Дюма Александр

Сальватор. Часть. 1,2

Александр Дюма

Сальватор

Части первая и вторая

Часть первая

I

СКАЧКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Двадцать седьмого марта, в предрассветный час, небольшой городок Кель — если только можно назвать Кель городом, — итак, небольшой городок Кель, как мы сказали, пришел в волнение. Вниз по единственной улице города неслись две почтовые кареты. Казалось, что, в ту минуту как они помчатся по понтонному мосту, ведущему во Францию, одно неверное движение — и лошади, форейторы, кареты, седоки полетят в реку с поэтическим названием, которая овеяна легендами и служит восточной границей Франции.

Однако обе кареты, будто состязавшиеся в скорости, проехав две трети улицы, замедлили ход и наконец остановились у ворот гостиницы, над которыми раскачивалась, поскрипывая, железная вывеска; на ней был намалеван господин в треуголке, высоких сапогах со шпорами и непомерно длинном синем мундире с красными отворотами; вывеска гласила: «У Великого Фридриха».

Хозяин гостиницы и его жена, издали заслышав грохот колес, выскочили на порог; они уж и не надеялись заполучить клиентов, видя эту бешеную скачку; однако, к неописуемому удовольствию хозяев, обе почтовые кареты остановились у их дома. Хозяин поспешил к дверце первой кареты, а его жена бросилась к другой.

Из первого экипажа проворно выскочил господин лет пятидесяти в наглухо застегнутом рединготе, черных панталонах и широкополой шляпе. Он смотрел уверенно; у него были жесткие усы, изогнутые брови, волосы бобриком; брови, как и глаза, над которыми они нависали, были черные, а волосы и усы — с проседью. Он был закутан в широкий плащ.

Из другой кареты не спеша вышел молодцеватый господин крепкого сложения; на нем были полонез, обшитый брандербурами, и плащ-венгерка или, правильнее было бы сказать, расшитая губа, в которую он завернулся с головы до пят.

При виде этой богатой венгерки и непринужденного достоинства, с которым держался ее владелец, можно было побиться об заклад, что перед вами знатный валашский господарь проездом из Ясс или Бухареста или, по крайней мере, богатый мадьяр из Пешта, направляющийся во Францию для утверждения какого-нибудь дипломатического документа. Однако очень скоро вы поняли бы свою ошибку, если бы вгляделись в знатного иностранца пристальнее. Несмотря на густые бакенбарды, обрамлявшие его лицо, несмотря на длинные усы, которые он подкручивал кверху с нарочитой небрежностью, вы без труда распознали бы под аристократической внешностью вульгарные манеры и наш незнакомец был бы исключен из разряда владетельных особ, или аристократов, куда мы его поначалу определили, и занял бы свое место среди управляющих знатным домом или захудалых офицеришек.

Читатель, несомненно, узнал в путешественнике, вышедшем из первого экипажа, г-на Сарранти, как, очевидно, признал и метра Жибасье в том, кто вылезал из второй кареты.

Надеемся, вы не забыли, что г-н Жакаль, отправившийся в сопровождении Карманьоля в Вену, поручил Жибасье дожидаться г-на Сарранти в Келе. Жибасье пробездельничал четверо суток в почтовой гостинице; на пятый день вечером он увидел, как вдали показался Карманьоль верхом на почтовой лошади; поравнявшись с Жибасье, он, не спешиваясь, передал ему от имени Жакаля, что г-н Сарранти должен прибыть на следующее утро, 26-го; Жибасье предписывалось вернуться в Штейнбах, где у гостиницы «Солнце» его будет ожидать почтовая карета, а в ней — костюм, необходимый для исполнения полученных приказаний.

Приказания были незамысловаты, но исполнить их было не так уж просто: не терять из виду г-на Сарранти, тенью следовать за ним на протяжении всего пути, а по прибытии в Париж не отставать от него ни на шаг, но так, чтобы он ничего не заметил.

Господин Жакаль полагался на известную всем ловкость, с которой Жибасье умел изменять свою внешность.

Жибасье без промедления отправился в Штейнбах, отыскал гостиницу, в гостинице — карету, а в карете — несколько костюмов, из которых он и выбрал, сообразуясь с неудобствами в пути, тот, что потеплее; в нем он только что и предстал перед нами.

Но, к его удивлению, минуло 26 марта, настал вечер, а он так и не заметил никого, кто напоминал бы описанного ему господина.

Наконец, около двух часов ночи, он услышал щелканье кнута и звон колокольчиков. Он велел заложить карету и, убедившись, что прибывший путешественник и есть г-н Сарранти, приказал форейтору трогать и следовать обычным маршрутом.

Десять минут спустя г-н Сарранти, задержавшись в гостинице лишь на то время, которое было необходимо, чтобы переменить лошадей и выпить бульону, в свою очередь отправился в путь, следуя за тем, кому было поручено негласно сопровождать его самого.

Все произошло так, как предполагал Жибасье. В двух льё от Штейнбаха его нагнал экипаж г-на Сарранти. Но, согласно правилам того времени, одному путешественнику запрещалось обгонять другого без его разрешения, ибо могло случиться, что на следующей почтовой станции окажется только одна свободная упряжка. Некоторое время кареты ехали одна за другой, и вторая покорно следовала позади. Наконец г-н Сарранти потерял терпение и приказал кучеру попросить Жибасье пропустить его вперед. Жибасье был так любезен, что г-н Сарранти даже вышел из кареты, чтобы лично поблагодарить венгерского дворянина. Затем путешественники раскланялись, г-н Сарранти снова сел в экипаж и, заручившись разрешением, помчался вперед, обгоняя ветер.

Жибасье последовал за ним и велел форейтору не отставать. Тот повиновался, и мы видели, как обе почтовые кареты влетели в Кель и остановились возле гостиницы «У Великого Фридриха».

Путешественники вежливо раскланялись, но не обменялись ни единым словом. Они вошли в гостиницу, сели за разные столы и спросили обед: г-н Сарранти — на чистейшем французском языке, Жибасье — с заметным немецким акцентом.

Продолжая хранить молчание, Жибасье с высокомерным видом отведал все блюда, которые ему подавали, и расплатился. Видя, что г-н Сарранти поднялся, он тоже не спеша встал и молча занял место в экипаже.

Скачка продолжалась. Карета г-на Сарранти по-прежнему была впереди, но всего на двадцать шагов.

К вечеру путешественники подъезжали к Нанси. Форейтор г-на Сарранти был шафером на свадьбе у двоюродного брата; ему совсем не хотелось покидать праздничный ужин ради перегона, который в оба конца составлял одиннадцать льё; узнав от своего товарища, предыдущего форейтора г-на Сорранти, что седок желает ехать как можно скорее, а платит весьма щедро, он пустил лошадей в бешеный галоп, надеясь вернуться на полтора часа раньше обычного и поспеть к началу танцев. Но в то самое мгновение, как карета подъезжала к Нанси, лошади, форейтор, экипаж на быстром спуске опрокинулись и чувствительный Жибасье с криком выскочил из кареты и бросился на помощь г-ну Сарранти.

Впрочем, Жибасье действовал так скорее для очистки совести, ибо был убежден, что после падения, свидетелем которого он явился, пострадавший нуждается скорее в утешениях священника, чем в помощи попутчика.

К своему величайшему изумлению, он увидел, что г-н Сарранти цел и невредим, а у форейтора всего-навсего вывихнуты плечо и нога. Но если Провидение, словно заботливая мать, хранило людей, оно отыгралось на лошадях: одна расшиблась насмерть, у другой оказалась перебита нога. Карета тоже пострадала: одна ось была сломана, а тот бок, на который завалился экипаж, был разбит вдребезги.

О том, чтобы продолжать путешествие, не могло быть и речи.

Господин Сарранти отпустил несколько ругательств, что свидетельствовало о его далеко не ангельском характере. Однако ему ничего другого не оставалось, как смириться, что, он, разумеется, и сделал бы, если бы не мадьяр Жибасье; тот на странном языке, смеси французского с немецким, предложил незадачливому попутчику пересесть в его экипаж.

Предложение пришлось как нельзя кстати, да и сделано оно было, как казалось, от чистого сердца. Господин Сарранти принял его не раздумывая.

Багаж г-на Сарранти перенесли в карету Жибасье, форейтору обещали прислать помощь из Нанси (до города оставалось льё с небольшим), и скачка продолжалась.

Путешественники обменялись приличествующими случаю выражениями. Жибасье не был уверен, что говорит на чистом немецком; подозревая, что г-н Сарранти, хоть он и корсиканец, владеет этим языком в совершенстве, Жибасье старательно избегал расспросов и на любезности своего попутчика отвечал лишь «да» и «нет», причем акцент его становился все более французским.

В Нанси карета остановилась у гостиницы «Великий Станислав»; там же находилась почтовая станция.

Господин Сарранти вышел из кареты, рассыпался в благодарностях и хотел было откланяться.

— Вы совершаете оплошность, сударь, — заметил Жибасье. — Мне показалось, что вы торопитесь в Париж. Вашу карету до завтра починить не успеют, и вы упустите целый день.

— Это тем более прискорбно, — согласился Сарранти, — что такое же несчастье приключилось со мной, когда я выезжал из Регенсбурга, и я уже потерял целые сутки.

Теперь Жибасье стало ясно, почему г-н Сарранти задержался с прибытием в Штейнбах, что заставило поволноваться мнимого мадьяра.

— Впрочем, — продолжал г-н Сарранти, — я не стану дожидаться, пока починят мою карету: куплю себе другую.

И он приказал станционному смотрителю подыскать ему экипаж, причем все равно какой: коляску, двухместную карету, ландо или даже кабриолет — лишь бы можно было немедленно отправиться в путь.

Жибасье подумал, что, как бы скоро это приказание ни было исполнено, он успеет поужинать, пока его попутчик осмотрит новый экипаж, сторгуется и перенесет в него свой багаж. Наш осмотрительный герой никогда не упускал возможности подкрепиться, а у него с восьми часов утра, то есть с самого Келя, и крошки во рту не было (хотя в случае необходимости его желудок мог соперничать в воздержанности с желудком верблюда).

Очевидно, г-н Сарранти счел за благо последовать примеру благородного мадьяра; и вот оба путешественника, как и утром, сели за разные столы, звякнули в колокольчик, подзывая официанта, и с интонацией, указывавшей на похвальное единство во взглядах, приказали:

— Официант, ужинать!

II

ГОСТИНИЦА «ВЕЛИКИЙ ТУРОК»

НА ПЛОЩАДИ СЕНТ-АНДРЕ-ДЕЗ-АР

Для тех из наших читателей, кого удивило то обстоятельство, что г-н Сарранти отклонил предложение г-на Жибасье — столь приемлемое для человека, который торопится, — скажем: если и есть кто-нибудь хитрее сыщика, преследующего человека, так это именно преследуемый.

Возьмите, к примеру, лисицу и борзую…

В душе у г-на Сарранти зародились пока еще неясные подозрения относительно этого мадьяра, что так плохо говорит по-французски, но в то же время вразумительно отвечает на все вопросы, и, напротив, когда к нему обращаются по-немецки, по-польски или по-валашски (а этими тремя языками г-н Сарранти владел в совершенстве), тот невпопад отвечает «ja» или «nein»[1], сейчас же кутается в свою губу и прикидывается спящим.

После того как г-н Сарранти был вынужден проехать в его обществе полтора льё от места, где разбилась карета, до гостиницы, где только что был заказан ужин, он лишь укрепился в своих подозрениях и решил во что бы то ни стало обойтись без помощи любезного, но весьма скупого на слова попутчика.

Вот почему он потребовал новый экипаж, не имея возможности дожидаться, пока починят разбитую карету, и не желая продолжать путь в обществе благородного венгерца.

Жибасье был слишком хитер, чтобы не заметить этого недоверия, и тут же, прямо за ужином, приказал немедленно закладывать лошадей, объяснив это необходимостью прибыть на следующий день в Париж, где его с нетерпением ожидает посол Австрии.

Когда карета была готова, Жибасье, величественно выпрямившись, кивнул на прощание Сарранти, надвинул меховой колпак по самые уши и вышел из гостиницы.

Раз г-н Сарранти торопится, вполне вероятно, что он выберет кратчайший путь, во всяком случае до Линьи. Там, очевидно, он оставит Барле-Дюк справа и по ансервильской дороге отправится через Сен-Дизье в Витри-ле-Франсе.

А вот что будет после Витри-ле-Франсе? Отправится г-н Сарранти в объезд через Шалон или изберет прямой путь через Фер-Шампенуаз, Куломье, Креси и Ланьи?

До Витри-ле-Франсе разрешить этот вопрос г-ну Жибасье было не под силу.

Он приказал ехать через Туль, Линьи, Сен-Дизье, однако в полульё от Витри остановил форейтора, посовещался с ним, и спустя несколько минут его карета оказалась на боку с перебитой передней осью.

Жибасье провел полчаса в этом плачевном положении, так хорошо известном и, следовательно, столь же хорошо понятном г-ну Сарранти, почтовая карета которого показалась наконец на подъеме.

Подъехав к опрокинутому экипажу, г-н Сарранти выглянул из кареты и увидел на дороге мадьяра: призвав на помощь форейтора, тот безуспешно пытался привести свой экипаж в порядок.

Со стороны г-на Сарранти покинуть Жибасье в подобном затруднении было бы нарушением всяких приличий, ведь при таких же обстоятельствах Жибасье предоставил в его распоряжение собственный экипаж.

Итак, он предложил мадьяру место в своей карете, что Жибасье и принял с замечательной скромностью, предупредив, что будет стеснять своим присутствием его превосходительство г-на де Борни (под этим именем путешествовал г-н Сарранти) только до Витри-ле-Франсе.

Необъятных размеров багаж мадьяра перенесли в карету г-на де Борни, и двадцать минут спустя они уже были в Витри-ле-Франсе.

Карета остановилась у почтовой станции.

Господин де Борни спросил свежих лошадей, Жибасье — какую-нибудь двуколку, чтобы продолжить путь.

Станционный смотритель указал на старый кабриолет в сарае; похоже, Жибасье остался доволен экипажем, несмотря на его ветхость.

Не беспокоясь больше о судьбе попутчика, г-н де Борни откланялся и приказал кучеру следовать в Фер-Шампенуаз, как и предвидел Жибасье.

Наш мадьяр сторговался со станционным смотрителем и пустился в путь, наказав форейтору ехать той же дорогой, что и его прежний попутчик.

Он обещал форейтору пять франков в награду, если они нагонят карету.

Тот пустил лошадей во весь опор, но Жибасье прибыл на следующую станцию, так никого и не встретив на дороге.

Там он расспросил станционного смотрителя и узнал, что никто не проезжал со вчерашнего дня.

Стало ясно: Сарранти, заподозрив неладное, во всеуслышание приказал кучеру ехать через Фер-Шампенауз, а на самом деле выбрал шалонскую дорогу.

Жибасье остался позади Сарранти.

Нельзя было терять ни минуты, чтобы приехать в Мо раньше его.

Жибасье бросил кабриолет, вынул из чемодана синий с золотом костюм правительственного курьера, надел лосины, мягкие сапоги, забросил за плечо мешок для депеш, сорвал фальшивые бороду и усы и приказал подать почтовую лошадь.

Вмиг лошадь была оседлана, и вот уже Жибасье мчался по сезанской дороге. Он рассчитывал добраться в Мо через Ла-Ферте-Гоше и Куломье.

Не останавливаясь, он проехал тридцать льё.

Через Мо не проследовал ни один экипаж, похожий на тот, что Жибасье описал смотрителю. Приказав подать ужин на кухне, он стал ждать.

Оседланная лошадь стояла наготове.

Так прошел час, и вот, наконец, прибыла ожидаемая с таким нетерпением карета.

Стояла глубокая ночь.

Господин Сарранти приказал подать бульон прямо в карету, а затем велел ехать в Париж через Кле; этого только и нужно было Жибасье.

Он вышел во двор, вскочил на коня и, обогнув улочку, выехал на парижскую дорогу.

Через десять минут он увидел позади огни — два фонаря на почтовой карете г-на Сарранти.

Все случилось так, как хотел Жибасье: он видел, оставаясь незамеченным. Теперь надо было подумать о том, чтобы его не слышали.

Он свернул на обочину и скакал, по-прежнему опережая карету на километр.

Прибыли в Бонди.

Там, словно по мановению руки, правительственный курьер обратился в форейтора, а тот возница, что должен был отправляться в дорогу, за пять франков с радостью уступил ему свою очередь.

Подъехал г-н Сарранти.

До Парижа оставалось совсем близко, и можно было не выходить из кареты; он выглянул из окна и спросил свежих лошадей.

— А вот они, хозяин, да какие! — подал голос Жибасье.

В самом деле, пара отличных белых першеронов уже была наготове: лошади ржали и били копытом.

— Да стойте вы смирно, окаянные! — закричал Жибасье, запрягая их с ловкостью заправского кучера.

Взнуздав лошадей, мнимый кучер подошел к дверце кареты с шапкой в руке и спросил:

— Куда едем, хозяин?

— Площадь Сент-Андре-дез-Ар, гостиница «Великий турок», — отвечал г-н Сарранти.

— Отлично! — отозвался Жибасье. — Считайте, что вы уже там.

— Как скоро мы будем на месте? — спросил г-н Сарранти.

— Через час с четвертью, если не будем нигде останавливаться! — пообещал Жибасье.

— Скорее в путь! Десять франков чаевых, если приедем через час.

— Как прикажете, хозяин.

Жибасье вскочил на подседельную лошадь и пустил коней в галоп.

Теперь-то он был уверен, что Сарранти от него не ускользнет.

Подъехали к заставе. Таможенники произвели краткий досмотр, которым они удостаивают путешественников, разъезжающих на почтовых, произнесли заветное слово «Поезжайте!», и г-н Сарранти, покинувший Париж семь лет назад через заставу Фонтенбло, теперь въезжал в столицу через заставу Птит-Виллет.

Четверть часа спустя карета влетела во двор гостиницы «Великий турок» на площади Сент-Андре-дез-Ар.

Оказалось, что в гостинице всего две свободные комнаты, расположенные одна против другой: № 6 и № 11.

Господин Сарранти выбрал комнату № 6, и лакей проводил его до двери.

Когда лакей спустился во двор, его окликнул Жибасье:

— Эй, скажите-ка, дружище…

— В чем дело, кучер? — презрительно отозвался лакей.

— Кучер! Кучер! — повторил Жибасье. — Нуда, я кучер. Что дальше? Разве в этом есть что-то унизительное?

— Да нет, конечно. Просто я вас называю кучером, раз вы кучер.

— Ну и ладно!

И он, ворча под нос, направился было к лошадям.

— Так чего вам было от меня нужно? — полюбопытствовал лакей.

— Мне? Ничего.

— А вы ведь только сейчас спросили…

— Что именно?

— «Скажите-ка, дружище!»

— Да, верно… Дело-то вот в чем: господин Пуарье… Вы, разумеется, его знаете?..

— Какого Пуарье?

— Ну, господина Пуарье.

— Не знаю я никакого господина Пуарье.

— Господина Пуарье, фермера из наших мест… Разве не знаете? У господина Пуарье стадо в четыреста голов! Не знаете господина Пуарье?..

— Да говорю же вам, что я его не знаю.

— Тем хуже! Он приедет одиннадцатичасовым дилижансом из Плад’Этена… Знаете дилижанс из Плад’Этена?

— Нет.

— Вы, стало быть, не знаете ничего? Чему же вас мать с отцом обучили, если вы не знаете ни господина Пуарье, ни дилижанса из Плад’Этена?.. Да-а, надобно признать, что есть на свете легкомысленные родители.

— Да при чем здесь господин Пуарье?

— Я собирался передать вам от него сто су, но раз вы его не знаете…

— Я не против познакомиться.

— Если уж вы его не знаете…

— А зачем ему давать мне сто су? Не за красивые же глаза?..

— Нет, конечно, принимая во внимание, что вы косой.

— Неважно! Так почему господин Пуарье вам поручил передать мне сто су?

— Он хотел снять номер в гостинице, потому что у него есть дельце в Сен-Жерменском предместье; он мне сказал: «Шарпийон!..» Так меня зовут — Шарпийон, и это имя передается в нашей семье от отца к сыну…

— Очень приятно, господин Шарпийон, — заметил лакей.

— Он мне сказал: «Шарпийон! Передашь сто су служанке гостиницы „Великий турок“ на площади Сент-Андре-дез-Ар, пусть оставит за мной комнату». А где ваша служанка?

— Это ни к чему! Я сниму для него номер ничуть не хуже, чем она.

— Ну нет! Раз вы его не знаете…

— Это совсем не обязательно для того, чтобы снять комнату.

— И правда! Не так вы глупы, как кажетесь!

— Благодарю!

— Вот сто су. Так вы сможете его узнать, когда он приедет?

— Господин Пуарье?

— Да.

— А он себя назовет?

— Ну, конечно! У него нет оснований скрывать свое имя.

— Тогда я провожу его в одиннадцатый номер.

— Как увидите жизнерадостного толстяка, закутанного в кашне и в коричневый редингот, смело можете сказать: «Вот господин Пуарье». Ну, спокойной ночи! Да хорошенько натопите одиннадцатый номер, ведь господин Пуарье мерзляк… Да, вот еще что. Мне кажется, он обрадуется, если в номере его будет дожидаться хороший ужин.

— Договорились! — кивнул лакей.

— Ох, как же это я мог забыть!.. — воскликнул мнимый Шарпийон.

— Что такое?

— Да самое главное! Он пьет только бордо!

— Отлично! Бутылка бордо будет ждать его на столе.

— В таком случае, ему нечего больше и желать, кроме как иметь такие же глаза, как у тебя: тогда он сможет смотреть в сторону Бонди, дабы убедиться, не горит ли Шарантон.

Расхохотавшись собственной остроумной шутке, мнимый кучер покинул гостиницу «Великий турок».

А через четверть часа у ворот гостиницы остановился кабриолет, из которого вышел господин, в точности соответствовавший описанию Шарпийона, и представился г-ном Пуарье; его уже ждали, и лакей весьма почтительно проводил его в комнату № 11, куда уже был подан прекрасный ужин; бутылка бордо стояла на должном расстоянии от огня и согрелась в достаточной мере, как и положено, перед тем как за нее возьмется истинный гурман.

III

ПРЕДАЮТ ТОЛЬКО ТЕ, КОМУ ДОВЕРЯЕШЬ

Пять минут спустя мнимый г-н Пуарье освоился с комнатой № 11, ее углами и закоулками так, словно прожил в ней всю жизнь.

Этот господин отличался характером, позволявшим ему очень скоро сходиться с людьми, а также темпераментом, благодаря которому он быстро осваивался в любой обстановке; однако постоялец заявил лакею, что за ужином ему никто не нужен, что он любит есть спокойно, в одиночестве, чтобы никто не подливал вина в еще не опустевший стакан и не уносил тарелку, когда она еще полна.

Оставшись один, мнимый Пуарье, или истинный Жибасье, прислушивался до тех пор, пока на лестнице не затихли шаги лакея, а затем приоткрыл дверь.

Как раз в эту минуту г-н Сарранти собирался выйти.

Жибасье притворил свою дверь, но закрывать не стал.

Перед уходом г-н Сарранти отдавал распоряжения служанке, готовившей ему постель; из его слов следовало, что он вернется через час-другой.

«О-о! — сказал себе Жибасье. — Хоть время и позднее, похоже, мой сосед собрался прогуляться. Поглядим, в какую сторону он направится».

Жибасье задул две свечи, горевшие на столе, и отворил окно, прежде чем г-н Сарранти переступил порог гостиницы.

Спустя мгновение он увидел, как тот пошел по улице Сент-Андре-дез-Ар.

«Не сомневаюсь, что он вернется, — раздумывал Жибасье, — вряд ли он догадался, что я здесь и слышал его приказания. Впрочем, не будем лениться и исполним свой долг добросовестно: надо разузнать, куда он идет».

Он поспешно спустился вниз и направился вслед за г-ном Сарранти через улицу Бюсси, Сен-Жерменский рынок, площадь Сен-Сюльпис и улицу Железной Кружки; там он увидел, как г-н Сарранти входит в дом, даже не взглянув на номер.

Жибасье оказался любопытнее: г-н Сарранти вошел в дом № 28.

Поднявшись вверх по улице, Жибасье спрятался за особняком Коссе-Бриссаков.

Долго ему ждать не пришлось: едва войдя в дом, г-н Сарранти сейчас же вышел.

Но вместо того чтобы спуститься по улице Железной Кружки, он пошел вверх — иными словами, мимо Жибасье (тот предусмотрительно и скромно отвернулся к стене) и двинулся по улице Вожирар. Затем г-н Сарранти прошел вдоль театра Одеон со стороны артистического входа, пересек площадь Сен-Мишель и направился к одному из домов по Почтовой улице; на сей раз он взглянул на его номер.

Нашим читателям этот дом уже знаком; если же они его еще не узнали, то нам достаточно сказать о нем всего несколько слов. Расположенный со стороны Виноградного тупика против улицы Говорящего колодца, он представлял собой не что иное, как таинственную воронку, через которую, подобно шарикам фокусника, исчезли карбонарии, столь безуспешно разыскивавшиеся г-ном Жакалем в доме и столь столь чудесным образом найденные им во время опасного спуска за Жибасье.

Бывший каторжник изменился в лице при виде небезызвестной улицы Говорящего колодца, а также самого колодца, в котором он провел несколько долгих и тоскливых часов; смутный трепет пробежал по его телу, на лбу выступил холодный пот. Впервые со времени отъезда из Отель-Дьё в Кель он пережил столь неприятные минуты.

Улица была безлюдна. Господин Сарранти остановился у дома и стал, без сомнения, поджидать четверых товарищей, чтобы войти в дом: ведь, как помнят читатели, туда входили группами по пять человек.

Вскоре появились три человека, закутанные в плащи; они подошли прямо к г-ну Сарранти и, обменявшись условным знаком, стали все вместе ждать пятого.

Жибасье огляделся и, не увидев ни души, счел, что настало время решительных действий.

Посвященный г-ном Жакалем в секреты необычного дома, знакомый с условными знаками масонского и других тайных обществ, он направился прямо к группе, пожал первую же протянутую к нему руку и подал условный знак: трижды махнул рукой от себя.

Один из собравшихся вставил ключ в замочную скважину, и все пятеро вошли в дом.

Внутри не осталось никаких следов вторжения Карманьоля через пролом в стене и Ветрогона — через слуховое окно: все было отремонтировано и покрашено заново.

На этот раз спускаться в катакомбы не понадобилось. Четверо незнакомых между собой руководителей были собраны с одной целью: выслушать секретный доклад г-на Сарранти.

Тот сообщил, что через три дня герцог Рейхштадгский прибудет в Сен-Лё-Таверни, где укроется до той минуты, пока его не покажут народу как знамя, под которым начнется восстание.

Карбонарии при каждом удобном случае старались сбить полицию со следа. Вот и теперь они сговорились объявить на следующий день общий сбор лож и вент в церкви Успения и на прилегающих улицах во время похорон герцога де Ларошфуко.

Там же верховная вента даст и последние указания.

Во всяком случае, до прибытия герцога Рейхштадтского комитет будет работать непрерывно.

Разошлись в час ночи.

Жибасье боялся лишь одного: встретить у входа заговорщика, чье место он занял, однако возле дома никого не оказалось. Очевидно, человек этот приходил, но, не обнаружив четверых своих товарищей, потерял надежду их дождаться, решил, что встреча отложена, и вернулся домой.

Господин Сарранти простился в дверях с четырьмя соратниками, и Жибасье, уверенный в том, что тот возвратится в гостиницу «Великий турок», скрылся за углом первой же улицы; пустившись бежать со всех ног, он опередил г-на Сарранти на десять минут, вернулся в гостиницу, сел за стол и принялся за ужин с аппетитом путешественника, проскакавшего во весь опор тридцать пять или сорок льё, и с удовлетворением человека, исполнившего свой долг.

Наградой за все его труды были послышавшиеся на лестнице шаги г-на Сарранти: их Жибасье узнал бы из тысячи.

Дверь комнаты № 6 отворилась и сейчас же захлопнулась.

Потом Жибасье услышал, как в замке дважды повернулся ключ. Это был верный знак, что г-н Сарранти больше не выйдет, по крайней мере до утра.

— Покойной ночи, соседушка! — пробормотал Жибасье.

Он позвонил.

Вошел лакей.

— Пригласите ко мне завтра… или, вернее, сегодня утром, в семь часов, — поправился Жибасье, — комиссионера… Мне нужно будет отправить в город срочное письмо.

— Не угодно ли вам будет дать письмо мне, — предложил лакей, — тогда не придется будить вас из-за такой малости.

— Прежде всего, мое письмо отнюдь не малость, — возразил Жибасье. — Кроме того, — прибавил он, — я вовсе не прочь встать пораньше.

Лакей поклонился и стал убирать со стола. Жибасье попросил его оставить аппетитного на вид холодного цыпленка, а также остатки бордо во второй бутылке, заметив, что, подобно королю Людовику XIV, он не может заснуть, если под рукой нет ничего «на случай».

Лакей поставил на камин нетронутого цыпленка и начатую бутылку.

Потом он удалился, обещав привести комиссионера ровно в семь утра.

Когда лакей вышел, Жибасье запер дверь, открыл секретер, в котором, как он заранее убедился, были припасены перо, чернила и бумага, и стал описывать г-ну Жакалю свои дорожные впечатления от Келя до Парижа.

Наконец он лег.

В семь часов в дверь постучал комиссионер.

К этому времени Жибасье уже встал, оделся и был готов ринуться в бой. Он крикнул:

— Войдите!

В дверях показался комиссионер.

Жибасье бросил на него молниеносный взгляд и, прежде чем тот успел раскрыть рот, признал в нем чистокровного овернца: он мог без опаски доверить ему свое послание.

Жибасье дал ему двенадцать су вместо десяти, описал все ходы во дворце на Иерусалимской улице и предупредил, что человек, которому адресовано письмо, должен прибыть из долгого путешествия в то же утро или в течение дня.

Если этот человек приехал, передать ему письмо в собственные руки от г-на Каторжера де Тулона — таково было аристократическое имя Жибасье, — если же адресат еще не прибыл, оставить письмо у секретаря.

Получив исчерпывающие указания, овернец вышел.

Прошел час. Дверь г-на Сарранти по-прежнему оставалась заперта. Правда, слышно было, как он ходит по комнате и передвигает мебель.

Желая чем-нибудь себя занять, Жибасье решил позавтракать.

Он позвонил, приказал накрыть на стол, подать цыпленка и остатки бордо, потом отослал лакея.

Едва Жибасье вонзил вилку в ножку цыпленка и поднес нож к крылышку, собираясь его разрезать, как дверь соседа скрипнула.

— Дьявольщина! — выругался он, поднимаясь. — По-моему, мы решили выйти довольно рано.

Его взгляд упал на стенные часы: они показывали четверть девятого.

— Эге! — молвил он. — Не так уж и рано.

Господин Сарранти стал спускаться по лестнице.

Как и накануне, Жибасье поспешил к окну, однако на этот раз отворять его не стал, а лишь раздвинул занавески. Но ожидания его были тщетны: г-н Сарранти не появлялся.

— Ну-ну! — воскликнул Жибасье. — Что же он делает внизу? Платит по счету? Невозможно же допустить, чтобы он спустился скорее, чем я подошел к окну!.. Впрочем, — решил Жибасье, — он мог пройти вдоль стены; но даже в этом случае далеко он уйти не мог.

Жибасье рывком распахнул окно и свесился вниз, поворачивая голову во все стороны: никого, кто напоминал бы г-на Сарранти.

Он подождал минут пять, но так и не мог понять, почему Сарранти не выходит. Уже собираясь спуститься вниз и расспросить о г-не Сарранти, он вдруг увидел наконец, что тот вышел из гостиницы и направился, как и накануне, в сторону улицы Сент-Андре-дез-Ар.

— Могу себе представить, куда ты идешь, — пробормотал Жибасье. — Идешь ты на улицу Железной Кружки. Вчера ты никого не застал дома и хочешь испытать судьбу сегодня утром. Я мог бы и не утруждать себя этой прогулкой и не провожать тебя туда, но долг — прежде всего.

Жибасье взялся за шляпу и кашне, спустился вниз, так и не притронувшись к цыпленку, и мысленно поблагодарил Провидение, заставлявшее его совершить небольшую утреннюю прогулку и тем самым нагулять аппетит.

Но, к величайшему изумлению г-на Жибасье, на нижней ступеньке его остановил господин, в котором он по лицу и по всему облику сейчас же признал полицейского агента низшего ранга.

— Ваши документы! — потребовал тот.

— Мои документы? — в изумлении переспросил Жибасье.

— Черт побери! — вскричал полицейский. — Вы отлично знаете: чтобы остановиться в гостинице, необходимо иметь документы.

— Вы правы, — согласился Жибасье. — Однако я никак не думал, что, путешествуя из Бонди в Париж, нужно иметь паспорт.

— Если в Париже у вас собственная квартира или вы останавливаетесь у друзей — не нужно, но если вы поселились в гостинице, вы должны предъявить документы.

— Ах, это так! — кивнул Жибасье, знавший лучше, чем кто бы то ни было, по опыту прошлой жизни, как необходим паспорт, когда ищешь кров. — Разумеется, я покажу вам свои документы.

И он стал шарить по карманам своего касторового одеяния.

Карманы оказались пусты.

— Куда же, черт возьми, они подевались?! — воскликнул он.

Полицейский махнул рукой с таким видом, словно хотел сказать: «Если человек не находит документов сразу, он не находит их никогда».

Он жестом подозвал двух полицейских в черных рединготах и с толстыми палками в руках, ожидавших его приказаний, стоя у ворот гостиницы.

— Ах, черт подери! — воскликнул Жибасье. — Вспомнил, что я сделал со своими документами.

— Тем лучше! — кивнул полицейский.

— Я оставил их в почтовой гостинице Бонди, когда сменил одеяние курьера на куртку форейтора.

— Как вы сказали? — не понял полицейский.

— Ну да! — рассмеялся Жибасье. — К счастью, документы мне не нужны.

— Как это не нужны?

— Атак.

И он шепнул полицейскому на ухо:

— Я свой!

— Свой?!

— Да, пропустите меня!

— Ага! Вы, кажется, спешите?

— Я кое за кем слежу, — с заговорщицким видом сообщил Жибасье и подмигнул.

— Следите?

— Да, у меня на крючке заговорщик, и очень опасный заговорщик!

— Правда? И где же этот кое-кто?

— Черт возьми! Вы, должно быть, его видели. Он только что спустился: пятьдесят лет, усы с проседью, волосы бобриком, выправка военная. Не видели?

— Как же, видел.

— В таком случае, арестовать надо было его, а не меня, — не переставая улыбаться, заметил Жибасье.

— Ну да! Только у него документы были, и в полном порядке. Потому я его и пропустил. А вот вы арестованы.

— Как арестован?!

— Разумеется. Думаете, буду церемониться?

— Вы меня арестуете? Меня?

— Ну да, вас.

— Меня, личного агента господина Жакаля?

— Чем докажете?..

— Доказательство я вам представлю, за этим дело не станет.

— Слушаю вас

— А тем временем мой подопечный улизнет, может быть! — вскричал Жибасье.

— Понимаю! Вы и сами не прочь сделать то же.

— Сбежать?! Вот еще, с какой стати? Сразу видно, что вы меня не знаете! Чтобы я улизнул? Да ни за что на свете! Мое новое положение вполне меня устраивает…

— Ладно! Хватит болтать! — оборвал его полицейский.

— То есть как это хватит болтать?..

— Следуйте за нами, или…

— Или что?

— Или мы будем вынуждены применить силу.

— Да ведь я же вам толкую, — воскликнул, кипя гневом, Жибасье, — что я из личной полиции господина Жакаля!

Полицейский едва удостоил его презрительным взглядом, в котором ясно читалось: «Ну и нахал же вы!»

Он пожал плечами и жестом подозвал на помощь двух полицейских в черных рединготах.

Те подошли, готовые вмешаться по первому знаку.

— Остерегитесь, друг мой! — предупредил Жибасье.

— Я не друг тому, у кого нет паспорта, — возразил полицейский.

— Господин Жакаль вас строго накажет.

— Моя обязанность — препроводить в префектуру полиции путешественников без документов; у вас нет паспорта, и я отвожу вас в префектуру, только и всего.

— Тысяча чертей! Говорю же вам, что…

— Покажите ваше очко.

— Очко? — переспросил Жибасье. — Это вам, низшим чинам, положено иметь этот знак, я же…

— Ну да, вы для этого слишком важная птица, понимаю! Итак, дорогу вы не хуже нас знаете… Вперед!

— Вы настаиваете? — спросил Жибасье.

— Надо думать!

— Пеняйте потом на себя.

— Хватит! Следуйте за мной по доброй воле. В противном случае я буду вынужден применить силу.

Полицейский вынул из кармана пару наручников, ожидающих чести познакомиться с запястьями Жибасье.

— Будь по-вашему! — смирился Жибасье; он понял, что попал в дурацкое положение, которое могло еще более осложниться. — Я готов следовать за вами.

— В таком случае честь имею предложить вам руку, а эти двое господ пойдут сзади, — предупредил полицейский. — Вы, как мне кажется, способны, не простившись, сбежать от нас на первом же перекрестке.

— Я исполнял свой долг! — воскликнул Жибасье, воздев кверху руку, будто призывая Бога в свидетели, что он сражался до последнего.

— Ну-ка, вашу руку, да поживее!

Жибасье знал, как арестованный должен положить свою руку на руку сопровождающего. Он не заставил просить себя дважды и облегчил полицейскому задачу.

Тот узнал в нем завсегдатая полицейского участка.

— А-а! — воскликнул он. — Похоже, такое случается с вами не впервые, милейший!

Жибасье взглянул на полицейского с таким видом, словно хотел сказать: «Будь по-вашему! Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Вслух он решительно произнес:

— Идемте!

Жибасье с полицейским вышли из гостиницы «Великий турок» под руку, словно старые и добрые друзья.

Двое шпиков шли рядом, изо всех сил стараясь показать, что не имеют к нашей парочке ровно никакого отношения, словно Грипсолейль — к обществу его сиятельства.

IV

ТРИУМФ ЖИБАСЬЕ

Жибасье и полицейский пошли (а вернее было бы сказать, что полицейский повел Жибасье) на Иерусалимскую улицу.

Читатели понимают, что благодаря мерам предосторожности, принятым полицейским, проверявшим паспорта, всякий побег арестованного исключался.

Прибавим, к чести Жибасье, что он и не думал бежать. Более того: его насмешливый вид, сострадательная улыбка, мелькавшая на его губах всякий раз, как он взглядывал на полицейского, непринужденность и презрительность, с какими он позволял вести себя в префектуру полиции, свидетельствовали, что совесть его чиста. Словом, он, казалось, покорился, но вышагивал скорее как горделивый мученик, а не как смиренная жертва.

Время от времени полицейский бросал на него косой взгляд.

По мере приближения к префектуре Жибасье не хмурился, а, напротив, становился все веселее. Он заранее предвкушал, какую бурю проклятий обрушит г-н Жакаль на голову незадачливого полицейского.

Безмятежность Жибасье, сияющая, словно ореол вокруг невинных лиц, начала пугать полицейского, арестовавшего его. В начале пути у того не было никаких сомнений в том, что он задержал важного преступника; на полпути он стал сомневаться; теперь он был почти уверен, что сделал глупость.

Гнев г-на Жакаля, которым пугал его Жибасье, будто гроза, уже навис над его головой.

И вот мало-помалу пальцы полицейского стали разжиматься, высвобождая руку Жибасье.

Тот отметил про себя эту относительную свободу, неожиданно ему предоставленную; однако он отлично понимал, что заставило расслабиться дельтовидную мышцу и бицепс его спутника, и потому сделал вид, что не заметил его маневра.

Полицейский надеялся получить прощение у своего пленника; он еще больше разволновался, когда заметил, что, в то время как его собственная хватка ослабевала, Жибасье все крепче вцеплялся в его руку.

Он поймал преступника, который не хотел его выпускать!

«Дьявольщина! — подумал он. — Уж не ошибся ли я?!»

Он на мгновение остановился в задумчивости, оглядел Жибасье с головы до ног и, видя, что тот в свою очередь окинул его насмешливым взглядом, затрепетал еще больше.

— Сударь! — обратился он к Жибасье. — Вы сами знаете, какие у нас суровые правила. Нам говорят: «Арестуйте!» — и мы арестовываем. Вот почему порой случается так, что мы совершаем досадные ошибки. Как правило, мы хватаем преступников. Однако бывает, что по недоразумению мы нападаем и на честных людей.

— Неужели? — с издевательской усмешкой спросил Жибасье.

— И даже на очень честных людей, — уточнил полицейский.

Жибасье бросил на него красноречивый взгляд, словно хотел сказать: «И я тому живое свидетельство».

Ясность этого взгляда окончательно убедила полицейского, и он прибавил с изысканной вежливостью:

— Боюсь, сударь, что я совершил оплошность в этом роде; но еще не поздно ее исправить…

— Что вы имеете в виду? — презрительно поморщился Жибасье.

— Боюсь, сударь, что я арестовал честного человека.

— Надо подумать, черт подери, что вы боитесь! — отозвался каторжник, строго поглядывая на полицейского.

— С первого взгляда вы показались мне человеком подозрительным, но теперь я вижу, что это не так, что, наоборот, вы свой.

— Свой? — с высокомерным видом проговорил Жибасье.

— И, как я уже сказал, поскольку еще не поздно исправить эту маленькую ошибку… — смиренно продолжил полицейский.

— Нет, сударь, поздно! — перебил его Жибасье. — Из-за этой вашей ошибки человек, за которым я был приставлен следить, удрал… А что это за человек? Заговорщик, который через неделю совершит, может быть, государственный переворот…

— Сударь! — взмолился полицейский. — Если хотите, мы вместе отправимся на его поиски, и это будет сущий дьявол, если вдвоем мы…

В намерения Жибасье не входило разделить с кем бы то ни было славу поимки г-на Сарранти.

Он оборвал своего младшего собрата:

— Нет, сударь! И пожалуйста, довершите то, что начали.

— О, только не это! — воскликнул полицейский.

— Именно это! — настаивал Жибасье.

— Нет, — снова возразил полицейский. — А в доказательство я ухожу.

— Уходите?

— Да.

— Как уходите?

— Как все уходят. Выражаю вам свое почтение и поворачиваюсь к вам спиной.

Повернувшись на каблуках, полицейский в самом деле показал Жибасье спину; однако тот схватил его за руку и повернул к себе лицом.

— Ну уж нет! — сказал он. — Вы меня арестовали, чтобы препроводить в префектуру полиции, так и ведите меня туда.

— Не поведу!

— Поведете, черт вас подери совсем! Или скажите, почему отказываетесь. Если я упущу своего заговорщика, господин Жакаль должен знать, по чьей вине это произошло.

— Нет, сударь, нет!

— В таком случае, я вас арестую и отведу в префектуру, слышите?

— Вы арестуете меня?

— Да, я.

— По какому праву?

— По праву сильнейшего.

— Я сейчас кликну своих людей.

— Не вздумайте, иначе я позову на помощь прохожих. Вы знаете, что в народе вас не жалуют, господа из рыжей. Я расскажу, что вы меня сначала арестовали без всякой причины, а теперь собираетесь отпустить, потому что боитесь наказания за превышение власти… А река-то, вот она, совсем рядом, черт возьми!..

Полицейский стал бледен как полотно. Уже начинала собираться толпа. Он по опыту знал, что люди в те времена были настроены по отношению к шпикам далеко не дружелюбно. Он бросил на Жибасье умоляющий взгляд и почти разжалобил каторжника.

Но, вскормленный на максимах г-на де Талейрана, Жибасье подавил это первое движение души: ему нужно было прежде всего оправдаться в глазах г-на Жакаля.

Он, словно в тисках, зажал руку полицейского и, превратившись из пленника в жандарма, поволок его в префектуру.

Во дворе префектуры собралась как никогда большая толпа.

Что было нужно всем этим людям?

Как мы уже сказали в одной из предыдущих глав, все смутно угадывали приближение мятежа, и предчувствие его витало в воздухе.

Толпа, заполнившая двор префектуры, состояла из тех, кто должен был сыграть в этом мятеже известную роль: все они явились за указаниями.

Жибасье, смолоду привыкший входить во двор префектуры в наручниках, а выезжать в забранной решеткой карете, на сей раз испытал неподдельную радость, чувствуя себя не арестованным, а полицейским.

Он вошел во двор как победитель, с высоко поднятой головой, задравши нос, а его несчастный пленник следовал за ним, как потерявший управление фрегат следует на буксире за гордым линейным кораблем, летящим на всех парусах и с развевающимся флагом.

В достойной толпе произошло замешательство. Все полагали, что Жибасье отдыхает на тулонской каторге, и вдруг он выступает за старшего.

Однако Жибасье, видя эти сомнения, не растерялся: он стал раскланиваться налево и направо, одним кивал дружески, другим — покровительственно; над собравшимися прошелестел одобрительный шепот, и к Жибасье стали подходить старые знакомые, выражая удовлетворение тем, что видят старого собрата.

Жибасье пожимал руки и принимал поздравления, чем окончательно смутил несчастного полицейского, на которого он смотрел уже с жалостью. Потом его представили старшему бригады, почтенному мошеннику, который, подобно самому Жибасье, на определенных условиях, оговоренных с г-ном Жакалем, перешел на службу в полицию. Он был возвращен с Брестской каторги и, таким образом, не был знаком с Жибасье; тот тоже его не знал, но, проводя время на берегу Средиземного моря, частенько слышал об этом прославленном старике и уже давно мечтал пожать ему руку.

Старейшина встретил его по-отечески тепло.

— Сын мой! — сказал он. — Я давно хотел с вами встретиться. Я был хорошо знаком с вашим отцом.

— С моим отцом? — удивился Жибасье, не знавший никакого отца. — Вам повезло больше, чем мне.

— И я по-настоящему счастлив, — продолжал старик, — узнавая в вас черты этого достойного человека. Если вам будет нужен совет, располагайте мною, сын мой, я к вашим услугам.

Собравшиеся, казалось, умирали от зависти, слыша, какой милости удостоен Жибасье.

Они обступили каторжника, и спустя пять минут г-н Каторжер де Тулон получил в присутствии полицейского, совершенно оглушенного подобным триумфом, тысячу предложений услуг и столько же выражений дружеских чувств.

Жибасье смотрел на него, будто спрашивая: «Ну что, разве я вас обманул?»

Полицейский понурил голову.

— Ну, признайтесь, что вы осел! — сказал ему Жибасье.

— Охотно! — отозвался тот, готовый признать еще и не такое, попроси его об этом Жибасье.

— Раз так, — промолвил Жибасье, — я вполне удовлетворен и обещаю вам свое покровительство, когда вернется господин Жакаль.

— Когда вернется господин Жакаль? — переспросил полицейский.

— Ну да, и я постараюсь представить ему ваш промах как чрезмерное усердие. Как видите, я человек покладистый.

— Да ведь господин Жакаль вернулся, — возразил полицейский; он боялся, как бы Жибасье не охладел в своих добрых намерениях, и хотел воспользоваться ими без промедления.

— Как?! Господин Жакаль вернулся? — вскричал Жибасье.

— Да, разумеется.

— И давно?

— Сегодня утром, в шесть часов.

— Что ж вы раньше не сказали?! — взревел Жибасье.

— Да вы не спрашивали, ваше сиятельство, — смиренно отвечал полицейский.

— Вы правы, друг мой, — смягчился Жибасье.

— «Друг мой»! — пробормотал полицейский. — Ты назвал меня своим другом, о великий человек! Приказывай! Что я могу для тебя сделать?

— Отправиться вместе со мной к господину Жакалю, черт подери! И немедленно!

— Идем! — с готовностью подхватил полицейский и устремился вперед метровыми шагами (хотя обычно способен был шагнуть не более чем на два с половиной фута).

Жибасье помахал собравшимся рукой, пересек двор, вошел под арку, находившуюся против ворот, поднялся по небольшой лестнице слева (мы уже видели, как по ней поднимался Сальватор) на третий этаж, прошел по темному коридору направо и наконец остановился у кабинета г-на Жакаля.

Секретарь, узнавший не Жибасье, а полицейского, сейчас же распахнул дверь.

— Что вы делаете, болван? — возмутился г-н Жакаль. — Я же вам сказал, что меня нет ни для кого, кроме Жибасье.

— А вот и я, дорогой господин Жакаль! — прокричал Жибасье и обернулся к полицейскому. — Его нет ни для кого, кроме меня, слышите?

Полицейский с трудом удержался, чтобы не пасть на колени.

— Следуйте за мной, — приказал Жибасье. — Я вам обещал снисхождение и обещание свою сдержу.

Он вошел в кабинет.

— Как?! Вы ли это, Жибасье? — воскликнул начальник полиции: — Я назвал ваше имя просто так, наудачу…

— И я как нельзя более горд тем, что вы обо мне помните, сударь, — подхватил Жибасье.

— Вы, стало быть, оставили своего подопечного? — спросил г-н Жакаль.

— Увы, сударь, — отвечал Жибасье, — это он меня оставил.

Господин Жакаль грозно нахмурился. Жибасье толкнул полицейского локтем, будто хотел сказать: «Видите, в какую скверную историю вы меня втянули?»

— Сударь! — вслух проговорил он, указывая на виновного. — Спросите этого человека. Я не хочу осложнять его положение, пусть он сам все расскажет.

Господин Жакаль поднял очки на лоб, желая получше разглядеть, с кем имеет дело.

— A-а, это ты, Фуришон, — узнал он своего полицейского. — Подойди поближе и скажи, как ты мог помешать исполнению моих приказаний.

Фуришон увидел, что ему не отвертеться. Он смирился и, как свидетель на суде, стал говорить правду, только правду, ничего, кроме правды…

— Вы осел! — бросил полицейскому г-н Жакаль.

— Я уже имел честь слышать это от его сиятельства господина графа Каторжера де Тулона, — сокрушенно проговорил полицейский.

Господин Жакаль, казалось, раздумывал, кто бы мог быть тот достопочтенный человек, что опередил начальника полиции и высказал о Фуришоне мнение, столь совпадающее с его собственным.

— Это я, — с поклоном доложил Жибасье.

— A-а, очень хорошо, — одобрил г-н Жакаль. — Вы путешествовали под дворянским именем?

— Да, сударь, — подтвердил Жибасье. — Однако должен вам заметить, что я обещал этому несчастному попросить у вас для него снисхождения, принимая во внимание его полное раскаяние.

— По просьбе нашего возлюбленного и верного Жибасье, — с величавым видом изрек г-н Жакаль, — мы даруем вам полное и совершенное прощение. — Ступайте с миром и больше не грешите!

Он махнул рукой, отпуская незадачливого полицейского, и тот вышел, пятясь.

— Не угодно ли вам, дорогой Жибасье, оказать мне честь и разделить со мной скромный завтрак? — предложил г-н Жакаль.

— С истинным удовольствием, господин Жакаль, — отвечал Жибасье.

— В таком случае, перейдем в столовую, — пригласил начальник полиции и пошел вперед, показывая дорогу.

Жибасье последовал за г-ном Жакалем.

V

ПРОВИДЕНИЕ

Господин Жакаль указал Жибасье на стул, стоявший напротив, по другую сторону стола.

Начальник полиции знаком пригласил садиться; но Жибасье, страстно желавший продемонстрировать г-ну Жакалю, что он не чужд правил хорошего тона, сказал:

— Позвольте прежде всего поздравить вас, дорогой господин Жакаль, с благополучным возвращением в Париж.

— Разрешите и мне выразить радость по тому же поводу, — изысканно-вежливо отвечал г-н Жакаль.

— Смею надеяться, — продолжал Жибасье, — что ваше путешествие завершилось успешно.

— Более чем успешно, дорогой господин Жибасье; но довольно комплиментов, прошу вас! Последуйте моему примеру и займите свое место.

Жибасье сел.

— Возьмите отбивную.

Жибасье подцепил отбивную.

— Дайте ваш бокал!

Жибасье повиновался.

— А теперь, — сказал г-н Жакаль, — ешьте, пейте и слушайте, что я скажу.

— Я весь внимание, — отозвался Жибасье, вгрызаясь в отбивную на косточке.

— Итак, по глупости этого полицейского, — продолжал г-н Жакаль, — вы упустили своего подопечного, дорогой господин Жибасье?

— Увы! — отвечал Жибасье, откладывая дочиста обглоданную кость на тарелку. — И, как видите, я в отчаянии!.. Получить столь важное задание, исполнить его с блеском — да простите мне такое выражение — и провалиться в самом конце!..

— Какое несчастье!

— Никогда себе этого не прощу..

Жибасье с сокрушенным видом махнул рукой.

— Ну что же, — невозмутимо продолжал г-н Жакаль, смакуя бордо и прищелкивая от удовольствия языком, — я буду снисходительнее: я вас прощаю!

— Нет, нет, господин Жакаль. Нет, я не приму вашего прощения, — возражал Жибасье. — Я вел себя как дурак; словом, я оказался еще глупее, чем этот полицейский.

— Что вы могли поделать, дорогой господин Жибасье? Если не ошибаюсь, по этому поводу есть пословица: «Против силы…»

— Мне следовало уложить его одним ударом и бежать за господином Сарранти.

— Вы не успели бы сделать и двух шагов, как вас арестовали бы двое других.

— Ого-го! — вскричал Жибасье, потрясая кулаком, словно Аякс, бросающий вызов богам.

— Я же вам сказал, что прощаю вас, — продолжал г-н Жакаль.

— Если вы меня прощаете, — подхватил Жибасье, отказываясь от выразительной пантомимы, которой он с упоением предавался, — стало быть, вы знаете, как отыскать нашего подопечного. Вы позволите называть его нашим, не так ли?

— Что ж, неплохо, — заметил г-н Жакаль, довольный сообразительностью Жибасье, которую тот выказал, угадав, что, если начальник полиции не удручен, значит, у него есть основания сохранять спокойствие. — Неплохо! И я вам разрешаю, дорогой Жибасье, называть господина Сарранти нашим подопечным: он в той же мере принадлежит вам как человеку, отыскавшему, а затем потерявшему его след, как и мне, обнаружившему его после того, как упустили вы.

— Невероятно! — изумился Жибасье.

— Что тут невероятного?

— Вы снова напали на его след?

— Вот именно.

— Как же это возможно? С тех пор как я его упустил, прошло не больше часу!

— А я обнаружил его всего пять минут назад.

— Так он у вас в руках? — спросил Жибасье.

— Да нет! Вы же знаете, что с ним нужно обращаться с особенной осторожностью. Я его возьму или, вернее, вы его возьмете… Только уж на сей раз не упустите: его не так-то легко выследить незаметно.

Жибасье тоже очень надеялся снова напасть на след г-на Сарранти. Накануне в доме на Почтовой улице четверо заговорщиков и г-н Сарранти, условились встретиться в церкви Успения; однако г-н Сарранти мог заподозрить неладное и не явиться в церковь.

И потом, Жибасье не хотел показывать, что у него есть эта зацепка.

Он решил, что припишет «выход на след» (как говорят охотники) целиком своей изобретательности.

— Как же я его найду? — спросил он.

— Идите по следу.

— Я же его потерял!..

— Потерять след нельзя, если на охоту вышли такой доезжачий, как я, и такая ищейка, как вы.

— В таком случае нельзя терять ни минуты, — заметил Жибасье, полагая, что г-н Жакаль бахвалится, пытаясь толкнуть его на крайность; он встал, будто приготовившись немедленно бежать на поиски г-на Сарранти.

— От имени его величества, которому вы имели честь спасти венец, я благодарю вас за ваше благородное рвение, дорогой господин Жибасье, — объявил г-н Жакаль.

— Я ничтожнейший, но преданнейший слуга короля! — скромно ответствовал Жибасье и поклонился.

— Отлично! — похвалил его г-н Жакаль. — Можете быть уверены, что ваша преданность будет оценена. Королей нельзя обвинить в неблагодарности.

— Нет, конечно, неблагодарными бывают только народы! — философски отвечал Жибасье, устремив взгляд в небо. — Ах!..

— Браво!

— Так или иначе, дорогой господин Жакаль, оставим вопрос о неблагодарности королей и признательности народов в стороне. Позвольте вам сказать, что я весь к вашим услугам.

— Сначала доставьте мне удовольствие и съешьте крылышко вот этого цыпленка.

— А если мой подопечный ускользнет от нас, пока мы будем есть это крылышко?

— Да нет, никуда он не денется: он нас ждет.

— Где это?

— В церкви.

Жибасье смотрел на г-на Жакаля со все возрастающим удивлением. Каким образом начальник полиции оказался почти так же хорошо осведомлен, как сам Жибасье?

Впрочем, не это главное. Жибасье решил проверить, до каких пределов простиралась осведомленность г-на Жакаля.

— В церкви?! — вскричал он. — Мне бы следовало об этом догадаться.

— Почему? — поинтересовался г-н Жакаль.

— Человека, который мчится во весь опор, может извинить только одно: он торопится спасти свою душу.

— Чем дальше, тем интереснее, дорогой господин Жибасье! — хмыкнул начальник полиции. — Я вижу, вы не лишены наблюдательности, с чем я вас и поздравляю, потому что отныне вашей задачей будет наблюдение. Итак, повторяю, вашего подопечного вы найдете в церкви.

Жибасье хотел убедиться в том, что г-н Жакаль получил самые точные сведения.

— В какой именно? — спросил он в надежде захватить его врасплох.

— В церкви Успения, — просто ответил г-н Жакаль.

Жибасье не переставал изумляться.

— Вы знаете эту церковь? — продолжал настаивать г-н Жакаль, видя, что Жибасье не отвечает.

— Еще бы, черт побери! — отозвался Жибасье.

— Должно быть, только понаслышке, потому что на очень набожного человека вы не похожи.

— У меня есть своя вера, как у всех, — отвечал Жибасье, с безмятежным видом подняв глаза к потолку.

— Я не прочь укрепить с вашей помощью свою веру, — проговорил г-н Жакаль, наливая Жибасье кофе, — и если бы у нас было время, я с удовольствием попросил бы вас изложить ваши теологические принципы. У нас тут, на Иерусалимской улице, можно встретить величайших теологов, как вам, должно быть, известно. Вы привыкли жить в заточении и, верно, научились медитации. Вот почему я с истинным наслаждением когда-нибудь вас выслушаю. К сожалению, время идет, а сегодня у нас с вами еще много дел. Но вы дали слово, просто мы отложим это дело до другого раза.

Жибасье слушал, хлопая глазами и смакуя кофе.

— Итак, — продолжал г-н Жакаль, — вы найдете своего подопечного в церкви Успения.

— Во время заутрени, обедни или вечерни? — спросил Жибасье с непередаваемым выражением, то ли лукавым, то ли наивным.

— Во время обедни с певчими.

— Значит, в половине двенадцатого?

— Приходите к половине двенадцатого, если угодно; ваш подопечный прибудет не раньше двенадцати.

Именно в это время условились встретиться заговорщики.

— Сейчас уже одиннадцать! — вскричал Жибасье, бросив взгляд на часы.

— Да погодите, до чего вы нетерпеливы! Вам еще хватит времени на глорию.

И он подлил полстакана водки в чашку Жибасье.

— «Gloria in excelsis!»[2], — произнес Жибасье, поднимая чашку двумя руками на манер кадила, словно собирался воскурить ладан в честь начальника полиции.

Господин Жакаль наклонил голову с видом человека, убежденного в том, что заслуживает этой чести.

— А теперь, — продолжал Жибасье, — позвольте вам сказать нечто такое, что ничуть не умаляет вашей заслуги, перед которой я преклоняюсь и которую глубоко почитаю.

— Говорите!

— Я знал все это не хуже вас.

— Неужели?

— Да. И вот каким образом мне удалось это разузнать…

Жибасье сообщил г-ну Жакалю обо всем, что произошло на Почтовой улице: как он выдал себя за заговорщика, проник в таинственный дом, условился о встрече в полдень в церкви Успения.

Господин Жакаль слушал молча, а про себя восхищался проницательностью собеседника.

— Так вы полагаете, что на похоронах соберется много народу? — спросил он, когда Жибасье закончил свой рассказ.

— Не меньше ста тысяч человек.

— А в самой церкви?

— Сколько сможет там поместиться: две-три тысячи, может быть.

— В такой толчее разыскать вашего подопечного будет не так-то просто, дорогой Жибасье.

— Как говорится в Евангелии: «Ищите, и найдете».

— Я облегчу вам задачу.

— Вы?!

— Да! Ровно в поддень он будет стоять, прислонившись к третьей колонне слева от входа, и разговаривать с монахом-доминиканцем.

На этот раз дар провидения, отпущенный г-ну Жакалю, настолько потряс Жибасье, что он склонился, не проронив ни слова; подавленный таким превосходством, он взял шляпу и вышел.

VI

ДВА РЫЦАРЯ С БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

Жибасье вышел из особняка на Иерусалимской улице как раз в ту минуту, как Доминик торопливо зашагал вниз по улице Турнон, после того как занес Кармелите портрет святого Гиацинта.

Во дворе префектуры не было видно никого, кроме трех человек.

Один из них отделился от двух остальных и направился к нему; это был невысокий худой человек, смуглый, с блестящими черными глазами и сверкающей улыбкой. Жибасье узнал своего коллегу Карманьоля: именно этот доверенный агент г-на Жакаля передал ему, Жибасье, в Келе приказания их общего хозяина.

Жибасье ждал его улыбаясь.

Они поздоровались.

— Вы идете в церковь Успения? — спросил Карманьоль.

— Разве не обязаны мы отдать последний долг останкам великого филантропа? — ответил вопросом на вопрос Жибасье.

— Безусловно, — согласился Карманьоль, — и я поджидал, когда вы выйдете от господина Жакаля, чтобы поговорить о нашем общем поручении.

— С большим удовольствием. Мы будем разговаривать на ходу, или идти разговаривая, и время не покажется нам долгим, мне во всяком случае.

Карманьоль поклонился.

— Вы знаете, что мы будем там делать? — спросил он.

— Я должен не терять из виду человека, стоящего у третьей колонны слева и разговаривающего с монахом, — отвечал Жибасье, не переставая удивляться точности этих сведений.

— А я должен арестовать этого человека.

— Как арестовать?

— Да, в нужный момент; об этом мне и поручили вам сказать.

— Вам поручено арестовать господина Сарранти? — спросил его Жибасье.

— А вот и нет! Господина Дюбрёя — такое имя он сам себе избрал, так пусть не жалуется.

— И вы арестуете его как заговорщика?

— Нет! Как бунтовщика.

— Значит, готовится серьезный бунт?

— Серьезный? Да нет! Но бунт я вам все-таки обещаю.

— Не считаете ли вы, что это довольно неосмотрительно, дорогой собрат, поднимать бунт в такой день, как сегодня, когда весь Париж на ногах? — заметил Жибасье, остановившись, чтобы тем самым придать вес своим словам.

— Да, разумеется, но вы же знаете пословицу: «Кто не рискует — тот не выигрывает».

— Конечно, знаю. Однако сейчас мы рискуем всем сразу.

— Да, зато играем-то мы краплеными картами!

Это замечание немного успокоило Жибасье.

Впрочем, он все равно выглядел встревоженным или скорее задумчивым.

Объяснялось ли это страданиями, перенесенными Жибасье на дне Говорящего колодца и оживленными накануне в его памяти? Или тяготы стремительного путешествия и поспешного возвращения оставили на его лице отпечаток уныния? Как бы то ни было, а графа Каторжера де Тулона обуревали в эти минуты не то большая озабоченность, не то сильное беспокойство.

Карманьоль заметил это и не преминул поинтересоваться о причине этого, как раз когда они огибали угол набережной и площади Сен-Жермен-л’Осеруа.

— Вы чем-то озабочены? — заметил он, обращаясь к Жибасье.

Тот стряхнул с себя задумчивость и покачал головой.

— Что? — переспросил он.

Карманьоль повторил свой вопрос.

— Да, верно, — кивнул он. — Меня удивляет одна вещь, друг мой.

— Дьявольщина! Много чести для вашей вещи! — заметил Кармоньоль.

— Ну, скажем, беспокоит.

— Говорите! И я буду счастлив, если смогу помочь вам избавиться от этого беспокойства.

— Дело вот в чем. Господин Жакаль сказал, что я найду нашего подопечного ровно в полдень в церкви Успения у третьей колонны слева от входа.

— У третьей колонны, верно.

— И тот будет разговаривать с монахом?

— Со своим сыном, аббатом Домиником.

Жибасье взглянул на Карманьоля с тем же выражением, с каким смотрел на г-на Жакаля.

— Я считал себя умудренным… Похоже, я заблуждался на свой счет.

— Зачем так себя принижать? — спросил Карманьоль. Жибасье помолчал; было очевидно, что он делает нечеловеческое усилие, дабы проникнуть своим рысьим взглядом в слепящую его темноту.

— Либо это точное указание насквозь лживо…

— Почему?

— … либо, если оно верно, я теряюсь в догадках и преисполнен восхищения.

— К кому?

— К господину Жакалю.

Карманьоль снял шляпу, как делает владелец бродячего цирка, когда говорит о господине мэре и других представителях законной власти.

— А какое указание вы имеете в виду? — спросил он.

— Да все эти подробности: колонна, монах… Пусть господин Жакаль знает прошлое, пусть господин Жакаль знает даже настоящее — это я допускаю…

Слушая Жибасье, Карманьоль одобрительно кивал головой.

— Но чтобы он знал и будущее — вот что выше моего понимания, Карманьоль.

Карманьоль рассмеялся, показывая белоснежные зубы.

— А как вы себе объясняете то обстоятельство, что он знает прошлое и настоящее? — спросил он.

— В том, что господин Жакаль предсказал появление господина Сарранти в церкви, ничего удивительного нет: человек рискует жизнью, предпринимая попытку свергнуть правительство; вполне естественно, что в такие минуты он прибегает к помощи церкви и святых. В том, что господин Жакаль угадал выбор господина Сарранти — церковь Успения, — тоже ничего необычного: все знают, что она средоточие бунтовщиков.

Карманьоль снова закивал.

— Господин Жакаль догадался, что господин Сарранти придет скорее всего в полдень, а не, скажем, в одиннадцать и не в полдвенадцатого или без четверти двенадцать — и это можно понять: заговорщик, часть ночи посвятивший своим тайным делам и не обладающий богатырским здоровьем, не пойдет без всякой причины к заутрене. Ничего необычного я не вижу и в том, что господин Жакаль предсказал: «Он будет стоять, прислонившись к колонне»… Проведя трое или четверо суток в пути, человек чувствует усталость: не удивительно, что он прислонится к колонне, чтобы отдохнуть. Наконец, пусть господин Жакаль с помощью логической дедукции угадал, что наш подопечный будет стоять скорее слева, чем справа, — это тоже понятно: глава оппозиции и не может сделать иного выбора. Все это хитро, необычно, но в этом нет ничего чудесного, раз даже я смог это понять. Но что меня по-настоящему удивляет, что приводит меня в замешательство, сбивает с толку и обескураживает…

Жибасье умолк, словно пытаясь отчаянным усилием ума разгадать загадку.

— Что же именно? — спросил Карманьоль.

— Каким образом господин Жакаль смог догадаться, что именно у третьей колонны будет стоять господин Сарранти в определенный час, да еще разговаривать с монахом.

— Как?! — удивился Карманьоль. — И такая безделица приводит вас в недоумение и омрачает ваше чело, высокочтимый граф?

— Это, и ничто иное, Карманьоль, — отвечал Жибасье.

— Да это также просто объясняется, как и все остальное.

— Нуда?!

— И даже еще проще.

— Неужели?

— Слово чести!

— Сделайте одолжение: приподнимите завесу этой тайны!

— С величайшим удовольствием.

— Я слушаю.

— Вы знаете Барбетгу?

— Я знаю, что есть такая улица; она берет свое начало от улицы Труа-Павийон, а заканчивается на Старой улице Тампля.

— Не то!

— Еще я знаю заставу с таким же названием, входившую когда-то в кольцо, опоясывавшее Париж во времена Филиппа Августа; застава эта обязана своим названием Этьенну Барбетгу, дорожному смотрителю Парижа, управляющему монетным двором и купеческому старшине.

— Опять не то!

— Я знаю особняк Барбетга, где Изабелла Баварская разрешилась дофином Карлом Седьмым. А герцог Орлеанский вышел из этого особняка дождливой ночью двадцать третьего ноября тысяча четыреста седьмого года и был убит…

— Хватит! — вскричал Карманьоль, задыхаясь, словно его заставили проглотить шпагу. — Хватит! Еще слово, Жибасье, и я пойду хлопотать о кафедре истории для вас.

— Вы правы! — согласился Жибасье. — Эрудиция вечно меня губит. Так о чем вы ведете речь? Об улице, заставе или особняке?

— Ни о той, ни о другой, ни о третьем, прославленный бакалавр, — восхищенно взглянув на Жибасье, ответил Карманьоль и переложил кошелек из правого кармана в левый, подальше от своего спутника, не без оснований, вероятно, полагая, что всего можно ожидать от человека, готового сознаться, что он осведомлен о многом, однако знающего, несомненно, еще больше, чем хочет показать. — Нет, — продолжал Карманьоль. — Я имею в виду Барбетгу, которая сдает стулья внаем в церкви святого Иакова и живет в Виноградном тупике.

— Что такое эта ваша Барбетга из Виноградного тупика!.. — презрительно бросил Жибасье. — Какое ничтожное общество вы себе избрали, Карманьоль!

— Всего в жизни надо попробовать, высокочтимый граф!

— Ну и?.. — промолвил Жибасье.

— Вот я и говорю, что Барбетта сдает стулья внаем и на этих стульях мой друг Овсюг… Вы знаете Овсюга?

— Да, в лицо.

— И на этих стульях мой друг Овсюг не гнушается сидеть.

— Какое отношение эта женщина, сдающая внаем стулья, на которых не гнушается сидеть ваш друг Овсюг, имеет к тайне, которую я жажду разгадать?

— Самое прямое!

— Ну и ну! — проговорил Жибасье; он остановился, моргая, и покрутил пальцами, сцепив руки на животе, всем своим видом словно желая сказать: «Не понимаю!»

Карманьоль тоже остановился и, улыбаясь, наслаждался собственным триумфом.

На церкви Успения пробило без четверти двенадцать.

Казалось, оба собеседника забыли обо всем на свете, считая удары.

— Без четверти двенадцать, — отметили они. — Отлично, у нас еще есть время.

Это восклицание свидетельствовало о том, что их беседа обоим была далеко не безразлична.

Впрочем, Жибасье казался более заинтересованным, чем Карманьоль, и потому именно он спрашивал, а Карманьоль отвечал.

— Я слушаю, — продолжал Жибасье.

— У вас, дорогой коллега, нет такой склонности к святой Церкви, как у меня, и потому вы, может быть, не знаете, что все женщины, сдающие стулья внаем, отлично друг друга знают.

— Готов признать, что понятия об этом не имел, — отвечал Жибасье с великолепной откровенностью, свойственной сильным людям.

— Так вот, — продолжал Карманьоль, гордый тем, что сообщил нечто новое столь просвещенному человеку, — эта женщина, сдающая стулья внаем в церкви святого Иакова…

— Барбетта? — уточнил Жибасье, показывая, что не упускает ни слова из разговора.

— Да, вот именно! Она дружит с женщиной, сдающей стулья внаем в церкви святого Сульпиция, и эта ее приятельница живет на улице Железной Кружки.

— А-а! — вскричал Жибасье, ослепленный догадкой.

— Догадались, к чему я клоню?

— Могу только предполагать, предчувствовать, догадываться…

— Так вот, женщина, сдающая стулья внаем в церкви святого Сульпиция, служит привратницей, как я вам только что сказал, в том самом доме, до которого вы вчера ночью «довели» господина Сарранти и где живет его сын, аббат Доминик.

— Продолжайте! — приказал Жибасье, ни за что на свете не желавший упустить ниточку, за которую он ухватился.

— Когда господин Жакаль получил сегодня утром письмо, в котором вы пересказывали ему вчерашние странствия, и понял, что вы шли за господином Сарранти до двери дома на улице Железной Кружки, он прежде всего послал за мной и спросил, не знаю ли я кого-нибудь в том доме. Вы понимаете, дорогой Жибасье, как я обрадовался, когда увидел, что это дом, который охраняет подруга приятельницы моего друга. Я только кивнул господину Жакалю и побежал к Барбетте. Я знал, что застану у нее Овсюга: в это время он пьет кофе. В общем, я побежал в Виноградный тупик. Овсюг был там. Я шепнул ему на ухо два слова, он Барбетте — четыре, и та сейчас же побежала к своей подружке, сдающей внаем стулья в церкви святого Сульпиция.

— A-а, неплохо, неплохо! — похвалил Жибасье, начиная разгадывать первые слоги шарады. — Продолжайте, я не пропускаю ни одного вашего слова.

— Итак, сегодня утром, в половине девятого, Барбетта отправилась на улицу Железной Кружки. Кажется, я вам сказал, что Овсюг в нескольких словах изложил ей суть дела. И первое, что она заметила, — письмо, сунутое в щель оконной рамы; оно было адресовано г-ну Доминику Сарранти.

«Хе-хе! Так ваш монах, стало быть, еще не вернулся?» — спросила Барбетта у своей приятельницы.

«Нет, — отвечала та, — я жду его с минуты на минуту».

«Странно, что его так долго нет».

«Разве этих монахов поймешь?.. А почему, собственно, вы им интересуетесь?»

«Да просто потому, что увидела адресованное ему письмо», — ответила Барбетта.

«Его принесли вчера вечером».

«Странно! — продолжала Барбетта. — Похоже, почерк-то женский!»

«Что вы! — возразила другая. — Женщины, как бы не так!.. Вот уже пять лет аббат Доминик здесь живет, и за все время я ни разу не видела, чтобы к нему приходила хоть одна женщина».

«Что ни говорите, а…»

«Да нет, нет! Это писал мужчина. Знаете, он меня так напугал!..»

«Неужели он вас обругал, кума?»

«Нет, славу Богу, пожаловаться не могу. Видите ли, я чуточку вздремнула… Открываю глаза — откуда ни возьмись, передо мной высокий господин в черном».

«Уж не дьявол ли это был?»

«Нет, тогда бы после его ухода пахло серой… Он меня спросил, не вернулся ли аббат Доминик. — „Нет, — сказала я, — пока не возвращался“. — „Могу вам сообщить, что он будет дома сегодня вечером или завтра утром“, — сказал незнакомец. По-моему, есть отчего испугаться!»

«Ну, конечно!»

«„А-а, — сказала я, — сегодня или завтра? Ну что же, буду рада его видеть“. — „Он ваш исповедник?“ — улыбнулся незнакомец. „Сударь! Запомните: я не исповедуюсь молодым людям его возраста“. — „Неужели?.. Будьте добры передать ему… Впрочем, нет! У вас есть перо, бумага и чернила?“ — „Еще бы, черт возьми! Можно было не спрашивать!“ Я подала ему, что он просил, и он написал это письмо. „А теперь дайте чем запечатать!“ — „Вот этого-то как раз у нас и нет“».

«Неужели и вправду нет?» — удивилась Барбетта.

«Есть, разумеется. Да с какой стати я буду раздавать воск и облатки незнакомым людям?»

«Конечно, так можно и разориться».

«Дело не в этом! Как можно не доверять до такой степени, чтобы запечатывать письмо?!»

«Да и, кроме того, запечатанное письмо нельзя прочитать, когда тот, кто оставил его, уйдет. Впрочем, — продолжала Барбетта, бросая взгляд на письмо, — почему же оно запечатано?»

«Ах, и не говорите! Он стал шарить в бумажнике… И уж так он искал, так искал, что все-таки нашел старую облатку».

«Вы, стало быть, так и не узнали, что в этом письме?»

«Нет, разумеется. Да и к чему мне знать, что господин Доминик — его сын, что он будет ждать господина Доминика сегодня в полдень в церкви Успения у третьей колонны слева, как входишь в церковь, и что в Париже он живет под именем Дюбрёя».

«Значит, вы все-таки его прочли?»

«Я его приоткрыта… Мне не давала покоя мысль, почему он непременно хотел его запечатать».

В эту минуту зазвонили на церкви святого Сульпиция.

«Ах-ах! — вскрикнула привратница с улицы Железной Кружки. — Я совсем забыла!..»

«Что именно?»

«В девять часов похороны. А мой прощелыга-муженек улизнул в кабак. Всегда он так, ну всегда! И кого, интересно, я оставлю вместо себя охранять дверь? Кота?»

«А я на что?» — заметила Барбетта.

«Вы не шутите?! — обрадовалась привратница. — Вы готовы меня выручить?»

«Ну, какие пустяки! Люди должны друг другу помогать!»

И успокоенная привратница отправилась в церковь святого Сульпиция сдавать внаем стулья.

— Да, понимаю, — кивнул Жибасье, — а Барбетта осталась одна и в свою очередь заглянула в письмо.

— Ну, конечно! Она подержала его над паром, потом без труда распечатала и переписала. Десять минут спустя у нас уже был полный текст.

— И что говорилось в письме?

— То же, о чем рассказала привратница дома номер двадцать восемь. Да вот, кстати, текст письма.

Карманьоль вынул из кармана лист бумаги и стал читать текст вслух, в то время как Жибасье пробежал его глазами:

«Дорогой сын!

Я нахожусь в Париже со вчерашнего вечера под именем Дюбрёя. Прежде всего я навестил Вас; мне сообщили, что Вы еще не вернулись, но что Вам переслали мое первое письмо и, значит, Вы скоро будете дома. Если Вы прибудете сегодня ночью или завтра утром, будьте в полдень у церкви Успения, у третьей колонны слева от входа».

— A-а, очень хорошо! — заметил Жибасье.

Так, за разговором о своих и чужих делах, они подошли к паперти и вошли в церковь Успения ровно в полдень.

У третьей колонны слева стоял, прислонившись, г-н Сарранти, а Доминик, опустившись рядом с ним на колени и оставаясь незамеченным, целовал ему руку.

Впрочем, мы ошиблись: его видели Жибасье и Карманьоль.

VII

КАК ВЫЗВАТЬ МЯТЕЖ

Двум полицейским хватило одного взгляда; в ту же минуту они отвернулись и направились в противоположную сторону — к хорам.

Однако когда они повернули и не спеша двинулись в обратном направлении, Доминик по-прежнему стоял на коленях, а г-н Сарранти исчез.

Как мы видели, Жибасье был близок к тому, чтобы усомниться в непогрешимости г-на Жакаля, однако его восхищение начальником полиции лишь возросло; сцена, описанная и как бы предсказанная г-ном Жакалем, длилась не более секунды, но она все же была, и именно такая.

— Эге! — крякнул Карманьоль. — Монах на месте, а вот нашего подопечного я не вижу.

Жибасье поднялся на цыпочки, устремил опытный взгляд в толпу и улыбнулся.

— Зато его вижу я! — заметил он.

— Где?

— Справа от нас, по диагонали.

— Так-так-так…

— Смотрите внимательнее!

— Смотрю…

— Что вы там видите?

— Какого-то академика, он нюхает табак.

— Так он надеется проснуться: ему кажется, что он на заседании… А кто стоит за академиком?

— Мальчишка! Он вытаскивает у него из кармана часы.

— Должен же он сказать своему старому отцу, который час! Верно, Карманьоль?.. Та-а-ак… А за мальчишкой?..

— Молодой человек подсовывает записочку девушке в молитвенник.

— Можете быть уверены, Карманьоль, что это не приглашение на похороны… А кого вы видите за этой счастливой парочкой?

— Толстяка, да такого печального, словно он присутствует на собственных похоронах. Я постоянно встречаю этого господина на таких печальных церемониях.

— Ему, верно, не дает покоя грустная мысль, милый Карманьоль, что к себе на похороны он прийти не сможет. Впрочем, вы уже близки к цели, верный друг мой. Кто там стоит за печальным стариком?

— A-а, действительно наш подопечный!.. Разговаривает с господином де Лафайетом.

— Неужели с самим господином де Лафайетом? — произнес Жибасье с уважением, какое даже самые подлые и презренные люди питали к благородному старику.

— Как?! — удивился Карманьоль. — Вы не знаете в лицо господина де Лафайета?

— Я покинул Париж накануне того дня, когда меня должны были ему представить как перуанского классика, прибывшего для изучения французской конституции.

Два собрата, заложив руки за спину, с благодушным видом не спеша направились к группе, состоявшей из генерала де Лафайета, г-на де Маранда, генерала Пажоля, Дюпона (из Эра) и еще нескольких человек, которые примыкали к оппозиции и тем снискали большую популярность. Вот в это время Сальватор и указал на полицейских своим друзьям.

Жибасье не упустил ничего из того, что произошло между молодыми людьми. Казалось, у Жибасье зрение было развито особенно хорошо: он одновременно видел, что происходит справа и слева от него, подобно людям, страдающим косоглазием, а также — спереди и сзади, подобно хамелеону.

— Я думаю, дорогой Карманьоль, что эти господа нас узнали, — проговорил Жибасье, показав глазами на группу из пятерых молодых людей. — Хорошо бы нам расстаться, на время, разумеется. Кстати, так будет удобнее следить за нашим подопечным. Надо только условиться, где мы потом встретимся.

— Вы правы, — согласился Карманьоль. — Предосторожность не будет лишней. Заговорщики хитрее, чем может показаться на первый взгляд.

— Я бы не стал высказываться столь смело, Карманьоль. Впрочем, это не важно, можете оставаться при своем мнении.

— Вам известно, что мы должны арестовать только одного из них?..

— Конечно! Что бы мы стали делать с монахом? Он натравил бы на нас весь клир!

— … И арестовать как Дюбрёя за то, что он учинит в церкви скандал.

— И ни за что другое!

— Хорошо! — согласился Карманьоль и пошел вправо, а его собеседник нырнул влево.

Оба описали полукруг и расположились так: Карманьоль — справа от отца, Жибасье — слева от сына.

Началась месса.

Речь священника была умилительной; все сосредоточенно слушали.

По окончании мессы учащиеся Шалонской школы, доставившие гроб в церковь, подошли, чтобы снова его поднять и отнести на кладбище.

В ту минуту как они склонялись, чтобы вместе поднять тяжелую ношу, высокий, одетый в черное, но без каких либо знаков отличия человек появился словно из-под земли и повелительным тоном произнес:

— Не прикасайтесь к гробу, господа!

— Почему? — растерянно спросили молодые люди.

— Я не намерен с вами объясняться, — заявил господин в черном. — Не трогать гроб!

Он обернулся к распорядителю и спросил:

— Где ваши носильщики, сударь? Где ваши носильщики?

Тот вышел вперед и сказал:

— Да я полагал, что тело должны нести эти господа…

— Я не знаю этих людей, — оборвал его человек в черном. — Я спрашиваю, где ваши носильщики. Немедленно приведите их сюда!

Можно себе представить, что тут началось! Нелепое происшествие произвело в церкви волнение: со всех сторон поднялся шум, подобный грозному рокоту морских валов в последние минуты перед бурей; толпа ревела от возмущения.

Очевидно, незнакомец чувствовал за собой несокрушимую силу, потому что в ответ на возмущение присутствующих лишь презрительно ухмыльнулся.

— Носильщиков! — повторил он.

— Нет, нет, нет! Никаких носильщиков! — закричали учащиеся.

— Никаких носильщиков! — вторила им толпа.

— По какому праву, — продолжали молодые люди, — вы нам запрещаете нести тело нашего благодетеля, если у нас есть разрешение близких покойного?

— Это ложь! — выкрикнул незнакомец. — Близкие настаивают на том, чтобы тело было доставлено на кладбище обычным порядком.

— Он говорит правду, господа? — обратились молодые люди к графам Гаэтану и Александру де Ларошфуко, сыновьям покойного, вышедшим в эту самую минуту вперед, чтобы идти за гробом. — Это правда, господа? Вы запрещаете нам нести тело нашего благодетеля и вашего отца, которого мы любили как родного?

В церкви стоял неописуемый шум.

Однако когда присутствующие услышали этот вопрос и увидели, что граф Гаэтан собирается отвечать, со всех сторон донеслось:

— Тише! Тише! Тише!

Все стихло как по мановению волшебной палочки, и в установившейся тишине отчетливо прозвучал негромкий, строгий и одновременно полный признательности голос графа Гаэтана:

— Близкие не только не запрещают, а, напротив, поручили и вновь поручают вам сделать это, господа!

Его слова были встречены громким «Ура!»; оно эхом прокатилось по рядам собравшихся и отдалось под сводами церкви.

Тем временем распорядитель привел носильщиков и те взялись за носилки. Но, когда граф Гаэтан выразил свою волю, они передали гроб учащимся, те подставили плечи и благоговейно двинулись из церкви.

Процессия беспрепятственно пересекла двор и вышла на улицу Сент-Оноре.

Незнакомец, учинивший беспорядок, исчез как по волшебству. В толпе перешептывались: люди спрашивали друг у друга, куда он делся, но никто не заметил, как он ушел.

На улице Сент-Оноре похоронная процессия перестроилась: впереди шли сыновья герцога де Ларошфуко, за ними следовали пэры Франции, депутаты, люди, известные своими личными заслугами или занимавшие высокое общественное положение, друзья и близкие покойного.

Герцог де Ларошфуко был генерал-лейтенантом, поэтому за гробом следовал почетный караул.

Казалось, страсти улеглись, как вдруг в ту минуту, когда этого меньше всего ожидали, незнакомец, устроивший скандал в церкви, появился снова.

Когда толпа увидела его, послышались возмущенные крики.

Однако незнакомец приблизился к офицеру, командовавшему почетным караулом, и шепнул ему на ухо несколько слов.

Потом он громко приказал ему оказать поддержку полиции: помешать молодым людям нести гроб, поставить его на катафалк, а затем вывезти из Парижа.

В ответ на новое требование незнакомца, а в особенности на то, что он прибег к помощи вооруженной силы, со всех сторон раздались угрожающие крики.

Среди них отчетливо прозвучали слова:

— Нет, нет, не соглашайтесь… Да здравствует гвардия! Долой шпиков! Долой полицейского комиссара! На фонарь его!

И, как бы поддерживая этот крик, вся толпа всколыхнулась, словно море во время прилива.

Последняя волна его прошла так близко от комиссара, что тот отпрянул.

Он поискал глазами крикуна и, окинув собравшихся угрожающим взглядом, обратился к офицеру:

— Сударь! Еще раз приказываю вам оказать мне содействие.

Офицер посмотрел на своих солдат: непреклонные и суровые, они были готовы исполнить любое приказание. Снова послышались крики:

— Да здравствует гвардия! Долой шпиков!

— Сударь! — резко повторил человек в черном. — В третий и последний раз приказываю оказать мне содействие!

У меня категорический приказ, и горе вам, если вы посмеете помешать мне его исполнить!

Офицер был побежден повелительным тоном комиссара и угрозой, звучавшей в его приказаниях. Он вполголоса отдал распоряжение — мгновение спустя сверкнули штыки.

Это движение, казалось, довело толпу до крайней ярости.

Крики, угрозы, призывы к отмщению и крови понеслись со всех сторон.

— Долой гвардию! Смерть комиссару! Долой правительство! Смерть Корбьеру! На фонарь иезуитов! Да здравствует свобода печати!

Солдаты вышли вперед, чтобы захватить гроб.

Теперь, если читателю угодно перейти от общего к частностям и от описания толпы к портретам отдельных личностей, эту толпу составляющих, мы приглашаем обратить взоры на персонажей нашего романа в ту минуту, как учащиеся Шалонской школы спускаются по ступеням церкви Успения и направляются к улице Сент-Оноре.

Выйдя из церкви, г-н Сарранти и аббат Доминик (сопровождаемые: один Жибасье, другой Карманьолем) незаметно сошлись, не подавая виду, что знакомы, направились в конец улицы Мондови, что рядом с площадью Оранжереи, напротив сада Тюильри, и там остановились.

Господин де Маранд и его друзья собрались на улице Мон-Табор в ожидании, когда процессия двинется в путь.

Сальватор в сопровождении четверых друзей остановился на улице Сент-Оноре, на углу Новой Люксембургской улицы.

Когда в толпе произошло движение, ряды сомкнулись и молодые люди оказались всего в двадцати шагах от решетки, окружающей церковь Успения.

Они обернулись, заслышав крики, которыми возмущенные парижане, принимавшие участие в похоронной церемонии, встретили вмешательство военных.

Впрочем, среди тех, кто выражал таким образом свое негодование, громче других кричали субъекты с подлыми лицами и косыми взглядами, умело и обильно рассеянные кем-то в толпе.

Жан Робер и Петрус отвернулись от них с омерзением. В эту минуту они хотели только одного: как можно скорее удалиться от этого скопища людей, над которым словно нависла гроза. Однако они оказались зажаты в кольце: не было ни малейшей возможности двинуться с места; надо было позаботиться прежде всего о личной безопасности, а потому все их усилия свелись к тому, чтобы не быть задавленными.

Сальватор, загадочный человек, которому были доступны не только тайны аристократии, но и уловки полиции, знал большинство из этих подстрекателей, и не просто в лицо, а — что удивительно — даже по имени; для любознательного Жана Робера, поэта с возвышенными чувствами, эти имена были словно вехи на неведомом пути, ведущем к кругам ада, описанным Данте.

Это были Овсюг, Увалень, Стальной Волос, Драчун — одним словом, вся та команда, которую наши читатели видели во время осады таинственного дома на Почтовой улице, когда один из них, незадачливый Ветрогон, неосторожно прыгнул вниз и разбился. Там мелькали и другие: со всех сторон они подмигивали и делали знаки Сальватору, который с помощью тех же мимических средств давал им понять, что следует вести себя как можно осмотрительнее; среди них были Багор и его приятель папаша Фрикасе, окончательно помирившиеся (папашу Фрикасе по-прежнему еще издали можно было узнать по сильному запаху валерианы, поразившему когда-то Людовика в кабаке на углу улицы Мясника Обри, где начиналась длинная история, которую мы сейчас представляем вниманию наших читателей); здесь же находились Фафиу и божественный Коперник (у них был общий интерес: Коперник боялся поссориться с Фафиу еще больше, чем Фафиу — с Коперником).

Коперник простил Фафиу неосмотрительный поступок, который паяц отнес на счет нервного потрясения, с которым он не сумел совладать. Однако Коперник заставил Фафиу поклясться, что это более не повторится, и Фафиу исполнил это требование, но про себя сделал оговорку, благодаря которой иезуиты уверяют, что можно обещать что угодно и не сдержать слово.

В нескольких шагах от актеров, к счастью отделенный от них плотной толпой, стоял Жан Бык, держа под руку, словно жандарм — пленника (точь-в-точь как Жибасье недавно держал полицейского), высокую светловолосую девушку, рыночную Венеру, по имени Фифина, с гибким, как у змеи, телом.

Мы говорим «к счастью», потому что Жан Бык словно угадывал присутствие Фафиу, также как Людовик чувствовал приближение папаши Фрикасе, хотя мы вовсе не хотим сказать, что от несчастного малого исходил тот же запах, что от кошатника: читатели помнят, какую глубокую ненависть, какое закоренелое отвращение питал могучий плотник к своему хрупкому сопернику.

Неподалеку находились двое приятелей, давших молодым людям бой в кабаке. Один из них был каменщик по прозвищу Кирпич, тот самый, что во время пожара сбросил из окна третьего этажа ребенка и жену на руки этому Гераклу Фарнезскому, прозванному Жаном Быком, а потом прыгнул и сам. Белый, как известь, с которой ему частенько приходилось иметь дело и которой он был обязан своим прозвищем, каменщик стоял под руку с гигантом, настолько же черным, насколько сам каменщик был бел. Этот великан, этот титан — супруг Ночи — был тем огромным угольщиком, кого Жан Бык в порыве веселья и педантизма прозвал однажды Туссен-Лувертюром.

Кроме перечисленных выше персонажей, в толпе находились те самые люди в черном, которых мы видели во дворе префектуры: они ожидали последних указаний г-на Жакаля и сигнала к действию.

В то мгновение, когда солдаты со штыками наперевес приблизились к гробу, два десятка человек в благородном порыве бросились вперед, чтобы защитить собой учащихся Шалонской школы, которые несли тело.

Офицера спросили, посмеет ли он пустить в ход штыки против молодых людей, чьим единственным преступлением является уважение к памяти их благодетеля; тот отвечал, что получил строгий приказ от полицейского комиссара и не хочет быть разжалованным.

Он в последний раз потребовал от тех, кто хотел помешать ему исполнить долг, немедленно удалиться. Затем он обратился к тем, что несли гроб и были защищены живой стеной, и приказал им опустить гроб на землю.

— Не делайте этого! Не слушайте его! — закричали со всех сторон. — Мы с вами!

Судя по уверенности и решительности, с которой держались учащиеся, они решили не сдаваться и идти до конца.

Офицер приказал своим людям продолжать наступление; те, приподняв было штыки, вновь их опустили.

— Смерть комиссару! Смерть офицеру! — взвыла толпа.

Человек в черном поднял руку. В воздухе просвистела дубинка, и какой-то человек, получив удар в висок, упал, обливаясь кровью.

В то время мы еще не пережили страшных волнений 5–6 июня и 13–14 апреля, а потому убийство человека еще могло произвести некоторое впечатление.

— Убивают! — закричали в толпе. — Убивают!

Словно ожидая только этого крика, две-три сотни полицейских вынули из-под рединготов дубинки, похожие на ту, которой только что размозжили голову несчастному.

Война была объявлена.

Те, у кого были палки, подняли их вверх; у кого были ножи, вынули их из карманов.

Умело ускоряемое действие (если позволено будет прибегнуть к языку драматургии) привело к взрыву.

Жан Бык, человек отчаянной смелости, сангвиник, привыкший действовать по первому побуждению, забыл о безмолвных предупреждениях Сальватора.

— Так! — промолвил он, выпустив руку Фифины и поплевав на ладони. — Похоже, дошло до рукопашной!

Словно желая испытать свои силы, он сгреб первого попавшегося полицейского и приготовился отшвырнуть его в сторону.

— Ко мне! На помощь! На помощь, друзья! — завопил полицейский, но голос его в железных объятиях Жана Быка стал звучать все тише.

Стальной Волос услышал этот отчаянный крик, ужом проскользнул в толпу, подкрался сзади и уже занес было над головой Жана Быка короткую свинцовую дубинку, как Кирпич, ринувшись между плотником и полицейским, вырвал у того дубинку, а тряпичник, подойдя к ним и желая, без сомнения, оправдать свою кличку, подставил Стальному Волосу ногу и опрокинул его навзничь.

С этой минуты все смешалось; пронзительно закричали женщины.

Полицейский, которого Жан Бык обхватил поперек туловища, как Геракл — Антея, выпустил дубинку, и та покатилась к ногам Фифины. Она ее подобрала и, засучив рукава, с развевавшимися по ветру волосами, стала колотить направо и налево всех, кто осмеливался к ней приблизиться. Два-три удара нашей Брадаманты, не уступавшие по силе мужским, привлекли к ней внимание нескольких полицейских, и ей, несомненно, пришел бы конец, если бы не Коперник и Фафиу, поспешившие ей на помощь.

При виде Фафиу, приближавшегося к Фифине, Жан Бык решился действовать наверняка. Он швырнул в толпу полицейского и, обращаясь к паяцу, сказал:

— И ты туда же!

И, протянув руку, он схватил Фафиу за шиворот.

Однако едва он до него дотронулся, как получил удар свинцовой дубинкой и выпустил жертву.

Он узнал поразившую его руку.

— Фифина! — взвыл он, закипая от гнева. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя уничтожил?

— Ну ты, тряпка! Только попробуй поднять на меня руку!

— Не на тебя, а на него!

— Только взгляните на этого негодяя! — возмутилась она, обращаясь к Кирпичу и Багру. — Он хочет задушить человека, который спас мне жизнь!

Жан Бык испустил вздох, похожий на рык, потом обратился к Фафиу:

— Убирайся! И если жизнь тебе дорога, старайся не попадаться на моем пути!

Пока все это происходит на правой стороне, где находятся Жан Бык и его собутыльники по кабаку, посмотрим, как обстоят дела слева, где остановились Сальватор и четверо его товарищей.

Как мы помним, Сальватор посоветовал Жюстену, Петрусу, Жану Роберу и Людовику ни в коем случае ни во что не вмешиваться, однако Жюстен, по виду самый невозмутимый из всех, не послушался этого совета.

Расскажем сначала, как они стояли.

Жюстен расположился слева от Сальватора, трое других молодых людей держались позади него.

Вдруг Жюстен услышал в трех шагах от себя душераздирающий крик; детский голос взывал:

— Ко мне, господин Жюстен! На помощь!

Услышав свое имя, Жюстен бросился вперед и заметил Баболена, опрокинутого навзничь; полицейский избивал его ногами.

Быстрым, как мысль, движением Жюстен с силой оттолкнул полицейского и нагнулся, чтобы помочь Баболену подняться. Однако в ту минуту, как он наклонялся, Сальватор увидел, что полицейский занес над его головой дубинку. Он в свою очередь устремился на помощь, выбросив вперед руку, чтобы защитить Жюстена, приняв удар на себя; но, к его величайшему изумлению, дубинка замерла в воздухе и ласковый голос произнес:

— Э-э, здравствуйте, дорогой господин Сальватор! Как я рад вас видеть!

Голос принадлежал г-ну Жакалю.

VIII

АРЕСТ

Господин Жакаль узнал в Жюстене друга Сальватора и возлюбленного Мины; увидев, какая опасность угрожает молодому человеку, он одновременно с Сальватором бросился ему на помощь.

Вот как руки Сальватора и г-на Жакаля встретились.

Однако на этом покровительство г-на Жакаля не кончилось.

Взмахом руки он приказал своим людям не трогать молодых людей и отозвал Сальватора в сторону.

— Дорогой мой господин Сальватор! — проговорил начальник полиции и приподнял очки, чтобы не упустить во время разговора ничего из того, что происходило в толпе. — Дорогой господин Сальватор! Позвольте дать вам хороший совет.

— Говорите, дорогой господин Жакаль.

— Дружеский совет… Вы же знаете, что я вам друг, не так ли?

— Льщу себя надеждой, — отозвался Сальватор.

— Порекомендуйте господину Жюстену и другим лицам, судьба которых вам небезразлична, — глазами он указал на Петруса, Людовика и Жана Робера, — порекомендуйте им удалиться и… последуйте их примеру сами.

— Почему же это, господин Жакаль?! — воскликнул Сальватор.

— Потому что с ними может случиться несчастье.

— Неужели?

— Да, — кивнул г-н Жакаль.

— Мы, стало быть, явимся свидетелями мятежа?

— Очень боюсь, что так. То, что сейчас происходит, об этом свидетельствует. Именно так все мятежи и начинаются.

— Да, начинаются они все одинаково, — заметил Сальватор. — Правда, заканчиваются они, как правило, по-разному.

— Этот кончится хорошо, я ручаюсь, — заверил г-н Жакаль.

— Ну, раз вы ручаетесь!.. — бросил Сальватор.

— У меня нет и тени сомнения на сей счет.

— Дьявольщина!

— Но вы должны понимать, что, несмотря на особое покровительство, которое я готов оказать вашим друзьям, с ними, как я уже сказал, может произойти несчастье. А потому попросите их удалиться.

— Увольте меня от этого, — попросил Сальватор.

— Отчего же?

— Они решили оставаться до конца.

— С какой целью?

— Из любопытства…

— Пф! — фыркнул г-н Жакаль. — Знаете, не так уж это интересно.

— Тем более что, судя по вашим словам, в одном можно быть уверенным: сила останется на стороне закона.

— Что, однако, не помешает вашим друзьям, если они останутся…

— Ну и?..

— Подвергнуться риску…

— Какому риску?

— Черт побери! Какому риску подвергается любой человек во время мятежа? Скажем, получить небольшие ушибы…

— В таком случае, дорогой господин Жакаль, как вы понимаете, не мне их жалеть.

— То есть, как?

— Они получат то, чего заслуживают.

— Что вы хотите этим сказать?

— Они пожелали увидеть мятеж — пусть расплачиваются за свое любопытство.

— Они хотели увидеть мятеж? — переспросил г-н Жакаль?

— Да, — отвечал Сальватор.

— Так они, выходит, знали, что должен был вспыхнуть мятеж? Ваши друзья заранее знали о том, что здесь произойдет?

— Во всех подробностях, дорогой господин Жакаль. Даже самые бывалые моряки не могут предсказать бурю с большей проницательностью, нежели мои друзья почуяли надвигающийся мятеж.

— В самом деле?

— Можете не сомневаться. Признайтесь, дорогой господин Жакаль, только слепец может не понять, что здесь происходит.

— И что же происходит? — спросил г-н Жакаль, водружая очки на нос.

— А вы не знаете?

— Не имею ни малейшего представления.

— Тогда спросите вон у того господина, которого арестовывают на ваших глазах.

— Где? — спросил г-н Жакаль, не поднимая очков: он не хуже Сальватора видел, что происходит. — У какого господина?

— Ах да, верно, у вас такое слабое зрение, что вы, пожалуй, не увидите. Попытайтесь, однако… Смотрите; вон там, в двух шагах от монаха.

— Да, в самом деле, я кажется вижу белое одеяние.

— Ах, клянусь Небом, это же аббат Доминик, друг несчастного Коломбана! — вскричал Сальватор. — А я-то полагал, что он в Бретани, в замке Пангоэлей.

— Он там действительно был и вернулся сегодня утром, — сообщил г-н Жакаль.

— Сегодня утром? Благодарю вас, вы прекрасно осведомлены, господин Жакаль, — с улыбкой сказал Сальватор. — А рядом с ним, видите?..

— Да, черт возьми, там арестовывают какого-то человека, верно, и мне от всей души жаль этого гражданина.

— Так вы не знаете, кто это?

— Нет.

— А тех, кто арестовывает, вы знаете?

— У меня такое слабое зрение… И потом, их там много, как мне кажется.

— Вы не знаете даже тех двоих, что держат его за шиворот?

— Да, да, эти парни мне знакомы. Но где, черт возьми, я мог их видеть? Вот в чем вопрос.

— Итак, вы не помните?

— По правде говоря, нет.

— Хотите, я вам помогу?

— Доставьте мне это удовольствие!

— Того, что ростом пониже, вы видели, когда он отправлялся на каторгу, а высокого — когда он с каторги возвращался.

— Да, да, да!

— Теперь вспомнили?

— Да я их очень хорошо знаю, они же находятся у меня на службе. Какого дьявола они там делают?

— Полагаю, они работают на вас, господин Жакаль.

— Пф! — произнес г-н Жакаль. — Не исключено, что сейчас чудаки работают на себя. Такое с ними случается.

— Да, в самом деле, — заметил Сальватор. — Один из них только что срезал у пленника часы.

— Я же вам говорил… Ах, дорогой господин Сальватор! Полиция так несовершенна!

— Кому вы это рассказываете, господин Жакаль!

И не желая, видимо, чтобы его дольше видели в обществе г-на Жакаля, Сальватор отступил на шаг и поклонился.

— Счастлив был увидеться с вами, господин Сальватор, — проговорил, отступая, начальник полиции и торопливо зашагал в ту сторону, где Жибасье и Карманьоль пытались арестовать г-на Сарранти.

Мы говорили «пытались», потому что, хотя г-на Сарранти и схватили за шиворот двое полицейских, он вовсе не намерен был считать себя арестованным.

Прежде всего он попытался вступить в переговоры.

Заслышав слова: «Именем короля вы арестованы», которые шепнули ему с двух сторон Карманьоль и Жибасье, он отозвался в полный голос:

— Я арестован?! За что?

— Не надо шуметь! — вполголоса заметил Жибасье. — Мы вас знаем.

— Вы меня знаете? — вскричал Сарранти, смерив взглядом сначала одного, потом другого полицейского.

— Да, вас зовут Дюбрёй, — отвечал Карманьоль.

Как помнят читатели, г-н Сарранти написал сыну, что находится в Париже под именем Дюбрёя, и г-н Жакаль, не желавший придавать этому аресту политической окраски, посоветовал своим людям арестовать опытного заговорщика под этим именем.

Видя, что его отца пытаются арестовать, Доминик поддался сыновнему чувству и бросился ему на помощь.

Однако г-н Сарранти жестом остановил его.

— Не вмешивайтесь в это дело, сударь, — сказал он монаху. — Я жертва ошибки; уверен, что завтра же меня освободят.

Монах поклонился и отступил: он воспринял слова отца как приказ.

— Разумеется, — промолвил Жибасье, — если мы ошибаемся, то принесем вам свои извинения.

— Прежде всего, по какому праву вы арестовываете меня?

— Мы действуем согласно постановлению об аресте некого господина Дюбрёя, а вы так на него похожи, что я счел своей первейшей обязанностью вас арестовать.

— Однако, если вы боитесь огласки, почему задерживаете меня именно здесь?

— Да где встретили, там и задержали! — ухмыльнулся Карманьоль.

— Не говоря уж о том, что мы гоняемся за вами с самого утра, — поддержал его Жибасье.

— Как с самого утра?

— Ну да! С той минуты как вы покинули гостиницу.

— Какую гостиницу? — удивился Сарранти.

— Ту, что на площади Сент-Андре-дез-Ар, — уточнил Жибасье.

Господина Сарранти словно осенило. Ему почудилось, что он уже видел лицо и слышал голос Жибасье.

Он вспомнил свое путешествие, венгерца, курьера, кучера — все это прошло перед ним как в тумане и в то же время достаточно ясно; он скорее инстинктом, чем разумом, все понял — сомнений у него не осталось.

— Негодяй! — смертельно побледнев, вскричал корсиканец и решительно запустил руку в складки плаща.

Жибасье увидел, как сверкнуло лезвие кинжала, и вполне возможно, что за этим последовала бы смерть, как гром сопутствует молнии, если бы не Карманьоль: он понял, что происходит, и обеими руками перехватил занесенное было оружие.

Чувствуя себя зажатым с обеих сторон, Сарранти неимоверным усилием сбросил с себя полицейских и, зажав в руке кинжал, прыгнул в толпу с криком:

— Дорогу, дорогу!

Но Жибасье и Карманьоль бросились следом, сзывая на помощь своих товарищей.

Вокруг г-на Сарранти в одно мгновение сомкнулось непроходимое кольцо; над его головой уже было занесено два десятка дубинок, и он, очевидно, пал бы, как бык под ударами мясников, но в эту минуту раздался приказ:

— Живым!.. Брать только живым!

Полицейские узнали голос своего начальника, г-на Жакаля, и мысль о том, что они трудятся у него на виду, будто придала им сил: все так и набросились на г-на Сарранти.

Произошла страшная свалка: один человек отбивался от двадцати; потом он упал на одно колено, а вскоре и вовсе исчез…

Доминик ринулся было ему на помощь, но толпа в панике шарахнулась в сторону и с криками устремилась по улице, разлучив сына с отцом.

Монах уцепился за решетку особняка, чтобы обезумевшие от страха люди не унесли его вместе с собой; но когда толпа схлынула, г-н Сарранти вместе с подло избивавшими его полицейскими уже исчез.

IX

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ГАЗЕТЫ

Мы дали читателям некоторое представление о том, какие сцены разыгрывала полиция г-на Делаво 30 марта 1827 года от Рождества Христова.

Чем объяснить этот скандал? Какова причина безумного надругательства, совершавшегося над останками благородного герцога?

Никто этого не ведал.

Правительство не могло простить г-ну де Ларошфуко-Лианкуру искренности его убеждений. Чтобы урожденный Ларошфуко принадлежал к оппозиции и голосовал за нее!.. По правде говоря, в этом и состояло его преступление: это было оскорбление величества, и правительство просто обязано было покарать виновного.

Оно позабыло о Ларошфуко времен Фронды. Правда, тот был наказан: сначала с помощью аркебузы его ранили прямо в лицо, а затем с помощью вероломства — в самое сердце.

Действительно, правительство мало-помалу лишило г-на де Ларошфуко — мы, разумеется, имеем в виду нашего современника — всех званий, а также возможности заниматься благотворительностью. Но этого было мало; притесняемый при жизни, он не нашел покоя и после смерти: правительство стремилось помешать благодарным согражданам засвидетельствовать свое почтение покойному; оно пыталось противостоять любви и уважению, которое внушал парижанам герцог своей долгой и самоотверженной службой, целиком посвященной материальному и духовному процветанию сограждан, то есть делу благотворительности и образования.

Толпа знала, откуда исходил приказ, и во всеуслышание обвиняла г-на де Корбьера, которого — заслуженно или нет — сделали козлом отпущения за весь кабинет министров 1827 года.

Мы еще будем свидетелями отвратительных сцен беспорядков и неудавшихся мятежей, подстроенных самой полицией той эпохи. Пока же мы полагаем, что дали достаточно ясное представление об ужасной свалке и кровавой бойне, которыми закончились похороны прославленного герцога.

Скажем теперь о том, почему мужчины, женщины и дети хлынули сплошным потоком по улице, разлучив Доминика с г-ном Сарранти, сына с отцом.

В ту минуту, когда мятеж достиг наивысшего накала, когда со всех сторон стали доноситься вопли гибнущих в давке людей, брань мужчин, жалобные стоны женщин, рыдания детей, — иными словами, в ту минуту как солдаты, выставив штыки вперед, двинулись на учащихся Шалонской школы, чтобы силой завладеть гробом, вдруг раздался пронзительный крик, а вслед за тем — оглушительный шум, после чего гул человеческого океана стих как по волшебству.

На мгновение установилась пугающая тишина: можно было подумать, что неведомая сила лишила жизни сразу всех присутствовавших.

Крик, заставивший замереть толпу, донесся из окон, выходивших на площадь, точно из ложи театра, где разыгралась эта кощунственная драма.

Толпа загудела, когда одного из юношей, несших гроб, ранил штыком солдат; между учащимися и солдатами завязалась борьба, и гроб герцога, который те и другие тянули к себе, со зловещим грохотом тяжело упал на мостовую.

Тотчас же свидетели этой жуткой сцены, словно пораженные громом, отпрянули, оставив растерявшихся юношей одних в образовавшемся пустом пространстве.

Это движение было неверно истолковано теми, кто почувствовал натиск, не зная его причины; толпа хлынула в прилегавшие улицы, основной поток затопил улицу Мондови.

Один из учащихся остался на мостовой, рядом с гробом: он получил удар штыком в бок. Товарищи подняли раненого и сомкнулись вокруг него.

Кровавый след тянулся до того места, куда он был унесен.

Офицер, полицейский комиссар и солдаты оказались хозяевами положения.

Сила осталась на стороне закона, как сказал уже Сальватор; сейчас он стоял на прежнем месте, одной рукой удерживая Жюстена, другой — Жана Робера, и говорил Петрусу и Людовику:

— Жизнью заклинаю вас: не двигайтесь!

