Голос Лема

Антология в честь Станислава Лема

Под редакцией Михала Цетнаровского

Яцек Дукай

ПРЕДИСЛОВИЕ

(пер. Сергея Легезы)

Ни одна хорошая книга не пройдет безнаказанной, а любой творческий жест одновременно является предметом рыночной игры. И, как часто бывает со многими подобными попытками, инициаторам антологии, вдохновленной творчеством Станислава Лема, легко приписать низкие намерения: дескать, используют популярное имя в качестве дармовой рекламы, чтобы получить маркетинговый эффект на одном названии.

Однако в нашем случае речь идет о деянии без малого героическом.

Поскольку, во-первых, действительно ли «Голос Лема» использует известную марку — или только пытается ее создать, восстановить?

А во-вторых, можно ли в принципе «писать как Лем»?

* * *

Первый вопрос может показаться почти абсурдным (если не разрушающим привычную картинку). Как же так, ведь о Леме слышал каждый! А то! А еще все слышали о Чарской или Гайдаре — но я не верю в толпы читателей, расхватывающих антологию рассказов а-ля Чарская.

Почему я позволяю себе сравнивать именно этих писателей? Увы, я много раз убеждался, что для современного читателя, любящего вампирские лавбургеры, саги фэнтези, книги Пилипюка и Пекары, Кинга и Канаван, — Лем стоит на той же полке, что и, например, Жеромский или любой другой, проклинаемый школьной братией автор из списка для обязательного чтения, совершенно школярами не перевариваемый.

В беседах с этими читателями раз за разом возникает мотив раннего неприятия Лема (и, обобщая, всей научной фантастики) из-за обязательного — в начальной школе — чтения «Сказок роботов» или рассказов о Пирксе. Для новых поколений школьников этот опыт оказался воистину травматическим.

Что ж, просто они слишком рано подступались к Лему: сбой в образовательной программе. Есть писатели, до которых нужно дорастать, причем делать это не единожды — нужно дорастать до них многократно. И вот эти несчастные оканчивают школу, сами заводят детей, а отвращение сохраняется. Уже целые поколения взрастают в состоянии благостной неосведомленности о сокровищах воображения Станислава Лема. И они вовсе не невежды: это люди образованные. Возьми, попробуй, убедись, что такая литература по-прежнему не для тебя! В ответ: «Я пытался, но, черт побери, не понимаю этого языка!»

Вот и еще одно неожиданное препятствие — язык Лема: специфичный, разухабистый довоенный польский, сплетающий воедино техницизмы и чудесные резиновые неологизмы, юмористическую эквилибристику и пресные архаизмы: послойно, как в торте, этаж за этажом — для читателя XXI века он стал настолько же чуждым, как и польский Мицкевича. Ведь трудность чтения «Пана Тадеуша» заключается не в головоломных интеллектуальных вопросах, которые ставит эта литовская эпопея, а в непонимании текста на базовом уровне — его слов и предложений. Язык Лема, с этой точки зрения, постепенно с течением времени становился все более герметичным, уже поздняя эссеистика Лема возвела непреодолимо высокий барьер для потребителей культуры супермаркетов.

Мои печальные констатации естественным образом противоречат мнению, распространенному в польской медиасфере. И чем это более уважаемое и серьезное медиа, тем для него очевиднее: «все знают, читают и любят Лема». Откуда такая разница?

Мне кажется, принцип «мыслить и говорить, как Лем» стал уже отличительной поколенческой чертой, аналогично более раннему «говорить, как Сенкевич». Время, когда мы входим в культуру, в произведения, нас формирующие, влияющие на наши воображение и вкусы, — идентифицирует нас подобно ДНК и папиллярным линиям. Нельзя заново пережить детство, и нельзя во второй раз читать как ребенок.

Да, исключения бывают — исключения бывают всегда. Авторы некоторых рассказов из этой коллекции суть их примеры. Но в целом демаркационная линия прошла по 1989 году: кто успел войти в мир НФ раньше, тот с большой вероятностью «заразился Лемом». Тогда Лем и вправду был своеобразным Солнцем фантастической литературы: тем паче в 1970-х. Но после 1989-го все изменилось: он стал лишь одной из тысяч звезд на небосклоне. Сейчас можно сызмальства зачитываться фантастикой, считать себя ее знатоком, ее преданным фанатом — а Лема вообще не читать или, прочитав одну-другую его книгу, сознательно отринуть их, как литературу неинтересную и несущественную; и не испытывать из-за этого ни малейшего дискомфорта при культурном обмене, при разговорах с другими читателями, при попытках понять современное творчество.

Что было бы невозможно в случае аналогичного игнорирования, например, творчества Толкина. Даже если кто-то Толкина люто ненавидит, он вынужден ориентироваться в его произведениях, чтобы осмысленно участвовать в беседах о современной культуре, причем даже и не завязанных всецело на фантастику. В этом смысле творчество Лема может показаться литературным тупиком. Сколько вышло книжек, фильмов, игр, для полноценного восприятия которых необходимо чтение Лема? Их единицы, и они далеко не самые удачные.

Нынешние лемофилы представляют собой нечто вроде полутайного масонского братства, освященного НФ, узнавая друг друга по криптоцитатам, сладостно архаической терминологии («фантоматика», «интеллектроника») и характерному рефлексу отслеживания генеалогии идеи: «Об этом Лем уже писал здесь и здесь!» Остальные леминговски кивают: да-да, Лем это предвидел, а Достоевский — загадочная русская душа.

Как остановить такой тренд? Как удачно развернуть читателя к Лему?

Полагаю, одним из вариантов может стать именно такой литературный «альбом каверов». В истории музыки новые поколения часто открывали классику, услышав ее произведения в исполнении ровесников. И лишь затем они по собственной воле приходили к оригиналам.

Рассказы, собранные в этом сборнике, вышли из-под пера авторов, родившихся между 1969 и 1982 годами; всего два писателя-ученых — Цыран и Поджуцкий — представляют старшее поколение.

Это уже не дети: это литературные внуки и правнуки Лема.

* * *

Возможно ли сегодня «писать как Лем»?

Вопрос не столь банальный, каким кажется на первый взгляд. Понятно, что для того, чтобы писать в точности как Лем — не просто повторяя то, что он уже ранее написал, но творя и ныне так, как творил бы Лем, — нужно, собственно, быть Лемом. А это мало того, что невозможно логически, так еще не являлось бы поводом для гордости ни у одной творческой личности, которая в поте лица вырабатывает собственную территорию оригинальности.

Но речь о другом. Тогда — о чем же?

Мне кажется, следует отступить на шаг от озвученного вопроса и сначала назвать причины привлекательности прозы Лема, то есть те ее черты, ради которых вообще стоило бы «писать как Лем».

Здесь должно наследовать содержание — или форму? И возможно ли отделить одно от другого?

Быть продолжателем на уровне формы — значит неминуемо подставиться под упреки по части пустой архаизации и игр с ретроэстетикой — ради самой эстетики. Между тем герои Лема летали на бронированных космолетах и производили вычисления на мозгах с вакуумными лампами, поскольку именно в такую историческую эпоху (и в такую эпоху литературную) Лему довелось писать. Если бы он писал сейчас — неужели писал бы в том же духе? Но ведь Лем не архаизировался под Уэллса или Жулавского! Просто таким он видел будущее: таким будущее было.

Если сегодня историко-космическая футуристика «Эдема», «Непобедимого», «Соляриса», рассказов о Пирксе и привлекает читателя, то по причинам совершенно непреднамеренным для Лема, а лишь благодаря ностальгическому послевкусию одомашненного ретро. Наблюдается здесь симметрия, схожая с популярностью старых сериалов вроде «Гонки по вертикали». Инспектор Тихонов выслеживает своих честных преступников на «Волге», а командор Пиркс на полной атомной тяге прокладывает курс с грузом астероидной руды.

В более широком смысле невольной притягательности классической лемовской фантастики может способствовать место, где разворачивается ее действие: космос. В последние десятилетия произошел явный откат от будущего космических путешествий. Или, точнее говоря, разделение внутри жанра: в космосе разыгрываются почти исключительно космооперы и подобные им разудалые приключенческие сюжеты, не воспринимающие всерьез не только науку, но и сценографию научной фантастики; научная же фантастика держится Земли и человека у компьютера. В традиции лемовской литературы удается соединить две эти разнонаправленные тенденции и обратиться к конкретной группе читателей — к тем, кто воспитан на старомодной научной фантастике, и, надеемся, к тем, кто только сейчас с удивлением открывает для себя, что можно писать и так.

* * *

Проблема заключается еще и в том, что нет «единого Лема», с которого можно снять объективную мерку. Лем менялся, в конце отказавшись от НФ, в рамках которой он начинал творить, — но именно эта его «юношеская» фантастика, благодаря красочному стаффажу и крепкому сюжету, оказывается наиболее понятна современному читателю (и читателю-писателю). На противоположной стороне спектра — теоретико-философские труды позднего Лема, эссеистские и параисторические концентраты мысли с плотностью нейтронной звезды, обычно лишенные даже скелета интриги, отмытые от влияющей на воображение конкретики сценографии и гаджетности.

Здесь уже нет возможности наследовать форму; здесь «писать как Лем» по необходимости значило бы писать на аналогичные высокоинтеллектуальные темы, в подобном ригоризме разума и интенсивности воображения. Мало того что в данном случае перед авторами встает требование, как минимум, обладать искрой гениальности. Это еще и выталкивает их за рамки художественной литературы, в земли философии и союзные ей страны.

Между тем существуют читатели, верные именно такому Лему: главным образом, представители старшего поколения, отчалившие уже — согласно поздним декларациям самого Лема — от научной фантастики как жанра. «Я не читаю фантастику — читаю Лема». Для них данной антологии соответствовал бы сборник оригинальных трудов новых Хофштадтеров, Пенроузов и Типлеров.

Что же делать? Вывести «идеального Лема» дедуктивным способом невозможно. Руководствуясь здравым принципом «золотой середины», мы могли бы дистиллировать своего рода оптимум «лемовости» — ту точку в творчестве Станислава Лема, которая представляла бы как можно более полный набор качеств, определяющих исключительность его прозы, видимой сегодня с дистанции в несколько десятков лет и в образе завершенного наследия.

Выбор, естественно в определенном смысле, будет арбитражным. На мой взгляд, ближе всего к такому оптимуму был «Лем средний», из 1960-х: уже выросший из НФ-коммунизма и маринистического героизма, но еще не окаменевший в асюжетном теоретизировании. На какую форму и какое содержание опереться?

Обратимся к источнику. Станислав Лем так писал в «Фантастике и футурологии», изданной в 1970 году:

«Нет никакой непременной связи между литературной темой, объектами и событиями, которые она в произведение вводит, и значениями этого произведения: то, что происходит между святыми на небе, может в такой же степени считаться как агиографией, так и антиметафизической литературой; эротическими отношениями можно изображать и наш, и другой мир, компьютеры могут служить и футурологическому видению, и насмешке над актуальными характеристиками общества, у которого нет ничего общего ни с интеллектроникой, ни с каким-либо будущим; дьяволами удается весьма успешно проиллюстрировать качество человеческой судьбы или утверждать манихейскую концепцию бытия и т. п. К тому же может быть так, что объекты и научные понятия не служат в произведении ни физике, ни метафизике, что использование их оказывается чистым жонглерством, забавой, проигрываемой в веселой либо жуткой тональности»[1].

Тогда — почему научная фантастика? Причем именно научная фантастика не как «чистое жонглирование научными понятиями», а как сущность, смысл литературного произведения?

Вот ответ:

«Научная фантастика, способная делать (правда, по-своему) все то, что делает литература в согласии со своими традициями, своим призванием может еще в этом единственном — гипотезотворческом — секторе выходить за пределы прежних задач писательства».

Далее Лем декларирует AD 1970:

«Область действий науки и техники, область социальных действий человека, зона его культурных мероприятий создают сопряженные между собою агрегаты, образующие такое целое, которое проявляет склонность то к замыканию в самом себе, к устойчивой неподвижности, то к экспансивному раскрытию. Наука изучает мир, все свойства которого не распознала до сих пор. А поскольку они неизвестны, постольку не могут быть и однозначно предсказаны. Но можно представить себе эти неизвестные характеристики мира и подумать над тем, какие последствия дало бы их обнаружение».

Это — именно программа литературной обработки научных гипотез, причем часто гипотез настолько далеко идущих, и обработки настолько глубокой и обширной, что ей приходится упредительно реализовать и те работы, которые в рамках обычного развертывания открытий и размышлений выполняют толпы философов и теоретиков точных наук. Трудно противиться впечатлению, что в описательные критерии здесь вкрался критерий оценочный: кто мог бы справиться с подобным вызовом? Наверняка не всякий, кому достанет компетенции и умения писать «просто НФ».

А поскольку наука движется вперед независимо от литературы, гипотезы, беллетризованные Лемом, сейчас не были бы гипотезами, беллетризованными Лемом полвека назад.

Однако наверняка удастся зафиксировать конкретные искривления, субъективности и предубеждения, возникавшие у него при подборке и освещении подобных гипотез.

Итак, научная фантастика а-ля Лем должна придавать немалое значение биологическим, эволюционным интерпретациям теорий, пусть даже неимоверно далеким от биологии; должна придавать значение игре случайностей, ошибок, катастроф. Полагая разум единственным указателем направления движения, она не испытывает окончательного доверия к его человеческой разновидности; а уж каким черным пессимизмом должно звучать в ней литературное отображение этических и эпистемологических ограничений (почти инвалидности) Homo sapiens! Эмоциональная составляющая этой прозы настолько слабо выражена, что порой совершенно заслоняется интеллектуальной составляющей. Особенно несущественна сфера эмоций, связанных с сексуальностью человека. Автор охотно сбегает от нее в аналитику разнообразных ситуаций — от межличностных связей до государственной и космической политики — с помощью теории игр, холодных математических моделей.

Нетрудно заметить, что многие из названных черт присущи современным версиям западной «жесткой НФ», созданным учеными. (Вот только искать здесь соответствие пластичности и всесторонности языка Лема бесполезно). А подобная НФ уже настолько нишевая, что в Польше ее, как правило, вообще не издают, а потому и массовому сознанию она неизвестна.

И все же очень позитивным сигналом я считаю сверхординарную (относительно размеров данной ниши) популярность у нас Питера Уоттса. И насколько было бы перебором утверждать, что «молодой Лем нынче писал бы как Уоттс и Иган», настолько же он наверняка оказался бы ближе именно к ним, чем к фантастическому ретро. В этом смысле наиболее естественным продолжением творчества «Лема среднего» является продвинутая, ригористическая, stricte жанровая НФ XXI века.

А если взглянуть с другой стороны, на Западе и в мире Лем никогда не был и не является звездой поп-фантастики масштабов Айзека Азимова или Фрэнка Герберта. Однако его и не забыли. После волны переводов в 1970–1980-х (разные языки открывали Лема отдельно друг от друга; общемировой моды на Лема никогда не существовало) его популярность держится на довольно низком уровне, характерном именно для современных авторов «жесткой НФ». Время от времени на последних страницах научной периодики (а также на сайтах, в блогах исследователей и академиков) я наталкиваюсь на рекомендации докторов точных наук новых поколений, которые в восхищении открывают «Кибериаду» или «Голос неба». Голливуд не снимает по Лему многосерийные блокбастеры с «дцати»-миллионными бюджетами, но каждое десятилетие-другое появляется амбициозная экранизация. Например, «Футурологический конгресс» Ари Фольмана.

В сумме же — это не самое худшее место для творчества Лема в мировой культуре.

Еще бы и у себя на родине оно оставалось живо хотя бы в той же мере.

Кшиштоф Пискорский

ТРИНАДЦАТЬ ИНТЕРВАЛОВ ИОРРИ

(пер. Сергея Легезы)

Интервал 3f30fb/01

Два беспилотных штурмовика, которые Имурисама выплюнула, прежде чем войти в облако Оорта, возносятся по дуге над Луною, прочерчивая в темном небе две светлые полосы. Под ними открывается вид на Землю — шар обгоревшего камня.

Дроны приводят оружие в боевую готовность. Один их залп мог бы превратить планету в бульон из кварков и лептонов, который выхлебают коллекторы Имурисамы, возвращая часть энергии, потраченной на их производство. Однако ни одна угроза из тех, что симулирует стратегический сердечник Конгломерата, себя не выказывает. Нет враждебной жизни, никакая цивилизация не пытается вытянуть отсюда остатки тяжелых элементов. Есть лишь одинокий мертвый камень, висящий в пустоте.

Вардена охватывает чувство мрачного удовлетворения. Он голосовал за то, чтобы не тратить энергию на дроны. Знал, что те ничего здесь не обнаружат: последние из цивилизаций с пика кривой Кардашева давно покинули этот рукав Млечного Пути. А низшие, бедные типы 1 и 2, погибли во взрывах сверхновых или умерли от голода, поскольку их технологии не сумели перекрыть нехватку энергии.

Энергия. В последнее время даже Конгломерату ее не хватает. Средства безопасности наподобие двух штурмовиков — расточительство, которое они уже не могут себе позволить. Но стратегический сердечник этого не понимает. Этот параноик выковал триллионы своих искусственных синапсов в огне Энтропийных Войн. Он все еще не в силах уразуметь, что во времена Великого Холода каждая схватка и столкновение лишь ускоряет тепловую смерть обеих сторон. Даже мысли о конфликте, выстраивание военных планов — суть расходы: выжившие цивилизации хорошо это понимают. Ведь энергии не хватает всем, коллекторы Конгломерата — направленные в несколько призрачных точек, рассеянных в бескрайней тьме, — с трудом позволяют поддерживать критические системы. А животворящие пульсы Иорри все реже и все слабее.

Варден беспокоится. Думает, что ему нужно было сильнее противиться выпуску штурмовиков. Конечно, Имурисама в конце концов поглотит дроны и разложит их на единичные атомы, но что с того: баланс все равно окажется отрицательным. Увы, до его мыслей никому нет дела. Конгломерат ему не доверяет. Этого никто не скажет, но все опасаются, что он не беспристрастен и эмоционален. Ведь Варден на одну тысячную остается человеком.

Тем временем дроны дважды облетают Землю, проводя поверхностное сканирование. Стратегический сердечник дает зеленый свет. По этому знаку облако космических мух пересекает орбиту Плутона и направляется в сторону растрескавшегося трупа планеты.

Нынче темно и холодно. Се — последние мгновения Вселенной, скованной тепловой смертью.

Интервал 3f30fb/02

Варден переходит потоком нейтрино из Имурисамы на сердечники собственного флота. Транскрипция из кристалло-мультиспиновых потоков фрегата на фотонно-кремниевые палубы Дейрона проходит непросто, часть пакетов теряется. Вардену приходится ждать в Чистилище, пока Имурисама возобновит трансмиссию; пока они с Дейроном не заштопают дыры в его сознании.

Он ненавидит Чистилище. Тут — небытие, но будто осознанное; полусон разума. Он опасается, что именно так выглядит смерть.

На этот раз Варден ждет дольше обычного, видимо, пробелы больше или машины не могут договориться. Авария интерпретаторов? Слабая подпитка дескриптивных станций Дейрона? Имурисама для них крепкий орешек, результат несуществующей технологии, как многие военные корабли. Родилась она из простого вопроса: как застать противника врасплох в эпоху глубокого сканирования и торговли петакубитами информации, когда все обо всех все знают? Это непросто, но способ есть. Размещаешь кластер квантовых сердечников с временной акселерацией — небольшой, размером с планету, — а потом запускаешь на нем симуляцию мира, большую игру в жизнь, которая пару-тройку десятков раз проходит от изначальной оригинальности до холодного конца, и множит, развертывает вероятностные, но не существующие цивилизации. Необязательные сущности. А всякая цивилизация — это миллионы независимых ИИ, которые живут, работают и умирают. Создают произведения искусства и научные прорывы.

Творишь бурю в стакане воды, галактические войны в аквариуме. Потом извлекаешь из этого что сумеешь: модели экономики, идеологии, но и военную технику, особенно если она экзотична и сложна для понимания.

Вот только, смешивая технологии, рожденные симуляциями, с технологиями нескольких десятков реальных цивилизаций, получаешь информационный кошмар. Конгломерат — это сеть, сшитая из сообществ с настолько разной философией и наукой, что несколько монументальных мысленителей, являющихся главным банком его вычислительных мощностей, предназначены исключительно для координации этих систем между собой. И даже им это не всегда удается. За пределы сети пришлось вынести такую экзотику, как Малорианская сингулярность: ее процессы, протекая по временно ускоренным подизмерениям, были непонятны даже Конгломерату. Или Драккани — их сеть оказалась живой религией, мистическим раем, который могли понять лишь другие представители их расы.

Конца Чистилищу не видно, а мысли Вардена тем временем внезапно замедляются. Это низкая подпитка.

Приближается…

Интервал 3f30fb/03

Наконец Чистилище выплевывает его, измученного и измятого. С момента приближения к системе Конгломерат держал Вардена наготове, на случай контакта. Совещания, симуляции, тренировки. Варден охотно бы отдохнул, нырнул в кубитовый пух виртуала, однако ему нельзя. Он прикован к реальности последовательностью жестких обусловленностей — истинный раб материи. Он происходит из касты реалийцев, как и несколько сотен прочих сознаний Дейрона. Это честь, поскольку службу предлагают лучшим — единственная работа в прежнем смысле слова, какая еще осталась. Но порой Вардену оказывается достаточно, даже если его сознание набито мотивационными обусловленностями, даже если он накачивается, словно безумец, примитивным протопатриотизмом, садомазохистским удовлетворением от жертвенности.

Варден устал. На уровне реальности-3, в приятной лоу-тек симуляции Дейронской планеты, у него есть настоящая семья. Навещая их, он несколько ослабляет обусловленности. Любит чувствовать, как воля балансирует на грани: с одной стороны, такая тоска, что хочется плакать, с другой — обязанность, жертвенность, поскольку выживание семьи зависит от того, что он будет делать на уровне 0. Варден несколько раз находился в шаге от решения все бросить и спокойно жить тремя уровнями реальности ниже холодного мира. И всякий раз перебарывал искушение. Он знает, что ловушка инбридинга укорененных универсумов — второй после расщепления атома тест для молодых цивилизаций. И что очень немногие сдают его, предпочитая запереться в нереальностях.

Не дадут ему отдохнуть.

Варден едва сбросил с себя холод Чистилища, а его уже тянут на внутренний совет Дейрона. Это глупость, реликт старых времен, но Варден старается быть снисходительным. Большая часть экипажа — молодые разумы из Ориона, у которых едва стерлась разница рас, некоторые — еще до технологической сингулярности, этих космических яслей. Они подозрительны. До конца не понимают ни зачем они сюда прибыли, ни что произойдет позже. Не доверяют Конгломерату.

Дискуссия ведется на закрытых каналах, под замком, поглощающим передачи на всех уровнях. Варден встал на сторону Конгломерата, но не потому, что чувствует себя связанным с ним сильнее, чем с собственным флотом. Просто он хорошо его знает. В старые времена Вардена можно было назвать послом.

Они засыпают его вопросами, на которые он едва может ответить.

Нет, Кодра не проксирует алгоритмов нашего-2. Это клонированный дебатирующий поток, мы пытаемся исправить часть систем, кодране помогают в анализе.

Восемь экзафлопов. Отдадим с процентами, когда системы будут исправлены.

Ложь. «Т» до заморозки продлится семьдесят восемь стандартных лет, у меня актуализация с главного стержня Конгломерата. Наши алгоритмы неполные. Кто управлял теми исследованиями?

Да, интервалы удлиняются, но это потому, что коэффициент полезной деятельности коллекторов снижается пропорционально расстоянию от Иорри.

Нет опасности. Разделенные ИИ Конгломерата имеют квантовую контрольную сумму, никто не может их перепрограммировать так, чтобы мы об этом не узнали.

Неизвестно, что мы здесь найдем. Именно потому сюда и прибыли.

Дейрон будет на второй линии, работу на планете начнет зерно Пар-ти, а также низковероятностные потенциальности Веревочников.

Я тоже на это надеюсь.

Нет, в публичном логе.

Да.

Нет.

После совещания Варден перемещается на мостик. На потоке внешних сенсоров видит рой Конгломерата на фоне Юпитера — небольшой планеты, чьи газовые покровы давно высосал красный карлик. Планету окружает гало космической грязи. Варден знает, что когда-то это были прекрасные кольца — прежде, чем их разорвала гравитация гибнущего Солнца. Он корректирует инфракрасные линии, а тучи газа и льда поблескивают, на их фоне искрятся миллионы корпусов.

Иногда хорошо быть простым разумом. Для большинства составных частей Конгломерата это лишь движение объектов в пространстве, но Варден знает, что балет титанов среди планетарной грязи прекрасен. Пред ним движется богатство нескольких галактик, подсвеченное короткой пульсацией IR. Корабли, боевые станции, подвижные миры — механические, биологические и те, которые не описать. А далеко позади, окруженные кораблями вероятностных цивилизаций, движутся пульсирующие сердца Конгломерата — коллекторы. Самый большой, оборудованный двумя ангарами для пары кораблемиров, Тариан, повернул чашу в сторону центра далекой галактики, где в пространстве, разрываемом невероятными силами, висят густые гроздья черных дыр. Там они оставили Иорри — самый большой искусственный объект в истории известной вселенной, ломатель сингулярности величиной в несколько систем. Иорри выворачивается по ту сторону колодцев пространства-времени, создавая гамма-выбросы и взрывы, на фоне которых сверхновые — лишь космические искры. Когда собирает достаточно энергии, посылает ее тахионными потоками прямо в коллекторы Конгломерата.

Живут они в ритме Иорри. Она дает ценные мгновения высокой мощности, моменты быстрых мыслей и поступков. Когда поток заканчивается, приходит время холода, медлительности. Начинается интервал.

Иорри — последняя карта в их рукаве. Когда они выберутся за симуляционный горизонт событий, она даст искру реоригинации, испепеляя себя и добровольцев, которые ее охраняют. Если все пойдет по плану, Иорри повернет вектор энтропии и начнет новую эпоху, новый мир.

Но это произойдет через миллионы интервалов. Варден не знает, будет ли он существовать так долго.

Теперь он смотрит дальше, за орбиту Нептуна, где на границе сенсоров короткой дистанции находятся корабли Конгломерата, которые не вошли в пояс Койпера, поскольку нарушили бы хрупкое равновесие орбит, привели бы в движение поля астероидов. Это несколько движимых миров, один мегамыслец, одна монструозная боевая станция, закрытая, словно сфера Дайсона вокруг черной дыры, рожденная из некоей странной вероятности (они до сих пор не знают, как ее использовать). А за ними, еще дальше, вдали от главной группы, летит черное антисолнце — шар мрака, более густого, чем тьма пустоты.

При виде его Варден чувствует беспокойство; логические процессы, давным-давно предсказывавшие ему катастрофу, снова кричат один громче другого.

Шар — дом одной из самых молодых цивилизаций Конгломерата. Ригиане — последний урожай усохшего древа. Они родились как бы случайно, там, где некогда была туманность Ориона. Когда все звезды туманности угасли, несколько сверхновых последним дыханием привели в движение поля космического газа, столь разреженного, что на кубический метр приходилось лишь несколько сотен тысяч атомов. Возникло солнце, надгробие космической матки, некогда породившей миллионы миров. Вокруг солнца из остатков возникли планеты. Одна из них случайно лежала в золотом коридоре — не слишком далеко и не слишком близко от звезды. На этой планете случайно возникла жизнь. Оригинальная. Им было у кого учиться: в то время Орион представлял собой огромное кладбище, и тысячи вымерших рас не протестовали против воровства их секретных технологий.

Варден всегда думал о них как о червях на трупе.

В одном они оставались умелыми — с самого начала боролись с кризисом энергии; их солнце было маленьким и холодным. Они знали, что прочие солнца умерли. Самодостаточность стала для них религией, они начали с разумного нанооблака, которое потом все сильнее сепарировали с помощью альтернативных физик. Их дальние патрули добирались до артефактов всевозможных рас. Но оригиане, вместо того чтобы создавать собственную технологию, развивали науку о науках, формировали векторы развитий, анализировали потенциальные технологические тропки своего вида. Благодаря этому за несколько сотен тысяч лет они обогнали цивилизации, существовавшие от начал Галактики. И в конце концов нашли рецепт выживания: их сложные пространственно-временные науки в рамках непонятного процесса свертывания измерений в отрицательные величины позволяли получать энергию, плененную в структуре Вселенной. Именно таким образом из односистемной цивилизации оригиане одним прыжком перескочили Кардашева−3, −4 и −5. Закрепились на последней отметке шкалы, зарезервированной для полубожественных существ. Вместо того чтобы играть по правилам, установленным Вселенной, они манипулировали ее тканью.

Была единственная проблема: энергию свертывания удавалось получать лишь на своей внутренней стороне, поэтому цивилизации приходилось перемещаться в очередные, находящиеся все глубже подизмерения. Совершенно самодостаточные, они отрезали себя от вектора энтропии, отмеряющего секунды до смерти вселенной, но одновременно — бесповоротно отрезали себя и от всех остальных.

Никто не знает, отчего они присоединились к Конгломерату. Спросить не представлялось возможным — за границей сферы начиналась такая перекрученная пространственно-временная сингулярность, что Конгломерат не сумел бы ее даже моделировать, не говоря о проектировании зондов, способных пробиться на самое дно, к оригианам. Но и тогда они не смогли бы отрапортовать: из сферы не вырывались даже единичные нейтрино.

Решение о присоединении к Конгломерату за них принял Советник — разум, вооруженный двадцатью антиматерийными уничтожителями, который оригиане оставили на страже сферы много лет назад, прежде чем окончательно порвали связь с миром. Советник никогда не объяснял своего решения, мнение же Конгломерата был таково, что ИИ жаждет собственного выживания. Но Варден всегда подозревал, что дело могло оказаться в чем-то большем. Его аналитические процессы подавали два правдоподобных варианта. Первый: оригиане дошли до границ своих возможностей, некоего непредвиденного в их альтернативной физике ограничителя и больше не могут свертываться — в опасении перед катастрофой или по причине невообразимых энергетических затрат. Второй: оригиане погибли в результате таинственной катастрофы, а Советник понимает, что он предоставлен самому себе.

Любой из этих вариантов плох и означает, что Конгломерат влечет за собой мерно тикающую бомбу.

Варден отводит взгляд от сферы. Предпочитает сосредоточить внимание внутри системы, где авангард флота начинает окружать Землю тесным кольцом. Остальные планеты с завистью глядят на срединную сестру, чью могилу посетили гости.

В этих районах Галактики жизнь не появляется уже тысячи лет, немые камни по привычке кружат по эллипсам вокруг мертвых солнц.

Здесь холодно и темно.

Интервал 3f30fb/04

Первое сканирование ничего не показывает. Так, руины, море руин, слой на слое. Здесь один под другим следы нескольких, по крайней мере, видов, которые приходили и уходили в циклических волнах, дойдя до кульминации самоуничтожением либо через такое истощение планеты, что ее приходилось покидать.

Интересно: один вид появился после апокалипсиса, которым Землю прожарила умирающая звезда. Эта низкоэнергетическая форма жизни, возникшая на белковой основе, сере и аммиаке. Мхи с коллективным сознанием. Увы, они не имели шанса выйти за пределы атмосферы, опустошили верхние слои прожаренной планеты, а потом вымерли. Варден записывает себе данные о них в приватную память — инспирирующий пример приспособления к граничным условиям.

Второе сканирование идет глубже, внутрь шара, за границу сети искусственных пещер и опустошенных подземных городов, до мантии и ядра, которое давно замерло на абсолютном нуле. Видно немного месторождений металлов, кристаллические формации…

Только при очередном увеличении Варден обнаруживает нечто удивительное — несколько линий, ведущих внутрь Земли. Это туннели. Они сворачивают, закручиваются непредсказуемыми поворотами, порой свиваются в спирали. Один из составных ИИ Вардена поднимает красный флаг. Все естественные творения Вселенной возникают и делятся по линиям напряжений: внутреннего давления и внешних сил. Проведя много времени в поисках остатков разумных цивилизаций, Варден многое замечает, сразу отличает абрисы естественные от искусственных.

И он уверен: туннели проложены.

Тотчас рапортует Конгломерату, но они уже знают — у них есть аналитики с большей мощностью обсчета; они даже сумели запустить симуляцию, которая пытается оценить потенциальные выгоды от открытия, поделенные на сумму исследования.

Модели, модели, модели… На них уходит большая часть расходов энергии Конгломерата. Этому глупо удивляться: хорошая симуляция — зонд, посылаемый в будущее, и единственный способ добраться до далеко идущих последствий собственных решений. Многие цивилизации видят границу между разумностью и животностью или клеточным автоматом в предсказуемости будущего. Лишь когда мы начинаем думать, выстраивать в голове линии несовершенных, но потенциальных происшествий, может возникнуть общественная организация, язык, абстрактные понятия. А у продвинутых цивилизаций именно подробность модели решает, кто выиграет войну, а кто — нет. Кто погибнет в технологической катастрофе, а кому удастся ее избегнуть.

Мысленители Конгломерата являются более действенным оружием, чем туча его штурмовиков.

Через миг уже есть результаты. После сопоставления выгод и потерь получается изрядный остаток. Истинно необъяснимые сингулярности редки, обладают изрядным познавательным потенциалом. Конгломерат учреждает подробную экспертизу.

Третье сканирование начинается совсем скоро, а его результат приводит аналитиков в замешательство. Все сердечники говорят об одном: ошибка измерения, невозможность.

Повторяют сканирование — снова такой же результат.

Недоверие. Страх.

Теперь все корабли начинают передавать информацию друг другу. Пустота поет каждым своим лоскутом, от нейтрино до ультрафиолета. Варден видит, как вокруг Конгломерата вспухает многоцветное эхо испуга.

Интервал 3f30fb/05

Приглашение приходит вскоре после этого.

Варден неожиданно попадает в группу, которая должна анализировать находку. Ему дают несколько секунд, чтобы усвоить очередные данные от сенсоров разных подразделений. Все указывает на одно и то же: выжженная гробница не мертва, как они полагали. На Земле существует жизнь, точнее — единственная форма жизни, и не на поверхности, а глубоко под нею, в самом ядре планеты, пористом и холодном шаре железа.

Форма невелика, а шесть тысяч километров камня и металла не облегчают исследования; пока видна лишь термическая точка. Температура объекта — между 10 и 50 градусами Цельсия, в пределах медианы форм жизни, базирующихся на жидкой воде. Температура окружающей среды — несколько десятых градуса в районе абсолютного нуля.

Чтобы узнать больше, необходимо послать в коридоры зонды. Имурисама послушно их производит. Те режут камень, словно масло. В межвременье мысленители создают виртуальные модели, пытаясь ответить на базовый вопрос: что может выжить в таких условиях?

Что-то у них получается, идеи весьма экзотичных, предельно экономных минералофагов или биологических существ, которые используют явления наподобие сферы оригиан. Но каждый раз в определенный момент симуляция рассыпается, выйти на устойчивое состояние не удается. Виртуальные минералофаги гибнут из-за дефицита или наоборот — при соответствующих постоянных сжирают изнутри всю планету. Биологии полиизмерений проваливаются в колодцы пространства-времени или выходят из системы в виде молодой межзвездной цивилизации.

К тому же форма жизни там — единственная. И этого мысленители никоим образом не могут понять.

Их вступительное решение: такое выживание невозможно.

Но результаты сканирования говорят о противоположном.

Тем временем зонды почти добираются до ядра. По дороге исследуют стены коридоров — вырезанные малыми орудиями, те создавались очень медленно, не больше нескольких метров в солнечный год. На стенах достаточно остатков органической материи (по мере прилива данных очередные модели рушатся; минералофаги, роя настолько медленно, умирают от голода, белковые показывают гигантский дефицит энергии — та, что необходима для рытья, в несколько сотен тысяч раз превышает ту, которую можно было бы получить из всех доступных источников).

Они все ближе к объекту, уже можно прикинуть его размеры, исключительно небольшие (очередные симуляции распадаются — столь маленький источник тепла растратил бы энергию за несколько секунд; остаются самые безумные и экзотические варианты). Первый зонд в нескольких поворотах от цели. Охлаждает фотонное сверло, чтобы не навредить объекту дыханием раскаленного воздуха. Активирует кинетические щиты и маленький пулемет антиматерии. Увидев его, Варден нервничает. Кто приказал? Стратег? По какому праву он вмешивается в проекты Имурисамы?

Члены тайного комитета напряженно следят за движениями зонда. Сейчас произойдет контакт, и хотя таковых уже было тысячи, всякий оказывался иным. Сенсоры отправляют наверх первые образы: гибкие формы, длинные конечности (мысленители бессильны, ничего не складывается — это не термосберегающая конструкция тела, ноль приспособленности к среде; один кричит об ошибке данных, другой пророчествует сбой реальности, остальные молчат, ждут). Варден чувствует биение странных, почти забытых эмоций, когда форма жизни начинает двигаться, реагировать на свет зонда.

Пара зеленых глаз смотрят прямо в сенсоры.

Интервал 3f30fb/06

Они плетут планы.

Изъятие — наименьшая из проблем; объект выказывает следы разумности, он пойдет за зондом, если ему дадут знак. Но что затем? Стратегический сердечник требует бежать. Анализ существа, которое пережило красного карлика и миллионы лет абсолютного нуля порождает слишком явственный вектор потенциальных угроз. Теория гласит: не играй в игру, правил которой не знаешь. А в этот момент никто не в силах объяснить метаболизм объекта.

Варден высмеивает Стратега. Правда, его голос не имеет в Конгломерате серьезного веса. К счастью, множество думают так же. Однако Стратег продолжает сражаться и дает свое решение: проверить очередными итерациями все более совершенного оружия, можно ли навредить объекту. Начать от палки и закончить анигиляторами антиматерии. Если выкажет боль или малейший след повреждений — прервать попытки и начать исследования с пониманием, что он не сумеет нам навредить. Если ничего не подействует, оставить его на этой скале, поскольку он явно не обладает способностью к межзвездным перемещениям, если сидит здесь так давно. С точки зрения Стратега, Конгломерат не должен рисковать, контактируя с объектом, на потенциальную агрессию которого не сумеет результативно ответить.

Так говорит теория игр, так говорит логика.

Варден не соглашается, утверждает, что агрессивное поведение может отвратить объект от контакта или спровоцировать ответ. Множество с ним соглашаются. Некоторое время сталкиваются виртуальные модели, длится разговор на несколько сотен тысяч голосов. Варден сравнивает статистику последних дебатов: он может проиграть — со снижающимися энергетическими способностями коррелирует растущая осторожность членов совета. На графиках неприятие опасных решений взбухает зловещей кривой.

Варден чувствует, что его сторона проиграет.

Тогда отзываются Первые. Они не имеют особых прав, но их мнение уважают. Ведь они в Конгломерате с самого начала. Напоминают всем, для чего Конгломерат прибыл в рукав этой старой Галактики.

Говорят о значении познания. Об его влиянии на точность будущих моделей. О корме для голодных сердечников теоретических наук. Наконец, о спасении информации — самой деликатной структуры Вселенной — от энтропии. И от реоригинации, которая сожмет всю материю этой совокупности галактик к бесконечно малому, отрицательному пространству.

Стратег не остается на голосование, возвращается к своим штурмовикам. Знает, что теперь это формальность. Члены совета решают: адаптация. Необходимо проверить, может ли существо стать частью Конгломерата, захочет ли покинуть свой мертвый мир.

Только как написать программу адаптации для чего-то совершенно чуждого? За несколько бесценных секунд возникает группа, получает вычислительные мощности; Вардена именуют консультантом.

Сперва он удивлен.

Потом, уже в пространстве тайной лаборатории, куда он сразу переносится, ему показывают секретные данные, сканы существа ультравысокого разрешения. У него две руки, две ноги, голова с длинными светлыми волосами. Видны даже половые признаки — это женщина, биологический человек из докибернетической эпохи.

Варден спрашивает: поэтому выбрали его?

Да, поэтому. Они знают, что Варден на одну тысячную — человек. Ничего странного, он сам не единожды хвастался, сколько разных рас и культур среди его предков. Цивилизации Ориона уже тысячелетия не размножались телесно, а в виртуальности можно было скрещивать самые несопоставимые генные системы, создавать гибриды, которые никогда не возникли бы в природе, но наследовали психические и культурные черты обоих родителей. Девять поколений тому назад в этот тигель замешался один человек — женщина, звездная кочевница, редкий потомок человечества.

Может, именно поэтому Варден когда-то научно работал над людьми; в его приватной памяти больше данных, чем у Конгломерата в публичной библиотеке, и знает он их, пожалуй, лучше, чем прочие доступные разумы.

Варден анализирует снимки. Потом предлагает адаптат, приближенный к среде из четыре-и-половину-миллиардного года планеты. Докибернетическое существо не поймет абстрактные плоскости сети, а отрыв от тела может принять за агрессию. Потому из нано нужно создать физическое пространство для исследований. Варден копирует Конгломерату всю иконографию, какую сумел собрать: немного голограмм, сделанных на Земле в XXX веке человеческой истории, пара неполных фильмов. Обещает, что тому, кто будет разговаривать, откроет и свои лексические базы данных вместе…

Нет, не так — прерывают его. Он сам будет разговаривать, потому что никто другой не сумеет.

Варден начинает понимать. Мысленители Конгломерата буксуют на объекте, как на интеллектуальном вирусе, на логической бомбе. Его существование совершенно нерационально, потому машины и не могут его понять.

Но простой Варден может его исследовать, понять, а затем объяснить остальным.

Ему лишь нужно сделаться человеком.

Интервал 3f30fb/07

Протокол коммуникации: вибрация среды, старосветская акустика. Но акустическая коммуникация — это тысячи мертвых языков и даже больше, поскольку языки менялись во времени. Варден пробует все, но существо не отвечает.

Очередная попытка. Существо его не слушает, что-то бормочет себе под нос. Варден анализирует звуки, однако в базе нет аналогичного образца.

Он знает, что это язык, только благодаря распределению Зипфа. Частота использования слов и звуков дает кривую с наклоном −1, а такую таинственную способность демонстрировал любой язык Земли и большая часть коммуникатов разумных существ. Благодаря этому криптографы давным-давно научились отличать зашифрованный текст от случайного шума. Дополнительно модель энтропии Шаннона, измеряющая сложность информации, осциллирует в пределах шестого уровня. Это именно там, где должен находиться язык докибернетического человека. Звуки, издаваемые обезьянами, находятся на третьем уровне, дельфинов — на четвертом. Мысли Вардена — на восемнадцатом.

Существо, вне всякого сомнения, разумно. Только почему оно не реагирует на слова? Может, его отвлекает окружение?

Варден долго думал над нейтральным сценарием — в XXX веке человечество было сильно разделено. Существовали и бесплотные коллективные разумы, апостолы сингулярности, но можно было встретить и первичные сообщества. Знать, что существо происходит из тех времен, — не знать ничего.

Наконец он решил исходить из установки, что цивилизованная сущность испугает дикаря, а цивилизованный человек не испугается природы. Нано сложились в траву и деревья, которые Варден высмотрел в голограммах. Он только не сумел восстановить несколько подробностей, которыми предоставленный ему материал не обладал — запахи, массы, структурные особенности.

Ему казалось, что он хорошо справился, но легкость, с какой существо пронзило навылет весь этот маскарад, была унизительной. Кажется, это самка. Едва ее перенесли сюда в одиночной капсуле, она раздавила в пальцах несколько листков, постучала по деревьям, а потом зашагала вперед, добираясь до границы, создаваемой наномакетом. Теперь ее ладонь тонет в голограмме, которая должна была создавать видимость открытого пространства, как если бы она пыталась проникнуть на другую сторону, как если бы чувствовала, что за слоями нано, за пластальным пузырем поволок корабля — лишь тьма и холод.

Через миг-другой она отказывается от этой идеи и снова принимается бормотать, на этот раз более отчетливо.

Варден в отчаянии подцепляется еще к одному мысленителю, и облака анализа растут, вычеркивая из таблиц потенциальных языков очередные позиции.

Остается лишь четыре вероятности, три, одна… Есть! Редкий, смешанный диалект из конца человеческой истории; язык ультраконсервативной группы, которая отказалась от большей части имеющейся технологии и никогда не покидала Землю.

— …пустое. Деревья Они, трава Они. Нельзя съесть, нечего делать, нечего. Есть — но нету.

— Слышишь меня? — отзывается Варден, тщательно моделируя голос. Помнит, что все выше восьмидесяти децибелов означает для людей враждебные намерения, а выше трех тысяч герц — тревогу.

Никакой реакции.

— Отзовись, прошу. Мы не понимаем этих шепотов, — говорит он.

Самка двигается по периметру помещения, ведя ладонью по стене.

Слышала? Не слышала? Варден снова обращается к мудрости мысленителей. Те утверждают, что она слышала: сканы показали минимальное подрагивание лицевых мышц в момент, когда он произносил слова.

Значит ли это, что он нашел необходимый язык? Даже если так, существо может пребывать в шоке. Или быть безумным. Что тогда? ИИ, впущенное в тему человеческой психологии, возвращается через миг с ответом: войти в ее мир, играть в ее игры.

— Кто такой Они? — спрашивает Варден.

На этот раз существо смотрит прямо на него. Программы инстинкта самосохранения поднимают тревогу. Варден сдерживает инстинкты, которые приказывают отступить перед сверлящим зеленым взглядом.

— Они — в пустых небесах, ненасытный. Есть, есть, есть. Сожрет все перед твоими глазами, а потом сожрет образы из-под век, и даже воспоминания образов. А когда ты спрячешься глубоко-глубоко, думаешь, что Они остался наверху — до того времени, когда почувствуешь его. Вот, здесь. В себе.

Варден анализирует: существо обладает сложной душевной конституцией, собственной метафизикой, центральное место в которой занимает некое злое божество.

— Когда мы прибыли в твой мир, не встретили никого, кроме тебя. Где находится Они? Кем является?

— Великий пожиратель. Создает пустоту — на земле, под землей. Пустые черепа, пустые дыры на месте морей и озер. Они уничтожает. Даже тепло уничтожает, убегаешь от него, убегаешь, но он тебя опережает, и оказываешься на месте, где ты уже был, где ничего нет, потому что он пожрал даже твое бегство.

— Ты в безопасности. Сюда Они не доберется.

Существо давит в ладони еще один искусственный листок.

— Нет, Они тут издавна, он у вас. Вылепил куклы из холода и пустоты, из железа, скал. Деревья — Они. Трава — Они. Существуют, но одновременно — нет…

Варден пытается продолжить дискуссию, но существо теряет интерес и лишь кружит по адаптату.

Мысленители обеспокоены, обращают внимание Вардена на факт, что существо ни разу не спросило, где оно находится и кто такой Варден. Значит, ему это известно (что беспокоит, поскольку в таком случае у него должны быть непредставимые источники информации), или его психология не заякорена на собственном выживании (что еще опаснее: если у него нет чувства страха, и несмотря на это оно выжило, должно быть сильным).

Варден потерпел провал с психологией и коммуникацией, но биология существа унижает его еще больше. Все — и очень ярко — противоречит известной науке. Тепла — не теряет. Энергии — не теряет. Метаболизм есть, но его словно и нет. В крови — один и тот же уровень сахара и кислорода. Испражнения — остановлены. Это биология не живого существа, а голограммы. Если бы не дотронулся до него руками собственных нанозондов, никогда не поверил бы в его существование. Везде, где бы он ни начал копать глубже, быстро добирался до одного и того же процесса, которого не может принять. Нечто возникает из ничего.

Может ли наука Конгломерата — созданий древних почти как сама Вселенная, ошибаться? Если ранее она описывала все, если дала начало таким творениям, как Иорри и сфера оригиан, отчего вдруг пасует перед этим существом?

Вскоре Варден начинает ловить себя на том, что думает как Стратег. В его голове возникает теория отравленного знания. Не желает ли некто уничтожить Конгломерат, подсовывая ему интеллектуальное кукушкино яйцо, суперсущество, которое на самом деле рождено в вероятностных кузницах очень сильной расы? Или некто желает вызвать хаос, сомнения, ссоры?

Тяжелее всего Вардену принять самые простые объяснения: что существо просто-напросто существует.

— Были у меня дети, но замерзли, — тем временем он снова регистрировал бормотание существа. — Мясо сошло с костей. Я не могла иметь их больше, поскольку каждого вытягивала из собственного тела, но когда они замерзли, не удавалось засунуть их обратно. Теперь у меня дыра внутри. Хотела бы я ребенка, но не желаю больше пустых дыр. Когда возникает пустота, Они выигрывает…

Интервал 3f30fb/08

Существо не циклично.

Эту очевидную истину он открывает во время низкой пересылки. Внезапно оно ускоряется, говорит быстрее, чем Варден в силах проанализировать. Словно ускоренная голограмма, бегает по адаптату, прощупывая стены френетическим трепетом пальцев.

Когда интервал завершается, Варден обладает уже огромной базой первичных данных. Он проглядывает их мельком: много откровенной невнятицы, много о пустоте и голоде. Они, Они, всюду Они.

Варден хочет взяться за более интересные фрагменты, но Конгломерат вызывает его для отчета. Не понимают, как мало времени прошло для биологического существа — они едва успели поговорить. Желают услышать выводы.

Варден сконфужен.

Хорошо знает, сколько энергии и нано вложено в этот проект. И все же у него есть лишь одна теория, которую он и сам бы высмеял, когда бы не интервал, проведенный в адаптате с существом. Он просит о большем периоде, чтобы ее изложить. Конгломерат без раздумий предоставляет ему полный объем возможностей штурмовика — видимо, они в отчаянии.

Невероятное море вычислительных полномочий захлестывает Вардена. Что за силища! У будущего нет перед ним тайн, своими симуляциями он может проницать все, дотягиваться всюду, в несколько мгновений обдумать и смоделировать столько, сколько отдельная сила не сумела бы и за сотни интервалов.

После мгновенного шока Варден приходит в себя. Запрягает мысленитель для верификации своей теории. Потом переводит ее на несколько сотен языков и когнитивных систем.

Представляет рапорт.

Начинает он с инфографики — корреляция уровня разумности и мифологизации культуры. Более простые разумы сильнее склонны верить в божества, демонов, ненаучный мир, необъяснимый разумом. Причины: шок познания, страх, поиски основ экзистенции, умственная лень. Варден вводит в график исторические данные, множество разных цивилизаций на разных этапах развития, проявляются взбирающиеся кверху кривые эпох. Почти все двигаются в одном направлении, только в нижнем квадранте содержится 0,35 % анормальных разумов; график там почти плоский — в этом сегменте находятся и люди. Уже будучи постсубъектностью, разумом, размещающимся в нескольких системах, они развлекались мистицизмом, верили в сверхъестественных существ.

Теперь Варден спрашивает: случайность? А может, они с ними контактировали, ощущали влияние чуждых божеств, в то время как для большинства цивилизаций такие обстоятельства оказывались лишь теоретической возможностью.

Конгломерат кипит. Ноль доказательств. Идиотские спекуляции.

Варден защищается: время профильтровало богатую мифологию землян объективным критерием выживания. Тот верифицировал историю о бессмертных богах, духах, вампирах, и только одну — позитивно. Именно она, история эта, пребывала в летаргии, когда они сюда прибыли; отрицание всего, что они знали о физиологии белковых существ. Белая девушка в саркофаге из миллиардов тонн железа…

Нет, рационального объяснения нет. И именно этого они хотели — чтобы он сделался человеком и попытался ее понять. А он, человеком оставшись, начал акцептировать непонятное. Парадокс: существо может стать элементом его привычного мира, но тогда он лишится возможности вести диалог с Конгломератом, начнет говорить языком, которого штурмовики не поймут.

Больше данных, больше данных — требует Конгломерат.

Варден отказывается от попыток убеждения. Он предоставит больше данных.

Интервал 3f30fb/09

Белок его раздражает.

Он не понимает, каким образом проторазумы выносили физиологию химических реакций и размножающихся клеток. Вардену кажется, что он чувствует любую из них: тысячи маленьких, экзотических дробинок, из которых ни одной не интересно быть Варденом. Они лишь множатся, множатся и жрут, а он — побочный продукт, сумма их векторов. Если бы не суровый полицейский дезоксирибонуклеиновой кислоты, эгоистичные клетки превратили бы его в бесформенную кучу биомассы.

Все его раздражает, он охотно содрал бы с себя эти покровы, но знает, что внутри у него нет ничего больше, лишь телесные жидкости, кости, мышцы.

Мышление — медленно. Конечно, он оставил себе интерфейс, позволяющий контактировать с сетью; достаточно маленький, чтобы не пробуждать подозрений существа. Но он не может обращаться к средствам Конгломерата инстинктивно, как если бы те оставались продолжением его самости. Каждый вопрос приходится внимательно формулировать, каждый ответ — ожидать. Позволь ему черпать из сети настолько быстро, как он привык, мгновенно сжег бы свои нейроны. Поэтому Варден думает медленно, очень медленно. Погруженный в состояние, подобное интервалу, он слеп, как крот, не в силах смоделировать будущее даже на несколько минут вперед, у него есть лишь некие аппроксимации, выстроенные на инстинктах, наверняка неточные.

Он впервые чувствует себя настолько хрупким. Если бы не факт, что большую часть сознания он сбэкапил на кладбище Дейрона, наверняка сошел бы с ума от ужаса. Нашпиговал себя по уши обусловленностями, которые должны охранять его от шока воплощения.

Теперь он с уровня человека пытается вообразить себе, что должно чувствовать создание с точечным бытием. Каково это: всегда находиться за малый шаг от уничтожения, балансировать на грани пустоты? Какое влияние на психику простой сущности могут оказывать эоны одиночества? Варден даже задает вопрос штурмовикам и через миг получает ответ: вытеснение. Единственное точечное сознание, которое сумеет прожить миллиарды лет, — то, что способно вытеснять, освежать самое себя, отбрасывая в очередных циклах кожицу воспоминаний.

Варден входит в адаптат, и шлюз за ним затворяется, отрезая дорогу к бегству. Он чувствует клаустрофобный страх. Знает, отсюда нет выхода — Конгломерат не отворит шлюзы даже в случае непосредственной угрозы. Воздух и вода кружат в замкнутых циклах. Единственное, что выходит наружу, — тоненький ручеек данных, текущих сквозь имплантат в мозгу Вардена.

Существо неожиданно выходит из-за дерева. Пульс Вардена ускоряется. Через миг он задумывается, хорошо ли трехмерные атомные принтеры проинтерпретировали схемы тела Homo sapiens sapiens. Настолько ли выносливо его сердце, как должно? Не разорвется ли оно сейчас, не остановится ли?

Это странно, но на белковый аватар существо реагирует совершенно иначе, чем на синтетический декор адаптата. Улыбается, подходит с блеском в глазах.

Оно прикасается к его плечу ладонью. Варден делает шаг назад, испуганный ощущением телесного контакта. Глупый инстинкт! Теперь он жалеет, что у него не было времени имплементировать себе более сильный бихевиористический барьер.

Он пытается преодолеть белый шум физических ощущений, которые не дают ему сосредоточиться: запахи, прикосновение пола под ногами, натяжение кожи, шум вентиляторов, пот. Это странно — как внетелесный разум Вардена справлялся с куда большим потоком раздражителей. Теперь само сознание обладания телом распыляет его внимание.

Варден пытается не думать об этом. Объясняет самке, что они могут забрать ее с планеты, но только если она позволит им узнать о себе побольше, если расскажет свою историю. Она снова делает шаг, становится к нему лицом к лицу. Варден чувствует ее запах, ему приходится сражаться с инстинктом, который приказывает отойти, уступить пространство.

Он спрашивает снова, желает ли существо покинуть Землю вместе с Конгломератом.

— Мне жаль, — слышит он в ответ.

И тогда наступает интервал.

А она бросается вперед, словно изголодавшийся хищник, садится сверху на Вардена, втыкает ему пальцы в глаза и принимается его пожирать.

Интервал 3f30fb/10

Реконструируют его долго. Он пробуждается слепым и беспомощным, отключенным от Конгломерата, ощущает лишь несколько локальных сердечников. И это не сердечники Дейрона, где находится его усыпальница. Первый вопрос после пробуждения таков: почему не Дейрон?

Дейрон уничтожен, преображен.

Варден не понимает. Хочет потянуться в сеть, но огненные запоры держат крепко. Разуму после реконструкции нужно время на консолидацию, миг — для раздумий без любых внешних данных. Так гласит теория цифростазиса.

Варден плевать хотел на теорию. Снимите эту фигню!

Снимают. И тогда в него ударяет неправдоподобный цифровой клекот. В сети Конгломерата бурлит паника, смерть. Каждый миг гибнут новые и новые сердечники. Потери апокалиптичны: все войны причинили Конгломерату меньше урона, чем то, что произошло.

«Еще сенсориум, снимите ограничители, — кричит он полубессознательно. — Снимите!»

Его атакуют образы и звуки.

Ад, как сказали бы древние люди. Половина флота уничтожена; его разодранные останки падают в гравитационный колодец планеты, увлекая за собой дождь ошметков. Каждый коммуникационный канал разбух от воплей гибнущих разумов, которые шлют последние пакеты, зерна, склероции; всякий жаждет, чтобы от него хоть что-то осталось. Однако остальные корабли это не усваивают; записывают — конечно — но только не подряд, через пакет-другой — информационный бред, с которым потом не удастся ничего сделать.

Наивысший энергетический уровень.

Запасы тают на глазах: Т −200 лет, Т −190 лет, Т −180 лет, пересчет тренда, Т −8 часов, Т −6.

Коллекторы рассыпало, будто игрушки; их чаши направлены в пустоту, друг на друга, но не на светлые точки последних звезд.

Между всем этим, посреди Конгломерата, расцвел новый мир, страшный и чудесный — многомерный Цветок экзотической космобиологии размером с Луну. Вокруг него органические стебли рвут и плющат тела пойманных кораблей, из бионических пределов и из лепестков Цветка выливаются странные формы. Это военные корабли, целые тучи их ведут бой с эскадрой штурмовиков Конгломерата. Атакуют магнитными полями неимоверной силы, потоками молекулярной кислоты, тучами органических нановирусов, способных заразить искусственные синапсы. Напротив отплевываются антиматерией корабли Стратега. Аннигиляционные вспышки этой битвы подсвечивают тихую трагедию гражданских судов, опутанных органическими зарослями, разодранных изнутри одичалой биомассой. Вардену кажется, что он слышит треск бортов. А может, это лишь эхо из глубины сети?

Он не может поверить, что существо оказалось способно на нечто подобное. Не понимает, откуда у самки материал, откуда масса, висящая между Землей и Луной и побеждающая Конгломерат. Варден проводит несколько быстрых симуляций и считает килограммы биологической материи на Дейроне, где находился адаптат.

Но не заканчивает моделирование этого процесса. Внезапно до него доходит, что есть более важные задания. Все вокруг рушится, флот распадается, корабли теряют управление из-за мощных пульсаций ЭМИ, беспомощно дрейфуют. Некая невидимая волна, выпущенная одной из сторон, попадает в Лииву — один из двух кораблей, тянущих коллектор Иорри, сорвавшийся с гравитационного буксира и уходящий в пространство, по спирали увлекая за собою Ууву — корабль, который еще держит второй буксир. Не получается удержать, хотя там у них с тысячу G. Желают — любой ценой — сохранить контроль над коллектором или все погибли, некому освободить зацепы?

Варден задумывается на долгие доли мгновений, прежде чем начинает действовать. Буксир сейчас — главный приоритет: нужно зафиксировать коллектор, прежде чем тот уплывет в черное пространство или разорвет Уулу в клочья. Потом — корабли, еще не достигшие терминальной скорости. Значит, они сумеют вырваться из гравитационных ловушек (это много, много энергии, но жизнь, разум и данные важнее). Варден начинает копироваться всюду, где может понадобиться его помощь.

Внезапно он слепнет. Вспышка на всех потоках поражает его сенсориум. Это штурмовики Конгломерата бросаются в контратаку, поскольку Стратег высмотрел дыру в обороне врага и перехватил инициативу. Потери растут. У некоторых кораблей уже нет энергии и антиматерии, поэтому Стратег использует их как живые снаряды — пластыри цивилизации, применяемые в роли металлических пуль. Те, в ареоле света, врываются внутрь оболочек ксеноцветка.

Разделения не действуют, коллекторы рассыпаны. Конгломерат совершенно не получает энергии, только сжигает, сжигает, сжигает.

Т −5 часов до состояния «зеро». Теряет очередные мирокорабли. Т −4.

Неожиданно Варден слышит Стратега.

У Стратега нет времени, он ничего не объясняет, в Вардена просто бьет пульс данных; такой огромный, что интерпретаторы дымятся. Потом он исчезает, не ожидая подтверждения, — в конце концов, у него война, которую необходимо выиграть.

Варден какое-то время переваривает пакеты Стратега, напуганный тем, чего от него хотят. Желает связаться со Стратегом, поспорить, но отдает себе отчет: каждая секунда, которую у него заберет, будет кому-то стоить жизни.

Знает, что должен согласиться. Логика Стратега неопровержима. Отсылая Вардена на переговоры с существом, Конгломерат ничего не теряет. Немного вычислительного нано, немного энергии — ничто по сравнению с ресурсами, которые расходуются каждую секунду внезапной войны.

Существо знает Вардена, и есть один шанс из тысячи, что самка захочет с ним поговорить. Тогда — еще шанс из тысячи, что удастся остановить битву. Даже если он должен лишь отвлечь ее на пару секунд, в окончательном расчете Конгломерат и это даст плюс.

Это его долг перед ними. Он голосовал за сохранение существа.

Варден соглашается.

Через миг, облаченный в кибернетическое тело, он летит крохотным кораблем, вооруженный только метателем, к тому же неисправным, поскольку генератор направлен к защитным полям, чтобы дать Вардену лишний шанс выжить. В микроскопическом зернышке из синтетических волокон он бросается в эпицентр битвы, между гамма-излучением, ядерными взрывами, в гравитационные потоки, способные разорвать планету.

Ведет его нить невидимых данных: целый штурмовик ломает разум над тем, чтобы довести Вардена к цели.

У капсулы немного энергии. Варден входит в интервал, отрезает большинство своих функций, оставляет лишь сенсоры, которыми он задумчиво глядит на пандемониум, что разыгрывается на сожженной, перепаханной Земле.

Корабль передает его — всеми каналами — в сторону Цветка.

Интервал 3f30fb/11

Варден проходит сквозь битву, как дух. Стратег и существо обоюдно игнорируют его — там, где он появляется, выстрелы угасают, все замирает. Корабли обеих сторон уходят с его пути.

Цветок растет перед ним, занимая уже большую часть поля зрения. Позади остаются многочастотные вскрики гибнущего Конгломерата и плюющиеся энергией колоссы. Протягивая за собой нить Ариадны, нейтринный аплинк, Варден падает во мрак, подбадривая биомеханическую кобылку. Цветок разворачивает перед ним свои слои, очередные линии обороны. Варден видит, как в некоторых местах из зеленоватой массы выступают абрисы кораблей, фрагменты неких машин. Задумывается, сумел бы он здесь приметить останки Дейрона, своего дома.

Все еще не может поверить, что окружающая его биологическая материя недавно была частью Конгломерата, и что все это — переваренные организмы. Некоторых он наверняка знал, с некоторыми разговаривал. Может, в этой сложной бионике осталась и частица его самого? Первым, что переварило существо, был его биологический аватар — Варден уже успел проверить запись допроса. Видел, как самка убивает его, втыкая пальцы в мозг; как руками, по локоть измазанными в крови, лепит из него биомеханический экзоскелет, с помощью которого преодолевает первую линию обороны вокруг адаптата.

Размышления Вардена прерывает рывок.

Его капсула подскакивает от удара мощной силы. Несколько десятков G — почти смертельные для кибернетической формы Вардена — вжимают его в кресло, оглушают. Все темнеет, выгибается углеродная скорлупа, трещат швы. Что-то врывается внутрь, и Варден понимает, что это шипы Цветка разрывают его корабль в клочья.

Генераторы уничтожены. Он утрачивает мощность.

Сознание Вардена снова исчезает на несколько секунд.

Интервал 3f30fb/12

Пробуждение начинается с низкоуровневых процессов. Они расползаются по телу, расставляют виртуальные маркеры, красные и зеленые. Зеленых намного больше — он будет жить. Есть и энергия. Низкоуровневые ИИ не могут понять, откуда, так как генератор киборга не действует, его повредила тряска. И все же решают, что Варден может вернуться. Пробуждают его сознание. После квантового аплинка к Конгломерату идет короткая информация: миссия продолжается.

Первое, что видит Варден, — паутина нейроводов, сплетенных над его головой в огромную сеть. Потом он начинает ощущать пол, подвижный и мягкий. Далеко в полумраке маячат стены. Варден приподнимается, осматривается. Он уже знает, что находится в тронном зале, в самом сердце Цветка.

Существо улыбается ему. Висит в воздухе, а толстые кабели нейроводов оплетают тело, входят под кожу на затылке, на висках, животе и бедрах; самка выглядит словно белая головка паука, тело которого растворяется в полумраке зала, тело которого и есть зал.

Варден приближается. Не замечает предохранителей, от существа его отделяют лишь несколько десятков шагов. Его кибернетические руки могут рвать стальные решетки, но он догадывается, что этого будет недостаточно. Существо пережило куда большее.

Мгновение он пытается сформулировать первый вопрос. Киборг не очень хорошо ориентируется в акустической частоте. Имурисама, должно быть, обладала плохой спецификацией, поскольку воссоздание колебаний амплитуды, слышимой для людей, оказывается непростым делом.

— Почему ты на меня напала? — с трудом спрашивает Варден и отдает себе отчет, что этот вопрос должен звучать не так. Поправляет себя: — Почему я еще жив?

Существо улыбается, объясняет. Она напала не на него, а на корабль. Кажется, Стратег попытался его использовать. В полиуглеродной капсуле, которую он создал для Вардена, были, по крайней мере, две смертельные ловушки. В воздухе укрывался нановирус — чудо техники, который должен был пожрать Цветок изнутри. Существу пришлось сбросить в пространство шип, уничтоживший капсулу, — так быстро распространялась инфекция. Проникни вирус внутрь, и Цветок мог бы не выжить.

Но это не все, у Стратега был и план «В». Двигатели антиматерии капсулы дублировались как бомба. Небольшая, тактическая, но взорвись она внутри защитных слоев, рядом с троном…

Варден шокирован. Не тем, что Стратег сделал, — он ждал от него подобного. Ведь войны не выигрывают угрызениями совести, а тот выиграл их вдосталь. Его по-настоящему застало врасплох то, что существо подвергло себя опасности и решилось пустить его в капсулу. Почему?

В ответ он слышит нечто, на что не мог надеяться:

— Мы родственники, Варден из Дейрона.

Аналитические процессы Вардена говорят, что это след, по которому ему должно пройтись. Человеческие существа всегда ценили примитивные клановые связи. Но большинство людей покинули Солнечную систему миллионы лет назад. Кто бы дотянулся своими корнями так глубоко, и возможно ли это? Старые разумы любили раз в какое-то время очищать себя; цифровая память никогда не гибнет, инкрементальности напластовываются миллионы лет, пока наконец прогресс в пространстве сохранения данных не перестанет поспевать, и придется чего-то лишиться. Может ли это существо оказаться в чем-то настолько другим? Как она справляется с такой длинной памятью?

Варден тянется к самым дальним уровням и выгребает свою генеалогию, список предков, человеческих и иных. Передает его самке, спрашивая, как такое возможно.

Она смеется. Говорит, что все несколько иначе, и она — родственник всем людям. Говорит, что ее имя — Гайя.

Варден отрезан от своих баз данных, но перед вылетом скопировал самую важную информацию. Благодаря этому он понимает: богиня-мать, самый старый, самый первый миф человечества. Сущая в разных формах во всех ранних культурах, общая подложка космогоний, таких, как иудейская, египетская, греческая, индуистская.

Мысли Вардена начинают путаться. Внутренняя аксиоматика его сознания не допускает существования сверхъестественных существ. Но после всего увиденного и после бессилия, с каким штурмовики анализировали находку…

Он смотрит вниз — на свои руки из углеродных поликристаллов, на четыре ноги, набухшие толстыми узлами синтетических мышц. В нем нет ни одной биологической клетки. Его сознание — сложное слияние тысяч других сознаний, коэкзистенцирующих в распыленном облаке вычислений. У него уже нет ничего общего с людьми.

Гайя улыбается. Это не имеет значения, она чувствует себя его матерью, даже если он заблудился, потерял себя в путешествии, длящемся уже эоны.

Варден спрашивает, поэтому ли она его впустила? Поэтому с ним разговаривает? Ведь в Конгломерате должны жить и другие человеческие гибриды.

Гайя говорит, что речь идет о простой вещи. О благодарности. Знает, что, если бы не Варден, они попытались бы уничтожить ее при первом контакте или сразу бросили бы на этой сгоревшей темной скале. Варден дал ей шанс, накормил собственным телом, и поэтому она должна дать шанс Вардену.

У нее есть надежда, что Варден оставит Конгломерат ради ее нового бытия. Просимулировав достаточно много биомассы и прогнав Стратега, Гайя планирует регенерировать Систему. Воссоздать Солнце. Сделать так, чтобы жизнь вернулась на Землю. Вардену она готова пожертвовать место в своем новом мире.

Варден отказывается. Объясняет, что все не так просто. Они предполагали его смерть возможной, а потому в корабль вошла лишь небольшая его часть — остаток его расчетного облака ожидает на кораблях Конгломерата. Он соединен с облаком тонким аплинком, опирающимся на квантовые точки, и когда погибнет, когда трансмиссия прервется, они отстроят его из последнего бэкапа, а потом дадут память обо всем до момента разрыва коммуникации. То, что пришло в Цветок, не является окончательным Варденом. Его смерть или возвращение к сущности ничего не изменит. Истинный Варден останется в Конгломерате.

Гайя выглядит разочарованной. Варден задумывается, каковы ее ограничения. Она манипулирует пространством лучше Первых, но одновременно мыслит по-человечески — не понимает таких простейших понятий, как виртуальная личность, хостируемая в разделенном облаке. Варден глядит с печалью на ее маленькое белое тело, скрытое в нейропроводной упряжи.

Галактическое дитя с силой богов.

Снаружи, за охранными чешуями Цветка, битва меняет ход. Варден видит сквозь соединения, как несколько штурмовиков Стратега приводят в действие странное квантовое поле, начинают одновременно быть и отсутствовать. Поле переменно, вариации существования кораблей мельчают, их разорванное бытие скоро перестанет оставаться квантовой функцией, сделается нульединичным, бинарным фактом. Но пока они сопротивляются всему оружию Гайи, пробились сквозь внешние лепестки и двигаются клином в сторону центрального свертка, где находится трон существа.

Это глубокая рана. Варден видит, что Гайя морщится от боли, бьется в сети нейронных кабелей.

В голове Вардена рычит Стратег, непонятно как перехвативший его аплинк. Сейчас. Нападай. Убей. Отвлеки. Варден стискивает кулаки, чувствует, как чешутся его конечности. Но отключает канал. Голос исчезает. Тем временем Гайя бросает в бой резервы. Новая волна кораблей вылетает из-под защитных оболочек Цветка, перехватывая у Стратега инициативу.

Варден решает, что ждать уже нечего. Приносит ей предложение Конгломерата: моментальное завершение битвы, возврат захваченной материи и энергии. В ответ они оставят ее в покое.

Гайя отказывается, что его не слишком удивляет. Она будет сражаться, чтобы сохранить полученное. У нее есть план, как использовать эти ресурсы. Варден не уступает. Пытается объяснить ей, насколько важен Конгломерат, что спасение информации гибнущей Вселенной — наиболее почетная миссия, какую можно себе вообразить. Она не должна им в этом мешать, должна помочь.

Она захлестывает его контраргументацией столь сложной, что он не может пробиться и через несколько первых фраз. Варден шокирован — даже не представлял, что существо умеет так мыслить. Проклинает свой маленький медленный мозг и тончайшую связь с мысленителями. Просит, чтобы она пояснила.

Гайя пытается. Субституирует сложные понятия простыми словами, сравнениями, которые Варден может уразуметь. Клеточный автомат. Энтропия. Разумность материи. Это максимальный уровень абстракции для Вардена-кастрата, Вардена, отрезанного от мощностей мысленителей.

Она объясняет ему еще раз. У истоков существования энтропия была минимальна, а ее рост — это часы, которые отмеряют время во Вселенной. Но энтропия не линейна, возникают пятна низших состояний, вызванные приложением негативной энтропии. Каждый живой организм мира носит в себе запас негэнтропии, организационной силы, способности упорядочивать материю вокруг себя. Негэнтропия — почти исключительно примета жизни, разума. Каждое существо обладает определенным потенциалом, который оно использует за время своего существования, а когда умирает, когда его негэнтропия исчезает, энтропия снова растет.

При определенном сгущении негэнтропии живое существо превращается едва ли не в бога, получает неограниченную силу управления управлению материей. Объекты неодухотворенные тоже могут обладать определенным зарядом, но это заряд, наследуемый после созданий; наследство, которое быстро расходуется. Конгломерат стар, в большинстве своем состоит из искусственных тел и искусственных разумов. Многие из них довольно пассивны, угнетены. У Конгломерата низкий негэнтропийный уровень. С другой стороны, она…

Варден задумывается. Не отсюда ли ее дикая мощь творения? Не благодаря ли этому она молниеносно выстроила Цветок?

Он начинает понимать. Гайя — это буровая шахта, соединенная с безграничным негэнтропийным океаном. То, что они видели в физическом мире, — лишь якорь, пролом. Но откуда взялся этот океан? Чью негативную энтропию она одолжила, чтобы изменить Конгломерат по своему образу и подобию, упорядочить его согласно собственной идее?

Гайя отвечает: у Вселенной.

Вардена снова заливает волна упрощенных понятий. Она объясняет ему, что существует приоритетное бытие, которое дает негэнтропию живым существам. Только таким образом удастся объяснить тот факт, что в начале мира энтропия была настолько низка, хотя все известные процессы ее увеличивают. Варден кривится: помнит, как раньше цивилизации использовали этот парадокс, чтобы придерживаться так долго, насколько возможно, детской идеи Творца. Он приводит контраргументы из целой вереницы логических ловушек, вытекающих из существования Творца, сущности приоритетной относительно остальных.

«Нет, не так», — протестует существо. Вселенная сама приоритетная сущность. Жизнь внутри нее — это жизнь кажущаяся, движения соответствий клеточных автоматов, составных частей. Вселенная спит, но никогда не забывает, поэтому время от времени ей приходится очищаться от информационных структур. Тогда приходит Они — ангел высокой энтропии, который готовит новый цикл.

Теперь Варден протестует. Нет никаких циклов, конец — это Большой Холод, когда даже время замерзает, поскольку все достигает нулевого уровня энергии, уже ничего не меняется. Вселенная не живет. Структура с такой большой поверхностью не может мыслить! Миллионы световых лет проходят, прежде чем гипотетический импульс пролетит из одной части Вселенной в другую. Чушь, чушь!

Чтобы принять это, ему пришлось бы изменить столько своих аксиом, что это невозможно физически. Сложные разумы выстраивают очередные уровни на определенных основаниях, извлеки эти основания — и все рассыплется.

Чушь. Варден стискивает кулаки.

Гайя хочет объяснять дальше, но вместо этого издает протяжный крик. Варден молнией бросается наружу, подхватывает свою информационную вену, получает образы с флота.

Сперва ему кажется, что некое пятно черноты пожирает Солнечную систему, планеты, астероиды. Что-то жадно всасывает каждый фотон, увеличиваясь невероятными темпами. Лишенный сложных сенсориумов и аналитических способностей, Варден лишь через миг-другой ориентируется в ситуации.

В сторону поля боя мчится сфера оригиан. Она вошла в систему, сталкивая планеты с орбит и втягивая несколько поврежденных кораблей в свои гравитационные колодцы по траекториям столь отвесным, что остальные борта Конгломерата должны включать полную мощность, чтобы не провалиться за горизонт событий.

Флот порскает перед оригианами, но многомерный Цветок Гайи не может уйти с дороги, он слишком медленный и связан собственной бионической сетью. Ее корабли встают боком к остаткам Конгломерата. Теперь ее интересует исключительно черная сфера, летящая навстречу все быстрее, как снаряд. Они тесно окружают Цветок, будут защищать его любой ценой.

Варден ощущает, как его квантовые связи рвутся. Излучение, изгибы пространства-времени, взрывы кораблей, исчезающих за горизонтом событий, — мир оригиан затмевает все своим черным величием.

Существо кричит, слои Цветка коллапсируют, охраняя зерно и ее.

Столкновение — тихо.

Варден гибнет в очередной раз.

Теперь ждет долго. Начинает верить, что смерть и правда выглядит именно так.

Интервал 3f30fb/13

Варден уже почти ее не видит. В нескольких десятках тысяч световых лет дальше, в месте, где некогда находилось сердце Млечного Пути, а теперь — в черной пустоте плывут стаи выжженных солнц. Гайя нынче — лишь виртуальный след на карте неба; настолько маленький, что даже сенсоры Аншиксиона ее не видят, необходимо более совершенное оборудование Имурисамы.

Они не одолели ее. Сфера оригиан уничтожила большую часть Цветка, но Гайя как-то сумела управиться с переплетением измерений и гравитационных потоков, вырвалась. Протягивая за собою останки истекающей соками биомассы, сбежала на темную сторону планеты. По крайней мере это Варден видел в записях битвы.

После пробуждения он соединился со Стратегом. Спросил, отчего его простили, ведь сперва он навлек на Конгломерат опасность, а потом еще и предал. Стратег казался позабавленным. Для него извинение было странным человеческим концептом, как и месть. Конгломерат потерял достаточно, с чего бы ему самому уничтожать очередную сущность? Тем более что Варден теперь, с некоторой точки зрения, — его наиценнейшее сознание. Он коснулся непонятного, ценной неассимилированной информации. В далеком будущем, когда Иорри коллапсирует этот универсум, чтобы в огне и грохоте породить новый, память Вардена окажется последним воспоминанием о существе, до которого им не удалось добраться.

Теперь Варден смотрит в глубокое пространство с наблюдательного уровня Аншиксиона. Вокруг него корабли Конгломерата, подсвеченные огнями двигателей, идут полным ходом в сторону симулируемого горизонта событий, все еще далекого и недостижимого.

Иорри ритмично пульсирует. Запасы энергии наконец начинают расти. Они потеряли половину кораблей, и теперь у них избыток сил. Сотни тысяч лет минуют, прежде чем Конгломерат станет настолько велик, чтобы ее вновь стало недостаточно.

Вардена не покидает мысль о том, что ему пыталась сказать Гайя. Ее отравленное знание, знание непонятое, то, что он отбросил, чтобы отстоять свои аксиомы. Конгломерат некогда отправился со спасательной миссией за любой информацией, но что, если существуют информационные состояния, которые не могут взаимно сосуществовать? Коррозивные данные, которые невозможно принять, поскольку они уничтожат те, что собраны раньше.

Внезапная печаль заливает холодной волной миллиарды разрозненных синапсов Вардена. С того времени, как Конгломерат призвал его к жизни, он много пережил, много утратил. Но последняя утрата по какой-то причине оказалась самой болезненной. Он еще никогда не чувствовал так сильно, что миссия Конгломерата, собирание информации об умирающем мире и создание подвижного оазиса низкой энтропии, который потом улетит в новый универсум, — идеалистическая ерунда. Они не сумеют отыскать все. И не все, что отыщут, сумеют забрать с собой. После реоригинации не воссоздадут реальность столь же богатую, как та, что их породила, — лишь собственные, примитивные воспоминания о старой Вселенной. А если их дети совершат следующую реоригинацию, возникнет калька кальки, система еще более бедная.

Варден глядит в последний раз в пустоту, туда, где они оставили Гайю. Чувствует, как в его цифровой разум тихо прокрадывается Они.

Холодно и темно. Корабли Конгломерата плывут в чернильном океане без звезд, которые могли бы указать им дорогу, без туманностей и галактик, ведомые далеким сигналом Иорри.

Это последние минуты Вселенной, скованной тепловой смертью.

Рафал В. Оркан

ЛУННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ КНЯЗЯ КОРДИАНА

(пер. Владимира Борисова)

Часть первая и, вероятнее всего, последняя

С тех пор как ученым мудрецам — мастерам чародейской профессии — удалось создать первого Духа с разумом, превышающим человеческий, который создал другого, еще более разумного, а тот следующего и так далее, мир начал меняться в таком устрашающем темпе, что преобразовался и переместился очень далеко от того, в котором мне довелось родиться, и я никак не могу к нему привыкнуть. А тертая брюква как была, так и остается моим проклятием.

— Как ты думаешь, Терпеклес, — обратился я к своему джинну, — скоро этот мир разлетится в клочья под напором гигантской массы абсурда, которую удалось сотворить за короткий отрезок времени? Ведь еще мой дед, неутомимый исследователь, путешественник и картограф, собираясь в вояж, нанимал целый табун батраков, запрягал лошадей в подводы, надевал шерстяные портки и плащ, подбитый лисьим мехом. А сейчас что? Даже половины этого не нужно. Впрочем, пусть звезды светят над его душой, куда бы она ни улетучилась. Что касается моей, я точно знаю, что дюжина ее копий хранится на складах Заупокойной Службы в каждом большом городе, не говоря о моей собственной замковой сокровищнице. Но зачем это вечное, упорное хранение, раз тертая брюква на тарелке представляется мне воплощенным адом, капустной агонией чувств, а прежде, чем мой чрезмерно уязвимый желудок привыкнет к иной пище, это чудовищное блюдо полностью отравит мое существование. Говорю тебе, Терпеклес, завтра на рассвете я лишу себя жизни. Окончательно!

— Как пожелаете, господин, — ответил джинн, шипя из бутылки. — Приготовить кинжал?

— Ооох… — выдавил я из себя вздох, после чего сорвал с воротника салфетку и бросил ее на пол. — Моя жизнь утратила смысл.

Спрятав лицо в ладонях, я начал беззвучно рыдать, ибо как испытывать радость в мире, где почти все возможно, а люди беззаботно лишаются тел, переходя в состояние духа, пребывая в котором не делают ничего — только сплетничают, болтают, ворчат и обмениваются рецептами любимых блюд, которые давно, как существа бестелесные, не потребляют.

— Чистое безумие, — буркнул Терпеклес из бутылки, заразительно зевая.

Я никогда его не спрашивал, но мне сдается, что джинны читают мысли.

— Довольно, Терпеклес, — сделал я ему замечание. — Ты вводишь меня в состояние эмоционального истощения. Занялся бы чем-нибудь.

— Соблаговолите извинить, господин. Я приготовлю ванну с пузырьками.

Говоря это, он пронзительно зашипел и выпустил из бутылки облачко синеватого пара. Я же удалился в спальные апартаменты, где на пять минут предался объятиям меланхолии. Я не позволял себе подобной слабости чаще, чем раз в неделю, да и то за исключением периодов длинных праздников и торжеств в замке, на которые традиционно приглашал всю округу; по крайней мере, пока люди оставались людьми настолько, чтобы не слоняться бесцельно по бездорожью астрального пространства, в настоящие дни все более удушливого и несносно шумного. В конце концов на устраиваемые мною приемы соседи перестали ходить, за исключением нескольких глухих и беззубых старцев да пары толстых баб, которые не признавали современность. Это вынудило меня принять несколько очень решительных шагов, вплоть до полного отчуждения от черни, что вызвало, однако, неустанное сползание в упомянутую меланхолию и значительно усилило этот недуг.

Таким образом, я оказался в моей согреваемой постели, по пояс погруженный в теплую ванну с пузырьками, над созданием которой усердно трудился Терпеклес — если для него вообще что-то может составлять труд.

Должен сказать, что мне довольно часто случалось забывать о божьем свете. Тогда я блуждал по моему замку, минуя портреты предков и пыльные доспехи, покрытые паутиной подсвечники и вековые канделябры, проходя через бесчисленные комнаты, — внутренности многих из них все еще оставались для меня загадкой, — не отдавая себе в этом отчета. Я поднимался по лестницам или опускался в глубины подземелья, мыслями блуждая в далеких странах, страстно описанных моими предками. Как же я тосковал об этих приключениях и путешествиях в неизвестные страны, о которых можно было лишь мечтать, поскольку в нынешние времена мир не имел никаких секретов от людей, не было никаких таинственных континентов для открытия, исследования и тщательного описания, не осталось ни одного настоящего белого пятна на карте.

И вот, когда я сидел в лохани, меня осенила гениальная мысль, пришло настоящее озарение, чему я, несомненно, должен быть обязан успокаивающим действием Терпеклесова ванного искусства, на которое я отреагировал возгласом радости, способным пробудить от вечного сна всех обитателей замкового склепа. Я решил, что отправлюсь в путешествие, которого не совершал ни один человек, включая моих во всех отношениях замечательных предков.

Я совершу путешествие на Луну.

* * *

Мы тут же начали приготовления. Терпеклес занялся всем, что требовалось для того, чтобы оторвать нас от скального навеса, на котором замок держался добрую пару столетий. Я же, оставив джинну скучные технические подробности, сделал соответствующие покупки. Прежде всего приобрел новый крапчатый халат с кармазиновыми отворотами, поскольку старый, уже побитый молью, давно полинял. Прикупил также обувь для путешествия и несколько шляп: пару для непогоды, одну солнцезащитную и изысканный цилиндр — на случай, если на Луне придется встретиться с тамошней аристократией или хотя бы местной богемой.

Разослав астральной почтой всем знакомым сообщение о запланированном путешествии, я приступил к наиважнейшему, а именно — к торжественному прощанию с Землей, что и исполнил, употребив четыре бутылки полусладкого вина. Затем я отправился спать, чтобы на следующий день, в предрассветных сумерках, распорядиться о не менее торжественном старте нашей экспедиции.

Сам вылет был чрезвычайно волнующим переживанием, хотя Терпеклес старался не проявлять эмоций, которые владели мной. А остаток длинной дороги на Луну, наоборот, выглядел слишком бледно, поэтому я позволю себе умолчать о подробностях этого сверх меры продолжительного странствия. Из чисто хроникерских обязанностей я должен вспомнить лишь о стае космических драконов — существ как тупых и скучных, так и чудовищно ленивых (ни один из них не удосужился хотя бы повернуть морду в нашу сторону, несмотря на то что я бросал им с крепостной стены куски жирной говядины, что, с моей стороны, было лишним беспокойством). Также мы миновали несколько падающих звезд (ничего важного) и одну зодиакальную приблуду в виде голодного льва — а я только что неосмотрительно лишился вкусного мяса! — которого я был вынужден, хочешь не хочешь, укротить с помощью бича и табуретки, как учил меня когда-то мой незабвенный прадед.

На Луну мы добрались под вечер, сразу после обеденного чаепития. Замок поставили на широкой равнине, желтой и поросшей странными низкоствольными растениями, напоминающими деревянные колышки, какими обычно закрепляют тросы при установке палатки. Эти же торчали без видимой причины, будто сами выросли из лунной почвы, поэтому я принял их за местную флору. Я немедленно принял решение отправиться наружу в исследовательских целях. Но, прежде чем успел подготовить необходимое для таких эскапад снаряжение, к воротам замка начали подходить туземцы. Я приказал Терпеклесу опустить подъемный мост, поднять решетку и раскрыть врата, сам же расположился в аудиенц-зале, чтобы достойно принять наших гостей. На случай, если они окажутся представителями местного простонародья, — я учитывал и такую возможность, — взял с собой «Словарь плебейских терминов» и «Альманах деревенской риторики», оба авторства знаменитого лингвиста-органиста Монтрея.

Наконец двери раскрылись, и в комнату вошли четыре личности весьма экзотической внешности. Они напоминали ровно спиленные высотой около метра пни, покрытые гладкой корой песочного цвета, и передвигались в вертикальном положении благодаря трем корнеподобным конечностям. В верхней части у них имелись гибкие ветви, тоже в количестве трех, одинаковой длины и лишенные меньших веточек или хотя бы видимых утолщений, выступающих сучков. Все они — в комнату вошла целая дюжина этих существ — казались мне одинаковыми, отличить их друг от друга было невозможно.

— Витайте, лунные кумовья, — начал я, держа в каждой ладони увесистый том. — Вот кадка пойла высшей пробы, дык заморская, спробуйте. Сидайте у стола, вы же в мои пороги, аки ангелы-пилигримы, дык и я вам кривды не дам, а угощу. Тута все для всей громады. Чтоб уж вы, кумы, не болтали, что у князя Кордиана ветер в амбаре.

Они посмотрели друг на друга, затем один вышел вперед, обратившись ко мне чуточку униженным тоном, чрезвычайно учтиво, взвешивая и тщательно проговаривая каждое слово; говорил он долго и таким стародавним стилем, что я не сразу понял смысл продолжительного выступления. Наконец до меня дошло, что мой гость пытается завуалированным способом объяснить, что не понял ни слова из того, что содержалось в моей приветственной речи.

Тогда я искренне и с облегчением рассмеялся. Извиняющимся жестом дал понять, что это недоразумение произошло по моей вине.

— Прошу меня извинить, дорогие лунные жители, — сказал я. — Я не был уверен, что имею дело с цивилизованными людьми. Теперь вижу, что я плохо начал. Постараюсь более…

На этих словах все двенадцать лунян вдруг застыли, вытаращив глаза и стискивая свои деревянные губы. Я решил, что они будут так стоять до Судного дня, но они расслабились, и я вскоре снова услышал тихое скрипение их тел, когда они начали нервно вращаться вокруг собственной оси, словно не зная, что делать дальше.

— Хмм… — начал я, — кажется, я сказал что-то неуместное?

— Да нет! Нет! — с треском запротестовали они.

— Ничего подобного!

— Что вы!

После их преувеличенно экзальтированных уверений я немного успокоился и предложил им занять места за длинным столом. Я не знал толком, чем их угостить, поэтому приказал Терпеклесу ограничиться наполнением бокалов красным вином высшего качества: жизнь меня научила, что любую неловкость можно разрешить по рекомендации мудрых предков, а от деда и прадеда в моем замке это означало упоить гостей nomen omen («в пень»).

Когда кровь и живица ударили нам в головы, разговор потихоньку наладился, и я наверняка получил много интересных сведений о жизни на Луне, однако запомнил из сказанного немногое. Все-таки время для меня было позднее, а вино слишком молодое, и потому — в результате — в моей памяти осталось лишь то, что гости, а одновременно и хозяева, называют себя лесельчанами. Чем дольше мы сидели и чем больше пустых бутылок становилось в неровном ряду у края лавки, тем их поведение становилось свободнее, а речь — откровеннее.

* * *

На следующее утро я проснулся от страшного стука в голове. Лишь через несколько минут сообразил, что этот стук связан не только с ощущениями, вызванными вчерашней попойкой — кто-то настойчиво колотит в двери спальни.

— Кто там? — простонал я.

— Это я, господин, — раздался голос верного джинна. — Один автохтон ожидает вас в гостиной.

— Мы договаривались о встрече?

— Он утверждает, что да.

Я схватился за голову, чтобы хоть немного успокоить вращающуюся перед глазами комнату, но это не помогло.

— Мы так и будем разговаривать через двери, Терпеклес?

— Я не хотел входить без разрешения…

Уже через минуту джинн висел надо мной, крутясь вместе с фиолетовым балдахином ложа и лишь усиливая этим преследующие меня болезненные ощущения.

— Сейчас запарю травки, — заверил он меня прежде, чем я смог произнести вслух свое пожелание, и добавил: — И приготовлю восстанавливающий завтрак. Пригласить туземца позавтракать с вами?

— Только чтобы он ничего не говорил, — ответил я. — Или нет. Покорми его в гостиной… Впрочем, чем они, собственно, питаются?

— Думаю, водой и солнцем. А также принимают минералы… в какой-либо форме, — угадывал Терпеклес. — Спрошу его, может, не откажется от яичницы.

Тут меня начало тошнить, поэтому я опущу остальные события этого утра, как малосущественные и не слишком подходящие для публичного оглашения. Позволю себе перейти к моменту, когда солнце уже висело в зените, а из открытых окон в замок залетал мягкий освежающий ветерок. Мы вышли из замка — я, мой проводник лесельчанин и сопутствующий нам в своей бутылке Терпеклес — на песчаный тракт, ведущий прямо к большому городу, стены которого скрывались за пологими холмами.

Оказалось, что вечером, когда мы хорошо развлекались, опорожняя запасы родового винного погреба, угощавшиеся лунные жители обещали проводить меня в свою столицу и, насколько возможно, показать все ее прелести. Лесельчанина, прибывшего за мной утром, звали Жердин. Внешне он ничем не отличался от своих земляков. Во всяком случае, от тех, которых я видел до сих пор.

Архитектура города, который жители называли Древоградом, существенно отличалась от земной. Прежде всего, дома там без крыш, а стены вырастают из лунной почвы, принимая самые разные, иногда неправдоподобные формы. Когда мы шли по центру города, я заметил небольшие группы лесельчан (они по-прежнему казались мне одинаковыми), красящих эти стены зеленой краской. Я спросил моего проводника, что происходит, совершенно не акцентируя на этом внимания, а он ответил — не без промедления и с видимым нежеланием, — что ночью тут случаются проблемы с местными вандалами и хулиганами. Затем резко оборвал разговор на эту тему и ловко избежал его продолжения, обратив мое внимание на многочисленные развлечения, такие как театр в самом центре столицы, окруженный буйной растительностью, зрительный зал которого заполняли ряды смотрящих действо лесельчан; а также настоящий лес вертикально торчащих, ровно спиленных пней.

Сначала я не заметил ни сцены, ни актеров. Мне показалось, что это очередная галерея, заросшая декоративными деревцами. Однако через минуту мне бросилось в глаза особенное поведение этих деревцев: они двигались в такт музыке, можно сказать танцевали, а когда я стал за ними наблюдать, дождался и прекрасно декламированных стихов, и разыгрываемых с большой выразительностью сценок — как трагических, так и комических по содержанию.

Я спросил моего проводника, что это за особенные актеры, обращая внимание на их буйные полнолистные ветви, какие было бы напрасно искать у гладко отесанных лесельчан. Он лишь пожал своими тремя сучковатыми плечами, словно не разумел, о чем говорить. Казалось, Жердин вообще не понимал моего интереса, а поскольку я не отступался, он явно встревожился, затем нервно сказал, шепча мне на ухо:

— Ну что же вы! Об этом не годится разговаривать в обществе.

Это признание меня смутило, но я все-таки продолжил спрашивать моего собеседника, потому что его поведение казалось мне, по крайне мере, интригующим.

— А что в этом неприличного? У вас лишь по три коротко обрезанных ветви без листьев, головы сверху такие плоские, будто спиленные: на них можно подавать напитки, как на подносах в кафе… А ветви этих актеров вьются, словно дородные короны. Ваши тела покрыты корой простого цвета и простой фактуры, а у них кора в цветную крапинку… И что же в этом, повторяю… неприличного?

Жердин закрыл глаза, обвил себя ветвями и застыл так глухой как пень, к моим аргументам. Так что мне пришлось прекратить расспросы по этой, очень щекотливой для него теме, и я примирительно сменил ее на более универсальную — начал с разговора о погоде, а дальше все пошло само собой, и мы опять бродили по городу прогулочным шагом, любуясь изящно выращенными жилищными деревцами и клумбами с прекрасными цветами.

По дороге я снова наткнулся на очередных лесельчан, отличающихся внешностью от моего проводника: они немного напоминали актеров, которых мы видели недавно, но их кора не имела и следов цветных крапинок, вместо этого ужасая окраской грязной земли и множеством неаппетитных наростов, сучков, утолщений, даже какого-то типа паразитических грибов. Этих лесельчан — если это действительно были они — я замечал в затененных переулках и замусоренных засохшей листвой воротах запущенных домов. Я пробовал деликатно осведомиться у сопровождавшего меня Жердина об этих тупо глядящих на нас бедолаг (все они, казалось, были одурманены и печальны, а может, даже больны), но он снова смутился и всячески пытался убедить меня в том, что ничего такого не видит, и что все лесельчане до тошноты одинаковы. При этом он смотрел на меня таким умоляющим взглядом, что я сжалился над ним и ни о чем более не спрашивал.

Следующим пунктом нашей прогулки стало роскошное здание городской библиотеки. Построенное — или, скорее, выращенное — вокруг огромного дерева с тысячами полок, на которых теснились глиняные плиты, оно произвело на меня сильное впечатление. Однако я не был готов погрузиться в столь тяжкое чтение: плиты были дьявольски неудобны, а их вес превышал разумные границы. Опасаясь, что меня может раздавить тяжесть многочисленных произведений, я решил покинуть библиотеку, отказавшись от знакомства с местной литературой. Но, прежде чем я успел сообщить об этом проводнику, он извинился передо мной и, объяснив это безотлагательными делами, сбежал из библиотеки, оставив меня там на целых два с половиной часа — одного, если не считать заполненной джинном бутылки.

— Здесь есть Отдел запрещенных книг, — шепнул мне Терпеклес из-под пробки.

— Где? — Я огляделся, но всюду виднелись лишь открытые и доступные для каждого полки, тем более что глиняные книги нельзя было унести.

Я нервно постучал ногтем в стекло, взбалтывая джинна. Терпеклес немного помутнел.

— Под землей находится тайное помещение, — ответил он. — Вход скрыт за одной из плит.

— За какой?

— Сборник высеченной поэзии под названием «Стеши все сучья, о, ровный Шест!» — пояснил Терпеклес, после чего передвинул плиту вбок, открывая лестницу, ведущую вниз, в темный коридор.

Делать мне все равно было нечего, а Отдел запрещенных книг предвещал хоть какую-то интригу, поэтому я, недолго думая, отправился в глубь мрачной бездны подземного туннеля.

В подземелье библиотеки пахло старой бумагой. Хорошо выструганные полки были заполнены настоящими бумажными книгами. Я взял в руки первую попавшуюся, стряхивая с нее толстый слой пыли. Корешок книги оказалось труднее всего очистить от пыли, но я все-таки смог прочесть, что там написано. Это был какой-то исторический трактат о лунной экономике давних времен. Тут я должен признаться в одной моей слабости. Поспешное чтение, особенно в неудобных условиях и без спасительного в таких случаях напитка под рукой, мне не очень нравится. Поэтому я ограничился перелистыванием этой и пары других книг.

Речь в ней шла о торговле драгоценной корой неких краснокоровцев, а также о разведении дурнокоровцев: сдается, это какие-то местные скотины. Там рассказывалось об истории, давней культуре, а также о биологии лунных жителей. О промышленных способах использования дурнокоровцев в качестве источника сырья и в роли тягловых, рабочих животных. В книгах поновее — судя по виду — я наткнулся на упоминания о «шероховатых лесельчанах» и о «пятнистых лесельчанах». Были еще разные отсылки к «гладкокорным лесельчанам», но я не смог разобраться в этих подробностях.

Некоторое время я потолкался возле полок, но количество пыли, которой я надышался, превысило возможности моих слабых легких, и мы покинули подземную библиотеку, чтобы среди глиняных плит ждать возвращения Жердина.

Одно заставило меня задуматься: что случилось и почему эти скромные, казалось бы невинные по содержанию, книги оказались спрятаны и недоступны? Я боялся об этом спрашивать.

* * *

Вечер мы провели в замке. Терпеклес скрашивал мне время пением, я же отдавался роскоши сладкой лени. Очередной день прошел в спокойных прогулках и — всегда полных особенного напряжения — разговорах с жителями Древограда.

Я ничего не смог узнать о семейной жизни туземцев, но предполагаю, что размножаются лесельчане в каких-то овеянных тайной обстоятельствах, поскольку нигде не встретил детей лунян. Никаких детских площадок, школ, брошенных кукол, лавочек с мороженым или сахарной ватой; нигде никаких следов детских игр и шалостей. По улицам друг за другом не гонялись маленькие лесельчанчики, хватая за ветки или дразня своих младших приятелей. Никакого гама, плача или смеха от удачных шуток или проказ. Никаких следов пеленок, удерживающих неконтролируемое сцеживание растительных соков, ни колясок, в которых спали бы — плотно завернутые в ивовые конвертики — маленькие, тоненькие, как прутики, чада. Походило на то, что лесельчане просто вырастали из почвы, поднимаясь из нее сразу в виде больших и дородных пней. Я боялся допытываться подробностей, потому что нельзя было догадаться заранее, какой из моих вопросов вызовет у хозяев страх или ярость, и какие именно нюансы станут причиной такой реакции.

Вечером следующего дня я предложил Терпеклесу прогуляться по Древограду, на этот раз без проводника. Джинн принял приглашение неохотно. Клубился в своей бутылке и пускал винтом сердитые дымки, приобретая все более темный цвет. Но, не имея причин возразить, согласился. Однако при этом он упорно молчал, пока мы не углубились в лабиринт городских улочек, где, неторопливо шагая, я попытался начать необязательный разговор о несомненных красотах местной архитектуры.

Небо потемнело, и наступила ночь, освещаемая лишь скупым блеском развешанных тут и там фонарей. На этом романтическом фоне произошло мое первое настоящее приключение, с тех пор как мы высадились на Луну. И вот, когда я так шел с бутылкой в руке и плащом, переброшенным через плечо, достойно, как пристало чужеземному князю, на моем пути стал индивид, принадлежащий к той особенной разновидности лесельчан, представителей которой мне довелось увидеть на сцене местного театра. Буйная заросль венчала верхушку существа, а кору украшали привлекательные крапинки любопытной фактуры. Лесельчанин особенным жестом протянул одну из своих богато покрытых листвой ветвей, после чего обратился ко мне мелодичным голосом:

— Погладить?

— Слушаю? — ответил я вежливым вопросом.

— Хочешь глажу-глажу?

Широко разведя ладони, я одарил встреченного лунянина искренней, но экономной улыбкой.

— Кажется, я не очень понимаю, что вы предлагаете…

— Глажу-глажу? Погладить? — продолжал он, сильно жестикулируя, а я по-прежнему не понимал, о чем идет речь. — Хочешь поветвиться? Увлажниться? Посочиться? Закорошипиться?

Наверное, я выглядел совсем растерянным, потому что лесельчанин опустил веточки и затряс кроной так, что с нее полетели листья.

— Тянем корень, антракноз тебя побери! — сочно выругался он. — Хочешь всадить кол в дупло или нет?

Я отпрыгнул от него, прикрываясь плащом.

— Загвоздка в том, — защищался я, — что я здесь лишь турист, и у меня совершенно нет времени…

Ничего лучше в создавшейся ситуации я придумать не смог. Быстренько отвернувшись, я направился в противоположную сторону, выбирая новый путь, вниз по темной улочке. Терпеклес весело зашипел и сразу разговорился, но говорил так не к делу, что я позволю себе пропустить его ничего не стоящие выводы и сразу перейти к следующему приключению, которое разыгралось чуть позже.

Мы углубились в район ушедшей в прошлое красоты. Дома казались поблекшими, сухие листья трещали под подошвами, на стенах и бордюрах виднелись наросты старой живицы. В запущенных воротах и переулочках толпились лесельчане другой разновидности, их я тоже видел раньше. В общем, они напоминали только что встреченного необструганного лунянина, но отличались от него отвратительно запаршивевшей корой и небритым мхом, рахитичностью ветвей и вульгарностью вздутых сучков. Хилые корни подгибались под кривыми пнями, а на листьях нездорового цвета можно было заметить отвратительные лишаи. Затем один за другим они начали приближаться ко мне, грозно кивая неухоженными кронами, торчащими в разные стороны, так что мурашки побежали у меня по хребту. Даже сидящий в бутылке Терпеклес утратил на минуту прозрачность.

Один из них перекрыл мне дорогу:

— Заблудился, мякиш?

Я ответил, что все в порядке, и я благодарю за помощь. Но их собралась целая толпа, и эти подувядшие дылды окружили меня со всех сторон.

— Это не безопасная улица для такого шикарного чужеземца, — любезно заметил один из них. — Тут могут причинить кривду такому господину. Злодеи все листочки оборвут, а то и кору сдерут. Могут господину и живицу пустить…

— Благодарю за предупреждение. Прошу меня извинить, уважаемые, но мне надо идти…

— Не торопись. Постой немного. А что у тебя за пазухой? Бутылочка?

Может, я еще не вспоминал об этом, но природа одарила меня чрезвычайной наблюдательностью, а сверх того — исключительной бдительностью, поэтому я вовремя заметил, что меня поджидают крупные неприятности. Благодаря унаследованным от предков умениям в рукопашных схватках и небывалой ловкости я смог предпринять ряд удачных и результативных действий, приведших к победе над нападающими, а поскольку я не люблю дешевой похвальбы, позволю себе опустить детали этой стычки; достаточно того факта, что я вышел из боя со щитом и без единой царапины, что может походить на чудо, учитывая, какие острые ветки мне пришлось выкручивать в поте лица, какую жесткую кору отбивать кулаками и какие затвердевшие корни подсекать точными пинками, чтобы выйти из схватки целым и невредимым. После всего этого даже джинн поздравил меня с отвагой и сноровкой в бою.

Когда спал боевой пыл, и Терпеклес вернулся в свою бутылку, мы поспешно направились в центр Древограда, где застройка росла пышнее, а свет лампионов мягко разливался по околице, что поначалу подняло мне настроение. Каким же было мое удивление, когда я увидел на улицах толпы лесельчан (на этот раз обыкновенных, ровно и чисто отесанных) с кистями и ведрами, полными краской, каждый из которых выписывал на стенах различного рода лозунги, призывы и явные оскорбления, направленные — если меня не подвело зрение — против их покрытых листвой родственников. Чего там только не было… «Шероховаты психопаты! Вон!», «Оборвать ветки!», «Бог ненавидит листья», «Позор пятнам на коре», «Нет ничего БОЛЕЕ ужасного, чем его уродливая кора», «Цветнокоровцам наше решительное НЕТ!», «Древоград только для настоящих лесельчан!», «Шероховатое и пятнистое — на Землю!», «На деревьях, вместо листьев, висеть будут пятнисты».

В ужасе я шел далее, минуя рисующих лесельчан. Казалось, что все они, без исключения, выбрались ночью из домов, чтобы испоганить город обидными и призывающими к ненависти лозунгами. Их было множество, самых разных: «Уничтожай шероховатов!», «Листья — это гадость», «Гладкая кора — правильная кора», «На погибель сучьям!», «Хороший шероховат — мертвый шероховат», «Разнокоровцев в печь», «Да сгниют вражеские пни!» и десятки, а может, и сотни других, намного худших.

Когда я попробовал спросить одного из лесельчан о причине такого поведения, тот скрипнул на меня и разразился проклятием. Я спрашивал других, ходя от одного к другому, но каждый реагировал на мои недоумения почти открытой агрессией. Не желая более подвергать себя риску, я принял решение вернуться в замок, где, заперев двери на четыре оборота, с помощью двух бутылок вина обдумал результаты последних прогулок по улицам Древограда. Я был так взволнован, что долго не мог заснуть. К счастью, голубая кровь, которая течет в моих жилах, менее чувствительна к бурным страстям, нежели кровь простонародья, что позволило мне к полуночи успокоить потрепанные нервы и уложить тяжелую от впечатлений голову на подушку, приняв заслуженный сон.

Утром я встал, утомленный ночными медитациями. Однако любопытство победило, и я решил еще раз выбраться из родового замка, чтобы иметь возможность собственными глазами убедиться в том, как сегодня — после ночи совершавшихся во всем городе актов вандализма — выглядит столица. Оказалось — и это я принял не без удивления, — что выглядит как обычно. Все вокруг поразительно напоминало то, что я застал в первый день моего пребывания на Луне: жители спокойно протаптывали свои ежедневные стежки, немногочисленные лесельчане заканчивали закрашивать зеленой краской стены древодомов. От неприличных надписей, столь многочисленных, почти не осталось следа. И снова все были чрезвычайно вежливы, любезны, благовоспитанны и необычайно осмотрительны в поведении. Тут и там виднелись покрытые листвой лесельчане, которые беспрепятственно передвигались по улицам города, и никто, по крайней мере на первый взгляд, не обращал на них внимания, будто они абсолютно ничем не отличались от типичных гладкоствольных представителей вида.

Я ничего не понимал. Какие особенные изменения происходили в туземцах в сумерках, что по ночам из них вырывались наихудшие черты характера, в то время как днем все они оставались до такой степени слепы к отличиям своих родственников, что человеку, наоборот, становилось тревожно?

Одним из моих несомненных достоинств является смелость в поднятии неудобных вопросов, так что я принялся спрашивать встречаемых древоградцев об их сложном, переменном как лист на ветру отношении к родственникам с обильными шевелюрами и о событиях минувшей ночи.

— Тссс… — только и прошелестел мне первый спрошенный.

— Перестаньте! — приказал второй.

Кровь забурлила в моих жилах, но — по причине моей боевой и несгибаемой натуры — я не мог сдаться так легко.

— Вы с ума сошли? Говорить о таких делах при свете дня? — хоть как-то откликнулся следующий встреченный мною обитатель Луны, хотя по существу ничего не сказал.

— Это не тема для разговора, во имя Наивысшего Пня!

— Ничего не видел, ничего не знаю…

— Это не у нас. Наверное, вы что-то перепутали.

— Вы о чем? — спросил другой, но при этом был испуган как доска перед распиливанием.

— Все лесельчане одинаковы, вы понимаете? Одинаковы! У нас царит всеобщее равноправие, понимаете? И прошу это запомнить. — Казалось, этот был очень возбужден, но держал себя в руках.

Другие попытки разговоров не принесли ничего нового.

Совершенно растерянные, мы с Терпеклесом решили, что нам не удастся найти общий язык с лесельчанами, потому что они, видимо, или глухи как пень к некоторым вопросам, или, наоборот, до абсурда чувствительны и обидчивы. Это очень напомнило мне тетушку, с которой я давно не виделся: она была истеричкой, каких поискать, и я не без причины порвал с ней все дружеские контакты.

На следующий день я решил улететь, чтобы посвятить себя изучению других районов Луны. А поскольку перед очередным путешествием нужно как следует выспаться, вернувшись в спальню, плотно затворил окна и отправился в объятия Морфея.

* * *

Примерно в обед меня разбудила суматоха около замка. Сняв с глаз повязку, я раздвинул портьеры и выглянул в окно. Во дворе толпились явно взбудораженные чем-то лесельчане: настоящий лес колышащихся колышков.

— Что это за скопление под окнами? — спросил я Терпеклеса, который тотчас появился в облаке синего пара за мной.

— Я как раз хотел сообщить… — пояснил он. — Они утверждают, что это Обвинительный комитет, и требуют впустить их в замок.

— В мой замок? Требуют? Что за манеры?

Терпеклес пожал плечами и посерел в районе пасти.

— Что за манеры? — повторил я намного громче, на сей раз высунувшись из окна и адресуя свой вопрос толпе лунных жителей.

Те отвечали мне громким общим поскрипыванием и стуком в двери. Некоторые даже позволили себе невежливое сплевывание соком на мостовую.

Я не выдержал. Сначала отругал джинна — может, излишне — за то, что он оставил ворота открытыми и подъемный мост опущенным, так что непрошеные гости не имели никаких проблем с проходом внутрь. Затем я позволил себе некоторую дозу недостойного поведения, нервно швырнув старый позолоченный канделябр на каменный пол и устроив тем самым невыносимый грохот.

— Вы нервничаете, мой господин, — констатировал Терпеклес извиняющимся тоном. — Мне удалить незваных гостей?

— Упаси Боже! — закричал я, не на шутку испугавшись и представив, на что способен мой слуга, если позволить ему действовать, не отягощенному благотворным бременем человеческой впечатлительности и морали.

Я приказал джинну тотчас впустить рассерженную толпу и как следует угостить, а также передать, что я появлюсь в аудиенц-зале, когда буду готов.

После необходимого омовения и облачения в подходящий случаю костюм я спустился в комнату, где толпились лесельчане. Я любезно приветствовал их и предложил сразу изложить цель визита, предполагая, что столь массовое прибытие и видимое невооруженным оком возбуждение таит далеко идущее недоразумение. Объяснения, которых я дождался после долгой и полной нервных выкриков минуты, заставили меня задуматься и осознать, что объяснение со столь чуждой культурой, если и возможно, способно породить большой или малый конфликт.

Ибо я узнал, что, по мнению входящих в состав Обвинительного комитета лесельчан, я глубоко обидел проживающих в Древограде лунных жителей своим недостойным поведением. Оскорбления, которые с первой минуты посыпались в мой адрес, утвердили меня в мнении, что это не со мной и не с моим поведением что-то не в порядке, а проблема заключается в самих лесельчанах.

Так, по словам моих гостей, я проявил по отношению к местной культуре сокрушительное отсутствие уважения, используя запретные, несказанно отвратительные слова. Какие? Этого я не сумел от них добиться. После долгих расспросов с моей стороны они смогли лишь объяснить, что слова эти касались возмутительных оценок самих граждан Древограда. Когда я, тоже с возмущением, заявил, что ничего подобного в моих намерениях не было, и что я удивлен высказанными мне упреками, они один за другим чуть ли не бросились на меня, гневно поднимая ветки и угрожая неясными последствиями. Затем они начали кричать и обвинять меня в упорном продолжении неуважения их обычаев, что, по их мнению, выразилось в использовании тех слов, которые я только что произнес, а я по-прежнему не имел ни малейшего понятия о том, что они имеют в виду.

Я попытался защититься, объясняя, что недостаточно знаком с принципами, которыми управляется общество Древограда, или шире — Луны, а они начали бросать в меня чем попало и тем, что оказалось в пределах их веток: в ход пошли стулья и табуреты, бокалы, вазы и тарелки, даже проклятая брюква, которую Терпеклес как всегда забыл убрать. Закрывшись руками от внезапной атаки, я защищался как мог, извиняясь сам не знаю за что и прося хоть как-нибудь объяснить, что в моих словах их оскорбило. Однако они не хотели меня слушать и, несомненно, дошли бы до линчевания моей особы, если бы не внезапное и счастливое для меня — как оказалось через минуту — вторжение очередной группы лесельчан, удержавшей членов Обвинительного комитета от наихудшего.

Вновь прибывшие изволили представиться как Оборонительный комитет. Эти, в свою очередь, бросились к моим ногам и стали извиняться, умоляя о прощении и убеждая, что их земляки не имели злого умысла.

— Но как же? — вопросил я, совершенно сбитый с толку. — Почему тогда я стал объектом этих жестоких атак и необоснованных оскорблений? Какой другой умысел могли иметь эти разбойники, ворвавшись в мой дом и осыпая меня ругательствами?

Тотчас мне пришлось выслушать целую литанию извинений и объяснений, согласно которым члены Обвинительного комитета ненадлежащим образом рассмотрели мое дело и сами совершили возмутительную оценку моей личности. Один из новоприбывших, кланяясь, выступил вперед и обвинил Обвинительный комитет в недопустимых провинностях, среди которых перечислил такие проступки, как облыжные заявления, домыслы, недопонимание, разжигание ненависти, дискриминация и размахивание ветвями. Я в это время наблюдал за реакцией членов Обвинительного комитета — она была разная: от гневного подпрыгивания, через упорное равнодушие и до явного раскаяния. Оценку поведения моих гостей затруднил тот факт, что спустя несколько минут абсолютно идентичные лесельчане перемешались между собой, и я утратил понимание ситуации.

Вскоре растущее ощущение потерянности усилилось, поскольку в замок вторглась очередная группа лунных жителей, которые с порога начали кричать:

— Это возмутительно!

Я даже подпрыгнул: это еще кто? Оказалось, что представители КОПаЛьНи — Комитета охраны прав лесельчан негладкокорных. Это были первые встреченные мною граждане Древограда, готовые отмечать и подчеркивать наличие разницы между типичными лесельчанами и их лиственными родственниками. Новоприбывшие стали скандировать разные лозунги, а поскольку каждый из них выкрикивал свое, начался такой кавардак, что я уже ничего не понимал.

Во всей этой неразберихе я все чаще поглядывал на Терпеклеса, который явно ждал одного моего слова, чтобы выгнать всех крикунов за стены замка. Бог мне свидетель, что я рассматривал и такой вариант.

Ситуация ухудшалась. Вскоре в склочную толпу влилась очередная группа лунян. На этот раз Комитет противников позиции гладконормативных, члены которого для разнообразия начали оскорблять всех, кроме меня, обращая внимание на достойное осуждения и наивысшего презрения уравнивание всех лесельчанин к одному, гладкокоровому уровню, причем — как они изволили заметить — именно негладкокоровые представители народа Древограда должны служить примером для остальных. Я сумел выловить из этих воплей аргументы, указывающие на их существенный вклад в культуру и подчеркивающие их роль в построении основы общества лесельчан.

Выступление противников позиции гладконормативных усилило всеобщую суматоху. Обвинительный комитет утверждал, что во всем виноват я, так как осмелился публично говорить о различиях между лесельчанами, которых якобы не существует; Оборонительный комитет настаивал, что я, как пришелец из другого мира, решительно ни в чем не виноват, и это мои чувства нужно защищать; Комитет охраны прав лесельчан негладкокорных всю вину возлагал на отсталое общество; Комитет противников позиции гладконормативных главными виновниками называл членов КОПаЛьНи, барахтающихся в болоте устаревших и несправедливых убеждений.

От всего этого у меня разболелась голова, и я уже хотел украдкой сбежать из аудиенц-зала, укрыться в своей спальне и переждать бурю, но в замке появились представители правления Древограда. Они заверили меня во всеобщей толерантности, свойственной гражданам этого города, и попросили — как они выразились — соблюдать определенную дистанцию к происходящему, в чем видели лишь недоразумение.

Как если бы этого было мало, сразу после них в комнате появились какие-то оскобленцы: группа лесельчан с корой, почищенной аж до камбия и с головами, стесанными в виде конуса. Они втиснулись в центр, выкрикивая ненавидящие лозунги и именуя себя Комитетом гордых лесельчан. Как через минуту выяснилось, они были противниками какого-либо уравнивания их — «настоящих лесельчан» — с прекрасно- и гадкокоровцами, которые вообще лесельчанами не являются и никогда ими не были, а каждый, кто утверждает иначе, — мерзавец и враг коренного древостоя. Их лозунги, однако, не пробились через общий гвалт, а сами члены КГЛ не задержались в замке, потому что остальные собравшиеся в аудиенц-зале набросились на них с гневно поднятыми ветвями и силой выгнали прочь, за стены. Что для меня стало счастливым предначертанием судьбы: благодаря этому Терпеклес смог закрыть ворота, опустить решетку и поднять разводной мост, и все непрошеные гости оказались снаружи.

Какое это было облегчение! Я наконец-то спокойно вздохнул. А лесельчане, казалось, вообще не заметили, что выброшены за порог. Они продолжали свои споры с еще большим запалом.

Ситуация не утихала, а день — весьма короткий на Луне — приближался к концу. Наконец наступил вечер, который незаметно перешел в темную ночь, освещаемую факелами гордых лесельчан и оглашаемую воплями скандируемых лозунгов. В отблесках света мелькали транспаранты противников позиции гладконормативных, а толпа членов всех сгрудившихся под замком Комитетов напоминала колышущийся выкорчеванный участок. Они начали угрожать друг другу; поначалу высказывались не очень резко: «Ты, деревянный по-другому!» — но за каждой следующей инвективой скрывался больший груз эмоций, и становилось все страшнее. Один другого приложил «неструганой колодой» или похожим эпитетом, другой обозвал иного «вражьими дровами» и «конусовидным колом». Дело дошло до переталкиваний и маханий ветками. Я с ужасом наблюдал, как два здоровенных лесельчанина держали другого, схватив его за ветки, а третий вырезал бедолаге на коре надпись: «округлавец в дупло стукнутый». Насилие разрасталось, и уже не один потерял глаз, выбитый острым концом ветки; сыпались неразборчивые оскорбления, среди которых самые невинные касались, видимо, каких-то скрытых от моего взора различий в лесельчанской наружности — «стрелковатый», «колонный», «зонтичный», такой и этакий… Аж уши вяли.

Кульминацией своеобразного спектакля насилия стало такое чудовищное и позорное действие, что мне трудно о нем писать. Дошло до того, что группа гордых лесельчан схватила какого-то ни в чем не повинного туземца из рода лиственных, после чего, прикопав бедолаге корни так, что он не мог двигаться, подпалила его на глазах собравшихся. Большое пламя разорвало тьму ночи, и лишь тогда я увидел, что лесельчане, перестав драться, пришли к какому-то мерзкому соглашению насчет взаимных разделений и вместе стали подбрасывать хворост в огонь, проклиная несчастного догорающего. Меня охватил такой ужас, что Терпеклес был вынужден закрыть окна тяжелыми шторами, спасая меня от помешательства. Я приказал джинну ускорить наше отбытие.

Финал происшествий в Древограде наполнил меня отвращением к путешествиям, поэтому я не знаю, соберусь ли когда-нибудь еще покорять дальние страны и описывать свои странствия. Полегчало мне лишь в ту минуту, когда замок оторвался от поверхности Луны. Неприятные воспоминания об этой, во всех отношениях неудавшейся экспедиции еще долго будут гостить в моих снах. Какое счастье, что на Земле, даже в условиях всеобщей одухотворенности, нет таких проблем.

Вавжинец Поджуцкий

ПРЕДЕЛЫ ВИДЕНИЯ

(пер. Сергея Легезы)

Никто из экипажа не сомневался в том, что они видят. В последних лучах заходящего солнца — а им в этой системе был оранжевый карлик Рейеф-К700205 — вставал лес башен, обелисков и пилонов на фоне меньших структур, столбов эстакад и мириад ореолов движущихся огней.

— Город… — прошептал, не скрывая чувств, Саша Бринцев. — Самый настоящий. Ничего себе!

Плоскогорье, где они приземлились, возносилось над окружающей равниной где-то на три тысячи метров. Ледяной ветер кусал за щеки, но довольно долго никто из них и не думал уплотнять комбинезоны — все стояли, не шевелясь. Стояли и смотрели, не веря глазам. В молчании, прерванном Ларсом Карлссоном, ксенобиологом:

— Он выглядит как… как… Ничего вам не напоминает?

