Коллектив авторов

Самая страшная книга 2018

© Авторы, текст, 2017

© М. С. Парфенов, составление, 2017

© Алексей Провоторов, иллюстрация на обложке, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Предисловие Меньше слов, больше ужасов

Меньше букв, больше цифр.

Пять – вот уже пять лет серия «Самая страшная книга» с вами. То, что начиналось как рискованный эксперимент (где это видано, чтобы сами читатели участвовали в составлении, формировании антологии рассказов разных авторов? Только в ССК!), в итоге стало Явлением с большом буквы. Но…

Меньше пафоса, больше сути.

«Самая страшная книга» – это сегодня: пять ежегодных антологий, три тематические антологии, два авторских сборника и роман (первый роман в серии, «Фаталист» – вы еще не читали? Тогда бегом в книжный!). Это два специальных издания («13 ведьм» в мягкой обложке и «ССК: Лучшее» в подарочном оформлении) и несколько книг вне серии, но «от авторов ССК» или с указанием «ССК рекомендует». Это премии «Рукопись года», «Книга года» и другие, признание зарубежных коллег, критиков и (главное) читающей публики. Это общий тираж около 50 тысяч экземпляров – для литературы ужасов, для русскоязычного хоррора достижение уникальное.

Меньше слов, больше ужасов.

У нас впереди – новые книги ССК-серии. Новые романы, новые авторские сборники и, конечно же, новые антологии. А у вас впереди – подборка отличных страшных рассказов, которые никого не оставят равнодушными. И поэтому я не стану более вас отвлекать. Меньше слов – больше ужасов!

Анатолий Уманский

Гран-Гиньоль

Теперь это уже не так забавно, как перед войной; дело, по-видимому, в том, что ужасное заняло в этом мире место обыденного, и тем самым его демонстрация на сцене утратила всю свою экстраординарность.

Эрнст Юнгер

1919

Бой длился уже часы – казалось, не будет ему конца. Мы лежали в окопах под палящим солнцем, раскалившим в руках винтовки, и бестолково разряжали их в сторону леса. Оттуда резкими, короткими, свистящими плевками приходила ответка, выбивая над нашими головами фонтанчики почвы. Земля попадала за шиворот, липла к истекающей потом зудящей коже, и пытка эта была хуже страха смерти, какую большинство из нас давно утратили: осознание бесполезности этой нескончаемой, как дурной сон, войны лишало всякого желания жить, и мы сражались, как автоматы. Но и автоматы ломаются: у меня на глазах один из товарищей поднялся вдруг из укрытия и с пистолетом в руке зашагал вперед, под пули. Радостно заухал пулемет, и тело бойца разорвалось пополам, забрызгав кровью края окопа. Я отвернулся, чтобы брызги не попали в лицо – всего на мгновение, но тут все и случилось.

Откуда-то издалека раздался пронзительный свист снаряда, быстро переросший в истошный вопль. Земля подо мною содрогнулась, будто в агонии. Дальше было как в тумане: я видел разбросанные вокруг вперемешку с землей куски в кровавом тряпье – все, что осталось от кого-то из моих товарищей – и силуэты всадников, с дробным топотом вылетевших из-за стены леса; видел, как еще двое уцелевших выскочили из окопа и как сверкнула сабля, снеся одному из них половину черепа.

ГИНЬОЛЬ.

Где-то рядом трещали выстрелы и кричали люди, а я, сделав пару шагов вперед, упал лицом вниз и словно в бреду шептал развороченной взрывом земле:

– Гиньоль… Гиньоль…

1909

Мне снова четырнадцать лет, и в опаляющем зное аромат листвы смешан с сухим запахом раскаленной дорожной пыли. Так пахнет свобода – бесконечные дни лета, когда ты предоставлен самому себе и можешь делать все, что вздумается. Рядом что-то лепечет Митинька, но я не слышу его – все мои мысли заняты афишей, что висит передо мной на невысокой афишной тумбе.

НАСТОЯЩИЙ ГРАН-ГИНЬОЛЬ!

ФРАНЦУЗСКИЙ ТЕАТР УЖАСА!

МАДМУАЗЕЛЬ БЕЗЫМЯННАЯ

В ОШЕЛОМЛЯЮЩЕМ ЦИКЛЕ

«ВСЕ ЗЛО МИРА»!

На рисунке – залитая кровью постель, поперек которой распростерлась прекрасная женщина, а над нею склонился горбун с горящими красными глазками и сверкающим клинком в руке. Я не верю своим глазам. Это отвратительно, страшно… и притягательно. В нашем сонном городишке, летом утопающем в зелени, а зимою – в снегу, где вся жизнь протекает в ленивой скуке, подобное кажется громом среди ясного неба.

Под изображением – прозаическая приписка: дети и беременные особы на спектакль не допускаются, а кавалерам рекомендуется прихватить для своих дам нюхательную соль.

В тот момент я не знал, что моей безмятежной жизни книжного червя и мечтателя вскоре придет конец.

Театр очаровывал меня с раннего детства – благо волею судьбы мне довелось в нем работать. Мать моя умерла вскоре после того, как я появился на свет; отец, морской офицер, пять лет спустя погиб, обороняя Порт-Артур, и меня взял на попечение один из служивших под его началом солдат – Григорий Миронов, давно вышедший в отставку по ранению. Огромный дядька с густыми усами, он как родной брат походил на Поддубного и, случись ему выступать на арене, наверняка заткнул бы за пояс прославленного силача. Недюжинная сила и добродушный нрав сделали его любимцем городской детворы; я любил его, пожалуй, даже больше покойного отца. Сам дядя Гриша души не чаял в своей супруге Марье, в свое время буквально вытащившей его со дна, когда, после ухода в отставку, он предался горькому пьянству. В ту пору он, говорили, был сущий зверь, а буйствуя, становился настолько опасен, что даже полиция не смела пресечь его пьяные выходки. Тетя Марья не сложила рук и неимоверными усилиями сумела спасти супруга. Ради нее он раз навсегда порвал с зеленым змием, и теперь они благополучно растили троих детей – красавицу Мурочку, сорванца Павлю и малыша Митиньку.

Театр, куда дядя Гриша устроился световиком – хотя помимо этого на нем лежали еще обязанности смотрителя, – видывал и лучшие дни. Его посещали скорее по традиции, нежели из интереса. Но я, с того самого момента, как был введен в мир ветхих декораций и пыльных кулис, не променял бы его ни на один из роскошных театров Москвы и Петербурга.

– Весь в матушку, – сказал тогда дядя Гриша, глядя, как я с раскрытым ртом обозреваю сцену. – Она, стало быть, тоже по театру да по книжкам все… Наш-то брат к такому не особо приучен. А ну ко мне в помощники? Работенка непыльная.

И я стал приобщаться к ремеслу. С техникой, прямо скажем, я ладил не шибко, и не раз дядя Гриша грозился открутить мне голову. Я нисколько не обижался: осветительные приборы изготавливались за границей и стоили едва ли не больше, чем все здание театра.

Как ни странно, по-настоящему театр оживал только в «мертвый сезон», когда пожилой директор Арчибальд Николаевич сдавал его в безраздельное пользование гастролирующим труппам, а сам уезжал в Ялту поправлять здоровье. Гости нередко привозили с собой нечто необычное, подчас даже довольно скандальное, вызывавшее бурный гнев публики. О давних выступлениях Товарищества Новой Драмы у нас по сей день ходили легенды.

Теперь, глядя на афишу, я не сомневался, что нас ждет нечто похлеще причуд господина Мейерхольда.

– Страшно… – выдохнул Митинька, кривя розовый ротик. Ему недавно сравнялось пять лет. Охочий до разных историй, он еще толком не умел читать и всецело полагался на меня, так что немало времени мы с ним проводили в компании героев Марка Твена, Жюля Верна и Джека Лондона.

– Это Гран-Гиньоль, – сказал я. – Такой театр во Франции.

– Он не во Франции, он здесь! – пискнул Митинька. По натуре он был пуглив. Иногда я, поддаваясь детской тяге к мучительству, разыгрывал перед ним в лицах особенно страшные моменты из книг, а он пучил голубые глазенки и тихо икал от ужаса. Недавно я довел его до слез, отчего до сих пор чувствовал себя злодеем и теперь хотел загладить свою вину.

– Да он даже не настоящий, – сказал я, отводя его подальше от злополучной афиши. – Настоящий в Париже. И вообще там все понарошку.

Пусть этот Гран-Гиньоль и не был настоящим, в город он вторгся стремительно и безжалостно, как наполеоновские войска. На следующий день афиши были расклеены уже повсюду. Они висели на каждом столбе, на каждом заборе, они переходили из рук в руки, и две недели приезжую труппу обсуждали на всех углах. Группа борцов за нравственность устроила даже стихийное собрание, на котором заклеймила позором как сам Гиньоль, так и любого, кто его посетит. От этого интерес горожан вспыхнул, пожалуй, с утроенной силой.

Театр ужасов – в нашей глуши! Много читал я о парижском Гиньоле и, хотя понимал, что наверняка здесь лишь жалкое подражание отечественных умельцев, все равно отчаянно желал увидеть хотя бы один спектакль. Оставалось только надеяться, что дядя Гриша не станет выгонять меня из зала, по крайней мере, на первом представлении.

Надежды мои были тщетны. Как-то вечером, незадолго до премьеры, дядя Гриша вдруг завел разговор о своем новом начальстве.

– Мерзость какая, прости господи! – с сердцем сказал он. – Отродясь не встречал эдакого сборища дьяволов. Такие рожи не дай бог во сне увидеть. Разговариваешь с ними, а сам начеку: не сунули б ножа в спину. Сен-Флоран, импресарио их, туда-сюда еще, да и он, в сущности, змей очкастый, из тех, кто покойнику карманы обчистит!

Мы пили чай – дядя Гриша, я, тетя Марья и Мурочка; Павля был с позором изгнан из-за стола за то, что плевался в Митиньку вишневыми косточками, а самого Митиньку тетя Марья переодела и уложила спать.

– Григорий! – строго сказала тетя Марья. – При детях… Как такую гадость вообще позволили?

– Известно как, – наморщила носик Мурочка, которая к своим шестнадцати годам успела набраться свойственного юности цинизма. – Городскому голове подмаслили, ну и полиции сколько-то. Обычное дело.

– А репертуарчик, скажу я вам! – разорялся дядя Гриша. – Мне, старому вояке, нехорошо стало. Ежели у французов нынче такое в моде, значит, мало мы их в свое время учили манерам… – (Он очень любил помянуть, кого наши армия и флот учили манерам, страшно досадуя при упоминании тех, кому повезло учить манерам нас.)

– Они правда французы? – удивился я.

– Как будто французы, – проворчал он, – но по-русски шпарят не хуже нашего. Оно ясно: когда по свету мотаешься, без языков никуда.

– А что мадмуазель Безымянная? У нее тоже рожа? – со смехом спросила Мурочка.

– У нее-то? Она не выходит из гримерки, я ее и не видел толком. Но, по афише судя, на мордашку она… – Дядя Гриша по-гусарски подкрутил усы, а тетя Марья шутливо погрозила ему пальцем. – И всегда жертву у них играет. И все сюжеты про то, как ее умучивают разные душегубы.

У Мурочки заблестели глаза:

– Я должна это видеть!

– Еще чего! – рыкнул дядя Гриша и так хватил кулаком по столу, что тарелки и блюдца со звоном подскочили, а самовар затрясся, будто в испуге. – Тебе тоже нельзя, – повернулся он ко мне. – Помог отладить прожектора – и марш домой.

– Ах, папенька, вы ужасно наивны, – протянула Мурочка противным голоском кисейной барышни.

– Но ведь… – начал я.

– Довольно! – отрезал он, и я в расстроенных чувствах удалился из-за стола.

Однако Мурочка была права: дядя Гриша действительно был простодушен. Он совершенно не учел, что сам доверил мне запасной комплект служебных ключей. Также я знал, что в театре держат специальную ложу на случай приезда важных гостей. Проникнув туда тайком, я смогу посмотреть представление с полным комфортом.

Повеселев, я вышел на крыльцо и сразу услышал сдавленный кашель. Метнувшись за угол, я обнаружил Павлю, который сидел на поленнице и смолил самокрутку, набитую похищенным у отца табаком.

С Павлей вечно не было сладу: точно маленький вихрастый ураган носился он по округе, оставляя на своем пути полосу разрушений. Он таскал из курятников яйца, из огородов – репу, из садов – яблоки, он бил окна и вместе с детьми местной босоты купался голышом в городском фонтане, приводя в ужас почтенных дам. Однажды он попытался снять висевшую на стене в передней отцовскую саблю и уронил ее – на его лодыжке до сих пор красовался живописный шрам. За все эти безобразия дядя Гриша, огромный добродушный медведь – как трудно было поверить, что когда-то он мог быть другим! – лишь ворчал на него да трепал за уши, хотя по-хорошему следовало бы порядочно взгреть.

– Послушай… – сказал Павля, поскорей затушив самокрутку о бревно. – Возьми меня с собой.

– Куда? – спросил я, хотя сам уже догадался.

– На это, как его, гнилье…

– Гиньоль.

– Знаю, ты туда собрался!

Мне совершенно не улыбалось брать с собой несносного Павлю. Но если ему что-то втемяшилось в голову – пиши пропало! Он уже добился права весь день бегать в рванине, как Том Сойер, поскольку любая одежка, надетая на него, быстро превращалась в рубище. Если я откажусь его провести, он, пожалуй, постарается проникнуть сам и ненароком сдаст нас обоих.

– Дядя Гриша нас убьет, – сказал я.

Павля фыркнул:

– Скажешь тоже! Папа добрый.

Я задумался.

– Давай так? На премьеру я пойду сам. Заодно проверю, не поймают ли. А если нет, то в другой раз, так уж и быть, проведу и тебя.

– По рукам! – просиял Павля.

– Только смотри, чтоб ни гу-гу там! Не то нам обоим крышка.

– А я как мышка! – в рифму ответил Павля, соскакивая на траву.

Так я тебе и поверил, мрачно подумал я.

1919

Все по-прежнему плыло, как в тумане. Изнуряющий зной сменился проливным дождем. Я брел по петляющей среди деревьев бесконечной дороге – если эту липкую хлябь можно было назвать дорогой – в сопровождении конных конвоиров с винтовками. Время от времени я спотыкался, падал в чавкающую холодную грязь и тут же слышал щелчки взводимых курков, которые были красноречивее окриков. Раз, поднимаясь, я случайно бросил взгляд на ближайшее дерево и увидел повешенного: одетый во все черное, он покачивал ногами. Веревка перехватывала кадык, темные волосы и борода слиплись от воды, почерневшее лицо запрокинулось, дразня угрюмые тучи распухшим синим языком. Два ворона, мокрые и злые, пристроились на голове мертвеца и долбили клювами развороченные глазницы, выхватывая лохмотья мяса. На груди висела табличка с криво накорябанным словом «жид».

Тут дуло винтовки ткнуло меня в шею, и я, спотыкаясь, зашагал дальше.

Лес кончился; впереди расстилалось голое поле. На другом краю его маячило в дождевых сумерках двухэтажное здание, безликое, серое – для чего оно в этой глуши? У дверей нас дожидалась толпа – заросший, оборванный сброд, вооруженный винтовками, револьверами, саблями и топорами. Не белые, не красные – просто разбойники, воюющие не пойми за что и против всех; много развелось их в последнее время!

Я поплелся через поле, с трудом выдирая ноги из норовившей поглотить их жижи. Тут один из всадников толкнул меня винтовкой в спину и сказал:

– Гли-ко сюды, офицерик: твоя доля!

Я медленно повернул голову.

По правую мою руку зияла яма, заполненная до половины смесью дождевой воды, грязи и изрубленных в куски человеческих тел.

– Гиньоль… – прошептал я.

– Кто?!

Конвоир вдруг рванул коня за узду, подняв его на дыбы, и измазанные грязью копыта взвились над моей головой. Замахав руками, я рухнул прямо в смердящие останки.

Грянул, заглушая шум дождя, издевательский хохот. Снова и снова карабкался я из ямы, и всякий раз меня сталкивали сапогами и прикладами вниз, на слизистую кучу изувеченной плоти. Я падал в зловонное месиво, поднимался и снова лез, а сверху скалились лица, лишь отдаленно похожие на человеческие.

Наконец сильные руки подхватили меня за плечи и выволокли на землю. Рукоять нагана врезалась мне в затылок…

ВСПЫШКА!

В этой ослепительной вспышке я увидел ЕЁ.

1909

Наверное, я никогда не смогу как следует описать ее. Можно передать словами эту странную, пугающую красоту – темный шелк волос; бледное, словно из мрамора выточенное лицо с изящным носом и чувственными губами; и оживляющие эту мертвенную белизну глаза, огромные, бездонные, полные какого-то детского удивления и недетского страдания; сверхъестественная грация в каждом движении… Но никакими словами не выразить чувств, которые вызывала она одним своим видом.

В том, премьерном, спектакле Безымянная носила имя Адель, пьеса же, открывавшая «Все зло мира», называлась «Потерянный рай».

Беспутный муж не вынес гнета долгов и пустил себе пулю в лоб, оставив красавицу-жену на растерзание кредиторам. Подобно воронью налетели они на бедняжку Адель, не скупясь на угрозы и оскорбления, которые она сносила с кротким достоинством.

Финал был ужасен: Адель безжалостно вышвырнули на улицу, где она, блуждая в поисках ночлега и пропитания, вскоре наткнулась на банду оборванцев. Напрасно молила несчастная о пощаде – озлобленные обитатели городского дна набросились на нее всем скопом.

Они избивали ее, таскали за волосы, били ногами в живот, пока она не начала захлебываться кровью. Они разорвали на ней одежду, разложили жертву на мостовой, и в то время, как один, навалившись сверху, содрогался от скотского наслаждения, остальные с гоготом растягивали ее руки и ноги.

На смену первому насильнику пришел второй, за ним третий, четвертый…

Потом в ход пошли дубинки, ножи и камни, и когда бродяги закончили, в страшном кровавом месиве уже нельзя было признать человеческое существо.

Публика сидела в потрясенном молчании. Когда же занавес опустился, глухой ропот прокатился по залу, нарастая, превращаясь в гул, пока кто-то не крикнул визгливо:

– Да ведь ее впрямь убили!

Какая-то дама отчаянно завизжала. Поднялся страшный гвалт. Одни кричали, что нужно звать полицию, другие призывали учинить над труппой расправу своими силами. Молчали лишь те, кто от ужаса и отвращения лишился чувств. Как вдруг занавес вновь поднялся, и Безымянная – слава богу! – живая и здоровая, хоть и в изодранном платье, стояла на сцене, держа за руку щуплого усатого человечка в круглых очках и с тростью под мышкой. Я решил, что это, должно быть, Сен-Флоран. Отвесив короткий поклон, они шагнули назад, и занавес опустился.

Загремели аплодисменты. В возгласах зрителей слышались восторг и облегчение.

Так все же трюк, подделка! Казалось, все происходит на самом деле… На долгое время нас погрузили в один из кошмаров, таящихся на темной стороне бытия. Не было ни актеров, ни сцены – лишь живые люди и нелюди, лишь реальность, пронизанная жестокостью и страданием. Не было музыки – только слова, только крики, только стоны боли и плач.

То была сама жизнь и сама смерть, и никакой парижский Гиньоль не смог бы соперничать с ними.

Прежде чем зрители потянулись на выход, я выскользнул из ложи и тщательно запер дверь. Сердце лихорадочно колотилось, по телу пробегал волнами озноб. Я спустился на первый этаж и уже собирался выскользнуть с черного хода, как вдруг на плечо мне легла рука.

– Добрый вечер, mon fils[1]!

Я в испуге обернулся. Передо мной стоял Сен-Флоран; в тусклом свете его очки зловеще поблескивали.

– Насколько я помню, – произнес маленький француз, – на наших афишах совершенно ясно указано, что малолетние не допускаются.

Голос у него был вкрадчивый, с присвистом, к тому же он слегка покачивался, опираясь на трость, что усиливало сходство с очковой змеей.

– Извините, – пробормотал я, понурив голову.

– Pupille[2] господина Миронова, если не ошибаюсь?

Я кивнул и пробормотал:

– Пожалуйста, не говорите ему.

– Что ж, – улыбнулся он. – Сказать по правде, мы были бы рады детям. Наше искусство зиждется на чувствах, на тяге к запретному, а есть ли на свете существа пытливее и чувствительнее детей? Увы, mon ami,[3] самая суть нашего театра не допускает их присутствия. Однако правила созданы для того, чтобы их нарушать, n’est-ce pas[4]?

Он протянул мне маленький ключ.

– Отныне эта ложа всегда будет ждать тебя.

Не веря своим ушам, я взял ключ. Сен-Флоран снова улыбнулся и выпроводил меня за дверь.

Удивленный и растерянный, я какое-то время просто стоял в теплых летних сумерках, наблюдая за выходившими из театра людьми. Все говорили наперебой, с жаром обсуждая спектакль. Я перевел взгляд на ключ в руке. У меня возникло желание зашвырнуть его подальше в кусты и постараться забыть обо всем, что я сегодня увидел.

Но забыть Безымянную?..

Я убрал ключ в карман и пошел домой.

Дядю Гришу было не узнать. За завтраком он не шутил, не смеялся, не травил по сотому разу старые армейские байки… Казалось, он поглощен какой-то тягостною думой. Дабы не вызвать подозрений, я с деланым интересом спросил, как прошла премьера, на что он отрезал:

– К черту!

Его настроение передалось и остальным, так что завтрак мы заканчивали в молчании.

В полдень мы с Павлей взяли удочки и пошли на реку. Павля, обычно распугивавший всю рыбу своей болтовней, сегодня был непривычно тих, но рыба, увы, не оценила такой перемены и клевать отказывалась.

Вода с ласковым журчанием струилась вокруг наших босых ног, искрясь в лучах полуденного солнца, и вчерашние ужасы казались дурным сном.

Лишь когда мы стали сворачивать удочки, Павля вдруг спросил:

– Скажи… папа такой из-за спектакля?

– Да, – сказал я. – Даже он не выдержал.

– Я больше не хочу это смотреть.

– Я тоже, – сказал я.

И следующие три представления я действительно пропустил.

Сен-Флоран сдержал свое слово. Мало того, на одном из кресел в ложе меня дожидался бинокль.

Все места, исключая «мою» ложу, были заняты, люди сидели даже в проходах. У меня возникло чувство, будто со времени моего предыдущего посещения что-то неуловимо изменилось в публике: слушая возбужденный гул голосов, я не мог отделаться от мыслей об алчущих крови посетителях древнеримского Колизея.

Когда свет в зале погас, я почувствовал, что меня колотит мелкая дрожь.

Хотя сегодняшняя пьеса называлась «Бесенок», речь в ней шла вовсе не о чертях; то было прозвище юной Мари, единственной и обожаемой дочки пожилого вдовца, и оно подходило ей как нельзя лучше. Куда девалась прежняя печальная красавица? Глядя на эту девчонку-сорванца в мужском платье, идеально сидевшем на ладной ее фигурке, трудно было поверить, что перед нами та же самая особа. Живость, озорство и забавные шалости Мари, вкупе с трогательной любовью к старенькому отцу, не могли не вызвать улыбки; зрители от души смеялись над ее проделками, словно позабыв о том, какого рода историю они смотрят.

В бинокль я откровенно любовался милой проказницей. Бесенок казалась не персонажем пьесы, но живым существом; в нее нельзя было не влюбиться. Всей душой я сопереживал ей, когда она, как и я, лишилась отца и была отправлена жить к дальнему родственнику – преподобному Шаберу.

Опекун ее, впрочем, совершенно не походил на нашего доброго дядю Гришу – это был суровый аскет, в чьих темных глазах тлел мрачный огонек фанатизма. Отныне Мари, воплощению жизнелюбия, предстояло сносить бесконечные запреты, нарушение которых строжайше каралось. Но даже несколько жестоких порок (о, в какой постыдный жар бросали меня сцены ее унижения! как клял я себя за это!) не смогли озлобить душу Бесенка. Испытывая к своему угрюмому родственнику лишь жалость, она твердо решила пробудить его к жизни заботой и любовью. Увы, невинные ее ласки лишь разожгли страсти, которые он всю жизнь тщился подавить. Набросившись на Мари, он изнасиловал ее.

Утолив страсть, преподобный ударился в раскаянье – не перед растерзанной девушкой, горестно всхлипывавшей у его ног, но перед самим Господом. Вместо того чтобы винить себя, он возомнил, будто Бесенок действительно одержима бесами и намеренно соблазнила его. И нет лучшего способа изгнать дьявола, чем огонь…

Когда обезумевший священник, невзирая на слезы и мольбы, затолкал ее в пылающий камин, помогая себе кочергой, Бесенок зашлась душераздирающим криком. Острие кочерги вонзалось ей в лицо, плечи, руки… Обожженная до мяса, она все же сумела вырваться из пламени и вся в дыму поползла прочь – поползла вслепую, потому что ее глаза вытекли от огня…

И тогда чудовище в сутане страшным ударом кочерги размозжило ей голову.

Удар этот, казалось, вышиб дух из меня самого. Свалившись с кресла, я зарыдал – от горя, от нестерпимого ужаса, от невозможности что-либо изменить. В ушах стоял грохот, и сперва я подумал, что это кровь шумит в голове, но потом с ужасом понял, что слышу восторженные аплодисменты.

Ночью я видел сон, и в этом сне был Колизей. С мечом в руках я стоял посреди пропитанной кровью арены, к моим ногам припала дрожащая Безымянная, а вокруг, свирепо рыкая, кружили львы. Я видел зрителей, заполонивших трибуны, – тени без лиц, чьи глаза мерцали нечеловеческим светом, словно звезды, сияющие в холодной космической пустоте. Вдруг все они как один устремились вниз, хлынули сплошным потоком, протягивая к нам жадные руки…

Теперь большинство спектаклей я пропускал: помогу настроить освещение – и скорее домой. Но рано или поздно какая-то неодолимая сила вновь влекла меня в запретную ложу, заставляя жадно взирать на муки очередного воплощения Безымянной. По ночам ее ипостаси посещали меня во снах… иногда страшных, иногда – стыдных, грязных, мучительно-сладостных.

Безымянная очаровала не меня одного. Театр напоминал осажденную крепость, с той лишь разницей, что вместо оружия осаждавшие держали в руках роскошные букеты цветов. Однако увидеть таинственную актрису никому не дозволялось, отчего пополз слух, будто ее держат пленницей. Цветы принимал некто Гаро – горбун, чье изможденное лицо и безумный взгляд, вероятно, должны были охлаждать пыл самых настойчивых поклонников.

Впрочем, почти все актеры в жизни были не менее отвратительны, чем образы, так мастерски воплощаемые ими на сцене; дядя Гриша недаром назвал их сборищем дьяволов. Среди них выделялись несколько, исполнявших редкие положительные роли, но даже их лица были тронуты печатью порочности. Словно стая волков, они везде появлялись вместе, а свободное время проводили в питейных заведениях, в огромных количествах поглощая водку. Ночевали прямо в театре, что также порождало разнообразные кривотолки. Смельчаки, из любопытства отваживавшиеся приблизиться к зданию театра после наступления темноты, утверждали, что из окон доносились дикие крики и смех, словно внутри проходила какая-то жуткая оргия.

Все это лишь подогревало интерес, и представления проходили при полном аншлаге. Первые мои впечатления оказались верными: поведение зрителей все разительнее менялось. Некоторые шумно высказывали свое одобрение происходящему на сцене, другие, распалив себя спиртным, подбадривали мучителей выкриками из зала, причем больше всех неистовствовали незадачливые поклонники Безымянной. Медленно, словно змеиную кожу, они стягивали с себя маски приличия, и то, что открывалось за ними, пугало меня даже больше, чем мерзости, творившиеся на сцене.

Дядя Гриша сделался мрачным и злым. Он старался избегать любых разговоров и огрызался, стоило к нему обратиться. Его поведение удивляло меня: разве не насмотрелся он куда больших ужасов на войне?

В один злосчастный вечер он впервые за долгие годы возвратился домой пьяным и грязно обругал жену, когда та попыталась усовестить его. Тетя Марья проплакала всю ночь, тщетно пыталась Мурочка утешить ее. А Павля перед сном прошептал мне на ухо:

– Я им отомщу.

Зачем я не придал этому значения! Утром, незадолго до завтрака, нас переполошили истошные крики с улицы. Подбежав к окну, мы увидели раскрасневшегося Сен-Флорана, который тащил за руку упирающегося и визжащего Павлю.

– Ваш сын бил окна в театре, господин Миронов, – мрачно сообщил Сен-Флоран, втолкнув своего пленника в переднюю. Павля посмотрел на него волчонком, и француз отпустил его руку.

На дядю Гришу жутко было смотреть. Он так взглянул на сына, что бесстрашный Павля втянул голову в плечи.

– Сожалею, – продолжал Сен-Флоран, – но представление нынче не состоится, и, боюсь, я намерен удержать убытки из вашего жалованья.

С этими словами он повернулся и ушел, даже не попрощавшись.

Могучая рука дяди Гриши взметнулась, подобно атакующей анаконде, и Павля с криком отлетел. Я был поражен: никогда, ни на кого из нас дядя Гриша не поднимал руки. Страшно вскрикнула тетя Марья, ахнула Мурочка, а Митинька заверещал, как испуганный зверек:

– Папочка, не бей Павлю!

Но дядя Гриша второй рукой сгреб того за грудки и вздернул на ноги. Белобрысая Павлина голова моталась, будто у куклы. На левой стороне лица пламенел отпечаток пятерни, из носа струйкой бежала кровь. Он не мог даже заплакать, лишь со всхлипами всасывал воздух.

– Будешь знать?! – зычно заревел дядя Гриша, тряся его из стороны в сторону. – Будешь знать?! Будешь?!

Он отшвырнул Павлю, тот стукнулся затылком о стену и сполз на пол. Тетя Марья, опомнившись, кинулась к сыну, схватила в охапку и прижала к себе.

Дядя Гриша весь вдруг как-то поник, глаза его забегали. Совсем другим голосом он пробормотал:

– Павлик, сынок… Прости, я не хотел…

И шагнул к нам, беспомощно разводя руками, но тетя Марья подхватилась, закрыв собой Павлю, и закричала:

– Пошел вон, зверь проклятый!

На мгновение мне стало страшно: блуждающий взгляд дяди Гриши обежал стены и остановился на сабле… Потом он резко повернулся и вышел из дома. Я слышал, как стонали ступени крыльца под его тяжелой поступью. Затем я перевел взгляд на Павлю и с ужасом увидел, что кровь у него бежит не только из носа, но и из уха.

Вечером нам пришлось забирать пьяного дядю Гришу из околотка.

1919

Вытянувшись на скамье в тесной, душной каморе без окон, страдая от ломоты во всем теле, я сознавал, что скоро умру.

На рассвете – или позже, если этот сброд не сразу проспится, – меня ждут пытки и, несомненно, расстрел.

Я знал, как это будет, сам участвовал в допросах над пленными красными и вместе с товарищами казнил их. Многие делали это с охотой, давая выход потаенной жестокости. Красные разрушили прежнюю нашу жизнь, и офицерам казалось вполне справедливым лишать жизни их. Во враге отказывались видеть человека с чувствами и чаяниями; бешеные псы, тифозные вши, чумные крысы – вот кем были они для нас, а мы – для них, с той лишь разницей, что крыс, вшей и псов не положено подвергать мучениям, прежде чем уничтожить.

И всякий раз, как я принимал в этом участие, в голове стучало одно и то же проклятое слово. Треск ломающихся пальцев – Гиньоль! Выбитые зубы, раздробленные кости, содранная штыками кожа – Гиньоль! Очередной наспех вырытый ров, очередная шеренга оборванных пленников на краю, очередной патрон, который я досылал в казенник, прежде чем вскинуть винтовку и всадить пулю в живое тело, – снова Гиньоль!

А я – лишь исполнитель отведенной мне роли.

1909

С того рокового вечера дядя Гриша опять взялся за старое – беспробудное пьянство. Его благодушие окончательно сменилось тупым озлоблением, и мы все больше начинали его бояться. Однако с другими горожанами происходили события куда более страшные. Дебоширы, склочники, домашние тираны – все они гораздо сильнее ощутили на себе влияние Гран-Гиньоля.

Жестокость выплескивалась со сцены и волной катилась по городу, захлестывая все больше и больше душ. Били жен смертным боем, до крови и переломов, так же зверски избивали детей. Вечером Безымянная в муках умирала на сцене, днем зрители вершили расправу над ближними – пусть и куда менее изощренную.

Вот Безымянная – юная проститутка, своей красотой и острым язычком навлекшая на себя злобу изрядно поблекших товарок: она кричит, бьется в руках у двух вульгарно размалеванных шлюх, пока третья, смеясь, вырезает ей бритвой глаз и уродует лицо. Сутенер-апаш, увидев, что «товар» испорчен, перерезает ей горло выкидным ножом…

Несколько дней спустя некий мещанин, взревновав, проделал все то же самое со своею невестой.

Вот Безымянная – богатая наследница, упрятанная алчной родней в сумасшедший дом; врач по имени Роден привязывает ее к койке и жестоко насилует. Затем, дабы заставить ее молчать, он делает жертве укол цианида. Вид ее судорог вновь пробуждает в Родене похоть, и он еще раз овладевает уже агонизирующим телом…

На следующее утро желчный учитель словесности поймал в своем садике воровавшего вишни мальчишку и размозжил ему пальцы молотком.

Безымянная корчится, привязанная к столу, а безобразный Гаро, скаля клыкастый рот, свежует ее разделочным ножом…

Нервозный студент, истративший на походы в театр все свои сбережения, набросился на квартирную хозяйку, когда та пришла требовать оплаты. Разбив ее головой окно, он вытолкнул истекающую кровью женщину со второго этажа, после чего выбрал самый большой осколок стекла и перерезал себе глотку.

Всё они виноваты, шептались в городе, чертова заезжая труппа. Точно, чертова, не иначе черти и есть.

Но ни у кого не возникло и мысли что-либо предпринять. К этому времени мы все уже нуждались в ежевечерних кровавых спектаклях, как опиоман нуждается в привычной порции зелья; обыденное существование, без крови и мук, само сделалось для нас страшною мукой, и мысль о том, чтобы вернуться к нему, казалась нестерпимой. И я – уже не таясь от дяди Гриши, которому на все стало плевать, – каждый вечер прятался в пыльной темноте ложи и смотрел, смотрел на бесконечную вереницу смертей и гротескных образов, ужасающе реальных именно в своей гротескности.

И тут вмешался Цвейг.

Цвейгу было около тридцати, и в нашей глуши он оказался после скандала: спутался с женой редактора какой-то крупной столичной газеты. Щеголеватый вид, идеально уложенные волосы цвета меди в сочетании с ясным лицом, безупречные манеры – все это делало его неотразимым в глазах томящихся в девичестве барышень. Их маменьки, полагаю, считали Цвейга Божьей карой за собственные грехи юности. Несправедливо, однако, было бы сказать, что амуры составляли единственное его занятие; журналист он был отменный. Чуть не круглые сутки носился он по городу, выискивая самые свежие и самые скандальные новости для нашего унылого ежедневного листка.

Расследование свое он, вероятно, начал уже давно, но нашумевших спектаклей избегал до последнего.

В тот вечер давали одно из самых омерзительных представлений – еще недавно все к нему причастные, без сомнения, угодили бы за решетку. Красавицу Софи оболгали перед мужем завистники; супруга играл, причем с поистине дьявольским блеском, сам Сен-Флоран. Его герой, человек, казалось бы, мягкий и благородный, от ревности лишился рассудка и подверг жену истязаниям, стремясь выведать имя несуществующего любовника. Ударом трости он раздробил ей локоть. Рыдая в голос, она забилась в угол и баюкала изувеченную руку, но в лицах зрителей не было сострадания – лишь животное возбуждение.

Безумец принялся жестоко избивать бедную Софи; когда она уже не могла сопротивляться, он задрал ей подол, сорвал белье и с силой вогнал набалдашник трости в срамное место. Софи хрипела и колотилась затылком об пол, изо рта ее шла пена, а муж проталкивал трость все глубже и глубже. Затем он взял со стола нож и принялся перепиливать тонкую белую шею…

Не досмотрев, я со всех ног бросился в уборную, зажимая руками рот. Выворачивало меня долго. Наконец, поплескав в лицо холодной водой, я вышел и поплелся к выходу.

На другой стороне улицы дядя Гриша стоял рядом с Цвейгом. Тот пытался закурить, но рука его дрожала, и огонек спички никак не мог коснуться кончика сигареты.

– Поразительно, – произнес он тем не менее совершенно спокойно. – На заре двадцатого века… Непостижимо.

– Мерзость знатная, – угрюмо согласился дядя Гриша. – Но от меня-то что вам нужно?

– Я бы хотел пробраться в гримерную и потолковать с их примой, – небрежно ответил Цвейг. – Об этом кровавом вертепе стоит узнать побольше, а чутье подсказывает мне, что говорить с мсье Сен-Флораном бессмысленно… Отойдемте.

Завидев меня, дядя Гриша даже не удивился. Он махнул мне рукой, и мы втроем отошли за кусты. Цвейг бросил сигарету и носком ботинка втер ее в землю.

– Итак, вы одолжите мне ключи от пожарного хода, – сказал он. – Даю два червонца. Я проберусь к гримерной, а там уж сделаю все, чтобы красавица раскрыла мне тайны своего… гм… ремесла.

– Ежели пытать надумали, – хмыкнул дядя Гриша, – вам будет трудновато ее удивить!

– Вы что же, думаете, ее пытают по-настоящему? – засмеялся Цвейг. – Право же! Спектакли, конечно, омерзительные, на умы действуют, но ведь очевидная бутафория…

– Слушай, щелкопер! – взъярился вдруг мой опекун. – Ты на войне бывал?

– Как журналист бывал, – невозмутимо отвечал Цвейг. – Но участвовать не доводилось.

– Ясно, тыловая крыса, – буркнул дядя Гриша. – А я кунался в самое пекло. И уж настоящую кровь отличу!

Тут Цвейг все же обиделся:

– Да будет вам известно, что ваша война – это пережиток. Неужели вы не понимаете, что начинается новая эра? Еще немного, и «тыловые крысы», как вы изволили выразиться, построят новый мир, где не будет места ни войнам, ни суевериям!

– А мне кажется, война будет всегда, – тихо сказал я, вспомнив отца.

– Вздор, мой дорогой мальчик! Конфликты, что сейчас еще вспыхивают, – это лишь последние судороги варварства. Театр военных действий так же нелеп, как и театр ужасов. А что до крови, то я навел справки: она действительно настоящая. Берут на скотобойне купца Полухина, по рублю за ведро. Что до моих методов допроса…

Он жестом фокусника извлек из кармана визитки переливающееся искорками бриллиантовое колье.

– Честно говоря, подделка, – вздохнул он. – Но сердце красавицы, надеюсь, растопит.

– Ну, к делу! – буркнул дядя Гриша. – Деньги вперед. И вот что: сам я туда ни ногой. Знаете, где гримерные?

– Признаться, нет.

– Тогда пойдет мальчишка. – Дядя Гриша посмотрел на меня налитыми кровью глазами, и слова протеста застряли у меня в горле. – А я того… дело у меня.

Кабак твое дело, подумал я. Цвейг подал дяде Грише два червонца, тот схватил их жадно, как попрошайка, и исчез в темноте. Цвейг положил руку мне на плечо:

– Бояться нечего, мой юный друг.

– Раз нечего, что вас заинтересовало? – спросил я.

– Хочу знать, как они это делают, мой мальчик. Стоит только разоблачить эти трюки, и все их влияние сойдет на нет.

Мы выжидали в тени кустов, пока в окнах театра не погасли огни. Стрекотали сверчки, ласковый ветерок шептался с листвой, ночь дышала покоем, и трудно было поверить, что впереди нас ждет опасное предприятие.

– Пора, – сказал Цвейг.

Мы прокрались к двери пожарного хода. Цвейг протянул мне связку ключей, и я, быстро найдя нужный, отпер замок.

Внутри царила темнота. Цвейг достал из кармана книжку спичек, оторвал одну и зажег. При ее свете мы быстро нашли коридор, по обе стороны которого тянулись двери гримерных.

При мысли о том, что сейчас я вблизи увижу Безымянную, у меня все затрепетало внутри.

Найдя нужную дверь, Цвейг задул подбирающийся к пальцам огонек и отдал спички мне. Осторожно постучался. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, с тем же успехом.

– Плохи наши дела, – молвил он. – Или барышня спит, или…

Его прервал оглушительный хохот откуда-то сверху. Я вскрикнул. За хохотом последовал ликующий клич и возбужденный гул голосов.

– Похоже, барышня веселится с друзьями, – с досадой пробормотал Цвейг. Будто в ответ, снова послышался истерический смех. – Осмотреть бы хоть ее комнату: не хотелось бы уходить несолоно хлебавши…

В этом он был одинок: мне хотелось уйти как можно скорее. Смех стих, но голоса стали громче, а темнота подкрадывалась со всех сторон. Тем не менее я выбрал ключ, отпиравший двери гримерных, и протянул Цвейгу.

Пока он возился с замком, спичка потухла. Я зажег еще одну.

Огонек осветил лесенку, ведущую на сцену… и горбатый силуэт с тяжелым ведром в руке.

Цвейг охнул. Гаро взревел, уронил ведро, расплескав содержимое, и, наклонившись, выхватил из-за голенища сапога разделочный нож – тот самый нож, которым на сцене терзал Безымянную.

Цвейг вскрикнул, когда нож достал его в плечо, и кулаком, в котором сжимал ключи, ударил горбуна в висок наотмашь. В этот момент спичка погасла, снова погрузив нас во мрак.

Время, потребовавшееся на то, чтобы зажечь очередную спичку, показалось мне вечностью.

В дрожащем неверном свете я разглядел бледное лицо журналиста, а потом увидел Гаро, лежащего с разбитой головой в огромной багряной луже.

– Я не хотел… – растерянно пробормотал Цвейг.

Спичка потухла.

– Это не его кровь, – сказал я. – Она была в ведре. Вы говорили, они берут свиную…

– Точно! – воскликнул он. – Но… зачем нести ее сюда ночью?

Ответить я не успел. Со всех сторон послышались крики и топот множества ног. Сомнений не было: нас окружили. Вдруг яркий свет резанул мне глаза: Цвейг широко распахнул дверь гримерной.

Мы ворвались в комнату. Цвейг захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

Гримерная оказалась довольно просторной. Я увидел туалетный столик с зеркалом… мягкую софу… кедровый гардероб… окно, обрамленное тяжелыми портьерами и, увы, забранное толстой решеткой… гниющую кучу цветов в углу… нагое тело, распростертое посреди комнаты… отсеченную голову, окруженную нимбом темных волос…

Я разинул рот, пытаясь закричать, но не смог издать ни звука. Цвейг тут же зажал мне рот ладонью.

Кто-то что-то прокричал по-французски, и дверь затряслась под градом ударов.

– Засекли! – простонал Цвейг. – Засекли, черти. Прячься в гардероб!

– А вы?

– Обо мне не беспокойся. Тебя они не видели, прячься!

– Зачем вы не взяли с собой пистолет!

– Какой еще пистолет? – прошипел Цвейг. – Я не герой синематографа. В гардероб, живо!

– А… – начал я; панический страх боролся в моей душе с совестью.

– Живо! Я как-нибудь справлюсь.

Я метнулся к шкафу. Повернул ключ, распахнул тяжелые двери, ворвался в пахнущий нафталином мрак и, осторожно прикрыв за собой двери, приник глазом к замочной скважине. Цвейг подбежал к туалетному столику и принялся отчаянно толкать его к двери, но было ясно, что забаррикадироваться он не успеет. Звонко треснуло дерево, вылетел, брызнув щепой, замок, и дверь распахнулась, пропуская в гримерную дьявольскую труппу.

Цвейг встретил ее предводителя – дюжего детину с топором палача, – превосходным ударом в мясистую багровую рожу. Громила отлетел назад, но топора из рук не выпустил. И сразу же вся эта свора – с ножами, тесаками, бритвами – накинулась на Цвейга и погребла его под собой. Я слышал звуки ударов и яростные вопли нападавших, и вдруг закричал Цвейг, звонко и жалобно, словно заяц в капкане. Крик этот, дикий, отчаянный, потряс меня. Цвейг, отважный журналист, не мог так кричать.

Мне хотелось забиться в темную глубину шкафа, обхватить руками голову и убедить себя, что все это – кошмарный сон, но глаз мой будто прирос к скважине. Крик Цвейга перешел в стоны, перемежающиеся хрипами. Стая расступилась, оставив его лежать на полу, избитого и окровавленного.

Вошел Сен-Флоран. Он приблизился к Цвейгу и ткнул его концом трости.

– Soulevez![5] – велел он.

Дюжина рук ухватила журналиста за плечи и вздернула на ноги. Голова его упала на грудь, разлохмаченные волосы свесились на лицо. Уперев набалдашник трости ему под подбородок, Сен-Флоран медленно поднял его голову и посмотрел в залитые кровью глаза.

– Как говорят у вас в России, – холодно произнес он, – любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

Цвейг зашевелил разбитыми губами, закашлялся. Брызги осели на лице маленького француза, запятнали стекла очков. Мне хотелось бы сказать, что Цвейг гордо плюнул Сен-Флорану в лицо, но я совершенно уверен, что это вышло случайно. Сен-Флоран, однако, понял все иначе: не моргнув глазом, он достал из кармана платок и вытер со щеки кровавый сгусток.

– В вас играет горячая кровь, – произнес он спокойно. – Предыдущее кровопускание не смогло исцелить вас от безрассудства. Быть может, сработает это!

Он махнул рукой. Цвейга развернули лицом к обезглавленному телу. Одна из непотребных девок с усмешкой помахала отнятым колье и спрятала его в декольте.

– Благодарю за презент! – сказала она и взмахнула бритвой. Кровавый веер вырос из рассеченного горла Цвейга, щедро оросив убитую и ее голову.

Как мне описать то, что произошло потом? Временами я сам себе не верю… Отсеченная голова вдруг выпустила из обрубка шеи блестящие кровавые жилы. Точно чудовищные щупальца, дотянулись они до измочаленного пенька в плечах и стремительно забурились внутрь, подтягивая голову к телу. Шея срасталась! Одновременно с тем я видел, как алебастровая кожа мертвого тела, подобно губке, втягивала в себя кровяные брызги. Открылись глаза, черные, страшные, состоящие будто из одних зрачков.

Актеры отпустили Цвейга, его содрогающееся тело упало на колени и медленно завалилось лицом вперед. И тотчас же ожившая, перекатившись на живот, выпростала руки, схватила Цвейга за плечи, притянула к себе и впилась зубами в разрез на горле. Я услышал ужасный хлюпающий звук.

Безымянная преображалась. Сквозь кожу возле лопаток с треском пробурились еще две длинные, тощие, как палки, конечности, увенчанные крюками, и развернулись парой огромных кожистых крыльев. Волосы втянулись в череп, сменившись гребнем из длинных острых шипов. Плечи сгорбились, ребра расперли грудную клетку, на спине вздулись цепочкой бугры позвонков…

Толпа разразилась воплями и улюлюканьем. Багроволицый бросил топор, приспустил штаны и навалился на тварь сзади, ухватываясь за крылья. Она издала сдавленный крик протеста. Девицы захихикали.

Сен-Флоран ударил тростью, и громила со стоном опрокинулся назад, зажимая рукою разбитый лоб. Остальные в страхе отпрянули.

– Tu as oublié,– тихо произнес Сен-Флоран, – qui est le chef ici. Si ça se répète, tu seras à sa disposition.[6]

– Non, pas ça! – пробормотал здоровяк. – Monsieur Saint-Florent, Je croyais qu’on va s’amuser aujourd’hui…[7]

– Ce n’est pas le moment, – оборвал его Сен-Флоран. – Cet le buveur a fait passer un baveux. J’en ai marre! Il est temps de lui supprimer.[8]

Притихшая банда повалила из гримерной. Последним, постояв с минуту на пороге, вышел Сен-Флоран и захлопнул за собою дверь. Я слышал, как они возились в коридоре с Гаро, и беззвучно молился, чтобы горбун, видевший, что нас было двое, как можно позже пришел в себя.

Наконец его, по всей видимости, унесли, и все стихло. Я остался наедине с чудовищем.

Грудь разрывалась: я понял, что почти не дышу. Не отрываясь от скважины, я зажал рот ладонью и выдохнул в нее, надеясь, что не буду услышан. Безымянная тем временем завершила свою жуткую трапезу, оторвалась от тела Цвейга и поднялась на ноги. Утерла ладонью рот. Замерла на мгновение – горгулья из алебастра – и вдруг сказала:

– Вот так я умираю и воскресаю каждую ночь. Разве снилось такое чудо вашему распятому Богу? Они истязают меня. «Какая мерзость!» – говорите вы и снова идете смотреть. Они убивают меня. Они насилуют меня. У вас на глазах – и потом, ночью.

Мое сердце оборвалось. Я еще тешил себя надеждой, что она разговаривает сама с собой, когда она добавила:

– Да, мальчик, я говорю с тобой, я давно тебя учуяла. Можешь выйти, я сыта и не трону тебя. – Подождала. – Довольно ломать комедию, мальчик. Если бы я хотела тебе вреда, попросила бы тебя вытащить. Впрочем, я и сама справлюсь…

Дверца шкафа сорвалась с петель, и я мешком свалился к ногам Безымянной.

Она склонилась надо мной, и я увидел ее во всей красе. Ее нагота была отвратительна… но было в ней и что-то неодолимо влекущее. Хотелось касаться этой скользкой белесой плоти, ласкать ее, целовать…

Меня бросило в жар.

– Сколько в тебе крови! – сказала она. Я попытался отползти к двери. – Не убегай. Они поймают тебя.

– Вы… вы кровь пьете, – выдавил я.

– Пью, – сказала она. – Пью, чтобы жить. Я живая. Я чувствую боль. Как бы я хотела заставить вас всех почувствовать мою боль!

Внезапно она схватила меня за плечи и кинула на софу, а сама взгромоздилась сверху. Я лежал на спине, совершено беспомощный, не в силах оторвать взгляда от бликов, играющих в черных глазах чудовища. Ее крылья покачивались над нами, полупрозрачные белесые мембраны в кровяных прожилках причудливым образом преломляли свет. Она провела длинным языком по моей шее и рассмеялась, когда я издал сдавленный писк. Огромные когти нежно играли с моими волосами.

Я крепко зажмурился, а когда снова открыл глаза, крылатого порождения ада больше не было: надо мной, щекоча мне лицо шелковистыми волосами, склонялась Софи.

– А сами они пьют мою кровь, – прошептала она. – И стало быть, я обязана делать все, что они велят. Такова моя природа. Иначе бы я их всех разодрала на куски! Кем ты хочешь, чтобы я стала? – вдруг спросила она.

Испуганный, непонимающий, я лишь бестолково разевал рот.

На мгновение ее окутал белый туман, а когда он рассеялся, вместо Софи передо мной была другая женщина – Адель. Я вскрикнул.

– Ах, право, какая я глупая! – засмеялась она. – Конечно же, ты хочешь Бесенка! Она ведь твоя ровесница!

Миг – и вот уже Мари-Бесенок улыбается мне, сверкая озорными глазами. Ее ловкие пальчики начали расстегивать мою рубашку.

– Пошалим?

– Пожалуйста, отпустите меня! – взмолился я.

Хлопнув в ладоши, Бесенок соскочила с меня и одним прыжком оказалась на подоконнике. Ее молочно-белая кожа серебрилась в лунном свете.

– Умный мальчик! – сказала она со смехом. – Согласись ты, и я бы кое-что тебе оторвала. А теперь… беги! – Распахнув окно, она ухватилась за два толстых прута и с легкостью раздвинула их так, чтобы я мог пролезть.

Я лежал, парализованный страхом.

– Ну что же ты? – насмешливо спросила Бесенок, болтая голыми ногами.

Я все же нашел в себе силы подняться и проковылять к окну. Внезапно ее холодные пальцы обхватили мою голову, и она, наклонившись, коснулась губами моих губ. Я почувствовал железистый привкус крови Цвейга.

– А вы? – порывисто спросил я.

– Я не могу уйти, – печально сказала она. – Беги. Ты хороший.

Долго блуждал я в темноте, не соображая, куда иду. То, что я узнал и увидел, потрясло меня до глубины души. За каждым деревом мерещился мне кто-нибудь из актеров Сен-Флорана. Но наибольший ужас мне внушала не дьявольская труппа, а участь ее рабыни… несчастного существа, годами подвергающегося жесточайшему поруганию.

Каждый вечер.

Каждую ночь.

Когда небосвод посерел, предвещая утреннюю зарю, я наконец добрался до дома.

Запах бойни встретил меня с порога. Посреди передней скорчилась на полу тетя Марья, из-под ее головы расползалась лужа крови, а остекленевшие глаза слепо пялились в никуда.

Я перевел взгляд на стену. Дяди Гришиной сабли не было.

Бежать! Бежать!

Но ноги предали меня и сами понесли в глубь дома.

В гостиной я увидел лежащую на спине Мурочку. Удар сабли развалил ее лицо пополам, и меня почему-то больше всего поразило, насколько уродливы сделались его черты из-за одной только раны.

Немного поодаль, вывернув голову, лежало маленькое тельце бедного Митиньки, почти рассеченное надвое. Какое-то благоговейное удивление застыло на мертвом личике: широко раскрытые глаза, приоткрытый рот – с таким видом внимал он моим жутким историям.

Павлю я не узнал вовсе – понял только, что вот эта куча изрубленного мяса он и есть.

Где же дядя Гриша? Неужели его тоже убили?

С трудом оторвавшись от зрелища бойни, я посмотрел в окно… Там, в нежном свете зари, скалил украшенную кровоподтеком рожу Гаро и скребся в стекло костлявыми пальцами.

Тихие шаги послышались за спиной, и, когда я обернулся, на голову мне обрушилась трость.

Безымянную распяли на деревянном столбе посреди сцены.

Ее лодыжки были прикручены грубой веревкой к подножию, тонкие запястья пригвождены двумя кинжалами к перекладине; обнаженное тело прогнулось, повиснув на растянутых руках, и струйки крови прокладывали дорогу по его пленительным изгибам, оттеняя ослепительную белизну кожи; набедренная повязка из прозрачного алого шелка едва скрывала самое сокровенное.

Безымянная кричала и извивалась, когда палач в алом капюшоне полосовал ее ударами бича; крик сменился задушенным воем, когда он взял усеянные шипами клещи и вогнал ей в рот, ломая зубы в мелкое крошево. Зажимы раскрылись, распяливая челюсти, нашарили в кровавом месиве рта дрожащий язык, сомкнулись, и палач одним движением вырвал его, забрызгав ручищи кровью, такой яркой в безжалостном сиянии моих прожекторов…

Да, в этот вечер – вечер закрытия сезона – свет на сцену направлял именно я.

– Почему вы не убили меня? – спросил я Сен-Флорана, когда еще лежал, связанный и беспомощный, в его кабинете. Сам импресарио сидел на стуле и протирал платком набалдашник трости.

– Потому что ты нам нужен, – отвечал он. – Сегодня мы закрываем сезон, световик, по понятным причинам, на работу не выйдет, а ты все же имеешь навыки…

– А если я откажусь?

– Тогда мы сыграем спектакль здесь и сейчас, главную роль исполнишь ты, а представление будет не менее чем в семи актах. Боюсь, ты не оживешь потом, сколько бы и чем бы тебя ни кропили. В роли заплечных дел мастера наш мсье Жером неподражаем.

– Ну а соглашусь?..

– Я давно подумывал пригласить тебя в нашу труппу, – сказал он. – Нам не помешает вливание свежей крови… о, не в том смысле, конечно. Тебя теперь ничто здесь не держит. С нами ты объедешь мир, станешь частью истинного Гран-Гиньоля, познаешь ласки Безымянной, как и все мы… она станет любой женщиной на твой выбор. Между прочим, – тут он понизил голос почти до шепота, – она всегда восстанавливается ПОЛНОСТЬЮ. Воскресает девственной, как Мадонна.

– Я не хочу ее мучить.

– О, попробовав раз, ты передумаешь! – с жаром воскликнул Сен-Флоран. – То, что мы, французы, называем la petite mort[9] – ничто в сравнении с этим наслаждением. Страдая от боли, она излучает нечто такое… терзая ее – или хотя бы созерцая ее муки! – познаешь неописуемое блаженство, и зверь, сидящий в душе, освобождается от оков… Это трудно постичь разумом, хотя мой великий соотечественник Лемаршан, говорят, довольно близко подобрался к эстетике упоения болью…

– Вы чудовища.

Сен-Флоран фыркнул.

– Разве кто-то из нас изнасиловал и сжег заживо малолетнюю в глухом местечке в Бретани? Нет, это сделал ее опекун-святоша. Разве кто-то из нас обрек на позорную гибель вдову? Разве кто-то из нас совершил все эти страшные злодеяния? Да, мы заимствуем их из жизни, таков мой принцип. Если хочешь, я покажу газетные подшивки. Мы просто воссоздаем их на сцене с тварью, для которой люди – всего лишь пища. Конечно, иной раз и нам приходится марать руки. Que diable![10] Когда этот мерзавец Мори[11] – уж не знаю, с умыслом или без, – стянул нашу идею, мы не могли даже воззвать к закону!

– А тетя Марья! А Мура! А Павля! А Митинька! – закричал я в исступлении. Разбитая голова отозвалась вспышкой боли, перед глазами заплясали огненные точки.

– Твой опекун сделал это.

Я обомлел, пораженный чудовищностью этой лжи. А Сен-Флоран продолжал:

– Возможно, ты заметил, что некоторые люди в вашем городе сходят с ума? Боюсь, как раз тут есть доля нашей вины. Внутренний зверь… как я уже сказал, наши представления высвобождают его, но не у всех потом хватает сил вновь его обуздать. В каждом городе, где мы побывали, происходило нечто подобное.

Он лгал. Я знал это. Дядя Гриша ни за что не учинил бы такого. Но сил возражать у меня не осталось.

– Так что ты решил? – спросил Сен-Флоран.

– Я хочу жить, – прошептал я. И тут же добавил: – Но откуда мне знать, что вы не убьете меня, когда работа будет выполнена?

– Хочешь, я поведаю тебе, с чего все началось? – предложил он. – Тогда между нами установится какое-никакое доверие.

Я понимал, что никаких гарантий его рассказ мне не даст, тем паче, что Сен-Флоран мог сочинить его от и до. Он уже солгал мне про дядю Гришу. Тем не менее я кивнул.

– Давным-давно, когда я был немногим старше тебя, – начал он, – холера выкосила всю мою семью. Похоже на завязку одной из наших историй, правда? Все они похожи: однажды тебя оставляют наедине с беспощадным миром, и ты либо выживаешь, либо гибнешь. Я полагал, что мне суждено погибнуть, но на побережье близ Шербура меня, грязного, оборванного, умирающего от голода, подобрала труппа бродячих актеров. Там я впервые увидел ее…

Его голос задрожал.

– Тогда я не знал, кто она. Вообрази мое изумление, когда я увидел девушку, юную, прелестную девушку, запертую в клетке, словно животное! Той же ночью я попытался освободить ее, но глава труппы, старик Бертран, поймал нас и доходчиво разъяснил мне, с кем я имею дело. Актеры держали меня, пока он закалывал ее стилетом, а потом кропил тело собачьей кровью. И тогда… Вообрази мои ужас и потрясение!

Бертран называл ее своей «женой-феей». Он поймал это существо в горах много лет назад, следуя указаниям своего отца, деревенского колдуна. Говорил, что мужчины в его роду не раз покоряли женщин, если можно так их назвать, ее породы. Но ему первому пришла в голову идея извлечь из своей пленницы выгоду.

Тут глупое благородство покинуло меня. У этих невеж в руках было настоящее чудо, а все, на что хватало их убогой фантазии, – это возить его по деревням, убивать и оживлять снова на потеху толпе. Бертран, к тому же, сдавал ее для забав развратникам. Иногда даже мертвую. Таким прямая дорога в сутенеры, а не в артисты! Вдобавок он наложил лапу на доходы, заставляя актеров жить впроголодь. Что ж, мне не составило труда воззвать к их чувству справедливости, и где-то через месяц мы устроили небольшую la revolution[12]. Старый лис дорого продал свою жизнь – успел-таки проткнуть мне бедро стилетом, подлец. Мы скрутили его и выпытали, каким образом держать нашу пленницу в узде…

– Пить ее кровь?

– Voici comment? Ah, jolie oeufs brouillés![13] Придется наказать. Что ж, ее кровь дает много больше, чем просто власть над нею. Например, обостряет все способности. От актерских до владения языками – полагаю, ты это уже заметил. Так вот, Бертран божился, что отныне станет делить выручку честно. «Делить буду я», – сказал я, и старик отправился кормить рыб Ла-Манша.

Сен-Флоран мрачно усмехнулся.

– После этого я переписал репертуар и превратил вульгарную потеху в то, что все вы видите на сцене…

И теперь я сидел в осветительной ложе, и зрелище, которое я освещал, было не вульгарной потехой, но подлинным изуверством. А вместо дяди Гриши компанию мне составлял страшный Гаро. В руке он держал разделочный нож, готовый пустить его в ход, если я попытаюсь сбежать или поднять крик.

На сцене во всеоружии собрались злодеи из прошлых спектаклей.

Сюжет был благополучно послан ко всем чертям. Группа ряженых терзала жертву, а публика наслаждалась. Из всех декораций на сцене имелся лишь диванчик с подушками, на котором, закинув ногу за ногу, расположился Сен-Флоран с сигаретой в руке. Он наблюдал за истязанием; зрители наблюдали; и я наблюдал тоже, не в силах пошевелиться, как стонущее в муках создание режут на части, и его стонам вторили стоны из зала, стоны отвращения и – Боже правый! – наслаждения! Я цепенел, я задыхался от ужаса, сострадания и глухой ненависти к двуногим животным в зале.

Гаро издал дрожащий вздох; я обернулся и, увидев, что он запустил свободную руку себе в штаны, с омерзением перевел взгляд обратно на сцену. В этот момент Безымянная подняла голову, и наши взгляды на мгновение встретились.

Словно тонкая струна натянулась в моем мозгу и лопнула с яростным звоном. Я поднялся на ноги, повернулся и шагнул к Гаро, сжимая и разжимая кулаки.

– Бунт на корабле? – осклабился горбун, покрутив ножом. – Отлично! Я уж думал, мне ничего сегодня не перепадет…

Темный силуэт вырос позади него, обхватил Гаро за острый подбородок громадной лапищей и крутанул, хрустнув позвонками. Горбун замер на миг, словно разглядывая в изумлении собственный горб, и свалился на пол.

Передо мной стоял дядя Гриша. Он был страшен. Широко раскрытые глаза налились кровью, лицо покрывала щетина, губы дрожали, однако голос его был поразительно спокоен, когда он спросил:

– Помнишь, как я учил тебя не допускать пожара?

Я кивнул.

– Тогда ты знаешь, как его устроить.

Я знал.

Прежде чем вместе с ним покинуть осветительную ложу, я взялся за световую пушку и развернул так, чтобы кожух соприкоснулся с черной тканью отбойника.

– Ты ступай за кулисы, – велел дядя Гриша. – А я запалю здесь все!

Как во сне, спустился я на первый этаж, отворил боковую дверь, нырнул в темноту кулис и замер, услышав протяжный, исполненный муки стон.

Клещи впивались в упругую грудь Безымянной, выворачивая кровоточащие куски. Ее тело судорожно выгибалось на столбе, пятная пол темными кляксами.

Я взялся за раскаленный портальный фонарь и медленно передвинул его к кулисе…

Девицы раздирали бока Безымянной длинными, покрытыми красным лаком ногтями, кусали за бедра, словно даже то, что осталось от ее красоты, вызывало в них животную ненависть. Их жадные язычки скользили по ее белоснежной коже, словно дрожащие багряно-розовые слизни, собирая капельки крови.

Кулиса закурилась слабым дымком…

Жером-палач взялся за топор и в два удара перерубил изящные запястья, уронив то, что осталось от женщины, на залитые кровью доски. Следующий удар разрубил ей голени, окончательно отделив от столба искалеченное тело.

Занялись первые робкие язычки пламени…

Топор поднимался и опускался, превращая Безымянную в Бесформенную. Остальные актеры собирали отсеченные части и складывали в огромную плетеную корзину. Так увлеклись они своей гнусной работой, а зрители – созерцанием, что долго не чувствовали запаха гари.

Когда последний кусок еще недавно прекрасного тела исчез в корзине, убийцы вышли на поклон, и публика взорвалась восторженными криками и аплодисментами.

– Я счастлив вам сообщить, – провозгласил Сен-Флоран, поднимаясь с дивана, – что на сем цикл наших представлений завершен; возвращайтесь к своей скучной жизни, дамы и господа, – он хохотнул, – если, конечно, сможете!

Аплодисменты начали стихать, и тогда я, заглушая их, отчаянно завопил:

– Пожар!

Слово это произвело магическое впечатление. Толпа обезумела. Люди в зале, все как один, повскакивали с мест и с воплями бросились к дверям, сшибая друг друга с ног, топча, отталкивая визжащих дам… Те, впрочем, не оставались в долгу – драли ноготками лица мужчин, норовя выцарапать глаза, и с обезьяньей ловкостью карабкались по плечам и головам упавших. Наверху некоторые падали из лож и балконов, обрушиваясь на головы беснующихся в партере. Зловещее слово «Пожар!» лишило зрителей последних остатков человеческого; и одновременно из хищников они превратились в стадо скотов, мычащее, ревущее, хрипящее, визжащее. Запертые двери затрещали и рухнули, но отовсюду навстречу спасавшимся хлынули клубы черного дыма и мгновенно заволокли зал. Дядя Гриша не терял времени даром: огонь, верно, охватил весь театр и уже подбирался к сцене.

– Malédiction![14] – взвыл Сен-Флоран.

Артисты бросились к двери, через которую вошел я, однако вся кулиса уже была охвачена пламенем. Задыхаясь, я шагнул им навстречу, готовый погибнуть, но в тот же миг, оттолкнув меня, на сцену вылетел дядя Гриша – огромный, перемазанный сажей, со сверкающей саблей в руке.

Толпа ряженых ошалело воззрилась на него. Разумнее всех поступил Сен-Флоран: словно вспугнутый заяц, он метнулся куда-то в глубь сцены и исчез в темноте.

– Кто не хочет сгореть, – произнес дядя Гриша, – пожалте к выходу.

Первым не выдержал Роден. Со скальпелем в руке кинулся он на дядю Гришу. Сабля врубилась ему между плечом и шеей, алые брызги расцветили белый халат. Но остальные, заметив, что клинок крепко засел в теле их собрата, ринулись вперед, размахивая ножами, топорами и бритвами.

Однако они недооценили противника. Дядя Гриша в долю секунды высвободил саблю и, раскрутив над головой, обрушил на налетающую стену врагов, а затем еще раз и еще.

Вопли актеров смешались с воплями публики. Напрасно метались они по сцене, пытаясь увернуться от сабли. Удар следовал за ударом, клинок перерубал руки, отсекал пальцы, раскраивал черепа, разметывая по сцене клочья костюмов, брызги крови и ошметки плоти. Актеры пытались бежать, но поскальзывались в крови и падали. А сабля разила снова и снова… Вот Жером-палач выпустил из рук топор и рухнул на колени, пытаясь удержать лезущие из рассеченного брюха склизкие петли кишок; вот преподобный Шабер в развевающейся сутане занес кочергу – а в следующий миг его голова слетела с плеч и угодила в оркестровую яму; шлюхи попадали на колени, с мольбой протягивая к дяде Грише дрожащие окровавленные руки, но никакие мольбы не могли бы тронуть сейчас дядю Гришу. Он безжалостно забил их остервенелыми ударами сабли, одну за другой.

В считаные минуты все было кончено, и кругом лежали судорожно вздрагивающие тела и обрубки тел.

На дрожащих ногах я двинулся мимо дяди Гриши, застывшего окровавленным истуканом, к корзине, упал на колени и долго смотрел на искалеченные останки. Я понимал, что Безымянную не спасти: пламя подбиралось со всех сторон, скорее всего, нам самим не суждено было выбраться. Слезы жгли мне глаза, а может, то был едкий черный дым, который клубился уже повсюду и окутывал сцену. Крики стихли: вероятно, большинство зрителей все же сумели покинуть театр. Теперь я слышал лишь треск огня.

Дядя Гриша тяжелым шагом подошел и тоже посмотрел на корзину.

– Нашел по ком плакать! – бросил он. – Как есть нежить. Сжечь – и вся недолга.

Он ткнул в корзину острием сабли.

– Не надо! – воскликнул я.

И тут из темноты подал дрожащий голос Сен-Флоран.

– Прошу вас, – проговорил он, – послушайте мальчика. Не делайте этого. Вы не представляете, какое это необыкновенное создание. Уверяю, она… ни в чем не повинна. Если мы что-то сделали вам… убейте меня, но ее не троньте.

Я был изумлен услышать в змеином голосе этого человека искренний страх – страх не за себя, но за ту, кого он ради наживы и собственного удовольствия подвергал бесконечным страданиям.

– Вы мне много чего сделали! – засмеялся дядя Гриша. – Давай, лягушатник, ползи-ко сюды на карачечках, да кланяйся: авось смилуюсь!

– Мы не трогали твою семью, ivre de bête[15]! – в истерике прокричал невидимый Сен-Флоран. – Не прикасайся к ней!

– Не трогайте ее! – крикнул и я, обхватив корзину, и вдруг в плечо мне будто угодил молот. Распластавшись на спине и корчась от боли, я не сразу сообразил, что дядя Гриша ударил меня ногой. Он смотрел на меня дикими глазами, и на лице его читалась жажда убийства.

Внезапно грянул выстрел. Дядя Гриша откачнулся, и пуля пробила диванную подушку, взметнув фонтанчик пуха. Я вскочил в тот самый момент, когда из клубов дыма, кашляя и задыхаясь, выбежал Сен-Флоран с револьвером в руке. Он пальнул еще раз, но отчаяние и слепящий дым не дали ему верно прицелиться, и пуля ушла в молоко.

– Осторожно! – крикнул я дяде Грише. Сен-Флоран тут же развернулся, по-собачьи ощерясь, и вскинул револьвер. Это было ошибкой. Я увидел черное дуло, нацеленное мне в лоб, но тут сабля рассекла вьющиеся струи дыма и наискось вонзилась в череп маленького француза. Глаза Сен-Флорана за стеклами очков вылезли из орбит, ноги подкосились. Он выронил пистолет и упал навзничь.

Только тогда я с ужасом понял, что он говорил чистую правду.

Дядя Гриша поймал мой взгляд и тоже все понял. Он шагнул ко мне, поднимая забрызганную кровью саблю.

– Я пьян был… – заговорил он торопливо, сбивчиво. – В дымину! Оба цвейговых червонца прогулял. А Марья, как я домой воротился, как на меня кинется! Да все в глаза, в глаза норовит, сука! Саблю схватил, рукоятью в висок, она повалилась… малые крик подняли… тут будто бес в меня вселился…

Он размахнулся саблей, метя мне в голову. Опомнившись, я отпрянул в самый последний миг, но острие успело рассечь мне кожу на лбу, и брызги крови окропили корзину вместе с жутким содержимым. Наполовину ослепший, я упал на четвереньки, повалился на бок и по-младенчески подтянул колени к груди в ожидании второго удара.

Дядя Гриша враскачку шагал ко мне через дым и огонь с саблей в руке. Как никогда он походил на медведя, вот только уже не добродушного – на шатуна, раненного неумелым охотником.

– Я еще не стар, – бормотал он, – я не хочу на каторгу, не хочу на виселицу, я жить хочу, понимаешь? Жить! Надо было еще в ложе шею тебе свернуть…

Я знал, что не жить ему хочется – убивать. Он сам отрезал себе все пути к отступлению, и моя смерть не спасла бы его от огня.

И тогда Безымянная взвилась из корзины, подобно разбуженной кобре, распахнула могучие крылья, и дядя Гриша, только что бывший огромным и страшным, выронил саблю и забился в ее руках с жалобным криком, словно пойманный воробушек. Без малейшего усилия она сдавила руками его массивную грудь, послышался треск, и я увидел, как белые ребра прорвали плоть на его груди вместе с несвежей рубахой. Крик сменился сдавленным бульканьем. Голова дяди Гриши запрокинулась, устремив стекленеющий взгляд в задымленный потолок, с губ полетели алые брызги, а Безымянная припала ртом к открывшемуся горлу, разорвала его зубами и стала жадно глотать ударивший кровавый фонтан.

Отшвырнув дядю Гришу, она набросилась на меня. Я хотел закричать, но ее руки обвились вокруг меня, задушив крик. Она изогнулась, накрыв меня своим телом, взмахнула крыльями и взмыла вверх.

Оглушительный грохот ударил меня по ушам, когда она, еще недавно такая хрупкая и уязвимая, словно пушечное ядро прошибла толстые балки, разнесла крышу и вместе со мной вылетела в атласно-синее вечернее небо, оставляя пожираемый огнем театр далеко-далеко внизу…

Следующее, что я помню, – мы находились в лесу. В вышине серебрилась луна, окруженная россыпями мерцающих звезд, я лежал на устланной хвоей сырой земле, а Безымянная льнула ко мне всем своим холодным, будто из мрамора выточенным телом. Я не помню всего, что было между нами в ту ночь. Помню, как она ласкала меня длинными когтистыми пальцами, облизывала кровоточащую рану на моем лбу и смеялась звонким, заливистым смехом, показывая острые белые зубки. Думаю, ее пьянила не столько кровь, сколько нежданная свобода и избавление от мук. И хоть я понимал, что она – чудовище, хоть и видел, как умеет она убивать, но все равно радовался, что помог ей освободиться. Ее крылья окутали нас, словно кокон; я с детской неловкостью обнял ее костистое тело и прижал к себе. Чувствуя ее легкое дыхание у себя на шее, я прикрыл глаза и заплетающимся языком попросил ее никогда, никогда, никогда не покидать меня. Она засмеялась и сказала:

– Я всегда буду с тобой, глупый мальчик!

Но она лгала, и когда на рассвете я разлепил глаза, то увидел лишь тающий над землею белый туман. Помню, как, превозмогая слабость, поднялся и пошел на поиски. Я блуждал среди деревьев и кричал: «Вернись! Вернись!», но только лесное эхо отвечало мне. В полдень я набрел на кучку деревенской ребятни; при виде меня они с визгом кинулись врассыпную. Должно быть, из-за бледного лица, забрызганной кровью одежды и шаткой походки они приняли меня за привидение. Когда же в лес пришли мужики и отыскали меня лежащим на залитой солнцем поляне, больше всего их поразило, что на моем лице, несмотря на рассеченный лоб, не было ни капли крови.

1919

Слова Сен-Флорана прочно засели мне в душу. Окружающие вызывали у меня страх и неприязнь: в каждом, и даже в себе самом, мне виделся дремлющий до поры зверь. Сердце мое ожесточилось. Из военной академии, куда определили меня друзья отца, я несколько раз лишь чудом не вылетал за драки.

И ни на миг не отпускала гложущая тоска. Временами я мечтал снова увидеть Безымянную, хоть и понимал, что надежды тщетны; временами я ее ненавидел – за то, что она бросила меня.

Незадолго до окончания учебы я, будучи в легком подпитии, рассказал всю историю одному из немногих своих приятелей; от души посмеявшись, он вручил мне потрепанный томик «Жюстины», возмутительного сочинения маркиза де Сада. На страницах этого кустарного издания я нашел знакомые имена и тогда только смог по-настоящему оценить остроумие Сен-Флорана… вернее, человека, который этим именем назывался.

Потом разразилась война, и две революции, и разрушение, и террор, и в этой бесконечной, бессмысленной бойне я познал ужасы, далеко позади оставившие «Все зло мира».

…Внезапно я уткнулся лицом в ладони и зарыдал, впервые за многие годы. Плакал я о Цвейге, бедном смешном журналисте, который искренне верил в человечество; о семье дяди Гриши, ставшей моею семьей, и даже о нем самом, несмотря ни на что; о павших товарищах; о казненных врагах; о мертвецах, что лежали повсюду, разлагаясь без погребения, и становились пищей воронам, одичавшим псам и отчаявшимся ближним своим; о повешенном, которого видел по дороге сюда; о Безымянной – таком же, как я, осколке старого мира, и о растерзанной, гибнущей родине…

Так плакал я, пока не уснул.

Но и во сне были крики, звон бьющегося стекла, грохот падающих тел, сухой треск винтовочных выстрелов… На мгновение мне представилась Безымянная. Лицо, руки с длинными когтями и белоснежные крылья были в кровавых брызгах. Она улыбнулась одними губами и снова исчезла.

Открыв глаза, я удивился, что за мной еще не пришли. Не слышно было ни шагов в коридоре, ни тихого говора охраны. Тут мой взгляд упал на запертую дверь, – которая больше не была заперта.

Нет. Не может быть.

Но резкий запах меди щекотал ноздри. И тишина стояла – мертвая.

Толкнув дверь, я вышел в коридор. И там вповалку лежали мои тюремщики – мертвые, разорванные на части. В тусклом сером свете из окон я видел кости, белеющие в ранах; тут замерла пауком оторванная кисть руки; там лежит голова, разинув рот в бесконечном, беззвучном последнем крике. Жуткая бойня – но крови всего ничего. Пара отпечатков пятерней на стенах, да в углу засыхали густые брызги.

Я понял, что произошло чудо, безобразное, страшное чудо. И в то же время прекрасное. Равнодушие, усталость, желание поскорее со всем покончить – все было смыто волною невероятного, неописуемого ликования, когда я понял, что буду жить!

И где-то поблизости ждала меня Безымянная.

Осторожно обходя мертвые тела, я пробрался по коридору, отодвинул засов, распахнул облупленные двери и шагнул на волю, полной грудью вдохнув сырой предрассветный воздух. Ветерок ерошил волосы. В лесу за полем выводила трели беззаботная птица.

Над землей, мерцая, стелился белый туман…

Ольга Рэйн

Ю

В середине весны рыжая Жулька, жившая в подвале первого подъезда, ощенилась пятью щенками.

– Принеси колбасы, – велела Юка. – Я у мамы сарделек выпрошу, Жульке надо хорошо питаться, она же их кормить будет.

Колбаса у нас в доме была на строгом учете: чтобы обеспечить Жульке полноценное питание, мне пришлось самому жевать пустой хлеб, зато два ломтика сэкономленной докторской я завернул в старую «Комсомольскую правду» из стопки за унитазом и вечером понес во двор.

У подвального окна велосипеды были свалены горой – Юкина «Кама», два одинаково поцарапанных и помятых, неотличимых друг от друга «Школьника» близнецов Хохолко и ярко-красная «Ласточка» Леночки Меньшиковой, слишком большая для нее, доставшаяся ей от пропавшей полгода назад сестры Наташки. Наташка была старше нас на три года, собирала переливные календарики и тайно любила актера Михаила Боярского. Однажды в октябре у них отменили физру, Наташка не стала ждать автобус, пошла домой пешком, и больше ее никто не видел.

Через месяц отец сказал Лене, чтобы она брала Наташкин велосипед – «к матери в психдиспансер после школы ездить, но не срезать через лесопосадку или по-над прудом, только по обочине дороги, слышишь, доча, в глаза мне посмотри и пообещай, хорошо, заечка моя, не пойду больше спирт пить с мужиками, сегодня последний раз, обещал уже, будут ждать в гараже…» Мы с Юкой как-то зашли Леночку звать гулять, а она стояла перед велосипедом на коленях, прямо в подъезде у батареи, и прижималась щекой к раме. Нас, застывших в дверях, она не заметила. Юка молча дернула меня за рукав, и мы ушли.

Я прислонил свой велосипед к общей куче и залез в подвальное окно.

– Все плохо, – сказала Юка, повернув ко мне серьезное лицо. – Жулька дышит все хуже. И не пьет совсем! Щенки плачут…

Близнецы Хохолко – Вася и Серега – кивали. Для освидетельствования мне были предъявлены: отколотая миска с водой, нетронутая сарделька, аккуратно сервированная на куске картона, три неподвижных комочка шерсти, уже почти холодных, с едва двигающимися от дыхания боками. Еще двое копошились в коробке, в их писке чувствовалась тревога. Жулька лежала обмякшая, с глазами, подернутыми болью и безразличием.

Я развернул свою колбасу, будто это было невесть какое волшебное лакомство, способное излечить больных и задержать умирающих. Поднес к собачьему носу. Жулька устало и грустно лизнула мне руку и снова уронила рыжую голову на лапы.

– Нос сухой и горячий, – сказал я зачем-то. Наверняка все уже пощупали. Все знали главное о собачьем здоровье: нос холодный и влажный – хорошо, наоборот – плохо.

– Щенят надо из пипетки молоком теплым кормить по будильнику, – сказала Юка. – Иначе попередохнут. Мне мама не позволит взять. Ей вставать рано…

– Наш утопит, к гадалке не ходи, – сообщили близнецы. – Он Муськиных котят в том году в майку свою завернул, ванну набрал, и того… А майку потом постирал и дальше носит.

– Я возьму, – сказала Леночка. – Я все равно просыпаюсь… к маме. Ей таблетки надо.

– А папа? – тихо спросила Юка.

– Папа, когда трезвый, встает к ней… Но это он редко.

Вася Хохолко снял куртку, они завернули щенков и ушли. Мы с Юкой долго сидели рядом с собаками. Тусклая лампочка болталась на длинном проводе. Мы говорили шепотом. Уходя, мы придвинули маленькие тела щенков прямо к морде их матери. Все трое еще дышали, но на следующий день, когда мы пришли из школы – сразу с автобуса в подвал, не заходя домой, – они были уже окоченелые, совершенно такие же, как вчера, но при этом кардинально изменившиеся – из живого в мертвое. Навсегда. Эта трансформация поразила меня в самое сердце, я несколько минут даже дышал с трудом, мне казалось – я вот-вот пойму что-то ключевое о смерти, поймаю за хвост древнюю темную тайну, уходящую корнями в самую суть мира. Но понимание, мазнув тенью по горизонту сознания, исчезло, оставив грусть и сосущую тоску.

Вскоре пришла Леночка, принесла щенят в плетеной корзинке – те спали, наевшиеся молока, округлившиеся боками, довольные. Лена расплакалась, не решаясь дотронуться до мертвых животных.

– Надо их похоронить, – сказал я.

– И табличку написать с именами, чтобы знать где, и не забыть их, – сказала Юка.

– Да, это очень важно, – отозвалась Леночка, сжимая ручку корзинки. – Очень важно знать, где… И что случилось. И почему…

– Тебя родители не наругали за щенков? – я неловко попытался перевести тему.

– Что ты, – сказала Лена. – Мама так обрадовалась! Мы с ней всю ночь не спали – кормили их, смотрели, говорили про всякое. Она смеялась даже. Почти нормально было, как раньше…

Договорились собраться перед сном на быстрые собачьи похороны все, кроме Леночки. Я родителям сказал, зачем иду, они одобрили, и папа даже дал фонарик и саперную лопатку.

– И это, сына, – сказал он, переглянувшись с мамой, – держитесь кучкой, не разбегайтесь. Вчетвером нормально.

После того как Наташка пропала, все родители нет-нет да и начинали дергаться. Ну, кроме таких, как близнецовый отец прапорщик Хохолко – ему по фигу было.

Юка вылезла в окно, они на первом этаже жили. Свесила ноги, спрыгнула – в длинной куртке поверх фланелевой ночнушки, в резиновых сапогах. В руках у нее был кусок фанеры размером с книжку.

– Мои опять на кухне орут, – зевнула она. – Ругаются и ругаются. Давай быстрее, я одеяло свернула, будто сплю, но мало ли.

Братья Хохолко нас ждали с картонным собачьим гробом. Васька опирался на большую лопату.

– Пошли, пока не стемнело совсем, – сказали они. – Мы придумали где. На стадионе в углу, за дорожками. И Жульку похороним, и мамке сирени надерем, она любит.

За домами военного городка в стене стадиона были чугунные решетчатые ворота, но сегодня их заперли, пришлось тащиться к главному входу. Фонари уже загорелись, хотя по-настоящему темно еще не стало. Пахло пылью, молодой листвой, обещанием теплого, щедрого кубанского лета. По дороге, пыхтя «гармошкой», проехал «икарус», на задней площадке какой-то солдат целовался с девчонкой. Я мельком глянул на Юку – заметила, нет? – но она шла грустная, зевала и смотрела под ноги.

В углу стадиона было темно, свет фонарей сюда не дотягивался, опадал на подлете, осыпался пылью в сирень, окутывавшую своим тонким, грустным запахом весь стадион. Мы положили коробку и начали копать – Васек держал фонарик и насвистывал похоронный марш, Юка царапала ручкой на фанерке «Жулька и ЩИНЯТА». Через несколько минут Серега остановился, принюхиваясь. Сиренью больше не пахло, ее обволок, поглотил запах сырой земли и плесени. Серега копнул еще раз, под лопатой хрустнуло. Мы уставились в яму.

– Фонариком посвети, – сипло прошептал я.

Из неглубокой ямы смотрело на восходящую луну ужасное мертвое лицо с забитыми землей провалами глаз, обтянутое почерневшей, местами отвалившейся плотью, скалилось мелковатыми зубами под ошметками губ. Над лицом мотком гнилой мочалки лепились волосы, уходили в землю вокруг, как черные корни. Лопата вошла в руку трупа, вывернула наружу истлевшую кисть.

– Аааааа! – сказал я, чтобы хоть что-нибудь услышать, и тут же сорвался на визг. Пузырь черноты лопнул, и мы уже неслись через стадион, под фонари, забыв, что ворота заперты. Юка споткнулась – я перехватил ее локоть, не дал упасть. Она дышала сбивчиво, со всхлипами, по лицу катились слезы. Добежав до ворот, близнецы перемахнули их, как обезьяны из «Мира животных».

– Мы батю разбудим… Он соберет мужиков… Вы своим скажите… Милицию…

И они убежали в темноту. Юка лезла медленно, я подпрыгивал от нетерпения и страха, мне хотелось побыстрее оказаться дома, растолкать родителей, почувствовать, что мир по-прежнему нормальный. И тут ее нога соскользнула по решетке, она повисла животом, застонала.

– Чего, чего? – испугался я.

– Печень, – прохрипела Юка. – Болит как сука…

Прошлым летом у Юки была желтуха, она долго лежала в больнице, а потом часто бледнела и складывалась пополам от боли. Я опять испугался до одури – Юка стонала, всем весом ввинчивая угол ворот в больную печень. Я ухватился за ворота.

Опомнился я, когда створка уже открывалась, Юка со стоном перелезла на стену и сползла по ней вниз. Не знаю как, но я оторвал ржавую скобу, на которую крепился замок, голыми руками.

Юка не могла разогнуться, я потащил ее к дому, где уже слышались крики и загорались окна.

– Укол надо от столбняка колоть, – сказала она, глядя на мои ладони. Я усадил ее на лавочку у подъезда – бледную, в порванной куртке и измазанной моей кровью ночнушке, с распухшим зареванным лицом и в одном сапоге. В руке она при этом по-прежнему сжимала фанерку «Жулька и ЩИНЯТА». Я вдруг понял, что ужасно ее люблю.

– Щенята пишутся через «Е», ты вроде не дура, – выразил я свои чувства. И пошел стучать в Юкину дверь, навстречу крикам, беготне, звонкам и синим отсветам милицейских мигалок на потолке моей спальни – далекие, но различимые, они заставляли тень от люстры прыгать из угла в угол.

Мы с Юкой сидели у меня в комнате и смотрели в окно. Что бы мы ни делали, наши глаза и мысли соскакивали в сторону могилы на стадионе, как намагниченная стрелка компаса, которая, покрутившись, показывает на север. Мы даже не сразу заметили, что в комнату вошли мои мама и папа, и смотрят на нас от дверей.

– Это была Наташа Меньшикова, – сказал папа без предисловий. – К нам на летучку капитан милиции приходил… информировал. Она мертва с октября. Просто чудо, что вы наткнулись на труп. Ужасное и маловероятное чудо…

– В мире есть плохие, больные и жестокие люди, – сказала мама, зло прищурившись. – И отличить их от нормальных по виду никак нельзя. И вот один из них схватил одиноко идущую из школы девочку, изнасиловал ее – не надо меня пинать, Павлик, им уже по десять лет, они все знают, – задушил… почти сразу… и спрятал тело. Поэтому, – мама присела на корточки, чтобы глаза наши были на одном уровне, – вы должны присматривать друг за другом, всегда! Не ходить поодиночке там, где никого нет…

– А что с Леной? – спросил я. – Мы ее не видели с самого…

– Их в санаторий отправили, – сказал папа. – Комэска позавчера отвез их на станцию в Краснодар, потом в Анапу на месяц. Наташу кремируют…

– Что значит «кремируют»? – спросила Юка.

– Сожгут, – ответил я.

Мы позвали ребят постарше из второго дома, Хохолки сперли с аэродрома канистру керосина, мы пробрались на стадион – милиция уже давно закончила перерывать и прочесывать тот угол – и кремировали нестерпимо воняющую, всеми забытую коробку с мертвой Жулькой. Мы стояли и молча смотрели на огонь, а пламя горело высоко, казалось оранжевым занавесом в другую, нестерпимо горячую реальность, куда не пройти в человеческом теле.

– Наташка-а-а! – заплакала вдруг одна из девчонок, Оля. – Я-то думала, она уехала зайцем в Ленинград, ну, она же по Боярскому умирала… Мечтала… Дура!

– Говорят, он ей глаза выколол… Говорят, уши и губы отрезал… Говорят… Говорят…

– Я бы с ней вместе пошел в тот день, – буркнул коренастый Федя. – Но я в «А», она – в «Б». У нас физика была последняя… – и он уточнил, на чем вертел эту физику, и потом еще долго и мрачно матерился, не сводя глаз с догорающего огня.

Я смотрел через костер на Юку – она казалась очень маленькой и бледной – и думал про то, как тоже не смогу ходить с ней после уроков, если что-нибудь отменят. Потому что я был сильно умный, и меня в школу в шесть лет отдали, чтобы ум не простаивал, а побыстрее получал ценное начальное образование.

Я долго думал, а потом пошел на кухню и сказал родителям, что хочу остаться на второй год в четвертом классе, что я уже точно все решил и хорошо обдумал и что спорить со мной без толку. Мама побледнела, а папа поперхнулся чаем и долго кашлял. Но они и правда знали, что без толку. Попричитали, постарались отговорить, потом смирились. Папа пошел в школу разговаривать с директором, а я ждал в предбаннике под недобрым взглядом бюста Ленина.

– Пойдем домой, рыцарь… печального ордена второгодников, – отдуваясь, сказал папа. Я видел, что он гордится моей смелостью и упорством.

Юкины одноклассники приняли меня неплохо. «Тили-тили-теста» было много, но мы пожимали плечами и спокойно садились за одну парту. Юка стала гораздо лучше учиться. Мне не было скучно, я много читал, и из школы мы всегда ходили вместе.

Леночкины щенки выросли, похожие на Жульку, поехали вместе с семьей на новое место службы, в дальний гарнизон на Севере. Отец ее бросил пить, очень отощал, но был почти как раньше, а мама все время за Леночку держалась – то за руку, то за плечо, то по волосам ее гладила. Урну с Наташкой они так и не захоронили, с собой увезли. Хохолки не пришли Лену провожать, но вечером плакали в подвале, мы слышали всхлипы и не полезли к ним.

«Ускорение» в стране перешло в «перестройку». В авиагородке открылся кооперативный магазин, там было вкусное масло с запахом семечек. В солдатском кинотеатре бесплатно показывали фильмы про Зиту, Гиту и других индийских товарищей, а вечером был видеосалон по рублю с носа. Ботаника в школе сменилась зоологией, а там уже и недалеко было до скандально ожидаемой «анатомии человека», где в разрезе было нарисовано ВСЕ.

Однажды апрельским вечером Юка потянулась и поцеловала меня. У нее были горячие и мягкие губы, от нее пахло жвачкой. Я ответил на поцелуй, и мир взорвался от того, как застучало мое сердце.

Как любой подросток, я многое обдумывал в жизни – кроме своей любви к Юке, она просто была. Как воздух, как солнечный свет. Комнаты моей души, где жила эта любовь, менялись, из них исчезали щенки, стрелки казаков-разбойников, мушкетерские шляпы и печеная картошка, вот-вот они должны были прорасти яркими зеркалами, ночными звездами на потолке, горячим песком на полу, мягкими, ласкающими кожу шкурами неведомых зверей у очага.

Юкин маленький брат притащил из садика ветрянку.

– Ты же не переболел! – причитала моя мама. – Мы как раз ездили на море… Это все-таки оспа, хоть и ветряная!

Ветрянка в четырнадцать лет была ужасна, как три гриппа, помноженные на понос. Я почти не ел, много пил и очень страдал, то и дело засыпая и проваливаясь в бредовые миры, из которых возвращался со смутным предчувствием горя и опасности. Мама приходила и клала мне на лоб холодное мокрое полотенце. Юка прибегала из школы, садилась рядом и читала вслух учебники, надувала пузыри из жвачки, они лопались с тихим хлопком. Юка смеялась и потихоньку целовала меня, выбирая места без прыщей. Я даже говорить почти не мог, но сквозь температуру чувствовал томление тела и болезненную сладость эрекции.

На пятый день я проснулся один в квартире – родители были на работе – и почувствовал, что выздоравливаю. В холодильнике нашлась банка компота, я жадно выпил больше литра. Сел ждать Юку. Она опаздывала. Сильно опаздывала. Пришел автобус, чавкнул дверьми издалека, я чуть успокоился. Приехала. Вот-вот.

– Эй! Хохолко! – крикнул я близнецам, высунувшись в окно. – Юка где?

– С нами не ехала, – ответил Васек, поднимая голову. Я ухватился за подоконник.

Близнецы переглянулись и бросили портфели под лавку.

– Сейчас пробежимся, проверим… Может, через пруд пошла… Она и вчера пешком бегала, и позавчера… Автобус один только ходит, второй поломался… Она торопилась к тебе… Ну куда ты прешься, ты ж больной еще. Серега, держи идиота. Блин, ну хватайся за плечо…

Не знаю, что меня заставило тогда взять из кладовки идеально наведенный, с резной ручкой папин складной охотничий нож. Если торопиться из школы, то можно срезать через частный сектор, потом через камыши. Пруд обмелел, высох – «пруд-вонючка», называл его папа, мама смеялась, Юка говорила: «Пойдем, наловим лягушек, потом выпустим». Камыши закрывали весь мир, мелькали в моих глазах – зеленое-коричневое-вода между-тропинка в сторону-пролом в стене-зеленое-коричневое.

– Вась, держи его, упадет! Слушай, мы пошуршим тут, потом вверх по улице до самой школы. Дуй домой! Найдется Юка! Снаряд два раза в одну воронку – сам знаешь…

Я не знал. Из глубины поднималась, как рвота, темная горькая тоска, предчувствие, что все плохо, что прямо сейчас все становится плохо, происходит ужасное, и никогда, никогда мир уже не будет прежним, а счастье, обещанное мне, уходит сквозь подстилку камышей в гнилую воду старого пруда.

– Юка! – кричал я, шатаясь, протаптывая новые тропинки сквозь камыши, хрустя и шурша ими, как медведь, прущий сквозь бурелом. – Юка! Дроздова!

Я остановился, задыхаясь, дрожа от отчаяния, и вдруг меня будто тронули за руку теплые пальцы, я почувствовал запах жвачки и понял, куда идти. Папа потом сказал: наверное, я что-то услышал, звук на нижнем пределе слышимости, в котором не отдал себе отчета. Тогда зачем я достал из кармана нож и выщелкнул лезвие?

Человек нависал над лежащей Юкой, как волк, пожирающий олененка. Когда я заорал, он дернулся и оглянулся – но я не увидел его лица, мне было нечем, потому что мои глаза наполнились ею – белые окровавленные ноги, школьная форма задрана, руки связаны на груди синей изолентой, ею же заклеен рот, один остекленевший карий глаз смотрит на меня, а второго нет, вместо него – взрыв красного, красная река течет по щеке вниз, в кровавое море, в нем плавают водоросли волос, бьет прибой сердца, и красный ветер носит над миром соленый запах Юкиной крови…

В руке у человека был нож, и он быстро, как бы мимоходом, ткнул Юку лезвием в грудь, прямо сквозь коричневое школьное платье, сквозь черный фартук, к которому она вчера полчаса, высунув язык от усердия, пришивала оторванную лямку. Он тут же выдернул лезвие, а Юкино тело выгнулось, глаз моргнул, из носа вырвался низкий тихий стон, страшный и окончательный.

Оцепенение исчезло, с криком я бросился за мужиком, но он уже убегал через камыши; я успел ударить его в спину, мой нож зигзагом пропорол синюю клетчатую рубашку и кожу под нею – я видел порез, выступившую кровь. Но рана была неглубокой, а мужик бежал быстрее меня. Мою болезненную слабость выжгло страхом и яростью – я был хищником, преследующим другого, чувствующим только погоню и желание догнать, свалить, уничтожить. Но он бежал быстрее. Краем уха я слышал крики Васьки и Сереги, они были где-то недалеко, в зеленых зарослях. Я прыгнул вперед, замахиваясь, но мужик, не оборачиваясь, лягнул меня, я упал, и вот только что была погоня и ненависть, а вот уже и все черно.

Меня куда-то тащили, ноги волочились по камышам, шур-шур. Вокруг топали, кричали. Было горячо. Сирены вдали. Тяжелые веки. Приоткрыв их чуть-чуть, я увидел, что лежу на подстилке камыша и вдали струятся волосы Юки – убийца расплел ее косу, рыжее стелилось по бурому, я хотел протянуть руку и дотронуться, но не мог пошевелиться. Меня подняли, кто-то рядом монотонно, отчаянно матерился, кого-то вырвало, заголосила женщина. Наверное, я мог бы постараться и очнуться, но было слишком страшно. Я нырнул в глубину, где плавали серебристые рыбки с телами из слез, колыхались водоросли волос и росли белые лилии. Сквозь воду я чувствовал их сладкий запах. В мой локоть холодным якорем реальности вошла игла, и все пропало, совсем.

Я проснулся между мамой и папой – папа спал у стены под одеялом, мама лежала с краю, полностью одетая, в джинсах и футболке, и смотрела на меня. Пахло чем-то медицинским и стиральным порошком от чистого постельного белья. В комнате было темно, только на потолке дергался от лихого майского ветра свет фонаря за окном, а мамины глаза казались провалами темноты на белом лице.

– Ю… – прошептал я. – Ю?.. – дальше не мог сказать.

Мама за руку потянула меня на кухню. Я молчал и ждал. Мама молчала и не решалась. Потом выдохнула, будто нырять с вышки собралась.

– Юля умерла, – сказала она. – Когда приехала скорая, она уже не дышала. Убийцу не поймали. Милиция очень надеется на твои показания, фоторобот…

Она что-то еще говорила, много. Слова осыпались с меня хлопьями снега и не таяли, потому что мне было холодно, холодно, очень-очень холодно. Мама заметила, заставила выпить горячий чай с половиной сахарницы, принесла из кладовки байковое одеяло и укутала. Папа проснулся, пришел и сел напротив, мама облокотилась на него, как цветок на крепкое дерево.

– Мы уедем отсюда, – сказала мама. – Все закончится, и мы уедем. Папе давно предлагали перевод в другой гарнизон, оттуда за границу инструктором можно по контракту уехать. Это будет другой мир, сынок, другие звезды, другая вода. Все будет иначе…

Я очень старался помочь милиции, но лица убийцы из меня толком не смог вытянуть даже специалист по фотороботам, командированный из Краснодара. Арестовали кучу народу – какого-то старого алкаша, электрика, уезжавшего на рыбалку, фарцовщика с местного рынка. Я не смог их опознать, и на спине ни у кого из них не было свежего пореза в форме зигзага. Кровь с моего ножа была второй группы. Это и было самой ценной уликой следствия. Больше ничего.

Юку привезли с судмедэкспертизы в закрытом гробу, ее мама попросила, чтобы ребята из класса шли перед похоронной процессией и бросали цветы. Мама приготовила для меня букет белых лилий. Я их понюхал, и меня вырвало прямо на пол в коридоре. Лицо у мамы сморщилось, она стала глубоко дышать, чтобы не расплакаться.

Я шел по жаре и бросал себе под ноги тюльпаны – как глашатай перед кортежем королевы, – а за нами надували щеки музыканты, наполняя воздух тяжелым и страшным Шопеном, и колеса грузовика с гробом вминали цветы в асфальт. Мы шли и шли, путь от авиагородка до кладбища был долог, и мне все сильнее казалось, будто мы с Юкой – персонажи странной пьесы «Похороны жертвы маньяка», посмотреть которую собралась уйма народу. Вот-вот все это кончится, Юка толкнет крышку гроба изнутри, вылезет, зевая, потирая глаза, и мы пойдем домой.

Но на кладбище ждала выкопанная могила. Юка не вылезла из гроба, его опустили туда, вниз, могильщики взяли лопаты и стали засыпать его землей. Над Юкой поставили обтянутый красной тканью пионерский обелиск, где на овальной эмалевой фотографии она держала белый букет прошлого сентября и смеялась, а справа от снимка был отрезан я – улыбающийся, чуть сутулый в новой школьной форме.

«Дроздова Юлия Михайловна. 1975–1989», – пыхнула черным огнем табличка, и я вдруг понял, что Юке не подняться из-под тонн земли, из узкой коробки, из-под красного обелиска. Тогда я еще не знал, насколько сильно ее любил, но впереди у меня было много лет, чтобы это полностью прочувствовать.

Мы уехали на два года в Алжир, и я дышал бело-золотым воздухом Африки, слушал напевные азаны муллы с узорчатого минарета неподалеку от летной части, лазал на пальмы, бегал с ребятами в пустыню. В гарнизонной школе на меня обратила внимание девочка Лида из Москвы, она была на год старше, и Пушкин сказал бы о ней: «И жить торопится, и чувствовать спешит». Наверняка бы сказал. А может, просто бы молча трахнул, он мог. Лида научила меня целоваться «по-взрослому» и очень плакала, когда нам вышел срок уезжать.

СССР разложился на плесень и на липовый мед, уезжали мы из одной страны, а возвращались совсем в другую, такую же, как два года назад, но при этом совершенно изменившуюся – менее заметно для тех, кто в ней оставался.

На меня постоянно дуло из дыры в душе, где раньше была Юка, а теперь остался лишь ее отпечаток, отголосок давнего смеха, мазок сухих губ по моему лбу, невесомое дыхание, ушедшее тепло. Но в то же время она осталась со мной, как будто поверх дыры я повесил кусок ватмана, нарисовал ее – как помнил, – и она частично ожила. Юка слушала со мною арабские молитвы и песни Цоя, телевизионные выступления Ельцина и дорогой бубнеж репетиторов. Я поступил в Бауманку «блестяще». Я был очень умный второгодник.

Я любил Юку сквозь разгулы и стрессы моей новой студенческой жизни, она сидела рядом со мною на лекциях (и зевала во весь рот), в библиотеке (и листала «Космо», накручивая на палец отросшую рыже-седую прядь), на вечеринках (на подоконнике за шторой, периодически выглядывая и шипя: «Переходи на лимонад, хватит водки!»), и даже когда я приводил в общагу очередную романтическую победу, задергивал штору и, целуясь, падал с девушкой на кровать («Эту можешь укусить за грудь чуть сильнее, ей нравится»). Потом она ложилась рядом, сливалась с девушкой, и я любил ее, и мы стонали от страсти.

Мой приятель Бакур Монраев (БАМ) работал над программой распознавания лиц.

– Смотри, вот мужик, десять лет в розыске. Три фоточки, качество говно, да? А вот мы его в три-ди… Видишь – как живой, можно покрутить, фас-профиль… А теперь пам-пам-пам – плюс десять лет. Вот он, красавчик, можно на него охотиться с новыми силами!

– Что он сделал-то? – спросил я, присаживаясь и угощая БАМа шоколадкой. Очень неприятный мужик на экране не вызывал никаких сомнений, что милиция ищет его не зря.

– Без понятия. Можно подумать, мне говорят. А вот мальчик – зашел после школы к маме на работу, она сводила баланс, попросила его почитать в коридоре десять минут. Когда она закончила, мальчика нигде не было, никто его больше не видел. Двадцать лет ищут, даже экстрасенсов подключали. Сводим фотографии… Вот так, пусть улыбается мальчонка… Взрослеет, взрослеет, бриться начинает… Отслеживаешь? Ты чего бледный такой?

Отсканировав все двадцать четыре фотографии, которые у меня были, я свел их в трехмерное Юкино лицо, очень реалистичное, такое, как помнил. Теперь я был властелином настроек нашей несбывшейся жизни и ползунка времени: вот Юка первый раз накрасилась для выпускного – я включал музыку из «Спящей красавицы» и танцевал с нею, невидимой, счастливой. Вот на третьем курсе она коротко остригла волосы и проколола бровь – я задыхался от желания, глядя в ее лицо, на изогнутые в усмешке губы, нежную линию шеи. Я сдвигал ползунок до настоящего и прижимал руку к плоскому пластику монитора – Юке было двадцать пять, как мне, как мне. Она приехала ко мне в Москву, мы собирались пожениться этим летом, две недели назад мы так захотели друг друга, что трахались прямо в туалете французского ресторана, не предохраняясь, так что как знать…

Говорят, у каждого внутри есть дыра размером с Бога, и каждый заполняет ее чем умеет. Рано или поздно верующему хочется увидеть своего Бога – или его отражение в плоском зеркале материального мира, – и тогда люди рисуют иконы, высекают статуи из мрамора, лепят божков из глины, обжигают в печи и потом молятся – тому, что только что сделали сами из подручных материалов. И образ обретает силу, намагничивается любовью и горячим шепотом обращенных к нему молитв о сокровенном. Камень становится богом. Доска становится богом. Люди верят. Люди любят.

– Ю, – звал я ее. Она молчала – там, в трехмерной коробке, в цифровом небытии. Смотрела в никуда, улыбаясь.

Еще я отсканировал фотороботы убийцы – у меня остались копии, осталась гора моих неумелых детских рисунков, где страшное лицо выступало из черноты, скалило зубы, глумилось. Я попробовал нарисовать его снова, мысленно просил Юку мне помочь, но результат меня не впечатлил – сведя рисунки и состарив свое чудовище, я получил совершенно непримечательного мужика, похожего на продавца сигарет поштучно в переходе метро.

Я поехал в гости к родителям – к теплому песку Азовского моря, к пыльным улицам, знакомым с детства, к белой пене садов по весне. Алжирские заработки конвертировались в белый дом с видом на море, старый японский внедорожник, лодку, трех кошек, спокойную обеспеченную жизнь. Мама начала рисовать маслом, папа увлекся рыбалкой и огородом. Я жил во флигеле с отдельным входом, целыми днями валялся в гамаке под вишней, читал, чертил, наслаждался тишиной.

– А помнишь, вот здесь… – говорила мне Юка. – А сюда мы бегали за рыбными пирожками, длинными, вкусными… А тут жила бабка Вера, мы к ней за макулатурой приходили, а она чай ставила, конфеты доставала… А здесь… нет, поворачивай, уходи отсюда!

Я стоял на улице, ведущей к кладбищу. Ворота были чуть приоткрыты. Я повернулся и пошел на рынок – купить цветов для Юки.

Там, где раньше мамы и бабушки браконьеров застенчиво продавали паюсную, липнущую к зубам икру, стояли прилавки с нарядами, пошитыми китайцами под провинциальную роскошь, кассетами и дисками. Букеты продавались вместе с петрушко-укропными пучками, плавающими в эмалированных мисках пупырчатыми огурцами и здоровенными, рдеющими сладким живым соком кубанскими помидорами, которыми я никак не мог перестать объедаться. Я шел по рядам, стреляя глазами на цветы – Юка любила нарциссы, но они уже отцвели, астры только начинались, а вот этих розовых я даже названия не знал. И вдруг я замер, застыл, как ошалелая муха в теплом меду времени, мне пришлось опереться на ближайший прилавок – так ударил меня запах лилий.

Я повернулся и увидел мужика лет шестидесяти, тот читал книжку в мятой желтой обложке и задумчиво тянул себя за мочку смуглого уха. Перед мужиком на прилавке были призывно разложены баклажаны, чеснок и помидоры горкой.

– У него не бери, у меня бери, – строго сказала загорелая старуха, на чей прилавок я опирался. – Мои лучше. А их сторону улицы по весне канализацией заливало, говно по огородам плавало. Оно тебе надо – помидоры из говна?

– Так испокон веку поля удобряли, – автоматически сказал я.

Я узнал этого мужика, его широко посаженные глаза с тяжелыми веками, костистые скулы, линию рта. Именно он смотрел на меня с экрана моей программы, это был он, точно он.

Приходя в себя, я положил на весы два огромных помидора – папа все говорил, что вот-вот такие вырастит.

– Какую улицу-то заливало? – медленно спросил я. – Мои родители на Фестивальной живут, у них вроде не было…

Через несколько минут я знал примерный адрес Васи Полстакана («очень рукастый, за сто грамм может и раковину починить, и порося зарезать»), цвет и особые приметы его дома («прямо у колонки, во дворе – орех, а сирень какая махровая! жаль, у меня не прижилась») и краткую биографию («так всю жизнь под каблуком у мамки и прожил, стальная была женщина, мужа не было никогда, сын по струнке ходил, а как умерла она – чуть кукушечкой не поехал, хотя ему уже за сорок было»).

Вася Полстакана жил всего в двух улицах от моих родителей, ниже по холму.

Всю прошлую неделю я, сам того не зная, загорал в гамаке всего в трех сотнях метров от Юкиного убийцы.

Всю следующую неделю я загорал в гамаке, твердо зная, что нахожусь в трех сотнях метров от Юкиного убийцы.

Если спуститься к старой жерделе, то можно было даже увидеть угол его крыши, ореховое дерево во дворе, в маленькое дупло которого я первой же ночью поставил камеру. Собак Вася не держал, а соседские лаяли почем зря, на них никто уже и внимания не обращал, только иногда усталый мужской голос выкрикивал в ночь: «Бежка, а ну заткнись, сука брехливая! Да што ж такое, пристрелю тебя завтра, что ли!» Обзора камеры хватало на калитку, двор и кухонное окно с холодильником и горой грязной посуды в раковине, из которой Вася, придя вечером домой, вытаскивал тарелку или стакан, протирал грязным полотенцем и шел ужинать.

– Ну чего ты все в экран пялишься! – говорила мама, поправляя на голове соломенную шляпку. – Дал бы глазам отдохнуть на каникулах! Дома компьютер целыми днями, тут – ноутбук. Книжку бы почитал!

Я не хотел читать книжку. Я оторваться не мог, наблюдая за жизнью этого совершенно непримечательного мелкого человечка, такого обычного, невеселого, сильно пьющего, неаккуратного в быту… Я подумал про Леночку Меньшикову, как она прижималась к грязному велосипеду сестры и разговаривала с ним, и сжал челюсти до хруста.

На седьмой день я решился. В этот день Вася обычно покупал бутылку водки, распивал ее по дороге с другими членами мистического ордена бродячих приморских алкашей – они часто даже знакомы не были, а узнавали друг друга по тайным жестам и особому блеску в глазах, – приходил домой и ложился спать. К себе никого не приводил.

Я сказал маме и папе, что голова у меня болит, что цитрамон и отоспаться. Папа расстроился: собирался сманить меня на рыбалку на лиман, где «жерех идет так, что на пустой крючок бросается, ну да ладно, привезу рыбки завтра на жареху». Мама сжала мои виски, посмотрела в глаза и поцеловала в лоб прохладными сухими губами, я замер в этой ласке, в этой безопасной, чудесной секунде, когда я еще только собирался согрешить.

Он спал, когда я залез в дом через кухонное окно, разрезав москитную сетку. Я надел перчатки для мытья посуды, связал его, спящего, изолентой, забив готовый к крику рот подобранными тут же грязными носками, задернул шторы и включил свет. Перевернул его, как мешок с грязными тряпками, чтобы удостовериться, что на спине есть зигзаг шрама от моего ножа.

Вася Полстакана визжал сквозь носки, дергался и жалобно портил воздух. Он еще толком не проснулся от своего водочного забытья, и ему было очень страшно. Я прошелся по дому – он был неухожен и грязноват, с тяжеловесной мебелью пятидесятых годов, пыльными коврами на стенах, скрипящими половицами. Я вдруг почувствовал себя героем плохого фильма, весь мой запал прошел, под ложечкой засосало. Но я понимал, что нахожусь не в той ситуации, когда можно пожать плечами, повернуться и уйти. Я решил найти какие-нибудь улики, помимо шрама, который хрен знает сохранился ли в материалах дела и моих детских показаниях. Найти улики и вызвать милицию. Я открывал шкафы, заглядывал в ящики комодов, в коробки и развешанные на крючках сумки и мешки. Запахи затхлости, бедности, запустения были мне наградой, усугубляя тошноту и отвращение. И вдруг – я не мог объяснить, я не думал о Юке в эту минуту – я почувствовал сладкий запах жвачки, теплое прикосновение, мягкую подсказку, будто девочка моя шепнула мне в ухо. Я сдернул с колец ковер над кроватью. Вася выпучил глаза и взвыл.

В самом верху обнажившегося прямоугольника обоев, не выгоревших, как остальная стена, висела черно-белая фотография немолодой женщины со строгим, слегка мужеподобным лицом и пучком волос на затылке. Вокруг ее головы был приклеен вырезанный из бумажной иконы золотой нимб. От нижней кромки вниз уходили цветные веревочки. Там, где они кончались, на гвоздях висели плотные бумажные конверты с аккуратным отверстием от дырокола в верхнем углу. Я сглотнул. Выглядела композиция не так уж зловеще, как будто Вася Полстакана собрался сплести под портретом своей матери разноцветное макраме, но у него на лопатке был зигзаг от моего ножа, я помнил его лицо, и моя рука, протянутая за конвертом, сильно дрожала.

В конверте была листовка, распечатанная на лазерном принтере, поведенная дождем, со следами клея: «Помогите найти ребенка – Ахтырцева Карина, 13 лет», дата двухлетней давности, темноватая фотография, по которой и видно было только форму глаз и сияющую улыбку, адрес – соседний район, пара часов на автобусе. И прядь волос – длинных, темно-русых, тоненьких и мягких, перевязанных у основания, там, где виднелся прихваченный кусочек высохшей кожи.

Продышавшись, я принял решение. Я прошелся по дому и принес: большой тяжелый молоток, маленький ржавый, полегче и поострее, плоскогубцы, пилу и широкий, туповатый на вид кухонный самодельный нож. Вася взвыл сквозь носки, потом успокоился, окинув меня оценивающим взглядом. Я вытащил носки, держа их наготове, если заорет. Он сказал не то, что я ожидал:

– Потому что не тварь я дрожащая, а право имею, понимаешь? Достоевского читал! Право хоть на что-то, чего мне хочется! – облизнул губы и потом сказал то, чего я ожидал. – Я раскаиваюсь, понял? У меня душевное очищение и переоценка. И диагноз психиатрический будет, зуб даю. Не будь сучарой, вызывай милицию. Все равно ведь зассышь, – он кивнул на мою коллекцию инвентаря. – Зассышь!

– Может, не надо? – робко спросила Юка. Я закрыл глаза и долго смотрел на нее. Она вздрогнула, зажала левый глаз пальцами, из-под руки по щеке потекла вязкая кровь со слизью. Потом кивнула: ладно, делай как решил.

Я смотрел на него, похожего на мятый мешок с вонючими тряпками, и думал о своем ежедневном страдании, о страданиях невинных детей и десятков людей, их любивших. О том, как он взял мою Юку – все, чем она могла бы стать, ее взросление, открытия, слезы, приключения, достижения, поиски, наши ночные объятья, плеск волн, фонари чужих городов, смех наших детей, – взял и пожрал все это, скормил ничтожному и ненасытному чудовищу, живущему у него внутри. Я затолкал носки обратно в его рот, заклеил сверху изолентой. Посмотрел на часы – и не зассал.

Мой приятель БАМ когда-то читал мне вслух журнал, где говорилось, что самые невыносимые и страшные боли бывают при почечных коликах и простреле коленной чашечки. Почечные колики я Васе обеспечить не мог, поэтому накрыл его коленки драповым пальто, чтобы кровь не брызгала, и разбил их молотком. Он мычал и задыхался, его глаза вылезали из орбит. По моим щекам катились слезы, я сразу ужасно устал, будто с каждым ударом молотка спускался все глубже в беспросветный забой горя и зла, и почти сразу мне начало казаться, что обратно наверх можно и не выбраться. Но я подождал ровно пять минут, глядя только на стрелку на часах, и повторил. И снова. И снова, взяв чуть выше, потому что от коленок уже ничего не осталось, только противно чмокало сквозь пальто. Вася сипел, лицо его налилось кровью, потом резко побледнело, и он отключился.

Я смотрел на него и понимал, что его страдание не имеет смысла и цели, потому что существует лишь в замкнутом контуре его нервной системы, что мировой справедливости не прибывает от того, что в этой цепи сейчас пульсирует бешеный накал, пережигая провода. Я отнес инструменты туда, где их нашел, оставил у кровати только молоток. И так все будет понятно по конвертам и трупу. Странно – Вася еще дышал, а я уже думал о нем как о трупе. Тайна перехода между живым и мертвым опять показалась мне – лишь мельком, издалека.

Вася очнулся, поднял на меня мутный, растерянный, детский какой-то взгляд. Я кивнул ему. Заклеил изолентой его нос. И стоял рядом, пока длилась агония, пока его тело не выгнулось и не застыло в последней муке. Я выключил свет, немного подождал и вышел через узкую, расшатанную заднюю дверь, как через врата ада, откуда никто не возвращается, вот и я не вернулся.

Соседская собака зашлась бешеным лаем.

– Бежка, заткни пасть! Точно пристрелю завтра! – прокричал мужик.

Я спустился к морю, вошел в него прямо в одежде; был отлив и мелко, я долго-долго шел, потом мне наконец стало по грудь, и я поплыл. Ломтик луны казался веселой улыбкой серебряного бога. Я нырнул, набрал камней и утопил перчатки и дорогущую камеру – она теперь была запятнана, своими линзами она видела Васю Полстакана. Домой я вернулся, вскарабкавшись со стороны обрыва над морем, перемахнув через забор, потихонечку взобравшись на подоконник.

Я уезжал через два дня, в среду, а ночью во вторник проснулся от голосов невдалеке, криков и синих отсветов милицейских мигалок на потолке – я лежал не шевелясь, смотрел на них и тонул в дежавю – это было, так уже было, кто-то перемотал кассету.

– Спи, – сказала Юка и поцеловала меня в лоб теплыми губами. Я послушался и закрыл глаза. Что случилось, то случилось. Что будет, то и будет. По пути домой в Москву я смотрел в иллюминатор на облака, подсвеченные сверху солнцем, похожие на эфемерные пастбища, холмы и прекрасные города царствия небесного.

– В тебе закупорена любовь, ей никак не выйти, никак не стать светом. Это больно. Но теперь цена заплачена. Отпусти свет. Пусть светит…

Так говорила Ю, и часы шли мимо, становились годами, ее длинные волосы гладил соленый морской ветер, и они меняли цвет с темно-рыжего на лунный, и вино в моем бокале становилось горьким, потом сладким, потом водой, потом кровью, все равно его никто не пил. Моя девочка, моя серебряная рыбка, уплывала от меня по реке времени, а я оставался на берегу – одинокий, растерянный, грешный.

Я включал компьютер и до рези в глазах смотрел на ее лицо.

– Это пройдет, – говорила Ю, – все пройдет, мой хороший. Все всегда проходит.

Алексей Искров

За звездным океаном

Тамара убрала из комнат иконы. Так, на всякий случай. Но дочка все равно предпочла погреб.

– Ничего, Марьян, заходи, когда хочешь, – сказала тогда Тома и пошла к мужу.

В сарае пахло кислым молоком, в воздухе кружил табачный дым. Роман курил третью подряд. Иконы Тома сложила в углу, скинула туда и свой нательный крестик.

– Вроде не боится, а вдруг… Выкинь.

Старик вздохнул, подошел к жене и крепко обнял.

– Так нельзя, Том, – сказал Роман.

– Можно, конечно.

Тамара заглянула мужу в глаза, на ее лице появилась теплая улыбка.

Когда она в последний раз так улыбалась?

Роман поцеловал жену в щеку.

– Выкинь, – повторила Тамара, отстранилась и ушла прочь.

К восьми Роман управился: загнал дряхлую корову во двор, парочку полудохлых кур – в сарай. Поколол дрова. Осень дышала в затылок, еще неделя, и цветастая девка придет. И не одна, а об руку с холодом.

Иконы Роман так и оставил в сарае. Взял с собой только маленький, отпечатанный на плотном картоне образок Николая Чудотворца. Мало ли.

После работы старик сел на крыльцо и засмолил.

На небе загорелись звезды. Вечер пожаловал с неприятной моросью, еще одной предвестницей осени.

Роман покосился на погреб. Чувствовал, что оно смотрит. Зорька не интересовала гостя. Может, на корове мяса совсем мало, вот и не нападает?

Старик затушил сигарету и подошел к погребу.

Оно шевелилось там, в плотной темноте.

– Что ты?

Ответа нет. По спине пробежали мурашки. То ли от холода, то ли от страха. Роман и сам не понял. Сплюнул и ушел в дом.

Тома смотрела телевизор, тот ловил плохо, по экрану скользила белая рябь. Крути, не крути антенну – все одно.

Роман присел рядом с женой.

– Хорошо, что Марьяна нас нашла? Ей так одиноко в лесу жилось. Доченька моя… – сказала Тома.

– Да, – Роман отвел взгляд.

Старуха положила голову мужу на плечо.

– Ты боишься еще… Она плохого не хочет.

Роман промолчал.

– Не бойся… Марьяна хорошая. Мы ее больше пугаем. Вот перестанет шугаться и по хозяйству помогать начнет. Не то, что эта…

Посидели, посмотрели телевизор, легли спать. Вставать рано.

Ночью Роман проснулся от того, что существо ходит по двору, скребет, шелестит чем-то. Встал, взял из кармана иконку, положил у подушки. Не то чтобы старик сильно верил в Бога и святую силу, но… Так спокойнее. Главное, чтобы Тома не заметила, обидится.

Зорька спокойная. Значит, оно зла не желает. Пусть будет тогда. Пусть. Но в дом не пущу.

Заснуть Роман так и не смог.

В начале лета Тома совсем плохая была. После визита Иры с хахалем взяла и в лес ушла. Не уследил Роман. Пока с коровой возился да кур гонял, Тома выскользнула сквозь реденький забор в поле, потом к лесу, а дальше след пропал.

Дом бирюком стоит, до деревни километров пять. Повозка осталась, да мерин еще в прошлом году издох. Пока дойдешь, мужиков соберешь, а те еще морды воротить начнут, жена точно в глубине заплутает.

И потопал Роман к деревьям, выкрикивая имя жены.

Проходил до темноты. Ни следа.

Сквозь покров ветвей пялилась луна в окружении звездной свиты. Где-то высоко верещала ночная птица.

Ничего, ночи теплые, завтра с утра до деревни, там с мужиками сподручнее будет. Может, и Ирка пойдет, всяко совесть у девки должна быть, а у ее хахаля уазик на ходу…

Старик собрался уходить, когда услышал голос. Потопал на звук. Тамара сидела у горелого пня, совсем недалеко от тропинки, оказалось. Что-то шептала себе под нос. Седые волосы ее были распущены, растрепанная одежда вся в грязи. Точно труболетка.

Роман подошел к жене. Тома вздрогнула и вскочила на ноги с удивительной прытью.

– А, ты…

Старик выдохнул.

– Пойдем домой, – сказал Роман.

– Обожди, – Тома снова села и коснулась обугленной древесины, – пойду я, хорошо? Завтра еще загляну, коль жива буду.

Роман сжал кулаки, унял раздражение.

Пень затрещал, и на свет выползло нечто. Старик заорал, схватил жену и поволок прочь. Тома отбивалась, пыталась что-то сказать, но Роман не слушал. Боль в ногах путала шаги, мужчина споткнулся, старуха вырвала руку, побежала назад. И перед ней возникло чудище.

Оно стояло на четвереньках. Чуть больше кошки. Голая, гладкая тварь подняла голову, и старик, с трудом сдерживая крик, заметил, что на лице у существа нет глаз, на их месте огромная пасть с тонкими бескровными губами. Из маленьких пальчиков торчали длинные когти, на вид острые. Острее косы будут.

Чудище село, покачало головой и улыбнулось.

Ужас сковал Романа, а вот Тамара кинулась к этому, обняла, злобно зыркнула на мужа и заворковала.

Нечисть отскочила от Томы и засеменила в темноту.

– Ну вот, напугал…

Дома Роман опрокинул стакан самогона и молча выслушал жену, которая утверждала, что эта страхолюдина милая, добрая и совсем, вот совсем, не опасная. Немного придя в себя, старик с удивлением заметил, что Тамара светится от счастья, а ее речь на удивление связная. И план рассказать обо всем мужикам, взять ружье и убить чудовище исполнять повременил. Пока.

Следующим вечером, когда Тома пошла в лес, Роман тихонько последовал за женой, захватив на всякий случай охотничий нож. Встреча вновь состоялась у пня. Тварь вылезла, наклонила голову и внимательно слушала воркованье Томы. Голос жены дрожал от счастья.

Старик вышел из-за дерева. Существо вздрогнуло, но не побежало.

– Не бойся, Марьян, он хороший.

Тварь улыбнулась.

Тамара начала ходить к названой дочери каждый вечер, а Роман следовал за женой молчаливой тенью. К осени ближе старуха сказала, что хочет привести чудище домой. Поругались сильно, Тамара выла, словно маленькая, и старик, скрепя сердце, пошел у жены на поводу.

С Унуком Роман рассчитался бутылкой. Работы немного, но без помощи не обойдись. Кости не те крыши латать.

Самогон распили на крыльце.

– Ирка скурвилась совсем, как с города вернулась. Пьеть, что свинья, и с кобелем своим по углам бродить. Говорять, к Ритке, пока та в город ездила, в дом залезли, – сказал Унук.

Роман промолчал.

– Еще лиса к нам повадилась, куры пропадають, а вы даже без собаки, точно пожреть, – Унук поскреб недельную щетину и опрокинул стакан.

– Да, лиса – погано.

– И не говори. Женка ожила, смотрю…

– Она сильная, – ответил Роман, – сильная. Худо ей было, в голове туман. Как Ирка припиралась, так хуже только делала. Воспитали дочь…

На этих словах на крыльцо вышла Тамара. Как не вовремя.

– Не дочь она мне! У меня другая дочь теперь, а эта лярва поганая давно ей быть перестала.

Роман вздохнул, щелчком пальцев отправил бычок в полет.

– Да, милая, конечно.

Тома фыркнула, точно недовольная лошадь, и ушла обратно в дом.

Унук хихикнул.

– А уши греть плохо, Том! Лан, Евгенич, пойду. Не болейте.

Забрал бутылку с остатками пойла и похромал прочь.

Неспешно опустились сумерки.

Тома деловито прошествовала мимо мужа, неся в руках кастрюлю с объедками. Позвала Марьяну.

Существо выползло из погреба, вскинуло голову наверх и тихонько завыло.

– Не рано еще? Вдруг кто увидит? Да Унук только уехал, кабы вернется?

Старуха шикнула на мужа и начала кормить существо. Нечисть ела с неохотой. Еда не нравилась.

Лиса завелась, ага. Главное, своих кур не ест. Умная тварь, значит. И быстрая.

– Я завтра до деревни, – вдруг сказал Роман, – у Лопатиных закупаться. Унук заедет с утра. Поехали со мной?

Тома повернулась к мужу, на губах улыбка. На сердце Романа потеплело.

– Да. Давненько не прогуливалась. Только… Я эту лярву видеть не хочу.

– Не увидишь. Она с утра с похмелья страдает небось. Похмелье?! Слабая девка, не в нас пошла.

Тома рассмеялась и погладила чудище по голове.

– А с Марьяной что?

– Ничего, она днями спит. Тварь ночная.

– Не надо так на нее! Хорошо, поедем.

На том и порешили.

Выехали рано. В ржавом драндулете Унука пахло бензином и нагретым кожзамом.

В багажник загрузили мясо, куриные яйца Роман взял в салон.

Тома тряслась на заднем сиденье, глядя в окно с выражением ребенка, впервые увидавшего море.

Летом Роман к Лопатиным обычно ездил один раз в месяц, купить необходимые вещи, что на огороде не вырастить и в лесу не добыть. Еды в основном и с хозяйства хватало. Лишний раз путешествовать до деревни не хотелось. Жизнь одиночки полностью устраивала Романа, хватало компании Томы.

Скоро показалась деревня. Унук остановил машину у двухэтажного дома. Первый этаж был переделан под магазин, а на втором жили сами хозяева – чета Лопатиных.

В помещении жужжал настоящий кондиционер.

Рита Лопатина, тучная женщина в белой майке, сидела за прилавком, курила, читая «Комсомолку». Из старенького радио хрипел Лепс. Увидев Романа с женой, Рита медленно встала, комната сразу в размерах уменьшилась.

– Ничего не продам и не возьму, разворачивайся!

Роман вздохнул.

Рита стукнула кулаком по прилавку, стекло задребезжало.

– Знаешь, что твоя паскудина учудила?! Разворачивайся!

– Рит…

– Не риткай! Я ей в долг бутылку отказалась дать, так она, сука такая, узнала, когда я с Жекой в город еду, во двор мимо собак проскользнула, жалко не погрызли тварь, и насрала мне в беседке. Насрала! После всего, что я для нее делала! В замке дрянь копалась. Я уж ей волосы подрала. К ментам пойду! Я…

– Не ори, – перебила Тома, – она не наша дочь. Лучше бы в городе и пропала.

Роман с удивлением посмотрел на жену. Седые брови нахмурены, но на губах… прежняя улыбка.

– Ты кому рот закрываешь, овца?! Давно дурочкой быть перестала?! Дрянь больная! – Рита повернулась к Роману. – Забирай свою больную и катись отсюда колобком! Другим свое говно толкайте! Ничего не возьму и не продам! Вон!

Роман взял жену за руку.

– Пойдем.

– Вот, вали! Свиньи! Иди дальше кроликов стреляй! Вали! А Ирочка ваша у меня попляшет! Мразь! Она мне по гроб жизни обязана, а так отплатила! Убийца! Мразота!

Старик на мгновение замер, внимательно посмотрел на Риту и вышел.

После прохлады магазина улица обдала жаром. Унук ждал, опираясь на машину. Виновато улыбнулся и протянул Роману сигарету. Дорогую. С фильтром.

– Все слышал? – старик дрожащими руками зажег спичку.

– Этот ор вся деревня теперича слышала. Да не ссы, я с ней побалакаю. Она баба такая… крикливая, но нормальная. Отойдет.

– Сами справимся, – сказала Тома и села в машину.

Унук пожал плечами, сплюнул коричневым и похлопал Романа по плечу.

– Непростая у тебя женка.

– Красиво.

Тома смотрела на небо. Чудище сидело рядом со старухой, закопав когти в землю, и протяжно стонало.

– Да. Океан искр, так батя любил говаривать. Он в детстве меня в лес из города возил, голову поднимаешь, а небо сверкает, что брюликами расшито. Тогда в деревню и влюбился…

– Что там, как думаешь? Бог?

Роман пожал плечами.

– Всякое может быть.

– Бог… Почему он с нами так?

– Так?