Подавленные и пристыженные солдаты подошли к полуразбитому гробу, подобрали покров и наградные знаки покойного, выпачканные в грязи и частью угодившие в лужу.

Как мы уже сказали, вслед за раздавшимся из окна криком, леденящим кровь и перекрывшим все остальные звуки, вслед за первым движением толпы, метнувшейся в разные стороны, наступила тишина — мертвая, величественная, более устрашающая, чем любой крик.

Ни самый громкий протест, ни самая энергичная защита, ни самое бурное возмущение не способны были бы выразить упрека более горького и угрозы более зловещей, чем эта сдержанность толпы, почтительное созерцание мертвого тела, молчаливое осуждение осквернителей.

И вот среди грозного молчания виновник всего этого кощунства, человек в черном, полицейский комиссар, выскочил вперед, знаком приказал носильщикам подойти и поставить гроб на катафалк, а офицеру жестом дал понять, чтобы тот был наготове, потому что еще может понадобиться его помощь.

Вдруг комиссар и офицер смертельно побледнели, на их лицах выступил холодный пот: сквозь щели поврежденного во многих местах гроба они увидели, как в их сторону, будто угроза из могилы, простерлась худая рука покойника, которая, отделившись от тела, готова была, казалось, упасть на мостовую.

Если кому-нибудь вздумается обвинить нас в стремлении нагнать на читателя ужас, советуем обратиться к результатам следствия, проведенного после этого страшного события: когда гроб с телом герцога де Ларошфуко привезли в Лианкур, где находится фамильный склеп семейства Ларошфуко, то в ночь, предшествовавшую погребению, пришлось не только заняться починкой гроба, сильно пострадавшего, как мы уже сказали, но и «вернуть в их естественное положение члены, отделившиеся от туловища»[3].

Поспешим прибавить — чтобы более не возвращаться к этой печальной теме, — что возмущение всколыхнуло всю Францию.

Все неправительственные газеты опубликовали отчет об этом отвратительном происшествии и вполне справедливо выразили гнев и презрение в адрес тех, кто был виновен в осквернении памяти достойного человека.

Обе Палаты откликнулись на всеобщее возмущение, в особенности Палата пэров, воспринявшая происшествие как оскорбление одного из ее членов; она не ограничилась решительным осуждением этого надругательства над телом человека, единственное преступление которого состояло в том, что он голосовал против правительства, и поручила высшему должностному лицу — своему великому референдарию провести расследование; тот изложил на заседании результаты его, открыто обвинив полицию в преднамеренном скандале, тем более предосудительном, что уже имели место многочисленные прецеденты, когда гроб несли на руках, например во время похорон Делиля, Беклара и г-на Эмери, настоятеля семинарии Сен-Сюльпис: тогда полиция разрешила друзьям и ученикам усопших нести останки. Гроб г-на Эмери был перенесен таким образом учащимися его семинарии до самого кладбища Исси.

Господин де Корбьер выслушал все эти упреки и принял их со свойственными ему холодностью и высокомерием (на что порою Палата отвечала гневными вспышками); он не только не счел нужным осудить действия полицейского, оскорбившего память достойнейшего человека, которого он, министр, оскорблял при жизни, но поднялся на трибуну и произнес следующее:

«Если бы выступавшие до меня ораторы ограничились выражением своих сожалений, я бы отнесся с пониманием к их чувствам и не стал бы брать слово. Но они жалуются на правительственные учреждения! Префект полиции и полицейские вели себя должным образом; они нарушили бы свои обязанности и навлекли бы на себя справедливое наказание с моей стороны, если бы действовали иначе».

Члены Палаты поблагодарили великого референдария за доклад и решили дождаться окончания судебного разбирательства. Разбирательство, разумеется, в положенный срок было закончено, но никаких результатов не принесло.

Пока оппозиционные и независимые газеты публиковали на первых полосах гневные статьи, выражавшие мнение всего возмущенного населения, в правительственной прессе появилось сообщение, продиктованное, очевидно, из кабинета министров или из префектуры (хотя сообщения были напечатаны в трех различных газетах, они были похожи и по форме и по содержанию).

Вот приблизительный текст этого документа, цель которого заключалась в том, чтобы переложить ответственность за недавние беспорядки на бонапартистов:

«Гидра анархии снова поднимает голову, которая, казалось, уже отсечена; Революция, которую полагали угасшей, возрождается из пепла и стучится в наши двери. Она во всеоружии продвигается вперед незаметно и бесшумно, и монархия вот-вот снова окажется лицом к лицу со своей извечной противницей.

Тревога, преданные слуги Его Величества! Встаньте, верноподданные! Алтарь и трон, священник и король в опасности!

Имевшие вчера место прискорбные происшествия повлекли за собой неизбежное насилие; прозвучали угрозы, призывы к мятежу и убийствам.

По счастью, в руках префекта полиции уже за сутки до происшедших событий имелись все главные нити заговора. Благодаря пылкому усердию этого искусного администратора заговор провалился; господин префект выражает надежду, что ему удалось усмирить бурю, в который уже раз угрожавшую потопить государственный корабль.

Арестован руководитель этого крупного заговора. Он находится в руках правосудия, и друзьям порядка, верноподданным короля, еще предстоит узнать, какое значение имел этот арест, когда им станет известно, что глава этого заговора, имевшего целью свергнуть монарха и возвести на трон герцога Рейхштадтского, — не кто иной, как знаменитый корсиканец Сарранти, прибывший недавно из Индии, где и было все замышлено.

Невозможно не содрогнуться при мысли об опасности, угрожавшей правительству Его Величества. Однако очень скоро ужас уступит место возмущению и все еще раз увидят, чего можно ждать от людей, находившихся на службе узурпатора, а теперь прислуживающих его сыну, когда узнают, что этот самый Сарранти, в течение нескольких дней скрывавшийся в столице, покинул Париж семь лет назад, когда подозревался в краже и убийстве.

Те из вас, кто читал тогдашние газеты, помнят, может быть, что в небольшой деревушке Вири-сюр-Орж разыгралась в 1820 году ужасная драма. Один из уважаемых жителей кантона, возвратившись однажды вечером домой, увидел, что его сейф взломан, служанка убита, двое его племянников похищены, а воспитатель детей исчез.

Этим воспитателем был не кто иной, как г-н Сарранти.

По настоящему делу уже возбуждено уголовное следствие».

X

РОДСТВО ДУШ

Выразительный взгляд, который г-н Сарранти бросил аббату Доминику, а также несколько слов, сказанных в тот момент, когда его брали под стражу, повелевали несчастному монаху не вмешиваться и ничем не выдавать своего отношения к происходящему.

Когда толпа, разлучившая Доминика с отцом, схлынула, он бросился вверх по улице Риволи. Там он услышал гомон и заметил небольшую группу возбужденных людей, торопливо шагавших в сторону Тюильри, и догадался, что в центре этой группы находится его отец. Тогда он пошел следом, но на расстоянии; он старался действовать осмотрительно, ведь его ряса могла привлечь внимание полицейских.

В самом деле, в те времена Доминик был, может быть, единственным монахом-доминиканцем на весь Париж.

На углу улицы Сен-Никез группа остановилась, и с площади Пирамид, где в свою очередь остановился Доминик, он разглядел того, кто, казалось, возглавлял отряд полицейских; этот человек кликнул фиакр, куда и посадили г-на Сарранти.

Доминик последовал за фиакром, пересек площадь Карусель так скоро, как позволяла ему ряса, и подошел к проезду на набережную Тюильри в ту минуту, когда фиакр сворачивал на Новый мост.

Стало понятно, что г-на Сарранти везут в префектуру полиции.

Когда фиакр исчез на углу набережной Люнет, аббат Доминик почувствовал, как кровь прилила к его сердцу, а на ум стали приходить мысли, одна мрачнее другой.

Он вернулся к себе подавленный, разбитый усталостью, в душевном смятении.

Два дня и две ночи, проведенные в дилижансе, волнения, пережитые в этот день, необъяснимый арест отца — всего этого было более чем достаточно, чтобы сломить самое крепкое тело, самую мужественную душу.

Когда он вернулся к себе, уже стемнело. Он рухнул на кровать, позабыв о еде, и попытался заснуть. Но, казалось, тысяча призраков уселась у его изголовья; через четверть часа он поднялся и в волнении зашагал по комнате, словно, для того чтобы уснуть, ему необходимо было израсходовать остатки сил или, вернее, сжигавшего его лихорадочного возбуждения.

Беспокойство выгнало его прочь из дому. С наступлением ночи его ряса не так бросалась в глаза и не привлекала к нему любопытных взглядов. Он направился к полицейской префектуре, дверь которой, если можно так сказать, поглотила его отца. Она напомнила Доминику бездну, куда бросается шиллеровский ныряльщик, — оттуда его отцу, подобно этому ныряльщику, суждено выйти, испытав неподдельный ужас от увиденных там чудищ.

Однако он не рискнул войти в префектуру. Если узнают, что Сарранти его отец, он таким образом выдаст его настоящее имя.

Ведь г-н Сарранти был арестован под именем Дюбрёя. Не лучше ли было оставить ему преимущество этого вымышленного имени, которое скроет опасного и упорного заговорщика?

Доминик пока не знал, с какой целью его отец вернулся во Францию, однако догадывался, что речь идет о деле всей его жизни: служении интересам императора или, вернее, его наследника, герцога Рейхштадтского.

Два часа сын тенью бродил вокруг того места, где исчез его отец; он ходил от улицы Дофины до площади Арле, от набережной Люнет до площади Дворца правосудия, не надеясь вновь увидеть того, кого он безуспешно искал: было бы настоящим чудом разыскать экипаж, в котором его отца перевезут из тюрьмы предварительного заключения при префектуре в другую тюрьму; но Господь мог совершить такое чудо, и простосердечный, добрый, великодушный Доминик инстинктивно надеялся на Божью помощь.

Но надежды его оказались тщетны. В полночь он вернулся к себе, лег, смежил веки и почувствовал такое изнеможение, что сейчас же заснул.

Едва он задремал, как его стали одолевать кошмары, один другого ужаснее; всю ночь они, как огромные летучие мыши, кружились над его головой, а с рассветом, когда Доминик пробудился, он почувствовал, что сон не освежил его, скорее — наоборот.

Он встал и попытался оживить в памяти видения ночи; ему почудилось, что среди их мрачного хаоса промелькнул светлый и непорочный ангел: молодой человек с открытым и честным лицом подошел к Доминику, протянул ему руку и на незнакомом языке, который, однако, монах понял, сказал: «Обопрись на меня, я тебя поддержу».

Лицо его было Доминику знакомо. Но где, когда, при каких обстоятельствах он его видел? Да и существовал ли в действительности этот пригрезившийся Доминику человек? Или это было всего лишь туманное воспоминание из предыдущей жизни, которое, кажется, сопутствует нам и показывается только во сне? Не было ли это видение воплощением надежды, мечтой бодрствующего человека?

Доминик пытался заглянуть в самые потаенные уголки своей памяти; в задумчивости он присел у окна на тот самый стул, где сидел накануне, разглядывая портрет святого Гиацинта; этого портрета теперь не было с ним. Он вспомнил о Кармелите и Коломбане, а вслед за образами друзей мысленно представил себе и Сальватора. Вот кем был ангел из его ночного кошмара — тот красивый молодой человек с открытым и честным лицом, что стоял в ночи у изголовья Доминика и гнал от его ложа призрак отчаяния.

И юный монах снова ясно вспомнил скорбные обстоятельства, при которых он познакомился с Сальватором. Он будто опять очутился в павильоне Коломбана в Ба-Мёдоне, где неспешно читал заупокойные молитвы, а из его глаз, поднятых к небу, катились слезы.

Вдруг в комнату, где лежал покойник, вошли двое молодых людей, обнажив и склонив головы; это были Жан Робер и Сальватор.

Заметив тогда монаха, Сальватор радостно вскрикнул, и Доминик ни за что на свете не догадался бы, чем вызвана эта радость. Но Сальватор подошел к нему и взволнованным, но твердым голосом произнес: «Святой отец! Сами того не ведая, вы спасли жизнь стоящему перед вами человеку. И человек этот, который никогда вас прежде не видел, не был с вами знаком, питает к вам глубокую признательность… Не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть вам полезен. Клянусь всем святым, что есть на земле, клянусь телом порядочного человека, который только что отдал Богу душу: я обязан вам жизнью, и она всецело принадлежит вам». А он, Доминик, отвечал: «Я принимаю ваше предложение, сударь, хотя не знаю, когда и как я мог оказать вам услугу, о которой вы говорите. Все люди братья и посланы в этот мир, чтобы друг другу помогать; когда мне понадобится ваша помощь, я приду к вам. Как вас зовут и где вы живете?»

Читатели помнят, как тогда Сальватор подошел к секретеру Коломбана, написал свое имя и адрес и подал листок монаху, а тот сложил бумажку и спрятал ее в свой часослов.

Теперь Доминик поспешно подошел к книжному шкафу, взял со второй полки книгу и отыскал в ней листок с адресом.

И сейчас же, будто та сцена произошла только сегодня, у него перед глазами встал Сальватор, его костюм, черты лица, он вспомнил его голос — все-все до мельчайших подробностей — и понял, что именно этого молодого человека с ласковым лицом и приветливой улыбкой он видел во сне.

«Если это так — прочь сомнения: сам Господь меня наставляет на этот путь, — сказал он себе. — Не знаю почему, но мне показалось, что этот молодой человек дружен с одним из полицейских чинов, они вчера разговаривали у церкви Успения. Через этого полицейского Сальватор и может узнать, за что арестовали моего отца. Нельзя терять ни минуты. Побегу-ка я к господину Сальватору!»

Он торопливо завершил свой скромный туалет.

Когда он уже собрался выходить, вошла привратница с чашкой молока в одной руке и с газетой — в другой. Но Доминику недосуг было ни читать газету, ни завтракать. Он приказал привратнице оставить все на столике и обещал вернуться через час-другой, а пока, сказал он, ему необходимо уйти.

Он сбежал по лестнице и через десять минут уже стоял на улице Макон перед домом Сальватора.

Ни молотка, ни звонка он не нашел.

Днем дверь отпиралась при помощи цепочки, потянув за которую можно было приподнять задвижку, а на ночь цепочка убиралась внутрь, и дом оказывался заперт.

То ли никто еще не выходил из дому, то ли цепочка случайно оказалась внутри, но отворить дверь оказалось совершенно невозможно.

Доминику пришлось постучать сначала кулаком, потом камнем, который он подобрал с земли.

Несомненно, он стучал бы долго, но залаял Ролан, предупреждая Сальватора и Фраголу, что кто-то пришел.

Фрагола прислушалась.

— Это друг, — заметил Сальватор.

— Почему ты знаешь?

— Пес лает радостно, ласково. Отвори окно, Фрагола, и посмотри, кто этот друг.

Фрагола выглянула в окно и узнал аббата, которого она видела в день смерти Коломбана.

— Это монах, — сообщила она Сальватору.

— Какой монах?.. Аббат Доминик?

— Да.

— Я же тебе говорил, что это друг! — вскричал Сальватор.

Он поспешил вниз по лестнице, а впереди него несся Ролан: пес скатывался по ступеням всякий раз, как отворялась дверь.

XI

БЕСПОЛЕЗНЫЕ СВЕДЕНИЯ

Сальватор с нежной почтительностью протянул руки навстречу аббату Доминику.

— Это вы, святой отец! — воскликнул он.

— Да, — сдержанно ответил монах.

— Добро пожаловать!

— Вы меня, стало быть, узнали?

— Вы же мой спаситель!

— Так вы мне, во всяком случае, сказали, и этот разговор произошел при слишком печальных обстоятельствах, которые вы, наверное, не забыли.

— И снова повторяю это.

— Помните, что вы тогда прибавили?

— Что если когда-нибудь вам понадобится моя помощь, то спасенная вами жизнь принадлежит вам.

— Как видите, я не забыл о вашем предложении. Мне нужна ваша помощь, и вот я здесь.

За разговором они подошли к той самой небольшой столовой, что была украшена в соответствии с античным образцом из Помпей.

Молодой человек предложил монаху стул и жестом приказал Ролану оставить гостя в покое: пес обнюхивал сутану аббата Доминика, словно тоже хотел определить, при каких обстоятельствах видел его раньше. Сальватор сел рядом с монахом. Ролан, отстраненный хозяином от участия в беседе, забился под стол.

— Слушаю вас, святой отец! — промолвил Сальватор.

Монах положил бледную тонкую руку на руку Сальватора. Его знобило.

— Человек, к которому я испытываю глубокую привязанность, — начал аббат Доминик, — всего несколько дней назад прибыл в Париж и вчера на моих глазах был арестован на улице Сент-Оноре рядом с церковью Успения, а я не посмел прийти ему на помощь, потому что был в сутане.

Сальватор кивнул.

— Я видел, святой отец, — сказал он, — и должен прибавить, что, к его чести, защищался он как лев.

Аббат при воспоминании о недавнем происшествии содрогнулся.

— Да, — подтвердил он, — и я боюсь, что при всей законности такого поведения самозащиту вменят ему в вину.

— Так вы, стало быть, знакомы с этим господином? — пристально взглянув на монаха, продолжал Сальватор.

— Как я вам уже сказал, я к нему нежно привязан.

— А в чем его обвиняют? — спросил Сальватор.

— Это-то мне и неизвестно; именно это я и хотел выяснить, а потому и пришел к вам за услугой: помогите мне разузнать, за что его арестовали.

— И это все, чем я могу быть вам полезен, святой отец?

— Да. Я помню, как вы приезжали в Ба-Мёдон в сопровождении господина, который, как мне показалось, занимает важную должность в полиции. Вчера я снова видел вас в его обществе. Я подумал, что через него вы, вероятно, сможете узнать, в чем повинен мой… мой друг.

— Как зовут вашего друга, святой отец?

— Дюбрёй.

— Чем он занимается?

— В прошлом он военный, а в настоящее время живет, если не ошибаюсь, на свое состояние.

— Откуда он приехал?

— Издалека… Из какой-то азиатской страны…

— Он, стало быть, путешественник?

— Да, — печально покачал головой аббат. — Все мы странники.

— Я надену редингот и буду к вашим услугам, святой отец. Мне бы не хотелось заставлять вас ждать. Судя по вашему печальному виду, вы очень обеспокоены.

— Да, очень, — подтвердил монах.

Сальватор, остававшийся до тех пор в блузе, перешел в соседнюю комнату и спустя минуту появился уже в рединготе.

— Ну вот, я в вашем распоряжении, святой отец! — сказал он.

Аббат торопливо поднялся, и оба вышли из дому.

Ролан поднял голову и провожал их умным взглядом до тех пор, пока не захлопнулась дверь. Но видя, что, по всей вероятности, он не нужен, раз его не зовут с собой, он снова опустил морду на лапы и глубоко вздохнул.

В воротах Доминик остановился.

— Куда мы идем? — спросил он.

— В префектуру полиции.

— Позвольте мне взять фиакр, — попросил монах. — Моя сутана бросается в глаза; возможно, я причиню своему другу вред, если кто-то узнает, что я о нем беспокоюсь: мне кажется, это совершенно необходимая мера предосторожности.

— Я и сам хотел предложить вам это, — ответил Сальватор.

Молодые люди подозвали фиакр и сели. В конце моста Сен-Мишель Сальватор вышел.

— Я буду вас ждать на углу набережной и площади Сен-Жермен-л’Осеруа, — сказал монах.

Сальватор кивнул в ответ. Фиакр поехал дальше по Бочарной улице; Сальватор спустился по набережной Орфевр.

Господина Жакаля не было в префектуре. События, происшедшие накануне, привели Париж в волнение. Власти опасались или, выражаясь точнее, надеялись на беспорядки. Все полицейские во главе с г-ном Жакалем находились в городе, и дежурный не знал, когда начальник полиции вернется.

Ждать было бесполезно; разумнее было отправиться на поиски его.

Сальватор — то ли потому, что хорошо изучил г-на Жакаля, то ли потому, что у него самого было отличное чутье, — уже знал, где искать начальника полиции.

Он спустился по набережной, свернул направо и пошел по Новому мосту.

Не прошел он и десятка шагов, как услышал, что из мимо проезжающего экипажа кто-то стучит по стеклу, желая, по-видимому, привлечь его внимание. Он остановился.

Экипаж тоже остановился.

Распахнулась дверца.

— Садитесь! — сказали из кареты.

Сальватор хотел было извиниться и объяснить, что спешит на поиски приятеля, как вдруг узнал в человеке, пригласившего его, самого генерала Лафайета.

Не медля ни секунды, Сальватор сел рядом с ним.

Карета снова тронулась в путь, но очень медленно.

— Вы господин Сальватор, не так ли? — спросил генерал.

— Да. Я дважды имел честь встретиться с вами по поручению верховной венты.

— Совершенно верно! Я узнал вас и потому остановил. Вы возглавляете ложу, не правда ли?

— Да, генерал.

— Сколько у вас человек?

— Не могу назвать точную цифру, генерал, однако должен сказать, что немало.

— Двести? Триста?

— Генерал, — улыбнулся Сальватор. — Когда я вам понадоблюсь, обещаю вам три тысячи бойцов.

Генерал недоверчиво взглянул на Сальватора.

Сальватор говорил уверенно; глядя ему в лицо, невозможно было усомниться в его словах.

— Чем больше в вашем подчинении людей, тем более необходимо узнать вам новость.

— Какую?

— Венское дело провалилось.

— Я так и думал, — проговорил Сальватор. — Вот почему я приказал вчера своим людям ни во что не вмешиваться.

— И правильно сделали. Сегодня готовится мятеж.

— Знаю.

— А ваши люди?

— Вчерашнее приказание распространяется и на сегодня. А теперь, генерал, позвольте спросить: можно ли доверять источнику, из которого исходит эта новость?

— Я узнал ее от господина де Маранда, а тот — от герцога Орлеанского.

— Принцу, очевидно, известны подробности?

— Несомненно. Вчера прибыл курьер под видом торгового агента, отправленного банкирским домом Акроштейна и Эскелеса из Вены в Париж к Ротшильдам. На самом деле посланец должен был предупредить принца.

— Значит, на заговорщиков донесли?

— В точности неизвестно, подстроен этот провал полицией или это несчастный случай из тех, что способны изменить судьбу целой империи. Вы, конечно, знаете, что было решено там?

— Да. Один из руководителей заговора все нам рассказал. Герцог Рейхштадтский через посредство своей возлюбленной связался с бывшим сподвижником Наполеона, генералом Лебастаром де Премоном. Юный принц согласился бежать; это должно было произойти в тот день, когда будет недоставать одной буквы в греческом слове XAIPE, написанном бронзовыми буквами над дверью виллы, которая расположена между въездом в Майдлинг и Зеленой горой. Это все, что мне известно.

— Ну так слушайте! Двадцать четвертого марта буква «Е» исчезла. В семь часов вечера герцог набросил на плечи плащ и вышел. Когда он подошел к Майдашнгским воротам, один из охранников (а охранники в Шёнбруннском дворце — из дворцовых жандармов) преградил герцогу путь.

«Это я, — проговорил принц. — Вы не узнаёте меня?»

«Так точно, узнаю, ваше высочество, — отдавая честь, отвечал охранник, — однако…»

«Через два часа здесь будете стоять вы же?»

«Нет, ваше высочество. Теперь половина восьмого, а ровно в девять меня сменят».

«Передайте тому, кто придет к вам на смену, что я вышел, на случай если вдруг он не знает меня в лицо. Пусть пропустит меня обратно. После горячих любовных ласк было бы невесело провести холодную ночь на дороге».

С этими словами принц сунул четыре золотые монеты жандарму в руку.

«Это вам и вашему товарищу, — прибавил он. — Будет несправедливо, если тому, кто меня выпустил, достанется все, а тому, кто впустил — ничего».

Солдат принял золото, и герцог вышел за ворота. У подножия Зеленой горы его ждал экипаж в сопровождении четверых всадников. Герцог сел в карету, и лошади помчались рысью. Четверо верховых поскакали следом.

Одним из всадников был генерал Лебастар де Премон; ему надлежало на протяжении трех почтовых прогонов сопровождать карету верхом, а затем сесть рядом с герцогом и продолжать путь подле него. Кортеж обогнул Шёнбруннский дворец и через Баумгартен и Хютгельдорф подъехал к Вайдлингену. В том месте расположен мост через Вену. Проехать по мосту оказалось невозможно: на нем опрокинулась телега, в которой везли на продажу телят.

«Очистите дорогу!» — приказал генерал троим своим спутникам.

Те спешились и вознамерились было устранить препятствие. Однако в эту минуту из близлежащей харчевни вышел, сверкая каской и эполетами, генерал Гоудон. За ним следовали еще два десятка человек.

«Поворачивайте назад!» — приказал генерал Лебастар де Премон мнимому форейтору.

Тот понял, что настала решительная минута, и уже разворачивал лошадей, как вдруг с той стороны, откуда только что приехала карета герцога, раздался конский топот. «Бегите, генерал! — закричал герцог. — Нас предали!»

«А как же вы, ваше высочество?!»

«За меня не тревожьтесь, мне ничего не грозит… Бегите же! Бегите!»

«Но, ваше высочество…»

«Приказываю вам бежать или вы пропали! Если угодно, заклинаю вас памятью моего отца: бегите!»

«Именем императора! — раздался мощный голос. — Всем оставаться на местах!»

«Слышите? — воскликнул герцог. — Бегите же, я так хочу! Я прошу вас!»

«Вашу руку, ваше высочество!»

Герцог подал руку через окно кареты; генерал припал к ней губами. Затем он пришпорил коня и ударил его хлыстом, заставив прыгнуть через парапет… Все слышали, как всадник и конь упали в воду, а больше — ни звука! Ночь стояла темная, и невозможно было разглядеть, что сталось с генералом. А герцога препроводили в Вену, в императорский дворец.

— И вы полагаете, генерал, — спросил Сальватор, — что телега опрокинулась на мосту случайно, как случайно по обе стороны моста появились солдаты?

— Может, и так; однако герцог Орлеанский придерживается другого мнения; он полагает, что полиция господина Меттерниха получила предупреждение от французской полиции. Как бы то ни было, теперь вы знаете всё… Будьте осмотрительны!

Генерал приказал кучеру остановиться.

— Не беспокойтесь, генерал, — отвечал Сальватор.

Выходя из кареты, он замешкался.

— В чем дело? — спросил Лафайет.

— Могу ли я надеяться с вашей стороны на милость, которой был удостоен генерал Лебастар де Премон, прощаясь с герцогом Рейхштадтским?

И он приготовился поцеловать у генерала руку. Однако тот убрал руку и подставил ему обе щеки.

— Поцелуйте меня самого, если угодно, а ручку облобызайте за меня первой же хорошенькой женщине, — сказал генерал.

Сальватор поцеловал генерала и вышел из кареты; она поехала к Люксембургскому дворцу.

А Сальватор пошел назад по улице Дофины, затем — через мост Искусств.

Фиакр ждал его на углу набережной и площади Сен-Жермен-л’Осеруа.

Несчастный Доминик и вовсе потерял бы голову от горя, если бы генерал Лафайет ему рассказал то, о чем только что поведал Сальватору!

Сальватор в двух словах сообщил монаху, что г-на Жакаля на месте не оказалось; он не стал говорить ему, кто задержал его самого, и лишь объяснил причину задержки.

Но, повторяем, Сальватор знал, где искать г-на Жакаля.

Ни минуты не колеблясь, он приказал кучеру отвезти брата Доминика на угол Новой Люксембургской улицы и ждать его там; пока фиакр ехал вдоль набережных, сам он пересек двор Лувра и вышел к улице Сент-Оноре.

Как он и предвидел, начиная от церкви святого Рока улица Сент-Оноре была запружена народом.

В Париже есть два сорта любопытных: одни, притягиваемые событиями, становятся их участниками; другие приходят на следующий день поглазеть на место происшествия.

И вот десять или двенадцать тысяч таких зевак с женами и детьми пришли на место происшествия.

Это было похоже на праздничное гулянье в Сен-Клу или Версале.

Здесь Сальватор и рассчитывал отыскать г-на Жакаля.

Сальватор ринулся в самую гущу толпы.

Мы не сможем в точности сказать, со сколькими людьми он обменялся взглядами и рукопожатиями, но все это — в полном молчании, только жестом он давал всем понять: «Ничего!» Так он добрался до улицы Мира.

Против особняка Майенсов Сальватор остановился. Он увидел того, кого искал.

Господин Жакаль, в рединготе, делавшем его похожим на домовладельца, в шляпе на манер Боливара и с зонтом под мышкой, зачерпывая щепоть табаку из табакерки с Хартией, разглагольствовал о вчерашних событиях, обвиняя во всем, разумеется, полицию.

Когда г-н Жакаль поднял очки, он встретился взглядом с Сальватором, однако ничем не выдал, что узнал его. Но было ясно: начальник полиции его увидел.

И верно: спустя мгновение Жакаль снова взглянул в ту сторону, где стоял Сальватор, и в его глазах читался вопрос: «Хотите мне что-то сказать?»

«Да», — также взглядом отвечал комиссионер.

«Ступайте вперед: я иду следом».

Сальватор пошел вперед и свернул в ворота.

Господин Жакаль повторил его маневр.

Сальватор обернулся, едва заметно поклонился и, не подавая руки, сказал:

— Можете мне не верить, господин Жакаль, я искал именно вас.

— Я вам верю, господин Сальватор, — хитро посмеиваясь, отозвался начальник полиции.

— Мне чудом помог случай, — продолжал Сальватор. — Ведь я только что из префектуры.

— Неужели? — откликнулся г-н Жакаль. — Вы удостоили меня чести зайти ко мне?

— Да, ваш дежурный тому свидетель. Правда, он не мог сказать, где вас искать. Пришлось мне поломать голову, и я пустился на поиски, веря в свою звезду.

— Могу ли я иметь счастье быть вам чем-нибудь полезным, дорогой господин Сальватор? — спросил г-н Жакаль.

— Ах, Боже мой, конечно, — ответил молодой человек, — если, разумеется, пожелаете.

— Дорогой господин Сальватор! Вы слишком редко обращаетесь ко мне с просьбами, и я не хотел бы упустить возможности оказать вам услугу.

— Дело у меня к вам простое, в чем вы сейчас убедитесь. Друг одного моего приятеля был арестован вчера вечером во время беспорядков.

— О! — только и сказал г-н Жакаль.

— Это вас удивляет? — спросил Сальватор.

— Нет. Вчера, как я слышал, арестовали немало народу. Уточните, о ком речь, господин Сальватор.

— Это несложно. Я как раз показывал вам на него в ту минуту, как его задерживали.

— A-а, так вы о нем?.. Странно…

— Значит, его точно арестовали?

— Не могу сказать наверное: у меня слабое зрение! Не напомните ли вы мне, как его зовут?

— Дюбрёй.

— Дюбрёй? Погодите, погодите! — вскричал г-н Жакаль, хлопнув себя по лбу, будто никак не мог собраться с мыслями. — Дюбрёй? Да, да, да, это имя мне знакомо.

— Если вам нужно что-то уточнить, я мог бы прямо сейчас найти в толпе двух полицейских, которые его арестовали. Я отлично запомнил их лица и непременно их узнаю, я в этом уверен…

— Вы полагаете?

— Тем более что я приметил их еще в церкви.

— Да нет, это ни к чему. Вы хотели что-то узнать об этом несчастном?

— Я хотел бы только услышать, на каком основании был арестован этот несчастный, как вы его называете?

— Этого я сейчас не могу сказать.

— Во всяком случае, вы мне скажете, где, по-вашему, он сейчас находится?

— Естественно, в тюрьме предварительного заключения при префектуре… Если, конечно, какое-нибудь особо тяжкое обвинение не заставило перевести его в Консьержери или Ла Форс.

— Ответ слишком расплывчат.

— Что же делать, дорогой господин Сальватор! Вы застигли меня врасплох.

— Вас, господин Жакаль?! Да разве это возможно?

— Ну вот, и вы туда же! Намекаете на мое имя и на то, что я хитер как лис.

— Черт побери! Такая уж у вас репутация!

— Так знайте: в отличие от Фигаро, я стою меньше, чем моя репутация, клянусь вам. Нет, я человек простодушный, и в том моя сила. Меня считают хитрецом, в моих действиях подозревают подвох, а попадаются на мое простодушие. В тот день, когда дипломат скажет правду, он обманет всех своих собратьев: они никак не поверят, что он не солгал.

— Дорогой господин Жакаль! Вам ни за что меня не убедить, что вы приказали арестовать человека, не зная причины, по которой это делаете.

— Послушаешь вас, так можно подумать, что я король Франции.

— Нет. Вы король Иерусалимской улицы.

— Вице-король, и только!.. Всего-навсего префект. Ведь в моем королевстве есть кое-кто повыше меня: господин де Корбьер и господин Делаво.

— Итак, вы отказываетесь мне ответить? — в упор глядя на начальника полиции, спросил Сальватор.

— Не отказываюсь, господин Сальватор. Просто это невозможно. Что я могу вам сказать? Арестовали господина Дюбрёя?

— Да, господина Дюбрёя.

— Стало быть, на то имелись основания.

— Именно о них я и хочу знать.

— Должно быть, он нарушил общественный порядок…

— Нет, потому что я наблюдал за ним как раз в ту минуту, как его задерживали. Напротив, он сохранял полное спокойствие.

— Тогда, значит, его приняли за кого-то другого.

— Неужели такое случается?

— Ах, ведь непогрешим только его святейшество папа, — промолвил г-н Жакаль, набивая нос табаком, — да и то…

— Позвольте мне обсудить ваши ответы, дорогой господин Жакаль.

— Сделайте одолжение. Хотя, сказать по правде, слишком много чести вы им этим окажете, господин Сальватор.

— Личность арестованного вам не известна?

— Я видел его вчера впервые в жизни.

— И имя его вам ни о чем не говорит?

— Дюбрёй?.. Нет.

— И вы не знаете, за что он задержан?

Господин Жакаль резким движением опустил очки на нос.

— Абсолютно не знаю, — отозвался он.

— Из этого я заключаю, — продолжал Сальватор, — что причина, по которой его задержали, незначительна и, несомненно, скоро он будет освобожден.

— О, разумеется, — в притворно-отеческом тоне отвечал г-н Жакаль. — Вы это хотели узнать?

— Да.

— Что ж вы раньше-то не сказали? Я не возьмусь утверждать, что друг вашего приятеля уже на свободе в эту самую минуту. Однако, раз вы взялись за него хлопотать, можете не беспокоиться: как только я вернусь в префектуру, я распахну перед этим человеком двери настежь.

— Благодарю! — стараясь проникнуть взглядом в самую душу полицейского, сказал Сальватор. — Так я могу на вас положиться?

— Передайте вашему приятелю, что он может спать спокойно. В моей картотеке за Дюбрёем ничего не числится. Это все, что вы желали от меня узнать?

— Ничего больше.

— По правде говоря, господин Сальватор, — продолжал полицейский, наблюдая за тем, как рассеивается толпа, — вы обращаетесь ко мне за услугами, которые очень похожи на такие вот сборища: кажется, эти люди у вас в руках… ан нет, это всего-навсего мыльные пузыри.

— Дело в том, что порой сборища кое к чему обязывают, как и услуги. Вот почему они так редки и, следовательно, так ценны, — со смехом проговорил Сальватор.

Господин Жакаль приподнял очки, взглянул на Сальватора, потом взялся за табак, а очки его снова упали на нос.

— Итак?.. — спросил он.

— Итак, до свидания, дорогой господин Жакаль, — отозвался Сальватор.

Он поклонился полицейскому, но, как и при встрече, не подал ему руки; перейдя улицу Сент-Оноре, он направился в ту сторону, где ожидал его в фиакре Доминик, то есть на угол Новой Люксембургской улицы.

Сальватор распахнул дверцу экипажа и протянул обе руки Доминику со словами:

— Вы мужчина, христианин и, стало быть, знаете, что такое страдание и смирение…

— Боже мой! — воскликнул монах, молитвенно складывая свои белые тонкие руки.

— Положение вашего друга серьезно, весьма серьезно.

— Значит, Жакаль все вам сказал?

— Напротив, он не сказал мне ничего, это меня и пугает. Он не знает вашего друга в лицо, имя Дюбрёя он впервые услышал лишь вчера, он понятия не имеет, за что его арестовали… Берегитесь, брат мой! Повторяю вам: дело серьезное, очень серьезное!

— Что же делать?

— Возвращайтесь к себе. Я постараюсь навести справки со своей стороны, вы попытайтесь тоже что-нибудь разузнать. Можете на меня рассчитывать.

— Друг мой! — воскликнул Доминик. — Вы так добры, что…

— Вы хотите мне что-то сообщить? — пристально взглянув на монаха, спросил Сальватор.

— Простите, что я с самого начала не сказал вам всей правды.

— Если еще не поздно, скажите теперь.

— Арестованного зовут не Дюбрёй, и он мне не друг.

— Неужели?

— Его зовут Сарранти, и он мой отец.

— Вот как! — вскричал Сальватор. — Теперь я все понял!

Он взглянул на монаха и прибавил:

— Ступайте в ближайшую церковь, брат мой, и молитесь!

— А вы?

— Я… попытаюсь действовать.

Монах взял Сальватора за руку и, прежде чем тот успел ему помешать, припал к ней губами.

— Брат! Брат! — вскричал Сальватор. — Я же вам сказал, что принадлежу вам телом и душой, но нас не должны видеть вместе. Прощайте!

Он захлопнул дверцу и торопливо зашагал прочь.

— В церковь Сен-Жермен-де-Пре! — приказал монах. И пока фиакр катил по мосту Согласия неспешно, как и положено фиакру, Сальватор почти бегом поднимался по улице Риволи.

XII

ПРИЗРАК

Церковь Сен-Жермен-де-Пре с ее романской папертью, массивными колоннами, низкими сводами, царящим в ней духом VIII века — один из самых мрачных парижских храмов; значит, там скорее, чем в другом месте, можно было обрести физическое одиночество и духовный подъем.

Не случайно Доминик, священник, снисходительный к другим, но строгий к себе, избрал Сен-Жермен-де-Пре, чтобы попросить там Бога за своего отца.

Молился он долго; было уже пять часов, когда он вышел оттуда, спрятав руки в рукава и уронив голову на грудь.

Он медленно побрел к улице Железной Кружки, лелея робкую и смутную надежду, что отец уже вышел из тюрьмы и, возможно, заходил к нему.

И первое, о чем аббат спросил женщину, исполнявшую при нем обязанности привратницы и приходящей служанки, не было ли кого-нибудь в его отсутствие.

— Как же, святой отец, заходил какой-то господин…

Доминик вздрогнул.

— Как его зовут? — поспешил он с вопросом.

— Он не представился.

— Вы его не знаете?

— Нет, он пришел в первый раз.

— Вы уверены, что это был не тот же господин, что приносил мне третьего дня письмо?

— Нет, того я узнала бы: двух таких сумрачных лиц не найдешь во всем Париже.

— Несчастный отец! — пробормотал Доминик.

— Нет! — продолжала привратница. — Человек, который заходил дважды — а он был два раза: в полдень и в четыре часа, — худой и лысый. Ему на вид лет шестьдесят, у него глубоко посаженные глазки, как у крота, и вид у него совсем больной. Думаю, вы скоро его увидите; он сказал, что у него дело, а потом он зайдет еще… Пустить его к вам?

— Разумеется, — рассеянно отвечал аббат; в эту минуту его занимала только мысль об отце.

Он взял ключ и вознамерился подняться к себе.

— Господин аббат… — остановила его привратница.

— Что такое?

— Вы, стало быть, уже обедали сегодня?

— Нет, — возразил аббат, покачав головой.

— Значит, вы ничего не съели за целый день?

— Я об этом как-то не думал… Принесите мне что-нибудь из трактира на свой выбор.

— Если господину аббату угодно, — промолвила привратница, бросив взгляд в сторону печки, — я могу предложить отличный бульон.

— Пусть будет бульон!

— А потом я брошу на решетку пару отбивных; это будет гораздо вкуснее, чем в трактире.

— Делайте как считаете нужным.

— Через пять минут бульон и отбивные будут у вас.

Аббат кивнул и стал подниматься по лестнице.

Войдя к себе, он отворил окно. Последние лучи заходящего солнца золотили в Люксембургском саду ветви деревьев, на которых уже начинали набухать почки.

Сиреневая дымка, повисшая в воздухе, свидетельствовала о приближении весны.

Аббат сел, оперся локтем о подоконник и залюбовался вольными воробышками, громко щебетавшими, прежде чем вернуться в укрытые зеленью гнезда.

Верная данному слову, привратница принесла бульон и пару отбивных; не желая прерывать размышления монаха, которого привыкла видеть задумчивым, она придвинула стол к окну, у которого сидел Доминик, и подала обед.

У аббата вошло в привычку крошить хлеб у окна, и птицы, привыкшие к этой спортуле, слетались сюда, как римские клиенты к двери Лукулла или Цезаря.

Целый месяц его окно оставалось запертым; все это время птицы тщетно взывали к своему покровителю и, сидя за подоконником, с любопытством заглядывали через стекло.

Комната была пуста: аббат Доминик был в Пангоэле.

Но увидев, что окно снова отворилось, птички стали чирикать вдвое громче прежнего. Казалось, они передают друг другу добрую весть. Наконец некоторые из них, памятливее других, решились подлететь к монаху.

Шум крыльев привлек его внимание.

— A-а, бедняжки! — промолвил он. — Я совсем было о вас позабыл, а вы меня помните. Вы лучше меня!

Он взял хлеб и, как это делал раньше, стал его крошить.

И вот уже вокруг него закружились не два-три самых отважных воробышка, а все его старые питомцы.

— Свободны, свободны, свободны! — бормотал Доминик. — Вы свободны, прелестные пташки, а мой отец — пленник!

И снова рухнул в кресло и глубоко задумался.

Он машинально выпил бульон с корочкой хлеба, мякиш от которого отдал птицам, и съел отбивные.

Тем временем день клонился к вечеру; освещены были лишь верхушки деревьев и труб. Птицы улетели, и из зелени деревьев доносился их затихающий щебет.

Все так же машинально Доминик протянул руку и развернул газету.

В двух первых колонках многословно пересказывались события, имевшие место накануне. Аббат Доминик знал, как к ним относиться (во всяком случае, знал не хуже, чем правительственная газета, и пропустил эти колонки). Взглянув на третью, он задрожал всем телом, в глазах у него потемнело, на лбу выступил пот: не успев еще прочесть сообщение, он выхватил взглядом трижды повторенное свое имя, вернее — имя отца.

По какому же поводу трижды упоминали в газете о г-не Сарранти?

Несчастный Доминик испытал потрясение сродни тому, что пережили сотрапезники Валтасара, когда невидимая рука начертала на стене три огненных роковых слова.

Он протер глаза, будто подернувшиеся кровавой пеленой, и попытался читать. Но его руки, сжимавшие газету, дрожали, и строчки запрыгали перед глазами, как солнечные зайчики, отраженные в колеблющемся зеркале.

Наконец, он положил газету на колени, крепко сжал ее по краям обеими руками и в умирающем свете дня прочел…

Вы, разумеется, догадываетесь, что он прочел, не правда ли? Это было разосланное в газеты чудовищное сообщение, с которым мы вас ознакомили, — сообщение, обвинявшее его отца в краже и убийстве!

Удар молнии не мог бы поразить его сильнее, чем эти ужасающие слова.

Но вдруг, вскочив с кресла, он с криком бросился к секретеру:

— Слава Богу! Эта клевета, о мой отец, будет возвращена в преисподнюю, откуда она вышла!

И он достал из ящика уже известный читателям документ: исповедь, написанную г-ном Жераром.

Он страстно припал губами к свитку, от которого зависела человеческая жизнь, более чем жизнь — честь: честь его отца!

Он развернул драгоценный свиток, дабы убедиться в том, что в своей торопливости ничего не перепутал, узнал почерк и подпись г-на Жерара и снова поцеловал документ. Потом он спрятал его на груди под сутаной, вышел из комнаты, запер дверь и поспешно пошел вниз.

В это время навстречу ему поднимался какой-то человек. Но аббат не обратил на него внимания и едва не прошел мимо, как вдруг почувствовал, что тот схватил его за рукав.

— Прошу прощения, господин аббат, — проговорил незнакомец, — я как раз к вам.

Доминик вздрогнул при звуке этого голоса, показавшегося ему знакомым.

— Ко мне?.. Приходите позже, — сказал Доминик. — У меня нет времени снова подниматься наверх.

— А мне некогда еще раз приходить к вам, — возразил незнакомец и на сей раз схватил монаха за руку.

Доминик испытал неизъяснимый ужас.

Руки, сдавившие его запястье железной хваткой, были похожи на руки скелета.

Он попытался разглядеть того, кто так бесцеремонно остановил его на ходу; но лестница тонула в полумраке, лишь слабый свет сочился сквозь овальное оконце, освещая небольшое пространство.

— Кто вы такой и что вам угодно? — спросил монах, тщетно пытаясь высвободить руку.

— Я господин Жерар, — представился гость, — и вы сами знаете, зачем я пришел.

Доминик вскрикнул.

Но происходящее казалось ему совершенно невероятным; чтобы окончательно поверить, он хотел уже не только слышать, но и увидеть воочию г-на Жерара.

Он обеими руками ухватился за пришельца и подтащил его к окну, из которого падал луч закатного солнца — единственный, освещавший лестницу.

Луч выхватил из темноты голову призрака.

Это был в самом деле г-н Жерар.

Аббат отшатнулся к стене; в глазах у него был ужас, волосы встали дыбом, зубы стучали.

Он был похож на человека, у которого на глазах мертвец ожил и поднялся из гроба.

— Живой!.. — вырвалось у аббата.

— Разумеется, живой, — подтвердил г-н Жерар. — Господь сжалился над раскаявшимся грешником и послал ему молодого и хорошего врача.

— И он вас вылечил? — вскричал аббат, думая, что видит страшный сон.

— Ну да… Я понимаю: вы думали, что я умер… а я вот жив!

— Это вы дважды приходили сюда сегодня?

— И в третий раз пришел… Да я десять раз готов был прийти! Вы же понимаете, насколько для меня важно, чтобы вы перестали считать меня мертвым.

— Но почему именно сегодня?! — спросил аббат, растерянно глядя на убийцу.

— Вы что, газет не читаете? — удивился г-н Жерар.

— Почему же? Читал… — глухо промолвил монах, начиная понемногу осознавать, какая бездна разверзлась перед ним.

— А раз вы их читали, вы должны понимать, зачем я пришел.

Разумеется, Доминик все понимал: он стоял, обливаясь холодным потом.

— Пока я жив, — понизив голос, продолжал г-н Жерар, — моя исповедь ничего не значит.

— Ничего не значит?.. — непроизвольно переспросил монах.

— Да ведь священникам запрещено под страхом вечного проклятия нарушать тайну исповеди, не имея на то позволения кающегося, не так ли?

— Вы дали мне разрешение! — вскричал монах.

— Если бы я умер, разумеется, мое разрешение имело бы силу, но, раз я жив, беру свои слова назад.

— Негодяй! — вскрикнул монах. — А как же мой отец?!

— Пусть защищается, пусть обвиняет меня, пусть доказывает свою непричастность. Но вы, исповедник, обязаны молчать!

— Хорошо, — смирился Доминик, понимая, что бесполезно бороться с роком, представшим пред ним в виде одной из основополагающих догм Церкви. — Ладно, ничтожество, я буду молчать!

Он оттолкнул руку Жерара и двинулся в свою комнату.

Но Жерар вцепился в него снова.

— Что вам еще от меня угодно? — спросил монах.

— Что мне угодно? — повторил убийца. — Получить документ, который я дал вам, не помня себя.

Доминик прижал руки к груди.

— Бумага при вас, — догадался Жерар. — Она вон там… Верните мне ее.

Монах снова почувствовал, как его руку сдавил железный обруч — такова была хватка у Жерара, — а пальцем другой руки убийца почти касался свитка.

— Да, документ здесь, — подтвердил аббат Доминик, — но, слово священника, он останется там, где лежит.

— Вы, значит, собираетесь совершить клятвопреступление? Хотите нарушить тайну исповеди?

— Я уже сказал, что принимаю условия договора, и, пока вы живы, я не пророню ни слова.

— Зачем же вам эта бумага?

— Господь справедлив. Может быть, случайно или в результате Божьей кары вы умрете во время суда над моим отцом. Наконец, если моему отцу будет вынесен смертный приговор, я подниму этот документ и воззову к Господу: «Господь Всемогущий, ты велик и справедлив! Порази виновного и спаси невинного!» На это — слышите, негодяй! — я имею право как сын и как священник. И правом своим я воспользуюсь.

Он резко оттолкнул г-на Жерара, преграждавшего ему путь, и пошел наверх, властным жестом запретив убийце следовать за собой. Доминик вошел к себе, запер дверь и упал на колени перед распятием.

— Господи Боже мой! — взмолился он. — Ты все видишь, ты все слышишь, ты явился свидетелем того, что сейчас произошло. Господи Боже мой! Было бы с моей стороны святотатством обращаться к помощи людей… Взываю к твоей справедливости! — Потом он глухим голосом прибавил: — Но если ты откажешь мне в справедливости, я ступлю на путь отмщения!

XIII

ВЕЧЕР В ОСОБНЯКЕ МАРАНДОВ

Спустя месяц после событий, описанных в предыдущих главах, в воскресенье 30 апреля, улица Лаффита — в те времена она называлась улицей Артуа — выглядела около одиннадцати часов вечера весьма необычно.

Представьте себе, что бульвары Итальянцев и Капуцинок вплоть до бульвара Мадлен, Монмартр — до бульвара Бон-Нувель, а с другой стороны, параллельно им, всю улицу Прованс и прилегающие к ней улицы запрудили экипажи с пылающими факелами. Вообразите улицу Артуа, освещенную лампионами на двух гигантских треугольных подставках по обе стороны от входа в роскошный особняк; двух верховых драгунов, охраняющих этот вход; двух других, стоящих на перекрестке с улицей Прованс, — и вы будете иметь представление о зрелище, открывающемся тем, кто находится неподалеку от особняка Марандов в час, когда его хозяйка дает «нескольким друзьям» один из тех вечеров, на которые жаждет попасть весь Париж.

Последуем за одним из экипажей, тянущихся сюда вереницей, и подойдем к парадному подъезду. Мы остановимся во дворе, ожидая знакомого, который бы нас представил, а пока изучим расположение этого богатого дома.

Особняк Марандов находился, как мы уже сказали, на улице Артуа между домом Черутти, имя которого с 1792 года носила улица, и зданием времен Империи.

Три корпуса особняка образовывали вместе с лицевой стеной огромный прямоугольник. Справа были расположены апартаменты банкира, в центре — гостиные политика, а слева — апартаменты очаровательной женщины, уже не раз представленной нашим читателям под именем Лидии де Маранд. Три корпуса соединялись между собой, так что хозяин мог присматривать за всем, что делается в доме, в любое время дня и ночи.

Гостиные занимали второй этаж и выходили окнами на парадный подъезд. В праздничные дни открывались все двери и гости могли без помех пройти в элегантные будуары жены и строгие покои мужа.

На первом этаже располагались: слева — кухня и службы, в центре — столовая и передняя, в правом крыле — контора и касса.

Давайте поднимемся по лестнице с мраморными перилами и ступенями, покрытыми огромным салландрузским ковром, и посмотрим, нет ли среди тех, кто толпился в передней, какого-нибудь знакомого, который представил бы нас прелестной хозяйке дома.

Мы знакомы с главными или, как принято говорить, почетными гостями, однако не настолько близко, чтобы попросить их о подобной услуге.

Слушайте! Вот их уже представляют.

Это Лафайет, Казимир Перье, Ройе-Коллар, Беранже, Пажоль, Кёклен — словом, все те, что занимают во Франции промежуточную позицию между аристократической монархией и республикой. Это те, кто, открыто разглагольствуя о Хартии, втайне подготовляют великие роды 1830 года, и если мы не слышим здесь имени г-на Лаффита, то потому, что он в Мезоне ухаживает (с присущей ему преданностью по отношению к друзьям) за больным Манюэлем, которому суждено скоро умереть.

Но вот и тот, кто нас представит; а уж как только переступим порог, мы пойдем куда пожелаем.

Мы имеем в виду молодого человека роста выше среднего, великолепного сложения. Он одет по моде тех лет и в то же время со вкусом, присущим только художникам. Судите сами: темно-зеленый фрак, украшенный ленточкой ордена Почетного легиона, которого он удостоен совсем недавно (благодаря чьему влиянию, он сам понятия не имеет: он об этом никого не просил, а его дядюшка, кстати сказать, сторонник оппозиции, слишком занят собой и не стал бы хлопотать за племянника); черный бархатный жилет, застегнутый на одну пуговицу сверху и на три — снизу, чтобы видно было жабо из английских кружев; облегающие панталоны, что подчеркивают великолепную стройность мускулистых ног; ажурные чулки черного шелка; на изящных, почти женских ступнях туфли с небольшими золотыми пряжками; а венец всему — голова двадцатишестилетнего Ван Дейка.

Вы, конечно, узнали Петруса. Он закончил недавно чудесный портрет хозяйки дома. Он не любит писать портреты, но его друг Жан Робер так уговаривал написать г-жу де Маранд, что молодой художник согласился. Правда, еще один прелестный ротик попросил его о том же однажды вечером, в то время как нежная ручка пожимала его руку; происходило это на балу у ее высочества герцогини Беррийской, куда Петрус был приглашен по неведомо чьей рекомендации. И этот прелестный ротик сказал ему с восхитительной улыбкой: «Напишите портрет Лидии, я так хочу!»

Художник ни в чем не мог отказать той, в которой читатель, несомненно, уже узнал Регину де Ламот-Удан, графиню Рапт. Петрус распахнул двери своей мастерской перед г-жой Лидией де Маранд. В первый раз она явилась с супругом, пожелавшим лично поблагодарить художника за любезность. Потом она приходила в сопровождении одного лакея.

Само собой разумеется, что за любезность художника такого ранга, как Петрус, равно как и дворянина с громким именем, барона де Куртене, не принято благодарить банковскими билетами: когда портрет был готов, г-жа де Маранд наклонилась к уху красавца-художника и сказала:

— Заходите ко мне, когда пожелаете. Только предупредите меня накануне записочкой, чтобы я успела пригласить Регину.

Петрус схватил руку г-жи де Маранд и припал к ней губами с такой горячностью, что обворожительная Лидия не удержалась и заметила:

— Ах, сударь! Как вы, должно быть, любите ее!

На следующий день Петрус получил через Регину простую и изящную булавку, стоившую едва ли не половину цены его картины; Петрус с его аристократизмом более, чем кто-либо другой, способен был оценить подобную деликатность.

Итак, последуем за Петрусом; как видите, он имеет полное право ввести нас в дом банкира на улице Артуа и помочь нам проникнуть в гостиные, куда до нас вошло столько знаменитостей.

Пойдемте прямо к хозяйке дома. Она вон там, справа, в своем будуаре.

Любой, кто впервые оказывается в этом будуаре, непременно удивится. А куда же подевались все те знаменитые люди, о которых докладывали при входе? Почему здесь, среди десяти или двенадцати дам находятся едва ли трое-четверо молодых людей? Дело в том, что политические знаменитости приходят ради встречи с г-ном де Марандом, а г-жа де Маранд ненавидит политику: она уверяет, что не придерживается никакого мнения и лишь находит, что ее высочество герцогиня Беррийская — очаровательная женщина, а король Карл X был, вероятно, когда-то галантным кавалером.

Однако если мужчины (будьте покойны, они скоро сюда придут!) пока в меньшинстве, какой ослепительный цветник представляют собой дамы!

Итак, займемся сначала будуаром.

Это премилый салон, выходящий с одной стороны в спальню, с другой — в оранжерею-галерею. Стены обтянуты небесно-голубым атласом с черным и розовым орнаментом. Блестящие глаза и роскошные бриллианты пленительных подруг г-жи де Маранд сияют на этом лазурном фоне, словно звезды на небосклоне.

Но первая из них, кто бросается в глаза, — та, о которой мы намерены рассказать особо, самая симпатичная, если не самая красивая, самая привлекательная, если не самая хорошенькая, — это, без сомнения, хозяйка дома — г-жа Лидия де Маранд.

Мы, насколько было возможно, уже описали трех ее подруг или, вернее, ее сестер по пансиону Сен-Дени. Попытаемся теперь набросать и ее портрет.

Госпожа де Маранд, казалось, едва достигла двадцатилетнего возраста. Любому, кто склонен ценить в женщине тело, а не только душу, она покажется прелестной.

У нее волосы восхитительного оттенка: она кажется белокурой, если волосы слегка завиты, и шатенкой, когда она их гладко зачесывает; они у нее неизменно блестящие и шелковистые.

У г-жи де Маранд красивое лицо, умный и гордый взгляд, белая и гладкая, словно мрамор, кожа.

Глаза ее, необычного цвета, в котором есть что-то от синего и черного, иногда приобретают опаловый оттенок, а порой кажутся темными, будто ляпис-лазурь, в зависимости от освещения или настроения.

Нос у г-жи де Маранд тонкий, чуть вздернутый; благодаря ему у нее насмешливый вид; чувственный и всегда готовый к улыбке рот цвета влажного коралла прекрасно очерчен, но несколько великоват.

Обыкновенно ее пухлые губки чуть приоткрыты, едва обнажая два ряда жемчужных зубов (простите мне это избитое выражение, но я не знаю другого, которое лучше передало бы мою мысль); если г-жа де Маранд поджимает губки, все ее личико приобретает снисходительно-презрительное выражение.

У нее очаровательный подбородок, маленький и розовый.

Но что делало ее лицо по-настоящему красивым, что составляло ее сущность, что сообщало ее характеру своеобразие и, мы бы даже сказали, неповторимость, так это трепетность, угадывавшаяся в каждой клеточке ее существа; ею объяснялись и свежий цвет лица, и необыкновенный, будто перламутровый оттенок щек, кокетливо подрумяненных, да так, что они казались как бы светящимися изнутри, как у южанок, и в то же время свежими, как у северянок.

Таким образом, если бы она стояла у цветущей яблони в прелестном костюме крестьянки из Ко, уроженка Нормандии признала бы в ней, несомненно, свою землячку. Зато если бы она лежала в гамаке в тени бананового дерева, то креолка из Гваделупы или Мартиники сочла бы ее своей сестрой.

Мы уже дали нашим читателям понять, что тело, поддерживающее эту очаровательную головку, было как налитое (при этом она была все же скорее альбановской, чем рубенсовской женщиной); все в ней было соблазнительно, более чем соблазнительно — сладострастно.

Высокая пышная грудь ее, казалось никогда не знавшая сагсеге dura[4] корсета, трепетала при каждом вздохе под прозрачными кружевами и наводила на мысль о прекрасных дочерях Спарты и Афин, что позировали для Венер и Геб Праксителя и Фидия.

И если эта яркая красота, которую мы попытались описать, имела своих поклонников, вы должны понимать, что были у нее и недруги, и хулители. Недругами были почти все женщины, а хулителями — те, что считали себя зваными, да не оказались избранными; в их число входили отвергнутые поклонники, пустоголовые красавцы-щёголи, которые не могли и вообразить, что женщина, наделенная подобными сокровищами, может на них скупиться.

Вот почему г-жа де Маранд не раз была оклеветана. Она по-прежнему сохраняла изысканную соблазнительность и была подвержена чисто женским слабостям; но трудно было найти женщину, в меньшей степени заслуживавшую клеветнических нападок.

Когда граф Эрбель, как истинный вольтерьянец, каковым он был, сказал своему племяннику: «Что такое госпожа де Маранд? Магдалина, имеющая мужа и не умеющая каяться!», — генерал, по нашему мнению, заблуждался. Ниже мы еще скажем, как ему следовало бы выразиться, если бы он хотел, чтобы его слова соответствовали действительности. Итак, читатели очень скоро убедятся в том, что г-жа Лидия де Маранд отнюдь не была Магдалиной.

Мы полагаем, что уделили достаточно времени ее портрету; теперь надо закончить описание будуара, а также завязать или же возобновить знакомство с теми, кто находится там в эту самую минуту.

XIV

ГЛАВА, В КОТОРОЙ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О КАРМЕЛИТЕ

Как мы уже сказали, среди благоухавшего цветника, заполнившего будуар Лидии де Маранд, можно было увидеть лишь нескольких мужчин. Воспользуемся тем, что общество пока немногочисленно, и примем участие в светской болтовне, когда говорят много, ради того чтобы сказать мало.

Самым шумным из счастливцев, удостоенных милости посетить будуар г-жи де Маранд, оказался молодой человек, с которым мы встречались лишь при печальных или мрачных обстоятельствах: г-н Лоредан де Вальженез. В каком бы уголке будуара он ни находился, с какой бы дамой ни беседовал, он время от времени обменивался быстрым, словно молния, и многозначительным взглядом со своей сестрой, мадемуазель Сюзанной де Вальженез, «подругой» бедняжки Мины по пансиону.

Господин Лоредан был настоящий светский лев: никто не умел улыбнуться, как он; никто лучше него не умел вложить при желании в свой взгляд столько восхищения (он в высшей степени владел той галантностью, что граничит с наглостью), и в те времена, то есть с 1820 по 1827 год, никто не мог превзойти его в искусстве выбрать галстук и, не снимая перчаток, завязать модный узел и не помять при этом атлас или батист.

В эту минуту он беседовал с г-жой де Маранд и восхищался ее веером в стиле рококо как большой любитель подобных безделушек, расписанных Ванлоо или Буше.

Помимо Лоредана, женщин привлекал поэт Жан Робер, причем не столько красотой и элегантностью, сколько своей репутацией, которой он был обязан нескольким удачным постановкам в театре, а также своим высказываниям, может быть более оригинальными, чем остроумными. После первых же его успехов на него градом посыпались отпечатанные приглашения, однако он воздерживался от ответа, и лишь два-три приглашения, написанные рукой прекрасной Лидии (она мечтала превратить свою гостиную в литературный салон, точно так же как ее муж хотел сделать из своей гостиной салон политический для величайших умов своего времени), одержали верх над его сомнениями. Нельзя сказать, что он относился к самым усердным посетителям г-жи де Маранд, но бывал у нее регулярно; поэт присутствовал на всех сеансах, когда Лидия три недели позировала его другу Петрусу: чтобы прелестная молодая женщина вышла на портрете оживленной, он развлекал ее беседой. Следует отметить, что Жан Робер преуспел в этом и на сей раз: никогда еще взгляд Лидии не был так оживлен, а улыбка — столь ослепительна, как в этот вечер.

Прошло всего два дня с тех пор, как готовый портрет доставили из мастерской Петруса в особняк Марандов, и хозяин дома, завидев Жана Робера, стал его расхваливать и благодарить за то, что тот скрасил г-же де Маранд скуку позирования.

Жан Робер вначале не понял, говорит г-н де Маранд серьезно или смеется. Он бросил взгляд на банкира, и ему показалось, что на лице того мелькнуло насмешливое выражение.

Но собеседники встретились глазами и с минуту внимательно друг друга разглядывали, после чего г-н де Маранд с поклоном повторил:

— Господин Жан Робер! Я говорю совершенно серьезно. Госпожа де Маранд доставляет мне огромное удовольствие, поддерживая знакомство с человеком, обладающим столькими достоинствами!

И он протянул поэту руку с такой искренностью, что Жан Робер не мог не ответить ему тем же, хотя, казалось, не без некоторого колебания.

Третий персонаж, о котором мы расскажем читателям, был наш проводник Петрус. Мы-то знаем, какая звезда его влечет! Он уже произнес приличные случаю приветствия г-же де Маранд, Жану Роберу, своему дядюшке — старому генералу Эрбелю (тот, пристроившись в стороне, был поглощен своим пищеварением, чем объяснялся его важный и серьезный вид), поклонился дамам и спустя мгновение нашел повод, чтобы оказаться у козетки, на которой полулежала прекрасная Регина и обрывала лепестки с пармских фиалок, уверенная в том, что, когда она встанет и перейдет на другое место, художник бережно соберет обезглавленные ее рукой цветы.

Пятый персонаж — всего-навсего танцор. Эта порода весьма ценится хозяйками салонов; но поэты, романисты, художники обращают на нее не больше внимания, чем режиссер на статиста.

Итак, мы упомянули, что Лоредан разговаривал с г-жой де Маранд; Жан Робер наблюдал за ними, облокотившись о мраморную доску камина; Петрус беседовал с Региной, провожая улыбкой каждую фиалку, падавшую из рук его богини; генерал граф Эрбель в уголке софы старательно переваривал ужин; наконец, танцор записывал порядок танцев, чтобы вовремя устремиться к нужной партнерше как только оркестр, которому предстояло зазвучать не раньше полуночи, наполнит благоуханную атмосферу гостиных призывными звуками очередной кадрили.

Для большей точности прибавим, что картина, которую мы попытались изобразить, была очень изменчива. Каждую минуту лакей докладывал о прибывавших гостях. Новое лицо входило, и, если это была дама, г-жа де Маранд шла ей навстречу: в зависимости от того, насколько близкие отношения их связывали, хозяйка дома встречала гостью поцелуем или ограничивались рукопожатием; если входивший оказывался мужчиной, она кивала ему, сопровождая свой жест очаровательной улыбкой или даже несколькими словами. Затем она указывала на свободное место даме, на оранжерею — мужчине, предоставляя вновь прибывшим полную свободу: они могли полюбоваться батальными полотнами Ораса Верне, морскими пейзажами Гюдена, акварелями Декана или же, если это им больше было по душе, завязать с кем-нибудь из гостей разговор, а то и внести свою лепту в общую беседу, какая всегда оживляет любую гостиную и в которой охотно участвуют те, кто не умеет вести разговор вдвоем или — что тоже по-своему трудно! — не умеет молчать.

Человек наблюдательный мог бы заметить: несмотря на то что хозяйка дома постоянно переходила с места на место, встречая прибывших гостей, г-н Лоредан де Вальженез умудрялся снова оказаться с ней рядом, едва она успевала кому-то из них кивнуть, кому-то пожать руку, а кого-то поцеловать.

От внимания г-жи де Маранд не ускользнула настойчивость г-на Лоредана де Вальженеза, и она стала избегать графа: то ли это пришлось ей не по душе, то ли она опасалась, что это будет замечено кем-нибудь еще.

Сначала она подошла и села рядом с Региной, прервав на время воркование молодых людей (очень скоро она попеняла на себя за это проявление эгоизма). Потом она нашла убежище под крылышком у старого вольтерьянца, которого мы наблюдали, когда он так строго следил за датами в разговоре с маркизой де Латурнель.

На сей раз г-жа де Маранд вознамерилась во что бы то ни стало вырвать у старого графа тайну, заставлявшую время от времени хмуриться его лицо, обычно улыбающееся, вернее, насмешливое.

Объяснялась ли печаль старого графа душевным расстройством или — а для графа Эрбеля это было не менее серьезно! — расстройством желудка, он, казалось, меньше всего на свете собирался поверять г-же де Маранд свою тайну.

Несколько слов из их разговора достигли слуха Петруса и Регины, заставив влюбленных спуститься с небес на грешную землю.

Они обменялись взглядом.

Регина будто хотела сказать:

«Мы забыли об осторожности, Петрус! Вот уже полчаса как мы разговариваем, не замечая никого вокруг, словно находимся в оранжерее на бульваре Инвалидов».

«Да, — отвечал ей Петрус, — мы очень неосторожны, это верно, зато так счастливы, Регина!»

После чего влюбленные шевельнули губами, посылая друг другу поцелуй, идущий от самого сердца. Петрус сделал вид, что заинтересовался разговором дяди с г-жой де Маранд, и подошел к ним с беззаботной улыбкой на устах.

— Дядюшка! — заговорил он с видом избалованного ребенка, которому разрешено говорить все, что ему заблагорассудится, — предупреждаю, что, если вы не откроете госпоже де Маранд, дважды оказавшей вам честь своими расспросами, причину вашей озабоченности, клянусь нашим предком Жосленом Вторым, по прозвищу Жослен Галантный, удостоившимся его за полтора столетия до того, как была открыта галантность, — клянусь этим предком, павшим смертью храбрых на поле любовной чести, клянусь, дядюшка, что выдам вас нашей хозяйке: я расскажу ей об истинной причине ваших огорчений, как бы вы ни старались ее скрыть!

— Расскажи, мой мальчик! — промолвил генерал с печалью в голосе, и это обстоятельство заставило Петруса усомниться в том, что его дядя озабочен только одним — хорошим пищеварением. — Расскажи, Петрус! Но прежде — уж поверь старику! — сочти про себя до десяти, чтобы не ошибиться.

— Этого я не боюсь, дядюшка! — заявил Петрус.

— Говорите же скорее, господин Петрус! Я умираю от беспокойства, — вмешалась г-жа де Маранд; похоже, она тоже сосчитала про себя до десяти, прежде чем решиться на разговор о том, что на самом деле заставило ее обратиться к графу Эрбелю.

— Умираете от беспокойства, сударыня? — переспросил старый генерал. — Вот уж это точно выше моего понимания! Неужели я буду удостоен счастья услышать от вас просьбу? Не боитесь ли вы, часом, что мое дурное расположение духа повлияет на мой ответ?

— О мудрый философ! — воскликнула г-жа де Маранд. — Кто научил вас разгадывать тайны человеческого сердца?

— Дайте мне вашу прекрасную ручку, сударыня.

Лидия протянула старому генералу руку, любезно сняв перед тем перчатку.

— Какое чудо! — вскричал генерал. — Я уж думал, что таких рук больше не существует на свете!

Он поднес ее к губам, но вдруг замер:

— Клянусь, это похоже на святотатство: чтобы губы семидесятилетнего старика лобзали подобный мрамор!

— Как?! — жеманно проговорила г-жа де Маранд. — Вы отказываетесь поцеловать мою руку, генерал?

— Принадлежит ли мне эта рука безраздельно хотя бы на одну минуту?

— Целиком и полностью, генерал.

Старый граф обернулся к Петрусу.

— Подойди, мой мальчик, — приказал генерал, — и поцелуй скорее эту руку!

Петрус подчинился.

— Ну, теперь держись! После такого подарка я считаю себя вправе лишить тебя наследства!

Обращаясь к г-же де Маранд, старик продолжал:

— Говорите, сударыня! Недостойный раб у ваших ног и ждет приказаний!

— Нет, я упряма, как всякая женщина. Прежде я хочу знать, что послужило причиной вашего беспокойства, дорогой генерал.

— Об этом вам доложит вот этот плут!.. Ах, сударыня, в его возрасте я был готов умереть ради того, чтобы облобызать такую ручку! Почему нельзя снова лишиться рая и зачем я не Адам?!

— Ах, генерал, — отвечала г-жа де Маранд, — нельзя быть одновременно и Адамом и змеем! Ну, господин Петрус, рассказывайте, что стряслось с вашим дядей!

— Дело вот в чем, сударыня. Мой дядя, взявший в привычку тщательно обдумывать каждый свой серьезный шаг, перед обедом проводит в одиночестве целый час, и мне кажется…

— Вам кажется?..

— …мне кажется, что сегодня его драгоценное одиночество было нарушено.

— Не то! — перебил племянника генерал. — Ты сосчитал про себя до десяти — сочти до двадцати!

— Мой дядюшка, — продолжал Петрус, нимало не смущаясь замечанием старого генерала, — принимал сегодня между пятью и шестью часами госпожу маркизу Иоланду Пантальте де Латурнель.

Регина ждала лишь удобного случая подойти к Петрусу поближе и не упустить из его уст ни слова, заставлявшего биться ее сердце; заслышав имя своей тетушки, она решила, что это удобный повод вступить в разговор.

Поднявшись с козетки, она неслышно подошла к говорившим.

Петрус не видел и не слышал ее, но он почувствовал приближение любимой и вздрогнул всем телом.

Глаза его закрылись, голос затих.

Девушка поняла, что происходит в глубине его сердца, и по ее телу разлилась сладкая истома.

— В чем дело? — спросила она, и голос ее прозвучал нежнее эоловой арфы. — Вы замолчали, потому что подошла я, господин Петрус?

— О молодость, молодость! — пробормотал граф Эрбель.

Все окружавшие генерала в самом деле дышали молодостью, здоровьем, счастьем, весельем, так что старик, глядя на них, тоже помолодел.

Он бросил на Петруса взгляд, и стало ясно, что он может одним словом развеять очарование, которое захватило племянника; но, как ни был старик эгоистичен, он сжалился над витавшим в облаках юношей и, напротив, подставил свою грудь для удара.

— Давай, мой мальчик, давай! Ты на верном пути!

— Раз дядя сам позволяет, — проговорил Петрус, вынужденный продолжать свою мальчишескую выходку, — я вам скажу, что у маркизы де Латурнель, как у всех…

Петрус собирался сказать: «Как у всех старых дам», но в нескольких шагах от себя вовремя увидел угрюмое лицо пожилой вдовы и спохватился:

— Я вам скажу, что у маркизы де Латурнель, как у всех маркиз, есть мопс или, вернее, моська, по кличке Толстушка.

— Прелестное имя! — заметила г-жа де Маранд. — Я не знала, как зовут собачку, но видела ее.

— Значит, вы сможете подтвердить, что я не лгу, — продолжал Петрус. — Кажется, от мопса или, точнее, моськи прямо-таки разит мускусом… Я прав, дядюшка?

— Абсолютно прав! — согласился старый генерал.

— А от этого запаха, похоже, свертываются соусы. Мадемуазель Толстушка — большая гурманка: всякий раз как маркиза де Латурнель приходит навестить моего дядю, ее собачка наведывается к повару… Могу поспорить, что ужин моему дорогому дядюшке был сегодня отравлен — вот отчего он смотрит мрачно и в то же время так печален.

— Браво, мальчик мой! Ты все объяснил чудесным образом. Впрочем, если бы я захотел отгадать, почему ты сам сегодня так весел и в то же время рассеян, думаю, я оказался бы прорицателем ничуть не хуже тебя… Однако мне не терпится узнать, что от меня угодно прекрасной сирене, а потому отложу объяснение до другого дня.

Он обернулся к г-же де Маранд.

— Вы сказали, сударыня, что хотели обратиться ко мне с просьбой: я вас слушаю.

— Генерал! — начала г-жа де Маранд, вложив в свой взгляд всю нежность, на какую была способна. — Вы имели неосторожность неоднократно заявлять, что я могу рассчитывать на вашу руку, ваше сердце, вашу голову — словом, на все, что вам принадлежит. Вы мне это говорили, не так ли?

— Да, сударыня, — отвечал граф с галантностью, какую в 1827 году можно было встретить разве что у стариков. — Я вам сказал, что, не имея возможности жить ради вас, я был бы счастлив за вас умереть.

— И вы по-прежнему сохраняете это похвальное намерение, генерал?

— Больше чем когда-либо!

— В таком случае, клянусь, у вас появилась возможность доказать мне свою преданность.

— Даже если эта возможность висит на волоске, сударыня, я и тогда готов за нее ухватиться.

— Слушайте же, генерал!

— Я весь обратился в слух, сударыня.

— Именно эта часть вашей личности мне и нужна во временное пользование.

— Что вы имеете в виду?

— Мне на сегодняшний вечер понадобятся ваши уши, генерал.

— Что же вы сразу-то не сказали, чаровница?! Подайте ножницы, и я сейчас принесу их вам в жертву без страха, без сожаления, даже без упрека… с единственным условием: вслед за ушами вы не станете требовать мои глаза.

— Что вы, генерал, успокойтесь! — произнесла г-жа де Маранд. — Речь не идет о том, чтобы отделять их от головы, на которой, как мне кажется, они прекрасно сидят! Я хотела лишь попросить вас повернуть их в ту сторону, куда я вам укажу, всего на час, и внимательно послушать. Иными словами, генерал, я буду иметь честь представить вам одну из своих подруг по пансиону — лучшую подругу, — девушку, которую мы с Региной зовем сестрой. Должна вам сказать, она достойна вашего внимания, как и нашей дружбы. Она сирота.

— Сирота! — вмешался Жан Робер. — Вы только что сами сказали, сударыня, что вы и госпожа графиня Рапт — ее сестры, не так ли?

Госпожа де Маранд одарила Жана Робера благодарной улыбкой и продолжала:

— У нее нет родителей… Ее отец, храбрый гвардейский капитан, офицер Почетного легиона, был убит в бою при Шампобере в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Вот почему она оказалась вместе с нами в пансионе Сен-Дени. Ее мать умерла у нее на руках два года тому назад. Девушка бедна…

— Бедна! — подхватил генерал. — Не вы ли сказали, сударыня, что у нее есть две подруги?

— Она бедна и самолюбива, генерал, — продолжала г-жа де Маранд, — и хотела бы зарабатывать на жизнь искусством, потому что шитьем прокормиться просто не в силах… Кроме того, она пережила огромное горе и хотела бы не забыть его, но забыться.

— Огромное горе?

— О да, самое неизбывное, какое только способна вынести женская душа!.. Теперь, генерал, вы все знаете и великодушно отнесетесь к тому, что выражение ее лица очень печально. Я прошу вас прослушать ее голос.

— Прошу прощения за вопрос, который я собираюсь задать, — начал генерал, — он не столь уж нескромен, как может показаться на первый взгляд: в том деле, которому собирается себя посвятить ваша подруга, красота не последняя вещь. Итак, ваша подруга хороша собой?

— Как античная Ниобея в двадцать лет, генерал.

— А поет она?..

— Не скажу — как Паста, не скажу — как Малибран, не скажу — как Каталани, скажу так: поет по-своему… Нет, не поет — плачет, страдает, заставляет слушателей плакать и страдать вместе с собой.

— Какой у нее голос?

— Великолепное контральто.

— У нее уже были публичные выступления?

— Никогда… Сегодня вечером она впервые будет петь для пятидесяти человек.

— И вам угодно…

— Я бы хотела, генерал, чтобы вы, общепризнанный знаток, внимательно прослушали ее, а потом помогли ей, как сделали бы это в подобных обстоятельствах для меня. Мне угодно, как вы выражаетесь, чтобы вы жили ради нашей любимой Кармелиты, правда, Регина? Пусть каждая минута вашей жизни будет посвящена ей одной! Словом, я желаю, чтобы вы объявили себя ее рыцарем и чтобы с этой минуты стали самым верным ее защитником и самым пламенным обожателем. Я знаю, генерал, что в Опере ваше мнение — закон.

— Не краснейте, дядюшка: это ни для кого не секрет, — заметил Петрус.

— Я хочу, — продолжала г-жа де Маранд, — чтобы имя моей подруги Кармелиты звучало в устах всех ваших друзей… Я не говорю, что требую для нее немедленного ангажемента в Оперу: мои запросы скромнее. Но поскольку именно из вашей ложи…

— «Судной ложи», сударыня, — вставил Петрус, — назовите ее настоящим именем.

— Пусть так… И вот, поскольку именно из этой судной ложи звучит трубный глас всех репутаций, поскольку именно в ней воздвигается слава будущих знаменитостей или рушится слава нынешних звезд, я рассчитываю на вашу искреннюю и преданную дружбу, генерал, чтобы вознести хвалу Кармелите во всех местах, которые вы будете удостаивать своим посещением: в клубе, на скачках, в Английском кафе, у Тортони, в Опере, в Итальянском театре, я бы даже сказала, во дворце, если бы ваше присутствие в моем скромном доме не свидетельствовало столь явно о ваших политических пристрастиях. Обещайте же мне продвинуть — удачное слово, не правда ли? — мою прекрасную и печальную подругу так далеко и так скоро, как только сможете. Я буду вам за это вечно признательна, генерал.

— Прошу у вас месяц на то, чтобы ее продвинуть, прелестница, два месяца — на заключение ангажемента и три — на то, чтобы о ней заговорили все. Если же она хочет дебютировать в другой опере, на это потребуется год.

— О, она может дебютировать где угодно. Она знает весь французский и итальянский репертуар.

— В таком случае, через три месяца я приведу к вам подругу, покрытую лаврами с ног до головы!

— И разделите их с ней, генерал, — прибавила г-жа де Маранд, сердечно пожимая старому графу руку.

— Я тоже буду вам бесконечно благодарна, генерал, — послышался нежный голосок, заставивший Петруса вздрогнуть.

— Ничуть не сомневаюсь, княжна, — отозвался старик, из любезности продолжая называть графиню Рапт так же, как до замужества; отвечая Регине, что не сомневается в ее благодарности, старик не сводил глаз с племянника.

— Ну что же, — спохватился он, вновь обратившись к г-же де Маранд, — вам осталось, сударыня, лишь оказать мне честь представить меня вашей подруге как самого преданного ее слугу.

— Это будет несложно, генерал: она уже здесь.

— Неужели?

— В моей спальне. Я решила избавить ее от скучной обязанности: согласитесь, что неинтересно для молодой женщины проходить через эти бесконечные гостиные, где каждый раз будут докладывать о ней. Вот почему мы здесь собрались в тесном кругу; вот почему на некоторых из моих приглашений стояло: «десять часов», а на других: «полночь». Я хотела, чтобы Кармелита оказалась в окружении избранных и снисходительных друзей.

— Благодарю вас, сударыня, — заговорил Лоредан, воспользовавшись удобным предлогом, чтобы принять участие в разговоре. — Спасибо за то, что вы включили меня в число избранных. Однако я обижен: неужели вы считаете, что я настолько мало значу, если вы не пожелали поручить свою подругу моим заботам?

— Знакомство с вами, господин граф, может скомпрометировать очаровательную двадцатилетнюю девушку, — возразила г-жа де Маранд. — Кстати, Кармелита хороша собой, и одно это будет для вас достаточной рекомендацией.

— Время выбрано неудачно, сударыня. Смею вас уверить, что в настоящую минуту лишь одна красавица имеет право…

— Прошу прощения, сударь, — прервал графа кто-то негромко и очень вежливо, — мне нужно сказать два слова госпоже де Маранд.

Лоредан, нахмурившись, обернулся, однако, узнав хозяина дома, с улыбкой протягивавшего к супруге руку, мгновенно стушевался.

— Вы хотели что-то мне сказать, сударь? — спросила г-жа де Маранд, нежно пожимая руку мужа. — Я вас слушаю!

Обернувшись к графу Эрбелю, она прибавила:

— Вы позволите, генерал?

— Счастливец, кто имеет такое право!.. — произнес в ответ граф Эрбель.

— Что ж вы хотите, генерал! — рассмеялась г-жа де Маранд. — Это право сеньора!

И она неслышно покинула кружок, опираясь на руку мужа.

— Я к вашим услугам, сударь.

— По правде говоря, не знаю с чего начать… Видите ли, я совершенно забыл об одном деле, но, к счастью, только что чудом о нем вспомнил.

— Говорите же!

— Господин Томпсон, мой американский корреспондент, рекомендовал мне молодого человека и его юную супругу из Луизианы, у них ко мне аккредитив… Я приказал передать им приглашение к вам на вечер, а сам запамятовал, как их зовут.

— Так что же?

— Надеюсь, что вы с вашей проницательностью распознаете среди приглашенных эту иноземную пару и со свойственной вам любезностью примете тех, кого рекомендовал мне господин Томпсон. Вот, сударыня, что я хотел вам сказать.

— Положитесь на меня, сударь, — с милой улыбкой отозвалась г-жа де Маранд.

— Благодарю вас… Позвольте выразить вам свое восхищение. Вы всегда неотразимы, сударыня, а сегодня вечером вы поистине великолепны!

Галантно приложившись к руке супруги, г-н де Маранд подвел Лидию к двери в спальню. Она приподняла портьеру со словами:

— Ты готова, Кармелита?

XV

ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

В ту минуту как г-жа де Маранд вошла в спальню, спрашивая: «Ты готова, Кармелита?» — и уронила за собой портьеру, в дверях гостиной лакей объявил:

— Монсеньер Колетти.

Воспользуемся несколькими мгновениями, пока Кармелита отвечает подруге, и бросим взгляд на его высокопреосвященство Колетти, входящего в гостиную.

Читатели, вероятно, помнят имя этого святого человека, прозвучавшее однажды из уст маркизы де Латурнель.

Дело в том, что монсеньер был исповедником маркизы.

Его высокопреосвященство Колетти был в 1827 году не только в милости, но и пользовался известностью, да не просто пользовался известностью, а считался модным священником. Его недавние проповеди во время поста принесли ему славу великого прорицателя, и никому, как бы мало ни был набожен человек, не приходило в голову оспаривать ее у г-на Колетти. Исключение, пожалуй, представлял собой Жан Робер; он был поэт прежде всего и, имея на все особый взгляд, не переставал удивляться, что священники, располагавшие столь великолепным текстом, как Евангелие, как правило, отнюдь не блистали вдохновением и красноречием. Ему случалось завоевывать — и с успехом! — в сто раз более непокорных слушателей, чем те, что приходили на церковные проповеди, чтобы укреплять свой дух, и ему казалось, что, доведись ему подняться на кафедру священника, он нашел бы гораздо более убедительные, более гремящие слова, чем все приторные и скучные речи этих светских прелатов, одну из которых он нечаянно услышал, проходя как-то мимо. Тогда-то он и пожалел, что не стал священником: вместо кафедры у него теперь в распоряжении был театр, а вместо слушателей-христиан — неподготовленная аудитория.

Хотя его высокопреосвященство Колетти носил тонкие шелковые чулки — это в сочетании с фиолетовым одеянием свидетельствовало, что перед вами высокое духовное лицо, — монсеньера можно было принять за простого аббата времен Людовика XV: его лицо, манеры, внешний вид, походка вразвалку выдавали в нем скорее галантного кавалера, привыкшего к ночным приключениям, нежели строгого прелата, проповедующего воздержание. Казалось, его высокопреосвященство, подобно Эпимениду, проспавшему в пещере пятьдесят семь лет, заснул полвека назад в будуаре маркизы де Помпадур или графини Дюбарри, а теперь проснулся и пустился в свет, позабыв поинтересоваться, не изменились ли за время его отсутствия нравы и обычаи. А может, он только что вернулся от самого папы и сейчас же угодил во французское общество в своем одеянии ультрамонтанского аббата.

С первого взгляда он производил впечатление красавца-прелата в полном смысле этого слова: розовощекий, свежий, он выглядел самое большее на тридцать шесть лет. Но стоило к нему присмотреться, как становилось ясно: монсеньер Колетти следит за своей внешностью столь же ревностно, что и сорокапятилетние женщины, желающие выглядеть на тридцать: его высокопреосвященство пользовался белилами и румянами!

Если бы кому-нибудь удалось проникнуть сквозь этот покрывающий кожу слой штукатурки, он похолодел бы от ужаса, обнаружив под видимостью жизни все признаки болезни и разрушения.

Живыми на этом лице, неподвижном, словно восковая маска, оставались лишь глаза да губы. Глазки — маленькие, черные, глубоко сидящие — метали молнии, порой сверкали весьма устрашающе, потом сейчас же прятались за щурившимися в ханжеской улыбке веками; рот, из которого выходили умные, злые слова, разившие иногда сильнее яда, был небольшой, изящно очерченный, с насмешливо кривившейся нижней губой.

Эта физиономия могла временами выражать ум, честолюбие, сладострастие, но никогда не выражала доброту. При первом же приближении к этому человеку становилось ясно: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он был в числе ваших врагов, равно как никто не горел желанием подружиться с ним.

Был монсеньер невысок ростом, но — как выражаются буржуа в разговоре о священнослужителях — «представителен». Прибавьте к этому нечто в высшей степени высокомерное, презрительное, дерзкое в его манере держать голову, кланяться, входить в гостиные, выходить оттуда, садиться и вставать. Зато он будто нарочно припасал для дам свои изысканные любезности; глядя на них, он щурился с многозначительным видом, а если женщина, к которой он обращался, нравилась ему, его лицо принимало непередаваемое выражение сладострастной нежности.

Именно так, полуприкрыв веки и помаргивая, он вошел в гостиную г-жи де Маранд, где собрались почти одни дамы; генерал, давно и хорошо знавший его высокопреосвященство Колетти, услышал, что лакей докладывает о монсеньере, и процедил сквозь зубы:

— Входи, монсеньер Тартюф!

Доклад о его высокопреосвященстве, его появление в гостиной, поклон, жеманство, с каким усаживался в кресло проповедник, ставший известным во время последнего поста, на мгновение отвлекли внимание присутствующих от Кармелиты. Мы говорим «на мгновение», потому что прошло не более минуты с того времени, как г-жа де Маранд уронила портьеру, и до того, как портьера вновь приподнялась, пропуская двух подруг.

Разительный контраст между г-жой де Маранд и Кармелитой бросался в глаза.

Неужели это была все та же Кармелита?

Да, она, но не та, чей портрет мы списали когда-то из «Монографии о Розе»: румяная, сиявшая, поражавшая выражением простодушия и невинности; теперь она не улыбалась, ноздри ее не раздувались, как раньше, когда она вдыхала аромат целого поля роз, благоухавших под ее окном и украшавших могилу мадемуазель де Лавальер… Нет, сейчас в гостиную входила новая Кармелита — высокая молодая женщина с ниспадавшими на плечи по-прежнему роскошными черными волосами, но ее плечи были словно высечены из мрамора. У нее было все то же открытое и умное лицо, но оно было будто выточено из слоновой кости! Те же щеки, когда-то окрашенные румянцем юности и здоровья, ныне побледнели и стали матовыми.

Ее глаза, и раньше удивлявшие своей красотой, теперь, казалось, стали чуть ли не вдвое больше. Они и прежде горели огнем, но теперь искры стали молниями. Вокруг ее глаз залегли тени, и можно было подумать, что эти молнии сыплются из грозовой тучи.

Губы Кармелиты, когда-то пурпурные, с трудом оживали после той страшной ночи и так и не смогли вернуть себе первоначальный цвет. Они едва достигли бледно-розового кораллового оттенка, однако прекрасно дополняли портрет Кармелиты — настоящей красавицы — и в то же время придавали ее красоте нечто неземное.

Одета Кармелита было просто, но очень изящно.

Три подруги уговорили ее пойти на этот вечер; к тому же она решила как можно скорее обеспечить себе независимое существование. И вопрос о том, в чем Кармелита предстанет перед публикой, долго обсуждался всеми подругами. Само собой разумеется, что Кармелита в этом обсуждении не участвовала. Она с самого начала заявила, что считает себя вдовой Коломбана и всю жизнь будет носить по нему траур, а потому пойдет на вечер в черном платье. Остальное же она предоставила решать Фраголе, Лидии и Регине.

Регина решила, что платье будет из черного кружева, а корсаж и юбка — из черного атласа. Украсит его гирлянда темно-фиолетовых цветов, являющихся символом печали и известных под именем аквилегий, а в гирлянду будут вплетены ветки кипариса.

Венок сплела Фрагола, лучше других разбиравшаяся в сочетании цветов, в подборе оттенков; как и гирлянда на платье, как и букетик на корсаже, венок состоял из веток кипариса и аквилегий.

Ожерелье черного жемчуга, дорогой подарок, преподнесенный Региной, украшал шею Кармелиты.

Когда девушка, бледная, но нарядная, появилась на пороге спальни г-жи де Маранд, ожидавшие ее выхода вскрикнули от восхищения и в то же время от страха. Она была похожа на античное видение — Норму или Медею. Собравшиеся не смогли скрыть изумления.

Старый генерал, обычно настроенный весьма скептически, понял, что перед ним святая преданность и величие мученицы. Он поднялся и стоя стал ожидать приближения Кармелиты.

Едва Кармелита появилась в гостиной, Регина поспешила ей навстречу.

Рядом с двумя дышащими жизнью и счастьем молодыми женщинами она выглядела как призрак.

Гости провожали взглядами эту молчаливую группу со все возраставшим любопытством, почти с волнением.

— До чего ты бледна, бедная сестричка! — заметила Регина.

— Как ты хороша, о Кармелита! — воскликнула г-жа де Маранд.

— Я уступила вашим настойчивым просьбам, мои любимые, — проговорила в ответ их подруга. — Но, может быть, пока не поздно, мне следует остановиться?

— От чего же?

— Вы знаете, ведь я не открывала фортепьяно с тех пор, как мы пели вместе с Коломбаном, прощаясь с жизнью. А вдруг мне изменит голос? Или окажется, что я ничего не помню?

— Нельзя забыть то, чему не учился, Кармелита, — возразила Регина. — Ты пела, как поют птицы, а разве они могут разучиться петь?

— Регина права, — поддержала подругу г-жа де Маранд. — И я уверена в тебе, как уверена в себе и ты сама. Пой же без смущения, дорогая моя! Могу поручиться, что ни у кого из артистов никогда не было более благожелательно настроенной публики.

— Спойте, спойте, сударыня! — стали просить все, за исключением Сюзанны и Лоредана: брат разглядывал красавицу Кармелиту с изумлением, сестра — с завистью.

Кармелита поблагодарила кивком собравшихся и пошла к инструменту.

Генерал Эрбель сделал два шага ей навстречу и поклонился.

— Господин граф! — произнесла г-жа де Маранд. — Имею честь представить вам самую дорогую свою подругу, ведь из трех моих подруг она самая несчастливая.

Генерал опять поклонился и с галантностью, достойной рыцарских времен, промолвил:

— Мадемуазель! Сожалею, что госпожа де Маранд поручила мне столь легкое дело, как разгласить повсюду похвалу вашему таланту. Поверьте, я приложу к этому все силы и все равно буду считать себя вашим должником.

— О! Спойте! Спойте, сударыня! — снова попросили несколько голосов.

— Вот видишь, милая сестричка, — заметила г-жа де Маранд, — все ждут с нетерпением… Так ты начнешь?

— Сию минуту, если вам угодно, — просто отвечала Кармелита.

— Что ты будешь петь? — спросила Регина.

— Выберите сами!

— У тебя нет любимого произведения?

— Нет.

— У меня здесь весь «Отелло».

— Пусть будет «Отелло».

— Ты будешь аккомпанировать себе сама? — спросила Лидия.

— Если некому это сделать… — начала Кармелита.

— Я с удовольствием сяду за фортепьяно, — торопливо предложила Регина.

— А я буду переворачивать страницы! — подхватила г-жа де Маранд. — Тебе нечего бояться, когда мы с тобой рядом, не правда ли?

— Мне нечего бояться, — отозвалась Кармелита, грустно качая головой.

Девушка в самом деле была совершенно спокойна. Холодной рукой она коснулась руки г-жи де Маранд; лицо ее выражало полную невозмутимость.

Госпожа де Маранд направилась к фортепьяно и выбрала из стопки партитуру «Отелло».

Кармелита осталась стоять, опираясь на Регину; будуар был на две трети полон.

Гости расселись и затаив дыхание стали ждать.

Госпожа де Маранд поставила ноты на фортепьяно, а Регина села за инструмент и блестяще исполнила бурную прелюдию.

— Споешь «Романс об иве»? — спросила г-жа де Маранд.

— С удовольствием, — ответила Кармелита.

Госпожа де Маранд раскрыла партитуру на предпоследней сцене финального акта.

Регина повернулась к Кармелите, готовая начать по ее знаку.

В эту минуту лакей доложил:

— Господин и госпожа Камилл де Розан.

XVI

РОМАНС ОБ ИВЕ

Глухой протяжный вздох, похожий на стон, вырвался при этих словах у трех или четырех человек из тех, что собрались в гостиной.

Затем наступила глубокая тишина. Казалось, все присутствующие знали историю Кармелиты и потому не смогли сдержать скорбного восклицания при неожиданном появлении молодого человека с горящим взором, улыбкой на устах и беззаботным выражением на лице, хотя именно Камилла де Розана можно было в определенном смысле считать убийцей Коломбана.

Стон вырвался из груди у Жана Робера, Петруса, Регины и г-жи де Маранд.

А Кармелита не вскрикнула, не вздохнула: у нее перехватило дыхание, и она застыла подобно статуе.

Когда г-н де Маранд услышал имя Камилла, он тут же вспомнил, что именно этого человека ему рекомендовал его американский корреспондент. Хозяин дома пошел навстречу гостю со словами:

— Вы прибыли как нельзя более кстати, господин де Розан! Не угодно ли вам будет присесть и послушать! Госпожа де Маранд уверяет, что нам предстоит насладиться самым прекрасным голосом из всех, какие ей доводилось когда-либо слышать.

Он предложил руку г-же де Розан и проводил ее к креслу, в то время как Камилл пытался в стоявшем перед ним призраке узнать Кармелиту, а когда узнал, едва слышно вскрикнул от изумления.

Лидия и Регина метнулись к подруге, полагая, что ей нужна помощь, что она вот-вот упадет в обморок. Однако, к немалому их удивлению, Кармелита, как мы уже сказали, продолжала стоять, глядя в одну точку; только лицо ее стало мертвенно-бледным.

Ее неподвижный, безжизненный взгляд ничего не выражал, как бы утратив способность видеть, а сердце, казалось, остановилось, будто вся она внезапно окаменела. На молодую женщину смотреть было тем более страшно, что, помимо смертельной бледности, залившей ее щеки, на ее будто высеченном из мрамора лице волнение никак не выражалось.

— Сударыня, — обратился г-н де Маранд к своей супруге, — я имел честь говорить вам об этих двух лицах.

— Займитесь ими, сударь, — отвечала г-жа де Маранд. — Я же полностью принадлежу Кармелите… Видите, в каком она состоянии…

Бледность Кармелиты, ее остановившийся взгляд, застывшая поза действительно поразили г-на де Маранда.

— Боже мой, мадемуазель! Что с вами? — с состраданием спросил он.

— Ничего, сударь, — отозвалась Кармелита, и заставила себя поднять голову, как свойственно сильным натурам в минуту испытания, когда нужно взглянуть несчастью в лицо. — Со мной ничего!

— Не пой! Не нужно тебе сегодня петь! — шепнула Кармелите Регина.

— Почему я не должна петь?

— Это испытание выше твоих сил, — заметила Лидия.

— Посмотрим! — возразила Кармелита.

На ее губах мелькнуло бледное, неживое подобие улыбки.

— Так ты хочешь петь? — переспросила Регина, вновь усаживаясь за фортепьяно.

— Сейчас я не просто женщина, я — артистка!

И Кармелита сделала три шага, еще отделявшие ее от инструмента.

— Господи, помоги! — промолвила г-жа де Маранд.

Регина снова сыграла прелюдию.

Кармелита запела:

Assisa al pie d’un salice…[5]

Ее голос звучал уверенно, и уже со второй строки слушателей охватило искреннее волнение: они сопереживали горю Дездемоны, а не страданиям Кармелиты.

Трудно было сделать более удачный выбор, учитывая положение несчастной девушки: смятение Дездемоны, когда она поет первый куплет, обращаясь к чернокожей рабыне, своей кормилице, ее смертельный страх в определенном смысле выражали тоску, сжимавшую сердце Кармелиты. Гроза, нависшая над палаццо прекрасной венецианки, ветер, разбивший готическое окно в ее спальне, гром, с треском разрывающийся вдалеке, темнота ночи, печально мерцающий огонек лампы — все в этот мрачный вечер, вплоть до меланхоличных стихов Данте в устах гондольера, проплывающего в своей лодке, повергает несчастную Дездемону в бездну отчаяния; все предвещает несчастье, в каждой мелочи — зловещее предзнаменование:

Nessun maggior dolore Che ricordarsi del tempo felice, Nella miseria…[6]

Ария статуи в моцартовском «Дон Жуане», а также отчаяние доньи Анны, когда она натыкается на тело своего отца, — вот, может быть, единственные две сцены, сравнимые по силе с этой пронзительной сценой томительных предчувствий.

Итак, повторяем, музыка величайшего итальянского композитора как нельзя лучше выражала муки Кармелиты.

Разве храбрый, верный, сильный Коломбан, по которому она носила в душе траур, не напоминал мрачного и преданного африканца, влюбленного в Дездемону? А отвратительный Яго, язвительный друг, сеющий в сердце Отелло ядовитые семена ревности, разве не был в известном смысле похож на американца, немало зла принесшего по легкомыслию с той же легкостью, с какой Яго причинил его по злобе?

Кармелита при виде Камилла почувствовала себя в положении, описанном Шекспиром, а романс, который она исполняла с такой твердостью и выразительностью, был настоящей пыткой: каждой нотой он вонзался ей в сердце, будто холодная сталь клинка.

После первого куплета все зааплодировали с воодушевлением, с каким непременно встречает новый талант публика, если она беспристрастна.

Второй куплет по-настоящему удивил слушателей; перед ними была уже не женщина, уже не певица, изливающая поток жалоб, теперь пело воплощенное Страдание:

I ruscelletti limpidi A caldi suoi sospiri…[7]

А припев был исполнен с такой трогательной печалью, что вся поэма отчаяния девушки прошла, должно быть, в этот момент перед глазами тех, кому ее история была знакома, как, наверно, проходила она перед ее собственным взором:

L’aura fra i rami flebile Ripetiva il suon…[8]

Регина стала почти столь же бледна, как и Кармелита; Лидия плакала.

И действительно, никогда еще голос, проникновеннее этого (а ведь описываемое нами время было богато прославленными певицами: Паста, Пиццарони, Менвьель, Зонтаг, Каталани, Малибран умели увлечь слушателей), не волновал так сердца тех, кого на музыкальном итальянском языке называют dilettanti[9]. Однако да позволено нам будет сказать несколько слов (для тех, кто знаком с творчеством великих певиц, которых мы только что назвали), чем отличалась наша героиня от известных исполнительниц.

У Кармелиты был от природы голос необычайного диапазона: она могла взять «соль» нижнего регистра с той же легкостью и звучностью, с какой г-жа Паста брала «ля», и могла подняться до верхнего «ре». Таким образом, девушка исполняла — в этом состояло чудо ее пения — партии и для контральто и для сопрано.

Не было на свете сопрано чище, богаче, эффектнее, с большим блеском исполняющего фиоритуры, gorgheggi, если нам будет позволено употребить это слово, придуманное неаполитанцами и обозначающее горловое журчание, которым злоупотребляет, по нашему мнению, всякое начинающее сопрано.

Когда же Кармелита исполняла партии контральто, она была неподражаема.

Всякий знает чарующее, колдовское, так сказать, действие контральто: оно поет о любви с большей силой, чем сопрано, о печали — с большей выразительностью, о страданиях — с большей энергией. Обладательницы сопрано — soprani — выпевают, будто птицы: они нравятся, завораживают, восхищают; обладательницы контральто — contralti — волнуют, беспокоят, увлекают. Сопрано — голос чисто женский: в нем заключена нежность; зато контральто можно назвать истинно мужским: оно звучит строго, грубовато, довольно резко. И тем не менее, это тембр особый, голос-гермафродит, заключающийся в себе как мужское, так и женское начала. Вот почему он овладевает душой слушателей с быстротой и силой электричества или магнетизма. Контральто в каком-то смысле созвучно переживаниям слушателя: если бы тот умел выражать свои чувства в пении, то, несомненно, захотел бы спеть именно так.

Такое же действие произвел на аудиторию и голос Кармелиты. Она была наделена от природы редкой способностью (правда, чисто инстинктивной, ибо она не была знакома с приемами великих исполнителей своего времени) удивительно счастливо сочетать грудное и горловое пение; она так умело чередовала их, что даже подлинный знаток вряд ли сумел бы определить, как долго ей пришлось учиться, чтобы достичь поистине чудесных эффектов обоих столь разных голосов.

Кармелита прекрасно музицировала. Под руководством Коломбана она упорно, старательно изучила основополагающие принципы музыки и отныне могла идти своим путем, пленяя и волнуя слушателей. Она обладала не только красивым голосом, но и изумительным вкусом. С первых же уроков она привыкла к строгой немецкой музыке и употребляла итальянские фиоритуры весьма умеренно: лишь когда хотела добиться большей выразительности какого-нибудь фрагмента или связать две музыкальные фразы, но никогда — только как украшение или доказательство своей виртуозности.

В заключение этого отступления, посвященного таланту Кармелиты, прибавим, что, в отличие от знаменитых певиц своего времени (и даже всех времен), одна и та же нота при различных состояниях ее души приобретала в ее исполнении разное звучание.

Пусть же читатели не удивляются и не обвиняют нас в преувеличениях, когда мы утверждаем, что ни одна певица, ученица Порпоры, Моцарта, Перголези, Вебера или даже Россини, не сумела достичь совершенства этого «двойного голоса». Ведь у Кармелиты был куда более серьезный учитель, чем только что нами перечисленные, — имя ему Несчастье!

К концу третьего куплета публика пришла в исступление, слушателей охватил неописуемый восторг.

Еще не отзвучали последние ноты, похожие на жалобные стоны самой Скорби, как раззолоченный потолок светского будуара дрогнул от грома рукоплесканий. Все повскакали с мест, желая первыми поблагодарить, поздравить очаровавшую их артистку; это был настоящий праздник, всеобщее воодушевление — то, что может позволить furia francese[10], охотно забывающая о внешних приличиях. Слушатели устремились к фортепьяно, чтобы поближе разглядеть девушку, пленительную, словно сама Красота, всесильную, как Мощь, печальную будто Отчаяние. Пожилые дамы завидовали ее молодости, юные особы — ее красоте, все остальные — ее несравненному таланту; мужчины говорили друг другу, что великое счастье — быть любимым такой женщиной. И все подходили к Кармелите, брали ее руку и с любовью ее пожимали!

Вот в чем заключается истинная сила искусства, настоящее его величие: в одно мгновение оно способно обратить незнакомца в старого и верного друга!

Тысячи приглашений, подобно цветкам из венца ее будущей известности, мгновенно посыпались на Кармелиту.

Старого генерала, истинного знатока и ценителя, как мы уже сказали, пронять было не так-то просто, но даже он почувствовал, как по его щекам заструились слезы: то пролилась дождем гроза, переполнявшая его сердце, пока он слушал пение безутешной девушки.

Жан Робер и Петрус инстинктивно подались один навстречу другому и крепко пожали друг другу руки: так они молча выражали свое мучительное волнение и полное грусти восхищение. Если бы Кармелита одним мановением руки призвала их к отмщению, они набросились бы на беззаботного Камилла, не подозревавшего, что произошло, слушавшего с улыбкой на устах и моноклем в глазу и кричавшего со своего места: «Brava! Brava! Brava!» — точь-в-точь как в Итальянской опере.

Регина и Лидия поняли, что присутствие креола увеличивало страдания Кармелиты, отчего ее пение стало еще выразительнее. Слушая ее, они трепетали не переставая: им казалось, что сердце певицы вот-вот разорвется, и они с напряжением ловили каждую ноту. Обе были совершенно ошеломлены: Регина не смела обернуться, Лидия не могла поднять голову.

Вдруг те, что стояли ближе других к Кармелите, вскрикнули; обе молодые женщины вышли из оцепенения и разом взглянули в сторону подруги.

Когда Кармелита пропела последнюю, пронзительную ноту, она запрокинула голову, смертельно побледнела и непременно рухнула бы на пол, если бы ее не поддержали чьи-то руки.

— Мужайтесь, Кармелита! — шепнул ей приветливый голос. — Можете гордиться: с этого вечера вам больше не нужна ничья помощь!

Прежде чем у девушки закрылись глаза, она успела узнать Людовика, этого жестокого друга, вернувшего ее к жизни.

Она вздохнула, печально покачала головой и лишилась чувств.

Только тогда из-под ее прикрытых век показались две слезы и покатились по холодным щекам.

Две подруги приняли Кармелиту из рук Людовика, появившегося в гостиной в то время, когда она пела, и, следовательно, вошедшего незаметно, без доклада, зато вовремя оказавшегося рядом, чтобы подхватить несчастную девушку.

— Это ничего, — сказал он двум подругам, — подобные кризисы ей скорее на пользу, чем во вред… Поднесите ей к лицу вот этот флакон: через пять минут она придет в себя.

Регина и Лидия с помощью генерала перенесли Кармелиту в спальню; правда, дальше порога генерал не пошел.

Как только Кармелита исчезла и Людовик успокоил слушателей, приутихшее было воодушевление вспыхнуло с новой силой.

Со всех сторон единодушно раздавались восхищенные крики.

XVII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ХЛОПУШКИ КАМИЛЛА НЕ СРАБАТЫВАЮТ

Слушатели долго восторгались талантом будущей дебютантки, а когда исчерпали весь запас похвал и комплиментов, каждый из счастливых слушателей обещал рассказать о Кармелите в своем кругу. Но вот гости потянулись из будуара в гостиную: оттуда стали доноситься первые аккорды оркестра, и приглашенные перешли к танцам.

Мы расскажем только об одном эпизоде, достойном внимания наших читателей и имевшем место в это время, потому что он естественным образом связан с нашей драмой. Мы имеем в виду оплошность, которую допустил Камилл де Розан, неосмотрительно обращаясь к людям, хорошо знакомым с историей Кармелиты.

Госпожой де Розан, его супругой, хорошенькой пятнадцатилетней креолкой, завладела в это время некая пожилая дама родом из Америки, назвавшаяся ее родственницей.

Видя, что жена в семейном кругу, Камилл воспользовался этим обстоятельством и снова почувствовал себя холостяком.

Он узнал Людовика, своего бывшего товарища, почти друга. И как только в будуаре снова установилась тишина после ухода Кармелиты (а Камилл приписал ее обморок обычному волнению), креол полетел навстречу молодому доктору в восторженном состоянии, естественном для новоприбывшего, который после долгого отсутствия неожиданно встречает старого знакомого. Камилл протянул Людовику руку.

— Клянусь Гиппократом! — вскричал он. — Это же господин Людовик! Здравствуйте, господин Людовик! Как вы себя чувствуете?

— Плохо! — нелюбезно отозвался молодой доктор.

— Плохо? — повторил креол. — А вид у вас цветущий, как у апреля!

— Какое это имеет значение, сударь, когда в сердце — декабрьская стужа?

— Вас что-то печалит?

— Не просто печалит: я страдаю!

— Страдаете?

— Невыносимо страдаю!

— Боже мой! Бедный Людовик, вы, должно быть, потеряли кого-нибудь из родных?

— Я лишился человека, который был мне дороже всех родственников.

— Да кто же может быть дороже?

— Друг… Ведь друзья встречаются значительно реже.

— А я его знал?

— И очень близко.

— Это кто-нибудь из нашего коллежа?

— Да.

— Несчастный малый… — вымолвил Камилл с видом полного безразличия. — И как его звали?

— Коломбан, — сухо ответил Людовик, откланялся и повернулся к Камиллу спиной.

Креол был готов вцепиться Людовику в глотку. Однако мы уже говорили, что он был далеко не глуп: он понял, что совершил промах, круто повернулся на каблуках и отложил свой гнев до более удобного случая.

В самом деле, если Коломбан мертв, Людовик был вправе удивиться, почему Камилла не удручает это обстоятельство.

А как он мог быть удручен? Ведь он ничего об этом не знал!