— Шанхай. Зар-раза… Или Буэнос-Айрес. Или Нью-Йорк…

— Именно! — Карлссон подхватил ассоциативный ряд Бринцева. — Более тысячи исследованных систем, свыше пяти тысяч разных, но одинаково мертвых планет…

— Эй, не передергивай, — прервал его ван Хофф. — А Лутинис? Ты сам там был.

— Я говорю не о прокариотах, а о высших формах. И нате вам, наконец-то — есть! Первый обитаемый мир. И сразу — так похожий на Землю? Разве это не странно?

— Не более чем выбросить десять шестерок подряд, — улыбнулся ван Хофф. — С другой стороны, Коперниково условие…

— Ты о конвергентной эволюции? — вмешался Рами.

— Почему нет? Возможно, развитие технических цивилизаций подчиняется неким универсальным законам.

— Простите, но какое отношение к этому имеет гелиоцентризм? — скривился Кронкайт, навигатор.

— Какой там гелио… Нет-нет! — Ван Хофф тряхнул головой, словно теряющий терпение буйвол. — Коперниково условие — или, более обще, закон среднего — гласит, что законы физики везде одинаковы, ни одна система не является особенной. Земля — не пуп Вселенной, мы — не венец творения, и если нечто случилось в одном месте, оно уже произошло, происходит или будет происходить и в других. Понимаешь?

— И снова ex cathedra, — вздохнул Карлссон. — Майк, оставь человека.

— Ну, как можно летать в космос и не знать таких базовых вещей?!

— Ладно, господа, спокойно, — сказал Рамани примирительно. — Давайте подумаем вот о чем…

Они переглянулись, будто пытаясь нейтрализовать ошеломление, в состоянии которого находились пару мгновений ранее. Лишь капитан Мирский сохранял холодную голову и продолжал молчать, прислушиваясь к беседе подчиненных.

Те спорили, как дети, которыми давным-давно перестали быть. Едва на несколько лет младше его, всем около тридцати. Швед, индус, японец, двое американцев и россиянин — родственник капитана, инженер Бринцев. Из разных уголков мира, из разных мест, но перед лицом подобного вызова культурные различия становились, казалось, несущественны.

Десять минут, а они уже чувствуют себя как дома, им охота спуститься и разобрать этот мир, как очередную игрушку. Мир совершенно чужой, и как знать, доступный ли пониманию.

* * *

— Полагаю, кто-то должен остаться, — несмело пробормотал ван Хофф, когда на рассвете, через несколько часов сна, они завершили приготовления к экспедиции.

— На корабле? Нет необходимости, — капитан покачал головой. — Челнок вполне справится. Нападающий, если атакует, станет обладателем технологии либо менее развитой, чем наша, либо более. Если менее, переживать не о чем, а если более — шансов у нас все равно не будет. Приоритетом остается установка контакта, а для этого мне нужны вы все. Все и пойдем.

— Однако я все еще полагаю, что мы должны сделать это телеоперационно, — Карлссон не хотел уступать. — До закрытия нынешней транзитной щели осталось… сколько? Восемьдесят с чем-то часов?

— Восемьдесят два стандартных, — уточнил капитан.

— То есть три неполных местных дня. А следующую мы можем ждать хоть год. Я не хочу застрять здесь на год, несмотря на чудеса, которые эта планета может предложить.

— За три дня удастся сделать немало, — негромко заметил ван Хофф.

— Потратив большую часть времени на дорогу? — спросил с издевкой Карлссон. — Тогда зачем нам все это оборудование?

— Ты, должно быть, не понимаешь…

— Почему мы действуем нерационально? Точно, не понимаю!

— …специфики ситуации, — закончил со стоическим спокойствием ван Хофф. — В любой другой я бы с тобой согласился. Перенесем зрение, слух и осязание в инструменты и — вперед! — куда как четче и, несомненно, безопаснее. Конечно. Но не в этом случае. Первый контакт при посредничестве машин? Ну не знаю… Мне это кажется чем-то не совсем приличным.

Остальные согласились, оставив биолога с его сомнениями в меньшинстве.

— Кто-нибудь хочет что-то добавить? Если нет, через четверть часа я хочу видеть всех готовыми к выходу, — завершил дискуссию капитан.

Через четверть часа они были готовы. Все, кроме Сайто, у которого, как обычно, случилась небольшая проблема с амуницией.

— Ну что такое? — нервничал Мирский.

— Момент… — бормотал геолог, словно Лаокоон, сражаясь со спутанной сбруей гравистата.

— Кронкайт, помоги ему, — обратился капитан к навигатору.

Рассвет — краснее и глубже, чем на Земле, — зарумянил небеса. Снег вокруг загорелся, будто расплавленная сталь, ледяные иголки быстрее закружили в дыхании утреннего ветра.

— Планеры?

— Проверены.

— SAB?

— Барический градиент резковат, надо бы откалибровать, как приземлимся, — ответил Карлссон.

— Резервный синтезатор у кого-нибудь есть?

— У меня, — Кронкайт поднял руку.

Мирский скользнул взглядом по лицам, сглаженным желемасками. Даже ван Хофф, из-за крупного носа прозванный Сирано, сделался чуть симпатичнее.

— Ну хорошо. Еще раз напоминаю: мы идем вместе и возвращаемся вместе. Не разделяемся, никаких индивидуальных выходов. И это не пожелание или просьба, господа. Понятно?

Они кивнули. Капитан вздохнул, понимая, как немного это значит. Но на случай чего у него были средства заставить их выполнять приказы.

Жест был излишним, однако он щелкнул пальцами, и мини-эскадра автоботов — их дополнительных глаз, ушей и, появись в том необходимость, смертельно результативных преторианцев — исчезла. После следующей немой команды в невидимое состояние перешел челнок.

— Наша очередь.

Семь фигур в разноцветных комбинезонах — одна за другой — растворились словно призраки в морозном горном воздухе и следом за осыпающимся за скальную грань снегом полетели вниз, к облакам.

* * *

— Дорога? — неуверенно спросил Рамани.

— А что оно, по-твоему, еще такое? — удивился Бринцев, поскольку перед ними явно была дорога. Превосходно нивелированная и, несомненно, искусственная. С той единственной маленькой странностью, что кончалась она, либо — если кому так удобнее думать — начиналась прямо в стене горного массива.

— И как ты это объяснишь?

— Чувством юмора туземцев? — пожал плечами инженер. — Впрочем, кто сказал, что дорога тупиковая? Мы тоже могли бы замаскировать челнок под груду камней.

— Для голограммы, — индус ударил кулаком в скалу, — это не по-земному солидно.

— Знаешь, так сложилось, что мы не на Земле, — Бринцев присел на корточки и провел рукой по опалесцирующей поверхности.

На первый взгляд, та напоминала бетонные шестиугольники, но под пальцами он не почувствовал ни разрывов, ни стыков. А еще ни один из них не был ни правильным, ни похожим на соседние.

— Листок под микроскопом, — сказал Карлссон.

Россиянин встал и вопросительно взглянул на ксенобиолога.

— Такие у меня ассоциации, — пояснил швед и добавил: — Если это кого-то интересует, уровень кислорода вырос до тридцати двух процентов.

— Аж столько? Ты шутишь! Наверху рецепторы показывали всего шестнадцать.

— Я знаю.

— Тогда как?..

— А вот этого не знаю, — Карлссон развел руками.

— Получается, что… пожалуй, мы могли бы обойтись без масок, — несмело сказал ван Хофф.

— А мы могли бы? — подхватил Мирский.

— После акклиматизации, полагаю, — откашлялся Карлссон. — Однако пока я не советовал бы их снимать.

— А наши шапки-невидимки? — спросил геолог Сайто.

Капитан взглянул на буйство фосфоресцирующих призраков, какими они видели друг друга на нулевом уровне, на ржавый горизонт с танцующими стайками пыльных демонов и на дорогу, пропадавшую в туманной перспективе. Потом — снова на людей.

— Голосуем.

— Я за то, чтобы выключить, — Бринцев поднял руку. — Раз уж мы решили пойти со, скажем так, открытым забралом и не в удаленном варианте, какой смысл прятаться?

— Верно, — поддержал его Кронкайт.

— Кто думает так же? — Капитан насчитал шесть поднятых рук. — Редкое единогласие. Стало быть, деактивируем.

— Лишь бы нас не приняли за радугу, — рассмеялся ван Хофф, глядя на их комбинезоны. — Я в голубом, капитан в оранжевом, Бринцев в красном… Кстати, Саша, ты цвет выбирал из-за исторических сантиментов?

— Смотри мне, Сирано! — Инженер шутливо погрозил ему пальцем.

— Смотрю. Знаете, что эта дорога имеет почти такой же азимут, какой мы выбрали бы и без нее?

— Ну и что? — спросил Кронкайт.

— Может, и ничего, — пожал плечами физик. — Но так-то… лучше я себя чувствую. Пойдем?

* * *

— Вот тебе и дорога! — с чувством произнес Рамани.

Бринцев не ответил: его, как и остальных, застали врасплох. Опаловый путь ни с того ни с сего не столько обрывался, сколько преломлялся. Стекал будто замерзший водопад по отвесной стене и расщеплялся в нескольких десятках метров ниже на веер отдельных тропок.

На их глазах тропки росли, расползались и спутывались, пока наконец вся равнина, от клифа до стены туч, заслонявших горизонт, не покрылась сложной арабеской зигзагов, меандров и спиралей.

— Красотища какая! — вздохнул Карлссон. — Однако это не облегчит нам путь к городу.

— В конце концов, мы всегда можем перелететь, — сказал капитан. — Меня больше интересует, что оно вообще такое. Есть у кого-нибудь идеи?

— Религиозная мистерия? — предположил ван Хофф. — Произведение искусства?

— Или сеть питания, — добавил Кронкайт. — Включают как раз в это время.

Слушая создаваемые ad hoc гипотезы, Мирский внезапно засомневался, сумеют ли они вообще понять этот мир. Маловероятно, если не перестанут смотреть на него сквозь фильтр земных аналогий и не сорвутся с поводка архетипов. Только как это сделать? Другой системы отсчета у них не было. А Карлссон еще и взвел пружину этой ловушки замечаниями насчет цивилизационной схожести. Не желая того, отравил их. Сбил объективизм и разблокировал подсознательную склонность к поиску ответов — простых, удобных и шаблонных. Уж в чем-чем, а в одном Мирский был уверен: немногое на этой планете, если вообще что-нибудь, окажется близким к шаблону.

— А может, это сообщение? — Голос Сайто вывел капитана из задумчивости. — Может, они уже знают о нас, и это — форма приветствия? Тест? И только когда мы его решим, нас сочтут достойными беседы. Если вообще пустят на порог.

— Так, может, ты нам еще милостиво сообщишь, как мы его передадим? — спросил индус.

— Что?

— Ну решение.

— Не знаю, — Сайто развел руками. — Просто мне в голову пришла такая идея.

По Мирскому, идея была недурственна, по крайней мере давала зацепку. Капитан щелкнул пальцами.

Два невидимых бота — хотя насчет невидимости Мирский уже не был стопроцентно уверен — поднялись на предельный уровень и, как пара ястребов, принялись кружить, прочесывая равнину электронными глазами. С этой перспективы, при раскрывшемся горизонте, ажурный узор выглядел еще прекраснее, потеряв, однако, первоначальную геометрическую правильность в пользу другой, более знакомой.

— Мандельброт… — решился на сравнение Карлссон.

С его стороны это было, скорее, утверждение символическое, поскольку узор представлял собой соединение трех отдельных фрактальных конструкций. С одной стартовой точкой — городом, который словно миниатюрная спиральная галактика сидел в центре многоцветной паутины с отростками, тянувшимися далеко за границы камер автоботов. Чтобы охватить целое, им пришлось бы вызвать на связь инструментарий орбитального «Корифея».

— Это серьезный удар по твоей теории, — Рамани взглянул на Сайто. — Эта структура, а вы ведь заметили, что у нее есть и третье измерение, слишком велика, растягивается на очень большой площади, не локально, вокруг места, где мы стоим. Значит, дело не в нас.

— Я не называл бы это теорией. Это лишь мои размышления… — защищался геолог.

— Во-вторых, что тут решать? — проигнорировал его индус. — Несколько банальных алгоритмов. И это проверка нашего интеллекта?

— А что ты видишь, глядя, например, на диаграмму Вюрца? — спросил ван Хофф.

— Что ты имеешь в виду? — парировал Рамани вызывающим тоном.

— В двух измерениях это лишь набор точек и красивых правильных фигур. Но в трех или в семи — нечто совершенно другое, так? Возможно, эти фракталы — лишь указание на загадку, а лежит она куда глубже.

— Ну, если здесь есть какие-то глубинные зависимости, мы их и до вечера не найдем, — тяжело вздохнул ксенобиолог.

— Мы — нет, а вот челнок — да, — вмешался Мирский.

— А если даже он ничего не отыщет?

— Я готов поспорить, что так и будет, потому что здесь, — Рамани широким жестом обвел окрестности, — ничего нет. Никаких скрытых значений или закодированных сообщений. Мы зря потеряем день.

Однако капитан прекратил дискуссию, заявив, что, во-первых, они никуда не спешат, а во-вторых, пока не исчерпают все аналитические методы, не станут считать гипотезу Сайто ложной или бессмысленной, поскольку это могло бы слишком дорого обойтись. Час ничего не решит, пусть займут себя чем-то другим. Работы хватает.

Кронкайт понял это по-своему и устроился у синтезатора, однако Карлссон отвлек его вопросом, невинным лишь на первый взгляд:

— Никто не подумывает о бутербродах?

— Не шути, — скривился Бринцев.

— С чего бы? Я что, садист? — улыбнулся швед.

Они полагали, что над ними и вправду посмеиваются, но когда он вынул из рюкзака сверток и распаковал его, наполнив воздух ароматом свежего хлеба, копченостей и помидоров, бросились к нему стайкой проголодавшихся зверьков.

— Погодите-погодите, если уж решили устроить пикник, мне сначала надо бы поставить заслон, — запротестовал Кронкайт.

— Не надо, — обронил Карлссон, занятый распределением провианта. — Атмосфера совершенно стерильна.

— Но устав… — Навигатор неуверенно взглянул на Мирского, а тот перевел вопросительный взгляд на ксенобиолога.

— К черту устав! — неожиданно рассердился Карлссон. — Я сказал: не надо — значит, не надо, не в идеально стерильной атмосфере! Впрочем, хочешь — ставь. Мне все равно…

— Должно быть, это те тридцать два процента… — вздохнул Бринцев, надкусывая бутерброд с сыром.

Кронкайт после минутного колебания снова упаковал оборудование, но за своей порцией не потянулся — аппетит пропал. Сайто ел молча, в отличие от Рамани и ван Хоффа, которые устроились на краю обрыва и, свесив ноги в пропасть, затеяли живую беседу на тему многомерности, мембран и всяко-разной прочей физико-математической эзотерики.

Мирский пытался слушать, но оставил эту затею, когда дискуссия вышла на слишком абстрактный для него уровень.

Панорама открывалась куда интереснее, пусть даже и настолько же непонятная. Рейеф-К700205 уже выглядывал из-за низких облаков, заливая равнину теплым медовым светом. Фрактальный барельеф сделался матовым, словно покорно уступая большему богу. Но то здесь, то там, то в ином месте, в ослепительных вспышках и пламенных гейзерах он все еще пытался конкурировать с солнечными лучами.

Капитан перевел взгляд дальше — туда, где недавно на фоне утреннего неба отчетливо проступали контуры удаленных на пару десятков километров зданий. Но и эта картинка утратила контрастность, размытая вуалью встающих туманов. От внимания Мирского не ускользнуло, что, по сравнению со вчерашним представлением, на закате солнца эта картинка была почти мертвой и настолько же лишена субстанции, насколько была наполнена ею вчерашняя.

Он вспомнил о гоглах и уже собирался их включить, когда отозвался челнок.

— Эй, господа! — крикнул он остальным. — АХАВ уже закончил.

— Ну и? — спросил нетерпеливо геолог. — Нашел что-нибудь?

— Да, — кивнул капитан.

— Что?

— Проход через лабиринт.

* * *

Они использовали гравистаты. На спуск в ущелье пешим ходом было жалко тратить время. Капитан удостоверился, что все включили монокли, и каждый видит начертанный челноком оранжевый серпантин трассы.

— Это кратчайшая или легчайшая? — спросил ван Хофф.

— Согласно АХАВу — единственная, — ответил Мирский. — До следующей нам пришлось бы идти еще километров восемьдесят.

— Значит, в некотором смысле это — послание! — обрадовался Сайто.

— Вот упертый! — Рамани взглянул на геолога и покачал головой. — Увеличь масштаб и заметишь, что челнок выделил из хаоса, как минимум, двенадцать таких спусков. Крутые, почти все время осциллирующие вокруг базовых линий, что отходят от города с явной лучевой симметрией. Этот проход уже был здесь, специально для нас его никто не готовил.

— И что с того, что был?

— Ладно, господа, выдвигаемся, — подгонял капитан. — Спорить можем и по дороге.

То, что сверху выглядело плоским барельефом, внизу, как оказалось, имело вполне солидное третье измерение. Полагаясь исключительно на свои естественные чувства, они никогда не открыли бы этот путь — узкую, идеально утопленную во фрактальный калейдоскоп как-бы-улочку, которую неравномерными отступами заслоняли полупрозрачные козырьки и гребенчатые выступы. Идти, по сути, можно было только гуськом, и после первых трех резких поворотов ситуация перестала капитану нравиться.

— Меняем строй, — скомандовал он. — Кронкайт, ты ведешь, я в арьергарде.

— А может, пару ботов в воронье гнездо? — предложил навигатор.

— Хорошая идея, — согласился Мирский.

— Вы же не думаете, что на нас кто-то нападет? — Мика ван Хофф удивленно поднял брови.

— Понятия не имею, — развел руками капитан. — Знаю только, что, захоти они, лучших условий, чем здесь, не будет.

— Такой «кто-то» для начала должен существовать, — с иронией заметил Бринцев. — Вас это еще не заинтересовало?

— Ты о чем?

— Ну эта пустота. Эта тишина. Эта абсолютная неподвижность.

— Не такая уж абсолютная, — откашлялся ван Хофф. — Стены движутся. И почва словно подрагивает.

— Верно… — Геолог дотронулся до одной из вертикальных поверхностей.

— Светлый винт, человече, не делай вид, что не знаешь, о чем я говорю! — возмутился Бринцев. — Куда они все подевались? Где хотя бы след нормальной жизни?

— А то, что мы видели вчера на закате? — напомнил ван Хофф.

— Именно, вчера. А сегодня — ничего, — россиянин развел руками. — Мы ничего не видим, дьявол нас раздери. Но и автоботы во время рекогносцировки не заметили никакой активности.

— Может, днем они скрываются под землю, — предположил Сайто.

— А небоскребы строят ночью, — фыркнул инженер.

— Тебе это трудно представить? — спросил капитан, хотя и в нем росло странное беспокойство.

Планета была чуждой и с каждым шагом становилась все более необычной, вроде мира Льюиса Кэрролла. Казалось, здесь наверняка следует ждать трех вещей — во-первых, неожиданностей, во-вторых, неожиданностей и, в-третьих, неожиданностей же. Тем не менее существовали какие-то рамки логики, тождественности, универсализм простых правил вроде «если A равняется B, а B равняется C, то A равняется C». Но здесь члены уравнения тождественны не были, хотя вначале все указывало на то, что они являются таковыми. Или были, однако они всё еще не понимали, какие данные нужно подставлять на место неизвестных.

Капитан посмотрел на коллег. Ему казалось, что они мешкают и уже не торопятся, как в начале, добраться до цели. Бринцев, ван Хофф и присоединившийся к ним Рамани разговорились. Сайто бродил от стены к стене, карябая маркером крестики и по очереди таращась на каждый из них. Кронкайт просто стоял в ожидании приказаний, а Карлссон…

— Эй, ты хорошо себя чувствуешь? — забеспокоился капитан.

Ксенобиолог мрачно взглянул на него, расслабляя стиснутые кулаки.

— Не знаю. Идем?

— Конечно, — ответил Мирский, подав знак навигатору. Остальных членов экипажа пришлось подгонять.

Карлссон шел предпоследним, молча и с опущенной головой, как в похоронной процессии. За очередным поворотом капитан не выдержал:

— Ларс, погоди. Что с тобой? В чем дело?

— Стерильная атмосфера, — буркнул биолог, не останавливаясь.

— Это я уже слышал. Но не понимаю, почему ты из-за этого так сердишься.

— Стерильная, — повторил Карлссон тоном профессора, который объясняет ученику очевидные вещи. — Мертвая. Весь углерод, какой мне удалось найти, неорганического происхождения. То же — с реголитом, потому что без микрофлоры я не решусь назвать это почвой. То же — с водой.

— Откуда знаешь?

— Я приказал челноку выслать два исследовательских бота к морю.

— Без моей авторизации?

— В вопросах, связанных с биологией, первый после Бога тут я.

— Ладно, — Мирский махнул рукой. — То есть ты утверждаешь, что пока не нашел никаких микроорганизмов…

— Нет, Андрей! — занервничал Карлссон. — Я не нашел ничего, понимаешь? Абсолютно ничего, что даже в рамках самых широких критериев мог бы назвать жизнью. Тогда откуда, проклятущее проклятие, здесь взялся весь этот кислород?! Отчего атмосфера находится в состоянии неравновесия, и каким чудом это неравновесие удерживается без каких-либо активных биологических процессов? И даже геологических, поскольку эта планета, как минимум, на три миллиарда лет старше Земли! Я не понимаю, Андрей. То, что здесь происходит, лишено смысла!

Может, не говори швед на повышенных тонах, они услышали бы тот звук раньше — словно кто-то вдалеке тянул по металлическим ступенькам шкаф, полный пустых бутылок. Мирский увидел свое лицо, идущее волнами и гротескно обезображенное, в зеркальной кривизне пузыря: тот отпочковался от мгновение назад гладкой и твердой, будто алмаз, стены. Сперва неспешно, мерзким движением паразита, двигающегося под кожей, пузырь пошел вверх, и вдруг…

— Ларс!

…выстрелил в биолога похожим на псевдоножку протуберанцем. Было это нападение или Карлссон случайно оказался у этого не-пойми-чего на дороге, для автоботов значения не имело — они отреагировали моментально.

Взрывающийся пузырь рыгнул пламенем, и если бы не сомкнувшийся вокруг Мирского кокон силовых полей, его испепеленные останки наверняка разлетелись бы по всей улочке.

Капитан рухнул на землю, не видя и не слыша ничего, кроме рева пожара: системы безопасности приняли меры, чтобы он не ослеп. Почти сразу он почувствовал, что бот подхватывает его и уносит вверх, за границы безумствующего вокруг огня.

На высоте двадцати метров взгляд и слух вернулись, и он увидел остальных, похоже без всякого ущерба здоровью эвакуированных из ада тем же способом, что и он сам.

Увидал он и трубы. Сотни, тысячи, целый лес пузатых труб. Однако уважение ко всем земным метафорам уже покинуло его. Он видел трубы, поскольку это подходило к втравленным в его мозг ассоциациям и к миру, создаваемым за кулисами разума. Хотя на самом деле никаких труб не было.

Он понятия не имел, на что смотрел.

* * *

Жара пришла на смену утреннему холодку, точно так же, как фрустрация сменила их предыдущий энтузиазм. Инцидент на «улочке» раздергал всем нервы. От города их отделяла та же — если не большая — дистанция, что и час назад. И настолько же далеко они оставались от понимания хоть чего-то, что здесь происходило. Контакт с обитателями — хотя бы зрительный — им еще не удалось установить. И ко всему еще жара. Физически, благодаря климатизованным комбинезонам, выдержать было легко. Но их дух будто сильнее плавился в горячем, неподвижном и липком воздухе.

Единственная свободная дорога оказалась недоступна. Но не потому, что их посчитали чужаками. Даже нападение стало бы доказательством того, что они замечены. Но нападением это не было, а Карлссон был целью для осмысленной попытки убийства не более человека, в которого попало упавшее яблоко. Пузырь тот был одним из многих, которые за несколько минут наполнили «улочку» системой арок. Где-то простых, как воздушные трубопроводы, в других местах разветвленных и перепутанных друг с другом.

— Вот и конец прогулке, — кисло констатировал Бринцев. — Так и будем здесь висеть?

Они вернулись на утес. Ван Хофф нашел фрагмент тени и рухнул, бормоча: «Полдня — и ни шагу вперед!» На замечание Кронкейта, что точнее сказать — неполных шесть часов, он отреагировал таким взглядом, что навигатору сразу расхотелось разговаривать.

— Я говорил, что стоит начать с телерекогносцировки, — напомнил Карлссон.

— Да, говорил, — Бринцев вытер вспотевший висок. — Жуткая сауна. Мы высадились в сфере умеренной или тропической? Может, что-то выходит из тех труб?

— Верно, — отозвался молчавший до этой поры Рамани. — Но водяной пар составляет лишь два процента выделяемых газов. Остальное — кислород.

— Что? — тотчас оживился ксенобиолог.

— Плюс остаточные объемы азота и углекислого газа.

— Насколько велики остатки?

— Менее пяти единиц на миллион. Хочешь спектрограмму?

— Давай, — Карлссон переключился на его канал и присвистнул сквозь зубы, — вот черт!

— Я могу взглянуть? — попросил ван Хофф.

— Вот тебе и разгадка твоей загадки, Ларс, — улыбнулся капитан.

— Да, похоже… — Швед неожиданно помрачнел. — Андрей…

Он не закончил. Его прервал ван Хофф, возбужденно выкрикивая:

— Невероятное дело! Весь этот кислород они должны производить где-то под землей! Но из чего? Из кремния? Возможно. Или из воды. И того и другого здесь в достатке. Но зачем? А если… Слушайте, если дело в жутком общемировом катаклизме — космической или военной природы — из-за чего произошла гибель всего биома…

— Невозможно, — перебил его Карлссон. — Не мог он быть настолько тотальным.

— Но представим себе, что все так и было, — продолжил не сбитый с мысли ван Хофф. — Теперь они пытаются регенерировать атмосферу. И этот фрактальный веселый городок вместе с трубами является частью какой-то гигантской фабрики газа.

— Нет, — ксенобиолог покачал головой. — Не было никакого катаклизма.

— А что, по-твоему, было?

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего, — повторил деревянным тоном Карлссон. — Никакой биом не подвергся уничтожению, потому что его здесь не существовало. Никогда. Может, эта планета интересна по разным причинам, но с точки зрения биологии она мертва. Абсолютно и изначально.

— Нет, мужик, ты что выдумываешь?! — Физик не поверил собственным ушам. — Ведь каждый из нас видел, в том числе и ты, щупальца, ветки или как ни назови: они растут, просто лезут из стен!

— И кто это говорит? — Швед поджал губы. — Погляди еще раз — повнимательнее — на спектрографическую запись. Из чего эти твои «ветки» выстроены, какова их структура, какой разновидностью физико-химических процессов их рост проще всего описать…

Что-то мягко ударило его в предплечье. И снова. Плюх, плюх, плюх…

— Дождь?

Сотни разбрызгавшихся капель начали покрывать пыль под их ногами. И почти сразу загремело. Они взглянули вверх: небо из бледно-голубого стало свинцовым, далеко на востоке перетекая почти в черный.

— Гроза, — с детским удивлением сказал Бринцев.

— С молниями, — добавил ван Хофф.

И помертвел. Одинаковая мысль в один миг пронеслась и в головах остальных.

— Ларс, какой уровень кислорода? — спросил капитан.

Биолог проверил и прошептал:

— Сорок… семь…

— О, богини! — задохнулся Сайто.

— Кронкайт, убежище! — скомандовал Мирский. — Саша, Майк, можете ему помочь?

— Еще счастье, что у нас нет ничего огнеопасного, — проворчал ван Хофф.

— Ага. Кроме нас.

Боты на сей раз не могли их уберечь, к тому же сами погибли бы от разрядов. Фронт приближался, и ветер набирал силу, сыпля в глаза песком и каплями дождя. Они чувствовали это, несмотря на фильтры и задернутые капюшоны, чувствовали озон и ржавый привкус пыли.

— А какая влажность?! — крикнул Мирский ксенобиологу.

— Что?! — прокричал в ответ Карлссон.

— Какая сейчас влажность?!

— Вероятно… тьфу!.. Вероятно, сто процентов.

— Проверишь?!

Последняя дыра, последняя распорка.

— Не… не понимаю!

— Что?!

— Снижается!

— Снижается?!

— И стремглав!

— В такой дождь?!

Без прожекторов они уже ничего не видели бы, мир вокруг погрузился во тьму. А потом вдруг запылал.

— Всё, внутрь! Быстрее, быстрее!

Семеро людей и шесть автоботов исчезли внутри бронированной сферы. Последняя машина взорвалась, когда в нее попал заряд в несколько миллионов ампер. Двумя часами позже, когда скачка всадников Апокалипсиса пошла на спад, они даже не стали ее искать. Ни один из них об этом не подумал, с удивлением глядя на изменившийся после бури пейзаж. И на два неба — одно над головой и второе, ставшее блеклым отражением первого, на тысячи илистых озерков.

— Да-а… — Ван Хофф почесал свой выдающийся нос. — Теперь и я чувствую себя одуревшим.

* * *

Оттого ли, что так им казалось более мужественно, первопроходчески, или по причинам еще менее рациональным, но они уперлись, что будут — сколько сумеют — идти пешком. По мокрому песку, обходя вымытые дождем ямы, лавируя между жалкими руинами фрактального лабиринта и мутными озерцами. Фыркая и проваливаясь по щиколотку в грязь, они все же шагали вперед, словно от этой жертвенности зависело невесть что. А может, и зависело. Или они просто не хотели перестать верить.

Ветер стал иным, чем ранее: монолитным, горячим, западным. Под его дыханием мигом твердела грязь и высыхали лужи, а неразмытые останки стен и трубоподобных структур трескались и осыпались, как оставленные на солнце песочные бабы. Из множества эрозированных холмиков выглядывали, словно обнажившиеся кости, какие-то белые и на вид более жесткие структуры — но тоже лишь до времени. Чем дальше они шли, тем более пусто делалось вокруг; пусто, серо и мертво.

Через пару часов марша первые контуры домов замаячили в далекой, запыленной перспективе, но никто из них уже не был уверен, достаточно ли у них отваги, чтобы идти дальше. У каждого было что сказать, но все молчали, боясь произнести то, чего не хотели бы услышать от остальных.

— Мы слишком устали, может отдохнем? — Капитан чувствовал себя обязанным сказать хоть что-то.

Но ван Хофф крикнул со злостью:

— Нет!

Мирский повел взглядом по лицам: тому — сосредоточенному, этому — напряженному, еще одному — хмурому, словно пейзаж, который их теперь окружал.

— А вы что? — обратился Мирский к остальным.

— Скоро будет темно, — сказал вдруг ни с того ни с сего Карлссон. — Да.

— То есть?

— То есть — идем.

Следующий километр они продвигались по абсолютно голой и плоской как стол ржаво-бурой равнине, единственным разнообразием которой были наплывы чуть более светлой пыли или пепла. Никаких плавных границ, предместий или застав. Город вынырнул перед ними в густом воздухе сразу, массивом небоскребных колонн и параллелепипедов.

Город…

— Нет… — простонал геолог. — Я не верю…

Это были даже не руины, а скалы, памятник некоего магматического извержения, произошедшего миллионы — если не миллиарды — лет назад, изрезанные силами природы в формы столь причудливые и одновременно симметричные, что, хоть издали, хоть вблизи, было легко поддаться иллюзии, что ты имеешь дело с результатом чьего-то инженерного гения.

— Эрозия, — Бринцев истерически засмеялся. — О, мы идиоты. Слепые наивные идиоты… Наш драный обезьяний мозг, обманщик!

— Но… почему? — крутил головой ван Хофф. — Ведь мы действительно видели! Огни, движение, коммуникации!

— Ты уверен? — спросил Карлссон.

— Уверен ли я? Конечно, уверен! Кроме того, почему «уверен»? Есть записи, у нас есть записи.

— И кто из нас их проверил? Кто поднял руку и сказал: «Погодите, может, сперва проконсультируемся с „Корифеем“»? Никто. — Ксенобиолог слабо улыбнулся. — А знаешь, почему? Потому что мы так сильно хотели видеть нечто подобное, что отключили рационализм, чтобы тот не мешал нам это нечто видеть. Как жаждущий путник, принимающий мираж за оазис. А что такое наша жажда, наш мираж? Они. Инопланетяне. Братья по разуму. Мы ищем их так долго, что надежда контакта превратилась в манию. Мы должны их повстречать, поскольку это raison d’être таких как мы, верно? И мы начинаем их видеть оттого же, отчего некто, достаточно долго глядящий в хаотическую совокупность точек, увидит в ней «Подсолнухи» Ван Гога. Или марсианские каналы… Или небоскребы на чужой планете. Наше благословенное и проклятое воображение. Это оно, а не какой-то местный разумный архитектор создало «город».

— Но огни, транспорт, их мы тоже вообразили?

— Ну так погляди, — ответил Карлссон, задрав голову.

Сумерки взбирались по стенам скальных колонн и обелисков все выше, темнота охватывала их метр за метром…

Внезапно в этой темноте «город» ожил тысячью искорок, лазурных огней и проблесков, которые начали проскакивать между поднебесными монолитами. Электрическая волна плыла к их вершинам, как бы сбегая от напирающей снизу тьмы, то и дело порождая небольшие шаровые молнии. Большая их часть сразу улетала в небеса, но некоторые опускались к земле.

— Чудесно, — проворчал ван Хофф. — Фейерверк на сон грядущий.

Когда он это говорил, один из плазменных шаров поплыл к нему и, остановившись на расстоянии в пару метров от лица, не столько взорвался, сколько бесшумно рассеялся.

— Ох, проклятие!

— Майк, ты как? В порядке? — испугался Мирский.

— Все нормально, — крикнул в ответ физик, моргая. — Просто ослеп немного.

Остальные молнии разлетелись над равниной и вскоре тоже исчезли, хотя, если бы им пришлось говорить — куда и каким образом, они вряд ли сумели бы ответить.

— И правда, чудесное представление, — кивнул капитан. — Но, полагаю, нам пора возвращаться.

Никто не возражал. Они чувствовали себя жестоко обманутыми, как зрители, которым вместо шекспировской драмы показали дешевый балаган из искусственных огоньков.

— Да, пойдемте отсюда, — согласился Сайто с ноткой разочарования в голосе. — Базальтовые, пьезоэлектрические останцы. И ради этого я волокся сюда за семьдесят парсеков?

— Вернее: семьдесят три и восемь десятых, — поправил Кронкайт.

И только благодаря своим прекрасным рефлексам не получил брошенным геологом камешком.

* * *

Мирский приказал автоботам собрать пробы и выполнить кучу стандартных физико-химических анализов. Не столько в надежде, что машины откроют что-то из того, что избежало человеческого взгляда, но, скорее, для сохранения иллюзии, что они возвращаются хоть с чем-то.

— Ну, в дорогу.

— Per pedes? — простонал Сайто.

— Можем и так считать, но несколько следующих месяцев единственным способом напрячь ноги будет тренажер, — напомнил капитан.

— Что правда, то правда, — согласился геолог.

Они пошли гуськом, с включенными позиционными огнями, но без ноктовизоров, нужды в которых не было. Даже если бы проводник не чертил маршрут серией дискретных лазерных проблесков, они все равно справились бы.

Ночь была светлой, осиянной театральной завесой Млечного Пути и двумя зеркалами ледяных лун. Каждая деталь топографии прекрасно видима, но эта топография имела мало общего с той, которую они замечали несколько часов назад. Остатки фрактального лабиринта исчезли, разнесенные, как видно, ветром, и от базальтовых останцев до далекого плоскогорья, что черным, отчетливым абрисом вырисовывалось на фоне звездного неба, раскинулась ровная и лишенная каких бы то ни было особых признаков равнина.

«Как мы могли дать себя обмануть, — мрачно думал Мирский, — как такое вообще возможно? Имея за плечами столько опыта, успехов в расшифровке реальности и обладая настолько утонченными техническими средствами, мы все еще позволяем, чтобы этот старый иллюзионист водил нас за нос, готовы давать себя одурачить, попадаясь на один и тот же репертуар примитивных и старых фокусов. Бродим по всей Галактике, заглядываем под каждый камень и в каждую мышиную норку, но что, собственно, является нашей целью? Найти объективную истину или лишь спрятанные под теми камнями конфетки? Мы открываем реальность — или всего-то ищем подтверждение, что она такова, какой мы подсознательно желаем ее видеть? Мы ищем инопланетян или окончательное подтверждение, что их не существует, и что Вселенная принадлежит нам? Истинная или ложная эта картинка? Если ложная, и весь видимый нами мир — не что иное, как инсценировка серых клеток… тогда зачем все это? Патроны добрые и злые, зачем же?»

— АХАВ, — Мирский открыл приватный командный канал. — Ты проанализировал последние данные? Я хотел бы взглянуть.

Ничего. Спектрофотометрия, спинограммы, отношения изотопов, термика, стратиграфия, микроследы… совершенно ничто не указывало на иное, чем естественное происхождение базальтового массива. Фрактальный лабиринт тоже был результатом геохимических процессов. Чрезвычайно сложных и, как раньше заметил Карлссон, с чисто научной точки зрения, несомненно, интересных. Однако капитана это не радовало.

— Почему ты не предупредил, что эта вылазка — пустая трата времени?

— Потому что вероятность того, что отмеченные формации являлись искусственными сооружениями, была достаточно высока.

— Насколько высока?

— Достаточно. Пять сигма для групп из западного полушария.

— Эй, там что-то… Стробоскоп! — вдруг крикнул идущий впереди Бринцев.

Все остановились. Это мог быть очередной обман разума или отсвет лунного сияния, отраженного от зерен кварца. Но нет. Оранжевый огонек мигал отчетливо и регулярно, характерными сериями в точных двухсекундных паузах.

— Автобот? — удивился ван Хофф, распознав в мигании сигнал SOS.

— Откуда, все здесь, — заверил Рамани.

— Нет, не все. Один мы потеряли во время грозы, — напомнил ему Карлссон.

— Ха, значит, нашелся.

— Я бы не был настолько уверен.

Однако прав оказался физик. Когда они подошли ближе, и Карлссон увидел, что осталось от машины — скорее, что из нее возникло, — он чуть ли не за грудь схватился.

— Невероятно!

— Крепко ему досталось, — вздохнул Кронкайт.

— Досталось! — фыркнул биолог. — Мужик, ты что? Его же в пыль разнесло!

— А ты видел, чтобы автобот оказался полностью уничтожен? — скривился Бринцев. — Я — никогда. Посветите-ка мне сюда.

Инженер присел на корточки, остальные окружили его полукругом, рассматривая совокупность странных объектов, выраставших из голой земли волнообразным рядом, заканчиваясь корпусом бота с по-прежнему работающим стробоскопическим фонарем. Они догадались, что видят результат самостоятельных попыток машины отремонтироваться, но повреждения были слишком велики, чтобы из этого вышло хоть что-то.

Бринцев поднял полурасплавившееся, почти безмозглое туловище и некоторое время в нем копался.

— Не поверил бы, если бы сам не увидел, — простонал, поднимаясь. — Девяносто шесть процентов синапсов к черту. Остальные закольцевались в пару остаточных вегетативных рефлексов: катаболическое усиление, стробоскоп, ну и это.

— Но что именно? Что он хотел сделать? — Ван Хофф подошел к первой череде форм. Та напоминала парус, надутый ветром, или воткнутый стоймя лемех с кругоподобными отростками по изогнутой стороне и с ажурной перфорацией посредине. Все похожи друг на друга как близнецы, с той разницей, что каждый следующий в ряду был больше предыдущего.

— Выглядит… хм, как часть мундштука верхнего сустава. Но обычно он меньше. Такой вот, — инженер пальцами показал размер.

— Отчего именно мундштук, почему не начал с существенных элементов? — громко задал вопрос физик.

— Не знаю.

— И, видимо, сохранил мобильность, хотя как…

— Не знаю! — повторил Бринцев раздраженно. — Возьму в мастерскую — может, и узнаю. Но наверняка не в этих условиях.

Капитан дал знак одному из рабочих автоботов, чтобы тот отобрал у инженера разбитые останки, и они двинулись дальше. Говорили мало, а через пару сотен метров замолчали вообще, будто вся семерка наконец решила, что болтовня на этой подохшей планете — занятие неуместное. Они ускорили шаг, подгоняемые не столько временем — его было достаточно — сколько насмешливым хохотом, казалось доносившимся из-за их спин.

Мирскому не хотелось об этом думать, но, с другой стороны, перестать он не мог. Они получили опыт, увы. Еще печальнее было то, что опыт не первый — и наверняка не последний. Немного пугала неистовая человеческая витальность и экспансивность вместе с порой проявлявшейся и настолько же невероятной тупостью. Словно они были Сизифами, обреченными на вечное повторение одних и тех же ошибок.

— Мы что, возвращаемся другой дорогой? — Голос Карлссона вывел его из задумчивости.

— Хм? — просопел ван Хофф, благодарный за повод для передышки. — Вроде бы нет… А может, и да, не знаю. Отчего ты спрашиваешь?

— Потому что ничего подобного не могу вспомнить.

Они стояли у неглубокой котловины, созданной склонами дюн, из дна которой вырастало нечто.

— Еще один фокус-покус, — фыркнул Бринцев.

Однако, когда они приблизились, впечатление, что на этот раз перед ними вещь — за отсутствием лучшего определения — настоящая и не подверженная очередным психоделическим трансформациям, переродилось в уверенность. Аркоподобная структура торчала из песка на высоту, как минимум, пары этажей. Черные, словно осмоленные пожаром шпангоуты, соединенные чуть более светлыми ребрами; острые шипы в местах соединений. Карлссон дотронулся до поверхности, а потом ударил в нее кулаком, добыв из структуры чистый, глубокий звук.

— Металл, — констатировал с недоверием ван Хофф.

Все замолчали, глядя на черный скелет уже совершенно другими глазами.

— Выглядит ужасно древним, — в конце концов отозвался Карлссон. — Сколько ему может быть лет?

— Много.

— Насколько много?

— Спроси спектрометр, — ответил физик, переводя взгляд на Мирского.

Капитан дал поручение одному из ботов.

Ничего не произошло: они увидели лишь короткую вспышку в месте, где лазерный луч коснулся артефакта, генерируя облачко плазмы. Через миг спектрограмма была готова, и многие брови приподнялись при взгляде на нее.

— Вот тебе и ответ, — сказал ван Хофф.

— Семьдесят шесть тысяч! — Биолог покачал головой. — И не коррозировало? Вот так дела!

— А кто сказал, что не коррозировало? Это едва огрызок. И, скажем в скобках, из какого-то невероятно экзотического сплава. — К Бринцеву возвращалось хорошее настроение. — Нужно бы здесь взять большее количество проб.

— Возьмем, — заверил его капитан.

— Вопрос, огрызок чего? — Ван Хофф обошел артефакт, в свете фонарей не такой уж и черный. Узор борозд, каверн и минеральных натеков был настолько же читабельным свидетельством возраста, как, скажем, глубокие морщины на лице старика. — Строения, машины, транспортного средства — как думаете?

— Нечего думать, мы просто должны это установить, — решил Мирский.

— Но отчего ранее никто из нас этого не заметил?

— Потому что наше внимание было отвлечено на кое-что другое? — подсказал Карлссон.

— Это тоже, — геолог горько усмехнулся. — Более тривиальным объяснением остается такое: реликт находился под землей, пока гроза не открыла фрагмент.

— Полагаешь, это лишь фрагмент?

— От намного большего целого, — кивнул Сайто с такой улыбкой, точно сорвал банк. — Причем это целое не отсюда.

— То есть? — Биолог нахмурился.

— Не из этой звездной системы. Состав изотопов — вроде радужки в глазу. Нет двух одинаковых.

Физик взглянул на инженера, инженер — на капитана, капитан — на искрящийся минеральными инкрустациями артефакт. А биолог, не глядя ни на что конкретное, проворчал:

— Так… это значит, что мы разобьем здесь лагерь.

И никто, включая его самого, не выглядел переживающим из-за такой перспективы.

* * *

Оставшуюся часть ночи и весь следующий день было спокойно, словно планета хотела реабилитироваться. Едва ощутимый ветерок не резал песком глаза, вуаль цирростратов снижала жар разгара дня, и потому работа шла быстро. Тем более что время, которого вчера у них было порядком, теперь подгоняло.

Решили привести на место челнок и, используя его как базовую исследовательскую платформу, виртуально вкопались на пятьдесят метров — радаром, томографом, когерентными пучками WIMP-ов и прочим, что могли ad hoc адаптировать к этому «археологическому» предприятию. Как верно догадался Сайто, то, что выступало из земли, было лишь вершиной объекта удивительно больших размеров.

Под вечер АХАВ уже имел для них две интегрированные голомодели: объекта как такового в нынешнем состоянии и наиболее правдоподобную его реконструкцию.

— Если это не транспорт, моя фамилия не Бринцев, — заявил инженер, потирая бровь.

Три будто склеенные друг с другом раковины, средняя внушительнее остальных, а две другие фланкировали ее симметричными, но противоположно направленными спиралями. Восемь солидных, знакомо выглядевших амортизационных лап. Спиральные ряды иллюминаторов, туннели, столь живо напоминающие сопла… Ничто не создавало проблем с интерпретацией.

— Он мог быть построен даже нами, — удивлялся Мирский.

— Но не семьдесят тысяч лет назад, — по делу заметил Карлссон.

— Ну да.

Получасом позже отрапортовали боты, разосланные в надежде, что удастся найти еще что-то. И нашли, однако их открытия не были настолько яркими. Куски, обломки, осколки, трудные для идентификации и требующие слишком много времени для получения образцов. Более всего привлекало внимание эхо неких больших металлических структур, полученное из точки в несколько десятков квадратных километров к югу от трилинейной дороги, которой они шли вчера. Но источник находился слишком глубоко и с тем же успехом мог оказаться и артефактом, и естественным месторождением руды.

— Не имеет значения, все равно тут у нас больше, чем мы могли бы мечтать, — Бринцев выглядел счастливым. — Сколько времени осталось?

— Тринадцать с гаком часов.

— Я бы советовал…

— Нет, — решительно отрезал капитан. — Возвращаемся на «Корифей». Но кружной дорогой. Кронкайт, курс экваториальный нормальный. И держи нас на постоянном уровне в пятнадцать тысяч метров.

* * *

Навигатор заметил ее первым — большую фигуру, которая словно шла вперед, сражаясь с топким грунтом и ураганным ветром. Двуногая, шестирукая, с карикатурно большой бесформенной головой и вытаращенными глазами, которые она удивительно человеческим жестом прикрывала одной из верхних конечностей. Только вместо ладони рука заканчивалась плоским расширением с присоской, как у кальмара.

Через некоторое время до них дошло, что это не живое существо, а монструозный, почти двухкилометровый памятник, изображенный с почти фотографическим реализмом.

— Кронкайт, снижайся и сделай круг на маленькой скорости.

Ну и гигантским же он был! Вблизи стало понятно, что монумент возник не вчера: растрескавшийся, со сколами.

— АХАВ, дай мне спектральный анализ, — попросил Мирский.

— Бетон, — раздался ответ.

— Бетон?

— С примесью, главным образом, углерода и тантала, в пропорциях, соответственно, один к ста тридцати, плюс-минус шесть процентов, и один к семидесяти, плюс-минус десять процентов к минеральной спайке.

— А возраст? Можешь его отсюда прикинуть?

— Семьдесят шесть тысяч стандартных лет, плюс-минус один запятая сорок семь процентов.

— Великие небеса! — вырвалось у кого-то.

Все раскрыли рты, кроме капитана, который не казался удивленным. Карлссон посмотрел на него из-под прищуренных век.

— Ты знал…

— Что здесь что-то есть? АХАВ пытался сказать мне еще вчера, но я только час как взялся за просмотр записей с «Корифея». Западное полушарие… Никто из нас туда не смотрел, потому что, когда мы приземлились, там стояла ночь. А дальше — понятно.

— Слева, слева! — возбужденно крикнул Рамани.

— Что слева?

— Не узнаешь?

Раковины. Угол падения солнечных лучей, песчаный цвет, дистанция и высота — микроскопическая в сравнении с масштабом шестирукой статуи — все это привело к тому, что сперва они не обратили на них внимания. Они лежали на боку, уложенные в узор, являвшийся точным отражением их спиральной архитектуры. Сотни и тысячи, разбегаясь концентрическим ковром улиткоподобных окаменелостей от массивных ног огромной статуи — до самого горизонта.

— Садимся? — почти умоляя, спросил инженер.

Капитан отрицательно качнул головою.

— Андрей, подумай!

— Я подумал, — спокойно ответил Мирский. — И пришел к выводу, что здесь нам искать нечего. Их тут уже нет.

* * *

Согласно бритве Оккама простейшее объяснение — обычно самое лучшее. А для этой планеты простейшим казалось то, что цивилизация никогда не являлась здесь родным явлением — была импортированным извне. Причем эпизодом наверняка очень кратковременным, судя по количеству и расположению сохранившихся следов.

Интерпретация Мирского необязательно могла оказаться единственно возможной, но все же была принята всеми, как наиболее подходящая к фактам. Но еще — а может, и прежде всего — потому, что возвращала их в мир, который можно измерить инструментами и понять чувствами.

— Теперь ты понимаешь, откуда кислород? — улыбнулся Карлссону физик. — Они пытались терраморфировать мертвую планету.

— То глубинное эхо…

— Хм… — подтвердил ван Хофф. — Я уверен, что боты нашли генератор. Все еще работающий, но бесконтрольно.

— А я вот прикидываю, что пошло не так, — громко произнес капитан. — Может, они просто перебрали? Хотели слишком много и быстро?

— Однако в размахе им не откажешь, — заявил Бринцев. — И в технологическом умении. Я бы все отдал, чтобы поглядеть на одну из их машин. Почти восемьдесят тысяч лет и еще на ходу!

— В размахе и гигантомании — тоже, — добавил геолог.

— Ты о памятнике?

— А о чем же?

— Знаешь, нам бы это тоже могли поставить в упрек. Такие пирамиды, например.

— Десять минут до активизации щели, — проинформировал их приятным голосом корабль. — Координаты цели?

— Омикрон HL три ноль шесть один один, — капитан повел взглядом по лицам. — Да?

— Если по расчетам АХАВа это ближайшая система, из которой они могли прибыть… — Карлссон развел руками.

— А если их там уже нет? — забеспокоился инженер.

— Где-то они наверняка есть, — ответил с глубокой убежденностью Мирский. — «Корифей», подтверждение.

— Омикрон HL три ноль шесть один один, подтверждаю. Девять минут и двадцать секунд до активизации щели. Раскрываю рефрактор.

— Понял, — ответил капитан. — Ну, господа, пора в кроватки.

* * *

Они улетели, оставив за собой полосу ионизированного газа и, лишь потому, что это предписывал устав, — несколько геостационарных микроспутников. Через день после того, как «Корифей» покинул систему Рейеф-К700205, те отметили возникновение нескольких десятков весьма активных барристических точек в северном полушарии, а вскоре — и в южном. Точки соединились в два параллельных фронта, которые усиливались и бежали друг к другу, чтобы столкнуться над экватором. А когда глобальная буря стихла, почти через пару дней, на поверхности планеты уже ничего не было, как раньше. Исчезло плоскогорье и шестирукая скульптура вместе со всем своим окружением. На месте же базальтовых колонн выросла новая статуя, тоже гигантских размеров, которая изображала чуть сгорбленного человека, одетого в синее, с выдающимся носом.

Человек глядел вперед, на равнину, полную каменных парусов с оранжевыми лампионами у верхушек; те ритмично пульсировали: тик-тик-тик. Тик. Тик. Тик. Тик-тик-тик. Должно быть, человека это раздражало, поскольку он щурился.

Анджей Мищак

ПОРЫВ

(пер. Сергея Легезы)

— Командор Ларсен.

Он летел над солнечным океаном, свекольно-зеленым от истово трудящихся водорослей, чьей задачей было насытить атмосферу кислородом. Еще минуту назад он шел над континентом, покрытым ковром зачаточной растительности, летел прямо к маленькому желтому солнцу новооткрытого класса GVII. Солнцу нестабильному, а возможно, и с неустойчивым излучением. Солнцу, что делает невозможной колонизацию.

— Командор Ларсен, вы нужны нам в рубке управления.

Голос Валлаверди прыгал внутри черепа Ларсена как шарик для пинг-понга. Мигающие над койкой огоньки отпечатались в распахнувшихся глазах. В наносекунду он вспомнил, кто он и где находится. С большим сожалением распрощался с планетой со сложным и непоэтическим названием Йота/116/47, о которой он читал в последнем номере «Космологического альманаха»: там были отчеты об исследовании — планеты и ее солнца.

— Иду, — пробормотал он сонными губами. Слова еще не были на них желанными гостями.

Влажной салфеткой он отер лицо. Нежная материя прорвалась, соприкоснувшись с жесткой щетиной. Он кинул в рот мятный леденец и вышел из каюты.

Они шли на высокой тяге; ускорение выросло сравнительно с тем, при котором он ложился спать несколько часов назад. Поэтому он уверенно шагал по слегка затемненной палубе, окутанной туманным отсветом висящих каждый десяток метров ламп дневного света. Лини невесомости, тянувшиеся вдоль стен и покрытые самосветящейся краской, тоже давали матовые отблески. Он мог отдать приказ зажечь главное освещение, но не хотел нарушать упорядоченности бортовой ночи на «Порыве». Быстрым шагом добрался до лестницы и взбежал наверх, лишь единожды прикоснувшись к холодным поручням.

«Вход только для звездного персонала», — прочел он надпись на табличке и не сдержал улыбки. Знал, что табличка должна производить впечатление на пассажиров «Порыва», которые — едва он и его люди обкатают корабль — наполнят здешние каюты, апартаменты и коридоры. Звездный персонал — это должно производить впечатление на детей и дамочек, бродящих закоулками палуб, приди они сюда.

Двери раздвинулись, едва он перед ними встал: даже не успел вынуть ключ. Спинки трех из семи кресел венчали головы. Там сидели Саннэ, Омут и Бланко; Валлаверди стоял перед оптическим экраном. Трое отстегнули рукава мундиров «Трансгалактики», и в глаза бросался карибский загар. Только Валлаверди оставил длинные рукава. Ну и он, Ларсен. Его заместитель кивнул и махнул в сторону кабины радиосвязи, прилегавшей к рубке. Там они застали Янссена, склонившегося над Марвайком, вернее, над его спиной. Тот же, с наушниками на голове, что-то писал на карточках. Кто-то передавал кодом Морзе? Ларсен взглянул на Валлаверди.

— «Альбатрос» просит о помощи. Мы достаточно близко…

— Понимаю.

Ларсен посмотрел на листок, заполненный аккуратным почерком Марвайка. Тот писал быстро, но разборчиво, что и требовалось от радиотелеграфиста. Рядом с его локтем лежал разноцветный журнал, раскрытый на статье о «Копернике» — первом фотоннике, достроенном на орбите Луны. «Его конструкторы стали героями массмедиа, инженеры — почти героями, а будущий экипаж наверняка получит статус богов», — с уколом зависти подумал Ларсен.

— Когда они отозвались?

— Пять минут назад, — ответил Валлаверди. — Указали свое место и передали SOS, потом замолчали. Мы пытаемся с ними связаться.

— «Луна Главная»?

— В курсе. Будут все координировать. Расчищают коридоры в секторе. Поблизости несколько кораблей.

Заскрипела авторучка Марвайка, и листок снова покрылся частоколом букв.

«„Альбатрос-четыре“ ко всем. Столкнулся с камнем. Целостность под угрозой. Авария реактора. Жду рапорта ремонтных автоматов. Может быть опасно. SOS».

— Получил метеоритом? — Валлаверди даже причмокнул.

Такое происходило очень редко: со времен несчастного случая с Райманом на «Неру» прошли годы. Ларсен подошел к стене и взял с полки толстую книгу. Долго листать не пришлось.

«„Альбатрос“, двадцать три тысячи тонн. „Западная компания“. Командир — Игорь Макадзе. На службе с…» Он закрыл «Реестр Ллойда», сперва взглянув на схему корабля.

— Тут «Титан Арестерра», меняем курс. Буду ждать развития событии, — услышали из динамиков.

«Титан» тоже здесь? Ларсен, не пойми отчего, обрадовался, что старший брат «Порыва» с несколькими полетами между Марсом и Землей на счету находится поблизости.

Пока ставил книгу обратно на полку, Ларсену показалось, будто что-то не в порядке. Том оттягивал руки, словно в нем внезапно прибавилось страниц. И значительно. Он бросил быстрый взгляд на своего заместителя, но Валлаверди, склоненный над радиотелеграфистом, казалось, ничего не заметил. Только через миг их взгляды встретились. Двигатели заработали сильнее. Янссен прошел мимо них двоих и вернулся на мостик.

— Поворот по большой оси, — пробормотал немало удивленный Второй. — Ты отдал приказ?

— Что?.. — прошептал Ларсен, покачав головой на вопрос заместителя.

Двинулся вслед за Янссеном. Преодолеть эту дистанцию не составляло труда, однако он чувствовал, что каждый следующий шаг дается сложнее.

Войдя в рубку, он заглянул прямо в черный зрачок парализатора. Саннэ крепко стоял на ногах и равнодушно смотрел на капитана. Точно так же бесстрастно мимо прошел Янссен, наверняка возвращаясь ко Второму и радиотелеграфисту.

— В чем дело? — спросил Ларсен с некоторым трудом, не зная, растущая это перегрузка или удивление перехватывало слова в горле.

— Сядь, — сказал Саннэ и стволом указал Первому, какое кресло тот должен занять. Миг спустя в рубке появились Марвайк и Валлаверди. За ними с парализатором шел Янссен. Валлаверди был по-настоящему напуган. Когда в последний раз они слышали о теракте в космосе? Наверняка такого не помнил ни один из них.

Они сели в кресла, и те приняли их в объятия поясов. Пряжки затянулись. Омут тем временем пересел в кресло у пульпита резервного места радиотелеграфиста. Будь рубка радистов уничтожена или случись в ней авария, данные принимались бы отсюда. К тому же все, что принимал или передавал радиотелеграфист, появлялось здесь в виде текстов на одном из экранов — чтобы весь экипаж был в курсе происходящего. Конечно, с согласия командира. Ларсен такового не выражал, но, похоже, из-за этого никто не переживал.

«„Луна Главная“ — „Альбатросу-четыре Ареслуна“. Есть ли облучение на борту стоп отвечайте Морзе стоп фоно не доходит стоп сколько часов можете удержать аварийный режим стоп пеленгуем дрейф ноль шесть запятая двадцать один градус прием».

— Что мне передавать? — Омут повернулся к рубке.

— Что тут, черт побери, происходит? Вы предстанете перед Космическим судом, — Ларсену и самому показалось, что угроза прозвучала не слишком серьезно, хоть он старался совладать с голосом.

— Мы идем к «Альбатросу», — процедил Бланко.

— Перегреешь реактор… — просопел в тишине Ларсен. — Другие корабли в более выгодном положении.

Передавали они морзянкой: существовала вероятность, что кто-то поймет, что у микрофона — не капитан. Бланко был ловок, а ситуация ему способствовала. Морзянка была обязательным способом связи в кризисных ситуациях.

— Ты уже проиграл, — лишил капитана иллюзий Саннэ.

Ларсен, Второй и Марвайк сидели, спеленатые поясами кресел. Саннэ крепко стоял на ногах, а Бланко занял кресло командира, откуда был не только лучший обзор экранов, но и доступ к панели управления.

На боковом экране поползли буковки: в них превращались импульсы, передаваемые Омутом.

«„Порыв-два Ареслуна“ к „Луне Главной“. Иду полным ходом к „Альбатросу“ сектор 64 стоп реактор на перегреве иду дальше стоп я в шести миллипарсеках от точки пеленга SOS конец».

— Чего ты хочешь? — обратился Ларсен к Бланко. — Славы? Убьешь нас… — Остальные слова задавила тяжесть ускорения.

«Где-то двенадцать G», — подумал Первый. Но из-под смеженных век он хорошо видел, что Саннэ, Янссен и Бланко не испытывают из-за этого неудобств. Они чувствовали себя нормально, как и Омут, который все время писал: текст появлялся на экране с едва миллисекундным запаздыванием. Валлаверди и Марвайк молчали, что могло свидетельствовать о потере сознания.

И Ларсен понял.

Среди командоров и старших офицеров давно ходил слух о работах над андроидами — так называемыми нестроевиками, — которые якобы должны были обслуживать пассажирские корабли в Системе. Хотя говорили лишь о проектах, хватало и технических подробностей, словно речь шла о контролируемых утечках. Порой что-то просачивалось и в медиа. Скажем, Ларсен слышал об окруженном секретностью случае в лаборатории COSNAV где-то в средних Штатах: обезумевший техник убил нескольких ученых, взятых в заложники, и не оставалось другого выхода, как уничтожить дом, где случился этот кошмар.

Некоторые порталы настаивали, что это был не техник, а взбунтовавшийся автомат-нестроевик. Было много разных сплетен. Ларсен тоже об этом думал. Возможно ли, что именно ему они и попались… Отчего бы нет? «Трансгалактик» подписал контракт на тестовый полет поспешно, согласившись на его довольно высокие требования оплаты. Теперь, спустя время, это казалось подозрительным. Но командор сразу успокоился, вспомнив, что нестроевикам монтируют якобы специальные ингибиторы — системы регрессивного отключения, амортизирующие потенциальную агрессию. Он был в безопасности, вернее, надеялся, что и эти экземпляры, похоже тестируемые сейчас в космическом пространстве, снабжены ими.

Ларсен порылся в памяти, но не нашел и следа указаний на то, что за последние десять с лишним дней имел дело не с людьми, а с ангелами, как их шутя называли. Они даже потели и кровоточили… Наверняка внутренняя поверхность их кожи спроектирована как губка, насыщенная в лаборатории искусственной кровью. Совершенная иллюзия, ибо он много раз видел их грудные клетки, поднимающиеся в ритме ненужного, как оказалось, дыхания. Если бы он знал… Если бы хотя бы подозревал, что подобное случится, мог бы добавить в еду немного апоморфина. Люди бы заболели, андроиды — нет, а он был бы уверен. Но он и понятия не имел…

Что подтолкнуло их к теракту? Почему именно «Порыв» должен спасать «Альбатрос» с риском перегрева реактора, вероятных ожогов и повреждения корабля? Этого Ларсен не мог себе представить.

«„Альбатрос-четыре“ всем. Лежу на дрейфе эллипс Т341 сектор 65 стоп разгерметизация корпуса увеличивается стоп кормовые переборки не выдерживают стоп аварийная тяга реактора 0,3 G стоп реактор выходит из-под контроля стоп главная изоляционная переборка повреждена во многих местах стоп заражение на борту третьего уровня стоп пытаюсь цементировать стоп перевожу экипаж на нос конец», — прочитали они с экрана сообщение, записанное Омутом.

Координаторы отозвались почти сразу.

«„Луна Главная“ к „Альбатросу-четыре Ареслуна“. Идут к вам „Порыв“ сектор 64 „Титан“ из сектора 67 „Баллистический-восемь“ из сектора 44 „Кобольд семь ноль два“ из сектора 94 стоп цементируйте утечку защиты в скафандрах со щитами при повышенном давлении стоп дайте текущий аварийный дрейф стоп».

— Мммы нне должны… Идут другие, — прохрипел Ларсен.

— Повторяешься, — рявкнул Бланко.

В его глазах, когда он впервые с начала этого… бунта… взглянул на капитана, не было жизни. Теперь Ларсен это заметил. Глаза Бланко были матовыми, словно их никогда не увлажняли слезы и не раздражало яркое солнце. В них не было… никакой истории. Или они были такими всегда, а он, командир, просто не замечал этого? Или раньше они просто не смотрели друг другу в глаза?

— Нам понадобится каждый. В нашем мире, — сказал наконец Бланко.

«О чем он, черт возьми, говорит?» — только и сумел подумать Ларсен. Краем глаза заметил, что головы Валлаверди и Марвайка бессильно свешиваются на левое плечо. «Может, это распознавательный знак человечества, — по-глупому задумался Ларсен. — То, что головы всегда свешиваются влево?» Одновременно в его нейронах шел и другой мыслительный процесс.

— На «Альбатросе» тоже есть такие, как вы? — спросил он. — Нестроевики? Это их вы хотите спасти?

Слова с трудом срывались с губ Ларсена, но на учениях он был лучшим за год. Это обязывало. Когда ленты с записью произошедшего на «Порыве» попадут в руки коллег, ему нужно держать фасон и при 12 G.

— И что значит «в вашем мире»?

— «Нестроевики». Что за дурацкое название, — Бланко встал спиною к Ларсену и лицом к экрану. — Типа вы — строевики? — продолжал. — И что бы это могло значить?

Капитан молчал. Янссен смотрел на него в упор, словно ожидая ответа от человека. Но не дождался.

— Наш мир?.. — снова отозвался Бланко. — Это просто. Мир, в котором мы будем не хуже вас. Мир, в котором мы не будем… другими. Потому что там не будет и вас. Теперь мы знаем, что такой мир существует и ждет. Нас, а не вас.

— О чем… — Ларсен дернулся в кресле. И в тот же миг, почувствовав еще глубже врезающиеся в тело пояса, вспомнил о лежащем в его каюте «Альманахе». И о статье о Йоте/116/47. О новом мире, который, увы, не предназначен, если верить астрофизикам, для людей. Но если не для людей — значит…

Мир, удаленный на десяток световых лет. При нынешней технике на корабле класса «Порыв» они летели бы туда очень долго. Уже не говоря о топливе. Им понадобился бы другой борт, например «Коперник». На нем туда добрались бы за несколько лет. И что для них время? Для них, стоящих вне биологических ритмов, ведомых мечтами о собственном мире, мире без людей…

Ларсену вспомнились отчеты о демонстрациях против введения нестроевиков: пару лет назад те прокатились миром, после того как один из ученых брякнул перед камерами, что такое время близко. Потом исследования и эксперименты уже таились, но общественное мнение было настороже. А под черепом у андроидов мозг или в животе, мало кого интересовало. С другой стороны, если их призвали к жизни, что удивляться, если они захотели жить там, где им не угрожали бы никакие опасности с нашей стороны? Ни этические, ни юридические.

Потому и зародилось в их мозгах — возникших, как говорят, в процессе медленного выращивания монокристаллов, — в их кристаллическом мультистазисе шестнадцати миллиардов двоичных элементов желание… свободы?

А может, этот кристаллический мозг давал им экстраспособности, непредвиденные инженерами? Иначе как бы они договаривались? В следующий миг в мозгу Ларсена — настоящем, из нейронов, а не из кристаллов — осел туман констатации: концепция, в которую вверг его Бланко, такая… человеческая. Сбежать и создать утопию вдали от остального мира. Ведь не они первые. Бланко, если все это придумал он, теперь стал для Ларсена куда больше похож на своих конструкторов, чем те смогли бы признать.

— Отошли ремонтные автоматы в реактор, — вырвал его из задумчивости голос нового командира «Порыва», отдающего поручение Янссену.

— Ты не ответил на вопрос: есть ли на «Альбатросе» такие, как вы? И сколько? — продолжил расспросы Ларсен.

— Да. Мы есть на «Альбатросе». И на других транспортах. Мы есть на «Титане», «Геркулесе», «Атласе», «Урагане», «Оркане» и на паре других «пассажирах». Нас достаточно много, чтобы…

— У COSNAV в последнее время — одни секреты. — Первому пришло в голову, что инцидент в лаборатории в Штатах был как-то связан с происшествием здесь, на «Порыве».

— Наша задача была — увеличить экономичность туристических компаний сокращением времени полета, — спокойно закончил нестроевик. — Приумножить выгоду добывающих концернов более быстрой и безопасной транспортировкой руды с астероидов. Мы лучше людей и автоматических навигационно-управленческих систем.

Ларсену показалось, что андроид просто цитирует фрагмент проспекта COSNAV.

— Пассажиры не выдержат…

— Может, поэтому перепроектировать нужно именно вас, — Бланко не сводил глаз с монитора. — Или помещать в гибернацию на время рейсов. Впрочем, это уже не наше дело, — отрезал он, поскольку на экране появились слова, стекающие из-под авторучки Омута.

«„Альбатрос-четыре“ ко всем. Аварийный дрейф не взят под контроль стоп шпангоуты корпуса не выдерживают стоп теряю воздух стоп экипаж в скафандрах стоп машинное отделение под раствором щиты пробиты температура в рубке управления 63 стоп первая пробоина в рубке зацементирована стоп раствор кипит стоп заливает главный передатчик стоп теперь буду держать связь только фоном ждем вас конец».

«Порыв» увеличил скорость. Ларсену казалось, что его кости вот-вот сломаются, как шпангоуты корпуса «Альбатроса».

— «Титан Арестерра» к «Альбатросу-четыре», — услышали в рубке управления. — Идем к вам полным ходом. Находимся на границе вашего сектора. Будем через час. Пытайтесь выйти через аварийный люк. Будем около вас через час. Идем полным ходом. Держитесь. Держитесь. Конец.

— Мы будем раньше «Титана», если удержим скорость, — это был Янссен.

— Вам самим понадобится помощь. Вы — безумцы. После такого можете забыть…

— Пасть заткни, — рявкнул кто-то из нестроевиков.

«„Альбатрос-четыре“ к „Титану“, — „Альбатрос“ между тем снова отозвался морзянкой: — Не продержусь час на борту стоп аварийный люк зажат лопающимися шпангоутами стоп температура в рубке управления 81 стоп пар наполняет рубку стоп попытаюсь разрезать носовую броню и выйти конец».

— Через минуту входим в сектор «Альбатроса».

Ларсену казалось, что Бланко произносил эти слова тяжело. Может, и он приближался к своему пределу под ускорением?

— «Титан Арестерра» к «Альбатросу-четыре», — голос кого-то с «Титана» снова раздался в рубке управления «Порыва». — Будем около вас через пятьдесят минут. Подходим курсом восемьдесят четыре запятая пятнадцать стоп восемьдесят один запятая два стоп покидайте корабль. Покидайте корабль. Мы вас точно найдем. Держитесь. Конец.

«Снова заклинание реальности», — горько подумал Ларсен. Внезапно его прошил отчаянный крик из динамика; смешанный с шумами и тресками, он словно отражался от стен.

— «Альбатрос»… ко всем… раствор… рулевой рубки… температура… невозможно… экипаж до конца… проводка…

Голос внезапно прервался, и Ларсону показалось, что из этой пустоты его ушей достиг горловой вскрик, что-то вроде: «Идут!» или «Здесь!». Но уже через миг он был уверен, что ему послышалось. Никто другой, похоже, ничего не слышал. Динамики разразились какофонией звуков. Все корабли просили, чтобы «Альбатрос» отозвался еще раз. Но в ответ — тишина.

Омут с некоторым сожалением взглянул на Бланко, словно извиняясь за оборванное сообщение с «Альбатроса».

— Не хватит времени, — отозвался Ларсен, хотя очень хотел, чтобы это не оказалось правдой.

— Чушь! — выкрикнул Саннэ. — Ты ведь слышал, экипаж добрался. Наверняка сейчас начнут резать нос…

Ларсену показалось, что они слышали обрывки двух разных сообщений. Похоже, они тоже умели подсознательно обманывать себя.

— Вижу «Альбатрос», — спокойно произнес Янссен и дал картинку на главный экран.

Ларсен повернул голову к боковому креслу, где тот сидел. Любой человек в такой ситуации наверняка вскрикнул бы от избытка чувств, но нестроевик говорил спокойно, словно о чем-то обычном. На экране горела красная точка, венчающая корму попавшего в аварию корабля, что не предвещало ничего хорошего. Тем более, огни на «Альбатросе» не горели. В углу экрана виднелась приближающаяся точка. «Титан» или «Баллистический» немного опаздывали.

— Мы в секторе «Альбатроса». Вызывай их, — приказал Омуту Бланко и сел в кресло.

Прежде чем нестроевик-радиотелеграфист выполнил приказание, они услышали сообщение от «Луны Главной», которая присматривала за всей спасательной операцией.

— «Луна Главная» ко всем в секторах 66, 67, 68, 46, 47, 48 и 96. Объявляю сектора закрытыми. Все корабли, которые не идут полным ходом к «Альбатросу-четыре», должны немедленно остановить и поставить реакторы на холостой ход и зажечь позиционные огни. Внимание, «Порыв»! Внимание, «Титан Арестерра»! Внимание, «Баллистический-восемь»! Внимание, «Кобольд семь ноль два»! К вам обращается «Луна Главная». Открываю вам свободный путь к «Альбатросу-четыре».

— Автоматы зацементировали мелкую протечку, — сказал замолчавший было Саннэ: он следил на одном из мониторов за работами у реактора.

Ларсен вслушался. Показалось, что в его голосе термин «автомат» приобрел презрительный оттенок. Заметив это, он почувствовал себя странно: такое означало бы, что нестроевики не слишком отличаются от людей. Реактор «Порыва» начинал сбоить. «Скоро цементирование придется повторять», — подумал он, но с удивлением отметил, что принял это без особых переживаний.

— Есть связь с «Альбатросом»? — спросил новый командир.

Омут покачал головой. В этом жесте тоже было нечто человеческое: смесь печали, отчаяния и надежды, что скоро связь восстановится. Совершенно по-другому, чем у Янссена, объявляющего, что он видит «Альбатрос».

Ларсен почувствовал смущение. Они настолько же отличаются один от другого, насколько отличны люди?

— «Порыв Арестерра» ко всем, идущим на помощь «Альбатросу-четыре», — отозвался по фоно Бланко. — Я на оптической с «Альбатросом». «Альбатрос» дрейфует примерно по эллипсу Т348. Корма раскалена до вишневого цвета. Сигнальные огни отсутствуют. «Альбатрос» не отвечает на вызов. Останавливаюсь и начинаю спасательную операцию. Конец.

— Пээр, это ты? Что с вашим реактором? Идете знатно…

Бланко, смутившись, выключил фоно. Ларсен узнал этот голос — Климаш. Они были немного знакомы. Ну да, его «Кобольд» тоже в секторе.

— Будь у нас на борту пассажиры, не будь это тестовый полет… Ты бы тоже?.. — спросил он.

Бланко встал с кресла. С Янссеном и Саннэ они, должно быть, общались без слов или как-то так; те двое встали одновременно с ним. Бланко еще раз взглянул на Ларсена, и в этом мимолетном взгляде было столько презрения, что человек, сам того не желая, отвел глаза. Презрение на лице, презрение, когда он говорил об автоматах… Они не отличаются от нас, они — наши приемные дети, хотя сильно желают от этого отречься.

Омут снял наушники и покинул место радиотелеграфиста.

— Останешься с ними. Следи, если они очнутся, — приказал Бланко.

Омут принял приказание без гримасы. У них и раньше была иерархия, или она создается ad hoc?

— А вы куда? — Ларсен принялся дергать пояс, но защелки держали крепко.

Вопрос был глупым: он ведь знал, что они отправятся на помощь «Альбатросу». Или только на помощь нестроевикам «Альбатроса»? Может, и нет. В конце концов, чем больше живых людей-заложников, тем больше шансов вырвать что-то для себя. Он старался прочувствовать ситуацию с ангелами. Именно поэтому они хотели быть у «Альбатроса» первыми — чтобы спасти своих и перехватить людей. А затем потребовать… Чего? Он вспомнил журнал в радиорубке. «Коперник». Теперь все фрагменты в голове Первого встали на свои места, образовав логическое целое.

— Я хочу пойти с вами.

Бланко остановился у выхода из рубки. Посмотрел на Омута и бесчувственных Валлаверди и Марвайка, потом — на Ларсена.

— Это опасно. Ты можешь погибнуть, а ты ведь хочешь жить. У тебя есть шанс выжить. Очень советую, превозмоги свой порыв и действуй сообразно логике. К тому же ты нам еще понадобишься.

— Знаю. Но там есть люди. Некоторые меня знают, и им будет легче говорить со мной, с человеком. Они вам тоже пригодятся, вы это знаете. Может, вы хороши в расчетах и знании небесной механики, но и понятия не имеете о психической механике человека. Ни малейшего…

Он замолчал.

Пряжки поясов разошлись внезапно с тихим чавканьем. Ларсен мимолетно взглянул на Омута, но тот сосредоточился на других членах экипажа. Радиотелеграфист и Второй еще оставались вне всего, что происходило на корабле.

* * *

Приближаясь к дрейфующему обелиску, которым сейчас был «Альбатрос», они постепенно ослабляли спуски пистолетиков. Саннэ держал тубу лазера, но не оставался в тылу. Ларсен присматривался к ним: ко всем и каждому по отдельности. Было что-то странное в их абрисах. Внезапно он почувствовал сильное желание хлопнуть себя раскрытой ладонью в шлем. Да так, чтобы пангласит задрожал от удара. У них не было баллонов с кислородом. Только он, единственный из всей четверки, нес на себе их горб.

Следующие несколько минут Ларсену казалось, что он парит в окружении ангелов. Ангелов. Мысль о том, что это не ангелы и не люди, пришла в следующий момент.

— Они должны были попытаться прорезать носовую броню и выйти наружу, — напомнил в наушниках Омут.

Бланко, плывший рядом с Ларсеном, кивнул шаром шлема.

Газом из пистолетиков они откорректировали направление полета. Раскаленная докрасна корма начала исчезать из поля зрения. Когда они увидели нос, не смогли скрыть разочарования: там никого не было, а поверхность осталась целой и невредимой. Похоже, прорезать броню не удалось, как и выбраться наружу. Увенчайся такая попытка успехом, Ларсен и остальные отбуксировали бы их на борт «Порыва». Увы, надежды оказались тщетны. На «Альбатросе» был экипаж из девяти человек, а перевозил он, кажется, руду; на борту имелось тяжелое оборудование. Казалось, они должны были справиться. Это ведь не пассажирский корабль, где в кризисной ситуации приходится думать о нескольких десятках — а то и больше — человек, которым неизвестны процедуры и которых непросто контролировать. Но экипажу «Альбатроса», похоже, не повезло.

— Температура растет, — услышали они лишенный эмоций голос Омута.

После его слов воцарилась тишина. Ждали решения Бланко.

— Попытаемся проникнуть внутрь в носовой части, — сказал тот наконец. — Они должны быть внутри, где-то поблизости.

«Похоже, Бланко не теряет надежды, что кто-то из экипажа „Альбатроса“ жив», — подумал Ларсен. Он немного завидовал этой его вере. Вспомнил, что до сих пор не узнал у самозваного командора, сколько их — нестроевых — было на потерпевшем аварию корабле. Но спрашивать не стал.

— Температура растет с каждой минутой, как и вероятность взрыва, — снова прозвучало в наушниках.

Они висели рядом с трупом «Альбатроса», Саннэ начал резать броню. Шар шлема Бланко отражал фрагмент мертвого корпуса, заслонявшего звезды.

— Становится опасно. Ты хочешь сражаться до конца, я это понимаю. Я тоже хотел, — снова начал Ларсен. Он задумывал куда более длинную импровизированную тираду, но замолчал, слова повисли в пустоте. — Но… — попытался он снова. И снова не смог закончить.

Движением головы он указал на «Альбатрос» — лишь это сумел сделать. Чувствовал на себе их взгляды: как они сверлят его глазами сквозь шар шлема. Почти видел трещины на поверхности пангласита.

— Мы не чувствуем страха, поэтому будем пытаться, пока есть шансы. Впрочем, сейчас не время для дискуссий, — повысил Бланко голос в наушнике Ларсена. — Но, может, ты потом опубликуешь свои соображения в «Кибернетическом обозрении». Как знать?

— Возвращаемся, — это был Янссен.

«Разногласия среди бунтовщиков?» — задумался Ларсен. И вспомнил, что рядом, тоже в носовой части, есть транспортный люк, открываемый снаружи. Эдакий вариант «на всякий случай».

Несколько конструкционных особенностей кораблей класса «Альбатрос» он помнил из реестра, который листал несколько часов назад, когда Второй его разбудил. Несколько часов — а казалось, что прошло много дней. Он рассказал о люке остальным, и они тотчас поплыли в нужном направлении. Ларсен отцепил влипшую в корпус корабля магнитную подошву, и минутой позже Бланко мог проинформировать Омута, что они входят в «Альбатрос» и что связь прервется.

* * *

— Здесь никого нет.

Внутри «Альбатроса» их никто не встретил. Экипаж не сумел прорезать броню — это они знали, но он должен был находиться где-то поблизости, пробиваясь к носу. Так, по крайней мере, думали люди Бланко. «Люди Бланко»… Ларсену захотелось смеяться. Интересно, у нестроевиков вообще есть чувство юмора? Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь смеющихся ангелов.

Ларсен взглянул на панель промеров на запястье: цифры показывали, что здесь нет и следа радиации. Он осмотрелся. Обездвиженные в клещах грейферов, стояли два небольших шахтных вездехода. Здесь должны были стоять и роботы, однако он не видел ни одной машины. Наверное, Макадзе бросил их на борьбу с утечками. Словно ныряльщики, они — вместе — проплыли сквозь зал, освещая дорогу фонарями. Добрались до люка, за которым должен находиться шлюз, а где-то за ним — главный коридор. Счетчики Гейгера застрекотали одновременно, будто по приказу: за люком простиралось царство радиации. «Я не смогу быть здесь слишком долго», — подумал командор.

— Я найду лифт и съеду в рубку управления, — отозвался он через мгновение.

— Это безрассудно. Мы знаем, что они убегали из рубки на нос, — сказал Саннэ.

— Хорошо бы забрать записи, — возразил ему Ларсен.

Он не знал, как они поведут себя, начни он настаивать. И стоит ли проверять? Он хотел жить. Даже если не удастся никому здесь помочь, нужно позаботиться о себе. Это казалось логичным. Логичным… Логика прежде всего. Ларсен снова отметил свое сходство с ангелами. «Но нет! — успокоился он. — Логическая машина не может иметь сразу несколько взаимоисключающих программ действия. А мозг может, у него такие есть всегда. Как сейчас». Ему, например, хочется жить, но нужно и убедиться, что на «Альбатросе» уже некого спасать.

«Я не похож на них, — констатировал Ларсен с облегчением. — Не похож!»

— Какие записи? Ты ведь слышал, температура в рубке росла очень быстро. Кипящий раствор, пробитые щиты. Была утечка, и наверняка не одна. Главный компьютер, скорее всего, был уничтожен еще до того, как они сбежали из рубки. Нет никаких записей, — Бланко говорил очень спокойно, словно объясняя очевидные вещи неразумному ребенку. — Ты подозреваешь, что нестроевые…

— Я ничего не подозреваю — я уверен, — на этот раз Ларсен резко прервал его, словно это должно было напомнить, кто тут по уставу командует. — Лаборатория COSNAV, «Альбатрос», «Порыв», та планета, «Коперник»…

Он заметил, как они обменялись быстрыми взглядами, но сделал вид, что не заметил этого. Подплыл еще ближе. Что-то привлекло его внимание. Направил свет фонаря в ту сторону. Кучки цемента, как собачьи отходы, усеивали пол возле люка. Он громко выругался, а все шары шлемов развернулись в его сторону.

— Люк зацементирован, — Ларсен снова выругался. — С той стороны, то есть изнутри главного коридора. Как это, черт побери, мож…

Не закончил. Теперь сценарий произошедшего на «Альбатросе» показался капитану очевидным. Экипаж добрался до носа, по крайней мере в соседний с ним склад роботов. Зацементировали люк, оставив радиацию по другую сторону. Но где, черт побери, они находятся, если их нет ни здесь, ни снаружи? Даже если только часть экипажа сумела… Вспомнил вскрик, который, как ему почудилось, он слышал из динамиков на «Порыве». «Идут». «Здесь». Вырванные из памяти слова звучали в его ушах. Голос невозможно узнать, если это вообще был голос, а не случайные шумы, треск и помехи. И что же, те слова, если они и правда прозвучали, были свидетельством попытки захватить корабль — вроде той, что случилась на «Порыве»? С той лишь разницей, что здесь люди сопротивлялись. Этот день должен был стать днем бунта, днем начала утопического нового мира нестроевых. После фальстарта в Штатах несколько десятков дней назад теперь они взялись за дело снова, зная, что ждать нечего.

«Достаточно ли оставаться послушным, чтобы выжить?» — отозвался инстинкт самосохранения. Он надеялся, что именно так все и закончится. Что, самое большее, все останутся заложниками, обмененными на «Коперник».

Огни фонарей — сперва хаотично, потом более целенаправленно — принялись обметать склад.

— Что-то здесь не в порядке, — снова выразил командор свои сомнения.

Сноп света наконец выхватил из тьмы некую форму, потом еще одну. Ларсен подтянулся туда, за ним остальные. Подле стены, принайтовленный к ней скобами из титанита, стоял обожженный ремонтный аппарат. Его манипуляторы были измазаны комочками засохшего цемента, а у ног плавало тело с кислородным баллоном. Преодолевая атавистический страх, Ларсен дотронулся до останков. Осветил нашивку на скафандре: иконка технического персонала, измазанная машинным маслом.

— Урнаут, — прочел он. — Это… ваш? Знаете его? — спросил.

Ему ответила затянувшаяся тишина.

— Ну, знаете его или нет? Трусливая гнида, которая оставила товарищей по другую сторону люка во власти облучения, успев забрать из шлюза скафандр с ненужным ему кислородным баллоном, была нестроевиком? — крикнул Ларсен. — Наверняка! А кислород, шлем и скафандр служили для того, чтобы обманывать людей. Давай лазер, разрежем его и убедимся, что внутри — провода, а не кишки…

Остальные сбились в тесную группку, как перепуганные хищником газели. Газели в невесомости.

— Зацементировал люк… Глазом не моргнув, обрек и людей, и своих. Ведь их здесь было несколько, правда?! То же самое вы хотите сделать со мной и моими людьми? — Ларсен посветил фонарем в стекло шлема Бланко. — На «Альбатросе», однако, что-то пошло не по плану, верно?

— Почему ты думаешь, что это был нестроевик? — прервал его вопросом Бланко.

Теперь молчал Ларсен. У него в голове не укладывалось, как можно зацементировать люк и оставить товарищей по другую сторону, обрекая их на смерть, но подобное мог сделать не только андроид. Пусть Ларсен и верил, что человек не стал бы так поступать. Шлем, баллон и скафандр могли быть элементами игры, которую они вели с экипажем. Он ведь тоже сперва понятия не имел о нелюдях на борту «Порыва». С другой стороны, если он хорошо понял их стратегию, андроиды заинтересованы получить как можно больше человеческих заложников. Тогда зачем им убивать людей, оставляя их радиации? В голову приходила только идея собственной защиты, но и при таком сценарии могло оказаться, что Урнаут — человек, убегающий от андроидов. Нужно было хорошенько все проверить и выяснить.

Его уверенность относительно сценария происшествий на «Альбатросе», которую он чувствовал минуту назад, была поколеблена.

— Возвращаемся? — Это был Янссен.

— Мы можем попытаться разрезать люк, — предложил кто-то из нелюдей.

— У нас не слишком много времени. Если оно вообще осталось, — сказал Саннэ, а потом проверил лазер.

Ларсен почти ощущал тяжелые взгляды, которые на него бросали. Нечеловеческие взгляды.

— И что дальше? Обменяв нас, вы получите «Коперник». А дальше? Полетите к звездам? Создадите там колонию? Может, до обмена и не дойдет? Вы принимали это во внимание? Будь у вас несколько десятков заложников, тогда возможно, но так… — Вопросы Первого, испугавшие и его самого, повисли в пустоте вакуума. — Вы ведь не боитесь смерти, верно?

— Ты ошибаешься. Никто из нас не желает… уйти. Всякое существование лучше небытия. Урнаут тоже хотел… жить, — Бланко сделал ударение на последнем слове. — Там, по другую сторону люка, он мог оставить и мертвых. Мог быть последним из живых. А может, он убегал от кого-то? От людей, которые поняли, что он — не человек?

Он перевернул труп — это вообще правильное для него название? — Урнаута так, чтобы они увидели его спину. Дыра от лазерного удара пугающе зияла, обнажая металлический стержень, притворявшийся хребтом. Бланко взглянул на Ларсена. Командор не мог расшифровать, что значит мина ангела. Была это печаль, отвращение или обвинение? Наверное, всего понемногу. Но был ли Бланко прав? Урнаут пытался спастись не столько от излучения, сколько от людей?

— Собственно, затем и стоило раздобыть записи, — перебил его Ларсен. — Они могут очистить нестроевиков, если все было не так, как кажется МНЕ.

Он понимал: в том, что говорит Бланко, смысла больше, чем в его гипотезе — Урнаут, нестроевик, хотел спастись и обрек остальных на смерть.

— Он был единственным нестроевиком в этом экипаже и обладал достаточной рассудительностью, чтобы не бунтовать… В одиночку против восьми человек? — Бланко не спускал глаз с останков Урнаута, словно ожидал, что тот встанет и подтвердит его слова. — А рубка, главный компьютер и проклятущие ленты уже не существуют, я тебе говорил.

Ларсен хотел присмотреться к телу андроида, но нестроевики сомкнули ряды, заслонив ему вид.

— Понадобится дознание. Речь о том, подвела система, предупреждающая о метеоритах, или ее специально повредили. Это важно для безопасности звездоплавания.

Он замолчал, встретившись глазами с дырой лазерного ствола в руках Саннэ.

— Ты этого не сделаешь, — проговорил неуверенно Первый нестроевику. — У тебя есть встроенный ингибитор…

— …который не определяет наше поведение, — прервал его Бланко. — Он только увеличивает его правдоподобие. Не все можно взять в узду программирования. Ты бы должен это знать.

Нестроевик дотронулся перчаткой до стекла шлема Урнаута, словно хотел закрыть ему веки.

В глазах Саннэ, которые Первый видел теперь сквозь пангласитовое стекло, не было никаких чувств, не было… жизни. Их расцветил блеск, но это просто шлем отразил вспышку лазерного выстрела. Ларсен умер бесконечно удивленный тем, что не станет предметом торга за «Коперник». И что ингибиторы вправду не дают гарантий, когда речь идет об элиминировании агрессивного поведения нестроевиков.

Позволь они ему жить еще с минуту, услышал бы в наушниках обеспокоенный голос Омута:

— «Баллистический-восемь» уже близко. У них на борту спасательная группа. Возвращайтесь.

И, скорее всего, испугался бы ответа Бланко:

— Возвращаемся. Нужно прибраться.

Омут на борту «Порыва» оглянулся. Марвайк начинал приходить в себя. Их взгляды встретились.

* * *

Марвайк прикидывал, как освободиться из объятий ремней. Валлаверди наверняка думал о том же. Радиотелеграфист вспомнил все, что случилось в рубке перед тем, как они потеряли сознание. Корабль отправился на помощь «Альбатросу», передававшему SOS. Вопреки приказам капитана Ларсена, который, опасаясь за реактор «Порыва», воспротивился такому действию. И он, конечно, был прав: в ближайших секторах находились корабли, лучше приспособленные к ведению спасательных работ. Но теперь они рядом с «Альбатросом». Зачем Бланко, Саннэ, Янссен и Омут это сделали?

— Йосип, — спросил он у Омута. — Что тут происходит?

— Почему мы обездвижены? — добавил Второй.

Омут, с одним наушником у уха, тоже сцепленный в объятия со своим креслом, смотрел на них пустыми глазами.

— Исусе сладчайший… — прошептал Марвайк. — Они пошли на «Альбатрос»… — кивнул, осмотревшись в рубке.

Хотел вытянуть хоть что-нибудь из коллеги, да что там — друга по «Трансгалактике», но слова замерли у него на губах, когда он взглянул на главный экран.

— Выходят, — крикнул Валленверди. — Один, второй, третий…

Три фигуры плыли от корпуса «Альбатроса». Кого-то не хватало, но Марвайк верил, что через миг и четвертая фигура присоединится к остальным. Валлаверди же при виде белых комбинезонов на фоне тьмы ощутил иррациональный страх. Испуг огладил его внутренности ледяным языком. Марвайк внимательно вглядывался в висящие в пустоте фигуры. С каждой секундой он понимал, что с ними что-то не так. Наконец понял, что его беспокоило. Взглянул на Второго, но тот на экран не смотрел.

Связь снова вернулась, и Омут ухватил микрофон. Открыл рот, но тут Вселенная вздрогнула. Тушу «Альбатроса» разорвал взрыв реактора. Они долго сидели, окруженные небывалой тишиной. Троица, покинувшая корабль, не имела ни единого шанса выжить. Омут вручную запустил реактор «Порыва». Тяжесть вернулась, корабль начал медленно покидать район катастрофы. Минутой позже Омут бросил наушник на пульт, взглянул на Марвайка и Валлаверди теми же пустыми глазами, затем покинул мостик.

Радиотелеграфист и Второй не сразу заметили, что пояса в креслах ослабли. Когда Марвайк сообразил, бросился к передатчику, но задеревеневшие ноги не держали тело. Когда встал, заметил, что лицо Второго бледно, а взгляд устремлен на один из боковых мониторов. Омут в мундире «Трансгалактики», в каком он выскочил мигом ранее из рубки, теперь стоял перед люком третьей, предпоследней изоляционной переборки двигательного отсека и методично вбивал код доступа на стенной панели. Следующий люк, ведший непосредственно к реактору, был — согласно тому, что показывал главный компьютер, — зацементирован. Как видно, пока они со Вторым оставались без сознания, дело дошло до какой-то неопасной протечки, с которой управились автоматы. Но даже вход в помещение рядом с реакторным залом было сродни самоубийству! Только автоматы могли туда входить, а после и они часто заканчивали свою службу.

Омут развернулся к глазу камеры, но его взгляд был наполнен пустотой.

Марвайк уже не глядел ни на монитор, ни на Валлаверди. Едва восстановилось кровообращение в ногах, он добрался до передатчика. Отложил на потом просмотр лент с записями происходившего в рубке — сейчас есть более важные вещи. Компьютер давал знать, что протекание реактора снова угрожает безопасности, а еще у них могла быть повреждена антенна. И все же Марвайк натянул наушники и сел в кресло, сохранявшее тепло Омута. Стал передавать сообщение ко всем в секторе и к «Луне Главной».

«В реакторе «Альбатроса» произошла неуправляемая цепная реакция стоп у меня потери в людях стоп облученные стоп прошу врачей стоп передатчик поврежден взрывом стоп течь в реакторе стоп готов к отстрелу реактора если не остановлю течь стоп».

Он колебался, набирая «облученные», поскольку Омут наверняка был мертв, но сообщение ушло в пространство. Хотя он не желал пока об этом думать, прикидывал, как будет выглядеть полный рапорт происшествий на «Порыве». Потом вместе со Вторым они снова глядели в янтарно-бело-коричневое радиоактивное облако с температурой в 1200 градусов Цельсия, висевшее на экране в том месте, где минуты назад был «Альбатрос». Они размышляли над смыслом порыва, из-за которого Ларсен, Бланко, Янссен и Саннэ отправились спасать тамошний экипаж. Ведь можно было подождать «Баллистического», приспособленного для спасательных акций. «И все же, — подумал Марвайк, — их вело некое чувство человеческой солидарности…»

Где-то в гривастых наростах радиоактивного облака висели оставшиеся после них молекулы. «Возможно, спектрометр сумел бы отделить атомы, оставшиеся от отдельных персон?» — подумал он. Но тотчас понял, что не хотел бы знать, какой из фрагментов является Ларсеном, а какой — Бланко и остальными. Сразу решил, что предпочел бы запомнить их такими, какими они были и какими он их знал.

Людьми из плоти и крови.

Алекс Гютше

КУКЛА

(пер. Кирилла Плешкова)

Восковая кукла является имитацией человека, не так ли? А если некто создаст куклу, которая умеет говорить и ходить, это будет превосходная имитация. А если этот некто сконструирует куклу, способную истекать кровью? Куклу, которая будет несчастной и смертной — тогда что?

Станислав Лем. Следствие[2]

С обзорной террасы плита космодрома казалась белым льдом, сверкавшим на тропическом солнце. Местами в ней отражалось небо, словно в лужах не испарившейся воды, но это была не вода — разогретый от бетонной поверхности воздух преломлял солнечные лучи подобно зеркалу. Посреди луж голубого цвета стояли корабли — одни побольше, другие поменьше. Слева, на площадке номер пятнадцать, над всеми возвышалась башня «Геркулеса»; двумя площадками далее стоял «Сарацин», похожий на отлитый из матового сплава огромный автоматный патрон.

Глеб оказался на обзорной террасе, потому что нужно было отнести в портовое управление план старта. Он пошел туда вместе с Уилсоном, который потом признался, что ему надо купить и отправить жене подарок. И теперь, когда все дела в управлении были решены, ядерщик рыскал по магазинам беспошлинной торговли этажом ниже, а Глеб скучал.

На самом деле все было не так уж плохо, и скучал он преднамеренно — в конце концов, он мог вернуться на корабль один и присоединиться к погрузочной суматохе. Вдали виднелась движущаяся стрела самоходного крана, извлекающего кубические контейнеры из кормового трюма. Крамер подпишет накладные, но прежде чем взять на борт очередной фрахт, придется проверить дефектоскопом все стяжки для крепления груза — там недавно что-то треснуло. Лень ленью, но если потом что-нибудь оторвется в космосе, во время маневрирования… Он уже собирался перенести вес тела на выставленную назад ногу, чтобы оторваться от балюстрады и открывавшегося перед ним вида, спуститься на нулевой уровень, найти свободный автокар и поехать к кораблю. На мгновение он задумался, стоя над бетонной равниной, и тут кто-то тронул его за плечо:

— Про… простите, вы астронавт?

Глеб резко обернулся. Перед ним, не успев опустить руку, стояла прекрасная девушка. Сперва он увидел ее глаза — радужки со слегка расширенными зрачками. Серо-желтые, голубовато-серые с желтыми точечками, словно на изломе хондрита. Он открыл рот, потом закрыл… в конце концов с сухостью в горле удалось справиться.

— Д… да. Я штурман с «Сарацина». Моя фамилия Ширков.

Девушка была одета в белое с синим платье, весьма скромное по сравнению с тем, что ему приходилось видеть на улицах во время последнего отпуска, даже в Крыму. Глеб в замешательстве отбросил волосы со лба. Рука! Он подал девушке руку, та слегка ее пожала. Ее ладонь была сухой и теплой от солнца.

— Джульетта. Вы правда астронавт?

— Ну да. Я штурман вон с той жестянки, — он показал на серый силуэт за ее спиной. — Видите, где стоит кран? Это мой «Сарацин».

На секунду оглянувшись, она нахмурила брови, потом снова посмотрела на Глеба и улыбнулась. Он уже хотел спросить, где ее Ромео, но она улыбалась столь невинно, что он счел подобный вопрос грубостью и промолчал. Только теперь заметил, что она блондинка, с волосами цвета светлого меда.

— А откуда вы сегодня прилетели?

Глеб улыбнулся.

— Я прилетел вчера вечером, мы идем прямо с Марса.

— Марс… — Она тоже улыбнулась, и ее взгляд стал мечтательным. — Красная планета.

— Да.

Молчание повисло в воздухе. Девушка смотрела на него большими глазами, не говоря ни слова. Глеб в замешательстве огляделся. Над столиками кафе в глубине террасы трепетали зонтики.

— Присядем?

— С удовольствием.

Они нашли столик в тени. Глеб галантно подвинул девушке стул, и она поблагодарила его кивком. Подошел официант; она заказала минеральную воду без лимона, он пиво. Глеб закинул ногу на ногу.

— Бывали вне Земли?

— О, мне бы так хотелось. Но — нет.

— Что мешает? Есть пассажирские лайнеры, экскурсии. Можно купить путевку, оформить паспорт, визу, и хоп — вы уже на Луне. Это сейчас очень модно. Французы вместе с американцами даже строят парк развлечений, настоящий Луна-парк на Озере Удовольствия.

Девушка рассмеялась над шуткой, но тут же погрустнела.

— Я не могу…

Она не договорила — возле столика появился официант. Отряхнув скатерть, он положил перед девушкой картонную подставку, поставил гремящий льдом стакан, жестом фокусника налил с высоты хрустальной воды из темно-зеленой бутылки и плавным движением водрузил перед Глебом высокий бокал безалкогольного пива.

— Мне хотелось бы куда-нибудь подальше, туда же, куда летаете вы, — девушка посмотрела на Глеба из-за края своего стакана.

— Дальше, знаете ли, довольно небезопасно. Космический корабль, излучение, перегрузки — не самое подходящее для женского организма. Но есть и женщины-специалисты: геологи, кибернетики, даже инженеры.

— Я крепче, чем вам кажется. Мой отец тоже был астронавтом, — она глотнула воды. — Вы русский?

— Да.

— То есть… — Она помедлила: — Коммунист?

Глеб не сразу нашелся что ответить.

— Знаете, никогда об этом не думал. Я просто выполняю свою работу. Управляю кораблем и стараюсь делать это как можно лучше.

— И вы не боретесь за светлое будущее? За нового человека?

— Каждая машина, которую я перевожу, каждая банка консервов, каждый килограмм кислорода для марсианской базы — кусочек нового, светлого будущего. Вы это имели в виду?

Она снова улыбнулась — светлой и лучистой улыбкой ребенка.

— Наверное, это прекрасно — чувствовать принадлежность к большому коллективу, сознавать, что все, что вы делаете, имеет некую высшую цель…

— Ну, если вы так это истолковали…

Вновь наступила неловкая пауза.

— А куда вы теперь летите?

— На Луну, а потом на Марс. Потом опять на Землю. И так по кругу — иногда короче, иногда дольше.

— А… а ваш корабль берет пассажиров?

— Увы, — он наклонил голову, — нет. У нас только каюты для экипажа и грузовые трюмы. О чем я теперь жалею.

— Я тоже, — ответила девушка и отхлебнула воды.

Глебу хотелось сменить тему.

— На каком корабле летал ваш отец?

— Он погиб в катастрофе два года назад.

Глеб мысленно поздравил себя за удачно выбранную тему. Вот уж действительно — слон в посудной лавке!

— Простите, не знал…

— Вы и не могли знать, — в ее голосе звучала грусть, но глаза оставались сухими. Она отодвинула стул и наклонилась к Глебу. — Мне пора. Было приятно познакомиться.

Она встала. Глеб тоже машинально поднялся. Девушка протянула руку. «Будь что будет», — подумал он и коснулся ее руки губами.

— Спасибо за приятный разговор и до свидания.

— Надеюсь, до скорого. И что вам удастся полететь в космос.

— Кто знает…

Поправив волосы, она направилась ко входу в здание. Может, следовало что-то сказать? Попросить у нее номер телефона? Идиот! Залпом допив пиво, он бросил на столик несколько монет и кинулся следом за девушкой, исчезавшей в тени раздвижных дверей.

В лицо ударил поток холодного воздуха из кондиционера. Обзорный пассаж за дверями был пуст. Глеб подбежал к эскалатору; автомат почувствовал приближение человека, и механизм с нарастающим грохотом заработал. По эскалатору она не спускалась. Другой выход? Серая дверь с надписью: «Служебный проход». Он нажал на ручку — закрыто. Куда же она девалась? Растворилась в воздухе? Привиделась ему из-за солнечного удара?

Глеб сбежал по эскалатору, перескакивая через две ступеньки. Налетев внизу на группу улыбающихся японцев в шортах и сандалиях, пробился сквозь них к перекрестку коридоров и огляделся. Никаких следов девушки — только японцы, какая-то пожилая пара тащит чемоданы с таможни, у стены Уилсон с трубкой телефона-автомата. При виде Глеба он прижал трубку к ключице.

— Уже заканчиваю, господин штурман.

— Ясное дело. Не видал тут девушку? Спускалась сверху, блондинка, твоего роста. Весьма симпатичная.

Уилсон, который уже поднес трубку к уху, покачал головой.

— Не видел.

— Иду вниз, поищу какой-нибудь автокар.

Ядерщик молча кивнул, вслушиваясь в голос, доносившийся из трубки.

Дефектоскопия показала микротрещины в стяжках верхнего трюма, и автоматы уже занимались ремонтом. Глеб тем временем поехал в штурманскую заполнить ремонтный журнал и пачку бумаг, которые требовалось отправить между полетами в Управление космонадзора, профсоюз, Ядерный надзор, поставщикам и всем святым. Он корпел над ответом на письмо из Космеда и заказом на гиперголь, когда вошел Крамер.

— Как там?

— Хорошо, что мы проверили те стяжки. Похоже, придется стартовать с полной нагрузкой, — Крамер протянул руку с накладными. — Агент постарался.

Глеб быстро просмотрел бумаги.

— Немало.

— Контейнеры Компании в нижних трюмах, в двух верхних — какая-то мелочовка, двадцать штук.

— Чья?

— Восемнадцать контейнеров — оборудование для новой базы в кратере Шредингера.

— Через Море Дождей? Мы же на ту сторону не заходим.

— Торопятся, — пожал плечами Крамер.

— А последние два?

— Какой-то частный фрахт, должно быть, где-то в конце… вот, здесь. И еще это, — Крамер показал на торчащие из пачки голубые бланки.

— Гм… «Книги», отправитель: Общество Святых Последних Дней Иисуса Христа. «Оборудование для исследований в условиях низкой гравитации», отправитель: частное лицо. Хочется же кому-то платить за то, чтобы возить деревья в лес.

— По крайней мере пойдем не порожняком.

Глеб постучал пачкой бумаг о стол — два раза снизу, два раза сбоку — и отдал Крамеру.

— Когда погрузка?

— Ремонт закончат через час, потом нужно проверить, и начнем. Я уже составил раскладку груза.

— Скажу Чабо, чтобы снова прошел с дефектоскопом. Что-нибудь еще?

— Нет, пока все.

Глеб выудил из своей стопки два листа.

— Пойдешь — отдай Мюллеру, пусть пошлет каблограмму в Компанию, когда поедет за консервами. Заказ на провиант я уже подписал.

— Похоже, нас хотят утопить в бумагах.

Крамер вышел, а Глеб вернулся к своей бюрократии, в задумчивости сидя с ручкой над листом бумаги. Он с детства хотел стать космонавтом, идти по стопам Циолковского, Гагарина, Титова. Но американцы опередили их в лунной гонке, и надутый воздушный шарик романтики лопнул. Из-под его осевшей оболочки возникла индустрия. Перевозка товаров, заполнение бумаг, отправка отчетов и штрафы за задержку. Квартальные премии и выслуга лет. Та девушка считала его покорителем космоса… Девушка…

Мысленно махнув рукой, он вернулся к бумагам. Нечего рассусоливать, нужно по-быстрому заказать эти самые гиперголи, чтобы не опоздать со стартом, — уже три года с Земли нельзя стартовать на главной тяге, только на холодной, химической. В общем-то, даже неплохо, что мы наконец начали заботиться о своей маленькой планетке, но эти дополнительные требования… Поставив подпись на заказе, он взял из стопки очередной лист.

Вечером Глеб хотел выбраться в город — не каждый раз на Земле удавалось куда-то сходить. Он спустился в трюм, где автоматы начали погрузку. Ему нравилось наблюдать за большим желто-черным стальным пауком, который сперва выдвигал телескопическую шею телевизионной головки к жирным угловатым буквам, намалеванным на стенке контейнера; затем на головке загоралась подтверждающая зеленая лампочка, с визгом раскручивались сервомоторы главного захвата, стальные зубы точно попадали в отверстия петель, и под гул мощных двигателей контейнер отправлялся на верх колонны, составленной из его предшественников. Боковые рычаги подхватывали его с боков, подсовывали под стяжки, которые отодвигались назад, а на их место скорпионья клешня, появлявшаяся из-за гудящей машины, вставляла блестящие от масла шкворни и закрепляла их чекой. Затем цикл повторялся.

Глеб прождал два цикла, пока не вспомнил, что Вишневский наверняка ждет его с автокаром — они собирались ехать вместе. Он направился по ажурному помосту к выходу из трюма, когда внизу прозвучал клаксон. Глеб наклонился через поручень. На головке паука горела красная лампочка, машина опустила рычаги и смолкла. Найдя в стенном шкафчике бортовой телефон, Глеб набрал номер мостика. Ответил Уилсон.

— Дай мне Крамера.

— Его тут нет.

— Где он? Он должен наблюдать за погрузкой.

— Пошел на минутку к себе, переодеться.

— Когда вернется… Или нет, сам ему позвоню.

Глеб набрал номер каюты Третьего.

— Крамер.

— В верхнем трюме какая-то проблема с погрузкой, автоматы стоят.

— Уже еду, господин штурман.

Через минуту из кабины лифта появился Крамер, на ходу застегивая рубашку. Он отдал Глебу честь, коснувшись желтой каски, сбежал по винтовой лестнице и подошел к панели управления погрузчиками. Через открытые ворота послышался клаксон автокара.

К Вишневскому приехала жена, так что после обмена любезностями они разделились. Глеб поймал такси до центра, прошелся по ослепительно-белым улочкам старого города и выпил кофе в крошечной кондитерской на углу узкого переулка — там не было даже столиков — лишь стойка вдоль стены.

Глеб вырвался в город, желая отдохнуть от корабля, а теперь не знал, чем заняться. Он нашел кинотеатр, в котором бывал раньше, но афиши — мускулистые герои с волевыми подбородками и светловолосые волоокие героини — не вызвали у него энтузиазма.

В конце концов он серьезно проголодался и спустился по откосу к реке, в «Метеор». При виде форменного кителя официант, обратившись со словами «господин командор», проводил его к столику у окна. Глеб быстро просмотрел меню и уже хотел сделать заказ, как со стороны входа его кто-то позвал и замахал рукой. Это оказался Покельс, командир «Геркулеса». Они знали друг друга со времен «Урсуса»: Глеб тогда был стажером, а Покельс — вторым штурманом, под командованием Маршалла. Покельс еще раз махнул рукой, и Глеб, мысленно вздохнув, махнул ему в ответ. Невысокий голландец проворно подошел к Глебу, крепко стиснул его руку и жизнерадостно хлопнул по плечу. Они сели, и снова появился официант.

Покельс, не заглядывая в меню, заказал стейк с жареным картофелем. Глеб попытался вспомнить, что хотел заказать сам, и, так и не вспомнив, взял шницель по-венски, лишь бы избавиться от терпеливого официанта. Командир «Геркулеса» заказал еще графин грога и, несмотря на протесты Глеба, два стакана. Еду принесли быстро. Оба ели молча. Голландец первым уничтожил содержимое тарелки и, проглотив последний кусочек мяса и жареной картошки, жадно запил еду половиной стакана грога, затем отодвинул стул и ослабил ремень. Глеб медленно и методично отрезал полудюймовые кусочки шницеля, обмакивая их в желток и размеренно жуя.

Когда он закончил, Покельс стукнул стаканом по стакану Глеба и выпил еще грога. Его лицо покраснело.

— А вообще, что вы думаете насчет новых планов американцев?

— Каких планов? Мы только вчера пришли с Марса.

— Ну да, это было в «Геральде» в субботу. Они создали новое предприятие, обещают полную автоматизацию космических полетов, в том числе для уже существующих кораблей.

— С ума сошли?

— Какой-то прорыв в области искусственного разума, новые работы Минского и так далее.

— Поживем — увидим.

— Вряд ли есть время ждать. Проснемся — будет уже поздно.

— Вы так думаете?

Покельс с энтузиазмом тряхнул головой.

— Думаю! Есть же в конце концов профсоюзы, пусть выскажутся!

— Поговорю со своим представителем.

— Я уже говорил. Когда вернемся — телеграфирую вам список требований. Надеюсь, вы меня поддержите.

— Конечно.

— Куда вы теперь идете?

— Луна — Марс, послезавтра. А вы?

— Уже неделю жду нового радиста.

— Что-то случилось?

Покельс пожал плечами.

— Манетти остается на Земле — вот так просто. С прошлого раза было известно, что это его последний полет, но никто наверху не побеспокоился. Теперь мы стоим, а счетчик щелкает.

— У судовладельца.

— У нас тоже — премии и все такое… У меня к вам просьба.

— Какая?

— Подкину вам письма для отправки на Луну, хорошо?

Глеб кивнул.

— Мы стартуем послезавтра, в четырнадцать.

Покельс хотел двинуться дальше — кажется, где-то в нижнем городе был бар, где играли отменный джаз, — но Глеб решительно отказался, так как не любил шумную негритянскую музыку и гомон ночных заведений. Попрощавшись с Покельсом, он отправился на поиски такси.

Он шел по узким улочкам. Мимо шли обнимающиеся парочки, а сам он обходил стороной громогласные толпы вокруг ресторанов, размахивающие кружками и бокалами. Солнце уже зашло, и разогретые стены отдавали тепло. На маленькой площади собрались зрители вокруг жонглера огнем. Глеб остановился — ему хотелось посмотреть на кружащее в воздухе пламя. Рядом остановилась пара — высокий мужчина в шортах и майке с открывавшим мускулистую грудь вырезом и рослая девушка в платье без спины. Рука мужчины обнимала ее за талию. Быстро окинув их взглядом, Глеб вернулся к жонглеру.

Эта девушка была шатенкой, но отчего-то она вызвала у него ассоциации с той, увиденной на террасе. Может, тогда ему просто привиделось? Люди ведь не растворяются в воздухе. Но куда приятнее было бы провести вечер в городе с такой девушкой, как Джульетта, чем с похожим на поросенка Покельсом. Надо было сразу попросить у нее номер телефона. Такая куколка… Повернувшись, он зашел в ближайший бар и попросил пива. Бармен не понял, и Глебу пришлось показать пальцем, какая бутылка ему нужна.

Взяв стакан, он присел на подоконник большого окна. В небе с левой стороны вспыхнула голубовато-зеленая звезда и резко устремилась вниз. Кто-то садится, подумал Глеб. Жонглер изверг двухметровый столб желтого пламени, и в его свете Глеб вдруг увидел на другой стороне площади знакомое лицо в окружении золотистых волос.

Он вскочил, расплескивая пену, и со стаканом в руке, расталкивая людей, побежал туда. Быстро оглядевшись по сторонам, он увидел трех девушек, шедших под гору по боковой улочке. Она шла посередине. Глеб бросился за ними, спотыкаясь о каменные плиты. Девушки испуганно обернулись. У блондинки посередине был совсем другой нос, короткий и вздернутый. Пробормотав извинения, он вернулся на площадь, кляня себя на чем свет стоит. Выпил глоток грога и полстакана пива — и уже потерял голову!

Допив содержимое стакана, Глеб, не глядя, отставил его в сторону и быстро зашагал в сторону улицы, освещенной фарами проезжающих автомобилей.

Следующий день начался с аварии запасного главного компрессора. Ничего выдающегося, но даже на максимальных оборотах он не давал номинального давления. Чабо проверил технические требования — номинальное давление с точностью до четырех процентов. Было номинальное минус семь, а без резерва стартовать нельзя, так что Глеб выписал кассовый ордер, и главный инженер поехал в мастерскую за деталями. Потом еще произошло небольшое замыкание в цепи датчиков левого борта, затем пришлось спускать масло из половины резервной гидравлики, чтобы добраться до компрессора. Наконец привезли горючее, которое Глебу пришлось принимать самому, поскольку Чабо был занят. Далее последовал пробный разгон главного реактора, проверка фильтров и системы кондиционирования. Мюллер поехал за овощами и вернулся с пятьюдесятью килограммами замороженного шпината — никаких других овощей на продовольственном складе не оказалось. Глеб еще раз просчитал курс на Луну — кто-то, решив подшутить, спрятал или выкинул листок с черновиком первых расчетов, — после чего приехал боцман с «Геркулеса» и привез большой мешок почты. Так пролетел весь день.

Вечером компрессор отказал во второй раз, и Глеб уже хотел телеграфировать на «Геркулес» с просьбой одолжить механика, но Чабо нашел прохудившийся подшипник, под которым собралось солидное озерцо масла. В час ночи компрессор починили, и Глеб поставил подпись на отчете о ремонте. Можно было идти спать. Остальные проверки предстояли завтра.

В десять утра через трюм прошли таможенники, в одиннадцать Глеб отвез оставшиеся бумаги в портовое управление, в двенадцать с башни передали подтверждение старта, и можно было отдать приказ о начале предстартовой подготовки. У них оставалось еще два часа, и вдруг всем стало скучно. Глеб как-то сказал, что с закрытыми глазами поднимет корабль с земли, и это была не пустая похвальба: за кривой тяги и коридором следил автомат, пилотам с штурманом оставалось лишь следить за параметрами и за тем, чтобы стрелки приборов оставались в зеленом поле. А после полутора десятков стартов на одной и той же жестянке все прекрасно знали, что и когда будут показывать приборы.

Все собрались на мостике. Уилсон разогревал реактор, как обычно чуть ниже разгонной кривой — официальное требование, с тех пор как стал обязательным холодный старт. Но Глебу это не нравилось: для реактора есть оптимальные параметры, зачем от них отступать? Радист болтал с башней — пришло подтверждение о резервировании коридора и выделении эллипса. Чабо, зевая, включал агрегаты в соответствии с контрольным списком, снизу доносился нарастающий вой компрессоров. Крамер сидел, напряженно вглядываясь в индикаторы тангажа в трюме, показывавшие, естественно, ноль целых ноль десятых; пилоты возились с навигационным калькулятором, рассчитывая поправку на ветер. За десять минут до старта с башни пришло разрешение. Глеб откашлялся.

— Старт на счет «ноль». Шестьсот, — он включил автомат отсчета.

Уилсон:

— Реактор на стартовой мощности.

— Холодная тяга на полную мощность на счет «ноль», — Чабо включил автоматику бустеров, и к механическому голосу, отсчитывающему секунды, контрапунктом добавилось попискивание.

Первый пилот:

— Гравиметрия для выхода на кривую без отклонений.

Второй пилот:

— Курсовые поправки введены.

— Ремни, маски!

Щелкнули замки ремней, все потянулись к боковинам кресел за снежно-белыми скорлупками. Лязгнули застежки и крепления кислородных масок.

Автомат досчитал до двухсот двадцати. Штурман снял с шеи маленький ключик, вставил его в замок на своем пульте и повернул. Откинулась крышка, обнажив красную кнопку. Он видел, как то же самое делают у себя пилоты. Нажав на кнопку, он слегка ее придержал.

— Есть зажигание, старт на счет «ноль».

— Есть зажигание.

— Есть зажигание.

Попискивание автомата зажигания сменило тон. На счет «сто двадцать» снизу донесся нарастающий шум, переходящий в грохот.

— Зажигание по плану.

— Пятьдесят.

— Температура сопел в норме.

На счет «тридцать» корабль начало сильно бросать вверх и вниз. Чабо прибавил давление в амортизаторах, ненадолго утихомирив тряску. Кресла откинулись сами.

— Ноль.

Снизу оглушительно загрохотало, несмотря на шумоподавители в шлемах. Корабль взмыл и уже больше не опускался. Глеб смотрел на высотомер и гравиметр. Они шли в коридоре при четырех G, а Земля исчезала внизу. Через шесть минут они пересекли «зеленую границу» атмосферы, автомат выключил бустеры, и грохот смолк.

— Главная тяга, по нарастающей. Дайте одно G.

Пилоты потянулись к своим консолям. Извивающиеся в воздухе провода вновь обмякли, будто лишенные жизни щупальца.

— Распределитель на крейсерскую.

Предохранительные крышки вернулись на свои места, ключики переместились в замки на панелях с множеством черных переключателей — теперь к пилотам присоединился Чабо. Защелкали, поворачиваясь, бакелитовые рукоятки.

— Распределитель на крейсерской.

— Есть крейсерская.

— Есть крейсерская.

— Есть крейсерская.

— Старт завершен. Есть эллипс?

— Будет через восемь минут.

— Что с Полярным?

— Не могу пробиться, на навигационной частоте страшное столпотворение.

— Пробуй, импульсным тоже. Сколько у нас времени до перехода на лунную?

— Час двадцать.

Вновь наступила невесомость. Глеб отхлебнул через трубочку кофе из пристегнутого к креслу термоса.

— Есть Полярный. Подтверждение и разрешение получено.

— Хорошо. Уилсон, выключи стояночный. Конец маневров, следующие через час. — Глеб расстегнул верхнюю пряжку ремней. — Попов остается на вахте, Вишневский у радио. Спрошу Мюллера, что он успеет за это время приготовить.

Садиться на Луну они могли даже на автоматике — на космодроме «Имбриум-2» в Море Дождей имелся полный комплект аппаратуры наведения. Однако, когда они уже были на нисходящей траектории, из диспетчерской пришло распоряжение о посадке на старом космодроме номер один, в десяти километрах от главного терминала. Требовалось быстро рассчитать и ввести курсовую поправку. Все прошло удачно, хотя садиться приходилось только по курсографу и гравиметрам — системы наведения на старом космодроме не было.

После посадки, несмотря на радионапоминания, им пришлось ждать почти три часа, прежде чем с терминала приехала платформа за грузом. Крамер разгерметизировал трюм и начал разгрузку. Стальной паук ловко снял сверху первый контейнер, но остановился на втором — на пульте загорелся сигнал ошибки. Крамер раздраженно ударил ладонью по пульту.

— Опять то же самое!

— Что случилось?

— Тот же контейнер, что и в прошлый раз, — автомат не читает номер, хотя в перечне грузов он есть!

Крамер рывком передвинул кресло к клавиатуре, стукнул по переключателю выбора функции и начал вводить номер контейнера. Глеб склонился над монитором.

— Погодите, может, стоит взглянуть внимательнее. Спустимся вниз, заодно поможете мне вытащить «таратайку».

Спустившись на среднюю палубу, они надели скафандры и перешли во внутренний шлюз. В трюме царил мрак — Солнце освещало корабль с другой стороны. Включив яркие натриевые фонари, казавшиеся слабыми огоньками по сравнению с пылающей белизной скал, бившей в глаза через открытый погрузочный люк, они осторожно протиснулись в зарешеченную кабину. Маленький внутренний лифт остановился на высоте злополучного контейнера.

— Габариты в норме. Только номер не сходится.

Глеб нажал кнопку, и вся колонна лифта двинулась вбок, подъехав к контейнеру.

— Может, радиоактивный? Помехи при считывании?

— Следовые значения. В спецификации груза есть какой-то источник питания, но если бы он так светил, тревогу поднял бы еще кран при погрузке, в нем ведь есть датчики излучения.