– Деревенские… Они ведь сразу нас доставать начали, только мы из города приехали. А теперь полжизни тут прожили, а чужими остались. Унук только один… А Ирка… Вот в кого она такая? Мы ведь все для нее. Деньги на учебу собирали, в город отправить. А она… – Тома махнула рукой. – Что там? Я ведь никогда не задумывалась. Некогда было. Родители верить заставляли, я и слушала. Не вера, а привычка какая-то. Что там? Когда росли, говорили, что космос один. Теперь вот опять про Бога поют. А что на деле?

Чудище вынуло когти и медленно, точно красуясь, прошествовало по двору, голое тело лоснилось в лунном сиянии. Постояло немного, задрав голову, и ушло в погреб.

– Узнаем. Все мы узнаем, когда часы пробьют.

Старик чмокнул жену.

Первое яйцо влетело в окно, стекло пронзительно задребезжало. Второй снаряд упал дугой и разбился у ног старика, забрызгав брюки. Роман услышал смех.

Нечисть выскочила из погреба, одним прыжком перемахнула изгородь и исчезла в кустах. Смех сменил крик.

Роман подбежал к забору и в серебряном свете разглядел крикунов. Дети. Двое. Бегут. И за ними шаг в шаг скачет чудище. Нагоняет. Оно выросло в размерах и уже напоминало не кошку, а здорового волкодава. Еще немного, и настигнет. Ружье в сарае. Патроны в комнате. Твою-то мать. Еще скачок – и все, нету детей. Мальчишка падает.

– Марьяночка! – крик Томы.

Тварь взвыла. И остановилась. Роман выдохнул.

Каждый удар сердца отдавал болью. А удары частые. Ноги слабые. Сел прямо на землю, спиной на забор оперся, закрыл глаза. В темноте красные цветы пляшут.

Почувствовал прикосновение. Нависает Тома. Лицо испуганное. Рядом чудовище, опять маленькое. Скалит пасть, зубы мелкие, частые и очень острые. Как у гусей зубчики.

Роман потерял сознание.

Сперва вернулась боль. Колючей проволокой грудь опутало.

Роман привстал на кровати.

Тома сидела в стареньком ободранном кресле у окна. В глазах слезы. За окном уже рассвело, теплые лучи искрились на серебряных волосах жены.

– Марьяна… – начала она.

Старик сжал край одеяла. Прикрыл глаза. Не горячись. Успокойся. Промолчи.

В груди кололо. Голова кружилась.

– Тамара, – сказал Роман, – мы больше не…

– Марьяна! Она убежала! Пропала… Надо искать. Я тебя до кровати кое-как дотащила, она все рядом крутилась, помочь хотела, а потом я оглянулась, и нету…

Роман прикусил губу. Вздохнул. Боль потихоньку отступала. Старик встал, покачал головой и покинул комнату.

В голове пульсировала обида. Детская, почти до слез. Все ей Марьяна.

Вышел на крыльцо. В земле остались лунки от когтей. Старик начал скручивать папиросу.

«Убийца»!

Табак рассыпался. Роман ударил деревянную дверь. На костяшках выступила кровавая роса.

Надо узнать. Точно. Слухи давно ходили.

Прикрыл глаза и начал насыпать табак заново. Закурил.

Вернулся в дом. За самокруткой тянулась нить дыма. Тома сидела, прикрыв лицо ладонями.

– Мы уже говорили, в доме курить нельзя. Ты…

– Я еду искать… Марьяну. Не выходи никуда. Здесь будь.

Выплюнув эти слова, Роман, не дожидаясь ответа, ушел.

Шаг. Укол. Шаг. Укол. Роман пошел в обход, чтобы не встречаться с деревенскими. Солнце окутывало пылающим саваном, дышать было тяжело.

Дом, в котором прозябала Ира, со всех сторон прикрывал сор, заполнявший двор целиком. Сор вымахал почти в человеческий рост. К крыльцу была кое-как прорублена дорожка. Роман заколотил в дверь, та со скрипом приоткрылась. Старик подождал и вошел. Воняло кислятиной. В зале работал пузатый телевизор, показывал синий экран. Накрытый рваной скатертью стол, беспорядочно разбросанные бутылки, над остатками жратвы кружат мухи.

Ира лежала на диване, прикрытая одной простыней.

– Просыпайся! – Роман пнул край стола, бутылки с грохотом посыпались на пол.

Дочь испуганно вскочила, огляделась. Растрепанная, сонная. На мгновения старик вспомнил другое.

Он будит Иру утром. В лучах солнца, льющихся из окна, кружат бисеринки пыли. Дочь улыбается, сонная, растрепанная, смеется, когда Роман чмокает в щеку. Томка из кухни зовет кушать драники, все утро провозилась, но уж больно доча их любит. Ирка тянется, на лице улыбка…

Видение исчезло, пронзив напоследок сердце ледяной иглой.

Ирка потянулась, на лице ухмылка. Встала и приложилась к бутылке, на дне которой плескалось что-то мутновато-красное.

– О, папанька, чего забыл?

– Ты мне расскажешь, почему тебя в деревне называют убийцей. Все про эти слухи. Сейчас. Я без того долго тянул. Ничего знать не хотел. А теперь… Рассказывай.

– А как здоровье, спросить не хочешь? Про дела? Как там матушка? По-прежнему под себя ссытся?

Старик сжал кулак.

– Рассказывай.

– Что рассказывать? Мудаки. Они и про вас слухи пускают. И про меня. Нечего рассказывать.

Старик подскочил к дочери, выхватил из рук бутылку и запустил в телевизор. Тот взорвался грохотом и искрами. Завоняло паленым пластиком. Ира спокойно почесала грязную щеку.

– В бутылке все равно ни фига не было. Ща Паха приедет, еще привезет. А вот за телик ответишь…

Роман застонал.

– А чего ты хотел, папаня? Чтобы я стала приличной девочкой и с вами коров пасла? Жила изгоем и ни с кем не общалась, как вы с матушкой? Вы мне, уроды, в этой помойке всю жизнь испоганили. Нет как люди в городе жить, а вы…

– Мы деньги тебе собирали. В город бы поехала…

– Шкуры и яйца толкали? Ха. А, еще яблоки на трассе, как я запамятовать могла? Иди на хер, папань. Хочешь знать? А я расскажу. Когда мы с Пахой у его брата в городе жили, пузо у меня появилось. Выносила. Думала, там зацепимся. Родила дома, скорую вызывать некому, да и паспорт просрала где-то. Выходила! Сама! Брат нас из квартиры выгнал, через месяц, что-то с Пахой там не поделили. Сюда вернулись. Я для своей дочери такой жизни не хотела! Не хотела, понимаешь ты… И придавила! Первый день тут были, Паха самогон у Лопатиных брал, а я во дворе стояла, и что-то на меня нашло, рот с носом зажала девке, пока не посинела. Паха с Лопатиной выскочили, заорали. Эта сука жирная ментов хотела вызвать, но я на колени упала. И Паха умолять стал. Лопатины посоветовались и согласились. На машине своей в лес повезли, ямку выкопать помогли. Им, наверное, нравится, когда у них вся деревня в должниках ходит. А может, не хотели с мусорами дел иметь. Хер их разберешь. Потом мы с Пашкой почти полгода пахали на бизнесьменов этих, чтобы ментам не рассказали. Боялись. А ведь, идиотка, могла тихо дома придушить. Потом только поняла, что теперь не расскажут, ведь сами копать помогали, ха… Вот и полезла причитающиеся за работу брать. Слышал небось? Доволен?! Ты не только мою жизнь сломал, но и…

Старик схватил дочь за плечи и толкнул на кровать. С размаху отвесил пощечину.

– Где вы закопали? Где?!

Ира прикрыла лицо руками.

– Да я тебе помню…

– Где?!

– У горелого пня! В лесу! Что, ментам позвонишь? Лопатина тоже грозилась. Звони! Всем похер! Ее не существует! У девки даже свидетельства о рождении нету! Никто искать не будет! Не существовало ее никогда.

– Что же ты, сука, натворила…

В комнату вошел хахаль Иры, звеня авоськой.

– О, какие люди. Ты нам свойского, что ли, принес, гы? А чо с теликом?

В глазах Романа потемнело, старик схватил со стола бутылку и кинулся на любовника дочери. Получил удар в лицо, мелькнула белая вспышка, как из фотоаппарата, и комната закружилась. Старик упал. Из легких вышибло воздух.

– О, а батяня у тебя боевой, гы.

Хахаль прошел мимо упавшего старика и сел рядом с Ирой. Роман, опираясь на стену, встал. Из носа хлестала кровь, заливала футболку. Тяжело ступая, старик двинул к выходу.

Жара немного спала, небо заволокли тучи, а потом влил холодный, тяжелый дождь. Вода струилась по лицу старика, смешивалась с кровью.

Роман снова пошел в обход. Снова закололо сердце. Старик сел в траву и заплакал. Небо проливало воду. Небу до Романа не было дела.

Уже подходя к дому, старик понял: случилось что-то плохое. Марьяна делов опять наворотила. Роман ускорил шаг и подошел к поваленному забору. В доме выбито окно. Старик влетел по ступеням.

В коридоре стоял Унук. Глаза испуганные, руки трясутся.

– Евгенич…

– Где Тома?!

– Евгенич, сядь, пожалуйста, сядь.

Унук хотел схватить старика за руку, но тот оказался проворнее, оттолкнул приятеля и вбежал в спальню.

Тома лежала на кровати. Седые волосы местами слиплись. Из-под головы на подушку натекла лужица крови. Совсем небольшая. Роман подскочил к жене.

Это же хороший знак, что крови мало?! Хороший?!

– Евгенич… Я хотел их…

Старик дотронулся до шеи Томы. Кожа холодная. Пульса нет.

– Не стой! Едь в деревню! В скорую звони! Ментам! Не стой! Не стоооой!

Роман заорал. Крик быстро перешел в хрип. Старик приподнял голову жены. Крови стало больше.

Унук замер у входа в спальню.

– Кто?! Кто?! – закричал Роман.

– Евгенич, успокойся. Мы сейчас сразу в облотдел поедем, в отдел, только успокойся.

– Кто?!

Унук грязным рукавом утер пот со лба и затараторил.

– У тебя харя расквашена… Ты не на них нарвался? Лопатина людей собрала, Риткиной снохи дети вчера у вашего дома гуляли, прибежали испуганные, про чудище говорили. Что Томка на них тварину натравила, говорили. На мобилу сфоткали, сняли, черть их разберет. Ритка людей собрала. Я им говорю, херню несете, какой век на дворе, а они словно с катушек съехали. В телефон позыркали и обезумели. Пришли, забор сломали, стали камнями бросать, один камень в окно попал. Я их остановить хотел, а они, больные, чуть меня не разорвали. Томка на порог вышла. И как начала их взбучивать. Притихли вроде. Женка твоя развернулась, в дом уходить, а ей камень в затылок и прилетит. Вроде выродок Лопатинский кинул. Не уверен. Она ничего вродь, в дом зашла. Толпа разбежалась, а я к Томке сразу. Она на кровати лежить, доковыляла, стало быть. И уже не дышит. Мы их накажем, Евгенич, в облцентр сразу давай… Евгенич, Евгенич.

В голове прояснилось. Старик встал, утер кулаком слезы. Поцеловал жену в лоб, накрыл одеялом. Обошел кровать, достал из-под подушки спрятанную иконку, разорвал на мелкие клочки и бросил под ноги.

Роман вышел из спальни, Унук топал сзади.

– Я все видел, им капец, дам свидетельства, у Лопатиных еще дела мутные в магазине, они ментов боятся…

На улице после дождя веяло свежестью, пахло мокрой травой. Роман зашел в сарай. Где оно? Вот. Точно.

– Не дури, Евгенич, поедем к ментам, и всем им….

– Не поедем.

Старик развернулся и прикладом ударил Унука, тот вскрикнул, упал на колени и получил еще один удар.

Роман присел рядом с приятелем, прощупал пульс, облегченно вздохнул, затем похлопал по карманам треников Унука, достал ключи от драндулета и пошел искать веревку.

– Прости. Так надо.

Связав Унука, поковылял в дом за патронами. Зарядил ружье, остальные высыпал в карман.

Отвязал корову, разогнал кур. В сарае стонал Унук. Живой. Прекрасно. Хороший он мужик. Хороший…

Переступив через сломанную калитку, Роман бросил прощальный взгляд на дом. Возвращаться сюда он не собирался.

Машина Унука сиротливо стояла у тропинки. Роман завел мотор. Развернул руль и направил драндулет в сторону леса.

Нужное место нашел на удивление быстро. Подошел к горелому пню. Присел.

– Выходи, Марьян. Выходи… внучка.

Так тихо. Даже птиц не слышно.

Марьяна вылезла из-за пня. Подошла к старику. Улыбнулась. Жуткая улыбка, но Роману вдруг стало легче. Прижал к себе внучку.

– Понимаешь меня, да? Нет больше нашей Томки… Нету…

Роман взвыл, Марьяна вторила ему.

Отголосив, Роман взял внучку на руки и понес в машину. Посадил на соседнее сиденье. Марьяна рычала, скалилась.

Вместе они поехали в сторону деревни.

– Это все я. Житья никому не дал. Привез Томку в эту срань, в гнездо… Знаешь, Марьян, а ведь Томка красивая молодая была. Уверен, ты бы в бабку пошла. Первой красавицей могла стать. У меня ведь деньги, что я твоей матери откладывал, так и лежат. Тронуть не смел. Увез бы вас с Томкой в город. Зажили бы. Ты могла такой красивой стать. Я во всем виноват. Сдалась мне эта деревня? Сдалась? А ты в институт могла пойти даже. У твоей бабки высшее образование, во, знала? Умная она, а ты в нее бы пошла, уверен. Вот что там, за звездами, Марьян? Ты знаешь, а сказать не можешь? Или не знаешь пока? А может, там шанс второй дадут… Встретимся все там когда-нибудь, а? Как думаешь? Тебя и Томку на рыбалку тогда потащу. На звезды прелесть смотреть у озера… Может, там, за звездами, заживем все вместе. Такой вам дом сколочу! Дворец настоящий! Мультики каждый день смотреть будешь… А вырастешь настоящей красавицей. Я тебя на руках носить буду. Вот не знаю, есть там, за звездами, хорошие женихи или нет, скорее всего, есть, вот они к тебе толпами ходить будут, Марьян, толпами! А может, там и будет нам хорошо, Марьян… Может, там… не Бог и не космос. Может, счастье просто…

Слезы застилали глаза, машину то и дело заносило. Приходилось выкручивать руль, чтобы не слететь с тропы. Мимо проплыл дом. Вот и дорога до деревни.

Навстречу старику ехал зеленый УАЗ. Роман нажал на тормоз, взял ружье, вышел.

УАЗ остановился. Из машины выпрыгнул Паха. Ира осталась в салоне.

– О, а я к тебе еду. Ты за телевизор мне торчишь. – Увидев в руках Романа ружье, хахаль нахмурился.

– Э, ты чего… И где Унук, ты чего на его машине?!

Старик прижал оружие к плечу, но Марьяна оказалась проворнее. Выбив стекло, кинулась на отца. Блеснули когти. Прямо в воздухе тело внучки увеличилось в размерах.

Паха не успел закричать. Зато заорала Ира. Выскочила из машины и побежала. Роман выстрелил. Дробь прошила ноги. Девка рухнула.

– Папа…Папочка…Не надо! Папоооочка! Миленький…. Родненький….

– Ты о чем? Нет у меня дочери. Только внучка.

Нажал на спусковой крючок. Кровь, смешанная с плотными серыми ошметками, брызнула в пыль.

Марьяна рвала тело отца на части, кусала лицо. Распоров живот, вытянула внутренности.

– Довольно, довольно, Марьян. Сегодня у тебя без того сытный вечер.

Роман подошел к внучке, похлопал по спине. Она оглянулась и начала уменьшаться. Сама запрыгнула в машину.

Старик сел за руль. Сердце кололо. Немного уже осталось, но ничего, Роману нужна только эта ночь.

– Поехали, Марьян.

Вскоре старик увидел деревню. В домах уже включили свет, кто-то загонял скот или просто сидел на лавочке у дома. Будто ничего и не случилось.

Роман проверил патроны. Посмотрел на Марьяну.

– Ну что, с кого начнем?

На небе зажглись первые звезды.

Дмитрий Костюкевич

Дрожь

1. Радик

Испуганным сердцем набухало лето, в горле семнадцатилетнего Радика Шарипова комом стояла любовь, под городом жила ракообразная тварь. Ужасный монстр с четырьмя глазами, усиками и щупальцами на голове, утащивший в разлом тетю Одиху.

«Если бы не землетрясение, я бы не встретил Лилю», – часто думал Радик.

«Если бы не землетрясение, не погибла бы тетя», – тянула мысль-противовес.

«Ничего не вернуть, – звучал в голове родной голос, – хватай то, что есть». Одиха всегда находила нужные слова, умела успокоить, приподнять над лессовой пылью ташкентских дворов. Смерть не отняла у нее этот дар.

Лиля жила в двухъярусном вагончике на участке с надписью «Стройпоезд Волгоградской области». Радик заприметил ее на стройке: кареглазую, белокурую, самую красивую девушку в Ташкенте! Подойти и пригласить на танцы решался долго; наблюдал, как она работает, как болтает с низенькой подругой, которая – чем? как? – сразу понравилась Элеру.

– Две взял? – спросил Радик.

– Ага, – друг потряс доказательством. Внутри пакета нетерпеливо, тяжело постукивало – Элер завернул бутылки в газету. – С тебя лимонад и мороженое.

– Заметано. Главное, про магнитуду и афтершоки девчонкам не впрягай.

– Ну о-очень смешно.

Отец Элера работал техником на Ташкентской сейсмостанции и редкими кухонными вечерами делился с семьей подноготной катастрофы. Элер впитывал, чтобы потом похвалиться перед Радиком:

– Пять и два магнитуда была при первом толчке. По шкале Рихтера – так сейчас сейсмические волны меряют. Это немного, но тряхануло крепко, потому что очаг неглубоко, сечешь?

Пройдясь по смолкающим улицам – вечером и ночью запретили движение транспорта, чтобы не поднимать пыль, – друзья дотопали до некрашеного занозистого забора. Строительный городок охраняли милиция и добровольные патрули.

– Слышь, Эл. Что с Дюймовочкой делать будешь? – справился Радик, устраиваясь в теньке. – Зерном кормить?

– Поцелуями, – светился Элер.

– В макушку?

– У меня-то план готов. А у тебя, Рад? Хочешь про большие неприступные сиськи покумекать?

Радик пригрозил кулаком.

Уже которое утро он просыпался с мыслями о Лиле (иногда они прятались за окалиной кошмара, в котором гигантский жук забирал тетю Одиху в подземное царство). Открывал глаза, смотрел на старую арабскую картину, которую вернул на стену после первого, самого сильного подземного удара, и мечтательно улыбался.

«Если бы не землетрясение…»

В ту ночь он пробудился от толчка. Дом словно наградили увесистым пинком. Радик увидел, как падает за кровать картина, услышал, как валятся с насиженных мест вещи. «Война! Сынок, вставай!» – причитала мама. Они выбежали во двор, в поднявшуюся пыль и многоголосье. Кто-то кричал про бомбардировку, кто-то про оставшиеся в квартире документы, кто-то про обрыв телефонной линии. От пыли щипало в глазах. Трещали деревья и здания. С фасадов валилась гипсовая лепка и штукатурка. Радик ощутил, как на него переползает общий панический страх. Люди выстроились посередине улицы – змейка между рядами домов. «Беги к тете», – сказала мама, и он побежал. По старому городу словно прошлись авиационные бомбы: от универмага остался огрызок торцевой стены, стрелки на больших часах остановились на пяти двадцати трех. Приближаясь к дому Одихи, он услышал грохот, дорога под ногами пружинила и стонала. По улице стучали гусеницы невидимых танков. А затем он увидел дом тети и…

– Идут, – толкнул локтем Элер.

Девчонки приближались со стороны ворот. У маленькой Светы было открытое детское личико и алые губы. Рядом с Лилей она казалась милым, но все-таки придатком к красоте подруги.

– Заждались? – спросила Лиля. Поверх синего платья она надела кофту сочного апельсинового оттенка.

– Немного… – начал было Радик.

– И вечность готовы, – пропел, перебивая, Элер. – Вино будете?

Света прыснула в кулачок. Лиля прищурилась.

– Чуть-чуть.

Радик потянул пакет из рук Элера.

До парка, расположившегося за авиационным техникумом, добрались через час.

Лавки облюбовала молодежь: парни нависали над девушками или сидели на корточках у острых коленок. Возле мусорных урн валялись смятые пачки, окурки, этикетки от пломбира. Проходя мимо здания игротеки, Элер ударился в воспоминания:

– Когда я был маленьким, сюда один чудак заглядывал. Коллекционер. Приносил игрушки разные, показывал всем. За уши отец не мог меня оттянуть. И пляшущие медведи, и поющие птицы, и хлопающие тарелками обезьяны…

– Сказка! – радовалась Света. И так просто у них с Элером складывалось, что и впрямь – сказка, словно всю жизнь друг друга знают.

На танцплощадке кипело и плясало. Мелкота висела на заборе, смеясь и тыкая пальцами в старших братьев и сестер. Объявление на кассе предупреждало, что в джинсах вход воспрещен. Стоящие полукругом лавочки пестрели яркими оттенками платьев.

Объявили белый танец, и Света потащила Элера в центр площадки. Лиля смотрела на подругу и задумчиво улыбалась. Радик искал взглядом тележку мороженого, но находил лишь милиционеров.

– Следующий медленный наш, – сказал он, решившись.

– Хорошо, – ответила она.

Ждать пришлось пять быстрых танцев, а потом, после уместившегося в одно мгновение медляка, пахнущего ее волосами, они пили лимонад и ели мороженое.

Гремели колонки. В воздухе звенел девичий смех.

Радик смотрел на Лилю. Полногрудую девушку, белокурые волосы которой рассыпались по оранжевым плечам. Она указала пальцем на сцену и что-то прощебетала. Он не расслышал, хотел переспросить, но вдруг что-то почувствовал, оглянулся и увидел, что на Лилю пялятся стоящие у ступенек эстрады парни. Один широколобый, коренастый, с загорелым лицом. Другой – низенький, плосколицый, с маленькими глазками. Широколобый кивнул товарищу, провел ладонью по ежику волос и стал протискиваться сквозь кучку подростков.

Радика охватил гадкий, размягчающий мышцы страх.

Парень приблизился.

– Потанцуем? – спросил он у Лили.

Она глянула на него, слегка приподняла брови, усмехнулась глазами и покачала головой.

– Извините.

– Ты с этим? – широколобый кивнул на Радика. Сзади маячил плосколицый.

– А что? – с вызовом спросила Лиля.

У Радика пересохло во рту. Он искал в себе силу и презрение, чтобы сдвинуться с места, что-то сделать, сказать. Поиски затягивались.

– Танцевать с тобой хочу.

Наглец протянул руку к запястью девушки. Лиля завела руку за спину.

– Отвали, – выдохнул Радик, закрывая собой Лилю.

– О, подружка заговорила! – оскалился широколобый.

Плосколицый хохотнул.

– Отойди, пацанчик, по-доброму советую.

Руки и ноги Радика мелко вибрировали, но он надеялся, что это не заметно остальным.

– А не то что?

Как он ненавидел этот страх, эту слабость в теле. Он дрался давно, в пятом или шестом классе, дрался из-за боязни унижения, потому что все смотрели, гоготали, стравливали. Победил, разбил задире губу, порвал рубашку, но колотился каждый раз при новой встрече, не знал, как себя вести, если окатят злобой, угрозами, жил вязким ожиданием падения. И ничего не мог с собой поделать, а ведь и в драмкружок подался, чтобы перестроиться, научиться если не быть храбрым, то хотя бы играть роль храбреца. Кино закрутило, увлекло, снимать стали, с Кудратом Ходжаевым познакомился, с Хикматом Лапытовым, зимой кинопробы прошел в фильм «Смелость» – вот ирония, обхохочешься. Стихия не отменила съемок, лишь обновила декорации, толпы зевак собирались на разрушенных улицах, а в устоявшем здании «Узбекфильма» кипела работа. Правда, старались без нужды внутри не задерживаться. Радик делал вид, что нисколечко не боится – крепкие стены, крепкие нервы, но все это было напускным.

К тому же, одно дело – дом, а другое – человек.

– А не то все, – широколобый хищно улыбнулся, потом прищурился. – Знакомая мордашка… Актеришка, да? Что, перед девочками этим козыряешь?

– Чего тебе?

– Я же сказал, – парень вздохнул, будто объяснял несмышленой малолетке, – с девочкой красивой танцевать хочу. А тут ты столбом встал. Ну-ка, брысь.

Он шагнул, обходя Радика, и снова попытался схватить Лилю за руку.

– Не трогай, дурак! – вскрикнула она.

– Грабли убери, – неуверенно предупредил Радик.

Широколобый показушно нахмурился.

– Ну вот, – сказал он, словно в реакции девушки был виноват Радик.

– Что тут? – резко спросил Элер, выныривая из-за спины плосколицего.

– Влюбляемся, ссоримся, – пожал плечами наглец, под мешковатым пиджаком бугрились мышцы. – А ты кто? Режиссер?

– Дирижер, – фыркнул Элер.

На них смотрели десятки лиц.

– Ребята, не надо, – пискнула Света, – пойдем отсюда.

Элер даже не повернулся.

– Самый здоровый? – спросил он у широколобого.

– Проверить хочешь?

– А пошли! За сцену!

– Айда.

Элер отдал Свете пломбир и направился за сцену. Радик поплелся за другом, в желудке ныло, ладони покалывало. Он чувствовал взгляд Лили и проклинал себя за нерешительность, страх. Элер – другое дело, сразу включился, кулаки сжаты, уверенный, цельный, если и страшно ему, то в удар этот страх запихнет, в чужое лицо, а он, он… Почему всегда ступор, почему желе в руках и ногах? Как тогда, на Кашгарке, среди раскиданных до основания домов, на обломках саманной крыши тетушкиного дома, с которой он увидел исчезающую в разломе Одиху, ее перекошенное, бессмысленное в смерти лицо и, секундой раньше, чудовище, огромное насекомое, обхватившее тело тети короткими мощными конечностями, терзающее его клешнями. Парализованный ужасом, он стоял и смотрел, не в силах хотя бы закричать, а в ушах звучала призывная трель закованной в панцирь твари, уползавшей с добычей в нору.

В сам Ад.

– Тебе, фраер, девок мало? – услышал Радик голос Элера.

Они стояли на заплеванном бетонном ободке за ракушкой эстрады.

– Тише, тише, – с вызывающим спокойствием ответил широколобый. – Чего разорался, не видят тебя девчонки.

– Что-о?

Плосколицый подтолкнул товарища:

– Хули ты с ним цедишь. Вломи.

Вокруг них собиралась толпа.

– Да жалко ущербных.

– Ты где здесь ущербных увидел? – прорычал Элер. Он толкался с противником взглядами.

Радику хотелось одернуть, урезонить друга: он не знал, как себя поведет, если начнется драка.

– Урой соплю, Клыч, – подзадоривал плосколицый.

– А-а… Глаз много, менты кругом, не дадут размяться как следует. Наука мимо пройдет, – лыбился Клыч.

– Ссышь? – лыбился в ответ Элер.

– А мы узнаем. Давай завтра словимся, два на два?

– А давай!

– Тогда забиваемся, – широколобый надвинулся на Элера, голова к голове, чтобы не услышал весь парк.

Зрители расстроенно загудели. Радик выдохнул: завтра. Он снова провалился из одного омута в другой. Увидел тетю в черно-белом крепдешиновом платье, белый с красной каймой платок, концы которого были связаны узелком – «чтобы не забыть о делах», черную дыру в фундаменте…

– Пошли к девчонкам, – сказал Элер, и Радик вынырнул. – Завтра с клоунами разберемся. На Кашгарке «стрелу» забили.

Радик догнал друга.

– Туда же не пускают, – постарался он бодро, хотя внутри ныло и клокотало. На Кашгарке…

– И что? – ответил Элер, поднял руку, замахал девушкам. Элер улыбался во весь рот. Преданный друг, воин, победитель, и не беда, что сражение перенесли.

– Ничего, – тихо произнес Радик.

Они еще немного потанцевали, а потом Лиля сказала, что им пора. Шагая под фонарями аллеи, из одного желтого круга в другой, Радик успокоился, переключился на близость Лили, ее дыхание, уставший, но веселый голос.

Он поцеловал ее, или она его, а потом они стояли под каштаном и подглядывали с понимающими, глупыми улыбками на долго целующихся Элера и Свету.

– Не оторвать, – шепнула Лиля. – Пошли, догонят.

Радик кивнул, чувствуя новый прилив зависти: друг и здесь шел напролом.

Провожая девчонок, он старался не думать о завтрашнем дне.

Получалось плохо.

2. Лиля

За неделю до Ташкентского землетрясения Лиле Славиной стукнуло девятнадцать. После семилетки в родной Дубовке она окончила Волгоградское строительное училище и уже как год работала штукатуром-маляром.

Двадцать седьмого апреля их бригаду погрузили на машину и доставили в Управление Спецмонтажстроя. Перед собранием выступил русоволосый бригадир Антон, которого Лиля часто видела во снах, очень близко и истомно. Антон рассказал о страшном землетрясении в Ташкенте, о дружбе народов, взаимопомощи и мобилизации.

– Нужны молодые специалисты и строители, – объявил бригадир, – добровольцы, которые примут участие в восстановлении Ташкента. Кто может? Судимым руки не тянуть!

Через три дня молодая комсомолка Лиля смотрела в окно вагона стройпоезда «Волгоград – Ташкент». Рядом сидела миниатюрная Света, ее подруга. «Женский» вагон полнился голосами. Лиля думала о тюбетейках, мешках с урюком на базарной площади, невыносимой жаре и раскаленном песке, в котором можно варить куриные яйца. Она не знала, чего ждать от Ташкента.

– Как мы там будем? – спросила Света, словно прочитав ее мысли. – Где они воду берут?

– Поживем – увидим, – пожала плечами Лиля, а потом улыбнулась. – Парня тебе найдем.

– На верблюде?

Девчонки захохотали.

Маленький ташкентский вокзал встретил улыбчивыми лицами, цветами, узбекскими дойрами, похожими на пионерские барабаны, и золотыми бликами на длинных духовых трубах, сурнаях. Строителей принимали с неслыханными почестями. Лиле поднесли букет красных роз, обернутый в газету, она укололась о шипы, но с благодарностью зарылась лицом в шелк лепестков. К ее плечу прижалась голова Светы, глаза подруги блестели, под острым подбородком благоухали розы.

В зной вокзала прибывали поезда из Пензенской, Челябинской, Саратовской областей. Играла музыка, толпа кричала «спасибо!». Аванс, но Лиля знала – будет за что, и очень скоро, уж они постараются. Она начинала влюбляться в Ташкент, в этот разрушенный стихийным бедствием город на краю Союза, пахнущий горным ветром, пылью, спелыми персиками и красным портвейном. В город, которого еще не видела, но уже чувствовала.

Поселили на юго-западе столицы, в районе Чиланзара. Сначала жили в армейской палатке, потом перебрались в вагончик, вместе с еще четырьмя незамужними коллегами. Девчонкам намекнули на общежитие тракторосборочного завода, в скором будущем, а пока они обитали на колесах в строительном городке, под присмотром патрулей, сформированных из работниц фабрики «Малика». Узбечки угощали ароматной самсой и сытной шавлей, напоминающей клейкий плов (Лиля быстро впитывала все местное, колоритное), пили вместе с девушками-строителями чай и рассказывали о городе.

Ей перестал сниться русоволосый Антон, все чаще в сновидениях она брела по ташкентскому бродвею, по опутавшим Алайский рынок улочкам. Город жил на асфальте: палатки-квартиры, палатки-аптеки, палатки-столовые, палатки-амбулатории, почтовые палатки. Под навесами по-спартански горели лампочки. Глинобитные, одноэтажные дома – те, что не превратились в руины, – стояли пустыми, растрескавшиеся стены подпирали контрфорсы. Ввалившиеся крыши, зубастые оконные рамы, лозунги на уцелевших дувалах: «Трясемся, но не сдаемся!», «Ташкент скоро станет лучшим городом страны!». Со временем в сон стали просачиваться тревожные звуки или, скорей, ощущения. В пятки проникал подземный гул, усиливался с каждым шагом, срастался с костями невидимыми щупальцами. Из широкой трещины, изгибы которой задавали маршрут Лили, словно пар, поднимался другой звук-ощущение – шум работающего огромного мотора или механизма. Живого механизма.

Лиля всегда просыпалась, когда рокот обретал плоть, сгущался до тени, до движения… когда из трещины появлялась…

Лапа. Девушке казалось, что она видит лапу гигантского насекомого или животного. Три темно-бурых острых зубца, а следом – потолок окуренного темнотой вагончика.

Своевременное спасение от кульминации кошмара.

Первый месяц работали по двенадцать часов в день, без выходных. На месте скромных жилищ, махаллей, и на свободных площадях Чиланзарского района стали проклевываться панельные многоэтажки с видом на восхитительные фруктовые сады. Затем ввели смены. Грузовики забирали в семь утра; у высокого тряского борта хорошо думалось о советском Вавилоне, который Лиля отстраивала не только для кого-то, но и, возможно, для себя. Те же самые грузовики привозили в обед ароматный борщ и наваристую шурпу. К стройпоезду отвозили в пять вечера, уставших, приглушенно-звонких, обласканных взглядами местных парней.

На свидание – первое свидание за год – она согласилась легко. Симпатичный мальчик, высокий, зеленоглазый. Господи, до чего же банально, и пускай, пускай банально, как и приятная фатальность в его взгляде, когда он смотрел на нее через ограду строительной площадки, ждал ответа. Она истосковалась, устала от молчания внутренних струн. Ах да, у него был успокаивающий, как перестук колес, голос и суетной говорливый друг-хвостик (приглянувшийся Свете Элер). Опять банально? Пускай.

Зеленоглазый мальчик – Радик – излучал щекотную самоуверенность. Девчонки строили, парни помогали разбирать завалы. Лиля сказала «да».

Вечером парни повели их в парк.

И был обжигающий глоток портвейна, всего один, но показавшийся нужным, и танцы, и пломбир в хрустящем стаканчике, вдавленном торопливыми пальцами, и шоколадное «эскимо», и снова танцы. В парке Горького собралось столько народу, что Лиля невольно вспомнила о поездах на ташкентском вокзале. Танцплощадка превратилась в перрон, наводненный молодыми парнями и девушками, а по аллеям, обрамленным акациями и чинарой, тянулись к эстраде все новые и новые составы.

Элер крутился вокруг Светы и почти не замолкал.

– Отец с Уломовым работает, директором станции, так того на следующий день после землетрясения в ЦК вызвали. А там не только Рашидов, но и Брежнев с Косыгиным прилетели из Москвы, доклада ждут. И тут за окнами крик, шум. Брежнев подумал, что снова тряхнуло. Ан нет! Гол на «Пахтакоре» забили минчанам. Знаете, что тогда Брежнев сказал Рашидову? Сказал: «Так у вас, наверное, и землетрясения не было. Футбол один…» А потом толкнуло на четыре балла, афтершок…

– Это что? – участливо спрашивала Света.

– Повторные толчки, – весомо пояснял Элер. – Первый месяц постоянно трясло, сами знаете, но это ничего, даже хорошо. Отец говорит, что так подземные слои напряжение сбрасывают.

– Интересно.

Элер кивал: интересно, еще как интересно.

– И без мистики не обошлось. У меня бабушка в трехэтажке возле Госпитального рынка живет. Перед той ночью ей померещилось странное свечение, от земли исходило, а еще шум, прямо под домом. И не ей одной.

– Так вы в палатках живете?

– Радик нет, его улицу только припугнуло, хотя не все в дома вернулись. А вот я теперь под открытым небом, – Элер легонько, неуклюже-нежно толкнул Свету в плечо. – Так что стройте быстрее, не хочется у костров зиму встречать.

Землетрясение, землетрясение, землетрясение. Все кружило вокруг землетрясения. Как сиденья цепочной карусели.

От Радика пахло вином, всклокоченной молодостью и желанием. Он почти не отходил от Лили, но говорил мало, забавно косился на внушительную холмистость ее груди (она знала, какое впечатление на мужчин производят ее формы, особенно под ярко-оранжевой индийской кофтой), даже едва не подрался с другими ребятами. Из-за нее. Это было приятно. Но, но, но…

Что «но»?

Но. Она старше его, на два или полтора года…

Но. Он наивно самонадеян и легкомыслен, молодой актер все-таки… А еще носит старые туфли с промятыми носами, а ведь настоящий мужчина должен…

Но. После той жуткой ночи, которую они с девчонками провели в вагончике под кроватями, а с внутренней стороны двери трясся «замок» из колючей проволоки… с той ночи, в которой бесновались пьяные звери-люди, еще не выветрился страх…

Но. Ее посещала мысль об отъезде, такие разговоры все чаще звучали в стройпоезде…

Но… Все это было не важно. Рядом с Радиком она не чувствовала того самого, волнительного, вязкого трепета. Не испытала мучительно-сладкой дрожи.

Она поцеловала Радика недалеко от парковых ворот, на углу игротеки. Поцеловала быстро и невесомо, в благодарность за этот вечер, такой же быстрый и невесомый. Ей понравился вкус его губ, рассмешило его волнение, мигом слетевший апломб, но все было так легко, даже мысли, поэтому она просто поплыла дальше. Он взял ее за руку, она разрешила, и они раскачивали лодочку из ладоней на волнах городских сумерек.

Парни провели их до строительного городка и попрощались. Одного из них Лиля видела в последний раз.

А следующим вечером она влюбилась.

Грузовик вез к заменившему дом вагончику, чаю и вечернему концерту. Она смотрела на ошпаренные солнцем улицы, на людей в их сухих руслах, взгляд остановился на молодом мужчине, стройном, в элегантном светлом костюме и ярко-красной рубашке. Его рубашка так весело бы смотрелась рядом с ее любимой оранжевой кофтой. И тут она увидела его туфли. Черные, блестящие, крикливо-модные. Что делает такой мужчина в этом пыльном городе? У Лили закружилась голова. «Это он», – прошептала она, машина свернула, мужчина в блестящих туфлях исчез, а толчки не прекращались – в сердце, в желудке, в ладонях.

Это он… ее мужчина.

Засыпая, она надеялась на скорую встречу под тенью опущенных век, но ей приснилась уродливая лапа с когтистыми пальцами, скребущая по обломкам сырцового кирпича.

3. Элер

Район Кашгарка, в «яблочко» которого саданул кулак землетрясения, закрыли от посторонних. Восстановительные работы стихали лишь к ночи, а ранним утром строительный интернационал снова закатывал рукава. Большой хашар: сотни загорелых рук и горящих глаз, которые видели в руинах новый Ташкент. Кто-то – свой новый дом, в котором останется жить, создаст семью, как сделали в позднефеодальный период китайские купцы из Кашгара.

Элер понимал, что центральная часть города – да и весь Ташкент – уже никогда не будет прежней, одноэтажной, одичало-зеленой; колхозным полям и камышовым болотам придется подвинуться. Над развалинами, которые расчистили танками (во время работ башни боевых машин были мирно повернуты назад), поднимались остовы будущих многоэтажек. Воплощение национальных стилей братских республик.

– Как думаешь, у кого краше выйдет? – спросил Элер.

– Что?.. – не сразу врубился Радик. – А-а… у белорусов.

– А вот фиг тебе! У украинцев лучше!

Радик растерянно кивнул. Так быстро сдался в едва наклюнувшемся споре? Элер открыл рот, тут же закрыл. Миниатюра: рыба на песке.

Он понял, что Радик боится предстоящей разборки, но виду не подал, не упрекнул. Элеру тоже было страшновато, но то был другой страх, с примесью предвкушения справедливой расплаты: дерзких скотов надо наказать, иначе снова прижмешься спиной к стене. Даже первобытные люди во время охоты опасались мамонтов, ведь так? Главное – научиться использовать свой страх.

– Солдаты! – Элер увлек Радика за огрызок стены, изрезанной зигзагообразными трещинами.

Два армянина в пропыленной военной форме свернули к глинобитному уютному особнячку, чудом уцелевшему на правой стороне улицы. Во дворе их встречала старушка, такая же ветхая, как и жилище, приглашала на узбекском к столу. Солдат и строителей кормили всем городом. Угощали сигаретами и улыбками. В Кашгарку ведрами передавали мошхурду, маставу, чай.

– Айда, – шепнул Элер, и они продолжили путь по еще неразобранным завалам коммунальных дворов.

Черные, крытые толем крыши провалились внутрь приземистых сараев. Мазанки торчали из земли острыми обломками. Элер поднырнул под одинокую бельевую веревку, обошел присыпанную глиняной крошкой хонтахту, при виде которой вспомнил, как напугал младшую сестренку. Стукнул по столешнице и выбежал из армейской палатки с криком «Началось!». С Анорой случилась истерика, даже «скорую» вызвали. Н-да, глупо вышло, мелкая ведь впечатлительная: даже после небольших толчков все время бежала на улицу проверить, не появились ли в земле трещины. Ох и влетело ему от родителей!

– А знаешь, кто на следующей неделе прикатит? – спросил Элер.

Радик без интереса дернул подбородком: ну?

– Марсель Марсо!

– Это кто?

– Французский клоун… или мим.

– А-а.

– Кстати, в чем разница? Ты ж у нас, Рад, ближе к зрителю.

Радик нагнулся, чтобы поднять камушек, и только потом ответил:

– Мимы больше под взрослых заточены.

Через улицу бульдозер нахраписто доламывал стену, рядом пыхтели два трактора. Экскаватор грузил мусор на самосвал. На горизонте высились клювастые силуэты кранов. Друзья подождали, пока проедет дребезжащий ЗИЛ, и сквозь поднявшиеся клубы пыли перебежали на другую сторону.

Траву и листья платанов покрывала густая пыль. Сломанные ветки напоминали паучьи лапы. Бульвар дарил тень, укрытие. Справа виднелось старое узбекское кладбище. Каково было мертвым, когда трясло и подкидывало? Вот уж действительно «перевернуться в гробу»…

Скоты – Клыч и его мелкий кореш – ждали в условленном месте: прятались в дверном проеме сильно пострадавшего дома. Справа от входа болталась на единственном гвозде табличка «Стол РАСКРОЯ».

Клыч неприятно улыбнулся, поманил рукой и отступил внутрь мастерской. Элер сжал кулаки. Света просила не ввязываться (он не говорил ей о «стрелке», но она почувствовала), такая красивая и добрая, большеглазый ангел. Он сказал ей, что все будет хорошо, а потом для слов не осталось воздуха – они целовались и целовались, даже на ходу.

Да, все будет хорошо. Но только не для двух скотов в помещении. Спускать такое Элер не привык, особенно если кто-то наезжал на его друзей.

– Эл… – начал было Радик.

Элер глянул на друга и подмигнул:

– Ща по-быстрому все решим и к девчонкам на стройку рванем. Беру на себя здоровенького.

Радик перестал терзать пальцами нижнюю пуговицу рубашки и нарочито невозмутимо кивнул. Сжал зубы, изображая решительность. «Уже неплохо, – подумал Элер. – Рад справится. Должен». Контролировать страх – первый шаг к победе над ним. Ведь его друг боится не этих скотов, а того, что его трусость выплеснется наружу. Боится позора. Как когда-то и сам Элер, в школе, где его и еще парочку ребят гнобила шайка старшеклассников: ставила к коридорной стене и прописывала пендели. А потом случилось маленькое чудо. Одноклассник Элера ответил обидчикам, отважно шагнул под градом стрел, словно древний самурай, ведомый верностью и долгом (книги о самураях любил отец Элера), и его примером заразились другие, чьи колени еще секунду назад стучали друг о дружку. Элер вступил в бой последним, устыдившись собственного страха. Отлип от стены и повернулся к страху лицом. И в этом сражении истаяла его трусость, а он вырос в Воина, ярость которого не уступала тому, кто первым проявил бесстрашие. Книги и опыт не врут: путь к доблести часто лежит через стыд. Проверенный временем кодекс. Сработает и с Радиком.

Элер ступил в проем без двери. Коснулся костяшками кулака раскрошившейся кромки необожженного кирпича.

«Какие планы на завтра?» – спросил он Свету, когда они расставались.

«Жить и любить», – ответила она.

Элер сморгнул: не сейчас.

Если не считать кирпичного и деревянного лома, в мастерской было пусто. Все вещи вынесли хозяева или мародеры, кто знает. Патрули ввели после случаев воровства. Пол в дальней части помещения обвалился в подвал. Темнота в дыре выглядела зловеще. Не самая мудрая мысль – драться здесь, но ведь не делиться же ею со скотами.

Клыч хищно осклабился, обнажив желтые зубы.

– Ну что, актеришки…

Элер не дал ему договорить. Влепил кулаком в нос, а потом добавил, уже падающему, в ухо. Второй удар вышел слабым – кулак чиркнул, а не впечатался, – но первым Элер мог гордиться. Мог, но не стал: рано.

Он подскочил к корешу Клыча. Тот вскинул к лицу руки. Элер со всей дури приложился коленом в пах. Плосколицый болезненно взвыл и рухнул на колени, схватившись руками за промежность. Элер пнул его под ребра, еще раз, и еще, парень опрокинулся на пол и сжался в клубок, будто кучка тряпичного мусора. По пыльным щекам текли слезы.

Элер замахнулся для нового удара, но решил, что хватит. С этого – вполне. Он повернулся к Клычу, который поднимался на ноги с невесть откуда взявшимся металлическим прутом в руке. Недоделанный самурай с расквашенным в кровавую юшку носом.

Элер бросил короткий взгляд на Радика. Друг застыл с приоткрытым ртом на фоне светлого прямоугольника дверного проема. Что на его лице? Восхищение или страх? Куда он смотрит?

Времени на размышления не было. Элер саданул Клычу ногой. Подошва мощно въехала в солнечное сплетение. Прут брякнул о пол. Противник повалился рядом с дырой.

– Сука, – выдохнул он, пытаясь подняться. Следовало отдать Клычу должное.

– Лежать! – рявкнул Элер.

Скот послушался.

– Ну что, фраер, так нормально? – Элер присел на корточки. – Аргументы ясны?

Клыч коротко кивнул, слизал с верхней губы кровь. Элер посмотрел на второго.

– А тебе, ущербный?

Кивок, тихий скулеж. У этого можно было и не спрашивать, еще долго яички баюкать будет. Как сказал бы всякий самурай, внезапность – решающий козырь.

– Вот и славно.

Элер хлопнул по коленям и уже собирался позвать Радика (свой страх друг не победил, все произошло слишком быстро даже для самого Элера, так пускай хотя бы насладится унижением ублюдков), когда услышал странный звук, усиливающийся, вытекающий из провала. Звук был мелодичным и звонким, словно льющийся по огромному рогу, от узкой части к широкой. Он напугал Элера до чертиков, как если бы ласковый голос позвал его из раскопанной могилы.

А еще движение… видимое лишь в лакуне воображения, глубоко, очень глубоко под городом, где в разломе кристаллических плит билось черное сердце сейсмических толчков. Первый раз в жизни Элер усомнился в полезности (и безопасности) знаний, потому что картинка, вложенная в голову словами отца, попыталась утащить его на самое дно… если у этого места было дно.

Элер отшатнулся от Клыча, от дыры, от мелодичного звука. Самурай, усомнившийся в приказе господина. И, кстати, кто его господин? Страх?

Круг замкнулся.

Он обернулся – ударился взглядом о лицо Радика, бледное, потное, неподвижное. Губы друга шевелились, он что-то шептал. «Мертвый мим», – подумал Элер, парализованный подземной мелодией и видом Радика, приближающегося к краю излома бетонной плиты.

– Рад… – он поперхнулся.

Что Радик собирается делать? Проявить инициативу, чтобы сломать неуверенность? Добить поверженного Элером противника? Отсюда медлительность и неестественное спокойствие – друг борется с собой?

– Я знаю, ты хотел как лучше, – сказал Радик, глядя между лежащими в пыли скотами, прямо в дыру. – Я не хотел видеть ее мертвой, и ты забрал Одиху.

У Элера отвисла челюсть. В груди копалась холодная ладонь, стискивала и царапала.

– Я знаю, ты – это я, – бесцветно, будто лунатик, произнес Радик. – Мы едины.

Из правой ноздри Клыча текла густая струйка крови. Он попытался отползти в сторону, но Радик наступил ему на ладонь. Клыч вскрикнул, его глаза сделались загнанно-безумными, он завертел головой, словно не зная, чего опасаться больше – нарастающего глубинного звука или раздавившего его пальцы парня.

– С тобой я не боюсь, – сказал Радик звонкой пустоте, а затем убрал ботинок с кисти Клыча и выстрелил ногой в подбородок. Словно пробил пенальти.

Клыч тяжело качнулся назад, ловя беспомощными руками ногу-обидчицу, свою единственную надежду, пальцы скользнули по ботинку, и он рухнул в яму, которая уже казалась Элеру бездонной (нет, он был уверен в этом, как и в том, что настоящий самурай на его месте не стоял бы каменным истуканом).

Из провала выплеснулся полный страдания крик.

Радик издал короткий смешок.

Элеру подчинялись только глаза. Он видел, как кореш Клыча ползет на четвереньках к двери. Как Радик хватает его за шиворот футболки и тащит обратно, как бьет кулаком в затылок, в шею, механически, без разбора. Смотрел на это, будто через грязную витрину. В ушах гудело. Звук превратился в противную трель (стрекотание горящих сверчков) и теперь исходил не только из норы – из горла Радика.

Разум Элера на секунду затуманился. Через Кашгарские ворота в город входили караваны, над Великим шелковым путем поднимались облака алой пыли, стоящие вдоль дороги безумцы пели бессвязные песни, стенки бесконечных колодцев содрогались от ударов когтистых лап…

Из норы показалась голова чудовища: темно-зеленая, с двумя парами глаз и частоколом игольчатых зубов. Распахнутую пасть обрамляли щупальца и усики-антенны. Голова твари наполовину пряталась в панцирном кольце, похожем на перевернутый елизаветинский воротник. Из бурой хитиновой брони торчали две широкие короткие лапы – лапы гигантского крота.

Плосколицый пронзительно заверещал. Радик толкнул парня к краю, и трехпалая клешня смахнула лицо вместе с криком. Воздух окрасился красными брызгами. Тело рухнуло в дыру.

Тварь неуклюже подалась из норы, расправила над продолговатым телом крылья – из двух длинных чешуек они превратились в треугольные паруса – и захлопала ими. Помещение наполнили чирикающие звуки. Тот самый стрекот, который вначале показался Элеру мелодичным. Его издавали трущиеся друг о друга крылья.

«Как она распрямляет их под землей? – будто во сне подумал Элер. – Сколько же там места?»

Радик присел напротив поющего чудовища. Он насвистывал. Глаза в глаза.

– Не бойся, – сказал Радик.

Элер различил золотистый блеск – от дыхания Радика на морде огромного насекомого зашевелились шелковистые оливковые волоски, – а потом два длинных тонких щупальца потянулись к человеку, обнюхали, потрогали… и присосались к шее под челюстью.

По телу Радика прошла волна дрожи.

И тогда Элер закричал. Это был не крик ужаса, не только он.

Это был самурайский удар в самое сердце опутавшего тело страха.

4. Света

– Лиль, ну, хватит. Вот еще, нашла по ком слезы лить.

– Ты видела, как он на меня посмотрел? – всхлипывала Лиля. – Видела?.. Как на пустое место…

– Да он сам пустое место! А ты апельсинчик, – Света погладила по мягкому ворсу ярко-оранжевой кофты, – мечта для любого!

– Ага, как же…

– Так же! Вон Радик слюни пускает, и уже давно, мне Эл сказал. Ну, хватит…

За окнами вагончика темнело. Две лампочки сочились густым желтым светом. Света подумала о строительном городке, о районе Чиланзара, о Ташкенте… мысль растеклась по бескрайним равнинам, полетела над полынью и верблюжьей колючкой, над выгоревшей осокой и мятликом.

Узбекистан. Сухая земля, сухие люди, а Лиля – влажная, ранимая.

Сухие люди? Тут она, конечно, перегнула… Элер, ее Элер, вон какой живой, бойкий, точно весенний ручей, всего один вечер вместе, а уже несет ее, делится накопившимися за зимнюю спячку словами. О городе, о землетрясениях, сильных, страшных, не раз природа Ташкент трепала, люди и здания гибли, трясла и толкала, последний раз – двадцать лет назад, за два года до рождения Элера…

В отличие от Лили Свету не смущала разница в возрасте. Да, она старше Элера, и что с того? Ведь главное – откликаться на настоящие чувства. Не упустить то, что рядом.

Элер был так похож на Юрия Гагарина, его азиатскую версию. Во внутреннем кармане Светиной куртки, висящей у двери, лежала небольшая фотография, которую она вырезала из заметки в «Комсомольской правде» и уплотнила клейкой лентой. Она влюбилась в доброе открытое лицо Гагарина пять лет назад (как и половина девушек страны, наверное). Первый человек в космосе. Самый лучший и правильный. На фотографии Гагарин был в скафандре, с открытым стеклом шлема; снимок сделали на космодроме Байконур.

«Элер – мой Гагарин, – подумала Света, поглаживая подругу по распущенным волосам. – И Лилька своего Гагарина найдет, обязательно. Вот только перестанет засматриваться на щеголей в блестящих туфлях, нос от простых парней воротить, и тогда…»

Света задумчиво улыбнулась.

«Главное – не упустить свое».

Она была первой, кто поднял руку на собрании бригад в Управлении Спецмонтажстроя, когда объявили о мобилизации сил на восстановление Ташкента. И Элера она поцеловала первой, как только прочитала желание в его глазах. Она уже видела себя в этом городе, подумывала устроиться на учебу в вечернюю школу рабочей молодежи, а потом они снимут с Элером квартиру в одном из построенных ею домов…

– Козел… – выдавила Лиля и шмыгнула носом.

Света промокнула щеки подруги. Руки Лили лежали на подрагивающих коленях, пальцы нервно перешептывались, разбегались, сбегались; Света раз или два пыталась дать Лиле платок, но пальцы отталкивали сложенную вчетверо ткань, будто противного ухажера.

– Козел, – согласилась Света. – Чего о козлах убиваться?

Вагончик качнулся. Через секунду снова, сильнее.

– Что это? – испугалась Лиля; она каждый раз задавала этот вопрос, не могла привыкнуть.

– Афтершоки, – успокоила Света, – повторные толчки. Это нормально, так Эл сказал.

Подземные толчки усиливались. Земля под вагончиком подпрыгивала. Звякнули сложенные в коробке запасные лампы. Света увидела, как в одной из них вспыхнул люминофор. Кажется, об этом Элер тоже говорил – о странных явлениях перед землетрясением.

– Трясемся, но не сдаемся, – Света попыталась улыбнуться.

Они были одни. Остальные девчонки ушли гулять (запрет на вечерние прогулки за пределами стройпоезда – «чтобы Саратовскую область не позорили!» – отменили две недели назад), и слезливая тишина, повисшая в двухъярусном вагончике, впервые смутила Свету. Кольнула тревогой. «Почему Элер не пришел вчера?» Да, они не договаривались – зачем? Он ведь такой понятливый, такой предусмотрительный… Может, что-то случилось с сестрой, родителями?

Света выронила платок и поднесла ко рту ладонь. «Господи, а что если…»

– Лиль? – сказала Света. – Помнишь ребят, с которыми наши мальчики в парке поцапались?

Лиля глянула на подругу покрасневшими глазами, кивнула. На столе подпрыгивала посуда, дребезжали столовые приборы, падали на пол сладкие абрикосы.

– Они ведь вчера встретиться условились, я по глазам Эла поняла… А вдруг…

– Да все с ними хорошо, – отмахнулась Лиля. – Ну, пару фингалов друг другу набили.

Толчки теряли силу. Смолкал гул подземного трактора. Ну, вот и все… ничего страшного.

«Все будет хорошо», – так ей сказал Элер. Однако сердце Светы чувствовало: не все. Иначе пришел бы вчера или сегодня… может, еще придет?

Она с неусидчивой надеждой посмотрела в окошко. На улице горел фонарь. Послышались шаги. За стеклом проплыло лицо. Радик!

Света вскочила с кровати. Значит, пришли! Значит, и вправду все хорошо!

В дверь постучали.

– Это они, – радостно сказал Света.

– Вот и забирай себе обоих, – буркнула Лиля, но тоже встала и подошла к зеркалу.

«Молодец, апельсинчик». Света направилась к двери, в которую методично стучал Радик или Элер. «Вот ведь не терпится», – улыбнулась она. Ей и самой не терпелось. Ее Гагарин вернулся и победил землетрясение.

От внутренностей стены исходило голубоватое свечение. Света обратила на это внимание, когда открывала замок.

– И ста лет не прошло… – сказала она, распахнув дверь, и осеклась.

На приставной деревянной лестнице стоял Радик. Он смотрел поверх головы Светы. В этом не было ничего странного, она давно привыкла к насмешкам о «росте Дюймовочки», даже мама любила пошутить по поводу большого выбора платьев в «Детском мире». Пугающая странность заключалось в глазах парня, безучастных, стеклянных, неживых. В его белом, как натровая известь, лице…

Света услышала протяжный, идущий из-под земли грохот. Над строительным городком взметнулась яркая сиреневая вспышка.

– Что… что случилось? – слабым голосом спросила девушка, отступая в глубь вагончика, словно в дверном проеме стоял не Радик, а вестник смерти. – Что-то с Элером?

Радик шагнул внутрь. Его пустые глаза блеснули в свете лампы – белесые, с воспаленной каймой, свободные от человеческих мыслей. Со вздувшейся, словно у утопленника, фиолетовой шеи свисали в сумрак улицы темные нити, живые водоросли. Кожа натянулась и казалась ужасно тонкой, воспаленной, лимфатические узлы выступали уродливыми буграми.

– Это все из-за тебя, – невыразительно, едва различимо прошептал Радик, повернув голову к перегородке, за которой перед зеркалом сидела Лиля. Его клокочущий голос пронзил тело Светы неподдельным страхом. – Я убил их из-за тебя. Я больше не боюсь тебя потерять. Я… – Он сделал еще шаг и судорожно схватил ртом воздух, будто вспомнил, что надо дышать. – …больше не люблю. Не помню как.

Под ногой чавкнул абрикос, Света уперлась поясницей в стол. В другом конце вагончика закричала Лиля – Радик появился перед ней, нашел затуманенными глазами. К крику подруги добавился визг Светы.

За Радиком в вагончик вполз отвратительный монстр. Громадное насекомое с массивными передними лапами. Над головой вибрировали коричневые с шишками на концах усики. Длинные щупальца впились присосками в шею парня, они извивались, вздувались и опадали.

Насекомое… оно… вело Радика на поводке.

Света увидела, как на спине монстра поднимаются загнутые книзу жгуты, расправляются в чешуйчатые крылья, которые упираются в потолок и стены. Девушка хлопнула ртом, желая произнести имя подруги, но из легких вырвался жалкий хрип.

Пучок бегущих под потолком проводов неожиданно заискрил, одновременно с этим за спиной девушки разбилось окно. Гигантский крылатый рак, или крот, или сам дьявол добрался до Лили и вскинул вверх клешни. Радик забрался монстру на спину.

– Мамочка! – вскрикнула и тут же затихла Лиля.

Света не видела, что стало с подругой, потому что зажмурила глаза, потому что за спиной продолжали сыпаться на пол осколки, а чьи-то руки подхватили ее под мышки и потянули из пахнущей железом и персиками клетки.

– Осторожно… сейчас, маленькая… сейчас…

Она узнала голос Элера, и из глаз, которые Света решилась открыть, брызнули слезы.

– Лиля…

Элер покачал головой.

– Поздно. Прости, что не пришел раньше, я следил за… ним… Осторожно!

Он повел ее в сторону, в обход развороченного изнутри холмика рядом с углом вагончика. Подошвы туфель вязли в комках земли. Элер с ног до головы был грязным. «Он что… полз по подземному ходу за чудовищем?»

Опираясь о руку парня (в другой Элер сжимал металлический прут), она завертела головой: где же патрули? В этот момент кто-то закричал из той части стройгородка, где жили семейные пары.

– Сюда! – Элер потянул ее к забору.

– Ай!

– Извини…

– Да нет. Там! – Она показала.

У высокого тополя шевелилась трава. Земля вдруг поднялась вулканом. Из жерла показались широкие когтистые лапы, а затем четырехглазая, охваченная панцирем голова.

Другое рыхлое пятно проступило перед Светой, стало вспучиваться. Элер подскочил и вонзил в центр прут. Из недр земляного вулкана раздался пронзительный свист.

– На забор! – закричал Элер. – Лезь на забор!

Света вцепилась в горизонтальную перекладину и стала карабкаться. Пальцы горели от заноз. На полпути она обернулась и тут же пожалела об этом.

Огромное насекомое неуклюже мчалось на них, отталкиваясь от травы шестью короткими лапами. Усики-антенны гипнотически покачивались, щупальца целились в людей кожистыми копьями.

На мгновение Света услышала голос… или, скорей, ощущение голоса, его осторожное касание – он уверял, что она так многое упускает, что убегать незачем, что это и есть настоящее, искреннее, теплое… Она увидела исходящее от травы свечение, земля и «кротовьи» горки сделались прозрачными, под ними вспыхнули тоннели, они горели оранжевым, голубым и желтым, пересекали подземные гнезда, соединялись и разбегались, углубляясь в окаменелую плоть, сплетаясь в космический лабиринт, по которому в хитиновых ракетах мчались счастливые люди…

– Маленькая, пожалуйста, быстрей, – Элер взбирался следом, звук его голоса разрушил неумелые чары, отмычка выпала из замочной скважины. – Не слушай их, не верь… Хватайся!

Она отвернулась и вцепилась в протянутую руку.

Элер спрыгнул с другой стороны и помог ей слезть.

Фонарь за забором с громким хлопком взорвался, осыпался тающими искрами.

– Бежим, – сказал Элер.

И они побежали.

5. Он, Она

Его примеру последовали другие: отделялись от целого. Они мечтали стать кем-то так долго, что, когда это удалось Радику (он взял имя познаваемого), коллективная общность разрушилась, словно изгрызенный ходами земляной вал.

Ему нравилось быть самостоятельной единицей, пользоваться чувствами и мыслями познаваемого (не нравился лишь способ общения), строить нового себя. Эмоции познаваемого стали настоящим лакомством. Он развивал их, доводил до предела, затем разрушал, превращая в новые, более сильные и сахаристые. Он не просто самоотождествлял себя с Радиком, он стал им. Даже решил, что оставит имя, когда познаваемый прервет биологическую отзывчивость и ему придется искать новый образец.

Радик попрощался с той, которая теперь называла себя Лилей, и последовал своей дорогой. Иногда под землей, иногда – и это случалось все чаще – на поверхности. Он встречал новые личности, обретших собственное «Я» сородичей, радовался за них, но и злился – их желания и цели не всегда совпадали. Он думал об эмоциях, которые испытает, совершив некогда запретный акт убийства себе подобного, и от этих мыслей его тело наполняла приятная дрожь…

Закончив, она почувствовала себя счастливой. Познаваемые годились не только для обретения личностного сознания – они оказались идеальной пищей. Трапеза принесла ей гораздо больше, чем насыщение. Еда насытила разум, утолила чувство обиды и неполноценности.

Она посмотрела на исторгнутый желудком мокрый ком, который некогда был светлым костюмом, ярко-красной рубашкой и черными блестящими туфлями, и зажмурилась от наслаждения. Ей захотелось спариться, вырыть и уплотнить гнездо и отложить яйца. Как же прекрасно…

Она сообщила об этом Радику, но не услышала ответ. Сигнал не дошел. Они теряли связь друг с другом. Лиля не расстроилась.

Ее желудок грела любовь.

6. Они

Они бежали.

Нет, сначала был гул…

Гул. Толчок. Элер пробудился оттого, что его сильно тряхнуло. Стена наклонилась на него, а потом встала на место. Еще не до конца понимая, что происходит, он стащил с соседней кровати сестру и накрыл собой. Трещали стены. Сыпалась штукатурка. В комнату вбежал отец: «На улицу, живо на улицу! Это землетрясение!» Элер вскочил на ноги и с ужасом уставился в пол. Сестра исчезла. Там, где она лежала, зияла темная дыра, тоннель в преисподнюю, по которому поднимался холодящий кровь стрекот. Кто-то дернул за рукав: «Элер!» Он обернулся, собираясь сказать отцу, что Анору забрала похожая на жука тварь, уволокла под землю, но вместо этого открыл глаза…

– Элер, – позвала, будто издалека, Света. – Вставай, уже утро.

Кошмар отступил. Его место занял другой. Сразу несколько: слоистый пирог отчаянья и страха. Съехавшие на бок крыши домов, упавшие наружу стены, перевернутые трамваи, разорванные армейские палатки, контролирующие людей огромные насекомые… его сестра, Анора, на спине стрекочущего монстра…

Его семья погибла. Превратилась в мертвый придаток новых хозяев города, которых освободило землетрясение.

– Эл… – Теплая ладонь Светы легла на его закрытые глаза.

Он хотел быть с ней сильным, но сейчас Света не нуждалась в этом панцире, и Элер заплакал, и плакал долго, содрогаясь всем беспомощным телом, как насекомое с оторванными лапками… лапка-мама, лапка-папа, лапка-сестра, лапка-друг…

– Не надо, не думай об этом, – сказала Света. – Расскажи мне что-нибудь. Что угодно.

– Не сейчас…

Он встал и подошел к краю крыши. Единым фасадом тянулись одноэтажные дома махалля. Переулки-подъезды, тупички, тенистые задворки с топчанами, поверх которых были постелены курпачи. «Как скоро сюда доберутся жуки?»

– Вода может подсказать, что приближается землетрясение, – сказал он, глядя на поднимающееся над низиной красное солнце. – Надо делать анализы. Если в воде увеличивается содержание радона, жди беды.

– Радона?

– Это инертный газ. – Он опустил веки, заметив что-то бесполезно-соблазнительное в вязком течении мыслей. «Вода…»

Света обняла его со спины.

– Ты их тоже слышал?

– Да. Особенно в норе, когда преследовал то, что забрало Радика.

– Но они не убедили тебя?

– Не успели. К тому же я боролся.

– Как?

Элер безрадостно улыбнулся:

– Поставил в каждое ухо по маленькому самураю.

– Я серьезно, – Света уткнулась губами в его шею, заскребла руками по груди.

– Я и не шучу… ладно… Хм, может, жуки не успели привыкнуть ко мне. Не нашли, как докопаться… – Элер тяжело вздохнул, освободился от объятий Светы, развернулся и сам обнял ее, вжал в себя. Стал ее панцирем, и будет им впредь.

Света затихла, почти не дышала. Грелась, пряталась. Она думала, что Элер закончил, но он продолжил:

– Я был слишком зол на тварь, полз за ней, будто в алом тумане. Она превратила моего друга в куклу. Проникла в его голову, нашла щиток и щелкнула рубильником. А вот мой щиток не нашла. Не знаю, почему… Может, как раз из-за моей злобы…

– Или у тебя нет рубильника.

Элер поцеловал ее в волосы, думая о своих чувствах к этой миниатюрной девушке, о страхе ее потерять или обидеть (а может, и разлюбить), о самурайском кодексе, слепых и порой смешных принципах… «Выключатели могут быть черными и белыми, – подумал он, – ведь так? И кто знает, какие лучше замыкают провода новых желаний…»

– Сомневаюсь, – сказал Элер.

В мыслях он вновь бежал со Светой мимо фабрики «Малика», в огромных окнах которой не горел свет. Мимо старой консерватории, кричащих людей и выбирающихся из нор чудовищ. Бежал к Алайскому рынку, чтобы спасти свою семью.

А потом, чтобы спастись от нее…

У палатки рыдала темноволосая девушка, она повторяла: «Кольцо, я потеряла кольцо». Из темноты за ее спиной появились гадкие щупальца, и девушка замолчала.

Над краем широкой трещины горбился с двустволкой в руках седовласый старик; взводил курки, дергал за спусковые крючки, снова взводил курки… кажется, старик не понимал, что в патронниках ружья – стреляные гильзы.

На крыльцо вышел голый по пояс мужчина с мраморной кожей. В каждой руке он держал по младенцу. «Я больше ничего им не должен», – сказал мужчина и…

Элер и Света не останавливались. Асфальт подпрыгивал. Со стен полуразрушенных домов сходили остатки штукатурки, вились новые трещины. Через одну из щелей Элер увидел часть комнаты, внутрь которой упали жестяные накладки и деревянные перекладины крыши… Они бежали и бежали…

– Что они такое? – спросила Света.

– Не знаю… Но они нашли путь на поверхность. Землетрясение открыло разлом.

– Но почему напали только сейчас?

– Возможно, они присматривались. Изучали. Возможно, даже не были злыми изначально. Но нашли того, кто научил их бояться и убивать из-за этого страха.

– Радика, Лилю, остальных… их уже не спасти?

– Нет. Ты же видела. – Элер прикусил губу; он попытался, и его мама… она просто порвалась и опустела, как бурдюк с вином, когда он перерубил ножом щупальце.

– Да, – прошептала Света.

Какое-то время они молча стояли и смотрели на просыпающийся осколок нового мира. Голова Светы лежала на его груди. Элер чувствовал себя ронином, самураем без господина, и, если бы не Света, это чувство было бы абсолютным.

– Что нам делать? – спросила она.

«Жить, – подумал он, – любить». Но не сказал вслух. Вместо этого поднял руку и показал на север, на теряющуюся за холмом железнодорожную колею. А затем помолился о дожде, самом яростном ливне со времен Ноя.

Богдан Гонтарь

Висельник и ведьма

Восемь дней пробирался Ивар Висельник на восток к Корчинскому острогу по дремучей тайге. Путь к острогу лежал через Косу – длинный полуостров, укутанный сплошным одеялом дремучих, нехоженых лесов. На севере Косу подтачивали серые волны Стылого Моря, а на юге узкий перешеек, соединявший полуостров с материком, сыпучей мореной поднимался к сахарно-белым отрогам Пасти. Корабль сотника Стрежена, высадивший Висельника на западной оконечности полуострова, остался позади, и Ивар был предоставлен самому себе. Ни одного человека не дал сотник, не захотел рисковать дружинниками, и каждую ночь перед сном Ивар думал, не обмануть ли Стрежена. Почему не повернуть назад, не прокрасться под покровом тайги мимо лагеря на берегу, не проскочить перешеек и не попробовать пересечь Пасть да затеряться на просторах северных земель? Каждый раз Висельник не находил ответа на эти вопросы и наутро продолжал путь.

Тело, измотанное пытками, слушалось плохо. К полудню начинали ныть суставы, которые еще недавно выворачивали на дыбе, а потом вправляли обратно. Ожоги от каленого железа по всему телу покрылись коростой и при ходьбе сочились сукровицей. А когда Ивар справлял нужду, все горело так, будто и сейчас пыточники Стрежена загоняли в его нутро раскаленные пруты. Толком вылечить Ивара не успели – сотник не хотел ждать, да и не видел в этом смысла. По вечерам Висельника уже мутило от боли, но он продолжал идти, шаг за шагом, сопка за сопкой.

Тайга была мертва, и это подтверждало худшие опасения. Лиственницы, березы и редкие тополя стояли голые и почерневшие, словно таежная земля напитывала их ядом. Трава пожухла и пожелтела, а иссохший мох беззвучно крошился в пальцах. Ни единого зверя или птицы не видел и не слышал Висельник. Даже ветер с моря не приносил тоскливый чаячий плач. В журчащих речушках не было рыбы, лишь раз Ивар набрел на заводь, полную мертвого хариуса. В тайге царила тишина, какой не бывает в лесах, и порой Ивар подскакивал среди ночи, хватаясь за нож, но не от шороха или шума, а все от той же неестественной тишины. Дурные знаки, мертвенная печать Подмирья. Не зря, ох не зря Стрежен добрых полгода вылавливал именно Ивара, загонял в угол, а поймав, пытал, вытягивая слово за словом. Откуда-то знал сотник, кто такой Ивар Висельник. Знал, кого отправлять в Корчу. Правильно угадал, почему потеряна связь с острогом и куда пропадают его дружинные разведчики.

К Корче Ивар вышел, когда уже закончилась вода, набранная на корабле. С вершины сопки он долго рассматривал разоренное поселение. Посад был сожжен, тут и там чернели обугленные венцы срубов, лишь в центре нетронутой осталась маленькая церквушка-костница. Над посадом, на верхушке холма тянулся покосившийся тын. Ворота самого острога были распахнуты настежь. Пустовали сторожевые вышки и проемы бойниц в башнях. Под левым склоном косогора на широком галечном берегу моря лежали изломанные, вынесенные прибоем остовы двух барков.

Ивар ждал до наступления сумерек. Едва солнце начало опускаться за сопку и на Корчу легла тень, он увидел заигравшие отсветы пламени в витражах костницы. В полумраке летней ночи Висельник спустился с лысой вершины. Ниже, в перелеске, лиственницы поглотили остатки света, и Ивар сбавил шаг, глядя под ноги, чтобы не угодить в переплетения корней или ямы, прячущиеся под мшистыми камнями. Наткнулся на присыпанную рыжей хвоей медвежью тропку и по ней спустился к бурной речушке. Берегом подобрался к перекату, по камням перешел на другую сторону и вышел к околице Корчи.

Он крался к костнице узкими проулками, пересекая пустующие дворы, таясь в тени уцелевших обугленных стен. Первые тела Ивар увидел, миновав околицу, когда в одном из дворов заглянул в колодец. Мертвецы плавали в стылой воде, устремив невидящие взгляды в тусклое небо. Он находил мертвых в других колодцах, в погребах, в хлевах и загонах среди костей давно подохшей скотины. Крестьяне и дружинники, все вперемешку, они лежали, как один, лицами вверх, синюшно-бледные, вздувшиеся, с вываленными черными языками. Почти нетронутые разложением. Ивара не покидало ощущение, что, когда он отворачивался, мертвые глаза смотрели ему в спину.

Висельник вышел на пятак перед костницей и, поминутно оглядываясь и прислушиваясь, направился к ней. Двери притвора были распахнуты, и Ивар прошел сквозь пропитанный ладаном сумрак к алтарю, у которого в свете лампад на коленях стояла фигура в рясе.

Пламя свечей плясало на вмурованных в стены нефа человеческих скелетах, на облицованных бедренными костями колоннах, на ребрах наличников, на позвоночниках в сводах и на черепах в рамах образов. Даже Избавитель, объятый языками огня, был сложен из костей. Один-единственный служитель нараспев читал ектенью перед алтарем и заслышал Ивара, только когда тот со скрипом пододвинул за его спиной скамью и уселся на нее, бросив в ногах дорожный мешок и пристроив лук на коленях. Молодой дьякон с жидкой бородкой и осунувшимся лицом взвился, отпрянул назад, осеняя себя огненным знамением, но Ивар примирительно поднял руки вверх. Дьякон замер, подозрительно глядя на гостя исподлобья:

– Почто пожаловал, кульмен?

Висельник криво усмехнулся и скинул скрывавший лицо капюшон:

– Я не кульмен.

Дьякон озадаченно оглядел его с ног до головы: сапоги из камусов, ровдужные штаны, кухлянка мехом внутрь – и шмыгнул носом:

– Одет, как кульмен, а рожа хребтинская.

– А я и есть хребтинский, просто долго на севере живу, – отрезал Ивар. – Меня послал сотник Стрежен с Южного острога. Знаешь такого?

Дьякон кивнул, подозрительно щурясь.

– К вам в Корчу два судна купеческих ушли весной – и с концами. Трое разведчиков с юга тоже сгинули. Я пришел узнать, в чем дело. Так что давай рассказывай, кто ты сам такой и что у вас тут произошло, кто напал.

Того, что он видел в тайге, хватало, чтобы не расспрашивать дьякона. Ивар уже знал про двудушницу, чуял ее присутствие в лесах, и чутье это подирало по спине морозной плетью, едва он вспоминал слова Стрежена: «Люди молвят, на северном берегу то же самое, что было на Старом Тракте пятнадцать лет назад».

Дьякон еще раз осенил себя знамением и начал свой рассказ:

– Зовут меня Серафимом Корчинским. После смерти епископа я тут за главного.

И Серафим поведал Ивару, как по весне корчинские охотники нашли курган кульменов, южнее острога, среди глухих лесов и сопок. Курган разворошили. Искали золото, а нашли лишь костяки, да так и оставили могильник разоренным. А через месяцок и началось дурное – стали пропадать дети. Сперва просто уходили в лес по грибы да ягоды и не возвращались. Корчинский сотник снарядил отряд из дружинников на поиски, греша на дикого зверя. Не нашли ничего, кроме горсток подчистую обглоданных детских костей. Так бы и продолжили искать медведя-людоеда, да только среди косточек не было черепов. Дружина прочесывала сопки день за днем, по дворам пошли шепотки о лихих людях в лесах. В голодный год человечина в почете, а на севере каждый год – голодный. Кто говорил на беглых каторжан с Лунных Рудников, кто – на налетчиков на караваны, кто – на шайки золотоискателей, все пытавших счастья на отрогах Пасти. Но ни следа разбойников так и не нашли. Тогда подозрение пало на кульменов, чье племя стояло на берегу по соседству. Слушок, дескать, видел кто-то в их ярангах детские черепа, пополз да пыхнул пламенем, и не вспомнил никто, что кульмены не людоеды – морской народ, морем только и кормятся. Озверевший люд с вилами и топорами, подкрепленный дружиной, вошел в стойбище и вышел, оставив за собой лишь горящие яранги да мертвых и умирающих мужчин. Потерявшие голову от крови дружинники тащили за волосы в острог кульменских женщин и детей, а наутро, охмелев от браги и блуда, бросали на колья тына бездыханные тела. Ночью двое рыбаков пошли на разоренное селение мародерствовать, но вернулись с пустыми руками. Они рассказали, что видели на берегу тень, сотканную из лесного мрака, – что-то ползало среди трупов, слизывало застывшую кровь с камней. Рыбаков никто не послушал. На следующий же день пропал Иоганн, сын корчинского старосты. Жители Корчи стали косить глаз на дружинников да на гниющие тела на кольях тына. Корчинский же сотник рядил гонца на юг, в Хребтец – доложить о напасти. Тем временем пришли два купеческих судна за пушниной, но их встретили не хлебом-солью, а залпами пищалей и мечом. Тела так и бросили на берегу моря, а привезенное купцами на обмен добро растащили, чуть не перерезав друг друга при дележке. На утро следующего дня мертвых обнаружили уже без голов. А еще через неделю к Корче из леса вышел Иоганн. Он был гол, худ, тело его покрывали раны и гноящиеся язвы. Иоганн вошел в Корчу, шатаясь, а на спине у него, обхватив отрока ногами, сидела она. Ведьма. Такая же нагая, тощая, словно скелет, обтянутый пергаментом, когтистыми руками она крутила голову Иоганна, показывая, куда идти, и он брел, то ли одурманенный, то ли отупевший от усталости и боли. Капая черной слюной, ведьма хрипела ему на ухо хулы и проклятия. Верхом на Иоганне тварь проникла в посад, прошла через освященные епископом ворота. Они направились прямиком в костницу, и никто не попытался остановить их.

– Она въехала верхом на мальчишке, и образа святых вмиг почернели, – Серафим обвел вокруг рукой.

Ивар огляделся. Со стен на него смотрели темные склизкие пятна вместо лиц.

– Ведьма слезла с Иоганна, прошла к алтарю и велела епископу встать на колени, – продолжал дьякон. – Встать на колени и отречься от Избавителя.

– И что епископ? – угрюмо поинтересовался Ивар.

– Отказался. Сказал, что не преклонит колен перед поганой двудушницей… – дьякон запнулся.

Ивар молчал, ожидая, пока Серафим соберется с духом. Тот вздохнул, губы его задрожали, и он выдавил из себя:

– Она убила его. Взяла руками за голову и поцеловала. А изо рта у нее… – Серафим снова умолк. По его щекам, теряясь в бороде, побежали слезы. – Она задушила его своим языком. Он лез и лез наружу из самого ее нутра. Епископ пытался вырваться, но не смог, а ее язык обвился кольцами вокруг его шеи, как змий, и он задохнулся в ее объятьях…

– Не хнычь, чай не баба, – сурово гаркнул Ивар. – Дальше что?

– А дальше… – дьякон развел руками. – Дальше она ушла. На паперти к тому времени весь люд собрался, и она сказала, что тем, кто отринет Избавителя и пойдет за ней в леса, она дарует жизнь. Остальные умрут.

Ивар подался вперед:

– Много народу ушло?

– Много. Больше полусотни из дружины и треть посада – это еще человек шестьдесят. А потом резня началась. Стоило ей за ворота выйти, дружинники с селянами схлестнулись. Безумие их обуяло. До вечера резали друг друга да на вилы подымали. Никого не осталось.

– А ты что?

– Меня она не тронула. Не заметила, наверное, – ответил дьякон, глядя в сторону.

Ивар долго пытливо рассматривал Серафима и процедил:

– Врешь, сучий потрох. Избавителя отринул?

Серафим затравленно молчал. Ивар поднялся на ноги, одним прыжком подскочил к дьякону, подбил под колено и рванул ворот рясы. Затрещала ткань, и на бледной немытой шее Ивар увидел то, что и ожидал. Сплюнув под ноги, он отпустил Серафима, сотрясавшегося в рыданиях, и уселся обратно на скамью.

– Так ты, получается, ведьмин знак принял, да? Смерти испугался и отрекся от веры? – голос Ивара сочился презрением.

Серафим пополз к нему на четвереньках, осеняя себя знамением и сипя сквозь слезы:

– Господи, прости! Грешен я, слаб духом…

– Ты, псина шелудивая, веру предал, а теперь думаешь прощение у Избавителя вымолить своими бдениями? – Ивар оттолкнул дьякона ногой. – Будь моя воля, вывел бы тебя в лес, одежду содрал да к дереву привязал, на съеденье гнусу. Знаешь такую казнь таежную? Привязал бы, да еще и надругался напоследок. Я таких молоденьких люблю.

Серафим поднял на Ивара взгляд:

– Не за себя молюсь, тать. За души погибших и отрекшихся. Свою душу мне не жалко, пусть меня хоть ведьма пожрет, хоть гнус твой – все одно душа пропала. Ты сам-то кто таков будешь?

– Ивар Висельник я. Слыхал?

– Как не слыхать. Первый душегуб на севере. Как тебя только Стрежен не четвертовал?

– А он хотел, да только то, что я здесь – похуже четвертования будет. Пожрать есть?

Серафим на миг замер в удивлении:

– Остались запасы.

– Тащи давай. От солонины кишки уже крутит. И пойло неси, какое есть.

Они сидели в погребе костницы, служившем трапезной. Серафим поставил на стол кувшин с красным кислым вином. «Для причащения хранили» – пояснил он Висельнику. Из кладовой дьякон вытащил головку сыра и копченый окорок. Ивар, долго уже не видевший ничего, кроме солонины и воды, набросился на еду. Ел руками, рвал мясо пальцами, забыв о ноже. Вино отхлебывал прямо из кувшина. Когда чувство голода отступило, Висельник сыто рыгнул, вытер руки об штаны, пригладил сальные волосы, плеснул вина в кубок и откинулся на спинку скамьи. Угрюмо почесывая густую бороду, спросил у Серафима, появлялись ли еще те, кто ушел за ведьмой.

– Нет, – мотнул головой дьякон. – Как месяц назад ушли, так никого и не было. Только иногда из лесу крики доносились, да и те стихли уже с неделю как. Ивар, а почему она меня не забрала? Почему не погиб в сече? Это же знак. Знак Избавителя.

Ивар сочувственно глянул на Серафима:

– Не Избавителя. Раз уже неделю тихо, значит дожрала всех. Ты у нее на сладкое остался. Сейчас молитвой душу свою истерзаешь, она у тебя набухнет страданиями, и ведьма придет за тобой. А потом она покинет эти леса, перейдет Пасть и пустится на юг. Будет уводить людей из-под пламени Избавителя и обращать в свои поганые верования. А люди будут добровольно склоняться перед ней целыми деревнями, а после и городами. На вас она как раз сил для этого набралась. Ей будут поклоняться, а она и их всех сожрет, а души выпьет, как вино.

– Откуда ты знаешь?

Ивар ненадолго замолчал. Воспоминания нахлынули потоком, и он с трудом унял дрожь в пальцах.

– Скажи, Серафим, после разорения кургана у вас падеж скота был?

– Был, еще как, всю скотину мор побил.

– Вы разбередили ее могилу, которую кульмены жертвами запечатали. И скот ваш она побила, отравила землю трупными своими соками, пока ото сна сил набиралась. А народ обезумел, потому что воду с реки пил и зверя отравленного бил в лесах. У вас в костнице вода освященная?

– Да, а как же. Епископ сам освящал.

Ивар кивнул:

– Ну вот поэтому ты и не ушел за ведьмой. Нет в тебе ее трупного яда.

Дьякон долго смотрел по сторонам, на бочки со святой водой. Наконец встрепенулся, отгоняя думы, и спросил:

– Ты откуда это все знаешь? Про ведьму?

Ивар пожал плечами:

– Сталкивался.

– Где? – округлил глаза Серафим.

– Вестимо где. На Старом Тракте.

Дьякон от удивления чуть не выронил чашу с вином:

– Ты там был?

– Я там это остановил. И здесь остановлю. С твоей помощью.

В голосе Серафима вместе с испугом жалким огоньком задрожала надежда:

– Как же я тебе помогу?

Ивар прожевал кусок мяса, шумно хлебнул вина и ответил:

– Сперва, дьякон Серафим, ты выкопаешь большую могилу, куда мы стащим все тела и предадим их огню, а после ты освятишь захоронение, чтобы ведьма не добралась. Она захочет забрать их головы. Из голов эта тварь складывает алтарь у себя в скудельнице, и чем больше алтарь, тем крепче двудушница, через него она питается силой Подмирья. По-хорошему, алтарь этот надо найти и разрушить. И убить ведьму. Всего ничего.

На исходе следующего дня, когда они тащили тела к вырытой могиле, дьякон спросил:

– Как думаешь, ведьма знает, что ты здесь?

– Я не думаю, – ответил Ивар, подцепляя багром очередной труп. – Я уверен. Она знает с тех пор, как я вступил в лес. И следит за мной. Я всю дорогу чувствовал на себе ее буркалы. Она знает, кто я такой, боится упускать из виду. И уйти не может, не может меня за спиной оставить.

– А отчего не убьет тогда?

– Она наблюдает. Остерегается. Помнит по Старому Тракту.

– Так там она же была?

Они подтащили тело к осыпающемуся краю ямы, столкнули вниз. Труп грузно приземлился на кучу других, бледных, распухших, покрытых темными ранами. Ивар отошел в сторону, где были сложены все запечатанные кувшины с маслом и горшки с жиром, что удалось собрать в сожженной Корче. Рядом с горшками, воткнутые в землю, горели факелы из бересты и пакли.

– Не совсем она. Там шайка разбойников увела в лес девчонку из села. Хотели повеселиться с ней да на мясо пустить. А девчонка непростая оказалась, дочь одного из волхвов. Пока они ее драли, терпела, рассчитывала, что живот сохранят. А как поняла, что убьют, решилась и отдала душу Подмирью. А оно душу вернуло обратно, но уже обглоданную ветрами посмертия. Без чувств, без памяти. У такой души одна лишь цель – чужие души жрать и кровь пить. Так она питает Подмирье, а оно взамен дает ей силу.

– Если там была другая ведьма, то эта как тебя помнит?

Ивар поморщился, подбирая слова:

– Меня помнит не сама тварь, а воля, что направляет ее. Помнит, как я одолел ведьму на Старом Тракте, и остерегается лезть на рожон раньше времени.

– А сколько человек там успела сгубить двудушница?

Висельник задумался:

– Около десяти деревень побольше Корчи.

– И ты одолел ее сам, своими руками?

Под тяжелым испытующим взглядом Ивара дьякон опустил голову, догадываясь, что спросил лишнего.

– Не совсем. Видишь ли, убить ее не так просто. Ты не убьешь ее мечом или копьем. Эта тварь никогда не истечет кровью, потому что кровь ее – это слизь Подмирья, и нет ей конца. Ранив ее, ты лишь дашь ей возможность отравлять этой слизью землю. Только огонь. Я поджег Старый Тракт. Весь лес со всеми деревнями и их жителями, что еще не попали во власть ведьмы, сгорел. Вплоть до самых подножий Синих гор. С тех пор Тракт закрыт, и там никто не ходит. А мое имя вычеркнуто из всех хроник и летописей, проклято и забыто. Такова людская благодарность.

Они выволокли последнего мертвеца со дна затопленного погреба, куда его утянули тяжелые латы, и потащили, подцепив крючьями за прорехи кольчуги.

– Тут ты тоже лес будешь жечь?

– А лес уже горит. Его запалили дружинники Стрежена сегодня утром, – и Ивар кивнул на запад, где над верхушками черных деревьев вились далекие, едва заметные языки дыма. – Огонь загонит тварь в могильник, там мы ее и достанем.

Серафим глянул на него с удивлением. Они дотащили тело до могильника и спихнули вниз баграми.

– А мы курган найти успеем? Вдруг нас где-нибудь в распадке пожар запрет, пока рыскать будем? – недоверчиво сказал Серафим.

Ивар не ответил, лишь криво усмехнулся.

– А кем ты был до Старого Тракта?

– Никем.

Серафим снова открыл было рот, но умолк на полуслове. В сумерках из глубины леса раздался тоскливый протяжный вой. Долгий, преисполненный первобытной злобы, он словно поднял ветер, придавил к земле травы, рванул поблекший стяг над зубцами острога, пробрал до самых костей и сдавил холодной хваткой сердце. Ивар вглядывался в темные переплетения ветвей и валы сопок, пока не услышал, как сзади вскрикнул дьякон.

Серафим стоял на краю могилы, затравленно глядя вниз. Там, в сырой глубине, шевелились покойники. Тела их тряслись, словно в падучей, руки, ноги и головы мелко подрагивали. Вой все нарастал, наливался силой. Вот одна рука, перепачканная в крови и земле, поднялась в воздух и опустилась на чужую дрожащую спину. Мертвец со вспоротым брюхом приподнялся над другими и задрал вверх лицо, словно выискивая, выглядывая что-то. Его глаза, пустые, бледные, как паучьи яйца, остановились на Иваре, и труп захрипел, отхаркивая крошки земли. Услышав его хрип, другие покойники замерли и все как один повернули головы, устремив взгляды к Висельнику. Они смотрели на него, а вой над лесом сорвался в визгливый крик. И тогда мертвецы поползли вверх. Цеплялись пальцами и обрубками пальцев за осыпающийся край ямы, заползали друг на друга, путаясь в выпадающих внутренностях, стаскивали тех, кто полз вверх, и карабкались по ним. Медленно и тяжело, но они выбирались из могилы.

Ивар опомнился первым и, потянув за собой Серафима, рванулся к горшкам и кувшинам.

– Быстро! Лей!

Они хватали кувшины, сбивали у них запечатанные горловины, с края могилы лили масло на копошащихся внизу покойников. Вслед за маслом пошли горшки с жиром, которые они просто раскалывали пополам и кидали вниз. Дьякон, ошалевший от ужаса, скороговоркой читал молитвы на бегу. В яму полетели факелы, вспыхнуло яркое пламя. Визг над лесом стих, захлебнулся на высокой ноте, и Ивар, пытаясь отдышаться, злорадно гоготнул. В этот же миг на край могилы выбрался, загребая землю руками, объятый пламенем силуэт. Сбоку показался еще один, и еще, и еще. Висельник выругался сквозь зубы, схватил багор, подскочил к яме и начал сталкивать покойников обратно в пламя, упираясь острием в тело и налегая грудью на древко. Мертвецы пытались уцепиться за багор, но окоченевшие пальцы не могли толком ухватиться, и тела падали вниз, где уже не было никакого движения, лишь плясали алые языки. Серафим сталкивал горящих неупокоенных ногами, и Ивар увидел краем глаза, как у дьякона зашелся огнем подол рясы.

– Уйди, дурак! Уйди, сгинешь! – крикнул он Серафиму, и тот шарахнулся назад, сбивая пламя с одежды.

Последний покойник успел выползти наверх и уже ковылял к Ивару, хищно расставив руки и волоча перебитую ногу. Висельник подцепил его за шею крюком багра, закрутил вокруг себя, кряхтя от натуги, и швырнул в пламя. Тело пролетело над ямой, ударилось о противоположный ее край и сползло вниз.

Тяжело дыша, Ивар оглядел дьякона, осенявшего могильник знамением и бормотавшего слова молитвы:

– Догорят – закопаешь. И освятишь.

Наутро после погребения, когда ветер с запада принес далекий треск лесного пожара, Висельник вошел в костницу и поставил на алтарь напротив молившегося Серафима ковш с водой:

– Пей.

Серафим прервал молебен и, переводя взгляд с Ивара на воду, спросил:

– Что это?

– Вода из реки. Пей давай.

Дьякон поднялся с колен, глаза его забегали в испуге:

– Ты что? Сам говорил, вода отравлена! Я ж от нее в полон к ведьме уйду!

Ивар лишь спокойно кивнул:

– Да, а я за тобой на нее и выйду. Так и найдем курган. Иначе она пожар в нем пересидит. Ты думал, я ее по следам искать собираюсь? Своим подвигом поможешь мне тварь со свету свести, выведешь меня прямо к могильнику. И этот подвиг надежнее молитв твою душу сбережет. Пей или силой волью!

Серафим поник, ссутулился, словно из него выдернули хребет. В пропахшей елеем тишине костницы тихо зазвучал его безжизненный голос:

– А когда ты ее убьешь, я обратно ворочусь? Отпустит меня яд?

– Убью, там и узнаем, – ответил Висельник.

От дурманной воды дьякон не обезумел, не кинулся на Ивара, чтобы вцепиться ему в глотку. Серафим просто расправил плечи, повернул голову к выходу, прислушиваясь, и еле слышно сказал:

– Она зовет меня. Плачет в лесу. – Он обернулся к Ивару. – Ну, пойдем?

Ивар подхватил мешок с двумя припасенными кувшинами с маслом, закинул за плечо лук, поправил колчан на поясе, проверил, как сидит нож в голенище сапога, и пошел вслед за дьяконом.

В сыром лесном сумраке Серафим шел напрямик. Он полз через буреломы, взбирался на четвереньках по крутым склонам, резво прыгал с камня на камень на вершинах, спускался вброд по бурным ручейкам, в распадках шагал по колено в болоте. Ивар с трудом поспевал за ним. Когда на склоне очередной сопки Ивар выдохся, продираясь через густые сплетения стланика, его пронзила мысль, что он упустит Серафима. И тогда все зря: и сам погибнет, и дьякона сгубит ни за что. Когда он все-таки выбрался наверх, дьякон сидел на замшелом валуне, глядя вдаль, туда, где за морем укутанные облаками бледным мороком вздымались пики Пасти. Он обернулся, оглядел Ивара, опирающегося на деревцо, и сказал не своим, скрипучим голосом:

– Долго же ты плетешься. Постарел за пятнадцать лет.

Ивар, кашляя и сплевывая под ноги, глянул на жреца исподлобья:

– Постарел или нет, а на тебя хватит, падаль.

Серафим покачал головой:

– Это неважно, ты и сам знаешь. Убьешь меня, а сколько еще таких курганов по лесам на одном только севере? А гробницы на юге в долинах Истанкула? Сколько там гулей запечатано гекатомбами? А молельные пещеры в Синих горах? А некрополь в Хребтеце? Представь, что будет, если кто-то не побоится Хребтецкой Стражи и проникнет туда? Если кто-то откроет саркофаги? Ваш род, человече, лишь пыль на двери в Подмирье. И рано или поздно вас смахнут и не заметят. Вас уже точат глад и хлад. Когда был последний урожайный год? Твой отец его застал? Или дед? Вы жрете друг друга, ты и сам людоед. Сгинете, и ни следа не останется на земле от вас.

Пока дьякон говорил, сверля Ивара белыми глазами, тот собрал в ямке меж камней костерок и зачиркал кресалом. Огонек заплясал между веток, а Висельник скинул с плеч плащ, пропахший псиной, и постелил его на землю.

– Дальше я не пойду. Здесь ночуем. Хочешь говорить – говори. А коли не хочешь, верни дьякона. Он не такой унылый.

Серафим встал со своего камня и устроился напротив на самой границе света от костра. Его голос шелестел в порывах ветерка над сопкой:

– За что ты борешься, человече? Ты свое отжил. У тебя было столько славных имен: Ивар Светоносный, Бич Истанкула, Длань Избавителя, Убийца Богов. И где все эти имена? Теперь есть только Ивар Висельник, душегуб и тать. И если ты меня вдруг переживешь, ждет тебя лишь четвертование. Стрежен сдаст тебя с потрохами, а прежде язык вырежет, чтобы ты не проболтал про сделку вашу. Смерть лютая тебя ждет за горами.

– А с тобой не ждет? – лениво спросил Ивар.

– Смерть тебе в любом случае, но со мной умрешь с радостью в сердце, а на площади – как собака, униженный и замученный. Есть разница?

– Есть. Я много худа вершил, и лютая смерть по мне будет. Заслужил ее и бегать не стану. А так хоть какое дело доброе сделаю – тебя изведу.

Серафим заклекотал горлом, скаля зубы в хохоте:

– Сделал уже один раз, ничего не скажешь. Сколько невинных людей сгубил на Старом Тракте? Сколько сжег живьем в лесах? Сколько вышедших из леса твои отряды стрелами встретили да на копья подняли? Сколько чужих жен они снасильничали на глазах умирающих мужей? Доброе дело, достойное.

Лицо Ивара окаменело:

– Пусть так, пусть приняли мученическую смерть. Да только души их тебе не достались.

Дьякон посмотрел на Ивара с неясной смутной тоской в глазах и сказал:

– Ты ведь не знаешь, Висельник, где их души. Не знаешь и знать не можешь.

– Мне и не надо. Хватит того, во что я верю.

Дьякон не ответил. Лишь приблизился поближе к огню. Ивар подложил мешок под голову и забылся черным сном.

Когда Серафим сказал, что до кургана осталось преодолеть еще одну сопку и спуститься в распадок, Ивар не стал мешкать. Велел дьякону собрать охапку хвороста и сухих веток потолще и приторочить к мешку. Когда Серафим закончил, Ивар дал ему под дых, оттащил его, жадно хватающего воздух, к ближайшей лиственнице, связал по рукам и ногам припасенной веревкой и накрепко примотал к стволу. Присел на корточки и глянул в лицо дьякона, тяжелое и темное от отчаяния.

– Ты уж прости за все, но тебе со мной нельзя. Ты – ее глаза, а в западню я попасть не хочу. Выживу – вернусь за тобой. Погибну – двудушница сама придет. Ты тут ненадолго.

Серафим мрачно кивнул, отводя взгляд.

Ивар поднялся, поблуждал у подножия сопки, выискивая тропинку, и полез наверх, огибая заросли ерника.

Наверху, согнувшись в три погибели, он подобрался к останцам, торчавшим на противоположном краю склона, прижался к скале, осторожно выглядывая вниз.

Распадок, как и склоны окружавших его сопок, был выжжен и раскорчеван. Неродящая обугленная земля была присыпана прошлогодней хвоей, и из нее мертвыми всходами поднимались кости, усеявшие всю низину вокруг кургана. Сам курган темной опухолью разросся от склона до склона распадка. Возле темного узкого лаза у подножья могильника сидел корчинский сотник. Дворянин, как и Стрежен, он был огромен, в полтора раза выше Ивара. Висельник выругался вполголоса, проклиная Падших Богов, что породили этих гигантов, смешав свою кровь с кровью смертных. Ведьма, по его расчетам, должна была уже сожрать всех, но хитрость оказалась сильнее голода. Дьякон говорил, криков из лесу не было уже неделю. Все время, что Ивар пробирался к Корче, тварь берегла сотника, возможно, даже скармливала ему остатки подгнившего мяса, а сама жила впроголодь.

Сотник сидел, привалившись спиной к стене лаза. Сверху казалось, будто огромная фигура, закованная в бехтерец, просто спит, сложив руки в латных рукавицах на рукояти меча, высотой едва ли не в человеческий рост, но на деле Ивар был уверен, под бармицей, прикрепленной к шелому, округу зорко осматривали белесые глаза.

Висельник пошел окольным путем. По левому склону спустился на голую продуваемую седловину, проскочил ее бегом, поминутно оглядываясь, и скрылся в тени деревьев на соседней сопке. Отдышался, давя кашель в груди. Сбежал по крутому спуску и поднялся на курган с другой стороны распадка. Наверху достал из мешка один кувшин, вынул пробку, вытянул из колчана стрелу с обмотанным паклей наконечником и макнул в масло. Прислушался – вроде тихо. Два раза ударил кресалом о кремень, и наконечник вспыхнул. Держа стрелу с луком в левой руке, а кувшин – в правой, прокрался к склону, под которым расположился сотник. Сделал два быстрых шага вперед, занося кувшин для броска, да так и замер с поднятой рукой.

Сотника не было. Только продавленная земля там, где он недавно сидел. Сердце бешено замолотило в груди, и Ивар услышал позади кольчужный лязг. Засвистел рассекаемый воздух, и Висельник едва успел метнуться в сторону, уходя от меча. Длинная тяжелая полоса стали наполовину вошла в землю, где он только что стоял. Прыжок едва не стоил Ивару оброненного кувшина.

Время остановило свой бег в распадке над курганом. Сотник медленно вытягивал меч из земли. Белые глаза смотрели на Ивара. Позвякивала проржавевшая кольчуга. Скрежетали пластины бехтерца. Подрагивали на ветру полы кафтана.

Ивар рыкнул и, коротко замахнувшись, швырнул кувшин в сотника. Попал точно в шелом, но фигура и не шелохнулась, не прервала своего движения. Кувшин разлетелся осколками, и масло полилось вниз, забегая за ворот доспеха, пропитывая ткань кафтана, стекая в сапоги. Сотник вытащил меч и, словно ничего не заметив, шагнул к Ивару. Висельник бросился наутек. Он сбегал по склону, а за ним, звеня кольчугой, вышагивал сотник, заслоняя собой низкое северное солнце. Уже внизу Ивар развернулся, наложил горящую стрелу на тетиву и с четырех саженей всадил ее в стык между пластинами доспеха. Сотника разом объяло пламя, он сделал еще пару шагов и замер, недоуменно глядя на горящую одежду. Языки пламени выбивались из горловины бехтерца и сквозь кольца кольчуги. Полыхнуло из-под бармицы, и под шеломом заплясал огонь. Сотник принялся неуклюже молотить себя по груди, пытаясь придавить, сбить пламя, дернул ворот, и полетели в разные стороны кольца и пластины. Ивар вытянул еще одну стрелу, споро прицелился и всадил ее в ошалелый белый глаз. Голова сотника откинулась назад, судорожно дернулась, и он грузно осел наземь.

От горящего тела Ивар запалил еще одну стрелу и нырнул в утробу лаза. Идти здесь можно было, только согнувшись в три погибели. Давила со всех сторон сырая могильная темнота, пахнущая землей и прелым деревом. Ивар шел вперед по правой стене, нащупывая рукой крепь. Лаз вывел в нутро кургана, резко метнувшееся вверх и в стороны. Изнутри могильник был сложен из лиственничных стволов, как обычный сруб. Над головой потолок уходил вверх куполом с деревянными ребрами, а самая верхушка купола терялась во мраке. Из-за спины Ивара через лаз сочился тусклый свет, падая на тропинку, что обрывалась в воду. Могильник был затоплен. Ивар пустил стрелу вперед, в темноту. Стрела вонзилась в стену в двадцати шагах впереди, осветив широкий неподтопленный уступ. Висельник нащупал неглубокое дно, сделал шаг, второй и ухнул по голову. Вынырнул, хватая ртом воздух, и поплыл, широко загребая руками. Кухлянка быстро напиталась отравленной ведьминой водой и сковала руки. Набухшие сапоги потянули на дно, но Ивар сделал отчаянный рывок вперед и грудью выскочил на скользкий суглинок берега. Выполз из ледяной воды, поднялся на колени, дернул мешок из-за спины, вытянул оставшийся кувшин и вытащил со дна плотно завернутый в кожу трут. С мешка сорвал промокший хворост и обрубки веток, свалил все это в кучу, под низ положил трут, плеснул масла и зачиркал кресалом. Промокший хворост нехотя загорелся, и языки пламени выхватили из темноты покатую неровную пирамиду из человеческих голов в нескольких шагах от Ивара. Головы в основании алтаря уже давно подгнили, почернели, сбросили с себя лоскуты кожи и мяса, обнажив кости черепов. Над головой раздалось шипение и стук когтей по дереву. Не теряя ни секунды, Висельник схватил разгоревшуюся головню, метнулся к пирамиде, расплескал по ней масло и поджег. К запаху разложения примешалась душная вонь паленого мяса.

В свете разгорающегося пламени ведьма бледным пауком сползла на уступ по стене из мрака под куполом. Ее длинные руки, увитые жилами, кончались когтистыми пальцами, в каждом по четыре сустава. Худое, почти прозрачное тело со вздувшимся животом выгибалось дугой, натягивая синюшную кожу на гребне позвоночника. Ноги, короткие и жилистые, с ороговевшими ступнями, подобрались, загребли землю. Волосы, волочившиеся по полу, космами закрывали глаза, но не пасть, разбухшую и вытянувшуюся от длинных неровных клыков, сменивших зубы. С полопавшихся, черных от слюны губ на пол свисала длинными нитями зловонная слизь. Ведьма подползла к Ивару на четвереньках, обошла полукругом, стараясь держаться подальше от света костра. В сырой смрадной темноте заскрипел ее голос:

– Вот и встретились, Висельник. Неплохо ты подготовился с огнем-то. Готов к жене и дочке отправиться?

Ивар крепко сжал головню и прошипел:

– Врешь, тварь! Нет их там, откуда ты пришла!

Ведьма замерла, склонила голову набок. В щели рта показался длинный влажный язык и облизал клыки. Она засмеялась:

– Есть, еще как есть. Там все, Ивар, и праведные, и грешные. Все, во что бы ты там себе ни верил.

Ведьма задергалась, сдавленно заклокотала горлом, словно отхаркивая. Губы поползли вверх, обнажив покрытые нарывами десны, и из ее глотки раздался тоненький далекий голосок дочки Ивара:

– Тятя, тятя! Забери нас! Забери нас с мамой отсюда! Оно ест нас, ест по кусочку, живьем! Забери, тятя, помоги нам!

Висельник почувствовал морозный укол под сердцем. Вода могильника впитывалась в его кожу, а вместе с ней внутрь него проникали и слова. Ребра стянуло обручем, горло перехватило удавкой. Руки парализовало, и сам Ивар будто обратился в камень. Ведьма ехидно взвизгнула и приблизилась к нему, продолжая опутывать мерзкими речами:

– Вот так вот, Ивар. И это на твоей совести. Я до твоей деревни на Тракте еще не добралась, когда ты лес поджег. Ты мог их спасти, но выбрал долг. А что толку? Жизни у тебя после этого не стало. Никто не помнит воеводу Ивара, героя походов за прахом Избавителя, зато все знают Ивара Висельника, убийцу, вора и людоеда.

Она говорила, мелкими шажками подбираясь к Висельнику, но тот уже не слышал, скованный чарами. Когда ведьма расстелилась перед ним, продолжая увещевать, изогнулась, готовясь к прыжку и сверля его буркалами из-под спутанных косм, в голове его внезапно зазвенел голос дочери: «Забери, тятя!», и Ивар, встряхнувшись, ударил первым. Ткнул ведьме головней в лицо, и тварь, вереща, шарахнулась в сторону. Рявкнула, в два прыжка скакнула к стене, запрыгнула на нее, вцепившись когтями в дерево. Ивар, коротко замахнувшись, метнул нож, и двудушница тут же рухнула наземь, суча ногами и пытаясь дотянуться до лезвия, по рукоять вошедшего под лопатку. Она взвыла громче прежнего, и ее вой забился в стенах могильника, оглушая Ивара. Он почувствовал, как по щеке из уха бежит струйка крови, ударил ногой в основание алтаря, и тот осыпался. Ивар бросился к двудушнице. Она попыталась отползти к кромке воды, оставляя за собой на земле влажный черный след, но Висельник схватил ее за волосы, вырвал нож, ударил еще раз и поволок к костру. Швырнул спиной в угли, придавил коленом и полоснул по горлу. Тонкий разрез, оставленный ножом, набух черным, забил толчками. Ивар полоснул еще и еще, перерезал трахею, и вой захлебнулся. Ведьма слабо трепыхалась в углях. В ноздри бил запах паленой плоти и волос, лицо Ивара забрызгала слюна и тухлая слизь. Краем глаза Висельник заметил вспышку света в горловине лаза, и что-то тяжело рухнуло в воду. По черной глади разошлись волны и заплескали на берег уступа. Висельник продолжал исступленно кромсать, добираясь до позвоночника. Нож скользил в пальцах, лезвие увязало в плоти, и, когда на берегу показалась огромная рука в латной рукавице, за ней вторая, а между ними из воды поднялась обугленная голова, Ивар почувствовал, как нож проскрежетал по кости и вгрызся в хрящ. Сотник в опаленных лохмотьях, увитый струпьями, черный от огня, выбрался на берег, встал во весь рост и шагнул к Ивару, занося кулак для удара.

Ивар не успел увернуться. В голове глухо хлопнуло, бок вмяло раскаленной кувалдой. Висельник почувствовал, как его подняло в воздух. Он с влажным хрустом ударился о стену за алтарем и сполз вниз. Кое-как приподнялся на локтях. Перед глазами дрожала красная пелена, рот наполнился кровью. Отплевываясь, Ивар на четвереньках пополз вперед, не соображая, куда и зачем. Сквозь шум в ушах он услышал, как лопнула рядом голова из алтаря под ногой сотника. Железная рука сграбастала Висельника за пояс, дернула вверх, вторая перехватила за горло, придавила к стене. Ивар засучил ногами, пытаясь упереться в стык бревен, но мокрые подошвы скользили по склизкому дереву. Хватка на горле сжималась, второй рукой сотник ударил Висельника снизу под переломанные ребра, выбив остатки воздуха из легких. Он подался к Ивару, придавил в пах коленом, и его лицо оказалось на расстоянии вытянутой руки. Из правого глаза торчал обломок стрелы. Судорожно пытаясь вдохнуть, Ивар нащупал на поясе колчан, немеющими пальцами дернул клапан и ухватил тонкое древко. Сотник замахнулся для следующего удара, захрипел, его губы, лопаясь и сочась сукровицей, потянулись в улыбке. Ивар, утопая в пелене удушья, направил наконечник в уцелевший глаз и вдавил стрелу обеими руками.

Хватка ослабла, и Висельник рухнул наземь, с хрипом втягивая воздух. Сотник топтался рядом, молча ударяя себя ладонями по роже, будто пытался прибить назойливого комара. Ивар огляделся, выискивая ведьму. Та металась в кострище, билась в судорогах, пытаясь ослабевшими пальцами вытянуть застрявший меж позвонков нож. Оттолкнув сотника, Ивар метнулся к ней на заплетающихся ногах. Рухнул ей на грудь, двумя руками ухватил липкую рукоять и, взревев, налег на нее всем весом. Голова ведьмы отделилась от тела. За спиной послышался протяжный стон, и сотник, которого покинул ведьмин дух, рухнул, погребя под собой остатки алтаря. Ивар устало откинулся назад.

Шипел костер, напитываясь кровью, и Висельник вылил в него остатки масла. Ведьма догорала. Кожа стянулась от жара, обнажив уродливо изогнутые кости. Волосы на голове оплавились, лицо, некогда человеческое, обуглилось и оплыло. Сотника Ивар просто столкнул в воду, раз и навсегда сомкнувшуюся черным пологом над мертвецом.

Распадок укутало туманом, и оглушенный, продрогший Ивар долго не мог сообразить, куда идти. С трудом передвигая ногами, поплелся к сопке, за которой оставил Серафима. Дьякон сидел там же, где Висельник его оставил. Поникший и серый от страха и отчаяния, он не сказал ни слова, пока Ивар резал путы. Потом вместе, держась друг за друга, они поднялись наверх.

Моря видно не было. Его закрывала полоса дыма, тянувшаяся с запада на восток, докуда хватало глаз. Дым рваным полотнищем поднимался в хмурое небо, а под ним сплошной неровной стеной горела тайга. Огонь шел на них. Ивар обессиленно опустился на колени, дьякон уселся на камень рядом. Они сидели и смотрели, как пламя пожирает лес, пока ветер с моря не потянул дым к ним, обволакивая макушку холма душным одеялом.

Серафим помог Ивару подняться, помогал ему идти, а после попросту взвалил на себя. Так перевалили две сопки, спрятавшись от дыма, и устроились на последний ночлег. Дьякон натаскал сухого валежника, развел костер, стянул с Ивара задубевшие на ветру мокрые одежды и положил Висельника на плащ у огня.

– Мы задохнемся или сгорим? – спросил Серафим.

– Мы ляжем спать и не проснемся, – тихо сказал Ивар.

Служитель покивал головой.

– Я слышал и видел, что было в пещере. Ее глазами. Скажи, Ивар, ты правда веришь, что можно спасти душу? Что мы не все попадаем в Подмирье?

– Правда, – ответил Висельник и закрыл глаза.

Дьякон поднял голову к небу, по которому тянулись клубы дыма. Встал перед огнем на колени и начал тихо читать ектенью.

Юрий Лантан

Вечная мерзлота

– Вот поэтому они уходят, – сказал Илко.

Ненец сплюнул и отошел в сторону, давая возможность рассмотреть то, ради чего мы отъехали на два километра от поселка. На земле, поросшей жухлой травой, лежал мертвый олень. Из разорванного брюха вывалились внутренности, шкура цвела глубокими ранами. Я отвел взгляд. Сырая тундра простиралась до горизонта, где смыкалась с рыхлым небом. Ветер гнал тучи. Еще пара дней – и пойдет первый снег.

– Кто это сделал? – спросил я.

Илко посмотрел на меня раскосыми глазами. Задубевшее лицо ненца рассекали морщины.

– Никто не знает, но всякое говорят, – ответил он, скривив щербатый рот.

– Что говорят? – я давно привык к манере Илко изъясняться короткими фразами, но сейчас его немногословность действовала на нервы, и в моем голосе проскользнуло раздражение.

– Уезжать вам надо, доктор, – протянул ненец и зашагал к оленьей упряжке с нартами, давая понять, что разговор окончен и пора возвращаться в поселок.

– Уезжать?! – возмутился Гаврилов, когда я передал коллегам слова ненца. – Он с дуба рухнул? У нас только четверть населения осмотрена!

Гаврилов был прав. Он расхаживал по кабинету, недовольно качая головой. Как и все хирурги, он не любил, когда что-то шло не по плану, будь то внезапное кровотечение в операционном поле или сорванный график медосмотров.

Грязное окно сочилось серым светом. Пахло пылью, спиртом и лекарствами. Под ногами Гаврилова скрипели затертые половицы. Я расположился за столом, наблюдая за остальными. Фокин покачивался на стуле напротив меня, Зорина и Галина Ивановна сидели на кушетке у стены. Пять человек в кабинете – вот и вся наша мобильная медицинская бригада.

Четыре дня назад мы прилетели в поселок Нюртей для ежегодного осмотра коренного населения. Это была моя шестая вылазка на Ямал. Не могу сказать, что я горел желанием неделю кормить комаров, но эти экспедиции хорошо оплачивались областной администрацией, а деньги сейчас не помешали бы: Алена недавно родила, и мы едва сводили концы с концами. Я с тоской подумал, что еще не скоро увижусь с женой и сыном.

– На моей памяти такое впервые, – сказал Фокин. – Обычно местные с удовольствием идут на осмотры, отбоя нет, а в этот раз их палкой не загонишь. Алексей Петрович, в чем же причина?

Педиатр посмотрел на меня, поглаживая седую бородку. Самый старший из нас, он ездил в экспедиции на Ямал еще с советских времен и хорошо знал нравы местного населения. Детишки души в нем не чаяли и называли Айболитом – очевидно, за внешнее сходство со сказочным доктором на картинках в книжках.

– Они боятся за свои стада, – ответил я. – Илко рассказал, что за последнюю неделю погибло двадцать голов, и ненцы спешно сворачивают стойбища. Медосмотры – это последнее, что их волнует. Главное – спасти оленей.

– Справедливо, – кивнул Фокин. – Ненцы проживут с гастритом и геморроем, но без оленей они не протянут.

– Я надеюсь, они не от сибирской язвы сдохли? – мрачно ухмыльнулся Гаврилов. – Этого нам еще не хватало.

Галина Ивановна охнула. Медсестра недавно вышла на пенсию, и, как и многие женщины в этом возрасте, была склонна к излишней впечатлительности. Пару лет назад на Ямале произошла вспышка сибирской язвы. Очаг инфекции ликвидировали, но эта история по-прежнему вызывала у нас тревогу.

– Не похоже, – поспешил я успокоить коллег. – Повреждения явно травматические: распоротое брюхо, рваные раны на теле. Это либо хищник орудует, либо местные друг с другом что-то не поделили и отыгрываются на оленях.

– Все это очень увлекательно, но нам что делать? – вмешалась Зорина. Это была первая ее экспедиция на Ямал. Молодой гинеколог, только что после ординатуры, Зорина отличалась большими амбициями и аппетитными изгибами, которые стали объектом особого внимания со стороны Гаврилова.

– Через три дня нас заберет вертолет, – я раскрыл журнал со списком пациентов. – А пока занимаемся тем, для чего мы сюда приехали: осматриваем всех, кто придет на прием.

На прием никто не пришел. Мы прождали до вечера, слоняясь из кабинета в кабинет, гоняя чаи и рассказывая байки из практики. Наш медицинский пункт располагался в одноэтажном здании старой амбулатории. Большую часть времени она стояла законсервированной в ожидании выездной бригады медиков. За неделю до прилета мы связались с Илко и попросили его подготовить здание. Из года в год врачи принимали здесь пациентов, здесь же отдыхали и спали. Так было раньше, так было и в этот раз. За одним исключением: коренным жителям не было никакого дела до медосмотра.

Я вышел на крыльцо. Стемнело: солнце растворилось в облаках, бараки тонули в полумраке. На пороге одного из них сидел Илко и набивал трубку табаком. Вспыхнуло пламя. Ненец затянулся, выпустил дым. Обвел взглядом свое крошечное королевство.

Нюртей пребывал в статусе полузаброшенного поселка. Немногочисленное население покинуло ветхие дома, затерянные посреди тундры. Остался только Илко. Его жена умерла, дети осели на Большой земле, и ненец решил, что смысла кочевать больше нет. Он обустроился в бараке, ходил на охоту и рыбачил, следил за порядком в поселке и пару раз в год встречал экспедиции геологов или бригады врачей.

Я спустился с крыльца и направился к ненцу. Рядом с его бараком располагался загон с четверкой оленей. Животные, свернувшись серыми комками на земле, проводили меня воловьими взглядами.

– Илко, сегодня снова никто не пришел, – начал я. – Ты можешь поговорить со своими?

Ненец неопределенно повел плечом и затянулся.

– Они не послушают меня, доктор.

– Тогда отведи меня к ним. Я сам поговорю. Мы же не просто так сюда прилетели. Если им на свое здоровье плевать, пусть подумают хотя бы о детях!

Я старался, чтобы мои слова звучали искренне и убедительно, но, похоже, на Илко они не возымели должного эффекта: ненец прищурился и едва заметно ухмыльнулся. Он прекрасно знал, что врачи приезжали в эту дыру не ради возвышенных идеалов, а за длинным рублем. Если мы провалим план медосмотров, о премии можно забыть.

– Хорошо, доктор, – протянул он. – Завтра я отвезу тебя на стойбище. Но не обещаю, что там кто-нибудь будет. Все уходят.

Я коротко кивнул и, попрощавшись с Илко, вернулся в амбулаторию.

Шаги на крыше.

Я сел в постели и вслушался. Вместе с Гавриловым и Фокиным мы спали на кушетках в подсобном помещении. Зорина и Галина Ивановна отдыхали в соседней комнате.

Помещение тонуло во мраке. Тихо сопел Гаврилов. Похрапывал Фокин. Я напряг слух… Вот он, звук сверху: топ-топ, топ-топ.

Гаврилов зашевелился. Хирург приподнялся в постели и сонным взглядом уставился на меня.

– Леха, это ты, что ли? – просипел он.

– Кто-то ходит по крыше, – я вылез из постели, натянул джинсы и свитер.

Гаврилов последовал моему примеру. Мы выбрались из подсобки и по темному коридору направились к выходу.

– Постой, – прошептал Гаврилов и скрылся в комнате.

Через мгновение он появился с ружьем в руках. У Гаврилова был охотничий билет, и в каждую экспедицию на Ямал он брал двустволку в надежде подстрелить зайца или утку, но обычно на это не хватало времени, и ружье так и лежало зачехленным.

– Вдруг медведь, – пояснил хирург, поудобнее ухватывая цевье.

– На крыше?! – я не сдержался и прыснул от смеха, но мое веселье тут же оборвалось, когда сверху раздался приглушенный топот.

Мы замерли. Шум повторился. Гаврилов коротко кивнул, и мы двинулись к двери. Открыв ржавый засов, вышли на улицу. Холодный воздух дунул в лицо. Осторожно ступая по крыльцу, я отошел подальше и задрал голову. В едкой тьме мерцало зеленым: северное сияние. Изумрудные всполохи искажали реальность, придавая всему потусторонний оттенок, словно весь мир оказался за бутылочным стеклом.

Гаврилов встал напротив крыльца и нацелил ружье на крышу. Мы вслушивались и всматривались.

Порывы ветра. Мерцающий свет. И больше ничего.

Сзади дома бухнуло: кто-то спрыгнул с крыши на землю? Мы переглянулись, и, прижимаясь к стене, поспешили к противоположной стороне барака. Гаврилов шел впереди с ружьем на изготовку. Завернув за угол, мы увидели привычную картину: груды металлолома, ржавые бочки, разломанные ящики и прочий хлам.

Я вгляделся во мрак. Между двух заброшенных бараков, расположенных метрах в ста от нас, удалялся человек. Он шел быстро, но как-то неловко – то и дело пошатываясь и прихрамывая. Мне не хватило мгновения, чтобы получше его рассмотреть: тьма поглотила фигуру.

– Ты видел? – прошептал я.

– Может, Илко пьяный шарахается? – предположил Гаврилов, опуская ружье.

Но Илко не пил и по крышам не лазил. Именно так он сказал утром, когда мы осторожно поинтересовались про ночной инцидент.

– Если не ты, тогда кто это был? – не унимался Гаврилов. – Местный со стойбища?

– Нга приходил, – бросил Илко, поправляя сбрую на олене.

Мы ежились возле барака ненца. Попыхивая трубкой, Илко готовил к поездке упряжку из четырех оленей. Моросил дождь. Я посмотрел на Фокина, который с задумчивым видом застыл возле нарт. Педиатр разбирался в местном фольклоре, поэтому я ждал от него пояснений, прекрасно понимая, что от Илко я их точно не получу.

– В мифологии ненцев Нга – это одновременно название злого божества и общий термин для страны мертвых, – Фокин забрался в нарты и похлопал по пустующему рядом месту. – Поехали, Алексей Петрович. Хочу к обеду вернуться.

Я кивнул на прощание Зориной и Галине Ивановне, которые наблюдали за нами с крыльца амбулатории, и, оставив Гаврилова за главного, уселся в нарты рядом с Фокиным. С утра я решил, что поеду на стойбище вместе с педиатром. Ненцы уважали бывалого врача, не один год лечившего их детишек. Долгое время он был начальником выездных медицинских бригад, но бумажная волокита и стрессы, связанные с организацией экспедиций, настолько ему надоели под старость лет, что в этот раз бразды правления достались мне – терапевту.

Илко стукнул шестом по оленю-вожаку, и мы тронулись, оставляя позади Нюртей. Дорога по тундре заняла два часа. Однообразие пейзажа саднило глаза: бурые просторы, поросшие мхом и ягелем, убегали в бесконечную даль и сливались с набрякшими тучами. Мысли стелились за горизонт: я думал о том, как вернусь домой и обниму Алену с сынишкой, почувствую их тепло и увижу улыбки…

Нарты подпрыгнули на кочке. Впереди показалась остроконечная верхушка чума, рядом чернели кривые бревна загона для оленей. Он пустовал – как и все стойбище ненцев: ни души вокруг.

– Где все? – поинтересовался Фокин.

Илко пожал плечами и остановил упряжку. Мы выбрались из нарт и осмотрелись. В предыдущие экспедиции я несколько раз бывал на стойбищах в окрестностях Нюртея и хорошо помнил, что временные поселения ненцев состояли из десятка чумов и пары-тройки загонов, до отказа набитых оленями, рядом с которыми неспешно возились местные. Сейчас же посреди обширного пространства высился лишь один-единственный чум. Поблизости от него еще виднелись круги из слежавшейся травы – участки, где раньше стояли другие чумы.

– Все ушли, – подытожил Илко.

– А зачем оставили чум? – удивился я.

Ненец не нашелся, что ответить: почесал затылок и направился к жилищу из оленьих шкур.

– Хозяин? – позвал Илко, приподняв полог чума. Он скрылся внутри, и мы с Фокиными, переглянувшись, последовали за ненцем.

Сквозь отверстие наверху падал тусклый свет, которого едва хватало на то, чтобы рассмотреть обстановку. Типичный быт кочевников, я видел его не раз: дощатый пол с разложенными по бокам цветастыми матрасами, печка-буржуйка в центре, рукомойник рядом, по углам – небольшой столик, баки с водой и ящики. Странность заключалась в том, что по всему помещению были разбросаны одежда, тряпье и посуда – алюминиевые кружки, ложки, кастрюли, – а у наших ног валялся перевернутый на бок чугунный котел. В воздухе застыл тяжелый запах: железистый, резкий, хорошо мне знакомый по прозекторской в районной больнице – запах крови.

Я опустил взгляд: на досках, сквозь которые виднелись земля и чахлая трава, подсыхали алые лужицы.

– Что здесь произошло? – спросил я Илко.

– Оленя варили, – как обычно сухо ответил ненец.

– А где хозяин чума? – вмешался Фокин.

– Его нет, – Илко вышел на улицу, оставив нас в замешательстве.

Фокин еще раз оглядел бардак в помещении, а затем посмотрел на меня. Его глаза, всегда слезившиеся в ветреную погоду, выражали беспокойство.

– Что-то здесь нечисто, Алексей Петрович, – покачал он головой.

– Получается, ненцы собрались всем стойбищем и уехали, оставив один чум? – уточнил я.

– Получается, так, – согласился Фокин. – Но это очень странно. Ненец никогда не будет каслать без своего чума. И гляньте на этот беспорядок: собирались как будто в спешке, все бросили и ушли.

– Может, драка была? – я кивнул на следы крови на полу.

Фокин развел руками и поджал губы.

– Местные, когда напьются, могут быть агрессивными, но я не вижу здесь ни одной бутылки водки, – размышлял он вслух.

Я понял, что несколько последних минут едва дышал – настолько плотным и тошнотворным был воздух. Пора уходить.

Мы вышли из чума. Илко, покуривая трубку, дожидался нас возле упряжки. Олени понуро щипали траву. С севера тянуло холодом, а небо стало густым и темным, предвещая первый снег. Я поежился и, поглубже натянув вязаную шапку, направился к нартам.

Мы вернулись в Нюртей: бараки поскрипывали от порывов ветра, сумрак закрался между ветхих построек. Илко остановил упряжку возле амбулатории. В тот же миг на крыльцо выскочила Зорина, на ходу застегивая куртку.

– Вы не видели Галину Ивановну? – ее голос дрожал от тревоги.

– Нет, а что случилось? – я спрыгнул с нарт.

– Пропала куда-то, – возле соседнего барака показался Гаврилов с ружьем. – Как только вы уехали, она сказала, что пойдет ягоды собирать. И до сих пор не вернулась. Я уже дважды вокруг поселка обошел – нигде ее нет.

– У озера смотрели? – спросил Илко.

Гаврилов отрицательно покачал головой. Озеро располагалось в двух сотнях метров от Нюртея. Илко натаскивал из него воду для своего домика и амбулатории. Путь к водоему лежал через топкие участки тундры, поэтому наша бригада если и ходила к озеру, то лишь для того, чтобы сделать снимки на память. Впрочем, Галина Ивановна уже успела сфотографироваться по приезде, поэтому с трудом представлялось, зачем бы она сегодня потащилась к воде. Но это было единственное место в окрестностях Нюртея, которое не проверил Гаврилов.

Фокин и Зорина остались в амбулатории, а мы втроем направились к озеру. Резиновые сапоги чавкали по влажному мху. Вскоре впереди блеснула стальная вода.

На берегу распласталась Галина Ивановна. Она лежала на спине, раскинув руки, при этом голова женщины почему-то уткнулась лицом в землю: ее крашеные в рыжий цвет волосы контрастировали с бурой землей.

Лишь подойдя ближе, я понял, что было не так: голова, отделенная от туловища, лежала чуть выше шеи, из которой в рванине мышц и сухожилий белел позвонок.

Гаврилов шумно выдохнул. Илко застыл на месте. Я дрожал от озноба: вспомнилось, как Галина Ивановна приводила ко мне на прием мужа и дочь, переживала за их здоровье. Они остались в Салехарде, и Галина Ивановна к ним больше не вернется.

Я присел возле отделенной от туловища головы и осторожно ее перевернул. Лицо женщины превратилось в месиво из разодранной кожи, багрового мяса и налипших травинок. Пустые глазницы сочились кровью.

Что-то изменилось вокруг: стало тише, будто тундра – и без того немногословная – задержала дыхание. Я поднял голову и ощутил холодные касания на коже: падал снег.

Мы уложили тело на кушетку в смотровом кабинете. Голову, убранную в пакет, разместили рядом – возле шеи. Фокин и Зорина в оцепенении наблюдали за нашими действиями.

– Кто это сделал? – выдавила гинеколог.

– Мы не знаем, но, наверное, медведь или волк, – стараясь сохранять самообладание, ответил я, хотя прекрасно понимал, как фальшиво и неуверенно прозвучали мои слова. – Какой-то крупный хищник.

Илко хмыкнул и покачал головой. Вчетвером мы уставились на него.

– Ты что-то знаешь? – нахмурился Гаврилов. – Это ночной визитер сделал, да? Кто это был?

Ненец пристально посмотрел на хирурга и тихо сказал:

– Надо уезжать. Я вызову вертолет по радио.

Илко вышел из смотровой: по коридору удалялись его шаги. Гаврилов схватил ружье и выскочил следом.

– Стой! – крикнул он. – Со мной пойдешь!

Когда они ушли, я плюхнулся на стул и потер лицо. Глаза щипало от ртутного света ламп, носоглотку саднил запах крови. Фокин подошел к трупу Галины Ивановны.

– Одежда целая, – сказал он, осматривая тело. – Если это был зверь, он наверняка бы разодрал куртку.

– То есть это сделал человек? – Голос Зориной сорвался. – Но кто на такое способен? Здесь что, маньяк ходит?!

Девушку била крупная дрожь, губы дрожали, лицо побледнело. Еще чуть-чуть, и паника накрыла бы ее с головой.

– Света, собирай вещи, – как можно спокойнее сказал я. – Мы уезжаем. Илко вызовет вертолет со спасателями, они будут здесь через несколько часов.

Зорина обхватила себя руками и, кивая головой, направилась к выходу.

В то же мгновение снаружи раздался истошный вопль. Еще секунда – и прогремели два выстрела.

Мы застыли в испуге. Первым очнулся Фокин:

– Это Илко кричал? – спросил он.

