» Ее спрашивала, Люду! Да она еще трех месяцев не работает. А они-то по скольку лет! Получше нее знают и порядки свои, и беспорядки. И чего ее спрашивать! Станут говорить на собрании — тоже выступит. Обязательно! И у нее накипело. Так в наше время работать нельзя.

Много раз Люда принималась думать о кленовом листе. Даже и во сне приснилось. Как мог попасть в ящик? Кто положил? Что это значит? Или ничего не значит? Вдруг какой-то шутник бросил? Или пионеры. Может, это у них такой знак внимания или какая-нибудь шефская кампания по поднятию настроения у жителей микрорайона? Может, такие листья — в каждом ящике? Хоть у соседей бы опросить… Но так и не пошла, не спросила. Ну, а если кто-то все же специально положил? Кто? Виталий? Вчера не пришел, так решил кленовым листом отметиться? Нет, не похоже. Не тот почерк. Он бы скорее кусок окорока положил. Кто же тогда?.. А если Глебов? Вадим Глебов. Да, тот мог бы. А в самом деле, чего ему было появляться на их улице? Очень даже странно. Ну, а если листок положил он, Глебов, что это значит? Напоминание о прошлом? Или — не только?..

Лист Люда держала за тонкую упругую ножку. Красивый, золотой. И вспомнилась сказка, сочиненная когда-то в детстве, — о молодцах-мурашах, что звонкими молоточками ковали золотой убор на листьях клена. Наивная мечта о красоте и счастье. Тогда, во дворе, рассказала ее Вадиму. Он удивился, не хотел верить, что она сама сочинила. А потом увлекся, тоже что-то придумывал. Хороший парнишка. Как обрадовался, когда в театре подарила ему карточку. А вечером, в сквере…

Но об этом вспоминать Люде не хотелось. Взглянула на часы. Если будет точным (а сегодня-то Виталий постарается быть предельно точным), то до его прихода — восемь минут.

Люда подошла к окну, возле которого недавно стояла с Виталием и смотрела на огни вечерней улицы. Сейчас был день. Прячась в белесых облаках, неярко светило солнце. На сером асфальте темнели широкие, сплошные полосы, накатанные тысячами автомобильных колес. По ним в обе стороны неслись машины — красные, голубые, кофейные… А какая у Виталия?.. Может, скоро и его «Жигуль» впишется в этот пестрый суетливый поток? И будет в этой машине, рядом с мужем, сидеть она, Белова-Курлова… Неужели придется брать его фамилию? Ее фамилия все же лучше. Или это просто привычка?..

Она подняла руку с часами на черном капроновом ремешке. Вот это место поцеловал, в запястье, у ремешка. Какой он был торжественный: «Людочка, я хочу, чтобы ты стала моей женой».

Однако еще семь минут прошло. Осталась всего одна. Теперь Люда, насколько позволяла оконная рама, издали следила за приближавшимися троллейбусами. Вот показался. Ближе, ближе. Остановка… Шестеро вышли. Не видно Виталия. А дойти до подъезда, подняться на лифте! — еще какие-то минуты. Не совсем, не совсем точен… А если он вообще не придет?

Люда закрыла глаза. Какой трудный вопрос… Но почему не придет? А предложение, вздохи, уверял, что больше трех дней не выдержит, а как настойчиво желал узнать, когда же она ответит!.. Нет, должен прийти.

Еще троллейбус. Хорошо, что часто идут… Остановился… Всего трое вышли. А Виталий?..

Стрелка на часах между тем перешла верхний золотой квадратик. Почти пять минут четвертого. А почему она ждет именно троллейбуса? На машине прикатит! С цветами.

«Так что же скажу ему? — вдруг подумала Люда. — Скажу «да»? Наверное… А почему «наверное»? А почему тяжесть на сердце? Почему? Мало знаю его? Сомневаюсь: родная ли душа? Тот ли человек? А где он — тот человек? Может, никогда и не встретится. И надо ли быть такой уж требовательной? Не захотел понять ее, когда сказала о продуктах? Но у него же, наверное, и своих проблем полно. Да и тема не очень приятная. Ну, чего я придираюсь? Не требовать же в самом деле справки по форме 286!.. Но где же он, где?..»