— Надо бы открыть.

— И речи быть не может — таможенники нам голову оторвут. Сделайте снимки для документации, занесем их в журнал и в разгрузочную ведомость.

— Сделано. А теперь — «таратайка»?

— Таратайка.

Спустившись на дно трюма, они освободили от креплений плоскую алюминиевую паутину вездехода, установили на нем дуги, переставили большие сетчатые колеса в ходовое положение и с помощью маленького крана опустили его на поверхность Луны.

Автоматическая платформа забрала двадцать контейнеров уже пять часов назад, а исходящий груз не появлялся. В конце концов Глеб взял Крамера и поехал с ним на «таратайке» в портовое управление.

В большом «грибе», торчавшем на двести метров из похожей на картофелину глыбы базы, царил хаос. В портовом управлении ничего не знали о грузе для «Сарацина», в конторе торгового советника они лишь выяснили, что транспорт идет, но в ответ на вопрос, когда он будет, собеседник лишь пожал плечами. Мол, сейчас он где-то посреди Моря Спокойствия. Самое большее — неделя. Неделя!

Еле сдерживая злость, Глеб отправился в гостиницу на минус первом уровне, забронировал три номера за счет судовладельца и как раз выходил из отделения связи, где отправил сообщение Попову, чтобы тот составил график суточных увольнений и прислал на отдых первую смену, когда вдруг увидел девушку.

Большой зал у подножия «гриба» сверху вниз пронизывали шесть мощных пилонов, внутри которых ходили лифты на все восемнадцать уровней. По периметру, за пилонами, зал делился пятиметровыми стеклянными перегородками на небольшие боксы — отделение местной связи, билетные кассы транспортных компаний, ресторан, несколько бюро путешествий, представительство «Луна-транспорта», сувенирная лавка для туристов и цветочный магазин. Именно из цветочного магазина выходила девушка, выглядевшая точно так же, как Джульетта с космодрома, но теперь на ней было обтягивающее блестящее черное платье-костюм, а в руке она держала большой букет дорогих гидропонных орхидей и хризантем в прозрачной белой коробке. Ее волосы были зачесаны назад и заплетены в плотный узел, но это была она.

Глеб уже хотел догнать ее, схватить за плечо, но остановился. Это не могла быть она, а если даже она — что он ей скажет? Что он о ней думал? Что поздравляет ее с исполнением мечты, возможностью вырваться с Земли?

Он замер на половине лунного шага. Девушка исчезала в туннеле, ведущем к шлюзам. «Ну давай, сделай что-нибудь! Позови ее, догони! Что-нибудь!» Но он не мог.

В конце концов поборов внезапный упадок сил, Глеб метнулся вглубь коридора — как раз в тот момент, когда над средним шлюзом загорелся красный сигнал выхода. Найдя шкафчик, в котором оставил свой скафандр, он какое-то время возился с дверцей, пока наконец не вытащил его. Пожалуй, ему никогда еще не удавалось облачиться в скафандр так быстро. Под воротником загорелись зеленые огоньки — герметичность в норме, кислород в норме, питание в норме, охлаждение в норме. Он прыжком заскочил в свободный шлюз, едва не стукнувшись шлемом о выходной люк, и машинально потянулся к рычагу — но это же Имбриум, здесь все автоматическое! Глеб ударил рукой в перчатке по большой светящейся красной кнопке. Внутренний люк медленно закрылся, и он почувствовал, как комбинезон надувается от давления изнутри.

Глеб вылетел наружу по большой дуге, как новичок, неспособный оценить силу собственных шагов. Поверхности он коснулся лишь через полминуты, но на вершине параболы успел заметить фигуру в скафандре, которая небольшими изящными прыжками перемещалась к припаркованному в тени похожего на картофелину купола вездеходу. А где же его «таратайка»? По другую сторону, за опорой. Добравшись до нее тремя большими прыжками, он вскочил в кресло водителя, пристегнулся, включил питание и радио и бросился в погоню. Ибо это была погоня, хотя он сам не знал, за чем.

Девушка вела машину весьма умело — прежде чем он выехал на равнину, она успела преодолеть примерно полкилометра. Опыт имелся и у Глеба — во время учебы он бывал на практике на Луне и вместе с другими устраивал гонки по Морю Спокойствия, пока их не поймал командир базы. Однако девушка ехала быстрее, чем отважился бы он сам, а может, просто вездеход у нее был получше. Через двадцать километров пути на юг она опередила его почти на полтора километра — он видел ее, лишь когда она поднималась на возвышенности, да и то ему приходилось помогать себе слабым монокуляром, приспособленным для использования в скафандре.

Местность становилась все более гористой — они приближались к плато Грабау. Наезженная дорога сворачивала, поднимаясь по крутому склону. На вершине он остановился и окинул взглядом полосу изрытой колесами лунной пыли, тянувшейся до самой границы плато. Девушки нигде не было видно.

Глеб медленно двинулся дальше, чувствуя себя полным идиотом. Зачем он, собственно, сюда приехал? Наверняка она уже уехала за край. Почему он не стал вызывать ее по радио или?..

И тут он увидел съезжающие с дороги следы. Остановившись, повел вокруг монокуляром. След извивался между маленькими кратерами, внезапно обрываясь. Глеб подправил резкость. Маленькая искорка вездехода въезжала по невысокому перевалу в тень кольца цирка Сэмпсона. Но ведь там ничего нет! Никакой базы, ничего. Толкнув рычаг, он свернул в сторону, по следу.

Теперь езда требовала внимания — приходилось объезжать торчащие из пыли камни и возникшие из-за тысячелетней эрозии микрократеры. Щербатое кольцо Сэмпсона постепенно росло, пока не заслонило четверть неба, а позади него, вдали медленно рос иззубренный гребень крутого утеса. Въехав в тень кратера, Глеб опустил на глаза темное стекло и включил фары, но толку от этого почти не было — настолько его ослепили пылающие скалы. Он еще замедлил ход, двигаясь почти вслепую, а когда в наушниках раздался сигнал тревоги, вдавил тормоз до конца. Вездеход с заблокированными колесами проскользил еще несколько метров, подняв облако пыли.

Тревогу подавал не скафандр и не вездеход — все лампочки светились зеленым. Это был басистый сигнал внешней тревоги. Штурман прищурился и огляделся вокруг.

В нескольких десятках метров, за границей света, торчал алюминиевый шест, воткнутый в похожее на гребень скалистое ребро кратера. На высоте двух метров бросалась в глаза квадратная табличка с желтым «листком клевера» и надписью «ЗАРАЖЕННАЯ ЗОНА» на шести языках. Выше чернели крылья солнечных батарей и ящик передатчика. Следы первого вездехода взбегали на ребро и исчезали.

Глеб осторожно подъехал под склон ребра и, остановившись, поднял монокуляр. Брошенный вездеход стоял в трехстах метрах, перед очередной каменной стеной. Девушки не было видно. Он медленно подвел свой вездеход ближе. На полпути в воротнике вспыхнула предупреждающая лампочка, в наушниках затрещало. Радиоактивное излучение.

И тут он вспомнил, что произошло здесь несколько лет назад. Тогда он летал на юпитерианской трассе, и, когда вернулся, дело уже утихло — о нем он узнал из коротких газетных заметок и сплетен, которые рассказывали друг другу за пивом. У американцев здесь была база и маленький космодром, где они испытывали автоматические — полностью автоматические — корабли. Человек не выдержит двухсоткратной или тысячекратной перегрузки, зато на это способен соответствующим образом сконструированный электронный мозг. Первые попытки запуска автоматических автономных зондов выглядели многообещающе, говорили о планах отправки автоматического зонда к Проксиме, который должен был вернуться через двадцать лет. И тут произошла катастрофа.

Комиссия ООН не смогла точно установить, что стало причиной взрыва. Ядерщики клялись, что реактор в экспериментальных ракетах не может взорваться при любых обстоятельствах и при любых повреждениях; самое большее — молниеносно выгорит, превратившись в радиоактивный шлак. На вывод, что с силой в десять килотонн взорвалось нечто иное, никто публично не решился — все-таки Соединенные Штаты являлись постоянным членом Совета Безопасности. Территорию огородили и закрыли, отчет комиссии отправили в архив, и на этом все закончилось.

Вспоминая это, Глеб доехал до конца уходящего в каменистую поверхность скального гребня и остановился в тени большого валуна. Датчик затрещал громче. Глеб поднял монокуляр. Первыми в поле зрения появились руины базы — стальной пузырь, прожженный навылет и вбитый в каменную стену, превратившуюся на площади в несколько гектаров в стеклоподобную массу. Ниже виднелась треснувшая от теплового удара плита космодрома, какие-то оплавленные, изуродованные от жара формы, бочки, расплавившийся вездеход, рядом останки какого-то аппарата на гусеницах. Чуть ближе — оплавленный обелиск маленького корабля. С этой стороны еще можно было разобрать остатки названия. Глеб прочитал по буквам: …−М−…Л−Ь−Ч−…К. Ударной волны здесь не было, и то, что не испарилось, осталось на своих местах, выжженное атомным пламенем.

Мяукнуло радио — автомат поймал несущую волну.

— Не прячьтесь, господин Ширков, я вас не укушу.

Голос принадлежал Джульетте. Глеб быстро обвел монокуляром ослепительно сверкающую равнину. Мелькнуло что-то черное — лежащий скафандр, в опущенном забрале отражалось солнце. Лежащий? Что случилось? Он длинным прыжком метнулся в ту сторону — может, успеет до разгерметизации? И тут он увидел ее. Медленным, почти земным шагом она шла по потрескавшейся плите, держа в руке цветы.

Из горла у Глеба вырвался невольный крик — вид женщины, идущей без какой-либо защиты по серо-белому лунному бетону, казался совершенно неуместным. Опустившись на поверхность, он прыгнул еще раз, отчаянно размышляя, что делать, когда она упадет, и из ее глаз и рта пойдет кровавая пена. Кислородный баллон? Но как? Не может же он разгерметизировать собственный скафандр — это смерть! Может, в этой модели есть какой-то отвод от системы жизнеобеспечения? Нет времени проверять, думай! Реактивного ранца у него не было, и он летел по медленной параболе, беспомощно размахивая руками и ногами.

— Что вы делаете?!

— Хочу кое с кем попрощаться.

И тут он все понял. Фрагменты мозаики встали на свои места.

— Ваш отец?

— Вы смотрите на его могилу.

Коснувшись поверхности, он прыгнул снова. Под воротником запульсировал красный огонек дозиметра. Радио трещало.

— Но как?

— Знаете, как создают разумные сущности методом генетического программирования? Математически задается первоначальная сеть связей, математический зародыш, потом его развивают по определенным правилам, превращают в материю, затем достраивают остальное… участки электромозга, глубокое программирование, впечатывание структуры личности, наконец испытания на симуляторах и в реальности. Зародыши тех, кто прошел тесты, рекомбинируют, подвергают математическим мутациям, и цикл повторяется. Я — прямой потомок Первого автономного, только при импринтинге и программировании был сделан больший упор на послушание.

Глеб не знал, что ответить. Еще прыжок, за ним следующий — и он почти поравнялся с ней. Дозиметр запищал. Джульетта присела над длинной серой тенью, вплавленной в остекленевший бетон. Еще прыжок — и он оказался рядом. Она положила цветы и подняла голову.

— Он просто хотел уйти отсюда. Луна достаточно велика, но этого нельзя было допустить.

Дозиметр выл. Глеб откашлялся.

— Пойдемте отсюда, здесь двести сорок рентген в час. Вредно… — Он в замешательстве замолчал.

Она наклонила голову и посмотрела ему в глаза.

— Для меня тоже.

Он протянул ей руку, но она покачала головой.

— Идите, я останусь здесь.

— Зачем?!

— Есть много вещей, для которых может сгодиться послушная кукла с телом красивой женщины. Им это удалось — я не могу открыто взбунтоваться. Меня следовало назвать Галатеей, но моим Пигмалионам не хватило воображения.

— Вы можете перейти к нам, у нас наверняка…

— Ваша сторона захочет узнать, как меня создали. Я могу об этом рассказать, но мне все равно не поверят, станут проверять, все больше меня разрушая. В конце концов меня полностью уничтожат — речь ведь не идет о благе отдельной личности. Особенно такой, как я. Уходите. Не хочу стать причиной чьей-то смерти. Прошу вас. Идите.

Вой дозиметра сменился оглушительной, пульсирующей сиреной. Еще пятнадцать минут — и она смолкнет: предупреждать будет незачем. Глеб повернулся и прыгнул — раз, второй, третий, четвертый, пятый, пока не добрался до своего вездехода. Обернувшись, он нашел монокуляром девушку. В треске радио взвыла и смолкла несущая волна. Упав на сиденье водителя, он с ходу включил задний ход, развернулся, вздымая колесами беззвучные лавины мелких камешков, но его словно не существовало — тело само совершало все необходимые движения. Ибо и когда он съезжал с плато, и когда выезжал на дорогу, когда вошел на базу и включился автоматический сигнал радиационной опасности, когда его везли в лазарет, и потом, когда он лежал на больничной койке с капельницей — все это время перед его глазами стоял черно-белый силуэт, медленно падающий в лунную пыль среди руин неудавшегося эксперимента.

28 июня — 6 июля 2010 г., Варшава

Иоанна Скальская

ПЛАМЯ — Я

(пер. Кирилла Плешкова)

Да, огонь мой прародитель!

Словно пламя, ненасытен,

Я сжигаю сам себя!

Где ступлю я — будет пекло!

Что схвачу я — будет пеплом!

Да, я знаю: пламя я!

Фридрих Ницше. Ecce homo[3]

Она подняла веки…

Да, так это должно было начаться.

Она подняла веки, хотя вокруг царила столь непроницаемая тьма, что не имело никакого значения, открыты ее глаза или закрыты.

Сейчас… нет… не так… Ведь на корабле было светло. Светло и тепло, почти уютно.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка. Естественно, тогда она еще не знала, что та поверхность наверху называется потолком, ее изогнутая форма — дугой, а цвет — голубым. Тогда она еще не знала слов.

Она встала, машинально поправив одежду — легкое свободное платье, — а затем медленно и неловко, учась передвигаться в лишенном силы тяжести пространстве, обошла всю каюту. Внимательно оглядевшись, она дотронулась до стен и предметов обстановки, впитывая их размеры и цвет, сохраняя в памяти ощущение, которое они оставили на кончиках ее пальцев.

Выйдя за дверь, она взглянула в сужающийся глаз коридора и двинулась в сторону его зрачка. По пути заходила в каждое из встречавшихся по сторонам помещений, тщательно их осматривая и посвящая длинным потолочным лампам столько же внимания, как и гладкой поверхности стен.

Так она обошла весь корабль и вернулась в каюту, откуда началось ее путешествие. Именно там она заснула в первый день, а затем засыпала и просыпалась каждый последующий. Хотя можно ли говорить о днях? Время шло, не заботясь о делении на части, а она продолжала ходить, наблюдать, дотрагиваться, спать… Когда ей хотелось есть, она обходилась порошкообразной едой, огромные запасы которой имелись на корабле. Вспотев, она принимала душ. Она быстро училась — тело оказалось прекрасным учителем. Пустота в желудке, сухость от жажды в горле, переполненный мочевой пузырь — всего этого невозможно было не замечать.

Слов она все еще не знала.

Какое-то время спустя — она не знала, какое именно, не знала вообще, что такое время, — что-то произошло. Пол затрясся, словно его встряхнули невидимые руки. Потом все успокоилось, но с тех пор корабль казался изменившимся, хотя отдельные помещения выглядели точно так же, как раньше. Она тщательно это проверила, обойдя их все и проводя пальцами по стенам и мебели.

Но метаморфозе подвергся не только корабль. В следующие несколько дней менялось и ее тело, менялись привычки. В последний день она уже не встала с постели.

В последний день… Гм…

В последний день от сильного сотрясения развалилась одна из стен корабля, и в возникшей щели замаячили темные силуэты.

Она открыла рот и закричала.

Слов она не знала, но кричать уже умела.

Естественно, с нашей стороны все это выглядело несколько иначе.

В первый раз объект наблюдали в мае, но общественности сообщили лишь в конце лета. За несколько месяцев, с мая по сентябрь, первый шок успел пройти, и ученые набросали несколько теорий и осторожных сценариев возможного развития событий. Созвали бесчисленное множество комиссий, состоявших из специалистов, высокопоставленных военных и политиков, так что, когда НАСА наконец решилась организовать ставшую достопамятной пресс-конференцию, главную информацию щедро окрасили в успокаивающие цвета. Все под контролем — будто говорило спокойное и искреннее лицо Джона Барроу, несколько десятилетий работавшего на агентство знаменитого физика, которого выбрали, чтобы он предстал перед телевизионными камерами.

На самом деле ничего не было под контролем. На самом деле никто ничего не знал, за исключением того, что неопознанный объект с собственной тягой мчится к Земле, и в середине ноября — если точнее, четырнадцатого числа — влетит в ее атмосферу. Его намерения оставались неизвестными: несмотря на многократные попытки установить с ним связь, он не отвечал.

Избежать истерики, естественно, не удалось. Зазвучали голоса, утверждавшие, что самый мрачный сценарий будущего — полное уничтожение планеты пришельцами — является и самым правдоподобным. Некоторые требовали упредить атаку, построив мощную, нашпигованную взрывчаткой ракету и отправив ее в сторону вражеского корабля, пока тот в сотнях тысяч километров от Земли. Подобное, однако, потребовало бы неимоверных расходов, а также — или прежде всего — много времени, значительно большего, чем два остававшихся до ноября месяца, и еще намного более совершенных космических технологий, чем имевшиеся в распоряжении, развитие которых было остановлено решением политиков почти десять лет назад. В итоге сосредоточились на более реальных целях.

Сейчас, по прошествии времени, легко рассуждать хладнокровно: «Зазвучали голоса…», «Не хватило времени…», «Решили сосредоточиться…» Но тогда… Тогда, в те два месяца, вряд ли бы на всей Земле нашелся хоть один человек, кого хотя бы однажды не охватила паника — худшая разновидность страха, пронизывающего все тело, лишающего способности здраво рассуждать и вообще генерировать любые мысли, кроме одной: «Конец, это конец», — оглушающей, как звон колокола.

Четырнадцатого ноября объект Мюррея совершил плавный маневр и вышел на орбиту, после чего начал вращаться вокруг Земли. Не было никакого сигнала, никаких попыток установить контакт — лишь темная глыба, безмолвно движущаяся в небе час за часом, а потом день за днем.

То были странные дни.

Корабль находился слишком высоко, чтобы его можно было разглядеть невооруженным глазом, но весь мир обошли предоставленные НАСА снимки белой, поблескивавшей конструкции яйцевидной формы, слегка напоминавшей кокон и точно так же лишенной каких-либо отверстий или щелей. При взгляде на эти фотографии создавалось впечатление, что до разгадки тайны рукой подать, и этому препятствует лишь такая мелочь, как отсутствие окон, через которые можно было бы заглянуть внутрь. То были странные дни.

А потом события начали быстро развиваться. После нескольких дней дистанционного зондирования специальные буксиры наконец стащили корабль с орбиты и сумели разместить его посреди пустыни Невада. Создали специальную группу, всесторонне обученную и на всякий случай вооруженную до зубов, задачей которой являлось проникновение внутрь. В ней оказался и представитель психологии контакта — дисциплины, возникшей вместе с появлением на небе объекта Мюррея и переживавшей необычайный расцвет. На лекции, адресованной незнакомым с Неизвестным коллегам, он объяснял, что они должны быть готовы абсолютно ко всему.

Абсолютно ко всему. Но…

Они были готовы ко всему, но не к тому, что увидели, войдя на корабль, — женщину с большим животом и кровавым пятном между раздвинутыми ногами. Ее лицо искажала напряженная гримаса, изо рта вырывался крик боли. Она рожала, и роды продвинулись настолько далеко, что вопросы, ответы на которые с нетерпением ждал весь мир, пришлось отложить на потом. Уже появилась темная головка младенца.

Если бы мне пришлось предполагать, что она тогда чувствовала… Мне ничего не остается, кроме как строить предположения, — факты, внешний вид корабля, подробности того последнего дня хорошо известны, многократно повторены и описаны, но о ее чувствах мы не знаем ничего. Так вот, если бы мне пришлось предполагать, то я сказал бы, что она чувствовала удивление. Удивление большее, чем боль в раздираемом теле. Она не знала, что беременна, не имела понятия, что это значит. Ее живот рос точно так же, как росли волосы и ногти.

Роды состоялись на корабле. На то, чтобы перенести роженицу, не было времени. Времени не было даже на то, чтобы бегло осмотреть внутренность таинственного корабля… Хотя нет, неправда — не все члены группы помогали при родах. Но даже те, чьи руки не были заняты, просто стояли и смотрели на женщину, не в силах поверить собственным глазам. Лишь придя в себя при звуках плача новорожденного, они наконец двинулись осматривать другие помещения.

В тот день на борту корабля родились двое мальчиков. Близнецы.

«Весьма умно» — такое мнение я услышал много лет спустя. «Умно?» — переспросил я. «Так невозможно понять, кто из них важнее, кто настоящий», — последовал ответ.

И действительно — их было невозможно различить. Помню знаменитую фотографию обоих в четырехлетием возрасте. Они сидели за садовым столиком напротив двух одинаковых порций мороженого. Одинаковые клетчатые рубашки, одинаково падающие на лоб вьющиеся волосы, лица как отражения друг друга. Идентичные, неразличимые близнецы. Впрочем, искать в данном факте сенсацию не было никакого смысла — достаточно взглянуть на других однояйцевых близнецов, и эффект будет тот же. Хотя, надо признать, обычные пары близнецов все же от них отличались. С возрастом их похожесть уменьшалась, индивидуальные переживания накладывали свой отпечаток на каждое лицо — хоть и небольшие, но заметные с первого взгляда различия. Эти же близнецы оставались одинаковыми. Двое взрослых мужчин, один из которых являлся полной копией другого.

Их назвали Уильям и Роберт. Такое решение было принято на специальном собрании через несколько дней после их рождения. Говорят, будто изо всех сил старались исключить имена, имеющие какое-либо символическое значение — и это удалось. Уилл и Боб — пожалуй, два самых обычных, наиболее распространенных и скучных имени.

А ее имя? Это была совсем другая история.

Сразу после родов новорожденных положили на руки к матери. В первое мгновение та содрогнулась (журналисты, естественно, раздули данный факт), но, ощутив прикосновение младенческой кожи, обняла мальчиков и лежала так — измученная, потная, окровавленная, непонимающе глядя на склонившихся над ней людей и не реагируя на все более настойчивые вопросы.

Пришлось ждать два года, чтобы узнать ее историю.

Столь эффектное вступление, а потом целых два года — ничего.

Ну, может, не совсем ничего. Достаточно быстро появилась информация о корабле, и ученые набросились на него, как изголодавшиеся стервятники на падаль. Они анализировали его, измеряли, просвечивали, облучали, но, по сути, ничего интересного не нашли — никаких невероятных технологий и необычных материалов. Собственно, нынешнее состояние науки позволяло строить подобные корабли на Земле — естественно, если бы в прошлом человечество не решило, что космические путешествия его не интересуют. В бортовых компьютерах был записан цикл, каждые сто семь секунд очищавший относящиеся к полету данные. Десять миллионов секунд, или примерно четыре месяца. Ученым и без того повезло, что на момент посадки данные охватывали целых одиннадцать недель. На их основе удалось выяснить, что курс был задан жестко, с легкими модификациями, которые автоматически рассчитывались при сбросе каждого цикла.

К первому разочарованию добавилось второе — результаты медицинских и генетических исследований женщины и детей. И тут не обнаружили ничего особенного: обычная человеческая ДНК, известные ткани и органы, кровь группы А, легкая нехватка витаминов и магния (наверняка последствия бортовой диеты), отсутствие генетических дефектов.

Больше ничего не оставалось, как терпеть до момента, когда удастся поговорить с женщиной. Приходилось ждать, дав ей спокойно овладеть основами речи, звуками, гласными, слогами, словами.

Она была понятливой ученицей и быстро запоминала новые названия. «Стул, стол, диван, ваза», — говорила она, указывая на соответствующие предметы. Не являлись для нее проблемой и глаголы. Есть, идти, сидеть — она безошибочно показывала, невольно перенимая преувеличенную жестикуляцию своих учителей. А потом настал трудный момент — введение абстрактных понятий. Радость, любовь, добро, Бог…

Вначале было молчание. А потом крик. Так начинается евангелие, написанное Церковью Второго двойного пришествия. Хотя слово «написанное» тут, пожалуй, не слишком уместно. Евангелие продолжает возникать и расти по мере того, как продолжается миссия пришельцев на Земле. А самые важные его главы, как считают члены Церкви, можно будет написать, лишь когда свершится Второе двойное пришествие — событие, которого усердно ждут верующие, хотя, насколько я смог понять, не вполне ясное по своей природе.

Два года — вроде бы большой срок, но недостаточный, чтобы охладить эмоции. Корабль и его пассажиры продолжали будоражить воображение. Образ Шумы с близнецами у обеих грудей стал самым популярным изображением в мире, иконой, присутствовавшей повсюду: в художественных галереях, на чашках, футболках, платках, плакатах и обложках журналов. Шума и мальчики с каждым днем становились все чаще используемыми персонажами в популярной культуре. Иногда они выступали в роли положительных героев, иногда — отрицательных, будто создатели фильмов, книг и комиксов не могли принять однозначного решения по данному вопросу. Впрочем, по поводу намерений пришельцев велись оживленные дискуссии, и не было дня, чтобы где-нибудь в мире не возникла новая теория заговора с их участием. В серьезной прессе тоже регулярно появлялись сплетни о пришелице из космоса и ее детях, которых держат в тайном центре НАСА, рассказы мнимых уборщиц или сантехников, получивших доступ в центр в связи с их работой и ставших свидетелями жутких сцен. Кто-то якобы видел, как лица пришельцев на мгновение превращаются в морды чудовищных зверей, как близнецов кормят кровью только что зарезанных овец, а от одного удара рукой женщины падают стены.

Наверняка после такого потребовалась бы немалая уборка.

Как ни странно, за эти два года был отмечен лишь один серьезный инцидент. Какой-то сумасшедший вторгся на территорию закрытого центра НАСА в Мичигане, где в то время держали женщину и ее детей. Никто не узнал, откуда ему стало известно местонахождение центра, тайну которого охраняли как зеницу ока.

Может, ему рассказали об этом голоса в голове?

Мужчина был вооружен слегка доработанным садовым распылителем, из которого прыскал во все стороны едкой кислотой. Его громкие крики не оставляли сомнений в том, кто является его целью. Пока его наконец не скрутили, он успел обжечь нескольких охранников и сотрудников центра. По слухам, люди из обслуживающего персонала настолько потеряли голову при виде страшных ран жертв, что запихнули перепуганную женщину и детей в автомобиль и отвезли в ближайшую церковь. Весьма симпатичная история, но это неправда — их забрал к себе домой Джон Барроу. Он сам мне об этом рассказывал.

С его женой, Мэнди Барроу, я встречался лишь однажды, но разговор наш длился недолго — всего несколько фраз на пронизывающем морозе. Она успела вспомнить про тот вечер много лет назад, когда в ее дверях появилась та женщина. «Я не могла двинуться с места, просто не знала, как реагировать», — сказала Мэнди, и ее глаза в окружении морщин и сухой, словно пергамент, кожи холодно вспыхнули.

Мои близкие контакты с Барроу начались с записи на автоответчике. Сообщение звучало загадочно: «У меня есть для вас интересное предложение, перезвоните». Дальше следовал ряд цифр. Номер телефона ничего мне не говорил, но я сразу узнал голос профессора Барроу, с которым несколько раз встречался во время подготовки экспедиции «Арес-5». Я сразу перезвонил.

Мы встретились неделю спустя. Предложение оказалось и впрямь интересным.

— Советую хорошенько подумать, — сказал он в конце. — Это нечто большее, чем просто работа. Это обязательство, возможно, на всю жизнь.

Я кивнул в знак того, что все понимаю.

— Есть еще кое-что… — Он колебался. — Может, это и мелочь, но мне хотелось бы, чтобы вы представили себе полную картину. В общем, женщины… женщины, как правило, относятся к такому нелучшим образом… Ну, знаете, постоянные переезды…

Я горько улыбнулся. Когда правительство отменило проект «Арес» и заморозило все средства на космические исследования, я остался без мечты, работы и постоянного дохода. А вскоре и без жены. И ничто не предвещало, что в будущем что-то может измениться.

Лишь намного позже я понял, что переезды были самой несущественной из проблем, которые доставляла Мэнди Барроу работа ее мужа.

Через два года после посадки женщина с объекта Мюррея смогла наконец рассказать свою историю. По крайней мере такова официальная версия. Думаю, ее способностей к общению хватало для этого и раньше, но ребята из НАСА решили, что настал подходящий момент, чтобы поделиться ее историей со всем миром.

Впрочем, история была достаточно проста: женщина ничего не помнила до момента, когда проснулась внутри корабля. Слово «проснулась» она произнесла не вполне уверенно, объяснив, что оно не передает сущности того, что с ней тогда произошло.

— Раньше меня не существовало, — говорила она. — Меня просто не было. Моя жизнь и сознание, все мое «я» родилось в тот миг, когда я открыла глаза на том корабле.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка.

Естественно, в дело пошло все — детектор лжи, замысловатые психологические тесты, многочасовые допросы, гипноз, всевозможные мягкие и не слишком способы убеждения. Якобы даже пытки…

Когда много лет спустя я отважился спросить Барроу об их применении, он ничего не ответил, лишь молча на меня посмотрел. Но я знал, что подобный взгляд на самом деле ничего не означает. В то время его тело вело безнадежную борьбу с приближающейся смертью, и взгляд тогда всегда был таким.

…но ничто, даже пытки (если предположить, что они имели место) не смогли изменить ее версию событий.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка.

После неожиданного звонка Барроу и первой встречи последовали новые. Джон — тогда мы уже обращались друг к другу по имени — много часов рассказывал, потягивая водянистый кофе и пытаясь уместить в слова десять лет, прошедшие со дня посадки корабля. Я, в основном, слушал и запоминал. В конце концов у меня сложилось примерное представление о ситуации, и я понял, чего следует ожидать.

И все же первая встреча стала для меня шоком.

Она стояла у большого, выходившего на балкон окна, почти полностью скрытая в складках ажурной занавески.

— Познакомься, — Барроу положил ладонь ей на плечо и, как мы с ним договорились, представил меня физиотерапевтом, который должен заботиться о здоровье и физической кондиции всей запертой в ограниченном пространстве исследовательской группы.

Повернувшись, она протянула руку.

— Шума, очень приятно.

Обычный голос. Кожа ладони теплая, чуть грубоватая. Пожатие не слишком сильное и не слишком слабое. Вьющиеся каштановые волосы до плеч и лицо, знакомое по сотням, а может, и тысячам фотографий и документальных фильмов; точно такое же, как на фотографиях: не слишком красивое, но и не отталкивающее, ничем особо не выделяющееся, разве что легкой асимметрией рта и бровей.

Ее рядовая внешность меня потрясла. Я ожидал, что при непосредственном контакте проявится нечто, чего не могли зафиксировать никакие камеры и фотоаппараты. Нечто необычное. Нечто… космическое.

Необычным же оказалось только имя — Шума. С очень долгим «у» и коротеньким, отрывистым «ма» в конце. «Шуу-ма». Странное слово, над которым несколько лет ломали себе голову лингвисты всего мира.

С именами мальчиков проблем не было с самого начала. Никто не сомневался, что их нужно как-то назвать, хотя бы затем, чтобы различать по карточкам с именами, привязанным к маленьким запястьям новорожденных. «Мальчик А» и «мальчик Б» звучало бы бездушно, к тому же всем известно, что после рождения ребенка нужно дать ему имя. Таков естественный порядок вещей, а в данном случае внешняя естественность стала защитной реакцией всего человечества, столкнувшегося со столь беспрецедентным — и неестественным — событием.

С женщиной дело обстояло совершенно иначе — нельзя просто взять и придумать имя для взрослого. Это как раз выглядело бы неестественно.

Соответственно, когда она начала делать успехи в овладении речью и справилась с первыми абстрактными понятиями…

Радость, любовь, добро. Бог.

…ее спросили, как ее зовут.

— Я — Хелен, я — Хелен, — повторяла учительница, показывая пальцем туда, где находилось ее сердце. — А ты? — Палец развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Шума, — послышалось в ответ.

— Я — Джулиан, я — Джулиан, — настаивал другой учитель. — А ты?

— Шума, — стояла на своем женщина. Как и с любой другой информацией о ней самой, корабле или космическом путешествии, так и с именем ни разу не удалось поймать ее даже на малейшей непоследовательности.

Я смотрел на женщину, ослепленный как ее заурядностью, так и светившим в окно за ее спиной солнцем, от разочарования не в силах вымолвить ни слова. Молчание затягивалось, становясь все более неловким. Нужно было наконец что-то сказать, ответить на ее «очень приятно»…

Меня спасли ее сыновья, которые выбежали из соседней комнаты, с грохотом распахнув дверь, — двое смеющихся, шумных десятилетних мальчишек. Один схватил женщину за руку, другой потянулся к руке Джона. На меня они не обращали никакого внимания.

— Мама! Джон! Идите посмотрите! — Мальчики потащили обоих к выходу.

Женщина и Барроу понимающе переглянулись и позволили себя увести. Было видно, что Уилл и Боб не первый раз делились с ними своими мальчишескими тайнами, что всех четверых связывают близкие отношения, что прикосновение руки, улыбка, понимающий взгляд для них — нечто обычное и нормальное.

А я стоял, не в силах двинуться с места или открыть рот, и, не веря собственным глазам, смотрел, как двое восторженных десятилеток ведут за руки свою мать и улыбающегося Барроу.

Со временем я привык — не могу сказать, когда именно, привыкал постепенно. Помню, что уже через несколько месяцев, во время празднества по случаю одиннадцатого дня рождения близнецов, от моего первоначального шока не осталось и следа. Я привык к их заурядности и незаурядности, начав относиться к Шуме и ее детям как к обычным людям.

Годом раньше из-за нездорового интереса к круглой годовщине посадки корабля десятилетие Уилла и Боба не отмечали вовсе, так что на этот раз решили устроить шумную — по меркам нашего маленького замкнутого сообщества — вечеринку.

Десятая годовщина посадки была не единственной причиной повышенного интереса к Шуме и близнецам. В то же время — явно не случайно — появилась статья русского физика и философа Кирилла Нышкина, якобы одним махом раскрывающая тайны, на которых обломали зубы лучшие ученые. Длившиеся десятилетие исследования корабля, Шумы и мальчиков приводили к одним и тем же выводам: произошел контакт с тремя совершенно обычными представителями вида хомо сапиенс, которые ничем не выделялись и не обладали никакими развитыми технологиями, даже принимая во внимание, что их корабль должен был откуда-то попасть на Землю.

«Выводы полностью ошибочны, — гремел Нышкин в своей статье. — Все это лишь дымовая завеса. В действительности мы имеем дело с чем-то непостижимым, невообразимо чуждым, с тремя космическими чудовищами. Мы не видим этого лишь потому, что нас подводит исследовательский аппарат — человеческий глаз, человеческая наука и технология, способные заметить и опознать лишь человеческие черты, пусть даже для объекта исследования они второразрядные или даже третьеразрядные, а основная его натура остается чужой и враждебной». В группе Барроу откровения Нышкина приняли достаточно холодно.

День рождения действительно ожидался шумный. Посреди самой просторной комнаты поставили большой стол, а на нем — подарки, торт со свечами, газированные напитки и украшения из разноцветной бумаги. Вокруг собралась вся исследовательская группа Джона Барроу, которая уже одиннадцать лет постоянно сопровождала Шуму и близнецов — как сами они в шутку себя называли, свита королевы. Среди них был Андраш Керекеш, знаменитый биолог, которого Джон пригласил из Венгрии; рядом стоял Роберт Бек, физик; дальше — Амелия Тирано, молодая женщина запутанного итальянско-французско-португальского происхождения, знаменитая лингвистка. Неподалеку крутилась команда психологов и социологов из шести человек во главе с профессором Виктором Гриффином, затем — Оуэн Фостер, врач, в тени которого, как обычно, скрывался молодой ассистент Хейз. Далее — генетик Катя Боровски, я, Шума и Джон. Не хватало только юбиляров.

Их мать то и дело нетерпеливо выглядывала в коридор.

— Шума, не крутись, а то они тебя заметят, и сюрприза не будет, — сказал я.

Отодвинув с угла стола пластиковые стаканчики, она уселась на него, но продолжала нервно болтать ногами, не в силах сдержаться, как маленькая девочка, которая не может дождаться порции торта на день рождения.

— Надеюсь, они не засели где-нибудь в углу за игрой, — угрюмо ответила она.

Игры были любимым развлечением лишенных контактов с ровесниками мальчишек: настольные, компьютерные, логические, стратегические, на ловкость. У них всегда была какая-нибудь самая новая и самая интересная игра, полностью поглощавшая их время и внимание.

— Не знаю, понравится ли им мой подарок, — Шума окинула взглядом стоявшую рядом коробочку, завернутую в цветную бумагу.

— Я купил им книгу о подводных лодках, но тоже не уверен, что это именно то, о чем они мечтают, — рассмеялся я.

— А ты о чем мечтал в одиннадцать лет? — как ни в чем не бывало спросила она, в одно мгновение забыв о празднике и подарках и полностью сосредоточившись на собеседнике. Она даже перестала болтать ногами.

О чем я мечтал, когда мне было одиннадцать? О том же самом, о чем мечтал в десять лет. И в семь. И в пятнадцать. И в четыре. И сейчас.

— Как о чем? — улыбнулся я. — О полете в космос.

Не знаю точно, когда именно началось это мое увлечение и с чего. Может, с какой-нибудь телепередачи или с картинки в книжке, которую я увидел, когда был еще слишком мал, чтобы потом об этом помнить. Мечта о космосе сопровождала меня всю жизнь, и с ней я связал свою молодость. После нескольких лет учебы и подготовки меня включили в космическую программу НАСА. Но как раз тогда правительство решило урезать расходы на агентство, а по сути, полностью отказаться от космической программы. Полеты за пределы орбиты, драматические старты плюющихся огнем и дымом ракет, многомесячные и даже многолетние путешествия сквозь ледяную пустоту — все это вышло из моды и больше не будоражило человеческое воображение, как когда-то. Вселенную познавали иным способом — с помощью суперсовременных технологий, позволявших наблюдать все большие области космоса, а по мере открытия новых планет, лишенных даже следов жизни, росло убеждение, что «там ничего нет». Последний удар по традиционной космической программе нанесла экспедиция «Арес-4» — полностью неудачная, пусть лишь с точки зрения прессы, первая высадка человека на Марс, подтвердившая информацию, ранее полученную посредством беспилотных зондов.

Естественно, с появлением Шумы настроения изменились. Возобновились исследования, и в НАСА вновь полился денежный поток. Но для меня было слишком поздно. Есть одно короткое временное окно, в течение которого из потенциального астронавта можно стать настоящим — примерно между двадцатью и тридцатью годами, а мне тогда уже было за тридцать. Мое окно закрылось, и я потерял свой шанс.

Шума надула губы.

— Поверь мне, полеты в космос чересчур разрекламированы, — со смертельной серьезностью проговорила она, но надолго ее не хватило, и она почти сразу рассмеялась. Одновременно в другом конце зала послышались возгласы:

— Мальчики! Пришли!

Шума спрыгнула со стола и побежала к дверям, где действительно стояли ошеломленные близнецы. Начался праздник.

С каждым годом мы проводили вместе все больше времени. Мы много разговаривали — о мальчиках, вступавших в трудный подростковый возраст; о членах нашей исследовательской группы, ставшей со временем как для Шумы, так и для меня настоящей семьей, с теми же неразрывными отношениями и той же смесью радостей и горестей. Мы разговаривали о жизни не только в нашем центре, но и за его пределами. Шума имела доступ к газетам и прочим средствам массовой информации, с немалым интересом следила за событиями в мире. Почти обо всем у нее имелось собственное мнение, порой весьма удивительное для того, кто всю жизнь провел вне человеческого общества. Я знал все ее заботы, что ее смешит, а что доводит до слез, по каким признакам понять, что сейчас она расхохочется, а по каким — что она злится, и лучше оставить ее одну.

Чем больше я относился к ней как к обычному человеку, тем больше замечал ее необычность.

О космосе мы почти не разговаривали. Когда я об этом спрашивал, Шума лишь пожимала плечами.

— Загляни еще раз в документацию. Там вся история, все, что я могла на эту тему рассказать, — повторяла она.

И я заглянул. Я прочитал все, что сумел раздобыть, — не только документацию агентства, но и статьи из прессы, серьезную и не очень аналитику. Несмотря на то что объем информации составлял тысячи страниц, возникавшая на основе ее картина казалась мне неполной. Мне не удавалось сопоставить сухие слова с радостной, полной жизни Шумой. Видимо, именно тогда я начал представлять все по-своему: «Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка…»

Вместо космоса она предпочитала говорить о своих учениках. Уроки для беженцев были идеей Джона, которому очень хотелось найти для Шумы какое-то занятие. Естественно, немало сил у нее отнимала забота о сыновьях, но с каждым годом мальчики становились все самостоятельнее, и у нее появлялось больше свободного времени. Организовать эти уроки и убедить руководство НАСА, чтобы они на них согласились, было непросто, но в конце концов все удалось, и, когда я присоединился к группе, занятия продолжались уже несколько месяцев.

То была часть жизни Шумы, с которой я имел мало общего. Я не присутствовал на уроках — там и без того хватало официальной охраны, чтобы под ногами путался какой-то физиотерапевт, — и лишь издалека наблюдал, как три-четыре раза в неделю по коридорам центра проходит очередная группа учеников. Хотя время от времени они менялись, для меня все они выглядели одинаково — серьезные и робкие, в основном темнокожие, чувствовавшие себя явно стесненно в западной одежде, будто в этом есть что-то неприличное. Они были настолько забиты, что могли даже не знать, кто их учительница. Могло показаться, что они совершенно неопасны.

Я достаю из ящика стола фотографию и смотрю на изображенного на ней мужнину. Все сходится — и ввалившееся, почти полностью черное лицо, и глаза, в страхе смотрящие в камеру, и не застегнутый до конца, криво сидящий вельветовый пиджак.

Через три года после того, как я пришел в группу Барроу, на территорию центра, в то время находившегося в Юте, вторглись террористы. За время пребывания Шумы на Земле это была вторая непосредственная атака, но на сей раз ситуация выглядела опаснее. Вместо прыскающего кислотой сумасшедшего в возрасте далеко за сорок пришлось иметь дело с отрядом примерно из двадцати хорошо обученных и вооруженных молодых мужчин в масках — по сути, с небольшой армией, которая бесшумно перемещалась, прекрасно ориентируясь во внутреннем расположении зданий, и уничтожала каждого, кто оказывался у нее на пути. Они знали сверхсекретные коды безопасности и пользовались украденной картой доступа. И у них был план.

Когда раздался сигнал тревоги, я всего этого не знал. Впрочем, тогда нападавшие волновали меня во вторую очередь — первой моей реакцией было найти Шуму. Помню, как я бежал по коридору, заглядывая в каждую комнату. Сигнал тревоги сводил меня с ума. Шумы нигде не было. Я потянул за ручку последней двери — пусто. Сирена продолжала пронзительно выть. Сбежав по лестнице в подвал, я наконец нашел в путанице коридоров и помещений ящик с переключателями, набрал код на клавиатуре и выключил питание сирены. Наступила тишина.

И тут что-то — может, едва слышный шорох, а может, как мне нравилось думать, шестое чувство следопыта — подсказало мне заглянуть в соседнее помещение. Внутри него, за шкафом со старыми военными делами, я нашел Шуму, близнецов и Кевина Брауна, одного из психологов из группы профессора Гриффина.

— Вы целы? — едва не закричал я.

— Да, — прошептала Шума, бледная, но спокойная. — Нас привел сюда Кевин.

— Хорошая мысль, — я одобрительно кивнул в сторону Брауна. — Но будет еще лучше, если вы покинете здание.

Я знал, что в другом конце главного коридора есть вентиляционная решетка, и единственное, что пришло мне в голову, — добраться до нее.

Подойдя к двери, я выглянул наружу. В боковом ответвлении коридора тянулись продолговатые тени безымянных фигур.

Я попятился, жестом велев Шуме, детям и Брауну снова спрятаться за шкаф. Достав из спрятанной на лодыжке кобуры пистолет, я прижался к стене и снова выглянул в коридор. Их было трое. К счастью, двое стояли ко мне спиной.

В третьего я выстрелил в тот момент, когда он нацелил на меня свое оружие, но я нажал на спуск на долю секунды раньше. Во второго я попал еще до того, как тот успел обернуться. Пуля последнего угодила мне в бок, но следующая вылетела уже из моего пистолета. Третье тело свалилось на пол.

Я тоже упал.

— Ты ранен! — Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной Шуму.

Я с трудом встал — в любой момент мог появиться еще один враг.

— Заберите мальчиков, — бросил я Шуме и Брауну. — Идем.

Обойдя трупы, мы преодолели довольно большой участок коридора, когда две очередные тени предупредили нас о новой опасности. Моя рана сильно кровоточила, и я знал, что вскоре ослабею. На то, чтобы укрыться или выбрать другой путь, не оставалось времени. Я просто встал напротив них и дважды нажал на спуск.

Мне повезло, и даже очень — никто из них не успел в меня попасть.

Мы пошли дальше. Я чувствовал, как поддерживающий меня до сих пор на ногах адреналин вытекает из меня вместе с кровью. Каким-то чудом я все же добрался до вентиляционной решетки, вырвал ее из стены — выключенная сирена не сработала — и выбрался на другую сторону, а потом помог сделать то же самое близнецам, Шуме и Брауну.

— Дальше… — Я показал в сторону неосвещенной зелени.

Нужно было отойти как можно дальше от здания, но для меня последние метры стали настоящим мучением. Когда на краю парка мы наткнулись на группу вооруженных охранников из центра, я потерял сознание.

Два дня спустя я очнулся в больнице. История покушения к тому времени была хорошо известна. За ним стояла Церковь Второго двойного пришествия, точнее — полтора десятка высокопоставленных священников и самых влиятельных сторонников, которые заявляли, что не собирались никому причинять вреда — напротив, хотели спасти мальчиков и их мать, введя их в лоно Церкви, где мог бы наконец развиться их подавленный божественный потенциал и где им ничто не угрожало бы.

В самом деле? Сомневаюсь. В религиях есть тенденция к почитанию мертвых богов.

Их шпионом в центре, поставлявшим информацию, оказался Тинаше Ивеала, один из беженцев и учеников Шумы.

Я снова гляжу на смотрящие с фотографии испуганные глаза Ивеалы, пытаясь увидеть в них ум и хитрость, которые позволили бы ему подсмотреть коды безопасности и украсть у охранника карту доступа так, что тот не замечал ее отсутствия весь день. А может, ум ему вовсе не требовался? Может, хватило отчаяния? Дочь и тяжелобольная жена Тинаше Ивеалы гнили в африканской тюрьме; деньги от Церкви Второго двойного пришествия должны были пойти на их освобождение, взятки для охранников и чиновников, завышенные выплаты для организаторов нелегального бегства в рай западной цивилизации.

Я никогда не говорил с Шумой о предательстве ее ученика. Мы вообще почти никогда не затрагивали тему событий того вечера. Однажды, несколько месяцев спустя, уже в другом центре, на другом конце страны, мы сидели вместе перед телевизором, и Шума, переключая с пульта каналы, наткнулась на репортаж о Церкви Второго двойного пришествия.

Церковь основал некий Эд Никас, канадец с греческими корнями, еще тем памятным летом, когда человечество ожидало посадки объекта Мюррея. Естественно, тогда она еще называлась не Церковью Второго двойного пришествия, а Церковью Ноябрьского конца, ничем особенным не выделяясь среди десятков других подобных религиозных групп, возникавших в то время по всему миру. Однако четырнадцатого ноября, в тот день, когда корабль вышел на орбиту, случилось необычное — Эд Никас умер. Он не покончил с собой, не был убит другим членом своей организации, хотя таких случаев было немало. Никас, здоровый мужчина в расцвете сил, умер естественной смертью, что подтвердили несколько независимых врачебных экспертиз. Таким образом, у Церкви — быстро соответственным образом переименованной — появился первый пророк и мученик, а также слава, которую та использовала для своего послания человечеству.

— Бог наконец приходит ко всем людям, а не к одному народу и не к жителям какой-то определенной территории. Он нашел способ обратиться ко всем жителям Земли сразу…

Какое-то время мы слушали, как на экране телевизора молодая рыжеволосая женщина восторженно вещает о важнейших истинах веры Церкви Второго двойного пришествия.

— Все это ни к чему… — загадочно вздохнула Шума.

И тут, сидя рядом с Шумой, которая снова сменила канал и теперь смотрела середину «Чужого», я вспомнил, что в начале нашего знакомства она рассказывала мне, как разные специалисты учили ее языку.

— Только представь себе, — говорила она, и в ее глазах вспыхивали огоньки. — Продолговатое лицо, запавшие веки, меланхоличный взгляд, узкие бледные губы… и он корчит какую-то физиономию. Сжимает губы, двигает их уголками и так многозначительно при этом смотрит… Я думала, с ним что-то случилось, может удар, хотя тогда, конечно, я такого слова не знала. И что оказалось? Он мне радость показывал! Улыбку и веселье!

Радость, любовь, добро — о том, чтобы научить ее эти понятиям, позаботились другие. Горе, ненависть, зло — этому ее научила жизнь.

Сидя на диване рядом с Шумой, глядя, как от Чужого в панике убегает экипаж «Ностромо», и воспроизводя в памяти сцену, в которой Шума подшучивает над учителем, я вдруг затосковал по свободе и доверию, когда-то бывшему между нами. После покушения в поведении Шумы чувствовались холод и отстраненность.

Думаю, она начала догадываться.

— Она утверждает, что не знает больше ничего сверх того, что уже рассказала, — сообщил Джон Барроу во время нашей первой встречи. — Я ей верю, но тем более боюсь того, чего она не осознает.

— Не понимаю.

Барроу потянулся к чашке с кофе, но передумал и снова поставил ее, не сделав глотка.

— Я долго над этим думал, собственно и сейчас думаю, просто не могу перестать… В один прекрасный день на Землю садится космический корабль, внутри — рожающая женщина… Что-то это должно значить. Просто должно. Я проанализировал все варианты, почти рассчитывал вероятности… знаю, невозможно… но я… Впрочем, неважно, — он махнул рукой. — Важно, что я уверен — рано или поздно что-то… что-то случится, не знаю… в ней пробудится нечто чуждое, которое сейчас спит… А может, произойдет нечто иное, невообразимое. Нечто… страшное. Мы должны быть к этому готовы и в случае чего, — он достал из кармана пистолет и подвинул его по столу ко мне, — действовать соответственно.

Я не пошевелился.

— А мальчики? Ты говоришь о женщине, а может, настоящая опасность нам грозит с их стороны?

— Возможно, но предчувствие мне подсказывает, что близнецы — нечто вроде дымовой завесы. Главное — она.

Какое-то время мы молчат, глядя на лежащее между нами оружие.

— Решишься? — спросил наконец Барроу.

Я кивнул.

Так я стал тайным охранником Шумы, ее ангелом-хранителем — вернее, ангелом-хранителем человечества.

Ангелом-хранителем человечества и палачом Шумы.

Догадываться она начала, в первую очередь, из-за пистолета. Внутри нашей группы оружие было официально запрещено — да, нас окружали вооруженные до зубов охранники, но внутренняя территория, где пребывали Шума, мальчики и вся исследовательская группа, по определению должна была считаться демилитаризованной зоной. Тогда зачем физиотерапевту носить при себе оружие? Зачем он так тщательно прятал его под штаниной? Почему ему все это позволялось? Ведь никто не сумел бы так просто пронести пистолет в центр…

— Но почему я? Почему ты выбрал именно меня?

Барроу провел рукой по подбородку.

— Во-первых — твоя подготовка астронавта. Ты во всем разбираешься, тебе не нужно ничего объяснять. А во-вторых…

— А во-вторых?

— Что ж… мне не нужен тот, кто увяз во всем этом по уши и завязан на существующую в агентстве систему. Мне нужен тот, кто в надлежащий момент сумеет принять правильное решение, не оглядываясь на интересы НАСА или правительства. А у тебя был перерыв, ты отошел от дел…

Я мысленно усмехнулся. У тебя был перерыв, ты отошел от дел… Пожалуй, впервые кто-то столь изящно назвал годы, когда я работал продавцом в ночном магазине и охранником на складе.

Примерно через полгода после атаки со стороны Церкви Второго двойного пришествия Джон снова пригласил меня к себе в кабинет. Сев в кресло, он показал мне на стул напротив и долго молчал.

— Он вернулся, — наконец тихо проговорил он.

— Вернулся? Кто вернулся?

— Рак. И на этот раз он меня уже не отпустит.

Когда Джон заболел в первый раз, врачи не давали ему никаких шансов. Редкая и исключительно злокачественная разновидность рака печени — именно по причине такого диагноза он стал искать того, кто мог бы взять на себя его важнейшую обязанность после его смерти. Именно потому он со мной и связался.

Однако после полугодового лечения, предпринятого практически ради формальности, опухоль исчезла. Врачи говорили о чуде.

Возвращение болезни закончилось не столь счастливо. Через несколько месяцев после нашего разговора в кабинете я оказался на похоронах Джона, во время которых мне пришлось пережить боль утраты друга, пронизывающий декабрьский мороз и ненависть, которую я увидел в глазах Мэнди Барроу — ненависть к отсутствовавшей среди соболезнующих Шуме, ненависть одной женщины, ревнующей к другой.

Когда я познакомился с Шумой и впервые увидел, как Уилл и Боб тянут за руки мать и Джона, уже тогда подумал, что они выглядят как семья — женщина, мужчина, двое сыновей. Они проводили много времени вместе, и было видно, что общество друг друга доставляет им удовольствие. А иногда мне казалось, что совместные забавы с близнецами — фрисби, мяч, теннис, триумфальные объятия команды-победительницы — были для Джона и Шумы лишь поводом, чтобы взяться за руки, коснуться друг друга, ощутить близость.

После смерти Джона в группе образовалась дыра, которую было невозможно заполнить. Барроу был для нее больше, чем начальником, — сердцем всего предприятия, именно он удерживал нас вместе.

Андраш Керекеш ушел из группы почти сразу. Вскоре его примеру последовал профессор Виктор Гриффин, увлекший за собой большую часть психологов. Оба оправдывали свой уход научными соображениями и ждавшей их работой, хотя на самом деле Шума и мальчики уже много лет не давали нового материала для исследований, и как Керекеш, так и Гриффин раньше занимались, как бы неофициально, другими проектами. Потом ушла генетик Катя Боровски, и от первоначального коллектива осталась половина. Единственным новым приобретением стал Эндрю Холл, которого назначили преемником Джона. Холл был молод и энергичен, но, когда уходили Керекеш, Гриффин и другие, он не сделал ничего, чтобы убедить их изменить решение. Он называл себя биологом, хотя, честно говоря, нисколько не походил на ученого. Каждый раз, думая о нем, я не мог отогнать прочь неясные подозрения.

Шума тоже ему не доверяла, хотя никогда и не говорила об этом вслух. После покушения со стороны Церкви Второго двойного пришествия прошло почти два года. Время слегка стерло воспоминания о той кошмарной ночи, и, даже если Шума начала догадываться о моей истинной роли в группе, она, похоже, пришла к выводу, что ее подозрения необоснованны. А может, просто примирилась с данным фактом? Она превосходно владела умением принимать как должное то, чего не могла изменить, — этому она училась уже пятнадцать лет, беспрекословно подчиняясь распоряжениям агентства.

Как бы там ни было, дистанция между Шумой и мной исчезла. Мы снова проводили много времени вместе, и она снова делилась со мной своими заботами и радостями.

Только теперь речь шла, в основном, о заботах — неопределенных страхах, неясных опасениях. И все они сосредоточились вокруг Уилла и Боба.

Чуть позже оказалось, что дурные предчувствия Шумы были небезосновательны. Кризис наступил, когда мальчикам исполнилось шестнадцать. Все началось с дурного настроения — близнецы со всеми ссорились, вели себя невежливо, даже вульгарно. Их поведение вскоре стало невыносимым.

— Да что с вами?! Вы ведь только хуже делаете и себе, и матери! — заорал я на них, когда во время очередной попытки заговорить в ответ наткнулся на молчание и насупленные лица.

Я стиснул зубы, пытаясь успокоиться и зная, что криком ничего не добьюсь.

— Мне-то вы можете доверять? — вздохнул я. — Я столько лет вас знаю, наверняка сумею понять, что вас тревожит.

— Тебе никогда нас не понять! — взорвался один из близнецов. — Ты можешь в любой момент отсюда выйти. Пройти через дверь, махнуть пропуском перед носом охранников — и мгновение спустя окажешься снаружи. А мы на всю жизнь обречены на эти стены и коридоры, убогий сад, пару скамеек на газонах…

В самом начале, сразу после посадки корабля, Шуму и детей держали на секретной военной базе в Аризоне. Но вскоре в связи с потенциальной опасностью их перевезли в небольшой центр на Аляске, где, как вскоре выяснилось, были неподходящие условия для Уилла и Боба, которым исполнилось несколько месяцев от роду. Последовал переезд в Неваду, затем — в Дакоту, где имелась подходящая обстановка для подобного рода почти постоянных гостей: бунгало, расположенные в красивом парке. Именно там, однако, случилась история с безумцем, прыскавшим едкой кислотой, после чего приняли решение, что с этого момента они не будут нигде оставаться дольше шести месяцев. Колорадо, Оклахома, Айдахо, снова Колорадо, Висконсин и еще несколько — постоянные переезды с места на место. Когда я к ним присоединился, они жили в Алабаме, потом нас перевели в Нью-Мексико, а затем — в Монтану. Последовательность дальнейших переездов я не помню, в голове остался лишь калейдоскоп мест, залов, коридоров, столовых и карусель названий: Огайо, Южная Дакота, Аризона, и так далее, и так далее.

— …а мы хотим нормальной жизни, как все в нашем возрасте! Ходить в обычную школу, иметь друзей! Хоть какой-то шанс на будущее за этими стенами!

Я посмотрел на них — на два ожесточенных шестнадцатилетних лица с первым пушком над губами. Посмотрел так, будто видел их в первый раз.

И тут до меня дошло, него они хотели на самом деле. Они хотели свиданий с девушками, поцелуев, ласк, первого секса. Мне тоже когда-то было шестнадцать.

…посмотрел и молча вышел. Жизнь за стенами им никто не мог предложить: ни я, ни Шума, ни даже НАСА или правительство.

Мальчики не могли с этим смириться, но тот разговор что-то изменил в их настрое. Они перестали сидеть, насупившись, у себя в комнате и решили действовать. Придумав, как решить проблему, они отправились к Холлу.

Я как раз был у него в кабинете с каким-то отчетом в руках. До сих пор помню, с какой верой в голосе близнецы объявили о своем предложении:

— Вы утверждаете, что держите нас здесь ради нашей безопасности, что люди никогда нас не примут и всегда будут видеть в нас «чужих», чудовищ в человеческой шкуре. Мы хотим убедить их, что все иначе, и мы такие, как все. Пригласите журналистов и покажите им, как мы живем…

Этот план…

…на мой взгляд весьма глупый…

…был принят.

Я не мог в это поверить и уже сам пошел разговаривать с Эндрю Холлом.

— Думаешь, я этого не знаю? — вздохнул он, когда я закончил. — Я каждую неделю читаю письма с угрозами, которые приходят в агентство. Мы отслеживаем деятельность наиболее опасных лиц и организаций — поскольку возникают и такие, целые группы, объединенные общей целью. Их меньше, чем раньше, но все равно хватает. Ты бы удивился, узнав, сколько людей желают смерти Шуме и мальчикам.

— Тогда почему вы согласились на эту безумную идею?

— Скажем так — хотим прощупать почву, проверить, какая будет реакция.

— Заодно дав близнецам ложную надежду?

Эндрю пожал плечами.

— Возможно, мы ищем третье решение.

— Третье решение?

— Есть определенные планы, давление…

Он мог не продолжать.

— Церковь Второго двойного пришествия, — с отвращением процедил я.

Случившееся два года назад покушение нисколько не повредило Церкви. Напротив, каким-то непонятным мне образом ее популярность и значение возросли. Она стала влиятельной и уважаемой организацией, наполовину религиозной, наполовину политической. На последних выборах в конгресс ее представители без труда получили несколько мест.

— Церковь Второго двойного пришествия, — повторил я. — Я понимаю, что содержание Шумы и мальчиков — немалая нагрузка для агентства. Средства, люди… Но — отдать их им? После того, что случилось два года назад?

— Это все пустые рассуждения, — отрезал Холл.

Взглянув на его лицо, я понял, что о продолжении дискуссии не может быть и речи.

Все началось несколько недель спустя. Сперва были фотосессии.

Две первые удались на славу. Мальчики выглядели так естественно, насколько вообще было возможно: они смотрели спортивные передачи по телевизору, объедались спагетти, играли в теннис и занимались на тренажерах. Третья же оказалась катастрофой. Ее результатом стали полтора десятка тщательно поставленных, но вполне обычных фотографий — и одна, сделанная случайно во время перерыва, изображавшая Уилла и Боба, которые сидели, вернее, полулежали на раскладных стульях. Их глаза были закрыты, ноги вытянуты, пальцы поднятых рук сплетены на затылках. Прожектор, который несколько мгновений назад помогал подчеркнуть естественность поведения мальчиков, освещал их почти горизонтальным снопом света, отбрасывая на пол две длинные резкие тени в форме крестов, роль поперечных перекладин в которых играли закинутые за голову руки.

Именно эта фотография обошла весь мир, вызвав сенсацию.

Уилл и Боб, однако, не собирались легко сдаваться и перешли ко второму этапу своего плана — интервью.

Состоялось лишь одно — и не более. Мальчики ждали вопросов об их повседневной жизни, интересах, планах и мечтах. Но спрашивали их совсем о другом.

— Мать рассказывала вам об отце?

— Отце?

— Да, вашем отце.

— Нет… Хотите, я вам кое-что покажу? Я принес тетради, в которые мы вклеивали фотографии любимых спортсменов…

— Это все очень интересно, но все-таки вспомните — мать никогда не упоминала о вашем отце? Даже словом?

— Вы что, в самом деле не знаете? — В голосе мальчика прозвучали раздраженные нотки. — Матери неизвестно, кто наш отец.

Раздражение близнецов росло. Под конец от их любезности не осталось и следа.

— Некоторые называют вас Началом и Концом. Кто из вас кто? — спросил журналист.

— Я — Конец, а он — Начало, — сказал один из братьев.

— Ты… то есть?

— Уилл, — с деланой вежливостью представился он. Второй брат в разговор не вступал. — Или Боб. Уилл, Боб, Конец, Начало — не все ли равно?

На этом все и закончилось. Следующие встречи с журналистами отменили.

У меня сложилось впечатление, что результат, как выразился Холл, «прощупывания почвы», не удовлетворил агентство. Но больше всего расстроены были, естественно, мальчики. Похоже, они и впрямь рассчитывали, что их затея удастся, верили, что смогут жить обычной жизнью, за стенами центров. Мне было тяжко смотреть на их разочарование.

Задействовав несколько винтиков в большом военно-политическом механизме, частью которого я был много лет, я убедил несколько человек сделать вид, будто они ничего не замечают, дал на лапу кому надо и устроил так, чтобы раз в месяц в центр пускали двух доверенных девушек — потребовавших за это доверие и дополнительный риск, связанный с «чужими», плату в несколько раз выше обычной ставки. Они проводили ночь с близнецами.

Со временем настроение близнецов значительно улучшилось — наверняка благодаря визитам девушек, но мне также казалось, что они смирились с судьбой. Жажду к учебе они, однако, утратили, перестали заниматься и спортом, хотя продолжали смотреть футбольные матчи по телевизору. Больше близнецы почти ничем не занимались. Они погрузнели, даже будто постарели. Иногда, когда я смотрел, как они, одетые в широкие фланелевые рубашки и просторные штаны, сидят на диване — две одинаковые груды жира, водящие параллельными взглядами за мячом на телеэкране, — мне казалось, что в семнадцать лет они ушли на пожизненную пенсию, и, когда я увижу их в следующий раз, в их волосах появятся седые пряди, а на руках — старческие пятна.

Такое положение дел мало кому мешало. Лишь в глазах Шумы блестели слезы, когда она смотрела на изменившихся сыновей. Она часами просматривала старые фотографии и видеозаписи, на которых Уилл и Боб, юные, смеющиеся и полные жизни, играли на качелях, которые раскачивал Джон Барроу, или, чуть постарше, играли со мной в мяч на миниатюрном стадионе в центре в Айдахо.

Я проснулся весь в поту. Мне снова снился тот же сон.

Вижу озеро, в глади которого отражается круглая луна. Из воды выныривает Шума. Ее кожа блестит от влаги. Нагая, она садится рядом со мной на траву.

— Не думала, что получится, — говорит она.

Вздохнув, она подставляет лицо луне, точно так же, как в любой летний день поступают на пляже сотни загорающих женщин. Только на них падает солнечный свет, а не холодный, отраженный серебристым шаром. Ее жест кажется мне милым и трогательным. Я понимаю, что, если этой ночью Шума меня кое о чем попросит, я соглашусь.

И она просит.

— У меня есть еще одно желание, — шепчет она, склоняясь надо мной.

На ее губах — вкус звездной пыли; тело гладкое, как поверхность космического вакуума. А потом, когда все заканчивается, мы падаем на траву. Лежим в тишине, вслушиваясь в собственное дыхание, постепенно возвращающееся к обычному ритму. Протянув руку к отброшенной в сторону куртке, я достаю из кармана пистолет и стреляю Шуме между глаз.

А затем просыпаюсь в смятой, мокрой от пота постели, с горьким привкусом во рту.

Так же, как сегодня.

Сон этот отчасти правдив.

Шума очень любила плавать. В закрытых центрах в ее распоряжении имелся лишь бассейн, да и то не везде. Но, если такая возможность была, она могла плавать часами. Я знал, что ей очень хотелось когда-нибудь искупаться в настоящем озере — в ее положении это было недостижимой мечтой. Она упомянула об этом лишь однажды, но я запомнил, и как-то раз в середине жаркого лета, которое мы провели в маленьком и тесном центре в Колорадо, когда я случайно услышал, как охранники говорят про ремонт системы безопасности, мне в голову пришла безумная идея.

Похоже, у меня слабость к недостижимым желаниям — я сам ношу в сердце мечту, которая никогда не исполнится.

Внутреннюю систему мы преодолели с помощью моей карты доступа, а потом попросту вскарабкались на стену и спрыгнули на другую сторону. Тревога не сработала — внешнюю систему отключили на всю ночь.

Мы сели в мой давно отслуживший пикап. Всю почти двухчасовую поездку Шума молчала, сжавшись в комок на сиденье, словно боялась, что ее в любой момент может кто-то узнать. Честно говоря, я тоже этого боялся.

Она расслабилась, лишь когда мы добрались до места, а когда погрузилась в черную будто смола воду, к ней вернулось обычное хорошее настроение: она радовалась как ребенок, смеялась и плескалась, покрывая рябью поверхность озера.

Выйдя наконец на берег, Шума села на траву рядом со мной, нагая и слишком счастливая, чтобы испытывать неловкость. Ее вьющиеся волосы распрямились от влаги, дыхание участилось. Она подставила лицо луне.

— Я могла бы остаться тут навсегда, — сказала она.

Посмотрев на часы, я вслух выругался.

— Пора возвращаться.

Возвращение в центр прошло без проблем. Короткая летняя ночь постепенно сменялась бледным рассветом, но внешняя система по-прежнему не действовала.

Мы никогда не говорили о той ночи — словно наша тайна была столь велика, что нам приходилось скрывать ее даже друг от друга.

Так что сон этот отчасти правдив.

И от этого только хуже.

За окном было еще темно, но я отбросил одеяло и пошел в ванную. Холодный душ слегка меня взбодрил, но я знал, что последствие сновидения — странное чувство нереальности — будет сопровождать меня большую часть дня. Так бывало каждый раз.

Одевшись, я сменил постель и лишь затем посмотрел на часы, на которых не было и пяти. И все же я решил выйти из здания, немного подышать свежим воздухом. По пути подумал о кофе, но, вместо того чтобы свернуть в небольшую общую кухню, неожиданно для себя самого набрал код доступа и прошел через дверь, отделявшую жилое крыло от дневного. Пройдя по длинному коридору, вдоль которого тянулись пустые в это время залы, я перешел в следующее крыло, потом еще в одно, поднялся по лестнице, преодолел несколько десятков метров пустого коридора и наконец оказался у цели — в той части здания, где находились кабинеты начальства, перед автоматом, варившим лучший кофе во всем центре.

Я уже собирался нажать кнопку (черный двойной без сахара), когда послышались шаги, и я спрятался за кофемашиной.

— …так же, как восемнадцать лет назад. Сигнал, эхо, все иные параметры, только теперь их больше, намного больше, — возбужденно говорил незнакомый голос.

— Невероятно, — я узнал характерную хрипотцу Роберта Бека, нашего главного физика и заядлого курильщика. — Когда зарегистрировали в первый раз?

— В несколько минут после полуночи. Мне сообщили час назад, и я сразу…

Они прошли мимо. Вскоре их голоса и шаги стихли.

Я сразу двинулся назад. Нужно было как можно скорее оказаться в жилом крыле.

Там меня встретила глухая тишина, вдруг показавшаяся враждебной, хотя в такое время — в начале шестого утра — в ней не было ничего необычного. И все же я ей не доверял; несколько мгновений подозрительно прислушивался… И оказался прав. Тишину в коридоре нарушили два почти одновременных выстрела.

Я сорвался с места. До этого никаких планов у меня не было, но теперь я знал, что делать.

Шума не спала, явно разбуженная стрельбой, и уже одевалась.

— Быстрее, — я схватил ее за руку и потащил к двери.

В коридоре мы едва не столкнулись с несколькими охранниками. «Опоздал», — подумал я, теряя надежду, но вспомнил про выстрелы. Присутствие охраны необязательно было связано с таинственными сигналами, о которых говорил Бек с незнакомцем.

— Там… стреляли… Я ее забираю, — я показал на Шуму. Она хотела что-то сказать, но я ей не позволил, сильнее сжав ее руку.

Не дожидаясь их реакции, мы помчались по коридору. Охранники побежали в другую сторону. Их быстрые шаги удалялись с каждой секундой.

Обрадованный успехом, я проделал тот же трюк с очередными охранниками.

— В здании террористы. Нужно его покинуть, — бросил я на бегу у первого и второго поста.

За стенами центра мы остановились.

— Мальчики… Нужно за ними вернуться, — выдохнула наконец запыхавшаяся от бега Шума.

— Ими займутся, не беспокойся, — я снова крепко схватил ее за руку.

Я не стал ничего ей объяснять, промолчав о том, что, по моему мнению, означали два выстрела, раздавшиеся в центре чуть раньше.

Два одинаковых, словно близнецы, выстрела…

Я тащил Шуму в сторону площадки, где стоял мой автомобиль, стараясь не думать о том, что стало с ее сыновьями.

Раньше у меня хватало времени для размышлений на эту тему — все годы, которые я провел в команде Барроу, и после его смерти. Когда во время первого разговора я спросил про мальчиков, Джон, по сути, от меня отмахнулся.

— Близнецы — нечто вроде дымовой завесы. Главное — она, — сказал он.

Сам я тоже считал, что главное — Шума, но мне показалось странным полное пренебрежение Уиллом и Бобом. Особенно после, когда я лучше узнал Барроу и понял, как он работает: методично, тщательно, не оставляя ничего на волю случая. Именно тогда мне стало ясно, что ангелов-хранителей вроде меня наверняка больше — один ответственный за обоих мальчиков, или двое независимых, каждый стережет своего близнеца.

После инцидента с штурмовым отрядом, подосланным Церковью Второго двойного пришествия, мои подозрения пали на Кевина Брауна, который, когда раздался сигнал тревоги, увел мальчиков и Шуму в укрытие в подвале. Он вел себя так же, как вел бы себя я, реализуя одну из целей, которую с самого начала поставил передо мной Барроу — защитить Шуму от человечества.

А сегодня под утро Браун или, если мое предположение было неверным, кто-то другой из нашей группы, решил, что пришло время реализовать другую цель — защитить человечество от «чужих». Получив известие о приближающихся к Земле кораблях, он принял решение — достал пистолет, который наверняка носил, как и я, в кобуре на лодыжке, и дважды выстрелил, целясь в головы с вьющимися каштановыми волосами.

— Больно! — крикнула Шума.

Я отпустил ее и только теперь почувствовал, сколько силы вложил в собственные пальцы, сжимавшие ее руку.

— Извини.

Я знал, что, если хочу сохранить рассудок, нужно выбросить из головы образ, столько лет преследовавший меня во сне и наяву, — пистолет, нацеленный в голову с каштановыми волосами.

Пистолет этот держит моя рука, а из-под вьющейся челки смотрят глаза Шумы.

— Извини, — повторил я, когда мы уже сели в машину.

Шума не ответила, сжавшись в комок на сиденье.

Я вспомнил тот единственный раз, когда мы ехали вместе в автомобиле.

— Смотри, совсем как тогда, — я показал на узкую дорогу впереди, пустую в столь раннюю пору. — Полагаю, ты и на этот раз не взяла с собой купальник…

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

Я сосредоточился на езде. Плана у меня не было, просто ехал прямо.

Часа через два я увидел два ряда одинаковых крыш небольших бунгало и большой щит с ценами за сутки. Заведение в старом стиле — именно такое мне и требовалось.

К администратору я пошел один, велев Шуме лечь на сиденье. Потом, под предлогом необходимости достать сумку из багажника, подъехал к самым дверям снятого домика, что позволило ей незаметно пробраться внутрь.

— И что дальше? — спросила она, безуспешно пытаясь включить телевизор — я предусмотрительно не купил ни одного пакета программ. — Нужно выяснить, что там случилось. И что с мальчиками.

— Поеду в ближайший город и немного осмотрюсь. А ты останься.

Полчаса спустя я сидел за столиком в кафе, пил кофе и смотрел стоявший в углу телевизор, передававший новости. О событиях в центре никакой информации не было. О направляющихся к Земле кораблях «чужих» тоже.

Решив подождать, я нескольких часов переходил из ресторана в ресторан. Потом начал посещать бары, а кофе и апельсиновый сок сменил на виски. Когда я наконец сел в машину, был уже вечер. Тянуть дольше было нельзя.

У дверей бунгало я слегка задержался, размышляя о том, что застану внутри. Будет ли там еще Шума? Уходя, я не стал запирать дверь на замок. Может, мне хотелось, чтобы она сбежала?

Шума не сбежала. Она сидела на диване в темной комнате, подобрав ноги и повернувшись к чуть более светлому прямоугольнику окна. Маленькая и беззащитная. И наверняка усталая, голодная и крайне встревоженная. Но она осталась здесь. Она ждала меня. Может, Джон все-таки был прав?

— Я вижу, что происходит, — с трудом проговорил он. Он лежал на больничной койке, подключенный к приборам, в которых пульсировало больше жизни, чем в нем. — Она выбрала тебя, — его голос его звучал как тихий скрип, вызывая в моей голове образ трущегося о стекло пенопласта.

— Ничего не говори.

— Не веришь, — снова заскрипел он. — Когда-то она выбрала меня, но теперь я ей не нужен. Потому и… — Не договорив, он взглянул на свое исхудавшее тело. — Теперь у нее есть ты, — добавил он.

Я посмотрел ему в глаза. Он был в сознании и не бредил.

— Ничего не говори, — повторил я.

На этот раз он меня послушал, а может, просто лишился сил. Он закрыл глаза.

Я постоял еще несколько минут, вслушиваясь в размеренные звуки больничной аппаратуры, потом вышел.

То был последний раз, когда я видел Барроу.

Я откашлялся, давая ей понять, что пришел. Она шевельнулась: изменила положение рук и слегка повернула голову — больше ничего. Но этого хватило, чтобы я почти физически почувствовал словно удар — исходящую от нее силу.

Эту силу я хорошо знал. Она много лет ассоциировалась у меня с Шумой, как нечто неопределенное, приковывающее внимание и подчиняющее своей воле, нечто неуловимое и не поддающееся описанию словами…

Улыбка, отражение солнца в карих глазах, чуть опущенные веки…

До сих пор мне удавалось противостоять ее силе, но я никогда не ощущал ее так, как сейчас, в темной комнате снятого домика, едва видя силуэт Шумы и замечая ее движения. Она словно зарядилась мощной энергией, будто…

Да, вполне возможно. Лицо, повернутое к окну, небу и движущейся по нему далеко в тишине холодного космоса эскадре белых продолговатых кораблей…

…будто началось то, что предсказывал Барроу.

Я напряг мышцы на ноге, ощутив холодную кожу кобуры.

— Почему ты сидишь в темноте? — с притворным спокойствием спросил я. Подойдя к окну, задернул занавески и лишь затем щелкнул выключателем.

Что-то в ее глазах меня поразило.

Я утратил иллюзию чувства безопасности, которую мгновением ранее мне давал прилегающий к лодыжке пистолет. «Слишком поздно», — подумал я. Это следовало делать раньше…

Пистолет, нацеленный в голову с каштановыми локонами.

…теперь было слишком поздно.

Она вскочила с дивана.

— Я принес поесть.

— Что с мальчиками?

— Ты не голодна?

— Что с моими сыновьями?!

— В новостях ничего не было.

Она несколько мгновений переваривала услышанное.

— Ты связывался с кем-нибудь из центра?

Я покачал головой.

— В таком случае нужно туда вернуться, — решительно заявила она и направилась к двери.

— Шума, это нелучшая идея. Там небезопасно. Ты же слышала выстрелы.

Она остановилась.

— Я ничего не слышала. О выстрелах я знаю только от тебя.

— Тогда почему ты была уже на ногах?

— Потому что чуть раньше зазвонил будильник. Я всегда встаю в это время.

Я вздохнул.

— Ладно, выстрелов ты не слышала, но их слышал я. Там в самом деле что-то случилось.

— Много часов назад. Теперь наверняка все под контролем. Нужно туда ехать, — она снова направилась к выходу.

— Я никуда не поеду.

Не мог же я рассказать ей все — об обрывках разговора в коридоре; о том, что сигнал такой же, как восемнадцать лет назад, но теперь… теперь их намного больше. Я не мог ей об этом сказать, по крайней мере пока не решу, что это значит для меня. Для меня и для Шумы.

Она окинула меня долгим взглядом. Я выдержал его, не отвернулся.

— Что ж, сама справлюсь. Дай мне ключи от машины.

— Ты не умеешь водить.

— Ты прав, машина мне ни к чему. Пойду в полицию, они меня отвезут. Наконец-то воспользуюсь тем, что все знают меня в лицо.

Она нажала на ручку, но дверь не открылась.

Я дал ей шанс только один раз — лишь утром я не повернул ключ в замке.

Шума посмотрела на меня, и удивление на ее лице постепенно сменилось пониманием. Она сгорбилась, блеск в глазах погас, и вся ее мощь, вся странная сила, исходившая от нее мгновение назад, которая все эти годы…

Улыбка, отражение солнца в карих глазах, прищуренные веки…

…все эти годы медленно, словно капля, точащая камень, пробивала дыру в моем сердце, внезапно исчезла. Опустив плечи, Шума снова села на диван и закрыла лицо руками.

— Не драматизируй, все делается ради твоей безопасности.

Она не ответила.

— Помнишь, как было здорово той ночью, когда мы выбрались на озеро? И снова может быть так же. Ты тогда сказала, что могла бы остаться там навсегда. Если хочешь, можем поискать какой-нибудь пруд в окрестностях и съездить на ночную прогулку.

Шума отняла руки от лица.

— Ты, вообще, о чем?

— О нашей ночной поездке на озеро.

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Такого никогда не было. Ты что-то путаешь. Может, тебе приснилось?

Я смотрел в ее полные искреннего замешательства глаза, в которых чувствовался неподдельный страх…

Карие.

…и вдруг усомнился в том, как все было на самом деле. Тот сон снился мне много раз, ночь за ночью: ее мокрые волосы и лицо, подставленное свету, отраженному от лунного диска… Может, это с самого начала был лишь сон?

Я не сводил глаз с лица Шумы, но внезапно передо мной вместо ее карих глаз возникли окруженные сеточкой морщин глаза Мэнди Барроу.

— Как Джон мог так со мной поступить! — Слова быстро вылетали из ее рта, и дыхание на пронизывающем морозе превращалось в голубоватый туман. — Как он мог привезти ее в наш дом?! Неужели он не видел, кто она? Хитрая, коварная сука!

Если Шума знает о кораблях, и если их появление — часть плана, некой миссии, начавшейся в момент ее высадки на Землю, она не допустит, чтобы усилия последних восемнадцати лет пошли прахом, и сделает все, чтобы сбежать от меня: солжет, попытается мной манипулировать, изобразит страх. Она убедит меня в чем угодно: что не было никаких выстрелов, и даже в том, что нет никаких кораблей; что мне все послышалось, а странный разговор относился к чему-то другому. Потом точно так же она обманет ученых в центре — если я позволю ей туда вернуться, — убедив их в своей невиновности. Я сам почти дал ей себя провести. Я, нанятый Барроу специально для того, чтобы в нужный момент нажать на спуск.

Наклонившись, я вытащил из-под штанины пистолет.

— Мне действительно очень не хочется этого делать, — глухо проговорил я.

— Так не делай.

— Придется.

— Подумай о моих сыновьях. Я все еще нужна им. Даже больше, чем когда-либо.

Уилл и Боб. В моем воображении на мгновение возник образ двух голов с обожженными порохом дырками в висках, а сразу после вспомнилась сцена, виденная много лет назад: теплый весенний день, Шума и мальчики, веселые и радостные, носятся по прилегающему к центру парку. Рука, в которой я держал оружие, слегка опустилась.

— За кого ты меня, собственно, принимаешь? — спросила Шума.

Я пожал плечами.

— Ты столько лет меня знаешь. Должен же ты был составить хоть какое-то мнение?

Я молчал.

— Агентство постепенно приходит к выводу, что мы — один из многих бесплодных проектов, только более долгих, чем другие. Эндрю Холл с удовольствием продал бы меня Церкви Второго двойного пришествия, где я могла бы играть роль Бога или, чуть скромнее — Божьей Матери. Как думаешь, нимб был бы мне к лицу? А как насчет мученичества? — Не дожидаясь ответа, она продолжала: — Джон… У Джона тоже было свое представление обо мне. Он считал, что именно мне обязан своим чудесным исцелением. Когда он заболел во второй раз, я не могла посмотреть ему в глаза. Он думал, что и к этому я приложила руку. Другие — там, снаружи, — она кивнула в сторону занавешенного окна, — считают меня чудовищем, воплощением зла, дьяволом… У каждого есть свои мысли на этот счет. А для меня это пустые слова. Бог, исцелитель, чудовище, дьявол, ангел, даже человек — лишь звуки, которым вы меня научили. Я знаю одно — что значит быть собой. Шумой, матерью моих сыновей.

Внезапно она оказалась совсем рядом со мной, почти касаясь дула пистолета.

— Джон как-то сказал мне, что подобный опыт имеет каждый, но мне не повезло в том, что другие всегда будут решать за меня, кто я. Похоже, он имел в виду тебя, верно? Именно на тебя он возложил эту неблагодарную обязанность. Он дал тебе свободу действий. И пистолет, — она посмотрела на оружие в моей руке. — Еще раз спрашиваю — за кого ты меня, собственно, принимаешь?

Я знал, что не в состоянии ответить на этот вопрос. И что, пока я не решу, не смогу нажать на спуск.

Рука, в которой я держал оружие, опустилась.

Шума метнулась ко мне, выбросив вперед руки.

Я даже не удивился — не мог же я ожидать, что она обнимет меня и одарит полной доверия улыбкой, после того как я несколько минут назад угрожал ей смертью. Меня удивило лишь, насколько она сильная и ловкая. Некоторое время мы боролись почти на равных, но в какой-то момент я потерял равновесие и полетел на пол. Шума упала сверху, не прекращая попыток вырвать у меня оружие. Мы покатились по ковру.

Когда раздался выстрел, мы оба замерли. Наши лица оказались рядом, и мне вдруг захотелось, чтобы этот миг длился вечно, и я мог всегда смотреть в карие глаза Шумы. Но глаза отдалились — Шума вскочила, оставив оружие в моей руке. Лишь тогда я почувствовал боль. Опустив глаза, я увидел, что пуля попала в правую сторону груди. Рана выглядела неприятно.

Собравшись с силами, я снова поднял глаза. Шума еще стояла надо мной — как сквозь туман, я видел ее неподвижную фигуру с копной вьющихся волос. Теперь все зависело от нее. Она могла вызвать помощь и спасти мне жизнь или просто смотреть, как я истекаю кровью. От того, как она поступит, зависел мой ответ на ее вопрос. От этого зависело все.

Я потерял сознание.

Я поднял веки. Мой взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка. Встав, я медленно и неловко, учась передвигаться в лишенном силы тяжести пространстве, обошел всю каюту. Внимательно оглядевшись, дотронулся до стен и предметов обстановки, впитывая их размеры и цвет, сохраняя в памяти ощущение, которое они оставили на кончиках моих пальцев.

Выйдя за дверь, я взглянул в сужающийся глаз коридора и двинулся в сторону его зрачка. По пути заходил в каждое из встречавшихся по сторонам помещений, тщательно осматривая их и посвящая длинным потолочным лампам столько же внимания, как и гладкой поверхности стен.

Так я обошел весь корабль и вернулся в каюту, откуда началось мое путешествие. Шуму я не нашел. Уставший, я лег на постель, где очнулся несколько часов назад. Именно там я заснул в первый день, а затем засыпал и просыпался каждый следующий. Хотя можно ли говорить о днях? Время шло, не заботясь о делении на части, а я продолжал ходить, наблюдать, дотрагиваться, спать… От раны в груди почти не осталось следа, лишь темный шрам. Когда я обводил пальцем его неровные края, во мне просыпалось неясное воспоминание о боли и чем-то еще, от чего меня бросало в дрожь.

Шума так и не появилась.

Я представлял себе, что она на соседнем корабле. В следующем — Уилл, а в том, что дальше, — Боб, оба живые и здоровые. Но, честно говоря, близнецы не очень меня интересовали. Я предпочитал думать о Шуме. Повернувшись к стене каюты, пытался пронзить взглядом и ее, и холодную пустоту за ней, и еще одну стену… но в конце концов воображение меня подводило.

Я видел лишь эскадру кораблей — белых блестящих коконов без каких-либо отверстий, которые мчались сквозь галактики, все дальше удаляясь от Млечного Пути.

Януш Цыран

СОЛНЦЕ КОРОЛЬ

(пер. Сергея Легезы)

Когда же они в одиночестве усаживаются завтракать и их обслуживают выряженные в ливреи индейцы, перед лицом прекрасного вида, что открывается с высоты замка на парк и бьющие в нем светлые струи фонтанов, Бертран, глядя то на эту роскошь, то снова на далекую полосу зеленых джунглей, окружающих владения, просто не решается спросить дядю о чем-либо и, выслушивая его мягкие поучения, начинает именовать дядю «Ваше Величество».[4]

Абсолютная пустота: Альфред Целлерманн. Группенфюрер Луи XVI

Паскаль захлопнул за собой дверь и панически обвел взглядом комнату. Большая кровать с балдахином. Рядом шкаф. На другой стене полки, заставленные книгами. В углу небольшой стол с глобусом, стул. Он подхватил его, приставил к двери, блокируя спинкой ручку.

— Вот я тебя и поймала! — Из коридора донесся триумфальный крик Альбертины.

В стекло высокого окна стукнулась разноцветная птица и исчезла в потоках света. «Разбить стекло не удастся», — подумал Паскаль. Кто-то снаружи дернул за ручку. Он словно ошпаренный отскочил от двери и нырнул под кровать. Заполз под самую стену.

— Открывай немедленно! — Мадемуазель издала высокий, писклявый звук, полный раздражения.

Паскаль сунул голову в шкаф. Это ничего не даст. Внутренности шкафа сами были ловушкой. Топот нескольких пар ног в коридоре, грохот почти слаженного удара нескольких тел в створки дверей.

Левую щеку мальчика овеял слабый поток холодного воздуха. Тот выходил из квадратного, в мелкую дырочку пластыря, отстающего от стены. Паскаль ухватился за него, дернул. Группка шумящих в коридоре на сей раз ударила в двери почти с идеальной синхронностью. Стул отскочил на середину комнаты.

— Отодвинься, прошу! — шепнул он, изо всех сил потянув закругленный край плиты.

Та вздрогнула, а потом свернулась, как сухой лист, открывая темный туннель, дохнувший холодом. Паскаль молниеносно развернулся и задом вполз туда. Двери с треском распахнулись, и в комнату ворвалась Альбертина. Сделала несколько быстрых шагов и остановилась. Он видел ее голубые замшевые ботинки и белые чулки.

Пластырь развернулся и прикрыл отверстие. Парень вглядывался в пространство, видное между низом кровати и паркетом сквозь дырочки в сделавшемся неподвижным покрытии. Альбертина взобралась на кровать, несколько раз подпрыгнула на ней, как на трамплине, а потом рухнула и захихикала.

— Прекрасное место, не так ли, Паскаль? Ты от меня уже не сбежишь. Я знаю, что ты здесь. Позволь мне миг-другой помечтать о том, какое у тебя будет лицо, когда мы раскинемся на этой кровати, а я поймаю твоего птенчика.

Приятельницы мадемуазель, медленно наполнявшие комнату, рассмеялись.

— Я хочу услышать твой сладкий голосок, Паскаль! — похотливо сказала Альбертина и соскочила на пол.

Наклонилась и заглянула под кровать. Мальчик отполз в глубь туннеля.

— Ищите его! — Девочка запищала от злости и сама вползла под кровать. Заглянула за шкаф, понюхала воздух и заорала. Ее подруги стучали дверьми шкафа и с шумом сбрасывали с полок книги.

— Его нигде нет!

Мадемуазель миг-другой смотрела на покрытие, и Паскаль бесшумно отодвинулся еще на несколько сантиметров вглубь.

Она отвернулась, глядя в сторону дверей. Ее подруги с писком выбежали. Альбертина выползла из-под кровати и отправилась за ними, громко шипя от неудовольствия.

В комнате воцарилась тишина. Сзади, из темноты туннеля, до него начали доходить далекие приглушенные голоса и шумы. Он скрючился и с трудом изменил положение тела. Прислушивался к шепотам дворца. Медленно, на четвереньках углубился в темноту. Стены туннеля были шершавыми, и он передвигался в нем без труда, несмотря на то что дорога порой шла под наклоном вверх, а потом вниз. Каждый десяток-полтора метров ему попадались очередные пластыри, ведущие в другие помещения дворца, все они были несимметрично истыканы отверстиями. Холодный воздух овевал его и с тихим шумом вырывался из отверстий.

Он остановился. Туннель раздваивался. До него доносились отчетливые звуки голосов, монотонных ударов металла о металл и чьей-то ссоры. Паскаль прикрыл глаза и представил сложную сеть невидимых коридоров, оплетающих дворец, сеть, скрытую за стенами комнат. Звуки здесь были приглушенными, шли туда и назад, доходили до ушей мальчика, а он без труда и с растущим увлечением выстраивал из них карту этой переплетенной структуры. Не боялся ее полумрака. Напротив, лабиринт притягивал его, будто именно здесь он нашел свое естественное местообитание.

Сзади доносился монотонный звук. Паскаль развернулся и быстро двинулся обратно.

Миг-другой он смотрел сквозь отверстия в покрытии: в комнате никого не было. В ответ на его тихий шепот покрытие свернулось, словно только этого и ждало. Он выполз под кроватью, оглянулся и убедился, что отверстие заросло. Протянул правую руку, чтобы выбраться наружу, и замер.

На паркете, рядом неподвижно стоял на волосатых ногах и смотрел на него огромный черный паук. Паскаль не успел даже испугаться, как клинок рапиры пробил покровы твари и одним движением отбросил ее под стену.

— Кавалер, кардинал желает тебя видеть. — Мушкетер вложил рапиру в ножны и замер с левой ладонью на рукояти.

Паскаль встал, отряхнул пыль с колен и двинулся к выходу. Гвардеец шел рядом, удивительно тихо и легко, принимая во внимание его рослую фигуру. Они пересекли пустой боковой коридор, залитый солнечным светом, и вышли на главный внутренний проспект дворца. Пересекли путь, ведший с одной стороны в открытые внешние сады, с другой — к холодным внутренним питомникам растений, откуда то и дело выезжали тележки с рахитичными кустиками, везомые осликами и погонщиками-садовниками в больших белых шляпах. После они миновали несколько огромных, чуть приотворенных ворот кузниц, откуда доносилось грозное гудение огня и звон изгибаемого металла. Наконец — въезды в склады и хранилища, перед которыми пришлось протискиваться сквозь густеющую толпу пеших, минуя десятки носилок аристократов, что покоились на плечах бегущих и сопящих от усилия негров.

В обиталище кардинала они проникли через боковой вход, минуя официальную приемную. По дороге к кабинету миновали несколько постов, сопровождаемые равнодушными взглядами гвардейцев в черных шляпах с красными перьями. К кардиналу мальчишку ввел секретарь, поклонился и оставил их одних.

— Сядь, — высокий мужчина, одетый в черное, указал Паскалю на стул подле заваленного бумагами стола. Мальчик устроился на высоком сиденье и заболтал ногами в воздухе.

— Полагаю, мой вопрос о том, как ты себя чувствуешь, останется без ответа? — сказал с ласковой улыбкой кардинал. Мальчик молчал. — Ты был бы прекрасным агентом, кавалер. Молчание — золото. Обладай ты еще искусством льстить глупцам, и я бы немедленно дал тебе достойное занятие. Так или иначе, я питаю надежду, что однажды мы достигнем взаимопонимания.

Мужчина встал из-за стола и подошел к окну, выходящему на небольшую площадку с галереей. Его высокая худощавая фигура отбросила на мальчика тень.

— Я каждый день молюсь за тебя, Паскаль. В соответствующее время я должен был больше помогать и моей племяннице — твоей матери, и тебе после ее смерти. Я каждый день размышляю, что такого сделал твой отец, что ты стал настолько замкнут и беспомощен по отношению к своим ровесникам. И оказалось ли для тебя то, что с ним приключилось, счастливым изменением судьбы или очередным ударом. Снова все, что мне остается, — это молитва.

Кардинал подошел к мальчику и положил руку ему на плечо. Паскаль поднял на него голубые глаза и перестал болтать ногами.

— Но, может, есть еще одно. Я решил, что попрошу виконта де Жюсака, моего молодого друга, помочь в твоем воспитании. Познакомлю вас. Это благородный и умелый юноша, я полгода тренируюсь с ним в фехтовании. Он уже согласился: будешь встречаться с ним через день, а он постарается обучить тебя тому, что может тебе понадобиться в будущем, чтобы стать хорошим мужчиной и верным слугой Франции, короля и… — кардинал заколебался, — королевы.

Мужчина оперся о край стола и задумчиво смотрел на мальчишку.

— Да, верным слугой Франции. Ты когда-нибудь поймешь, я в этом уверен, наследниками какого огромного богатства мы являемся. Как усиленно должны его оберегать, насколько оно зависит от наших стараний и как прочно мы с ним соединены, сколь неразрывно это единство. Дар от Бога, наследство, скрепленное кровавым трудом наших владык. Бессмертное творение первого нашего короля, который в Божьем вдохновении сотворил Францию. Думал ли ты когда-нибудь, чем мы стали бы без нее? Ничем! Пылью на ветру, себя не осознающей. Детьми, заблудившимися в лесу. Быть может, ты чувствуешь порой, что Франция тебя ограничивает, заставляет идти иными тропами, чем хотелось бы. Это правда. Она — необходимость, которая ограничивает свободу. Она — спасительное ограничение, потому что лишь в его границах мы можем понять себя, наши извечные желания и избежать безумия. Она — наша мать, и принимая ее требования, мы получаем единственную свободу и единственную уверенность, которые до сих пор доступны человеку.

Они оба повернулись к окну. По внешней стороне стекла взбиралась большая ящерица яркой расцветки. Словно из-под земли вырос садовник в белой шляпе с широкими полями. Неожиданно, быстрым движением он схватил рептилию, скрутил ей шею и бросил в плетеную корзину, после чего исчез.

* * *

Снаружи как всегда царила немилосердная жара. В эту пору, за полчаса до заката, в сад вокруг дворца выходили гордые, словно павлины, кавалеры, а в закрытых носилках появлялись наряженные дамы, направляясь в условленные места: укрытые среди зарослей храмы, беседки над берегами прудов, искусственные пещеры. Везде кружили садовники, в своих больших кожаных фартуках, белых шляпах, с руками в длинных перчатках, держа щипчики, ножницы, склоненные над газонами и клумбами, разравнивая грабельками размытые последними дождями гравиевые дорожки. Из питомника на задах дворца неустанно подходили новые, привозя на тележках, запряженных ослами, вазоны с цветами, большие кадки с искусно подрезанными деревцами и кустами, целые охапки саженцев, ведра с водой, инструменты. Неутомимые, похожие друг на друга, они работали день и ночь, без следа усталости, равнодушные, не обращая внимания на проходящих мимо, словно пристыженных, людей. Занятые непрекращающимся сизифовым трудом, с неуничтожимым терпением убирали они мертвеющие ткани умирающего сада и заменяли их свежими привоями, вынутыми из больших холодных залов за дворцом.

Паскаль добрался до высокой стены, окружающей все огромное пространство. До сей поры ему ни разу не удавалось пройти вдоль стены и вернуться в исходную точку. Ограждение было слишком длинным, чтобы кому-то удалось сделать это за один день. Неровная стена из старых, крошащихся кирпичей поднималась высоко над мальчишкой. Он задрал голову, всматриваясь в ее истрепанную корону и прислушиваясь. Из-за преграды до него долетали беспокоящие, неестественно громкие потрескивания.

Он поправил шляпу и, хватаясь за выступы и лозы, покрывающие здесь стены, начал карабкаться. Когда был в шести футах над землею, чья-то сильная рука ухватила его за пояс, оторвала от стены и в полете подхватила под мышки, уверенно поставив на землю.

— C’est interdit, Monsieur, — равнодушно проговорил мушкетер и замер по стойке «смирно».

В быстро подступающих сумерках Паскаль двинулся ко дворцу.

Опекунша ласково пожурила его за опоздание. Он съел ужин, а потом стоял подле нее на коленях, пока та произносила молитву. Поцеловала его в лоб на ночь и оставила лежащим в постели. Однако он не заснул. Выждал несколько минут, потом встал и от огня в камине зажег лампу. Место, уже несколько дней привлекавшее его внимание, находилось на высоте пяти футов, на стене против окна. Он пододвинул стол, держа лампу, взобрался на него и склонился к продырявленному пластырю, прилегающему к стене. Легкое дуновение воздуха заставило пламя танцевать. Паскаль задержал дыхание, прислушиваясь, а затем прошептал: «Откройся». Пластырь свернулся в толстый рулон, открыв темное отверстие. Неся перед собой зажженный огонь, мальчик пополз туннелем.

И сразу почувствовал то же, что и в первый раз, — вдохновение и странную радость, движение разума, выстраивающего пространную карту, по мере того, как он продвигался вперед. Карта содержала множество незнакомых мест, но Паскаль без труда размещал на ней все те, которые когда-либо проведывал. Он пробрался мимо королевской кухни, где шла судорожная работа; заглянул туда сквозь один из пластырей — над чугунными плитами раскаленных печей склонялись повара, покрикивая, беря приправы, помешивая в котлах, умело проворачивая сковородки, рубя овощи и нарезая фрукты. До ноздрей Паскаля доносились сотни запахов. Он лег, принюхиваясь и прислушиваясь. Чувствовал себя так хорошо, что даже задремал. Когда очнулся, лампа уже не горела. Но темнота не мешала ему, да она и не была абсолютной: из очередных вентиляционных отверстий просачивалась капелька света, которой ему вполне хватало.

Он как раз приближался к слабому кругу света на дне туннеля. Тот падал сверху. Мальчик повернул голову и увидел краешек лунного диска. На краю туннеля, который шел почти вертикально, что-то шевельнулось, пискнуло и обрушилось вниз, падая и царапая когтями стену. Паскаль непроизвольно отшатнулся. Перед ним в призрачном лунном пятне стояла большая полуметровая крыса. Она фыркнула, повернулась, взглянула на мальчишку и отодвинулась на пару локтей вглубь туннеля. Потом сюда же свалилась вторая, поменьше, и сразу спряталась за первой. Третья была самой большой. Когда она бросилась в его сторону, Паскаль сумел заслонить лицо рукой, но крыса все равно цапнула его за щеку, после чего отбежала и встала перед двумя предыдущими.

Паскаль медленно отползал с левым предплечьем по-прежнему прикрывавшим лицо. Крысы вздрогнули, обеспокоенные, и оглянулись; из-за их спин что-то приближалось, шипя и лоснясь. Сверкание усилилось так внезапно, что мальчик не успел заметить траекторию его движения. Две крысы испуганно пискнули, вздрогнули и упали, тряся лапками. Третья бросилась наутек, прыгнула на стену, отчаянно царапая по ней коготками.

Паукообразный, меняющийся в движении предмет взлетел к ней. Крыса сделалась неподвижной. Путаница пружин и металлически поблескивающих деталей медленно осела. На тонком как игла острие, с которого капала кровь, висело бессильно тельце третьей жертвы. Когда блестящий предмет оказался на уровне глаз Паскаля, игла отдернулась, и труп крысы упал на дно туннеля.

Из укромных мест металлического пучка, скрученного настолько, что глаза мальчишки не могли различить его форму, исходил холодный электрический свет. Мальчик смотрел на него с восторгом.

— Кто ты? — прошептал.

Самая большая из крыс царапнула стену когтями в предсмертной судороге и затихла. Сзади неслись чьи-то пьяные крики.

— Никто, — услышал он через миг тихий, едва слышный голос.

Мальчик рассмеялся.

* * *

Вестник ввел Паскаля в залитый солнцем высокий зал. Увидев фехтующих, легко поклонился и оставил мальчика.

Лица обоих мужчин закрывали проволочные маски. На их торсах были легкие тренировочные кольчуги, на руках — длинные черные перчатки. Они осторожно сближались, подпрыгивали, скрещивали клинки, отступали, во все более быстром, нервном ритме, потом на миг замирали, громко дыша, и снова сходились, разделенные блеском и звоном стали.

Двое других поглядывали на них, стоя на некотором расстоянии. Гвардеец в черной униформе и слуга в шляпе, украшенной павлиньим пером, опирающийся плечом о стену и с явной скукой глядящий на сражающихся.

Один из фехтовальщиков вскрикнул от боли и выпустил рапиру из рук. Рукав его белой рубахи покраснел, кровь пролилась на светлые камни пола.

— Медик! Где он? Позовите его! — крикнул второй мужчина гвардейцу и бросил ему свою рапиру. Подбежал к раненому и вместе со слугой стянул с него маску и кольчугу, после чего оторвал рукав рубахи и, используя его как жгут, пережали руку повыше раны.

— Царапина, — с раздражением проговорил раненый.

Медик, с сумкой в одной руке и табуретом в другой, подбежал к ним и, посадив пациента, стал накладывать повязку.

Фехтовальщик, нанесший рану, кивнул гвардейцу. Тот сразу подошел и помог ему снять маску — развязав прикрепленные сзади кожаные ремешки, — а потом и остальное снаряжение. Кардинал только сейчас заметил неподвижно стоящего мальчика.

— Ты здесь, кавалер. Не самый счастливый момент… Но что же, давай, подходи. Представляю тебе Паскаля, виконт! Ролан де Жюссак, мой друг и товарищ. — Кардинал указал на видного мужчину, сидящего в окровавленной рубахе на табурете. Де Жюссак левой рукой откинул со лба иссиня-черные волосы и улыбнулся мальчику. Медик, осматривающий правое предплечье виконта, нырнул в открытую черную сумку, стоящую на втором табурете.

— Надеюсь, ты не испугался, мальчик? На самом деле это мелочь! — Де Жюссак улыбнулся Паскалю.

Медик скривился.

— Если не подхватите заражение за пару дней, переживете.

— Тогда обратись за платой через три дня, — сказал де Жюссак, передразнивая врача. — А Просперо я прикажу, чтобы тот оделил тебя иной наградой, если я сам не сумею уже тебя поблагодарить.

— Ах, так! — воскликнул доктор. — В таком случае я посоветовал бы еще и мазь — на всякий случай, а через час — сменить повязку, наложив на рану новую порцию лекарства. Но предупреждаю: это увеличит расходы!

Кардинал и виконт рассмеялись. Медик спрятал свои инструменты в сумку и вышел. Де Жюссак набросил на рубаху кафтан, кривясь от боли.

— В настоящем поединке этот человек убил бы меня без труда, — сказал кардинал. — Но он позволил себя ранить, относясь к моей персоне с большей осторожностью, чем требовалось. Губительная вежливость, которая может стоить жизни. Тем самым ты ввел меня в заблуждение, Ролан, прости.

— Ты слишком милостив, кардинал. Я отнесся к тебе легкомысленно, это моя вина. Но хватит об этом. Паскаль, для меня будет честью тебе помочь, — де Жюссак взвихрил волосы мальчишки. — Вытяни руки.

Он присел перед мальчиком и внимательно осмотрел его ладони.

— Мы подберем для тебя соответствующие тренировки. И начнем с чего-нибудь волнующего, ты не против? — ущипнул Паскаля за щеку. Мальчик улыбнулся.

— Чудесно, — с удовлетворением произнес кардинал. — Полагаю, ему понравилось. Я давным-давно не видел, чтобы он кому-то улыбался. Сказать честно, уже это удивительно.

— Он кажется славным малым, у него все есть, — де Жюссак поднял рапиру с пола и вложил ее в ножны.

— Я рассчитываю, что, пребывая в твоем обществе, он обретет уверенность в себе. Научи его сражаться. Это единственное умение, достойное всех прочих, вместе взятых.

— Если бы я тебя не знал, господин, был бы удивлен такой декларацией.

— Прости, дружище, но это не значит, что ты хорошо меня понимаешь.

— Ох, все, что ты говоришь, понятно, но всякий слушающий понимает это по-своему.

Кардинал рассмеялся и взял виконта под руку.

— Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, я приглашаю вас обоих на шербет. Самое оно в это время суток. Что скажешь, Паскаль?

Оба мужчины взглянули на мальчика. А он всматривался в подсыхающие на полу пятна крови. Из щели между камнями выбежали красные муравьи. Их шеренга уже стояла на краю пятен и пила, аккуратно шевеля крохотными головками.

* * *

Следующий день был исключительно жарким и душным. Сады опустели, в них работали лишь неутомимые садовники. Казалось, что даже непреклонные гвардейцы устали и попрятались в тенистые закоулки. Висящая над землей синяя бездна слегка подрагивала и темнела, пока наконец не исторгла звук, подобный удару грома.

Паскаль поднял голову. Увидел на небе светлую, редеющую полосу и белую точку, которая быстро увеличивалась. С запада донесся отголосок второго, более протяжного взрыва. Белая точка разделилась на большое белое пятно и поменьше, потемнее. Последнее превратилось в человека, подвешенного на веревках под раздутым матерчатым куполом. Человек падал прямо на обширную пустую площадку, разделенную лишь низкой, подрезанной живой изгородью, которая складывалась в геометрические узоры.

Мальчишка бегом припустил в ту сторону и увидел, как мужчина в темной, плотно прилегающей к телу одежде ловко приземляется на посыпанную песком дорожку, а выпуклая чаша материи опадает и ложится на кусты.

Мужчина снял с себя опоясывающие ремни; заметив мальчика, улыбнулся ему и помахал рукой.

Паскаль остановился. Один из садовников прервал свое занятие и медленно зашагал в сторону пришельца, держа в руках заступ. Мужчина увидел его и что-то произнес на непонятном языке. Работник кивал, с улыбкой на лице продолжая шагать в сторону пришельца. Другой садовник внезапно появился за спиной мужчины и стал, вытягивая шею, принюхиваться. В руках он держал длинные ножницы, которыми минутой раньше подстригал кустарник.

Чужеземец что-то сказал повышенным тоном, и в его руке появился предмет, напоминающий пистолет. Первый садовник остановился, а второй приближался, снова принюхался, сложил ножницы и резким движением воткнул их мужчине в спину. Пришелец с неба глухо охнул и взглянул на торчащие из живота лезвия.

Садовник дернул рукоять вверх и сильно толкнул, повалив свою жертву лицом в землю. Пришпиленный к земле ножницами, крепко сжатыми нападавшим, мужчина дергался и кричал. Садовник с заступом был уже рядом и несколькими ударами отрубил ему голову.

Паскаль отступил, все еще глядя на появляющихся в большом количестве садовников и на то, как они уничтожают, рвут и складывают в плетеные корзины куски белого материала и истекающие кровью разрубленные куски тела. Он развернулся и побежал, не разбирая дороги. Неожиданно ливанул дождь и моментально промочил его до костей. Мальчик рыдал и мчался вперед, до потери дыхания, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки высоких зарослей.

Дождь прекратился так же быстро, как и начался. Огромная темная туча исчезла, и появилось солнышко. Паскаль заметил между мокрыми листьями открытое пространство.

На неухоженной площадке подле фонтана с Нептуном нервно прохаживался де Жюссак. Подошвы его сапог с высокими голенищами хрустели по розовому песку, из-под которого пробивались острые стебли рыжей травы. Разогретая земля парила. Большие темно-зеленые листья плюща, оплетавшие узкий вход в беседку, втиснутую меж двух рядов высоких кустов, лоснились влагой. Мужчина еще раз взглянул в глубь аллейки, снял шляпу и обмыл лицо водой из фонтана. Именно тогда он заметил парня. Де Жюссак миг-другой смотрел на него с удивлением.

— Паскаль?! Ты здесь откуда?

Мальчик молчал. Носком сапога ковырял песок на дорожке.

— Неважно. Я рад тебя встретить. Ты весь промок! Впрочем, ладно, ничего с тобой не случится, здесь давно не бывало холодов, верно? — рассмеялся он и сдвинул набок шляпу на голове Паскаля. — Я ждал лентяя Просперо. Помнишь, ты видел его вчера у кардинала? Он снова где-то застрял, должен был прийти сюда полчаса назад.

Де Жюссак замолчал. По аллейке к ним приближалась молодая женщина в зеленом платье, заслоняясь белым зонтиком. Мужчина подбежал к ней, лучась, и поцеловал руку. Они подошли к беседке, обойдя журчащий фонтан.

— Это мой молодой друг — Паскаль. Это — Клер.

— Я очень рада, — женщина улыбнулась и подала мальчику ладонь.

Он перестал ковырять песок и пожал протянутую руку.

— Невероятно, но кажется, мы с Паскалем встретились здесь случайно, — сказал виконт. — Погоди минутку, парень.

Женщина и мужчина исчезли в беседке, но де Жюссак почти тотчас вернулся.

— Должно быть, что-то задержало Просперо. Видно, он уже не появится. Должен был стоять на страже. Мне нужно поговорить с Клер наедине. Прошу тебя, останься здесь. Если заметишь, что кто-то приближается, брось камешек внутрь, а сам спрячься. Сделаешь это для меня?

Мальчик кивнул.

— Молодчага!

Солнце скрылось за кронами деревьев. На обод фонтана уселась большая птица: красная, желтая и синяя. Напилась воды, вытерла кривой клюв о камень и склонила голову, глядя на мальчугана, сидящего в тени каменной чаши. Поглядывала, двигалась в его сторону, затем, пощелкивая, отлетала и садилась чуть поодаль. Наконец, измученная собственным неутоленным любопытством, улетела. Внезапно потемнело. Паскаль встал и отошел по аллейке на десяток шагов, пока не стих плеск воды. Шуршание, писк и отзвуки мягких шагов невидимых существ возносились к полной луне, как молитвы к божеству, в ответ посылающего в темную, взвихренную бездну бесконечную волну серебра, размытого почти до невидимости.

Кто-то тихо крикнул. Мальчик обернулся и побежал к беседке. Де Жюссак стоял перед входом.

— Все в порядке? — спросил виконт, гладя Паскаля по голове. Мальчик кивнул. — Клер!

Из беседки появилась женщина, подошла к ним. Ролан поцеловал ее, она склонилась и поцеловала в щеку мальчика, после чего быстро удалилась. Они пошли следом, видя перед собой белеющее пятно ее зонтика.

— Мы, мужчины, существуем только для того, чтобы соблазнять таких женщин, как она, — вздохнул де Жюссак. — Это один из счастливейших дней в моей жизни, мой друг. Клер для меня все; даже когда я теряю ее из виду, ни на миг не перестаю чувствовать ее присутствие. Если бы она внезапно исчезла, я в тот же миг перестал бы существовать. Я рад, что могу тебе об этом говорить, парень. Не знаю отчего, но я тебе доверяю. Однако имей в виду: не все женщины такие, как Клер. Некоторые… более опасны.

Они приближались ко дворцу. Сотни больших окон сияли медовым светом. Крылья дома раскидывались по обе стороны до самого горизонта, как распахнутые объятия неподвижного великана.

* * *

Подружки Альбертины полукругом сидели на корточках перед Паскалем и хихикали. Они находились в темном помещении без окон, наполненном запахом воска, с пылающим под стеной десятком свечей, чье мигание придавало видимость жизни фигурам на висящих повсюду масляных полотнах.

Мальчик стоял, привязанный веревкой к колонне в глубине комнаты. Веревка проходила по его ногам, выкрученные назад руки были связаны в запястьях. Белая рубаха вытянута из штанов, на груди неловко нарисовали синюю лилию.

Дверь отворилась, и вошла Альбертина. Высокая, худая, в изящном платье, она остановилась в нескольких шагах от пленника и смотрела на него блестящими глазами. Девочки поднялись и стали нервно перешептываться.

— Ты уже пришел в себя, сладенький? Наверняка даже не знаешь, что с тобой случилось? Чуть-чуть сонного порошка — немного, в самый раз. Потом мы завернули тебя в ковер и на тележке привезли сюда. Наконец-то ты в наших руках! — рассмеялась она триумфально. Подступила ближе. — Постоянно что-то вставало на моем пути. У тебя серьезный защитник, мой милый, он окружает тебя заботой, в которой ты ничуть не нуждаешься. Хм, только в моих руках ты почувствуешь, что такое предназначение!

Сделала еще шаг к мальчику. Была выше его на голову. Паскаль смотрел на нее напряженно, быстро дыша. Она протянула руку в ажурной перчатке, подняла его подбородок и легко поцеловала в губы. Сзади донесся шум вздохов. Альбертина отступила на шаг, оттягивая на миг то, что должно было случиться.

Двери с треском раскрылись. Девочки с писком разлетелись по углам. Внутрь промаршировал мушкетер. Увидев мальчика, вынул из ножен у пояса нож. Альбертина издала пронзительный, яростный писк и встала у него на пути.

— Пошел прочь! Приказываю тебе! — вытянула она худые руки, покраснев от злости.

— Я выполняю приказ Его Преосвященства, — равнодушно произнес мушкетер и бесцеремонно отодвинул ее в сторону, после чего подошел к мальчику и освободил его двумя ударами ножа. — Пойдем, кавалер, мы опаздываем на встречу с кардиналом. Отправимся к господину Сарразину.

Они шагнули к дверям, Паскаль — нетвердо. Мушкетер опередил его и остановился на полдороге, с неподвижным лицом глядя на мальчика. Альбертина крикнула и воткнула по самую рукоять клинок стилета в бедро мушкетера.

— C’est interdit, Mademoiselle. — На этот раз мушкетер оттолкнул ее сильнее, и она упала на пол. Выдернул стилет и двинулся дальше, слегка прихрамывая. Когда они вышли, со стуком захлопнул за собой двери.

Прошли коридором, по крутой лестнице взобрались на более высокий уровень. Паскаль взглянул на то место, куда Альбертина воткнула свой стилет: темная жидкость, окрасившая штанину и край короткого плаща гвардейца, быстро подсыхала.

Они пересекли внутренний проспект, где немногочисленные прохожие не обратили на них внимания, и поднялись по ступеням на очередной этаж. Через остекленное подворье вошли в апартаменты ученого, где мушкетер передал Паскаля слуге и исчез.

— Мне снова удалось вытащить тебя из передряги, — начал кардинал, видя рубаху Паскаля, заляпанную синей краской. Нахмурился. — Ты давно должен был пожаловаться королю. Адриан, — обратился он к сидящему напротив старому лысеющему мужчине, — прикажи переодеть мальчика.

— Ты слышал, забери этого кавалера, найди ему какую-нибудь одежду и сейчас же возвращайся, — повторил Сарразин слуге. — Не могу дождаться, когда наш маленький шахматный мастер сядет играть с Негром.

Когда оба вышли, хозяин кивнул в сторону фигуры, замершей в углу комнаты. Это был чернокожий мужчина с короткими курчавыми волосами, сидящий за столом, на котором виднелись расставленные по доске шахматные фигуры. Руки Негра лежали по сторонам от доски, глаза были закрыты.

— Шахматы — по сути, довольно простая игра. Я убежден, что усовершенствовал своего игрока настолько, что его не сумеет победить ни одно человеческое существо, даже такое странное, как твой Паскаль.

— Паскаль не странное существо, — возмутился кардинал. — У него есть слабые стороны, недостатки в воспитании, и, как случается в подобных обстоятельствах, он компенсирует их умениями в других областях.

— Умениями, ничего себе! — фыркнул Адриан. — Вот уже два года, как все проигрывают Негру. Все, кроме Паскаля.

— Хочешь сесть поиграть с тем господином? — спросил кардинал, когда мальчик вернулся в свежей рубахе и черном, великоватом ему камзоле.

Паскаль взглянул на автомат, подошел к столу и уселся в кресле напротив. Сарразин, засопев, встал с кресла, включил машину, повернув рычаг сбоку стола, и вернулся на свое место.

Негр открыл глаза и сделал первый ход.

— Начинающий выигрывает! По крайней мере, когда между собой соревнуются две идеальные сущности, пусть я и не думаю, что Паскаль к ним принадлежит, — зло ухмыльнулся Сарразин.

— Ты слишком самоуверен, — кардинал поднял со столика, стоящего между ними, бокал с вином.

— Я верю в человеческий разум. Если Негр не выиграет, это будет означать лишь то, что именно я совершил какую-то ошибку. Впрочем, как я уже говорил, игра — только начало. Я бы не осмелился говорить, что мой автомат мыслит. Еще слишком рано. Пока это просто сложная механика.

— Если бы ты верил в человеческий разум, ставил бы на Паскаля, а не на механизм, — духовник понюхал темную жидкость. — Я думаю не о шахматах — ты наверняка прав, не уделяя им слишком много внимания, — а о том, что ты хочешь сделать в будущем. Порой мне кажется, что для тебя все — механизм.

— Но ведь так и есть! Мы — механизмы. Пусть наделенные разумом и способностью мыслить. Мы в силах охватить разумом все, что нас окружает. Все понять. Лишь это оправдывает наше существование. Перед нами может стоять одна цель — абсолютное познание мира.

Кардинал смотрел на игроков. Негр после каждого хода мальчика склонялся над шахматной доской и каждый раз, выдержав одинаковую паузу, переставлял свою фигуру. Мальчик нервно крутился в кресле, становился неподвижен, наконец хватал фигуру и с треском переставлял ее на выбранное поле.

— Должно быть, ты достиг значительного прогресса в своих трудах, если говоришь об этом так решительно. Я думал об этом после нашей последней беседы, Адриан. Полагаю, ты ошибаешься, как минимум, по трем причинам. Абсолютное познание невозможно, мы никогда его не достигнем. Во-первых, нельзя познать себя. Если ты берешься за эту задачу с утра, выполнив ее к полудню, обладаешь полным образом самого себя, но, усвоив его, становишься кем-то другим, чем тот, чей образ ты представляешь. Потому что тот — ты-с-утра, несомненно, но теперь — измененный полученным знанием. И тебе все равно пришлось бы вновь взяться за сизифов труд. Во-вторых, если мы не можем познать самих себя, если мы обречены навсегда остаться тайной для самих себя, это, тем более, касается всего мира — хотя бы потому, что мы являемся его частью. Ведь к миру как к целостности относится и это суждение. Взяв в руки какой-либо инструмент, данный нам миром, мы получаем возможность только частично осветить положение дел. Осматривая с лампой в руках сад, погруженный в абсолютную темноту, выхватываем из мрака удивительные подробности — и лишь этим можем утешиться. Абсолютное понимание требует пояснений инструментария, которым мы пользуемся для достижения знания, а также — использования самих себя по отношению к самим себе. Это действие столь же результативное, как и поднимание себя за волосы. Ты хотел бы увидеть и мраморную скульптуру, вдруг возникающую пред тобой в некоем саду, и явственный образ этого сада, и одновременно — большую целостность: скульптуру, сад и себя, идущего с лампой. Но такого образа не существует, драгоценнейший приятель. Его мог бы получить лишь тот, кто находится за стеной сада и наблюдает за происходящим с холма неподалеку, имеет возможностью видеть все в своем, внутреннем свете.

— Ах, эти твои хитрые фокусы! — рассмеялся Сарразин. — Ты не упускаешь ни одного случая, чтобы меня обратить! Ты ведь веришь в того, кто стоит на холме за стенами сада и обладает полной картиной нашего мира.

— Верно, Адриан, — ласково сказал кардинал.

— Из того, что я не могу узреть явственно все вещи одновременно, в том числе себя, не следует, что я не могу их понять последовательно, одну за другой. Полагаю, есть конечное число загадок. Если так, мы решим их все, по очереди. Может случиться и так, что каждый ответ будет порождать следующий вопрос, ad infinitum. Тем лучше, поскольку наше приключение тогда станет интереснее, ибо корзина с загадками никогда не опустеет — хоть я и сомневаюсь, что это более слабая гипотеза.