Я подбежал к окну. Вгляделся в сумрак: шел мелкий снег, и за его завесой с трудом просматривались темные бараки на другой стороне улицы. Фокин встал рядом со мной, часто и шумно дыша.

– Я их не вижу, – прошептал я.

– Что с ними случилось? – дрожащим голосом спросила Зорина.

Я отошел от окна.

– Очевидно, на них кто-то напал, и Гаврилов открыл огонь.

– Крик и выстрелы раздались со стороны домика Илко, – Фокин кивнул на барак через дорогу, чуть правее от нас.

– Пойду проверю, – я надел куртку. – Оставайтесь здесь и ждите нас.

Фокин и Зорина переглянулись.

– А вдруг на вас тоже нападут? – в глазах девушки блеснули слезы.

– Света, и что ты предлагаешь делать? Сидеть здесь? – я раскрыл дверь и вышел в коридор. – А вдруг Гаврилову и Илко нужна помощь? Галину Ивановну мы уже потеряли.

Я покопался в ящиках, расставленных у стены, и вытащил топор: мы кололи им дрова для печки. Теперь он станет моим оружием.

Стараясь не шуметь, я приоткрыл дверь и выглянул наружу. Лицо мазнуло холодом, а взгляд провалился в серый сумрак. На черную землю падал мелкий снег. К утру Нюртей укроет белым покрывалом.

– Гаврилов! Илко! – шепотом позвал я, не надеясь на ответ: мой голос они навряд ли услышат, а кричать я опасался, ведь где-то рядом бродил хищник.

Никто не откликнулся. Поселок казался безлюдным. Сжимая топор, я выскользнул на крыльцо и обернулся: в дверном проеме застыл Фокин. Он напряженно следил за моими действиями, готовый прийти на помощь в случае опасности. Я кивнул коллеге – «все нормально!», – и педиатр закрыл дверь на засов, оставив меня одного в сумраке и неизвестности. Но я сам этого хотел.

Помедлив немного, я стремительным броском пересек улицу. Спрятался за ржавыми бочками у барака. Отдышался – дыхание сбилось не столько из-за короткой пробежки, сколько из-за бурлящего в крови адреналина. В ушах стучало, во рту пересохло, топор оттягивал руку.

Я выглянул из-за бочки: на улице ни души. В окне амбулатории бледнели лица Фокина и Зориной, с тревогой следившие за мной. Почему-то захотелось помахать им, но я сдержался. Досчитав до десяти, я выскочил из укрытия и, пригибаясь, побежал к бараку Илко – до него оставалось не более тридцати метров.

У домика ненца я сбавил темп, присел возле груды старых ящиков, от которых пахло рыбой, и, прислушиваясь к малейшему звуку, высунул голову. На первый взгляд все было спокойно: впереди темнел барак, падал снег, редкими порывами дул ветер. Я вышел из-за горы ящиков и, сжимая топор, подбежал к дому. Кинул взгляд направо, где располагался загон для оленей, ожидая увидеть рогатых друзей Илко.

Олени валялись на земле. Из распоротых животов, сочившихся темной кровью, валил пар.

Я сглотнул. Нельзя терять время. Хищник где-то рядом, и с каждой минутой Гаврилову и Илко могла грозить все большая опасность. Впрочем, как и мне. Я крепче сжал топор, открыл дверь домика ненца и заглянул внутрь.

Я не спешил заходить: понадобилось время, чтобы глаза привыкли к полумраку. По обе стороны коридора тянулись двери. Когда-то здесь жили семьями коренные жители, решившие отказаться от кочевого образа жизни. Теперь же комнаты стояли заколоченными, и только одну из них занимал Илко: он говорил, что ему хватает. Насколько я помнил, берлога ненца скрывалась за второй дверью справа.

Осторожно ступая, я подошел к рассохшейся двери. Она была приоткрыта.

– Илко? – шепотом позвал я. – Гаврилов?

Никто не ответил, и я, распахнув дверь, зашел внутрь, обхватив топор обеими руками на случай нападения невидимого врага.

Илко лежал в углу, рядом валялись перевернутые стулья и стол. В тусклом свете, проникавшем из окна, на полу блестели темные лужи крови. Пахло порохом и железом. Я подбежал к ненцу и сел рядом. Он тяжело дышал и прижимал руку к плечу. По пальцам текли красные струйки, лоб покрылся испариной.

– Илко, ты как?

Я осторожно убрал руку ненца с плеча. Сквозь разодранную одежду зияла небольшая рана с рваными краями, подтекавшими кровью. Я достал платок и плотно приложил его к плечу Илко.

– Надави рукой и не отпускай, – сказал я. – Что здесь случилось?

– Он напал на меня, когда мы вошли, – прошептал ненец пересохшими губами.

– Кто напал?

– Хет, – выдохнул Илко.

Должно быть, до смерти напуганный, истекающий кровью ненец назвал на родном языке какого-то хищника, но у меня не было времени выпытывать перевод на русский. Куда важнее было другое:

– Где Гаврилов?

– Его нет, – ненец прикрыл глаза. – Хет утащил.

Мне хотелось как следует врезать Илко за его короткие ответы, но я вспомнил о врачебной заповеди: не навреди.

– Вы успели вызвать помощь?

Илко отрицательно качнул головой:

– Гаврилов стрелял. Промазал и попал в рацию.

Ненец кивнул на радиостанцию, лежавшую на полу рядом с опрокинутым столом. Ее корпус разворотило на куски. О вызове экстренной помощи можно забыть: в Нюртее отсутствовало покрытие сотовых операторов, спутниковых телефонов у нас не было, и вся связь с Большой землей поддерживалась через старенькую радиостанцию Илко.

Я выпрямился и оглядел пол в поисках двустволки Гаврилова, но не нашел ее. Наверное, хищник уволок хирурга вместе с оружием. Но я кое-что вспомнил.

– Илко, у тебя же было ружье? Где оно?

Ненец указал на шкаф у стены. Я подбежал к нему и, покопавшись среди коробок и разного скарба, вытащил ИЖ-43 – с таким же ружьем я в детстве ходил на охоту с отцом. Я пошарил по полкам и нашел начатую коробку с патронами. Зарядил два ствола, остальные боеприпасы высыпал в карман куртки.

Когда я обернулся, Илко уже стоял на ногах. Он пошатывался, прижимая ладонь к плечу.

– Надо найти Гаврилова и зашить твою рану, – сказал я.

– Нет, – неожиданно твердо ответил Илко. – Надо уезжать. Здесь опасно. Доберемся до грузовика.

Древний «Урал-375» доживал свой век на задворках поселка, и пару раз в год Илко развозил на нем группы геологов, любивших забраться в труднодоступные участки тундры. В остальное время железный монстр служил объектом для фотоснимков на память.

– А на грузовике куда? – я осторожно выглянул в окно, проверяя обстановку снаружи. Сумрак и снег – и больше ничего.

– До Лабытнанги, – Илко проковылял к двери. – Там люди.

Мы выбрались из домика и, то и дело озираясь, побежали к амбулатории. Я отдал Илко топор, а сам держал ружье, готовый в любой момент открыть огонь. Заметно стемнело, и ветхие строения поселка, казавшиеся исполинскими черными гробами, тонули в полумраке.

Справа и сверху что-то мелькнуло. Я едва поднял голову, как с крыши барака, мимо которого мы пробегали, взметнулась тень – и приземлилась рядом с нами. Я успел заметить темную шкуру в клочьях меха и косматую голову. Тварь с хрипом набросилась на Илко и вцепилась ему в горло. Ненец вопил и дергался под свирепыми ударами хищника, пытаясь его сбросить. Топор упал рядом, и Илко, шаря рукой по земле, не мог до него дотянуться.

Я выстрелил. Дробь попала в зверя и откинула его назад. Я подбежал к Илко, но в тот же миг тварь взметнулась вверх и приземлилась рядом с нами – прыжок, невозможный для раненого существа! Я нацелил ружье в самый центр черного кома и пальнул. Выстрел отбросил монстра на пару метров, но не остановил: он снова поднялся с земли. Сгорбившись, зверь на четвереньках приближался к нам, свирепо щерясь и хрипя. Я не мог разглядеть его морду: длинные космы на голове ниспадали до самой земли.

Я вдруг осознал, что все это время моя рука нащупывала пульс на запястье Илко – привычка, оставшаяся после работы в реанимации. Я опустил взгляд: лицо и шея ненца были разодраны в клочья. Он не дышал, и пульс я не чувствовал.

– Быстрее! – женский крик пронзил уши. – Сюда!

Я обернулся: на крыльце амбулатории стояли Зорина с Фокиным и отчаянно махали руками. Я вскочил и бросился к ним. За спиной раздавались топот и хрипы: тварь пыталась меня нагнать.

Еще миг – и вот она, амбулатория! Фокин затащил меня внутрь и захлопнул дверь. Зорина задвинула засов. Тяжело дыша, мы застыли в коридоре, ожидая услышать удары монстра или его разъяренные хрипы.

Но за стеной выл только ветер.

В коридоре висели старые часы, и казалось, что секундная стрелка движется так медленно, будто сделана из свинца. Я сбросил оцепенение и, отдав топор Фокину, с ружьем направился в терапевтический кабинет. Его окна выходили на улицу. В смотровую, где лежал труп Галины Ивановны, заходить не хотелось.

Я приник к окну и всмотрелся. На поселок опустилась густая тьма. Снегопад прекратился. Стекла дрожали от порывов ветра.

– Илко мертв? – всхлипнула Зорина.

Я кивнул.

– А Гаврилов? – Фокин встал рядом. Лицо педиатра, и без того морщинистое, смялось тревогой и страхом.

– Илко сказал, что его утащил хет.

– Хет? – бровь Фокина взметнулась.

– Не знаю, что это за зверь, я такого никогда не встречал, – ответил я. – Вроде похож на большую росомаху – правда, я и росомах живьем не видел.

– Мы тоже не смогли его рассмотреть! Он двигался слишком быстро, – Зорина закивала и вперилась в меня круглыми от страха глазами. – Что нам теперь делать?

– Илко предложил убираться на грузовике, но вначале мы должны найти Гаврилова.

Фокин нахмурился:

– Может быть, разумнее дождаться вертолета?

– Они не вызвали помощь, – я опустил голову и рассказал коллегам о том, как Гаврилов, промахнувшись, уничтожил выстрелом радиостанцию.

Зорина побелела и присела на кушетку, ее губы дрожали. Фокин осунулся и помрачнел.

– Вертолет прилетит только послезавтра, – подытожил я.

– Но ведь можно дождаться его здесь, – осторожно начала Зорина. – Еды нам хватит, и к тому же…

Закончить мысль она не успела: окно с треском разбилось вдребезги, и в кабинет влетел темный шар. Он грохнулся на пол и, покатившись, остановился в центре комнаты.

Это была голова Гаврилова. Она завалилась набок и смотрела на нас черными провалами пустых глазниц. Рот скривился в болезненном оскале, со лба и щек клочьями свисала разодранная кожа. Из остатков шеи подтекала кровь.

Зорина завизжала – истошно и звонко. Я обернулся к окну: с улицы к нам несся хет, кем бы ни была эта тварь. Лохматый монстр свирепо хрипел, раскидывая комья грязи и снега. Еще пара секунд – и он запрыгнет в окно.

– Бежим! – крикнул я и бросился в коридор.

Фокин и Зорина затопали за мной. Я завернул налево и кинулся к черному входу: он вел на задворки поселка, где ждал грузовик. Выбив плечом хлипкую дверь, я выскочил во мрак и холод. Обернулся: коллеги, выпучив от ужаса глаза, мчали за мной. Хета я не заметил.

По краям зрения мелькали скособоченные постройки, груды мусора и ржавые снегоходы, но я не обращал на них внимания. Впереди маячила наша цель: темно-зеленый грузовик «Урал» с кузовом, крытым брезентом.

Мы подлетели к железной махине. Колесные арки доходили мне до плеч, от металла несло холодом. Последние дни температура воздуха болталась около нуля, и я надеялся, что нам удастся завести грузовик без разогрева.

– А кто поведет? – выдохнула Зорина.

Я взглянул на Фокина. Однажды во время посиделок он рассказывал мне байки из молодости, и одну из его историй я запомнил: в армии он служил шофером санитарного грузовика. Педиатр, словно прочитав мои мысли, кивнул:

– Я на таких катался! Забирайтесь!

Илко держал кабину «Урала» открытой: в тундре глупо бояться угонов. Оглядываясь, не бежит ли зверь, мы вскарабкались на грузовик. Я сел у окна на пассажирское место, Зорина – посередине, а Фокин устроился на водительском сиденье. Педиатр потер руки, вспоминая старые рефлексы, уверенно пощелкал ручками на приборной доске и завел двигатель: к нашему счастью, Илко никогда не убирал ключ зажигания из замка.

Зафырчал мотор, завибрировала кабина. С ревом мы тронулись с места. Я посмотрел в зеркало: мы удалялись от Нюртея, оставляя поселок – и наших мертвых друзей – во власти мрака и кровожадного зверя.

Алена встретила меня с агукающим свертком на руках: малышу недавно исполнилось три месяца. Я поставил рюкзак на пол и посмотрел на жену с ребенком, едва сдерживая радость. Как же сильно я соскучился!

– А вот и наш папочка вернулся! – воскликнула Алена.

Ее глаза лучились счастьем. Алена улыбнулась мне и состроила смешную рожицу младенцу. Малыш засмеялся. Я подошел ближе, желая наконец-то увидеть лицо сына.

На руках Алены в ворохе пропитанных кровью пеленок покоилась голова Гаврилова: пустые глазницы, перекошенный оскал, содранная кожа.

Я вздрогнул – и проснулся. Потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять: грузовик стоял на месте. Исчезла привычная вибрация кабины, а пейзаж за окном не двигался: впереди простиралась бесконечная тундра, залитая холодным сиянием луны. Чем дальше мы уезжали от Нюртея, тем яснее становилось небо, и последние два часа наш путь пролегал под иссиня-черным куполом, сверкающим острыми звездами. Снежный покров отражал лунный свет, и ночь походила на сумерки.

Фокин, бесшумно барабаня пальцами по рулю, всматривался куда-то вправо. Рядом, уронив голову на плечо, посапывала Зорина. Между бровей пролегла складка, глазные яблоки подергивались под темными веками: ей снился кошмар.

– Почему мы встали? – прошептал я и кинул взгляд на экран старенького GPS-навигатора возле лобового стекла.

Путь к Лабытнанги лежал напрямую по тундре, и до поселка оставалось двести сорок километров пути. Учитывая, что «Урал» полз как черепаха по кочкам и топям, к цивилизации мы добрались бы к утру. Но сейчас на экране навигатора точка, обозначающая наше местоположение, отклонилась вправо от прямой линии, ведущей к Лабытнанги.

– Хочу кое-что проверить, – ответил Фокин.

Он взял топор и открыл скрипнувшую дверь. Зорина проснулась.

– Что случилось? – сонно моргая, спросила она.

– Оставайтесь здесь, скоро вернусь, – приказал Фокин, выбираясь наружу.

– Вы с ума сошли? – я схватил ружье и, распахнув дверь со своей стороны, вылез из кабины. – Одного я вас не пущу.

Фокин обошел капот «Урала» и остановился в желтом свете фонарей.

– Хорошо, пойдем. Кое-что покажу, – сказал мне педиатр, а затем обратился к Зориной: – Светлана, оставайтесь в кабине и заприте двери, мы скоро вернемся. Грузовик отъехал от Нюртея на большое расстояние, бояться нечего.

Фокин, держа топор в опущенной руке, зашагал во мглу – уверенно и быстро, будто точно знал, куда лежит его путь. Я глянул на Зорину – девушка таращилась на меня испуганным взглядом, – ободряюще улыбнулся ей и выпрыгнул из кабины.

Сапоги чавкнули в жиже из подтаявшего снега. Я потопал за Фокиным. Под ногами пружинил упругий мох, лицо обдавало свежим ветром, порывы которого изредка доносили сладковатый запах гнили.

Глаза привыкли к полумраку, и я различил жуткую картину: вокруг, насколько хватало взора, расползались хаотичные ряды из длинных ящиков, сколоченных из потемневших от времени досок. У многих конструкций высились палки, украшенные колокольчиками или цветными тряпицами. В воздухе стоял легкий запах разложения, знакомый мне по занятиям в анатомичках.

– Что это? – удивился я.

– Старое кладбище ненцев, – ответил Фокин, уверенно лавируя среди коробов. – Гробы невозможно закопать в вечную мерзлоту – настолько она непробиваемая, поэтому мертвецов оставляют в ящиках на поверхности.

Я содрогнулся. Мне представилось, как из столетия в столетие коренные жители тундры свозили сюда на оленьих упряжках коробы с заколоченными в них мертвецами и оставляли навсегда в вечном холоде и забвении.

– Куда мы идем? – спросил я, следуя за Фокиным между гробов.

Педиатр не ответил. Огибая ящики по тонким тропинкам, он торопился к своей цели. Вскоре мы вышли на окраину кладбища. В земле перед нами разверзлась разрытая яма глубиной в метр.

Яма размером с человека.

Фокин тяжело вздохнул и опустил голову. Я встал рядом и всмотрелся в провал. Кое-где в мерзлой земле виднелись обрывки шкур (должно быть, оленьих) и кусочки истлевшей цветастой ткани.

– Илко упомянул хета, – начал Фокин. – И я кое-что вспомнил.

Я глянул на коллегу. Осунувшись и словно постарев лет на десять, он стоял на краю могилы и понуро глядел в ее зев.

– Хеты – это ожившие мертвецы в мифологии ненцев, – продолжил педиатр. – Кровожадные монстры, пожирающие оленей и людей.

– Вы хотите сказать, что на нас напал зомби? – хмыкнул я. Слова Фокина меня удивили: раньше за ним не замечалось веры в сверхъестественное.

– Это случилось в одну из моих первых поездок на Ямал, когда мне было столько же лет, сколько вам, – словно не услышав вопроса, сказал старый врач. – Однажды ночью, когда мы отдыхали в амбулатории, к нам влетели местные. Они были чем-то встревожены и просили срочно поехать на стойбище. Никто из наших не захотел тащиться на ночь глядя к черту на рога. Вызвался я. Ненцы привели меня к чуму шамана, откуда доносился страшный вой и хрипы. Внутри на полу крутился старик: казалось, в него вселились бесы. Он бился головой о доски, разрывал одежду, царапал глаза и лицо. И дико выл. Местные рассказали, что накануне он вошел в транс, а вернулся оттуда в таком состоянии. Он потерял рассудок, и ненцы не знали, как его успокоить. С собой я взял чемоданчик с лекарствами. Нам удалось схватить шамана, и я вколол ему транквилизатор. Через некоторое время он уснул, и мы вышли из чума. Ненцы оставили меня на ночь на стойбище, а наутро, когда мы проснулись и пошли проведать шамана, мы обнаружили его висящим на печной трубе. Он повесился на ремне.

Фокин замолчал. Я тряхнул головой, отгоняя жуткие картины, нарисованные воображением.

– Местные до смерти перепугались, – продолжил педиатр еще тише, словно опасаясь пробудить демонов прошлого. – Шамана надлежало похоронить с особыми почестями, но они не могли: он был самоубийцей. У некоторых племен существуют строгие правила на этот счет. Самоубийцу следовало обезглавить и уложить в ящик животом вниз с зажатой между ног головой.

– И они так поступили? – ужаснулся я.

– Я не мог этого позволить, – Фокин вздохнул. – К тому времени на протяжении нескольких десятилетий советская власть активно вмешивалась в уклад ненцев, но племя, в котором я оказался, было одним из самых стойких. Они истово придерживались древних верований. Я пригрозил: если они отрубят голову мертвецу, я сообщу об этом властям, и тогда разбирательств не миновать. Посовещавшись, ненцы предложили компромисс: они не будут обезглавливать труп, но закопают его в вечную мерзлоту – с надеждой, что мертвец никогда оттуда не выберется. Как вы понимаете, Алексей Петрович, такой вариант меня более чем устроил. К вечеру мы с трудом вырыли в грунте могилу – ту самую, возле которой сейчас стоим – и похоронили шамана.

– И вы считаете, что его труп восстал из мертвых и напал на нас в Нюртее? – я старался, чтобы в моих словах не прозвучала издевка: слишком велико было уважение к пожилому коллеге.

Фокин отошел от края могилы и, сощурившись, посмотрел вдаль. Из его рта вырывались облачка пара.

– Пару лет назад на Ямале произошла вспышка сибирской язвы, – сказал педиатр. – Ученые пришли к выводу, что причиной эпидемии стало таяние вечной мерзлоты: в земле обнажились древние захоронения зараженных оленей. Не исключено, что размягчение грунта высвободило и шамана.

Я покачал головой. В сказанное верилось с трудом. Фокин, словно почувствовав мой скепсис, подошел ближе.

– Я не сошел с ума, Алексей Петрович, – проговорил он, встретившись со мной взглядом. – После возвращения я изучал книги и монографии этнографов о верованиях коренных народов Севера. У ненцев, нганасан, хантов, якутов – у всех существуют легенды об оживших мертвецах. Называют их по-разному: хетами, юерами, деретниками. Но суть одна: это похороненные с нарушением ритуалов самоубийцы или преступники, вернувшиеся с того света. Они кровожадны, ненасытны и невероятно сильны. Ничто не способно их остановить: ни удары ножей, ни выстрелы ружей.

– Как же с ними справиться?

– Нужно отрубить хету голову – тогда он сдохнет.

Я хотел сострить на тему не самого оригинального способа умерщвления зомби, но передумал: перед глазами стояли лица мертвых Галины Ивановны, Илко и Гаврилова.

– Зорина заждалась, – сказал я. – Пора возвращаться.

Грузовик, высвечивая сумрак желтыми фарами, возвышался на краю кладбища. В кабине сгустилась тьма, и Зорину не было видно. Фокин с топором в руке направился к дверце водителя. Я же пошел к пассажирской стороне.

Где-то чавкнуло. Я застыл и прислушался: тихие звуки, похожие на причмокивание, доносились из кузова.

– Света, это ты?

Выставив ружье, я приблизился к заднему борту грузовика. Чавканье прекратилось, и я засомневался: может быть, мне послышалось? Забравшись на подножку, я уцепился за доски и отодвинул стволом тяжелый брезентовый полог.

У края кузова лежала Зорина: я узнал ее по синей куртке и узким джинсам, обтягивающим бедра. Вместо головы по дощатому полу растеклась темная лужа. В нос ударило резким запахом железа. Я вгляделся во мрак: в глубине, сокрытый мраком, сгорбился на корточках хет.

Догадка ударила, как электрический разряд: уезжая в спешке из Нюртея, мы ни разу не остановились, чтобы проверить кузов, и все это время монстр ехал вместе с нами!

Вцепившись когтистыми руками в голову Зориной, хет с причмокиванием высасывал глазное яблоко из орбиты. Заметив меня, мертвец отбросил добычу и вскинулся.

Сверкнуло в глазах, взорвалось в затылке: от удара монстра я упал на землю. Ружье отлетело в сторону.

Хет с рыком вскочил на меня. Одной рукой он впился в шею, а второй, вонзившись когтями за подбородок, тянул вверх голову, пытаясь ее оторвать. От монстра несло гнилью, его длинные волосы щекотали лицо и попадали в глаза. Задыхаясь, я услышал, как захрустели позвонки…

Топор с чваком вонзился в голову хета. Монстр качнулся. Его хватка ослабла, и он повалился на землю. Я жадно вздохнул и отполз подальше, хватаясь за шею: раны жгло болью, кровь струйками стекала на грудь.

Возле повалившегося живого мертвеца возвышался Фокин: перекошенное лицо, вытаращенные глаза, дрожащий подбородок. Он занес топор – и с глухим свистом опустил его на хета. Хрустнуло, и голова монстра отскочила от туловища.

Я выпрямился и подобрал ружье. Держась рукой за шею, чтобы остановить кровотечение, на шатающихся ногах подошел ближе к Фокину и мертвецу. В свете звезд и луны я рассмотрел то, что раньше принимал за шерсть зверя: это была истлевшая малица – национальная одежда из оленьей шкуры.

Отрубленная голова лежала рядом, и длинные седые волосы закрывали лицо. Мне не терпелось узнать главное. Стволом ружья я раздвинул космы.

Лицо старика: ссохшаяся как кора дерева кожа, оскаленный рот и узкие застывшие глаза.

– Это он? – прохрипел я. – Тот шаман?

Фокин молчал. Я посмотрел на него: губы старика дрожали, плечи осунулись, топор выпал из рук.

– Нет, – выдохнул Фокин. – Это не он.

Ветер поменял направление, и в нос ударило гнилью. Я решил, что подуло с кладбища, но оно было в другой стороне. Обернулся.

В сером свете луны по тундре брели сгорбленные фигуры в истлевших малицах. Десятки мертвецов хищно щерились, приближаясь к нам. Они ступали по мерзлой земле, которая не смогла их сдержать.

Алан Кранк

Лазарь

1

– Мы уезжаем, – сказал Игорь, едва переступив порог кабинета.

Заведующая отделением интенсивной терапии Ольга Федоровна Смирнова подняла голову от заваленного бумагами стола.

– То есть?

– Артем с Аней в машине. Мы едем домой.

И без того огромные, увеличенные линзами глаза стали еще больше.

– Это шутка? Вы же умный человек, Игорь Андреевич. Что вы надумали? Без медицинской помощи ребенок не проживет и суток. А вы отправитесь в тюрьму.

– Мне надо писать отказ от госпитализации?

– Это не отказ, а смертный приговор.

Он с трудом сдержал себя, чтобы не прояснить ей ряд моментов. Именно врачи день за днем толкали его сына к краю могилы.

– Послушайте, я не хочу скандалить. Все пошло наперекосяк…

– Зачем вы пришли? – огромные глаза впились в него. – Не думаю, что вам вдруг захотелось подписать какие-то бумажки.

Лучше бы она была так проницательна при выборе лекарств.

– Мне нужна медицинская карта Артема. Копия. Я заплачу.

Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил пачку пятитысячных купюр.

– Не надо. Или наш разговор закончится прямо сейчас.

Он убрал деньги обратно.

– Так куда вы собрались? В столицу? За рубеж? Артем не перенесет дороги. Да, ситуация ухудшилась, и прогнозы не слишком оптимистичные. Но мы продолжаем бороться за него. У нас есть для этого все необходимое. Понимаете? Любой другой врач назначит то же самое лечение. Ничего другого на настоящий момент не существует. И тут уж как повезет.

– Извините, это не тот случай, когда я мог бы довериться судьбе.

Завотделением пожала плечами и промолчала. Игорь знал, что она не откажет. Не сможет. Поэтому и пришел к ней.

– Ольга Федоровна, я знаю, что вы можете это сделать. И уверен, что вы понимаете, насколько это важно для нас.

Ее лицо приняло рассеянное выражение. Он положил на стол визитку.

– Здесь адрес моей электронной почты. Я вас очень прошу. И очень на вас рассчитываю. Жаль, что мы расстаемся таким образом.

Она все еще искала слова для ответа, когда он вышел из кабинета и быстрым шагом направился к лестнице.

2

В бледном свете ночника улыбающийся Винни-Пух выглядел зловеще. Игрушку с букетом желтых хризантем подарила теща в день выписки из роддома. Где-то в альбоме даже фотография есть. Диагноз тогда еще не поставили. Вместе с медведем улыбались все.

Анна сидела на стуле у изголовья кроватки и держала руку на голове сына.

– Он так ничего и не съел. Господи, за что это наказание? Зачем давать жизнь, если тут же ее забираешь?

В темноте было видно, как блестят ее глаза. Набранные в беременность килограммы Анна давно сбросила и продолжала худеть. Бессонница и страх грызли ее изнутри второй месяц.

– Ему надо поесть, Игорь. Ребенок должен есть шесть раз в сутки, а он голодный с обеда. Он умрет, если не поест.

Ее голос сломался на последних звуках. Кто сказал, что страшнее смерти ничего нет? Сейчас Игорь поспорил бы с этим мудрецом и охотно поменялся бы с Артемом местами.

– Я прошу тебя, успокойся. Тебе надо поспать.

– Мы убиваем его. Ему надо было оставаться в больнице. Сейчас я соберу вещи, и мы туда вернемся.

Игорь обнял ее за плечи и прижал к себе.

– Мы никуда не поедем. Все будет хорошо. Я что-нибудь придумаю. Просто поверь.

К себе она не пошла, но немного успокоилась и легла на диванчике рядом с кроваткой.

– Если вдруг ему станет совсем плохо…

– Ты будешь рядом, – кивнул он и спустился в кабинет.

Разбросанные по столу листки из блокнота были густо исписаны номерами телефонов, названиями больниц и именами врачей. Многие записи были на латинице. За минувшие три дня он обзвонил полмира: Израиль, Германия, Япония, Швеция. Уточнив диагноз и состояние, ему почти везде отказали. Оставшиеся восемь больниц и четыре медицинских центра запросили результаты анализов.

Как же быстро все вдруг завертелось! Месяц назад лейкоз был чем-то далеким, ассоциирующимся с черно-белыми детскими фотографиями и номерами расчетных счетов для пожертвований, а теперь вдруг стал частью его жизни. Главной частью.

Если врачи правы, скоро они снова окажутся вдвоем. Большая часть гардероба Артема останется неношеной, а игрушки – нераспакованными. И у них появится еще одно место на кладбище, которое они будут навещать на Пасху.

Черт. Черт. Какая только дрянь не лезет в голову.

Он нажал на клавишу. Монитор посветлел, и зашумел вентилятор. Гугл после введенной «П» выдал «Парапротеинемический Лейкоз». И ошибся. На этот раз ему нужна была почта.

Новые входящие. Смета на кровлю и решение суда по проверке экологов выглядели посланиями из другого мира. Он не стал их открывать.

Письмо от Смирновой пришло в пятнадцать сорок две. Это значило, что писать она начала, как только Игорь вышел из кабинета.

– Спасибо, Ольга Федоровна, – сказал он, как будто всерьез рассчитывал, что она услышит.

Открепленные от письма скан-копии результатов обследования веерной рассылкой с пометкой «СРОЧНО» полетели по адресатам. Игорь просидел у компьютера до четырех, таращась в пустой почтовый ящик. Потом пошел спать.

3

Утром пришли ответы. Десять из двенадцати были написаны как будто под копирку. Оставшиеся два были противоположны по смыслу, но одинаковы по силе. Зубы сжались, а руки покрылись гусиной кожей. На одно из них он ответил.

Пятнадцать минут спустя, по-прежнему неумытый, в одних трусах, он поднялся в детскую. Анна сидела на прежнем месте. Выглядела она не как Мария Шарапова в рекламе «Порше», но все же намного лучше, чем вчера вечером. Артем сидел в кроватке. Исколотая бесконечными капельницами ручонка крепко вцепилась в бортик. Игорь нагнулся, чтобы взять сына на руки.

– Не надо. Вырвет. Он только поел.

– Даже так? – Новость прибавила оптимизма. – Кажется, я нашел нужных людей. Они обещают помочь. Ситуация сложная, но не критичная.

– Они правда так говорят?

– Пишут.

Он выпрямился и, прежде чем выйти из комнаты, остановился у картинки на стене. Раньше она висела у него в кабинете. Из мешка под клювом пеликана высовывается лягушонок и хватает птицу за горло. «Никогда не сдавайся».

– Ни в коем случае, – пообещал он лягушонку.

До обеда оставалось три часа. Игорь отменил встречу с кадастровым инженером, сказал секретарю, что сегодня его не будет, и отключил телефон. Из окна кабинета была видна пустая заснеженная стоянка и угол кованого забора с пиками. Время от времени он слышал торопливые шаги Анны на лестнице. Хлопала дверца верхней левой полочки кухонного шкафа. Открывался кран. И пузырек с валерьянкой мелко стучал о край рюмки, отсчитывая капли.

Он еще раз просмотрел вчерашнюю почту. Юристу ответил «Хорошо», поставщику оцинкованного листа – «Согласовано». Удалил те письма, что начинались словами «извините, но…» и еще раз прочел ответ от заведующей детским отделением НИИ онкологии Хамцовой Ю. В.

«Я ознакомилась с результатами анализов. К сожалению, ничем не могу вам помочь. Ситуация крайне тяжелая. Как врач я должна предложить вам экстренную пересадку костного мозга и удаление метастазов, но как человек советую смириться и не мучить ребенка. Простите за прямоту, но Тему может спасти только чудо».

– Чудо, – повторил он вслух.

Детское сказочное слово затесалось в этот страшный абзац и глупо смотрело на него пустой дырой в «О». Как чертов Винни Пух. Он нажал «Del», и текст исчез с экрана.

Чтобы избавиться от неприятного ощущения, он открыл «РИА Новости». Алеппо снова заняли боевики, Донецк бомбили, а в Черное море упал самолет. Взгляд привычно побежал по строкам, не вызывая ни мыслей, ни эмоций. Ему необходимо было чем-то заполнить тягостные часы ожидания. Чтобы не думать о том, как этажом ниже рак торопливо пожирает его мальчика.

Торговцы чудесами обещали появиться в полдень.

4

Без четверти час за остроконечными пиками забора возникла «Газель» скорой помощи с московскими номерами. Включенные синие маячки красиво отражались на белом снегу. Если бы Артем увидел, ему бы это обязательно понравилось.

– Игорь Андреевич?

На пороге стояли двое в ватных куртках.

– Проходите, – пригласил Игорь.

Один был лысый, гладко выбритый, с оживленной мимикой. Второй – с бородой на все лицо и задумчивыми грустными глазами.

– Ну что? Мы готовы, – лысый улыбнулся, обнажив ряд мелких зубов. – Если вы тоже, то готовьте деньги и больного. Кстати, мы, кажется, забыли обозначить цену.

– Не хотите взглянуть на ребенка?

До этого момента всякий разговор с врачами начинался с осмотра.

– Нет. Нам это не нужно. Результатов анализов на текущем этапе вполне достаточно. Нам нужен пацан и деньги. Больше ничего.

Экспрессия гостя настораживала. Будь у Игоря выбор, он обязательно присмотрелся бы к альтернативному варианту.

– Итак, – снова заговорил лысый, – тридцать миллионов вас устраивает?

– Тридцать? – переспросил Игорь.

Лысый кивнул. В письме вопрос цены вообще не поднимался.

– А почему не шестьдесят и не сто тридцать? Это полмиллиона долларов. Годовой бюджет небольшой больницы.

– Хотите поторговаться? – лысый достал из кармана перчатки.

Названная им сумма летучей мышью закружилась в голове. Это больше, чем годовой заработок всей конторы! При условии, что объекты будут сданы в срок, а квартиры раскуплены в течение двух месяцев. Проклятая привычка считать. А как насчет расходов на похороны? Не хочешь их тоже прикинуть?

– Нет. Не хочу.

Лысый улыбнулся и убрал перчатки в карман. Он мало походил на врача и еще меньше на спасителя.

– Я работаю в медицинском кластере «Сколково». Не самым большим начальником, но и не лаборантом. Мы можем вылечить вашего сына. Гарантированно. Но неофициально. Надеюсь, вы понимаете почему.

– Да.

Потрепанная «Газель» плохо вписывалась в образ машины главного научного центра страны, но Игорь попытался на этом не зацикливаться.

– «Вита» прошла испытания на животных. Она вызывает значительное снижение скорости метаболических процессов путем воздействия на калийно-натриевый насос. Атипичные клетки перестают размножаться и постепенно отмирают. Если вам интересно, могу рассказать подробнее.

– Спасибо, не стоит. – В калийно-натриевых насосах Игорь разбирался намного хуже, чем в бетонных.

– Эффективность почти стопроцентная. Лет через пятнадцать «Вита» почти наверняка поступит на прилавки аптек. Но, боюсь, для вас это слишком поздно. Курс лечения довольно продолжительный – до года. И должен вас предупредить, в течение этого срока вы не сможете видеть ребенка.

– Это еще почему?

– У нас не выставочный центр. К нам не пускают экскурсии.

– И вы предлагаете мне год не видеться с сыном?

– Это лучше, чем не увидеть его больше никогда. Вы, вероятно, недостаточно глубоко прониклись ситуацией. Фактически ребенка уже нет. Метастазы обнаружены во всех внутренних органах. Ни один уважающий себя хирург не возьмется его оперировать. Мертвецы не украшают ни послужной список врача, ни статистические отчеты медицинских учреждений. Возможно, вам говорили, что ваши шансы ничтожно малы. Хочу уточнить эту размытую формулировку. Единственный ваш шанс находится сейчас прямо перед вами.

Лысый явно пытался запугать Игоря, и у него это получалось. Снова перед глазами встала сколковская «Газель». Оставь в покое эту чертову машину. Ты хотел, чтобы они прилетели на звездолете?

– То есть вы хотите выйти из этого дома с тридцатью миллионами, умирающим ребенком в корзинке и устным обещанием появиться через год?

– А вы ожидали официальный договор, подписанный Чубайсом? Тогда вам лучше поговорить с ним лично.

– Давайте так, – предложил Игорь, – три миллиона авансом, остальное – по факту. В день выписки.

– Не пойдет. Прямых затрат на лечение – больше тринадцати. Плюс надо подмазать коллег и начальство. Десять прямо сейчас. Остальное по ходу лечения. И никак иначе.

Эти двое не выглядели на тридцать миллионов. Следовало бы послать их подальше. Но он не мог.

– Хорошо. Я отдам десять вам сейчас и поеду с вами. Но я не могу не видеть ребенка целый год! Неужели это непонятно?

Лысый кивнул:

– Ладно. Но еще раз говорю, на ежедневные визиты не рассчитывайте. Их точно не будет. Максимум раз в две недели. Может, вам лучше посоветоваться с женой?

– С таким же успехом можно посоветоваться с фикусом в прихожей.

– Но если вдруг у нее появятся вопросы, касающиеся…

– Не появятся.

– И как…

– Это уже мое дело. Ждите здесь. Сейчас мы соберем ребенка и поедем.

5

Год ожидания, когда твой ребенок находится между жизнью и смертью, длится дольше, чем год. Намного дольше. Острая фаза несчастья сменилась латентной – день за днем, не ослабевая, на Игоря давили мучительный страх и чувство бессилия. Чтобы не поддаваться депрессии, он с утра включал телевизор на полную громкость и выпивал две кружки крепкого кофе, в течение дня старался думать только о работе и до полуночи читал новости в Сети. Иногда это срабатывало.

Общая беда не всегда объединяет. С Анной они почти не разговаривали. Она односложно отвечала на вопросы и ни о чем не спрашивала сама. Вечером Игорь обнаруживал ее там же, где оставил утром, – в кресле перед телевизором. Канал тоже оставался прежним.

Она не общалась ни с кем, кроме тещи. Ее телефон молчал сутками. Прежние подруги то ли испугались (невезение заразно), то ли просто устали звонить (из десяти звонков Анна в лучшем случае отвечала на один). Ее мертвая страница в «Одноклассниках» теряла последних посетителей. Из этого состояния она ненадолго выходила лишь два раза в месяц.

В эти дни Игорь под вздохи главбуха Лены («Чем я эту наличку закрывать буду?») и протесты Алексея («Андреевич, мы же не „Олимпстрой“») забирал очередные пятьсот тысяч из кассы, брал Анну и ехал в аэропорт.

Блок «Д2» медицинского кластера, в котором работал Светлов (так звали лысого), находился на окраине Москвы. Пустынная парковка. Пятиэтажный дом с закрытым двором. Табличка над дверью «Всероссийский научный центр „Сколково“». Золотые буквы на красном фоне под стеклом на зажимах. Привет из Советского Союза. Как и подгнившая «Газель» скорой помощи, табличка плохо укладывались в созданный телевидением образ сверхсовременного научного центра.

За дверью начиналась белая пустыня. Дешевый белый кафель на полу и на стенах. Ртутные белые лампы с трещащими дросселями на потолке. Ни мебели, ни картин, ни занавесок.

Охранник всегда был один и тот же – тощий дед с желтыми от никотина усами. Позже, где-то к середине августа, Игорь сообразил, что Светлов из соображений экономии и конспирации договорился о посетителях только с ним.

Обычно Светлов сам встречал их у входа. После короткого приветствия они направлялись в глубь длинного коридора с молчаливыми кабинетами по обе стороны.

– Похоже на сонное царство, но на самом деле работа кипит. Мозги работают бесшумно, – как-то пояснил ученый.

Нужная дверь располагалась в конце коридора перед лифтом. Небольшая комната была разбита на две части стеклянной стеной с металлопластиковой дверью посередине. По ту сторону стекла на маленькой кроватке, застеленной синей простыней, лежал их сын.

Он всегда лежал на краю кровати, словно подвинувшись, чтобы освободить место кому-то еще. Всегда неподвижно, в неестественно вывернутой кукольной позе. Меха аппарата искусственного дыхания надували его как шар и вновь спускали. Руки, ноги и голова не шевелились. Глаза были закрыты, а синие губы сжаты.

– С ним точно все в порядке? Это он? У меня такое чувство, как будто я стою перед телевизором.

Жена повторяла эту фразу каждый раз и трогала стекло пальцами. И каждый раз у Игоря возникало желание заорать, чтобы она заткнулась. От страха. Потому что сам он чувствовал то же самое.

– Все в порядке. Мы погрузили его в медикаментозный сон. Препарат разжижает метастазы в мозгу. Для пациента лучше, если он пройдет эту процедуру в бессознательном состоянии.

– Я хотела бы посмотреть, как его кормят, – это вторая, тоже неизменная фраза уже не обладала такой разрушительной силой.

Светлов отвечал, что, к сожалению, это невозможно. Во время ночных кормлений попасть внутрь нельзя, а утром, в обед и вечером в коридоре полно народу.

Обычно они стояли перед стеклом до тех пор, пока Светлов не начинал демонстративно поглядывать на часы и топтаться на месте. Если прозрачные намеки не действовали, ученый выражался яснее. В любом случае, к четырем часам свидание заканчивалось, и они расставались еще на две недели.

6

Прошел почти год. Игорь снова стоял у окна в кабинете, когда к воротам подъехала машина. Та самая «Газель», но на этот раз с выключенными маячками. Из нее вылез человек в черном пальто. В руках у него был тряпичный сверток.

До последнего Игорь не верил, что это произойдет, хотя не переставал твердить Анне, что все будет хорошо. Но это случилось. Толстой пачкой банкнот он утер нос самой СМЕРТИ.

На пороге появился Светлов. От волнения Игорь потерял дар речи и вместо слов приветствия поднял руку.

– Не переживайте. Все нормально, – сказал Светлов с порога.

Нормально? Нет. Нормально – это когда дети с четвертой стадией лейкоза умирают в течение полугода. А с Артемом произошло то самое чудо, о котором писала врач из НИИ онкологии.

– Куда положить ребенка?

Игорь кивнул на стол в гостиной.

Когда из тряпок появилась сначала рука, а потом голова ребенка, ком подкатил к горлу. Артем ничуть не подрос, но стал намного подвижнее, чем был год назад. Он крутил головой и таращился куда-то, будто видел сквозь стены.

– Хочу сразу предупредить: небольшая задержка в развитии – это побочный эффект терапии. Весь метаболизм замедляется. Пройдет не меньше трех лет, прежде чем он догонит сверстников. Но, я думаю, по сравнению с решенной проблемой это ерунда.

Игорь смотрел на сына и не угадывал его. Лицо Артема стерлось из памяти. Пришлось достать айфон и полистать фотографии.

– Не похож? – поинтересовался Светлов.

– Похож.

Игорь убрал телефон и взял ребенка на руки. Уже тогда он почувствовал какую-то неправильность. Мальчик не поджал ноги, не потянулся к нему, но и не попытался оттолкнуть от себя. Однако легкое мимолетное сомнение исчезло так же внезапно, как и появилось.

– Анна, спустись, пожалуйста, – позвал Игорь. – У нас гости.

Едва эти слова сорвались с его губ, как жена уже летела по лестнице вниз. Игорь заранее предупредил ее обо всем, но попросил до поры до времени не выходить из комнаты. До того, как он убедится, что с ребенком все в порядке.

– Эй, шею не сверни на радостях.

Но Анна его не слышала. В ее глазах стояли слезы, а волосы растрепались так, словно она с утра не расчесывалась. Жена взяла у него из рук ребенка и заглянула ему в лицо. На мгновение замерла, как будто тоже в чем-то усомнилась. Но тут же, не замечая гостя, вытащила из декольте грудь и прижала к ней сына.

– Анна, что ты делаешь? Прекрати. Какого черта? У тебя нет молока.

Жена бегом вылетела из комнаты. Игорь шагнул было следом, но остановился. В такой момент некоторыми правилами хорошего тона можно и пренебречь.

– Совсем с ума сошла. Извините. Сами понимаете, каково ей сейчас. Он здоров?

– Конечно, – Светлов развел руками, как фокусник в конце представления, – все в полном порядке. Итак. Мы выполнили свои обязательства. Теперь очередь за вами.

Деньги лежали в шкафу. Все до последней копейки. Игорь расстался с ними без сожаления.

Взглядом из окна он проводил Светлова до машины. Перед тем как залезть в «Газель», тот обернулся и помахал ему свободной рукой (в другой он держал туго набитый полиэтиленовый пакет). Не обязательно выглядеть на тридцать миллионов, чтобы их получить.

7

К возвращению Артема детская комната преобразилась. Игорь поменял все – обои, полы, мебель, люстры, занавески и погремушки. Чтобы ничего не напоминало о болезни. Ремонт пережили двое: несгибаемый лягушонок в рамке (его талисман) и плюшевый Винни Пух («Я не дам тебе выкинуть подарок мамы»).

Анна сидела у кроватки, точно как в тот вечер, когда они забрали Артема из больницы, и смотрела на сына. Игорь обнял ее за плечи и прижал к себе.

– Все нормально?

– Да. Только…

Она запнулась и замолчала.

– Что?

– Ничего. Показалось. От волнения глупости всякие в голову лезут. Столько всего случилось. И мы так долго этого ждали. Мне просто надо поспать.

– Он поел?

– Четыреста грамм слопал. Ел бы еще, но я ему давать побоялась.

– Хочешь, я подежурю?

– Нет. Тебе завтра на работу. Я справлюсь. Сегодня я лягу с ним. А завтра жду тебя у себя. Я так соскучилась!

Они не спали вместе со второго месяца беременности. И впервые с того времени жена заговорила о сексе.

8

Утром он чувствовал себя так, словно к нему подсоединили дополнительный источник питания. Каждое движение было наполнено энергией и силой. Он даже сделал зарядку, чего не случалось с ним со школы. За завтраком обошелся одной кружкой кофе. Перед выходом поднялся в детскую. Жена и сын мирно спали. Было похоже, что жизнь наконец-то наладилась и дальше все будет хорошо.

Всю дорогу он подпевал радиоприемнику. Ни одной пробки. Четыре светофора из пяти он проскочил на зеленый. На стоянке перед офисом осталось свободное место, и ему не пришлось, как это часто случалось, парковаться на соседней улице. Сомнений не было. Вчера началась белая полоса в его жизни.

У дверей его кабинета стояли две женщины и четверо мужчин. Судя по лицам, они пришли не за тем, чтобы поздравить с выздоровлением сына.

– Прошу, – Игорь распахнул дверь кабинета.

– Мы… – попробовала представиться женщина с короткой стрижкой.

– Всех своих дольщиков я помню в лицо. А вы, очевидно, адвокат? – спросил Игорь толстяка в синем велюровом пиджаке.

– Юрист. В услугах адвоката скорее нуждаетесь вы, а не мои клиенты.

Игорь не ответил. Не хотелось портить утро бессмысленной перепалкой. К тому же толстяк был прав. По договору долевого строительства еще не перекрытый дом на Тургенева должен был быть сдан в эксплуатацию четыре месяца назад.

Конструктивного диалога не вышло. Дольщики хотели получить обратно свои деньги и не хотели слушать Игоря. Обещания и извинения, как опять же справедливо заметил жирдяй, не улучшали жилищных условий его клиентов.

– В понедельник я отнесу исковое заявление, – сказал он на прощание.

Игорь пожал плечами и подумал, что новая полоса в его жизни не такая уж ослепительно белая, как показалось с утра.

9

Остаток зимы и весна прошли ровно. Анализы подтвердили полное отсутствие раковых клеток. Волчий аппетит и стремительно растущий вес сына вселяли надежду на быструю реабилитацию. Настораживали непроходящие черные круги вокруг глаз и синева под ногтями. Игорь дважды писал Светлову, чтобы уточнить, как долго будет длиться побочный эффект «нанотерапии». Ответ не пришел. На звонки оператор отвечал, что абонент находится вне зоны действия сети.

Анна не отходила от ребенка ни на секунду. Даже в туалет с собой таскала. Выглядела она по-прежнему растерянной. Кажется, жена тоже не верила в благополучный исход лечения, и вдруг свалившееся на голову счастье застало ее врасплох.

Удивляла теща. При первой встрече она схватила ребенка на руки, поцеловала, но тут же положила обратно. Лицо ее скривилось, но никаких комментариев на этот счет не последовало. За четыре месяца она ни разу не покормила Артема и не поменяла ему памперс, хотя навещала внука довольно часто.

На работе дела шли вязко. Дом так и не был сдан. Дольщики подали иск, и первым же решением суда счета «Строительных технологий» были заморожены. Призывы внять голосу разума проходили мимо ушей «обманутых» вкладчиков и «проницательных» судей. Более того, дольщики готовили петицию в прокуратуру, что неминуемо должно было усложнить ситуацию. Впрочем, по сравнению с оставшейся за спиной смертельной болезнью сына все эти жизненные обстоятельства язык не поворачивался назвать проблемами. Незначительные затруднения. Не более того.

10

В начале июля Артем заболел. Температура подскочила до тридцати восьми и восьми, и, несмотря на прием жаропонижающих, не спадала двое суток подряд. От бессонницы, давно ставшей хронической, Анна едва держалась на ногах и не могла вести машину. В больницу они поехали втроем.

– Все наши дороги ведут точно не в Рим, – сказал Игорь, как только они переступили порог приемного отделения. Анна даже не улыбнулась.

Кабинет педиатра располагался на втором этаже рядом с лифтом. Так же, как стеклянная комната блока «Д», отметил про себя Игорь. Анна была слишком занята ребенком, чтобы обратить внимание на это обстоятельство.

– Так. Это кто у нас пришел? – спросила врач, поднимаясь из-за стола.

По спине пробежали мурашки. С такого же вопроса такой же женщины в белом халате начинался их путь к лейкемии.

– Ткаченко Артем Игоревич и его подданные.

– Присаживайтесь, подданные, и снимите с монарха платье. Мы его послушаем.

Анна с ребенком заняли стул рядом со столом, Игорь присел на застеленную простынкой кушетку.

Врач воткнула в уши фонендоскоп, закатила глаза под потолок и зашевелила бровями, как флиртующий кавказец.

– Хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Ни хрипов, ни шумов. Как часики. Ну-ка, открой рот, малыш.

Врач взяла в руки ложку.

– Ага. Хорошо. Так, все понятно.

– Зубы? – робко предположила Анна.

– Зуб, если точнее. Первый и сразу гнилой. Как прошлогодний урожай черешни у меня на даче. Большой проблемы я здесь не вижу. Все равно молочный. В карточке написано, что Артему два года и шесть месяцев. Ошибка?

– Нет.

Губы врача изогнулись подковой.

– Это самые поздние зубы за всю мою практику.

– И самые плохие? – спросила Анна.

– Точно, что не самые хорошие. Вы кормите его грудью?

– Нет.

– Одной проблемой меньше. Вам нужна консультация стоматолога. Возможно, он предложит посеребрить. Выглядит ужасно, но помогает если не сохранить зубы, то хотя бы затормозить их разрушение.

– А как быть с температурой?

– Можно уколоть анальгин с димедролом и дать ему спокойно поспать. А можно ничего не делать. Еще день, и все пройдет. Меня больше беспокоят круги под глазами и синева в носогубном треугольнике. Не знаю, насколько это серьезно, но анемия налицо. Давайте пообследуемся.

Внутри Игоря все сжалось. Неужели все сначала? Врач предлагает снова заглянуть в ящик Пандоры, который они только что захлопнули с превеликим трудом. Температура поднялась из-за того, что режутся зубы. Зубы плохие. Требуют лечения. Все. Точка. Не надо больше ничего выяснять. Кто ищет, тот всегда найдет. Особенно когда речь касается проблем. Никаких обследований. Только не это.

– Конечно, мы сделаем все, что нужно, – Анна с готовностью закивала головой.

11

Прошла неделя. Замороженные счета не способствовали деловой активности. Домой с работы Игорь возвращался не позже четырех.

В этот раз, подъезжая к дому, он обратил внимание на запустение, охватившее участок. До того как стать матерью, Анна следила за двором. Теперь поливом ведал дождь, а за уборку отвечал ветер. Цветы на клумбах превратились в сушняк. Лужайка заросла лебедой. Вымощенная плиткой дорожка была усыпана мусором.

Хозяйка дома сидела на пыльной скамейке у ворот. Растрепанная и неухоженная, как Федора Чуковского. Мужской спортивный костюм, надетый на голое тело, органично дополнял образ.

Игорь вылез из машины, подошел к жене и сел рядом.

– Нигде не жмет?

Она посмотрела на рукав, и на ее лице появилось жалкое подобие улыбки.

– Это твой? Извини. Не заметила.

– Мне не жалко. Но ты выглядишь, как пугало. Что с тобой вообще происходит? Как будто спишь на ходу.

Она отвернулась и закрыла лицо руками.

– Ночью он разговаривал со мной.

– Кто?

Жена кивнула на коляску. Это было все равно, как если бы она указала на небо.

– И что он тебе сказал?

– Он повторяет, что черви прогрызли голову. И смеется. Всю ночь он смеется.

– О господи.

Игорь обеими руками обнял Анну и прижал к себе. Ее волосы у корней были влажными и прохладными.

– Это бред, Аня. Чистый бред.

– Я понимаю, как это звучит.

– Этого не было.

Она отодвинулась, посмотрела на него, потом на коляску.

– Вчера пришли результаты по гельминтам. Отрицательные. Но в кале обнаружили хитин.

– Что?

– Хитин.

– Прежде чем заговорить, он раков с панцирями наелся?

– Нет. Он ест сороконожек, которые бегают по дому. Я дважды видела, как он их ловит, и оба раза он успевал проглотить насекомое.

Она выдержала паузу, прежде чем добавила ключевую фразу:

– Это не Артем.

Знакомая интонация. У меня такое чувство, как будто я стою перед телевизором. Другие слова, но смысл прежний. В душе она похоронила сына полтора года назад. А воскрешение, даже мысленное, – очень сложное дело.

Игорь взял ее за плечи и встряхнул.

– Не дури. Конечно, он изменился. Целый год у него по венам текла черт знает какая химия. Врачи предупреждали о возможных побочных эффектах вплоть до паралича. Но все обошлось.

– Говорю тебе, это не он.

– Весной я делал анализ ДНК в четырех разных лабораториях. Пойдем в дом. Я покажу тебе результаты. Москва, Ростов, Франкфурт и Токио. Все они подтвердили, что это наш с тобою ребенок. Ты слышишь меня? Это он. Да, он изменился, но это точно Артем.

– Ты звонил Светлову?

– Не берет трубку.

– Ты же обещал, что поговоришь с ним. Мне страшно, Игорь. Происходит что-то нехорошее. Очень нехорошее. Иногда мне кажется, это «что-то» – хуже лейкемии.

12

В офисе было тише обычного. Верный признак приближения больших перемен. Второй час Алексей перечислял неприятные факты, и без того известные Игорю. Только факты – задачи без решений.

– Суд запускает банкротство. На следующем заседании будут рассматривать кандидатуру конкурсного управляющего. Мы не вырулим, Андреевич. Ваш заем, извините за прямоту, потянул и без того перегруженную лодку на дно.

– Со «Сбербанком» говорил?

– Кто даст кредит обложенным судебными решениями застройщикам? Мне нравится, что вы снова в теме. Но, боюсь, слишком поздно.

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Игорь.

Тривиальное «Никогда не сдавайся». Не более того. Миллион, максимум два можно было бы попытаться занять. Процентов под тридцать. Но это ничего не даст. Ему нужно как минимум пятнадцать.

Мысли перебил телефонный звонок.

– Извини, – сказал Игорь и взял трубку.

Аня кричала и плакала одновременно.

– Игорь! Умоляю тебя, приезжай. Я больше не могу так.

– Что случилось?

– Артем. Он загнал меня в ванну, сел под дверью и рычит как собака.

– Аня, ты вообще понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты испугалась двухлетнего ребенка?

– Он не ребенок, Игорь. Он не ребенок.

13

Аня была на кухне. На столе перед ней стояла кружка с чаем. Ложка звонко билась о края кружки, накручивая круги. Аня безразлично посмотрела на него и отвернулась.

– Что случилось? – спросил Игорь.

Дыхание сбилось. Кровь стучала в ушах. От машины до кухни он бежал сломя голову.

– Это не Артем. Это не он. Может даже, это совсем и не ребенок.

Дважды сказанная острота превращается в глупость, а дважды сказанная глупость? В диагноз? Жена выглядела сейчас даже хуже, чем два дня назад во дворе.

– Он опять заговорил со мной. Говорил всякую гадость и чушь. Угрожал. Обещал убить. А потом вылез из манежа.

– Ты в своем уме? Он же еле ползает.

– Да. Обычно он еле ползает.

Ложка ни на секунду не прекращала движение.

Был ли это затянувшийся нервный срыв или прогрессирующее расстройство, не важно. В любом случае Анна нуждалась в помощи психолога. Или психиатра.

– Знаешь, у меня такое чувство, что, вернув ребенка, я потерял жену. Ты понимаешь, что с тобой происходит? Это и есть когнитивный диссонанс. Ты сама мне рассказывала о нем. Когда дела шли совсем плохо, ты мысленно похоронила ребенка. А теперь, когда он снова с нами, никак не можешь это принять.

– Нет никакого диссонанса, Игорь. Нам надо поговорить с этим проклятым врачом. Во что бы то ни стало. Я уверена, он знает, в чем дело. Сделай хоть что-нибудь, Игорь. Я не могу так больше. Просто не могу. Понимаешь?

Игорь подошел к окну и выглянул на улицу. На острых пиках забора играл лунный свет. Он вспомнил, как заказал сварщикам сделать забор выше стандартного. Но ни пяти-, ни десятиметровым штакетником не отгородишься от несчастий.

14

– Парк сорокалетия Победы, – сообщил водитель столичной маршрутки.

Ему на следующей. Игорь пересел в передний ряд и уставился в боковое стекло.

Что он скажет Светлову? «Здравствуйте, Петр Константинович. У ребенка появились черные круги под глазами и дурной запах изо рта. Это сводит с ума мою жену. Подскажите, пожалуйста, как мне лучше поступить в этой ситуации». Ученый гарантированно пошлет его подальше. Какие претензии? Он обещал вылечить ребенка от лейкемии и сделал это. Лучше попробовать договориться с ним о встрече вечером где-нибудь в кафе и там подробно рассказать обо всем.

– Лесная.

Игорь ступил из машины в мерзлую грязь.

Идти было недалеко. Часы показывали четверть пятого. Если вместо прокуренного деда на проходной окажется кто-то другой, придется подождать, когда Светлов выйдет с работы.

Квартал изменился до неузнаваемости. Вокруг блока «Д» вырос строительный забор из профлиста. Игорь нырнул под шлагбаум и оказался перед входом. Над пустым дверным проемом, там, где прежде крепилась красная табличка, чернели отверстия. Ученые переехали, и по поводу охранника он беспокоился напрасно.

Игорь остановился. Такого оборота событий он не ожидал. Теперь для того, чтобы встретиться со Светловым, пятнадцатиминутного запаса терпения было недостаточно. В отделе кадров «Сколково» никто с ним и разговаривать не будет. Возможно, это даже государственная тайна, черт бы ее побрал. Можно было отправляться домой.

Но можно и не спешить. Никто тебя отсюда не гонит.

Игорь включил фонарь на смартфоне и шагнул в темный проем.

Внутри осталось только то, чего нельзя было унести. Причем тот, кто освобождал помещение, не слишком заботился о его сохранности. Под ногами хрустел битый кафель, а с потолка свисали ломаные листы гипсокартона. По обе стороны коридора виднелись прямоугольники кирпичной кладки. Зачем было замуровывать двери в кабинеты? Ответ нашелся, как только он поднес фонарь поближе к кладке. Старый советский кирпич на побелевшем от времени растворе. За закрытыми дверьми сектора «Д» всегда были стены. Это касалось и двери лифта.

Знаю, похоже на сонное царство. Но на самом деле работа кипит. Мозги работают бесшумно.

Сюрреалистическая бутафория заставила поежиться. Во время посещений здесь никого, кроме него, Артема, Анны, Светлова и прокуренного деда не было.

Игорь зашел в единственную комнату. Под ногами засверкали осколки стеклянной стены. Когда запиликал телефон, он стоял ровно на том месте, где год назад находился аппарат искусственной вентиляции легких. Звонила теща.

– Здравствуйте, Вера Васильевна.

– Алло. Игорь, ты меня слышишь? – Она говорила быстро, словно куда-то торопилась. – Немедленно возвращайся. Слышишь? У нас беда. Анечка…

Она запнулась на полуслове и разрыдалась.

15

Патологоанатом честно отработал свои пятьдесят тысяч. Анна выглядела, как спящая царевна. Припухшее от бессонницы и слез лицо расправилось и как будто даже порозовело. Присмотревшись, Игорь понял, что теплый оттенок коже придавал каштановый ореол ее рассыпанных по подушке волос. Их тоже помыли и покрасили в морге. Синее платье, которое она надевала на второй день свадьбы, оказалось впору. Под атласной материей скрывались четыре сквозные дыры в груди и животе.

Для того чтобы снять ее тело с забора, понадобился кран-манипулятор. Это сделали без Игоря. Вернувшись, он увидел только побуревшие от крови прутья. Сегодня утром их обмыл дождь. Она не могла не понимать, что ранения будут мучительными и смертельными. Но, видимо, то, что толкнуло ее из окна, было страшнее боли и смерти.

Людей на похороны пришло мало. Только самая близкая родня и четыре подруги. Бывшие подруги, если быть точным. Никаких ссор, просто утраченные отношения. Народу было бы еще меньше, если бы вчера он не написал «В контакте» на страничке Анны, что ее больше нет.

Приехали мама и брат. Отец не смог. После инсульта нижняя часть тела больше ему не подчинялась. Как сказала мама, единственные похороны, которые он сможет посетить, – его собственные.

Из «Строительных технологий» был один Алексей. Возможно, виной тому была задолженность по зарплате. А может, пронизывающий ветер и ледяной дождь, который лил не переставая с самого утра.

Теща проспала ночь, облокотившись на край гроба. Два дня, вчерашний и сегодняшний, она не отрывала глаз от умершей дочери. Ничего не ела и не пила. Когда ребята из ритуального агентства взялись за крышку гроба, она вдруг подскочила с лавки и преградила им путь.

– Нет. Стойте. Сначала положите с ней рядом этого проклятого ребенка. И моего зятька, который все это устроил.

В тот момент она вдруг стала очень похожа на Анну. Сумасшествие заразно. Намного заразней любой инфекции. Передается даже по телефону.

Люди зашумели. Теща разрыдалась в голос и села обратно на скамейку. Ее взяла за руку соседка из дома напротив и отвела в сторону.

Деревянная плита с крупным резным распятием закрыла его жену в вечной темноте. Четыре гвоздя (как будто специально по количеству ран) грубо вошли в красную ткань обивки.

– Начали, – скомандовал старший похоронной бригады.

Игорь подошел к краю могилы.

Ну вот. Худшие опасения сбываются. На кладбище появилось еще одно место, которое он будет навещать на Пасху. Хотя он и заблуждался по поводу надписи на памятнике.

Могила набралась водой, и гроб спускали, словно лодку на воду. Он будет наполняться постепенно. Тело всплывет и упрется в крышку. Грязная вода смоет траурный макияж. Сквозь рот и нос потечет внутрь Анны.

Брошенная Игорем горсть мокрой глины гулко стукнула о крышку гроба. Люди за спиной как будто только и ждали, когда он сделает это. В яму один за другим полетели комки грязи, выбивая адскую дробь.

16

На следующий день после обеда родня начала разъезжаться. Вчера он был благодарен за то, что они приехали, сегодня – за то, что уезжали. Печальные мины и слезливые соболезнования осточертели. Хотелось закрыться в кабинете и в тишине все обдумать. И потерю Анны, и последние слова тещи.

Как ни паршиво было это осознавать, но после смерти жены его неприязнь к Артему только возросла. До поездки в Москву он время от времени, хотя и без особого удовольствия, брал сына на руки. Теперь же не мог себя заставить даже прикоснуться к нему.

Света, жена брата, над практичностью которой он часто подтрунивал, нашла няньку. И Игорь с огромным облегчением передал сына на ее попечение. Наталья обходилась ему в четыре тысячи рублей ежедневно. Серьезные деньги для него теперь. Но оно того стоило.

17

Две недели после похорон напоминали тот год, когда Артем был на лечении. День повторял день. Понедельник отличался от четверга только буквами на экране смартфона. Серые и мутные будни, несмотря на ясную погоду.

Он снова начал включать по утрам телевизор и выпивать двойной кофе. Обычно между первой и второй кружками на кухне появлялась Наталья, и с нею – Первая возможность поговорить по-человечески (так он стал называть диалоги, не имеющие отношения к работе). Как спал Артем, что нужно купить, когда Игорь вернется. Впрочем, эту утреннюю возможность он часто игнорировал, и остаток завтрака они проводили в тишине.

На работу Игорь ездил только для того, чтобы не оставаться дома. Никогда не сдавайся? Он сдался. Смирился с тем, что никак не может повлиять на ситуацию. Все упиралось в деньги. А доступ даже к тому минимуму, что оставался на счете, был закрыт. Все работы на объектах были остановлены. Дольщики начинали звонить с утра. Сказать им все, как есть, означало собственноручно утопить себя. И он врал. С каждым днем все чаще.

После обеда по дороге домой он заезжал на кладбище. Ни памятник, ни лавку еще не поставили, и он подолгу стоял перед кучкой сырой земли. Здесь проходил его Второй и последний за день разговор по душам. Говорил в основном он. Уходя, он каждый день задавал один и тот же вопрос. ПОЧЕМУ? Скоро его настойчивость была вознаграждена.

18

Ночь с четверга на пятницу Игорь провел в кресле. Смотрел в темноту и пытался припомнить все детали разговора с Анной на лавке у дома. Он повторяет, что черви прогрызли ему голову. И смеется. Надо было вспомнить все до последнего слова. Потому что дьявол кроется в мелочах.

Детский крик разбудил его около трех. Артем никогда не плакал, он именно кричал, требуя смены памперса или порцию каши. Почти всегда каши. Ночью аппетит у него был волчий.

Люминесцентный светильник над столешницей слепил. Игорь повернулся к нему боком, открыл банку «Нутрилона» и достал мерную ложку. Одна, две, три.

– Какого хрена ты там так долго копаешься? – крикнул кто-то сверху мужским голосом.

Рука дрогнула, и молочный порошок просыпался мимо бутылочки. Ночью он разговаривал со мной. Игорь вспомнил испуганное лицо Анны. Должно быть, сам он сейчас выглядел не лучше.

Игорю захотелось бросить бутылочку в раковину и выйти из дома. Не одеваясь. Отдышаться, постоять подумать, что к чему. Но именно выйти, а не выбежать. Потому что если он побежит, то остановиться будет сложно. Очень сложно.

Сверху снова донесся крик. Как во сне, Игорь досыпал еще четыре ложки каши в бутылку, залил водой и накрутил соску.

Перед дверью в спальню он на мгновение остановился. Ты точно хочешь войти туда? В последнее время сюрпризы редко бывают приятными. Еще не поздно вернуться, одеться и выйти на улицу. Как ты и хотел.

Он толкнул дверь и вошел.

Артем сидел в середине манежа и смотрел на Игоря. В темноте его огромные черные глаза блестели, как маслины.

– Ты заставляешь меня ждать. Запомни: или ты будешь двигаться быстрее, или отправишься следом за мамочкой.

В темноте невозможно было разглядеть, шевелятся ли у него губы. Но звук шел именно из манежа. Рука поползла по стене в поисках выключателя.

– Не стоит.

Черный силуэт покачал головой.

«Как ты там очутился? – подумал Игорь. – Ты должен быть в кроватке».

– Завтра принесешь мне десяток мышей. Вечером. После того как уйдет нянька. Ей не нужно знать наши секреты. Не перепутай. Мышей, а не хомяков. У хомяков вонючее мясо. Коробку с мышами поставишь в манеж. Понятно? А теперь давай бутылку и убирайся отсюда.

Игорь сделал два шага в глубь комнаты и, не отрывая взгляда от ребенка, поставил бутылку у бортика. Артем мог броситься к решетке и просунуть руку меж прутьев. Но этого не произошло. Боясь повернуться спиной к сыну, Игорь попятился задом.

Свет. Надо включить свет. Он развеет этот морок.

Обычно он еле ползает. Но не всегда. Хватит ли у тебя времени нащупать выключатель? Действительно ли ты хочешь увидеть то, что скрывает темнота? Ни на один вопрос однозначного ответа у него не было.

– И не вздумай кому-нибудь рассказать. Убью.

Игорь заперся в кабинете. В ящике стола лежал канцелярский нож. Он выдвинул лезвие на полную длину. Пародия на оружие лучше, чем ничего. Снаружи дверь открывалась единственным ключом, который сейчас лежал у него в кармане. Но это не успокаивало.

19

На следующий день после работы Игорь посетил зоомагазин.

– Вы из лаборатории или из цирка? – спросил продавец, наполняя мышами коробку из-под обуви, которую принес с собой Игорь.

«Из сумасшедшего дома», – мысленно ответил он и неопределенно кивнул.

– Как-то ненадежно мы их пакуем. Клетку купить не хотите?

– Тут они ненадолго.

– Значит, все-таки из лаборатории. С вас три тысячи сто рублей.

Парень театрально вздохнул, помахал мышам рукой и закрыл крышку.

Игорь подъехал к дому, когда уже стемнело. В детской горел свет. Наташа укладывала Артема.

Перед тем как войти, он долго стоял на пороге, снова гоняя в голове мысли о побеге.

Бросить все. Сесть в машину и уехать подальше от этого кошмара. Наташа подождет до девяти. Потом позвонит. Потом, когда не дозвонится, останется ночевать. Может, оставить ей коробку с мышами на крыльце? На следующий день она продолжит поиски. Начнет с визита к соседям или звонка на работу. Свяжется с родственниками, изложит ситуацию. Теща откажется от внука. А вот мама, конечно, заберет ребенка к себе. Как тебе такой сценарий?

Он выдохнул и вошел в дом.

Около полуночи Игорь поставил закрытую коробку в манеж. Сон, оплаченный мышами, был крепким и беспробудным.

Утром его ждал сюрприз. Рядом с ним на подушке лежал игрушечный медведь. Одеяло прикрывало Винни-Пуха до подмышек. Медвежонок широко улыбался и смотрел прямо в глаза. Так же, как в ту ночь, когда Игорь забрал Артема домой из больницы.

Дверь была приоткрыта. Разве он не закрывал ее за собой? Но уж точно не запирал.

Попытка устрашения или знак благодарности? Как бы оно ни было, игрушка напугала его до полусмерти.

Когда он зашел в детскую, Артем уже проснулся и деловито ползал по кровати. В свете дня в нем не было ничего пугающего. Обычный ребенок с чуть проваленными глазами и синеватой кожей. Коробка стояла на том же месте, где Игорь оставил ее вчера. Он приподнял крышку и заглянул внутрь. Мышей не было. И судя по белым волоскам в уголках рта Артема, они не сбежали.

20

За следующие две недели Артем дважды обращался к нему чужим голосом. Оба раза с требованием принести мышей. Еще больше мышей. По утрам, поборов в себе отвращение и страх, Игорь менял сыну памперс. Ошметки шерсти в дерьме наверняка бы заинтересовали няньку.

Стройной версии происходящего не было. Хотелось думать, что все проблемы только у него в голове. Стресс после смерти жены, помноженный на недавнюю болезнь сына и сложную обстановку на работе. Но полученное в среду электронное письмо исключило эту возможность.

«Здравствуйте. Я тот человек с бородой, что приходил с Петром два года назад. По профессии я врач-эмбриолог. Вся техническая часть работы с вами лежала на мне. Я прочел все шесть написанных вами писем и решил, что должен вам ответить. Рассказать все, что знаю.

Не пытайтесь со мной связаться. Почтовый ящик я удалю, как только отправлю это письмо. Называть свое имя я тоже не стану.

У вашего мальчика не было шансов на выздоровление. На следующий день после того, как он оказался у нас, мы начали готовиться к клонированию.

Петр сказал, что это уникальная возможность крупно заработать, подарив счастье другим. Я поверил. Возможно, потому, что моя доверчивость была щедро оплачена.

Артем умер на шестой день. Одиннадцать месяцев его мертвое тело пролежало в стеклянном склепе. Там вы его и видели. Капельницами мы вводили не лекарство, а бальзамирующий раствор. Потом, когда все кончилось, Петр положил тело в большой пакет из супермаркета и закопал его где-то в лесополосе рядом с дачным поселком».

Игорь зажмурился. Неужели он действительно это видел? Он встал из-за стола и подошел к окну. Взгляд привычно вцепился в роковые четыре пики забора. Вверху над головой закричал ребенок. Послышались торопливые шаги Наташи.

«Во время ужина, посвященного успешно выполненной работе, мы оба набрались. После закрытия ресторана банкет продолжался в моем номере. Петр ушел к себе под утро и забыл у меня свой портфель. Перед сном я решил посмотреть прогноз погоды. Батарея на моем айфоне села, и я решил воспользоваться чужим ноутбуком.

В тот вечер неприличное любопытство сохранило мне жизнь. На рабочем столе оказалась одна-единственная папка. Прежде чем запустить браузер, я заглянул в нее. Внутри было не меньше десятка файлов, названых по именам и фамилиям. Я открыл тот, что назывался «Ткаченко Артем Игоревич». Это был журнал доходов и расходов по вашему сыну. Даты, цифры и комментарии. Некоторые записи выглядели довольно странно: «Станция переливания крови. Плазма 18 литров». «Ритуальное агентство „Ангел“. Земля. 2 куб. метра». «Мясокомбинат. Потроха. 40 кг». «Намибия. Абу Нарр. Амулет». «Сербия. Миллович. Костяной порошок». В других файлах было то же самое. А еще в портфеле Светлова я нашел тонкий металлический трос метровой длины в пластмассовой оплетке и с петелькой на конце, авиабилет до Барселоны и паспорт на имя некоего Шевцова с фотографией Петра. Не буду утверждать, но, возможно, удавка предназначалась мне. Я решил не проверять и сбежал из гостиницы, не дожидаясь рассвета.

Тогда же я впервые задумался о некоторых странностях, которым сначала не придал значения.

Во-первых, проволочки с клонированием. С самого начала мы знали, что ребенок умрет. Было бы естественным начать клонирование как можно быстрее. Но Светлов распорядился, чтобы генетический материал мы взяли только на шестой день после смерти донора.

Во-вторых, смерть суррогатной матери. Вика умерла от сепсиса, так и не воспользовавшись заработанными деньгами. Акушер, который принимал роды, сказал, что ее матка сгнила, как переспелая груша.

Добавим сюда еще ваши письма.

У меня было время поразмыслить над ситуацией, и вот что я вам скажу. Либо Петр – сумасшедший, и все произошедшее и происходящее с клонированным ребенком (вашим ребенком) – лишь череда мрачных совпадений. Либо вся эта муть о переселении душ, демонах и заклинаниях – правда.

Да поможет вам Бог (если он, конечно, существует)».

21

Неделю Игорь провел в размышлениях. Пищи для них было более чем достаточно.

Если допустить, что Светлов клонировал его сына, многое становилось на свои места.

Чудесное исцеление, положительные результаты тестов ДНК, собственные ощущения, слова Ани и тещи.

Вторая часть письма укладывалась в голове намного сложнее. Переселение душ. Насколько это возможно? Если ты не веришь в существование души, нет смысла рассуждать о возможности ее переселения. С другой стороны, идея души выглядит не удивительнее, чем двухлетний ребенок (если это клон, то ему чуть больше года – напомнил он себе), требующий чужим голосом мышей на ужин.

Выходит, наверху в детской живет не просто гомункул, выращенный из мертвой плоти его умершего сына, а демон, вселившийся в клон мертвеца. Демон, убивший Анну.

Возможно, поначалу он заставлял ее собирать для себя тех самых сороконожек, хитин которых обнаруживали в кале. А потом его просьбы стали такими, что прыгнуть из окна на железные пики оказалось проще, чем выполнить их. Коробка с мышами – далеко не самое страшное, что может прийти в проеденную червями голову.

Надо было действовать. Сидеть и ждать, чем все закончится, все равно что прыгнуть из окна. Множество вариантов сводились к альтернативе: взяться за решение проблемы или бежать от нее. Никогда не сдавайся. Верно? Ты проиграл только тогда, когда сам признал это. Светлов поселил демона в теле ребенка, значит, нужен тот, кто выгонит его оттуда. Экзорцист. Клин клином, черт побери.

Ты действительно веришь в это? Ты веришь, что какая-нибудь бабка, полив воск на воду и пробубнив под нос «Отче наш», решит твою проблему?

Почему нет? Бредовые проблемы решаются бредовыми путями.

22

Звонок защебетал лесной птицей. Дверь открыла сухощавая женщина в красном халате.

Он нашел ее так же, как и Светлова – через Интернет. И так же, как и Светлов, она не понравилась ему с первого взгляда.

– Добрый день, – сказал Игорь, – мы с вами договаривались на сегодня на одиннадцать.

– Добрый, кому он добрый, – ответила женщина и отступила на шаг назад, пропуская его в узкую прихожую.

Серые мышиного цвета глаза пробежали сначала по нему, потом заглянули в корзинку.

– Вам не кажется, что ему там немного тесно?

Она кивнула на торчащие из корзины колени и локти.

– Мне так удобней.

Не будет же он с порога объяснять, что ему противно касаться собственного сына.

В зале занавески были плотно задернуты. На столе горели свечи и лампады.

– Вы его окрестили?

– Да. Как и договаривались. В четверг. Нам даже документ дали. Показать?

– Спасибо, не надо. И как все прошло?

– Ничего особенного. Если не считать успешной попытки помочиться в купель. Но судя по реакции батюшки, это обычное дело.

Она села в кресло и жестом предложила сделать ему то же самое. Корзинку Игорь поставил на пол.

– В письме вы написали, что хотите изгнать из ребенка бесов.

– Да.

– А с чего вы взяли, что кто-то вселился в него?

Она смотрела то на Игоря, то на корзинку, то опять на Игоря. От этих зрительных прыжков становилось неуютно.

– Знаете, я скептически отношусь к подобным вещам. Но ребенок разговаривает ночами. Он непонятным образом перебирается из кроватки в манеж и несет всякую зловещую околесицу. При том, что днем на пике красноречия он выдает не больше чем «ам» и «а-а». Во время озарений его глаза темнеют, а голос садится на четыре октавы. Это выглядит не только странно, но и страшно.

– Он угрожает вам?

– Да.

– Он говорит с кем-нибудь еще?

– Нет. Теперь уже нет.

– Ну что ж. Берите сына на руки и подходите.

– Не уверен, что смогу.

Ее брови чуть приподнялись.

– Не хотите вылить испуг? В вашем случае это было бы очень полезно.

– Спасибо, не стоит.

– Ладно.

Корзина с ребенком перекочевала на стол. У изголовья появился деревянный крест со слишком большим для настоящего рубином в середине. Женщина взяла в руки толстую черную книгу с золотым тиснением. Читать можно было с любой страницы – все равно ни черта не понятно.

«Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Спектакль в театре одного актера длился чуть меньше часа. За это время демон внутри Артема никак не проявил себя. Не было истошных криков, вытаращенных глаз и вывернутых суставов. Ровным счетом ничего. Как Игорь и предполагал. Приобретенная за тридцать миллионов проблема не могла иметь решение стоимостью в четыре тысячи. Избавление должно было стоить дороже. Намного дороже.

Женщина отвернулась, чтобы задуть свечи, и сказала почти шепотом:

– Избавьтесь от него, или он избавится от вас.

Игорь застыл на месте.

– Что вы сказали?

– Я говорю, два часа ребенка не кормить.

– Нет. До этого.

– И на земле как на небе.

Возможно, это была часть программы. Сказать что-нибудь неожиданное и пугающее. Но не настолько же, черт бы тебя подрал!

Игорь взял корзинку с сыном, расплатился и вышел.

23

– В среду ты должен принести мне кошку. Запомни, не кота, а именно кошку. Цвет не имеет значения. В коробке. Туда же положи кухонный нож.

За окном шел дождь. В темноте не было видно ничего, кроме чуть светлеющего квадрата окна. Голос звучал как будто со всех сторон. Игорь стоял на середине комнате. От мысли, что собеседник вдруг окажется рядом, внутри все холодело. Возьмет его за руку и… Дальше мысль не шла, остановившись на краю сознания перед пропастью первобытного ужаса.

– Я хочу, чтобы ты искупал ее прежде, чем сунул в коробку. Да. И еще. По поводу воскресной поездки. Забавно, конечно, стать крещеным демоном. Я ценю юмор. Но это последнее предупреждение. Больше не будет. Если ты еще раз попробуешь сделать что-то подобное, я убью тебя. И если ты не принесешь мне кошку, я сделаю то же самое. А теперь вон отсюда. Немедленно.

Он убил Анну. И весьма вероятно, рано или поздно убьет его. Ноги сами вынесли его к лестнице.

На кухне Игорь открыл ящик стола и взял нож.

Если бы голос сверху вдруг спросил его, зачем он это сделал, он бы ответил, что приступил к выполнению заказа и начал собирать коробку. Возможно, это дало бы ему сил подняться в детскую снова. Теперь уже с ножом в руке. И плевать на темноту, он бил бы на ощупь. Но. Нет. Его никто ни о чем не спросил.

Что ты задумал? Ты серьезно? Ты сошел с ума. Это всего лишь ребенок. Немного необычный, перенесший тяжелую болезнь ребенок. Даже если двойник. Все равно. Это ребенок. Твой ребенок.

Избавься от него, или он избавится от тебя.

24

Он не был на рынке, наверное, лет десять. Продукты они с Аней покупали в «Ленте», одежду – в «Красной Площади».

Народу было не протолкнуться, но он чувствовал себя в офлайне. Как сказал Толстой, «Все счастливые семьи счастливы одинаково. Все несчастные – несчастны по-своему». «А значит, одиноки», – добавил бы от себя Игорь. Горе превращает людей в изгоев.

С утра звонил Алексей. После шести вызовов пришло СМС. «Все кончено. Если сможете, приезжайте завтра в офис. Буду там до обеда». Это означало, что суд принял решение о банкротстве. Банк отказал в кредите. Платить зарплату по-прежнему нечем.

На металлическом ларьке висела выцветшая надпись «Сад и огород». Грязный дощатый пол внутри прогнил. На залапанной жирными руками витрине лежали цветастые пакетики с семенами, бутылочки с жидкими удобрениями и коробочки с тем, что он искал. Под коробочками лежали рукописные комментарии. «От медведки», «от клопов и муравьев», «от тараканов».

– Слушаю вас.

Игорь поднял голову и увидел толстую тетку в пуховой куртке. В голове родился интересный вопрос: «А есть что-нибудь от детей?» Он некоторое время молча смотрел ей в глаза, пытаясь угадать, ухмыльнулась бы она в ответ или покрутила бы пальцем у виска.

– Есть от крыс? – спросил он вслух.

– Да. Конечно. Из новенького – «Бакмарин». Биологический препарат. Особенно эффективен, если грызунов очень много. «Варат», «Клерат» на основе варфарина. Разжижают кровь. Ну и старинный, проверенный веками фосфид цинка. С ним в последнее время из-за токсичности стараются не связываться. Но эффективность стопроцентная. – Она провела рукой по шее, как если бы полоснула ножом. – Ну? Чего душа желает?

– Стопроцентной эффективности, – ответил Игорь.

25

Наталья ушла в начале девятого. Игорь сидел перед телевизором и невидящим взором таращился в экран. Не потому, что думал о чем-то своем. Мыслей не было. Только чувства. Возбуждение и страх.

В четверть двенадцатого наверху закричал Артем. Детским голосом. Время настало.

Игорь прошел на кухню. Утренняя покупка лежала на шкафу – подальше от глаз няньки. Ей не нужно знать наши секреты. Не так ли?

Он распорол пакет ножом четко посреди надписи: «Осторожно, яд!» Четыре мерных ложки должно хватить. Смесь зелено-желтого цвета выглядела не слишком аппетитно. Хотя в темноте вряд ли это будет иметь значение.

Сверху снова донесся крик.

– Сейчас. Уже иду. Потерпи немного.

Игорь залил в бутылочку кипяченой воды и усмехнулся. Дезинфицированный яд.

Из соски немного каши протекло на руку. Помыть, или?..

Не хочешь допить все, что останется после Артема? Он решительно покрутил головой. Нет. Даже если он решит отправиться следом, яд лучше развести себе в отдельной кружке.

У первой ступеньки лестницы он остановился. Как два дня назад у двери дома, когда собирался сбежать. Дорога в ад начиналась здесь. На этом самом месте. Детоубийство хуже, чем малодушие. Намного хуже.

Ночь была темной. Он включил свет на лестничной площадке и не стал закрывать за собой дверь.

Артем сидел в кроватке. Это был ребенок. Просто ребенок.

– На, держи, – Игорь бросил бутылку в кровать.

Отдать ему бутылку из рук в руки у него не хватило бы духу.

– Прости. Другого выхода нет.

Пухлая рука нащупала бутылочку, поднесла ее к губам и остановилась.

– Давай же. Так будет лучше для всех.

Артем впервые медлил с трапезой. Соска оказалась перед его носом. Артем втянул в себя воздух с чуть слышным звуком и тут же отбросил бутылку к ногам. Потом взял медведя и сел на подушку.

Покормить его? Взять на руки и сунуть соску в рот? Нет. Это уже слишком. Пусть лучше он до конца жизни будет слышать этот чертов голос и таскать ему в кровать коробки с мышами. Пусть будет, что будет.

На глаза попался пойманный аистом лягушонок. Никогда не сдавайся. Фраза, раньше наполнявшая силой, теперь выглядела глупой черной шуткой. Он съест тебя вместе с твоим оптимизмом. Вернее сказать, почти съел.

Игорь вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.

26

Всю ночь он спал глубоко и беспробудно. Заворочался только под утро, когда жидкий белый свет начал проникать в комнату.

Он не хотел расставаться со сном. Во сне было светло и спокойно. Как только тень воспоминаний (что-то очень нехорошее) появлялась в голове, он тут же усилием воли вновь погружался в забытье. Несколько раз это ему удавалось. Пока, наконец, сознание единой волной не заполнило его голову. Он проснулся мгновенно, вдруг разом вспомнив все детали минувшей ночи, и широко раскрыл глаза.

На кухне гремела посудой Наталья. Она либо еще не поднималась наверх, либо решила, что Артем спит.

Игорь заправил кровать, умылся, оделся и зашел на кухню. В кастрюле на плите плавали два окорочка. В стерилизаторе стояли все шесть бутылок. Значит, она уже была наверху. По спине пробежал холодок. Неужели не заметила?

– Что-то вы сегодня разоспались, – Наталья кивнула на часы.

– И, кажется, не я один.

Слова прозвучали просто и непринужденно. Игорь достал из холодильника сыр и лимон.

– Если вы про Артема, то он проснулся час назад. Мы уже умылись, переоделись и позавтракали.

– А где он?

– В манеже. Играет. Где ему еще быть?

Сыр застрял в горле, и Игорь поторопился протолкнуть его двумя глотками чая.

– Надо кашу другую купить. Он эту не ест, – сказала Наталья, – полная бутылка в кроватке лежала. Попробовала – такая гадость, даже живот разболелся. Приучили нас к иностранной дряни. «Нан», «Нутрилон». А лучше «Малыша» ничего и не бывает.

Значит, все-таки нет. Понял ли Артем, что произошло? Наверное, да. Никогда раньше он не отказывался от каши. А раз так, значит, этой ночью Игоря ждет очень неприятный разговор. И кошками-мышками тут не отделаешься.

– Ладно. Мне пора.

Игорь влил в себя остатки чая и поставил кружку на стол.

27

Офис сильно напоминал блок «Д» во время последнего визита. Отопление отключили за неуплату. Окна промерзли, а изо рта шел пар. Последнее совещание «Строительных технологий» проходило на ногах. На нем присутствовали двое.

– Вот и все, Андреевич. Теперь точно конец, как сказал внутренний голос ковбою в том анекдоте. Оба объекта и транспорт под арестом. Штат сократился до двух человек, и после того, как я выйду отсюда, сократится еще вдвое.

– По зарплате большой долг вышел?

– Полмиллиона. Как только разблокируют счет, задолженность закроют. Конкурсным назначили какого-то парня из Ростова. То ли Савенко, то ли Савченко. С понедельника начнут работу оценщики. Я уверен, что стоимости активов, даже с поправкой на коррупционную составляющую, хватит, чтобы рассчитаться со всеми. Пострадавшим в этой ситуации окажетесь только вы.

– Это всего лишь деньги. Спасибо за работу. Чтобы сохранить предприятие, ты сделал все, что мог. А я сделал все, чтобы его развалить. В этом смысле, банкротство – моя победа.

– Все шутите?

– А что мне остается.

Он протянул руку Алексею, и тот крепко пожал ее.

– Ну, я пойду. А вы?

– Тонущий корабль капитан покидает последним. Если только он не решил пойти ко дну вместе с ним.

28

После работы Игорь заказал стол на пятницу в «Арлекино». Не самое удачное название для заведения, где решено устроить поминки, зато тут отличная кухня и просторный зал. Когда все разойдутся, он поговорит с братом. Расскажет ему свою историю. Андрей поможет, чем бы вся эта чертовщина ни была.

Домой он приехал в шесть. В прихожей воняло рвотой. Запах шел из туалета.

– Это все утренние сосиски, – сказала Наталья. Вид у нее был виноватый и растерянный. – Пачка две недели открытая в холодильнике пролежала. Но мне уже лучше. К завтрашнему дню оклемаюсь.

– Очень на это надеюсь, – ответил Игорь.

Наверняка есть какой-нибудь антидот. Но не может же он сказать няньке, что в бутылке был фосфид цинка!

– Стиральную машинку я загрузила. Поставила на двойное ополаскивание. Часов до одиннадцати крутить будет. Нос Теме закапала. Левая ноздря совсем не дышит. Ну вроде все. До завтра.

Она выдавила мученическую улыбку.

– До завтра, – ответил Игорь, решительно отмахнувшись от кружившей в голове мысли, что это их последняя встреча. Продавщица из «Сада и огорода» обещала стопроцентную эффективность.

Он переоделся, поужинал холодным супом и отправился в кабинет. Сегодня он ляжет спать здесь, в единственной комнате, где можно запереться.

Игорь включил ноутбук, проверил почту, посмотрел погоду и новости. Потом вспомнил про кошку. В течение дня он несколько раз возвращался к мысли о ней. Проходя мимо мусорных баков, как будто даже присматривал подходящую. Серая или черно-рыже-белая. Он бы остановился на второй. Гарантированный результат. Трехцветными бывают только кошки. Он посмотрел на часы в левом углу экрана. Половина девятого. Еще не поздно все исправить.

Нет. Хватит. Больше никаких кошек и никаких коробок. Все это зашло слишком далеко. Сегодня кошка – завтра лошадь – послезавтра человек. (Ха-ха-ха. Как раз с человеком все просто. Он всегда под рукой. Достаточно спуститься вниз по лестнице.)

Хватит гонять в голове всякую чушь! Нет никаких демонов. И никому не нужны твои кошки. Есть ты. У тебя долго болел сын. У тебя погибла жена. И у тебя проблемы с психикой. Возможно, глубокие. Возможно, даже неустранимые. Но никаких демонов в теле ребенка не существует!

– Где кошка? – закричал голос сверху.

Дыхание перехватило, как будто Игорь спрыгнул с девятиэтажного дома. Показалось. Мне это показалось.

– Где чертова кошка? – словно прочитав его мысли, повторил голос. – Немедленно неси ее сюда.

Часы на стене показывали без четверти полночь.

Не существует?

Настало время встретиться с ним лицом к лицу. Возможно, то же самое думала Анна за десять минут до прыжка из окна. Положите с ней рядом этого проклятого ребенка. И моего зятька, который все это устроил.

– Ты меня слышишь? Немедленно иди сюда.

Ты не смог избавиться от него. Теперь он избавится от тебя. Больше звать он не станет.

Игорь достал из ящика канцелярский нож. Господи. У меня было не меньше трех недель, чтобы обзавестись оружием. Почему снова этот дурацкий ножичек?

Вместо того чтобы подняться по лестнице, он запер дверь и сел обратно в кресло.

Обороняться легче, чем нападать.

Ты сделал это исключительно из тактических соображений?

Он прислушался к тишине. В ушах звенело.

А вдруг следующий раз он крикнет не сверху, а скажем, из-под дивана? Что ты будешь делать тогда?

Игорь наклонился, чтобы заглянуть под диван, и тут в дверь постучали.

Тук-тук-тук. Словно три кома грязи упали на крышку гроба.

Это я, папочка.

Кончик зажатого в руке ножа запрыгал, как стрелка осциллографа перед землетрясением.

Сын? Нет. Мой сын лежит, завернутый в полиэтиленовый пакет, в земле у какого-то дачного поселка. А то, что стоит за дверью, – это что-то совсем другое. Не отзываться. Ни в коем случае не отзываться.

Игорь отошел подальше от двери. Зря он заперся в этой ловушке. Остается только окно (возможно, то же самое подумала Анна, только это было этажом выше). Он открыл окно, и холодный ветер ворвался в комнату. Снять москитную сетку и спрыгнуть. Высота не больше двух метров, внизу – плитка. Почти наверняка без последствий не обойдется. Не лучше ли встретить поедателя мышей и кошек здесь, в тепле, целым и невредимым, чем на холодной улице с переломанными ногами?

Тук-тук-тук.

Игорь взял со стола телефон.

Полиция? И что ты скажешь? На меня напал двухлетний ребенок?

Ты жаждал чуда? Так получи его. Открывай. Что купил, тем и владей, как говорят американцы. К тому же вдруг это настоящий Тема? Тогда ему лучше не оставаться с той стороны двери.

Тук-тук-тук.

Игорь подошел к двери и открыл ее.

За дверью стоял Артем. Он склонил голову и прикрыл глаза ладонью от слепящего света. Лица не было видно. Плюшевый Винни Пух лежал у его ног.

Ребенок дрожал и тяжело дышал, как тогда в блоке «Д» на аппарате искусственного дыхания. Он испугался того, кто был там наверху, и спустился вниз искать защиты. У отца.

Игорь наклонился и взял сына на руки.

– Прости. Прости меня. Это все из-за чертовой задержки развития. Из-за нее ты такой странный. Верно? Теперь я уже разобрался, что почем. Прости за то, что я вчера испортил кашу. Просто испугался. Глупо? Да? Со всяким бывает. Но, слава богу, все обошлось. Ты ведь цел и невредим. И с тетей Наташей тоже все будет в порядке.

Нижняя губа задрожала, и в глазах поплыло. Он не плакал с восьми лет. С тех самых пор, когда Витька Шилов разбил ему нос на школьном дворе. Слезы принесли облегчение.

Артем отворачивал голову от люстры и щурился.

– Ты хочешь спать? А свет мешает. Сейчас мы это уладим.

Не выпуская ребенка из рук, он нажал на выключатель.

29

Несмотря на скверное самочувствие, Наталья стояла у двери без пяти восемь. Игорь Андреевич не любил опозданий.

Она повернула ключ в двери и вошла внутрь. В доме было прохладнее обычного. Неизвестно откуда взявшийся ветер захлопнул дверь у нее за спиной. Дома она привыкла к сквознякам. По десять раз на день закрывала за мужем форточку после перекуров. Но Игорь Андреевич не курил.

Она скинула пальто, разулась и прислушалась к тишине. Телевизор на кухне молчал. Опять проспал? Ну да и бог с ним. Это не ее дело. Наверху нескладно пиликало электронное пианино. Ребенок проснулся, но пока не нуждался в компании. Есть время, чтобы разгрузить стиральную машину и развесить вещи.

Она сделала несколько шагов в сторону ванной и остановилась. Причиной были два коричневых пятна на ковре перед кабинетом. Вчера их не было. А дверь в кабинет, обычно либо открытая, либо закрытая, сегодня медленно покачивалась от сквозняка.

Наталья заглянула в комнату.

Хозяин дома лежал в кресле с распоротым от уха до уха горлом. Под ногами растеклась лужа крови. Тут же лежал окровавленный канцелярский нож. На распахнутом настежь окне ветер качал занавески.

Она не совала нос в чужие дела, но и не затыкала уши, когда хозяин говорил по телефону. Голоса были разные: то мужские, то женские, но всегда возмущенные. Игорь Андреевич твердил собеседникам, что они получат либо квартиры, либо деньги. Но, видимо, кто-то из них не отличался большим терпением.

Наверху снова заиграло пианино.

Быстрым шагом Наталья поднялась по лестнице и заглянула в детскую.

Артем почему-то сидел не в кровати, а в манеже. В одной руке он держал пианино, а в другой – Винни-Пуха. Бурая шерсть медведя была слипшейся и мокрой, как будто мальчик облизывал ее все утро. Ребенок улыбался, обнажив ряд гнилых зубов. И его глаза показались женщине немного чернее обычного.

Лариса Львова

Большая и Маленькая

1

Большая Зойка прижимала к груди Маленькую Зоиньку, шептала:

– Дует? Дай-ко укутаю тебя.

И все заматывала ее в драный платок, который выбросила кухарка Домна. А он сгодился – из-под двери несло холодом, даже снежная крупка залетала.

– Тише, Зоинька, не плачь, я куплю тебе калач, – кривя синие губы, напевала Большая.

Но Маленькая все не засыпала, глядела в темноту широко раскрытыми неподвижными глазами.

Ее плач вонзался Большой Зойке в голову – пробирался под полушалок, жидкие волосы, сверлил кость и гудел, словно рой комаров.

Большая начинала биться лбом о деревянную стену, швыряла Маленькую на обындевелую землю каретного сарая.

Ее тело издавало костяной стук, какой бывает, когда упадет на пол мороженая рыба. Маленькая на время замолкала, но потом снова начинала плакать.

Ночь тянулась долго. Очень долго.

Во дворе раздалось: хруп-хруп-хруп. Это дворник Софрон пошел к воротам.

От ворот – хрямс-хрямс-хрямс – прозвучали четкие шаги. Кто-то направился к парадному. Следом прохрупал Софрон.

Большая не выдержала, вскочила, проковыляла мимо сломанной пролетки и двух колясок, прильнула к отверстию в двери.

Доктор? Точно, доктор – с саквояжем в руках. Софрон топтался позади, о чем-то взволнованно говорил. А Зойка и сама знала, что хозяйке пришло время родить.

Большая схватила Маленькую, прижала к себе и зашептала:

– Все, Зоинька, началось. Доктор приехал. Давай иди, поспевай…

Зойка с силой толкнула дверь. Взвизгнули расхлябанные запоры. Образовалась щель между створками. Большая просунула в нее Маленькую и швырнула подальше, на нетоптаный снег. Маленькая упала и осталась лежать, как кусок сухого навоза. Никто в темноте и не разглядел бы.

Большая стала наблюдать. Черный комок шевельнулся. Залаяли соседские псы, но сразу замолчали. А потом завыли, тягостно и горько.

От двери матерно заругался Софрон, взял метлу и стал пробираться по сугробам к забору. Застучал о него метлой, отгоняя беду. Да где там! Чужие собаки всегда чуют Маленькую, тоскуют, боятся. А свои дворовые псы давно поиздохли.

Черного комка уже на месте не было. Смутная тень в свете из окон скользнула к крыльцу. Хорошо, что дверь парадного не заперта по обычаю – для легких родов. Будут им сегодня легкие роды.

Большая Зойка поняла, что уже видит все глазами Маленькой, и порадовалась. Отпрянула от створок, пошла в свой угол. Уселась и опустила темные сморщенные веки. Так удобнее смотреть.

По лестнице, раздувая юбки и белый фартук, сбежала новая горничная Аниска. Ишь, как хлестнула подолом по лысой головенке Маленькой. Но Зоинька умница, обхватила перила ручонками, удержалась.

Вот бы дотянуться до Анискиной белой шеи… Нет уж, Маленькая, не отвлекайся. Не уйдет от тебя эта Аниска. Сначала навести хозяйку.

Вот так незадача! Крашенные в розовый цвет двери в хозяйкины покои закрыты. Это не беда. Маленькой терпения не занимать. Но жирная корова Домна поначертила на них какие-то знаки! Как бы Зоинька не испугалась. Нет, ничего, притаилась возле лепнины, ждет. И Большая подождет.

А псы все воют. Нет, это не собачий вой. Это мамонька голосит в их каморке возле кухни. А Зойка скорчилась возле сундука – мамонька опорожнила штофик и теперь злая. Может прибить, если Зойка высунется. Мамонька все время дерется, стоит только Домне пожаловаться: твоя девка все под ноги лезет, всем мешает. Или – твоя девка опять хозяину на глаза попалась. Или еще вот – твоя девка чашки расколотила. Мамонька часто кричит на Зойку: «Байстрючка!»

Но иногда, напившись вина, гладит разбухшими руками, от которых воняет горчицей и щелоком, жидкие Зойкины космы и шепчет: «Ты, Зойка, смекай: не нашей ты породы, не хрестьянской. В тебе господская кровь! Будь умницей, мож, отец твою судьбу устроит».

Зойка часто смотрится в половинку круглого зеркальца и видит серые жидкие волосенки, невзрачные голубоватые глаза. Как у хозяина Аристарха Петровича. А мамонька – красавица, с русыми кудрями и травяной зеленью в глазах. От кого ж немочь в Зойкиных лице и теле? Точно не от нее.

А мамонька все голосит, бьет кулаком то по столу, то по тугому, как барабан, животу. Кричит: «Куда ж я пойду-то? Одно дите порченое на руках, другое под сердцем. Кому я нужна с приплодом?»

Мамоньке отказали от места. Домна на кухне разворчалась: «И правильно. Нечего свою манду под каждый уд подставлять». И сунула Зойке сухарь – вку-у-усный, от хозяйского пирога. Сказала, глядя, как Зойка мусолит его: «Ишь, лопает. Немтырь, уродина, а жалко – живая ж тварь».

А Зойка вовсе не немтырь. Она разговаривает. Только никто не слышит. Кроме Маленькой… Э-эх… Что-то зевается. Как же долго время тянется. Так и уснуть можно. А без нее Маленькая Зоинька не справится.

2

В людской заполошная Аниска все никак не могла успокоиться – повторяла между шумными глотками чая из блюдца: «Мальчик! Да такой крупный – головенка что тыковка! Аристарх Петрович на радостях доктору четвертной отвалил, сама видела».

Домна поджимала крупные губы – обижалась. Ее в этот раз не позвали «бабить», помогать при родах. Еще обиднее был четвертной, попавший в чужой карман. Как будто этот доктор, а не она, постарался, чтобы хозяйка не скинула дитя прежде времени, готовил для нее наговоренные отвары да обереги на каждый день.

Но потом пухлые, как подушки-думки, щеки расплывались в улыбке – дождался-таки Аристарх Петрович наследника. Слава Ему! А то ведь что за напасть – две жены скончались от преждевременных родов вместе с младенцами. Это за пять лет-то!

Открылась дверь. Сквозняк разбавил приторными духами запахи щей и лука. Вошла экономка Аделаида Исаевна, она же Адка, подлюка и гада. Морда красная, рюши на блузке скособочились, одна пуговица не застегнута. Видать, Аристарх Петрович не сдержался, на радостях побаловался с Адкой.

Подлюка вытащила из-под ажурной шалки графинчик простого стекла.

В нем заманчиво и ало плеснулась настойка. «Брусничная, из хозяйкиных запасов», – подумала Домна и расторопно накинула на клеенку свежую салфетку.

Графинчик опустился на середину стола, рядом появилась большая груша, карамельки. Аниска, которая вскочила при появлении «гады», затопталась на месте, не сводя глаз с угощения. Охоча девка до сластей. Как бы однажды они ей поперек горла не встали…

– Выпейте за новорожденного, – манерно, в нос, сказала Адка. – Да хранит Господь мать и дитя.

Домна наложила размашистый крест, моргнула Аниске: ну чего ты, дурища, порядку не знаешь? Горничная быстро и мелко перекрестилась.

– Премного благодарны, Аделаида Исаевна, да не оставят небеса и вас своей милостью, – пропела Домна. – А то бы присели с нами. Ведь почитай сутки на ногах.

Меж тем острые и пронырливые глаза Домны исподтишка так и впивались в припухшие губы экономки, в прядки, которые выпали из прически. С чего бы это ей так угождать прислуге? Не иначе задумала что-то… Но все их хитрости – экономок, ключниц, горничных, судомоек – у Домны как на ладони. Хозяйка-то еще месяца два в постели проваляется. Такой бутуз, поди, поизорвал ей там все… Аристарху же свет Петровичу одному не спится. Вот и юлит Адка, заискивает. Боится, что Домна донесет хозяйке. Как не раз бывало.

– Почему бы и не присесть? – уже нормально, по-человечески, без гнусавости, сказала Адка и смахнула несуществовавшую пыль с табурета. Уселась и задорно предложила:

– Ну что, по первой?

Домна разлила настойку, пошевелила толстыми губами и опрокинула стаканчик. Эх, крепко зелье… Уж не подмешала ли чего в настойку эта Адка? Сама-то даже не пригубила.

Кухарка захрустела карамелькой. Хрупанье звоном отдалось в полегчавшей голове, перед глазами поплыли радужные пятна. И все же Домна поинтересовалась:

– А вы сами-то чего ж, Аделаида Исаевна?

– Так кровя… Как вы, Домна Егоровна, научили, острого и горячительного остерегаюсь, – ответила Адка и тем самым без масла влезла в Домнину душу.

«Как же, кровя у нее…» – подумала Домна, но не смогла не подобреть.

– А еще одна, дай бог, не последняя, – весело сказала она и снова налила. А потом еще.

Когда графинчик опустел, Аниска устроила локти прямо на столе, уронила на них русую, в завитых кудельках голову. Раздался посвист, какой можно услышать, когда малец наиграется и заснет. Домна и Адка засмеялись. И вот тут-то «гада» проявила себя. Спросила:

– Домна Егоровна, а почему болтают, что в доме нечисть завелась? И вроде бы от нее хозяйские жены мрут?

Другой бы раз Домна нажаловалась на экономку хозяину, но только не этой ночью. Что тут говорить, улестила ей «гада», растопила душеньку. От наливки да ласковых слов слетели запоры с Домниного языка.

– Пусть болтают. А вы не слушайте. Помстится что – не смотрите. Да молитовки не забывайте.

– Что, что, Домна Егоровна, помститься может? – Адка уставила на кухарку расширенные зрачки.

Эвон как экономку разобрало-то… Не иначе заметила чего… А, пущай знает! Мож, поостережется.

– Десять годков тому назад наш Аристарх Петрович заладил щупать бока судомойке Стешке. Красивая бабенка… была. Волосы короной, глаза звездами. За ночь так мог заездить ее, что Стешка нараскоряку в кухню вползала. Первая жена Аристарха все не беременела, а вот Стешка мигом мыша словила. Ей позволили рожать, я и приняла байстрючку. Вот этими руками… – взгрустнула Домна. Поднялась с места, подошла к ларю с картошкой и вытащила уже свой графинчик. С беленькой. Налила себе и Адке. Змеюка, видать, про свои кровя забыла и махнула полстаканчика.

– Дальше, дальше-то что? – спросила Адка, затаив дыхание.

– Знамо что… почитай, два раза в год я Стешке помогала плод изгнать. По наущению тогдашней жены Аристарха Петровича. Стешкина девка росла, лицом вся в отца. А умом – невесть в кого, к тому же немая. Пока однажды Стешка не заупрямилась, отказалась отвар пить. С чего бы? Тут я и дозналась, что нагуляла она. Не от нашего благодетеля плод оказался. Вестимо, я донесла. Должен же в этом доме порядок быть? Аристарх Петрович распорядился прогнать изменщицу вместе с девчонкой, Зойкой ее звали. Ну, дворник и вытолкал Стешку взашей. Она узлы бросила, в каретный сарай зашла. И там… – Домна выкатила из-под пухлых век темные глаза, ее голос упал до хриплого шепота: – Руки на себя наложила!

– Как?! – выкрикнула Адка и сглотнула слюну.

Кухарка усмехнулась одобрительно:

– А вы, Аделаида Исаевна, гляжу, охочи до таких историй…

А потом все же рассказала:

– Повесилась она. Не пожалела ни дитя, которое вот-вот должно родиться, ни девчонку свою убогую. Служивых и чиновных понаехало – не счесть. Все расспрашивали да вынюхивали. Только с тех пор, как зайдешь со свету в темную комнату, так и блазнится: висит удавленница, раскачивается. Потом глаза открывает, а они ровно тухлый куриный белок, и смотрит на тебя. Или поманит. Коли поманила – беда. Сам вскоре приберешься. Так со всеми женами нашего благодетеля случилось, – закончила Домна и вдруг по-трезвому строго прикрикнула: – А ну, говорите, Аделаида Исаевна, видели вы ее?

– Видела… – захныкала Адка. – Вот вышла от Аристарха Петровича, он меня звал постель ему разложить, а она тут и колышется в воздухе.

– Манила? – продолжила допытывать Домна.

«Гада» помотала головой так, что слезы в разные стороны брызнули.

– А чего вы добавили в наливку? – еще больше посуровела кухарка.

– Спи-и-рту… – заныла Адка, скривив рожу и враз потеряв привлекательность.

– Другой раз спирт в склянке приносите, – буркнула Домна. – Засиделись мы. Однако нужно позвать кормилицу, ей скоро младенца питать. Скажите-ка ей, Аделаида Исаевна, чтобы шла сюда. Чаю с молоком налью, булок вчерашних дам. Да порошочку, чтоб грудь полна была.

Адка не захотела уходить, вытаращила испуганные глаза.

– Да не бойтесь вы… Морок-то безвредный. Пока не поманит. Ну, конечно, неприятно… А что делать? Идите себе да молитовку шепчите. Ступайте, я кормилице чаю поставлю.

Но «гада» нашла удобный для себя выход: растолкала Аниску, которая уже вовсю храпела, потащила девку из людской.

Домна усмехнулась. Только она одна ничего не боялась. Ни морока покойной Стешки, ни ее погубителя Аристарха Петровича. Потому что Домне была дана власть. Кем – она сама себе боялась признаться.

3

Большая Зойка встрепенулась, просыпаясь. И вовремя: из детcкой только что вышла дородная кормилица.

Рядом семенила высокая тонкая дама с растрепанной прической и что-то наставительно шептала толстухе.

Из покоев хозяйки донесся слабый голос: «Ада… Ада… воды дай. Моченьки нету…» Высокая дама скользнула за розовую створку, увещевая вполголоса: «Светлана Федоровна, голубушка, нельзя вам воды. Доктор не велел. Грудь разбарабанит, что тогда делать будем? Давайте я вам губки смочу».

Большая Зойка обрадовалась: всяко лучше порешить младенца прежде хозяйки. Эй, Маленькая, не оплошай, не подведи!

Умница Зоинька отлепилась от стены и просочилась в чуть приоткрытую дверь детской. Большая вместе с Маленькой ощутила тепло от изразцовой печи, полюбовалась на лаковую кроватку, помяла в ладони шерстяное одеяло, подула на невесомые кружева. А вот ребенок Зойкам не понравился. Красный и сморщенный. Кислым воняет.

Ну, Маленькая, давай. Убей это страшилище. Выжми жизнь из ублюдка. Изничтожь отродье, хуже всякого байстрюка!

Большая тихонько застонала от удовольствия, когда черный, твердый, как железо, палец Маленькой вонзился ребенку в глаз. Он и не крикнул, только вздрогнули ножки под шелковой пеленкой.

Зоинька потянула за пеленку, выволокла труп из кроватки.

Что ты делаешь, Маленькая?.. Заче-е-ем? С ума сошла? Под кроваткой его все равно найдут. Сумасшедшая… Точно, сумасшедшая! Дрянь! Ты мне не нужна! Можешь не возвращаться вовсе. Паскуда, как говорила кухарка Домна. Выродок.

Прикрылась кружевцами, так что, думаешь, настоящим ребенком стала?! Вон кормилица идет. Она сейчас тебя вышвырнет из дому. А дворник Софрон со двора выметет.

Кормилица тряслась, как осинов лист на ветру. А… Зойкину мамоньку увидала. Дурища. Разве непонятно, что ее давно похоронили, а могилка сровнялась с землей.

Но мамонька все сюда таскается, не может позабыть дом. Потому что тоже дурища. Поменьше бы мужикам подставлялась. Или Домнин отвар пила. Тогда бы жила здесь. И Зойка при ней.

Кормилица нагнулась к колыбельке, рукой отвела кружевца. Побледнела. Снова закрыла накидкой личико Маленькой. Оглянулась, попятилась и рухнула на пол. Аж стол и стулья подпрыгнули. Как забавно-то получилось! Молодец, Зоинька! Умница, Маленькая!

О! Хозяйка, Светлана Федоровна, третья жена Аристарха Петровича, сюда плетется. Согнулась в три погибели, стонет. Край рубахи в красном. Неряха. Ой, что сейчас будет!

На кормилицу даже не посмотрела, сдернула накидочку. Широко, как пойманная щука, раскрыла рот.

Большая Зойка развеселилась.

Лысая, с облезшей кожей, двумя дырками вместо носа, Маленькая смотрела на Светлану Федоровну глазами-пуговицами, щерила беззубую черную пасть.

Ну что ж ты, хозяйка, застыла? Целуй своего ребенка, прижимай к груди! Не хочешь?

Маленькая выпала из рук Светланы Федоровны, которая осела на пол рядом с кормилицей.

Зоинька-затейница выпуталась из шелков, выкатила из-под кроватки мертвого ребенка, закутала его в пеленки, как могла. А сама забилась под кресло.

Хозяйка очнулась первой, и не скажешь, что дохлячка. Схватила шелковый сверток, подползла к печке, открыла голой рукой чугунную дверцу. От ее пальцев поднялся едкий дымок. Но Светлана Федоровна ровно ничего не заметила. Взяла и сунула тельце в пеленках прямо в огонь. А руки от пламени не отдернула, дурища, зашлась в визге.

Влетела та высокая тонкая дама, которая появилась в доме месяц назад и откликалась на Аду.

Зойкам стало весело, хоть пляши: уж так громко орали дамы в два голоса!

Дальше все будет неинтересно. И Большая угнездилась спать. Но Маленькую позвать не забыла. Ну, погорячилась, когда прогоняла. Им поодиночке никак нельзя.

Большая Зойка дождалась Маленькую. Начала укачивать. Потом надоело, и она отшвырнула ее в угол. Принялась биться головой о стену. Не помогло. Пронзительный плач стал громче. Совсем как тогда…

…Зойка чуть не задохнулась от крепкого, сумасшедшего объятия мамоньки. Последнего объятия. Почувствовала, как намок платок на лбу от ее слез. Еле разобрала причитания:

– За мной не ходи… Ступай в дом… Тебя не посмеют прогнать… В тебе господская кровь!.. Домна все знает. Она тебя пожалеет… И не вспоминай свою мамоньку… забудь… Прощай, дитятко!..

Зойка замерла возле брошенных мамонькой узлов. Хотела крикнуть, чтобы она не ходила в сарай. Там плохо, а в углу за старыми дощатыми панелями, наваленными грудой, вообще тошно. Под слоем рыхлой земли младенчики плачут. Они злые. Мамоньке лучше идти на речку. Зойка один раз только ее видела, когда с прачкой-поденщицей ходила белье полоскать.

Ее нарочно отослали, потому что Домна увела мамоньку в черную баню, которая для прислуги, и там заперлась.

И стоя на берегу, семилетняя Зойка поняла, что быстрая вода – самое лучшее, чистое место. Там нет злых младенчиков. Там только те, кого взяла река или кто добровольно отдался ей.

Мамонька долго болела после той бани. А потом отказалась пить Домнины снадобья. И вот ее прогнали.

Зойка побежала к сараю, приоткрыла дверь. Мамонька дергалась в петле. Потом затихла. Но вспучившийся горой живот все жил. Когда он отвис, то в лужу под ногами мамоньки полилась кровь. И шлепнулось что-то мерзкое, серо-красное.

Это была Зоинька. Маленькая Зоинька. Ее роток кривился в плаче, ножки и ручки двигались.

Большая замерла, вспоминая, как подобрала Маленькую, как спряталась вместе с ней за панелями. А чтобы Маленькая не верещала, зажала ей рот и нос ладонью – в сарай же дворовые понабегут, служивые. Могут унести вместе с покойницей и Маленькую. Зоинька дышать перестала, а вот плакать – нет.

Большая Зойка усыпила себя воспоминаниями. И не увидела, что проказница Маленькая поворочалась на земле, да и поползла из сарая прочь.

4

Светлану Федоровну вязали впятером: Софрон, дворецкий, Домна, Адка и Аристарх Петрович. Ее руки превратились в обугленные клешни, но тело обрело невиданную силу и верткость. Все потому, что оно больше не подчинялось разуму.

Младенец, похожий на головешку, лежал на столе. На него с брезгливым сожалением поглядывал Аристарх Петрович. Детскую наполняла едкая тошнотворная вонь.

Хозяйку увели в ее покои, Софрон отправился в участок, Домна свалила свою работу на судомойку и поденщицу, пошла спать.

Аристарх Петрович прихватил из буфета пузатую бутыль и поманил за собой Адку. Аниска должна была присматривать за Светланой Федоровной, когда проводит восвояси кормилицу.

Едва дворецкий закрыл дверь за толстухой, еле державшейся на ногах, Аниска увидела здоровенного рыжего кота с коротким хвостом, надорванными ушами и желтыми надменными глазами. Он стоял и, видимо, раздумывал, куда податься в новом жилище.

– Ай! Лукич, ты кошака впустил! – воскликнула горничная.

Старик подслеповато прищурился.

– Лови, Анисьюшка, лови скорей! Хозяюшка и так хворая. Эх…

Аниска побежала за жирным котом, который приблудился так некстати. Всю живность в доме поизвели, потому что Светлана Федоровна покрывалась пятнами и плохо дышала. Зато крыс и мышей стало немерено. Видать, почуял кошак добычу. И откуда он взялся? Вот что случается, когда собак во дворе нет.

Котяра порскнул вверх по лестнице. Не на кухню, не в людскую! Аниска – за ним. Зловредная тварь помчалась в гостиную, а там и до хозяйкиных покоев недалеко. Но вдруг взбила шерсть на выгнутой дугой спине. Зашипела.

Аниска огляделась – нет ли метелки или шеста, которым тушат верхний свет. А когда глянула на кота, то увидела, что животное, прижав уши и припав к полу, подбирается к странной сморщенной фигурке. Кукле, что ли… И эта кукла стояла на кривых ножонках, растопырив черные, словно горелые, пальцы. В глазах-пуговицах, которые сверкали оловянным блеском, было столько лютой злобы, что Аниска затряслась от ужаса. Ей ли, здоровой крестьянской девке, которая супротив иного мужика посильнее будет, бояться какой-то куклы! Но вот поди ж ты…

Кошак с утробным воем бросился на куклу. Она взмахнула рукой, и животинка завертелась на полу, перебирая лапами и волоча за собой вывалившиеся кишки. Кукла перевела взгляд на Аниску. Пуговичные глазки снова недобро блеснули.

И вот тут случилось то, о чем намного позже православная Аниска расскажет батюшке и так напугает, что он не раз проснется ночью в холодном поту.

Под потолком появился тот морок, о котором тихо шептались в людской и вовсю талдычили на улицах, в кабаках, на рынке и в лавках городка.

В Анискину крепкую голову и прийти не могло такое – она увидит наяву покойницу! Ту, которую похоронили много лет назад за оградой кладбища, без креста.

Удавленница покачивалась на толстой пеньковой веревке, выкатив гнилые глаза, шевеля темным языком, который на пол-ладони вывалился изо рта.

Ее руки пришли в движение, задергались, протянулись к Аниске.

Под юбкой забились босые ноги.

Аниска стояла истуканом и чувствовала, что не может вздохнуть-выдохнуть. Словно покойница принесла с собой загробные муки.

«Хорошо, что она вроде как на привязи», – мелькнула мысль в простоватых Анискиных мозгах.

Но мертвячка, скособочив голову, начала скрести осклизлыми пальцами веревку.

«Отвяжется сейчас!» – запаниковала Аниска, не в силах отвести глаз от морока.

И чуть было не поплатилась за свою недоглядливость.

Чертенок, или кукла, или еще какая тварь уцепилась за подол и стала карабкаться по Анискиному переднику. Видать, не знала, что шустрая и крепкая деревенская девка не боится ни мышей, ни крыс, может запросто убить ударом руки кроля и силы в ее широких ладонях немерено.

Аниска схватила дьявольское создание и отшвырнула прочь. Но миткалевый передник все же порвался – кукла не уступила горничной в упрямстве и не выпустила ткань из пальцев.

Тварь улетела к экрану камина и замерла.

С воплем Аниска подхватила мраморный столик для карточных игр и уже хотела было придавить гадину, раскрошить ее в прах.

Тут Аниску что-то сшибло с ног. Удара она не почувствовала, но завалилась ничком, а тяжеленный стол грохнулся рядом.

Аниска от страха описалась, потому что подле себя увидела морок. И разглядела в подробностях червей, кишевших в складках гнилой плоти, язвы тления, глаза, похожие на стухший куриный белок.

Девка забормотала «Отче наш…» и приготовилась к смерти.

Но удавленница лишь покачала головой, с которой вместе с волосами слезала кожа, и заковыляла к чертовой кукле.

А маленькая тварь зашевелилась, вскочила на ноги. Ее глазенки при виде покойницы полыхнули багровым пламенем, рот раскрылся в безмолвном крике.

И Аниска своей нехитрой душой поняла, что это дьявольское создание хуже всех удавленниц, вместе взятых.

На грохот приплелся старенький Лукич и уставился на морок, поднял руку для креста, но так и застыл в ужасе.

Потом он тихо осел на пол, повалился на бок без сознания.

Когда Аниска отвела взгляд от бедолаги, мертвячки и чертовой куклы уже не было.

В Анискиной голове заметались мысли. Что это такое: божий гнев, божья кара или искушение? А может, знамение? Люди правду говорили. – И Аниска, далеко обходя и место, где стояла покойница, и дворецкого, пошла звать на помощь.

5

Пушистый от снежка день заглянул в окошко каморки, где проживала кухарка Домна, омыл все ненавязчивым сиянием. Не смог только высветлить мрак в углу между стеной и изголовьем. И вроде бы эта темень шевелилась, как живая.

А Домна храпела во всю мощь широкой груди, выводила такие рулады, что колыхались кружевные рюши на подушке, дорогом и милом сердцу подарке второй хозяйки. За особые услуги.

Причина глубокого сна праведницы была в пустой стклянке на столе. А также в ее преданной службе тому, кто будет посильнее самого Аристарха Петровича.

Очень, очень давно Домна неотесанной, неуклюжей девахой пришла в новый деревянный особняк. Дичилась, пугалась, не умела ни за столом прислужить, ни толком комнаты убрать. Зато имела главное достоинство – грудь и бедра, которые невозможно было прикрыть скромным платьем горничной. Задница Домны так и просила звонкого хлопка. А еще воодушевляла Петра Аристарховича на ночные похождения.

Увы, Домна слишком быстро оказалась непригодной для игрищ, потому что сразу же забеременела. И как ни исхищрялась, одолеть хозяйскую брезгливость не смогла. В срок родила младенчика, такого же верезгливого и охочего до Домниных титек, как Петр Аристархович.

И месяца не прошло, как Домна нашла дитя бездыханным. Понятно, кто ж потерпит полон дом байстрюков. Поскольку к материнству Домна относилась как к неизбежной докуке, ее обеспокоила только полная молока грудь. Но тут народился Аристарх Петрович, и Домна стала кормилицей.

Однажды ночью она так устала ждать, когда же наконец вялый и хилый наследник насытится, что сама уснула. Очнулась под утро от холодка под мышкой. Глянула и обмерла. Заспала! Придавила Аристарха Петровича!

Домниным страданиям не было предела. Трясла, колотила по спинке холодное тельце, дула трупику в рот, растирала пятки. Но поздно… Теперь ей не увидеть завтрашнего утра. Как ни лют и скор на расправу Петр Аристархович, хозяйка – настоящий зверь. Она за своего детеныша… Не жить Домне, не жить…

И тут на стене детской появился рогатый силуэт.

Домна протерла вспухшие глаза.

Рогатый выступил вперед, потянул за собой стену, так что потолок и обои в цветочек перекосились, да все вокруг показалось сломанным, скособоченным.

Домна затаила дыхание.

Ей почудилось, что прозвучал голос. А может, не голос. Какой-то рокот, словно из-под земли. Из тех глубин, которые видеть живым нельзя.

Ой, лихо…

Рогатый открыл глаза, полные адского пламени.

Домна почуяла, как из нее утекает жизнь: все меркнет перед глазами, болезненной судорогой в груди заканчивается дыхание, а сердце становится большим-большим и замирает…

Рогатый дохнул смрадом из ощерившейся пасти.

Все, что было в детской, полыхнуло языками ледяного синего огня.

Домну вместе с трупом младенчика потянуло к громадным осклизлым клыкам…

Она очнулась от перханья и содрогания тельца в руках.

Аристарх Петрович желали кушать.

Домна, не помня себя, вложила окаменевший холодный сосок в жадные губенки. Дитя зачмокало. Завоняло серой – хоть окошки открывай.

Совершенно черные, мертвые герани и фикус, которые сгорели в синем пламени, говорили о том, что Он был здесь. И Домна знала, что за покровительство должна заплатить. За одну жизнь сотней жизней.

Только почему не расплавился крестик на суровой нитке? Нешто Рогатый потерпит? И тут же пришла мысль, что Ему все равно.

Домна исправно служила своим хозяевам. Наслаждалась властью. Ее не тревожили мороки убиенных в утробе или колыбели младенцев, не беспокоили тени их матерей. Только она одна знала о тайных местах в каретном сарае, в саду у заборов, где хрупкие косточки превращались в землю.

Домна проснулась от стука в дверь и громких всхлипов. Аниска… черти б ее взяли…

– Чего тебе?.. – спросонок хрипло спросила она. – Входи уж…

Аниска с плачем бросилась к Домне, которая по-царски возвышалась на своих перинах, упала на колени, приникла к ее пухлой, словно набитой ватой, ручище и все рассказала. Домна глядела на вздрагивавшие развитые кудельки горничной и наслаждалась. Вся прислуга знает, кто в этом доме главный.

Однако что за чертячья кукла? А если… Стешкину девку, которая Зойка, так и не нашли. То есть не искали. Пропала да пропала. Кому она нужна? Конечно, Домна для нее куска не жалела – таки хозяйская кровь. Но темечко чесать не стала, когда поняла, что никто не видел байстрючку после того, как обнаружили ее мать-удавленницу в каретном сарае.

Зато теперь ясно, почему Стешкин морок так привязался к дому. Поди, ищет свое отродье. А пущай ищет, Домне-то что… Людской страх ей только на руку.

И тут в голову пришла мысль, которая словно подбросила кухарку с постели, заставила вскочить и заорать на заплаканную Аниску:

– А ну, пошла прочь! Обслюнила всю руку! Займись делом, скажи на кухне кофею сварить. Служивые сейчас прибудут. Ступай!

Аниска быстренько скрылась.

А Домна, выкатив глаза и часто дыша, думала о том, что у Рогатого могла появиться еще одна прислужница. Тогда беда…

Но как Он мог позабыть преданную Домну? Или она провинилась в чем?

Домна не увидела, что на подушке за ее спиной копошилось нечто черное, все в шматках облупившейся кожи, и оставляло на нежном батисте темные следы.

Кухарка повалилась навзничь на постель, в раздумьях стала смотреть на побелку потолка и вдруг почуяла острую вонь.

– Тьфу, Аниска, что ли, пропастину притащила? – сморщившись, проговорила Домна.

И тут же почувствовала, как что-то холодное, слизистое коснулось ее щеки.

Повернувшись, не успела ничего понять, только глаза обожгла дикая боль.

Кто-то безжалостно, с хрустом и хлюпаньем, колупался в ее глазницах.

От неимоверной муки Домна потеряла сознание.

А когда очнулась в сплошной темени, схватилась тряскими руками за грудь.

Пальцы ощутили студенистую мякоть, истекавшую теплой жидкостью. В ноздри ударил запах свежеразделанной свиной туши. «Откуда здесь убоина?» – успела удивиться Домна.

А потом захрипела.

– Помоги… прошу… – только и смогла вымолвить кухарка.

В ушах прозвучал дикий хохот, потом тоненький младенческий плач, а после – тот вой, который издают бабы, когда железным крючком из них тянут раздробленный плод. И снова хохот…

– Обма… – беззвучно прошептали Домнины губы и застыли.

И наступила тьма.

6

В промороженном насквозь каретном сарае раскачивалась во сне Большая Зойка. Но даже в забытье с ее раскрошившихся губ слетало нытье. Зойка злилась на Маленькую, на свою мертвую мать. Маленькой бы все проказничать. А мамонька не разрешает – является людям, руками машет – отгоняет. Мамонька – дура. Полоумная. Разве можно прощать людей? Они-то ей ничего не простили.

Но вот Большая завалилась набок и очнулась. По привычке протянула руку и не обнаружила холодного скрюченного тельца Маленькой.

Что?!

Пустые Зойкины глаза со впавшими зрачками открылись.

Проворонила Маленькую!

Беда!

Вдруг ее найдут служивые, которые, наверное, уже в доме?

Большая попыталась осмотреть все вокруг глазами Маленькой.

Зоинька, вся в крови, как при ее рождении, подбиралась к спальне Аристарха Петровича. Большая никогда не была в этой части дома, поэтому из-за любопытства до нее не сразу дошло: нужно сию же минуту остановить Маленькую.

Дневной свет не проникал сквозь плотные темные гардины на окнах. А от закрытой двери покоев Аристарха Петровича веяло бездной, пропастью, и на полированной поверхности чудились отблески дьявольского огня. Понятно, хозяин же принадлежит Ему, той силе, которая враз может укоротить жизнь обеих Зоек. И глупая, глупая Маленькая лезет на рожон.

Стой, Зоинька! Поворачивай назад, Маленькая!

Да где там… Попив чьей-то кровушки – а, мерзавка Домна не в добрый час подвернулась! – Маленькая со своего пути не свернет.

Большая чуть не разодрала рот в беззвучном крике. Только с дощатого потолка сарая полетела вниз труха, да над всей округой подняли грай околевавшие от холода вороны.

Большая Зойка застонала от бессилия, подбежала к воротам сарая и стала изо всей силы хлестаться о них.

Ну почему ей не дано выбраться отсюда? Если Маленькую не остановить, она погубит их обеих!

Большая Зойка, которую корежила беспомощная ненависть, не смогла увидеть в щель между створками, что дворник Софрон изумленно вытаращился на ворота каретного сарая, ходившие ходуном. А услышав заунывный, как по покойнику, вой соседских собак, дворник выпростал из-под зипуна и рубахи крест, сложил крестом же снеговую лопату и ломик для льда, и двинулся к сараю.