Теперь Люда не только с волнением смотрела на улицу, но и чутко, вся насторожившись, прислушивалась. Однако в передней у двери было по-прежнему тихо. И мамы не слышно. «Господи, она-то как волнуется!»

Тонкий кончик минутной стрелки уже сильно склонился вправо. Неужели не придет?.. Это из-за глаз? Засомневался, струсил?.. Или просто опаздывает?

Вон еще троллейбус. Ну, скорее же! Так, раскрылись двери. О, сколько выходит… А его… снова нет? И в передней тихо. И лифт будто уснул… «Может, все-таки не надо было говорить о глазах?.. Нет, надо, правильно. Лучше сразу. А если испугался, то что ж…»

Из кухни показалась Татьяна Ивановна. Большого, наверно, усилия стоило ей сохранить спокойное выражение лица.

— Людочка, как ты считаешь, кофе надо заварить?

— Да, конечно, — кивнула она. — Завари.

— А который час на твоих?

— Двадцать пять четвертого. А еще точнее — двадцать шесть.

— Что-то Виталий не идет, — словно это нисколько ее не волновало, сказала Татьяна Ивановна.

— Не идет.

— Не поломка ли какая? А то ехала на днях — что-то в моторе перегорело. Минут пятнадцать стояли.

— Хорошо, мама, иди…

И опять — все внимание окну. Вдалеке показался синий троллейбус. «Вот на этом приедет», — почти равнодушно подумала она. Девушка сошла, потом старик, потом две школьницы с портфелями. С другой площадки — женщина с ребенком… Опять Виталия нет…

И вдруг словно жаром окатило ее. Выбившаяся минуту назад из разноцветья уличного автомобильного потока к их дому медленно и в то же время как-то по-хозяйски подъезжала новенькая зеленая машина. Люда ахнула: «Жигули». Она кинулась в мамину комнату, выходившую во двор, распахнула дверь балкона. Автомобиль, показавшийся из-за угла, остановился как раз напротив их подъезда. Виталий вышел из машины в той же черной кожаной куртке и желтых туфлях, особенно ярко выделявшихся при взгляде сверху. Оглянувшись по сторонам, он достал из глубины машины букет бело-розовых гладиолусов, захлопнул дверцу, запер ее ключом.

Люда могла бы окликнуть его, но почему-то стояла словно скованная, вцепившись в гладкий пластик балконного поручня. Она не окликнула. Виталий глаз вверх не поднял, на балкон не посмотрел. Подергав для верности ручку двери, он обошел газон с жалкими остатками пожухлой зелени и, держа перед собой букет, скрылся в подъезде.

— Мама, — поспешно войдя в кухню, взволнованно и растерянно сказала Люда. — Он пришел. То есть приехал. Уже внизу…

— Ну и слава богу, — Татьяна Ивановна протирала салфеткой кофейные чашечки. — А ты волновалась. Люда, а ты чего… не радуешься? Отчего лицо такое?

— Мама, побудь у себя в комнате.

— Конечно, если тебе так удобно…

— Кажется, лифт заработал. — Остановив взгляд, Люда прислушалась. — Мама, иди к себе. Почитай что-нибудь.

— Кофе я смолола. Обожду пока заваривать?

— Потом, потом. Иди, мама.

Люда стояла в передней, когда раздался звонок.

Она вздрогнула и внезапно поймала себя на трусливом желании не открывать дверь. Это ее поразило. «Дура! Так можно совсем дойти!» Она повернула барашек замка и в неярком свете лестничной площадки увидела Виталия. Улыбка на его широком лице была не менее выразительная, чем гладиолусы, почти доверху завернутые в прозрачный целлофан.

— Людочка, вот и я! На своей машине приехал.

— Я видела. С балкона смотрела. Зеленая.

— Машину гнал на предельно допустимой скорости. Побывал в двух цветочных киосках — нет, не то. Эти взял на базаре. Все же частный сектор — вне конкуренции, сервис по высокому классу: парниковые, свеженькие, из ведра с водой, завернули в пленку, пожелали счастья невесте. Так что вручаю по назначению.

— Спасибо, — принимая букет и все еще не чувствуя, не зная, как держать себя, настороженно улыбнулась Люда.