Бедный Коломбан, такой молодой, красивый, сильный… От чего же он мог умереть?

Камилл поискал Людовика взглядом; он хотел сказать, что понятия не имел о смерти Коломбана, и расспросить его о подробностях гибели их общего друга. Однако Людовик исчез.

Продолжая поиски, Камилл заметил молодого человека, лицо которого показалось ему симпатичным: где-то он с ним встречался. Однако имени его он вспомнить никак не мог. Он был уверен, что где-то видел этого господина и даже, пожалуй, был с ним знаком. Если он знал его по Школе права — что было вполне вероятно, — у молодого человека можно было получить желаемые разъяснения.

И Камилл пошел к нему.

— Прошу прощения, сударь, — заговорил креол, — я прибыл сегодня утром из Луизианы, которая находится примерно на полпути к антиподам, то есть проплыл около двух тысяч льё морем. Вот почему в голове у меня до сих пор что-то вроде килевой и бортовой качки, я не могу здраво рассуждать, не могу ничего вспомнить. Простите же мне вопрос, с которым я буду иметь честь к вам обратиться.

— Слушаю вас, сударь, — вежливо, однако довольно сухо ответил тот, к кому подошел креол.

— Мне кажется, сударь, — продолжал Камилл, — что я уже не раз встречал вас во время моего последнего пребывания в Париже. И когда я вас сейчас увидел, ваше лицо меня поразило… Может быть, у вас память лучше и я имею честь быть вам знакомым?

— Вы правы, я отлично вас знаю, господин де Розан, — отвечал молодой человек.

— Вам известно мое имя? — радостно вскричал Камилл.

— Как видите.

— Доставьте мне удовольствие и назовите себя!

— Меня зовут Жан Робер.

— Ну, конечно, Жан Робер… Черт побери! Я же говорил, что знаю вас! Вы один из наших прославленных поэтов и лучших друзей моего товарища Людовика, если мне позволено будет так сказать…

— …который в свою очередь был одним из лучших друзей Коломбана, — закончил Жан Робер, холодно кивнул креолу, отвернулся и хотел было удалиться.

Однако Камилл его остановил.

— Ради Бога, сударь! — воскликнул он. — Вы уже второй человек, который мне говорит о смерти Коломбана… Не могли бы вы рассказать мне об этом поподробнее?

— Что вам угодно знать?

— Чем был болен Коломбан?

— Он умер не от болезни.

— Может быть, он погиб на дуэли?

— Нет, сударь, он погиб не на дуэли.

— Но от чего же он умер, в конце концов?

— Отравил себя угаром, сударь.

На сей раз Жан Робер поклонился Камиллу с таким неприступным видом, что тот, хотя и был охвачен изумлением, не решился расспрашивать его дальше.

— Умер! — пробормотал Камилл. — Отравился! Кто бы мог подумать… Коломбан, такой набожный!.. Ах, Коломбан!

И Камилл воздел руки, как человек, который, дабы поверить чему-либо, должен был услышать об этом дважды.

Поднимая руки, Камилл вскинул глаза и заметил молодого человека, который, казалось, глубоко задумался.

Он узнал в нем художника, которого ему показали во время всеобщего смятения, последовавшего за обмороком Кармелиты. Камиллу сказали, что это один из известнейших парижских художников. Лицо молодого человека выражало неподдельное восхищение.

Это был Петрус. Проявленная Кармелитой сила воли преисполнила его печалью и в то же время гордостью. Значит, люди искусства не похожи на остальных, думал он. У них не такое сердце, не такая, как у всех, душа; это особые существа, способные не только испытывать неизбывное страдание, но и так царственно побеждать его!

Камилла ввело в заблуждение выражение его лица; он принял Петруса за восторженного любителя музыки. Полагая, что делает ему приятнейший комплимент, он обратился к художнику с такими словами:

— Сударь! Если бы я был художником, я не искал бы иной модели, потому что ваше лицо выражает восхищение человека, всем сердцем слушающего божественную музыку великого маэстро.

Петрус взглянул на Камилла с холодным пренебрежением и молча кивнул.

Тот продолжал:

— Не знаю точно, насколько сильно французы любят музыку божественного Россини. А вот в наших колониях она производит настоящий фурор: в ней страсть, в ней неистовство, доходящие до фанатизма! У меня был друг, любитель немецкой музыки, который был убит на дуэли за то, что заявил: «Моцарт выше Россини, а „Свадьба Фигаро“ лучше „Севильского цирюльника“». По мне, признаться, Россини — величайший композитор, с которым Моцарт не идет ни в какое сравнение… Таково мое мнение, и, если надо, я готов отстаивать его до конца дней.

— Я полагаю, ваш друг Коломбан был другого мнения, сударь, — вымолвил Петрус, холодно поклонившись креолу.

— Ах, черт побери! — вскричал Камилл. — Раз уж все здесь сговорились напоминать мне о Коломбане и вы вместе со всеми, сударь, так скажите, по крайней мере, не потому ли он отравился, что Россини одержал верх над Моцартом?

— Нет, сударь, — подчеркнуто вежливо проговорил Петрус. — Он отравился потому, что любил Кармелиту и предпочел скорее умереть, нежели предать друга.

Камилл вскрикнул и схватился за голову, словно ослепленный догадкой.

Тем временем Петрус вслед за Людовиком и Жаном Робером перешел из будуара в гостиную.

В ту минуту как Камилл, немного оправившись от потрясения, отнял руки от лица и открыл глаза, он увидал перед собой — впервые с тех пор, как он очутился в доме г-на де Маранда — красивого молодого человека надменного вида, который, казалось, готов был подойти к Камиллу, когда тот так нуждался в чьем-нибудь обществе.

— Сударь! — заговорил молодой человек. — Я слышал, вы только что прибыли из колоний и впервые были представлены сегодня вечером господину и госпоже де Маранд. Если вам угодно, я почту за честь стать вашим крестным отцом в гостиных нашего общего банкира, а также провожатым по увеселительным заведениям столицы.

Сей предупредительный чичероне был не кто иной, как граф Лоредан де Вальженез; с первой же минуты его привлекла прелестная креолка, которую привез во Францию Камилл де Розан, и теперь он на всякий случай пытался завязать дружбу с мужем, чтобы, если представится возможность, еще лучше узнать и жену.

Камилл вздохнул свободнее, встретив, наконец, человека, с которым он обменялся десятком слов и не услышал при этом имени Коломбана.

Само собой разумеется, что он с радостью принял приглашение г-на де Вальженеза.

Молодые люди перешли в танцевальную залу. Оркестр только что исполнил прелюдию вальса. Они появились на пороге в ту самую минуту, как танец начался.

Первой, кого они встретили в зале (и можно было подумать, что ее брат назначил ей свидание: она словно поджидала его появления!), оказалась мадемуазель Сюзанна де Вальженез.

— Сударь! — произнес Лоредан. — Позвольте представить вас моей сестре, мадемуазель Сюзанне де Вальженез.

Не ожидая ответа, который, впрочем, можно было прочесть в глазах Камилла, граф продолжал:

— Дорогая Сюзанна! Представляю вам нового друга, господина Камилла де Розана, американского дворянина.

— О! Да вашего нового друга, дорогой Лоредан, я давно знаю! — воскликнула Сюзанна.

— Неужели?!

— Как?! — с горделивой радостью воскликнул Камилл. — Неужели я имел честь быть вам знакомым, мадемуазель?

— И даже очень, сударь! — отозвалась Сюзанна. — В Версале, в пансионе, где я училась совсем недавно, я была дружна с двумя вашими соотечественницами.

В это время Регина и г-жа де Маранд, доверив очнувшуюся Кармелиту заботам камеристки, вошли в бальную залу.

Лоредан подал сестре едва уловимый знак, а та в ответ чуть заметно улыбнулась.

И пока Лоредан, в третий раз за этот вечер, пытался возобновить все время прерываемый разговор с г-жой де Маранд, Камилл и мадемуазель де Вальженез, чтобы лучше узнать друг друга, устремились в головокружительном водовороте вальса и затерялись в море газа, атласа и цветов.

XVIII

КАК БЫЛО ПОКОНЧЕНО С «ЗАКОНОМ ЛЮБВИ»

Отступим на несколько шагов назад: ведь мы замечаем, что, торопясь проникнуть к г-же де Маранд, мы бесцеремонно перешагнули через события и дни, которым положено занять свое место в этом рассказе, как они заняли его и в жизни.

Читатели помнят, какой скандал разразился во время похорон герцога де Ларошфуко.

Поскольку кое-кто из главных персонажей нашей истории играл там свою роль, мы постарались описать во всех подробностях страшную сцену, в которой полиция добилась своего: арестовала г-на Сарранти, а заодно прощупала, насколько серьезное сопротивление способно оказать население в ответ на невероятные оскорбления, нанесенные покойному, которого толпа любила и почитала при его жизни.

Говоря официальным языком, сила осталась на стороне закона.

«Еще одна такая победа, — сказал Пирр, который, как известно, был не конституционным монархом, а мудрым тираном, — и я погиб!» Это же следовало бы повторить Карлу X после печальной победы, которую он только что одержал на ступенях церкви Успения.

И действительно, происшествие это глубоко взволновало не только толпу (от которой король, по крайней мере на какое-то время, был слишком далек и потому не мог ощущать толчка сквозь разделявшие их общественные слои), но и Палату пэров, от которой монарх был отделен лишь ковром, устилавшим ступени трона.

Пэры — мы об этом уже упоминали — все как один почувствовали себя оскорбленными, когда останкам герцога де Ларошфуко было выказано неуважение. Наиболее независимые высказали свое возмущение во всеуслышание; самые преданные схоронили его глубоко в сердце, однако там оно кипело под влиянием страшного советчика, называемого гордостью. Все только и ждали случая вернуть либо кабинету министров, либо королевской власти этот постыдный пинок, полученный верхней палатой от полиции.

Проект «закона любви» и послужил удобным предлогом для выражения протеста.

Проект был предложен для рассмотрения господам Брольи, Порталису, Порталю и Батару.

Мы забыли имена других членов комиссии, да не обидятся на нас за это почтенные господа.

С первых же заседаний комиссия отнеслась к проекту неприязненно.

Сами министры начали замечать (с ужасом, который испытывают путешественники в неведомой стране, очутившись вдруг на краю пропасти), что под политическим вопросом, представлявшимся самым важным, скрывался куда более важный вопрос, затрагивавший личные интересы.

Закон против свободы печати, может быть, и прошел бы, если бы он затрагивал только права духовной жизни. Какое дело до прав духовной жизни было буржуазии, этой главной силе эпохи? Однако закон против свободы печати покушался на интересы материальные, а это был жизненно важный вопрос для всех этих подписчиков на Вольтера в издании Туке, которые читали «Философский словарь», зачерпывая табак из табакерки с Хартией.

Этих несчастных слепцов со стотысячным жалованьем заставил постепенно прозреть тот факт, что любые распоряжения, посягающие на свободу печати и на интересы промышленности, против всех ожиданий, единодушно отвергались комиссией Палаты пэров.

И тут они стали опасаться, что закон будет отвергнут полностью и категорически.

Было бы меньше неприятностей, если бы проект был представлен в Палату с такими поправками, которые в конце концов без шума задушили бы сам закон.

Необходимо было выбирать между отступлением, поражением, а может быть, и беспорядочным бегством. Созвали совещание. Каждый поделился своими опасениями с остальными, и все пришли к такому решению: обсуждение будет отложено до следующей сессии.

За это время г-н де Виллель, благодаря одной из привычных для него комбинаций, возьмет на себя труд обеспечить кабинету министров в верхней палате столь же покорное и дисциплинированное большинство, как то, каким он располагал в Палате депутатов.

А тем временем произошел инцидент, окончательно погубивший проект закона.

Двенадцатого апреля — в один из тех дней, которые мы столь бесцеремонно выпустили было из нашего повествования — праздновалась годовщина первого возвращения Карла X в Париж: 12 апреля 1814 года. В этот день национальная гвардия стала караулом в Тюильри, заняв место дворцовой охраны.

Этой милостью король как бы вознаграждал за преданность национальную гвардию, которая не одну неделю была его единственной защитой; кроме того, это было знакомо доверия, которое Карл X оказывал парижанам.

Однако 12 апреля (и это невозможно было предотвратить) совпало со Святым четвергом.

Итак, в Святой четверг чрезвычайно набожный король Карл X не мог думать о политике, и, стало быть, караул национальной гвардии во дворце перенесли с 12 на 16 апреля, со Святого четверга на пасхальный понедельник.

И вот 16-го утром, в ту самую минуту, когда гвардейцы заступали в караул и в павильоне Часов пробило девять, король Карл X спустился по ступеням крыльца Тюильри как главнокомандующий национальной гвардией в сопровождении его высочества дофина и в окружении офицеров штаба.

Он вышел на площадь Карусель, где собрались команды от всех легионов национальной гвардии, в том числе и от кавалерийского.

Проходя перед строем национальных гвардейцев, король приветствовал солдат с присущей ему сердечностью и порывистостью.

Хотя Карл X постепенно лишился популярности (и не из-за личных недостатков, а из-за промахов, допущенных его правительством, которое проводило антинациональную политику), а потому во время обычных прогулок короля вот уже год парижане оказывали ему довольно сдержанный прием, все же время от времени его величеству удавалось благодаря посылаемым в толпу улыбкам и поклонам вызвать у собравшихся приветственные крики.

Но в этот день прием был холодным как никогда. Ни одного приветствия, ни единого восторженного лица; несколько робких криков «Да здравствует король!» вспыхнули было в толпе и сейчас же угасли.

Король произвел смотр и покинул площадь Карусель; сердце его было преисполнено горечью: он обвинял в том, как его приняла толпа, не свою правительственную систему, а клеветнические выпады журналистов и тайные происки либералов.

Не раз во время смотра он поворачивался к сыну, будто спрашивая его; однако его высочество дофин обладал счастливой особенностью: он был рассеянным, не витая при этом в облаках. Его высочество машинально следовал за отцом, и, когда входил во дворец, у него было такое ощущение, словно он вернулся с верховой прогулки, и, хотя он знал, что был произведен смотр, вполне вероятно, не смог бы сказать, какие рода войск перед ним прошли.

Таким образом, старый король, чувствовавший себя одиноким в своем величии, слабым в своем божественном праве, обратился отнюдь не к его высочеству, а к шестидесятилетнему господину в маршальском мундире, украшенном орденскими лентами Святого Людовика и Святого Духа.

Человек этот, стоявший среди придворных, ожидающих возвращения короля, воплощал в себе старую славу Франции; это был солдат Медонского полка, командир батальона мёзских волонтёров, полковник Пикардийского полка, завоеватель Трира, герой мангеймского моста, командир сводного корпуса гренадеров Великой армии, победитель при Остроленке, участник битв при Ваграме, Березине, Бауцене, старший из генералов королевской гвардии, главнокомандующий парижской национальной гвардией; он был ранен во всех сражениях, в каких только участвовал (у него на теле было двадцать семь ран, на пять больше, чем у Цезаря, но все же он сумел выжить); это был маршал Удино, герцог Реджио.

Карл X взял старого солдата под руку и, отведя в сторону, произнес:

— Маршал! Отвечайте мне откровенно!

Маршал бросил на короля удивленный взгляд. Молчание, холодность, с которыми национальная гвардия встретила его величество, не укрылись от внимания старого солдата.

— Откровенно, государь? — переспросил он.

— Да, я желаю знать правду.

Маршал улыбнулся. >

— Вас удивляет, что король хочет знать правду. Так нас, стало быть, часто вводят в заблуждение, дорогой маршал?

— Каждый старается в этом деле как может!

— А вы?

— Я не лгу никогда, государь!

— Значит, вы говорите правду?

— Обыкновенно я жду, когда меня об этом попросят.

— И что тогда?

— Государь! Пусть ваше величество меня спросит: вы увидите сами.

— Итак, маршал, что вы скажете о смотре?

— Холодноватый прием!

— Едва слышно кто-то крикнул: «Да здравствует король!» — и только; вы заметили, маршал?

— Да, государь.

— Значит, я лишился доверия и любви моего народа?

Старый солдат промолчал.

— Вы что, не слышали моего вопроса, маршал? — продолжал настаивать Карл X.

— Слышал, государь.

— Я спрашиваю ваше мнение, слышите, маршал? Я хочу знать, верно ли, по вашему мнению, что я лишился доверия и любви моего народа?

— Государь!

— Вы обещали сказать мне правду, маршал.

— Не вы, государь, а ваши министры… К несчастью, народ не понимает тонкостей вашего конституционного образа правления: король и министры для народа одно и то же.

— Да что же я такого сделал? — вскричал король.

— Вы не сделали, но позволили сделать, государь.

— Маршал! Клянусь вам, я преисполнен добрых намерений. *

— Есть пословица, государь: добрыми намерениями вымощена дорога в ад!

— Скажите мне, маршал, все, что вы об этом думаете.

— Государь! — промолвил маршал. — Я был бы недостоин милостей короля, если бы… я… не исполнил приказания, которое он мне дает.

— Итак?

— Итак, государь, я думаю, что вы добрый и честный монарх; однако вы, ваше величество, окружены и обмануты то ли слепыми, то ли несведущими советниками, которые либо не видят, либо плохо видят.

— Продолжайте, продолжайте!

— Я сейчас выражаю общественное мнение, государь, и потому скажу вам так: у вас истинно французское сердце, так черпайте советы в нем, а не где-нибудь еще.

— Значит, в народе мной недовольны?

Маршал поклонился.

— И по какому поводу недовольство?

— Государь! Закон о печати глубоко затрагивает интересы населения и наносит по ним смертельный удар.

— Вы полагаете, что именно этому я обязан сегодняшней холодностью?

— Я в этом уверен, государь.

— В таком случае я жду вашего совета, маршал.

— По какому поводу, государь?

— Что мне делать?

— Государь, я не могу советовать королю.

— Можете, раз я вас об этом прошу.

— Государь, ваша непревзойденная мудрость…

— Что бы вы сделали на моем месте, маршал?

— Ну раз вы приказываете, ваше величество…

— Не приказываю, а прошу, герцог! — воскликнул Карл X с величавым видом, не изменявшим ему при определенных обстоятельствах.

— В таком случае, государь, — продолжал маршал, — прикажите отозвать закон и созовите на другой смотр всю национальную гвардию; вы увидите, как единодушно солдаты будут вас приветствовать, и поймете, какова истинная причина их сегодняшнего молчания.

— Маршал, закон завтра же будет отозван. Назначьте сами день смотра.

— Не угодно ли вашему величеству, чтобы смотр был назначен на последнее воскресенье месяца, то есть на двадцать девятое апреля?

— Отдайте приказ сами: вы командующий национальной гвардией.

В тот же вечер в Тюильри был созван Совет, и, вопреки упорным возражениям кое-кого из его членов, король потребовал немедленно отозвать «закон любви».

Министры, несмотря на выгоды, которые им сулило применение этого закона, были вынуждены подчиниться монарху. Отзыв закона, впрочем, был всего лишь мерой предосторожности, ограждавшей их от несомненного и окончательного провала в сражении с Палатой пэров.

На следующий день после неудавшегося смотра (на котором национальная гвардия продемонстрировала свое недовольство, король оценил всю серьезность положения, а маршал Удино безошибочно определил причину этого недовольства) г-н де Пейроне попросил слова в начале заседания Палаты пэров и огласил с трибуны ордонанс, предписывающий отзыв закона. Сообщение было встречено радостными приветствиями во всех уголках Франции, во всех газетах, роялистских и либеральных.

Вечером Париж блистал иллюминацией.

Нескончаемые колонны типографских рабочих двигались по улицам и общественным местам города с криками: «Да здравствует король! Да здравствует Палата пэров! Да здравствует свобода печати!»

Эти шествия — огромное стечение зевак, затопивших бульвары, набережные, прилегающие к ним улицы, и прибывавших по всем крупным парижским артериям вплоть до Тюильри, как кровь приливает к сердцу; крики этой толпы; хлопки петард, летевших из окон; сполохи ракет, взвивавшихся в небо и усеивавших его недолговечными звездами; море огней, зажженных на крышах домов, — весь этот шум и блеск придавали городу праздничный вид и радовали его обитателей, чего обыкновенно не случается во время официальных празднований, проводимых по распоряжению правительства.

В других крупных городах королевства наблюдалось не меньшее оживление; казалось, не Франция одержала одну из тех побед, к которым она уже привыкла, но каждый француз торжествовал свою личную победу.

И действительно, оживление принимало формы самые разнообразные, но и самые, если можно так выразиться, личные: каждый искал индивидуальную форму для выражения своей радости.

То это были многочисленные хоры, расположившиеся на площадях или разгуливающие по улицам, распевая народные песни; то импровизированные фейерверки, сопровождаемые всевозможными народными выдумками, или танцы, длящиеся всю ночь; в одном месте это были народные шествия или скачки с факелами в подражание античным бегам, а в другом — сооруженные триумфальные арки или колонны с памятными надписями. Города сияли иллюминациями; особенно восхитительно был расцвечен огнями Лион: берега обеих рек, главные площади города, многочисленные террасы его пригородов оказались, так сказать, обвиты длинными светящимися лентами, отражавшимися в водах Роны и Соны.

Даже битва при Маренго не внушила большей гордости, даже победа при Аустерлице не была встречена с большим энтузиазмом.

Ведь победы эти принесли с собой лишь торжество, тогда как провал «закона любви» явился не только победой, но и отмщением; это было обязательство перед всей Францией избавить ее от кабинета министров, который на каждом новом заседании словно задавался целью уничтожить какую-нибудь из обещанных свобод, гарантий, освященных основным законом государства.

Это разительное проявление общественного сознания, эта народная демонстрация силы, это стихийное ликование всей страны при известии об отзыве закона напугали министров, и они решили в тот же вечер, невзирая на шум и всеобщее оживление, отправиться в полном составе к королю.

Они потребовали доложить о себе.

Стали искать короля.

Король не выходил, однако его не нашли ни в большой гостиной, ни в кабинете, ни у его высочества дофина, ни у ее высочества герцогини Беррийской.

Где же он находился?

Лакей сообщил, что видел, как его величество в сопровождении маршала Удино направлялся к лестнице, которая вела на террасу павильона Часов.

Поднялись по этой лестнице.

Два человека стояли на террасе; под ними бушевало людское море, освещаемое разноцветными огнями и оглашаемое ликующими криками; силуэты этих двух людей четко выделялись на фоне светящегося лунного диска и серебристых облаков, стремительно мчавшихся по небу.

Эти двое были Карл X и маршал Удино.

Им доложили о визите министров.

Король взглянул на маршала.

— Зачем они пожаловали? — спросил он.

— Требовать от вашего величества какой-нибудь репрессивной меры против этой всеобщей радости.

— Пригласите этих господ! — приказал король.

Удивленные министры последовали за адъютантом, которому камердинер передал приказание короля.

Спустя нескольких минут члены Совета собрались на террасе павильона Часов.

Белое знамя — знамя Тельбура, Бувина и Фонтенуа — развевалось под легким дуновением ветра и, казалось, с гордостью слушало эти непривычные приветственные крики толпы.

Господин де Виллель выступил вперед.

— Государь! — начал он. — Меня беспокоит опасность, угрожающая вашему величеству, вот почему я пришел вместе со своими коллегами…

Король его остановил.

— Сударь! Вы приготовили свою речь до того, как вышли из здания министерства финансов, не так ли? — спросил он.

— Государь…

— Я не прочь вас выслушать, сударь. Однако прежде я желаю, чтобы с этой террасы, возвышающейся над Парижем, вы посмотрели и послушали, что происходит в городе.

Король простер руку к океану огней.

— Стало быть, — рискнул вмешаться г-н де Пейроне, — ваше величество требует нашей отставки?

— Да кто вам говорит об отставке, сударь? Ничего я от вас не требую. Я вас прошу посмотреть и послушать.

На мгновение воцарилась тишина, но не на улицах — там, наоборот, с каждой минутой становилось все шумнее и радостнее, — а среди именитых зрителей.

Маршал держался в стороне, и на губах его блуждала торжествующая улыбка. Король по-прежнему указывал рукой на толпу и поворачивался попеременно во все стороны; благодаря своему высокому росту, он возвышался над всеми своими министрами; под тяжестью прожитых лет он согнулся, однако в минуты, подобные этой, находил в себе силы выпрямиться в полный рост. В это мгновение он на целую голову превосходил собравшихся — не только ростом, но и умом!

— Теперь продолжайте, господин де Виллель, — приказал король. — Что вы хотели мне сообщить?

— Ничего, государь, — отвечал председатель Совета. — Нам остается лишь выразить вашему величеству свое глубочайшее почтение.

Карл X кивнул; министры удалились.

— Ну, маршал, мне кажется, вы совершенно правы, — промолвил король.

И он вернулся в свои апартаменты.

На следующем заседании Совета король (это было 25-го) высказал министрам желание произвести 29 апреля смотр.

Министры попытались было оспорить королевскую волю. Однако воля эта была достаточно тверда, чтобы устоять против негодного оружия личных интересов. В итоге члены кабинета уступили при одном условии: оградить национальных гвардейцев от мятежников и провокаторов, которые непременно попытаются проникнуть в их ряды.

На следующий день в приказе говорилось:

«На параде 16 апреля король объявил, что в доказательство его благосклонности и удовлетворения национальной гвардией он намерен провести ее смотр, который состоится на Марсовом поле в воскресенье 29 апреля».

Это была большая новость.

Накануне вечером, то есть 25 апреля, один наборщик, член тайного общества, принес Сальватору пробный оттиск приказа, который должны были огласить на следующее утро.

Сальватор был каптенармусом в 11-м легионе. Читатели понимают, почему он согласился, вернее было бы сказать, добивался этой должности: для активных членов общества карбонариев это был один из тысяч способов вблизи узнавать общественное мнение.

Смотр войск давал возможность лишний раз прощупать настроения в народе, и Сальватор не стал пренебрегать представившимся случаем.

Более пятисот мастеровых, которых он знал как горячих противников существовавшего порядка, неизменно уклонялись от службы в национальной гвардии, мотивируя свой отказ непосильными расходами на форму; четверо делегатов, выбранные Сальватором, обошли этих мастеровых, выдали каждому по сотне франков при условии, что они купят полное обмундирование и займут свое место в рядах гвардейцев в воскресенье 29-го. Мастеровым вручили адреса портных, входивших в тайное общество и обещавших сшить форму к назначенному дню за восемьдесят пять франков. Таким образом, каждому оставалось еще по пятнадцати франков прибыли.

Все это было проделано в двенадцати округах.

Мэры, почти все либералы, пришли в восторг от такого проявления гражданских чувств и не чинили никаких препятствий раздаче оружия новобранцам.

Пять-шесть тысяч человек, которые неделей раньше даже не состояли в национальной гвардии, оказались таким образом вооружены и одеты. Все они должны были подчиняться не полковым командирам, а руководителям тайного общества, ожидая от них условного сигнала. Однако даже самые горячие головы из числа карбонариев полагали, что час восстания еще не наступил; верховная вента приказала: никаких проявлений враждебности во время смотра.

Полиция со своей стороны держалась настороже, принюхиваясь и прислушиваясь. Однако что можно сделать тем, кто с радостью повинуется приказаниям короля?

Господин Жакаль внедрил десяток своих людей в каждый легион. Правда, эта мысль пришла ему лишь тогда, когда он узнал о готовившихся волнениях, а поскольку оказалось, что у парижских портных много работы, то большинство людей г-на Жакаля были отлично вооружены в воскресенье, однако форму получили только в понедельник.

Было слишком поздно!

XIX

СМОТР НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ В ВОСКРЕСЕНЬЕ 29 АПРЕЛЯ

С той минуты как было официально объявлено о проведении смотра 29 апреля и вплоть до назначенного дня Париж охватило волнение, предшествующее политической буре и предвещающее ее. Никто не мог сказать, что означала сотрясавшая город лихорадка, да и означала ли она что-нибудь. Не понимая как следует, что происходит, люди встречались на улицах, пожимали друг другу руки и говорили:

— Вы там будете?

— В воскресенье?

— Да.

— Ну еще бы!

— Не пропустите!

— Как можно!..

Потом собеседники снова обменивались рукопожатием — масоны и карбонарии прибавляли к этому условный знак, другие обходились без него — и расходились, бормоча себе под нос:

— Чтобы я пропустил такое событие?! Да ни за что!

С 26-го по 29-е в либеральных газетах только и разговору было, что об этом смотре; в них подбивали горожан непременно прийти на смотр и в то же время советовали соблюдать осторожность. Известно, что подобные советы выходящие из-под пера, враждебного правительственным кругам, означают: «Будьте готовы ко всему, потому что правительство висит на волоске; не упускайте удобного случая!»

Эти три дня не прошли даром и для наших молодых героев. У поколения, которое мы считаем своим (преимущество это или недостаток, как знать?), в те времена еще была вера; но потеряло веру не наше поколение (оно-то осталось молодо душой), а представители следующего поколения, те, кому сегодня тридцать — тридцать пять лет. Вера эта, словно судно, потерпела кораблекрушение в революциях 1830 и 1848 годов, еще скрытых грядущим, как младенец, который живет и уже шевелится, хотя еще скрыт в материнском чреве.

На каждого из наших молодых героев эти три дня оказали более или менее сильное влияние.

Сальватор, один из главных руководителей общества карбонариев (на карбонариев молились все революционеры той поры, ведь они были душой всех тайных обществ, действовавших не только в Париже и департаментах, но и за пределами Франции), сделал все возможное, чтобы усилить национальную гвардию пятью-шестью тысячами патриотов, которые до тех пор не входили в ее ряды. Важно, что эти патриоты были одеты и вооружены (раздобыть патроны будет нетрудно), и в нужный день, в назначенный час они появятся в форме и при оружии.

Жюстен, рядовой вольтижёр одной из рот 11-го легиона, до сих пор пренебрегал ни к чему не обязывавшими отношениями, какие возникают между гражданами, проведшими вместе ночь в карауле или пару часов на посту; но, с того времени как он увидел в идеях карбонариев средство для свержения правительства, при котором аристократ, поддерживаемый священником, может безнаказанно ломать человеческие судьбы, Жюстен стал проповедовать новые идеи со сдерживаемым до той поры пылом. А так как Жюстена уважали, любили, даже чтили в квартале, зная его за добродетельного сына и брата, то его и слушали словно оракула, тем более что его собеседники сами искали истину и долго убеждать их не приходилось.

Что до Людовика, Петруса и Жана Робера, то это были солдаты, несущие службу на благо общего дела. Людовик вдохновлял и направлял своих однокашников, студентов юридического и медицинского факультетов, ряды которых он оставил совсем недавно; Петрус стоял во главе всей художественной молодежи, горячей и настроенной весьма патриотически; Жан Робер наставлял тех, кто имел отношение к литературе: за ним привыкли следовать как за предводителем на пути искусства, готовы были идти за ним и по любому другому пути, куда бы ему ни вздумалось отправиться.

Жан Робер служил в коннице национальной гвардии; Петрус и Людовик были в ней пехотными лейтенантами.

Их молодые сердца были открыты навстречу всем благородным чувствам; каждый из них со своими занятиями искусством, наукой, любовными увлечениями ждал наступления 29 апреля и наравне со всеми парижанами испытывал волнение, о котором мы попытались рассказать, но не назвали его причину.

Вечером 28-го Сальватор пригласил своих друзей собраться у Жюстена. Там он просто и ясно рассказал четверым друзьям о том, что происходит. Он предполагал, что на следующий день возможно проявление недовольства, но еще не мятеж. Он просил молодых людей сохранять спокойствие и не предпринимать ничего серьезного, пока от него не последует знака.

Наконец великий день настал. Он в самом деле был похож на воскресенье, если судить по тому, как выглядели улицы Парижа. Да что там воскресенье — настоящий праздничный день!

С девяти часов утра легионы округов проходили с музыкантами во главе по Парижу, а по тротуарам или по обеим сторонам бульваров их сопровождали жители кварталов, через которые они шли.

В одиннадцать часов двадцать тысяч национальных гвардейцев построились в боевом порядке перед Военной школой. Они шагали по той самой земле Марсова поля, что хранила столько воспоминаний и была перекопана их отцами в величайший день праздника Федерации, превративший Францию в отечество, а всех французов в братьев. Марсово поле! Это единственный памятник, оставшийся от грозной революции, ставившей перед собой задачу не созидать, а разрушать. Чему же она прежде всего должна была положить конец? Старой династии Бурбонов, представитель которой осмелился в ослеплении — заразной болезни всех королей — вступить на эту землю, более раскаленную, чем лава Везувия, более зыбкую, нежели пески Сахары!

Смотр национальной гвардии не производился вот уже несколько лет. У солдат-граждан психология особая: если их посылают в караул — они ропщут; если их распускают — они возмущаются.

Национальная гвардия устала от бездействия и с радостью откликнулась на призыв. Усиленная шестью тысячами человек, одетых во все новое, она была многочисленной и выглядела великолепно.

В ту минуту как гвардейцы выстраивались в боевой порядок, фронтом к Шайо, то есть лицом в ту сторону, откуда должен был прибыть король, триста тысяч зрителей стали занимать места на откосах, окружающих плац. Судя по одобрительным взглядам, громким крикам «браво!» и «виват!», вспыхивавшим с новой силой и подолгу не умолкавшим, каждый из этих трехсот тысяч зрителей благодарил национальную гвардию за старания достойно представить столицу; своим присутствием гвардейцы как бы выражали признательность королю за то, что он откликнулся на чаяния целой нации, отозвав ненавистный закон. Надо заметить, что все (за исключением заговорщиков, которые наследуют от отцов и передают своим сыновьям великую революционную традицию, основанную такими деятелями, как Сведенборг или Калиостро), кто находился в эту минуту на Марсовом поле, в Париже, во Франции, были преисполнены благодарности и симпатии к Карлу X. Только всевидящее око способно было проникнуть сквозь три года и увидеть 29 июля за этим 29 апреля.

Кто возьмется объяснить эти величайшие повороты в общественном мнении, которые в несколько лет, в несколько месяцев, зачастую в несколько дней опрокидывают то, что было наверху, и поднимают на поверхность то, что лежало на дне?

Апрельское солнце, еще желтое, с омытым росой ликом, с нежностью влюбленного взирает на землю, поэтичную и искреннюю Джульетту, поднимающуюся из своей могилы и медленно сбрасывающую саван, — апрельское солнце выглядывало из-за купола Дома инвалидов, словно вознамерившись покровительствовать смотру.

В час пополудни орудийные залпы и далекие крики возвестили о прибытии короля, подъезжавшего верхом в сопровождении его высочества дофина, герцога Орлеанского, юного герцога Шартрского и целой толпы генералов. Герцогиня Ангулемская, герцогиня Беррийская и герцогиня Орлеанская ехали в открытой коляске.

При виде блестящего кортежа по рядам зрителей пробежало волнение.

Как назвать то ощущение, что в иные минуты, касаясь нашего сердца огненными крылами, заставляет нас вздрагивать с головы до пят и толкает на крайности — хорошие или дурные?

Смотр начался; Карл X объехал первые линии под крики «Да здравствует Хартия!», «Да здравствует свобода печати!», но еще чаще доносилось: «Да здравствует король!»

Во всех легионах были распространены обращения, в которых рекомендовалось избегать какой бы то ни было демонстрации, способной хоть как-то оскорбить короля. Пишущий эти строки находился в тот день в рядах гвардейцев, и один оттиск остался в его руках. Вот он:

«ОБРАЩЕНИЕ К НАЦИОНАЛЬНЫМ ГВАРДЕЙЦАМ.

ПЕРЕДАТЬ ПО ЦЕПИ

В городе был распространен слух, что легионы собирались прокричать: „Да здравствует король!“, „Долой министров!“, „Долой иезуитов!“ Только недоброжелатели заинтересованы в том, чтобы национальная гвардия изменила своему благородству».

Обращение было по форме скорее осторожным, нежели ясным; как бы то ни было, мы приводим его как исторический документ.

Прошло несколько минут, и могло показаться, что гвардейцы решили внять обращению: по всему фронту гремели крики «Да здравствует король!», «Да здравствует Хартия!», «Да здравствует свобода печати!» Однако по мере того как король ехал дальше — словно само его присутствие заставляло национальных гвардейцев быть откровеннее, — все явственнее стали доноситься и другие призывы: «Долой иезуитов!», «Долой министров!»

Заслышав их, старый король невольно остановил коня: всадник был норовист под стать своей лошади.

Не понравившиеся королю призывы стихли. Благожелательная улыбка, которая сошла было с его лица, опять заиграла на губах. Он снова поехал вдоль легионов, но между третьей и четвертой шеренгами бунтарские крики возобновились: несмотря на то что трепетавшие гвардейцы шепотом призывали друг друга к осторожности, они сами не понимали, каким образом призывы «Долой министров!», «Долой иезуитов!», которые они пытались сдержать в своих сердцах, против воли срывались с их губ.

В рядах национальных гвардейцев таился инородный, незнакомый, подстрекательский элемент — это были простые люди, которые под влиянием руководителей общества карбонариев смешались в этот день с буржуа.

Гордость короля снова была задета, когда он услышал эти крики, которые словно навязывали ему правила политического поведения.

Он опять остановился и оказался против высокого гвардейца геркулесовского сложения (Бари непременно избрал бы его моделью для человека-льва или льва-народа).

Это был наш приятель Жан Бык.

Он потрясал ружьем будто соломинкой и, не умевший даже читать, кричал:

— Да здравствует свобода печати!

Громовой голос, мощный жест удивили старого короля. Он заставил своего коня сделать еще два шага и подъехал к крикуну поближе. Тот тоже вышел на два шага вперед — есть люди, которых словно притягивает опасность, — и, продолжая трясти ружьем, прокричал:

— Да здравствует Хартия! Долой иезуитов! Долой министров!

Карл X, как все Бурбоны, не исключая даже Людовика XVI, умел порой вести себя с большим достоинством.

Он знаком показал, что хотел бы говорить, и двадцать тысяч человек как по волшебству замолчали.

— Господа! — сказал король. — Я здесь для того, чтобы меня почитали, а не поучали!

Он повернулся к маршалу Удино и продолжал:

— Прикажите начинать парад, маршал.

Затем король галопом выехал из рядов гвардейцев и занял место во фланге, а впереди него продолжало волноваться людское море.

Парад начался.

Каждая рота, проходя перед королем, выкрикивала свое приветствие. Большинство гвардейцев кричали: «Да здравствует король!» Лицо Карла X мало-помалу просветлело.

После парада король сказал маршалу Удино:

— Все могло бы пройти и лучше. Было несколько путаников, но в массе своей гвардия надежна. В целом я доволен.

И они снова поскакали галопом в Тюильри.

По возвращении во дворец маршал подошел к королю.

— Государь! — обратился он. — Могу ли я сообщить в приказе, что ваше величество удовлетворены смотром?

— Не возражаю, — отвечал король. — Однако я бы хотел знать, в каких выражениях будет сказано о моем удовлетворении.

Дворецкий объявил, что к столу подано, и его величество предложил руку герцогине Орлеанской; герцог Орлеанский повел к столу герцогиню Ангулемскую, а герцог Шартрский предложил руку герцогине Беррийской. Все перешли в столовую.

Тем временем национальные гвардейцы расходились по своим кварталам, но перед тем они долго обсуждали ответ Карла X Бартелеми Лелону: «Я здесь для того, чтобы меня почитали, а не поучали!»

Высказывание сочли чересчур аристократичным, учитывая место, где оно было произнесено: Карл X сказал это как раз там, где тридцать семь лет назад возвышался алтарь отечества, с которого Людовик XVI присягнул французской конституции. (По правде говоря, Карл X, в то время граф д’Артуа, не слышал этой клятвы, ведь с 1789 года он находился в эмиграции.) И вот едва король удалился с Марсова поля, сдерживаемые дотоле крики вспыхнули с новой силой, вся огромная арена, казалось, содрогнулась в общем крике, и в нем слышались гнев и проклятия.

Однако это было не все: каждый легион, возвращаясь в свой округ, уносил с собой возбуждение, которое он почерпнул в общении с представителями всего Парижа, и гвардейцы распространили это возбуждение на всем протяжении пути. Если бы их крики не нашли отклика в парижанах, они скоро угасли бы, как забытый костер. Однако похоже было на то, что, напротив, крики солдат явились искрами, сыпавшимися на готовый вспыхнуть хворост.

Они катились в толпе нарастающим эхом; мужчины, стоявшие на пороге своих домов, потрясали шапками, женщины махали из окон платками и кричали вместе с мужьями, но теперь отовсюду доносилось не «Да здравствует король!», «Да здравствует Хартия!», «Да здравствует свобода печати!», а «Да здравствует национальная гвардия!», «Долой иезуитов!», «Долой министров!». Воодушевление переросло в протест, а протест уже грозил мятежом.

Те легионы, что возвращались по улице Риволи и через Вандомскую площадь, должны были пройти мимо министерства финансов и министерства юстиции. Вот уж там крики обратились в вопли! Несмотря на приказы командиров следовать дальше, легионы остановились, гвардейцы забарабанили прикладами о мостовую, горланя «Долой Виллеля! Долой Пейроне!», да так, что в обоих зданиях зазвенели стекла.

Повторив приказ продолжать движение и видя, что он не исполняется, несколько офицеров с возмущением удалились; однако другие офицеры остались, но не для того, чтобы утихомирить солдат, поддавшихся общему возбуждению: командиры кричали вместе с подчиненными, а некоторые из них даже громче остальных.

То была серьезная демонстрация: речь шла уже не о толпе, не о сброде из предместий, не о шайке мастеровых — это конституционные воинские отряды, это политическая сила, это буржуазия, объединившись со всем французским народом, выражала протест устами двадцати тысяч вооруженных солдат.

Министры в это время обедали у австрийского посла г-на Аппоньи. Предупрежденные полицией, они поднялись из-за стола, приказали подавать свои экипажи и отправились совещаться в министерство внутренних дел. Оттуда они в полном составе прибыли в Тюильри.

Из окон своего кабинета король мог бы при желании видеть происходящее и оценить серьезность положения, но его величество обедал в салоне Дианы, куда до августейших сотрапезников не доходило ни звука.

Король Луи Филипп тоже, кажется, завтракал, когда в 1848 году ему объявили, что караульные помещения на площади Людовика XV захвачены…

Министры в зале Совета ожидали приказаний короля, которого лакей пошел предупредить об их прибытии во дворец.

Карл X кивнул, однако остался сидеть за столом.

Обеспокоенная герцогиня Ангулемская спрашивала взглядом дофина и свекра: дофин, занятый зубочисткой, ничего не видел и не слышал; Карл X ответил улыбкой, которая означала: не стоит беспокоиться.

И обед продолжался.

К восьми часам все вышли из столовой и разошлись по своим апартаментам.

Король, как настоящий рыцарь, проводил герцогиню Орлеанскую до ее кресла, а затем направился в зал Совета.

По дороге ему встретилась герцогиня Ангулемская.

— Что случилось, государь? — спросила она.

— Ничего, как мне кажется, — отозвался Карл X.

— Говорят, министры ожидают короля в зале Совета.

— Во время обеда мне уже докладывали, что они во дворце.

— В Париже беспорядки?

— Не думаю.

— Да простит король мое беспокойство!.. Могу ли я полюбопытствовать, как обстоят дела?

— Пришлите ко мне дофина.

— Пусть король извинит, что я настаиваю, я бы предпочла прийти сама…

— Хорошо, приходите через несколько минут.

— Король слишком добр ко мне!

Герцогиня поклонилась, потом подошла к г-ну де Дама и отвела его к окну.

Герцог Шартрский и ее высочество герцогиня Беррийская беседовали с беззаботностью, свойственной молодости: герцогу Шартрскому было шестнадцать лет, герцогине Беррийской исполнилось двадцать пять. Герцог Бордоский, пятилетний малыш, играл у ног матери.

Герцог Орлеанский стоял, опершись на камин, и казался беззаботным, хотя на самом деле прислушивался к малейшему шуму. Порой он проводил платком по лицу: только этим он и выдавал снедавшее его беспокойство.

Тем временем король Карл X вошел в зал Совета.

Министры ожидали его стоя и находились в большом возбуждении, что проявлялось у каждого из них в зависимости от темперамента: г-н де Виллель был желтого цвета, словно в жилах его вместо крови текла желчь; г-н де Пейроне раскраснелся так, будто он вот-вот получит апоплексический удар; г-н де Корбьер был пепельного цвета.

— Государь!.. — начал г-н де Виллель.

— Сударь, — перебил его король, давая понять министру, что тот нарушил этикет, посмев заговорить первым, — вы не дали мне времени расспросить вас о вашем здоровье, а также о здоровье госпожи де Виллель.

— Вы правы, государь. А все потому, что для меня интересы вашего величества гораздо важнее здоровья вашего покорного слуги.

— Так вы пришли поговорить о моих интересах, господин де Виллель?

— Разумеется, государь.

— Я вас слушаю.

— Вашему величеству известно, что происходит? — спросил председатель Совета.

— Так, значит, что-то происходит? — отозвался король.

— Недавно ваше величество приглашали нас послушать приветственные крики парижан!

— Верно!

— Не угодно ли королю послушать теперь их угрозы?

— Куда я должен для этого отправиться?

— О, недалеко: достаточно отворить это окно. Король позволит?..

— Открывайте!

Господин де Виллель повернул задвижку, и окно распахнулось.

Вместе с вечерним ветром, от которого затрепетали огни свечей, в кабинет вихрем ворвался гул толпы. Слышались и крики радости, и угрозы — одним словом, тот шум, что поднимается над встревоженным городом, когда нельзя понять намерений его жителей и возбуждение их тем более пугает, что понимаешь: впереди — неизвестность.

Среди общего гула раздавались громовые крики: «Долой Виллеля!», «Долой Пейроне!», «Долой иезуитов!»

— А-а! — с улыбкой обронил король. — Это мне знакомо. Вы не присутствовали сегодня утром на смотре, господа?

— Я там был, государь, — отвечал г-н де Пейроне.

— Верно! Я, кажется, видел вас верхом среди офицеров штаба.

Господин де Пейроне поклонился.

— Что ж, это продолжение того, что было на Марсовом поле, — заметил король.

— Надобно подавить эту наглую выходку, государь! — вскричал г-н де Виллель.

— Как вы сказали, сударь? — холодно переспросил король.

— Я сказал, государь, — продолжал министр финансов, подхлестнутый чувством долга, — что, по моему мнению, оскорбления, брошенные министру, падают на короля. И мы пришли узнать волю его величества относительно происходящего.

— Господа! — проговорил в ответ король. — Не надо преувеличивать! Не думаю, что мне грозит какая-либо опасность со стороны моего народа. Я уверен, что мне довольно будет показаться — и все эти разнообразные крики сольются в один: «Да здравствует король!»

— Ах, государь! — послышался позади Карла X женский голос. — Надеюсь, что король не допустит неосторожность и не станет выходить!

— A-а, это вы, госпожа дофина!

— Разве король сам не позволил мне прийти?

— Верно… Так что вы, господа, предлагаете мне предпринять относительно происходящего, как только что выразился господин министр финансов?

— Государь! Вы знаете, что слышатся крики «Долой священников!»? — вставила свое слою герцогиня Ангулемская.

— В самом деле?.. Я слышал, как кричат: «Долой иезуитов!»

— Ну и что, государь? — не поняла дофина.

— Это не совсем одно и то же, дочь моя… Спросите лучше у его высокопреосвященства архиепископа. Господин де Фрейсину, будьте с нами откровенны! Крики «Долой иезуитов!» адресованы духовенству? Как вы полагаете?

— Я бы сделал различие, государь, — отвечал архиепископ, человек спокойный и прямой.

— А для меня, — поджав тонкие губы, возразила дофина, — различий не существует!

— Ну, господа, занимайте свои места, и пусть каждый выскажет по данному поводу свои соображения, — предложил, садясь, король.

Министры сели, и обсуждение началось.

XX

ГОСПОДИН ДЕ ВАЛЬСИНЬИ

Пока обсуждение (подробности и результаты его мы узнаем позднее) разворачивалось вокруг стола, покрытого зеленым сукном, за котором столько раз решались судьбы Европы; пока г-н де Маранд, рядовой вольтижёр 2-го легиона, возвращается к себе, за весь день не проронив ни слова одобрения или осуждения, по которому можно было бы судить о его политических пристрастиях, потом стягивает с себя мундир с торопливостью, свидетельствующей о его неприязни ко всему военному, и, как если бы его заботил лишь большой бал, что он собирается дать в этот вечер, сам руководит всеми приготовлениями к вечеру, — наши молодые герои, не видевшие Сальватора с тех пор, как он дал им последние указания перед смотром, поспешили, как и г-н де Маранд, сбросить форму; они собрались у Жюстена, как у общего источника, чтобы узнать, как им лучше себя держать в непредсказуемых грядущих обстоятельствах.

Жюстен и сам ждал Сальватора.

Молодой человек пришел к девяти часам; он тоже успел переодеться и снова превратился в комиссионера. Судя по испарине, выступившей у него на лбу, а также по высоко вздымавшейся груди, после возвращения со смотра он не терял времени даром.

— Ну что? — хором спросили четверо молодых людей, едва завидев Сальватора.

— Министры заседают, — отвечал тот.

— По какому поводу?

— Обсуждают, как наказать славную национальную гвардию, которая плохо вела себя.

— А когда станут известны результаты заседания?

— Как только будет какой-нибудь результат.

— Так вы можете пройти в Тюильри?

— Я могу пройти повсюду.

— Дьявольщина! — вскричал Жан Робер. — Как жаль, что я не могу ждать: мне надо быть на балу.

— И мне тоже, — сказал Петрус.

— У госпожи де Маранд? — спросил Сальватор.

— Да! — с удивлением отвечали оба приятеля. — Как вы узнали?

— Я знаю все.

— Однако завтра на рассвете вы сообщите нам новости, не правда ли?

— Зачем же? Вы все узнаете сегодня вечером.

— Мы же с Петрусом уходим к госпоже де Маранд…

— Вот у нее вы обо всем и услышите.

— Кто же нам передаст…

— Я.

— Как?! Вы будете у госпожи де Маранд?

Сальватор лукаво улыбнулся.

— Не у госпожи, а у господина де Маранда.

С той же особенной улыбкой на устах он продолжал:

— Это мой банкир.

— Ах, черт побери! — огорчился Людовик. — Я в отчаянии: и зачем только я отказался от твоего приглашения, Жан Робер!

— А теперь уже поздно! — воскликнул тот и вытащил часы. — Половина десятого! Невозможно…

— Вы хотите пойти на бал к госпоже де Маранд? — спросил Сальватор.

— Да, — кивнул Людовик. — Я бы не хотел в эту ночь расставаться со своими друзьями… Разве не должно что-то произойти с минуты на минуту?

— По-видимому, ничего не произойдет, — возразил Сальватор. — Но это не причина, чтобы вам расставаться с друзьями.

— Ничего не поделаешь, ведь у меня нет приглашения.

Лицо Сальватора осветила свойственная ему загадочная улыбка.

— Попросите нашего поэта представить вас, — посоветовал он.

— О, я не настолько вхож в дом… — запротестовал Жан Робер и едва заметно покраснел.

— В таком случае, — продолжал Сальватор, обратившись к Людовику, — попросите господина Жана Робера вписать ваше имя вот на этой карточке.

И он вынул из кармана отпечатанное приглашение, гласившее:

«Господин и госпожа де Маранд имеют честь пригласить господина… на вечер с танцами, который они дают в своем особняке на улице Артуа в воскресенье 29 апреля.

Париж, 20 апреля 1827 года».

Жан Робер взглянул на Сальватора в удивлении, граничившем с изумлением.

— Вы боитесь, что узнают ваш почерк? — продолжал Сальватор. — Подайте-ка мне перо, Жюстен.

Жюстен протянул Сальватору перо. Тот вписал имя Людовика в приглашение, придав своему изящному аристократическому почерку более заурядный характер. Затем он протянул карточку молодому доктору.

— Но вы сказали, дорогой Сальватор, что сами вы идете не к госпоже, а к господину де Маранду? — спросил Жан Робер.

— Совершенно верно.

— Как же мы встретимся?

— Действительно, ведь вы-то идете к госпоже! — продолжая все так же улыбаться, сказал Сальватор.

— Я иду на бал, который дает мой друг, и не думаю, что на этом балу будут говорить о политике.

— Верно… Однако в половине двенадцатого, как только закончится выступление нашей бедняжки Кармелиты, начнется бал. А ровно в полночь в конце галереи, занятой под оранжерею, отворится дверь в кабинет господина де Маранда. Туда пропустят всех, кто скажет два слова: «Хартия и Шартр». Их нетрудно запомнить, не так ли?

— Нет.

— Вот мы обо всем и договорились. А теперь, если хотите успеть переодеться, чтобы в половине одиннадцатого быть в голубом будуаре, время терять нельзя!

— У меня в экипаже есть одно место, — предложил Петрус.

— Возьми Людовика! Вы соседи, а я дойду к себе пешком, — сказал Жан Робер.

— Хорошо!

— Итак, в половине одиннадцатого — в будуаре госпожи де Маранд, где будет петь Кармелита, — предупредил Петрус. — А в полночь — в кабинете господина де Маранда, где мы узнаем, что произошло в Тюильри.

И трое молодых людей, пожав руки Сальватору и Жюстену, удалились, оставив двух карбонариев с глазу на глаз.

Мы видели, как в одиннадцать часов Жан Робер, Петрус и Людовик собрались у г-жи де Маранд и аплодировали Кармелите. В половине двенадцатого, пока г-жа де Маранд и Регина приводили в чувство Кармелиту, молодые люди преподали Камиллу урок, о котором мы уже рассказали. Наконец в полночь, пока г-н де Маранд, задержавшийся в будуаре, чтобы справиться о состоянии Кармелиты, галантно целовал руку своей жене и просил, как величайшей милости, позволения зайти после бала к ней в спальню, молодые люди проникли в кабинет банкира, назвав условный пароль: «Хартия и Шартр».

Там собрались все ветераны заговоров из Гренобля, Бельфора, Сомюра и Ла-Рошели — словом, все, кому чудом удалось сохранить голову на плечах: такие, как Лафайет, Кёклен, Пажоль, Дермонкур, Каррель, Гинар, Араго, Кавеньяк; хотя каждый из них был выразителем тех или иных четко очерченных воззрений либо какого-то оттенка этих воззрений, все вместе они предоставляли собой собрание самых уважаемых людей.

Гости ели мороженое, пили пунш, говорили о театре, искусстве, литературе… Но уж никак не о политике!

Трое друзей вошли вместе и поискали глазами Сальватора.

Сальватор еще не пришел.

Тогда три друга разошлись по разным кружкам: Жан Робер примкнул к Лафайету, любившему его как сына; Людовик — к Франсуа Араго, этой замечательной голове, великодушному сердцу, изящному уму; Петрус — к Орасу Верне, все полотна которого были только что отвергнуты Салоном и который организовал выставку в своей мастерской, где перебывал весь Париж.

Гости, сидевшие в кабинете г-на де Маранда, представляли собой любопытнейшее собрание недовольных от всех партий. Они разговаривали об искусстве, науке, войне, но всякий раз, как отворялась дверь, взгляды присутствующих обращались на входившего: должно быть, все кого-то ждали.

И действительно, они ожидали (еще не зная, кто он) вестника из дворца.

Наконец дверь распахнулась, пропуская молодого человека лет тридцати, одетого с безупречным изяществом.

Петрус, Людовик и Жан Робер едва сдержались, чтобы не вскрикнуть от удивления: это был Сальватор.

Вновь прибывший поискал кого-то глазами и, увидев г-на де Маранда, пошел к нему.

— Вы что-то поздно, господин де Вальсиньи, — заметил банкир, протягивая ему руку.

— Да, сударь, — отвечал молодой человек, изменив голос и сопровождая свою речь непривычными жестами. Он поднес к правому глазу монокль, словно без него не мог узнать Жана Робера, Петруса и Людовика. — Да, я пришел поздно, вы правы. Однако я задержался у тетушки, старой вдовы, подруги ее высочества герцогини Ангулемской: она передала мне дворцовые новости.

Все присутствующие стали слушать с удвоенным вниманием. Сальватор обменялся приветствиями с несколькими гостями, подошедшими к нему поближе, вкладывая в свои слова ровно столько дружеского участия, почтительности или непринужденности, сколько, по мнению элегантного г-на де Вальсиньи, полагалось каждому из них.

— Дворцовые новости! — повторил г-н де Маранд. — Значит, во дворце что-то происходит?

— А вы не знаете?.. Да, состоялось заседание Совета.

— Это, дорогой господин де Вальсиньи, давно не новость, — рассмеялся г-н де Маранд.

— Однако заседание может принести кое-что новое, и это произошло.

— Неужели?

— Да.

Все приблизились к Сальватору.

— По предложению господ де Виллеля, де Корбьера, де Пейроне, де Дама и де Клермон-Тоннера, а также по настоянию ее высочества дофины, которую очень задели крики «Долой иезуитов!», несмотря на возражения господ де Фрейсину и де Шаброля, голосовавших за частичное расформирование национальной гвардии, она распущена!

— Распущена?!

— Полностью! Вот и у меня был прекрасный чин — я был каптенармусом, — теперь я не у дел, придется искать другое занятие!

— Распущена! — повторяли слушатели, будто никак не могли поверить в это.

— То, что вы говорите, очень важно, сударь! — заявил генерал Пажоль.

— Вы находите, генерал?

— Несомненно!.. Ведь это просто-напросто государственный переворот.

— Да?.. Что ж, в таком случае его величество Карл Десятый совершил государственный переворот.

— Вы уверены в своих словах? — спросил Лафайет.

— Ах, господин маркиз!.. (Сальватор словно забыл, что Лафайет и Монморанси отказались от своих титулов ночью 4 августа 1789 года.) Я не стал бы говорить то, в чем не уверен. — Потом он прибавил непреклонным тоном: —

Я полагал, что имею честь быть вам достаточно знакомым, чтобы вы не сомневались в моем слове.

Старик протянул молодому человеку руку и с улыбкой проговорил вполголоса:

— Перестаньте называть меня маркизом.

— Прошу прощения, — рассмеялся Сальватор, — но вы для меня всегда маркиз.

— Хорошо, пусть так! Для вас, человека неглупого, я готов остаться тем, кем пожелаете, но при других зовите меня генералом.

Вернувшись к первоначальной теме разговора, Лафайет спросил:

— Когда огласят этот прелестный ордонанс?

— Это уже сделано.

— То есть как? — не понял г-н де Маранд. — Почему же мне об этом ничего не известно?

— Возможно, вы узнаете в свое время. И не надо сердиться на вашего осведомителя за опоздание: просто у меня есть свой способ видеть сквозь стены: нечто вроде хромого беса, который приподнимает крыши, чтобы я увидел все происходящее на заседании Государственного совета.

— И когда вы смотрели сквозь стены Тюильри, вы видели, как составлялся ордонанс? — уточнил банкир.

— Больше того: я заглядывал через плечо тому, кто водил пером. О, фраз там не было или, вернее, была одна-единственная: «Мы, Карл Десятый, Божьей милостью… и так далее, выслушав доклад нашего государственного секретаря, министра иностранных дел… и так далее, постановляем распустить национальную гвардию Парижа». И все.

— И этот ордонанс…

— … разослан в двух экземплярах: один — в «Монитёр», другой — маршалу Удино.

— И завтра он будет в «Монитёре»?

— Он уже там. Правда, номер с ордонансом еще не вышел из печати.

Присутствующие переглянулись.

Сальватор продолжал:

— Завтра или, точнее, сегодня, потому что уже перевалило за полночь, — итак, сегодня в семь часов утра национальных гвардейцев сменят с постов королевская гвардия и пехотный полк.

— Да, — заметил кто-то, — а потом национальные гвардейцы сменят с постов пехотный полк и королевскую гвардию!

— Это, возможно, и произойдет в один прекрасный день, — сверкнув глазами, промолвил Сальватор, — только уже не по ордонансу короля Карла Десятого!

— Невозможно поверить в такое ослепление! — воскликнул Араго.

— Ах, господин Араго, — возразил Сальватор, — вы, астроном, можете с точностью до часа, до минуты предсказать затмения. Неужели вы не видите, что происходит на королевском небосводе?

— Чего же вы хотите! — заметил прославленный ученый. — Я человек рассудочный и, следовательно, привык сомневаться.

— Иными словами, вам нужно доказательство? — подхватил Сальватор. — Будь по-вашему! Вот оно.

Он вынул из кармана небольшой еще влажный листок.

— Держите, — сказал он, — вот пробный оттиск ордонанса, который будет напечатан в завтрашнем номере «Монитёра». Ах, жалость какая! Буквы немного смазаны: этот листок отпечатали нарочно для меня и очень торопились.

Он усмехнулся и прибавил:

— Это меня и задержало: я ждал, когда его отпечатают.

Он подал оттиск г-ну Араго, и листок стал переходить из рук в руки. Когда Сальватор насладился произведенным впечатлением, он, как актер, приберегающий эффекты, произнес:

— Это не все!

— Как?! Что еще? — послышались со всех сторон голоса.

— Герцог де Дудовиль, управляющий делами королевского дома, подал в отставку.

— О! — воскликнул Лафайет. — Я знал, что, с тех пор как полиция нанесла оскорбление телу его родственника, он ждал лишь удобного случая.

— Что же, — заметил Сальватор, — роспуск национальной гвардии — случай подходящий.

— Отставка была принята?

— Незамедлительно.

— Самим королем?

— Король заупрямился было, но ее высочество герцогиня заметила ему, что это место словно нарочно создано для князя де Полиньяка.

— То есть как для князя де Полиньяка?

— Да, для князя Анатоля Жюля де Полиньяка, приговоренного к смерти в тысяча восемьсот четвертом году, спасенного благодаря вмешательству императрицы Жозефины, ставшего римским князем в тысяча восемьсот четырнадцатом, пэром — в тысяча восемьсот шестнадцатом и послом в Лондоне — в тысяча восемьсот двадцать третьем. Надеюсь, теперь ошибки быть не может?

— Однако раз он посол в Лондоне…

— О, это не помеха, генерал: он будет отозван.

— А господин де Виллель дал на это согласие? — поинтересовался г-н де Маранд.

— Он слегка противился, — ответил Сальватор, с непонятным упорством сохраняя шутливый тон, — ведь господин де Виллель — хитрый лис, так, во всяком случае, рассказывают; я ведь имею честь его знать не более, чем большинство мучеников… да, именно мучеников, это слово подходит как нельзя более, я думаю, со времен «пяти процентов»! И, хитрый лис, он понимает, — хотя, по словам Бартелеми и Мери,

Пять лет уже Виллель (и стыд его не мучит)

Возводит на скале свое благополучье[11], —

он понимает, что нет такой скалы, пусть самой твердой, которую нельзя было бы взорвать (доказательство тому — Ганнибал, который, по рассказу Тита Ливия, прорвался через Альпийские горы с помощью уксуса), — и он боится, как бы господин де Полиньяк не стал тем уксусом, который превратит в пыль его скалу.

— Как! — вскричал генерал Пажоль. — Господин де Полиньяк в кабинете министров?

— Тогда нам остается лишь спрятаться! — прибавил Дюпон (из Эра).

— А я полагаю, что, напротив, нам придется показать зубы! — возразил Сальватор.

Молодой человек произнес последние слова совсем другим тоном, чем говорил до сих пор, и все невольно обратили на него свои взоры.

Только теперь трое друзей окончательно его узнали; это был их Сальватор, самый настоящий, а не какой-то там Вальсиньи г-на де Маранда.

В это время вошел лакей и передал хозяину дома депешу, проговорив:

— Срочное!

— Я знаю, что это, — сказал банкир.

Он схватил незапечатанный конверт, вынул письмо и прочел три строки, написанные крупным почерком:

«Национальная гвардия распущена.

Отставка герцога де Дудовиля принята.

Господин де Полиньяк отозван из Лондона».

— Можно подумать, что его королевское высочество монсеньер герцог Орлеанский узнаёт новости от меня! — воскликнул Сальватор.

Все вздрогнули.

— Кто вам сказал, что эта записка — от его королевского высочества?

— Я узнал его почерк, — ответил Сальватор просто.

— Его почерк?..

— Да. В этом нет ничего удивительного, ведь у нас с ним один нотариус: господин Баратто.

Лакей доложил, что ужин подан.

Сальватор вынул из глаза монокль и бросил взгляд на свою шляпу, словно собираясь удалиться.

— Вы не останетесь с нами поужинать, господин де Вальсиньи? — осведомился г-н де Маранд.

— Не могу, сударь, к великому сожалению.

— От чего же?

— У меня еще есть дела, я встречу утро в суде присяжных.

— Вы направляетесь в суд? В столь позднее время?

— Да! Там спешат разделаться с беднягой, имя которого вам, возможно, известно.

— A-а, Сарранти… Негодяй, убивший двух детей и укравший сто тысяч экю у своего благодетеля, — сказал кто-то.

— И выдает себя за бонапартиста, — прибавил другой голос. — Надеюсь, его приговорят к смертной казни.

— В этом приговоре вы можете не сомневаться, сударь, — отозвался Сальватор.

— Значит его казнят?!

— Вот это вряд ли.

— Неужели вы думаете, что его величество помилует подобного негодяя?

— Нет, однако, быть может, негодяй невиновен и получит милость из рук не короля, а самого Господа Бога.

Сальватор произнес это тем тоном, который позволял трем его друзьям время от времени узнавать его, несмотря на легкомысленный вид, который он на себя напускал.

— Господа, — напомнил г-н де Маранд. — Вы слышали: ужин подан.

Пока те, к кому обратился хозяин, переходили в столовую, трое молодых людей приблизились к Сальватору.

— Скажите, дорогой Сальватор, — обратился к нему Жан Робер, — может статься, нам понадобится завтра вас увидеть…

— Вполне возможно.

— Где мы сможем вас найти?

— Там же, где всегда: на Железной улице, у двери в мой кабинет, то есть возле моей тумбы… Вы все время забываете, что я комиссионер, дорогой мой… Ах, поэты, поэты!

И он вышел в дверь, расположенную напротив той, что вела в столовую; Сальватор не колебался ни минуты, как человек, хорошо знакомый с расположением комнат в доме, что повергло троих друзей в полное изумление.

XXI

ГНЕЗДО ГОЛУБКИ

Наши читатели, верно, не забыли, как любезно г-н де Маранд перед возвращением в свой кабинет (где ожидались новости из Тюильри, принесенные Сальватором) попросил у своей жены позволения зайти к ней в спальню после бала.

Теперь шесть часов утра. Светает. Последние кареты разъехались, и их колеса отгремели по мощеному двору особняка. Последние огни угасли в апартаментах. Париж просыпается. Четверть часа назад г-жа де Маранд удалилась к себе в спальню. Прошло пять минут, как г-н де Маранд обменялся последними словами с человеком, в котором безупречная выправка выдает военного, хотя на нем костюм мирного горожанина.

Последние его слова были такими:

— Его королевское высочество может быть спокоен! Он знает, что может на меня рассчитывать как на самого себя…

Двери особняка захлопнулись за незнакомцем, и он скоро исчез из виду, уносимый парой выносливых лошадей, запряженных в карету без гербов и погоняемых кучером без ливреи. Карета скрылась за углом улицы Ришелье.

Пусть читателя не беспокоят железные и дубовые запоры, только что вставшие между ним и хозяевами роскошного дома, который мы уже частью описали: стоит нам взмахнуть нашей волшебной палочкой романиста, и перед нами распахнутся любые двери, даже накрепко запертые. Воспользуемся этим преимуществом и отворим дверь в будуар г-жи Лидии де Маранд:

«Сезам, откройся!»

Видите: дверь распахнулась, пропуская нас в прелестный небесно-голубой будуар, где несколько часов назад Кармелита исполняла романс об иве.

Скоро нам придется отворить перед вами куда более страшную дверь — в суд присяжных. Однако, перед тем как вы ступите в этот ад преступлений, позвольте ввести вас туда, где мы сможем передохнуть и набраться сил, — в райский уголок любви, именуемый спальней г-жи де Маранд.

Эта комната была отделена от будуара подобием передней, по форме напоминавшей огромный балдахин; она же была ванной комнатой и освещалась через цветные стекла в потолке, подобранные в виде арабского орнамента. Стены и потолок (предназначенный не для того, чтобы пропускать дневной свет, а чтобы обеспечивать полумрак) были затянуты особой тканью нейтрального тона, среднего между жемчужно-серым и желтовато-оранжевым; казалось, она была рождена азиатскими растениями, из каких индийцы получают нити и изготавливают материю, известную у нас под названием «нанка». Вместо ковров пол устилали китайские циновки, мягкие, как самая податливая ткань, и изумительно сочетавшиеся с обивкой. Китайскую лаковую мебель украшали незатейливые золотые прожилки. Мраморные подставки были, казалось, отлиты из молока, а фарфор на них был того особого бирюзового оттенка, который на языке торговцев всякой всячиной зовется старым севрским фарфором тонкой глины.

Ступив в этот дивный уголок, таинственно освещаемый с потолка лампой богемского стекла, посетитель чувствовал себя в ста льё от земли, и ему чудилось, будто он путешествует на оранжевом облаке, замешанном на золоте с лазурью, которыми Марила украшал свои восточные пейзажи.

Ступив на это облако, посетитель оказывался в раю, ведь спальня, в которую мы приглашаем читателя, и есть настоящий рай!

Стоило отворить дверь или, говоря точнее, приподнять портьеру (если и были в этих апартаментах двери, искусный обойщик сделал их совершенно невидимыми), и первое, что бросалось в глаза — прекрасная Лидия, мечтательно вытянувшаяся на кровати, занимавшей правую сторону спальни; ее локоток опирался или, вернее, утопал в мягкой, будто из газа, подушке; в другой руке Лидия сжимала томик стихов в сафьяновом переплете; возможно, она сгорала от желания почитать перед сном, однако какая-то назойливая мысль не давала ей сосредоточиться на книге.

Лампа китайского фарфора горела на ночном столике работы Буля и сквозь шар красного богемского стекла отбрасывала на простыни розоватый свет, точь-в-точь как лучи восходящего солнца падают на девственные снега Юнгфрау или Монблана.

Вот что прежде всего притягивало здесь взоры; может быть, скоро мы попытаемся как можно более целомудренно передать впечатление, которое производит это восхитительное зрелище. Но сейчас мы не можем удержаться и должны описать этот уютный уголок.

Сначала — Олимп, а затем и возлежащую на нем богиню.

Вообразите спальню — или, вернее, гнездо голубки, — достаточно большую для того, чтобы там можно было спать, и довольно высокую — как раз, чтобы не задохнуться. Стены и потолок обиты алым бархатом, отливавшим то гранатовым, то рубиновым оттенками в тех местах, куда падает свет.

Кровать занимала комнату почти во всю длину, так что в изголовье и в изножии едва помещались две этажерки розового дерева, уставленные изящнейшими безделушками из саксонского, севрского и китайского фарфора, которые удалось отыскать у Монбро и Гансберга.

Против кровати находился камин, обтянутый бархатом, как, впрочем, и все в этой комнате. По обе стороны от камина стояли козетки, словно покрытые пухом колибри, а над каждой из них висело зеркало в раме из золотых листьев и кукурузных початков.

Давайте присядем на одну из этих козеток и бросим взгляд на кровать.

Она была покрыта алым однотонным бархатом, но словно светилась благодаря обрамлению, представлявшему собой верх простоты; глядя на него, вы невольно зададитесь вопросом, откуда взялся столь поэтически настроенный обойщик или же, напротив, поэт, превратившийся в искусного обойщика, который добился удивительного результата. Обрамление кровати состояло из огромных полотен восточной ткани (арабские женщины называют их «ха-ик») — шелк в бело-голубую полоску с бахромой.

В изголовье и в изножии два широких полотна ниспадали вертикально и могли собираться вдоль стены с помощью алжирских подхватов, сплетенных из шелковых и золотых нитей и вставленных в кольца из бирюзы.

За кроватью, но не на стене, а на третьем полотне, висело огромное зеркало в раме из такого же бархата, каким была обита кровать. В верхней части зеркала ткань была присборена и струилась тысячью складок к большой золотой стреле, вокруг которой она образовывала две пышные оборки.

Но настоящим чудом этой спальни было то, что отражалось в зеркале, висевшем над кроватью и предназначенном, по-видимому, для того, чтобы комната казалась бескрайней.

Как мы уже сказали, напротив кровати был камин. За камином, уставленным бесчисленными изысканными безделушками, которые составляют женский мир, находилась оранжерея, и ее отделяло лишь стекло без амальгамы; при желании оно отодвигалось, и комната женщины оказывалась в непосредственной близости с комнатой цветов. Посреди этой небольшой оранжереи в бассейне резвились китайские разноцветные рыбки, туда прилетали утолять жажду пурпурные и лазоревые птицы размером с пчелу, а из воды поднималась мраморная статуя работы Прадье — в половину натуральной величины.

Оранжерея эта была не больше самой спальни, однако благодаря удивительно удачному устройству производила впечатление восхитительного и необъятного сада, вывезенного из Индии или с Антильских островов: тропические растения крепко переплелись между собой словно для того, чтобы поражать посетителя богатством экзотической флоры.

Это был целый континент на десяти квадратных футах, своего рода карманная Азия.

Дерево, получившее название короля всех растений, древо познания добра и зла, выросшее в земном раю (происхождение его бесспорно, потому что листом с этого дерева наши прародители прикрыли свою наготу, за что и получило оно название Адамова фигового дерева), было представлено в оранжерее пятью основными видами банановых деревьев: райским, мелкоплодным, китайским, с розовыми и с красными волокнами. Рядом росла геликония, длиной и шириной листьев похожая на банан; потом — равенала с Мадагаскара, представляющая в уменьшенном виде дерево путешественников, всегда готовое напоить страдающего от жажды негра свежей водой, в которой отказывает ему пересохший ручей; стрелиция-регия, чьи цветы похожи на голову готовой ужалить змеи с огненным хохолком; индийская канна, из которой в Дели изготавливают ткань, ни в чем не уступающую самым тонким шелкам; костус, употреблявшийся древними во время религиозных церемоний из-за его аромата; душистый ангрек с острова Реюньон; китайский зингибер, представляющий собой не что иное, как растение, из которого получают имбирь, — одним словом, это была в миниатюре целая коллекция растительных богатств со всего света.

Бассейн и цоколь статуи терялись в папоротниках с листьями, будто вырезанными специальным инструментом, и плаунах, которые могли бы соперничать с самыми мягкими коврами Смирны и Константинополя.

Теперь, пока нет солнца (оно завладеет небосводом лишь через несколько часов), попробуйте разглядеть сквозь листву, цветы и плоды светящийся шар, который свисает с потолка, озаряя все вокруг и окрашивая воду в голубоватый цвет; благодаря такому освещению небольшой девственный лес выглядит немного печально, словно тихая лунная ночь опустилась на деревья и посеребрила листву.

Лежа на кровати, было особенно приятно любоваться чудесным зрелищем.

Как мы уже сказали, женщина, лежавшая в эти минуты в постели, одним локотком опиралась на подушку, а в другой руке держала томик стихов; время от времени она отрывалась от книги и блуждала взглядом по крохотным тропинкам, которые то тут, то там прокладывал свет в волшебной стране, представавшей ее взору сквозь стекло, как сквозь сон.

Если она была влюблена, то, должно быть, мысленно выбирала нежно переплетавшиеся цветущие ветви, среди которых можно было бы свить гнездо; если она никого не любила, то, верно, спрашивала у пышно разросшейся растительности несказанную тайну любви — тайну, первые слова которой целомудренно и таинственно произносил каждый листок, каждый цветок, каждый запах в этой оранжерее.

Думаем, что мы достаточно подробно описали этот неведомый Эдем с улицы Артуа. Расскажем теперь о Еве, которая там обитает.

Да, Лидия вполне заслуживала это имя, лежа в мечтательной позе и читая «Раздумья» Ламартина. Прочтя благоуханную строфу, она наблюдала за тем, как распускается бутон — так природа словно продолжала и дополняла поэзию. Да, это была настоящая Ева, розовая, свежая, белокурая, на следующий день после грехопадения. Она обводила томным взором окружавшие ее предметы: трепещущая, беспокойная, вздрагивающая, она упорно пыталась разгадать секрет этого рая, где ей совсем недавно было так хорошо вдвоем и где она вдруг оказалась в одиночестве. Сердце ее громко билось, глаза метали молнии, губы вздрагивали; она звала то ли сотворившего ее Бога, то ли погубившего ее человека.

Она завернулась в простыни из тончайшего батиста и набросила на плечи пуховую накидку; губы ее были влажны, глаза сверкали, на щеках горел яркий румянец; древний скульптор из Афин или Коринфа не мог бы мечтать о другой модели, о более совершенном и законченном образе для статуи Леды.

Как у Леды, соблазненной лебедем, у Лидии щеки пылали, она была погружена в сладострастное созерцание. Если бы ее увидел сейчас Канова, автор «Психеи» — этой языческой Евы, он создал бы шедевр из мрамора, который превзошел бы «Венеру Боргезе». Корреджо написал бы с нее мечтательную Калипсо, у которой за спиной прячется в уголке занавески Амур; Данте сделал бы ее старшей сестрой Беатриче и попросил бы ее провести его по всем закоулкам на земле, как младшая сестра провела его по всем тайным уголкам небес.

Одно не вызывает сомнения: поэты, художники и скульпторы преклонили бы головы перед чудесной женщиной, сочетавшей в себе (и было непонятно, как ей это удавалось) невинность юной девушки, очарование женщины, чувственность богини. Да, десять лет, пятнадцать, двадцать — иными словами, детский возраст, пора влюбленности, а затем возраст любви — и составляют трилогию, которая зовется молодостью; они приходят на смену друг другу (девочка превращается в девушку, потом становится женщиной) и остаются позади; эти три возраста, словно «Три грации» Жермена Пилона, казалось, следовали кортежем за необыкновенным созданием, чей портрет мы пытаемся изобразить, и осыпали ее чело лепестками самых душистых цветов сочнейших оттенков.

Как бы вы на нее ни смотрели, она не просто показывалась на глаза, она являлась взору: ангел принял бы ее за родную сестру, Поль — за Виргинию, а де Гриё — за Манон Леско.

Как могло статься, что она сохранила в себе прелесть всех трех возрастов и потому поражала несравненной, странной, необъяснимой красотой? Это мы и попытаемся если не объяснить, то хотя бы показать в ходе нашего рассказа, а эту или, точнее, следующую главу посвятить разговору г-жи де Маранд с мужем.

Он с минуты на минуту войдет к ней в спальню; именно его с рассеянным видом поджидает красавица Лидия; но наверное не его ищет ее затуманенный взор в темных углах спальни и в полумраке оранжереи.

А ведь г-н де Маранд ласково обратился к жене с просьбой, которая вот-вот будет исполнена, позволить ему ненадолго прийти на ее половину и побеседовать, перед тем как он запрется у себя.

Так что же?! В г-же де Маранд столько красоты, молодости, свежести — всего, о чем только может мечтать человек в двадцать пять лет, то есть в апогее молодости, но никогда не встречает; столько счастья, радости, опьянения — и все эти сокровища принадлежат одному мужчине! И этот мужчина — банкир, светловолосый, свежий, розовощекий, элегантный, вежливый, умный (что верно — то верно), но в то же время суховатый, холодный, эгоистичный, честолюбивый, каким мы его знаем. Это всегда пребудет с ним, как его особняк, его картины, его деньги!

Какое неведомое происшествие, какая общественная сила, какая тираническая и беспощадная власть заставили связать свои судьбы этих непохожих людей, внешне во всяком случае. Неужели им есть о чем говорить и главное, могут ли они друг друга понять?

Вероятно, ответ на наш вопрос мы получим позднее. А пока послушаем, о чем они беседуют; возможно, какой-нибудь взгляд, знак, слово этих скованных одной цепью супругов поможет нам напасть на след событий, еще более надежно от нас скрытых во мраке прошлого…

Внезапно замечтавшейся красавице почудился шорох в соседней комнате; скрипнул паркет, как легко ни ступал приближавшийся человек. Госпожа де Маранд в последний раз торопливо оглядела свой туалет; она еще плотнее закуталась в накидку из лебяжьего пуха, спустила рукава кружевной сорочки на запястья и, убедившись, что все остальные части ее тела надежно скрыты, больше не двинулась, не желая, по-видимому, ничего менять.

Она лишь опустила раскрытую книгу на постель и чуть приподняла голову, подперев рукой подбородок. В этой позе, выражавшей скорее безразличие, нежели кокетство, она и стала ждать появления своего господина и повелителя.

XXII

БЕСЕДА СУПРУГОВ

Господин де Маранд приподнял портьеру, но остался стоять на пороге.

— Мне можно войти? — спросил он.

— Разумеется… Вы же предупредили, что зайдете. Я вас жду уже четверть часа.

— Что вы говорите, сударыня?! А ведь вы, должно быть, так устали?.. Я допустил бестактность, не правда ли?

— Нет, входите!

Господин де Маранд приблизился, отвесил галантный поклон, взял руку жены, склонился над этой ручкой с хрупким запястьем, белыми длинными пальцами, розовыми ноготками и настолько легко коснулся ее губами, что г-жа де Маранд скорее угадала его намерение, нежели почувствовала прикосновение его губ.

Молодая женщина бросила на супруга вопросительный взгляд.

Было нетрудно заметить, что подобные визиты — большая редкость, как можно было догадаться и о том, что этот визит не был желанным, хотя его и не опасались: скорее это было посещение друга, а не мужа, и Лидия ожидала г-на де Маранда с любопытством, но уж никак не с беспокойством или нетерпением.

Господин де Маранд улыбнулся и, вложив в свои слова всю нежность, на какую был способен, сказал:

— Прежде всего прошу меня извинить, сударыня, за то, что я пришел так поздно или, точнее, рано. Поверьте, что, если бы важнейшие обстоятельства не заставили меня провести весь день вне дома, я выбрал бы более удобный случай для доверительной беседы с вами.

— Какое бы время вы ни назначили для нашего разговора, сударь, — сердечно проговорила г-жа де Маранд, — для меня это всегда большая радость, тем более что это случается крайне редко.

Господин де Маранд поклонился, на этот раз в знак благодарности. Потом он подвинул глубокое кресло вплотную к кровати г-жи де Маранд и сел так, чтобы хорошо ее видеть.

Молодая женщина снова опустила подбородок на руку и приготовилась слушать.

— Прежде чем начать разговор о деле — или, если угодно, чтобы легче было начать его, — заговорил г-н де Маранд, — позвольте мне, сударыня, еще раз выразить искреннее восхищение вашей редкой красотой, расцветающей с каждым днем, а этой ночью, кажется, достигшей апогея.

— Откровенно говоря, сударь, я не знаю, что и ответить на подобную любезность: она радует меня тем больше, что обыкновенно вы не слишком щедры на комплименты… Прошу меня правильно понять: я сожалею об этом, но отнюдь вас не упрекаю.

— Отнесите мою скупость в похвалах на счет моей ревностной любви к работе, сударыня… Все мое время посвящено цели, которую я перед собой поставил. Но если однажды мне будет позволено провести хоть часть отпущенного мне времени в удовольствии, которым вы дарите меня сейчас, поверьте, что это будет счастливейший день моей жизни.

Госпожа де Маранд подняла на мужа глаза и бросила изумленный взгляд, словно в его словах прозвучало нечто до крайности необычное.

— Однако мне представляется, сударь, — отвечала она, постаравшись вложить в эти слова все свое очарование, — что всякий раз, как вы хотели бы посвятить себя этому удовольствию, вам достаточно сделать то же, что и сегодня: предупредить, что вы желаете меня видеть, или даже, — прибавила она с улыбкой, — прийти ко мне без предупреждения.

— Вы же знаете, — улыбнувшись в ответ, возразил г-н де Маранд, — что это противоречит нашим условиям.

— Условия эти продиктовали вы, сударь, а не я; я их приняла, и только! Не мне, бесприданнице, обязанной вам своим состоянием, положением… и даже честным именем отца, ставить вам условия, как мне кажется.

— Неужели вы полагаете, дорогая Лидия, что наступило время что-либо изменить в этих условиях? Не показался бы я слишком докучливым, если бы, например, явился сейчас без предупреждения и вторгся со своим супружеским реализмом в мечты, занимавшие вас весь сегодняшний вечер да и теперь, возможно, смущающие ваш покой?

Госпожа де Маранд начала понимать, куда клонит муж, и почувствовала, что краснеет. Господин де Маранд, переждав, пока она придет в себя и румянец сойдет с ее щек, продолжил прерванный разговор.

— Вы помните наши условия, сударыня? — спросил он с неизменной улыбкой и неумолимой вежливостью.

— Отлично помню, сударь, — отозвалась молодая женщина, изо всех сил стараясь не показывать своего волнения.

— Вот уже скоро три года, как я имею честь быть вашим супругом, а за три года можно многое забыть.

— Я никогда не забуду, чем вам обязана, сударь.

— В этом вопросе наши мнения расходятся, сударыня. Я не считаю вас должницей; однако если вы думаете иначе и знаете за собой какой-нибудь долг по отношению ко мне, то как раз о нем я просил бы вас забыть.

— Чтобы не вспоминать, одного желания недостаточно, сударь. Есть люди, для которых неблагодарность не только преступление, но и невозможность! Мой отец, старый солдат и отнюдь не деловой человек, вложил все свое состояние, надеясь его удвоить, в сомнительное производство и разорился. У него были обязательства перед банкирским домом, который вы только что унаследовали, и эти обязательства не могли быть соблюдены в срок. Один молодой человек…

— Сударыня… — попытался остановить ее г-н де Маранд.

— Я ничего не хочу опускать, сударь, — твердо продолжала Лидия, — иначе вы можете подумать, что я забыла… Один молодой человек решил, что мой отец богат, и стал просить моей руки. Инстинктивное отвращение к этому человеку поначалу заставило отца отвергнуть его предложение. Однако мои уговоры сделали свое дело: молодой человек сказал, что любит меня, и я было подумала, что тоже его люблю…

— Вы только так думали? — уточнил г-н де Маранд.

— Да, сударь, я так думала… Разве в шестнадцать лет можно быть уверенной в своих чувствах? А если еще учесть, что я тогда только что вышла из пансиона и совершенно не знала света… Итак, повторяю: мои уговоры победили сомнения отца, и он в конце концов принял господина де Бедмара. Условились обо всем, даже о моем приданом: триста тысяч франков. Но вдруг распространился слух о том, что мой отец разорен; жених внезапно прекратил визиты и исчез! А некоторое время спустя отец получил от него письмо из Милана; господин де Бедмар писал, что узнал о неприязненном отношении моего отца к будущему зятю, а заставлять любить себя не хотел. Мое приданое было положено в банк и объявлено неприкосновенным. Оно составляло почти половину того, что отец задолжал вашему банкирскому дому. За три дня до того как истек срок платежа, он пришел к вам, предложил триста тысяч франков, а уплату остальной суммы попросил отсрочить. Вы его попросили прежде всего успокоиться и прибавили, что у вас к нему есть дело, ради которого и предложили ему на следующий день встретиться у нас. Все верно?

— Да, сударыня… Однако я против слова «дело».

— Кажется, вы тогда употребили именно его.

— Мне был нужен предлог, чтобы прийти к вам, сударыня: слово «дело» послужило не определением, а лишь предлогом.

— Оставим в стороне это слово: в подобных обстоятельствах слово — ничто, поступок — всё… Вы пришли и сделали отцу неожиданное предложение: жениться на мне, отказаться от приданого и простить отцу шестьсот тысяч, которые тот задолжал вашему дому, а также оставить отцу сто тысяч экю, о которых он говорил вам накануне.

— Я не предложил вашему отцу больше, сударыня, из опасения, что он мне откажет.

— Я знаю, как вы деликатны, сударь… Мой отец был оглушен вашим предложением, но все-таки согласился. Правда, никто не спросил, хочу ли этого я; впрочем, вы знали, что мое согласие тоже ждать себя не заставит.

— О, вы благочестивая и послушная дочь, сударыня!

— Вы помните нашу встречу, сударь? Я с первых же слов хотела вам рассказать о своем прошлом, признаться вам в том…

— … о чем человек деликатный знать не должен и потому никогда не даст своей невесте времени договорить. Я, кстати, тогда сказал: «Думайте обо мне что хотите, мадемуазель; можете считать это с моей стороны либо деловой операцией…»

— Вот видите! Именно так вы и сказали: «деловой»…

— Я банкир, — заметил г-н де Маранд, — и следует отнести это на счет привычки… «Можете считать это с моей стороны, — сказал я тогда, — либо деловой операцией, результаты которой, хоть пока и неизвестные, должны быть выгодными для меня, либо долгом, который я возвращаю от имени своего отца».

— Отлично, сударь! Я прекрасно все помню. Речь шла об услуге, оказанной моим отцом вашему в период Империи или в самом начале Реставрации.

— Да, сударыня… Я еще прибавил, что не считаю вас ничем обязанной и вы свободны от какого-либо чувства ко мне, да и я сам, имея кое-какие обязательства, также остаюсь независимым; какой бы соблазнительной ни создал вас Господь, я никогда не буду предъявлять на вас супружеские права. Я сказал, что вы красивы, молоды, вы созданы для любви и я не считаю себя вправе ограничивать вашу свободу, полагаясь в этом вопросе на ваше знание светских приличий… Я сказал еще тогда, что буду вам снисходительным отцом, но как отец должен всегда быть на страже вашего честного имени — а оно в то же время является и моим, — так и я буду пресекать неподобающие попытки со стороны некоторых мужчин, привлеченных и ослепленных вашей красотой.

— Сударь…

— Увы! Очень скоро я на самом деле получил право назвать себя вашим отцом, потому что полковник внезапно скончался во время путешествия в Италию; мой римский корреспондент сообщил эту печальную весть. Вы очень страдали, узнав об этом; в первые месяцы нашей семейной жизни вы не снимали траура.

— Я носила траур и в сердце, клянусь вам, сударь!

— Могу ли я в этом сомневаться, сударыня? Ведь мне было так трудно если не заставить вас позабыть о вашем горе, то хотя бы добиться того, чтобы ваше отчаяние удерживалось в разумных пределах. Вы были ко мне добры и послушались моего совета; в конце концов вы оставили мрачные одежды или, вернее, мрачные одежды в конце концов покинули вас; вы сбросили с себя траур подобно тому, как в первые весенние дни цветок сбрасывает с себя неприметный зимний наряд. Свежесть, молодой румянец никогда не сходили с ваших щек, однако улыбка надолго сошла с губ… И вот понемногу — о, не упрекайте себя в этом, сударыня: таков закон природы! — к вам вернулась улыбка, хмурое чело ваше просветлело, стесненная вздохами грудь стала глубоко и радостно дышать: вы вернулись к жизни, удовольствиям, кокетству, вы снова стали женщиной — и, думаю, справедливо будет сказать, сударыня, что я был вашим проводником, вашей опорой на этом нелегком пути — гораздо более трудном, чем полагают некоторые, — ведущем от слез к улыбке, от страдания к радости.

— Да, сударь, — подтвердила г-жа де Маранд, схватив супруга за руку. — Позвольте мне пожать вашу верную руку, что поддерживала меня так терпеливо, так милосердно, так по-братски.

— Вы меня благодарите за милость, которую мне же и оказали! Поистине, вы слишком добры.

— Однако, сударь, не угодно ли вам объяснить, куда вы клоните? — спросила г-жа де Маранд, не в шутку взволнованная то ли происходившей сценой, то ли воспоминаниями, навеянными этой сценой.

— Ах, простите, сударыня! Я совсем забыл и о времени, и о том, где нахожусь: должно быть, вы устали.

— Позвольте вам заметить, сударь, что вы никогда не умели угадывать моих намерений.

— Я буду краток, сударыня… Как я говорил, ваше возвращение в свет после почти годового отсутствия произвело настоящую сенсацию. Когда вы оставили свет, вы были хороши собой, а вернулись очаровательной. Ничто так не красит женщину, как успех: вы стали обворожительны.

— Ну вот, мы возвращаемся к комплиментам!..

— Мы возвращаемся к истине, а к ней нужно возвращаться всегда. Теперь, сударыня, разрешите мне продолжать, и я несколькими словами закончу свою мысль.

— Я слушаю.

— Так вот, сударыня: когда я помог вам выйти из тени, которую бросали на вас траурные одежды, это было похоже на то, как Пигмалион помог своей Галатее выйти из мраморной глыбы, скрывавшей ее от чужих взглядов. Представьте, что Пигмалион — наш современник; предположите, что он привел свою Галатею в свет под именем… Лидии, что вместо любви к Пигмалиону Галатея не испытывает… ничего. Вы можете вообразить, как будет страдать несчастный Пигмалион, как он будет ущемлен — я даже не скажу: в любви — в своей гордыне, когда услышит: «Бедняга-скульптор! Мраморную-то статую он оживил не для себя, а… для…»

— Сударь! Ваше сравнение…

— Да, я знаю пословицу: «Сравнение не доказательство». И это верно. Оставим метафору и вернемся к реальности. Ваша удивительная красота, сударыня, помогает вам приобрести тысячи новых друзей, у меня же появляются тысячи завистников. Благодаря вашей чудесной привлекательности вокруг вас раздается восторженный гул поклонников, который напоминает жужжание пчел, облепивших розовый куст, ведь роза — цветок наших щёголей. Вы имеете над вашим окружением безграничную власть, перед вами не могут устоять те, кто подпадает под ваше влияние. Признаюсь, ваша колдовская красота меня пугает, я трепещу, словно прогуливаюсь в вашем очаровательном обществе по краю пропасти… Вы понимаете, что я хочу сказать, сударыня?

— Нет, уверяю вас, сударь… — отвечала Лидия.

Помолчав, она с прелестной улыбкой прибавила:

— Кстати, это доказывает, что я не столь умна, как вы иногда делаете мне честь утверждать.

— Ум что солнце, сударыня: он тоже должен отдыхать и иметь возможность сосредоточиться. Я же готов воззвать не только к вашему уму, но и к вашей зрительной памяти. Помните, как однажды во время нашего путешествия в Савойю, когда мы покидали Антремон, с высоты нам открылся вид на Рону: она отливала на солнце серебром, а в тени — лазурью; помните, как вы вдруг выпустили мою руку, побежали и внезапно замерли, объятая ужасом: сквозь неплотный ковер из цветов и трав вы увидели бездну, разверзшуюся у ваших ног и незаметную, пока не ступишь на ее край?..

— Да, помню! — прикрыв глаза и слегка побледнев, произнесла г-жа де Маранд. — И я счастлива, что не забыла: если бы вы меня тогда не удержали и не потянули назад, я, по всей видимости, не имела бы сейчас удовольствия вновь выразить вам свою благодарность.

— Я не жду от вас благодарности, сударыня. Я решил прибегнуть к этому образу и оживить ваши воспоминания, желая лишь яснее показать вам, что я имел в виду, когда говорил о пропасти. Повторяю: ваша красота пугает меня не меньше той пропасти глубиной в шестьсот футов, поросшей цветами и травами, и я боюсь, что однажды она поглотит нас обоих!.. Теперь вы меня понимаете, сударыня?

— Да, сударь, кажется, начинаю понимать, — проговорила молодая женщина и опустила глаза.

— Раз так, — улыбнулся г-н де Маранд, — я спокоен: скоро вы совершенно поймете мою мысль!.. Итак, я сказал, сударыня, что взял на себя обязанности вашего отца, — как вы знаете, на большее я никогда не посягал! — и, стало быть, с некоторым беспокойством взираю на толпы красавчиков, модников, денди, окружающих мою дочь… Прошу заметить, сударыня, что моя дочь совершенно свободна; в этой обступившей ее сверкающей, нарядной, отливающей золотом толпе она может сделать свой выбор, и ей не грозит никакая беда. Однако я считаю, что не только вправе, но и обязан по-отечески ей сказать: «Удачный выбор, дитя мое!» или «Плохой выбор, дочь моя!»

— Сударь!

— Нет, не то! Я не прав, я не стану этого говорить. Я переберу всех мужчин, проявляющих к ней особенный интерес, и выскажу ей мнение о каждом из них. Хотите знать, что я думаю о тех, кто не отходил от вас вчера, сударыня?

— Извольте, сударь.

— Начнем с его высокопреосвященства Колетти.

— О сударь?!.

— Я говорю о нем так, для памяти, чтобы должным образом начать перечень… Кстати, монсеньер Колетти — очаровательный прелат.

— Священник!

— Вы правы; итак, я чувствую, что священник не опасен для такой женщины, как вы: красивой, молодой, богатой и свободной… или почти свободной; его высокопреосвященство может ухаживать за вами у всех на виду или тайно, навещать вас средь бела дня или в кромешной тьме, и никому в голову не придет, что госпожа де Маранд — любовница монсеньера Колетти.

— Однако, сударь… — начала было молодая женщина, но не договорила и улыбнулась.

— Однако он вас любит или, вернее, влюблен в вас — его высокопреосвященство Колетти любит только себя, — вы это хотели сказать, не так ли?

Улыбка, не сходившая с губ г-жи де Маранд, словно подтверждала мнение супруга.

— Тем не менее — продолжал банкир, — иметь поклонника, облеченного столь высоким церковным саном, отнюдь не мешает молодой и привлекательной женщине, особенно если эта молодая и привлекательная женщина не отличается ни осторожностью, ни набожностью и имеет другого любовника.

— Другого любовника?! — вскричала Лидия.

— Прошу заметить, что я говорю не о вас, а обобщаю, имея в виду просто молодую и привлекательную женщину… Вы одна из молодых, одна из привлекательных, но не единственная молодая и привлекательная женщина на весь Париж, не правда ли?

— О, я совсем на это не претендую, сударь.

— Пусть будет его высокопреосвященство Колетти! Он занимает для вас лучшую ложу в консерватории, когда там проходят концерты духовной музыки; он предоставляет в ваше распоряжение лучшие места в церковь святого Рока, когда вы хотите послушать «Magnificat» и «Dies irae»[12]; он дал моему дворецкому рецепты паштетов из дичи, полюбившихся двум вашим чичисбеям — господам де Куршану и де Монрону. Помимо его высокопреосвященства, есть еще прелестный юноша, которого я люблю всем сердцем…

Госпожа де Маранд бросила на мужа вопрошающий взгляд, ясно говоривший: «Кто же это?»

— Позвольте мне выразить свое восхищение им, но не как поэтом, не как драматургом — ведь в обществе бытует мнение, что мы, банкиры, ничего не смыслим ни в поэзии, ни в театре, — но как человеком…

— Вы имеете в виду господина?..

Госпожа де Маранд не смела произнести имени.

— Я говорю о господине Жане Робере, черт побери!

Лицо г-жи де Маранд снова залил яркий румянец, еще более яркий, чем в первый раз. Муж пристально за ней следил, но внешне оставался совершенно невозмутим.

— Вам нравится господин Жан Робер? — спросила молодая женщина.

— Отчего же нет? Он из приличной семьи; его отец имел в республиканской армии высокий чин — такой же, как был у вашего отца в войске императора; если бы он пожелал перейти на сторону Наполеона, то, вероятно, умер бы маршалом Франции и не оставил бы свою семью без средств, почти в нищете. Молодой человек взял все в свои руки, отважно преодолевая жизненные невзгоды. Он честен, порядочен, предан и умеет, может быть, скрывать свою любовь, зато не умеет прятать отвращение. Вот, к примеру, меня он не любит…

— Как не любит?! — забывшись, воскликнула г-жа де Маранд. — Я же ему советовала…

— … сделать вид, что я ему нравлюсь… Не сомневаюсь: бедный мальчик с величайшим почтением относится к вашим указаниям, однако в этом вопросе он вряд ли способен вас послушаться. Нет, он меня не любит! Если он увидит меня на улице и может, не опасаясь быть невежливым, перейти на другую сторону, он это делает; если же я его встречаю неожиданно, так что он вынужден мне поклониться, он здоровается холодно и мог бы обидеть на моем месте кого угодно, я же исполняю этот долг вежливости, чтобы заставить его принимать ваши приглашения. Вчера я буквально вынудил его подать мне руку, и если бы вы только знали, как несчастный юноша страдал все время, пока его рука оставалась в моей! Меня это тронуло: чем больше он меня ненавидит, тем больше я его люблю… Вы понимаете это, не правда ли? Так поступает человек неблагодарный, но порядочный.

— По правде говоря, сударь, я не знаю, как отнестись к вашим словам.

— Как надобно относиться ко всему, что я говорю, сударыня, ведь я всегда говорю только правду. Несчастный мальчик чувствует себя виноватым, это его смущает.

— Сударь!.. Но в чем его вина?

— Он поэт, а всякий поэт в той или иной степени мечтатель… Вот, кстати, вам совет… Он же пишет вам стихи, не так ли?

— Сударь…

— Пишет; я видел сам.

— Но он их нигде не печатает!

— Он прав, если стихи плохи; он не прав, если они хороши. Пусть не стесняется! Я поставлю лишь одно условие.

— Какое же? Чтобы не фигурировало мое имя?

— Напротив, напротив! Дьявольщина! Секреты от нас, его друзей! Разумеется, нет!.. Пусть ваше имя будет написано полностью. Что плохого в том, что поэт посвящает хорошенькой женщине стихи? Когда господин Жан Робер адресует их цветку, луне, солнцу, разве он ставит инициалы? Нет, верно же? Он их называет полностью. Как цветок, как луна, как солнце, вы нежнейшее, прекраснейшее, радующее глаз создание природы. Ну, так и пусть он обращается к вам как к солнцу, луне, цветам.

— Ах, сударь, если вы говорите серьезно…

— Да, я слышу: вы вздохнули свободнее.

— Сударь…

— Итак, договорились: хочет он того или нет, господин Жан Робер остается в числе наших друзей, и если кто-нибудь вздумает удивляться его частым визитам, вы скажете, — и это правда! — что его посещения объясняются ни вашим, ни его, а моим желанием, потому что я отдаю должное таланту, душевной тонкости, скромности господина Жана Робера.

— Как странно вы себя ведете, сударь! — воскликнула г-жа де Маранд. — Кто откроет мне тайну вашего необыкновенного ко мне отношения.

— Оно вас смущает, сударыня? — спросил г-н Маранд, грустно улыбнувшись.

— О нет, слава Богу! Я только боюсь, что…

— Чего же вы боитесь?

— Что в один прекрасный день… Да нет, ни к чему говорить о том, что у меня в голове или, вернее, на сердце.

— Говорите, сударыня, если только это можно доверить другу.

— Нет, это будет похоже на требование.

Господин де Маранд пристально посмотрел на жену.

— Не приходила ли вам, сударь, в голову одна мысль?

Господин де Маранд не сводил с жены взгляда.

— О чем вы? Говорите же, сударыня! — помолчав, попросил он.

— Как бы ни было это смешно, жена может влюбиться в собственного мужа.

Лицо г-на де Маранда на мгновение омрачилось. Он прикрыл глаза; потом покачал головой, словно отгоняя навязчивую мысль, и проговорил:

— Да, как бы ни было это смешно, такое возможно… Молите Господа, чтобы подобное чудо не произошло между нами! — Он нахмурился и едва слышно прибавил: — Это было бы слишком большим несчастьем для вас… но особенно для меня!

Он встал и несколько раз прошелся по комнате за спиной у г-жи де Маранд так, чтобы она не могла его видеть.

Впрочем, неподалеку от Лидии висело зеркало, и Лидия заметила, как муж вытирает платком лоб, а быть может, и глаза.

Господин де Маранд несомненно догадался, что это волнение, независимо от того, чем оно вызвано, выдает его;

придав лицу беззаботное выражение и через силу улыбнувшись, он снова сел в покинутое на несколько минут кресло.

Помолчав немного, он ласково продолжал:

— А теперь, сударыня, после того как я имел честь высказать вам свое мнение о монсеньере Колетти и господине Жане Робере, мне остается просить вас сказать, что думаете вы о господине Лоредане де Вальженезе.

Госпожа де Маранд посмотрела на мужа с некоторым удивлением.

— Я думаю о нем то же, что и все, — отвечала она.

— Скажите, что думают все.

— Однако господин де Вальженез…

Она замолчала, будто не смея продолжать.

— Простите, сударь, — решилась она наконец, — но мне кажется, что у вас против господина де Вальженеза предубеждение.

— Предубеждение? У меня? Храни меня Бог! Нет, я просто хочу знать, что о нем говорят… Вы ведь, должно быть, знаете, что говорят о господине де Вальженезе?

— Он богат, пользуется успехом, близок ко двору — этого более чем достаточно для того, чтобы на его счет дружно злословили.

— И вы знаете, о чем именно?

— Как о всяком злословии, сударь, очень мало.

— А говорят о нем вот что… Начнем с его богатства.

— Оно бесспорно.

— Разумеется, если иметь в виду сам факт его существования; но спорным кажется способ, каким оно было приобретено.

— Разве отец господина де Вальженеза не унаследовал состояние от старшего брата?

— Да. Однако по поводу этого наследства ходят темные слухи; говорят, например, что завещание исчезло сразу после смерти этого старшего брата, а умер он от апоплексического удара в тот момент, когда этого меньше всего ждали. У него был сын… Вы что-нибудь об этом слышали, сударыня?

— Очень смутно: мой отец и господин де Вальженез принадлежали к разным кругам.

— Ваш отец был честный человек, сударыня… Итак, существовал сын, приятный молодой человек, а наследники, те самые, которых теперь обвиняют, — когда я говорю «обвиняют», разумеется, речь идет не об официальном обвинении в суде присяжных, — выгнали его из отцовского дома. Общеизвестно, что он был сын маркиза де Вальженеза, племянник графа и, следовательно, приходился кузеном господину Лоредану и мадемуазель Сюзанне. Молодой человек, привыкший жить на широкую ногу, оказался без средств и, как говорят, пустил себе пулю в лоб.

— Действительно, мрачная история!

— Да, однако она не огорчила, а, напротив, весьма обрадовала семейство Вальженезов. Пока молодой человек был жив, завещание могло в любой момент обнаружиться, и настоящий наследник — вместе с ним. Но, раз он умер, вряд ли завещание всплывет само по себе. Вот что касается богатства. Что же до светских успехов господина де Вальженеза, то могу поручиться, что под успехами вы подразумеваете любовные интрижки.

— Разве это не так называется? — улыбнулась г-жа де Маранд.

— Что касается успехов, похоже, ими он обязан светским женщинам. Когда же он обращается к девушкам из народа, то, несмотря на великодушное содействие, которое оказывает в этих случаях своему брату мадемуазель Сюзанна де Вальженез, молодой человек вынужден порой применять насилие.

— Ах, сударь, что вы такое говорите?

— То же, о чем монсеньер Колетта рассказал бы вам, вероятно, лучше меня, потому что если господин де Вальженез хорошо принят при дворе, то это благодаря влиянию Церкви.

— И вы утверждаете, сударь, — спросила г-жа де Маранд, заинтересованная выдвинутыми обвинениями, — что мадемуазель Сюзанна де Вальженез помогает брату в его любовных похождениях?

— О, это не тайна! И действительно, те, кому известно, что мадемуазель Сюзанна питает страстную привязанность к брату, считаются с этим. Мадемуазель Сюзанна отличается от брата тем, что любит жить в семье, и все или почти все ее удовольствия заключены для нее в родном доме.

— Ах, сударь, неужели вы верите подобной клевете?

— Я, сударыня, не верю ни во что, кроме курса ренты, да и то если он опубликован в «Монитёре». Ну и еще, пожалуй, в то, что господин де Вальженез самодоволен и болтлив. В этом отношении он напоминает улитку: пачкает то, от чего не может вкусить!

— О, вы не любите господина де Вальженеза! — заметила г-жа де Маранд.

— Нет, признаться… Уж не любите ли его, случайно, вы, сударыня?

— Я? Вы спрашиваете, люблю ли я господина Лоредана?

— Господи! Да я спросил вас об этом просто так; возможно, я неудачно выразился. Я знаю, что в полном смысле этого слова вы не любите никого. Мне следовало бы задать вопрос иначе: «Вам нравится господин Лоредан?»

— Он мне безразличен.

— В самом деле, сударыня?

— Я вам об этом торжественно заявляю. Но я бы не хотела, чтобы с ним — как, впрочем, и с любым другим — случилось несчастье, которого он не заслужил.

— Да кто может этого желать?! Уверяю вас, сударыня, что с моей стороны господину де Вальженезу могут грозить лишь заслуженные несчастья.

— Да какие же несчастья может заслужить господин де Вальженез и как эти несчастья могли бы грозить ему с вашей стороны?

— Ничего хитрого в этом нет! Вот, например, сегодня вечером господин де Вальженез весьма настойчиво за вами ухаживал…

— За мной?

— За вами, сударыня… Ничего неподобающего в этом не было, ведь все происходило в вашем доме, и свидетели могли принять стремление господина де Вальженеза неотступно следовать за вами за любезность — возможно, несколько преувеличенную, однако вполне простительную — по отношению к хозяйке дома. Однако поймите: вы будете появляться на других вечерах, вы будете встречать господина де Вальженеза в свете. И если он несколько вечеров подряд будет вести себя с вами так, как здесь, вы окажетесь скомпрометированы… Ах, Боже мой! Я не хочу вас пугать, сударыня. Но в тот день, когда ваше имя будет опорочено, господин де Вальженез умрет.

Госпожа де Маранд вскрикнула.

— Ах, сударь, кто-то умрет из-за меня!.. Будет убит! Да я стану корить себя всю оставшуюся жизнь.

— Да кто вам говорит, что именно ради вас и из-за вас я убью господина де Лоредана?

— Вы сами, сударь.

— Я ни словом об этом не обмолвился. Если бы я убил господина Лоредана ради вас или из-за вас, вы были бы скомпрометированы еще больше, чем при его жизни. Нет, я его убью по поводу… закона о печати или последнего смотра национальной гвардии, как я убил господина де Бедмара.

— Господина де Бедмара? — смертельно побледнев, вскрикнула Лидия.

— И что же? — продолжал г-н де Маранд. — Разве кто-нибудь когда-нибудь узнал, что это сделано ради вас или из-за вас?

— Вы убили господина де Бедмара? — повторила г-жа де Маранд.

— Да. Так вы этого не знали?

— О Боже!