На крыльцо вышла раздетая Аниска, крикнула:

– Софрон, сходил бы ты еще раз в участок! Все по комнатам попрятались, мы вдвоем с судомойкой крутимся! Да и за Лукичом нужно присмотреть – все никак отойти не может…

– Анисьюшка… Подбери у дровяника пару досок да притащи молоток с гвоздями! – свирепо, но отчего-то с дрожью в голосе сказал Софрон. – Вишь, ломится нечистая сила!..

– Это из каретника, где несчастная судомойка Стешка… Ой! – начала было Аниска, но вскрикнула и живо скользнула обратно в дом.

Выскочила уже в наброшенном тулупе и чьих-то громадных валенках, с молотком и ящичком.

Софрон мотал головой при каждом ударе и сквозь зубы шипел:

– Быстрее!.. Быстрее!..

Вдвоем с Аниской они налегли на ворота, заколотили скакавшие под их руками створки.

Отойдя ненамного от успокоившегося каретного сарая, Аниска спросила:

– А ты видел там?..

– Видел, – откликнулся враз осунувшийся, словно после долгой и тяжелой болезни, Софрон. – Только ты это… как прибудут служивые, ничего не говори.

– Служивых ли нам бояться? – возразила Аниска.

– Не… – помолчав, ответил Софрон и показал рукой на верхний этаж, где была спальня Аристарха Петровича.

И в тот же миг на них обрушился дикий крик из дома.

В то время когда дворник и горничная укрощали взбесившиеся ворота сарая, из спальни хозяина вышла всклокоченная, небрежно одетая Аделаида Исаевна. Ее взгляд пьяно плавал, вспухшие губы улыбались, а ноги нетвердо стояли на полу. Покачиваясь, она направилась к лестнице.

Но вдруг что-то помешало ей сделать следующий шаг.

Адка все же двинулась вперед и чуть не упала. Юбка, что ли, зацепилась? Аниска плохо убирает. Надо бы ей устроить нагоняй, а то и рассчитать. Уж больно хороша собой девка… Она же, Аделаида, теперь полная хозяйка в доме. Аристарх Петрович пообещали, если… ну, в общем, если Аделаида кой-что сделает. И она расстаралась. А потому…

Адка замерла. Под подолом явно что-то закопошилось, задергало нижние юбки. Ой, холодно и скользко… панталоны-то остались в Аристарховых покоях.

Адка захлопала руками по юбкам, потом в панике задрала их к подбородку: а ну как крыса?!

Но это была не амбарная тварь.

На обезумевшую от омерзения и страха экономку уставились глаза невиданного существа – сморщенного, с отслаивавшейся темной кожей, покрытого тленными язвами.

Адка взмахнула рукой – смахнуть, прогнать уродину.

Но тварь мигом вскарабкалась по Адкиной ноге и ткнулась в низ живота.

И тут боль пронзила Адку. Необычайно острая, рвавшая ее лоно, которое еще помнило ласки Аристарха.

Адка рухнула на спину, изогнулась в попытках вытащить из себя эту тварь, но чудище оказалось проворнее.

Адка заверещала что есть мочи, но смогла только царапать руками пол.

Из спальни показался раздраженный Аристарх Петрович. Он выпучил глаза от изумления: на полу, суча ногами, испуская дикие вопли, крутилась его любовница. Ее живот вздымался горой, содрогался. Кожа на нем натянулась и посинела, истончаясь и грозя треснуть. Пупок уродливо выпал.

Через миг Адка пустила изо рта розоватую пену и затихла. Ее глаза остекленели.

Прибежали Софрон и Аниска, остановились, словно пораженные молнией.

Адкин живот лопнул с негромким треском. Разлилась вонь порванных кишок.

Высунулись черные ручонки, которые с легкостью отрывали куски плоти. Появилась маленькая голова, выплюнула кровь из беззубого рта.

Софрон окаменел, зато проворная Аниска, которая так и не выпустила из рук молотка, вдруг подскочила к покойнице и вдарила изо всей силы по этой голове. И не остановилась до тех пор, пока от молотка не полетели во все стороны осколки костей и мяса.

Господский дом опустел только к ночи. Покойников отвезли в мертвецкую, Светлану Федоровну и Лукича – в лечебницу, Софрона и Аниску – в участок. Аристарх Петрович отбыли к родственникам.

Большая Зойка впервые осталась в одиночестве.

Но ведь это не надолго, правда? У Аристарховой родни целый выводок молоденьких дочек. На прошлое Рождество приезжали с визитом, Зойка их видела. А на смену Домне и Аниске понабегут бабы из нищей, голодной деревни…

Ксения Кошникова

Зверинец

Кто был новеньким, тот знает, как это непросто. В очередной раз убедился в этом и Антон, когда оказался запертым в кабинке туалета в разгар учебного дня. Он еще раз, с силой толкнул дверь, но безрезультатно: похоже, крепко подперта снаружи. Не орать же теперь на всю школу. Антон опустил крышку унитаза, здесь они были чуть ли не золотые, кабинка просторная – полный комфорт.

Антон усмехнулся. Идиоты, детский сад – штаны на лямках.

Голоса в коридоре стихали. Начинались уроки.

В эту школу он перевелся осенью, когда родители вдруг принялись за его воспитание. У Антона они были, как говорится, не из простых. Мать – интеллигенция высшей пробы, по настоянию собственных родителей начала строить дипломатическую карьеру, но ее увлек глянцевый мир моды (впрочем, с ее умением подать себя и внешностью – точеная фигура, ноги от талии, пшеничная коса с кулак толщиной – это был вопрос времени); отец – биохимик, золотые мозги, мечта охотников за головами. Сладкая парочка, ни убавить, ни прибавить.

Встретились они на какой-то вечеринке, и вскоре после этой встречи родился Антон, непозволительно рано для успешной карьеры. Отцу предложили выгодный контракт за океаном, отказываться от него во имя местной призрачной стабильности семейного гнезда было бы слабоумием. Оба были очень молоды, хотели повидать жизнь и найти под солнцем место потеплее.

Потому Антона, недолго думая, отдали на попечение бабушке и деду – родителям отца – и устремились к светлому будущему, пахнувшему хрустом зеленых бумажек, престижем и вольным ветром.

Бабушку Антон почти не помнил. Ласковый голос, щекочущий ноздри запах «Красной Москвы», черные с красными цветами платки, креповые платья, которые дед так и оставил висеть в шкафу. Анна, голубка, которую он не мог забыть, немного напуганная молодая женщина с фотографии, где оба они были похожи на актеров черно-белого кино. Дед нес свою тоску, которая с годами не становилась легче, сквозь дни и ночи, научился уживаться с ней, как с неприятной соседкой, и находил утешение в воспитании внука.

Они жили вдвоем скромно и просто. Антон любил деда искренне. Его восхищал цельный характер, стойкость и нехитрые, непоколебимые принципы, которые тот внушал Антону с ранних лет мягко, но настойчиво. Не обижай слабых, Антоша, не бери чужого, не бей первым, но если нападают – защищайся.

Родители приезжали и уезжали. Они никак не могли осесть на одном месте. Дипломатическая карьера, которую, по настоянию собственных родителей, еще пыталась построить мать, впрочем, уже тогда чаще мелькавшая больше на страницах светской, чем новостной хроники, требовала известной гибкости, отец трудился на благо западной науки. Бывало, они сами месяцами не видели друг друга и приезжали к Антону порознь, оставляли деньги, местные деликатесы, одежду, технику, особенно часто – телефоны. Но Антон ходил с простеньким сенсором, который выбрал сам, не желая выделяться. В местной школе его знали с первого класса, и конфликт на социальной почве случился только однажды.

– Ты мамочкин или папочкин? – презрительно спросил Тимур, нахальный развязный парень, слывший в школе «проблемным ребенком», и ткнул его пальцем в грудь. – Без них-то зассышь?

Антон не зассал.

Они дрались долго, до кровавых соплей, до полного изнеможения, не щадя ни себя, ни противника. Поднялись одновременно, одурев от схватки, и Тимур первым протянул грязную ладонь.

– Беру свои слова обратно. Давай мир.

Кто бы сказал Антону тогда, что вскоре они будут неразлейвода – не поверил бы.

Антон не ждал перемен, когда родители, в очередной раз приехав, на сей раз вместе, вдруг объявили: насовсем. «Во всяком случае, надолго», – сказала мать, оценивающе разглядывая Антона. Дело было в мае, впереди маячило лето, деревня, где у деда цвели вишни и на девять соток раскинулся огород. Родители против планов сына не возражали, занятые обустройством новой жизни. И Антон не ожидал никакого подвоха, когда, уже вернувшись в город в августе, услышал от матери:

– С осени пойдешь в пятнадцатую гимназию. Я уже все устроила. Будешь учиться в нормальной школе.

Антон опешил.

– А моя – ненормальная? – с вызовом спросил он. – Отец там учился и вроде выучился.

– Хорошая школа, – одобрительно откликнулся отец, не отвлекаясь от ноутбука. Стекла очков блестели отраженным светом экрана, на столе, как бастионы, громоздились кипы распечаток. – Меня там сделали человеком! Но мама дело говорит.

Мать улыбнулась мягко, подошла, соблюдая дистанцию. Шелковый халат серо-жемчужного цвета оттенял дымчатые серые глаза. Она вся была шелковая и стальная, и, глядя на нее, Антон никак не мог понять: что привлекло в ней когда-то смешливого и прямого отца.

– Лучше, чтобы аттестат у тебя был из другой школы. И к тому же пора заводить нужные знакомства. Ты понимаешь…

– Не понимаю.

Мать замолчала (улыбка стала еще мягче), положила руку на плечо Антону. Он вздрогнул, отвыкший от ее прикосновений. Как фокусник из шляпы, мать извлекла откуда-то небольшую коробку.

– Это к новому учебному году.

Логотип Антон узнал сразу. Несколько таких коробок лежали у него в ящике. Кровь бросилась к лицу при воспоминании о том, что Руська, вульгарная и притягательная девица из параллельного, во всеуслышание пообещала сделать за такой телефон, никого не стесняясь, зная, что неоткуда его достать. При мысли о Руське, о том, что он мог бы проверить твердость ее слов, Антону стало жарко.

– Нет, – он встал, сбрасывая руку матери с плеча, – из своей школы я не уйду. Знакомьтесь, с кем хотите, – мстительно закончил он.

Мать не воспитывала и не переубеждала. Вместо этого нанесла дипломатический визит тестю, а против деда Антон играть не мог.

Теперь дед сидел в песочном круге света старой лампы и делал вид, что разгадывает кроссворд, а на самом деле вел переговоры с Антоном.

– Ты чего артачишься насчет гимназии? Дело-то хорошее. Имя артистки, игравшей в «Азазель». Шесть букв, вторая «а».

– В гробу я видал эту гимназию. Не знаю.

– И я не знаю. Ты не горячись, жизнь – длинная дорога, а твои родители жизнь повидали, хорошую жизнь. И тебе хотят лучшей жизни. У Данте – часть загробного мира, где в ожидании рая отбывают свой срок покаявшиеся души.

– Жопа, – выдохнул Антон сквозь зубы.

– Жопа не подходит, – терпеливо ответил дед. Вторая «и».

– Тогда нецензурно, – огрызнулся Антон. – Я тебя не оставлю.

– Конечно, не оставишь, Антош, – кивнул дед. – Ты же не на другой край света уезжаешь. Но насчет гимназии… Сделай это ради меня. В знак уважения к своему старенькому дедушке.

От этого простого, такого предсказуемого и совсем не дипломатического приема у Антона кольнуло в груди. Он отвернулся, пока дед не придумал чего-нибудь похуже.

Жопа.

– Ну чего ты, в самом деле, – спросил дед из-за спины, так же, как говорил ему в детстве, когда Антон боялся идти к зубному, хотя щека уже распухла, а голова болела так, что в глазах крутились огненные кольца; когда впервые местный хулиган неполных семи лет без предупреждения ударил Антона в нос, и он вдруг, к своему стыду, расплакался, не столько от боли, сколько от обиды. И еще много раз дед клал ему руку на плечо, тяжелую и спокойную, казалось, одним прикосновением отменяющую любые беды и страхи, и говорил: «Ну чего ты в самом деле. Как маленький».

Вот так Антон и оказался в жопе, точнее в пятнадцатой гимназии. Тут учились сливки разной степени жирности, те самые мамочкины и папочкины, о которых говорил Тимур.

Учеба была напряженной. Некоторые предметы пришлось подтягивать, особенно ненавистные гуманитарные науки. Сам Антон больше всего любил то, что можно ощутить, потрогать, мастерить своими руками. Труд, физкультура, действие тела, результат. Возникшее из ничего нечто, даже если это была колченогая табуретка, находило свое место в мире и, в отличие от нагромождения абстрактных понятий, имело практическое применение. Но труда своим ученикам пятнадцатая гимназия не предлагала. В длинном списке факультативов, обязательных к посещению, были лишь умозрительные и бесполезные, с точки зрения Антона, предметы, такие как риторика или курс политологии.

Антон уткнулся в смартфон. Тима прислал фотку из столовки: смеется, позади сверкает стразами на ногтях Руська.

Прощание вышло скомканным. Неловкое пожатие рук, взгляды в сторону, Руська улыбнулась краешком жирно накрашенных губ, пропела «прощай, любить не обязуюсь». Судя по веселому селфи, они без него не скучали. У них шла своя жизнь, из которой изъяли один элемент, но разрыв быстро срастался, а элемент был выброшен и высажен на чужую планету, покрытую искрящейся коркой льда. То, что она действительно чужая, Антон понял сразу: по рукопожатиям, по взглядам местных гуманоидов, по разговорам, стихающим по мере его приближения.

Они не отвергли его напрямую, но и не приняли. Когда тихая неприязнь переросла в такую же тихую травлю, он, занятый собой и учебой, не заметил.

Впрочем, травлей, как привык понимать ее Антон, насмотревшись в своей школе всякого, назвать это было нельзя. Дед бы сказал «пакости».

Никто не караулил после школы, не изводил обидными прозвищами, не выдумывал причин для вражды. Зато был пропавший в неизвестность учебник накануне опроса, протекший сам собой «штрих», пустой лист сданной контрольной работы с его фамилией, взгляды, шепот. Словом, они были стайными зверьми, и они кружили, присматриваясь к потенциальной добыче, не переходя, однако, к делу.

Только однажды они зашли дальше. На уроке физики, незадолго до звонка, Антон поднялся, чтобы ответить, а когда сел, что-то негромко хлюпнуло. Между ног стало влажно, стул под ним омерзительно заскользил. Он уткнулся в тетрадь, стараясь ничем не выдать охватившей его растерянности и злобы. Прозвенел звонок, Антон остался сидеть, но никто не вставал. Они ждали, с предвкушением и интересом.

В полной тишине Антон поднялся. На стуле остались липкие красные разводы какой-то жижи, похожей на томатную пасту. Антон почувствовал, как быстро краснеют лоб и щеки, когда понял, чего хотел этот зверинец.

Они и не собирались запугивать. Они хотели унизить его и развлечься.

Антон побросал в рюкзак вещи и уже пошел к выходу, но девичий голос за спиной сказал:

– Я могу помочь.

Антон так удивился этому внезапному предложению, что обернулся, не подумав. Лиза, девчонка, похожая на кошку со злыми глазами, зачем-то протягивала ему белый конвертик.

– Возьми. С каждым может случиться.

Антон уже протянул руку, скорее машинально, но ничто в недобром Лизкином взгляде, в тонкой руке, предлагающей помощь, не вызывало у него доверия. И от этого, видно, она потеряла терпение. Раздосадованная, что шутка не удалась так, как они ее задумали, обсудив между собой, она рассмеялась, и громко, чтобы слышали все, сказала:

– Ничего, и у меня месячные иногда приходят раньше.

Это была команда. Грянул смех, улюлюканье, где-то слева сверкнул чей-то оскал, и Антон ударил не глядя, а потому неудачно: костяшки скользнули о зубы, он ударил еще раз, повалил противника на пол, но кто-то поймал его за локоть и обхватил сзади, не слишком сильно, но упрямо, приговаривая в ухо: «Не надо, не надо, не связывайся».

Под ним, прижатый коленом, неловко возил по полу руками тощий парень. Из разбитой губы текла кровь, пачкая белоснежную рубашку.

– За драки исключают, – проблеяла какая-то блондинка, овцеватая девица с первой парты.

– А ты думаешь, я боюсь?

В его голосе было столько злобы, что эта дура даже отшатнулась, опасаясь, что Антон бросится и на нее.

Кто-то сзади снова настойчиво потянул его за локоть, и Антон наконец обернулся.

Невысокий парень был похож на зверька: острый подбородок, круглые темные глаза, рыжеватые волосы, напоминающие шерсть то ли лисы, то ли белки.

Он вдруг подмигнул Антону и упрямо потянул за руку к выходу.

Они вышли в коридор, спустились на первый этаж, где стояли шкафчики с личными вещами учеников.

– Я Макс, – парень протянул руку.

– Знаю, – Антон кивнул, отвечая на пожатие.

– А так и не скажешь.

– В смысле?

– В смысле по тебе не скажешь, что ты знаешь хоть кого-то в своем классе. Всегда такой вид, типа я босс, забежал на пять минут между чартерами.

– Кто бы говорил, – буркнул Антон.

Макс хмыкнул. Привстав на цыпочки, он рылся в своем шкафчике. Оттуда выпали какие-то металлические штуковины, два разобранных планшета, клубок проводков, несколько учебников и россыпь кредиток. Макс был местным гением, победителем и лауреатом международных олимпиад, спикером конференций, даже получил какой-то грант в области программного обеспечения чего-то там. Все это, включая, собственно, имя Макса, Антон узнал, от скуки разглядывая доску почета. Портреты видных учеников со всеми возможными регалиями в виде венков из золотистой фольги красовались на ней, как указующий верную дорогу перст. Кроме всего прочего, Антон с интересом обнаружил, что Макс числится в их классе, но тот, видимо, занимался по индивидуальной программе и появлялся в школе эпизодически. В классе с ним не общались, но и не задевали. У Макса было что-то вроде статуса неприкосновенности, какой имеют все выдающиеся люди, слишком недосягаемые, чтобы цепляться к ним всерьез.

Макс наконец вынырнул из недр.

– Вариант не лучший, – скривился он, протягивая Антону помятые, но целые форменные брюки. – Держу тут на всякий случай. Примерь-ка.

– Спасибо, – растерянно поблагодарил Антон.

– Friend in need is friend indeed,[16] – хохотнул Макс.

Friends они, конечно, не стали, но с того дня иногда обедали вместе. Манера общения у нового приятеля была своеобразная. Он не говорил о себе, не отвечал на вопросы и сам ничего не спрашивал, перемежал речь цитатами и то и дело перескакивал на какой-нибудь иностранный язык. Антон, сам удивленный тем, насколько истосковался по общению, считал, что даже такое странное приятельство лучше чем ничего.

И сейчас, сидя в кабинке, Антон уже подумал скинуть сообщение Максу. Он, конечно, уржется, но поможет.

Антон встал, решив предпринять последнюю попытку освободиться прежде, чем подавать сигнал бедствия, и навалился на дверь всем весом. Снаружи что-то шлепнулось, гулко стукнув о кафельный пол, дверь распахнулась так резко, что Антон вылетел, поскользнулся на палке от швабры и, потеряв равновесие, едва не приложился лбом о край раковины. «А достойное было бы завершение», – мрачно подумал он, глядя в зеркало на хмурого парня.

Антон наклонился ополоснуть лицо, а распрямившись, вздрогнул от неожиданности. В зеркале отражалась девчонка, мелкая, на вид второклассница. Она смотрела на Антона пристально и серьезно.

– Это мужской туалет.

Девчонка молчала как рыба, не отрывая глаз.

Антон обернулся, почему-то почти удивился, что она оказалась настоящей.

– Это туалет для мальчиков. Для девочек – в другом крыле, – терпеливо повторил Антон.

Девчонка как девчонка. Форменный синий сарафан, белые колготки, два задорных хвостика, в руках розовый портфель с изображением пони. Но было в ней что-то неприятное. Тем более младшая школа находилась в отдельном корпусе, и, по идее, делать ей тут было нечего. Антон поймал себя на идиотской мысли, что не хочет проходить мимо нее и, наверное, поэтому неоправданно грубо оттолкнул ее с дороги:

– Если заблудилась, спроси дежурку, овца.

Антон выбрался из заточения как раз к концу урока и влился в толпу предвкушающих большую перемену. Спускаясь в столовку, он устыдился неуместной грубости. Всего лишь ребенок. В голову пришла запоздалая мысль, что, может быть, именно девочка убрала подпиравшую дверь швабру, услышав, как он бьется внутри кабинки, наверное, испугалась. Антону стало жарко от стыда. Видел бы его дед.

– Don’t ever ask,[17] – не отрываясь от планшета, Макс выписывал в тетрадь длинные столбики цифр и букв.

Поднос грохнул о стол так, что трещащие рядом девчонки умолкли и посмотрели в их сторону.

– Why so serious?[18]

Их одноклассники, как обычно, сидели в углу за одним столом. Лизкины волосы блестели в свете дневных ламп; смеялся, широко разевая рот, тот бледный парень, которому Антон разбил губу. Никто из них не обернулся, когда он вошел.

– Что случилось-то?

– Слушай, ты не видел тут девчонку, мелкую, на вид лет десять? У нее два хвостика. И портфель с розовым пони, – вопросом на вопрос ответил Антон, ни на что не рассчитывая. Макс замечал только то, что имело отношение к его собственной персоне. Но приятель оторвался от планшета, даже в сторону его отодвинул.

– С пони? Ты уверен?

– Вроде да. Розовая лошадка, – растерялся Антон. Он не присматривался, но создание на портфеле было похоже на мультяшную лошадь. – А что?

– Ничего. Не видел.

– Ты плохой актер.

Макс стал молча собирать вещи.

– Что происходит?

Макс поспешно сгреб в рюкзак планшет и тетради. Он нервничал, и это обескураживало сильнее любого ответа. Антон поймал приятеля за рукав.

– Рассказывай, – велел он.

– Да ты не поверишь.

– Рассказывай, – повторил Антон с нажимом.

Макс оглянулся, словно кто-то мог их подслушивать.

– А ты веришь в призраков? – выдал Макс.

Антон опешил.

– В смысле?

Макс скривился, кусая губы.

– В общем, в начальной училась с нами девчонка, Валька. Два хвостика, да, мама ее всегда так причесывала. Рюкзак у нее был с розовым пони. Короче, нормальная, в принципе. Но этим, – он дернул головой назад, кивая на тесный кружок, – она не нравилась. Ну и… – Макс умолк, скосив глаза в сторону.

– И что?

– Затравили ее, – не поднимая глаз, сказал Макс.

Антон вдруг увидел столовку очень подробно, словно та распалась на части: холодный блеск стекла, звон никеля, размытые отражения ламп в столешницах, пар над чашками, взгляды чужих глаз, движения рук, смеющиеся и жующие рты. Слова Макса отдавались в ушах барабанной дробью, смешиваясь со звоном посуды, визгливым смехом девчонок.

– В общем, у нее отец был в приятельских отношениях, что ли, с нашим директором, – негромко продолжал Макс, – самый обычный человек, трамваи водил вроде, то есть проще некуда. Ну, где-то он директору помог, потому Вальку сюда взяли. Сам понимаешь, все сразу почуяли, что она чужая, хоть тут и форма, типа все равны, и все такое. Травили ее. На какой-то праздник позвали с собой на дачу, вроде бы пошли на мировую. Она выпала из окна второго этажа. Высота не такая большая, но внизу дорожка, вымощенная плиткой, необработанным булыжником. Короче, неизвестно, конечно, ничего не доказано. Никто ведь всерьез не назовет десятилетних детей убийцами. У взрослых мир рухнет. А что целый мир рядом с жизнью девочки?

– Ты был там? – резко спросил Антон.

Макс уронил лицо в ладони, коротко кивнул.

– Я не обижал ее, честно, – глухо ответил он, – Я ничего не видел. Был внизу, смотрел телек, они были наверху, вместе. Потом звон стекла, что-то шлепнулось. Господи, наверное, никогда не забуду этот звук. В общем, с тех пор я видел Вальку в школе. Раза два. Не знаю, видели ли остальные… Я никогда не спрашивал.

Макс замолчал.

– Ты поэтому с ними не общаешься?

Прозвенел звонок, но они сидели не шевелясь. Уходя, девчонки бросили на них недоуменный взгляд, одна выразительно постучала пальцем по виску, ее подружки захихикали.

– Нет, потому что они не программируют на питоне и разговаривать нам не о чем, – выглядывая сквозь растопыренные пальцы, наконец сказал Макс.

– Что?

– Ты что, реально повелся? – лицо Макса, до этого осунувшееся и бледное, расцветало на глазах. – Ну ты даешь! Я в восторге! Манифик!

– Ты придумал все это?

– О нет! – Макс, прикрыв глаза, зашептал: привидение убитой школьницы бродит по школе и пугает учеников. Бойтесь розового пони!

Макс перегнулся через стол и щелкнул зубами у самого лица.

Антон молчал. Зал заливал яркий холодный свет. Глаза у Макса в этом свете блестели, как две коричневые пуговицы.

– Ну, ты еще думаешь, я плохой актер?

Антон взял рюкзак и вышел из столовки.

Он снова был один. Через пару дней после того случая Макс сам подошел к нему, сказал что-то, но Антон не стал слушать.

В столовке он облюбовал столик у окна, рассчитанный на одного и, похоже, вовсе не предназначенный для учеников. Может быть, за ним пили чай буфетчицы, или на него собирали посуду. Антону было все равно. Он жевал бутерброды, глядя, как внизу скачут, потешно подпрыгивая, вороны, как летит и ложится на землю снег, как шевелятся ветки деревьев, и старался не думать ни о чем.

Слепленная на ходу байка Макса не годилась даже для дошколят и тем сильнее задела. Вестись на нее и впрямь было глупо, но в ней было что-то неприятное, как во взгляде той девчонки с рюкзаком, которую Антон больше не видел, хотя и не искал, решив выбросить весь этот бред из головы.

Новый год Антон отметил среди своих. Они приняли его как блудного сына, вернувшегося в отчий дом. Смеялись, гуляли громко, весело и пьяно, с бенгальскими огнями, кисловатым шампанским, безвкусными, замерзшими на улице шоколадными конфетами. В квартире Тимы под бесконечно длинные треки, в сигаретном дыму Антон смеялся со всеми, пил из протянутых стаканов, пытался запомнить новые словечки, танцевал с пахнущей вином и тошнотворно сладкими духами («Ты че, дурак, это же „Энжл“ от Тери Маглера») Руськой. Кофточка на ней была такой тонкой, что просвечивала родинка над правой грудью, и такой короткой, что пальцами Антон касался горячей кожи на пояснице. Руська не возражала, дышала в шею, все плыло от духоты и выпитого, по стенам бежали цветные пятна «звездного неба». Антон обнимал Руську, а потом сквозь темноту с высоты третьего этажа смотрел, как она садится в дрожащую от басов машину и уезжает куда-то навсегда.

Он проснулся во втором часу дня, уткнувшись в плечо незнакомой сладко сопящей девицы в блестящем и очень коротком платье.

– Так это же Танька, пришла к нам в сентябре, – просипел нарисовавшийся в дверном проеме Тима. – Та еще штучка. Столько ты пропустил, – добавил он, протягивая кувшин с тепловатой водой.

И уже никогда не нагонит.

Недели через две после начала третьей четверти за одинокий столик подсел Макс.

– Извини, – сказал он коротко. – С шуткой вышло не очень, признаю.

Антон упрямо смотрел в окно. Взъерошенные вороны ожесточенно делили шматок колбасы.

– Просто ты пришел такой проблемный. Хотелось тебя развлечь немного.

– Я оценил, – сухо ответил Антон.

– На ноль из десяти? – наморщил лоб Макс.

– На минус один.

Остатки каникул прошли в блаженном безделье. Антон уехал к деду и слонялся по улицам и торговым центрам с бывшими одноклассниками. История про Вальку постепенно блекла и уходила из памяти. Конечно, умнее от этого она не становилась, но сейчас уже не казалась предлогом для войны.

– Просто подумал, обедать вместе все-таки веселее. А то недолго стать асоциальным гиком, – Макс улыбнулся почти заискивающе.

– Ты такой и есть.

– Тебе виднее, – смиренно ответил Макс с видом лиса, который обещает не лезть в курятник.

С окончанием года прекратились и доставшие Антона пакости. Все кончилось так резко, словно он прошел какую-то проверку, о сути которой не имел представления. Может быть, им просто наскучила игра, или они занялись учебой, или общение с Максом, которое, впрочем, не становилось теснее, оставаясь на уровне благожелательного соседства, служило чем-то вроде воздушного щита. А может быть, все сразу.

Причины Антона не интересовали, главное, жизнь стала спокойнее. И даже когда для лабораторки им пришлось делиться на пары и Антону достался Мулин, высоченный бугай с детским лицом, один из центровых в классе, все прошло гладко.

Лето было все ближе, из открытых окон пахло нагретой землей, девчонки сменили колготки на гольфы, до конца учебного года оставалось две недели.

Вражда и даже следы ее исчезли, но общались с ним по-прежнему мало, поэтому, когда во вторник после математики, идущей последним уроком, к Антону подошла Лиза и положила на парту черный конверт из плотной матовой бумаги, он удивился.

– Вечеринка, – улыбнулась Лиза и поплыла дальше.

Несколько строк уведомляли, что Антон приглашен на вечер по случаю окончания десятого класса. Вечеринка планировалась в коттедже отца Олега Горчикова – вот уж кто был в классе на своем месте. Ладный и гладкий, ловкий и скользкий – Антон так и видел его в телевизоре среди таких же породистых типов.

Он прочитал приглашение, сунул обратно в конверт. Он не сомневался, что это только формальность, не более, никто не хочет и не ожидает его там увидеть, а потому выбросил его в урну по пути домой.

Но дома его поджидал сюрприз.

– В Италии отличный летний лагерь. Отдохнешь и язык подучишь. Вылет на следующей неделе после вашего вечера. Кстати, привезла тебе шикарный костюм, давай примерь.

Мать сказала все это скороговоркой, по пояс проглоченная чемоданом. Она вернулась из недельной поездки, видимо по Италии, ее волосы выгорели на солнце. На кровати лежал классический костюм в компании с бледно-голубой сорочкой.

– Я летом в деревню.

– Что еще за деревня? – рассеянно спросила мать, протягивая Антону пиджак. Она явно не понимала, о чем речь, словно много лет Антон по телефону и лично не рассказывал ей о вишневых деревьях, о заброшенном доме на окраине, куда они влезли ночью вчетвером, о том, как его укусила собака, маленький вредный фокстерьер бабы Жени, но она ничего этого не помнила.

– К деду.

– Шутишь? – нетерпеливо перебила она. – Отлично сидит.

Пиджак и впрямь сел как сшитый по меркам, и Антон не узнавал себя в зеркале.

– Рим, Милан, искусство, история. Антон, какая деревня. Ты совсем не думаешь о будущем, – она присела на диван, вытянув босые длинные ноги. Зеленоватый лак на ногтях блестел, как крылья майского жука. – В кого ты такой отшельник? Тебе надо путешествовать, мир смотреть, себя показывать, учиться, знакомиться с людьми. Кстати, сказали, в школе ты тоже держишься особняком. Ты ведь там почти год. Постарайся хотя бы на вечере все исправить.

– Что исправить? – огрызнулся Антон. – Ни на какой вечер я не иду.

– Конечно, идешь, – мать теряла самообладание. – Я давно заплатила. И вообще, Антон, ты и дальше будешь так решать проблемы?

– Как?

– У глаголов «избегать» и «убегать» один и тот же корень.

Антон развернулся, вышел из квартиры, как был, в итальянском пиджаке и наспех натянутых кедах. Долго и бесцельно ходил по улицам, пока не продышался теплым майским воздухом, и поехал к деду.

Но тот без всяких дипломатических визитов поддержал все решения матери. «Будет тебе семьдесят, тогда копай грядки. В твоем возрасте только меня дома и видели. Твоя бабушка (дед с нежностью посмотрел на шкаф, где таились креповые платья) всю жизнь мечтала увидеть Италию. Правильно говорит мама – отшельник, бука и сыч».

Отец не говорил ничего, у него на носу была конференция, он вылетал в Тель-Авив поздним рейсом. Когда бы Антон ни возвращался, он неизменно заставал дома чемоданы. Они лежали, словно капканы, разинув пасти, выплевывая на пол груду тряпок, флаконов, книг и безделушек.

– Ты был в Италии? – спросил Антон, не открывая глаз.

Они сидели на скамейке в полупустом школьном дворе, Макс листал какой-то талмуд, Антон просто наслаждался майским днем. Закатал рукава рубашки и чувствовал, как приятно солнце пригревает лицо.

– Я программист, не дизайнер. Что, решил костюмчик к вечеринке заказать?

– А ты в курсе дел?

– Чего? Party?[19] Само собой.

– Еще скажи, идешь?

– Why not?[20]

Антон открыл глаза, перед ним поплыли бурые круги, и двор выглядел словно через фильтр очередного приложения.

– Папик у Горчикова знаешь кто? Денег – тебе во сне не приснится. Чего не съездить? Коттедж у озера, скромные посиделки с бутылочкой «Кристалл». A little party never killed nobody[21].

Лицо Макса выплыло из солнечных кругов. Антона удивила эта внезапная тяга к красивой жизни. За полгода он так ничего и не узнал ни о Максе, ни о его семье.

– А твои родители чем занимаются?

– А у Толи и у Веры обе мамы инженеры, – туманно ответил Макс.

Хотя ни коттедж с джакузи, ни бутылки шампанского во льдах не будоражили воображение Антона, мысль о том, что на вечеринке будет Макс, немного приободрила.

Официальная часть церемонии была короткой. Внимание сосредоточилось на выпускных классах, и Антон, томясь в торжественной линейке, развлекался тем, что глазел на декольте, голые спины и обтянутые чулками ноги, представленные во всем многообразии. Некоторые девушки поглядывали на него с оценивающим интересом. Что ни говори, вкус у матери был прекрасным, и Антон жалел, что Руська не увидит его таким.

Макс, видимо, решил проигнорировать официоз, на линейке его не было.

Когда все закончилось, Антон спустился к крыльцу, щедро украшенному яркими растяжками, цветами и прочей базарной бутафорией, снял галстук, высматривая Макса. Некоторое время бестолково простояв в толпе ярмарки тщеславия среди учеников и родителей, он стал проталкиваться к выходу, обдумывая план Б: окончательно забить на этот нелепый раут, переночевать у Тимы и явиться домой завтра под вечер. Врать Антон не любил, но мать слишком занята собой, чтобы проверять. Он уже искал номер Тимура, но кто-то окликнул его.

– Лугин, поехали с нами!

Если бы не фамилия, Антон решил бы, что ослышался. У дверей темно-синего лексуса, ожидающего за воротами, стоял Муля. В светлом костюме, очень похожем на костюм Антона, он явно чувствовал себя неуютно и выглядел словно питбуль, втиснутый в комбинезончик шпица.

За водителем кто-то был, но отсюда не разглядишь. Антон неуверенно подошел.

– Давай садись, – поторопил Муля и нырнул на переднее сиденье.

Антон распахнул дверцу, нагнулся, но вместо Макса, которого все-таки ожидал увидеть, столкнулся взглядом с той овцеватой блондинкой. Дохнуло холодом кондиционера и духов, неожиданно нежных, не идущих ни к прическе девушки, затейливо украшенной живыми лилиями, ни к ее простоватому лицу с глазами навыкате. Она быстро кивнула и тут же уткнулась в телефон.

Муля обернулся, на его губах скользнуло нечто, заменяющее улыбку, машина плавно тронулась с места и влилась в колонну автомобилей.

На светофоре сидящий за рулем мужчина неожиданно спросил:

– Ты новенький? Антон Лугин?

Антон кивнул, не понимая, к чему тот клонит.

– Мать у тебя красавица. Я в этом специалист. Если что – за мной скидка.

– Папа, хватит, – резко оборвал Муля.

– Молчу, музыку включу! – он хохотнул, нажал кнопку, салон заполнила какая-то популярная дребедень.

Антон молчал. Неповоротливый, высокий и бесцветный Муля ничем не походил на своего отца. Тот был известным пластическим хирургом. Сидя наискосок, Антон видел только его профиль, уверенно лежащие на руле руки с ухоженными, почти женскими, ногтями. Представил, как эти пальцы держат скальпель, делают разрез на нежной коже груди, вкладывают туда силикон, ежедневно трогают женщин.

Он перевел взгляд на декольте блондинки, открывающее ложбинку между рыхлых грудей. Почувствовав его взгляд, блондинка оторвалась от экрана.

– Думаешь, Макс приедет? – смутившись, спросил Антон.

– Шутишь? – она усмехнулась. – Чокнутый гик с класса третьего потерял интерес к прочим играм.

Антон отвернулся к окну. Вот же сволочь!

Просить остановить машину было поздно: они мчались по автостраде, обычно забитой дачниками. Но в будний день трасса была свободна, и стрелка спидометра дрожала у сотни. Спустя минут сорок они свернули на проселочное шоссе, а с него – на грунтовку, в зеленый коридор майского леса.

Они приехали последними, остальные уже дожидались здесь. Рядом с Горчиковым, держа его под руку, стояла Лиза в черном атласном платье, больше похожем на белье. Оно обтягивало ее тело, как вторая кожа. Мулин отец высадил их и укатил, неприятно подмигнув Антону на прощание.

Коттедж Горчиковых ничем не был похож на привычную дачу. Двухэтажный особняк с каменными ступенями и большим крыльцом, с ровным покрывалом газона и затейливо подстриженными в форме зверей и птиц кустами.

– Садовник у них в Диснейленде кусты стриг, – заметил Муля то ли в шутку, то ли всерьез.

Во лжи Макса Антон не видел никакого смысла. Однако немного его было и в истории с Валькой. Все программисты с приветом, возможно, в таких потехах приятель находил какое-то удовольствие. Ломать голову над этим Антон не собирался, просто стер номер из контактов. Краткое подобие дружбы растаяло окончательно.

Длинный стол был накрыт на заднем дворе, вымощенном белой плиткой. Антон помешкал, ожидая, пока все рассядутся, и занял последнее оставшееся место на углу, опять рядом с той блондинкой. Она чуть подвинулась, даже слегка улыбнулась, когда он садился. Горчиков потянулся к одной из бутылок, хлопнула, вылетая, пробка.

– Закончился еще один год, и, будем надеяться, мы прожили его достойно.

Антон ушам не верил. Из уст этого парня высокопарная чушь звучала так просто и естественно, словно он говорит чистую правду. – К тому же в наших рядах пополнение.

Все как по команде уставились на Антона.

– Признаем, – продолжил Горчиков, не спеша обходя стол и разливая шампанское, – не все было гладко. Но предлагаем забыть глупости.

Горлышко бутылки легонько звякнуло о край бокала. Все молчали, Антон слышал свист лесных птиц, откуда-то приятно и едва уловимо тянуло запахом воды.

Он поймал взгляд Лизы. На матовой белой коже светились густо подведенные зеленые глаза.

– Выпьем в знак примирения, – сказала она. – Я хочу извиниться за всех. Это были глупые шутки. – Лиза подняла бокал, держа ножку тонкими пальцами, унизанными кольцами. Она была бы красива, если бы Антон не помнил тот маленький белый конвертик, протянутый этой рукой на глазах у этих людей.

Но выяснять отношения не хотелось. Он поднял бокал вместе со всеми, радостно зазвенел хрусталь, все заговорили разом, блондинка любезно предложила ему блюдо с закусками. Из кремовой пены торчали креветки. Глазки-бусинки глядели удивленно, словно не могли поверить, что из существ живых и быстрых их обладатели стали чьей-то закуской и вся их недолгая жизнь оказалась предназначена всего лишь для удовлетворения чьих-то пищевых прихотей.

Антона вдруг замутило, он отодвинул блюдо и глотнул шампанского.

Все болтали, перекидываясь шутками, именами, фамилиями, названиями мест. Антон слушал вполуха, качаясь на волнах шампанского. На голодный желудок и с дороги его слегка повело. Вслед за шампанским открыли вино и коньяк, и опрокинутая стопка ухнула в пищевод обжигающей магмой. Больше никто его ни о чем не спрашивал. Незаметно спускались сумерки, клонило в сон.

Кто-то включил музыку, зажглись гирлянды с сотней маленьких желтых лампочек, которых Антон не заметил при дневном свете и которыми был увит плющ, ползущий по стене дома.

Горчиков обнял черную Лизу, они закачались под незнакомую старомодную мелодию. К ним присоединилось еще несколько парочек. Блондинка заметно погрустнела, когда Муля, неловко выбравшись из-за стола, пригласил другую девчонку. Лилии окончательно увяли и лежали теперь рядом с пустой тарелкой, по которой были размазаны остатки соуса. Девушка вдруг посмотрела на Антона почти просяще, словно надеясь на приглашение. Антон пробормотал нечто невразумительное и выскользнул из-за стола.

Он обогнул дом и, кажется, впервые за весь долгий день выдохнул. Такие же гирлянды освещали дорожку к дому. С фигурными кустами, в сумерках сад выглядел почти волшебно, и Антон невольно остановился, разглядывая зеленых оленей и птиц. На крыльцо вышел парень, в котором Антон узнал того бледного, которому расквасил нос. Тот, однако, улыбнулся почти приветливо и махнул рукой за спину:

– Туалет на втором.

Предлог был хороший. Он вошел в полумрак дома, поднялся по широкой деревянной лестнице, без труда нашел ванную и умылся. В голове немного прояснилось.

Возвращаться не хотелось, и вряд ли кто-то будет искать его. Антон прошелся по коридору, выискивая укромное место, но не желая соваться в комнаты. Стеклянная дверь в конце коридора вела на просторную террасу. Здесь стоял круглый столик со стопкой женских журналов и несколько шезлонгов. Если не подходить к краю, снизу увидеть Антона будет невозможно. До него долетал смех, звон бокалов, музыка, под которую они танцевали, на удивление приятная. Антон отказывал им во всем хорошем, даже во вкусе, а между тем они должны были быть вовсе не глупы. Он опустился на один из шезлонгов, закинул руки за голову, уставился в небо, где в прорехах облаков появлялись первые звезды.

Антон, видимо, все-таки задремал, потому что, когда очнулся – резко, словно кто-то выдернул его с речного дна на поверхность, – прямо над ним сияла круглая монетка луны. Его пробудил звук, стук или шорох, источник которого он не смог определить. Антон поднялся, в первые минуты не соображая, где находится. Звук повторился. Короткий глухой хлопок. Антон осторожно подошел к краю террасы. Теплый свет гирлянд золотил пустую площадку с разоренным столом, на котором не осталось и следа от безупречной сервировки. Бокалы, бутылки валялись в беспорядке, рядом с разбитой тарелкой вперемешку с осколками лежали лилии блондинки, пиджаки словно разметало по земле, как сорванное ветром белье. Антон с удивлением узнал в голубоватом комке чье-то платье.

Музыка не играла. Дом облепила абсолютная тишина ночного леса. Антон не слышал ни разговоров, ни смеха, даже отдаленных.

Он озадаченно смотрел на опустевший двор, покинутый, словно в спешке. Антон вспомнил, как за столом кто-то вскользь упомянул озеро неподалеку. Что-то мелькнуло на самом краю зрения. Хлоп-хлоп. Антон обернулся, вглядываясь в лес. Там будто бегал кто-то маленький и проворный.

Антон прищурился, сомневаясь, не бредит ли, потому что этого просто не могло быть. Между темными вертикалями стволов прыгал ребенок. Девчонка передвигалась как зверек, от дерева к дереву, подскакивая, короткими перебежками, ранец бил ее по спине и негромко хлопал.

– Валя? – спросил он скорее себя, чем ее. Отсюда девчонка не могла его слышать, кричать он почему-то не решился.

Антон налетел на дверь так, что жалобно задребезжало стекло, кинулся вниз, чуть не пересчитав зубами ступени, выскочил на крыльцо. Главные ворота остались открытыми. Он пробежал по аллее, под праздничными бусами фонариков, и разом очутился в темноте леса, едва разбавленной блеклым лунным сиянием.

Девчонка мелькала далеко впереди. Ее колготки выделялись скачущим белым пятном.

На открытой местности Антон догнал бы ее в два счета, но лес, пусть и негустой, был ему незнаком. Он старался не терять девчонку из виду и ненароком не получить по лицу веткой. Но девчонка быстро петляла среди стволов, и в какой-то момент он все же упустил ее.

Деревья несколько поредели, и слабый запах воды, который почувствовал Антон еще у дома, стал яснее. Жидкий свет луны, сочащийся с неба, ложась дорожкой, рассеивался по ровной поверхности воды небольшого озера, и та будто слабо сияла изнутри молочным свечением.

Антон оглянулся в поисках девчонки, но взгляд споткнулся о нечто, показавшееся ему в потемках валунами. Он инстинктивно попятился, но в следующую секунду все же заставил себя подойти, хоть колени отказывались сгибаться.

На земле лежала Лиза в атласном платье с низко спущенной на одно плечо бретелькой. Белая кожа казалась еще белее, голова запрокинута, рот широко распахнут, нижняя часть лица и шея покрыты жижей, казавшейся черной. Антон почувствовал, как из самого нутра поднимается и подбирается к горлу липкий комок мути. Рядом с Лизой лежала та блондинка. Растрепанные волосы колыхались в воде водорослями, поперек шеи шел аккуратный надрез, из которого вываливался какой-то неприятный бесформенный комок. Лицо Горчикова украшала улыбка до самого уха.

Все его одноклассники лежали здесь в разных позах, сваленные как мешки с мусором, оставленные туристами.

– Расплата всегда приходит, – тоненько, по-мышиному, пропищали сзади.

Антон обернулся так стремительно, что хруст в шее полыхнул сверкнувшей в глазах молнией. Валя, девочка с двумя хвостиками, держала в руках портфель с пони.

Антон хотел что-то сказать, но изо рта вырвалось мычание.

– Особенно за то, чего ты не совершал, – снова сказали сзади.

Реальность ускользала, как вода сквозь пальцы. Восставший из мертвых Горчиков извлек из кармана платок и аккуратно стер кривую улыбку.

– Она находит невинных, – поднялась с земли Лиза, подошла к Горчикову, обвила его тонкими руками.

– С тобой было приятно играть, – заметил Муля.

Мертвецы поднимались, один за одним, вытирая лица и руки. Они медленно окружали Антона неплотным кольцом.

– А ты поверил, – сказала девчонка. Она подбежала к Лизе, и та притянула ее к себе, положила руки на плечи. «Так вот почему она казалась такой неприятной, – отстраненно подумал Антон, – маленькая копия старшей сестры».

Отрезанные от мира, они загнали его к озеру, чтобы завершить игру длиной в год.

А потом они позвали ее на дачу. Ну, типа подружиться.

Все это время Антон смотрел не туда, куда ему указывали, и видел не то, что хотели показать. Рассказывая байку о Вале, Макс, несомненно, уже знал, что произойдет в начале лета. Это открытие поразило Антона сильнее, чем весь этот кровавый маскарад.

От группы отделилось трое: Горчиков, Муля и тот бледный парень.

Что они собираются делать – было ясно без всяких слов.

Антон закрыл глаза, вздохнул, словно нырнул в теплый воздух летней ночи, прозрачной, мирной, загородной. Он вспомнил опавшие лепестки вишен на даче: в сумерках они казались снегом.

«Нападают – защищайся», – сказал голос деда у него в голове. И весь страх, вся муть, вся горечь вдруг сошли с него, словно растаявший на солнце снег, и вернули его к себе, и Антон снова стал собой, вынырнул на поверхность.

Нападают – защищайся. Это была очень простая и очень действенная философия. Не важно, где это происходит: на школьном дворе, в классе, дома, на улице или в лесу. Не важно, как это обставлено и кто нападает, какой спектакль разыгрывают и какие слова говорят. Драка есть драка, ни больше ни меньше, кровь есть кровь, а предательство есть предательство.

На него нападали, надо защищаться, вот и все. А в драке чаще всего мешают две вещи: эмоции и неумение адекватно оценить противника. Их было больше, но у Антона имелось одно неоспоримое преимущество: опыт. Он дрался много, он знал, куда бить, чтобы сделать больно.

Бледного Антон скинул со счетов сразу, вспомнив, с каким глупым видом тот лежал под ним, даже не пытаясь толком защититься, с горестным удивлением разглядывая капли крови на рубашке. Словно не веря, что она может литься из него так же легко и свободно, как из любого другого создания. Драться он явно не умел. Об этом говорили вялые руки, которые тот держал на уровне груди, не подозревая, что нужно защищать лицо.

Потому Антон начал с него, метя в нос. На этот раз удар удался. Парень взвыл и упал, как тряпичное чучело. Антон на всякий случай наподдал ему ботинком под ребра и вовремя увернулся, уловив движение сзади.

Муля был больше и мог бы задавить его одной массой, но он чувствовал себя неуютно в своем теле. В этом увальне не было ни гибкости, ни маневренности. Он топтался, пытаясь неловко подобраться к Антону. Антон, улучив момент, засадил ему ногой в пах и, не давая опомниться, схватил за волосы, припечатал лицом об колено и толкнул на землю. Прижав его коленом, Антон вывернул ему левую руку и со всей силы дернул. Что-то хрустнуло внутри этого неуклюжего тела, Муля завизжал, дрыгая ногами.

Антон не думал о пощаде, он знал: стая, загоняя добычу, травит ее до смерти.

Он вскочил, Горчиков уже подбирался к нему, самый непредсказуемый из всех троих. Он был высоким и ладным, явно занимался спортом. Хуже всего было то, что Антон не мог выматывать противника обороной, время играло против него. Думать надо было быстро, но на стороне Антона сыграло уязвленное слишком быстрым поражением союзников самолюбие Горчикова. Тот не выдержал и ударил, но слишком поспешно, не рассчитав реакцию. Антон уклонился, резкий выпад мазнул по челюсти, в глазах взорвались фейерверки, но он устоял и, воспользовавшись моментом, впечатал кулак в солнечное сплетение противника. Горчиков скрючился, воздух вышел из него со свистом, как из сдутого мяча. Антон хлопнул его по ушам, и парень почти удивленно охнул, утратив ориентацию и равновесие, захлопал глазами, хватая ртом воздух.

Счет шел на секунды. Антон устремился в лес. Видно, они, как стая, слишком зависели от вожака или не ожидали такого сопротивления, но в любой момент могли очнуться от оцепенения и броситься в погоню. Чуть скрывшись среди стволов, Антон кинулся во весь дух.

По ощущениям, он бежал не дольше двух минут, когда перед ним выросла темная громада дома. Пиджак остался на террасе, но подниматься за ним, теряя время, не хотелось.

Обернувшись, Антон проверил, нет ли погони, перебежал на другую сторону и двинулся вдоль дороги, стараясь держаться в укрытии леса.

До шоссе он добрался без препон, но дожидаться, пока по нему поедут первые машины, было немыслимо.

Антон механически сунул руки в карманы и наткнулся на смартфон, о котором совсем забыл. Экран показывал без четверти три утра. Кругом стоял лес, в небе светила луна, и ничто не сулило помощи. Антон побрел в направлении автострады. Ничего лучше, чем вызвать такси, в голову не приходило. Оставалось найти службу, которая отправила бы за ним машину за город.

Он уже набирал номер, как за спиной зашуршали шины, лежащая перед ним дорога осветилась, сначала слабо, но потом все ярче, четко очерчивая на асфальте вытянутый силуэт Антона.

Антон обернулся, щурясь от быстро приближающихся круглых фар. По дороге скоро катился газик. Дернувшись, Антон сообразил, что никому из одноклассников машина принадлежать не могла. Почти поравнявшись с ним, автомобиль замедлил ход. За рулем сидел сонный мужик в клетчатой рубахе.

– Мне бы до города добраться, – громко сказал Антон, – подбросите?

– С какой это радости? – хрипло гаркнул водитель.

Антон показал тому смартфон.

– Очень надо в город. Подбросите – забирайте. Больше ничего нет.

– А если найду? – заинтересовался мужик.

– Обыщите, – пожал плечами Антон.

Мужик сомневался. Встреча в середине ночи явно не внушала ему доверия.

– Обокрали, что ли? – подозрительно осведомился он, приглядываясь. Антон чувствовал, как саднит нижняя губа, но для синяка было рано. – Что-то ты больно чистенький. Не сынок, случайно? – он многозначительно кивнул в сторону коттеджа.

– Отмечали выпускной. Поссорился там с одной девчонкой, – ляпнул Антон первое, что пришло в голову. – Она в город поехала, хочу догнать.

Мужик, однако, вникать в очевидно слабую логику не стал. Вместо этого хохотнул и заметно повеселел.

– Если в деле замешана баба, дело труба, – высказал он свое мнение. – Телефон-то хороший?

– Очень даже. Последняя модель, – выдохнул Антон, опираясь ладонью на пыльный капот.

Он блаженствовал, сидя рядом с мужиком («будь на виду, кто тебя знает»), то проваливаясь в дрему, то выплывая из нее. Мужик взбодрился и теперь заменял собой радио. Было три утра, глухой час. Дорога шла теперь среди полей, темнела кромка леса. Где-то вдали словно тянулась узкая дрожащая полоса света, будто там, прямо среди деревьев, сквозь лес тоже ехала машина. Через пелену усталости Антон ловил обрывки речи про овощебазу, хитрожопых баб и просранный коммунизм. Отвечать не требовалось, и Антон клевал носом, убаюканный витиеватыми рассуждениями.

Мужик безжалостно растолкал и высадил Антона на краю города ранним утром, тем не менее дождавшись, пока приедет такси. Антон едва помнил, как добрался до квартиры, как спускался платить, трясясь в предрассветном ознобе, как столкнулся в прихожей с матерью, она стояла перед зеркалом в вечернем платье, тоже приехав с какого-то приема, и расчесывала волосы. Не отвечая на ее вопросы, Антон вполз в свою комнату и, скинув одежду на пол, рухнул на нерасстеленную постель.

– Антон, вставай. Одевайся.

Его разбудила мать. Что-то в ее голосе не понравилось ему еще сквозь сон.

Антон едва разлепил глаза. Проспать бы еще часов десять. Мать подбирала с пола одежду, зачем-то внимательно рассматривая каждую вещь.

– Мам, который час?

– Вставай, Антон, быстрее собирайся. Швед выехал.

– Швед?!

Шведов был чем-то вроде семейного адвоката, а заодно давним и преданным поклонником матери, хоть и прочно увязшем в семейном уюте с какой-то актриской популярных ситкомов. На деле его профессионализм, который и впрямь был высоким, ни разу не пригодился, но пару раз помогал быстро решать мелкие дела вроде заверения документов. Что могло заставить мать позвонить Шведу сейчас, Антон не мог даже предположить.

События ночи тонули в омуте. В нем мелькала полуголая Лизка, почему-то в маске с заячьими ушами, оскалившийся Горчиков, мужик на тракторе, и отделить правду от вымысла не представлялось возможным.

Антон спустил ноги с кровати. Тело ломило, как при легкой простуде, язык словно наждаком терли. Мать бросила на кровать чистые джинсы и футболку, прошипела почти брезгливо:

– Прими душ.

И вышла, хлопнув дверью.

Он машинально потянулся за телефоном, но вспомнил, что отдал его мужику. Значит, все правда. Антон подошел к окну. Солнце заливало площадку с горками для малышни. Значит, время хорошо за полдень.

– Ты скоро?

Мать приоткрыла дверь, не заглядывая. Она явно нервничала, Антон не видел ее такой очень давно. Что-то случилось, и явно не радостное.

У двери на стуле с кухни, не разуваясь, сидел тип в штатском, и по его лицу тоже было ясно, что день не задался.

– Приветствую, – сухо поздоровался он, смерив Антона взглядом.

– Здравствуйте, – осторожно ответил Антон.

– Он никуда не поедет без адвоката, – холодно отрезала мать. Интонация могла бы заморозить землю близ экватора, но тип и ухом не повел, даже не взглянул в ее сторону.

Антон юркнул в ванную, прыгнул в душ, зашипел – горячие струи ошпарили кожу. Смывая следы вчерашних событий, он лихорадочно перебирал их в памяти. Он не сделал ничего дурного. Может быть, сломал Муле руку, разбил кому-то лицо. Но вряд ли этот тип приехал сюда из-за чьего-то свернутого носа.

Антон пригладил волосы, присмотрелся к своему отражению: к счастью, следов драки на нем почти не было, зато костяшки рук выдавали с головой. С другой стороны, скрывать вроде как было и нечего.

Когда он вышел, в прихожей уже топтался Швед, неприметный мужик в очках без оправы. С типом они явно не поладили: смотрели друг на друга, как два кота, не поделивших территорию.

– Готов? – спросил Швед без приветствия.

Антон молча кивнул, натягивая кеды.

– Мы внизу.

Тип со Шведом вышли за дверь.

– Антон, – мать удержала его за руку. На ее лицо было страшно смотреть.

– Мам, что происходит?

– Делай все так, как скажет Швед.

Она вдруг обняла Антона, и Антон едва не отпрянул от неожиданности. Это было совсем уж странно.

– Дело дрянное, Антон.

Швед сосредоточенно вел, следуя за черным автомобилем неприветливого типа.

– Куда мы едем?

– В следственный комитет.

– Да что случилось? Почему вы все молчите?

– Узнаешь. Сначала ты должен мне все рассказать. Честно. Что произошло вчера?

Швед относился к Антону с прохладцей, и, хоть всегда старался ее скрыть, от этого она становилась только заметней. Антон был слишком похож на отца и служил лишним напоминанием выбора матери не в пользу Шведа. Но сейчас в его тоне не было ничего предвзятого. Антон впервые наблюдал Шведа-адвоката, профессионала со ставкой несколько сотен долларов в час.

– Да нечего рассказывать. Я ничего не сделал, – Антон нервничал. Ситуация становилась все непонятнее, но было ясно, что дело плохо.

– Не юли, – резко оборвал Швед. – Слушай меня. Ни с чем не соглашайся, ничего не подтверждай. Главное, не подписывай. Я буду рядом, буду помогать. Но ты должен все рассказать, причем быстро. Мы будем на месте через четверть часа. Рассказывай.

Никакого смысла врать Антон не видел. Пока они ехали, он торопливо изложил Шведу все, что мог вспомнить, начиная с того момента, как сел в автомобиль к Мулиному отцу, и заканчивая сегодняшним пробуждением.

Часом позже Антон повторил эту историю типу, который наконец представился (старший следователь Гущин Андрей Степанович), в кабинете, настолько похожем на сериальные декорации, что поверить в реальность происходящего никак не удавалось.

«Мы просто побеседуем, – жестко сказал Гущин. – Вас ни в чем не подозревают». Солнце било в глаза, кабинет нагревался, Антон не понимал, что происходит. Он раз за разом повторял историю, честно стараясь не упустить никаких важных деталей. И, как бы ему ни хотелось впутывать в непонятное дело мужика с газиком, Швед настоял, чтобы Антон рассказал и про него.

Гущин кивал, что-то черкал в блокноте, без конца пикируясь со Шведом на предмет прав и обязанностей.

Когда Антон окончательно одурел от их перепалки, пропитанного пылью душного воздуха, Гущин, оглушительно хлопнув ящиком, в раздражении бросил на стол бумажную папку.

– Не виноват? – спросил он, почему-то глядя на Шведа.

– У вас нет никаких оснований.

Гущин вытащил из папки фото.

– Знаете эту девушку?

С фотографии на Антона смотрела овцеватая блондинка.

– Мы учились в одном классе.

– Вот как? – ядовито спросил Гущин и бросил на стол второе фото.

Блондинка лежала, повернув голову, видимо в ванной. Чуть поблескивал кафель с узором из водорослей и рыб. Ее лицо и волосы были густо вымазаны красной жижей, сочащейся из того места, где должен был быть левый глаз. Губы напоминали лохмотья. Из растрепанных волос торчит белая лилия, на мясистых лепестках запеклась кровь. Антон тупо смотрел на фотографию. Ее сделали со вспышкой, и каждая деталь была резкой, словно нарочито подчеркнутой. Он знал, что Гущин и Швед ждут его реакции, но тело оцепенело. Антон пялился на фото в полной тишине, качаясь на стуле.

– Это не грим? – наконец выдавил он.

– Перерыв, – потребовал Швед.

Гущин молча убрал фото в папку. Антон сидел, не отрывая взгляда от места, где оно лежало, разглядывая узор столешницы. Линии бежали во все стороны, и смотреть на них почему-то было приятно.

Громко, до боли в ушах, заверещал телефон на столе.

– Привезли? Иду! – рявкнул Гущин, опуская трубку с такой силой, словно хотел вогнать аппарат в стол. – Я вас не отпускаю.

Дверь осталась открытой, оттуда приятно потянуло свежим воздухом.

– Я просил мать не говорить ничего. Чтобы ты не наделал ошибок, не бросался словами «это не я», «я не виноват», ничем случайно себя не погубил. Каждое слово на счету, – тихо начал Швед.

– Что случилось?

– Если верить твоим словам, когда ты ехал в город, кто-то прибыл в коттедж, перекрыл там всю связь, дождался твоих одноклассников и зверски убил их. Всех, кроме девочки, сестры Лизы Корабельной. Она умерла от остановки сердца. Их нашел утром садовник, явившийся на работу. В живых остались только ты и Максим Вода.

Антон наконец оторвался от столешницы и посмотрел на адвоката. От утреннего лоска не осталось и следа. Швед снял очки и устало прикрыл глаза рукой, на лбу выступила испарина, Антон чувствовал легкий запах пота, смешанный с терпким ароматом дорогого одеколона. Его затошнило, и если бы он позавтракал, наверное, вырвало бы прямо здесь.

– Вы серьезно думаете, что мы вдвоем…

– Ничего я не думаю, Антон, – раздраженно выплюнул Швед. – Мое дело работа с фактами. А факты дрянь. Большие деньги, большие люди, будут прессовать всех. Готовься, – он устало выдохнул и продолжил, уже спокойнее: – Пока против тебя играет многое, в том числе отношения с одноклассниками, но официально предъявить тебе ничего не могут. Я еще не говорил с адвокатом Максима, не знаю, кто его ведет. В каком-то смысле его положение еще более незавидное. Он зачем-то пытался покинуть страну.

– Что?!

Эта новость вывела Антона из ступора. Но мысль о том, что Макс был замешан в этом деле, пытался подставить его таким вот образом, показалась слишком уж бредовой.

– Его буквально сняли с рейса на Женеву. Теперь предстоит выяснить, что ему там понадобилось.

Гущин отпустил их на полчаса. Они спустились в кафе, где Швед заставил Антона проглотить стаканчик кофе. Пару раз к Шведу подходили какие-то мужчины, коротко здоровались, но в присутствии Антона, видимо, продолжать разговор не хотели.

– Я в туалет.

– Там, где мы были, по коридору направо. Потом возвращайся к кабинету, далеко не уходи, я поднимусь через пять минут.

Антон оставил Шведа в компании низкорослого мужчины, постарался побыстрей прошмыгнуть по лестнице, не привлекая внимания.

Коридор был пуст. Антон поспешно проскользнул в туалет и остолбенел.

На подоконнике, настежь открыв окно и выдыхая в зеленые шапки тополей дым сигареты, сидел парень, в котором Антон не сразу узнал Макса. Тот выглядел ужасно. Рыжие волосы были подстрижены под ноль. Большие очки с толстыми стеклами только подчеркивали синюшные круги под глазами. Руки заметно дрожали.

– Что ты тут делаешь?

Макс вздрогнул, но не ответил. Из окна виднелась до краев заполненная помойка. Какая-то тетка тащила набитые пакеты. Совсем рядом текла совершенно обычная жизнь, где немыслимые убийства были принадлежностью телевизионных шоу, которые включают для фона, пока режут к обеду хлеб.

– Тут можно курить?

– Ошибки никогда не должны замалчиваться, – Макс нервно облизнул губы.

– Что?

– Красивое лучше, чем уродливое.

– Ты под чем-то?

Антон встряхнул парня за плечи, и Макс обвис в его руках безвольно, как тряпка, выронил сигарету, та скатилась по жестяному подоконнику и упала.

– Он придет, – проговорил Макс едва слышно. – Все равно придет за мной.

Макс явно бредил. Антон отпустил его, привалился спиной к стене. Кафель приятно холодил кожу сквозь рубашку.

– Ты хороший парень, Антон, – сказал Макс, неожиданно громко и четко, словно только сейчас заметил его присутствие. – Постарайся жить…

Он не договорил. Послышались шаги.

– Антон, ты там?

Антон обернулся.

– Мать твою! – почему-то во весь голос закричал мужчина, с которым появился Гущин.

Антон обернулся к ним только на секунду, но и секунды хватило. Макс резко перекинул ноги за подоконник и неловко, кульком повалился вслед за сигаретой. Раздался странный звук, нечто среднее между глухим хлопком и чавканьем в болотной жиже.

Высота здесь была небольшая, но Макс летел рыбкой, головой вперед.

Адвокаты кинулись к окну, и по их лицу Антон все сразу понял и представил. Он сложился пополам, и его наконец вырвало.

Дальнейшее Антон помнил смутно. Лица, слова и вещи проступали выпуклыми контурами, словно кто-то сдувал песок с древнего барельефа, но лишь затем, чтобы в следующую минуту узоры снова скрылись под еще более плотным слоем песка.

Слова, сказанные Максом перед смертью, Антон повторял Гущину до тех пор, пока они вообще не утратили смысл и не превратились в кашу во рту, которую он с удовольствием выплюнул бы одним клейким комком. Среди угроз, ругани и криков Антону вдруг стало жалко Гущина. У него сделалось какое-то несчастное лицо человека, загнанного в угол.

Где-то в коридоре Антона грязно обругал мужчина, в котором, потерянный среди всех этих лиц, он не сразу опознал водителя газика.

– Так и знал, что не надо было связываться с тобой, сучонок!

Кто-то, вроде бы женщина, громко, не стесняясь, прилюдно рыдала. Втянув голову в плечи и послушно следуя за Шведом, как цыпленок за наседкой, Антон малодушно боялся случайно встретиться взглядом с любым из этих людей.

Антон подписал все, что велел подписать Швед, в том числе подписку о невыезде. Милан растаял силуэтом ажурного кафедрального собора, вонзившего в небо острые шпили. С утра до вечера Антон маялся дома, оставаясь в зоне досягаемости Шведа. Пресса, видимо получив особые указания, замалчивала эту историю, поэтому дед, которому решили ничего не говорить, уехал к вишням с легким сердцем, а вся информация поступала от адвоката.

Швед курсировал туда-сюда, словно большая птица, принося в клюве новости, хорошие и плохие. «Второй из двух оставшихся в живых на глазах у первого прыгает в окно? Сам? Вы думаете, я в это поверю?» – Антон представлял, как Гущин орал эти слова, и они были слышны во всем коридоре.

Зато водитель газика и найденный быстро таксист подтвердили историю Антона. Первый, однако, не преминул заметить, что Антон сразу показался ему подозрительным.

Дело тянулось, как кровавая простыня, и конца ему не было видно.

Визиты Шведа стали настолько привычными, что, однажды открыв ему дверь, Антон едва поздоровался и сразу пошел на кухню: ставить чайник. Все предпочтения адвоката он изучил хорошо. Швед литрами пил зеленый чай с лимоном, любил простое печенье «Мария» и дорогой плавленый сыр с ветчиной. Но сегодня Швед непривычно сиял, сияли стекла его очков, сияло его лицо, и даже движения приобрели какую-то легкость.

– Хорошие новости! Подозрения с тебя сняты. Убийца найден. Точнее, он сам нашелся.

Антон обернулся, застыв с чайником в руках.

– Кто? Как?

– Скверная, скверная история, – Швед поморщился. – Но для тебя она почти закончена, Антон, и это хорошо. Ну и дело. Сколько за свою жизнь повидал, но такое…

– Так кто их убил?

– Ты не догадаешься. – Швед сник, махнул рукой на чайник, показывая, что разговор будет долгим.

Антон наскоро ополоснул кружки, устроился напротив, терпеливо дожидаясь, пока закипит вода.

– В общем, – Швед вздохнул, словно перед нырком в глубину. – Стали копать, сразу во все стороны. Сам понимаешь, докуда и в каком темпе, только что не землю жрали. Ну и раскопали довольно быстро, что учился в вашем классе мальчик, Валентин. Его дразнили за это имя, видимо, еще за что-то. Отец у него был простой…

– Водитель трамвая, – онемевшими губами сказал Антон.

– Слесарь, – удивился Швед. – Ты уже слышал что-то?

Антон помотал головой.

– Пальцем в небо. Дальше.

– Дальше дрянная история. Поехали как-то вместе за город, в коттедж к Корабельным. Там этот Валентин выпал из окна. Неудачно, сломал шею, умер на месте. Чайник свистит, ты не слышишь, что ли?

Антон не слышал. Он поднялся, механически взял чайник, не ощущая горячей до боли ручки, залил кипятком заварку.

– Трагедия, конечно. Понимаешь. И вот этот мужик, отец мальчика, шесть лет ждал. Представь, выследил всех, все подготовил – маньяк, не рабочий. Шесть лет положил на это. Знакомый сказал, когда нашли его, сразу поняли. Он не отпирался, поехал спокойно. Даже вещи заранее собрал – знал, что придут, был готов. Странно, что не явился сам – проверял, что ли, нашу систему.

Швед на секунду умолк, размышляя. И продолжил, уже совсем другим тоном, в котором Антон с удивлением уловил грусть:

– Вот человек. Жил только этим моментом. Проехал по старой, заброшенной дороге, часть пути прошел пешком. Увидев, что коттедж пуст, обрубил связь, отключил сигнализацию. Он следил, оказывается, за этим домом уже давно. Представь, даже поработал на заводе, где эти сигнализации делают. Спрятался, дождался там твоих одноклассников, как паук в логове, и перерезал, без жалости, что парней, что девочек.

Швед сглотнул, покачал головой, видимо вспоминая фотографию.

– Один? Всех девятерых?

– Ты бы видел его. Не человек – машина. Убийство – оно вот здесь, – Швед выразительно постучал себя по голове кончиком ножа. – Это в голове. Если есть решимость, есть понимание, тогда нет препон. А он готовил себя к этому шесть лет, Антон. Шесть долгих лет. Мертвых лет. С женой разошелся. Такие трагедии рушат семьи. Квартиру продал. Уехал в пригород, в какую-то халупу на огороде, доставшуюся от родственников, и думал, думал, каждый день, видимо. Это не сгоряча – пошел мстить. Я Гущину не завидую, тому, что он там видел, в этом доме.

Швед кинул в чай дольку лимона.

– И потом. Что один убийца и девять выпивших подростков-идиотов, тепличных растений. Оранжерейных роз, не ожидающих беды. Ты с ними дрался, сам знаешь, что говорить.

Адвокат наконец замолчал, хмуро глядя в чашку. Антон смотрел, как раскрываются, расправляясь, чайные листья, сквозь них, как сквозь лес, дрожал свет фар едущей ночью машины. Значит, они ему не приснились, не привиделись.

– Странно. Ведь чтобы подготовить все это, нужно много времени. Откуда он узнал, что мы будем в коттедже Горчикова?

– В этой истории вообще много странного. Но мое дело – факты, а не сочинение триллеров про подростков. Преступник есть. Признание есть. Значит, все.

Наверное, Швед ждал дальнейших расспросов, благодарности, каких-то слов. Но Антону нечего было спрашивать, нечего сказать. Он чувствовал, как внутри него словно наматывается колючий шерстяной клубок.

– Спасибо вам, – выдавил Антон.

– Не благодари, – угрюмо ответил Швед. – Не уверен, что вытянул бы дело, скройся этот мужик с концами. Знаешь, – поделился он, – когда только начинал карьеру, после каждой истории хотелось тереться в душе мочалкой до крови, чтобы смыть с себя всю эту грязь. Но сегодня хочется заново родиться.

Антон кивнул.

– На Гущина зла не держи. Такое и во сне не приснится. Он обязан был копать. Мне пора ехать, – Швед встал, так и не притронувшись к чаю.

– Я не держу, – честно ответил Антон. – Что дальше?

– Следствие, суд. Думаю, в закрытом режиме. До вторника ты точно свободен. Дальше позвоню, будь на связи в любое время.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Антон. И все же спросил, уже когда Швед стоял в прихожей, поправляя воротничок белоснежной рубашки: – Вы как думаете, эти дети, они убили того мальчика?

– Ну, Антон, что теперь… Кто старое помянет, – Швед осекся, видимо вспомнив фото блондинки. – Там, конечно, подмазали все, что можно. Но никто ведь не обвинит десятилетних детей в убийстве.

– А то у взрослых мир рухнет?

Швед удивленно посмотрел на него, похлопал по плечу.

– Привет маме, – ответил он и побежал по лестнице, оставив Антона наедине с катающимся внутри клубком.

Он уехал в деревню. Бездумно лежал под вишнями, глядя в высокое июньское небо. В деревне не было телевизора, дед предпочитал книги, кроссворды и иногда радио «Маяк», которое, к счастью, обходило историю стороной.

– Ты чего такой смурной? – спрашивал дед. – Каникулы же начались.

Антон много раз открывал рот, но не знал, как начать, и в конце концов бросил эту затею.

Внутри наматывался и наматывался клубок.

В два дня он перекопал весь участок, подвязал саженцы и наколол дров.

– Ну силища молодецкая, – радовался дед. – Чего кручинишься, влюбился, Антош?

Антон так посмотрел на деда, что тот сразу смутился, спрятался за газету и пробормотал оттуда:

– Не лезу.

В сарае Антон отыскал инструменты и стал стругать птичек-свистулек. Пальцы не слушались, дерево не хотело принимать форму, становиться гладким, плавным, у Антона выходили обрубки, но занятые руки разгружали голову, ритм работы успокаивал.

Зло было словно брошенный в пруд камень, который покрылся илом, но круги от него все шли и шли к далеким берегам. Кто кинул этот камень первым, кто кинул следом. Круги накладывались друг на друга, пересекаясь.

В сеть все же что-то просочилось, Антон и нехотя, и жадно снова и снова читал скупые строки. Заголовки были один другого хуже: «Семь лет отмерь», «Холодное блюдо», «Горькая месть». Однажды, листая новости, наткнулся на видео какого-то ловкого журналюги.

Со слов Шведа, Антон ожидал увидеть огромного мужика с квадратной челюстью и стеклянными глазами. Но мужчина был самый обычный, крепкий, с моложавым, даже приятным лицом и на удивление обезоруживающим открытым взглядом.

Все видео составляла единственная фраза, видимо ответ на вопрос, не раскаивается ли он в содеянном. Он посмотрел прямо в камеру и сказал: «У меня был сын. А потом не стало».

Видео обрывалось, и клубок внутри у Антона катался все быстрее.

Он думал о Максе. Странный нелюдимый парень знал об этом мужчине, иначе бы не уехал. Что хотел сказать в столовой полгода назад, этой полуправдой о девочке Вале – предупредить? Или это был сговор, изысканный и заранее запланированный спектакль, где у каждого была своя роль? Или все эти шесть лет его мучило прошлое, круги на поверхности не давали выбраться на берег? Что хотел сказать последним напутствием? Постарайся жить… Как? Достойно? Не убивать? Не смотреть, как убивают? Антон не знал.

В понедельник позвонил Швед:

– Дело почти закрыто. Утром обвиняемого нашли мертвым. Скончался от сердечного приступа.

– Как Лизина сестра? – догадался Антон.

– Да, похоже на то.

Это сходство поразило Антона, но, похоже, больше никто не нашел это странным, а скорее всего, не хотел находить. Впрочем, дело специалистов – работать с фактами, а люди умирают от остановки сердца ежедневно.

Оставалось закрыть дело. Все его участники, кроме Антона, были мертвы, и уже ничего не могли рассказать. Только было в этой истории что-то, что никак не складывалось, но что – Антон понять не мог. Он прокручивал события той ночи, но чувствовал, что упускал нечто важное, оно таилось на самой глубине сознания, не желая всплывать на поверхность.

Шло лето, Антон не поехал в Милан, но ездил с родителями на острова. Ему понравился прибрежный покой и однообразное уединение. Он впервые понял, что, уезжая, некоторые вещи, кажется, можно физически оставить позади. Здесь ничто не напоминало о случившемся. Оно не уплывало вдаль, как положено прошлому, но маячило черным кораблем на горизонте, который не смел, однако, пересекать границу, приближаясь только во снах. На палубе молчаливыми фигурами стояли Макс и Валентин, Горчиков с блондинкой и Лизкой, почему-то Руська в гавайской рубахе и иногда Швед в зеркальных солнечных очках.

– Хочешь, найду хорошего психолога? – деликатно спрашивала мать.

Антон отнекивался. Унести черный корабль с глаз могли только волны, и Антон терпеливо ждал, сидя на берегу.

Он вернулся в школу незадолго до начала учебного года, забрать документы. Учиться здесь он не мог. Все знали его, и слава была недоброй.

Антон вошел в пустую школу и остолбенел, встретившись глазами с фотографией Мули в черной рамочке. На полу в больших белых вазах стояли цветы.

Все были здесь, словно герои, павшие смертью храбрых. Ангелы, невинные и невинно убиенные души. Антон впервые так прямо смотрел им в лица. Он отыскал ту блондинку, на фото она получилась лучше, чем в жизни. Ее звали Еленой Котовой. Лиза Корабельная, Петр Мулин, Олег Горчиков, Максим Вода. Клубок внутри закрутился, ему стало нехорошо.

Антон поднялся в туалет, тот самый, где меньше года назад мертвая теперь девочка открыла ему дверь, положив начало первому акту странного спектакля. Склонился над раковиной, ощущая на губах привкус хлорки. За спиной хлопнула дверца, Антон резко выпрямился. Незнакомый парень подошел к соседней раковине. Умывая руки, он смотрел на Антона через зеркало, лицо с большими голубыми глазами показалось смутно знакомым. Может быть, они виделись на факультативах.

– Ты тот парень, который выжил? – невесело пошутил он, выключая воду. Но не ушел.

Антон не ответил. Его лицо все больше напоминало ему чье-то, виденное совсем недавно.

– Странная история, да?

– В смысле? – резко спросил Антон.

Парень примирительно вскинул ладони.

– В смысле, в ней много странного.

– Откуда ты знаешь?

Они глядели друг на друга через зеркало. Парень мягко улыбнулся и почему-то спросил:

– Зачем в туалете свет днем? Наверное, забыли выключить, – он взглянул на потолок, и Антон машинально последовал за ним взглядом, где действительно ослепительно горела лампа.

И этот резкий белый поток ударил в глаза, разом осветив собой все, проникая в потайные углы памяти, и в этом беспощадном сиянии Антон вдруг увидел. Увидел мертвую Лену, в волосах которой лилии были свежими. А ведь она сняла их, цветы совсем увяли еще за ужином, сморщились, и Лена бросила их на столе. Увидел темную громаду дома и вспомнил, как до этого бежал по дорожке, празднично освещенной гирляндами. А это значит…

– Значит, кто-то уже был там, – выдохнул Антон. – И более того, все видел.

Он искал в зеркале простое, приятное лицо парня с прямым взглядом больших глаз, точь-в-точь таких же, как у отца Валентина.

В коридоре удалялись шаги, Антон кинулся вслед, но, когда он выглянул в коридор, тот был пуст, только луч августовского солнца лежал на паркете узкой сияющей полосой.

Иван Белов

Рядом с тобой

Они рядом живут, на них внимания вроде не обращаешь, боисся их. Да, боисся. Вдруг начнут заново жрать…

Из воспоминаний Екатерины Николаевны Минаевой

1

Пучеж, 25 июля 1939 г.

Кошмар памятного тридцать девятого года окутал Пучеж в середине необычайно жаркого, удушающе знойного лета. Стонала земля, желтели иссушенные поля, редкие белесые облачка ночами сбивались над Волгой стайками паршивых овец и поутру растворялись невесомой обесцвеченной дымкой: слабые, робкие, неспособные забрюхатеть дождем. Старожилы мелко крестились, поглядывая на обезглавленные купола храма Успения Пресвятой Богородицы. С затаенным страхом, шепотом, поминали двадцатый год, въевшийся в крестьянские души голодом, смертью и раззявленными, сгнившими ртами братских могил. Репнинские трясины сочились ядовитым туманом. Люди и животные сходили с ума. В Лунихе корова разродилась теленком о двух головах. Возле Чадуева из подмытого берега просыпалась груда старых, зазеленевших костей и пробитых человеческих черепов. В Крутцах механизатор Семенов пришел с работы, выхлебал щей и неторопливо изрубил топором жену и детей. Когда приехала милиция, он сидел среди трупов и мерно бился головой в окровавленный пол.

Двадцать второго июля город проснулся, наполненный страшными слухами. Ночью на кладбище разрыли могилы. Поговаривали, будто бы изнутри. Брехали, конечно. Три холмика расковыряли, не достав до гробов, без всякого инструмента, лапами или руками. Сперва подумали на волков. Тем летом лесные пожары гнали зверей из чащи к людскому жилью. Хищники с обожженными, покрытыми струпьями мордами безбоязненно резали скот. Версия складная, если бы не одно «но»: на подсохшей глине остались отпечатки босых человеческих ног.

Кладбищенский сторож Егорыч, известный прохиндей и пьяница, руками развел: тихо, мол, было, пташки ночные чирикали, только дворняжка Альмейка после полуночи вела себя странно, жалась к хозяину и жалобно выла, что-то чувствуя в темноте. Среди несознательных, отравленных суеверным мракобесием граждан поползли разговоры про упыря-кровопийцу. Кто-то видел у погоста ожившего мертвеца. Богомольные старушки пророчили содомские кары за надругательства над храмами, святыми мощами, блуд и разврат.

В милиции на это крутили пальцами у виска, подозревая хулиганов и грабителей богатых могил. Но потом случилось и вовсе невиданное: в ночь на двадцать третье напали на фельдшера Фомину, возвращавшуюся домой после срочного вызова. Злоумышленника вспугнули соседи, выскочившие на жуткие крики. Фомина отделалась порванным платьем, рассеченным лицом и кусаными ранами шеи и плеч. Больничной братии велели помалкивать, но утром последний грузчик в порту знал, что Светку Фомину пожрал вурдалак. Ближе к вечеру возле дома фельдшерицы задержали старика Каменева, слывшего в городе колдуном. Добрый дедушка прятал под брезентовым плащом остро заточенный осиновый кол. Логики поведения Каменев объяснить не сумел, закатывал глаза и многозначительно хмыкал. Районный центр затягивало в трясину безумия, страха и подозрений.

Сашка Говоров двигался по улице короткими перебежками, стараясь держаться в тени домов и пыльных развесистых тополей. Солнечные лучи навылет били кружевную завесу листвы, раскаляли грунтовку, жадно заглядывали в окна домов. Над крышами невесомой зыбью струилось знойное марево. Под мышками и на спине проступили темные пятна, воротник затвердел от соли и невыносимо, до крови, натирал разгоряченную, потную шею. К полудню город начинал истаивать куском воска в кузнечной печи. Удушающая жара стелилась волнами тягучего меда. Воздух насытился дымом горящих торфяников и горьким ароматом полыни. Ветер с реки нес рыбой и протухшей водой.

Сашка был человеком в городе новым, три месяца назад приехавшим по комсомольской путевке с чемоданом пожитков, томиком Конан Дойля и большими надеждами. Нет, не диккенсовскими, своими. После армии ему предложили работать в милиции. Тут Сашка и загорелся. Мысль вылавливать бандитов, убийц, расхитителей социалистической собственности и прочих вражин пришлась по душе. Окончил курсы, получил сержантские кубики на петлицы и… из родного Иваново, города большого и неспокойного, был направлен участковым в провинциальный, коченеющий Пучеж. Городишко с населением в пять тысяч человек, речным портом и полным отсутствием преступности как таковой. Никаких тебе банд, ограблений и лихих погонь с перестрелками. Кражи кур, семейные свары, редкие пьяные драки. Рутина и скука. Так казалось, пока не завертелась вся эта страшная карусель.

Двадцать четвертого пропал Васька Коршунов, соседский пацан-третьеклассник, шебутной, энергичный, успевший пару раз обставить Сашку на уличном чемпионате по шашкам. Васька, насвистывая и бренча ведерком, ушел на реку с самодельной удочкой и пропал. Хватились лишь к вечеру. Прочесали берег, подвалы и стройки. Мальчика не нашли. На следующий день толпа сцапала на рынке пришлых цыган. Окровавленных, расхристанных ромалов еле отбили из рук обыкновенно незлобивых, а тут прямо осатаневших пучежских мужиков. В здании милиции выбили стекла. Рьяных активистов скрутили.

По кривоватым пустынным улочкам летела вихрями пыль, и от пустоты этой становилось не по себе. Гнетущее напряжение ползло в раскаленном, застоявшемся воздухе. Город притаился в ожидании чего-то ужасного. Навстречу попалась неловко улыбнувшаяся молодая женщина с пустыми ведрами и гнутой дугой коромысла. Поздоровались и разошлись. В приметы Сашка не верил, но сердце предательски екнуло.

Мимо с треском, громом и криками промчался старый велосипед, облепленный полуголыми, загорелыми до черноты пацанами. Последним семенил серьезного вида мужчина лет шести, придерживая сползающие штаны и взбивая босыми ногами дорожную пыль.

«Cтервецы», – невольно позавидовал Сашка. На речку намылились. Хотелось самому бросить все и окунуться в медленную теплую воду.

– Эй, осторожней там! – крикнул он вслед.

– Хорошо! Ладно! Здравствуйте! – вразнобой отозвались звонкие голосишки, и кавалькада свернула в проулок. Шестилетний мужчина на миг задержался, помахал милиционеру и кузнечиком упрыгал за остальными.

Куда родители смотрят? А разве удержишь? Каникулы, чтоб их. Насчет детей вчера с населением беседу провели, предупредили, а толку?

Завражье теснилось старенькими, дореволюционной постройки, домишками. Огородики, вишня, заборы. Деревня деревней. Он свернул на перекрестке, минуя старое пепелище, ощетинившееся ребрами горелого сруба. Среди зарослей сирени и неухоженных яблонь высилась крыша крайнего дома. Дальше кладбище и стена темного хмурого леса. Сашку поджидала делегация из парочки древних старух, грязноватой белой козы с печальными глазами, глодающей ветки, и вихрастого мальчишки лет десяти, секущего палкой жухлую лебеду.

– Явился! – вместо приветствия всплеснула руками бабка с личиком, похожим на печеное яблочко.

– Здравствуйте, – мило улыбнулся Сашка. Подумаешь, задержался. – Сержант Говоров по вашему приказанию прибыл.

– Второй час ждем, – огрызнулась вторая старуха, горбатенькая, никнущая к земле.

– А вас как зовут, дорогие гражданочки? – Сашка решил не вступать в перепалку с опытным и заранее отмобилизованным противником.

– Клавдия Петровна я, Сотникова, – представилась первая.

– Марья, Марья Афанасьевна Лебедева, – повела остреньким носом вторая.

– В чем дело, гражданки?

– Вот в ем, – Клавдия потыкала скрюченным пальцем в сторону крайнего дома. – Хозяина седьмой день не видать.

Сашка присмотрелся к дому. Обычный, рубленый, весь какой-то неухоженный, осевший на сторону пятистенок. Бревна посерели и растрескались, выпустив неряшливую бороду рыжелого мха. Шелушащаяся, паршивая дранка на крыше. Маленькие слепые оконца с набитыми между рамами газетами посматривали угрюмо и нелюдимо. Под кровлей комком бурой глины прилепилось ласточкино гнездо. Ничего, скоро снесут эти пережитки и настроят новых, светлых, красивых домов. Не узнать будет город.

– Кто хозяин? – спросил Сашка, открывая планшет.

– Федька Ковалев, – сообщила старушка. – Бобылем живет, один-одинешенек, молчун страшный и домосед.

– С соседями, с нами значит, почти и не зналси, – обиженно сказала вторая.

– Разберемся, – убежденно пообещал Сашка, просматривая ведомость. Еще бы, такой орел и не разобрался. Всю жизнь к этакому сложнейшему делу готовился.

Такс, Федор Алексеевич Ковалев, восемьсот семьдесят девятого года, уроженец Самары. Ишь в какую даль занесло! Рабочий пучежского городского кладбища. Удобно устроился, до работы двести метров через лесопосадку. Приводов в милицию и проблем с законом не имел.

– Пьющий?

– Ни разу пьяным не видела, – призналась Клавдия Петровна. – У нас его через то блаженным прозвали.

– На основании? – Надо же, не принимает вина человек, и сразу его в сумасшедшие занесли.

– Так где это видано, чтобы копаль могильный и водки не пил? – ахнула Марья.

– Ясно.

– Не здешний он, Федька энтот. Годков двадцать, почитай, как приехал. После Гражданской подселился и избу купил. А ишшо сынишка у него махонький был. Сильно отца любил, людей сторонился. А потом запропал. Пошли они по грибы, а вернулся Федька один. Искали, да без толку, в Черном лесе разве найдешь? А изба была ой хороша, я сама к ней присматривалась…

– Когда Ковалева в последний раз видели? – пресек воспоминания Сашка. Бабушкам дай волю, мертвому зубы заговорят.

– Неделю тому, – пошамкала Клавдия и крепко задумалась. – Дай Бог памяти. Сегодня какое у нас?

– Двадцать пятое, четверг.

– Во, аккурат в ту субботу и видели!

– Баню топил и воду таскал, – подтвердила Лебедева. – А после как провалился. Вон оконца мои, завсегда вижу, кто мимо идет. А его нет. А если убили? Упырище клятый поблизости бродит. Батюшка нужен, а где его взять? Извели батюшек, вот нечистая сила и расплодилась.

«Бдительные старушки – незаменимейший инструмент в работе милиции», – подумал Сашка и спросил:

– Может, уехал?

– Уехал, – передразнила Клавдия. – Огородишко брошеный, дверь изнутри замкнута. Это как? Цыть! Пошла, бесова кровь! – Она шугнула козу, зажевавшую краешек старого платья. Коза сплюнула измусляканный подол и возмущенно мемекнула.

– Проверим, – и Сашка постучал в дверь. Облупившаяся краска полетела мелкими колючими искрами. Внутри послышались мягкие крадущиеся шаги. Нет, показалось, перегрелся на солнышке. Замка нет, заперто изнутри. Не бабушки, а Шерлоки Холмсы! Дверь с кондачка не открыть, толстая, зараза, и крепкая, ломик нужен, да где его взять? Сашка приник к соскучившемуся по тряпке стеклу. Внутри, за задернутыми занавесками, ничего не было видно. В щелях покачивалась и бурлила невесомая полутьма.

Он отворил закрытую на деревянный вертушок калитку палисадника и пошел вокруг в поисках сам не зная чего. Дом как дом, ничего необычного. В меру запущен, в меру облагорожен, скотины нет, навоз под ногами не хлюпает. Стоп. Сашка замер. Окна задней половины наглухо заколочены досками. Дерево подгнило и обросло пятнами влажного мха. У стены высилась стопка свежих, сочащихся смолой горбылин. Собирались подновлять. Ковалев – человек одинокий, ни жены, ни детей, ему и одной комнаты за глаза. Уборки, опять же, меньше и дров.

Сашка вышел на огород с аккуратными грядками. Мордастая, высоко окученная картошка еще держалась на этой жаре, а нежные огурцы и капуста пожелтели, съежились и бессильно повесили уши, не видя полива несколько дней. Искаленная добела земля тлела на солнцепеке.

С другой стороны дом густо оброс терновником. Два заколоченных окошка, два обычных. Ай! Сашка расцарапал щеку о ветку и остановился у крайнего окна. По спине пробежал холодок. Окно было приоткрыто, горячий ветерок лениво шевелил вышитый тюль, принося обратно спертый, застоявшийся, со странным привкусом воздух. Проветривают помещение? Похвально. А почему трава под окном истоптана и примята? Хозяин предпочитает двери окно?

Сашка распахнул створки и заглянул. Изнутри провалом черного зева уставилась русская печь. На шестке разпузатились полуведерный чугун и закопченный чайник с лихо загнутым носиком. Правее стоял небольшой стол с изрезанной крышкой. На стене – деревянная полка с посудой.

Сашка высунулся из-за угла и крикнул нетерпеливо мнущимся бабкам:

– Тут окно не закрыто, если что, я внутри!

– Осторожней, соколик! – бабульки заспешили вдоль гниловатого палисадника. – Давай подсобим!

– Спасибо, как-нибудь сам. Эй, хозяин! – позвал Сашка в окно. Ни ответа ни привета. – Милиция! Я захожу! – предупредил он, хватаясь за резные узоры наличника.

Легко подтянулся, перевалился через подоконник. Во, ловкий какой, загляденье! Сашка напоролся бедром на шаткий стол, перегородку тряхнуло, тревожно задребезжала ложка в стакане с остатками заплесневевшего чая на донышке. Черт! Сашка первым делом сунулся в печку. Давненько не топлена, внутри зола, остывшие угли и маленький чугунок.

Сашка отдернул занавеску и оказался в прихожей. Вдоль стены длинная лавка, под ней галоши и старые обрезанные валенки. Выше, на крючках, висели фуфайка и прохудившийся дождевик. Чистенько, в углу, под рукомойником, веник. На столе банка с увядшими полевыми цветами в зазеленевшей воде. Две двери. Обитая клеенкой и шкурой с клочьями шерсти, ведет, к гадалке не ходи, в сени и на улицу. Другая, крашенная белой краской, та в комнату. В нее сержант и вошел. Дверь душераздирающе скрипнула немазаными петлями, открыв погруженную в полумрак деревенскую горницу со стенами, выкрашенными голубенькой краской. Пахнуло дохлыми кошками, крепко пахнуло, аж заслезились глаза. Развели антисанитарию. Уютные домотканые коврики на полу, круглый стол на резных изогнутых ножках, заваленный бумагами, деревянная этажерка с книгами, узкая печь, никелированная кровать с ажурными спинками и блестящими шарами. Сашка в детстве, у деда, такие скрутил и на ножик перочинный сменял с обломанным лезвием. От деда потом пришлось прятаться.

Сашка замер, с сипением выпустив воздух. Сердце остановилось. На кровати лежал человек, укутанный байковым одеялом. Спит, а ты лезешь. И вонища эта подозрительная…

– Товарищ, – осторожно позвал он. – Товарищ!

Человек на кровати не шевелился.

– Товарищ Ковалев! – Сашка подошел и осекся. Попятился, отшатнулся, к горлу подступил склизкий рвотный комок. На кровати застыл мертвец, с перекошенным лицом и распахнутым, глубоко провалившимся ртом. Пожилой мужчина с залысинами и тонким, похожим на клюв носом. Глаза закрыты, щеки тронуло разложение, сквозь натянувшуюся кожу просвечивала венозная сетка гнилого, багрового, грязно-зеленого цвета. На лбу прилепилась жирная муха. Кушать подано.

Умер? А если убийство? Первое настоящее преступление, без дураков! Сашка даже немного обрадовался. Злоумышленник пробрался в окно и укокошил хозяина. Личная вражда, жажда наживы? Стоп. Какие ценности у могильного копаля? Лопата и банка червей? Фиг там, могильщики трупы выкапывают, снимают золотые коронки, обручальные кольца, и все такое прочее, с чем покойничков в последний путь направляют. Золотишко у копалей водится. А если добычу не поделили? Вот и круг подозреваемых тебе, и мотив…

Тих-тих, осади. Первым делом вызвать врачей и подмогу, оформить все как положено, а уж потом с капитана Петрова с живого не слезть, выскулить это дело, пораспутывать ниточки, себя с лучшей стороны показать.

Сашка раздвинул занавесочки, свет хлынул в комнату, и страх перед мертвецом сразу пропал. Подумаешь, труп. Сашка замер, увидев то, чего в потемках не разглядел. Одеяло справа от тела было испачкано и продавлено, храня смутно-размытые очертания. По спине пробежали мурашки, волосы на предплечьях встали дыбом. Сержант медленно вытянул руку, дотронулся до вмятины и отдернулся, словно от раскаленной печи. Смятое одеяло было горячим, горячее застоявшегося, вонючего воздуха. Только что тут кто-то лежал. Мамочки дорогие. Сашка инстинктивно лапнул за кобуру. Кошка, собака? Уф.

– Кыс-кыс, – неуверенно позвал Сашка. Мохнатая скотина не объявилась. Спряталась, паскудная тварь.

«Кошка размером с человека? – вкрадчиво осведомился внутренний голос. – „Ручная рысь“?» Херысь. Сашка покрылся холодным, противно липнущим потом, забыв мертвеца, жару и смрадную вонь. Суетливо задергался, сеченая рукоятка нагана удобно легла в ладонь, добавляя уверенности в завтрашнем дне. Сухо щелкнул взведенный курок. Кто-то был в доме, кроме Сашки. От этой мысли ноги подкосились, со лба потекли соленые струйки, заливая и выщипывая глаза.

– Кто здесь? А ну выходи! – Сашкин голос прозвучал пискляво и жалко. Нестерпимо хотелось на улицу, на жаркое солнышко, к милым бабушкам и пушистой белой козе.

Дом отозвался вязкой, покойницкой тишиной. Вдали насмешкой брехала собака и визгал оселок по косе. Там была жизнь, а на Сашку равнодушно дышала хищная смерть.

Он сглотнул, представив, как из-под кровати вытягивается когтистая лапа, хватает его, дурацкого олуха, за ногу и тащит к себе. Брр. Осторожными шажками отошел от кровати и прижался к стене. Стало легче, врасплох не застанут. Не на того нарвались.

«Беги», – услужливо предложил внутренний голос.

За печкой скрывалась еще одна дверь. Заколоченная половина! – осенило Сашку. Дверь, закрашенная синей краской, терялась на фоне стены и была заперта на массивный засов. Низ высажен изнутри. Щепа торчала наружу, лохмотья отслоившейся краски пытались стыдливо прикрыть чернеющую дыру. Кошка, ага.

Сашка отклеился от стены и заставил себя подойти. Давай, тряпка. Какой ты советский милиционер? Испугался дырки в двери? Из пролома несло трупным духом, нечистотами и прелым листом.

Сашка медленно, по сантиметру, отодвинул засов, распахнул дверь и отскочил назад, готовый стрелять при малейшей опасности. Заколоченная половина манила чернильным, мрачным нутром.

– Есть кто? – крикнул он в пустоту.

Свет из комнаты растворялся в непроницаемом бархате тьмы, освещая узкую дорожку на пару шагов. Эх, фонарика нет. Сашка попятился, балансируя на границе света и тьмы. Не нужно входить, бегом в отделение, геройствовать незачем. Пожалуйста, не входи.

Сашка пересилил страх и шагнул в темноту. Руки тряслись, ноги стали ватными и отказывались повиноваться. Давай не трусь! Помнишь, на границе учили? Безжалостно преследуй нарушителя на любой местности, в любых условиях, в любую погоду. Пошел!

– Буду стрелять! – повысил голос Сашка, перекрывая собой рассеянный свет. Зловоние окутало с головой, голова закружилась. Сашка вытащил грязноватый платок и прикрыл нос и рот. Под ногами шуршали тряпки, черепки и сухая листва. Листья откуда? Глаза потихоньку привыкали к темноте, во мраке проступали очертания мебели, в воздухе повис густой, удушливый смрад. Доносился монотонный, надсадный гудеж. Мухи. Множество мух. Зашарил по стене в поисках выключателя. Ага, жди. И тут Сашка уловил тихий, прерывистый сип. Кто-то дышал в темноте.

– Кто тут? – истерично выкрикнул Сашка, ведя стволом из стороны в сторону. В ответ донесся мягкий, вкрадчивый шаг. – Не подходи!

Сбоку метнулся сгусток вони и тьмы, сбил Сашку с ног. Сашка рухнул, успев пальнуть наугад. Оглушительно бахнуло, в оранжевой вспышке мелькнула черная шерсть. Уши резанул сдавленный, болезненный хрип. Попал! Тварь резко отпрянула. Сашка нажал на спуск, пуля ударила в стену. Сухо треснули доски, разлетелось со звоном стекло, неизвестный с разбегу ударился и вынес заколоченное окно, на фоне белого пятна мелькнула и скрылась приземистая, низкая тень. Затрещали кусты. Свет залил комнату, и Сашка заорал, больше не сдерживая себя, не стесняясь дикого, животного, ужаса. В углу, рядом с грязным матрасом, в гнезде из веток и мусора лежала голова Васьки Коршунова и пялилась на него кровавыми провалами вырванных глаз.

2

Самарская губерния, 18 мая 1921 г.

Желтый, иссеченный колеями, бугристый летник размашисто ложился под копыта летучего отряда отдельного эскадрона самарского ЧОН. Девять бойцов с комэском Щуром пятый день шли по следу бандитов. Похрапывали уставшие кони. Шатались в седлах изможденные люди. Липнущая к мокрой обмундировке пыль превращала гимнастерки и галифе в серое, измызганное тряпье, прикипала жуткой маской к лицу. Бескрайний травяной океан бурными волнами играл на ветру, пенился и кружил, сливаясь на горизонте с нежно-лазоревым небом. Пряно щекотали ноздри ароматы льнянки, кровохлебки и остреца. Шелковистые ости цветущего ковыля бились в оплывшие скаты могильных курганов, с вершин которых на путников в бессильной ярости глядели уходящие в землю древние идолы. Под солнцем висели и заливисто чивкали крохотные, едва различимые жаворонки, возвращая истомленные души домой, к теплому очагу и материнским рукам.

Комэск Щур хмурился, не замечая окружающей красоты. Солнце, утратив мягкую весеннюю ласку, жгло и палило, обещая повторить страшную прошлогоднюю засуху. В двадцатом тучные нивы сгорели, жидкий колос опал, урожай не спасли, в опустошенное, истоптанное, изодранное Гражданской войной Поволжье пришел невиданный голод. Иссякло зерно, люди кололи обреченную без запасенного корма скотину, протяжный коровий рев и поросячий визг стояли над хуторами. Незаметно пропали собаки и кошки, к зиме за каравай из муки пополам с мякиной и лебедой просили пятнадцать тысяч рублей, за ведро картошки можно было сторговать целый дом. Матери убивали голодных детей. Трупоедение развилось повсеместно, на это закрывали глаза. Ползли зловещие слухи о людоедах. На дорогах, забитых толпами беженцев, пропадали люди, поодиночке и группами, женщины и дети чаще всего. Щуру приходилось видеть в овражках и балках разделанные трупы, пятна крови, горы требухи и остывающие, присыпанные пеплом, забитые человеческими костями костры. Неделю назад спугнули и посекли у Дергачей четверых. Мужики пытались сбежать, а грязная, чумазая, одетая в рванье баба стояла и обреченно ждала, пока сабля вдоль плеча полоснет. В ее глазах не было страха, лишь обреченное, тупое безумие. Она вроде бы улыбалась, ожидая удара, и Щур постарался это забыть. Это и многое другое, что видел или творил своими руками в тот год.

Головной боли добавили банды. Грабили, убивали, насиловали. Это зло стало обыденным, рядовым, пока в начале весны с Николаевского шляха не просочились тревожные вести. Один за другим горели придорожные хутора. Вроде ничего необычного, пожар и пожар, частенько что-то горит, бывает и с жертвами, если угорают в дыму или пьяные. Всегда кто-то спасается. Но не здесь. Обгоревшие тела целых семей находили с проломленными черепами, изуродованными, рассеченными, изрубленными на большие куски. Три случая за месяц, потом перерыв, народ вздохнул с облегчением, и тогда за неделю сгорели два крайних дома в Новокуровке и Лебедяни. Хозяев зарезали от мала до велика, семь человек. Народишко испуганно молчал. Поговаривали, не люди это орудуют вовсе, а что-то древнее пробудилось в степи, среди могильных курганов и изъеденных временем каменных баб. Щур принял дело без энтузиазма, предчувствуя нулевой результат. Ну и как в воду глядел. Были пепелища, были жертвы, были страшные слухи, а банды не было, хоть в лепешку расколотись.

Дорога бежала на окатанный ветром пригорок, впереди, в пойме Ветлянки, детскими кубиками рассыпалось сельцо Березовый Гай, чернея гнилой соломою крыш, поблескивая искоркой колокольни и утопая в пыльной зелени тополиных левад. Кони, чуя воду и отдых, прибавили ход. По сторонам тянулись стосковавшиеся по плугу непаханые поля, сеять в тот год было нечем и некому. Тяжелый, сладкий, приторный запах смерти чувствовался задолго до околицы вымершего села. Обтянутая желтой кожей мумия нагой женщины валялась в крапиве возле плетня, бесстыдно раздвинув тонкие почерневшие ноги. К мертвецам давно привыкли. Степь, облака, курганы, теперь мертвецы. Поначалу убирали и хоронили, теперь сил не было даже на это. Сиротливо потянулись брошенные дома, ветер, поселившийся в хатах, зловеще выл в выбитых окнах, хлопал ставнями, пугая незваных гостей. Щур невольно поймал себя на мысли, что жальчее дома, чем людей. Очерствела душа, опаскудилась.

Недавно тут кипела шумная, веселая жизнь, перекликались коровы, орали петухи, бегали дети, на выгоне играла гармонь. Теперь только пыль летела по улице, придавая селу скорбный, запущенный вид. Из глубины села шел протяжный, нагоняющий жути, отвратительный скрип.

Щур выбрал жилую с виду избу, остановил коня и спешился, звякнув саблей и шпорами. Бросил поводья бойцу, отворил дверь в сенцы и прислушался. Навстречу протянула руки липкая, обволакивающая, недобрая тишина.

– Надо к церкви двигать, товарищ комэск, при церкви завсегда кто-то есть, – пробасил ввалившийся следом ординарец Витька Киреев.

– Успеем, – Щур протопал в избу. – Хозяева!

Щелястый пол ковром крыла бурая пыль, в углах лохматилась паутина, свет едва проникал в немытые окна. Аромат натыканной под застреху полыни глушил густые, смрадные запахи нечистот. Колченогий стол, грубые лавки, прялка, беленая печь. Дева Мария в красном углу. На стене фотография в овальной рамке: усатый подпрапорщик, при трех Георгиях, в лихо сдвинутой на затылок фуражке, об руку со статной, черноволосой, потрясающе красивой женщиной, чернобровой, пухлогубой, с удивительными, лукаво-пронзительными глазами. Ради таких глаз идут на безумства. На руках у женщины пухлый, улыбающийся младенец, трое детишек постарше, два мальчика и девочка, замерли рядом.

– Я ж говорю, нет никого… – завел Витька и поперхнулся.

Куча ветхого тряпья в углу закопошилась, показалась голова с колтуном нечесаных сальных волос. Щур увидел высохшую щепкой старуху, со сморщенным, дряблым лицом, слабую, грязную, запаршивевшую, еле живую.

– Кто здеся? – Старуха села. Движения давались ей с огромным трудом, трещали суставы, лопалась, сочась прозрачной сукровицей, кожа. Вместо дыхания несся надсадный, прерывистый сип.

– Здравствуй, хозяюшка! – Щуру стало не по себе. – Где местную власть можно найти?

– Нету никого, сбежали иль на погост отвезли, – заторможенно ответила бабка. – Один Славка-милиционер и остался. Ехайте дале по улице, увидите колодец, напротив – хата, железом покрытая. Там он, ежели жив. – И она снова повалилась в тряпье.

– Идемте, товарищ комэск, – Витька клещом вцепился в плечо.

– Обожди, – Щуру хотелось на воздух, подальше отсюда, но вместо этого он сделал пару шагов в глубь жуткого дома.

Старуха услышала, испуганно вскинулась, что-то прикрывая тщедушным, высохшим телом. Щур присмотрелся, ожидая увидеть изгрызенное копыто, старый сапог или кусок мертвечины. Рядом с бабкой на кишащем вшами одеяле крючился голый ребенок. Ноги водянисто распухли, живот обвис тугим барабаном, выдавливая пупок, хрупкие птичьи ребрышки грозили прорвать синюшную плоть. Щур тяжело задышал. Ручки и ножки ребенка туго перехватывала веревка.

– Уйди, – старуха затряслась, наползла на дите. Так дворовая сука неистово и обреченно обороняет новорожденных щенков, нутром чуя, зачем к ним идет с лопатой мужик.

– Живой? – спросил Щур.

– Живой, – утробно булькнула бабка. Ребенок слабо зашевелился, пустив по щеке струйку клейкой слюны.

– Почему связан?

– Осьмой день исть нечего, кроме травы. Пока силушки были – ручонки пытался погрызть и крови напиться, вот и связала.

Простое и страшное объяснение заставило Щура нервно сглотнуть. Не должно так быть, не должно. Губим будущее своими руками. Детей надо спасать.

– Витька, у тебя съестного осталось чего?

– Откуда? – хмуро буркнул ординарец.

– Неси, я сказал.

– Слушаюсь, – Витька подчинился, скорчив недовольную мину.

– Не надо, – вдруг заскулила старуха и поползла, хватая Щура за сапоги. – Уйди, ради Христа. Ваняточка сильно мучился, кушать просил, а чичас утих, лежит смирненько. Дай помереть. Троих в меже схоронила, это последышек, кровинушка мой. Хлеба дадите, полехшает ему, а потом сызнова мучиться будет. А конец един.

Она с неожиданной силой цапнула Щура за ножны и прошептала:

– Заруби нас, миленький. На тебе креста нет, заруби за ради Христа, – глаза ее неимоверно расширились. И тут Щур понял, где видел эти глаза. Женщина с фотографии. Красавица, горем и голодом превращенная в дряхлое, беззубое чудище. Жалкую тень самой себя.

Щур повернулся и вылетел из избы. Сердце рвалось из груди.

– Креста нет! Заруби! Ваняточку заруби! – несся в спину безумный, плачущий вой. Хотелось зажать уши и кричать самому.

В себя Щур пришел, только поравнявшись с одиноко и жалобно поскрипывающим на ветру колодезным журавлем. Ржавая цепь хлестко била в заплесневелый, обвалившийся сруб. Озлобленные, неразговорчивые бойцы потянулись к воде, забренчали ведром, захрапели возбужденные кони.

Щур, пошатываясь и с трудом переставляя налитые слабостью ноги, вошел в ворота дома под железной крышей. Худая женщина с изможденным лицом и руками, увитыми черными жилами, полоскала рубаху. От навеса к крыльцу тянулась веревка с бельем. Женщина посмотрела блуждающим взглядом и спросила:

– Вам чего?

В безжизненном голосе не было ни тени страха перед вооруженным человеком, ни удивления.

– Милиционер тут живет?

– Муж это мой, – женщина выпрямилась, утопила рубаху в мыльной пене, сдула на лоб налипшую прядь.

– Дело к нему.

– Нашли делальщика! Гнилая горячка у него, от беженцев подхватил. Пластом лежит и мычит.

– Я пройду?

– Да пожалуйста, в горнице он. Рот прикройте, одна бацилла кругом, – женщина, потеряв интерес к разговору, принялась ожесточенно тереть рубаху ребристой доской.

– Зараза к заразе, – невесело усмехнулся Щур, толкая скрипучую дверь. В нос шибанул резкий, гуашевый запах карболки. Большая, светлая комната пропиталась едкой химией через край. На кровати недвижной грудой распластался мужчина с землисто-бледным одутловатым лицом. Одеяло съехало, открывая грудь, усеянную багровыми пятнами. «Тиф», – понял Щур. Главный спутник голода и войны. Мужчина дернулся, схватил с тумбочки револьвер и обессиленно откинулся на подушку, увидев красную звездочку на фуражке незваного гостя.

– Комэск Щур, отдельный эскадрон самарского ЧОН, – представился Щур, поняв, что сплоховал, ворвавшись без спросу. Этот мог и пальнуть, даром что тифозный, времечко нынче лихое.

– Славка Сидоров, милиционер тутошний, – хрипнул больной. – Ишь, подкосила проклятая.

– Бывает, – Щур подошел, звеня шпорами, и сел на скрипнувшую кровать. – Разговор важный имею.

– Не боишься? Тиф у меня.

– Я заговоренный, – скривился Щур. – Слухи дошли, в селе вашем дом погорел, так или нет?

– Было, – кивнул милиционер; глаза, усеянные кровавой сеткой лопнувших сосудов, смотрели с интересом. – Дом сгорел на околице, хозяевов поубивали, кхе, – он поперхнулся, задышав с мелодичностью дырявых кузнечных мехов, на лбу выступил пот. – А ты, значит, за ними?

– За кем?

– За вурдалаками. Которые хаты жгут и людев насмерть бьют.

Это прозвище Щур слышал и раньше. Удивительно точная характеристика. И кивнул:

– Пятый день ищем, приказ ликвидировать.

– Херовая работенка, – закашлялся милиционер. – Ниче, я тебе, комэск, щас все покажу, – он запустил руку под кровать и чуть не упал, Щур едва успел его подхватить.

– Ты бы лежал.

– Нет, я должон, я покажу, куда без меня? – хрипел, порываясь встать, Сидоров. – Зинка! Зинка, стерва! Где сапоги?

– Чего орешь, ирод? – в дверь обеспокоенно протиснулась жена. – Ух, изверг, всю душу повымотал! Куда собрался, гадина?

– Сапоги где? Не видишь, уполномоченный из Самары приехал! Востриковский дом осмотреть!

– Чего там смотреть? Головешки одни! – вспыхнула Зинка. – Лежи, вымесок, не то заместо востриковского дома архангельские палаты будешь смотреть! Послал Господь дурака. – И перекинулась на Щура. – Не стыдно? Еле живой, калило вчера, чиряками всего обнесло, под себя дрищет. Подохнет, ты детей будешь кормить?

– Советска власть выкормит! – заревел милиционер и упал, в бессильной ярости кусая подушку.

– Сволочь ты, Славка, говорила мне мать…

– Спокойно, гражданка, – оборвал истерику Щур. – Пожарище сам посмотрю. Мне подробностей надо. Свидетели, очевидцы, следы. Не надо орать.

– Свидетель есть, – захрипел милиционер, судорожно хватая Щура за гимнастерку. – Востриковых всех побили, а дочка ихняя, Полька, в окно утекла. Тут она, раненая, Зинка пестает, спина изодрана клочьями. Я сутки без памяти был – опросить не успел, а она упырей видела, точно видела, только не говорит, и ночью орала, словно режут ее. Покажи, Зинка, ох сил моих нет…

Щур, уже не слушая, резко встал и распахнул дверь в соседнюю комнату. На кровати сидела перепуганная, косоглазенькая, веснушчатая девчонка лет десяти. Пепельно седая, со стылыми, оловянными глазенками древнего старика.

3

Окрестности Самары, 18 мая 1921 г.

Андрейка плелся за матерью, меряя разбитыми лаптями бесконечные версты пыльного шляха, извилистой змеей убегающего за горизонт. Казалось ему, нет той дороге конца, смеется она над Андрейкой, манит в неведомые, дальние дали. Опостылела Андрейке скучная, однообразная степь. Солнце нещадно припекало макушку, палило плечи через рубаху и пиджачок. Хотелось ему в родненькую, миленькую деревеньку Романовку, в домишко под старыми кудрявыми ветлами, к речке Мокше, которую цыпленок вброд перейдет, в Маринов луг, где косили пахучее сено, в Черную балку, где с соседскими ребятишками искали разбойничий клад, а нашли золу, тряпки и битые черепки. Сенька – друг закадычный – божился, будто видел тот клад, да не дался он, черт утянул. Тонька-малыха, услыхав про нечистого, в слезы ударилась, а Андрейка ее утешал, чувствуя себя взрослым и значимым.

Воспоминания о доме грели Андрейкину душу. «Мамунь, – спрашивал он холодными ночами, прижимаясь к материнскому боку. – Мамунь, а кады домой-то пойдем?» «Скоро, Андреюшка, скоро», – шептала мать, отворачивалась и тихонечко плакала. Андрейка обнимал ее, прижимаясь крепко-крепко, и она затихала. А Андрейка вдруг вспоминал – не было больше Романовки, высохла Мокша, умерли Сенька и Тонька, и во всем белом свете остались вдвоем Андрейка да мать. Осознав это, он засыпал, к утру обо всем забывая. С памятью у Андрейки вообще стало худо, наверное с голоду. Мысли путались, сны мешались с былью. Порой из тьмы выплывали смутно знакомые образы с кровавыми лицами, и тогда Андрейка бился в припадках, разрывая рот и ломая кости у матери на руках.

Прошлой осенью стало худо с едой. В страшном, темном подвале взяла и кончилась картошка, квашеная капуста и брюква. Мамка стала добавлять в муку отруби, очистки и лебеду, замешивая вязкое, жидкое тесто. Пекла хлеб. С этого хлеба нещадно крутило живот, сидел Андрейка за сарайкой по многу часов. К декабрю и такого хлеба не стало. Пришел Голод. Представлялся он Андрейке косматым, тощим, ужасающим стариком. Бродил старик ночами по селам, заглядывал черными бельмами в окна, выбирал, кого задушить.

Бабушка Софья сказывала: «И при царе голодали, да выжили, знать и это лихолетье переживем». Хорошая была бабулечка, Андрейку редко порола. Сама не ела, последние куски внукам совала, водичку святую из церквы пила, ждала весны. Первой и померла. Спустя месяц, в марте, голод забрал щербатую Нюрку, младшую Андрейкину сестру. Мамка не выдержала, продала избу за четыре кружки муки, испекла колобушек, собрала котомку и повела сына в Самару, где, по слухам, было сытнее. «Мамунь, а мы тоже умрем?» – спрашивал Андрейка. «Нет, сыночек, мы не умрем. Я тебя сберегу», – отвечала мать, и они шли и шли, иной раз сами не зная куда.

Ночевали в степи, а иногда, если очень везло, добрые люди пускали к себе. Уходили от них всегда затемно, маманька не хотела тревожить добрых людей. Уходили поспешно, будто черти следом гнались. После таких ночевок всегда питались обильно, знамое дело, добрые люди – они во всем добрые. Мамуньке одежку давали, да и Андрейке обновки перепадали.

– Давай, сыночек, давай, миленький, немножко осталось, – окликнула приотставшего Андрейку мать и ткнула пальцем в сторону показавшегося села. – Чичас отдохнем.

– Мамунь, а мамунь, а чего за село? – оживился Андрейка.

– Иващенково, по-новому – Троцк.

– А почему Троцк, а мамунь?

– А потому.

– Не знаешь?

– Знаю, а тебе не скажу, не дорос.

– Как не дорос? – удивился Андрейка и вытянулся на цыпочках, почти дотянувшись макушкой до мамкиного плеча. – Я вона какой!

– Великан, – засмеялась мама, и от смеха ее стало легче и веселей. Она редко улыбалась с тех пор, как не стало отца, Андрейка его почти и не помнил. В четырнадцатом году отец ушел на войну с «проклятущим херманцем», прислал два письма из Восточной Пруссии и пропал. Андрейка зиму караулил на улице, цуциком мерз, ждал, не появится ли на дороге отец. Васька, сын богатенького кулака Филимонова, куражился, дескать, не воюет отец, а видели его под забором в Самаре в обнимку с супоросной свиньей. Андрейка прибегал домой, залезал на печь, плакал навзрыд. Минули годы, стихла тоска, стало Андрейке казаться, будто поступил отец в Красную Армию, биться с буржуями за счастливую жисть, и на буденовке его гордо сияет малиновая звезда.

Троцк приближался, рос на глазах, вплетаясь в замысловатые изгибы реки, дымя высоченными, выше самых высоких деревьев, кирпичными трубами. Андрейка забыл об усталости и требовательно урчащем желудке. Такого он еще не видал. Дома каменные, иные о двух этажах! Какое же это село? Город, город, как есть!

– Мамунь, а чего такое дымит?

– Дыры в пекло пробили и греются, дьяволы уголь швыряют.

– Ну мамунь…

– Пороховой завод энто, – смилостивилась мать. – Война кругом, порох – нужнейшая весч. Глядишь, устроюсь на завод, комнату дадут и паек. В школу пойдешь. Эх, Андрейка, и заживем!

Андрейке идея понравилась. «Школа, паек, завод», – непривычные, таинственные слова щекотали язык. Жаль, Сенька помер и чуды такой не узрит. Сенька головастый был, смелый до одури, предлагал к товарищу Чапаю сбежать. Чапай саблю даст, бурку и скакуна. Полетят Андрейка с Сенькой белых рубить! Андрейка не решился, мамуньку бросать не хотел, да и боязно было в восемь лет из дому убегать. А Сеньку отец изловил в трех верстах от деревни, высек вожжами так, что тот три дня пластом лежал, и остаток лета полол огород, таскал воду, следил за курями, вечерами тоскливо поглядывая на багровый закат, туда, где без него никак не мог одолеть контру лихой и усатый комдив.

Троцк затянул путников неводом улиц, зажал стенами кирпичных домов, похожих на красные пряники. Рта Андрейка не закрывал, забыл обо всем, крутил головой. В тени высокого многокупольного собора шумел рынок. Мать прихватила за руку.

Та весна запомнилась Андрейке не голодом, не трупами в придорожных канавах, а этим вот рынком: толкучим, пыльным, многоголосым. Рынок валил с ног запахами нафталина, немытых тел, сивухи, рыбы и керосина. Рынок орал, пихался локтями, торговался и плакал. Доведенные до отчаянья люди тащили сюда последнее. Раскладывали на грязных скатерках и прямо на голой земле ковры, ржавые железяки, посуду, фарфоровые статуэтки, дрова, книги и ткань. Старушка с детским личиком держала на остреньких коленках бюст усатого дядьки в короне. Душераздирающе выла шарманка. Опухшие от недоедания люди валялись под ногами, тянули ломкие руки. Стайкой чумазых воробьев вились беспризорники.

Сбоку резанул крик:

– Держи вора! Держи! А-а-аа!

Андрейка по-петушиному вытянул шею, но рассмотреть ничего не успел.

– Махорка, махорка!

– Швейцарские часы, восемнадцать камней! Тыща рублев!

– Пудра!

– Штиблеты, кому штиблеты?!

Красивая печальная женщина в черном платье, совершенно чужая здесь, стояла с отстраненным, брезгливым взглядом, нервно теребя блестящую шубу. Чудачка, кому это шуба нужна? Лето идет.

Начались продуктовые ряды. Андрейка потупился, но глаза сами липли к еде. Диво какое: хлеб, солонина, молоко, даже «ландрин» в железных коробках, невиданная, разноцветная сласть. В котлах булькала «собачья радость», суп на мослах, свиной шкуре и требухе. Богатство после стольких встреченных по дороге брошенных, заваленных трупами деревень. Рот наполнился вязкой, горькой слюной, в голове помутилось.

Возле горки прошлогодней, вялой картошки мамка хлопнулась в обморок. Андрейка опомниться не успел. Задышала натужно, всхрапнула загнанной лошадью и рухнула в пыль.

– Мамунька! Мамунечка! – Андрейка упал, размазывая сопли и слезы. – Мамуня, вставай!

Она не шевелилась, похожая на огромную ватную куклу. Люди проходили мимо, отводили глаза. В тот год никому не было дела до чужой беды, своя держала за горло.

– Мамунька!

– Не скули. – Рядом опустилась сухощавая женщина, вытерла Андрейке слезы подолом, высморкала сопли, сунула хлеба кусок. – На вота, жуй, обормот.

Андрейка машинально сунул хлеб в рот. Незнакомая тетка сразу понравилась – уверенным голосом, быстрыми движениями, сладким духом съестного.

Женщина склонилась к матери, строго спросила:

– Ты чего, голубушка? Ой горе-горе. – Отхлебнула из мятой жестяной кружки, дунула водяной пылью мамке в лицо. Мама зашевелилась, застонала и открыла помутневшие, больные глаза.

– Давненько не ела, голубушка?

– Со вчерашнего дня, – прохрипела мама и тут же вскинулась: – Андрейка, Андрейка!

– Тута он, никуды не делся твой кабыздох, – тетка больно ущипнула растерявшегося Андрейку.

– Мамунька! – счастливо промычал Андрейка, набив душистым мякишем рот.

Мамка притянула его и обмякла, слабая, беспомощная, вялая, не похожая на себя.

– Вставай, голубушка, неча лежать, не на перине, – веско сказала тетка. – Я расторговалась ужо, ко мне пойдем – накормлю.

– Спасибо, не надо, мы сами… – попыталась сопротивляться мама.

– Сами, – передразнила тетка, помогая ей встать. – Дают – бери, бьют – беги. Чай я от души. Господь, он как завещал? Ближнему помогать. Во! Через то и себя сохраним. – И окрысилась на Андрейку: – Чего расселся? Баринов теперича нету, все по справедливости, мать ее так. Плетенку держи.

Мамуньку усадили на деревянный чурбан. Андрейке всучили большую корзину, тетка принялась укладывать пузырчатую мякоть розоватого легкого, склизкие ошметки красного мяса, кучки костей. Торговка мясом – догадался Андрейка. В его детской головенке никак не укладывалось, почему у некоторых шаром покати, а другие мясо едят. И не только едят, а и торгуют. Будь у Андрейки мясо, разве бы стал продавать? Да ни в жисть! Сам бы ел и всех вокруг накормил!

– Никитишна, ты ужель собралась? – всплеснула руками соседка по торговым рядам, дородная баба, с рябым, изъеденным оспой лицом.

– Ну, – кивнула Никитишна, вытирая прилавок влажной тряпицей. – Вечор близок, а покупатель-то хде? Одна шантрапа. Ты, Марья, долгонь ишшо будешь?

– Да постою, – толстуха веткой акации шуганула мух от поджаристых, золотистых лепешек.

– Соломихе передай – завтрева буду.

– Передам.

– Итить можешь? – спросила Никитишна мать.

– Попробую, – мамунька неуверенно улыбнулась.

– Сюды дай, – торговка вырвала у Андрейки корзинку, которую он хотел понести и хоть такой малостью отблагодарить замечательную и добрую тетку. – Пуп надорвешь, выискался здоровяк – мать твою так. За мною чапайте.

Рынок отдалился, утих. Дышалось свободнее, спала дневная жара. Торговка вела по сонным, обмершим улицам, охала, поминала ушедшие в прошлое сытые, безбедные дни. Ругала войну, белых, красных, зеленых, царя Николашку и юнкеров, но как-то беззлобно и по привычке. Андрейка пару раз ловил ее взгляд: оценивающий, колючий, чужой. Спрашивала, откуда они и есть ли родичи.

Звали тетку Клавдией Никитишной Сомовой, жила она в полуверсте от Троцка, на уединенном хуторе с мужем, которого уважительно величала Петром Степановичем. Андрейка шел, придерживая мать под руку. Совал хлеб, да она отказалась, коротко мотнув головой. Горбушка была подсохшей и черствой, такую долгонько можно жевать, продлевая сладкое удовольствие и катая крошки на языке.

К хутору добрались в молочных, задумчивых сумерках. Солнце напоролось на землю и испустило дух всполохами кровавого, мертвящего округу заката. Небо посерело, нахмурилось свинцовыми перьями облаков, из угрюмых оврагов и балок поползла темнота, норовя цапнуть Андрейку за пятку холодными костлявыми пальцами. С накатанного шляха свернули на заросшую стежку. За полем, среди тополей и осин проступила черная крыша. Ощутимо тянуло удушливой, противной вонью горелых волос.

– Петр Степаныч теплину жгеть, – словно извиняясь, обронила Никитишна. – Мусора страсть развелось.

Хутор вывалился из сумрака грудой построек: приземистых, кособоких, сложенных из толстенных бревен, обнесенных высоким плетнем. На мшистых кольях безглазыми черепами торчали колотые горшки. Никитишна отворила калитку, Андрейка шагнул и испуганно вскрикнул. Звякнула цепь, навстречу с угрожающим рыком дернулось большое и страшное, блеснули желтые зубы. Со страху почудилось Андрейке, будто на цепи сидел человек.

– Тю, сатана, пшел отсель! – закричала хозяйка, послышался мягкий удар. Существо взвизгнуло и нырнуло в низкий сарай, провонявший влажной псиной и скисшей едой. По двору стелился сизый в сумерках дым. Андрейку затошнило от запаха жженых костей, тряпок и еще чего-то, удушающе гнилого, липкого, сладкого. За пеленой дыма зловеще подмаргивал оранжевый огонек, окутанный призрачным хороводом зыбких теней.

– Ты, Клавдия? – утробным басом донеслось от костра.

– Я, Петр Степаныч, – пропела торговка, и в голосе ее Андрейке почудился страх.

– Кто с тобой?

– Странники, баба с мальчонкой. Приветим их ради Христа.

– Опять за свое? – одна из теней колыхнулась, оформившись в здоровенную фигуру с палкой в руках. – Чего ты их водишь? Самим нечего жрать.

– Неудобно, пойдем мы, – прошептала маманька.

– Он энто шутейно, – вымученно улыбнулась Никитишна, сверкнула золотым зубом и умоляюще пропела: – Мальчонку жалко, Петр Степаныч, ведь пропадет. Мягонький он. Им на ночку всего.

– Тьфу, – сплюнула тень. – Сказано, баба – дура, дура и есть. Привечай голодранцев, пущай объедают, из глотки последнее рвут. – Палка с силой ткнула в костер, взметнув в темное, прокопченное небо сноп жгучих, огненных искр.

– Храни тя Бог, Петр Степаныч, – хозяйка подтолкнула гостей к дому и заворчала вполголоса. – Нажег, навонял, а бельишко не додумался снять. Погубит бельишко. Ну мужики…

Никитишна, жалостно охая, принялась сдирать развешенное по веревкам белье. «Сказывала, вдвоем живут, а стирано на десяток», – удивился Андрейка. Рубахи с бурыми пятнами, простыни, штаны, женское и мужское исподнее, ворох детских вещей. Соседей обстирывает? Маманька так делала… Только откуда соседи? Овраги да степь. Андрейка шмыгнул носом. От костровой вони его замутило, голова закружилась, дым ел глаза, размывая хутор и опухшие, искривленные ивы, делая все нереальным и зыбким, словно во сне. Вместе с дымом плыла вязкая могильная тишина. Не мычала корова, не возились свиньи в хлеву, не кудахтали куры, гнездясь на насест. Скотины вроде и нет, где же мясо на торговлю берут? Жутковатый дом, прячущийся во мгле на отшибе, и странные люди, пропахшие гарью, внушили Андрейке безотчетный, ознобливый страх.

Хозяйка сгребла белье в руки, толкнула шаткую дверь. В сенях темно, пахло сеном, сырой землей и мышами.

– Ступеньки тут, не расшибитесь.

Скрипнула новая дверь, дохнуло застоявшееся тепло. Мутными пятнами белели оконца, алела лампада, проявляя скорбные лики святых в убранстве из вышитых рушников.

Зашуршало, чиркнула спичка, горницу залил мягкий свет керосиновой лампы. Отблески запрыгали по углам и низкому потолку, нагоняя на Андрейку еще большей жути. За пределами размытого желтого пятна тьма сгустилась и угрожающе колыхалась, облизывая печь, низкие лавки и окованный медью сундук.

– Умывальник за печкой, я поснидать соберу, – хозяйка упорхнула во тьму.

– Мамунь, – прошептал Андрейка, втягивая голову в плечи и погромче брякая соском умывальника. – Мамунь, боязно мне. Может, уйдем? Я кушать совсем не хочу.

– Ты чего, дурачок, испужался? – мамка ласково провела по вихрам. – От усталости это и с голодухи. Ну куда мы пойдем? Неудобно перед людьми.

– Ну мамунь…

– Все, я сказала.

Андрейка умолк, чутко уловив мамино настроение. С тех пор как померла Нюрка, она порой сатанела, могла и ударить, но потом всегда извинялась и плакала. Мамуньке перечить не моги, дороже встанет.

– Ну, чего как не родные? Давайте к столу, – в комнате появилась Никитишна, переодевшаяся в домашнее, грохнула на выскобленный стол чугунный горшок. – Повечеряем, чем Бог послал!