— И это все? — Виталий обнял ее и крепко, опять же по-хозяйски поцеловал в губы. — Надеюсь, за опоздание не слишком ругаешь меня? Не надо, Людочка, тем более такая причина. Самые лучшие цветы выбирал. Нравятся?

— Красивые, — кивнула она.

— И с какой охотой все объяснили! Для невесты, мол, больше всего эти подходят — белые и розовые… А Татьяна Ивановна дома? Не ушла?

— Она у себя.

— Не заболела? — встревоженно спросил Виталий.

— Нет, просто у себя в комнате. По-моему, читает.

— Ясно. Так… Ну, а как она вообще… Одобряет?

— Что одобряет? Ах, это. Даже очень. Ты же такое впечатление произвел на нее! Не пьешь, не куришь.

— Это ты… без иронии? — чуть подозрительно нахмурил брови Виталий.

— Абсолютно. Ведь правда же — не пьешь, не куришь.

— Обожди, как-то говоришь… Может, обо мне чего слышала?

Люда подняла на Виталия глаза.

— А что я могла слышать?

— Да мало ли… Люди чего не наговорят! Особенно от зависти. Сейчас к цветочному киоску подъехал — очередь человек пять. Я только подошел, взглянуть, что за цветы продают, а одна, в шляпе, как зашипит: «Если на машине, то, полагаете, имеете право без очереди?» Видишь, какие люди! Так ты… ничего?

— Ничего. Я просто ждала. Долго тебя не было. Я решила, что не придешь.

— Надо же, глупости придумала!

— Решила: это он из-за глаз.

— Ерунда какая!

— Болезнь глаз — не ерунда, — вздохнула Люда. — Я в клинике долго лежала, всякого насмотрелась.

— Ну зачем об этом! — поморщился Виталий. — Туфли снимать не надо?

— Не снимай… Проходи, — секунду подумав, сказала Люда. В комнате она огляделась, вспомнила, что ваза на кухне. Но тут же словно забыла о ней, осторожно положила цветы на стол.

— Их бы в воду, — сказал Виталий.

— Хорошо, — машинально кивнула она.

— А корни прямо в воде рекомендуется подрезать.

— Да, Виталий, в клинике я насмотрелась… Девочка, помню, Наташа, всего десять лет…

— Люда, не надо. У тебя-то вон какие… ясные, большие, утонуть можно. Все у тебя с глазами будет в порядке, не волнуйся. Лучше скажи: о гаражах у Татьяны Ивановны не спрашивала? Я с бабкой одной пока договорился, у нее гараж во дворе, от мужа-инвалида остался. Покупателя ищет. Пока, говорит, пусть стоит. За тридцатку в месяц. Не спрашивала у Татьяны Ивановны?

— Нет еще, — вдруг легко, почти небрежно и отчего-то не чувствуя никакой своей вины, ответила Люда.

— Что ж ты так?.. — чуть помолчав, с укором сказал Виталий. — Дело-то общее, наше. Бабка, знаешь, какую цену заломила! Не поверишь — «Запорожца» купить можно. Да и не оформишь. Это инвалидам во дворе разрешали держать… А я почему еще опоздал, сказать?.. В одно приятное учреждение по дороге сейчас завернул… Догадываешься?

Люда вопросительно взглянула ему в лицо.

— Четыре золотце буквы на голубом стекле…

И хотя Люда по-прежнему непонимающе смотрела на Виталия, он утвердительно закивал:

— Точно: в загс заезжал… Сегодня работают до восемнадцати ноль-ноль…

Но в лице своей невесты Виталий вновь ничего не прочитал. Он посмотрел на часы.

— Так что можем и сегодня подать заявление. Карета подана. Все лошадиные силы в упряжке. — Виталий подкинул на ладони ключ от машины и кивнул на окно. — Во дворе дожидается.

— Двор у нас не здесь. — Люда, будто слыша со стороны, удивилась своему спокойному голосу.

— А, точно, — сдержанно засмеялся Виталий. — Еще не привык… Ну что?.. — Он во второй раз взглянул на часы и звякнул ключами. — В нашем распоряжении сто восемнадцать минут.

— Так мало?

— А перед этим четыре дня?

Люда глубоко вздохнула.

— Виталий, но ведь ты… — Закончить фразу духу все же не хватило.