— Должен вам признаться, что, перед тем как его убить, я несколько мгновений колебался. Вы знаете, а может быть, и не знаете, что у меня были основания презирать господина де Бедмара: я имел случай убедиться в том, что он вел себя не как порядочный человек. И вот мне написали (один мой итальянский корреспондент), что двадцатого ноября тысяча восемьсот двадцать четвертого года господин де Бедмар будет в Ливорно. Я вспомнил, что в Ливорно у меня есть важное дело. Я прибыл туда девятнадцатого ноября. Господин де Бедмар приехал вслед за мной. Не знаю уж, как это произошло, но мы в одно время оказались в ливорнском порту, и, когда этот господин сходил с корабля, между нами завязался пустяковый разговор по поводу одного комиссионера. Спор наш обострился; короче, я счел себя оскорбленным и потребовал удовлетворения, оставив, однако, по привычке, выбор оружия за противником. Он имел неосторожность выбрать пистолет, оружие жестокое, которое не щадит никого. Не откладывая, мы назначили встречу в окрестности Пизы. Когда мы прибыли на место, секунданты отмерили двадцать шагов; мы подбросили вверх луидор, чтобы узнать, кто будет стрелять первым: судьба была к нему милостива. Он выстрелил… чуть ниже, чем следовало бы; пуля угодила мне в бедро.

— Вам? В бедро? — вскричала г-жа де Маранд.

— Да, сударыня, но, к счастью, не задела кость.

— А я даже не знала, что вы были ранены!

— К чему было вас волновать? Ведь через две недели я был совершенно здоров!

— Значит, несмотря на рану, сударь…

— …я в него прицелился… В эту самую минуту, как я вам уже сказал, я усомнился в том, что поступаю правильно: это был очень красивый человек, похожий на господина де Вальженеза. Я сказал себе: «Вполне вероятно, что у него, как и у господина де Вальженеза, есть любящая мать, заботливая сестра!» Я колебался… Стоило взять на одну линию правее или левее — я бы промахнулся и дуэль могла закончиться, ведь я был ранен. Но я вспомнил, что господин де Бедмар недостойно вел себя по отношению к одной молодой особе, что он вот так же навел пистолет на отца этой особы, который пришел требовать у него объяснений по поводу полученного оскорбления, и — негодяй! — убил старика. Тогда я прицелился ему в грудь: пуля пробила сердце, и он рухнул, не успев вскрикнуть.

— Сударь! — воскликнула г-жа де Маранд. — Вы говорите, что мой отец…

— … был убит на дуэли господином де Бедмаром, сударыня, это правда. Как видите, я имел все основания не щадить его, так же как в подобных обстоятельствах я не пожалею и господина де Вальженеза.

Он поклонился с таким же невозмутимым видом, с каким вошел, и направился к двери. Госпожа де Маранд провожала его испуганным взглядом.

— О! — вздохнула Лидия и уронила голову на подушку. — Да простит меня Господь! Но иногда мне кажется, что этот человек меня любит… и я его тоже!

XXIII

СУД ПРИСЯЖНЫХ ДЕПАРТАМЕНТА СЕНА

Заседание 27 апреля Дело Сарранти

Когда читатели узнали из уст самого Сальватора, что тот направляется во Дворец правосудия, чтобы присутствовать на последних заседаниях по делу Сарранти, они, несомненно, поняли, что только необходимость следовать за г-ном де Марандом в спальню его жены заставила нас до времени отложить путешествие в огромный и пугающий зал Дворца правосудия, где преступник получает заслуженное наказание; впрочем, иногда в результате роковой ошибки оказывается, к сожалению, что бывает осужден и невиновный.

По углам этого огромного зала должны были бы стоять три статуи в ожидании четвертой, которая, может быть, никогда не появится, — статуи Каласа, Лабарра и Лезюрка!

Около одиннадцати часов вечера, когда король Карл X заседал в Совете, а множество экипажей с грохотом мчались по улице Артуа к особняку Марандов, подступы ко Дворцу правосудия представляли собой не менее любопытное зрелище, чем Итальянский бульвар.

И действительно, от площади Шатле, если двигаться с севера на юг, и до площади Моста Сен-Мишель, моста Менял, Бочарной улицы, моста Сен-Мишель и всех прилегавших улиц, а если идти с запада на восток, то от площади Дофины до моста Сите, набережных Часов, Дезе, Сите, Архиепископства, Орфевр все пространство заполонила толпа, такая плотная, неспокойная, рокочущая, что казалось, будто старый остров Дворца стал плавучим островом и качался посреди Сены, из последних сил пытаясь противостоять урагану, который гнал его в открытое море! Особенно роднил эту толпу с бушующим океаном поднимавшийся рев; глухой и протяжный, пугающе-монотонный, он отдавался эхом в соседних улицах и устремлялся, подобно взъярившейся волне, ввысь, к сводам старого дворца святого Людовика.

В этот вечер или, вернее, этой ночью (время уже было позднее), должно было завершиться слушание по делу Сарранти, столь занимавшему (и вполне заслуженно) все умы, с тех пор как в «Монитёре» был опубликован обвинительный акт.

Поэтому читатели не удивятся, что процесс, обещавший занять достойнейшее место в анналах криминальной полиции, вызвал такую толпу вокруг Дворца, а в зале заседаний набилось гораздо больше народу, чем он мог вместить. Чтобы избежать давки, а может быть, — как знать? — и беспорядков, которые могли бы произойти вследствие такого наплыва людей, господин председатель счел необходимым заранее раздать входные билеты желающим или, по крайней мере, части из них. Даже адвокаты получили ограниченное количество таких билетов на каждый день заседаний.

Оказалось просто немыслимым удовлетворить бесчисленные запросы и тех и других: со времени опубликования обвинительного акта к господину председателю обратилось с просьбами более десяти тысяч человек. Дипломаты, члены обеих Палат, знать, судейское сословие, офицерский корпус, финансисты — все искали этой милости, однако немногим удалось ее добиться.

И вот зал заседаний был забит до отказа; зрители были тесно прижаты друг к другу и будто слились в единое целое; время от времени в дверях и коридорах раздавался жалобный крик несчастного, попавшего в давку. Публика заполнила не только балкон и многочисленные лестницы, которые вели к разнообразным входным дверям: как мы уже сказали, нескончаемая цепь непривилегированных зрителей, как гигантская змея, обвивала хвостом площадь Моста Сен-Мишель, а головой упиралась в площадь Шатле.

Несколько скамеек было отведено специально для адвокатов; однако вскоре их захватили дамы, которые не смогли разместиться на отведенных им местах за барьером, против скамьи защиты.

Слушания начались всего два дня назад, и, хотя до сих пор вина г-на Сарранти не была доказана, во Дворце поговаривали (а в толпе охотно повторяли), что вот-вот должен был вынесен приговор.

Этой минуты ожидали с нетерпением (мы, во всяком случае, говорим о тех, кто не мог присутствовать в зале заседаний); хотя было уже одиннадцать часов и в толпе пробежал слух — ложный или верный, — что получено категорическое приказание вынести приговор не откладывая, из зала суда не доходило никаких вестей, и даже самые выдержанные начинали терять терпение: жандармы, шнырявшие в толпе, не могли унять ропот.

Зато те, кто присутствовал на судебном разбирательстве, следили за ходом заседания со все возраставшим интересом; оно продолжалось уже тринадцать часов (началось заседание в десять утра), но время не притупило ни внимания одних, ни любопытства других.

Помимо интереса, который вызывал обвиняемый у каждого из зрителей, это захватывающее разбирательство становилось все более любопытным благодаря замечательному таланту председателя суда, а также энергии и прекрасной манере адвоката, защищавшего г-на Сарранти.

Председатель суда не имел себе равных. С присущим ему умом он умел привнести в серьезные и тягостные обязанности ясный и четкий анализ, говорил изящно и просто, отличался высоким благородством в соблюдении приличий и строгой беспристрастностью. Заметим попутно (пользуясь случаем и ставя себе в заслугу то, что в любых обстоятельствах проявляем ту же щепетильную беспристрастность, за которую воздаем хвалу господину председателю суда присяжных), что талант председателя, его опыт и справедливость оказывают на ход разбирательства и даже на поведение публики необычайное влияние. Трудно поверить, что один человек способен сообщить заседаниям столько величия и достоинства, а это в свою очередь придает заседаниям наших судов внушительный вид.

Торжественная атмосфера в этот вечер, с одной стороны, придавала заседанию тот самый внушительный вид, о котором мы только что сказали, с другой стороны — характер фантастический и мрачный; читатели без труда поймут нашу мысль, когда мы в нескольких словах обрисуем обстановку, в которой проходило заседание.

Все или почти все из читателей видели зал заседаний парижского суда присяжных. Он представляет собой огромный, вытянутый в длину прямоугольник, мрачный, гулкий, высокий, будто храм.

Мы говорим «мрачный», хотя зал освещается через пять больших окон и две застекленные двери, которые останутся у вас по левую руку, если вы войдете через главный вход; зато противоположная стена — правая — слишком темна из-за того, что с ее стороны не проникает никакого света (если не считать небольшой дверцы, через которую входит и выходит обвиняемый), она темна, несмотря на голубые панно на ней, призванные оживить мрачную обстановку, и отбрасывает на противоположную стену гораздо большую тень, нежели эта противоположная стена способна послать ей света; возможно, Дворец правосудия впитал в себя чудовищную грязь, которой преступление запятнало его плиты; так или иначе, но, когда входишь в зал, внезапно охватывает безысходная грусть, содрогаешься от отвращения и испытываешь то же, что чувствуешь, когда наступаешь в лесу на клубок ужей.

Однако в тот вечер суд присяжных, вопреки обыкновению, сиял огнями, хотя яркое освещение навевало, пожалуй, еще большую тоску, чем полумрак.

Вообразите, в самом деле, эту толпу, причудливо освещенную сотней свечей; отблеск ламп, прикрытых абажурами, придавал бледным лицам судей зловещий вид и делал их похожими на инквизиторов, будто сошедших с полотен испанских мастеров.

Входя в зал и окунаясь в эту освещенную полутьму или, точнее, в этот мрачный полусвет, вы, сами того не желая, как бы переносились на заседания Совета десяти или: инквизиции. На ум приходили средневековые допросы и пытки, и вы невольно искали глазами в каком-нибудь темном углу мертвенное лицо палача.

В ту минуту как мы с вами подходим поближе к барьеру, господин королевский прокурор готовится произнести обвинительную речь.

Он встал.

Это высокий человек, бледный, костлявый, сухой, как старый пергамент, живой труп (жизнь едва теплится в его голосе и взгляде); он застыл и, кажется, не может пошевелить ни ногой, ни рукой. Да и голос его едва слышен, а блуждающий взгляд ничего не выражает. Словом, человек этот будто воплощает собой самое процедуру следствия, это обвинительная речь во плоти (если кости можно считать плотью!).

Однако прежде чем дать слово главным действующим лицам нашей драмы, расскажем, какие места они занимали в зале заседаний.

В глубине зала, в самом центре круглого стола сидит председатель в окружении судей, из которых состоит трибунал.

Слева от входящего или по правую руку от председателя, под двумя высокими окнами, располагаются четырнадцать присяжных заседателей; именно четырнадцать, а не двенадцать, потому что господин королевский прокурор, предвидя долгое разбирательство, добился присоединения еще двух присяжных, а также одного судебного асессора.

За круглым барьером, опоясывающим стол суда, находился честнейший г-н Жерар, гражданский истец.

Он ничуть не изменился: все так же лысоват, у него те же серые, маленькие, впалые, тусклые глазки, те же густые с проседью брови, из которых торчат отдельные жесткие волоски, похожие на кабанью щетину; брови срослись на переносице и нависают над глазами, делая их почти невидимыми; нос у г-на Жерара крючковатый, хищный и напоминает клюв стервятника, — словом, это физиономия труса и подлеца, которая произвела на аббата Доминика неизгладимое впечатление, когда он вошел в спальню умиравшего негодяя.

Лицо человека, требующего у правосудия отмщения убийце, обыкновенно преображается, даже если в обычной жизни оно некрасиво, и трогает публику, пробуждает в ней интерес, тогда как обвиняемый всем своим видом вызывает презрение и отвращение. Однако в данном случае все было наоборот, и если бы у присутствовавших в зале спросили, они, глядя на красивое и благородное лицо г-на Сарранти, на просветленный облик аббата Доминика, единодушно сказали бы, что преступник и жертва поменялись ролями и тот, что выдавал себя за жертву, был на самом деле преступником. Не нужно было ни оснований, ни доказательств для подобного утверждения: довольно было беглого взгляда, чтобы вынести это безошибочное суждение.

Нам лишь осталось прибавить, что г-н Сарранти под охраной двух жандармов, облокотившись на барьер, переговаривался время от времени с сыном и адвокатом. Теперь мы во всех подробностях описали обстановку, в которой проходило это печально-торжественное заседание.

Как мы уже отмечали, дело слушалось уже третий день. Заседание, на которое мы пригласили читателей, будет, очевидно, последним.

Расскажем вкратце о том, что происходило в первые два дня.

После предварительных формальностей был оглашен обвинительный акт, который мы не приводим, однако те из наших читателей, что интересуются подобными документами, смогут его найти в газетах того времени.

Из этого акта следовало, что г-н Гаэтано Сарранти, бывший военный, родом из Аяччо, что на Корсике, сорока восьми лет, офицер Почетного легиона, обвинялся в том, что в ночь с 20 на 21 августа 1820 года совершил кражу со взломом, в результате чего из секретера у г-на Жерара исчезли триста тысяч франков, а также убил служанку г-на Жерара и похитил или убил двоих его племянников — во всяком случае, ни их следы, ни их трупы до сих пор не обнаружены.

Перечисленные выше преступления предусматривались статьями 293, 296, 302, 304, 345 и 354 Уголовного кодекса.

После того, как был оглашен обвинительный акт, обвиняемого допросили по форме, и он ответил отрицательно на все предложенные ему вопросы, причем оставался невозмутим, и лишь однажды его лицо исказилось болью: когда он услышал о том, что дети либо умерли, либо исчезли.

Адвокат г-на Жерара решил, что весьма смутит г-на Сарранти, когда спросит, почему тот столь поспешно покинул дом, в котором его принимали как дорогого гостя; однако г-н Сарранти в ответ заметил только, что о заговоре, одним из руководителей которого он являлся, стало известно полиции, и согласно инструкциям, полученным от императора, он должен был встретиться с г-ном Лебастаром де Премоном, французским генералом на службе у Ранджит-Сингха.

Затем он рассказал о том, как, следуя заранее намеченному плану, он вместе с генералом вернулся в Европу и попытался, действуя в согласии с этим последним, похитить короля Римского из Шёнбруннского дворца; однако, как он узнал после своего ареста, план этот не удался, о чем он искренне сожалеет.

Итак, отвергая обвинение в краже и убийстве, г-н Сарранти сам сознавался в оскорблении величества — иными словами, не принимал эшафота, грозившего ему за уголовное преступление, но сам готов был положить голову на плаху за преступление политическое.

Однако это не входило в намерения его судей. Господина Сарранти хотели судить как гнусного вора, подлого убийцу, который жаждет завладеть обагренным кровью наследством двух несчастных малюток, а вовсе не как политического заговорщика, который, рискуя жизнью, мечтает заменить одну династию другой и с оружием в руках отстоять иную форму правления.

Председатель вынужден был остановить г-на Сарранти, прервав его объяснения.

Дело в том, что речь г-на Сарранти захватила всех присутствующих, а вместе с ними и самого председателя, вопреки его воле.

Потом выслушали г-на Жерара.

Наши читатели помнят, с какими показаниями он выступил перед мэром Вири на следующий день после преступления. Теперь он дословно повторял свое свидетельство. Не станем пересказывать то, что уже известно читателю.

Первое заседание завершилось показаниями свидетелей обвинения — нескончаемым панегириком г-ну Жерару, рядом с которым, если верить выступавшим, святой Венсан де Поль был лишь ничтожным эгоистом.

Первым давал свидетельские показания мэр Вири. Читатель уже имел случай познакомиться с этим славным человеком. Его ввело в заблуждение смущение г-на Жерара, когда тот рассказывал ему о случившейся трагедии: простак принял оцепенение преступника за ужас жертвы. Потом были выслушаны показания четырех или пяти крестьян, фермеров и землевладельцев из Вири; все они имели с г-ном Жераром дела по сдаче земель в аренду, по продаже или покупке земли и утверждали, что во всех сделках г-н Жерар проявлял себя как человек пунктуальный и исключительно честный.

Кроме того, были выслушаны еще двадцать или двадцать пять свидетелей из Ванвра или Ба-Мёдона, то есть все те, кто не раз имели случай убедиться (с тех пор как он жил среди них) в доброжелательности и щедрости г-на Жерара.

Несомненно, наши читатели помнят главу под названием «Деревенский филантроп» и поймут, какое впечатление должен был произвести на судей рассказ о добрых деяниях честнейшего г-на Жерара, особенно о последнем, едва не стоившем ему жизни.

Когда г-на Сарранти спросили, что он думает обо всем вышесказанном, тот с военной прямотой отвечал, что знает г-на Жерара за честного человека и что г-н Жерар, должно быть, просто введен в заблуждение, выдвигая против него, Сарранти, столь жестокое обвинение.

На что председатель заметил:

— Что же вы можете сказать в свое оправдание и как объяснить кражу ста тысяч экю, смерть г-жи Жерар и исчезновение детей?

— Сто тысяч экю принадлежали мне, — заявил г-н Сарранти, — или, точнее говоря, эти деньги мне передал на хранение император Наполеон. Всю сумму мне вернул сам г-н Жерар. Что касается убийства г-жи Жерар и исчезновения детей, то об этом я ничего сказать не могу: в тот момент как я покинул замок, то есть в три часа пополудни, г-жа Жерар пребывала в добром здравии, а дети играли на лужайке.

В это было трудно поверить, и председатель бросил взгляд на судей — те многозначительно покачали головами.

Что касается Доминика, то во все время судебного разбирательства он был как в лихорадке. Он вставал, снова садился, теребил полу отцовского редингота, раскрывал рот, будто хотел заговорить, потом вдруг у него вырывался стон, он вынимал из кармана платок, вытирал взмокший лоб, ронял голову на руки и часами оставался недвижим, подавленный своим горем.

Нечто подобное, впрочем, творилось и с г-ном Жераром. И для присутствующих оставалось загадкой, почему он пристально следит не за Сарранти, как можно было ожидать, а за Домиником.

Когда Доминик вставал, г-н Жерар тоже поднимался, словно подталкиваемый пружиной; стоило Доминику открыть рот, как по лицу истца струился пот и казалось, что г-н Жерар вот-вот лишится чувств.

Эти два человека будто соперничали в бледности.

Так разыгрывалась эта таинственная сцена, понятная лишь двум исполнявшим ее актерам, как вдруг неожиданное происшествие нарушило стройный хор похвал, звучавших в адрес г-на Жерара.

Восьмидесятилетний старик, бледный и худой, словно воскресший Лазарь, откликнулся на зов судьи и вышел к барьеру неспешным, но ровным шагом, отдававшимся под сводами зала, будто поступь Командора.

Это был старый садовник из Вири, отец и дед огромного семейства; он ухаживал за цветами в замке тридцать или сорок лет. Читатели помнят, что именно на нем Ореола решила испытать свою власть над г-ном Жераром, заставив его прогнать этого верного слугу.

— Не знаю, кто совершил убийство, — проговорил старик, — знаю только, что убитая была женщина злая, она завладела помыслами этого человека, который не был ей мужем, зато она мечтала стать его женой (он указал на г-на Жерара). Она его соблазнила, она оказывала на него влияние, не знавшее границ. Я убежден, что она ненавидела детей и могла сделать из этого человека все, что хотела.

— Вы можете привести какой-нибудь факт? — спросил председатель.

— Нет, — отвечал старик, — Просто я сейчас слышал, как все хвалили г-на Жерара, и счел своим долгом (ведь мне восемьдесят лет, и я повидал на своем веку стольких людей!) сказать, что я думаю об этом человеке. Служанка мечтала стать хозяйкой. Возможно, дети ей мешали. Даже я мешал!

Доминик слушал старика с торжествующим видом, зато г-н Жерар смертельно побледнел. Губы у него тряслись, зубы стучали от страха.

Заявление старика произвело сильное впечатление на всех находившихся в зале.

Председатель был вынужден призвать публику к порядку и напутствовал старика такими словами:

— Ступайте, друг мой. Господа судьи примут ваши показания к сведению.

Тут вмешался адвокат г-на Жерара и заявил, что старика собирались уволить, потому что из-за преклонного возраста он уже не справлялся со своими обязанностями, но именно Ореола вступилась за него, а теперь неблагодарный старик имеет наглость на нее нападать.

Старик, направившийся было к своей скамье, опираясь одной рукой на посох, а другой — на руку сына, внезапно остановился, как если бы, шагая в высокой траве парка, он замер, ужаленный гадюкой.

Потом он вернулся к барьеру и твердым голосом возразил:

— Все, что сказал этот господин, чистая правда, не считая неблагодарности, в которой он меня обвиняет. Ореола сначала потребовала, чтобы меня прогнали, и господин Жерар исполнил ее волю. Потом она попросила, чтобы меня пощадили, и господин Жерар снова уступил ее желанию. Служанка хотела испытать свою власть над господином; она, верно, хотела убедиться, сможет ли помыкать им при более серьезных обстоятельствах. Спросите господина Жерара, так ли это.

— Сударь, верно ли то, что говорит этот человек? — обратился председатель к г-ну Жерару.

Жерар хотел было возразить, но, подняв голову, встретил взгляд садовника — взгляд самой совести.

Ослепленный им, как молнией, он не посмел отрицать слова старика.

— Все верно, — пролепетал он.

Не считая садовника, все другие свидетели, как мы уже сказали, выступили в пользу г-на Жерара.

О свидетелях в свою пользу г-н Сарранти не позаботился: он думал, что его станут обвинять в бонапартистском заговоре, и рассчитывал взять всю ответственность на себя, а потому и не вызвал свидетелей защиты.

И вот дело завертелось; г-н Сарранти оказался обвиненным в краже, похищении детей и убийстве служанки. Все это поначалу показалось ему настолько нелепым, что он решил: следствие само должно признать его невиновным.

Слишком поздно он заметил ловушку, в которую угодил, и к тому же ему претило вызывать свидетелей для доказательства своей невиновности. Сарранти казалось, что довольно все отрицать, и ему поверят.

Однако постепенно через брешь, которую Сарранти оставил неприкрытой, просочилось подозрение, оно переросло в сомнение, а затем — если и не у публики, то в представлении судей — превратилось почти в уверенность.

Господин Сарранти был похож на человека, которого обезумевшие лошади несут в неведомую пропасть: он видел разверстую бездну, осознавал грозившую ему опасность, но — слишком поздно! Он не знал, за что ухватиться, и не мог избежать падения. Пропасть была глубока, пугающа, безобразна: она грозила лишить его не только жизни, но и чести.

Но Доминик не переставал повторять ему на ухо:

— Мужайтесь, отец! Я знаю, что вы невиновны!

И вот суд счел, что дело достаточно прояснено показаниями свидетелей и можно передать слово адвокатам.

Первым выступил адвокат истца.

Когда-то законодательство постановило, что стороны будут защищаться не сами, а через третьих лиц, объединенных в специальный орган. Хотел бы я знать, способно ли оно было увидеть, понять, догадаться, что, предоставляя преимущества такого обвинения или такой защиты «по доверенности», толкает человека на крайне бесчестные, неосмотрительные или сомнительные поступки?

Поэтому во Дворце правосудия и есть адвокаты, принимающие сторону преступников. Эти люди отлично знают, что дело, которое они берутся защищать, неправое. Но посмотрите на них, послушайте их, последите за ними: судя по их голосу, по их жестам, по их манере держаться, они совершенно убеждены в невиновности того, кого защищают.

Какую же цель они преследуют, разыгрывая эту комедию? Я оставляю в стороне вопрос о деньгах, вознаграждениях, плате. С какой целью они притворяются убежденными да еще заставляют других поверить в то, что преступник невиновен?

Не для того ли, чтобы преступник был спасен, а невинный осужден?

Не следует ли закону, вместо того чтобы поощрять это нелепое извращение человеческой совести, наказывать его?

Возможно, мне возразят: адвокат подобен врачу. Врач призван оказывать помощь убийце, который, занимаясь своим черным делом, получил удар ножом или пистолетную пулю. Врач должен возвращать к жизни осужденного, который после вынесения приговора за доказанное преступление пытался покончить с собой. Когда медик застает раненого в состоянии, близком к смерти, достаточно оставить все как есть — и преступник скоро умрет. Но нет! Врач считает своим долгом бороться за жизнь, противостоять смерти.

Всюду, где есть жизнь, он ее поддерживает; сталкиваясь со смертью, он вступает с ней в борьбу.

Врач прибывает в такую минуту, когда убийца или, во всяком случае, осужденный вот-вот испустит дух, а смерть уже простерла над ним длань и готова им завладеть. Кем бы ни был умирающий, врач на его стороне, он бросает в лицо смерти перчатку науки, он говорит: «Сразимся!»

С этого времени начинается борьба врача со смертью; шаг за шагом она перед ним отступает и наконец покидает ристалище, а победитель остается на поле боя; осужденный, пытавшийся покончить с собой, убийца, получивший ранение, спасены! Спасены, чтобы угодить в руки человеческого правосудия, которое возьмет на себя труд их уничтожить, как перед тем врач взял на себя труд их спасти.

Вот так же и адвокат, скажете вы: его заботам поручают виновного, то есть человека серьезно раненного; он же превращает его в невиновного, то есть человека здорового.

Пусть тот, кто согласен с этим мнением, помнит одно: врач ни у кого не отнимает жизнь, которую возвращает больному, тогда как адвокат порой лишает жизни праведника и отдает ее преступнику.

Именно это и произошло в ужасных обстоятельствах, когда лицом к лицу оказались г-н Жерар и г-н Сарранти.

Может быть адвокат г-на Жерара и верил в невиновность своего подзащитного, но он безусловно не верил в виновность г-на Сарранти.

Однако это не помешало адвокату истца заставить других поверить в то, во что не верил он сам.

Он соединил в напыщенном вступлении все избитые ораторские приемы, все банальные фразы, то и дело мелькавшие в тогдашних антибонапартистских газетах; он провел сравнение между королем Карлом X и узурпатором — словом, подал судьям все закуски, которые должны были раздразнить их аппетит перед основным блюдом. А им был г-н Сарранти — иными словами, изверг, приводящий в ужас Создателя, чудовище, отвергаемое обществом, преступник, способный на самое черное злодейство; потому и требуют для него примерного наказания современники, возмущенные тем, что дышат с ним одним воздухом!

Он не произносил пугающих слов «смертная казнь», но заключение его речи сводилось именно к этому.

Надобно также отметить, что на свое место он возвратился среди ледяного молчания.

Это молчание публики, очевидное осуждение толпы, должно быть, оставило в душе адвоката, который защищал честнейшего г-на Жерара, болезненное чувство стыда и взбесило его. Никто ему не улыбнулся, не поздравил его, не пожал руки; едва адвокат закончил речь, как вокруг него образовалась пустота.

Он вытер пот со лба и с мучительным беспокойством стал ожидать выступление своего противника.

Адвокат г-на Сарранти был молодой человек, сторонник партии республиканцев; впервые он выступил в суде всего год назад и сразу же стал известен.

Это сын одного из наших самых прославленных ученых: его звали Эмманюель Ришар.

Господин Сарранти был связан с его отцом, и в память об этом сын пришел предложить ему свои услуги. Господин Сарранти принял предложение.

Молодой адвокат встал, положил свою шапочку на скамью, откинул со лба длинные темные волосы и, побледнев от волнения, начал.

В зале воцарилась глубокая тишина с той минуты, как он собрался говорить.

— Господа! — начал он, пристально глядя на судей. — Пусть вас не удивляет, что первое мое слово — крик негодования и боли. С того мгновения как я увидел, что назревает чудовищное обвинение, которое, надеюсь, неизбежно закончится неудачей и на которое господин Сарранти в любом случае запрещает мне отвечать, я едва сдерживаю свои чувства. Мое раненое сердце обливается кровью и глухо стонет в груди.

В самом деле, я присутствую при совершении вопиющей несправедливости.

Человек достойный и уважаемый, старый солдат, проливавший кровь во всех наших великих битвах за того, кто был одновременно его соотечественником, господином и другом; человек, в душу которого ни разу не закралась дурная мысль, который ни разу не запачкал рук недостойным делом; человек, явившийся сюда с высоко поднятой головой, чтобы ответить на одно из тех обвинений, которые могут порой составить честь обвиняемому, говорит вам: «Я рисковал головой, вступив в заговор, способный опрокинуть трон, сменить династию, перевернуть все государство. Я проиграл. Отдаю себя в ваши руки». В ответ же он слышит: «Замолчите! Вы не заговорщик, а вор, похититель детей и убийца!»

Согласитесь, господа: нужно быть весьма сильным, чтобы, не дрогнув, встретить эти три обвинения. И мой подзащитный действительно сильный человек. Ведь на всю эту клевету он отвечает следующее: «Если бы я был способен на все то, в чем вы меня обвиняете, то человек с орлиным и пламенным взором, так хорошо умевший читать в сердцах, не пожал бы мне руки, на назвал бы своим другом, не приказал бы мне: „Действуй!..“»

— Простите, метр Эмманюель Ришар, — прервал его председатель. — Кого вы имеете в виду?

— Я говорю о его величестве Наполеоне Первом, коронованном в тысяча восемьсот четвертом году в Париже императоре французов, коронованном в тысяча восемьсот пятом году в Милане короле Италии; скончавшемся в плену на острове Святой Елены пятого мая тысяча восемьсот двадцать первого года, — громко отчеканил молодой адвокат.

Невозможно передать странный трепет, охвативший собравшихся.

В те времена Наполеона было принято называть узурпатором, тираном, корсиканским людоедом. Вот уже тринадцать лет, со дня его падения, никто не произносил вслух — даже наедине с лучшим другом — того, что Эмманюель Ришар только что сказал во всеуслышание перед судьями, присяжными и публикой.

Жандармы, сидевшие по обе стороны от г-на Сарранти, вскочили с мест и ждали от председателя одного взгляда, одного жеста, чтобы наброситься на дерзкого адвоката.

А того спасла его безумная дерзость: члены суда оцепенели от неожиданности.

Господин Сарранти схватил молодого человека за руку.

— Довольно! — воскликнул он. — Во имя вашего отца прошу вас не компрометировать себя.

— Во имя вашего отца и моего тоже — продолжайте! — вскричал Доминик.

— Вы, господа, — продолжал Эмманюель, — были свидетелями процессов, на которых обвиняемые опровергали показания свидетелей, отрицали очевидные доказательства, молили королевского прокурора о пощаде. Вы видели такое не раз, почти всегда так и бывает… Мы же, господа, приготовили вам зрелище поинтереснее.

Мы хотим вам сказать:

«Да, мы виновны, и вот доказательства; да, мы замышляли против внутренней безопасности государства, и вот доказательства; да, мы хотели изменить форму правления, и вот доказательства; да, мы плели заговор против короля и членов королевской фамилии, и вот доказательства; да, мы виновны в оскорблении величества, и вот доказательства; да, да, мы заслужили наказания за отцеубийство, и вот доказательства; да, мы требуем, чтобы нас отправили на эшафот босиком и с черным покрывалом на голове, ибо этого требуют наш долг, наше желание, наш обет…»

Из уст всех присутствующих вырвался крик ужаса.

— Замолчите! Замолчите! — зашикали со всех сторон на юного фанатика. — Вы его губите!

— Говорите! Говорите! — приказал г-н Сарранти. — Я хочу, чтобы именно так меня защищали.

Публика взорвалась аплодисментами.

— Жандармы! Очистить зал! — закричал председатель.

Повернувшись к адвокату, он продолжал:

— Метр Эмманюель Ришар! Лишаю вас слова!

— Теперь это не имеет значения, — заметил адвокат. — Я исполнил то, что мне было поручено, и сказал все, что хотел.

Он обратился к г-ну Сарранти с вопросом:

— Вы удовлетворены, сударь? Правильно ли я исполнил вашу волю?

Вместо ответа г-н Сарранти обнял своего защитника.

Тем временем жандармы бросились исполнять приказание председателя; однако возмущенная толпа взревела так, что председатель понял: дело это не только трудное, но еще и небезопасное.

Вполне мог вспыхнуть мятеж, а в общей свалке г-на Сарранти могли похитить.

Один из судей склонился к председателю и шепнул ему на ухо несколько слов.

— Жандармы! — проговорил тот. — Займите свои места. Суд призывает присутствующих к порядку.

— Тихо! — крикнули из толпы.

И все сейчас же умолкли, будто привыкли повиноваться этому голосу.

С этого момента вопрос был поставлен четко: с одной стороны — заговор, освященный именем императора и клятвой верности, что превращало его если не в щит, то в пальмовый лист для так называемого преступника; с другой стороны — прокуратура, решившаяся преследовать г-на Сарранти не как государственного изменника, виновного в оскорблении величества, а как вора, похитившего сто тысяч экю и двоих детей, а также убийцу Ореолы.

Защищаться — значило бы допускать эти обвинения; отвергать их шаг за шагом — означало бы допустить их существование.

По приказанию г-на Сарранти Эмманюель Ришар вел себя так, будто и не слышал о трех обвинениях, выдвинутых королевским прокурором. Он предоставлял публике судить о необычной позиции обвиняемого, сознававшегося в преступлении, которое не вменялось ему в вину и влекло за собой не смягчение, а ужесточение наказания.

И публика свое решение уже вынесла.

При других обстоятельствах после защитительной речи адвоката обвиняемого заседание непременно было бы прервано, чтобы дать отдых судьям и заседателям: однако после того, что произошло в зале, останавливать заседание стало опасно, и представители обвинения решили, что лучше поскорее покончить с этим делом, даже если вокруг разразится настоящая буря.

Господин королевский прокурор встал и в мертвой тишине, какая наступает на море между двумя шквалами, взял слово.

С первых же его слов все зрители поняли, что они скатываются с поэтических головокружительных высот политического Синая на дно уголовного крючкотворства.

Словно не было ошеломляющего выступления адвоката Ришара, словно наполовину повергнутый титан только что не заставил пошатнуться на своем троне тюильрийского Юпитера; словно не были присутствовавшие в зале все еще ослеплены пылающими молниями императорского орла, пронесшегося высоко в поднебесье… Господин королевский прокурор выразился следующим образом:

— Господа! За последнее время общественное внимание обратили на себя многочисленные преступления; вместе с тем они вызвали серьезную озабоченность и пристальное наблюдение со стороны должностных лиц. Беря свое начало в скоплении постоянно растущего населения, а также, возможно, в приостановлении некоторых общественных работ или дороговизне продовольствия, — преступления эти все же происходили не чаще тех, к которым мы уже привыкли: это критская дань, выплачиваемая ежегодно обществом за пороки и леность, ведь те, подобно античному Минотавру, требуют определенного числа жертв!..

Было очевидно, что королевский прокурор высоко ценит этот эффектный период, ибо он сделал паузу и обвел взглядом людское море, тем более, может быть, неспокойное в своих глубинах, что на поверхности оно казалось совершенно невозмутимым.

Публика оставалась безучастной.

— Однако, господа, — продолжал королевский прокурор, — дерзость некоторых преступников нашла себе новое поприще, на котором мы не привыкли их встречать и преследовать; эти преступники беспокоили общество новизной и смелостью своих посягательств. Но — и я говорю об этом с радостью, господа, — зло, от которого мы стонем, не так велико, как представляют некоторые; кое-кто находит удовольствие в том, чтобы его преувеличивать. Тысячи лживых слухов были распространены намеренно; их породило само недоброжелательство; едва зародившись, слухи эти встречались с жадным любопытством, и каждый день рассказ о пресловутых ночных преступлениях вносил ужас в души доверчивых людей, оцепенение — в умы легковерных…

Слушатели переглядывались, недоумевая, куда клонит прокурор. Лишь завсегдатаи суда присяжных, которые приходят в поисках того, чего им недостает в собственном доме в зимнюю пору, иными словами — в надежде расслабиться и увидеть зрелище, теряющее для них со временем новизну и прелесть, однако становящееся необходимым из-за привычки, — только эти завсегдатаи, хорошо знакомые с фразерством г-на Берара и г-на де Маршанжи, не дрогнули, видя, на какой путь ступает королевский прокурор; они отлично знали, что в народе говорят: «Все дороги ведут в Рим», а во Дворце правосудия (при определенном правительстве и в определенную эпоху) можно услышать: «Все дороги ведут к смертной казни».

Не этой ли дорогой вели Дидье в Гренобле; Пленье, Толлерона и Карбонно в Париже; Бертона в Сомюре, Рау, Бори, Губена и Помье в Ла-Рошели?

Королевский прокурор продолжал, сопровождая свою речь величавым и чрезвычайно покровительственным жестом:

— Успокойтесь, господа! Судебная полиция подобна стоглазому Аргусу; она была бдительной, она была готова отправиться на поиски современных Каков в самые заветные их укрытия, в самые глубокие пещеры; ведь для полиции нет недоступных мест, и представители власти отвечали на лживые слухи еще более неукоснительным исполнением своего долга.

Да, мы отнюдь не отрицаем, что имели место тяжкие преступления, и, будучи непреклонным органом закона, мы сами ходататайствовали о различных наказаниях, которые навлекли на себя преступники. Можете быть уверены, господа, что никто не избежит карающего меча правосудия. Отныне общество может успокоиться: самые наглые возмутители порядка у нас в руках, а те, что пока гуляют на свободе, непременно понесут наказание за свои преступления.

Так, например, те, что скрывались в окрестностях канала Сен-Мартен и избрали безлюдные причалы местом своих ночных нападений, в настоящее время брошены в темницу и тщетно пытаются отклонить доказательства, собранные против них следствием.

Испанец Феррантес, грек Аристолос, баварец Вальтер, овернец Кокрийа были задержаны поздно вечером третьего дня. Полиция не имела их следов; однако не было такого места, где бы они могли укрыться от недремлющего ока правосудия; под давлением неопровержимых доказательств, а также признавая за собой вину, преступники уже дали показания.

Присутствующие продолжали переглядываться, спрашивая друг друга шепотом, что общего Феррантес, Аристолос, Вальтер и Кокрийа могут иметь с г-ном Сарранти.

Однако завсегдатаи с доверительным видом покачивали головами, словно желая сказать: «Вот вы увидите, вы увидите!»

Королевский прокурор не умолкал:

— Три еще более злостных преступления потрясли и возмутили общественность. Неподалеку от Ла-Бриша был обнаружен труп несчастного отставного солдата. Тогда же в Ла-Виллете на поле было совершено зверское убийство бедного работника. А несколько дней спустя на дороге из Парижа в Сен-Жермен убили извозчика из Пуаси.

В считанные дни, господа, правосудие покарало виновных в этих убийствах, настигнув их в самых разных концах Франции.

Однако сообщением об этих событиях не ограничились, рассказывали о сотне других преступлений: совершено убийство на улице Карла Десятого; за Люксембургским дворцом найден кучер в луже собственной крови; на улице Кадран напали на женщину; третьего дня совершено вооруженное нападение на почтовую карету небезызвестным Жибасье — его имя не раз звучало в этих стенах и, несомненно, знакомо присутствующим.

И вот, господа, пока кое-кто пытался таким образом посеять панику среди населения, судебная полиция установила, что несчастный, обнаруженный на улице Карла Десятого, скончался от кровоизлияния в легких; что кучера хватил апоплексический удар, когда он раскричался на лошадей; что женщина, судьба которой так всех тронула, оказалась просто-напросто жертвой бурной сцены, какие случаются во время оргий; а небезызвестный Жибасье, господа, не совершал преступления, вменявшегося ему в вину, чему есть неопровержимые доказательства; судите же сами, можно ли доверять этим клеветническим выдумкам.

Когда мне доложили, что Жибасье напал на карету между Ангулемом и Пуатье, я вызвал г-на Жакаля.

Господин Жакаль меня заверил, что вышеупомянутый Жибасье отбывает срок в Тулоне, находится там под номером сто семьдесят один и раскаяние его так велико, а поведение настолько примерно, что как раз в настоящее время к его величеству Карлу Десятому обратились с прошением помиловать его, простив оставшиеся семь или восемь лет каторги.

Этот яркий пример освобождает меня от необходимости приводить другие: судите сами, господа, на какую грубую ложь пускается кое-кто, дабы подогреть любопытство или, точнее, враждебность общества.

Печально видеть, господа, как расходятся эти слухи, а зло, на которое жалуются их распространители, падает, так сказать, на их собственные головы.

Говорят, что общественное спокойствие нарушено: мирные жители запираются и трясутся от страха с наступлением темноты; иностранцы покинули обезлюдевший из-за постоянных преступлений город; торговля захирела, погибла, уничтожена!

Господа! Что бы вы сказали, если бы узнали, что только недоброжелательство этих людей, скрывающих свои бонапартистские или республиканские взгляды под либеральной вывеской, и явилось причиной всех несчастий, вызванных клеветническими выпадами?

Вы пришли бы в негодование, не так ли?

Однако в результате губительного маневра все тех же людей, угрожающих обществу под видом того, что они берут его под свое покровительство, было порождено и другое зло. Люди эти изо дня в день возвещают о безнаказанных преступлениях, повторяют, что нерадивые должностные лица дают преступникам спокойно наслаждаться безопасностью.

Вот и такой человек, как Сарранти, которому вы сегодня должны вынести приговор, в течение семи лет кичился тем, что находился вне досягаемости для правосудия.

Господа! Правосудие хромает, оно идет медленно, говорит Гораций. Пусть так! Однако оно неминуемо приходит к цели.

Итак, человек — я говорю о преступнике, стоящем перед вами, — совершает три преступления — кражу, похищение, убийство, — затем исчезает из города, из страны, в которой он родился, покидает Европу, пересекает моря, бежит на край света, на другой континент и обращается с просьбой к одному из королевств, затерявшихся в сердце Индии, принять его как почетного гостя; однако это другой континент отвергает его, это королевство вышвыривает его вон, Индия говорит ему: «Зачем ты явился ко мне, что делаешь в рядах моих невинных сынов ты, преступник? Убирайся прочь! Уходи! Назад, демон! Retro, satanas![13]»

Тут и там послышались сдерживаемые до сих пор смешки, к великому возмущению господ присяжных.

А королевский прокурор то ли не понял причины этого оживления, то ли, напротив, отлично все понимая, решил подавить его или же обратить себе на пользу и вскричал:

— Господа! Оживление в зале весьма показательно: так присутствующие выражают свое осуждение обвиняемому, и этот презрительный смех страшнее самого сурового наказания…

Попытка исказить мнение слушателей была встречена ропотом.

— Господа! — обратился к аудитории председатель. — Помните, что первая обязанность зрителей — соблюдение тишины.

В публике относились к беспристрастному председателю с глубоким уважением: присутствовавшие вняли его замечанию, и в зале снова стало тихо.

Господин Сарранти улыбался и высоко держал голову. Лицо его было невозмутимо. Он пожимал руку красавцу-монаху; тот, казалось, примирился с неизбежным приговором, грозившим его отцу, и чем-то напоминал святого Себастьяна, которого испанские художники любили изображать с пронзенным стрелами телом и с выражением снисходительности и ангельского терпения на лице.

Мы не будем приводить речь королевского прокурора полностью; скажем только, что он растягивал свое выступление как мог, излагая обвинения, выдвинутые свидетелями г-на Жерара; при этом он пустил в ход все испытанные приемы, употребил все классические цветы риторики, принятые во Дворце правосудия. Наконец он закончил свою обвинительную речь, требуя применить статьи 293, 296, 302 и 304 Уголовного кодекса.

Взволнованный шепот пробежал по рядам собравшихся. Толпа содрогнулась от ужаса. Волнение достигло высшей точки.

Председатель обратился к г-ну Сарранти с вопросом:

— Обвиняемый? Вы хотите что-нибудь сказать?

— Я даже не стану говорить, что не виновен, настолько я презираю выдвинутое против меня обвинение, — отозвался г-н Сарранти.

— А вы, метр Эмманюель Ришар, имеете что-либо сказать в защиту своего клиента?

— Нет, сударь, — отвечал адвокат.

— В таком случае слушание окончено, — объявил председатель.

Собравшиеся загудели, а затем вновь установилась тишина.

После заключительного слова председателя обвиняемый должен был услышать приговор. Пробило четыре часа утра. Все понимали, что речь почтенного председателя много времени не займет, а судя по тому, как он вел обсуждение, никто не сомневался в его беспристрастности.

Едва он раскрыл рот, судебным приставам не пришлось призывать слушателей к порядку: те затаили дыхание.

— Господа присяжные заседатели! — чуть заметно волнуясь, начал председатель. — Я только что объявил судебное разбирательство закрытым. Оно было долгим, тягостным для сердца и утомительным для ума.

Утомительным для ума — ибо длилось оно более шестидесяти часов.

Тягостным для сердца — ибо кто остался бы равнодушным, видя, что истец — человек почтенных лет, образец добродетели и милосердия, гордость своих сограждан, а противостоит ему человек, обвиняемый в трех преступлениях; человек, которому полученное воспитание позволяло занять достойное — и даже блестящее! — место в обществе; человек, который протестует против обвинений сам, а также устами своего сына, достойного монаха?

Господа присяжные заседатели! Вы, как и я, еще находитесь под впечатлением защитительных речей, которые только что слышали. Мы должны сделать над собой усилие, подняться над сиюминутными настроениями, собраться с духом в эту торжественную минуту и со всем возможным хладнокровием подвести итог этому затянувшемуся обсуждению.

Такое вступление глубоко взволновало зрителей, и толпа, молча, затаив дыхание, с горячим нетерпением ждала продолжения.

Почтенный председатель сделал подробный, добросовестный обзор доводов обвинения и отметил все недостатки защиты, выставившие обвиняемого в невыгодном свете. Закончил он свою речь так:

— Я изложил вам, господа присяжные заседатели, добросовестно и кратко, насколько это было возможно, все дело в целом. Теперь вам, вашей прозорливости, вашей мудрости я доверяю рассудить, кто прав, кто виноват, и принять решение.

Пока вы будете заниматься этим делом, вы постоянно будете испытывать глубокое и сильное волнение, непременно обуревающее честного человека, когда он должен осудить ближнего и объявить страшную истину; но вам достанет и ясности суждений, и смелости, и каков бы ни был ваш приговор, он окажется справедлив, в особенности если вы станете руководствоваться непогрешимой совестью!

Именно по закону этой совести, о которую разбиваются все страсти — ведь она глуха к словам, к дружбе, к ненависти, — правосудие вас облекает грозными обязанностями; общество передает вам все свои права и поручает вам защиту своих самых важных и дорогих интересов. Граждане, верящие в вас как в самого Господа Бога, доверяют вам свою безопасность, а граждане, чувствующие свою невиновность, вручают вам свою жизнь и бестрепетно ждут вашего приговора.

Это заключительное слово, четкое и краткое, выражало от первого до последнего слова совершенное беспристрастие и потому было выслушано в благоговейной тишине.

Едва председатель умолк, все слушатели поднялись как один человек, явно одобряя его речь; адвокаты тоже аплодировали ему.

Господин Жерар слушал председателя, бледнея от тревоги: он чувствовал, что в душе этот справедливый человек не обвиняет, а сомневается.

Было около четырех часов утра, когда присяжные удалились в совещательную комнату.

Обвиняемого увели из зала, и — событие неслыханное в судебных летописях! — ни один из тех, кто присутствовал в зале с самого утра, не собирался покидать своего места, хотя было неизвестно, как долго продлится обсуждение.

С этой минуты зал оживленно загудел, на все лады разбирая отдельные обстоятельства дела; в то же время в сердцах присутствовавших поселилось тяжелое беспокойство.

Господин Жерар спросил, можно ли ему удалиться. Ему хватило сил выступить с ходатайством о смерти, однако выслушать смертный приговор он был не в силах.

Он встал, чтобы выйти.

Толпа, как мы говорили, была весьма плотная, однако перед ним все мгновенно расступились: каждый спешил посторониться, словно при виде мерзкого или ядовитого животного; последний оборванец, самый бедный, самый грязный из присутствовавших боялся запачкаться, коснувшись этого человека.

В половине пятого раздался звонок. По рядам собравшихся пробежало волнение и передалось тем, что толпились за дверьми Дворца. И сейчас же, подобно тому как бывает во время прилива, волна вновь накатила на зал заседаний: каждый поспешил занять свое место. Однако напрасно так волновались зрители — это старшина присяжных хотел справиться по какому-то процедурному вопросу.

Тем временем в окна уже заглядывало бледное хмурое утро, соперничая со светом свечей и ламп. В эти часы даже самые выносливые люди испытывают усталость, а самые веселые чувствуют грусть, в эти часы всех бьет озноб.

Около шести часов снова раздался звон колокольчика.

На сей раз ошибки быть не могло: после двухчасового обсуждения вот-вот объявят либо вердикт о помиловании, либо смертный приговор.

Будто электрическая искра пробежала по толпе, вызвав, если можно так выразиться, рябь на ее поверхности. Как по волшебству установилась тишина среди присутствовавших, еще за минуту до того шумно и оживленно обсуждавших происходящее.

Дверь, соединявшая зал заседаний и комнату присяжных, распахнулась, и на пороге показались заседатели. Зрители старались заранее прочесть на их лицах приговор, который присяжные собирались произнести; кое-кто из присяжных был заметно взволнован.

Несколько мгновений спустя в зал вышли члены суда.

Старшина присяжных вышел вперед и, прижав руку к груди, тихим голосом стал читать вердикт.

Присяжные должны были ответить на пять вопросов.

Вопросы эти были выражены так:

Г. Виновен ли г-н Сарранти в предумышленном убийстве Ореолы?

2°. Предшествовали ли этому преступлению другие преступления, перечисленные ниже?

3°. Имел ли он целью подготовить или облегчить себе исполнение этих преступлений?

4°. Совершил ли кражу со взломом г-н Сарранти в комнате г-на Жерара днем 19 или в ночь с 19 на 20 августа?

5°. Причастен ли он к исчезновению двух племянников вышеупомянутого Жерара?

На мгновение воцарилась тишина.

Никто не в силах был бы описать волнение, охватившее присутствующих в этот миг, такой же краткий, как мысль, хотя, должно быть, он показался вечностью аббату Доминику, по-прежнему стоявшему вместе с адвокатом у опустевшей скамьи обвиняемого.

Старшина присяжных произнес следующее:

— По чести и совести, перед Богом и людьми, присяжные отвечают: «Да. Большинством голосов по всем вопросам признано: обвиняемый виновен!»

Взгляды всех присутствующих обратились на Доминика: он, как и остальные, выслушал приговор стоя.

В мутном утреннем свете его лицо стало мертвенно-бледным; он закрыл глаза и схватился за балюстраду, чтобы не упасть.

Зрители с трудом подавили скорбный вздох.

Председатель приказал ввести обвиняемого.

Все взгляды обратились к маленькой двери.

Господин Сарранти вышел в зал.

Доминик протянул к нему руку и смог произнести лишь одно слово:

— Отец!..

Однако тот выслушал смертный вердикт так же невозмутимо, как перед тем выслушивал обвинение, ничем не выдав волнения.

Доминик не умел так же владеть собой: он застонал, бросил горящий взор на то место, где сидел Жерар, судорожным движением выхватил из-за пазухи свиток; потом, сделав над собой невероятное усилие, снова сунул свиток в складки сутаны.

За то короткое время, пока наши герои переживали столь разнообразные чувства, господин королевский прокурор дрогнувшим голосом, чего никак нельзя было ожидать от человека, толкавшего присяжных на вынесение этого приговора, стал ходатайствовать о применении против г-на Сарранти статей 293, 296, 302 и 304 Уголовного кодекса.

Судьи стали совещаться.

Тем временем по рядам зрителей прошелестел слух: г-н Сарранти потому замешкался на несколько мгновений и не сразу появился в зале, что крепко заснул, пока присяжные решали его судьбу. Вместе с тем поговаривали, что мнения присяжных разделились и вердикт о виновности вынесен минимальным большинством голосов.

После пятиминутного обсуждения члены суда заняли свои места и председатель, не справившись с волнением, прочитал глухим голосом приговор, обрекавший г-на Сарранти на смерть.

Обернувшись к г-ну Сарранти, продолжавшему слушать все так же спокойно и невозмутимо, он прибавил:

— Обвиняемый Сарранти! У вас есть три дня для подачи кассационной жалобы.

Сарранти с поклоном отвечал:

— Благодарю, господин председатель, однако я не намерен подавать жалобу.

Доминика, казалось, вывели из оцепенения слова отца.

— Нет, нет, господа! — вскричал он. — Мой отец подаст ее, ведь он невиновен!

— Сударь! — заметил председатель. — Законом запрещено произносить подобные слова после вынесения приговора.

— Запрещено адвокату обвиняемого, господин председатель! — воскликнул Эмманюель. — Но не сыну! Горе сыну, который не верит в невиновность отца!

Казалось, председатель готов вот-вот сдаться.

— Сударь! — повернулся он к Сарранти, против обыкновения употребляя такое обращение к обвиняемому. — У вас есть просьбы к суду?

— Я прошу разрешить мне свидания с сыном; надеюсь, он, как священник, не откажется проводить меня на эшафот.

— Отец! Отец! — вскричал Доминик. — Клянусь, вам не придется на него всходить!

И едва слышно прибавил:

— Если кто и поднимется на эшафот, то это буду я сам!

XXIV

ВЛЮБЛЕННЫЕ С УЛИЦЫ МАКОН

Мы уже рассказали, какое впечатление произвел приговор на собравшихся в зале; не менее сильно он подействовал и на толпившихся снаружи.

Едва слова «приговаривается к смертной казни» сорвались с губ председателя, как они отдались протяжным стоном, похожим на крик ужаса; вырвавшись из груди у тех, кто собрался в зале заседаний, он донесся до самой площади Шатле и заставил содрогнуться столпившихся там людей, как если бы набатный колокол, находившийся до Революции в квадратной Часовой башне, подал (как это случилось в ночь на 24 августа 1572 года, когда он звонил вместе с колоколом Сен-Жермен-л’Осеруа) сигнал к резне, к новой Варфоломеевской ночи.

Вся эта толпа, печальная, мрачная, стала медленно расходиться по домам, унося в сердце боль от только что вынесенного страшного приговора.

Если бы кто-нибудь, не зная, что происходит, видел охваченную горестным изумлением толпу, присутствовал при ее молчаливом уходе, он мог бы приписать это медленное и безмолвное отступление какой-нибудь чрезвычайной катастрофе — извержению вулкана, эпидемии чумы или первым раскатам гражданской войны.

А если бы тот, кто всю ночь неотрывно следил за страшным судебным разбирательством, кто в огромном зале, при неясном свете ламп и свечей, бледнеющем в предрассветной мгле, слышал смертный приговор и видел, как расходится эта ропщущая толпа, потом без всякого перехода вдруг оказался в уютном гнездышке, где живут Сальватор и Фрагола, он испытал бы сладостное ощущение, удовольствие, подобное тому, что чувствует гуляка свежим майским утром после бурной ночной оргии.

Прежде всего человек этот увидел бы небольшую столовую, четыре панно которой изображали помпейские интерьеры; потом — Сальватора и Фраголу, сидящих по обе стороны лакированного столика, на котором был подан чай в изящных чашках белого дорогого фарфора.

С первого взгляда посетитель признал бы в них влюбленных, вернее — любовников, а еще вернее — людей, которые любят друг друга.

Если бы только ему не пришла в голову мысль, что они повздорили, — а это казалось невероятным, судя по тому, как прелестная девушка смотрела на молодого человека, — он сейчас же понял бы, что над ними витает какая-то тревожная и печальная мысль, не дающая обоим покоя.

Действительно, хотя Фрагола не сводила чистого и нежного взгляда с любимого, ее чуждое притворства лицо, похожее на весенний цветок, открывающий свои лепестки апрельскому солнцу, носило отпечаток сильнейшего волнения, граничившего со страданием, а Сальватор находился, казалось, во власти столь великой грусти, что даже и не думал утешать ее.

Впрочем, печаль их была вполне естественной.

Сальватора не было всю ночь; он вернулся с полчаса назад и рассказал девушке во всех волнующих подробностях о происшествиях минувшей ночи: появлении Камилла де Розана у г-жи де Маранд, обмороке Кармелиты, смертном приговоре г-ну Сарранти.

Сердце Фраголы не раз содрогалось во время этого мрачного рассказа, подробности которого были одинаково печальны, где бы ни происходило действие — в раззолоченных гостиных банкира или в угрюмом зале заседаний. В самом деле, если председатель суда приговорил г-на Сарранти к физической смерти, то не была ли и Кармелита обречена на вечные душевные страдания после смерти Коломбана?

Опустив голову на грудь, Фрагола задумалась.

Сальватор размышлял, опершись подбородком на руки, и перед ним словно открывались необозримые дали.

Он вспоминал ту ночь, когда вместе с Роланом перелез через каменный забор замка Вири; он вспоминал, как пес бежал через лужайки, через лес, как он замер у подножия дуба; наконец он вспомнил, как яростно стал царапать землю и какой ужас пережил он, Сальватор, коснувшись пальцами шелковистых волос ребенка.

Что общего могло быть между этим телом, погребенным под дубом, и делом г-на Сарранти? Вместо того чтобы свидетельствовать в его пользу, не докажет ли это обстоятельство его вину?.. И не погубит ли это Мину?

О, если бы Господь просветил в эти минуты Сальватора!..

А что если прибегнуть к помощи Рождественской Розы?..

Но не убьет ли нервную девочку воспоминание об этой кровавой странице ее детства?

Да и кто дал ему право копаться в этих темных глубинах чужой жизни?

Впрочем, разве он не взял себе имя Сальватор; и разве сам Господь не вложил ему в руки нить, при помощи которой он может выбраться из этого лабиринта преступлений?

Он должен пойти к Доминику. Разве не обязан он этому священнику жизнью? Он предоставит в распоряжение монаха все эти проблески истины, которые могут стать для того ослепительной вспышкой молнии.

Приняв такое решение, он встал было с намерением осуществить задуманное, как вдруг послышался звонок.

Умница Ролан, лежавший у ног хозяина, медленно приподнял голову и встал на все четыре лапы, заслышав звон бронзового колокольчика.

— Кто там, Ролан? — спросил Сальватор. — Это друг?

Пес выслушал хозяина и, словно поняв вопрос, не спеша пошел к двери, помахивая хвостом: это было признаком несомненной симпатии.

Сальватор улыбнулся и поспешил отпереть дверь.

На пороге стоял Доминик, бледный, печальный, суровый.

Сальватор радостно вскрикнул.

— Добро пожаловать в мой скромный дом! — пригласил он. — Я как раз думал о вас и собирался к вам.

— Спасибо, — поблагодарил священник. — Как видите, я избавил вас от этой необходимости.

При виде красавца-монаха, которого она встретила впервые у постели Кармелиты, Фрагола встала.

Доминик хотел было заговорить. Сальватор знаком попросил сначала выслушать его.

Монах ждал, что скажет Сальватор.

— Фрагола! — позвал тот. — Девочка моя дорогая, поди сюда!

Девушка подошла и оперлась на руку возлюбленного.

— Фрагола! — продолжал Сальватор. — Если ты веришь, что за последние семь лет я принес какую-то пользу людям, если ты веришь, что я сделал что-то доброе на земле, — встань перед этим мучеником на колени, поцелуй край его сутаны и возблагодари его: именно ему я обязан тем, что живу эти семь лет!

— О святой отец! — воскликнула Фрагола, бросаясь на колени.

Доминик протянул ей руку.

— Встаньте, дитя мое, — попросил он. — Благодарите Бога, а не меня: только он может даровать жизнь или отнять ее.

— Значит, это аббат Доминик проповедовал в церкви святого Рока в тот день, когда ты хотел покончить с собой? — спросила Фрагола.

— Заряженный пистолет уже лежал у меня в кармане; я принял решение; еще какой-нибудь час — и меня не стало бы. Слова этого человека удержали меня на краю пропасти — я выжил.

— И вы благодарны Богу, что до сих пор живы?

— О да, от всей души! — воскликнул Сальватор, глядя на Фраголу. — Вот почему я вам сказал: «Святой отец! Чего бы вы ни пожелали, каким бы невероятным ни представлялось ваше желание, в какое бы время дня или ночи оно вас ни посетило, прежде чем обратиться к кому-то еще, постучите в мою дверь!»

— Как видите, я пришел к вам!

— Чем могу быть вам полезен? Приказывайте!

— Вы верите, что мой отец невиновен?

— Клянусь душой, я в этом убежден! И возможно, я помогу вам добыть доказательство его невиновности.

— У меня есть это доказательство! — отозвался монах.

— Вы надеетесь спасти отца?

— Я в этом уверен!

— Вам нужны моя сила и мой разум?

— Никто, кроме меня самого, не сможет мне помочь в исполнении задуманного.

— Чего же вы пришли просить у меня?

— Мне кажется, то, о чем я пришел просить, невозможно исполнить даже при вашем участии. Однако вы сказали, чтобы я пришел к вам за помощью в любом случае, и я счел, что изменю своему долгу, если не явлюсь.

— Скажите, чего вы хотите!

— Я должен сегодня или, самое позднее, завтра получить аудиенцию у короля… Как видите, друг мой, это невозможно… для вас, во всяком случае.

Сальватор с улыбкой обратился к Фраголе:

— Голубка! Лети из ковчега и без оливковой ветви не возвращайся!

Не произнеся ни слова в ответ, Фрагола прошла в соседнюю комнату, надела шляпу с вуалью, набросила на плечи длинную накидку из английской материи, вернулась в столовую, подставила Сальватору лоб для поцелуя и вышла.

— Садитесь, святой отец! — пригласил молодой человек. — Через час вам назначат аудиенцию на сегодня или, самое позднее, на завтра.

Священник сел, поглядывая на Сальватора в удивлении, граничившем с растерянностью.

— Да кто же вы, — спросил он у Сальватора, — если под столь скромной личиной обладаете столь большой властью?

— Святой отец! — отвечал Сальватор. — Я, как и вы, принужден шагать в одиночку по намеченному пути. Но если когда-нибудь я и расскажу историю своей жизни, то, обещаю, только вам.

XXV

ЧЕТВЕРНОЙ СОЮЗ

В тот самый час как аббат Доминик входил к Сальватору, то есть около десяти часов утра, мастерская или, вернее, оранжерея Регины представляла собой привлекательное зрелище: три молодые женщины сидели, прижавшись друг к другу, на софе, а в ногах у них свернулась девчушка.

Наши читатели, несомненно, узнали этих женщин: графиню Рапт, г-жу де Маранд и Кармелиту; девочка была юная Пчелка.

Беспокоясь о том, как Кармелита провела ночь, Регина, проснувшись рано, послала Нанон узнать, как себя чувствует подруга, и поручила служанке привезти ее в экипаже, если здоровье позволит ей провести утро в особняке Ламот-Уданов.

Кармелита обладала несгибаемой силой воли; она не заставила себя ждать: только накинула на плечи шаль, села в карету и поехала к Регине.

Ей хотелось поблагодарить Регину за заботу, которую та проявила накануне, вот чего прежде всего требовала ее душа, и усталость была не в счет.

В общем, произошло следующее.

Когда около семи часов утра г-н де Маранд покинул спальню супруги, г-жа де Маранд попыталась заснуть, но безуспешно: это оказалось совершенно невозможно.

В восемь часов она поднялась, приняла ванну и послала к г-ну де Маранду спросить, можно ли навестить Кармелиту.

Господин де Маранд также не сомкнул глаз и уже работал; он позвонил и вместо ответа приказал заложить карету, а также передать кучеру, что тот поступает на все утро в распоряжение госпожи.

В десять часов г-жа де Маранд села в карету и приказала отвезти ее на улицу Турнон.

Она разминулась с Кармелитой, однако горничная, к счастью, знала, куда та отправилась. Кучер получил приказ отвезти ее хозяйку на бульвар Инвалидов, к графине Рапт.

Госпожа де Маранд приехала туда десять минут спустя после Кармелиты.

Когда Кармелита появилась в оранжерее, Пчелка стояла на коленях на табурете перед Региной и, как истинная кокетка (она ею уже была), расспрашивала старшую сестру о проведенном накануне вечере во всех подробностях.

В ту минуту как Регина рассказывала девочке об обмороке подруги, который она объяснила духотой, царившей в гостиных, вошла Кармелита; девочка бросилась к ней, обвила ее шею, нежно поцеловала и спросила, как она себя чувствует.

У Реганы были две причины послать Нанон к Кармелите: справиться о ее здоровье, а если Кармелита сможет приехать — сообщить о том, что вечером будет большой праздник в министерстве иностранных дел, и передать ей приглашение; Кармелита могла по своему усмотрению явиться на вечер: или как гостья, или как певица, могла там выступить или не петь вовсе.

Кармелита приняла приглашение в качестве певицы; накануне у нее было нелегкое, но спасительное испытание, и теперь ей нечего было бояться. Теперь она не оробеет перед любой публикой, даже министерской, как бы далеки ни были слушатели от искусства; ни один человек не мог больше испугать ту, что пела перед жутким призраком, явившимся ей на вечере у Марандов.

Итак, девушки договорились, что Кармелита отправится на этот бал как артистка, представленная и покровительствуемая Региной.

На том они и порешили, когда вошла г-жа де Маранд.

Обе подруги, как и Пчелка, горячо любившая г-жу де Маранд, радостно вскрикнули.

— A-а, вот и фея Бирюза! — воскликнула Пчелка.

У г-жи де Маранд были самые красивые в Париже украшения из бирюзы, вот почему Пчелка так ее прозвала, как называла она свою сестру феей Каритой из-за ее приключения с Рождественской Розой; как называла она Кармелиту феей Славкой из-за ее восхитительного голоса, а Фраголу — феей Крошкой из-за ее тонкой талии и изящной шейки. Когда они собирались все вчетвером, Пчелка уверяла, что королевство фей в полном составе.

Всем феям суждено было встретиться вместе и в этот день: едва г-жа де Маранд обменялась поцелуем с двумя подругами и села подле них, как дверь отворилась и лакей доложил о Фраголе.

Три подруги устремились навстречу четвертой, ведь она появлялась реже остальных, и стали по очереди ее целовать, а Пчелка, которой не терпелось принять участие в общей радости, выкрикивала, прыгая вокруг подруг:

— А я? Я тоже! Ты меня больше не любишь, фея Крошка?

Фрагола обернулась наконец к Пчелке, подняла девочку, словно птичку, на руки и осыпала поцелуями ее лицо.

— Тебя давно не было видно, дорогая! — в один голос заметили Регина и г-жа де Маранд, тогда как Кармелита, от которой верная Фрагола не отходила во время болезни, не могла сделать ей подобный упрек и протянула ей руку.

— Верно, сестры! — согласилась Фрагола. — Вы принцессы, я же бедная Золушка и должна оставаться у своего очага…

— Только не как Золушка, — возразила Пчелка, — а как Трильби.

Девочка прочла недавно прелестную сказку Шарля Нодье.

— И лишь в особых случаях, — продолжала Фрагола, — когда произойдет что-нибудь серьезное… я набираюсь смелости и прихожу спросить вас, дорогие сестры, по-прежнему ли вы меня любите.

Ответом ей был поцелуи всех трех подруг.

— Особые случаи?.. Что-нибудь серьезное?.. — повторила Регина. — Ты действительно выглядишь печальной.

— Уж не случилось ли с тобой беды? — спросила г-жа де Маранд.

— С тобой… или с ним? — подхватила Кармелита, понимая, что самая большая беда не всегда та, что случается с нами самими.

— Нет, слава Богу! — вскричала Фрагола. — Не с ним, не со мной, а с одним из наших друзей.

— С кем именно? — спросила Регина.

— С аббатом Домиником.

— О, верно! — воскликнула Кармелита. — Его отец…

— Осужден!

— На смертную казнь?

— Да.

Подруги едва слышно вскрикнули.

Доминик был другом Коломбана и, значит, их другом.

— Что можно для него сделать? — спросила Кармелита.

— Может, похлопотать о помиловании для г-на Сарранти? — промолвила Регина. — Мой отец достаточно близок к королю.

— Нет, — возразила Фрагола. — Нужно устроить нечто менее трудное, дорогая Регина, и займешься этим ты.

— Чем именно? Говори!

— Необходимо попросить приглашение на аудиенцию к королю.

— Для кого?

— Для аббата Доминика.

— На какой день?

— На сегодня.

— Это все?

— Да… Все, что он просит… пока.

— Позвони, дитя мое! — попросила Регина Пчелку.

Та позвонила, после чего обратилась с вопросом:

— Ах, сестричка, неужели его убьют?

— Мы сделаем все возможное, чтобы этого несчастья не случилось, — пообещала Регина.

В эту минуту появилась Нанон.

— Прикажите немедленно заложить карету, — приказала Регина, — и предупредите отца, что весьма важное дело призывает меня в Тюильри.

Нанон вышла.

— К кому ты намерена обратиться в Тюильри? — спросила г-жа де Маранд.

— К кому же еще, как не к добрейшей герцогине Беррийской?

— Ты едешь к ее высочеству? — поинтересовалась Пчелка. — Возьми меня с собой! Мадемуазель сказала, чтобы я непременно приезжала к ней, когда ты или отец отправитесь с визитом к герцогине.

— Так и быть, поедем!

— О, какое счастье, какое счастье! — обрадовалась Пчелка.

— Дорогое дитя! — воскликнула Фрагола, целуя девочку.

— Пока сестра будет говорить ее высочеству, что аббату Доминику нужно увидеть короля, я скажу мадемуазель, что мы знаем аббата и что его отцу не надо причинять зла.

Четыре подруги со слезами на глазах слушали наивные обещания девочки, которая, еще хорошенько не зная, что такое жизнь, пыталась вступить в борьбу со смертью.

Нанон вернулась и доложила, что маршал сам только что возвратился из Тюильри и лошадей еще не распрягали.

— Едем! — проговорила Регина. — Не будем терять ни минуты. Поехали, Пчелка! Сделай все так, как ты говорила; это обязательно принесет тебе счастье.

Взглянув на часы и обратившись к трем подругам, она продолжала:

— Сейчас одиннадцать. В полдень я вернусь с приглашением на аудиенцию. Жди меня, Фрагола.

И Регина вышла, оставив подруг в надежде на свою влиятельность, но еще более — на общеизвестную доброту той, у которой Регина отправилась испрашивать августейшего покровительства.

Как помнит читатель, мы однажды уже встречались с четырьмя главными героинями нашего романа у изножия кровати, на которой лежала Кармелита. Теперь нам предстоит встретиться с ними у подножия эшафота г-на Сарранти. Мы уже упоминали о том, что они вместе воспитывались в монастыре; вернемся назад, в первые годы их юности, в пору, усеянную благоухающими цветами, и попытаемся понять, что их связывало. У нас есть время, чтобы ненадолго заглянуть в прошлое: Регина сама сказала, что возвратится не раньше полудня.

Связывало их немало, иначе как могло получиться, что у четырех девушек, столь различных по вкусам, происхождению, темпераменту, нраву, оказались в конце концов одинаковые вкусы, одинаковый нрав, одинаковая воля?

Все они: Регина, дочь генерала де Ламот-Удана (еще пребывавшего в добром здравии), Лидия, дочь полковника Лакло (мы знаем, как он умер), Кармелита, дочь капитана Лерве, погибшего при Шампобере, и Фрагола, дочь трубача Понруа, убитого при Ватерлоо, — были детьми кавалеров ордена Почетного легиона и воспитывались в императорском пансионе Сен-Дени.

Однако прежде ответим на вопрос, который не преминут задать те, что следуют за нами и только и ждут случая уличить нас в ошибке.

Как Фрагола, дочь рядового трубача, простого кавалера ордена Почетного легиона, была принята в Сен-Дени, где воспитываются лишь дочери офицеров?

Поясним это в нескольких словах.

В битве при Ватерлоо, в тот момент как Наполеон, чувствуя, что победа ускользает от него, посылал приказ за приказом во все дивизии, ему понадобился гонец к генералу графу Лобау, командовавшему молодой гвардией. Император огляделся: ни одного адъютанта! Все умчались с поручениями по разным направлениям поля боя.

Он заметил трубача и окликнул его.

Тот поспешил на зов.

— Послушай! — обратился к нему император. — Доставь этот приказ генералу Лобау и постарайся добраться к нему кратчайшим путем. Это срочно!

Трубач бросил взгляд на дорогу и покачал головой.

— На этом пути сегодня жарковато! — заметил он.

— Ты боишься?

— Чтобы кавалер ордена Почетного легиона боялся?

— В таком случае, отправляйся! Вот приказ.

— Могу ли я просить императора о милости в случае моей смерти?

— Да, говори скорее… Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы в случае моей смерти моя дочь Атенаис Понруа, проживающая со своей матерью в доме номер семнадцать по улице Миндальных деревьев, воспитывалась в Сен-Дени как офицерская дочь.

— Так тому и быть: отправляйся спокойно!

— Да здравствует император! — крикнул трубач.

И пустил лошадь в галоп.

Он пересек поля боя и прибыл к графу Лобау; но не успел он подскакать к генералу, как рухнул с лошади, протягивая ему бумагу с приказом императора. Он не смог вымолвить ни слова; у него было перебито бедро, одна пуля застряла в животе, другая — в груди.

Никто больше никогда не упоминал о трубаче Понруа.

Но император не забыл своего обещания; по прибытии в Париж он приказал немедленно определить осиротевшую девочку в Сен-Дени.

Вот как случилось, что скромная Атенаис Понруа — несколько претенциозное имя, данное ей при крещении, Сальватор заменил Фраголой — была принята в Сен-Дени вместе с полковничьими и генеральскими дочерьми.

Однажды встретившись, эти четыре девушки при всей разнице в их общественном положении крепко подружились; родство их сердец, возникшее в детстве, могла разрушить только смерть. Если бы им довелось представлять все французское общество, они олицетворяли бы собой родовую аристократию, знать времен Империи, буржуазию и простой народ.

Все они были одного возраста (с разницей в несколько месяцев) и с первых же дней своего пребывания в пансионе почувствовали друг к другу живейшую симпатию, которую, как правило, не дано испытать в коллежах и обыкновенных пансионах ученикам столь разного положения; для них звание, состояние, имя не имели никакого значения: дочь капитана Жерве была просто Кармелитой для Лидии, а дочь трубача Понруа — просто Атенаис для Регины. Мысль о знатности одной или бедности другой не омрачала их чистой привязанности, которая переросла мало-помалу в глубокую задушевную дружбу.

Детская печаль, охватывавшая вдруг одну из них, сейчас же отзывалась в сердцах трех других; они делились друг с другом и грустью, и радостью, и надеждами, и мечтами — словом, жизнью, ведь в то время жизнь для них и была всего лишь мечтой.

Их содружество (его можно назвать так в полном смысле этого слова), укреплявшееся с каждым днем, месяцем, годом, в последний год стало таким тесным, что их четверной союз вошел в Сен-Дени в поговорку.

Однако приближался день разлуки. Еще несколько месяцев, и каждая из них, выйдя из Сен-Дени, должна была отправиться своей дорогой в родительский дом в различные предместья: одна — в Сен-Жермен, другая — в Сент-Оноре, эта — в Сен-Жак, а та — в Сент-Антуан. Вот так же и в жизни они должны были пойти разными дорогами и занять место каждая в своем мире, где три другие подруги могли встретить ее лишь по чистой случайности.

Приходил конец их нежной дружбе, этой чудесной жизни вчетвером, когда никто из них не проиграл, а каждая лишь выиграла! Больше не биться вместе их четырем сердечкам! Конец безмятежному и радостному детству! Все это должно было безвозвратно кануть в вечность. Вчетвером они мечтали о будущем, а жить в нем придется по отдельности! И не с кем отныне разделить печаль! Жизнь в пансионе была долгим и восхитительным сном; теперь они стояли на пороге реальной жизни.

Несомненно, по прихоти случая или, точнее, судьбы — назовем это жестокое божество его настоящим именем — их вот-вот разбросает в разные стороны, разметает по всему свету. Однако они мужественно сопротивлялись разлуке, склоняясь, будто тростинки, но не ломаясь.

Соединив в пожатии четыре белые руки, они торжественно поклялись помогать друг другу, поддерживать одна другую в беде, сохранить взаимную любовь — словом, чтобы все было как в пансионе, и так до последнего дня.

Они заключили между собой союз, главным условием которого было: каждая должна являться на помощь подругам по первому зову, в любое время дня и ночи, в любую минуту жизни, каким бы ни было ее собственное положение — свободным или затруднительным, радостным или печальным, рискованным или отчаянным.

Мы видели, как, верные данному слову, они явились на зов умиравшей Кармелиты; читателю еще предстоит увидеть их не менее верными в не менее серьезных испытаниях.

Как мы уже упоминали, они договорились встречаться ежегодно в первый день поста во время мессы в соборе Парижской Богоматери.

За два-три года, прошедших со времени их выхода из пансиона, Кармелита и Фрагола виделись с подругами только в этот день.

Одну из таких встреч Фрагола пропустила. Если когда-нибудь нам доведется рассказать историю ее жизни, мы объясним, почему она тогда не явилась.

Регина и Лидия виделись несколько чаще.

Однако то обстоятельство, что девушки встречались довольно редко, отнюдь не охладило их дружбы; опираясь друг на друга, они могли бы вчетвером благодаря своим связям добиться того, что оказалось бы не под силу целому конгрессу дипломатов.

И действительно, подруги, стоя на четырех различных ступенях общественной лестницы, держали ключи от всего общественного здания; двор, аристократия, армия, наука, духовенство, Сорбонна, университет, академии, народ — все им было подвластно, их ключи подходили ко всем замкам, отпирали все двери; вчетвером они представляли высшую власть, неограниченную и абсолютную.

Только против смерти, как мы уже видели, они были бессильны.

Наделенные одинаковыми добродетелями, воспитанные на одних и тех же принципах, проникнутые светлыми чувствами, способные на жертвы и самоотречение, они словно были рождены для добра и, каждая в отдельности или все вместе старались во что бы то ни стало творить его, как только представлялась для этого хоть малейшая возможность.

У нас, несомненно, в ходе этого повествования еще будет случай убедиться в том, как они борются со всевозможными страстями, и тогда, может быть, мы увидим, как они Побеждают в опаснейших схватках, выходят закаленными из сражений.

Теперь давайте послушаем.

Часы бьют полдень; Регина должна вот-вот вернуться.

В самом начале первого послышался стук колес.

Три подруги были заняты беседой. О чем они говорили? Кармелита, разумеется, о покойном; две другие, возможно, о живых; но вот все три разом поднялись.

Их сердца бились в лад, но, конечно, Фрагола трепетала больше других.

Вдруг до них донесся голосок Пчелки; она, прелестный вестник, вырвалась вперед и влетела в оранжерею с криком:

— Вот и мы! Вот и мы! Вот и мы! Сестричка Рина получила аудиенцию.

Вслед за ней появилась Регина с торжествующей улыбкой на губах: она держала в руке приглашение на аудиенцию.

Аудиенция была назначена на половину третьего: нельзя было терять ни минуты.

Подруги поцеловались, снова поклявшись в дружбе. Фрагола торопливо вышла, взлетела в экипаж Регины, который мог доставить ее скорее, чем фиакр, и карета с гербами помчала очаровательную девушку, остановившись у въезда в аллею улицы Макон.

Двое мужчин поджидали Фраголу у окна.

— Это она! — в один голос вскричали они.

— В карете с гербами? — усомнился монах.

— Да. Впрочем, дело совсем не в этом. Привезла ли она приглашение на аудиенцию?

— У нее в руке какая-то бумага! — заметил Доминик.

— Тогда все в порядке, — отозвался Сальватор.

Доминик бросился на лестницу.

— Это я! — крикнула Фрагола, услышав звук отворяемой двери. — Приглашение у меня!

— На какой день? — спросил Доминик.

— На сегодня, через два часа.

— О! — вскрикнул Доминик. — Да благословит вас Бог, дитя мое!

— Слава Всевышнему, святой отец! — подхватила Фрагола, почтительно подавая монаху зажатое в белой ручке приглашение на аудиенцию к королю.

XXVI

ОТСРОЧКА

Король пребывал не в самом веселом расположении духа.

Роспуск национальной гвардии, о чем немногословно сообщалось в утреннем выпуске «Монитёра», взволновал всю торговую часть Парижа. «Господа лавочники», как называли их «господа придворные», всегда бывали недовольны: как мы уже говорили, они роптали, когда им приказывали нести караул, они же роптали, когда им запрещали его нести.

Чего же они хотели?

Июльская революция показала, чего они хотели.

Прибавим к тому, что ужасная новость об осуждении г-на Сарранти, распространившаяся по всему городу, немало способствовала возбуждению среди значительной части населения.

И хотя его величество отстоял мессу в обществе их королевских высочеств дофина и герцогини Беррийской; хотя король принял его честь господина канцлера, их превосходительств министров, государственных советников, кардиналов, князя де Талейрана, маршалов, папского нунция, посла Сардинии, посла Неаполя, великого референдария Палаты пэров, немалое число депутатов и генералов; хотя король подписал брачный договор г-на Тассена де Лавальера, генерального сборщика налогов департамента Верхние Пиренеи, с мадемуазель Шарле, — эти разнообразные занятия не в силах были разгладить чело озабоченного монарха, и, повторяем, его величество был далеко не в веселом расположении духа 30 апреля 1827 года между часом и двумя пополудни.

Напротив, его лицо выражало мрачное беспокойство, обыкновенно совсем ему не свойственное. Старый король, добрый и простосердечный, отличался почти детской беззаботностью; к тому же он был убежден, что проводит хорошую, правильную политику, и, будучи последним из породы тех, что встали бы под белое знамя, он выбрал своим девизом слова древних героев: «Делай что должно, а там будь что будет!»

Одет он был, по своему обыкновению, в голубой мундир с серебряным галуном; Верне изобразил его в этом мундире принимающим парад. Грудь его украшали лента и знаки ордена Святого Духа, с которыми год спустя он принимал Виктора Гюго и отказал в представлении «Марион Делорм». Еще живы стихи поэта об этой встрече, а уж «Марион Делорм» и вовсе будет жить вечно. Зато где вы, добрый король Карл X, отказывающий сыновьям в помиловании их отцов, а поэтам — в постановке их пьес?

Услышав доклад дежурного секретаря о посетителе, за которого недавно хлопотала его невестка, король поднял голову.

— Аббат Доминик Сарранти, — машинально повторил он. — Да, вот именно!

Прежде чем ответить, он взял со стола листок и, быстро пробежав его глазами, приказал:

— Пригласите господина аббата Доминика.

Доминик остановился в дверях, соединил руки на груди и низко поклонился.

Король тоже отвесил поклон, но не человеку, а представителю Церкви.

— Входите, сударь, — предложил он.

Аббат сделал несколько шагов и снова остановился.

— Господин аббат! — продолжал король. — Вы можете судить по моей готовности встретиться с вами, с каким особым почтением я отношусь ко всем служителям Господа.

— Вы можете этим гордиться, ваше величество, — отвечал аббат, — и в то же время это помогает вам заслужить любовь своих подданных.

— Я вас слушаю, господин аббат, — сказал король с характерным выражением монарха, дающего аудиенцию.

— Государь! — начал Доминик. — Этой ночью моему отцу вынесен смертный приговор.

— Знаю, сударь, и от всего сердца вам сочувствую.

— Мой отец не совершал преступлений, за которые был осужден…

— Простите, господин аббат, — перебил его Карл X, — однако господа присяжные придерживаются другого мнения.

— Ваше величество! Присяжные — живые люди и могут заблуждаться.

— Я готов согласиться с вами, господин аббат, понимая ваши сыновние чувства, но не могу принять ваши слова как аксиому человеческого права; насколько правосудие может вершиться людьми, настолько оно и было совершено над вашим отцом, и сделали это господа присяжные.

— Государь! У меня есть доказательства невиновности моего отца.

— У вас есть доказательства невиновности вашего отца? — с удивлением спросил Карл X.

— Да, государь!

— Почему же вы не представили их раньше?

— Не мог.

— Что ж, сударь… поскольку, к счастью, еще есть время, давайте их мне.

— Вам, государь… — потупился аббат Доминик. — К несчастью, это невозможно.

— Невозможно?

— Увы, да, государь.

— Что же может помешать человеку заявить о невиновности осужденного, да еще если этот человек — сын, а осужденный — его родной отец?

— Государь, мне нечего ответить вашему величеству; однако король знает: тот, кто побеждает ложь в других, кто посвящает жизнь поискам истины, где бы она ни скрывалась, — словом, служитель Господа не может и не захочет солгать. Так вот, клянусь десницей Всевышнего, который меня видит и слышит, и молю его покарать меня, если я солгу: я в полный голос заявляю, припадая к ногам вашего величества, что мой отец невиновен; уверяю вас в этом от чистого сердца и клянусь, что рано или поздно представлю вашему величеству неопровержимое доказательство.

— Господин аббат! — отозвался монарх с поистине королевской добротой в голосе. — Вы говорите как сын, и я понимаю и приветствую чувства, которые вами движут; однако, если позволите, я отвечу вам как король.

— О государь! Умоляю вас об этой милости!

— Если бы преступление, в котором обвиняют вашего отца и за которое он осужден, касалось только меня, если бы оно было направлено только против меня, — словом, если бы это было политическое преступление, покушение на государственное благополучие, оскорбление величества или даже покушение на мою жизнь и я оказался бы ранен смертельно, как мой несчастный сын был ранен Лувелем, я сделал бы то же, что и мой умирающий сын, из уважения к вашей сутане, вашему благочестию, которое я высоко ценю. Я помиловал бы вашего отца — вот что я сделал бы перед смертью.

— О государь, как вы добры!..

— Однако дело обстоит иначе. Королевский прокурор отклонил обвинение в политическом преступлении, а вот обвинение в краже, похищении детей и убийстве…

— Государь! Государь!

— Я знаю, как больно слышать такое. Но раз уж я отказываю, я должен хотя бы объяснить причины своего отказа… Обвинение в краже, в похищении, в убийстве снято не было. Из этого обвинения следует, что угроза нависла не над королем, не над государством, не над королевским величием или королевской властью; задеты интересы общества, и отмщения требует мораль.

— Если бы я мог говорить, государь!.. — заламывая руки, вскричал Доминик.

— Эти три преступления, в которых ваш отец не только обвиняется, но и осужден, — осужден, потому что есть решение присяжных, а суд присяжных, дарованный Хартией французам, это непогрешимый трибунал, — итак, эти три преступления — самые низкие, самые подлые, самые, так сказать, наказуемые: наименьшее из них влечет за собой галеры.

— О государь, государь! Смилуйтесь, не произносите это страшное слово!

— И вы хотите… Ведь вы пришли просить меня о помиловании своего отца?..

Аббат Доминик пал на колени.

— Вы хотите, — продолжал король, — чтобы, когда дело идет о трех страшных преступлениях, я, отец своим подданным, употребил свое право помилования, чем обнадежил бы преступников, вместо того чтобы отправить виновного на плаху, если бы, разумеется — к счастью, это не так, — у меня было право казнить? Вы, господин аббат, великий заступник для тех, кто приходит к вам исповедоваться; спросите же свое сердце и посмотрите, смогли ли бы вы найти для такого же большого преступника, каким является ваш отец, другие слова, нежели те — единственные, что диктует мне мое сердце: я призываю на мертвого все милосердие Божье, но обязан совершить справедливость и наказать живого.

— Государь! — вскрикнул аббат, позабыв о почтительности и официальном этикете, за которым столь строго следил потомок Людовика XIV. — Не следует заблуждаться: сейчас не сын с вами говорит, не сын просит за своего отца, не сын взывает к вашему милосердию, а честный человек, который, зная, что другой человек невиновен, вопиет: «Уже не в первый раз людское правосудие совершает ошибку, ваше величество! Государь! Вспомните Каласа, Лабарра, Лезюрка! Людовик Пятнадцатый, ваш августейший предок, сказал, что отдал бы одну из своих провинций за то, чтобы в период его правления Калас не был бы казнен. Государь! Сами того не зная, вы допустите, чтобы топор пал на шею невинного; именем Бога живого, государь, говорю вам: виновный будет спасен, а умрет невинный!»

— В таком случае, сударь, — взволнованно произнес король, — говорите! Говорите же! Если вы знаете имя виновного, назовите его; в противном случае, бесчеловечный сын, вы палач и отцеубийца!.. Ну, говорите, сударь! Говорите! Это не только ваше право, но и обязанность.

— Государь! Долг повелевает мне молчать, — возразил аббат, и на его глаза впервые за все время навернулись слезы.

— Если так, господин аббат, — продолжал король, наблюдавший результат, не понимая причины, — если так, позвольте мне подчиниться приговору, вынесенному господами присяжными.

Он начинал чувствовать себя оскорбленным тем, что ему представлялось упрямством со стороны монаха, и знаком дал понять аббату, что аудиенция окончена.

Но, несмотря на властный жест короля, Доминик не послушался; он лишь встал и почтительно, но твердо произнес:

— Ваше величество ошибается: я не прошу или, вернее, уже не прошу о помиловании отца.

— Чего же вы просите?

— Государь! Прошу вас об отсрочке!

— Об отсрочке?

— Да, государь.

— На сколько дней?

Доминик задумался, потом проговорил:

— Пятьдесят.

— По закону осужденному положено три дня на кассацию, а на рассмотрение этой жалобы — сорок дней.

— Это не всегда так, государь; кассационный суд, если его поторопить, может вынести приговор в два дня, а то и в тот же день, и, кстати сказать…

Доминик остановился в нерешительности.

— Кстати сказать?.. — повторил король. — Ну, договаривайте.

— Мой отец не собирается подавать кассационную жалобу.

— То есть как?

Доминик покачал головой.

— Стало быть, ваш отец хочет умереть? — вскричал король.

— Во всяком случае, он ничего не будет предпринимать для того, чтобы избежать смерти.

— Значит, сударь, правосудие свершится так, как ему положено.

— Государь! — взмолился Доминик. — Именем Господа Бога прошу оказать одному из его служителей милость!

— Хорошо, сударь, я готов это сделать, но при одном условии: осужденный не будет вести себя вызывающе по отношению к правосудию. Пусть ваш отец подаст кассационную жалобу, и я посмотрю, заслуживает ли он, помимо трехдневного срока, положенного ему по закону, сорокадневной отсрочки, которую милостиво предоставлю я.

— Сорока трех дней недостаточно, ваше величество! Мне нужно пятьдесят! — решительно возразил Доминик.

— Пятьдесят, сударь? На что они вам?

— Мне предстоит долгое и утомительное путешествие, государь; затем я должен буду добиться аудиенции, что очень нелегко; наконец, я попытаюсь убедить одного человека, и это окажется, возможно, так же нелегко, как убедить вас, государь.

— Вы отправляетесь в долгое путешествие?

— Мне предстоит проделать триста пятьдесят льё, государь.

— Вы пройдете этот путь пешком?

— Да, государь, пешком.

— Почему пешком? Отвечайте!

— Именно так путешествуют паломники, которые хотят просить у Бога высшей милости.

— А если я оплачу расходы на это путешествие, если дам вам необходимую сумму?..

— Государь, пусть ваше величество оставит лучше эти деньги для милостыни. Я дал обет пройти это расстояние, и пройти босиком; так я и сделаю.

— А через пятьдесят дней вы обязуетесь доказать невиновность своего отца?

— Нет, государь, обещать я не могу. Клянусь королю, что никто на моем месте не мог бы взять на себя подобное обязательство. Но я уверяю, что, если после путешествия, которое я намереваюсь предпринять, я не смогу заявить о невиновности своего отца, я смирюсь с приговором людского суда и лишь повторю осужденному слова короля: «Я прошу для вас Божьего милосердия!»

Карла X снова охватило волнение. Он взглянул на аббата Доминика, на открытое честное лицо монаха, начиная убеждаться сердцем в его правоте.

Однако против воли — как известно, король Карл X не имел счастья всегда оставаться самим собой, — несмотря на огромную симпатию, которую внушало королю лицо благородного монаха, отражавшее его душу, король Карл X, словно для того чтобы набраться сил против доброго чувства, грозившего вот-вот захватить его, снова взялся за листок, лежавший у него на столе, — тот самый, в который он заглянул, когда секретарь доложил об аббате Доминике. Он бросил торопливый взгляд, и этого оказалось довольно, чтобы отогнать доброе намерение, сделать его мимолетным; пока он слушал аббата, на лице его проступило ласковое выражение, сейчас же Карл X снова стал холоден, озабочен, хмур.

Да и было от чего хмуриться: в записке, лежавшей у короля перед глазами, пересказывалась вкратце история г-на Сарранти и аббата Доминика — два портрета, набросанные мастерской рукой, как умеет это делать Конгрегация — в виде биографий двух отчаянных революционеров.

Описание жизненного пути г-на Сарранти начиналось с его отъезда из Парижа, затем рассказывалось о его пребывании в Индии, при дворе Раджит-Сингха, о связях г-на Сарранти с генералом Лебастаром де Премоном — тоже крайне опасным заговорщиком; из Индии автор следовал за ним в Шёнбрунн и подробно рассказывал о заговоре, провалившемся при посредстве г-на Жакаля; потеряв генерала Лебастара из виду по другую сторону моста через Вену, рассказчик продолжал следовать за г-ном Сарранти в Париж вплоть до дня его ареста. На полях стояло: «К тому же обвинен и изобличен в похищении детей, краже и убийстве, за каковые преступления и был осужден».

Биография Доминика была не менее подробна. Он находился под наблюдением со времени его выхода из семинарии; его называли учеником аббата Ламенне, чьи расхождения с церковной доктриной становились заметны; потом его представляли как посетителя мансард, распространявшего не слово Божье, а революционные идеи; приводилась одна из его проповедей, которая могла бы стоить Доминику нареканий со стороны его начальства, если бы он не принадлежал к испанскому ордену, еще не восстановленному во Франции. Наконец, предлагалось выслать его за границу, так как, по мнению Конгрегации, его пребывание в Париже становилось опасным.

В общем, из записки, лежавшей у несчастного доброго короля перед глазами, следовало, что г-да Сарранти-старший и Сарранти-младший — кровожадные мятежники, у одного из которых в руках шпага (ей суждено опрокинуть трон), у другого — факел (он должен спалить Церковь).

Для того, кто был пропитан этим иезуитским ядом, достаточно было всего раз бросить взгляд на этот листок, чтобы вновь воспылать политическим гневом, остывшим было на одно мгновение, и снова почувствовать, как оживают все призраки революции.

Король вздрогнул и недобро посмотрел на аббата Доминика.

Тот понял смысл его взгляда и почувствовал, как его словно коснулось раскаленное железо. Он гордо поднял голову, сдержанно поклонился и отступил на два шага назад, приготовившись выйти.

Крайнее презрение к королю, отвергавшему движения собственной души и замещавшему их чужой злобой, сокрушительная брезгливость сильного по отношению к слабому мелькнули помимо воли Доминика в его взгляде и усмешке.

Карл X словно прозрел и, будучи Бурбоном прежде всего, то есть скорым на милосердие, испытал угрызения совести, какие, должно быть, переживал в иные минуты его предок Генрих IV, глядя на Агриппу д’Обинье.

Его озарил проблеск истины или, во всяком случае, сомнения; он не посмел отказать в просьбе этому честному человеку и окликнул аббата Доминика, когда тот уже собирался удалиться.

— Господин аббат! — сказал король. — Я еще не ответил на вашу просьбу ни отрицательно, ни утвердительно. Если я этого еще не сделал, то только потому, что перед моим внутренним взором проходили тени несправедливо пострадавших праведников.

— Государь! — вскричал аббат, сделав два шага вперед. — Еще есть время, королю достаточно молвить одно слово.

— Даю вам два месяца, господин аббат, — проговорил король в прежнем высокомерном тоне, словно устыдившись и раскаиваясь в собственной слабости. — Но ваш отец должен подать кассационную жалобу, слышите?! Мне случается порой снисходительно относиться к бунту против королевской власти, однако я не простил бы бунта против правосудия.

— Государь! Не угодно ли вам предоставить мне возможность по возвращении предстать перед вами в любое время дня и ночи?

— Охотно, — согласился король.

Он позвонил.

— Запомните этого господина, — приказал Карл X вошедшему секретарю, — когда бы он здесь ни появился, прикажите проводить его ко мне. Предупредите слуг.

Аббат поклонился и вышел с сердцем, полным если не признательности, то радости.

XXVII

ОТЕЦ И СЫН

Все цветы надежды, что медленно прорастают в сердце человека и приносят плоды лишь в определенное время, распускались в душе аббата Доминика, по мере того как он удалялся от короля и приближался к своим согражданам, простым смертным.

Припоминая слабости несчастного монарха, он полагал, что человек этот, уставший от жизни, добросердечный, но безвольный, не способен стать серьезным препятствием на пути великой богини, шествующей с тех пор, как человеческий гений воспламенил ее факел, — богини, что зовется Свободой!

И, странное дело, — это, впрочем, свидетельствовало о том, что Доминик, несомненно, твердо знал, чем ему следует заняться, — все его прошлое вдруг промелькнуло у него перед глазами. Он стал вспоминать малейшие подробности своей жизни после семинарии, свои необъяснимые колебания в тот момент, когда он произносил обет, внутреннюю борьбу, когда был рукоположен в сан. Но все победила тайная надежда; подобно огненному столпу Моисея, она указывала ему путь в обществе и говорила, что поприще, на котором он мог бы принести наивысшую пользу своему отечеству, — религия.

Подобно путеводной звезде волхвов, его совесть сияла и указывала ему верный путь. На одно мгновение непогода закрыла его небосвод и он едва не сбился с пути. Но скоро он снова прозрел и пустился в дорогу, если и не с полным доверием, то с непреклонной решимостью.

Доминик с улыбкой ступил на последнюю ступеньку дворцовой лестницы.

Какой затаенной мысли он мог улыбаться в столь затруднительном положении?

Но едва он вышел на двор Тюильрийского дворца, как увидел приветливое лицо Сальватора: тот с лихорадочным беспокойством поджидал аббата, тревожась за исход дела.

Одного взгляда на несчастного монаха оказалось довольно Сальватору, чтобы понять, чем закончился его визит к королю.

— Отлично! — промолвил он. — Вижу, король удовлетворил вашу просьбу и предоставил отсрочку.

— Да, — кивнул аббат Доминик. — В сущности, это прекрасный человек.

— Вот что меня отчасти примиряет с его величеством Карлом Десятым, — продолжал Сальватор. — Благодаря этому я готов вернуть ему свою благосклонность. Прощаю ему слабости, помятуя о его врожденной доброте. Надо быть снисходительным к тем, кому не суждено слышать правду.

Внезапно переменив тон, он продолжал:

— Сейчас возвращаемся в Консьержери, не так ли?

— Да, — только и ответил аббат, пожимая Сальватору руку.

Они сели в проезжавший по набережной свободный экипаж и скоро были на месте.

У ворот мрачной тюрьмы Сальватор протянул Доминику руку и спросил, что тот намерен делать после встречи с отцом.

— Я тотчас покину Париж.

— Могу ли я быть вам полезным там, куда вы отправляетесь?

— Под силу ли вам ускорить получение паспорта?

— Я помогу вам получить его незамедлительно.

— В таком случае, ждите меня дома: я зайду за вами.

— Нет, лучше я буду ждать вас здесь через час, вы найдете меня на углу набережной. В тюрьме разрешено оставаться лишь до четырех часов; сейчас — три.

— Стало быть, через час, — повторил аббат Доминик и еще раз пожал молодому человеку руку.

Он исчез под мрачными сводами.

Пленника поместили в камеру, где когда-то сидел Лувель и где было суждено оказаться Фиески. Доминик без затруднений проник к отцу.

Господин Сарранти сидел на табурете. При виде сына он поднялся и шагнул ему навстречу. Тот поклонился с почтительностью, с какой приветствуют мучеников.

— Я ждал вас, сын мой, — сообщил г-н Сарранти.

В его голосе послышался упрек.

— Отец! — отвечал аббат. — Не моя вина в том, что я не пришел раньше.

— Верю, — взяв его руки в свои, отозвался пленник.

— Я только что из Тюильри, — продолжал Доминик.

— Из Тюильри?

— Да, я виделся с королем.

— Виделись с королем, Доминик? — удивленно спросил г-н Сарранти, пристально вглядываясь в сына.

— Да, отец.

— Зачем вы к нему ходили? Надеюсь, не д ля того, чтобы добиться отмены приговора?

— Нет, отец, — поспешил сказать аббат.

— О чем же вы его просили?

— Об отсрочке.

— Отсрочка?! Зачем отсрочка?

— По закону вам положено три дня для подачи жалобы; если ничто не заставляет кассационный суд поторопиться с решением, рассмотрение дела может занять от сорока до сорока двух дней.

— Так что же?

— Я попросил два месяца.

— У короля?

— У короля.

— Почему два месяца?

— Мне необходимо это время, чтобы добыть доказательства вашей невиновности.

— Я не стану подавать жалобу, Доминик! — решительно заявил г-н Сарранти.

— Отец!

— Не стану; это решено окончательно, я запретил Эмманюелю подавать жалобу от моего имени.

— Отец, что вы говорите?

— Говорю, что отказываюсь от какой бы то ни было отсрочки; раз меня осудили, я хочу, чтобы приговор был приведен в исполнение; я дал отвод судьям, но не палачу.

— Отец, выслушайте меня!

— Я хочу, чтобы меня казнили… Спешу покончить с земными мучениями и людской несправедливостью.

— Отец… — печально прошептал аббат.

— Я знаю, Доминик, все, что вы можете сказать по этому поводу; знаю, в чем вы вправе меня упрекнуть.

— Высокочтимый отец! — краснея, произнес Доминик. — Я готов умолять вас на коленях…

— Доминик!

— А что, если б я вам сказал: обещаю сделать так, что в глазах людей вы будете непричастны к преступлениям и столь же чисты, как Божий свет, что пробивается сюда сквозь прутья этой тюремной решетка…

— Вот что, сын мой: после смерти я предстану во всем блеске невиновности; но я не стану просить отсрочки и не приму милости.

— Отец! Отец! — в отчаянии вскричал Доминик. — Не упорствуйте в своем решении, ведь оно приведет к вашей смерти и повергнет меня в отчаяние и, возможно, из-за этого я бесполезно сгублю свою душу.

— Довольно! — остановил сына г-н Сарранти.

— Нет, не довольно, отец!.. — опускаясь на колени, продолжал Доминик; он сжал руки отца, осыпал их поцелуями и омыл слезами.

Господин Сарранти попытался отвернуться и вырвал свои руки.

— Отец! — продолжал Доминик. — Вы отказываетесь, потому что не верите моим словам; отказываетесь, так как вам пришла в голову нелепая мысль, что я прибегаю к уловке, дабы оспорить вас у смерти и прибавить вам два месяца жизни, такой благородной и полноценной, между тем как вы готовы умереть в любую минуту, в любом возрасте, зная, что в глазах Высшего судии умрете во цвете лет как герой.

Печальная улыбка, свидетельствовавшая о том, что Доминик попал в цель, мелькнула на губах г-на Сарранти.

— Так вот, отец, — сказал Доминик, — клянусь, что слова вашего сына не пустой звук; клянусь, что здесь, — Доминик прижал руку к груди, — доказательства вашей невиновности!

— И вы их не представили на суде! — воскликнул г-н Сарранти, отступив на шаг и недоверчиво глядя на сына. — Вы позволили вынести своему отцу приговор, осудить его на позорную смерть, имея вот здесь, — он указал пальцем монаху на грудь, — доказательства невиновности вашего отца?!

Доминик протянул руку.

— Отец! Как верно то, что вы честный человек и что я ваш сын, так же верно и то, что если бы я пустил в ход эти доказательства, спас вам жизнь и честь с их помощью, вы стали бы меня презирать, отец, и еще скорее умерли бы от презрения, нежели от руки палача.

— Раз вы не можете представить эти доказательства сегодня, как вы сможете сделать это позднее?

— В этом, отец, заключается еще одна тайна, которую я тем более не вправе вам открыть: это тайна моя и Бога.

— Сын! — отрывисто бросил осужденный. — Во всем этом, по-моему, слишком много таинственности. Я не привык принимать то, что не понимаю. Раз я не понимаю, я отказываюсь.

Он отступил и знаком приказал монаху подняться:

— Довольно, Доминик! Избавьте меня от этого спора. Давайте проведем последние часы, которые нам суждено прожить на земле вместе, как можно более мирно.

Монах вздохнул. Он знал, что после этих слов отца надеяться ему не на что.

Тем не менее, поднимаясь, он соображал, как заставить несгибаемого человека, каковым он считал своего отца, изменить решение.

Господин Сарранти указал аббату Доминику на табурет и, желая унять волнение, несколько раз прошелся по тесной камере. Потом он поставил рядом с сыном другой табурет, сел, собрался с мыслями и повел с монахом, слушавшим его с опущенной головой и сжавшимся сердцем, такую речь:

— Сын мой! Я очень сожалею, что мы расстаемся. Кроме того, перед смертью я испытываю раскаяние или, вернее, страх, что неправильно прожил жизнь.

— Отец! — так и вскинулся Доминик, пытаясь схватить отца за руки, которые тот отдернул, но не оттого, что холодно относился к сыну, а, напротив, потому, что боялся подпасть под его влияние.

Сарранти продолжал:

— Выслушайте, что я скажу, Доминик, и судите меня.

— Отец!

— Повторяю: судите меня… Я горжусь тем, что мой сын — человек высоконравственный… Как, по-вашему, хорошо или плохо я употребил разум, данный мне Богом, для того, чтобы быть полезным другим людям?.. Иногда я сомневаюсь… выслушайте меня… Мне кажется, этот разум ничего им не дал. Другая моя задача состояла в том, чтобы способствовать по мере сил развитию цивилизации, к чему мы все призваны, и, наконец, для меня было очень важно посвятить свою жизнь одной идее или, вернее, одному человеку во всем его величии.

— О отец! — только и сказал монах, не сводя с г-на Сарранти горящего взора.

— Выслушайте меня, сын мой, — продолжал настаивать узник. — Как я вам уже говорил, я вдруг стал сомневаться, правильный ли путь я избрал. Стоя на пороге смерти, я пытаюсь дать себе отчет в содеянном и счастлив, что делаю это в вашем присутствии. Вы полагаете, что я мог израсходовать данную мне силу иначе? Удалось ли мне наилучшим образом употребить способности, дарованные мне Богом, а поставив перед собой задачу, достойно ее исполнить? Отвечайте, Доминик.

Тот снова опустился перед отцом на колени.

— Благородный мой отец! — сказал он. — Я не знаю на свете человека, который более верно и благородно, чем вы, не щадя сил, служил бы делу, представляющемуся ему справедливым и добрым. Я не знаю человека более безупречной честности, более бескорыстного в своей преданности. Да, благородный мой отец, вы выполнили свою задачу настолько, насколько она была перед вами поставлена, а темница, в которой мы сейчас находимся, — это материальное свидетельство величия вашей души, вашей высокой самоотверженности.

— Спасибо, Доминик, — поблагодарил г-н Сарранти. — Если что и утешит меня в смерти, так это мысль, что мой сын имеет право мной гордиться. Итак, я покину вас, мое единственное дитя, если и не без сожалений, то, во всяком случае, без угрызений совести. Однако не все еще силы я положил на благо отечества; сегодня мне представляется, что я исполнил свое предназначение едва ли наполовину; мне казалось, я вижу в туманной дали, впрочем вполне достижимой, яркий луч новой жизни, нечто вроде освобожденной родины и, — как знать? — может быть, в конечном результате — освобождение народов!

— Ах, отец! — вскричал аббат. — Не теряйте из виду этот луч надежды, умоляю вас! Ведь, подобно огненному столпу, он должен привести Францию в землю обетованную. Отец! Выслушайте меня, и пусть Господь наделит силой убеждения своего скромного служителя!

Господин Сарранти провел рукой по вспотевшему лбу, будто отгоняя мрачные мысли, способные помешать ему понять слова сына.

— Теперь выслушайте и вы меня, отец! Вы только что одним словом осветили общественный вопрос, которому самые благородные люди посвящают жизнь; вы сказали: человек и идея.

Не спуская глаз с Доминика, г-н Сарранти одобряюще кивнул.

— Человек и идея — этим все сказано, отец! Человек в своей гордыне полагает, что он хозяин идеи, тогда как, напротив, идея управляет человеком. Ах, отец! Идея — дочь самого Господа, и Бог дал ей, дабы исполнить ее необъятную задачу, людей в качестве инструментов… Слушайте внимательно, отец; порой я начинаю говорить туманно…

Идея светит сквозь века словно солнце, ослепляя людей, которые ее обожествили. Посмотрите, как она рождается вместе с солнцем: где идея — там и свет; остальное пространство тонет во мраке.

Когда идея появилась над Гангом и встала за Гималайской цепью, освещая раннюю цивилизацию, от которой у нас сохранились лишь традиции, и эти древние города, от которых нам остались одни развалины, ее отблески осветили все вокруг, а вместе с Индией и соседние народы. Самый яркий свет исходил оттуда, где находилась идея. Египет, Аравия, Персия оставались в полумраке; остальной мир тонул в полной темноте: Афины, Рим, Карфаген, Кордова, Флоренция и Париж — эти будущие очаги просвещения, эти грядущие светочи еще не появились, и имена их не были еще известны.

Индия исполнила свое предназначение родоначальницы цивилизации. Эта праматерь рода человеческого, избравшая символом корову с неистощимыми сосцами, передала скипетр Египту, его сорока номам, тремстам тридцати царям, двадцати шести династиям. Неизвестно, как долго существовала древняя Индия; Египет просуществовал три тысячи лет. Он породил Грецию; патриархальное и теократическое правление сменилось республиканским. Античное общество пришло к законченному язычеству.

Потом наступила эпоха Рима. Рим — избранный город, где идее надлежало обратиться в человека и управлять будущим… Отец! Давайте вместе поклонимся: я назову имя праведника, умершего не только за себе подобных, которых должны были принести в жертву вслед за ним, но и за преступников; отец, я говорю о Христе…

Сарранти опустил голову, Доминик осенил себя крестным знамением.

— Отец! — продолжал монах. — В ту минуту как Праведник испустил последний крик, прогремел гром, завеса храма разодралась надвое, разверзлась земля… Трещина, протянувшаяся от полюса до полюса, стала бездной, отделившей древний мир от нового. Все надо было начинать заново, все было необходимо переделать; могло бы показаться, что Господь непогрешимый сначала ошибся, если бы то в одном месте, то в другом, подобно маякам, вспыхнувшим от его света, не появлялись провозвестники будущего: их звали Моисей, Эсхил, Платон, Сократ, Вергилий и Сенека.

У идеи еще до Иисуса Христа было древнее имя — «Цивилизация»; уже после Христа ее современным именем стало «Свобода». В языческом мире свобода не нужна была цивилизации: возьмите Индию, Египет, Аравию, Персию, Грецию, Рим… В христианском мире без свободы нет цивилизации: вспомните падение Рима, Карфагена, Гранады и рождение Ватикана.

— Сын мой! Неужели Ватикан — храм Свободы? — усомнился Сарранти.