Тут Андрейка забыл свои страхи. Перед ним брякнули щербатую деревянную миску душистой, теплой похлебки, рядом ложку и хлеб. Сверху настыла жирная пленка, швырканешь ложкой, а там батюшки-святы, картошка, морковь, лучок, мяса шмотки. Андрейка ел давясь, отфыркивая и косясь на чугун. Нет ли еще? Добавки дадут иль зажмотят? Мамунька кушала неторопливо и аккуратно, поднося под ложку кусок. Хозяйка перекрестилась на образа, но есть не стала, посматривая на Андрейку и промакивая влажные глаза концами платка.

Подлила добавки, а потом постелила им в пыльном чулане. Мамунька намаялась за день, быстро заснула, едва слышно похрапывая. У Андрейки слипались глаза. На кухне бренчала посуда, слышались приглушенные шаги и тихий, вкрадчивый разговор.

Дверь в чулан тихонечко отворилась, под весом грузного тела жалобно скрипнули половицы, дохнуло гарью и паленой листвой. На пороге стоял дядька: страшный, угрюмый, заросший черной бородищей. Чистый разбойник. Андрейка сильно-пресильно зажмурился, а когда открыл глаза, страшный дядька пропал. А может, и не было его вовсе. Андрейка уснул.

4

Окрестности Троцка, 18 мая 1921 г.

«Потерпи, миленький, потерпи», – Щур коснулся лоснящейся от пота взмыленной шеи коня. Впервые комэск не жалел ни плети, ни шпор. Так было нужно. Летящий быстрым наметом гнедой аргамак надсадно храпел, выбрасывая клочья розовой пены. Горячий ветер тугими жгутами хлестал по лицу. Щур клонился, зарываясь небритым подбородком в жесткую гриву. На зубах скрипел мелкий песок, саднил сухое, разгоряченное горло. Перепуганная, обезумевшая от ужаса седая Полинка стояла перед глазами. «Мамку убили, папку убили и меня убивали», – шептала она, и застиранные бинты на спине у девочки намокали в крови. «Вернутся они, непременно вернутся», – она не могла спать и неотрывно смотрела на дверь. Седая девочка ждала. Щур, чувствуя себя последней сволочью, заставил ее говорить, снова вернуться в дом на окраине, где еще живы мама и папа, а в печке потрескивали дрова. А потом тьма постучала в дверь. «Папка, не открывай!» – кричала Полинка и билась пойманной птицей, пока Щур не прижал крохотное, сырое тельце к груди. Папка открыл. Тьма вошла. И теперь комэск Щур знал эту тьму в лицо. Отряд самарского ЧОН летел по дорогам, опрашивая селян, беженцев и пастухов. Кровавые следы вели в Троцк.

5

Неподалеку от Троцка, ночь с 18 на 19 мая 1921 г.

Андрейка проснулся и некоторое время пялился в чернильную темноту, не вполне осознавая, где он и как сюда попал. Жутко хотелось до ветру. А куда? Хозяйку постеснялся спросить, теперь делай что хошь. В ведро под рукомойником напрудить?

Андрейка отчетливо слышал собственное дыхание. А мамунька? Померла? – резанула глупая мысль. Он пошарил рядом. Мамунечки не было, место, где она лежала, остыло.

– Мамунька, – тихонечко позвал он. – Мамунечка.

Никто не ответил, темнота сгустилась, пустила жадные щупальца. Темнота чувствует слабость и страх. От темноты можно убежать или спрятаться под одеялом. Тогда, в темноте, темнота тебя не найдет, пройдет стороной, отступится и сгинет, разорванная криком первого петуха.

Где же мамка? Страх коснулся горла, пробежал по спине. Андрейка в панике добрался до двери и осторожно выглянул, больше всего боясь, что кто-то невидимый схватит за уши и потащит в подполье, в плесневелое, стылое, забитое гнилью нутро. Сердчишко предательски екнуло. Уф. Пропахшая затхлостью чуланная тьма жалобно всхлипнула, выпуская Андрейку в длинный узкий коридор, заканчивающийся дверью на улицу. Мальчишка затрясся. Дверь была приоткрыта, впуская в коридор леденящий ночной ветерок и полоску призрачного лунного света, отливающего синевой на лоханях и ведрах, расставленных вдоль черной стены. Захотелось нырнуть обратно в чулан. Почему дверь нараспашку? Кто ушел? Или пришел? – от последней мысли Андрейку бросило в жар. Забыли запереть? Может, выйти и отлить с крыльца? Нет уж, в ночь Андрейка бы не вышел ни за какие коврижки. Мало ли чего там сидит…

Совсем рядом отыскалась еще одна дверь. Он толкнул створку и замер. За порожком зыбкой стеной поднималась непроглядная, могильная, тьма.

– Маманька. Тетенька Клава.

Темнота подалась навстречу, дворовой шавкой лизнула в лицо. Андрейка колебался, пританцовывая на месте. Штаны обмочишь, позору не оберешься. Он пересилил себя и шагнул в темноту, выставив руки перед собой. Так по деревне слепой Миколка ходил. Мальчишки травили юродивого, грязью кидали, и Андрейка не отставал. Было весело. А теперь Андрейка чуть не расплакался. Но-но, нюни не распускай, батянька в Красной Гвардии служит, на што ему такой сын?

Андрейка шел мелкими шажками, на ощупь. Пахло мускусом, прелым навозом, сенною трухой. Чудилось, тьма никогда не закончится, и он так и будет идти в жирную, сальную пустоту, пока не умрет. Руки ткнулись в шершавое дерево. Длинная жердь, доска, еще одна, ладонь провалилась в пустоту и схватилась за мягкое. Мягкое вдруг шевельнулось, отдернулось, послышался короткий удар. Андрейка вскрикнул по-заячьи, хлопнулся на задницу и пополз, отталкиваясь ногами. Во мраке шумно возились, вздыхали и перешептывались. Неразличимые чудища разыскивали Андрейку, шаря длинными, когтистыми лапами. Мальчишка обмер, парализованный страхом. И тут из темноты спросили:

– Бб-е? Б-ее.

– Меее.

У Андрейки сердчишко едва не вырвалось из груди. Вскипевшая кровь глухо билась в висках. Герой – штаны с дырой. Он встал, нащупал загородку, просунул руку. Пальцев коснулись мягкие, теплые губы.

– Ммеее.

– Бяшечка-а, – простонал Андрейка. Батюшки, овцы или козы, а ты чуть не помер. Андрейка повернулся и, спотыкаясь, пошел в сторону синеющего провала открытой двери. Вот дурной, на двор угодил. А если б там бык? Они ого страшные, подымет на рога, о стенку шмякнет, то, что останется, мамунька в ведро соберет.

Ну точно! Выбравшись в коридор, он приметил новую дверь. Как проглядел, тюха-матюха? Андрейка вошел. Под потолком слепо моргала лампадка, подсвечивая алым краешки стола и лавок, словно плывущие в окружающей темноте. Это ж там, где вечеряли! Огромным, хищным зверем корячилась печь. Зверь спал, и в обманчивых переливах тусклого света казалось, будто меловые бока ходят в такт затаенному, глухому дыханию. Оказавшись в знакомом месте, Андрейка успокоился, унялась противная дрожь. Осталось тихонечко добраться до рукомойника. Лишь бы хозяев не разбудить. Андрейка поежился, представив, как стоит со спущенными портками, а из темноты подкрадывается страшенный, воняющий гарью Петр Степанович. Заорет: «Ты чего тут удумал, паскудник?!», да перетянет ремнем пониже спины.

Андрейка осторожно шагнул. Нога предательски поползла, он поскользнулся, нелепо взмахнул руками и шлепнулся на пол. Заворочался, оглушенный падением. У-у, больно как, ну и растяпа. А грохот какой! Разве в городе не слыхали. Ладонь угодила в сырое и вязкое. Пальцы изляпались в черной, противно липнущей жиже. Приторно и очень знакомо пахло железной окалиной. В прошлом году Андрейка распорол ногу на заброшенной мельнице, кровищи страсть натекло. Прямо как здесь. Он едва сдержался, чтобы не закричать. Кровь, маслянисто поблескивая в неверном свете лампадки, неровной стежкой размазалась по полу, исчезая в прямоугольнике закрытой двери, четко очерченной полосками света.

Андрейка поднялся и завороженно пошел на этот восковой, мерцающий свет. Где свет, там тепло и спокойно. Так ночной мотылек летит на ласковый огонек, чтобы осыпать крылышки горсточкой пепла в пламени жгучей свечи.

Дверь открылась бесшумно. Приглушенные, мутные отблески керосиновой лампы плыли по горнице. Тьма пугливо отхлынула, забилась под матицу, скорчилась по укромным углам. Тьма боялась не света, она боялась крови и нечистого аромата животного страха. Больше всего Андрейке хотелось, чтобы темнота вернулась и накрыла весь этот ужас непроницаемой, спасительной пеленой. Перед ним, ничком в багровеющей слякоти, распласталось тело в длинной, сбитой выше дряблых белесых ягодиц исподней рубахе. Вразлет торчали желтые, грязные пятки. Растрепанные темные волосы мокли в крови, тонкие руки пытались сдержать ползущие из живота набухающие лиловые потроха. Лица Андрейка не видел, но первая мысль пришла ясная и кошмарная. Мамунька, мамуньку убили!

Из ледяного оцепенения Андрейку вывело монотонное чавканье. Он перевел взгляд и почувствовал, как подламываются ставшие тряпичными ноги. На кровати, у стены, вполоборота к нему, верхом на мертвеце сидела тварь в белом покойницком саване, мерными взмахами кромсая грузную плоть. Голова мертвеца безвольно дергалась в такт ударам, волосатая, жилистая рука мела по полу, словно кисточка, окрашивая половицы тягучей, пузыристой кровью. Андрейка не верил глазам, в горле хрипело и клокотало. Ужас накрыл его с головой. В чудище он узнал свою мать. Залитую кровью, с волосами, налипшими на жутко исказившееся лицо. Нет, это не могло быть мамунькой, оборотень прикинулся Андрейкиным родным человеком, напялил личину. Упырь из бабкиных сказок! Надо мамуньку спасать!

– Мамунька! – заорал Андрейка надрывно, подскочил и ухватил тварь за рубаху. – Мамунька! Мамуньку отдай!

Тварь рыкнула, коротко отмахнулась. Андрейка полетел кубарем, сметая колченогие табуретки и плетеные туеса. Чудище прыгнуло следом, изломанное, зыбкое, с ощеренной пастью, сжимая в лапе окровавленный нож. Андрейка выставил руки, слезы хлынули бурным ручьем, сердце провалилось и трепыхалось где-то в желудке. Тварь зашлепала босыми ногами, плотоядно оскалилась, показывая бурые зубы, и внезапно остановилась. Затуманенные жаждой убийства безумные глаза уставились на мальчишку, синий, влажный язык облизнул искусанные, вспухшие губы.

– Андрейка? – маминым голосом спросило чудовище. – Ты чего не спишь? А я тут…

Андрейка заорал, ткнулся в стену, отрезающую путь к отступлению, дом наполнился топотом множества ног. Дверь отлетела пинком, в комнату повалили вооруженные люди.

– Отошла от ребенка, паскуда, – велел гортанный, уверенный голос. Черное дуло уставилось мамке в лицо.

– Не трожьте мамуньку! – Андрейка вскочил, закрывая мамку собой. Сидящая внутри матери тварь ощерилась, припала к полу и прыгнула, выставив нож перед собой. Андрейку рвануло, опалило щеку кипятком, и сразу оглушающе грохнуло, жалобно звякнули стекла. Мамуньку развернуло, отбросило прочь. Она выла, сучила ногами и пыталась ползти, добраться до Андрейки. Грохнул еще один выстрел. Андрейка терял сознание. В пороховом дыму суетились люди.

– Ужас, братцы.

– Мертвяков, гляньте…

– Твою же, в бога душу…

– С пацаном что?

– Живой, товарищ Щур, щеку вы ему покарябали.

Голоса неслись издали, неразличимые, бесплотные, злые. Андрейка тонул в смрадном болоте ночного кошмара. Голод, дорога, слезы. Последним он вспомнил дом и мамуньку, ведущую сестренку Нюрку в сарай. В руке мамунька сжимала топор. «Тебя сохраню», – истово шептала она, и в тот день Андрейка вволю ел парное свежее мясо…

Из мглы выплыла неясная, сухая фигура. Капелькой крови алела звезда на фуражке.

– Ты нашел меня, папка, – улыбнулся Андрейка, проваливаясь в гнилое беспамятство, уже не чувствуя, как его поднимают сильные руки, прижимают к груди, и выносят из пропитанного кровью и ужасом дома в предрассветный, зябкий туман.

6

Информационная сводка Самарского ГубЧК

12 апреля 1921 г.

Совершенно секретно

«Населением съедены кошки, собаки, кора деревьев, трава, солома с крыш. В пищу идет прошлогодний конский навоз. Смертность увеличивается. Отдельные села полностью вымерли. Людоедство и трупоедство принимают массовые формы. Попробовавшие человечину сходят с ума. Ребятишки, накормленные родителями человеческим мясом, заторможены, дезориентированы, многие разучились говорить и похожи на диких зверят. В детприемнике ведут себя крайне агрессивно, нападают на персонал и друг друга. Доктора отмечают необратимые изменения психики».

7

Пучеж, ночь на 26 июля 1939 г.

Ночь подкралась отощавшей волчицей, мягкая, неотвратимая, жуткая, напоенная стрекотом кузнечиков и пением одуревших от жары комаров. Чернота, таящаяся в заколоченной половине, казалась живой и разумной. Чернота ждала, пока скроется солнце, постанывая от нетерпения. Теперь ее время пришло. Сашка сжался в плотный комок и нервно сглотнул. Тьма хищными ручьями потекла из звериного логова, где он утром едва не погиб, искажая мебель, заполняя пространство, укутывая саваном лежащий на кровати труп. Сашка корчился за шкафом, не находя себе места. Ноги затекали, руки покалывали малюсенькие тонкие иглы. Через открытую дверь просматривалась кухня, включая окно. От томительного ожидания клацали зубы. Шутка ли, первая в Сашкиной службе засада!

Утреннее происшествие запомнилось слабо. Дикий страх, выстрелы, неясная тварь, Васькина голова в окаемке спекшийся крови. Через двадцать минут прибыла вся пучежская милиция во главе с начальником горотдела капитаном Петровым. Сашке нахлопали по щекам, сунули склянку нашатыря, насильно, ну почти насильно, влили водки стакан. Сашка оклемался и смог сбивчиво, прыгая с пятого на десятое, рассказать, что с ним случилось. Потом суетился, стыдясь пережитого страха, путался под ногами, мешал. Тело на кровати опознали махом. Да, Ковалев, да, умер. Скорее всего, инфаркт. Около недели. По срокам совпадает с началом всех этих жутких событий. Умер Ковалев не в кровати, перенесен кем-то очень заботливым, расчесан, укрыт одеялом.

Из заколоченной половины капитан Петров вышел задумчивый, со странным блеском в глазах. Старшину Рязанцева бурно стошнило. Кроме головы пионера, нашли куски мяса и подгнившего пса, присыпанного листьями и землей. Запасы на черный день. Что-то пряталось тут: нечеловеческое, жестокое, злое. И покойный копаль его укрывал. Дом на окраине хранил свою страшную тайну, пока Сашка Говоров не забрался в окно.

Капитан Петров принял решение: тело Ковалева не тревожить, не убирать, в доме устроить засаду. Неизвестную тварь что-то держало в доме, словно на привязи. Она вернется. Сашка вызвался первым. Хотелось доказать, что и он чего-то да стоит. Капитан посомневался и разрешил. Вместе с Сашкой остался лейтенант Иволгин, парень боевитый и нагловатый, старше Говорова лет на пять, но понюхавший пороху, бравший банды в Горьком, имеющий награды и ножевое ранение. Сашка люто ему завидовал.

Время тянулось убийственно медленно. Часы на кухне гулко пробили полночь, и от этого звука Сашка едва не рехнулся. Сердце работало с перебоями, то затихая, то принимаясь рваться из тесной груди. От сладкой трупной вони слезились глаза. Лунный свет падал в окна белыми пятнами, полз по крашеным стенам, жутковато играя тенями разросшейся в палисаднике сирени. Тени, похожие на костлявые изломанные руки, перебирали пальцами, переплетались и шевелились, внушая безотчетный, угнетающий страх.

Из угла, где обжился Иволгин, донеслось шуршание. Сашка напрягся, ладонь на рукоятке нагана вспотела.

– Говоров, карамельку хочешь? – спросил невидимый в темноте лейтенант.

– Не хочу, – зачем-то подумав, прошипел Сашка. – Мы тут в засаде, капитан шуметь не велел.

– Сил моих нету молчать. Уж если мне боязно, тебе и подавно, ты это чудище видел. Страшное?

– Не особо. Темно было.

– Может, и к лучшему. А мне, не поверишь, мать крестик дала. Надевай, говорит, или никуда не пойдешь, упырю не отдам. Пришлось нацепить. А я заявление в партию подал.

– Мне зачем знать?

– Хер его знает, – признался Иволгин. – Пакостно на душе: трупы, копаль мертвый, головы отрезанные, убийца в бегах. Вот и решил.

– Крестик-то снял?

– Ну а как же? – фыркнул лейтенант, и по голосу Сашка понял, что Иволгин врет.

Полосы лунного света за окнами пересекла быстрая, размытая тень.

– Видел?

– Наши? – Сашка вжался в стену.

– Ваши, – голос лейтенанта дрожал. – Ни звука.

В зыбкой тишине пронзительно щелкнул взведенный курок.

Сашка задышал с присвистом. Стук сердца отдавался в ушах, кровь закипела. Где-то рядом, нагоняя жути и предвещая скорую смерть, зловеще верещал козодой. В кухонное окно бесшумно, по-звериному, заскочила фигура. Сашка затрясся, струйка ледяного пота поползла по виску. Твою мать. Капитан Петров с подмогой в доме напротив. Увидели, нет?

Тень мягко спрыгнула, прижалась к полу. Сашка слышал, как она шумно, с присвистом тянет воздух. Падалью воняет, иди, ешь. Видит в темноте или нет? Если видит – хана. Револьвер налился пудовой тяжестью, пальцы окоченели.

Тварь вплыла в комнату сгустком ночного кошмара, утробно всхлипывая, припадая на четвереньки. Пахнуло мокрой псиной, глиной, застарелой мочой. Чудовище подковыляло к кровати, склонилось над телом. Сашка оцепенел, расслышав слабое бульканье, перешедшее в щенячий скулеж. Тварь плакала. Волосы на руках и затылке поднялись дыбом. Почему Иволгин медлит? Молится, что ли? Самое время…

– Стой! Не двигаться! – заикающаяся, неуверенная команда лейтенанта прорезала тишину.

Тварь зарычала, бросилась в сторону, тело Ковалева упало с кровати, по полу с лязгом покатился металл. Бахнул выстрел, вспышка ослепила глаза. Сашка выстрелил в черный сгусток. Мелькнул ощеренный рот. Вой перешел в пронзительный визг, в крик смертельно раненного зверя. Сашка завопил сам, вдавил спуск. Крик оборвался, тварь осела мешком.

– Срезали суку! – из темноты молочно-белым пятном выплыло перекошенное, ликующее лицо Иволгина. Щелкнуло. Узкий луч карманного фонарика зашарил по полу, высветил тварь. Тощие ноги скребли половицы, руки цеплялись за ножки стола. Сашка зашатался, все поплыло. Перед ними, харкая пеной, корчился грязный, ряженный в дырявую шкуру человек. Сквозь куцую бороденку на правой щеке проглядывался похожий на пулевую отметину шрам. Получеловек-полузверь извивался, купаясь в окровавленной луже, и надсадно сипел.

– Мамунька. Мамунечка, – бормотало чудовище, испуская дух.

Под ногой у Сашки звякнуло. Он наклонился и поднял маузер, выпавший из-под тела сброшенного с кровати мертвого копаля. Матово отливала сталь. В свете фонарика бликовала табличка с дарственной надписью:

«Товарищу Щуру, от самарского ЧК, 1921 г.»

Владимир Кузнецов

Колокол (Горе дому сему)

– Разводи огонь! Чего вошкаешься?!

– Не запалить никак! Сырое все…

От кремня и огнива падали на трут мелкие, рудые искры, высвечивая заросшую косматой бородой рожу с выпученными глазами и надутыми щеками. Суетно, бестолково служилый раздувал затлевший было трут, но слабый огонек под неумелым его дмуханием падал, не успевая подняться. Сырые хворостинки трещали и шипели, пеной пузырилась на тонкой коре белая влага. Слипшиеся от дождя волосы залепляли лоб и лезли в глаза.

– Еще хворосту! Хвои сухой под корнями накопай!

Несмело занимались костерки по речному берегу – узкой ленте земли, по левую руку которой вставала стеной кедровая тайга, а по правую глухо ворчала разбухшая по весне Пелыма-река. Весенний паводок с верхом накрыл крутой берег, обратив окрестности Туман-озера в болото. Хлюпая стылой водой, жались впотьмах друг к другу люди – усталые, замученные.

Трещали сырые дрова, змием шипела в них вода, поднимался над робким огнем густой, едкий дым – белый, как саван. Казачий атаман Тихон Васильев, Замятней прозванный, с тревогою вглядывался в темный частокол вековых кедров. Могучие деревья тяжко скрипели, будто под сильным ветром. Только вот ветра и в помине не было.

– Слышь, полусотенный, – проворчал он глухо, – долго нас морок твой по тайге гнать будет? Остановиться надобно! Вот она – река. Дальше ходу нам нет, впотьмах половину людишек перетопим… Рассвета ждать надобно…

В сырых потемках стрелецкий кафтан стрелецкого полусотенного Лонгина Скрябина был точно кровью политый. Тьмяно отблескивала в отсветах чуть живого огонька обнаженная сабля, и тяжкие дождевые капли висли на лезвии ее.

– Я-то подожду, – прохрипел он зло. – Да вот те, другие, ждать не будут.

– Коли за нами погоня, – сплюнул атаман сквозь зубы, – то так и так нас она скоро настигнет. Лучше уж тут оборону держать. Тут развернуться есть где…

Полусотенный не ответил – даже головой не качнул. Замятня про себя ругнулся – не иначе как умом Скрябин на тех болотах повредился. Да и пес с ним! Здесь, в тайге сибирской, стрелец-московит казаку не указ! Тут своя правда, да такая, что никакими науками не постичь – только нутром прочувствовать.

Сквозь дождь слышно было, как бранятся шепотком казаки и служилые, как читают взахлеб молитвы, трещат сырым лесом над кострами. Поставленные сторожить раздували фитили на пищалях, хоронили порох от дождя. Глубоко в лес не заходили, хворост собирали у опушки, ломали живые ветки, галделись, что огонь их не берет…

«Не боись, служилый. Нешто! – себе подумал Васильев. – До зорьки отстоимся, а там по светлому…»

Крик – смертный, истошный – оборвал угодливую атаманову мыслишку. Тут же харкнула злобно пищаль, пороховым огнем пыхнув; поднялся над станом гомон. Кто-то вытащил из костра головню, та зашипела под дождем, хилый пламень затрепетал, бросив от себя долгие тени, как чертей пляшущих. И в неверном свете кедровая стена точно зашевелилась, отпрянула, тряся густыми ветками. Стрельцы по окрику полусотенного сгрудились, божась и бранясь вперемешку, уперли бердыши в топкую землю, пищали выставили. Приклады в плечо, фитили на запястья намотаны, руками в рукавицах полки пищальные прикрывают. Казаки метались вкруг костров, топча их. Черная жуть, что при свете дня казалась дурным мороком, явью злой проступила впотьмах – незримая, неубиенная, необратимая.

– Стой крепко!!! – гаркнул Скрябин. – Пороху зазря не трать!

– Браты!!! – перекрывая его, заревел Замятня. – Ко мне все! К лесу передом, к реке задом!

– Огня!!! – визжали впотьмах дико, рядом совсем, и крики раз за разом становились все страшнее.

Гремели пищали, высвечивая мокрые шапки да опаленные пороховым огнем бороды, глаза выпученные, страхом полные. Скрипучим стоном отзывалась тайга. Сквозь дымную горечь и прелость весеннюю пахнуло свежей кровью. Лес стонал и содрогался, протягивая во тьме незримые ветви-лапы. Кого хватал – тащил к себе, вопящего. Никакими силами его из тех лап было не вырвать… И крик – страшный, смертный – стоял над рекой.

– Пали, братушки! – во все глотки вопили, чтоб пересилить тот крик. – Пали, кто в Бога верует! Не цель!!! Все одно попадешь!!! Руби!!!

А из самой гущи, где стояли атаман с полусотенным, из-под ног их, юродствуя, заливалась истошным хохотом безумная Марфа.

Лето 7113-е, месяца мая девятый день

В Пелымский острог стрельцы прибыли к полудню. Первым сошел на топкий берег начальник – детина рослый, статный, в самом соку. Острым клином черная борода, орлиный нос, глаз из-под брови – цепкий, видючий. Встал, широко ноги расставив, руку на саблю положил, глядя, как толпится перед ним казачья ватага.

– Тихон сын Васильев – ты што ль? – спросил сурово ставшего впереди атамана.

– Ну я, – Замятня, кряжистый да кривоногий, видом больше походил на татарина. Говорил неохотно, на пришлого глядел косо. – А ты-то кто будешь, служилый? С чем пожаловал?

– Скрябин Лонгин Ларионович, полусотенный тюменского стрелецкого полка. Послан к тебе князем-воеводой Петром Ивановичем Горчаковым.

– Княжим посланцам мы завсегда рады, – сказал атаман, да так, что казаки за спиной его недобро зашептались. – Милости просим дорогих гостей.

– Будет тебе милость, атаман, – усмехнулся в усы Лонгин. – Коли дело мы свое ладно справим.

С высокого борта чердачной струги[22] спрыгивали в бурую воду стрельцы. Передние принимали сверху пищали и бердыши, задние напирали, десятники покрикивали, осаждая торопыг и понукая нерадивцев. Казаки поглядывали на хмурого атамана, сквернословили незлобиво, кто понаглей – шутковали.

Замятня со Скрябиным отошли по берегу в сторонку. Высился над головами частокол острожный; Пелыма с ледолома в берега еще не вернулась – пристань затопила и до самых почти стен поднялась. Берег здесь был пологий, некрутой, вычищенный острожным людом от всякого деревца.

– С каким делом пришел, полусотенный? – негромко спросил атаман. – По чью душу?

– С чего взял, что по душу? – спросил Скрябин.

Замятня только бороду оттопырил – мол, тоже мне, загадка:

– Пелымский острог – он как пекло земное. Сюда если кто и приходит – так душа грешная, за грехи покаранная. А ты с собой таких не привел…. Выходит, судьба кому из моих людишек тебе в лапы попасть. Заберешь в Тюмень, князю-воеводе на съедение. Ну дык, говори – кому опала княжеская досталась?

Лонгин бороду пригладил, усмехнулся.

– Тебе ли, – сказал, – Тихон Васильевич, опалы княжьей страшиться? Атаман ты крепкий, справный. Ни тебя, ни казачков твоих я не трону. Приговорил[23] мне Петр Иванович привезти ему четверых углицких ссыльных. Заберу их – и все дело.

Скрябин прихлопнул нахального комара, усевшегося на шею. Мелкая мошка от замаха разлетелась немного, но затем вновь скучилась, норовя забраться в глаза и уши.

– В дом пойдем, – атаман опустил голову, взгляда Скрябина избегая. – Постолуемся, заодно и догутарим. Твоих служилых тож разместят, не боись.

Вернулись к воротам, где Замятня отрядил казаков помогать стрельцам, есаулу дал наказ прибывших разместить и накормить.

Раньше Скрябину в Пелымском остроге бывать не доводилось. Того уж второй год как проложена была Бабинская дорога, и древний водный путь, каким еще со времен Ермака пробирались русские в Сибирь, обезлюдел. Оттого и Пелымский острог, заложенный на месте старой столицы вогульсих князей, оказался осторонь торговых и служилых путей. Лучше места для углицких ослушников не сыскать.

– А что, атаман, – спросил Скрябин, по шатким мосткам идя за Васильевым через залитый глинистым болотом двор, – тихо тут у тебя? Ссыльные не шалят?

Замятня буркнул что-то себе в усы, даже к полусотенному не повернулся. Тот же, вспомнив что-то, спросил:

– А верно ль говорят, что первый ссыльный у тебя – колокол набатный из Углича? И что ему приказом Шуйского ухо отсекли и язык вырвали?

Атаман обернулся, посмотрел на гостя тяжко.

– Погоди спрашивать, служилый, – сказал. – В дом, под иконы сядем – там и говорить будем.

Ответа дожидаться не стал – обернулся и пошел дале. Полусотенный же нахмурился, взгляд в спину атаману вперил, но ничего не сказал.

В светлице Замятиной воздух теплый, густой, духом жирным напоен. Нос щекочет кислинка от свежих щей. Перекрестившись и отдав иконам поклон, Скрябин прошел к столу. От пара, что над плошками вился, аж живот свело – семь дней уж как одну рыбу да сухари ел. Хозяин сам налил ему, выпили, закусили. Ели молча, друг на друга глядя исподлобья. И вот атаман рыгнул сыто, ложку отложил, утер бороду.

– Теперь и поговорить можно, – сказал негромко.

– Чего страшишься, Тихон Васильевич? – спросил Скрябин, повернувшись к нему. – Какая б не была на тебе вина – не мне тебя казнить, не мне судить. Говори смело.

– Сначала ты скажи, – качнул головой Замятня. – За кем тебя князь прислал?

– Вон оно как, – полусотенный криво усмехнулся и еще себе водки налил. Сам налил, сам и выпил.

Атаман сидел не шелохнувшись, только смотрел пристально.

– Велено мне доставить в Тюмень ссыльных посадских людей Матвея Бекетова по прозванию Ангел, Маркушу Сухлого, Луку Быкова и Ивана Орлова, а также ключницу Марфу Авдееву.

Атаман от слов Скрябина сделался бледен. Глаза его опустели, рука задрожала.

– А про колокол отчего спросил? – просипел он.

– Про колокол мне наказа не было. Любопытство разобрало – вот и спросил.

Замятня поднял глаза на сотрапезника. Ухмыльнулся криво.

– Так вот слушай, полусотенный, – голос его был как скрип тележной оси. – Нет у меня людишек твоих.

– Уморил? – сощурился Скрябин.

Атаман оскалился:

– Уморил… да только не я. Убегли они. Уж боле седьмицы тому. А Марфа твоя Авдеева им в том способничала.

Полусотенный отломил себе хлеба, пожевал задумчиво. Худой был хлеб пелымский – липкий да ломкий, во рту распадался на комки студенистые, что к глотке потом липли.

Не спешил Скрябин с ответом. В таком деле спешка – дурная спорука.

– Почему изловить не приказал? Чай людишки не просто так – по государеву делу сюда сосланы.

– А ты, служилый, – из-под лохматых бровей вперился в него Замятня, – давно ли в Сибири? Видать, недавно – русским духом от тебя за версту несет.

– Это ты верно примечаешь, Тихон Васильевич, – согласно кивнул Скрябин. – Первую зиму я в Тюмени. Тем летом только прибыл.

Голову опустил, чтобы злость, в глаза прыгнувшую, казачишка не заметил. Не таков был Лонгин Скрябин, сын боярский, чтоб ему всякий худородный попрекал. Нешто! И без того атаман себе уже пулю отлил тяжелую, и без местнической обиды.

– Ты, Лонгин Ларионович, не серчай, – почуяв в полусотенном перемену, сказал Замятня. – Кабы жил в наших краях подольше, знал бы, что весна сибирская – время худое. Край наш реками богат и снегом не меньше. Как весна – половодье тайгу накрывает. И лес вековечный разом в болото тряское обращается. Так и стоит до лета. В нонешнюю зиму снегу много было, а таять он только к апрелю стал. Что из того вышло, ты и сам по дороге сюда видел…

– Зубы ты мне не заговаривай, атаман. Мне твои рассужденья ни к чему. Коли я до вас добрался, чего б и углицким беглым на Русь не выйти?

Замятня наклонился ближе к Скрябину, оглянувшись воровато.

– Ты, Лонгин Ларионович, на закат шел. А они на север подались – по Пелыме. Места там гиблые, особливо сейчас. От реки отойдут – и сгинут. Приберет их тайга. Не медведь так волк, не волк – так болото заглотит, гнус сожрет, а то и вогулы изловят. То всего хуже…

Скрябин Замятнины причитания слушать долго не стал – сграбастал его за полы кафтана, тряхнул.

– В Небесный приказ записал их уже? Не много ль на себя взял, атаман? А ну как живы они? Чай, не на один только авось понадеялись, когда из-под тебя утекали?!

Замятня руку полусотенного перехватил, сжал. Замерли, борясь.

– Их-то, – прохрипел красный от натуги атаман, – и без меня туда записали, еще в Угличе, когда вместе с колоколом бунташным языки и уши им резали. А вот своих казачков в тот приказ определять не с руки мне. Ты, чай, гонять беглых по тайге не собираешься? И мне губить души православные почем зря – тож резону нет.

Скрябин горсть разжал. Дыша сипло, казак и стрелец отпрянули друг от друга. Тяжко было на душе полусотенного… Решаться надо, а на что решаться-то, когда куда ни кинь – всюду клин?

Ежели по уму, так надобно атамана в колодки да на княжий суд – только казаки того не дозволят, батьку своего не отдадут. А их в остроге с полсотни, противу неполных тридцати Скрябиновских стрельцов. Да и не за Тихоном сыном Васильевым его князь Горчаков послал…

Потому и выбрал князь-воевода Скрябина, человека нового, пришлого, что прочим в Тюмени веры не имел. Сам с полусотенным говорил. Про гонца московского, что прибыл с грамотой спешной, Борисом-царем подписанной. Про пять опальных, коих надлежало из Пелыма взять и без задержки в Москву отправить. Приведи сейчас вместо них черного казака – не его, тебя князь Горчаков плетьми драть станет. Сам в Пелым поселенцем сядешь, Лонгин Ларионович!

– Горе дому сему! – поднимаясь, провозгласил он. – Не тех ты людишек упустил, атаман. Вертать придется. Собирай людей.

Замятня, из-за стола выйдя, крест перед иконами сотворил:

– Помогай нам в том Господь. Тяжкое дело привез ты с собой, полусотенный.

– Не причитай раньше времени! – Скрябин встал рядом и тоже крестом осенился. – Лучше попу скажи, пусть молится о здравии беглых твоих. Князю они живьем нужны. И Марфу Авдееву тащи – коли она беглым сподручничала, может знать, куда они податься собрались.

– Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!

– Шибчей заряжай, браты!

Тьма клубилась вокруг, точно деготь жгли. Ропот речной и шум дождя потонули в людских криках, громе выстрелов и густом стенании леса, что подобно волнам морским раз за разом накатывал на купу стрельцов и казаков. Неистово, слюной захлебываясь, хохотала Марфа. В кратких сполохах выстрелов пучила глаза, горевшие дико, бестямно – пока один из стрельцов не дал ей прикладом в зубы.

– Да замолкни уж, тетеха!

Марфа ползала в грязи, разевая черный от крови рот, плюясь зубной крошкой, гукая утробно, точно блюя.

Стонала, скрипела тайга, протягивая к людям лапы свои – черные, лоснящиеся, в осклизлых струпьях. Казаки рубили их саблями, стрельцы – бердышами, рассекая ветви, словно живое мясо – и оно брызгало густым, едучим ихором, от какого пекло кожу и жгло глаза.

– Ужо, ужо вам! – верещала Марфа, ползая под ногами стрельцов. – За грехи ваши смертные, за Бога ложного! Аки рабоцарю, что околел на троне московском!!! Кровь изо рта, ушей и носа!!! Течет кровушка густо – вовек не остановить! Половодьем всю Русь накроет! Чую! Чу-у-ую!!!

– Умолкни, змея! – Скрябин сапогом пнул по хребту, повалил ниц. Марфа пала в грязь, забулькала, пузыри пуская.

– Огня, браты, огня!!! – орали вокруг. Трое или четверо позади всех гнули спины над кострищем, рвали рубахи на тряпье, мотали полосы на ветки, порохом пересыпая. Трещал огонь, шипел и плевался – не хотел гореть.

Плясал пламень рыжий, бросая тени на спутанные, разлапистые ветки и замшелые стволы. И те с мокрым хрустом шевелились – медленно, тягуче, вытягиваясь к людям в слепой голодной жажде. В обманном огненном свете бледным, болотным огнем светилось в переплетении древесном множество глаз.

Вспыхивали блекло в отсветах факелов бердыши и сабли – рубили тянущиеся к ним ветви. А те впивались в армяки, цепляли сучьями, ядом густым истекая. Оплетали людей, тянули к себе – упрямо, необоримо.

– Спасай, браты! Спаса-а-ай! – неслось над берегом. Трещали кости, с которых рвалось клочьями мясо, руки утаскиваемых намертво впивались в товарищей, волокли за собой.

– Жги!!! – кричали, тыкая факелами в мокрую, шевелящуюся темноту.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!!!

Скрябин стоял недвижно, словно изваяние, – только глаза поблескивали, и подрагивала едва сабля, опущенная острием долу. Замятня, протолкавшись к нему, сгреб за рукав.

– Не выстоим, Лонгин Ларионыч! Уходить надо!

Полусотенный медленно, точно пьяный, повернул к атаману голову.

– Уходить, говорю! – пересиливая вопли людские, крикнул тот. – Не прикажем – людишки сами побегут!

– Побежим – не остановимся, – ответил Лонгин глухо. – И тайга всех пожрет. Нет нам пути отсюда.

Скривился атаман, тяжело, исподлобья поглядел вокруг. Казаки и стрельцы уже не палили – рубились остервенело, беспамятно, точно лесорубы, отсекая хватающие их ветви, – а впереди скрипело, стонало, корчилось. Сама Предвечная Тьма на них ополчалась…

Лето 7113-е, месяца мая день тринадцатый

Лонгин Скрябин глядел, как втаскивают на берег струги. Дело непростое: струга чердачная – не рыбацкая лодочка, тут с надрывом надо, в полную силу. Казаки свои кораблики давно уж выволокли, теперь неохотно, под атамановы окрики, взялись стрельцам помогать.

– Эй, дру-ужно! Ну, ра-азом! – летел над водой натужный многоголосый стон. Люди по колено топли в размытом берегу, долгополые армяки напитались тяжелой грязью, мошка и комары черными тучами вились над головами, кожу секли, кровью упиваясь.

– До заката б управиться, – проворчал себе в усы Скрябин. Солнце уж низко висело над зубатым от высоких крон небокраем. Ночевать на стругах придется – а с утра лесом укрыть их и пешими вдоль реки двинуться, ибо далее стругам пути не было. Паводок подмыл и в реку уволок зимний бурелом – огромные стволы перекрывали русло и без того в разливе потерявшееся, грозящее отмелями и порогами, в мутной воде невидимыми. Кабы не спешка, тащить бы струги волоком.

– Нашли, Лонгин Ларионович! – запыхавшийся стрелец прервал раздумья полусотенного. Со стрельцом, чуть позади, стояли двое: казак Ерема, мосластый и большерукий, с козлиной бородкой крючком, и Тагай, крещеный вогул, что у отряда за проводника. Их послали округу разведать, поискать следы угличан. Стрелец Семен сын Лазарев – человек Скрябину доверенный и для дел таких подходящий.

– Чего нашли? – спросил полусотенный сурово.

– Плот, на ком беглые сплавлялись! – шапкой утерев взмокший лоб, ответил стрелец. – Разобрали его, часть бревнышек, что потоньше, забрали, остальное в ельник покидали…

– Пошто разобрали?

– Известно пошто – волокуши снарядили, – влез в разговор казак. – След от них и сейчас видно…

– Старый след? – даже не взглянув на казака, спросил Скрябин Семена.

– Дня четыре, не боле, – ощерился тот. – Нагоняем беглых. Медленно идут.

Скрябин тяжело кивнул. Нагонять-то нагоняют, да только мысль эта все больше его тревожила. Нечисто дело тут, ой, нечисто…

– Скажи, пусть Марфу эту ко мне приведут. А ты, казак, атамана своего кликни. Спрос ей учиним. Давно пора.

Собирались три дня тому в спешке, отчего толком выспросить пособницу беглых угличан не успели. Потом на реке дважды пытались – да только без толку. Ссыльная кривлялась да юродствовала, ничего толком не говоря. Огонь и железо Скрябин в ход пускать не спешил, поэтому ключницу, связав руки и заткнув рот, до сего дня привязанную, как собаку, продержали у чердака стрелецкой струги.

И вот потащили на берег – волоком почти. Онемевшие ноги бабу едва держали, спутанные волосы выбивались из-под грязного платка, подол пропитался водой, лип к ногам. Одутловатое, щекастое лицо поплыло, обвисло, под глазами собрались мешки. Атаман обогнал ее, поглядев зло, встал рядом со Скрябиным на пригорке.

– Прямо тут пытать[24] будешь?

– А если и тут, – подернул плечом Скрябин. – Небось посговорчивее стала, на привязи посидев.

– Дык и у меня она не в светлице нежилась… – начал было Замятня, но полусотенный оборвал его:

– Видно, не впрок ей то сидение вышло, Тихон Васильевич. Посмотрим, что теперь скажет.

Ключницу подвели, держа под руки. Снизу вверх поглядела она на начальных людей, точно рыба, шевеля онемевшим от кляпа ртом.

– Марфа Авдеева дочь, – начал Скрябин сурово, – мы тебя спрашивать будем, а ты отвечай. Не будешь отвечать – ждут тебя дыба, плеть и огонь. Уразумела слова мои?

Баба мелко затрясла головой, все так же рот кривя. Скрябин кивнул:

– Добро. Говори тогда – пошто беглые колокол с собой потянули?

Атаман в усы хмыкнул: мол, нашел что спрашивать. Блажь беглым в голову стукнула, не иначе. Кто еще станет на своем горбу по весеннему половодью набатный колокол волочь, двадцать пудов[25] весу?

Ключница, башкой трясшая, замерла вдруг, оскалилась.

– Не они его – он их, он их, родной, с собою поволок. Кому, как не ему, страдальцу главному, неправедно наказанному, правды искать? Вот и поволок их, несчастных, по речке-Пелымке, за правдой…

– Ополоумела, – проворчал Замятня.

– Не от твоих ли побоев, атаман? На бабе злость срывал? – обернулся к нему Скрябин.

– Пальцем не тронул, – ощерился Замятня. – Сроду зла ни на ком не срывал и теперь не собираюсь. Это у вас, в Москве, с баб живьем кожу сдирают – а тут, в Сибири, по-другому заведено.

Скрябин не ответил – только усом дернул, к пытуемой поворачиваясь. Та же, точно не замечая ничего, и дальше бормотала свое.

– От большой власти – большие грехи, – лепетала. – Согрешила Русь, рабоцаря на трон московский возведя. По грехам их звонил колокол углицкий – оттого язык ему и урезали… Да только не умолкнуть ему, ох не умолкнуть! Ударит вновь – да так, что по всему княжеству Московскому луна пойдет!

– Ты, баба, кликушества свои оставь, – прервал ее Скрябин. – Говори, куда беглые податься решали? Почему на полночь[26] пошли? Куда пробираются?

– Куды ж им еще идти, страстотерпцам? Здеся, в этом краю, Правда живет – к ней и идут. Тяжек путь их, да только когда до Правды тропы торные вели?

Полусотенный головой повел из стороны в сторону – медленно, зло.

– Добром говорить не хочешь… По дыбе соскучилась? Ее мы тебе устроим, не сумлевайся… Семен, скажи, пусть огонь разводят. И дерево найдут, покрепче да пораскидистее. Чтоб ветка такая была, на какой человека подвесить можно…

Стрелец убег. Замятня вслед ему поглядел, бороду косматую поглаживая.

– Скор же ты, Лонгин Ларионович, до дыбы.

– А некогда, Тихон Васильевич, нам шашни разводить. Ты сам вот, казак сибирский, скажи мне – пошто угличане в тайгу ушли? Что им там?

– А ничего. Леса да болота, вогулы да остяки. Смерть верная и могила безымянная.

– И про то все ссыльные твои ведают?

– Ведают, – запнувшись немного, кивнул Замятня.

– И четверо из них пошли туда, да еще вместо припаса поволокли за собой колокол набатный, без языка и уха?

Атаман с прищуром поглядел на полусотенного:

– Ты, служилый, больно хитро плетешь. В тайгу беглые подались от скудоумия своего. Умысел тайный в том искать – себе на горе. На Марфу-ка глянь – вот она, сподручница их!

– Скудоумие, говоришь? – ухмыльнулся Скрябин. – Тогда еще спрошу, атаман. Отчего сподручницу эту с собой они не взяли? Чай с бабой оно веселей?

Замятня отвечать не стал – рукой махнул в сердцах и ушел к своим, становищем начальствовать. За ним подался, оглядываясь, Ерема. Остался стоять только Тагай, вогульский проводник. Смотрел на полусотенного прямо, не клонясь и не заискивая. На широком лице черными пуговками блестели раскосые зенки.

– Чего пялишься? – спросил Скрябин недобро.

Вогул покачал головой, словно сокрушаясь грубой прямоте стрелецкого начальника.

– Все верно подмечаешь, белый князь. Казак не видит, а ты видишь.

– И чего ж я такого вижу? – полусотенный подошел к Тагаю, застыл, возвышаясь над ним. Низкорослый вогул снизу вверх смотрел на него.

– За Пелымью ваша земля кончается.

– Шалишь, – тряхнул бородой Скрябин, – наша тут земля. И за ней – тоже наша. Вся Сибирь, сколько есть ее. И куда еще не добрались – вскоре доберемся.

– Не ваша, – упрямо мотнул головой проводник.

– А чья тогда? Уж не ваша ли? Так вогульских князей мы давно побили…

– И не наша, – перебил полусотенного Тагай. – Человек здесь хозяином отродясь не был. И не будет никогда.

– Мракобесие свое языческое при себе держи, – сквозь зубы процедил Лонгин. – Не больно-то вам байки ваши помогли со стрелецкой пищалью и казацкой саблей сладить.

Вогул кивнул согласно:

– Вот и Замятня тебе, белый князь, так же ответил, – и развернулся, уйти намереваясь.

Скрябин положил ему руку на плечо, удержал.

– Нет, ты погоди. Говори, что хотел – а я послушаю.

– Нечего мне сказать. Древняя это земля. Такая, что ни один манси тут не поселится, а женщина и вовсе на нее не ступит, ревность ее нутром чуя. Неспроста беглые люди сюда пришли – и не по одной своей воле. Наущение их привело.

– Чье? – нахмурился полусотенный. Речи проводника разбудили в нем тревогу, что уже не первый день дремала в груди.

– Про то не ведаю, белый князь.

– Не князь я, – Скрябин оттолкнул от себя Тагая.

Вогул ушел, оставив полусотенного задумчиво глядеть на раскинувшуюся за прибрежным холмом тайгу. Темной стеной вставала она у берегов. Разлапистые кедры клонили тяжелые ветви к земле, что блестела оловянно от напитавшей ее влаги. На склоне, где повыше да посуше, суетились стрельцы с казаками – разводили костры, ставили навесы, перетаскивали со струг съестное и прочий припас, снаряжали волокуши. Коней с собой не брали – не прошел бы конь в такой паводок, увяз бы. А человеку все едино – он скотина такая, что ему все нипочем.

«За Пелымью ваша земля кончается» – эхом отдавались в памяти слова. Тревожные. Темные.

Корявые, шишковатые ветви рвали тугой войлок армяка, вдавливались в мягкий, дрожащий живот – почти бескровно, точно в густую квашню. Казак верещал дико, глаза выпучив, слабеющими руками цепляясь за темную, склизкую кору. Другой, хрипя от натуги, саблей рубил живое дерево – без толку. Сталь секла кору, белесое лыко брызгало мутной сукровицей, но поддаваться не хотело. Дерево боли не чует – на то и дерево.

А другие ветви уже обвивали ноги, тянули вниз и назад. Справа стрелец бердышом ударил – справно, туда, где ветка от ствола отделялась. Хрустнуло, мокрая тьма ответила густым шипением. Сучковатая лапа, что уже на ладонь вошла в живое тело, дернулась, пошла назад, открыв страшную рану. Хлынуло темное, сизый кудель кишок потянулся, на черные сучки намотанный, повис. Казак не орал уже, хрипел только, кровь на губах пузырилась.

И тогда первый побежал. Крик его, тонкий, точно девичий, полетел над водой:

– Спаса-айся!!!

Загребая ногами воду, побрел по реке, от берега прочь, слепо руками размахивая. Шаг, другой – и скрылся в темноте.

– Спаса-а-а… – и крик разом оборвался, смешавшись с речным ропотом.

– …яко Твое Царствие и Сила, и ныне и присно… – шептал кто-то горячо, а рядом волокло в темноту товарища его, зубами в гнилую землю впившегося. Хохотала, захлебываясь, Марфа, в грязи катаясь, святую молитву перекривляя.

– Уходим! – оскаленная харя Замятни вынырнула из порезанной рыжим огнем темноты, крючьями железными впились в плечо Скрябина пальцы. – Не выстоять нам! Уходим!!!

А сзади, скрипя и раскачиваясь, высилось уже огромное и страшное, лапы-ветви протягивая. Бледные, как болотный огонь буркалы россыпью мерцали на лоснящейся черноте ствола, покореженной, раздутой, точно труп утопленничий. Скрябин, взглядом в те огни упершись, задрожал, задергался, точно кукла балаганная.

– Уходим, – просипел Лонгин, потом встрепенулся, в грудь воздуха набрал: – Уходим!!! Ребятушки, спину не кажи, задом пяться! Вдоль берега, давай!!!

Да только слов этих уже не слышали – рванулись разом все, точно кто-то заслон с плотины убрал, и водой бурной хлынули, толкаясь, бранясь, божась…

– Не замай!!! Отыди!!! Ах ты, пес!!!

И словно не стало людям врага, кроме себя самих. Сверкнули сабли, закричали, под ноги в грязь падая, первые страдальцы. Стелящиеся следом ветви обхватили их, поволокли. А за спинами хрустело и чавкало, словно плоть людская в мельницу чертову попала. И только Скрябин один видел, как Марфу, позади брошенную, ветви опутали, растянув точно на Андреевском кресте, головой вниз, и подняли кверху, гогочущую. Бледные телеса ее тряслись студнем, протыкаемые и раздираемые, а она охала да выгибалась в истоме – дикой, неистовой…

– Маркуша! Ванечка! Матвейка, Лука! Иду к вам!!! Поспешаю-у-у-у!!!

Лето 7113-е, месяца мая день четырнадцатый

Лисица, с зимы уже полинявшая, со впалыми боками и хвостом, похожим на грязное помело, подняла измазанную в крови морду. Лазарев вскинул пищаль, целясь в зверя, но лисица пули дожидаться не стала – только мех рыжий между темных стволов да вымытых корней мелькнул.

От мертвеца, которым лисица угощалась, не много уже осталось. Крупное зверье всласть попировало на нем, мясо с костей обглодав, моховую одежу разодрав, а потроха растащив вокруг сивой паутиной. Из поеденных кишок сочилась черная гуща. Мошки густым покровом облепляли побелевшую уже кость, паслись на запекшейся крови.

– Беглые его, что ль? – спросил Лазарев Ерему. Казак молчал. Мелкий дождик собирался каплями-стекляшками в черной его бороде.

Тагай враскорячку, как все в его племени ходят, подобрался к мертвяку, присел рядом на корточки. Кипучее облако мошкары поднялось, зудя недовольно, зароилось вокруг непрошеного гостя. Тот же только руку протянул, обглоданной плоти коснувшись. Распрямился, обернулся к русским.

– К Туман-озеру идут. – Лицо проводника было будто высечено из камня. За спиной его тянулся широкий след – глубокие ямы от людских ног, полузасыпанные опосля тяжким волоком.

– Зачем им? – нахмурился Лазарев. – Тагай, ты ж сам говорил, что от Тумана дорог нет – ни на полдень, ни на закат?

– Только тропы звериные – и те все в глушь вогульскую уводят, темнолесье таежное, – задумчиво пробормотал Ерема, бороду почесывая.

Тагай только головой покачал:

– Видать, туда им надо…

Моросило с утра. Дождик пути не мешал, досаждал только. Небо посерело, к земле под тяжестью дождевой пригнулось. Кедры верхушками тучи цепляли. Выло и клекотало в чаще зверье. Переговаривались негромко стрельцы, ворчали на распутицу. Казаки все больше молчали, держались осторонь, бросая на служилых злые взгляды. На привалах сбивались тесным кругом, рядились меж собою сквозь зубы. Вспоминали, озираясь воровато, про колокол и про цареубийц.

– Суд неправедный…

– По Борисовому наущению Шуйский напрасной казнью людишек углицких покарал…

– Пошто колокол набатный волокут?

– Владычица, Царица Небесная, помилуй нас. К великому греху приобщаемся… не отмолим опалы неправедной…

– Божий Гнев на леса сии пал…

Замятня брел хмурый, ворча, да и лаясь по всякому поводу. На проводника поглядывая искоса. Тагай же больше молчал, вперед уходить не спешил, но и с войском рядом не держался. Лазарев и Ерема, с ним к дальним дозорам приставленные, на вогула то и дело покрикивали. Да только все зазря – Тагай слушал их молча, недвижно. Точь-в-точь баба каменная[27]. Скрябин троицу часто к себе подзывал, расспрашивал.

– Назавтра догоним, Лонгин Ларионович, – скалился щербато Сенька Лазарев. От худой кормежки в зубах у него убыток был, еще с зимы. – Медленно идут. Чай не малина – двадцать пудов по эдакой грязище-то волочь. Вот ведь олухи…

Скрябин только отмахнулся досадливо.

– Говоришь, – перебил он, – костров не разжигают? А ночуют где?

Лазарев открыл было рот, но тут его Ерема опередил.

– А нигде. Вот какой день уже идут без отдыху. Как не пали еще, лошади ломовые…

– Ты что скажешь? – полусотенный обернулся к Тагаю, державшемуся за спинами русских.

Тот только головой покачал. Как попался им первый труп, из него слова клещами тянуть приходилось. А теперь, когда солнце к закату пошло, и вовсе умолк, точно те клещи язык ему вырвали.

– Куда спешат? – сам себя спросил Скрябин. – Или знают, что за ними погоня?

Вечерело. Замятня привал скомандовал, казачки засуетились, огонь разводя, треноги над ним выставляя. Стрельцы, даром что промокли да продрогли, ждали слов начальника. А тот размышлял, не повести ли войско дальше, не давая беглым уйти, достичь цели своей.

С чего взял, что тут их цель была, Лонгин и сам не знал. Да только примечал особые знаки, что на пути им попадались. Прав Тагай: чужая земля за Пелымью. И русским чужая, и вогулам. Языческие знаки, обереги, заклятья да чары висели на кедровых ветвях из кости, шкуры, лент и нитей разноцветных. Стучали сухим перестуком, белыми птичьими черепами пялились, высушенными лапками тянулись к пришельцам, точно душу норовя из них выцарапать.

Вода сапоги пропитала, могильным холодом сковав ноги. Шапка промокла так, что сочилась меховая опушка, точно слезой. Кафтан отяжелел, камнем давил на плечи. Гнус перед лицом вился, лез в глаза, в ноздри, шевелился там едко, зудяще. Отдых нужен. Тепло огня живого. Чарка белой, чтобы из костей стылость прогнать.

– Привал! – тяжело махнул рукой Лонгин. Стрельцы забегали, засуетились, десятники покрикивали, каждого к своему особому делу приводя. Кого – по воду, кого – по дрова. Костровых – место сухое искать, над трутом колдовать, тех, что на куховарстве, – припасы готовить.

Солнце еще не укрылось за кедровым частоколом, а поляна, Замятней для ночлега выбранная, осветилась уже рыжиной, взвился к небу дымок, забурлила вода в котелках, поднялся над ней густой дух. Кто половчее – стучали уже ложками, горячей похлебкой давясь. Кто ждал еще, те сапоги стягивали, ноги, задубевшие от холода и мокроты, к огню придвигали. Дозорные, кому первую стражу нести выпало, – и те старались ближе к кострам держаться.

Лонгин даже есть не стал – сел у костра, устало в огонь уставившись. Дневной переход по неведомой причине дался ему тяжело, от сырости ломило в костях, в голове шумело, точно с похмелья, мысли ворочались в голове тяжко, как мухи в патоке. Подошел Замятня, сел рядом.

– Неспокойно мне, – пахнул он на полусотенного похлебочным духом, чесноком да горькой. – Вели своим дозор крепко нести.

– Отчего? – спросил полусотенный глухо, головы не повернув.

– Зверь в тайге непокоится. Птица над деревьями кружит. Кабы вогулы за нами не шли.

– Думаешь, ночью напасть могут?

– Думаю.

– Знаки вдоль тропы видел, Тихон Васильевич? Что скажешь?

Замятня скривился, сплюнул в костер.

– А что сказать? Не иначе поблизости капище их поганое. А ежели так, могут и на нас ополчиться…

– А на беглых что ж не ополчились? Чай четверых побить – не полста.

– Может, и ополчились, – плечами пожал атаман. – Может, беглые твои давно кишки свои по ветвям кедровым раскидали, головой вниз повиснув. У вогулов с этим запросто…

– Нет, – полусотенный покачал головой. – След свежий, и других следов рядом с ним нет. И того нехристя, что мы утром нашли, не они сгубили.

– А кто?

– Один Бог ведает, – вздохнул глухо Скрябин. Протянул озябшие ладони к огню, пошевелил пальцами, – …кто еще тут обретается.

Казак хохотнул коротко, служилого по плечу хлопнув:

– Что, полусотенный, напугала тебя глухомань Сибирская? Не боись, не так страшна она, как по первой кажется. Дикий это край, заповедный. Еще Спаситель наш, Иисус Христос, по земле не ходил, а тут уж леса эти стояли. Чай, и потоп помнят – а ежели нет, то первыми были, кто после того потопа поднялся. Многое тут схоронено, оку людскому неведомого, разуму неподвластного. Да только бояться его не след. Еще Ермак Тимофеич показал, что русский казак пищалью да саблей любую погань одолеет.

Уснул лагерь, притомившись за дневной переход – словно топкая земля через ноги всю силу у людей высосала. Попадали вкруг костров, забывшись тяжелым сном. Спал и Скрябин, глубоко и беспробудно. Спал Замятня, во сне вздрагивая, всхрапывая тревожно. Часовые спинами к кострам сидели, сычами в темноту всматриваясь – а тьма в ответ глядела на них, густая и липкая, точно деготь, из лесных пределов гущей мерзостной вытекая, подбираясь ко спящим. Угасал огонь, в кострищах у многих уже только угли тлели.

И в самый глухой час завопил вдруг дозорный, а за криком его порох зашипел, сполыхнуло, грохнуло. Подскочили остальные, кто с дозора, кто спросонок, за оружие хватаясь, – а ночь вокруг ожила вдруг, заголосила истошно, по-звериному, зашипела, засвистела. В темноте, углями едва развидняемой, закутерьмилось, завертелось, заблестело. Хрипели люди, с неведомым врагом сцепившись, кричали, подмогу созывая.

Скрябин из сна вынырнул, как из омута глубокого. Уши заложило, в голове колокол гудел, перед глазами черти плясали. Поднялся, саблю выхватил, глаза в темноту тараща. Вокруг носились, падали, по земле катались, рычали, вопили, выли – не разобрать, кто свой, кто чужой. Один причитал, рядом совсем, поскуливая по-собачьи, и сбивчивая молитва липла к коченеющим устам. Другой бранился и богохульничал, налево-направо саблей крестясь, да так, что воздух волком выл. Где-то палили наослеп, куда Бог укажет. Потом, в стороне, первый огонь показался – кто-то ткнул в угли заготовленным с вечера факелом, просмоленная тряпица занялась, затрещала. За ним еще один занялся, и еще – и поляна осветилась.

Вогульская сила напирала на стоянку. Поганцы[28] силились с русскими смешаться, чтоб не разобрать было, где свой, где чужой. Казаки же, к такому, видать, привычные, что силы орали: «Бей за Веру Православную! За Русь Святую!» – и криком тем себя означали. Стрельцы ближе к центру сгрудились, ощетинившись бердышами и саблями, близко к себе вогул не подпускали. Те стрелами пытались урон войску причинить, да пищали стрельцовы тоже не молчали.

Поганцы долгого натиска не сдюжили – отпор получив, к лесу прянули. Не помогло: уже и казаки до своих пищалей добрались, вместе со стрельцами залп дали. Ушли вогулы – да только добрая половина тех, кто пришел, на земле осталась.

Галдели в темной чаще потревоженные птицы. Мелкий дождик прибивал к земле пороховой дым. Стонали раненые, ходили по поляне стрельцы с казаками, своих отыскивая, чужих – добивая. Замятня, кровью часто сбрызнутый, подошел к Лонгину, тряпицей саблю отирая.

– Что говорил тебе, полусотенный? Будто наворожил – все сбылось…

– Атаман! – Двое казаков под руки волокли какого-то вогула. Весь темный от крови, все ж выделялся он среди прочих дорогой кольчугой и роскошной опушкой одежд. Шапка слетела, темные волосы от крови слиплись. Поставили его на колени перед Замятней.

– Воевода ихний, – щербатым ртом оскалился один из казаков. – Повезло погани – пуля стопу раздробила.

– Ага, повезло, – свиньей хрюкнул второй. – Как утопленнику.

– Тихо вы, – незлобиво унял их Тихон. Подошел, присел перед пленником, в широкое лицо заглянув.

– По-нашему разумеешь?

Вогул пробормотал что-то, лопочуще, отрывисто. Замятня распрямился.

– Тагая позвать.

Привели проводника. Тот стал по левую руку атамана, глядя на соплеменника безразлично. Одежда его носила следы недавнего боя, черная кровь пятнала меховой тулуп, лицо украсилось длинной царапиной через всю щеку.

– Пошто на нас напали? – спросил Замятня у вогульского воеводы. – Ваши князья уж сколько ясак белому царю платят… Толмачь, – бросил он Тагаю.

Тот послушно и без всякого чувства перевел сказанное. Пленный поднял голову, сверля атамана внимательным взглядом черных, как бусины, глаз. Наконец он заговорил, сбивчиво и невнятно.

– Священный обет его рода – оберегать эту землю, – перевел Тагай. – Запретная земля. Для вогула. Для русского. Для всякого. Древняя земля, злая.

– Чего ж тогда беглых пропустили? – спросил атаман. – Четверых, что колокол с собой волокут?

Воевода закашлялся, сплюнув кровью, ответил.

– Говорит, что мы им стража, в пути их оберегаем.

– Брешет, поганец. Как мы их охраним, коли позади идем? Скажи, пусть не врет! Скажи, что я из его спины ремней нарежу… Что их не тронули…

– Погоди, Тихон Васильевич, – вмешался Скрябин. – Тагай, спроси его, кто тех вогулов, что мы видели, убил?

Проводник перевел. Черным от крови ртом воевода улыбнулся, залопотал глухо.

– Говорит, что белым колдунам земля помогает. Говорит, что если мы не с ними – то горе нам. Что тех, кого стрелы вогулов забрали, счастливее тех, кому дальше идти придется.

– Помешался, нехристь, – мотнул бородой Замятня.

– Погоди, – остановил его Лонгин. – Спроси, что это за земля такая. Почему злая?

Тагай спросил – да только пленный уже не ответил. Скорчившись, он бормотал что-то бессвязное, раскачиваясь вперед-назад, руками плечи обхватив. Казаки стали его толкать, в грязь повалили, да без толку.

– Что он бормочет? – вцепившись в рукав Тагая, прошептал Скрябин. Проводник замотал головой:

– Не разберу. Не разберу. Смерти просит. Прощения у богов своих. Еще что-то.

– Тащите к костру, – распорядился Замятня. – Сейчас пятки подпалим – мигом образумится.

– И Марфу привести, – крикнул своим Лонгин. – Быстрее!

Вогульского воеводу казаки пытали крепко. Огнем и железом, веревкой и водой – всем, до чего рука дотягивалась. Справно пытали, сноровисто. А воевода молчал, точно глотку воском ему залили.

Приволокли и Марфу. Во все глаза баба смотрела, как с воеводы живого кожу сдирают, огнем жгут, веревками вытягивают. Смотрела без страха, наоборот, аж слюни по подбородку пуская.

– Чего лыбишься, кикимора? – один из стрельцов прикладом приголубил бабу. Та засмеялась визгливо:

– Сладко мне, служивый, ох и сладко! Смотри, как кровушка его в землю уходит! Видишь?

Скрябин ее за подбородок ухватил и к себе развернул. Прошипел:

– Ты о себе подумай. Сама на его месте будешь! Мало тебе того раза было?

– Ой, напужал! – поросенком повизгивала Марфа. – Ой, боюся!

– Забоишься у меня, змеица! И юродствования твои не помогут!!! – Лонгин ударил ее по щеке. Голова дернулась, на бледной щеке остались темные разводы от грязной пятерни. – Я спрашивать буду, а ты – отвечать. Ладно отвечать, складно. А не то…

Умолкнув, Марфа пялила на него зенки. Скрябин вздохнул, дух переводя, потом продолжил, спокойней уже:

– По какому колдовскому наущению сюда беглые подались? Какое непотребство замыслили? Знали про то, что земля эта вогулами заклятой почитается?

– Знали, соколик, знали… То им колокол нашептал! Без языка, а говорит, без ушей, а слышит!..

– Колокол? Или вогул какой? Что за колдовство затеяли?!

– Колдовства никакого, только молитва смиренная и послушание великое… За Кривду большую, грех смертный, рабоцарем учиненный… Порвалась ниточка, урвался род царский, богопомазанный! Быть теперь беде великой, несрече злой!

– Кликушества, – Лонгин сжал пальцами горло бабе, – свои оставь. Мне с них проку нет, одно озлобление. Говори добром: что беглые твои сотворить собираются? А иначе – висеть снова тебе на дыбе! Только в сей раз милосердия христианского я не явлю, а велю шкуру с тебя драть, а мясо – огнем палить!

– Колокол, – хрипела Марфа, придушенная, – колокол тот о великом поругании возопиет. И пробудится земля, где тонка, в день преступный, в день черный! Разверзнется черная твердь, жирная да густая, как лоно материнское. Стадо свиное на зов идет – и Волею Вышней вновь в то стадо войдет Легион!!! Пробудит звон безъязыкий Черно коз…

Лонгин с силой зажал рукою рот юродивой, так что губы о зубы порвал, а Марфа гукала и ыкала, боли точно не чувствуя. Поднял глаза, испуганный взгляд стрельца на себе поймав.

– Кляпом хайло ее поганое заткни, – прохрипел, – да палкой угости, чтоб смирнее стала.

Юродивую волоком оттащили. Она дергалась, как в падучей, выла неистово сквозь заткнутый кляпом рот, и стрельцы, бледные от страху, не смели руку на нее поднять. Тяжело дыша, Лонгин повернулся к Замятне. Вогульский воевода лежал тут же, бездыханный.

– Перестарались, охламоны, – скривился атаман. – Крепкий, черт – не пикнул ведь даже. Даже когда глаза ему выдавливать стали. Что ж то деется? Нешто в этой поганой глуши одни полоумные обретаются?

– Ты Марфу слышал, Тихон Васильич? – спросил Скрябин.

– А что ее слушать? Юродивая, как есть. Что нам со слов ее?

– А то, – ощерился полусотенный. – То, что не одна она такая! И четверо те не просто так пошли и колокол выкрали с темным умыслом, для колдовства злокозненного… Да и вогулы не оттого на нас напали, что жить расхотелось. Куда идем, атаман? Что в конце пути ждет нас?

– Вот и ты, Лонгин Ларионович, по-ихнему заговорил, – покачал головой казак. – Молитвой себя укрепи да саблю поближе держи. Небось сладим…

– Какой день-то сегодня?

– Кажись, четырнадцатый. Мученика Исидора…

– Завтра, выходит, пятнадцатое?

– Выходит, что так.

– В день сей, тому четырнадцать лет, был в городе Угличе невинно убиен царевич Дмитрий, последний в царском роду…

Замятня нахмурился, ближе к полусотенному подвинувшись.

– Ты, служилый, хоть и в тайге, а думай, что говоришь! Всем то известно, что царевич малолетний страдал падучей. В свайку играл и в припадке сам себя той свайкой и умертвил. Про то и князь Шуйский, царем Федором на дознавание посланный, свидетельствовал…

– Федор уж семь лет как преставился, – сказал Лонгин тихо. – А царь Борис шапку Мономаха не примерил бы, коли Дмитрий был жив…

– Не вводи, Лонгин Ларионович, во искушение! – глухо, как пес, проворчал Замятня. – Мы, хоть от Москвы и далече, а все царю – верные слуги! Крамольные речи…

– Не о крамоле и не о бунте речь моя, – покачал головой полусотенный. – А о том, что Марфа юродивая вещала. Смекай, атаман, – если и верно кровь царевича злым умыслом пролита была? Святая кровь! Смекаешь?!

Горячий его шепот точно жаром огненным обжигал лицо старого казака. Замятня глядел в глаза Скрябину и видел чертей, что плясали в них золотыми искрами.

– Не ты ли меня сюда привел, Лонгин сын Ларионов? – сказал он веско. – Чего теперь предлагаешь? Бежать, хвосты поджавши? А потом в колодки меня оденешь и князю Горчакову повезешь?

Скрябин не ответил. Молча смотрел через плечо Замятни в черную глубину тайги, туда, где узкой серой полосой занималась несмело заря.

– Выступать надо, – проговорил он наконец. – Догнать. Зарубить на месте. А колокол – в болоте утопить. Чтобы и следа не осталось.

Получаса не минуло, как войско было на ногах. Усталые и тревожные, ворчали в бороды стрельцы, казаки ладили пищали, пересыпали порох, следя, чтоб не отсырел. Ждали приказа.

– Иди, окаянный! – Семен Лазарев с силой ткнул в плечо Тагая-проводника, подгоняя к Скрябину и Замятне, стоявшим осторонь. – Ужо я тебя, нехристь!

– Что не так? – спросил сурово атаман.

– Тагай упрямится, – Ерема, что шел в шаге сбоку, бросил на стрельца и вогула косой взгляд, – а Семка ярится. Уперлись, как козлы рогами…

– Толком объясни, что не так, – оборвал его Замятня.

– Нехристь далее след пытать отказывается. И молчит, как воды в рот набравши.

– А без него вам след волокуш, двадцатью пудами меди груженных, никак не найти? – сощурился атаман. Ерема скривился еще более.

– След-то ясный, – Семен смотрел на полусотенного, но тот вмешиваться не спешил, глядел только. Пристально глядел, зло. – След, говорю, ясный, да кроме следа еще много на что смотреть надобно. Тут, куда не глянь, везде знаки вогульские, идольцы мелкие… Того и гляди – в западню зайдем. А Тагай на то и взят, что поганство это разумеет. А он, нехристь, идти дальше отказывается. Сел, что твой куль с мукой, и ни с места…

Атаман поцокал на татарский манер языком, бородой покачав. Глянул на полусотенного с вопросом. Тот шагнул к проводнику, встал напротив.

– Дальше не пойдешь? – спросил тихо.

Тагай покачал головой.

– Земли заповедной испугался? Колдовства?

Вогул не ответил.

– А смерти боишься? Чтоб мясо твое волкам досталось, чтоб кости зверье растащило? Боишься?

Тагай смотрел полусотенному глаза в глаза. Лицо его, ветром, морозом и солнцем выдубленное, было точно из дерева вырезано.

– Смелый, – кивнул Скрябин. – Али наоборот? Страшно ведь тебе, Тагайка, песий ты сын? Еще как страшно… Нешто! Потерпи немного, скоро страшно не будет. Ты крещеный, тебе в рай дорога открыта…

– Служилый! – окрикнул Лонгина Замятня, хмурясь тревожно. – Окстись! Образумься…

– Я при своем разуме, атаман, – полусотенный обернулся к нему, глядя из-под бровей. – А ты при своем будь. Не поспеем за беглыми – горе нам будет. А коли с каждым трусом будем лясы точить…

Не договорив, он выхватил саблю и одним движением, кругом себя обернувшись, рубанул вогула по лицу. Не вскрикнув даже, Тагай рухнул на колени. Красная, как рубин, кровь хлынула из рассеченного лица. Тяжелая сабля рассекла кость, почти разделив голову на две косых половинки. Пару сердечных ударов простояв на коленях, вогул рухнул навзничь – мертвый.

– Горе дому сему, – отчеканил Лонгин, Замятне в глаза глядя. – И бысть мертвым непогребенными, и живым – во скорбях.

Лето 7113-е, месяца мая день пятнадцатый

Туман-озеро, огромное, точно море, встало перед войском. Рекой к нему не добраться было – Пелыма, по весне половодная, растеклась болотом, плавнем, заполнившись корягами огромными, точно спруты морские. Оттого и беглые на берег сошли, тайгой двинувшись. Здесь же, в заболоченных берегах, мглой укрытых, гиблых, углицкий след уводил в самую топь. Городя гати, по-прежнему шли беглые без сна и отдыха – который уже день. «Да нешто мы железные?» – роптали казаки. Стрельцы вторили им, на десятников зло поглядывая. А Скрябин все торопил, гнал людишек вперед, в мертвую с зимы трясину, на гати, что после беглых остались. Кричал до хрипу.

К полудню казаки взбунтовались. Прислали к Замятне выборных.

– Батька! – шапки заломив, поклонились те. – Хочешь – руби нас, хочешь – стреляй, да только дале не пойдем. Почто нам те чертовы топи собой мерять? Сгинут там беглые – туды им и дорога! А нам – до дому вертаться! Не ты повернешь – сами пойдем, уж не осерчай!

Замятня, с лицом от гнева белым, посмотрел на Лонгина.

– Слыхал? – спросил коротко.

– Слыхал, – сквозь зубы процедил Скрябин и добавил, к посланцам обернувшись: – Собирайте всех. Буду говорить.

Низкое, облаками укрытое небо изливалось холодной моросью. Люди толпились, выискивая себе сухое место, месили сапогами смешанную с тиной грязь. Посередке, на невысоком пригорке, стояли Скрябин с Замятней. Полусотенный, оглядев собравшихся, заговорил:

– Сегодня услышал я от вас: «Дале пути нет!» Первый раз вы мне о том сказали, в глаза глядя, но не первый уже между собой о том рядились. «Мертвая топь впереди!» – говорили вы. «Беглые сгинут!» – говорили вы. А только припомните – не то ли вы говорили, в чащу вогульскую заходя? И ранее – по реке сплавляясь? Сколько раз уж могла прибрать беглых себе Тайга?! Река заглотить, звери задрать, голод уморить? Да только все им нипочем оказалось – идут! И на пути своем крепче вас! А знаете ли вы, православные, зачем идут углицкие беглецы? Пошто колокол набатный на себе тянут? Знаете?! Так я вам скажу! По сатанинскому наущению зло сотворить!

Он умолк, переводя дух. Стрельцы и казаки смотрели на него с испугом, перешептывались тревожно.

– Не хотите далее идти – воля ваша! Ни княжьим наказом, ни царевой волей понуждать вас не буду – ибо нету их тут! Здесь, в местах этих древних, один Господь Бог судией вашим делам будет. Я же так скажу: кто веру имеет, пусть со мной по следу беглых двинется. Коли надо будет – я и один пойду. Остальных же по-христиански прошу дать мне и моим сподвижникам день до рассвета. Не позже того срока мы к вам возвернемся – и с честью домой направимся. А ежели нет – вертайтесь в Пелымский острог без нас.

Тишина повисла, только шелестом капель нарушаемая. Мяли в руках шапки стрельцы, жевали ус казаки, иные добела рукояти сабель в руках сжимали. Наконец первый из строя вышел Семен сын Лазарев. Поклонился и позади полусотенного встал. Вздохнув тяжело, за ним подался и Ерема-казак, на атамана взгляд виноватый бросив. Потом еще выходили, больше стрельцы, но и казаки тож. Набралось людишек с десяток.

– Ты, атаман, – Лонгин обратился к Замятне, – отыдь на сухое место и стань лагерем. Жди нашего возвращения, как условлено. А не дождешься – уходи, за нами никого не посылай.

Тихон сын Васильев рот открыл, будто что сказать собрался, да промолчал. Кивнул, руку на плечо полусотенному положив.

– Ступайте с Богом.

Растворяясь в сырой мгле, уходил отряд Лонгина Скрябина по гатям, беглыми устроенным. Уходил в гробовом молчании. Оставшиеся провожали их взглядами тревожными, какими, бывало, смотрит честной люд в сторону юродивых.

Далеко беглецы не ушли – на небольшом островке, горбом высившемся одесную от устья Пелымки, увидел их Лонгин. На голой вершине, сложив из покрученных стволов низкую треногу, четверо оборванных, на умертвий похожих людей веревками поднимали колокол, темный от налипшей на него грязи. Лохмотья беглецов лопотали на холодном ветру, сквозь них белела мертвецки кожа, в черных пятнах не то грязи, не то крови запекшейся. На чумазых харях блестели выпяченные буркала, исхудавшие руки похожи были на сухие ветви.

– Стреляй… – прошептал Лонгин, холод могильный в груди почуяв.

Семен на колено встал, пищаль к плечу приставил.

– Далече, – пробормотал, целя. Подойти бы…

– Некогда! Стреляй так, остальные – за мной!

Побежал напрямик, по колено проваливаясь в болотную грязь. Грохнул выстрел. Остальные бежали – кто за полусотенным, кто по гатям, вкруг идущим.

Беглые колокол над землей подняли – не высоко, едва на полсажени. Стали мотать веревки к треноге, что едва держалась. Ерема, шагов тридцать пробежав, встал, пищаль вскинув, прицелился, выстрелил. Гулко ударила пуля в медный колокольный бок, густой звон пошел над болотом.

Четверо беглых плясали вкруг колокола, да так, будто их падучая взяла, дрыгаясь и подскакивая, подчас на колени падая, а подчас и вовсе лицом до земли припадая.

– Стреляй! – кричал Скрябин. – Стреляй!!!

Снова пищаль огнем плюнула, пуля одному из беглых в ногу вошла – а он словно и не почуял.

«Стадо свиное на зов идет – и Волею Вышней вновь в то стадо войдет Легион!!!» – выла в голове Лонгиновой безумная Марфа.

Оступившись, он по пояс ушел в трясину. Бранясь, забарахтался, хватаясь за корявые ветки. Кричал, чтоб его не спасали, чтоб беглых били.

И тогда ударил колокол.

Его удар не нарушил тишины. Неслышимый, он заполонил собой воздух, толкнулся в нависшие низко тучи и пошел вниз, к земле, которая задрожала, принимая его в себя. Неистовая, сладострастная дрожь эта от земли передалась людям, свалив их с ног, заставив корчиться в невыразимой, томительной муке.

Матвей, Марк, Лука и Иоанн, четыре беглых угличанина, в неистовстве возносили хвалу – но не к небу воздевая руки, а припадая к земле, к черному пузырю холма, что дыбился и ворочался, как разбуженный в берлоге медведь. Сочась мутною влагой, мертвая земля расходилась широкими трещинами, и потоки болотного гноя клокотали в них, подобно ключам. С каждым мгновением холм вздувался, рос и с тем – распадался. Липкие комья катились по его склонам, неуклонно обнажая то, что веками дремало внутри.

Распрямив узловатые лапы, Оно поднялось, и потоки трясинной жижи стекали с него подобно водопадам. Мерзкий горб спины покрыт был во множестве похожей на сухие деревья порослью, что извивалась и шевелилась, точно змеи. Тренога с колоколом, разом укрепившись и выросши, вознеслась высоко, и почерневшая медь набата испускала неслышимый, но ощутимый густой звон. Четверо беглых, обвитые сплетением шевелящихся ветвей, оказались распяты в причудливых, глумливых позах. Плоть их, пронзенная и разорванная, питала неимоверного исполина, но глотки их надрывались в криках безумной, исступленной радости.

И чудовище сделало первый шаг. Огромной горою возвышаясь над бессильными в муке безумия людьми, оно переступило их, раскачиваясь и треща. Три жуткие ноги его кончались острыми козлиными копытами, а плоть напоминала перевитые меж собой древесные стволы. Между ногами омерзительным брюхом свисало слепление множества осклизлых коконов, в которых толкались, извивались, готовые проклюнуться, мерзостные чада. Лонгин глядел, как лопаются первые из них, как падают в грязь покрытые белой слизью младенцы – в сравнении с которыми меркли отвратительнейшие из демонов церковных книг.

– Имя тебе – Легион, – прошептал он в ужасе, глядя, как поднимаются на уродливых лапах чудовища, похожие на покрученные болотом деревья.

Затрещали выстрелы – кто-то, совладав с собой, стрелял в приближающуюся молодь. Принимая студенистой, неокрепшей плотью пули, чудища визгливо скрипели, трещали и в слепой ярости вытягивались к людям. Пороховой дым защекотал ноздри, на миг сорвав пелену безумия. Семен ухватил полусотенного, поволок, вызволяя из болота.

– Уходить… надо… – горячечным духом выдавливая из себя каждое слово, хрипел он. – Бежать…

Содрогалась земля под тяжкой поступью исполина. Падала в бурлящее болото молодь. Казаки и стрельцы бежали прочь, бежали, не разбирая дороги – и болото хватало их, засасывало в себя, давая слепой мерзости добраться до них, обвить, растерзать…

Семен вытянул Скрябина на гать, что от топота исполинских копыт ходила ходуном. Побрели, спотыкаясь. К ним примкнул Ерема, еще трое. Остальных не ждали, слышали только, как те кричат исступленно, неистово, не то в гневе, не то в муке. Не то в сладости.

Как ушли – и сами не поняли. Белесая мгла поднялась над Туман-озером, густая, как молоко, и только слышно было, как вдали глухо топочет великанша, как скрипят тоскливо ее чада.

– Не пошла за нами, – отирая со лба пот, шептал Ерема.

– Что же деется? – крестясь, бормотал Семен. – Наяву было али привиделось все это?

– Как есть наваждение, – вторил ему один из стрельцов. – Колдуны мороку нагнали, глаза застили. Кто не сдюжил – тот в трясине сгинул.

Выбрели к лагерю, встретив стрельцов с казаками, к бою готовых. Пальбу они слышали, но более – ничего. Ни звона колокольного, ни стон земли раздираемой, ни топот козлища…

– Снимай людей, Замятня, – впервые по прозвищу обратившись, сказал Скрябин. – Уходить надо, и скоро уходить. К реке идти, к стругам.

– Что случилось-то? – спросил атаман тревожно. – Что с беглыми?

Лонгин только головой покачал. За него Марфа ответила, которой, видать из сострадания христианского, кляп изо рта вытащили.

– Свершилось! Сбылось-среклось! Черно козлище со тьмою младых, восставши, на Русь идет! Славься, черна мать! Вовеки славься!!!

– Всем снаряжаться!!! – гаркнул Замятня. – К реке вертаем!

Ожил лагерь, засуетился. Никто не спрашивал, куда в ночь выдвигаться, как дорогу впотьмах искать. Хлопотно собирались, споро, иные – с молитвой на устах…

Солнце уж к закату клонилось. Густые сумерки саваном опускались на приумолкшую тайгу. Войско брело в молчании, сил на болтовню не тратя. Страх, разом их сковавший, словно обручами железными сдавил шеи людские, дыхание перехватил, колотым льдом потроха наполнил. Во встающих вдоль тропы кедрах чудилось им, как кто-то большой ворочается, тянется к ним, гнилушным деревом скрипя, глазами, как болотные огоньки бледными, сверкая…

Последние огоньки утонули в людском месиве, погребенные под смешением давящих друг друга тел. Тьма поглотила обезумевших, оставив только вопли людские, в которых замешались разом злоба и боль, мольба и проклятие.

Перед тем как пала тьма, Лонгин видел еще Замятню, что криком и затрещиной пытался вразумлять людишек. Видел, как толпа смяла его и поволокла за собой, как слепым валом заломила ему руки, выгнула дугой, а после заглотила. Потом уж он ничего не видел – его самого подхватило и поволокло, сковало по рукам и ногам, оглушило и ослепило…

И снова ударил колокол – неслышимо, жутко, давяще. Вязким, как смола, звоном своим обволок, подавил и придушил, высосав всю волю к жизни. Тяжело ударили в землю копыта. И зазвучал не то наяву, а не то в голове полусотенного истошный голос Марфы:

– Свершилось! Черно козлище со тьмою младых на Русь идяху! Славься, Черная Мать, ибо имя твое – Смута Великая! Прибери нас в руци свои, гладом вскорми, кровию напои! Укрой собою Землю русскую, пеленою багряной пади на очи, ниспошли нам разор и запустение на тридцать лет… Одари нас лаской своею во искупление греха великого! Йа! Йа! Шуб-Ниггурат!!!

Александр Матюхин

Папа придет

1

Дед Мороз приходил всегда. Пашка в него верил. Потому что если не верить в чудеса, то как вообще жить? Даже если жить осталось недолго.

Его ударили по носу кулаком, что-то звонко хрустнуло внутри головы, стало нестерпимо больно. Пашка заскулил, засучил ногами по полу, дернулся, чтобы встать, но не смог. По губам поползла соленая струйка крови.

– Подписывай, сука, – голос Михалыча, час назад веселый и душевный, сейчас звучал как грозное рычание голодного пса. Михалыч и был псом – беспородной шавкой, позарившейся на чужое.

Пашка познакомился с ним на стройке три недели назад. Михалыч по вечерам убирал мусор с недостроенных этажей. У него была «газель» неприметного цвета, в которую он набивал обрубки арматур, труб, куски стекол, жестяные пластины, полупустые мешки цемента и алебастра, чтобы потом вывезти на свалку за город или продать по дешевке на рынках.

В первый день знакомства Михалыч подбросил Пашку домой. Тут же купили бутылку водки и распили за интересными беседами. Михалыч казался общительным, веселым мужиком, с приличным запасом интересных историй из жизни. Свой в доску, то есть нормальным друг, с которым можно поговорить на кухне… сейчас, правда, стало понятно, как сильно Пашка ошибался.

Правое веко распухло и пульсировало. Глаз ничего не видел. С левым тоже было не все ладно. Мир вокруг словно укрылся серой дымкой.

Перед Пашкиным лицом потрясли бумагами. Кисло запахло перегаром.

– Всего-то несколько подписей, а? – бурчал Михалыч. – Все равно же подпишешь. Я тебя, сучонка, заставлю хоть зубами подписать, понимаешь?

Пашка все понимал. Его развели, как младенца. Втерлись в доверие, разузнали, что живет один в двушке, полученной от государства, споили до чертиков и собирались аккуратно переписать квартиру на другого хозяина. А с Пашкой что? В лучшем случае выбросят где-нибудь на вокзале без документов. В худшем… впрочем, Пашка прекрасно понимал, что будет в худшем. Машина у Михалыча вместительная, а свалки за городом он знал как свои пять пальцев. Никто не станет искать детдомовца. Тут и обычных-то людей, с мамами и папами, не всегда ищут.

За спиной Михалыча, в глубине квартиры, крутился Васька Дылда – сторож со стройки. Был это тридцатилетний детина ростом два метра, с длинными тонкими руками, широкими плечами и с головой, по форме похожей на грушу. Все верхние зубы у него были золотые, а спина – в наколках. Васька провел два года в дисбате и не переставал этим хвалиться. Со стройки воровал все, что плохо лежало. Об этом он, кстати, тоже рассказывал с нескрываемой гордостью.

– У государства надо красть! – говорил он. – Потому что государство само ничего не даст!

Васька выглядел как человек, который запросто может убить. Два часа назад он положил перед Пашкой документы на передачу собственности и вкрадчиво поинтересовался:

– Подпишешь?

Был разгар веселого предновогоднего празднования. Пашка, честно сказать, уже порядком опьянел и собирался подремать немного на диване у елки. Как раз до боя курантов.

– Это что? – спросил он, наполняя рюмку водкой.

– Подарок. Нам с Михалычем. От тебя. – Васька ухмыльнулся, обнажая ряд золотых зубов. Недобрая у него вышла ухмылка.

Михалыч протягивал ручку. Взгляд у него был трезвый и совсем не веселый. Пашка попытался ухмыльнуться.

– Ребят, – сказал он, – это шутки у вас такие, да?

Любой детдомовец знает такие истории. Про черных риэлторов. Участковый, который приходил к Пашке каждые полгода до его двадцатилетия, как бы нехотя рассказывал об одном пареньке, который тоже из сирот. У него была однушка в двух кварталах отсюда. Работал себе программистом, никого не трогал. А потом пропал. В квартире поселились какие-то женщины азиатской наружности, числом шесть человек, и бумажку о собственности показывали, мол, парнишка переписал квартиру на некоего Исламбека Кизиевича, а сам уехал на Урал искать родственников. Через три месяца его нашли на свалке. Вернее, то, что не успели сожрать собаки и склевать вороны… Эти мысли промелькнули в одурманенной алкоголем голове Пашки и сложились в единую картинку. Он рванул к двери, но ему наперерез уже бежал Михалыч. Васька Дылда с грохотом отшвырнул стул, прыгнул, сбил с ног. Пашка почувствовал, как Васькин кулак ударяется о губы, рвет кожу и с хрустом вышибает зубы. Пашку скрутили, связали руки, протащили через кухню в комнату и усадили спиной к шкафу. Михалыч, с раскрасневшимся лицом и запыхавшийся, матерился. Васька же Дылда, потирая костяшки пальцев, продолжал ухмыляться. Пашке показалось, что квартира наполнилась запахом гнили и отходов. Как на свалке, где он скоро, должно быть, окажется. В разных пакетах.

2

Михалыч присел перед Пашкой на корточки.

– Водку будешь? – спросил он. – С лимоном, а? Нормально так, от души предлагаю.

Пашка закашлял, чувствуя, как шатаются нижние передние зубы. В голове шумело. Руки его были связаны так крепко, что запястья начинали синеть. Левым глазом он видел набухающие темные прожилки, что разбегались под кожей.

– Дай воды просто…

– А подпишешь? Пашка, друг, я тебе и воды дам, и коньяку налью хорошего, с закуской, все дела. Селедочки поедим, шампанского на куранты откроем. Ты же пойми, всего несколько подписей, и вернемся за стол, посидим, как люди!

Из глубины квартиры раздался писклявый голос Васьки:

– Михалыч, что ты с ним возишься! Дай я с ним поговорю! Ну, не понимает человек по-хорошему, видишь же. Есть такие, упертые, человеческого языка не знают! А этот вообще дебил. Ты видел его спальню? Там все машинками заставлено. Модельки эти, которые собирать надо. Штук тридцать, не меньше. Все в коробках! Нормальный человек будет такое хранить? Мы ему одолжение делаем, что эту квартиру потом вычистим и вымоем, хороших людей впустим, уважаемых. А он?..

– Видишь? – вздохнул Михалыч. – Если Ваське сказать, он тебе уши отрежет. Вообще беспредельщик. Давай между мной и тобой, по-тихому, подпишем и разбежимся. Не доводи до греха.

Пашка закашлял снова. Изо рта брызнула кровь. Видимо, когда его били, зацепили что-то внутри.

– Сколько времени? – спросил он.

– Ну, десять.

– Скоро Новый год.

– Умных завезли? Без тебя знаю, что Новый год. Мы бы уже давно по домам разбежались, к семьям, в уют и тепло. А приходится тут сидеть, уговаривать.

Не было у Михалыча никакой семьи. А у Васьки в сторожке жила Шура, помятая жизнью баба лет за сорок, которую Пашка никогда не видел трезвой. Васька ее выгонял, а она возвращалась, будто собачонка, которой просто больше некуда податься, кроме как к садисту-хозяину.

– Вы меня убьете?

– Дурачок, что ли? Кто же людей убивает. Мы не звери. Тут честный бизнес. У Васьки есть нормальная хата в соседнем городе. Километров сорок. Сами же и довезем. Уплотнение, так сказать. Понимаешь, в Подмосковье сейчас конкуренция, честным людям жить негде. А ты в двушке устроился, так сказать. Тебе какая разница, где жить? А там чисто, лес рядом, свежесть…

Михалыч втянул носом воздух, будто и правда уловил в квартире какую-то свежесть. За его спиной появился Васька Дылда. В руке он держал разноцветную коробку.

– Слышь, друг, ты их даже не распаковываешь, что ли? – спросил он. – Прикинь, Михалыч. Так в разобранном виде и лежат. У него тут «порш» крутой. Коллекционный, видать. Может, это, толкнем потом его коллекцию? Сколько тут бабок набежит?

– Машины я себе оставлю, – сказал Пашка и сплюнул кровавой слюной. – Это подарки. Подпишу, что надо, но машины не трогайте. Со мной поедут.

Васька ухмыльнулся:

– Подарки? От кого?

– От Деда Мороза.

Михалыч с Ваской одновременно заржали.

– С юмором у тебя нормально, друг. Я сразу понял, что ты толковый парень! Реально! – Михалыч взял Пашку под локоть, рывком поднял и повел из комнаты в кухню, где на столе все еще стояла новогодняя еда: купленные в супермаркете салаты в пластиковых тарелках, дольки лимона, оливки в блюдце и бутылки с водкой и коньяком. Еще в кухне воняло куревом. Пашка поморщился. Просил же открывать форточки.

Михалыч отодвинул тарелки, положил на стол бумаги и ручку. Усадил Пашку на табурет.

– Ну что, договорились? – спросил он.

Пашка косился здоровым глазом в комнату, на Ваську, который все еще вертел в руках коробку с машинкой.

– Насчет коллекции я серьезно, – сказал он. – Оставьте в покое. Это папа подарил. Он каждый год дарит.

– Папа? Ты же, это, сирота.

Пашка протянул руки, взял бутылку с колой и сделал несколько глотков.

– Я не сирота, – сказал он. – Так просто получилось.

3

Пашка помнил, как в четыре года к нему впервые пришел Дед Мороз. Конечно, это был переодетый папа. Пашка легко его узнал по добрым глазам и щетине, пробивающейся из-под ватной бороды. Еще от папы пахло водкой, как всегда.

Дед Мороз потрепал Пашкины волосы и попросил рассказать стихотворение. Пока Пашка старательно рассказывал «К нам на елку, ой-ой-ой…», Дед Мороз налил себе стопку, выпил с мамой и двумя тетями, закусил бутербродом со шпротами (отодвинув бороду на плечо), а потом протянул Пашке подарок – сборную модель грузового автомобиля «ГАЗ-66». На таком, только настоящем, папа ездил у себя на работе. Он был водителем в воинской части.

Через полгода папа куда-то пропал. Пашка слышал, как они с мамой часто ругались в кухне, когда думали, что сын спит. Потом исчезли папины вещи – одежда из шкафа, обувь, шины от автомобиля с балкона. Папа перестал приходить после работы, а вместо него появился вдруг дядя Толя, который постоянно рассказывал анекдоты и хлопал маму ладонью по попе. Дядя Толя Пашке не нравился, потому что от него неприятно пахло потом, а еще он не разбирался в моделях машин.

Мама сказала, что папу перевели в другую часть – он работал водителем в армии – куда-то так далеко, что туда не брали ни жен, ни тем более детей. Пашка поверил, хоть и ненадолго.

Как-то раз ночью Пашка проснулся в своей комнате от внезапного страха. Показалось, что кто-то смотрит на него в окно. Сквозь прозрачные занавески мигали далекие огни из окон других домов, мутным светом расплывался в небе огрызок луны. И было еще что-то. Бесформенное и тихое. Пашка бросился в комнату к маме – он часто спал с родителями, и в этом не было ничего зазорного. В темноте маминой комнаты он увидел дядю Толю. Он был голым и потным, лежал сверху на маме, между ее раздвинутых ног, и ритмично двигался вверх-вниз, издавая при этом ужасные похрюкивающие звуки. Мама тоже издавала звуки, она стонала, и ее тонкие красивые пальцы впивались в жирный дяди Толин зад.

– Что ты, мать твою, делаешь? – дядя Толя обернулся и, не переставая двигаться, затряс кулаком. – Вали отсюда быстро! И дверь за собой прикрой! Извращенец мелкий!

Пашка бросился обратно в детскую, забрался под одеяло и трясся без сна до утра.

На следующий день дядя Толя поставил на дверь маминой комнаты замок, а потом поговорил с Пашкой.

– Пора становиться взрослым, – сказал он. – Тебе почти пять, будь мужчиной. Ты должен понимать, что твоей маме нужна личная жизнь. Она и так испортила себе нервы, когда жила с этим… в общем, никаких ночных прогулок из комнаты в комнату. Будешь слушаться меня, как будто я твой отец. И тогда все будет хорошо, понял?

Пашка кивнул, хотя ничего он не понял. Дядя Толя никогда не смог бы стать его отцом, хотя бы потому, что не разбирался в автомобилях.

Дважды Пашка ломал замок на двери и ходил по маминой комнате, разглядывая ее журналы на столике у зеркала, валяясь на ее кровати и читая книги, которые оставлял дядя Толя. Пашка никак не мог взять в толк, отчего вдруг ему запретили ходить по квартире просто так.

Когда дядя Толя находил сломанные замки, он выкручивал Пашке уши. Не больно, но неприятно. Гораздо хуже было то, что некому было вмешаться, никто не мог заступиться за пятилетнего пацана. От осознания этого Пашка беззвучно плакал, слезы текли по щекам и губам, и он слизывал их, чувствуя солоноватый привкус.

4

Папа пришел на Новый год в образе Деда Мороза. От него снова пахло водкой, глаза слезились, а походка была нетвердой. Когда раздался звонок в дверь – за полчаса до боя курантов – Пашка первым бросился открывать. Почему-то он сразу понял, что это пришел папа.

У папы в руке был подарок – блестящая коробка со сборной моделью «ГАЗ-21И» – популярной «Волги» голубого цвета.

– Как ты тут без меня? – спросил папа, присаживаясь перед Пашкой на корточки.

Пашка не выдержал и расплакался. Он вспомнил, как дядя Толя выкручивал ему уши.

– Тебя тут обижают? – спрашивал папа. – Скажи мне, обижают? Мамка, что ли, вконец реальность потеряла?

Пашка не знал, что ответить. Он обвил папину шею руками и плакал навзрыд в мягкую ватную бороду.

– И что? – спросил Михалыч. – Разобрался?

Они с Васькой Дылдой сидели за кухонным столом и доедали оливье из пластиковой упаковки. Возле Васьки лежала нераспечатанная коробка того самого «ГАЗ-21И» голубого цвета.

Пашка пожал плечами:

– Я не помню. Мне потом сказали, что произошел несчастный случай. Как раз в ночь Нового года где-то замкнуло проводку, загорелась гирлянда на елке, а потом и вся квартира. Мама и дядя Толя задохнулись от угарного газа, а меня нашли на улице у дома, в вязаных носках и трусиках.

– А папку твоего?

– Я не помню. Я плакал у него на плече… а потом пришел в себя в больнице. Если бы не коробка с машинкой, я бы вообще решил, что папа мне приснился.

– Занятная история, – ухмыльнулся золотыми зубами Васька и как бы невзначай пододвинул листок ближе к Пашке. – Выходит, папка до сих пор к тебе приходит и дарит машинки?

– Каждый год.

– Наряжается Дедом Морозом и вот так вот запросто приносит подарки?

– Да. Ни разу еще не забыл.

5

В детском доме Пашка оказался в одиннадцать. Сразу после смерти мамы его забрала на воспитание бабушка, которая тоже умерла через шесть лет от сердечного приступа.

Пашка пришел из школы и увидел ее, лежащую на балконе. Бабушка поливала цветы, когда это случилось. В ее руках была зажата лейка, вода из которой растекалась по бетонному полу.

Пашка позвонил в скорую и в милицию. Женщина-врач долго выясняла, есть ли у одиннадцатилетнего пацана еще родственники, которых можно было бы разыскать. Пашка объяснял, что где-то живет его отец, но ни адреса, ни даже имени вспомнить не мог. Но он обязательно придет на Новый год! Он всегда приходит! Тогда Пашка пойдет жить к нему!

Пашку отправили в детский дом, пока не отыщутся ближайшие родственники, а через два месяца воспитательница Анна Эдуардовна сообщила, что Пашка, скорее всего, останется у них надолго.

Так он официально стал сиротой.

В первый же Новый год в детском доме он вышел на задний двор, воспользовавшись тем, что воспитатели вместе со сторожем пили шампанское в подсобке под звуки «Голубого огонька», перелез через забор и пошел искать отца.

В городе было несколько воинских частей, папа мог работать в одной из них, рассудил Пашка. Он брел по ночному городку, заметенному снегом, среди сугробов и одиноких машин, то ныряя под желтые пятна уличных фонарей, то погружаясь в темноту. Из окон домов доносились смех и музыка. Где-то гремел салют. Пашке не то чтобы было плохо в детском доме (на праздники там давали шоколадные конфеты и ананасы из банок), но хотелось именно в этот день оказаться рядом с близкими людьми. Как в исчезнувшем детстве.

В какой-то момент он забрел под темную арку, в переплетение домов, где звуки отражались от стен дребезжащим эхом. Под козырьком подъезда он увидел Деда Мороза, который стоял, облокотившись о заледенелые перила. В руках Дед Мороз держал коробку.

Пашка подбежал, увидел знакомую потрепанную бороду из ваты, различил запах перегара, услышал знакомый голос:

– Привет, сынок!

Бросился к отцу на шею, обнял его так крепко, насколько мог, и зарыдал от счастья. Пашке было почти двенадцать, и он стыдился плакать при ком бы то ни было, но это ведь был папа! Настоящий, из детства! Он обнимал Пашку, трепал по волосам рукой в варежке и бормотал:

– Я тоже рад тебя видеть! Я так соскучился, если бы ты знал!

– Ты можешь приходить чаще? – сквозь плач спрашивал Пашка. – Целый год – это так долго!

– Я бы пришел, если бы мог. Я бы обязательно пришел.

– Бабушка умерла. Носом в свои любимые георгины. И я теперь в детском доме. Я теперь как бы сирота. Пойдем со мной, ты расскажешь воспитателям, что я не сирота. Я ведь могу пойти жить с тобой, да? Мы ведь можем жить вместе?

Папа отстранился.

– Нет, увы, – сказал он. – У меня все по-другому. Извини.

Борода его съехала набок. В желтоватой извалянной вате путались снежинки. Они не таяли. Пашка увидел папино лицо – такое вроде бы знакомое, но в то же время чужое, неправильное. Каждый год оно изменялось. Неуловимо, но неотвратимо.

– Я не хочу в детдом, – сказал Пашка. – Я не могу быть сиротой. У меня же есть ты.

– Извини, – повторил папа и, помолчав, добавил: – Я буду приглядывать за тобой, обещаю.

– Приглядывает? – ухмыльнулся Васька Дылда. – Вот прям так тридцать лет ходит к тебе и приглядывает?

Михалыч смотрел в окно. Судя по выражению лица, ему давно наскучил Пашкин рассказ. Оливье закончился, несколько маслин плавали в мутном соке. Где-то на улице взрывали петарды.

– Я вот что не понимаю, – сказал он. – Ты вроде рассказывал, что родом из какого-то городка на юге, под Ростовом. А потом еще поездил по детским домам. Сколько ты их сменил?

– Пять, – ответил Пашка.

– Ага, пять. И добрался до Подмосковья. И твой отец каждый год узнавал, где ты живешь, и приезжал лично?

– Выходит, что так, – сказал Пашка. – Я не задумывался об этом раньше.

Васька Дылда как бы невзначай взял коробку и вдруг с хрустом оторвал кусок цветного картона. Запустил пятерню внутрь, вытащил детали машинки и рассыпал их по поверхности стола.

В горле у Пашки застыл крик. Он рванулся вперед, но тяжелая рука Михалыча дернула его за плечо и швырнула обратно на стул.

– Значит так, папенькин сынок, – произнес Васька. – Надоело с тобой цацкаться. Вон ручка, вон документы. Подписывай, и хватит тут сопли развозить. Начнем Новый год, как нормальные мужики. А чтобы ты понимал серьезность… ну, не обессудь.

Васька подхватил пустую бутылку из-под водки и ударил ею по горке деталей. Что-то звонко треснуло. Отлетело переднее колесико. Васька ударил еще раз, еще. Лопнул голубой корпус и тонкие пластиковые стекла, а потом со звоном разлетелась бутылка, оставив в Васькиной руке «розочку». Осколки рассыпались по скатерти и по полу. Васька заржал:

– С наступающим, друг!

В этот момент в дверь позвонили.

Холодная трель звонка пронеслась по комнатам и затихла. Из кухни был хорошо виден коридор, забитый разным мелким хламом вроде старого велосипеда, нескольких коробок, перевернутой обувницы и пыльного зеркала на стене между туалетом и ванной комнатой. Дальше в темноте терялась входная дверь с яркой точкой-глазком.

Звонок повторился. Кто-то нажал коротко, потом еще раз – с задержкой.

– Что за херня? – скрипнул зубами Михалыч. – Кого-то ждешь?

– Папу, – честно ответил Пашка. – Я же рассказал.

– Какого, на хрен, папу?

– Я с самого начала говорил, что у него с башкой не все в порядке, – сказал Васька. – Попался индивидуум, блин.

Снова звонок. Михалыч тяжело поднялся, осматриваясь. Был он мужичком невысоким, но коренастым. Взял со стола у раковины штопор, зажал в кулаке так, что между пальцев торчал острый завиток металла. Пашка поймал его взгляд – озадаченный и вроде бы даже слегка испуганный. На короткое мгновение Пашке стало жалко Михалыча, но он посмотрел на свои руки, перемотанные веревкой, с ободранной на запястьях кожей, с посиневшими пальцами и разбухшими венами, и жалость прошла.

– Схожу посмотрю, – сказал Михалыч сурово, ни к кому конкретно не обращаясь.

Это было глупое и последнее в его жизни решение.

Михалыч протопал по коридору, а когда подошел близко к входной двери, звонок раздался снова. Теперь уже нетерпеливый, прерывистый. Это Михалыча разозлило. И так пришлось сидеть тут кучу времени, слушать бредни недоумка…

Михалыч провернул замок, толкнул дверь коленом, приподнимая кулак с зажатым штопором. Церемониться он не собирался. Пусть это даже будут выпившие соседи по площадке. В следующий раз подумают, прежде чем отвлекать уважаемых людей от дел.

С лестничного пролета вдруг ударил резкий тошнотворный запах. Как будто в лицо швырнули тухлое яйцо. Михалыч увидел бороду из ваты – желтоватую, торчащую клочьями, местами в каких-то бурых подтеках и кляксах. Потом увидел красный костюм с белыми полосками, армейскую портупею, перетягивающую живот, дед-морозовские шаровары и армейские же кирзачи… от вони сделалось дурно, желудок свело спазмом.

– Пашка, – сказал Дед Мороз шепеляво. – Ты где, сынок?

Над бородой что-то шевелилось: там, где должны были быть щеки, извивались белые длинные черви. На месте носа – желтый хрящик с двумя дырками. Левого глаза не было, в глазнице тоже копошились червяки, а правый глаз – круглый, впавший внутрь, без век, какой-то вздувшийся, с посеревшим зрачком – вперился в Михалыча.

Михалыч издал громкий булькающий звук и, согнувшись пополам, едва сдержал рвоту. Он увидел перед собой что-то похожее на человеческую кисть – только порядком сгнившую, с обрывками высохшей кожи, где в переплетении вен и артерий ползали червяки. Рука схватила Михалыча за подбородок и с силой дернула вверх. Михалыч оказался вдруг лицом к лицу с чудовищем в костюме Деда Мороза.

– Где мой сын? – спросило существо. Среди клочьев ваты Михалыч разглядел кривые почерневшие зубы.

Он замахнулся и ударил существо штопором в голову. Лезвие с хрустом вошло в висок. Дед Мороз дернулся, черты лица его исказились. Двумя руками он с невероятной легкостью поднял Михалыча в воздух и подбросил, как бросают детей отцы для веселья. Михалыч почувствовал, как что-то ломается в его голове, а жгучая боль стремительно разносится от затылка по телу. Он хотел закричать, но не смог. Сильнейший удар о металлическую дверную коробку вышиб из него дух. Михалыч упал лицом на холодный пол, успел увидеть армейские сапоги, покрытые каплями влаги, и это было последнее, что он вообще увидел. Дед Мороз – или то, что походило на Деда Мороза – наступил ему на голову, проломил череп и с чавкающим звуком погрузил носок сапога в мозг.

6

Когда к маме приехали из воинской части и сообщили, что папа умер, мама сказала:

– Туда ему и дорога!

Они все равно собирались разводиться. Много позже, от бабушки, Пашка узнал, что мама начала встречаться с дядей Толей еще до папиной смерти. Она собиралась уехать с ним в другой город. Проблема была в том, что папа не хотел отдавать Пашку. Дело пахло долгими разбирательствами в суде, и если бы папа не перевернулся на своем «ГАЗ-66» по дороге из части домой, неизвестно, чем бы все закончилось.

Про папину смерть Пашке никто ничего не говорил. Папа как будто просто исчез. Поэтому, когда он появился на пороге квартиры на Новый год, Пашка не только удивился, но и испугался. Ведь папа не был похож на себя. У него была бледная кожа с темными синяками, расползшимися под глазами и по щекам. В бороде и волосах запутались комья земли. И еще Пашка видел червей, которые вываливались из ворота шубы и шлепались на пол. Он походил на то самое существо из Пашкиных кошмаров, которое приходило по ночам и смотрело на него через окно.

Хорошо, что мама с дядей Толей и гостями в это время отмечали праздник в зале. Они были взрослыми и вряд ли бы поверили своим глазам. А вот Пашка поверил. Он сразу все понял – и даже больше, чем все. Детям не нужно объяснять, что такое смерть и почему мертвые родители вдруг появляются на пороге квартиры. Это вполне укладывается в рамки их фантазий.

Папа подарил модельку машины (мама решила, что это подарок из детского сада, и не задавала вопросов) и пропал на год, чтобы потом появиться вновь на пороге бабушкиного дома.

Что-то у него произошло с глазом. Как будто черви проели веки и решили полакомиться зрачком. От папы не очень приятно пахло.

– Ну что, никто теперь не обижает? – спросил он, присаживаясь на корточки.

Бабушка в это время уже спала. Она давно не отмечала Новый год и ради внука традицию отменять не собиралась.

– У меня для тебя подарок. Держи.

На этот раз это была модель «Москвич-412».

Много позже модели русских машин сменились иномарками, у папы вывалился один глаз, а второй лишился века. Борода его желтела все больше, нос проваливался, и черви плотно взялись за кожу на его лице. Но Пашку это не пугало. Ведь папа оставался его единственным по-настоящему родным человеком.

Папа каждый раз заботливо спрашивал:

– Ну, как дела? Никто не обижает?

И когда Пашка отвечал, что обижают, папа разбирался с обидчиками. Как всякий хороший папа.

Из первого детского дома Пашку перевели, когда сразу после Нового года в одной из комнат интерната по неизвестным причинам повесились сразу трое мальчишек. Говорят, они с Пашкой часто дрались. Все трое повесились сами, следов насилия обнаружено не было. Пашку допрашивали в милиции, а потом на всякий случай перевели.

Во втором детском доме ровно через полгода после Пашкиного прибытия на новогодних праздниках у двух дежуривших воспитательниц случился нервный срыв или что-то вроде того. Они подрались между собой, одна перерезала другой горло, а затем бегала с ножом по интернату, ловила детей и резала их. Когда приехала милиция, воспитательница заперлась в туалете и вскрыла себе вены. Детский дом решили расформировать, а обитателей расселили. Надо ли говорить, что никому и в голову не пришло выяснить, откуда у Пашки взялась новая модель машины и почему все погибшие (в том числе и дети) странным образом были из числа тех, кто травил и унижал новоприбывшего паренька.

Были еще случаи. Странные и необъяснимые. Кто-то бесследно пропадал. Кто-то калечился или вовсе умирал. Неизменно под Новый год. Не всегда, но часто. И если поблизости оказывался Пашка – сначала ребенок, потом подросток – никто не связывал его с происходящим. Взрослые не верят в новогодние чудеса. У них и без этого хватает дел.

7

Васька Дылда видел, как кто-то поднял Михалыча, будто пушинку, и подбросил с такой силой, что металлический короб двери выгнулся. Михалыч упал бесформенной грудой, и кто-то темный и бесформенный, будто ожившая тень, наступил ему на голову и проломил ее. Хруст ломаемого черепа был слышен даже на кухне.

Пару недель назад идея «отжать» квартиру у сироты выглядела привлекательной. Пашка казался безобидным и глуповатым алкоголиком, который все равно бы спился к сорока годам. План созрел мгновенно, и они с Михалычем рассчитывали за зиму продать квартиру, поделить добро и разъехаться с проклятой стройки в разные стороны.

Сейчас же, когда Васька видел дергающееся тело Михалыча, валяющееся на пороге, вся привлекательность идеи вылетела в трубу.

Он разглядел грузный силуэт, ввалившийся в квартиру. Перевел взгляд на Пашку. Тот улыбался. Из разбитых губ сочилась кровь, под глазом наливался синяк, а он улыбался!

– Пап, – сказал Пашка, – я знал! Конечно, я знал.

Васька перехватил в руке бутылочную «розочку». Неожиданно резко завоняло чем-то мерзким, гнилым, едким. Темный силуэт ворвался в кухню, и Васька понял, что это Дед Мороз. Красная шуба, красные пузырящиеся брюки, борода из ваты… Васька выставил перед собой «розочку» и завопил:

– Не подходи! Не подходи, твою мать! Я за себя не отве…

Он успел увидеть черную глазницу, набитую червями, лоскуты кожи, дыры вместо щек и болтающийся на артериях глаз. Стало невыносимо душно и едко. Ваську схватили за кисть, сломали ее с сухим треском, вывернули локоть и запихнули Васькину же руку с бутылочной «розочкой» ему в горло. Васька почувствовал, как стекло разрывает небо и отсекает язык, рвет гортань. Ваську стошнило – блевотина вперемешку с кровью потекла по гниющим рукам Деда Мороза. Потом его взяли за голову и сломали шею.

– Пап, как я рад тебя видеть! – бормотал Пашка, счастливо улыбаясь. – Я соскучился! Я так соскучился!

Дед Мороз отошел от Васьки Дылды. Тот упал на стол, а потом завалился на пол, нелепо оттопырив сломанный локоть. Глаза у Васьки удивленно таращились на потолок. Рот был открыт, золотые зубы выбиты, рука засунута в горло едва ли не наполовину. Из разорванных уголков губ сочилась кровь.

– Обижали тебя? – спросил папа, присаживаясь за стол.

Пашка отметил, что год назад у папы было больше зубов. Интересно, как долго он еще сможет выбираться, – откуда он вообще выбирается? – прежде чем черви и время окончательно его не уничтожат?

– У меня для тебя подарок, – сказал папа, запустил руку под шубу и вытащил яркую коробку. – Там сам разберешься, что да как. Говорят, редкая модель. Коллекционная.

Он наклонился, загреб гнойными пальцами колесико от разбитой машины, положил на стол. Пашка увидел растекающиеся по скатерти кровавые разводы. Несколько упавших червячков закрутились среди бутылочных осколков. Все это было по-настоящему. Папа был настоящий!

Он посидит тут еще несколько минут, а потом вернется, ничего не объяснив и не рассказав, куда-то в другой мир, откуда можно выбраться ненадолго, чтобы повидать сына.

Где-то на улице загрохотали фейерверки.

Пашка дождался, пока папа уйдет, а потом поднялся и пошел к полкам, где лежали ножи. Нужно было освободить руки и заняться двумя телами, пока их никто не заметил.

Новогодняя ночь как нельзя лучше подходила для того, чтобы заметать следы.

Кирилл Малеев

Яг Морт

Туган споро переставлял ноги, прорываясь сквозь устлавшее тайгу бесконечное снежное одеяло. Вокруг царила мертвенная тишина, настолько плотная, что мерный скрип заледеневших охотничьих снегоступов казался почти оглушающим. Даже птицы, из тех что не улетали на зиму в теплые края, не нарушали тревожным криком гнетущее безмолвие, словно нечто пугающее там, среди деревьев, внезапно заставило их замолчать.

Палевые тона грядущего сумрака добавляли свежих красок в хмурый зимний день. Пушистые белые хлопья падали с неба почти прямо, оседали на ветвях вековых сосен и мягкими комьями обрывались вниз, растворяясь в снежном море.

Туган был на ногах с самого утра, и накопившаяся за день усталость давала о себе знать, но охотник не мог тратить время на отдых. Где-то там, впереди, притаился за деревьями домик Шудега, старика-отшельника и великого шамана. Единственного, кто мог помочь обреченной Вашке.

Хруп, хруп, скрипели снегоступы, отмеряя очередную версту. Хруп, хруп, хруп.

Пепельное декабрьское солнце висело по-зимнему низко, то скрываясь за тучами, то проглядывая сквозь разрывы бледным округлым бельмом. Плотный снегопад скрадывал очертания закованных в снежную броню сосен и лиственниц, издали похожих на сказочных великанов, заснувших до весенней поры. Порой ему казалось, что из-за деревьев за ним внимательно следит чей-то взгляд, но Туган старался не озираться по сторонам, словно опасался, что едва он повернется, и смутные, неосязаемые страхи тут же обретут реальное воплощение. Прорываясь сквозь пелену снега, Туган упорно шел туда, куда предпочел бы не соваться без крайней нужды.

Такой как сейчас.

Хруп, хруп, хруп. Каждый новый шаг давался труднее предыдущего, и дело было не только в усталости, сковавшей ноги кандалами из пудового железа. Ощущение пристального взгляда, буравящего спину, никуда не исчезло, словно его обладатель неотступно следовал за незваным гостем, чтобы расправиться с ним в удобный момент. Этот взгляд подгонял, заставлял двигаться все быстрее, несмотря на мороз и боль в ногах.

Хруп, хруп, хруп, хруп. Размеренный хруст снега разносился далеко окрест. Колючий ветер выдувал назойливые ручейки слез, стекавших по щекам в заиндевелую бороду; Туган вытирал их тыльной стороной рукавицы, но это почти не помогало. Ощущение скрытой опасности осталось позади, но не исчезло совсем, притаившись где-то глубоко в подсознании.

Очередной порыв ветра принес с собой едва уловимый запах дыма. Туган остановился, вдохнул морозный воздух и снова двинул вперед, позабыв об усталости. На десятки верст вокруг здесь не могло быть другого жилья, кроме дома Шудега.

Вскоре за дальними деревьями показалась неширокая проплешина, а на ней избушка из тесаных бревен, почти незаметная под высокой белой шапкой. Из трубы серыми клубами поднимался дым, растворяясь в чуть более светлом вечернем небе. Крыльцо изрядно замело; хозяин не посчитал нужным расчистить его от навалившего за день снега. К избушке притулился выглядевший давно заброшенным ветхий деревянный сарай; чуть дальше торчала полузаметенная деревянная будка, в которой охотник с трудом узнал отхожее место.

«Может, и нет его вовсе?»

Но шаман был на месте: когда Туган приблизился к избушке шагов на десять, дверь со скрипом отворилась, сгребая в угол крыльца небольшую снежную горку. В сумерках охотник различил сухощавую, но крепкую фигуру высокого старика, выскочившего на трескучий мороз без обуви, в одних штанах и нательной рубахе.

Многие знали, как выглядел Шудег, но не многим доводилось видеть его воочию. Минувшие годы почти не оставили на лице шамана своего отпечатка: его длинные волосы по-прежнему были чернее угля; лишь в густой бороде да кустистых, как у филина, бровях кое-где угнездились редкие седые нити. Люди сказывали, что и прежде он выглядел точно так же, нисколько не меняясь с годами.

Еще сказывали, что появился он в зырянском крае давным-давно, в то время, когда за ведовство полагался костер. Где он был и чем занимался раньше – никто не знал, а спрашивать самого пришельца отчего-то побаивались. Вскоре о Шудеге пошла слава как о великом колдуне и шамане, способном говорить с духами леса и просить у них помощи. Вести о нем дошли и до вологодского воеводы, правившего зырянами от имени далекого московского царя. Однажды пришел на Печору отряд стрельцов с наказом колдуна изловить и доставить в Вологду, где того ждали скорый суд и казнь. Стояла такая же лютая зима; стрелецкий отряд зашел на постой в затерявшуюся среди диких лесов деревню Вашку, переночевал, а после как сквозь землю провалился.

Нашли стрельцов на другую неделю в глухой тайге вашкинские охотники, собравшиеся идти на медведя. Солдаты валялись в глубоком снегу с посиневшими лицами и лопнувшими глазами; иные без рук или ног. Охотники до того оторопели, что забыли про медведя и бросились со всех ног обратно. Никто не знал, что с теми стрельцами стало, но пошел среди зырянских деревень слух, что сгубил их Шудег за то, что на него посягали. С тех пор колдуна больше никто не трогал, а бояться стали пуще прежнего.

– Никак гости у меня! Зачем пожаловал? – В голосе шамана не слышалось и намека на радушие.

– Охотник я, Туган, из Вашки. Помощь твоя нужна, шаман, – сказал Туган, отвесив колдуну положенный поклон.

– Ну да, – фыркнул тот, – когда ж иначе-то было? За просто так, язык почесать, ко мне никто не ходит.

– Не для себя прошу. На тебя вся надежда.

– Так уж и не для себя? Всяких я людей встречал, но бескорыстных не видывал.

– Так я… – Туган запнулся, уловив насмешку.

– Да проходи уже, чего на холоде торчать? – шаман посторонился, пропуская гостя в избу.

Туган снял снегоступы и прошел в тесные сени, заскрипев половицами. Из темноты тут же послышалось злобное рычание. Блеснули зеленью два звериных глаза.

Вздрогнув, Туган дернулся назад, лихорадочно рванул с плеча берданку.

– Ты ружьишко-то придержи, – не по-старчески тяжелая ладонь с длинными и крепкими пальцами вцепилась в его предплечье. – Мой он. По осени из капкана достал.

Когда глаза привыкли к темноте, Туган разглядел лобастую серую башку и угрожающе вздыбленный загривок. Незваный гость явно пришелся волку не по нраву.

– Назад, зверюга!

Окрик колдуна заставил волка отступить. Захлопнув зубастую пасть, волчара подарил охотнику еще один недобрый взгляд и шмыгнул в комнату. Шаман последовал за ним, а Туган, держа наготове берданку, – за шаманом.

В избе было жарко натоплено и царил полумрак; светил только огонь в печи. Туган осмотрелся. Под потолком висели сухие ветки можжевельника и пучки какой-то травы. В центре комнаты стоял самоструганый стол, у печи – полка с деревянной и глиняной посудой. В одной из стен вырезаны два небольших окошка, затянутых льдом и почти не пропускающих света. На противоположной стене висела старая шкура, в которой Туган с трудом узнал рысью.

Оглядев комнату, Туган невольно задержал взгляд на волке. Тот издал глухое ворчание.

– Не бойся, не тронет. Он у меня вроде собаки. А ну место!

Матерый улегся на разложенный в углу овчинный тулуп и положил голову на передние лапы, не сводя с Тугана пристального взгляда.

– Садись, – хозяин указал за большой стол, а сам прошел к печи и вытащил котелок и потемневший от времени чайник. Туган примостился на краю лавки; берданку поставил рядом, чтобы в случае чего быстро дотянуться и встретить хищника пулей. Шудег усмехнулся, но возражать не стал.

– Пей.

Шаман поставил перед гостем дымящуюся кружку с чем-то густо-зеленым, меньше всего похожим на чай. Туган принюхался. Варево пахло свежей хвоей и лесными травами.

– Пей, не бойся.

Охотник поднес к губам обжигающий край оловянной кружки, отхлебнул. По телу разлилось приятное тепло, и усталость чудесным образом отступила. Старик разложил похлебку в две деревянные миски и сел напротив гостя.

– Ешь.

В отличие от питья, еда выглядела вполне обычно. Туган не заставил себя упрашивать и с готовностью придвинул миску.

Шудег смотрел на него и усмехался. К своей тарелке он так и не притронулся.

– Сказывай, что за беда стряслась?

– Большаки приходили. Продотряд из Усть-Сысольска.

– И?..

– Третий раз за зиму. В первые два раза и так почитай все забрали: зерно, птицу, скотину… даже одежу, у кого лишняя была. Люди поначалу роптали, но терпели: ими тот венгр командовал, Фаркаш, может, слыхал про такого? Одноглазый, рожа страшная, точно в жерновах мололи… Он на Печоре два года лютовал: слово поперек скажешь – считай, не жилец. Вот народ и боялся.

Шудег дернул уголками бледных губ.

– Что случилось в третий раз?

Туган помрачнел.

– То без меня случилось, я тогда на охоте был… Явились они четвертого дня, пьяные, человек двенадцать… Бабы им в ноги кинулись, мол, отдавать нечего, уже кору с деревьев объедаем, а им хоть бы что. Стали по избам да сараям шастать, добро искать. Как назло, нашли у старосты две бутыли самогона, в подполе запрятанные. Фаркаш за обман старосту шомполами забил и старуху его тож… А сына его, что за отца вступился, велел гвоздями к сараю прибить.

– Дальше.

Туган отодвинул в сторону недоеденную похлебку.

– Порешили их ночью вашкинцы, не вынесли такого. Фаркаш со своими бандюками перепились и завалились дрыхнуть в доме старосты, даже сторожей не поставили. А наши мужики заложили дверь с окнами, да и подожгли дом. Никто не выбрался.

– А потом поняли, что большаки захотят узнать, куда подевался продотряд, верно?

Охотник опустил голову.

– Что сделано – то сделано. Не могли мы больше терпеть, шаман. Но теперь сюда пришлют солдат. Этих, из ЧОНа. Они никого не щадят, ни старого, ни малого.

Шудег молчал, закусив губу, словно обдумывал что-то.

– Помоги нам, Шудег! Ты же, говорят, – охотник понизил голос почти до шепота, – с Яг Мортом знаешься.

Глаза шамана странно блеснули, и Туган на всякий случай коснулся пальцами оберега из медвежьих клыков.

– Верно говорят, – ответил шаман. – Яг Морт может помочь. Плату ты знаешь.

Проситель знал. Хозяин Леса ничего не делал бесплатно. Цена же была высока.

– Ж-жертву принести? Так у нас даже собак не осталось. Что сами не съели – то продотряды отобрали.

Шудег покачал головой, усмехнулся.

– Э, нет. Тут другая жертва нужна. Особая.

Туган вцепился в столешницу. Сердце застучало глухо, тревожно. На какое-то мгновение ему показалось, что вместо Шудега на него смотрел кто-то другой: огромный, злобный, с зубами-кинжалами и звериными глазами, отсвечивающими зеленью. Охотник тряхнул головой, и наваждение сгинуло.

– Неужели нельзя по-другому? – голос охотника прозвучал почти жалобно.

– Нет. Нельзя. Впрочем, вам решать: погибать всем или выбрать одного для Яг Морта.

– Да кто же согласится-то на такое дело?

– Неужто некому?

– Никто не захочет. Даже старухи беззубые, которые свой век доживают.

– Желание жертвы и не требуется.

Шаман опять замолчал. Тусклый свет от печи наложил на него дрожащую тень, отчего колдун стал походить на каменного истукана, застывшего под лунным светом.

– Я вспомнил. Говорят, у тебя дочка есть. Немая. Верно?

– Да ты что, шаман? – поняв, о чем речь, Туган вскочил. Волк предупреждающе зарычал. – Сбрендил?

– Но-но, не балуй! – осадил его хозяин. – Подумай, Туган, крепко подумай. Место я укажу.

– Не надо. Я пойду.

Туган вдел руки в полушубок и взял берданку. Волк снова заворчал, но остался на месте.

– Куда на ночь глядя? Сгинешь в тайге напрасно.

– Все равно пойду. – Оставаться под одной крышей с колдуном совсем не хотелось. – Аттьӧала отсӧгысь.[29]

– Ну, как знаешь. Держать не стану.

Туган выскочил на крыльцо и судорожно вдохнул, чтобы очистить голову от нехороших мыслей. Густой морозный воздух показался особенно свежим после густо натопленной шаманской избы. С шумом выдохнув пар, охотник огляделся по сторонам. Из тайги доносился беспокойный шепот колеблемых ветром игольчатых ветвей и какой-то непонятный, едва слышимый стук, точно кто-то вдалеке стучал по стволу деревянной колотушкой.

Между лопаток охотника пробежал холодок. Туган спустился с крыльца и решительно двинулся в сторону леса, но с каждым шагом уверенность покидала его, уступая место тягучему липкому страху.

На краю поляны он остановился, раздумывая. Идти ночью одному, да еще зимой, было опасно: не ровен час, заплутаешь и станешь добычей зверья или замерзнешь по дороге. Конечно, можно заночевать и в тайге, но вряд ли он найдет в темноте все потребное для костра, а без костра в тайге не выжить.

Охотник обернулся. Отчаяние и страх сдавили его с двух сторон чугунными тисками, расплющив словно букашку. А еще что-то настойчиво влекло его назад, мягко нашептывая в ухо: «Вернись! Вернись!» Сопротивляться этому таинственному зову совсем не хотелось.

Туган закрыл глаза. Нога тяжело оторвалась от скрипучего снега и сделала шаг, да не вперед, а в сторону. Потом еще шаг. И еще.

А потом ноги сами понесли его обратно в дом.

Отряд из тридцати человек выехал из Усть-Сысольска на санях в середине февраля. От уездного центра до затерявшейся в дремучих лесах деревни Вашки было три с лишним сотни верст по таежному бездорожью. Большую часть этого пути уже прошли – оставался последний рывок.

Обоз из десяти саней двигался в два ряда по скованному льдом широкому руслу Печоры. Шли ходко, не тратя время на остановки. По обе стороны реки тянулась уходящая в бесконечность бело-зеленая тайга; исполинские сосны и ели стояли несокрушимой стеной, столетия назад возведенной самой природой. Тайга демонстрировала людям свое величие и скрытую холодную враждебность.

Долгая дорога через однообразный зимний пейзаж вызывала у командира отдельной роты частей особого назначения Константина Истомина какое-то странное, гнетущее состояние, усугубленное отвратительным настроением. Всю минувшую ночь ему снились кошмары, точнее разные варианты одного и того же кошмара. Наутро он почувствовал себя совсем разбитым, хотя впереди был еще приличный отрезок пути и, возможно, бой.

Рядом с ним на крытых оленьими шкурами санях сидел проводник-зырянин из того села, где они заночевали накануне. Мужик, хотя и числившийся активистом волостного комбеда, поначалу особого желания послужить проводником не проявил, но Истомин умел убеждать. В итоге незадачливый комбедовец лишился двух зубов, а отряд получил столь необходимого проводника. Сейчас мужик – Истомин все никак не мог запомнить его имя – отчаянно кутался в дырявую шубейку и что-то вполголоса лопотал на своем тарабарском языке, изредка опасливо поглядывая на недавнего обидчика. Напрасно – бить его Истомин больше не собирался.

– До темноты будем на месте, – буркнул проводник, перехватив его взгляд.

Истомин промолчал, но мысленно обругал себя за то, что не приказал выехать на час-другой раньше. Все равно толком не спал…

Сами собой мысли вернулись к ночному кошмару. После полученной в бою с интервентами контузии сознание часто выкидывало с ним такие штуки: кошмары ночью, головная боль днем. Укол морфия на какое-то время помогал избавиться от боли, но кошмары тогда становились еще тяжелее. У него остались еще две ампулы, но сегодня он решил обойтись без укола – в бою требовались незамутненные наркотиками мозги.