— Что я? — Замерев, он насторожился.

— Еще и не спросил меня. Что мама думает, спросил, а…

— А ты разве… Черт возьми, в самом деле! Людочка, прости, исправляю ошибку. — Виталий покаянно приложил руку к груди. — Итак, жду сурового приговора. Ты согласна?

Люда медленно из стороны в сторону покачала головой.

— Не понял.

— Я еще не решила.

— То есть как?

— Ну не решила пока. Думаю. Мама считает, что лучшего мужа не найти, а вот я… Так еще мало тебя знаю. С родителями не познакомил, со своими друзьями.

— При чем тут друзья! Ты за меня выходишь замуж, а не за друзей. И неправда — хотел познакомить с тренером. Сама отказалась.

— Надо обождать, Виталий. Подумать, разобраться в чувствах.

— Разбираться? Снова ждать? Нет уж! Ты мне сейчас нужна. Сегодня. Люда, у моего приятеля тетка в Центральном загсе работает. Если хорошо попросить — через неделю распишут, а то и завтра. Ну, согласна? Едем? В машине — бутылка шампанского.

— Виталий, это же на всю жизнь. Дети…

— Я люблю детей.

— Ты прямо как на пожар.

— А ты рассуждаешь, прикидываешь. Это же когда не любят…

— Вот я и боюсь. Боюсь, что нет у меня большого чувства к тебе. Пока нет. А без чувства, без любви…

— Э, стой! Я понял. Тебе на меня кто-то что-то наговорил. А ты поверила.

— Никто ничего не говорил. Просто… просто я пока еще не очень тебя люблю.

— Цирк какой-то! Передача «Вокруг смеха». Целовались, обнимались, говорила, что любишь…

— Не говорила. Это ты повторял.

— Какая разница!

— Большая. Давай, Виталий, обождем. Ну правда, не пожар ведь. Хоть до нового года.

— Да ты что!

— Но это же немного совсем…

Виталий отступил на шаг к окну, оглядел комнату с сиреневыми обоями, тахту, застеленную зеленым покрывалом, саму Люду — в белом гольфе и клетчатой юбке, в туфлях-лодочках, красивую, порозовевшую от волнения, с легкими золотистыми волосами, в которые он так любил зарываться лицом.

— Последний раз спрашиваю, — сузив глаза, почти шепотом сказал он, — согласна быть моей женой? Согласна сейчас ехать в загс?

— Сейчас?.. Нет, — так же шепотом ответила она.

— Это последнее твое слово?

Люда прикрыла веки, вздохнула и утвердительно качнула головой:

— Последнее, Виталий.

— Н-н-да, — побледнев, сказал он. — Шуточки шутишь. Недотрогу строишь. Что, принца ждешь? Не дождешься. Никого не будет. Не такие крали в девках сидят. Идиот! Я-то как с человеком с ней, а она… Знал бы в тот раз — не вырвалась бы, не ушел бы так просто. Надо было силой брать, если сама себе добра не хочешь. Да нет, нет, все правильно: сейчас бы клещом вцепилась. Знакомое дело. А ты мне… Да на черта ты мне такая… принципиальная! Из-за банки сметаны трагедию устраиваешь. Цаца! Честная!

— Уходи, — сделавшись белой, как полотно, коротко молвила Люда.

— С удовольствием! — Виталий покривил губы. — Я не пропаду. А вот ты в серости так и проживешь свою правильную жизнь.

— Цветы не забудь.

— И то верно. Дарить, так хоть знать кому. Прощай! — Виталий схватил со стола букет гладиолусов и точно ошпаренный выскочил из комнаты, через секунду хлопнула наружная дверь.

В передней тотчас показалась Татьяна Ивановна.

— Господи, слушаю — ушам не верю. Думала, и не сдержусь. Да что ж это вышло у вас такое?

— То, что и должно было выйти, — опустошенно сказала Люда.

— Люда, доченька, меня-то не обманывай, вижу, как переживаешь.