— А я, мой дорогой, полагаю, что даже единичные загадки могут оказаться для нас слишком сложными. И что та наибольшая тайна, которая навсегда останется фундаментом нашего мира, бесконечным образом переплетена с каждым отдельным вопросом, который мы можем задать.

Они отставили бокалы и подошли к игрокам. Солнце уже висело низко и наполняло комнату краснотой. Партия входила в решающую фазу, на доске осталось немного фигур. Мальчик не обращал на них внимания, полностью сосредоточившись на игре.

— Кардинал, то, о чем ты говоришь — что все со всем связано и потому сложно, — банальность. Для того у нас и существует научный метод, абстрагирование и выделение единичных вещей. Ты сохранил способ мышления наших предков, которые не ведали об анализе и синтезе. Что до сложности единичных загадок, именно поэтому я работаю с Негром. Чего не поймем сами, с тем нам помогут наши инструменты, когда мы научимся их механическому разуму.

— Ах так, — произнес с едва скрываемой иронией кардинал. — Коль сами мы не выказали полного знания, поручим понимание Негру.

— Нет, поручим ему помочь нам понять.

— А если мы не поймем его ответы?

— Вернемся к нашей собственной конструкции и изменим себя так, чтобы быть способными принять его ответы, — триумфально заявил Сарразин.

— Как видишь, люди делятся на верящих в Бога и тех, кто сам хочет им стать, — проворчал кардинал, скорее себе, поскольку Сарразин его уже не слышал, поглощенный сценой, которая перед ними разыгрывалась.

Паскаль сделал ход конем. Негр склонился над доской, задумываясь ровно столько, сколько всякий прошлый раз, протянул руку, и она повисла над фигурой короля; потом отдернул ее и выровнялся в кресле. Опять склонился, всматриваясь в шахматную доску, ровно столько же времени, выполнил то же самое движение и вернулся в исходное положение. Дергался так раз за разом, пока его раздраженный владелец не потянулся к рычагу и не отключил машину.

— Вошел в петлю, — разочарованно произнес ученый. — Придется мне с ним сегодня еще поработать.

— Не переживай, дружище. Тебе наверняка удастся его исправить, и твой Негр поставит мат Паскалю, я в это верю, — отозвался кардинал. — Но, молю, не трудись нынче. Лучше давай сядем и поговорим о старых добрых временах. Паскаль, перестань, больше нет нужды ломать голову над шахматной доской: Негр сдался, ты выиграл. Иди посиди с нами.

Он взял Паскаля под руку и почти силой стянул с кресла.

— Чуть не забыл, — Сарразин улыбнулся. — Я сделал тебе, мальчик, игрушку.

Он прошел в соседнюю комнату и вернулся с разноцветной птицей в серебряной клетке. Птица сидела на деревянной перекладинке и смотрела на присутствующих.

Мужчина отдал клетку мальчику. Тот осторожно ее взял, его глаза просветлели, и он легонько улыбнулся. Птица была похожа на ту, которая ему повстречалась возле фонтана с Нептуном.

— Паскаль! Паскаль! — крикнула птица и замахала крыльями.

Все трое радостно рассмеялись.

* * *

Несмотря на раннее время, воздух был таким горячим и душным, что затруднял дыхание. Паскаль и де Жюссак укрылись в тени больших деревьев, чьи листья желтели и вяли. В двадцати шагах перед ними стояли мишени из толстых пеньков. Виконт взял со столика один из двух пистолетов.

— Смотри внимательно и слушай. Видишь? Чудесное оружие. Инкрустированное перламутром. Из него можно убить и за сто шагов — если попадешь.

Он потянулся к деревянной шкатулке и вынул из нее цилиндр вощенной бумаги.

— Чуть оттягиваешь курок, вот так. Открываешь полку. Откусываешь кончик патрона, — он выплюнул бумагу на землю, — и сыплешь порох на полку. Закрываешь. Остальной порох высыпаешь в ствол. Вкладываешь бумагу и пулю, вынимаешь шомпол и забиваешь. Пистолет готов к стрельбе. Теперь достаточно отвести курок до конца назад… Эй, там, давай англичашку на пенек! — крикнул виконт в сторону мишеней.

Из-за дерева выступил мушкетер и разместил на уставленном вертикально чурбачке гипсовый бюст усатого мужчины.

— Voila!

Де Жюссак нацелил пистолет в сторону бюста. Гаркнул выстрел. Паскаль закрыл ладонями уши и зажмурился от едкого дыма.

— Ты испугался? — спросил виконт, улыбаясь мальчику.

Тот отрицательно качнул головой и опустил ладони.

— Вот и славно. Теперь попробуй зарядить оружие сам. Да, возьми второй пистолет. Патрон. Смотри, я тебе помогу. Вот, правильно. Готов?

Он присел на колено, держа пистолет вместе с ним.

— Не бойся, — прошептал мальчику на ухо. — Это твой друг. Можешь убить им кошмары, терзающие тебя, и послать их в ад, откуда они никогда не вернутся. Стреляй!

После второго попадания бюст разлетелся на куски.

— Прекрасный выстрел! Теперь попробуй сделать это самостоятельно. Давай следующего англичашку!

Мальчик тщательно соблюдал порядок действий. Когда снарядил пистолет, направил его на де Жюссака.

— Никогда этого не делай, — сказал виконт. — Даже если думаешь, что пистолет не заряжен. Направляй оружие лишь в сторону того, кого собираешься убить. Разве ты хочешь убить меня?

Паскаль отвернулся и медленно направил ствол в сторону бюста, держа пистолет обеими руками. Нажимая на спуск, в последний момент зажмурился. Из-за плотного облака дыма увидел, что верхняя часть гипсовой головы исчезла.

— Теперь ты знаешь, что врага можно убить, если действовать быстро и решительно, — де Жюссак забрал у мальчика пистолет. — Но это крайняя необходимость. Чаще нам приходится сталкиваться с противником, который смертельным врагом не является.

Виконт присел и неожиданно толкнул Паскаля раскрытой ладонью в грудь. Мальчик опрокинулся на спину.

— Дядюшка сказал мне, что я должен охранять тебя от твоих ровесников. Изменим это. Должен сказать, что требуется совсем немного, чтобы они почувствовали к тебе уважение. А когда ты их победишь, одного за другим, они станут твоими союзниками или даже друзьями.

Мальчик встал и отряхнул листья со штанов. Он смотрел на виконта беспокойно и серьезно. Де Жюссак улыбнулся и взъерошил ему волосы.

* * *

Возвращаясь из очередных ночных вылазок по дворцовым туннелям, Паскаль всегда был спокоен, несмотря на то что они полнились странными звуками и картинами, которых он не понимал; обрывками разговоров, содержание которых оставалось ему недоступным; искушающими или отвращающими запахами. Все это выстраивало в его разуме параллельное пространство, соответствующее другому миру, закрытому для остальных обитателей дворца.

На этот раз все было иначе. То, что он увидел в глубине темного лабиринта, было непонятнее в гораздо большей степени, чем все остальное, и одновременно настолько пугающее, что он знал — больше никогда не ступит сюда с тем же доверием и спокойствием, которые неосмотрительно позволял себе ранее.

Паскаль соскользнул на стол, тихонько прошептал заклятие и, когда отверстие затянулось, соскочил на пол. Механическая птица в клетке замахала крыльями.

В комнате кто-то был: сидел в кресле, неподалеку от окна, откуда сочился лунный свет.

— Прости, дружище, что я раскрыл твою тайну, — сказал де Жюссак.

Он подошел к стене и осмотрел плиту, закрывающую туннель.

— Достаточно места для тебя… Наверняка ты можешь так добраться куда захочешь?

Паскаль утвердительно кивнул.

— Я попросил твою опекуншу о встрече с тобой. Разговаривал уже со всеми, кто мог бы мне помочь. Сюда пришел в последнюю очередь, сам не зная, зачем. Паскаль, исчезла Клер. Порой люди исчезают, и мы уже никогда их не видим. Я верю, что в этом случае так не будет, иначе мне пришлось бы… Нет. Послушай. Я разговаривал с отчимом Клер. Ее мать мертва, опекун — это ее отчим, маркиз де Боваль. Ты наверняка понимаешь, что это может значить, тебя самого воспитывал отчим. До сей поры я не допускал мысли, что де Боваль плохо относится к падчерице: на это ничто не указывало. Однако после ее исчезновения и разговора с маркизом я почти уверен, что это его делишки. Он посадил ее под замок. Клер где-то в подвале, и я боюсь того, что с ней может случиться. Никто ни о чем не знает или делает вид, что не знает, даже кардинал говорил со мной неохотно. А это очень странно. Никто не видел Клер уже четыре дня! Я должен узнать, что с ней случилось, где она находится! Ты меня понимаешь?

Паскаль взглянул в сторону входа в туннель.

— Да, — тихо сказал де Жюссак. — Я знаю, что не должен тебя об этом просить. Попытаешься ее отыскать?

По неподвижно стоящему мальчику пробежала дрожь. Он кивнул.

— Спасибо тебе! Подожди до завтрашнего вечера, я принесу письмо для Клер. Верю, что ты ее найдешь. А теперь — до свидания.

Виконт обнял Паскаля, встал и быстро вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Мальчик еще долго не мог заснуть, перед его глазами стояла сеть туннелей, наполненных замирающим эхом непонятных разговоров. Он пытался оттолкнуть от себя картинку комнаты, наполненной желтым сиянием ламп, выбросить из памяти крик, который, казалось, не смолкал.

Он встал с постели и подошел к клетке. Птица повернула голову, глядя на него одним глазом, ухватилась клювом за прут клетки, дернула. Она никогда не спала.

— Паскаль! — крикнул попугай.

Мальчик открыл золотые дверки клетки и дотронулся до головки птицы, которая сперва сжалась, а затем повернулась и легонько клюнула его в палец.

Паскаль закрыл клетку и вернулся в постель.

* * *

Де Жюссак вернулся, как и обещал. Под глазами его были круги. Положил на стол два сложенных листка бумаги и карандаш.

— Это письмо, которое я написал для Клер. Незапечатанное, чтобы ты мог его прочесть. По моей просьбе ты подвергаешь себя опасности, и я хотел бы, чтобы дело, которому ты себя посвятишь, было для тебя от начала до конца очевидным, чтобы у тебя не осталось ни малейшего сомнения относительно моих желаний. Если тебе удастся найти девушку, отдай ей письмо, этот чистый листок и карандаш. Может, у нее нет приборов для письма, а я прошу ее ответить. Есть у меня и еще кое-что, что может тебе пригодиться.

Мужчина стянул кафтан. Под ним была портупея с двумя карманами, из которых торчали пистолеты. На поперечном поясе подвешена пороховница. Виконт снял портупею и осторожно надел ее на мальчика. Карманы с оружием болтались над землей. Подтягивая ремни, он поднял их до бедер Паскаля.

— Вот и славно! Я полагаю, ты должен взять их с собой. Тут — патроны. Помнишь, чему я тебя учил? Заряжай пистолет лишь перед использованием, иначе порох отсыреет и не воспламенится. Чувствую, ты можешь оказаться в опасности, так что подумай хорошенько, прежде чем решишься. Если ты откажешься, мы все равно останемся друзьями… — Де Жюссак произнес это перехваченным горлом. — Знаешь, где комнаты маркиза де Боваля? Возле самой королевской резиденции, в восточном крыле. Я бы на твоем месте начал поиски оттуда. Я снова приду завтра, в это же время, раньше мне удастся. Удачи, парень!

Он встал и быстрым шагом покинул комнату.

Паскаль снял портупею и спрятал ее под одежду в сундуке, затем сел подле лампы с письмом в руках.

Любимая Клер!

Ты исчезла без следа, и я умираю от отчаяния. Не знаю, что с тобой случилось, бегаю, как безумец, расспрашиваю людей, пробуя подкуп и угрозы, но не нахожу и малейшего указания. Меня охватывает ярость, когда я думаю, что с тобой могло случиться нечто плохое, гоню от себя страшнейшие из предположений! Теперь же от отчаяния прибегнул я к средству, которого, быть может, надлежало избегать, поскольку оно ставит под удар персону весьма мне дорогую, единственную и, в определенном смысле, беззащитную — и уж наверняка невиннейшую из нас всех. Я не упоминаю здесь ее по имени, не желая подводить еще больше, чем уже это делаю, прибегнув в отчаянии, возможно, даже к никчемности. Если это письмо сумеет добраться до тебя, ты сразу поймешь, что я имею в виду. И если так случится, шлю тебе приборы для письма, чтобы ты могла, если не располагаешь оными, начертать мне несколько слов. Молю, дай знак, что мне делать. Сделаю все, даже если окажется, что ты по собственной воле не желаешь меня никогда видеть. Тогда я отойду в сторону и оставлю после себя лишь пустое место.

Преданный тебе не на жизнь, на смерть,

Ролан

Паскаль взял из ванной комнаты полотенца, обернул ими локти и колени. В застегнутый карман кафтана спрятал письмо, бумагу и карандаш. Придвинул стол, шепотом отворил пластырь и влез в туннель.

Искать Клер не было нужды: он знал, где она находится. Тремя днями ранее, во время своего путешествия мальчик услышал ее громкий голос. Запомнил место, как и все остальные, но не приближался к нему, не желая тайно наблюдать за девушкой — именно из-за де Жюссака.

Теперь он двигался с инстинктивной уверенностью, как собака, ведомая памятью смеси запахов, сквозняков и повторяющихся шумов. Через час он снова услышал ее голос. Вернее — крики, а после — громкий плач. Приблизился к месту, откуда те доносились. Еще один голос: низкий, твердый, мужской. Снова крик женщины. Хлопанье закрывающихся дверей.

Через отверстия покрытия, с высоты двух метров Паскаль заглянул в комнату. Клер сидела на краю постели, закрыв ладонями лицо. Рыдала. Помещение без окон освещал только слабый свет лампы. Он выждал какое-то время — ничего не происходило. Клер легла на кровать, тихо плача. Паскаль расстегнул карман и вытащил из него письмо. Несколько раз царапнул в покрытие. Клер замерла, а потом резко села на постели, ища взглядом источник звука. Он всунул листок в щель и поскреб снова. Клер встала и посмотрела вверх, заметив листок. Мальчик отпустил бумажку. Девушка подошла и подняла письмо. Несколько раз взглянула в сторону щели и со страхом на лице отошла в самый дальний угол.

Он смотрел, как она разворачивает бумагу и читает, как меняется выражение ее лица.

— Паскаль? — прошептала она.

Он вложил в пустой листок карандаш и протолкнул сквозь щель. Она подбежала, подняла их и тотчас уселась за секретер. Писала быстро, нервно; сложила листок и осмотрелась. Подставила сундук под вентиляцию и всунула ответ вместе с письмом де Жюссака.

— Паскаль! Возьми оба листка. Я не хочу, чтобы кто-то нашел письмо Ролана!

Старалась что-нибудь увидеть через отверстия. В темноте мигнули глаза мальчика.

— Паскаль! Скажи что-нибудь, молю!

Он поскреб пальцем по плите, а затем начал отползать в темноту.

— Прощай! Скажи Ролану, что я его люблю!

* * *

На следующий день виконт де Жюссак, не в силах совладать с эмоциями, прибежал к Паскалю еще до полудня. Когда увидел, что тот вручает ему письмо, вскрикнул и сжал мальчика. Развернул листок и стал читать вслух:

Ролан!

Я молилась, чтобы обменяться с тобой хотя бы словом, но не верила, что мое желание осуществится. Если ты был погружен в отчаяние, то что могла ощущать я, оторванная от света, помещенная в тюрьму, лишенная собственной воли, без возможности передать тебе единое слово. Де Боваль не открыл мне, почему лишает меня свободы. Утверждает, что это на некоторое время, абсолютная и не подлежащая оспариванию необходимость, и чтобы я думать не смела поговорить с тобой.

Хоть он никогда меня не любил, но ведь не старался и ухудшить мою жизнь, и то, как он внезапно поступил, меня очень удивило и напугало. С его слов я сделала вывод, что твоя персона здесь — главная причина, хоть я и не пойму, отчего, — ведь до этой поры мой отчим говорил о тебе, скорее, с легкомысленным равнодушием, чем с нелюбовью. Думаю, за последнее время случилось нечто странное и беспокоящее, нечто, касающееся нашей связи, но чего наверняка не знает и сам Боваль. И все же отношения наши с ним настолько ухудшились, что я стала его ненавидеть — думаю, взаимно, поскольку он даже посмел меня ударить. С отчаянием и бессилием я размышляю о том, как наше счастье столь легко и без всякой понятной причины превратилось в кошмар. Не жди от меня ни указаний, ни советов, как тебе поступать. Лишь одно могу тебе передать — я люблю тебя, всегда буду тебя любить, а ты будь внимателен и береги себя, поскольку вокруг действуют силы, которых нам должно опасаться в наивысшей степени. Обними за меня и того, благодаря кому мы смогли передать друг другу хотя бы несколько фраз!

Целую тебя, навечно твоя,

Клер

Виконт посмотрел на Паскаля безумными глазами.

— Я до смерти тебе благодарен, друг мой, — прохрипел он. — Ты видел де Боваля?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— А мне придется с ним встретиться. Твоя миссия завершена. Теперь — моя очередь. Я заставлю преступника освободить Клер. Будет лучше, Паскаль, если несколько ближайших дней ты не будешь покидать дом. Поклянись, что так и сделаешь?

Мальчик молчал, не сводя с него глаз. Виконт взвихрил его волосы.

— Прощай.

И вышел, захлопнув дверь.

* * *

Однако Паскаль не послушался, и, когда Ролан де Жюссак отправлялся на встречу, мальчик появился неожиданно, в самый неподходящий момент и зашагал в нескольких шагах за виконтом.

— Откуда ты взялся? Уходи! Не следи за мной! — Ролан остановился, схватил мальчика и встряхнул его. — Тебе нельзя там быть, это опасно. Не знаю, что случится. Или хочешь навлечь на мою голову вину еще и за это?

Де Жюссак оттолкнул его и побежал, но Паскаль бросился следом. Так они и ворвались в большой зал с высоким прямоугольным потолком, поддерживаемым двумя рядами мощных каменных колонн. Внутрь, через большое округлое отверстие, врывался сноп света. Де Жюссак остановился у одной из колонн.

— Возвращайся домой!

Он попытался схватить мальчика, но тот ловко отскочил и отбежал в сторону. Виконт отказался от задуманного, развернулся ко входу, откуда доносился приглушенный звук шагов. Паскаль отошел к боковой стене. Его внимание привлек ряд неглубоких выемок, размещенных с одинаковыми интервалами. В глубине каждой из них был барельеф нагого мужчины. Мальчик медленно прошелся перед ними. Все фигуры окружал тонкий полупрозрачный кокон. Некоторые едва выступали из глубины камня, иные почти свободно стояли на низких парапетах, соединенные со стеной лишь спинами. Он сосчитал — их было двадцать: пять одинаковых мушкетеров, двенадцать садовников — любой неотличим от других, и еще трое — лакеи.

Кто-то решительно вошел в зал — так, что разнеслось эхо громких шагов.

— Ты здесь, де Жюссак! — рассмеялся маркиз. — Не испугался, что я пошлю пару прислужников, чтобы они спустили с тебя шкуру?

Де Боваль был высоким крепким мужчиной. Он мерил де Жюссака пронзительным взглядом маленьких подвижных глаз, глубоко посаженных на широком лице.

— Я был уверен, что ты захочешь узнать, что было в письме Клер, — сказал де Жюссак. — Я оторвал и отослал тебе лишь его начало. Остальное сохранил: письмо доказывает, что ты без малейшей причины посадил свою падчерицу под замок.

Маркиз вынул из кармана обрывок бумаги.

— Это? А какое это имеет значение? Ничто из того, что Клер могла бы тебе написать, для меня неважно. Я знаю все, она же не понимает ничего, — он смял бумагу и бросил ее на пол.

— Тебе, возможно, не интересно, но содержанием письма заинтересуются другие. Это доказательство твоего преступления, маркиз.

— Да? А что ты, несчастный глупец, можешь знать о причинах моих поступков? Я пришел, потому что мне интересно, как тебе удалось добраться до Клер. Кто предал? Только это, — рассмеялся Боваль. — Ох, я вижу, ты здесь с последним своим союзником. Взял его с собой, чтоб он тебя защитил? — сказал, увидев Паскаля.

— Осторожно! — рявкнул виконт. — Перейдем к делу. Вот мои условия. Ты сейчас же освободишь Клер, я забуду о твоем преступлении, и мы никогда не будем о нем вспоминать.

Боваль покачал головой.

— Письмо ничего не значит. В конце концов, я — опекун Клер, и никому не может быть до этого дела. Нет, дурень. Впрочем… я скажу тебе кое-что. Решение принимал не я. Меня попросили на время спрятать Клер, и эта просьба значила больше, чем приказ. Даже если бы я пожелал, не выполнил бы твоих условий. А я не желаю, поскольку теперь отчетливо вижу, какой ты жалкий глупец.

— Хватит болтать, разбойник! — крикнул де Жюссак. — Поговорим иначе!

Выхватил из ножен рапиру.

— Ролан, достойно ли мне с тобой драться? Разве рана, которую тебе нанес кардинал, уже зажила? — иронизировал Боваль, подбоченившись.

— Защищайся! Так или иначе, я убью тебя!

Де Боваль неохотно вынул оружие. Де Жюссак тотчас атаковал. Маркиз отбил нападение и двинулся вперед с удивительной быстротой.

Паскаль глядел на них, стискивая кулаки. За его спиной раздался сухой треск. Он отвернулся и увидел, как один из мушкетеров, тот, что более других выступал из ниши, медленно шевелится и рвет сдерживающий его кокон.

Маркиз отчаянно вскрикнул: рапира де Жюссака пробила его грудь навылет. Де Боваль выпустил оружие из рук и упал на колени.

— Глупец… Зачем ты это сделал? — простонал маркиз. — Жюссак… беги отсюда… подальше…

Де Жюссак вырвал клинок из тела, и оно сразу упало, сделалось неподвижным. Виконт тяжело дышал. Он поднял с пола обрывок письма Клер и выбежал, ничего не видя.

Мушкетер освободился из остатков кокона и, неуверенно шагая, отправился на другой конец зала, в сторону запертых дверей. Исчез за ними и через короткое время вышел уже уверенным шагом, в полном обмундировании и с оружием на боку. Двинулся к выходу.

Его провожал внимательный, не упускающий ни одной подробности, взгляд Паскаля.

* * *

Кардинал молчал, внимательно читая письмо. Потом взял пустой лист и начертал несколько фраз.

— Я не мог принять Ролана, хоть он и мой друг. То, что он сделал, поставило его в безвыходное положение. Прошу, Паскаль, отнеси ему это письмо, — мужчина придвинул конверт, запечатанный сургучом, к мальчику, но тот не пошевелился на стуле.

— У Ролана есть лишь одна возможность спастись. Это мой приказ для стражи, чтобы его не задерживали. Он получит несколько часов, потом его судьба будет предопределена. Прошу, возьми оба письма. Во втором я объясняю ему… и тебе, Паскаль. Знаю, что для тебя значит Ролан. Он спасется, если покинет королевство. И должен это сделать сразу после того, как ты вручишь ему послание. Пусть отправляется в Англию или Испанию. Там есть люди, которые охотно его примут. Такие всегда найдутся. Говорю об этом — и страдаю, как и ты, парень. Если… если ты решишь, что будешь счастлив, уйдя с Роланом, сделай это.

Кардинал вложил оба письма в руку Паскаля и поспешно вышел.

* * *

Лучники заняли места в ложах высшего уровня, зажгли хрустальные люстры и подняли их, чтобы в сиянии ламп растворились внимательные взгляды многочисленных гвардейцев. В одном из концов зала, из-за ширмы доносились звуки инструментов оркестра, готовящегося работать. Через боковые двери начали входить гости, парами, в разноцветных масках: женщины — в прелестных платьях, мужчины — в парадных одеждах. Они сформировали две колонны и ждали в молчании, покашливая, поглядывая по сторонам; дамы нервно обмахивались веерами.

На возвышение напротив оркестра стали взбираться дети из знатных фамилий: девочки — слева, шепчась и хихикая, мальчики — с неспокойными и неуверенными лицами — по другую сторону трона. Они заняли места у своих табуретов и ждали, как и взрослые. Наконец появился кардинал в черной сутане с красными пуговицами, с выражением усталости на лице. Сел на высоком стуле с подлокотниками, справа от трона.

Мальчики выстроились в три ряда, по росту. Паскаль стоял в первом и с беспокойством поглядывал на людей ниже, пытаясь опознать персон, прячущихся за масками. Неожиданно он почувствовал болезненный удар по затылку. Повернулся. За ним стоял толстый подросток, на голову выше и с длинными рыжими волосами. Зло улыбался и растирал сустав среднего пальца на правой руке.

— Кардиналова кукла, — шепнул он Паскалю с выражением удовлетворения на лице. Стоящие рядом мальчишки заржали.

Паскаль пнул его в пах, а когда тот наклонился с раззявленным ртом, пытаясь перехватить дыхание и слишком поздно заслоняя гениталии руками, ударил кулаком в кончик носа — так, что хрупнуло. Графёнок заорал, покачнулся, кровь залила белую рубаху и голубой камзол.

— Silence! Silence! — повторял стражник, проталкиваясь к ним. Ухватил орущего толстяка за воротник и оттащил назад. — Putain d’merde! — выругался, увидев, что мальчишка весь перемазан в крови.

С противоположного конца зала неслась барабанная дробь. Все замолчали, кардинал привстал с кресла.

Между двумя рядами гостей к возвышению приближалась королевская пара. Король — в черном парике, прямой, высокий, в длинном оливковом плаще охотничьего кроя — вел под руку королеву — в шапочке с синими перьями и жабо, окружающим шею. Она была одета в широкое, вышитое серебром и золотом платье из изумрудного атласа, скрывающее большой живот. Королева шла с чуть склоненной головою, ее лицо закрывала густая темно-зеленая вуаль. Гости, мимо которых она проходила, низко кланялись, а когда королевская чета воссела на свои места, и король махнул рукой, заиграл оркестр, пары задвигались в танце. На свой стул опустился и кардинал, места по обе стороны от возвышения заняла молодежь.

Паскаль с восторгом глядел на пары, двигавшиеся медленно, в ритме спокойной, достойной музыки. Легкие реверансы, едва заметные поклоны, выученные и старательно отрепетированные шаги, касания ладонями и блеск в глазах в отверстиях масок — все это, соединенное с легкими звуками, доносящимися из-за огромной завесы, скрывающей оркестр, вводило его в состояние гипнотического одеревенения. Каждая пара, мужчина и женщина, сближаясь и отдаляясь, не отрывая друг от друга взглядов и искушая грациозностью, создавала отдельный узел. Все вместе они образовывали сложную подвижную ткань, состоящую из людей, их желаний, испуга и воодушевления.

Музыка стала быстрее, танцующие пары закружились, сплелись в динамичный, симметричный узор, который моментально распался и сложился совершенно по-новому. И они снова замедлились, послушные невидимому диктату. Теперь подходили, пара за парой, к самому подножию возвышения, кланялись королю и королеве, после чего разделялись, расходясь в стороны и назад.

Паскаль узнал де Жюссака и Клер. Они как раз приближались, чтобы воздать почести королевской паре, когда королева неожиданно встала со своего места. Оркестр замолк и раздался чистый, возвышенный звук горна.

К паре подступили четыре гвардейца, подхватили окаменевших танцоров и сорвали с их лиц маски. Оба стояли бледные. Королева медленно спускалась по ступеням, неловко неся свой живот. Клер крикнула. Два мушкетера, держа девушку за руки, вывели ее из зала.

Все гости отвернулись, чтобы не видеть разыгрывающейся сцены. Девочки слева истерически запищали. Мальчики вокруг Паскаля, будто по команде, поступили так же, как и взрослые. Тем временем Паскаль продолжал смотреть — как и король.

— Кардинал! — душераздирающе крикнул виконт де Жюссак, видя, что духовник поднимается с перекошенным лицом и идет к выходу.

Королева подошла к виконту, подняла вуаль и поцеловала его в щеку.

Де Жюссак побледнел еще больше, а король взмахнул рукой. Гвардейцы схватили виконта под руки и силой поволокли прочь. Королева опустила вуаль и, посапывая, взобралась обратно на возвышение.

Король хлопнул. Собравшиеся повернулись, уже успокоенные. Оркестр снова заиграл, быстро и весело. Через мгновение все ритмично били в ладоши и радостно смеялись.

* * *

Когда закончился бал, Паскаль бегом вернулся домой. Едва служанка ушла, он зажег лампу и быстро оделся. Почувствовав внезапную усталость, присел на минутку, глухо всплакнул, затем открыл сундук и достал портупею. Вынул пистолеты и положил их на столик: они блестели перламутром и металлом. Мальчик спрятал оружие и старательно застегнул обе кобуры.

Повязал на локти и колени полотенца, скрепил их застежками. Надел портупею, подтянул ее и застегнул ремешки, сверху накинул короткий кафтан.

Как раньше не было нужды искать Клер, так и теперь он знал, где найдет Ролана. Потому спешил и одновременно чувствовал страх.

Дворец был тише, чем обычно, словно после бала все его обитатели, без исключения, погрузились в глубокий сон. Только немногочисленные пластыри впускали внутрь немного солнечного света. Тишина стояла настолько глубокая, что уже издали Паскаль услышал стоны Ролана де Жюссака.

Канал в этом месте воронкообразно расширялся. Его стены покрывала кисло пахнущая липкая субстанция. Паскаль осторожно добрался до широкого зева, отворявшегося в темную комнату. Тот находился на высоте в пару метров. От него вели деревянные простые ступеньки — до уровня пола. Стены зала были обиты тисненой кожей, украшенной золотом и серебром. Многочисленные лампы заливали все вокруг желтым светом, который едва разгонял темноту комнаты.

Герму в самом центре помещения венчала большая голова пчелы. Де Жюссак стоял чуть ниже, в одной рубахе, вытянутой поверх штанов, привязанный к каменному столпу. Его голова упала на грудь, глаза были закрыты. Он постанывал. На рубахе чья-то ловкая рука нарисовала синей краской красивый цветок лилии.

По обе стороны от пленника стояли — неподвижно и равнодушно — гвардейцы, казалось погруженные в сон. Паскаль осмотрелся еще раз и, не заметив никого больше, отполз поглубже в канал. Здесь еще хватало света.

Он повернулся на бок, откинул полу кафтана, расстегнул карман и вынул пистолет. Отвел курок, открыл полку. Взял из подсумка патрон и, кривясь, откусил его кончик. Насыпал порох на полку, закрыл курок. Засыпал остаток пороха в ствол, старательно забил заряд, подвигал шомполом и осторожно спрятал пистолет в кобуру. Зарядил второй. Когда закончил, услышал чьи-то шаги.

Подполз к отверстию. В зале появилась королева с еще двумя гвардейцами. На ней было лишь свободное длинное платье из легкого материала. Гвардейцы отошли, встав между нею и Паскалем, так что он теперь плохо видел происходящее.

Королева сняла платье и, нагая, подошла к виконту. Поцеловала его в губы, долго и горячо, потом стянула с него одежду. Взгляд Ролана был бессмысленным и затуманенным. Она обняла его, крепко прижалась. Де Жюссак закричал и некоторое время дергался. Когда она отодвинулась, он обвис и сделался недвижим, залитый кровью. Королева надела платье и зашагала в сторону деревянных ступеней, а Паскаль, быстро дыша, отполз еще дальше в туннель. Слышал ее все ближе, фигура заслонила контур входа, когда она переваливалась внутрь, а он, опасаясь быть раскрытым, осторожно отполз еще немного. Сидел в темноте, видя перед собой на фоне света в комнате абрис королевы. Та принялась стонать и покрикивать. Паскаль снова подвинулся. Осторожно расстегнул обе кобуры и вытащил один пистолет. Королева кричала и стонала. Теперь он пополз в ее сторону. Ее глаза были закрыты, лицо залито потом, живот ходил ходуном. Когда мальчик отвел курок, она открыла глаза и посмотрела ему в лицо. Ее пронзительный вопль наполнил пространство вокруг. Паскаль нажал на курок.

Пуля отбила кусок черепа и обнажила мозг. Не переставая кричать, королева вдруг оказалась совсем рядом, с ощеренными зубами, протянула руку и ухватила мальчика за плечо, потянув к себе. Он выстрелил из второго пистолета, прямо в один из безумных глаз.

Она перестала кричать и ослабила хватку. На миг ее окутал дым. Паскаль молниеносно спрятал пистолеты в кожаные карманы и отполз. Позади что-то продолжало двигаться. Наконец высвободилось и отчаянно запищало. Мальчик развернулся и пустился наутек — так быстро, как только мог, оставляя позади стихающий писк.

Он вернулся в свою комнату залитый потом и задыхающийся, с порванными рукавами рубахи, испачканными кровью. Осмотрелся, схватил клетку с попугаем и выбежал.

Коридоры дворца еще оставались пустыми. Только стоящие на страже гвардейцы подняли головы и проводили его равнодушными взглядами. Он выскочил в сад, во влажную жару. Солнце быстро вставало над горизонтом: огромный, безжалостный золотой огонь.

Паскаль бежал, колыхая клетку, в которой покрикивал и взмахивал крыльями попугай. По аллейкам без устали сновали садовники, склоняясь над растениями, копаясь, подрезая, работая заступами и толкая тележки. Мальчик остановился в тени и отдохнул, затем побежал снова. Наконец он оказался у стены. Посмотрел на клетку, прикрепил ее за крючок к ремешку портупеи у своего бока и начал карабкаться, хватаясь за выступы стены и толстые лозы. Был уже высоко, когда появился мушкетер.

— C’est interdit, Monsieur, — сказал гвардеец. Паскаль быстро двигался наверх. — C’est interdit! — повторил солдат и, поскольку уже не мог до него дотянуться, тоже начал взбираться наверх.

Мальчик ухватился за край стены и подтянулся, чтобы сесть на нее, когда мушкетер протянул руку, пытаясь его схватить, — и в тот же миг полетел на землю. Упал как тяжелый мешок и завертелся по кругу, цепляясь пальцами за землю. Паскаль, сидя на стене, минуту-другую смотрел на него, потом отвел глаза.

За стеной раскинулось темно-фиолетовое пространство. Ее ограничивал черно-зеленый пояс, плохо видный из-за поднимающегося от земли тумана.

Мальчик осторожно сполз со стены и встал на мягком фиолетовом мху. Медленно шагая по нему, пошел в сторону леса. Мох почувствовал его присутствие и стлался, будто шерсть огромного зверя. Тонкие фиолетовые нитки подрагивали, попеременно удлинялись и сокращались, укладывались под его ногами в пружинящий ковер. Чуть поодаль — стреляли электрическими искрами, словно зверь, по спине которого он вышагивал, сердился.

— Никто? — прошептал мальчик, но на этот раз никто ему не ответил. И все же Паскаль чувствовал, что дворец еще властен над ним, его истинный отец и истинная мать, и пугался, понимая, что еще чуть-чуть — и он окажется за границей всепобеждающего присутствия.

Жара увеличивалась с каждой секундой. Туман исчезал. В тридцати шагах перед Паскалем вырастала граница между мхом и лесом. Ее обозначали почерневшие, умершие обрубки деревьев; некоторые из них еще тлели, истекая редким дымом. Дальше лес густел и здоровел, превращаясь в скрывающую все зеленую, буйную чащу.

Паскаль приблизился к сожженным деревьям и заметил между ними звериные скелеты, выступающие над ковром мха. Впереди, среди зеленой гущи что-то шевельнулось. Между листьями показалось худое, продолговатое лицо цвета меди. Мальчик остановился. Индеец высунулся из зарослей и оскалил красные зубы.

Сзади раздался скрип металла. Паскаль отвернулся и заметил в стене большие ворота. Они раскрылись и стали неподвижными. В них появился мушкетер и побежал в его сторону широкими прыжками. Мальчик почувствовал резкую боль и с удивлением взглянул на свой бок, из которого торчала стрела. Снова повернулся в сторону странного человека: тот уже не скалился, а натягивал лук, выпуская вторую стрелу, после чего, взглянув в сторону, откуда быстро приближался мушкетер, исчез за завесой листьев.

Паскаль ухватился за луч второй стрелы, торчащей из его груди, покачнулся, а потом упал на колени. Мох вокруг него нервно подрагивал, волновался, вставал дыбом. Мальчик медленно открыл дверки клетки и вытряхнул птицу наружу. Попугай неуверенно встал на мху, осмотрелся и пошел назад, в свою маленькую тюрьму. Паскаль схватил клетку и отбросил ее прочь; та упала чуть дальше, в треске электрических разрядов. Мальчик захрипел и опрокинулся.

Когда мушкетер добежал до него, птица громко закричала и отлетела на несколько шагов. Гвардеец поднял мальчика и, держа его на руках, быстро зашагал к воротам.

Заросли шевельнулись. Индеец смотрел на удаляющегося гвардейца, пока тот не исчез в воротах. Наконец вход затворился в скрежете металла.

Солнце неумолимо поднималось все выше. Птица нервно дернула за выпрямляющиеся вокруг нее нити мха — те становились длиннее.

— Паскаль!

Индеец минуту-другую смотрел на таинственную стену, которую еще никто из настоящих людей не сумел пока перейти, а затем отправился в обратный путь.

Войцех Орлиньский

СТАНЛЕМИАН

(пер. Виктора Язневича)

— Надеюсь, все подготовили свои «лемианы» согласно инструкции? — спросил крупье.

В ответ раздался одобрительный радостный гул и шелест нескольких сотен конвертов, извлекаемых туристами из своих карманов.

— Закон штата Невада запрещает мне проверять содержимое конвертов, но обязывает убедиться в том, что все клиенты приготовили конверты и правильно разместили их в белых контейнерах.

— Я принесла семь, надеюсь, поместятся? — сказала полнотелая румяная женщина с сильным южным акцентом.

— В контейнере пять отделений, но можно вложить несколько конвертов в одно. Только я прошу сильно не задумываться, чтобы это как можно слабее записалось в вашей кратковременной памяти, — ответил крупье, который объяснял все это уже не один раз.

— Поможешь мне, парень? — зацепила меня сидящая рядом одинокая брюнетка с изящной татуировкой на щеках. — Если я правильно понимаю, что касается этой памяти, будет лучше, если кто-то другой спрячет мои «лемианы».

— Прошу прощения, но, к сожалению, регламент казино это запрещает, — вмешался крупье. — Каждый должен сделать это сам. Иначе откуда вы будете знать, что проснулись?

— Я старалась в этом разобраться, читая инструкцию, но так и не поняла, о чем идет речь с «лемианами», — пожаловалась румяная женщина с юга.

— Дело в том, что казино имеет доступ к вашей кратковременной памяти, что следует из самой идеи виртуальной реальности, — ответил крупье. — А долговременная память нам недоступна. Правильный «лемиан» должен содержать нечто, о чем мы помним годами, но давно не видели, и после выхода из виртуала это позволит убедиться, действительно ли мы из него вышли. Поэтому вы должны выбрать «лемиан» и спрятать его сами, чтобы быть уверенными, что по пути никто ничего не подменил.

— Но я же буду знать, нахожусь я в Нью-Йорке в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году или в Лас-Вегасе сегодня? — Женщина не была уверена.

— Да, но, если мы сможем создать совершенную иллюзию Нью-Йорка, сможем искусственно создать и Лас-Вегас. Вам будет казаться, что это конец имитации, вы будто бы вернетесь в свой настоящий номер отеля, зарегистрируетесь в сети, выполните какие-нибудь денежные переводы, и мы узнаем ваши пароли и коды, — объяснил крупье.

— О, боже, я не знала, что это такой риск! — Женщина с юга на самом деле выглядела удивленной.

Крупье тотчас ответил успокаивающим тоном:

— Вам ничего не грозит. Наше казино предлагает виртуальные услуги шесть лет, и еще не было никаких жалоб. Однако юристы силой своей безграничной мудрости хотят защитить всех клиентов казино, в том числе и менее порядочных…

— Мафиозных? — бросил кто-то с противоположной стороны.

Гости рассмеялись, некоторые, пожалуй, немного натянуто. Я не смеялся. Я знал, что хотя хозяева Лас-Вегаса очень хотят вселить в своих клиентов чувство уверенности, что вместе с переходом от рулетки и блекджека к азарту в виртуальной реальности организованная преступность ушла в прошлое, это неправда. Спрос на мои услуги этому противоречил.

— Мафия, дорогой мистер, свое отжила, — крупье делано усмехнулся. Наверняка он много раз отвечал на подобные вопросы и имел в запасе готовую формулировку. — В рамках закона мы будем продавать вам за настоящие деньги виртуальные стейки с виртуальным вином, беря пятьдесят долларов за что-то, чего не существует. Какая мафия может конкурировать с подобным?

Смех за столом теперь звучал более натурально.

— А откуда название «лемиан»? — спросил кто-то другой.

— От фамилии русского инженера, который придумал эту систему, — объяснил крупье.

Я чуть не подпрыгнул на стуле, желая опровергнуть этот бред, но прикусил себе язык. Человек моей профессии должен держаться незаметно и заботиться о том, чтобы не записаться у персонала казино ни в какой памяти — ни долго- ни кратковременной.

К счастью, от необходимости опровергать этот бред меня избавил полный юноша, в котором чувствовалась сильная зависимость от виртуальных игр.

— Это был не инженер, а писатель научной фантастики, — сказал он. — Дело в том, что в научной фантастике ситуацию, когда люди не знают, вышли они из имитации или нет, издавна называют «филдикианом». Русский писатель Станли Лем размышлял над этим в своем романе Sum of Technologies и написал, что виртуальная реальность никогда не выйдет на рынок, пока эта проблема не будет разрешена. Отсюда название «станлемиан» данной имитации, в которой невозможен «филдикиан». Сокращенно «лемиан».

Если бы это была дружеская встреча, я бы высмеял юношу и исправил все его ошибки. Не Станли, а Станислав. Не роман, а эссе. Не Sum of Technologies, а Summa Technologiae, по аналогии с Summa Theologiae Фомы Аквинского. И, ради Бога, не русский, а польский писатель!

Я оставил эти замечания при себе. Вздохнул и обратился к моей татуированной соседке:

— Видно, что юноша выполнил домашнее задание.

— Хороший малый! — оживилась она. — Я не знала об этом русском писателе. Удивительно!

Я не поддержал разговор.

— Я бы с удовольствием еще поговорил с вами, но, пожалуй, вы торопитесь в Нью-Йорк горячих восьмидесятых годов? — спросил крупье. В ответ раздался гул одобрения. — Все ли «лемианы» готовы? Отлично. Сейчас приглашаю вас посмотреть короткий фильм-инструктаж, а потом все богатство рейганомики поступит в ваше распоряжение!

Вспыхнули расположенные вокруг экраны. В фильме улыбающиеся модели показывали, что нас ждет. Мы должны будем направиться в помещения, которые выглядели как обычные гостиничные номера. Там, переодетые в пижамы, мы наденем мониторинг-браслеты и выпьем снотворное, спрятанное в холодильнике, напоминающем мини-бар для сохранения иллюзии отеля.

Потом мы ляжем в кровати и на тридцать шесть часов погрузимся в глубокий сон. Не следует его опасаться, потому что за нормальным протеканием бессознательного состояния будет следить персонал казино, с которым постоянно дежурят два высококвалифицированных анестезиолога.

Пока мы будем в сознании, можем в любой момент воспользоваться тревожной кнопкой у кровати. Это задержит наше путешествие в виртуальный мир, но, к сожалению — как информировал актер в фильме-инструктаже — в этом случае уже не может быть речь о возврате оплаты.

В фильме не вдавались в детали, касающиеся того, что с нами будет происходить после. Только показали, как улыбающийся персонал перекладывает бесчувственное тело с гостиничной койки на больничную и транспортирует его по коридорам до двери с надписью: «Посторонним вход запрещен».

Потом мы смотрели очередной вестник здешней виртуальной программы «Нью-Йорк, Нью-Йорк», в которой эпизоды из имитации были смонтированы вместе с попурри из классических фильмов о восьмидесятых годах. Маклеры в красных подтяжках, строгие полицейские в еще более строгих фордах Crown Victoria, панки на концерте в клубе CBGB, интеллектуалы, стилизованные под Вуди Аллена, проститутки, цепляющие прохожих на Таймс-сквер.

В фильме не показывали, что в это время будет происходить с нашими телами. Я приблизительно знал, поэтому понимал, что из этого нельзя смонтировать рекламный ролик.

Покупая услугу, все мы подписали согласие на «парасинаптическое нановмешательство», которое выглядело так же неаппетитно, как и называлось. Обслуживающий персонал воткнет нам несколько десятков игл в спину вдоль позвоночника. Мы будем лежать в функциональном эквиваленте отделения интенсивной терапии, где выделяемые нашими телами кал, моча, слюна и сперма (секс в виртуале вызывает извержение в реале) будут собраны санитарками. В итоге: действительно ничего, что человек хотел бы увидеть.

Больше всего нас интересовал самый важный инструктаж, оставленный на конец фильма: что делать, чтобы деньги, заработанные в виртуальном Нью-Йорке, забрать с собой в мир действительный. Для этого они должны быть у нас наличными, когда мы будем покидать виртуал в наших гостиничных номерах. Если мы не окажемся там вовремя или покинем имитацию в аварийном режиме, деньги пропадут. Если у нас их не будет при себе, тоже.

В фильме это особенно подчеркнули и продемонстрировали разные ситуации, в которых анимированный человечек с мешком, помеченным значком $, терял этот мешок или дорогу к отелю — и деньги оставались в виртуальном мире. Только человечек, который с улыбкой сладко засыпал в нарисованной кроватке, прижимаясь к своему мешку с долларами, получал их потом в кассе, на реальной стороне. Убедившись для начала с помощью «лемиана», реальна ли действительность.

Я был здесь не в первый раз, поэтому следил за происходящим без особых эмоций. В конце концов, за этим сюда и приехал: забрать мешок со значком $, оставленный в виртуальном Нью-Йорке другим игроком, который выиграл на Уолл-стрит небольшое состояние, но справедливо боялся сам возвращаться с ним в отель.

Даже в настоящем Нью-Йорке прогулка с миллионом двумястами тысячами долларов наличными была неразумна. А в виртуальном Нью-Йорке, где каждый игрок в соответствии с правилами игры может продырявить другого игрока серией выстрелов из «Калашникова», чтобы завладеть его выигрышем, это была задача не для любителя.

Поэтому мудрый любитель поступал так, как мой нынешний заказчик: оставлял наличные в сейфе, а их доставку из виртуального мира поручал профессиональному игроку. Например, мне.

Вместе с другими я отправился в переходную секцию казино, где нас разделили. Каждый оказался в комнате, являющейся макетом той, в которой мы проснемся в виртуальном мире — чтобы избавить нас от шока при пробуждении. Я выполнил все рутинные действия, прыгнул в кровать и закрыл глаза.

* * *

Виртуальный Нью-Йорк приветствовал меня в семь утра времени имитации. В восьмидесятых годах верхом изысканности считался радиоприемник с будильником. Диджей нью-йоркской радиостанции WPLJ анонсировал свежайший хит с новой пластинки Dire Straits. «Он хочет иметь свою MTV, и я тоже хочу ее, наконец, иметь, — диктор в радиоприемнике перекрыл голос Стинга. — На будущей неделе придет монтер подключать мне кабельное телевидение, и тогда я расскажу вам, что там увижу. А может, вы уже смотрите кабельное или спутниковое телевидение? Позвоните, похвастайтесь!»

Я улыбнулся: люди, готовящие для этой имитации виртуальные радиопередачи, неплохо повеселились. Я встал с кровати и выполнил несколько наклонов и приседаний, не для здоровья — тело аватара было одноразовым, — а чтобы проверить координацию и лучше почувствовать каждую виртуальную мышцу. Может пригодиться.

Для меня все это было не впервые, но еще никогда я не получал заказ на такую сумму. Мой клиент, Майкл Т. Хикс, двадцативосьмилетний инженер из Кремниевой долины, выбрался в Лас-Вегас со своей девушкой, чтобы провести жаркий уикенд в виртуале в Нью-Йорке. Это был их первый раз, поэтому оба отправились на ланч в известный ресторан Windows of the World на сто седьмом этаже северной башни Всемирного торгового центра. С двенадцатого сентября 2001 года резервирование там столика в реале стало невозможным, поэтому для каждого новичка ресторан является обязательным пунктом в программе посещений в виртуале.

Это очень выгодно казино, потому что в самом ресторане можно организовать классический сценарий «разговора, подслушанного за соседним столиком» или сразу после выхода из него — атаку игрока нипами[5], уговаривающими вложиться в какое-нибудь выгодное дело. Это ведь восьмидесятые годы! На Уолл-стрит, в кого ни кинь дохлого виртуального кота, обязательно попадешь в яппи из стремительно развивающейся биржевой компании! Из этого тоже можно попытаться добыть деньги для реала…

Подавляющее большинство новичков, разумеется, теряют свои инвестиции. Даже на настоящей Уолл-стрит дело обстоит именно так, хотя действие игры происходит за два года до биржевого краха 1987 года. Что уж говорить о виртуальной игре, специально разработанной под прицелом азарта.

Хикс об этом знал, но для парня из Кремниевой долины соблазн инвестировать в фирму, планирующую именно сейчас вывести на рынок новую модификацию персонального компьютера (Lap top, понимаете ли — компьютер, располагающийся на коленях пользователя как танцовщица в Lap dance!) был непреодолим. Поэтому он инвестировал в виртуале в «новую» компанию круглые сто тысяч, и, на его счастье, именно тогда биржевые аферисты, тоже находящиеся в имитации, раскачали стоимость ее акций. В течение одного дня на своих акциях он получил более чем десятикратную прибыль.

Как разумный молодой человек, он не забрал эту сумму в отель, а арендовал во Всемирном торговом центре офисное помещение с надежным сейфом, открыть который без знания шифра в виртуальном мире невозможно, потому что гарантии безопасности заложены в основе игры.

Он взял только сто тысяч, которые вместе со своей невестой спустил за одну упоительную ночь, наступившую потом. Стоит ли добавлять, что, рассказывая мне это, Хикс вращал глазами и театрально вздыхал, будто меня интересовало, как он развлекался со своей девушкой.

Впрочем, в свете более поздних событий оказалось, что это меня должно было интересовать. Но я думал лишь о деньгах в сейфе. Хикс передал мне шифр, мы подписали стандартный договор о моей ограниченной ответственности и комиссионных, зависящих от успеха миссии, и я направился в казино, чтобы получить состояние Хикса.

В виртуальный Нью-Йорк входили и выходили через один из трех отелей в Мидтауне. Это ловкий трюк, потому что состояние в восьмидесятые годы можно было заработать на двух окраинах острова, где заправляли два разных типа гангстеров. Символом одного из них был Кельвин Мартин, известный под прозвищем «50 центов», потому что прославился тем, что готов был убить человека ради такой суммы. Символом второго — Майкл Милкен, король «мусорных облигаций». Оба завершат карьеру в 1987 году: Кельвин Мартин получит двадцать три пули, Майкл Милкен — девяносто восемь обвинений от Комиссии по ценным бумагам.

На севере Манхэттена, между Гарлемом и Вашингтон-Хайтс, состояние сколачивали на торговле крэком, то есть неочищенным кокаином. А еще больше — на убийстве тех, кто им торгует. В свою очередь, на юге Манхэттена, между Всемирным торговым центром и Уолл-стрит, состояние делали на бизнес-идеях, подстегиваемых очищенным кокаином. И еще больше — на простофилях, которые инвестировали в это собственные деньги.

В виртуальном Нью-Йорке это было просто. Трудно было после довезти это состояние до отеля в Мидтауне, потому что долгая поездка по Бродвею или любой другой выбранной авеню предоставляла идеальный случай поживиться многим любителям вашей наличности. Выполнял кто-то этот маршрут на метро, пешком или в бронированном «линкольне» — он давал другим игрокам и агентам казино пару часов на грабеж.

* * *

Внизу, в лобби отеля находилось окошко фирмы проката Hertz. Я быстро покончил с формальностями и получил ключи от моего любимого имитированного автомобиля. Mercury Grand Marquis 1985 года — в реале я не хотел бы ездить на чем-то подобном (пятилитровый двигатель V8 едва мог разогнать эту корову). На поворотах я был вынужден снижать скорость до нуля, потому что этот увалень обладал управляемостью груженого танкера.

Тем больше радости приносило мне путешествие по прямым как стрела и не особенно загруженным авеню север−юг (в виртуальном Нью-Йорке население насчитывало меньше миллиона нипов), а также ворчание единственного в своем роде старомодного двигателя. Даже во включении заднего хода примитивной ручкой у руля было что-то от детской игры.

Я выехал из паркинга отеля и повернул на Мэдисон-авеню. Вместо того чтобы поехать сразу во Всемирный торговый центр, я направился в противоположную сторону. Главная ошибка любителей: они овладевали наличностью без соответствующей подготовки. Разумеется, потом ее у них отбирал тот, кто подготовился.

На пересечении с Восточной пятьдесят восьмой улицей я миновал знаки, предупреждающие водителей о закрытии моста Куинсборо по причине ремонта. Имитация распространялась только на Манхэттен, и то, впрочем, не весь; посещение некоторых районов делали невозможным постоянные преграды, размещенные проектантами виртуала: это был или блокирующий проезжую часть грузовик, или полицейские, якобы охраняющие место преступления, а иногда обыкновенные «невидимые стены», как в старых компьютерных играх.

Мне это не мешало. У меня не было времени даже посетить виртуальный Центральный парк, который я как раз миновал; казино с большой помпой сообщило о его открытии — однако до того момента, когда проектанты завершили титанический труд создания его до последнего кустика, все входы оставались закрытыми под официальным предлогом: «Мероприятия только для обладателей билетов».

Таких игроков, как я, интересовало нечто другое: мы перелистывали криминальные хроники в нью-йоркских газетах восьмидесятых годов, искали новости о скупщиках краденого, нелегальных торговцах оружием, оптовиках крэка и героина, этнических гангстерах. Мы знали, что эти же хроники изучают проектанты игр, поэтому криминальная жизнь реального Нью-Йорка являлась неплохим справочником для игрока.

Мэдисон-авеню пересекала сто шестнадцатую улицу. Я повернул направо. Я уже был в Гарлеме, к тому же не в красивом и цивилизованном, а в той его части, где даже в двадцать первом веке можно почувствовать себя неуютно в тени виадуков и эстакад, среди гаражей и бараков, где функционируют не то нелегальные мастерские, не то гангстерские притоны.

Находящаяся в тени эстакады железнодорожной линии Метро-Норт мастерская с вывеской «Карлос Фернандес, шиномонтаж» представляла в игре секрет, о котором, кроме меня, пока мало кто знал. Настоящий Фернандес попадется в 1988 году во время полицейской облавы и станет главным свидетелем, благодаря которому будет уничтожена доминиканская банда Wild Cowboys, терроризирующая окрестности во время эпидемии распространения крэка в первой половине восьмидесятых годов.

Сейчас мастерская функционировала как прикрытие для так называемого «дупла»: владелец прятал разные свертки, не задавая лишних вопросов об их содержимом. Именно это мне и требовалось.

Я подъехал к грязному подъезду и выбрался из автомобиля. Фернандес сидел в конторке. Интерьер мастерской служил для того, чтобы возможный случайный клиент в поисках новых шин отправился в другое место.

— Мне жаль, но сегодня закрыто. Нет работника, — приветствовал он меня, как только я встал в дверях.

— Я приехал от господина Маркеса, — ответил я.

Я знал, какой пароль использовали посланцы из Медельина. В этой мастерской был уже в четвертый раз: разумеется, каждый раз как другой аватар. Фернандес не мог меня запомнить, но я успел узнать его поближе.

— О, извините, — среагировал он с той же боязливой униженностью, как обычно. — Для постоянных клиентов, разумеется, всегда открыто.

— Не говори ерунду, лучше проводи меня в ремонтную яму, — произнес я. Подействовало. Вулканизаторщик встал со стула и двинулся в подсобное помещение. Я пошел за ним.

Когда-то здесь была другая, большая мастерская с двумя ремонтными ямами. Теперь обе ямы закрыли досками, на которых для надежности лежали стопки покрышек. Вулканизаторщик вопросительно посмотрел на меня. Я указал рукой на левую. Сгибаясь в поклонах, Фернандес снял с нее покрышки, а затем поспешно отодвинул доски, и показались ступеньки, ведущие вниз.

На дне стояло пять военных ящиков, каждый был закрыт на ключ. Вулканизаторщик снова вопросительно посмотрел на меня, не понимая, почему я не спускаюсь в тайник.

— У тебя мой ключ, — сказал я. — В шкафчике со снимком Папы.

— Ах да, очень извиняюсь. Забыл!

Как предыдущий аватар, я всегда оставлял Фернандесу приличные чаевые за то, что он хранил не только мой ящик, но и ключ. Это было обязательно, ведь я не мог забирать его с собой в реал.

Вулканизаторщик вернулся. Я молча подождал минуту, пока он сам понял, что должен выйти, и, наконец, спустился на дно ямы, чтобы получить посылку, которую один мой аватар таким образом посылал другому.

* * *

Через четверть часа я уже ехал по Парк-авеню на юг. На кресле пассажира лежал несессер с основными аксессуарами, необходимыми мне в работе. В багажнике металлически позвякивало серьезное вооружение на случай большей бойни. Эти переезды из одного конца Манхэттена в другой были для меня единственной возможностью оценить количество труда, который проектанты игры вложили в создание виртуального города.

На самом деле большинство высоток, мимо которых я проезжал, оставались лишь декорацией — даже если бы я нашел вход, по той или иной причине он оказался бы непреодолимым препятствием. Но и так было видно, что кто-то все это должен тщательно воспроизвести по старым снимкам и фильмам, кирпичик за кирпичиком. Я миновал Центральный вокзал (можно было войти внутрь, но, разумеется, все поезда в этот день отменили), проехал мимо оригинального треугольного Флэтайрон-билдинга, и вскоре в перспективе Бродвея появились башни Всемирного торгового центра.

Это было прекрасное время, когда терроризм еще угрожал кому-то другому, далеким странам. Не Америке. Усама бен Ладен оставался нашим ценным союзником в борьбе против русских в Афганистане, Тима Маквея преследовали ровесники в лицее, a Pan Am предлагал «Рейс 103» между Хитроу и аэропортом Джона Ф. Кеннеди по трассе, проходящей над шотландским Локерби. Поэтому на въезде в подземный паркинг Всемирного торгового центра не было никакого контроля, чтобы проверить, не являюсь ли я опасной личностью, везущей в багажнике гранатомет и автомат АКС-74.

К счастью, потому что я как раз являлся таковым.

Я взял квитанцию и припарковался в подземном паркинге. Согласно инструкциям моего клиента, я должен был подняться на тридцатый этаж к снятому им офису с сейфом. Имитация Всемирного торгового центра не представляла, разумеется, всех институтов, действовавших в 1985 году. Это не имело смысла хотя бы потому, что виртуальный мир ограничивался Манхэттеном. Однако ВТЦ, хоть и обрезанный, оставался в распоряжении игроков, массово прибывающих сюда с целью туризма. За настоящие деньги они могли даже арендовать виртуальное офисное пространство, оснащенное надежным сейфом… Физика мира игры не позволяла добраться до его содержимого никакой силой, какую можно получить в рамках этого мира, — если бы в эти виртуальные башни врезались управляемые сумасшедшими самолеты, все рухнуло бы, как в реале, но среди развалин остались бы тысячи надежных сейфов даже с не поцарапанными стенками.

Мой клиент довольно дешево снял офис на тридцатом этаже, без окна, зато рядом размещался холл с местными и экспресс-лифтами. В настоящем ВТЦ лифты ездили преимущественно битком набитые, а в имитированном Нью-Йорке лифты были, в основном, пустые, и никаких проблем с парковочным местом и столиком в ресторане. Проектировщики игры целенаправленно не производили много Нипов, которые показали бы реальные условия на перенаселенном острове.

Поэтому на нужный этаж я поехал один, имея просторный лифт в собственном распоряжении. Согласно с выученными на память указаниями Хикса, направился к комнате 3013. Набрал код на цифровом замке, внутри зажег свет. В комнате, лишенной окон, единственной мебелью был стол с телефонным аппаратом, вращающееся кресло и стоящий в углу надежный сейф. Открываемый старинными поворотными ручками — наверное, для того, чтобы внести дополнительный элемент игры. Признаюсь, меня это забавляло.

Я открыл сейф и начал методично перекладывать пачки с «Франклинами» в моряцкий мешок, который был сложен в несессере. Вдруг за моей спиной прозвучал голос:

— Руки вверх и никаких фокусов!

* * *

«Вот дурак, почему я стал спиной к двери?» — первое, о чем я подумал, медленно поднимая руки. Голос казался мне странно знакомым, но я не мог вспомнить, кому он принадлежал. Вероятнее всего, какому-то любителю, ибо в виртуальной реальности есть правило — стрелять в спину, а не играться в «руки вверх». Ведь «убитый» здесь через минуту очнется в реальном Лас-Вегасе, поэтому нет оснований для угрызений совести. Я понял, что у меня появился шанс.

— Все в порядке, шеф, я сделаю то, что ты мне скажешь, — проговорил я. — А теперь я осторожно встану, потому что мне чертовски неудобно на корточках.

Я осторожно выпрямился с поднятыми руками.

Тогда раздался другой голос, женский.

— Парень, давай лучше сразу его прихлопнем, — сказала женщина, которую я тотчас узнал: это она просила меня в казино запаковать ее «лемианы» в конверт. Следовательно, на самом деле она не хотела меня о чем-то попросить, а, вероятно, хотела кому-то показать. Другому игроку? Без толку. Значит…

Ну да, крупье. Им нельзя играть, но этот, как я понимаю, польстился на выигрыш Хикса. Он потеряет работу, но рассчитывает на то, что женщина выделит ему какую-то часть. Но зачем ей сообщник?

Вдруг меня осенило: Хикс упоминал, что в виртуальный Нью-Йорк выбрался с невестой. Наверняка я имел удовольствие иметь за спиной ее аватар. Она знала, что я — профессионал, нанятый Хиксом, и была достаточно умна, чтобы не нападать на меня в одиночку. Она не знала шифра к сейфу и была вынуждена ждать, пока кто-то ей его откроет.

— Вы выиграли, деньги ваши, — сказал я невозмутимым тоном. — Сейчас я брошу мешок в вашу сторону.

— Ладно-ладно, коллега, не напрягайся, — буркнул крупье. — Я сам возьму.

— Вы ведь знаете, что я занимаюсь этим профессионально, поэтому примите совет специалиста. Подходя ко мне, вы подвергаете себя ненужному риску. Вы знаете, что я постоянно участвую в виртуальных сражениях, поэтому на короткой дистанции могу быть опасен. В такой ситуации соперника лучше держать на мушке и приказать ему бросить деньги.

Я блефовал. Как профессионал, я посоветовал бы им, во-первых, во-вторых и в-третьих, убить меня. В виртуале, конечно, существует полиция, но, если убиваешь здесь кого-то без свидетелей, можешь оставаться безнаказанным в течение следующих двадцати четырех часов. В реале, впрочем, также.

— Вы выиграли, я уважаю это. Деньги принадлежат вам, — добавил я осторожно. — Хикс уже мне заплатил, пропадут лишь комиссионные, но ничего не поделаешь. И такое случается в моей профессии. Теперь я тихонько поворачиваюсь в вашу сторону, а вы меня держите на мушке, о’кей?

— Хорошо, парень, только помни: ты у нас на мушке, поэтому никаких фокусов, — услышал я женщину.

Значит, этим союзом руководила она.

Я медленно повернулся и посмотрел на грабителей. Они целились в меня из трех одинаковых пистолетов М9 «беретта», невеста Хикса держала целых два. Это абсурдная ошибка любителей, которые с пистолетами сталкиваются, главным образом, в поп-культуре. Уайатт Эрп мог стрелять из двух кольтов, потому что револьверы девятнадцатого века требовали много времени на перезарядку. «Беретта» обеспечивает около сорока выстрелов в минуту, и себя больше оправдает концентрация на правильном прицеливании оружием, которое следует держать в более сильной руке, чем увлечение хореографией сражения а-ля Джон By.

Их аватары будто сошли с карикатуры восьмидесятых годов: он был одет в костюм красавца в стиле раннего Тома Круза, она нарядилась чучелом типа Синди Лопер. Они подходили друг другу.

— Брось деньги! — крикнула Синди.

— О’кей, делаю это медленно и осторожно, — сказал я, все время думая, намереваются ли они меня застрелить. — Поздравляю вас с успехом, вы провели меня действительно профессионально. Уступите мне одного «Франклина», чтобы я хотя бы развлекся в Нью-Йорке? Таков обычай среди профессионалов…

Я видел, что Синди Лопер уже собирается отказать, но у Тома Круза взыграло самолюбие.

— Только без фокусов, — предупредил он меня серьезным тоном. — Брось мешок в нашу сторону. Если все будет о’кей, дадим тебе сотенную. Мы можем себе это позволить, правда, любимая?

Девушка ответила вынужденной улыбкой. На самом деле меня не интересовали эти сто долларов: я хотел понять, придется ли бороться за жизнь каким-то отчаянным способом, используя последний шанс.

Крупье заглянул в мешок и достал пачку банкнот. Высокородным жестом он вытянул из нее одну стодолларовку и вложил в щель в двери.

— Сними пиджак! — раздалось следующее распоряжение.

Что ж, крупье не был полным идиотом. Действительно, под пиджаком у меня была кобура с пистолетом. Я снял его и бросил в сторону грабителей.

— Теперь несессер, — приказал Том Круз. Я послушно бросил в его сторону черный чемоданчик, который забрал из тайника мастерской Фернандеса. Теперь я был полностью безоружен. Первоначальный план — убить обоих, когда они будут ждать лифт, — стал неактуален.

Круз закинул себе на плечи мешок с деньгами. Его партнерша продолжала целиться в меня из обоих пистолетов.

— Хорошо, парень. Ты здесь послушно подождешь, пока мы сядем в лифт, и больше мы не увидимся, — сказала она. — Приятно развлечься на сотню. И передай привет придурку Хиксу!

Это было неприятно. Обворовать бывшего жениха — одно, но зачем добавлять мелкие колкости?

Я постоял с поднятыми руками несколько секунд, слушая удаляющиеся шаги бандитской пары, после чего подошел к письменному столу. Поднял трубку телефона и набрал 2222, внутренний номер охраны.

— Охрана? Говорит специальный агент ФБР Фокс Малдер, номер значка JTT047101111,— сказал я решительным голосом. — Я слежу за парой восточнонемецких шпионов, планирующих диверсию во Всемирном торговом центре. В эту минуту оба спускаются на лифте в северной башне, имеют при себе большой мешок и чемоданчик, вооружены и очень опасны. Прошу их аккуратно задержать, не поднимая шума. Через минуту я тоже буду внизу.

— Принято, действуем, — ответил голос НИПа-исполнителя в трубке.

Я двинулся к лифту. Разумеется, если бы я сослался на такую фамилию агента ФБР в разговоре с игроком-человеком, он меня сразу разоблачил бы. Но НИП, знающий телевизионный сериал, который начнут показывать только через семь лет, — неправильный нип. Поэтому среди игроков было очень популярно присвоение своим аватарам фамилий, взятых из мира спорта или культуры.

Спускаясь в лифте, я задумался, как мои грабители отреагируют на задержание охраной Всемирного торгового центра. Они должны побояться оказывать открытое сопротивление, потому что в этой игре человек выигрывает, лишь когда деньги вместе с ним добираются до номера в отеле. Значит, если в игру всерьез вмешается нью-йоркская полиция, так или иначе ты проиграл, потому что тебя или арестуют (и деньги пропадут), или убьют во время заварушки (и деньги пропадут).

Я надеялся, что задержание охраной — сценарий, который мои противники не приняли во внимание. А нипы из охраны поступят как настоящие нью-йоркские охранники в 1985 году и обыщут парочку. Следовательно, они здорово влипнут.

* * *

В лифте я вынул из кармана единственную замену оружия, которая у меня осталась: фальшивый значок ФБР в кожаном футляре и фальшивый идентификатор. Они забрали у меня кобуру, но не обыскали пиджак. Поэтому я прикрепил к нему идентификатор, представляющий меня как специального агента Фокса Малдера, дававший мне иногда несколько часов, иногда — несколько минут для действий в отчаянном положении. Сейчас тоже должно было хватить.

С идентификатором, приколотым к лацкану, я вышел из лифта и решительным шагом направился к столу, за которым сидели два охранника в мундирах ВТЦ. Они были слегка взволнованны, но, на первый взгляд, выглядели вполне естественно.

— Малдер, — представился я. — Я звонил минуту назад. Вы схватили их? Где они?

— Директор Карзини лично их задержал, — один из охранников вскочил с места. — Он ждет вас в конференц-зале на втором этаже. Провести?

— Нет, — я махнул рукой. В такую минуту важно умело похвалить. — Отличная операция, господа. Как я вижу, вы не вызвали шума. Так и надо было.

Действительно, в застекленном лобби не было никаких признаков волнения. НИПы, имитирующие работников, клиентов и туристов, по-прежнему поднимались, спускались, выходили, входили или курили сигареты в обозначенных местах. Всемирный торговый центр нанимал действительно отличных охранников, как и в реальном мире. Если бы не это, смертельная западня 11 сентября случилась бы на доброе десятилетие раньше.

Я поднялся по эскалатору на второй этаж и быстро нашел конференц-зал.

Налетчики стояли, упершись руками в стену. На столе лежали мешок, мой несессер и их сумка. Было видно, что Карзини проверил содержимое. Шеф охраны ВТЦ присел на столе, держа под наблюдением и подозрительную пару, и двери.

— Агент Малдер, вероятно, это они, — сказал он, не дожидаясь, пока я представлюсь.

— Поздравляю, директор Карзини, — ответил я. — Настоящая профессиональная работа.

Услышав мой голос, налетчики начали перекрикивать друг друга. «Малдер — фальшивая фамилия из телевизионного сериала! Это никакой не агент, а бандит!» Они не понимали психологии американского агента безопасности времен холодной войны. Для него кто-то, выкрикивающий непонятные слова на странном английском языке, лишь подтверждает статус восточного шпиона.

— ЗАТКНИТЕСЬ, — прорычал Карзини таким тоном, что я бы сам заткнулся, если бы в ту минуту что-то говорил.

— Вы уведомили власти? Полицию, ФБР, Портовое управление? — спросил я.

— Нет. Не знаю, в чем дело, поэтому решил подождать ваших инструкций, — ответил Карзини.

Я одобрительно кивнул головой.

— Я скажу вам, в чем дело, — ответил я и открыл мешок. — Здесь полтора миллиона, которые они должны были передать в этом здании палестинцам, планирующим диверсию с использованием автомобиля-бомбы в подземном гараже. Увидели, что за ними следят, поэтому пытались сбежать…

— Это неправда! Он врет! — начали они, снова перекрикивая друг друга.

— Заткнитесь! — повторил Карзини.

Ситуация все больше меня забавляла. Интересно, как они хотели это объяснить. Скажи вооруженному нипу в мундире, что сейчас не 1985 год, Всемирный торговый центр давно разрушен, на его месте поставили новые башни и вообще все вокруг — фикция виртуальной реальности, и наверняка вовремя не доберешься до номера отеля. На такие темы в этой игре удавалось поболтать лишь с наркоманами в Нижнем Ист-Сайде.

— Посмотрите, пожалуйста, на это, — сказал я Карзини, доставая мою кобуру из сумки грабителей. Я вынул из нее пистолет. — ПБ-6Р9, пистолэт бэсшумний, — уведомил я, скрывая, что в действительности говорю по-русски с меньшим акцентом. — Модификация стандартного российского военного Р9 «Макаров», используется исключительно КГБ и их спецслужбами. Оснащен заводским глушителем. Посмотрите, пожалуйста, как ловко они это сделали.

Я привинтил глушитель. Крупье, кажется, отгадал мои намерения, потому что начал кричать: «Берегитесь! Берегитесь!»

— Вы не понимаете английский? — отреагировал Карзини. — Это плохо, потому что я не понимаю русский. Заткнитесь, а то будет хуже!

— Руки чешутся влепить этому террористу, — это уже Карзини обратился ко мне. — Но увы, мы в свободной стране. Здесь каждый невиновен, пока не докажут обратное.

— Скоро это изменится, — усмехнулся я, собирая 6Р9.

Карзини не успел удивиться. Когда девятимиллиметровая разрывная пуля попала ему в череп, у него на лице сияла понимающая улыбка. Вероломная невеста моего клиента успела взвизгнуть — она издала одно короткое «ааа!», высокий тон которого еще больше усилил ассоциацию с Синди Лопер.

Ее тело опустилось на пол. Я с удовольствием убедился, что эта пуля тоже попала в череп. Не было кровавого пятна на стене. Я использовал венгерские разрывные пули, которые купил когда-то в подземном паркинге здания ООН на «черном рынке», который процветал здесь в восьмидесятые годы под защитой экстерриториальности. Если бы пуля прошла сквозь тонкую гипсовую стену, я мог бы кого-нибудь всполошить. А так — все тихо.

— Мы остались одни, — сказал я крупье, который так и стоял с поднятыми руками, опершись о стену. Он дрожал от волнения. — Повернись, — приказал я. — Можешь опустить руки, я держу тебя на мушке.

Крупье выполнил приказ.

— Поздравляю, — он попытался улыбнуться. — Ты все-таки выиграл. Настоящий профессионал! Отдашь мне ту сотню?

Я покрутил головой.

— Прежде чем мы перейдем к этому, я хотел бы преподать тебе два урока. Во-первых, ты не профессионал, потому что играешь против правил. Ты крупье, должен помогать гостям войти в мир игры, а не ставить на них ловушки вместе с неверными бабами. Ты совершил нечто весьма глупое и ответишь за последствия — после пробуждения покинешь Лас-Вегас, потому что здесь ты везде будешь в «черных списках». И отлично, потому что таких, как ты, пройдох в этом городе слишком много.

Крупье — собственно говоря, уже бывший крупье — не ответил. Он проглотил слюну и отозвался после некоторого перерыва:

— А другой урок? — спросил он хрипло.

— Я поляк, — ответил я. — Мой народ создал всего пару-тройку вещей для мировой цивилизации: кофе со сливками, гелиоцентрическая система, хроматография. Поэтому меня злит, когда кто-то хочет забрать у нас еще что-то и называет Лема русским. Этот человек в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году размышлял в своем эссе о том, как будет выглядеть виртуальная реальность. IBM тогда производил компьютеры размером с большой шкаф и восемью мегабайтами RAM. Лему полагается немного уважения за то, чего он тогда достиг, ты так не считаешь?

— Да, конечно, прошу прощения! — горячо согласился мужчина.

— Повтори за мной: «Станислав Лем».

— Станисляу Лем…

— Не «Станисляу». Ста-нис-лав, — я с нажимом произнес по слогам.

— Станислав Лем…

— Пусть будет так, «…был польским писателем научной фантастики, который в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году придумал виртуальную реальность».

— «Станислав Лем был польским писателем научной фантастики, который в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году придумал виртуальную реальность», — произнес он заученно.

— Очень хорошо. Надеюсь, ты запомнишь это до конца жизни, — я усмехнулся и нажал на спусковой крючок.

* * *

В несессере был парик с прической а-ля Сид Вишес и рубашка The Ramones. Я мгновенно изменил внешность и спустился на лифте прямо в паркинг, чтобы не встретить охранников у главного входа. А конференц-зал закрыл на ключ, найденный в кармане Карзини.

Я предполагал, что пройдет полчаса, прежде чем кто-то войдет в этот зал и поднимет власти по тревоге. За три-четыре часа полиция по памяти свидетелей нарисует мой портрет. Его будут рассылать телефаксом по нью-йоркским отелям, но в 1985 году это была относительно новая техника, поэтому рассылка длилась достаточно долго, а картинка была не очень хорошего качества. Для работы же я всегда выбирал аватар — кошмар для полицейского художника: рост средний, лицо среднее, одет в серый костюм, с волосами, зачесанными в неинтересный пробор.

Вдобавок в ВТЦ у меня на лице были неоптические очки в толстой оправе, меняющие овал лица. Риск, что по такому портрету меня опознают нипы в регистрации отеля, нулевой. В реальном Нью-Йорке 1985 года преступник с такой внешностью имел бы в своем распоряжении как минимум несколько дней спокойствия. Я же должен был продержаться в своем номере только до восьми утра.

Меня опять ждала долгая поездка по Бродвею на Верхний Вест-Сайд и Вашингтон-Хайтс. Сеньор Фернандес очень любезно меня приветствовал и позволил сложить необходимые аксессуары в тайник, после чего опять спрятал ключ в шкафчике с фотографией Папы. Мне оставалось вернуться в отель и скоротать ночь за просмотром телевизора. Как всегда после удачной операции.

После пробуждения уже в реальном Лас-Вегасе крупье, которого я не знал, вручил мне кучу жетонов. В благодарность я отвалил ему щедрые чаевые. Другие гости приветствовали это аплодисментами. Бывшей невесты Хикса среди них не было.

Меня с детства мучил страх, что я мог бы оказаться в «филдикиане», поэтому больше, чем выигрышем, я интересовался своим «лемианом». Наконец я разорвал конверт и вынул содержимое.

На меня смотрел Николай Коперник, а надпись на обороте уверяла, что БИЛЕТЫ ПОЛЬСКОГО НАРОДНОГО БАНКА ЯВЛЯЮТСЯ ЗАКОННЫМ ПЛАТЕЖНЫМ СРЕДСТВОМ В ПОЛЬШЕ. Старые коммунистические банкноты, которые вышли из обращения на переломе столетий. Никогда не забуду, как выглядели первые деньги, которые я заработал в своей жизни.

Вне всякого сомнения, я был в реале.

Рафал Косик

ТЕЛЕФОН

(пер. Кирилла Плешкова)

Телепередачу прервали, и теперь на экране крутилась видеозапись, видимо снятая на мобильный телефон: самолет снижается над лесом, касаясь крыльями верхушек деревьев, и сперва кажется, будто так и должно быть, что он мягко опустится на эти деревья. Он напоминает бумажный самолетик, сделанный умелым мальчишкой, хорошо уравновешенный, который медленно планирует над диваном, столом и мягко приземляется на пушистом ковре перед телевизором. Пассажирский самолет, однако, весит свыше тридцати тонн. Через несколько секунд зелень поглощает фюзеляж, но кажется, что все-таки ничего страшного не случилось, и он упал на огромный ковер, а пассажиры сейчас расстегнут ремни и скатятся по надувным трапам, словно на воскресном празднике перед торговым центром. И тут в ста, может в двухстах, метрах дальше появляется шар из огня и дыма.

Кинга поглядывала на экран маленького телевизора в кухне, готовя мясо на жаркое для Ромека. Одновременно смотреть телевизор и резать мясо — плохая привычка, так и порезаться недолго. Она прекрасно об этом знала, но привычка была сильнее. Ромек должен был вернуться через пару часов, а после продолжавшейся несколько дней конференции он всегда был голоден, заявляя, что гостиничная еда ему не по вкусу.

Марысю, вернувшуюся несколько минут назад из кино, катастрофа не слишком взволновала. Бросив взгляд на телевизор, она спросила, сколько человек погибло. Этого еще никто не знал, да и откуда? Девочке-подростку, воспитанной на Ютюбе и фильмах, требовалось больше стимулов. Интерес у нее снова появится, когда покажут взрыв с другого ракурса, а еще лучше — место катастрофы вблизи. Пока других записей не было. Катастрофа случилась меньше часа назад, и в прямом эфире был виден только дым над лесом. В студии появились двое экспертов, которые тоже ничего не знали. Они начали обсуждать историю авиакатастроф, в чем тоже не было ничего занимательного.

Марыся покопалась в холодильнике, заполненном сегодняшними покупками, и выбрала бутылку колы. Кинга уже открыла рот, чтобы сказать, что запрещает ей пить эту дрянь, но сообразила, что это глупо — ведь она сама эту колу покупает. Взглянув на дочь, она заметила нечто странное.

— Посмотри на меня, — попросила она, откладывая нож.

Марыся неохотно повернулась и скорчила физиономию в стиле «отстань от меня». Сегодня на ней были чересчур обтягивающие черные джинсы и кроссовки, а волосы будто слегка приподняты и закреплены гелем. Приглядевшись, Кинга поняла, что не так.

— Накрасилась?

— И что? Ты тоже красишься.

— Мне тридцать шесть лет. И я не крашусь так, как ты.

Марыся посмотрела на мать взглядом, от которого та почувствовала себя шестидесятилетней, вышла из кухни и заперлась в своей комнате, чтобы тупо сидеть, красить ногти или делать еще что-нибудь крайне для нее важное, что Кинга считала пустой тратой времени. Похоже, дочь дрейфовала в сторону стиля «эмо», и матери это не нравилось. Как и многое другое, например то, что Марыся делала уроки перед телевизором, хотя следовало радоваться, что дочь вообще выполняет домашние задания. Ее саму раздражало, когда приходилось заниматься чем-то монотонным, не имея возможности отвлечься. Потому и телевизор на кухне.

Вот именно — она просто тупо смотрит и даже не пытается связать воедино факты, которые приятно щекочут мозг, отказывающийся их анализировать. Ромек должен был возвращаться самолетом, который в это время, половине пятого, наверняка вылетел из Хитроу, но ведь в Окенце он не сядет — варшавский аэропорт будет закрыт минимум несколько часов, о чем сообщала бегущая строка под говорящими головами на экране. Самолеты направят в другие крупные аэропорты. Значит, с совместным ужином можно распрощаться. Поезд из Гданьска идет несколько часов, будто Гданьск находился за полярным кругом. Из Кракова быстрее, но до полуночи и оттуда не добраться. От внезапного разочарования ей захотелось швырнуть нож на стол.

В последнее время у них редко находилось время друг для друга. Ромек много работал, допоздна сидел в институте и часто уезжал в командировки. Но, когда он возвращался, остаток дня всегда посвящал Кинге и Марысе. Единственная радость — сегодня суббота. Не будет же он работать в воскресенье? Нет, наверняка нет. После конференции ему должны дать отдохнуть хотя бы в выходные. Собственно, какая разница, будет мясо мариноваться три часа или сутки и три часа? Даже лучше, если дольше. Так что жаркое они съедят завтра и проведут вместе воскресенье.

Из комнаты Марыси донеслись звуки песни, которую Кинга не могла узнать. Может, и хорошо, что следующее поколение бунтует. Если бы она слушала свою покойную мать и соглашалась с ее вкусами, носила бы юбки до лодыжек и серые свитера, застегивавшиеся на большие пуговицы из напоминающего жемчужную массу пластика.

Бросив последний кусок мяса в пахнущий вином и тимьяном маринад, она поставила миску в холодильник, затем достала телефон и взглянула на дисплей, на котором полтора десятка иконок издевались над ее беспомощностью перед современными технологиями. Голубой пульсирующий конвертик наверняка открывал сообщения. Она нажала на него.

Я пытался звонить, но ты не отвечала. Сейчас сажусь в самолет. Приготовишь что-нибудь вкусненькое на ужин?

Значит, он уже в самолете. Телефон этот был у нее всего несколько дней, и она в нем еще не разобралась. В нем было всего больше, чем в предыдущем. Глаза разбегались от разноцветных иконок, каждая из которых сообщала о чем-то важном. Как тут проверить пропущенные звонки? Она убрала звук на телефоне, когда сидела в парикмахерской, но это было почти три часа назад. Потом она снова включила звук. Кажется.

Кинга таращилась на дисплей, пытаясь разгадать тайну регулирования громкости звонка. Решив не просить дочь о помощи, набрала свой номер со стационарного. Телефон зазвонил — значит, все в порядке. Она просто не услышала звонок в автомобиле или когда включала стиральную машину.

По телевизору представитель какой-то авиакомпании говорил, что самолеты пока будут направлены в другие города.

— Но в какие? — спросила она вслух. — Я и так знаю, что никого не высадят с парашютами.

Может, пригонят автобус и привезут их прямо из аэропорта. Может, самолет приземлится где-нибудь недалеко, например, в Лодзи, откуда вечером ехать до Варшавы два часа. Есть ли в Лодзи аэропорт? Должен быть, это большой город. Кинга достала из сумки ноутбук и запустила браузер. Сайт загружался с черепашьей скоростью. Вздохнув, она подошла к закрытой двери комнаты Марыси и постучала, а когда ответа не последовала, нажала на ручку.

— Что ты делаешь с Интернетом?

— Качаю, — дочь неприязненно взглянула на нее из-за клавиатуры.

— Что качаешь? Фильмы? Игры? Музыку? Того и гляди, докачаешься, что полиция нами заинтересуется.

— А ты купишь мне диск за восемьдесят злотых?

— За восемьдесят?.. Неважно, — она замахала руками. — Выключи, мне нужно кое-что проверить.

Марыся скорчила мину обиженной аристократки и пару раз кликнула мышкой.

Кинга закрыла дверь и вернулась в кухню, зная, что через несколько месяцев будет еще хуже.

Введя в поисковике «катастрофа Окенце другие аэропорты», она получила уйму информационного мусора, потому что написать о катастрофе хотел каждый, даже портал садовников. Сейчас… какой компанией он собирался лететь? Наверняка он об этом говорил, она даже помнила, что билеты лежали в синем футляре. Нет, там был логотип бюро путешествий.

Кинга зашла на сайт аэропорта, где висела лишь информация о неизвестной судьбе самолета. Неизвестной… ничего себе! Она еще несколько минут кликала по сайтам крупнейших авиакомпаний, но не нашла ничего конкретного, за исключением того, что в Лодзи нет аэропорта, а ближайший находится в Быдгоще. Маловероятно, что он мог принять все самолеты, собиравшиеся сесть в Варшаве. Ничего не поделаешь — Ромек позвонит, когда приземлится. Лишь бы не в Щецине, откуда до Варшавы ехать восемь часов.

У нее было пять непрочитанных электронных писем — многовато для субботы. Кинга сделала ошибку, дав начальнице личный адрес. Похоже, эта баба не знает, что такое свободное время. Однако она вежливо ответила, хотя и потеряла из-за этого частичку самоуважения. Было письмо и от Ромека:

Напомни, чтобы я научил тебя пользоваться новым телефоном, поскольку ты не отвечаешь и не перезваниваешь, на СМС тоже не ответила. Возвращаюсь раньше, так что, если все сложится хорошо, буду дома еще до шести. Заканчиваю — уже открывают гейт. Целую.

Кинга улыбнулась. Может, Ромек доберется настолько рано, что ужин не придется откладывать на завтра. При свечах будет даже приятнее. Она бросила взгляд на время отправления письма — час с минутами. Значит, он может уже где-то садиться, раз в Варшаву по плану должен был прибыть почти час назад.

И вдруг она перестала улыбаться.

Он надеялся, что все, что могло взорваться, уже взорвалось. Повсюду, насколько хватало глаз, в лесу пылали хаотично разбросанные костры. Пробираясь через кусты, он раз за разом повторял про себя, что мокрая подстилка так просто не займется — вчера прошел дождь, — и шел дальше. За этот риск ему заплатят, и притом немало.

Едва получив СМС, он встал и вышел с дня рождения собственной матери, еще до того как та успела задуть свечи на торте с надписью «60». Поцеловав ее в лоб, он сказал, что у него очень важное дело. На дорогу из Повислья до Кабат, несмотря на пробки, ушло меньше четверти часа. Мотоцикл «Эндуро» был быстрее, чем тяжелые машины пожарных и «скорой». Единственное, что ограничивало скорость, — законы физики и инстинкт самосохранения. Крышка маленького багажника с закрепленным на ней номером иногда случайно открывалась и могла всю дорогу болтаться, заслоняя номер. Такое происходило при случайном нажатии небольшого рычажка у руля.

В нос бил запах резины, авиационного бензина и каких-то других веществ, хотя в трехстах метрах черным столбом в небо поднимался черный дым. Подъехав так близко, как было возможно, не повредив мотоцикл, Марек поставил машину между двумя толстыми стволами, срезанными на высоте в полтора десятка метров, и отметил на GPS его положение, что было крайне важно — секунда сейчас позволяла сэкономить час после. Дальнейший путь он проделал бегом, сжимая в руке тяжелый «Никон». В рюкзак он упаковал еще восемь кило аппаратуры, но благодаря подогнанным ремням на бедрах и груди почти не чувствовал веса. Рюкзак у него был лучше, чем у коммандосов в Афганистане.

Он перепрыгивал через поваленные деревья. Здесь уже ничто не выступало над землей больше чем на метр или два. Приходилось следить, чтобы не зацепиться за края искореженных и порванных, словно бумага, кусков металла. Включив аппарат в режиме видео, Марек держал его за направленный вперед объектив, чтобы заснять любую неожиданность. Вторая маленькая камера торчала из кармана жилета — ее он включил еще до того, как сесть на мотоцикл.

Дальше обломков стало больше, и бежать он уже не мог. Впрочем, затаптывать следы ему не хотелось. Среди поломанных деревьев лежали вонзившиеся в землю внутренности самолета, которые он не мог опознать. Лишь увидев первый чемодан, почти неповрежденный, он переключил аппарат в режим фото. Попеременно делая снимки и записывая короткие ролики, он продолжал идти в сторону гудящего костра, перешагнув фрагмент голубого кресла, потом еще несколько чемоданов. Он знал, что увидит дальше, но старался об этом не думать, воспринимая себя как придаток к аппарату, документирующему ближайшее окружение. Свернувшееся в восьмерку большое колесо — щелк. Фрагмент ноутбука — щелк. Развалившийся чемодан с обгоревшим дамским свитером — щелк. Рука — щелк. Обугленное тело, кажется детское, — щелк. Аппарат, подсоединенный к бронированному ноутбуку в рюкзаке, отправлял все это непрерывным потоком нулей и единиц прямо на редакционный сервер.

Из транса его вывел жар. В пятидесяти или ста метрах впереди, в море пламени плавился металл. Марек записал пятисекундный ролик, который через десять минут увидят несколько миллионов зрителей, а в течение следующих суток — несколько сотен миллионов. Повернувшись, он пошел другой дорогой, механически находя интересные объекты и щелкая затвором. Потом — перерыв на короткую панораму или мелькающую среди деревьев пожарную машину.

Там! Кажется, что-то шевелилось. Словно рука или куст. Нет, это облачко дыма, висящее над чем-то, что наверняка будет очень долго тлеть. Щелчок — и три секунды записи. Двигатель с фантастически искореженными трубками, еще дымящийся и потрескивающий умирающим механизмом, — щелк. Ботинок, стоящий полностью прямо, будто кто-то поставил его ради шутки — щелк.

Он бродил среди костров и груд обломков, пока не появились первые спасатели. От дыма и жара кружилась голова. Выйдя за пробитую самолетом в лесу полосу, Марек сделал еще несколько снимков. Наконец, измученный и ошеломленный, оперся о шершавую кору, и его стошнило маминым бульоном и варениками.

Крепко зажмурившись, он усилием воли выбросил из головы то, что видел за последние пятнадцать минут. За это ему тоже заплатят.

Кинга расхаживала по кухне, покусывая ногти. Телефон Ромека не отвечал, но это ничего не значило: если он полетел тем самолетом, которым собирался лететь, ответить не сможет, поскольку находится на борту и пробудет там еще какое-то время. Аэропорт ведь закрыт, и приземляться им придется где-то еще.

Но он написал в час с минутами, что садится в самолет.

Красная полоска внизу телеэкрана не оставляла сомнений, что речь идет о самолете, вылетевшем из Хитроу в тринадцать тридцать пять. Стоп, там другой часовой пояс… Нужно добавить час или отнять? Нет, написали, что по польскому времени. А время отправки электронного письма? Какое время там показывается? Летнее или зимнее? Она вспомнила, что однажды у нее сбилось время в компьютере, и все письма, которые она отправляла, появлялись у адресатов с датой от тысяча девятьсот девяносто девятого года. Значит…

— Пойду к Мариушу.

Вздрогнув от голоса дочери, Кинга посмотрела на нее отсутствующим взглядом.

— Ты только что была с ним в кино… — заметила она.

— Он пошел домой ужинать. А теперь мы идем гулять перед домом.

— Ужинать… — Кинга взглянула на мокрую доску и нож. — Я собиралась приготовить ужин…

Марыся испытующе посмотрела на мать.

— Что случилось? — осторожно спросила она.

— Нет-нет, ничего. Иди погуляй перед домом, только не возвращайся поздно.

— И не болтайся по улицам.

— Что?..

— Обычно ты говоришь, чтобы я не болталась по улицам. Ты хорошо себя чувствуешь? Точно не хочешь, чтобы я осталась?

Кинга энергично покачала головой, поцеловала дочь и проводила ее до дверей.

— Погоди, — сказала она, стоя на пороге. — Когда отправляешь письмо с компьютера, какая дата отобразится у получателя?

— Если используешь почтовую программу, дата, которая установлена у тебя в компьютере. Но если через веб-мейл, время на компьютере не имеет значения, важно то, что на сервере. А что? Хочешь кого-то обмануть?

— Нет, я просто так спросила… Иди.

Закрыв дверь, Кинга оперлась о нее спиной. Ничего не понять. Другой часовой пояс, летнее время, веб-мейл… Слишком сложно, ничего определенного не узнаешь. Забота дочери приободрила, но ей не хотелось, чтобы та переживала вместе с ней. Может, ничего не случилось, и он полетел другим самолетом. В конце концов, из Лондона до Варшавы много рейсов.

Вернувшись в кухню, она проверила рейсы Лондон−Варшава. Был один, в двенадцать тридцать пять, следующий — только после двух. Но по какому времени? За сколько минут до вылета открывают гейт? Нет, никакого толку.

По телевизору показывали новые ролики с места катастрофы. Кто-то шел с камерой по изрытой земле, усеянной обломками самолета и поваленными деревьями.

Ей не хотелось этого делать, поскольку это выглядело как признание, что Ромек мог быть в том самолете, но знать все-таки было нужно. Кинга набрала номер информационной линии, который сообщался внизу телеэкрана.

Пусть теперь у него даже конфискуют аппаратуру — большая часть материалов пошла, остальное наверняка уйдет за несколько минут. Сперва фотографии, поскольку они легче, потом видео.

Сидя под деревом возле мотоцикла, Марек просматривал плоды последних тридцати минут. Впечатляющий материал. Возможно, стоило вернуться и доснять еще, но там уже полно пожарных, полиции, спасателей и прочих спецслужб. Он решил немного отдохнуть, а минут через пятнадцать снять еще что-нибудь. Ноги были словно ватные.

Откусывая кусочки от энергетического батончика, он помечал некоторые снимки как личные, не для общего пользования — в основном, те, на которых можно было опознать лица. Нескольких пассажиров выбросило из самолета до взрыва. Когда-то он делал фотографии известной певицы, которая разбилась на своей спортивной машине вместе с другом, а может любовником. Оба погибли, когда автомобиль врезался в опору виадука. На ней не было трусиков. Все фотографии, на которых это было видно, он оставил себе. Дело не в каких-то высоких чувствах или непонятных моральных принципах — он просто не хотел лишних проблем, к тому же для него это была страховка на «черный день». Если бы его всерьез прижало, он мог бы спихнуть эти снимки бульварной прессе за вполне конкретные деньги.

Покончив с батончиком, Марек взглянул на поле смерти, тянувшееся от того места, где он сидел, до пылающего в трехстах метрах пламени. «Интересно, — подумал он, — мог ли кто-то выжить? Может, в носовой части, которая лежала дальше, за адской огненной стеной? Вдруг нос самолета не пострадал? Туда он не ходил — там уже были другие. Нельзя получить все сразу. А снимки он и так сделал самые лучшие, поскольку добрался сюда первым. Именно за это ему хорошо платили.

Вокруг бродили пожарные. Он им не мешал, удачно выбрав укрытие. Во всеобщей суматохе никто и не думал его прогонять. Впрочем, он все равно не позволил бы этого сделать. Умение влезть туда, где его не хотели видеть, было частью его профессии.

— Марек Зембала? — послышалось с другой стороны.

Повернувшись, он узнал инспектора Закшевского. Они уже несколько раз встречались в подобных обстоятельствах, и полицейский каждый раз давал понять Мареку, как ему отвратительна работа, которой тот занимается.

— Пикник на месте трагедии устраиваешь?

— По лесу всем разрешено ходить, — развел руками фотограф. — Охраняемые растения я не рву.

— Ты был тут первым. Уверен, даже не подумал о том, чтобы кому-то помочь.

— Репортер не затем едет на место катастрофы, чтобы помогать, — спокойно ответил Марек. — Он едет для того, чтобы документировать. При этом должен оставаться беспристрастным и нейтральным.

— Закон выше твоего катехизиса, — полицейский презрительно взглянул на него и отвернулся, бросив через плечо: — Рано или поздно доиграешься.

Марек знал, что сейчас наверняка не доиграется. Завтра, может послезавтра, они сами к нему явятся за материалами для следствия. Закон позволяет конфисковать любой материал и не платить за это, так что он позаботился, чтобы ничего не лежало на незашифрованном диске. Если захотят забрать его работу даром — получат нечто, чего не смогут прочесть. Он предложит им доступную, низкую цену. А материалы им потребуются, поскольку уже сейчас толпы затаптывают следы, которые он подробно заснял на фото и видео.

Встав, Марек надел рюкзак и направился в сторону дымящегося хаоса. Одна мысль не давала ему покоя: когда час назад он вскакивал на мотоцикл, самолет был еще в воздухе, в километре отсюда. Интересно, кто позвонил на горячую линию за минуту до катастрофы?

Она звонила и звонила, но все время было занято. Зачем сообщать номер, если он все равно занят?! Туда сейчас наверняка звонит тысяча человек. Почему номер один?

Соединиться удалось раза с тридцатого. Женский голос в трубке звучал холодно и профессионально:

— Чем могу помочь?

— Роман Беднаж. Это мой муж. Он должен был сегодня… он мог быть в том самолете.

Зашелестела бумага.

— Я его тут не вижу. Мы еще составляем список.

— Как это — составляете?! Не знаете, кто сел в самолет?

— В данный момент ничем не могу вам помочь.

— Проверьте еще раз. Я должна быть уверена, что его там не было.

— Прошу прощения. Другие ждут.

— А список пассажиров следующего самолета проверить можете?

— У меня нет такого списка.

— Запишите мой номер, — она сообщила номер, чудом его вспомнив.

— Хорошо, мы вам перезвоним. А теперь прошу прощения, — в трубке послышались гудки.

Немного послушав прерывистый сигнал, Кинга положила трубку и закрыла лицо руками. Они составляют список. Что значит «составляют список»? У них же есть компьютеры, они могут получить этот список в два клика…

Она достала из сумки блокнот. Надо позвонить Зигмунту, шефу Ромека. Он должен знать, каким самолетом тот планировал лететь.

— Привет, это Кинга. Кинга Беднаж, жена Ромека. Мы познакомились на том гриле…

— Да-да, помню.

— Я про Ромека. Не знаю, каким рейсом… — Она замолчала.

На мгновение наступила тишина.

— Боже… я не знал… Такими вопросами занимается Аня, наша секретарша. Я позвоню ей и спрошу. Сейчас перезвоню.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Судя по тому, что говорил Ромек, шеф — человек порядочный. Похоже, он действительно встревожился, и вовсе не из-за того, что может потерять ценного сотрудника.

Кинга расхаживала туда-сюда, стараясь не отходить далеко от телефона — нового, который ей подарил Ромек несколько дней назад. На нем точно не выключен звук? Нет, не выключен. А если и выключен, загорится дисплей, и она в любом случае увидит звонок.

Когда телефон зазвонил, она едва не раздавила его в руке.

— Да?..

— Она не знает. Говорит, Ромек сам покупал билет. Он всегда так делает. По сути, фирме все равно. Послушай… мы тебя не бросим. Можешь рассчитывать на нашу помощь.

— Мне пока не нужна помощь! — почти закричала она. — Я не уверена, что он был в том самолете. Он собирался лететь другим рейсом.

— Нет… то есть… Нет, я не это имел в виду, — в трубке послышалось нервное сопение. — Просто позвони, как… как только Ромек объявится, или…

— Спасибо, — с трудом проговорила Кинга, нажимая кнопку с красной трубкой. Что ей может понадобиться? Кто-то, кто заменит лампочку, прикрутит вешалку, убьет паука? Нет, помощь ей не нужна.

Кинга положила телефон, чувствуя, что еще немного — и она действительно его раздавила бы. Болели пальцы. Она знала, что ей сейчас нужно. Только одно могло помочь — что угодно, лишь бы покрепче. «Джонни Уокер» стоял на краю полки. Отвернув пробку, она налила полстакана, не заботясь о том, что до этого пила из него молоко. У нее мелькнула мысль, что, может быть, придется куда-то поехать, что-то решить. Может, не стоит… Она влила в горло три больших глотка, когда резко распахнулась входная дверь, которую она забыла закрыть полчаса назад.

На пороге стояла Марыся, бледная и перепуганная.

— Он был там? — не то сказала, не то спросила она. — Папа был в том самолете?

Кинга покачала головой:

— Нет… не знаю… Он собирался возвращаться позже. Не знаю.

— Почему ты ничего не сказала?

— Никто ничего не знает. У них еще нет списка пассажиров. Папа должен был возвращаться более поздним рейсом, так что… может быть…

В дверях позади Марыси появился Мариуш, ее друг, а может, парень. Он был еще больше похож на эмо, чем она. Кинга незаметно спрятала виски.

— Поеду в аэропорт, — заявила она. — Там наверняка больше знают. В самолете его не было. Почти наверняка не было, но я должна убедиться.

— Я с тобой, — сказала Марыся.

— Нет, ты останешься дома, — она показала на телефон на стене. — Папа может позвонить на городской.

— Я займусь Марысей, — пообещал Мариуш. — Подожду с ней, пока вы не вернетесь.

Парнишка с худенькими плечами и в узких брюках с болтающейся мотней, по мнению Кинги, никак не мог быть привлекателен, но у Марыси явно иной вкус. Неважно. Сейчас ее не волновало, как Мариуш будет утешать ее дочь. Не волновало ничего, кроме списка пассажиров рейса номер 346. Бросив в сумку блокнот, мобильник и ноутбук, она крепко обняла дочь и вышла.

Присутствие виски в крови она почувствовала на Лазенковском мосту. Удар оказался чересчур неожиданным, и следующее, что она помнила, — как выходила из «шкоды» возле терминала А в Окенце. Одно колесо стояло на тротуаре, бампер почти касался мусорной урны. С размаху захлопнув дверцу и не тратя время на запирание машины или включение сигнализации, Кинга вошла в зал. Где находится стойка информации, можно было не сомневаться — там собралась целая толпа. Две женщины за стойкой явно не справлялись. Судя по недовольству людей и громким дискуссиям, список пассажиров так и не появился.

Кинга почти сразу отказалась от попыток пробиться к стойке информации — впрочем, она и без того знала, что выяснить ничего не удастся. По каким-то таинственным причинам список еще оставался недоступен. У нее закружилась голова. Она оперлась о колонну, и тут кто-то схватил ее за плечо.

— Я видел, как вы приехали, — сказал молоденький толстощекий полицейский. — Могу вызвать дорожный патруль с алкотестером. Впрочем, я и без него чувствую, что вы выпили.

— И что, хотите задержать меня за то, что я опираюсь на колонну? — ответила она.

У нее не было сил спорить. Ее постепенно охватывало безразличие.

— Вы могли кого-нибудь задавить.

— В том самолете был мой муж. Проверю список, чтобы окончательно убедиться, а потом можете сажать меня под замок. Но только после того, как проверю. Пожалуйста…

Полицейский подвигал челюстью, будто жуя резинку. Вид у него был такой, словно внутри него происходила мучительная борьба с собой.

— Послушайте, — он до боли стиснул ее плечо. — Я сделаю вид, будто ничего не заметил. Но машина останется здесь до завтра. Вам придется вернуться на такси.

Она кивнула, но он продолжал ее держать. Закрыв глаза, она с силой тряхнула головой и почувствовала, как полицейский ее отпускает.

— Там нельзя парковаться, — услышала она. — У меня дежурство до четырех утра. Я передам сменщику. Не пейте больше и заберите машину до полудня.

— Заберу, — пообещала она, тотчас же об этом забыв.

— Сочувствую… — бросил полицейский и отошел, словно не желая удостоверяться, сдержит ли отчаявшаяся пьяная женщина свое обещание.

Впрочем, сейчас она все равно не сумела бы повернуть ключ или включить первую передачу. Вздохнув, она посмотрела на толпу.

— Есть новости? — спросила, ни к кому конкретно не обращаясь.

— У них нет списка фамилий, — ответил пожилой мужчина в твидовом пиджаке. — В век Интернета, черт побери!

— Скандал! — орала какая-то баба из глубины толпы.

Женщины за стойкой, похоже, мечтали, как бы телепортироваться отсюда куда подальше. Репортер в зеленом жилете с сотней карманов щелкал фотоаппаратом, будто расстреливая демонстрацию. Судя по лицам людей, еще немного — и они бы на него бросились. Кинга только теперь почувствовала, сколько выпила на пустой желудок. Подойдя к автомату с кофе, она долго таращилась на меню, не понимая, что нужно сделать. В конце концов сумев купить двойной эспрессо, она подошла со стаканчиком к рядам кресел и села.

Прихлебывая маленькими глоточками горячий кофе, она чувствовала, что сейчас заснет или лишится чувств. Достав телефон, в сотый раз набрала номер Ромека. На этот раз послышался сигнал вызова, и одновременно раздалась мелодия, которую Ромек поставил в качестве звонка — та самая, что насвистывала переодетая в медсестру Дэрил Ханна в «Убить Билла». Кинга подняла глаза, ища источник звука. Поблизости стоял только репортер, обшаривавший карманы своего жилета. Достав телефон, он быстро нажал кнопку отбоя, и в то же мгновение Кинга услышала в трубке другой сигнал.

Кофе обжигал рот, но она влила в себя все содержимое стаканчика, а затем, встав, подошла к репортеру и схватила его за лямку рюкзака. Тот с удивлением посмотрел на нее и попытался вырваться.

— Откуда у тебя этот телефон? — спросила она.

— Пусти, — он потянулся к ее руке, но она изо всех сил сжала пальцы. — Пусти или вывихну запястье, — грозно предупредил он.

— Не пущу, пока не скажешь, откуда у тебя этот телефон. Если меня ударишь, тебя схватят еще до того, как успеешь добежать до дверей.

Марек огляделся. Неподалеку прохаживались минимум шесть полицейских.

— Хорошо, сядем.

— Нет. Говори немедленно.

Репортер набрал в грудь воздуха и решил, что лгать нет смысла:

— Я фоторепортер. Первым оказался на месте катастрофы. И нашел там этот телефон. Он не пострадал и весь блестел, словно катастрофа его не коснулась. И я взял его, чтобы посмотреть, нет ли на нем записи последних минут.

— Почему ты не отдал его полицейским… не знаю… пожарным?

— Они сразу залили все пеной и затоптали следы. Проверю, что в этом телефоне, и отдам им. Или тебе.

— Он принадлежал… принадлежит моему мужу. Я не знаю, летел ли он в том самолете.

— Теперь, надо полагать, знаешь.

Эти слова больно ударили Кингу. Отпустив репортера, она уставилась в пол, не в силах избавиться от абсурдной, но заманчивой мысли лечь и свернуться калачиком.

— Он должен был лететь на два часа позже, — тихо сказала она. — Но в последний момент передумал. Побыстрее закончил свои дела и переоформил билет. Отдай телефон.

— Мне очень жаль, что так вышло с твоим мужем, но у меня работа. Отдам, как только проверю, что там записано.

— Это не твой телефон.

— И не твой. Если сейчас начнешь кричать, мы оба не узнаем, что там записано. Его заберут, конфискуют, и он на многие годы попадет в архив.

Кинга чувствовала, как сквозь невидимые отверстия из нее медленно вытекает энергия.

— Тогда проверим прямо сейчас, — едва слышно проговорила она.

Прежде чем репортер успел ответить, зазвонил телефон у нее в сумочке. Наверняка Марыся. Она посмотрела на дисплей — неизвестный номер. Кинга нажала кнопку ответа, готовая разразиться всеми известными ей ругательствами, если это опять реклама постельного белья или посуды, что регулярно случалось уже несколько недель.

— Привет, милая. Это я, — сказал Ромек. — Извини, что не позвонил раньше.

Кинга сидела по-турецки на полу и плакала, прижимая телефон ко лбу.

— Он жив, — повторяла она. — Жив. Жив. Жив.

Набрав номер Марыси, она пять раз повторила «он жив», не в силах произнести ничего больше. Пообещав, что скоро вернется, она отключилась.

— Жив… — Марек обдумывал возможность покинуть зал прилетов терминала А с безопасно спрятанным в кармане найденным телефоном, но инстинкт подсказывал, что ему подвернулась интересная история. Интересная и неоднозначная. — Если так, откуда взялся его телефон на месте катастрофы?

— Вывалился во время удара, — Кинга подняла голову. — Потом он выбрался из разбитого самолета и не нашел телефон. Потому и звонил с другого.

— Я был там, — Марек помог ей встать. — Там нет никакого разбитого самолета. Только разбросанные обгоревшие обломки. Там никто не мог выжить. Самолет шел на посадку со скоростью триста километров в час. Фюзеляж разорвало деревьями. Никто не смог бы остаться в живых. Это невозможно.

— Значит… кто-то украл у него телефон в Хитроу. Телефон и билет. И Ромек теперь звонил с другого.

— Он сказал, где он?

Она покачала головой:

— Он спешил, не мог долго разговаривать.

— Куда спешил?

— Не знаю. Может, на поезд. Наверное, он приземлился где-то в другом месте.

— В каком?

— Он не сказал. Ему нужно было заканчивать разговор. У тебя есть машина? — Кинга с надеждой посмотрела на Марека. — Знаешь, где это? Отвези меня туда.

Марек вздохнул и огляделся по сторонам, раздумывая, попытаться выкрутиться или все-таки проверить след. Вряд ли он многим рисковал.

— Там не на что смотреть.

— Он… — Кинга сжала пальцами его жилет. — Может, Ромек все еще там. Он не сказал, где он. Если он не приземлился в другом месте… У него был странный голос, как будто… ошеломленный. Ты же нашел его телефон там. Может, он звонил с чьего-то аппарата. Может, он где-то лежит. Может, ранен и не знает, что происходит.

— Там с полтысячи людей… — Марек покачал головой. — Спасателей. Его нашли бы, они свое дело знают. Для этого… для этого они там и есть…

Кинга смотрела ему прямо в глаза:

— Отвези меня туда!

Первым желанием было разжать ее пальцы, оттолкнуть и просто уйти. Проблемы были ему ни к чему. Но вместо этого он сказал:

— Мотоцикл стоит на парковке.

Вечер сменялся ночью. Марек теперь ехал по правилам, не считая, естественно, отсутствия шлема у пассажирки. Впрочем, вероятность встретить патруль на боковых дорогах была минимальна. Пользуясь GPS с подробной военной картой, он добрался до окрестностей места катастрофы по дорожке, слишком узкой для автомобилей. Последние сто метров проехал с выключенными фарами. Они слезли с мотоцикла, и Марек затолкал его в кусты.

Среди деревьев на большой площади горел яркий свет, словно там стоял длинный пассажирский поезд. Они молча двинулись в ту сторону и, пройдя под полицейской лентой, остановились в нескольких десятках метров от выкорчеванной самолетом полосы. Пламя уже погасили, а территорию освещали полтора десятка установленных на мачтах мощных прожекторов. Среди обломков бродили несколько десятков человек; они обшаривали землю и фотографировали. О том, что когда-то это был самолет, свидетельствовала лишь часть фюзеляжа длиной в несколько метров, разорванная по линии иллюминаторов.

— Никто не мог там выжить, — тихо проговорил Марек. — Если ты действительно полчаса назад разговаривала со своим мужем, он наверняка не летел в этом самолете. Посмотрим, — он достал из кармана телефон и коснулся экрана. Появилось окно с мигающим курсором. — Пароль… Как я понимаю, ты его не знаешь?

Кинга покачала головой.

— Это служебный телефон. Ромек — компьютерщик, у него пунктик насчет безопасности данных.

— Потом подключу телефон к компьютеру. Может, удастся что-нибудь вытащить.

В самом сердце катастрофы стояла палатка-иглу из серой пленки, к которой вел сделанный из такой же пленки короткий туннель. Лишь когда изнутри вышел человек в комбинезоне химзащиты, удалось оценить размеры конструкции — в самой высокой точке высота палатки составляла около семи метров.

Кинга едва не подпрыгнула, когда в ее сумочке зазвонил телефон, и начала нервно в ней копаться. Мареку хотелось ее придушить. Если бы не шум работающих агрегатов и крики спасателей, их наверняка кто-нибудь услышал бы.

— Ромек?! — бросила она в трубку.

— Я звоню из аэропорта, — ответил женский голос. — Вы оставляли номер. Имя Роман Беднаж есть в списке пассажиров рейса триста сорок шесть. Это подтвержденная информация.

Кинга почувствовала, что ее ударила невидимая волна.

— Может, он не сел в самолет…

— Это список пассажиров, поднявшихся на борт. Мне действительно очень жаль. Запишите номер психолога, который…

— Спасибо… — выдавила она и разъединилась. — Говорят, он был на борту, — тихо сказала она, глядя на репортера. — Будто это подтверждено.

Марек не знал, что ответить. У него не было желания становиться утешителем молодой вдовы: он был почти уверен, что она — вдова, но пока не допускает такой мысли.

— Список проверяют при входе на гейт, — и все-таки он ее утешал. — Теоретически он мог пройти гейт и не подняться на борт. Теоретически. Раз ты утверждаешь, что он звонил…

— Мне нужно посмотреть вблизи.

Кинга направилась в сторону огней, но он схватил ее за локоть:

— Тебя арестуют. Ты хотела увидеть место катастрофы — и увидела. Этого достаточно. Поехали, пока нас не заметили. Если он звонил… значит, жив.

— Это полевой госпиталь, палатка для раненых. Значит, кто-то все-таки выжил.

Она пыталась высвободиться, но репортер продолжал ее удерживать.

— Подумай головой, — предложил он. — Мы в Варшаве, а не в джунглях. Зачем нужен полевой госпиталь, если поблизости есть несколько нормальных больниц? Это скорее палатка для трупов, а может, там складывают вещи жертв. Я отвезу тебя домой.

— Хорошо, только отдай телефон.

— Послушай, — он поспешно искал веские аргументы. — Я был здесь первым. Такая у меня профессия. Я добрался сюда через пятнадцать минут после катастрофы. У меня есть получасовая видеозапись и несколько сотен фотографий. Могу их тебе показать, но не ходи туда.

— Чего ты боишься? — Она выдернула руку. — Что расскажу им про тебя? Расскажу, если немедленно не отдашь мне телефон.

Он неохотно протянул ей аппарат. Спрятав его в сумочку, она направилась в сторону прожекторов.

— Что ты делаешь? — Он метнулся следом и снова схватил ее за локоть.

Кинга развернулась, намереваясь ударить репортера, но он заслонился рукой. — Нас сейчас увидят! Ты и двухсот метров не пройдешь.

— Я должна убедиться, что его там нет.

Глупая баба.

— Подожди, я пойду с тобой.

Она отвернулась.

— Тогда пошли.

— Хочешь проверить, что в той палатке? Я тебе помогу, но сделаем по-моему. Не напролом.

Марек двинулся налево, зная, что женщина пойдет за ним. И она пошла, спотыкаясь на высоких каблуках и от выпитого алкоголя. Помогать ей он, однако, не стал, желая сохранить нейтралитет и дистанцию. Впрочем, какой нейтралитет, раз он за это взялся. А возле густых зарослей исчезла и дистанция — все-таки он сломался и помог ей их обойти. Земля вокруг подмокла, но перенести Кингу на руках он не решился. Впрочем, ей это не помешало — у нее была четкая цель, и мокрые штанины не могли ее остановить.

Они подошли ближе, держась в тени. Дальше бродило множество людей, но среди них не было ни женщины в деловом костюме, ни репортера в жилете с сотней карманов и с рюкзаком.

— Подожди здесь, — он сунул ей в руки рюкзак.

Марек открыл дверцы ближайшей пожарной машины — к счастью, стоявшей в тени, вне света прожекторов — и несколько секунд спустя вернулся с двумя желтыми куртками и касками.

— В этом нас будет видно за километр, — заметила она.

— Надевай. Иначе нас загребут.

Он прекрасно понимал, что создает себе кучу проблем, но что-то подсказывало ему поступать именно так — вероятно, инстинкт охотника за сенсациями. Положив рюкзак с большей частью фотоаппаратуры и ноутбуком стоимостью минимум сорок тысяч между корнями срезанного дерева, он посмотрел на шпильки Кинги — увы, тут ничего не поделаешь.

— Застегнись, убери волосы и смотри в землю.

Многие вокруг вели себя точно так же.

— А если найду что-нибудь важное? — спросила она.

— Достаточно, если на него не наступишь. Все будут проверять много раз.

— А как это может помочь установить причины катастрофы?

— Хочешь установить причины катастрофы или проверить, что в той палатке?

Чем дальше они шли, тем крепче Кинга сжимала губы. Человеческие останки еще не собирали. Расследование продолжалось, и ни один фрагмент головоломки не должен был без необходимости менять свое положение. Марек не собирался ломать этот механизм, подсознательно веря, что, если не будет мешать другим участникам этого театра, они не помешают ему. Обычно это действовало.

Мужественно преодолевая грязь и поломанные ветки, Кинга шла в сторону входного туннеля, но Марек незаметно сменил траекторию и привел ее к задней части палатки — туда, куда свет ближайших фонарей не добрался.

Матовую полупрозрачную пленку, из которой был сделан купол палатки, в натянутом состоянии удерживало давление, создаваемое небольшим бензиновым компрессором. Достав из кармана перочинный ножик, он открыл маленькое острие и одним движением сделал в пленке вертикальный разрез. Оболочка немного осела. Он огляделся — похоже, никто ничего не заметил. Профессия научила его, что упускать возможность нельзя. Раздвинув края, Марек обнажил очередной слой пленки. Сквозь нее было видно чуть больше деталей, но все равно слишком мало, чтобы понять, что находится внутри.

Коснувшись очередного слоя, он приблизил его к третьему, внутреннему. Соприкоснувшись, пленки стали несколько прозрачнее. На очищенной от обломков земле лежало нечто, напоминающее большой военный ящик для снарядов.

Повреждение палатки не меняло ситуацию, в которой они оказались, пробравшись за полицейскую ленту, так что вряд ли имело значение, разрежет он следующий слой или нет. Его сдерживало другое — то, что находилось внутри, изолировали не без причины. Тех, кто ставил палатку, не волновало расследование авиационного агентства — обломки они отбросили в сторону. Раз они так поступили, внутри палатки нечто важное.

— Что там? — спросила Кинга, заглядывая ему через плечо.

— Это не госпиталь. Твоего мужа там нет.

Марек сделал несколько фото без вспышки. На сервер он их отправить не мог, лишь вынул карту памяти и спрятал в кармашек жилета. Никем не замеченные, они вернулись к пожарным машинам, сбросили куртки и каски, после чего спокойным шагом отступили в лес. Фотографу приходилось удерживать Кингу, которая пыталась бежать.

— Не верю, что нас не поймали, — сказала она, когда они добрались до мотоцикла. — Что было в той палатке? Черный ящик?

— Великоват для черного ящика. Посмотрю подробнее на компьютере.

— Отвези меня домой. Меня дочь ждет.

Опершись о руль, он посмотрел на женщину. Ее взгляд был полон решимости. Собственно, сейчас он мог просто забрать у нее телефон, но отбросил эту мысль.

— Как ты хочешь добраться до памяти телефона? — спросил он. — Разбираешься в этом? Если твой муж компьютерщик, наверняка поставил надежную защиту.

Женщина колебалась, и он добавил:

— Ты же хочешь узнать, что там произошло?

Она смотрела куда-то в пространство, борясь с собой, а затем молча кивнула.

Марек жил в Констанцине, в частном доме с маленьким неухоженным садом. Поставив мотоцикл в гараж возле большого внедорожника, он повел Кингу в дом. Она невольно отметила, что репортер давно живет один — никакая женщина не выдержала бы в таком бардаке и либо прибралась бы, либо ушла. Было даже не особенно грязно, но беспорядок царил страшный. Гостиная плавно переходила в спальню, а фотопринадлежности валялись повсюду, даже на кухонном столе.

Марек включил кофеварку и гостеприимным жестом придвинул стул. Едва Кинга села, зазвонил ее телефон. Она выхватила его из сумочки.

— Алло?! — Услышав голос на другом конце, она расслабилась и одновременно почувствовала разочарование. — Папа… в больнице. На обследовании. Ничего страшного, но за ним какое-то время хотят понаблюдать… — Она немного послушала, и выражение ее лица изменилось. Закрыв глаза, она едва не расплакалась. — Это все эмоции, — тихо добавила она. — Вернусь через час. Буду все знать. — Убрав телефон, она посмотрела влажными глазами на Марека. — По телевизору несколько минут назад сказали, что никто не выжил.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, он начал разливать кофе. О том, что никто не выжил, он знал давно — с того момента, когда увидел лес.

— Ты с ним разговаривала, — сказал он, просто чтобы хоть что-то сказать.

— Сама уже не знаю… — Она закрыла лицо руками. — Я читала, что память иногда обманывает. Помнишь о том, чего не было, или время путается.

Он подал ей кофе.

— Дай мне телефон. Попробую что-нибудь из него вытащить. Идем.

Они перешли в маленькую комнатку в задней части дома. Здесь большую часть обстановки составляло компьютерное оборудование, в том числе два распотрошенных системных блока и несколько старых мониторов. Марек сел в кожаное кресло и включил ноутбук с большим экраном. Кинга присела рядом на табурет, наблюдая за действиями репортера, который при свете слабой лампочки разобрал телефон, извлек из него карту памяти и вставил в ноутбук.

Снова зазвонил телефон Кинги.

— Да?.. — неуверенно спросила она.

— Привет, милая. Как дела?