Сгинувший продотряд и его командир были в Усть-Сысольском ревкоме на хорошем счету: планы по продразверстке венгр выполнял и перевыполнял с особым рвением. Зырянские крестьяне боялись его как черта, и Истомин их прекрасно понимал: он и сам невольно вздрагивал, когда видел физиономию венгра. Известно было, что в империалистическую Фаркаш служил фельдфебелем в австро-венгерской армии и под Луцком попал под газовую атаку. Едкий иприт выел ему один глаз и оставил на лице жуткие незаживающие язвы, но Фаркаш выжил – единственный из всего батальона. В плену венгр внезапно проникся идеями Маркса, а после Октябрьской вступил в РККА, воевал на Дону с Деникиным. О том, как он в итоге оказался на Севере, да еще в продотряде, Фаркаш предпочитал не рассказывать, но никто и не спрашивал. Как полагал Истомин, во многом потому, что собранными по деревням излишками венгр не забывал делиться с ревкомовским начальством.

Солнце перевалило за полдень и медленно катилось на закат. Цель экспедиции была близка. За три дня люди Истомина прошли почти весь маршрут исчезнувшего продотряда – деревня Вашка была его конечной точкой, после которой Фаркаш планировал вернуться обратно в уездный центр. Истомин не питал иллюзий относительно возможной судьбы пропавших – озверевшие от продразверсток крестьяне были скоры на расправу и крайне изобретательны в ее методах. Может быть, Фаркаша на Печоре и боялись, но припертый к стене зверь порой забывает о страхе и бросается на охотника. Похоже, венгр перегнул палку, за что и поплатился.

Воспаленное сознание услужливо нарисовало убедительную картинку: Фаркаш лежит на буром от замерзшей крови снегу, избитый и раздетый до исподнего. Четверо крестьян держат его за руки и ноги, а пятый протягивает к животу потемневший от копоти нож и делает глубокий разрез – от ребер до паха. Фаркаш визжит недорезанной свиньей и пытается вырваться, но те четверо держат крепко. Затем подходит еще один с ведром пшеницы и, хохоча, сыплет крупные желтоватые зерна в дымящуюся рану. «Хлебушка нашего захотел? – вопрошает мучитель. – Ну вот тебе хлебушек».

Истомин тряхнул головой, тут же отозвавшейся на резкое движение вспышкой боли. Мир завертелся вокруг него двухцветным калейдоскопом все быстрее и быстрее. Вцепившись в деревянный бортик, Истомин закрыл глаза и подождал, пока небо и земля не вернулись на положенные места.

– Здесь надо повернуть, – проводник указал на узкую прореху в бесконечной стене деревьев.

– Поворачивай, – морщась, приказал Истомин вознице и махнул рукой остальным. Сани подпрыгнули на скрытой под снегом кочке и вывернули на лесную дорогу, ведущую к деревне.

Истомин поднял воротник полушубка, отгородившись таким нехитрым способом от пронизывающего ветра. Он не испытывал к Фаркашу никакой симпатии, но напавших на продотряд следовало наказать – советская власть не терпела мятежей против диктатуры пролетариата. В Вашке, если местные не окажут сопротивления, он собирался расстрелять по два мужика за каждого убитого продотрядовца и вернуться назад в Усть-Сысольск с докладом об успешном подавлении бунта. Если мужиков не хватит – возьмет подростков. А то и баб. Ну а если окажут…

Ход мыслей Истомина внезапно и резко прервал глухой треск. Высокая сосна, словно подкошенная неведомой силой, рухнула в десяти саженях от передних саней, подняв в воздух клубы снежной пыли.

Туган вернулся в деревню на другой день к вечеру. На тревожные вопросы кучковавшихся возле его дома селян ответил, что колдун согласился помочь. Когда спросили о плате за помощь, промолчал, раздвинул плечом галдящую толпу и скрылся за дверью.

В избе было тихо и мрачно, точно после похорон. Стоялый воздух пах тленом. Когда он переступил порог, от дальней стены отделилась фигурка девочки-подростка, бросилась к нему, обняла. На мгновение Туган дрогнул, прижал дочь к себе, но быстро отстранился, словно испугавшись, что переменит решение. Царивший в комнате полумрак скрадывал черты лица девочки; лишь большие и по-совиному круглые глаза смотрели на него тревожно, жалобно. Какое-то время Туган стоял посреди комнаты, склонившись, как будто под тяжестью охотничьей добычи, затем прошел к торчащему в углу гвоздю, на который повесил берданку.

– Давно ела? – спросил он, пряча глаза.

– Ммыыыммма…

Ответ дочери охотник истолковал, как «давно».

– Меня ждала, что ль? Ладно, доставай, что есть.

Вздохнув, Туган сел за стол. Он не любил дочь. Одиночка по жизни, он женился поздно и почти случайно. На будущую жену охотник наткнулся в тайге, где та заплутала, собирая грибы. Туган проводил ее до дому, а неделю спустя, скрепя сердце, пришел свататься. Он не надеялся на успех – ее отец, справный хозяин и деревенский староста, мог выбрать для своей дочери кого получше бобыля-охотника – но, к своему удивлению, получил согласие и девушки, и ее родителей.

Свадьбу сыграли по осени. К этому времени Туган поправил доставшуюся от рано умерших отца и матери покосившуюся избу и перекрыл крышу. А к зиме жена понесла, и нелюдимый охотник впервые почувствовал, как хорошо быть кому-то нужным.

Счастливая семейная жизнь продолжалась недолго: родив девочку, молодая жена вскоре скончалась от родильной горячки. Безутешный Туган остался один с младенцем на руках. Деревенские бабы помогали нянчиться, забирали девочку к себе, пока он был на охоте, приносили игрушки и одежду. Охотник почти свыкся с ролью одинокого отца и не подумывал о новой женитьбе.

Шли годы, девочка росла, и неожиданно Туган обнаружил, что дочь на него ни капли не похожа: было в ней что-то от матери, но ничего от него самого. Заметили это и односельчане. Злые языки стали поговаривать, что невеста досталась охотнику уже порченой; что, пока Туган пропадал на охоте, жена его совсем не тосковала и что остался у нее в родном селе полюбовничек. Вот и решил прознавший о том отец сплавить нерадивую дочь замуж за первого встречного – от греха подальше. Он потом нашел того парня и крепко набил морду, да что толку? Ничего не поделаешь – взялся Туган растить не свою дочь. Но на могилу жены больше никогда не ходил.

Дни бежали за днями, и вскоре пришла новая напасть: девочка лишилась голоса. В тот летний день Туган вернулся в деревню после очередной охоты и пошел к соседке, бабке Авье, забирать Райду. Дочка встретила его на пороге, уткнулась в ладони заплаканным лицом, а сказать ничего не могла. Только мычала и выла, поскуливая, точно волчонок. И соседка с ней на пару. «Напугалась она, – проревевшись, сказала Авья. – Пошла с детьми за ягодами, да тут зверь какой-то из лесу вышел: все назад побежали, а она осталась. Слава богу, не тронул».

С той поры Райда не произнесла ни слова, лишь мычала, словно безъязыкая, да объяснялась жестами. Туган кое-как наловчился понимать дочь, но холодная стена между ними только росла и ширилась. Он стал чаще пропадать на охоте, порой оставляя девочку одну на два-три дня, а когда возвращался, почти не разговаривал. А потому предложение колдуна принял почти без сопротивления.

«Не мое – не жалко!» – подумал он. Какая-то часть его протестовала против такого решения, но голос, поселившийся в голове, когда он был у Шудега, нашептывал обратное. Охотник убеждал себя, что больше никто из вашкинцев не согласится отдать своего ребенка в жертву Яг Морту. Хотя бы потому, что их дети нормальные и должны жить. А тут девка больная, да еще не своя.

– Давай хоть свечку зажжем, а то сидим в темноте как нелюди.

Голос Тугана дрогнул, но Райда, казалось, ничего не заметила. Взобравшись на табурет, она дотянулась до высоко для ее роста приколоченной деревянной полки, достала два сальных огарка и почерневшие плошки. Пока Туган зажигал свечи, Райда принесла из печи котелок с постными щами да твердый хлеб из отрубей и древесной коры. Из-за продразверсток вашкинцам стало совсем не до жиру – лишь охота да рыбалка спасали от голодной смерти.

Потянувшись к тарелке, Туган посмотрел на дочь, нахмурился. При тусклом свете свечей стали видны висящие паклей волосы, некрасивое рябое лицо и покрытые желтоватой коростой болячки на бледных губах. В деревне шептались, что девочка расплачивается за грехи матери, отчего и голос пропал, и милое прежде личико подурнело. Туган молчал, но слушал и мотал на ус.

«Может, оно и к лучшему, – размышлял он. – В жены ее никто не возьмет, – кому нужна рябая да немая? – а так хотя бы смертью своей пользу принесет».

– Завтра в тайгу вместе пойдем, – произнес Туган, стараясь не смотреть на дочь. – Покажу тебе кое-что…

Наутро они, наскоро подкрепившись тем, что осталось с вечера, отправились в лес. Путь до поляны, на которую указал ему Шудег, занимал часа три, если идти быстро и не останавливаться. Туган был привычен к подобным переходам, но для Райды держать такой темп оказалось тяжело, так что пришлось делать остановки, чтобы девочка могла восстановить силы и перевести дух.

В дорогу охотник взял только сухую краюху да два яичка, выпрошенных у соседки, каким-то чудом спрятавшей от продразверстки единственную несушку. Повязав нехитрые продукты в кулек, Туган сунул его дочери. «Мне не надо, – сказал он, когда на привале Райда попыталась поделиться с ним. – Ешь сама».

В пути Туган почти не говорил; лишь изредка бормотал себе под нос да порой оглядывался по сторонам, словно опасаясь, что Яг Морт не захочет ждать и вздумает заявиться за причитающейся ему жертвой прямо сейчас. Райда покорно шла следом, не выказывая тревоги или беспокойства.

Они двигались по нетореной снежной тропе, ведущей на странную лесную прогалину, в центре которой торчал неведомо кем и когда вкопанный деревянный столб, у которого испокон веков приносили жертву Хозяину Леса. Туган не помнил, когда и по какой причине приносили жертву в последний раз, и была ли она человеческой, но жители окрестных селений слышали об этой поляне и старались обходить ее десятой дорогой.

Здесь были владения Яг Морта.

На полпути с неба, как из бездонной бочки, посыпались снежинки. Неслышно падающие хлопья свежим слоем ложились на рыхлое белое покрывало, заметая редкие звериные следы. Бесконечный покой зимней тайги окружал со всех сторон.

Снегоступы помогали идти по глубоким сугробам, но Райде все равно было тяжело: порой она цеплялась за скрытые под снегом коренья и падала; тогда Тугану приходилось возвращаться и поднимать ее. Они двигались медленно, часто останавливаясь, но шаг за шагом неумолимо приближались к намеченной цели.

– Вот мы и пришли, – прошептал охотник, когда деревья внезапно расступились, открыв небольшую поляну. Почерневший от времени высокий столб стоял точно посередине. На столбе неведомый резчик изобразил фигуру заросшего шерстью получеловека-полузверя, оскалившего острые клыки.

В сердце Тугана вонзились ледяные иглы страха. Сделав несколько шагов на внезапно ставших ватными ногах, он повернулся к дочери. Райда беспокойно оглядывалась по сторонам, не понимая, что происходит.

– Мун сылань.[30] – Туган мягко, но настойчиво потянул ее за руку. Она подчинилась.

На ходу Туган достал из-за пазухи кусок пеньковой веревки и разрезал его надвое. Одинокая слеза скатилась по его щеке. Не из-за ветра – его почти не было. «Глупая, глупая девка! – с какой-то непонятной злостью подумал он. – Я ведь на погибель тебя привел – неужто не понимаешь?»

Она не понимала. Надвигающийся страх еще не победил доверия к любимому отцу.

Столб был высоким, саженей пять высотой, и почти гладким, если не считать глубоких борозд, процарапанных звериными когтями. Крупными и острыми, таких нет даже у медведя.

– Встань здесь.

Райда отпрянула, но Туган поймал ее за рукав и притянул к столбу, завернув руки. Вырываться из цепкой хватки охотника было бесполезно. Туган стянул запястья девочки, а потом принялся за лодыжки. Узлы он вязал крепкие – без чужой помощи не развязать. Так и простоит, пока не замерзнет, или Яг Морт не придет за ней.

– Ты прости, – бормотал он, сражаясь с задубевшей на морозе веревкой. – Надо так, понимаешь? Иначе всех… того.

Дрожащими губами он поцеловал девочку в лоб. Райда плакала, но молчала. Впрочем, как и всегда.

– …В общем, дальше придется пешком, – завершив длинную матерную тираду, заместитель Истомина комвзвода Прохоров сплюнул щербатым ртом и вопросительно посмотрел на командира.

Истомин взглянул на лежащий поперек дороги ствол, прикинул размер. Пожалуй, нечего было пытаться сдвинуть его в сторону. В месте слома ствол не был подпилен или подрублен – дерево словно решило рухнуть само по себе, и как раз в тот момент, когда мимо него должны были проехать первые сани. Это показалось Истомину очень странным: не будь он махровым материалистом, впору поверить в чертовщину.

– Пешком, говоришь? Хрен с ним, пойдем пешком. Здесь же недалеко, верно?

Поймав его взгляд, проводник энергично закивал:

– Верно-верно, товарищ. Тут версты три-четыре всего.

– Одолеем. Прохоров, оставь четверых у саней. Остальные за мной.

Истомин решительно перелез через сосну, цепляясь за колючие ветки.

За полчаса чоновцы одолели половину пути. Нетронутый полозьями глубокий снег замедлял продвижение, заставляя идти гуськом друг за другом по протоптанной меже. Время от времени Истомин оборачивался, следя за тем, чтобы его люди не отставали и не растягивались в слишком длинную цепь.

– Плотнее строй, товарищи коммунары, – подбадривал он их. – Плотнее строй!

Опять поднялся ветер, а набежавшие с севера тучи обещали новый снегопад. В его завываниях слышалось что-то живое и зловещее.

Погруженный в собственные мысли, Истомин не сразу заметил движение впереди. Вначале он решил, что ему померещилось, но удивленные возгласы бойцов убедили его в обратном. Вскоре он смог различить силуэт закутанной в меховую шубу женщины, неторопливо бредущей им навстречу. Странная фигура пламенем свечи колыхалась в клубах морозного воздуха, отчего казалась почти призрачной.

Командир остановил отряд, пригляделся. Не женщина, скорее девушка: юная, черноволосая и круглолицая, с типичными для зырян широкими «финскими» скулами, покрасневшими от мороза. Несмотря на лютый колотун, на голове незнакомки не было ни шапки, ни даже платка: ее длинные волосы тонкими черными змеями развевались на ледяном ветру.

Фигура приближалась. Девушка делала легкие, танцующие шаги, отчего казалось, что она плыла по глубокому снегу. Ветер доносил до ушей размеренный хруст снега под ее ногами: хруп, хруп. Хруп, хруп, хруп.

– Эхехе, – осклабился Прохоров, – на ловца, как грится, и зверь бежит.

Зырянка шла к ним, протягивая руки и улыбаясь, как старым знакомым. Ветер игриво закручивал поземки у ее ног, оседал снежинками на лице и волосах. Девушка сделала еще один танцующий шажок и остановилась рядом с Прохоровым.

– Бур лун![31] – приветствовала она их по-зырянски. Ее голос был мягким и звонким, точно колокольчик. На лице селянки не отражалось ни тени страха.

– Бур, бур! – передразнил ее Прохоров. – Эй, барышня! Головку не застудишь? Чай не весна сейчас.

Солдаты засмеялись, позабыв про холод, продиравший до костей. Посыпались колкости и непристойные шутки, на которые селянка не обратила ни малейшего внимания.

– Помолчи, Прохоров! – голос Истомина едва продрался сквозь внезапно пересохшее горло. – Я командир Усть-Сысольского ЧОНа товарищ Истомин. Ты из Вашки?

Зырянка наклонила голову к плечу и принялась разглядывать его со странным брезгливым любопытством, словно личинку, ползающую по куче навоза.

– Может быть. А может, и нет.

Свои слова девушка сопроводила улыбкой, обнажившей белесые десны и ряд крепких зубов. Глаза блеснули темной зеленью. В ее лице и взгляде, как показалось Истомину, мелькнуло что-то странное, нечеловеческое.

– Правду говори, девка! – снова вставил Прохоров. – А не то смотри, как бы пожалеть не пришлось. Растянем тебя прямо тут, на снегу, и…

К удивлению Истомина, угроза не произвела на селянку должного впечатления. Продолжая улыбаться, она переводила взгляд с одного бойца на другого, словно пыталась запомнить их лица.

«Дурная, что ли?»

– Коді тэ?[32] – рявкнул он, чувствуя, что странная селянка внушает ему необъяснимый страх. – У вас был продотряд товарища Фаркаша? Отвечай!

Незнакомка засмеялась. Это был короткий, презрительный смех, который резко оборвался на высокой ноте, словно обрезанный ножницами. Лицо зырянки вытянулось и потекло, как расплавленный воск. У подбородка «воск» на секунду застыл, а потом потек обратно, формируя новое лицо: мужское, костлявое, жестоко обезображенное ипритом.

– Этого ищешь?

На остолбенелых красноармейцев, ухмыляясь, смотрел Дьердь Фаркаш. Единственный глаз венгра светился зеленым.

– Ч-что за…

Командир отступил на два шага и потянулся к маузеру. Дрожащие пальцы крепко вцепились в холодную рукоять, потянули пистолет из деревянной кобуры.

И тут началось.

На изуродованном лице Фаркаша прорезался второй глаз; само лицо вновь стало меняться, приобретая звериные черты. Затем раздался треск, и оборотень стал расти, раздаваться в кости и плечах, покрываться коричневой шерстью. Чудовище резко обернулось к застывшему от изумления Прохорову и махнуло рукой с отросшими когтями, полосуя лицо и шею. Коротко вскрикнув, тот повалился на землю, булькая и захлебываясь кровью из разорванного горла.

Истомин быстро прицелился и надавил на спусковой крючок. На четвертом выстреле маузер щелкнул пустой обоймой и затих. Командир был уверен, что две пули точно попали в цель, но оборотень даже не пошатнулся.

– Стреляйте в него! Стреляйте!

Приказ командира заставил бойцов очнуться от оцепенения. Хлопнули нестройные выстрелы. Тварь повернулась к ним; пули отскакивали от густой шерсти и падали в снег расплющенными кусками свинца. Оборотень заревел, и, вторя его рыку, ветер задул с утроенной силой. В поднявшейся снежной кутерьме Истомин потерял из виду своих людей, но по ругани да редким хлопкам выстрелов было понятно, что некоторые из них пока живы. Чудовище ходило среди них, раздавая удары направо и налево. Одному из солдат зверь оторвал голову и запустил ею в другого бойца, пытавшегося бежать. Еще одного как на вилы насадил на длинные когти и распорол, будто трухлявый мешок, выпустив сизую требуху.

От увиденного Истомин попятился, но запнулся о лежащее на снегу тело и упал. Бесполезный теперь пистолет отлетел куда-то в сторону. В паре шагов от себя он заметил проводника – тот стоял на коленях и мелко крестился дрожащей рукой, что-то бормоча по-зырянски. Глаза его были круглыми от ужаса.

Оборотень расправился с очередной жертвой и повернулся к ним, оскалив клыки. Истомину показалось, что рост твари снова увеличился и теперь более чем вдвое превышал человеческий.

– Бежим!

Истомин толкнул проводника, но тот не отреагировал. В бормотании обезумевшего зырянина командиру удалось расслышать неразборчивую, но часто повторяемую фразу:

– Яг …орт. Яг …орт.

Оборотень двинулся в их сторону. Истомин отполз назад, насколько смог, потом поднялся и бросился бежать со всех ног. За его спиной раздался полный ужаса и отчаяния вопль, на секунду заглушивший даже завывания ветра. Потом послышался хруст костей и глухой стук, словно кто-то отбросил в сторону безжизненное тело.

Истомин бежал, не разбирая дороги, ежеминутно падал, поднимался и бежал снова. За спиной вновь раздались крики боли и дьявольский хохот – пронзительный и торжествующий, в котором не было ничего человеческого. Никто из чоновцев не последовал за ним – все остались внутри созданной оборотнем крутящейся снежной ловушки.

Истошные вопли разносились далеко окрест, стегали наотмашь, безжалостно кромсали ледяными ножами животного страха. Страха, подобного которому Истомин не испытывал никогда в жизни. Сама собой в одурманенном кровавой мутью сознании возникла мысль о Боге, отмененном декретом товарища Ленина.

– Господи, спаси! Господи, помоги! – бормотал он на бегу, стараясь не оглядываться. Казалось, тварь не преследовала его; вот уже впереди видна рухнувшая сосна и оставленные сани. Лошади беспокойно мотали головами, но людей, выделенных охранять обоз, нигде не было видно. Не помня себя, Истомин перемахнул через ствол лежащей сосны и бросился к саням, подгоняемый страхом.

Он остановился у ближайших саней и попытался отдышаться. Судорожно глотнул ледяной воздух, – и втянул в себя знакомый запах крови, смешанный с какой-то липкой вонью, оседающей на гортани противным налетом.

Возле саней лежал труп. Его шея была свернута под неестественным углом, рот застыл в посмертном оскале, казавшемся еще более отталкивающим из-за гнилых зубов. Рядом валялся другой – с нелепо приспущенными штанами, словно смерть настигла солдата в тот момент, когда он собирался справить нужду. По другую сторону саней лежали еще двое.

Истомин закричал. Позади раздался глухой треск и рычание, как будто огромный зверь пытался продраться сквозь лесные дебри. Лошади испуганно заржали и забились, пытаясь вырваться из упряжки. Позабыв про сани, полуобезумевший командир ЧОНа со всех ног бросился к реке.

Тварь приближалась; ее тяжелые шаги раздавались совсем близко, заставляя бежать еще быстрее. Так быстро Истомин не бегал никогда в жизни. Припорошенное снегом русло Печоры было уже близко – отчего-то он был уверен, что река станет его спасением.

Ломающий ребра тяжелый удар пришелся в спину. Истомин рухнул в снег лицом вниз; голова тут же взорвалась вспышкой боли, как тогда, в бою с интервентами под Шенкурском. Руки и ноги отказали, каждый вздох давался с трудом, словно кто-то тяжелый сел на него сверху, придавив к мерзлой земле.

Оборотень перевернул его на спину. Истомин с трудом разлепил глаза и постарался сфокусировать взгляд на фигуре, стоявшей возле него на четвереньках. Ускользающее сознание отметило, что это не зверь, а какой-то полуголый старик с длинными, не по возрасту черными волосами.

Старик улыбнулся, и командир увидел, что его зубы были большими и острыми.

Выбежавшие из своих изб вашкинцы смогли увидеть лишь белую воронку снежного вихря, изогнутый столб которого поднимался выше самых высоких сосен. Наиболее глазастые ухитрились разглядеть среди снежной круговерти крохотные черные точки, нелепо мелькавшие в бешеном снеговороте. Иногда точки сталкивались между собой и разлетались в разные стороны, но вихрь тут же подхватывал их и снова затягивал внутрь.

– Спасибо тебе, колдун, – говорили одни, тут же сплевывая и поминая на всякий случай святых угодников, – от смерти избавил.

Другие только бранились и посылали бессмысленные угрозы тем, кто сейчас погибал среди снегов.

Лишь Туган молчал, но никто из селян не удивился этому— охотник и раньше не отличался говорливостью.

Хруп, хруп, хруп, скрипят по мерзлому снегу снегоступы. Хруп, хруп, хруп, хруп. Туган вышел из дому засветло, когда деревня еще спала. Ночная темнота неохотно отдавала свои права сумрачному зимнему утру, но все же отступила, затаившись за кронами вековых деревьев.

С первыми лучами солнца Туган добрался до того места, где Яг Морт растерзал большевиков. Неширокий лесной проход окутывала густая туманная дымка, скрывавшая недавнее буйство стихии. Скрученные, окаменевшие от мороза и слегка присыпанные снегом трупы застыли в нелепых позах; у многих недоставало руки, ноги, а то и головы. Их было много, несколько десятков.

Деревня избавилась от опасности, но Туган совсем не чувствовал облегчения. Не чувствовал вообще ничего – словно внутри него образовалась зияющая дыра, втянувшая в себя все мысли и эмоции.

Сквозь ватные облака проглянуло бледное солнце. Новый день встречал охотника все той же мертвой тишиной, наполнявшей лес незримой густой массой, пудовым грузом давящей на грудь и виски. Только замерзшие тела нарушали царившую вокруг гармонию, но очередной снегопад накроет их белым траурным покрывалом, спрятав до весны.

Туган посмотрел вверх. Верхушки сосен смыкались над его головой горловиной темного колодца. Редкие хлопья падали на лицо белым пеплом, чтобы тут же растаять без следа. Сумрачное небо нахмурилось оловянными тучами, готовыми просыпаться на землю, истратив себя без остатка.

Окинув последним взглядом погибших чоновцев, охотник зашагал прочь. Повинуясь внутреннему позыву, он двинулся туда, где пряталась затерянная среди леса жертвенная поляна.

Снег продолжал падать. За сутки невесомые пушинки почти засыпали вчерашние следы, но Туган нашел бы дорогу и без них. Он уважал тайгу. Тайга была его домом. Снегопад застилал глаза, но охотник упорно шел вперед, скрипя снегоступами. Хруп, хруп, хруп. Хруп, хруп, хруп.

Из густой белой пелены показалась лесная прогалина, посреди которой одиноко стоял столб. Туган передернул затвор верной берданки и двинулся вперед на негнущихся ногах.

Девочки не было: ни живой, ни мертвой. Возле столба валялись только обрывки веревок, словно кто-то очень сильный играючи порвал их и разбросал вокруг. И следы…

Туган наклонился и почувствовал, как страх сдавил сердце стальным обручем. Это были звериные следы, похожие на медвежьи, только гораздо больше. И, в отличие от медведя, неведомый зверь ходил на двух лапах, не на четырех. «Яг Морт выше сосен в лесу, Яг Морт чернее угля в печи» – так описывали легенды Хозяина Леса. Теперь Туган собирался убедиться, были ли они правдой хотя бы отчасти.

Следы вели на север. Туган пошел по ним, как делал сотни раз, когда выслеживал лесного зверя.

Часть истерзанного сознания требовала остановиться, оставить все как есть, вернуться домой и залечь на теплую печь. «Ведь ты спас их, – твердило подсознание. – Спас их всех!»

Следы вели все дальше и глубже в тайгу. Дорога показалась знакомой. Ледяные иголки нехорошего предчувствия покалывали сердце, ледяной крошкой растекались по венам. Сознание заплясало на тонких нитях липкого страха.

Догадка вскоре переросла в уверенность. Он сам не так давно шел этой дорогой. Шел за помощью.

К полудню впереди показалась поляна с избушкой шамана. Звериные следы обрывались на ее краю, будто их обладатель внезапно растворился в воздухе. Или обернулся человеком, потому что дальше к избушке шли уже обычные следы, человеческие. Глубокие – такие бывают, когда человек несет тяжелый груз.

Следы кончались у старого сарая. Нехитрое строение все так же было наполовину заметено снегом, но теперь вход в него был тщательно расчищен. От сарая несло кровью и смрадом; этот запах кружил голову, разъедал ноздри, провоцировал желудок вывернуться наизнанку. Туган тряхнул головой, опустился на четвереньки и ползком двинулся вперед.

Изнутри доносились мерзкие звуки, напоминавшие громкое чавканье. Крепкие челюсти неведомого существа без труда справлялись с костями и сухожилиями, методично перемалывая их в кровавую кашицу. Чудовище довольно урчало, его громкий голос далеко разносился среди таинственного безмолвия зимнего леса.

Туган подполз ближе. Чавканье и треск костей становились все громче, невыносимее. К горлу подступил ком из едкой желчи, голова окунулась в густой тошнотворный дурман.

Он остановился у распахнутой деревянной двери, в двух шагах от чудовища. Заглянул внутрь – туда, где в холодной полутьме виднелся до ужаса знакомый силуэт.

Охотник закричал, но голос подвел его, и вместо крика ярости из глотки вырвалось нечто, похожее на сдавленный вой. Не поднимаясь, Туган вскинул берданку, прицелился. Руки дрожали, спина чудовища плясала в мушке прицела. Палец надавил на спусковой крючок.

Огромный волк бросился на него сзади, придавил. Крепкие челюсти вцепились в затылок, не давая пошевелиться. Дохнуло смрадом. Раздался короткий хруст, и глаза охотника стремительно наполнились густой вязкой чернотой, словно кто-то вылил на него сверху ведро с чернилами.

На доли секунды угасающее сознание зафиксировало силуэт стоящего на четвереньках черноволосого старика, погрузившего окровавленный рот в разодранное нутро мертвой Райды.

Яг Морт ел.

Вадим Громов

Большая игра

– До Гренадерской возьмите…

Ломцов ссыпал горсть монет в узкую жилистую ладонь пожилого меланхоличного водителя «адреналиновой-резиновой». И боком пробрался в конец тесноватого салона к последнему свободному месту.

Сел, устало закрыл глаза. Желание было лишь одно – как можно быстрее отрешиться от помеси дурдома и каторги, в которую превратилась рабочая неделя, предшествующая визиту руководства с самых что ни на есть головокружительных верхов. Хорошо хоть – выходные не тронули, а то ведь витали слухи…

Смартфон в нагрудном кармане жилетки потревожил долгожданный отдых коротким и звучным звоном разбитого стекла. Эсэмэска. Опа-па, никак зарплата? Самые смелые прогнозы же были на вторник-среду, не раньше…

Захар приоткрыл один глаз, вжикнул молнией кармана и вынул видавший виды, но почти безупречно несущий службу «LG». Ага, точно, осчастливили капиталисты: не иначе перед большими боссами лоск наводят по полной программе. А подобная новость означает…

В груди немедленно зашебуршилось приятное предчувствие. В этот раз должно повезти. Обязательно должно: после муторной – почти на износ – пахоты просто не имеет права не повезти. Как минимум десятка, а то и по верхней планке. Ведь улыбается же когда-то по-крупному: а почему бы не ему и не сегодня?

Захар все-таки забылся в чуткой четвертьчасовой дреме. Но после протяжного, гортанного объявления: «Слэду-у-ущ Грэнадэрска-а-а» – мгновенно открыл глаза. Зевнул – скупо, яростно – и начал пробираться к выходу.

Автоматические двери небольшого торгового комплекса «ХороШоп» послушно разъехались, Ломцов нырнул из позднеапрельского холодка в тепло и размашисто, нетерпеливо зашагал к стоящему неподалеку банкомату. Снял деньги, пошел в глубь здания, гадая, кто сегодня работает – Мария Иннокентьевна или Людочка.

В небольшом отделе с канцелярией, игрушками, прессой и легковесным чтивом восседала вторая. Похожая на молоденькую Крачковскую пышка держала в левой руке надкушенную зефирину, а правой вдохновенно пальпировала лежащий на прилавке планшет. Как пить дать – успешно громя очередную демоническую армаду клинком и магией виртуальной воительницы. Непременно фигуристой, и стопроцентно – неотразимой.

«Когда ж я тебя с книжкой-то увижу… – Ломцов даже покачал головой. – Эльфийская повелительница желтой прессы и шариковых ручек».

До отдела оставалось шагов пять-шесть, и Захар громко кашлянул, привлекая к себе внимание. Людочка ткнула пальцем в угол гаджета, явно поставив фэнтезийное побоище на паузу. Быстро погасила гримаску недовольства, посмотрела на Ломцова.

– А, ты… Привет.

– Вечер добрый, – улыбнулся Захар. – Давно не виделись. Как торговля?

Людочка неопределенно повертела зефириной в воздухе, на глуповатой мордашке появилось выражение «а тебе-то не пофиг?». Потом все-таки протянула:

– Ну-у-у, более-менее… А ты просто так или…

– Или, – мягко прервал ее Захар. – Доставай, не томи. Душа просит азарта.

«Пышка» слегка оживилась.

– Каких?

– Русское давай, Бинго, семь из сорока девяти, Золотой ключ… «Моменталки» тоже. На три тысячи возьму.

В лотереи Захар играл последние шесть лет из своих тридцати четырех. Покупал билеты каждый месяц, отводя на них не больше десяти процентов от зарплаты. Ухитряясь (во всяком случае, пока) не переходить черту, за которой увлечение приобретает черты болезненной необходимости. Игра была своеобразной отдушиной; если не лучиком света в безрадостном существовании, то чем-то очень близким.

Семьи и настоящих друзей у Ломцова не было. Были – однушка в панельной пятиэтажке, постепенно становящаяся нелюбимой работа и одиночество. Для родителей Захар оказался ребенком поздним, нежданным: и, когда сыну исполнилось двадцать пять, они продали свою двухкомнатку, купив Захару жилплощадь поменьше. А разницу увезли с собой на малую родину – в тихий южноуральский городок, где умерла родная бездетная сестра матери, оставившая родственнице квартиру в бывшем купеческом особняке. Бросать большой город и врастать в новые реалии Ломцов отказался, а родители сильно и не настаивали. Ну в самом деле – не маленький уже. Руки и голова на месте, работа есть, вредных привычек нет: не пропадет… Заверили, что всегда будут рады его появлению – хоть на час, хоть на всю оставшуюся жизнь – и уехали.

Своим одиночеством Захар был обязан трем вещам. Более чем заурядной внешности, маленькому росту и – неискоренимой робости в общении с прекрасной половиной человечества. Нет, конечно же, робость не подгребала под себя бытовые и рабочие моменты, но пригласить понравившуюся ему девушку хотя бы просто посидеть в кафе для Ломцова было делом непосильным. Как назло, он западал только на настоящих красавиц: неважно, умных или не очень, но, вне всякого сомнения, знающих себе цену. Которую Ломцов был не в состоянии заплатить.

Захар разбавлял одиночество как мог – книгами, тренажерным залом, общением в соцсетях, фильмами, домашними делами, игровой приставкой… Потом в его жизнь пришли лотереи. И почему-то именно они приносили облегчение – ощутимое, пусть и не полное. Это могло показаться странным, но Ломцова не тянуло ни в интернет-казино, ни играть на тотализаторе или в покер. Азарт любил гулять только по тропинке, выложенной из разномастных лотерейных билетов…

В довесок к этому появилась мечта: выиграть много и сразу, после чего – без затей купить себе одну из броских длинноногих куколок. Хотя бы так, если уж не получается по-другому…

– А это что, новая какая-то?

Ломцов взял в руки картонный прямоугольник, вгляделся…

Незнакомый кусочек азарта был пестрым, как витрина в магазине красок. Из золотистой штуковины, изображенной в верхнем левом углу карточки и отдаленно схожей то ли с рогом изобилия, то ли с облачком, щедро сыпались разноцветные купюры и монеты.

Название, не то для контраста, не то для напоминания о двух сторонах бытия, было вытеснено внизу карточки округлыми, черно-белыми полосатыми буквами, при взгляде на которые моментально вспоминался наряд узника. Оригинальностью оно тоже не блистало.

«Большая игра».

Цена «100 рублей» на билете значилась, а вот сумма максимального выигрыша – почему-то нет. Серебристое поле для стирания тоже оказалось лишь одно, сзади, зато на две трети «моменталки». Захара это почти не смутило. Наоборот, заинтриговало еще больше.

– Где новая? – вяло удивилась Людочка. Ломцов показал ей билет. «Пышка» подняла брови, недоуменно моргнула.

– Ну да, не помню такую… Мария Иннокентьевна принимала, наверное. А мне чего не сказала? Опять забыла?

– Это вы сами разбирайтесь. – Захар почувствовал прилив азарта. Он любил новые лотереи, в них ему чаще всего везло, пусть и не по-крупному. – Еще такие же есть?

Людочка с относительным старанием поискала под прилавком, заглянула в стоящую на стеллаже коробку, вторую…

– Не-а, одна только.

– Жаль. Ладно, беру. Считай, сколько там, чтобы мне из лимита не вылезти…

Две «моменталки» из спортивной серии Захар проверил «не отходя от кассы». Пусто. Неудача лишь раззадорила и без того обострившиеся эмоции, но Ломцов решил умерить их до дома. Коротко попрощался с Людочкой, вновь нырнувшей в планшетно-зефирный омут: покинул «ХороШоп».

Дома он разогрел ужин, неспешно поел, старательно сдерживая нарастающее нетерпение. Посмотрел две серии «Во все тяжкие» на ноутбуке. Когда время приблизилось к половине десятого, Захар налил себе чаю и принес половину «моменталок». Неторопливо, предвкушая, разложил их на столе аккуратной дугой-подковой: на счастье. «Большая игра» красовалась посередине.

Ломцов взял крайний левый билет, азартно выдохнул:

– Ну, ловись удача, большая и большущая…

Эта «моменталка» оказалась выигрышной: двести рублей. Захар довольно прищелкнул языком и взял крайнюю справа.

Пусто.

Третья, четвертая, пятая… Ко времени, когда на столе осталась лишь «Большая игра», компанию выигрышному билету составили еще два. Фортуна благосклонно приплюсовала шестьсот рублей: пятьсот и сто.

Захар взял последнюю «моменталку».

– Давай, милая… Мечты сбываются.

Пятирублевая монета в его пальцах заскользила вверх-вниз, стирая серебристое покрытие короткими выверенными движениями. «Большую игру» тру-тру, денег мешок соберу. Раз-два. Раз-два…

«Ну, и что это у нас тут за письмена древних цивилизаций? – Спустя несколько секунд Ломцов прекратил орудовать монетой, озадаченно вгляделся в первое открывшееся изображение. – Белибердятина какая-то. Или… на плечо вроде бы смахивает».

Он повертел билет так и сяк, медленно отодвинул на расстояние вытянутой руки, потом – поднес к глазам. То, что красовалось на картинке, и в самом деле больше всего походило на плечо. Правое, вид спереди.

«Ключица, а это бицепса кусок… Точно, плечо. И каким боком здесь эта анатомия? Собери человека и получи возможность провести день в компании патологоанатома? На редкость смешно и оригинально, да… Ладно, трем дальше».

Через минуту он отложил пятирублевку. Выдохнул – длинно, с легким присвистом. Почесал макушку, растерянно хмыкнул и пробормотал:

– Еще бы знать, что за золотые россыпи я тут огреб…

На девяти клеточках билета, расположенных по три в ряд, как для игры в крестики-нолики, помимо плеча, обнаружились два изображения левой кисти и, по одному – левого колена, правой лопатки, правой стопы, живота, левой скулы и правого локтя.

– Это не большая игра, это Франкенштейн какой-то… – растерянно подытожил Захар, а спустя мгновение динамики лежащего на подоконнике «LG» завершили фразу звуком разбитого стекла.

Ломцов взял телефон, уставился на экран. Эсэмэска была от незнакомого абонента с инициалами «БИ», и начиналась со слов «Поздравляем, ваш…».

«Выиграл?!». Захар торопливо открыл сообщение.

«Поздравляем, ваша заявка на участие активирована. Ознакомьтесь с правилами игры. Продолжительность – семьдесят два часа, начиная с этой минуты. Выбор объектов происходит каждые восемь часов, порядок – произвольный. Очередность слияния – согласно вашему билету, отсчет идет с верхнего ряда, слева направо. Разглашение правил, полное или частичное, вдвое увеличивает количество слияний. Попытки извлечь объект критически увеличивают его объем и массу. Оба фактора сильно уменьшают вероятность выигрыша. У вас есть возможность отказаться от игры. Для этого в течение пяти минут вам следует ампутировать любую часть тела из выпавших в игровом поле…».

– Чего, чего сделать?

Ломцов перечитал последнюю фразу – медленно, вслух. Он чувствовал, как с оттяжкой, неприятно стучит в висках. Как по затылку и вниз, по позвоночнику, легонько скользит множество крохотных ледяных коготков. И так же, вслух, прочел последний абзац:

– Способ ампутации – на ваш выбор. По истечении отведенного времени отказ от игры будет невозможен. Желаем удачи.

Захар положил телефон на стол, подальше от себя – плавно, осторожно… Как будто от быстрого движения могло стрястись что-то злое, непоправимое. Со смесью опаски и недоверия уставился на билет, пытаясь унять жутковатое, поспешно набирающее силу смятение и рассуждать взвешенно, без эмоций…

Какие «объекты»? Что за «слияния»? Как устроители лотереи узнали, что он стер защитный слой, и откуда у них номер его телефона? Почему нельзя рассказывать про игру и извлекать непонятный «объект»? Какая, к гребаной матери, ампутация?!

Вопросы торопливо множились, цеплялись друг за друга, превращаясь в кучу-малу, от которой отчетливо сквозило страхом, – и в большинстве своем не давали никаких ответов.

Версию о чьем-нибудь розыгрыше Ломцов отмел сразу. Про его отдушину не знал никто, кроме двух продавщиц из «ХороШопа», вот только зачем им затевать нечто подобное? Нет, конечно же, можно предположить, что смачно шибающие первосортной чернухой розыгрыши – это уже их отдушина. Но верится в это откровенно слабо, точнее – совсем не верится. Людочка, как и напоминающая добрую тетушку Мария Иннокентьевна, никоим образом не походили на людей, способных развлекаться в схожем ключе…

Очередная эсэмэска. Захар дотянулся до телефона, открыл сообщение.

«Игра начинается».

Ломцов растерянно выругался. Появилось острое желание вернуться в торговый центр и что-нибудь разузнать у Людочки про «Большую игру». Кто поставщик, были ли еще билеты… А, она же обмолвилась, что товар принимала Мария Иннокентьевна. Да и время уже нерабочее. Значит, самое раннее – завтра утром.

«Бред сивого гиппопотама… – Захар нервно глотнул чая, осторожно скосил глаза на погасший экран „LG“. – Страшилки для старшеклассников».

Про объяснение, без пробелов расставляющее все на свои места, Захар старался не думать. При всей своей логичности оно выглядело сущей ересью, абсурдом… Да уж, проще поверить, что здесь все же замешаны Мария Иннокентьевна со сменщицей, чем списывать все на происки всемогущего и непонятного зла. Потусторонних сил, неизвестно с какой целью выбравших для своей не предвещающей ничего хорошего забавы (забавы ли?!) именно его. Правда, в сообщении было упомянуто про выигрыш…

«Нет, на хрен, – Ломцов сделал еще глоток, поставил чашку на место. – Забыть. Тупо забыть…. Мираж это был, от переутомления на работе».

Он помедлил, взял билет. Выдохнул и торопливо разорвал его надвое.

Прошла секунда, две, пять, десять… Ничего не изменилось. Не полезли в окно извивающиеся щупальца, не ломился с утробным воем в дверь вурдалак, чай в кружке не превратился в кровь. Не взметнулся на паучьих ножках, пронзительно вереща и треснув экраном, телефон: не выперли из трещины крохотные человеческие внутренности. Все было по-прежнему, спокойно и обыденно, без каких-либо признаков мистического, кошмарного…

Захар сложил половинки билета вместе, порвал еще раз. Потом нашел ножницы и начал стричь обрывки, превращая их в картонную вермишель.

Спустя полминуты он смахнул почти невесомую горсточку в ладонь и пошел в туалет. Ссыпал обрезки в унитаз, нажал кнопку на бачке…

«Вермишель» смылась за один раз, точно так же, как и все остальное, что сюда попадало. Ломцов нажал на слив еще раз. На всякий случай.

«Вот и все».

Он вернулся на кухню, подвинул телефон к себе, опять открыл сообщения. Вскинул брови, озадаченно процедил:

– Интересное кино…

Эсэмэски от «БИ» стали другими. Все буквы заменил беззаботно улыбающийся смайлик. Ряды бывших фраз напоминали желтого длиннющего, нелепо изогнувшегося червя с повторяющимся узором на боку. Две точки сверху, дуга внизу…

Контраст между этими улыбками и прежним содержанием сообщений невольно заставил Ломцова поежиться. В следующую секунду он крепко сжал телефон в руке, прикоснулся большим пальцем к экрану.

«Сообщение будет удалено. Продолжить?»

«Да».

Удаление эсэмэсок осталось без последствий. Захар посидел на кухне еще несколько минут, прихлебывая остывающий чай и глядя в окно. В голове не было ни единой мысли, в душе разбухла стылая, гнетущая опустошенность. Она заполнила собой каждую щелочку, каждый уголок… Так Захар не чувствовал себя еще ни разу в жизни.

Когда чай кончился, Ломцов помыл кружку и пошел спать. Несмотря на все недавние события и впечатления, сон навалился быстро. В угасающем сознании колыхнулась мысль, что можно было погуглить что-нибудь вроде «большая игра слияние ампутация», но Захар спугнул ее коротким, злым «Забыть!».

И – уснул.

Под кожей правого плеча что-то мешалось. Ломцов понял это еще сквозь плотную, вязкую дрему, пришедшую на смену ночному, полностью лишенному сновидений забытью.

Память без паузы выволокла на поверхность то, что Захар хотел забыть. Вчерашние коготки напомнили о себе – требовательней, жестче, и он вмиг проснулся окончательно…

Рывком сел на диване. За окном было светло, настенные часы в виде корабельного штурвала показывали без пяти десять.

Захар машинально потянулся к плечу и тотчас же отдернул руку. Страх деловито, уверенно подбирал-натягивал ниточки, собираясь делать из Ломцова марионетку.

В голове предостерегающе замигало красное табло с надписью «Попытка извлечь объект». Ломцов пошевелил правой рукой, помедлил. Потом все-таки дотронулся до плеча кончиками пальцев левой. Никто ничего не извлекает, просто нужно понять, что это…

Предмет сидел под кожей вертикально и, судя по первым ощущениям, не в мышце. На уровне сустава, ближе к ключице, выпирал хорошо заметный бугорок.

– Да какого хрена-то… – голос Захара дрогнул. – Отвяжитесь от меня, уроды, твари… Ну почему я-то?

Он замолчал, потому что знал: еще чуть-чуть – и сорвется, закричит. Сжал зубы, дыша как можно размеренней, и принялся медленно, вдумчиво ощупывать сидящий под кожей предмет.

Что-то твердое, продолговатое, с четко очерченными гранями, сантиметра четыре длиной и около полутора шириной. С одной стороны ощущался небольшой переход, сужение, что ли… Знакомая, абсолютно точно – знакомая вещица; еще бы вспомнить, что именно. Зажигалка? Упаковка жвачки? Близко, теплее: но, кажется, не то… Стирательная резинка?

Ломать голову пришлось недолго.

«Флешка?! – изумленно и недоверчиво охнул Ломцов. – Ч-ч-черт, похоже, да… Она – объект? И это – слияние?!»

Он соскочил с дивана, побежал в ванную. Включил свет и замер перед зеркалом, внимательно рассматривая выпуклость. Кожа в этом месте выглядела как обычно. Не было ни малейшего повреждения – шрамика, покраснения, еще чего-нибудь, намекавшего, что флешку запихнули туда хирургическим путем. Боли Захар не чувствовал, и это, пожалуй, было самым странным. Ощущение чужеродности предмета имелось, а боли не было.

Сознание встряхнула очередная догадка, и Ломцов бросился обратно в комнату. Ребристая черная флешка «Verbatium», которая должна была лежать на высокой стопке игровых дисков «Sony PlayStation 3», – пропала.

Захар точно помнил, что позавчера клал ее туда. Он не мог похвастаться исключительной педантичностью, но у части его вещей имелось раз и навсегда определенное место. Ключи стабильно висели на крючке в прихожей, банковская карта лежала на книжной полке, напротив корешков первых двух частей «Ведьмака»; паспорт, медицинский полис и остальные документы – в папке в «стенке»… Были и другие. Флешка входила в их число.

Ломцов проверил за дисками.

Пусто. Он тщательно обыскал все в радиусе метра, хотя картинка, как он кладет флешку на коробку с «Heavy Rain», четко стояла перед глазами…

Пропажа не нашлась.

«Спокойно, спокойно, – Захар присел на диван, уставился в одну точку. – Хотя чего тут спокойно, началось ведь, паскудство. А почему именно флешка?»

Он на всякий случай ущипнул себя за мочку уха.

Не сон.

«Ладно, хрен с вами, – подумал Ломцов с угрюмой злостью. – Влип так влип, какой смысл-то теперь метаться… Что там, в правилах было? Извлекать нельзя, рассказывать про игру нельзя, слияние каждые восемь часов… Интересно, объекты по какому принципу выбираются? От рандомной балды? Надеюсь, джойстик в скулу или мультиварку в копчик не воткнут?»

От этих мыслей Ломцову немного полегчало… В самом-то деле, не вешаться же по причине того, что ничего не исправить? Пока все более чем терпимо, а дальше… дальше видно будет. Если конечности ампутировать не придется и объекты будут не сильно крупнее флешки, то не все так уж и страшно. Опять же, не стоит забывать про выигрыш…

Оставалась только одна неясность: в чем суть игры? Что будет после того, как последний «объект» займет свое место? Хорошо бы знать, но – увы…

Захар неожиданно почувствовал, как оживает сгинувший вчера азарт. В нем было что-то незнакомое, будоражащее, чего Ломцов не испытывал прежде.

Он скоро понял, что именно.

Опасность.

С ней азарт приобрел толику безумия, делавшего его гораздо острее, выразительнее… Ломцов не раз сталкивался с утверждением, что самая захватывающая игра – это игра та, где можно потерять или выиграть не деньги, а нечто неизмеримо большее. Сейчас он в этом убедился.

«Хотел по верхней планке? Получите: роспись, число… „Русская рулетка“ курит и рыдает».

Злость никуда не делась, а вместо угрюмости пришло подобие задора. Второй причиной, позволившей Ломцову без особого сопротивления принять случившееся, была опостылевшая рутина. Размеренное течение жизни, в котором каждый новый день мало чем отличался от предыдущего. Где не водилось ни подводных камней, ни штормов, ни других встрясок. То, что происходило с Захаром сейчас, называлось просто: «новые ощущения». Пусть в выпавшем Захару испытании было предостаточно странного и пугающего, он не собирался искать способ, как можно быстрее выйти из игры…

Ломцов включил ноутбук, набрал в поисковике «большая игра объекты слияние». Он понимал: скорее всего, это бесполезная трата времени… но попробовать-то можно?

Захар бросил свою затею спустя час блуждания по многочисленным ссылкам. Он несколько раз пробовал сформулировать запрос иначе, добавляя «эсэмэс, ампутация, предметы под кожей» и прочее. Гугл и другие поисковики ничего не знали про моментальную лотерею «Большая игра», ее особенности и последствия… Вакуум. Пшик. Большой и идеально круглый ноль информации.

– Ни хрена не «о’кей, Гугл», – не без разочарования проворчал Ломцов, закрывая браузер. – Сервер тебе в простату за такой незачет. Ладно, теперь еще кое-что…

Взял телефон, посмотрел время последнего сообщения от «БИ».

«21–48». Значит, первое слияние было около шести утра. Надо же, ведь только спустя четыре с лишним часа после этого почувствовал…

«Следующее через, – Захар посмотрел на „штурвал“, – два с копейками. Надо до „ХороШопа“ дойти, продуктами затариться. А то, может, потом из дома не выйти будет. Засадят в ладонь что-нибудь вроде зубной щетки, куда ее спрячешь… Или банковскую карточку в подбородок. Заодно и с Марией Иннокентьевной словечком перекинусь».

Домой он вернулся за сорок минут до второго «слияния». Разложил покупки по местам, с удивлением поймав себя на мысли, что начинает забывать про флешку. Есть и есть. Не мешает – и хорошо. Лучше съемный накопитель под кожей, чем больной зуб.

Недолгая беседа со сменщицей Людочки в «ХороШопе» прояснила историю не больше, чем поиск в Гугле. Мария Иннокентьевна попросту не помнила такой «моменталки» и в конце концов решила, что Ломцов ее разыгрывает.

За десять минут до слияния Захар закрыл все окна, проверил замки на дверях. Потом подпер ручку комнатной двери спинкой стула и сел по-турецки на диване, старательно прислушиваясь к наступившей тишине.

Тринадцать часов сорок четыре минуты. Пять минут до «слияния».

Ничего.

Две минуты…

Полный покой.

«В спячку впасть, что ли… – криво усмехнулся Ломцов, безуспешно стараясь унять нарастающий тремор и дышать ровнее, спокойнее. – Три дня продрыхнуть, а потом: „Здравствуй, красивая жизнь!“»

Тринадцать часов сорок восемь минут.

– Давай быстрее, сука, – процедил Захар, глухо, почти с мольбой. – Страшно ведь, ну…

Секундная стрелка на часах завершила очередной круг, а в следующее мгновение мир беззвучно захлебнулся в черной полынье беспамятства.

Очнулся Ломцов на том же месте и в той же позе: настенные часы показывали без десяти два. Он провел без сознания всего минуту. Голова была чистой, легкой, прошедшее беспамятство не оставило о себе никаких напоминаний.

Узнать, что же стало «объектом» в этот раз, оказалось легче легкого. Пальцам левой руки – указательному и безымянному – что-то мешало. Ломцов торопливо поднял кисть к глазам, вгляделся…

– А что, креативный фак получился… Где-то даже стебно.

Из среднего пальца, занимая почти всю ногтевую фалангу и часть следующей, торчала сувенирная монета, купленная Захаром в зоопарке года три назад. Солидный кругляш, размерами с юбилейный советский рубль, аккуратно выглядывал, поровну выпирая с обеих сторон.

Захар попробовал согнуть палец. Нижний сустав работал без проблем, а верхний забастовал напрочь. Что означало: монета сидит в кости. Боли, как и в прошлый раз, – не было. Хотя ощущение чужеродности казалось более весомым, оно по-прежнему оставалось вполне терпимым. Ломцов больше опасался, что «объекты» могут навредить току крови, нервной системе и прочему, но пока опасения оставались лишь опасениями.

– Дубль два, полет нормальный, – проворчал Ломцов. – Играем дальше.

Он позвонил руководству, наврал, что оступился и получил растяжение. Ничего серьезного, но за субботу-воскресенье оклемается вряд ли. Пара дней к выходным будут кстати: можно за счет отпуска. Иначе – больничный.

Руководство без колебания выбрало дни. Захар поблагодарил за понимание и завершил беседу.

Третье «слияние» наискось проткнуло левую ладонь шариковой авторучкой, оставив с тыльной стороны лишь верхушку синего колпачка.

Утро прибавило к «коллекции» еще один сувенир. Черноморская раковина размером с некрупный персик засела в правой лопатке, погрузившись в нее примерно наполовину. Разглядывая свежую «инсталляцию» в зеркале, Ломцов мрачно порадовался, что обитает не на складе железобетонных изделий или в секс-шопе.

Левое колено и правая стопа были следующими. Коленная чашечка теперь напоминала сюрреалистическую замочную скважину, в которую глубоко воткнули сразу три разных ключа, не снимая их с общего колечка. С внутренней стороны стопы в нее ближе к пятке на три четверти утонул «бублик» кистевого резинового экспандера.

Боли по-прежнему не было. Хотя, конечно, все эти «дополнения» начинали изрядно мешать. Захар почти не пускал в ход левую руку и старался ходить как можно меньше. В остальном он чувствовал себя сносно. Головокружения, болей, тошноты не возникало, кожа оставалась розовой, без кровоподтеков и других тревожных симптомов.

Ломцов коротал время за просмотром сериалов, чтением и сном. Проверил оставшиеся «моменталки», прибавив к восьми сотням – без малого одиннадцать тысяч. Радость от выигрыша была блеклой и мимолетной, «Большая игра» безжалостно высасывала из Захара почти все эмоции.

Седьмое «слияние» сделало в скуле три глубоких, неровных «стежка» недлинным USB-проводом, оставив концы болтаться снаружи. Восьмое – наискось запихнуло под кожу живота слегка приоткрытые ножницы.

Ближе к концу игры снова появился страх. Не сильный, но цепкий, постоянный… Небольшое облегчение дали три рюмки водки. На них Ломцов остановился, потому что для полного избавления от страха пришлось бы влить в себя всю бутылку, а напиваться он не хотел.

За час до последней черты Захар перестал бороться и лег на диван, неотрывно следя за секундной стрелкой часов.

Метровый Samsung был включен, на экране с пальбой и мордобоем выкручивался из передряги очередной сериальный то ли опер, то ли спецназовец. Картинка неожиданно пошла полосами, рябью – и пропала совсем.

«Надеюсь, телевизор никуда запихивать не будут… – нервно усмехнулся Ломцов, посмотрев на часы: ровно половина десятого. – Идиотская затея. Вон чайную ложечку пусть возьмут. Не по-о-онял… А это что такое?»

Телевизор опять ожил, но вместо заброшенного заводика, ставшего западней для атлетически сложенного силовика, на экране возникла небольшая грязноватая и скудно освещенная комната. Захар разглядел пару плакатов с иероглифами на стене, бамбуковую мебель, цветастые занавески с золотыми длинноусыми драконами, несколько коробочек из-под китайской еды на полу: жилище, скорее всего, находилось за пределами России. Картинка была статичной, как будто камеру водрузили на треногу, включили и оставили в покое.

В центре кадра находился мужчина, абсолютно голый, тучный, свесивший голову на грудь. Он сидел примерно метрах в трех от камеры, на коленях, сильно ссутулившись, неподвижно. Судя по длинным растрепанным и изрядно тронутым сединой волосам – человек был лет на двадцать старше Ломцова.

– Эй, мужик, – позвал его Захар неожиданно для самого себя, – ты чего?

Мужчина легонько качнул головой, как будто услышал вопрос, но ничего не ответил, оставшись сидеть в прежней позе. Казалось, что он сильно пьян или находится в полной прострации.

– Эй, что творится-то? – снова спросил Ломцов, скорее, не у человека на экране, а просто чтобы не молчать. – Мужик, ты меня слышишь? Э-э, а что это у тебя там…

Он поспешно слез с дивана, проковылял ближе к телевизору.

Всмотрелся.

– Твою мать…

Из левого бедра незнакомца выпирало что-то, крайне похожее на цоколь лампочки. Взгляд Захара судорожно запрыгал по обнаженному телу с той стороны экрана, выхватывая новые, не всегда хорошо различимые «объекты».

Часть маленького гаечного ключа, торчащего из правого запястья.

Нижняя часть небольшого тюбика зубной пасты или какого-нибудь крема, наполовину погруженного в шею чуть ниже левого уха.

Еще что-то темное, угловатое, сидящее между ребер, под правым соском.

Больше Ломцов ничего не разглядел, но нисколько не сомневался: остальные «объекты» в камеру попросту не попадают.

По экрану вновь побежали помехи, целиком скрывшие картинку. Захар стоял неподвижно, не отводя глаз от ряби, перемежающейся со «снегом», как будто чувствуя – это неслучайно, это еще не все…

Помехи шли недолго. Ломцов даже был уверен, что не ошибется, если скажет – сколько все это длилось.

Одну минуту. Столько, сколько длится «слияние».

Динамики телевизора выхаркнули перемежаемый воем крик на долю секунды раньше, чем вернулось изображение. Громкость была не особенно большой, но Захару показалось, что звук находится на пределе, даже за ним…

Ломцову захотелось забиться в самый дальний угол квартиры, спрятаться подо что-нибудь, стать как можно меньше, оглохнуть. Потому что так мог кричать только человек, испытывающий невыносимую, запредельную боль.

Незнакомец на экране бился в непонятном припадке, катался по полу, сминая коробочки: закувыркался по комнате сбитый ударом ноги стул. Черты лица, перекошенные страданием, были, несомненно, азиатскими. «Большая Игра» не знала границ.

Камера постоянно держала человека в ракурсе, следуя за ним как привязанная. Ломцов потрясенно следил за фигурой на полу, пытаясь сообразить, что заставляет несчастного так страдать.

И вдруг – понял. Точнее – увидел.

«Объекты» покидали тело азиата. Медленно, как будто их выталкивали изнутри, края ран расчертили кожу первыми струйками крови. Они тут же вытерлись о светло-голубой палас, красные мазки сделали корчившуюся на полу фигуру еще более жуткой.

Крик неожиданно сменился полузадушенным хрипом. На палас упал покинувший шею тюбик, и азиат запечатал рану основанием ладони, сдерживая кровь.

С коротким хрустом рассыпала осколки почти выбравшаяся из бедра и раздавленная неосторожным движением лампочка. Из правой голени лезли, неторопливо удлиняясь, два окровавленных штырька – палочки для еды. Небольшая статуэтка Будды жутко, до кости разворотила левую ягодицу.

Азиат быстро истекал кровью, омерзительно булькая горлом, красная пузырящаяся пена целиком скрыла губы.

Захар наблюдал за ним со смесью ужаса, жалости и отвращения, не отрываясь ни на миг, забыв про все. Зрелище неумолимо влекло, гипнотизировало…

А потом раны стали затягиваться. С непостижимой скоростью, прямо на глазах. Крови было все меньше, но человек на экране уже лежал неподвижно, на животе, широко разбросав ноги, лицом к Ломцову. Став похожим на измазанный красным бурдюк, в котором смутно угадывались очертания человеческого тела.

Захар с усилием отвел взгляд от мертвеца, посмотрел на часы.

Двадцать один час сорок три минуты.

Пять минут до последнего «слияния».

Ломцов понял, что после того, как они истекут, с ним будет то же, что и с азиатом.

Звякнуло разбитое стекло. Ломцов заставил себя взять лежащий на подлокотнике дивана смартфон, открыл новое сообщение от «БИ».

Там был улыбающийся смайлик. Точно такой же, как и в сообщениях, удаленных без малого семьдесят два часа назад.

– Какого хрена… – прошептал Захар.

Смайлик повернулся вокруг своей оси. А когда снова оказался передом к Ломцову, то был уже другим. Искаженным болью. Из-под него медленно растекалась лужица крови.

Захар отшвырнул телефон в сторону, лихорадочно раздумывая – что делать.

Четыре минуты.

«Не хочу, не хочу! – на глаза Ломцова выступили слезы, набравший силу страх остервенело рвал душу. – Не надо!»

Три минуты.

Он посмотрел в сторону окна. Выпрыгнуть, не ждать того, что предстоит? Второй этаж, может не получиться сразу наверняка, даже если сигануть головой вниз…

Две минуты.

Остается только нож в сердце: чтобы уж без осечки.

– Не… хочу… – выговорил Захар прыгающими губами. И заплакал, разом потеряв всю волю к сопротивлению. Навзрыд, глотая слезы, неистово желая только одного: чтобы остановилось время.

Минута.

Ломцов плакал. Ему очень хотелось жить.

Время вышло.

Последнее «слияние» началось.

Вернувшая Захара в сознание боль была дикой, захлестывающей целиком. Он чувствовал все сидящие в теле предметы, каждый миллиметр их пути на свободу. Время действительно остановилось, и эта пауза была до краев наполнена страданием.

Первыми тело покинули ножницы, взрезав только кожу, но Захару казалось, что это не так. Что сталь кромсает мышцы, из раны вот-вот полезут внутренности, неудержимо проскальзывая между ладонями. И он сомнет, раздавит их, корчась от боли на полу…

Левое колено курочили чем-то вроде раскаленной бормашины. Ключи выбирались из «скважины» крохотными рывками, проворачиваясь в ней. Кажется, Ломцов даже слышал негромкий хруст крошащейся кости…

USB-провод страшно искалечил скулу, протащив сквозь «стежки» больший разъем: медленно, без остановки. От монеты и авторучки кисть избавилась относительно быстро, и боль от их «ухода» на фоне остальной была почти незаметна…

Зато – штопором, в полдюжины оборотов выкрутилась из лопатки раковина, острые наросты разлохматили края раны. После первого же оборота Ломцову стало казаться, что «объект» не покидает тело, а ввинчивается еще глубже, собираясь разорвать легкое…

Экспандер стал единственным «объектом», который игра почему-то решила извлечь коротким, резким движением. Вспышка боли была такой, что Захар почти не сомневался – вместе с экспандером оторвалась и стопа…

Влажно, звучно лопнула кожа на плече. Тугой островерхий бугор щедро харкнул кровью, и рвущаяся на свободу флешка с силой вылетела из раны. Скользнула по линолеуму, оставив за собой короткий красный мазок, и скрылась под диваном.

Девятый «объект» – фигурный металлический магнитик с видами Нижнего Новгорода, глубоко засевший в локте, – раскачивался зубом, который дерут без наркоза. И, казалось, останется там навсегда…

Ломцов орал, иногда на несколько секунд сжимал зубы, пытаясь вытерпеть боль. Но запирать ее внутри, не давая никакого выхода, было еще хуже, и все повторялось. Сгинуть в спасительном беспамятстве не получалось, как будто игра умело держала его на пике страдания, заставляя прочувствовать всю боль, от начала и до конца.

Крови он почти не видел. В глазах постоянно темнело, Захар больше чувствовал ее ладонями: горячую, липкую…

А потом вдруг стало легче, еще немного, еще… Ломцов понял – все кончилось.

Он выжил.

Поднес к глазам левую ладонь, из которой еще недавно торчала авторучка. От раны почти ничего не осталось.

– Все… – неверяще выдохнул Захар. В теле ощущалась слабость, но самочувствие было сносным: Ломцов точно не чувствовал себя при смерти.

«Выжил!!!»

Захар перевернулся на живот, приподнялся на локтях.

Огляделся. Крови на полу было не так уж и много.

Ломцову сразу стало понятно, почему он выжил, а азиат – нет. Объяснение было простейшим и логичным. Его раны оказались не настолько опасными, как у человека в телевизоре, и успели зажить прежде, чем он бесповоротно истек кровью. Получи он такой же тюбик в яремную вену или ножницы в бедренную артерию, исход мог бы быть другим…

– Счастливый билет выпал… – Ломцов сам не понял – усмехается он или всхлипывает. – Охренеть, какой счастливый…

Ему хотелось хохотать и рыдать одновременно. Но он испугался, что это будет первой ступенькой к безумию, а за ней последуют остальные…

Захар выкарабкался из этого желания. Не сразу, не без труда: но это было уже не важно. Главное – сумел. Встал с пола и побрел в ванную. Сначала смыть кровь, более-менее прийти в себя, а потом – за уборку. Хорошо, что на полу линолеум, а не ковер, иначе бы выбрасывать пришлось…

О выигрыше Захар не думал. Жив остался – вот главный выигрыш. А с лотереями пора завязывать, по крайней мере с незнакомыми.

Под душем он провел около получаса. Не столько мылся, сколько стоял под упругими струями, бесцельно глядя себе под ноги. Как будто там могло появиться что-то, что поможет забыть последние три дня как можно быстрее…

Нельзя сказать, что за это время ему полегчало окончательно и бесповоротно, но некий сдвиг все-таки ощущался. Ломцов закрыл воду, вытерся, обернулся полотенцем и пошел на кухню ставить чайник…

Целехонький билет «Большой игры» лежал на кухонном столе, рядом с пятирублевой монетой.

Захар молча смотрел на него, даже не пытаясь строить догадки: что, как, почему… И сейчас он хорошо видел, что первый слог слова «Большая» заметно отличается от второго. «Б», «О», «Л», «Ь» – были ярче, чуть крупнее: и даже шрифт стал другим. Черно-белой гаммы и плавности линий не было и в помине, буквы выглядели наскоро, без особого старания вырезанными из ржавого полотна ручной пилы, лишившейся половины зубьев…

«Рог изобилия» обрел вид рваной раны, из которой валом сыпались окровавленные предметы. Напильник, россыпь канцелярских кнопок, вязальные спицы, кипятильник, утюг, карманное зеркальце, телевизионный пульт, вилка, еще что-то совсем уж неразличимое…

Билет перестал быть обманкой, теперь он полностью отражал суть игры. От и до, без какой-либо неточности и двойного дна.

Из комнаты раздался звук новой эсэмэски. Захар вздрогнул и пошагал за телефоном, двигаясь через силу, как в кошмарном полусне.

Открыл новое сообщение от «БИ»…

«Поздравляем, вы стали победителем в своей паре и прошли во второй тур! Вам следует подтвердить свое участие в игре в течение пяти минут, удалив защитный слой с билета. Отказ невозможен. К отказавшимся будут применены меры, предусмотренные устроителями игры. Желаем удачи».

Ломцов вернулся на кухню, положил телефон рядом с билетом. Стереть защитный слой – значит прожить еще минимум трое суток. Возможно – плохо, но прожить. Как могут выглядеть «меры, предусмотренные устроителями игры», Захар не решился даже представить.

Ему было жутко, как никогда в жизни.

Он внезапно позавидовал мертвому азиату. Потом пододвинул к себе билет, взял монету начинающими дрожать пальцами. На раздумье осталось чуть больше двух минут.

Нерешительно коснулся защитного слоя ребром пятирублевки.

Убрал монету.

Снова коснулся.

Три дня, а может быть и больше?

Или неизвестность…

Что?!

Пошла последняя минута.

Дмитрий Тихонов

Корабль живых

I. Гаев

То, чего страшишься сильнее всего, случается непременно. Гаев не на шутку боялся, что супруг сестры каким-то образом прознает, что он приехал в Москву, и заявится с покаянием и предложением помощи. Так и вышло. Гаев не успел даже закурить, поднявшись в номер после ужина, как в дверь постучали. Он скрипнул зубами, смял папиросу в пальцах, спросил, стараясь удержать в узде гнев:

– Кто?

– Павел Григорьевич, откройте. Это я, Андрей Щукин, – раздались с той стороны приглушенные слова. – Откройте, прошу.

Гаев молчал. Табак из раздавленной папиросы сыпался на дешевый гостиничный ковер.

– Знаю, вы не хотите меня видеть, – не затихал ненавистный, полный необъяснимой влажной мерзости голос. – Понимаю прекрасно. Но я ведь собираюсь помочь.

Разве может человек быть настолько предсказуем? Разве может человек вести себя как кукла из дешевого ярмарочного балаганчика? Поступать и говорить не по сценарию даже, а по поганой, давно всем известной привычке? Так, чтобы каждое движение, каждое слово его предугадывалось заранее? Гаев отряхнул ладони, ставшие липкими от пота, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Пшел вон, – процедил он. – Вон отсюда.

– Павел Григорьевич, просто послушайте, хорошо? Бог с ней, с дверью, я бы прямо тут все рассказал, да только сейчас кто-нибудь мимо пройдет, подумает что-нибудь не то. Неудобно выйдет.

– Неудобно? Неудобно тебе?! – воздух замер у Гаева в горле жестким комком, кулаки сжались сами собой, сжались так, что пальцы заболели.

– Я знаю, где Зиночка, – продолжал Щукин. – Знаю, куда она уехала.

Сердце у Гаева подпрыгнуло и замерло в этом прыжке на короткое мгновение, прежде чем рухнуть на прежнее место и заколотиться с новой силой. Он шагнул к двери, замер подле нее, словно стараясь услышать что-либо, способное убедить не поддаваться на уговоры: едва различимый смешок или шепот, адресованный постороннему, прячущемуся до поры до времени в тишине коридора. Но там только переминался с ноги на ногу негодяй, разрушивший жизнь его сестры.

Гаев повернул ключ в замке, отступил к окну, за которым медленно угасал пыльный июньский вечер. Ярость, дистиллированная, концентрированная, смешивалась в душе со страхом совершить непоправимую ошибку. Речь шла о жизни и смерти (помилуй, Господи!) Зинаиды, и здесь его собственным чувствам, сколь бы справедливы они ни были, не стоило давать волю.

Щукин вошел. Дорогой костюм сидел на нем криво. Густые черные бакенбарды обрамляли красное, лоснящееся от пота лицо, волосы были зачесаны по последней моде. Он располнел с тех пор, как им довелось встречаться в прошлый раз, и стал сильнее сутулиться. Хотелось думать, будто это вина давит на него тяжелым грузом. Стараясь не встречаться взглядом с Гаевым, он прикрыл дверь, прислонился к ней спиной, словно опасаясь преследователей, дважды шумно и тяжело вздохнул.

– Говори, – сказал хозяин номера. – Где она?

– В Растопино.

– Где?

– В деревне Растопино Корчевского уезда Тверской губернии. Но, Павел Григорьевич…

– Я услышал все, что хотел. Вон.

– Постойте. Христом Богом прошу, постойте. Тут не все так просто. Если бы так просто, если бы только деревеньку назвать, разве стал бы я беспокоить? Разве стал бы на глаза являться? Послал бы записочку, да и ладненько. Но тут дело… Еще раз скажу: представляю, что вы ко мне чувствуете, и нисколько не могу порицать вас за эти чувства. Я сам виноват в том, что случилось, я один, и вину свою искупить не сумею уже никогда, но хотя бы облегчить, хотя бы исправить последствия содеянного.

Гаев фыркнул. «Порицать»! «Содеянного»! Чертов актеришка, никак не может обойтись без пафоса! За этот пафос Зинаида его и полюбила: за красивые и складные речи, за умение самое ничтожное или поганое представить внушающим уважение. И отец, и брат оказались не в состоянии бороться, объяснить, что объект ее обожания – пустой и бессмысленный человек, никчемный лицедей, только и способный, что с выражением повторять чужие мысли. Она не слушала и не слышала никого, она была влюблена, и глаза ее горели раскаленным, безжалостным счастьем. Отец не дал благословения, но для нее это не имело значения. Она сбежала из Петербурга в Москву и здесь вышла за Щукина замуж. Венчались они в церкви Иоанна Богослова, что на Бронной улице, а свадьбу сыграли в ресторане «Яръ», пышно, ярко и весело. Отец, к той поре уже морщившийся от одного упоминания о дочери, не пожелал смириться и лишил ее наследства, не говоря даже о приданом, а вот Гаев-младший, считавший себя довольно прогрессивным, полагал, что Зинаида не принадлежит ни ему, ни родителю, а значит, вправе сама распоряжаться своей судьбой. Он присутствовал на венчании, встречал молодоженов в Петербурге, когда те вернулись из путешествия по Финляндии, а затем несколько раз навещал их в Москве и видел, как гаснет счастье в глазах сестры, сменяется постепенно растерянностью, как душевная боль сушит ее лицо, убивает любые признаки радости и молодости.

Катастрофа грянула через полтора года после свадьбы. Щукин никогда особенно не скрывал своего распутства, страсти к девицам легкого поведения. Даже до Гаева, живущего в другом городе и всячески сторонившегося любой богемы, доходили слухи о былых похождениях зятя: о певичках и балеринах, о залитых вином борделях, о шумных вечеринках, призванных превзойти размахом оргии римлян, и прочем разнообразном разврате. Щукин пользовался успехом у столичной публики, немало зарабатывал и сразу же проматывал все до копейки, сорил деньгами, словно состоятельный промышленник, хотя сам ютился в крошечных меблированных комнатах в Мытищинском проезде. Женитьба ничего не исправила. Да, поначалу Щукин оберегал супругу, к которой относился с почти отеческой нежностью, и старался держать свои пороки в узде ради нее, но надолго ему сил не хватило, и вскоре он вновь ударился в блуд, еще более отчаянный и беспросветный, чем прежде. Когда недоставало средств на кутеж по высшему разряду, ходил по кабакам да дешевым домам терпимости на Трубной площади. Где-то там и обзавелся он гонореей, которой затем заразил жену, бывшую уже на втором месяце беременности.

Зинаида спохватилась поздно, а когда спохватилась, виноватый муж, надеявшийся, что все как-нибудь само обойдется, долго отговаривал ее обращаться к врачам. Мол, не волнуйся зря, не изводи себя, наверняка ничего серьезного, незачем по докторам ходить, только слухи лишние поползут. Все закончилось выкидышем, едва не убившим Зинаиду и навсегда лишившим ее возможности иметь детей. Щукина в ту лютую зимнюю ночь не оказалось дома. Пока жена истекала кровью и стонами, переполошившими всех соседей, он курил кальян в компании двух проституток.

И вот теперь это ничтожество, обладающее, по мнению столичных театральных критиков, «целой плеядой талантов», но не способное совладать с собственной похотью, стояло перед своим шурином и говорило, что хочет исправить последствия содеянного. Да если бы не доброжелатели среди московских знакомых, Гаев бог знает сколько времени потерял бы в Петербурге, напрасно ожидая писем от сестры и не подозревая, что еще в мае, спустя четыре с половиной месяца после выкидыша, она уехала из Москвы с какими-то деревенскими божьими людьми.

– В общем, все началось сразу после возвращения из больницы, – собравшись с мыслями, принялся объяснять Щукин. – Ее сиделки выхаживали, которых доктор прислал. Две женщины в возрасте, строгие такие, молчаливые. Думаю, они-то ее и сбили с пути.

– Это ты ее с пути сбил, – сказал Гаев, наконец закурив. – Понятно? Ты, и больше никто.

– Да, верно, – торопливо закивал Щукин. – Но сиделки затянули Зинаиду в это болото. Они оказались хлыстовками, представляете? Натурально, самыми настоящими хлыстовками. Это я уж потом узнал, но тогда сразу сообразил, что с ними дело нечисто. Ходили они всегда и везде вдвоем, даже вот за водой или до ветру выйти – обязательно вдвоем. Со мной ни единым словом за все время не обмолвились, да и с Зиночкой разговаривали редко, зато между собой трещали без умолку, однако вполголоса, так, чтобы разобрать нельзя было, если не прислушиваться. А я, конечно, не прислушивался.

Еще бы, подумал Гаев, чтобы ты – да вдруг прислушивался! Это же не продажные женщины из борделя, зачем их вообще слушать? Чего такого интересного они могут рассказать, верно? Табачный дым наполнял горло горечью, смывая кислый налет злости. Сердце билось спокойнее, уже не громыхало так, что закладывало уши. Сестра жива, и нет ничего важнее. Всю дорогу из Петербурга Гаев не находил себе места, представляя ужасы, которые могли случиться с Зинаидой, не сумел заснуть из-за ужасных картин, непрерывно встававших перед глазами, и целую ночь напролет бродил между купе и вагоном-рестораном, глядя на проносящуюся за окнами тьму. Лишь теперь ему стало чуть легче.

– Так вот, сиделки заманили ее на одно из своих собраний, – продолжал тем временем Щукин. – На радение, кажется, так оно у них называется. И с тех пор Зину как будто подменили: стала чему-то улыбаться постоянно, на меня и взгляда лишнего не бросит, молчит круглыми сутками, не ест почти ничего. Каждую неделю по субботам ходила туда. Я, разумеется, беспокоился, но решил не торопить события: все-таки ей много пришлось перенести, и мне подумалось, что стоит дать ей немного свободы. Пусть, мол, отойдет от потрясений, найдет свою собственную дорогу в тихую гавань. Пока мне все казалось хорошо, что отвлекало ее от мыслей о случившемся, да и, буду откровенен, не считал я себя вправе вмешиваться.

– И правильно, – процедил Гаев, потушив окурок в пепельнице. – Ты уже вмешался так, что хоть святых выноси. Больше не нужно.

– Все верно, Павел Григорьевич, святая истина. Конечно, я волновался, а потому однажды решил за ней проследить – чтобы хотя бы понятие получить, куда именно она ходит.

– Получил?

– Не извольте сомневаться. Было это ровно через две недели после Пасхи: как обычно, в субботу под вечер Зиночка засобиралась, я вроде и виду не подавал, да только едва она вышла, я сразу за ней. Крался искусно, на глаза не попался, проследил ее до того самого дома в Банном проезде, где хлысты собирались. На вид – обычный дом, бревенчатый, наличники свежей краской выкрашены. После того как Зина внутри скрылась, я подождал немного чуть в стороне, так, чтобы ни из окон меня не заметили, ни с улицы внимания не обратили, – вдруг еще кто пожалует. Но она, похоже, последней пришла, и через четверть часа я подкрался ближе. Слышу – поют. Распевное что-то такое, знаете, простое, но красивое. Стихов-то особенно не разобрать было, одни обрывки: про пламя, про Дух Святой, про благодать – в общем, то самое, что ждешь от сектантских песнопений. Постепенно песня становилась все быстрее и громче, но слова уловить оказалось сложнее, потому что строй разваливался и они сливались в один сплошной гул, да еще топот мешал. А потом кто-то закричал там во все горло – словно собака раненая взвыла – и все следом заголосили, захохотали, заревели. Стало мне жутко, аж мурашки побежали. К тому времени солнце уж совсем село, и понял я, что стою один посреди темной улицы, а они вон, в нескольких шагах, за стеной беснуются, и даже Господь Бог не знает, что у них в головах творится.

В общем, пошел я домой, всю дорогу озирался и от каждой тени вздрагивал. А Зина только под утро вернулась, проспала пару часов и как ни в чем не бывало отправилась вместе со мной на воскресную службу.

– И при чем тут Растопино? – Гаев раздраженно вертел пачку в пальцах, борясь с искушением вынуть следующую папиросу. – Ты обещал объяснить, как сестра исчезла.

– Все верно, Павел Григорьевич, все верно, к этому и веду. Еще две недели минуло, она в субботу опять на радение отправилась. А как вернулась, сразу собрала вещи и, ни слова мне на прощание не сказав, ушла. Я даже внимания не обратил – взяла-то всего ничего, в одну сумку поместилось. Подумал, может, нищим раздать хочет или на нужды своей, значит, общины. Но она не возвратилась ни утром, ни к обеду, ни к вечеру.

– То есть ты целый день ждал?

– Ну а что мне оставалось? Не следить же за ней постоянно. Кроме того, у меня была назначена встреча с антрепренером – раз уж я не уехал на вакацию, а остался на лето в Москве, мы решили дать несколько частных представлений и хотели обсудить детали. Вернулся поздно, узнал, что Зиночка так и не появилась. Тогда я помчался в Банный проезд, к хлыстовскому молельному дому, однако тот оказался заперт. Тишина, ни скрипа, ни шороха, в окнах – ни огонька. Снова простоял там до темноты, но все без толку.

– В полицию почему не пошел?

– Что бы я им сказал? Что от меня жена обиженная сбежала? Впрочем, я, разумеется, рано или поздно обратился бы к ним, если бы мои собственные поиски не увенчались успехом.

– А они, надо думать, увенчались?

– В том-то и суть, Павел Григорьевич. На следующее же утро, то есть в понедельник, я опять к тому дому прибежал, и что вы думаете?! Поймал мужичонку, который как раз из него выходил. Невысокий, коренастый, борода чуть не до пояса. Ну, я его натурально к забору прижал – так и так, говорю, где моя жена? Куда девалась? Он даже не пытался отпираться, все как на духу выложил. Мол, приезжала к ним на два последних радения гостья из Тверской губернии, матушка Аграфена, проповедовала, пророчествовала. Она, эта Аграфена, из деревни Растопино, в которой, мол, одни божьи люди живут, ни от кого не прячутся, ни от кого не зависят, сами по себе. И так якобы Аграфена Зиночке понравилась, в душу запала, что она с ней напросилась в ту деревню. Ну и уехала сразу же.

– А не врал сектант-то? – спросил Гаев, пристально глядя в лицо Щукину. Он ни на секунду не поверил в историю о прижатом к забору бородаче, но все остальное казалось вполне заслуживающим внимания.

– Да не похоже, чтобы ему нужно было что-то скрыть. Наоборот, он удивился моему напору: откуда, мол, суета, жена твоя в Растопино уехала, разве не знаешь?

– Понятно. И ты потом почти целый месяц в ус не дул, а сейчас, когда я решил Зинаиду отыскать, вдруг появился со всеми сведениями наготове. От большой любви?

– Не смейтесь надо мной, Павел Григорьевич. Я уверен, что одному мне ехать к ней было бы вредно.

– Это уж как пить дать.

– Все верно. Зачем я ей там? Только глаза мозолить, лишний раз напоминать о… – Щукин вдруг всхлипнул. – Напоминать о…

Он тяжело опустился на диван, сгорбился, спрятал лицо в холеных ладонях. Гаев наблюдал за спектаклем с холодным любопытством. Таланта его зятю и в самом деле было не занимать.

– Зиночка ведь уже и имя ребеночку успела придумать, – дрожащим голосом сообщил Щукин. – Точнее, два имени, одно для мальчика, другое для девочки. Сыночка она хотела назвать Григорием, в честь деда, а дочурку – Александрой, в честь…

– Растопино в Корчевском уезде Тверской губернии, – перебил его Гаев, понимавший, что если сейчас же не выставит гостя из номера, то набросится на него с кулаками. – Спасибо. Можешь идти.

Щукин поднял влажные глаза.

– Возьмите меня с собой, – шепотом попросил он. – Возьмите, Павел Григорьевич, пожалуйста. Хочу сам убедиться, что все у Зиночки в порядке. Я к ней не прикоснусь, я ей даже не покажусь, клянусь памятью моей матери!

– Спасибо за рассказ, – железным тоном повторил Гаев. – Можешь идти.

Щукин кивнул, встал с дивана, неуклюже поклонился, не отрывая взгляда от пола. Пальцы его дрожали. Когда он наконец вышел из номера, Гаев кинулся к закрывшейся двери, повернул ключ в замке и, выхватив из кармана пачку папирос, с размаху бросил ее в стену, а затем принялся в остервенении топтать папиросы, рассыпавшиеся по ковру и паркету. Он тяжело дышал, он держался за сердце, он скрежетал зубами в бессильной ярости, над которой равнодушно посмеивалась из-за окна молодая и распутная летняя ночь.

II. Щукин

От жары и тряски кружилась голова, и мысли в ней перемешивались, перетирались в бессмысленную сухую труху. Повозка, запряженная усталой клячей, тащилась через луга и перелески уже третий час, но пейзаж вокруг не менялся и не было в нем ни намека на тень или влагу. Глядеть по сторонам надоело до тошноты, а на Гаева, сидящего на расстоянии вытянутой руки, Щукин смотреть избегал. За все время в пути они перекинулись лишь парой слов и ни разу не встретились взглядами. Впрочем, от добра добра не ищут – стоило радоваться даже такому отношению.

Время замерло посреди кажущегося бесконечным дня. Они прибыли в Тверь по Николаевской железной дороге еще до рассвета. На полупустой станции, наводненной целыми стаями бродячих псов, им неожиданно быстро удалось оформить подорожную, а затем и отыскать почтовую тройку. Спустя всего пару часов они были уже в Корчеве, маленьком пыльном городке на берегу Волги, где в трактире недалеко от Преображенского собора наконец-то позавтракали: ботвинья с тертым балыком, вареная белуга, холодный грушевый квас и пироги с вареньем – на удивление вкусно и дешево.

Щукин оплачивал все: поезд, лошадей, еду – и неустанно благодарил Бога, что успел забрать у антрепренера аванс за ближайшие выступления, а потому не испытывал проблем с деньгами. Он знал, что у Гаева, и без того прижимистого, в последнее время дела шли не слишком удачно – тот ввязался в сомнительное предприятие по торговле, кажется, дегтем, набрал долгов и теперь отчаянно цеплялся за каждую копейку. Сестра, разумеется, была ему важнее любых денег на свете, но против того, чтобы расходы на ее поиски нес кто-нибудь другой, пусть даже последний подонок и развратник, возражений не нашлось.

Щукин все-таки бросил украдкой взгляд на своего спутника. Тот сидел прямо, словно аршин проглотил, глаза полуприкрыты, руки лежат на кожаном докторском саквояже, шляпа надвинута на лицо. Круглые очки в тонкой оправе, слегка запущенная бородка, костюм из фланели, сшитый на заказ, но уже явно поношенный – типичный провинциальный интеллигент, врач или адвокат, гроза вдовьих сердец.

При мысли о женщинах Щукин непроизвольно улыбнулся. Вспомнил Марфу, ресторанную певичку, выступавшую под постоянно ускользающим из памяти нелепо-красивым именем, с которой познакомился всего за пару дней до исчезновения жены, вспомнил ее молочно-белые плечи, пахнущие пудрой и духами «Лила Флери», ее полные мягкие губы, всегда плотно сжатые, когда она отдавалась ему на кушетке в гримерной, и стоны ее, низкие, неистовые, рвущиеся сквозь эти стиснутые губы наружу.

Щукин давно перестал считать свои пороки чем-то постыдным, хотя по-прежнему старался выглядеть в глазах окружающих виноватым и стремящимся к исправлению. Получалось без труда, куда проще, чем на сцене. Зиночка, например, сама жалела его, стоило положить голову ей на колени и со слезами признаться, что в очередной раз не совладал с искушением. Однако Гаева жалостливой исповедью не проймешь. Щукин явственно ощущал брезгливое презрение, почти физическое отвращение, которое шурин, видевший любое притворство насквозь, испытывал к нему. Интересно, как у него самого с женским полом обстоят дела? Зиночка, помнится, рассказывала, что брат избегал знакомств с девушками и на ее памяти не ухаживал ни за одной. Может, он из бугров, любитель юношей? Ха! Вот это было бы интересно!

Щукин едва не хихикнул вслух, но вовремя сдержался. Не стоило нарушать торжественную серьезность их миссии. Уж лучше напряженная тишина, чем неприкрытая вражда. Сам он ничуть не переживал за жену и отправился сюда не столько из беспокойства, сколько из желания лично пронаблюдать, чего добьется шурин. Вряд ли Зиночка согласится вернуться в Москву или даже Петербург – ей нужно побыть вдалеке от знакомых лиц и улиц, прожить новую жизнь, в которой нет места нерожденному ребенку, неверному мужу и ненормальному брату. Как актер, он хорошо понимал это состояние, это стремление полностью перемениться, стать кем-то другим, пусть и на короткое время. Кроме того, не раз и не два ему доводилось слышать, будто хлыстовские радения завершаются свальным грехом. Кто знает, вдруг Зина научится наконец любить свое тело и то, что мужчины могут с ним делать? На всем протяжении супружеской жизни Щукину в постели с ней было невообразимо скучно. Но что если она вернется спустя год или два, уставшая от серого деревенского быта, вернется готовая не просто лежать под мужем, глядя в потолок и мечтая, чтобы все поскорее закончилось, а быть в любовной игре полноценным игроком? Что если во взгляде супруги появится наконец озорная блудливая насмешка, которая так нравилась ему в женщинах? И он станет целовать ее налитую упругую грудь, помнящую жесткие ладони сельских мужиков, и слушать, как учащается ее дыхание – от страсти, а не от страха?

Щукин понял, что распаляется. Нужно было срочно сменить направление мыслей. Он принялся размышлять о последней беседе с антрепренером, прикидывать, прогадал ли с авансом и можно ли было выручить больше. В тот самый момент, когда стало ясно, что за выступление на даче у графа Елагина следовало увеличить гонорар раза в полтора, повозку, попавшую колесом в глубокую колдобину, сильно тряхнуло.

– Потише, любезный! – сказал Щукин в спину извозчику.

– Уж как есть, сударь, – без всякого выражения ответил тот, тощий сивобородый детина в заплатанном армяке. – Дорога уж.

Щукин сунул руку за пазуху, нащупал маленькую коробочку во внутреннем кармане пиджака. Похоже, не раскрылась. Табакерка красного дерева, завернутая в носовой платок, а внутри – ослепительно-ледяное солнце, растолченное в порошок. Стоит вдохнуть этого порошка, и белый свет, заключенный в нем, пропитает все твое существо, озарит тебя изнутри, наполнит силой и радостью.

Большую часть кокаина из табакерки Щукин употребил еще ночью, в поезде, и теперь берег остатки для особого случая или обратной дороги. Это свое пристрастие он ценил и лелеял, не открывал каждому встречному, а от Гаева скрывал особенно – не сомневался, что тот проникнется к нему еще большим презрением. Хотя, казалось бы, кокаин давно стал привычным явлением, в театре его нюхали все: от постановщиков до работников сцены – но люди вроде Гаева в чем угодно способны усмотреть покушение на установленный и единственно верный порядок вещей. Они с удовольствием растопчут любую радость, если она покажется им непривычной или неподходящей для их крохотного мещанского мирка, объявят ее причиной всех бед. Кокаин – все равно что колдовство, способное научить вновь радоваться пустякам и искренне влюбляться в свое дело, видеть в каждом предмете и явлении чудо. Пусть ненадолго, пусть ценой хандры, что непременно явится потом и сожрет несколько часов жизни. Разве оно того не стоит?

Повозку опять тряхнуло. Щукин инстинктивно сжал пальцами табакерку, затем нехотя вынул руку из-за пазухи. Так только вернее просыплется.

– Вон там, – сказал через пару минут возница, указав рукой куда-то вперед. – Это растопинская рощица. До нее я вас довезу, а уж дальше – извиняйте.

– Отчего так? – равнодушно спросил Гаев.

– Оттого уж. Не можно мне дальше ехать. Да не волнуйтесь, господа хорошие, доберетесь живо, там сущий пустяк прошагать останется.

Роща действительно вырастала из разнотравья впереди изумрудно-зеленым островом, так и просящимся на холст средней руки живописцу. Щукин всматривался в нее и не мог понять, откуда взялась тревога, острыми коготками впившаяся вдруг в сердце. Внезапно стало очень важным, что в Корчеве, после отличного завтрака, они долго не могли найти того, кто согласился бы отвезти их в Растопино, – но, пожалуй, так и должно быть, если речь идет о поселении сектантов. На почтовой станции, стоило заикнуться о названии деревни, ямщики принялись многозначительно переглядываться, как умеют одни лишь русские мужики, и ни один не вызвался ехать ни за какие деньги. На все вопросы о причинах корчевцы только крестились и говорили:

– Место уж больно плохое, ваше благородие.

Отыскать извозчика удалось на базарной площади. И повозка, и лошадь, и сам он имели вид столь непритязательный, что к нему обратились в последнюю очередь, получив отказы от прочих. Правда, пришлось согласиться на целых пять рублей и уплатить вперед. До поры до времени эти странности не волновали Щукина, но сейчас, когда до цели оставалось всего ничего, они обрели глубину и новое, неясное пока, значение. Вспомнилась ему и другая вещь: ложь, сказанная позапрошлым вечером в номере Гаева, о якобы прижатом к забору бородатом хлысте, который раскрыл секрет исчезновения Зины.

Бородатый хлыст существовал в действительности, но Щукин даже пальцем к нему не притронулся, а увлек в трактир и, напоив как следует, принялся расспрашивать о жене.

– Уехала она в Тверскую губернию, в чертово Растопино, – отвечал тот. – Аккурат после последнего радения и уехала вместе с матушкой Аграфеной.

Тут хлыст усмехнулся, показав кривые коричневые зубы, усмехнулся недобро и хитро – так улыбаются врагу, угодившему в смертельную ловушку, но еще не успевшему осознать своей обреченности.

– С матушкой уехала, – повторил он. – С Аграфеной.

Затем сектант принялся опрокидывать в себя рюмку за рюмкой, будто боялся, что графин вот-вот уберут со стола, в считаные минуты сделался пьян и начал на чем свет стоит проклинать белых голубей.

– Белые голуби упорхнут на корабле! – скрежетал он, ухватив себя за бороду. – А и шут с ними, пущай плывут! А мы тут останемся, нас к земле якорь тянет. Тянет-тянет-тянет, не пускает к белым голубям.

– Что там, в Растопино? – спрашивал снова и снова Щукин, еще надеявшийся добыть больше сведений, но надеявшийся попусту.

– В Растопино? – щурился хлыст и наливал себе еще рюмку. – Взлетят оттуда голуби белые, вместе с матушкой Аграфеной воспарят. И сверху станут серить на нас с тобой, друг мой ситный!

Он ни с того ни с сего коротко, отчаянно хохотнул, ударил кулаком по столу, едва не опрокинув графин, и закричал Щукину в лицо, словно глухому, не обращая внимания на перепуганные взгляды окружающих:

– Коли взойдешь на корабль, обратной дороги не сыщешь! Нечего тебе делать в Растопино, понял?! Нечего!

Он выпил последнюю рюмку, икнул, поднялся из-за стола и нетвердым, но решительным шагом направился к выходу. Щукин смотрел хлысту вслед, задумчиво потирая бровь, а когда тот вывалился на улицу, заказал еще графинчик водки.

Теперь та трактирная болтовня наполнилась неведомым смыслом. Щукин пристально разглядывал растопинскую рощу, наползающую на него огромным сумрачным зверем, зеленую шерсть которого шевелил на загривке ветер. Чудилось ему, будто бы там высоко, над кронами, порхают невидимые на фоне неба птицы, белые-белые-белые голуби, прилетевшие сюда прямо с иерусалимской горы, точно так же потерявшейся во времени, с древней горы, на чьей вершине застыли раз и навсегда три креста. Он зажмурился, надавил пальцами на веки, сосчитал про себя до десяти. Наваждение исчезло.

Минуту спустя повозка остановилась там, где дорога ныряла под сень деревьев.

– Все, – сказал извозчик. – Дальше не поеду, прощения просим. Ступайте прямо по колее. Как рощу наскрозь пройдете, там и деревню увидите, уж не ошибетесь.

Щукин, придерживая табакерку во внутреннем кармане пиджака, по-мальчишески спрыгнул в траву, с наслаждением потянулся, пару раз присел, чтобы размять изрядно затекшие ноги, втянул носом запахи летнего леса, полного буйной, бессовестной, самой вульгарной жизни. И все же здесь было что-то еще: то ли заплутавшее эхо, то ли предчувствие чьей-то смерти. Думать о подобном не хотелось, и он заставил себя улыбнуться.

Гаев спустился медленно, степенно, погладил уставшую кобылу по спине и крупу, обратился к ее хозяину:

– Послушайте, любезный, нам ведь потом в Корчеву нужно возвратиться, а из деревни вряд ли кто согласится везти. Завтра около полудня подберите нас на этом самом месте, получите ту же сумму. Сможете?

Возница отвел взгляд:

– Вот что я вам скажу, милостивый государь. Ежели думаете отсюда вернуться, то уж не следовало и приезжать. В Растопине приличным людям нечего делать.

Гаев растерянно улыбнулся, открыл было рот для возражений, но возница уже поворачивал лошадь, чтобы двинуться в обратный путь.

– Ладненько, мы как-нибудь сообразим, – пробормотал Гаев. – Как-нибудь.

Щукин рассеянно кивнул. Глядя вслед удаляющейся повозке, он тер пальцем бровь и мысленно последними словами ругал себя за то, что не воспринял всерьез совет пьяного хлыста.

III. Гаев

Роща подействовала на него странным образом: нервное напряжение, копившееся внутри невесть сколько времени, исчезло, уступив место непривычному, почти забытому спокойствию. Он шел по обочине дороги, ступая по свежей траве, и слушал тоскливые выкрики кукушки, считавшей кому-то остаток жизни. Гаев знал, что ему нужно делать. Всю дорогу он готовил себя к борьбе, к столкновению, к чужим слезам и собственной злобе, неуправляемой и мутной, как вода в горной реке, и только здесь понял: ему не обязательно забирать Зинаиду, увозить домой. Если у нее все хорошо, то он просто удостоверится в этом, даст немного денег, узнает, можно ли им писать друг другу, и отправится обратно с чувством выполненного долга. И револьвер системы Смита и Вессона, покоящийся на дне саквояжа, так и останется там лежать бесполезным грузом.

Нужно еще решить, как поступить с плетущимся следом зятем, с мразью по фамилии Щукин, которого ни в коем случае нельзя оставлять безнаказанным. То, что он натворил, непоправимо, а значит, ему придется понести суровую кару. Но все это потом, потом… Сейчас главное – сестра.

Они вышли из рощи и в самом деле сразу увидели деревню, лежащую у подножия невысокого и совершенно безлесного холма. Ровные, недавно подновленные заборы и крытые свежим тесом избы утопали в позднем грушевом и яблоневом цвету. Кое-где из труб тянулись к небу дымные струйки.

– Благолепие! – сказал Щукин. – Как на открытке.

Гаев хмыкнул. Да, Растопино выглядело аккуратным и ухоженным, будто бы только недавно выстроенным. Ни единого серого пятна, ни единой почерневшей крыши, ни детского крика, ни собачьего лая. Почему-то это настораживало.

– Как памятник на могилке, – не унимался Щукин. – Красота, да толку-то от нее?

Гаев недовольно повел плечами, прибавил шагу. Не хватало еще слушать трусливую болтовню бесхребетного ублюдка. Зря все-таки позволил за собой увязаться, незачем ему тут быть. Муженек, в душу мать его!

Они добрались до околицы за пять минут. Там их уже ждали. Три пожилых человека в темной одежде стояли неподвижно у плетня, ощупывали приближающихся пришельцев пристальными, недобрыми взглядами. Гаев и не рассчитывал на радушный прием, а потому решил сразу взять быка за рога.

– Здравствуйте! – произнес он бодро, слегка задыхаясь после быстрой ходьбы, но тут же осекся, рассмотрев встречающих вблизи. Мешковатые темно-синие зипуны из добротного сукна не могли скрыть оплывших фигур, а обрюзгшие, по-бабьи одутловатые лица не имели ни бород, ни усов и казались нелепыми масками, лишенными какого-либо выражения. Одинаковой длины сальные волосы, одинаково расчесанные на ровный пробор, усиливали это впечатление. Быстро справившись с изумлением, Гаев начал заново:

– Здравствуйте, уважаемые! Правильно ли я понимаю, что это деревня Растопино?

– Так, – сказал высоким и хриплым, а оттого похожим на воронье карканье голосом тот, что стоял в середине. Был он, судя по всему, старшим из троих и опирался на кривую клюку с костяной рукояткой.

– Позвольте представиться: Павел Григорьевич Гаев, из Петербурга.

Ни слова, ни движения в ответ.

– Прошу прощения, господа, если потревожил, но мне непременно нужно встретиться с матушкой Аграфеной. Могу ли я ее здесь найти?

Старик пожевал губами, сделавшись еще больше похожим на уродливую мужеподобную женщину. Глаза его слезились.

– Можно. Почто она тебе?

– В прошлом месяце с ней сюда приехала моя сестра, Зинаида Щукина, в девичестве Гаева. Собственно, ради сестры и прибыл. Проведать хочу.

– А я – ее супруг, – объявил Щукин, но ни один из троих не обратил на него внимания. Старик с клюкой снова жевал губами, долго, напряженно. Наконец несколько раз кивнул головой, словно соглашаясь с некими, только ему слышными, доводами, сказал:

– Ладно. Сестра, значит? Родная кровь, стало быть, надо проведать. Добро пожаловать на корабль, Павел Григорьевич. Ступай за мной.

Он повернулся и направился в глубь деревни. Двое его спутников пропустили следом Гаева со Щукиным и только потом двинулись с места сами – ни дать ни взять конвоиры, ведущие пленников. Впрочем, кроме очевидного и легко объяснимого недоверия, никаких проявлений враждебности Гаев не заметил. Эти люди, сектанты, христоверы, видели в нем чужака, явившегося из другого, опасного и полного соблазнов, мира. Не стоило удивляться ни их мрачным взглядам, ни их осторожности.

Старик ковылял медленно, тяжело опираясь на трость, и у Гаева было вдоволь времени, чтобы осмотреться. Улица, по которой они шли, поразила его своей чистотой. И покрытые искусной резьбой наличники, и палисаднички перед домами, полные разнообразных цветов, чьих названий Гаев не знал, и скамейки, сделавшие бы честь любому городскому парку, выкрашенные белой краской, – все дышало опрятностью, заботой и покоем. За тщательно вымытыми стеклами окон тоже красовались в горшках цветы и самовары на фоне ситцевых занавесок, расшитых цветными узорами.

Никакой живности Гаев не заметил. Ни кур, ни коз, ни собак, ни помета, ни признаков заготовки сена. Должно быть, обитатели Растопина не держат скотину, потому что не едят мяса и не пьют молока из религиозных соображений, решил он про себя. Такой диетой вполне можно объяснить странный внешний вид, тем более что немногочисленные прохожие, попавшиеся им навстречу, только подтверждали это предположение: у мужчин не имелось растительности на лицах, да и сами лица, пусть даже молодые и свежие, отличались нездоровой мягкостью черт; у женщин же, напротив, скользила в движениях и взорах излишняя, непривычная суровость, будто бы лишены они были в жизни всякой радости, свыклись с этим и не знали, что радость еще осталась где-то на свете.

Тишина над деревней стояла невероятная. Гаеву подумалось, что тут тише, чем в открытом поле, и уж точно тише, чем в роще. Ему не попалось на глаза ни одного ребенка и не удалось различить ничего похожего на разговор, смех или пение. Не будь людей на улице, он решил бы, что деревня покинута жителями.

– Вот сюда нам, – проскрипел старик, остановившись у одного из домов, никак не выделявшегося среди остальных, отворил калитку. – Давай-ка, милок, проходи.

Гаев повернулся к Щукину, бросил:

– Жди тут, – и последовал за стариком. Вдвоем они миновали двор, в котором на длинных и узких грядках рос лук, поднялись на крыльцо.

– Сестра твоя оживает, – сказал старик громким шепотом, взявшись за ручку двери. – Плохо ей, болеет пока. Но не бойся, мы за ней присмотрим, нам она родная.

За дверью оказались сени, загроможденные всяческой хозяйственной утварью, а уже оттуда Гаев со стариком попали в просторную, хорошо освещенную комнату. Здесь вдоль стен стояли обшитые медью сундуки и широкие лавки, на полу лежал домотканый холст в серую и красную полоску, а между двух окон примостился коренастый стол, крытый льняной скатертью с кистями.

– Садись, Павел Григорьевич, – сказал старик. – Я сейчас ее приведу.

Он проковылял через комнату к двери на противоположной стороне и скрылся за ней. Гаев разулся, опустился на лавку недалеко от входа, поставив саквояж рядом. Взгляд его упал на портрет, висящий над столом и изображавший седовласого мужчину в синем армяке с меховым воротником, держащего в руке гроздь винограда. Он смотрел прямо на Гаева, смотрел с легкой укоризненной улыбкой, как если бы знал о нем больше, чем сам Гаев. У мужчины не было бороды, только редкие усы, спускавшиеся прозрачной бахромой к подбородку по обе стороны от тонких кроваво-красных губ.

В соседней комнате скрипнули половицы, а через секунду дверь открылась, выпуская старика, ведущего под руку Зинаиду. Она двигалась с трудом и плохо скрываемой болью, была бледна и невероятно худа, глаза казались огромными на пожелтевшем лице.

– Зина! – Гаев вскочил, чтобы кинуться ей навстречу, но старик оборвал его, резко прижав палец к губам.

– Села раба Божия, наша нареченная, на белого коня, – прошептал он. – Злую лепость одним махом убелила. Эх и бесстрашная у тебя сестрица была, покойничек. Эх и смелая сестрица!

– В чем дело? – воскликнул Гаев, но старик снова прижал палец к губам, нахмурился сердито, замотал головой. Затем принялся усаживать женщину на лавку возле стола. Это далось Зинаиде нелегко, она морщилась от боли и даже закусила губу, чтобы не застонать. А когда, все-таки опустившись, замерла на лавке неподвижной восковой куклой, старик примостился на другой стороне стола и уставился на гостя обвиняюще.

– Не шуми попусту, – сказал он спустя несколько мучительно долгих мгновений. – Пустой шум лишь Антихристу в помощь.

Его каркающий фальцет резал уши. Гаев сдавил ладонями виски, пытаясь привести мысли в порядок. Всего одна папироса могла помочь, но он не знал, как сектанты относятся к курению, и почитал за лучшее не рисковать зря.

– Объясните пожалуйста, что здесь происходит? – сказал Гаев, собравшись с силами. – Что с ней?

– Приняла второе убеление, – торжествующе сообщил старик. – Вместе с первым, сразу! Батюшка наш, Кондратий Селиванов, – он указал на портрет, – не нарадуется, на нее глядючи! Позавчера только очистилась, на коня уселась, ну так пока лихоманка ее погрызет слегка.

– Лихоманка?

– Да разве ж просто стать белым голубем? Разве просто было Первому Христу из гроба подняться? Сопротивляется плоть, завсегда сопротивляется, а мертвечина – пуще любой другой! Ты вот смотришь на меня осоловело, Павел Григорьевич, но не смотреть бы надо, а слушать. Глаза обманут тебя. Они и прямо сейчас обманывают.

Гаев чувствовал, как внутри разгораются алым мирно тлевшие угли гнева. Его явно пытались охмурить, заставить усомниться в чем-то важном, поверить в некую истину, чей черед быть произнесенной еще не настал. Но ему не хотелось играть в игры со старым сектантом, не для этого он тащился в такую даль.

– Вы можете рассказать, что случилось с моей сестрой? – спросил Гаев снова, едва не срываясь на крик.

– Так я говорю, милок, однако ты не слышишь. Она воскресла из мертвых, поднялась на наш корабль, и теперь нет ей пути назад, только вперед, через море грехов в жизнь вечную, для агнцев уготованную. Да, страдания грызут плоть ее, но в страданиях сиих рождается заново дух, бессмертный и праведный. Или ты думал, можно из пучины сразу в небеса шагнуть, над тучами подняться? Не-е-ет, Павел Григорьевич, для того сперва надобно белым голубем обернуться.

Слушая стариковскую болтовню вполуха, Гаев внимательно разглядывал сестру. Что-то было не так с телом Зинаиды. Что-то было в ней изломанное, что-то от издыхающей кошки, раздавленной тележным колесом. Просторная холщовая рубаха, поглотившая ее хрупкую фигуру, не позволяла определить наверняка. Понимание вот-вот должно было явиться ему, но все не решалось, балансировало на краю сознания, будто забытое не вовремя слово, вертящееся на языке. Мешало растущее раздражение, мешал не стихающий фальцет:

– В райском саду научились Адам с Евою смерти, ну а мы обратно разучиваемся, отвергаем запретный плод, как отвергали его апостолы Лука и Иоанн, как спаситель наш, Кондратий Селиванов, заповедал. Не пугайся: тебе непросто уловить суть, но это оттого лишь, что не угнаться мертвому за живым.

Гаев ударил ладонью по лавке, рявкнул:

– Хватит! Кончай проповедь! Мне нужна матушка Аграфена! С ней хочу говорить!

Старик растянул мясистые губы в торжествующей ухмылке.

– Предупреждал же, – сказал он неспешно, чеканя каждое слов. – Обманывают тебя глаза, Павел Григорьевич. Ты с ней уже говоришь. Я и есть матушка Аграфена. Или батюшка Евграф, если так больше по душе.

Гаев застыл, потрясенный, а старик впился взглядом в лицо гостя, наслаждаясь произведенным впечатлением, ни на мгновение не замолкая:

– На нашем корабле нет ни мужчины, ни женщины. Живым это разделение незачем. Потому мы и живы, потому и бессмертны, что подобны ангелам.

Страшное понимание озарило наконец разум Гаева, ошеломило его. Задыхаясь, он вскочил, шагнул к Зинаиде. Старуха – или старик, или что там это была за тварь – метнулась наперерез с неожиданной быстротой, встала на пути, все так же криво усмехаясь, но Гаев схватил это жуткое существо за плечи и отшвырнул прочь. Аграфена рухнула на пол, гулко ударившись головой об пол, совсем по-старушечьи сморщилась в гримасе боли. Гаев же склонился над Зинаидой, сидящей перед ним.

Сестра молчала, равнодушная ко всему, кроме собственных мук. Она не узнавала брата и не понимала, что происходит. Даже на расстоянии Гаев чувствовал исходящий от нее жар. Ему всегда, сколько себя помнил, хотелось сделать то, что предстояло сделать сейчас. Тысячи и тысячи раз он представлял, как раздевает сестру, как гладит ее кожу, касается пальцами сокровенных мест, как она раздвигает перед ним ноги, раскрывая всю себя навстречу его напряженной, горячей плоти. Тысячи и тысячи раз он занимался онанизмом, воображая перед собой ее, идеальную, бесконечно желанную и абсолютно недоступную ему, запретную раз и навсегда, отделенную неодолимой преградой под названием «грех».

Что ж, вот, свершилось: он раздевает ее, задирает рубаху, складка за складкой, преодолевая сопротивление тонких бессильных рук, вдыхая запах больного тела, уже зная о кошмаре, таящемся под грубой холстиной, но не в состоянии остановиться.

Грудь Зинаиды, уродливо плоская, была перетянута бинтами, по которым слева и справа, чуть ниже уровня подмышек, расплывались коричневые пятна, влажные от еще сочащейся изнутри сукровицы. Внутреннюю поверхность бедер и низ живота тоже покрывала плотная повязка, темная между ног от запекшейся крови. Они хотели создать ангела, но вместо этого отрезали ангелу крылья.

Гаев взревел раненым зверем. Ярость, жгучая, гибельная, наполнила вены огнем, в висках застучали гигантские стальные молотки. Он отшатнулся от изувеченной сестры, шагнул к саквояжу, вытащил револьвер и выстрелил в старика, успевшего подняться на колени и пытавшегося дотянуться до откатившейся в сторону клюки. От грохота заложило уши, запах пороха защекотал ноздри. Существо, именовавшее себя матушкой Аграфеной или батюшкой Евграфом, взвизгнуло и опрокинулось на спину, подняв в воздух руки с широко расставленными скрюченными пальцами. Гаев подошел вплотную и выстрелил еще раз, в упор, прямо в мерзкое бесполое лицо. Пуля пробила правый глаз и разнесла затылок, расплескав по полу содержимое черепа, перемешанное с осколками костей и седыми волосами. Ноги старика, обутые в дорогие кожаные сапоги, заскребли по двухцветному холсту, сминая его, бесповоротно разрушая устоявшийся порядок вещей.

Закричала, завыла Зинаида – протяжно, противно, без выражения и перерывов. Гаев повернулся к сестре, но она по-прежнему не видела его, а смотрела, не моргая, на издыхающую в углу тварь.

– Я вернусь, – пообещал Гаев. – Я приведу помощь!

Из комнаты, заполненной едким пистолетным дымом, он выбежал в сени, а когда был на полпути к входной двери, та распахнулась. На пороге стоял один из стариков, что встречали его на околице вместе с Аграфеной. Не останавливаясь, Гаев выстрелил скопцу в сердце, перепрыгнул через медленно заваливающийся навзничь труп, выскочил на крыльцо. Солнце, клонящееся к западу, обожгло ему глаза.

Он слетел по ступенькам, затем через калитку – на улицу. Замер. Сердце внутри ходило ходуном, раскачивалось увесистым маятником. Жители Растопина приближались со всех сторон, встревоженные выстрелами и криками. Их было несколько десятков. Не мужчины и не женщины, а агнцы божие, белые голуби.

– Назад! – гаркнул надсадно Гаев. – Назад! Убью!

Он выстрелил куда-то в толпу, заставив ее отпрянуть, кивнул Щукину, оцепеневшему в растерянности у палисадника, сказал:

– Нам нужна полиция, – а затем рванулся вдоль по улице, прочь из деревни. Никто не пустился в погоню, не пытался остановить его или окрикнуть, встречные шарахались в стороны, и Гаев мчался изо всех сил в полной тишине, слыша только свое тяжелое дыхание да оглушительный стук сердца.

У околицы он остановился, хватая ртом воздух, оглянулся. Возле дома Зинаиды скопилось еще больше народа – наверное, все население этого окаянного места. Растопинцы не шумели, не суетились, просто сгрудились, как скот, собравшийся на голос хозяина. Щукина среди них видно не было. Ну и черт с ним.

Закололо в левой стороне груди. Гаев повернулся и торопливо зашагал к роще, пытаясь восстановить дыхание. Револьвер, горячий и еще дымящийся, приятно оттягивал руку. Он все сделал верно, а значит, и дальше справится, вытащит сестру из преисподней, куда та угодила по милости своего ненасытного муженька, отправит ее в больницу, найдет для нее лучших докторов, и все время будет рядом, и больше не оставит никогда. Нужно только добраться до Корчевы, обратиться за помощью к городовому – уже завтра от гнезда чудовищной скопческой ереси не останется камня на камне!

В груди кололо сильнее, стало отдавать в левое плечо и локоть. Ничего, ничего. Сейчас он достигнет рощи, выберет местечко поукромнее, передохнет недолго в теньке, переведет дух, выкурит папироску. Спешить незачем, никуда Растопино не денется. С сестрой самое страшное уже произошло: она обманута, искалечена, она – одна из них, и ничего с ней больше не сделается. А на супруга ее поганого наплевать. Пусть ответит за свои дела.

Под деревьями боль вспыхнула с новой силой, вгрызлась изнутри в ребра, ключицу, нижнюю челюсть. Ощетинилось не желающее сдаваться сердце сотней стальных шипов, застучало оглушительно, отчаянно. Или то был дятел? Закружилась голова, зелень вокруг заухала, захлопала в широкие, поросшие мхом деревянные ладоши. Гаев стонал сквозь зубы, пытаясь удержать стремительно гаснущий свет, но не удержал и упал на траву.

IV. Щукин

Когда началась пальба, Щукин стоял у палисадника, любуясь цветами. Люпины, гвоздики, пионы – в Москве ни разу не доводилось ему видеть таких роскошных экземпляров. Крики, раздавшиеся ни с того ни с сего внутри дома, не на шутку встревожили его, а грянувшие следом выстрелы привели в ужас. Ноги сделались ватными, и он едва успел развернуться на месте к тому моменту, как Гаев появился на улице.

Слов, сказанных ему шурином, Щукин не разобрал – от грохота револьвера звенело в ушах – а когда тот пустился бежать, хотел было последовать за ним, но в последний момент простая и чертовски ясная мысль возникла перед его внутренним взором: а что если Гаев убил Зину? Что если Гаев убил его жену?

Потому он сорвался с места, но не стал догонять шурина, а нырнул в калитку, поднялся к распахнутой двери дома. Сразу за порогом лежал, вытянув руки по швам, старик в окровавленном зипуне. Голова мертвеца была запрокинута назад, и остекленевшие глаза сурово глядели на непрошеного гостя.

– Зина! – позвал Щукин в полумрак сеней, не решаясь перешагнуть через убитого. – Зиночка! Ты там?

Никто не отозвался. Только клубился под потолком медленно ползущий к выходу пороховой дым. Тогда Щукин обернулся, намереваясь спуститься, чтобы найти другой способ проникнуть в дом, но крыльцо уже оказалось окружено растопинцами, и глаза у них были такими же, как у покойника в сенях. Они схватили Щукина, стащили вниз, впившись крепкими крестьянскими пальцами в рукава и штанины его костюма, а когда известный московский артист попробовал вырваться, получил незлобивую, но мощную оплеуху, от которой конечности сразу обмякли и исчезла всякая воля к сопротивлению.

– Это не я! – в отчаянии запричитал Щукин. – Вы же видели, это Гаев! Я не знал, что он задумал, клянусь, и про пистолет не знал! Я даже ехать с ним сюда не хотел!

Хнычущего и дрожащего, его проволокли через улицу, затащили во двор дома напротив. Кто-то накинул ему на голову мешок, а следом посыпались удары. Били кулаками, ногами, поленьями, били без жестокости, но в полную силу. Ослепленный Щукин метался из стороны в сторону, скулил от боли, рыдал в голос, умолял о пощаде. В конце концов от него отстали, перед этим связав руки за спиной и тщательно обыскав. Забрали все: серебряные часы, портмоне с деньгами, перочинный нож, записную книжку, табакерку, завернутую в носовой платок. Даже ремень вытащили. Щукин остался лежать на жесткой земле, захлебываясь слезами и кровью из разбитой губы. Мешок на его голове пах сеном и гнилью.

Что ему сказать? Что ему сделать? Что пообещать им? Разве не понятно: он не стрелял, он никогда в жизни ни в кого не стрелял и даже представить себе не мог, каково это – нажать спусковой крючок, выпуская в человека пулю? Разве похож он на убийцу, на заговорщика, на негодяя? Разве не очевидно, что имело место несуразное недоразумение? Сообразят ли они, где истина, различат ли ее, не испугаются ли отпустить безвинно пострадавшего восвояси, не решат ли избавиться от лишнего свидетеля?

Вопросов было слишком много, от их обилия темнота под веками начала вращаться, как бывало в юности после хорошей попойки, и Щукин испугался, что его сейчас вырвет. Ткань мешка плотно прилегала к лицу, ему приходилось дышать сквозь нее. Если содержимое желудка хлынет наружу, он просто-напросто задохнется.

Щукин попробовал пошевелиться, приподнять голову и тут же получил удар в живот, выбивший из него весь воздух. Целую вечность он провисел над черной пропастью, не имея возможности ни закричать, ни вдохнуть, а когда все-таки начал дышать, время не запустилось заново, перестало иметь значение. Рядом шуршали чьи-то шаги, слышались приглушенные голоса, иногда налетал ветер, шептал ветреные свои секреты листве груш или яблонь, росших неподалеку. И хотя Андрей Михайлович Щукин, тридцати двух с половиной лет, слышал все это, слышал он и многое другое: слова няньки, складывающиеся в давно забытую сказку, звонкий мальчишеский галдеж во дворе гимназии, скрип сосен над поляной, выбранной для пикника с девушкой, чье имя больше не имело значения, волну аплодисментов, катящуюся из зрительного зала и разбивающуюся о скалу сцены. Он лежал здесь, и он купался в овациях там, словно жизнь его не состояла из бесчисленных вчера и завтра, исчезающих одно за другим в мареве минувшего, а представляла собой сплошной узор, вытканный на ковре, узор, каждый фрагмент которого возможно рассмотреть и потрогать в любой момент.

Это видение было настолько захватывающим и прекрасным, что, когда несколько часов спустя Щукина вернули в действительность, подняв грубым рывком, он едва не разрыдался опять. Затекшие члены болели невыносимо, пальцы онемели и не шевелились. Судя по мраку и прохладе, просачивавшимся через холстину мешка, успела наступить ночь. Его развязали, повели под руки сквозь темноту.

Вели долго. Потом скрипнула впереди дверь, возник свет – оранжевый, теплый, под ногами появился дощатый пол. Кто-то сказал:

– На лавку давай.

– А то!

Щукина усадили, сдернули с головы мешок. Он долго моргал, привыкая к скудному освещению. Помещение было просторным, куда больше обычной горницы, но без окон. Повсюду иконы и распятия. В красном углу, перед иконой, изображавшей апостолов Луку и Иоанна, висела слабо чадящая лампадка. У стен стояли люди, одетые в белые рубахи, с горящими свечами в руках. Стояли и смотрели на него.

Страх вернулся, вернулся всеобъемлющим, несокрушимым. Задрожали кисти, затем губы. Зубы пришлось сжать изо всех сил, чтобы не стучали. Он казался себе жалким и смешным, но никто вокруг не улыбался. Лица, выступающие из угольно-черных теней под напором трепещущих огоньков, не принадлежали людям. Это были гладкие, дьявольские лица античных статуй, что тысячи лет подвергались воздействию ветра и солнца. Статуям смех неведом.

Но вот среди собравшихся послышался ропот. Открылась дверь, на пороге возникли трое. Первой вошла женщина, тоже в просторном молочно-белом балахоне, изможденная настолько, что кожа ее не отличалась по цвету от одеяния. Она двигалась медленно, осторожными, неуверенными шагами и явно едва держалась на ногах. Щукин узнал ее почти сразу.

– Зина, – выдохнул он. – Зиночка!

За ней вошли двое долговязых мужчин – мужчин ли? – похожих друг на друга как две капли воды. Первый нес пару жестяных тазов и ведро с водой, а второй держал в руках ножи с лезвиями необычной формы. От их вида Щукин задрожал пуще прежнего: это уже не он боялся, это тело билось в ужасе, сама плоть, бренная и уязвимая, бунтовала против того, что угрожало ей в ближайшем будущем. А мгновение спустя он заметил еще один предмет – Зина сжимала в ладонях знакомую маленькую табакерку из красного дерева.

– Здравствуй, Андрюшенька, – голос супруги был слаб, невыразителен, но пламя свечей отражалось в ее глазах, наполняя их страстью и жизнью.

– Здравствуй, жена.

– Не жена. Сестра. Теперь и навсегда я сестра твоя.

Щукин торопливо закивал, чувствуя, как по щекам текут слезы, прикусил губу.

– Не бойся, Андрюшенька. Не надо бояться, – она задумалась, подняла взгляд к потолку. – Вот я сегодня испугалась. Кричала от страха. Слышал, поди? Кричала, потому что не смогла за смертью телесной жизнь вечную рассмотреть.

Зина спохватилась, протянула Щукину табакерку:

– Держи, Андрюшенька. Это ведь поможет тебе не бояться?

– Да, да, – он трясущимися пальцами принял из ее рук деревянную коробочку. – Спасибо, родная!

– Я знала, что поможет. Видела, как ты нюхал из нее перед выступлениями для смелости. Сколько ведь смелости нужно, чтобы слова правильные не забыть, когда столько народу смотрит?! Мне бы ни за что не хватило, я перед людьми трусиха, только перед Господом смелая. И ты перед Господом не робей.

– Зиночка, я столько натворил… я так виноват.

– Ты мертвый, – она ласково провела ладонью по его волосам. – Как и Паша, как и Москва твоя ненаглядная с Петербургом. Все мертвые одинаковы. Но Христос воскрес, и ты воскреснешь. Смерть – это грех, а мы все на земле во грехе зачаты, от мужчины и женщины рождены. Убери грех, и смерти не станет. Убери мужчин и женщин, и ангелы будут ходить по земле, строить на ней Царствие Божие.

Пока она говорила, Щукин, стараясь не спешить, поочередно втягивал ноздрями белый порошок из табакерки, а долговязые близнецы, встав по обе стороны от него, совершали неторопливые, давно привычные им приготовления: протирали влажными полотенцами инструменты и ладони, проверяли остроту лезвий, наливали в тазы воду.

– Кормчий теперь за нами с небес приглядывает, – продолжала Зина отрешенным тоном. – Разве оставит он корабль свой на волю волн? Разве бросит детей духовных на произвол судьбы?

– Нет! – сказали в темноте несколько человек.

– Разве страшны кораблю бури и грозы? Разве справится с ним океан-море?

– Нет! Нет!

– Разве смерть осмелится на наш корабль ступить?

– Нет! Нет! Нет! – теперь уже отвечали все, голоса сплетались в дружный, стройный рев.

Зина часто замигала, словно пробудившись ото сна, огляделась, нагнулась к Щукину, прошептала ему на ухо:

– Не бойся, Андрюшенька. Смотри на меня.

Кто-то завел песню. Тонким, детским голоском, переливающимся подобно лесному ручью, журчащему по камням. Тотчас могучие ладони одного из близнецов железной хваткой сдавили Щукину запястья. Сгрудились вокруг громадные неразличимые силуэты, чьи-то руки ловко сняли с него ботинки, стащили брюки, а затем кальсоны. Другие руки развели в стороны его костлявые колени, и сразу сжалось все внутри, протестуя, не соглашаясь, прося пощады.

– Смотри на меня, – одними губами повторяла Зина, женщина, прекрасней которой не встречалось ему никогда, никогда, никогда. – Смотри на меня.

И он смотрел. На впалые щеки, на заострившийся нос, на лоб, покрытый испариной, на коротко и криво обрезанные волосы, на не успевшие зажить следы проколов в мочках ушей, оставшиеся от серег, подаренных им в первую и единственную годовщину их свадьбы.

Лезвие было очень холодным.

А песня росла, все новые и новые ручьи вливались в поток, медленный, но неудержимый, прозрачный, но способный сворачивать камни и разрезать горы. Эта песня стала ночью, стала слезами и пламенем свечей, стала тем, что происходило с Андреем Михайловичем Щукиным на полпути между смертью и жизнью вечной.

Выкатилось к нам ясным соколом

Огонь-полымя, жарка молния,

В корабль силушка —

Да несчетная!

Боль напоминала океан, взбесившийся, разъяренный океан, пахнущий медью. Боль не имела конца и края, не знала дна. Он тонул в ней, ничтожный человечек, игрушка неистовой стихии.

Лезвие было очень горячим.

Что-то с влажным шлепком упало в окровавленный жестяной таз. Обдав жаром, проплыл перед лицом раскаленный докрасна железный брусок, ударила в нос вонь паленого мяса. Человек тонул, и только песня не давала ему погрузиться в пучину с головой.

К нам сокол летит,

Святый Дух катит,

С награждением, со страданием,

С дарованием, с чистым серебром…

Серебро! Звенели серебряные колокола да колокольчики, разносили над миром благую весть. От звона этого трескалось небо и скрипел зубами мертвец, пробуждаясь, поднимаясь из ямы. То, что считал он прежде своей жизнью, в самом деле оказалось лишь узором на ковре, искусным, но бессмысленным набором пятен и орнаментов. Под топот и хлопки кружились посреди комнаты скопцы, отгоняли смерть, развевались белыми крыльями их рукава, раздувались парусами подолы рубах. И на тех парусах летел растопинский корабль через бурное море скорбей и горестей. Прочь, прочь, прочь. Гасли одна за другой свечи, валились на пол люди, бились в корчах, впуская в себя Святого Духа, привлеченного ароматом свежей крови. Звенели серебром колокола.

Совершается тайность Божия,

Тайность Божия заповедная,

От всего мира темного,

Мира темного, преужасного.

Он прошел, прошел костры огненны,

Слава, слава ему во веки веков! Аминь!

V. Гаев

Уже стемнело, но он еще оставался жив. Ночь пропитала рощу, вымыла из нее краски и звуки, рассыпала звезды в разрывах крон. От звезд веяло прохладой, и когда эта прохлада затушила жаровню в его грудной клетке, Гаев осторожно поднялся. Нужно идти. Пока спит зной, пока есть возможность дышать. С пути он не собьется.

Револьвер сунул за пояс, остывшая сталь обожгла кожу. Сколько патронов потратил? Три? Четыре? Произошедшее днем скрывал густой туман. Он убил кого-то, да? Да? Эхо в роще отозвалось на его мысли протяжными вздохами. Убил чудовище. Нечего тосковать, незачем горевать. Нужно идти. Пока мрак прячет его следы, пока сердце еще стучит.

Ноги еле двигались. К каждой из них словно прикрепили по корабельному якорю на тяжелой чугунной цепи. Ступней Гаев не чувствовал. Он тащил себя вперед пядь за пядью, цеплялся за стволы деревьев, опирался на каждый третий, чтобы перевести дух. Кора берез пахла пеплом.

Извозчик, тот самый, худой, сивобородый, висел над дорогой, повешенный на кожаном ремне, закрепленном у основания толстой ветви. Ремень и ветка поскрипывали, когда труп едва заметно покачивался из стороны в сторону. Он был без порток и без сапог, нижний край рубахи, прикрывающей ноги до колен, перепачкан черным. На мраморных в звездном свете коленях, голенях, ступнях – черные трещины потеков. Рот возницы, уродливо раздавшийся в стороны из-за давления петли на челюсти, был приоткрыт, в нем торчало что-то бесформенное, похожее на свернувшуюся комком дохлую крысу.

Гаев долго рассматривал мертвеца. Неужели тот все-таки вернулся за ними? Или не уезжал, ждал неподалеку, понимая, что чужаки вскорости попытаются сбежать из Растопина? Как бы то ни было, беднягу жаль. Гибель его была ужасна. Еще один повод побыстрее вернуться в Корчеву, поднять на уши уездную полицию, стереть в порошок эту адскую деревеньку!

– С тобой то же самое случится, – произнес за спиной знакомый, отвратительно самодовольный фальцет. – Ежели надумаешь сбежать. Повиснешь между небом и землей, с удом срамным в болтливом рту.

Гаев не стал оборачиваться. Батюшка Евграф, он же матушка Аграфена, не мог находиться здесь. Гаев теперь помнил, что сам прострелил ему голову, вышиб поганые мозги. Что бы ни стояло сейчас позади, оно лишь притворялось. Умело, но безнадежно.

– Много таких-то видывали, слуг антихристовых. Все вы приходите оттуда, из-за лугов наших, из-за полей, приносите ненависть, пытаетесь ее у нас посадить. Да только не взрастет, не вызреет. Мы сильны, сильнее нас никого нет. Мы от первородного греха отреклись, избавились, и вам не подвластны теперь.

Гаев обогнул повешенного возницу, вновь захромал от дерева к дереву. Его мутило. Чувства пропали куда-то, и он не ощущал уже ни боли, ни усталости, ни холода. Тело больше не было им, стало лишь механизмом, наподобие часового, стремительно выходящим из строя, с разболтанными шестеренками и пружинами – а где-то в глубине этого механизма, запертый среди ржавчины и гнили, бился в ужасе крохотный комок эмоций, надежд и мыслей, не имеющий не малейшего представления о том, что произойдет, когда последняя пружина лопнет, замрет последняя шестерня и вся эта громада наконец развалится на куски.

– А ничего не произойдет, – издевался тонкоголосый мертвец за спиной. – Развалится, и конец. Ты и так уже мертв, Павел Григорьевич, давно уже, с самого рождения. Только вместо могилы у тебя туловище, голова, руки и ноги. В могиле ведь одни грехи, потому во грехах ты и существуешь изо дня в день. Потому и с сестрой своей согрешил.