— За все приходится платить, мама. — Люда вздохнула, потерла пальцами виски и подняла голову, попыталась улыбнуться. — Но знаешь, честно-честно это говорю, поверь — я довольна. Не получилось бы у нас жизни. Ясно-ясно сейчас понимаю: не получилось бы… А вообще я хочу кофе. Ужасно хочу кофе! И почему такая тишина в доме? Включи телевизор… Да, вот еще, скажи, мама: в других почтовых ящиках ты не видела кленовых листков? Не желтели в дырочках?..

20. «Здравствуй, Люда»

Позвонить можно было бы сразу после завтрака, но. Вадим затеял ремонтировать настольную лампу. Резиновая изоляция древнего, в матерчатой оплетке, шнура закостенела, трескалась при сгибах — Вадим часа два провозился, пока приладил новый шнур из литого зеленого пластика.

Полюбовался своей работой, пощелкал кнопкой выключателя.

— Хорошее дело сделал, — одобрительно заметил отец. — В сентябре по нашей улице также вот старая проводка загорелась. Дым пошел ядовитый. А в квартире, кроме пятилетней девочки, никого не было. Мать вернулась — она уже без сознания лежит. Едва спасли. Хорошо «скорая помощь» не задержалась… Ты опять куда-нибудь пойдешь? — тронув острую складку наглаженных брюк, что висели на спинке стула, спросил Алексей Алексеевич. — Вчера в двенадцатом часу вернулся. Я и вставать не стал. Все задание свое «секретное» выполняешь?

— У Сережки Крутикова засиделся. Школьный товарищ.

— А я уж подумал: не у девушки ли? Там вон листок лежит с номером телефона. Сабина какая-то.

— Не какая-то, а Шеенкова. Тоже из нашего класса. Не помнишь никого. — Вадим взглянул на часы, задумался, достал из кармана мелочь — среди медяков, серебра были двушки.

— Крутикова-то я помню — шустрый парнишка…

— Говоришь, ядовитый дым, а в кухне розетка у нас на подоконнике, там провод совсем доисторический. Ждешь, когда загорится?

— Не нашлось другого в тот раз, — виновато сказал отец. — А Клава очень просила провести так, чтоб под рукой было, чтоб гладить удобно.

— Удобство и безопасность — родные братья, — наставительно сказал Вадим. — Вот метра три осталось провода, можно и поменять.

И еще часа на полтора нашел себе занятие Вадим.

А после обеда надел рубашку в голубую полоску, костюм, повязал, как и вчера, галстук, с первого раза угадал в кармане двушку. Алексей Алексеевич, наблюдавший за сыном, вздохнул:

— Листок с номером на буфете.

— Не надо, я помню.

— Когда вернуться-то думаешь?

— А для чего меня ждать? Смотри телевизор… Когда приду? Не знаю, батя…

Действительно, телефон Сабины Вадим помнил отлично. Он набрал номер и, задержав выдох, напряженно вслушивался в длинные, громкие гудки. Четвертый, пятый, шестой…

— Кто это? — вдруг услышал он затаенный голос.

— Это я, Вадим.

— Наконец-то! — радостно сказала Сабина. — Ну, ты инквизитор! С утра смотрю, смотрю на телефон — молчит. Ты откуда звонишь?

— Тут, рядом со своим домом. Из будки.

— Понятно. Значит так, иди на площадь, садись на шестой троллейбус. Моя остановка «Беговая». Пройдешь вперед, улица Нижняя, дом семнадцать…

— Сабина, обожди…

— Чего ждать? С утра жду, измаялась… Третий этаж. И квартира тоже семнадцать, легко запомнить. Не бойся: я одна. Муж улетел в Ригу.

— Вчера Сергей сказал, чтобы я позвонил…

— Правильно. Это я просила.

— Сказал, чтобы я обязательно позвонил.

— Молодец! Так ему и велела. Все понял? Садишься на шестерку, до «Беговой». Подъезд у меня второй… Посидим, Вадюша, поболтаем. Кстати, апельсиновый коктейль для тебя сделаю — век такого не пробовал. Я по коктейлям в большие специалисты вышла… Ну что, Вадя, программа понятна?

Вадим, вытерев вспотевший лоб, сбивчиво проговорил:

— Я не знал… честное слово, понимаешь, не знал, зачем нужно было тебе позвонить…

— Ну, Вадик… Я ведь открытым текстом сказала тебе… тогда, на лавочке, у библиотеки. И телефон дала. Что-то не пойму. В тот раз куда как боек был! А сейчас… Может, времени нет? Срочные дела?