— Был, во всяком случае, до Григория Седьмого… Ах, отец! Тут снова необходимо различить человека и идею! Идея, ускользающая из рук папы, переходит в руки короля Людовика Толстого, завершившего дело, начатое Григорием Седьмым. Франция подхватила идеи Рима; именно во Франции впервые зарождается слово «коммуна». Именно во Франции, где в то далекое время только формируется язык и вот-вот будет покончено с рабством, станут отныне решаться судьбы мира! Рим владеет лишь телом Христа: во Франции живет его слово, его душа — идея! Вспомните, как она проявляется в слове «коммуна»… Иными словами — права народа, демократия, свобода!

О отец! Люди полагают, что идея находится у них на службе, а на самом деле идея повелевает ими.

Выслушайте меня, отец, поскольку, в то время как вы жертвуете своей жизнью ради того, во что верите, надобно пролить свет на эту веру, и вы увидите, привел ли зажженный вами факел туда, куда вы хотели прийти…

— Я слушаю, — кивнул осужденный, проводя рукой по лбу, будто боялся, что голова его разорвется от множества мыслей; казалось, из нее готова была выйти во всеоружии новая Минерва.

— События происходят разные, — продолжал монах, — но идея одна. На смену борьбе за коммуны приходят «пастушки», за «пастушками» — Жакерия; после Жакерии — восстание майотенов, за ним — «Война за общественное благо»; после нее — Лига, потом Фронда, затем — Французская революция. Так вот, отец, в основе всех этих восстаний, как бы они ни назывались — коммуной, «пастушками», Жакерией, майотенами, «Войной за общественное благо», Лигой, Фрондой, Революцией, — по-прежнему лежит идея; она преобразуется, но с каждым преобразованием становится все более грандиозной.

Капля крови, срывающаяся с языка первого человека, который кричит «Коммуна!» на городской площади в Камбре и которому отрезают язык как богохульнику, — вот где источник демократии; сначала источник, потом ручеек, затем поток, речка, большая река, озеро и, наконец, океан!

А теперь, отец, проследим за плаванием по этому океану богоизбранного кормчего по имени Наполеон Великий…

Узник, никогда не слышавший подобных речей, сосредоточился и стал слушать.

Монах продолжал:

— Три человека, трое избранных, были отмечены во все времена мыслью Господа как инструменты идеи для возведения, как он это себе представлял, здания христианского мира: Цезарь, Карл Великий и Наполеон. Заметьте, отец, что каждый из них не ведал, что творит и, похоже, мечтал об обратном; каждый из них подготавливает наступление: язычник Цезарь — христианства, варвар Карл Великий — цивилизации, деспот Наполеон — свободы.

Люди эти сменяют друг друга с интервалом в восемь столетий. Отец! Между ними мало общего, но у них одна вдохновительница — идея.

Язычник Цезарь в результате завоеваний собирает народы в огромную связку, чтобы над этим человеческим снопом взошло живительное солнце современного мира и чтобы при преемнике Цезаря явился Христос.

Варвар Карл Великий устанавливает феодальное общество, эту праматерь цивилизации, и, благодаря установлению границ своей огромной империи, прекращает миграцию народов еще более варварских, чем его собственный.

Наполеон… Если позволите, отец, на примере Наполеона я попытаюсь подробнее развить свою теорию. Это не пустые слова; надеюсь, они приведут меня к цели.

Когда Наполеон или, вернее, Бонапарт — ведь у этого гиганта два имени, словно два лика, — когда Бонапарт только появился, Франция была настолько более революционной по сравнению с другими народами, что нарушила мировое равновесие. Этому Буцефалу нужен был Александр; этому льву был необходим Андрокл. И вот Бонапарт, заключавший в себе оба начала — народное и аристократическое, — встал перед этой обезумевшей свободой, которую нужно было прежде всего усмирить, а потом вылечить. Бонапарт шел позади идеи во Франции, но опережал идеи других народов.

Короли не разглядели того, что он собой представлял; короли бывают порой слепы: безумцы затеяли с ним войну.

Тогда Бонапарт — человек идеи — взял у Франции самых чистых, умных, передовых ее сынов; он сформировал из них батальоны — священные батальоны — и разослал их по Европе. Повсюду эти батальоны идеи несут смерть королям и спасение народам. Повсюду, где бы ни прошло французское сознание, свобода делает следом гигантский шаг, разбрасывая революции, как сеятель бросает зерна.

Наполеон пал в тысяча восемьсот пятнадцатом году, однако посеянное им на некоторых землях уже дало хорошие всходы. Так, в тысяча восемьсот восемнадцатом году — вспоминайте, отец! — великие герцогства Баден и Бавария требуют конституции и добиваются ее; в тысяча восемьсот девятнадцатом требует и получает конституцию Вюртемберг; в тысяча восемьсот двадцатом — революция и принятие конституции испанскими и португальскими кортесами; в том же тысяча восемьсот двадцатом году — революция и принятие конституции в Неаполе и Пьемонте; в тысяча восемьсот двадцать первом — восстание греков против турецкого ига; в тысяча восемьсот двадцать третьем — введение сословных собраний в Пруссии.

Человек — пленник, человек прикован цепью к скале Святой Елены, человек мертв, человек положен во гроб, человек покоится под безымянным камнем; зато идея свободна, идея пережила его, идея бессмертна!

Единственный народ, вследствие своего географического положения, избежал прогрессивного влияния Франции: он слишком удален, чтобы мы могли помыслить хоть когда-нибудь ступить на его территорию. Наполеон мечтает сокрушить англичан в Индии, объединившись с Россией… Он не сводит глаз с Москвы и в конце концов свыкается с разделяющим нас расстоянием; оно кажется ему все менее значительным в результате возвышенного и вместе с тем безумного оптического обмана. Довольно предлога, и мы завоюем Россию, как захватили Италию, Египет, Германию, Австрию и Испанию. В предлоге недостатка не будет, как не было недостатка в предлогах во времена крестовых походов, когда мы отправились заимствовать цивилизацию у Востока. Так хочет Бог: мы понесем свободу на Север. Английский корабль входит в гавань не знаю уж какого города на балтийском побережье, и вот уже Наполеон объявляет войну человеку, который двумя годами раньше, склоняясь перед ним, приводил строку из Вольтера:

Дружить с великими — бесценный дар богов![14]

На первый взгляд кажется, что предусмотрительность Бога разобьется о деспотический инстинкт человека. Французы входят в Россию, но она отступает перед ними; свобода и рабство не смогут соединиться. Ни одно семя не прорастет на этой ледяной земле, потому что перед нашими войсками отступят не только армии, но и мирное население. Мы занимаем пустыню, мы захватываем спаленную столицу. Когда мы входим в Москву, она пуста, она в огне!

Итак, миссия Наполеона исполнена, настал час его падения, ведь падение Наполеона пойдет на пользу свободе, как пошло ей на пользу возвышение Бонапарта. Царь, столь осмотрительный с победившим неприятелем, будет, возможно, неосторожен с врагом побежденным: он отступил перед захватчиком, но смотрите, смотрите, отец! — теперь он готов преследовать отступающего врага…

Господь отводит свою десницу от Наполеона… Вот уже три года как нет с ним рядом доброго гения, Жозефины, уступившей место Марии Луизе, воплощению деспотизма! Итак, Господь отводит от него свою десницу; чтобы небесное вмешательство в земные дела было на сей раз заметно, теперь не люди побеждают людей, а изменяется порядок времен года, неожиданно рано обрушиваются снег и холод; войско гибнет под действием стихии.

Свершилось все, что предвидел мудрый Господь. Париж не смог насадить свою цивилизацию в Москве: Москва сама пришла за ней в Париж.

Два года спустя после пожара своей столицы Александр войдет в нашу, однако пробудет здесь слишком мало: его солдаты едва успели ступить на французскую землю; наше солнце, которое должно было их озарить, только ослепило их.

Бог снова призывает своего избранника, и вновь появляется Наполеон; гладиатор возвращается на арену, сражается, терпит поражение и позволяет перерезать себе горло при Ватерлоо.

Париж снова распахивает свои ворота перед царем и его диким войском. На этот раз оккупация заставит людей с Невы, Волги и Дона пробыть на берегах Сены три года; впитав в себя новые и непривычные идеи, произнося незнакомые слова «цивилизация», «освобождение», «свобода», они вернутся в свою дикую страну, а восемь лет спустя в Санкт-Петербурге вспыхнет республиканский заговор… Обратите свой взгляд на Россию, отец! Вы увидите очаг этого пожара, еще дымящийся на Сенатской площади.

Отец! Вы посвятили жизнь человеку-идее; человек мертв, идея живет. Живите и вы ради идеи!

— Что вы говорите, сын мой?! — вскричал г-н Сарранти, устремив на Доминика взгляд, в котором угадывались удивление и радость, изумление и гордость.

— Я говорю, отец, что, после того как вы отважно сражались, вы не захотите расстаться с жизнью, не услышав, как пробил час будущей независимости. Отец! Весь мир в волнении. Во Франции происходит внутренняя работа, словно в недрах вулкана. Еще несколько лет, возможно, несколько месяцев — и лава выплеснется из кратера, поглощая на своем пути, словно проклятые города, все рабство, всю низость общества, обреченного уступить место новому обществу.

— Повтори, что ты сказал, Доминик! — в воодушевлении воскликнул корсиканец; его глаза засияли радостным блеском, когда он услышал из уст сына пророческие и утешительные слова, драгоценные, как бриллиантовая роса. — Повтори еще раз… Ты состоишь в каком-нибудь тайном обществе, не правда ли, и тебе открыто будущее?

— Я не состою ни в каком тайном обществе, отец, и если и знаю что-то о будущем, то лишь потому, что читаю в прошлом. Я не знаю, готовится ли какой-нибудь тайный заговор, однако мне известно, что мощный заговор зреет у всех на виду, средь бела дня: это заговор добра против зла, и двое сражающихся приготовились к бою; мир замер в ожидании… Живите, отец! Живите!

— Да, Доминик! — вскричал г-н Сарранти, протягивая сыну руку. — Вы правы. Теперь я хочу жить, но разве это возможно? Ведь я осужден!

— Отец! Это мое дело!

— Только не проси для меня снисхождения, Доминик! Я ничего не хочу принимать от тех, кто двадцать лет воевал с Францией.

— Нет, отец! Положитесь на меня, и я спасу честь семьи. От вас требуется одно: подайте кассационную жалобу; невинный не должен просить снисхождения.

— Что вы задумали, Доминик?

— Отец! Я никому не могу открыться.

— Это тайна?

— Глубокая и нерушимая.

— Даже отцу нельзя ее открыть?

Доминик, взяв руку отца, почтительно поцеловал ее.

— Даже отцу! — подтвердил он.

— Не будем больше об этом говорить, сын мой… Когда я снова увижу вас?

— Через пятьдесят дней, отец… Может быть, и раньше, но не позднее.

— Я не увижу вас целых пятьдесят дней? — ужаснулся г-н Сарранти.

Он начинал бояться смерти.

— Я отправляюсь пешком в далекое странствие… Прощайте! Я отправляюсь сегодня вечером, через час, и не остановлюсь вплоть до самого возвращения… Благословите меня, отец!

На лице г-на Сарранти появилось выражение необычайного величия.

— Пусть Бог сопутствует тебе в тяжком странствии, благородная душа! — сказал он, простерев руки над головой сына. — Пусть он хранит тебя от ловушек и предательств, пусть поможет тебе отворить двери моей темницы, что бы ни было за ними — жизнь или смерть!

Взяв в руки голову коленопреклоненного монаха, он с горделивой нежностью заглянул ему в лицо, поцеловал в лоб и указал на дверь, опасаясь, видимо, расплакаться от переполнявших его чувств.

Монах тоже почувствовал, что силы ему изменяют; он отвернулся, пряча от отца слезы, выступившие у него на глазах, и поспешно вышел.

XXVIII

ПАСПОРТ

Когда аббат Доминик выходил из Консьержери, пробило четыре часа.

У выхода монаха ждал Сальватор.

Молодой человек заметил, что аббат взволнован, и догадался, что творится в его душе; он понял: говорить о его отце значило бы бередить рану. Поэтому он ограничился вопросом:

— Что вы намерены предпринять?

— Отравляюсь в Рим.

— Когда?

— Как можно раньше.

— Вам нужен паспорт?

— Вероятно, паспортом мне могла бы послужить моя сутана, однако во избежание задержек в пути я бы предпочел иметь необходимые бумаги.

— Идемте за паспортом. Мы в двух шагах от префектуры. С моей помощью, надеюсь, вам не придется ждать.

Спустя пять минут они уже входили во двор префектуры.

В ту минуту как они переступали порог бюро паспортов, в темном коридоре на них налетел какой-то человек.

Сальватор узнал г-на Жакаля.

— Примите мои извинения, господин Сальватор, — проговорил полицейский, в свою очередь узнавая молодого человека. — На этот раз я вас не спрашиваю, какими судьбами вы здесь очутились.

— Отчего же, господин Жакаль?

— Я и так это знаю.

— Вам известно, что меня сюда привело?

— А разве в мои обязанности не входит все знать?

— Итак, я пришел сюда, дорогой господин Жакаль?..

— За паспортом, дорогой господин Сальватор.

— Для себя? — засмеялся Сальватор.

— Нет… Для этого господина, — отвечал г-н Жакаль, указав пальцем на монаха.

— Мы стоим на пороге бюро паспортов. Брат Доминик пришел со мной. Вы знаете, что мои занятия не позволяют мне уехать из Парижа. Стало быть, нетрудно догадаться, дорогой господин Жакаль, что я явился за паспортом для этого господина.

— Но я не только догадался, но и предвидел ваше желание.

— A-а! Предвидели…

— Да, насколько это позволительно при моей скромной прозорливости.

— Не понимаю.

— Сделайте одолжение и последуйте вместе с господином аббатом за мной, дорогой господин Сальватор! Возможно, тогда вы все поймете.

— Куда мы должны идти?

— В комнату, где выдают паспорта. Вы убедитесь, что бумаги господина аббата уже готовы!

— Готовы? — усомнился Сальватор.

— Ах ты, Господи! Ну, разумеется! — отозвался г-н Жакаль с добродушным видом, который он умел так хорошо на себя напускать.

— С описанием примет?

— Ну да! Не хватает лишь подписи господина аббата.

Они подошли к кабинету в глубине коридора напротив двери.

— Паспорт господина Доминика Сарранти! — приказал г-н Жакаль начальнику бюро, сидевшему за решетчатой конторкой.

— Пожалуйте, сударь, — отвечал тот, подавая паспорт г-ну Жакалю, а тот передал его монаху.

— Все в порядке, не так ли? — продолжал г-н Жакаль, пока Доминик с удивлением разглядывал официальную бумагу.

— Да, сударь, — промолвил Сальватор. — Нам остается лишь получить визу у его высокопреосвященства нунция.

— Это сделать просто, — заметил г-н Жакаль, запуская пальцы в табакерку и с вожделением втягивая понюшку табаку.

— Вы оказываете нам настоящую услугу, дорогой господин Жакаль, — признался Сальватор. — Не знаю, право, как выразить вам свою благодарность.

— Не будем об этом говорить; разве друзья наших друзей — не наши друзья?

При этих словах г-н Жакаль повел плечами с таким добродушным видом, что Сальватор взглянул на него с сомнением.

В иные минуты он был готов принять г-на Жакаля за филантропа, занимающегося полицейским сыском из человеколюбия.

Но именно в это мгновение г-н Жакаль бросил исподлобья взгляд, свидетельствовавший о сходстве с животным, название которого напоминало имя этого человека.

Сальватор знаком попросил Доминика подождать и произнес:

— На два слова, дорогой господин Жакаль.

— Хоть на четыре, господин Сальватор… на шесть, на весь словарный запас. Мне так приятно беседовать с вами, и, когда мне выпадает это счастье, я хотел бы, чтобы наша беседа длилась вечно.

— Вы очень добры, — отозвался Сальватор.

Несмотря на тщательно скрываемое отвращение к такому панибратству, он взял полицейского за руку.

— Итак, дорогой господин Жакаль, ответьте мне на два вопроса…

— С превеликим удовольствием, дорогой господин Сальватор.

— Зачем вы приказали сделать этот паспорт?

— Это первый вопрос?

— Да.

— Я хотел доставить вам удовольствие.

— Благодарю… Теперь скажите, как вы узнали, что мне доставит удовольствие паспорт, выданный на имя господина Доминика Сарранти?

— Потому что господин Доминик Сарранти — ваш друг, насколько я мог об этом судить в тот день, когда вы его встретили у постели господина Коломбана.

— Отлично! А как вы догадались, что он соберется в путешествие?

— Я не догадался. Он сам сказал об этом его величеству, прося пятидесятидневной отсрочки.

— Но он не говорил его величеству, куда отправляется.

— Эка хитрость, дорогой господин Сальватор! Господин Доминик Сарранти просит у короля отсрочки на полтора месяца, чтобы совершить путешествие за триста пятьдесят льё. А сколько от Парижа до Рима? Тысяча триста километров по дороге на Сиену, тысяча четыреста тридцать — через Перуджу. В среднем, стало быть, выходит триста пятьдесят льё. К кому может обратиться господин Сарранти при сложившихся обстоятельствах? Поскольку он монах, к папе: папа — король монахов. Ваш друг отправляется в Рим, чтобы попытаться заинтересовать короля монахов судьбой своего отца, и папа, возможно, обратится с просьбой о помиловании к французскому королю. Вот и все, дорогой господин Сальватор. Я мог бы заставить вас поверить в то, что я волшебник, но предпочитаю просто сказать вам правду. Теперь вы видите, что первый встречный способен путем последовательных умозаключений прийти к такому же выводу, что и я. Господину Доминику осталось, поблагодарив меня от вашего и своего имени, отправляться в Рим.

— Именно это он сейчас и сделает, — подтвердил Сальватор.

Он позвал монаха.

— Дорогой Доминик! Господин Жакаль готов принять вашу благодарность.

Монах приблизился, поблагодарил г-на Жакаля, а тот выслушал его с тем же благодушным видом, который он напускал на себя во все время этой сцены.

Два друга вышли из префектуры.

Некоторое время они шагали молча.

Наконец аббат Доминик остановился и положил руку на плечо задумавшемуся Сальватору.

— Я беспокоюсь, друг мой, — признался он.

— Я тоже, — отозвался Сальватор.

— Предупредительность этого полицейского кажется мне подозрительной.

— И мне… Однако давайте пойдем дальше: за нами, очевидно, следят.

— Зачем им мне помогать, как вы полагаете? — спросил аббат, вняв замечанию Сальватора.

— Не знаю, но мне кажется, что каким-то образом они в этом заинтересованы, тут вы правы.

— И вы верите, что ему хотелось доставить вам удовольствие?

— Ну, Боже мой, и такое возможно: человек этот весьма странный; иногда, неизвестно как и почему, его охватывают чувства, вроде бы не свойственные людям его профессии. Однажды ночью я возвращался через сомнительные городские кварталы и вдруг услышал в конце одной из улиц без имени или, вернее, с ужасным именем — Бойни, рядом с улицей Старого Фонаря, приглушенные крики. Я всегда при оружии — вы, должно быть, понимаете почему, Доминик. Я бросился в ту сторону, откуда доносились крики. С высоты скользкой лестницы, ведущей с улицы Бойни на улицу Старого Фонаря, я увидел человека, отбивающегося от трех нападавших, которые пытались через открытый люк сточного желоба спустить его в Сену. Я не стал сходить по лестнице: соскользнул под балюстраду и спрыгнул на улицу. Я был в двух шагах от боровшихся; один из них отделился от группы и пошел на меня с занесенной палкой. Пронзенный пулей, он в то же мгновение покатился в сточную канаву. При звуке выстрела двое других нападавших, видя такое дело, убежали, а я остался вдвоем с тем, кому Провидение послало меня на помощь столь чудесным образом. Это и был господин Жакаль. Я тогда знал его только понаслышке — как знают его все. Он представился и рассказал, как оказался в этом квартале: он собирался нагрянуть с обыском в вызывавшие подозрение меблированные комнаты на улице Старого Фонаря, в нескольких шагах от лестницы; прибыв за четверть часа до своих агентов, он спрятался за решеткой сточной канавы, как вдруг решетка распахнулась и на него набросились трое неизвестных. Это были в некотором роде посланцы от всех воров и убийц Парижа, поклявшихся разделаться с господином Жакалем: его слежка была для них настоящим бедствием. И они сдержали бы слово и покончили бы с ним, если бы, к несчастью для них, и в особенности для того, кто испускал теперь предсмертные хрипы у моих ног, я не пришел господину Жакалю на помощь… С этого дня господин Жакаль, сохранив ко мне некоторую признательность, оказывает мне и моим друзьям небольшие услуги, насколько позволяют его обязанности начальника сыскной полиции.

— Тогда действительно вполне возможно, что он хотел просто доставить вам удовольствие, — согласился аббат Доминик.

— Возможно, однако давайте войдем в дом. Взгляните вон на того пьяного: он следует за нами от Иерусалимской улицы. Как только мы окажемся по другую сторону двери, он мгновенно протрезвеет.

Сальватор вынул из кармана ключ, отпер дверь, пропуская Доминика вперед и закрыл ее за собой.

Ролан почуял хозяина. Молодые люди увидели пса на втором этаже, а Фрагола ждала Сальватора у двери своей комнаты.

Ужин был готов. Время, наполненное столь различными событиями, пролетело незаметно: был уже седьмой час вечера.

Молодые люди были серьезны, но хранили спокойствие: ничего по-настоящему страшного не произошло.

Фрагола бросила на Сальватора вопросительный взгляд.

«Все хорошо», — улыбкой успокоил он ее.

— Господин аббат окажет нам честь, разделив с нами ужин? — спросила Фрагола.

— Да.

Фрагола скрылась.

— Дайте-ка мне свой паспорт, брат мой, — попросил Сальватор.

Монах достал из-за пазухи сложенный лист.

Сальватор его развернул, тщательно осмотрел, повертел в руках, но ничего подозрительного не заметил.

Наконец он приложил его к стеклу.

На свету проступили невидимые до тех пор буквы.

— Видите? — спросил Сальватор.

— Что? — не понял аббат.

— Эту букву.

Он показал пальцем.

— Буква «С»?

— Да, «С»; понимаете?

— Нет.

— «С» — первая буква в слове «слежка».

— Ну и что?

— Это означает: «Именем французского короля я, господин Жакаль, доверенное лицо господина префекта полиции, приказываю всем французским агентам в интересах его величества, а также всем агентам иноземным в интересах своих правительств преследовать, не спускать глаз, останавливать во время пути и даже в случае необходимости задержать владельца настоящего паспорта»; словом, вы, друг мой, сами того не зная, находитесь под наблюдением полиции.

— Да мне что за дело? — спросил аббат.

— О, отнесемся к этому серьезно, брат мой! — предостерег Сальватор. — Судя по тому, как проходил процесс над вашим отцом, кое-кому не терпится от него избавиться, и я не хочу подчеркивать роль Фраголы, — с едва уловимой улыбкой заметил Сальватор, — но понадобились ее светские связи, чтобы добиться для вас аудиенции, в результате чего король предоставил вам двухмесячную отсрочку.

— Вы полагаете, король нарушит данное слово?

— Нет, но у вас в распоряжении всего два месяца.

— Этого времени более чем достаточно, чтобы побывать в Риме и вернуться назад.

— Если только вам не будут чинить препятствий и помех; если не арестуют вас в пути; если по прибытии вам не помешают в результате тысячи тайных интриг увидеться с тем, к кому вы отправляетесь.

— Я полагал, что любому монаху, совершившему странствие в четыреста льё и прибывшему в Рим босым с посохом в руках, достаточно подойти к воротам Ватикана, и ему будет открыт доступ к тому, кто сам был когда-то простым монахом.

— Брат мой! Вы пока верите многому, в чем постепенно вам придется разочароваться… Человек, вступающий в жизнь, похож на дерево, с которого ветер сначала сдувает цветы, потом срывает листья, ломает ветки, до тех пор пока буря, пришедшая на смену ветру, не свалит его однажды… Брат мой! Они заинтересованы в смерти господина Сарранти и употребят все возможные средства, чтобы стало бесполезным обещание, которое вы выманили у короля.

— Выманил!? — воскликнул Доминик, с изумлением глядя на Сальватора.

— С их точки зрения — выманили… А как еще они, по-вашему, объясняют тот факт, что ее высочество герцогиня Беррийская, любимая невестка короля, муж которой погиб от руки фанатика, проявляет интерес к сыну другого революционера, тоже революционеру и фанатику?

— Вы правы, — бледнея, прошептал Доминик. — Что же делать?

— Вот об этом мы и позаботимся.

— Каким образом?

— Паспорт этот мы сожжем: кроме вреда, он ничего вам не принесет.

Сальватор разорвал бумагу и бросил обрывки в огонь.

Доминик с беспокойством следил за ним.

— Но что я буду делать без паспорта? — спросил он.

— Прежде всего, брат мой, поверьте, что лучше путешествовать без паспорта, чем с таким, как у вас; однако без документов вы не останетесь.

— Кто же мне их даст?

— Я, — ответил Сальватор.

Открыв небольшой секретер, в потайном ящике среди многочисленных бумаг он нашел подписанный паспорт, в котором не хватало только имени владельца и описания примет.

Он заполнил пустые строки: в графе «имя» написал «Брат Сальватор», а в другой графе указал приметы Сарранти.

— А виза? — спросил Доминик.

— Вот виза сардинской миссии до Турина. Я собирался поехать в Италию (инкогнито, разумеется) и предусмотрительно обзавелся этим паспортом, он вам пригодится.

— А после того как я дойду до Турина?..

— В Турине вы скажете, что дела вынуждают вас отправиться в Рим, и вам без всяких трудностей завизируют паспорт.

Монах схватил обе руки Сальватора и крепко их пожал.

— Брат! Друг! Как я отплачу за все, что вы для меня сделали?! — воскликнул он.

— Как я вам уже говорил, брат мой, — улыбнулся Сальватор, — что бы я ни сделал, я навсегда остаюсь вашим должником.

Вернулась Фрагола. Она слышала последние слова.

— Подтверди нашему другу, что это так, дитя мое, — попросил Сальватор, подавая девушке руку.

— Он обязан вам жизнью, святой отец. Я обязана ему своим счастьем. Франция, в той мере, в какой это по силам одному человеку, будет ему, возможно, обязана своим освобождением. Как видите, долг огромный. Располагайте же нами!

Монах посмотрел на прекрасные лица девушки и ее возлюбленного.

— Вы творите добро: будьте счастливы! — благословил аббат молодых людей жестом, полным отеческого и милосердного снисхождения.

Фрагола указала на сервированный стол.

Монах сел между Сальватором и его подругой, неторопливо прочел «Benedicite»[15]; те выслушали его с невозмутимостью чистых душ, убежденных в том, что молитва доходит до Бога.

Ужинали быстро и в полном молчании.

Сальватор прочел в глазах монаха нетерпение и, не ожидая окончания трапезы, встал.

— Я к вашим услугам, святой отец, — сказал он. — Но перед тем как отпустить вас в дорогу, я дам вам талисман. Фрагола! Принеси шкатулку с письмами.

Фрагола вышла.

— Талисман? — переспросил монах.

— О, не беспокойтесь, святой отец, это не идолопоклонство. Я вам говорил, какие трудности ждут вас в пути, пока вы доберетесь до святого отца.

— Так вы и там сумеете мне помочь?

— Может быть, — улыбнулся Сальватор.

Фрагола вернулась со шкатулкой в руках.

— Свечу, воск и гербовую печатку, девочка моя! — приказал Сальватор.

Девушка поставила шкатулку на стол и снова вышла.

Сальватор отпер шкатулку золоченым ключиком, висевшим у него на шее.

В шкатулке лежало десятка два писем; он выбрал одно наугад.

В это время Фрагола возвратилась, неся свечу, воск и печатку.

Сальватор вложил письмо в конверт, запечатал воском и надписал:

«Господину виконту де Шатобриану, в Риме».

— Возьмите, — сказал он Доминику. — Три дня назад тот, кому адресовано это письмо, устав от бессмысленной жизни в Париже, уехал в Рим.

— Господину виконту де Шатобриану? — переспросил монах.

— Да. Перед его именем распахнутся любые двери. Если вам покажется, что трудности непреодолимы, дайте ему это письмо; скажите, что вам передал письмо сын того, кто его написал, и сошлитесь на воспоминания об эмиграции. Тогда виконт станет вами руководить и вам останется лишь следовать за ним. Но вам следует прибегнуть к этому средству лишь в случае крайней нужды, иначе тайна станет известна уже трем людям: вам, господину де Шатобриану и нам с Фраголой (мы с ней — одно целое).

— Я готов слепо исполнить ваши указания, брат.

— Это все, что я хотел вам сказать. Поцелуйте у этого праведника руку, Фрагола, а я провожу его до городских ворот.

Фрагола подошла и приложилась к руке монаха; тот следил за ней с ласковой улыбкой.

— Еще раз благословляю вас, дитя мое, — проговорил он. — Будьте так же счастливы, как чисты, добры и хороши собой.

Потом, словно все живые существа в этом доме заслуживали его благословения, монах прикоснулся к голове собаки и вышел.

Перед тем как последовать за ним, Сальватор нежно поцеловал Фраголу в губы и шепнул:

— Вот именно: чиста, добра и хороша собой!

И он пошел догонять аббата.

XXIX

ПАЛОМНИК

Прежде чем отправиться в путь, аббату необходимо было зайти к себе; молодые люди направились на улицу Железной Кружки.

Не успели они пройти и нескольких шагов, как комиссионер, которому закутанный в плащ господин передал письмо, отделился от стены и последовал за ними.

— Могу поспорить, что у этого комиссионера дело на той же улице, куда направляемся мы, — заметил Сальватор, обращаясь к монаху.

— За нами следят?

— Еще бы, черт побери!

Молодые люди трижды оглядывались, в первый раз — на углу улицы Эперона, в другой — на углу улицы Сен-Сюльпис, потом — перед тем как войти в дом аббата. Казалось, у комиссионера дело в том же месте, куда они идут.

— О-о! — пробормотал Сальватор. — До чего ловок этот господин Жакаль! Но Бог на нашей стороне, а Жакалю помогает только сатана; может быть, мы окажемся удачливее.

Они вошли в дом. Аббат взял ключ. С привратницей разговаривал какой-то человек, поглаживая ее кота.

— Приглядитесь к этому господину, когда мы будем выходить, — предупредил Сальватор, поднимаясь с Домиником по лестнице.

— К какому господину?

— Который разговаривает с вашей привратницей.

— Зачем?

— Он пойдет за нами до заставы, а может быть, последует за вами и дальше.

Друзья вошли в комнату Доминика.

После Консьержери и префектуры комната им представилась оазисом. Заходящее солнце неярко освещало ее в этот час; из Люксембургского сада доносилось пение птиц в цветущих каштанах; воздух был свеж, и на душе становилось радостно, стоило лишь войти в этот уголок.

У Сальватора сжалось сердце при мысли, что монах должен оставить эту тихую комнату и отправиться в странствие по большим дорогам, из страны в страну под палящими лучами южного солнца и пронизывающим ночным ветром.

Аббат остановился на мгновение посреди комнаты и огляделся.

— Как я был здесь счастлив! — сказал он, попытавшись облечь в слова то, что испытывал в эти минуты. — Я провел самые приятные часы моей жизни в этом тихом уголке, где единственной радостью мне были мои занятия, а утешение мне давал Господь. Подобно монахам Табора или Синая, я порой переживал нечто сродни воспоминаниям из прошлой жизни или предвидениям жизни предстоящей. Словно живые существа, проходили здесь перед моим взором самые счастливые мечты моей юности, блаженные воспоминания о моем отрочестве. Я просил у Бога лишь послать мне друга — Господь дал мне Коломбана; Бог взял его у меня, но ниспослал мне вас, Сальватор! Да свершится Божья воля!

С этими словами монах взял молитвенник, опустил его в карман, перепоясал свое простое белое одеяние веревкой, потом прошел у Сальватора за спиной, достал из угла длинную суковатую палку и показал своему другу.

— Я принес ее из печального странствия, — сказал он. — Это единственная вещественная память о Коломбане.

Словно опасаясь расчувствоваться, если останется в комнате еще хоть на одно мгновение, он промолвил:

— Не пора ли нам идти, друг мой?

— Идемте, — поднялся Сальватор.

Они сошли по лестнице: у привратницы уже никого не было, но ее недавний посетитель ждал их на углу улицы.

Молодые люди прошли через Люксембургский сад; незнакомец следовал за ними. Они вышли на аллею Обсерватории, пошли по улице Кассини, потом через предместье Сен-Жак, молча миновали Внешние бульвары и прибыли к заставе Фонтенбло. Они вышли за городские ворота, провожаемые любопытными взглядами таможенников и простолюдинов, которым было в диковинку монашеское платье Доминика. Двое друзей продолжали путь. Незнакомец по-прежнему шел следом.

Дома встречались им на пути все реже, и наконец по обе стороны от дороги раскинулись поля с зеленеющими всходами.

— Где вы сегодня переночуете? — спросил Сальватор.

— В первом же доме, где мне не откажут в гостеприимстве, — отозвался монах.

— Вы не будете возражать, если гостеприимство окажу вам я, брат?

Монах кивнул в знак согласия.

— В пяти льё отсюда, — продолжал Сальватор, — немного не доходя до Кур-де-Франс, вы увидите слева тропинку; вы узнаете ее по столбу с белым крестом, который в геральдике принято называть «лапчатым».

Доминик снова кивнул.

— Вы пойдете по этой тропинке, она приведет вас на берег реки. В ста шагах от того места, среди купы ольх, тополей и ив вы увидите в лунном свете белеющий домик. На его двери вы узнаете тот же белый крест, что и на столбе.

Доминик кивнул в третий раз.

— Рядом стоит дуплистая ива, — продолжал Сальватор. — В дупле вы найдете ключ: он от входной двери. Возьмите его и отоприте дверь. Хижина к вашим услугам на эту ночь и на все последующие.

Монах даже не подумал спросить Сальватора, зачем тому дом на берегу реки. Он распахнул объятия.

Молодые люди в волнении обнялись.

Пора было расставаться.

Аббат тронулся в путь.

Сальватор стоял неподвижно, провожая друга взглядом до тех пор, пока тот не исчез в сгущавшихся сумерках.

Если бы кто-нибудь увидал со стороны, как мирно и не торопясь, уверенными мерными шагами удаляется, отправляясь в долгое и благочестивое паломничество, этот прекрасный и строгий монах, с суковатым посохом в руке, в ослепительно белой сутане и развевающейся мантии, он проникся бы состраданием и грустью, уважением и восхищением.

Но вот Сальватор потерял его из виду, взмахнул рукой, будто хотел сказать: «Храни тебя Бог!» — и пошел назад в дымный и грязный город; теперь у него стало одной заботой больше и одним другом меньше.

XXX

ДЕВСТВЕННЫЙ ЛЕС НА УЛИЦЕ АНФЕР

Оставим аббата Доминика на большой дороге в Италию; по ней он совершает печальное и долгое странствие в триста пятьдесят льё; сердце его полно мучительной тревоги, ноги изранены об острые камни. Посмотрим, что происходило через три недели после его ухода, то есть в понедельник 21 мая, в полночь, в доме или, вернее, в парке пустовавшего дома в одном из самых многолюдных парижских предместий.

Наши читатели помнят, может быть, о том далеком и быстро пролетевшем времени, когда влюбленные Кармелита и Коломбан пришли однажды ночью на могилу Лавальер. Миновав тогда улицы Сен-Жак и Валь-де-Грас, они свернули влево, вышли на улицу Анфер и вскоре остановились перед небольшой деревянной калиткой — входом в бывший сад монастыря кармелиток.

А с другой стороны улицы, то есть справа, если идти в сторону Обсерватории, почти напротив все того же сада кармелиток, можно увидеть сводчатую калитку с железной решеткой, запертую на железную цепь.

Проходя мимо, загляните сквозь эту решетку, и вы будете очарованы роскошной растительностью, которую вам вряд ли когда-нибудь доводилось встретить даже во сне.

Представьте, что вы входите в лес, где растут платаны, клены, липы, каштаны, акации, сумахи, ели, тюльпанные деревья; они переплетены друг с другом, словно лианы, а обвивающий их тысячерукий плющ сделал эту путаницу и вовсе невероятной, чем-то вроде непроходимой чащи девственного леса в Индии или Америке. Трудно даже представить себе, в какой восторг приводит изумленного прохожего вид этого уединенного, более того — таинственного уголка парка.

Но очарование девственного леса и пышной растительности очень скоро рассеивается и уступает место ужасу, если случайный прохожий заглядывает за решетку не при свете дня, а в сумерки или ночной порой при свете луны.

Тогда в неярком сиянии этой королевы в серебристой диадеме он может разглядеть вдали развалины дома и огромный колодец, зияющий в высокой траве; он слышит тысячи странных ночных шорохов, какие раздаются в полночь на кладбищах, в разрушенных башнях или необитаемых дворцах; тогда запоздалый прохожий (если он, вместо сердца, опоясанного тремя стальными обручами, о которых говорит Гораций, приписывая их первому мореплавателю, имеет, будучи учеником Гёте или любителем Гофмана, воображение, развитое этими двумя поэтами) вспомнит о рейнских замках, куда возвращаются души владетельных баронов, о духах из богемских лесов, ему придут на ум все сказки, легенды, жуткие истории старой Германии, и он попросит эти безмолвные деревья, этот отверстый колодец, этот развалившийся дом рассказать свою историю, сказку или легенду.

Что сталось бы с ним, если бы, расспросив торговку тряпьем и старьем — добрую славную женщину по имени г-жа Тома, которая проживает как раз напротив, через улицу, — он узнал, какая история или легенда связана с таинственным парком, а потом уговорами, силой или хитростью добился разрешения посетить его? Он затрепетал бы, разумеется, если бы только увидел через решетку это странное, мрачное, неописуемое нагромождение старых деревьев, высоких трав, папоротников, крапивы и ползучих плющей.

Ребенок не посмел бы ступить за калитку этого парка; женщина лишилась бы чувств от одного его вида.

В сердце этого квартала, уже известного преданиями, начиная с легенды о дьяволе Вовера этот парк стал чем-то вроде очага, где зреют тысячи таких историй, которые расскажет вам первый, кто встретится от заставы до ворот Сен-Жак, от Обсерватории до площади Сен-Мишель.

Какое из этих противоречивых сказаний ближе всех к правде? Мы не можем этого утверждать, но, не выдавая его за евангельскую истину, поведаем свое собственное, и читатели поймут, почему воспоминание об этом мрачном и фантастическом доме так прочно застряло у автора в голове, что все еще остается там тридцать лет спустя.

Я тогда только что приехал в Париж. Было мне двадцать лет. Я жил на улице Предместья Сен-Дени и имел любовницу на улице Анфер.

Вы спросите, каким образом, живя на улице Предместья Сен-Дени, я избрал любовницу в этом глухом квартале, так далеко от дома. Я вам отвечу, что, когда из Виллер-Котре приезжает двадцатилетний юноша с жалованьем в тысячу двести франков, не он выбирает любовницу, а она — его.

Итак, я был избранником юной прелестной особы, проживавшей, как я уже сказал, на улице Анфер.

Трижды в неделю я отправлялся, к величайшему ужасу моей несчастной матушки, с ночным визитом к этой юной прелестной особе; в десять вечера я выходил из дому, а к трем часам утра возвращался обратно.

Я привык бродить по ночам и, полагаясь на свой рост и силу, не брал с собой ни трости, ни ножа, ни пистолета.

Путь был нехитрый: его можно было бы вычертить на карте Парижа, проведя карандашом по линейке прямую линию. Я отправлялся из дома № 53 по улице Предместья Сен-Дени, проходил мост Менял, Бочарную улицу, мост Сен-Мишель, улицу Лагарп, приводившую меня на улицу Анфер, оттуда я шел на Восточную улицу, с Восточной улицы — на площадь Обсерватории, следовал вдоль Приюта подкидышей; миновав заставу и оказавшись между улицами Пепиньер и Ларошфуко, я отворял калитку, которая вела к не существующему ныне дому (возможно, он остался только в моей памяти). Возвращался я той же дорогой, то есть за ночь проходил около двух льё.

Моя несчастная мать очень беспокоилась, не зная, куда я хожу. Что с нею стало бы, если бы она последовала за мной и увидела, через какую мрачную пустыню лежит мой путь начиная с того места, где стоит Горная школа.

Но страшнее всего были, бесспорно, пятьсот шагов, которые я проходил от улицы Аббата л’Эпе до улицы Пор-Рояль и обратно. В это время я следовал вдоль проклятого дома.

Должен признать, что в безлунные ночи эти пятьсот шагов доставляли мне особенное беспокойство.

Говорят, у пьяниц и влюбленных есть свой бог. Слава Всевышнему, относительно пьяниц я ничего сказать не мог, а вот как влюбленный готов был этому поверить: ни разу мне не встретился человек с дурными намерениями.

Правда, подталкиваемый жаждой все проверять, я решил взять быка за рога, то есть проникнуть в этот таинственный дом.

Я стал расспрашивать о легенде, связанной с ним, у девушки, из-за которой я трижды в неделю подвергал себя опасности (о чем я только что поведал). Она обещала расспросить брата, одного из самых шумливых студентов Латинского квартала; ее брат не очень-то интересовался легендами, однако, чтобы удовлетворить любопытство сестры, он навел справки, и вот какие подробности ему удалось собрать.

Одни утверждали, что дом принадлежит богатому набобу, пережившему собственных сыновей и дочерей, внуков и внучек, правнуков и правнучек (индиец живет уже около полутора веков); он поклялся, что ни с кем не будет видеться, станет пить одну воду из источника, есть траву в своем саду и спать на голой земле, подложив под голову камень.

Другие рассказывали, что в доме скрывается банда фальшивомонетчиков и все фальшивые деньги, имеющие хождение в Париже, изготовлены между аллеей Обсерватории и Восточной улицей.

Люди набожные шепотом передавали друг другу, что этот дом время от времени посещал генерал ордена иезуитов; навестив братьев в Монруже, он проходил в это необычное жилище через подземный ход не меньше полутора льё длиной.

Впечатлительные люди поговаривали о привидениях, закованных в цепи, о мятущихся душах, о необъяснимом, необычном шуме, нечеловеческих криках, раздающихся в полночь в определенные дни месяца, в определенные фазы луны.

Те, кто занимался политикой, рассказывали всем желавшим их послушать, что этот парк является частью земель, на которых когда-то возвели монастырь картезианцев; здесь был казнен маршал Ней; потом семья маршала купила в память о нем земли и дом, соседствовавшие с мрачным местом казни, и, забросив ключи от дома в колодец, а от калитки — через стену, удалилась, не смея оглянуться назад.

Дом, в который никто никогда не входил; эта калитка, забранная железом; истории о кражах, убийствах, похищениях и самоубийствах, витавшие над заброшенным парком, словно стая ночных птиц, правдивые или выдуманные рассказы, ходившие в квартале; сук клена, на котором повесился человек по имени Жорж и который показывали прохожим, когда они останавливались перед решеткой и расспрашивали о мрачном парке, — все это еще больше подхлестнуло мое любопытство, и я решил проникнуть днем в этот безмолвный сад и в этот заброшенный дом, перед которыми трижды в неделю я трепетал, проходя ночью.

Садовая калитка выходила на улицу Анфер, а сам дом, как и сейчас, — на Восточную улицу, под № 37, то есть был последним перед монастырем картезианцев.

К несчастью, я был в те времена небогат — поймите меня правильно: я не хочу сказать, что с тех пор очень разбогател, — а потому не мог испытать волшебный ключик, который, как говорят, отпирает все двери, решетки и потайные ходы; тогда я пустил в ход уговоры, хитрости, интриги, лишь бы проникнуть в это недоступное место. Все напрасно!

Можно, конечно, было перелезть через забор. Но это дело серьезное, предусмотренное Уголовным кодексом, и если бы меня схватили во время исследования этого девственного леса и необитаемого или обитаемого дома, — кто знает, что там было на самом деле? — я оказался бы в весьма затруднительном положении, убеждая судей, что залез туда из чистого любопытства.

В конце концов я привык проходить мимо этой стены, над которой возвышались огромные деревья; их ветви нависали над улицей. Вместо того чтобы ускорить шаг, как бывало вначале, я замедлял ход, несколько раз останавливался и ловил себя на том, что готов променять, если бы это было возможно, свое любовное свидание на посещение загадочного сада.

Что сад был в самом деле загадочный, вы и сами скоро убедитесь.

Однажды июльским вечером 1826 года, то есть примерно за год до описываемых событий, я перед свиданием поужинал в Латинском квартале и около девяти часов уже был на Восточной улице. Я по привычке поднял глаза на таинственный дом и увидел на высоте второго этажа огромную вывеску, на которой крупными черными буквами было написано:

ПРОДАЕТСЯ ДОМ

Я резко остановился, решив, что мне изменяет зрение, затем протер глаза и увидел, что ошибки быть не могло;

слова были написаны так, как обыкновенно пишут в объявлении, вывешиваемом на фасаде: «Продается дом».

«Ах, черт! — подумал я. — Вот случай, который я давно искал: не будем его упускать!»

Я устремился к калитке и, довольный тем, что теперь смогу ответить, если меня спросят, чего я хочу, громко постучал. Никто не отозвался.

Еще раз постучал. Снова ничего. В третий, четвертый, пятый раз я ударял железным молотком в калитку, однако результат был все тот же.

Я огляделся: за мной наблюдал парикмахер, стоя на пороге своего заведения.

— К кому нужно обратиться, — спросил я его, — чтобы осмотреть дом?

— А вы хотите его осмотреть? — удивился он.

— Ну да… Разве он не продается?

— Да, я действительно заметил сегодня утром объявление на фасаде, но дьявол меня забери, если я знаю, кто его повесил!

Читатели понимают, что мнение парикмахера, совпадавшее с моим, не уменьшило, а, напротив, увеличило мое любопытство.

— Можете ли вы мне сказать, как войти в этот дом и осмотреть его? — не унимался я.

— Ну, попробуйте толкнуться в этот погреб и спросить там.

С этими словами парикмахер указал мне на какое-то углубление, зиявшее на улице, в которое вела лестница в пять или шесть ступеней.

На последней ступеньке меня ждало вполне материальное препятствие — огромный пес, черный как ночь; его с трудом можно было разглядеть в потемках: только глаза и зубы собаки сверкали в темноте, а того, кому они принадлежали, было не видно; пес был похож на чудовище, охранявшее вход в пещеру. Он поднялся, загородив собой проход, и с глухим рычанием повернул морду в мою сторону.

Можно было подумать, что рычанием он подзывает человека… В этой таинственной пещере и жил хозяин удивительного пса!

Всего в трех шагах от меня продолжалась обычная жизнь; я еще ощущал ее у себя за спиной; однако все происходившее поразило мое воображение, и мне казалось, что достаточно было спуститься на эти пять ступеней, чтобы очутиться в ином, не похожем на наш мире.

Человек, как и его пес, действительно выглядел необычно. Он был черным с головы до ног, его голову венчала черная шляпа, и под ее огромными полями скрывалось его черное лицо, на котором поблескивали, как и у собаки, лишь глаза да зубы. В руке он держал палку.

— Что вам угодно? — подходя ко мне, довольно грубо спросил он.

— Осмотреть дом, который продается, — отвечал я.

— В такой час? — заметил черный человек.

— Я понимаю, что причиняю вам беспокойство… но будьте уверены!..

И я с величественным видом позвенел в кармане несколькими монетами, единственным своим богатством.

— В такое время не приходят осматривать дом, — процедил сквозь зубы черный человек и покачал головой.

— Вы же сами видите, что приходят, раз я здесь, — возразил я.

Очевидно, мой довод показался незнакомцу вполне убедительным.

— Будь по-вашему, — смирился он, — вы его увидите.

Он пошел в глубь своей пещеры. Признаться, я на мгновение замешкался, не зная, на что решиться, но все-таки отринул сомнения.

Я шагнул в темноту, и сейчас же черный человек уперся мне ладонью в грудь.

— Вход с улицы Анфер, а не отсюда, — сказал он.

— Но ведь парадный вход со стороны Восточной улицы, — заметил я.

— Возможно, — согласился черный человек, — но вы войдете не через парадную дверь.

У черного человека, как и у белого, могут быть свои причуды; я решил с уважением отнестись к фантазиям моего проводника.

Я вышел из подвала, в котором, правда, успел сделать всего два-три шага, и вновь очутился на улице.

Черный человек следовал за мной со своей палкой в руке, потом шел пес.

В свете фонарей мне показалось, что незнакомец зловеще взглянул на меня.

Он хмуро приказал, указывая мне концом палки на улицу Валь-де-Грас:

— Сворачивайте вправо.

Незнакомец подозвал пса; тот обнюхал меня с вызывающей тревогу бесцеремонностью, словно уверенный, что лучший кусок моей плоти, когда придет время, достанется непременно ему, бросил на меня последний взгляд под стать взгляду его хозяина, и отошел. Затем оба двинулись влево, я же свернул направо.

Подойдя к калитке, я остановился.

Сквозь прутья я проник взглядом в таинственные глубины сада, который мне наконец-то будет позволено осмотреть. Зрелище было странное, печальное и вместе с тем восхитительное, мрачноватое, конечно, но несказанно захватывающее. Только что взошедшая луна ярко сияла на небосводе, отчего кроны деревьев были словно увенчаны опалами, жемчугами и бриллиантами. Высокая блестящая трава казалась изумрудной, а светлячки, разбросанные то здесь, то там в лесной чаще, бросали на фиалки, мох и плющ голубоватые отблески. Каждое дуновение ветерка приносило с собой, будто из азиатского леса, тысячи неведомых ароматов и таинственных звуков, дополнявших очарование картины.

Какое, должно быть, блаженство для поэта, рвущегося из Парижа, иметь возможность гулять днем и ночью в этой зачарованной стране, расположенной в самом сердце города!

Я был погружен в молчаливое созерцание, как вдруг между мной и волшебным зрелищем встала тень.

Это был мой черный человек; он обошел дом и теперь оказался у калитки.

— По-прежнему хотите войти? — спросил он.

— Более чем когда-либо! — воскликнул я.

Он загремел задвижкой, с грохотом снял железные перекладины, смотал цепь; лязг старого железа напоминал скрежет, с которым кованые тюремные ворота захлопываются за узником.

Однако это было не все. Когда черный человек проделал все эти операции, свидетельствовавшие о его глубоких познаниях в слесарном деле; когда он освободил калитку от всех баррикадировавших ее приспособлений; когда я уже решил, что она вот-вот распахнется, и в нетерпении ухватился обеими руками за прутья, выгнувшись, чтобы заставить калитку поскорее повернуться в петлях, оказалось, что она не намерена повиноваться ни усилиям черного человека, ни лаю собаки, невидимой в высокой траве.

Незнакомец сдался первым. Я же был готов толкать ее хоть до завтрашнего дня!

— Приходите в другой раз, — сказал он мне.

— Почему?

— Перед калиткой целая гора земли, надо ее расчистить.

— Вот и расчищайте!

— Не могу же я заниматься этим сейчас!

— Почему нет? Раз все равно рано или поздно придется делать эту работу, то почему не сию минуту?

— Вы, стало быть, очень торопитесь?

— Завтра я отправляюсь на три месяца в путешествие.

— Тогда, если позволите, я схожу за киркой и лопатой.

И он исчез вместе со своей собакой в густой тени огромных деревьев.

И действительно, то ли западный ветер нанес к калитке за долгие годы тучи пыли, которую дождь превратил в почву; то ли это была просто неровность земли, но у калитки со стороны сада образовался холмик высотой в один-полтора фута; он не сразу бросался в глаза, так как порос высокой травой, поднимавшейся вдоль решетки.

Скоро черный человек вернулся с киркой. Мое воспаленное воображение все преувеличивало до гигантских размеров, и потому незнакомец показался мне рослым галлом, вооруженным фрамой; только черный цвет его кожи мешал сходству.

Он стал рыть землю, сопровождая каждый удар кирки чем-то вроде протяжного вздоха, который издают пекари, за что их и прозвали «хныкалами».

Это было время, когда Лёве-Веймар только что перевел Гофмана; у меня голова была набита всякими историями вроде «Оливье Брюнона», «Майората», «Кота Мурра», «Кремонской скрипки». Я был уверен, что попал в открытое море фантастики.

Наконец черный человек остановился и оперся на кирку:

— Теперь дело за вами.

— За мной?

— Да… Толкайте.

Я повиновался и уперся в калитку ногами и руками. Она некоторое время не поддавалась, наконец, словно решившись, внезапно распахнулась, да так стремительно, что черный человек получил удар в лоб и упал в траву.

Пес, вероятно, принял этот несчастный случай за объявление войны: он стал остервенело лаять, вцепившись в землю когтями и собираясь броситься на меня.

Я приготовился к нападению пса и его хозяина, не сомневаясь, что, как только незнакомец поднимется, он тоже кинется на меня… Но, к моему великому удивлению, из травы, где лежал мой проводник, разъяренному псу приказали замолчать; человек пробормотал: «Ничего, ничего!» — поднялся и вынырнул из травы.

Я говорю «вынырнул из травы», и это чистейшая правда. Когда черный человек пошел вперед, приглашая меня последовать за ним, трава доходила нам до подбородка. Что-то потрескивало у меня под ногами, словно я ступал по каштанам; вероятно, землю устилал, по крайней мере, в фут толщиной слой мха, опавших листьев и плюща.

Я собирался было ринуться в чащу, как вдруг мой проводник меня остановил:

— Минутку!

— Что там еще? — спросил я.

— Мне кажется, следует запереть калитку.

— Ни к чему, мы же скоро пойдем назад.

— Выход не здесь, — отвечал черный человек, бросив на меня угрожающий взгляд, так что я невольно опустил руку в карман, пытаясь нащупать какое-нибудь оружие.

Естественно, я ничего не нашел.

— Почему же здесь нельзя выйти? — полюбопытствовал я.

— Потому что это вход.

Как бы ни был этот довод туманен, он меня удовлетворил, и я решил довести это приключение до конца.

Заперев калитку, мы пустились в путь.

Мне казалось, что я зашел в непроходимый девственный лес, изображенный на гравюре, какую можно увидеть на Бульварах у букинистов: все было на месте, даже поваленное дерево, которое служит мостиком через овраг. Стебли плюща с яростью фурий устремлялись вверх по стволам деревьев и растрепанными прядями свисали с ветвей; десятки всевозможных вьюнков свивались, сплетались, скручивались и под взглядом луны душили друг друга в объятиях на огромном зеленом гамаке, которым казался лес.

Если бы фея растений, выйдя вдруг из чашечки цветка или из ствола дерева, предложила мне провести с нею остаток дней в этих восхитительных зарослях, вероятно, я бы согласился, ничуть не заботясь тем, что об этом может сказать или подумать другая фея, ожидавшая меня на улице Анфер.

Но не фея вышла из своего зеленого дворца: мой проводник, размахивавший палкой и безжалостно сбивавший направо и налево головки растений, попадавших ему под руку, подвел меня к особенно густым зарослям и грубо приказал:

— Проходите!

Первым пошел пес, за ним — я.

Черный человек следовал за мной, и меня не оставил равнодушным этот новый порядок шествия нашего каравана: я представился покупателем, у покупателя есть деньги, а ударить палкой по затылку так просто!

Я оглянулся: заросли за нами уже сомкнулись.

Вдруг я почувствовал, как кто-то схватил меня и тянет назад за ворот редингота… Я подумал, что настала решительная минута.

Я обернулся.

— Стойте! — приказал черный человек.

— Почему?

— Вы что, не видите: у вас под ногами колодец!

Я посмотрел в указанном направлении и увидел темный круг на земле; это в самом деле был отверстый колодец, располагавшийся вровень с землей.

Еще шаг, и я упал бы вниз!

Признаться, на сей раз меня мороз продрал по коже.

— Колодец? — переспросил я.

— Да, он выходит, кажется, в катакомбы.

Незнакомец подобрал с земли камень и швырнул его в бездну.

Несколько мгновений показались мне вечностью, хотя прошло, может быть, всего десять секунд. Но вот я услышал глухой удар, ему ответило подземное эхо: камень ударился о дно колодца.

— Один человек туда уже упал, — невозмутимо продолжал мой проводник, — и, как вы понимаете, его больше никто никогда не видел… Идемте.

Я обогнул колодец, стараясь держаться от него как можно дальше.

Спустя пять минут я вышел из зарослей цел и невредим, но, как только я очутился на опушке, кто-то крепко вцепился мне в плечо.

Впрочем, я начинал привыкать к странным ухваткам моего проводника. Еще пять минут назад мы шагали в полной темноте, теперь же нас освещала луна.

— Ну что? — спокойно спросил я.

— Вот дерево, — произнес в ответ черный человек, указывая пальцем на клен.

— Какое еще дерево?

— Клен, черт подери!

— Я вижу, что клен… И что дальше?

— Вот сук.

— Какой сук?

— На котором он повесился.

— Кто?

— Бедный Жорж.

Я вспомнил историю с повесившимся, о которой был отчасти наслышан.

— A-а! А кто был этот бедный Жорж?

— Несчастный мальчик; так его звали.

— Почему же его так звали?

— Потому что он был несчастным мальчиком.

— А почему он был несчастным мальчиком?

— Потому что, говорю вам, он повесился.

— Но почему он повесился?

— Потому что был несчастным мальчиком.

Я понял, что продолжать расспросы бесполезно. Мой необыкновенный проводник постепенно представал передо мной в истинном свете: это был круглый дурак.

Схватив его за руку, я почувствовал, что он дрожит.

Я снова приступил к нему с вопросами и заметил, что теперь даже голос его дрожал.

Теперь я понял, что его нежелание показать мне ночью сад и дом объясняется страхом.

Оставалось выяснить, почему он носит траур, почему у него черное лицо и черный пес. Я как раз собирался его об этом расспросить, но мой проводник не дал мне раскрыть рта и, словно торопясь поскорее уйти от проклятого дерева, снова устремился в чащу, приговаривая:

— Хватит, хватит, идемте!

Теперь он шел впереди.

Мы снова вошли в чащу. Она занимала не больше арпана земли, но деревья были такие толстые и были посажены настолько часто, что казалось, будто лес раскинулся на целое льё.

Что касается жилища, это был типичнейший в своем роде старинный дом, в котором все, что только могло, разбилось, потрескалось, обвалилось. Вы поднимались на крыльцо по лестнице из четырех или пяти ступеней и оттуда попадали в комнату, выходившую на Восточную улицу, — попадали тоже по каменной лестнице, но винтовой; ступеньки ее разошлись, и во многих местах зияли щели.

Я собирался подняться, но в третий раз почувствовал, как рука моего проводника тянет меня назад.

— Сударь! Что вы делаете? — остановил он меня.

— Осматриваю дом!

— Поостерегитесь! Дом-то этот еле стоит: чуть посильнее дунешь, и он рухнет.

И действительно, то ли кто-то снаружи дунул слишком сильно — северный ветер, например, — то ли и не нужно было дуть на этот дом: часть дома сегодня обвалилась сама.

Я не только вернулся с винтовой лестницы, на которую начал было всходить, но на всякий случай спустился и с крыльца.

Мой осмотр был окончен; мне оставалось лишь выйти. Но где же выход?

Похоже, проводник угадал мое желание и горячо его разделял: он живо ко мне обернулся.

— Ну что, хватит с вас? — спросил он.

— А я все видел?

— Абсолютно все.

— Тогда идемте к выходу.

Он отворил небольшую дверь, невидимую в потемках и скрытую сводом; мы очутились на Восточной улице.

Я шел за своим проводником до самого погреба: мне было любопытно увидеть возвращение Кака в его пещеру.

В наше отсутствие погреб осветился; рядом со входом горела свеча. Внизу у лестницы ждал человек, как две капли воды похожий на моего проводника; я даже подумал, что это его тень: он был черен с головы до ног.

Два негра пошли навстречу один другому и поздоровались за руку; потом они заговорили на языке, показавшемся мне незнакомым, но, прислушавшись, я узнал овернский говор.

Теперь остальное понять оказалось несложно.

Я имел дело просто-напросто с одним из членов почтенного братства угольщиков; темнота, а особенно воображение все преувеличили и опоэтизировали.

Я дал своему проводнику три франка за причиненное беспокойство; он снял шляпу, и по полоске телесного цвета, образовавшейся в том месте, где шляпа натерла ему лоб и сбила угольную пыль, я определил, что предположения мои верны.

Теперь, спустя более двадцати восьми лет после того случая, я извлек это воспоминание из глубин памяти и поместил его — может быть, не совсем к месту — в этой части нашего повествования; сделал я это затем, чтобы читатель лучше себе представлял место действия.

В этот безлюдный сад на Восточной улице, окружавший одинокий полуразвалившийся дом, мы и просим читателя последовать за нами в ночь на 21 мая 1827 года.

XXXI

«ПОМОГИ СЕБЕ САМ, И БОГ ТЕБЕ ПОМОЖЕТ»

Итак, в понедельник 21 мая, в полночь, в лесу, по левую руку, если идти со стороны улицы Анфер, — впрочем, вполне вероятно, что сегодня там пройти невозможно: цепь на воротах приклепали, так нам, во всяком случае, показалось, когда мы проходили в тех местах в последний раз и бросили ретроспективный взгляд на события, театром которых было это место, — итак, в понедельник 21 мая, в полночь, в лесу, по левую руку, если идти со стороны улицы Анфер, и по правую руку, если идти с Восточной улицы, собрались (их привел угольщик, или проводник, или сторож, которого мы уже представили читателям и который был не кто иной, как наш друг Туссен-Лувертюр) двадцать карбонариев в масках, то есть низовая вента.

Почему и каким образом вента избрала такое место для своих собраний? Объясняется это просто.

Вы помните ту ночь, когда г-н Жакаль, оказавшись на улице Говорящего колодца и оседлав веревочную петлю, раскрыл тайну собраний карбонариев в катакомбах; вы помните, что после этого г-н Жакаль отправился в Вену и заговор, имевший целью похищение герцога Рейхштадтского, провалился.

Агенты неосторожно проговорились об этом открытии, и о визите г-на Жакаля стало известно заговорщикам.

Визит этот, нарушивший тщательно разработанный план генерала Лебастара де Премона, не столь напугал парижских заговорщиков, как могло показаться на первый взгляд. Если бы в катакомбы спустились десять полков солдат, то и они не смогли бы поймать ни одного карбонария: тысячи тайных подземных ходов вели в недоступные убежища. Заметим, кстати, что в нескольких местах катакомбы были отлично заминированы и довольно было одной искры, чтобы весь левый берег взлетел на воздух.

Правда, вместе с городом погибли бы и заговорщики, но не так ли умер Самсон?

Впрочем, зачем была эта крайность? Не лучше ли на время оставить катакомбы, рискуя вернуться туда в исключительном случае? Мест для собраний хватало, и если в катакомбах нельзя было собираться, их можно было использовать как тайные пути сообщения с домом того из братьев, кто предоставлял свое жилище для встреч.

С этой целью решено было обследовать катакомбы, и один из братьев, живший на улице Анфер, заметил однажды ночью, что подвал, через который он обычно проникал в подземелье, соединяется в восточной части с одним из подвалов пустовавшего дома; но в подвале, пусть даже и безлюдного дома, собираться было небезопасно.

Тогда в подвале прорыли углубление футов в тридцать, потом пробили ход наверх и очутились в лесу. Во избежание обвалов земляные стены укрепили подпорками, в конце этого подземелья сделали выход, в который мог протиснуться всего один человек, и решили, что до нового приказания вполне можно собираться в этом тихом месте, а если туда сунется кто-нибудь посторонний — пустить ему пулю в лоб.

Пусть не удивляется читатель, что мы с такими подробностями описываем эти подземные дела, желая придать нашему рассказу как можно больше достоверности: более пятидесяти домов в том квартале, где разворачиваются события нашего рассказа, имеют такие же подземные ходы, и мы могли бы привести в пример немало подвалов с механическими устройствами на манер театральной сцены. Обратитесь хоть к славному хозяину кафе с улицы Сен-Жак по имени Живерн; его заведение находится почти напротив Валь-де-Грас; попросите его показать подвал, рассказать его историю, и он пойдет вперед и поведает на ходу, что этот подземный лаз относился когда-то к саду монастыря кармелиток.

Зачем же был нужен подземный ход в саду монастыря кармелиток, спросите вы, и куда он вел?

Черт побери! В монастырь, расположенный напротив, где теперь Валь-де-Грас! Спросите Живерна!

Пусть же не винят нас в том, что мы воздвигаем на пути наших героев люки и подземные ходы там, где нет ни ходов, ни люков. Весь левый берег от Нельской башни с подземным ходом до самой Сены и вплоть до Могилы Иссуара, вход в который — рядом с Монружем, представляет собой сверху донизу один огромный люк; и если в результате нынешних разрушений открываются тайны верхней части Парижа, то придет, может быть, такой день, когда обитатели левого берега проснутся и ужаснутся, открыв тайны нижней его части.

Но вернемся к нашему ночному собранию.

На собрании присутствовало, как мы уже упоминали, двадцать карбонариев; хотя с 1824 года это движение потерпело одну за другой много неудач, было фактически распущено и по виду перестало существовать, его главные члены реорганизовали тайное общество если не под тем же названием, то на тех же основах.

В эту ночь цель собрания была такая: основать новое общество (спустя некоторое время оно примет название «Помоги себе сам, и Бог тебе поможет»). Его основатели намеревались прежде всего руководить выборами, направлять и просвещать общественное сознание.

Предлагались различные способы учреждения комитета, который должен быть заведовать делами общества; пришли к соглашению создать комитет, переизбираемый каждые три месяца (он будет избран, как только число членов общества достигнет ста), договорились также, что общество не будет выходить из рамок законности и обеспечит себе таким образом безопасность.

Тем не менее, было недостаточно проводить собрания в Париже и образовать комитет по руководству выборами; необходимо было проводить просветительскую работу в департаментах, чтобы они не отставали от столицы. Стали обсуждать вопрос о создании избирательных комитетов в каждом округе и, насколько возможно, в каждом кантоне, а также о необходимости поддерживать с этими комитетами постоянную связь, чтобы наладить их функционирование.

Вот в чем состояла цель ночного собрания, заложившего основы грозного общества «Помоги себе сам, и Бог тебе поможет», которое должно было столь значительно повлиять на исход будущих выборов.

Обсуждение затянулось до часу ночи. Вдруг раздался хруст сухих веток и на опушке леса показалась черная тень.

Мгновенно в руках у заговорщиков засверкали кинжалы, до этого спрятанные у них на груди.

Тень приближалась: это был Туссен, сторож пустовавшего дома, карбонарий, которому поручили охранять не только дом, но и тех, кто в нем собирался.

— В чем дело? — спросил один из руководителей общества.

— Зарубежный брат просит его впустить, — доложил Туссен.

— Брат ли это?

— Он подал все положенные условные знаки.

— Откуда он?

— Из Триеста.

— Один?

— Да.

Карбонарии посовещались, сбившись в кружок; Туссен оставался в стороне. Наконец обсуждение закончилось, карбонарии разошлись по местам и послышался голос одного из них:

— Пригласите зарубежного брата, но с обычными предосторожностями.

Туссен поклонился и исчез.

Скоро снова затрещали ветки и между деревьями замелькали две тени.

Карбонарии ждали молча.

Туссен ввел в кружок карбонариев незнакомого зарубежного брата; у того были завязаны глаза. Туссен оставил его и удалился.

Карбонарии сомкнулись вокруг прибывшего.

Потом тот же человек, что отдавал распоряжения Туссену, заговорил снова:

— Кто вы и откуда прибыли? Чего хотите?

— Я генерал граф Лебастар де Премон, — представился прибывший. — Я только что из Триеста, откуда уехал после провала венского дела, а в Париж я прибыл, чтобы спасти господина Сарранти, моего друга и участника заговора.

Среди карбонариев послышались громкие восклицания; все заговорили сразу.

Потом все тот же голос сказал приветливо:

— Снимайте повязку, генерал, вы среди братьев!

Генерал де Премон снял повязку, и благородное его лицо предстало перед собравшимися.

Все сейчас же дружески протянули ему руки, каждый хотел приветствовать его, как это бывает во время застолья, когда все хотят чокнуться с тем, кто произнес тост.

Наконец волнение утихло, все снова замолчали.

— Братья! — заговорил генерал. — Вы знаете, кто я. В тысяча восемьсот двенадцатом году Наполеон послал меня в Индию: я должен был там организовать армию в каком-нибудь из княжеств, чтобы она была в состоянии выйти навстречу французам и русским, когда через Каспийское море мы вторглись бы в Непал. Я организовал армию в Лахорском королевстве. Но Наполеон пал, и я подумал, что наш план рухнул вместе с ним… Однажды прибыл господин Сарранти. Он приехал ко мне от имени императора, но теперь речь шла не о том, чтобы служить Наполеону Первому, — необходимо было возвести на трон Наполеона Второго. Я задержался лишь для того, чтобы установить кое-какие связи в Европе и уехал в тот же день, как убедился, что мне это удалось. Добирался я через Джидду, Суэц, Александрию. Я прибыл в Триест, где связался с нашими итальянскими братьями, а потом отправился в Вену… Вы знаете, что наш план не удался… Вернувшись в Триест, я спрятался у одного из наших братьев и там узнал о том, что господин Сарранти приговорен к смертной казни. Рискуя головой, я сейчас же отплыл во Францию и поклялся, что разделю судьбу друга, то есть буду жить, если он останется в живых, или умру в случае его казни: мы были соучастниками одного заговора и должны понести одинаковое наказание.

Слушатели встретили его слова глубоким молчанием.

Господин Лебастар де Премон продолжал:

— Один из наших братьев в Италии снабдил меня письмом к одному из французских братьев, господину де Маранду; это был аккредитив, а не политическая рекомендация. Господин де Маранд меня принял, я ему открылся и сообщил о цели своего приезда во Францию, о своем решении, о желании связаться с главными членами верховной венты. Господин де Маранд сказал, что собрание должно состояться сегодня, сообщил о месте встречи и указал, как можно проникнуть в этот сад и добраться до вас. Я воспользовался его советами. Не знаю, здесь ли сейчас господин де Маранд; если он среди вас, благодарю его за помощь.

Ни одним движением карбонарии не выдали присутствия г-на де Маранда.

Снова наступила тишина.

Генерал де Премон почувствовал легкий озноб, но продолжал:

— Я знаю, братья, что наши с вами убеждения сходятся не во всем; я знаю, что среди вас есть республиканцы и орлеанисты; но и те и другие стремятся, как и я, к освобождению страны, славе Франции, чести народа, не так ли, братья?

Собравшиеся утвердительно кивнули.

— Я знаком с господином Сарранти шесть лет, — продолжал генерал. — Все это время мы были неразлучны: я отвечаю за его храбрость, преданность, добродетель. Словом, я ручаюсь за господина Сарранти как за себя! От своего имени, а также от имени одного из братьев, готового заплатить за свою верность головой, я пришел просить вас мне помочь в исполнении того, что одному мне не под силу. Мы должны избавить нашего брата от позорной казни и любой ценой похитить господина Сарранти из тюрьмы, в которую он заключен. Для этого я могу предложить, во-первых, две мои руки, а кроме того, состояние, на которое можно целый год содержать войско французского короля… Братья! Вот вам моя рука! Берите мои миллионы и верните мне друга! Я все сказал и жду вашего ответа.

Но горячие слова генерала были встречены молчанием.

Говоривший огляделся. Если раньше он ощутил озноб, то теперь почувствовал, как на лбу его выступил холодный пот.

— Что происходит? — спросил он.

То же молчание в ответ.

— Может быть, сам того не желая, я предложил нечто неподобающее, неуместное? — продолжал он. — Не обидел ли я вас? Возможно, вы усматриваете в моей просьбе интерес сугубо личный и полагаете, что перед вами лишь друг, требующий защиты друга?.. Братья! Я проехал пять тысяч льё, чтобы увидеться с вами; я не знаю никого из вас. Мне известно, что мы одинаково любим добро, одинаково ненавидим зло. Значит, на самом деле мы знакомы, хотя никогда раньше не виделись и я говорю с вами впервые в жизни. Во имя вечной справедливости прошу вас избавить от беззаконного и позорного наказания, от ужасной смерти одного из величайших праведников, которых я когда-либо знал!.. Отвечайте же, братья, или я приму ваше молчание за отказ, за одобрение самого несправедливого приговора, который когда-либо звучал в человеческих устах!

Это было категорическое требование объяснений, и заговорщики не могли больше отмалчиваться.

Человек, говоривший все это время от лица собравшихся, поднял руку, давая понять, что снова просит слова, и заявил:

— Братья! Любая просьба брата священна и по нашим законам должна быть поставлена на обсуждение, а потом принята или отклонена большинством голосов. Мы сейчас обсудим эту просьбу.

Генералу не были в новинку суровые правила; он поклонился, а обступавшие его до этого времени карбонарии отошли в сторону.

Через несколько минут председательствовавший подошел к генералу и сказал ему тем же тоном, каким старшина присяжных оглашает вердикт:

— Генерал! Я выражаю не только свою мысль, но говорю от имени большинства присутствующих здесь членов; я уполномочен от их и своего имени передать вам следующее. Цезарь говорил, что на жену Цезаря не должно пасть даже подозрения. Свобода — это матрона, которая должна быть всегда столь же чиста и незапятнанна, как жена Цезаря! Итак, брат, — я сожалею, что вынужден дать вам такой ответ, — без ясных, очевидных, неопровержимых доказательств невиновности господина Сарранти, по мнению большинства членов, нам не следует поддерживать предприятие, имеющее целью вырвать из рук закона того, кого этот закон осудил справедливо; поймите меня правильно, генерал, я говорю «справедливо», пока не доказано обратное… Поверьте, что наши искренние симпатии были на стороне господина Сарранти во все время этого мучительного разбирательства; мы содрогнулись в ту минуту, как должны были услышать вердикт; наши сердца обливались кровью, когда ему читали смертный приговор… Теперь, генерал, докажите нам невиновность господина Сарранти, и у вас будет не две руки, а десять, чтобы помочь вашему делу, да что там десять — сто тысяч рук!

Приблизившись к господину Лебастару де Премону еще на шаг, он прибавил:

— Генерал! Вы можете доказать, что господин Сарранти невиновен?

— Увы! — ответил генерал, опустив голову. — Кроме собственного моего убеждения, других доказательств у меня нет!

— В таком случае, — заметил глава карбонариев, — наше решение останется в силе.

Поклонившись г-ну Лебастару де Премону, он отошел к группе заговорщиков; те собрались расходиться.

Генерал поднял голову, протянул руку и, предпринимая последнюю попытку, сказал:

— Братья! Это ответ большинства, и я его принимаю.

Однако позвольте мне воззвать к отдельным членам. Братья! Есть ли среди вас человек, убежденный, как и я, в невиновности господина Сарранти? Пусть его сердце присоединится к моему, и мы вместе попытаемся сделать то, что я был бы счастлив предпринять с вашей общей помощью.

Говоривший до этого карбонарий обернулся к товарищам:

— Братья! Если среди вас есть человек, убежденный в невиновности господина Сарранти, он волен присоединиться к генералу и попытать вместе с ним счастья.

От группы карбонариев отделился один человек. Он подошел к генералу и опустил левую руку на плечо графу де Премону, а правой рукой снял маску.

— Я! — сказал он.

— Сальватор! — воскликнули девятнадцать других заговорщиков.

Это в самом деле был Сальватор. Будучи убежден в невиновности г-на Сарранти, он предложил генералу свою помощь.

Остальные карбонарии потянулись один за другим в кленовую аллею, которая вела ко входу в подземелье, и исчезли в темноте.

Сальватор остался с графом де Премоном.

XXXII

ЧТО МОЖНО И ЧЕГО НЕЛЬЗЯ СДЕЛАТЬ ЗА ДЕНЬГИ

Прислонившись к дереву, Сальватор с минуту разглядывал генерала Лебастара де Премона.

Сам г-н Сарранти, слушая свой смертный приговор, был менее подавлен и бледен, чем генерал, получив такой жестокий ответ от единомышленников, к которым он, рискуя жизнью, пришел за помощью, чтобы спасти жизнь друга.

Сальватор подошел к нему.

Генерал подал ему руку.

— Сударь! — заговорил генерал. — Я знаю вас только по имени. Ваши друзья произнесли его вслух, и мне это кажется добрым предзнаменованием. Кто вас называет, поминает Спасителя.

— Это в самом деле имя неслучайное, сударь, — улыбнулся Сальватор.

— Вы знакомы с Сарранти?

— Нет, сударь; но я близкий, а главное, верный и благодарный друг его сына. Признаюсь, генерал, я страдаю не меньше вас и потому в деле господина Сарранти вы можете всецело располагать мной.

— Так вы не разделяете мнения наших братьев? — живо откликнулся генерал, воспрянув духом от добрых слов Сальватора.

— Послушайте, генерал! — проговорил Сальватор. — Общий порыв, почти всегда справедливый, потому что он инстинктивный, зачастую бывает слеп, суров, жесток. Каждый из этих людей, только что утвердивших смертный приговор господина Сарранти, вынес бы, спроси вы их по отдельности, совсем другой приговор, то есть тот, который вынес я сам. Нет, в глубине души я не верю, что господин Сарранти виновен. Кто тридцать лет рискует головой на поле боя, в смертельных схватках политических партий, тот не способен на подлость и не может быть ничтожным вором, заурядным убийцей. Итак, в душе я убежден, что господин Сарранти невиновен.

Генерал пожал Сальватору руку.

— Спасибо, сударь, за ваши слова, — поблагодарил он.

— С той минуты, — продолжал Сальватор, — как я предложил вам свою помощь, я предоставил себя в ваше распоряжение.

— Что вы хотите сказать? Я слушаю вас в нетерпении.

— Я хочу сказать, сударь, что в данном положении недостаточно заявить о невиновности нашего друга, надо ее доказать, и доказать неопровержимо. В борьбе заговорщиков с правительством, а значит, и правительства с заговорщиками любые средства хороши, и оружие, которое нередко два порядочных человека отказываются употребить во время дуэли, жадно подхватывают политические партии.

— Прошу объяснить вашу мысль!

— Правительство жаждет смерти господина Сарранти. Оно хочет, чтобы он умер с позором, потому что позор падет на противников этого правительства и можно будет сказать, что все заговорщики негодяи или должны быть негодяями, раз они выбрали своим главой человека, который оказался вором и убийцей.

— Так вот почему королевский прокурор отклонил политическое обвинение! — воскликнул генерал.

— Именно поэтому господин Сарранти так настойчиво пытался взять его на себя.

— И что же?

— Правительство уступит лишь по представлении видимых, осязаемых, явных доказательств. Дело не только в том, чтобы сказать: «Господин Сарранти не виновен в преступлении, которое вменяется ему в вину» — надобно сказать: «Вот кто виновен в преступлении, в котором вы обвиняете господина Сарранти».

— Но, сударь, у вас есть эти доказательства? — вскричал генерал. — Вы знаете имя настоящего преступника?

— Доказательств у меня нет, виновный мне не известен, — признался Сальватор, — однако…

— Однако?..

— Возможно, я напал на его след.

— Говорите же, говорите! И вы и в самом деле будете достойны своего имени, сударь!

— Слушайте то, что я не говорил никому, сударь, но вам скажу! — подходя к генералу вплотную, произнес Сальватор.

— Говорите, говорите! — прошептал генерал, тоже подвигаясь к Сальватору.

— В доме, принадлежавшем господину Жерару, куда господин Сарранти поступил как наставник; в доме, откуда он бежал девятнадцатого или двадцатого августа тысяча восемьсот двадцатого года — а все дело, возможно, как раз и состоит в том, чтобы установить точную дату его отъезда; в парке Вири, наконец, я нашел доказательство, что, по крайней мере, один ребенок был убит.

— Уверены ли вы, что это доказательство не усугубит и без того тяжелое положение нашего друга?

— Сударь! Когда ищешь истину, а мы пытаемся установить истину, и, если господин Сарранти окажется виновен, мы отвернемся от него, как это сделали все остальные, — любое доказательство имеет большое значение, даже если на первый взгляд кажется, что оно свидетельствует против того, чью невиновность мы хотим установить. Истина несет свет в себе самой; если мы найдем истину, все станет ясно.

— Пусть так… Однако как же вам удалось обнаружить это доказательство?

— Однажды ночью я шел по парку Вири со своим псом по делу, не имеющему отношения к тому, что занимает нас с вами, и нашел в зарослях, у подножия дуба, в яме, которую с остервенением раскопал мой пес, останки ребенка, похороненного стоймя.

— И вы полагаете, что это один из пропавших малышей?

— Это более чем вероятно.

— А другой, другой ребенок? Ведь в деле упоминалось о мальчике и девочке?

— Другого ребенка я, кажется, тоже отыскал.

— Тоже благодаря псу?

— Да.

— Ребенок жив?

— Жива: это девочка.

— Дальше?

— Основываясь на этих двух случаях, я делаю вывод: если бы я мог действовать свободно, то, возможно, полностью раскрыл бы преступление, что неизбежно навело бы меня на след преступника.

— Но вы ведь нашли живую девочку! — вскричал генерал.

— Да, живую!

— Ей, вероятно, было шесть-семь, когда произошло преступление?

— Да, шесть лет.

— Стало быть, она могла бы вспомнить…

— Она ничего не забыла.

— В таком случае…

— Она помнит слишком хорошо.

— Не понимаю.

— Когда я попытался напомнить несчастной девочке о той ужасной катастрофе, у нее едва не помутился разум. В такие минуты с ней случаются нервные припадки, это может привести к тому, что она лишится рассудка. А чего будет стоить показание ребенка, которого обвинят в сумасшествии и одним словом действительно доведут ее до безумия? О, я все взвесил!

— Ну хорошо, давайте займемся мертвым ребенком, а не живым. Если молчит живой, то, может быть, заговорит мертвый?

— Да, если бы у меня была свобода действий.

— Кто же вам мешает? Ступайте к королевскому прокурору, изложите ему все дело, заставьте правосудие докопаться до истины, к которой вы взываете, и…

— Да, и полиция в одну ночь уберет следы, на которые придет посмотреть на следующий день правосудие. Я же вам сказал, что полиция заинтересована в том, чтобы устранить эти доказательства и потопить господина Сарранти в этом грязном деле о краже и убийстве.

— Тогда продолжайте расследование сами. Давайте продолжим его вместе. Вы говорите, что могли бы найти истину, если бы могли действовать свободно. Что может вам помешать? Говорите!

— О, это уже совсем другая история, не менее серьезная, страшная и отвратительная, чем дело господина Сарранти.

— Пусть так. Будем же действовать!

— Согласен! Мне ничего лучшего и не надо, однако прежде…

— Что?

— Давайте найдем способ свободно осмотреть дом и парк, где преступление или, вернее, преступления были совершены.

— Возможно ли изыскать такое средство?

— Да.

— Какой ценой?

— За деньги.

— Вы же слышали: я сказочно богат.

— Да, генерал, но это не все.

— Что еще надо?

— Немного ловкости и много упорства.

— Я сказал, что для достижения этой цели готов отдать не только все состояние, но предоставить свою помощь и даже пожертвовать жизнью.

— Думаю, мы сумеем договориться, генерал.

Сальватор огляделся и, обратив внимание на то, что луна ярко освещает клен, под которым они стоят, сказал генералу:

— Отойдем в тень, сударь. Нам предстоит обсудить дело, которое может стоить нам жизни, и не только на эшафоте, но и в чаще леса, за углом дома. Ведь сейчас мы выступаем против полиции как заговорщики, а также против подлецов как честные люди.

И Сальватор увлек г-на Лебастара де Премона в такое место, где тень была самой густой.

Генерал подождал, пока молодой человек осмотрелся и прислушался к малейшему шороху, и, видя, что тот удовлетворен осмотром, попросил:

— Говорите!

— Прежде всего, — прошептал Сальватор, — следовало бы стать полноправными владельцами замка и парка Вири.

— Нет ничего легче.

— То есть?

— Мы их купим.

— К сожалению, генерал, они не продаются.

— Неужели на свете существует что-то такое, что не продается?

— Увы, да, генерал: именно этот дом и этот парк.

— Почему?

— Они служат ширмой, убежищем, укрытием для другого преступления, почти столь же чудовищного, что и то, которое пытаемся раскрыть мы с вами.

— Значит, в этом доме кто-то живет?

— Один могущественный человек.

— По политическому положению?

— Нет, он связан с Церковью, что гораздо надежнее!

— Как его имя?

— Граф Лоредан де Вальженез.

— Погодите, — остановил его граф, взявшись рукой за подбородок, — мне знакомо это имя…

— Вполне возможно, ведь это одно из известнейших имен французской аристократии.

— Если мне не изменяет память, — задумчиво продолжал генерал, — маркиз де Вальженез, тот, которого я знавал, был человеком весьма и весьма порядочным.

— Маркиз — да! — воскликнул Сальватор. — Благороднейший и вернейший из всех, кого я когда-либо встречал!

— Вы тоже его знали, сударь?

— Да, — только и ответил Сальватор, — но речь не о нем.

— Верно, о графе… Ну, о нем я сказать не могу того же, что о его брате.

Сальватор молчал, словно не желая высказывать мнение о графе де Вальженезе.

Генерал продолжал:

— Что стало с маркизом?

— Умер! — отвечал Сальватор, горестно опустив голову.

— Умер?

— Да, генерал… внезапно… в результате апоплексического удара.

— У него был сын… незаконнорожденный, кажется?

— Это так.

— Что с сыном?

— Умер через год после смерти отца.

— Умер… Я знал его ребенком, вот таким малышом, — сказал генерал, показывая рукой, какого роста был мальчик. — Удивительно умный был ребенок, с необычайно твердым характером… Умер!.. А как?

— Застрелился, — коротко ответил Сальватор.

— От горя, должно быть?

— Да, вероятно.

— Так вы говорите, замок и парк Вири купил брат маркиза?

— Сын брата, граф Лоредан, и не купил, а снял парк с замком.

— Желаю ему не быть похожим на своего отца.

— Отец — образец чести и неподкупности по сравнению с сыном.

— Не очень-то вы лестного мнения о сыне, дорогой господин Сальватор… Еще один знатный род уходит в небытие, — меланхолично произнес генерал. — Скоро он обратится в прах или, что еще хуже, запятнает себя позором!

Помолчав, он спросил:,

— А зачем господину Лоредану де Вальженезу дом, которым он так дорожит?

— Я же сказал, что в стенах дома кроется преступление!

— Вот поэтому я и спрашиваю, зачем господину де Вальженезу дом.

— Он прячет там похищенную девочку.

— Девочку?

— Да, ей шестнадцать лет.

— Девочка… Шестнадцати лет! — пробормотал генерал. — Как и моя…

Потом, словно спохватившись, спросил:

— Раз вы знаете об этом преступлении, сударь, или, скорее, раз вам известен преступник, почему вы не выдаете его правосудию?

— Потому что в скверные времена — а мы переживаем именно такое время, генерал, — существуют не только преступления, на которые правосудие закрывает глаза, но и преступники, которых оно берет под свою защиту.

— О! — вскричал генерал. — Неужели вся Франция не может подняться, восстать против подобного порядка вещей?

Сальватор усмехнулся.

— Франция ждет удобного случая, генерал.

— Можно, как мне кажется, его поторопить!

— Ради этого мы и собираемся.

— Вернемся к насущным делам, поскольку Франция не восстанет специально для спасения господина Сарранти и надобно, чтобы его спас я… Раз дом не продается, как вы рассчитываете им завладеть?

— Прежде всего, генерал, позвольте мне ввести вас в курс дела.

— Я слушаю.

— Один из моих друзей подобрал около девяти лет назад бездомную девочку. Он ее вырастил, воспитал; девочка превратилась в прелестную шестнадцатилетнюю девушку. Он собирался на ней жениться, как вдруг ее силой похитили из пансиона в Версале, где она жила; девушка бесследно исчезла. Я вам уже рассказывал, что случайно напал на след другого преступления, когда нашел с помощью своего пса тело мальчика. Пока я стоял на коленях перед его разрытой могилой и в ужасе ощупывал волосы жертвы, я услышал шаги и увидел, что ко мне приближается чья-то тень в белом. Я вгляделся и при свете луны узнал невесту моего друга, похищенную и бесследно исчезнувшую. Я оставил расследование одного преступления и занялся другим. Я назвался и спросил у девушки, почему она безмолвно сносит свое заточение и не пытается бежать. Она рассказала, как пригрозила похитителю написать и призвать на помощь друзей, даже бежать, но тот раздобыл приказ об аресте Жюстена…

— Кто такой Жюстен? — заинтересовался генерал рассказом Сальватора.

— Жюстен — это мой друг, жених похищенной девушки.

— Как граф мог добиться приказа об аресте?

— Жюстену вменили в вину его же доброе дело, генерал. Его обвинили в том, что он похитил девочку. Заботу, которой он окружал ее все девять лет, назвали заточением, а готовившуюся свадьбу — насилием. Возникло подозрение, что девушка из богатой семьи, а Уголовный кодекс предусматривает наказание: ссылка от трех до пяти лет на галеры, смотря по обстоятельствам, для мужчины, уличенного в сокрытии несовершеннолетней. Как вы понимаете, генерал, обстоятельства были бы представлены самыми что ни на есть отягчающими, и мой друг оказался бы под угрозой быть осужденным на пять лет галер за преступление, которого не совершал.

— Невероятно! Невероятно! — воскликнул генерал.

— А разве господина Сарранти не приговорили к смертной казни как вора и убийцу? — холодно возразил Сальватор.

Генерал понурился.

— Скверные времена, — пробормотал он. — Гнусные времена!

— Пришлось набраться терпения… И я не решаюсь продолжать расследование по делу господина Сарранти потому, что, если я призову правосудие в замок и парк Вири, Вальженез решит, что кто-то хочет у него отнять его жертву, и будет слепо мстить Жюстену.

— А можно как-нибудь проникнуть в этот парк?

— Конечно, раз это сделал я.

— Вы хотите сказать, что, если туда пробрались вы, это под силу кому-то еще?

— Жюстен навещает там иногда свою невесту.

— И их отношения остаются чисты?

— Они оба верят в Бога и не способны даже на дурную мысль.

— Допустим, что так. Почему же Жюстен не похитит девушку?

— И куда он ее увезет?

— За пределы Франции.

Сальватор улыбнулся.

— Вы думаете, Жюстен так же богат, как господин де Вальженез, а Жюстен — бедный школьный учитель, он зарабатывает едва ли пять франков в день и на эти деньги содержит мать и сестру.

— Неужели у него нет друзей?

— У него есть два друга, готовые отдать за него жизнь.

— Кто же они?

— Господин Мюллер и я.

— И что?

— Старик Мюллер — учитель музыки, я — простой комиссионер.

— Разве как глава венты вы не располагаете значительными суммами?

— У меня в распоряжении более миллиона.

— Так что же?

— Это не мои деньги, генерал, и, даже если на моих глазах будет умирать от голода любимое существо, я не истрачу из этого миллиона ни одного денье.

Генерал протянул Сальватору руку.

— Это так! — сказал он, а потом прибавил: — Предлагаю сто тысяч франков в распоряжение вашего друга; этого довольно?

— Это вдвое больше, чем нужно, генерал, но…

— Но что?

— Меня смущает вот что: когда-нибудь родители девушки объявятся.

— И?..

— Если они знатны, богаты, могущественны, не упрекнут ли они Жюстена?

— Человека, подобравшего их дочь, после того как они ее бросили? Воспитавшего ее как родную сестру? Спасшего ее от бесчестья?.. Полноте!

— Значит, если бы вы были отцом, генерал, и в ваше отсутствие вашей дочери угрожали опасности, которые сейчас переживает невеста Жюстена, вы простили бы человека, который, будучи вам далеко не ровней, разделил судьбу вашей дочери?

— Я не только бы обнял бы его как супруга своей дочери, но и благословил бы его как ее спасителя.

— В таком случае все прекрасно, генерал. Если у меня и оставалось сомнение, вы его совершенно рассеяли… Через неделю Жюстен и его невеста уедут из Франции и мы сможем без помех осмотреть замок и парк Вири.

Господин Лебастар де Премон сделал несколько шагов по направлению к опушке, чтобы встать поближе к свету.

Сальватор последовал за ним.

Выйдя на такое место, которое показалось ему подходящим, генерал вынул из кармана небольшую записную книжку, написал карандашом несколько слов, вырвал листок и протянул его Сальватору со словами:

— Возьмите, сударь.

— Что это? — поинтересовался тот.

— То, что я вам и обещал: чек на сто тысяч франков в банке господина де Маранда.

— Я же вам сказал, что пятидесяти тысяч хватило бы с избытком, генерал.

— Об остальной сумме вы дадите мне отчет, сударь. В таком важном деле, как наше с вами, нельзя допустить, чтобы нас остановила какая-нибудь безделица.

Сальватор поклонился.

Генерал с минуту вглядывался в него, потом протянул руку.

— Вашу руку, сударь!

Сальватор схватил руку графа де Премона и крепко ее пожал.

— Я знаком с вами всего час, господин Сальватор, — в волнении произнес генерал, — и не знаю, кто вы такой. Но я многое повидал на своем веку, изучил лица всех типов, всех цветов кожи и полагаю, что разбираюсь в людях. Смею вас уверить, господин Сальватор, что вы представляетесь мне самым приятным человеком из всех, кого я когда-либо встречал.

Кажется, мы уже говорили, что красивый и честный молодой человек неизменно производил сильное впечатление на окружающих. Он с первого взгляда располагал к себе людей и умел покорить их; от него исходило непобедимое обаяние, и если бы совесть вздумала предстать в человеческом воплощении, она не могла бы избрать более привлекательный и выразительный облик.

Два только что подружившихся человека еще раз пожали друг другу руки и, направившись в кленовую аллею, вскоре спустились в подземелье, через которое часом раньше ушли девятнадцать заговорщиков.

XXXIII

УТРО КОМИССИОНЕРА

Через два дня в семь часов утра Сальватор стучался в дверь к Петрусу.

Молодой художник еще спал, убаюканный сладостными снами, что витают над влюбленными. Он спрыгнул с кровати, отпер дверь и встретил Сальватора с распростертыми объятиями, но еще полусмеженными веками.

— Что нового? — улыбнулся Петрус. — Вы мне принесли какие-нибудь новости или опять пришли оказать услугу?

— Наоборот, дорогой Петрус, — возразил Сальватор, — я пришел просить вашей помощи.

— Говорите, мой друг, — протянув ему руку, сказал Петрус. — Но я хочу, чтобы эта услуга была серьезной. Вы же знаете, я только и жду случая прыгнуть ради вас в огонь.

— Я никогда в этом не сомневался, Петрус… Дело вот в чем. У меня был паспорт; я отдал его около месяца назад Доминику, который отправлялся в Италию и боялся, что его арестуют, если он будет путешествовать под своим именем. Сегодня ради одного большого дела, о котором я вам как-нибудь расскажу, уезжает Жюстен…

— Уезжает?

— Сегодня или завтра ночью.

— Надеюсь, с ним ничего не случилось? — спросил Петрус.

— Нет, напротив. Но он должен исчезнуть, чтобы никто об этом не знал, а для этого ему, как и Доминику, необходимо уехать под чужим именем. Он всего на два года старше вас, приметы схожи… Вы можете дать свой паспорт Жюстену?

— Я в отчаянии, дорогой Сальватор, — отвечал Петрус. — Вы же знаете, по какой приятной причине я сижу в Париже уже полгода. У меня есть только старый паспорт для поездки в Рим, уже год как просроченный.

— Дьявольщина! — воскликнул Сальватор. — Вот досада! Жюстен не может пойти за паспортом в полицию: это привлекло бы к нему внимание… Пойду к Жану Роберу… Хотя ростом он на целую голову выше Жюстена!

— Погодите-ка…

— Вы возвращаете меня к жизни.

— Жюстен отправляется в какую-то определенную страну?

— Нет, ему важно уехать из Франции.

— Тогда я смогу ему помочь.

— Каким образом?

— Я дам ему паспорт Людовика.

— Паспорт Людовика? Как же он оказался у вас?

— Да очень просто. Он ездил в Голландию и вернулся третьего дня. Он брал у меня небольшой чемодан и оставил в нем паспорт.

— А что если Людовику понадобится вернуться в Голландию?

— Это маловероятно, но в таком случае он скажет, что потерял паспорт, и закажет другой.

— Хорошо.

Петрус подошел к шкафу и достал бумагу.

— Вот вам паспорт, — сказал он. — Счастливого путешествия нашему другу Жюстену!

— Благодарю от его имени.

Молодые люди пожали друг другу руки и расстались.

Пройдя Восточную улицу, Сальватор зашагал по аллее Обсерватории, потом по улице Анфер со стороны заставы и, подойдя к Приюту подкидышей, поискал глазами дом каретника.

Хозяин стоял на пороге; Сальватор хлопнул его по плечу.

Каретник обернулся, узнал молодого человека и приветствовал его дружески и вместе с тем почтительно.

— Мне нужно с вами поговорить, метр, — сказал Сальватор.

— Со мной?

— Да.

— Всегда к вашим услугам, господин Сальватор! Не угодно ли войти?

Сальватор кивнул, и они вошли в дом.

Пройдя мастерскую, Сальватор вошел во двор и в глубине его, под огромным навесом обнаружил нечто вроде дорожной коляски; очевидно, он о ней знал, потому что подошел прямо к ней.

— Вот что мне нужно, — сказал он.

— Отличная коляска, господин Сальватор! Превосходная коляска! И отдам я ее недорого, по случаю.

— А надежная она?

— Господин Сальватор, я за нее ручаюсь. Можете объехать на ней вокруг света и привезти сюда: я заберу ее у вас с разницей в двести франков.

Не слушая восторженных слов, которыми, как всякий торговец, расхваливающий свой товар, каретник осыпал коляску, Сальватор взял ее за дышло с той же легкостью, словно это была детская колясочка, вывез во двор и стал тщательно осматривать с видом знатока.

Она показалась Сальватору подходящей, если не считать некоторых мелких недостатков, на которые он указал каретнику, и тот обещал, что к вечеру все исправит. Славный каретник сказал правду: коляска была хороша и, что особенно важно, очень надежна.

Сальватор тут же сторговался с каретником на шестистах франках и условился с ним, что вечером к половине седьмого коляска, запряженная парой отличных почтовых лошадей, будет стоять на Внешнем бульваре между заставами Крульбарб и Италии.

Что до денег, то Сальватор, желавший расплатиться лишь после того, как все его распоряжения будут выполнены, и к тому же занятый на следующий день, назначил каретнику встречу на послезавтра утром, и каретник, зная его за надежного партнера, как говорится на языке деловых людей, счел вполне приемлемым предоставить ему кредит на сорок восемь часов.

Сальватор покинул каретника, пошел вниз по улице Анфер, свернул на улицу Бурб (сегодня она носит название улицы Пор-Рояль) и подошел к низкой двери напротив приюта Материнства.

Здесь жили плотник Жан Бык и мадемуазель Фифина, его любовница и повелительница.

Сальватору не пришлось спрашивать у привратника, дома ли плотник: едва он ступил на лестницу, как услышал рев, свидетельствовавший о том, что человек, назвавший Бартелеми Лелона Жаном Быком, воистину выбрал прозвище по заслугам.

Крики мадемуазель Фифины, врезавшиеся пронзительными нотами в его речитатив, доказывали, что Жан Бык исполняет не соло, а номер на два голоса. Мелодия шумными волнами рвалась через дверь наружу и катилась по лестнице, долетая до слуха Сальватора и словно направляя его шаги.

Когда Сальватор дошел до пятого этажа, его буквально захлестнула эта мелодия. Он вошел без стука, так как дверь была полуоткрыта предусмотрительной мадемуазель Фифиной, непременно оставлявшей пути к отступлению перед бушующим великаном.

Ступив за порог, Сальватор увидел, что противники стоят друг против друга: мадемуазель Фифина, с рассыпавшимися волосами и бледная как смерть, грозила Жану Быку кулаком, а тот, багровый как пион, рвал на себе волосы.

— У, проклятый! — выла мадемуазель Фифина. — Ах ты дурак! Ах, недотепа! — Ты, значит, думал, что девочка от тебя?

— Фифина! — возопил Жан Бык. — Предупреждаю: дождешься, что я тебя прикончу!

— Нет, она не от тебя, а от него.

— Фифина! Я окуну вас вместе в известь и растопчу в порошок!

— Ты?! — угрожающе ревела Фифина. — Ты?! Ты?! Ты?!

И с каждым «ты» она все ближе подбиралась к Жану Быку, а тот постепенно отступал.

— Это ты-то? — закончила она, вцепившись ему в бороду и тряся его так, как ребенок трясет яблоню, чтобы с нее посыпались плоды. — Попробуй только меня тронуть, трус! Тронь-ка, ну, ничтожество! Лежебока!

Жан Бык занес было руку… Он мог бы одним ударом свалить быка, а уж снести мадемуазель Фифине голову ему и вовсе ничего не стоило. Однако рука его застыла в воздухе.

— В чем дело? — резко спросил Сальватор.

При звуке его голоса Жан Бык побледнел, а Фифина стала пунцовой; она выпустила плотника и обернулась к Сальватору.

— В чем дело? — переспросила она. — Вовремя вы пришли! Помогите мне, господин Сальватор!.. В чем дело? Это чудовище чуть меня не убило, как это бывает с ним обычно.

Жан Бык уже поверил было, что он в самом деле побил мадемуазель Фифину.

— Меня можно извинить, господин Сальватор, посудите сами: она меня изводит!

— Ничего! Пострадаешь в этой жизни, зато на том свете будет легче!

— Господин Сальватор! — закричал Жан Бык, и в его голосе зазвенели слезы. — Она же говорит, что моя девочка, моя любимая доченька, похожая на меня как две капли воды, не от меня!

— Раз девочка на тебя похожа, почему ты веришь мадемуазель Фифине?

— Да не верю я, в этом-то ее счастье, не то давно бы взял девчонку за ноги и разбил бы ей голову об стену!

— Только попробуй, злодей! Попробуй! То-то будет радости, когда ты взойдешь на эшафот!

— Слышите, господин Сальватор?.. Она говорит, что для нее моя смерть — радость!

— Ну еще бы!

— Пусть так, пусть я поднимусь на эшафот, — взвыл Бартелеми Лелон. — Но сначала прикончу господина Фафиу. Подумать только, господин Сальватор, угораздило же ее выбрать себе такого мужчину: тронь — рассыплется! Стыдно и бить этого мозгляка: придется его прирезать!

— Слышите? Это же убийца!

Сальватор все слышал; не стоит и говорить, что он относился к угрозам Жана Быка так, как они того заслуживали.

— Почему всякий раз, как я к вам захожу, вы деретесь или ссоритесь? — спросил Сальватор. — Вы плохо кончите, мадемуазель Фифина, это я вам говорю. Однажды с вами случится несчастье, не знаю какое, но оно обрушится на вас как удар грома, вы даже покаяться не успеете!

— Ну уж, во всяком случае, не от этого ничтожества! — взвыла мадемуазель Фифина, скрипнув зубами от злости и поднеся к носу Бартелеми кулак.

— Почему не от него? — поинтересовался Сальватор.

— Я решила его бросить, — заявила мадемуазель Фифина.

Жан Бык подпрыгнул, словно коснувшись вольтова столба.

— Ты меня бросишь? — вскричал он. — Бросишь после того, что я от тебя терпел, тысяча чертей?! Никуда ты от меня не денешься, будь уверена, или я тебя найду хоть на краю света и задушу собственными руками!

— Слышите, слышите, господин Сальватор? Если я подам на него в суд, надеюсь, вы выступите свидетелем.

— Замолчите, Бартелеми, — ласково проговорил Сальватор. — Хоть Фифина так и говорит, в глубине души она вас любит.

Строго взглянув на молодую женщину, словно змеелов на гадюку, он прибавил:

— Должна вас любить, во всяком случае. Что бы она ни говорила, вы все-таки отец ее ребенка.

Женщина съежилась под взглядом, которому Сальватор позаботился придать угрожающее выражение, и ласково невинным голоском проговорила:

— Конечно, я его люблю, хотя он бьет меня смертным боем… Как я, по-вашему, господин Сальватор, могу быть ласковой с мужчиной, который все время грозит да бранится?

Жана Быка тронул этот крутой поворот в поведении возлюбленной.

— Права ты, Фифина, — со слезами на глазах признал он, — я скотина, дикарь, турок! Но это выше моих сил, Фифина, ничего не могу с собой поделать!.. Когда ты говоришь мне об этом разбойнике Фафиу, когда грозишь отнять мою девочку и бросить меня, я теряю голову и помню только одно: что удар моего кулака весит пятьдесят фунтов. Тогда я поднимаю руку и говорю: «Кто хочет отведать? Подходи!»… Прости, Фифиночка! Ты же знаешь, это из-за того, что я тебя обожаю!.. Да и, в конце концов, что такое два-три удара кулаком в жизни женщины?

Мы не знаем, сочла ли мадемуазель Фифина этот довод убедительным, но повела она себя именно так — она величаво протянула Бартелеми Лелону ручку, и тот стремительно поднес ее к губам, словно собирался проглотить.

— Ну и хорошо! — сказал Сальватор. — А теперь, когда мир восстановлен, поговорим о другом.

— Да, — согласилась мадемуазель Фифина; ее наигранный гнев окончательно улегся, тогда как у Жана Быка, взволнованного не на шутку, еще кипело в душе. — А я пока схожу за молоком.

Мадемуазель Фифина в самом деле сняла с гвоздя бидон и продолжала ласковым голоском, обращаясь к Сальватору:

— Вы выпьете с нами кофе, господин Сальватор?

— Спасибо, мадемуазель, — отвечал он. — Я уже пил кофе.

Мадемуазель Фифина всплеснула руками, словно хотела сказать: «Какое несчастье!» — после чего пошла вниз по лестнице, напевая куплет из водевиля.

— В сущности, у нее доброе сердце, господин Сальватор, — вздохнул Бартелеми, — и я, понимаете, очень сержусь на себя за то, что не могу сделать ее счастливой! Но что поделать: или вы ревнивы, или нет. Я ревнив, как тигр, но в том не моя вина.

Силач тяжело вздохнул: он боготворил мадемуазель Фифину и мысленно во всем упрекал себя.

Сальватор наблюдал за ним с восхищением, смешанным с горечью.

— Теперь, — сказал он, — поговорим с глазу на глаз, Бартелеми Лелон.

— О, я к вашим услугам, господин Сальватор, телом и душой! — отвечал плотник.

— Знаю, приятель. Если вы перенесете на своих товарищей немного дружеских чувств, и особенно снисходительности, которые питаете ко мне, то мне от этого хуже не станет, а вот другим будет гораздо лучше.

— Ах, господин Сальватор, вы не можете сказать мне об этом больше, чем я говорю себе сам.

— Хорошо, вы все это себе скажете, когда я уйду. А мне нужны вы на сегодняшний вечер.

— Сегодня, завтра, послезавтра! Приказывайте, господин Сальватор.

— Услуга, о которой я вас прошу, Жан Бык, может задержать вас вне Парижа… возможно, на сутки… может, на двое… а то и больше.

— На всю неделю! Идет, господин Сальватор?

— Спасибо… На стройке сейчас много работы?

— На сегодня и завтра — порядочно.

— В таком случае, Бартелеми, я беру свои слова назад. Не хочу, чтобы вы потеряли дневной заработок и подвели хозяина.

— А я и не потеряю заработок, господин Сальватор.

— Как это?

— Я сделаю всю работу сегодня.

— Наверное, это трудно?

— Трудно? Да что вы, ерунда!

— Как можно за один день сделать то, что намечено на два?

— Хозяин предложил мне платить вчетверо больше, если я буду выполнять работу за двоих, потому что, скажу не хвалясь, работать я умею… Ну и вот… Сегодня я стану работать за двоих, а заплатят мне как обычно; зато я буду полезен человеку, ради которого готов броситься в огонь. Вот!

— Спасибо, Бартелеми, я согласен.

— Что нужно делать?

— Вы поедете сегодня вечером в Шатильон.

— А там?..

— Найдете харчевню «Божья милость».

— Знаю. В котором часу?

— В девять.

— Я непременно буду, господин Сальватор.

— Подождете меня… только не пейте больше одной бутылки.

— Ни в коем случае не больше, господин Сальватор.

— Обещаете?

— Клянусь!

Плотник поднял руку, словно клялся в суде, даже, может быть, еще торжественнее.

— Возьмите с собой Туссен-Лувертюра, если он сегодня свободен.

— Хорошо, господин Сальватор.

— Тогда прощайте! До вечера!

— До вечера, господин Сальватор.

— Вы точно не хотите выпить с нами кофе? — спросила Фифина, появляясь в дверях с горшочком сливок в руках.

— Спасибо, мадемуазель, — отказался Сальватор.

Молодой человек направился к выходу, а мадемуазель Фифина тем временем подошла к плотнику и, поглаживая ему подбородок, который совсем недавно она едва не лишила растительности, проворковала:

— А вот и чашечка кофейку моему милому драчуну! Поцелуйте свою Фифиночку и не сердитесь!

Жан Бык взревел от счастья и, едва не задушив Фифину в объятиях, выбежал за Сальватором на лестницу.

— Ах, господин Сальватор! — вскричал он. — Вы совершенно правы: я грубиян и не стою такой женщины!

Ни слова не говоря, Сальватор пожал мозолистую руку славного плотника, кивнул ему и пошел вниз.

Четверть часа спустя он уже стучал в дверь Жюстена.

Отворила ему Селеста: она подметала классную комнату, а Жюстен стоял у окна и очинял ученикам перья.

— Здравствуйте, сестрица, — весело приветствовал тщедушную девушку Сальватор и протянул ей руку.

— Здравствуйте, добрый вестник! — улыбнулась в ответ Селеста; она однажды слышала, как мать назвала этим именем молодого человека в память о его появлении в их ковчеге, куда он никогда не приходил без оливковой ветви, и продолжала его так называть.

— Тсс! — шепнул Сальватор, приложив палец к губам. — Мне кажется, я принес брату Жюстену добрую весть.

— Как всегда, — заметила Селеста.

— Что? — кинулся Жюстен, заслышав и узнав голос Сальватора.

И он выбежал на порог классной.

Сестрица Селеста поднялась к себе.

— В чем дело? — спросил Жюстен.

— Есть новости, — отозвался Сальватор.

— Новости?

— Да, и немало.

— О Господи! — так и задрожал молодой человек.

— Если вы с самого начала дрожите, что с вами будет в конце? — усмехнулся Сальватор.

— Говорите, друг мой, говорите!

Сальватор положил другу руку на плечо.

— Жюстен, — продолжал он, — если бы кто-нибудь вам сказал: «С сегодняшнего дня Мина свободна и может быть вашей, но чтобы ее не потерять, вы должны все бросить: семью, друзей, отечество!» — что бы вы ответили?