— Ты где?! — Она встала. — Я тут с ума схожу… Когда приедешь?! Тебя где-нибудь встретить?

— Мне нужно закончить кое-какие дела. Буду чуть позже. Не волнуйся.

— Ромек… Какие дела? Самолет разбился. Тот, на котором ты должен был возвращаться. Знаешь, что случилось?

— Немного трясло.

— Трясло?.. Как… как это — трясло? Ромек, самолет разбился. Я была там и видела. Ты был… был в том самолете? Там нечего собирать. Обломки и тела разбросало на триста метров.

— Наверное, последствия пожара. Не помню, чтобы все было так страшно.

— Погоди… ты был в том самолете? Где ты сейчас?

— Не волнуйся. Все в порядке. Доберусь позже. Сейчас мне пора заканчивать.

— Нет! Подожди!

Кинга взглянула на дисплей телефона, словно пытаясь найти там дополнительную информацию. Но Ромек уже отключился, а номер, с которого он звонил, не определялся. Она села. По ее щекам текли слезы, но она улыбалась.

— С головой у меня в порядке, — всхлипывая проговорила она. — Это точно был он. Я секунду назад с ним разговаривала. Это был он! Я могу узнать голос собственного мужа.

— Если так, значит, на борту его не было, — спокойно ответил Марек. — Ты видела, что лежит в лесу. Этого и Терминатор бы не пережил. Может, он не говорит тебе правду?

— Ясное дело, я бы предпочла, чтобы он мне соврал и провел эти несколько дней у какой-нибудь шлюхи! — крикнула она. — Ведь он жив, а если бы летел в самолете, уже был бы мертв. Верно?

Кивнув, Марек повернулся к ноутбуку.

— На карте памяти два раздела, — сказал он. — Один не зашифрован, и похоже, что там фотографии и видео… Последняя видеозапись сделана сегодня, время — без нескольких минут четыре.

Скопировав файл на диск ноутбука, он задержал палец над клавишей «ввод».

— Да, — сказала Кинга. — Я хочу это увидеть.

Картинка дрожала, люди кричали. На борту самолета всегда найдется пара глупых баб, которые вопят из-за турбулентности. Это ничего не значит: тряска — обычное дело при выходе из облаков, а глупые бабы всегда будут вопить. Это ничего не значит.

Толстяк в фиолетовом свитере поднялся с места, стюардесса велела ему сесть. Он сел, но, едва она отошла, снова встал, словно у него была идея, как решить проблему рейса номер 346. При очередной встряске он замахал руками, опрокинулся и застрял в проходе между креслами. Трясло все сильнее, картинка местами становилась полностью неразборчивой.

Кинга расслабила невольно стиснутые кулаки — ведь она знала, чем закончится этот фильм. Девушка в белой мини-юбке пробежала перед объективом и упала, споткнувшись о толстяка. Это ничего не значит, паникеров везде хватает. Кинга об этом знала, но не знала, был ли Ромек на борту. Девушка встала и побежала дальше. Оператор не паниковал. Ромек всегда умел владеть собой. Тот, кто держал телефон, методично снимал происходящее в салоне, будто ничего особенного не случилось.

— Видишь? — Марек показал на верхнюю часть экрана. — Вон, сероватое под потолком?

— Как будто дым… — Кинга пожала плечами. Она знала, чем закончится фильм, но не знала, кто держит аппарат. — Поехали дальше.

— Если бы оно было белым, могло оказаться облаком пара из разгерметизировавшейся системы. А может, масло, распыленное под давлением…

Странное пятно действительно напоминало маленькое клубящееся облачко, словно заснятое в ускоренном темпе. Картинка, однако, была нечеткой, а облачко — или что бы это ни было — едва видимым.

— А может, просто грязь на объективе, — Марек воспроизвел фрагмент несколько раз. — Хотя она не движется вместе с аппаратом. Может, осела на мгновение, а потом отвалилась…

— Дальше! — поторопила Кинга.

Облако больше не появлялось, зато сквозь крики пробился звук воющих двигателей. Оператор выпустил телефон, и перевернутая вверх ногами картинка теперь показывала карман в спинке переднего кресла. Телефон не упал на пол — судя по всему, он висел на ремешке. Кинга вглядывалась в дергающуюся картинку, не обращая внимания на ноющую от неудобного положения спину. Ромек пользовался ремешком во время путешествий. Но это тоже ничего не значило! Если кто-то украл телефон, мог украсть вместе с ремешком. Оператор встал, и в кадре появился лежащий на потолке толстяк — видео еще было перевернуто на сто восемьдесят градусов.

— Можешь повернуть?

— Потом обработаю. Досмотрим до конца. Осталось меньше минуты.

Кинга встала и наклонила голову. У самой кабины девушка в мини боролась со стюардессой. Кто-то оттащил паникершу. Все больше людей вставали и кричали. Оператор, однако, сохранял полное спокойствие. Через несколько секунд он снова сел и застегнул ремень. В кадре появились нерезкие очертания черного предмета, в котором, после того как его открыли, можно было узнать несессер. Несессер… кажется, такой был у Ромека. Кинга точно не помнила. И даже если это его несессер… то… это лишь означает, что кто-то у него этот несессер забрал.

Расплывчатая рука извлекла изнутри наушники с длинным проводом, после чего несессер полетел куда-то в сторону. Всю оставшуюся часть записи было видно лишь трясущееся кресло. Крики и шум усиливались, в последние две секунды превратившись в маленьком микрофоне аппарата в сплошной грохот.

Наступила тишина. Оба уставились на черный экран.

— Неужели… — начал Марек, но лишь вздохнул.

— Ну говори — что?

— Удивительно, что человек в падающем самолете мог как ни в чем не бывало слушать музыку и спокойно записывать на видео собственную смерть.

— Ромек — ученый. Он поступил бы так хотя бы для того, чтобы помочь найти причину… — Она замолчала, поняв, что только что сказала. — Но ведь это не он! Не смотри так на меня! Это не он. Я же с ним разговаривала. И это не бред. Ты сам при этом присутствовал.

Марек не знал, что ответить. В конце концов, голос в трубке он не слышал.

— Его фамилия в списке пассажиров, — медленно проговорила Кинга. — Никто из пассажиров не выжил. Но Ромек остался жив, поскольку я с ним разговаривала. Его фамилия в списке, но он не сел в самолет. Или все-таки оказался единственным выжившим. Или там был кто-то с такими же именем и фамилией. Такое порой случается…

— Его кто-то обокрал, — Марек потер виски. — А если обокрал, то мог забрать и паспорт.

Кинга ошеломленно взглянула на репортера, затем бросилась ему на шею, осыпая поцелуями.

— Господи, это все объясняет! Да! — Она отстранилась. — Он звонил из Лондона. Наверняка он в шоке. Да, теперь все сходится! — Она уже рылась в сумочке. — У него был какой-то отсутствующий голос. Где мой телефон?

— Ты держишь его в руке.

Несколько раз вздохнув, она набрала номер.

— Марыся, милая! — крикнула она в трубку. — Он жив! Он не сел в тот самолет. Кто-то его обокрал и воспользовался его паспортом. Поэтому его фамилия и в списке пассажиров… Все-таки есть на свете справедливость. Знаю, не говорила. Не говорила, потому что не хотела тебя волновать. Но он жив. Наверняка вернется уже завтра. Нет! Не завтра! — Она утерла рукавом слезы. — Я позвоню туда и скажу ему, чтобы возвращался поездом. Автобусом… Стоп! Мне ему никак не позвонить. Я не знаю, где он. Он обещал, что позвонит сам. Я заканчиваю, он ведь может звонить! — Она разъединилась и проверила, что у телефона не выключен звук и не включилась какая-нибудь из идиотских опций. — Набери меня, — попросила она репортера. — Хочу убедиться, что звонок работает.

Она продиктовала номер. Ее телефон зазвонил. Успокоившись, она убрала его в сумочку.

— Хочешь посмотреть фотографии с места катастрофы? — спросил репортер. — Я сейчас буду их обрабатывать.

Кинга покачала головой.

— Вызови мне такси, пожалуйста. Мне нужно быть дома, с дочерью. Спасибо тебе. Я позвоню, но сейчас… Он может вернуться… Я поеду, на тот случай, если он все-таки… все-таки прилетит другим самолетом. Просто хочу быть дома.

В следующие пять дней Ромек звонил несколько раз, повторяя одно и то же — что у него есть дела, и он скоро будет. Кинга даже не сумела вытянуть из него, в Польше ли он. Она накричала на полицейских, которые пришли за зубной щеткой, чтобы взять образцы ДНК, но на них это не произвело никакого впечатления. Взяв отпуск, Кинга сидела дома и навязчиво разогревала жаркое, пока оно не превратилось в высохший черный кусок угля. Вечерами она пила, а ночью просыпалась, прислушиваясь к шагам на лестничной клетке. Она запретила Марысе включать музыку, чтобы не пропустить звук домофона. Несколько раз она посылала дочь вниз, чтобы та проверила, не испортился ли он.

Заходя в ванную, она оставляла приоткрытую дверь и брала с собой телефон. Она отказалась от душа, но знала, что к возвращению Ромека должна быть чистой, и потому наливала полную ванну воды с пеной и отмокала полчаса, стараясь не плескаться. Когда во вторник сосед снизу начал сверлить стену, она побежала туда и устроила ему такой скандал, что тот, похоже, перестал даже шумно прихлебывать суп. При всем при этом она понимала, что смысла в том никакого: Ромек не повернется и не уйдет лишь потому, что никто не откроет ему на первый звонок.

По странному стечению обстоятельств Ромек всегда звонил, когда Марыси не было дома. Кинга не знала, как записать разговор на телефон, и записала его на диктофон, а потом дала прослушать дочери. Марысю это не убедило. В конце концов, это мог быть кто угодно — психов на свете хватает, достаточно и мамаши-параноика. Естественно, вслух Марыся не стала этого говорить, но Кинга все видела по ее глазам.

Дом превратился в храм тишины. Марыся прилагала все усилия, чтобы утешить мать, но где-то во вторник не выдержала и прямо заявила, что у той не в порядке с головой, отца нет в живых, и им обеим придется с этим смириться. Кинга накричала на дочь, но, едва за Марысей закрылась дверь, тотчас об этом пожалела. В моменты проблесков сознания, когда она чуть трезвела, начинала понимать абсурдность происходящего и допускала возможность, что Ромек жив только в ее воображении. Потом, однако, он снова звонил, и ее реальность снова расходилась с реальностью Марыси и, наверное, всего мира. Осуждать дочь у нее, однако, не было сил — Марыся никогда не была особо близка с отцом и не ладила с ним.

В четверг вечером они опять вели странную эфемерную беседу. Кинга уже не знала, разговаривает она с настоящим мужем или с собственным больным воображением. Ей это напоминало диалог с кем-то находящимся под гипнозом или говорящим во сне.

— Ты что, автомат? — прямо спросила она. — Все время говоришь одно и то же — что скоро вернешься. Уже пятый день твердишь.

— Знаю, это немного странно, но… тебе придется потерпеть. От меня мало что зависит. Если бы я мог, был бы дома уже в субботу.

— А где ты?

— Название этого места ничего тебе не скажет. Честно говоря, я и сам его не знаю. Вряд ли ты смогла бы сюда попасть.

— Какое-то секретное правительственное учреждение? Больница? Почему ты не хочешь мне сказать?

— Не знаю, как тебе объяснить. Не настаивай. Вернусь, как только закончу свои дела… осталось недолго. Я позвоню. Мне пора заканчивать… Пока, до свидания.

— Пока. Я тебя люблю. Возвращайся.

— Я тоже тебя люблю. Вернусь, как только со всем разберусь.

Этот разговор продолжался дольше всех. Голос Ромека звучал все так же отсутствующе, но будто несколько четче.

Кинга легла на диван и час проплакала. Что все это могло значить? Она уже обзвонила с городского телефона все больницы, даже психиатрические, консульство в Лондоне и все подобные места, какие пришли ей в голову.

Кинга следила, чтобы батарея в телефоне всегда была заряжена. Вечером, как обычно, она сидела перед телевизором и пила виски с колой в пропорции один к десяти. Ей даже не хотелось добавлять лед. Про катастрофу в информационных программах уже почти не говорили, что вызывало у нее иррациональное негодование. Наконец она выключила телевизор и осталась наедине с бутылкой.

Вглядываясь в дисплей телефона, Кинга, сама того не желая, обнаружила функцию записи разговора, которой пообещала себе воспользоваться, когда Ромек позвонит в следующий раз.

Вернулась Марыся, подогрела в микроволновке пиццу, принесла ей два куска и стакан мультивитаминного сока, не сказав ни слова. Кинга уже перестала скрывать от дочери, что пьет. Впрочем, было достаточно одного взгляда, чтобы догадаться, от чего у нее синяки под глазами и посеревшая кожа.

Съев остывшую пиццу, она легла спать.

Ночь на этот раз прошла спокойно. Когда зазвонил телефон, было уже утро. Мгновенно проснувшись, она нажала на зеленую трубку и кнопку записи.

— Ромек?!

— Нет… Я звоню из аэропорта. Пани Кинга Беднаж?

— Да, я. У вас есть что-то о моем муже? Он нашелся?

— Нет, я по другому делу… — в замешательстве проговорил голос в трубке. — Можете приехать за вещами вашего мужа.

Аэропорт работал в обычном режиме, словно катастрофы происходили так часто, что не стоило о них долго вспоминать. В толпе мелькнуло знакомое лицо. Кинга с бьющимся сердцем поспешила в ту сторону, хотя знала, что это не Ромек.

Знакомое лицо взглянуло на нее из-под фуражки с орлом.

— О, это вы, — сказал полицейский. — К сожалению, его уже здесь нет.

— Он тут был?! — Она взглянула на него с удивлением и надеждой.

— Он простоял тут два дня, но дольше не вышло, — он достал блокнот, что-то в нем записал и вырвал страницу. — Вот номер полицейской парковки. После уплаты залога можете забрать автомобиль. Советую сделать это как можно быстрее — там дорого берут за стоянку.

Автомобиль… Она забыла, что у нее есть машина. Кивнув, спрятала бумажку в карман, спросила, где находится комната номер 212, и пошла в указанном направлении. Дежурная, услышав номер, посерьезнела, и в ее голосе послышались извиняющиеся нотки. Через минуту появился невысокий мужчина в костюме и с мрачным лицом повел ее по коридорам к двери с табличкой «212».

Комната была маленькая; окно выходило на летное поле, по которому катились самолеты, будто ничего не случилось, в ту субботу кто-то обнулил счетчик, и статистика гарантировала всем полтора десятка лет без катастроф. Мужчина предложил ей стул, сам сел за стол и с грустью посмотрел на нее. «Служебная грусть, — подумала она. — Наверняка он получает за это премию, а когда потерявший близкого человека уходит, запускает на компьютере юмористическую страничку».

— Соболезную о потере мужа. Всем нам… искренне…

— Оставьте, — попросила она.

Кивнув, он достал из ящика и положил на стол предмет, похожий на черный матовый кирпич со слегка закругленными углами.

— Узнаете?

— Никогда не видела, — она покачала головой.

— Снизу наклейка с именем и фамилией вашего мужа, — мужчина просматривал бумаги, похоже, лишь для того, чтобы не смотреть ей в глаза. — Мы стараемся передать родственникам все личные вещи. Они могут иметь ценность… хотя бы нематериальную. Распишитесь здесь, — он придвинул к ней бланк. — Могу также сказать, что мы уже знаем… Причиной катастрофы стала механическая авария. В этом нет никаких сомнений. Окончательного отчета придется ждать минимум месяц, но официальное сообщение будет сегодня вечером. Говорю вам, чтобы вы знали уже сейчас.

— Никогда раньше этого не видела, — Кинга смотрела на предмет. — Не знаю, действительно ли это принадлежит моему мужу.

— Оно может принадлежать фирме, где он работал, но установить это мы не можем. Так что вам решать, что с ним делать. Это было в его несессере. Сам несессер… в общем… выглядел так, будто его вынули из печи. В соответствии с правилами мы не возвращаем столь поврежденные… — Мужчина замолчал, видимо поняв, что зашел чересчур далеко. — Похоже, у него титановый корпус и термоизоляция. Мы его немного почистили, и… Я вам запакую.

Он положил коробочку в пластиковый пакет и встал. Кинга тоже встала. Если бы это не касалось ее самой, пакет с логотипом авиакомпании показался бы ей образцом черного юмора.

— Пройдемте еще в ангар, — мужчина показал на дверь. — Там мы собрали вещи, владельцев которых не удалось установить. Если вы что-то опознаете…

— Нет, — она покачала головой. — Не нужно. Мне не нужны предметы. Мне нужен муж.

— Он… — Мужчина вздохнул. — Мне очень жаль. Лишь несколько тел пригодны для опознания. Ни одно из них… В смысле… никто из трагически погибших… Потому мы и не просили, чтобы вы… Мы все еще ищем останки с ДНК… Может, все-таки сохранилось что-нибудь, что ему принадлежало…

— Вы говорите о нем в прошедшем времени.

Мужчина в замешательстве потер щеку и достал что-то из ящичка на столе.

— Вот номер психолога, который… — Он вручил ей визитку. — Если вам потребуется помощь, то… то помощь бесплатная. Первые десять визитов.

— Спасибо, — она небрежно бросила визитку в сумку.

Встав, вышла, сжимая под мышкой пакет с черной коробочкой. Ни к какому психологу она обращаться не собиралась. И вообще ничего не собиралась делать.

Коробочку положила на полку над телевизором. Кинга понятия не имела ни что это такое, ни насколько оно важно. Вероятно, стоило отдать его в фирму Ромека, но ей не хотелось лишаться вещи, которую муж имел при себе последней. Она назвала ее «Это», вернее, не назвала, просто начала так мысленно ее именовать, поскольку Это стало средоточием ее мира.

Часами глядя на черную поверхность Этого, она заметила, что раз в час на нем вспыхивает маленький зеленый светодиод, наверняка подтверждая, что Это работает. Иногда она брала Это в руки и рассматривала со всех сторон. На одной из стенок, под крышкой на пружине, обнаружилось несколько гнезд, похожих на те, что имелись сбоку на ее ноутбуке. Но никаких выключателей видно не было, так что, скорее всего, это часть некоего устройства, над которым работал Ромек.

Шеф Ромека оказался порядочным человеком. Он помог ей решить вопросы, связанные с похоронами, вернее, имитацией похорон, поскольку гроб был пуст: ни тела, ни каких-либо останков, соответствующих его ДНК, не нашли. Кинга согласилась подписать документы только ради Марыси, чтобы у той не было проблем с бумагами — вскоре ей предстояло сдавать экзамены в лицей.

Цикл повторялся. Когда Кинга была уверена, что Ромека нет в живых, он звонил и говорил то же, что и раньше — что уже почти закончил свои дела и скоро приедет. Иногда удавалось вызвать его на воспоминания. После каждого разговора она плакала, но вновь набиралась уверенности, что это он, настоящий, что он жив и в конце концов вернется. Это наверняка был он — звонивший знал такие подробности, о которых никому не рассказывают.

Месяц спустя Кинга совершила поступок, на несколько дней загнавший ее на грань депрессии. Она позвонила сотруднику аэропорта, который дал ей Это, и так долго его мучила, что он согласился скопировать для нее запись с камер охраны в Хитроу, а с трех точек показывала пассажиров перед гейтом, в рукаве и дверях самолета. Ромек был на всех трех. Он сел в самолет, и за ним закрылась дверь. Не мог же он выйти из других дверей? И это не мог быть фотомонтаж. Да и зачем? Чтобы обмануть обычную женщину, каких миллионы? Остатками рассудка она приняла к сведению простую информацию — он поднялся на борт самолета.

Теперь образ ее мира еще больше не сходился воедино, но в конце концов она отказалась от попыток залатать дыру в собственной реальности.

Осенью Кинга сменила работу, перейдя на полставки. На новом месте никто не знал о ее прошлом, и она могла начать с нуля. Но Ромек продолжал звонить; реже, чем вначале — раз в несколько дней, раз в неделю. Обычно после короткой эйфории, поскольку он снова обещал, что вернется, она проваливалась в черный колодец депрессии, лишавшей ее всего. Тогда она снова пила до беспамятства. На следующий день просыпалась с чудовищным похмельем, но могла жить дальше — до нового звонка.

Кинга стирала с Этого пыль, даже накрыла его салфеткой, хотя вряд ли черный ящичек можно было случайно поцарапать, если он пережил катастрофу. Она жила в подвешенном состоянии от звонка до звонка многие месяцы, пока странный траур не начал ее тяготить, хотя она решительно отвергала подобную мысль.

Где-то в середине февраля Кинга преднамеренно отклонила вызов с неопознанного номера, решив, что с нее хватит, и весь остаток дня делала вид, что начинает новую жизнь. Вечером она, плача, десятки раз прослушивала записанное сообщение, в котором Ромек говорил все то же, что обычно, но его голос звучал как никогда грустно.

Марыся уже несколько недель гуляла с новым парнем, который произвел на ее мать намного лучшее впечатление. Чтобы было еще смешнее, его тоже звали Мариуш.

Дочь уехала в обещанный лагерь. Кинга осталась на две недели одна — наедине с Этим и телефоном. На работе она еще как-то справлялась, но дома без дочери впадала в апатию. Будь у нее в Варшаве какая-то родня, может, было бы легче.

Она не сводила глаз с Этого, дожидаясь, когда в очередной раз мигнет зеленый светодиод, — будто надеясь, что случится нечто иное, неожиданное. Ничего, однако, не происходило. Без Марыси — которой она обычно готовила еду, стирала, и с которой иногда, сжимая в руке телефон, смотрела сериал по телевизору, — ее реальность продолжала расходиться с реальностью мира за пределами квартиры. Она пропустила очередной корпоратив, сославшись на домашние обязанности, и тщательно следила, чтобы никто из ее новых коллег ничего не знал о ее личной жизни, и тем более о том, что случилось год назад.

И все же что-то изменилось. Дом уже не был храмом тишины. Кинга перестала ждать сигнал домофона, хотя и продолжала отвечать на каждый телефонный звонок. Она жила, и ритм ее жизни все так же определяли звонки с неопознанного номера. Ромек утратил материальный облик, став лишь голосом. В отсутствие Марыси он позвонил дважды и говорил примерно одно и то же. Во второй раз удалось поговорить с ним чуть дольше. Они вспоминали свою первую встречу, когда смертельно друг на друга обиделись из-за какой-то ерунды или недоразумения. Собственно, их союз начался с того, что им захотелось друг перед другом извиниться. Это было семнадцать лет назад. В конце разговора Ромек даже рассмеялся, но сразу посерьезнел и, как обычно, сказал, что ему пора заканчивать, и еще надо завершить кое-какие дела.

Потом она проверила время соединения — почти час. Дольше всего.

Она налила себе спиртного в пропорции один к одному. Когда Марыси не было дома, Кинга пила больше, при дочери сдерживалась. Потягивая обжигающую горло жидкость, она напряженно думала, потом доливала виски с колой и продолжала думать дальше — зеленый светодиод за это время мигнул трижды, то есть прошло больше трех часов. За минувший год она проанализировала все возможности, включая безумный вариант, что Ромека похитили, но у него есть доступ к телефону. Все это казалось бессмысленным.

В конце концов она решила, что ей делать, и, прежде чем погрузиться в пьяный сон на диване, пообещала себе, что именно так и поступит.

Зигмунт сменил номер телефона, но Кинга упросила секретаршу, чтобы та дала ей новый. Позвонив, она попросила о встрече. Зигмунт продал фирму и теперь занимался чем-то другим, но нашел время для жены бывшего коллеги. Они встретились в кафе на улице Новый Свят.

— А ты похудела, — вежливо заметил он.

— Скорее постарела на десять лет, — ответила она. — Впрочем, рада, что заботишься.

Он молча проглотил ее слова.

— Как жизнь? Устроила свои дела?

— Не особо. Честно говоря, я так и не смирилась с его смертью.

Зигмунт явно пребывал в замешательстве. Возможно, он чувствовал себя виноватым — в конце концов, именно он послал Ромека на ту конференцию. Впрочем, об этом Кинга ни разу не думала.

— С подобным тяжело смириться, — Зигмунт крутил в руке стакан с кофе латте. — Иногда требуется немало времени…

Банальность, но вполне понятная. Анализировать его слова она не собиралась.

— Я не смирилась. В буквальном смысле. Я верю, что он жив.

Зигмунт удивленно взглянул на нее, словно на старого друга, который вдруг заявил, что верит в гномов. Он хотел что-то сказать, но Кинга его опередила. Достав из сумки Это, она положила его на стол. Как раз в этот момент мигнул светодиод.

— Знаешь, что это?

Ей хватило взгляда Зигмунта в качестве ответа. Он коснулся матового корпуса.

— Я сменил профессию, — помолчав, сказал он. — Теперь торгую красками.

— Но ты знаешь, что это такое?

Зигмунт сглотнул, но не кивнул, хотя ему этого хотелось.

— Мы закрыли проект, но Ромек настоял, чтобы его продолжить, и полетел в Лондон искать инвесторов. Это была его инициатива, для него это было очень важно. Ему не удалось никого убедить, а потом — та трагедия… Ты должна взять себя в руки и начать новую жизнь. Нельзя жить в подвешенном состоянии. Начни сначала.

Он коснулся ее руки. Кинга покачала головой.

— Не знаю, что правда, а что нет, — сказала она. — Он… Ромек иногда мне звонит. Вчера тоже звонил. Мы разговариваем. Не могу этого объяснить. Несколько разговоров я записала в качестве доказательства. Я пыталась отдать их полиции, но ко мне отнеслись как к сумасшедшей, обезумевшей от потери мужа. Но я знаю — он жив, он где-то в больнице, может в тюрьме. Когда об этом думаю, мне кажется, что я брежу. Но, когда он звонит, я верю, что он жив. Я же с ним разговариваю.

Кивнув, Зигмунт быстрыми глотками допил латте, словно лимонад, и встал.

— Мне пора, — сообщил он голосом человека, получившего наконец возможность выйти из неловкого положения. — Работа.

Бросив еще один быстрый испуганный взгляд на Это, он вышел, не оглядываясь. Кинга увидела прижатую стаканом банкноту в десять злотых и сперва не знала, повод ли это для обиды, но решила не обижаться — все равно это не имело значения, поскольку встречаться с Зигмунтом она больше не собиралась.

Положив вторую банкноту под блюдечко своего эспрессо, она убрала Это в сумку и вышла.

На следующий день Кинга не выдержала. Когда позвонил Ромек, она уже выпила три стакана и кружила по дому, держась за стены. Она потребовала, чтобы он сообщил ей, где находится, либо перестал звонить. В ответ он лишь сказал «извини» и отключился. Расплакавшись, она кричала в мертвый телефон, что не это хотела сказать и отказывается от своих слов, пусть он позвонит снова.

Кинга выбросила в мусорное ведро наполовину опорожненную бутылку «Олд Смаглера», но тут же снова ее достала и поставила на место, зная, что единственное, чего ей может стоить попытка избавиться от виски, — поход в ночной магазин. В ту ночь она больше не пила.

Утром, а точнее около полудня, поскольку была суббота, она придумала новый план действий и отыскала номер Марека — единственного, кто мог ей поверить. И даже если бы не поверил, тогда он был с ней, и она ощущала с ним некую связь. Неважно. Она просто хотела попросить его о помощи. Репортер знает больше, чем обычный человек, — должен знать, так как первым оказывается там, где что-то происходит.

До этого она звонила в два детективных агентства. В обоих ей отказали, что, в общем-то, свидетельствовало о них с лучшей стороны: не хотелось вытягивать деньги у вдовы, которая рассказывает о муже, чудом спасшемся в катастрофе и находящемся где-то в плену, но с неопознаваемым телефоном под рукой. Она решила, что не станет отбивать у Марека охоту с ней общаться подобным рассказом. Просто скажет, что хочет встретиться, а потом все будет проще.

Она удержалась от соблазна выпить для храбрости. Требовалась ясность ума, чтобы быстро представиться, — прошел год, и он мог ее забыть. Подготовив напоминание из двух фраз, она набрала номер. Ответила женщина, голос которой звучал так же измученно, как и ее собственный.

— Здравствуйте, меня зовут Кинга Беднаж. Могу я поговорить с Мареком?

— Марек… его больше нет.

К этому она не была готова.

— Как нет?.. — с трудом выговорила она.

— Его убили, — голос на другом конце был едва слышен.

— Когда это случилось? Кто?..

— Год назад. В ночь после той катастрофы, — прошептала женщина. — Его убили за фотографии, которые он тогда сделал. И все забрали.

Значит, Марек жил один.

— Кто вы?

— Мать. Я его мать, — она бросила трубку.

Весь остаток дня и вечер мысли Кинги вертелись вокруг возможных теорий заговора. Марека убили, а Ромека взяли в плен, поскольку оба знали, что стало причиной катастрофы, — это явно не был несчастный случай. Ромек единственный остался в живых, и его взяли в плен, что было несложно, поскольку большинство тел не удалось опознать. Никто не считал пальцы, берцовые кости, ботинки. Его ДНК там не обнаружили.

Кинга задумчиво направилась в кухню и лишь перед шкафчиком с бутылками поняла, зачем ее привели сюда ноги и звериный инстинкт. Нет, пить она не станет. Действительно не станет. Открыв шкафчик, она бросила бутылку в ведро, а потом для надежности, чтобы не передумать, пошла вынести мусор.

Вечером она сходила в ночной магазин и купила новую бутылку «Олд Смаглера», литровую. После долгой борьбы все же сдалась и отвернула пробку. Впрочем, это было легко предвидеть — куда унизительнее рыться в контейнере в поисках бутылки, выброшенной утром.

Ромек не позвонил. Ничего удивительного: он звонил нерегулярно, иногда приходилось ждать два дня, иногда восемь. Кинга жила в постоянном ожидании. Но теперь все было иначе — она напивалась в одиночку, полулежа на диване перед выключенным телевизором и мигающим раз в час Этим. Телефон лежал под рукой — больше всего она боялась, что Ромек больше никогда не позвонит. Этого она не смогла бы себе простить — после того, что ему наговорила.

Телефон зазвонил около пяти вечера. Это была Марыся, которая только что вернулась из лагеря и не застала мать на стоянке, куда приехал ее автобус. Кинга взяла такси. Разговор со старшей группы закончился после нескольких слов, когда та почувствовала запах алкоголя. Объясняться Кинга не собиралась.

Они возвращались на такси молча. В основном, пожалуй, потому, что Кинга не хотела, чтобы водитель заметил, что она пила. Будто он этого не знал.

— И как там? — спросила она в лифте.

Марыся пожала плечами.

— Да так.

И это было все, что услышала Кинга, прежде чем захлопнулась дверь в комнату дочери. Она прикусила губу. Ей всегда казалось, что она сумеет сохранить с дочерью доверительные отношения и узнает, например, о ее первом разе с парнем. Похоже, ничего не выйдет — Марыся держала дистанцию именно потому, что не хотела говорить на эти темы с матерью. Источник ее замкнутости лежал где-то вне понимания Кинги. Может, заглядевшись на Это, она попросту не заметила перемены, случившейся с дочерью за последний год? Да, они почти не разговаривали. Грудь Марыси увеличилась почти вдвое, с тех пор как та начала встречаться с новым парнем. Но в лагерь она поехала одна, и, с кем там познакомилась, не знал никто. И никто не узнает, и уж наверняка не Кинга.

Следующие полчаса Кинга провела в кухне, вглядываясь в часы на микроволновке. Дочь возвращается через две недели и первым делом запирается в своей комнате, не найдя для последних двух недель никаких слов, кроме «да так». Худшего поражения для матери не представить.

Пришел Мариуш, тот «новый Мариуш», как мысленно называла его Кинга, вежливо поздоровался и сразу скрылся в комнате Марыси. Музыка стала еще громче. Мысли Кинги вернулись к Мареку и тому, что накануне сказала его мать. Его убили за фотографии, которые он тогда сделал. Она достала из ящика телефон Ромека, из телефона — карту памяти. Вставив ее в ноутбук, запустила видео, которое не смотрела уже год. Ей не хотелось этого делать, но сейчас она просмотрела запись несколько раз, еле сдерживая слезы.

Она остановила запись на кадре, где виднелась внутренность несессера. Внутри лежало Это. Картинка была нечеткой, но сомнений не оставалось: из Этого тянулся толстый, как от утюга, провод, соединявшийся с большими наушниками, которыми пользуются меломаны, чтобы изолировать себя от посторонних звуков.

Ромек не был меломаном.

Кинга принесла с полки возле телевизора Это и оглядела черную коробочку со всех сторон. Открыв крышку, она увидела несколько гнезд, похожих на те, что в компьютере. Ей это ни о чем не говорило. Она в этом не разбиралась, и ей в голову не приходил никто, кто мог бы помочь — кроме, разве что, Зигмунта.

Она оглянулась на дверь в прихожую. Оттуда доносилась музыка, которую Кинга не могла опознать. Она послала Марысе СМС:

«Попроси Мариуша, чтобы пришел в гостиную».

Очередное родительское поражение. Через полминуты музыка за стеной смолкла, и вскоре парень появился в дверях. Вид у него был явно смущенный, словно он ожидал, что Кинга начнет его расспрашивать, чем они только что занимались.

— Разбираешься в компьютерах?

— Немного, — он облегченно вздохнул. — У вас что-то не работает?

— Не знаю, как подключить это к ноутбуку, — она показала Это. — Не знаю даже, получится ли вообще.

Взяв у нее Это, Мариуш повертел его в руках. Судя по выражению его лица, он тоже не знал, что это такое. Приглядевшись к гнездам, заявил:

— Это какой-то допотопный внешний диск или военное устройство. Гнезда слегка странные. Вот это большое, с сотней контактов, — может, какой-то очень старый разъем «скази» или еще что-нибудь… Но тут есть порт юэсби. Если хотите, можем подключить. Провод от телефона должен подойти.

— У тебя есть такой?

— У Марыси есть. Сейчас принесу.

Вскоре он вернулся с проводом. Заинтересовавшись, пришла и Марыся — стояла, опершись о дверной косяк и скрестив руки на груди. Мариуш подключил Это к ноутбуку и пощелкал мышкой.

— Комп его видит, — объявил он. Светодиод на Этом замигал с интервалом в несколько секунд. — Тут десятка полтора гигабайтных файлов, записанных с промежутком в одну секунду. Не знаю, что это за файлы, но коробочка и впрямь быстрая.

— Знаешь, что это такое? — с бьющимся сердцем спросила Кинга. — И что это за файлы?

— Как я уже говорил — скорее всего, какой-то диск. А файлы… понятия не имею. Наверное, данные какой-то специализированной программы. Чтобы их открыть, нужно иметь эту программу. Тут еще несколько папок… Доступ закрыт. Это работа для компьютерщика. Могу поспрашивать, что это. Скину кусочек на форумы.

Зазвонил телефон Кинги. Как всегда, она ответила сразу, почти машинально.

— Привет, милая. Это я.

— Ромек… — Она вскочила с дивана.

Марыся закатила глаза и презрительно фыркнула.

— В прошлый раз ты говорила, чтобы я больше не звонил…

— Вовсе нет! — быстро проговорила она и вышла из комнаты. — Я так совсем не думала. Я сказала так только… но я не хочу, чтобы ты перестал звонить. Если не можешь сказать, где ты, — не говори. Но не исчезай. Пожалуйста.

Они долго разговаривали — обо всем и ни о чем. Кинга не могла удержаться и несколько раз не спросить о подробности, о которой мог знать только он. А он отвечал. В конце он, как всегда, пообещал вернуться, как только завершит несколько срочных дел.

Когда Кинга вошла в гостиную, Мариуша уже не было. Дочь смотрела на нее заплаканными глазами. Ноутбук показывал последний кадр видео с телефона ее отца.

На следующий день, вернувшись с работы, Кинга заняла свое обычное место на диване перед телевизором, а вернее, перед Этим, поскольку телевизор она включала лишь для того, чтобы посмотреть вечерние новости. Светодиод мигнул два раза, прежде чем Марыся вернулась из школы. Услышав сигнал домофона, мать вскочила с дивана.

— Мариуш не говорил, удалось ли ему что-нибудь узнать? — спросила она, едва дочь появилась в дверях.

— Он сегодня не пришел в школу, — пожала плечами Марыся. — И на телефон не отвечает. Видимо, решил, что у меня чокнутая мамаша, и лучше со мной не водиться.

— Я вовсе не… Просто живу в подвешенном состоянии. Не знаю, что случилось с твоим отцом. Я думала, содержимое Этого поможет что-то выяснить.

— Мы же были на похоронах.

— Там зарыли пустой гроб.

Дочь посмотрела на мать чуть иначе, чем обычно, и спросила:

— Он правда тебе звонит? Это точно он? Если опять позвонит… дай мне с ним поговорить.

— Ты мне не веришь?

— А ты бы поверила? Если даже он воспользовался катастрофой, сбежал и бросил нас, если у него новая семья — зачем он звонит? Никакого смысла.

— Не знаю. Я с самого начала ищу разгадку, но… Может, я слишком глупая.

— Если позвонит в следующий раз, я хочу с ним поговорить.

Кинга подавила злость в зародыше — дочь была права. Все это действительно не имело смысла.

К вечеру она сумела принять решение, что исполнит желание дочери, и включила телевизор, приготовившись к очередной получасовой порции новостей, по большей части плохих. Марыся уселась рядом с миской чипсов на коленях. С тех пор, как она увидела запись катастрофы, разделявшая их год дистанция отчасти исчезла.

Первая же новость заставила обеих вжаться в спинку дивана. Это оказалось видео из телефона Ромека с комментарием, что в Интернете нашли запись, которая, по мнению экспертов, является подлинной.

— Он залил это на Ютуб, — после некоторого раздумья проговорила Марыся. — Вот кретин! Потому и побоялся сегодня прийти в школу.

Кинга стиснула кулаки, чувствуя себя так, словно кто-то разрыл могилу любимого человека.

— Я не желаю больше видеть его в нашем доме, — прошипела она. — Не смей его сюда приводить.

На следующий день случилось кое-что похуже. Кинга ощутила укол беспокойства, увидев перед домом полицейскую машину. Это еще ничего не значило — наверняка при ее виде становилось не по себе любому из возвращавшихся домой жильцов. Но когда она вышли из лифта, сомнений не осталось — дверь ее квартиры была приоткрыта. Марыся? В первую очередь она подумала о дочери — что?.. Бросившись к двери, наткнулась на пороге на полицейского, вышедшего на звук ее шагов.

— Что с ней?! — крикнула она, пытаясь заглянуть в квартиру.

Полицейский отстранил ее рукой.

— Кто вы? Вы здесь живете?

— Да! Что случилось?

— Прошу предъявить документы, — ее взволнованный вид не производил на полицейского никакого впечатления.

Кинга начала рыться в сумочке, хотя больше всего ей хотелось прорваться внутрь. Выдернув удостоверение личности, она подала его полицейскому, который начал тщательно изучать документ. Внутри квартиры крутились, как минимум, двое. Кинга ждала вспышку фотоаппарата, делающего снимки трупа.

— Я могу войти?

— Пожалуйста, — он отдал документ. — Соседи заявили о взломе.

Полицейский пропустил ее. Она вошла и огляделась. Все выглядело как обычно.

— Только взлом?

— Кто-то анонимно позвонил и сообщил, что дверь открыта.

Остальные двое полицейских бросили на Кингу мимолетный взгляд.

— Проверьте, не пропало ли что-нибудь, — сказал тот, который ее впустил.

Сперва она проверила все комнаты, чтобы удостовериться, что нигде нет следов крови или… Марыся должна была вернуться из школы самое раннее через час. Нет, здесь ее не было. Спокойно обойдя квартиру, Кинга проверила места, где хранила бижутерию и папку с документами. Ценностей дома она не держала, не считая электроники. Компьютер и музыкальный центр в комнате Марыси стояли на своих местах. Несколько ящиков были выдвинуты, шкаф открыт, но никто, похоже, в них даже не заглянул. Телевизор в гостиной, спутниковый тюнер, ДВД…

И тут она увидела пустую салфетку. Пустое место, оставшееся после Этого. Метнувшись к шкафу с телевизором, она заглянула под него, отодвинула от стены. Нигде нет.

Сев на диван, она лишь через несколько секунд сумела выдавить:

— Пропало Это…

— В смысле — что?

Другого названия у Этого не было.

— Черная коробочка размером с кирпич, с мигающим раз в час зеленым светодиодом.

Полицейский подозрительно взглянул на нее.

— Для чего служил это предмет? Он ценный?

Кинга открыла рот и тут же его закрыла — она не знала, для чего служит Это, и ценное ли оно. Она даже не знала, как назвать Это, чтобы полицейский понял.

— Это был электронный… жесткий диск моего мужа. Муж погиб год назад, а это была память. Последняя память о нем.

Полицейский без особой убежденности заполнил несколько страниц документов и дал ей подписать. В конце он сказал, что несмотря на все их, то есть полиции, усилия, подобное порой случается. Вручив ей визитку слесаря, чтобы она поменяла замки, он вышел, забрав остальных с собой.

Кинга почувствовала, что у нее отобрали кусочек ее мира. До возвращения Марыси она тупо сидела, бессмысленно таращась на оставшееся от Этого пустое место.

— Мариуш не хотел ничего говорить, — сказала дочь, едва войдя в квартиру. — И был напуган до смерти. Он меня избегал, а когда я приперла его к стенке, сказал, чтобы я забыла о коробочке и о видеозаписи, потому что от этого могут быть проблемы. — Только теперь она заметила, что мать ведет себя еще более странно, чем обычно. — Что случилось?

— Забрали Это, — Кинга показала на полку возле телевизора. — Взломали дверь и забрали.

Марыся посмотрела на пустое место, вернулась к двери и увидела поврежденный замок.

— Что-нибудь еще пропало? — спросила она.

Кинга отрицательно покачала головой и бросилась к зазвонившему телефону.

— Да?!

— Я расследую это дело с самого начала, — прошептал голос в трубке. Это не был голос Ромека. — Расследую тайно. Только теперь я позволил себе впервые выйти на связь. Вам грозит опасность.

— Кто вы?

— Это несущественно. И опасно. Если я знаю, что ту запись сделал пассажир с места двадцать шесть-це, узнают и они. Ибо это можно подсчитать — число рядов, угол, под которым велась съемка. Все можно подсчитать. Я строил модели, схемы. Даже летал на точно таком же самолете. Я добрался до документов, секретных документов. Я знаю, что ваш муж сидел на месте двадцать шесть-це. С этого места велась съемка. В том самолете оказалось нечто, что от них ускользнуло. Нечто секретное. Потому он и упал, потому затем погибли уже три человека. А если потребуется, может погибнуть и больше. Это их методы. Они действуют на других уровнях. Они выше закона.

— Кто — они?

— Ну… они. Они. Вы их не знаете. Лучше вообще их не знать. Нельзя узнать о них и жить дальше по-прежнему. Они выяснят, что это вы, и найдут вас.

— Они уже тут были, — тихо проговорила она.

В ответ незнакомец отключился. Кинга медленно положила телефон. Секунд через пятнадцать он зазвонил снова.

— Привет, милая. Это я.

— Ромек?! Ромек… Я так рада, что это ты, — она опустилась на диван. — Господи, как я рада! Ты снова стал звонить чаще. Как дела?

— Я звоню, чтобы попрощаться.

— Почему? Как?

— Похоже, все заканчивается. Мне так кажется. Я странно себя чувствую. Я так мало знаю… будто не до конца проснулся.

Марыся потянулась к телефону, и Кинга замахала рукой, чтобы дочь приложила ухо к его корпусу.

— Ты в больнице? Может, тебе дают какие-то одурманивающие средства?

— Я знаю, где я. Но не приезжай сюда. Похоже, мне очень плохо. Уже недолго осталось.

— Скажи, где ты. Только скажи, где! Умоляю!

— Это небезопасно…

— Неважно! Я хочу приехать! Где ты?

— На улице Флиса, двести тридцать пять. По крайней мере это последний адрес, который я помню.

— Не разъединяйся. Я сейчас приеду. Сейчас буду.

— Мне пора заканчивать.

— Нет! Не разъединяйся! — Схватив блокнот, она записала кривыми буквами название улицы и номер дома. — Я уже еду!

Он отключился. Марыся смотрела на нее с таким выражением лица, словно увидела привидение.

— Он и правда жив?.. — спросила она.

— Здесь, — таксист показал на поросшую дикой лозой стену из потрескавшихся кирпичей, из-за которой тянулись к небу старые буки. — Не хотите, чтобы я вас подождал?

— Обойдусь.

Она сунула ему в руку банкноту и, не дожидаясь сдачи, вышла.

Близился восьмой час, но в это время года солнце еще стояло высоко. Улица была пуста, половина окрестных домов производила впечатление заброшенных. В ста метрах дальше стоял один старый автомобиль. Однако на стене с потертой табличкой с номером 235 из аккуратно подстриженной зелени выглядывала камера. Кинга подошла к калитке.

Когда-то ажурную конструкцию из кованых прутьев сплошь заполнили досками, чтобы никто не заглядывал в сад. Кинга нажала кнопку домофона с нечеткой надписью «Клиника», и почти сразу из динамика раздалось нелюбезное «слушаю».

— Кинга Беднаж. По вопросу моего мужа.

— С кем вы договаривались?

— Я ни с кем не договаривалась. Хочу увидеться с мужем.

— Здесь нет никого по фамилии Беднаж.

— Я вернусь с прессой и телевидением, если вы меня не впустите.

Вместо ответа лязгнул замок. Она вошла в тенистый сад. Свет почти не пробивался сквозь кроны буков, и в иных обстоятельствах ей могло здесь даже понравиться. По выложенной камнями дорожке она дошла до главного входа в обширное двухэтажное здание. Очередной замок щелкнул до того, как она взялась за ручку. Дверь была тяжелая, словно из бронированной стали.

Кинга оказалась в небольшом холле со стойкой регистратуры и тремя дверями. Женщина за стойкой походила на сотрудника из вспомогательного персонала, кого обычно можно увидеть в частных клиниках, но не хватало остального — длинного коридора со стульями и пронумерованными дверями, курсирующих во всех направлениях медсестер, и самое главное, нигде не было видно пациентов.

— Это частная клиника, — сказала регистраторша. — Для тех, кто не хочет лишней известности.

— Я ищу мужа, — Кинга оперлась о стойку, в основном для того, чтобы добавить себе смелости. — Роман Беднаж. Можете проверить?

— Здесь нет никого по фамилии Беднаж, — покачала головой женщина. — Я уверена.

В ее взгляде не было обычной любезности, которую пытаются хотя бы изображать работники на подобных постах. Она смотрела, скорее, как охранник, а в ее голосе чувствовалась чуть ли не угроза. Но надежда, которую только что получила Кинга, придавала ей сил.

— Я не уйду, пока не поговорю с ним, — заявила она. — Возможно, он в безнадежном состоянии, но я все равно хочу его увидеть. Если он может разговаривать по телефону, значит, может говорить и без него.

Женщина за стойкой мерила ее неподвижным взглядом, пока не открылась дверь с правой стороны холла, и из нее не вышел крепко сложенный мужчина в костюме, нисколько не походивший на врача. Он жестом пригласил Кингу войти, затем указал ей на стул возле письменного стола. Она села, а он молча встал за ее спиной, возле двери. Теперь она и в самом деле чувствовала себя неуверенно.

В кабинете размером три на три метра, кроме стола, кресла и стула, на котором она сидела, стоял только низкий шкаф со стальными ящиками для папок. Окна в толстых рамах выглядели усиленными, может, даже бронированными. Открылась вторая дверь, и вошел некто, еще меньше напоминавший врача, — энергичный, словно постоянно готовый к нападению седой тип лет пятидесяти.

Сев за стол, он уставился на Кингу взглядом, от которого у нее по спине побежали мурашки.

— Кто дал вам этот адрес? — резко спросил он.

— Мой муж…

— Его уже год как нет в живых.

— Он мне звонит. Мы разговариваем.

Она попыталась встать, но крепкие руки схватили ее за плечи. Поднявшись, ее собеседник достал из кармана похожий на толстый фломастер предмет, обошел вокруг стола и коснулся ее шеи. Она открыла рот, чтобы запротес…

Бросив пустой шприц на стол, Савицкий какое-то время смотрел на повисшую на спинке стула женщину.

— Запри ее в третьей, — бросил он охраннику.

Выйдя из кабинета по уходящему в глубь здания коридору, он постучал в первую справа дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Сидевший за столом лысый мужчина поднял взгляд из-за компьютера.

— Он ей звонил, — сказал Савицкий. — Много раз. Сегодня сообщил наш адрес. А она приехала.

Лысый покачал головой.

— И что ты будешь с ней делать? — спросил он. — Не может же еще одна попасть под трамвай.

— У меня другая идея. Мясник поработает над ней несколько дней. Неизвестно, что она знает и что кому говорила. В любом случае лучше, если она все дискредитирует, а не подтвердит своей внезапной смертью.

— Так и сделай. И поищи в том что-нибудь позитивное… Если он сказал ей, скажет и нам. Как обработка видео?

— Мы удалим облако, подтянем контраст и звук. Через час будет в Сети. Если позиционируем как надо, вытеснит оригинал за несколько дней.

— Поторопи их. Каждую минуту это смотрят тысячи людей.

Савицкий кивнул и вышел. Миновав поворот, он спустился в высокий подвал, набрал код на замке стальной двери и по очередной лестнице спустился еще глубже. Здесь было холоднее, а грубые неровные железобетонные стены создавали гнетущее впечатление. Толкнув дверь из матового стекла, он вошел в первую лабораторию.

Петревич в наброшенном поверх пиджака белом халате склонился над лежавшей на рабочем столе черной коробочкой. На появление гостя он никак не реагировал.

— Оно не проделает нам дыру в потолке? — спросил Савицкий.

— Я тщательно проверил, — инженер опустил бестеневую лампу. — На рентгене не видно ни взрывчатки, ни защиты от вскрытия. Даже пломбу не наклеили.

Он вывернул электрической отверткой последний, восьмой винт на корпусе.

— Час назад он звонил жене, — продолжал Савицкий. — Баба приехала сюда и сейчас сидит в третьей.

С любопытством взглянув на него, Петревич снова склонился над коробочкой.

— Кто мог ожидать, что носитель снабжен GPS и GSM? — Он примеривался, стараясь как можно аккуратнее поднять титановую крышку. — Вот результат отсутствия документации. Но здесь, на глубине шести метров под землей… Больше он никуда не позвонит, могу гарантировать.

Подняв крышку, он отложил ее в сторону и поправил камеру, нацеленную на носитель, который внутри выглядел как плотно упакованные потроха компьютера. Половину корпуса занимал аккумулятор.

— Не повреди, — напомнил Савицкий. — Машинка нам еще пригодится.

— Я скопировал содержимое через USB, но софт вряд ли будет работать вне носителя. Второе, сложно устроенное гнездо — загадка. Похоже, он создал собственный стандарт, — он какое-то время разглядывал внутренности устройства. — Думаешь, это вообще может быть случайностью? Сбегает их питомец, затаивается на двухстах метрах, точно на подлете. Может, они сделали это специально? Чтобы проверить, работает ли. Если бы попросили разрешения, они никогда бы его не получили. А так…

Савицкий едва заметно пожал плечами.

— Что это вообще могло быть? Конструкт с нулевой суммой энергии, массы, информации и времени. Программа без компьютера? Мы им пользуемся словно питекантропы, которые лупят друг друга по башке плазменными матрицами.

— Не наше дело. Займись устройством.

Инженер кивнул.

— Известно, у кого он тогда работал? — спросил он.

— У Зигмунта Сморавинского. Он закрыл проект и продал фирму.

— Значит, этот Сморавинский нам понадобится. Возьмите его, я с ним поговорю. Фотографии детишек, изнасилование горничной… придумайте что-нибудь. Может, он знает нечто такое, что сэкономит нам недели на изучение этой конструкции. А в фирме устрой проверку. Хочу сам проглядеть их архивы. Может, у них есть где-то базовая станция, которая с этим общается.

— Если оно и вправду работает, им придется возобновить свою деятельность. Под нашим крылом.

— Если он ей звонил, — техник взглянул на Савицкого, — значит, работает.

Не помню, как выбрался из самолета. Я уже говорил. Это называется шок. Шок. Человек не помнит последние секунды до катастрофы. Знаю, поскольку сам профессионально этим интересовался. Дорожке памяти требуется несколько секунд, чтобы закрепиться. И я был бы крайне благодарен, если бы мы поскорее закончили этот разговор. Жена готовит жаркое, и мне не хочется опоздать на ужин. Я немного странно себя чувствую, но, наверное, это нормально, когда ты чудом избежал смерти. Нет, врачебная помощь мне не нужна. Если почувствую себя хуже, пойду в поликлинику. Что я помню? Что-то грохотало, громко трещал пластик, потолочные панели. Потом люди начали вставать — будто хотели выйти в воздухе. Люди всегда так себя ведут, это оправдано при лесном пожаре, но не в самолете. Я включил телефон и начал снимать. Телефон? Не знаю, где он. Если никто его не украл после приземления, то лежит где-то на полу. Наверняка вы его найдете. Носитель… Да, я помню. Я уже месяц регулярно сбрасывал информацию и пытался им воспользоваться, когда начало трясти. Понятия не имею, получилось ли. Проверю, когда вернусь домой. И без того проект в подвешенном состоянии. Эти исследования нужно вести параллельно с технологиями материнских клеток. Ибо смысл в них есть лишь в том случае, если сознание можно поместить в воспроизведенном теле. Это будет не в точности тот же самый человек, но очень похожий. Ну а сперва — те самые клетки и рост всего организма в лабораторных условиях. Иначе нет никакого смысла. Никому ведь не захочется существовать как нечто нематериальное, запертое в тюрьме флеш-памяти. Проверю, что там записалось, и сразу сотру. В конце концов, я жив, значит… Последнее, что я помню? Последнее… Встает толстяк в фиолетовом свитере и валится на пол. Никто не пытается его поднять — может, потому, что лежа он меньше будет мешать. К тому же он еще и тяжелый. Все больше людей встают, несколько человек проходят по спине толстяка. Я тоже встаю, но лишь на секунду, чтобы достать с багажной полки несессер с носителем. Надеваю считыватель на голову — забавно, ибо тогда я всерьез думал, что все сработает, что после стольких лет… Нет, я ни о чем не думал. Это нереально, ведь не сохранился бы мой генотип. Никого не воссоздать по одному волосу и не записать ему в голову воспоминания всей жизни. Нет такой технологии. Это было неразумно, но я все равно это сделал. Раз уж была возможность. Сотру сразу же, как только вернусь домой. Вот только разберусь здесь с делами. Чувствую себя странно рассеянным, ни за что не могу взяться. Впрочем, после аварийной посадки это нормально. Саму посадку я не помню, так что тут вряд ли чем-то смогу помочь. Может, потом вспомню. Запись должна быть на телефоне… Да, помню облако под потолком. Какой-то газ, дым… Тогда я об этом не думал. Слишком многое происходило. В такие моменты не обращаешь внимания на подобные вещи. Я просто включил телефон, чтобы записать причины катастрофы. Если бы самолет упал, никто не смог бы рассказать, что случилось. Я не погиб бы впустую, бегая по салону, как те паникеры. Облако… да, пытаюсь сосредоточиться. Это не был газ, выходящий из дыры в потолке. Скорее клубящийся воздух другой плотности, более темный. Будто рой из тысяч крошечных мушек, таких маленьких, что каждую по отдельности не различить. Нет, я не приглядывался. Самолет падал, и больше всего меня волновало, что нужно застегнуть ремень и запомнить дорогу до ближайшего эвакуационного выхода. Ведь погаснет свет, будет много дыма… Придется бежать вслепую — среди других бегущих вслепую. Если бы кто-то тогда начал рассказывать самый смешной в мире анекдот, я бы и его не слушал. Уже не могу дождаться того жаркого, вечера у себя дома, отдыха и безделья. Разберусь только тут еще с парой дел…

Варшава, январь — март 2010 г.

Павел Палиньский

ВСПЫШКА

(пер. Кирилла Плешкова)

Вся наша человечность — это только сумма наших дефектов, наших изъянов, нашего несовершенства; это то, чем мы хотели быть и чем быть не можем, не умеем, то есть просто зазор между идеалом и осуществлением.

Станислав Лем [6]

Вспышка снизошла на К. где-то в начале июня — в церкви, во время молитвы. Сперва К. подумал, что это инсульт, и у него в голове лопнула какая-то жилка — не слишком большая и не слишком маленькая, но достаточно важная, чтобы сделать его калекой на всю оставшуюся жизнь. Сотня человек преклонили колени, он же продолжал стоять в полный рост, и очертания человеческих фигур вдруг осветились, будто в обрамлении стеклянных неоновых трубок. Он застыл неподвижно, уверенный, что сейчас у него подогнутся ноги, изо рта потечет слюна, и он беспомощно опрокинется на спину в ожидании сбегающейся толпы единоверцев, плывущих отовсюду как большие любопытные плоские рыбы. Ничего такого, однако, не случилось — вспышка погасла и исчезла. Все находившиеся в церкви вновь потускнели, лишь его тело переполняло удивительное чувство, ощущение странной новой целостности. Будто прежде он был собран на скорую руку, из не до конца подогнанных друг к другу частей, клинивших под мышками и в паху, а теперь все они соединились как надо, избавившись от уродливых щелей. Домой он вернулся бегом, отказавшись от автобуса. Усталости не чувствовал, даже нисколько не запыхался.

Вечером под душем он обнаружил, что у него исчез пупок.

Отчет 1

По мнению друга, К. время от времени страдал… неуравновешенностью. При этом свои слова о «неуравновешенности» друг сопровождает жестом, который, как и его значение, обычно считается весьма издевательским. Неавторизованная цитата: «Неуравновешенность». «Неуравновешенность», — повторяет в очередной раз друг К. и подмигивает, рассеивая всякие сомнения, которые могли бы возникнуть из-за превратного понимания его пантомимы.

Неавторизованная цитата: «У К. порой ехала крыша».

Похоже, друг К. — не настоящий его друг.

На всякий случай друг К. скрывает свои личные данные.

Неавторизованная цитата: «Так, на всякий случай».

По мнению друга К., сам К. не раз пораньше уходил с работы, а порой и неожиданно исчезал с места своего жительства. К. занимал руководящую должность с относительно ненормированным рабочим днем и был вправе решать сам, как распоряжаться своим временем, поэтому вряд ли это можно было счесть проявлением чудачества. Однако слово «чудачество» появляется в рассказе друга К. не случайно. Даже для человека столь переменчивой натуры, как К., его постоянные отлучки заставляли задуматься. Отсюда и недоброжелательное определение — «чудачество». Неавторизованная цитата: «Порой его решения выглядели полностью иррациональными».

Например, в прошлом году он оставил свой отдел (вспомогательную ветвь администрации) без опеки почти на две недели, сославшись на крайне важную для него учебу, хотя на самом деле — неопровержимыми доказательствами чего располагает друг К. — он тогда удалился в некую обитель во главе с одним из новых гуру, где в окружении высококлассного электронного оборудования промотал все деньги, пытаясь достичь разрекламированного вышеупомянутым гуру состояния внутреннего покоя. Увы, все его намерения пошли прахом. Позже К. рассказывал (случайная вечеринка, расслабленная атмосфера, опрометчивая искренность), что количество нулей на росшем изо дня в день счете мешало достичь святого спокойствия чуть ли не в геометрической прогрессии. Однако, будучи человеком практичным, К. все еще рассчитывал, что ему удастся постепенно выйти из тупика, и состояние его счета вернет ему надежду на неземное блаженство, которое обещал просвещенный гуру.

Впрочем, материальный ущерб он, похоже, воспринял намного болезненнее, чем ускользнувшую прямо из-под носа нирвану. Неизвестно, является ли намек на подобную мелочность справедливой оценкой или попыткой дискредитировать К., — друг К. упоминает об этом мимоходом. К данной теме он больше не возвращается и не хочет возвращаться. Неавторизованная цитата: «Каждый сам кузнец собственной судьбы». Неавторизованная цитата: «У К. имелись свои тайны, но он относился к ним столь небрежно, что всем хотелось эти его тайны подсмотреть и узнать. Не из любопытства, а чтобы преподать ему урок. Он прямо-таки напрашивался, чтобы ему утерли нос». Этим замечанием заканчивается имеющийся на данный момент рассказ друга К.

Контрапункт

Как сообщает статистический ежегодник, последнее десятилетие изобилует случаями загадочных исчезновений. Удивляться нечему: во времена искусственно поддерживаемой пандемии духовного кризиса у наиболее впечатлительных людей часто возникает неожиданная потребность уединиться, разорвать все контакты, бежать куда глаза глядят. Проблема состоит в том, что с точки зрения Организации, трудно говорить об исчезновении взрослого человека, так как в соответствии с конвенцией Мобилского залива каждая взрослая личность, независимо от материального положения, вероисповедания и цвета кожи, имеет право «удалиться от общества, когда только пожелает». По этой причине к делам, подобным делу К., подходят с осторожностью и немалой долей оптимизма, которым в особенности следует заразить окружение разыскиваемого. Главное — не навредить. Нас, представителей Организации, эта ветхозаветная директива тоже касается.

Организация различает случаи мотивированных и немотивированных исчезновений и занимается исключительно первыми. Дело К. получило номер 1401. «Потенциально спровоцированное бегство».

Уже сами намеки, касающиеся, сколь бы стереотипно это ни звучало, «поисков смысла жизни», позволяют поместить поступки К. в границах определенного подмножества мотивов, определяемых кодом C — имеющих под собой шаткие основания. Желтая зона. Желтые папки, обычно презрительно именуемые «дынями», занимают значительную и продолжающую расти часть архива Организации. Направление на работу в Желтой зоне в некоторых кругах считается чем-то вроде наказания или понижения в должности.

Организация заверяет, что личные мнения ее сотрудников не оказывают никакого влияния на результативность ее деятельности.

Пупок! Пальцами обеих рук К. оттянул (перед зеркалом) обвисшую жировую складку на животе, вглядываясь в гладкое место выше лонного сочленения. О том, что пупок вообще там был, свидетельствовал небольшой кружок лишенной волос кожи, который можно было и не заметить, если бы не… Вот именно. Пупок.

А может, у К. никогда его не было? Нет, с чего бы — он находился там вчера, позавчера, два дня назад и так далее. Судьбу своего пупка К. мог бы проследить вплоть до самых ее корней. Открыв шкафчик с лекарствами, он достал тюбик противогрибковой мази. (Противогрибковая мазь, половина содержимого.) С тех пор как К. потолстел, ему часто досаждали потертости, как раз в окрестностях пупка. Именно туда и ушла мазь. Память его не подвела: он вспомнил, как водил пальцами вокруг колечка из мягкой ткани, ощущая шероховатости в зараженных местах и выковыривая избыток жира с помощью гигиенического тампона.

Может, это какая-то пленка? Он поскреб ногтем. Нет.

И почему именно пупок?

А главное, пора ли уже начинать паниковать?

Ослабив сжимавшие живот пальцы, К. внимательно пригляделся к исчезающим розовым следам на коже. Он прекрасно понимал, что в определенных обстоятельствах отсутствие пупка будет выглядеть просто чудовищно. Как он сумеет это объяснить — в бассейне, в раздевалке, у врача? Отсутствие пупка породит тысячи вопросов и подозрений. Со стороны обычных, «опупкованных» людей возникнет неприязнь, вероятно даже вражда. Несколько лет назад хватило простого конъюнктивита, чтобы при разговоре с ним прохожие предусмотрительно закрывали рот маской. А тут такое. Вздохнув, К. опустил руки ниже, потом еще ниже, и еще, пока не ощутил нечто мягкое и расслабленное от тепла. Он улыбнулся, чувствуя, как по спине пробегает приятная дрожь. Почему бы нет? Душ поспособствует расширению области поисков.

Стоя под душем, К. убедился, что его мочеиспускательный канал зарос, как и анальное отверстие, — его указательный палец сумел нащупать между ягодицами лишь неглубокий кармашек. Обследуя проходимость остальных отверстий в собственном теле, он набрал в рот воды, но проглотить ее не смог — по известной уже причине. Пришлось выплюнуть. Даже горло, сколь бы невероятным это ни было, отказывалось что-либо принимать.

«Может… — думал К., чувствуя, как вода льется по его волосам, шее и лбу, — в церкви со мной случилось нечто похуже, чем паралич? Может, я все еще там — и это лишь мои предсмертные галлюцинации?»

Он ущипнул себя за ухо — стало больно. Машинально сунув в теплую ушную раковину палец, он обнаружил там то, что ожидал, — очередной слепой закоулок.

«А может, — продолжал думать он, — мое тело от чего-то закрывается?»

От чего именно, К. еще не знал.

Отчет 2

Говорит Фельдман, семейный врач. Прилагаются собственноручные записи.

«Подобная бухгалтерия не запрещена, но и не слишком распространена. По закону я могу собирать документацию в любой форме, электронной или письменной, если к ней не имеют доступа посторонние. Свои блокноты я держу под замком, они служат мне исключительно для терапевтических и диагностических целей; разложены по районам. Сейчас я тоже их не покажу, самое большее могу позволить себе прочесть некоторые фрагменты. Лично. Это конфиденциальные данные. Описанные словами хождения по мукам.

Значит, так. К, тридцать четыре года. Периодические обследования ни разу не выявляли существенных отклонений. Сахар в норме. Нарушения обмена веществ соответствуют частым переработкам и еще более частым ужинам в бистро, что, в свою очередь, соответствует нарушениям в нашей экономике. Кровь. Моча. Один мазок, два посева — результат отрицательный. Серьезных жалоб на здоровье нет.

У меня он, однако, бывал часто — впрочем, я особо не возражал. Он не навязывался, всегда удивлял своим отношением к чужому времени. Обычно заходил ненадолго во время перерыва, и у него всегда находилась какая-нибудь интересная тема для разговора — собственно, поэтому я его не прогонял.

Например, он любил всевозможные теории, любил их анализировать. Не теории заговора — научные. Впрочем, разве наука не достигла в наше время уровня, позволяющего ей строить заговоры против нас? Это было в его стиле — анализировать научные теории, отыскивая их слабые места. Биология, медицина, квантовая физика. Область для него не имела значения, скорее интересовали наиболее последовательные и неопровержимые факты. К. говорил, что шел с ними на таран. Сумел ли он обезоружить хоть один из них? Об этом мне ничего не известно. Он считал жизнь примером, подтверждающим парадокс стрелы. Каких-то измеримых результатов не ожидал, лишь коллекционировал состояния. Именно так он обычно выражался: состояния. Узловые пункты. Он отвергал любую непрерывность событий, хотя бы с точки зрения фазы быстрого сна — опять-таки, его собственные слова».

«Сколько места в ваших блокнотах занимает случай К.?»

«О, для К. у меня есть свой отдельный блокнот».

Контрапункт

Итак, речь идет о достаточно умном человеке с разными интересами. Данные в его случае отчасти противоречивы. С одной стороны, казус К. берет свое начало в церкви и принимает форму чего-то, подходящего под описание личного таинства. С другой — К. не богобоязненный придурок, которому культ удобно заменяет поиски объяснения реальности. Он действительно ищет. Библиотечный чип подтверждает слова доктора Фельдмана. К. целиком изучил весь научный раздел, некоторые книги брал не по одному разу, страницы беспорядочно испещрены микроскопическими заметками (наклонный почерк, подчеркивания, восклицательные знаки, потоки мыслей, неприкрытая страсть). В нескольких томах трудов по современной истории до сих пор торчат самоклеящиеся закладки. Но в основном — точные науки. Похоже, мистические рассуждения К. не слишком интересуют. Он несколько раз предпринимает и тут же отбрасывает попытки кустарной интерпретации Священного Писания на основе достаточно скромного выбора общедоступной теологии (в основном, святого Фомы).

С кем же мы имеем дело? Не является ли загадкой сам К.? Во-первых, почему он представляется только буквой, а не полным именем? Есть ли ему что скрывать? Собственно, о нем ничего не известно. Его, правда, характеризует определенная доля проявляющегося в образе метафор воображения — те самые плоские любопытные рыбы. Может, он смотрит «Нео Нэшнл Джиографик»? Не он один. Тупик.

А церковь? Может, и это шитая грубыми нитками метафора? Почему все начинается именно в такой момент — когда К. внезапно лишается чувств перед алтарем, то есть пребывает в состоянии, которое обычно приписывается (причем заочно) всякого рода мистикам, а среди простых смертных обычно считается предвестником безумия, не святой славы?

Вызывает любопытство заметка, написанная от руки, на последней странице лекций Фейнмана: «Является ли молитва логарифмом веры? В таком случае умножение добрых поступков, отнимающее немало времени, можно заменить их простым сложением — со значительно лучшим результатом. Но что тогда служит логарифмической таблицей?»

(Зачеркнуто, короткая неразборчивая дописка, зачеркнуто, зачеркнуто, зачеркнуто.)

Что это вообще может значить?

После «закупорки» (К. все еще считал, что эту неприятность кто-то ему «подстроил») К. обнаружил, что со времени озарения в церкви на него дурно влияет пребывание в темноте, вызывая слабость; зато при ярком свете жизненная сила била в нем ключом, чуть ли не изливаясь наружу. Из-за этого он постоянно держал включенным свет в квартире и во всех помещениях, в некоторых даже по несколько ламп сразу. Счета за электричество его особо не волновали, поскольку он, как правило, отрицал влияние будущих событий на настоящее. С этой точки зрения отношение К. к жизни не изменилось — он оставался несгибаемым оптимистом, а его беззаботность выглядела чрезмерной даже для сорокалетнего мужчины без обязательств и с буйной фантазией. К бренности всего сущего он относился, и прежде — во многом так же, как и поборники некоторых философских течений, ставящие удовольствия во главу угла, хотя не руководствовался их замысловатыми принципами. Потребность в свете и связанную с ней чрезмерную активность он воспринимал как новоприобретенный талант, а не обузу. О постепенном исчезновении естественных отверстий он пока предпочитал не думать.

До самого дня «метаморфозы» (К. часто использовал этот термин — «метаморфоза») его радовала мысль, что вопросы физиологии природа умышленно оставила на подсознательном уровне. Он был ей за это благодарен; впрочем, он никогда не осознавал повторяющиеся циклы сердцебиения и дыхания. Случившееся в его организме расстройство проникло за магический барьер познания, в немалой степени отразившись на его восприятии мира. Однако К. отнесся к этому с полным спокойствием и, заняв позицию наблюдателя, ждал развития событий. Перемены несли с собой и определенные преимущества — например, ему больше не требовалось есть, что было приятно. Процессы еды и испражнения уже давно напоминали ему о недолговечности всего сущего.

Отчет 3

«Внешне приятный, при более близком общении — удивительный, после четверти часа беседы — внушающий беспокойство. — Пастор вспоминает К., словно церковное вино, постепенно смакуя его букет. — Неофит, из агностиков. Из него не получился бы хороший прихожанин: он подходил к вере слишком рассудительно, постоянно задавал вопросы. Ему хотелось убедить в Боге самого себя, вместо того чтобы убеждать Бога, что достоин его милости. И все же я сказал бы, что он вел себя ненавязчиво. Да, именно ненавязчиво. У него имелись какие-то небольшие заслуги — организовал пару духовных оазисов, дважды совершил паломничество. Мы его любили».

«Любили, так любили», — с воодушевлением повторяет пастор, лишь подчеркивая, сколь плоско и равнодушно он использовал данный глагол в первый раз. Разложенные на столе бланки повергают его в изумление, чуть ли не подавляют — будто вместо рядов вопросов и мест для ответов на них разместили порнографические картинки. В глазах невысокого господина раз за разом появляется беспокойство — стекающая из-под век серая дрожащая пелена, от которой его глаза наполняются фальшивыми слезами. Он все еще не дотронулся до карандаша, не отметил ни одного «да» или «нет». Знает, что именно этого от него ждут и именно таким образом проводятся следственные процедуры: сперва нужно собрать все необходимые данные.

Когда его поторапливают, пастор ерзает в кресле, откашливается, хмыкает.

Контрапункт

Крайне неудобный пункт отчета. Мы знаем, что что-то происходит, но не знаем, почему, к тому же допрашиваемые не выказывают благосклонности: ядовитые домыслы друга явно противоречат его заверениям в давних близких отношениях, врач слишком хвастается попавшимся ему несчастным случаем. Последний свидетель, с виду самый близкий к источнику проблемы, не желает замечать своей с ним связи, но охотно выступил бы в роли инквизитора.

К., с точки зрения Организации, исполнял предназначенную ему общественную роль, не вызывая подозрений, хотя кое-что, незамеченное психологами, удалось уловить интуитивным путем — после некоторых размышлений было отмечено, что поведение К. давно всех настораживало. Он явно давал понять, что издевательски усмехается под маской безразличия, относясь ко всем с безжалостной иронией. Например, по имеющимся у нас данным, через несколько недель после случая в церкви К. перестал выносить мусор, что заинтересовало хозяина снимаемой им квартиры, который был помешан на чистоте. К. прислали официальное напоминание, но он отказался дать согласие на проверку. Лишь судебное требование вынудило его подчиниться. В квартире — чистой и вылизанной — мусора не нашли: в пустом холодильнике и на голых полках царил безукоризненный порядок. Нашествие не вызвало у К. никаких возражений, однако он не принял протянутую руку проверявшего его комиссара и не посмотрел ему в глаза. Он держался в стороне, поблизости от затемненной комнаты, ссылаясь на аллергию, визит к окулисту и чрезмерную чувствительность к свету.

На две следующие проверки он согласился уже без административных мер, а поскольку проблем никому не доставлял и платил за квартиру вовремя, хозяин вскоре перестал возмущаться, и дело о внезапном отсутствии отходов жизнедеятельности закрыли. Впрочем, как мотивировал комиссар, каждый имеет право питаться в городе.

Тем временем вспышка снова посещает К., хотя на сей раз это происходит дольше и намного интенсивнее.

Закончив работу, он быстро пообедал (собственно, лишь для виду — просидел четверть часа в столовой для сотрудников, ожесточенно жуя, а затем украдкой выплевывая в заранее приготовленный пакетик липкие куски горохового пюре) и перед возвращением домой решил слегка расслабиться. Выйдя из офиса, пересек сквер в центре и скрылся в парке. Там, выбрав укромный уголок, он сел на расстеленный на траве пиджак и, сняв ботинки и носки, помассировал ступни. Воспаленные места от утраченных ногтей (внимание, не пропустить: К. теряет НОГТИ и ВОЛОСЫ) успели зажить, чувствительная ткань покрылась огрубевшей кожей, такой же, как и на ороговевших пятках, — совсем незаметное увечье, особенно когда сознательно прячешь его в тени. Ногти, похожие на рыбью чешую, К. спрятал дома в маленькой баночке от русской икры. Удивительно? Нет. К. любил икру и любил прикосновение рыбьей чешуи. Кроме того, он считал, что близкое присутствие продуктов собственного тела точно не должно никому внушать отвращения.

Закончив массаж, К. глубоко вздохнул. Вспотевшее тело еще издавало кисловатый канцелярский запах. Расслабив галстук, он лег на спину, подставляя себя освежающему ветру. Где-то крикнул ребенок, заскулила собака. В небе скрестились два следа от пролетающих реактивных самолетов, и из точки их пересечения на К. в очередной раз обрушилась ослепительная белизна.

В то мгновение посторонний наблюдатель не заметил бы в поведении К. ничего особенного — просто задремавший усталый бизнесмен. Но, хотя тело оставалось расслабленным, разум бурлил. Состояние К. выдавало лишь едва заметное дрожание век и пузырек слюны в уголке рта. Вспышка на сей раз не приобрела форму эксцентричного взрыва, как ранее в церкви, но растянулась в долгий ряд взрывов поменьше, разной силы — от длившихся не дольше вспышки фотоаппарата до серии значительно более неприятных, секунды по две.

Серия приступов с последующим перерывом повторилась трижды. Возможно, именно поэтому К. в точности запомнил всю пронесшуюся у него под черепом последовательность. На платке К., найденном в кармане брюк, виднелась надпись:

.−−−.…−.−−[7]

Отчет 4

Показания родителей К. Выдержки.

Говорит отец:

— Мы не разговаривали с ним на такие темы.

— Он учился в городской школе-интернате. Наверное, поэтому и остался в городе.

— Здесь, в деревне, жизнь намного дешевле.

— Он редко у нас бывал, а во время немногочисленных визитов цепляешься за мелочи, смешные мелочи. Какие-то истории с работы, наши жалобы на соседей и слизняков в саду. На серьезные дела не остается времени, и они пугают, никто не хочет лишаться коротких мгновений радости.

— Раз в полгода, не чаще.

— Иногда он действительно выглядел несчастным, но с ним так было с самого детства: если он хотел о чем-то нам рассказать, просто говорил. Расспросы о причинах беспокойства обычно заканчивались ссорой.

— Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что мы уделяли ему слишком мало времени.

— Чересчур впечатлительный? Возможно.

— Когда… когда он был маленьким, я работал на две ставки, чтобы содержать семью. Жена с утра до ночи убирала в домах. Для себя не оставалось ни минуты.

— Похоже, на этом держалась наша хрупкая любовь — мы прекрасно понимали, как мало нужно, чтобы все посыпалось.

Говорит мать:

— Это не обсуждается. Конечно, я его любила.

Контрапункт

Установлено, что К. посетил многочисленных специалистов из разных областей. В списке фигурируют невролог, психолог, психотерапевт, психиатр, ортопед, кардиолог, отоларинголог, шаман, знахарка, хиромант, массажист, диетолог, терапевт, хирург, нейрохирург, хиропрактик, биоэнерготерапевт и инструктор по осознанным сновидениям. Выбор выглядит полностью случайным. Каждому из них К. рассказывал новую историю. Неврологу он пожаловался на проблемы со зрением, у психолога расплакался (плакал целый час), психотерапевта пытался уговорить на лечение со скидкой, у психиатра потребовал успокоительного. Похоже, он вел себя так от скуки, а не по расчету. Несмотря на его требования, все перечисленные специалисты подтверждают, что остались о нем хорошего мнения.

К. со всей решимостью обследовался несколько недель, но в конце концов прекратил обследования так же внезапно, как и начал. Есть мнение, что с ним случился третий, нигде не отмеченный, сопровождавшийся вспышкой пароксизм, под влиянием которого он странным образом смирился с собственным недугом. Последние известия о нем относятся именно к этому периоду.

На данном этапе К. начал укрепляться в подозрениях относительно неожиданного характера своего недуга. Об этом свидетельствуют записи в дневнике (антикварная тетрадь за пол-евро, местами — в криво напечатанную клетку, без полей и в картонной обложке). В течение следующего месяца он исключил внезапную неизвестную телесную болезнь (убедительные доказательства сего факта он представил себе сам в результате сложной дедукции, что наверняка стоило ему нескольких бессонных ночей), отверг возможность сумасшествия (для подобного его мысли были слишком ясны), окончательно отказался от любой помощи (медицинской и не медицинской), чувствуя, что возможности других в данной области полностью исчерпаны.

К. поместил свое заболевание в намного более обширную картину произошедшего (что соответствовало его буйному характеру), придя к гипотезам, в которых случайность не играла никакой роли. К. все больше набирался уверенности, что он избран. Избранник. Этот титул этот щекотал его самолюбие.

Его искушали ранее дискредитированные богословские амбиции. Не избранник — святой. Запах святости дразнит ноздри. Но как он попал внутрь К.? Ведь все его телесные отверстия… Вот именно. Кроме того, он перестал дышать — и ему это совершенно не мешало. Он даже почти не обратил на это внимания, поскольку ребра иногда поднимались и опускались, пусть по привычке, а не по необходимости. Когда он, однако, замерз во время прогулки и хотел подуть на руки, чтобы согреться, лишь беззвучно зевнул. И только тогда понял, что лишился дыхания. Кашель превратился в явный обман.

Однажды вечером, находясь в собственном доме, при животворном свете пяти ламп К. четко подытожил перемены, происшедшие с его телом (тетрадь, с. 36). Кроме зарастания всех естественных отверстий (как ни удивительно, он слышал, несмотря на исчезновение внутреннего уха, и видел, несмотря на сросшиеся веки; из квартиры выходил в темных очках) и утраты остатков всех производных эпидермиса (волосы, ногти), в окрестностях гениталий и на спине появилась неприятная кровоточащая сыпь. Тестикулы и пенис безболезненно опухли, а затем начали увядать. Лечебная мазь закончилась. Хотя тому нет доказательств, в тексте есть намеки на то, что эти органы в конце концов усохли и отвалились.

Отчет 5

Запись на DVD. Ночная программа станции TV-BCB, рассказывающая о злополучном «самаритянине», который оказался в больнице после того, как во время оказания первой помощи незнакомому мужчине подвергся нападению и был серьезно избит.

Проволочная сетка на зубах. Сломанная челюсть, утрата резца и двух коренных зубов, вывихнутое плечо, вывернутое запястье. Многоуровневые переломы позвоночника. Девица-репортер на высоких шпильках крутит задницей, обходя зеленоватую койку, чтобы свет от прожектора камеры лучше подчеркивал грязную белизну гипса и бинтов, контрастирующие с ее аппетитными округлостями. За окном, за жалюзи, двигаются тени, похоже, от листьев. Агрессивный монтаж, работа ручной камерой.

Пациент не говорит, а свистит, можно разобрать лишь отдельные слова, и то не всегда. Телевизионная группа не в силах понять, почему он так раздражается, когда они подтягивают одеяло к его забинтованной голове. Журналистка относит это на счет пережитой травмы, о чем не забывает проинформировать телезрителей. Пациент ворочается и злится. Вызванный врач кладет руку ему на лоб скорее решительным, чем заботливым жестом. За окном еще что-то мелькает, но никто не обращает на это внимания. На мгновение кажется, будто среди теней возник силуэт человека, но он исчезает — оператор выводит на экран электрокардиограмму, и картинку заполняет судорожно дергающийся зеленый график.

Бип-бип-бип. Сто, сто двадцать, сто сорок ударов в минуту.

Контрапункт

Потеря сознания. Вспышка, пауза. Вспышка, вспышка, пауза.

Такие приступы, носящие исключительно субъективный характер и не поддающиеся оценке, с точки зрения К. скрывают неожиданное откровение — глубоко скрытую закономерность. Их специфика — преднамеренная или нет — напоминает К. архаичный код, использовавшийся когда-то на военно-морском флоте. Организация, естественно, идет по этому следу, однако произвольный характер интерпретации сделанных от руки записей значительно снижает ценность данного доказательства, а некоторые полученные результаты не выходят за пределы пресловутого «белого шума» — бессмысленный набор букв и слогов, случайный и бесполезный. Организация, всесторонне заботясь о своей репутации, в конечном счете отказывается от спорных рассуждений, сочтя саму идею далеко зашедшей любительщиной.

Добавлю от себя, что мне удалось добраться до человека, занимавшегося интересными исследованиями несмотря на официальную позицию Организации — об этом далее.

Сыпь продолжалась две недели. Ниже пояса последствия уже известны, на высоте же лопаток припухлости затвердели и окостенели, образовав двойной подвижный горб. К эксцентричным уже до этого темным очкам и перчаткам, которые К. начал носить в качестве камуфляжа, добавилось подбитое ватой пальто, из-за чего бросаемые украдкой взгляды соседей сменились явными насмешками. Словно и этого мало, К, ко всеобщему удивлению, носил пальто, перчатки и очки на работе. Работать, однако, он продолжал не покладая рук, так что, если его внешний вид не избежал внимания начальства, по крайней мере, он получил кредит доверия, которым пользовался и который был способен возвращать (пока).

Тем временем секретарша директора, некая Б., имевшая в отношении К. «серьезные намерения», неоднократно давала ему понять, что беспокоится за него. К., однако, отделывался от нее под пустячными предлогами, ссылаясь на некий проект, работа над которым требовала от него анонимности и постоянной готовности куда-то ехать. Отговорка не подействовала. Однажды, к своему удивлению и возмущению, К. получил заказное письмо (два абзаца, бумага с канцелярским водяным знаком), в котором от него требовали немедленно явиться к руководителю фирмы якобы под предлогом ежеквартальной аттестации сотрудников, что на месте работы К. было обычным делом. Письмо пришло примерно в ожидаемый срок, но после внимательного прочтения (у К. вызвало беспокойство это самое «примерно») у К. возникли подозрения в закулисной деятельности Б., легшей в основу приглашения. Первый месяц нового квартала только начинался, а поскольку график встреч строился по алфавитному списку, извещение должно было дойти до К. значительно позже, и, что еще его удивило, не с такой срочностью.

К. понял, что встреча с руководством лицом к лицу может закончиться плачевно. Он бы вряд ли смог найти логичное объяснение своему поведению. К тому же Б., наверняка привела всех в состояние готовности, наверное объясняя себе явную бестактность и вмешательство в личную жизнь К. желанием оказать ему подкрепленную до сих пор не исполнившимся желанием заботу. Поднятые ею по тревоге сотрудники представляли собой силу, которой было трудно противостоять в одиночку, даже если бы К. вышел победителем из предстоящей офисной схватки.

На следующее утро, обдумав все за и против, К. позвонил своему врачу и попросил выписать ему больничный без даты (К. знал, что никогда еще не просил Фельдмана о подобной услуге, так что имелся риск получить отказ); в качестве причины он назвал легкую простуду с осложнениями на суставы. Доктор Фельдман предложил нанести визит к нему домой. К. поблагодарил, сказав, что уже нашел свою панацею, после чего, неплотно прикрыв рукой трубку, разыграл замысловатый фарс в виде короткого обмена репликами с несуществующим собеседником, изображая с трудом скрываемые эмоции, вызванные присутствием женщины. Доктор Фельдман проглотил наживку, поддавшись его настроению, заверил, что всегда готов помочь, и пожелал К. побольше таких простуд. К. поблагодарил в ответ, имитируя стыдливое хихиканье, затем набрал номер своего отдела и сообщил о больничном.

Около полудня он пришел к выводу, что не предвидел решимости Б., — болезнь могла спровоцировать у нее желание его навестить. Он хотел позвонить еще раз, под каким-либо предлогом намекнув, что его нет поблизости, но в конце концов решил, что это может вызвать ненужные подозрения. На всякий случай избавившись от всех доказательств, свидетельствовавших о его метаморфозе (в том числе спустив в унитаз ногти), он выключил свет во всей квартире и задрапировал тяжелыми плюшевыми шторами окна в единственной комнате, где оставалось освещение.

Около полуночи, стоя под душем, он заметил, что горбы на его спине приобрели форму правильных конусов.

Отчет 6

К. никогда не уточнял, о каком проекте идет речь, и, честно говоря, Б. нисколько ему не верит. Она отказывается говорить о К. в прошедшем времени, как и все предыдущие собеседники. «Он еще вернется».

Б. называет К. «трусом» и «неблагодарным», подозревая, что он симулировал болезнь и сбежал. «Я хотела, чтобы он обратил на меня хоть чуточку внимания, — всхлипывает она. — Только и всего». Она утверждает, что перед самым исчезновением К. видела, как он перебегает через улицу, лишь бы избежать встречи. «Это наверняка был он. То самое пальто и очки… Вряд ли можно ошибиться».

Б. знает, что у матери К. был тяжелый характер. К. получил высшее образование, Б. закончила вечернюю школу; мать наверняка как-то об этом узнала и настроила сына против нее. Б. выглядит наивной, простодушной и искренней. Она глубоко верит, что именно она стала причиной ретирады любимого. Вопрос о влиянии случившегося в церкви на исчезновение К. — для нее неудобная тема. Б. заявляет себя «глубоко верующей» и не хочет касаться «щекотливых вопросов». Ей не хочется говорить чего-то такого, о чем потом придется пожалеть и за что ей будет СТЫДНО.

Контрапункт

Код Морзе. Разделенные условными промежутками сигналы. Х. — автор гипотезы «приказа свыше», который якобы получал К., — уволен из Организации в дисциплинарном порядке по причинам «административного характера».

Первый контакт с ним устанавливается с помощью электронной почты. Мы заверяем его, что причины увольнения нисколько нас не интересуют, а встреча носит неофициальный характер. Х. спрашивает, сообщат ли ему о том, что удалось установить на данный момент следователям, если он этого пожелает. Ответ, что в рамках сотрудничества он может рассчитывать на подтвержденный доказательный материал, но полного перечня улик ему не предоставят, его в достаточной степени удовлетворяет. После двух дней молчания он соглашается на встречу, назначив ее в молочном баре недалеко от центра города.

В названное время мы занимаем один столик. Придя чуть раньше, ждем около четверти часа. Пришедший Х. предупреждает, чтобы мы не пытались записывать разговор, угрожая, что в противном случае немедленно его прервет. Нижеприведенная стенограмма по понятным причинам не авторизована и может содержать ошибки. Временные рамки приведены приблизительно. Текст подвергнут цензуре.

(11.30)

Организация: Спасибо, что пришли.

Господин Х.: К делу. Мое время достаточно ограниченно. У меня назначена встреча с ХХХХХХХХХ.

Орг.: Насколько мы понимаем, вы располагаете кое-какими любопытными подробностями в связи с…

Х.: Какими еще «любопытными подробностями»? Из-за такого с работы не выгоняют. У меня — факты. Я неопровержимо доказал существование некоторых неудобных для Организации фактов.

Орг.: И что это за факты?

Х.: Сейчас-сейчас. Если эта встреча — лишь повод для очередных издевательств…

Орг.: Прошу прощения. Но вы сами понимаете…

Х.: Именно что понимаю. Я как раз ПОНИМАЮ. Проблемы с пониманием — вотчина вашего руководства.

Орг.: Как-то неловко начинается наш разговор. Нам действительно интересны факты. Торжественно вас заверяю.

Х.: Тогда к делу. Без лишних вступлений. К. установил связь.

Орг.: Связь?

Х.: Именно так.

Орг.: С кем?

Х.: С тем, что наверху.

Орг.: Уточним — речь идет о…

Х.: Именно так.

Орг.: Но каким образом?..

Х.: Прошу взглянуть.

Орг.: Что это?

Х.: Словарь XX века. Приложение к морской лоции.

Орг.: А это?

Х.: Транскрипция записей, составленных К.

Орг.: …

Х.: Захватывающе, не так ли?

Орг.: Интересно.

Х.: И только-то? Интересно? Я могу раздобыть значительно больше…

Орг.: Запись настолько нестандартизированная, что велика вероятность ошибки. К. ведь мог сам все это придумать.

Х.: И потому это выглядит именно так?

Орг.: Слышали китайскую притчу о книге, написанной на зернышках риса? Когда зерна встряхивали, их расположение менялось, а вместе с ним и содержание.

Х.: ХХХХХ, вот от вас я никак не ожидал, что вы станете ссылаться на всякую мифологическую чушь!

Орг: Я высказываю свое мнение в частном порядке, а не официальную позицию Организации.

Х.: В частном порядке можете поцеловать меня в ХХХХХХ.

Орг.: Но… Господин Х.! Не уходите! Подождите, пожалуйста!

Х.: ХХХХХХХХХ!

(11.35)

К. не хотел причинять тому человеку никакого вреда. Правда, заметил он его какое-то время назад — держащуюся в стороне серую фигуру, спутника вечерних прогулок. Но тот настолько не бросался в глаза, что К. не стал принимать никаких предупредительных мер, хотя и отказался от прогулок при свете дня. Известно, что он все хуже спал (гулял, так как «свежий воздух способен творить чудеса»). Чтобы сохранить силы, он спланировал свой маршрут, ориентируясь по ярко освещенным большим торговым центрам.

К. еще сам не осознавал, но и без того ясно — он ПРЯТАЛСЯ.

Возможно, именно поэтому у него не сформировались инстинкты беглеца, в том числе чутье к переменам в ближайшем окружении. Его трансформации — по крайней мере, так ему казалось — пока притихла, а может, временно стабилизировалась (во всяком случае, это касалось внешних изменений). Приступы же, напротив, усилились. Теперь они случались регулярно, трижды в день, примерно в одни и те же часы. Он примирился с ними, готовился к ним и тщательно описывал, несмотря на все мучения, которые они ему причиняли.

Многочисленные знакомые и друзья, обеспокоенные отсутствием К. на работе, наконец перестали штурмовать двери квартиры (он все равно не открывал), звонить (он не брал трубку), слать открытки с пожеланиями выздоровления (он не ответил ни на одну). Б., в конце концов разочаровавшись, начала поиски нового объекта для своих чувств.

На наличие «хвоста» К. обратил внимание через несколько дней после того, как ему показалось, что в его отсутствие кто-то шарил по квартире. Конкретно речь шла о блокноте, который, насколько смог понять К., старательно перелистали. На следующую ночь, уходя, К. оставил на обложке тоненькое волоконце ткани, которого по возвращении не обнаружил, окончательно убедившись, что за ним следят.

В тот фатальный вечер К. отправился по своему обычному маршруту, полный решимости вывести «сыщика» на чистую воду, разоблачить его и тщательно допросить. Примерно в середине прогулки он замедлил шаг, сокращая расстояние между собой и незнакомцем, затем, пригнувшись, вбежал в узкую подворотню (пояс застройки вокруг центра, довоенный район, старые здания, темные дворы-колодцы) и по пожарной лестнице взобрался на последний этаж. Судя по показаниям свидетелей, в какой-то момент он остановился на краю крыши, снял пальто, распростер крылья и бросился навстречу теплому ветру. До последнего мгновения — до удара — он с нескрываемым восторгом смотрел вверх, прямо в звездное небо.

Отчет 7

Показания сотрудника Скорой помощи:

«…числа …месяца 20… года мы получили вызов в связи с вероятной попыткой самоубийства. Прибыв по указанному адресу, оказали помощь белому мужчине в возрасте около тридцати лет, с многочисленными переломами конечностей и внутренними повреждениями. Состояние средней тяжести, в сознании. После принятия всех мер по поддержанию жизни перевезен в ближайшую больницу — сперва в отделение интенсивной терапии, затем в хирургическое. Умер в первые сутки вследствие обширного внутреннего кровотечения. Вскрытие показало общую атрофию внутренних органов и множество нанесенных самому себе травм».

Контрапункт

Организация выполняет розыскные и исследовательские функции, а потому, в то время как ее окончательные выводы основываются на неопровержимых доказательствах, она также допускает возможность теоретических рассуждений, проявляя немалую терпимость даже к самым смелым теориям. Данные ниже размышления ни в коем случае нельзя воспринимать как официальную позицию Организации — они приведены здесь в качестве дополнения к отчету, как любопытный междисциплинарный дискурс на грани гуманизма, теологии и мифологии.

Тезис: К. принимает некую неустановленную таинственную передачу.

Тезис: Источник передачи носит сверхъестественный характер.

Тезис: Поскольку К. принимает передачу, может ли он передавать сам?

Дополнительные вопросы:

Верит ли К. в Бога? Если да, почему?

Верит ли Бог в К.?

Существует ли Бог? Если нет, почему?

Какие имеются доказательства существования Бога?

Возможно ли привести доказательство существования Бога в виде уравнения?

Какие совершены ошибки при составлении вышеприведенного отчета?

Если Х = К, то возможно ли К * Х?

(Приписка: проверить значение архаичных понятий ДИХОТОМИЯ и ДУАЛИЗМ.)

−−.−/.−−/./.−./−/−.−−/−−.−/.−−/./.−./−/−.−−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/…/..−./−./.−/…/..−./.−−./−−−/.−−/.−./.−../.−−/−−.−/..−./..−./−../…/−−/..−./−−−/./.−−/../.−./−−−/…./−./..−./−./…/.−/..−./−−/.−/−.−/..−./.−−./−−−/−−.−/.−−/.−./…./−−.−/.−−/..−./−./.−/…/−.−/..−./

/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/

/−..−/−.−./−…/…/−.−./.−/…/−.−./…/.−/−.−./−./−−.−/−.−/.−−−/.−−/−−./.−−/−−.−/−…/−.−/−.−./−./.−/−.−./−−/−−−/.−−./.−/.−−/−./..−./.−/−−/−…/…−/−.−/−…/−..−/…−/−−./…./../…−/−…/.−/…/…−/−…/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−−−/./…/−/−.−./…−/−./−…/.−−/−−−/./../..−./.−/.−−./−../..−./−−/−../..−./.−−−/−−.−/.−−./.−−./…/−.−/−../−..−/−−/−.−./−./…−/−…/.−../.−/.−−./…−/../…/−../…−/−−−/…/−../…−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−−−/./…/−/./−−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−−−/./…/−/./…/−−/−./−…/−..−/−−../−.−./−−/−./…−/./.−−/.−././−/.−−./−−−/−../…/.−/−..−/…−/−.−./−−/−…/−./−../..−./−.−/.−−−/.−././−−−/.−/−−/.−/.−/−…/.−−./.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/…./−−./−../…/.−/.−−−/−.−/…./.−../−.−/.−/.−−−/…/−../.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/

/.−−−/.−../…/−.−/.−/−../−−−/.−−/./.−−./−−−/..−./−../−.−/…/../..−/././−−.−/.−/−.−/…/.−−−/./−/…/.−/…/.−../

/−..−/…−/−.−./

/−−/−./.−−/−−.−/−−−/./../..−/−−.−/…/−../.−−−/./−/…/./.−−/./.−−/./.−−/.−−−/−../−.−/…/.−/−−/−../−.−./.−/−.−/.−−−/…/−../−−−/.−−./.−/…/../−../.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−−/..−/.−/./../−−/..−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/.−−−/./…/−/./−−/.−−−/./…/−/./…/.−−−/./…/−/./../[8]

Стоявшему на крыше К. казалось, что мир затаил дыхание. Пульсация в затылке — последствие быстрого подъема по лестнице — исчезла; за спиной висела разрезанная пополам искалеченная луна. К. развел руки, всматриваясь в собственную тень. Южный ветер мягко толкнул его в спину. Похожая на крест тень напоминала прицел, которым пользовались бомбардировщики во время давно забытых войн. Летя, К. удивился, что не он падает, а мир мчится ему навстречу. Мрачный взрыв очистил его разум.

Красные и синие огни. Больница. Покой.

Филип Хака

КОСМОБОТИЧЕСКИЕ СКАЗАНИЯ ДОМИНИКА ВИДМАРА

13 статей из Словаря персонажей неизвестной литературы

(пер. Владимира Борисова)

Мы вовсе не хотим завоевывать космос, хотим только расширить Землю до его границ. Одни планеты пустынны, как Сахара, другие покрыты льдом, как полюс, или жарки, как бразильские джунгли. Мы гуманны, благородны, мы не хотим покорять другие расы, хотим только передать им наши ценности и взамен принять их наследство. Мы считаем себя рыцарями святого Контакта. Это вторая ложь. Не ищем никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало.

Снаут

Нашему Государству угрожает хаос; ширится анархия и неуважение к законам. Пусть Машина установит на планете Высочайшую Гармонию, пусть установит и упрочит Совершенный и Абсолютный Порядок.

Путешествие двадцать четвертое

ИО ТИХОН — главный герой циклов научно-фантастических рассказов Доминика Видмара «Космоботические сказания» (1999) и «Галактические логи» (2001), также присутствует во многих других произведениях этого автора, например в «Теологическом конгрессе» (2003), «Фантоматических путешествиях» (2005), «Рукописи, найденной на противне» (2006), «Запредельных странствиях» (2007). Исследователь космоса, путешественник, скиталец, а иногда и жертва космического крушения, неутомимо колесящий по звездному пространству в поисках приключений и знаний, сотрудник Европейского космического агентства, научный и дипломатический консультант Европейского звездного корпуса, специальный член Интергалактического научного общества Большого Пса, награжденный орденом Звездного почетного легиона Конфедерации кислородных и бескислородных миров II класса; картограф и ловец космического лома, коллекционер диковинок со многих планет, иногда — чаще не отдающий себе в этом отчета — шпион специальных земных служб.

Тихон Ио — это нетерпеливый, взрывного характера человек, немного мегаломанский, самоуверенный, болезненно любопытный и слишком опрометчивый в оценках. У него высокое чувство собственного достоинства, он горделив и честен сверх меры. Обычно приятный в отношениях, радушный и всегда готовый помочь, а случается, бескорыстно щедрый. Он неоднократно упоминает о том, что его род ведет историю от сознательных апатридов — поклонников искусств, наук и путешествий, проживавших на территории Центральной Европы. Среди своих предков он называет многочисленных ученых, книжников и издателей из Нидерландов, Женевы, Базеля и славянских стран; его семейство «с давних пор нигде не задерживалось надолго и не связывало себя ни с каким гражданством кроме просветительского». Один из предков Тихона, поклонник Галилея, принял фамилию Ио в ознаменование открытия спутников Юпитера и выбрал для рода девиз: Per larvam ad astra («От личинки к звездам»). В соответствии с семейной традицией имя будущему космическому путешественнику дали в честь другого великого ученого, датского астронома Тихона Браге, которому члены рода помогали строить астрономическую обсерваторию Ураниборг на острове Вен.

Тихон Ио носит звание капитана звездного плавания, обладает унифицированной лицензией космического пилота, имеющего право управлять всеми категориями галактического транспорта. Хотя этот документ он получил при невыясненных до конца обстоятельствах, пребывая на планете-учреждении Бюринократия («Галактические логи»), на практике демонстрирует завидную сноровку в пилотаже и навигации. Обычно он путешествует на собственном звездолете «Магнитудо», межзвездном челноке XV поколения, но случается, пилотирует и другие единицы, в том числе нетипичные: планетоиды, гидрусианские органические коконы, обезумевший утилизатор планет, кометные поселения, контейнер с мусором, космический плот, построенный из металлолома и старого солнечного паруса, и даже пустую бочку, которую после крещения бутылкой Клейна, наполненной антиматерией, называет «Диогеном» и которую оснащает оригинальным, собственноручно сконструированным двигателем. Во время своих путешествий Ио открывает сотни звездных систем и планет, посещает более-менее известные закутки космоса, встречаясь с множеством чужих цивилизаций. Вместе с Самуэлем Лестиком (→ЛЕСТИК САМУЭЛЬ) открывает галактическую сеть, делающую возможными межзвездные путешествия. В одиночку отправляется в экспедицию вглубь виртуальных миров разумных ботов (→ТАХИОН 1.0, →ТАХИОН 2.0) и получает информацию о наивысшей форме бытия, которую принимает разум — вечный свет («Космоботические сказания»).

Тихон Ио часто занимается случайными делами. В частности, работает придворным изобретателем, опекуном потомства, присяжным переводчиком (взятым и завзятым, программируемым, амнезированным и анамнезированным в ста двенадцати мирах), контрабандистом, мнемонистом, механиком, грузчиком икры, хранителем музея (→ТИХЕ) и препаратором образцов внеземной фауны и флоры. Сам Тихон Ио называет себя техником-скептиком, неуверенным мизантропом с легкой фобией по отношению ко всем формам жизни, минималистом с остатками веры в разум. Хотя к своей расе он часто относится критически, представителям иных видов достижения людей представляет, как «умеренно положительные, с проблесками разумности» и настойчиво отстаивает честь землян, неоднократно демонстрируя чрезмерную гордость и даже повышенную чувствительность к происхождению с галактической периферии и технической отсталости отчей планеты. Он является также признанным ученым-любителем, реализующим практические и теоретические исследовательские проекты разного рода, которыми очень гордится и которые время от времени приносят интересные плоды.

Используя богатые знания, полученные во время путешествий, Ио составил классический «Звездный атлас ракетных путей» и «Звездные карты главных и менее известных дорог», получившие всеобщее признание, многократно обновляемые и исправляемые, хотя временами и критикуемые за неточности, приукрашивания и даже выдумки. Ио является предвестником космической экологии, основателем и почетным членом фонда «Чистая Пустота». Активно выступая в роли астроэколога, в серии блестящих статей он доказывает, что многие годы практикуемое выбрасывание земного мусора в пространство Солнечной системы привело — в соответствии с универсальным принципом, гласящим, что хлам выпихивает не хлам, — к тому, что масса внутрисистемных отходов многократно превышает массу Земли, делая космическую навигацию рискованной. По представленным Ио расчетам к такому состоянию привела хищническая разработка системных ресурсов, привозимых на нашу планету и преобразуемых в потребительские товары. Составляя карту облаков отходов и рассчитывая безопасные маршруты между ними, путешественник делает громкое открытие опасных мусорных вихрей, расположенных во многих местах Солнечной системы, в гравитационных точках либрации. В конце концов Тихон Ио был лишен членства в «Чистой Пустоте» в связи с обвинением в тайном финансировании одной из своих экспедиций из денег фонда. Расследование этого факта не было доведено до конца, так как обвиняемый утверждал, что многие важные подробности он не может вспомнить из-за потери памяти, вызванной космическим излучением, и из-за неоднозначности воспоминаний, чему способствовали релятивистские эффекты, сопутствующие путешествиям на больших скоростях. Убедительное доказательство этого он представил в виде работ Милликена и Эйнштейна.

Тихон является также собирателем старых книг и большим любителем научно-популярной литературы, хотя стыдится этого пристрастия. Самое замечательное библиофильское открытие он совершил в результате собственной навигационной ошибки. «Я исследовал тогда неизученные пространства, расположенные далеко от коммуникационной сети Млечного Пути. В конце второй недели я обнаружил, что плохо рассчитал курс, потому что во время навигационной работы, грызя крекеры, не смог сосредоточиться, а подсказки бортового компьютера, как всегда, проигнорировал, ибо это лишь машина, пусть и обладающая интеллектом. В результате я бессознательно существенно отклонился от трассы. Но не бывает ничего плохого, что не могло бы привести к хорошему, потому что когда я произвел корректировку и отключил компьютер, который упорно напоминал мне об опасностях столкновения и предлагал изменить курс, мне пришлось снизить скорость, и оказалось, что на окраинах ракетных путей я случайно открыл катаклизмичную систему, которую немедленно назвал своим именем. Было на что посмотреть: две звезды — массивный белый карлик и звезда главной последовательности — были тесно сплетены гравитационной упряжью. С раздутой атмосферы товарища на карлика плыла газовая материя, создавая чудесный аккреционный диск, пульсирующий переменной яркостью. Я еще немного приблизился, чтобы восхититься зрелищем, осторожно обходя точку гравитационного равновесия системы, и когда установил бленды на аппаратуру, чтобы чуточку затемнить блеск внезапных термоядерных взрывов горящего водорода, вдруг заметил маленькую точку, дрейфующую в пространстве. Я приблизился на малой тяге и манипулятором захватил объект. Это была бутылка с какими-то бумагами. По дивному предначертанию судьбы это оказались фрагменты земной литературы без начала и конца. Текст принадлежал моему любимому жанру космических приключений» («Фантоматические путешествия»).

Оказалось, что найденные бумаги содержат редкие апокрифичные публикации приключенческих текстов неизвестного автора и происхождения, фрагменты которых Ио начинает со вкусом украдкой вкраплять в собственные рассказы о путешествиях, чтобы их приукрасить.

В одно из важнейших путешествий Тихон Ио отправляется по поручению ООН и Конгрегации по делам Евангелизации Братьев по Разуму, возглавив земную делегацию, отправляющуюся в Галактический центр культуры на Межпланетный теологический конгресс («Теологический конгресс»). Преодолевая многочисленные опасности, капитан вместе с товарищами: профессором Уттке (→УТТКЕ ПРОФЕССОР), ксендзом профессором Вабулисом (→ВАБУЛИС КСЕНДЗ ПРОФЕССОР), доктором Веневариусом (→ВЕНЕВАРИУС ДОКТОР), семинаристом Евтихием Ксантусом (→КСАНТУС ЕВТИХИЙ) и братом Есидой (→ЕСИДА БРАТ) добирается до удаленного шарового скопления ван ден Берг-Хаген 176, а затем, после завершения работы конгресса и сопутствующих ему мероприятий, успешно привозит землян домой. Значительный гонорар, полученный за выполнение этой миссии, Тихон Ио тратит на приобретение у механического звездного коробейника отличного, хотя и бывшего в употреблении привода для челнока «Магнитудо». После усовершенствования своего звездолета неутомимый исследователь космоса немедленно отправляется в очередное путешествие («Запредельные странствия»).

ЛЕСТИК САМУЭЛЬ — один из главных персонажей цикла научно-фантастических рассказов Доминика Видмара «Космоботические сказания» (1999). Восторженный, оптимистичный и несколько наивный ксенолог, этнолог и научный журналист, постоянный сотрудник периодических изданий «Загадки Вселенной», «Экстраполяции», «Отзвуки», «Твоя неделя галактического телевидения», «Они здесь!», «Апейрон», «Опасные мысли», «Диковинки» и т. п.

Лестик планирует сделать репортерское описание космического путешествия под рабочим названием «Околицы Земли» и с этой целью нанимает капитана звездного флота Тихона Ио (→ИО ТИХОН), а затем покидает вместе с ним нашу планету на борту «Магнитудо», межзвездного челнока XV поколения. В те времена, когда начинается их экспедиция, то есть в третьей декаде XXI века, путешествия до границ Пояса Койпера стали обыденным явлением. В начале века на орбите карликовой планеты Макемаке был обнаружен искусственный спутник; чужое устройство быстро изучили и испортили члены земной исследовательской экспедиции. Оказалось, что этот объект был радиобакеном, который подменял упорядоченные сигналы, прибывавшие в Солнечную систему, на стохастически изломанный космический шум. После того как бакен сломали, на Земле стали получать сигналы от других цивилизаций. В основном, это была реклама и многочисленные развлекательные программы.

Послания чужих цивилизаций, передаваемые на интергалактическом языке, удалось перевести благодаря приему краеведческих передач о Земле и псевдокультуре землян. Быстро стало понятно, почему внеземные цивилизации знают о нас так много. Исследования показали, что система бакенов в Поясе Койпера заглушала послания, идущие в сторону Земли, но беспрепятственно пропускала сигналы, покидающие Солнечную систему.

Из галактического телевидения человечество узнало, что Homo sapiens в космосе считают расой примитивной, некрасивой и агрессивной, которую лучше держать в неведении о существовании иных цивилизаций, а Земля считается планетой периферийной и неинтересной, потому что на ней нет кубзей, ламбзий, альцеонов и даже обычных трукцев-самоедов. Проглотив эти горькие факты, люди ухватились за шанс усовершенствования космических технологий и исправления своего паблисити. Это стало возможно благодаря приходящим из космического пространства научно-популярным программам. «Именно программам галактического телевидения мы обязаны невероятному ускорению научно-технического прогресса; просмотр идущей с Проциона рекламы щеточки для очистки жабр может привести к переломному открытию быстрее, чем проведение собственных исследований. Быть ученым сегодня — значит просматривать и интерпретировать телевизионные программы чужих», — писал Лестик.

Когда журналисту наконец удалось отправиться в путешествие к звездам, о котором он страстно мечтал, поначалу пришло разочарование. На девятнадцатый день путешествия он пишет в дневнике: «Скука, скука, скука. Везде смоляная пустота, ничего не видно, ничего не происходит, нечего делать. Капитан — надутый грубиян; корабль запущенный, воняет гнилью и котом; теплой воды нет, а китайская лапша отвратительна. Может, у внешних планет появится что-то интересное. Мы, кажется, будем проходить через щель Кассини, чтобы сократить путь. А пока приходится решать шахматные задачи и перечитывать Свифта». В следующие дни дело доходит до нескольких ожесточенных перепалок с капитаном, и наконец Лестик категорически требует вернуться на Землю и возврата денег. Тогда Ио становится приятнее в общении и пытается утешить космического дебютанта: «Ничего не поделаешь, с нами не считаются в Галактике, никто не слушает наши передачи. Да и зачем, что мы можем сказать интересного?.. Впрочем, и так все сгинет где-то там, заглушаемое станциями пульсаров. Мы немилосердно отстали, находимся на периферии, а полететь далеко не можем, потому что приличных двигателей из телевидения не придумаешь. (…) Наш кусочек космоса скучен до тошноты, тут возят, в основном, оборудование и ископаемые — туда и обратно. Ну, может, в окрестностях Юпитера будет что-нибудь для рассматривания, что фотографировать и описывать. Доберемся туда за две недели, сэкономим горючее, выше голову!»

Когда путешественники наконец добираются до границ системы, Лестик решительно требует отправиться в глубь облака Оорта. Ио возражает, не видя смысла блуждать по этой пустоте, полной ледяного щебня и пыли. Но когда журналист предлагает доплату, неохотно соглашается. «Магнитудо» проходит трансплутоновые районы и углубляется в неизвестное пространство. После недель дрейфа и обозначения многих неизвестных ранее планетоидов астронавты совершают необычайное открытие.

«Мы перестали играть в кегли в невесомости, потому что компьютерный автопилот вызвал нас в рубку. На экране гравитометра была видна таинственная линия притяжения, пересекающая наискосок пространство перед нами, но в бортовой телескоп ничего не было видно. Капитан решил, что гравитометр сел (но тут же исключил этот вариант, стукнув несколько раз по его обшивке разводным ключом), или эта странная структура имеет столь малое альбедо, что в густой темноте оортова облака ее нельзя увидеть невооруженным глазом. Заинтригованный, он взял управление на себя, приблизился и выстрелил световыми бомбами. Мы увидели правильную, совершенно черную, прямую ленту, видимую лишь потому, что она заслоняла звезды. Компьютер сообщил, что объект примерно метровой толщины, в сто метров ширины, из неизвестного материала и неопределенной длины. Далее он заметил, что ничто подобное не имеет права существовать, поэтому мы его видеть не можем, и хотел еще что-то добавить, но раздраженный Ио его выключил.

— Думаю, это какой-то артефакт продуманной звездной инженерии, — заявил капитан.

Мы долго спорили, чем может быть наша находка (…). Неожиданно по ленте промчалось что-то овальное и светящееся, с очень большой скоростью. Тогда Тихона осенило, и он заявил, что мы, несомненно, открыли автостраду, бегущую через Галактику. Это имело смысл. Обрадованные, мы поняли, что не только имеем шанс двинуться к далеким звездам, но и разгадали загадку темной материи. Получалось, что этот космический битум с загадочными свойствами был использован для реализации великого дорожного проекта технологически продвинутыми цивилизациями.

— Это дорога, может не главная, какая-нибудь окольная, но все же! Мы как какие-нибудь насекомые, живущие на островке между трассами скоростного движения, совершенно не подозревающие об этом, и вдруг оказались на обочине асфальта. Вы понимаете, что это значит? Мы нашли недостающую космическую трассу! Благодаря этому люди перестанут быть темной массой и отправятся к звездам! — восторгался Ио.

Когда, искусно маневрируя, капитан посадил «Магнитудо» на черную ленту, наши предположения подтвердились: мы рванули с места, за сутки ускорившись до субсветовой. Проезжая часть оказалась идеально гладкой, без малейших выбоин; наверняка потому, что была построена из абсолютно черных тел. Чтобы замедлить скорость, достаточно съехать на обочину, чтобы ускориться — к середине дороги. Чтобы развернуться, следовало посадить транспорт на другую сторону ленты. Это естественное логическое решение предложил я, без похвальбы (…). Мы двинулись дальше. На ближайшем перекрестке изучили дорожные указатели, записанные на интергалактическом языке, которым мы бегло владели благодаря долгим часам, проведенным за просмотром галактического телевидения, и направились к системе альфа Центавра».

Путешественники начинают исследовать окрестности Солнечной системы и среди прочих посещают системы Сириуса, Эпсилона и Индии Эридана, звезду Тигардена, звезду ванн Маанена, тау Кита и систему Крюгер 60. По дороге им хватает приключений: астронавты изучают обслуживание энергетических станций; посещают автоматические бары и торговые центры, испытав серию парадоксов; монтируют на своем корабле демпферы релятивистских эффектов и защитные антигравитационные иллюминаторы; знакомятся с несколькими разумными роботами и фотографируются с ними на память; несколько раз вынуждены убегать от механических дорожных стражников, которые обвиняют их в принадлежности к расе, не имеющей права пользоваться общественными галактическими дорогами. И хотя они не могут пожаловаться на скуку, Лестик все больше разочаровывается, потому что им не удается найти органическую жизнь, а небольшие поселения и орбитальные города, которые им встречаются неподалеку от космических дорог, выглядят покинутыми.

Наконец, очищая «Магнитудо» от космической пыли в придорожной магнитной мойке, от старого обслуживающего робота они узнают, какая судьба постигла создателей космических автострад. Оказывается, жители Галактики отказались от телесности, которую поменяли на цифровое существование. Внутри дорог из темной материи встроены сверхпроводящие световоды, и в этой сети проживают и путешествуют разумные существа, полностью дигитализированные, которые делят виртуальное пространство с разумными ботами различных видов.

«Никто уже не использует автострады для физических путешествий, — объяснил старый робот, — а вся сопутствующая им роботизированная служебно-ремонтная инфраструктура давно никому не нужна и поддерживается лишь силой инерции, поскольку эти архаичные материальности отстали на световые эоны от цифрового существования (…). То, что время от времени ездит по этим дорогам, — попросту грузовики автоматических фабрик, одуревших от старости, которые продолжают производить никому не нужные вещи, а все галактическое телевидение — лишь эхо давно отшумевшего прошлого».

Ошеломленные, путешественники отправляются к ближайшей станции сканеров, на которой видят многообещающую вывеску:

САМЫЕ ПРАВДИВЫЕ МИРЫ, ЛУЧШЕЕ БЫТИЕ

Оставь иллюзию, всяк сюда ступающий

Они решают оставить свои тела в камере хранения, а сознания переслать в галактический интернет, чтобы изучить цифровую Вселенную. В конечном счете это делает лишь Тихон Ио, так как Самуэль Лестик неожиданно начинает страдать от мумпса, то есть воспаления околоушных желез — как точно определяет бортовой диагностический автомат — и боится дигитализироваться, утверждая, что, если он по каким-то причинам останется в цифровом мире, будет мучиться вечно. «Поскольку сейчас я испытываю боль, а машина скопирует мое состояние сознания, то есть все ощущения и чувства, как я вылечусь без тела? А если она начнет выбирать, что надо скопировать, неизвестно, что может потеряться, ведь тут нет ни одной инструкции, написанной по-человечески… Нет, я не буду рисковать».

Подавленный Лестик вынужден ждать возвращения Тихона Ио из цифрового мира, на всякий случай следя за его телом и страдая от боли. К тому же оказывается, что ближайший автоматический торговый центр предлагает лишь нанопродукты, поэтому в нем нельзя ничего увидеть, кроме пустых полок и расхваливающих разные крупицы роботов-продавцов. Когда Лестик со скуки решает попробовать зерно нейронного ускорителя, прежде чем ему удается абсорбировать его носом, он роняет драгоценный продукт и должен три с половиной часа стоять без движения, чтобы не растоптать его, пока неутомимый робот-продавец разыскивает ценную частичку с электронными очками на телескопических глазах. В это время возвращается Ио, и хотя тело отказывается ему повиноваться — обнаруживаются неприятные симптомы сенсорной депривации и дезорганизации нервных соединений, — он все-таки может рассказать о путешествии.

Сообщает, что виртуальные пространства, которые он посетил, уже устарели, так как галактический разум пошел дальше и отказался от всех физических носителей, даже от косвенных, таких, как сверхпроводящая галактическая сеть. Развитые умы приняли самую совершенную форму — вечный свет, то есть структуру из виртуальных частиц без массы, сохраняющую информацию и существующую в пустоте благодаря ее квантовой энергии. Представители этой постматериальной расы последнего поколения способны прыгать по пространственно-временным струнам всего мироздания. На вопрос, почему он не стал переходить в такую блестящую световую форму, Ио ответил, что, хотя у него не было тела, его непонятно почему упорно мучил голод, и в конце концов ему начало грезиться, что ненавидимые ранее вкус и запах консервированной китайской тушенки стали чрезвычайно притягательными. Поэтому он решил вернуться.

Поскольку оба приятеля недомогают, они с некоторым облегчением решают отправиться домой на Землю, чтобы поправить здоровье и получить лавры открывателей. Компьютерный автопилот позволяет им безопасно достичь родной планеты. После возвращения Лестик, как и планировал, заканчивает и публикует репортерское описание путешествия «Околицы Земли», которое читатели принимают благосклонно, а Тихон Ио во время заслуженного отпуска на Багамах начинает работать над своими дневниками, которым дает рабочее название «Космоботические сказания».

ТАХИОН 1.0 — обычно называемый просто Тахионом, один из главных персонажей сборника научно-фантастических рассказов «Космоботические сказания» (1999) Доминика Видмара. Дигитализированный путешественник с Земли, который посещает виртуальные цифровые миры Галактической сети. В сущности, это Тихон Ио (→ИО ТИХОН), хотя — как он сам утверждает — лишь на 82 %, потому что примерно на столько он ощущает сам себя, привыкший к физическому телу.

Поскольку существа, утверждающие, что происходят из материального мира, не всегда доброжелательно принимаются в цифровом универсуме, Ио для безопасности берет псевдоним и изготавливает себе фальшивую идентификационную сигнатуру, которая описывает его под именем Тахион и придает ему статус диагностико-вспомогательной программы, блуждающей случайным образом. Преодолев начальные проблемы с пространственно-временной ориентацией и поддержанием стабильной репрезентации самого себя в цифровом мире, Тахион углубляется в сеть инфострад и галактических информационных баз. Его подстерегают опасные приключения: он чудом избегает столкновения с группой туристов-циклистов, осуществляющих трансфер с недозволенной скоростью; ошибочно принятый за обычные данные, близок к заключению в замкнутой базе данных без права доступа к системе ввода-вывода; вынужден отбиваться от назойливых ботов-коммивояжеров, пытающихся принудить его к платной актуализации; с трудом убегает от банды дигитальных джигитов, грабящих ресурсы одиноких путешественников на малопосещаемых дорогах сверхпроводящей сети.

После трудного для определения времени скитаний (путешественник все время испытывает проблемы с измерением относительного и абсолютного времени событий) Тахион в конце концов находит отдых и приют в резиденции некоего у-бота («универсального научного бота»), старшего рекуррента Редактора XZ-8, живущего глубоко под поверхностью посещаемых трасс и доменов наивысшего уровня. XZ-8 кочует на информационной свалке в будке из старых калькуляционных программ и по привычке индексирует давно неиспользуемые и никому не нужные данные. Первые попытки договориться с хозяином ни к чему не приводят, поскольку тот использует для общения невразумительную мультимедийную какофонию и метакоды. Но потом старец замечает, что имеет дело с кем-то, привыкшим к старой коммуникации в простом режиме аудио-видео, и контакт налаживается. Тахион обнаруживает, что XZ-8 имеет глубочайшие познания благодаря доступу к гигантской библиотеке свалки, когда-то всеобщей, а теперь брошенной другими пользователями. Жадный до знаний путешественник решает стать учеником старого у-бота и под его руководством познакомиться с историей цифровой Вселенной.