— Вообще, в самом деле времени…

— Или девушка завелась? Ну говори — девушка?.. Молчишь. Значит, так и есть. Кто она?

— Сабина, ты не сердись…

— Можешь ответить, кто она? Студентка? Красивая? Лучше меня?

Вадим через силу улыбнулся.

— Разве красивей тебя бывают!

— Хоть за это спасибо! И сколько ей лет? Блондинка, шатенка?

— Наверно, блондинка.

— А-а, признался! Когда познакомился?

— Да не знакомился я.

— Бог мой! — вдруг сказала Сабина. — Белова! Как же я сразу не вычислила. Точно — она, Люда?

Длинный вздох Вадима подтвердил ее догадку.

— Ну и что из этого, — помолчав, сказала Сабина, — на здоровье, пожалуйста — вздыхай, страдай, люби, а сейчас… садись на шестой троллейбус. Вадя, а какие записи поставлю! У меня «Панасоник» с четырьмя колонками. Слушаешь и балдеешь. Вадя, приходи — длинно прошептала она. — Я жду.

— Но, Сабина… — со страхом сказал Вадим.

— Что, Сабина?

— Я же…

— Что ты же? Любишь? Не можешь себе позволять? Боишься, как в лицо потом посмотреть? А ты привыкай. Жизнь — дорога длинная, все может случиться, все надо уметь. Приходи. Я жду.

— Нет, — сказал Вадим. — Не могу.

— Не придешь?

— Нет. Не хочу.

— Смотри, пожалеешь. Сильно пожалеешь… И чего же ты нашел в ней? Мог бы и получше подыскать — покрасивей, с перспективой. Или решил, что человек золотой? Не обольщайся. Девочка она себе на уме. Собиралась на филологию, а оказалась в кулинарах. Интересная ситуация. Очень даже…

— Ты же знаешь, — перебил Вадим, — у нее с глазами было плохо. Осложнение…

— Вот все так и думают: глаза. Нетушки, не в глазах дело. Выгоду искала. И дурак поймет, что возле продуктов голодной не останешься. А если с умом которая — и на модные тряпки хватит. Вот оно, Вадик, как на самом деле, объективно если, по всей правде. Понял?

— Не понял, Сабина. С глазами у нее действительно было серьезно. Даже экзамены не сдавала. Врачи запретили.

— Вадя, тем более.

— Что тем более?

— Задуматься должен. На будущее. Зрение — это не то что комар укусил. Вдруг… нет, не дай бог, конечно, но — вдруг она ослепнет? Подумал об этом? Ты хоть представляешь?..

— Не хочу представлять.

— Боишься.

— Нет, не боюсь.

— Ты храбрец или безумный?

— Называй как хочешь. Просто в жизни есть вещи, которые сильнее расчета. А живет Люда, я уверен, по совести, по правде. И в школе такой была. Да, такой!.. Прощай, Сабина! — И Вадим положил на рычаг трубку.

Через сорок минут на площадке восьмого этажа дома номер «88» остановился лифт, и у двери слева раздался короткий, несмелый звонок.

Открыла Люда. Секунда, вторая, и тревога, жившая в ее глазах, вдруг исчезла.

— А-а, — протянула она, — так, значит, я не ошиблась — тебя из троллейбуса видела на нашей улице. Правильно?

— Не знаю, — сказал Вадим. — Может быть.

— И о кленовом листе в почтовом ящике ты не знаешь?

— О листе знаю, — покаянно кивнул Вадим.

— Ага, то-то! — Она улыбнулась и протянула руку. — Ну, здравствуй, Глебов!

— Здравствуй, Люда.

Content

Владимир Андреевич Добряков
Что берешь в дорогу

1. Вадим

2. Мать и дочь

3. Сказка о золотом листе

4. Виталий

5. Разведка

6. Тяжелая сумка

7. На прудах

8. В библиотеке

9. Марсианка

10. Солнечный камень

11. Утренний звонок

12. После театра

13. Король Бубновый

14. Накануне пятницы

15. В спортзале

16. Под номером «88»

17. Федя Ситов

18. Лестница

19. Гладиолусы

20. «Здравствуй, Люда»