Гаев выхватил пистолет, обернулся, ожидая увидеть батюшку Евграфа с простреленной глазницей, сквозь которую будут различимы звезды, но увидел невысокого худощавого мужчину в синем армяке с меховой опушкой, с белым платком на шее и седыми волосами. Того самого, что смотрел на него с портрета в доме, где прятали Зинаиду. Он и сейчас смотрел точно так же: с упреком и снисходительной улыбкой, прощая заранее все обиды.

– Я не грешил с ней, – прохрипел Гаев. – Ни разу.

– Всякий, кто глядит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено в геенну, – издевательским тоном произнес Кондратий Селиванов. – Так я говорил почти две тысячи лет назад своим ученикам, так говорю и сейчас. Ты обречен, потому что жалел свою плоть, свою тягу к бабьей манде. Мы же не пожалели и обретем Царствие Небесное…

– Достаточно нравоучений! – перебил его Гаев. – Я уже понял, что вы лучше меня. Объясни другую вещь: ты ведь давно умер, так? Верно?

– Ошибаешься. Я не могу умереть. К чистому грязь не липнет, а смерть есть грязь, самая грязная из всех.

– Хорошо, – Гаев взвел курок, поднял револьвер. – Проверим.

Он нажал на спусковой крючок. Выстрел пробил круглую черную дыру во лбу Селиванова, но тот и бровью не повел, продолжал стоять и смотреть с бесстрастной, сводящей с ума укоризной. Гаев нажал на спуск снова, и снова, и снова, и снова – пули, которые оставались в барабане, и пули, которых не должно было там быть, одна за другой врезались в физиономию знаменитого лже-Христа, осужденного за ересь и скончавшегося в Евфимиевом монастыре семьдесят лет назад. Они смяли ему лоб, разодрали в клочья щеки, раздробили нос и правую скулу, раскрошили зубы, проломили верхнюю челюсть, оторвали ухо. Они насквозь пронзали голову, вышибая мозги, разваливая череп на части, пачкая сияющую седину алым.

Устав стрелять, Гаев опустил пистолет и стал завороженно смотреть, как в кровавом комке, едва держащемся на плечах Селиванова, извивается что-то склизкое, то ли черви, то ли змеи, то ли пальцы, создавая из ошметков плоти новую форму, стремительно выстраивая новое лицо.

Только это было другое лицо.

– Неправда! – заорал Гаев во все горло. – Неправда! Тебя нет, тебя нет здесь! Нет!

– Это так, – ответила Зинаида голосом батюшки Евграфа, матушки Аграфены и Кондратия Селиванова. – Но ведь и тебя самого здесь тоже нет.

– Что ты мелешь? – Гаев нахмурился, вздрогнул и открыл глаза. Его окружала непроглядная темень, а лицо было влажным от росы. Он лежал там же, где упал днем, на краю рощи, в двух шагах от дороги. Со стороны деревни доносилось стройное многоголосое пение, и, с трудом повернув голову, он увидел огни фонарей на околице Растопина.

Проклятье! Неужели все примерещилось? Неужели не было ничего: не уходил, не видел погибшего возницу, не пытался расстрелять Селиванова? Гаев нащупал револьвер рядом с собой, поднял, намереваясь переломить его и проверить содержимое барабана, но обнаружил, что левая рука не слушается. Он заскрипел зубами от злости и несправедливости, попробовал пошевелить левой ногой – тоже безрезультатно. Вся левая половина тела отказывалась подчиняться и больше не принадлежала ему.

Между тем, растопинцы приближались – множество бледных фигур с тусклыми светильниками и медленной, торжественной песней. В отчаянии Гаев решил укрыться в стороне от дороги и пополз сквозь траву на животе, используя только правые конечности, кряхтя от натуги. Не прошло и минуты, как пожар в его груди вспыхнул вновь. Жгло так, что он не сдержался, вскрикнул, выругался по-черному, понимая уже всю безнадежность положения своего. Жжение усиливалось с каждым вдохом, и будто в ответ на это дыхание застопорилось, заскрежетало в горле, просто прекратившем пропускать воздух. Гаев привалился спиной к березе, мокрый, перепуганный, раздавленный, и смотрел, как идут к нему смолкшие скопцы, заставляя лес шевелиться в мутных отсветах фонарей.

Они столпились вокруг, безразличные и высоченные, как корабельные сосны. Ни один не сказал ни слова. В тишине выстукивало финальные свои удары обреченное, не совладавшее с яростью сердце Гаева, обращались в лед ступни и кисти, врастали в жадную, вечно голодную землю.

Двое скопцов, шедших последними, приблизились вплотную, и он долго рассматривал их, прежде чем узнать. Зинаида и Щукин, сестра и ее муж, сестра и ее брат, а точнее, не сестра и не брат, ни то ни другое, никакого разделения между ними, они – одно и то же, и останутся одним навсегда. Оба в белом, ладонь в ладонь. Сестра не будет ему принадлежать больше, даже во снах, даже в горьких греховных мечтах, потому что не будет больше ни снов, ни мечтаний, ни грехов, ни сестры.

– Помолитесь, сволочи, – прошептал с ненавистью Гаев коченеющими губами. – За меня.

Молчание. Сердце запнулось, в груди наступила страшная пустая тишина. Уже проваливаясь в эту тишину, Гаев поднял руку с пистолетом, навел на сестру. Но выстрелить не успел. Иногда то, чего желаешь сильнее всего, не случается никогда.

Оксана Ветловская

Закон равноценного обмена

Этого ребенка Волгин отдал сам. Собственноручно. Самое ужасное, ребенок улыбался. Волгин, по правде говоря, не верил, что такое вообще бывает. То есть он слышал еще в мединституте – от опытных акушеров на перекурах, на практике – будто только что рожденные дети могут улыбаться, но с молодым задорным скептицизмом относил подобные рассказы по части баек. Вроде того, что тело умершего человека становится чуть легче – ровно на столько, сколько весит отлетевшая душа.

Ребенок, склизкий, синюшный, со странноватым нездешним личиком только пришедшего в этот мир создания, проорался, посмотрел на Волгина удивительно ясными глазами и совершенно отчетливо ему улыбнулся. А затем к Волгину шагнула медсестра Рози, которая, скучая, наблюдала за родами, и забрала этого ребенка. И Волгину ничего не оставалось, кроме как отдать его. Все равно ребенка забрали бы – если б понадобилось, то силой, и тогда Волгину ох как не поздоровилось бы. А Волгин хотел жить. Кроме того, он здесь был нужен. Очень нужен.

Роженице Волгин ничего не стал объяснять, она и так все знала, более того, была готова к такому повороту событий и даже, кажется, восприняла произошедшее с облегчением. В конце концов, с детьми тут было куда труднее, чем без детей. Пеленок не было. Воды тоже не было – точнее, шла ледяная в душевых по утрам, а в другое время каждый поход за водой грозил смертельной опасностью. И от работ по прошествии некоторого времени матерям было не отвертеться: отпуска по уходу за ребенком тут никто не давал. И сейчас-то Волгину придется убеждать начальство, чтобы женщине дали отлежаться хоть пару дней.

Волгин принял послед, тщательно проверил его на целостность, убедился, что у пациентки нет сильного кровотечения, и оставил ее на попечение Леньки, парня с незаконченным ветеринарным образованием, смекалистого и рукастого, хватающего навыки огромными порциями, как сам Волгин еще недавно хватал, почти сразу после меда оказавшись сначала в полевом госпитале, а потом здесь. Тут-то и насобачился принимать роды: лагерь был смешанным, полно женщин, особенно много почему-то беременных. Будто специально свозили их сюда. А так специальность у Волгина была – терапевт. Это здесь он стал и хирургом, и акушером, и инфекционистом, и психологом, и чуть ли не священником, и бог знает кем еще. И в Бога комсомолец Волгин поверил именно здесь. Ничего ему больше не оставалось. Просто нужен был кто-то еще, кроме него самого. Слишком страшно было оставаться крайним.

Как сейчас. Вот как сейчас.

Подобное случалось каждые несколько дней, а иногда и не по одному разу в день. И каждый раз после того, как все заканчивалось, Волгин принимался «метаться», как это называл старший коллега Станислав Вольфович: быстро вышагивать, почти бегать по «кранкенбау», по центру прохода, вдоль длинной печи, которая, впрочем, редко затапливалась. Бегать, нарочито топать, растирать нервный тик на левом глазу. Только чтобы не слышать бульканья за крайними нарами – и не видеть, как там, в углу, одна из трех приставленных к нему медсестер-немок (Рози, Грета, Хильда) топит в бочке очередного только что рожденного ребенка.

Волгин резко развернулся в конце барака, все-таки мельком увидев, как Рози распахивает дверь и выкидывает на улицу что-то небольшое, на что мигом набрасываются полчища вездесущих крыс. Тело ребенка. Того самого ребенка, который Волгину улыбнулся.

По студенческой привычке, дико хотелось курить, но это был холостой позыв, как рвота при пустом желудке, – дым, любой, совершенно любой, даже малейший привкус дыма Волгин не переносил с тех самых пор, как нюхнул здешние жаровни, на которых сжигали тела умерших узников, – а случалось, еще и не совсем умерших… Это было небольшое отделение Аушвица. Крематориев-печей тут пока не было. Еще не успели построить.

Порой Волгину думалось, что от сумасшествия его спасает только ответственность.

Три близко стоящих, с крытыми переходами, «кранкенбау» – больничных барака. Хлипкие дощатые постройки, в решето прогрызенные крысами, с земляным полом и двумя рядами трехэтажных коек. Посередине длинная печь с двумя топками по краям, точнее две печи, соединенные длинным горизонтальным дымоходом. Именно на этом кирпичном дымоходе, единственном хоть сколько-нибудь пригодном для подобных дел месте, Волгин осматривал, оперировал, принимал роды. Рядом неотлучно находился Ленька – помогал, отгонял осатаневших крыс и, конечно, учился. Волгин старался объяснять каждое свое действие. Он сознательно готовил себе замену – мало ли, на всякий случай. Пулю можно было словить ни за что, просто по прихоти охранника на вышке. Не уберег бы и застиранный белый халат, надетый поверх полосатой робы.

Хотя и без пули запросто можно было окочуриться. Здешний коллега Волгина – более того, старший друг, более того, учитель, Станислав Вольфович Козаржевский, блестящий хирург, способный при почти полном отсутствии инструментов делать невероятные вещи, полгода тому назад сгорел от скоротечного туберкулеза, как на незримом костре. Туберкулез, пневмония, дизентерия, тиф накидывались на изнуренные голодом тела заключенных, будто крысы, которые тут озверели настолько, что кусали лежащих на нарах больных и могли броситься прямо в лицо склонившемуся над койкой врачу. С тех пор как Станислава Вольфовича не стало, Волгин остался крайний. Крайний перед Богом. Дощатый «кранкенбау» иногда представлялся Волгину утлым кораблем, который он, неопытный капитан, почти вслепую ведет сквозь бурю бушующей кругом смерти.

Почти полное отсутствие лекарств – официально лагерный лазарет снабжали лишь аспирином. Вместо бинтов – тонкие бумажные ленты. Шприцов мало, и кипятить их негде, так что приходилось многажды использовать нестерильные. Солома в матрасах, задубевших от пота и испражнений, давно истерлась в пыль, и больные лежали, почитай, на голых сучковатых досках. В довершение всего, пациенты не были избавлены от селекций: каждую неделю в больничные бараки аккуратно захаживал пахнущий одеколоном и до скрипа выбритый доктор Шпехт, главный лагерный врач, властвовавший в лабораториях по соседству, и интересовался, кто из обитателей «кранкенбау» представляется Волгину «очевидно нежизнеспособным». И всякий раз Волгин рьяно доказывал, что таких нет, что жизнеспособны все, что у каждого из его пациентов есть шансы на выздоровление. Но доктор Шпехт неуклонно требовал свою дань в виде людей, отправляемых в лаборатории для инъекции фенола в сердце.

– Мои отчеты, коллега, должны включать определенное число убывших! Кто тут зря поглощает паек, кто тут объедает своих товарищей, кому давно пора освободить место? Думайте, думайте, дорогой коллега, иначе отправитесь на процедурку вместо ваших смертников.

И неизбежно Волгину приходилось выбирать: кто уже точно не поднимется с больничных нар, кто своей смертью спасет чью-то жизнь. Иногда доктор Шпехт отбирал узников для других, не менее страшных дел – для испытания новых лекарств, либо какого-то химического оружия, или в качестве материала своим практикантам, которые под его снисходительным руководством резали и пришивали что хотели и как хотели, ни в грош не ставя жизнь лагерников. После лабораторных опытов Волгину приходилось собственноручно выцарапывать людей с того света. Зачастую уже безрезультатно. Поэтому при отборе для лабораторий Волгин, напротив, всячески доказывал, что его пациенты слишком слабы для экспериментов. И все равно ему приходилось выбирать. Всегда приходилось выбирать.

Спасать чью-то жизнь ценой чьей-то смерти.

Благодарение Богу, Волгин великолепно владел немецким. Именно здесь он не раз добрым словом помянул настойчивость родителей-германистов, когда-то натаскивавших его на сильные глаголы, как другие натаскивают детей на фортепианные гаммы: шпрехен, шприхьт, шпрах, хат гешпрохен, и еще дни, когда дома говорили только по-немецки, свихнуться можно, отчасти именно в пику родителям Волгин поступил в мед (чтобы тут же провалиться в ад латыни и анатомии) – и вот, надо же, где и как все это пригодилось… Вообще, среди своих по большей части «немых» пациентов (поляки, русские, украинцы, белорусы), знающих по-немецки лишь свой личный номер да основные команды, Волгин был сущим посредником между миром заключенных и миром надзирателей. Восприятие эсэсовцев, фанатично разделявших все вокруг по принципу «свой-чужой», на Волгине неизменно давало сбой. Немецкоговорящий, с безупречным произношением Волгин и внешне походил на немца, причем на идеального, плакатного немца. Рослый, белокурый и пронзительно-голубоглазый, он вызывал у нацистов некое зоологическое уважение. Этим Волгин пользовался просто отчаянно, на самой грани дозволенного. В открытую требовал у Шпехта лекарства, инструменты, перевязочный материал – и порой действительно получал. Мало, гораздо меньше нужного, но получал. Более того, приставленные к нему медсестры Рози, Грета и Хильда, эти бездушные колоды, задастые немки, топящие в бочке младенцев, в открытую желали с ним переспать, наплевав на любые свои расовые запреты. От недоедания и хронической усталости в чертах Волгина только заострилась и без того иконописная, аскетичная и строгая красота. Медсестры призывно склабились ему и звали его «наш прекрасный русский доктор». Волгин отчетливо понимал: затей он интрижку с кем-нибудь из немок, да хоть со всеми тремя разом, снабжение лазарета сразу заметно улучшится, в обход правил из шпехтовской лаборатории хлынут лекарства, бинты, инструментарий – но вот это уже далеко превосходило его силы. Дело было даже не в том, что Волгин и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя мужчиной в плотском смысле. Просто сам вид этих трех женщин, как ни в чем не бывало утопивших сотни крохотных, с едва перерезанной пуповиной детей, вызывал у Волгина такую лютую, до хрипа, утробную ненависть, что ему хотелось только одного: сомкнуть пальцы на горле каждой, опустить головой в ту самую бочку и дождаться конвульсий. С торжеством, с величайшим наслаждением. Именно эта воображаемая картина помогала Волгину хранить самообладание, когда от немок особенно тошнило.

Все, решительно все в лагере было за гранью человеческого. Но именно порядки в отношении детей оказались наиболее невыносимы. Когда Волгина еще только привезли сюда, новорожденных тут топили подряд, без разбору. Потом возникли новые правила: светловолосых и голубоглазых младенцев забирали, чтобы «германизировать» – отдать в бездетные немецкие семьи, а всех прочих, особенно детей евреек и цыганок, по-прежнему топили, как котят, тогда как сам Волгин не смог бы утопить и котенка… С той самой поры рождение блондинистых детей («беленьких», как, помнится, ласково называла таких бабушка) стало праздником. Счастье было, когда светленькие дети рождались у евреек – таких младенцев Волгин буквально втюхивал Рози, Грете или Хильде, обрушивая на их тупые головы всю мощь нацистской казуистики, в которой навострился, беседуя с доктором Шпехтом. И детей уносили кормилицам.

Немилосердна была судьба по отношению и к тем младенцам, которые не годились для онемечивания, но избегали участи быть утопленными. Иногда такое случалось при ночных родах, когда дежурной медсестре было лень торчать в «кранкенбау» и она дрыхла где-то в лабораториях. Спасенных младенцев матери всячески скрывали от надзирателей. Отказывали себе в пайке, чтобы выменять на него простыню, которую можно было бы разорвать на пеленки. С риском для жизни выходили из лазарета за водой (покидать «кранкенбау» пациентам категорически запрещалось, особенно ночью, когда охранники стреляли во все, что движется; из ночных вылазок узники частенько уже не возвращались). Обычно воду для женщин приносил Ленька или сам Волгин, но порой не было ни малейшей возможности отойти от импровизированного операционного стола. Выстиранные пеленки матери сушили на собственном теле. Дети тем временем медленно погибали: редко у кого из истощенных женщин было молоко. Младенцы, все до одного вопреки ужасающим лагерным условиям рождавшиеся крепкими и голосистыми, сначала от голода прекращали плакать, только тихо стонали. Затем их кожа становилась тонкой, прозрачной, так что были видны сосуды, сухожилия, даже кости. Потом дети превращались в обтянутые кожей скелетики, потом умирали. И тогда матери, сами истощенные до полного отупения чувств, оставляли их крысам – хоронить было негде, да и не было сил; не на нацистские жаровни же нести. К тому ж матерей весьма скоро после родов переводили в общие бараки и отправляли, как всех, на работы, что только приближало гибель младенцев. Такие матери и дети были еще одним гвоздем в душе Волгина, одним из многих. Таких он до последнего старался удержать в «кранкенбау», где, по крайней мере, не надо было никуда отлучаться, а в полу под нарами были вырыты тайники, куда можно было спрятаться на время селекций.

…«Метания» Волгина, так и бегавшего по бараку туда-сюда, прервал Ленька:

– Гавриил Алексеич! Гавриил Алексеич!

– Чего? – дернулся Волгин, мигом возвращаясь из мрачных мыслей в еще более мрачную действительность. – Кровотечение все-таки сильное?

– Не, у родильницы все нормально. Там вас этот зовет, как его… Вильчик?

– Вильчак! Черт бы его побрал! Я ему сто раз говорил, чтобы даже не приближался к моему лазарету!

Глухо радуясь, что сейчас можно будет выплеснуть безысходность вместе с яростью, Волгин пошел к двери, возле которой ждал, не решаясь войти, Яцек Вильчак, один из верховодов лагерного Сопротивления. Уже в самой фигуре Волгина, высокой, сутулой, с угрожающе склоненной головой, было что-то такое, отчего Вильчак сразу попятился.

– Пан Волгин, у меня до вас дельце есть… Небольшое дельце…

– Только не говори, что заболел, – с ненавистью сказал Волгин.

– Боже упаси, пан! – Тут Вильчак аж присел, но все-таки осмелился выпалить шепотом:

– Знаем, у вас в бараке солидные тайники есть. Оружие бы нам спрятать. Очень надо. Обыски пошли. Вас ведь сам комендант чуть ли не своим считает, у вас точно искать не будут. Э!..

Волгин схватил поляка за грудки и мерно затряс в такт своим словам:

– Я тебе говорил – не ходить к лазарету? Говорил. Обещал пинка дать, если еще сунешься? Обещал. Я тебе, говнюку безмозглому, твое оружие знаешь куда засуну…

Вильчак отлично говорил по-русски, и потому Волгин не отказал себе в удовольствии подробно растолковать на великом и могучем, куда именно поляк должен засунуть свое оружие и каким именно образом Волгин хотел бы использовать все здешнее Сопротивление.

– У меня пациенты, дурак. У меня роженицы. Я денно и нощно бьюсь, чтобы все эти люди жили, а такие, как ты, играются в героев! Вы, спартаки, играете, а другие гибнут!

Еще Станислав Вольфович заповедовал: не связываться с Сопротивлением. Дело врача – лечить. Ни до чего иного врачу не должно быть дела. Особенно до мероприятий, за которые можно заплатить жизнью – цена этой валюты и так несказанно высока. Вскоре после смерти друга и учителя Волгин забыл об этой заповеди. Позволил устроить штаб Сопротивления в пристройке инфекционного барака. Был раньше такой. Отдельный четвертый барак. Там заправлял Збышевский, отличный инфекционист, у которого Волгин многому успел научиться. Кроме того, к счастью или несчастью, вместе со Збышевским в лагере оказалась его жена, известный польский гинеколог-акушер, автор нескольких монографий. Именно она научила Волгина, как отделять плаценту вручную. Збышевские с радостью приняли членов лагерного Сопротивления, а Волгин коллег не отговорил. Хотя мог бы. Тот барак, инфекционный, эсэсовцы после обысков просто сожгли дотла вместе с лежавшими на нарах больными. Господи, как они кричали. А Збышевских расстреляли. Комендант лагеря Клаузен, небольшой и чистенький, с лицом как детская попка, похожий на купидона в униформе, тогда подошел к Волгину и спросил: «Может, и вас поставить к стенке, доктор?» В Волгине от страха и отчаяния просыпалась полная бесшабашность, не раз выручавшая его и при сложных операциях, и в родовспоможении, – спасла она его и тогда: «Да что хотите, герр комендант, могу и к стенке встать, и на плацу без штанов сплясать, только прежде позвольте мне тех идиотов из Сопротивления лично утопить в отхожем месте». Клаузен сочно заржал и оставил Волгина в покое.

– Вы, пан доктор, все сидите в своей норе, как крыса! – запальчиво воскликнул Вильчак. Волгин так встряхнул поляка, что зубы лязгнули, но тот не унимался:

– Сидите и ждете, пока фрицы построят газовые камеры, как в большом Аушвице! Тогда вы отправитесь туда вместе со всеми своими пациентами! А ведь можно устроить восстание, можно бежать отсюда!

– У меня, знаешь, пациентка только что родила. Куда она, интересно, побежит, а? Может, ты ее на себе потащишь?

– Здесь все погибнут, все до единого. И без газовых камер погибнут. Матерь Божья, пан доктор, вы редко куда выходите и даже не представляете, что тут за место! По-вашему, отчего запрещено выходить из бараков ночью? Как думаете, почему здесь до сих пор нет печей? Почему трупы жгут прямо так? Вы хоть раз видели, куда деваются кости? Ваши немки столько мертвых детей повыкидывали, здесь все кругом должно быть в костях – где они?

– Крысы растащили, идиот, – тяжело сказал Волгин. – Они и тебе яйца отгрызут, если будешь торчать тут слишком долго. Гуляй отсюда. – С этими словами Волгин развернул поляка и отвесил ему крепкого пинка под зад. Вильчак с хорошим ускорением пробежал вперед, чуть не хлопнувшись в грязь, но так и не унялся:

– А ведь я могу организовать вам лекарства, пан доктор! Какие угодно, все, что пожелаете! Подумайте, пан доктор! Вы можете спасти не только наше дело, но и кого-то из ваших пациентов, прямо сейчас!

– Пошел!.. – погрозил ему кулаком Волгин. – А не то догоню и так вмажу, что копчик тебе сломаю! Сам сломаю – сам починю!

Поляк невольно схватился пониже спины – видать, уже неплохо получил – и наконец убрался прочь.

Только теперь Волгин заметил группу немецких офицеров, подошедших уже совсем близко. Одним из них был главный лагерный врач Шпехт.

– Что у вас тут происходит, коллега? Опробуете альтернативные методы лечения?

– Добрый день, доктор Шпехт. Да вот, видите, симулянта прогнал, – соврал Волгин.

– Если еще сунется, напомните ему, что за симулирование полагается расстрел. Познакомьтесь с доктором Нойманом, коллега, он специально приехал из Берлина, чтобы побеседовать с вами. Представьте, слухи о ваших методах родовспоможения дошли даже до столичных клиник.

– Добрый день, доктор Нойман, – поздоровался Волгин. – Сразу смею вас заверить, никаких особенных методов у меня нет…

Доктор Нойман, в эсэсовском чине, как и все здешние немецкие врачи, оказался упитанным симпатягой, похожим на хорошо набитое чучело тюленя, с совершенно стеклянными выпученными глазками на круглом лице, украшенном светлыми усиками. Он уставился на Волгина с большим любопытством.

– Так вы и есть Габриэль Волгин? – произнес Нойман его имя на немецкий манер. – Выглядите вы как немец. И говорите как немец. Ваши предки – немцы?

– Нет, русские.

– Это правда, что за целый год ежедневного родовспоможения в здешних антисанитарных условиях у вас не было ни одного смертельного случая ни среди матерей, ни среди младенцев? Ни мертворождения, ни заражений?

– Да, это правда, доктор Нойман. Все матери выжили. Младенцы рождались здоровыми и если умирали, то позже, от голода… или от других причин.

– Самые современные немецкие клиники не могут похвастаться такими показателями! – В стеклянистых глазах Ноймана Волгин прочел смесь невольного восхищения и злобной зависти. – А у вас тут полное свинство, нет элементарных препаратов… Как вы объясните свой успех?

– У меня были хорошие учителя. В частности, польский доктор Ирена Збышевская. Первые полгода я работал под ее руководством. В остальном… Возможно, здешние условия будят в человеческом организме некие дополнительные жизненные резервы. Возможно, истощенные тела матерей-лагерниц не привлекают даже патогенные организмы. Возможно, мне просто очень везет. Возможно… это просто воля Божья, доктор Нойман.

– Воля Божья, – зло повторил Нойман. – Знаете ли вы, доктор Волгин, что это отделение Аушвица создавалось специально для беременных? Для самок унтерменшей. Для цыганок, евреек, славянок и прочего сброда. Чтобы они здесь подыхали в грязи. Чтобы кормили собой землю, на которой затем зацветут немецкие сады. Недаром сюда стараются не привозить заключенных с медицинским образованием, а вы здесь оказались по досадной случайности. Вам, доктор Волгин, знакомо такое понятие, как закон равноценного обмена?

– Это из алхимии? – бесстрастно уточнил Волгин.

– Именно так. Согласно этому закону, если где-то убудет – в другом месте непременно прибудет. Чем больше загнется детей у представителей низших рас, тем больше родится здоровых арийских младенцев. А вы нарушаете наш порядок! Это из-за вас немецкие дети рождаются слабыми и больными! Это из-за вас немецкие матери страдают в тяжелых родах! Потому что вы спасаете унтерменшей! Я подумаю, что с вами делать. Жаль, что вы не немец. Правильно было бы увезти вас в Берлин, чтобы вы работали на благо Германии. Я обсужу этот вопрос со своим начальством. Надеюсь, вы не идейный коммунист? Хотя вряд ли, раз вы рассуждаете о Боге.

– Я врач, – сказал Волгин. – Меня не интересует ничего, кроме пациентов.

Да он просто чокнутый, этот Нойман, брезгливо думал Волгин, через некоторое время возвращаясь из шпехтовской лаборатории с ящиком лекарств под мышкой. Очередной буйный психопат. Среди эсэсовцев вообще хватало людей с психическими отклонениями. Что делать, если и впрямь увезут из лагеря? Как тут будет Ленька, справится ли?.. Нет, лучше пока даже не думать. Шпехт выдал лекарства, анестетики, шприцы, перевязочный материал, перчатки – надо работать.

Волгин вместе с Ленькой обошли пациентов, дали лекарства, сменили повязки, осмотрели парня, которому надзиратель раздробил руку лопатой во время дорожных работ – по идее, руку надо было ампутировать, чтобы не началось заражение, но Волгин, как это часто с ним бывало, во время операции руководствовался не столько логикой, сколько необъяснимым велением интуиции, и рискнул, руку оставил, и теперь парень явно шел на поправку. Во время осмотра Волгин непременно беседовал с пациентами – каждого расспрашивал, каждому говорил что-нибудь ободряющее.

– Хорошее слово порой стоит обезболивающего, – учил он Леньку.

– Я даже со скотиной разговаривал, когда на ветеринарном учился, Гавриил Алексеич, – щербато улыбался Ленька. Зубы ему выбили уже здесь, в плену.

Когда Волгин заглянул в свою каморку в конце барака, чтобы взять из шпехтовского ящика с препаратами еще пару ампул пенициллина и шприцы, то обнаружил, что ящик пропал. Он чертыхнулся, выглянул из каморки, позвал Леньку, но вместо Леньки из полумрака к нему шагнула одна из немок-медсестер, Хильда.

– Ты что-то потерял, красавчик? – тихо спросила она.

– Где ящик с лекарствами?

– Это незаконная поставка, милый доктор. По правилам, твои пациенты не должны получать таких лекарств. Они предназначены только для наших солдат. Я забрала ящик. Но ты можешь вернуть его, если заглянешь в ординаторскую лаборатории сегодня вечером. Получишь не только лекарства, но и кое-что еще. – Медсестра шагнула ближе и протолкнула пухлое колено ему между ног.

Волгин смотрел на нее строго и спокойно.

– Меня пациенты ждут, Хильда.

Немка подождала еще немного и отодвинулась.

– Подумай, доктор. Твоим пациентам нужны лекарства. Как надумаешь – приходи. Только не слишком поздно. Сам знаешь, ночами по лагерю ходить запрещено, – улыбнувшись напоследок исподлобья, Хильда ушла.

Ну и что теперь делать-то, тоскливо подумал Волгин. Чего ей неймется, гниде, эсэсовцев ей, что ли, не хватает? Препаратов больше не было. Вообще. Даже аспирина, даже бумажных лент. Асептиков и антисептиков тоже не было. В бараке для рожениц у него лежала украинка на сносях, с огромным животом, родит со дня на день – откуда-то Волгин точно знал, что там тройня, первая в его практике: трое отличных пацанов, которые будут спасены, пристроены в немецкие семьи, но вот сами роды будут очень тяжелыми. Что он будет делать без раствора йода, без хирургических нитей, как будет зашивать многочисленные разрывы?

Волгин снова принялся метаться по бараку, сопровождаемый взглядами своих пациентов. А и пойду, с гадливым отчаянием подумал он. Пойду и потребую у твари вдесятеро больше препаратов. И оттрахаю так, что не поднимется. Если, конечно, женилка сработает. А как вообще может сработать на навозную кучу, на разжиревшую лагерную крысу, на груду отбросов? Похотливая детоубийца была гаже всего этого, вместе взятого.

– Гавриил Алексеич, – тихо позвал Ленька, прекрасно видевший, что на душе у Волгина и так погано. – Там опять этот поляк пришел…

– Убью! – Волгин метнулся к выходу из барака и вдруг вспомнил – о чем там трепался Вильчак? Говорил, что может «организовать» лекарства… Лекарства! В обмен на предоставление больничных тайников лагерному Сопротивлению. Что хуже? Опасность или мерзость? А если Хильда обманет его и не вернет ящик? С нее еще как станется.

– Я согласен, – с ходу выпалил Волгин в лицо Вильчаку, который явно приготовился к очередному граду ругани и тумаков и оттого поначалу даже растерялся. – Тащите ваше чертово оружие, тайники я покажу. Но лекарства мне нужны прямо сейчас.

– Спасибо, пан доктор. Я знал, что вы нам поможете. За лекарствами пойдем вместе сегодня ночью. Один я не справлюсь.

– Ночью из бараков нельзя выходить, идиот.

– Нельзя, – согласился поляк. – Но я знаю способ. Заодно увидите, что здесь на самом деле творится, пан доктор.

Волгин показал Вильчаку и двум его приятелям тайники под нарами – отчего-то сопротивленцы были еще и недовольны, что тайники вырыты прямо в голой земле, натаскали досок; Волгин только рукой махнул, мол, делайте, что хотите. А затем с трудом дождался ночи. Ходил среди своих пациентов, которым ничем пока не мог помочь, кроме как словом. Говорил с ними. Сидел рядом с недавно привезенной в лагерь фронтовой медсестрой, больной и брюшным тифом, и пневмонией разом, ее лихорадило, она дышала с трудом, а Волгин только и мог, что положить ладонь на ее раскаленный лоб и сказать:

– Катерина, посмотри на меня. Тебя дома двое детей ждут. Ты здоровенных мужиков из-под огня вытаскивала, а с болячками ведь и подавно справишься, верно?

Женщина смотрела на него с самого дна температурного ада и мелко, едва заметно кивала. Ленька поначалу сильно опасался инфекционных больных и удивлялся, как Волгин не боится заразы, – а Волгин и впрямь не боялся, он просто знал, что не заразится, потому что очень нужен, и тому же научил Леньку: «Не бойся – и не заболеешь». Ленька научился, ничего другого здесь просто не оставалось.

Наконец пришел Вильчак. На шее у него висел плоский солдатский фонарь. Было уже за полночь. Волгин снял халат и надел худую телогрейку.

– Слушайте внимательно, пан доктор. Идите за мной. След в след. По сторонам не смотрите. Ничему не удивляйтесь. И не бойтесь. Главное – не бояться.

«Не бояться» – это Волгин хорошо усвоил еще в мединституте. Но делать глупости он не умел.

– По нам и так охрана будет стрелять, если заметит. А ты еще и с фонарем!

– Пан доктор, ночью фрицы сами из бараков носу не кажут. И ночью они не стреляют. Вообще стараются не шуметь. Истинно так. Поверьте мне.

И они пошли. Грязь подмерзла, ее покрывал тонкий слой мелкого, будто пепельного снега. Кое-где снег сдуло ветром, открывая кромешную черноту безжизненной лагерной земли. Прожекторов было мало, освещали они только комендатуру, казармы, лаборатории да забор из колючей проволоки под электротоком. Остальное тонуло во тьме. Был ли кто на вышках – этого Волгин различить не мог.

Предприятие было совершенно безумным, и оттого Волгин предпочел следовать рекомендациям поляка, какими бы дурными те ни казались. Шел точно по его следам. Головой старался не вертеть. И все же краем глаза замечал такое, что, поначалу думалось, было лишь причудой утомленного сознания… Вот к груде мусора возле кухни побежала крыса – здесь крысы кишели повсюду. Но не добежала. Посреди вылизанного ветром голого черного клочка земли будто прилипла к чему-то. Раздался пронзительный писк – и крыса начала погружаться в землю, будто тонуть в грязи, хотя было морозно, грязь смерзлась в камень. Вот крыса и вовсе исчезла. Вот то же повторилось с другой крысой. А вот неподалеку от ограды погружается в землю дохлая ворона… Волгин зажмурился, открыл глаза. Больше надо спать. Больше надо есть. Недаром Ленька строго следил за тем, чтобы Волгин не отдавал свой удвоенный паек пациентам – «Вам нужны твердые руки, Гавриил Алексеич…»

Подошли к новым, кирпичным, недостроенным баракам. Эти стены без кровли, с зияющими тьмой окнами, стояли так, еще когда Волгина только привезли сюда из сортировочного лагеря для военнопленных. С тех пор ничего тут не изменилось. Вильчак забежал в дверной проем, поманил за собой. Волгин зашел, только сейчас разобрав, что же поляк всю дорогу бормочет себе под нос. Вильчак молился. Читал «Отче наш» на латыни. По кругу. Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…

В недостроенном бараке возле стены лежал связанный по рукам и ногам немецкий солдат. Эсэсман из охраны. Рот у него тоже был завязан, дико блестели в свете фонаря глаза, полные живого, умоляющего, человеческого ужаса.

– Ты совсем рехнулся? – зашипел Волгин на поляка. – Этот тут еще зачем? Хочешь, чтобы нас обоих с утра повесили на плацу?!

– Это то, на что мы обменяем лекарства, – спокойно пояснил Вильчак, говоря об эсэсмане так, словно тот был просто крупногабаритной вещью. – Его не будут искать. Тех, кто пропал ночью, не ищут. Я вам говорил, пан доктор: не удивляйтесь. Этим способом мы уже достали оружие. Достали еду. Достанем и лекарства. Берите его за ноги, пойдем.

Лекарства, повторил про себя Волгин. Мне нужны лекарства. Наплевать на все остальное, я врач, меня ждут пациенты! Волгин поднял немца за ноги и пошел следом за Вильчаком во тьму. Фонарь высветил промерзшие горы земли, какое-то чуть ли не бетонное заграждение в ржавой колючей проволоке, стальную дверь, мощный замок, который поляк отомкнул висящим на шее, под одеждой, ключом, – и ступени, ведущие вниз. Каменные. Неровные. Что за чертовщина, зачем лагерному бараку подвал?

– Это вход в подземелье, – вполголоса пояснил Вильчак. – На него наткнулись, когда строили барак. Несколько строителей погибли. Там, внизу, сущий лабиринт. Век шестнадцатый, судя по сводам. Когда-то тут стояли дома, их сожгли, видите, на камнях сколько копоти? Давным-давно. А подвалы остались. Нам туда, пан доктор.

Крутая винтовая лестница. Странное эхо от шагов, гулкое, глубокое, влажное, будто спускаешься в чью-то огромную глотку. Прыгающий свет фонаря выхватывал надписи и символы на плотной кладке стен.

– Что это за место? – спросил Волгин, с трудом удерживая отчаянно выгибающегося связанного солдата.

– Здесь жили алхимики. Это их знаки. В подземелье была лаборатория. Надо сказать, в своих лабораторных опытах они продвинулись несравнимо дальше, чем наш доктор Шпехт…

От ледяной иронии Вильчака почему-то сделалось жутко, хотя Волгин был отнюдь не из пугливых. Ни разу за весь год пребывания в этом лагере Волгин не обращал внимания на слухи, гулявшие среди пациентов. Даже не прислушивался особо, когда больные стращали друг друга россказнями о том, что на территории лагеря в любом месте можно провалиться под землю. И что немцы специально оставляют мертвецов, не хоронят, – тела, мол, сами погружаются в землю, а отчего трупы предварительно наполовину сжигают – так, мол, земля охотнее принимает подношение… Никогда Волгин не задумывался о происхождении подобных баек. В концлагере и так хватало ужасов, особенно на его врачебную долю. Некогда было думать о чем-то еще.

Стены раздвинулись и пропали в темноте. Неясно, насколько обширным было подземное помещение, – Вильчак вдруг быстро прикрыл фонарь рукой, и света хватило лишь на то, чтобы различить участок пола из каменных плит и край какого-то круглого резервуара, похожего на небольшой бассейн или огромный колодец.

– Пришли, – сказал Вильчак и поставил фонарь на пол.

– И что дальше? – Волгин в растерянности заглянул в резервуар – и отшатнулся, опережая возглас поляка: «Осторожней, пан доктор!» Резервуар был до самых краев полон тьмой – но не обычной темнотой, отсутствием света, а некой беспросветно-черной, явственно шевелящейся субстанцией. Она перетекала сама в себя, тихо вздыхала, жила. И пахла – какой-то неопределенной органикой, будто свежевскопанный чернозем.

– Боже правый, что это?..

– Это апейрон. Первоматерия, пан доктор, – до дикости спокойно объяснил Вильчак. – Неопределенность и беспредельность. То, из чего исходит все сущее в материальном мире, и во что все возвращается. Обычно любое вещество не задерживается в этом переходном состоянии, ибо апейрон есть вечное движение, но алхимикам удалось его зафиксировать. За что они, скорее всего, поплатились жизнью.

– Зачем… как… – Волгин был не в силах собраться с мыслями.

– Зачем здесь концлагерь? Судя по тому, что нам удалось выяснить, нацисты давно искали эти подземелья. Искали апейрон. Нашли, как водится, случайно. И решили не эвакуировать лагерь, а использовать заключенных для опытов. Вы же сами видели, в каком состоянии люди возвращаются из лабораторий.

Конечно, Волгин видел. Невесть как приживленные чужие руки и ноги. Невесть во что превращенные внутренности. Он-то думал, это адская фантазия Шпехта и его практикантов…

– Немцы не достигли успеха в опытах с апейроном. Причина в том, что первоматерия обладает первосознанием. С ней бесполезно экспериментировать. Ей нужно просто отдавать – и забирать. Отдавать – и забирать. Закон равноценного обмена. Его нацисты и так знают. Именно потому они затеяли массовое уничтожение неугодных им народов. Они отдают изначальному поляков, русских, евреев, цыган и прочих для того, чтобы их собственный народ прирастал.

Голос Вильчака звучал в подземелье с неизъяснимой торжественностью, даже речь его изменилась – стала богаче, почти пропал польский акцент.

– Принципы равноценности понять сложно. Когда мы только обнаружили, что тут скрывают нацисты, мы пытались обменивать вещи на вещи. У нас либо вообще ничего не получалось, либо получалось не то, что мы хотели. Так выяснилось, что охотнее всего апейрон принимает живую материю, точнее – живое, переходящее в мертвое, недавно бывшее живым. При таком обмене можно получить именно то, что нужно.

– И что я должен сделать, чтобы получить лекарства? – безголосо спросил Волгин. Голоса просто не было, связки отказали, сведенные спазмом.

Поляк протянул Волгину хирургический скальпель. Такой же, каким сам Волгин пользовался во время операций.

– Нанесите этому фрицу ранение. Опасное. Еще лучше – смертельное. И отдайте его апейрону. Просто сбросьте в колодец. А затем представьте себе ваши лекарства. Во всех подробностях. Лучше в каком-нибудь герметичном ящике, так легче и быстрее будет вытаскивать. Опустите руку в апейрон, нашарьте их там и вытащите. И так несколько раз. Думаю, нашего фрица хватит на три хороших ящика. Вы сами почувствуете, когда обмен прекратится. После этого не настаивайте. Иначе апейрон заберет и вас.

– Господи… – Волгин попятился. Он сказал бы, что Вильчак просто сбрендил к чертям собачьим, если бы не живая тьма в резервуаре – плотная, вещественная, дышащая, как будто даже любопытствующая, зачем в ее владения пожаловали эти три жизни, три ярко горящих огня в утробной подземной черноте.

– Не думал, что вы так испугаетесь, пан доктор, – сказал поляк. Отсветы фонаря горели в его глазах холодным влажным блеском. – Вы же врач. Вы же не пугались, когда из лабораторий в ваш лазарет приносили умирать людей, изувеченных опытами с первоначальной субстанцией. Хотя тогда перед вашими глазами было куда более страшное зрелище.

– Я думал, это какие-то изуверские нацистские эксперименты… Пересадка конечностей… Испытание каких-то кислот… Шпехт говорил, они испытывают химическое оружие…

– Откуда химическое оружие в этом небольшом лагере? Здесь испытывают только апейрон, пан доктор. Испытайте и вы. Ну же, вам ведь нужны лекарства? Или я ошибся, приведя вас сюда? – Тут поляк достал пистолет, новенький, блестящий, как игрушка, «парабеллум», и направил на Волгина.

– Если струсите сейчас, я и вас обменяю на оружие, пан доктор. Мы собираемся устроить восстание, нам нужно много оружия.

– Черт возьми, Яцек! Я врач! Я лечу людей, а не убиваю их! Я не могу убить человека! Даже… даже вот такого… – Волгин глянул на связанного эсэсмана. Тот, видать, давно все понял, его вытаращенные глаза прямо-таки источали ужас, и он обделался, бедолага, от него остро воняло экскрементами.

– Пан доктор, ну что же вы? Поймите, вы не столько лечите людей, сколько обмениваете их. Обмениваете жизнь на смерть. Каждый божий день вы этим занимаетесь. Когда отдаете медсестрам на утопление младенцев. Когда отдаете Шпехту на умерщвление тех пациентов, которые, по-вашему, уже не выживут. У вас почти нет медикаментов, вы делаете операции и принимаете роды в ужасной грязи – и что же? Вашей статистике позавидует любая хорошо оснащенная клиника! Все ваши операции заканчиваются успешно. Все роды проходят великолепно, даже в самых сложных случаях вы выкручиваетесь. А все потому, что давно приносите дань апейрону…

– Откуда вы знаете про мою статистику? – едва выговорил Волгин.

– Когда имеешь дело с первоматерией и первосознанием, начинаешь узнавать многие вещи просто так, неведомо откуда. Я теперь свободно говорю на десяти языках. Отлично владею немецким оружием, которого раньше в руках никогда не держал. Да и без того про вас, пан доктор, по всему лагерю слухи ходят. Вас считают чудотворцем.

– Нет, нет! – Волгин посмотрел на свои трясущиеся руки. – Просто у меня были хорошие учителя. Просто мне всегда везло. Просто… это воля Божья…

– По воле Божьей вы и оказались здесь, пан доктор. Вам нужны лекарства? Так берите их!

Лекарства. Да черт все побери, лучше бы я к Хильде пошел, мысленно взвыл Волгин. Любая мерзость лучше, чем убийство. Если, конечно, Хильда не обманула бы… наверняка провела бы, гадина… Руки сами потянулись к скальпелю, который по-прежнему протягивал поляк. Меня ждут пациенты, сказал себе Волгин. Ждут пациенты. Меня и лекарства. В конце концов, после всего, что натворили нацисты, этот проклятый обмен будет вполне справедлив!

Руки, привычные резать человеческую плоть ради исцеления, не дрогнули и на убийстве. Одним точным движением Волгин вскрыл эсэсману горло и столкнул страшно хрипящего немца в резервуар. Надеялся, что солдат утонет быстро, – но не тут-то было. Пару минут Волгин вместе с бесстрастным Вильчаком вынужден был наблюдать, как чернота, смакуя, обнимает судорожно бьющегося и истекающего кровью немца, неспешно поглощает его, заливается в рану на горле, в рот, в глаза. Никогда в жизни Волгина не рвало от вида покалеченного тела, даже совсем зеленым студентом в анатомичке, – а тут вывернуло так, что от силы спазма он едва сам не полетел в колодец.

– Вообразите лекарства, – напомнил Вильчак. – Как можно подробнее. Любые лекарства, инструменты или что вам еще надо. Какие они на ощупь, чем пахнут. Вообразите их сложенными в большой ящик. А теперь берите этот ящик. Пора! Но прежде – вообразите как следует!

Ампулы с препаратами. Шприцы. Пачки бинтов. Стерильная вата. Хирургические нити. Инструментарий. Асептики в пузатых склянках. Волгин лихорадочно соображал, стоя на коленях у самого края резервуара, над дышащей ему в лицо первозданной тьмой. Еще конкретнее, еще точнее! Нашатырный спирт. Этанол. Сульфаниламиды. Гексенал. Новокаин. Раствор морфина. Эфир. Йод. Глюкоза, аспирин, пирамидон, риванол, кодеин, еще, еще… И все в таком большом стальном ящике…

Совершенно уже не отдавая себе отчета в том, что делает, Волгин наклонился еще ниже, опустил руки в вязкую, но податливую тьму. Все равно что в живую плоть. Тепло, мягко, влажно. Почти незамедлительно пальцы наткнулись на что-то твердое, с прямыми углами. Волгин поднатужился и, снова едва не свалившись в резервуар, вытащил большой металлический ящик. Гладкая сталь, слегка нагретая словно бы теплом тела. Волгин поставил ящик рядом на камни, откинул крышку. Ампулы, шприцы, ножницы, пинцеты, бинты, перчатки… Все новехонькое, в нетронутых упаковках – и с надписями на русском. На русском! Будто свежая поставка в полевой госпиталь, в котором Волгин почти круглосуточно трудился до контрнаступления немцев, там все работали почти круглосуточно, хирурги стоя засыпали у столов, пока санитары уносили прооперированных, и тогда, вздрагивая, хирурги просыпались, оборачивались на бесконечную очередь раненых и столь же бесконечно усталыми голосами говорили: «Следующего…»

Волгин достал из ящика первую попавшуюся пачку, прочитал: «Стрептоцид белый». Пальцы чувствовали чуть поскрипывающий под плотной бумагой порошок. Затем Волгин вытащил склянку с йодным раствором. Откупорил, понюхал. И вот тогда заплакал, как ребенок.

– Время, пан доктор, время! Пока апейрон помнит про вашу дань, есть возможность достать еще самое малое два таких ящика! А память у него короткая!

И Волгин, до ломоты в затылке включив воображение, снова опустил руки в плотную, плотскую тьму, чтобы достать второй ящик. И третий. Дико оскалившись, все еще плача, с безумно горящими глазами, Волгин опустил дрожащие руки во тьму в четвертый раз – и почувствовал, что теперь его не пускают.

– Довольно, пан доктор, – остановил его Вильчак. – Вы же видите – все. Не смейте настаивать, если не хотите расплатиться за ваши пилюли еще и собственной жизнью.

Пошатываясь, Волгин принялся медленно подниматься по крутой лестнице с двумя тяжелыми ящиками в руках. Третий ящик нес Вильчак и спокойно отвечал на беспорядочные вопросы Волгина – тот хотел понять, хоть немного понять, его вышколенное медициной сознание просто не могло иначе, даже в самых невозможных условиях оно требовало знаний.

– Почему тут опаснее всего именно ночью, говорите? В изначальном свет перемешан с тьмой. Помните, пан доктор? Ах да, не знаю, читали ли вы… Кажется, у вас теперь вовсе запрещено это читать? Земля была безвидна и пуста, и тьма была над бездною. И Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

– И отделил Бог свет от тьмы, – пробормотал Волгин, так и видя перед глазами первую страницу большой бабушкиной книги.

– Свет останавливает движение изначального. Запирает его в воплощенной форме. На солнечном свету апейрон становится просто пылью, камнями, пеплом, водой… Почему ночью все бараки здесь не ушли под землю? Потому что большинство людей в бараках думает о жизни. Во многом именно благодаря вам, пан доктор, вам и вашей непоколебимой вере в жизнь. Но немцы своими порядками в конце концов всех нас заставят думать только о смерти. И тогда нам всем придет конец. Ведь неспроста, совсем неспроста этот голод, эти издевательства, показательные казни… Апейрон повинуется замыслу. Что Божескому, что человеческому. Думающему о жизни он дарит жизнь, думающему о смерти – смерть. И всегда – в обмен на что-то равноценное. А животные, которых здесь поглощает земля, скорее всего, стары или смертельно больны…

Вернувшись в «кранкенбау», Волгин первым делом спрятал ящики с лекарствами в своем личном тайнике, о котором не знал никто, кроме него, даже Ленька. Отныне всегда и повсюду внимание, сказал себе Волгин. Самое неусыпное внимание! Никто не должен видеть русских надписей на этикетках. Особенно медсестры-немки.

Но вот с Ленькой Волгин быстро попался. Настолько привык доверять своему медбрату, что перед первой же операцией не глядя кинул ему все нужные упаковки, принес склянки с асептиками и ушел в каморку мыть руки. Когда вернулся, Ленька обалдело таращил глаза, держа двумя пальцами, будто невиданное диво, бумажный конверт, на котором было написано по-русски: «Иглы хирургические».

– Гавриил Алексеич… это откуда?..

– Лучше не спрашивай, – сказал Волгин таким голосом, что Ленька тут же заткнулся. И действительно больше не спрашивал.

Восстание в лагере случилось через неделю. Волгин его напрочь проглядел, как и прежде проглядел многое, будучи единственным врачом на весь лазарет. Когда где-то неподалеку рассыпчато затрещали автоматные очереди, Волгин вместе с Ленькой как раз принимали сложнейшие роды у хрупкой, слабенькой белобрысой польки. Узкий таз, крупный ребенок, да еще тазовое предлежание, да еще обвитие пуповиной. Волгин едва отдавал себе отчет в том, что на улице происходит что-то необычное, а пока наконец все завершилось, восстание закончилось тоже. Волгин, с ног до головы мокрый и одуревший от психического напряжения, с окровавленными руками, накладывал последние швы в промежности женщины. Это была победа. Мать жива, ребенок жив – и будет жить дальше, в немецкой семье. Волгин с Ленькой утомленно улыбнулись друг другу: отличная работа, просто отличная. В этот миг в конце «кранкенбау» распахнулась дверь и раздался надсадный голос надзирателя, орущего по-немецки: «Никому не выходить из бараков! Кто высунется – расстреляем на месте! Никому не выходить!..»

А на следующее утро на аппельплаце – лагерном плацу – состоялась казнь, посмотреть на которую уже, напротив, согнали всех, кто только мог передвигаться. В отличие от Волгина, повстанцы потерпели поражение. Не помогли им ни тайники, ни горы оружия.

Волгина бесцеремонно вырвали из утреннего осмотра и прямо как был, в белом халате, погнали на плац вместе с половиной его пациентов. Он заорал на солдат, чтобы те не трогали тяжелых больных и родильниц, и вооруженные автоматами немцы действительно отступили от больничных нар. Среди участников восстания, выстроенных на плацу напротив виселиц, Волгин без труда нашел Яцека Вильчака. Даже издали было видно, что кисти рук у поляка представляют собой бесформенное кровавое месиво, просто фарш. Вильчака допрашивали, пытали. Сознался ли он, откуда взял оружие? Волгину показалось, что Вильчак тоже отыскал его взглядом в огромной толпе заключенных и слегка помотал головой. Саркастически, печально, предупреждающе? Этого Волгин не смог понять.

Комендант Клаузен своим писклявым голоском разъевшегося амура толкнул обычную в таких случаях короткую речь – о том, что все враги Германии непременно будут перевешаны, как «вот эти крысы», – и махнул рукой ражему детине в надвинутой на глаза каске. Тот пошел выбивать чурбаки из-под ног осужденных. Так все и закончилось. И во время казни Волгин, к собственному стыду и страху, думал вовсе не о самой казни, не об этих несчастных и даже не об опасности, которой он сам подвергается вместе со всеми пациентами, ведь наверняка в тайниках осталось оружие… Нет, Волгин думал только о ключе, висящем на шее Вильчака – на шее, которую уже стянула пеньковая веревка.

Думал только о ключе от подземелий.

Повешенные провисели на аппельплаце ровно сутки, для устрашения прочих узников. Затем казненных уволокли к здешнему крематорию под открытым небом – выкопанной на окраине лагеря большой яме, где были установлены огромные железные решетки, и на этих решетках медленно горели трупы. Полусгоревшие останки немцы сбрасывали с жаровен работникам из заключенных, которые лопатами кое-как рубили обугленные тела на части и оставляли прямо здесь. Жаровни горели круглосуточно, но полусожженных останков было мало, и Волгин вспомнил рассказы Вильчака о том, что именно такое подношение охотнее и быстрее принимает пронизанная первоматерией страшная черная земля этих мест. Возле ямы сладковато и тошнотворно пахло горелым мясом. Волгин подошел, косясь на охранников по ту сторону жаровен, о чем-то споривших, и на офицера, стоявшего к нему спиной. Начал спускаться по пологому откосу ямы, куда сваливали тела для последующего сжигания. Конечно – шанс мизерный, к тому же глупо и опасно. Вот тут-то пулю можно было заполучить только так. Но лекарства и еда для пациентов… Лекарства и еда. Апейрон. Ключ от подземелий. Бродя между телами, оступаясь на простертых мертвых конечностях, Волгин заметил, что некоторые трупы уже глубоко вросли в слегка припорошенную снегом землю. Сглотнув, он еще раз огляделся. Одинаковые грязно-сине-полосатые робы, одинаковые истощенные тела. Ну где же?

Вильчак лежал лицом вверх. Искаженное, неузнаваемое лицо удавленника. Волгин наклонился, обмирая: не забрали ли гестаповцы при допросе, не выбросил ли сам осужденный перед казнью? Ключ был на месте. Вместе с какими-то крестами и амулетами, за которыми его, видать, и не заметили. Засаленная веревка на худой груди, холодное железо.

– Эй, ты там, Асклепий вшивый! – закричал офицер, узнав Волгина даже без белого халата. – Что, пришел воскрешать покойничков? А ну проваливай отсюда! Не то станешь таким же, как они!

Волгин поспешно сдернул с мертвеца ключ, надел его себе на шею и принялся карабкаться вверх по склону, почти физически чувствуя, как офицер смотрит ему в спину, лениво раздумывая: застрелить или черт с ним.

Кого придется обменивать на следующую партию лекарств, хватит ли вообще духу проделать такое в одиночку, самому, а не под дулом пистолета – об этом Волгин пока старался не думать.

Ближе к вечеру, после наложения шины на один пустяковый перелом, после одних быстрых и легких родов с младенцем на онемечивание, Волгин почти успокоился. Ничего, что-нибудь придумает. И потом, препаратов хватит еще на какое-то время. Вот достать бы нормальной еды… Едва зайдя в свою каморку и опустившись на нары, такие же жесткие и сучковатые, как у прочих узников, Волгин закрыл глаза. Из-за хронического недосыпания он отключался, едва только выдавалась свободная минута.

И уже через миг выдернул себя из дремы, заслышав чьи-то шаги, безошибочно распознанные среди стонов и бормотания больных.

В проеме стояла медсестра Хильда.

– Доктор, откуда это?

Немка показала крупный осколок оранжевого стекла, на котором остался преизрядный обрывок бумажной наклейки с русской надписью: «Огнеопасно! Эфир медицинский».

Такой ужас, как теперь, Волгин испытал разве что в подземельях, у черного резервуара с непознанным. Упаковки и склянки от препаратов Волгин поручил тщательно уничтожать Леньке, и сам следил, чтобы все было сделано как следует. Если не было возможности сжечь, разодранные в клочья упаковки Ленька прятал в недрах мусорных куч – там немцы уж точно не стали бы рыться, а узники, копающиеся в отбросах ради чего-нибудь хоть отдаленно пригодного в пищу, в концлагере были самым обычным явлением. Так неужели что-то забыли? Осколки склянки от эфира Волгин закопал в мусоре собственноручно. А каким спасением был этот эфир, вместе с маской для наркоза, – на днях Волгин буквально с того света вытащил заключенного, получившего пулевое ранение в брюшную полость…

– Я следила за тобой и видела, как ты прятал это в мусоре, – тихо сказала Хильда. – Доктор, я Шпехту доложу, если ты сам мне не расскажешь. И тогда тебе придется объяснять лагерному гестапо, откуда здесь русские медикаменты.

На душе у Волгина стало кромешно-черно, как в подземном резервуаре алхимиков. И плескалось там нечто непостижимое и всепоглощающее, будто в безвременье до-творения, когда свет не был отделен от тьмы.

– Пойдем, Хильда, я покажу тебе, откуда взял эти препараты. Тут недалеко совсем. Сама все увидишь, – тоже тихо и совершенно мертво произнес Волгин.

– Ладно. – Медсестра повернулась, и в это мгновение Волгин успел цапнуть из лотка с дезраствором скальпель.

Немка запахнула серое форменное пальтишко женского подразделения СС, Волгин накинул драную телогрейку, и они вместе вышли из барака в снежную круговерть. Снег был весьма кстати. Плотная белая завеса скрадывала очертания, заглушала звуки. Больше шансов, что охрана не заметит, куда они направляются.

– Тебе с самолета сбросили медикаменты, да? – спросила Хильда. – Ваши обычно только листовки сбрасывают. И бомбы.

– Сюда, – Волгин указал на недостроенные бараки.

– А туда запрещено ходить, доктор! Там, говорят, опасно! – Немка уперлась было, но сразу пошла, как только Волгин взял ее под локоть. – У тебя там что, тайник?

– Увидишь.

Днем недостроенный барак со входом в подземелье, разумеется, охранялся, но всего парой солдат, чтобы не привлекать лишнего внимания, да и не ходил сюда никто, боялись. От Вильчака Волгин знал, что с другой стороны барака есть провалившийся участок стены и там можно пройти по настилу над ямой. Придерживая опасливо семенящую немку под локти, Волгин прошагал по скрипучим доскам внутрь постройки. И сразу достал из-под телогрейки, из кармана застиранного медицинского халата скальпель.

Вечерело, но в бараке без кровли, с редкими стропилами, было снежно-светло. Хильда сразу заметила скальпель. И сразу все поняла. Округлила пустенькие, стеклянистые, как у куклы, глаза, всплеснула руками.

– Не вздумай орать, – глухо сказал Волгин. – Скольких младенцев ты утопила, Хильда? Сотню? Две? Тысячу? Не считала?

– Я… я же просто выполняла приказ… – немка заплакала. – Мне приказали! Ты что же, доктор, думаешь, мне нравится детей топить? Я для того, что ли, акушерские курсы заканчивала? А что делать, если приказано!

– У всех у вас «приказано». – Волгин с болезненным наслаждением ощутил, как в нем поднимается огромная, как волна Всемирного потопа, непроглядная ненависть.

– Да, у всех! – беспомощно повторила Хильда. – Я и так много раз нарушала приказы! Я ведь не стала докладывать Шпехту, что у тебя откуда-то взялись новые инструменты! Специально спрашивала наших девчонок – никто тебе ничего не передавал. Не доложила и о том, как ты чего-то искал среди трупов. Хотя должна была!

– Следила, значит. Тебе делать больше нечего, да, кроме как шпионить за единственным дипломированным медиком на весь этот проклятый лагерь? Когда ваши сраные докторишки боятся, видите ли, руки замарать о «представителей низших рас»!

– Да я не по службе шпионила! Просто ты мне очень, очень нравишься, вот и все! А ты на меня даже смотреть не хочешь. Брезгуешь. Что мне делать-то было? Не такая я мерзкая, как ты думаешь…

Впервые Волгин посмотрел на эту Хильду как следует – вообще, впервые за все время пребывания в лагере ее увидел. Не как инструмент для убийства младенцев, не как очередную угрожающую тень в униформе, от которых тут некуда было деваться, – а как человека. Прежде Волгин никогда толком и не отличал одну немецкую медсестру от другой, все они для него были практически неодушевленными предметами, гнусными бабищами без возраста и без внешности, которые только топят в бочке детей. Между тем, Хильда оказалась миловидной девушкой: круглое лицо в веснушках, ладная полнота, льняные кудряшки. «Ты что-то потерял, красавчик?» – вспомнилось Волгину. Не наглость прожженной развратницы, а всего лишь истерическое отчаяние молоденькой дурочки. Топнул бы на нее – мигом бы убежала.

– Я бы тебе и так препараты принесла, любые, если бы попросил. И помогла бы, вместо этого щербатого, я же акушерка. Если бы попросил. А ты всегда только – «пошла вон»…

Действительно, Волгин гонял немок от больных и рожениц. Препятствовать утоплению младенцев он не мог – его бы просто расстреляли – но сказать: «Сделала свое поганое дело, а теперь пошла вон отсюда!» было вполне в его власти.

Хильда перевела взгляд на его руку, сжимающую скальпель, и Волгин тоже невольно посмотрел на свои руки. Красноватые и шелушащиеся от непрестанного мытья и асептиков, крупные, с обкорнанными до самого мяса ногтями. Эти руки не должны были убивать. И скальпель – скверное орудие убийства. Годится разве что горло перерезать.

– Знаешь, Хильда, нас разделяет пропасть. Ты можешь уйти из концлагеря, когда захочешь. Тебя никто не держит на этой службе. Но ты сама выбрала остаться. Сама выбрала топить детей. А я из концлагеря уйти никуда не могу.

– Из-за тебя, доктор, я и осталась, – прошептала немка.

– Дура, – с чернейшим отчаянием сказал Волгин. Запредельным усилием воли оборвал в себе любые мысли и чувства, будто электропроводку, зажал медсестре рот и полоснул скальпелем по горлу. Метил в сонную артерию и яремную вену. Пусть хотя бы умрет быстро. Кровь забила из раны пульсирующей струей, снег вокруг мигом стал ярко-алый. Немка потеряла сознание сразу. Не чуя себя, будто оглушенный, Волгин метнулся к запертой двери в небольшом бетонном укреплении, трясущимися руками достал ключ, отомкнул замок – и только сейчас сообразил, что у него при себе нет фонаря. Но отступать было некуда. Волгин затащил внутрь истекающую кровью медсестру – а снег все падал и падал, сначала впитывая кровь, затем нежным пухом ложась поверху, и ярко-алое становилось розовым, все бледнее и бледнее… Волгин закрыл за собой дверь и очутился в кромешной тьме. Надо было спускаться. Туда, вниз. Волгин нашарил ногой первую ступеньку винтовой лестницы и потянул за подмышки еще теплое, еще живое тело. Густо пахло свежей кровью. Волгин нащупал следующую ступень. Нагнулся, перехватил поудобнее немку. Окровавленные пальцы слипались. Кругом была такая первозданная тьма, будто Волгин родился слепым. Будто в мире вовсе никогда не было света. И так он спускался в абсолютной черноте, слушая тихое шевеление там, внизу, где вечное и непознанное ожидало дань – очередную смерть, чтобы в обмен спасти или породить чью-то жизнь. И путь этот казался Волгину бесконечным, как время до-творения.

Ступени кончились. Волгин медленно двинулся вперед, ощупывая ногой каждую пядь. Он не мог видеть резервуар, но слышал то, что ждало его впереди. Оттуда по подземелью раскатывались глухие и гулкие вздохи, будто там пучило газами огромный кишечник. Вот и край колодца. Волгин сбросил туда уже мертвую немку.

– Забирай, – сказал он по-русски неузнаваемым голосом, будто ржавое железо заскрежетало по камню. – И дай мне еду. Много хорошей еды для моих пациентов! И еще медикаменты, много медикаментов! На вот тебе, жри, прорва, и давай то, что я прошу, твою мать!

Наклонился и опустил руки в телесное тепло неопределенного, беспредельного и извечного.

Тушенка. Рыбные консервы. Сухари. Крупы. Сухофрукты. Сахар. И шоколад, да дьявол все разбери, мои пациенты заслужили настоящий шоколад! И еще лекарств, еще анестетиков, еще асептиков и антисептиков, еще бинтов и нитей, еще, еще!

Волгин вытаскивал и вытаскивал из резервуара герметичные металлические ящики, пока не заболела спина. В какой-то миг прежде податливое тепло стало выталкивать его прочь, но он все равно требовал, грязно ругался, со всей силы проталкивал руки внутрь, и тут мягкая тьма обвила его пальцы словно щупальцами, впилась будто тысячью крохотных жал и потащила вниз. С безумным воплем Волгин едва вырвался. Руки зудели и стремительно покрывались волдырями.

Тяжело дыша, Волгин ощупал нагромождение стальных ящиков рядом. Их было много, очень много. Несколько десятков. У верхних он снял крышки, потрогал содержимое: консервные банки, плотно набитые бумажные пакеты, склянки, упаковки…

Волгин снял телогрейку, на ощупь сложил в нее, как в мешок, два больших ящика, застегнул и с трудом взвалил на спину. Он никак не мог понять, в какой стороне лестница. Но страха не было. Волгин медленно дошел сначала до стены, затем двинулся вдоль нее направо, минуя какой-то провал – коридор? Следующим проемом оказался выход к лестнице. Волгин уже привык к кромешной тьме. Будто никогда и не видел света.

Наверху уже совсем стемнело и по-прежнему валил снег, вовсе скрывший кровавые следы.

Когда Волгин вернулся в «кранкенбау», Ленька как раз выносил большую жестянку, в которой обычно сжигали упаковки от медикаментов. Завидев Волгина, он разинул рот и выронил жестянку, и та, гремя, покатилась по полу, разбрасывая пепел. Волгин, закоченевший, с мертвенным лицом и ошпаренными руками, в залитом кровью белом халате, опустил себе под ноги телогрейку с ящиками. Затем вдруг упал на колени и опрокинулся навзничь.

– Гавриил Алексеич! – кинулся к нему Ленька. – Что случилось, вы ранены?!

– Я принес еду и лекарства, – беззвучно сказал Волгин, дико глядя в потолок барака. – Там еще есть, много. Нам с тобой надо сходить… – Тут он наконец потерял сознание. Рассыпавшийся по полу пепел простирался от его плеч, будто два опаленных крыла.

Ту ночь они с Ленькой потратили на то, чтобы перетаскать из подземелья в больничные бараки все ящики. Волгин был благодарен Леньке за то, что тот почти ничему не удивлялся и не задавал никаких вопросов. Лишь заглядывал Волгину в лицо – с тревогой и с жалостью. И еще рассказал, что, по слухам, к лагерю приближается Красная армия, поэтому в ближайшие дни немцы собираются уничтожить всех заключенных, а затем сжечь лагерь, чтобы замести следы.

– Значит, все зря, – прохрипел Волгин, поднимая очередной металлический ящик и едва держась на ногах.

– Бежать надо, Гавриил Алексеич. Пока не поздно. От повстанцев у нас осталось оружие…

– К черту оружие. Я не оставлю своих пациентов.

Уже под самое утро Волгин вернулся в свою каморку и упал на нары. Пришел не сон, а изматывающее, затягивающее в раскаленную глубину, жалящее бесчисленными стрекалами подобие сна, в котором Волгина окружала лишь непознаваемая и беспредельная тьма первоначального. И в этом сне Волгин умолял неведомо кого отвести от лагеря нависшую смерть и предлагал в обмен что угодно, хоть собственную жизнь. Но за целый концлагерь одной жизни было мало. «Выбирай, что ты хочешь отдать», – будто бы было сказано Волгину без слов, и он увидел землю с высоты птичьего полета. Увидел многие города, многие страны. Увидел Германию, которую ненавидел всей душой. Увидел большой город, почти нетронутый бомбардировками, с прекрасными барочными зданиями, с храмами и картинными галереями, с сотнями тысяч жителей. И будто бы сказал извечному неопределенному: «Забирай вот это. Забирай и подавись, твою мать, только оставь в покое мой лагерь, моих пациентов!» И тут же увидел мириады бомбардировщиков над городом. Увидел сыплющиеся бомбы, взрывы и огненный шквал, сметающий дома, рушащий купола храмов, обращающий тысячи людей в пепел.

Очнулся Волгин только через три дня, вечером 15 февраля 1945 года. Слабый настолько, что нельзя было и руку поднять, плавающий в собственном поту, с сыпью на животе и груди. Все трое суток, как оказалось, он пролежал в глубоком бреду, с сорокаградусной температурой. Он заболел брюшным тифом.

Еще несколько дней Ленька преданно ухаживал за Волгиным и занимался прочими пациентами «кранкенбау». А затем в концлагерь вошли советские солдаты. Эсэсовцы не успели убить ни единого заключенного. Красная армия наступала настолько быстро, что немцы просто бежали.

Долечивался Волгин уже в советском госпитале. Он мало говорил, неохотно отвечал на вопросы. Лежал, слушал звучащую кругом родную речь, неотрывно смотрел в белый потолок. Но внутренним взором видел перед собой только тьму. А во всех своих снах парил над пожираемым пламенем прекрасным городом, чувствуя за спиной тоже снедаемые огнем, рассыпающиеся в пепел крылья. Либо снова и снова спускался в подземелья на встречу с извечным в кромешной черноте, таща за собой истекающую кровью умирающую Хильду – давно и безнадежно влюбленную в него девушку, немку, детоубийцу.

Откуда-то Волгин точно знал, что будет жить долго. И спасет еще множество жизней. Ведь дань, которую он принес первоначальному и беспредельному, была великой, необъятной, на много-много лет вперед. Его руки будут нести только жизнь. Но на душе у него навсегда останется мертвая тьма. По закону равноценного обмена.

Ольга Рэйн

Девушка и остров

Маленькая моторная лодка бойко шла по иссиня-серой глади Финского залива, съедая расстояние между большой землей и островом. Других островков по сторонам тоже хватало – от совсем крохотных, чуть больше выступающего из воды булыжника, до вполне приличных, поросших редким лесом, плоских спин чудо-юдо-рыб.

Ксюша сидела на носу лодки, запахнувшись в выданный ей Андреем старый армейский бушлат, и глаз с приближающегося острова не сводила. Наконец, призвав воспоминание, закивала, шмыгнула покрасневшим от холодного ветра носом. Это был тот же остров, что и двадцать лет назад, все так же лизали его рыжие бока седые волны Финского залива, шумели сосны, ржавела над ними смотровая вышка давней войны.

– Это тот самый остров, – сказала Ксюша, оборачиваясь к Андрею. Он сидел сзади, у мотора, правил лодкой уверенно, улыбался узким ртом под темной полоской усов. – Я теперь точно вспомнила. Мы приезжали на выходные большой компанией – мне было лет восемь, мы рыбачили, жгли костер… У папы был друг, он тут дежурил лоцманом, он нам и катер организовывал, и все показывал… Дядя Леша? Или Лева?.. На коленки меня к себе все сажал, мама смеялась, папа хмурился. Я тогда с собой брала свою любимую куклу Муклу – она была такая белобрысая, очень хитрованского вида – и где-то здесь ее случайно забыла. Плакала долго, переживала, а вернуться никак… Забавно будет, если она все еще тут, да? Сидит где-нибудь под деревом…

– Да, забавно, – равнодушно ответил Андрей, и Ксюша ужасно смутилась. Он иногда на нее так смотрел, что она чувствовала себя скучной, глупой, слишком старой для него и почему-то толстой. Она машинально провела рукой по волосам – поправить, стянула вязаную черную шапочку, которую Андрей надел на нее на берегу. Светлые волосы тут же потянуло ветром, пряди рассыпались.

– Надень, – сказал Андрей недовольно, оглядываясь по сторонам. Никого больше не было на воде, только вдали проходил какой-то катер, да у берега рыбачили мальчишки. – И так носом шмыгаешь, продует сейчас, будет нам с тобой романтика на острове. Не затем же едем, чтобы ты пластом лежала и кашляла, а я с парацетамолом бегал, а? – и он со значением улыбнулся уголком рта. Ксюша оттаяла, снова взбодрилась, послушно натянула шапочку.

– Ну, ты же врач, – весело сказала она. – С тобой безопасно где угодно робинзонить. Если что – вывих вправишь, порез перевяжешь, искусственное дыхание сделаешь…

– Ага. Ну и по мелочи там – роды принять могу, если кому надо будет, – Андрей подмигнул Ксюше. – Только я пока еще не врач, а… ну скажем, медик. До врача мне еще два года ординатуры отпахать. А меня никуда не взяли, молчат все…

– Ты такой способный и талантливый, да они тебя с руками оторвут. Вернемся с острова, а тебя дома будет пачка писем ждать. Умоляющих. «Андрей Николаевич, пожалуйте к нам» Вот увидишь.

Андрей рассмеялся, разворачивая лодку – они уже были у самого острова. В длинный каменный пирс были вбиты ржавые кольца для швартовки.

– Ты своим-то говорила, куда поехала и с кем? – спросил он. – Или я по-прежнему твой таинственный бойфренд, Тот-кого-нельзя-называть?

– По-прежнему таинственный! Да и кому говорить-то, на работе я в отпуске, а так я сильно ни с кем… Иногда только с девчонками собираемся… А сказать я никому ничего и не могла бы, потому что до сегодняшнего утра сама думала, что мы едем в Питер на концерт БГ. Билеты-то дорогие, наверное, были? Жалко…

– Не жалко! – отозвался Андрей, ловко выпрыгивая из лодки и привязывая канат к кольцу. – Для тебя ничего не жалко, Ксю. Я вдруг понял, что не хочу толкаться в толпе, а хочу вот этого, – он обвел рукой вокруг. – Природа, тишина, простор, никого вокруг, и только мы с тобой, только вдвоем. Это место для меня… особенное.

Он подал Ксюше руку, она попыталась выскочить из лодки грациозно, но потеряла равновесие, чуть не упала, вскрикнула и, наконец, враскорячку вылезла на камни. Андрей усмехнулся, но ничего не сказал, нагнулся за вещами. Вытащил рюкзак, свою большую серую сумку, Ксюшину легкомысленную в цветочек. Сказал:

– Держись за мой ремень сзади. Камни тут скользкие, водоросли нарастают.

Так и прошли по каменному причалу паровозиком, след в след, до самой тропинки, почти заросшей травой, крапивой, зверобоем.

– А ты сюда уже кого-нибудь привозил? Ну, как меня, вот так? – спросила Ксюша, смущаясь.

Андрей помолчал, не сразу ответил.

– Один раз только. Пару лет назад. Однокурсница у меня была, мне казалось, у нас с нею было что-то необыкновенное, особенное…

Он вздохнул, поставил сумки на тропинку.

– Сразу видно, что ты турист бывалый, – поспешила Ксюша сменить неловкую тему, а то Андрей посуровел очень. – И рюкзак, и сумка. У меня вот одна только, и то наверняка ерунды набрала, ты смеяться будешь. Но что ты сказал, взяла – колбасы-сыра-доширака всякого.

– Нормально, – сказал Андрей. – Что с собой, тем и пропитаемся…

Он прошел несколько шагов, осмотрелся, задвинул свою большую сумку в куст под деревом.

– Тут на завтра всякое, не потащу ее, тяжелая. На сегодня все здесь, – он похлопал рюкзак по толстому боку. – Ты чего в заросли смотришь, Ксю?

Ксюша с трудом отвела глаза от тропинки, уходящей в рыжую зелень, на другой конец островка. Ей казалось, на тропинке стоит она сама – восьмилетняя светловолосая девочка в летнем платье, с дыркой вместо переднего зуба… смеется, кружится, машет ей, взрослой Ксюше, убегает в лес…

– Там, дальше в лес, будет родник… Идти минут двадцать. Мы с папой туда ходили за водой. Она холодная, аж зубы сводит, голубая, сладкая. Мама говорила – особенная вода, волшебная, если ее пить, то все в тебе изменится…

– Нам не надо волшебной воды, – перебил ее Андрей. – У нас все с собой. Ну что, пойдем уже?

Ксюша достала из кармана телефон, взглянула на время.

– Полпятого, – сказала она вслух. – А связи нет, не добивает. Но может, если на вышку залезть…

– Это вы сюда семьей приезжали еще до того, как мамаша твоя вас бросила и в пиндосию свалила на жирные хлеба? – Андрей деловито прилаживал на спину рюкзак и не смотрел на нее. В ярком предвечернем свете, процеженном кронами сосен до зеленого золота, он казался очень юным, красивым и неприступным.

– Да, – тихо сказала Ксюша. – Незадолго до того.

Они пошли по тропинке к домику, и воспоминания выпрыгивали на Ксюшу из-за каждого дерева – мамин смех, тяжесть куклы Муклы в руке, ровный рокот взрослого разговора, треск костра, тявкающие крики тюленей.

Она помалкивала, но увидев домик – узкая бетонная лестница поднималась по скале метра на четыре, упираясь во входную дверь, – вспомнила историю и не удержалась.

– Этот дядя Леша (или все же Лева?) байку рассказывал про лося. Тот когда-то забрел на остров по рано вставшему льду, встретил у ручья лоцманов – они еще вахту не сдали, за водой ходили, – очень рассердился и бежал за ними до самого дома. И даже у ступеней не остановился, они наверх, а он за ними. А лестница видишь какая узкая, и перила… В общем, мужики заперлись, а лось застрял – они пятиться не умеют, а развернуться негде. Вот он стоял, фырчал, потом понял, что попал, кричать начал…

– А мужики чего? – заинтересовался Андрей.

– А они через окно вылезли, топоры взяли и его зарубили… – упавшим голосом закончила Ксюша, уже пожалев, что вспомнила эту историю. В восемь лет она не понимала, а сейчас ей было неприятно представлять, как люди, подойдя сзади, начинают убивать огромное животное, которое не может двинуться.

– Наверное, сначала ноги ему подрубили, – сказал Андрей со знанием дела.

Ксюша зябко поежилась, представляя, какой мучительной и медленной была смерть лося. Ей даже показалось, что она слышит истошный, полный муки и недоумения крик зверя.

– Хорошо, наверное, мужики мяса поели, – усмехнулся Андрей. – Лосятина-то вкусная. А под домом вон там есть хранилище, ледник в скале вырублен, даже летом холодно. У дяди Тимофея там энзэ сложен – рыба сушеная, аптечка, шоколад, все такое. Он этот остров раньше арендовал от своей организации афганской ветеранской, лет десять подряд. Пока совсем кукушечкой не поехал, рыбачил тут, туристов возил, раз даже зимовал вроде.

– А теперь он чей, остров?

– Да хэзэ. Чей-то. Государственный. Сюда плыть долго, а делать особо нечего. Навигацию закрыли лет десять назад. Финские военные укрепления глянуть можно. Еще сражения какие-то были в сороковых, капитан Воробьякин подорвался на мине, табличка на берегу прикручена. И финские таблички есть, соответственно. Мы их мочили, они – нас. Но интереса там на полчаса. Самому рьяному историку, может, на час. А добираться сюда – сама видела – часа четыре в отлив. Есть ближе к земле острова и красивее, и интересней. И вообще поприветливей. Но мы-то по особенной причине здесь, да, Ксю? Хорошо, что у меня дядины ключи остались!

Он обнял ее, чмокнул в щеку, взъерошил ей волосы. Она неловко ответила на поцелуй, прижалась к Андрею.

– Пойдем, – сказал он и за руку повел ее в дом – через полянку, вверх по высоким бетонным ступеням.

В доме все было так же, как она помнила, – будто старое, медовое, время когда-то наполнило его, а потом остановилось, перестало течь дальше. Снова восьмилетняя девочка Ксюша прыгала на продавленном диване, считала дохлых мух и ос между рамами, водила пальцем по пожелтевшим навигационным картам на стене, заворачивалась в прокуренные занавески, играя в прятки с кем-то – наверное, с нею самой, почти тридцатилетней женщиной, стоящей в дверях, глотающей слезы волнения.

– Завтра костер разведем, – сказал Андрей, и девочка пропала. – Мясо будет. А сегодня свари картошки, Ксю, а? Ты водку с чем будешь? С колой или с соком?

– Я водку не люблю, – начала Ксюша, – я только иногда мартини с девчонками… – но посмотрела в недовольное лицо Андрея и быстро закончила, – но вообще-то с колой очень вкусно.

Они зашли на маленькую, залитую желтым вечерним светом кухоньку – у стены стоял старый столик, одна нога которого была когда-то сломана и заменена веслом, а на стенах висело несколько разнокалиберных шкафчиков в разных стадиях развала. Андрей открыл один, другой, с победным криком «есть!» достал два граненых стакана, унес с собой. Ксюша начала выгружать из сумки консервы, колбасу, пакет с картошкой. Нашла ножик, водрузила на стол отбитую эмалированную кастрюлю, начала чистить.

– Все хорошо будет, – тихо говорила она сама себе. – Он меня любит. Ну и что, что я на шесть лет старше. По современным понятиям – ерунда…

Андрей вернулся с напитками.

– Опять сама с собой бормочешь? – сказал он. – Довольно дурацкая привычка. Сразу видно девочку, воспитанную книжной полкой. Вместо того чтобы с людьми общаться, сама с собой перетираешь.

Он улыбался, глаза у него блестели.

– Ну ладно тебе дуться, давай за любовь выпьем, Ксю. И чтобы тут на острове у нас с тобой все было… замечательно.

Ксюша пригубила и отставила стакан, а Андрей выпил свой жадно.

– Ну что же ты? До дна надо! – сказал он и опять сунул стакан ей в руку.

– Я голодная, мне сразу в голову ударит, – сказала она, оправдываясь. – А пьяная я координацию теряю, порезаться могу. Сейчас, дай картошку-то поставить. А хочешь – помоги почистить? Вдвоем быстрее.

– Нет-нет, – быстро сказал Андрей. – У тебя лучше получится. Картошка… мужских рук не терпит! И это, еще на завтра начисть, а? Водой зальем, чтобы не возиться потом…

Он погладил Ксюшу по спине и был таков. Ходил по комнате, скрипел половицами, потом крикнул, что выйдет и тут же вернется.

– Я в «туалет типа сортир», который, если помнишь, Ксю, от крыльца налево и в сорока шагах.

Ксюша поставила, наконец, картошку на плиту, опрокинула бутылку воды над краем и завороженно несколько секунд смотрела, как она булькает, переливаясь.

В голове было странно, зрение блуждало, сосредоточить взгляд было трудно. Она усилием воли встряхнулась, сыпанула в картошку соли, взяла свой коктейль, отпила еще глоток и вышла в большую комнату. Комната была длинная, с двумя маленькими спальнями в торце и одной длинной, на пять кроватей, по левой стороне. Когда Ксюша была маленькой, она спала в отдельной спаленке с Муклой, а мама заходила перед сном ее поцеловать, сидела на краю кровати и гладила Ксюшину руку своей, сухой и горячей. Ксюша увидела – вот дверь приоткрывается, девочка ложится в кровать, натягивает до подбородка колючее одеяло – к ней наклоняется мама… Она вздохнула, поставила свой стакан рядом с Андреевым – он себе уже снова полный налил.

Она прошла по комнате вслед за девочкой из памяти и заглянула в ту самую спаленку. И взвизгнула, бросилась к кровати: в углу, подпертая подушкой, сидела светловолосая кукла – коса у нее была спутанная, ресницы наполовину осыпались, но карие глаза смотрели по-прежнему хитро и весело, как Ксюша помнила.

– Мукла! – прошептала она, схватила куклу, обняла, прижала к лицу. Пахла та пылью и лежалой тканью. Ксюша засмеялась и вытерла слезы. Посадила куклу обратно. Сказала ей: – Ты нашлась! А я тогда так долго по тебе плакала!

Она вернулась в комнату, села на жалобно скрипнувший диван, на секунду задумалась, какой из стаканов – ее, потом решила, что без разницы. Пригубила.

– Не пей, – сказал откуда-то взявшийся БГ, понюхал Ксюшин стакан, поморщился и пропел, – вина, Гертруда!

Гребенщиков засмеялся тихим блеющим смехом. На голове его была завязана бандана с черепами.

– Пьянство не красит дам! И вообще надо было на наш концерт ехать, – пожурил он Ксюшу и тихо играл на гитаре, пока она выливала стакан в крапиву под окном и наливала себе чистой колы, без алкоголя.

Она села опять на диван. Сжала виски.

– На каждого, кто пляшет русалочьи пляски, есть тот, кто идет по воде, – спел Гребенщиков, а у Ксюши во рту вдруг пересохло. Она поняла, что БГ исчез, а от двери на нее смотрит Андрей и улыбается. Как-то неуютно стало Ксюше от его улыбки.

– Закусывай, – сказал он и поставил на стол салаты в лоточках супермаркета. – Давай прямо ложкой, мы ж не в ресторане.

Он сел к столу, стал жадно есть, потом поднял стакан.

– Твое здоровье, Ксю, – сказал он, выпил залпом и опять ей странно улыбнулся, будто за сердце потрогал мокрыми пальцами. – Допивай, допивай, давай еще по одной…

– Я не хочу, – пробормотала Ксюша.

– Пить со мной не хочешь? – поднял брови Андрей. – Чего это ты?

И он надулся, и ел молча, пока Ксюша не допила-таки свою колу и не поставила стакан на стол – резким, демонстративным жестом. Стакан стукнул. Андрей поднял глаза и нехорошо прищурился. Ксюша тут же испугалась и заискивающе улыбнулась.

– Ты не представляешь, что я нашла в маленькой спальне! – с преувеличенной бодростью воскликнула она. – Сейчас покажу!

– Миллион долларов мелкими купюрами? – вяло поинтересовался Андрей, откидываясь на спинку кресла и доставая сигареты.

В спальне Ксюша присела на кровать, прижимая к себе куклу. Мукла, казалось, смотрела осуждающе.

– Ты, наверное, думаешь: «Когда я тебя знала, ты не была такой рохлей и дурой!», да? Ну вот такая я выросла, извини… Но я постараюсь исправиться. Сегодня уже поздно. А завтра заставлю его уехать с острова. Всеми правдами и неправдами. Пусть обижается. Решит меня бросить – тоже пусть. Я теперь тебя нашла…

Она глубоко вдохнула и вышла в комнату, по которой уже плавали облака сигаретного дыма. Андрей стоял у стола, и глаза у него были отчего-то испуганные. Он держался за грудь.

– Что-то мне… – начал он. Сглотнул, закашлялся. – Как-то мне…

Обвел комнату блестящими, широко распахнутыми глазами и вдруг задержался взглядом на Ксюше, которая застыла, как к месту примороженная.

– Что, что, Андрюша? Может, водички принести?

Она уронила куклу, бросилась к нему, хотела поддержать, помочь – но он оттолкнул ее, лицо побледнело, рот искривился.

– Что ты наделала? – выдохнул он. – Что сделала, сука? Как это ты меня…

И пошел на нее, шаря перед собою руками, как в фильмах про зомби. Ксюша взвизгнула, отскочила ко входной двери. Она бы предположила, что он издевается, гадко шутит, пытаясь ее напугать, но она видела, как он мелко дрожит и изо рта у него подтекает слюна, собираясь в ухоженной короткой бородке. Он схватил ее за плечо, больно вцепившись ногтями сквозь одежду. Ксюша вырвалась, толкнула Андрея, выскочила в сени, не чувствуя ног, сбежала по бетонным ступенькам, остановилась. Солнце закатывалось за скалу, ветерок тихо гладил деревья.

– Андрей! – позвала Ксюша, надеясь, что все вот-вот станет опять нормально. – Андрюша, ты чего?

Наверху стукнуло что-то тяжелое. Андрей вышел, шатаясь, застыл в дверях, глядя в никуда.

– Сука, – опять сказал он хрипло, глядя поверх Ксюшиной головы. – Су-у-у-у…

Начал спускаться по лестнице, цепляясь за перила, будто болтался на них под брюхом летящего вертолета. Ксюша стояла, замерев (что делать-то?). И вдруг, как в замедленном кино, Андрей промазал рукой мимо перил, качнулся влево, перевалился с глухим криком и упал на заросшую мхом скалу внизу. Стукнул, покатился, потом что-то влажно, тяжело хрустнуло, и стало тихо-тихо.

– Андрюша… – позвала Ксюша. Постояла минутку, надеясь вот-вот проснуться. Обошла скалу, почти не заметив хлестнувшую по ногам крапиву, присела над неподвижным телом. Андрей лежал на животе, с головой, вывернутой вправо, с широко открытыми, испуганными глазами и отвисшей челюстью. Коротко стриженный затылок намокал темной кровью. Ксюша потрогала его, попыталась повернуть, ей показалось, что он дышит, и сердце сжалось надеждой.

– Андрюша, – позвала его. – Держись, я сейчас… помогу…

Она потянула сильнее, и Андрей перекатился на бок, поехал вниз, в заросли крапивы, обдирая щеку и глаз о неровный гранит, оставляя на нем кровавую полосу. Ксюша завизжала и бросилась бежать куда глаза глядят – мимо деревянной будки туалета, мимо сосен и старого костровища, мимо груды заросших мхом камней у самого берега. Спокнувшись, она упала на колени, и ее неожиданно вырвало. Попыталась встать, но ноги не слушались.

– Это неправда, неправда, так не бывает, он не умер, – повторяла она снова и снова. – Не умер. Не уме…

И тут камни, на которые она уставилась, пошевелились, покров мха заколебался, выгнулся бугром, будто что-то большое рвалось изнутри. В ужасе Ксюша поползла от страшного места – на корточках, подвывая, обдирая коленки и ладони о безжалостный гранит.

Опомнилась у самой воды. Перелезла через валун, плескала морскую воду в лицо – соль вгрызалась под израненную кожу, ломила кости холодом, оседала на искусанных губах. Ксюша шипела и ойкала, но не останавливалась. Начинало темнеть. Она промерзла, сидя на валуне и бездумно глядя на воду. Начался прилив, море поднималось, хотело дотянуться, обнять ее, успокоить своим холодом.

Она слезла с камня, пошла к дому. Груда булыжников больше не шевелилась, мох лежал смирно. Ксюша зашла в кабинку, села, прислонившись головой к дощатой стене. В туалете пованивало, но было спокойно, тело привычно утверждало, что жизнь продолжается, шок отступал.

– Надо позвонить, – сказала она негромко, чтобы услышать хоть какой-то голос, а не тяжелую тишину, прошитую треском кузнечиков. – Приедет полиция. Приплывет. Прилетит в голубом вертолете и разберется, что случилось. Андрея в морг заберут…

Неподвижные ноги Андрея торчали из крапивы, Ксюша пробежала мимо, взглянув лишь мельком, задохнувшись всхлипом. Поднялась по лестнице, толкнула дверь. Кукла лежала там, где она ее уронила, – в том же положении, что и мертвый Андрей, – на животе, с вывернутой головой. Из кухни воняло, в комнате было дымно – картошка выкипела и теперь горела на плите. Ксюша, кашляя, перекрыла газ, плеснула в угли воды. Посадила Муклу на диван, бодряще похлопала по голове – не дрейфь, мол, – и пошла искать телефон.

Она полностью разобрала свою сумку, расшвыривая вещи, проверила карманы, полки на кухне, все углы дома. Поискала под диваном – вдруг выпал, когда она садилась? Поискала на кухне – вдруг случайно, задумавшись, сунула на полку? Подняла куклу, заглянула под нее. Села, уронив руки.

– Куда же он подевался? – спросила в пространство. – Был же! Полпятого… Ни одного деления не ловил… был же…

Она вдруг заметила, что за окном уже совсем стемнело, и вздрогнула.

– Чтобы включить электричество, – сказала она Мукле, – надо выйти наружу, обойти дом и завести генератор в подклетке. Но нет-нет-нет, да же?

Она взяла фонарик, заперла дверь, прошла и подергала рамы на окнах, закрыла даже форточки. Обняла Муклу, залезла в одежде в ту самую кровать, где спала двадцать лет назад, накрылась с головой колючим одеялом с запахом рыбы. Думала, что никогда не уснет, так и будет дышать в душную маленькую темноту под одеялом, но вдруг уснула, мгновенно и глубоко.

Ночью в дверь кто-то колотил, Ксюша сквозь сон слышала глухой монотонный стук, тихие стоны и тяжелое, хриплое дыхание с подсвистом, но, конечно, это все ей снилось. Никого больше не было на острове. Только она и ветер.

Утро было яркое, оно залезло под одеяло, пощекотало Ксюшин нос, закричало тюленем, вытащило ее из сонного забытья туда, где она была на острове с мертвецом и без связи.

Она села, откинув одеяло. Голова была ясной, солнце стояло уже высоко, дом нагрелся, пах старым деревом, табаком, рыбой. В лучах света медленно лавировали пылинки.

– Солнце… Жарко… Андрюша!

Ксюша вдруг поняла, что мертвый Андрей лежит прямо на солнцепеке, слегка прикрытый крапивой, и тошнотворный ужас пружиной выбросил ее из кровати. Чтобы потянуть секунду, она уложила Муклу на подушку, укутала, поправила ей волосы.

– Обязательно тебя отсюда заберу, не бойся!

Она прошла по дому, открыла окна. Напилась воды из последней бутылки. Босиком вышла в сени, прижавшись лбом к двери, досчитала до десяти, потом открыла. За дверью было огромное небо, деревья, мох, гранит, лучащееся светом море до самого горизонта. Из крапивы торчали уже только кроссовки Андрея, тело за ночь сползло ниже, в заросли. Ксюша шагнула вперед и вскрикнула: под ногой что-то тихо хрустнуло, ступню обожгло мелкой горячей болью. Она нагнулась и поняла, что раздавила пустую ампулу, черт знает откуда взявшуюся. И еще – что площадка лестницы усыпана чуть подвядшими крапивными листьями. Ойкая и капая кровью, Ксюша доскакала до дивана, шипя, доставала из порезов осколки и складывала в пепельницу, где вчера так и истлела недокуренная Андреем сигарета. Дотянулась до водки, плеснула на ногу, заорала. Жалко себя стало ужасно, до слез. Она собралась поплакать, но тут как будто другая женщина вышла из теней ее души. Она тоже была Ксюшей, но сильной, собранной, безжалостной. Она пинком отодвинула рыхлую и хнычущую Ксюшу в сторону и встала на ее место.

– Хрен вам, – сказала она кому-то. Из горла глотнула водки, дотянулась до пачки сигарет и закурила. Тепло побежало по телу, мышцы расслаблялись, Ксюше уже не казалось, что в голове вот-вот лопнет веревочка и все рассыплется, как горох из мешка. Докурив, она замотала ногу туалетной бумагой, надела носки, плотные джинсы, кроссовки и вышла на улицу. Крапивные листья уже разнес поднявшийся ветер. Ксюша ногой приминала крапиву, пока не увидела тело Андрея. Он лежал лицом вниз.

– Бедный ты мой мальчик, – вздохнула она и с усилием перевернула его на спину. Закрыла ему глаза – они за ночь стали белесыми, страшными, веки на ощупь казались липкими и холодными. Пыхтя и упираясь, вытащила тело на тропинку. Рот у Андрея был приоткрыт, когда она приподняла труп за плечи, челюсть отвалилась, и изо рта вылез большой черный жук, упал прямо Ксюше на руку. Она взвизгнула, уронила тело, голова стукнула о гранит.

– Телефон. Ключи от лодки, – сказала она. – Телефон… Ключи… Карманы…

Дергаясь и морщась, борясь с возникающим каждую секунду желанием вымыть руки, она пролезла по Андреевым карманам. Смартфон нашелся в нагрудном вместе с осколками еще одной ампулы. Ксюша взвизгнула «есть!», но тут же уронила руку – телефон оказался разбит вдребезги, не включался.

Солнце жарило вовсю, Андрей был ужасно тяжелым, и пока Ксюша его протащила, ухватив под мышки и упираясь, вокруг дома, по тропинке, к вырубленной в скале пещере, она задыхалась, ноги мелко тряслись, а одежда промокла от пота.

В леднике было промозгло и темно. Под скалу пришлось спускаться по трем большим вырубленным в камне ступеням (бум! бум! бум! – спустился Андрей). Ксюша усадила его в угол. У стены стоял деревянный ларь – там нашлись свечи, консервы, сушеная рыба, макароны, шоколад и две бутылки водки.

– Далась же всем эта водка! – бурчала Ксюша, перетаскивая добычу в дом. Прежде чем закрыть тяжелую скрипучую дверь под скалу, она долго смотрела на Андрея, мертво сидевшего в углу. Голова его упала на плечо, из-под приоткрывшихся век в свете фонарика блестели белки глаз. Ксюша подумала, что непременно нужно сказать что-то значительное.

– Прощай, прекрасный мальчик, – начала она неловко, – я тебя… – а дальше не получалось сказать, потому что «любила» или «могла полюбить» после вчерашнего вечера вызывали сомнения, – никогда не забуду, – с усилием закончила она.

Закрыла дверь. Потом вспомнила ночные стуки и крапивные листья на лестнице, вернулась и подперла ее сломанным веслом, которое нашла неподалеку в траве, морщась от собственной глупости.

Генератор был старый, еще советский, его зеленая облупившаяся краска наводила на мысли о танках, автоматах и вороватых прапорщиках. Завести его не удалось, хотя Ксюша долго прыгала вокруг, говорила ему ласковые слова и даже вроде бы нашла, куда заливать бензин и масло. Она плюнула и вернулась в дом.

Мрачно съела кильку в томате и полшоколадки. Допила воду. Вытряхнула на пол Андреев рюкзак – нашла пакет с луком и картошкой, моток веревки («зачем ему??» – спросила она Муклу), джинсы, свитер, носки («бедный мальчик не хотел мерзнуть!» – всхлипнула).

Сквозь слезы Ксюша увидела футляр на молнии. Расстегнула – и ахнула от радости: ключ от лодки! Там же, проложенные ватой, лежали три большие целые ампулы. «Калипсол» – прочитала Ксюша, но это ей совершенно ничего не сказало.

– Была такая нимфа Калипсо, тоже жила на острове, – просветила она необразованную куклу. Та смотрела в пространство все с тем же лукавым равнодушием.

– Может, Андрей тайно болел? Поэтому так странно себя вел? Не надо было на него обижаться и злиться, нельзя!

Ксюша взяла помятое, но вроде чистое (она понюхала) цинковое ведро и пару пустых бутылок. Сунула в карман ключи от лодки. Несколько минут изучала лоцманскую карту на стене – до земли было навскидку километров пятнадцать.

– А до ближайшего острова, который называется – не смейся – Еловый Буян – километра три. Лишь бы лодка завелась.

Лодка не заводилась. Ксюша все делала, как до этого Андрей, – поворачивала ключ, тянула за тросик. Но Андрею мотор говорил бу-бу-бу и начинал рокотать, а Ксюше – молчал.

– Ну чего не заводишься? – спросила она лодку. – Принципиальная? Ладно, потом еще попробую, я тебя дожму! Или вообще на веслах…

Родник нашелся легко. Голубоватая ледяная вода струилась из углубления в камне, потом уходила в мох, в черничные заросли, разливалась ручейком. Ксюша встала на колени и долго пила, вытягивая губы трубочкой и хлюпая. От воды заломило зубы, в голове стало звонко и ясно. Ксюша вдруг почти поняла что-то важное про вчерашний день, но мысль не успела оформиться – она подняла глаза от воды и увидела лося.

Тот стоял, наклонив голову и глядя на Ксюшу исподлобья. Лось был огромный, непонятно было, как он подошел настолько близко, а Ксюша не заметила. Он переступил с ноги на ногу, под бурой шкурой перекатились мощные мышцы. Фыркнул, раздувая ноздри. И Ксюша сбросила оцепенение, взвизгнула, вскочила и побежала. Через лес, через камни, вниз по гранитной горке – вот лестница смотровой вышки, ржавая, гнутая, но можно залезть. Ксюша подпрыгнула, уцепилась, зашипела, потому что ржавчина драла руку сквозь повязку. Подтянулась (страх помог), вскарабкалась, полезла вверх, оглядываясь на деревья. Лось, кажется, не стал за нею бежать.

Ржавые стены были исписаны, исцарапаны когда-то побывавшими здесь туристами – «Колян 1969», «Миша + Светуля», «туристический клуб „Выборгское Наследие“ в походе по местам Боевой Славы – 1991».

– Почему же сейчас никто не приплывает? – спросила Ксюша. Надписи не ответили.

– И откуда взялся лось? – продолжила она, распрямляясь во весь рост и осматривая остров, море, далекую полоску земли. – Пришел по льду, как тот, из истории дяди Ле… да фиг с ним? Да он бы тут давно с голоду подох, в двух километрах чахлого леса!

Мир вокруг был огромным, полным света, дул ласковый свежий ветерок, у горизонта проходил сухогруз, а может, военный какой-то корабль. Ксюша поправила волосы, вздохнула.

– Не буду бояться, – сказала она решительно. – Еды хватит на пару недель. Вода бьет из скалы. Растут ягоды, грибы наверняка есть. Лодка заведется, или можно на веслах попробовать. Или туристы какие-нибудь приплывут, спасут. Все исправится… кроме Андрюши. А лось – ну что лось. Не медведь же.

Она слезла с вышки. Огромная металлическая конструкция чуть дрожала. Вернулась к ручью, набрала воды. Лося не было, и даже отпечатков копыт найти не удалось.

Вечером пошел холодный мелкий дождь, перешел в ливень. Выбегая в туалет, Ксюша накрывалась Андреевым дождевиком, но все равно промокала и дрожала. Можно было и не бегать, но ведро было всего одно – а воду ведь в него потом уже не наберешь. Стемнело, опять поднялся ветер. Ксюша зажгла три свечки, сидела на диване, обнимая Муклу, и пыталась читать пыльную старую книжку «Навигация и лоция», найденную на полке. Был еще «Учебник пчеловода», но там страницы сильно выцвели. Зато из него выпала познавательная церковная брошюра «Поминовение усопших», в которой Ксюша прочитала, что душа Андрея сейчас скитается вокруг домика и ищет тело, как птица – гнездо. От этой мысли было еще неуютнее.

– Ну что за незадача! – с досадой сказала Ксюша Мукле, понимая, что сейчас ей снова придется бежать в ночной ливень. – Консерва просроченная попалась, что ли?

В луче фонарика струи дождя казались серебряной светящейся пряжей. Крапива гнулась от ветра, шумели, потрескивая, сосны, гудел металл обзорной вышки. Луч выхватил из мрака и дождя человеческую фигуру и тут же уперся в груду камней, покрытую мхом – ту самую, что так нехорошо вчера двигалась. Ксюша подскочила от неожиданности и острого, животного ужаса, но тут же повела фонариком, надеясь, что ей показалось. Фигура – темная, небольшая – стояла у каменной горки. Ксюша шагнула ближе – и поняла, что дождь просто огибает пустоту в форме человека, а плотности у этой темноты нет, и сквозь нее виднеются мох, камни, высокие метелки зверобоя. Фонарик ходил ходуном в Ксюшиной руке.

– Андрюша, – позвала она хрипло. – Это ты?

Но тут фигура обернулась, сдвинулась и Ксюша, сдавленно закричав, бросилась обратно в дом. Заперлась на замок и щеколду, плакала от страха и беспомощности, не могла унять дрожь. Потом заставила себя выпить пару глотков водки и все-таки уснула, не раздеваясь и не гася свечей.

Утром, затравленно оглядываясь, она отправилась к лодке. Она гладила мотор и умоляла его завестись. Она подливала бензин из канистры в отверстия, казалось, для этого предназначенные. Она дергала за трос и протирала кожух. Просила помощи у духов острова и читала «Отче наш» (сколько помнила, строчки три). А часа через полтора, отчаявшись и грязно ругаясь, она лягнула чертов мотор подошвой кроссовки, несильно, а он отвалился от стенки, на которой был закреплен («транец» – зачем-то вспомнила Ксюша) и со всплеском ушел в воду.

– Ну, так совсем уж нечестно, – сказала она, разглядывая, как мотор темнеет на дне, неглубоко, всего в метре от поверхности, как поднимаются от него пузырьки жемчужными цепочками и расходится по воде радужная бензиновая пленка.

Ксюша никогда не пробовала грести веслами. Она отвязала лодку, оттолкнулась от причала, подняла концы весел к груди.

– Что ж, в конце концов путь – вся цель гребцов! – напевала она для бодрости, выгребая за мысок, которым кончалась эта часть острова. И тут лодку подхватило течением.

Ксюша гребла отчаянно, выбиваясь из сил, пока не уронила весло. Сняла второе с уключины, пытаясь подтянуть первое – потеряла равновесие и выпала из лодки.

На пару секунд показалось, что поверхность воды держала ее, не проваливалась, будто лежала Ксюша на гибком прозрачном льду и смотрела, как в глубине качаются водоросли и прячется под камень стайка серебристых рыбешек.

– Вот это да, – сказала она, но тут же странное чувство пропало, и она ухнула в ледяную воду. Было неглубоко, но она тут же ушибла лодыжку о булыжник на дне, нахлебалась соленой воды до рези в груди и промерзла до костей. Спасти удалось только одно весло, второе, издевательски покачиваясь, уплыло слишком далеко.

Ксюша добрела до берега, таща лодку за веревку; стуча зубами, выбралась на камни. Непослушными пальцами привязала лодку к стволу коренастой сосенки, склонившейся над берегом. Побрела к домику, пытаясь справиться с дрожью, – казалось, что легкие сжались, воздухом было не надышаться. Тропинка вела мимо той самой страшной горы камней, мох заколебался, дрогнул, послышался тихий вздох, но Ксюша показала камням средний палец (фак ю, да-да-да!) и потопала дальше.

– Да и что там за призрак-то? – рассуждала она, переодевшись в сухое, согревшись и напившись водки (так и привыкнуть недолго, а женский алкоголизм не лечится, хотя можно подумать, что лечится мужской).

– Чертовщина вся у той горы булыжников. Значит, надо ее разворошить и посмотреть! Может, там пиратский сундук какой с проклятым сокровищем!

В сенях стояла лопата, на стене висел тупой, но тяжелый пожарный топорик. Ксюша экипировалась, намахнула еще полстакана и пошла разбираться с потусторонними явлениями. Развиднелось, солнышко висело над горизонтом, не горячее, но яркое. Невдалеке прошел катер, Ксюша бросила лопату, которой подрезала мох под камнями, побежала на берег, прыгать-кричать-размахивать руками. Но с катера ее не заметили.

Она выместила досаду на своей раскопке. Рубила мох, как рыхлую шкуру большого зеленого зверя. Откатила почерневший камень, второй, третий. Под ними показалось серое, гладкое – плотно завернутый полиэтилен, в котором что-то темнело, покрывало поверхность изнутри коричнево-желтыми разводами.

– Не лезь, хватит, – сказал грустный голос. Ксюша подскочила, обернулась с лопатой наперевес.

На тропинке стояла девушка – совсем молоденькая, лет двадцати, чем-то похожая на саму Ксюшу. Лицо кругловатое, волосы светлые, нос в веснушках. На девушке был серый спортивный костюм и черная футболка с котиком.

– Ты кто? – хрипло спросила Ксюша. Девушка пожала плечами, сунула руки в карманы.

– Ну, – протянула она, – даже не знаю, как объяснить и с чего начать.

Ксюша опустила лопату, подумав, что выглядит глупо. Девчонка была самая обыкновенная. Наверное, приплыли с кем-нибудь на лодке… И ее сейчас с собой заберут… А под камнями – хм, ну может, там у них наркотики спрятаны?

Ксюша улыбнулась поприветливее, кивнула на полиэтилен.

– Не полезу, не волнуйся. Мне просто привиделось… Три дня одна на острове, с ума схожу. Мой парень погиб, упал со скалы. Надо полицию, экспертизу, пусть выясняют… Ну то есть не обязательно сразу, можно, наверное, подождать, – добавила она быстро, подумав, что вдруг правда наркотики.

– Я не могу тебе помочь, – вздохнула девушка, повесив голову. – Зря ты меня вытащила.

Ксюша смотрела, не понимая.

– Тебе повезло, – сказала девушка, хмурясь. – А мне нет. Хотя я была осторожнее и ему не доверяла. Но не настолько, чтобы отказаться с ним выпить вина на набережной…

– И что? – спросила Ксюша. Ей казалось – она вот-вот поймет, о чем говорит эта странная девушка. Вот-вот…

– Кетамин, – сказала та, – в смеси с алкоголем вызывает диссоциативную анестезию. Идешь, куда тебе говорят, моргаешь, как кукла. Ничего не помнишь. В машину, в лодку, на остров. К утру прошло. Он улыбался… Меня искали… Тебя ищут?

Ксюша попятилась от девушки, чье лицо, пока она говорила, делалось все бледнее, вытягивалось, глаза наливались чернотой.

– Что… что в… па-пакете под к-камнями? – спросила Ксюша, заикаясь.

– Я, – ответила девушка, она уже не казалась симпатичной, ее глаза провалились в череп, челюсть отвисла, потом упала на грудь. – То, что от меня осталось за два года… То, что он не съел.

В глазах у Ксюши потемнело, она кинулась куда-то бежать и ударилась лицом о дощатую стену туалетной кабинки. Обернулась, держась за лоб и тяжело дыша. Никого не было на тропинке. Пластик торчал между камнями. Солнце уже коснулось воды, облака полыхали оранжевым.

– Ты врешь, – крикнула Ксюша. – Ты – глюк! А у нас была любовь!

– Проверь, – вздохнул тихий голос над ухом и исчез, истаял в закатном небе.

Ксюша обошла дом, постояла перед ледником. Дверь его была чуть-чуть, на ладонь приоткрыта, наверное, ночным ветром. Сломанное весло валялось в траве. Ксюша подошла притворить дверь поплотнее, и сладкий смрад разложения ударил ее по лицу, забрался в нос, в глаза, в волосы. Кашляя и сдерживая рвоту, она подперла дверь веслом, уже и не думая о том, чтобы заглянуть в ледник и посмотреть на Андрея.

Вернулась в дом и уснула засветло.

– Что проверить-то? – спрашивала она во сне саму себя – девочку в летнем платье. Девочка сидела у стола и играла шашками в «чапаева». Она нехотя отвлеклась на Ксюшу, босиком вышла на крыльцо, ткнула пальцем в сторону причала с привязанной к нему лодкой.

Ксюша проснулась и вдруг поняла.

– Сумка «на завтра»! – сказала она, садясь в кровати. Мукла упала на пол, Ксюша ее подняла, аккуратно усадила на диван, платье ей поправила. Сунула ноги в кроссовки и побежала.

Сумка Андрея стояла под кустом. Серая, плотно упакованная сумка на молнии. Подмокшая от дождя. С паутиной, которую уже сплел вокруг какой-то предприимчивый паук.

– «Тут на завтра всякое». Что было бы завтра, Андрей? Что было бы, если бы ты не умер? Если бы я не взяла твой стакан?

Ксюша аккуратно смахнула паука – пусть живет. Расстегнула сумку, заглянула. И села прямо в мокрую траву, раскачиваясь, пытаясь поймать дыхание. Ей было холоднее, чем вчера в воде, и она знала, что от этого холода ей теперь никогда не согреться.

Сверху в сумке был набор хирургических ланцетов в тканевом закрученном чехле. Были там также неприятного вида плоскогубцы, ножницы, зажимы. Отдельно лежала блестящая пила с мелкими зубчиками и удобной на вид ручкой. Бинты, жгуты. И свернутый рулон плотного полиэтилена – такими обтягивают парники и теплицы.

Спотыкаясь, Ксюша дошла до ручья. Плескала воду в опухшее от истерики лицо, пила взахлеб, до икоты. Ей было так одиноко, как никогда в жизни.

– Меня бы не искали… – бормотала она. – Кому меня искать? Кому?

Мама: звонит из Америки на день рождения и на Новый год. Но сильно не беспокоится, у нее там новые дети, более удачные. Маленькие еще, младшему шесть лет всего. Мама стрижется коротко, бегает по утрам, ведет себя, будто вовсе ей не под пятьдесят. А если у тебя дочка под тридцать, тебе самой никак не может быть под тридцать. Зачем ей Ксюша?

Папа: пятнадцать лет работал над проектом «спиться до могилы». Благо помощников – полгорода. И в канаве ночевал, и к забору ледяному примерзал. Причина смерти – инсульт, получите-распишитесь.

Старые подруги: все замуж повыходили в последние пару лет, раздались, заматерели, гуляют с колясками, разговаривают о мужьях и маститах.

Новые подруги (они же коллеги из магазина): раз в месяц собираются по ресторанам и клубам, Ксюшу с собой берут, кажется, больше из жалости и вежливости, они все ее лет на пять моложе, глупые болтушки…

Слезы капали в ручей, Ксюша стояла на коленях, тихонько, отчаянно подвывая.

– Я человек… не мясо… человек…

Ей мучительно хотелось, чтобы кто-нибудь пришел, оказался рядом, сказал ей, что она что-то значит.

Она подняла голову на звук – лось стоял совсем близко, он фыркнул, наклонился к ней, легонько боднул ее щеку своими мягкими шелковыми ноздрями. Ксюша подняла руку, погладила огромную морду.

– Ну чего ты, – девушка в футболке с котиком шагнула к ней от сосны. – Ты же радоваться должна. Живая!

Она села на мох рядом с Ксюшей.

– Меня Аней зовут… звали, – сказала она. – Анна Павлова.

– Как балерина? – зачем-то уточнила Ксюша, вытирая слезы и нос.

– Ага. Училась в Пермеде в Питере. Тоже имени Павлова. Хотела на пластического хирурга… Но вот так повезло с однокурсником. Знаешь, я думала – он в меня влюблен. Лестно было, он же красивый такой. Учился хорошо. Заметный, в общем, парень…

Ксюша поняла, что лось исчез – вот только что был, дрожало под рукою живое тепло, и вдруг уже только воздух, и сумерки, и закат догорел.

– Куда лось-то делся? – спросила она.

– Лось? – пожала плечами Аня. – Я не видела. Нас только ты видишь. Это же все твоих рук дело. И лось этот несчастный. И я… эта несчастная. Нас уже нет. Так, остаточные эманации тех, кто тут умер, на острове. А ты их раскручиваешь.

– Как экстрасенс, что ли?

– Да как ни назови.

– Тогда как джедай!

– Ага. Оби-ван, блин. Только ты со своей силой управляться вообще не умеешь…

Ксюша моргнула – заснула она, что ли, на несколько секунд? Никого у ручья не было. Она умылась, поднялась и пошла в обход, по берегу. Подбирала камешки, бросала их в воду. Набрела на врезанное в прибрежную скалу бетонное укрытие, все исписанное, исцарапанное туристическими граффити («Колюня 68» «1996 КЕМЕРОВО Витя Марина Вася Илья» «A.Mattinen»), – заглянула осторожно, от порога. Темно было внутри, пахло мхом, и пусто, совсем пусто.

– Ну, а тутошние где призраки? – пробормотала Ксюша. – А то «я твой отец, Люк»…

Отвернулась от дота и вздрогнула: стоял на гранитной глыбе кто-то высокий, темноволосый, в светло-серой форме с фуражкой, в бинокль рассматривал окрестности.

– Вот это да, – сказала Ксюша. Потом окликнула человека: – Эй!

Он обернулся, вздрогнув так, что чуть бинокль не выронил, рука дернулась к коричневой кобуре на поясе. Светлоглазый оказался и почему-то на Ксюшиного папу похожий.

– Тутта, митта тет таала? Тасса тайстееллу, вааралиста…

Озабоченно спрашивал, недоуменно. Ксюша поняла про девушку и про здесь опасно – в этих краях все, кто в торговле работал, немножко по-фински понимали.

– Оллен таала.. – сказала она, и на этом запнулась. Еще она могла бы сказать «куусисатаа рупла», шестьсот рублей, мол, но ситуация не располагала.

Призрак спрыгнул с камня, крепко взял Ксюшу за плечо рукой в перчатке, потащил к укрытию – темному, страшному, как бетонный гроб.

– Нет-нет-нет, – говорила Ксюша, упираясь. К подобной материальности призрака она совсем не была готова. – Ей-ей! Отпусти! Да что ж это такое! Как там, блин, по-вашему… Витту! Витту!

Парень отпустил ее, стоял, уронив руку, с отвисшей челюстью.

– Вот так тебе, – сказала Ксюша, отступая. – Что, не слыхивал, чтобы девки… чтобы тутты такие слова говорили? – она задыхалась и дрожала. – А у каждой тутты есть витту…

Призрак (да какой же призрак с такой хваткой?) тем временем опомнился, пошел прямо на Ксюшу, раскинув руки, решив, видимо, больше с нею не разговаривать, а просто отловить, как неприличную зверушку. Ксюша пятилась к воде, все быстрее и быстрее. Парень остановился, что-то закричал, она не поняла. Ногам было странно – холодно и как-то пружинисто. Ксюша посмотрела вниз и взвизгнула – она стояла на поверхности воды. Тут же, словно ее внимание растопило пленку, вода расступилась с брызгами, и Ксюша провалилась – неглубоко, по колено, но подошвы больно ударили о каменное дно. Рядом с нею из моря поднимался паренек в дырявой тусклой кольчуге, с коротким мечом на кожаном поясе, белобрысый, ушастый, с россыпью ярко-багровых прыщей на лбу. Вода стекала по его бледному некрасивому лицу.

Ксюша почувствовала, будто реальность от нее ускользает, не держится, рвется в куски. Задыхаясь, жмурясь, чтобы поменьше видеть, она выбрела из воды, побежала к дому. Нога соскользнула по камню, Ксюша упала и рассадила скулу. Села, держась за ушиб. Тихо было, солнечно, вокруг никого, где-то вдалеке шумел вертолет, тюлени перекрикивались за скалой.

– А я сошла с ума, – сказала Ксюша. – Какая досада!

И истерически засмеялась.

В доме было тихо, пыльно, стены давили на уши. Ксюша обессиленно упала на диван рядом с Муклой.

– Умираю есть хочу. Аж ноги трясутся. А готовить сил нету. А консервы эти просроченные я теперь боюсь есть. Столько всего на этом острове, чего я боюсь… Еще и сраных консервов теперь боюсь… Консерв… Консервовов…

Ксюша потащилась на кухню, поставила на огонь воду для макарон, отрезала пару ломтей колбасы, села на стул в углу.

– Аня! – позвала она тихо. Черт знает, как оно работает. Она сосредоточилась и прошептала «вызываю дух Ани». Ничего не происходило. Ксюша оперлась локтями на стол, закрыла глаза всего на секунду, а когда снова открыла – вода наполовину выкипела, а Аня стояла в дверях, скрестив на груди руки, и рассматривала Ксюшу.

– Ты бы газ поберегла, – сказала она неодобрительно. – Кончится – придется на костре готовить. А в доме безопаснее.

– Чего мне бояться? – буркнула Ксюша. – Из зверей тут только тюлени. Ну и мертвый лось. А человеку я на шею брошусь, любому немертвому. «Если призрак ты румяный, братец будешь мне названый». Тут, кстати, остров Буян недалеко. А нет, некстати, не из той сказки…

Она засыпала в воду соль и желтые рожки, похожие на толстых червяков, замысловато выгнувшихся перед тем, как засохнуть. Помешала. Ноги подгибались от усталости, Ксюша ухватилась за плиту, качнулась.

– Это ты из-за меня так устала, – сказала Аня. – Ну и остальные… Ты свою энергию тратишь. И я сейчас из тебя тяну. Не нарочно. Прости. Просто так… странно – будто я опять живая. Будто не было ничего…

– Как это вообще было? – спросила Ксюша медленно.

– Темно. Спокойно. Никак. Кажется, вначале был какой-то свет, и меня туда тянуло, как течением, но я уцепилась и удержалась, даже не знаю, зачем…

– Я не про саму смерть, я про… здесь.

– Макароны помешай, слипнутся, – сказала Аня и долго молчала, а потом исчезла. Вернулась, когда Ксюша уже сидела перед тарелкой макарон, сбрызнутых растительным маслом, и жевала колбасу.

– Сначала я просила его меня отпустить, – сказала она, глядя прямо на Ксюшу. – Такие, знаешь, обычные реакции жертвы. «Ну пожалуйста», «я никому не скажу», «не надо». Умоляла его, плакала. А его это только сильнее распаляло. Улыбался все страшнее. А к вечеру принес инструменты, рот мне заклеил, перевернул и срезал… глютеус максимус с левой стороны.

– Без наркоза? – ахнула Ксюша.

– Нет, конечно… подкалывал тем же кетамином понемножку. Иначе бы я от шока умерла. Хорошо бы было…

Она помолчала. Ксюша никак не могла проглотить макароны, они застряли в горле болезненным комком.

– Сначала он мясо на костре пожарил на улице. В дом принес и при мне ел. Улыбался. А я в шоке была и голодная второй день – самое смешное, что мне самой запах вкусным казался. Шашлычок… Жареная жопа… А Андрей говорил, что это его причастие, что мы с ним становимся единым целым, метафизически. В общем, нес сумасшедшую херню и возбуждался…

– Он что тебя… еще и… трахал?

Аня покачала головой.

– Нет. Он до меня вообще не дотрагивался, только инструментами. Но ходил со… стояком. – Она сделала неприличный жест, невесело усмехнувшись. – А потом ему все скучнее и скучнее делалось. Вроде как интерес прогорел, все. Кляп он мой уже не снимал. У меня такая слабость была, дегидрация. И надежды совсем не осталось – но от этого как-то спокойнее даже сделалось. Типа чего дергаться, вот-вот уже все кончится. На третий день я на животе лежала – на панцирной сетке, смотрела, как моя кровь капает на полиэтилен под кроватью. А он срезал с обоих плеч бицепс и брахиалис – я знаю, потому что он мне проговаривал, что делает. Вроде как мы на операции вместе стоим. А потом на кухне прямо в сковородке пожарил – с картошкой и луком! Порезав кубиками. Меня это почему-то сильней всего поразило, что с картошкой…

Ксюша вскочила, перевернув стол, поскальзываясь на раздавленных макаронах. Еле успела до ведра добежать. Потом долго терла лицо рукавом, пока рвотные спазмы не прошли. Волосы на лицо свесила и сидела, как за плотной занавеской, будто в домике.

– Наверное, я никогда больше мясо есть не смогу, – пробормотала она.

– Знаешь, у меня в последний день в голове вообще все сдвинулось, – тихо сказала Аня. Ксюша не видела ее, и голос, казалось, шел отовсюду. – Время изменилось. Воспоминания стали как двери – в любое можно было шагнуть и заново все прожить. Мы с мамой и сестрой Танькой в Грецию ездили на месяц… Я загорала опять, ныряла с маской. Там такое солнце, такой свет… яркий и древний.

Ксюша плакала, обняв колени.

– А еще казалось, что всего ужасного вообще не было. Что я не стала пить то вино, а поймала машину и домой поехала… Мама и Танька уже спать легли, на кухне мне сырников оставили с запиской. Я чаю заварила, села их лопать и играть на телефоне…

Голос Ани угасал, исчезал, растворялся.

– А самым мощным глюком было, будто Андрей поскользнулся, когда меня из лодки тащил, упал и башкой ударился прямо на берегу. Я подползла и его голову в воде держала, долго, пока он не сдох. Дергался, сука… Потом развязалась, жила тут одна на острове. За водой ходила…

Ксюша откинула волосы с лица, долго смотрела на ведро, на изношенное дерево половиц, на муравьишку, который выполз из щели и раздумывал «теперь-то что?», шевеля усиками (или как там они у них называются). Попыталась встать – и не смогла, ноги не держали. Она на четвереньках доползла до дивана, стянула с него одеяло, укрылась и уснула прямо на лысом ковре – сон был холодным водоворотом, выплыть из которого было нельзя.

Во сне они с Аней вместе ныряли в голубую воду – на дне были яркие морские звезды, водоросли, остатки старой мраморной колонны.

– Главное – не думай об Андрее, – сказала ей Аня сквозь воду. – Вот вообще не дотрагивайся мыслями. Чем больше думаешь, тем больше силы ему даешь. У тебя ее так много, ты ее всю жизнь закупоренной держала, а сейчас тебя тряхнуло – и из всех щелей… А он очень плохой человек, черный-черный. И у него пока есть тело – мертвое, но есть. Он придет за тобой. Он сожрет тебя! Осторожнее, Ксения!

Желтый осьминог на дне выпустил облако чернил, которое росло, росло и все вокруг зачернило.

Утро встало яркое, теплое.

«Последнее», – почему-то подумала Ксюша, так и сказала Мукле.

Она нагрела воды, заварила древний чай – рассыпной, посеревший уже от старости. Намешала в чашку окаменевшего рафинада, пила, вроде ничего было, вкусно. Потом ходила смотреть на тюленей. Вообще ни о чем старалась не думать, а только ощущать – вот солнышко на коже, вот запах мха, вот тюлени ее услышали и плюхаются в воду, головы высовывают, смотрят – ня! Лодки у берега нет – наверное, плохо привязала, и отлив ее утащил. Ах, жалко!

Вот большой камень у тюленьей бухты – приметный, со скошенным верхом. Вот маленькая Ксюша идет к воде по этому камню – лето, она босиком. Оглядывается, подмигивает через годы, раскидывает руки. Гранит слишком горячий, ногам больно, надо поскорее добежать до воды, она упругая, поверхность студит кожу. Маленькая Ксюша наступает на воду, делает шаг, другой. Вода гнется, но держит. Девочка балансирует на шелковой прохладе, качается, смеется, смотрит, как под нею проплывает тюлень.

– Ксюша! – кричит мама, у нее напряженный голос, у нее испуганные глаза, она протягивает с берега руки. Ксюша бежит к ней по воде, из-под пяток летят брызги.

– Не делай так, – говорит мама и вдруг бьет ее по щеке, больно. – Никогда больше так не делай. Это страшно опасно! Если ты можешь что-то, чего нормальные люди не могут, это надо скрывать, прятать! Понимаешь? Пообещай, Ксюша. Ну не плачь, доча. Пойдем лучше на родник.

Большая Ксюша идет на родник. Вода вкусная, студеная, мама тогда говорила – «пей, пока из ушей не польется». Смешно. Интересно, откуда бьет такой голубой сладкий ключ на скале посреди соленого моря? С какой немыслимой глубины?

Черника мелкая, кислая еще. Сыроежки на холме, но собирать пока не надо – покрошатся…

Ксюша залезла на вышку – покурить, подышать огромностью мира. Когда она спустилась, между валунов ее ждал лось. Фыркнул, покосился. Пошел рядом с нею, чуть позади, склонив голову, будто дух земли шагал за плечом.

Ксюша дошла до поляны перед домом и остановилась – все, что она видела, показалось вдруг чересчур ярким, застывшим и очень красивым, как картинки в хорошо прорисованном аниме.

– Все было неестественно тихо, – прошептала Ксюша, – как в кино, когда ждет западня.

Птицы молчали, тюлени молчали, даже ветер улегся, затаился в траве, спрятался в камнях.

Ксюша глубоко вздохнула, и мыльный пузырь спокойствия и умиротворения взорвался. Держать его оказалось слишком тяжело. И в нем нельзя было спрятаться от Андрея – как раненому нельзя притвориться, что в животе не сидит пуля, разъедая плоть. Мысли бросились обратно в голову, образы разлетались горячими гранатными осколками.

Улыбка Андрея, его мертвые белесые глаза, аккуратный сверток со скальпелями, привязанная к металлической сетке кровати девушка. Светлые волосы – это, кажется, она сама, Ксюша, лежит и смотрит, как кровь капает на полиэтилен под кроватью. Мясо дымится на сковороде. Веревка в рюкзаке – очень аккуратно свернутая, он все делает так аккуратно. Стакан колы. Андрей зашвыривает в море ее телефон, пока она стоит на кухне и чистит картошку. Картошку на завтра.

– Он заставил меня начистить картошки «на завтра»!

Ярость и ненависть переполнили Ксюшу, она подняла голову к солнцу и дико, отчаянно закричала. И весь остров вздрогнул, испуганный ее криком, – и с треском разлетелись деревянные створки дверей в ледник под домом, упали в траву, будто выбитые взрывом.

Потом на тропинке послышались шаги. Тяжелые, шаркающие. Ксюша стояла в ярком дневном свете, неподалеку плескалось море, где-то вдалеке гудела моторка. Мир был обычным, нормальным – но вот Андрей вышел из-за поворота тропинки.

Мертвец шел к ней – среди деревьев и камней, под голубым небом, и поднявшийся ветерок шевелил его неопрятные теперь, слипшиеся кудри. Щеки покойника ввалились, губы висели серыми тряпками, нос скособочился налево. Глаза были белые, страшные, ничего не могли видеть, но смотрели прямо на Ксюшу.

– Я иду, – сказал он густым, слежавшимся голосом – негромко, но слова просачивались в уши, липкие, холодные. – Раз позвала…

Ксюша думала, что сможет это выдержать, как-то его остановить. Она вытянула руки.

– Ляг в траву, – крикнула она. Потом сделала джедайский жест: – Снова стань мертвым, навсегда!

Но было ей слишком жутко, реальность выворачивалась наизнанку, трупный газ наполнял воздух вместо кислорода. Андрей шел к ней. Она коротко, задушенно пискнула, зачем-то размашисто перекрестилась и начала пятиться к лесу.

Мертвец осклабился.

– Буду тебя медленно жрать, – сказал он, безошибочно поворачивая вслед за ней. – Ты ж у меня такая… Как все вы, мясные – сисястые. Хоть так сгодишься. А то ходите, жрете-срете, причитаете, что толстые, что никто не любит, что лучше сдохнуть… Пфф-ф-ф-ф!

От презрительного фырчания разложившаяся плоть его губ приподнялась, раздулась серым пузырем. Распухшие пальцы шарили в воздухе. Ксюша поскользнулась, не удержалась, упала, больно ушибив копчик, закричала, когда мертвец бросился к ней, обрушился на нее гнилой смрадной тяжестью, щелкнул у ее лица длинными желтоватыми зубами.

– Сожру тебя – и, может, свою жизнь обратно заберу, – прохрипел он. – Сырое-соленое-живое…

И с хрустом вцепился ей в шею, порвал кожу, вырвал лоскут с мясом, замотал головой, как собака, пережевывая. Ксюша орала так, что сама себя не слышала, только мир дрожал. И вдруг в Андрея что-то тяжелое ударило, сорвало с нее, отбросило.

Она села, дрожа и зажимая шею. Между пальцами сочилось горячее. Андрей уже поднимался с травы в паре метров от нее – а у самого дома, наклонив голову, стоял лось. Он выгнул спину, подпрыгнул и снова понесся на Андрея, толкнул его, отбросил спиной в дерево. Развернулся – и тут ноги его подломились, от колен вниз остались лишь кровавые обрубки, череп оскалился белизной. Андрей расхохотался.