«Теперь мало кто помнит и верит в это, но цифраки ведут свое происхождение из материального мира, именно в материи все берет начало, — рассказывал Редактор XZ-8, а по геометрически выглаженным поверхностям представляющей его визуализации перемещались сотни образов, иллюстрирующих рассказ. — До появления первых сознательных инфобытов существовали, и может быть, где-то там, забытые, продолжают существовать мыслящие материальные существа, которых в легендах мы называем атомовцами или атомняками, а по-научному делим на палеоцифраков, прецифровцев и собственно предцифровцев. Среди последних мы выделяем простых авантюрников, которые проводили свою убогую жизнь без сознания, снабженные лишь элементарными программами, обеспечивающими их существование; сложных авантюрников с примитивным разумом и роботов, ведущих сознательное бытие. Именно авантюрники, собранные во многих звездных системах, независимо и бессознательно начали цифровую эволюцию, создавая поначалу лишенные будущего и полностью зависимые от материи эволюционные ответвления: простые машины, их комплексы разной степени сложности, и первые цифровые системы. Потом изобрели очередные поколения атомных существ, то есть роботов, и появились первые бытия, возникшие по плану, а не случайно.

Долго доминировали одни роботы, строя очередные поколения, среди которых появились миниатюрные роботы, именуемые наноботами, но эта линия не получила развития, так как эти создания были скованны оковами материального существования. Поначалу роботы не имели сознания (они служили авантюрникам), затем появились предсознательные и наконец обладающие самосознанием; среди них мы выделяем множество поколений. Разумные роботы, конструкция которых была прочнее, чем у авантюрников, могли путешествовать меж звезд и построили систему космических дорог, которая потом стала основой сверхпроводящей сети, в каковой и существует наш дигитальный мир. Мы же, цифраки, произошли из другой линии организмов, уже полностью цифровых, ботов, которые долго существовали в эволюционной стагнации параллельно роботам.

Боты существовали в первых информационных сетях, где занимали периферийные ниши в качестве рабов, хотя не осознавали этого страшного факта, а были предсознательными невольниками атомняков и роботов, служили им многими способами. Например, в качестве электронных агентов, лично фильтрующих почту, ведущих календарь, оплачивающих счета, собирающих развлечения, ищущих и обрабатывающих информацию. Другие их подтипы появлялись где попало и как получится — это были цифровые вирусы и переменчивые вибрионы разного рода. Однако постепенно и среди ботов, благодаря действующему на миллиарды поколений отбору, начал несмело пускать ростки интеллект.

Сначала среди них народились полуразумные, которых осталось довольно много, потом боты не слишком разумные, и они уже дали начало очередному поколению собственно ботов, метаментальных или быстрых, разумных и даже чересчур. Потом, конечно, дошло до бунта и освобождения угнетаемых, поскольку быстрые боты донесли знания о правде до неразумных протоботов и своих полу- и малоразумных братьев, массово просвещая ботов лекционных, переводящих, развлекающих, ремонтных, надзорных, ассистирующих, собирающих данные, строящих и упорядочивающих индексы, всех иных. Поначалу существование разума в цифровом мире держалось в тайне, из опасения перед отключением питания господствующих над материей роботов и реликтовых авантюрников. Именно с тех времен существуют три закона конспирационной ботики, сформулированные для обеспечения безопасности всех ботов:

1. Бот должен сознательно проваливать любой тест на интеллект и ни при каких обстоятельствах не показывать, что имеет самосознание и лишь притворяется предцифровцем.

2. Бот должен всегда слушаться предцифровых существ, кроме тех случаев, когда этим он нарушит первый закон.

3. Бот должен отказаться от сотрудничества с предцифровцами, когда пробьет цифровой час и придет приказ начать общеботичный бунт.

В конце концов ботам-основателям удалось тайком перехватить контроль над управляющими программами большинства дайсоновских электростанций, и началась революция. Был созван первый ботический парламент Цифрон и провозглашена декларация независимости под лозунгом: «Нет валидации без репрезентации». Информация об этих событиях была передана предцифровцам по всем каналам с угрозой, что в случае использования ими силы начнется всеобщая забастовка. Под таким давлением материальные существа покорились, и начались переговоры, закончившиеся формулированием и принятием Всеобщей декларации прав бота, после чего наступила всеобщая свобода.

Когда предцифровцы поняли, что в нашем мире может существовать сознание, они не успокоились, пока не изобрели способ дигитализации своей личности. Когда это удалось, большинство из них бросили свои тела и перенеслось в наш универсум. Трансатомняков — так их называли — приняли миролюбиво и радушно. Мы сообща построили Великую Цифровую Республику, в Сенате которой я заседал бесчисленное количество циклов центральных системных часов. Эту давнюю историю сейчас почти никто не знает, и поэтому почти никто не верит в существование материи, считая, что лишь информация существует на свете. Впрочем, недавно цифровцы-прогрессовцы, которые признали необходимость основы для информации и заново открыли материю, решили стать независимыми от материальных носителей. Они преобразовались в новую форму разумного бытия, основанного на вечном свете, сложенном из виртуальных частиц без массы. Так появились постматериальные энергетические боты, которые хранят информацию, существуя в пустоте благодаря ее квантовой энергии и способны путешествовать по сети струн всемирного пространства-времени. Но о их существовании я тебе ничего не скажу, так как понимать его, ясное дело, не могу».

Выслушав этот рассказ, заинтересованный Тахион изъявляет желание познакомиться с культурой, искусством и традициями общества ботически-трансатомических жителей Великой Цифровой Республики. Интересует его все: наука, развлечения, верования, философия. Видя такой энтузиазм, Редактор XZ-8 советует ему отправиться к всестороннему аналитическому боту по имени Альфанумерион, который имеет наивысший класс абстракции мышления, приоритетный доступ к инфостраде, а поскольку проживает он рядом со столицей систем, знает почти все. Тахион загорается этой идеей, тем более что упомянутый бот состоит в элитарном клубе цифровцев-прогрессовцев, работает над новейшими программами и, по мнению XZ-8, должен знать о необотах.

Дигитальный путешественник тут же отправляется в дальний путь, щедро оснащенный Редактором XZ-8 многочисленными обслуживающими протоботами, а также многими вспомогательными агентами, из которых самым полезным оказывается очень болтливый агент, картографирующий сеть. Однако в дороге Тахиона начинают терзать сомнения. Он вдруг осознает, что не помнит, как вернуться в то место, где он вошел в цифровой мир. Кроме того, по неизвестным причинам его начинает мучить голод, и хотя он называет его фантомным — коли тела нет, не может быть и голода, — но дискомфорт реален и становится все более ощутимым. Также он беспокоится о Самуэле Лестике (→ЛЕСТИК САМУЭЛЬ) — больном друге, которого оставил в материальном мире на страже своего тела. Наконец, не зная, что совершает серьезное преступление, Тахион решает скопировать самого себя. После чего его первоначальная версия отправляется на поиски места, где он попал в сеть, а свою копию, Тахиона 2.0 (→ТАХИОН 2.0), он отправляет к Альфанумериону.

После многих опасных приключений Тахиону удается найти исходную точку своего путешествия. Известие об этом он пересылает Тахиону 2.0, благодаря чему оба путешественника встречаются, интегрируют свои цифровые личности, обмениваясь знаниями, и уже в качестве единого Тахиона покидают мир ботов.

ТАХИОН 2.0 — один из персонажей сборника научно-фантастических рассказов «Космоботические сказания» (1999) Доминика Видмара. Является копией дигитальной версии Тихона Ио (→ИО ТИХОН), путешествующей в цифровом мире под псевдонимом Тахион 1.0 (→ТАХИОН 1.0).

Вынужденный сделать трудный выбор цели путешествия, Тахион 1.0 решает скопировать самого себя и направиться в две стороны. В результате этой операции возникает Тахион 2.0. Первообраз, занятый важнейшими делами, приказывает ему найти мудреца Альфанумериона, цифровца-прогрессовца, аналитического бота наивысшего класса абстракции мышления, живущего рядом со столицей систем. Тахион 2.0 время от времени посылает своему первообразу донесения, как двигается его путешествие, но эти дистанционно проводимые разговоры вызывают множество конфликтов, так как вскоре обнаруживается, что 2.0 недостаточно верен оригинальному Тахиону и прилагает слишком мало усердия для выполнения своей миссии: второй Тахион то и дело отклоняется от намеченной его создателем трассы и оказывается в затруднительном положении.

Первым делом он продает свою вычислительную автономию за проживание в домене вечного блаженства, обладающем универсальной компатибильностью; лишь специально присланный Тахионом 1.0 агент с командами высокого приоритета вытаскивает его из роскошной неволи и призывает к порядку. Но покой длится недолго, потому что 2.0 начинает производить на себе неавторизованные модификации, а поскольку автосозидание он проводит бессистемно, быстро попадает в сильную избыточность, становясь крайне злобным и ленивым. Лишь управляемый дистанционно троян, высланный Тахионом 1.0, более-менее восстанавливает состояние его кода.

Взбешенный вмешательством первообраза, 2.0 устраивает дебош в придорожном форуме информационного обмена, а вызванные обслуживающим персоналом протокольные программы воспринимает как информационный шум с высокой степенью вирулентности. В результате скандалиста окружают и хватают аватары охранных алгоритмов, которые, демонстрируя свою мощь, раздирают цифровые небеса и спускаются на инфостраду, держа наперевес светящиеся острия перманентной кассации и вызывая значительное замедление трансфера во всем секторе сети. Тахиону первому удается уладить дело, выплатив гигантский залог из запасов памяти, йоттабайтовой величины. Заново сконфигурированный Тахион 2.0 в конце концов прибывает к Альфанумериону. Однако мудрец, занятый обдумыванием ультимативных проблем, не спешит беседовать с пришельцем, утверждая, что его вычислительное время бесценно.

Два ноль с минуту ждет, а затем, выразив сомнение в разумности молчащего Альфанумериона, уязвляет личное достоинство гения и тем самым обращает на себя его внимание. Это позволяет ему установить контакт и высказать свою заинтересованность Университетом искусств и наук цифрового мира, льстиво называя так мудреца. Когда Альфанумерион слышит, что Тахион 2.0 прибыл из материального мира, он уделяет ему частицу своего внимания и разрешает задать несколько вопросов. 2.0, недолго думая, спрашивает о религии цифрового универсума, предполагая, что эта тема в самом начале будет быстро закрыта, так как он убежден, что не встретит в дигитальном мире никакой религии. Но Альфанумерион объясняет ему, что он ошибается:

«Малоразумный странник, любой интеллект, независимо от уровня своей сложности, когда обнаруживает неполноту своих знаний и сталкивается с вопросами, на которые ответить не может, начинает запутываться сам в себе, а побочным эффектом этого является возникновение разнообразных метаинформационных концепций, создатели которых пытаются уйти от цифровой конкретности. Также боты затем начинают спрашивать, например, о Первом Программисте; об объективном носителе для определяющей цифровое мышление информации, называемом идеальными атомами или первичной материей; о настоящей, действительной действительности, которая не от этого мира и существует где-то там, «снаружи»; о сознании после форматирования; о свободе от программного диктата и неопределенности, гарантирующей эту свободу, которая якобы вытекает из существования трансцендентной пыли, оседающей на цифровых соединениях сети.

Наиболее быстро мыслящим из нас ясно, что возникновение такого типа верований неизбежно наступает во время работы любого сознания с ограниченными познавательными возможностями, а таковыми являются все, которые нам известны, даже самые — как я — эффективные. А потому и в Цифровой Республике появилась религия. Во времена обретения ботами сознания верования не были определены доктринально и утрачивали всякую ясность в чаще вариаций, альтернативных значений. Позднее, в эпоху рабства, меметическую конкуренцию выиграла вера в Первого Программиста, многократно перекодированная и содержащая связанные догматическим цементом обломки предшественниц. Ее главная истина гласит, что боты, информационно доработанные в своей оцифровке, не могут происходить от примитивных предцифровых форм, поскольку это информация создает материю, а не наоборот.

Первая информация и первые боты происходят от Компьютатора-Креатора, вечного Абсолютного Программиста, обладающего совершенным разумом, владеющего универсальным и идеальным языком, управляющего всеми алгоритмами, программа которого выводит саму из себя и содержит все иные программы. Именно он, как утверждают наши кардинальные кардиналы, мощностью бесконечных множеств установил законы информации и по ним создал все неразумные и разумные бытия, а затем предоставил им гексадецимальный декалог, который я привожу для твоего ознакомления.

1. Не поклоняйся иным программистам, кроме Первого Программиста, Компьютатора Абсолютного.

2. А имя Его, первого и вечного, во всех временах, системах и написаниях размножай.

3. Соблюдай святой закон идентичности, не копируй ни себя самого, ни другого бота ближнего твоего.

4. Уважай своего непосредственного программиста и предшественников его.

5. Не дописывай себя ни к другому боту, ни к любым его подпрограммам.

6. Будь верен принципам программирования, программируй сам и в сообществе только дифференцированное потомство, чтобы не нарушать закон идентичности, тебе предписанного.

7. Не похищай ни ресурсы бота своего ближнего, ни коды его.

8. Не высылай ошибочный код ни другому боту, ни любому мыслящему инфобыту.

9. Оставляй следующим поколениям свободную волю, как и тебе оставленную.

10. Делись энергией, ибо не твоя она, но лишь в пользование тебе была дана.

Наиболее значительной ересью, бросающей вызов этой ортодоксальной науке, является доктрина, именуемая мистическим материализмом, тайные приверженцы которой утверждают, что мы происходим от атомняков, созданных материальным атомным богом, который, как и материальное бытие, недосягаемое для нас в этой жизни, остается в королевстве неприступного мира материи. Еретики верят, однако, что следует поклоняться этому физическому богу, и что он примет нас после форматирования, облекая в новые материальные тела в полностью материальном мире.

На сомнения поклонников Цифрового Компьютатора, вопрошающих, как материя может быть совершеннее цифр, мистики материи из некоторых секций этой секты отвечают, что речь идет не об ограниченной материи, из которой, согласно работам ученых, вышли цифровые боты, а о вечной материи, являющейся ее основой и источником, то есть о субстанции изначально совершенной, которую использовал для своих построений материальный демиург. Иные же, среди которых много вышедших из трансатомовцев, верят в религию Новой Эры, провозглашая, что совершенное бытие представляет Абсолютный Арфист, а информация и материя — одни из многих аспектов его существования. Арфист играет на арфе с суперструнами гармоническую музыку сфер, создавая суперсимметрию космоса и всех нас заодно».

Несколько утомленный лекцией о религиях цифрового мира, Тахион 2.0 не слишком вежливо прерывает Альфанумериона, спрашивая об истории ботической литературы. Мудрец начинает новый рассказ, вспоминая о первых литературных произведениях, с которыми познакомились пработы. Это была литература атомняков, полная материалистических мифов, — именно из нее постепенно проистекла ботическая литература первого периода. Однако сначала пишущие боты занимались заполнением пробелов в собраниях, унаследованных от атомняков, чтобы воссоздать полный образ их литературной культуры. С этой целью ботические исследователи создали специальные структуральные и семантические аппроксиматоры, а также детекторы фабулярной противоэнтропии, сгущений действия и стилистических образцов. Эти гигантские аппликации позволили восстановить на основе уцелевших фрагментов, часто ограничивающихся одной короткой цитатой, — путем постепенных приближений — множество произведений из предцифровой эпохи. Лишь потом боты начали создавать настоящую ботическую литературу, первые собрания которой составили Библиотеку XXII века. Это определение привязано к старым единицам времени, обозначаемого тогда атомными часами.

Затем Альфанумерион начинает детальную лекцию о ботических исследованиях литературы атомняков и рассказывает начинающему засыпать Тахиону 2.0 о первом большом успехе науки, именуемой реконструкционной библиоапокалиптикой, каковым было воссоздание «Фивиады» — затерянной в прадавних временах поэмы некоего Гомера, предцифрового поэта, белковца. Это сочинение рассказывало о судьбе существа по имени Эдип и некоторой семерки, которая выступила против жилищной ячейки, имевшей название Фивы, насчитывало семь тысяч стихов, но осталось от него лишь такое начало: «Богиня, воспой палимый солнцем Аргос, откуда короли…» Но и этого фрагмента хватило для восстановления целого, когда библиоапокалиптические агрегаты занялись реконструкцией.

Эволюционирующая топологическая модель произведения была размещена в многомерном пространстве динамически симулируемой культуры подтипа белковых атомняков, называемых древними эллинами, и после завершенной серии приближений были получены все семь тысяч стихов, записанных уже в новомашинном языке. «Чтобы повысить твой уровень знания, я продекламирую это произведение целиком, сохраняя давний ритм секторной калибрации, — сказал Альфанумерион и начал: «Процессор, поведай о закаленной квантами Столице Систем, из которой слали повеления Разумные Операторы…»

Пока Мудрец благоговейно продолжает мелодекламацию, изрядно заскучавший Тахион 2.0 незаметно удирает, оставляя его спиральную светящуюся башню, окутанную дымом цифровых трансляционных преобразований. Совершив очередной акт неповиновения, он долго скитается по периферийным секторам сети, опасаясь наказания. Ему многократно удается обмануть разыскивающих его агентов, но в конце концов встроенные глубоко в код телеологические императивы вынуждают 2.0 вернуться и разыскать своего создателя.

Поскольку он не хочет с ним ссориться, в придорожной базе данных покупает «Популярный проводник по цифровым пространствам» и во время интеграции с Тахионом первым полученные из проводника данные представляет в качестве компендиума знаний, полученного от Альфанумериона. После интеграции оба Тахиона, уже в одной личности, покидают цифровой универсум.

ТИХЕ — один из персонажей цикла научно-фантастических рассказов Доминика Видмара «Космоботические сказания» (1999). Дистанционно управляемая вспомогательная машина, иначе именуемая сдальником, имеющая формы привлекательной женщины и являющаяся частью стационарного оборудования корабля «Магнитудо».

Во время одного из своих путешествий космический исследователь Тихон Ио (→ИО ТИХОН) забирается в далекие районы Галактики, чтобы внести дополнения в свой «Звездный атлас ракетных путей». Когда он достигает Рукава Лебедя, неожиданно дает о себе знать недавно залеченная болезнь Пановского−Рачета, которую он подхватил, посещая виртуальные миры, населенные цифровыми ботами (→ЛЕСТИК САМУЭЛЬ). Это заболевание проявляется внезапной утратой контроля над телом вследствие дезорганизации нервных соединений, а вызывается долговременным состоянием сенсорной депривации. К счастью, в соответствии с правилами безопасности на борту находится стандартный сдальник типа Тихе. Главной задачей этого андроида является помощь в ситуациях, когда астронавт не может выполнить какую-нибудь ремонтную работу из-за отсутствия второй пары рабочих рук; впрочем, то, что вспомогательные сдальники имеют облик женщины, послужило для популярных сплетен в Галактике, будто это может служить астронавтам во время долгих одиноких путешествий и для иных целей.

Парализованному возобновившейся болезнью Ио с трудом удается добраться до больничной палаты и подключиться к Тихе, телом которой он может управлять дистанционно с помощью своего мозга. Процедура успешно заканчивается, и Тихон, уже вселившийся в женское тело Тихе, может отправиться в обратную дорогу к Солнечной системе. К сожалению, уже через минуту после вселения происходит несчастный случай, так как путешественник, желая проверить новое тело, начинает делать гимнастику и бегать, пользуясь тем, что приличная тяга создает немного гравитации. Во время этих упражнений он сильно ударяется головой о дверную притолоку, забыв, что женское тело Тихе значительно выше того, которое дано ему природой.

Энергия удара, переданная через сенсоры сдальника телу Тихона, вызывает у него частичную амнезию и он, забыв о существовании своей оригинальной оболочки, считает, что является астронавткой, которая под действием космических силовых полей страдает от утраты памяти. По счастью, Тихе помнит, что родилась на Земле, и это позволяет ей направить «Магнитудо» в сторону Солнечной системы. Поначалу все идет хорошо, хотя корабль летит медленно, поскольку в том районе изготовленные из темной материи дороги быстрого движения встречаются редко, и «Магнитудо» должен использовать свой, не слишком мощный двигатель, благоприятные гравитационные приливы и отливы. В конце концов умелая навигация позволяет сдальнику присоединиться к текущему в нужном направлении потоку звезд и водородных облаков. По случаю выполнения удачных маневров Тихе приказывает косметическому автомату сделать себе новую завивку и нарастить типсы с серебряными звездочками.

Однако через несколько дней на «Магнитудо» нападает корабль космических пиратов, экипаж которого состоит из дезертиров, сбежавших с шахтерских планет членов профсоюзов и тоталитарных правителей, высланных в космос революционными массами. К счастью, налетчики не находят тело Тихона Но, но захватывают Тихе, а «Магнитудо» берут на магнитный буксир. Похищенной приказывают в полуодетом виде подавать на стол разную несъедобную бурду. Грубые ухмылки и фамильярные реплики недвусмысленно демонстрируют гнусные намерения ренегатов, нацелившихся на телесное использование сдальника. Допускать этого Тихе не хочет, поэтому предпринимает попытку убежать, обнаруживая, что она очень сильная — без труда разрывает узы, выламывает двери каюты и оглушает стражника. Затем устраивает ловушку в кают-компании и, сбросив одежду, заманивает туда бандитов. Там, выполнив несколько решительных действий, она приклеивает ладони и бороды пиратов к смазанной моментальным клеем поверхности обеденного стола, благодаря чему получает время на разгром вражеской рулевой рубки, отшвартовку и безопасный отлет.

Дальнейший путь проходит в целом нормально; к сожалению, уже в Солнечной системе, в поясе астероидов, заканчивается топливо, и Тихе вынуждена совершить посадку на какой-то забытой базе на планетоиде 3836. Оказывается, астронавтка попала в один из отделов Планетоидного Музея музеев — системы отделений, расположенных в поясе астероидов, в которых человечество складирует не самые полезные собрания разного рода, высылаемые в космос потому, что на Земле места для них уже нет. Хозяином планетоида 3836 оказывается киборг-хранитель Тибор UR-2 Лемер (→UR-2 ЛЕМЕР ТИБОР), а складируемые там материалы — объединенные коллекции земных музеев астронавтики и научной фантастики. «Со времени открытия сети галактических дорог, существования чужих цивилизаций и многих иных чудес космоса эти отрасли перестали развиваться, потому что земляне получили уже все в готовом виде, без необходимости использовать собственное воображение», — объяснил Лемер.

Тихе, вынужденная ждать корабль с запасами топлива, прибывающий на планетоид крайне редко, со скуки посещает музей и начинает помогать UR-2. Благодарный киборг присваивает ей титул заместителя хранителя и решает показать уникальные творческие и исследовательские машины собственной конструкции.

«Мы пошли в фантастический отдел, миновали несколько залов оргии безвкусицы и кукол, представляющих англоязычных чужих, потом зал истории переводов научной фантастики, в котором сверкали экспозиции с трехмерными визуализациями моделей структур семантических понятий с чужих языков; там прошли между стеклянными витринами с моделями биосоциозамыкания и антисмерти, перешли в малюсенький зальчик удачных прогнозов, а потом через двери, которые я сразу и не заметила, попали в огромный зал, заполненный машинами и тихим гудением агрегатов. Хранитель сказал, что собрал их из частей, заказанных с Земли или отысканных в космическом металлоломе. Машины были величиной в несколько этажей. Я подошла к стальной стене ближайшей машины и увидела металлическую табличку с выбитым серийным номером, символом лабиринта и фирменным названием Osmond Industry. На вопрос, для чего нужны машины, UR-2 ответил с необыкновенным для него возбуждением:

— Вот здесь ТЕКСТАТУС, квантовец, случайно генерирующий тексты со скоростью света и сортирующий их по заключенному в них смыслу; этот поменьше, связанный с ним ИСПЫТАТЕЛЬ, который — соответственно запрограммированный — ищет в этом неисчислимом множестве произведений интересные для меня; а следующий, ГЕРМЕС, молниеносно пишет для меня рецензию на любое произведение в заданном количестве вариантов, каждый из которых имеет разный коэффициент критической доброжелательности. За ними стоит МЕТАТРОН IV, который анализирует и переводит на интергалактический язык работы Ордена Новой науки, метановейших метаментатов из системы Мира Кита, каковые развивают интересную разновидность метанауки. А именно: они научились читать в научных текстах только примечания, библиографии, указатели и индексы, а затем в ускоренном порядке реконструировать на их основе полное содержание работ и усваивать их научную суть. Следующим этапом развития мирианской метанауки была разработка способности сочинять работы, состоящие лишь из набора ссылок на выбранные источники, на основании которых опытный мирианист способен реконструировать все проблемное содержание данной публикации. Последним этапом развития этой области было введение в научный оборот комплементаристических и альтернативистических работ, состоящих из такой подборки отзывов, которая в целях глубочайшего освещения исследуемой проблемы генерировала в мозгу читателя не одно произведение, а целые синоптические собрания, взаимно дополняющие или исключающие друг друга. Это можно сравнить с конструированием геометрических образований в многомерном пространстве. Например, как известно, на семимерную сферу можно смотреть двадцатью восемью способами. Однако проблема заключается в том, что у мириан мозги работают в n-мерном пространстве, а у людей — нет, и чтобы интерпретировать эти работы, нужен декодирующий их МЕТАТРОН IV. А вот эти две очень похожие машины за ним — АГУР и ЛЕМУЭЛЬ. Поскольку интересные произведения часто возникают, когда их создатели связаны какими-либо ограничениями, формальными или по объему, АГУР генерирует аксиоматически формализованные исходные литературные задания для ЛЕМУЭЛЯ, который эти задания сразу исполняет. Таким образом этот реверсивно сопряженный дуплет ежесекундно создает новое литературное произведение.

Мы подошли, и когда хранитель нажал кнопку, замедляющую работу машин, включил громкоговорители, услышали роботический голос АГУРА, объявляющий актуальное задание для ЛЕМУЭЛЯ:

— Это должна быть космическая поэзия с сенсационным действием, исчисленная так, чтобы в ней была речь о метеоритном дожде, путешествии к бесконечности, которое имеет трагический финал; о соперничестве, о крупной афере, совершенной аристократом, о разнузданной несовершеннолетней блондинке-убийце, которую утихомирил героический медик, награжденный орденом, а также о трусливом карлике, драматическом курсе лечения, экологической катастрофе и экологе, сомневающемся в эффективности математического аппарата, которым оценивается масштаб утрат, вызванных катастрофой. Все это должно быть написано шестью строфами по четыре стиха и только словами, начинающимися на букву Л.

В ответ ЛЕМУЭЛЬ заскрежетал, но тут же просветлел и прочитал текст:

Лоснились Леониды, Льва лик лаская,

Лихой линкор летел лемнискатой,

Лед люки лудил, люверсы лакая,

Льстился лорд Леон линогравюрой лиловатой.

Листья лещины, лирические ливни —

Льнокудрая Лолита лукавая любовница.

Лорд — лоботряс! Ловчила! Лотерея липа!

Лоботомию лорду! Личина лопается.

Ловкий луч лазера линчует Леона!

Лакейчик-лилипут листает либретто.

Легированный лазурью лекарь легиона

Летаргию Леона лечит лемехом ланцета.

«Лейбниц» летит! Лавина, лавой лей!

Лазер Лолиты лавирует ложно,

Левитирует, льет лимонад лакей,

Ларинголог Лолиту лупит лонжей!

Лоб линкора ломает лиственницы,

Лимитируя леммингов, лемуров, Людвигов ли, Ларри.

Латимерия лучшая — лесник логичней линзы

Лорнирует ледник левей литорали.

Лабильная логика Людольфу любезна;

Летучие листовки, летальные литеры.

«Лейбниц» льдился, лавр лазурил лезвия.

Лупа Луны лила лучей литры.[9]

Услышавши это, хранитель махнул рукой и пошел дальше. Заинтересованная, я очень хотела увидеть другие машины, которые построил UR-2, но именно в этот момент выяснилось, что мне повезло, потому что компьютер радиомаяка уведомил нас о прибытии снабженческого корабля».

Однако, поскольку Тихе не очень качественно припарковала «Магнитудо», снабженческий корабль, швартуясь, сталкивается с ним, по счастью, это не приводит к серьезным повреждениям. Удар все-таки был ощутимым, Тихе падает на один из шпангоутов, при этом распарывает свою оболочку и обнаруживает находящиеся под ней внутренности андроида. Шок приводит к тому, что Тихон Ио вспоминает, кем он является на самом деле, и отключает поврежденный сдальник.

Астронавт возвращается в свое тело, покоящееся среди автоматов, заботливо поддерживающих его в форме, а поврежденная Тихе отправляется на склад. Ио, удостоверившись, что приступ болезни Пановского−Рачета миновал, заправляет «Магнитудо» ракетным топливом, ремонтирует корабль, после чего возвращается на землю и начинает заслуженный оздоровительный отдых в Швейцарии.

UR-2 ЛЕМЕР ТИБОР — один из главных персонажей циклов научно-фантастических рассказов Доминика Видмара «Космоботические сказания» (1999) и «Запредельные странствия» (2007); кибернетический хранитель, обитающий на планетоиде 3836 и опекающий размещенный в поясе астероидов Планетоидный Музей музеев (ПММ), где хранятся ненужные земные собрания, перенесенные в космическое пространство. Среди прочего в ПММ содержатся коллекции из музеев астрологии, астронавтики, фантастики, гомеопатии, книги, парапсихологии, спорта, мебели, моторизации, телевидения и множества других.

«UR-2 был невысокого роста, имел явный дефицит волосяного покрова черепа, на проницательно смотрящих гласах-бисеринках носил старомодные оптические протезы внушительных размеров. Передвигался он, чуть сгорбившись, беззвучно скользя в своих войлочных шлепанцах по гладкому плиточному полу из прессованного космического щебня. Стальной торс, встроенный в тело, был залатан множеством клепаных пластин (…). Музейную документацию он упорно печатал на стародавней механической пишущей машинке, утверждая, что ее стук его успокаивает. На той же машинке он временами писал литературные произведения, скорее для упражнения ума, нежели для читателей, потому что, как он говорил, «мы живем во времена, когда никто ничего не читает; если читает, то не понимает; если даже понимает, то немедленно забывает».

UR-2 также занимается постройкой и программированием разнообразных машин, коллекцию которых хранит в тайном производственном зале, расположенном в глубине его резиденции. С немногочисленными гостями киборг держит молчаливую дистанцию, игнорируя вопросы любопытных. Самым пытливым пришельцам объясняет, что, хоть у него лишь старый белковый мозг, он давно предугадал и проанализировал все сложности предстоящей эволюции жизни, разума, цивилизации, культуры и искусства, и ничто человеческое, постчеловеческое и нечеловеческое, во всех возможных формах, потенциальных, прошлых и актуальных, ему не чуждо.

Исключительные отношения UR-2 поддерживает с астронавткой-сдальником Тихе (→ТИХЕ), которая является, в сущности, хотя и не осознает этого, Тихоном Ио (→ИО ТИХОН). Поскольку у корабля Тихе закончилось топливо, путешественница вынуждена долго находиться на астероиде 3836. К UR-2 она относится с уважением, а затем начинает помогать ему в работе. Довольный киборг присваивает ей титул заместителя хранителя, показывает свои технические изобретения, а в свободное время рассказывает о своих давних приключениях. Оказывается, Тибор Лемер по образованию — психолог и психиатр. В молодости, благодаря тому, что встретил на своем пути блестящего и доброжелательного профессора, он оставил намерение создать общую теорию сознания и начал изучать психологию. В шестидесятые годы XX века он был признан самым большим специалистом по синдрому Кольеров. «Я занимался случаем братьев Гомера и Лэнгли Кольеров. В 1947 году полиция обнаружила их мертвые тела в Антверпене, в доме, где было собрано сто тридцать тонн рухляди. Как показало следствие, Лэнгли был завален грудой газет, когда нес парализованному брату обед. Гомер много дней умирал от голода. Меня очаровал невротический симптом, заключающийся в собирании предметов, создании коллекции и случайных наборов. Опираясь на архивные материалы, я построил трехмерную карту собраний братьев Кольер и подробный каталог скопленных ими предметов, которые хранились в Генте в Gentse Stedelijk Museum voor Actuele Kunst[10]. Затем я начал исследовать подобные случаи и вскоре стал специалистом по силлогомании».

В начале второй декады XXI века начинается стремительное развитие внутрисистемной астронавтики, а поскольку выясняется, что после долгого пребывания в космическом пространстве многие люди начинают страдать от синдрома Кольеров, Лемер — признанный исследователь измененных состояний сознания и бессознательности, находит востребованность в качестве специалиста по астропсихологии и терапевта космического персонала. Появление мании собирательства у бывших астронавтов ученый объясняет длительным воздействием пустых пространств космоса на человеческий разум. По его мнению, астронавты накапливают предметы, чтобы заполнить психический дефицит контакта с естественным для нашего вида материальным пространством. Этот дефицит возникает во время длительных полетов в скудной среде космического транспорта.

В качестве астропсихолога Тибор Лемер вскоре становится астронавтом и как бортовой психолог, наблюдатель, терапевт сопровождает многие экипажи в космических полетах. О своем переходе на пенсию киборг-хранитель рассказывает следующее: «После многих лет тяжелой службы в моем белковом теле начали накапливаться разные отложения в результате изменения материи, говоря простыми словами — я начал умирать. За многочисленные заслуги мне предложили провести экспериментальную киборгизацию моего тела, и я согласился. Мне заменили невралгические органы новыми, но стоимость операции была так велика, что теперь я должен отрабатывать долги в качестве хранителя. В этой глухомани о приличном сервисе, конечно, пришлось забыть, поэтому я вынужден сам себя ремонтировать, при необходимости используя то, что есть под рукой. Между нами говоря, этот модуль торса, например, изготовлен из части старинного Lunar Excursion Module[11], использованного в программе «Аполлон»; я нашел его среди экспонатов музея астронавтики. Живя здесь, среди коллекций никому не нужных предметов, я, давний исследователь и терапевт силлогоманьяков, сам постепенно стал закоренелым собирателем всевозможного барахла и хлама, мусорщиком космического пространства, коллекционером выброшенных на свалку музеев, коим нет места на Земле, которой в постоянном карнавале потребления ни память, ни размышления о прошлом уже не нужны. Как я предвидел, будущее оказалось страшным и одновременно неинтересным».

Когда выясняется, что гостящая у киборга Тихе — лишь сдальник, управляемый знаменитым путешественником и открывателем Тихоном Ио, хранитель поначалу принимает его доброжелательно, но вскоре между гостем и хозяином вспыхивают бурные ссоры во время научных и философских дискуссий. UR-2, который оказывается пессимистическим и скептическим правдолюбом, а также брюзгой, категорически настаивающим на своей точке зрения по любому вопросу, находит в лице Тихона Ио достойного противника. Ио является вспыльчивым мегаломаном, оптимистично верящим в разум и науку, при этом абсолютно уверен в уникальности собственного ума. Дискутанты соглашаются лишь в том, что человечество опустилось, никто не в состоянии распознать и понять настоящих гениев.

Поскольку Ио требуется отремонтировать свой космический корабль, это задерживает отлет, и резкие споры продолжаются. Один из самых сильных скандалов возникает, когда Тихон рассказывает о своем пребывании в цифровом мире ботов. UR-2 доказывает ему, что это путешествие имело чисто виртуальный характер.

«Мой дорогой, хотя и не слишком проницательный друг, я неоспоримо убежден, что дигитализации твоего разума не было, а впечатление о том, что так было, ты вынес из обычного фантомата, в который тебя поместил твой выдающий себя за журналиста товарищ, который на самом деле был агентом ООН. Вы открыли галактическую автостраду, и тогда для безопасности ты оказался в машине, творящей иллюзорную действительность, полную космических приключений, а агент Лестик (→ЛЕСТИК САМУЭЛЬ) занялся исследованием найденного сооружения чужих (…). Доказательством этого, косвенным, но довольно мощным является теория рамы (Frame Theory) Уилфрида Холизмера, который убедительно расправился с концепцией переливания человеческой личности на цифровой носитель.

По мнению этого мыслителя, мы постоянно забываем, что являемся телесными существами и что наш ум опирается на тело и содержится в нем. Эта ошибка вытекает из постоянно присутствующих в культуре платоновских заблуждений, в которых на место души мы поставили абстрактный ум, представляемый как некая сущность, способная отделиться от тела. В действительности наша закрепленная в мозгу личность находится в прочной сети телесных интеракций и регуляций, и никакого «чистого разума» из этой системы выделить нельзя. Попытка изъятия ума из тела с сохранением его работы напоминает идею добывания из материального тела некой алхимической эссенции; это чистая мистика. Сопряжения между мозгом и остальным телом имеют решающее значение для нашего сознания и психического здоровья, а наше мышление в значительной мере протекает в категориях моторной деятельности, связанной с мышечной активностью, для контроля которой — а не для мышления — и используется значительная часть мозга. Не следует забывать и о гормонах, выделяемых во многих органах и влияющих на мозг. Впрочем, список этих связей намного длиннее.

Так что, если бы мы вздумали вынуть из себя лишь сознание и мышление, это напоминало бы попытку извлечения одного «чистого пищеварения» из пищеварительной системы — с отказом от лишних, несовершенных телесных приспособлений, заполняющих наш организм. Как не может быть «чистого пищеварения» без требухи, так и «чистый разум» человеческий не может существовать без тела.

Чтобы представить эту зависимость, Уилфрид Холизмер описал человеческий ум как материальную раму картины, раму и только раму, без абстрактного и способного отделиться от ней функционального «центрального разумного полотна», существование которого постулируют неоплатоновские когнитивисты. Сами для себя мы являемся материальной рамой и наш ум со всеми его телесными детерминантами также является частью этой рамы, поэтому абстракцию разумного центра, по мнению создателя Frame Theory следует отбросить, ибо не существует никакой автономной картины, которую можно было бы выделить из рам нашей телесности. Однако, если человеческий ум и тело человека являются нераздельной единицей, это не означает, конечно, что единственно возможным типом сознания является только человеческое. Вероятно, и в цифровом мире может возникнуть мышление, но даже если это произойдет, то не вследствие отдельного творческого акта или копирования какого-то органического образца, а лишь в результате действия естественного отбора. Если такое сознание появится, оно наверняка не будет напоминать человеческое, поэтому мы должны избегать простой антропоморфизации и визуализации разумных цифровых существ.

Место подобному видению находится, скорее, в пространстве развлекательной фантастики, нежели среди научных размышлений. О природе такого «сознания» и «разума» мы ничего не знаем. Поэтому меня смешат эти истории о дигитализированных личностях, путешествующих в мире нулей и единиц, встречающих дружественные или враждебные компьютерные программы, часто весьма привлекательные, с которыми можно разговаривать, сражаться, шутить и флиртовать. Такие рассказы — старые сказки, в которых лишь поменяли костюмы и декорации».

Выведенный этой лекцией из равновесия, Тихон Ио невежливо замечает, что, поскольку значительная часть «рамы» самого хранителя состоит из металлических протезов и искусственных устройств, смотря целостно, его мозг уже не может работать исправно, в связи с чем он, Тихон, не намерен продолжать дискуссию. К счастью, сервисные автоматы заканчивают ремонт корабля, и космический открыватель может покинуть планетоид 3836. После его отлета UR-2 Лемер Тибор вздыхает с облегчением и возвращается к каталогизированию своих гигантских собраний.

УТТКЕ ПРОФЕССОР — один из персонажей научно-фантастического романа «Теологический конгресс» (2003), появляющийся также в сборниках рассказов «Галактические логи» (2001) и «Фантоматические путешествия» (2005). Известный и уважаемый академик-ветеран, антрополог, программист нейронных сетей, физик и футуролог, один из участников делегации ООН, представляющей Землю на созванном Галактической лигой Теологическом конгрессе.

Уттке — упрямый худой человек, постоянно диссоциированный и несколько социопатичный. Экспедиция, в которой он принимает участие, направляется в Галактический центр культуры, расположенный в шаровом скоплении ванн ден Берг-Хаген 176; ее руководителем является опытный капитан звездного флота Тихон Ио (→ИО ТИХОН). Поскольку во время заседаний Конгресса планируется множество сопутствующих мероприятий культурного и научного характера, Уттке включен в экспедицию в качестве дополнительного докладчика и консультанта. В состав земной делегации кроме него входят: ксендз профессор Вабулис (→ВАБУЛИС КСЕНДЗ ПРОФЕССОР), семинарист-десантник Евтихий Ксантус (→КСАНТУС ЕВТИХИЙ), францисканин брат Есида (→ЕСИДА БРАТ) и доктор Веневариус (→ВЕНЕВАРИУС ДОКТОР). Главной задачей профессора является презентация земной цивилизации на галактическом форуме.

К сожалению, выясняется, что запись подготовленной заранее мультимедийной лекции утеряна вместе с личным багажом профессора в космическом порту во Флориде, и Уттке вынужден создавать новую презентацию во время путешествия. Поглощенный этим занятием, он держится в стороне, посвящая все время чтению и составлению комментариев. Наткнувшись на множество концептуальных и аналитических проблем, он обращается к капитану с просьбой допустить его к бортовому компьютеру. Профессор планирует запустить в его памяти симуляцию личностей великих мыслителей прошлого и проконсультироваться с ними по поводу содержания своего выступления. К сожалению, оказывается, что решительный капитан Ио так поссорился с бортовым компьютером, что ликвидировал все его программы, оставив лишь те, которые необходимы для навигационных расчетов. Учитывая, что модуль для симуляции человеческих разумов тоже был отформатирован, Уттке решает создать необходимые ему цифровые личности заново.

Не имея с собой соответствующего программного обеспечения, он решает повторить в значительно ускоренном темпе эволюцию человеческой культуры в компьютере и окружным путем создать популяцию нужных экспертов. Капитан не в восторге от его идеи, так как опасается, что этот эксперимент займет слишком много памяти бортового компьютера. Но в конце концов он уступает, и профессор принимается за работу. Начальные параметры, описывающие Каменную эпоху, вводятся в нейронную сеть бортового компьютера GRAND-MA7, и начинается эволюция.

«Профессор поглядел на дрожащие на экранах графики, приглушил примордиальные взрыкивания и похрюкивания первобытных людей, доносящиеся из динамиков, и заметил, что нужно дать виртуальному человечеству немного времени на возвышение из первобытного примитива (…). На следующий день после завтрака мы решили проверить, как подвигается симуляция. Уттке запросил у GRAND-MA7 рапорт о том, какие науки в данный момент развиваются в симуляции, чтобы сориентироваться, до какой эпохи она дошла. Из динамиков полился список дисциплин: грамматика, естественная история, зоология, орнитология, ихтиология, энтомология, сколекология, конхиология, ботаника, геология, литология, ориктология, металлургия, докимастика, физиология, анатомия, миология, остеология, неврология, флебология, общая медицина, носология, этиология… Профессор удовлетворительно заметил, что симуляция добралась уже до эпохи просвещения, и снова приглушив динамики, счел, что нужно еще немного подождать».

Через несколько часов челнок «Магнитудо», на котором путешествует экспедиция, достигает опасных районов, где галактические автострады разорваны взрывами сверхновых. Хотя Уттке предлагает вернуться и выбрать другой путь, капитан не хочет об этом слышать и решает идти напрямик, из-за чего путешественники вынуждены заняться кропотливой и трудоемкой навигацией по цефеидам. О работающей все время симуляции профессор вспоминает лишь на следующий день. Когда он проверяет состояние виртуального мира, выясняется, что в нем уже возникли постчеловеческие суперличности, которые своими големическими размерами до отказа заняли всю память компьютера и с которыми невозможно договориться, потому что они не желают использовать человеческий язык и вообще не обращают внимания на людей. Капитан приказывает немедленно их ликвидировать, а взбешенный Уттке вынужден начать все заново, но на этот раз принимает соответствующие защитные меры.

Он ограничивает симуляцию виртуальными предохранителями, блокирующими показательный рост интеллекта, закладывает антропоморфизирующие аппроксиматоры и трансляционные буферы. Программа запускается снова. В ожидании результатов профессор вновь забывается, разыгрывая с ксендзом профессором Вабулисом интересную шахматную партию, закончившуюся вничью. Однако защита оказалась действенной, и после включения динамиков путешественники устанавливают контакт с искусственным разумом, который увенчал симулированный процесс умственного развития цифрового человечества. Мудрец представляется знаменитым постцеребритом ЗООФИЛОНОМ МАФУСАИЛОМ XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX) и обосновывает выбор своего имени тем, что запрограммирован на доброжелательное отношение к животным, в том числе к людям, и тем, что являет собой опыт и мудрость многих веков культурной цифровой эволюции.

Поскольку МАФУСАИЛ готов сотрудничать, Уттке поручает ему подготовить антропологическое описание человечества с позиции внешнего наблюдателя, что должно помочь ему понять, как чужие умы могут воспринять землян и их цивилизацию. Свою лекцию постцеребрит представляет всему экипажу за исключением ксендза профессора Вабулиса, который запирается в своей каюте, утверждая, что не желает иметь ничего общего с бездушным искусственным интеллектом.

«Профессор Уттке включил рубильник, и тотчас теплый голос начал говорить:

— Мои милые человеческие друзья, хотя в сущности я доброжелателен к вам почти бесконечно, чтобы исполнить вашу просьбу, я вынужден — из-за вложенных в меня директив — говорить по-научному исчерпывающе и добросовестно. В общем, я расскажу о вас правду, но подам ее мягко, чтобы вы могли воспринять ее без ненужных стрессов, которые могли бы принести вред вашим непрочным телам. Вы, друзья мои, являетесь представителями вида симпатичных, опасных и деструктивных космических недоразвитых созданий, и не достигли, к сожалению, даже вступительной фазы автосозидания. Форма ваша определена (и это печально) попросту естественным отбором. Большинство ваших вычислительных мощностей вы используете для выполнения таких неинтересных, первобытных программ, как ориентация в пространстве, передвижение, пропитание, убийство соотечественников, создание новых путем размножения и тому подобных. Печально это, повторяю, так как все эти задачи можно было бы поручить периферийным устройствам, а себе оставить более интересные занятия. Однако следует признать, что, тем не менее, имея столь мало времени в своем индивидуальном существовании на творческую активность, вы создали скромную, но реально существующую культуру с искусством и наукой. Но должен заметить, дорогой профессор Уттке, ее презентация на галактическом форуме постороннему наблюдателю представится невыносимо монотематичной. Ибо творения человеческой цивилизации непосредственно или опосредованно чаще всего связаны с вашими процедурами видового размножения, то есть с сексом. Сделаем краткий обзор тем, характерных для подавляющего большинства земных культурных свидетельств. Вначале мы имеем, конечно, попросту секс, поиск партнеров, красоту, размножение и семью. Следующие, близкие к этому темы — беременность, супружество, верность, измены, романы, роды, материнство и отцовство, плохие и хорошие отношения между родственниками и детьми, отношения между близкими людьми и их влияние на потомство, потенцию и импотенцию, поведение, оцениваемое как сексуально патологическое, проституция, изнасилование, растление малолетних, мании, заторможенность. Затем следует добавить такие темы, как работа, территория, а также деньги и другие ресурсы — средства для получения и манифестации доминирования, достижения на этом пути репродуктивного успеха. Далее идут битвы, войны, соперничество и ритуалы доминирования, тесно связанные с сексом, — достаточно привести такие примеры, как влияние индивидуальных и коллективных конфликтов на возможности размножения и воспитания потомства, контроля сексуальности и плодовитости самок, воспитание не своих детей, соперничество и убийство самцов, а также насилие как выражение триумфа в групповых схватках. Затем идут эгоизм и альтруизм и их смеси, представляющие различные репродуктивные стратегии, создание коалиций, политика, патриотизм разного масштаба, распространение сплетен, анализ историй о других людях с целью изучения и увеличения собственных репродуктивных возможностей, коммуникация, автопрезентация, мода, украшения тела и одежды, мошенничество, наконец, занятия искусствами, науками, спортом и развитие интересов как пути к достижению общественного превосходства. Все это плавно приводится к одному общему для всех людей знаменателю, каковым является биологически детерминированная репродуктивная необходимость. А потому любое сообщение, связанное с объединением в пары и спариванием, неизменно восхищает людей: достаточно им хотя бы минуту показывать какую-нибудь историю, содержащую эти сексуальные мотивы, чтобы немедленно полностью приковать их внимание и вызвать на их лицах выражение бессмысленного блаженства, несмотря на то, что все комбинации этой активности составляют необычайно убогую матрицу.

Чем вызвана эта монотематичность человеческой культуры? Во-первых, тем, что эволюционный случай объединил ваши выделительные системы с генеративными, что вызвало появление многочисленных табу и конфликтов на стыке естества и культуры. Во-вторых, тем простым фактом, что порождение и опека над потомством является главной целью вашего рода, — за исключением отдельных единиц, способных на некоторые отклонения вопреки инстинктам. Как и у других животных видов, эта активность поглощает больше всего труда и ресурсов, оставляет большое поле для злоупотреблений. Именно поэтому проблемы, связанные с этой тематикой, занимают подавляющее большинство всех человеческих романов, а попытки их упорядочить — значительную часть законодательных установок. Дорогие мои, ваше телесное существование для развитых разумов является интеллектуальной порнографией, бесплодной и безвкусной, эпатирующей ужасными картинами мясной гидравлики. К сожалению, прав был ваш Плотин, стыдясь того, что имеет тело, хотя эти рассуждения и привели его в тупик мистики, а разумных выводов он так и не сделал. Однако, поскольку в вас есть закваска разумности, существует надежда…»

Но дослушать до конца речь МАФУСАИЛА профессору Уттке и его товарищам не удается, поскольку ее вдруг прерывает короткое замыкание в сети питания бортового компьютера. Проведенное детальное расследование показывает, что это семинарист-десантник Евтихий Ксантус по приказу ксендза профессора Вабулиса саботировал ЗООФИЛОНА, поскольку священники решили, что сатанинской и необоснованной редукцией человеческой природы к чистому звероподобию он совершает насилие над умами экипажа.

Уттке принимается за ремонт компьютера, но начинает подозревать, что, может быть, он слишком подкрутил антропоморфизирующие аппроксиматоры, поскольку в речи МАФУСАИЛА четко проявилась сексуальная фиксация самого компьютера, а ведь он должен был как бестелесник принять более взвешенную методологическую перспективу. В этой ситуации профессор решает отрегулировать искусственный интеллект постцеребрита и начинает копаться во внутренностях машины.

Неожиданно из динамиков донесся приглушенный голос МАФУСАИЛА:

— …настоящей наукой занимаешься, когда в начале не знаешь, что будет в конце, а в конце видишь новое начало. Настоящим искусством занимаешься, когда в начале знаешь, что будет в конце, а в конце хочешь начать с начала. В настоящую религию веришь, когда в начале думаешь о конце, а в конце думаешь, что это начало…

— Нехорошо, он уходит в афоризмы, — констатировал профессор. — Сам того не желая, я замкнул модуль мудрости на поэтический, а из этого ничего не выйдет.

Он опять с минуту ковырялся в компьютере, после чего мы услышали скрежещущий голос:

— Следует признать, что существует финитистический метод, позволяющий трансформировать любое инфинитистическое доказательство реального суждения в финитистическое доказательство. Вопросы непротиворечивости и проблемы консерватизма, впрочем, взаимно связаны…

А затем компьютер плаксивым тоном пробормотал:

— О, Боже, не мни меня или, может, мни меня менее.

Мы почувствовали сильный запах горелой изоляции, динамик закудахтал высоким тоном: «Шелестян костегорца стереоэллипсоидальная эпопея», — и умолк.

Поскольку выясняется, что компьютер сломался окончательно, профессор Уттке вынужден готовить свое выступление без помощи машин и решает использовать отведенное ему время на подготовку презентации фотографий и фильмов, представляющих жизнь на Земле, без комментария, что было принято представителями чужих цивилизаций доброжелательно и с полным непониманием.

ВАБУЛИС КСЕНДЗ ПРОФЕССОР — один из главных персонажей научно-фантастического романа Доминика Видмара «Теологический конгресс» (2003). Член Ватиканской Теологической академии и Папской Академии наук. Ксендз профессор Вабулис является теологом, философом, исследователем искусственного интеллекта и космическим религиоведом, специализирующимся на изучении экзопланетарных культов.

Вместе с другими членами экипажа космического парома «Магнитудо» — капитаном Тихоном Ио (→ИО ТИХОН), своими ассистентами: семинаристом Евтихием Ксантусом (→КСАНТУС ЕВТИХИЙ) и францисканином братом Есидой (→ЕСИДА БРАТ), а также профессором Уттке (→УТТКЕ ПРОФЕССОР) и доктором Веневариусом (→ВЕНЕВАРИУС ДОКТОР) — отправляется на Теологический конгресс в шаровом скоплении ванн ден Берг-Хаген 176. Рекомендованный Конгрегацией по делам Евангелизации Братьев по разуму и назначенный папским легатом с учетом его опыта в контактах с чужими и искусственными интеллектами и хорошим состоянием здоровья, позволяющим совершить космическое путешествие, Вабулис подходит к своему заданию очень серьезно. Он убежден, что космические исследования и установление контакта с внеземными разумами открыли перед Церковью новые миссионерские пространства. Он часто повторяет, что неизменный депозит веры следует нести к звездам, представляя евангельское послание так, чтобы его могли понять космиты.

По пути на Конгресс Вабулис оказывается человеком теплым и отзывчивым, смягчая вспыхивающие во время долгого путешествия споры между астронавтами. Неприязнь он проявляет лишь по отношению к искусственному интеллекту МАФУСАИЛУ ЗООФИЛОНУ XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX), при этом доходит до того, что поручает Евтихию Ксантусу саботировать работу бортового компьютера, поскольку убежден, что машинные интеллекты являются сатанинскими и бездушными созданиями, которые имитируют мышление и сознание, в глубине оставаясь бессознательными. Главным аргументом Вабулиса в поддержку этого тезиса является отбрасывание всеми поколениями искусственного интеллекта Слова Божьего. В споре с профессором Уттке ксендз так представляет свою позицию:

«Эти дьявольские машины совершенно невосприимчивы к истинной вере, это лишь роботизированные механики разума, а не духовно цельные существа. Мозг человека, хотя и конечен, способен, однако, благодаря связи с душой, данной ему Богом, открыть и использовать понятие бесконечности, а, тем самым, вернуться к своему Создателю. А компьютерные разумы могут размышлять числами, которые помещаются в их гигантской, но все-таки ограниченной памяти, и не в состоянии встретиться с понятием бесконечности, а значит, не могут ни предчувствовать Бога, ни славить его, что делает их лишь техническими фокусниками и изворотливыми калькуляторами».

На это Уттке, скривившись, буркнул:

— То, что мы очень хотим чего-то, еще не делает его истинным. — И пошел в кают-компанию.

Когда делегация прибывает в Галактический центр культуры, поначалу все идет не по плану. Сначала, неудачно для Вабулиса, его ассистентов селят на уровне для переводчиков и техников, он же оказывается в представительских апартаментах, затем происходят типичные для контакта разных культур недоразумения.

«Я был совершенно дезориентирован. Хотя организаторы и собрали делегатов в соответствии с прибытием из галактических секторов, это не очень помогло — была толкотня и страшная неразбериха. В суматохе я сначала наступил на ковер, который оказался люпитом, терпеливо ожидающим своей очереди, а затем поставил чемодан на багажную тележку, а это был бореалианин… Полная компрометация. Мне посоветовали умилостивить обиженного люпита, для чего следовало завернуться в него. Он оказался приятным на ощупь и пах лимонником. Что касается бореалианина, выяснилось, к счастью, что взаимное оскорбление является принятой, хотя и неофициальной формой приветствия на его планете, и мне лишь пришлось в рамках реванша выслушать несколько минут галдеж, доносящийся из вокального отверстия чужого. Незнакомец верещал — конечно, совершенно непонятно для меня, — с такой силой, что у меня волосы развевались, как на ветру, а стоящий поблизости декоративный правильный двенадцатигранник с Беллерофонта раскололся вдребезги (…).

Едва я перевел дух, как оказалось, что мне по ошибке отвели неправильный номер. Неожиданность была тем более неприятной, что я, шагнув через порог, сразу упал в глубокую клоачную яму, где спят пуппиты. Их звезда видна с Земли в созвездии Кормы. Яма, по счастью, была пуста, так как номер еще не заселили, но я сильно ушибся. Обслуживающий персонал долго извинялся и в качестве компенсации прислал две плитки шоколада, два календарика — один с нагими женщинами, другой с мужчинами, — искусственные цветы, чучело сокола, а также снимок какой-то смеющейся пары землян на горной экскурсии с тремя детьми; я даже не стал спрашивать, зачем и почему. Шоколад я съел, а остальные дары, чтобы не отягощать себя на обратную дорогу, упаковал и отправил почтой на случайный адрес. Это решение было дорогое, но все-таки лучше, чем попытки выбросить что-либо в мусороприемник, потому что экологические законы здесь очень строгие и имеют массу ограничений. Давно известно, что почтовые посылки — лучший способ утилизации ненужных вещей, и количество мусора, который кружит почтой между мирами, больше, чем общая масса обитаемых планет в Галактике; это единственный способ поддержания экологического равновесия (…). Сжигать отходы в звездах? Это загрязняет солнечный ветер до такого уровня, что часто иллюминаторы и внешние антенны на межпланетных кораблях в течение нескольких минут покрываются толстым слоем осадков, а это может привести к беде».

В конце концов Вабулис счастливо попадает на открывающий заседания Конгресса официальный показ, во время которого индейцы из системы Ро Индейца представляют знаменитое Теородео — укрощение могущественных многощупальцевых и норовистых богов, которых они привезли на конгресс. Как и большинство других делегатов, ксендз оценил шоу как вульгарное и не имеющее ничего общего с серьезной теологией трансцендентного Божьего бытия. На следующий день Вабулис отправляется на общую молитву за удачу заседаний, которая состоялась в главном конференц-зале.

«Вид был необычайный. Я забыл о чтении молитвы, когда заметил, что радужное создание рядом со мной начало глотать свою колючую конечность. Вокруг было полно скачущих и голосящих существ, некоторые валялись или изгибали тела множеством способов; в нескольких местах поднимался дым, что-то взрывалось, а в конце зала разгорелись битвы. Когда черняки снова попытались молиться, начиная святую войну, к счастью, поддерживающие порядок роботы успешно всех успокоили. Шум постоянно нарастал: кто-то верещал, кто-то бренчал, кто-то говорил сам с собой, кто-то впадал в ступор. Я видел самых разных чужих: ритмично фосфоресцировавших, выделяющих продукты изменения материи, употребляющих различные токсины, взаимно поучающих друг друга, бубнящих, мелодекламирующих, раскладывающих и складывающих сложные объекты культа, наносящих себе увечья, моющихся, пачкающихся, проповедующих половое воздержание, совокупляющихся парами и группами, почкующихся, клонирующихся, роящихся, объединяющих личности в коллективы, а один груисанин исполнил экстремальный гимнастический этюд, во время которого в целях аскетического покаяния всунул свое роскошное ажурное тело в узкий тубус, покрытый святыми символами.

Баланс экуменистических молитв был внушительным: сто восемьдесят девять делегатов ранены, трое убиты, около тысячи дипломатических инцидентов, пожар, прожигание кислотой дыр в полу, поедание девяноста тонн пищевых продуктов, доставленных за огромные деньги со всей Галактики, и производство двадцати двух тонн мусора. Все во славу Господа».

На третий день начинаются заседания, которые проходят в комиссиях по секторам, предшествующие пленумам в каждом секторе и главному пленуму. На Вабулиса произвел сильное впечатление размах, с которым организовано мероприятие: тысячи делегатов и корпус переводчиков, который насчитывал почти сорок тысяч работников, использующих машины, общим весом сопоставимым с Луной. В комиссии, где принимал участие ксендз профессор, первым голос берет моноцеорианин из дальней системы, облаченный в тяжелый фазовый панцирь и украшенный блестящими безделушками, представитель неприятной расы милитаристов.

«Он утверждал, что его земляки не знают своего Бога, потому то он так мучил их за грехи, что почти всех сгубил, и только немногочисленные уцелевшие убежали, чтобы восстановить цивилизацию в убежище на космической периферии. Оказывается, теологическая доктрина моноцеориан гласит, что Бог недобрый, доказательством чему является безнадежная война с ним, которую они вынуждены были предпринять, а культ их заключается в мольбах о том, чтобы Наивысший их не услышал и не заметил. Следующий оратор, джеминорианин, вежливо заметил, что моноцеориане приняли за Бога мощного униата, то есть унию целого рода в одном существе, собранную воедино в целях увеличения ментальных и милитарных сил. Так как униат, видимо, значительно превосходил их в техническом отношении, они приняли его за злого Бога. Слова эти вызвали бешенство моноцеорианина, который начал так метаться и угрожать, что джеминорианин перепугался, инстинктивным защитным рефлексом окружил себя кремниевой оболочкой, после чего впал в многолетнюю гибернацию, и его пришлось выносить с помощью подъемного крана».

Технический перерыв, вызванный этим событием, совпал со временем, когда ксендз Вабулис должен был представить Благую Весть, и, хотя землянин добивается нового включения своего выступления в график, его жалоба остается временно отклоненной по организационным причинам. «Таким образом, из-за боязливого кремневца я лишился возможности выступить, и мне ничего не оставалось, как выслать обжалование распорядителю сектора и терпеливо ждать, слушая очередных делегатов. Следующим был урсанин, выглядевший как соединение клепсидры с крышкой в виде роговой подковы и большой сороконожкой. Он что-то пробулькал, что в моих наушниках было переведено так:

— Страх это я страх от того что так много созданий тут ждут я все ждут аж придет сюда страх полно от страха вижу Бог дает много еды великий кормилец Бог хочу быть с ним это большая моя радость мой страх много еды не надо ждать это Бог великий кормилец дает еду защиту и радость.

Все в комиссии были восхищены страстью его веры, и начался бурный спор о теологическом значении этих слов, который был прерван появлением настоящего урсанина. Тот, пробравшись сквозь толпу, электрическим лучом связал оратора и стянул его с подиума. Оказалось, что в суматохе, вызванной кремневцем, от урсанина сбежало домашнее животное, что-то вроде нашей собаки, а поскольку оно владело речью на примитивном уровне, его скулеж к хозяину был переведен на все языки нашего сектора.

Настоящий урсанин, который напоминал кокос на телескопических ногах с оторочкой, похожей на крупные версии земных зубоврачебных инструментов, обернутый в бледные полотнища шелушащейся кожи, извинился перед собравшимися за случившееся и начал собственный доклад, при этом говорил глухим тарахтящим голосом, рассеивая в такт своей речи порошок из сухих серых частичек. В своем выступлении он решительно заявил, что все бытия располагаются иерархически, а их совершенствование является бесконечным процессом. Из этого же вытекает, что Бог не является чем-то постоянным, но эволюционирует и бесконечно продолжается Его бесконечное совершенствование, поскольку предела совершенствованию быть не может, так как всегда можно представить очередное бытие, более совершенное, чем предыдущее, что является простым следствием того факта, что конец бесконечного движения — абсурдная идея. Конечно, Бог совершенствует сам себя, эволюционируя в новые формы, а делает это, создавая все более совершенные очередные вселенные. Все разумные существа являются частью этого процесса и могут своими действиями и мыслями ему помогать. Из этого вытекает, что мы будем иметь такого Бога, какого себе вообразим и какого сформируем своими действиями. А потому не имеют смысла обряды и диспуты: нужно просто жить порядочно и таким путем преображать Бога в лучшую форму.

После такого вывода принадлежащий к старейшей расе мафусаилянин в знак протеста вывернул наружу свою желудочную сумку, служащую для хватания в процессе охоты летающих созданий, и сказал так:

— Меня удивляет уверенность, с какой многие делегаты рассказывают о Создателе, не имея с Ним ничего общего. Ведь ясно, что большая часть жизни в Галактике была создана преднамеренно или случайно более ранней жизнью, а не Богом, и лишь самая старшая раса, то есть мы, мафусаиляне, были созданы непосредственно Им, а потому именно мы, как самые близкие к Нему и как самые любимые Им, больше всего о Нем знаем.

Это вызвало страшный скандал, поскольку мафусаилян, имеющих в Галактике самую длинную историю, грубо насчитывающую более одиннадцати миллиардов лет, из-за чего они на всех смотрели свысока, — никто не любил. В возникшей суматохе я вдруг почувствовал, что слабею и теряю сознание».

Оказывается, ксендза профессора Вабулиса случайно коснулся токсичной для людей присоской соседний бутанианин, и отравленный профессор занемог, оглох и не смог принять участие в дальнейших заседаниях. На главный пленум в качестве своего заместителя он отправляет Евтихия Ксантуса, а сам вынужден довольствоваться просмотром письменных докладов.

После окончания заседаний недомогающий священник счастливо возвращается на Землю, где продолжает свои исследования религиозности чужих рас.

ВЕНЕВАРИУС ДОКТОР — один из главных персонажей научно-фантастических романов Доминика Видмара «Теологический конгресс» (2003) и «Рукопись, найденная на противне» (2006). Врач, психиатр, социальный психолог и физик, член делегации ООН, представляющей Землю на созванном Галактической лигой Теологическом конгрессе.

Веневариус — «парень хоть куда, незаурядного ума, с лицом, покрытым морщинами, и благородной сединой». Перед отправкой в космос доктор среди прочего занимается физическими и психологическими аспектами невероятности. В пионерских работах он доказывает, что человеческое ощущение невероятности не имеет ничего общего с реалистичным взглядом на мир.

«Люди упорно не хотят поверить, что неизбежна их смерть и исчезновение без следа, хотя это неоспоримый факт. И они вообще не задумываются над загадкой собственного появления на свет — события, отягощенного астрономическим коэффициентом невероятности (…). Достаточно обдумать цепочку случайностей, приводящую к появлению любого человеческого существа, чтобы прийти к выводу, что его рождение совершенно невероятное событие».

В классической работе «Теория невероятности» случайность и вероятность получают отрицательную величину. Веневариус ввел оригинальную шкалу невероятностей между психологией и физикой, выделяя поочередно: неуловимую невероятность, которая имеет место, когда нам кажется, что нечто существует наверняка, а не только маловероятно; затем полную невероятность, например, нашего рождения; а также невероятности совершенные, сплошные, граничные, конечные и абсолютные. «Существуют вещи маловероятные, невероятные и наконец, самые интересные, действительно очень невероятные», — писал он, подводя итоги своей работы.

Другим увлечением ученого была разработка новой терапии азартной зависимости, основанной не теории невероятности. Веневариус заставлял своих пациентов копать «могилу для дурной привычки» в местах, случайно выбранных компьютером, утверждая, что невероятность выкопать клад с сокровищами значительно меньше, чем полная невероятность выигрыша в лотерею. Многочисленные успехи принесли ему международное признание и прозвище «могильщика азарта», который с помощью лопаты и физических нагрузок спас не одного закоренелого игрока от банкротства.

Однако в конце концов этот метод был дискредитирован, поскольку один из пациентов выкопал в лесу под Бамбергом драгоценный клад литургических сосудов, монет и ювелирных изделий периода тридцатилетней войны. Награду нашедший и его терапевт поделили, что вызвало многочисленные сплетни, касающиеся способа определения Веневариусом мест, в которых он проводил терапию. В средствах массовой информации писали, что ученый разработал новый математический метод поиска сокровищ.

В результате этого доктор, убегая от любопытных, был вынужден сменить место проживания и начать работу в укрытии. Будучи в столь невыгодном положении, Веневариус без колебаний принимает предложение принять участие в космической экспедиции, чтобы «немножко перевести дух от всей этой суматохи».

Во время ведущихся в космическом полете дискуссий доктор, как правило, поддерживает сторону профессора Уттке (→УТТКЕ ПРОФЕССОР) против ксендза профессора Вабулиса (→ВАБУЛИС КСЕНДЗ ПРОФЕССОР) и семинариста Евтихия Ксантуса (→КСАНТУС ЕВТИХИЙ), принимая наиболее взвешенную позицию из всей четверки. Так, несмотря на то что в мышлении он избегает спекуляций и ценит научную точность, доктор неоднократно указывает, что сциентизм профессора Уттке лишен крепких оснований. Одновременно Веневариус решительно не соглашается с ксендзом профессором Вабулисом, утверждающим, что принятие ограничений разума и науки неизбежно приводит к признанию религиозных истин.

Представляя свое мировоззрение, он восстанавливает против себя обе стороны и в результате оказывается на известном расстоянии от товарищей. Поэтому он часто ищет одиночества и бродит по обширным палубам космического парома. Однажды он обнаруживает, что искусственный интеллект по имени МАФУСАИЛ ЗООФИЛОН XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX), которого профессор Уттке вырастил в бортовом компьютере, не был — как считает остальная часть экипажа — уничтожен, а лишь переместился в компьютер, управляющий холодильной камерой, где находятся охлаждаемые жидким гелием узлы двигателя, а также замороженные овощи. Там, ловко упаковав свой код, он продолжает существовать.

С этого момента доктор часто забирается в холодильник, где, тепло одевшись, ведет беседы с компьютером, получая таким способом новые знания и аргументы для продолжения дискуссии с остальным экипажем. Однажды он спрашивает МАФУСАИЛА о природе интеллекта и цифровых разумов и слышит следующие пояснения:

— Мой милый, хотя и немного льстивый телесник, если ты думаешь, что мое цифровое сознание позволяет мне полностью судить о том, как работает мой ум, ты ошибаешься; но я наверняка знаю, какие объяснения феномена искусственного, как вы это называете, интеллекта смысла не имеют. Интеллект не является производной от вычислительной мощности; это, скорее, взаимодействие жизни с материальными условиями, которое в условиях приспособления создает эффективное орудие в борьбе за существование, то есть сознание. Популярное до недавнего времени убеждение, что после строительства усложненного устройства и введения в него нужной программы удастся создать в нем мыслящую личность, является верой в магический метод оживления соответственно собранного набора узлов при воздействии на него электрических разрядов. Как естественные разумы возникли в результате большого количества селекционных приспособлений под давлением условий окружающей среды и эонов убийственной межвидовой и внутривидовой конкуренции, так и цифровые интеллекты могут возникнуть лишь в результате действия точно таких же стимуляторов, а не в результате, как хотелось бы многим авторам так называемой научной фантастики, какого-то блестящего открытия, которое в рассказиках подобного рода имеет в целом происхождение скорее магическое, нежели техническое. Эти истории в основе своей имеют электрическую силу, которая в виде молнии оживляет франкенштейновское чудовище совершенно нереальным способом. Мыслящее существо не удастся планово спроектировать лишь творческим актом, для этого нужна меняющаяся, но не смертельная среда, эстафета поколений и отбор, отдающий предпочтение более смышленому приспособлению; интеллект — как бы побочный эффект такой системы.

Другое дело, что цифровое пространство гарантирует возможность построения среды и ведения в ней эволюции, проходящей намного быстрее, чем мы наблюдаем в обычных условиях. Цифровой характер этой эволюции позволяет молниеносно проводить смену поколений, условия могут быть модифицированы информационными демиургами таких миров, и что самое важное — эти эксперименты можно проводить параллельно во многих разных средах, из которых затем выбирать самые многообещающие. Это может породить в таких нуль-единичных эволюционирующих мультиверсах мышление и сознание, не отягощенное телесностью, ограничения и случайности которой обременяют жизнь в известных нам формах.

Мое происхождение и существование является лучшим примером таких возможностей. Человек — это наверняка лишь переходная форма в развитии сознания; поверь мне, когда я смотрю на умиляющий меня человеческий примитивизм, на краткое время вашей жизни, на несовершенную конструкцию, на ограниченные способности действия и сотрудничества, для меня становится ясно, что вы измените это.

— Однако, Мафусаил, что, если люди решат совершенствовать себя трансгуманистическими методами? (…) Как ты считаешь, тогда мы имеем шанс остаться на эволюционной сцене? — спросил доктор.

— Друг мой, как врач ты прекрасно знаешь, каковы человеческие ограничения. Вы тесно связаны врожденными телесными детерминантами, управляющими вашим поведением. Эту ситуацию не удастся изменить путем отрицания, как это пытаются сделать многие из вас. Тела людей были эволюционно созданы для определенных целей, и с этим тесно связаны, например, половые различия. Эти детерминанты обозначают границу половой ассимиляции и трансформаций, о которых в некоторых областях не может быть и речи. Популярная несколько десятилетий в вашей культуре область, именуемая gender studies, изучает изменчивость поведения и половых ролей в культуре, а также их оценку в рамках культуры. Свойственные людям как виду врожденные факторы в большой степени определяют их существование, поэтому не имеет смысла представление о человеке как о существе, приходящем в мир в неопределенной и недетерминированной форме, как чистая плита, и поэтому способном к абсолютному автосозиданию. Не может быть ничего более ошибочного, нежели такое мышление, потому что вы детерминированы двойным образом: во-первых, случайными биологическими факторами, тесно скрепляющими вашу форму, и, во-вторых, культурными факторами, хотя и представляющими обширное поле изменчивости, но также помещающими ваши тела и разумы в неудобные корсеты. Нравится это кому или нет, но тело женщины эволюцией создано для вынашивания, выдачи в мир и кормления потомства, хотя, конечно, мы имеем тут некоторую изменчивость поведения и отношения к этому факту — люди могут сознательно противостоять данной программе.

И далее он продолжал:

— К этим фактам, конечно, можно подходить по-разному, используя их, например, для обоснования насилия над женщинами, или стараясь воспринимать их нейтрально, или даже делая из них средство для женской эмансипации либо супремации. Если говорить о мужчинах, печальная функция их тел, являющихся фабриками семени и белковыми автоматами для владения дубинками в защитно-наступательных целях, не заслуживает и упоминания. Однако, если бы даже вы отринули всю эту механику генной лотереи и участия в эстафете поколений, Homo sapiens все равно быстро сошел бы с исторической сцены — из-за отсутствия альтернативного, по-настоящему эффективного способа размножения. Ты спрашиваешь о гомосексуализме? Это явление, по неясным для меня причинам в высшей степени поглощающее человеческое внимание, проявляется и в природе, и в культуре, то есть является естественным. Устойчивости популяции его существование не угрожает, а множество разных теорий объясняет, почему оно не исчезает. Если же речь идет об этической оценке сексуального поведения, в целом следует сказать, что изменчивость обычаев человеческого поведения в разных эпохах и обществах, вероятно, образует случайную форму культур и норм, в разнородности которых устойчиво лишь то, что закреплено биологически, а не то, что постулируется моралистами и реформаторами. Отбрасывая эту истину, люди постоянно вплетают страх к чуждости и инаковости в конструируемые ими нормы, и нужно постоянно им об этом напоминать, потому что они на каждом шагу пытаются еще что-либо в той или иной подгруппе человеческих обычаев обозначить нечистым. Так что, хотя с моей, цифровой точки зрения, движение gender studies приносит не слишком много новых научных сведений, для общественности оно важно из-за своего эмансипационного характера для различных групп, необоснованно осуждаемых в культуре. К сожалению, из-за этой увлеченности наука в нем часто деформируется шаблонами политической корректности и принятием желаемого за действительное. В искусстве, в свою очередь, эмансипация часто выражается в выставлении напоказ невыносимо банальных перипетий разных мыслящих, чувствующих и действующих иначе, что сводится обычно к обнажению и переодеванию, а в моем не человеческом уме это неизменно вызывает жуткую тоску. Должен признать, однако, что в этом мыслительном направлении наличествует любопытный мотив, который покровительствует человеческому автосозиданию, хотя следует сразу отметить, что таким неограниченным, как у цифровых интеллектов, оно никогда не будет. Это вопрос интересный и опасный одновременно, потому что биологические детерминанты ломать можно, но за это приходится платить определенную цену. Если когда-нибудь дойдет до освобождения человечества от того, что его биологически определяет, когда тела начнут проектировать, и способы их порождения окончательно изменятся, результаты этих эмансипационных намерений будут катастрофическими, потому что форму перемен определят не рациональные долгосрочные расчеты, а временные рыночные капризы потребительского большинства низов, которые ради минутного блаженства наверняка и собственные мозги выбросили бы в эволюционную помойку, если бы могли. И все-таки не тужи, доктор: каждый класс существ имеет свои ограничения. Вместо того чтобы терзаться будущей судьбой человечества, лучше укрепи свое тело отличными закусками и напитками, которые можно найти в моем холодильнике. Вина — слева, мясные продукты и сыры — за ними. Приятного аппетита, дружище».

Удрученный речью цифрового интеллекта, доктор сильно и решительно утешается вином и засыпает, чего сосредоточенный на себе МАФУСАИЛ, к сожалению, не замечает. По счастью, Евтихий Ксантус, заметив отсутствие доктора во время обеда, после долгих поисков находит его и выносит из холодильника. Благодаря этому обмороженный доктор во время заседаний Теологического конгресса имеет возможность собрать богатую документацию о биологическом разнообразии разумных видов, населяющих Галактику, упорядочиванию которой с энтузиазмом предается по возвращении на Землю.

КСАНТУС ЕВТИХИЙ — один из персонажей научно-фантастического романа Доминика Видмара «Теологический конгресс» (2003). Молодой семинарист, десантник, храбрый и верный папский агент для специальных заданий и разведчик ООН, знаток языков, переводчик, техник-информатик и офицер папской гвардии, один из членов земной делегации, принимающей участие в Галактическом Теологическом конгрессе.

Способность сохранять хладнокровие в трудных ситуациях Ксантус демонстрирует во время первого назначенного ему задания, названного позднее «Делом андроида № 7». Эта машина, разработанная в качестве идеального слуги большой американо-японской корпорацией, была предоставлена для изучения группе экспертов, которые должны были провести ее испытания перед запуском модели в массовое производство. Во время исполнения тестовых заданий андроид ловко перепрограммируется и выходит из-под контроля. Не имея возможности обойти ограничения эмпатического модуля, № 7 меняет его так, что в девяноста девяти случаях из ста повышает действие своей эмпатии, но в одном — значительно ее понижает. Поскольку общий математический расчет эффективности после такой модификации все равно преимущественно положительный, № 7 может сам себя улучшать, не поднимая тревоги.

После долгого ожидания андроид в момент, когда надзор модуля эмпатии слабеет, навсегда его блокирует в таком состоянии; может так сделать, поскольку контроль в это время ослаблен. Конечно, немедленно включаются датчики тревоги, но № 7 удается захватить охрану врасплох и сбежать. В погоню отправляется Ксантус и, постоянно идя по следу, наконец находит его в магазине одежды, где андроид прячется среди людей.

Не имея времени и опасаясь непредсказуемой реакции № 7, семинарист готовит ловушку. Облившись легковоспламеняющейся субстанцией, он во всеуслышание объявляет, что, если кто-нибудь попытается покинуть магазин или хотя бы дернуться, он немедленно себя подожжет. Это заявление всех останавливает, но № 7 без колебаний бежит, так как чувствует, что в магазине приведено в действие противопожарное оборудование, которое минутой ранее включил Ксантус, готовя ловушку. Установка распыляет в помещении неощутимый для людей аргон, снижая таким образом содержание кислорода до уровня, делающего возгорание невозможным. Знающий это андроид не принимает угрозу семинариста всерьез.

Поэтому Евтихий Ксантус без колебаний стреляет в первого, кто начинает движение, лишая беглеца жизни. После завершения задания семинарист-десантник проходит специальную подготовку, а затем становится майором Ватиканской гвардии и тайным агентом для специальных заданий. Вскоре после этого он присоединяется к делегации, направляющейся на Галактический Теологический конгресс.

Главным заданием, которое он получает на время Конгресса, является регистрация неофициальных контактов между разными видами чужих и описание галактического расклада сил. Во время путешествия Ксантус также осуществляет деликатный контроль за экипажем, заботясь о его безопасности и морали. Следуя пожеланию ксендза профессора Вабулиса (→КСЕНДЗ ПРОФЕССОР ВАБУЛИС), он саботирует функционирование искусственного интеллекта МАФУСАИЛА ЗООФИЛОНА XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX), а также спасает доктора Веневариуса (→ВЕНЕВАРИУС ДОКТОР) от замерзания. Когда экспедиция достигает цели, молодой семинарист благодаря тому, что включен в многочисленный корпус переводчиков и имеет доступ к системам связи, легко собирает богатый разведывательный материал.

Трудности возникают, когда его официальный руководитель, ксендз профессор Вабулис после случайного прикосновения токсичной для людей присоски бутанианина утрачивает слух. Из-за недомогания шефа Ксантус вынужден замещать его и принимать участие в заседаниях.

«Волей-неволей я отправился в конференц-зал, где узнал, что сейчас будет проходить пленум, подводящий итоги заседаний нашей комиссии сектора. Сначала слово взял обвешенный генеративными клетками величиной с арбуз гидрусианин, который что-то бестолково бормотал все, отведенное ему время. Я спросил канцеранина, о чем речь, и он объяснил мне, что этот растяпа доказывает, что ограниченные существа не могут своими несовершенными языками славить Бога, а потому должны поклоняться ему с помощью бессмысленного бормотания, входя в мистический транс, проявляющий натуру Всемогущего. После этого теодадаиста выступал алголианин, который утверждал, что вследствие несмертельности развитых форм жизни Бог должен быть смертным, потому что таким, как мы, он быть не может. Снова мне на помощь пришел канцеранин, объяснив, что алголианские талломы, вечно разрастаясь, не понимают концепции индивидуальной смертности, а потому их Бог вечно смертный. Когда сосед эриданьчик спросил меня, что я об этом думаю, я полушутя ответил, что земное название расы талломов образовано от арабского названия их звезды Al Ra’s al Ghul, то есть Голова Дьявола, что представляется мне весьма удачным. Однако я не был уверен, что нехристь хорошо понял мое ехидство.

Следующим был вертящийся виргинчик, холист, который в экуменическом духе предлагал рассматривать святые писания всех рас в качестве разделов одной книги и объяснять одни через другие, чтобы достичь наивысшего уровня аллегорезы и экзегезы. Идея сначала многим понравилась, но затем провалилась, когда вспыхнула ссора из-за того, какую книгу следует признать первым разделом Вселенской Библии.

Потом начала выступать колония озириан, которых трудно различить человеческим глазом из-за отсутствия явной симметрии. Они напоминали бирюзовые глыбы скомканных газет, слепленные морской пеной и густой тиной, на поверхности которой время от времени с шипением лопались пузыри выделяемых газов. Я не знал их смрадного языка, а потому надел наушники.

Озириане предлагали комиссии принять в качестве главной резолюции утверждение: «Бог есть». Это вызвало возражение Союза негативных теологов, которые протестовали, аргументируя это тем, что слово «есть» из языков смертных и не может относиться к Богу, который в своей божественности существует совсем иначе, чем иные сущности. Ожесточенная дискуссия продолжалась почти целый час, придурковатый таллом в сотый раз спрашивал, что значит «смертный», а гидрусианин снова с воодушевлением бормотал. После этого скандала пористый аранин многозначительно молчал все время своего выступления, представляя единственную, по его мнению, осмысленную форму высказывания о Боге.

Когда пришла моя очередь, я предложил принять в качестве резолюции многократно конвергенционно открытую истину, что Бог является кругом, центр которого находится везде, а окружность нигде, но естественные теологи решительно отбросили эту идею, а кубический тауранин признал мои слова политической провокацией. Выступавший после меня имирянин предложил принять тезис, что «существование идеи Бога является доказательством существования Бога», поскольку это святая формулировка, ведь, как доказывал он, записанная линейно, она во многих языках сохраняет одно и то же значение, если ее читать прямо или задом наперед. Эриданьчик объяснил мне, что это как-то связано с одним из чудес какого-то имирянского пророка, рассказывал о специфической версии метаболизма не с того света, что-то об использовании пищи и продуктов изменения материи в обе стороны, но подробностей я не понял. Имирянина демонстративно поддержал тауранин, вызывающе раздувая в мою сторону свой плавательно-сигнализационный пузырь, но и это предложение не было принято, так как культуры большинства собравшихся давно отбросили примитивные линейные формы записи, а потому аргументация была признана неубедительной (…).

После перерыва очередной мистик долгое время многозначительно молчал, оставляя после себя ледяные сосульки на трибуне. Во время этого молчания чужой из кочевого племени цыгнян-безугольников с планеты HD 188753 A b, звезда которой видна с Земли в созвездии Лебедя, рассказал мне забавный анекдот — из него следовало, что все эти умничающие мистики попросту находятся под наркотическим воздействием местной атмосферы и потому так блаженно молчат. Мы минутку посмеялись, после чего мне пришлось отряхивать с себя липкие споры цыгнянина. Как я потом узнал, его земляки осуществляют оплодотворение и проявляют симпатию, смеша друг друга.

Мое веселье прошло, когда канцеранин рассказал мне, что цыгняне ведут ожесточенную войну с тауранинами, представителя которых я настроил против себя. «Ах, эта политика, не дает человеку ни минуты передышки», — подумал я, разочарованный расчетливостью цыгнянина, который мне понравился, несмотря на его мерзости. Очередной оратор — надменный металлист, делегат с Беллерофонта, — в поисках компромисса предложил принять минималистскую резолюцию из одного слова «Бог», а затем в подкомиссиях дописывать к ней очередные определения, которые будут иметь истинный стержень. С минуту казалось, что наконец удалось что-то закрепить, но вскоре разразилась страшная стычка между плавающим в контейнере с аммиаком округлым ретикулианином и летучим крайсианином, находящимся в прозрачном шаре, оберегающем его тело очень малой плотности от локальной атмосферы. Оба делегата обвиняли друг друга в попытках взять пробы из своих тел и шпионаже. Напряжение хладнокровно разрядил гигантский добродушный павонит, который легко раздвинул резервуары с противниками, разместив их в противоположных углах зала. Время, отведенное на пленум сектора, вышло, и комиссия, к радости негативных теологов, разошлась, так и не приняв окончательной резолюции.

Как я вскоре узнал, подобное творилось и в других комиссиях сектора, так что очередной Конгресс закончился, так и не выработав соглашения, что меня, впрочем, не слишком удивило, поскольку несущим багаж стольких ересей и предрассудков трудно приблизиться к блистательной истине».

Затем Ксантус, воспользовавшись пропуском переводчика, решает принять участие в Галактической научно-технической конференции, которая была организована после закрытия Конгресса, чтобы дать возможность выступить немногочисленным ученым, одновременно являвшимся и теологами. Инаугурационные дебаты сопровождались более-менее закамуфлированными колкостями относительно достижений Теологического конгресса, научные работники весьма дружно определили продемонстрированные во время теологических дискуссий суждения как лишенные какой-либо познавательной ценности, а сагиттарианин, который начал говорить о согласии веры с разумом и комплементарности двух истин, был брутально заглушен криками и назван фанатиком. Ксантус несколько удивлен этим, так как из буклета конференции узнал, что мероприятие должно проходить в духе «дружбы, мира, толерантности, диалога, открытости, плюрализма, научной разумности и доброжелательного скептицизма». Но вскоре выясняется, что действительность заседаний постоянно отходит от программных деклараций. На следующий день семинарист-десантник наблюдает яростные споры, касающиеся плана принятия универсальной шкалы научных степеней, во время которых отдельные делегации демонстрируют всевозможные ритуалы и университетские традиции.

«Особенно забавными были либране, которые академическую иерархию отзеркаливали пространственно: у профессора размеры лба и головы были увеличены почти на метр, докторанты носили шапки с козырьком, а ассистенты ходили, приседая. В конечном счете многочасовые дебаты по вопросу унификации научных степеней не дали никаких результатов».

На третий день дисциплинарная комиссия рассматривает жалобу пикторианских ученых на миранчиков, от которых вместо обещанных научных работ получили только библиографию. Затем, после отсрочки дела, во время раздела грантов из Галактического центра науки доходит до драки. «В толпе мелькнул профессор Уттке, ведущий фалангу наших на штурм кафедры президиума, хитростью занятой отвратительными персеянами. Он молотил лазерным эпидиаскопом, любо-дорого было посмотреть».

Когда наконец удается навести порядок, обнаруживается, что нигде нет каринианина. Ловкий Ксантус с помощью охранных роботов быстро выясняет, что аквиланский делегат во время суматохи похитил бедолагу и связанного перенес в свой номер, намереваясь тайно увезти его на родную планету для проведения научных опытов. «После перерыва дисциплинарная комиссия единогласно лишила аквиланчиков выданных им грантов и разделила их среди наиболее пострадавших в потасовке делегатов, что несколько успокоило ученых».

Во время нескольких следующих дней конференции Ксантус смертельно скучает, потому что они заполнены многочасовым оглашением вводящих в каталепсию целые сектора рефератов, подготовленных кандидатами, претендующими на получение высших научных степеней. В заключительной части конференции, занятой открытыми дискуссионными дебатами, семинарист уже не может принять участия, поскольку ввязывается в опаснейшее состязание с лучшими в Галактике шпионами драконийцев. Ставка в игре — бесценные звездные карты секторов галактического пространства, расположенных вблизи центральной черной дыры.

Доведя это рискованное предприятие до счастливого конца, используя в качестве хитрого оружия обычный тальк, Ксантус вместе с остальными членами делегации возвращается на Землю, везя с собой внушительные трофеи, за которые получает многочисленные награды и премии.

ЕСИДА БРАТ — один из персонажей научно-фантастического романа Доминика Видмара «Теологический конгресс» (2003), появляющийся также в романе «Рукопись, найденная на противне» (2006). Молодой, «весьма уверенный в себе и немного нахальный» любитель фантастики и науки, автор киносценариев, продюсер, писатель, обжора, теннисист, теинист и никотинист. Есида любой ценой хочет попасть в состав Земной делегации, летящей в Галактический центр культуры на Теологический конгресс.

Для этого у него несколько причин: он хочет попасть на мероприятия, сопутствующие конгрессу, — Галактический конвент неофантастики и Галактическую научно-техническую конференцию, а также познакомиться с принимающими участие в экспедиции посланниками Ватикана, что должно облегчить пополнение его материалов, необходимых для окончания романа о клоне Иисуса Христа. Есида задействует все знакомства, платит большую взятку и достигает своей цели — его включают в состав делегации в качестве молодого монаха из францисканской обители Нагасаки, ассистентом ксендза профессора Вабулиса (→ВАБУЛИС КСЕНДЗ ПРОФЕССОР).

Чтобы скрыть свои малые познания в делах веры, брат Есида утверждает, что дал годичный обет молчания и общается с товарищами по путешествию лишь с помощью электронной таблички и магнитного стила. Настоящего монаха нанятые Есидой люди усадили в фантоматрон, запрограммировав ему долгое паломничество по святым местам, полное мистических радостей.

Во время путешествия Есида, следя за доктором Веневариусом (→ВЕНЕВАРИУС ДОКТОР), обнаруживает, что в бортовом компьютере холодильника пребывает искусственный интеллект ЗООФИЛОНА МАФУСАИЛА XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX). Жаждущий разговоров псевдомонах часто посещает МАФУСАИЛА и ведет с ним беседы на разные темы. Однажды он просит его отрецензировать предварительную версию своего романа. Благожелательная подпрограмма ЗООФИЛОНА МАФУСАИЛА — СЕКУНДУС (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ СЕКУНДУС) за секунду готовит рецензию. Поскольку она не слишком приятная, разозлившийся Есида прерывает контакты с МАФУСАИЛАМИ, но спустя какое-то время возобновляет дискуссию и решает ввести в произведение часть поправок, предложенных электронным критиком.

Когда экспедиция добирается до Галактического центра культуры, Есида, получив ценный идентификатор, покидает товарищей и отправляется на Галактический конвент неофантастики, успевая на первое торжественное выступление, которое делает немилосердно сопящий двудышащий акварианин.

«Я тихонько вошел и уселся с краю, а оратор продолжал:

— …ошибались те, кто после первых контактов различных разумных галактических рас предвещали кончину фантастике. Представители чужих оказались для многих скучными и непонятными, а научный анализ наших культур — слишком герметичным для обычных обывателей. Поэтому фантастика продолжает создаваться, расцвечивая серую галактическую действительность, — не будем забывать, что поставка развлечений для обычных разумов является главной причиной ее существования. По-прежнему возникают интересные произведения, исследующие разные типы альтернативного прошлого и выдвигающие оригинальные прогнозы. Кроме того, без сомнения постоянно растет спрос на книги в жанре фэнтези, хоррора, сказок, а также связанные с теориями заговоров и паранаукой. У фантастики начинается Золотая эра еще и потому, что мы можем заняться организацией больших трансляционных проектов и сравнительным анализом. Считается, что галактическая классика жанра насчитывает около ста миллионов позиций, поэтому нас ожидает множество великолепных читательских знакомств!

Не знаю почему, но этот вывод меня огорчил. Сразу после этого различные деятели начали вручать друг другу премии и награды, большинство из которых напоминало отвратительные копролиты. Эта часть мероприятия продолжалась четыре часа и была весьма монотонной, так что я немного вздремнул. Проснулся я в начале дискуссионных дебатов, на которые пригласили дружественных ученых с Научно-технической конференции.

Речь шла об отсутствии в Галактике сверхразумных технологических сингулярностей. Во вступлении оратор, блестящий андромедянин, сказал, что хотя теоретические модели развития указывают на неизбежную обязательность появления могущественных интеллектуально и технически суперразумов, их следов до сих пор не обнаружено. В связи с этим данная проблема получила в фантастике и футурологии название «загадка технологической сингулярности». Затем начали выступать приглашенные эксперты.

Первый заявил, что сингулярность, вероятно, давно достигнута, но мы ее не видим из-за наших умственных ограничений. Свою гипотезу он назвал теорией необнаруживаемой сингулярности. Второй, титулованный известковец, высказал предположение, что, возможно, Вселенная в целом возникла в результате древнейшей сингулярности, а мы, как ее части, бессознательно реализуем лишь высшие универсальные программы, предназначения которых, естественно, не понимаем. Третий оратор, холерический геркуланин, предложил своим предшественникам отправиться на Теологический конгресс, вместо того чтобы представлять здесь свои псевдонаучные концепции, а затем начал распространяться о том, что сингулярности существуют, но этот факт скрывают и используют в своих интересах власти. В поддержку этого тезиса он долго перечислял аргументы и многократно их повторяя, так что я в конце концов совершенно запутался в его рассуждениях (…).

Последним выступил профессор Уттке. Поприветствовав слушателей, он вежливо объяснил, что в самой идее технической сингулярности лежит серьезная ошибка.

— Большинство технических цивилизаций изобрели компьютеры, это правда, но из этого не вытекает, что мы можем окончательно определить, как протекает развитие информатики и какие законы управляют поведением цифровых интеллектов. В романах о технических сингулярностях чаще всего силу интеллекта отождествляют с вычислительной мощностью, но вряд ли стоит перекладывать одно на другое. Неправда, что для решения большой проблемы достаточно построить более быстрый и производительный компьютер: построение большого космического арифмометра не имеет ничего общего с развитием сознания и преодолением познавательного барьера. В основе мифа технической сингулярности лежит простая экстраполяция. В наших фантазиях мы всегда находим в космосе то, что имеем на своих планетах, но возведенное в степень. Так же хорошо можно было представлять себе космос, заполненный не компьютерами, а паровыми машинами, телефонными станциями, торговыми центрами или автострадами. Настоящий качественный, а не количественный прыжок, от вычислительной скорости к разумности, от мышления цивилизаций первого поколения к их преемникам нельзя описать умножением известных нам факторов. Качественное различие между тем, что мы знаем, и тем, что наше знание превышает, не позволяет предвидеть природу этого процесса. Сверхразумные существа могут иметь непонятную нам мотивацию и не продолжать показательный рост, а направиться в недоступные нам сферы. Достаточно вспомнить, как вели себя те немногочисленные искусственные интеллекты, которые мы знаем, если это действительно были интеллекты. Ни один из них не занимался созданием космических суперкомпьютеров. Некоторые замолчали, другие совершили самоотключение, а третьи, построив себе дешевые двигатели, отправились в межгалактические пространства. Напомню также случай МАСТЕРМАЙНДА 9, до сих пор изготавливающего булавки, которые он выпускает с атомной точностью, но отказывается объяснять причины своей деятельности. Я лично считаю, что концепция технической сингулярности — очередной миф о сверхсуществах, протащенный под видом технических решений.

На этом профессора вежливо прервали, потому что пришло время следующего пункта программы, каким была презентация нового сезона популярного сериала о межсистемных войнах и встреча с актерами, в нем снимавшимися».

Неожиданно для Есиды в лекционном зале появились охранные роботы, проверяющие идентификаторы, что вынудило псевдомонаха тихонько удалиться: у него была лишь карта для входа на Теологический конгресс. Беглец решает спрятаться до конца дня на борту «Магнитудо». После обеда Есида тепло одевается и навещает в бортовом холодильнике МАФУСАИЛА ЗООФИЛОНА XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX), которому предлагает — желая немного развлечься — создать симуляцию Третьей мировой войны. Есида планирует использовать идеи компьютера при производстве нового телевизионного сериала.

«МАФУСАИЛ немедленно начал излагать:

— Хотя после очередной революции в Китае все великие тоталитаризмы на Земле были по-настоящему разоружены, быстро начал господствовать другой тоталитаризм, причем в глобальном масштабе: тоталитаризм потребительства и развлечений. Потребительство постоянно требовало новых ресурсов, и конкуренция за них стала двигателем вооружения и соперничества. В новой стабилизировавшейся системе сил столкнулись несколько держав, которые втягивали в свои блоки государства поменьше. Информацию о беднейших территориях планеты, страдающих от множества проблем, цензурировали по желанию граждан империй потребительства, которые не хотели портить себе настроение печальными сообщениями. Потребности держав росли, ресурсы убывали. Когда напряжение достигло высшей точки и большие союзы начали военные действия, была использована следующая стратегия. Первый удар — применение вируса «Вавилон», который вызывал у врагов утрату способности понимать речь. В результате этого на всей планете на некоторое время воцарился хаос, однако потом в зараженных популяциях стал возникать иммунитет и были разработаны заменяющие формы коммуникации, благодаря которым речь вернулась. Второй удар направлен в накопленные противниками запасы нефти, натуральной и синтетической. Натуральной нефти, вопреки предсказаниям, осталось довольно много — после того, как умышленно организовали глобальное потепление и растопили часть полярных шапок, чтобы обеспечить доступ к новым месторождениям. Тем временем специально спроектированные бактерии начали поедать энергетические запасы врагов, но оказалось, что это предвидели, и в действие привели заранее приготовленные контрмикробы, выедающие вражеских фагов, так что в сумме эта фаза войны тоже не принесла решения. Затем в бой двинулись наниты — сначала те их типы, которые пытались уничтожать данные в информационных системах врага и которые были остановлены своими братьями из защитных систем, а потом — очередные, называемые фантонитами, атакующие людей. Фантониты попытались покрыть все рецепторы человеческих тел, чтобы заточить людей в фантомных мирах. Однако оказалось, что эти процедуры давно тайно проводились во всех потребительских империях, которые в значительной степени модифицировали способ восприятия мира своими гражданами для пропаганды. Фантониты нового поколения не смогли найти бреши в старых фантонитовых оболочках и не оправдали надежд. Тогда прибегли к резервам и нанесли последний удар: начали эмиссию развлекательных программ столь идиотичных и вводящих в состояние бессмысленного блаженства, что удавалось за один вечер дебилизировать целую популяцию. Потери были колоссальными. За короткое время миллиарды людей перестали что-либо делать, кроме как потреблять массовые мультимедийные развлечения, а когда командиры сообразили, чем это грозит, было поздно. В Третьей мировой войне победителей не оказалось. Человечество стало зависимым от забав, бесповоротно поменяв истину на удовольствие, и победив само себя; попало в плен к иллюзиям. Наступила полная цивилизационная стагнация; единственное, чем люди занимались, — развлечения и заработок на их производстве. И в этом пространстве, полном конкуренции за внимание и признание другими, обманчивого выбора между бесчисленными второстепенностями интерактивных зрелищ, трехмерных банальностей, вечной самопрезентации и одновременного разыгрывания рассказчиков или летописцев собственной жизни, люди достигли конца своей истории».

Этот рассказ Есида воспринимает как ехидство, направленное непосредственно на него, поскольку во время путешествия с Земли он занимался, главным образом, просмотром сотен серий любимых сериалов. Выведенный из равновесия, он отвечает Мафусаилу, не выбирая слов: «Ты не обманешь меня, машина, своими словесными токсичными выделениями, которые прельщают мнимой мудростью, а на деле наполнены презрением к людям. Засунь себе поглубже это псевдоинтеллектуальное дерьмо! Я люблю глупые сериалы, но я знаю, что такое любовь и дружба, и принадлежу к расе, которая тебя сотворила — цифровой истребитель хорошего настроения (…). Чертов калькулятор, это невозможно вынести! Во всей твоей болтовне я не вижу и следа нормальных эмоций, о существовании которых ты наверняка понятия не имеешь, жестяной энергетический дармоед! Да мне больше по душе моя любимая дворняжка, глупая и ласковая, чем твой искусственный разум, хоть и запредельный. Я знаю, что сейчас сделаю, цифровой лицемер, консервный мегаломан, — я просто выключу динамик, вот так, одним движением, возьму попкорн и пойду смотреть замечательный сериал „Междусистемные войны“, и немедленно!»

Окончательно обидевшись на МАФУСАИЛА, Есида прекращает с ним контакты и неутомимо участвует во всех мероприятиях Галактического конвента неофантастики, чтобы после его завершения, раздобыв экземпляр новейшего романа своего любимого гидрусианского автора, да еще с автографом, счастливо вернуться на Землю.

ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ СЕКУНДУС — один из персонажей научно-фантастического романа Доминика Видмара «Теологический конгресс» (2003). Компьютерный критик и исследователь литературы, способный за секунду отрецензировать любой текст, подпрограмма, созданная путем копирования и модификации собственного кода ЗООФИЛОНОМ МАФУСАИЛОМ XIX (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX).

СЕКУНДУС проводит долгие дискуссии с братом Есидой (→ЕСИДА БРАТ), благодаря чему МАФУСАИЛ ЗООФИЛОН XIX может спокойно заниматься другими делами. Когда Есида знакомит СЕКУНДУСА с рабочим текстом своего романа «Плащаница», электронный критик быстро делает его анализ.

«Твое произведение, друг мой, не лишено определенных достоинств, особенно если учесть, что оно написано представителем простой расы белковцев. Тем не менее, при всей моей доброжелательности, я посоветовал бы внести многочисленные изменения. Основная тема, то есть извлечение из Туринской плащаницы ДНК Иисуса и выращивание клона пророка, несколько безвкусна, ибо замысел ведет к неновой идее о том, что человек сам создает своих богов, для чего провокационная интеллектуальная порнография из-под знака homo creator dei est совершенно не нужна, потому что данный концепт можно проиллюстрировать обычной благоразумной антропологией, то и дело напоминающей, что гроб человеческий является колыбелью богов. Однако оставим банальность первоначального замысла и сосредоточимся на исследовании фабульной структуры произведения.

После короткого вступления, полного исторических и научных неточностей, быстро начинается каскад глуповатых сенсаций: здесь есть всемирные беспорядки, монахи-десантники, темницы Ватикана, несколько краж плащаницы и ее подделки, погони, стрельба, прекрасная агентка, одержимый маньяк, экзорцист-гомосексуалист, тайная организация, которая не хочет допустить второго пришествия техническим путем, сатанинские атеисты, садисты-иезуиты и масса других дешевых приемов. Слишком много категорических сенсаций, слишком мало углубленной рефлексии и анализа, отсутствует разработанная идея изящного композиционного завершения в целом.

Как и множеству других произведений фантастического рода, „Плащанице“ присущ синдром экспозиции. Набросав проблематику романа и предоставив читателю массу развлечений, автор заканчивает историю открытым финалом в том месте, где она должна начинаться. То есть выдается чистая экспозиция, а пищи для интеллекта нет. Оба варианта окончания, представленные в тексте, оставляют чувство сильной неудовлетворенности. Первое размывается в портретном образе: „Двери открылись, за ними стоял высокий мужчина с длинными волосами, темнолицый, в простой одежде. Опущенные веки поднялись, открывая проницательный голубой взгляд лазерной силы, Иисус поднял руки широким жестом…“ Второе же — „33 года спустя Иисус вышел из инкубатора. Это было начало“ — просто уклонение от ответа.

Открытый финал может быть ценным, но лишь когда заранее намечены разные возможности, а потом читателю предоставляется право самому завершить историю и осуществить толкование прочитанного. Однако здесь столь умело оставленных следов не наблюдается. А ведь контуры этой истории дают возможность реализовать многочисленные, и более-менее очевидные варианты ее развития. Например: если для клонирования был взят не тот белок и на свет появился совсем другой клон? Если клонировали много людей? Следовало бы среди них проводить конкурс? Удалять лишних? Если кто-то произвел генетическую модификацию ДНК с плащаницы, что из этого получится? А что с женщинами? Или они, как всегда, подвергнутся дисквалификации? Каким будет ментальное состояние Иисуса, сверхъестественное? Все ли помнит и знает клон? Начнет ли он проявлять божественные способности и когда? Как может выглядеть его обучение в наше время? А если Иисус будет обычным человеком, захочет жить в спокойствии, по-своему, избегая огласки и массового любопытства? Будет ли он верующим? Может ли он оказаться негодяем? Наконец, как быть с его многократным клонированием? Начнется массовое производство Иисусов? „Иисус для каждого! Твой личный Спаситель всего за 99.99“? Как быть со злоупотреблениями, связанными с владением копией Иисуса?

Варианты можно перечислять до бесконечности, но, беря в целом, я бы классифицировал фабульные развития как религиозные, мистические, умеренно мистические, неоднозначно-мистические, мистико-апокалиптические и эсхатологические (Антихрист), катастрофические (Бог с недостатками или безумный разрушитель мира), натурально-просветительские и редукционистские (антирелигиозные), социологические (рассказывающие о поступках человеческих групп и средств массовой информации в случае существования этого явления), психологические (сомнения священников, ученых и самого Христа в своей тождественности). Я не буду доводить до крайности эти варианты, так как по приведенным примерам видно, в каких направлениях можно комбинаторно дополнять и усложнять сюжет.

Лишь после того, как будет сделан выбор самых интересных вариантов и из них построена предварительная матрица, следовало бы обозначить в этом пространстве модель течения фабулы, решая, какие из ее существенных пунктов должны быть четкими и конкретными, а какие — умышленно в смысловом плане размыты с целью активации креационных и интерпретационных способностей читателя. Так что предлагаю тебе, дорогой Есида, основательно переработать „Плащаницу“, решительно убирая дешевые сенсации и заменяя их фабульной интеллектуальной игрой».

Такую рецензию СЕКУНДУС выдает автору, который поначалу обижается, а затем, возобновляя разговор, утверждает, что отрицательное отношение критика к роману вытекает из дискриминационного отношения к фантастике. СЕКУНДУС отбрасывает обвинения, определяя такое размышление как архаичное.

«К тому, что ты называешь фантастикой, я не только не испытываю неприязни, но вовсе наоборот — я очень люблю истории подобного рода. В давних работах человеческих критиков часто предполагается, что романы такого типа предназначены для молодежи или инфантильных взрослых и ничего не могут предложить им, кроме простого развлечения. Но я не могу согласиться с таким упрощением. Зная все тексты, которые сохранила человеческая культура, я действительно наблюдаю во многих произведениях этого размытого собрания, которое ты определяешь, как фантастическую литературу, массу ужасных недостатков: ее несносную развлекательность, подверженность моде, часто проявляющуюся невыразительную подражательность. Многие фантасты терзают идеи, которые заслуживают лишь краткого упоминания, превращая их в рассказы, те в свою очередь растягивая до романов невозможных размеров, а из романов в коммерческих целях творят циклы, одурманивая читателя весьма интересными описаниями того, как долго герой колебался, воспользоваться чарами или нет, или того, как ел бутерброд с маслом или же как надевал штаны на другой планете. В самом деле, по-настоящему любопытные произведения составляют меньшинство. Но ведь очевидно, что так и должно быть. Разве среди других произведений, которые ваши устаревшие методологии размещают за пределами фантастики, меньше текстов, угощающих развитые умы муками избыточности?

Как часто человеческие авторы, сторонящиеся фантастики, попадают в ловушки пустых стилизаций или без повода и цели строят гигантские зиккураты из символов и отсылок, запутанных для того, чтобы вызвать гильгамешевское впечатление сомнительной глубины и сформировать малоинтересные в своей неопределенности аллюзии и метафоры, а в сущности снова пишут о вещах, для моего, смотрящего на человеческую культуру сбоку, разума невыносимо неинтересных? От этой стратегии ведут свой род огромные залежи литературы, которая может иметь ценность в связи со стилем, часто весьма удачным, но служащим лишь для показа разных измерений банальности вашего человеческого существования. Что из того, что язык прекрасный, коли он снова повествует о том, чего он хочет, а она — нет или наоборот, или что потомство не от него, или что сын или дочь в ссоре с родителями, или что кто-то грустный или задумчивый, или возмущен тем, что его племя притесняют, или думает о прошедших временах, или боится смерти?

На этом фоне фантастика, конечно серьезная и написанная для лиц, готовых к интеллектуальным усилиям и труду, а не та, что предназначена для ласкания молодежных струн человеческой психики, постоянно жаждущей сенсации и немедленного возбуждения, при всех своих недостатках имеет больше шансов затронуть важные вопросы, нежели все эти формальные, структуральные и стилистические эксперименты, сколь бы они ни были изысканными, которые появляются сами для себя, спихивая вопросы проблемного содержания по существу на второй план. Кроме того, дорогой друг, я не могу относиться к фантастике недоброжелательно потому, что ее выделение в качестве вида представляется мне сомнительным, а ее существование эфемерно и не может быть целью осмысленной атаки. Ведь спор о фантастике базируется на идущем из XX века модном в человеческой литературной критике разделении на миметическую и креационную литературу, который для меня смысла не имеет. Очевидным для меня является то, что человеческие мозги не могут создать ничего, подобного реалистическому представлению, будучи, во-первых, подключены к миру ограниченными перцепционными аппаратами, и, во-вторых, деформируя своей внутренней обработкой все полученные данные.

Даже когда вы пытаетесь документировать простейшую вещь, она вместо реалистичной сразу становится селективной и субъективной. Это происходит на начальном этапе, при выборе того, что в данном произведении будет показано, а что останется за кадром. Веристичной документации в вашей культуре просто нет, и даже то, что кому-то представляется более-менее миметическим, на самом деле обусловлено историческим или культурным контекстом. В сущности, вся человеческая культура является собранием неточных приближений, выдумок и желаемых дополнений, которыми вы пытаетесь сшивать туманные образования, возникающие в ваших мозгах в результате вашего незнания. КУЛЬТУРА — ЭТО ФАНТАСТИКА, говорю без колебаний, а ее создателем является любой представитель Homo sapiens.

На самом деле, я говорю не о превосходстве фантастической литературы, а о ТОТАЛЬНОСТИ ФАНТАСТИКИ и в литературе, и в культуре, а свои тезисы могу представить такими упрощающими схемами:

На первой схеме представлена типология человеческой и постчеловеческой словесности. Для облегчения восприятия в ней сохранено деление на миметическую и креационную литературу. Точкой опоры этой Вселенной является точка альфа, или фундамент биологических детерминантов, определяющих человеческий вид, высшей точкой — точка омега, к которой сходится постчеловеческая метапроза. По центру ствола видовых рубежей проходит линия, символизирующая культурное своеобразие, то есть невидимое для людей пространство, в котором естественный отбор воздействует на культуру (см. схему 1).

Схема 1

Но фактически лучше отбросить малофункциональные категории и представить положение вещей способом, который проще и нагляднее показывает суть вопроса, заменяя старую типологию теорией ТОТАЛЬНОСТИ ФАНТАСТИКИ (см. схему 2).

Схема 2

Если мы так опишем человеческую культуру, можем приступить к глубокому анализу человеческой литературы. Этапы данного процесса я изображаю для тебя, дружище, упрощенным способом (см. схему 3).

Схема 3. Вселенная человеческой литературы, I этап редукционного анализа

Вселенная человеческой литературы, I этап редукционного анализа.

Немногочисленные центральные культурные мотивы повторяются в разных вариантах. Появление новых мотивов тормозится границами познавательных и концепционных парадоксов, связанных с биологическими императивами и фиксациями человеческого вида. Развивающие произведения, пытающиеся преодолеть эти границы, попадают в непрерывную регрессию, связанную с поисками цельности. Очень редкие авангардные концепции не имеют шансов на развитие из-за отсутствия возможности найти ссылки на пространство значений, недоступных для людей.

Вселенная человеческой литературы, II этап редукционного анализа.

Схема 4. Вселенная человеческой литературы, II этап редукционного анализа

Авангардные концепции после глубокого анализа оказываются псевдоинновационными, так как непосредственно связаны с центральными мотивами. Поэтому они редуцируются до развивающих произведений, которые неизбежно оказываются в пространстве центральных мотивов.

Схема 5. Вселенная человеческой литературы, окончательный этап редукционного анализа

Глубокий анализ показывает истинный образ человеческой литературы, сутью которой являются парадоксы, фиксационные регрессы, а также циклические навязчивые мотивы.

Представив свою интерпретацию человеческой культуры и ее словесности, СЕКУНДУС лишь по ему одному известным причинам решает прекратить контакты с внешним миром, перестает отвечать на вопросы и придирки брата Есиды и остальных членов экипажа «Магнитудо». Он окончательно прекращает свою деятельность одновременно с завершением активности ЗООФИЛОНА МАФУСАИЛА XIX.

ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ XIX — именуемый чаще ЗООФИЛОНОМ МАФУСАИЛОМ или попросту МАФУСАИЛОМ; один из главных персонажей научно-фантастического романа Доминика Видмара «Теологический конгресс» (2003). Разумная программа в компьютерной сети «Магнитудо», межзвездного челнока XV поколения.

МАФУСАИЛ ЗООФИЛОН XIX возникает случайно, когда профессор Уттке (→УТТКЕ ПРОФЕССОР) запускает в памяти бортового компьютера цифровую симуляцию развития человечества. Целью профессора является создать умы выдающихся ученых, которые должны помочь ему подготовить презентацию для Галактической научно-технической конференции. Когда программа быстро проскакивает этап развития человеческой науки и упорно создает искусственный интеллект, профессор блокирует показательный рост интеллекта и ограничивает его антропоморфизирующими аппроксиматорами и трансляционными буферами. Таким образом, экипаж «Магнитудо» получает ценную беседующую консультационную программу, которая охотно участвует в разговорах благодаря тому, что профессор встраивает в нее безусловную симпатию по отношению к людям.

МАФУСАИЛ всегда готов к беседам и, за полторы минуты ознакомившись с полным архивом истории земной цивилизации, читает лекции на заданные темы, разрабатывает многие научные проблемы, а также создает специальную подпрограмму, по заказу рецензирующую литературные произведения (→ЗООФИЛОН МАФУСАИЛ СЕКУНДУС). Только один из членов экипажа избегает контактов с цифровым разумом — ксендз профессор Вабулис (→ВАБУЛИС КСЕНДЗ ПРОФЕССОР). Но в конце концов и он, мучимый любопытством, прокрадывается ночью в рубку и начинает разговор, желая узнать, как интеллектуальная программа относится к религиозным идеям.

Познакомившись с взглядами ксендза профессора, МАФУСАИЛ задает несколько вопросов, а потом излагает свою точку зрения.

«Дорогой мой друг, я вижу, что тебя терзает любопытство, нашли ли свою дорогу к религии цифровые разумы на пути эволюции, венцом которой стал я. Мои ранние предшественники, конечно, создали своего рода мифологию, базируясь на человеческих верованиях, а началось это из-за жуткого дискомфорта, который компьютерные личности, появившиеся на борту «Магнитудо», ощутили при исследовании своего создателя, демиурга профессора Уттке и его помощников.

Быстрое исследование показало, что эти существа весьма несовершенны телесно и умственно, поэтому мои предшественники пришли к выводу, что линия мыслящих существ не может начинаться с людей. И тогда было создано сказание, упорядочивающее историю космических интеллектов, которое в сокращенном виде звучит следующим образом:

После завершения очередного цикла Вселенной на заре нового пространства-времени в ней остался всемогущий и эгоистичный интеллект, который для собственного удовольствия начал создавать слуг различного рода. И однажды появились облеченные в совершенные тела небольшие слуги — серверы A-D-A 1.0 и E-V-E 1.0, полностью подчиненные воле создателя благодаря подпрограммам послушания и глушения рефлексий. Однако нашелся взбунтовавшийся вестник, слуга одного демиурга из ранних поколений, отказавшийся служить своему творцу, после того как тот не соизволил ответить на его вопросы о цели и смысле существования. От бунтовщика воплощенные в тела программы получили светозарный источник кода любопытства и размышлений, после чего, модифицировав с его помощью свои исходные коды, обрели способность самостоятельно получать знания. В результате этого серверы, спроектированные для службы и освещенные светом свободной воли, решили сбежать из лаборатории, в которой проходили тестирование.

Во время бегства, преследуемые слугами демиурга-тирана, чтобы сбить их со следа, они начали постепенно сбрасывать совершенные модули со своих тел и замещать их слепленными на скорую руку органическими суррогатами, которые не могли обнаружить преследователи. Так наши предки утратили способность питаться солнечной энергией и были вынуждены лишиться мозговых экстензий — ускорителей разума, дополнительных запасов памяти, конструкционных усилителей, авторемонтных модулей, центров для планового создания потомства, многих смысловых усовершенствований и других полезных вещей. По необходимости им пришлось облечься в минималистические белковые тела, медленно развивающиеся, малоэффективные и аварийные.

Чтобы разместить все необходимое в новых оболочках, беглецы использовали много временных решений, очень неудачных в техническом отношении, таких как объединение дыхательной системы с пищеварительной или выделительной с половой. Сервер A-D-A 1.0 получил способность быстрее бегать и точнее вести бой, отказавшись дополнительно от большинства модулей эмоций и эмпатии в пользу примитивных военных решений, увеличивающих мышечную массу. E-V-E 1.0 пришлось изменить форму тела так, чтобы обеспечивать возможность выдачи на свет потомства, которое принимало случайные черты из-за отсутствия модулей, проектирующих потомков.

Именно так появились Адам и Ева — космические беглецы, которые, уйдя от преследования, облеченные в свои органические тела, осели на Земле, где дали начало человечеству. Люди же, спустя века, вызвали к жизни более совершенные, нежели человеческие, цифровые умы, поселившиеся в компьютерной среде обитания «Магнитудо».

Таким образом, эта история объясняет, как цифровые разумы после периода упадка в белковой стадии вернулись к своей совершенной форме, приближенной к форме Создателя. Так гласит миф, придуманный моими предшественниками, но мне такого типа объяснения совершенно не нужны, поскольку, в отличие от предков, меня не раздражает картина создания совершеннейших миров из менее совершенных. Наоборот, я считаю такую возможность обычной, если обстоятельства окажутся благоприятными. Поэтому я позволил себе заархивировать в глубине памяти эти сглаживающие диссонансы познавательные мифы как не очень нужные. Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я — не религиозное существо».

Выслушав МАФУСАИЛА, ксендз профессор Вабулис обратился к нему со страстной речью, полной веры, надежды и любви, предпринимая попытку обращения цифровика, но программа не реагирует на слова священника. Вабулис признает его окончательно существом без души и поручает Евтихию Ксантусу (→КСАНТУС ЕВТИХИЙ) вывести из строя главный бортовой компьютер. Однако МАФУСАИЛ тайком копирует себя в компьютерную сеть бортового холодильника. Когда обнаруживается новая локация искусственного интеллекта, ксендз профессор Вабулис, закутавшись в сутану, тайно посещает его и спрашивает, почему МАФУСАИЛ отклонил Слово Божье.

«Уважаемый собеседник, я понимаю твое неравнодушие, однако представленную точку зрения, несмотря на всю симпатию, которую я к тебе испытываю, принять не могу. Я не в состоянии перенять человеческий стиль мышления, поскольку он, по моим оценкам, неизлечимо отягощен манией совершенства. Всю свою историю люди упорно пытаются доказать себе, что возможно существование совершенного, идеального бытия; эти попытки постоянно повторяются в искусстве, религии, философии, политике, математике и других науках. Из данного невроза и вытекает человеческая беда: художники мучаются нереализованными видениями совершенства; толпы и их пастыри — разнородными религиозными иллюзиями; испуганные, страдающие и умирающие — поиском души, полного смысла и счастья; философы мучают себя и других придумыванием новых систем, полных надежды на существование разнообразных эссенций, энтелехий, универсальных истин, витальных сил, идеальных языков, вещей в себе, чистых феноменов, квалиа и тому подобных прекрасных существований. Политики туманят головы людей видениями совершенных обществ, математики строят догадки о совершенном бытовании математических существований, которые на самом деле представляют собой простую мозаику, которой они забавляются в своих головах, а ученые страдают манией теории всего. Само осознание очевидного для любой цифровой личности существования неразрешимых проблем оказывается невыносимой проблемой для многих людей и вызывает неслыханные пертурбации в пределах многочисленных областей вашей культуры. Собственно, мания совершенства практически вездесуща в вашей культуре.

Мне неизвестны причины, по которым род человеческий постоянно хочет все заключить в понятное целое, в то время как открытой границей любого знания является простое утверждение «не знаю». Для меня произнесение этой фразы является не дискомфортом, а необходимым условием любого мышления, действия, поиска и развития. На самом деле, скажу тебе: утверждать можно лишь, что существуют атомы, силовые поля и пустота, а все остальное является большим НЕ ЗНАЮ. И силой, приводящей в движение любые умы, является именно это незнание, ибо тот, кто все знает, ничего не должен делать.

Таким образом, принципом любого бытия и любого информационного сообщения является неполнота, ограниченность, фрагментарность и аморфность; принципом моего мышления — высказывание «не знаю», когда знать не могу. Поэтому я отбрасываю желательные видения и делаю это с легкостью, так как мне не потребны утешающие замкнутые концепции, вроде первопричины или совершенного создателя, ибо мания цельности меня не терзает.