— Друг мой! Я ничего не ответил бы: я бы умер от счастья!

— Вот уж для этого время неподходящее… Итак, продолжим. Если вам скажут: «Мина свободна, но при условии, что вы с ней уедете без промедления, без сожалений, без оглядки»?

Несчастный Жюстен уронил голову на грудь и печально проговорил в ответ:

— Я бы никуда не поехал, друг мой… Вы же знаете: я не могу ехать.

— Продолжим, — сказал Сальватор. — Не исключено, что этому горю можно помочь.

— Боже мой! — вскричал Жюстен, простирая к небу руки.

— Чего больше всего на свете хотят ваши мать и сестра? — продолжал Сальватор.

— Они бы хотели окончить свои дни в родной деревне, на родной земле.

— Завтра они могут туда вернуться, Жюстен, — предложил Сальватор.

— Дорогой Сальватор! Что вы такое говорите?

— Говорю, что неподалеку от фермы, которой вы когда-то владели, или в ее окрестностях есть, должно быть, какой-нибудь уютный домик с черепичной или соломенной крышей; он так красиво смотрится на фоне закатного неба сквозь деревья, покачивающиеся от легкого ветерка, и ветер завивает дымок, поднимающийся над крышей!

— О Сальватор, да их там найдется десяток!

— А сколько может стоить такой домик с садом в один арпан?

— Откуда мне знать?.. Три-четыре тысячи франков, может быть.

Сальватор вынул из кармана четыре банковских билета.

У Жюстена перехватило дух.

— Четыре тысячи франков, — машинально отметил он.

— Сколько им понадобится в год, чтобы жить прилично в этом доме? — продолжал Сальватор.

— Благодаря экономии сестры и непритязательности матери они могли бы прожить на пятьсот франков и даже меньше.

— Ваша мать больна, дорогой Жюстен, а у сестры слабое здоровье: пусть будет не пятьсот, а тысяча франков.

— Тысячи франков более чем достаточно!

— Вот десять тысяч франков на десять лет, — сказал Сальватор, присовокупив десять банковских билетов к первым четырем.

— Друг мой! — вскричал Жюстен, задыхаясь от счастья и хватая Сальватора за руку.

— Прибавим тысячу франков на переезд, — продолжал тот, — итого — пятнадцать тысяч. Отложите эти деньги, они принадлежат вашей матери.

Жюстен растерялся от радости и изумления.

— Теперь, — проговорил Сальватор, — поговорим о вас.

— Обо мне? — переспросил Жюстен, дрожа всем телом.

— Ну, конечно, раз мы покончили с вопросом о вашей матери.

— Говорите, Сальватор! Говорите скорее, друг мой! Мне кажется, я сойду с ума!

— Дорогой Жюстен! Этой ночью мы похитим Мину.

— Этой ночью… Мину… Похитим Мину?! — вскричал Жюстен.

— Если, конечно, вы ничего не имеете против.

— Я — против?!. Куда же я ее увезу?

— В Голландию.

— В Голландию?

— Вы останетесь там на год, на два, на десять лет, если будет нужно, до тех пор пока не изменится нынешний порядок вещей; тогда вы сможете вернуться во Францию.

— Чтобы жить в Голландии, нужны средства.

— Это более чем справедливо, мой друг. Мы прикинем, сколько денег вам может понадобиться.

Жюстен схватился за голову.

— Считайте сами, дорогой Сальватор! — вскричал он. — Я не в себе и не понимаю ни одного вашего слова!

— Ну-ну, — непреклонно продолжал Сальватор, отводя руки Жюстена от его лица, — будьте мужчиной и в счастливые минуты не теряйте присутствия духа, не оставлявшего вас в дни несчастий.

Жюстен сделал над собой усилие: его дрожащие мускулы расслабились, он остановил сосредоточенный взгляд на Сальваторе и поднес платок ко взмокшему от пота лбу.

— Говорите, друг мой, — попросил он.

— Подсчитайте, сколько вам потребуется, чтобы прожить за границей с Миной.

— С Миной?.. Но Мина не жена мне, следовательно, мы не можем жить вместе.

— Узнаю вас, мой добрый, славный, честный Жюстен! — улыбнулся Сальватор одной из самых прекрасных своих улыбок. — Нет, вы не сможете жить с Миной, пока она вам не стала женой, а Мина не сможет быть вашей женой, пока мы не найдем ее отца и тот не даст своего согласия.

— А если он никогда не найдется?.. — в отчаянии вскричал Жюстен.

— Друг мой! — заметил Сальватор. — Вам вздумалось усомниться в Провидении.

— А если он умер?

— Если он умер, мы констатируем его смерть, и, поскольку Мина будет зависеть только от себя, она станет вашей женой.

— Ах, друг мой, дорогой мой Сальватор!

— Вернемся к нашему делу.

— Да, да, вернемся!

— Если Мина не может стать вашей женой, пока не найдется ее отец, она должна находиться в пансионе.

— О друг мой! Вспомните, что случилось в версальском пансионе.

— За границей все будет иначе, нежели во Франции. Вы, кстати, устроите так, чтобы можно было навещать ее ежедневно, и снимете квартиру с таким расчетом, чтобы ваши окна находились напротив окон Мины.

— Думаю, что со всеми этими предосторожностями…

— Сколько, вы полагаете, понадобится на пансион и содержание Мины?

— Думаю, что в Голландии тысяча франков за пансион…

— Тысяча за пансион?

— …и пятьсот на содержание…

— Положим тысячу…

— Как это «положим тысячу»?

— …что составит две тысячи франков в год для Мины. Полного совершеннолетия она достигнет через пять лет: вот вам десять тысяч франков.

— Друг мой, я ничего не понимаю.

— К счастью, вам ничего понимать и не надо… Теперь поговорим о вас.

— Обо мне?

— Да. Сколько вам нужно в год?

— Мне? Ничего! Я проживу на уроки музыки и французского языка.

— Которые вы найдете через год, а то и вовсе не найдете.

— Ну что же, на шестьсот франков в год…

— Положим тысячу двести.

— Тысячу двести в год… на меня одного? Друг мой, я буду чересчур богат!

— Тем лучше. Лишнее раздадите бедным, Жюстен! Бедные есть везде. Пять лет по тысяче двести франков — итого ровно шесть тысяч. Вот они.

— Кто же дал все эти деньги, Сальватор?

— Провидение, в котором вы совсем недавно усомнились, когда сказали, что Мина не найдет отца.

— Как я вам благодарен!

— Не меня нужно благодарить, дорогой Жюстен; вы же знаете, что я беден.

— Значит, этим я обязан незнакомцу?

— Незнакомцу? Нет.

— Стало быть, иноземцу?

— Не совсем.

— Друг мой! Могу ли я принять от него тридцать одну тысячу франков?

— Да, — с упреком произнес Сальватор, — потому что предлагаю их я.

— Вы правы, простите… Тысячу раз простите! — воскликнул Жюстен, пожимая Сальватору обе руки.

— Итак, этой ночью…

— Этой ночью?.. — повторил Жюстен.

— Мы похитим Мину, и вы уедете.

— Ах, Сальватор! — вскричал Жюстен; в этом возгласе слышалось: «Брат мой!» Сердце молодого человека было полно радости, а глаза полны слез.

И, словно в комнату бедного школьного учителя снизошел ангел-хранитель, он молитвенно сложил руки и долго не сводил с Сальватора взгляда; он знал комиссионера не больше трех месяцев, но тот дал ему — почти незнакомому человеку — вкусить несказанные радости, которые Жюстен тщетно испрашивал у Провидения вот уже девятнадцать лет!

— Кстати, — вдруг спохватился в испуге Жюстен, — а как же паспорт?

— На этот счет не беспокойтесь, друг мой, вот вам паспорт Людовика. Вы с ним одного роста, у вас почти одного цвета волосы, а остальное значения не имеет: за исключением волос и роста, все приметы совпадают, и, если только вы не нарветесь на границе на жандарма-колориста, вам опасаться нечего.

— Значит, мне осталось подумать только об экипаже?

— Запряженная коляска будет ждать вас сегодня вечером в пятидесяти шагах от заставы Крульбарб.

— Так вы позаботились обо всем?

— Надеюсь, что так, — улыбнулся Сальватор.

— Кроме как о моих несчастных учениках, — проговорил Жюстен и встряхнул головой, словно пытаясь отделаться от угрызений совести.

В эту минуту послышались три удара в дверь.

— Слушайте, друг мой, — заметил Сальватор, — мне почему-то кажется, что пришел тот, кто готов ответить на ваш вопрос.

Дело в том, что со своего места Сальватор увидел, как через двор шагает славный г-н Мюллер.

Жюстен отворил дверь и вскрикнул от радости, узнав старого школьного товарища самого Вебера: прогулявшись по Внешним бульварам, добряк решил нанести Жюстену обычный утренний визит.

Ему изложили суть дела, и, когда г-н Мюллер выразил радость по поводу происходящего, Сальватор сказал:

— Есть одно обстоятельство, которое не позволяет Жюстену почувствовать себя полностью счастливым, дорогой господин Мюллер.

— Какое же, господин Сальватор?

— Э, Боже мой, он задается вопросом, кто в его отсутствие заменит его в классе.

— А я на что? — просто сказал добряк Мюллер.

— Разве я не говорил, дорогой Жюстен, что человек, стучащий в вашу дверь, ответит на ваш вопрос?..

Жюстен бросился обнимать г-на Мюллера и крепко его расцеловал.

Они договорились, что в этот же день г-н Мюллер возьмет на себя учеников, так как Жюстен не в состоянии думать о занятиях.

В каникулы школьникам объявят, что отсутствие Жюстена затягивается на неопределенное время, и родителям, у которых будет впереди сентябрь, придется подыскать своим детям другого учителя.

Сальватор удалился, предоставив г-ну Мюллеру вести уроки, а Жюстену — подготовить г-жу Корби и сестрицу Селесту к скорому изменению в их жизни в такую минуту, когда они меньше всего об этом думали. Он торопливо зашагал вниз по улице Сен-Жак, а ровно в девять уже сидел, блаженно развалившись на солнышке, у своей обычной тумбы на Железной улице рядом с кабачком «Золотая раковина», где в нашем присутствии папаша Фрикасе выставил невероятный счет своему верному другу Багру.

Как видели читатели, Сальватор неплохо начал день; из следующей главы мы узнаем, как этот день закончился.

XXXIV

ВЕЧЕР КОМИССИОНЕРА

Вечером в назначенное время дорожная коляска, приведенная каретником в полный порядок, остановилась в пятидесяти шагах от заставы Крульбарб.

Форейтор, гнавший во весь дух и прибывший за десять минут до условленного часа, решил было, что его разыграли, когда увидел, что люди, заставившие его поторопиться, не только отсутствуют, но, похоже, не собираются являться на встречу.

Однако спустя несколько минут, заметив двух молодых людей, державшихся под руку и подходивших быстрым шагом, возница, который уже успел спешиться, снова вскочил в седло и застыл, не поворачивая головы, словно каменный.

Сальватор и Жюстен подошли к коляске; впереди трусил Ролан, и хотя друзья шагали быстро, пес их опережал. Сальватор распахнул дверцу, разложил подножку и сказал Жюстену:

— Садитесь!

Услышав это слово, форейтор обернулся словно от удара электрического тока, и, разглядев говорившего, порозовел от удовольствия.

Неторопливо приподняв шляпу, он радостно и почтительно кивнул Сальватору.

— Здравствуй, приятель! — улыбнулся Сальватор, подавая вознице свою изящную аристократическую руку. — Как поживает твой славный папаша?

— Как в сказке, господин Сальватор! — отвечал тот. — И если бы он знал, что в путешествие отправляетесь вы, он отвез бы вас сам, несмотря на семидесятитрехлетний возраст.

— Хорошо. Я навещу его на днях. Он по-прежнему живет у Бастилии?

— Черт побери! — горделиво ответствовал возница. — Кому же еще там и жить, как не ему?

— Да, ты прав, — согласился Сальватор. — Это так естественно, если победитель живет в том месте, которое он захватил.

Поднявшись вслед за Жюстеном, который уже устроился в экипаже, он обратился к псу:

— Ты сядешь, Ролан?

Тот помахал головой.

— Нет? — продолжал Сальватор. — Тебе больше нравится идти пешком? Ну, как хочешь.

— Куда едем, господин Сальватор? — спросил форейтор.

— Дорога на Фонтенбло… Тсс! Ты меня не знаешь.

— Я, конечно, не настаиваю, господин Сальватор, поскольку во всем этом кроется какая-то тайна, но, может, вы скажете мне по дружбе, куда едем?

— Тебе — да, милый Бернар… Я собираюсь в Кур-де-Франс.

— И долго вы там пробудете?

— Всю ночь.

— Отлично! Шпионить за вами никто не будет, за это я ручаюсь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного; уж это мое дело, господин Сальватор. Положитесь на меня! Ехать надо быстро?

— Нет, Бернар, не быстрее, чем обычно; мы должны приехать в Кур-де-Франс не раньше десяти.

— Тогда поедем потихоньку, трусцой… Эх, не так бы я хотел вас прокатить, господин Сальватор.

— А как, любезный?

— Как я возил императора в тысяча восемьсот пятнадцатом году: пять льё в час.

Потом шепотом прибавил:

— А разве вы не наш император, господин Сальватор? Когда вы призовете: «К оружию!» — разве все вам не подчинятся? А если скажете: «Вперед!» — все пойдут за вами, так?

— Ну-ну, Бернар!.. — рассмеялся Сальватор.

— «Тсс! Тише!».. Ба! Да разве друзья наших друзей не наши друзья? Раз этот господин здесь с вами, он, стало быть, нам друг.

И Бернар подал масонский знак.

— Да, дружище, ты прав: я ваш, — кивнул Жюстен, — и могу оказаться здесь в тот день, когда, как ты только что сказал, надо будет взяться за оружие и пойти вперед!

— Как видите, господин Сальватор, все идет хорошо! Нам остается запеть:

Вперед, сыны отчизны!

Напевая республиканский гимн, возница огрел лошадей кнутом.

Экипаж тронулся с места, подняв облако пыли; она вспыхнула в золотых лучах заката, и коляска приобрела на мгновение сходство с солнечной колесницей, спустившейся с неба на землю.

Мы не станем передавать разговор двух друзей, в то время как вокруг них постепенно сгущалась темнота. Как понимают читатели, основной темой их разговора была надежда. Еще четыре часа, три, два — и достигнута вершина блаженства, так долго скрытая густыми облаками и черной мглой.

Госпожа Корби и сестрица Селеста с восторгом встретили готовившееся событие. Они были добрыми христианками и надеялись, что Господь не оставит Жюстена в минуту опасности. Вынужденная разлука была только временной; они надеялись вскоре снова сойтись у семейного очага, чтобы никогда больше не расставаться.

Все складывалось к лучшему, и в надвигавшемся изменении их положения всем чудились лишь несказанное счастье и невероятные радости.

Коляска остановилась в Вильжюифе; лошадей переменили, и друзья снова пустились в путь.

Сальватор высунулся из коляски и посмотрел на часы: была половина десятого.

Через час они увидели очертания фонтанов Кур-де-Франс или, если называть их правильно, фонтаны Жювизи, — пышные, украшенные военными трофеями и божествами на пьедесталах, типичные образцы архитектуры времен Людовика XV, то есть середины XVIII века.

Форейтор остановился, спешился и распахнул дверцу.

— Приехали, господин Сальватор, — доложил он.

— Как! Это ты, Бернар?

— Да, это я!

— Ты проехал с нами два перегона?

— Ну, конечно!

— Я думал, это запрещено.

— Разве для вас может быть что-нибудь запрещено, господин Сальватор?

— Я все-таки не понимаю…

— Дело было так. Я подумал: «Господин Сальватор готовит какое-то благое дело; ему нужен человек, который глух и слеп, но может быть полезен вместе со своей парой рук. Такой человек — я!» И в Вильжюифе я сделал вот что — сказал Пьеру Ланглюме, кому был черед выезжать: «Пьер, дружище, у бедного Жака Бернара есть привязанность близ фонтанов Кур-де-Франс; уступи ему свое место, чтобы он шепнул пару слов своей подружке с глазу на глаз, а когда вернется, вы с ним разопьете бутылочку. Идет?» — «Договорились!» — согласился Ланглюме. Мы ударили по рукам, и вот я здесь. Теперь скажите, господин Сальватор, разве я был не прав? Вот он я перед вами. Пусть я проеду на пять льё больше положенного: мы, посланцы любви, от такой безделицы не умираем. Ведь я правильно сделал? Приказывайте! И если я за это получу от своего хозяина в зубы, я молча оботру кровь и слова не скажу.

Сальватор протянул Жаку Бернару руку.

— Друг мой, — сказал он. — Не думаю, что ты мне сегодня понадобишься. Но можешь не сомневаться: если представится случай прибегнуть к твоей помощи, я не премину это сделать.

— Решено, господин Сальватор?

— Решено.

— Идет!.. А теперь что от меня требуется?

— Садись в седло, проедешь примерно сто пятьдесят шагов.

— А потом что?

— Остановишься.

Бернар вскочил на лошадь, проехал сто пятьдесят шагов, затем спешился и отворил дверцу.

Сальватор вышел из коляски и направился к придорожной канаве.

В двадцати шагах от него поднялся человек и сосчитал вслух до четырех. Сальватор сосчитал вслух до восьми и пошел ему навстречу.

То был генерал Лебастар де Премон.

Сальватор подвел генерала к коляске, где тот занял место, потом поднялся вслед за ним и приказал Бернару:

— В Шатильон!

— В какое место в Шатильоне, хозяин?

— В харчевню «Божья милость».

— Знаю… Ну, вперед, индюшки!

И, огрев кнутом лошадей, Жак Бернар покатил по дороге на Шатильон. А десять минут спустя коляска уже остановилась, покачиваясь на осях, перед харчевней «Божья милость».

Пока ехали, Сальватор представил Жюстена генералу; но если генерал знал от Сальватора, кто такой Жюстен, то школьный учитель ничего не слышал о генерале и об оказанной им Жюстену услуге.

Как мы уже сказали, экипаж остановился у харчевни «Божья милость».

Именно там Сальватор назначил встречу Жану Быку и Туссен-Лувертюру.

Двое наших могикан уже были на месте, и — странное дело! — хотя они провели здесь около часу, стоявшая перед ними бутылка оставалась непочатой. Можно было бы подумать, что это уже вторая бутылка, если бы стаканы не оставались столь же прозрачны, как только что сделанные.

Оба приятеля встали, едва завидев Сальватора; он вышел из коляски один и один вошел в харчевню.

Оглянувшись, Сальватор заметил, что его знакомцы сидят в сторонке, подальше от посторонних глаз.

Жан Бык понял, что занимает комиссионера.

— О, можете говорить свободно, господин Сальватор, — успокоил он его. — Никто нас не слушает.

— Да, — подхватил Туссен-Лувертюр. — Мы ждем только ваших указаний.

— Указания будут такие: этой ночью вы можете мне понадобиться…

— Тем лучше! — сказал Жан Бык.

— Вполне вероятно, что я справлюсь без вас…

— Тем хуже! — воскликнул Туссен-Лувертюр.

— В любом случае, я беру вас с собой.

— Мы к вашим услугам.

— Вы даже не спрашиваете, куда я вас везу?

— А зачем? Вы же знаете: мы готовы следовать за вами хоть к самому черту, — заявил Бартелеми Лелон.

— И что дальше? — спросил Туссен-Лувертюр.

— Потом я вас оставлю, где вам и положено оставаться, и, заклинаю вас, не показывайтесь, пока я не скажу: «Ко мне!»

— Но если вам будет что-нибудь угрожать, господин Сальватор?

— Это мое дело.

— Скажете тоже!

— Дайте слово, что не выйдете, прежде чем не услышите: «Ко мне!»

— Что же делать!? Придется пообещать…

— Ваше слово!

— Слово Бартелеми Лелона!

— Слово Туссен-Лувертюра!

— Хорошо. Бартелеми! Сунь эти веревки в карман. А ты, Туссен, положи к себе вот этот платок.

— Готово дело!

— Теперь вот что: вам знаком парк Вири?

— Мне — нет, — признался Туссен.

— А я его знаю, — сказал Жан Бык.

— Если один из вас двоих знает, этого достаточно.

— Что мы должны делать?

— Ступайте через поле и, когда заметите высокую белую стену, проходящую под углом к дороге, остановитесь и спрячьтесь неподалеку. Я найду вас сам.

— Понятно, — в один голос отозвались Жан Бык и Туссен-Лувертюр.

— До скорого свидания!

— До встречи, господин Сальватор.

Оба могиканина вышли.

Сальватор вернулся к генералу Лебастару де Премону и Жюстену, которых, как мы сказали, он оставил в экипаже.

Вместе они продолжали путь по шатильонской дороге и выехали наконец на главную дорогу в Фонтенбло в том самом месте, где идущая под уклон дорога выходит на мост Годо, а оттуда — к замку Вири.

У Сальватора был опытный глаз, и он увидел, как в сумерках мелькнули две тени; это были Бартелеми Лелон и Туссен-Лувертюр.

Карета покатилась под уклон, выехала на мост Годо, и оттуда стала видна белая стена, напоминавшая в ночи молочную реку, текущую через равнину.

Путешественники вышли из коляски, оставив ее под деревьями на краю дороги, словно нарочно для этого случая образовавшими огромный навес. Жаку Бернару было приказано молчать; он был горд тем, что хоть как-то причастен к готовившемуся таинственному событию.

Поставив экипаж в надежное укрытие, Сальватор, за которым следовал Жюстен, а потом генерал, не пошел проселочной дорогой на Вири, а ступил на тропинку, подводившую к каменной стене.

Трое друзей продвигались, как говорит Вергилий, per arnica silentia lunae[16] в одну из последних весенних или, вернее, первых летних ночей. Воздух был теплый, небо облачное, и каждую минуту та же луна, что, как мы сказали, дарила путникам свое дружественное молчание, играла с ними в прятки словно расшалившееся дитя: скрывалась за темным облаком, потом снова появлялась и опять исчезала.

Так все трое подошли к уже знакомой нам решетке, потом приняли вправо и вышли к тому месту в стене, где обычно перелезал Жюстен. Там генералу объяснили, что ему надлежит предпринять. Сальватор прислонился спиной к стене и подставил руки. Жюстен, подавая пример, полез первым и спрыгнул по другую сторону ограды с ловкостью, свидетельствовавшей о том, что это упражнение для него привычное. Генерал последовал за ним: он был старше Жюстена на пятнадцать лет, но не уступал ему в ловкости и легкости.

Думая, что пришел его черед, Ролан приготовился разбежаться и перемахнуть через стену, как вдруг хозяин его остановил: он не забыл двух приятелей, которые вышли раньше, но отстали, потому что не могли соперничать с лошадьми Жака Бернара. Сальватор решил их обождать и встал на углу.

Пять минут спустя он заметил Жана Быка и Туссен-Лувертюра: их тени, похожие на силуэты великанов, замаячили вдали. Появление их казалось тем более фантастическим, что шагов не было слышно.

Вместе они приблизились к Сальватору, и только тогда он увидел, что они идут босиком.

— Великолепно! — шепотом похвалил он. — А я вас ждал.

— Мы здесь! — доложили вновь прибывшие.

— Следуйте за мной.

Плотник и угольщик повиновались.

Подойдя все к тому же месту в стене, где перелезали Жюстен и генерал, Сальватор остановился.

— Это здесь, — сообщил он.

— Ага! — промолвил Жан Бык. — Надо перебраться через эту ограду, так?

— О Господи, конечно же! Сейчас мы вам покажем, как это делается, дружище Жан, — пообещал Сальватор. — Ко мне, Ролан!

Пес подбежал к хозяину и встал у стены на задние лапы.

Сальватор приподнял Ролана: тот зацепился когтями за верх стены и, оттолкнувшись задними лапами, спрыгнул в парк. Сальватор подпрыгнул, ухватился рукой за стену и, подтянувшись, сел верхом на ее гребень.

— Теперь ваша очередь! — сказал он.

Двое приятелей окинули взглядом возвышавшееся перед ними препятствие.

— Дьявольщина! — выругался Жан Бык.

— Как?! Ты, плотник, мастер из мастеров и мастеров учитель, спасуешь?..

— Если Туссен-Лувертюр не боится, что я раздавлю его в лепешку, и подставит мне руки, — отвечал Жан Бык, — я, пожалуй, смогу взобраться.

— Я не боюсь! — заметил Туссен-Лувертюр.

— Предупреждаю: я вешу сто пять килограммов, Туссен, — сказал Бартелеми Лелон.

— Это чуть больше, чем два мешка угля, — заметил Туссен, — а мне и по три приходилось поднимать. А вот как я сам перелезу?

— Дай только мне залезть и больше ни о чем можешь не беспокоиться.

— Ну, давай, поднимайся! — предложил Туссен.

Угольщик помог Жану Быку, как за четверть часа до этого Сальватор помог Жюстену и генералу.

Через несколько секунд Жан уже сидел на гребне стены против Сальватора. И было самое время! Как бы мало времени ни заняло восхождение, Туссен начал сгибаться под тяжестью гиганта.

— Готово! — объявил Жан.

Он вынул из кармана веревку и завязал на конце петлю.

— Держи-ка, — приказал он Туссену, — да покрепче!

Туссен послушно ухватился за веревку.

— Держишься? — спросил Жан Бык.

— Да.

— Крепко?

— Не беспокойся.

— Ну, поднимаю!

И, подтянув одной рукой веревку, другой он схватил Туссена за воротник бархатной куртки и, словно ребенка, поднял на уровень стены.

Туссен хотел было ухватиться руками за гребень.

— О, это ни к чему, — остановил его Жан Бык.

Он подхватил угольщика под ноги, перенес через стену и, вернув его из горизонтального положения в вертикальное, опустил в парк.

Затем приготовился последовать за ним:

— Теперь моя очередь!

Но Сальватор положил руку ему на колено, будто прося тишины.

— Послушай! — сказал он.

— В чем дело?

— Тсс!

Издалека доносился топот лошадиных копыт.

Он становился все ближе.

Затем раздалось ржание.

Подавал ли голос скакавший галопом конь или заржала одна из лошадей, запряженных в коляску, — Сальватор не мог определить, потому что тень всадника возникла в это время недалеко от того места, где был спрятан экипаж.

Всадник стремительно приближался.

— Прыгай, Жан Бык! Прыгай! — приказал Сальватор.

Жан Бык тяжело перевалился через стену.

Как это уже было однажды, Сальватор повис на руках, уцепившись за гребень стены и высунувшись поверх забора так, что его не было видно.

Всадник проехал мимо, завернувшись в плащ.

Но Сальватор узнал в нем Лоредана де Вальженеза.

— Это он! — выдохнул Сальватор.

И он бесшумно спрыгнул на землю, а Ролан глухо зарычал.

— В путь! — приказал Сальватор. — Время терять нельзя, если только мы уже не опоздали.

Сальватор поспешил через парк; два человека последовали за ним.

XXXV

НОЧЬ КОМИССИОНЕРА

Где находились Жюстен и Мина? Вот в чем заключался вопрос.

В те дни, когда Мина ждала Жюстена, она держалась неподалеку от скамейки, где впервые Сальватор увидел девушку. Но еще ни разу Жюстен не являлся без предупреждения: расставаясь, молодые люди договаривались о следующей встрече.

Сальватор побежал в сторону замка. Генерал, спустившийся вместе с Жюстеном, последовал раньше за школьным учителем.

Когда мы говорим, что Сальватор «побежал», мы ошибаемся: невозможно было передвигаться бегом в этом парке, где все поросло колючками, крапивой, высокой травой, где, казалось, давно не ступала нога человека; парк поразительно напоминал девственный лес на улице Анфер.

Ролан с глухим ворчанием тянул в ту сторону, где находилась могила мальчика, но Сальватор, прокладывая себе в зарослях путь, сдерживал пса.

Они вышли на берег пруда.

Там Жан Бык и Туссен-Лувертюр остановились.

Сальватор огляделся, пытаясь сообразить, что их смутило.

— Уф-ф! Это же статуи! — облегченно вздохнул Туссен.

Двоих друзей в самом деле заставили замереть на месте мифологические изваяния; казалось, они колышутся в неясном свете луны, сходят с пьедестала и вот-вот погонятся за похитителями, вторгшимися в их владения.

Зато Ролан сейчас же узнал пруд и хотел броситься в воду, но Сальватор его остановил.

— Потом, потом, Ролан, — вполголоса сказал он. — Сегодня у нас другие дела.

С того места, где они находились, были видны окна старого фасада. Ни в одном окне света не было.

Сальватор насторожился; ему почудилось — в стороне, противоположной той, куда он направлялся, — что он узнаёт голос Жюстена: молодой человек звал Мину.

— Какая неосмотрительность! — заметил Сальватор. — Правда, он не знает…

Он поспешил на голос, приказав двум приятелям:

— Возвращайтесь туда, откуда мы идем, и, что бы ни случилось, как мы и договорились, не двигайтесь, пока я вас не позову.

Жан и Туссен сориентировались и вернулись той же дорогой, какой пришли к пруду.

Сальватор с Роланом обогнули пруд, выбирая места потемнее, то есть шли берегом как можно ближе к парку.

Ролан бежал впереди: казалось, он угадал, кого ищет его хозяин.

Собака и человек вошли в одну из поперечных аллей, когда Жюстен и Мина бросились друг другу в объятия.

Первым, кого заметила Мина, обводя взглядом окрестности, был генерал де Премон. Она вскрикнула от страха.

— Ничего не бойся, дорогая, — успокоил ее Жюстен. — Это друг!

С другой стороны показались в это время Сальватор и Ролан.

— Тревога! Тревога! — предупредил Сальватор. — Нельзя терять ни минуты.

— Что там такое? — испуганно спросила Мина.

— Мы вас похищаем, дорогая Мина.

— Мина?.. — пробормотал генерал. — Так зовут мою дочь!

И он пошел вперед, протягивая Мине руки.

Но Сальватор не дал ему времени обменяться с девушкой ни словом.

— Мы должны действовать тихо и быстро! — сказал он. — Вы обо всем переговорите в карете. У вас двое суток впереди!

С помощью Жюстена, он увлек девушку к тому месту в стене, где надо было через нее перелезать.

— Вперед, Жюстен! — приказал Сальватор.

— А как же Мина?.. — спросил тот.

— Вперед! — повторил Сальватор. — Говорю вам, что у нас нет времени.

Жюстен подчинился.

— Прощайте, господин Сальватор! Прощайте, мой добрый друг! — прошептала девушка, подставляя молодому человеку белый лоб для поцелуя.

— Прощайте, сестра, прощайте! — сказал Сальватор и поцеловал девушку в лоб.

— Я тоже! — проговорил генерал. — Дайте мне вас поцеловать, дитя мое!

Губы генерала коснулись ее лба в том же месте, что и губы Сальватора; потом он простер руку над головой Мины.

— Будь счастлива, девочка моя! — со слезами в голосе произнес он. — Тебя благословляет отец, пятнадцать лет не видевший свою дочь!.. Про…щай!..

— Скорей, скорей, — поторопил их Сальватор. — Сейчас каждая минута на счету!

— Я жду, — напомнил Жюстен, сидя верхом на гребне стены.

— Отлично! — промолвил Сальватор.

И одним прыжком он очутился рядом с ним.

— А теперь, — обратился Сальватор к генералу, — возьмите девушку на руки и поднимите к нам.

Генерал поднял Мину, как Милон Кротонский поднял бы агнца, и, держа на вытянутых руках, приблизился к каменной ограде. Молодые люди обхватили девушку с обеих сторон за талию, а генерал подставил руку ей под ноги и подталкивал снизу.

Когда Мина очутилась на гребне стены, Сальватор приказал:

— Прыгайте, Жюстен!

Жюстен спрыгнул на тропинку.

— Подойдите к ограде, — продолжал Сальватор. — Упритесь головой и руками в стену… Вот так, хорошо.

Он обернулся к Мине.

— Дитя мое! — прибавил он, поднимая девушку и переворачивая в воздухе лицом к стене. — Встаньте Жюстену на плечи.

Девушка исполнила то, что от нее требовалось.

— Присядьте, Жюстен.

Тот повиновался.

— Еще немного!

Жюстен присел ниже.

— Теперь на колени!

Жюстен опустился на колени.

— Теперь, — сказал Сальватор, выпуская руки Мины, — вы спасены.

— Еще нет! — послышался чей-то голос.

Вслед за тем раздался выстрел.

Мина, находившаяся в это мгновение в двух футах от земли, спрыгнула в траву.

Услышав выстрел и узнав голос г-на де Вальженеза, девушка вскрикнула.

— Бегите! Счастливого пути! — крикнул Сальватор и спрыгнул в парк.

Генерал уже бросился в ту сторону, откуда полыхнул выстрел.

— Назад, генерал! — проговорил Сальватор, с силой отталкивая г-на Лебастара де Премона, чтобы самому пройти вперед. — Это мое дело!

Генерал посторонился.

Сальватор поспешил к тому месту, откуда донесся выстрел, и столкнулся лицом к лицу с г-ном де Вальженезом.

— A-а! В первый раз я не попал! — вскричал тот. — Но сейчас я не промахнусь!

И он опустил ствол пистолета, почти касаясь им груди Сальватора.

Еще секунда, и молодой человек упал бы замертво; но в это мгновение пес, словно тигр, бросился на графа и вцепился ему в горло: Ролан пришел хозяину на помощь.

В прыжке пес задел руку графа, и пистолет выстрелил в воздух.

— По чести сказать, дорогой господин Лоредан, — обратился к графу Сальватор, — знаете ли вы, что едва не застрелили своего кузена?..

Тот не выдержал схватки с Роланом и упал навзничь, а падая, выронил пистолет.

Ролан не выпускал его горла.

— Сударь, — прохрипел граф, отбиваясь, — вы хотите, чтобы меня задушила ваша собака?

— Ролан! — крикнул Сальватор. — Сюда, ко мне!

Пес с явным сожалением выпустил графа и, ворча, сел у ног хозяина.

Лоредан поднялся на одно колено и, поднимаясь, вынул из кармана стилет. Но произошло нечто, не давшее ему времени воспользоваться этим оружием: справа от него вырос Жан Бык, слева — Туссен-Лувертюр.

Когда Сальватор, обращаясь к Ролану, крикнул: «Сюда, ко мне!» — двое приятелей решили, что это условный сигнал, и прибежали на помощь. Читатели помнят, что Сальватор приказал им прийти только когда он крикнет: «Ко мне!»

Жан Бык увидел, как при свете луны в руке у Лоредана сверкнула сталь; он схватил руку графа повыше запястья так, что у того хрустнула кость.

— Ну-ка, бросьте эту игрушку, — прикрикнул он. — Она вам не понадобится, милейший!

И он сдавил руку сильнее.

Чувствуя, что железная хватка плотника вот-вот раздробит его запястье, г-н де Вальженез закричал, словно его пытали; пальцы разжались сами собой, и стилет упал к ногам графа.

— Подними, Туссен, — сказал Бартелеми Лелон. — Он нам еще пригодится: будем выколачивать им наши трубки.

Туссен наклонился и подобрал стилет.

— А теперь, — продолжал Жан Бык, обращаясь к Сальватору, — что прикажете сделать с господином графом, хозяин?

— Завяжите ему рот платком, свяжите ему руки и ноги, — не теряя хладнокровия, отвечал Сальватор, — платок и веревки у вас в карманах.

Туссен-Лувертюр вынул из кармана платок, а Жан Бык — веревки.

Во время этих приготовлений Жану пришлось выпустить руку графа; тот, в надежде ускользнуть, воспользовался минутной свободой и отскочил в сторону с криком:

— На помощь!

Но прямо перед ним вырос генерал, который до той минуты стоял неподвижно и молча наблюдал за происходящим.

— Сударь! — обратился он к Лоредану, подняв дуло пистолета на уровень его лба. — Даю вам слово чести: если вы сделаете хоть одно движение, если попытаетесь бежать или позвать на помощь, я прострелю вам голову как бешеной собаке.

— Я, значит, имею дело с бандой разбойников? — спросил г-н де Вальженез.

— Вы имеете дело, — отозвался Сальватор, — с честными людьми, поклявшимися вырвать у вас из рук девушку, которую вы подло похитили.

Он подал знак Туссену и Жану.

— Давайте платок и веревки! — приказал он. — Только завяжите платок так, чтобы пленник не задохнулся, а веревки затяните настолько, чтобы он не мог шевельнуть ни рукой ни ногой. Я сейчас вернусь.

— Вам нужна моя помощь, сударь? — спросил генерал.

— Нет, оставайтесь здесь и присмотрите за тем, как все будет исполнено.

Генерал кивнул, и Сальватор исчез.

Туссен с поразительным проворством завязал платком рот графу, а Жан обмотал его с головы до ног веревкой и привязал ее конец к платку.

Скрестив на груди руки, г-н Лебастар де Премон наблюдал за ними.

Через десять минут они услышали конский топот, заглушаемый высокой травой в аллее; появился Сальватор, ведя под уздцы лошадь графа, а в другой руке неся железные клещи.

— Все готово, хозяин, — доложил Жан Бык, — и сделано на совесть, за это я отвечаю.

— Не сомневаюсь, Жан, — улыбнулся Сальватор. — А теперь, пока мы усадим этого господина на его лошадь, возьми клещи и отопри ворота.

У лошади были и повод и узда; уздечку сняли и тонким кожаным ремешком привязали графа де Вальженеза к его лошади.

— Вот так! — удовлетворенно проговорил Сальватор. — А теперь в путь!

Туссен взял лошадь под уздцы, и все двинулись к воротам.

Жан Бык с засовом в руке стоял у распахнутых ворот словно швейцар.

Сальватор подошел к нему.

— Знаешь хижину на берегу? — осведомился он.

— Это где мы собирались две недели назад?

— Совершенно верно.

— Как родной дом, господин Сальватор.

— Вот туда вы и доставите графа в целости и сохранности.

— Там есть кровать: ему будет удобно.

— Оба не спускайте с него глаз, Туссен и ты.

— Понял!

— В шкафу найдете мясо, хлеб и вино на два дня.

— На два дня… Стало быть, мы продержим его там два дня?

— Да… Если он проголодается или захочет пить, вы развяжете платок, освободите ему руки: пусть поест и попьет.

— Это правильно, всякий жить хочет.

— Глупая поговорка, Жан. А как же негодяи?

— Так если вам угодно, чтоб он не жил, господин Сальватор… — промолвил Жан Бык и провел ногтем большого пальца по горлу, — вы только скажите одно слово, ведь вы же меня знаете.

— Несчастный! — вскричал Сальватор и против воли улыбнулся при мысли о том, что этот человек готов слепо ему повиноваться.

— Вы не это имели в виду? Ну, и не будем больше об этом говорить, — сказал Жан.

Сальватор двинулся было к группе, состоявшей из связанного человека на лошади, Туссена и генерала.

Жан Бык его остановил.

— Да, вот еще… господин Сальватор… — начал он.

— Что такое?

— Когда его отпустить?

— Послезавтра в это же время. И позаботьтесь не только о пленнике, но и о лошади.

— Больше даже о лошади, господин Сальватор, больше, — покачал головой Жан Бык. — Ведь человек наверняка стоит меньше коня!

— В полночь оседланная лошадь должна стоять возле хижины; один из вас развяжет веревки, другой отворит дверь; вы отпустите пленника и пожелаете ему счастливого пути.

— Нам возвращаться в Париж?

— Да, возвращайтесь; ты, Жан Бык, отправишься на работу, словно ничего не произошло, и Туссену скажи, чтобы поступил так же.

— Всё?

— Всё.

— Работа нетрудная, господин Сальватор!

— И честная, дорогой Бартелеми. Значит, совесть твоя может быть спокойна.

— Раз уж к этому приложили свою руку вы, господин Сальватор…

— Спасибо, друг мой!

— Ну, в путь, господин граф! — приказал Жан Бык.

— Пошла, лошадка! — прикрикнул Туссен-Лувертюр, одной рукой поглаживая лошадь, а другой ведя ее за удила.

Жан Бык пошел с другой стороны; двое могикан отправились к хижине на берегу, сопровождая г-на Вальженеза.

На расстоянии, при свете луны г-н де Вальженез, со связанными руками и ногами лежащий на лошади, напоминал Мазепу.

10 1514

— А теперь, генерал, — сказал Сальватор, — закроем ворота и займемся господином Сарранти.

С помощью генерала Сальватор в самом деле запер ворота, потом кликнул Ролана — тот исчез, словно непреодолимая сила тянула его к скамейке в парке.

Сальватор позвал пса еще раз, голосом более властным, назвав его не Роланом, а Брезилем.

Собака, печально завывая, вышла из чащи; было очевидно, что ей помешали в исполнении ее самого горячего желания.

— Да, — прошептал Сальватор, — да, я знаю, чего ты хочешь, дорогой Брезиль. Не волнуйся, мы туда еще вернемся… Иди сзади, Брезиль, сзади!

Генерал словно не слышал разговора Сальватора с собакой; опустив голову, он машинально следовал за молодым человеком, не произнося ни слова.

Когда они миновали дуб и скамью, привлекавшие внимание Брезиля, Сальватор свернул в аллею, которая вела к замку, и тоже пошел молча.

Через несколько шагов безмолвие нарушил генерал.

— Вы не поверите, господин Сальватор, — сказал он, — какое волнение меня охватило при виде этой девочки.

— Девушка прелестна, это верно, — согласился Сальватор.

— У меня должна быть дочь тех же лет… если только она жива.

— Вы не знаете, что с нею сталось?

— Когда я уезжал из Франции, я поручил ее славным людям, у которых еще спрошу отчет, как только смогу сделать это открыто. Когда придет время, мы еще поговорим на эту тему, господин Сальватор.

Тот поклонился в знак согласия.

— Меня особенно взволновало, — продолжал генерал, — что вы назвали ее Миной.

— Так зовут эту девочку.

— Мою дочку тоже так звали, — прошептал генерал. — Я бы хотел, чтобы моя Мина оказалась столь же красивой и чистой, как ваша, дорогой господин Сальватор.

Уронив голову на грудь, генерал вновь умолк, вынужденный замолчать под влиянием тех же чувств, которые заставили его заговорить.

Оба некоторое время молчали, поглощенные своими мыслями.

Теперь первым заговорил Сальватор.

— Меня сейчас беспокоит одно, — признался он.

— Что именно? — думая о своем, спросил генерал.

— В этом замке жили всего три человека: Мина, господин де Вальженез и некая женщина, вроде гувернантки.

— Мина… — повторил генерал, словно находя удовольствие в том, чтобы повторять это имя.

— Мина уехала с Жюстеном; господин де Вальженез в руках Жана Быка и Туссен-Лувертюра, они его не выпустят, за это я ручаюсь. Остается гувернантка.

— Итак… — заинтересовался генерал, понимая, что Сальватор подводит его к делу, которое сейчас занимало их обоих — иными словами, к оправданию г-на Сарранти.

— Итак, — повторил Сальватор, — если она не спала, то должна была слышать выстрелы, а если она их слышала, то, верно, поспешила сбежать.

— Давайте ее поищем, — предложил генерал.

— К счастью, — продолжал Сальватор, — у нас есть Брезиль, он-то и поможет нам ее отыскать.

— Кто такой Брезиль?

— Мой пес.

— Я думал, его зовут Ролан.

— Кличка его в самом деле Ролан, но у моего пса, как и у меня самого, генерал, два имени: одно — для всех, и оно соответствует его теперешней жизни, другое знаю только я, оно досталось ему из жизни прошлой; надобно вам заметить, что у Ролана жизнь не менее бурная и почти такая же таинственная, как у меня.

— Если бы я смог когда-нибудь стать вашим другом настолько, чтобы узнать эту тайну, сударь… — проговорил г-н де Премон.

Он замолчал, понимая, что настойчивость с его стороны может быть истолкована как нескромность.

— Возможно, когда-нибудь так и будет, генерал, — отвечал Сальватор, — пока же надо бы раскрыть тайны, связанные с жизнью Брезиля.

— Это не так просто, — заметил генерал. — И хотя я говорю на семи или восьми языках, я не возьмусь служить вам переводчиком.

— (5, мы с Брезилем и так отлично друг друга понимаем, генерал; сейчас вы убедитесь в этом сами… Вы видели, каким беззаботным он может быть, верно? Но обратите внимание, как он начинает волноваться по мере приближения к замку. А ведь там свет не горит, никаких звуков оттуда не доносится… Взгляните сами: нигде ни свечи, замок безжизнен, словно труп.

В самом деле, подходя к безмолвному и неосвещенному дому, Брезиль насторожился, стал принюхиваться и ощетинился, будто приготовившись к схватке.

— Видите, генерал? — сказал Сальватор. — Помяните мое слово: если гувернантка еще в замке, пусть в погребе, пусть на чердаке, мы ее отыщем, как бы старательно она ни пряталась. Войдемте, генерал!

Проникнуть в дом было несложно: выйдя прогуляться в парк, Мина оставила дверь незапертой. Как мы уже сказали, дом освещался лишь снаружи, то есть луной.

Сальватор вынул из кармана маленький потайной фонарь и зажег его.

Посреди передней Брезиль завертелся волчком, словно проводя проверку предметов и разведку местности; потом вдруг, решившись на что-то, ткнулся мордой в низкую дверь, которая, по-видимому, вела во внутреннюю часть дома.

Сальватор открыл эту дверь.

Брезиль устремился в темный коридор; в конце коридора скатился по небольшой лесенке в шесть-восемь ступеней и, первым влетев в подвал, взвыл так страшно, что Сальватор и генерал вздрогнули, хотя уж их-то напугать было не очень просто.

— Что там такое, Брезиль? — спросил Сальватор. — Не здесь ли, случайно, Рождественскую Розу…

Пес, казалось, понял вопрос хозяина; он бросился из подвала и исчез.

— Куда это он? — спросил генерал.

— Не знаю, — пожал плечами Сальватор.

— Не пойти ли нам следом за ним?

— Нет. Если бы он хотел, чтобы мы пошли за ним, он повернул бы ко мне морду в знак того, что я должен идти. Раз он этого не сделал, значит, будем ждать его здесь.

Ждать Сальватору и генералу пришлось недолго.

Пока оба они смотрели на дверь, низкое окошко разлетелось вдребезги, и Брезиль упал между ними с налитыми кровью глазами и вывалив в сторону язык. Потом несколько раз обежал подвал, словно искал, кого бы разорвать.

— Рождественская Роза, да? — спросил Сальватор у собаки. — Рождественская Роза?

Брезиль яростно взвыл.

— Здесь пытались убить Рождественскую Розу, — догадался Сальватор.

— Кто такая Рождественская Роза? — поинтересовался генерал.

— Пропавшая девочка, в покушении на которую обвиняют господина Сарранти.

— В покушении? — переспросил генерал. — Значит, вы уверены, что убийства не произошло?

— К счастью, нет!

— А девочка?..

— Я же вам сказал, генерал: девочка жива.

— И вы с ней знакомы?

— Да.

— Почему бы не расспросить ее?

— Она не хочет отвечать.

— Что же, в таком случае, делать?

— Расспросить Брезиля! Вы же видите: он-то отвечает!

— Тогда продолжим!

— Да, черт побери! — согласился Сальватор.

Они подошли к Брезилю; тот злобно царапал и грыз землю.

Сальватор задумчиво наблюдал за тем, как беснуется собака.

— Кто-то здесь зарыт, — предположил генерал. Сальватор покачал головой.

— Нет, — возразил он.

— Почему нет?

— Я же вам сказал, что девочка жива.

— А мальчик?

— Он похоронен не здесь.

— Вы знаете, где его могила?

— Да.

— Стало быть, мальчик мертв?

— Мертв!

— Убит?

— Его утопили.

— А девочку?

— Ее едва не зарезали.

— Где?

— Здесь.

— Кто же помешал убийце?

— Брезиль.

— Брезиль?

— Да. Он разбил окно, как сделал это только что, и, вероятно, прыгнул на убийцу.

— Что же он здесь ищет?

— Уже нашел!

— Что это?

— Взгляните сами!

Сальватор опустил фонарь и осветил плиту пола.

— Похоже на следы крови, — заметил генерал.

— Да, — согласился Сальватор. — С Божьего соизволения пятна теплой крови не стираются никогда. Как верно то, что господин Сарранти невиновен, так верно и то, что кровь, над которой беснуется Брезиль, принадлежат убийце!

— Однако вы же сами сказали, что девочку пытались зарезать.

— Да.

— Здесь?

— Возможно.

— Но Брезиль?..

— Полно, он никогда не ошибается. Брезиль! — позвал Сальватор. — Брезиль!

Пес успокоился и подошел к хозяину.

— Ищи, Брезиль! — приказал Сальватор.

Брезиль обнюхал плиты и бросился в небольшой чулан, имевший выход в сад.

Дверь в чулан была заперта. Пес стал царапать ее и жалобно скулить, потом несколько раз лизнул пол.

— Заметили разницу, генерал? — спросил Сальватор. — Здесь кровь девочки. Она убежала через эту дверь. Сейчас я ее отопру, и вы увидите, как Брезиль побежит по ее следам, отмеченным каплями крови.

Сальватор отворил дверь. Брезиль бросился в чулан, останавливаясь несколько раз, чтобы лизнуть плиту.

— Смотрите! Вот отсюда девочка убежала, пока Брезиль сражался с убийцей.

— Кто же убийца?

— Я думаю, женщина… В минуты безумия — а девочка становится иногда почти безумной — она два или три раза кричала: «Не убивайте меня, госпожа Жерар!»

— Вся эта история — какой-то страшный лабиринт! — вскричал генерал.

— Да, — согласился Сальватор. — Однако у нас в руках один конец нити, и нам нужно добраться до другого ее конца.

Он позвал:

— Брезиль! Ко мне!

Брезиль, уже отбежавший на порядочное расстояние в парк, где он, казалось, искал потерянный след, вернулся на зов хозяина.

— Нам здесь больше нечего делать, генерал, — сказал Сальватор. — Я знаю все, что хотел узнать. Теперь очень важно, как вы понимаете, не дать убежать гувернантке.

— Давайте ее поищем.

— Ищи, Брезиль, ищи! — приказал Сальватор, поднимаясь из подвала и возвращаясь в переднюю.

Брезиль бежал за хозяином. В передней он замер: через отворенную дверь он увидел пруд, блестевший, словно полированная сталь, и пса потянуло на берег.

Сальватор его удержал.

Тогда Брезиль стал подниматься по лестнице, но не торопясь, будто этот путь должен был если не привести его к цели, то вывести из вестибюля.

Но, очутившись в коридоре второго этажа, он бросился в самый его конец, потом остановился у одной из дверей и заворчал не злобно, а скорее жалобно.

— Не здесь ли мы найдем гувернантку? — предположил генерал.

— Нет, не думаю, — возразил Сальватор. — По-видимому, эта комната принадлежала кому-то из детей. Впрочем, сейчас мы все увидим.

Комната была заперта на ключ. Но, стоило Сальватору навалиться плечом, как замок поддался и дверь распахнулась.

Пес ворвался в комнату с радостным лаем.

Сальватор не ошибся: первое, что бросалось в глаза — альков с двумя одинаковыми кроватями; очевидно, на них когда-то и спали дети. Брезиль. радостно носился от одной кровати к другой, вскакивая передними лапами на покрывала и посматривая на Сальватора с выражением такой радости, что ошибиться было невозможно.

— Видите, генерал, детская находилась здесь, — повторил Сальватор.

Брезиль оставался бы здесь вечно, он был готов растянуться между этими кроватями и так умереть.

Но Сальватор заставил его выйти, несколько раз настойчиво повторив его имя.

Брезиль последовал за хозяином, опустив голову; вид у него был несчастный.

— Мы еще вернемся, Брезиль, обязательно вернемся! — обратился к нему Сальватор.

Пес будто понял эти слова и побежал на третий этаж.

На лестничной площадке он замер; потом глаза его загорелись, шерсть встала дыбом, и он с угрожающим рычанием приблизился к одной из дверей.

— Дьявольщина! — бросил Сальватор. — Здесь комната какого-то врага. Посмотрим!

Дверь, как в детскую, была заперта. Но, как и та, она поддалась под мощным напором.

Брезиль влетел в комнату и стал оглушительно лаять, обратив всю свою злобу на комод.

Сальватор попытался его открыть: ящики были заперты на ключ.

Брезиль в ярости бросался на ручки.

— Подожди, Брезиль, подожди! — остановил его Сальватор. — Сейчас мы посмотрим, что в этих ящиках. А пока помолчи!

Пес затих, наблюдая за действиями хозяина. Но глаза его метали молнии, а на морде запеклась пена, с кроваво-красного языка капля за каплей стекала слюна.

Сальватор снял с комода мраморную крышку и прислонил ее к стене.

Брезиль словно понимал намерения хозяина и одобрял их, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Сальватор вынул из кармана короткий кинжал, вставил его в щель, и, нажав, приподнял деревянную панель.

Брезиль поставил на комод передние лапы.

Сальватор запустил руку в образовавшееся отверстие и достал из комода красный шерстяной корсаж.

Но не успел он вытащить его полностью, как Брезиль впился в него зубами и вырвал из рук хозяина.

Корсаж был частью национального костюма Ореолы.

Сальватор бросился к собаке, с яростью терзавшей ткань; с величайшим трудом ему удалось вырвать корсаж, который Брезиль крепко держал в зубах и лапах.

— Я не ошибся, — заметил Сальватор. — Это женщина, пытавшаяся убить девочку. А зовут женщину госпожа Жерар или, вернее, Ореола.

Он поднял ярко-красный корсаж высоко над головой, потому что Брезиль продолжал набрасываться на него с неистовым лаем.

Генерал был поражен тем, как понимают друг друга пес и его хозяин.

— Взгляните, — предложил Сальватор. — Сомнений быть не может.

Уверившись на этот счет совершенно, он бросил корсаж в комод, приладил как мог дубовую панель, сверху положил мраморную плиту.

Пес недовольно ворчал, как будто у него отняли мозговую кость.

— Ну-ну, довольно! — остановил Сальватор Брезиля. — Ты же понимаешь, что мы сюда еще придем, славный мой пес. Самое главное сейчас — гувернантка. Давайте искать гувернантку!

Он вытолкал Брезиля из комнаты; тот недовольно ворчал. Очутившись на лестнице, он стал искать, наконец остановился у последней двери в конце коридора и призывно залаял.

— Мы у цели, генерал, — сказал Сальватор, направляясь к этой двери.

Потом он обратился к собаке:

— Там кто-то есть, Брезиль?

Пес залаял еще громче.

— Ну, раз полиция своим делом не занимается, придется ей помочь, — промолвил Сальватор.

Протянув фонарь генералу, он прибавил:

— Держите фонарь и не выдавайте меня.

Генерал взял фонарь, а Сальватор тем временем обвязал вокруг талии белый шарф, какие тогда носили комиссары полиции, судейские и чиновники министерств.

Трижды ударив в дверь, он приказал:

— Именем короля!

Дверь отворилась.

Находившаяся в комнате женщина при виде двух мужчин, один из которых, одетый во все черное, держал фонарь, а другой стоял в белом шарфе, поэтому она приняла его за комиссара полиции, опустилась на колени с криком:

— Иисус! Мария!

— Именем короля! — повторил Сальватор. — Женщина, я вас арестую!

Та, к которой Сальватор протянул руку, не касаясь ее, была, как видно, старая дева лет шестидесяти, безобразной внешности, в одной ночной сорочке.

Рядом с ней Броканта показалась бы Венерой Милосской.

Она в ужасе завопила; Брезилю, очевидно, ее крик подействовал на нервы, и он в ответ взвыл пронзительно протяжно.

Сальватор пытался в темноте установить связь между отвратительным созданием и каким-то воспоминанием из собственной жизни.

— Осветите эту женщину, — попросил он генерала. — Мне кажется, я ее знаю.

Генерал направил луч фонаря прямо в отталкивающее лицо гувернантки.

— Так и есть, я не ошибся, — подтвердил Сальватор.

— О мой добрый господин! — взмолилась гувернантка. — Клянусь вам, я честная женщина.

— Лжешь! — вскричал Сальватор.

— Добрейший господин комиссар!.. — настаивала старуха.

— Лжешь! — снова перебил ее Сальватор. — Я скажу тебе, кто ты: ты мать Кубышки.

— Ах, сударь! — в ужасе вскрикнула мегера.

— Ты повинна в том, что прелестное существо, угодившее по ошибке в отвратительное место и оказавшееся там вместе с твоей дочерью, — а уж она-то попала туда не зря, твоя доченька! — не вынесло твоих преследований, клеветы, бесчестья и бросилась в Сену!

— Господин комиссар, клянусь вам…

— Вспомни Атенаис, — властно произнес Сальватор, — хватит вранья и ложных клятв!

Как помнят читатели, имя Атенаис носила дочь трубача Понруа, до того как Сальватор назвал ее Фраголой. Если мы когда-нибудь проникнем в таинственные подробности жизни Сальватора, то, по всей вероятности, обнаружим следы события, на которое в настоящую минуту намекает мнимый комиссар полиции.

Старуха опустила голову словно под тяжестью Сизифова камня.

— Теперь отвечай на мои вопросы! — продолжал Сальватор.

— Господин комиссар…

— Отвечай или я кликну двоих ребят, они живо спровадят тебя к мадлонеткам.

— Спрашивайте, спрашивайте, господин комиссар!

— Как давно ты здесь живешь?

— С последнего воскресенья перед Великим постом.

— Когда в замок прибыла девушка, похищенная господином де Вальженезом?

— В ночь с последнего дня масленицы на первый день поста.

— Позволял ли господин де Вальженез отлучаться девушке из замка?

— Никогда!

— Применял ли он насилие, препятствуя ее выходу отсюда?

— Он ей угрожал тем, что донесет на ее возлюбленного, обвинив его в похищении несовершеннолетней, а за это полагается ссылка на галеры.

— И как зовут этого молодого человека?

— Господин Жюстен Корби.

— Сколько тебе платил в месяц господин де Вальженез, чтобы ты следила за похищенной девушкой?

— Господин комиссар…

— Сколько он тебе платил? — повторил Сальватор еще более непререкаемым тоном.

— Пятьсот франков.

Сальватор огляделся и заметил небольшой секретер. Он открыл его и обнаружил бумагу, чернила, перья.

— Садись сюда, — приказал он женщине, — и напиши все, что ты только что мне сказала.

— Я не умею писать, господин комиссар.

— Не умеешь писать?!

— Да, клянусь вам!

Сальватор достал из кармана бумажник, поискал какой-то листок, развернул его и сунул старой колдунье под нос.

— Если ты не умеешь писать, кто же тогда написал вот это? — спросил он.

«Если ты не заплатишь мне пятьдесят франков сегодня вечером, я скажу, где моя дочь с тобой познакомилась, и тебя выгонят из твоего магазина.

Мамаша Глуэт. 11 ноября 1824 года».

Старуха лишилась дара речи.

— Как видишь, писать ты умеешь, — продолжал Сальватор. — Плохо — что верно, то верно, — но достаточно для того, чтобы исполнить мое приказание. Итак, напиши заявление, которое ты только что мне сделала устно.

Сальватор заставил старуху сесть, вложил ей в руку перо и, пока генерал светил, продиктовал следующий документ, который она нацарапала отвратительным почерком и со множеством ошибок, гарантировавших подлинность бумаги. Мы не станем повторять этих ошибок, полагая, что нашим читателям довольно будет познакомиться с содержанием документа.

«Я, нижеподписавшаяся, мамаша Брабансон, по прозвищу Глуэт, заявляю, что была принята на службу к господину Лоредану де Вальженезу начиная с последнего воскресенья перед Великим постом, чтобы следить за девушкой по имени Мина, которую он похитил из версальского пансиона. Заявляю также, что похищенная девушка прибыла в замок Вири в ночь с последнего дня масленицы на первый день поста. Она угрожала господину графу, что будет кричать, звать на помощь, убежит, но господин граф помешал ей сделать что-либо подобное, пригрозив тем, что у него есть средства отправить ее возлюбленного на галеры: он обвинит его в укрывательстве несовершеннолетней девочки. У него в кармане был чистый бланк приказа на арест, который он ей и предъявил.

Подпись: мамаша Брабансон, по прозвищу Глуэт.

Написано в замке Вири в ночь на 23 мая 1827 года».

Мы вынуждены признать, что Сальватор подредактировал эту бумагу. Но, поскольку от истины старуха ничуть не отклонилась, мы надеемся, учитывая то обстоятельство, что Сальватор действовал из добрых побуждений, наши читатели простят ему это давление, скорее литературного, нежели морального свойства.

Сальватор взял заявление, сложил его вчетверо, убрал в карман, потом обернулся к Глуэт:

— Теперь можешь опять лечь в постель.

Старуха предпочла бы постоять, но услышала слева от себя глухое рычание Брезиля и бросилась в постель, как бросилась бы в реку, спасаясь от бешеной собаки.

Казалось, зубы Брезиля пугали ее даже больше, чем шарф комиссара. Объяснялось это просто: с правосудием ей за свою жизнь приходилось иметь дело раз двадцать, а вот такого огромного пса она до той поры не видела даже в самом страшном кошмаре.

— А теперь, — сказал Сальватор, — поскольку ты сообщница господина де Вальженеза, арестованного только что по обвинению в похищении и сокрытии несовершеннолетней — преступлении, предусмотренном законом, — я тебя арестую; ты будешь заперта в этой комнате, куда завтра утром для допроса явится королевский прокурор. Если вздумаешь бежать, предупреждаю: на лестнице я оставлю одного часового, внизу — другого с приказанием отрыть огонь, как только ты отопрешь дверь или окно.

— Иисус! Мария! — снова запричитала старуха, испугавшись на сей раз еще больше.

— Слышала?

— Да, господин комиссар.

— В таком случае, спокойной ночи!

Пропустив генерала вперед, он запер за собой дверь на два оборота.

— Могу поручиться, генерал, что она не шевельнется и мы можем, по крайней мере эту ночь, спать спокойно.

Обратившись к собаке, он продолжал:

— Вперед, Брезиль! Это только поддела!

Часть вторая

I

РАЗГОВОР НА ТЕМУ О ЧЕЛОВЕКЕ И ЛОШАДИ

Мы оставим Сальватора и генерала у крыльца в ту минуту, как они направляются к пруду, а впереди бежит Брезиль; следовать за ними — значило бы, как понимают читатели, ступить на путь уже и без того нам известный.

Прежде всего бросим взгляд на Жюстена и Мину, а с них, естественно, переведем его на г-на Лоредана де Вальженеза.

Услышав выстрел, Жюстен и Мина, побежавшие было через поле, приостановились, и, пока Мина, опустившись на колени прямо в хлеба, просила Господа отвести от Сальватора всякую беду, Жюстен повис на ограде и следил за схваткой, увенчавшейся пленением Лоредана.

Молодые люди, таким образом, еще долго видели лошадь, увозившую г-на де Вальженеза: ее вели под уздцы двое могикан. Молодой человек и девушка прижались друг к другу, словно продолжительное время слышали гром у себя над головой, а теперь видели, как молния ударила в сотне шагов от них.

Они отвесили благодарные поклоны и между двумя поцелуями произнесли имя Сальватора, а потом бросились бежать по узкой тропинке, выискивая взглядом, куда бы ступить, чтобы не раздаешь василек. Они боготворили этот прелестный полевой цветок: как, должно быть, помнят читатели, весенней ночью, похожей на ту, что раскинула над ними прозрачные трепещущие крылья, Жюстен нашел Мину на поле среди васильков и маков; девочка спала под неусыпным оком луны, словно маленькая фея жатвы.

Выйдя на более широкую тропинку, влюбленные взялись за руки и пошли рядом. Через несколько минут они уже стояли против того места, где была укрыта коляска.

Бернар узнал Жюстена и, увидев его в сопровождении девушки, начал понимать истинный смысл драмы, в которой он играл свою роль. Он почтительно снял шляпу, украшенную лентой и, когда молодые люди удобно устроились в коляске, понимающе взглянул на них, словно спрашивая: «Куда теперь?»

— На север! — отвечал Жюстен.

Бернар тронулся в обратный путь, и вскоре экипаж исчез из виду на парижской дороге; им предстояло проехать город из конца в конец, от заставы Фонтенбло до заставы Ла-Виллет.

Пожелаем влюбленным счастливого пути, пусть они поделятся друг с другом своими радостями и горестями, а мы вернемся к пленнику.

Заставить г-на де Вальженеза войти в хижину не составляло труда для его стражей, однако они в задумчивости остановились на пороге: как завести туда лошадь?

Хижина была небольшая: всего пятнадцати футов в длину и двенадцати — в ширину, и там не было ни конюшни, ни сарая. Троим вместе с лошадью было бы там, пожалуй, тесновато.

— Дьявольщина! — бросил Жан Бык. — Об этом-то мы и не подумали!

— И господин Сальватор забыл, — подхватил Туссен.

— Дурак! Как он-то мог об этом подумать?! — возразил Жан Бык.

— Он же думает обо всем! — не соглашался Туссен.

— Ну, раз не подумал он, давай пораскинем мозгами мы с тобой, — промолвил Жан Бык.

— Пораскинем, — не стал перечить Туссен.

Так они и сделали, однако сообразительность не была сильной стороной этих славных людей.

Наконец Жан Бык после недолгого размышления сказал наугад:

— Река недалеко…

— При чем здесь река? — удивился Туссен-Лувертюр.

— Ну…

— Что? Утопить лошадь?

— Так ведь хозяин у нее плохой человек! — презрительно проговорил Жан Бык.

— Лошадь плохого человека может быть весьма достойной скотиной, — нравоучительно заметил Туссен-Лувертюр.

— Верно… Что же делать?

— А не отвести ли нам ее в харчевню «Божья милость»?

— До чего ты глуп даже для овернца!

— Ты так считаешь?

— Да пойми: если хозяин «Божьей милости» увидит, как Туссен-Лувертюр или Жан Бык ведут к нему чужую лошадь, он спросит, где ее хозяин. И что ты ему ответишь? Нет, ты скажи! Если у тебя есть что ответить, бери лошадь и веди ее в «Божью милость».

Туссен покачал головой.

— Мне сказать нечего, — признался он.

— Ну и молчи.

— Я и молчу.

И Туссен прикусил язык.

Снова наступила тишина; нарушил ее Жан Бык.

— Слушай! А что если я тебя кое о чем попрошу? — обратился он к Туссену.

— Я с удовольствием все сделаю, если мне это по силам.

— Давай сначала введем в дом человека.

— Хорошо.

— Раз уж мне его поручили, я за него отвечаю.

— Я тоже за него отвечаю, черт побери! Да нам не он мешает, а лошадь!

— Не перебивай!

— Вот уж я тебя и перебиваю!

— А когда он будет в доме, ты займешься лошадью.

— Займусь!.. Нет, не займусь, я же не знаю, что с ней делать!

— Погоди! Ты ее отведешь назад.

— Куда это?

— В замок Вири, понял?

— А ведь верно!

— Ты сам не додумался бы! — возгордился Жан Бык, довольный собственной сообразительностью.

— Нет.

— Нравится тебе такая мысль?

— Очень!

— Тогда давай отвяжем человека! — предложил Жан Бык.

— Отвяжем человека, — согласился Туссен, на все смотревший глазами своего приятеля.

— Нет!

— Хорошо, не будем отвязывать.

— Да нет же!

— Я уже ничего не пойму, — признался Туссен-Лувертюр.

— Какого черта тебе надо понимать?

— Ну, чтобы… действовать…

— Держи пока лошадь.

— Ладно.

— Ты говоришь: «Отвяжем». Отлично! Если мы будем отвязывать вдвоем, лошадь держать некому.

— Ты прав.

— А когда мы отвяжем человека, лошадь возьмет да уйдет.

— И это верно.

— Тогда не будем вдвоем его отвязывать… Я отвяжу его один, а ты тем временем держи скотину.

— Начали! — скомандовал Туссен, хватаясь за удила. Жан Бык подошел к иве, достал из дупла ключ и отпер дверь в хижину. Он не любил темноту и потому зажег небольшую лампу.

Наконец приготовления были завершены; он отвязал пленника и без усилий поднял его.

— Теперь налево шагом марш! — скомандовал Жан Бык Туссену, а сам внес графа в дом.

Туссен не заставил повторять команду: не успел его приятель отвернуться, как он сел на лошадь и поскакал так быстро, словно в конце пути его ждал приз города Парижа.

Подъехав к воротам замка, он увидел, что они заперты; он приготовился перелезть через стену, как вдруг послышалось ворчание собаки, и Брезиль встал передними лапами на железную перекладину.

— Ага! — сказал Туссен на овернском наречии, которое так презирал Жан Бык. — Если Ролан здесь, значит, и господин Сальватор где-нибудь рядом.

И действительно, неподалеку почти тотчас мелькнул свет.

— A-а, это ты, Туссен? — послышался голос Сальватора.

— Да, господин Сальватор, это я, — радостно отозвался Туссен. — Я привел вам коня.

— А где всадник?

— О, он в надежном месте, раз находится в руках Жана Быка. Да и я сейчас опять туда пойду, можете не беспокоиться, господин Сальватор! Две руки — хорошо, а четыре — лучше.

И, предоставив Сальватору отвести коня в конюшню, Туссен так прытко бросился назад — да будет сказано это к его чести, — что теперь мог бы оспаривать приз не только в скачках, но и в беге.

II

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИНУ ДЕ ВАЛЬЖЕНЕЗУ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ, А ЖАНУ БЫКУ СТАНОВИТСЯ СТРАШНО

Посмотрим теперь, что происходило в хижине на берегу реки, пока отсутствовал Туссен.

Жан Бык ввел или, правильнее было бы сказать, внес Лоредана де Вальженеза в комнату и временно опустил его, перевязанного, словно мумия, на длинный ореховый стол; тот занимал середину комнаты и вместе с кроватью, наполовину скрытой в подобии алькова, составлял основную меблировку.

Господин де Вальженез лежал неподвижно и напоминал бездыханный труп, который сейчас будут препарировать на столе анатомического театра.

— Немного терпения, любезный мой сеньор, — обратился к нему Жан Бык. — Я только закрою дверь и подберу достойное вас сиденье, а потом развяжу вам руки.

С этими словами Жан Бык запер дверь на задвижку и стал искать, как он сам выразился, достойное сиденье для своего знатного пленника.

Господин де Вальженез не отвечал. Но Жан Бык не обратил на это никакого внимания, потому что счел молчание пленника вполне естественным.

— По чести сказать, мой юный господин, — продолжал он, подвигая к себе ногой хромой табурет, одиноко стоявший в углу комнаты, — здесь, конечно, не дворец Тюильри и вам придется довольствоваться этим предметом.

Он приставил табурет к стене, подложил пробку под слишком короткую ножку, как прилаживают каблуки к туфлям, чтобы добавить себе росту, и вернулся к пленнику, лежавшему на столе по-прежнему недвижимо.

Сначала Жан вынул кляп.

— Ну вот, сейчас дышать вам станет легче! — заметил он.

Но, к великому удивлению Жана Быка, граф вовсе не спешил вдохнуть воздух полной грудью, как обычно бывает с людьми, вновь обретшими свободу или хотя бы возможность говорить.

— Ну как вы, любезный мой сеньор? — как можно ласковее спросил плотник.

Но Лоредан молчал.

— Мы обиделись, господин граф? — спросил Жан Бык, взявшись за веревки, которыми были связаны руки пленника.

Тот упрямо продолжал молчать.

— Можешь прикидываться мертвецом, если тебе так нравится, — продолжал Жан Бык, покончив с веревками.

Руки пленника безвольно повисли вдоль тела.

— Теперь, если угодно, встаньте, монсеньер!

Господин де Вальженез и не подумал шевельнуться.

— Ах так?! — возмутился Жан Бык. — Уж не думаете ли вы, часом, что я надену на вас помочи и буду водить вас как няня — сосунка? Нет уж, спасибо! Я и так сегодня вечером наработался.

Граф не подавал признаков жизни.

Жан Бык остановился и искоса взглянул на пленника, неподвижно и безмолвно лежавшего в тени.

— Вот дьявол! — воскликнул обеспокоенный этим молчанием Жан. — Уж не вздумали ли мы протянуть ножки, лишь бы досадить нашему другу Жану Быку?

Он пошел за лампой и поднес ее к липу г-на де Вальженеза.

Глаза молодого человека оставались закрыты; лицо было мертвенно-бледным; холодный пот лил с него градом.

— Ну вот! — воскликнул Жан Бык. — Трудился я, а потеет он… Чудной какой-то!

Но обратив внимание на смертельную бледность графа, плотник проворчал:

— Клянусь, что-то уж слишком хорошо он притворяется мертвым!

И он принялся переворачивать и трясти пленника изо всех сил.

Тот оставался безучастным, словно труп.

— Проклятье! — вскричал наконец плотник, растерянно глядя на графа. — Проклятье! Уж не задушили ли мы его, сами того не желая?.. Да-а, господин Сальватор будет доволен! Вот мерзавец, а? Ничего эти богатые не умеют сделать по-человечески!

Жан Бык огляделся и заметил в углу огромный кувшин с водой.

— А, вот это мне и нужно!

Он пошел за кувшином, поднял его, встал на табурет рядом со столом и так наклонил сосуд, чтобы вода с высоты четырех-пяти футов падала г-ну де Вальженезу на лицо.

Первые капли не произвели на графа ожидаемого действия, но потом дело пошло лучше.

Ледяная струйка воды, падавшая г-ну де Вальженезу на голову, заставила его вздохнуть, что успокоило Жана Быка: у него самого на лбу от волнения тоже начал выступать пот.

— Ах, черт возьми! — вскричал Жан, шумно дыша от радости, словно с груди у него убрали груз в пятьсот фунтов. — Как вы меня напугали, почтеннейший! Можете быть собой довольны!

Он слез с табурета, поставил кувшин на место и снова подошел к пленнику.

— Хорошо искупались? — проговорил он: насмешливый тон вернулся к нему вместе с уверенностью, что граф не умер. — Теперь дело пойдет лучше, любезный мой сеньор.

— Где я? — заговорил Лоредан (так обычно — непонятно почему — после обмороков спрашивают все, кто возвращается к жизни).

— Вы в гостях у верного друга, — отвечал Жан Бык, развязывая веревки, чтобы освободить пленнику ноги. — Если хотите слезть со своего пьедестала и сесть, я ничего не буду иметь против.

Господин де Вальженез не заставил повторять приглашение дважды: он соскользнул со стола и встал, но затекшие ноги его не держали, и он пошатнулся.

Жан Бык принял его в свои объятия, подвел к табурету и посадил, прислонив к стене.

— Вам удобно? — спросил Жан Бык, присев на корточки и заглядывая г-ну де Вальженезу в лицо.

— Теперь скажите, что вы собираетесь со мной делать? — высокомерно спросил граф.

— Наслаждаться вашим обществом, господин граф… вместе с другом, который вышел на четверть часа, но скоро вернется…

В то время как Жан Бык произносил эти слова, раздался условный стук в дверь.

Услышав это стук, Жан Бык отпер дверь, и в комнату вошел Туссен-Лувертюр; у него было черное лицо с белыми разводами от пота, и г-ну де Вальженезу почудилось, что перед ним индеец с татуированной физиономией.

— Готово? — спросил Жан Бык у друга.

— Готово, — отвечал Туссен.

Обернувшись к г-ну де Вальженезу, он проговорил:

— Привет всему обществу!

Потом он снова обратился к Жану Быку:

— Почему он такой мокрый?

— Ох, лучше не спрашивай! — отозвался Жан Бык и пожал плечами. — С тех пор как ты ушел, я только тем и занимался, что кропил этого господина.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Туссен, не отличавшийся проницательностью.

— Я хочу сказать, что господину было плохо, — с презрением вымолвил Жан.

— Плохо? — переспросил Туссен, силясь понять, что произошло.

— Ну да, Бог ты мой!

— С какой это стати?

— Да под тем предлогом, что мы ему забили в рот слишком большой кляп.

— Невероятно! — воскликнул угольщик.

Тем временем г-н де Вальженез разглядывал двух приятелей и, вероятно, остался осмотром недоволен: едва открыв рот, он сейчас же снова его закрыл, так и не произнеся ни слова.

В самом деле, выражение лиц Туссена и Жана Быка было достаточно обескураживающим. Если бы у г-на де Вальженеза было хоть малейшее желание бежать, один вид стоявшего перед ним колосса сразу же заставил бы его отказаться от этого опасного намерения.

Он опустил голову и задумался.

III

МЕСТНОЕ ВИНО

Пока граф размышлял, Жан Бык подошел к шкафу, открыл его, достал бутылку, два стакана и поставил их на стол; но, вспомнив, что их трое, снова отправился к шкафу, взял третий стакан, вымыл его, вытер, еще раз ополоснул самым тщательным образом и только после этого поставил на стол перед г-ном де Вальженезом.

Потом он указал Туссен-Лувертюру на стул, сел сам и, поднеся бутылку к стакану пленника, произнес со всей галантностью, на какую только был способен:

— Любезный мой сеньор, мы тюремщики, но не палачи. Должно быть, вы хотите пить не меньше нас. Не угодно ли выпить стакан вина?

— Благодарю! — сухо ответил г-н де Вальженез.

— Не стесняйтесь, мой юный господин! — сказал Жан Бык, продолжая держать бутылку над стаканом графа.

— Благодарю! — повторил г-н де Вальженез еще более сухо.

— Ну, как угодно, сударь! — произнес Жан Бык таким тоном, словно ответ графа задел его за живое.

Он наполнил стакан Туссена.

— Твое здоровье, Туссен! — предложил он.

— Будь здоров, Жан! — ответил тот.

— Смерть всем злодеям!

— Да здравствуют порядочные люди!

Пленник вздрогнул, услышав столь выразительный тост из уст двух решительных собутыльников.

Жан Бык в один прием опрокинул стакан и ударил им об стол.

— Хорошо пошло, черт возьми… Мне так хотелось пить!

— Мне тоже, — поддержал его Туссен, во всем подражая приятелю.

— Еще по одной, Туссен!

— Еще по одной, Жан!

И они опрокинули еще по стаканчику — на сей раз без тостов.

Стремительность, с какой приятели поглощали вино, навела г-на де Вальженеза на счастливую мысль.

Он стал ждать удобного случая, чтобы им воспользоваться, и такой случай скоро представился.

Жан Бык обернулся к пленнику, и лицо графа показалось ему не таким уж нахмуренным; как все сильные люди, он не умел таить зло и потому произнес:

— Напрасно вы привередничаете! Ну, в последний раз, любезный мой сеньор, имею честь предложить вам стакан вина; угодно ли вам принять мое предложение?

— Вы очень любезны, сударь, — отозвался граф, — и я сожалею, что отказался в первый раз.

— Ничего, еще не поздно поправить дело. Пока есть вино в бутылке, а бутылки не кончились в шкафу, вы можете изменить свое мнение.

— В таком случае я принимаю ваше предложение! — подхватил граф.

— В добрый час, мой сеньор! — искренне обрадовался Жан Бык, наполняя стакан графа до краев.

Затем он обратился к своему товарищу:

— Подай еще бутылку, Туссен.

Теперь настала очередь угольщика пойти к шкафу и принести оттуда бутылку.

Жан Бык поскорее принял ее у него из рук, словно боясь, что тот по неопытности ее уронит, и наполнил два других стакана.

Потом взял свой стакан, приказал знаком Туссену следовать его примеру, и провозгласил:

— Ваше здоровье, господин граф!

— Ваше здоровье, милейший! — подхватил Туссен.

— Ваше здоровье, господа! — отвечал Лоредан, решив про себя, что делает огромную уступку двум могиканам, называя их «господами».

Все опорожнили стаканы; Жан Бык и Туссен-Лувертюр — залпом, г-н де Вальженез — не спеша, в несколько приемов.

— Вот черт! — прищелкнул языком Жан Бык. — Я, конечно, не стану утверждать, что угощаю вас старым маконским или бордо-лафитом… Вы же знаете поговорку: «Даже самая красивая женщина может дать только то, что у нее есть!»

— Прошу меня извинить, — проговорил Лоредан, силясь поддержать разговор и опорожнить стакан. — Вино совсем не плохое. Это здешнее?

— Конечно, здешнее! — возмутился непонятливостью собеседника Туссен-Лувертюр. — Как будто существует другое вино!

— Дорогой друг! — заметил Жан Бык. — Прежде всего существует вино, которое производят в Париже. Но господин граф изволит говорить не об этом. «Здешнее вино» — это то, которое давят из винограда, собранного в той местности, где находишься.

— Местное вино, если вам так больше нравится, друг мой, — любезно уступил граф.

— Да, — поддержал разговор Жан Бык, — это вино местное, но очень неплохое: оно может за себя не краснеть!

— Еще бы! — захохотал Туссен-Лувертюр, на лету подхватывая шутку приятеля. — Как оно может покраснеть, если оно белое!

— Я бы даже прибавил, — продолжал плотник, — что, если бы мне довелось придумывать обет, я бы дал такой зарок: никогда не пить вина хуже этого.

— Я даю такой же зарок, что и мой друг, — подхватил Туссен-Лувертюр с поклоном, адресованным не графу, но божеству, которому обет давался.

— Я выпил слишком мало, чтобы по достоинству оценить это вино, — заметил г-н де Вальженез.

— О, за этим дело не станет, любезный мой сеньор, — поднялся из-за стола Жан Бык, — в буфете еще полсотни бутылок, если угодно…

— Как мне кажется, это единственный способ весело провести несколько часов, в течение которых мы принуждены оставаться вместе, — заметил пленник, — и если такой отдых вам по вкусу, то я — с вами.

— Вы правду говорите? — спросил, поворачиваясь к нему, Жан Бык.

— Сами увидите, — решительно отвечал г-н де Вальженез.

— Браво! — воскликнул Туссен-Лувертюр. — Вот пленник так пленник!

Жан Бык пошел к буфету и вернулся, нагруженный (или, если угодно, украшенный) восемью бутылками внушительных размеров.

Лоредан улыбнулся, видя, что оба могиканина так наивно попались в его ловушку, без сомнения уже разгаданную нашими читателями.

Комбинация была задумана действительно неплохо: напоить двух любителей крепких напитков было нетрудно; столь же легко было напоить их до бесчувствия.

Приняв такое решение, Лоредан стремительно протянул свой стакан и выпил с видимым удовольствием.

Так втроем они опорожнили две бутылки, и г-ну де Вальженезу так понравилось вино, что он приказал откупорить еще пару бутылок.

— А вы мастер пить, приятель! — заметил Жан Бык; видя, что пленник ничуть ему не уступает, он освоился с графом и стал с ним говорить как равный с равным.

— Да как-то само собой получается! — с наигранным простодушием ответил Вальженез.

— Не очень доверяйтесь ему, любезный мой сеньор, — заметил Жан Бык. — Это вино обманчивое!

— Вы думаете? — как бы сомневаясь, произнес пленник.

— О, ручаюсь! — вмешался Туссен-Лувертюр, поднимая руку, словно приносил присягу. — Выпью-то всего три бутылки, и — привет всей компании: никого не вижу.

— Ба! — продолжал сомневаться Вальженез. — Неужели такой крепкий малый, как вы…

— Это так же верно, как то, что я имею честь с вами говорить… — отвечал Туссен. — Я могу выпить, три, ну, три с половиной бутылки. Вот Жан Бык — настоящий герой, он может осилить четыре. Зато с последним стаканом — хлоп! Здравый смысл ему изменяет, он приходит в бешенство и готов переломать кости всем подряд! Правильно я говорю, Жан?

— Так рассказывают, — скромно отозвался великан.

— И ты скоро это докажешь.

Это последнее сведение, весьма полезное для г-на де Вальженеза, открывало перед пленником в самом близком будущем столь смелые надежды, что он, видя, как друзья откупоривают седьмую бутылку, накрыл свой стакан ладонью и сказал:

— Спасибо, мне хватит.

Жан Бык приподнял горлышко бутылки и пристально взглянул на г-на де Вальженеза.

IV

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ДЕ ВАЛЬЖЕНЕЗ РЕШИТЕЛЬНО ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО НЕ УМЕЕТ НИ ПЕТЬ, НИ ПЛЯСАТЬ

Жан Бык смотрел свирепо, как это бывает с некоторыми людьми, когда в голову им ударяет хмель.

— Ага! Вам хватит?!

— Да, — кивнул Лоредан. — Мне больше не хочется пить.

— А разве люди пьют, только когда их мучает жажда? — вмешался Туссен. — Да если так, они выпивали бы не больше одной-двух бутылок!

— Туссен! — промолвил Жан Бык. — Похоже, господин не знает одну пословицу, а пословица-то известная!

— Какая же? — спросил Лоредан.

— «Если сел за стол, то надо пить». Тем более что бутылка уже откупорена…

— И что дальше? — спросил Лоредан.

— …и ее надо опустошить!

Лоредан протянул стакан, и Жан Бык наполнил его.

— Теперь тебе, — сказал он, наставляя горлышко бутылки на своего друга, как артиллерист наводит жерло пушки на цель.

— С удовольствием! — откликнулся Туссен, забывая, что и без того был уже не в лучшем состоянии из-за пережитых волнений и потому этот последний стакан будет не просто лишним, но лишним сверх всякой меры.

Быстро опорожнив стакан, он затянул непонятно какую застольную песнь, в которой присутствующие не могли разобрать ни слова, потому что пел он на овернском наречии.

— Замолчи! — остановил его Жан Бык после первого куплета.

— Почему «замолчи»? — спросил Туссен.

— Может, в столице Оверни это кому-нибудь и нравится, а вот в Париже и его окрестностях такая песня никому не по душе.

— А ведь это вешелая пешня! — заметил Туссен.

— Да, однако я бы предпочел другую… Например, ту, которую нам сейчас споет господин граф.

— Я вам спою? — не понял Лоредан.

— Само собой! Должны же вы знать вешелые пешни, как говорит мой друг Туссен-Лувертюр.

И Жан Бык бессмысленно загоготал, как обычно бывает перед сильным опьянением.

— Ошибаетесь, сударь, — холодно возразил Вальженез. — Я не знаю песен.

— Не знаете хоть какой-нибудь застольной песни? — продолжал настаивать Жан Бык.

— И неважно, подходит ли она к питью или к еде! — поддакнул Туссен. — Я бы даже предпочел такую, под которую хорошо есть, тем более что меня начинает донимать не жажда, а голод.

— Поняли, приятель? — спросил Жан Бык, приготовившись отбивать в ладоши такт.

— Клянусь вам, что не только не знаю подходящей песни, — сказал г-н де Вальженез, несколько напуганный тоном Жана Быка, — но и не умею петь.

— Вы не умееть петь? — спросил Туссен; приятель упрекал его за овернский говор, и он теперь пытался искупить этот недостаток, разговаривая словно какой-нибудь негр. — Моя вам не верить!

— Уверяю вас, что не умею петь, — повторил Лоредан. — Мне очень жаль, потому что это могло бы доставить вам удовольствие, но это выше моих сил.

— Жалко! — расстроился Жан Бык. — Вас это немного развеселило бы, да и меня тоже.

— В таком случае мне жаль вдвойне, — отвечал Вальженез.

— Ой! — обронил Туссен.

— Что такое? — спросил Жан.

— У меня есть мысль!

— Врешь!

— Нет, правда, — настаивал Туссен.

— Ну, говори, что ты там надумал!

— Раз этот юный сеньор не умеет или не хочет петь, — не теряя надежды, продолжал Туссен, — он должен уметь плясать, верно, дружище Жан?

С трудом ворочая языком, он обратился к Лоредану:

— Спляшите-ка нам, господин граф!

— Сплясать вам? Вы с ума сошли?! — вскричал Вальженез.

— Почему с ума сошли? — спросил Туссен.

— Разве танцуют просто так, без причины?

— Хорошо, — согласился Туссен, — без причины не танцуют: люди танцуют, чтобы танцевать. У себя на родине я плясал каждый день.

— Бурре? — осведомился Лоредан.

— Вот именно… Может, вы имеете что-нибудь против бурре?

— Нет, но я не могу исполнить этот танец, я его не знаю.

— Я и не прошу вас сплясать что-то определенное, — не унимался Туссен. — Танцуйте хоть гавот, лишь бы танцевать. Верно я говорю, Жан? Господин граф должен обязательно сплясать.

— Я с удовольствием посмотрю, как танцует господин граф…

— Слышите, уважаемый?

— …но…

— Пусть ваш приятель договорит, вы же слышали, он сказал «но…» — заметил Лоредан.

— …но для танцев нужна музыка, — закончил свою мысль Жан Бык.

— Разумеется, господин Жан Бык прав! — подхватил Вальженез, с ужасом думая о том, что, если великан согласится со своим товарищем, придется танцевать ради удовольствия двух могикан.

— А что, разве трудно что-нибудь придумать? — возразил Туссен (под действием вина он становился упрямым и изобретательным).

— Не знаю, трудно ли это, — простодушно произнес Жан Бык, — ведь мне никогда не приходилось придумывать ничего подобного, но мне кажется, для этого нужен какой-нибудь инструмент, не так ли, господин граф?

— Ну, разумеется, — пожал плечами Лоредан.

— Инструмент?! Да у нас у всех по инструменту на каждой руке! — заявил Туссен.

С этими словами Туссен округлил свою черную ручищу в виде охотничьей трубы, причем большой палец должен был служить мундштуком, и, приложив его к губам, стал трубить «Короля Дагобера».

Обернувшись к Жану Быку, он спросил:

— Ну, чем плох инструмент, а?

— Хорош, но для охоты, а не для танцев, — продолжал упорствовать тот.

— Верно, — подтвердил Туссен, легко соглашавшийся с возражениями, если находил их справедливыми. — Раз мы не поем и не пляшем, давайте пить!

— Согласен! — воскликнул г-н де Вальженез. — Давайте выпьем!

Но он переусердствовал и согласился слишком поспешно: он хотел напоить допьяна двух приятелей, избежав этого сам. Жан Бык смотрел на него, еще не совсем раскусив план г-на де Вальженеза: славный малый не предполагал, что вино может обратиться отравой; однако он почуял подвох и, снова поставив на стол бутылку, которую обхватил было за горлышко, собираясь налить Туссену, сказал:

— Нет, тебе хватит, Туссен!

— Мне всегда будет мало, дружище Жан.

— Может, это и верно, — заметил плотник, — да только не сегодня.

— Но вы же сами мне предлагали выпить, — отважился возразить пленник, — и я не стал отказываться.

— Вы, любезный мой сеньор, другое дело, — покосился на него Жан, — вы вольны пить, сколько вашей душе угодно… Я же вам сказал: в буфете еще бутылок сорок. Подставляйте свой стакан!

Лоредан повиновался; Жан Бык наполнил стакан на две трети и поставил бутылку на стол.

— А вы? — спросил г-н де Вальженез.

— Я? — переспросил Жан Бык. — Мне хватит. Туссен вам сказал, что я теряю голову, когда выпью лишнего. Он прав: мне не надо больше пить.

— Еще стаканчик, чтобы меня поддержать! — настаивал Вальженез, делая вид, что не понимает причину его воздержанности, хотя на самом деле отлично ее понял.

— Вы настаиваете? — спросил плотник, пристально глядя на графа.

— Мне бы этого хотелось.

— Будь по-вашему, — кивнул великан, наливая себе вина.

— А мне? — попросил Туссен.

— Тебе — нет!.. — отрезал Жан Бык.

— Почему нет?

— Потому что я решил: ты больше пить не будешь.

Туссен что-то проворчал, отступил на два шага, но настаивать не стал.

Жан Бык поднес стакан к губам.

— Ваше здоровье! — сказал он.

— Ваше здоровье! — отозвался г-н де Вальженез.

Стакан у Жана Быка был полон не доверху, и сквозь прозрачную стенку стакана он мог наблюдать за пленником. Он увидел, как тот зажал стакан в руке, быстро поднес его к губам, а потом поставил на стол, успев сделать какое-то почти неуловимое движение.

В то же время плотник почувствовал в ногах прохладу, словно наступил в лужу.

Он поднял ногу и ощупал подошву: с башмака капало.

Он взял со стола лампу, заглянул под стол, потом поставил ее на место.

— Надо признать, — вымолвил он, занося над пленником кулак, — что вы отъявленный подлец!

Туссен-Лувертюр подбежал и схватил плотника за обе руки.

— Я же вас предупреждал, что он становится дурной, как напьется! А вы не хотели верить! Теперь выпутывайтесь как знаете!

V

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЖАНУ БЫКУ И ТУССЕН-ЛУВЕРТЮРУ ВЫПАДАЕТ СЛУЧАЙ РАЗБОГАТЕТЬ, НО ОНИ ОТКАЗЫВАЮТСЯ

Господин де Вальженез уже приготовился к обороне: он взял в каждую руку по бутылке и ждал, когда Жан Бык подойдет поближе, чтобы разбить бутылки об его голову.

Жан Бык наклонился, взял табурет за ножку и шагнул к г-ну де Вальженезу.

— А что он сделал? — вмешался Туссен.

— Посмотри-ка под стол! — ответил Жан Бык.

Туссен тоже взял лампу и наклонился.

— Ох ты! — вскрикнул он, увидев плитку, облитую белым вином и отливавшую в свете лампы. — Кровь!

— Кровь? — переспросил Жан Бык. — Если бы кровь — ладно! Хлеба поел — и кровь восстановилась. Но вот вино можно сделать только из винограда, а виноградники в этом году повымерзли!

— Как?! Он выплеснул свое вино? — взревел от возмущения Туссен.

— Да, это его вино!

— Тогда ты прав: он просто негодяй! Бей его!

— Я ждал твоего разрешения, Туссен, — сказал Жан Бык, вытирая рукавом пот со лба и кипя от злости.

— Еще шаг, и я разобью вам голову, слышите? — пригрозил Вальженез.

— Мало вам того, что вы вино вылили? Хотите и бутылки разбить? — взорвался Жан Бык. — Ведь разобьете-то вы бутылки, а не мою голову — вот так!

— Бей же скорее, Жан! — крикнул Туссен. — Чего ждешь?

— Я одумался, — сказал тот, — и надеюсь, что господин граф тоже возьмет себя в руки.

Потом он продолжал твердо и совершенно спокойно:

— Не угодно ли вам поставить эти бутылки на место, господин де Вальженез, а?

Тот нахмурился: его гордыня яростно боролась с рассудком.

— Ну как? — спросил Жан Бык. — Будем ставить бутылки на стол или как?

— О Жан! — взвыл Туссен. — Я тебя не узнаю!

— Так будем ставить, а? — продолжал Жан Бык. — Раз, два… Берегитесь: счет «три» придется по вашей голове!

Лоредан опустил руки и бесшумно поставил бутылки на каминную доску.

— Отлично! Теперь спокойненько сядем, где сидели.

Лоредан, вероятно, рассудил, что лучший способ обуздать этого дикого зверя — не раздражать его. Итак, он безропотно исполнил второе приказание, как и первое.

Потом в его голове, очевидно, созрел новый план, и он решил пустить в ход средство более надежное, чем сила.

— Туссен, дружище, — обратился Жан Бык к приятелю, — отнеси-ка эти две бутылки в буфет и запри их на ключ. И не будем их больше оттуда доставать.

Туссен повиновался.

— А теперь вы, господин граф, — продолжал Жан Бык, принимая ключ из рук своего товарища, — должны кое в чем признаться…

— В чем же? — спросил граф.

— Вы хотели напоить нас до бесчувствия и, воспользовавшись нашим состоянием, бежать.

— Вы же воспользовались силой, чтобы взять меня в плен, — возразил граф вполне логично.

— Нашей силой — да, но хитрость мы в ход не пускали: мы не чокались, чтобы потом предать. Когда люди чокаются, это свято!

— Будем считать, что я не прав, — промолвил Вальженез.

— Вылить вино! — вмешался Туссен. — Божий напиток!

— Господин граф признал, что был не прав, — остановил его Жан Бык. — Не будем больше возвращаться к этому.

— О чем же еще говорить? — грустно спросил угольщик. — Если я не буду говорить или пить, я засну.

— Спи, если хочешь. Я подежурю.

— А я могу предложить тему для разговора, — сказал Лоредан.

— Вы очень любезны, господин граф, — проворчал Жан Бык.

— По-моему, вы отличные парни… немного горячие, пожалуй, — начал Лоредан, — но в сущности очень славные…

— Как вы об этом догадались? — пожал плечами Жан Бык.

— А я люблю славных парней, — продолжал граф.

— Неужели вы в нас не разочаровались? — в том же тоне спросил плотник.

Туссен внимательно слушал, желая узнать, куда клонит пленник.

— И если, — продолжал тот, — вы хотите…

Он замолчал.

— Если мы хотим?.. — повторил Жан Бык.

— Если хотите, — сказал Вальженез, — я сделаю вас богатыми.

— Дьявольщина! — навострил уши Туссен. — Богатыми? Что ж, поговорим об этом.

— Помолчи, Туссен! — прикрикнул Жан Бык. — Говорю здесь я, а не ты.

Он обратился к Лоредану:

— Объясните-ка свою мысль, наш юный господин!

— Мысль моя проста, и я иду прямо к цели.

— Да, да, пожалуйста! — промолвил Туссен.

— А тебе я велел молчать! — снова прикрикнул Жан Бык.

— Вы трудитесь, зарабатывая себе на пропитание, верно? — спросил граф.

— Несомненно! Мы же не бездельники. А все другие ради этого и работают, — подтвердил Жан Бык.

— Сколько вы получаете в удачные дни?

— В среднем, учитывая дни, когда нет работы, — по три франка, — сообщил Туссен.

— Замолчишь ты или нет, Туссен?

— Чего ради я должен молчать? Господин граф спрашивает, сколько я зарабатываю, я и говорю…

— Три франка в день, — повторил граф, словно не замечая перебранки приятелей, — в месяц это составляет девяносто франков, а в год — тысячу.

— Ну и что? — спросил Жан Бык. — Мы и сами это знаем.

— А то, что я хочу вам помочь в один вечер заработать столько, сколько вы заработаете за двадцать пять лет.

— Двадцать пять тысяч франков? — вскричал Туссен. — Да вы смеетесь! Двадцать пять тысяч франков за вечер — это невероятно!

— Как видите, — продолжал Вальженез, — на эти деньги можно жить в свое удовольствие и не работать, стоит только поместить эту сумму под пять процентов, что принесет вам по тысяче двести пятьдесят ливров ренты.

— Не работать! — повторил Туссен. — Слышишь, Жан? Не работать!

— Что же я буду делать без работы? — простодушно спросил Жан Бык.

— Что захотите: охота… рыбалка, если охота вам не по душе; купите землю, займитесь хозяйством; будете делать то же, что и богатые, что делаю я, например.

— Ну да! — с укором проговорил Жан Бык. — Буду красть шестнадцатилетних девочек у женихов и родителей! Вот как развлекаются те, кто не работает! Вот чем занимаетесь вы, господин граф!

— Да это ваше дело, чем заняться. Я же предлагаю вам пятьдесят тысяч на двоих, по двадцать пять тысяч франков каждому.

— Двадцать пять тысяч франков! — снова повторил Туссен, и глаза его сверкнули.

— Замолчи, Туссен! — строго остановил его плотник.

— По двадцать пять тысяч франков каждому, дружище Жан, — мечтательно произнес угольщик.

— Двадцать пять тысяч зуботычин, если не замолчишь, Туссен!

— Пятьдесят тысяч франков на двоих вы можете получить сегодня же вечером.

— Целое состояние, Жан! Целое состояние! — прошептал угольщик.

— Заткнешься ты или нет, несчастный?! — взревел Жан Бык и занес кулак.

— Узнай хотя бы, как можно их заработать, эти двадцать пять тысяч франков!

— Будь по-твоему, — согласился Жан Бык.

Он повернулся к пленнику:

— Вы оказываете нам честь, предлагая по двадцать пять тысяч франков каждому, господин граф? Не угодно ли вам теперь объяснить, что мы должны сделать, чтобы иметь право на такие деньги?

— Предлагаю вам эту сумму в обмен на мою свободу. Как видите, дело нехитрое.

— Что скажешь, что скажешь, Жан? — так и затрепетал угольщик, толкая приятеля в бок.

— Туссен! Туссен! — пробормотал Жан Бык, косо поглядывая на приятеля.

— Молчу, молчу… Но ведь двадцать пять тысяч франков…

Плотник повернулся к графу.

— А почему вы думаете, что мы вас удерживаем силой, любезный мой сеньор?

— Потому что кто-то, как мне кажется, вам за это заплатил, — отозвался Вальженез.

Жан Бык занес было кулачище над головой Лоредана, но, сделав над собой усилие, медленно опустил руку и сказал:

— Заплатил, заплатил! Платят вам подобные, господин граф, это они покупают и продают чужую честь. Да, это еще одно средство богатых людей, тех, что не работают: они оплачивают зло, когда не могут совершить его сами… Послушайте, что я вам скажу, господин граф. Будь вы хоть в десять раз богаче, чем теперь, и предложи вы мне не двадцать пять тысяч, а миллион за то, чтобы я отпустил вас на одну-единственную минуту раньше назначенного срока, я отказался бы с таким же презрением, с каким удовольствием я держу вас сейчас под замком.

— Предлагаю сто тысяч франков вместо пятидесяти, — бросил г-н де Вальженез.

— Жан! Жан! Ты слышишь? По пятьдесят тысяч франков каждому! — закричал Туссен.

— Туссен! А я думал, что ты честный малый! — сказал плотник. — Еще слово, и ты мне не друг.

— Жан! — кротко промолвил Туссен. — То, что я тебе предлагаю, так же выгодно тебе, как и мне.

— Мне?

— Ну да, тебе… тебе, Фифине и твоей девочке.

Когда Жан Бык услышал слова «Фифине и твоей девочке», глаза его блеснули.

Но в ту же минуту он схватил Туссена за шиворот и тряхнул его так, как дровосек раскачивает дерево, которое он собирается свалить.

— Молчи, несчастный! Замолчишь ты или нет?! — вскричал он.

— Особенно твоей девочке, — не унимался Туссен, — отлично зная, что на эту тему он может говорить безнаказанно. — Твоей девочке, которой доктор прописал свежий деревенский воздух!

Плотник вздрогнул и выпустил Туссен-Лувертюра.

— У вас страдает жена, болен ребенок? — спросил Вальженез. — В ваших силах помочь им поправить здоровье и вы еще сомневаетесь?

— Нет, гром и молния! Я не сомневаюсь! — вскричал плотник.

Туссен весь трепетал; г-н де Вальженез затаил дыхание: невозможно было угадать, откажется Жан Бык или согласится.

Тот перевел взгляд с пленника на своего товарища.

— Вы согласны? — спросил граф.

— Ты согласен? — вымолвил Туссен.

Жан Бык с торжественным видом поднял руку.

— Слушайте! — сказал он. — Как верно то, что есть Господь на небесах и что он награждает добрых и наказывает злых, первого из вас двоих, кто скажет хоть слово, одно единственное слово на эту тему, я задушу своими руками! Теперь говорите, если кто смелый!

Жан Бык тщетно ждал ответа: оба собеседника замолчали.

VI

ГЛАВА, В КОТОРОЙ УГРОЗА ОКАЗЫВАЕТСЯ СТОЛЬ ЖЕ БЕССИЛЬНОЙ, КАК И СОБЛАЗН

На некоторое время установилось молчание; граф де Вальженез в третий раз решил изменить тактику.

Он пытался опоить, потом подкупить двоих могикан; ни то ни другое ему не удалось: он решил их запугать.

— Если нельзя говорить о деньгах, — начал он, обращаясь к Жану Быку, — позволено ли мне поговорить о чем-нибудь другом?

— Говорите! — коротко ответил Жан Бык.

— Я знаю человека, поручившего вам охранять меня.

— Поздравляю! — ответил Жан Бык. — Желаю вам побольше таких знакомых, но, откровенно говоря, они встречаются редко.

— Когда я отсюда выйду, — решительно продолжал г-н де Вальженез, — а ведь это рано или поздно произойдет, не так ли?..

— Вполне возможно, — заметил плотник.

— …Когда я отсюда выйду, я заявлю в полицию, и через час он будет арестован.

— Господин Сальватор? Арестован? Да вы что?! — вскричал Жан Бык. — Никогда!

— Ах, его зовут Сальватор? — встрепенулся Лоредан. — А вот я знавал его под другим именем.

— Имя значения не имеет. Я запрещаю вам трогать этого человека, понятно? Мне плевать, что вы граф.

— Вы мне запрещаете, вы?..

— Да, я! Впрочем, он и сам сумеет защититься.

— Это мы еще увидим… Я прикажу его арестовать, и можете быть уверены, что, обратившись к правосудию, я и про вас не забуду.

— Не забудете?

— Вы же знаете, я полагаю, о существовании галер?

— Галеры?! — воскликнул Туссен-Лувертюр и заметно побледнел под своей татуировкой.

— Ты же видишь, что господин граф сначала сделал нам честь, пытаясь нас напоить, потом оскорбил, покупая, а теперь милостиво решил пошутить! — заметил Жан Бык.

— В таком случае это скверная шутка, — проворчал угольщик.

— Как верно то, что меня зовут Лоредан де Вальженез, — с надменным хладнокровием произнес пленник, — я даю слово, что через два часа после моего освобождения вы будете арестованы — все трое!

— Слышишь, Жан Бык? — вполголоса спросил Туссен. — Похоже, он не шутит.

— Все трое, повторяю: вы, господин угольщик по прозвищу Туссен-Лувертюр; вы, господин плотник по прозвищу Жан Бык, и, наконец, ваш главарь, господин Сальватор.

— И вы это сделаете? — спросил Бартелеми, скрестив на груди руки и пристально глядя на пленника.

— Да! — убежденно проговорил граф, понимая, что настала решительная минута и что опасно, может быть, проявлять решимость, но еще опаснее бездействовать.

— Вы даете в том ваше слово?

— Слово дворянина!

— Он сделает, как говорит, дружище Жан! — вскричал Туссен.

Бартелеми Лелон покачал головой:

— А я тебе говорю, дружище Туссен, что не сделает.

— Почему, Жан?

— Да потому, что мы ему помешаем.

Настала очередь графа содрогнуться, когда он услышал, каким тоном были произнесены эти слова, и увидел физиономию плотника, у которого каждый мускул был полон решимости.

— Что ты хочешь этим сказать, Жан? — спросил Туссен.

— Когда он лежал тут недавно на столе без чувств…

— Ну?

— …что бы случилось, если бы он не лишился чувств, а умер?

— Случилось бы то, что он умер, а не лишился чувств, — со свойственной ему логикой рассудил Туссен.

— Разве в таком случае он донес бы на нас и на господина Сальватора?

— Глупости говоришь. Если бы он был мертв, ни на кого бы он не донес!

— Предположим, этот господин умер, — мрачно проговорил Жан Бык.

— Да, но я жив, — возразил Вальженез.

— Вы в этом уверены? — спросил Жан Бык тоном, заставившим Вальженеза усомниться в своей правоте.

— Сударь… — начал граф.

— А я вам заявляю, — продолжал Жан Бык, — вы настолько близки к смерти, что и спорить не стоит.

— Кажется, вы решили меня убить? — спросил Лоредан.

— Если это доставит вам удовольствие, — продолжал Жан Бык, — я расскажу, как вы умрете.

— В таком случае вас отправят не на галеры, а на эшафот, — напомнил Лоредан.

— Эшафот! Эшафот!.. Слышишь, Жан? — пролепетал Туссен.

— Полно тебе! На эшафот поднимаются только дураки, — возразил Жан, — те, что не думают о мерах предосторожности. Но будьте покойны, господин граф, мы позаботимся обо всем. Судите сами…

Граф ждал объяснений, не меняя выражения лица.

— Вот как все произойдет, господин граф, — продолжал плотник, и в его голосе нельзя было заметить ни малейшего колебания. — Я засуну вам в рот кляп, свяжу вас, как раньше… Сними-ка со стены сеть, Туссен…

Туссен исполнил приказание и подал ему рыболовную сеть.

— Я отнесу вас к реке, — продолжал Жан Бык, — там отвяжу лодку, мы отплывем два-три льё по течению, потом в подходящем месте, где глубина не меньше пятнадцати футов, мы вас развяжем, вынем кляп изо рта, закатаем в сеть и бросим в воду. Будьте покойны, вы пойдете на самое дно: уж я позабочусь зацепить ячейки сети за пуговицы на вашем рединготе! Мы подождем минут десять, когда все будет кончено, поднимемся вверх по течению, поставим лодку на место и вернемся сюда, чтобы распить по бутылочке. После чего вернемся в Париж до рассвета, разойдемся по домам так, чтобы никто нас не увидел, и станем ждать.

— Чего ждать? — спросил граф, отирая холодный пот со лба.

— Новостей о господине де Вальженезе, которые люди грамотные — не то что я, к несчастью, — прочтут в газетах:

«В Сене был обнаружен труп молодого человека, утонувшего, по-видимому, несколько дней тому назад. Можно предположить, что несчастный, несмотря на частые сообщения об аналогичных происшествиях, отправился забросить сеть, надев редингот, вместо того чтобы из предосторожности переодеться в блузу: сеть зацепилась за пуговицы одежды, и его затащило в реку. К сожалению, выпутаться ему не удалось.

Часы, обнаруженные в жилетном кармане, деньги, найденные в кармане редингота, перстни на пальцах — все исключает мысль об убийстве.

Тело отправлено в морг».

Ну, как все продумано, а? И вы полагаете, кто-нибудь заподозрит Жана Быка и Туссен-Лувертюра в убийстве господина графа Лоредана де Вальженеза, когда они и знать-то его не знают?!

— Ах, черт побери! — воскликнул Туссен. — До чего же ты умен, Жан Бык, — я от тебя такого никак не ожидал!

— Ты готов? — спросил Жан Бык.

— Еще бы! — отвечал угольщик.

— Как видите, господин граф, — продолжал Жан Бык, — осталось лишь получить ваше согласие, и мы разыграем эту комедию. Но вы знаете: в случае вашего отказа мы обойдемся и без разрешения.

— В воду! В воду! — завопил Туссен.

Бартелеми протянул ручищу по направлению к графу. Тот отступил на два шага, уперся в стену и был вынужден остановиться.

— Дальше хода нет: стена прочная, я ее испытал, — сообщил Бартелеми.

Шагнув вперед, он опустил руку ему на плечо.

Графу де Вальженезу почудилось, будто это рука палача.

— Господа! — промолвил он, предпринимая последнюю попытку спастись. — Вы не можете хладнокровно совершить подобное преступление; вы знаете, что мертвецы встают из своих могил и обвиняют убийц.

— Да, но только не со дна реки, особенно когда они запеленуты в сеть. Сеть готова, Туссен?

— Готова, — отозвался тот. — Не хватает только рыбки.