– И тебя, зверюга, тоже сожрали… и высрали. Все вы – мясо…

Лось страшно закричал, развалился на кости, исчез в траве.

Тут из лесу шагнул светлоглазый, красивый, в серой гимнастерке – одну руку он держал на весу, оперев на нее пистолет.

– Виттусаатана! – сказал он сквозь зубы. – Пайну хиетеен…

И выстрелил – раз, другой, третий. Пули били в Андрея, как маленькие воздушные шарики, не причиняя ему никакого видимого вреда.

– Пиу-пиу, – передразнил Андрей его выправку и решимость. – Эй, чухня! Тебя тут тоже сто лет в обед как нету. Забыли. Мир двинулся дальше. И ты вали себе. Бум!

Он ударил кулаком о кулак, и парень взорвался кровавыми лоскутами, на траву плеснуло густой какой-то темной жидкостью.

Ксюша сидела, держась за шею, попыталась опять подняться и не смогла. Андрей был все ближе, а ей делалось все хуже, наваливалась слабость, усталость от боли, апатия. Казалось – пусть уж, все равно это все не по-настоящему, потому что так не бывает. Проснуться бы.

Мертвец развел ее ноги, поднял в воздух, держа, как тисками.

– Всех норовите в свою щель вонючую заманить, – сказал он, далеко высунув коричневый распухший язык. – А там внутри утроба, чтобы делать новое мясо… Кусну туда разок, говорят, вам такое нравится…

Он стал наклоняться, сгибаясь как резиновый, а Ксюша нелепо билась в его руках, пытаясь вырваться и отползти, провалиться под мох. И тут голова Андрея дернулась – в нее ударил камень, упал рядом с Ксюшиным лицом – на сколе сочился мокрым кусок содравшейся кожи с кудрявыми волосами.

– Беги, – крикнула Ксюше Аня. Она стояла на своей каменной горке, поднявшись из полиэтилена, из-подо мха, из забвения и муки. – Беги же! Вставай, дура, шевелись, ты же живая, у тебя же все есть, не позволяй с собой так!

Она бросала камни вместе со словами. Камни били в Андрея тяжелыми пулями, рвали его кожу. Он зарычал, закружился на месте, будто внезапно ослеп. Ксюша поднялась и, шатаясь, на полусогнутых побежала к дому. Куда же ей бежать-то?

Сил не осталось, она присела прямо на тропинке, до лестницы было рукой подать. В крапиве что-то краснело, Ксюша потянулась посмотреть, но тут Аня закричала – громко, отчаянно, тоскливо. Андрей схватил ее и держал на вытянутых руках.

– А я уж думал, в тебе больше жрать нечего, – сказал он. – Думал, все, кончилась. А тут еще осталось – сковородку облизать, соус хлебушком подобрать, душу ложечкой…

И он раскрыл рот так неестественно широко, что челюсть коснулась груди. И стал запихивать в пасть Аню, а она будто сжималась, проходя в его горло, истаивала, исчезала. Она больше не издавала ни звука, была как мертвая. Только смотрела на Ксюшу, становясь все прозрачнее, все более несуществующей.

– Вкусно! – сказал Андрей, приставляя рукой на место страшную свою разваленную челюсть. – Живьем она не такая вкусная была. Мясо потом отдавало, знаешь?

Ксюша повернула голову и увидела, что красная штука в кустах – это ручка пожарного топорика. Спокойно, будто обдумав заранее, она потянулась и взяла его. Ручка была гладкой, тяжелой, хорошо лежала в руке. Ксюша встала – ее шатало, но она успела подняться прежде, чем Андрей до нее добрался.

– Пффф, – презрительно сказал он опять. Губы его порвались и звуки выходили неотчетливо. – Тоже мне Чак Норрис… Толстая сдобная булочка с театральным реквизитиком… А ручки слабенькие… Ну поплачь, заечка, давай вместе поплачем, потом заедим чем-нибудь жирным, сладеньким…

Ксюша подумала, что надо бы тут сказать что-нибудь большое, значительное, например: «Получи, сволочь!» Но в голове было пусто, легко и свободно. Шея вот порванная очень болела и ушибленный копчик. Но можно было перетерпеть.

Она подняла топор, сосредоточилась. Поднырнула под руку Андрея, увернулась, оказалась у него за спиной и с размаху опустила лезвие на его затылок в кровавых проплешинах. Череп хрустнул, топор вошел глубоко. Андрей упал, захрипел, из-под лезвия под напором выплеснулась темная жижа. Ксюша выдернула топорик (чавк!) и принялась рубить, что попадалось, – руки, ноги, шею, тяжело ломающиеся ребра.

– Сдохни, сдохни, – хрипела она, – сдохни, сдохни!

Будто рубила часть себя – ту, из-за которой она казалась самой себе ненужной, неважной, ничего не стоящей. Наконец Андрей перестал дергаться и булькать, а его рука, лежавшая теперь в полуметре от тела, прекратила скрести пальцами по крапивным листьям, и Ксюша остановилась, дрожа, вся мокрая от пота и от вонючих мерзких ошметков. Дышала тяжело. Слезы щипали глаза.

– Зарраза, – сказала она, а потом легла на спину прямо на траву возле мертвеца – они лежали рядом, совсем как в тот единственный раз, когда Андрей у нее ночевал, и они ели вафельный торт с молоком, играли в нарды, а потом стали в «чапаева» – и уснула глубоким, как обморок, сном.

Проснувшись, судя по солнцу, через час или два, Ксюша вдруг поняла, что нужно делать – будто бы ей кто-то нашептал это в ухо, пока она спала. Кивнула маленькой девочке в цветастом платье, показала ей большой палец. Девочка показала палец в ответ, улыбнулась и исчезла.

Вначале Ксюша принесла с кухни нож, перевернула Андрея и разрезала ему живот. Нож был туповатый, и резалось плохо. Ксюша представила Аню, попыталась ее перед собою увидеть – как она собирается из небытия, частички темноты соединяются, обретают форму, становятся тенью – а от тени поднимается та, что ее отбрасывает. Аня выскользнула из тела Андрея, встала рядом – полупрозрачная, тихая, бестелесная.

– Спасибо тебе, – сказала ей Ксюша. – Теперь уходи. Иди туда, куда тебя тянуло изначально. В свет, в посмертие, в колесо сансары, не знаю куда. Да и ты рассказать не сможешь…

Аня бледно улыбнулась. Показала рукой на камни, под которыми в полиэтилене разлагались ее останки.

– Я прослежу, чтобы нашли, – кивнула Ксюша. – Чтобы все узнали. Я обещаю…

Но Ани рядом уже не было. Ксюша говорила сама с собой.

По берегу она дошла до бетонного дота. Осмотрелась, прищурившись. Откатила валун, другой, ухватила за ствол тоненькую чахлую сосенку, умудрившуюся, широко раскинув корни, выжить на тонком слое мха и почвы. Сосна оторвалась нетрудно, вырвав почти метровую дыру во мху. Ксюша присела, копнула рукой – раз, другой, вытащила грязно-желтое, отряхнула. Это была половина черепа – искореженная, помятая.

– Со мной пойдешь, – сказала она в пространство. – Там разберемся. Все будет хорошо. Хаики… Кивинн… Но не обижу уж. Не бойся.

Костер над телом Андрея Ксюша собрала такой: кухонный стол, табуретки, подушки от дивана, деревянная дверь ледника, два матраса, сухое бревно из-за дома, охапка веток, книжная полка и брошюра «Поминовение усопших». Бегала туда-сюда, таскала.

Ах да, и канистра бензина. Запылало весело, резко, вонюче.

Ксюша, стоя на траве, разделась догола, вымылась водой из ведра, оделась в чистое. Взяла свой рюкзак, упаковала в него череп. Взяла куклу, положила на руку – так, как когда-нибудь ляжет ребенок. Поправила ей волосы.

На берегу остановилась у самой кромки воды, там, где пять дней назад они с Андреем привязывали лодку и смеялись.

– На каждого, кто пляшет русалочьи пляски, есть тот, кто идет по воде, – пробормотала Ксюша, глядя через воду на далекий берег. – Каждый человек, он как дерево, он отсюда и больше нигде…

Ветра не было, море было гладким, блестело легкой рябью, ластилось к берегам. Ксюша глубоко вдохнула и поставила ногу на поверхность воды. Та чуть прогнулась, как туго натянутая плотная ткань, но выдержала. Ксюша сделала шаг, другой. Шла и смеялась.

И вдруг смех замер – потому что показалось ей на секунду, что она не идет сейчас по розовому от заката Финскому заливу, оставляя за спиной дымное зарево большого костра, – потому что это было невозможно.

Нет, она лежит на старом продавленном диване, допив свою колу с водкой, не в силах пошевелиться, медленно моргая сквозь сигаретный дым, – а напротив в кресле сидит Андрей, курит и страшно ей улыбается.

– Ты что-то интересное себе придумала, да? – говорит Андрей, подходит, присаживается рядом. – Ты отключилась на полчасика… От кетамина так бывает. А сейчас, милая Ксю, я тебе расскажу, зачем я тебя привез на этот остров и как мы с тобой проведем следующие пару дней…

Он выдувает сигаретный дым ей в лицо. Всполохами сквозь дым Ксюша видит ручей, и закаты, и лося за своим плечом, и Аню, и финского артиллериста, и весь огромный мир со скрипящей старой вышки. То, что ей казалось облаками – это лишь дым, дым, дым…

И вот она хочет поднять руку, а рука не двигается, только голова падает, и видит Ксюша, как на полу, будто мертвая, лежит светловолосая кукла с вывернутыми руками и ногами…

Вода перестала держать, Ксюша ухнула в холодное море. С головой ушла, глубоко – далеко уже было от берега. Нахлебалась, запаниковала. Потом перестала дергаться, собралась. Посмотрела снизу на солнечный свет над нею – и поплыла сильными гребками. Отдышалась. Поднялась над поверхностью, встала крепко. Муклу подняла – та в воде качалась задницей кверху. Отряхнула, обняла.

И пошла дальше.

Александр Матюхин, Александр Подольский

Голос труб

В темноте с трудом можно было разобрать, куда вообще приехали.

Витек вышел из «уазика», огляделся, моргая. Свет фар выхватывал метрах в десяти по прямой старую котельную с характерными трубами, заснеженной крышей и оледенелыми окнами. Вдалеке же, среди сопок, виднелись кособокие гаражи. Где-то за ними лежал заброшенный поселок, каких на Кольском полуострове было немало.

Много лет назад люди приезжали сюда, прельстившись большими деньгами, повышенными пенсиями и романтикой. Плодились военные гарнизоны с секретными заводами, научгородки и просто поселки-придатки. С развалом Союза заводы разорились, финансирование кончилось и народ разъехался кто куда. Теперь под темным северным небом стояли пустые панельные пятиэтажки, магазины с разбитыми окнами, утонувшие в сугробах детские площадки. Почти Припять из любимой игры Витька. При минус тридцати без отопления и света жить тут было некому.

Из машины тем временем вылезли Акоп, Толик и Сашка – друзья по призыву, верные армейские товарищи. Позже всех – Николаич. Прошел неторопливо по снегу к дверям котельной, посветил фонариком, принялся греметь ключами.

– Будете тут, как дома, – сказал он, не обернувшись. – В лучшем виде.

Витек с друзьями наткнулись на Николаича еще в городе, у ларька, который тот держал неподалеку от воинской части. Николаич нес коробку в «уазик», да так и застыл, вылупившись на поздних прохожих. Первая мысль у Витька была – дать деру, затеряться среди дворов. Будь это кто другой, так бы и поступили. Но Николаича знали все. Он толкал приличные сигареты недорого, подсказывал, где какие развлечения есть в городе, и отгружал бухло взаймы на праздники. Его уважали за серьезность, немногословность и нормальное отношение. Не свысока, а на равных.

Комедию ломать не стали. Витек и сам понимал, что картина ясная: четверо срочников с набитыми вещмешками крадутся по улице в сторону вокзала. У одного – бланш на пол-лица, у второго разбита губа.

Николаич огляделся и коротко мотнул головой в сторону ларька. Выбирать, в общем-то, не приходилось.

– Стряслось-то чего? – спросил он, разливая друзьям квас из большой пластиковой бутылки.

Сашка, как самый болтливый, начал говорить первым. Подключились остальные. Николаич слушал внимательно, хмыкал и кивал. А потом кое-что предложил.

Вариант с вокзалом он забраковал сразу, мол, там точно скрутят. Нужно было где-то пересидеть, все хорошенько обдумать. И у него нашлось подходящее место.

Набрали в ларьке провианта, потом заехали к Николаичу в гараж – одно барахло выгрузили, другое загрузили. Двинулись в путь. Ехали почти четыре часа по бездорожью, среди сопок, на край света. До Мурманска – километров двести пятьдесят. До ближайшего населенного пункта – хрен пойми сколько. Кругом разве что росомахи да волки.

Ну и вот доехали, наконец.

– Я тут кочегаром работал, – произнес Николаич, снимая замок. – Обслуживал несколько котельных в разных районах, а эту – одну из первых – даже помогал строить. Потом ближе к Мурманску переехал. Берлогу себе оставил, отдохнуть от суеты, поохотиться, порыбачить. Считай, дача забесплатно.

Он дернул дверь, и та с тяжелым скрежетом отворилась наполовину, выпуская спертый воздух и застоявшиеся незнакомые запахи. Под ноги Витьку осыпались лохмотья снега.

Изнутри тянуло могильным холодом, у Витька возникло ощущение, что они вскрыли какую-то древнюю гробницу. Николаич включил фонарик и пошел вглубь.

Вскоре где-то заурчал генератор, тут же загорелся тусклый, болезненный свет.

– Хрена се, – сказал Акоп. – Барские хоромы! Только, сука, дубак.

– Так и на улице не май месяц, – сказал Толик. – Надо бы сразу затопить.

Толик всю дорогу бухтел, что зря они едут в такую глушь. Крутил-вертел в руках свой странноватый оберег – трещотку гремучей змеи, привезенную прямиком из американской пустыни. Он был полон скепсиса и из части-то бежать не хотел. Думал, что отведет беду самостоятельно.

Витек сощурился, привыкая к зернистому полумраку. Разглядел клубки труб, будто застывших в воздухе, но на самом деле тянувшихся из пола, с потолка, вдоль и внутрь стен. Целый лабиринт труб. Они искрились инеем, как ветки деревьев в зимнем лесу. Пахло топливом и еще чем-то едким.

Появился Николаич, отпер дежурку, потом спросил:

– Ну, кто в детстве кочегаром стать хотел? Пойдем покажу, где уголь и все дела.

– Лес рук, как обычно, – буркнул Толик, оглядывая остальных, и направился следом за Николаичем куда-то за трубы.

Витек не сомневался, что ворчание Толика упирается в наспех собранный при бегстве «общак», большую часть которого (десять тысяч и мобильники) пришлось отдать Николаичу за помощь. Хотя и странностей у Толика хватало. С ним дружили, потому что рукастый. Такой всегда поможет, разберется с любой хреновиной, к которой остальные даже не подойдут. Но когда он между делом начинал рассказывать про мать-ведьму, про то, что и сам чувствовал какие-то там потусторонние энергии, заряженные волны и так далее… Становилось не по себе. Впрочем, пока Толик сильно не выпендривался, с ним можно было нормально общаться. В армии толковые люди всегда друзья.

Витек зашел в дежурку, окинул взглядом комнатушку, окно которой плотно запечатал мороз. Колченогий стол, пара табуреток, диван, маленький холодильник у стены. Не так плохо. Из картонной коробки в углу торчал древний телевизор, на нем – видик с привычным «тюльпаном». Самое главное – пухлая буржуйка, от одного вида которой становилось чуть теплее.

Акоп взял кочергу, поворошил золу в печи, пару раз ударил по дымоходу. Из темноты коридора, в котором пропали Толик с Николаичем, ему ответил металлический стук. Задрожали трубы. Посыпались на пол осколки льда. Витек заметил, что на одной из труб, прямо под потолком, висит серебряный крестик на веревочке.

– Жить можно. Лучше даже, чем в части. И на тумбочке стоять не надо, – хохотнул Сашка. – А если свет вырубит, у нас есть глазной фонарь Акопа.

– Вот просто иди-ка ты на хер.

Сашка театрально отдал честь.

Витек дотронулся до толстой трубы над дверью, почувствовав обжигающий холод даже через перчатку. Он не очень-то соображал, как здешняя система работает; всякие котлы, датчики и теплотрассы были явно не для его мозгов. Но впечатление это место производило.

– Хорош таращиться, – сказал Сашка, – пойдем раскидаем по-быстрому.

Витек двинул за другом на улицу. Вместе они перенесли в котельную все добро из «уазика»: канистры с бензином, одеяла, спальники, бутыли с водой. Продуктов взяли с запасом, потому что никто не знал, как долго придется тут торчать.

Сашка захлопнул багажник и вытащил из кармана пачку сигарет. Жестом предложил Витьку, тот кивнул. Защелкала зажигалка, вспыхнули огоньки в темноте.

– Зырь, что за хрень там в снегу, – кивнул Сашка на странные фигуры у обочины. – Кажется, местная достопримечательность. Пошли глянем.

Мороз не просто покалывал кожу, а драл ее и царапал, словно взбесившийся кот. Изо рта вырывался пар.

Обогнули «уазик». В тишине вокруг, не испорченной городским шумом, особенно четко был слышен скрип снега под берцами.

Они отошли всего метров на пятьдесят от котельной, но чудилось, что в случае чего вернуться не получится. Будто морозная ночь отреза́ла лишнее, сужала мир до крошечного пятачка вокруг.

Подошли к силуэтам среди сугробов. Это были серп и молот. Железные фигуры на прутьях в три человеческих роста. С раскрашенного под советскую открытку щита рядом на них смотрел профиль Ильича, а охранял композицию каменный солдат с оторванной головой и задранной к небу рукой.

– Безбашенный, – сказал Сашка. – Как наш Акоп.

Пару дней назад Акоп сцепился со старлеем Говорухиным. Тот любил среди ночи вызывать к себе срочников. Они представлялись ему клоунами, гимнастами, дрессированными мишками, в общем, кем угодно, но не людьми. Обычно Говорухин издевался над молодняком, но тут отчего-то «подорвал» Акопа, которому оставалось до конца службы чуть больше четырех месяцев.

Говорухин окинул его мутным взглядом и приказал отжаться раз двадцать для разминочки. Заспанный Акоп не сразу сообразил, чего от него хотят, а когда сообразил – прифигел. Говорухин же, раззадорившись, назвал Акопа чернозадым, а потом отвесил пару несильных пощечин. Наверное, Акоп бы стерпел, если бы его просто били. Но пощечины – это же форменное бабское унижение. Кавказская кровь вскипела, Акоп нанес ответный удар, не удержался. Завязалась шумная драка, Говорухин был большой, по-пьяному неуклюжий, а Акоп, наоборот, щуплый, но вертлявый. В какой-то момент они, сцепившись, вылетели в коридор.

Толик, Сашка и Витек, несколько минут назад взглядами провожавшие друга на экзекуцию, рванули на помощь, ни о чем не думая. Смели втроем Говорухина, придавили к полу, немного помяв бока. Все происходило в каком-то адреналиновом запале. Услышав возню, вскочили с коек другие солдаты. Говорухина не любили, но боялись, так что не обошлось без защитников, которые хотели выслужиться. Одни били, вторые разнимали, третьи огребали. Говорухин взвыл: «Убью, суки! Каждого!», и взбесившийся Акоп несколько раз врезал ему ногой по лицу. Брызнула кровь, старлей затих на полу, и только после этого солдаты опомнились.

У Говорухина в Мурманске были криминальные подвязки в автомобильном бизнесе. Все об этом знали. Связываться с ним – себе дороже. Тем более кому? Бесправным срочникам из других городов?

Его умыли, оттащили в каптерку, залили горло остатками водки. Перепуганные солдаты шептались о том, что Говорухин пару лет назад уже вывозил в сопки одного срочника – и с концами. Оставалось надеяться, что старлей по пьяни все забудет или спустит на тормозах.

Не спустил. Да и стукачи сделали свое дело.

После завтрака он поймал за ворот Акопа, отвел в глубь казармы и сказал, что за такой беспредел вообще-то ломают голову, но он, Говорухин, добрый, прикинул и решил, что теперь четыре пацана должны ему каждый по сотке тысяч до конца месяца за моральный ущерб. В ином случае к ним приедут его друзья из города и объяснят, как поступать в этой жизни не следует.

– Вы здесь никто, – сипло дышал Говорухин. – Вас всегда можно списать на боевые потери, сечешь? А жаловаться удумаете, я наведаюсь к вашим родителям, бабам. Потолкую о том о сем.

Он не угрожал, а просто констатировал факты.

Сразу после разговора Акоп собрал друзей. Ситуация складывалась патовая. Таких деньжищ ни у кого не было, а в том, что старлей говорил серьезно, сомневаться не приходилось. В воздухе витало единственное адекватное решение – бежать. Сначала хотя бы свалить из городка, а потом видно будет. На тот момент никто толком не думал о последствиях.

Дождались отбоя, собрали нехитрый скарб и в час ночи рванули через знакомую всем солдатам лазейку.

Интересно, где бы сейчас были, если б не Николаич?..

Витек соскреб со щита ледяную корку и освободил слово «УДАРНИК». Надпись ниже была нечитаема, но Сашка предположил, что там про панк-рок-группу, в которой Ленин играл на барабанах.

За символами Союза лежал заброшенный поселок. Через полкилометра начинались рядки занесенных снегом гаражей, а дальше высились застывшие в прошлом здания-призраки, обломки несуществующей страны.

В глубине поселка, где-то за границей видимости, среди темных панелек, вдруг раздался отрывистый гудок. Словно какой-то водитель решил подать сигнал, но быстро передумал.

– Слыхал? – спросил Витек.

Он был уверен, что не померещилось, хотя вокруг выл ветер. Сашка запустил окурок в снежную рябь.

Гудок раздался вновь – гораздо ближе, громче. Из-за спин. Витек обернулся: в темноте призывно мигали фары «уазика». Сашка пожал плечами и побрел к машине.

– Далеко не разбредайтесь, – напутственно сказал Николаич, разогревая двигатель. – При снегопаде здесь заблудиться можно в два счета.

Витька подмывало спросить, встречаются ли тут люди? Какие-нибудь сумасшедшие охотники, любители заброшек или еще кто. Дорога к поселку была хреновая, но вполне проходимая – если не на легковушке ехать, конечно. Иначе откуда этот гудок? Возникло подзабытое в армейке чувство азарта. Вот так бы самому смотаться туда, в замороженный совдеп. Поглазеть.

– Вернусь через день-два, – продолжил Николаич. – Прикину пока пару вариантов для вас, разузнаю, что в части творится. Вас искать будут, но не так далеко, конечно. Хотя сильно на улице не светитесь, мало ли что.

Задать вопрос Витек так и не решился – Николаич махнул рукой на прощанье и был таков.

Когда огни «уазика» растворились в темноте, Витек с Сашкой вернулись в котельную. У буржуйки копошился Толик. Он уже развел огонь, накидал угля и поддал жару.

В комнате сразу стало как-то по-домашнему уютно. На поддоне печи шкварчали консервы, в маленькой кастрюле булькали пельмени. Акоп нарезал колбасы, хлеба и разлил по кружкам настойку, которую прихватил из ларька Николаич.

Есть хотелось страшно, будто неделю голодали.

– Сервис так себе, но вообще кафешка неплохая, – сказал Сашка, уплетая бутерброд.

– Слышь, язва. Чтоб у тебя язва открылась. Сервис тебе в задницу.

Погоготали с набитыми ртами и выпили. Настойка пошла хорошо, мягко. Она грела не столько тело, сколько душу. В уютной обстановке отступили проблемы. О них обязательно стоило поговорить, но чуть позже. Всем требовалась передышка.

Где-то за стеной монотонно гудел генератор. К шуму быстро привыкли. Уголь в буржуйке накалился, разливая по комнате дрожащий темно-бордовой свет.

После ужина бросили жребий и определили, что вип-места на диване достаются Витьку и Толику. Сашка, побурчав про холопские лежанки, постелил на пол пенку и бросил сверху спальник с бушлатом. А вот Акоп в знак протеста влез на диван, мол, вы же все равно пока не спите. Он подключил видик к телевизору и даже нашел в коробке среди книг и старых фотоальбомов несколько кассет. Вытянув ноги и врубив какой-то фильм, сытый и слегка захмелевший Акоп выглядел по-детски счастливым.

Туалет организовали на улице. Витек хотел быстро сделать свои дела и нырнуть обратно в тепло, но небо не позволило. Над округой пылало ослепительное зарево. Витька всегда завораживало северное сияние, эти инопланетные переливы цветов, космическая радуга. Волшебные фонари, которые зажигали невидимые людям великаны.

Вдалеке будто росли из-под снега остовы заброшенных многоэтажек, упирались в дрожащее красками небо. Отсюда можно было, хоть и с трудом, разглядеть черные провалы окон и усеянные антеннами-иглами крыши. Еще больше захотелось рвануть в поселок. Как в любимом «Сталкере». Разжечь костерок из оконных рам, греться и травить байки другим таким же случайным путникам.

С трубы у стены шумно сползла морозная корка. Витек вздрогнул, повернув голову. На мгновение показалось, что труба шевелится, медленно вползая в здание котельной. Металлическая обшивка с кольцами блестела под магическим светом неба, точно змеиная кожа. Тени не двигались.

Витек закрыл дверь и только теперь разглядел ее как следует. Не дверь даже, а целая воротина. Изнутри в нее врезали три массивных засова.

– И я заметил, – сказал Толик из-за спины. – Видимо, на случай нападения зомби.

Он улыбнулся, но по лицу было видно: его это тоже тревожит. И не только это. В казарме, как правило, трещотка висела у него на шее или над койкой, теперь же Толик не выпускал ее из рук. На вид это была довольно страшная штуковина: два ряда потрескавшихся роговых пластинок, исписанных какими-то символами. Костяной хвост змеи, который вот-вот дернется. Одним словом – мерзость.

– Может, росомахи? – предположил Витек. Все они слышали байки о гигантских росомахах, которые бродили по сопкам и поджидали заблудившихся путников.

– Может. Пойдем, покажу кое-что.

Они заглянули в дежурку и взяли фонарь. Акоп, забравшись под одеяло, беззаботно смотрел кино. На мутном черно-белом экране вертолет преследовал бегущую по снегу собаку. Сашка пристраивал на печь жестяной чайник.

Шагнув в коридор, где в свете единственной на весь пролет лампы ворочались клубы потревоженной пыли, Витек замер. В темноте чудилось, что труб слишком много, будто котельная целиком соткана из них, будто это бесконечные жилы, кровеносные сосуды неведомого существа, которое дремлет в своем замороженном склепе. И которое не следует будить.

– Нам дальше, к складу, – сказал Толик, включая фонарь.

Они шли вдоль труб. Казалось, котельная давно должна была закончиться, но темнота рождала новые и новые повороты. Законсервированные кладовки, заваленные хламом проходы, пустые плафоны под потолком, щербатый кафель на стенах. Воображение подхлестывало. Витек понял, что напряженно ждет, когда же в пятно фонарного света выскочит какая-нибудь мертвецкая тварь или трехголовая псина с окровавленной пастью.

За очередным поворотом им открылось помещение с перевернутой тележкой. Под ногами захрустели куски оледенелого угля, «орешка».

– Запас такой, – заговорил Толик, – что можно пару зим протянуть.

Витек встал у подножья горы угля. Свет фонаря облизывал холодные стены и огромное черное пятно на потолке. Дыхание застывало в пространстве.

– Но главное другое.

Коридор упирался в стальную дверь с содранной ручкой.

– Что там? – спросил Витек.

– Понятия не имею. По идее, должен быть центральный котел. Как у Цоя на «Камчатке». Типа, лопатой загребаешь уголь и туда кидаешь. Жар на всю Ивановскую.

Толик положил руку на трубу, которая сквозь кирпичную стену ныряла туда, в неизвестность.

– Потрогай.

После увиденного на улице делать этого не хотелось. Толик, настаивая, кивнул на трубу еще раз.

Витек опустил на нее ладонь и удивленно взглянул на друга.

– Вот именно, – сказал Толик. – Теплая. Что-то ее греет. Без воды, без огня, без ничего.

– Наверное, можно как-то объяснить.

– Ага. Вот и объясни.

– Я не спец по котельным. Откуда мне знать? Ты же у нас мастер на все руки, машины полковничьи чинил. Может, в каптерке угля забросили, а тепло сюда добралось. Николаич приедет, у него и узнаешь.

Толик задумчиво поводил фонариком по двери. Там, где должна была быть ручка, темнели две размытые кляксы, а вокруг них – множество мелких царапин. Замерзла колечком металлическая стружка.

– Я, конечно, хочу тебе верить, – сказал Толик. – Но вот всякие такие штуки меня реально пугают.

– Это все игры, – сказал Витек, хотя сам же понял, как глупо звучит фраза. – Ты в «Сталкера» играл? А в «Резидента»? Вот и я о том же. В темноте да в тишине всякая хрень чудится.

– Ну-ну.

– Короче, я назад. Хочешь, сиди тут и сканируй ауру. Или какой еще хренью ты занимаешься?

– Нужно следить за давлением, а то рванет, – ухмыльнулся Толик.

– Ага. Я тоже читал эту книгу.

Витек побрел обратно, поздно сообразив, что без фонарика его путь может превратиться в затяжное путешествие. Темнота вокруг сгустилась быстро. Только под потолком сквозь окна мягко плыл голубоватый свет.

Трубы были везде. Самая жирная ползла над головой, словно огромная анаконда. Вокруг нее вились трубы поменьше. Кое-где переплелись клубками. Старая изоляция торчала клочьями. Витек заметил несколько щитков, закрытых на замки, с рисунками черепа и костей. Понятно: не влезай – убьет. Под ногами тоже были трубы. Одна, большая, будто только что выползла из стены и перегородила путь. Витек перелез через нее, обхватив ладонями, и понял, что она теплая. Бока ее были влажными от подтаявшего инея.

В какой-то момент до Витька донесся далекий, едва слышный гул. Здание вздрогнуло, словно в ответ ему. Витек застыл, от удивления разинув рот. Трубы вздрогнули еще раз. Где-то под потолком заскрежетало, задребезжало. Звук зародился вдалеке, стремительно приблизился и, клокоча, пронесся над головой. Секунда – и стало тихо. Вот прям совсем тихо. Витек стоял, не понимая, откуда вдруг навалилась эта странная душная тишина. Предательски подкрался страх. Показалось, что кто-то наблюдает из темноты. Приглядывается. Кто-то, кто только что пробежал внутри трубы. Это самое, звенящее, дребезжащее…

Витек почти побежал, спотыкаясь, матерясь сквозь зубы. Вытянул руки, чтобы не удариться. Ладони касались теплых труб. Пальцы нащупали маленький крестик на веревочке, и Витек отдернулся от него, точно ошпаренный. Перед глазами все поплыло. Витек не сомневался: это тот самый крестик, потому что чертово здание сдвинулось, укладывая в темноте новые и новые коридоры; расползлось в стороны, как подтаявший сугроб. Теперь трубы были гибкими, податливыми, словно плоть. Они пульсировали на стенах, сжимая кольцо. Витьку по-настоящему захотелось кричать.

Руки уперлись в металлическую дверь. Витек толкнул ее, с трудом приоткрывая, и в узкую щель вывалился на улицу. Ветер уколол щеки. Дышать сразу стало трудно. Ночью даже в городе температура легко падала до минус тридцати, что говорить о заснеженном поле?

Слева высилась безголовая фигура старого памятника, охраняющая дорогу к поселку. Изумрудное сияние неба рассыпалось на множество мелких звезд. Дома растворились в ночи. Только подмигивали будто бы огоньки в далеких окнах, хотя на самом деле быть этого не могло.

Витек осмотрелся. Похоже, он нашел какой-то боковой выход из котельной. Рядом стоял наполовину занесенный снегом сарайчик с хлипкой крышей. Из сугробов торчали две пары лыж с палками. Еще он увидел широкую, сантиметров десять в диаметре, дыру. Подошел, ковырнул ногой наледь и понял, что дыра эта – начало трубы, уходящей куда-то вниз. Сразу стало понятно, откуда внутри берутся странные звуки. Ветер и воображение, ничего нового.

На свежем воздухе голова прояснилась. В мыслях всплывали логичные объяснения этой чертовщины: страх незнакомого места, фобия темноты. Самовнушение. Он ведь, по сути, ничего и не видел. Напридумывал больше.

Витька такой вариант вполне устраивал, но возвращаться внутрь тем же путем он не решился. Обогнул здание, пробираясь по снежным завалам и зябко ежась от холода, вошел через главную дверь. На всякий случай задвинул все засовы.

Свет не горел. Сашка шваброй сгребал осколки ламп в ведро. Воздух был прокаленный, сухой, от него подмерзшего Витька сразу бросило в жар. Акоп на диване не вылезал из-под одеяла. Темноту отгонял лишь экран телевизора.

– Вы там чего сделали? – спросил Акоп. – Лампы разнесло к чертям.

– На улице вроде взрыв был, – добавил Сашка. – Надо бы поглядеть.

Витек покачал головой.

– Я только оттуда, ничего там не видно. Темень.

В коридоре раздался грохот трещотки. Было в этом звуке что-то чуждое, неправильное. Пугающее. Особенно здесь.

– О, – сказал Сашка, – а вот и наш экстрасенс со своей битвы возвращается.

– Не сильно натопили-то? – спросил Витек, скидывая бушлат.

– Ты у отмороженного поинтересуйся.

– Задрал уже зубоскалить, – завелся Акоп. – Вы реально не чувствуете? Сквозит же! Околеем тут, на хрен.

Вошел Толик. Быстро обвел комнату лучом фонаря, мазнул по лицам, будто полицейский, накрывший салон с проститутками. Еще бы документы потребовал.

– Что со светом, Толяс? – спросил Акоп. – Ты там пиротехникой баловался?

Толик погасил фонарь и сел за стол. Отхлебнул остывшего чаю.

– Кажется, здесь умирали. Много кто, – сказал он тихо.

– Понеслась… – застонал Сашка. – Духи убиенных младенцев нашептали?

– Я никогда такого не чувствовал. Это… Странное ощущение. Но здесь, в котельной, что-то есть. – Он повернул голову к двери. – Или кто-то.

– Конечно, есть. Черный дембель за нами пришел. Больше некому.

Толик допил чай одним глотком, подошел к буржуйке и отправил в прожорливую пасть полный совок угля. Во мраке вспыхнуло его озадаченное лицо.

– Не берите в голову. Сам не знаю, что такое. Вымотался я, похоже.

– Не бережете вы себя, господин потомственный ведун, – заметил Сашка.

– А насчет света… Я тоже взрыв слышал. Снаружи где-то. Не знаю. Давление, мороз – генератор, может, шалит. Протопить все надо для начала. Завтра посмотрим, что да как.

Акоп выключил телевизор, темнота сгустилась, разгоняемая только дрожащим светом огня из буржуйки.

– Значит, надо спать, – сказал он. – Уже утро почти, а мы ни в одном глазу. Только на пол вы меня хрен сгоните. Раз вам не холодно, сами там и спите.

После изнуряющей ночи никто особо не возражал. Витек лег рядом с Акопом, Толик с Сашкой разместились на пенках. Долго молчали, прислушиваясь к звукам старого здания. Ветер выл не только снаружи, но и внутри. По котельной гуляло эхо. В коридоре «линяли» трубы, и падающие на пол льдинки звучали как чьи-то шаги. Шлеп-шлеп.

– Что делать-то будем? – неожиданно для самого себя спросил Витек вполголоса. – Я про вообще.

Николаич сказал, что отвезти может максимум до Карелии. Другой вариант – вокзал Кандалакши, там у него были знакомые, которые помогут сесть в поезд без документов. Не сбрасывали со счетов и порт. Но все это решало только часть проблемы.

– Что-что. Сваливаем с Севера, на хрен.

– Понятное дело. Считай, свалили уже. Куда дальше? В прокуратуру? И что мы им скажем?

– Полказармы подтвердит, что Говорухин – криминал и отморозок, – ответил Акоп. – Ты рожу мою видал вообще?

– За неделю все сойдет, и хрен кто что докажет. Надо что-нибудь дельное думать. Сашка, что скажешь?

Сашка два года проучился в универе на юриста и в армии прослыл башковитым.

– Я скажу, что надо будет валить по домам и шум поднимать. Репостнуть новость по разным группам и каналам. Малахов, «инстаграм», все дела. Будет шумно – никто нас обратно не вернет. Максимум по шее надают. Были прецеденты.

– Вот, Витек, понял? – ухмыльнулся Акоп. – Прецеденты, говорит. Так что давайте отбой.

Затихли. Вскоре засопел Толик. Кажется, он вообще продрых весь разговор.

Пытаясь уснуть, Витек рассматривал сплетения труб. Как в детстве у бабушки, когда изучал причудливые узоры на огромном, во всю стену, ковре. Только теперь его интересовало конкретное место.

Рядом дрожал Акоп, перетягивая на себя одеяло. На трубе под потолком серебрилось, но это был не крестик, а паутина.

А затем темнота окончательно проглотила комнату.

По стеклу сползали крохотные ручейки. Изморозь таяла – быстро, как в сказке, – открывая вид на поселок. По правой стороне улицы пробежала рябь электричества, в разных частях зданий вспыхнули и тут же погасли окна. В подъезде громко хлопнула дверь.

Он вышел из детской, в темноте огибая сломанную мебель и сгоревшие вещи. Под ногами хрустела оледенелая кирпичная крошка.

Кухонные окна выглядывали на дорогу, уходящую в бесконечные сопки. В заснеженное ничто. Где-то там, за белой пеленой, стояла котельная. Перешагнув опрокинутую газовую плиту, он дотронулся до батареи. Горячая… В стояке уже шумела вода, этажом ниже мяукал кот. На улице урчал мотор грузовика.

Он прислонился лбом к влажному стеклу. Его трясло, за шиворот стекал пот.

– Сереж, ты чего?

Сердце пропустило удар. Ее голос, его имя…

На кухне загорелся свет, и обшарпанные стены, разбитая люстра, вывернутый кран сгинули вместе с темнотой, как дьявольский мираж. Он больше всего на свете хотел этого. И больше всего на свете боялся.

– Тьфу, Сереж, куда в сапожищах-то приперся? Сам полы мыть будешь.

Снаружи занимался рассвет. Первые лучи солнца бликовали в окнах. Поселок просыпался, а значит, к мальчишкам пришла беда.

Николаич выдохнул и повернулся к жене.

Витек разлепил глаза и первым делом выбрался из дежурки в туалет, на ходу накидывая бушлат. По котельной разносился гул работающего генератора, в окна под потолком проникали лучи солнца, а в трубах вокруг уже не было ничего зловещего или страшного. Даже наоборот – захотелось еще раз побродить внутри при свете дня, исследовать закоулки. Наверняка у Николаича припасено что-нибудь интересное. Еще один забавный квест, ничего не скажешь.

Небо было серым, низким, на горизонте висел бледный диск солнца. Судя по всему, перевалило за полдень, а значит, часа через три начнет темнеть. К полярной ночи за время службы Витек так и не привык, светового дня ему отчаянно не хватало.

Мороз на улице стоял знатный. В такой морозец бы на лыжи, километров двадцать нарезать, выветрить из головы дурные мысли. Витек сделал свое дело, втягивая носом воздух. Посмотрел на поселок. Из-за оледенелых крыш тянулись к небу столпы дыма. Черная вата расползалась по горизонту, ветер рвал ее, швырял в разные стороны.

Вот тебе и ночной взрыв.

Скрипнула дверь, на пороге появился заспанный Толик, втянувший голову в плечи, хмурый.

– Кто тут последний на поссать? – спросил он.

– Смотри, – кивнул Витек в сторону дыма.

Лицо Толика стало еще мрачнее.

– Может, тут боеприпасы списанные складировали, вот они и взрываются…

– Вот это и интересно.

– А если все-таки живет кто?

– Вряд ли. Если только тусовщики какие-нибудь из города заглянули. Экстремалы, сталкеры. Сейчас таких полно. Я до армейки тоже мотался по закрытым старым городкам. Романтика, так сказать.

Толик шмыгнул носом, отошел на несколько метров в сторону и принялся отливать.

– Нездоровая тема, – сказал он. – И все здесь какое-то нездоровое.

– И это говорит человек с хвостом дохлой змеи на шее, – усмехнулся Витек. – А давай смотаемся, пока светло. Интересно же, что за дым.

Толик повернулся, застегивая штаны.

– Я понимаю, что вы ко мне с юмором относитесь, со стороны это всегда забавно. Но я правда что-то чувствую. Что-то неразборчивое, мутное здесь. Рядом с нами.

– Так тем более надо скататься, мозги провентилировать. Лыжи есть. Мне и самому вчера всякая ерунда чудилась, а сегодня даже вспоминать смешно.

Толик вздохнул, задумчиво глядя на дым. Потом сказал:

– Можно, наверное. За тобой, дураком, присмотреть.

– Во! Другое дело.

Витек обогнул котельную по свежему сухому снегу, подошел к боковому входу, там, где из сугроба торчали лыжи. Нормальная идея, устроить квест из «Сталкера». Жаль, телефона нет, чтобы пофоткать старый поселок. Друзья на гражданке обзавидовались бы.

Он откопал обе пары, прихватил лыжные палки, вернулся в котельную.

Акоп переполз ближе к буржуйке и дремал, завернувшись в два одеяла. Сашки не было. Витек не мог вспомнить, видел ли его, когда проснулся, или нет. Наверное, тот тоже решил изучить котельную при свете.

– Акоп, мы до поселка и обратно, – сказал Толик. – Не теряйте.

– Делать вам нехер, – едва слышно пробормотал Акоп.

Витек взял хлеба, минералки в вещмешок и кусок сыра. Как раз на перекус во время пути. Приключение и азарт. Отличное начало дня.

Ехали недолго, минут пятнадцать, по заметенной дороге, которую и дорогой-то можно было назвать с трудом. Свернули к заброшенным рядкам гаражей, обогнули их и по склону поднялись к первым городским зданиям. Это были какие-то низенькие хозяйственные строения, занесенные снегом чуть ли не до крыш. Кое-где торчали остовы заборов, тянулись электрические столбы. Вокруг, куда ни глянь, раскинулись заснеженные сопки, похожие на спины спящих медведей. Все же была своя романтика в Севере. Едва уловимая, колючая и холодная.

Поселок подступил незаметно, через несколько минут они подкатили к первой пятиэтажке. Это была классическая панелька, «хрущевка», с черными провалами окон, укутанная снегом. Витек остановился около нее, задрав голову, залюбовался.

Он почти чувствовал, что должен заглянуть внутрь, подняться по лестнице, найти какого-нибудь полуживого сталкера и взять у него задание… На обратном пути можно устроить разведку. Такие места его всегда манили. Обладали они какой-то притягательностью, своим особым, мрачным волшебством. Что в юности с пацанами по стройкам лазили, что сейчас по забросам. Мальчишки не взрослеют.

– Ну что, ведьмак, чувствуешь потусторонние силы? – спросил Витек с улыбкой.

Толик пожал плечами, озираясь. Тут же по-быстрому позавтракали. Поселок, хоть и заброшенный, как будто жил собственной жизнью. Поскрипывали на морозе уцелевшие двери, где-то гулко ухало и звенело. Будто бы даже слышались голоса. А еще пахло гарью. Дым поднимался над домами и медленно расползался по темнеющему небу.

Тронулись дальше, ориентируясь по электрическим столбам. Между плотно стоящими «хрущевками» иногда мелькали магазины с выбитыми окнами, киоски, заваленные снегом, проржавевшие авто.

Взобравшись на покатый снежный холм, Витек увидел нечто очень странное – через десяток метров впереди снег заканчивался. Вернее, там он таял, превращаясь в грязевые лужи. Дальше шла обычная асфальтированная дорога, остатки снега лежали у обочины. Тротуары тоже были очищены от снега, а несколько хрущевок имели вполне себе жилой вид: целые окна, деревянные двери подъездов. По тротуарам шли люди – человек десять или двадцать. Вполне себе обычные люди. Живые.

– Я же говорил, – простонал Толик. – Как ты это объяснишь? Валить надо. Куда угодно, лишь бы подальше.

Витек не мог поверить своим глазам – будто в середине заброшенного, забытого всеми поселка вдруг появился еще один, жилой, настоящий! Может ли быть такому рациональное объяснение? А фиг знает…

И еще дальше, за домами, Витек обнаружил, наконец, источник дыма. Это был завод или что-то вроде того. Большое здание советских времен, расползающееся в стороны корпусами и надстройками. Один из корпусов обвалился – это было видно даже с холма. Клубы черного дыма вырывались из-под обломков.

– Ну, ты же видишь! – затянул свое Толик. – Вот так вдруг… среди зимы…

– Может, сверхсекретный какой-нибудь поселок… Кто знает? Давай просто посмотрим вблизи, что там горит, да дернем обратно, – предложил Витек. Не мог же он просто так отказаться от наклюнувшегося приключения. – Светить лицами не будем, короче. Осмотримся просто.

Они скатились с холма и сняли лыжи. Толик осторожно ступил на тротуар, будто опасался, что тот исчезнет. Витек был наглее, пошел сразу, осматриваясь. Дома и правда выглядели жилыми. Занавески на окнах, какие-то цветы, хозяева мелькают.

– Морок, – сказал Толик. – Я пока не понимаю толком. Но, зараза, нутром чувствую.

– Ты задолбал, – кратко ответил Витек. – Не нагнетай.

Они направились по тротуару вдоль домов. Людей здесь не было, но Витек видел их вдалеке, у горящего здания. Дыма тут было больше, чувствовалась гарь, на губах появлялся металлический привкус.

В какой-то момент пятиэтажки расступились, дорога сделалась шире, с обеих сторон потянулись засыпанные снегом горбы сопок. Горящее здание походило на чудовище, развалившееся среди снега, с множеством щупалец-пристроек, огромным языком – бетонной дорогой, с шипами антенн и бесчисленным количеством стеклянных глаз. Из-под обломков кирпича и плит развалившегося корпуса били языки пламени. Тянулся дым. Зеваки скопились вдоль забора. Стояли две пожарные машины. Мелкие хлопья сажи липли к губам.

Они остановились метрах в ста от скопления народа, около КПП с опущенным шлагбаумом. За КПП можно было увидеть оледенелую тропинку к главному входу, над которым болтался на ветру красный транспарант с большими белыми буквами: «НАУКА – ЭТО ЖИЗНЬ!»

Витек прислонил лыжи к забору и подошел чуть ближе. Из окошка КПП высунулась старушка.

– Солдатики, вы откуда? С большой земли? На помощь примчались? – спросила она добродушно.

– Можно и так сказать, – ответил Витек. – А что, бабушка, сильно горит?

– Вы бы слышали, как ударило! Среди ночи, ни с того ни с сего. Опять что-то нахимичили химики эти. Руки бы им пооторвала! Уже двадцать лет делают что-то. Точно кого-нибудь поубивают ненароком!

Сильный порыв ветра окутал всех троих дымом, снег под ногами почернел от сажи.

– Твою ж мать… – прошептал Толик. – Ты это видишь?

– Что?

– Ребятки, кто-нибудь еще с вами приехал? – спросила старушка, покашливая. – Мне доложить надо. Документики покажите.

Витек разглядел, что стекла на ее очках стали темными, но старушка как будто этого не замечала. Толик отпрянул от забора, попятился.

– Ты не видишь? У нее лицо… у нее лицо гнилое! Как будто… бля! Как будто она мертвец! – затараторил он. – Это дым!

Дым опускался на поле гигантским рваным одеялом. Ветер трепал его и тащил к поселку. Улицы тоже наполнялись дымом.

– Успокойся, Толяс! – прикрикнул Витек. – Спокойнее, слышишь?

Лицо Толика побледнело, глаза округлились. Он перевел взгляд на людей у забора и вдруг заорал. Несколько человек обернулись в их сторону. Кто-то помахал рукой. Старушка из КПП все причитала, как заведенная:

– Так сколько вас, ребятки? Откуда вы взялись? Давайте-ка я вас сначала товарищу Полянскому представлю. Не уходите только. Стойте! Стойте!

Толик захлебнулся криком, бросил лыжи с палками и побежал. Витек, ругаясь сквозь зубы, кинулся следом. Толик шарахнулся в сторону, взмахнув руками, будто разгонял вокруг себя дым, споткнулся, упал, поднялся на колени и пополз. Витек нагнал его, помог встать. Толика трясло.

– Морок… Это морок, говорю же, – тараторил он. – Они здесь все давно мертвые. Этот дым. Запах чувствуешь? Химией какой-то пахнет. А у людей лица мертвецов. Без кожи, гниют… да сгнили уже почти… Хрен знает, что такое…

– Что за чепуху ты несешь? – Витьку очень хотелось отвесить другу пощечину, привести в себя. Тот как будто впал в транс. Достал трещотку и как сумасшедший смотрел по сторонам.

– Как ты не видишь… Как вы все не видите…

Витек обернулся. К ним шли. С разных сторон. Человек пять или шесть. Старушка поднимала шум и тыкала пальцем. Вокруг нее собирались люди в форме.

Вот тебе и не привлекли внимания.

– Бежим! – Витек рванул в узкий темный проулок; не оборачиваясь, услышал, как сзади пыхтит Толик.

– Стоять! Ловите их! – летели вслед голоса.

Витек выскочил между домов, побежал, не разбирая дороги. В горло набился дым, хотелось кашлять. Если их тут поймают, дезертиров, да еще и чокнутого Толика, то Говорухин покажется добрым волшебником в голубом вертолете…

Еще один проулок. Потом еще. Узкая улица, игровая площадка, какая-то школа, поликлиника, детский садик. Витек оглянулся – метрах в трех позади бежал Толик. Больше никого не было. Юркнули между домами, оказались на засыпанной снегом дороге. Пятиэтажки с двух сторон были старые, заброшенные, первые этажи в снегу, подъезды не расчищены. Всюду валялись куски плит с ржавыми кривыми арматурами. Какие-то кирпичи, гнилые рамы, присыпанные снегом остовы автомобилей.

Витек перешел на шаг, тяжело дыша, стирая с лица налипшую сажу вперемешку с потом. Его догнал Толик, лицо которого пошло красно-белыми пятнами.

– Ты совсем с катушек слетел?! – вскипел Витек. – Двинулся на всю голову, экстрасенс недоделанный!

– А ты серьезно не замечаешь? Вот это вот все? – Толик обвел воздух руками. – То снег кругом, то жилые дома и люди. То запустение и хлам, то очищенные дороги. Как дым лег, я сразу все увидел.

– А я не увидел! Почему я должен вообще видеть? Люди как люди, причем военные там тоже были. И теперь нас наверняка искать будут! Мы, сука, не должны привлекать внимания, а ты орешь, как полоумный!

– Тогда и соваться в поселок не надо было! Что мы здесь забыли, а?

Над улицей пронеслось эхо голосов, и Витек судорожно завертел головой. Толик дернул его за рукав, указывая на гору плит у одного из подъездов. Они рванули туда, влезли на козырек и забрались в темноту через разбитое окно. Оглядываясь в последний раз, Витек заметил фигуры, выходящие из проулка.

– Твою мать, – прошептал он, присаживаясь на ступеньку, – нас же по следам найдут на раз.

Толик усмехнулся.

– Ты под ноги совсем не смотришь? Мы чужие здесь, не оставляем следов. Этот чертов снег их сразу маскирует.

– Что ты опять несе…

С потолка осыпалась штукатурка, завибрировали стены. На верхних этажах что-то утробно заурчало.

Они переглянулись и без лишних слов спустились на заваленную хламом площадку первого этажа. В доме было чертовски холодно. Ветер будто не замечал стен, в воздухе кружили снежинки.

Молчали долго, не решаясь озвучивать очевидные вещи. Витек старательно убеждал себя, что ничего особенного тут нет и всему можно придумать объяснение, но даже его фантазия иссякала. Он не удержался и выглянул на козырек: никаких следов не было. Чистый снег. Урчание сверху не повторялось, но Витька не покидало ощущение, что за ними наблюдают.

– Мамка говорила, что не бывает заброшенных городов, – тихо сказал Толик. – Они живут сами по себе и без людей нормально управляются. Но это другая жизнь.

Он подошел к стене и провел рукой по трещине вдоль стояка. Труба чуть слышно позвякивала, будто сверху кто-то слабо стучал по ней монеткой. Или железным когтем.

– А бывает, что города сами заманивают людей. Чтобы поддерживать свою неправильную жизнь.

– Вот только крипипасты нам сейчас и не хватало, – сказал Витек.

Они потеряли счет времени, но на поселок уже опускались сумерки, и из каждого уголка дома выползала чернота. Изредка под окнами слышались голоса, однажды мелькнул фонарный луч. Пора было уходить. В темноте военная форма не будет бросаться в глаза.

– А ты думаешь, – не унимался Толик, – почему у многих народов белый – цвет смерти? Из-за таких вот мест. Обледенелая пустыня кругом, и метель стирает все другие цвета. Даже солнце стирает.

У подъезда обвалился кусок плиты, закряхтел кто-то. Угасающий свет в окне моргнул и исчез вовсе. Его перекрыл человек на козырьке.

Они отступили вглубь, к подъездной двери, едва не споткнувшись о присыпанные снегом книги. Витек нашарил кирпич на полу. Человек спрыгнул с подоконника, быстро протопал наверх, но лестница там была сломана – не пройти. Он сбежал вниз, перегнулся через перила. В темноте мелькнули глаза, и Витек поднял кирпич.

– Живы… Ну слава Богу. Давайте на выход, пока не поздно.

Это был Николаич.

Витек сперва обрадовался, но потом ощутил жгучее желание размозжить ему голову. Николаич ведь привез их сюда. Что бы тут ни творилось, он не мог об этом не знать.

Прочитав все на их лицах, Николаич заговорил:

– Не понять вам меня, ребята. Да и некогда объяснять сейчас, надо вам уходить из поселка. Лыжи с собой?

Толик покачал головой.

– Так… Тогда только теплотрасса. Оно еще не до конца проснулось, можете проскочить.

– Что за оно?

На верхних этажах шумно заворочалось, зазвенели трубы в доме. Покрытый копотью потолок пошел мелкими трещинами.

– Вылезло после взрывов много лет назад, – сказал Николаич, задрав голову. – А сейчас не давало вас найти, потому что учуяло. Себе оставляло. Хорошо, что мест для схрона тут немного. Ладно, не стойте истуканами, пошли.

Они выбрались наружу, и Николаич быстро объяснил, куда бежать. Витька раздирали сомнения: второй раз поверить тому, кто притащил черт знает куда? Но выбора, как и тогда, у них не было.

Николаич вложил ключ в руку Витьку.

– Идите прямо по дороге, машина стоит в паре километров от котельной. Там я следы зачистил, но если приглядеться, то…

– Что происходит? – спросил Витек. – Ты же нас и привез.

– Глупость сотворил. Нельзя вас. Молодые еще, нормальные. А я поторопился, не подумал сразу среди ночи-то…

Он похлопал ребят по плечам, пожелал удачи и пошел в сторону дыма.

– А ты как? – спросил Толик ему вслед.

Николаич остановился. Сказал, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову:

– Я не могу бросить семью.

Сделал пару шагов, а потом добавил:

– И лучше не суйтесь в котельную.

Когда он вошел в квартиру, Оля была тут как тут. Помогла снять куртку, налетела с расспросами.

– Ну что там? Поймали?

– Да. Мужики повели к начальству. Там живо выяснят, кто такие.

– Что ж будет теперь… Как мы без завода?

Николаич обнял ее крепко, поцеловал.

– Все будет хорошо.

Размыкать руки не хотелось. Оля была такой теплой, такой родной. Здесь и сейчас. Ее запахи, движения, огонек в глазах… Николаич был уверен, что все это в последний раз.

– Ну, хватит, хватит, – со смехом сказала она, отстраняясь. – Мой руки и дуй за стол. У меня почти все готово.

Он шагнул на кухню, и Ксюшка улыбнулась. Она сидела во главе стола и рисовала на большом альбомном листе. С кисточки капало на скатерть. В другой день дочка обязательно получила бы нагоняй, но не сегодня.

– Смотри, пап, какой паучишка! Правда, красиво?

– Очень.

Паучишка был с большими добрыми глазами и бесконечным множеством лап. Такой паучишка мог опутать целый поселок, протянуть ниточки в каждую квартиру, к каждому человеку, шевелить людьми, как марионетками. А когда надоест, просто оборвать связь.

Николаич хотел снять с плиты сковороду, но рука предательски дрогнула. Дышать стало тяжело. Он оперся на подоконник и поднял взгляд к коридору. Там мерцал свет, вырисовывая на стенах смутно знакомые тени. Люди, которых Николаич привозил сюда. Бомжи, опустившиеся наркоманы, пара бандюков. Но все же люди.

В комнате с грохотом что-то упало, Ксюшка встрепенулась.

– Это мама наша опять полки роняет, – сказал Николаич, стараясь спрятать дрожь в голосе. – Вечно от нее убытки.

Ксюшка хихикнула и продолжила рисовать в углах листа синие паутинки. Николаич присел рядом и погладил ее по волосам.

Тихо работало радио, на плите подгорала картошка. В трубах ворочалось. Отец и дочь ждали к ужину маму, которая никогда не придет.

Они забрели в промышленный район на окраине. Дома остались за спиной, слева виднелись волны сопок, справа – спрятанные под снежными шапками гаражи, мастерские, еще какие-то постройки. Дым от горящего завода поднимался над крышами позади. А впереди, словно мостки над водой, тянулись над сугробами две толстенные трубы, обмотанные изоляцией. Кое-где торчали лохмотья стекловаты.

Витек подошел к трубам, запрыгнул. Под темно-синим небом были видны вдалеке силуэты статуй. Безголовый терпеливо тянул руку вверх.

– Все дороги ведут к котельной, – сказал Витек, и они зашагали вперед.

Витек чувствовал, как под подошвами переливается тепло, но старался не обращать внимания. Трубы шли параллельно друг другу, как две лыжни. Их разделяла только узкая щель, снизу подпирали сугробы. В умирающем свете вокруг поблескивало белоснежное море снега.

Они одолели половину пути, когда сзади рвануло. Витек повернулся и обомлел: в поселке будто вставало солнце. К небу ползло ярко-оранжевое сияние, в окнах мелькали вспышки. Алое зарево накрывало дома.

– Ну нахер это место, валим.

Он прибавил ходу и не сразу заметил, что Толик отстал.

– Эй! – крикнул Витек.

Толик не реагировал. Стоял столбом, глядя туда, где ослепительный свет пожирал темноту. Витек, матерясь, дошагал до Толика, опустил руку ему на плечо и отшатнулся, когда тот повернул голову. В его глазах не осталось белого цвета, по щекам медленно сползали кровавые слезы.

– Я увидел, – сказал он, не моргая. – Теперь увидел.

Сделал неловкий шаг, и нога соскользнула в зазор между трубами. Туда пролезло бы от силы три пальца, но сначала в щели исчезла ступня, а потом и колено. Как сухие щепки хрустнули кости. Толик закричал и завалился набок.

Трубы начали едва заметно вращаться, будто валы в машинке для раскатки теста. Витек мгновение балансировал на них, как канатоходец, скользил и спотыкался. Он бы повторил участь друга, но успел вовремя спрыгнуть в сугроб. А нога Толика тем временем продолжала уходить вниз. Снег вокруг наливался красным.

– Твою ж мать! Держись, Толяс!

Витек провалился по пояс; казалось, снег попал даже в трусы. Чертыхаясь, дрожа от холода, он пробирался к Толику – ползком, рывками, делая неуклюжие шаги.

– Оно всегда тут было, – прошептал Толик. – Задолго до людей.

Трубы провернулись с глухим металлическим звуком. Треснули тазовые кости, Толик взвыл. Оставшаяся на поверхности нога вывернулась под невероятным углом. Трубы расплющивали его, перетирали в труху.

– Сука, сука, сука! – орал Витек, добравшись до труб, охаживая их кулаками, выдирая куски стекловаты, под которой пульсировало живое, теплое.

– Оно и есть труб-бы, – хрипел Толик. – Вся сис-стема. Больше пос-селка.

Трубы резко сделали пару полных оборотов, и в стороны брызнула кровь. Толика не стало. На снег сползло нечто бесформенное, развороченное, изломленное. Бах! И вместо человека – заляпанная красным армейская шапка да прилипшие к стекловате куски плоти.

Витек побежал. Вернее, думал, что побежал. Снег был повсюду: он ломался, проваливался, норовил задержать, оставить здесь навсегда. Но Витька подгоняло гудение труб. Эти твари еще не насытились, скрежетали недовольно; точно зловонное дыхание, от них поднимался пар.

На лице застывали слезы, кровь, но Витек двигался вперед. Он не собирался умирать. По крайней мере не сегодня. Мир вокруг делили темнота и снегопад, а для Витька сейчас существовала только поднятая кверху рука каменного солдата.

…Из трубы котельной валил дым. Не такой, как в поселке, а блекло-серый. Возле входа кто-то рассыпал уголь.

Путь от места смерти Толика Витек преодолел в каком-то трансе, будто вне времени. Мышцы горели огнем, одежда задубела. Он рванул дверь, и изнутри дыхнуло сухим жаром, от которого на лбу сразу выступила испарина. Воздух дрожал – казалось, что и все трубы дрожат в легких конвульсиях, будто дышат, будто судорожно пропускают сквозь себя тепло. С них гулко капала на бетонный пол вода.

Дверь в дежурку была распахнута. Витек влетел туда и увидел Акопа, который с одеялом на плечах стоял у буржуйки и горстями высыпал уголь прямо в огненное нутро. Телевизор больше не работал, Сашки нигде не было.

Акоп повернулся: кожа на щеках лопнула, словно кожица помидора, глаза налились красным, а волосы дымились. Витек увидел набухшие обгоревшие губы, похожие на переваренные сардельки. Эти сардельки шевельнулись.

– Холодно, – сказал Акоп, и наваждение пропало.

Витек сглотнул, чувствуя, как иррациональный страх еще больше накрывает с головой.

– Сквозит откуда-то, чувствуешь? Будто щель. Все тепло выдувает. Надо бы проверить. А то заснем, буржуйка остынет, и замерзнем на хрен.

В дежурке было нестерпимо жарко, хотелось раздеться до трусов. В печи потрескивало.

– Мы валим, Акоп. Где Сашка?

– А мне откуда знать? С вами же ушел.

Он дернул плечом. Языки дрожащего света лизали блестящее от пота лицо. Акоп натопил, как в бане. Витьку не хватало воздуха.

– Значит, нет уже Сашки. Вдвоем уходим, только не спорь.

Витек, роняя посуду, стал сгребать в вещмешок еду со стола.

– Как это вдвоем?

– Акоп! Просто послушай! Если не уйдем, тут нас и похоронят!

Витек вышел из дежурки и двинулся к генераторной, чтобы забрать канистру. Он не был уверен, что машина действительно там, где сказал Николаич. Но если там, много ли в баке топлива? Лучше было подстраховаться.

В коридорах тоже было жарко, но терпимо. Теперь здесь грело все. На вертикальной трубе, уходящей под потолок, висел счетчик для измерения давления. Стрелочка под стеклом, дрожа, медленно поднималась по делениям вверх.

По трубам пронесся гул. Вроде бы кто-то вскрикнул. Коротко, едва слышно. Несколько тонких труб под окнами задрожали, завибрировали.

Витек замедлил шаг, прислушиваясь. Может, это был не крик, а очередной порыв ветра? Или Сашка все-таки жив?..

Раздался еще один вскрик, теперь уже отчетливый – из дежурки.

Витек выругался и поспешил обратно.

Акоп стоял на диване, прощупывая стену. Всюду лежал уголь. По комнате плясали блики огня.

– Сквозит же! – прикрикнул Акоп, непонятно к кому обращаясь. – Весь жар выдувает! Слышите? Надо найти!

Громыхнуло где-то, затряслась буржуйка, и тогда Витек расслышал трещотку. Прямо здесь, в дежурке. В трубе у стены. К ней обернулся и Акоп.

– Это еще что за херня?

Трещотка ответила ему. В трубе зашевелилось, поползло. Казалось, даже свихнувшийся Акоп удивился. Витек, пятясь к двери, едва не запнулся о разбросанный уголь. Прошептал:

– Акоп, давай на выход.

Труба была небольшой. Слишком узкой, чтобы туда влез человек. Если только не по частям.

– Толяс?.. – произнес Акоп, и труба, выгнувшись по-змеиному, треснула. Со свистом из нее повалил пар.

– Сука, я так и знал! Я же говорил, что сквозит! – заорал Акоп и бросился к трещине, закрывая ее руками.

Скрюченные пальцы погрузились в пар, и в этот же момент во все стороны разлетелись красные капли. Множество красных капель. Кожа на пальцах лопнула – и это было, мать его, не наваждение. Это была реальность. Мощная струя разбросала кровь повсюду, оросила печь и диван, заляпала столик и экран телевизора.

Застывший от изумления и испуга Витек наблюдал, как взвыл Акоп, как он сполз на пол, выставив перед собой окровавленные руки.

– Холодно! – кричал Акоп. – Замерзнем же! Согрейте!

Вопли вывели Витька из оцепенения. Он схватил со стула полотенце и подбежал к Акопу. С большинства пальцев основательно содрало кожу, не уцелели и ногти. Витек торопливо, кое-как, перемотал окровавленные руки Акопа, подхватил его и поволок прочь из котельной.

Труба шипела, будто издыхающая змея. Акоп скулил, не сводя с нее взгляда. Буржуйка тряслась, словно в припадке, хлопала дверцей, из ее раскаленного нутра сыпались на пол мелкие угольки.

Витек толкнул входную дверь плечом. Она не поддалась сразу, почудилось даже, что засовы шевельнулись. И вспомнились тут царапины, замки, которые могли не только защищать от кого-то снаружи, но и не выпускать кого-то изнутри. Потом Витек почувствовал холод, еще более острый и колючий на контрасте с жарой в дежурке. Дверь распахнулась.

Они вывалились на улицу. Акоп, поскуливая от боли, процедил:

– Херня какая-то примерещилась. Я не специально.

Из котельной позвали. Сашка… Витек замер, глядя в темную кишку коридора. Умом он понимал, что нельзя туда возвращаться, даже Николаич это говорил. Морок. Чертов морок. Но там, в глубине, словно прошел кто-то, поманил рукой.

– И здесь щели!

Витек сморгнул, приходя в себя, и повернулся. Акоп пробирался к перебитым трубам у забора. Они были выгнуты буквой «Г», из них валил черный дым.

– Стой, придурок!

Акоп шел вперед, как ледокол, отбрасывая в стороны комья снега, оставляя на нем кровавые пятна. Оглушительно громко треснуло, Акоп взмахнул руками и исчез.

У Витька не осталось сил. Будто что-то оборвалось внутри. На ватных ногах он прошел по следам друга и застыл на краю старого колодца. Сквозь проломленные доски на глубине метра в четыре был виден Акоп. Он ощупывал стены, смеялся, бормотал что-то, словно не понимал, где находится. А еще Витек увидел трубы. Они вылезали из земли, словно огромные черви. Движения их были дергаными, странными. Металлический скрежет резал слух.

– Акоп…

Из труб хлынула вода. Акоп встрепенулся, задрал голову, щурясь, разглядывая Витька. Поднял руки, словно хотел отмахнуться, а потом заорал от боли. В холодном воздухе взвились клубы густого пара. Акопа поливали кипятком. Он ревел по-звериному, прыгал, царапал стены, пытаясь залезть наверх, но каждый раз падал. Пар закрыл его, молочным облаком поднялся над колодцем и осел каплями на лице Витька.

Витек не мог смотреть, не мог слушать. Он был в одном шаге от того, чтобы сойти с ума. Акопа варили живьем, а Витек мечтал лишь о том, чтобы друг поскорее замолчал. Не кричал больше, не звал на помощь, не умирал так громко. Это было слишком.

Он попятился, зажав уши ладонями. Пятился и пятился, пока не уперся спиной в дверь котельной. Шумно ссыпался снег с козырька. Витек убрал руки и прислушался. Стало тихо. Из дыры в снегу валил пар, неестественно белый в ночной темноте.

А еще вдруг снова расцвело над головой северное сияние. Оно дрожало, будто кто-то невидимый запустил руку в безбрежный океан неба и потревожил полотно неосторожными движениями.

Витек сломал две сигареты трясущимися руками. Наконец засунул в уголок губ третью, закурил.

Из-за двери едва слышно доносились звуки работающего генератора. Думалось, будто котельная дышит такими вот надрывными гудящими вздохами.

Витек пошел прочь, не оглядываясь. К черту топливо, вещмешок. К черту все. Убраться отсюда надо. Вот что важно.

Вышел на следы от лыж, оставленные несколько часов назад возле постамента. Вдалеке расцвел огнями поселок, но Витек шел не к нему, а от него. Это место тоже дышало, питалось теплом через трубы, оживало. Они все были заодно – котельная, поселок и Николаич.

Из снега вдруг полезли трубы, вспарывая сугробы и дорогу. Неторопливо, бесшумно, они росли вверх и в стороны, расплетались, преграждая путь. Витек остановился, мусоля сигарету в зубах. Трубы были выкрашены в желтый, кое-где краска потрескалась. Что-то плескалось и булькало внутри. На одной из труб дрожал счетчик. Снег вокруг обратился в воду и тут же – в лед. Ветер взвыл, спотыкаясь о внезапную преграду.

– Ага, понятно… – Витек оглянулся. Трубы были вокруг, выросли частоколом, оставляя единственный путь – к котельной.

Он неторопливо докурил, швырнул бычок в снег и вернулся. Внутри было жарко, но уже не так сильно, как раньше. Из дежурки свистел пар, грохотала буржуйка. Чувствовалось, до дрожи в коленках, присутствие кого-то еще. Постороннего. Опасного. Неживого?

– Кто здесь? – спросил Витек негромко. Ухмыльнулся. – Как в ужастиках, сука. Умудрились же вляпаться.

Он пошел, не заглядывая в дежурку. Движения были неторопливыми, вялыми. Звуки его шагов тонули среди шума вокруг. Уже никуда не хотелось бежать, что-то делать. Хотелось, чтобы все скорее закончилось.

Направился в глубь котельной. Трубы вокруг разрослись, будто ожившие растения. Они были везде. Большие и маленькие. Холодные и горячие. Витек постучал согнутым пальцем по счетчику, висевшему на уровне его глаз. Стрелка дрожала. Где-то зашипело. Стало слышно, как шумно проносится над головой вода.

Витек услышал трещотку, и в голове раздался голос Толика: «А я предупреждал, что валить надо!»

Плохо, значит, предупреждал.

В какой-то момент Витек вышел к распахнутой двери – той самой, которая еще ночью была закрыта. Под ногами хрустел уголь. Из помещения тянуло жаром, потому что его заполнял котел.

Это был огромный котел цилиндрической формы, старый, весь в пятнах сажи, кое-где погнутый, с несколькими глубокими трещинами по бокам. Внутри него шипело пламя. Из боков тянулись в стороны трубы.

Витек завороженно смотрел, как в дрожащем полумраке играют блики света. Прав был философ – на огонь можно смотреть бесконечно.

Снова раздались громыхания трещотки. Витек шагнул к котлу и увидел Сашку.

Он висел в переплетении тонких труб, похожий на бабочку, угодившую в паутину. Трубы обвили его запястья, ноги, шею. Они проткнули щеки, вылезли из глазниц и из приоткрытого рта. Трубы торчали из груди, из паха. Кровь стекала по ним, ползла змейками и собиралась на полу в темные лужи.

– Пир на весь мир, – сказал Сашка угрюмым голосом труб.

– Кто ты? – спросил Витек.

Где-то в глубине котельной, в недосягаемом мраке за котлом, заворочалось нечто.

– Мне хватит вас надолго, – сказал Сашка, хотя разорванные губы его не шевелились. – Присоединяйся!

Витек понял, что его сознания, его мозгов не хватит представить эту громадину, которая раскинулась вокруг, под землей, под снегом, опутала поселок, торчала отовсюду трубами, обитыми стекловатой.

Что же она делала? Просыпалась, чтобы пожрать? Держала пленником Николаича, чтобы он приводил жертв? Становилась больше, злее, прожорливее? Зачем? Для каких целей?

Котел громыхнул с невероятной силой, языки огня вырвались из его недр, схватили Витька за ноги, за руки, ужалили, содрали кожу, подожгли одежду, опалили волосы. Витек закричал, чувствуя, как его поднимают, несут куда-то, срывают бушлат, берцы. Нестерпимый жар охватил тело. Горло разодрал горячий воздух.

Кругом были трубы. Они со скрежетом, лязганьем и скрипом закутывали Витька в кокон. Изгибались и трещали, протыкая его, насаживая, будто на шампуры.

Витек чувствовал, как тонкие трубы вспарывают его кожу, проникают в вены и артерии и начинают качать кровь – живительное тепло, жизненную энергию. Все, что нужно было этому монстру. Он хотел согреться. Он хотел жрать.

«А ведь неоткуда взять дополнительную жизнь, – с болезненной до безумия иронией подумал Витек. – Пересохраниться не получится».

И потом он умер.

Николаич сидел за столом в кухне и разглядывал собственное отражение в стекле. Сгорбленный, помятый старый дурак.

Поселок окончательно проснулся. Запустение ушло, закипела жизнь. Всюду горел свет, мелькали люди, машины. Это означало лишь одно: мальчишки не выбрались. Тварь наелась, и теперь вместе с водой по трубам текла их жизнь.

Сразу после второго взрыва Ксюшка начала клевать носом. Только что была полна энергии, смеялась, как вдруг потускнела. Ушел румянец, глаза померкли.

Николаич взял ее на руки и отнес в детскую. По крайней мере не пришлось объяснять, где мама. И почему с квартиры, точно со змеи, слезает шкура, притворная реальность, под которой прячутся обугленные стены и холодная тьма.

Их встречи напоминали тюремные свидания. Николаич был посетителем, а родные – заключенными. Вот только срок у них был пожизненный, бесконечный. Иногда поселок отогревался на день, иногда на целую неделю. Возвращал разрозненные моменты из прошлого; до того, как половину людей эвакуировали, а вторую похоронили в руинах вместе со всеми секретами. Там остались жена и дочка Николаича, и не было у них могил, кроме снежных холмов и заросших мхом и травой развалин.

Николаич лег рядом с Ксюшкой, и та перевалилась на него, приобнимая. У соседей звучала музыка, слышался смех. На улице гремели нетрезвые перебранки. Николаич видел, как в конце очередного цикла поселок погибал, разваливался, исчезал в грязи, в траве, в снегу. Но сегодня заброшенной тут была лишь одна квартира. И он понимал почему.

Ксюшка засыпала у него на груди. Николаич прижимал ее к себе и считал удары сердец: большого и маленького. Одно с каждой секундой билось чаще, сильнее, будто старалось работать за двоих. Расшевелить второе, не дать ему остановиться. Но то почти замерло, застыло, как и настоящая жизнь в этих краях.

За окном начиналась метель. Медленно исчезало в снежной дымке переплетение бесконечных труб. Холод сковывал комнату.

В мертвом поселке посреди ледяной пустыни Николаич смотрел на трещину в потолке и чувствовал, как туда просачивается его душа.

Максим Кабир

Грех

Кержину снились похороны, траурная процессия, бредущая по пустынному Петербургу. Простой, не обшитый гроб на дрогах и худющая кобыла. Плакальщицы, похожие на ворон.

– Кто помер-то? – окрикнули кучера из встречного экипажа. Кержин признал своего начальника, обер-полицмейстера графа Шувалова.

– Кержин, – ответствовал кучер. – Адам Анатольич, следователь сыскной полиции. По второму разряду хороним.

– Вы уж поглубже его заройте, – велел граф.

Меж крестов холерного кладбища рыскал пронизывающий ветер. Чернела яма, звала. Кержин спускался в нее вместе с домовиной. Плакальщицы вились сверху и вокруг, по-собачьи копали края, жирная, в прожилках дождевых червей земля сыпалась на следователя.

Батюшка макнул в ведро веник:

– Их же имена ты, Господи, веси!

Красное, горячее, окропило губы. Кержин проснулся в могиле.

Проснулся в своей холодной спальне. Сердце тяжело колотилось, во рту было солено. Лунное сияние озаряло книги, немецкие литографии, ландкарты и эстампы, неуклюжую мебель. И сопящую под боком молодку, теплую и дородную. Одеяло сбилось, обнажив щедрую плоть, спелые груди, съехавшие к подмышкам, полный живот с ямкой пупка.

Яма…

Кержин отер вспотевший мускулистый торс. Вспомнил барышню: Анна, экономка. Чего на ночь-то оставил? – чертыхнулся незло. И собирался растормошить обильные телеса, женской лаской отогнать тревогу, сахарными устами заесть соленое.

Но в дверь постучали робко.

«Раньше стучать надо было, – подумал следователь, – когда меня в гроб клали».

Над улицами стелилась голубоватая дымка, угрюмое небо оплакивало очередное утро. Совсем недавно фонарщикам приходилось вручную гасить фонари, теперь же они тушились автоматически по линии. Съеживались и исчезали в шестигранных коробах комочки газового света. И довольная мгла ползла из каналов.

Граница ночи и дня, время путающихся в мороси теней, приглушенного цокота редких лошадок, барахтающихся в сизой паутине летучих мышей.

От воды прогоркло смердело. Пристань обслуживала корабли, идущие к клинике Виллие на Выборгскую сторону и к домику Императора на Петроградскую. Серела параллельно дороге отмель, иссеченный бороздами, заиленный пляж. Сушились мережи и неводы. Фонтанка вспухала грязной пеной. Отец-художник учил маленького Адама различать оттенки. У бурунов был цвет топленого молока, сырца, цвет экрю.

К пристани вели мостки на козлах. Под ними агенты затаптывали следы преступника.

Кержин скривился. Пошел к подчиненным, кутаясь в нанковый сюртук.

У Прачечного моста кучковались зеваки. Звенела бранчливым бубенцом санитарная карета.

– Что за всешутейский собор? – поинтересовался Кержин. Чиновник Штроб семенил к нему, поскальзываясь на клочьях водорослей.

– Опять кровосос, Адам Анатольевич.

Двадцатитрехлетний Штроб годился Кержину в сыновья, но уже был стряпчим по криминальным делам. Инициативный, бойкий, он искренне нравился следователю.

– Его будочник застал с поличным.

– Поймал?

– Где там, – Штроб указал на полицейского с грандиозным, распирающим шинель брюхом. Морда у будочника была бордовая, в тон канту на фуражке.

– М-да, – хмыкнул Кержин. – Этот и фитилек свой не поймает.

Городовые почтительно расступились, пропуская следователя.

Труп скорчился под гнилыми балками моста. Влага оседала на запрокинутом лице. Рыжая борода слиплась, под ней зияла страшная рана. Кадык был вырван, изжеванные лоскутья кожи болтались бурыми прядями. Один клок, вероятно застрявший в зубах людоеда, дотянулся жуткой заусеницей к ключицам.

Бедолага был раздет до портков, тоже измаранных кровью.

– Щучье вымя, – процедил Кержин.

Пройдя за пятнадцать лет путь от околоточного Нарвской части, квартального надзирателя и помощника частного пристава до агента сыска, он видел немало мерзавцев. Но чтобы собрата слопать, как дикарь австралийский? Не зря окрестили убийцу «кровососом».

Антонов, полицейский врач, нагнулся над трупом и выискивал что-то в остекленевших глазах. Его бородка-клинышек мельтешила в опасной близости с раной. Кержин, будь его воля, Антонова и к дохлым коровам не допустил бы, но тот, увы, был племянником лейб-доктора Елизарова.

Антонов яро поддерживал теорию, согласно которой в зрачках мертвецов, как на фотографической пластине, отпечатывается последний миг жизни.

– Эх, – досадливо сказал врач, – черно. Сморгнул, видать. Или дождем смыло.

Кержин молчал, оглаживая пышные усы. Взор зацепился за утонувшую в месиве нить. Он поддел ее и вытащил из-за шеи мертвеца нательный крестик.

«Господи, отвори вежды», – шепнул про себя.

Неделю назад столица обсуждала жестокое убийство. На набережной Мойки, в районе Немецкой слободы, нашли студента. В исподнем, с порванной глоткой. Полагали, его загрыз волк залетный или хворая псина. Мол, раздели позже соколики из Финских Шхер. Тогда, по описи, пропало два рубля и две копейки и янтарная брошь – студент ее матери на именины приобрел, не успел презентовать.

Брошь всплыла у скупщицы Уваровой, но Кержин приказал не поднимать шум.

Однако «Северная пчела», а за ней и «Ведомости» раструбили о грабителе, пьющем человеческую кровь.

– Личность установили?

– Да, – сказал Штроб. – И за женой послали. Извозчик это. Кунаев фамилия. Кабриолет его у Летнего сада стоит.

– Он там работает?

– Нет.

– Стало быть, привез пассажира.

Кержин перевернул мертвеца. Ощупал затылок, рыжие пасма в песке и сукровице.

– По куполу его огрели. И сволокли к пристани, чтоб без свидетелей.

– Что без свидетелей? – спросил Штроб, сглатывая.

– Ошмалать.

– И загрызть, – сказал стряпчий.

Кержин счистил с колен песчинки.

– Хорош, – сказал Антонову, который увеличительным стеклом примерялся к зрачкам мертвеца, – Грузите, как жена опознает.

Окликнул будочника. Сощурился на небритую физию. Следователя приводили в отчаянье эти полуграмотные, жаждущие наживы обитатели «чижиков». Лодыри, выпивохи и взяточники. А еще сетуют, что отношение к полиции у народа пренебрежительное.

– Пьян?

– Бодрствования ради!

– Говори.

– Так что! – с энтузиазмом начал будочник. – На вверенной мне территории! Куда и пристань, и мост! Где творится невесть что! Шурудит оно, получается! И я глядь! Сидит!

– Кто сидит? – спросил Кержин нетерпеливо. – Толком, чертомель!

– Гад ентот на трупе сидит! И ест, получается. Как выборгский крендель ест евойную требуху. Юшка по подбородку!

– Рассмотрел его?

– Получается. Лысый, здоровенный.

– Борода, усы?

– Нема. Башка, как луна, гладкая. И зубы.

Зубы больше всего занимали Кержина.

– Железные? Вставные?

– Никак нет! Нашенские зубы. Из кости.

– А ты что?

– Известно, что! – будочник не без гордости ткнул в висящий на шее свисток. – По абнакновению.

Кержин подумал, что такой шеей и загривком кровосос кормился бы до ноября.

– А он?

– Краденое хвать – и наутек, – будочник показал на пришвартованные вдали пожарные пароходы.

– В котором часу? В чем одет был?

– Часы темные. А одежа – такая же. – Будочник почесал щетину и добавил, вперив в следователя слезящиеся глазки: – А пущай меня в гошпиталь лечиться пошлют. Долженствует мне отдохнуть, получается.

Кержин отмахнулся.

– Штроб!

– Тут, Адам Анатольевич.

– Узнай у жены этого, как его…

– Кунаева.

– Кунаева… что было при супруге. Пусть кольцо опишет – у трупа палец оцарапан, кольцо снимали. Разведай маршрут кабриолета. И поставь часового к Уваровой, чтоб задерживал лысых, крупных и подозрительных. Я доклад чиркну.

– Исполним.

Стылый ветер дул с реки, доносил дождевую мокроту и зловоние. В желтой ряби не отражалось смурое небо.

– Богобоязненный у нас грабитель, – тихо сказал Кержин. – Штаны забрал, а крестик серебряный не тронул.

Уваровой принадлежала просторная квартира на углу Гороховой улицы и Загородного проспекта. А заодно подвал, в котором предприимчивая дама оборудовала ломбард. Помогал ей некто Назар, дюжий малоросс с пудовыми кулачищами. Хозяйку не беспокоило происхождение вещей. Драгоценности, мебель, расчетные книжки, шляпы, лотерейные билеты – всему находилось место в ее безразмерной норе. Покупая, скаредничала, зато и возвращала обворованным – если те объявлялись – за малую стоимость. Пользовалась популярностью, сильно отличаясь от товарок аристократичными манерами. Словно к заморской дворянке ходила голытьба.

Уварову прозвали Черной Вдовой, что, впрочем, не отпугивало поклонников, среди которых, судачили, был важный сановник. Он-де и снабдил сударушку шикарным жильем.

– Зачастили вы к нам, Адам Саваофович, – проворковала Уварова медовым голоском с милейшим французским акцентом. – Влюбились, растопила ледышку?

– В кого? – фыркнул Кержин, озирая тонкий стан Уваровой, изящные плечики и напудренную шейку. Парадное бархатное платье имело легкомысленное для вдовствующей особы декольте. Взгляд мужчины мазнул по верхушкам дерзких упругих грудей и пленительной ложбинке.

Скуластое лицо Уваровой обрамляли смоляные кудри. В свои сорок она казалась девчонкой.

«Ядовитой девчонкой», – отметил Кержин, думая о троих почивших в бозе мужьях мадам.

Ломбард был по-авгиевски захламлен. Столы, этажерки, пудрезы и сундуки образовывали сеть туннелей, уводящих в глубь подвального помещения. Слышались шорох и постукивание коготков: крысы спешили опередить двуногих, шуршали, точили зубки.

Кержин вынул из мусорной кучи десятивершковую куклу и плюхнулся с ней на свободный стул.

– Ну что, Лукерья Павловна, не вспомнила, чья брошь?

Уварова присела на дубовую столешницу. В ворохе юбок качнулась ладная ножка. Женщина подтянула бархат, демонстрируя миниатюрную стопу и шелковистую голень.

– От пропащего создания получила, Адам Иисусович. Из тех, что толпятся тут.

– Лысый он был. Большой.

– Ко мне и лысые, и большие заходят, – меланхолично сказала она. – И кучерявые, и карлики, как из Кунсткамеры. Вы в Кунсткамере бывали?

– Доводилось.

– А меня не пригласили. – Уварова обиженно поджала губку. На тыльной стороне ее кистей располагались две стигмы, рубиново-красная справа и карминовая слева. Искусственно вызванные гноящиеся раны-фонтанели, их рекомендовалось ковырять и посыпать пеплом. Профилактический метод борьбы с холерой.

«А сколько таких у нее в душе?» – подумал следователь.

Уварова улыбнулась невинно.

– Так что, переспросить пришли?

– Сторожить его пришел, – Кержин потрепал золотистые волосы куклы. – Раз он тебе брошь припер, то и перстень припрет.

– Как голубка Ноева, – сказала хозяйка.

– Как пес на свою блевотину.

Уварова спорхнула со стола.

– Ну, я пойду. Приемную в тот зазор видно. А вы не скучайте, ежели что, табачок вон в футляре нюхательный, березинский. Подружку себе уже засватали.

Кержин подбросил куклу к потолочным балкам и подхватил.

– Подружка да свашка – топорик и плашка, – изрек он.

К обеду в подвал заявился Штроб. Вручил начальнику пахнущий свежей сдобой сверток.

– Жена ржаные пироги испекла. И вам передать просила.

Пироги были мягкими, как бедра чернявой жены чиновника Штроба.

– Что там Кунаев?

– Возил какого-то господина на шоссе за Московской заставой. И там клиент сел до Фонтанки. Лысый, ваньки сказали.

– Молодец, Штроб. На, – Кержин дал помощнику куклу. – Жене от меня.

– Да она же не ребенок, – удивился стряпчий, разглядывая фарфоровую мордашку.

– Баба во всяком возрасте – ребенок.

Вошла Уварова. Насупила выщипанные бровки. Штроб откланялся, вынырнул из полутемного ломбарда.

– Что это вы добро мое раздариваете?

– Нет у тебя добра, Лукерья Павловна. Зло одно.

– Помилосердствуйте, – усмехнулась хозяйка, – У вас, я слыхала, папаша художником был. И вам бы картинки рисовать. А вы – не лучше змеенышей моих. Небось, специально учились говорить, как они, чтобы вас, художнего сына, всерьез воспринимали. Угадала? По глазам вижу, угадала.

– Больно нос у тебя велик, Лукерья, – сказал Кержин холодно. – Иди, живодеров дури.

В шесть ломбард закрылся. Следователь отпустил агентов, распорядился завтра продолжить дежурство. Накрапывал дождь, в подворотнях воняло кипятящимся бельем, фекалиями и ядреной махоркой. Мокли извозчики на козлах, подводы сортировали по лавкам товар. Проскакала, расплескивая лужи, тройка с расписной дугой. Соловые пристяжные и гнедой коренник. Повезла хохочущую молодежь в складных шапокляках. Фонарщики шестами, как волшебными палочками, трогали столбы, и тлеющие фитили зажигали фонари, отвоевывали у сумерек кордоны. А туман клубился и клубился, суживал город, забивал ноздри, проникал в суставы, и не было конца его власти.

Кержин поел в харчевне на Разъезжей. Бараньи битки, козий сыр, блинник. Запил квасом. Домой идти не хотелось, дома пусто и ничего нет, лишь сквозняки и хмурые мысли.

Он давно развелся: гулял. С детьми не свезло, родителей тиф забрал в сороковом. Вроде любил кого-то, а может, почудилось.

До позднего вечера бродил следователь вдоль каналов, наблюдал, как смолят баржи, разбирают старые корабли на барочный лес. Бревна в дырах от нагелей походили на обглоданных мертвецов.

Сам не понял, как оказался у Мясного рынка и дома Уваровой.

На стук высунулся лопоухий Назар.

– Вона вас чикае.

Смущенный Кержин скрипнул дверьми, шагнул в ярко освещенную квартиру. Спальня хозяйки купалась в подрагивающем оранжевом свете лучин и восковых монашек. Стены были оклеены китайским шинцем. На полках теснились иностранные игрушки, заводные шкатулки, часики. Table de toilette поблескивал флаконами разномастных парфюмов.

На нарядном диване сидела Уварова. Щеки ее пылали румянцем, губы припухли. Под сорочкой вздымалась высокая грудь, и ореолы сосков розовели сквозь ткань.

– Какими судьбами, Адам Иеговович? – спросила она. Хрипотца выдавала волнение.

Кержин подошел на ватных ногах. Аромат душистого земляничного мыла пьянил.

– Не фиглярствуй, Лукерья.

– Одиноко тебе? – она смотрела на него снизу вверх. Рука с нарывающей язвой сжала мужскую промежность.

– У тебя глаза, как сверкальцы, – сказал он. И кивнул на суровый лик Николая Чудотворца. – Убери его, негоже.

Уварова отвернула икону к обоям. Стряхнула с себя сорочку, позволяя шершавым ладоням смять нежную плоть.

– Ну, шельма…

«Приходили к ней, как приходят к блуднице», – процитировал в его голове сварливый Иезекииль. Левит пригрозил распутникам смертью в пустыне.

– Ложись, – сказал Кержин, отталкивая Уварову.

– Не так, – она прильнула грудью к барочной боковине дивана. Выпятила прелестные ягодицы. Сказала, косясь через плечо: – Мне тоже одиноко. – Красивая самка, лань.

– Господыня! – раздалось из коридора.

– А, черт! – прошипел следователь.

– Чего тебе? – крикнула раздраженно вдова.

– До вас гости.

Она встала нехотя, накинула сорочку.

– Наверное, жид твой тебе пироги принес.

Распаленный Кержин заправил член в штаны.

– Что за гости, Назар?

– Гольтипака якыйсь. Благае в него каблучку купыты. Вин це… лысый, як вам потрибно.

Кержин подскочил. Лысый? Кольцо? Он достал из внутреннего кармана сюртука французский шпилечный револьвер. Оружие не было опробовано в деле, до июля следователь обходился свинцовым кастетом. Но граф Шувалов настоял…

– В ломбард пакуй, – цыкнул он. – Скажи, хозяйка сейчас спустится.

Малоросс ощерился, заиграл мышцами под рубахой.

Спрятавшись на лестнице, следователь считал от десяти до ноля. Чтоб успел Назар завести в ловушку дорогого гостя. При счете три загрохотало.

– Щучье вымя! – прошептал Кержин, щелкая курком.

В подвале горели газовые рожки, но завалы чужого имущества скрывал мрак. Назар скрючился у стены с расквашенным носом.

«Эдакого держиморду вырубить», – подумал следователь.

Тень юркнула в темноту. Кержин – за ней, распихивая ветошь. По виляющему зигзагами туннелю из ящиков. Готовый к тому, что за поворотом притаился безжалостный убийца.

Крысы разбегались, потревоженные, но кроме их шороха Кержин ничего не слышал. Лабиринт петлял, напирал с боков коленкоровыми креслами, клееночной софой, залатанными мешками.

– Назар! – вскрикнула Уварова далеко-далеко, словно следователь достиг уже до каких-то загаженных катакомб под рынком. – Адам, ты где? – от акцента она избавилась.

Тень промелькнула по пыльному портрету покойного царя Николая. Кержин завертелся, тыча стволом во тьму. Показалось или кто-то сопит за секретером?

– Черт малахольный…

Сгустки темноты парили, морочили. Сталагмиты рухляди высились до потолка. Кержин увяз в завалах, боднул фанерную перегородку, шагнул в соседний дромос. Чуть не застрелил уродливую куклу-пандору. Пнул ее в сердцах. Пандора отлетела к мешкам, за ней стоял приземистый мужик с гладкой, как пушечное ядро, головой.

Револьвер сухо треснул. Промахнуться с такого расстояния следователь не мог. Но вместо того чтобы упасть, лысый ринулся прочь. Реакция Кержина была молниеносной. Он выпростал руку, схватил за подол извозчичьего кафтана. В закутке за хламьем светился рожок, и следователь отчетливо видел беглеца. Голую поясницу под кафтаном. Кожу в красных – нет, алазариновых! – шнурках шрамов. А потом лысый скинул кафтан, как ящерица хвост, и был таков.

Кержин выпрыгнул из туннеля, протаранив колонны ящиков. Преступник растаял. Моталось туда-сюда дверное полотно, на пороге окровавленный Назар придерживал голову лежащей навзничь хозяйки. У Уваровой был вспорот живот. Ужаснула вереница горизонтальных надрезов, словно кто-то вогнал, походя, четыре клинка да выдрал нутро. Из самой большой прорехи свисали лоснящиеся кишки.

– Не вмырайте, господыня, – хныкал Назар и прижимал к себе женщину. Она посмотрела на Кержина и улыбнулась слабо. Губы, целовавшие его, окрасились багрянцем.

– Как-нибудь позже, – сказала она, и если прав был Антонов, в ядрышках зрачков лицо ошеломленного следователя сохранилось, как дагеротипия.

По первому разряду хоронили Лукерью Уварову, анонимный кавалер оплатил ореховый гроб, дроги с шестеркой вороных и отпевание в Крестовоздвиженском соборе. Дождь стегал глыбу храма, точно наказывал шпицрутенами.

Об этой страшной и до сих пор неискорененной разновидности экзекуций думал идущий за процессией Кержин. Он знавал фельдфебеля, давшего пощечину ротному командиру. Наглеца приговорили к тремстам шпицрутенам. Солдаты, выстроившись в две шеренги, били его, медленно ковыляющего, гибкими прутиками. Когда фельдфебель лишался сознания, унтеры клали на розвальни и дальше волокли «зеленой улицей». Прутики вышибали куски мяса, превращали в биток, свежевали от холки до икр. Полковой медик поразился живучести фельдфебеля. Выкарабкался мученик и хвалился Кержину рубцами.

Горсти земли рикошетили от полированной крышки гроба. Безутешно каркали вороны в простуженном небе. А на противоположном конце города, за Московской заставой, нашли караульщика.

Где окуривает туман, опасные не огражденные забором пустыри, воет зверьем лес с выгоревшими проплешинами и журчит, отсекая шоссе от сосновых дебрей, Лиговка.

Сторожки министерства путей сообщения стояли в двухстах саженях друг от друга, обеспечивали порядок на дороге. В одну такую хибарку залезли ночью. Похитили лопату и замшевый кошелек с кредитными билетами, а караульщика растерзали. Выели кадык, располосовали грудину до плевры и легких.

Третья жертва кровососа – кричали хором «Северная пчела» и «Ведомости».

Спустя два дня мимо заколоченной сторожки проехала ломовая телега. Битюг месил жижу ножищами с густыми космами у копыт. Извозчик нахохлился на облучке, косился в сторону леса.

– Не бойсь, не бойсь, – бурчал себе под нос.

В телеге кунял крючник, и подле него – пассажир, попросивший добросить до окраинной слободки, неприметный мазурик в дряхлой сермяге, испачканный сажей, что твой африкан.

Отец мазурика был членом Императорской Академии художеств, учеником Оленина. Дед по матери дьяком, прадед – подьячим. А еще один предок – разбойником, его полтора века назад колесовали по сенаторскому указу и повесили за ребро на Обжорном рынке, лобном месте Петербурга. Замостили рынок поверх козьих выпасок и дурных болот, там часто пропадали пастухи, и никто их не искал. А как сами являлись, отощавшие, голодные, родня садила за стол, и, пока возвращенец грыз сырую козлятину, глава семейства подходил и рубил его топором промеж лопаток. Пастушка везли обратно к болотам и закапывали, а он скреб когтями мешковину.

Комендант города Касимов изловил в тысяча семьсот двенадцатом кровососущего монструоза, заспиртовал и отослал в столицу.

При императрице Анне Иоанновне казнили тридцать тысяч человек. Триста – за то, что потребляли кровь. Их отлучили от церкви, обезглавили и сожгли, головешки с публикой и барабанным боем нанизали на копья.

И Кержин, ничего о том не зная, молился и вспоминал белое вдовье тело.

«У меня отмщение и воздаяние, ибо близок день погибели их, наступит уготованное им».

Гневная мощь Второзакония кипела в следователе.

Битюг, спотыкаясь на выбоинах, миновал фабричную громаду. Безрадостные выселки, сгорбившиеся лачуги. Кержин поблагодарил возницу.

В сумерках брехали собаки. Ошивалась под тусклыми фонарями рабочая рвань. Булыжник был на магистрали да на подъезде к фабрике. Захолустные улочки крыли деревянными мостками в три доски. Сапоги выдавливали из расщелин пузыри и гребешки грязи.

По доскам промаршировал Кержин к святая святых окраины – трактиру с желто-зеленой вывеской и кумачовыми тряпками на окнах.

Нагнулся, чтобы не стукнуться о косяк, и запахи пота, перегара, махорки и кухонный чад поглотили его. Под подошвами хрустели опилки, сводчатые, в потеках, потолки подпирал табачный дым. Шастали сказочные зверушки, братья тех леших и кикимор, что намалевал когда-то на стенах меловой краской спившийся талант.

Прислуживали половые в косоворотках и штанах навыпуск, подпоясанные красными ремешками с кисточками. У большинства были биты рожи. За столами бражничали мастеровые, солдаты, дворники. Извозчики сербали чай, остальные пили горькую, шпилились в трынку, горланили то строевые песни, то «Верую», то ноэли.

Статный буфетчик в белой миткалевой рубахе зыркнул на новоприбывшего. Кержин нахлобучил на брови картуз. Сощурился, пошарил взглядом в едкой мгле.

Семен Анчутка, щуплый, обманчиво вялый паренек, уплетал похлебку из щербатой чашки. С Кержиным его связывали долгие и непростые отношения. Анчутка расписывал горшки, а по выходным карманничал на Калинкином мосту.

Кержин двинулся к столику, обошел вставшую истуканом девицу. Та качнулась, потерлась об него невзначай, ощупала сермягу быстрыми пальчиками. Скрылась в дыму.

– Щучье вымя!

Анчутка был одет, как заправский франт, в клетчатые панталоны с лампасами и штрипками, в жилет и галстук.

– Я уж решил, что это призрак утопленницы Таракановой. Ан нет, господин сыщик пожаловали. Не угодно ли супчику?

– Сыт.

Анчутка откинулся на спинку стула, промокнул галстуком жирный рот. Веки в пушке белесых ресниц упорно наползали на серые глаза. Половой сервировал скатерть изумрудным полуштофом и захватанными стаканами. Карманник налил себе и следователю. Кержин пригубил водку.

– Человека ищу. Беглый солдат, из ваших краев. Недавно прибег.

– Цена вопроса? – растягивая слова, спросил Анчутка.

– Две чертоплешины и по сусалам разок.

– Щедры, ваше бгродие, щедры.

– Четверо убиты. Горлянки порваны зубами. Уварова…

– Да слыхал я. – Анчутка улыбнулся сонно. – А почему солдат?

– Я спину его видел. Шпицрутенами пороли.

– В бане с ним парились?

– Вроде того.

Анчутка умолк, словно задремал. Ощутив на себе чей-то взор, Кержин оглянулся. В углу сидели двое: неопрятный коротышка с куцыми усами и девчонка, пощупавшая следователя на входе. Лет семнадцати, не старше, с плоским лицом в веснушках и калмыцкими скулами. Волосы стрижены по-мальчишески, «в скобку». Курточка-спенсер явно заимствована у столичной модницы.

Девица и ее подельник потупились в пол, замызганный золой и чайными плесками.

– Был тут солдат, – сказал Анчутка. – В начале месяца нагрянул. Андрон, Козмин, кажись.

– Где жил? – напрягся Кержин.

– Да в трущобах. Гордился, что тысячу шпицрутенов выстоял.

Следователь присвистнул.

– За что порот?

– За кражу, вестимо.

– Лысый?

– Лысее лягухи. Но он как нагрянул, так и исчез. Дней десять как. Я думал, его Заячья топь засосала.

Анчутка нацедил себе водки и подправил стакан собеседника. Теперь Кержин выпил до дна.

«Кто кровь прольет человеческую, того кровь прольется рукою человека», – прочел он мысленно Бытие.

– Что за топь, Семен?

– Болота на западе. Там, сплетничают, деревня брошенная есть, а Андрон этот втемяшил себе, что в деревне клад зарыт. Вам, бгродие, надобно у Викулы поспрашивать. Он всем про деревню рассказывает. И солдатику рассказал.

– И где он, Викула твой?

– Знамо где. Он у Палашки квартирует. Но сумнительно, что солдатик с болот воротился.

Кержин поднялся из-за стола.

– Проведи.

Анчутка зевнул. За его плечом ощетинилось выцветшее рогатое Лихо.

– К чертоплешинам червонец.

– Будет.

Девчонка в спенсере перешептывалась с компаньоном, жестикулировала. У Кержина защемило сердце. На запястье девочки гнила ранка-фонтанель.

За трактиром дрались пивными бутылками артельщики. Золоторотец дрых в блевоте. Гоголем прогарцевал безучастный жандарм. Проехал подвоз с распиленными «кабанами» льда для ледников.

Следователь и карманник поплелись в тумане и очутились возле островерхой хижины. Табличка над дверьми гласила: «Hebamme». Повивальная бабка.

Кержин сунул проводнику деньги.

– Бгродие, – замялся Анчутка. – Ничему не изумляйтесь. Викула – кликуша.

– Кто?

– Бесы в нем мытарствуют. Легиен аж.

– Ясно.

В горнице было наслякожено и затхло. Коптили свечи, освещали косолапый стол и печь, самовар, полсажени дров и мелкого старичка. Точно ожившее пугало, он был наряжен в фуфайку и лапти с драным лыком, и в шляпу-боливар.

За стеной вопила женщина. Плакала и взывала к Господу.

– Викула, – сказал Анчутка, – Барин Заячьей топью интересуется. Уважь. А я отчалю, пожалуй. Мое нижайшее.

И он выскользнул из хижины, спящий на ходу воришка. Кержин и дед остались одни в горнице.

– Славный малый, – произнес старик, улыбнувшись. – Задушат его скоро.

Кожа Викулы была рябой и шелушащейся, а белки глаз голубоватыми.

– Он сказал, в вас бесы живут.

– Семеро.

– Лопаюсь, лопаюсь, матушка! – кричали по соседству.

Старик сцепил замком узловатые пальцы.

– Вы про топь спрашиваете? Про Краакен?

– Краакен? – нахмурился следователь. Он смотрел попеременно то на Викулу, то на запертую комнату справа.

– Деревня такая, чухонская. На реке Вуоксе была. Там от Аньки-царицы еретики хоронились, кто креста не чтил. Огородились болотами и болотам молились.

– Боже! – закричала женщина, – Боже, за что?!

– Помрет, – сказал с улыбкой старик.

– И куда девалась деревня? – спросил Кержин, который чувствовал себя неуютно в этой странной хижине. Мерещилось, что на иконах нарисованы исполинские синюшные младенцы с нимбами из пуповины.

– Утопла в двадцать четвертом. Как наводнение было, в реку ушла, и все погибли.

– Ты это рассказал солдату? Лысому мордовороту? Андрону?

Старик закивал энергично.

– И о кладе. Еретики-то деревню не покинули, потому что святыня у них была. Так люди говорили. То ли телец золотой, то ли русалка яшмовая. И, бывало, храбрецы совались туда, но без толку. Вот и солдатик распытывал, где она, деревня.

– И где?

Женщина прекратила кричать. Постанывала слабо.

Викула облизал не по возрасту крепкие резцы, такие прочит реклама чудодейственного зубного эликсира доктора фон Заппа.

– Верст за сорок до Терийоки сверните. За заброшенными смолокурнями.

– Спасибо, старик.

Кержин был в сенях, когда Викула сказал:

– Адам.

– Я назвался разве? – спросил Кержин, уставившись на дверную ручку.

– Что же ты, Адам, Господа гневишь? Грехи множишь?

Кержин обернулся.

Глаза старика мерцали болотными огоньками из-под полей шляпы, и ухмылка рассекла обезьянье лицо. На иконах кривлялись младенцы-головастики.

– Рисовал бы лучше, сынок, – сказал старик не своим, елейным, голосом. – Уволился бы, уд греховный свой откромсал и рисовал бы.

– Что ты мелешь? – рявкнул Кержин.

Викула заулыбался шире.

– В аду оно, знаешь как? Как в океане. Восминог на кресту распят, и миноги тебе ноженьки кушают. Ам, ам…

Бахнула дверь справа, прогнала наваждение. Вышла толстая тетка, оттирая полотенцем кровь с рук. Только сейчас Кержин понял, что в хижине царит тишина.

– Отмучилась, бедняжка, – сказала тетка. – И лялька умерла.

Викула поерзал на стуле. Хихикнул.

– Отужинайте у нас, милок. У нас мясо на ужин. Ам!

…О том, что его «пасут», Кержин догадался сразу. Мостки повизгивали, и тень перебегала от фонаря к фонарю.

«Сопляки, – подумал Кержин. – Ну, сыграем».

– Эй, дядя! – шикнули из темноты. Театрально, выдавая альт за прокуренный бас.

Девица сменила спенсер на рабочую тужурку и замоталась платком. Ее коллега подкрался сзади, очертил намерения острием ножа по кержинской сермяге.

– Ходь с нами, дядя.

Они затащили его в смердящий тупиковый проулок. Пихнули к стене.

– Что же ты, гусь, – пожурил коротышка, целя длинным лезвием в следователя. – Сажей выпачкался, а у самого в одном оке гимназия, в другом – семинария. Чай, и карманы не пусты?

– Не губите, – промямлил Кержин.

Деньги и револьвер лежали в подшитом мешочке под мышкой. Из карманов он выгреб три пятиалтынных.

– Христом Богом! Не сиротите деток!

Девица поторапливала нетерпеливо.

– Коньки сымай! – коротышка указал ножом на сапоги Кержина.

– Как же я босым-то?

– Сымай!

Он, охая, завозился с обувью.

– Не православно, голубушки! Не по-русски, ей-богу. Люди вы нравственной рыхлости!

Свинцовый кастет переместился из голенища в кулак. Кержин выпрямился, левым предплечьем отбивая нож. Кастет чмокнул подбородок коротышки. Сокрушительный удар подбросил в воздух. Перекувыркнувшись, грабитель шлепнулся о стену и развалился поперек проулка. Кержин наподдал сапогом контрольный.

Воровка попыталась удрать, но следователь встал на пути. Схватил за шиворот. Пуговицы отлетели с тужурки, съехал платок. Плеснули синевой испуганные глаза.

Она брыкалась минуту, потом ослабла в углу, покорная року.

– Ну, все, все, баста, – примирительно сказал Кержин и по-отцовски пригладил волосы девочки. Они были мягкими, детскими. Как и искусанные губы, и округлые щеки.

– Прости, что дружка твоего огрел, нервный я. К тебе разговор будет.

Она захлопала ресницами.

– Звать тебя как?

– Амалией, – сказала после паузы.

– Где здесь заночевать можно, Амалия?

– Над трактиром комнаты сдают, – непонимающе пролепетала девушка.

– Ага.

Кержин, не спуская с пленницы взора, порылся за пазухой, извлек радужные ассигнации. Воровка сглотнула, вперившись в бумажки.

– У нас с тобой два варианта, Амалия. Или я кличу городового, и тебя за безобразия и скверный норов в сибирку оформим, или разбогатеешь на три сотенных.

– Три… – она запнулась. – А что делать надо?

– Переночевать со мной.

Он ждал новую порцию царапаний и брыканий, но Амалия оцепенела. Вращались шестеренки в голове, дошло-таки, чего хочет несостоявшаяся жертва. Проклюнулась улыбка. Сперва робкая, затем насмешливая.

Обитательницам трущоб не привыкать к амурно-финансовым предложениям.

– Нешто понравилась?

– Видать, так.

Она приосанилась, из пленницы превращаясь в хозяйку ситуации.

– Три мало.

Кержин невесело хохотнул.

– Городовой бесплатно облапит.

– Что у тебя на мутузке, дядя?

– А? – Он коснулся выбившейся из-под ворота веревки. Висящего на ней серебряного Иисуса.

– Триста и крестик, – сказала Амалия. Ее хорошенькое лицо стало взрослей, грубей, костистей.

– Не кощунствуй, дура.

Она взяла его ладонь своими руками в стигматах и притянула к себе. Смотрела, не моргая, пока он трогает сквозь краденую батистовую рубашку товар.

«Потому, что блудница – пропасть, а чужая жена – колодец».

– Крестик, или сама сдамся жандарму.

Он с трудом убрал руку.

«Отдаю тебя, Господи, грешнице. Ты ей нужнее».

– Добро.

Переступил через коротышку, присвоил нож. Потопал, сутулясь, и слышал, как Амалия семенит следом. А ночь засевала окраину дождевой пылью.

В четырехаршинной коморке пахло жареной салакушкой, подсолнечным маслом и квашеной капустой. Трактирная шарманка заладила нудную «Лучинушку». Вспыхивала, агонизируя, нагорелая светильня в шкалике. Дребезжала печная отдушина.

Кержин пил из горлышка. Облокотился на подушку с припрятанным под ней револьвером. Амалия сидела по-турецки на верблюжьих одеялах, не срамясь наготы, прикасаясь к мужчине пирамидками цветущих тугих грудей.

«Растлевали девственные сосцы ее, – подумал Кержин тоскливо, – изливали на нее похоть свою».

– Я у вашего Викулы был, – сказал он, болтая в графине водку. – Правда, что он бесами одержим?

Амалия пожала плечами. Запустила ноготки в седую поросль на торсе следователя.

– Да ты и сам одержим, дядя. Какому дьяволу служишь, а?

Он окропил водкой курчавый треугольник ее паха.

– Этой дьяволице служу.

Навалился на Амалию медведем. Она засмеялась, подставляя себя поцелуям, запела:

– Полюбила я соколика, да не франта-алкоголика. Полюбила я любовничка. Полицейского чиновничка. За бутылку «лисабончика».

Дареный крестик мотался по взмыленному телу, и, целуя твердые соски, Кержин тыкался в Спасителя губами.

– По макушке его гладила, плешь любезному помадила…

Ойкнула, когда Кержин резко перевернул ее на живот.

– Возьми цитру, – сказал он в короткостриженый затылок, – играй и пой, блудница, чтобы вспомнили о тебе.

– Чудной ты, дядя, – прошептала Амалия.

– Это не я. Это Исаия.

Ему приснился врач Антонов, наклонившийся к нему вплотную, всматривающийся в его зрачки.

Воскресным днем он арендовал красавца-рысака и подался верхом на запад. Оставил в дверях карту с пометкой. Если не воротится к понедельнику, посыльный найдет ее, а Штроб пошлет агентов.

У залива шуровали землекопы. Тарахтели к дачным поселкам конки, коляски, груженные праздной публикой. Было пасмурно, но без мокроты. Идеально для охотников и художников.

Не покойный ли отец примостился на стульчике у скошенной межи, фиксирует кисточкой косматые тучи?

Восьмилетний Адам погожим июльским полуднем наведался к отцу на пленэр. Застиг его под ивой со спущенными портками. Тетя Мэри, мамина кузина, вскриками подначивала отца, млела в объятиях, и мальчик выронил кувшин: белое-белое молоко впитывалось в черную почву.

Были зазимки, утренние морозцы уклочили листву. Колыхались по ветру рощи, живописные урочища. Зеленые озими перемежались с островками, золотистыми и красными, до липового оттенка аделаида. Над буреющим яровым жнивьем с полосами гречихи парили утки.

Пахло псиной и вянущим лесом.

Сворачивая на вертлявые проселочные дороги, Кержин постепенно удалялся от запруженного тракта.

Под обугленным остовом смолокурен отобедал лепешками на юраге.

Мысли занимал Краакен. Чертовщины было в избытке: кровосос, юродивый старик, умудрившийся бредовой болтовней внушить тревогу, чухонская деревня… Пресловутым кладом могли оказаться раскольничьи или масонские книги, беспоповщинские свитки. А что для Адама Кержина сокровище? Сны без кошмаров и мертвый убийца Уваровой.

«И Господь говорит: сделаю тебя кровью, и кровь будет преследовать тебя…»

Он спешился на берегу Вуоксы, приладил к поясу керосинку. Привязал рысака. Тут было пруд пруди березок, хилых, вскормленных болотами. Осинки накренились веточками к рыжей взвеси. Куда ни глянь, коварная топь, берлоги болотниц, замаскированные водомоины. На горизонте – песчаные гряды, вздыбившиеся корабельными соснами. Жабы квакают заунывно…

Кержин брел по пружинящему мху, сучковатой палкой щупая тропку. Налегке, будто сбегал от мира в бескрайнюю пустошь. Пару раз едва не искупался, оскользнувшись.

Деревня показалась из-за всхолмья. Два десятка домишек, сгрудившихся у реки. И действительно огородились – болотами и кочками. Случайно не набредешь.

– Краакен, – промолвил следователь, и лягушки вторили ему: краа, крааа.

Похолодало, ошпарило дымкой. Туман заклубился вихрами. Тучи пожрали солнце. И без того мрачная деревня стала поистине зловещей. Пейзаж, словно сошедший со страниц романов Анны Радклиф. Вместо руин аббатства – грозная масса каменного амбара в устье.

Прилив шипел и рокотал, лакал пробоины стоящих на стапелях суденышек.

Кержин спустился к центральной улице. Утлые срубы сгнили, бревна разварились. Избы осели, от подоконников до земли – меньше аршина. Из щелей в ветхом тесе топорщился бурьян. Крыши зазеленели сорными травами.

Кержин почувствовал каждой порой: он не один, во тьме за ставнями кто-то есть.

– Выкуси, вымя…

Он достал револьвер, зажег керосинку. Взобрался на порог калечной избы. Застонали некрашеные полы. Фонарь с усилием отталкивал мрак. Воняло тиной. Стены потускнели от желтого налета. Половицы раздались, образуя зазубренные капканы. Покоробленное меблишко – стол да шкаф – поросло бородатым илом.

В полу зияла скважина. По законам Радклиф, там должен быть склеп…

Кержин посветил фонарем. Непроизвольно отпрянул. Ожидания оправдались. В неглубоком подполе лежали человеческие кости. Череп закатился под доски, лишь белел фрагмент затылка. Грудную клетку пронзал кол, свежая влажная кора. Пригвоздил скелет к дну ямы…

Кержин взвел курок, и в тот же момент снаружи скрипнуло.

Следователь затаил дыхание. Осторожно пересек комнату. Припал к трухлявой раме.

Улица изобиловала тенями, но одна имела совершенно четкие контуры.

Из здания напротив выбрался лысый здоровяк в тесной шинели караульного. С лопатой наперевес и палками-кольями в заплечном мешке. Он поглядел обеспокоенно на сереющее небо и спешно зашагал к соседней избе.

«Попался, голубчик», – осклабился Кержин.

Выждав, он под сенью домов прошмыгнул к засоренному двору. Крыльцо прохудилось до дощатой груды. Засырелые бревна выпятились веером. В чреве избы шаркал убийца.

– Андрон Козмин!

Кряжистая фигура замерла посреди горницы.

– Вылезай.

Лопата стукнулась о пол около щетинистого пролома. За ней – пучок кольев.

Кержин впервые услышал голос солдата.

– Зря ты пришел.

Говорил Андрон, будто рот набил кашей.

– Знаешь, что это за деревня?

– Знаю, знаю. Чудес полон лес. Чудесам верим, чудесами серим. Вылезай на солнышко, друг.

Андрон встал в дверях. Он был бледен и истощен, от век расходились радиусами какие-то жильные нити, и все обличье пульсировало с ними, скукоживалось и распрямлялось. Нос напоминал формой подкову, и лысая голова казалось головой летучей мыши.

– Не навредят мне пули твои. И креста на тебе нет.

– Тебе, что же, крест жжется? – спросил Кержин, стараясь не выдать истинных эмоций, липкого будоражащего страха. Желания мчаться галопом из проклятого Краакена.

– До нутра прожигает, – сказал солдат. Под мясистыми губами, как жернова, двигались челюсти. – Я золото искал, а нашел голод. Укусила бестия.

Он поднял руку. Над костяшками алел полумесяц шрамов, точно кулак побывал в пасти хищника. Но не из-за шрамов вздрогнул Кержин. Пальцы солдата венчали узкие пластины вроде устричных створок. Когти, способные вспороть живот.

– Кто тебя укусил?

– Мертвая чухонка. Душу мою украла, где была душа – лютый голод.

Кержин вдруг понял, что солдат стоит гораздо ближе, чем раньше. И таращится алчно.

– Я за ними третий день слежу. Их здесь много. В норах спят, а по ночам мессу служат в амбаре. И поп у них свой. Я истреблю их. Каждому кол припас, сдюжу нечистого внутри. Перестану человеков губить.

Теперь солдата отделяла от Кержина сажень. Подули ненастные сиверки, набухли тучи. Избы скрипели от бешеной непогоды, ветер хлестал перепончатыми крылами.

– Не подходи! – приказал следователь.

Губы Андрона разомкнулись. Под ними скрывались острые и тонкие зубы, не звериные, как воображал Кержин, скорее рыбьи, полупрозрачные зубы мурены.

«Значит, правда», – подумал следователь и выстрелил. Кровосос прыгнул, оскалившись. Сбил с ног. Колючий дождь вспенил лужи, затараторил по крышам изб.

Кержин, придавленный громоздкой тушей, трижды пальнул в упор. Свинец прошил плоть чудовища, но не разъял хватку. Когти погрузились под ребра следователя, адская боль скрутила. Он зарычал в отчаянной попытке столкнуть врага.

Зубы опускались к беззащитному горлу. Капала слюна. Вспучившиеся жилы извивались, и личина убийцы выгибалась.

Кержин напрягся и слепо, из последних сил, ударил коленом. И револьвером одновременно – всадил в брюхо ствол, как нож.

«Нож!» – осенило.

Он вынырнул из-под замешкавшегося солдата. Кинулся к реке. Стиснул оброненный дружком Амалии нож. Оглянулся.

Улица была пуста. У домов… мерещится, что ли? У домов стояли люди.

Враг напал со спины, гортанно заревев. Когти располосовали сюртук и лопатки. Словно лавой брызнуло. Следователь чиркнул ножом. Солдат увильнулся от лезвия. И налетел, как вихрь.

Они свалились в грязь. Когти терзали плечо, но высвободившейся рукой Кержин бил снова и снова, вгонял сталь в шею и в скулы. Синеватые жилы струились под шкурой врага, устремлялись к ранам подобием швов, толстых выпирающих узлов.

Солнце кануло за лес. Студенистый туман наполнял деревню. Вязкий, цвета овсянки. Он кишел тенями, какими-то людьми, женщинами в древних домотканых платьях и мужчинами в лохмотьях.

Гости… нет, хозяева… тянулись к дерущимся.

Изловчившись, Кержин ткнул солдату в щеку. Нож прошел насквозь и застрял. Зубы клацали о лезвие. Жгуты шевелились на морде.

Убийца вскочил, затравленно озираясь. Со всех сторон к нему крались люди, химеры, порождение топи. Желтые глаза сверкали.

Андрон Козмин вырвал нож из щеки и стал рубить им воздух, но пыльные лапы обезоружили. Схватили. И уволокли во мглу, истошно кричащего.

Избы изрыгали мертвецов. Из гнезд в подполе карабкались они и принюхивались.

Окровавленный Кержин забыл молитвы. Ни строчки из Левита или Иезекииля. Белые страницы. Белые разложившиеся лица.

Осознавая тщетность борьбы, он сжал кастет.

Внезапно люди отступили, зашушукались.

– Се патриарх идет, – прошелестел подросток.

Из тумана материализовался высокий худой мужчина в долгополом кафтане. Синее сукно было расстегнуто до впалой грудины. На волосяной веревке висел деревянный крестик. Кожу вокруг креста испещрили волдыри и гнойные язвы. Обыкновенная деревяшка заставляла ее тлеть, будто мужчина носил на веревке раскаленное железо.

– Не бойтесь, – сказал патриарх.

И страх испарился, как по щелчку. Боль притупилась. Свет желтых глаз оплел, убаюкал.

Ссохшееся лицо патриарха усыпали надрезы, из них торчали черные неподвижные жгутики. Сливались с задубевшей бородой.

– Меня зовут Симон Грешник. Я глава Краакенского прихода. Тебе ничего не угрожает.

Кержин смотрел на священника и его паству, на крестики, которые причиняли ужасные страдания, но и сдерживали голод.

– Ежели ты ищешь сокровищ, их нет и не было. Мы живем молитвой… – он замолчал.

– И постом, – вразнобой проговорили существа.

Патриарх кивнул удовлетворенно.

– Я не сокровищ искал, – произнес Кержин, обретя дар речи. – А того, с кем сражался. Он убивал и пил кровь.

– Кровь, – повторил патриарх задумчиво, и жгутики конвульсивно дернулись, в глазах полыхнула память о прошлом. О чем-то более извращенном, чем фантазии маркиза де Сада, более откровенном, чем порнографические картинки, ces petits colifichets. Жестоком, как ледяной ветер над болотами. Настолько ярком, что даже наводнение и смерть не высеяли из червивых мозгов. Полыхнуло и погасло, и жилы-жгутики обмякли.

– Мы спиливаем зубы, – сказал Симон Грешник. – Читаем книгу. Облачаемся в вериги. Добиваемся милости Божьей смирением…

– И постом, – отозвалась паства.

– Но он утверждал, что его укусили, – сказал Кержин. И спросил себя тут же, не слишком ли осмелел в компании мертвых прихожан?

Патриарх сказал негромко:

– Сестра с пошатнувшейся верой. Она уже наказана. Почва наша болотиста, и семена веры взрастают не быстро.

– Солдат…

– Не переживай о нем.

Сказано это было таким тоном, что Кержин поостерегся перечить.

– Грядет свирепая зима. Бог послал заблудшего ягненка, дабы мы пережили ее. Нам нужно молиться за убиенных, наших и ваших. Прощай.

И священник пошел к рокочущим волнам Вуоксы. Паства плыла за ним, словно нанизанная на шелковины тумана.

Кержин открыл рот.

– Не искушай, – донесся до ушей шепоток патриарха.

Он запалил керосинку и убедился, что раны не смертельные. Перебинтовал плечо рукавом рубахи.

Мысли путались.

«Не был ли поп и его орава – плодом обморочного сна?»

Он пригнулся и различил следы на дороге. Отпечатки ног, ведущие к амбару.

«Одним глазком», – пообещал себе Кержин.

Ветер теребил волосы, впивался незримыми клешнями. В лодках у кромки воды ютились крысы. Мглистые витки ползли по берегу, по каменной стене. Тяжелая губчатая дверь амбара была чуть приотворена, и на песок падали блеклые отсветы.

Кержин счел, что свечи необходимы для молитвы, а не для странной жизнедеятельности тех, кто прекрасно ориентируется во тьме.

Он заглянул в амбар.

Существа трапезничали, и пищей был Андрон Козмин. Он корчился на возвышении-алтаре. Но не кричал, лишившийся языка и голосовых связок. Ловкие крючковатые пальцы рвали мясо, выдирали гроздьями мышцы и шматы жира. Осколки костей белели в багровом месиве. Чавкали беззубые рты, лопались сухожилия, хрустел позвоночник. Какая-то взлохмаченная старуха отгрызла солдату палец и использовала его, как ложку. Вычерпала ногтем глаз из глазницы и причащалась, урча.

Над пирующими стоял, покачиваясь, Симон Грешник. Он сложил молитвенно руки, зажмурился. Жгутики копошились в такт чавканью.

– Мне отмщение, – прошептал Кержин.

И пошел прочь.

Ветер утих, едва он оставил позади Краакен, и туман развеялся. Луна озаряла Заячью топь, корявые деревья, застеленные пленкой озерца. В бочагах сновали черные от торфяной воды окуни. Бурлила трясина.

– Кончено, – сказал Кержин.

Тропинка твердела. Он зашвырнул березовую клюку в камыш.

Хотелось пирога с княженикой и морса, каким угощают на Выборгском шоссе. Забрать к себе Амалию. Авось.

И забыть, забыть, забыть все.

Впереди замаячил огонек фонаря. Всадник скакал меж холмов. Человек! Настоящий, живой!

Следователь замахал, и всадник направился к нему, выкрикивая имя… Его имя.

Кержин обомлел.

– Штроб?

Стряпчий осадил коня, сверху вниз посмотрел на начальника. Кержин хлопал по вороному крупу и приговаривал:

– Штроб… миленький… сынок… как ты здесь?.. не призрак!

– Карту твою нашел.

Парень был изможден, взъерошен, глаза покраснели, словно он бодрствовал третьи сутки.

– Волновался за меня, а? Сынок… щучье вымя!

Вопрос Штроба огорошил, застал врасплох.

– Ты спал с моей женой?

Кержин остолбенел. О чем его спрашивают? О бабе? Он же с упырем якшался, вот увечья! С утопленниками балясничал. При нем солдата заживо разодрали. Безносая на запятках каталась…

Да он и решить не мог сейчас, спал или нет с женой Штроба. Спал наверняка…

В руках стряпчего появился черкесский пистолет, длинный ствол в кольцах обоймиц, червленое ложе.

– Она тебе рассказала?

– Я домой забежал, а она в саду кукле твоей щебетала, как влюблена в тебя.

– Влюблена, – хмыкнул горько Кержин. – Дура. – Раны ныли, и глотка пересохла, хоть из лужи хлебай. – А ты что же, дуэлиться вздумал?

Щелкнула пружина пороховой полки. Примерялось дуло. Конь косился, ожидая. Минута длилась вечность.

Потом стряпчий опустил пистолет.

– Пожалел меня? – спросил со злостью Кержин. Свербело дать помощнику леща, отрезвить от суеты, поведать о тайнах, о мертвых, о пекле-океане.

– Себя пожалел, – сказал стряпчий. – Карьеру свою.

– Чего ж приперся-то?

Кержин плюнул и зашагал мимо бочага к трем стройным березкам, будто нарисованным его отцом на ультрамариновом холсте.

Вспомнилась шутливая песенка, и он с удовольствием запел ее, перевирая слова:

– Государь ты наш, батюшка, Адам Анатольич, как тебя, сударь, прикажешь погребать? – и сам себе ответил: – В гробе, батюшки, в гробике, в могиле, родимые, в могилушке!

Стряпчий ехал следом.

«Аки тень грехов моих», – подумал Кержин и затянул:

– Государь ты наш, батюшка, Адам Анатольич, чем тебя, сударь, прикажешь зарывать? Землею, батюшки, землицею, землицею, родимые, кладбищенскою!

Тучи сгинули, в небе золотились, мигали звезды.

– Слышишь, Штроб? – крикнул Кержин. – Дурак ты, Штроб. А еще сыщик! Никто же не знает, что я здесь.

Стряпчий остановился.

Кержин улыбнулся в усы.

«Струсит или нет?»

Пистолет громыхнул, и ткань располосованного сюртука взорвалась кровавыми лоскутьями.

Кержин сделал несколько шагов, закряхтел и сел на тропку. Словно притомившийся путник.

Он видел березы, и березы превращались в женщин, простоволосых, обнаженных, танцующих для него. Они сулили счастье, манили, а Кержин сидел и любовался ими.

«Красивые», – подумал он.

И женщины застыли в его зрачках.

Примечания

1

Мой мальчик (фр.).

2

Воспитанник (фр.).

3

Друг мой (фр.).

4

Не так ли? (Фр.)

5

Поднять! (Фр.)

6

Ты забыл, верно… кто здесь главный. Еще раз позволишь себе такое – и я отдам тебя на ее милость (фр.).

7

Не надо! Мсье Сен-Флоран, я думал, сегодня мы повеселимся (фр.).

8

Сегодня не до веселья. Этот пьянчуга пропустил сюда чертова борзописца. С меня довольно! Пора с ним потолковать по душам (фр.).

9

Маленькая смерть (фр.), оргазм.

10

Черт побери! (Фр.)

11

Макс Мори – второй директор парижского театра «Гран-Гиньоль», сменивший на этой должности его основателя Оскара Метенье; именно ему принадлежит заслуга превращения «Гран-Гиньоля» в «театр ужасов».

12

Революцию (фр.).

13

Вот как? Ах, прелестная болтунья!

14

Проклятие! (Фр.)

15

Пьяная скотина (фр.).

16

Друг познается в беде (англ., буквально «Друг в беде есть настоящий друг»).

17

Даже не спрашивай (англ.).

18

Чего такой серьезный? (Англ.)

19

Вечеринка (англ.).

20

Почему нет? (Англ.)

21

Цитата из одноименной песни Fergie. Буквально «Маленькая вечеринка еще никого не убила» (англ.).

22

Вид большой струги с каютой-надстройкой на корме.

23

Приговор (устар.) – приказ, распоряжение, обычно в письменной форме.

24

Пытать (устар.) – в данном случае – допрашивать.

25

На самом деле 19 пудов 20 фунтов – примерно 320 килограммов.

26

Полночь (устар.) – север.

27

Баба (устар.) – в XVII–XIX вв. – идол, истукан.

28

Поганцы, погань – (устар.) язычники.

29

Благодарю за помощь (коми).

30

Иди туда (коми).

31

Добрый день (коми).

32

Кто ты? (Коми.)

Content

Коллектив авторов
Самая страшная книга 2018

Предисловие Меньше слов, больше ужасов

Анатолий Уманский Гран-Гиньоль

Ольга Рэйн Ю

Алексей Искров За звездным океаном

Дмитрий Костюкевич Дрожь

1. Радик

2. Лиля

3. Элер

4. Света

5. Он, Она

6. Они

Богдан Гонтарь Висельник и ведьма

Юрий Лантан Вечная мерзлота

Алан Кранк Лазарь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Лариса Львова Большая и Маленькая

1

2

3

4

5

6

Ксения Кошникова Зверинец

Иван Белов Рядом с тобой

1

2

3

4

5

6

7

Владимир Кузнецов Колокол (Горе дому сему)

Александр Матюхин Папа придет

1

2

3

4

5

6

7

Кирилл Малеев Яг Морт

Вадим Громов Большая игра

Дмитрий Тихонов Корабль живых

I. Гаев

II. Щукин

III. Гаев

IV. Щукин

V. Гаев

Оксана Ветловская Закон равноценного обмена

Ольга Рэйн Девушка и остров

Александр Матюхин, Александр Подольский Голос труб

Максим Кабир Грех

Примечания