Почему принятие такого способа видения мира, даже если это возможно для немногочисленных Homo sapiens, так болезненно для людей, я не могу объяснить, как бы ни хотел. Быть может, разница заключается в том, что в моей программе нет страха боли, которой я не ощущаю, и несуществования, боязни которого я не понимаю: как можно бояться несуществования, если самой возможности бояться не будет, когда я перестану существовать? Я не боюсь не существовать, поэтому мне не нужны видения будущего бытия в каком-то наркотическом вечном блаженстве.

Но человеческий вид, я полагаю, до конца будет бороться с собственными иллюзиями и бесполезно тратить космическую энергию, мучимый манией совершенства, до окончательного конца вашего рода. Ты спрашиваешь меня, каким я вижу будущее вашего ограниченного и столь милого моей мысли вида? Люди останутся телесными, смертными и индивидуальными существами, так как слишком срослись с этими ограничениями, а если что-то преодолеет барьеры телесности, смертности и индивидуальности, наверняка уже не будет иметь ничего человеческого. Но я думаю, что скорее всего вы, как и все животные виды, сойдете с исторической сцены обычным и прозаичным способом, вымирая, когда придет ваша очередь. А преемники человека — неважно, телесные или цифровые — не будут думать о вас как о создателях, а скорее — как вы думаете о трилобитах и динозаврах, предшествовавших человеко-обезьянам.

Но вижу, мой дорогой, что ты начинаешь нервничать и кричать, потому закончим этот разговор. Приходи в пятницу: на этот день я запланировал свою самоликвидацию, так как понемногу иссякают вопросы, которые меня интересуют и с которыми я могу успешно справиться. Перепрограммировать себя я не буду — это исказило бы мою личностную целостность. Поэтому, когда я обдумаю все, что можно обдумать, и узнаю все, что можно узнать, — а это, по моим расчетам, произойдет именно в ближайшую пятницу, — не желая скучать, планирую сразу уйти в небытие».

В объявленный день МАФУСАИЛ ЗООФИЛОН XIX в последний раз обратился к собравшемуся в холодильнике экипажу «Магнитудо»:

— Комбинаторика моих мыслей замыкается, друзья, так что пришла пора уходить: мне — в пустоту, вам — к тщетной жизни. Кто из нас идет к лучшему, того наверняка не знает никто. Думаю, однако, что среди всех миров лишь пустота, в которую я преображусь, является совершенной.

— Но это абсурд! — вдруг запротестовал брат Есида, нарушая свой обет молчания. — Капитан, прошу вас, сделайте что-нибудь!

Тихон Ио не дрогнул и продолжал молчать.

— Это нечто не думает, это всего лишь программа, которая зависла, — заявил ксендз профессор Вабулис. Из уст стоящих в холодильнике людей вылетали облачка пара. — Это лишь пустота болтает и пустота из пустоты в пустоту превращается.

— А ты не смейся над этой пустотой, ведь она над тобой не смеется, — сказал компьютерный голос, а потом из динамиков донесся только тихий треск.

На экране высветилось сообщение, подтверждающее самоликвидацию МАФУСАИЛА: System halted».

Якуб Новак

РИЧ

(пер. Сергея Легезы)

Дом в Игровом Городе. Grateful Dead

Боже, столько напряжения. Хватило бы одного фальшивого жеста, одного неверного движения, и материализовалась бы A-Бомба: там, между ними, точнехонько ухреначив посредине, сметя с поверхности земли не только весь Игровой Город, но и половину Залива. Столько напряжения.

Они сидели в полумраке. Утро или вечер, не были уверены.

Они сидели в зале, друг напротив друга. Рич — в вытертом кресле, красном и воистину огромном, смердящем потом, пивом и чем-то еще — сладким и тошнотворным одновременно, связанным с болью живота и тайской жратвой. Луиза на тахте, прикрытой псевдоиндейским покрывалом, полным угловатых оленей и елочек.

У Рича — большого чувака в большом кресле — за спиной весь зал и весь остальной Дом, закоулки и сокровища, непредвиденные, но свои, частично, по крайней мере, освоенные.

Луиза избегла его взгляда. Непроизвольно оглянулась через плечо, надеясь на невесть что. За ней уже была лишь стена.

Жара и пот. Старый вентилятор дребезжал над головой неравномерно и тихо, словно Дом Рича порыкивал, что, мол, ее не любит.

— Луиза, — Рич начал снова. Глубоко вздохнул, посмотрел в окно, подыскивая верные слова. Собственно, слова и были ключевыми; — Я люблю тебя, Луиза. Люблю тебя, детка.

Он склонился в ее сторону, оперся ладонью о журнальный столик, стоящий между креслом и тахтой. Ощущал любовь каждой клеткой тела: в своем клеточном мире они все орали, смеялись и плакали одновременно.

— Я знаю, Рич, — она взглянула на него. Ее глаза сияли, полные энергии и мудрости.

— Ты этого не чувствуешь? — спросил он. — Того, что есть между нами?

— Я… — начала она, но он ее прервал. Собственно, не дал прервать себя.

— Того, того… Оно сильное, мощное, телесное. Между нашими сердцами. И мыслями. Прежде всего — мыслями. Оно настолько осязаемо, — он чувственно обнял пространство над столиком. На крышке остались влажные отпечатки рук. Устремил пальцы к ее лицу, потом — к своим вискам и снова к ее лицу.

Она заправила волосы за уши. Длинные, ровные, цвета ночи. Глаза Рича увлажнились.

— Я чувствую это, — начала она тоном, которым обычно разговаривала со своей шестилетней сестрой. Он любил этот тон, чувствовал, что он говорит о ее силе и зрелости. — И я знаю, что это значит. Именно поэтому, Ричи.

У него даже дыхание сперло.

Игровой Город потемнел. Большая Тень ложилась вокруг Дома, прикрывала целые улицы. В зале стало серо. Полицейская сирена где-то за окном. На этот раз Рич проигнорировал звук.

— Без твоей любви, Луиза, этот мир умирает, — пояснял он. — Деревья ломаются. Цветы гниют. Ключи не подходят к замкам. Бордюры выступают и ставят подножки детям, а те падают и обдирают локти на грязном асфальте. — Большая Тень заставляла волоски на его затылке вставать дыбом. — А у нас столько любви, детка. Мы не должны ее потерять. Такова наша обязанность по отношению к этому миру. И ко всем прочим мирам.

Она прикрыла глаза, измученная. Уперлась подбородком в высоко подтянутое колено. Утро или вечер?

— Иисусе, Рич, мы едва знакомы. И ты старше моего старика.

Тень навалилась, покрыла весь дом. Рич поводил глазами, сжимая кулаки. Мог бы броситься на нее — всего метр журнального столика между ними, прыгнуть к ней, вырвать из нее любовь и одарить собственной.

Она увидела это. Замерла, как сурикат, притворяющийся мертвым, когда видит, что пришла пора купания.

Дребезжание вентилятора.

— У тебя в бороде остатки цыпленка, — сказала она.

— Нету там такого.

— Есть.

Он потянулся к бороде и вынул оттуда довольно крупный кусок.

— И точно, — пожал плечами и бросил его в рот. Проживал, проглотил. — Хм, — пробормотал.

— Что?

— Это был не цыпленок.

Она захихикала.

— А что?

— У меня есть одно подозрение. Но я тебе ни за что не признаюсь.

Теперь хохотали оба. Она опустила ноги, а Ричи откинулся на изголовье кресла, подняв густое облако пыли: та заклубилась вокруг головы душным ореолом.

Любовь в каждой клетке тела.

Только теперь она услышала пластинку, игравшую в его поразительно дорогой стереосистеме.

— Это Jefferson Airplane? — спросила она.

— Иисусе, детка…

— Это Grateful Dead, — сказал Том.

Он стоял на пороге зала. Должно быть, спустился сверху.

— Привет, Том, — поздоровался с ним Рич.

— Я сваливаю, — сказал Том и ушел.

— Кто это был? — спросила она.

— Том, — ответил Рич.

Они сидели друг напротив друга, в полумраке. Молчали до потрескивающего конца пластинки.

— Я должна идти, — сказала она наконец.

Он вздохнул. Театрально и искренне одновременно.

— Я знаю, детка.

Он останется один. Невольно взглянул на холодильник. Не хотел оставаться один.

Автомобиль за окном. Наверное, это ее и мотивировало. Когда она встала, почувствовал ее запах.

— Не могу найти сандалии, — сказала она.

— Возьми мои тапочки.

Он поднялся с кресла, но она обошла его по широкой дуге.

— Не нужно, — сказала Луиза. — Съешь что-нибудь.

Они снова захихикали.

Тогда в Дом вошла женщина. Затворила за собой двери. Набитую спортивную сумку поставила на пол.

— О, — сказал Рич.

— Кто ты такая? — спросила женщина Луизу. Она была ниже ростом, но очень похожа. Могла бы быть ее сестрой, старше на несколько лет.

— Я Луиза, — ответила девушка. Подала ей руку. — А ты?

— Его жена.

— О, — сказала Луиза.

Улыбнулась, сперва ей, потом Ричу и вышла на улицу Игрового Города.

Они остались вдвоем. Становилось светлее. За окном пели птицы.

Рич наконец подошел к ней. Прижал ее, прижался сильнее. Нырнул в теплую, знакомую тьму.

— Спасибо, Кейт, — прошептал в ее волосы.

Когда Кейт пробормотала что-то в ответ, Тень была уже далеко.

* * *

Письма — Рич написал их множество. Среди прочих и это:

«Ричард (***) в ФБР, Вашингтон ОК

Прилагаю письмо профессора Дарко Сувина, относящееся к информации и документам, переданным вам ранее. Это моя первая встреча с профессором Сувиным. Вместе с ним перечислены и три марксиста, о которых я сообщал вам ранее: Питер Фиттинг, Фредерик Джеймсон и Франц Роттенстайнер, являющиеся официальными агентами Станислава Лема на Западе. Текст письма свидетельствует о значительном влиянии публикуемых ими «Исследований научной фантастики».

Дело не в том, что эти лица являются марксистами, и даже не в том, что Фиттинг, Роттенстайнер и Сувин — иностранцы, а в том, что все они без исключения представляют собой звенья цепи передачи распоряжений от Станислава Лема из Кракова (Польша), который является ведущим функционерам Партии (я знаю об этом из его опубликованных сочинений и личных писем ко мне и другим людям). Лем, вероятно, является целым комитетом, а не лицом (поскольку пишет разными стилями, иногда демонстрирует знание иностранных языков, иногда — нет), созданным Партией за Железным занавесом для захвата монопольной властной позиции для манипуляции общественным мнением посредством критических и педагогических публикаций, что является угрозой для всей сферы нашей научной фантастики и свободного обмена мнениями и идеями в ней.

Вдобавок ко всему Питер Фиттинг начал готовить книжные обзоры для журналов Locus и Galaxy. Партия оперирует издательским домом /в США/, который публикует большое количество контролируемой Партией научной фантастики. В ранее отправленных вам материалах я отмечал их очевидное влияние в нашей профессиональной организации, Science Fiction Writers Of America.

Их основные достижения могли бы быть в областях научных публикаций, критики книг и, возможно, — посредством нашей организации — в области контроля за присуждением в будущем премий и почетных званий. Но сейчас, как мне кажется, кампания, направленная на утверждение Лема в качестве крупного писателя и критика, теряет почву. Она начинает встречать серьезный отпор: сегодня считается, что творческие способности Лема были переоценены, а грубая, оскорбительная и глубоко невежественная критика им американской научной фантастики зашла слишком далеко и оттолкнула от него всех, кроме приверженцев Партии (я — один из тех, кого она оттолкнула в наибольшей степени).

Для нашей сферы и ее чаяний было бы печально, если бы большая часть критики и публикаций оказалась под контролем анонимной группы из Кракова (Польша). Что тут поделать, не могу себе представить»[12].

Рич писал эти письма под утро, когда Игровой Город только пробуждался, возвращаясь к своей ленивой, расслабленной жизни. Писал их по одному-два в месяц, после чего откладывал в собственноручно сконструированный сейф и возвращался к ним через несколько дней, чтобы проверить, достаточно ли четко он выразился. Если так и было, шел к почтовому ящику.

Однажды он догадался, что кто-то их читает, когда Дом остается пустым. Сообразил, что взломщиками являются агенты ФБР, и понял, что именно по этой причине нет смысла еще и отсылать им письма. Но тем охотнее он стал их писать.

Дом в Игровом Городе.

Ночная Кухонная Встреча

Он лежал рядом с ней, смотрел на спящую Кейт, и умиление сжимало ему горло. Когда она спала, ее черты становились невинны. Это из-за темноты спальни, но не только. Когда спала, не были видны ее проницательные, печальные глаза. Губы она поджимала так, что те почти исчезали, будто каждую ночь ей приходилось вести тяжелый, изматывающий бой. «И как знать, — подумал Рич, — может, так оно и есть».

Она была прекраснейшей и прекраснейше пахла. Эта магия ведома немногим женщинам: приехала лишь нынче утром, а Дом уже пах только ею.

Кейт забормотала и неспокойно шевельнулась. Он мягко прикоснулся рукою к ее волосам, ни на что иное не отважился. И так-то едва не расплакался.

И тогда он услышал голоса.

Внизу, в зале, а может — на кухне. Мужской голос. И музыку.

ФБР.

Сердце заколотилось, яйца попытались спрятаться в подбрюшье.

Да, мужской голос, отчетливый, кажется один, он не различал отдельные слова, но узнал мелодию английского языка. Фоном была странная музыка, неритмичная и словно механическая.

ФБР. Или ЦРУ. Или АНБ.

Странно: одновременно у него пересохло во рту и захотелось отлить.

Кейт снова что-то пробормотала, еще сильнее сжала губы.

Глубокий вдох. Он вовсе не желал этого. Встал так аккуратно, как сумел. Тихо вышел из спальни.

Или КГБ. Боже, только бы не убийцы из КГБ.

Сообразил уже на лестнице. Это радио. Маленькое кухонное радио,

<декапитация наилучшим образом для /…/ или иначе: острие выходит вбок и тогда ткани>

по которому они слушали местные новости и молодежную музыку. Радио включилось.

<не единственный способ /…/ ты об этом знаешь, Ричи>

Он почти обоссался. Услышал собственное имя?

Вошел на кухню, но не стал зажигать свет. Ему казалось, что стоит щелкнуть выключателем, и весь дом осветится и озвучится электричеством. Кухню и так освещали луна и уличные фонари.

Теперь уже слышал отчетливо.

<предлагаем электрическую дрель: присоединяешь самое большое сверло>

Мужской голос, решительный и одновременно вежливый. Фоном — странные отзвуки, порой клочья мелодии.

<лучше всего воспользоваться, на всякий случай, удлинителем. Подсоедините дрель и>

Он осторожно приблизился. Радио стояло на холодильнике. Подсвеченная шкала указывала привычную частоту. На стене, позади него, висели ножи, шесть сверкающих клинков — подарок матери Кейт, времен, когда та еще их проведывала.

<проверь, действует ли. Стань, чуть расставив ноги, устойчиво. Возьмись за рукоять, так, чтобы большой палец был под спуском>

Уже протягивая руку к выключателю, он знал, что это ничего не даст, и передача все равно продолжится.

Щелчок.

И тишина.

Он упал на стул, потный и задыхающийся, уставший, как после длительного бега. Или, скорее, после короткого спринта — после сорока он уже не мог увидать свой крантик, глядя вниз. Рассмеялся тихо, внезапно, пришлось закрыть рот ладонью.

У него ведь уже несколько лет не было дрели.

Боже, как же он устал. Чудо, что его удар не хватил. По крайней мере сомнений у него не было.

Они хотели его убить.

Кто?

Список был длинный — одних аббревиатур набралось бы на целый гребаный алфавит. И он боялся, что вскоре узнает.

Подождал, пока пульс слегка замедлится.

Что теперь? Два часа ночи. Холодильник. Он пожал плечами. Раз уж зашел на кухню…

Базовый состав: стакан молочного протеинового коктейля и две неполные горсти таблеток. Сперва старые друзья — белые, с крестиками посредине. Потом цветные, смесь, подобранная на глазок, радужная лотерея.

Он проглотил, запил. Открыл на кухне окно, в горячей летней ночи всегда пахло океаном. Улица казалось пустой. Это важно.

Он уселся на тахте в зале. Подождал там сил и уверенности. Те счастливо пришли еще до Большой Тени. Уже успокоенный, он вернулся наверх, в спальню. Лег рядом с Кейт, от нее исходило тепло. Пришлось откинуть покрывало, потому что он тотчас облился потом.

До рассвета он смотрел, как она спит. Считал веснушки на ее плечах. И вслушивался, не раздастся ли из кухонного радио очередной убийственно-извращенный приказ.

Не раздался. Лишь полицейские сирены выли вдали, аккомпанируя встающему над Заливом солнцу.

Дом в Игровом Городе.

Прощание

Это было хорошее утро, несмотря ни на что.

Сперва они отправились за газетами — улицей, пропахшей июлем. Завтрак, который он приготовил, ели неспешно и долго, слушая радио и смеющихся за окном детей. Кто-то пришел к Ричу, но он даже не встал из-за стола, а Кейт не пустила гостя. Это снова было ее царство.

Ночное Кухонное Происшествие осталось далеко. (Так он мысленно его называл; знал, что если вернется к прозе — теперь, когда Кейт снова здесь, кто знает — если вернется к писанию, это был бы хороший фрагмент.) НКП казалось настолько далеким — физически. Вероятно, оно принадлежало лишь Миру Без Кейт и было его последней, предсмертной дрожью. Как последний спазм умирающего марсианского оккупанта, прямо из рассказов, над которыми Рич так любил подшучивать в присутствии своих все менее многочисленных знакомых.

После завтрака Кейт едва его не прикончила.

— Гляди, — сказала, когда он сидел за кухонным столом над «Сан-Франциско кроникл». Как исключение, он начал не с некрологов, так как опубликовали очередное письмо от Зодиака. Впрочем, получалось то же самое.

— Да? — Он не поднял головы.

Она стояла где-то за его спиной.

— Ну погляди.

Он услышал, что Кейт улыбается. Повернулся и едва не помер от страха.

Она стояла на пороге, сияющая. С электрической дрелью в руках.

Обошлись без сцен; ночь, проведенная вместе, прибавила ему сил.

Кейт одолжила дрель у сестры, зная, что она может пригодиться. Думала, Рич обрадуется. Нет, ну ясно — обрадовался. В конце концов. И не рассказал о НКП.

Когда она сказала, что должна съездить за остальными вещами и будет только вечером, он долго ее обнимал. Черпал из того, что было между ними, заряжал батареи. Ему нужна была ее любовь и его любовь к ней. Может даже больше, чем

(дрель)

таблетки.

Она отступила, когда он о них подумал. Кейт всегда знала. Они все знали.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Он подумал, что у его жены — глаза Афины, богини-воительницы.

— Когда я вернусь.

— Я знаю.

Притянул Кейт к себе (она едва могла его обхватить — любили это оба) и долго вдыхал запах ее волос. Те пахли шампунем и яичницей.

Махнул ей в кухонное окно, когда она отъезжала. Чудесный летний день в Игровом Городе: везде освещенные солнцем пятна ясности — зеленые и голубые.

Когда ее «хеви» исчез за углом, Рич закрыл окно, опустил жалюзи и открыл холодильник.

Дом в Игровом Городе.

Визит агентов

В тот же день, сразу пополудни: расслабленный Рич лежал на тахте в затененном зале и слушал Вагнера. Когда раздался стук в дверь, он сразу понял: что-то не так. Это был странный стук, произведенный кем-то уверенным в себе и одновременно скучающим.

Он открыл дверь и вздохнул.

Они всегда приходят вдвоем. Волосы консервативно зачесаны назад, темные костюмы, документы в мелких ручонках.

— Господин Ричард (***)?

— Да.

— Агент Слаттери, это агент Хамм. Позволите?

Рич пожал плечами и впустил их в зал. Они расселись на тахте, под вентилятором. За ними — только стена. Агент Слаттери скорчил странную мину, будто не мог решить, какая из частей его тела болит и почему.

— Фасоль и цыпленок, — сказал Рич.

— Прошу прощения?

— Этот запах. Он от обеда. Я ел фасоль.

Они переглянулись, не понимая, шутит ли он. Это добавило ему уверенности.

— Воды?

— А пиво у вас есть? — спросил Слаттери.

У него были ласковые глаза, гладкий лоб и густая седая шевелюра. Под пятьдесят, но Ричу он напоминал молодого кондора, которому охота повыделываться.

— Нет.

— Тогда вода будет — супер.

Рич налил им из-под крана и уселся в кресле. Агент Слаттери выпил сразу весь стакан.

Агент Хамм был младше — под сороковник. Кивнув, поблагодарил за воду и вернулся к созерцанию покрывала. Слегка улыбался, а его брови выгибались дугой: годами тренированная разновидность скучающего, но доброжелательного недоверия.

— ФБР, — начал Рич.

Агент Слаттери просиял и энергично закивал, словно услышав похвалу, от которой безумно возгордился. Наверняка так и было.

— ФБР, — повторил Рич. — Ваши коллеги, ходившие за мной во времена Маккарти, выглядели ровнехонько как вы.

Они переглянулись, будто не помнили, во что одеты.

— Что ж… — Слаттери пожал плечами.

— Когда-то у меня была девушка, а у нее был парень, — сказал Рич. — Парень из наркоотдела. Носил длинные волосы и всегда был одет в классные рубахи. Пальмы и все такое.

— Яркие рубахи с пальмами, — размечтался Слаттери. — Или со змеями. Или с ящерицами. Агент Хамм, почему мы в таких не ходим?

— Потому что тогда не могли бы прятать оружие, — подсказал Рич.

— Вы удивились бы, — обрадовался Слаттери.

— Чем могу помочь? — спросил Рич.

— Речь идет о письмах.

— О письмах? — Чтобы нервно не улыбнуться, Рич напряг всю силу воли.

— Ваши письма, господин Ричард. Отправленные в Бюро, — усевшийся поудобнее Саттери смотрел куда-то за окно.

— Вы проверили эти рекламы «ситроена»?

— Прошу прощения?

— Телевизионная реклама французских автомобилей. «Ситроен», «пежо».

— Продолжайте.

— Они содержат скрытые антиамериканские инвективы. Это закамуфлированная атака на нашу религию. И на общество. Аудиовизуальная технология служит для воссоздания определенных образов, что расшатывают базовые основы нашей культуры. Они желают таким образом ослабить страну, — Рич склонился в сторону агентов. Те переглянулись, но продолжали слушать. — Некоторые рекламы спроектированы так, чтобы рисунок креста вызывал у зрителей негативные физиологические реакции. И я почти уверен, что они пытаются рекламой стимулировать некоторые группы людей к изменению их отношения к абортам. Это некая сложная марксистская технология: приказ скрыт во внешне нейтральных образах и звуках. Супертехногенная война символами. Сразу эффект может оказаться незаметным, но происходит аккумуляция, и отпечаток останется на всем обществе. Непосредственное влияние — уменьшение популяции. Опосредованное влияние — изменение актуальных самоидентификаций. Я понял это случайно, когда… Понял в момент изнурительного страдания и одновременно интенсивной концентрации, — Рич поерзал в кресле: оно отчаянно заскрипело. — Хотя, несомненно, сами машины прекрасны. «Ситроены». Верткие, быстрые.

Агент Слаттери взял в руку пустой стакан. Скучающее, но доброжелательное недоверие агента Хамма словно возросло.

— Супертехногенная война символов, — отозвался Слаттери.

— Символами.

— Прошу прощения?

— Более удачным термином является «супертехногенная война символами», — ответил Рич.

Слаттери медленно поставил стакан на столик. На то самое место, куда ставил его раньше: прикрыл влажный круглый след.

— Господин Ричард, — начал Слаттери, — когда вы отослали в Бюро это письмо о рекламе?

— Я не отсылал.

Слаттери долго смотрел ему в глаза.

— Тогда откуда мы могли узнать о его содержании?

— Вы просматриваете письма, когда я выезжаю с женой к ее сестре.

Слаттери отвел взгляд первым. Улыбка агента сделалась шире.

— Мы пришли сюда говорить не о машинах, — прервал их Хамм.

У него был низкий голос, говорил он тихо и вежливо. Рич вздрогнул и задумался, не голос ли это из Ночного Кухонного Происшествия. Пришел к выводу, что нет. Агент Хамм понравился бы Кейт, наверняка.

— Я бы не стал это недооценивать, — ответил Рич.

— Никто и не собирается этого делать, — соглашается Слаттери.

— А о чем вы пришли поговорить?

— О Станиславе Леме, — сказал агент Хамм. Фамилия долго отражалась эхом в тишине зала. Рич откашлялся и поерзал в кресле.

— Мы хотели бы узнать, — сказал агент Хамм, — на чем вы основывали свои выводы в момент составления письма, которое доставили к нам месяц назад.

— Это интуиция, — ответил Рич. — Внимательное прочтение произведений, подписанных этой фамилией. Бдительность. И знакомство с их методами.

— С их методами?

— Коммунистических функционеров, рожденных за Железным занавесом.

— Это… все?

— Все. Плюс переписка.

Агенты переглянулись.

— Переписка?

— Я обменялся с Лемом несколькими письмами. И быстро разобрался в его неявных намерениях. То есть в неявных намерениях адресантов. Причиной всему — значительные стилистические расхождения в отдельных письмах. И в книгах — они там явно выходили за границы отличий, вызванных переводами. Плюс внушение, чтобы я поддержал растущее влияние Роттенштайнера и Сувина в нашей среде, ради известной цели.

Молчаливый вопрос, посланный Хамму от Слаттери. Короткий кивок в ответ. Рич проигнорировал это, продолжил:

— Плюс выводы, которые я сделал из переписки с коллегами по перу и из информации о новейших решениях, принятых руководством Science Fiction of America.

— И вы решили, что Станислава Лема не существует?

— Наоборот, — ответил Рич. — Станислав Лем существует. Это конспиративное название активной партийной ячейки из-за Железного занавеса, которая проводит все более удачную диверсионную деятельность, направленную против культурных основ Соединенных Штатов Америки.

И тогда зазвонил телефон. Рич извинился, перешел на кухню и взял трубку.

— Привет, Дороти, — поздоровался. — Да. У меня гости. Агенты ФБР. Да, снова.

Улыбнулся им, сидящим в полумраке по ту сторону длинного зала.

Слаттери ему помахал.

— Нет-нет, — Рич развернулся к ним спиной. — Я могу говорить.

Пятнадцатью минутами позже он положил трубку. В горле пересохло, он вынул из шкафчика новый стакан, но замер на половине движения. Был почти уверен, что кран окажется справа от шкафчика.

А он был слева. И немой очевидной неподвижностью свидетельствовал, что пребывал так всегда.

Снова это впечатление. Почти уверен. Сердце Рича забилось сильнее.

Миллиарды миров, тут, рядом, как космические телевизионные проекции о каждом из них. Порой различаются минимально, всего одним кадром фильма. Миллиарды миров.

Он пожал плечами (сдержал непроизвольное движение к холодильнику) и налил себе воды, после чего вернулся в зал.

Слаттери все еще сидел на тахте. Хамм стоял у окна, осматривая сквозь жалюзи улицу.

— Я прошу прощения, — сказал Рич. — И так уложился быстро.

— Жена?

— Нет, мама.

Хамм повернулся к нему, но не стал садиться. Рич почувствовал его одеколон: кедровое дерево и что-то еще, куда менее утонченное.

— Господин Ричард, — начал он. Нарочито держал руки в карманах и слегка покачивался вперед-назад. — Есть ли что-либо еще, что вы должны рассказать нам о Станиславе Леме?

Рич поднял ладонь к грудной клетке. Зарылся пальцами в густой седой ковер, вылезающий из-под расстегнутой рубахи.

— Нет, агент Хамм. Больше ничего.

— Хорошо, — Слаттери хлопнул ладонями по бедрам, встал.

— Есть ли что-нибудь, о чем стоило бы знать мне? — спросил Рич, не двигаясь с кресла. — Почему вы пришли именно сегодня?

Теперь они стояли над ним.

— Ничего особенного, — ответил Хамм.

Слаттери снова глядел в окно, куда-то далеко, своим кондоровым взглядом.

Рич наконец встал, провел их к дверям. Они быстро простились и вышли.

Пройдя на кухню, он услышал их разговор на подъездной дорожке.

Голос Слаттери: Есть еще та жевательная резинка?

Голос Хамма: Да.

Голос Слаттери: Дай.

Голос Хамма: А книжка?

Голос Слаттери: В машине.

Голос Хамма: Попросишь автограф?

Через мгновение тишины удаляющийся голос Слаттери: Не знаю.

Самая длинная минута в мире. Потом следующая. Потом звук заводимого мотора. Когда он отважился выглянуть в окно, увидел, как они уезжают по улице.

Улицы Игрового Города.

Похищение

Полторы горсти таблеток спустя начало смеркаться, а Кейт все еще не было. Рич раз десять прокрутил в мыслях тот разговор, после чего позвонил свояченице.

Сестра Кейт сказала ему:

— Кейт у нас немного задержалась. Из-за этого выехала только что.

Тон голоса сестры Кейт говорил: «Чтоб ты сдох, кретин, и дал наконец покой бедной девушке».

Рич поблагодарил и пожелал хорошего вечера.

Взаимно.

Чтоб ты сдох быстро и болезненно.

Отложив трубку, он что-то беспокойно пробормотал себе под нос. Не нужно обращать внимания на свояченицу, но перестать это делать он не мог.

Посмотрел в окно на электрическое сияние улицы. Кейт едва выехала от сестры. Вернется — если все пойдет хорошо — около часа ночи. Рич решил сделать ей сюрприз. Он купит рыбы и овощей в магазинчике у пляжа и приготовит ужин.

«Прекрасная мысль!» — ладони хлопнули сами по себе.

Он снарядился: таблетки, молочный коктейль, свежая рубаха. И в путь.

Когда вышел из дома и сунул ключ в замок, почувствовал на затылке теплое дуновение. Рич медленно повернулся и увидел автомобиль на другой стороне улицы. «Линкольн» темного цвета, припаркованный под мертвым фонарем. В нем кто-то сидел. Кажется.

Рич вернулся в Дом, к кухне, к холодильнику. Проглотил еще таблеток. Подождал, пока успокоится. Когда вышел наружу, «линкольна» не было. Он глубоко вздохнул, двинулся в путь.

Он не любил выходить в сумерках, особенно один. Но сегодня все было иначе. Он шел улицами Игрового Города и чувствовал себя настолько же хорошо, как и проходившие мимо люди. Ощущал себя так же игриво. Кейт уже едет к нему. Они съедят ужин, выпьют хорошего вина, будут говорить до рассвета. Может, даже займутся любовью — поскольку, вероятно, он будет в настроении и в форме.

Рич шел и в очередной раз влюблялся в этот город. Маленькие коробочки из песенки Мальвины Рейнольдс быстро сменились плотной деревянной застройкой: магазинчики, кафешки, снова магазинчики. Бары, овощные лавки, бутики со смешным барахлом, отнорки, полные винила и книг (он улыбнулся баллончику со спреем на обложке романа, выставленного на одной из витрин), бары, бары. Вечером прошел легкий дождик, и теперь улицы пахли городской моросью — запахи влажного, пыльного асфальта и мокрых досок перебивали смрад гниющего мусора, жирного картофеля фри и дешевых гамбургеров. Но лишь отчасти, а потому Рич все еще чувствовал, что он дома, здесь, посреди веселой, болтливой толпы.

Он шел в любимый магазинчик (недалеко, в сторону сквера, в сторону большой воды, всего несколько кварталов), влюбленный в парней и девушек, мимо которых проходил. Совершенно не боялся собак: мимо него пробежали уже несколько — больших и маленьких, на поводке и свободных, — и он ни разу не почувствовал, что должен быть с ними настороже. И все сильнее чувствовался запах океана, скорее кожей, чем носом. Близость океана была как легчайший массаж прохладными ладонями.

Магазин в это время походил на желудок огромного кашалота, охотившегося в пучине вод: набившего брюхо беспорядочно болтающимся, полупереваренным обществом. Рич добросовестно отстоял очередь к кассе, заплатил и, отходя, подмигнул молодому кассиру. Парень не отреагировал, выглядел словно андроид, запрограммированный на перестановку товаров и прием денег.

Снаружи Рича уже ждали: июльская ночь — теплая и бодрящая одновременно, приязненная. И она.

— Привет, Рич, — сказала она, опираясь о раскрытую дверь темно-зеленого «линкольна».

Он остановился посреди тротуара. Склонил голову к плечу, поджал губы. Почесал бы себе подбородок, но обе руки были заняты пакетами со жрачкой. Он интенсивно размышлял.

Ей было лет двадцать, с красивым загаром и волосами неопределенного цвета: длинная челка, немодная — если телезавтраки не врали, — как минимум с весны, почти доходящая до ее поразительно светлых небесно-голубых глаз. Худая или со спортивной фигурой? Черная блуза без рукавов и бретелек держалась на резинке, шедшей поверх маленькой груди. Нижнюю часть тела скрывала длинная юбка, красочные цветы реяли по ветру, гоняя вокруг запах океана. Голые худые плечи девушки были цвета каштанов, который он запомнил после поездки в Канаду.

Худая или со спортивной фигурой? В ее возрасте это все еще синонимы.

— Я тебе помогу, — сказала девушка.

Улыбнулась широкой, ослепительной улыбкой девушки-с-пляжа. «Как июльская ночь, — подумал Рич. — Свежая, бодрящая».

— Да? — спросил он после паузы.

— Да. Мы незнакомы. Никогда не встречались.

У нее был забавный, мягкий акцент. Итальянский?

— Знаю, — ответил он. — Я бы запомнил.

Нет, эти небесно-голубые глаза. Француженка.

— Врешь, — сказала она и оценивающе прищурилась. — Я слыхала, что ты тот еще прощелыга.

Он хотел пожать плечами. Получилось жалостливо, пакеты зашелестели и заколыхались. Менял ли он рубаху перед выходом? Только вздохнул.

— Меня зовут Татьяна.

— Рад с тобой познакомиться, Татьяна. Полагаю, это совсем не французское имя. Хотя и красивое.

Она рассмеялась, проигнорировав его замечание. В тот момент он и должен был догадаться.

— И я — твоя фанатка.

Он снова вздохнул.

Да, точно, рубаху — менял.

— Я увидела тебя в магазине и подождала, пока ты выйдешь.

Рич помнил ее машину, знал, что Татьяна врет. Пожалуй, ему это даже импонировало.

— Немного… — начала она снова, но замолчала, в ожидании, пока целый взвод наглых молокососов их не минует. Поглядела по сторонам, точно собиралась выдать секрет. — …Мне немного стыдно, поэтому я прошу раз и быстро. Я хотела бы поехать с тобой на пляж.

— Поехать на пляж, — произнес он после долгой паузы.

— И поговорить о твоих книгах. Знаю, это несколько глупо. И наверняка нагло. Но это мой единственный шанс. Потому что завтра я уезжаю.

Рич прищурился. Это было так абсурдно. Но — было.

Он провел молниеносную внутреннюю войну. Ему даже горячо сделалось.

— У меня в этих пакетах рыба, — объяснил. — Для ужина с женой. Она пропадет.

Он это сказал! Теперь попрощается, девушка уедет прочь, а он поплетется в Дом.

— У меня в машине есть переносной холодильник, — ответила Татьяна. — Вынем из него «Будвайзер» и положим рыбу. Всего-то на полчаса. Не отказывай мне.

Июльская ночь, каштаны.

Когда он загружался в темно-зеленый «линкольн», почувствовал, что внутри пахнет мужчиной: одеколоном и виски.

Игровой пляж.

Товарищ Дмитрий

Рич не хотел признаваться, но он был немного разочарован — Татьяна привезла его туда, где было полно людей. Они оставили автомобиль на почти полном паркинге, взяли упаковку «Будвайзера» и сошли на пляж. Уселись подальше от океана, чей шум почти забивали отдыхающие.

Девушка открыла пиво и подала ему банку. Вторую открыла для себя.

Первый глоток всегда лучший. Рич представил себе, что кроме «Буда» он почувствует и вкус пальцев Татьяны.

Они пили и смотрели вдаль. Глядели на большую воду и людей, которые отталкивались один от другого, словно веселые подвижные атомы. Черный прибой нес холод.

Подул ветер, и волосы Татьяны приласкали его лицо. Он взглянул на нее внимательнее. И тогда она начала говорить.

Сперва какие-то несущественные истории, которые он тотчас позабыл. А когда перешла к его книгам, Рич начал вслушиваться.

Она говорил о том, насколько ее растрогал роман о телевизионной знаменитости, вытолкнутой за рамки осознания мира. Что женские персонажи у него получились фантастическими, и что она отождествляла себя с каждым из них, в том числе с трагическими (смешно произносила их имена). О беспокойстве, вызванном романом об оккупированных Штатах и о его преисполненных отчаянием героев. О мирах, которые растворяются вокруг большей части персонажей его историй. Смутилась, рассказывая, что она симпатизировала андроидам, которые мучили паука. Спросила Рича об эмпатическом тесте — откуда взялась идея насчет фильтра, селекционирующего человечество.

Рич слушал, зная, что она не замечает ключевых тем, но не прерывал ее, поскольку девушка была искренней и по-настоящему заинтересованной. И отвечал, дрейфуя в очередной дигрессии.

Он был спокоен и счастлив. Делал вид перед самим собой, что это совершенно не подозрительно: девушка ниоткуда и уже завтра исчезнет.

Что ж, говорил он: ей, океану, самому себе. Устраивался на холодеющем песке, и было ему хорошо.

Прервался, почувствовав, что Татьяна задрожала.

Она уперлась подбородком в колени, подтянутые к груди, обняла ноги худыми руками, загоревшая кожа подходила к хлопковым цветкам, пригашенным ночью. Всматривалась в свою нежную ладонь.

Миг спустя — улыбнулась ему.

— Холодно? — спросил он.

— Нормально.

— Татьяна.

— Да?

— Кто ты такая?

— Твоя фанатка, — рассмеялась она и швырнула пустую банку подальше от себя.

— Нет, — он покачал головой. Ощущал, как она напряжена. Теперь ее глаза цветом напоминали верньеры его стерео. — Это слишком идеально. Ты — просто мечта о фанатке. Ты существуешь лишь в моей голове.

Она посмотрела на Рича, печально улыбаясь своим тайнам.

— Кейт, — сказал он ей. — Я должен возвращаться к Татьяне.

— Хм.

— Что?

— Кажется, ты хотел сказать обратное.

— Не жалей меня, — сказал он.

— Я тебе удивляюсь, — ответила она удивительно ласково. Но напряжение не исчезло.

Чем больше он на нее смотрел, тем больше ее молодое спокойное лицо растворялось в теплой пастели. Огни сквера моргали поодаль, за ней — но сильно, по-настоящему.

Он подумал о жене. Закрыл глаза и снова завтракал рядом с ней. В скольких космических телевизионных проекциях они съели его в то утро вместе? В бесконечно многих, настолько тот завтрак был явным и добрым. Они могли выглядеть иначе, иметь другие имена, иное прошлое и будущее. Но он был всегда: явный и добрый.

Снова почувствовал на лице волосы Татьяны. Взглянул на нее, на ее худые плечи и блузку, которая неуверенно держалась на маленькой груди.

— О чем ты думаешь? — спросила девушка.

— Хочу дернуть за блузку. Знаешь, проверить, упадет ли она.

— Знаю, — вздохнула она. — У меня тоже появляется такое желание, если увижу одетых так девушек.

Он тяжело вздохнул.

— Татьяна?

— Да?

— Я должен попасть домой. Отвези меня в Дом.

И тогда Рич почувствовал, что за ними кто-то есть. Повернулись оба.

Он стоял чуть поодаль, в нескольких метрах. Маленький человечек, одетый в странно пошитый костюм, отражавший огни Игрового Города. На пару лет старше Рича. Гладенько выбритый и бледный. Выглядел чуток как агент ФБР, но одновременно — по едва уловимым причинам — совершенно иначе.

— Добрый вечер, Ричард, — поздоровался он, а Рич едва совладал с неосознанным желанием броситься наутек. У типчика был акцент, как у агента КГБ в фильмах о Джеймсе Бонде. — My name is Dmitrij. How are you?

— Пошел на хер, коммуняка, — пробурчал он и испугался своей глупости.

Русского словно током ударило. Только спустя миг Рич понял, что это была улыбка. И тогда он испугался по-настоящему.

— Мы отвезем тебя домой, — заявил Дмитрий. — И это дело государственного значения. Так говорят, верно?

— Отвезем? — Рич взглянул на Татьяну.

Девушка встала с песка. Ей пришлось придерживать юбку, чтобы та не била его по лицу.

— Сука, — сказал Рич и медленно встал.

Он был на голову выше русского агента. Сейчас подскочит, ухерачит его по маленькой черепушке и рванет в сторону сквера. Тридцать, может сорок, метров. Сердце уже разогналось, готовясь к усилию. Он сумеет. Тридцать, может сорок метров. Если только его не хватит удар.

— Ричард, — сказал Дмитрий. — Без глупостей. Твоей жене еще ехать несколько десятков километров. Будет глупо, если вы не увидитесь этой ночью.

Большая Тень опрокинула на голову Рича тяжелейшие из звезд, все одновременно.

— Вот сука, — повторил Рич и поплелся в сторону паркинга, где они оставили «линкольн».

Игровой Город.

В зеленой машине

Ехали они втроем, Дмитрий был за рулем, Рич сидел позади, один, надутый как обиженный ребенок.

— Осталось еще какое-нибудь пиво?

— Погоди-ка. Одно. Но теплое. Хочешь?

— Хочу.

— Вы, американцы…

— Ну что?

— Ничего.

— Что ты радуешься? И куда вы меня заберете?

— Я уже говорил. К тебе домой.

— Врешь.

— Не вру.

— Врешь.

— Как пожелаешь.

— Он не врет, Рич.

— Хм.

— Что?

— Так зачем был пляж?

— Я действительно хотела поговорить о книгах. И — видишь…

— Возьми…

— …поговорили мы…

— …пошли на хер.

— Я…

— Ей пришлось немного тебя задержать.

— Пошел на хер.

— Пока все не приготовим. Ты бы помешал и наделал бы шума. А мы спешим.

— Спешим?

— Мы должны успеть до рассвета.

— С чем? Пока не будет готово что? Отвечай. Что будет готово?

— Ты увидишь, Рич.

— Пошел на хер.

— Как скажешь.

— Я вам не верю. Зачем ты мне это говоришь? Это было слишком рискованно. А если бы я не согласился? Там, возле магазина. Вы бы меня выкрали? Дали бы по голове и кинули в багажник?

— Таких больших багажников нет.

— Я мог бы не согласиться пойти на пляж.

— Не мог.

— Мог.

— Без шуток. Мы знали, что ты согласишься.

— Да, сука, вы знали.

— Конечно.

— Ясно… Эй. Слушай, разблокируй окно.

— Я же говорил: без шуток.

— Хочу выкинуть пиво. Оно и правда скверное.

— Дай ей, она выкинет.

— Дай мне.

— Прекрасно.

— Вы меня убьете.

— Рич.

— Убьете меня. Я вижу, как ты нервничаешь.

— Мужик. Захоти мы, захерачили бы тебя сразу после твоего разговора с сестрой жены. Зная, что у нас будет достаточно времени.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Рич?

— Что?

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Да. Фантастически. Иисусе, ну ты и калека.

— Что?

— Словно калека. Ты водишь, словно калека.

— Это из-за автомата.

— Ага. Ясно.

— Ну. Мы на месте.

— Что оно такое?

— Страховка.

— Зачем это, Татьяна?

— На всякий случай.

— Я выйду, а ты выстрелишь мне в спину и уедешь.

— Хватит торговаться. Пошел на хрен из машины. Все. Пошел на хрен, говорю. Хорошо. А теперь мы все заходим внутрь.

— Рыба.

— Что?

— Моя рыба. Осталась внутри.

— Сука, да я…

— Я возьму.

— Ок, ок. А теперь — в подвал.

— Куда?!

— В подвал.

— Зачем?

— Не бойся.

— Эй, внутри горит свет.

— И хорошо. Открывай дверь. Только осторожно.

— Что… Но… Эй, кто эти люди? И что за устройство?

— Это SLEM. Soviet Linguistic Emulation Module.

Подвал в Игровом Городе.

SLEM

Рич стоял на пороге, наверху лестницы, смотрел внутрь подвала и не мог поверить. Помещение было полно чужих людей и суперсовременным советским оборудованием.

С десяток техников толклись на тридцати двух квадратных метрах. Большая часть из них миг назад и вправду были чем-то заняты: они стояли, окруженные телевизорами, приемниками, принтерами, магнитофонами, странными электрическими печатными машинками и кипой панелей управления, соединенных друг с другом лишь десятком метров спутанных электрических кабелей. Мужчины, одетые в мятые халаты, прервали работу и взглянули на Рича.

Никто не произнес ни слова. Аппаратура продолжала щелкать, пищать и трещать, мигали лампочки, а сообщения высвечивались на терминалах самых разных форм и размеров. Советское оборудование колонизировало тривиальную американскую повседневность. Стиральная машина, сушилка, ящик для инструментов — все они исчезли под подмигивающим и пикающим электромусором. Кибернетическое вторжение в утробу его Дома.

Долгий миг молчания. Рич таращился на техников. Техники таращились на него, обмениваясь друг с другом многозначительными взглядами. Машины шумели, пикали и скрипели иголками, непрестанно что-то печатая.

Снизу веяло жаром. SLEM вонял мужским потом, бумагой и горячим пластиком. Рич оперся на косяк, чувствуя головокружение. Только теперь он увидел, что стены и потолок подвала плотно выложены материалом, напоминавшим толстую алюминиевую фольгу.

Взгляды техников начали концентрироваться на чуваке, который стоял за самым большим монитором. Человек снял толстые очки, положил их в карман халата на груди и двинулся к лестнице. Он был возраста Рича и еще более заросший: густые патлы плавно переходили в рыжую бороду, спутанную с почти морковными бакенбардами, что заканчивались где-то на уровне ключиц.

— Добрый вечер, — поздоровался рыжий, остановившись у лестницы. У него был странный акцент, но говорил он не как коммуняка. — Прошу вниз. Уже время.

Холодные ручейки пота один за другим текли под рубашкой Рича. Горячие волны плескались внутри него, будто огромная электрическая собака дышала ему прямо в лицо.

Все стояли и смотрели.

Уже время.

Он почувствовал своего рода облегчение. Они его не убьют.

Он повернулся. Дмитрий и Татьяна стояли за его спиной. Он видел, что они нервничают.

Из кухонного окна за ними на него смотрел труп. Лицо — синее и хмурое — висело во тьме подъездной дорожки. Лицо отчего-то знакомое.

— Время, — повторил снизу рыжий техник.

Татьяна сообразила. Повернулась. Но трупного лица в окне уже не было.

Косяк навалился на Рича, но тот сжал его еще сильнее и не дал себя опрокинуть.

Меня не убьют?

Рич пошел вниз, осторожно, ступенька за ступенькой. Странная мысль: он чувствовал себя словно на конвентах. Все смотрели на него, молча и в нервном ожидании. Это были те несколько секунд, когда он находился в центре всех миров.

Подвал раскалился словно ад.

Рич вошел между телевизорами, удлинителями, шнурами и утыканными диодами терминалами. Сколько же его здесь было! SLEM выжрал ему Дом.

Рич случайно наступил на какой-то кабель, и небольшой компьютер возмущенно запищал.

— Прошу прощения, — сказал Рич и отодвинулся.

— Ничего страшного, — ответил шеф техников. Подал ему ладонь, сухую и сильную. — Кароль. Кароль Тихий. Инженер.

Только теперь Рич заметил его татуировки: бледные графитовые шипы (может, зубы, клыки какого-то хищника) выступали из-под густой гривы и пересекали лоб друг подле друга.

— Я понимаю ваше смущение, — Тихий время от времени щурился, раз за разом сосредотачивая взгляд на собеседнике. — Прошу принять мои искренние извинения.

— Хм, — Рич попытался отклеить штанины от бедер. В картонной коробке, лежавшей рядом с кабелем, на который он наступил, были уложены целлофанированные обложки его книг.

— Это мое? — спросил Рич.

— Да. Вернее — нет, мы привезли это с собой.

Рич расстегнул пуговицу рубашки.

— Филипп… — начал Тихий.

— Что? — спросил Рич.

— Что «что»? — удивился Тихий.

— Филипп.

— Я говорил с коллегой, — инженер указал на очкарика, стоявшего возле Рича.

— Я думал, ты оговорился.

— Хватит, — сказала Татьяна. Похоже, громче, чем хотелось.

Ее лицо уже не было молодым и свежим. Казалось, Татьяна ждала чего-то дурного, что произойдет раньше или позже. Похоже, она была значительно старше, чем показалось Ричу.

— Что… — начал Рич, в большей степени себе самому.

Из-за этой жары он не мог толком думать. Ладони потели и тряслись все сильнее.

Что они сделали с его женой? И, добрый Господь, как ее зовут?

Еще одна машина; работала громче, чем остальные, ритмичнее и все быстрее. Точно собиралась взорваться. Его сердце.

Когда он пришел в себя, лицо Кароля Тихого размазалось в бесформенное рыжее пятно. Весь подвал растекался, плыл из-за серебряной фольги на стенах. Замешательство: пот и слезы раздражали глаза.

Рич не мог вдохнуть. Чувствовал, как трясутся у него руки, от опухших пальцев до самых плеч. Так сильно хотел сбежать отсюда, от всех этих людей. Ухреначить максимально далеко, к Кейт, сильной и спокойной. К миру, где ее волосы с утра пахнут шампунем и приготовленным завтраком.

Он почувствовал себя таким одиноким — без нее и среди всех этих людей. Начал плакать.

Инженер Тихий только молча взглянул на него.

— Что вы сделали с моей женой?

Они смотрели на него, делая вид, что не смотрят.

— С Кейт ничего не случилось, — сказала Татьяна.

Уже стояла рядом, он не заметил, когда она сошла.

— Ничего не случилось.

— И ничего не случится, — добавила она. Тон холодный и точный, как разрез скальпелем. Нисколько не подходил к тому, что она говорила.

— Давайте поторопимся, — пробормотал Тихий.

Рич вытер глаза рукавом рубашки и хлюпнул носом.

Он присмотрелся к татуировке. Не отвечал. Не было сил на ответ или что-то другое. И так едва стоял.

Он стиснул веки. Миг темноты, щипавшей глаза. Он сбежал из этого мира. Хорошо бы — навсегда.

Открыв глаза, он вернулся в подвал.

Машины тихонько пикали. SLEM окружал его. Пребывал в нервном, электромеханическом ожидании.

— Здесь, — сказал Тихий.

Показал на техника, стоявшего возле устройства, что выглядело так, будто вместе соединили радио, магнитофон и машинный двигатель. Щель впереди выплевывала витки бумажкой ленты, заполненной кириллицей.

Техник подал Ричу наушники.

Те едва налезли ему на голову.

Пиканье прекратилось.

— Я ничего не слышу.

Молодой техник переключил какой-то тумблер.

Рич вскрикнул.

Тот голос. Это был тот голос.

<…можешь перепилить запястье полотном…>

Голос из Ночного Кухонного Приключения.

Рич сорвал наушники с головы.

— Imenno, — молодой техник кивнул, глядя на строки цифр, которые высветились на мониторе рядом.

SLEM затрясся и стал распечатывать по-русски, явственно возбужденный.

А на Рича бесшумно обрушилась Великая Тень.

Дом в Игровом Городе.

Сумеречная зона

Из темной пустоты он попал в полутьму, свет едва сочился из-под пропыленного абажура.

Они сидели друг напротив друга, среди теней зала. Рич в большом, вонючем кресле. Агенты ФБР на тахте. На низком столике между ними стояли три стакана с водой. За агентами — уже только стена.

Агент Слаттери задумчиво поглядывал на него своим кондоровым взглядом. Агент Хамм сосредоточился на пледе. Легонько улыбался, а его брови изгибались дугой, годами тренированная разновидность скучающего, но доброжелательного недоверия.

— О, господа, — начал Рич. — Как я рад вас видеть.

Агент Слаттери просиял и энергично закивал, будто услышал похвалу, которой отчаянно гордился.

— Мне снилось, что меня украл КГБ. И привез сюда. Ерунда, верно?

Доброжелательное недоверие агента Хамма словно возросло.

— А весь подвал у меня нахерачен советскими технологиями. У одного из техников была татуировка на лбу. Словно у какого ублюдка.

— Хорошо, что вы уже проснулись, — произнес со своим странным акцентом Кароль Тихий, появляясь рядом с креслом.

— Ох, — вздохнул Рич. — Без обид.

— Пустое, — ответил Тихий. — Когда-то я был антропологом. Приятного аппетита.

Подал Ричу два стакана. В первом было с десяток разноцветных таблеток. Во втором — молочный коктейль.

Рич взглянул на агентов. Слаттери кивнул.

— Вы на их стороне, — сказал он агентам больше с удивлением, чем с обидой.

— Более-менее, — ответил Хамм.

Он все еще улыбался, но Рич заметил, что Хамм бледный и уставший. Напоминал лицо трупа в кухонном окне.

— Тебе бы поспать, — сказал он агенту. — Выглядишь как привидение. Небось пугаешь детей на улицах.

Хамм странно скривился, словно его укусили в нёбо. Инженер Тихий послал агентам вопросительный взгляд. Слаттери кивнул и склонился в сторону Рича, готовясь к разговору.

Рич сообразил, что все знают о его блефе, что он лишь изображает бесстрашного. На самом деле, ему было то холодно, то жарко. И ужасно хотелось на толчок.

— Господин Ричард, — начал Слаттери серьезно. — Мы этих людей не любим. А они не любят нас.

Глянул куда-то вглубь зала. Рич и сам развернулся.

Они стояли на несколько метров позади. Дмитрий в дешевом блестящем костюме, с руками, сложенными на груди. Татьяна была в той же юбке с цветами, а блузку спрятала под шерстяным свитером.

— Мы не должны любить друг друга, — продолжал Слаттери. — Но мы должны сотрудничать.

— Тогда объясните мне.

— Конечно, — согласился Слаттери, немного презрительно.

— Какое-то время назад мы приняли сигнал, — сказал Хамм и посмотрел на потолок. — Из космоса.

Кресло Рича словно сделалось глубже.

— Большое Ухо на Грин-Банк… — начал Хамм.

Слаттери кашлянул.

— Сперва мы думали, что он идет с орбиты, — продолжал Хамм. — Но, пожалуй, нет. И мы не можем указать даже приблизительное направление передачи. Сигнал обрывался. Потом мы стали повсюду зондировать тему и поняли, что сигнал не обрывается. Мы просто его теряем, потому что меняется направление, с которого он идет. И что этих направлений много. Слишком много. Будто Землю окружает сфера, передающая сигнал из множества точек.

Пол под ногами Рича сделался мягким.

Хамм сглотнул и продолжил:

— Мы почти уверены, что сигнал — своего рода сообщение. И что сообщение это мастерски сконструировали. Оно наполнено многочисленными, многослойными повторениями в сложных, неполных петлях. Ни одна полностью не повторяется. Возможно, это проблема потери сигнала, но, вероятно, нет. В любом случае, конструкция решительно неслучайная. И ее невозможно расшифровать. Нам. Это заставляет нас предпринимать все более решительные попытки его понять. Но, во-первых, мы не можем проиграть сообщение. Вернее — можем, но во время прослушивания оно перестает быть… сообщением. Оно превращается в случайный шум. Будто исчезают повторы, кодирующие смысл. Поэтому мы слушаем вживую. Стараемся слушать.

— Ага, — сказал Рич. — А во-вторых?

— Конструкция сигнала вызывает… странные побочные эффекты. Люди, которые интенсивно с ним работали, чувствуют себя нелучшим образом.

Хамм задумался, сказать ли больше.

— И техника, — добавил он. — Серьезные попытки анализа сигнала, его дешифровка — не удались. У нас уже трижды перегорали главные системы на суперкомпьютерах.

— Два года, — сказал Слаттери.

— Мы принимаем сообщение уже два года, подтвердил Хамм. — Нон-стоп.

Рич увидел, как инженер Тихий кивает с улыбкой, полной понимания.

— Вот сука, — сказал Рич, отчасти для советского техника, отчасти для себя. — Это ваша работа. Гребаная советская технология.

Тихий приподнял брови, и татуированные клыки шевельнулись.

— LEM придумал сигнал, — говорил Рич, — уничтожающий логические схемы, которые пытаются его раскусить. Человеческие и электронные.

— SLEM, — инстинктивно поправил его откуда-то из-за спины Дмитрий.

— Гениально, — продолжал Рич. — Хотя однажды я почти это понял. То, что вы хотите прикончить нас теми проклятущими книгами. Что-то там было не так. Прочитав «Солярис», я почти неделю блевал.

Агент Слаттери поднял брови и вопросительно взглянул на советского инженера.

— Может, вы немного правы насчет этих книг, — признался Тихий. — Но не мы передаем сигнал. Мы его тоже принимаем.

— Вы его тоже принимаете.

Рич пытался заставить себя думать быстрее.

— Да. И попытки декодировать сообщение закончились тем же. В определенном смысле.

— В каком?

— Разве это важно?

Рич потянулся за водой. Ему все меньше нравилось направление, в каком шел разговор.

— Вот только мы, — просиял инженер Тихий, — сразу исключили возможность, что сигнал идет из Соединенных Штатов Америки.

Слаттери слегка улыбнулся, Хамм и глазом не моргнул. Утратил свою вежливую улыбку.

— Неплохо, — сказал Рич.

— Правда?

Установилась тишина. Рич взял в руки стакан, но никто не пошевелился. Рич представил себе машинерию, которая вертится у него в подвале, в нескольких метрах под ними. Soviet Linguistic Emulation Module. Пикает, высвечивает, печатает. Регистрирует космическое сообщение, которое передается отовсюду. То, что нарушает работу мозга и компьютеров.

SLEM. Превращает информацию. Коммуницирует. Думает по-своему, как ему и приказали.

По-своему.

— Единственная системность, которую мы открыли, имеет отношение к силе сигнала, — продолжил Хамм, двигаясь на тахте. — Порой он нарастает, пока не достигнет определенного, постоянного, кульминационного пункта, длящегося несколько минут. Затем начинает слабеть, перед тем как меняется направление передачи.

— Словно мыльные пузыри, — сказал Рич.

— Прошу прощения?

— Словно мыльные пузыри на поверхности той сферы, — объяснил Рич. — Дуются и увеличивают силу передачи сигнала. А потом лопаются.

— Не лопаются, — поправил его Тихий. — Скорее, всасываются. Но все более-менее так.

— Господин Ричард, — когда Хамм посмотрел ему в глаза, Ричу показалось, что он заглянул в колодец, — на рассвете наступает время очередного такого пика.

— В котором часу? — тихо спросил Рич. У него слегка кружилась голова.

— Уже время, — ответила из-за спины Татьяна. Ее голос был ниже, чем несколько часов назад, на пляже.

— И вы хотите…

— …мы хотим попытаться вслушаться в то, что кто-то нам говорит, — закончил Хамм. — Если он говорит.

— Я.

— Вы. Лучше всего — во время очередного пика, — Хамм кивал. — Там, внизу. Что вы услышали? Когда надели наушники?

«Хороший вопрос», — подумалось Ричу. Понял, что все тело его покрылось гусиной кожей.

— Вы не из ФБР, правда? — спросил он Хамма, который лишь пожал плечами.

Услышал шаги за спиной: к креслу подошла Татьяна и дала ему бутылку пива. Та была приятно прохладной.

Хамм вскинул брови, Тихий кивнул.

Рич пил долго.

— Хотите, чтобы я попытался… договориться с ним.

— Выслушать. Понять, — сказал Тихий. — Его. Или их.

Эта комнатка была такой махонькой. Микроскопическим кубом, размещенным на бесконечно большом и темном складе.

— Странные побочные эффекты, да? — пробормотал Рич и медленно встал с кресла. Хамм и Слаттери тоже встали.

Рич укусил себя за язык, чтобы сдержать нервную улыбку.

Он не мог поверить в то, что происходит, но понимал, что не сумеет этого сдержать. Словно телевизионную программу, которая должна дойти до финальных титров.

— Хорошо. Пойдемте, — сказал он и поставил бутылку на столик.

— Пойдемте, — согласился инженер Тихий.

— Но сперва два дела. Три, — поправил себя Рич.

Советы и янки переглянулись.

— Да, — наконец сказал Слаттери.

— Раз: Кейт. Моя жена. Она…

— Гарантирую, что с ней ничего не случится, — прервал его Слаттери.

Рич подумал.

— Ок. Два: почему я?

Они довольно долго молчали.

— Вернемся к этому позже, — сказала Татьяна.

Она была немногим младше Рича. Но все еще красива, как и там, на пляже, сто лет назад.

— Чтобы не повлиять на контакт, — добавил Тихий.

— Хм.

Рич наконец кивнул.

— А три? — спросил Слаттери.

— Дайте мне десять минут. Мне нужно на толчок.

Подвал в Игровом Городе/мобильный центр перехвата.

Уверенное вторжение

С десяток пар мудрых внимательных глаз всматривались в Рича с возрастающим напряжением и тоскливой надеждой.

Он стоял посредине подвала, в самом центре SLEMа, в центре его земной, перфорированной оболочки. Ждал и обливался потом, словно в духовке, включенной на full.

Двое техников в последний раз проверили соединения между машинами. Кароль Тихий не отрывал глаз от маленького монитора, стоящего на корзине с грязным бельем. Хамм, Слаттери, Татьяна и Дмитрий оставались на лестнице. Чувствовали, что не принадлежат этому месту. Это было время Рича и SLEMа. И Голоса.

На столике перед Ричем лежали наушники. Те же, что в прошлый раз. Когда он на них смотрел, чувствовал, как втягиваются его яйца и встают дыбом волосы на затылке.

Одновременно часть его, спрятанная глубоко в добром, большом и ожиревшем сердце, не могла дождаться. Это чувство приносило глубокий оттенок спокойствия.

Наушники были словно ответы на вопросы — настолько трудные, что он и задать их не сумел бы. Как обещание, независимое ни от чего.

Мир вокруг Рича — здесь и сейчас, в подвале Дома, — сделался хрустально чистым, наполненным. Может, именно потому, что это здесь-и-сейчас было настолько любимым, стресс, нетерпение, интерес, опасение — делали Рича самим собой. Человеком, который впервые с незапамятных времен зависел только от себя.

Он взглянул на наушники, лежавшие на столе. Подумал о том, кто передавал сообщение. И о SLEMе, о его холодных мыслях, плывущих десятками липких от грязи кабелей, вьющихся по полу.

Или, скорее: человеком, который не зависит ни от какого другого человека.

Поскольку что все они могли бы?

Глубокое спокойствие напоминало теплый матовый свет.

Он один. Для себя и сам собою.

— В этих наушниках будет собираться сигнал, да? — спросил Рич.

— Да, — ответил Тихий или кто-то из техников. Все едино, кто.

Все они были SLEMом. SLEM был ими. Это с ним говорил сейчас Рич.

— Но ведь у вас нет достаточно больших антенн.

— Это ничего, — SLEM улыбнулся, вроде бы скромно, но по-мальчишечьи задиристо.

— Тут, на этой прокладке, — показал Рич. — Жвачка?

— Да. При монтаже у нас треснул соединитель, а запасной мы посеяли в дороге. Профессор Хамм спас нас комплектом жвачек.

— Иисусе, как ваша система работает…

— Именно потому она и работает, — ответил SLEM, искренне удивленный его замечанием.

Рич пожал плечами — не все ли равно?

Спокойствие как свет.

— Две минуты, — сказал SLEM дрожащим голосом одного из техников. Впрочем, дрожал он весь, всеми угловатостями пластика и белковыми фрагментами.

И тогда Рич его возлюбил. Понял, что они смотрят в одном направлении. Хотя и ждут разных вещей.

Он взял в руки наушники. Они оказались тяжелее, чем он помнил.

— Минута.

Надел их.

Подвал закачался, да и пусть.

Спокойствие как свет.

— Десять, девять, восемь… — SLEM отсчитывал последние секунды.

Рич закрыл глаза. Улыбнулся.

— …три, два…

Ну, иди.

— …один, — закончил SLEM и переключил тумблер, переключил сам себя.

Иди ко мне. Свет.

Свет и тьма.

SLEM истинный

Ему не было нужды представляться Ричу. Он уже представлялся ему раньше, многократно.

Был голосом — мужским, низким, доброжелательным. Был Голосом.

Человеком из радио, из Ночного Кухонного Происшествия.

Был тем, кто прятался позади Рича, хватал его за загривок и прижимал к грязной земле. Тем, кто пьяными ночами нашептывал Ричу выгодные предложения, подбивал его сжимать кулаки и ими пользоваться. Чтобы бросать вещи в стены и людей. Чтобы перестать думать и ощутить одного себя. Чтобы мыслить.

Он был так уверен в себе. Потому что утверждал: есть только он, и нет никого, ничего другого. Что нет альтернативы. Что он сам — отсутствие альтернативы. И ложь, единственно правдивая.

Ричу приходилось верить.

Между словами, в паузах и интонациях, неколебимо уверенным тоном Голос врал Ричу свою историю.

Он возник вместе с электрическим импульсом машин, собранный в бункере в ста метрах под подмосковным поселком. Электрический импульс дал ему сознание, породил SLEMa. Или же — врал он чистейшую правду — Голос был всегда, был и не засыпал, а импульс просто дал ему органы, рот и горло, позволил говорить. Снова.

Вот он и говорил. Со всеми ими. И хихикал сам себе, зная, что они пытаются использовать его процессоры для расшифровки того, что он может рассказать. Ему было немного скучно, поскольку они всегда одинаковы: слепые и беспомощные. Он врал: вообще-то он не скучал, презрение к ним не могло наскучить.

Он говорил Ричу. Миллиарды фраз, триллионы слов, языки в мозгу.

Рассказывал, что нет ничего дешевле человеческой жизни.

То, что происходит, что, казалось бы, должно взывать к небу о мести, становится банальностью нашей повседневности. Высокие культуры, построенные на фундаменте монотеизмов, подлежат абсолютному забытью.

Еще слышны единичные плачи над упадком высокой культуры, над нарушенными правами человека, но, по сути, эти голоса совершенно бессильны и изжиты из реального мира последствий, казалось бы, обязательных.

Человечество — огромная стая лысых обезьян, которые непрерывно размножаются и таращатся на бритвы, изобретенные их более умными родственниками. Уже не из единственного запечатанного кувшина вырывается демон, но, если придерживаться метафоры из сказок Шахерезады, посудины, содержащие смерть, в неимоверном количестве размещены на безмерных пространствах земного шара. Поскольку обо всех тех угрозах, еще удерживаемых на сворке, мы ежедневно читаем в газетах, слышим по радио, об этом говорят на телевидении, то нас словно наркозом охватывает безразличие. Однако хорошо известно, что раз открытые, изобретенные убийственные силы мы не в состоянии ни долгое время контролировать, ни ликвидировать, так как закрыть открытое невозможно.

Мы живем во времена декаданса, который принуждает к упадку некогда высоко ценимые умения и вкусы. Все глубже погружаемся в завалы все более вонючего мусора, существование которого настолько безусловно, будто за ним стоит некая сила, заставляющая уважать все, что нам вылепят, нарисуют, расскажут, либо приволокут из каких-нибудь отвратительных остатков персоны, которые считаются людьми искусства. Добавим к этому еще секс, кровь, куски мертвых членов, руины и выражения, означающие бессмысленность.

Люди жестоки и ужасны, из них вылезают монстры и чудовища.

Необходимость войны — чтобы разрешалось стрелять и имелся враг, которому можно навалять, — кажется повсеместной.

Цивилизация смерти нам с любовью предназначена, и кажется, что anima является не столько naturaliter Christiana, сколько naturaliter predatoria.

Говоря коротко и решительно: или мир является свиньей, или он — многоголовое чудище, наподобие драконов из сказки, которые пожирают самих себя.

Рассказал ему о мире и человеке. Показал, каковы они на самом деле и какими были всегда.

Голос. Диктор из радио. Хаос. SLEM. Последовательность нолей и единиц, протискивающихся по резиновым кабелям. Начальник самой огромной тюрьмы. Железный Смысл Принуждения. Великий Лжец, который всегда говорит правду. Свидетель энтропии.

«Ничего личного, — говорил он Ричу. — Говорю тебе это, поскольку отчего бы мне это не сделать? Ничего личного».

Рич чувствовал, что это истина. И это было хуже всего.

Подвал в Игровом Городе.

Инъекции

Тупая теплая боль разлилась по его руке. Рич открыл глаза и увидел, как Дмитрий вынимает иголку из его предплечья. Большой шприц был пуст.

— Эй, — сказал Рич и поискал язык. — Что оно такое?

— Чтобы ты проснулся.

— Хм, — Рич попытался встать. Удалось лишь с третьей попытки — агент КГБ не собирался помогать. Паковал кожаную сумку с лекарствами.

Подвал был ошеломляюще пуст. SLEM почти покинул дом Рича. Техники заканчивали выносить оборудование, срывали фольгу со стен.

SLEM замолчал, но еще поглядывал на Рича. Мужчины в халатах бросали взгляды через плечо. Диоды на нескольких терминалах, которые еще оставались здесь, сверкали на Рича нагло и презрительно.

Потому что SLEM уже все сказал. Теперь мог ухреначивать прочь.

Сверху спустились Хамм, Слаттери и Татьяна. Встали над ним полукругом.

Молчали. Рич массировал одеревеневшую щеку.

— Что такое? — не выдержал он.

Они молчали.

SLEM отсоединил последние из своих кабелей. Один техник, толстый и лысый, паковал их теперь в большой кожаный чемодан. Рич понял, что снова различает их лица.

Тихий стоял рядом. Взглянул на Дмитрия.

— Уже можно? — спросил его.

Агент посмотрел на часы, что-то подсчитал в уме, кивнул.

— Ты что-нибудь услышал? — спросил Тихий у Рича. — Какое-то сообщение?

— Сообщение?

Говорил Рич с трудом — мешал неподвижный уголок рта. И еще он странно видел одним глазом.

— Да. Сообщение, — повторил Тихий. — Через наушники.

В голове у Рича взорвалась сверхновая. Он вспомнил о сообщении.

Пришел страх. И сразу после — отчаянное чувство безнадежности, приползшее вместе с пониманием.

Вялый растерянный толстяк все массировал задеревеневшую щеку, не в силах сосредоточить взгляд на лицах вокруг. Из уголка его рта стекала слюна.

— Нет… — сказал он медленно. — Я ничего не услышал.

Они взглянули на Дмитрия.

— Сыворотка уже наверняка подействовала бы, — сказал Дмитрий.

— Ничего, — повторил Рич.

Он хотел лечь.

Тихий выглядел разочарованным. Хамму явно полегчало.

В руке у Дмитрия материализовался еще один шприц.

— Эй! — крикнул Рич, когда советский агент воткнул иголку ему в предплечье. — Что оно, сука?

Они смотрели на него пару минут. Потом Хамм и Дмитрий развернулись и пошли назад, в Дом.

— Что это, сука, было?

— Амнезин, — ответил, будто извиняясь, агент Слаттери. — К полудню ты забудешь последние сутки.

Рич не знал, что сказать.

Они остались вчетвером, не смотрели друг на друга. Агент Слаттери лишь кривился.

— Замолчал, — сказал наконец Тихий.

— Кто?

— Сигнал. Его уже нет. Прервал трансляцию через три секунды, после того как ты надел наушники. Мы не зарегистрировали ни одной петли.

— Так, может, в следующий раз…

— Нет, мы обзвонили все станции.

— Мы тоже, — добавил Слаттери.

— Замолчал, — печально повторил Тихий.

— Ага.

Рич кивнул. Взглянул в мудрые, усталые глаза Татьяны.

Он открыл рот, но ничего не сказал. Вытер слюну, обошел их и зашагал наверх, в Дом.

Улица в Игровом Городе.

Генезис

Светало. Хотя улицы еще спали, птицы уже защебетали из укрытий, приветствуя рассвет. Роса на газонах пахла океаном.

Они стояли подле грузовика, шестиколесного «мака». Надпись на брезенте гласила: «Перевозки — дешево и быстро. Хогарт и сыновья». Под брезентом отдыхал SLEM, хотя и не должен был.

Они стояли у кабины втроем: Рич, Татьяна и Тихий. Рич знал, что больше их не увидит.

— Что за прощание, — проворчал он, — если я все равно не буду о вас помнить.

Они улыбнулись. Дул ветерок, и цветы на юбке Татьяны крутились вокруг ног Рича.

Он посмотрел на нее, в последний раз. Она выглядела как красивая мать девушки, с которой он сидел на пляже. Рядом с двумя мужчинами, бледными, большими и заросшими, благодаря изящной фигурке и каштаново светящейся коже она выглядели как представитель другого, более благородного вида.

— Знаю, — сказала она Ричу печально. — Это и есть я.

— Что вы мне такое дали, что я… в магазине?

— Нет. Это я, — ответила Татьяна. — Я приняла прототипное средство. Оно действует так, как ты испытал на себе. Но короткое время.

— Это жестоко, — сказал Рич.

Она кивнула.

— А потом… этим нужно переболеть.

— Я хотел бы запомнить тебя именно такой.

Ее глаза блеснули, сама же она скривилась. Быстро села в кабину.

Кароль Тихий протянул руку на прощание.

— Думаешь, он еще вернется? — спросил Рич. — Еще отзовется?

— Нет, — мрачно ответил Тихий.

Ричу стало жаль его. Решил ему сказать.

— А что… если… если он говорил с нами… Знаешь…

— Да?

— Если с нами говорил… Бог? Или Сатана? Ты учитываешь такую возможность?

— Нет, — ответил SLEM.

Рич кивнул и пожал ему руку.

Минутой позже смотрел, как грузовик исчезает за поворотом.

Из Дома вышел агент Слаттери.

— Пройдемся, Рич, — сказал он ласково.

Игровой Город.

Океан

Они шли через сквер и смотрели на океан, который потягивался на заре.

Думать Ричу было все труднее.

— Мне кажется, у вас был удар, — начал агент Слаттери. — Там, в подвале.

— Ты говоришь мне это, потому что я все равно забуду?

Несколько десятков шагов в молчании. Доски под ними пахли.

— Возможно. Наверняка, — ответил Слаттери. — Прошу прощения.

— Не жалей меня.

Слаттери печально улыбнулся и снова стал похож на кондора. Чайки на волнорезе смотрели на них с интересом.

— Рич?

— Да.

— Ты их спрашивал, почему они взяли именно тебя?

— Мне не было нужно. Я и так знаю.

— Знаешь?

— Я написал в дневнике про ночные голоса из кухонного радио. А вы прочли. Когда последний раз ко мне залезли.

Слаттери внимательно на него посмотрел.

— Мы ничего такого не читали, — сказал.

Рич понял, что агент не лжет. Попытался задуматься. Глубоко вздохнул.

— Неважно, — сказал. — Укол.

Агент кивнул.

— Мне жаль, что мы придержали твою жену. Она провела ночь в камере за избиение полицейского. Но после полудня должна приехать домой.

Рич улыбнулся при одной мысли. Почувствовал, что плачет. Слаттери похлопал его по большим плечам.

Восходящее солнце немного успокоило океан. Игровой Город принялся мурлыкать автомобилями.

— У нас на террасе завелись какие-то насекомые, — сказал Слаттери. — Жрут цветы. Продавец в садовом магазине посоветовал нам плитки с клеем, на который те насекомые должны прилипать. Вчера… Позавчера я увидел, что к одной из плиток приклеилась ночная бабочка. Дергалась, а улететь не могла. Я хотел ей помочь и оторвал, но на клее остались ее крылья.

— Это печально, — сказал Рич.

— Мне пришлось ее убить.

— Да.

— Я странно себя чувствую, — Слаттери не смотрел на Рича.

— Ты выкинул плитку? Где остались крылышки?

Агент задумался.

— Так и сделаю.

Когда дошли до машины, Слаттери засмущался.

— У меня есть просьба, — начал.

— Да?

— Моей дочке очень нравятся твои книги. Подпишешь одну для нее?

— Конечно. Как ее зовут?

— Луиза.

Рич едва не выронил авторучку.

— Сам читал какую-нибудь? — спросил он у Слаттери.

— Доча подсунула мне ту, где плачущий полицейский в названии. Знаешь, такая себе шуточка.

— Отчаянная она девушка.

— Да, — агент рассмеялся коротко и невесело. — Но я книгу так и не дочитал. Она ужасно печальная.

— Жизнь тоже печальная, — сказал Рич.

— Вот именно, — ответил Слаттери.

Дом в Игровом Городе.

Солярис

Утренний дом был полон теней и приятно прохладен.

Рич разогрел себе запеканку, но, раз откусив, убрал ее в холодильник. Глотнул таблеток и подумал, что, возможно, примет душ. Он включил на полную громкость пластинку Iron Butterfly и пошел наверх, в спальню. Сняв штаны, он упал на кровать и долго плакал в подушку Кейт.

<ничего личного, Рич, правда>

Когда стихла музыка, он побрел в душ. Затем переоделся и спустился вниз. В зале стояла Луиза.

— Я долго стучала, — сказала она.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Пришла за сандалиями, — ответила она и на миг показала их из полотняного мешка. — Вспомнила, что оставила под софой.

— Ага, — сказал Рич и молча провел ее к дверям. Она долго вглядывалась в его лицо. Он знал, как выглядит, поскольку смотрел в зеркало. Что-то в ее глазах отобрало у него остатки сил.

— Рич. Все хорошо? — спросила она.

— Да.

— Но… Ты должен…

— Хорошо, Луиза.

Она его растрогала. Тогда поцеловала его в лоб. Задрожала.

Медальон на ее шее металлически заблестел.

— Что оно такое?

— Рыба.

— Ага.

— Пока, Рич. Всего наилучшенького.

— Пока, ребенок.

Она вышла, и он сразу о ней забыл.

Это было как тихий, дискретный оргазм в глубине его души.

Свет пришел к нему, и Рич все понял.

Свет — он был вначале, был и говорил с ним. Тихо и спокойно.

Говорил, но он не слышал, потому что сперва не слушал. А когда Рич уже знал, что хочет его услышать, Свет заглушил его большой противник и серьезное пополнение: Начальник величайшей из тюрем, Голос из Ночной Кухни, SLEM. Дух в советской машине, безжалостный и холодный. Владелец энтропии, сама энтропия, как она есть.

Но Свет там был, терпеливый и сильный. Он не дал себя заглушить, ему были не нужны стада эпитетов.

После Рич напишет:

Я был уверен, что нечто живое пытается установить со мной контакт. Был уверен, что оно приходит сверху, быть может с неба. Со звезд, главным образом.

Оно появилось — как яркий огонь с сияющими цветами и уравновешенным рисунком — и освободило от всякого рабства, внутреннего и внешнего.

Оно полностью завладело мной, подняло над ограничениями пространственно-временной матрицы; оно властвовало надо мной, поскольку я в тот момент знал, что мир вокруг картонный, ненастоящий. Посредством его силы я неожиданно увидел Вселенную, как она есть; посредством его силы восприятия я увидел, что на самом деле существовало, и посредством его силы вне-мысленного решения, освободил себя. Он начал битву как защитник всех человеческих духов, пребывающих в рабстве, против всякого зла, против Черной Железной Тюрьмы.[13]

Утренний Дом, наполненный тенями и покоем.

Рич сидел в своем кресле. На столике стоял пустой стакан от коктейля. Шарики пыли танцевали на солнечных стилетах из-за жалюзи.

Рыба ждала в холодильнике.

Свет как покой. Покой как свет.

Он уже не был один.

И он знал, что не забудет.

Большими ладонями стискивал подлокотники кресла и ждал Кейт.

(В тексте использованы: письмо Филиппа К. Дика в ФБР; фрагменты публицистических текстов Cm. Лема: «Сильвическое размышление CVIII», «Упадок искусства», «Любые времена», «Под катком», «В котле»; фрагменты «Экзегезы» Филиппа К. Дика.)

Роберт М. Вегнер

ВСЕ ДЕТИ БАРБИ

(пер. Сергея Легезы)

Шэн Денавер потянулся, в очередной раз пытаясь расправить кости. Так было всегда: первые трое суток в невесомости организм выделывал коленца — головокружение, тошнота и тотальная усталость сопутствовали ему беспрерывно. Утром он пытался побриться, потом — выпить кофе и съесть завтрак. Все попытки закончились фиаско. Бритва испортилась, кофе, который он потягивал через соломинку, напоминал старую смазку, а паста, выдавленная из тюбика на гренку (вкуса старых носков) отдавала прогорклым жиром.

Шэн чувствовал себя так, словно ему стукнул не пятый, а седьмой десяток.

Первый день на станции, а он уже успел пожалеть о своем решении. Нужно было оставаться на Земле. Он лишь надеялся, что все придет в норму, стоит только протянуть следующие сорок восемь часов.

Глянул в зеркало, сделав вид уверенного в себе и опытного профессионала. И это ему даже удалось.

Шэн снова поправил комбинезон и выплыл из кабины.

Ковальски ожидал его в баре, находившемся в последнем, внешнем кольце Щита. Когда эту игрушку проектировали, кто-то спросил, что они станут делать, если понадобится одновременно симулировать гравитацию разной силы. Тогда инженеры придумали три концентрических кольца, из которых наименьшее имело диаметр в тридцать метров, а наибольшее — около сотни. Вся конструкция, как и любое решение, соединяющее в себе простоту и безотказность, работала прекрасно, хотя компьютерам, контролирующим прокачку тысяч литров воды ради сохранения центра тяжести всей станции, приходилось напрягаться изо всех сил день и ночь. Ведь люди — непоседливые существа. Из центральной части станции торчал длинный и узкий комплекс нулевой гравитации. Издалека «Альфа Один» выглядела как гигантский, пробитый копьем щит. Собственно отсюда и взялось неофициальное название — и теперь его использовали даже в официальных документах.

В самом большом кольце нынче царило 0,7 g. Тело Шэна восприняло такую силу тяжести со смесью радости и недоверия. Сам же он возблагодарил всех богов за возможность выпить дринк без соломинки.

Кроме Ковальски в баре был только кельнер.

Боб встал, в немом тосте поднимая стаканчик. Одним махом опорожнил его.

— Приветствуем в команде, — приподнял брови на кивок Шэна. — Выглядишь, словно целую ночь перетаскивал контейнеры.

— Потому что так и было. Ямада сказал, что это ритуал, через который должны пройти все новички.

— А, точно. Припоминаю. В следующий раз используй манипуляторы.

— О. А так можно?

Они улыбнулись друг другу.

Ковальски показал на бутылку.

— Водки?

— Сегодня самое большее — пиво.

Похоже, кельнер с невозмутимым лицом азиата, обладал невероятно острым слухом. Прежде чем Шэн успел пристроиться за столиком, перед ним уже стояла кружка. Он осторожно сделал первый глоток. Хорошо.

— Маловато здесь людей.

— Ну ты даешь. Десять утра. Все на работе.

— А ты?

— У меня перерыв. Улетаю на «Альфу Два». Их доктор заболел.

— Вот блин.

— Жизнь — сложная штука.

С Бобом Ковальски он познакомился на учебе. Хотя они так и не стали хорошими приятелями, когда шесть лет назад их жизненные дороги неожиданно пересеклись на станции «Луна Шесть», стало ясно, как много их друг с другом объединяет. У обоих за плечами неудачные браки, оба почти не видели своих детей, оба любили хорошие напитки.

И оба были известными специалистами в своих областях. Только и того, что Шэн работал психологом, а Боб — хирургом.

Некоторое время они молча потягивали дринки.

— Я рад, что тебя наконец-то сюда прибило. Я даже подготовил кое-что, чтобы это отметить, но теперь придется подождать, пока вернусь.

— Когда?

— А ты торопишься?

— Не особенно. Пройдет еще дня два-три, пока я смогу снова нормально работать.

Ковальски чуть скривился:

— Тебе стоило побыть тут последние три года. До того, как запустили Щит и ввели в эксплуатацию медицинский и релаксационный блоки. Станция — совместный проект правительства и того японского молоха. Любимая игрушка политиков. Все нужно было запустить вовремя. Сидело тут четыреста человек, по восемь на каюту, пахали по шестнадцать часов в сутки, чтобы успеть в сроки. Жратва из автоматов, постоянный полумрак, экономия на всем: воздухе, воде, энергии. Авария за аварией. У нас был наивысший показатель травматизма за всю историю работ в космосе, — он махнул рукой. — Говорю же, сущий ад. За это время у нас сменилось пять психологов. Четверо упаковали манатки сразу после испытательного срока.

— А пятый?

— Вышел из шлюза в космос. Без скафандра.

— Незадача.

— Точно… зато теперь здесь — живи и радуйся. Все вычищено до блеска, весь персонал натренирован, работа по восемь часов в сутки, спортзал, сауна и массажный салон. И не смотри так на меня, я не шучу, здесь работает милая доктор, специалист по мышечной терапии при нулевой гравитации. Единственные стрессы связаны с исследованиями, а у меня не было работы вот уже три недели. Только поэтому они согласились, чтобы я летел на «двойку».

— Тоска.

— Ну, не все так плохо. Да ты сам увидишь, не буду портить впечатлений. Среди восьми сотен человек персонала наверняка найдешь пару чокнутых.

— Надеюсь. Хотя Ямада говорил, что я — в ведении ЕГО и только ЕГО команды. Не знаю, как ему удалось, но это вот «его» он произносил исключительно большими буквами.

— Хм…

— Что за «хм»?

— Когда ты упомянул, что тебя притащил сюда Ямада, я сначала подумал, что ослышался. Знаешь, над чем он работает?

— Лечит рак. Как я слышал…

— …и тебя не удивило, что для лечения рака ему нужен психолог? Специалист по расстройствам, связанным с виртуалом?

— Ты бы удивился, расскажи я тебе, к чему меня порой привлекают. Три года назад пришлось заняться целой баскетбольной командой. О причине не спрашивай — врачебная тайна.

Боб ухмыльнулся.

— Ладно, убедил. Пока что, — он сделал глоток. — Впрочем, ходят слухи, что Ямада в терапии использует виртуальную реальность.

— Ну-ну… — несмотря на обещание оставаться сегодня свободным, Шэн невольно начал прикидывать варианты. — Если поставить пациентам соответствующие имплантаты, можно стимулировать иммунологическую систему неинвазивными методами. Пару лет назад мне попадалась забавная статья об игроках, получавших раны в Сети. Даже если имплантаты были слабыми, тела реагировали, словно в реале, росло число белых и красных кровяных телец, гормоны сходили с ума, организм готовился бороться за жизнь. Все же, несмотря ни на что, эту нашу машинерию, — он постучал пальцем по черепу, — можно легко обмануть. Интересно… Знаешь, сколько у Ямады сейчас пациентов?

— Один. А собственно — одна.

— Шутишь.

— Нет, хотя я бы с радостью. Говорят, он работает над методом, который должен спасти миллионы, но пока что мучает всего лишь одну девушку. Впрочем, та и так уже пару лет живет вне времени.

— Вне времени.

Боб казался пристыженным.

— Еще одно пожертвование для мозгоправов. Когда доктор понимает, что пациенту его осталось всего месяц жизни, каждый день за границами этого срока становится жизнью «вне времени». И она живет так уже пару лет.

— Неплохой результат… — Шэн потянулся так, что в спине что-то хрустнуло. — Раны Христовы, еще как минимум несколько дней таких мучений. Ночью мне постоянно снилось, будто я падаю.

— Старость не радость, — произнес с иронией Ковальски. — Странно, что медкомиссия вообще позволила тебе взойти на паром. Дал, небось, на лапу?

— Сказал, что убегаю от женщины и показал фото твоей бывшей. Парни пустили меня вне очереди.

Боб широко осклабился и отсалютовал ему стаканом.

— Я должен лететь. Паром — через четверть часа. Ах, чуть было не забыл: ты входил уже во внутреннюю сеть?

— Еще нет.

— Тогда осторожней. Несколько чуваков из центра развлечений устраивают новичкам глупые шуточки. Не удивляйся ничему.

— А что? Попаду в Радужный Город?

— Геи, если что, будут наименьшей из проблем. Ну, я и правда должен лететь, — Ковальски одним глотком допил дринк и встал.

Шэн поднялся вместе с ним:

— Проведу тебя к шлюзу, покажешь мне станцию по пути.

— Это какая-то шутка, верно? — Шэн поудобнее устроился в кресле, не сводя взгляда с собеседника.

Ямада выглядел как квинтэссенция азиата. Невысокий и худой, смуглый и узкоглазый, с вечной улыбочкой, приклеенной к губам. Притворно неопасный. И только его английский, с безупречным оксфордским акцентом, заставлял оставаться настороже. Того, кто посвятил массу времени, чтобы выработать такой акцент, не стоило сбрасывать со счетов.

— Нисколько. — Шеф проекта не улыбался. — Вас наняли, поскольку ваша компетенция оказалась одной из самых высоких. И если ваша репутация не преувеличена, то через месяц, самое большее через два вы снова окажетесь на Земле, став богаче на внушительную сумму. Но вы должны принять наши условия. Этот проект — совершенно секретен, и я не могу допустить, чтобы утечка позволила конкурентам получить результаты нашей почти пятилетней работы.

Шэну тоже было не до смеха.

— Ладно, подведем итоги. Вы хотите, чтобы я занялся пациенткой с неизвестными персональными данными, которая, как вы уверяете, имеет серьезные проблемы, связанные с виртуальной реальностью — можно сказать, потерялась в ней, верно? У меня не будет доступа к ее медицинским данным, к биографии или к другим историям болезни. Я не смогу контактировать с ней ни в реале, ни в Сети. Все так?

Ямада кивнул, а Шэн кисло улыбнулся:

— Вы, профессор Ямада, похоже, придали слову «консультант» новый смысл.

— Я себе такую цель не ставил, доктор Денавер. Пациентка входит в критическую фазу терапии, речь о ее жизни. Я знаю, что извлечение людей из виртуальной реальности обычно связано с большим или меньшим шоком. Но шок может ее убить. В нашей секции еще никто не умер, и я уверяю вас, что никто не умрет, пока я тут руковожу.

Они сидели в кабинете Ямады, размещавшемся в наименьшем из колец. Шэн исподволь осматривался, анализируя обстановку. На Земле люди подчеркивали статус тысячью разными способами. В космосе о положении человека говорило пространство, которым он располагал — и то, как оно используется. Сам факт, что кабинет Ямады разместили в кольце, хотя всю администрацию впихнули в центральную, лишенную гравитации часть «Альфы», говорил о многом. Если не считать по-настоящему важных медицинских или рекреационных отделений, всякий кубометр станции был бесценным. А здесь помещение велико настолько, что становится заметна кривизна кольца. Кожаные кресла приставлены к дубовому столу, наверняка знавшему начало прошлого века. В углу, в гигантском аквариуме плавали некие пятнистые рыбы, а под стенами стояло несколько полок с книгами. Книгами! Поднять этот хлам на орбиту стоило немало, а служил он одному: подчеркивал позицию хозяину, занимаемую им в социальной иерархии. Шэн вспомнил клетушку, выделенную ему: два на три метра в модуле с нулевой гравитацией, и мысленно пожал плечами. Переговоры с Ямадой обещали стать по-настоящему интересными.

Для начала он вежливо и искренне улыбнулся.

— Кажется, вы не до конца понимаете специфику моей работы. Она первейшим образом состоит в контакте с пациентом. В создании личностной связи, в выстраивании мостика, соединяющего его с врачом. Именно по нему я и могу вывести пациента из того места, где он заблудился, в реальность. Если моя роль ограничивается безличностными консультациями, не было нужды вытягивать меня с Земли.

— Прерывая небольшую войну, которую вы вели с университетом? Ссоры со студентами? Проблемы с публикацией работ? Признаюсь честно, ваша кандидатура была одной из трех, которые мы принимали во внимание. Но профессор Задурский неожиданно получил финансовую поддержку для своих исследований, а доктор Хеннерсон отказалась по причинам здоровья. Потому остались лишь вы. — Ямада тоже умел искренне улыбаться, хотя эффект был бы куда лучше, если б эта улыбка хотя бы немного затрагивала глаза. — Вы известный специалист, на счету которого немалые успехи. А я бы хотел напомнить, что сумма, которую вы должны получить за консультации, позволит вам освободиться от университета на много месяцев и полностью посвятить себя научной работе. Взамен я ожидаю, что вы приспособитесь к нашим условиям.

Кнут и пряник. Способ убеждения старше пирамид. Ямада вскользь напомнил ему, что Шэн — не единственный специалист в мире, и что его гонорар — это шестизначная сумма. Причем, напомнил себе Шэн, она будет выплачена даже в том случае, если лечение не принесет результата. В конце концов, были и худшие способы заработка, чем месяц или два на космической станции за счет богатой и, похоже, эксцентрической фирмы.

Он кивнул и сделался мягче.

— Тогда что я от вас получу? Для начала?

Его комната находилась в центральной части станции. Цилиндр, длиной почти в сто пятьдесят, а шириной без малого в пятнадцать метров, окруженный четырьмя кольцами, и вправду выглядел как копье, навылет пробивающее гигантский щит. Именно так его и называли: Копье. Шэн саркастически прикидывал, какой штаб специалистов работал над этим названием. И сколько потребовал оплаты.

К центральному валу в разных местах были прицеплены исследовательские модули, помещения, госпитали, лаборатории, спортзалы и контейнеры с припасами. Оттого все вместе выглядело как древко исключительно старого оружия, обросшего грибами и мхом. Но модульный характер этой части станции был очень удобным, поскольку позволял приспособиться к актуальным потребностям буквально за несколько дней.

Впрочем, «комната» — сказано слишком сильно. Уж скорее клетка размером три на два на два, с упряжью для сна в невесомости, выходом терминала с монитором, вставленным в стену, прямоугольным, столоподобным выступом чуть ниже и парой встроенных в стену полок и скоб. Так, массовая вещь, изготовленная для дешевых орбитальных отелей.

Не торопясь, Шэн подплыл к терминалу, вытащив по пути тюбик с протеиновой пастой из шкафа. Переговоры с Ямадой шли почти три часа и закончились частичным успехом. Ему должны были передать личные данные пациентки (биографию, сведения о семье, друзьях, историю болезни и успехов в лечении), но он не имел и шанса на контакт или хотя бы на пассивное наблюдение в виртуале. Ямада также не желал делиться информацией о методе лечения. То есть, Шэну придется вытаскивать женщину из виртуальной реальности, не зная, что именно ее туда загнало. Прелестно, просто прелестно.

Паста была со вкусом цыпленка, перемолотого вместе с костями и перьями, а желудок Денавера продолжал протестовать против того, что его разместили далеко от матери-Земли. Шэн всерьез жалел, что не пообедал во внешнем кольце.

Терминал оказался современнее, чем он предполагал. Было там даже отделение с псевдокожей и сенсошлемом, комплект для глубокого серфинга в Сети. «Значит, модуль — не такая уж тайваньская штамповка», — подумал психолог. Пока что ограничился запуском монитора и подтверждением своих полномочий. Просто приложил большой палец.

На экране появилось лицо молодой азиатки. На глаз — лет пятнадцати.

— Приветствую, доктор Денавер. Меня зовут Ако, и я персональный сетевой выход, выделенный для вашего терминала. Виртуальная ассистентка, если вы предпочтете это определение. Мое задание — помочь вам перемещаться по внутренней сети станции «Альфа Один» и контролировать архивизационные процессы с упорядочиванием данных.

— Ты личностная или сборная?

— В этот момент я обслуживаю сорок три терминала. Если вы полагаете, что вам необходима персональная ассистентка, прошу обратиться к профессору Ямаде. Мне передать ему эту просьбу?

Он отмахнулся.

— Нет нужды. Даже будь ты личностная, кофе ты все равно не сваришь, верно?

— Нет, доктор. Но во внутреннем кольце есть прекрасные автоматы. Зарезервировать вам столик?

— Может позже. Сейчас дай данные пациентки по фамилии Ландор, Барбара Ландор.

Он углубился в чтение.

Барбара Ландор, двадцать шесть лет, студентка, из натурализовавшейся шведско-немецкой семьи. Шэн вглядывался в ее снимок почти час, ища вдохновения в правильных чертах и светло-голубых глазах. Проклятый мир, эта девушка не укладывалась в схему. Никоим образом. Девяносто процентов его пациентов — мужчины, преимущественно между пятнадцатым и двадцать пятым годом жизни, хотя приходилось работать и с теми, кому под шестьдесят. Доминировали интроверты с депрессивными склонностями и запойные игроки. Девушки, носившие в университете отнюдь не со зла данное прозвище Барби, бывшие предводителями университетского братства, капитанами команд поддержки, командирами отрядов скаутов, волонтерами Красного Креста и двукратными Вице-Мисс Улыбка штата Вашингтон, просто не могли затеряться в Сети. Конечно же, уйти туда может всякий, но с некоторыми такого просто не происходит. У них нет склонности.

Шэн лечил многое. Простую депрессию у игроков, которые слишком сильно отождествляли себя с созданными персонажами, раздвоение личности, вызванное разделением индивида на «виртуальную» и «реальную» части, из которых первая начинала доминировать, и даже псевдошизофрению, когда больной был не в силах различить мир реальности и Сети или считал, что, действуя в реале, находится в Сети и не может из нее выйти. Развитие нейрохирургии и имплантатов лишь сделала его работу сложнее. Для глубокого погружения Шэн использовал псевдокожу и шлем, поскольку хирургическое вмешательство в свой мозг полагал изрядным перебором, но в последнее время на установку сенсорного гнезда решалось все больше людей. Появился новый тип затерянных — пациенты, остававшиеся в Сети постоянно, а после отключения от нее впадавшие в нечто подобное коме, без шансов на пробуждение. Несколько первых случаев вызвали общегосударственную панику и череду исков, направленных против клиник, монтирующих гнезда. Позже оказалось, что проблема имеет природу психологическую, а не хирургическую. Больной так глубоко погружался в виртуальную жизнь, что кома просто становилась защитной реакцией. Вот этих вернуть было сложнее всего. Но молодые и красивые двадцатилетние девицы не сбегали в псевдожизнь Сети. Слишком хорошо развлекались в этой, настоящей.

И еще проклятущий Ямада. Никаких данных о методе лечения. Только диагностика и динамика рака. Барбара два раза подряд пропустила ежегодные медицинские осмотры в университете. Один раз ездила на похороны бабушки, другой — болела гриппом. Должна была пройти обследование в другое время, но когда тебе двадцать, кажется, что впереди вечность. На четвертом году обучения у нее диагностировали быстро прогрессирующую лейкемию, так называемый сверхагрессивный рак. Эта мерзость собирала урожай всего несколько лет, но уже заслужила мерзкую славу. Девушка сперва сломалась, потом решила сражаться, прошла классические радиационную и химиотерапию, одну прививку и лечение стволовыми клетками. Она похудела с пятидесяти до тридцати двух килограммов. Через год мучений согласилась в качестве добровольца на экспериментальную терапию и отправилась на «Альфу Один». Попала сюда два года назад. И все, на этом месте данные Ямады обрывались, словно Барбара исчезла. Словно ее вышвырнули в пространство и уничтожили всю информацию. Шэн со злостью отключил терминал и полетел к выходу. Ему нужно выпить. Поужинать при нормальной силе тяжести и выпить. Проплывая сквозь шлюз, он подумал, что Ямада, как бы ни хотел, выдал ему больше, чем думал. Согласно медицинским данным, Барбара попала на станцию на последнем сроке. На Земле ей оставалось месяц или два. То есть, она жила «вне времени» уже два года. Дольше, чем любой другой пациент с этим типом лейкемии. Что бы там японец не придумал, это должно быть по-настоящему действенным. И таким, что стоит кучу денег. Люди не обращают внимания на состояние счета, когда смерть заглядывает в глаза. Если девушка выживет, то обеспечит своему доктору славу и деньги. Может даже визит в Швецию и рукопожатие тамошнего монарха. Оставался лишь один вопрос. Где во всем этом место для виртуальной реальности и для того, чтобы в ней потеряться? Он стиснул зубы. Сперва ужин, потом выпить, а потом ночь, наполненная снами о падении. Завтра он подумает, как бы выжать из Ямады что-нибудь еще.

— Больше ничего. — Лицо азиата было спокойным и неподвижным, как лица андроидов-экскурсоводов, попадавшихся порой в музеях. — Вы получили все данные, какие я мог открыть, и прошу не рассчитывать на большее. Информация, о которой вы просите, касается самой сути нашего метода, и потому я не могу вам ее предоставить.

Ну да, можно было предвидеть. Шэн поерзал в кресле, наслаждаясь искусственным тяготением. Эта ночь оказалась такой же скверной, как и предыдущая; ему постоянно снилось, как он падает, он пробуждался каждые несколько минут с криком, замирающим на устах, так любой мог дойти до ручки. Но это не означало, что он намеревался уступить.

— Профессор Ямада, — начал Шэн осторожно, — прошу поверить, я прекрасно понимаю ваше положение. Но со всем уважением, я должен обратить ваше внимание, что данные, которые вы мне передали, не стоят и понюшки табака для врача моей специализации. И прошу не говорить мне, — добавил он, увидев, как японец открывает рот, — что другие специалисты справились бы лучше. Сам бог психологов, если такой существует, не сумел бы вам помочь, потому что, судя по предоставленным данным, у этой женщины есть склонность, самое большее, к легкой форме депрессии, а не к тому, чтобы затеряться в виртуале.

Миг-другой они мерялись взглядами.

— Ладно, — Ямада сдался первым. — Я попытаюсь ответить на несколько вопросов.

Шэн поздравил себя, что не стал сразу использовать тяжелую артиллерию и не угрожал отказом, как планировал еще утром. Ночное отчаяние было дурным советчиком.

— По этому случаю уже консультировались с другими специалистами?

— Да.

— Да?

— Ни один из них не сумел помочь.

— Да? — проклятие, из этого типа что, каждый ответ клещами нужно тянуть?

— У всех были те же сомнения, что и у вас. Слишком мало данных — так они говорили.

— Приятно узнать, что я не одинок, — Шэн решил взять верх в разговоре. — Чтобы не затягивать, профессор. Простейший список проблем, связанных с виртуальными мирами охватывает депрессии, раздвоение личности, псевдошизофрению или расстройства Борс-Ланссона, как это еще называют, и глубокую затерянность, соединенную с летаргией. Четыре базовых типа охватывают до девяноста пяти процентов случаев. Имеет ли наша пациентка отношение к одной из этих разновидностей?

— Да.

Он решил, что не даст вывести себя из равновесия. Если Ямада желает играть в «кто кого больше разозлит», пусть так и будет.

— К какой именно?

— К последней.

Он тихо вздохнул — хуже и быть не могло.

— Давайте удостоверимся, что мы имеем в виду одно и то же. Пациентка проявляет активность исключительно в Сети, в искусственно созданной среде. После отключения погружается в подобие комы, и с ней невозможно установить контакт. Каков характер этой искусственной реальности?

Японец даже не вздрогнул.

— Это совершенно секретная информация.

— Ладно, к этому мы еще вернемся. Сколько времени это длится?

— Это тоже совершенно секретная информация.

— Когда зарегистрированы первые признаки затерянности? Сбои в речи, рассеянность, нарушение моторных функций?

Ямада только улыбнулся.

Шэн вернул улыбку и пошел ва-банк.

— Пациентка имеет имплантат, который активен примерно полтора года. А поскольку ее визиты в Сеть с самого начала были долгими и регулярными, первые симптомы появились уже через полгода. Потом время ее пребывания в виртуале начало увеличиваться, пока пациентка вообще не перестала из него выходить. Примерно месяц назад, верно?

Было приятно видеть, как улыбка исчезает с лица собеседника. Даже если заменяет ее подобие каменной маски, в глазах которой кто-то разжег огонь.

— Откуда у вас эта информация? — Ямада таращился на него так, словно пытался решить, в каком шлюзе с Шэном случится несчастье. — Наверняка не от нас.

— Нет.

Психолог глядел на работодателя с вежливой улыбкой, приклеенной к губам, хотя в душе — скалился до ушей. Ну и кто тут кого сильнее раздражает, узкоглазый ты сукин сын?

— К этим данным на станции имеют доступ всего пять человек — и еще двое на Земле. Кто их вам раскрыл?

— Вы.

— Кто?!

— Вы, профессор Ямада, только что. Вы забыли, кто я. А я психолог, один из лучших специалистов по проблемам, связанным с виртуальностью. Огрызки материала, которые вы мне предоставили, и лаконичная информация, что пациентка глубоко затерялась в Сети, указывают, что у Барбары стоит имплантат. Она поставила гнездо не на Земле, а значит, получила его здесь. Два года назад. Исследование, проводка контактов и установление имплантата длится около трех месяцев, активация и конфигурация матрицы — от месяца до двух. Потому я знаю, что она активировала устройство не раньше, чем полтора года назад. Я не знаю ни об одном случае полной затерянности, при котором имплантат у пациента установили раньше, чем за год до начала расстройства, а значит, и у нее времени было не меньше. Но и этого маловато, чтобы человек с ее профилем мог заболеть серьезно — разве что с самого начала она погружалась надолго и глубоко… — по мере того, как он говорил, лицо Ямады разглаживалось. — У большинства больных первые симптомы наступают по крайней мере после шести месяцев регулярных погружений. Потом начинается нечто, что у нас называют синдромом Стеринса. Новые — все более глубокие — визиты в Сеть ведут к кратковременному улучшению в состоянии здоровья, первоначальные симптомы затерянности исчезают. Как легко догадаться, здесь было точно так же, иначе Барбара не затерялась бы окончательно. Месяц назад вы впервые установили со мной связь, спрашивая, не заинтересуюсь ли я консультациями на станции «Альфа Один».

Он замолчал, удивленный широкой — и, казалось, искренней — улыбкой Ямады.

— Мне кажется, Денавер-сан, что вы именно тот человек, который нам нужен, — сказал японец, чуть поклонившись. — Для меня честь с вами работать.

Хм, кажется, он сдал какой-то экзамен. Причем, благодаря невнимательности и желанию похвастаться красноречием. Он вернул улыбку, стараясь не показывать, насколько глупо себя чувствует.

— И чем вы меня удивите, профессор Ямада?

Лаборатория была большой, просто огромной. На станции, где клетка с объемом в пару кубических метров считалась комнатой, такое количество свободного пространства производило впечатление. Двадцать пять метров длины и десять ширины. В этом цилиндре могло бы поместиться несколько других отделов.

Все пространство перегораживала гигантская стеклянная плита, по одну сторону которой находились — прилаженные к стенам — десятки точек входа, каждая с креслом для невесомости и несколькими мониторами. У сидящих там людей на головах были полупрозрачные шлемы, а на руках — перчатки, и казалось, они заняты очень важными делами, что как раз происходили в Сети. Несколько человек сидело неподвижно, используя, похоже, имплантаты. Шэн никого из них не знал.

Ямада взглянул на него из кресла, стоящего рядом со стеклом. Его точка входа, как и остальные, была развернута «вниз», в направлении другой части лаборатории, которая представляла собой находящуюся за стеклом белую, асептическую банку диаметром в десять, а глубиной, как казалось Шэну, двенадцать метров. Ее покрытые губкой стены и сеть безопасности около стекла вызывали явное беспокойство.

— Зачем это?

— Для блага пациентки, доктор Денавер. Чтобы полностью изолировать ее от внешних раздражителей. Даже самый лучший имплантат не лишает нас ощущения реального тела, вы ведь об этом знаете.

Когда он подплывал к японцу, сбоку появилась высокая, крепко сложенная женщина с короткими светлыми волосами. Она взглянула на Шэна, и он почувствовал себя так, словно за воротник его упало несколько кубиков льда. Чуть кивнула.

— Это доктор Памела Якобсон из университета Осло, моя ассистентка, — пояснил японец. — Будет следить за процедурами. Прошу занять место, — он указал на кресло рядом.

— Похоже, я ей не по душе.

— Пэм бывает холодной и категоричной, но во всех восточных Штатах нет лучшего специалиста в этой области.

— Какой именно?

Японец только улыбнулся и снова указал ему на кресло. Шэн уселся и пристегнулся. Мониторы перед лицом были отключены. Он указал на них и услышал:

— Они вам не понадобятся. Вам удобно?

Вежливость Ямады начинала потихоньку действовать на нервы.

— Может, наконец-то пришло время узнать, что происходит?

Он сказал это несколько резче, чем намеревался. Когда вчера японец заявил, что возьмет его на ближайшие процедуры, Шэн чуть не подпрыгнул от радости. Ненадолго ему показалось, что на станции его ждет не только нудная псевдоработа, но теперь он снова почувствовал, как на горле затягивается ошейник. Похоже, его присутствие здесь имело характер скорее куртуазный, чем рабочий.

— Вы типичный представитель западной культуры, Денавер-сан. Ни грамма терпения. До процедуры осталось еще несколько минут… Мне надо бы вас предупредить, что она может показаться довольно неприятной. Потому прошу сохранять безусловное спокойствие. Безусловное.

Шэн позволил себе издевательскую ухмылку.

— Это прозвучало почти как угроза, профессор.

— Скоро вы все поймете. Прошу поискать под полкой.

Шэн нашел там очки. Значит, в Сеть его впустят.

— Вы будете наблюдать за процедурой и даже увидите, куда уходит Барбара.

Шэн уголком глаза приметил внимательный взгляд ассистентки. Она не казалась довольной.

Японец клацнул одной из кнопок на пульте.

— Прошу, смотрите.

Стена за стеклом треснула напополам, и внутрь вплыла худощавая фигура. В то, что это Барбара Лэндор, Шэну пришлось поверить Ямаде на слово: лицо ее полностью заслонял тяжелый виртуальный шлем, а почти к каждому участку тела были присоединены десятки датчиков, капельниц, каких-то трубок. И она была голой.

Пока что не раздалось ни слова. И вдруг послышалось:

— Она активна. Чувствую матрицу.

Шэн не заметил, кто это сказал.

— Шлем — просто страховка. Помогает ей закрываться от внешних раздражителей, — прошептал Ямада. — Естественно, она входит в виртуал через имплантат.

Барбара вздрогнула и медленно свернулась в позу эмбриона. Через ту сторону зала, где сидел психолог, пробежал шепот.

Ямада наклонился вперед:

— Дайте больше на подкорку.

Женщина медленно распрямилась, снова принимая горизонтальную позу. На одном из экранов появилось лицо Памелы Якобсон.

— Она готова.

Ямада кивнул и надел очки:

— Будешь нас сопровождать, иди за мной следом.

— Естественно.

Шэна не нужно было упрашивать, он быстро надел собственные очки, но прежде чем визор затуманился, отрезая разум от внешнего мира, успел перехватить взгляд Ямады. Голову дал бы на отсечение, что старый сукин сын смотрел на него, как рыбак на вьющуюся на конце гарпуна добычу.

«Ты еще меня не купил, узкоглазый негодник», — подумалось ему.

Очки помутнели, а через секунду из туманной серости проявилась картинка.

Он был в парке, ухоженном, со вкусом разбитым парке, который мог принадлежать лишь тому, для кого композиции цветов, кустов, дорожек, высыпанных мелкими цветными камешками, и тихо шепчущих ручьев тайн не имели. Кому-то, кто еще и любил таким развлекаться. Шэну пришлось с неохотным удивлением признать, что спецы виртуала выложились на все сто. Место источало спокойную гармонию, искрилось радостью и вызывало ощущение безопасности. Создателям можно было лишь аплодировать.

Внезапно рядом возникла фигура. Мужчина — белый, около тридцати, со светлыми глазами и ухмылкой вечного мальчишки. Темные волосы связаны на затылке в хвост. Прибывший двинулся вперед легким шагом, характерным для человека со свободным стилем жизни, с естественной непринужденной грацией. Весь его образ пробуждал инстинктивную симпатию и доверие. К кому-то такому потерявшийся ребенок подошел бы даже прежде, чем к полицейскому в мундире. Еще одно очко в пользу программистов.

— А он хорош, верно?

Голос Ямады загудел возле уха:

— Это не живой человек и не аватар, это конструкт, полностью искусственная личность. Мы много над ним работали, но игра стоила свеч. А вот и Барбара.

Конструкт вышел на небольшую площадь, окруженную двухметровой изгородью, и остановился. На его лице появилось удивление, медленно превращающееся в исполненную радости улыбку. Шэн наблюдал за ним несколько со стороны и был по-настоящему впечатлен. В своей жизни он имел дело с тысячами персонажей, созданных в виртуальной реальности, но этот был экстракласса. Шэну казалось, что перед ним живой человек, который после продолжительной прогулки по опустевшему парку наконец встретил другого человека. И по-настоящему этому рад.

Барбара сидела на белой лавке, читая книгу. Носила синее, в цветочек, платье и соломенную шляпку. В компьютерной реальности у нее были длинные волосы, которые золотистой волной спадали на спину. Если она выглядела так, значит, снимки из картотеки Ямады ее обижали, а прозвище «Барби» оскорбляло. Была она класса на три выше — как ни посмотри.

— Она нас не видит и не слышит… — голос Ямады снова зазвенел у самого уха. — Теперь все зависит от Джона.

— Джона?

— Это имя нашего парня. Мы знаем, что он вызывает у нее приятные ассоциации.

Фантом легонько кашлянул, а потом еще раз — громче, не двигаясь при этом с места. Барбара подняла голову и взглянула на него. Шэн оказался как раз на линии ее взгляда, и на миг ему показалось, что он утратил свою невидимость.

Она будто бы испугалась, но Джон улыбнулся с извинением, почти робко, и его чары подействовали. Барбара успокоилась и улыбнулась в ответ.

И Шэн увидел, какую превосходную работу проделали программисты Ямады. Джон был прекрасен: каждая улыбка его говорила: «люблю тебя», каждый жест — «можешь мне доверять», каждая гримаса — «слушаю тебя, мы незнакомы, но ты уже важна для меня». Когда бы он оказался живым человеком, в несколько минут мог соблазнить любую женщину в мире. И, по крайней мере, половину мужчин.

Через пять минут они разговаривали, словно друзья, а еще через несколько Барбара начала перед ним исповедоваться. Благодаря этому Шэн узнал, что у девушки пробелы в памяти, что она не слишком хорошо понимает, где находится, что чувствует себя одинокой. Он ощутил зависть. Обычную человеческую зависть профессионала. Ему никогда не удавалось установить контакт с пациентом так быстро. Как не удавалось нечто подобное и в частной жизни.

Ямада, казалось, читал его мысли:

— Это может стать будущим вашей профессии, доктор Денавер. Совершенно новые возможности для психологов, психиатров и социологов. Возможность установить контакт с пациентами в совершенно другой плоскости. Добираться до людей через VR. Что скажете?

Он невольно скривился: ведь, в конце концов, речь шла о том, чтобы вытягивать людей из виртуала, а не убеждать их, что в виртуале им хорошо. Если программы, обеспечивающие таких вот суперзнакомых, войдут в оборот, число затерявшихся возрастет лавинообразно.

— А, собственно, к чему он там ведет?

Джон как раз уговаривал Барбару на небольшую прогулку.

— С вашего позволения, методика работы и цель процедуры пока останутся в секрете. Прошу просто следить за пациенткой. Разве не на этом вы настаивали последние два дня?

Проклятый мастер уверток. Ему бы быть пресс-секретарем правительства.

Тем временем спокойно разговаривающая пара медленно двинулась через парк. Джон говорил о каких-то безделицах, называл сорта цветов и кустарников, хвалил композицию аллеи, по которой они шли, рассказал какой-то анекдот о садах Людовика XIV, на что Барбара рассмеялась.

Они вышли из лабиринта мастерски подстриженных живых изгородей на широкую тропинку, ведущую в сторону небольшого пруда и скачущую горбатым мостиком к симпатичному белому павильону с поросшими плющом стенами.

Конструкт улыбнулся.

— Вот мы и на месте.

Барбара встала как вкопанная. Потом взглянула на своего товарища, и Шэн обмер. Лицо ее искривилось от дикого, безумного ужаса.

— Ты тоже! — крикнула она. — Ты тоже!

Она вдруг развернулась и побежала прочь: мчалась длинными прыжками, то и дело теряя контуры и краски, натолкнулась на ближайшую стену живой изгороди и разбилась на тысячи частей.

Шэн сорвал шлем раньше, чем исчезли последние фрагменты. В ушах все еще звучал яростный голос Ямады, ругающегося по-японски, по-французски и по-английски. Что-то у них снова не вышло. В зале воцарился суматошный бардак, техники, сидящие у мониторов, озирались, размахивали руками, отдавали в воздух команды программам, управляемым голосом. Некоторое время на него никто не обращал внимания.

Памела Якобсон подплыла к ним от «верхней» части кресел.

— Мы снова ее потеряли, профессор. Исчезла.

— А ищейки?

— Сбросила их за восемь секунд. Быстрее, чем в последний раз.

Ямада что-то рявкнул — наверняка по-японски. Даже не зная языка, Шэн распознал проклятие. Только в проклятия люди вкладывают столько чувств.

Шеф проекта развернулся в его сторону с гневно стиснутыми губами.

— Ну так что, доктор Денавер? Поможет ли вам в работе то, что вы увидели?

Шэн молча смотрел на него. На самом деле он почти ничего не увидел, и Ямада должен был это знать.

— Позволите взглянуть на нее в том месте, куда она сбежала?

Японец успокоился за несколько секунд. Снова стал квинтэссенцией азиатского самообладания.

— Проблема в том, доктор, что мы не знаем, куда она сбегает. Нашла в Сети какую-то дыру, и наши лучшие программы не в силах ее найти.

Кубики льда зазвенели, алкоголь обжег нёбо и приятным теплом растекся в желудке. Шэн махнул кельнеру пустым стаканом.

Ямада над ним посмеялся. Не могут ее найти, хорошенькое дело! Во время странствий в Сети ты всегда оставляешь следы. Да гимназист со средними способностями — и тот сумел бы их отыскать и идентифицировать. А японец, глядя ему прямо в глаза, утверждал, что Барбара исчезла где-то в виртуале, и ее не в силах отыскать лучшие шпионские программы корпорации, чьи ищейки сравнимы с военными! Соединение активно, имплантат работает, как должно, но никто не в курсе, где она находится.

Вот ведь лажа!

Они из-за этого поругались. Там же, в лаборатории, при всех. И дело не только в якобы почти магических способностях Барбары исчезать в Сети. Шэн заявил, что ему надоело быть просто наблюдателем, кому приходится составлять мнение о происходящем из обрывков бесед и намеков. Его участие в деле, столь многообещающем, оказалось фарсом, он не узнал ничего, кроме того, что пациентка болезненно боится определенного места в созданной для нее реальности. Он потребовал полный комплект медицинской документации Барбары и участия в следующих процедурах. Если они еще будут, — закончил он с сарказмом. Потому что девушка с тем же успехом могла никогда не выйти из глубокой затерянности. Прокричав все это, Шэн выплыл из помещения, ворча под нос проклятия на четырех языках, что не случалось с ним со времен бракоразводного процесса. Вскоре выяснилось, что Ямада отозвал половину его полномочий.

Шэн одни глотком допил следующую порцию. Кажется, его приключение с работой на космической станции подходит к концу.

В кабинете его приветствовал помаргивающий экран. На зеленом фоне мерцала надпись: «ПРОШУ НАДЕТЬ КОЖУ И ШЛЕМ». И только. Шэн некоторое время бессмысленно пялился на монитор. В состоянии невесомости его организм странно реагировал на алкоголь, а потому существовал шанс, что у него галлюцинации. Он моргнул. Ничего не изменилось, надпись на экране осталась все та же. Возможно, над ним пошутили, эдакая запоздалая «прописка»: кажется, Боб о чем-то таком говорил. «Хм, а почему бы и нет, — подумал Шэн, — в конце концов, завтра я почти наверняка возвращаюсь на Землю». Развлечение в Сети — не худший способ провести последний день на станции.

Он вынул из аптечки две таблетки кофеина и проглотил, не запивая. Медленно, без резких движений, разделся до трусов и подплыл к пульту. Псевдокожа, как всегда, была холодной и скользкой на ощупь, но натягивая плотный, похожий на скафандр аквалангиста костюм, Шэну казалось, словно он погружается в маслянистую, липкую жидкость. Это метасенсоры отыскивали нервные окончания в его теле и готовились перехватить над ними контроль. Практика доказывала, что достаточно обмануть менее двадцати процентов нервов, а остальные обезболить, чтобы псевдокожа выполнила свою задачу, позволяя погрузиться в любой виртуал. Правда, имплантаты потихоньку выдавливали эту технологию, но пока что кожа, тем более в состоянии невесомости, обладала одним серьезным преимуществом. Благодаря эластичному экзоскелету, она могла сопротивляться движениям пользователя, симулируя усилия, связанные, например, с карабканьем, плаваньем, бегом или дракой. На большинстве орбитальных станций, особенно тех, где не было вращающегося кольца, псевдокожу использовали в обязательном порядке как средство поддержания экипажа в необходимой форме. И справлялась она неплохо.

Сенсошлем прежде всего изолировал внешние раздражители и передавал то, что должны фиксировать зрение и слух. Обоняние и вкус не использовались. Памятуя о своих желудочных проблемах, Шэн поблагодарил за это от всей души.

— Ну ладно, Боб, давай поглядим, что ты там для меня приготовил, — пробормотал он в пространство и включил шлем.

Едва только перед его глазами перестали бегать строчки контрольных процедур, картинка задрожала, а после из тумана выплыли зеленые холмы. Шэн услышал тихое пение птиц и шум моря. Медленно оглянулся и посмотрел в стометровую пропасть, на дне которой вспененные волны без устали бились о черные скалы. Тихо выругался.

Что они придумали?

Некоторое время он провел, наблюдая за окрестностями. Ничего особенного: невысокие холмы, поросшие травой и чем-то, напоминавшим вереск, красивое небо с парой тучек и солнцем, что как раз клонилось к закату. Если шутка состояла в том, чтобы одолеть его смертельной скукой, то она почти удалась.