Жан Бык протянул руку за веревками, брошенными на кровать.

В мгновение ока Лоредану свели запястья вместе и связали их за спиной.

Нетрудно было догадаться, судя по четким и хорошо рассчитанным движениям Жана Быка, что решение он принял окончательно.

— Господа! — заговорил Лоредан. — Я не прошу вас отпустить меня, умоляю: не убивайте меня…

— Тихо! — скомандовал Жан Бык.

— Обещаю вам сто тысяч франков, если…

Граф не успел договорить, как во рту у него снова оказался платок, уже послуживший однажды кляпом.

— Сто тысяч франков, — прошептал Туссен, — сто тысяч франков…

— Да где он их возьмет, эти сто тысяч франков? — пожал плечами Жан Бык.

Пленник не мог говорить, но кивнул на свои карманы, предлагая его обыскать.

Жан Бык протянул ручищу, запустил два пальца в карман редингота г-на де Вальженеза и достал туго набитый бумажник.

Он поставил г-на де Вальженеза к стене, словно мумию в кабинете естественной истории, и, вернувшись к лампе, раскрыл свою находку.

Туссен заглядывал ему через плечо.

Жан Бык насчитал двадцать банковских билетов.

Сердце у Туссена стучало так, будто вот-вот выскочит из груди.

— Настоящие ли это билеты, Туссен? — усомнился плотник. — Прочти-ка, ты же умеешь читать.

— Я думаю, это настоящие банковские билеты, — отвечал Туссен, — да еще какие! Я таких никогда не видел у менял. Они по пять тысяч каждый.

— Двадцать раз по пять, — иными словами — пятью двадцать… о, нечего сказать, счет верный.

— Значит, мы оставим его в живых, — предположил Туссен, — а эту сотню тысяч прикарманим?

— Нет, наоборот, — возразил Жан Бык, — деньги мы ему вернем, а самого его утопим.

— Утопим? — переспросил Туссен.

— Да, — подтвердил Жан.

— И ты уверен, что с нами не случится беды? — вполголоса спросил угольщик.

— Вот в чем наше спасение, — сказал Бартелеми, пряча бумажник в карман графа и застегивая редингот на все пуговицы. — Кто заподозрит, что два бедняка вроде нас с тобой утопили человека, оставив у него в кармане сто тысяч франков?

— В таком случае я предвижу кое-что, — вздохнул Туссен.

— Что же?

— Как бедными мы родились, дружище Жан, так бедными и помрем.

— Аминь! — молвил Жан Бык, взваливая графа на плечо. — Отопри дверь, Туссен.

Тот отворил дверь, но, вскрикнув, тут же отступил назад.

На пороге стоял человек.

Он вошел в дом.

— Смотри-ка, господин Сальватор! — заметил Жан Бык. — Вот дьявол! Как не вовремя!

VII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ АВТОР ПРОЛИВАЕТ НЕКОТОРЫЙ СВЕТ НА ЖИЗНЬ САЛЬВАТОРА

Сальватор окинул обоих — вернее, всех троих — спокойным взглядом.

— Ну, что же тут происходит? — поинтересовался он.

— Ничего, — отозвался Жан Бык. — Просто я, с вашего позволения, утоплю господина.

— Да, мы собираемся его утопить, — поддакнул Туссен.

— Зачем такая крайность? — задумчиво спросил Сальватор.

— Потому что он пытался сначала нас напоить…

— Потом подкупить…

— И?..

— И, наконец, запугать!

— Запугать Жана Быка?.. Ладно бы еще Туссен-Лувертюра, но Жана!..

— Вот видите! — воскликнул плотник. — Пропустите же нас, и через полчаса его песенка будет спета…

— И как он пытался тебя запугать, дружище?

— Он сказал, что донесет на вас, господин Сальватор, прикажет вас арестовать и отправит вас на эшафот! Тогда я сказал: «Ладно, а пока что я отправлю вас в Сену!»… Посторонитесь, господин Сальватор.

— Развяжи этого человека, Жан.

— Как! Я должен его развязать?!

— Да.

— Разве вы не слышали, что я рассказал?

— Слышал.

— Я сказал, что он хотел на вас донести, чтобы вас арестовали и гильотинировали.

— А я тебе ответил: «Развяжи этого человека, Жан» — и добавляю: «Оставь меня с ним наедине».

— Господин Сальватор! — взмолился Жан Бык.

— Не беспокойся, дружище, — продолжал настаивать молодой человек. — Господин граф Лоредан де Вальженез против меня бессилен, зато я, наоборот…

— Наоборот?..

— Я всесилен против него. В последний раз прошу: развяжи его и дай нам спокойно переговорить с глазу на глаз.

— Ну, раз вы так хотите… — смирился Жан Бык.

И он бросил на Сальватора вопрошающий взгляд.

— Именно так! — подтвердил молодой человек.

— Тогда я повинуюсь, — окончательно покорился Жан Бык.

Он развязал графу руки, вынул кляп у него изо рта и вышел со своим другом Туссеном, предупредив Сальватора или, скорее, г-на де Вальженеза, что будет стоять за дверью и прибежит по первому зову.

Сальватор проводил их взглядом и, как только дверь за ними закрылась, обратился к графу де Вальженезу:

— Извольте сесть, кузен; нам нужно сказать друг другу слишком много: боюсь, что стоять нам пришлось бы чересчур долго.

Лоредан метнул на Сальватора быстрый взгляд.

— Рассмотрите меня как следует, Лоредан: это я самый! — продолжал тот, отводя красивые черные шелковистые волосы ото лба, невозмутимого и ясного, словно перед ним стоял его лучший друг.

— Откуда вас черт принес, господин Конрад? — спросил граф, чувствуя себя увереннее перед человеком одного с ним ранга, нежели перед двумя простолюдинами, с которыми он только что столь безуспешно сражался. — Слово чести, я считал вас мертвым.

— Как видите, я жив, — возразил Сальватор. — Ах, Боже мой, в истории известно немало такого рода происшествий, начиная с Ореста, приказавшего Пиладу объявить о своей смерти Эгисфу и Клитемнестре, и вплоть до герцога Нормандского, оспаривающего у его величества Карла Десятого трон своего отца Людовика Шестнадцатого.

— Однако ни Орест, ни герцог Нормандский не заставляли тех, кому они мстят или у кого требуют наследство, оплачивать свои похороны, — продолжал в том же тоне г-н де Вальженез.

— Ах, Боже мой, дорогой кузен, не станете же вы меня упрекать в жалких пятистах франках, что вы заплатили за мои похороны! Зато прошу подумать о том, что никогда еще деньги не были помещены надежнее: вот уже около шести лет они вам приносят около двухсот тысяч ливров ренты! Не беспокойтесь, я верну вам пятьсот франков, как только мы уладим наши дела.

— Наши дела! — презрительно бросил Лоредан. — Разве у нас есть общие дела?

— Ну еще бы!

— Уж не касаются ли они наследства покойного маркиза де Вальженеза, моего дядюшки?

— Можете смело прибавить, дорогой господин Лоредан, «и вашего отца».

— Ну, поскольку мы одни и, следовательно, это не имеет никакого значения… Готов прибавить ради вашего удовольствия: «и вашего отца».

— Да, — подтвердил Сальватор, — для меня это большое удовольствие.

— А теперь, господин Конрад… или господин Сальватор — как вам угодно, ведь у вас несколько имен, — не будет ли с моей стороны нескромным поинтересоваться, как случилось, что вы живы, когда все считают вас мертвым?

— Боже мой, да нет, конечно! Я сам собирался поведать вам эту историю, сколь бы мало она вас ни интересовала.

— Напротив, она меня весьма интересует… Рассказывайте, сударь, рассказывайте!

Сальватор поклонился в знак согласия.

— Как вы, должно быть, помните, дорогой кузен, — начал он, — господин маркиз де Вальженез, ваш дядя и мой отец, умер неожиданно и при весьма странных обстоятельствах.

— Отлично помню!

— Вы помните, что он никогда не хотел меня признавать, и не потому, что считал недостойным носить его имя, а потому, что, признав меня, он мог мне оставить лишь пятую часть своего состояния.

— Очевидно, вы лучше меня разбираетесь в статьях кодекса, касающихся незаконнорожденных… Будучи законным сыном, я не имел случая заняться их изучением.

— Ах, сударь, положения эти изучал не я, а мой бедный отец… И настолько тщательно, что в самый день смерти пригласил своего нотариуса, почтенного господина Баратто…

— Да, и никто так никогда и не узнал, зачем он его вызывал. Вы полагаете, для того, чтобы вручить ему завещание на ваше имя?

— Я не полагаю, я в этом уверен.

— Уверены?

— Да.

— И почему?

— Накануне мой отец, чувствуя приближение смерти, о чем я и слышать не хотел, объявил мне, что он намерен сделать или, точнее, уже сделал.

— Мне знакома эта история с завещанием.

— Знакома?

— Да, я уже слышал ее в вашем изложении. Маркиз написал завещание своей рукой и собирался вручить его господину Баратго. Но до того как он это сделал, а может быть, и после того — эта подробность, как бы важна она ни была, так и осталась тайной, — маркиз умер от апоплексического удара. Все так?

— Да, кузен… за исключением одной подробности.

— Какой же?

— Для большей осторожности маркиз написал не одно, а два завещания.

— A-а! Два завещания!

— Точнее — одно и то же, но в двух экземплярах, кузен.

— В котором он завещал вам свое имя и свое состояние?

— Вот именно.

— Какое несчастье, что ни одного из этих завещаний так и не нашли!

— Да, это рок.

— Неужели маркиз забыл вам сказать, где они лежат?

— Один экземпляр предназначался для нотариуса, другой должны были дать мне.

— А до тех пор?..

— До тех пор маркиз запер их в потайном ящике небольшого секретера, стоявшего у него в спальне.

— Однако я полагал, — заметил Лоредан, пристально вглядываясь в Сальватора, — что вы не знали, где находилось это важное завещание?

— Тогда я и не знал.

— А сегодня?..

— Сегодня знаю, — отвечал Сальватор.

— Расскажите же, расскажите! — воскликнул Лоредан. — Это становится любопытно!

— Прошу прощения, но не угодно ли вам сначала послушать, как я оказался жив, хотя все в большей или меньше степени считают меня мертвым? Я изложу все по порядку: от этого рассказ только выиграет в ясности и увлекательности.

— Излагайте по порядку, дорогой кузен, все по порядку… Я вас слушаю.

И граф де Вальженез устроился поудобнее, приняв, насколько было возможно, изысканно-небрежную позу.

Сальватор начал:

— Оставим пока историю с завещанием, представляющуюся вам не совсем ясной, чтобы вернуться к ней позднее и пролить на нее необходимый свет. Мы продолжим, если не возражаете, мою историю с того момента, когда ваше благородное семейство — до тех пор считавшее меня родственником и даже помышлявшее о браке между мною и мадемуазель Сюзанной — стало относиться ко мне как к постороннему и приказало объявить мне, что я должен покинуть особняк на Паромной улице.

Лоредан наклонил голову в знак того, что не возражает слушать рассказ с этого места.

— Надеюсь, вы воздадите мне должное, признав, дорогой кузен, что я не причинил вам хлопот и безропотно повиновался? — продолжал Сальватор.

— Это так, — отозвался Лоредан. — Но разве вы вели бы себя точно так же, если бы нашлось пресловутое завещание?

— Возможно, нет, — ответил Сальватор. — Человек слаб, и когда ему предстоит перейти из роскоши в нищету, он волнуется, как шахтер, впервые спускающийся в подземелье… Однако в глубине подземелья его порой поджидают рудная жила или чистое золото!

— Дорогой кузен! С такими принципами человек никогда не будет чувствовать себя бедняком!

— К несчастью, в те времена у меня их не было: меня обуревала гордыня! Правда, моя гордость заставляла меня действовать так, как другой ведет себя в смирении. Я оставил лошадей в конюшне, экипажи — в каретном сарае, туалеты — в шкафу, деньги в секретере и ушел в чем был, с сотней луидоров в кармане, выигранных накануне в экарте. По моим предположениям, этих денег должно было хватить на год жизни, подобной существованию мелкого служащего… У меня были кое-какие таланты, так я, во всяком случае, думал; я мог набросать пейзаж, написать портрет, говорил на трех языках. Буду давать уроки рисунка, немецкого, английского и итальянского языков, решил я. Снял меблированную комнату на шестом этаже в глубине предместья Пуассоньер, то есть в квартале, где никогда ноги моей не было и где, стало быть, никто меня не знал. Порвал все прежние связи, попытался зажить новой жизнью, жалея лишь об одной вещице, оставленной в покинутом мною богатом особняке…

— Об одной вещице?

— Да. Угадайте, какой?

— Говорите!

— О небольшом секретере розового дерева, фамильной безделушке, которая досталась маркизу от матери, а той, кажется, от бабки.

— О Господи! — обронил Лоредан. — Что ж вы не попросили? Я бы с удовольствием вам его подарил.

— Я вам верю — прежде всего потому, что вы мне об этом говорите, дорогой кузен, а во-вторых, я узнал, что вы приказали продать секретер вместе с другой обстановкой.

— А вы хотели бы, чтобы я хранил всю эту рухлядь?

— Да что вы! Напротив! И скоро я представлю доказательства того, что вы поступили правильно… Итак, я ушел, сожалея лишь об этой малости, и начал новую жизнь, как говорит Данте. Ах, дорогой кузен, желаю вам никогда не разоряться! Как отвратительно быть бедным и упрямо пытаться сохранить порядочность!

Господин де Вальженез презрительно усмехнулся.

— Вы знаете жизнь и можете вообразить, как все произошло, не правда ли, дорогой кузен? — продолжал Сальватор. — Мой талант художника, прелестный для любителя, оказался весьма посредственным для профессионала. Мое знание языков, достаточное для богатого путешественника, было лишено глубины, необходимой преподавателю, который должен учить других. Через девять месяцев я проел свою сотню луидоров, у меня не было ни единого ученика, торговцы не брали моих картин… Короче говоря, поскольку я не хотел ни становиться мошенником, ни жить на содержании, мне оставалось выбрать между рекой, веревкой и пистолетом!

— И вы, конечно же, остановили выбор на пистолете?

— О, такие решения не так уж просто принимаются, дорогой кузен! Когда вам самому доведется стоять перед подобным выбором, вы увидите, как трудно проглотить эту пилюлю… Я долго колебался. О реке нечего было и думать: я умел плавать, а с камнем на шее я напоминал бы несчастного щенка, и это сходство было мне отвратительно. Веревка обезображивает: кроме того, еще недостаточно изучено, что чувствует человек, когда его вешают: я боялся, что кто-нибудь скажет, будто я покончил с собой из любопытства… Оставался пистолет… Он тоже обезображивает, но вид застрелившегося человека скорее пугает, нежели может показаться смешным. Я неплохо разбирался в медицине или, точнее, в хирургии и мог направить ствол в нужное место; я был уверен, что не промахнусь.

Я назначил себе неделю, чтобы еще раз попытаться начать жизнь заново, дав себе слово, что, если мне это не удастся, я по истечении этого срока покончу с собой. Все мои попытки провалились! Настал последний день… Я добросовестно испробовал все; у меня оставался двойной луидор: этого было недостаточно даже для того, чтобы купить приличный пистолет, который не разорвало бы у меня в руках при первом же выстреле; кроме того, мне была отвратительна самая мысль пустить себе пулю в лоб из дрянного оружия.

К счастью, у меня был кредит. Я пошел к Лепажу, моему прежнему поставщику; он не видел меня около года и, полагая, что у меня двести тысяч ливров ренты, предоставил в мое распоряжение весь свой магазин. Я выбрал превосходный двухзарядный пистолет с короткими нарезными стволами, расположенными один над другим. Я решил, что укажу в завещании: пистолет принадлежит Лепажу, и я хочу, чтобы он был возвращен хозяину. Свой пистолет я зарядил, пока находился у оружейника, по две пули в каждый ствол — этого было больше чем достаточно! Когда я все это тщательно проделывал, мне показалось, что в лице у хозяина промелькнуло сомнение; но я был — во всяком случае, казался — таким жизнерадостным, что, даже если он что-нибудь и заподозрил, его подозрение сейчас же развеялось.

Когда пистолет был заряжен, я почувствовал голод. Поднявшись по улице Ришелье, я направился на бульвар, заглянул в кафе Риш и пообедал там. Вошел туда с сорока франками, а вышел с тридцатью. Десятифранковый обед в кафе Риш мог себе позволить человек, имевший двести тысяч ливров ренты и собиравшийся пустить себе пулю в лоб, потому что у него осталось всего сорок франков. Было два часа, когда я вышел из кафе. Мне пришла в голову мысль попрощаться с аристократическим Парижем; я поднялся по бульвару до церкви Мадлен, свернул на Королевскую улицу и присел на Елисейских полях. Там передо мной проехали мои знакомые светские дамы, элегантные господа… Видел я и вас, кузен: вы ехали на моем арабском скакуне Джериде. Никто меня не узнал, ведь меня не было около года, а отсутствие — почти смерть, когда же оно сопровождается разорением, это смерть окончательная и бесповоротная.

В четыре часа я встал и, машинально сжимая рукоятку своего пистолета, словно руку последнего друга, пошел в свою сторону. Случаю — прости, Господи, нечаянно произнес это слово! — Провидению было угодно, чтобы я свернул на улицу Сент-Оноре. Я говорю «Провидению» и подчеркиваю это; я направлялся в предместье Пуассоньер и мог пойти либо по улице Риволи, либо по бульвару, где довольно чисто; я же зашагал по грязной улице Сент-Оно-ре. Почему?!

О чем я тогда думал? Трудно сказать. Блуждал я мысленно по темным полям прошлого или по сияющим равнинам будущего? Воспарял мой разум над нашим миром подобно бесплотной душе? Или бренное тело увлекало его вслед за собой в глубокую могилу? Не знаю. Я грезил: ничего не видел, ничего не ощущал, кроме рукоятки пистолета, которую я то нежно поглаживал, то сжимал изо всех сил…

Вдруг на моем пути возникло препятствие: улицу Сент-Оноре запрудила толпа. Молодой священник, покровительствуемый аббатом Оливье, выступал с проповедью в церкви святого Рока. Мне захотелось войти в церковь и в ту самую минуту, как я собирался встретиться с Богом лицом к лицу, воспринять как манну небесную святое слово, которое я взял бы с собой в долгий путь… Ступени паперти были переполнены народом; я вошел с улицы Сен-Рок и беспрепятственно приблизился к подножию кафедры. Только там я выпустил рукоятку смертельного оружия, чтобы зачерпнуть святой воды, и перекрестился…

VIII

КАК ГОСПОДИН КОНРАД ДЕ ВАЛЬЖЕНЕЗ ПОНЯЛ, ЧТО ЕГО ИСТИННОЕ ПРИЗВАНИЕ — БЫТЬ КОМИССИОНЕРОМ

Сальватор прервал свой рассказ.

— Простите! — обратился он к своему кузену. — Вам может показаться, что я излишне многословен. Но я подумал, что моя жизнь имела для вас большое значение и каждая подробность ее в то решающее время должна вас интересовать.

— Вы совершенно правы, сударь, — посерьезнел вдруг Лоредан. — Продолжайте, я вас слушаю.

— Голос проповедника достиг моего слуха, прежде чем я увидел его самого, — говорил между тем Сальватор. — В этом вибрирующем голосе чувствовалась то мягкость, то необычайная сила, но он неизменно трогал душу. Несколько минут я слышал только мелодичные звуки, сладостный гармоничный речитатив; мыслями я уже был далек от настоящего, и понадобилось некоторое время, чтобы голос из этого мира, казавшегося мне прошлым, дошел до меня… Судя по первым же словам, которые я услышал и осознал, я понял, что проповедник не то чтобы выступает против самоубийства, но рассуждает на эту тему с высшей точки зрения — с точки зрения общественных интересов. Он говорил об обязанностях человека перед себе подобными, о пустоте… я не помню его собственного определения, но смысл заключался в том, что человек, умирающий раньше отмеренного ему Провидением срока, оставляет вокруг себя невосполнимую пустоту.

Он привел слова Шекспира, когда Гамлет, отгоняющий от себя мысль о самоубийстве, которая его душит, подступает к нему, подталкивает его к могиле, говорит: «И воробей не погибнет без воли Провидения».

Подобно тарану, терпеливо пробивающему одну, другую, третью стены, он приводил и опровергал один за другим все мотивы, толкающие человека на самоубийство: обманутое честолюбие, любовную измену, потерянное состояние. Он напомнил о веках веры — с четырнадцатого по восемнадцатый, — напрасно пытаясь отыскать в них следы самоубийства и не находя их. Согласно его идее, самоубийство начиналось там, где прекращал свое существование монастырь. Раньше человек обманутый, преданный, разорившийся — словом, раздавленный горем, какое бы ни было это горе, уходил в монастырь. Это был способ расстаться с жизнью, моральное, если не физическое, самоубийство: человек хоронил себя в огромной общей могиле, называемой монастырем; он молился, и ему случалось найти в этом утешение. Сегодня ничего этого нет, многие обители были уничтожены или закрыты, поэтому монастыри стали редки; на земле больше не молятся. Остается труд: трудиться — значит молиться!..

Эти слова были для меня настоящим откровением, и я взглянул на того, кто их произносил. Это был красивый монах лет двадцати пяти, в испанской одежде: бледный доминиканец, худой, черноглазый… Огромные глаза его были особенно хороши! Он объединял в своей жизни два способа существования, о которых говорил: молитву и труд. Чувствовалось, что этот человек беспрестанно молится и всегда трудится.

Я огляделся и спросил себя, какая работа по мне. Руссо учит своего Эмиля столярничать; меня же, к сожалению, не научили никакому ремеслу. И здесь я увидел человека лет тридцати в черной бархатной куртке и с каскеткой в руке. На груди у него была медная бляха. Я узнал в нем комиссионера. Он стоял, прислонившись к колонне, и внимательно слушал проповедника. Я прошел рядом с ним и прислонился к той же колонне: решил не терять его из виду, мне надо было расспросить его. Я дослушал проповедь до конца, но еще раньше, чем она окончилась, я уже решил, что буду жить… Проповедник спустился с кафедры и прошел мимо меня.

«Как вас зовут, святой отец?» — остановил я его.

«Среди людей или перед Господом?» — спросил он.

«Перед Господом».

«Брат Доминик».

И он пошел дальше… Толпа потянулась из церкви. Я последовал за комиссионером. На углу улицы Сен-Рок я его окликнул:

«Простите, дружище!»

Он обернулся:

«Сударь нуждается в моих услугах?»

«Да», — улыбнулся я.

«Мне взять ремни или это будет просто посылка?»

«Я хотел бы кое-что узнать».

«A-а, понимаю: господин — чужестранец…»

«В жизни — да!»

Он бросил на меня удивленный взгляд.

«Вы довольны своим ремеслом?» — спросил я.

«Все зависит от того, как вы это понимаете».

«Я спрашиваю, нравится ли оно вам».

«Ну, конечно, раз я работаю комиссионером!»

«Позвольте вам заметить, что это не всегда достаточная причина…»

«Так что же вам все-таки угодно знать?»

«Можно прожить этим ремеслом?»

«Сотен и тысяч оно не принесет, но в конечном счете прокормить может».

«Будьте любезны, просветите меня!»

«Спрашивайте, и я отвечу на ваш вопрос».

«Сколько вы получаете в среднем за день?»

«В приличных кварталах — пять-шесть франков». «Стало быть, две тысячи франков в год?»

«Около того».

«Сколько из них вы тратите?»

«Почти половину».

«Таким образом, вы откладываете каждый год по…»

«По тысяче франков!»

«В чем заключаются неприятные стороны вашего ремесла?»

«Я таких не знаю».

«Вы свободный человек?»

«Свободен как ветер».

«Мне казалось, что вы зависите от других…»

«От других? О Господи, да кто же от них не зависит? Начать хотя бы с короля Карла Десятого — разве он не зависит от других? Клянусь, я чувствую себя куда более свободным, чем он!»

«Почему?»

«Если поручение кажется мне подозрительным, я от него отказываюсь; если ноша представляется слишком тяжелой, я за нее не берусь. Все дело в том, чтобы тебя знали, а уж потом можно и выбирать».

«Вы давно работаете комиссионером?»

«Десять лет».

«И за это время вы ни разу не пожалели, что выбрали именно это ремесло?»

«Никогда».

Я на мгновение задумался.

«Это все, что вы хотели знать?» — спросил мой собеседник.

«Последний вопрос!»

«Слушаю вас».

«Когда человек хочет стать комиссионером, что он должен предпринять?»

Комиссионер посмотрел на меня и рассмеялся.

«Уж не хотите ли вы, случаем, пойти в комиссионеры?» «Возможно».

«Дело это нехитрое, и ничьих протекций не нужно».

«Да ну?»

«Конечно. Вы идете в префектуру с двумя свидетелями, которые поручатся за вашу нравственность, и просите номер».

«И сколько это стоит?»

«Дадите сколько-нибудь за беспокойство».

«Спасибо, друг мой!»

Я вынул из кармана монету в пять франков и подал ему.

«А это что?» — удивился он.

«Это за беспокойство, которое я вам причинил».

«Это было не беспокойство, а удовольствие, а за удовольствие я денег не беру».

«В таком случае позвольте пожать вам руку и поблагодарить вас».

«Это другое дело!»

Он протянул мне грубую руку; мы обменялись сердечным рукопожатием.

«Черт возьми! — сказал я про себя, удаляясь. — Как странно: мне кажется, что я впервые пожал руку человеку!»

И я пошел к себе в мансарду.

IX

САМОУБИЙСТВО

— С того момента, как я простился с мыслью о смерти, — продолжал Сальватор, — у меня появились совсем другие заботы! Прежде всего — ужин, который был бы мне не нужен, если бы я упорствовал в своем первоначальном проекте. Затем мне необходимо было купить полный костюм комиссионера и, наконец, мне надо было позаботиться о «субъекте», как говорят в анатомическом театре, — «субъекте», которого я мог бы выдать за себя… Если я и передумал распроститься с жизнью, то хотел, чтобы меня, по крайней мере, сочли умершим. Я немного изучал медицину и занимался анатомией в двух-трех больницах: был знаком со служителями из анатомического театра. Дело заключалось в том, чтобы добыть труп молодого человека моих лет, уложить его в мою постель и изуродовать ему лицо выстрелом. Однако тут бы серьезное неудобство: врач, констатирующий смерть, сразу определит, что выстрел был произведен в уже остывший труп. Я отправился в Отель-Дьё; когда-то я оказал большую помощь служителю анатомического театра, освободив его брата от воинской повинности; этот человек был готов отдать за меня жизнь. Брат был кучером фиакра и тоже считал себя моим должником. Я приказал позвать служителя.

«Луи! — сказал я ему. — Часто ли к вам приносят людей, пустивших себе пулю в лоб?»

«Раза два-три в месяц, господин Конрад. Не чаще!»

«Мне во что бы то ни стало нужен первый, который поступит в Отель-Дьё, слышишь, Луи?»

«Чего бы это ни стоило, сударь, он будет ваш, даже если за это я лишусь места!»

«Спасибо, Луи».

«Куда доставить тело?»

«Ко мне в предместье Пуассоньер, дом номер семьдесят семь, пятый этаж».

«Я договорюсь с братом».

«Я могу на тебя рассчитывать, Луи?»

«Я же дал слово, — пожал он плечами, — только будьте по ночам дома».

«Начиная с сегодняшнего вечера я никуда не выйду, будь покоен».

Я боялся, что с моими тридцатью франками мне долго не продержаться: я мог умереть от голода раньше, чем кто-нибудь, еще более несчастный, вздумает застрелиться…

По дороге домой я зашел к старьевщику и подобрал бархатные штаны, куртку и жилет за пятнадцать франков, купил эти вещи и со свертком под мышкой пошел к себе. Охотничьи ботинки и старая каскетка должны были довершить мой костюм. У меня оставалось пятнадцать франков. С умом их распределив, я мог бы протянуть дней пять-шесть. Все уже было готово для решительной минуты, даже мое предсмертное письмо.

На третью или четвертую ночь я услышал условный сигнал: в мое окно, выходившее на улицу, ударил камешек. Я спустился, открыл дверь; перед домом стоял фиакр с трупом; мы с Луи перенесли его в мою комнату, положили на кровать, я надел на него одну из своих рубашек. Это был труп молодого человека; его лицо было до неузнаваемости обезображено выстрелом. Случай, этот страшный союзник, сослужил мне прекрасную службу!

Я разрядил один из стволов своего пистолета, обжег его для видимости, будто из него стреляли, и вложил мертвецу в руку, не забыв упомянуть в предсмертном письме, что пистолет принадлежит Лепажу: оружейный мастер, таким образом, должен был помочь установить личность убитого, сообщив, что господин Конрад де Вальженез приходил к нему за пистолетом за три или четыре дня до самоубийства.

Я оставил свою одежду на стуле, словно позаботился о том, чтобы раздеться перед смертью; потом облачился в костюм комиссионера, запер дверь на два оборота, спустился вместе с Луи, бросил ключ на середину улицы —

будто бы сделал это из окна, заперевшись изнутри. Стекло, разбитое Луи, когда он бросил камень, должно было заставить свидетелей поверить в версию самоубийства. У меня был ключ от входной двери: мы вышли так, что привратник нас не видел и не слышал. На следующее утро в девять часов я явился в полицию с двумя поручителями, Луи и его братом, и мне выдали бляху на имя Сальватора… С того дня, дорогой кузен, я исполняю обязанности комиссионера на углу Железной улицы рядом с кабачком «Золотая раковина».

— С чем вас и поздравляю, сударь, — отозвался Лоредан. — Но, признаться, я не вижу связи между этой историей и сведениями о завещании маркиза; не понимаю также, каким образом вы мне вернете пятьсот франков, которые мы напрасно отдали господину Жакалю на ваши похороны.

— Погодите, дорогой кузен, — продолжал Сальватор. — Какого черта! Не думаете же вы, что я просто так открыл вам тайну своего существования, не будучи уверен в вашей скромности!

— В таком случае вы и ваши люди, кажется, рассчитываете держать меня здесь до судного дня?

— О господин граф, вы заблуждаетесь; у меня другие намерения. Завтра в пять часов утра вы будете свободны.

— Знаете, что я сказал вашим приспешникам? Я обещал, что через час после того, как мне будет возвращена свобода, вы все будете выданы и арестованы.

— Да, да, это едва не кончилось для вас весьма плачевно! Если бы я не оказался в эту минуту на пороге, вы рисковали уже никогда никого не выдать полиции и не арестовать, а ведь это, в сущности, недостойное занятие, дорогой кузен. Я вам предсказываю заранее, что вы еще подумаете, а подумав, оставите этого ничтожного Сальватора в покое у его тумбы на Железной улице, чтобы и он вас не тронул в вашем особняке на Паромной улице.

— Могу ли я, воспользовавшись вашей откровенностью, дорогой господин Сальватор, полюбопытствовать, как вы рассчитывали меня побеспокоить?

— Об этом я вам расскажу. Самое интересное я припас на конец.

— Я вас слушаю.

— На сей раз я просто уверен в вашем внимании! Начнем с нравоучения: я давно заметил, дорогой кузен, что если творишь добро — это приносит удачу.

— Вы хотели, по-видимому, начать с банальности?

— Банальность, нравоучение… Вы еще оцените это в свое время. Вчера, дорогой кузен, я решил сделать доброе дело и похитить у вас Мину, что, к величайшей своей радости, благополучно и исполнил.

На губах Вальженеза мелькнула улыбка, в которой ясно читалась лютая ненависть и жажда мщения.

— Итак, — продолжал Сальватор, — вчера, отправляясь на почтовую станцию заказать лошадей, на которых укатили нежные влюбленные, я зашел на городской аукцион, что по улице Жёнёр, если не ошибаюсь; во дворе разгружали мебель для продажи с торгов…

— Да какого черта вы мне это рассказываете, господин Сальватор! — воскликнул Лоредан. — И что мне за интерес слушать про мебель, которую разгружали на улице Жёнёр?

— Если вы наберетесь терпения еще на пол минуты, дорогой кузен, я вас не разочарую и вы почувствуете определенный интерес, — в этом я просто уверен!

— Ну, послушаем! — сказал Лоредан, небрежно закидывая ногу на ногу.

— Один из предметов этой мебели заставил меня вскрикнуть от изумления… Угадайте, что я увидел среди этого хлама?

— Черт возьми, как, по-вашему, я могу угадать?

— Вы правы, это невозможно… Я узнал небольшой секретер розового дерева, принадлежавший моему отцу, а отец любил его за то, что он достался ему от матери, которая, в свою очередь, унаследовала секретер от бабушки, о чем, впрочем, я вам уже говорил.

— Ну, поздравляю! Я так и вижу: вы купили этот предмет розового дерева за пятьдесят франков, и теперь он украшает гостиную господина Сальватора!

— За шестьдесят, дорогой кузен. Я купил его за шестьдесят франков. Откровенно говоря, он стоил этих денег!

— Из-за воспоминаний, которые он навевал?

— Да… И, кроме того, из-за бумаг, в нем находившихся.

— Ах, в нем были бумаги? — спросил Лоредан.

— Да, и очень дорогие!

— И эти бумаги сохранились, несмотря на то что секретер прошел через руки многочисленных покупателей?.. По правде говоря, дорогой Сальватор, Небо творит ради вас настоящие чудеса!

— Да, сударь, — без улыбки произнес Сальватор, — и я нижайше благодарен ему за это.

Потом в прежнем тоне он продолжал:

— Хотя чудо не так уж велико, как может показаться на первый взгляд, в чем вы сейчас убедитесь.

— Я слушаю.

— Вижу, вижу… Итак, я унес секретер домой.

— Унесли?

— Ну, конечно! На ремнях… я же комиссионер! — улыбнулся Сальватор.

— Верно, — кусая губы, согласился Лоредан.

— Когда я принес секретер, — я так любил его когда-то! — меня, как вы понимаете, охватило желание как следует его осмотреть. Я выдвигал один за другим все ящички, отпирал замочки, исследовал все сверху донизу… Вдруг я заметил, что у среднего ящика, того, в котором хранились деньги, двойное дно!..

Лоредан не отрывал от Сальватора горящего взора.

— Интересно, не правда ли? — продолжал Сальватор. — Ну, не стану вас томить. Ящик был с секретом, но я его разгадал и открыл ящик.

— И что там было?

— Одна-единственная бумага.

— И эта бумага?..

— Оказалась тем самым документом, который мы так долго искали, дорогой кузен!

— Завещание? — вскричал Лоредан.

— Завещание!

— Завещание маркиза?

— Завещание маркиза, по которому тот оставляет своему крестнику Конраду все свое достояние, движимое и недвижимое, при условии, что он наследует титул, имя и герб главы семейства Вальженезов.

— Невероятно! — воскликнул Лоредан.

— Вот завещание, кузен, — сказал Сальватор и вынул из кармана бумагу.

Лоредан невольно выбросил руку вперед, собираясь ее схватить.

— О нет, дорогой кузен, — произнес Сальватор, прижимая бумагу к груди. — Этот документ, как вы понимаете, должен оставаться в руках того, чьи интересы он охраняет, но я не прочь вам его прочесть.

И Сальватор начал:

«Настоящий документ является моим собственноручным завещанием, точная копия с которого будет передана завтра в руки г-на Пьера Никола Баратто, нотариуса, проживающего на улице Варенн в Париже. Оба документа, написанные моей рукой, имеют силу оригинала.

Подписано: маркиз де Вальженез.

11 июля 1821 года».

— Угодно вам, чтобы я читал дальше? — спросил Сальватор.

— Нет, сударь, не нужно, — пробормотал Лоредан.

— Да вы сами знаете, что там написано, не так ли, кузен? Однако я хотел бы знать, просто из любопытства, сколько вы заплатили за это знание господину Баратто.

— Сударь! — вскричал граф, поднимаясь с угрожающим видом.

— Возвращаюсь к своей мысли, кузен, — продолжал Сальватор, будто не замечая движения г-на де Вальженеза. — Как я уже сказал, творить добро — дело, которое приносит удачу. Я мог бы прибавить, что творить зло — значит навлекать на себя несчастье.

— Сударь! — повторил Лоредан.

— Ведь, в конце концов, — не теряя хладнокровия, продолжал Сальватор, — если бы вы не причинили зла, похитив Мину, мне бы не пришло в голову делать добро, спасая ее: мне не понадобились бы почтовые лошади, не пошел бы я по улице Жёнёр, не узнал бы секретер, не купил бы его, не открыл бы его тайну и, наконец, не нашел бы завещания, позволяющего мне сказать вам, что вы, дорогой кузен, совершенно свободны, но предупреждаю: если у меня появится малейший повод быть вами недовольным, я обнародую это завещание, то есть полностью разорю вашего отца, вас, вашу сестру! Если же вы не станете мешать влюбленным, которым я покровительствую, продолжать путь и жить счастливо за границей, что ж… В мои планы входит остаться комиссионером еще на год-два, на три года, может быть, а вы понимаете: пока я буду комиссионером, мне не понадобятся двести тысяч ливров ренты, потому что я зарабатываю пять-шесть франков в день. Итак, мир или война, выбирайте, кузен; я предлагаю мир, но не отказываюсь и от войны. Кроме того, повторяю, вы свободны; однако на вашем месте я бы воспользовался предложенным гостеприимством и провел здесь ночь в размышлениях. Утро вечера мудренее!

С этим добрым советом Сальватор покинул своего кузена Лоредана и вышел, оставив дверь приоткрытой, а Жана Быка и Туссен-Лувертюра увел с собой, чтобы г-н де Вальженез видел: он волен остаться или уйти.

X

НОВЫЙ ПЕРСОНАЖ

Посмотрим теперь, что происходило на улице Ульм в доме № 10 через несколько дней после событий, о которых мы только что рассказали.

Если только наши читатели следили с некоторым вниманием за многочисленными сценами нашей драмы и обладают достаточной памятью, они, несомненно, вспомнят, что колдунья с улицы Трипре переехала в квартиру, снятую и меблированную Петрусом в доме № 10 по улице Ульм; вместе с Брокантой переехали, разумеется, Рождественская Роза, Баболен, ворона и дюжина собак.

Комната, в которой жила теперь старая цыганка, — музей редкостей и в то же время колдовской приют; она предлагала, как мы уже говорили, изумленному взору посетителя, среди прочих невероятных предметов, колоколенку, служившую домиком или гнездом вороне, а также разнообразные бочки, в которых спали собаки.

В наше намерение как автора этой книги — да простят нам это небольшое отступление! — входит не только (как видно из темы, которую мы сейчас затрагиваем) заставлять читателя вместе с нами, вскарабкиваться и спускаться на все этажи общественной лестницы, посещая всех, от папы Григория XVI, к которому у нас скоро будет дело, до тряпичника Багра, и от короля Карла Десятого до кошкодава; время от времени мы рассчитываем совершать экскурсии в низшие миры, отведенные животным.

Мы уже имели случай оценить ум вороны по имени Фарес и инстинкт пса Брезиля; если первая из них оставила нас более или менее равнодушными, учитывая незначительную роль, отведенную ей в описанных нами событиях, то другой, напротив, — ив этом мы ничуть не сомневаемся! — под своим двойным именем Брезиля и Ролана завоевал симпатии читателя.

И ничего нет удивительного в том, что, сделав первый шаг среди низших созданий, среди братьев наших меньших, как называет их Мишле, мы сделаем и второй шаг, расширяя новым поворотом циркуля и без того широкий круг, внутри которого мы действуем.

Чего же вы хотите, дорогие читатели! Мне было дано, к отчаянию директоров театров и издателей, а может быть, и к вашей досаде, сочинять драмы в пятнадцать картин и романы в десять-двенадцать томов! Это вина не моя, а моего темперамента и воображения.

Итак, мы перенеслись с вами в этот час на улицу Ульм и оказались среди собак Броканты; просим вашего позволения познакомить вас с одним из этих животных.

Речь идет о любимой собаке самой колдуньи. У колдуний вообще вкусы странные: не являются ли они колдуньями именно из-за своих вкусов? А может быть, странные вкусы появились у них оттого, что они колдуньи? Не зная ответа, оставляем этот важный вопрос на суд более опытного человека. Больше других собак наша колдунья любила дрянного черного пуделька. Судим мы о нем, разумеется, с позиций человеческой гордыни: с точки зрения природы, дрянных животных не бывает.

Дело в том, что, на взгляд любого человека — о природе судить не беремся, — песик этот был до крайности безобразен: маленький, коротконогий, грязный, по характеру злой, ворчливый, требовательный, он носил в себе все пороки старого холостяка и, как положено, вызывал неприязнь у всех своих товарищей.

Из этого всеобщего отвращения вышла целая история. Броканта, его хозяйка, вначале из чисто женского упрямства привязалась к нему с истинно материнскою нежностью, но со временем любовь эта постепенно выросла до настоящей страсти в пику враждебности, которую к пуделю питали и публично проявляли его товарищи.

Так и случилось, что Броканта стала оказывать ему всяческие знаки внимания, вплоть до того, что кормила его из отдельной миски и в отдельной комнате, страшась, как бы он не умер от истощения, пока другие собаки говорят ему разные гадости и подвергают адским мукам в священные часы обеда и ужина.

Вы знаете, на что способна людская гордыня, не так ли, дорогие читатели? Теперь посмотрите, что может сделать гордыня, присущая животным.

Этот черный пес, этот грязный пудель, в общем, этот Бабилас был — так нам, во всяком случае, кажется — возмутительно уродлив, но, видя, что его ласкают, нежат, лелеют, чествуют, кормят отдельно, в конце концов вообразил, что он самый красивый, изящный, умный, любезный и обворожительный пес на свете. И, раз вбив себе в голову эту мысль, он, вполне естественно, стал, как и любой человек в таких же обстоятельствах, высмеивать себе подобных, бесстыдно их облаивать, дергать за хвосты, кусать за уши, презирая каждого и будучи уверенным в безнаказанности; он важничал, задирал нос, чванился, напуская на себя такой важный вид, что все его товарищи презрительно усмехались, жалостливо пожимали плечами и говорили между собой: «Ну и выскочка!»

Полагаю, дорогие читатели, что вы удостоите меня замечанием:

«Конечно, господин романист, вы можете интерпретировать, воспроизводить, перевирать слова и поступки людей; но, по правде говоря, вы хватили через край, пытаясь внушить нам мысль о том, что собаки говорят, пожимают плечами, усмехаются!»

Что до усмешек и улыбок, позвольте вам заметить, дорогие читатели, что одна моя знакомая собака, беленькая левретка, принадлежащая к самому аристократическому кругу борзых, улыбается всякий раз, как меня видит, показывая мне свои изящные белые зубки; я мог бы даже подумать, что она сердится, если бы всем своим видом она не выражала при этом свою радость. Зовут ее Жизель.

Итак, по моему мнению, собаки умеют улыбаться, потому что моя дорогая Жизель неизменно улыбается мне при встрече.

Не берусь утверждать, что собаки пожимают плечами совсем как люди; я, скорее, неточно выразился: мне следовало сказать не «пожимают плечами», а встряхивают плечами. Не приходилось ли вам множество раз замечать, что, как только собаки познакомились — а вы знаете, каким незатейливым способом собаки сводят знакомство, — та из них, которая считает себя обманутой в своих надеждах (подобно капитану Памфилу, герою написанной мною лет двадцать пять тому назад живописной истории, который обнаруживает негра там, где он надеялся найти негритянку), презрительно встряхивает плечами и уходит? Это факт бесспорный, не оспаривайте его и вы, дорогие читатели.

Теперь перейдем к речи.

Собаки не умеют говорить? Самонадеянные вы люди, если полагаете, что только вас Провидение наделило способностью обмениваться мыслями! Потому только, что вы сами говорите по-английски, по-французски, по-китайски, по-испански, по-немецки, но не говорите «по-собачьи», вы безапелляционно заявляете: «Собаки не умеют говорить!»

Заблуждение! Собаки говорят на своем языке, как вы говорите на вашем. Более того: вы, самонадеянные люди, не слышите, о чем они говорят, а вот они (причем нисколько не чванясь этим) вас понимают. Спросите охотника, умеет ли говорить его пес: он наблюдал, как тот во сне гонит зайца, затевает ссору, вступает в схватку! Так кто же бодрствует внутри спящего пса? Не есть ли это душа, менее совершенная, но уж, конечно, более открытая, чем у нас?

Собаки не умеют говорить? Попробуйте сказать об этом своему трехлетнему сынишке, резвящемуся посреди лужайки с огромным трехмесячным ньюфаундлендом. Дитя и щенок играют словно братья, издавая нечленораздельные звуки во время игр и ласк. Ах, Господи! Да собака просто-напросто пытается разговаривать на языке ребенка, а малыш — на языке животного. На каком бы языке они ни общались, они наверняка друг друга понимают и, может быть, передают один другому на этом непонятном языке больше истин о Боге и природе, нежели изрекли за всю свою жизнь Платон или Боссюэ.

Итак, собаки обладают даром слова, это не вызывает у нас никаких сомнений; а кроме того, у них есть перед нами огромное преимущество: сами говоря по-собачьи, они понимают и французский, и немецкий, и испанский, и китайский, и итальянский языки, тогда как мы, говоря либо по-итальянски, либо по-китайски, либо по-испански, либо по-немецки, либо по-французски, собачьего языка не понимаем.

Вернемся к несчастным тварям Броканты и их тяжелому положению из-за смешных притязаний Бабиласа.

Презрение, которое при каждом удобном случае выказывали товарищи Бабиласу, ничуть не облегчало их жизнь.

Броканта, понимавшая, как и положено колдунье, все языки, едва заслышав мало-мальски грубое слово, спешила вмешаться либо с плеткой, либо с веником в руках — в зависимости от степени ругательства. Плетка была ее волшебной палочкой, а веник — трезубцем Нептуна! Можно с уверенностью утверждать, что Броканта не знала, что означали слова «Quos ego!»[17], но собаки сейчас же переводили эту угрозу, как «У-у, негодяи!». И каждая из них, поджав хвост, убиралась в свою конуру, не сразу осмеливаясь высунуть нос или выглянуть из бочки.

Правда, борзая стонала, пудель скулил, бульдог ворчал; но нетерпеливые шаги, отдававшиеся на полу, и страшные слова: «Да уйметесь вы когда-нибудь?!» — заставляли всю собачью компанию замереть. И все умолкали, забившись по своим бочкам, тогда как подлый Бабилас нахально усаживался посреди комнаты, а иногда его бесстыдство простиралось до того, что он прохаживался мимо бочек, проверяя, все ли бунтари заключены в тюрьму.

Такие манеры Бабиласа, день ото дня становившиеся все более вызывающими, в конце концов, как вы понимаете, показались совершенно невыносимыми всей собачьей республике; собаки не раз договаривались, воспользовавшись отсутствием Броканты, задать метру Бабиласу хороший урок; но случай всегда приходит на выручку тиранам и фатам: в ту самую минуту как готов был вспыхнуть мятеж, Броканта, подобно античному богу из машины, появлялась вдруг с веником или плеткой в руке и разводила незадачливых заговорщиков по конурам.

Что делать в столь невеселом положении, как избавиться от деспотической власти, если у этой власти на вооружении веник и плетка?

Свора стала думать. Борзая предложила эмигрировать, покинуть родную землю, бежать из отечества в поисках более гостеприимных берегов; бульдог вызвался придушить Бабиласа, взяв все на свою ответственность; но, признаться, мысль о собачьем братоубийстве претила всей компании.

— Постараемся избежать кровопролития! — предложил спаниель, известный кротостью нрава.

Его поддержала старая легавая, всегда придерживавшаяся одного с ним мнения и так к нему привязавшаяся, что зачастую разделяла с ним одну конуру.

Ни одно из энергичных средств не удовлетворило благородных псов, и было решено не замышлять против Бабиласа заговоров, а окружить его презрением. Его внесли в Индекс, как говорят в римских коллежах, подвергли карантину, как говорят в коллежах французских; его сторонились, с ним не разговаривали, его не замечали, проходя мимо, наконец, как поэтично сказано в опере «Фаворитка»:

Остался он один с бесчестием своим!

Что сделал Бабилас? Вместо того чтобы раскаяться, вняв предостережению, он, ослепленный безрассудной любовью Броканты, всячески изощрялся, стремясь одурачить своих товарищей, днем облаивал их, ночью безжалостно нарушал их сон — словом, уверенный в поддержке своей хозяйки, Бабилас превратил их жизнь в ад.

Если было жарко и Броканта отворяла окно, чтобы впустить свежий воздух, Бабилас начинал жалобно тявкать и дрожать всеми членами, словно в двадцатипятиградусный мороз. Если окно было, напротив, закрыто, а за ним шел дождь, снег или трещал мороз, Бабилас жаловался на духоту, печка его беспокоила: он задирал возле дверцы лапу и, насколько это было в его силах, пытался потушить огонь. Броканта думала, что ему жарко; опасаясь, как бы у ее любимца не случилось кровоизлияния в мозг, гасила огонь и распахивала окно, хотя видела, что другие собаки дрожат от такого же лютого мороза, какой бывает в Москве.

Короче говоря, этот негодяй Бабилас превратился в домашнего демона! Никому он был не нужен, всем был противен, у всех вызывал неприязнь, и, тем не менее, — поди-ка объясни этот факт! — несмотря на скопище пороков, а может быть, и благодаря им, он был любим Брокантой!

Хотя весна 1827 года была ничуть не теплее весны 1857 года, Бабилас то ли по злобе, то ли из нужды, то ли по другой причине раз двадцать заставлял хозяйку открывать окно. И вот, высунув в окно нос — как помнят читатели, комната находилась в первом этаже, — Бабилас издали заприметил молодую черноглазую собачку — рыжеватую блондинку с жемчужными зубками и розовыми, как коралл, губками (как известно, существует два вида кораллов: красный и розовый, и последний гораздо дороже первого).

Красивая походка этой юной особы, чей клык еще способен был оставлять отметину в виде геральдической лилии, а также горящий взор, гибкая талия, небольшая лапка, все обаяние ее личности заставили Бабиласа задрожать, и он закричал на своем собачьем языке:

— До чего хороша собачка!

На его крик — так бывает, когда стоящий у окна курильщик восклицает «До чего хороша дамочка!» и все посетители клуба, играющие в вист, читающие газету, пьющие кофе, поедающие мороженое, потягивающие из рюмочки, бегут наперегонки, — на его крик, как мы сказали, все собаки, сидевшие, стоявшие, лежавшие в комнате, бросились к окну полюбоваться красоткой вместе с Бабиласом; однако тот обернулся, оскалил зубы, зарычал, и все собаки, в том числе бульдог и ньюфаундленд, способные разделаться с Бабиласом одним махом, вернулись к своим занятиям.

Удовлетворенный покорностью товарищей — надо сказать, она была продиктована инстинктом, который подсказывал им, что в соседней комнате находится Броканта, — Бабилас снова обратил свой взгляд на улицу.

Собачка, чувствуя на себе его пламенный взор, робко опустила глазки и прошла мимо, не поворачивая головы.

— Порядочна и красива! — воскликнул на своем языке воодушевленный пудель.

«Добродетельная и красивая!» — восклицает Гамлет при виде Офелии. Это доказывает, что при похожих обстоятельствах человек и животное, принц и пудель, способны испытать одинаковое чувство.

Пудель свесился из окна, и его товарищи какое-то мгновение могли надеяться, что, не рассчитав своих сил в любовном порыве, Бабилас, по законам равновесия, вывалится из окна и разобьется о мостовую.

Ничуть не бывало: Бабилас проводил взглядом прелестную особу до угла улицы Старой Дыбы, где она исчезла словно тень, не сообщив ему, вернется ли когда-нибудь.

— До чего хороша! — пролаял Бабилас в предвкушении несказанных наслаждений зарождающейся страсти, расцветающей в его сердце любви.

С этой минуты Бабилас перестал жаловаться на мучительное одиночество, на которое обрекли его оскорбленные собратья, и порадовался в душе тому, что благодаря этому отчуждению сможет часами мечтать без помех.

Вернувшись в свою бочку, он, словно Диоген, презрел целый свет; и если мы (а как романисту нам положено понимать все языки, даже язык животных) не передаем его собственные слова, то только потому, что боимся: читатели неверно истолкуют наши намерения и в выходке Бабиласа увидят горькую сатиру против общества.

Мы не станем более анализировать разнообразные чувства, переполнявшие сердце нашего героя с той минуты, как он получил электрический удар и до того времени, как уснул; скажем только несколько слов о том, как прошла ночь.

Для Бабиласа она была исполнена неведомых мучений и неслыханных наслаждений: все бесенята, что ткут пестрое полотно сновидений, танцевали фантастическую сарабанду вокруг изголовья несчастного пуделя. Он видел, как, словно в стеклышках волшебного фонаря, который он показывал в юности в компании со слепым, проходят тени всех собак, любивших когда-то, всех четвероногих Елен и Стратоник, пробуждавших безумные страсти. Он так крутился во сне на своем матрасе из конского волоса (у других собак были лишь соломенные подстилки), что Броканта, внезапно проснувшись, решила, что у него началась гидрофобия или эпилепсия, и, не вставая с постели, обратилась к нему с ласковыми словами утешения.

К счастью, в четыре часа стало светать. Если бы на дворе еще стояли долгие и темные зимние ночи, Бабилас не дотянул бы до рассвета и сдох бы от истощения!

XI

ЛЮБОВЬ БАБИЛАСА И КАРАМЕЛЬКИ

С первыми солнечными лучами Бабилас выпрыгнул из своей бочки. Мы должны признать, что обыкновенно он уделял своему туалету совсем не много времени. В то утро он и вовсе о нем забыл и стремглав бросился к окну.

С рассветом к нему вернулась и надежда. Раз она прошла вчера, почему бы ей не пройти и сегодня?

Окно было прикрыто, и не без оснований: шел проливной дождь!

— Надеюсь, окно не станут открывать, — сказала борзая, задрожав от одной этой мысли, — в такую погоду хорошая собака человека на улицу не выгонит!

Мы, люди, говорим: «собаку»; собаки говорят: «человека». И мне кажется, правы собаки, потому что в ненастные дни я вижу на улицах больше людей, чем собак.

— Это было бы слишком! — заметил бульдог, отвечая борзой.

— Хм! — с сомнением промолвили спаниель и легавая. — Нас это ничуть не удивило бы.

Они-то чувствовали себя свободнее других: у них была густая шерсть.

— Если Бабилас потребует сегодня утром отворить окно, — сказал ньюфаундленд, — я его задушу!

— Не удивлюсь, если окно отворят, — возразил мопс, настроенный весьма скептически.

— Тысяча чертей! — проворчали в один голос ньюфаундленд и бульдог. — Пусть только попробуют, и мы еще посмотрим!

Белый пудель, сыгравший когда-то с Бабиласом несколько партий в домино и сохранивший о нем память как о достаточно честном игроке, принимал порой его сторону; воззвал он к милосердию товарищей и на сей раз.

— Я слышал, как он стонал всю ночь, — взволнованно проговорил он. — Может, заболел… Не будем безжалостны к собрату, мы же собаки, а не люди.

Его речь произвела на собравшихся благоприятное впечатление, и было решено стерпеть то, чему, по здравом размышлении, они не могли помешать.

Вошла Броканта. Она увидела, что у ее любимца губы и уши обвисли, а вокруг глаз залегли тени.

— Что это с тобой, собачка? — спросила она елейным голосом, целуя и прижимая пуделя к груди.

Бабилас заскулил, вырвался из объятий колдуньи и подскочил к окну.

— A-а, свежий воздух!.. — догадалась Броканта. — Какой приличный песик! Он не может обойтись без свежего воздуха!

Броканта была не только колдуньей, но и очень наблюдательной особой. Она заметила, что бедняки живут в такой атмосфере, в какой аристократы задыхаются. И в этом счастье бедняков: если бы они не могли жить, где живут, они бы вымерли; правда, они иногда и умирают, но доктор всегда подбирает название для унесшего их недуга, и благодаря этому греческому или латинскому слову никто не терзается угрызениями совести, даже санитарный совет.

Броканта, счастливая тем, что видит своего песика таким «приличным», хотя она никогда не занималась его воспитанием, не заставила себя ждать и немедленно распахнула окно.

Это вызвало среди присутствующих всеобщее недовольство, которое вскоре переросло бы в ропот, если бы Броканта не сняла с гвоздя исправительную плетку и не потрясла ею над головой.

При виде бича собаки угомонились словно по волшебству.

Бабилас вскочил передними лапами на подоконник, посмотрел направо и налево; но только у людей хватало смелости идти по улице Ульм (столь же мало мощенной в описываемое время, как и весь Париж в эпоху Филиппа Августа), особенно в проливной дождь.

— Увы! — простонал наш влюбленный. — Увы, увы!

Однако от его стона дождь не унялся, и все еще не было видно ни единой собаки.

Наступило время завтрака — Бабилас не отходил от окна; потом настало время обеда — Бабилас по-прежнему смотрел на улицу; затем пришло и время ужина — все напрасно.

Остальные собаки потирали от удовольствия лапы: доля Бабиласа досталась, естественно, им.

Как видим, дело заходило слишком далеко.

Бабилас отказался от пищи; тщетно Броканта называла его самыми нежными именами, предлагала ему самое свежее молоко, самый сверкающий сахар, самые золотистые и рассыпчатые кольца — он до темноты оставался в одной и той же утомительной позе, какую принял с рассвета.

Но вот воцарилась ночь; десять часов отзвонило на всех церквах, которые были слишком хорошо воспитаны и, разумеется, звонили не все сразу, уступая место более древним. Пора было уходить от окна! Бабилас вернулся в свою бочку, охваченный мучительной грустью.

Вторую ночь он провел еще в большем волнении, чем первую: кошмар не отпускал бедного Бабиласа ни на минуту. Если он забывался на несколько мгновений, то так жалобно потявкивал во время этого короткого сна, что становилось понятно: лучше ему было бы вовсе не засыпать.

Броканта просидела всю ночь у его изголовья, будто заботливая мать, нашептывая ему ласковые слова, известные лишь матерям, утешающим своих детей. Только на рассвете, совершенно лишившись покоя, она решила разложить на него большую колоду.

— Он влюблен! — вскричала она, раскладывая карты в третий раз. — Бабилас влюблен!

На сей раз, как сказал Беранже, карты не соврали.

Бабилас, оставив свою бочку, был в еще более ужасном виде, чем после первой бессонной ночи.

Броканта окунула в молоко печенье, Бабилас нехотя его съел и приказал, как и накануне, отворить окно.

Хотя в праздник святого Медара шел дождь, что обещало сорок дождливых дней, однако нынешний, как нарочно, выдался солнечным, и Бабилас повеселел.

Должно быть, в этот день ему действительно везло: в тот же час, что и двумя днями раньше, он увидел собачку-блондинку из своих снов! Те же замеченные им аристократические лапки, та же изящная манера держаться, та же походка, гордая и вместе с тем робкая.

Пульс Бабиласа участился на двадцать ударов в минуту; пес взвизгнул от радости.

На этот звук собачка повернула голову, но не из кокетства, а потому, что, как бы ни была она невинна, у нее было нежное сердце и в этом визге прозвучали для нее и любовь и тоска.

Она вновь увидела Бабиласа, которого еще в первый раз приметила украдкой.

Что до Бабиласа, он видел ее только в профиль; теперь, рассмотрев ее мордочку, он задрожал всем телом. Бабилас был очень нервным после того, как болел в юности пляской святого Витта. Как мы сказали, он задрожал всем телом и заскулил нежно и жалобно — так бывает с людьми, наделенными подобным темпераментом, когда волнение превосходит их силы.

Видя его волнение, которое хорошенькая собачка, возможно, разделяла, она под влиянием жалости сделала несколько шагов по направлению к окну Бабиласа.

Поддавшись непреодолимому влечению, Бабилас собирался выпрыгнуть из окна, как вдруг послышался чей-то строгий голос:

— Ко мне, Карамелька!

Голос принадлежал, вероятно, хозяину: поглядывая в сторону Бабиласа, Карамелька тем не менее поспешила на зов.

Бабилас, как было сказано, приготовился к прыжку, но этот голос его остановил. Он удержался из опасения скомпрометировать Карамельку, а может быть, и из менее галантного побуждения — инстинкта самосохранения? Этого никто никогда не узнает.

Бабилас присел на задних лапах и, постукивая передней по подоконнику, прокричал:

— Карамелька! Карамелька! Красивое имя!

Он стал повторять на все лады:

— Карамелька! Карамелька! Карамелька!

Возможно, нашим читателям кличка покажется не такой уж красивой, как утверждал Бабилас; но оно подходило к шубке той, что его носила, и Бабилас, оценивший по достоинству окрас любимой, должен был полюбить и ее имя.

Карамелька, которую строго окликнул хозяин, подошла к нему с опущенной головой, бросив, как мы сказали, нежный взгляд Бабиласу.

Тот провел две ночи в столь отчаянном ожидании, что теперь взгляд Карамельки показался ему просто-напросто райским лучом.

Он проводил взглядом Карамельку, скрывшуюся, как и позавчера, за углом улицы Старой Дыбы, и отошел от окна, всеми доступными собакам способами проявляя радость: стал прыгать на стулья, подниматься на задние лапы, вертеться волчком, пытаясь поймать собственный хвост, поддразнивать товарищей, притворяться мертвым — словом, показывать весь свой репертуар, выражая, насколько это было в его силах, ощущаемое им невыразимое блаженство.

Собратья решили, что он свихнулся и, будучи в конечном счете добрыми животными, забыли обиду и стали искренне его жалеть.

Кое-кто уверяет, что любовь облагораживает. В этом утверждении есть доля правды, и мы приведем еще одно доказательство этой истины.

Мы сказали, что Бабилас был псом задиристым, сварливым, даже злым. Вдруг он преобразился как по мановению волшебной палочки — в моральном отношении, разумеется! — и стал ласковым, добродушным, словно черный барашек, о котором говорит Гамлет. Он вышел к товарищам, принес искренние извинения, попросил у них прощения и честно повинился в своих ошибках, а после этого публичного покаяния стал их умолять вернуть ему дружбу и дал честное слово соблюдать самые строгие правила и обязанности.

Общество посовещалось. Ньюфаундленд и бульдог вначале никак не хотели отказываться от мысли его придушить, поддаваясь первому движению души, которое, в отличие от людей, у собак скорее недоброе: они не верили в искренность его преображения. Но белый пудель снова встал на его защиту и так горячо за него заступался, что перетянул на свою сторону почти все собрание.

Перешли к голосованию. Большинство присутствовавших собак высказались за полную амнистию Бабиласа.

Белый пудель подошел к нему, протянул лапу, и самые уважаемые члены собрания, следуя этому примеру, тоже выразили Бабиласу свое доверие и обещали дружбу.

С этой минуты он требовал открыть окно только с разрешения товарищей, а так как с каждым днем становилось все теплее, они любезно давали ему свое согласие — даже борзая, которая продолжала дрожать, но уверяла, что это уже вошло у нее в привычку.

XII

ГОСПОДИН, ЖЕЛАЮЩИЙ ЗНАТЬ, ПОПАДЕТ ЛИ ОН В РАЙ

Так прошел без малого месяц.

Почти каждый день в одно и то же время Карамелька проходила мимо, посылая ласковый взгляд счастливому Бабиласу, этот, целиком отдавшись платонической любви, довольствовался этими взглядами; подобная сдержанность объяснялась тем, что на его легко раздражаемую (о чем мы упомянули) нервную систему произвел впечатление резкий голос, принадлежавший хозяину Карамельки. Не исключено, что Карамелька взглядом или голосом дала понять Бабиласу: рано или поздно она найдет возможность и вырвется из рук хозяина, чтобы ответить на любовь своего поклонника еще более откровенным способом, а потому Бабилас и не терял терпения.

И вот, как мы уже сказали, около двух недель спустя после той ночи, когда Жан Бык собирался сначала задушить, потом убить, а затем утопить г-на де Вальженеза, примерно в тот час, когда обыкновенно проходила Карамелька, похожий на домовладельца господин, одетый в редингот, хотя, судя по погоде, такая мера предосторожности была излишней, решительно вошел в колдовскую лабораторию на улице Ульм. На носу у него сидели очки, а в руке он держал трость с золоченым набалдашником.

Хозяйка заведения сидела на привычном месте в ожидании клиентов.

— Это вы Броканта? — спросил незнакомец в упор.

— Да, сударь, — отвечала та, не в силах, как и Бабилас, сдержать дрожь, стоило кому-нибудь заговорить чересчур громко или грубо.

— Вы колдунья?

— Я гадаю на картах.

— Мне казалось, что это одно и то же.

— Почти, однако не стоит смешивать.

— Хорошо, я не буду смешивать; я хочу, чтобы вы мне погадали, милейшая.

— Господину разложить малую или большую колоду?

— Большую, черт побери, большую! — отвечал господин, забивая в нос большую понюшку табаку. — То, что я желаю узнать, имеет огромное значение, и чем больше будет колода, тем лучше.

— Может быть, господину угодно знать, удачным ли будет его брак?

— Нет, любезная, нет. Брак — это зло само по себе и удачным быть не может.

— Господин желает знать, получит ли он наследство от одной из своих родственниц?

— У меня одна-единственная тетка, которой я сам плачу пожизненную ренту в шестьсот ливров.

— Господин хочет узнать, как долго он проживет?

— Нет, любезная, я и так достаточно пожил для своих лет, однако мне совсем не интересно знать, когда я умру.

— A-а, понимаю: господин желает вернуться на родину?

— Я родом из Монружа, а кто хоть раз там побывал, ни за что не захочет увидеть его снова.

— Что же вам, в таком случае, угодно? — осмелилась задать вопрос Броканта, боясь, что дальнейшие расспросы, не имевшие ничего общего с желаниями посетителя, могут повредить ее репутации колдуньи.

— Я хотел бы узнать, — отозвался таинственный незнакомец, — попаду ли я в рай.

Броканта не могла скрыть изумления.

— Что же в этом необычного? — спросил господин из Монружа. — Разве о той жизни предсказывать труднее, чем об этой?

— С помощью карт, сударь, узнать можно все, — отвечала Броканта.

— Так узнайте!

— Баболен! — крикнула старуха. — Большую колоду!

Баболен лежал в углу комнаты и учил белого пуделя играть в домино. Он встал и пошел за большой колодой.

Броканта устроилась поудобнее в кресле, позвала ворону, которая спала, спрятав голову под крыло, потом усадила вокруг себя собак, оставив Бабиласу из материнской нежности местечко у окна, и приступила к гаданию: свидетелями ее гадания мы уже были, когда она раскладывала карты Жюстену.

Действующие лица были все те же, за исключением отсутствовавшей Рождественской Розы и Жюстена, которого заменил господин из Монружа.

— Вы знаете, что это вам обойдется в тридцать су? — предупредила Броканта.

Несмотря на преобразившуюся обстановку своего обиталища, она считала себя не вправе поднимать цены.

— Пускай будет тридцать су! — согласился господин из Монружа, с величавым видом бросая потертую монету, с которой слезло все серебро, обнажая медные бока; к тому времени такие монеты уже начинали переходить в разряд медалей. — В конечном счете я могу рискнуть тридцатью су ради того, чтобы узнать, попаду ли в рай.

Броканта снимала и переснимала колоду, тасовала и перетасовывала карты, раскладывала их полукругом на своей подставке.

Она дошла до самого интересного места: святой Петр — трефовый король — уже приготовился, словно тень Самуила, вызванного Аэндорской вошебницей, раскрыть тайны горнего мира, как вдруг Бабилас, не отходивший от окна, заметил Карамельку; та сдержала данное обещание и вышла на улицу одна — гибкая, стройная, элегантная, еще более свежая, веселая, нежная, соблазнительная, чем всегда.

— Карамелька! Карамелька одна! — вскричал Бабилас. — Так ты сдержала слово, собачка моя ненаглядная!.. Не могу больше терпеть, лучше смерть, Карамелька!

Стремительно выпрыгнув из окна, Бабилас бросился вдогонку своей мечте, а Карамелька засеменила по улице, призывно взглянув, чтобы как можно скорее исчезнуть на соседней улице; все это произошло за то время, пока господин терпеливо ждал ответа.

Броканта сидела к окну спиной, но, когда Бабилас выскочил на улицу, она обернулась.

Ее порывистое движение, в котором выразилась поистине материнская забота, не могло идти ни в какое сравнение с проворностью влюбленного Бабиласа: обернувшись, Броканта увидела лишь, как исчезают в окне задние ноги ее песика, бросившегося вниз головой на улицу.

Тут Броканта забыла все на свете: и господина из Монружа, желавшего узнать, попадет ли он в рай, и начатое гадание, и монету в тридцать су, которую должна была получить, — она думала только о дорогом Бабиласе.

Она вскрикнула, отбросила подставку с картами и подбежала к окну; охваченная великой страстью, она, не думая о приличии, перешагнула подоконник, выскочила на улицу и бросилась за Бабиласом в погоню.

Видя, что хозяйка вышла через окно вопреки своему обычаю выходить через дверь, Фарес, несомненно, решила, что начался пожар, — она издала крик и вылетела на улицу.

Собаки, наблюдавшие за исчезновением хозяйки и вороны, желающие, без сомнения, узнать, какими событиями будет сопровождаться страсть Бабиласа, тоже стремительно бросились в окно подобно знаменитым баранам Панурга, которых все, с тех пор как их придумал Рабле, неизменно сравнивают с любой толпой, прыгающей куда-нибудь за компанию.

Наконец Баболен, видя, что Бабилас убежал, Броканта исчезла, Фарес улетела, а собаки высыпали все до одной на улицу, тоже метнулся к окну, — такова сила примера! — как вдруг господин из Монружа схватил его за штаны.

Произошла недолгая заминка, когда было неизвестно, выпустит ли незнакомец штаны Баболена или Баболен перестанет держаться за оконную перекладину. Господин из Монружа, готовый поверить скорее в крепость перекладины, нежели в прочность штанов, произнес:

— Друг мой, ты получишь пять франков, если…

Незнакомец замолчал; он знал цену тому, что принято называть скрытым смыслом.

Баболен в то же мгновение выпустил перекладину и повис горизонтально в руке незнакомца.

— Если что? — спросил мальчишка.

— Если дашь мне поговорить с Рождественской Розой.

— Где деньги? — спросил предусмотрительный Баболен.

— Пожалуйста, — проговорил господин, вкладывая ему монету в руку.

— Настоящие пять франков? — вскричал мальчишка.

— Взгляни сам, — предложил господин.

Баболен посмотрел на лежавшую у него в кулаке монету, но, не веря собственным глазам, прибавил:

— Послушаем, как она звенит.

И он уронил на пол монету, отозвавшуюся серебряным звоном.

— Вы сказали, что хотите видеть Рождественскую Розу?

— Да.

— Вы не причините ей зла?

— Наоборот!

— Тогда полезли!

Баболен отворил дверь и устремился на антресоли.

— Полезли! — согласился господин, шагавший через ступеньки с такой быстротой, словно лестница вела в райские кущи.

Скоро они уже стояли перед дверью Рождественской Розы. Незнакомец зачерпнул из фарфоровой табакерки огромную понюшку табаку и опустил очки на нос.

XIII

ЗАЧЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ ПРИХОДИЛ ГОСПОДИН ИЗ МОНРУЖА К БРОКАНТЕ

В то время как господин из Монружа, словно куница, проскользнул вслед за Баболеном в приотворенную дверь, согнув свое длинное тело, чтобы не удариться головой о притолоку, Рождественская Роза сидела за лакированным столиком, подаренный Региной, и раскрашивала гравюру с изображением цветов, подаренную Петрусом.

— Слушай-ка, Рождественская Роза, — обратился к ней Баболен. — Это господин из Монружа; он хочет с тобой поговорить.

— Со мной? — поднимая голову, переспросила Рождественская Роза.

— С тобой лично.

— Да, именно с вами, милая девочка, — вмешался незнакомец, подняв на лоб синие очки, чтобы получше рассмотреть девочку: похоже, очки только мешали ему.

Рождественская Роза встала. За три последних месяца она сильно выросла. Теперь это была не болезненная и чахлая девочка, которую мы видели на улице Трипре, а бледная худая девушка, еще слабенькая — что верно, то верно, — но худоба и бледность объяснялись тем, что она сильно вытянулась. Перенесенная в более благоприятные условия, девочка развилась; теперь она стала похожа на молодой кустик, тонкий и гибкий, еще готовый согнуться под любым ветром, но уже в цвету.

Она поздоровалась с господином из Монружа (в ее больших глазах читалось удивление) и спросила:

— Что вы хотели мне сказать, сударь?

— Дитя мое! — начал незнакомец как можно ласковее. — Меня послало лицо, которое очень вас любит.

— Фея Карита? — вскрикнула девочка.

— Нет, я не знаком с феей Каритой, — улыбаясь возразил незнакомец.

— Господин Петрус?

— И не господин Петрус.

— Тогда, должно быть, господин Сальватор, — продолжала Рождественская Роза.

— Совершенно точно! — подтвердил господин из Монружа. — Меня прислал господин Сальватор.

— Ах, мой добрый друг Сальватор! Что-то он меня совсем забыл: я не видела его уже недели две! — воскликнула девочка.

— Вот поэтому я и пришел. «Сударь мой! — сказал он мне. — Навестите Рождественскую Розу; передайте, что я здоров, и попросите ее ответить на вопросы, которые вы зададите от моего имени».

— Значит, господин Сальватор чувствует себя хорошо? — переспросила Рождественская Роза, словно не слыша последних его слов.

— Очень хорошо!

— Когда я его увижу?

— Завтра, или, может быть, послезавтра… Сейчас он очень занят, вот почему я пришел вместо него.

— Садитесь, сударь, — предложила Рождественская Роза, подвигая стул господину из Монружа.

Видя, что Рождественская Роза разговаривает с другом Сальватора, Баболен решил, что никакая опасность ей не угрожает; он сгорал от любопытства, мечтая узнать, что стало с Карамелькой, Бабиласом, другими собаками, вороной и Брокантой; пока господин из Монружа усаживался, нацеплял на нос очки и нюхал табак, мальчишка незаметно улизнул.

Незнакомец убедился, что дверь за Баболеном закрылась, и продолжал:

— Как я вам сказал, дитя мое, господин Сальватор поручил мне задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста, сударь.

— Вы обещаете отвечать искренне?

— Раз вы пришли от господина Сальватора… — промолвила Рождественская Роза.

— Вы помните свое детство?

Рождественская Роза пристально посмотрела на незнакомца.

— Что вы имеете в виду, сударь?

— Помните ли вы, к примеру, своих родственников?

— Каких? — уточнила Рождественская Роза.

— Отца и мать.

— Отца немного помню, маму не помню вовсе.

— А дядю?

Рождественская Роза изменилась в лице.

— Какого дядю? — пролепетала она.

— Вашего дядю Жерара.

— Дядю Жерара?

— Да. Вы смогли бы его узнать при встрече?

Легкая дрожь пробежала по телу Рождественской Розы.

— Да, — сказала она, — разумеется… А вы о нем что-нибудь знаете?

— Знаю! — отвечал незнакомец.

— Так он жив?

— Жив.

— И?..

Девочка медлила. Было заметно, чего ей стоит подавить страх.

— А госпожу Жерар? — спросил господин из Монружа, снова подняв на лоб очки и вперив в нее пронзительный взгляд маленьких глазок, обладавших, казалось, гипнотической силой василиска.

Но при имени г-жи Жерар девочка вскрикнула, опрокинулась назад и, скользнув со стула, упала на пол: с ней случился нервный припадок.

— Черт! Черт! Черт! — выругался господин из Монружа, возвратив очки на нос. — Кто бы мог подумать, что у этой цыганочки нервы словно у принцессы?

Он попытался усадить ее на стул, но девочка выгибалась, будто на нее напал столбняк.

— Хм! — обронил незнакомец и стал озираться. — Дело принимает нежелательный оборот!

Его взгляд упал на кровать. Он поднял Рождественскую Розу на руки и отнес на постель.

— Маленькая мерзавка! — приходя в еще большее замешательство, бросил он. — Виданное ли дело? Остановиться на самом интересном месте!

Он вынул из кармана флакон и поднес ей к лицу. Однако, похоже, ему пришла в голову другая мысль. Он поспешил отнять руку с флаконом.

— А-а! — заметил он. — Кажется, ей лучше.

И действительно, девочка стала успокаиваться, конвульсии сменились обыкновенным обмороком.

Незнакомец дождался, пока Рождественская Роза перестала вздрагивать и затихла на кровати, словно неживая.

— Ну что ж, извлечем выгоду из обстоятельств! — сказал он.

И, оставив неподвижно лежавшую Рождественскую Розу на кровати, он подошел к двери и отворил ее.

— Туалетная комната второго выхода не имеет, — отметил он.

Потом открыл раму:

— А это окно?..

И, высунувшись, определил:

— Примерно двенадцать футов!

Наконец направился ко входной двери, вынул одной рукой ключ из замка, а другой — комочек воска из кармана и сделал слепок с ключа.

— Как повезло, что девочка упала в обморок! — проговорил он. — Не то пришлось бы делать на глаз, а это всегда ненадежно… зато теперь…

Он взглянул на слепок и сравнил его с ключом.

— …зато теперь будем действовать наверняка! — закончил он.

Он убрал слепок в карман, вставил ключ в замочную скважину и снова закрыл дверь со словами:

— Как тут не вспомнить славного господина де Вольтера: «Все к лучшему в этом лучшем из миров!» Впрочем…

Незнакомец почесал за ухом, как человек, находящийся во власти противоречивых чувств. Доброе чувство — что случается крайне редко! — взяло верх над дурным.

— Впрочем, не могу же я оставить девочку в таком состоянии! — решил он.

Тут в дверь постучали.

— Кто бы вы ни были, входите, черт вас побери! — пригласил незнакомец.

Дверь распахнулась — на пороге стоял Людовик.

— A-а, браво! — воскликнул господин из Монружа. — Вы пришли как нельзя более кстати, мой юный эскулап, и если когда-нибудь доктор отвечал на зов, можете гордиться, что это вы!

— Господин Жакаль! — поразился Людовик.

— К вашим услугам, дорогой господин Людовик, — отозвался полицейский, предлагая молодому доктору понюшку из табакерки.

Но Людовик оттолкнул руку г-на Жакаля и подошел к кровати.

— Сударь! Что вы сделали с девочкой? — спросил он, будто имел право задавать вопросы.

— Я, сударь? — мягко проговорил тот. — Решительно ничего! Похоже, у нее бывают спазмы.

— Конечно, сударь, но не без причины.

Намочив платок в кувшине с водой, Людовик промокнул лоб и виски девочки.

— Что вы ей сказали? Что вы с ней сделали?

— Сделал? Ничего… Сказал? Ничего особенного, — лаконично отвечал г-н Жакаль.

— И все-таки?..

— Дорогой господин Людовик! Вы же знаете, что нищие, колдуны, некроманты, фокусники, цыгане и гадалки состоят в моем ведении…

— Да.

— Переехав вместе со своими собаками и вороной, Броканта забыла сообщить, в каком квартале ей угодно было избрать новое место жительства, и пришлось направить по ее следу моих людей. Они установили, что старуха живет на улице Ульм, и подали мне рапорт. И так как я знаю, что Броканта — добрая знакомая господина Сальватора, которого я люблю от всего сердца, то я не приказал ее арестовать и препроводить в полицейский участок Сен-Мартен — что было моим правом и даже долгом, — а поспешил зайти к ней сам. Но она, кажется, только что выскочила через окошко вместе с собаками и вороной. Найдя дом пустым и дверь незапертой, я отправился на поиски, заметил лестницу, поднялся и постучал в какую-то дверь. Как несколько минут назад я вам сказал: «Войдите!», точно так же пригласили и меня, с той лишь разницей, что я застал маленькую Рождественскую Розу не без памяти, а сидевшей за столом: она раскрашивала гравюры. Матери ее не было, и я подумал: не расспросить ли мне пока девчонку! И вот когда она стала вспоминать о своих детских годах, о родителях, о некой госпоже Жерар, приходившейся ей уж не знаю кем, девчонка упала без чувств… Я поднял ее на руки, перенес на кровать, осторожно уложил в постель, как вы видите, дорогой господин Людовик, а тут счастливый случай привел и вас!

Все это казалось таким простым и естественным, что Людовик ни на мгновение не усомнился в том, что именно так все и произошло.

— Ну что ж, сударь, — сказал он. — Если у вас еще остались сомнения относительно Броканты, мы с господином Сальватором готовы за нее поручиться. Впредь обращайтесь, пожалуйста, к нам.

Господин Жакаль поклонился.

— С такими поручителями, господин Людовик… — начал было он, но прервал себя: — Мне кажется, девочка шевельнулась.

— Да, в самом деле, — подтвердил Людовик, продолжая промокать Рождественской Розе лоб, — мне тоже кажется, что она вот-вот откроет глаза.

— В таком случае, — проговорил г-н Жакаль, — я удаляюсь! Возможно, мое присутствие будет ей неприятно… Передайте девочке, господин Людовик, мои извинения за то, что я послужил невольной причиной подобного несчастья.

Еще раз предложив Людовику табаку, от которого молодой доктор снова отказался, г-н Жакаль вышел из комнаты, всем своим видом стараясь показать, как он огорчен, причинив такое беспокойство в доме, принадлежащем приятельнице Людовика и Сальватора.

XIV

ФАНТАЗИЯ НА ДВА ГОЛОСА И ЧЕТЫРЕ РУКИ О ВОСПИТАНИИ ЛЮДЕЙ И СОБАК

В то время как г-н Жакаль торопливо спускался по лестнице с антресолей, занимаемых Рождественской Розой, постоянные жильцы Броканты еще не вернулись в свою комнату, зато там появился необычный обитатель.

Вернемся немного назад.

Среди всеобщего смятения, причиной которого послужило бегство Бабиласа, хозяин Карамельки — знакомый нам пока только по резкому голосу, повергшему Бабиласа в трепет, — увидел, как его собачка свернула за угол, как за ней бросился Бабилас, как потом выскочила из окошка Броканта, как за Брокантой полетела Фарес, как другие собаки последовали за вороной, а пять минут спустя шествие уже замыкал Баболен. То ли хозяин Карамельки сам подготовил (возможно, нам еще предстоит узнать, какую цель он преследовал) свидание двух влюбленных, то ли он нимало не интересовался помолвкой своей воспитанницы, но он вошел к Броканте через дверь сразу после того, как Баболен вылез через окно.

В квартире не было ни души, что ничуть не удивило посетителя.

Засунув руки в широкие карманы редингота, он с равнодушным видом прошелся по комнате Броканты. Однако это равнодушие, из-за которого он напоминал англичанина, посещающего музей, словно ветром сдуло, когда он увидел очаровательный эскиз Петруса; на нем были изображены три колдуньи из «Макбета», совершавшие дьявольский обряд вокруг своего котла.

Он торопливо подошел к картине, снял ее со стены, стал рассматривать сначала с удовольствием, потом с любовью; он тщательно обтер пыль обшлагом рукава и снова стал всматриваться в мельчайшие детали, причем на его лице можно было прочитать восхищение, подобное тому, с каким влюбленный изучает портрет своей невесты; наконец пришелец спрятал эскиз в широкий карман, вероятно, чтобы дома насладиться шедевром в свое удовольствие.

Господин Жакаль вошел в комнату Броканты как раз в тот момент, когда картина исчезла в кармане незнакомца.

— Жибасье! — воскликнул г-н Жакаль, стараясь не показать удивления перед подчиненным. — Вы здесь? А я думал, что вы на Почтовой улице…

— Там сейчас Карамелька с Бабиласом, — с поклоном доложил прославленный граф Каторжер де Тулон. — Я сделал все, как вы велели, и подумал, что могу пригодиться вашему превосходительству здесь, потому и пришел.

— Благодарю вас за доброе намерение, однако я уже знаю все, что хотел узнать… Идемте, дорогой Жибасье, нам здесь больше нечего делать.

— Вы правы, — согласился Жибасье, хотя по его глазам было ясно, что думает он как раз наоборот. — Верно! Делать здесь больше нечего.

Но большой любитель живописи приметил на противоположной стене картину таких же размеров, что и первая; она изображала путешествие Фауста и Мефистофеля. Он почувствовал, что его непреодолимо тянет к «Фаусту», как недавно привлекли к себе «Колдуньи».

Тем не менее, Жибасье прекрасно умел владеть собой, чем был обязан силе своего разума. Он остановил себя, пробормотав сквозь зубы:

— В конце концов, кто мне мешает вернуться сюда в один из ближайших дней? Было бы глупо не иметь пару, когда за них дают такую хорошую цену! Зайду завтра или послезавтра.

Успокоив себя на этот счет, Жибасье догнал г-на Жакаля, который уже отворил входную дверь и, не слыша шагов своего приспешника, обернулся спросить о причине его задержки.

Жибасье отлично понял беспокойство начальника.

— Я здесь, — доложил он.

Господин Жакаль кивнул подчиненному, проследил за тем, чтобы тот плотно притворил дверь, и, уже выйдя на улицу Ульм, заметил:

— А знаете, Жибасье, у вас бесценная собачка, по-настоящему редкий зверек!

— Собаки как дети, ваше превосходительство, — нравоучительно отвечал Жибасье. — Если вовремя за них взяться, можно сделать и из тех и из других абсолютно все, что вам хочется, то есть по желанию воспитать их послушными или бунтовщиками, святыми или негодяями, идиотами или умниками. Главное — взяться вовремя. Если вы не вдолбите им с раннего детства самые строгие принципы, ничего стоящего из них не выйдет; в три года собаку уже не исправить, как и ребенка в пятнадцать лет. Ведь вы знаете, ваше превосходительство, что способности у человека и инстинкт у животного развиваются из расчета продолжительности их жизни.

— Да, Жибасье, знаю. Но в ваших устах самые банальные истины приобретают прелесть новизны. Вы светоч знания, Жибасье!

Жибасье скромно опустил голову.

— Мое образование началось в семинарии, ваше превосходительство, — сказал он, — а закончил я его под наблюдением опытнейших теологов… или, точнее, я его еще не завершил, потому что пополняю свои познания ежедневно. Но должен сказать, ваше превосходительство, что особенно старательно я изучал принципы, способы и системы воспитания и развращения юношества. О, в этой области мои учителя-иезуиты поднаторели! Я, признаюсь, даже не всегда мог следовать их урокам! Но, расходясь с ними порой во взглядах на некоторые вопросы воспитания, я, думается, очень много почерпнул из их учения. И если мне суждено стать министром народного просвещения, я начну с полного, радикального, абсолютного преобразования нашей воспитательной системы, имеющей тысячи недостатков.

— Не совсем разделяя ваше мнение по этому вопросу, Жибасье, — сказал г-н Жакаль, — я все же считаю, что это серьезное дело заслуживает всяческого внимания. Но позвольте вам заметить, что меня сейчас занимает не столько воспитание детей, сколько вопрос о том, как вам удалось выдрессировать вашу Карамельку.

— О, очень просто, ваше превосходительство!

— А все-таки?

— Как можно меньше ласкал и как можно больше бил.

— Как давно у вас эта собака, Жибасье?

— С тех пор как умерла маркиза.

— Кого вы называете маркизой?

— Свою любовницу, ваше превосходительство, которая и была первой хозяйкой Карамельки.

Господин Жакаль приподнял очки и взглянул на Жибасье.

— Вам довелось любить маркизу, Жибасье? — спросил он.

— Она, во всяком случае, меня любила, ваше превосходительство, — скромно промолвил Жибасье.

— Настоящая маркиза?

— Не могу поручиться, ваше превосходительство, что она когда-нибудь ездила в королевских каретах… но я видел ее бумаги.

— Примите мои поздравления, Жибасье, и в то же время соболезнования, раз вы сообщаете мне и о существовании и о кончине этой аристократической особы… Так она умерла?

— Так она, во всяком случае, утверждает.

— Вас, стало быть, не было в Париже, когда случилась трагедия, Жибасье?

— Нет, ваше превосходительство, я находился на юге.

— Где поправляли свое здоровье, как я имел честь от вас слышать?

— Да, ваше превосходительство… Однажды утром ко мне прибежала Карамелька — немой, если не слепой, свидетель нашей любви. У нее на шее было привязано письмо, в котором маркиза мне сообщала, что находится при смерти в соседнем городе и посылает мне с Карамелькой последний привет.

— О-о, от вашего рассказа слезы наворачиваются на глаза! — заметил г-н Жакаль и громко высморкался, словно бросая вызов ребяческим установлениям благопристойности. — И вы удочерили Карамельку?

— Да, ваше превосходительство. За шесть — восемь месяцев до того я уже взялся за ее воспитание и продолжил его с того, на чем остановился. Она стала мне подругой, наперсницей, и через неделю у меня уже не было от нее тайн.

— Трогательная дружба! — воскликнул г-н Жакаль.

— Да, действительно очень трогательная, ваше превосходительство, потому что в наш век интересы вытеснили чувства, и приятно видеть, что хотя бы животные проявляют знаки внимания, в которых нам отказывают люди.

— Мысль горькая, но верная, Жибасье!

— Углубленное изучение показало, — продолжал Жибасье, что Карамелька умна и чувствительна. Я решил испытать ее ум и пустить в дело ее чувствительность. Сначала я научил ее отличать хорошо одетых людей от нищего сброда. Она за двести шагов распознавала деревенщину и дворянина, аббата и нотариуса, солдата и банкира. Но инстинктивный ужас, который мне так и не удалось в ней изжить, ей внушал жандарм. Напрасно я говорил ей, что эти охранители общества — любимые дети правительства: стоило ей почуять кого-нибудь из них еще издали, пешего или верхового, в штатском или в форме, как она возвращалась ко мне, испуганно поджав хвост и косясь в ту сторону, откуда должен был показаться ее враг. Тогда, не желая причинять несчастному животному излишнее беспокойство, я сворачивал с дороги и находил какое-нибудь убежище, куда не мог проникнуть взгляд естественного врага моей бедной собачки. Я вернулся из Тулона в Париж со всеми предосторожностями…

— Ради нее, не ради себя, разумеется?

— Ну, конечно, ради нее! Зато ее признательность не знала границ: она не могла мне ни в чем отказать, даже если дело затрагивало ее честь.

— Объясните понятнее вашу мысль, Жибасье. Когда я увидел, что она вытворяла с Бабиласом, у меня зародился некоторый план, касающийся Карамельки…

— Для Карамельки всегда будут величайшей честью планы вашего превосходительства на ее счет.

— Я слушаю.

— Вот одна из услуг, оказанных мне этим прелестным существом…

— Одна из сотни?

— Из тысячи, ваше превосходительство! В провинциальном городишке, где мы жили с ней примерно неделю… — мне нет нужды называть этот город: все провинциальные города, как некрасивые женщины, похожи друг на друга, — так вот, в захолустном городишке, через который мы проезжали и в котором волею случая, о чем я расскажу позже, застряли на несколько дней, жила самая старая в департаменте богатая вдова и при ней самый старый в тех краях мопс. Эти две развалины занимали первый этаж дома, расположенного на одной из пустыннейших улиц города — все равно что у нас улица Ульм. Однажды утром прохожу я мимо этого дома и вижу маркизу, вышивающую на пяльцах, а мопс сидит на подоконнике, положив передние лапы на оконную перекладину…

— Вы не путаете его с собакой Броканты?

— Ваше превосходительство! Можете мне поверить, что в минуты просветления, то есть когда дует восточный ветер, я способен, как Гамлет, отличить сокола от совы, а уж тем более пуделя от мопса.

— Я был не прав, когда перебил вас, Жибасье. Продолжайте, друг мой. Вы поистине отец своих открытий и автор своих изобретений.

— Я бы поставил себе это в заслугу, ваше превосходительство, если бы благодаря просвещенности, которую вам угодно мне приписать, я не знал, какой печальный конец ждет всех изобретателей.

— Не стану настаивать.

— А я с вашего позволения, ваше превосходительство, закончу свою историю.

— Заканчивайте, Америго Жибасье.

— Прежде всего я убедился, что в доме живут трое: мопс, маркиза и старая служанка; кроме того, проходя, я увидел через окно столовую… Вы, может быть, не знаете, что я большой любитель живописи?

— Нет, но от этого мое уважение к вам только возрастает, Жибасье.

Жибасье поклонился.

— И вот через окно я увидел в столовой две прелестные картины Ватто, представлявшие сценки из итальянской комедии…

— Вы любите и итальянскую комедию?

— В живописи — да, ваше превосходительство… Весь день я думал только о том, чтобы завладеть этими двумя картинами, и только они занимали мое воображение всю ночь. Я посоветовался с Карамелькой, потому что без ее помощи был бессилен.

«Ты видела мопса этой вдовы?» — спросил я ее.

Бедная собачка состроила самую жалостливую гримасу, какую я когда-либо видел.

«Он омерзителен», — продолжал я.

«О да!» — без малейшего колебания подхватила она.

«Я с тобой согласен, Карамелька, — сказал я. — Но каждый день в свете ты можешь видеть, как самые обворожительные девушки выходят замуж за самых безобразных мопсов — это называется брак по расчету. Когда мы приедем в Париж, я свожу тебя в театр ее высочества на какую-нибудь пьесу господина Скриба, и тебе все станет ясно как день. Мы, кстати сказать, находимся сейчас в этой долине слез вовсе не для того, чтобы пожинать собачьи лавры и грызть рассыпчатые кольца с утра до вечера!

Если бы мы могли заниматься только тем, что нам по душе, моя милая, мы ничего бы не сделали. Значит, придется закрыть глаза на внешность мопса маркизы и пару раз состроить ему глазки, на что твоя покойная хозяйка была большая мастерица. Когда мопс будет покорен, ты немного пококетничаешь, потом выманишь его из дому вместе с хозяйкой, а я тебе позволяю строго наказать его за самодовольство».

Этот последний довод произвел на Карамельку необычайное впечатление. Она на минуту задумалась, потом сказала:

«Идемте!»

И мы пошли.

— И все произошло так, как вы предсказали?

— В точности.

— И вы стали владельцем обоих полотен?

— Владельцем… Но поскольку это были всего лишь безжизненные пейзажи, в трудную минуту я их продал.

— Да, чтобы приобрести новые по той же цене?

Жибасье кивнул.

— Стало быть, пьеса, которую только что исполнила Карамелька… — продолжал г-н Жакаль.

— …не премьера, а второе представление.

— И вы полагаете, Жибасье, — спросил г-н Жакаль, схватив за руку философа-моралиста, — что в случае необходимости она даст и третье?

— Теперь, когда она твердо знает роль, ваше превосходительство, я в ней не сомневаюсь.

Не успел Жибасье договорить, как все домочадцы Броканты, за исключением Бабиласа, появились на углу Почтовой улицы; к ним присоединились все мальчишки квартала с Баболеном впереди.

В эту самую минуту г-н Жакаль и Жибасье свернули на улицу Урсулинок.

— Вовремя мы управились! — отметил г-н Жакаль. — Если бы нас узнали, мы рисковали бы поссориться со всей этой милой компанией.

— Не ускорить ли нам шаг, ваше превосходительство?

— Да нет. Впрочем, вы, очевидно, беспокоитесь за Карамельку? Меня волнует судьба этой интересной собачки: мне, возможно, понадобится ее помощь, чтобы соблазнить одного моего знакомого пса.

— Что же вас волнует?

— Как она вас найдет?

— О-о, это пусть вас не тревожит! Она в надежном месте.

— Где же?

— У Барбетты в Виноградном тупике, куда она и заманила Бабиласа.

— Да, да, да, у Барбетты… Скажите, это, случаем, не та знакомая Овсюга, что сдает стулья внаем?

— А также и моя знакомая, ваше превосходительство.

— Вот уж не знал, что вы набожны, Жибасье!

— А как же иначе, ваше превосходительство? Я с каждым днем старею: пора подумать о спасении души.

— Аминь! — проговорил г-н Жакаль, зачерпнул огромную понюшку табаку и с шумом втянул ее в себя.

Собеседники спустились по улице Сен-Жак; на углу улицы Старой Дыбы г-н Жакаль сел в карету, отпустив Жибасье, а тот кружным путем снова вышел на Почтовую и вошел к Барбетте, куда мы не станем за ним следовать.

XV

МИНЬОНА И ВИЛЬГЕЛЬМ МЕЙСТЕР

Рождественская Роза совершенно пришла в себя и пристально посмотрела на Людовика. Взгляд ее больших ясных глаз был обеспокоенным и печальным. Она открыла было рот, чтобы поблагодарить молодого человека или рассказать ему о причинах обморока. Но Людовик, ни слова ни говоря, приложил ей к губам свою руку, боясь, очевидно, развеять сонливость, которая, как правило, сопровождала приступы.

Когда она снова закрыла глаза, он наклонился к ней и ласково шепнул, как бы обращаясь к ее мыслям:

— Поспи, Розочка; ты ведь знаешь — после таких приступов, как сегодня, тебе необходимо немного отдохнуть. Спи! Поговорим, когда проснешься.

— Да, — только и ответила девочка, проваливаясь в забытье.

Людовик взял стул, бесшумно поставил его рядом с постелью Рождественской Розы, сел и, опершись на деревянную спинку кровати, задумался…

О чем он размышлял?

И следует ли нам, в самом деле, выдавать нежные и чистые мысли, проносившиеся в голове молодого человека во время чистого и спокойного сна девочки?

Прежде всего, следует отметить, что она была обворожительна! Жан Робер отдал бы свою самую красивую оду, а Петрус не пожалел бы лучший эскиз за право полюбоваться ею хотя бы мгновение: Жан Робер — чтобы воспеть ее в стихах, Петрус — чтобы написать с нее портрет.

То была строгая красота, девичья, немного болезненная грация и матовая легкая смуглота Миньоны Гёте или Шеффера; то было воплощение краткой поры, когда девочка становится девушкой, когда душа должна обрести тело, а тело — душу, когда, по мысли поэта, первый нежный взгляд актера отозвался в душе юной бродяжки.

Надобно признать, что Людовик имел некоторое сходство с героем франкфуртского поэта. Пресытившись жизнью до срока, Людовик обладал общим недостатком молодых людей того времени, которое мы пытаемся описывать и на которое отчаявшиеся и насмешливые герои Байрона набросили покров поэтического разочарования; каждый считал, что достоин стать героем баллады или драмы, Дон Жуаном или Манфредом, Стено или Ларой. Присовокупите к тому, что Людовик, врач и, стало быть, материалист, смотрел на жизнь сквозь призму науки. Привыкнув кромсать человеческую плоть, он, как Гамлет, философствующий над черепом Йорика, до сих пор рассматривал красивую внешность лишь как маску, за которой скрывается смерть, и при каждом удобном случае безжалостно высмеивал тех из своих собратьев, которые воспевали безупречную красоту женщин и платоническую любовь мужчин.

Несмотря на то что двое его лучших друзей, Петрус и Жан Робер, придерживались совсем других взглядов, он видел в любви лишь чисто физический акт, зов природы, наконец соприкосновение двух тел, приводящее к тому же результату, что и разряд электрической батареи, — не более того.

Тщетны оказались попытки Жана Робера бороться с этим материализмом, призывая на помощь все дилеммы самой изысканной любви; напрасно Петрус демонстрировал скептику проявления любви повсюду в природе. Людовик был непреклонен: в любви, как и в религии, он оставался атеистом. Так и получилось, что, с тех пор как он окончил коллеж, все свободное время — а его было очень немного — он посвящал случайным подружкам, вроде принцессы Ванврской, красавицы Шант-Лила, в обществе которой мы его уже встречали.

Утренняя прогулка по лесу с одной, вечернее катание в лодке с другой, ужин на Рынке с этой, бал-маскарад с той — вот таких поверхностных отношений до сих пор и искал Людовик; ему и в голову не приходило смотреть на женщин иначе как на предмет удовольствия, развлечения.

Относясь с высокомерным презрением к женскому уму, он утверждал, что женщины красивы и глупы, как розы, с которыми поэты обычно имеют наглость их сравнивать. Вот почему ему никогда не приходило в голову заговорить с кем-нибудь из них серьезно, даже если бы их звали г-жой де Сталь или г-жой Ролан. Те, что вызывали восхищение, были, по его мнению, чем-то вроде монстров, опухолей, отклонений. Он переносил эту теорию на женщин Древнего Рима и Греции, обитавших в гинекеях или лупанарах, годных на то, чтобы стать, подобно Лаис, куртизанками или, как Корнелия, матронами, либо же заключенных, как принято у турок, в гарем, чтобы там смиренно ждать знака хозяина, который позволит им любить его.

Напрасно ему пытались доказать, что только разнообразие наших знаний, наше двадцатипятилетнее воспитание и образование, развивающее в нас способности, заложенные Богом и природой, дают нам в умственном отношении видимое преимущество над женщиной. Но время не стоит на месте, и настанет пора — отдельные исключения доказали, что эта точка зрения далеко не утопия, — когда воспитание и образование будут одинаковыми для обоих полов и женщины ни в чем не будут уступать мужчинам. Людовик не желал этому верить, придерживаясь своей теории о том, что женщины живут растительной, в лучшем случае — животной жизнью.

Как мы уже сказали, это был пресыщенный ребенок, иначе говоря — чистая душа в растленном теле. Он напоминал тропическое растение, захиревшее и ослабевшее в наших оранжереях. Но стоит лишь вынести его из душного натопленного помещения на живительное жаркое солнце, и оно оживает и расцветает.

Впрочем, Людовик не отдавал себе отчета в собственном нравственном увядании. Только в ту минуту, когда любовь, это живительное солнце для всякого мужчины, как и для женщины, было готово вот-вот залить его горячими лучами, ему было суждено почувствовать, что он родился заново, а друзьям — увидеть его плодоносный расцвет.

Так и случилось. Во время целомудренного сна Рождественской Розы Людовик не мог оторвать глаз от ее лица; он ощутил порыв того благоуханного ветра молодости и любви, что овевает обычно головы двадцатилетних юношей, к Людовику же он пришел с семи-восьмилетним опозданием.

Его пьянил поднимавшийся от девочки запах; он чувствовал, что в душу его, будто вода из шлюза, хлынули странные мысли, неведомые дотоле и необыкновенно нежные.

Как назвать эту дрожь, неожиданно пронизавшую все его тело? Как объяснить вдруг выступившую на лбу испарину? Что сказать о волнении, охватившем его так сильно, так внезапно?

Была ли это любовь? Нет, невозможно! Мог ли он в это поверить, он, все свои молодые годы пытавшийся ее побеждать, высмеивать, отрицать?

Кроме того, можно ли испытывать любовь к этой девочке, этой сиротке, цыганке? Нет, только интерес…

Да! Людовик признал, что очень сильно интересуется Рождественской Розой.

Прежде всего, он будто заключил пари с болезнью, с самой смертью.

Увидев Рождественскую Розу впервые, он сказал себе: «Ну, эта девочка долго не протянет».

Потом он снова видел ее — и в мастерской Петруса, и у нее дома в каком-то лихорадочном возбуждении, и на краю канавы, где она сидела, упрашивая солнечный луч согреть ее, словно цветочек; тогда Людовик подумал: «Как жаль, что бедняжка не выживет!»

Позднее он имел случай понаблюдать за тем, как стремительно развиваются ее умственные способности, когда она разучивала стихи под руководством Жана Робера, занималась музыкой с Жюстеном, училась рисовать у Петруса, а ему, Людовику, задавала серебристо-заливистым голоском серьезные или, наоборот, наивные вопросы, и он порой не находил, что ответить; при этом она смотрела на него своими огромными, лихорадочно блестевшими глазами, и он сказал:

— Эта девочка не должна умереть!

С этого времени — прошло около полутора месяцев, с тех пор как у него вырвалось это восклицание, — Людовик взялся за лечение несчастной девочки с увлечением, свойственным ему как доктору.

Он считал пульс, слушал дыхание, заглядывал в глаза и оставался убежден, что блеск глаз и учащенный пульс свидетельствовали о нервном напряжении девочки, но ни один из жизненно важных органов не поврежден. И он прописал чисто гигиеническое лечение телу и покой душе. Духовную пищу он дозировал не менее тщательно, чем материальную. Даже в ее костюме он оставил живописные черты, но убрал все, что считал чересчур эксцентричным.

Он сам ежедневно наблюдал за ходом этого лечения, и оно привело к ожидаемому улучшению. Через полтора месяца Рождественская Роза превратилась из ребенка в девушку, и мы представили ее читателям как раз в ту минуту, когда вопросы г-на Жакаля повергли ее в состояние, в которое она впадала всякий раз, как ее против воли заставляли вспомнить о страшных событиях далекого детства.

Мы видели, как Людовик, взявший за правило ежедневно навещать девушку под тем предлогом, что он должен убедиться, выполняются ли его предписания, прибыл, как раз когда она лишилась чувств; мы знаем, что после ухода г-на Жакаля молодой доктор остался у постели больной один; он запретил ей говорить и, сидя у нее в ногах, охранял ее покой. Он неотрывно смотрел на нее, спрашивая себя, что происходит в его собственной душе.

Не испытывал ли он просто-напросто желание?

Нет, ангелы добродетели, вы ведь знаете, что это не так!

Нет, то было не желание, ибо никогда еще более целомудренный взгляд не останавливался на более безупречном существе.

Что же это было?

Молодой человек прижал ладонь ко лбу, словно пытаясь заставить себя не думать. Он прижал другую руку к груди, приказывая сердцу не биться так сильно. Но разум и душа его пели в унисон чистую, высокую песнь первой любви, и ему ничего не оставалось, как к ним прислушаться.

«Так это любовь!» — догадался он и закрыл лицо руками.

Да, это была любовь, самая первая, свежая, чистая любовь, какая только может осветить долго медлившее сердце. В ней заключались и пылающая страсть, и нежность зрелой души к душе едва расцветающей. Фея любви пролетела только что над их головами и коснулась их лбов лепестками белых лилий.

Какая женщина узнает — да и какими словами можно было бы поведать ей об этом? — о тайном, безмолвном, невыразимом восхищении, переполняющем сердце мужчины, который понял, что он по-настоящему влюблен?

Так было и с Людовиком.

Его сердце представилось ему самому алтарем, любовь — культом, а вся прошлая жизнь закоренелого скептика исчезла из памяти, как исчезает в театре по мановению феи и приказу машиниста декорация, изображающая пустыню.

Он обратил свои взоры в будущее и сквозь бело-розовые облака разглядел новые дали. Он ощущал себя матросом, который только что пересек тропики, обогнул мыс, и вдруг увидел один из восхитительнейших островов Тихого или Индийского океанов, поросший высокими деревьями, что дают спасительную тень, и благоухающий дивными цветами невиданных размеров, — Таити или Цейлон. Он отнял руки от лица, покачал головой и, снова опершись на спинку кровати, с родительской нежностью залюбовался Рождественской Розой.

— Спи, дитя, — прошептал он. — Благослови тебя Бог за то, что ты помогла мне обрести смысл жизни! Ты принесла мне под своим крылышком любовь, прекрасная голубка, в тот самый день, как я тебя встретил! Я столько раз проходил мимо тебя, столько раз тебя видел, столько раз смотрел на тебя, столько раз сжимал твою руку в своей, но все во мне молчало, а если и говорило, то на неведомом языке! И лишь увидев тебя спящей, я понял, что такое любовь… Спи, дорогое дитя, таинственно появившееся в этом городе! Ангелы охраняют твой сон, а я спрячусь за складками их одежд и буду любоваться тобой… Будь безмятежна в прекрасной стране сновидений, по которой ты путешествуешь: я буду смотреть на тебя сквозь белоснежный покров твоей невинности, и мой голос никогда не потревожит золотой сон твоей души.

Людовик вот так разговаривал сам с собой, как вдруг Рождественская Роза открыла глаза и увидела его.

Краска бросилась Людовику в лицо, словно его застали на месте преступления. Он почувствовал необходимость заговорить с девушкой, однако язык ему не повиновался.

— Вы хорошо спали, Роза? — спросил он наконец.

— «Вы»? — переспросила девочка. — Вы обращаетесь ко мне так почтительно, господин Людовик?

Врач опустил глаза.

— Почему вы говорите мне «вы»? — продолжала девочка, привыкшая к тому, что все близкие обращаются к ней на «ты».

Словно размышляя вслух, она прибавила:

— Неужели во сне я сказала что-нибудь нехорошее?

— Вы, дорогое дитя? — вскричал Людовик, и на глаза ему навернулись слезы.

— Опять «вы»?! — воскликнула Рождественская Роза. — Почему же вы не обращаетесь ко мне на «ты», как раньше?

Людовик смотрел на нее, ничего не отвечая.

— Когда мне говорят «вы», мне кажется, что на меня сердятся, — продолжала Рождественская Роза. — Вы на меня сердитесь?

— Нет, клянусь вам! — поспешил заверить ее Людовик.

— Снова это «вы»! Вероятно, я вас чем-то огорчила, а вы не хотите сказать!

— Нет, нет, ничем, дорогая Рождественская Роза!

— Вот так лучше! Продолжайте!

— Послушайте, что я вам скажу, дорогое дитя! — начал он.

Рождественская Роза состроила прелестную гримаску при слове «послушайте», чем-то ее смутившем, хотя она и сама не могла бы объяснить причины своего недовольства.

— Вы уже не ребенок, Роза…

— Я? — перебила она его с удивлением.

— Или, точнее, перестанете быть ребенком через несколько месяцев, — поправился Людовик. — Скоро вы станете совсем взрослой и все будут обращаться к вам с должной почтительностью. Так вот, Роза, не пристало молодому человеку моих лет обращаться к такой девушке, как вы, с прежней фамильярностью.

Девочка взглянула на Людовика так простодушно и вместе с тем выразительно, что тот был вынужден опустить глаза.

Ее взгляд ясно говорил: «Я думаю, у вас действительно есть причина обращаться ко мне на „вы“, но не та, о которой вы только что сказали. Я вам не верю».

Людовик отлично понял, что хотела сказать Рождественская Роза. Он снова опустил глаза, размышляя о том, в каком трудном положении он окажется, если девочка потребует более убедительного объяснения по поводу этого изменения формы их отношений.

Но когда она увидела, что он опустил глаза, в ее сердце шевельнулось неведомое ей до тех пор чувство. Она задохнулась, но не от горя, а от счастья.

И произошло невероятное: обращаясь к нему мысленно со словами, которые хотела было произнести вслух, она заметила, что, в то время как Людовик перестал говорить ей «ты», она сама, всегда до тех пор обращавшаяся к нему почтительнейшим образом, мысленно говорит ему «ты». Все это заставило Рождественскую Розу умолкнуть: она задрожала и покраснела.

Девушка спрятала голову в подушку и натянула на себя прозрачное покрывало, которое обычно составляло неотъемлемую часть ее живописных нарядов.

Людовик наблюдал за ней с беспокойством.

«Я ее огорчил, — подумал он, — и теперь она плачет».