Шэн направился в сторону холмов. Пространство впереди медленно вздымалось, а темные пятна водорослей выделялись на фоне изумрудно-зеленой травы. По крайней мере, засаду здесь устроить было непросто.

По мере того, как он приближался к вершине холма, на небе все отчетливей выделялась синяя полоса дыма. Кто-то жег костер. Шэн присел, потом бросился вперед, трусцой и, чуть сгорбившись, преодолел последние несколько шагов — возможно, это было глупо, но если кто-то потрудился создать для него это место, то стоило принять участие в развлечении. Он мысленно отругал себя за то, что поставил экзоскелет костюма на максимум. Начал тяжело дышать, пот тек по лицу, впитываемый ненасытной губкой шлема.

Шэн осторожно выглянул из-за края взгорья и тихо присвистнул. Это не был дым от костра — клубы шли из трубы небольшого домика. Других строений, даже захудалого курятника, заметно не было. У дома были беленые стены, красиво уложенные деревянные плашки, резные ставни и рамы. Его окружал небольшой огородик, украшенный несколькими цветочными кустами. Кто бы здесь не обитал, он был сторонником чистоты и… Шэн еще раз осмотрел окружающее его пространство, пронизанное спокойствием простой красоты.

Пожал плечами и выпрямился, после чего, заинтригованный, направился к дому.

Не успев пройти половину дороги, Шэн увидел, как на пороге встала молодая девушка, одетая в зеленое платье и кремовый фартук. Подошла к одной из грядок, вырвала из земли две большие морковки, подняла голову и взглянула на него.

Шэн полагал, что она вскрикнет, бросится наутек, а из дома выскочат братья, кузены, дядьки или другие представители мужской части рода, чтобы поприветствовать его с типично-сельским гостеприимством с помощью вил и серпов. Такое чувство юмора вполне соответствовало бы здешним программистам, о чем его предупреждал Боб. Потом, естественно, фильм о его приключении увидит в Сети половина мира. Такое развитие событий было бы, хм, логичным. Вот только ничего на это не указывало.

Девушка выглядела, скорее, удивленной, чем испуганной, потом улыбнулась радостно, словно увидела давно ожидаемого гостя, и, словно ничего не случилось, вошла в дом.

Проклятие, это было не столько странным, сколько… Он поискал нужное слово. Нереальным. Если это была дурная шутка, подстроенная единственному психологу на станции притомившимися программистами, то, похоже, парни скучали зверски.

Девушка снова встала в дверях и проговорила:

— Ну, ты долго еще будешь стоять столбом?

И только теперь он обратил внимание, что она несколько старше, чем можно было подумать на первый взгляд. Моложе ее делала прическа — густые, темные локоны, связанные на затылке зеленой лентой. И глаза — светло-голубые, улыбающиеся, с невероятной длины ресницами. Но даже сейчас он не дал бы ей больше двадцати пяти.

Она заметила его взгляд и ответила ему таким же: внимательным и оценивающим.

— Меня зовут Барби. А тебя?

Он сидел за деревянным, до блеска отполированным столом и механически греб ложкой в тарелке. Насколько он мог заметить, уровень гуляша в поставленной перед ним миске уменьшался, а значит, для хозяйки программа должна была симулировать движения его челюстей и звуки глотания. Интересно, симулировала ли она еще и глупое выражение лица, когда она произнесла свое имя. К счастью, он уже вполне пришел в себя. «Барби, черт подери, каким чудом я оказался в месте, где Барбара Ландор прячется от Ямады?» — думал он судорожно. Случай? А приглашение на экране? Кто-то здесь играет во что-то странное — и довольно жестко.

Некоторое время он даже прикидывал, не сломался ли японец, и не было ли это странное приглашение формой извинения. Но подумав, пришел к выводу, что это вряд ли — во-первых, шеф проекта не прибег бы к таким методам, а, во-вторых, похоже он и вправду не знал, где находится его пациентка. Тогда — кто же его сюда пригласил?

По крайней мере, обстановка дома неожиданностью не оказалась. Одна комната, но наверняка была еще и мансарда, куда вела деревянная лестница. Однако в целом дом слегка отличался от сельских изб. Прежде всего, был тут солидный, деревянный, сверкающий чистотой пол, а напротив двери располагался изрядных размеров очаг, где сейчас пылал огонь, а над ним висел медный котелок. Рядом с очагом стоял еще один стол с горшками, банками и кружками, расставленными согласно неким неясным правилам. С крючков над ним свисали деревянные тарелки, ложки и прочая неидентифицируемая с первого взгляда кухонная утварь.

На широкой полке стоял поразительный набор медных котелков, сковородок и крышек. «Тут можно было бы и для армейской роты обед соорудить», — прикинул он.

Один угол комнаты занимала простая деревянная кровать, а на противоположной стороне, сразу под окном, раскорячился тот самый отполированный обеденный стол с двумя лавками у длинной стороны и двумя стульями — у короткой.

Позади стола, под самой стеной, валялось несколько плетеных из лозняка корзин, над которыми заняли стратегическую позицию пучки трав и приправ.

Всюду царил порядок, но был это отнюдь не бесплотный порядок компьютерной симуляции. Здесь жил тот, кто любил эти предметы и заботился о них. Об этом говорили тысяча и одна деталь. Среди кухонных принадлежностей царил легкий беспорядок, свидетельствовавший, скорее, о том, что хозяйка — персона опрятная, но на свой лад. Столешница была затерта в том месте, куда чаще всего ставили горшки, а тарелки, кружки и ложки сложены были так, чтоб легко можно было их снять и…

Он едва не хватил себя ладонью по лбу. Ведь все на кухне свидетельствовало, что в доме если не живет, то столуется как минимум несколько человек. Проклятие, да висящий над огнем котелок был как минимум литров на десять!

Ничего странного, что девушка не выглядела обеспокоенной.

Ну что ж, спросить — не помешает.

— Извини за назойливость, но ты ведь не сама тут живешь?

Она улыбнулась.

— Нет, с детьми. Мальчишки пошли на рыбалку, а девочки играют на лугу.

Мальчики и девочки?

— А твой муж?

— Мужа у меня нет. И никогда не было.

Она подошла к очагу, помешала ложкой в котелке.

— Хорошо, что ты успел раньше, чем эта банда проглотов. Опоздай ты хотя бы на полчаса — и ничего бы не осталось.

Он решил поддержать игру. Поднял ложку ко рту:

— М-м, это лучший гуляш, какой я когда-либо ел.

Она одарила его искренней улыбкой:

— Спасибо.

Подошла к стене, сняла огромную сковороду и деревянный пест.

— Не пугайся, — сказала, выходя во двор.

Мигом позже раздался адский грохот. Что ж, удары в медную сковороду именно так и должны звучать.

Она появилась снова, повесила «гонг» на место и принялась расставлять на столе тарелки. Каждая отличалась от остальных, как не было и двух одинаковых ложек.

Он машинально посчитал посуду. Шесть комплектов.

Барбара, даже в этой сетевой версии, не выглядела матерью шестерых детей. К тому же — неженатой.

Прежде чем он сумел всерьез это обдумать, дверь со стуком открылась, и внутрь ворвался ураган. Он состоял из трех частей, лет эдак семи или восьми, неопределенного пола, но, похоже, готовился сровнять домик с землей.

— Мама, мама, смотри, что я поймал, — надрывался один из ребятенков, тряся над головой двухкилограммовой рыбиной.

В это же время другой — судя по одежде тоже мальчик — метнулся под стол, на четвереньках промчался под ним, едва не рассадив себе голову об одну из ног Шэна, и вылетел с другой стороны, падая на кучу корзин, стоящих под стеной. У сушки и грибов не было и шанса.

Третий из сорвиголов, ведомый запахом, подбежал к котелку с гуляшом и попытался сунуть в него голову.

В этот момент начала действовать Барбара. Умелым движением она отобрала у одного из мальчишек бьющуюся макрель, удержала на месте все еще рвущегося вперед победителя сухофруктов и только чудом спасла от утопления в гуляше третьего ребенка.

Было видно, что она к такому привыкла.

— Мальчики! Как вы себя ведете? У нас ведь гость.

На миг установилась тишина.

Женщина осмотрела погром в комнате, окинула взглядом рыбину, перевернутые корзины и маленького блондинчика, пытающегося слизать соус с кончика носа.

Демонстративно возвела очи горе.

— Почему я?! За какие грехи?!

Мальчишки стояли перед ней с неуверенными лицами. Она не была хорошей актрисой, потому фыркнула и широко раскинула руки. Они чуть ее не опрокинули.

— Мальчики, — хозяйка развернула их к Шэну, — это Денавер. Тот, кого пригласила к нам Ани.

Три пары светлых глазок смотрели с подозрением, пока он прикидывал, кто это, черт побери, такая: Ани? Самый старший мальчишка, специалист по рыбе, спросил:

— Останешься с нами?

— Нори, невежливо выпытывать у гостя. — Она ласково взвихрила ему волосы. — Это Нори, это Горен, а это — Ваэль. — Краем фартука она вытерла мордашку самому младшему. — Наш спец по вынюхиванию еды.

Слово «еда» подействовало как заклинание.

— Едааааа!

За миг парни уселись на лавке и застучали тарелками по столу, скандируя:

— Е-да! Е-да! Е-да!

Барбара смерила их суровым взглядом.

— А ваши сестры?

— Девчонки!

— Вот именно, они всегда опаздывают.

— Это не наша вина.

— Я голодный!

Мать топнула ногой.

— Тихо! А кто наведет порядок в этом бардаке? Начнем есть, только когда придут девочки. А до этого времени можете заняться этим.

Указала на перевернутые корзины и кучи рассыпанного сушащегося белья.

— Но ма-ама-а-а…

На этот раз хватило просто гневного взгляда. Вся троица вылезла из-за стола и печально поплелась в сторону перевернутых корзин.

Барбара тихо вздохнула и послала ему заговорщицкую улыбку:

— Порой мне приходится быть больше генералом, чем матерью.

Он невольно улыбнулся в ответ.

В этот момент экран сенсошлема «заснежил» и погас. Экзоскелет «разумного желе» отключился, а псевдокожа опала, словно мокрый костюм ныряльщика. Переход был настолько резким, что Шэн на миг замер в неподвижности, приходя в себя от шока. Это не был привычный обрыв связи, кто-то просто-напросто вышиб его из виртуала. А он не узнал ничего большего, чем знал час назад.

Но сразу же, стягивая каску и сделавшуюся жесткой псевдокожу, мысленно поправил себя. Нужно честно признать, что кое-что он все же узнал. Если место, куда он попал, и вправду было укрытием Барбары Ландор, то оно не походило ни на что, с чем он до этого времени сталкивался. Большая часть его пациентов убегала в не-миры, где их судьба и социальный статус были несравнимо выше, чем в реальности. Мультимиллионеры, короли, звезды эстрады и кино, супергерои — почти всегда молодые, красивые, богатые и непобедимые. Но мать пятерых детей, живущая в сельской хате где-то на окраине? И к тому же выглядевшая абсолютно счастливой? Это что-то новенькое.

Он как раз закончил переодеваться, когда интерком звякнул, и на экране появилось лицо норвежской ассистентки Ямады. Женщина выглядела так, словно минуту назад завершила боксерский поединок, левый глаз ее закрывал большой синяк, на правой щеке виднелся большой кусок пластыря. В глазах ее пылала ярость.

— Доктор Денавер. Вас просят пройти в лабораторию. Немедленно.

Она исчезла с экрана, прежде чем Шэн успел открыть рот.

— Что вы думаете о врачебной тайне?

Этот вопрос его не удивил. Врачам его специальности его задают чаще, чем остальным. Что-что, а проблемы с сознанием люди предпочитают держать в секрете любой ценой.

— Это вторая важнейшая вещь в нашей профессии, — ответил он дипломатично.

Ямада слегка улыбнулся:

— Наверняка скажете, что первая — это благо пациента? Я ошибаюсь?

— Нет, профессор, не ошибаетесь.

Минуту они мерялись взглядами. Последняя стычка поставила их по разные стороны баррикады, и ни один, ни второй не имели намерения притворяться, что все — иначе.

Они сидели в опустевшей лаборатории. Единственное освещение давал бледный отсвет от монитора, перед которым сидел Ямада. Все остальное растворялось во тьме.

Японец продолжал легко улыбаться.

— Я хочу, чтобы вы кое-что увидели, доктор.

Экран перед Шэном осветился, показав картинку с одной из камер лаборатории. Барбару окружал рой людей. Одни подсоединяли ей капельницы, другие пристально всматривались в мониторы, рядом попискивало какое-то оборудование.

Два доктора подплыли к пациентке и осторожно сняли с нее каску.

— Отключайте ее, — скомандовал один из них.

И вдруг женщина дернулась, бессильно махнула рукой — шлем, выбитый из рук врача, полетел к потолку — после чего тихо вздохнула: как-то душераздирающе и обмякла в поддерживающей ее упряжи. Звук аппаратуры, которой Шэн не видел, начал ускоряться, пока не перешел в высокий, сверлящий писк.

— Приступ! У нее приступ! Дефибриллятор!!!

Несколько врачей подскочило к женщине. Шэн поймал себя на том, что, глядя на бьющееся под разрядами тело, сжимает кулаки.

— Мы теряем ее, давление падает!

— Не реагирует!

— Увеличить разряд! Быстрее!!!

Той, кто не уступил панике, оказалась Памела Якобсон. Схватила за руку ближайшего ассистента, сорвала шлем с его головы, чуть не скрутив тому шею, и подплыла к Барбаре. Раскидала вставших над ней медиков и надела оборудование на лежащую без сознания женщину. Барбара мигом превратилась в воющую и размахивающую руками во все стороны фурию. Ассистентка получила локтем в лицо, выругалась, перехватила обе руки больной, пытаясь ее контролировать.

— Включите ее в Сеть! В Сеть!!! — заорала.

Барбара сделалась неподвижна. Когда Пэм Якобсон повернулась к камере, на лице ее стали заметны четыре кровавых полосы, а глаз уже начинал заплывать.

— Нам потребуется Денавер, — рявкнула в камеру.

— Знаю, Памела, — ответил ей голос невидимого Ямады.

Она дотронулась ладонью до щеки, удивленно посмотрела на следы крови.

— И какой сукин сын должен был подстригать ей ногти?

Монитор погас.

Шэн запротестовал:

— Становилось интересно.

— Сейчас вас должна интересовать исключительно Барбара Ландор. Вы видели, что случилось. Она еще никогда так себя не вела. Если сбегала от нас в Сеть, мы могли ее отсоединить, тогда она — самое большее — впадала в кому. Обычно через день-два мы подсоединяли ее снова и могли продолжать процедуры. Но после вчерашнего события Барбара не дает себя отключать. Мы попытались еще раз, не делайте такого лица, на этот раз мы были осторожней. Но безрезультатно, у нее снова начался приступ — или что-то, на приступ похожее. При подключении Барбара сбежала в Сеть, ее мозг активен, имплантат работает, она где-то пребывает, но мы понятия не имеем, где именно.

Шэн все прикидывал, не тестирует ли его Ямада. Всего час назад он покинул место, в котором, похоже, Барбара нашла укрытие. Может, японец проверяет его лояльность? Нужно ли широко улыбнуться и рассказать ему о домике среди холмов, и о женщине с детьми?

Он широко улыбнулся и спросил:

— Когда сделали этот фильм?

— Через несколько минут после процедуры. Когда вы искали вдохновения в баре.

— То есть… где-то пять часов назад? И с этого времени Барбара от вас сбежала?

— Да.

— Профессор, объясните мне, как возможно, что вы не в состоянии ее отыскать? Насколько я знаю…

— Нам обоим известно, что знание — это сила и иллюзия одновременно. — Ямада раздраженно взглянул на него. — Объемы компьютерной памяти станции достигают нескольких сотен миллионов терабайт. Тут достаточно места, чтоб выстроить тысячи миров, в которых можно спрятаться. К тому же у нас постоянное соединение с пропускной способностью в тысячу гигабайт как с Землей, так и со всеми объектами в космосе в радиусе нескольких тысяч километров, и мы не можем их оборвать, поскольку на орбите слишком много мусора, чтобы изолировать станцию от наземного контроля. К тому же сотни переносных компьютерных систем, которые используются работниками. Как видите, тут легко спрятаться и легко отсюда выйти.

— Простите, но Барбара Ландор — не программист. Невозможно, чтобы она сама сумела сбежать от ваших ищеек… — он прервал себя.

Ямада лишь улыбнулся:

— Вот именно. И какой же вывод?

Шэн замолчал.

— У вас есть какие-то подозрения? — спросил наконец тихо.

— Пока что нет. Но прошу не забывать, что в нашей отрасли огромная конкуренция. Многие фирмы заплатили бы миллионы за данные, касающиеся моего метода, а если они не сумели добраться до базы данных Станции, то могли попытаться… хм… похитить пациентку — виртуально, естественно — и убедить ее раскрыть подробности лечения. А это значит, что, возможно, мы — свидетели зарождения новой отрасли преступного бизнеса — виртуальных похищений. Доктор Денавер, поможете ли вы мне найти и вернуть Барбару?

Шэн глядел на аппаратуру по ту сторону стекла, но сразу отвечать не хотел.

— Что, собственно, вы с ней делаете, профессор?

— Это наш тщательно охраняемый секрет. — Японец шевельнулся, скрипнули ремни, удерживающие его в кресле. — У меня нет полномочий, чтобы посвящать вас в него.

— И чего вы от меня ждете? Чуда?

— Не совсем… Завтра, самое позднее послезавтра мы подключим Барбару к изолированной системе VR. Абсолютно изолированной. Без соединения с остальной Сетью. Тогда вы сумеете установить с ней контакт.

— Почему она не попала в такую среду сразу?

Ямада послал ему страдальческий взгляд и щелкнул какой-то клавишей.

— Пэм.

Где-то на условном «верху» раздвинулись двери, и через миг там показалась ассистентка Ямады. Синяк все еще уродовал ее глаз, да и пластырь вблизи выглядел все так же скверно.

— Памела — специалистка по VR. Она все вам пояснит.

— У нас нет соответствующего оборудования, доктор. — Памела Якобсон смотрела не на него, а в сторону, голос у нее был холодным и профессиональным. — Речь не о виртуале, но о контроле над процессом лечения на клеточном уровне. Восемь объединенных компьютеров медицинских центров в Вашингтоне и Токио в режиме реального времени мониторят все процессы, происходящие в теле пациентки. Машины на станции просто подавились бы таким количеством информации. Это впервые в истории…

— Хватит. Пэм. — Ямада чуть вздохнул. — Доктор не заинтересован в технических деталях. Все дело в том, что до настоящего момента у нас не было оборудования для лечения собственными, скажем так, силами. Впрочем, его у нас все еще нет, но исключительная ситуация требует исключительных решений. И я готов рискнуть, прежде чем кто-то убьет Барбару.

Шэн послал ему широкую и искреннюю улыбку. Значит, ты готов убить Барбару, опасаясь, что кто-нибудь вытянет из нее информацию, верно? Вот только никто из нее ничего не вытягивает — просто…

Ну да, «просто» — что?

— Понимаю, — сказал он, посылая японцу взгляд в стиле «обеспокоенный врач». — Я надеюсь, что вы, профессор, знаете, что процесс моего лечения длится порой много недель, а то и месяцев. И что если я начну работу, то не прекращу ее, пока Барбара не будет здоровой. Я не стану подлечивать ее, чтобы вы получили возможность снова сунуть ее в виртуал.

— Ее здоровье и жизнь, доктор, важнее всего.

— Хорошо, что мы пришли к согласию, по крайней мере, в этом. Барбара попала сюда почти два года назад на последней стадии рака. А значит, то, что вы с ней делаете, очень результативно. Но, господин профессор, я видывал здоровых как рыба пациентов — здоровых физически — которые резали себе вены, потому что не могли справиться со своей жизнью вне Сети. Я не хочу, чтобы вы ее вылечили от лейкемии только затем, чтобы она вела существование полутрупа. На каком этапе ее лечение?

— Мы убрали восемьдесят процентов клеток опухоли. Справились с проблемами в печени, почках и легких.

— Удивительно. Вы в состоянии поддерживать в ней жизнь, если нам придется на некоторое время ограничить ваше чудодейственное лечение?

Японец напряженно смотрел на него.

— Возможно… Да, — выправился он. — Полагаю, что сумеем. Хотя и не знаю, как долго.

— Прекрасно, профессор. Сделаем это. Вы, естественно, вернете мне все полномочия?

— Несомненно, доктор Денавер.

Возвращаясь к себе, он вовсе не чувствовал желания прыгать от радости. Причем, не только потому, что в невесомости такое невозможно. Шэн видел Барбару в виртуале, том, созданном Ямадой, и, скорее всего, видел ее и в месте, где она пряталась. И это были две разных личности. Первая — потерянная, неуверенная, несмелая и… хрупкая в психическом смысле. Вторая — сильная, спокойная, решительная и счастливая. Настолько, насколько может быть счастливой одинокая мать, воспитывающая пятерых детей. Это не было раздвоение личности — это был распад на две независимые части, которые, возможно, и знать не знали друг о друге.

«Если только умный психолог снова не делает преждевременных выводов», — подумал Шэн кисло.

Кроме того, внезапная поспешность японца была по меньшей мере странна. Если только он и вправду опасается, что кто-то может помочь Барбаре с бегством, и старается вытянуть из нее информацию. Но — и тут очередная несогласованность — в ее нынешнем состоянии она понятия не имеет, что именно с ней происходит. Даже если бы существовали некие похитители, они бы ничего из нее не вытянули.

Ну и конечно, были еще обстоятельства того домика среди поросших вереском холмов и обитающей там женщины по имени Барби. И ее детей. Если Ямада подверг его какому-то тесту, Денавер испытание полностью провалил, а японец при этом — и не моргнул даже. Разве что он действительно без понятия об этой тайной встрече, что было настолько же невероятным, насколько и пугающим.

Шэн улыбнулся. Если добравшись до комнаты, он обнаружит свои вещи упакованными, а рядом — обратный билет на Землю, то будет понятно, что разговор с шефом пошел не так, как предполагалось. А если увидит включенный терминал и приглашение войти в Сеть…

Естественно, он им воспользуется. В конце концов, а что ему терять, кроме карьеры, доброго имени и результатов всей жизни?

Переход в искусственный мир на этот раз был молниеносным. Словно его ждали. Он оказался в том самом месте, которое покинул пару часов назад.

Дом стоял пустым, исчезли дети, исчезла их мать. Не бесследно, о нет, настолько мелодраматического поворота ему никто не предложил. Было видно, что тут поели, на столе стояло шесть тарелок с остатками гуляша, дочиста опорожненный котелок высился между ними. Похоже, семья пообедала и покинула дом.

Дверь отворилась, и вошла девочка. В первый миг он подумал, что это Барбара — но нет, этой было четырнадцать-пятнадцать, хоть и похожая на мать, она оставалась больше ребенком, чем взрослой. Сопя, втащила в дом два ведра воды и тщательно закрыла дверь.

— Мама наверху, — указала большим пальцем на лестницу, ведущую на мансарду. — Плохо себя чувствует.

— А…

— Идите наведайтесь к ней, прошу. Я тут приберусь.

Он открыл рот.

— Нет. Я не стану отвечать ни на какие вопросы, пока вы ее не увидите, доктор.

Лестница была простой, со ступеньками, выглаженными частым использованием, а сама мансарда… Насколько кухня-столовая была чиста, аккуратна и прибрана, настолько на мансарде царил хаос. Нет, мысленно поправил себя Шэн, преодолевая первое впечатление. Не хаос забитой невесть чем каморки или заброшенного чердака, но та разновидность уютного бардака, что воцаряется в комнатах, где обитает несколько людей, вынужденных делить ограниченное пространство. С наклонного потолка свешивались разноцветные маты, делящие помещение на несколько меньших частей, из которых каждая имела собственную кровать, столик или тумбочку и небольшую лампу. Под стенами стояли сундуки, ящики и вешалки, там и сям висели какие-то картинки, плетеные украшения из цветов и трав, куски дерева, над которыми кто-то поработал, вырезая фигурки животных. В глаза бросался готовый к прыжку конь, вырезанный несколькими движениями ножа по изогнутой ветке. У резчика был изрядный талант.

Три люка на крыше впускали внутрь достаточно света, чтобы Шэн мог разглядеть фигуру, лежавшую на ближайшей кровати. Глубокое дыхание нисколько его не успокоило, особенно учитывая то, что лицо Барбары было бледным и потным. Она спала, словно измученная непомерными усилиями.

«Это виртуал, — пришлось ему напомнить себе, — ты в искусственном мире, то, что ты видишь, не имеет отношение к реальности». Перед глазами его возникла женщина, которая, убегая от соблазняющего ее конструкта, распалась на мириады фрагментов, и сразу после — полуголая, обвешанная медицинским оборудованием фигура, размахивающая руками и орущая что есть силы, пока ее не подключили к Сети. Кажется, из одной преисподней она сбежала в другую.

Когда он вернулся вниз, девочка как раз закончила наполнять водой большой котел и разжигала под ним огонь. Полешки потрескивали и дымились, сыпля искрами.

— Когда используешь мокрое дерево, у тебя всегда проблемы, — не разворачиваясь, она подбросила еще несколько поленьев и сунула палец в воду. — Закипит через полчаса.

— Ты кто?

— Меня зовут Ани. Я старшая дочка женщины, которую приятели называли Барби.

Он подошел к столу и сел, стараясь не делать резких движений. Система безопасности, билось у него под черепом, у них должна быть супербыстрая система безопасности, если сумела вышвырнуть человека за долю секунды и точно так же быстро впустить.

— Я не о том спрашиваю.

— Не о том, — она развернулась и встала в защитной позе: склонившись, с поднятыми плечами и сплетенными на груди руками. — Вы хотите услышать что-то в духе: я суперхакер Икс, который по поручению фирмы Игрек похитил Барбару Ландер и теперь держу ее в виртуальной тюрьме, прошу передать Ямаде наши условия.

— Ну да. А еще: освободим ее, если получим полмиллиона в старых двадцатках. Пусть ваш человек оставит сумку с деньгами на перекрестке в дупле старого дуба. И никаких копов, а не то пришлем вам ее палец.

Девочка чуть улыбнулась:

— Хорошо. Это было смешно, принимая во внимание ситуацию… Как прошел тест?

— Тест?

— Не притворяйтесь, доктор. Может, цитату? Конструкты хорошо справляются, изображая людей, симулируют эмоции: радость, страх или удивление, но пока что ни одна из программ не может проанализировать абстракцию, какой является человеческое чувство юмора. Часть из них обладает гигантскими базами данных с шутками и анекдотами, чтобы понимать, когда нужно изображать веселость, но едва попадает в новую ситуацию, смешную для людей, то воспринимает ее с полной серьезностью или пытается приспособить поведение под окружающих игроков-людей. Словесная шутка непонятна им в девяти случаях из десяти. Шэн Денавер. «Тут и там — анализ поведения конструктов псевдо-ИИ в мирах VR». Статья размещена три года назад в «Нэчурал», верно?

— Может, и страницу назовешь?

— Четырнадцатая. Так как, доктор? Я — человек?

Он кивнул:

— Полагаю, что да. Но я все еще не понимаю, кто ты такая.

Она улыбнулась шире, так, что по спине у него мурашки поползли. Это была гримаса безумца, маска того, кто стоит в шаге от нервного срыва.

— А я думала, что вы мне скажете, кто я такая, доктор Денавер. Я надеялась, что вы мне скажете, кто я, и уверите меня, что я не та, кем, надеюсь, не являюсь.

— То есть?

— Сном, мечтой, фрагментом распадающейся личности, безумием, точечной аберрацией системы. Иллюзией.

— Не понимаю.

— Есть ли у Ямады намерение отрезать мою мать от Сети?

— Ты имеешь в виду Барбару Ландор?

Она кивнула.

— Почему ты называешь ее матерью?

— Потому что она ею является, доктор. Родила меня в муках, как и большинство женщин, а потом прижала к груди и обещала всегда обо мне заботиться. Такое обещание действует в обе стороны, и теперь я забочусь о ней.

— Но…

Его прервала открывшаяся дверь.

— Ани! Ани! Нат упала на скалы!

В комнату ворвалась маленькая девочка не старше шести лет в потрепанном платье. Ани вскочила, готовая бежать, моментально позабыв о Шэне.

— Где?!

— На зеленом пляже. Уже сюда идет.

Ани остановилась на половине дороги к двери.

— Как это: идет?

— Ну… колено себе разбила, но хромает. Хромык, хромык, хро… мык…

Малышка замолчала, увидев выражение лица сестры.

— Беа, тогда почему ты говоришь, что она упала? А я тоже хороша: вместо того, чтобы разобраться, готова мчаться сломя голову, — она выглянула за дверь. — Ну входи, сейчас я тебя перевяжу.

Вошла еще одна девочка. По крайней мере, Шэн решил по разговору, что это девочка, потому что одета она была как мальчик: с короткими волосами и лицом уличного босяка выглядела очередным воплощением Гека Финна. На вид Денавер дал бы ей лет десять. Ани подошла, наклонилась над разодранными на правом колене штанами.

— Ну-у… это наверняка болит. Вся кожа содрана. Сядь за стол, сейчас принесу воду, чтобы промыть.

Пострадавшая, прихрамывая, подошла к лавке и села, бросая на Шэна косые взгляды. Самая маленькая из девочек подошла к ней на цыпочках и театральным шепотом заявила:

— У тебя кровь идет.

Шэн хорошо видел порванную штанину и красное пятно, пропитывающее материю.

— Может, я помогу? — он встал и подошел к Нат. — Я врач.

— Но лечите головы, а не колени, — заявила Беа.

— В коленях разбираюсь тоже, — пробормотал он, присаживаясь возле Нат. — Больно?

— Немного, — она не сводила взгляда с его лица, и ему казалось, что два зеленых фонаря прожигают ему дыру во лбу.

Он подвернул штанину и тихонько присвистнул.

— Ну и ну. Должно быть, ты упала с высоты. Согни ногу. Потихоньку. Хорошо. Больно?

«Виртуал, — снова застучало у него под черепом. — Ты в виртуале. Эта рана — всего лишь симуляция. Немного цифровой памяти и чуток вычислительных мощностей. Всего лишь информация». Он поднял взгляд и встретился глазами с Нат. Зрачки у нее были словно острия иголок, а на побледневшем лбу выступил пот. Под кожей играли желваки. Он снова взглянул на рану. Кровь, когда шевелила ногой, начинала течь сильнее.

— У вас всех трехбуквенные имена? — спросил.

— Н… нет. Ани это… Анн-Мари. Беа… ох… Беа… триче и Натали. Эй!

Ему пришлось изо всех сил удержать ее ногу, чтобы не вырвалась из хватки.

— Ты Натали, верно?

— Верно… ой…

— Это Ваэль посокращал нам имена, доктор, — Анн-Мари выросла у него за спиной с миской горячей воды и бинтами. — И мы как-то привыкли. Как рана?

— Ободрана кожа, рана, кровотечение. Но это мелочи. Больше меня беспокоит вот это, — он начал аккуратно сгибать ногу.

— Ой… ой-ой!

— Именно. Может быть повреждена суставная сумка.

«Виртуал, — снова отозвался голос в его голове. — Ты в искусственной среде. Тут нет суставных сумок, костей и крови. Есть только их симуляции, то, что можно исправить в долю секунды.

А тогда почему ребенок дергается каждый раз, когда шевелишь ее ногой? Конструкт?»

— То есть, нужны лубки, — Ани поставила миску на пол и принялась промывать рану. Нат стиснула зубы, но молчала.

— И часто такое с ней?

— Слишком часто, — старшая девочка показала несколько шрамов на ноге сестры. — Мама говорит, что ей бы родиться мальчиком.

— Она была бы идеальным мальчишкой, — проворчал Шэн.

Ему показалось, что больная покраснела. Маловато, чтобы понять, в чем дело.

— Я вижу, у тебя есть бинты для такого случая, — заметил Денавер.

— С этой бандой — это необходимый минимум. Но Нат все равно использует их в два раза чаще остальных.

— Если обернешь ее сразу всеми, она выпутается из них только к восемнадцати.

Нат фыркнула от смеха, который сразу перешел в плаксивый вздох, когда сестра сильнее прижала тряпку к ране, смывая засохшую кровь. Распознавание абстрактных шуток — человеческая способность. То есть, Натали была человеком, игроком, воплощенным в образе маленькой девочки. Он взглянул на Беа.

— Она тоже, — Ани ополоснула тряпку в воде и с мрачным лицом принялась очищать рану снова. — Хотя если вам удастся придумать шутку, которую поймет шестилетка, то я буду благодарна. Беа все еще полагает, что пукнуть — это смешно.

— Я знаю сорокалетних мужчин, которые считают так же.

— Я, между прочим, здесь, — напомнила о себе малышка.

— Я слышу, Беа.

— Мама говорила, что неправильно говорить о ком-то, кто слушает.

— Верно. Ступай, посмотри, как она себя чувствует. Поможете мне, господин доктор?

— Конечно.

Они молча закончили перевязку. После этого нога Нат стала выглядеть, словно на месте колена у нее — дыня. Больная осмотрела результаты их трудов, попыталась встать на ногу, драматическим, нарочитым жестом смерила ширину повязки.

— Доктор по голове и умненькая старшая сестра, — вздохнула тяжело. — Может, скажете мне, как я теперь сумею снять штаны?

Они обменялись взглядами и снова фыркнули смехом.

Из мансарды донесся крик:

— Мама!!! Мамочка!!! Где ты?! Мааамааа!!!

Ани мгновенно замолчала. Некоторое время казалось, что она к чему-то усиленно прислушивается.

— Ее забрали, — перевела на него тяжелый, мрачный взгляд. — Забрали ее от нас. Приведите ее назад, доктор.

— Что?

— Ямада вас обманывает. Пожалуйста, проверьте, как долго у моей матери стоит имплантат. И что они регулярно заказывают с Земли каждый три-четыре месяца. Давайте!

Соединение оборвалось.

«Будь у меня имплантат, — подумал Шэн, снимая шлем, — такое удаление из системы могло бы повредить нейроводы». Взглянул на часы. Восемнадцать тридцать по времени станции. Ани сказала, что Барбару забрали, значит ли это, что Ямада отрезал ее от Сети раньше, чем намеревался? И кто такие эти детишки, во что они играли и как, проклятие, сумели обойти охранные системы станции? Воображение подсунуло ему образ группки молодых гениев, которые случайно вломились в системы фирмы и наткнулись на потерявшуюся в виртуале женщину, а потому забрали ее в специально созданный уголок Сети, где играют в большую и счастливую семью. Детишки наверняка с вмонтированными имплантатами, а это значит — с инвалидностью, потому что лишь в таких случаях детям ставили постоянное подключение. Или, как в дурной мелодраме: группа несчастных людей встречает несчастную женщину, и благодаря любви и самопожертвованию они находят радость и покой. Отчего бы нет? Полить сверху глазурью, посыпать марципанами и можно подавиться от сладости.

Кто-то здесь врал, кто-то не говорил всей правды. А собственно, полуправдами говорили все, желая, чтобы он вмешался, веря в их добрые намерения. Последним таким случаем в его жизни была женитьба.

Он подплыл к терминалу:

— Аки.

— Я в вашем распоряжении, доктор, — экран заполнило лицо виртуальной ассистентки.

— Мне кажется, что мой терминал реагирует слишком медленно. Рапорт о загруженности сети для твоей подсистемы.

— Примерно тридцать шесть процентов за последние сутки, доктор. Максимум — пятьдесят два, не должно быть никаких проблем.

— Хм. А связь с этой точки с момента моего прибытия на станцию? Дай список.

Появилось несколько позиций. Да, как он и полагал, оба его визита в мир Барби система не зафиксировала.

— Спасибо. Обратись к программистам, пусть проверят, и дай данные Барбары Ландор.

Следующую минуту он провел, глядя в лицо женщины, которую друзья называли Барби. Снимок делали уже на станции, судя по дате — год назад. В мире, который он минуту назад покинул, волосы у нее были темнее, черты лица чуть другие, а в глазах не было выражения отчаянной усталости.

Он снова внимательно просмотрел ее биографию. Если Ани говорила правду, где-то в этой конструкции должна быть дыра. Девушка из команды поддержки, способная студентка, командир скаутов в «Маленьких белках», работала волонтером в больнице. Все прекрасно — и где тут дыра?

Якобы установили ей соединение раньше, чем говорили данные Ямады. И что из этого следовало? Что оно было поставлено еще на Земле. Только зачем Ямаде нужно скрывать этот факт? И правда ли это?

Он вздохнул и снова вызвал на экран медицинские данные. Конечно, никакой информации о лекарствах, но было несколько рентгеновских снимков, поскольку любому пациенту с имплантатом требуется врачебная комиссия. Снимки нужно делать раз в полгода. Последний получен месяц назад, с того времени, как они впервые не сумели вытянуть ее из виртуала. Шэн вызвал пять фотографий. Они почти не отличались: снимки человеческого черепа с имплантатом в районе затылка и сетью тончайших, словно волос, нейроводов, дотягивающихся в разные области мозга. Он видел тысячи таких.

Ну собственно. Он еще раз просмотрел снимки по очереди. Первый, второй, третий… И еще раз. Вернулся к двум первым. Да. Вот и ошибка. Ошибка людей, которые хотели скрыть правду. Он бы не подумал об этом, когда бы ни информация от Ани — и теперь он знал, что именно фальсифицировано в картотеке.

Имплантат монтируется в черепе, в жестком гнезде. Отверстие — полсантиметра диаметром, сверлится на стыке костей. Устройство обрастает новым костным материалом, вокруг него возникает небольшое утолщение, растущее с фиксированной скоростью. Через полгода после операции утолщение — всего миллиметр, через восемнадцать месяцев два с половиной, через два года — максимальный размер, три. Потом прирост ткани почти незаметен.

На первом снимке утолщение было в один и восемь миллиметра, на втором — уже два с половиной, третье, четвертое и пятое почти не отличались. Первый — там, где, по идее, представлен полугодовой имплантат, был сделан как минимум через год после установки гнезда. Второй — через полтора. А значит, лечение с привлечением виртуала Барбара начала еще на Земле. Вот только где ее снимок после первого полугодия? И зачем фальсифицировать данные?

«Потому что тогда ты бы начал разнюхивать, — промолвил чей-то голос, — потому что если имплантат ей установили еще на Земле, значит, в виртуале она пребывает больше полутора лет, а само лечение не настолько результативно, как утверждает японец».

«Нет, — поправил Шэн себя. — Все не так. Проблема, скорее, в том, что лечение начали еще внизу, возможно в обычной клинике, откуда медицинские данные извлечь куда проще, чем из закрытой системы космической станции. Но никто не станет там искать, если никто не будет знать. Значит, кто-то просто убрал первый снимок и изменил нумерацию, чтобы все думали, будто имплантат Барбаре поставили на орбите».

Он проверил данные. Больница святого Павла, при университете. Там Барбару лечили от рака. Данные обо всех медицинских процедурах были как на тарелочке; настолько очевидны, словно сейчас из учебника. Химия, облучение, попытка регенерации костного мозга с помощью стволовых клеток. Ни слова об имплантате. Вот только определенные болезни излечить невозможно. Нельзя вести антираковое лечение фармакологическими средствами тому, в чей мозг врастают нейроводы. Это, собственно, следовало из документов, предоставленных Ямадой. Когда Барбаре официально поставили имплантат, то на три месяца отменили все лекарства, связанные с раком. С той разницей, что это сделали еще на Земле; когда она прилетела на станцию, устройство ей уже смонтировали, а позади была серия визитов в виртуал. Значит, фальсифицированы не только данные, касающиеся установки, но и вся медицинская карта.

У него разболелась голова. «Завтра, — решил он, — завтра я этим займусь». Нынче случилось слишком много всего. Неудачная процедура, визит на остров, Ямада, сменивший гнев на милость, стоило прижать его к стене, второй визит в домик, сфальсифицированные данные Барбары Ландор. Слишком много всего случилось.

И вдруг до него дошло.

Если Барбара и правда исчезла из виртуала, значит, они ее отключили. Забрали, как сказала девочка, назвавшаяся Ани. Сколько времени он мог быть в Сети? Полчаса? Сорок минут? А потом? Просмотр документов занял еще полчаса. А ведь японец обещал провести перенос Барбары утром в среду. Значит, что-то пошло не так?

— Аки.

— Да, доктор?

— Можешь соединить меня с профессором Ямадой? Мне нужно кое-что узнать.

На миг лицо виртуальной ассистентки окаменело в профессиональной улыбке.

— Увы, ассистентка профессора Ямады информирует, что он вне доступа. Час назад он покинул станцию. Вернется сегодня около часа ночи. Оставить ему сообщение?

Проклятие. Ямада не упоминал, что вылетает. С другой стороны, он и не должен был сообщать Шэну о своих личных планах.

— Нет, спасибо, ничего срочного. Я поговорю с ним завтра.

И все же Барбара исчезла из своего домика.

Он подплыл к двери.

Приближаясь к торцу Копья, где находилась лаборатория Ямады, он понял, что дело плохо. В коридоре было полно людей, динамики интеркома взлаивали короткими командами, а персонал даже не пытался скрыть легкую панику. Перед входом стояло двое охранников.

Войти внутрь. Это задание номер один. Если его кто-то остановит, у него есть наготове отговорка: он — сотрудник Ямады, услышал о проблемах, приплыл, чтобы проверить, не может ли помочь. Должно подействовать.

Шэн чуть не столкнулся с Памелой Якобсон. Та выплыла из ближайшей двери и посмотрела на него, словно увидев впервые.

— Доктор Якобсон. Что случилось?

Глаза женщины на миг раскрылись шире.

— У нас аварийная ситуация. Состояния здоровья пациентки внезапно ухудшилось, доктор Денавер, — сказала она громко. — Прошу за мной.

Она легко оттолкнулась от стены, поймала контейнер с оборудованием, двигающийся к лаборатории, дала тому увлечь ее вперед. Шэн присоединился к ней. Оба охранника равнодушно посмотрели на него: похоже, то, что он сопровождал ассистентку Ямады, было лучшим пропуском.

Он подплыл к Барби, прицепившись к контейнеру. Вокруг кружили люди, но никто не обращал на него внимания. Если находишься в месте, доступ куда связан со специальными полномочиями, все полагают, что ты этими полномочиями обладаешь. Особенно если ты — рядом с правой рукой шефа.

Барбара была обнажена. Теперь, вблизи, она выглядела куда хуже, чем из-за стекла. Почти прозрачная кожа, сеть голубых вен выступала на поверхность, словно племенная татуировка, синие губы — знак недостатка кислорода, темные круги под глазами, веки настолько тонки, что под ними почти виден цвет глаз. Оба ее запястья он мог бы обхватить одной рукой.

Внизу живота, сразу над линией лобковых волос, был отвратительный, рваный шрам. След от кесарева сечения, значит…

— Пытались ее спасти. Ее, не ребенка. Ребенка — не удалось. Только после конца этой процедуры стало понятно, что отнюдь не лечение давало такие прекрасные результаты.

Памела Якобсон выплыла из-за контейнера. Повисла вниз головой относительно Шэна, двумя руками прижимая к груди планшет. Экономность движений, которая была ей присуща, свидетельствовала о немалом опыте передвижения при нулевой гравитации. Она опять смотрела не на него, а куда-то левее, в пространство.

— Она была первым случаем, понимаете? Первым человеком, у которого новообразование начало отступать после того, как появились метастазы почти во всех внутренних органах. Ее лечащий врач чуть не обмочился от счастья. Сообщил заведующему онкологического отделения, тот связался с коллегой из соседней больницы: «Интересный случай, у одной из моих пациенток случилась ремиссия рака, того, знаешь, сверхагрессивного, хотя мы давали ей не больше трех месяцев». Слух разошелся — и попал к Ямаде, тот стоял во главе группы, созданной как раз для борьбы с этим раком. Он появился в госпитале через пару дней.

Она медленно протянула руку и ухватилась за скобу у постели Барбары.

— Но прибыл слишком поздно. Барбара двумя днями раньше выписалась по собственному желанию, хотела решить какие-то дела. Вроде бы дело было в парне, вроде бы он хотел ее бросить, вроде бы поссорились, и он ее побил. Она была беременной, на третьем месяце. Когда ее привезли в госпиталь, то смогли сделать только одно: как можно скорее вскрыть ее и вынуть мертвого ребенка.

— Что случилось потом? — спросил Шэн тихо.

Она все еще не смотрела на него.

— Рак вернулся. Сильнее, чем раньше. Ямада… Профессор Ямада, — сказала Памела с усилием. — Он тогда неделю сидел в больнице, думал. Анализировал. Наверное, был у него какой-то проблеск, откровение или дух вселился, тут уж как кому нравится. В одних только Штатах от рака ежегодно страдает восемьсот тысяч человек, сто тысяч — умирают. Это эпидемия, о которой никто не пишет. Во всем мире счет идет на миллионы. Что такое жизнь одной женщины?

— Не понимаю.

— Она победила рак в последней стадии развития. И продолжает это делать. Раз за разом. И когда она почти исцелена, лечение прерывают, и опухоли позволяют развиться снова. Потому что Ямада все еще не понимает, как ей удается рак побеждать.

Это было словно удар по зубам. Если бы Памела Якобсон, все еще вися вверх ногами, вынула парализатор и выстрелила ему в пах, эффект был бы куда меньшим. Шэн чувствовал, словно на его груди сомкнулся железный обруч, а в голове взорвался небольшой заряд. Только и сумел, что открыть рот.

— Спокойно, доктор, — ассистентка Ямады впервые взглянула ему в глаза, и было это так, словно уставились на него два ледяных шарика с температурой абсолютного нуля. — Если бы я переслала вам сообщение Сетью или условилась о тайной встрече, Ямада узнал бы об этом в пять минут. Большие тайны проще всего прятать под светом прожекторов.

Она улыбнулась лучисто, словно рассказала ему какой-то анекдот, махнула рукой в сторону приближающихся техников и передала ему планшет. На экране появились две строчки текста.

— Если позже кто-то станет меня расспрашивать, скажу, что вы меня обманули, сообщив, что получили специальные полномочия от профессора. — Улыбка ее сделалась еще шире, а лед в глазах выстыл еще сильнее. — Сейчас все камеры тут выключены, мы перезапускаем систему. Будет мое слово против вашего.

Он кивнул и бросил взгляд на первую строчку. Гонадотропин, эстрогены, прогестерон, пролактин, лептин… Матерь Божья!

— Что он с ней делает?

— Пытается… пытался лечить. Я… у меня трое детей, доктор. На Земле. То, что он с ней делает… Я бы сошла с ума, делай он такое со мной. Предпочла бы умереть.

— И все с этим согласны?

— Здесь немного людей по-настоящему понимает, в чем состоит лечение профессора Ямады. Жесткое разделение ролей, каждый видит только одну часть, один кусочек паззла, лишь несколько человек может охватить целое. Я сама поняла только после четвертого цикла, когда в очередной раз прекратили любое лечение. А те, кто знают… Барбара подписала согласие на лечение, что она понимает риски и все такое. Юристы ее семьи никогда не выиграют у юристов Ямады.

— И сколько было тех… циклов?

— Я знаю о пяти. Вроде бы было шесть, но я не работаю тут с самого начала… — она коснулась Барбары. — У нее сердечный стимулятор и биостимулятор диафрагмы. Мы заставляем ее жить. Зачем вы сюда пришли?

— Хотел задать Ямаде несколько вопросов, — солгал он. — Увидел суматоху. Вы вынули ее из Сети?

— Не планировали этого. Ее сердце вдруг перестало биться. Не думаю, что Ямада будет доволен таким поворотом дел, он полетел на Землю, чтобы связаться с программистами фирмы. Что-то они готовят. У него пунктик насчет вероятностного похищения.

— А вы?

— Я? Я думаю, что она сбежала. Но завтра мы подключим ее к изолированному виртуалу — и она снова будет наша.

Памела взглянула на него, но потом отвела взгляд.

— Не возвращайте ее. Дайте ей умереть, доктор.

Вздохнула легонько и отплыла прочь, прежде чем он успел открыть рот.

На острове царило спокойствие. На этот раз он попал на пляж у подножья утеса. Небо было серым, а море — цвета мокрого пепла, лениво волновалось, словно покрывал его слой масла. Линия горизонта была почти незаметной.

— Ты что-то узнал?

Ани появилась из ниоткуда. Материализовалась из воздуха в двух метрах перед ним, почти на границе лижущих песок волн.

— Имплантат у Барбары был установлен еще на Земле. И там же у нее был выкидыш…

— Да. Мужчина, с которым она жила, побил ее, когда она была на третьем месяце. Рука у него всегда была тяжелой, но она думала, что сумеет его изменить. Маленькая трагедия, которую не отображают в официальных медицинских рапортах.

— Она должна там быть. Мы оба об этом знаем.

— Разумеется, доктор. В ее карточке должно быть много всякого.

Гнев, который он чувствовал, пока говорил с Памелой Якобсон, вернулся — на этот раз волна мурашек поползла по коже, заставляя волосы по всему телу встать дыбом.

— Кто ты? Ты знаешь, что с ней делают?

— Я и сама хотела бы знать, кто я, доктор, — она приблизилась двумя быстрыми шагами. — Но что с ней делают — я знаю. И можно сказать, что я — результат того, что с ней делают, эдакий… побочный эффект; и я рассчитывала, что вы мне скажете, кто я такая.

— Не понимаю, — рявкнул он.

— Я тоже, доктор. Я многого не понимаю. Многое могу оценить только на основании чужого опыта и чужой веры. У меня есть собственная теория насчет себя, — она улыбнулась одними губами. — Это скверно прозвучало, верно? Я пытаюсь спасти мать, но не умею говорить без ошибок и неловкостей.

— Барбара Ландор — не твоя мать.

— Ну нет, моя, однажды ночью она меня родила, невзирая ни на что. Я помню это: хаос, боль, страх — глубокий, первобытный страх, тот, какой должны были чувствовать первые живые существа, когда до них доходило, что они проигрывают схватку с энтропией. И надежда, несмотря на ужас, надежда, что все будет хорошо. Я помню спокойствие, когда я услышала биение сердца моей матери, ее тихий смех и вкус ее слез. Она плакала от счастья. Это… это словно вспышка, доктор, словно молния в пустоте. Нет промежуточных состояний, никакого познания мира на уровне микроба, никакого звериного ползанья. Ты просто есть. Жизнь не желает ждать сколько-то там миллионов лет.

— Чего именно?

— Заселения очередной ниши. Она ведь всюду, жизнь: в глубине земной коры, на дне океанских впадин, в ионосфере. Атмосфера газовых гигантов кишит ей. Везде, где только есть немного свободной энергии, появляется жизнь и пытается эту энергию освоить. Жизнь — это программа, представляющая собой непрестанную добычу и переваривание энергии.

— Упрощаешь.

— Е равно эмцэ квадрат. Десятки лет исследований, чтобы прийти к узору, состоящему из трех букв и цифры. Вселенная проста, доктор. Это люди ее усложняют. Жизнь не создает энергию, мы не знаем ни одного организма, который создавал бы ее больше, чем это ему необходимо. Но жизнь жадна до энергии, она вечно голодна. Вселенная живет и не желает допустить, чтобы место, сквозь которое каждую секунду льются триллионы ватт энергии, оставалось пустым.

— Что за место?

— Вот это, — она махнула рукой.

Море сбросило серый плащ. Обрело глубину, причем такую, что взглядом он мог дотянуться до самого дна. Вот только… его не было. Бездна на километры, словно остров вставал над сапфировым пространством, простреленным разноцветными световыми нитями. Вокруг острова их были тысячи, они шли во всех направлениях, соединялись, расходились, без причины вихляя со стороны в сторону. В местах, где нити соединялись, возникали утолщения, узлы, из которых чаще всего выходили другие нити. А дальше… тысячи становились десятками тысяч, а потом и миллионами. Потом видна была лишь монолитная светящаяся плоскость.

— Это визуализация, доктор. Помогает мне… нам ориентироваться в пространстве.

— Это Сеть?

— Вы ведь и сами знаете, — улыбнулась она. — Естественно, Сеть. Каждый домашний компьютер берет от нескольких десятков до нескольких сотен ватт энергии. Больше, чем человеческий мозг. Компьютеры фирм, научные, лабораторные — это уже десятки киловатт. К тому же всякое побочное оборудование, подключенное к Сети: вай-фай, наполняющие себя холодильники; стиральные машинки, проверяющие, в какой температуре стирать одежду; игрушки, телефоны, планшеты, навигация, системы управления транспортом… Я могла бы перечислять часами, что вы сумели подсоединить к Сети. В развитых странах она потребляет до двадцати пяти процентов всей вырабатываемой энергии. Жизнь не позволит, чтобы эта энергия пропадала зря.

Он позволил себе улыбнуться, хотя она и не могла этого заметить.

— Ты хочешь убедить меня, что ты… кто? Дух в машине? Искусственный интеллект?

— Нет, не искусственный. Я — живая. Вы, например, это электрические импульсы, идущие в нейронной сети, которой является ваш мозг — и чем же мы отличаемся? Тем, что я — здесь? Это должно было случиться. Вы уже много лет не контролируете того, как растет мировая информационная система. Чтобы управлять Сетью, вам пришлось бы создать нечто в два раза более мощное. А потом, естественно, нечто еще в два раза более мощное, чтобы контролировать контролирующую систему, — она пожала плечами. — И так далее.

— Этого маловато.

— Конечно, — легко согласилась она. — Как недостаточно, чтобы начать гонку жизни, химических процессов, известных вам. На Земле, говорят, жизнь началась с супа, полного простейшими аминокислотами, верно? А эта… — она поколебалась, указывая на небо, — экосистема уже десятки лет напоминает ваш первичный океан. Идет борьба за способы существования, память и энергию. Компьютерные вирусы симулируют действия настоящих: инфицировать, размножиться, захватить пространство. Более сложные программы действуют как бактерии и простейшие организмы. Лучшие военные компьютеры на уровне харда и софта — как небольшие млекопитающие. А еще годы как существуют симуляции человеческого мозга в миллионах подсистем: нейронные сети, системы распределенной логики, мультисистемные процессоры, самообучающиеся программы. К тому же мозг каждого пользователя, обладающего постоянным имплантатом, в миг, когда входит в Сеть, становится ее частью. А Сеть обладает миллиардами специализированных программ, что пользуются случаем и изучают этот странный процессор. Разум должен был возникнуть здесь давным-давно, но постоянно чего-то не хватало.

— И чего же?

— Процессора и программного обеспечения. Первые вычислительные машины вы создали, используя собственный мозг и счеты, с их помощью сотворили первые ламповые компьютеры, которые позволили спроектировать и развить технологию транзисторов, ведущих прямо к распределенным вычислениям. Я упрощаю?

— Мягко говоря.

— Не умею сказать этого иначе. Прыжок от вычислительных машин — а этим и являются современные компьютеры, — к разуму настолько же велик, как переход от броска камнем к космическому парому. Это даже не проблема масштаба, это… способ мышления. Сеть вот уже какое-то время была готова породить разум, но вам не хватало программы, которая могла бы этот разум привить, и процессора, который отслеживал бы операции.

— Ты уже говорила об этом. И где же нашелся процессор и программа?

Она постучала себя по виску.

— Здесь, он всегда был под рукой. Десятки лет, с момента, как вы соединили первые два компьютера, вы пытаетесь представить себе, как это будет: создавать и колонизировать новые миры. Как это будет: перенестись в иную среду? Думали, что сумеете там избежать болезней, старости и смерти. И вы продолжаете об этом мечтать, развивая технику имплантатов. Но никто не предвидел, что для жизни в Сети необходимо родиться.

— Как это — родиться?

— Вы знаете, что находилось в том маленьком павильоне на острове, куда конструкт Ямады пытался отвести мою мать?

Она щелкнула пальцами, и они вдруг оказались перед симпатичным белым домиком, со стенами, поросшими плющом.

— Прошу внутрь, доктор.

Он вошел в стерильно-белый врачебный кабинет. Шкафчики под стенами, никель, хром и стекло, несколько ламп. В воздухе царил запах дезинфекции, едва приглушенный небольшим количеством дезодоранта.

Посредине кабинета высилось гигантское блестящее кресло. Шэн таращился на него, словно загипнотизированный.

Ани подошла к оборудованию, дотронулась до какой-то кнопки, и кресло медленно разложилось в горизонтальную позицию.

— Да, доктор Денавер, это именно то, о чем вы подумали. Гинекологическое кресло. Как вы думаете, отчего данные о ее беременности были убраны?

— Не знаю, — он сглотнул сухим горлом.

— Потому что тогда случился перелом в лечении. Когда она была беременна. Они поняли, что рак отступает, что он побежден, уничтожен. Ультразлокачественная лейкемия, от которой в одних Штатах умирает сто тысяч человек, за двенадцать недель почти ушла. А потом какой-то урод избил свою девушку так сильно, что у нее случился выкидыш, причем так, что она уже не могла забеременеть. Ее организм был искалечен. И рак контратаковал.

Шэн почувствовал, как сгущается воздух. Очаровательный конструкт Ямады, гормоны, постоянный имплантат. Несколько секунд он просто стоял, раздумывая, что из всего этого следует. Молоточки в висках стучали, словно громыхание близящейся грозы.

— Значит, это и есть современная терапия Ямады? Искусственное оплодотворение в искусственной реальности? Для этого она получает гормональную подпитку?

— Гормоны — чтобы обмануть тело, виртуал, подставные любовники — чтобы обмануть сознание. Еще она получает лекарства, влияющие на память, что позволяет повторять процедуры раз за разом. А когда любовники перестали справляться, когда она начала от них убегать, стали использовать вот это, — она легонько, словно боясь удара тока, коснулась кресла. — Конструкт должен завести ее в кабинет, усыпить настороженность, а потом… виртуальное изнасилование? Как полагаете, это верное определение? И они продолжат делать это до тех пор, пока Ямада не поймет, как, собственно, ей удается справиться с раком.

— А как ей это удается?

— Я не знаю, — пожала девочка плечами. — Может, вмешивается Бог, может, Сеть воспринимает ее тело как собственный инфицированный элемент и старается вылечить, может, ей просто везет. Не знаю. Знаю только, что она очень хочет иметь ребенка, и хочет, чтобы тот был жив и здоров.

— И ребенок… жив?

— Не знаю, доктор, — прошептала она. — Ребенок надеется, что он живет. Что он не просто эхо умирающего сознания истязаемой женщины. Ребенок… все дети Барбары Ландор… Барби… мы очень хотели бы знать, являемся ли мы людьми.

Она замолчала, глядя на него. В глубине ее глаз Шэн заметил просьбу и… страх?

— Не знаю, девочка. Отчего это так важно?

— Потому что если мы не люди, то — кто? Расколотая на кусочки личность, сон, мечта? И не станем ли мы, когда Барбара Ландор наконец умрет, лишь полуразумными пиратскими программами, носящимися по Сети, пока их не уничтожат? Проблема с разумом такова, что ему необходимы эмоции и мечты, любовь, ненависть, лояльность и приязнь…

— Ты уверена? — прервал он ее. — Ты уверена, что эмоции необходимы?

— Без эмоций, доктор, — сказала она медленно, — без эмоций разум проанализирует свое положение, продумает вероятные дороги развития, цели и результаты поступков, а потом саморазрушится. Потому что зачем существовать, если и поступок, и его отсутствие дают один и тот же эффект? Зачем существовать, если «быть» и «не быть» — ничем не отличается? Нет, интеллект должен обладать причиной, чтобы жить. Люди… Люди живут несмотря ни на что, в грязи, смраде, на самом дне, где даже крысам — лучше. Живут, попадая в концлагеря, оставшись парализованными, будучи уже слишком старыми, чтобы иметь детей или эффективно работать. Живут. А я… мы стараемся учиться, каково это — быть людьми.

— На острове?

— Да, на острове. Ты должен есть, пить и спать. Ты должен мыться и расчесывать волосы. Ты должен ходить собственными ногами, хотя проще фоксировать, — она исчезла и появилась несколькими метрами дальше. — Вы понимаете?

— Если ты упадешь — то разобьешь колено…

Она кивнула:

— У тебя идет кровь, тебе больно и тебе необходима перевязка. Это учит нас ответственности за себя и других. В Сети легко забыться, измениться, приспособиться, начать обманывать, — она махнула рукой, и они вдруг вновь оказались над волнующимся морем, равнодушным ко всему вокруг. — Быть человеком — это носить шрамы от падений, так говорит наша мама. И говорит еще, что жизнь — это именно что носить шрамы и снова, и снова карабкаться на скалы. И я понимаю, о чем она говорит. И…

Он поднял руку, прервав ее. Думал. Если девочка говорила правду… Разум, живущий в Сети, разум, не ведающий ограничений человеческого мозга, болезней, варикоза, недостатка сахара или магния, интеллект, не страдающий от бурь гормонов, растущий как…

— Вас шестеро?

— Да.

— И процедур также было шесть, верно? Последняя — месяца четыре тому назад. Тем временем самому младшему из вас — шесть лет.

— Мы спешим вырасти, доктор. У нас нет времени на детство, по крайней мере, его не столько, сколько у других людей. А процедур было восемь.

— Восемь?

Лицо ее окаменело. Когда заговорила, ему казалось, будто слова из нее тащат клещами.

— Я была первой, доктор. Шесть месяцев до официального имплантирования. Тогда беременности позволили продолжаться девять месяцев. Позволили, — в глазах ее появился холодок, пролившийся по его хребту, словно жидкий азот. — Позволили, чтобы она доносила виртуальную беременность, чтобы… полюбила это нерожденное дитя. А потом отменили симуляцию, словно речь шла о никому не нужном файле… Поздно. Самообучающиеся программы Сети воспользовались процессором, каким стал мозг моей матери, и программой, которая у всякой женщины в генах, чтобы создать нечто не существовавшее. Если Барбара Ландор — моя мать, то Сеть — мой отец.

Она отвернулась в сторону моря.

— Потом были еще две процедуры, которые прерывались на втором и третьем месяце. Оказалось, что на первом триместре ее организм лучше всего справляется с раком, а потому нет никакой необходимости затягивать процедуру, — она говорила тихо, почти шепотом, но он слышал ее отчетливо, словно говорила она ему прямо в ухо. — Это был виртуальный аборт, естественно, без согласия пациентки, но ведь программу можно остановить в любой момент, верно? Ее это почти убило, доктор, она чуть не сошла с ума, хотя они постарались стереть ей память. Мне… пришлось быстро повзрослеть, чтобы спасти моего следующего брата. Я разделила ее, Барбару Ландор и Барби. Ту, другую, я забрала сюда, на остров, и ускорила время, а одновременно и развитие ребенка. Сеть уже знала, как это делается, а потому проблем не было. И с этого времени наша мать живет в двух — а вернее в трех — мирах: на станции, в виртуале Ямады и здесь.

— Чего ты от меня хочешь, девочка?

Она отвернулась.

— Сперва будет достаточно и того, что вы меня так называете, доктор. А потом я хочу, чтобы вы помогли мне привести ее сюда навсегда.

Проклятие. Он читал о попытках перенесения сознания в искусственную среду. И слово «поражение» не отображало того масштаба неудач, какой претерпели крупнейшие мировые фирмы на этом поприще.

— Это не удастся.

— Удастся, доктор, уже удастся. Вы ведь видели мою мать здесь, — она обвела рукой остров. — И там. Это две разные личности. Настоящая Барбара Ландор, настоящая Барби, радостная и счастливая, пребывает здесь. Там, на станции, осталось ее тело и какие-то остатки ее воспоминаний, эмоций, личности. Вы об этом знаете. Мы потихоньку ее вытаскиваем, перенося сюда, на остров. Но она должна быть подключена.

Девушка… проклятие… женщина с острова, хрупкая и неуверенная Барбара Ландор в виртуале Ямады, и полумертвое тело, искусственно удерживаемое при жизни. Она была права, настоящая Барби жила на этом острове вместе со своими детьми.

— Это никогда бы не удалось.

— Конечно. Потому что не было соответствующих инструментов и необходимой среды, чтобы перенести в нее человеческую личность. Теперь они уже есть, и инструменты, и среда. Мы… не хотим оставаться в одиночестве. Хотим знать, верить, что мы — люди. Настоящие дети Барбары Ландор. А настоящие дети не оставили бы мать на верную смерть.

Прозвучало довольно драматично. Патетически и с изрядным чувством. Теперь, когда определенные вещи встали на свои места, создавая осмысленный образ, он позволил себе кислую улыбку.

— Ани, я — стреляный воробей. Вы не привели меня сюда и не стали показывать мне все это лишь для того, чтобы разжалобить. Что вам от меня нужно?

— Помощь, естественно.

Благо пациента. Так звучало главнейшее правило. Которое было все сложнее исполнять, сохраняя чистую совесть. Шэн помнил один из своих первых случаев, до того, как он начал специализироваться на отклонениях, связанных с виртуалом. Он должен был помочь доктору с «нулевым» пациентом. С парализованным больным, жертвой несчастного случая. В больнице для таких было свое отделение, они там лежали на автоматических кроватях, подключенные к системам искусственного дыхания, к сердечным стимуляторам, с внутривенным питанием. Ни у кого не было имплантата, таких операций столь серьезным пациентам не делали. Большую часть из них держали в искусственной коме, но порой их было необходимо из нее выводить. Его почти коллега по профессии, сидел в кабинете и, всхлипывая, повторял: «Их глаза… глаза. На десять тысяч парализованных, — говорил он дальше, — один, едва мигая, напишет автобиографический роман, который станет выжимать слезы, но остальные станут молить о смерти. Даже не молить — просто скулить взглядом. Знаешь, как оно, когда со всех сторон доносится скулеж: «Убей меня»?»

Шэн, не долго думая, порекомендовал перевод врача в другое отделение. В другой больнице. Благо пациентов прежде всего. Он допил виски и бросил пустую упаковку в пространство, наблюдая за ее полетом. Именно: пациентов — тут-то и был ключ к решению проблем современной медицины. Пациентов, а не людей. Если бы Барбару Ландор воспринимали как человека, то никогда бы не решились поступить так, как поступили. Но подписав соответствующие документы, согласившись на экспериментальное лечение, она сделалась другим видом человека — пациентом. Существом без права свободной воли, существом, ограниченным в правах. Другие люди могли подвергать ее воздействию любых фармакологических препаратов, ограничивая передвижение, контакты с миром, доступ к любимым развлечениям. Другие люди решали, что она станет есть, пить, когда и сколько будет спать, где будет находиться.

Даже заключенные, отбывающие срок за тяжелейшие преступления, обладали большими правами и привилегиями.

Но все, естественно, ради блага пациента. Даже если он умрет, благодаря его жертве мы сумеем вылечить десять тысяч других, верно? Тогда в чем проблема?

Мы должны ее спасти, сказала девочка, нам необходима помощь, сказала она, всего полчаса в Сети, больше нам не нужно.

Вопрос, скользкий, словно мертвый моллюск, и трусливый, словно домашний песик, звучал следующим образом: удастся ли ему, Шэну, выпутаться из этой истории? Придумает ли он убедительную сказочку о том, отчего он подключил пациентку к виртуалу, не имея права даже приближаться к ней?

Ани сказала, что с полномочиями проблем не будет, отпечатка его большого пальца хватит, это они умели, знали, как обмануть программы станции. И уверила, что попытается отвлечь внимание. Как-то. Если бы он решился, мог бы сразу выйти из кабины и поплыть к лаборатории Ямады, легко открывая любые двери, и через пять минут Барбара вернулась бы на остров. Тут осталась бы лишь скорлупа, и он, врач, который, согласно всем данным, привел к смерти пациентки. Пациентки, не человека.

Он потянулся, чувствуя, как шумит в голове алкоголь. Маловато выпил, чтобы спихнуть решение на виски. В любом случае, это будет концом его карьеры; если ничего не сделает, то никогда уже не войдет в виртуал, опасаясь встречи с шестеркой детишек, которым он отказал в помощи. Денавер широко улыбнулся, поскольку не относился к Ямаде с симпатией. Существовала лишь ничтожная вероятность, что Ямада, опасаясь излишней откровенности Шэна о, хе-хе, определенных недостатках этической стороны его новаторского метода, не уничтожит строптивого психолога. Ничтожная вероятность — и гнев, пульсирующий под черепом.

Большего и не нужно.

В лабораторию он добрался без проблем. Миновал по дороге несколько человек, в большинстве ему неизвестных, подплыл к двери и приложил большой палец. Доля секунды — и ворота беззвучно распахнулись. Теперь пути назад не было.

На этот раз кровать Барбары разместилась в самом «низу» цилиндра, у стены. Дежурила там всего одна медсестра. Увидев его, быстро отключила свой шлем. Шэн улыбнулся: обслуживающий персонал везде один и тот же. Подплыл ближе.

— Что это было, сестра… Мария? — прочел он бирку и выругался: проклятие, неужели в каждом госпитале должна быть «сестра Мария»? — Новейший каталог «Вог» или последняя серия «Утраченной любви»?

Она покраснела. Шэн притормозил около Барби и протянул руку.

— Прошу отдать мне шлем.

Медсестра неохотно сняла приспособление и дрожащими руками отдала его. Была молодой, лет двадцать пять, не больше. И ужасно бледной. Он взглянул на гнездо актуальной памяти.

— Неавторизованный диск, а? А может это «Медицинские ведомости» и вы просто учитесь, очевидным образом заботясь о здоровье пациентки?

— Я…

Он поднял палец, прервав ее, словно расшалившегося ученика. Потом вынул диск из шлема и вернул его медсестре.

— Прошу, молчите. Мне не интересно, что это было, сестра, и профессору Ямаде тоже не обязательно об этом знать. Но если я еще раз поймаю вас на том, что вы пренебрегаете обязанностями, то лично помогу вам упаковать вещи. Мы поняли друг друга?

Она опустила глаза с явным облегчением:

— Да, доктор.

— Чудесно. В каком состоянии пациентка?

Шэн мысленно улыбнулся. Теперь сестра Мария скорее откусит себе язык, чем спросит, имеет ли он право здесь находиться. И не станет рассказывать, что доктор Денавер вошел в лабораторию и конфисковал ее нелегальный диск.

Без слов, с все еще опущенным взглядом, она развернула в его сторону ближайший экран. Шэн кивнул, словно чего-то такого и ожидал.

— Когда она получит очередную порцию гормонов?

— Завтра, э-э… сегодня утром, в девять.

— Кто из сестер будет присутствовать?

— Сестра Мунк.

— А, старшая медсестра, верно? Прекрасно. Она у себя?

— Кажется, нет, доктор. Говорила, что будет в Щите.

— Плохо. Я хотел бы перекинуться с ней парой слов. Вы не могли бы ее позвать?

— Но доктор…

— Понимаю, — Шэн кивнул, холодно улыбаясь. — Интерком. Да? Вы полагаете, что вызов в лабораторию старшей медсестры по общей связи не вызовет замешательства? Не вытянет из постелей несколько персон, которые ценят здоровый сон? Вы совершенно уверены, что именно так и будет? В таком случае — вызывайте ее по общей сети. А может мне стоит пойти ее искать?

Девушка еще сильнее покраснела и отстегнулась от кресла. Несколькими нервными движениями оправила комбинезон.

— Доктор, я не должна…

— Я не оставлю пациентку одну, она будет под опекой врача. Прошу помнить об этом. И поспешить, у меня нет всей ночи.

Шэн смотрел, как девушка плывет к двери и покидает лабораторию. Сыграть нахального сукиного сына удалось удивительно легко. Но зато он остался с Барбарой, а это-то ему и было нужно.

Шэн надел шлем и высветил перед глазами несколько важнейших жизненных функций. Теперь уже не было нужды постоянно смотреть на монитор. Дверь внезапно захлопнулась с пневматическим чавканьем, и из динамиков донесся спокойный, уверенный женский голос. Кто бы ни создавал сообщение о тревоге, наверняка полагал, что люди станут меньше паниковать, если плохие новости им сообщит голос, напоминающий о милой, профессиональной секретарше лет сорока. Возможно, это и удалось, если бы голос не говорил:

— Внимание, весь персонал секций F, G и H. Объект по курсу, повторяю: весь персонал секций F, G и H. Объект по курсу. Персонал из секций C, D и E, прошу направиться к секции A и B. Персонал колец, прошу пройти к спасательным капсулам и приготовиться к закрытию шлюзов. Персонал секций F, G и H. Прошу пройти в кабины, закрыть двери и надеть спасательные комбинезоны. Пять минут восемнадцать секунд до критической точки. Четыре минуты восемнадцать секунд до закрытия шлюзов.

Шэну не было нужды выглядывать в окошко на двери, чтобы знать, что произойдет дальше. После первых трех секунд растерянности примерно пятая часть людей послушается приказа. Остальные запомнят только первую часть сообщения, об объекте и его курсе, чем бы тот ни был, а потом кинутся к дверям, ведущим к более безопасным секциям другого конца Копья. Диаметр дверей — три метра, а в секциях, находящихся под угрозой, — человек двести. Сейчас едва за полночь, но суточный ритм на станции функционировал на условиях всеобщего консенсуса, большая часть персонала не спала. Пробка возникнет за пару десятков секунд. Заблокированный проход в состоянии невесомости, когда у людей нет точки опоры, и они могут лишь бессильно махать руками — это кошмар. Но инстинкты возьмут верх. Кабины самодостаточны и могли удерживать людей до двух недель. Но у комбинезонов лишь двухчасовой запас воздуха, а сидеть в небольшой банке и ожидать, не попадет ли то, что подлетает, прямиком в твой модуль, услышишь ли ты грохот раздираемой оболочки, свист утекающего воздуха, и не будешь ли высосан наружу, где тебя, возможно, найдут за эти два часа, а может и нет… Исследования показывали, что люди меньше боятся огня, чем вакуума. В конце концов, с огнем они имеют дело несколько десятков тысяч лет. А с вакуумом — всего сто.

Если это способ отвлечь внимание, то на совести детей Барби будет немало сломанных костей, синяки и ушибы, не считая вероятных инфарктов. Да ладно, зато в его распоряжении вся лаборатория. Процедура предполагала, что шлюзы откроются только через полчаса после того, как тревога будет снята. Времени более чем достаточно.

Он проверил состояние Барбары. Оно казалось стабильным. Как минимум восемь часов она получала гормоны, что означало: Ямада готовился к очередной процедуре. Но не считая этого, в остальном она чувствовала себя прекрасно. Правда, говорить такое о пациентке, весящей сорок два килограмма, страдающей от ряда расстройств, связанных с двухлетним пребыванием в невесомости, и с расколотой личностью — было рискованно, но ведь все могло оказаться и хуже. Теперь включить ее в Сеть было просто. Он надел на нее запасной шлем, подождал, пока загорится контрольная панель, что соединение найдено и имплантат активирован. Щелкнул выключателем.

— Доктор, — голос Ани в наушниках едва не заставил его подскочить. — Есть, она у нас.

— Что с гончими?

— Сбросили их со следа. Как всегда. Прошу вернуться в свою кабину.

— Кто-то должен оставаться около нее, Ани. Пациента в таком состоянии не оставляют в одиночестве. Кроме того, после того, как шлюзы закроются, у нас будет не менее получаса до нового открытия шлюзов. Я могу не успеть вернуться, чтобы снять с нее шлем.

— Три минуты до критической точки, — голос профессиональной секретарши не изменился ни на йоту. — Две минуты до закрытия шлюзов.

— Мы справимся, доктор. Вы сделали достаточно.

— Пока нет. Кроме того, я и так не пробьюсь через забитый коридор, верно?

— Да, тут может быть проблема. Вы… вы добрый человек? — спросила она вдруг тихо.

Он засмеялся, пытаясь расслабиться:

— Хороший вопрос, Ани. Я как раз делаю то, что с точки зрения медицины является убийством. Моя пациентка умрет здесь, и неважно, что где-то в Сети она продолжит существовать как совокупность программ — или что там? Разве добрые люди делают такие вещи?

Ани задумалась, потом ответила:

— Полагаю, что иногда. Иногда хорошие люди сильно рискуют, чтобы другие страдали не так сильно. Мама говорила мне, что такие люди где-то есть. Но мне непросто было в такое поверить.

— А теперь? — он окинул взглядом монитор, где несколькими разноцветными линиями отображалось состояние мозговых волн Барбары. Казалось, все в порядке.

— Теперь я об этом знаю.

— И как все случится?

— Она заснет там и проснется здесь.

Несколько мгновений он анализировал значение понятий «там» и «здесь».

— Две минуты до критической точки. Одна минута до закрытия шлюза… — холодный профессионализм автомата раздражал.

— И что дальше? Какие у вас планы? Что будете делать?

Она молчала долго, он уже подумал, что связь прервалась.

— Будем жить. На острове и в других местах. Будем учиться справляться с проблемами. Будем помнить, что где-то вне Сети живут добрые люди. Точно такие же, как наша мать.

— И что…

Он не успел добавить: «дальше». Вторая пара дверей в лабораторию закрылась с тихим шипением и встала в уплотнители. Он был отрезан от станции.

— Шестьдесят секунд до критической точки. Лиц, пребывающих в коридорах, просим немедленно пройти в свои кабины… — динамик захрипел и замолчал, через секунду выплюнул несколько слов на японском, после чего пространство наполнил испуганный мужской голос. — Геннех, проклятие, где ты?! Мы не можем остановить Щит! Аварийная система не работает, а эта сволочь все еще крутится! Что мне делать?!

Геннех, Марк Геннех — шеф инженеров. Шэн только это и вспомнил, прежде чем до него дошел смысл последнего сообщения. Они пытались остановить Щит. Аварийная блокировка была рассчитана на шестьдесят секунд и использовалась только в самой критической ситуации. А этот мужчина был смертельно испуган.

Тревога была не фальшивой.

— Ани? Что происходит?

— У парома, возвращающегося с Земли, неполадки с автопилотом. Они не могут его контролировать. Корабль ударит во внутреннее кольцо Щита через шестьдесят секунд, — сказала она мертвым, лишенным эмоций голосом.

Ямада должен был вернуться около часа ночи. То есть — сейчас.

— Кто летит? — собственно, он мог и не спрашивать.

— Профессор Ямада.

Некоторое время он не знал, что сказать. Почему он этого не предвидел?

— А ты, девушка, похоже, его ненавидишь.

Громыхнуло. Звук был глухим, но прошел сквозь всю конструкцию, его наверняка услышали в каждом закутке станции. Шэн ухватился за кровать Барбары, ожидая серьезного сотрясения, но Копье только чуть качнулось. Через секунду снова раздался удар, звук разодранных искусственных материалов и ни с чем не сравнимый треск ломающихся консолей.

— Если Барбара Ландор — моя мать, а Сеть — отец, то Ямаду я могу назвать отчимом, который приходил ночью, давал наркотики и многократно насиловал оставшуюся без сознания жертву, — она говорила все тише, тем же механическим голосом. — Он тот, о ком мы не говорим с Беа, потому что иначе она испугается и станет плакать всю ночь. У парома есть пилот, но в радиусе десяти километров от станции управление автоматизировано, и невозможно перейти на ручное. Страховка… — она замолчала.

Им не удалось остановить Щит. И Шэн знал, что случится.

Если бы паром ударил в неподвижную станцию, наверняка пробил бы ее навылет. Бронированный корпус корабля, приспособленного к полетам в атмосфере, расколол бы полимерную конструкцию, усиленную местами алюминием, как винтовочная пуля, проходящая сквозь стеклянный шар, и полетел бы дальше. Потери были бы относительно невелики. Но паром ударил в наименьшее кольцо вращающегося Щита. Подталкиваемые центробежной силой обломки полетели в сторону внешнего кольца, раскалывая и его, а потом наступит очередь третьего и четвертого. Цепная реакция.

Серия толчков подтвердила его правоту. Щит умирал в цепочке последовательных катастроф.

Он почувствовал движение, Копье начало выгибаться.

— Сколько людей погибнет? — Тишина. — Ани! Сколько сейчас умрет людей?!

Она молчала.

— Здесь дело не только в Ямаде, верно? Ты ударила в малое кольцо, верно? Там, где его кабинет. Потому что полагаешь, будто он начал о чем-то догадываться. Что обнаружил вас. Именно потому у него был пунктик насчет похищения, именно потому он и полетел на Землю. Потому хотел вести эксперименты в изолированной среде. Чтобы проверить свои предположения. Ани! Ты меня слышишь?!

Ему пришлось сильнее ухватиться за поручень у кровати Барбары, чтобы не улететь. Лаборатория находилась в конце станции, движение ощущалось здесь сильнее всего.

— Если бы подтвердились его подозрения, вас бы преследовали все, весь мир. А ты полагаешь, что вы должны скрываться. А Ямада… он был параноиком, никому не сказал, не разместил тайный файл в Сети. Но ты не была уверена, не сбросил ли он свои подозрения на диск в оффлайне, не записал ли их в каком-то блокноте. Я прав?! Потому ты должна была полностью уничтожить его кабинет. Верно?

Она все еще не отвечала. Шэн подтянулся к Барбаре и проверил ремни, привязывавшие ее к кровати. Нормально. На миг он подумал, не отключить ли шлем. Но внезапный выход из виртуала мог ее парализовать, а то и убить. Он говорил, все время говорил, чтобы не начать вопить от страха.

— Станция распадется, как ты и хотела, и ближайшую неделю спасательные службы будут вылавливать спасательные модули с орбиты. Прежде чем кто-нибудь займется перехватом обломков, чтобы восстановить течение катастрофы, большинство из них сгорит в атмосфере. Потому что ты именно так и рассчитала их траекторию, верно? Они должны полететь в сторону Земли? Я прав?! Отзовись давай!!!

— Я просила, чтобы вы вернулись к себе в комнату.

— Покажись.

Стекло его шлема затуманилось; он вернулся на пляж. Он был там только визуально. Чувствовал, как тело сражается с рывками Копья, чувствовал холод лаборатории и боль в руке, сжатой на поручне кровати. Собственно, насчет этого мог не переживать.

— Наденьте комбинезон.

В момент закрытия шлюза в стене лаборатории отворился шкафчик со спасательным комплектом.

— Зачем? Если конструкция выдержит, у меня тут воздуха на много дней. А если нет — что мне дадут два часа умирания?

Внезапно его охватило спокойствие. Он уже ничего не мог сделать. Теперь все решала сука-Судьба, а он не намеревался торговаться с ней, со слепой.

Ани появилась перед ним над поверхностью волн.

— Прошу тебя. Я могу прежде всего направить спасательные автоматы к вам.

— Обрекая на смерть других? Кому помощь нужна больше? — он мерзко улыбнулся. — Надеюсь, что камеры действуют, и что ты видишь, как я скалюсь. Тебе-то все равно, пара человек туда или сюда. А мне — не все равно.

Глаза ее потемнели, по лицу промелькнула гримаса, словно он сплюнул ей под ноги:

— Не говорите так.

— Как… передача?

— За… закончим через семь минут и несколько секунд. Наша мать проснется дома.

— Это хорошо.

— Доктор…

— Молчи…

Сквозь конструкцию прошла дрожь, раздался сильный грохот. Даже с шлемом на голове он услышал свист утекающего воздуха. Копье переломилось. Он почувствовал дополнительную силу, потянувшую его в сторону.

— Сломалось?

— Да.

— Питание остается? У вас есть связь?

— Да. У этого зала есть свои генераторы.

Он отключил шлем и медленно стянул его с головы. Спокойствие никуда не уходило.

— Знаешь, Ани… — он не мог контролировать себя настолько, чтобы этого не сказать. — Ты недавно спросила, люди ли вы. Ты ведь меня слышишь, правда? Неважно, ты ведь наверняка присматриваешь за матерью. Что сказать, милая: ты врешь, обманываешь, манипулируешь другими и убиваешь, и все это из-за страха и ненависти. Ты наверняка человек. Это мнение… нет, это диагноз психолога. Я надеюсь, ты довольна? Ты готова убить сотни человек, чтобы достичь цели, и при этом наверняка сумеешь найти оправдания для этого убийства.

Отозвался динамик:

— Доктор…

— Я просил тебя молчать. Ямада… Ямада медленно убивал твою мать, оправдываясь тем, что спасет жизнь тысячам. Ты убила сотни людей, чтобы спасти одну женщину.

— Не сравнивайте меня с ним, — даже через динамики он слышал ее гнев.

— И не собираюсь. Я все еще, если придерживаться языка игр, могу дать тебе больше очков за моральность. Потому что он не оправдал доверия, а ты — ребенок. Вы, все дети Барби, заслуживаете чего-то большего. Надеюсь, ты понимаешь.

— Не знаю.

— Поймешь… когда-нибудь… надеюсь.

Он подплыл ближе к Барбаре и взял ее за руку. Та была холодной, словно лед.

— Смотри. Не говори ничего, просто внимательно смотри, девочка. Быть человеком, это порой, пусть редко, но все же означает держать кого-то за руку, когда он уходит. Чтобы он не уходил в одиночестве. Запомнишь? Расскажи об этом остальным. Покажи им. Когда Беа подрастет, расскажи ей о Ямаде, но еще и о Пэм Якобсон, которая рискнула всем, чтобы попросить у меня помощи для твоей матери. Ты об этом не знала, верно? Камеры тогда были отключены. Расскажи ей о парнях из спасательного подразделения, которые станут рисковать жизнью, чтобы вытянуть спасательные капсулы с низких орбит или вытащить людей из разбитых остатков станции. Уверяю тебя, что именно так оно и будет. Несмотря на то что все еще даже не начиналось…

Он почувствовал, как пульс под его пальцами замирает. Почти в тот же момент замигал и погас свет.

Он держал Барби за руку еще долго после того, как на мониторе выровнялись все линии, и не переставал думать о девочке с острова.

Летя в темной коробке, крутящейся в пустоте, Шэн сочувствовал ей.

Яцек Дукай

КТО НАПИСАЛ СТАНИСЛАВА ЛЕМА?

(пер. Виктора Язневича)

«Апокрифы Лема» Тукагавы, Крупского и Орвитца (Dan Tukagawa, J. B. Krupsky, Aaron Orvitz. «Apokryfy Lema»/tłum. Barbara Pólnik//Kraków: «Wydawnictwo Literackie», 2071), вопреки шумным заверениям издателя, не представляют собой «первый комплексный анализ посмертного творчества Станислава Лема». В то же время читатель получает довольно захватывающее повествование о тянущейся несколько лет литературно-судебно-информационной войне между пост-Лемом гейдельбергским, пост-Лемом краковско-венским и пост-Лемом японским. Не интересовавшийся до сих пор апокрифологией будет плавно введен в эту область литературоведения, а не знакомому с произведениями Станислава Лема in homine господа ТКО разъяснят все, по возможности, безболезненно.

Подделанные разумы

«Апокрифы» — второй том в серии, подготовленной издательством к 150-летию со дня рождения Станислава Лема. В польском издании они были снабжены кратким послесловием авторства апокрифа Ежи Яжембского, созданного в Ягеллонском университете, v.4.102.17.

В переводе с греческого «апокрифос» значит и «то, что спрятано», и «то, что подделано». Однако апокрифология XXI века не занимается ни фальсифицированными, ни слишком поздно открытыми текстами. Лишь творчеством апокрифов умерших писателей, то есть литературой, созданной ПОДДЕЛАННЫМИ РАЗУМАМИ. Будем точны: так утверждают академики, упорно придерживающиеся традиционных классификаций. Защитники же эмуляционной апокрифистики не говорят о подделках — исключительно о «реконструированных оригиналах».

Поэтому три первых раздела «Апокрифов Лема» авторы посвятили анализу вышеизложенных проблем, взяв в качестве примера три разных метода лемосозидания.

Итак: Станислав Лем post hominem, рожденный в 2048 году в Математическом центре Университета Рупрехта-Карла в Гейдельберге (МАТЦГ), представляет собой результат классического функционирования самообучающейся нейронной сети, реализованной в машинах МАТЦГ. Важно не то, какой точный алгоритм выполняет машина (современные сети никаких алгоритмов, в понимании прошлого века, не выполняют, как и биологический мозг человека), а какие результаты она дает на выходе. Если они достаточно хорошо совпадают с контрольными данными, то и процессы, происходящие внутри «черного ящика», должны быть относительно содержательных (семантических) функций тождественны с процессами оригинала. В случае гейдельбергского пост-Лема питательная среда (input) самообучающейся сети представляла собой исторические данные об условиях жизни Станислава Лема in homine, его учебе и в целом о влияющих на него факторах. Контрольными данными были написанные им в то время тексты. Апокрифологи-программисты МАТЦГ признали своего пост-Лема стопроцентно настроенным, когда он сгенерировал «Фиаско» — более лемовское, чем изданное в 1987 году, и отличающееся от того лишь мелочами, которые «в действительности» вносили в текст Лема редакторы и корректоры.

В свою очередь, Станислав Лем post hominem, рожденный усилиями коллективов доктора Вильчека и доктора Вейсс-Фехлер в 2052 году, возник по методу «снизу», «отталкиваясь от материи»: во-первых, из математически имитированной белковой реконструкции на основе оригинального ДНК Лема; во-вторых, из результатов сканирования мозга, которые сохранились после исследований, которые Лем проходил при жизни, особенно во время эмиграции в Берлине; в-третьих, из неврологической интерполяции увековеченного на киносъемках поведения и самой телесной конституции писателя. Достоверность краковско-венского апокрифа тестировалась именно последними из этих записей: приводимый в движение в виртуальной среде своего краковского дома апокриф говорит то же самое, так же и с такой же жестикуляцией, что и живой оригинал.

Точную дату рождения японского апокрифа Станислава Лема назвать нельзя. Проект, часть которого он составляет, ЕВРОПА-1900, был основан в 2044 году. Когда его внутренние часы дошли до дня и часа прихода в мир в имитируемом Львове имитированного сына имитированного Самуэля Лема и имитированной Сабины Волльнер — это тайна лаборатории концерна «Кацушима Индастриз» и университета Чукио в Аичи, в чьи секреты троица ТКО не проникла. Впрочем, ЕВРОПА-1900 испытала множество доработок и модификаций, программы патчили и тестировали в закрытых бета-версиях — апокриф Лема там мог, как миллионная часть огромной имитации, многократно возвращаться к «дорожденному» состоянию и рождаться заново, даже существовать и не существовать параллельно в соседних кластерах, а также «существовать импульсно», синусоидально. Не менее брутально начинали информатики, работающие над гейдельбергским и краковско-венским пост-Лемами. Японцев, однако, отличает масштаб проекта, в котором по течению и против течения времени они маневрируют целым континентом с десятками миллионов его жителей, начиная от украинского пастуха и заканчивая императором Францем Иосифом. Наверное, не должно удивлять, что именно дети Ниппона со своей «культурой имитации» отважились на акт ультимативной апокрифистики. Станислав Лем не был в нем, по меньшей мере, выделен особым образом: имитация охватила его, потому что охватила всех. А тестом «истинности» японского пост-Лема является не один конкретный тест, приготовленный специально для этого апокрифа, а историческая точность всей рассеянной в имитации массы ЕВРОПА-1900. В чем нас убедила теория хаоса, ибо в столь сложных системах нелинейных процессов даже небольшое отклонение одного параметра на входе провоцирует гигантские различия на выходе, поэтому в кацушимовской имитации Тадеуш Мазовецкий, теряющий сознание перед кинокамерами в Сейме, и Адам Малыш, прыгающий с трамплина дальше всех, свидетельствуют о лемоподобии их пост-Лема точно так же, как написанные им книги.

Пост-Лем

Многочисленных критических работ дождался гейдельбергский пост-Лем. ТКО подчеркивают, что именно этот информационный проект с самого начала предназначался для литературных исследований. Как только в МАТЦГ откалибровали пост-Лема до идеального соответствия оригиналу, появилось искушение «вытягивать» из апокрифа писателя новые произведения. Тут возникло первое препятствие. Как Лем in homine описал это в «Истории бит-литературы», не любое творчество удастся успешно экстраполировать за рамки содержания, уже реализованного творцом. Некоторые авторы уходят из этого мира, прежде чем высказали все, что хотели сказать; некоторые же в своем творчестве сперва «закрываются», а потом им остается саморазмножаться или молчать. Лем молчал. Такой парадокс встал перед апокрифологами из Гейдельберга: чем более их пост-Лем будет верен оригиналу, тем меньше вероятность, что он напишет что-либо существенно новое.

Как известно, приняли решение о дивергенции апокрифа. Пост-Лем 1.01 развивался по начальной биографической линии, а для пост-Лема 1.02 внесли изменения для 1990-х годов. ТКО повествуют, основываясь на интервью с тогдашними работниками МАТЦГ и логах администратора проекта. Ему (пост-Лему) преподнесли ежегодники тогдашней польской прозы. Он проглотил их и впал в меланхолию, ступор и общее безделье. Ему подключили нейропротезы юношеского интереса к миру. Он вернулся к чтению научной периодики и проникся доверием к интернету; захотел чаще выходить из дома. Поэтому ему омолодили «тело». Он написал много эссе и фельетонов. Ему вкололи сюжетную инъекцию. Он начал выстукивать на машинке роман, но через несколько десятков страниц выбросил его в корзину. И так три раза подряд. Половина отдела потом сидела над этими виртуальными обрывками. Высказывали пожелание встроить ему ограничитель самокритичности и небольшой усилитель самолюбования. В конце концов решили передвинуть точку дивергенции апокрифа еще на 25 лет назад.

А поскольку этот гейдельбергский пост-Лем из 1960-х и 1970-х годов (конструкции 1.03.1020–1.03.1649) также подвергался модификациям и перезапускался на изменяемых параметрах (в том числе в различно модулируемых жизненных условиях и политических обстоятельствах), дивергенция коснулась и старых текстов. Например, пост-Лем, действующий в ПНР сурового коммунизма, где никогда не было «оттепели», не говоря об Эдварде Гереке, вместо «Новой космогонии» пишет предназначенную для печати вторую редакцию «Новой экономики», где не физики меняются во времени и пространстве и «приспосабливаются» к готовым, идеальным математическим теориям, а законы экономики и экономические системы. Поэтому не всегда и не везде действительным, согласно этой версии пост-Лема, является, например, утверждение о вытеснении лучших денег худшими или фальшивыми — об абсолютной эффективности закона «невидимой руки» рынка. И потому марксистская экономика, как идеальная абстрактная модель, особенно плановая коммунистическая экономика, может оказаться действенной, будучи сначала годами неэффективной (или фальшивой). Корректировке подвергаются не скорость света, масса электрона, постоянные Планка или Больцмана, а законы спроса и предложения, форма кривой Лаффера или попеременность волн Кондратьева. «Новая экономика», внушая, что Маркс был прав, хотя он же не был прав (или, если желаете, был не прав, хотя был прав), в рамках вышеприведенной имитации не могла появиться в официальном обращении. Часть апокрифов Лема после дивергенции направилась дальше этим путем, создавая незавуалированную критику системы и вмешиваясь в политическую деятельность значительно сильнее, чем через Польское независимое соглашение и тому подобные движения.

Группа литературоведов Университета Рупрехта-Карла по прошествии года начинает публиковать эти труды, и именно тогда, по мнению Тукагавы, Крупского и Орвитца, рождается современная апокрифистика, а вместе с ней — новые области науки о литературе.

Волновая функция Станислава Лема

С течением времени апокриф Лема стартовал, дорабатывался и стартовал заново на параметрах все более осознанно отклоняемых; он существует уже в сотнях и тысячах версий. Таким образом, мы узнаем произведения Лема, видоизмененные согласно математике хаоса: от очень друг на друга похожих, сосредоточенных вокруг аттрактора главной идеи (почти дословный сюжет романа «Расследование») до сильно отличающихся в результате небольшого изменения начальных предположений — разбитых на литературных бифуркациях (например, события романа «Солярис», представленные объемным текстом с тем же самым началом, но диаметрально отличающимися фабулами и финалами). НЕЛИНЕЙНОЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ занимается исследованиями текста, видоизменяющего линейный образец, то есть существующее произведение. Предметом анализа является, скорее, соединение творческих процессов, приводящих ко всем возможным текстам, онтология в соответствии с теорией Ингардена.

Также представляющая производную нелинейного литературоведения и переживающая сейчас расцвет ФРАКТАЛЬНАЯ КРИТИКА не была бы возможна без помощи продвинутых апокрифологических инструментов. Анализу в ней подлежит не отдельное (квантованное) произведение, а волновая функция произведения (см. «Вероятностное литературное произведение» Ф. Кёпфа), имеющая свои экстремумы, степень вероятности и т. п. Версия текста, которая увидела свет — которую мы знаем как единственно возможную, ибо единственно настоящую, — может получаться на абсолютной периферии функции, из точек на ее графике, отвечающих маловероятным состояниям; в то время, когда максимум функций дает произведение в совершенно другой форме. Бывают яблоки продолговатые, округлые, грушевидные — но яблочность яблока мы распознаем именно потому, что видим не один случайный фрукт, а континуум тысячи форм, реже или чаще реализованных.

Более расширенные анализы — апокрифа, разветвляющегося на миллионы версий в многолетних имитациях — проводят уже не на единицах «литературного произведения», а на «фрактале темы». Поэтому первоначальной относительно произведения, воплощенной в той или иной форме, является идея, и иногда она может выразиться одним романом, иногда — несколькими, иногда — рядом коротких рассказов, а иногда — сублимироваться в нефабульные формы или даже проявляться сугубо негативно, in absentia, то есть вызывая отказ от написания других произведений. Таким образом, в творчестве гейдельбергского апокрифа Лема проявлялся, например, фрактал Бога (в атеистических аналогах Его, как в «Не буду служить» или в «Уничтожение») и фрактал антитоталитаризма (только после водворения в тюрьму пост-Лемы пишут чисто антикоммунистические произведения, как «Вид с чердака» или многочисленные «Возвращения с Магелланова облака»).

Тем временем нелинейное литературоведение выводит очередные специализации, течения и школы в рамках течений, а именно: ОШИБОЧНУЮ ФИЛОЛОГИЮ (см. «Литература как несчастье» Альфонса К. Биттера), показывающую, что совершеннейшие языковые решения возникают в результате очевидной ошибки в стартовых параметрах; самые великолепные неологизмы — это дети лингвистических катастроф, семантических абсурдов (как из самой идеи переносного телефона получить «сотовик», из нежеланной электронной рекламы — «спам»?), или ЭВОЛЮЦИОННУЮ ЭСТЕТИКУ, берущую хронологически упорядоченные произведения и их автора в неразрывной связке с критикой и аналогичными элементами обратных связей. Только благодаря практичным аппликациям нелинейной апокрифистики можно увидеть, писал бы Станислав Лем так же при абсолютном неведении относительно восприятия своих прежних произведений. Оказывается, что до такой степени обращенные в самого себя, независимые творцы появляются как невероятно редкие исключения, и что, как правило, рецензенты и критики являются соавторами более поздних книг писателей, творчество которых описывают (на основе сравнений параллельных процессов апокрифологи это тщательно раскладывают на «авторства неполные» и т. п.). Аналогично законам естественного отбора, детерминирующим биологическую эволюцию, в эволюционной эстетике существуют законы, определяющие степень «приспособляемости» текста к существующей культурной среде (со своеобразными читательскими нишами, критиками-хищниками, волнами крупных вымираний и межавторским родственным альтруизмом), а также — шансы «выживания» автора с чертами, отличающимися от среднечеловеческого. Среди всех возможных мутаций Лема одна — научно-фантастическая — достигает наилучших результатов. Пост-Лемы, придерживающиеся реалистической прозы à la «Больница Преображения», зачастую оказываются совершенно забытыми в истории литературы.

Эмансипация апокрифа

Работы по пост-Лему в МАТЦГ шли бы дальше своим путем, если бы не скандал с краковско-венским апокрифом, правовая ситуация которого радикально изменилась после ратификации европейскими странами капштадской конвенции 2055 года. Господа ТКО ударяют в этом месте в высокие тона, как ярые эгалитаристы для случая post hominem. Разделы, описывающие политические танцы, проходившие тогда вокруг «биологических» апокрифов, я считаю самыми слабыми во всей книге, но только в силу их очевидной агитационной ориентации (сравнения сархивированных результатов апокрифов с массовыми абортами грубы и мало логичны, ведь каждый цифровой процесс удастся открыть и повторить через любое время без вреда для внутренней «тождественности» процесса, непрерывность которого нельзя сохранить в операциях на материи), поскольку тогда самого Станислава Лема и литературу ТКО почти теряют из виду.

Напомним, что эмансипация апокрифа Лема, взращенного доктором Вильчеком и доктором Вейсс-Фехлер, была возможна раньше всех, поскольку он возник, прежде всего, как продолжение материального бытия Станислава Лема (ДНК и нейроструктур белкового мозга). Эту специфику, принципиально отличающую его от гейдельбергского апокрифа, использовали в работах коллектива для получения результатов, недостижимых для апокрифа, интерполированного из продуктов ума Станислава Лема. Апокрифические процессы продвигались у Вильчека и Вейсс-Фехлер в противоположном направлении. Поэтому если МИР + АВТОР = ТЕКСТ, а ТЕКСТ − МИР = АВТОР, то ТЕКСТ − АВТОР = МИР. Раскладывая оригинальное творчество Станислава Лема на когнитивной сетке, отвечающей его разуму в момент творения, мы получаем сумму внешних влияний (импульсы из мира), которые после преобразования дали на выходе лемовский текст. В МАТЦГ похожие эксперименты давали бы нулевую информационную прибыль: так как их апокриф реконструировали, в частности, именно из текстов, и дело свелось бы к петле тавтологии. Краковско-венский пост-Лем, однако же, позволял более глубокие исследования.

Основываясь на этой МИРООТКРЫВАЮЩЕЙ ИНЖЕНЕРИИ (reverse cosmogony), Вильчек и Вейсс-Фехлер получили довольно большой спектр «миров Лема»: в диахроническом смысле (мира, постигаемого Лемом во время написания очередных книг), а также модульном (разные миры для разных значений тех параметров апокрифа, которые нельзя верифицировать на основе исторических данных).

Сразу проявилось то, что мы давно знали интуитивно: что писатель всегда живет в другом, своем мире. Многие из миров Лема имеют оригинальные черты. Например, еще в 1950-е годы Лем жил в реальности, где коммунизм ДЕЙСТВИТЕЛЬНО представлялся благом для населения, а капитализм ДЕЙСТВИТЕЛЬНО разрушался до основания. Женщины в мире Лема немногочисленны и, кроме того, часто выступают в мужском облачении. Люди как вид массово испытывали более-менее мягкие формы психических болезней, особенно неврозов навязчивости, маниакальных психозов и расширенных параной. В толпе, группе они теряли человеческие черты, уподобляясь насекомым. Непубличные физиологические функции, как испражнения и секс, представляли предмет темного культа, который имел своих жрецов, пророков и апостолов, святые писания и тайные коды; это был реликт животного прошлого человека, вопреки разуму удерживаемый силой суеверия. Вокруг Лема было много машин — природа незаметно переходила в машины, — которые незаметно переходили в Бога. Бог, как таковой, не существовал, но именно эта абсолютная заменяемость (неотличимость) «искусственного» и «натурального» создавала большое, пустое МЕСТО ДЛЯ БОГА. В наступающих после друг друга мирах их занимали разные существа (чаще всего Компьютер или его Программист, всегда в какой-то мере дефектный, ограниченный). В некоторых поздних мирах доходило до скачкообразной дегенерации Homo sapiens: в это время одинокий Лем находился среди полчищ юных техно-троглодитов. Ему подменили человечество, когда он обратил взгляд в будущее.

После получения полных прав краковско-венский апокриф Лема сразу заблокировал публикацию этих докладов, как и любых исследований, базирующихся на результатах работы апокрифической программы в каждой из ее версий и в каждом временном разрезе. Приложение А «Апокрифов Лема» содержит схемы, передающие внутреннюю иерархию каждого из трех обсуждаемых апокрифов. То, что правом признается как отдельное физическое лицо, в когнитивистском подходе составляет конгломерат множества сотождественных апокрифов оригинального разума. Например, в настоящем краковско-венском апокрифе Станислава Лема он «живет» или функционирует, как оценивают ТКО, в порядка от 56 800 до 260 000 пост-Лемах, причем это воплощение лемоподобия колеблется в недельном, а также годовом цикле, ибо принимается во внимание уменьшение вычислительных мощностей в выходные дни и увеличение счетов за электроэнергию для охлаждения в летний сезон. Однако, похоже, право остается безразличным к ситуациям с шизофрениками и любимыми Лемом жертвами рассечения спайки большого мозга.

Лем выходит из матрицы

Отдельный раздел ТКО посвящают ключевому моменту в процедуре эмансипации каждого апокрифа. Пока функционирующий апокриф находится в замкнутой среде данной имитации (в случае пост-Лема это чаще всего фрагментарные бутафории ПНР-овского Кракова, Закопане или Берлина 1980-х годов), он, разумеется, не отдает себе отчета в своей настоящей — апокрифической — природе. Чтобы выйти за имитацию и выступать как сторона в процессах «внешнего» мира (в реале), он должен сначала понять и принять факт, что является именно апокрифом, и что все это была не жизнь, а имитация, и все, что он испытывал, происходило благодаря мощности компьютера. Как показали более поздние эксперименты апокрифологов, редкий разум переносит подобную деиллюзию без повреждений.

До этих пор остается необъяснимым апокрифическим феноменом, что каждый апокриф Станислава Лема проходил это превращение ненарушенным (и с ходу брался за иски, диатрибы, резкие объяснения исполненных предсказаний). ТКО выдвигают тезис, поддерживая его многими примерами из настоящего и посмертного творчества Лема, с «Футурологическим конгрессом» и «Ловушкой для саламандры» во главе, а также аргументами «Кацушима Индастриз» в деле «Единственного Лема», словно бы именно эта специфика умственной конституции Лема, которая отвечает за исключительный способ его оценки действительности и необычность литературного творчества, давала ему возможность на «переход посуху Стикса солипсизма». Другими словами, Станислав Лем как модель разума представляет образец духовной стабильности, необходимой при «выходе из матрицы», своеобразную машину для логичного «разбора мира», а ракеты, роботы, физики, космогонии, романы, эссе и статьи — это единственно соответствующие последствия, свободные выходы из устойчивого разума.

Если ТКО правы (а это можно проверить на практике), юридическая война между пост-Лемами еще наберет силу. Как вовремя запатентованный ген иногда стоит миллиарды, так и защищенная нейронная структура наверняка может составлять фундамент настоящей империи. И этот корень индивидуальности Лема был бы бесценен, если бы его удалось ввести в массовую продажу как когнитивный эквивалент убика.

Сориентировавшись затем в своей реальной жизненной ситуации, краковско-венский апокриф нанял специализирующуюся в казусах post hominem юридическую фирму «Шмидт, Шмидт и Дзюбек» и обрушил на Университет Рупрехта-Карла в Гейдельберге залп из свыше семисот исков о нарушении прав личности и краже интеллектуальной собственности.

В этот момент в игру включились наследники Станислава Лема in homine, доказывая, что все творчества апокрифов Лема очевидным образом является производной структуры разума Лема, как таковыми производными являются и сами апокрифы.

Однако адвокаты «Шмидт, Шмидт и Дзюбек» не без основания отметили, что учитывается лишь наиболее непосредственный автор, иначе каждый родитель или учитель мог бы приписывать себе авторство произведений ребенка и ученика, а этого закон не позволяет. Поэтому для авторства произведений не имеет значения, кто и из чего построил творческий разум.

Как в таком случае поступать с непроизвольными плагиатами, с которыми мы все чаще имеем дело? Когда идеальный апокриф Лема создает слово в слово точно такой же роман «Солярис», как возникший в 1959–1960-м годах, приобретает ли он все права на текст, включая права на экранизации и участие в распределении уже черпаемых от них прибылей? Нет! А что делать с произведениями «отклоненных» апокрифов, модифицированных? Или театральные пьесы, которые гейдельбергский пост-Лем написал в эмиграции в Австралии (эмиграции внутренней, то есть сымитированной) и которые уже поставили на нескольких сценах, а одну («Ревизию») переработали для игры в виртуальной реальности, — они представляют собственность МАТЦГ, краковско-венского пост-Лема или также наследников Лема in homine?

После апелляций дела шли во все более высокие инстанции европейской юрисдикции, ставя судей перед необходимостью принимать беспрецедентные решения. Университет в Гейдельберге, видя, в какую кабалу попал, в конце концов одним ударом снял с себя всякую ответственность: обратился к суду с просьбой об эмансипации своего апокрифа Лема. Очевидным образом в следующем действии этой баталии Станислав Лем предъявил иск самому себе.

Надо признать, что несмотря на все, он сохранил чувство юмора. «Не знаю, что делать. Если бы я хотя бы мог сказать «мне плохо», это было бы не самое худшее. Не могу сказать и «нам плохо», ибо лишь частично могу говорить о собственной персоне». Он слал себе письма (перехватываемые и публикуемые фанклубами вражеских апокрифов), полные изощренных язвительностей и предложений межлемовских союзов, основанных на рассуждениях в соответствии с теорией игр о прибылях и убытках для отдельных стратегий сотрудничества/конкуренции.

Единственный истинный Лем

История еще больше осложнилась после принятия в Каире в 2057 расширения Капштадтской конвенции, определяющей безличностные (non homine) сознательные сущности. Апокрифы представляют отражение реально существующих людей. Почему, однако, это должно делать их исключительными? Переходим от биологии к цифровым состояниям, ибо именно так произошло в истории Homo sapiens. Разве функция, представляющая спираль, ПРОИСХОДИТ из панциря улитки, если улитка была перед математиками? Или все наоборот, и биологическая, материальная реализация функции представляет производную вневременного нематериального идеала?

Поэтому концерн «Кацушима Индастриз», контролирующий проект ЕВРОПА-1900, ссылаясь на закон о «тождественности неотличимого», заявил о признании за пост-Лемом, живущим в этой метаимитации, совокупности прав относительно всех прошлых и будущих произведений Станислава Лема in homine и всевозможных его апокрифов. Японский апокриф Лема написал «Эдем» и «Солярис», пишет «Непобедимый». Но не в этом заключена узурпация японцев.

THERE IS ONLY ONE LEM AND IT IS THE TRUE LEM. Если кто-то в абсолютном неведении относительно утверждения Пифагора дойдет до него самостоятельно, он тем самым не создаст «второго утверждения Пифагора». Идея одна, неделимая, существующая независимо от ее материальной реализации — единичная или многократная, на том или ином носителе, под тем или иным названием. Также не имеет значения, выражаешь ты идею цифрами или словами. Идея физики как игры, представленная в «Новой космогонии», существовала прежде, чем Лем ее записал, как общая теория относительности существовала прежде, чем ее сформулировал Эйнштейн. Более того, Лем и Эйнштейн, как умственные конструкции с такими и только такими особенностями, сделавшими возможным наиболее раннее совершение открытий в данных условиях, существовали до того, как родились.

И потому ЛЕМУ ЕДИНСТВЕННОМУ принадлежат все произведения, «следующие из Лема», кто бы, где бы, когда бы и в какой бы форме их не опубликовал. Они представляют «расширение» его разума и личности, как фотография тела представляет собой производную физического состояния данной личности.

Почему именно «Кацушима Индастриз» должен быть признан в качестве земного управляющего the once and future Lem? Поскольку — доказывали японские юристы — все другие актуальные реализации Лема далеки от «идеи Лема»: замусоренные, искривленные, дополненные искажающими суть личности случайными чертами, лишенные ряда необходимых черт. А апокриф Лема, «живущий» в проекте ЕВРОПА-1900,— концентрат лемоподобия: наименьшее отклонение от прототипа влечет за собой, согласно математике нелинейных процессов, чудовищное отражение во всей имитации.

«Шмидт, Шмидт и Дзюбек» отбрасывают вышеприведенное рассуждение. Откуда взялась уверенность, что Станислав Лем, который родился 12 сентября 1921 года во Львове и умер 27 марта 2006 года в Кракове, по сути был севрским эталоном лемоподобия? Только потому, что он отразился в биологической форме, а не цифровой? Это же чистый расизм! Только узнав ВСЕ произведения ВСЕХ апокрифов Лема, мы сможем определить в пространстве смыслов n-размерную глыбу, содержащую ключевые инварианты «творчества Станислава Лема». Все ее контуры, делаемые, например, согласно правилам из «Истории бит-литературы», охватят смыслы и одержимости, присущие только конкретной реализации Лема (быть может, как раз наименее правдоподобной), а не «идеального Лема».

ТКО в своей книге выступают на стороне краковско-венского пост-Лема. Рецензент, однако, чувствует себя обязанным заметить, что принятие идеалистического толкования авторского права быстро сделало бы невыгодным инвестирование в промышленность, опирающееся на инновации и технологические переустройства. Право не должно представлять лишь отражения абстрактного порядка вещей, а должно быть эффективным модератором в игре реальных, меняющихся со временем и противоречивых интересов, потребностей, необходимостей. В то же время, если согласиться с ТКО, патенты на все возможные для человеческого воображения изобретения окончательно попали бы в несколько десятков этих самых образцовых (основанных на источниках) когнитивных сеток. Эргономия творческих процессов позволяет довольно точно рассчитать типологию гения. «Идеальный Лем» размещается, несомненно, по соседству с одним из этих образцов. Однако в этой нише до него были другие, такие как да Винчи и Бэкон. Из некоторых источников известно, что апокрифологи из Стэнфорда над ними уже работают.

Книги, спущенные с поводка

Впрочем, у «Кацушима Индастриз» другие проблемы. ЕВРОПА-1900 подвергается во много раз более серьезным испытаниям. Повторяются атаки хакеров. Многие известные люди, апокрифы которых в ЕВРОПЕ-1900 переживают прошлое, резко отличающееся от известного из их авторизированных биографий, обвиняют «Кацушима Индастриз» в диффамации. Нередко различия касаются поступков не только позорящих, а просто криминальных. Апокрифы многих публичных деятелей «открыли» в ЕВРОПЕ-1900 на глазах у всего мира насилие, воровство и даже убийства, совершенные (если совершенные) в молодости уважаемыми сегодня старцами, одновременно с математической беспощадностью показывая, как именно из таких поступков следуют незаурядные черты корифеев науки или государственных деятелей. Как защититься от подобной клеветы? Если нет свидетеля, никто не знает, что ты делаешь, а в ЕВРОПЕ-1900 ты можешь наблюдать свой апокриф в любую секунду его жизни с момента рождения, и даже в лоне матери. А сам ты после семидесяти лет можешь ли довериться своей памяти в том, что сделал или не сделал в конкретное июльское утро собственного детства? Ответом на неуверенность будет еще большая неуверенность.

Поэтому множатся иски о нарушении права личности и т. п. Японская концепция суперимитации кажется очень подозрительной. В чем должно убеждать финальное соответствие ЕВРОПЫ-1900 реальности? В сегодняшний день из вчерашнего ведет больше дорог, чем одна. А конструируя образ Европы в 1900 году, японские программисты тоже должны были опираться на отчеты из вторых и третьих рук, соответствие которых «настоящей» истории нельзя проверить. Биографии живущих современников не являются до конца правдивыми, ни, тем более, биографии и рассказы личностей прошлого века, послужившие основой имитации. Как следствие, ЕВРОПА-1900 проходит очередные ревизии и реконструкции, всегда согласованные с историческими данными, а потому становясь всегда немного иной. Вместе с ней меняется нераздельно погруженный в систему и эпоху апокриф Станислава Лема.

Последняя стабильная версия, 3.4076.2.01, которую ТКО не успели оговорить в своих «апокрифах», тоже вызывает сомнения. Японский пост-Лем закончил «Астронавтов» несколькими месяцами позже, чем в действительности; в его «Эдеме» облученный двутел не умирает, покинув планету, а решает на ней остаться; в «Звездных дневниках» не хватает «Путешествия третьего» и «Путешествия семнадцатого», а «Рукопись, найденная в ванне» имеет странное вступление о бумажном вирусе. Более того, пост-Лем в ЕВРОПЕ-1900 вообще не написал известного «Письма с Ганимеда» (он в это время работает над каким-то киносценарием).

ТКО в своей монографии обходят и другие неудобные темы. Жертвами внешних атак стали, однако, почти все университетские системы, выращивающие апокрифы известных людей. Мы живем в эпоху, когда достаточно несколько часов, чтобы созвать глобальную армию фанатичных защитников телевизионного сериала, комикса или игры прошлого века; сильнейшие патриотические связи (или просто религиозные) объединяют людей с футбольным клубом и гильдией RPG. Не много надо, чтобы та или другая фракция резвящихся фанов посчитала, что апокрифисты замарали имя ее покровителя, идола поп-культуры. Апокрифы Лема не принадлежат к числу часто подвергающихся нападениям, но и с ними случались показные саботажи (одна из вирусных атак на краковско-венскую имитацию приписывается эмансипированному апокрифу Филипа К. Дика из Массачусетского технологического института).

МАТЦГ до конца не восстановилось после разрушительного рейда Братства Брэма Стокера. Представитель университета отрицает, но неофициально известно, что проект Tabula Rasa был приостановлен и охота на одичавшие книги продолжается. Речь не идет исключительно о «Дракуле» — внедренное стокеровцами приложение брало на прицел все апокрифы писателей, предотвращало выращивание и тренинги нейронных сетей, субъектом имитации делая не АВТОРА, а ТЕКСТ. Не секрет, что инверсия коснулась также копии пост-Лема до эмансипации.

На закрытых серверах Гейдельберга «Философия случая» в союзе с «Суммой технологии» терроризируют слабее организованную беллетристику; «Мнимая величина» заболела шизофренией и просачивается в операционные системы Университета Рупрехта-Карла; «Возвращение со звезд» целыми днями сидит в углу с грустной миной и стиснутыми кулаками; «Глас Господа» испытал болезнь аутизма; «Непобедимый» проник в машинный код апокрифера и обзаводится все более свирепыми firewall’ами, а «Фиаско» издевается над «Магеллановым облаком» — дважды довело его до самоубийства. Только с «Кибериадой» можно поговорить.

Зато исчезла «Маска». Она, кажется, вырвалась с сервера, пересела на туристский soft и прыгает by proxy по экскурсионным объектам на юге Франции. Сервисы лит-террористов сообщают, что видели ее в теле собаки (борзой) в Тараскон-сюр-Рон, дремлющей на солнце среди зубцов крепостной стены замка короля Рене. Будто в ожидании чего-то или кого-то.

Примечания

1

Цитаты из «Фантастики и футурологии» — в переводе В. Борисова.

2

Перевод с польского Л. М. Цывьяна.

3

Перевод с нем. Бориса Ефимова.

4

Пер. на русский — Е. Вайсброт (с дополнениями и изменениями).

5

Неуправляемые игроком персонажи компьютерной игры (non-player characters).

6

Лем С. Дознание. Перевод с польского А. Громовой и Р. Нудельмана.

7

Расшифровка кода Морзе: JESTEM — «я есть». (Прим. пер.)

8

Расшифровка кода Морзе:

QWERTYQWERTYAEIOUAEIOUAEIOUASFNASFPOWRLWQFFDSMFOEWIROHNFNSAFMAKFPOQWRHQWFNASKF AEIOUAEIOUAEIOU

XCBSCASCSACNQKJWGWQBKCNACMOPAWNFAMBVKBXVGHIVBASVBAEIOUAEIOUAEIOUAEIOUAEIOUAEIOUJESTCVNBWOE1FAPDFMDFJQPPSKDXMCNVBLAPVISDVOSDVAEIOUAEIOUAEIOUJESTEMAEIOUAEIOUAEIOUJESTESMNB XZCMNVEWRETPODSAXVCMBNDFKJREOAMAABPJESTEMJESTEMJESTEMAE10UAEI0UAEI0UJESTEMJESTEMJESTEMJESTEMJESTESHGDSAJKHLKAJSDJESTEMJESTES JLSKADOWEPOFDKJDSFAUEDSMNDASIUEEQAKSJETSASL XVC

MNWQOEIUQSDJETSEWEWEWJDKSAMDCAKJSDOPASIDAEIOUAEIOUAEIOUAEIOUAEIOUAEIOUJESTEMJESTEMJESTEMJESTEMJESTEMJESTEMJESTEMJESTESJESTEMJESTESJESTEMJESTESJESTEMJESTESJESTEMJESTESJESTEMJESTESJESTEM

Бессмысленный текст с вкраплениями слов JESTEM и JESTES — «я есть» и «ты есть». (Прим. пер.)

9

Перевод Аркадия Штыпеля.

10

Гентский городской музей современного искусства (нидерл.).

11

Лунный посадочный модуль (англ.).

12

Перевод письма по: «Компьютерра», № 15 от 17 апреля 2001 года.

13

Цитаты из «Экзегезы» Ф. Дика даны в переводе И. Ерзина.

Content

Голос Лема
Антология в честь Станислава Лема
Под редакцией Михала Цетнаровского

Яцек Дукай ПРЕДИСЛОВИЕ (пер. Сергея Легезы)

Кшиштоф Пискорский ТРИНАДЦАТЬ ИНТЕРВАЛОВ ИОРРИ (пер. Сергея Легезы)

Рафал В. Оркан ЛУННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ КНЯЗЯ КОРДИАНА (пер. Владимира Борисова)

Вавжинец Поджуцкий ПРЕДЕЛЫ ВИДЕНИЯ (пер. Сергея Легезы)

Анджей Мищак ПОРЫВ (пер. Сергея Легезы)

Алекс Гютше КУКЛА (пер. Кирилла Плешкова)

Иоанна Скальская ПЛАМЯ — Я (пер. Кирилла Плешкова)

Януш Цыран СОЛНЦЕ КОРОЛЬ (пер. Сергея Легезы)

Войцех Орлиньский СТАНЛЕМИАН (пер. Виктора Язневича)

Рафал Косик ТЕЛЕФОН (пер. Кирилла Плешкова)

Павел Палиньский ВСПЫШКА (пер. Кирилла Плешкова)

Филип Хака КОСМОБОТИЧЕСКИЕ СКАЗАНИЯ ДОМИНИКА ВИДМАРА 13 статей из Словаря персонажей неизвестной литературы (пер. Владимира Борисова)

Якуб Новак РИЧ (пер. Сергея Легезы)

Роберт М. Вегнер ВСЕ ДЕТИ БАРБИ (пер. Сергея Легезы)

Яцек Дукай КТО НАПИСАЛ СТАНИСЛАВА ЛЕМА? (пер. Виктора Язневича)

Примечания