Он встал и, упрекнув себя в излишней деликатности, непонятной для бесхитростной девочки, приблизился к ней, склонился над подушкой и как можно ласковее произнес:

— Роза! Дорогая Роза!

Его нежные слова отозвались в глубине ее сердца, и она повернулась так стремительно, что ее горячее дыхание смешалось с дыханием Людовика.

Он хотел было подняться, но Рождественская Роза, не отдавая себе отчета в том, что делает, инстинктивно обвила его шею руками и прижалась губами к пылавшим губам молодого человека, отвечая на его ласковые слова.

— Людовик! Дорогой Людовик!

Оба вскрикнули, девочка оттолкнула Людовика, молодой человек отшатнулся.

В эту самую минуту дверь отворилась и в комнату с криком влетел Баболен.

— Знаешь, Рождественская Роза, Бабилас удрал, но Броканта его поймала, и теперь он попляшет!

Жалобный визг Бабиласа в самом деле донесся в это время до их слуха, подтверждая известную пословицу: «Кого люблю, того и бью!»

XVI

КОМАНДОР ТРИПТОЛЕМ ДЕ МЕЛЁН, ДВОРЯНИН КОРОЛЕВСКИХ ПОКОЕВ

В тот же день, примерно через три четверти часа после того, как г-н Жакаль и Жибасье распрощались на углу улицы Старой Дыбы — Жибасье отправился за Карамелькой к Барбетте, а г-н Жакаль сел в карету, — честнейший г-н Жерар просматривал газеты в своем ванврском замке, когда тот же камердинер, что во время смертельной болезни своего хозяина ходил за священником в Ба-Мёдон и привел брата Доминика, вошел и в ответ на недовольный вопрос хозяина: «Почему вы меня беспокоите? Опять из-за какого-нибудь попрошайки?» — торжественно доложил:

— Его превосходительство Триптолем де Мелён, дворянин королевских покоев!

Это имя произвело на хозяина необыкновенное впечатление.

Господин Жерар покраснел от гордости и, вскочив с места, попытался проникнуть взглядом в темный коридор в надежде разглядеть знаменитость, о которой ему доложили с такой важностью.

И ему действительно удалось различить в потемках господина высокого роста, светловолосого или, точнее, в светлом завитом парике, в коротких панталонах, с подвешенной в горизонтальном положении шпагой, во фраке французского покроя с пышным кружевным жабо и орденской розеткой в петлице.

— Просите! Просите! — крикнул г-н Жерар.

Лакей удалился, и его превосходительство командор Триптолем де Мелён, дворянин королевских покоев, вошел в гостиную.

— Проходите, господин командор, проходите! — пригласил вошедшего г-н Жерар.

Командор сделал два шага, небрежно поклонился, едва качнув головой, сощурил левый глаз, поднял на лоб очки в золотой оправе — словом, всем своим вызывающим видом давал понять г-ну Жерару свое превосходство как дворянина древнего рода.

Тем временем г-н Жерар, согнувшийся, словно вопросительный знак, ждал, пока посетитель соблаговолит объяснить цель своего визита.

Командор соблаговолил сделать знак г-ну Жерару, чтобы тот поднял голову, и честнейший филантроп бросился к креслу и поспешил подвинуть его вплотную к посетителю; тому оставалось только сесть, что он и сделал, предложив хозяину последовать его примеру.

Когда собеседники уселись друг против друга, командор, не говоря ни слова, вынул из жилетного кармана табакерку и, забыв предложить щепоть г-ну Жерару, зачерпнул табаку и с наслаждением втянул в себя огромную понюшку.

Опустив очки на нос и пристально взглянув на г-на Жерара, он произнес:

— Сударь! Я явился от имени короля!

Господин Жерар склонился так низко, что голова его исчезла между коленями.

— От имени его величества? — пролепетал он.

Командор продолжал твердо и свысока:

— Король поручил мне поздравить вас, сударь, с благополучным окончанием вашего дела.

— Король бесконечно милостив ко мне! — вскричал г-н Жерар. — Однако каким же образом король…

И он взглянул на командора Триптолема де Мелёна с выражением, в котором невозможно было ошибиться.

— Король — отец всем своим подданным, сударь, — отвечал командор. — Он интересуется судьбой всех страждущих, знает обо всех бесчисленных страданиях, терзающих ваше сердце с тех пор, как вы лишились племянников. Его величество передает вам через меня соболезнования. Излишне говорить, сударь, что я присоединяюсь к пожеланиям его величества.

— Вы слишком добры, господин командор! — скромно отвечал г-н Жерар. — Не знаю, достоин ли я…

— Достойны ли вы, господин Жерар? — подхватил командор. — И вы еще спрашиваете?! По правде говоря, вы меня удивляете! Как?! Вы столько выстрадали, столько трудились, так постарались для общего блага, ваше имя большими буквами высечено на фонтане, на общественной прачечной, на церкви, на каждом камне в этом городке; вас все знают за человека, который любит ближних, помогает себе подобным, проявляет по отношению к любому человеку истинное величие и бескорыстие! И такой человек спрашивает, заслужил ли он милости короля! Повторяю вам, сударь, что меня удивляет ваша скромность — это еще одна добродетель, украшающая вас, известного своими неисчислимыми добродетелями!

Господин Жерар не мог больше сдерживаться: слыша хвалу из уст человека, явившегося от имени короля, он все больше раздувался от гордости, так что непременно должен был лопнуть, если эти восхваления продолжатся в той же прогрессии. Слова «милости короля» прозвучали в его ушах сладостной музыкой, и он уже смутно видел в будущем какое-то блистательное воздаяние за свои добродетели.

— Господин командор! — в смущении отвечал он. — Я делаю для ближних все, что подобает истинному христианину. Разве Церковь не предписывает нам любить себе подобных, служить и помогать друг другу?

Командор поднял очки на лоб как можно выше и уставился на г-на Жерара маленькими глазками.

«Я бы очень удивился, — подумал он, — если бы в той филантропии не оказалось хоть немного иезуитства. Поищем его слабое место!»

Вслух он прибавил:

— Ах, сударь! Разве наш долг не в том, чтобы строго придерживаться принципов, которые диктуют нам Святая Церковь, и разве его величество, носящий титул христианнейшего короля и по праву считающий себя старшим сыном нашей Святой матери Церкви, не должен отличать и вознаграждать истинных христиан?

— Вознаграждать! — горячо подхватил г-н Жерар, сейчас же раскаявшись в собственной несдержанности.

— Да, сударь, — продолжал командор, и на его губах мелькнула странная улыбка, — вознаграждать… Король позаботился о том, чтобы вас вознаградить.

— Однако, — с живостью перебил его г-н Жерар, словно желая искупить свою недавнюю торопливость, — разве чувство исполненного долга — не достаточная награда, господин командор?

— Конечно, конечно, — закивал дворянин королевских покоев, — и я по достоинству ценю ваше замечание; да, чувство исполненного долга — достаточная награда, воздаяние добродетельному человеку перед Богом. Но вознаграждать людей, исполнивших свой долг, не значит ли это привлекать к ним всеобщее внимание, пробуждать восхищение и любовь их сограждан? Не означает ли это ставить их в пример тем, кто стоит на перепутье, кто еще не сделал окончательного выбора между добром и злом, то есть людям лишь наполовину добродетельным? Вот в чем, сударь, состоит идея его величества, и если только вы не выскажете решительного отказа от милостей, которыми намерен вас осыпать король, мне поручено сообщить вам новость, способную вас осчастливить.

Господин Жерар почувствовал, что у него мутится в глазах.

— Прошу прощения, господин командор, — отрывисто проговорил он в ответ, — но я не ожидал, что вы окажете мне честь своим посещением, как не ожидал и поистине отеческой заботы, которой окружает меня его величество, а потому мысли мешаются у меня в голове и я не нахожу слов для выражения своей признательности.

— Признательны должны быть мы, господин Жерар, — возразил командор. — Либо я ошибаюсь, либо его величество подтвердит вам это лично.

Господин Жерар отвесил низкий поклон, и голова его опять скрылась между коленями.

Командор терпеливо ждал, пока г-н Жерар примет нормальное положение, и продолжал:

— Итак, господин Жерар, если бы король поручил вам каким-то образом отблагодарить человека ваших достоинств, какую награду вы выбрали бы? Отвечайте откровенно.

— Признаться, господин командор, — отозвался г-н Жерар, пожирая глазами ленточку, украшавшую петлицу дворянина королевских покоев, — я бы затруднился выбрать.

— Если бы речь шла о вас, я понимаю ваше смущение. Но предположим, что речь идет о ком-то другом, о столь же честном, как вы, человеке, например, — если только под сводом небесным может найтись человек, подобный вам.

Командор произнес эти слова с оттенком иронии, заставившим г-на Жерара вздрогнуть. Достойный филантроп вопросительно заглянул в лицо дворянину королевских покоев. Но тот всем своим видом старался показать такую доброжелательность, что, если сомнение на миг и закралось г-ну Жерару в душу, оно сейчас же и развеялось.

— О, в таком случае, — скромно опуская глаза, начал он, — мне кажется, господин командор…

— Договаривайте!

— Мне кажется, что… орден… Почетного… легиона… — продолжал г-н Жерар, медленно выговаривая каждое слово, как будто боялся, что скажет больше чем нужно, и в особенности больше, чем следовало услышать дворянину такого ранга, как командор Триптолем де Мелён.

— Орден Почетного легиона? Что же вы раньше-то молчали, господин Жерар? Какого черта вы скромничаете?.. Орден Почетного легиона!

— Это мое самое горячее желание!

— Должен вам заметить, что я считаю вас невероятно скромным, господин Жерар!

— О сударь…

— Несомненно! Что такое клочок красной ленты в петлице человека ваших качеств? Ну, дорогой господин Жерар, вы выбрали для другого человека награду, которую его величество уготовил для вас.

— Возможно ли? — вскричал г-н Жерар, и его лицо налилось кровью, словно его вот-вот хватит апоплексический удар.

— Да, сударь, — продолжал командор, — его величество награждает вас орденом Почетного легиона; король поручил мне не только доставить его вам, но самолично прикрепить к вашей петлице; государь выражает уверенность, что никогда еще эта высокая награда не сияла на груди более достойного человека.

— Я не переживу этой радости, господин командор! — вскричал г-н Жерар.

Господин Триптолем де Мелён опустил для вида руку в карман, а г-н Жерар, задыхаясь от радости, гордости и счастья, приготовился опуститься на колени, как при посвящении в рыцари.

Но, вместо того чтобы достать обещанный и с нетерпением ожидаемый орден, командор скрестил на груди руки и с высоты своего роста смерил взглядом г-на Жерара.

— Черт побери! — промолвил он. — Господин честнейший человек, должно быть, вы отъявленный негодяй!

Нетрудно догадаться, что г-н Жерар подскочил, словно гадюка ужалила его в пятку.

Но, не обращая внимания на его растерянный вид, странный собеседник продолжал:

— Ну-ка, господин Жерар, смотрите мне прямо в глаза!

Господин Жерар, побледнев так же сильно, как до того покраснел, попытался исполнить приказание дворянина королевских покоев, но не смог поднять голову.

— Что вы хотите сказать, сударь? — пролепетал он.

— Я хочу сказать, что господин Сарранти невиновен, что вы сами совершили преступление, за которое невиновного приговорили к смерти, что королю никогда не приходило в голову наградить вас орденом, что я не командор Триптолем де Мелён, дворянин королевских покоев, а господин Жакаль, начальник тайной полиции! А теперь, дорогой господин Жерар, поговорим как добрые друзья. Слушайте меня очень внимательно, потому что я скажу вам нечто весьма и весьма важное!

XVII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ЖЕРАР УСПОКАИВАЕТСЯ

Господин Жерар закричал от ужаса. Его желтые дряблые щеки позеленели и обвисли. Он уронил голову на грудь и шепотом пожелал себе провалиться сквозь землю.

— Мы остановились на том, — продолжал г-н Жакаль, — что господин Сарранти невиновен и что вы единственный преступник.

— Смилуйтесь, господин Жакаль! — взмолился г-н Жерар, задрожал всем телом и повалился полицейскому в ноги.

Господин Жакаль взглянул на него с отвращением, свойственным полицейским, жандармам и палачам, когда им приходится иметь дело с трусами.

Не подавая ему руки — казалось, г-н Жакаль боялся замараться, дотронувшись до этого человека, — он приказал:

— Встаньте и ничего не бойтесь! Я здесь для того, чтобы спасти вас.

Господин Жерар поднял голову и затравленно огляделся. Выражение его лица являло собой странную смесь надежды и ужаса.

— Спасти меня? — вскричал он.

— Спасти… Вас удивляет, не так ли, — пожал плечами г-н Жакаль, — что кому-то могло прийти в голову спасать такого презренного человека, как вы? Я вас успокою, господин Жерар. Вас спасают только для того, чтобы погубить честного человека. Ваша жизнь никому не нужна, зато нужна его смерть, а с ним можно разделаться, лишь оставив вас в живых.

— A-а, да, да, — промямлил г-н Жерар, — по-моему, я вас понимаю.

— В таком случае, — заметил г-н Жакаль, — постарайтесь сделать так, чтобы ваши зубы не стучали — это мешает вам говорить, — и расскажите мне все дело в мельчайших подробностях.

— Зачем? — спросил г-н Жерар.

— Я мог бы вам не отвечать на этот вопрос, но вы неправильно это поймете. Хорошо, я скажу: чтобы уничтожить следы.

— Следы!.. Так остались следы? — спросил г-н Жерар, широко раскрывая глаза.

— Ну еще бы!

— Какие следы?

— Какие!.. Прежде всего — ваша племянница…

— Так она не умерла?

— Нет. Похоже, госпожа Жерар ее не дорезала.

— Моя племянница! Вы уверены, что она жива?

— Я только что от нее и должен вам признаться, что ваше имя, дражайший господин Жерар, а в особенности упоминание о вашей так называемой «жене» производят на нее довольно прискорбное действие.

— Она, стало быть, все знает?

— Вероятно, да, если отчаянно вопит при одном упоминании о тетушке Ореоле.

— Ореоле?.. — переспросил г-н Жерар, вздрогнув, как от удара электрического тока.

— Вот видите! — заметил г-н Жакаль. — Даже на вас ее имя производит некоторое впечатление. Посудите сами, что должна испытывать несчастная девочка! Она может заговорить в любой момент; надо любой ценой заставить ее молчать; точно так же необходимо уничтожить другие компрометирующие вас следы. Итак, господин Жерар, я врач, и довольно хороший врач. Я умею правильно подбирать лекарства, если знаю, чем болеют люди, с которыми я имею дело. Расскажите же мне эту печальную историю до мелочей: самая ничтожная подробность, незначительная по виду, забытая вами, может погубить весь наш план. Говорите так, словно перед вами врач или священник.

Как у всех хитрых тварей, у г-на Жерара был высоко развит инстинкт самосохранения. Он прилежно читал все политические листки, он с жадностью прочитывал в роялистских газетах самые гневные статьи, помещенные по повелению против г-на Сарранти. С тех пор он понял, что его защищает невидимая десница; подобно царям, покровительствуемым Минервой, он сражался под ее эгидой. Господин Жакаль только что укрепил его в этой вере.

И он понял, что перед полицейским, который пришел к нему как союзник, у него нет никакого интереса что-либо скрывать; напротив, для его же пользы необходимо открыть правду. И он все рассказал, как прежде исповедовался аббату Доминику, начиная со смерти брата и вплоть до той минуты, как, узнав об аресте г-на Сарранти, потребовал у исповедника вернуть записанные признания.

— Наконец-то! — вскричал г-н Жакаль. — Теперь я все понял!

— Как?! — переспросил г-н Жерар, трясясь от страха. — Вы все поняли? Значит, придя сюда, вы еще ничего не знали?

— Я знал не очень много, сознаюсь. Однако теперь все сходится.

Он оперся на подлокотник, схватился рукой за подбородок, ненадолго задумался и неожиданно опечалился, что было ему совсем не свойственно.

— Несчастный парень этот аббат! — пробормотал он. — Теперь я понимаю, почему он божился всеми святыми, что его отец не виноват; теперь мне ясно, что он имел в виду, говоря о доказательствах, которые он не может представить; теперь мне ясно, зачем он отправился в Рим.

— Как?! Он отправился в Рим? — ужаснулся г-н Жерар. — Аббат Доминик отправился в Рим?

— Ну да, Бог мой!

— Зачем ему понадобился Рим?

— Дорогой мой господин Жерар! Существует только один человек, который может разрешить аббату Доминику нарушить тайну исповеди.

— Да, папа!

— За этим он и пошел к папе.

— О Боже!

— С этой целью он попросил и добился у короля отсрочки.

— Я, стало быть, пропал! — воскликнул г-н Жерар.

— Почему?

— Папа удовлетворит его просьбу.

Господин Жакаль покачал головой.

— Нет? Вы думаете, не удовлетворит?

— Я в этом уверен, господин Жерар.

— Как уверены?

— Я знаю его святейшество.

— Вы имеете честь быть знакомым с папой?

— Так же как полиция имеет честь все знать, господин Жерар; как она знает, что господин Сарранти невиновен, а вы преступник.

— И что же?

— Папа ему откажет.

— Неужели?

— Да. Это жизнерадостный и упрямый монах; он очень хочет передать мирскую и духовную власть преемнику в том же виде, в каком получил ее от своего предшественника. Он найдет, в какие слова облечь отказ, но откажет непременно.

— Ах, господин Жакаль! — вскричал г-н Жерар и снова затрясся. — Если вы ошибетесь…

— Повторяю вам, дражайший господин Жерар, что ваше спасение мне просто необходимо. Ничего не бойтесь и продолжайте свои филантропические дела как обычно, но запомните, что я вам скажу: завтра, послезавтра, сегодня, через час может явиться имярек, который захочет вас разговорить. Он будет утверждать, что имеет на это право, он вам скажет, как я: «Мне все известно!»… Ничего ему не отвечайте, господин Жерар, не признавайтесь даже в юношеских грехах: можете смеяться ему в лицо, потому что он ничего не знает. На свете существуют только четверо, которым известно о вашем преступлении: вы, я, ваша племянница и аббат Доминик…

Господин Жерар сделал нетерпеливое движение; полицейский его остановил.

— И никто, кроме нас, не должен о нем знать, — прибавил он. — Будьте осторожны, не дайте застигнуть себя врасплох. Отрицайте, упорно отрицайте все, хотя бы вопросы вам задавал королевский прокурор; отрицайте в любом случае; если понадобится — я приду вам на помощь, это мой долг!

Невозможно передать, с каким выражением г-н Жакаль произнес последние три слова.

Можно было подумать, что себя он презирает не меньше, чем г-на Жерара.

— А что если я уеду, сударь? — поспешил вставить г-н Жерар.

— Вы с этим хотели меня недавно перебить, верно?

— Так что вы об этом думаете?

— Вы совершите глупость.

— Не отправиться ли мне за границу?

— Что?! Покинуть Францию, неблагодарный сын! Оставить целое стадо бедняков, которых вы кормите в этой деревне, дурной пастырь? И вы не шутите? Дорогой господин Жерар! Несчастные этого городка нуждаются в вас, а я сам намереваюсь в ближайшие дни или, скорее, в одну из ночей прогуляться в знаменитый замок Вири. Мне понадобятся попутчики, любезные, веселые, добродетельные люди — вроде вас! И я рассчитываю вскоре пригласить вас на эту маленькую прогулку; для меня она будет настоящим праздником, потому что такое путешествие сулит — мне во всяком случае — немало удовольствий. Вы согласны, дражайший?

— Я к вашим услугам, — тихо проговорил г-н Жерар.

— Тысячу раз благодарю! — отозвался г-н Жакаль.

Вынув из кармана табакерку, он запустил в нее пальцы, зачерпнул обильную понюшку и с наслаждением поднес к носу табак.

Господин Жерар решил, что разговор окончен, и встал. Он был бледен, но на его губах играла улыбка.

Он приготовился проводить г-на Жакаля, но тот угадал его намерения и покачал головой:

— О нет, нет, господин Жерар. Я еще не все сказал. Садитесь, дорогой господин Жерар, и слушайте.

XVIII

ЧТО ГОСПОДИН ЖАКАЛЬ ПРЕДЛАГАЕТ ГОСПОДИНУ ЖЕРАРУ ВМЕСТО ОРДЕНА ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА

Господин Жерар вздохнул и снова сел, вернее — упал на стул. Он не сводил с г-на Жакаля остекленевшего взгляда.

— А теперь, — сказал тот, отвечая на молчаливый вопрос г-на Жерара, — в обмен на ваше спасение, за которое я ручаюсь, я вас попрошу не в качестве платы, а в виде дружеского return[18], как говорят англичане, о небольшой услуге. У меня сейчас много дел, и я не смогу навещать вас так часто, как мне бы этого хотелось…

— Так я буду иметь честь снова вас увидеть? — робко прервал г-н Жерар.

— А как же, дорогой мой господин Жерар? Я питаю к вам, сам не знаю отчего, настоящую нежность: чувства бывают необъяснимы. И вот, не имея возможности, как я уже сказал, бывать у вас столько, сколько я хотел бы, я вынужден вас просить оказать мне честь своим посещением хотя бы дважды в неделю. Надеюсь, это будет вам не очень неприятно, дражайший?

— Где же я буду иметь честь навещать вас, сударь? — неуверенно спросил г-н Жерар.

— В моем кабинете, если угодно.

— А ваш кабинет находится?..

— В префектуре полиции.

При словах «в префектуре полиции» г-н Жерар откинул голову назад, словно не расслышал, и переспросил:

— В префектуре полиции?..

— Ну, разумеется, на Иерусалимской улице… Что вас в этом удивляет?

— В префектуре полиции! — с обеспокоенным видом тихо повторил г-н Жерар.

— Как туго до вас доходит, господин Жерар.

— Нет, нет, я понимаю. Вы хотите быть уверены, что я не уеду из Франции.

— Не то! Можете быть уверены, что за вами есть кому присмотреть, и если вам вздумается покинуть Францию, я найду способ вам помешать.

— Но если я дам вам честное слово…

— Это было бы, безусловно, гарантией, однако я очень хочу вас видеть, таково уж мое желание. Какого черта! Я,

дорогой господин Жерар, теперь тружусь для вас предостаточно, сделайте же и вы хоть что-нибудь для меня!

— Я приду, сударь, — опустив голову, отвечал честнейший филантроп.

— Нам остается условиться о днях и времени встречи.

— Да, — как во сне повторил г-н Жерар, — нам остается договориться лишь об этом.

— Что вы, к примеру, скажете о среде — дне Меркурия и пятнице — дне Венеры? Нравятся вам эти дни?

Господин Жерар утвердительно кивнул.

— Теперь обсудим время… Что вы скажете, если мы будем встречаться в семь часов утра?

— Семь часов утра?.. По-моему, это очень рано.

— Дорогой господин Жерар! Неужели вы не видели очень модную драму, прекрасно исполненную Фредериком, под названием «Постоялый двор Адре», в которой исполняют романс с таким припевом:

Кто всегда был чист душою,

Любит наблюдать рассвет.[19]

Наступает лето, рассвет приходит в три часа, и я не считаю со своей стороны неприличным назначить вам свидание на семь утра…

— Хорошо, в семь часов утра! — согласился г-н Жерар.

— Очень хорошо, очень хорошо! — промолвил г-н Жакаль. — Перейдем теперь к распорядку остального вашего времени, дражайший господин Жерар?

— Какому еще распорядку? — не понял г-н Жерар.

— Сейчас поясню.

Господин Жерар подавил вздох. Он почувствовал себя мышью, угодившей в лапы к коту, или человеком в когтях у тигра.

— Вы еще очень крепки, господин Жерар.

— Хм! — обронил честнейший человек с таким видом, словно хотел сказать: «Да так себе!»

— Люди присущего вам спокойного темперамента обыкновенно любят прогулки.

— Это верно, сударь, я люблю гулять.

— Вот видите! Я даже уверен, что вы способны пройти в день четыре-пять часов и ничуть не устанете.

— Пожалуй, многовато!

— Это с непривычки, дорогой господин Жерар… Возможно, первые дни будет тяжело, зато потом вы не сможете без этого обходиться.

— Вполне возможно, — не стал возражать г-н Жерар, еще не понимая, куда клонит полицейский.

— Совершенно точно!

— Пусть так.

— Вам придется начать прогулки, господин Жерар.

— Я и так гуляю, господин Жакаль.

— Да, да, в своем саду, в лесах Севра, Бельвю, Виль-д’Авре… Прогулки ваши совершенно бесполезны, господин Жерар, потому что не обращают ваших ближних к добру и не приносят пользу правительству.

— Это так! — отвечал г-н Жерар, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Не стоит попусту терять свое время, дражайший господин Жерар. Я укажу вам цель ваших прогулок.

— Да?

— И постараюсь их по возможности разнообразить.

— К чему эти прогулки?

— К чему? Да для вашего же здоровья прежде всего. Прогулка — это спасительное упражнение.

— Разве я не могу его проделывать вокруг своего дома?

— Вокруг своего дома? Все здешние места до смерти вам надоели. За шесть-семь лет вы истоптали здесь все тропинки. Вы должны были пресытиться Ванвром и его окрестностями. Необходимо непременно — слышите? — прервать однообразие этих прогулок по полям; я хочу, чтобы вы гуляли по парижским улицам.

— По правде говоря, я вас не понимаю, — признался г-н Жерар.

— Постараюсь как можно яснее выразить свою мысль.

— Слушаю вас, сударь.

— Дорогой господин Жерар! Вы верный подданный короля, не так ли?

— Великий Боже! Я чту его величество!

— Согласны ли вы послужить ему во искупление ваших слабостей и, простите мне это слово, заблуждений?

— Каким образом я мог бы послужить королю, сударь?

— Его величество со всех сторон окружают враги, господин Жерар.

— Увы!..

— И он не может справиться с ними в одиночку. Он поручает самым верным своим слугам защитить его, сразиться за него, победить злых людей. На языке роялистов, господин Жерар, злыми людьми, моавитянами, амалекитянами называются все, кто из тех или иных соображений принадлежит к той же партии, что и этот негодяй Сарранти, а также те, кто не жалует короля, зато обожает господина герцога Орлеанского, и, наконец, те, кто не признает ни того ни другого и помнит только об этой чертовой революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года, о которой вы, дорогой господин Жерар, несомненно знаете, ведь с нее-то и начались все несчастья Франции. Вот злые люди, господин Жерар, вот враги короля, вот гидры, которых я предлагаю вам победить, и это благородное дело, не так ли?

— Признаться, сударь, — заговорил честнейший Жерар и махнул рукой с безнадежным видом, — я ничего не понимаю в деле, которое вы мне предлагаете выполнять.

— Однако ничего мудреного в этом нет, и сейчас вы сами в этом убедитесь.

— Посмотрим!

Господин Жерар стал слушать с удвоенным вниманием, зато и беспокойство его возросло.

— Представьте, например, — продолжал г-н Жакаль, — что вы гуляете в Пале-Рояле или в Тюильри — под каштанами, если это Тюильри, или под липами, если это Пале-Рояль. Мимо проходят два господина, беседующие о Россини или Моцарте; этот разговор вас не интересует — и вы не обращаете на них внимания. Вот идут двое других гуляющих, они разговаривают о лошадях, живописи или танцах — вы не любите ни того, ни другого, ни третьего и пропускаете этих господ мимо. Еще двое обсуждают христианство, магометанство, буддизм или пантеизм; философские дискуссии — это ловушки, расставляемые одними в расчете на легковерие других, и вы оставляете спорщиков в покое, поступая как истинный философ. Но могу себе представить, как появляются еще двое, рассуждающие о республике, орлеанизме или бонапартизме. Представляю также, что они помянут и королевскую власть! В этом случае, дорогой господин Жерар, поскольку королевскую власть вы любите, зато ненавидите республику, империю, младшую ветвь и заинтересованы прежде всего в сохранении правительства и славе его величества, — вы выслушаете все внимательно, с благоговением, не упустив ни единого слова, а если еще изыщете возможность вмешаться в разговор — тем лучше!

— Однако если я вмешаюсь в разговор, — сделав над собой усилие, заметил г-н Жерар, начинавший понимать, чего от него хотят, — я стану выступать против того, что ненавижу.

— Кажется, мы перестали друг друга понимать, дражайший господин Жерар.

— То есть?..

— Наоборот! Вы должны всячески одобрять говорунов, поддакивать им; вы даже постараетесь расположить их к себе. Впрочем, это дело нехитрое, достаточно будет представиться: господин Жерар, честный человек! Кому, черт возьми, придет в голову вас опасаться? А как только вам удастся завязать дружбу, вы дадите мне знать об этой удаче и я буду рад с ними познакомиться. Друзья наших друзей — наши друзья, верно? Теперь вам все понятно? Отвечайте!

— Да, — глухо произнес г-н Жерар.

— Так! Ну, после того как я разъяснил вам этот первый пункт, вы, вероятно, догадались, что это лишь одна из многих целей вашей прогулки. Постепенно я расскажу вам и о других; не пройдет и года, как — слово Жакаля! — вы станете одним из самых верных, преданных, ловких и, значит, полезных слуг короля.

— Стало быть, вы предлагаете мне, сударь, просто-напросто стать вашим шпионом? — пролепетал г-н Жерар, и лицо его стало мертвенно-бледным.

— Раз уж вы сами выговорили это слово, я не стану вам противоречить, господин Жерар.

— Шпионом!.. — повторил г-н Жерар.

— Да что, черт побери, такого оскорбительного в этой профессии? Разве я сам не являюсь первым шпионом его величества?

— Вы? — пробормотал г-н Жерар.

— Ну да, я! Неужели вы полагаете, что я считаю себя менее честным человеком, чем какое-нибудь частное лицо, — я ни на кого не намекаю, дорогой господин Жерар, — предположим, какой-нибудь убийца, разделавшийся со своими племянниками ради наследства, а потом подставивший вместо себя невиновного?

В словах г-на Жакаля прозвучала такая насмешка, что г-н Жерар склонил голову и прошептал едва слышно, так что лишь тонкий слух полицейского мог уловить его ответ:

— Я сделаю все, что вам будет угодно!

— В таком случае, все идет отлично! — промолвил г-н Жакаль.

Он поднял положенную рядом с креслом шляпу и встал.

— Кстати, само собой разумеется, — продолжал полицейский, — что о вашей службе никто не должен знать, дорогой господин Жерар, это важно не только для меня, но и для вас самого. Вот почему я вам предлагаю навещать меня в столь ранний час. В это время вы можете быть почти уверены, что не застанете у меня никого из своих знакомых. Следовательно, никто не будет вправе — и вы заинтересованы в этом не меньше нас — назвать вас словом «шпион», от которого вы буквально зеленеете. Теперь вот еще что. Если за полгода вы заслужите мою благодарность — при условии, разумеется, что мы избавимся от господина Сарранти, — я испрошу для вас у его величества право носить клочок красной ленты, раз уж вам, как большому ребенку, не терпится прицепить его к петлице!

С этими словами г-н Жакаль направился к двери. Господин Жерар последовал за ним.

— Не беспокойтесь, — остановил его г-н Жакаль. — Судя по испарине на вашем лице, я вижу, что вам очень жарко; не стоит рисковать своим здоровьем и выходить на сквозняк. Я был бы в отчаянии, если бы вы подхватили воспаление легких или плеврит накануне своего вступления в должность. Оставайтесь в своем кресле, придите в себя после пережитых волнений, но послезавтра — это как раз среда — так вот, послезавтра вы должны быть в Париже. Я прикажу, чтобы вас не томили в приемной.

— Но… — попробовал возразить г-н Жерар.

— Что еще за «но»? — спросил г-н Жакаль. — Я полагал, что мы обо всем договорились.

— А как же аббат Доминик, сударь?

— Аббат Доминик? Он вернется через две недели, самое позднее — через три… Да что это с вами?

Господин Жакаль был вынужден подхватить г-на Жерара, готового вот-вот лишиться чувств.

— Я… — пролепетал г-н Жерар, — я… если он вернется…

— Я же вам сказал, что папа не позволит ему открыть вашу тайну!

— А что, сударь, если он откроет ее самовольно? — умоляюще сложив руки, вымолвил г-н Жерар.

Полицейский смерил его презрительным взглядом.

— Сударь! — заметил он. — Не вы ли мне сказали, что аббат Доминик дал клятву?

— Так точно.

— Какую же?

— Он обещал не пускать в ход этот документ, пока я жив.

— Ну вот что, господин Жерар! — сказал начальник полиции. — Если аббат Доминик поклялся вам в этом, то, так как он по-настоящему честный человек, он сдержит слово. Только…

— Что?

— Не умирайте! Если вы умрете и аббат Доминик окажется свободен от данного слова, тут уж я ни за что поручиться не могу.

— А пока…

— Можете спать спокойно, господин Жерар, если вы вообще способны заснуть.

Тон этих слов заставил г-на Жерара вздрогнуть, а полицейский сел в карету, пробормотав себе под нос:

— Клянусь честью, надобно признать, что этот господин — величайший негодяй, и если бы я верил в людскую справедливость, я бы усомнился в своей правоте.

Потом со вздохом прибавил:

— Несчастный парень этот аббат! Вот кто заслуживает жалости. Отец же его — старый фанатик, и его судьба интересует меня меньше всего на свете.

— Куда едем, сударь? — захлопнув дверцу, спросил лакей.

— В гостиницу.

— Господин не отдает предпочтения какой-нибудь заставе? Ему все равно, по какой улице ехать?

— Отчего же? Возвращайтесь через заставу Вожирар, поедете по Железной улице. Сегодня дивная погода, и я должен убедиться, на месте ли этот лаццароне Сальватор. Если предчувствие меня не обманывает, этот чудак еще доставит нам хлопот в деле Сарранти… Трогай!

И лошади понеслись во весь дух.

XIX

МЕТАМОРФОЗЫ ЛЮБВИ

Оставим на время Жюстена и Мину, генерала Лебастара, Доминика, г-на Сарранти, г-на Жакаля, г-на Жерара и вернемся в мастерскую могиканина-художника, знакомого нам под именем Петруса.

Прошел день или два после того, как г-н Жакаль побывал у г-на Жерара — читатели понимают, что мы не в силах следить за событиями с точностью до одного дня: мы просто пересказываем их в хронологическом порядке. Была половина одиннадцатого утра. Петрус, Людовик и Жан Робер сидели: Петрус — в глубоком кресле с подушками, Людовик — в рубенсовском кресле, Жан Робер — в огромном вольтеровском. У каждого под рукой стояла чашка с чаем, более или менее опустевшая, а посреди мастерской — все еще накрытый стол, свидетельствовавший о том, что чай был завершением основательного завтрака.

Листы, испещренные строчками разной длины (значит, это были стихи) пятью беспорядочными кучками покоились на полу справа от Жана Робера: поэт только что познакомил друзей с новой пятиактной драмой и, заканчивая чтение каждого акта, он откладывал его на пол.

Драма называлась «Гвельфы и гибеллины».

Прежде чем отдать ее на суд директору театра Порт-Сен-Мартен, где Жан Робер надеялся получить разрешение поставить пьесу в стихах, он прочел ее двум своим друзьям.

Людовику и Петрусу она очень понравилась. Они оба были художественными натурами, и их глубоко взволновал мрачный образ еще молодого Данте, ловко управлявшегося со шпагой, перед тем как взяться за перо, — образ, прекрасно показанный в великих битвах искусства, любви и войны. Они оба любили и потому всем сердцем воспринимали произведение третьего влюбленного; Людовик вспоминал при этом свое только-только зародившееся чувство, Петрус же упивался своей пышно распустившейся любовью.

В их ушах звенел нежный голос Беатриче; после братского объятия, завершившего чтение, все трое расселись и затихли: Жан Робер мечтал о Беатриче де Маранд, Петрус думал о Беатриче де Ламот-Удан, Людовик представлял себе Беатриче — Рождественскую Розу.

Ведь Беатриче воплощает собой не земную женщину, а звезду.

Сила настоящих произведений заключается в том, что они заставляют задуматься великодушных и сильных людей, но в зависимости от своих склонностей одни думают о прошлом, другие размышляют о настоящем, третьи мечтают о будущем.

Первым нарушил молчание Жан Робер.

— Прежде всего, я хочу поблагодарить вас за добрые слова. Не знаю, Петрус, испытываешь ли ты то же, создавая картину, что и я, когда пишу драму. Когда я намечаю тему и сюжет еще только-только вырисовывается, а сцены выстраиваются одна за другой и акты укладываются у меня в голове — даже если все друзья мне скажут, что моя драма плоха, — я ни за что не поверю. Зато когда она готова, когда я три месяца ее сочинял, а потом еще месяц писал, — вот тут-то мне нужно одобрение всех моих друзей, чтобы я поверил, что она чего-то стоит.

— С моими картинами происходит то же, что с твоими драмами, — отвечал Петрус. — Пока полотно чисто, я представляю на нем шедевр, достойный Рафаэля, Рубенса, Ван Дейка, Мурильо или Веласкеса. Когда картина готова — это всего-навсего мазня Петруса, которую сам автор считает весьма посредственной. Что ж ты хочешь, дорогой мой! Между идеалом и реальностью всегда бездна.

— А по-моему, тебе прекрасно удался образ Беатриче, — вмешался Людовик.

— Правда? — улыбнулся Жан Робер.

— Сколько ей, по-твоему, лет? Она совсем девочка!

— В моей драме ей четырнадцать, хотя история утверждает, что Беатриче умерла в десятилетнем возрасте.

— История глупа, и на сей раз она, как обычно, лжет, — возразил Людовик. — Десятилетняя девочка не могла оставить столь светлый след в душе Данте. Я с тобой согласен, Жан Робер: Беатриче, должно быть, около пятнадцати лет; это возраст Джульетты, в этом возрасте люди влюбляются и способны пробудить любовь в другом сердце.

— Дорогой Людовик! Я должен тебе кое-что сказать.

— Что именно? — спросил Людовик.

— Я ожидал, что тебя, человека серьезного, человека науки, материалиста, наконец, поразит в моей драме описание Италии тринадцатого века, нравов, флорентийской политики. Не тут-то было! Оказывается, по-настоящему тебя тронула любовь Данте к девочке, ты следишь за тем, как развивается эта любовь и влияет на жизнь моего героя, больше всего тебя занимает катастрофа, в результате которой Данте лишается Беатриче. Не узнаю тебя, Людовик. Уж не влюбился ли ты, случайно?

Людовик покраснел до ушей.

— Точно! Влюбился! — вскричал Петрус. — Ты только посмотри на него!

Людовик рассмеялся.

— А если и так, — сказал он, — уж не вам двоим упрекать меня в этом!

— Я и не собираюсь — наоборот! — возразил Петрус.

— И я тоже! — подхватил Жан Робер.

— Но должен тебе сказать, дорогой Людовик, — продолжал Петрус, — что дурно с твоей стороны таиться от друзей, у которых нет от тебя секретов.

— Ах, Боже мой! Если эта тайна существует, то я едва успел признаться в ней самому себе! — воскликнул Людовик. — Как же, по-вашему, я мог поделиться ею с вами?

— Хорошо, это тебя оправдывает, — согласился Петрус.

— Кроме того, он, очевидно, не может открыть ее имя, — предположил Жан Робер.

— Нам? — возразил Петрус. — Сказать нам — все равно что похоронить тайну в могиле.

— Да я еще не знаю, клянусь вам, как я ее люблю: как сестру или как возлюбленную, — признался Людовик.

— Так начинаются все великие страсти! — заверил Жан Робер.

— Тогда признайся, дорогой, что влюблен до безумия! — настаивал Петрус.

— Возможно, ты прав! — согласился Людовик. — Вот как раз сейчас твоя живопись, Петрус, словно открыла мне глаза. Твои стихи, Жан Робер, заставили меня прислушаться к собственному сердцу. Я не удивлюсь, если завтра сам возьмусь за кисть, чтобы написать ее портрет, или за перо, чтобы сочинить в ее честь мадригал. Эх, Боже ты мой! Это вечная история любви, которую принимают за сказку, за легенду, за роман, пока сами не прочтут ее влюбленными глазами! Что такое философия? Искусство? Наука? Ведь рядом с любовью наука, философия и искусство — лишь формы красоты, истины, величия. А красота, истина, величие и есть любовь!

— Ну, в добрый час! — промолвил Жан Робер. — Если уж отведать любви, то лучше именно так!

— Можно ли узнать, — поинтересовался Петрус, — какой солнечный луч заставил выйти тебя из куколки, прекрасный мотылек?

— Вы непременно это узнаете, друзья! Но имя, образ, все ее существо еще сокрыты в таинственных недрах моей души: мне этого довольно. Однако будьте покойны, наступит время, когда моя тайна сама попросится наружу и постучит в ваши гостеприимные сердца.

Двое друзей с улыбкой протянули Людовику руки.

Потом Жан Робер наклонился, подобрал с пола рукопись и сложил пять актов воедино.

В этот миг вошел лакей Петруса и доложил, что внизу находится генерал Эрбель.

— Пусть дорогой дядюшка скорее поднимается сюда! — крикнул Петрус и поспешил к двери.

— Господин граф, — сказал лакей, — отправился в конюшни и приказал, чтобы я не беспокоил вас.

— Петрус… — проговорили оба гостя и взялись за шляпы, приготовившись выйти.

— Нет, нет, — возразил Петрус, — дядюшка любит молодежь, а вас двоих — особенно.

— Похоже, так и есть, — согласился Людовик, — и я очень ему за это признателен, однако уже половина двенадцатого, а в полдень Жан Робер читает свою драму в Порт-Сен-Мартен.

— Жан Робер — пусть, — возразил Петрус, — но тебе-то ни к чему уходить так рано.

— Прошу меня извинить, дорогой друг; у тебя прелестная мастерская, просторная, в ней достаточно воздуха для тех, кто влюблен уже полгода или год, однако для того, кто любит всего три дня, в ней тесно. Прощай, дружище! Пойду гулять в лес, пока там нет волка!

— Ступай, Купидон! — пожимая Людовику руку, проговорил Жан Робер.

— Прощайте, мои дорогие! — с оттенком грусти произнес Петрус.

— Что с тобой? — спросил Жан Робер; он был не так занят собой, как Людовик, и печальное выражение Петруса не ускользнуло от его внимания.

— Со мной?.. Ничего.

— Неправда!

— Ничего серьезного, во всяком случае.

— Ну-ка, выкладывай, в чем дело.

— Что ты хочешь от меня услышать? Как только лакей доложил о приходе дяди, на меня словно повеяло грозой. Дорогой дядюшка так редко меня посещает, что я неизменно чувствую какое-то беспокойство, когда он приходит.

— Дьявольщина! — вырвалось у Людовика. — Если дело обстоит именно так, я остаюсь и буду твоим громоотводом.

— Нет… Настоящий мой громоотвод, дружище, — это искренняя дядюшкина любовь ко мне. Мой страх абсурден, мои предчувствия бессмысленны.

— Ну, тогда до вечера или, самое позднее — до завтра, — сказал Людовик.

— А я увижу тебя, вероятно, еще раньше, Петрус, — пообещал Жан Робер. — Я зайду сказать, как прошло чтение.

Молодые люди простились с Петрусом. Выйдя на улицу, Жан Робер сел в свое тильбюри и предложил Людовику подвести его, куда тот пожелает. Но молодой доктор отказался, отговорившись тем, что хочет пройтись пешком.

Пока Жан Робер ехал через площадь Обсерватории, Людовик прошел бульварами до заставы Анфер и в задумчивости направился к лесам Верьера, где мы его и оставим в одиночестве: похоже, в этот час ему как никогда хочется побыть одному; кроме того, нас ждут Петрус и его дядя.

Генерал Эрбель не часто приходил к племяннику, но когда это случалось, то он — надо отдать ему справедливость — неизменно приносил в складках своего плаща небольшое нравоучение в той или иной, чаще всего насмешливой форме.

Его не было видно около пяти месяцев, то есть с тех пор, как в жизни Петруса произошли большие перемены. Когда он вошел к племяннику, его удивление переросло в изумление, а потом он и вовсе растерялся.

Во время последнего своего визита генерал еще застал жилище племянника таким, каким увидел его впервые: чистенький домик с мощеным двором, украшенным небольшой навозной кучей — на радость шести или семи курицам, предводимым петухом, который с высоты этой вонючей скалы приветствовал генерала пронзительным криком, — а также клеткой с кроликами, хрустевшими остатками салатных и капустных листьев со стола всех квартиросъемщиков, готовых поделиться этой зеленью с животными, в дни праздников украшавшими собой стол привратницы.

В этом парижском квартале, со всех сторон окруженном деревьями, домик походил скорее на крестьянскую хижину, чем на городское жилище. Но простенький и чистый дом стоял особняком и, по мнению генерала, был надежным убежищем, тихим островком, о каком только и может мечтать труженик.

Первое, что поразило графа Эрбеля, когда он постучал в свежевыкрашенную дверь, — лакей, в такой же ливрее, как его собственные слуги, то есть в ливрее дома Куртене, спросивший:

— Что угодно господину?

— Как это «что угодно», негодяй? — смерив лакея взглядом с головы до ног, отозвался граф. — Мне угодно видеть своего племянника; за этим я, собственно, и пришел.

— Так, значит, сударь, вы генерал граф Эрбель? — с поклоном уточнил лакей.

— Разумеется, я генерал граф Эрбель, — подтвердил генерал насмешливым тоном, — раз я тебе говорю, что пришел к племяннику, а у моего племянника, насколько я знаю, другого дяди нет.

— Сейчас я доложу хозяину, — сказал слуга.

— Он один? — спросил генерал, вставляя в глаз монокль, чтобы получше рассмотреть двор, посыпанный речным песком, а не мощенный, как раньше, песчаником.

— Нет, господин граф, он не один.

— С женщиной? — спросил генерал.

— У него двое его друзей: господин Жан Робер и господин Людовик.

— Ну ладно, предупредите его, что я здесь и скоро поднимусь к нему. Я хочу осмотреть дом: кажется, здесь премило.

Как мы видели, лакей поднялся к Петрусу.

Оставшись один, генерал мог рассмотреть все не торопясь и оценить разнообразные изменения, которым подверглись владения — точнее, место обитания — его племянника.

— О-о! — воскликнул он. — Похоже, домовладелец Петруса приказал подновить свой домишко: вместо навозной кучи — клумба с редкими цветами; вольер с зелеными попугайчиками, белыми павлинами и черными лебедями взамен клеток с кроликами; а там, где был навес, теперь конюшни и каретные сараи… A-а, ей-Богу, вот недурная упряжь.

И он подошел как знаток к подставке для конской сбруи, на которой громоздились предметы, привлёкшие его внимание.

— А-а! — сказал он. — Герб Куртене! Значит, упряжь принадлежит моему племяннику. Ах так! Уж не появился ли у него еще один дядюшка, о котором я не знал, и не получил ли он после него наследства?

Рассуждая сам с собою, генерал выглядел скорее удивленным, нежели огорченным или озадаченным. Но, войдя в сарай и внимательно осмотрев элегантную двухместную карету от Бендера, а затем погладив в конюшне двух лошадей, купленных, по всей видимости, у Дрейка, он задумался и лицо его выразило неописуемую грусть.

— Отличные лошадки! — поглаживая животных, прошептал он. — Такая упряжка стоит шесть тысяч франков, не меньше… Возможно ли, чтобы такие лошади принадлежали нищему художнику с годовым доходом едва ли в десять тысяч?

Генерал решил, что чего-нибудь не понял, когда осматривал герб на упряжи, и пошел взглянуть на дверцу кареты. На ней, черт побери, тоже красовался герб Куртене, украшенный короной или, точнее, баронским обручем.

— Так-так, — пробормотал он. — Я — граф, его отец-корсар — виконт, он — барон. Хорошо еще, что он удовольствовался обручем и не посягнул на закрытую корону!.. Но в конце концов, — прибавил генерал, — если бы мальчик ее и взял, он имел бы на это право: наши предки царствовали.

Он в последний раз взглянул на лошадей, упряжь, вольер, цветы и песок, блестевший под ногами, будто жемчуг, и пошел вверх по лестнице к племяннику. Но, дойдя до второго этажа, он остановился и смахнул слезу:

— Бедный Пьер! — прошептал он. — Неужели твой сын стал бесчестным человеком?!

Пьером звали брата графа Эрбеля, того самого, которого генерал насмешливо жаловал званием якобинца, пирата, морского разбойника.

Пока граф Эрбель произносил эти слова и тайком вытирал слезу, он услышал, как кто-то торопливо сбегает с третьего этажа, радостно крича:

— Здравствуйте, дядя! Здравствуйте, дорогой! Что же вы не поднимаетесь?

— Здравствуйте, любезный племянничек! — сухо выговорил в ответ граф Эрбель.

— О-о! Каким тоном вы это сказали, дядя! — удивился молодой человек.

— Чего же ты ожидал? Я говорю то, что чувствую, — парировал генерал, берясь за перила и продолжая подниматься по лестнице.

Не прибавив больше ни слова, он вошел, выбрал взглядом лучшее кресло и упал в него, издав при этом «уф», что не предвещало ничего хорошего.

— Кажется, я не ошибся, — пробормотал Петрус.

Он подошел к генералу и продолжал:

— Дорогой дядя! Позвольте вам заметить, что вы сегодня утром как будто не в очень хорошем настроении.

— Нет, разумеется, — согласился генерал. — Я не в духе, но это мое право.

— Я далек от того, чтобы оспаривать у вас это право, дорогой дядюшка. Я отлично знаю, что у вас ровный характер, и полагаю, что, раз вы в дурном расположении духа, это неспроста.

— Вы совершенно правы, любезный племянник.

— Может быть, дядя, к вам спозаранку явился незваный гость?

— Нет, однако я получил письмо, причинившее мне немало хлопот, Петрус.

— Я так и думал. Держу пари, что это письмо от маркизы де Латурнель.

— Ты позволяешь себе говорить в неподобающем тоне, Петрус. Разреши тебе напомнить, что в данный момент ты проявляешь неуважение к двум старикам.

Петрус, севший было на складной стульчик, вскочил словно подброшенный пружиной.

— Прошу прощения, дядя, — сказал он. — Вы меня пугаете! Я никогда не слышал, чтобы вы говорили со мной столь резко.

— Дело в том, Петрус, что до сих пор у меня не было повода для тех серьезных упреков, которые я собираюсь сегодня вам высказать.

— Поверьте, дядя, что я готов почтительно принять ваши упреки, сожалея лишь о том, что я их заслужил, поскольку, раз вам есть в чем меня упрекнуть, дядя, значит, я того заслуживаю.

— Судите сами! Но сначала прошу вас выслушать меня и отнестись к моим словам серьезно, Петрус.

— Я вас слушаю.

Генерал указал племяннику на стул, но Петрус жестом попросил позволения слушать стоя.

И стал ждать обвинения, как подобает преступнику, стоящему перед судьей.

XX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПЕТРУС ВИДИТ,

ЧТО ПРЕДЧУВСТВИЯ ЕГО НЕ ОБМАНУЛИ

Граф Эрбель устроился в кресле поудобнее: старый сибарит любил читать нравоучения, расположившись со всеми удобствами.

Петрус следил за ним с некоторым беспокойством. Граф вынул из кармана табакерку, с наслаждением втянул понюшку испанского табаку, сбил щелчком с жилета табачную крошку и заговорил совершенно другим тоном:

— Итак, дорогой племянник, мы, значит, решили последовать советам нашего доброго дядюшки?

Улыбка снова осветила лицо Петруса, принявшее было подобавшее случаю выражение.

— Каким советам, дорогой дядя? — спросил он.

— По поводу госпожи де Маранд.

— Госпожи де Маранд?

— Да.

— Клянусь, дядя, что я не знаю, о чем вы говорите.

— Скромничаешь? Хорошо, молодой человек. Это добродетель, нам в свое время незнакомая, однако я не прочь признать ее за другими.

— Дядюшка, клянусь вам…

— В наше время, — продолжал генерал, — когда молодой человек из хорошей семьи с громким именем имел несчастье родиться младшим, то есть оставался без гроша, то, клянусь честью, если он был недурен собой, хорошо сложен, галантен, то извлекал из этого пользу. Когда природа оказалась к вам щедра, а удача скупа, надо уметь пользоваться дарами природы.

— Дорогой дядя! Должен вам признаться, что понимаю все меньше и меньше.

— Не станешь же ты меня уверять, что не видел в театре «Школу буржуа»?..

— Да, дядюшка, я видел эту пьесу.

— Неужели ты не аплодировал маркизу де Монкаду?

— Я аплодировал его игре, потому что Арман прекрасно исполняет эту роль, но его действиям я не рукоплескал.

— Так вы добродетельны, дражайший племянник?

— Нет, дядюшка. Но быть добродетельным или допускать, что мужчина может получать деньги от женщины…

— Ба, милый друг! Когда ты сам беден, а женщина богата, как госпожа де Маранд или графиня Рапт…

— Дядя! — вскричал Петрус и вскочил со своего места.

— Сядь, племянник! Сядь! Теперь это немодно. Не будем об этом говорить, времена меняются. Однако что ж ты хочешь! Четыре месяца назад я оставил тебя в мастерской, украшенной эскизами, да прилегавшей к ней крохотной спальне, которые убирала привратница, громко называвшаяся служанкой. Я вытирал ноги о старенькую циновку перед дверью, я видел, как ты преспокойно отправляешься в Латинский квартал, чтобы на двадцать два су пообедать у Фликото, и подумал: «Мой племянник — нищий художник, зарабатывающий тысяч пять своей кистью, но он не хочет влезать в долги или сидеть на шее у несчастного отца; мой племянник — честный малый, но дурак. Значит, я должен дать ему хороший совет». И я советую ему то же, что господин де Лозен — своему племяннику. Я говорю: «Мальчик, ты хорош собой, у тебя изысканные манеры. Вот принцесса. Ее зовут не герцогиня Беррийская, она не дочь регента, но она купается в миллионах…»

— Дядя!

— Я возвращаюсь и вижу: двор превратился в сад, посреди сада — клумба редких цветов… О! Вольер с птицами из Индии, Китая, Калифорнии… Ого! Конюшни с лошадьми за шесть тысяч франков, упряжь с гербами Куртене… Ого-го! И я радостно поднимаюсь наверх, а про себя думаю: «Мой племянник — умный молодой человек, а иметь ум иногда оказывается лучше, чем быть талантливым». Я вижу ковры, мастерскую, достойную самого Гро или Ораса Верне, и думаю: «Ну-ну, все идет отлично!»

— Мне очень жаль, но я должен вам сказать, что вы заблуждаетесь, дядя.

— Значит, все идет плохо?

— Нет, нет, дядюшка. Но прошу мне поверить, что я слишком горд и не могу принимать из чужих рук эту роскошь, с которой вы были так добры меня поздравить, а потому обязан всем этим себе.

— Ах, дьявол! Понимаю! Тебе заказали картину и заплатили вперед?

— Нет, дядя.

— Тебе поручили расписать ротонду в церкви Мадлен?

— Нет, дядя.

— Ты приглашен личным художником с окладом в десять тысяч рублей к его величеству русскому императору?

— Нет, дядя.

— Так ты влез в долги?

Петрус покраснел.

— Ты дал задаток шорнику, каретнику, обойщику и сделал это под именем барона де Куртене, а так как все знают, что ты мой племянник, то тебе поверили в долг.

Петрус опустил голову.

— Однако ты должен понять, — продолжал граф, — что, когда все эти люди явятся ко мне со счетами, я скажу: «Барон Эрбель? Не знаю такого!»

— Дядюшка, успокойтесь, — возразил Петрус, — никто к вам не придет.

— К кому же они придут?

— Ко мне.

— А когда они придут, ты будешь в состоянии расплатиться?

— Я постараюсь…

— Знаю, как ты стараешься: гуляешь до обеда в лесу, чтобы встретить госпожу графиню Рапт, проводишь все вечера напролет в Опере или Опере-буфф, чтобы издали поклониться госпоже графине Рапт, а каждую ночь тащишься на бал, чтобы пожать ручку госпоже графине Рапт, так?

— Дядя!

— Да, правду слушать трудно, не так ли? Но ты ее все-таки услышишь.

— Дядя! Я, кажется, ничего у вас не прошу… — гордо начал Петрус.

— Черт побери! Это меня и беспокоит больше всего! Раз ты ничего не просишь ни у любовницы, ни у меня, а тратишь тридцать-сорок тысяч франков в год, значит, ты берешь у своего отца-пирата.

— Да, и должен даже сказать, дорогой дядюшка, что мой отец-пират не только не отказывает мне в том, о чем я его прошу, но и избавляет меня от своих нравоучений.

— То есть ты ставишь мне его в пример? Что ж, я постараюсь стать таким же нещепетильным, как он. Но сейчас я тебе должен сказать, почему, входя сюда, я был не в духе и почему говорил с тобой вначале довольно резко.

— Я не требую от вас никаких объяснений.

— Правильно: раз ты ничего у меня не просишь…

— Только вашу дружбу, как всегда, дядя.

— Чтобы ты не отказал мне в своей, я все-таки обязан сказать, что послужило причиной моего дурного расположения духа.

— Я слушаю, дядюшка.

— Знаком ли ты… Впрочем, тебе ни к чему его знать… Я расскажу одну историю; ее героя мы назовем ***. Слушай и постарайся понять, почему я был не в духе. Один славный мастеровой пришел из Лиона в Париж пешком лет тридцать тому назад без единого су в кармане, у него не было ни чулок, ни рубашки. Он жил в нищете, но не терял терпения, а через пять лет возглавил бумагопрядильню и стал получать три тысячи франков. Он богат, верно? Человек, прибывший в Париж босиком и получающий три тысячи франков — настоящий богач. Богат тот, кого труд заставил позабыть о страстях, о потребностях, о капризах, о фантазиях. Однако через два года после того, как он пришел в Париж, его жена разрешилась сыном и умерла.

«На кого мне выучить своего сына?» — подумал отец, когда мальчику исполнилось пятнадцать лет.

Само собой разумеется, что ему и в голову не пришло научить сына своему ремеслу. Вы знаете, что при дворе меня зовут якобинцем, и я должен сказать, что эта понятная родительская гордыня, заключающаяся в том, чтобы обеспечить сыну более высокое положение, чем свое собственное, является одной из самых замечательных идей революции восемьдесят девятого года, и если бы у нее были только подобные идеи, я бы ей многое простил… Итак, этот отец себе сказал: «Я всю жизнь трудился до кровавого пота, работал как каторжник; мой сын не должен страдать, как я. Из трех тысяч жалованья половину я отдам на образование сына. Когда выучится, станет кем захочет — адвокатом, врачом или художником. Не важно, кем он станет, лишь бы стал кем-нибудь».

И молодого человека определили в один из лучших парижских пансионов. Отец жил на оставшиеся полторы тысячи франков… да нет, на тысячу, потому что, как ты понимаешь, надо было еще одевать сына и давать ему деньги на карманные расходы, что составляло пятьсот франков… Ты меня слушаешь, Петрус?

— С огромным вниманием, дорогой дядя, хотя и не догадываюсь, куда вы клоните.

— Скоро узнаешь, только слушай внимательно и ничего не пропусти.

Граф вынул из кармана табакерку, а Петрус приготовился слушать так же внимательно, как слушал до сих пор.

XXI

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ,

ЧТО У ИЗДАТЕЛЕЙ НОТ

И ТОРГОВЦЕВ КАРТИНАМИ БОЛЬШЕ СХОДСТВА, ЧЕМ МОЖЕТ ПОКАЗАТЬСЯ НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД

Граф Эрбель с наслаждением втянул в себя понюшку табаку, стряхнул последние его крошки с жабо и продолжал:

— Мальчика поместили в один из лучших парижских коллежей, и, кроме положенных уроков, он занимался еще немецким и английским языками, а также музыкой. Годовой расход достиг уже не двух, а двух с половиной тысяч франков. Отец жил на пятьсот франков в год, но что значила для него пища телесная, раз его сын обильно получал духовную пищу?

Молодой человек учился потихоньку, и даже довольно хорошо; наградой отцу за его лишения были похвальные отзывы о сыне: тот прилежно занимался, не шалил и делал успехи.

В восемнадцать лет он окончил коллеж, зная немного греческий, немного латынь, немного говорил по-немецки и по-английски. Заметь, что он знал всего понемногу за полторы тысячи франков, которых стоило отцу его обучение, а немного — это мало. Зато, надобно отметить, он прекрасно играл на фортепьяно, и когда отец спросил, кем мальчик хотел бы стать, тот смело и без колебаний отвечал: «Музыкантом!»

Отец не очень хорошо знал, что такое музыкант. Он представлял себе артиста, дающего концерты под открытым небом на виоле, арфе или скрипке. Но это ничего не значило: сын хотел стать музыкантом, и он был вправе выбирать.

Молодого человека спросили, у кого он хочет продолжать занятия музыкой. Он назвал самого известного пианиста того времени.

С большим трудом маэстро согласился давать три урока в неделю по десять франков за каждый, что в месяц составляло двенадцать уроков или сто двадцать франков.

Между тысячью четырьмястами сорока франками и двумя с половиной тысячами разница небольшая, так стоило ли сокращать содержание бедному мальчику, да и что он вообще мог себе позволить на тысячу сто шестьдесят франков!

К счастью, отцу в то время повысили жалованье на шестьсот франков. Как он обрадовался! Он мог выделить на содержание сына тысячу семьсот шестьдесят франков. Он же сам жил все это время на пятьсот франков — проживет и дальше!

Однако был необходим инструмент. Мальчик мог учиться только на инструменте фабрики Эрара! Учитель шепнул два слова знаменитому мастеру, и тот уступил фортепьяно стоимостью в четыре тысячи всего за две тысячи шестьсот франков, и то в рассрочку на два года. Они договорились, что ученик будет выплачивать по сотне франков в месяц из своих тысячи семисот шестидесяти франков.

Через два года ученик добился определенных успехов, по мнению многих, только не своих соседей. (Обычно соседи бывают несправедливы к чужим успехам, которые развиваются у них на виду и, главное, на слуху.) Они полагали, что молодой исполнитель слаб, если не может поскорее преодолеть трудности, которыми потчует их с утра до вечера. Соседи пианиста всегда несправедливы. Однако молодой человек был равнодушен к их несправедливости. Он упорно играл этюды Беллини и вариации на тему «Лесного Робина» Моцарта, «Freischutz»[20] Вебера, «Семирамиды» Россини.

И чем больше он играл, тем больше верил, что умеет это делать. От веры до ее воплощения в жизнь один шаг. Он шагнул — и довольно удачно.

Но известно, что у нотных издателей, как и у книгоиздателей, один ответ, форма которого может меняться, зато по сути он не меняется, когда речь заходит о тщеславии начинающих романистов или композиторов: «Прославьтесь, и я вас напечатаю!» По видимости, этот круг порочен, потому что прославиться можно лишь после того, как тебя напечатают. Не знаю, как это происходит, но по-настоящему настойчивые люди в конечном счете непременно становятся знаменитыми. Впрочем, нет, я знаю, как это происходит: так произошло с нашим молодым человеком.

Он экономил на всем, даже на еде, и собрал двести франков, на которые издал вариации на тему «Di tanti palpiti»[21].

Приближались именины его отца. Вариации были отпечатаны к этому дню.

Отец испытал удовлетворение, увидев, что имя сына напечатано жирными буквами над черными точечками, которые вызывали у него тем большее уважение, что он не понимал в них абсолютно ничего. Но после обеда сын сел за инструмент, торжественно поставил ноты перед собой и с помощью «Эрара» имел в кругу семьи полный успех.

Случай — в те времена его называли Провидением — пожелал, чтобы вариации оказались недурны и имели в свете некоторый успех. Молодой человек напихал в свое сочинение немало трудных мест, которые сам способен был преодолеть, и ввел внушительное число простых, двойных и тройных крючочков (обозначавших восьмые, шестнадцатые и тридцать вторые доли), которые неопытному музыканту внушали уважение, и юные ученики из числа умеренно одаренных накинулись на вариации и скоро раскупили весь тираж.

К несчастью, один только издатель смог оценить успех молодого сочинителя, а так как гордыня — смертный грех, то он не захотел смущать чистую душу клиента, доверившего ему свои интересы: он уже трижды переиздавал вариации, а клиенту все говорил, что от первого тиража в магазине еще осталась тысяча экземпляров. Однако он согласился напечатать второй его этюд на свой страх и риск, а третий — с разделом прибыли. Разумеется, никакого раздела так и не последовало, зато дело было сделано, и имя нашего молодого человека все чаще стало звучать в гостиных.

Ему предложили давать уроки. Он побежал к своему издателю посоветоваться, так как полагал, что завышает цену, если просит по три франка за урок. Однако тот дал ему понять, что люди, которые платят три франка, способны дать и десять, что все зависит от того, как начать, и что он пропадет, если будет ценить себя ниже чем за десять франков в час.

— Дядюшка! — перебил графа Петрус, слушавший с огромным вниманием и поразившийся некоторым сходством рассказа с его собственной жизнью. — Знаете ли вы, что эта история очень похожа на мою?

— Ты находишь? — насмешливо улыбнулся граф. — Погоди, у тебя еще будет время сравнить.

И он продолжал:

— В то время как наш молодой человек пробовал себя в композиции, он достиг успехов и в исполнении. Однажды издатель предложил ему дать концерт. Молодой человек взглянул на предприимчивого музыкального издателя с ужасом. Но дать концерт было предметом его самых страстных желаний. Однако он слышал, что расходы на концерт достигают не менее тысячи франков. Как отважиться на такое дело? Если концерт не удастся, он будет разорен, и не только он, но и его отец!..

В то время наш молодой человек еще боялся разорить отца.

Петрус взглянул на генерала.

— Вот дурак, правда? — продолжал тот.

Петрус опустил глаза.

— Ну вот, ты меня перебил, и я не помню, на чем мы остановились, — проворчал генерал.

— На концерте, дядя. Молодой музыкант боялся, что не покроет расходов.

— Верно… Нотный издатель великодушно предложил взять как всегда все расходы на себя, на свой страх и риск. Благодаря своим нотам, он был вхож в лучшие парижские гостиные, что давало ему надежду пристроить некоторое число билетов. Тысячу штук он продал по пять франков, а пятнадцать щедрою рукой отдал исполнителю, чтобы он мог пригласить родных и друзей.

Само собой разумеется, что добряк-папаша сидел в первом ряду. Это, вероятно, вдохновило нашего дебютанта, и он стал творить настоящие чудеса. Успех был огромный. Расходы антрепренера составили тысячу двести пятьдесят франков, зато прибыль — шесть тысяч.

«Мне кажется, — робко заметил молодой человек своему издателю, — что у нас на концерте было много зрителей».

«Вы получили билеты!» — отозвался издатель.

— Кажется, в музыке — как в живописи, — рассмеялся Петрус. — Вы помните, какой я имел успех в Салоне двадцать четвертого года, дядюшка?

— Еще бы, черт возьми!

— Подлец-торговец купил у меня картину за тысячу двести ливров, а продал за шесть тысяч франков.

— Ну, ты хоть получил тысячу двести франков! — заметил генерал.

— То есть, — заметил Петрус, — на несколько луидоров меньше, чем потратил на холст, модели и раму.

— Ну что же, — с насмешливым видом продолжал граф. — Между тобой и бедным музыкантом все больше сходства!

Генерал словно обрадовался, что его снова перебили; он вынул из жилетного кармана табакерку, зачерпнул кончиками изящных пальцев щепоть табаку и втянул ее в себя, издав при этом смачное «ах!»

XXII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ, КОГДА ЭТОГО МЕНЬШЕ ВСЕГО ЖДАЛИ, ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПЕРСОНАЖ

— С того времени, — продолжал граф, — у нашего молодого человека появилось имя. Музыкальный издатель хотел бы и дальше извлекать свою выгоду из его известности. Но чего не видел наш молодой человек, на то обратили внимание его друзья, и как бы ни был он скромен, но и он понял, что может летать, надеясь на собственные крылья. И действительно, с этого времени все пошло разом: этюды для фортепьяно, уроки, концерты; к двадцати четырем годам молодой человек стал зарабатывать шесть тысяч франков в год, то есть вдвое больше того, что его отец зарабатывал в пятидесятилетием возрасте.

Прежде всего молодой человек — у него было доброе сердце — подумал: надо бы вернуть отцу все, что тот на него потратил. Старик долгие годы жил на тысячу семьсот франков в год, мог он теперь пожить и на три тысячи. Ведь молодой человек мог выплачивать отцу именно эту сумму. Отец, от всего отказывавшийся ради него, смог бы отныне ни в чем себе не отказывать.

Потом доходы будут все расти; ему закажут музыку к какой-нибудь поэме, она будет поставлена в Комической опере, как произведения Герольда, или в Опере, как сочинения Обера. Он станет зарабатывать двадцать, тридцать или даже сорок тысяч в год, и как достаток пришел на смену нищете, так на смену достатку придет роскошь. Что скажешь о таком плане, Петрус?

— Я считаю, что это вполне естественные мысли, дядюшка, — заметил молодой человек смутившись, так как ему показалось, что положение музыканта все больше напоминает его собственное.

— На месте музыканта ты сделал бы то же, что собирался сделать он?

— Дядя! Я тоже постарался бы отблагодарить отца.

— Благодарность детей — это мечта! Красивая мечта, друг мой.

— Дядюшка!

— Что касается меня, то я в это не верю, а потому и не женился, — продолжал генерал.

Петрус не отвечал.

Генерал бросил на него пытливый взгляд, потом, помолчав немного, сказал:

— А мечту эту развеяла женщина.

— Женщина? — переспросил Петрус.

— Ну, конечно! — подхватил генерал. — Наш музыкант повстречал в свете богатую красавицу, живущую на широкую ногу. Она была умна и хороша собой, артистическая натура, насколько позволено светской даме заниматься искусством. Молодой человек бросил, как говорится на языке вздыхателей, свою любовь к ее ногам. Она снизошла до его любви, и с этой минуты все было кончено.

Петрус вскинул голову.

— Да, — повторил генерал, — все было кончено. Наш музыкант стал пренебрегать уроками: как мог он давать уроки по десять франков, если он удостоился внимания графини, маркизы, принцессы — не знаю, какой у нее был титул? Он остыл к этюдам, темам, вариациям для фортепьяно; он больше не смел давать концерты; он ждал, когда ему закажут музыку к поэме, поговаривал о будущем прослушивании в Опере, а заказа все не поступало. Издатели стояли в очереди у его двери, он подписывал с ними договоры при условии, что они выплатят ему аванс. Его считали порядочным человеком, который всегда держит слово, и сделали все так, как он хотел; он влез в долги. Разве не следовало ему теперь жить на широкую ногу как любовнику светской дамы, то есть завести лошадей, двухместную карету, ливрейных лакеев, ковры на лестницах? Она, естественно, ни о чем не догадывалась: у нее-то было двести тысяч ливров ренты, и что казалось бедному музыканту разорительной роскошью, ей представлялось лишь средним уровнем. Экипаж, пара лошадей… Она их просто не замечала: у кого нет экипажа и пары лошадей?.. А он тем временем исчерпал все свои запасы, после чего обратился к отцу. Не знаю, как отец извернулся, чтобы ему помочь. Конечно, он не дал ему денег: их у него не было, но, может быть, он дал ему свою подпись. Подпись честного человека, у которого нет ни единого су долгов, — под это можно получить деньги, с большими процентами, разумеется, но можно. Однако в день выплаты по векселям отец, как бы ни хотел он это сделать, не сможет расплатиться. И вот однажды, вернувшись с прогулки, наш молодой человек получит на серебряном подносе от своего ливрейного лакея письмо, в котором ему сообщат, что его отец находится на улице Кле, а оттуда, как ты, Петрус, знаешь, раньше чем через пять лет не выходят.

— Дядя! Дядя! — вскричал Петрус.

— В чем дело? — спросил генерал.

— Пощадите, прошу вас!

— Пощадить? A-а, мой милый, так вы поняли, что я рассказываю вашу историю или почти вашу?

— Дядюшка, — проговорил Петрус, — вы правы, я безумец, гордец, глупец!

— А по-моему, — так еще того хуже, Петрус! — возразил генерал строго и вместе с тем печально. — Ваш отец имел раньше состояние, добытое ценою крови, и оно позволило бы вам жить как благородному человеку, если такая жизнь в эпоху, когда труд является святой обязанностью каждого гражданина, не была бы синонимом праздности, а значит, и позора.

Ваш отец, тридцать лет скитавшийся по морям, из кожи вон лез, чтобы вы ребенком ни в чем не нуждались, и, после того как грянула буря, вы вообразили, что с ней легко будет справиться; вообразили, что так будет всегда, что вы еще не вышли из детского возраста, когда играли английскими гинеями и испанскими дублонами, а не подумали, что это подло — даже если он предложил вам сам, — принимать от старика то, что, смилостивившись, оставил ему случай, и все это только ради того, чтобы потешить ваше безумное тщеславие!

— Дядя! Дядюшка! Смилуйтесь! Довольно!

— Да, пожалуй, с тебя хватит. Я только что видел, как ты покраснел от стыда за совершенную тобой ошибку, скрытую под именем другого человека. Да, я избавлю тебя от упреков, потому что надеюсь: если еще не поздно, ты отступишь при виде пропасти, в которую ты едва не скатился сам и не увлек за собой моего несчастного брата.

— Дядя! — воскликнул Петрус и протянул генералу руку. — Я вам обещаю…

— О! Я так просто не возвращаю свое расположение тому, кого однажды лишил его. Ты обещаешь — прекрасно, Петрус. Но вот когда ты придешь и скажешь мне: «Я сдержал свое обещание» — только тогда и я тебе отвечу: «Браво, мой мальчик! Ты действительно порядочный человек».

И чтобы несколько смягчить свой отказ, генерал занял свои руки: одной взялся за табакерку, другой зачерпнул табак и отправил его по назначению.

Петрус то бледнел, то краснел и наконец уронил руку, которую протягивал генералу.

В эту минуту с лестницы донеслись шаги и голоса.

— Говорю вам, сударь, что я получил от хозяина строгий приказ, — говорил лакей.

— Какой еще приказ, дурак?

— Впускать гостей только после того, как будет передана карточка.

— Кому?

— Господину барону.

— Кого ты называешь господином бароном?

— Господина барона де. Куртене.

— Да разве я иду к барону де Куртене? Мне нужен господин Пьер Эрбель.

— В таком случае, сударь, я вас не пущу.

— Как это не пустишь?

— А вот так: не пущу!

— Мне?! Преграждать путь?! Ну, погоди!

Похоже, ждать лакею пришлось недолго: почти тотчас дядя и племянник услышали странный звук, словно что-то тяжелое рухнуло со второго этажа на первый.

— Что, черт побери, творится у тебя на лестнице, Петрус? — спросил генерал.

— Не знаю, дядя. Насколько я могу судить, мой лакей с кем-то спорит.

— Уж не кредитор ли выбрал удобный момент, чтобы явиться к тебе, пока здесь я? — заметил генерал.

— Дядюшка! — остановил его Петрус.

— Ну посмотри, что там.

Петрус сделал несколько шагов к двери.

Но не успел он до нее дойти, как дверь с грохотом распахнулась и в мастерскую бомбой влетел разгневанный господин.

— Отец! — вскрикнул Петрус и бросился ему в объятия.

— Сынок! — прошептал старый моряк, нежно его обнимая.

— Это и в самом деле мой брат-пират! — заметил генерал.

— И ты здесь! — вскричал старый моряк. — Знаешь, Петрус, этот злосчастный пес был дважды не прав, не пуская меня к тебе.

— Полагаю, ты говоришь о камердинере моего высокочтимого племянника? — осведомился генерал.

— Я говорю о том дураке, что не давал мне подняться.

— За это ты его, кажется, заставил спуститься?

— Боюсь, что так… Слушай, Петрус…

— Да, отец?

— Взгляни-ка, не сломал ли себе что-нибудь этот дурак?

— Хорошо, отец, — кивнул Петрус и бросился вниз по лестнице.

— Ну что, старый морской волк, ты, я вижу, не меняешься! — сказал генерал. — Все такой же бешеный, каким я видел тебя в последний раз!

— Можно быть уверенным, что теперь уж я не изменюсь, слишком я для этого стар, — отвечал Пьер Эрбель.

— Не говорите о старости, досточтимый брат! Ведь я на три года старше вас, — заметил генерал.

В это время вошел Петрус и сообщил, что лакей ничего себе не сломал, только вывихнул правую ступню.

— Выходит, он не так глуп, как кажется, — промолвил старый моряк.

XXIII

МОРСКОЙ РАЗБОЙНИК

Мы не раз упоминали в своем рассказе о брате генерала Эрбеля, отце Петруса. Но число наших персонажей столь велико, а описываемые нами события столь многочисленны и переплетены между собой, что для большей ясности мы предпочитаем не представлять всех наших героев с самых первых сцен, как принято делать по правилам драматического искусства, а, не усложняя интригу, описывать внешность и характер этих персонажей по мере того, как они предстают перед читателями, чтобы принять активное участие в нашем действии.

Как видим, отец Петруса только что ворвался к сыну в мастерскую и вместе с тем появился в нашей книге. Этот новоприбывший призван сыграть, как уже играл в судьбе своего сына, довольно важную роль, а потому в интересах предстоящих сцен нашего повествования мы сочли себя обязанными сказать несколько слов о прошлом нашего нового героя, в котором так горько упрекал его родной брат.

Пусть наш читатель не волнуется: мы не станем предлагать его вниманию целый роман на эту тему и будем предельно кратки.

Кристиан Пьер Эрбель, виконт де Куртене, младший брат генерала, был, как и сам генерал, земляком Дюге-Труэна и Сюркуфа; он появился на свет в 1770 году в Сен-Мало, этом гнезде всех морских орлов, известных под родовым названием корсаров, если и не нагонявших ужас на англичан, то, во всяком случае, ставших для них бичом на протяжении шести столетий, то есть со времен Филиппа Августа до Реставрации.

Не ведаю, существует ли история города Сен-Мало, но знаю точно, что ни один приморский город не мог бы, как он, похвастаться тем, что дал миру более верных сынов, а Франции — более отважных мореплавателей. Наряду с Дюге-Труэном и Сюркуфом мы могли бы привести имя корсара Кристиана, или — если читателю угодно знать не только его военную кличку, но и родовое имя — Пьера Эрбеля, виконта де Куртене.

Чтобы поближе познакомить с ним желающих, достаточно рассказать о некоторых ранних днях его юности.

С 1786 года, то есть едва достигнув шестнадцатилетнего возраста, Пьер Эрбель стал матросом каперского судна, на которое двумя годами раньше он поступил волонтёром.

Захватив в плен шесть английских кораблей за одну кампанию, судно это, снаряженное в Сен-Мало, тоже оказалось в плену и было отправлено на портсмутский рейд, а экипаж был рассредоточен по понтонам.

Юного Эрбеля вместе с пятью другими матросами отправили на понтон «Король Яков». Они пробыли там год. На нижней палубе им смастерили что-то вроде вонючей каморки, служившей камерой шестерым пленникам. Она проветривалась и освещалась через бортовой люк в фут шириной и шесть дюймов высотой. Через это же отверстие несчастные могли полюбоваться небом.

Однажды вечером Эрбель, понизив голос, сказал товарищам:

— Неужели вам не надоело здесь сидеть?

— Чертовски надоело! — ответил за всех некто Парижанин, время от времени развлекавший товарищей шутками.

— Чем вы готовы пожертвовать, чтобы отсюда выйти? — продолжал молодой человек.

— Рукой, — сказал один.

— Ногой, — отвечал другой.

— Глазом, — вставил третий.

— А ты, Парижанин?

— Головой.

— Так-то лучше! Ты не торгуешься и подойдешь мне.

— Что значит «подойду тебе»?

— Вот именно «подойдешь».

— Что ты хочешь сказать?

— Я решил сегодня ночью убежать, а поскольку ты готов, как и я, рискнуть жизнью, мы сбежим вместе.

— Эй, давай без глупостей, — предупредил Парижанин.

— Расскажи, что ты задумал, — попросили другие.

— Сейчас… С меня довольно этой теплой водицы, которую они называют чаем, и этой тухлятины, которую называют говядиной, и этого тумана, который зовется у них воздухом, и этой холодной луны, которая для них солнце, и этой сырной головы в сливках, которую они зовут луной! Я ухожу.

— Каким образом?

— Вам это знать ни к чему, потому что я возьму с собой только Парижанина.

— А почему одного его?

— Мне не нужны люди, которые торгуются, когда речь идет о Франции.

— Да не торгуемся мы, черт побери!

— Тогда другое дело. Вы готовы пожертвовать жизнью ради дела, которое нам предстоит предпринять?

— А у нас есть шанс?

— Да, один.

— А против?

— Девять.

— Мы согласны.

— Ну и отлично.

— Что от нас требуется?

— Ничего.

— Ну, все-таки…

— Смотрите на меня и молчите, вот и все.

— Это дело нехитрое, — заметил Парижанин.

— Не так уж это просто, как ты думаешь, — возразил Эрбель, — а пока молчите!

Эрбель снял с шеи галстук и знаком приказал соседу сделать то же. Затем так же поступили и остальные.

— Хорошо, — похвалил Эрбель.

Он связал галстуки, продел их в люк и свесил за борт, словно удочку, потом стал тянуть на себя.

Конец веревки оказался сухим.

— Дьявольщина! — выругался он. — Кому не жалко рубашки?

Один из пленников снял рубашку и свил из нее веревку.

Эрбель привязал веревку к галстукам, приладил на конце камень в виде грузила и повторил ту же операцию.

Теперь конец веревки намок. Значит, она достала до воды.

— Отлично! — промолвил Эрбель.

И он забросил свою удочку.

Ночь была темная, и разглядеть веревку в этой мгле было невозможно.

Товарищи наблюдали за ним с беспокойством и хотели знать, что он задумал, но он знаком приказал всем молчать.

Прошло около часу.

На портсмутской колокольне звонили полночь.

Пленники с тревогой считали удары.

— Дюжина, — сказал Парижанин.

— Полночь, — подтвердили остальные.

— Слишком поздно? — спросил чей-то голос.

— Время не упущено, — заметил Эрбель. — Тихо!

Все снова замерли.

Спустя несколько минут Эрбель просиял.

— Клюет, — сообщил он.

— Отлично! — подхватил Парижанин. — Теперь поводи немного!

Эрбель подергал за веревку, как за шнур колокольчика.

— Все еще клюет? — спросил Парижанин.

— Есть! — воскликнул Эрбель.

Он стал подтягивать удочку на себя, а другие пленники привстали на цыпочки, пытаясь увидеть, что он вытянет.

Вытянул он небольшое стальное лезвие, тонкое, как часовая пружина, острое, как щучий зуб.

— Знаю я эту рыбку, — молвил парижанин, — она зовется пилой.

— И ты знаешь, под каким соусом ее готовят, а? — отозвался Эрбель.

— Отлично знаю.

— Тогда не будем тебе мешать.

Эрбель отвязал пилу, и через пять минут она бесшумно вгрызлась в борт «Королю Якову», расширяя люк, чтобы через него мог пролезть человек.

Тем временем Парижанин, чей гибкий ум умел связывать между собой различные факты так же ловко, как Пьер Эрбель завязывая галстуки, шепотом рассказывал товарищам, каким образом Эрбель добыл пилу.

Тремя днями раньше на борту «Короля Якова» французский хирург, поселившийся в Портсмуте, проводил ампутацию. Пьер Эрбель перекинулся с ним парой слов. Очевидно, он попросил соотечественника одолжить ему пилу, а тот обещал и сдержал слово.

Когда Парижанин высказал это предположение, Пьер Эрбель кивнул в знак того, что тот угадал.

Одна сторона люка была пропилена; принялись за другую.

Пробило час.

— Ничего, у нас еще пять часов впереди, — успокоил Пьер Эрбель.

И он принялся за работу с воодушевлением, веря в успех своего предприятия.

Через час работа была сделана: выпиленный кусок дерева едва держался, небольшого усилия было довольно, чтобы его выбить.

Пьер Эрбель призадумался.

— Слушай меня! — приказал он. — Пусть каждый из вас свернет штаны и рубашку и прицепит узел подтяжками к плечам, как пехотинец прицепляет свой ранец. А вот куртки придется оставить, принимая во внимание их цвет и метку.

Желтые куртки пленников были помечены буквами «Т» и «О».

Все повиновались без единого звука.

— А теперь, — продолжал он, — вот шесть щепочек разной длины. Кто вытянет самую длинную, полезет в воду первым; кому достанется самая короткая, выйдет отсюда в последнюю очередь.

Стали тянуть жребий. Первым выпало лезть Пьеру Эрбелю, последним — Парижанину.

— Мы готовы, — сказали матросы.

— Давайте сначала поклянемся.

— В чем?

— Возможно, часовой откроет огонь.

— Вполне вероятно, что так и будет, — согласился Парижанин.

— Если никого не заденет, тем лучше; но если кого-нибудь из нас ранят…

— Тем хуже для него! — перебил Парижанин. — Мой отец-повар любил повторять: «Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц».

— Этого недостаточно. Давайте поклянемся, что, если кого-нибудь ранят, он не издаст ни звука, сейчас же отделится от остальных, поплывет влево или вправо, а когда его возьмут, даст ложные показания.

— Слово француза! — в один голос подхватили пятеро пленников, торжественно протянув руки.

— Ну, теперь храни нас Господь!

Пьер Эрбель поднатужился, потянул на себя подпиленную доску, и в борту образовалось отверстие, через которое мог пролезть человек. Потом он, сделав в нижнем краю отверстия два вертикальных пропила на расстоянии трех линий друг от друга и выломив кусочек дерева между ними, вставил в это подобие паза свитую из галстуков и рубашки веревку, по которой пленникам надлежало спуститься к воде; затем завязал на конце узел, закрепив таким образом веревку, проверил, выдержит ли она человека; привязал шнурком к шее флягу с ромом, к левому запястью — нож; закончив эти приготовления, он взялся за веревку, спустился вниз и исчез под водой, чтобы вынырнуть там, куда не доходил свет от фонаря, установленного на палубе, где расхаживал часовой.

Сын океана, Пьер Эрбель, выросший среди волн, словно морская птица, был прекрасным пловцом. Он легко проплыл под водой пятнадцать-двадцать морских саженей, освещавшихся фонарем, и вынырнул в том месте, куда не доходил свет. Тут он остановился и стал ждать товарищей.

Через мгновение в нескольких футах от него на поверхности показалась голова другого пленника, потом третьего, за ним — четвертого.

Вдруг по воде скользнул луч, раздался выстрел: часовой открыл огонь.

Никто не вскрикнул, но и из воды никто не вынырнул, зато почти немедленно вслед за тем раздался звук упавшего в воду тела, а через три секунды на поверхности появилась хитрая и насмешливая физиономия Парижанина.

— Вперед! — сказал он. — Время терять нельзя: пятый номер готов.

— Следуйте за мной, — приказал Пьер Эрбель, — и старайтесь держаться вместе!

Пятеро беглецов под предводительством Пьера Эрбеля поплыли в открытое море.

Позади них, на борту понтона, поднялся большой шум. Выстрел часового стал сигналом тревоги. Раздалось несколько выстрелов наугад, над головами пленников просвистели пули, но никого не задело.

На воду поспешно, как всегда при этом маневре, была спущена лодка, в нее прыгнули четверо гребцов, за ними спустились еще четверо солдат и сержант с заряженными ружьями и примкнутыми штыками; началась погоня за беглецами.

— Плывем в разные стороны, — предложил Эрбель, — и, может быть, кому-нибудь повезет.

— Да, это наша последняя надежда! — согласился Парижанин.

Лодка прыгала на волнах. Один моряк сидел на носу и держал в руке факел, горевший так ярко, что в его свете можно было отличить окуня от дорады. Расстояние между лодкой и беглецами сокращалось.

Вдруг слева от лодки раздался крик, похожий скорее на стон какого-то морского духа.

Гребцы замерли, лодка остановилась.

— На помощь! Помогите! Тону! — послышался чей-то жалобный голос.

Лодка легла на левый борт и, изменив курс, направилась в ту сторону, откуда доносились стоны.

— Мы спасены! — сказал Эрбель. — Славный Матьё, видя, что он ранен, отплыл в сторону и отвлекает их на себя.

— Да здравствует номер пятый! — возликовал Парижанин. — Когда выберусь на сушу, обещаю как следует выпить за его здоровье.

— Ни слова больше! Вперед! — приказал Эрбель. — Будем беречь дыхание, оно нам еще понадобится.

Они поплыли дальше во главе с Эрбелем.

Через десять минут четверть мили уже была позади.

— Не кажется ли вам, — нарушил молчание Эрбель, — что плыть стало труднее? Я начинаю уставать или нас относит течением вправо?

— Берите левей! Левей! — прокричал Парижанин. — Мы попали в тину.

— Кто мне поможет? — спросил один из пловцов. — Я увяз.

— Давай руку, приятель, — предложил Эрбель. — Пусть те, кто еще может плыть, вытягивают нас двоих.

Эрбель почувствовал, как кто-то схватил его за запястье и рванул влево, а уж он потянул за собой и увязшего в тине пленника.

— Ну вот, теперь легче, — сказал тот, почувствовав себя в относительно чистой воде. — Утонуть в море — достойная смерть для моряка, но увязнуть в тине — такого конца достоин чистильщик нечистот.

Беглецы обогнули небольшой мыс и увидели огни.

— Фортонская тюрьма! — воскликнул Эрбель. — Давайте поплывем в эту сторону: островки тины останутся на западе; предстоит одолеть около двух льё, но ведь нам доводилось проплывать и больше, когда от этого не зависела наша жизнь.

В эту минуту с понтона «Король Яков» взвилась ракета, затем раздался пушечный выстрел.

Это был сигнал, означавший побег.

Через пять минут такой же сигнал был подан из Фортонской крепости, после чего в море вышли две или три лодки с факелами на носу.

— Правей! Берите правее, иначе они отрежут нам путь! — крикнул Пьер Эрбель.

— А как же тина? — возразил кто-то.

— Мы ее уже миновали, — ответил Эрбель.

Все пятеро плыли некоторое время в полном молчании, забирая вправо. В тишине стало слышно, как один из пловцов задыхается.

— Эй! — крикнул Парижанин. — Это что за тюлень? Пусть объявится.

— Я совсем выбился из сил, — признался третий номер. — Дышать нечем!

— Ложись на спину! — приказал Эрбель. — Я тебя буду толкать.

Беглец перевернулся на спину и, передохнув немного, снова принял прежнее положение.

— Уже пришел в себя? — спросил Парижанин.

— Нет, просто вода ледяная, я закоченел.

— Да уж, конечно, не тридцать пять градусов! — подтвердил Парижанин.

— Подожди, — сказал Эрбель и, подгребая одной рукой, протянул третьему номеру фляжку.

— Я не смогу, — сказал тот, — держаться на воде и пить.

Парижанин подхватил его под мышки.

— Пей, — приказал он. — Я тебя пока подержу.

Третий номер схватил фляжку и отхлебнул раз или два.

— Ну, теперь жить можно, — облегченно вздохнул он и вернул фляжку Эрбелю.

— А мне, — спросил Парижанин, — ничего не полагается за труды?

— Пей скорей! — поторопил Эрбель. — Мы теряем время.

— Если человек пьет, он времени не теряет, — назидательно произнес Парижанин.

И он тоже сделал два глотка.

— Кто еще хочет? — спросил он, подняв над водой фляжку.

Двое других беглецов протянули руки, и каждый из них почерпнул новые силы.

Фляжка вернулась к Эрбелю, и он снова привязал ее к шее.

— А ты почему не пьешь? — спросил Парижанин.

— Я пока не замерз, и у меня еще есть силы, — сказал Эрбель, — поберегу остаток для того, кто устанет больше меня.

— О великий белый пеликан! — воскликнул Парижанин. — Я тобой восхищаюсь, но подражать тебе не намерен.

— Тихо! — предупредил четвертый номер. — Впереди голоса.

— А говор нижнебретонский, чтоб я пропал! — подхватил номер три.

— Какие бретонцы в портсмутской гавани?

— Молчите! — оборвал Эрбель. — Давайте как можно ближе подберемся вон к той черной точке, что перед нами: мне кажется, это шлюп.

Он не ошибался, голос доносился с той стороны.

— А ну, тише!

Все затихли, и скоро до них донесся шум весел и плеск воды.

— Давайте держаться от лодки подальше! — предостерег один из беглецов.

— На ней нет огней: нас с нее не увидят.

И действительно, лодка прошла в десяти морских саженях от беглецов, но их не заметили; однако те, кто в ней сидел, продолжали переговариваться с владельцем шлюпа.

— Смотри хорошенько, Питкерн, — послышался один голос, — и через час-другой мы вернемся с монетой.

— Не волнуйтесь, — донеслось со шлюпа (очевидно, это отвечал Питкерн), — я посмотрю как следует.

— Силы небесные! — пробормотал третий номер. — Откуда в портсмутской гавани соотечественники?

— Я тебе потом объясню, — пообещал Эрбель, — а пока мы спасены!

— Постарайся сделать так, чтобы это произошло как можно скорее, — взмолился третий номер, — у меня все занемело от холода.

— У меня тоже, — прибавил четвертый номер.

— Не волнуйтесь, — успокоил их Эрбель, — ждите здесь и постарайтесь, чтобы вас не отнесло течением, а остальное предоставьте мне.

Рассекая волну, словно дельфин, он поплыл к шлюпу.

Четверо беглецов старались, насколько могли, держаться рядом; они смотрели во все глаза и слушали во все уши, готовые действовать по обстоятельствам.

Они видели, как Пьер Эрбель исчез в ночной мгле, еще более непроницаемой в том месте, куда падала тень от шлюпа. Потом до их слуха донесся разговор на наречии, которое можно услышать в Нижней Бретани; один из пловцов был родом из Сен-Бриё, другой из Кемперле, и они могли перевести слова собеседников; одним из говоривших был, очевидно, Пьер Эрбель.

— Эй, на лодке! Эй, на помощь!

Уже знакомый голос отвечал:

— Кто там зовет на помощь?

— Товарищ, земляк из Уэльса.

— Из Уэльса? Из какой части Уэльса?

— С острова Англси. Скорей, скорей, на помощь, не то я захлебнусь!

— Легко сказать «на помощь»! А что ты делаешь здесь, в гавани?

— Я моряк с английского судна «Корона», меня наказали ни за что, я и сбежал.

— Чего тебе надо?

— Да передохну немного, а потом поплыву к берегу.

— Зачем мне садиться в тюрьму из-за чужого человека? Проваливай!

— Да говорю же тебе, что тону! Помоги!

Говоривший, видимо, хлебнул воды, и его накрыло волной.

Сцена была сыграна прекрасно, и беглецам на какое-то время даже показалось, что их товарищ в самом деле тонет: они подплыли на несколько саженей ближе к шлюпу.

Но скоро до них снова донесся голос:

— Ко мне! Ко мне! Неужели ты дашь утонуть земляку, когда для его спасения достаточно бросить фалреп, веревку.

— Ну-ка, отвали!

— О Господи, да никак это ты, Питкерн?

— Да, я самый, — удивился матрос. — А ты кто такой?

— Я?.. Веревку! Тону! Тону-у-у… Вер…

И волна снова накрыла его с головой.

— Ах, черт! Да вот веревка! Держишься?

Послышалось бульканье, словно захлебнувшийся хочет ответить, но не может, потому что в дыхательные пути попала вода.

— Ну, не отпускай!.. — приказал Питкерн. — Что ж ты за моряк, увалень ты эдакий! Знал бы, так подъемное кресло на двух блоках припас бы, чтобы вас, сударь, на борт доставить.

Но не успел валлиец докончить свою шутку, как Эрбель, едва занеся ногу над релингом шлюпа, схватил своего друга Питкерна в охапку, опрокинул его на палубу и, приставив ему нож к горлу, крикнул товарищам:

— Ко мне, ребята! Поднимайтесь на левый борт. Мы спасены!

Беглецы не заставили себя упрашивать; они поспешили к шлюпу, и через минуту все четверо стояли на палубе.

Эрбель придавил Питкерна к палубе коленом и не отнимал от его горла ножа.

— Свяжите-ка этого парня и заткните ему рот, — приказал Пьер Эрбель, — но никакого зла не причинять!

Потом, повернувшись к пленнику, продолжал:

— Дорогой Питкерн! Прости нам этот маленький обман. Мы не английские дезертиры, а французы, сбежавшие с понтона. Мы позаимствуем у тебя шлюп, чтобы прогуляться во Францию, а как только дойдем до Сен-Мало или Сен-Бриё, ты свободен.

— Но, — спросили беглецы, — что же это получается: экипаж английского шлюпа говорит на нижнебретонском наречии?

— Не экипаж английского шлюпа говорит на нижнебретонском наречии, а мы говорим на гэльском языке.

— Я понял ничуть не больше, чем раньше, — признался Парижанин.

— Ты хочешь, чтоб я тебе все объяснил? — спросил Эрбель, как можно осторожнее (надо отдать ему справедливость) затыкая рот Питкерну.

— Признаться, я был бы не прочь разобраться, в чем тут дело.

— Сейчас я тебе расскажу то, что сам я узнал в коллеже.

— Рассказывай!

— Англичане из Уэльса — всего-навсего колония из Нижней Бретани, эмигрировавшая из Франции лет восемьсот-девятьсот тому назад и сохранившая в целости и сохранности родной язык. Вот как получилось, что валлийцы говорят на бретонском наречии, а бретонцы — на гэльском.

— Вот что значит образование! — заметил Парижанин. — Эрбель, в один прекрасный день ты станешь адмиралом.

Тем временем Питкерна связали и заткнули ему рот.

— А теперь, — принял решение Пьер Эрбель, — надо согреться, обсушиться и посмотреть, нет ли на этом благословенном шлюпе чего-нибудь пожевать, а на рассвете выйдем из гавани.

— Почему не сейчас? — поинтересовался Парижанин.

— Потому, Парижанин, что из гавани можно выйти только после того, как адмиральское судно откроет ворота пушечным выстрелом.

— Это верно, — хором подтвердили беглецы.

Один из четырех товарищей остался часовым на бушприте, а трое других пошли разводить в каюте огонь.

К несчастью, одежду, намокшую в соленой воде, было не так-то просто просушить. Беглецы обшарили шлюп и нашли рубашки, штаны и матросские блузы, принадлежавшие друзьям Питкерна. Беглецы переоделись как могли, как вдруг с бушприта донеслось:

— Эй, там, внизу! Все наверх!

В одно мгновение все трое очутились на палубе.

Часовой поднял тревогу не без причины: к шлюпу приближались три или четыре огня, и постепенно из темноты показались лодки с солдатами.

Лодки прочесывали гавань.

— Ну, визита не миновать! — предупредил Пьер Эрбель. — Надо взять дерзостью. Спрячьте нашего друга Питкерна.

— Сбросить его в воду? — предложил один из беглецов.

— Да нет, просто спрячьте его получше.

— Слушай, Пьер, — заметил Парижанин, — ну а если засунуть его в подвесную койку, накрыть сверху одеялом по самые глаза — никто и не заметит кляпа, а мы скажем, что это больной. Так для нас же лучше: больные одетыми не ложатся, одному из нас достанутся нагретые штаны, куртка и блуза.

Предложение всем понравилось.

— А сейчас, — продолжал Пьер Эрбель. — пусть те, что говорят на нижнебретонском наречии, постоят со мной на палубе, а остальные составят компанию Питкерну; я все беру на себя.

Когда Эрбель говорил: «Я все беру на себя» — все знали, что на него можно положиться. Парижанин и его напарник пошли вниз с Питкерном, а Эрбель и двое бретонцев стали ждать солдат.

Ждать пришлось недолго.

Одна из лодок взяла курс на шлюп.

Пьер Эрбель вскарабкался на релинг, чтобы его было лучше видно.

— Эй, на шлюпе! — крикнул командир.

— Есть на шлюпе! — отозвался Пьер Эрбель на нижнебретонском наречии.

— Эх, да здесь валлийцы! — заметил капитан, обращаясь к своим солдатам. — Из вас кто-нибудь говорит на языке этих дикарей?

— Я, господин офицер, — откликнулся один из солдат. — Я родом из Кармартена.

— Тогда спрашивай ты.

— Эй, на шлюпе! — крикнул солдат по-гэльски.

— Есть на шлюпе! — повторил Эрбель.

— Кто вы?

— «Прекрасная Софи» из Пембрука.

— Откуда идете?

— Из Амстердама.

— Что везете?

— Треску.

— Вы не видели пятерых французских пленников, сбежавших с понтонов?

— Нет, но если мы их встретим, они могут быть спокойны.

— Что вы с ними сделаете?

— Обойдемся с ними так, как они того заслуживают.

— Что они говорят? — спросил капитан.

Солдат перевел разговор.

— Хорошо! — кивнул офицер. — Смерть французам, да здравствует король Георг!

— Ура! — грянули трое бретонцев.

Лодка отчалила.

— Счастливого пути! — крикнул Пьер Эрбель. — Теперь вот что, — продолжал он. — Через полчаса рассветет; давайте снимемся с якоря и приготовимся к отплытию.

Пятеро наших беглецов провели час в томительном ожидании, наконец на востоке небо стало сереть — это называется английской зарей.

Почти в то же время яркая вспышка, предшествовавшая пушечному выстрелу, пронесшемуся над волнами и докатившемуся до берегов, блеснула на борту величавого трехпалубного корабля, который, подобно движущейся крепости, охранял вход в гавань.

Для шлюпа это был сигнал к отплытию.

Он не стал ждать повторного разрешения.

Беглецы подняли английский флаг и на расстоянии пистолетного выстрела прошли мимо адмиральского судна.

Стоя на релинге, Эрбель замахал шляпой и крикнул что было сил:

— Ура королю Георгу!

Стол на борту шлюпа изысканностью не отличался, однако по сравнению с тем, как пленников кормили на борту их понтона, даже самая простая еда казалась им настоящим пиршеством.

Отдадим беглецам справедливость: в каждой их трапезе непременным участником был и незадачливый Питкерн. Когда опасность для беглецов миновала, их пленник тоже получил послабление: ему вынули кляп изо рта и развязали руки, а Пьер Эрбель прочел ему, как прежде — своим товарищам, курс кимрской истории. Питкерн все понял, однако это показалось ему малоутешительным; он дал себе слово впредь остерегаться всех, кто заговорит с ним на гэльском языке.

Всякий раз как вдалеке показывалось судно, Питкерна заставляли спуститься в каюту. А суда попадались навстречу довольно часто. Но шлюп был английской постройки, шел под британскими парусами, на его гафеле были три английских леопарда, шотландский лев, ирландская лира, даже три французские лилии (они исчезли лишь двадцатью годами позже). Было невозможно предположить, что утлое французское суденышко отважится появиться среди английских крейсеров, и никому не приходило в голову, что пятеро матросов, преспокойно развалившиеся на палубе и предоставившие ветру и парусам делать за них всю работу, и есть те самые пятеро пленников, что бегут во Францию.

А ветер дул попутный, и им не нужно было ни о чем беспокоиться.

На следующее утро, то есть через двадцать четыре часа после выхода из портсмутской гавани, они узнали мыс Аг.

Надо было убрать паруса, чтобы не проскочить его и не оказаться среди островов Олдерни, Гернси, Сарк, Джерси, принадлежащих Англии со времен Генриха I и докучливо надзирающих за нашими берегами.

Беглецы пошли бейдевинд прямо на Бомон.

Невозможно описать, какие чувства охватили недавних пленников, когда наконец они увидели родную землю не в туманной дымке, а наяву, с ее холмами, гаванями, бухточками, извилинами берега.

А когда они увидели белые домики с поднимавшимися над крышами дымками, они так засмотрелись на родные берега, что забыли спустить английский флаг.

Пушечное ядро, вспоровшее воду в ста саженях от шлюпа, вывело их из восторженного состояния.

— Что это они делают? — возмутились наши французы. — По своим стрелять?

— Нет, черт побери, не по нам они палят, — возразил Эрбель, — а вот по этой синей английской тряпке.

И он поспешил снять флаг, но было слишком поздно: «Прекрасную Софи» уже заметили. Кстати сказать, и без флага было бы понятно, что шлюп английский.

На флоте как на суше: пустите самую очаровательную англичанку, даже если она воспитывалась во Франции, в толпу француженок, и вы отличите англичанку по походке.

Итак, шлюп дважды был признан английским: и по флагу, и по внешнему виду. Хотя Эрбель и спустил флаг, за первым ядром последовало второе, и упало оно так близко от «Прекрасной Софи», что палубу окатило водой.

— Ах так! — вскричал Парижанин. — Значит, они не признают в нас друзей?

— Что делать? — недоумевали остальные.

— Идите вперед, — заявил Эрбель. — На борту шлюпа вряд ли найдется французский флаг, и нас в любой французской гавани ожидает такой же прием.

— Мы же можем найти скатерть, салфетку или кусок белой рубашки, — предположил Парижанин.

— Конечно, — но сейчас нас уже заметили и приняли за англичан… Смотрите, вон снимается с якоря корвет. Через десять минут он начнет преследование. Если мы попробуем бежать, через час он нас настигнет и потопит. Как нам во время погони дать понять, что мы французы? Значит, пойдем вперед, дети мои! Да здравствует Франция!

Раздалось дружное «Да здравствует Франция!» — и беглецы продолжали идти прямо на Бомон.

Огонь прекратился. Казалось, пушкари решили, что один шлюп вряд ли сможет высадить десант на французский берег.

Но через несколько минут новый выстрел, на сей раз более точный, угодил в рею и пробил обшивку «Прекрасной Софи».

— Ну, время терять нельзя, — заметил Эрбель, — нацепите на какой-нибудь багор белую тряпку и дайте знать, что мы хотим вступить в переговоры.

Все было сделано так, как просил Эрбель.

Но французы либо не заметили белую тряпку, либо не поверили в искренность англичан — огонь продолжался.

Пьер Эрбель сбросил с себя одежду.

— Какого черта ты еще задумал? — удивился Парижанин. — Хочешь показать им свой зад? Это же все-таки не флаг.

— Нет, зато я им сейчас скажу, кто мы такие, — заявил Эрбель.

Он прыгнул с релинга вниз головой, исчез в волнах, вынырнул метрах в семи от шлюпа и поплыл прямо к порту.

А шлюп лег в дрейф в знак того, что не намерен удаляться от берега.

При виде бросившегося в воду человека, а также судна, отдающего себя на волю победителя, французы прекратили огонь. Вскоре навстречу пловцу вышла шлюпка.

Командовал ею боцман родом из Сен-Мало.

По воле случая — в данных обстоятельствах ставшего удивительным — оказалось, что Пьер Эрбель брал у этого старого морского волка первые уроки каботажного плавания.

Он узнал своего учителя и окликнул его по имени.

Моряк поднял голову, приставил руку к глазам и, бросив руль, перебежал на нос:

— Будь я проклят, если это не Пьер Эрбель! — вскричал он.

— Что это вы встречаете меня английским ругательством, папаша Берто? — отвечал Эрбель. — Разве так встречают земляка и ученика?! Здравствуйте, папаша Берто! Как поживает ваша жена? Как ваши дети?

И, уцепившись за борт, прибавил:

— Да, клянусь Богоматерью Сен-Бриё, я Пьер Эрбель. Могу поклясться, что приплыл к вам издалека!

Вода текла с него ручьями, однако он бросился в объятия боцмана.

Шлюп находился недалеко от лодки, и четверо товарищей Эрбеля видели это поистине сыновнее объятие.

— Да здравствует Франция! — хором прокричали они.

Их крик достиг слуха тех, кто сидел в лодке.

— Да здравствует Франция! — прокричали в ответ моряки, встретившие Эрбеля.

— Там тоже друзья? — спросил папаша Берто.

— Еще бы! Судите сами!

Эрбель подал знак, чтобы шлюп подошел поближе.

Беглецы ждать себя не заставили. В одно мгновение суденышко подняло паруса и пошло к берегу, но на сей раз не под звуки выстрелов, а под крики «Да здравствует король! Да здравствует Франция!»

Все жители Бомона высыпали на мол.

Пятеро беглецов причалили к берегу.

Пьер Эрбель поцеловал родную землю, эту общую мать, словно дело происходило во времена Древнего Рима.

Остальные бросились в объятия тех, кто стоял к ним ближе других. Да и не все ли было равно, кого обнимать? Разве не были они все братьями? А Парижанин обращался главным образом к сестрам…

Тем временем бедный Питкерн весьма печально наблюдал за всеобщей радостью.

— А этот баклан чего надулся? — спросил старик Берто.

— Да это англичанин, одолживший нам свою посудину, — улыбнулся Пьер Эрбель.

— Одолжил?! — переспросил Берто. — Англичанин одолжил вам свою посудину? А ну-ка пусть идет сюда, мы его увенчаем розами!

Эрбель остановил Берто, который в своем воодушевлении собирался прижать Питкерна к груди.

— Спокойнее, — сказал Эрбель. — Он одолжил нам шлюп, как мы одолжили остров Джерси королю Георгу — уступив силе.

— Это другое дело, — кивнул Берто. — Значит, ты не только убежал, но и пленников с собой привел! Вот это дело! Красавца-моряка да еще прекрасный шлюп! Клянусь, он стоит двадцать пять тысяч ливров: по пять тысяч франков на брата.

— Питкерн не пленник, — возразил Эрбель.

— Как так не пленник?

— Нет, и шлюп мы продавать не собираемся.

— Почему?

— Питкерн оказался в ловушке потому, что говорит по-бретонски и у него добрая душа: мы должны обойтись с ним как с земляком.

Он поманил валлийца, обратившись к нему на нижнебретонском наречии:

— Подойди сюда, Питкерн!

Тому ничего не оставалось, как повиноваться, что он и сделал, но хмуро, против воли, как бульдог, заслышавший приказание хозяина.

— Пусть все, кто из Нижней Бретани, подойдут ближе! — пригласил Эрбель и обвел рукой вокруг.

— Друзья мои! — продолжал он, представляя им Питкерна. — Вот земляк, которого надо на славу угостить сегодня вечером, потому что завтра утром он вернется в Англию.

— Браво! — одобрительно прокричали моряки, протягивая Питкерну руки.

Тот ничего не понимал. Он решил, что высадился в незнакомом уголке Уэльса.

Все говорили по-гэльски.

Эрбель объяснил ему, что происходит и как решили поступить с ним и с его шлюпом.

Незадачливый англичанин не мог в это поверить.

Не беремся описывать праздник, героями которого оказались пятеро беглецов и славный Питкерн. Вечер прошел за столом, а ночь — в танцах.

На следующий день сотрапезники, танцоры и танцорки проводили Питкерна на шлюп, снабженный едой и питьем так, как никогда раньше. Потом ему помогли поднять паруса и якорь.

Ветер был попутный, и шлюп величаво вышел из гавани под крики: «Да здравствуют бретонцы! Да здравствуют валлийцы!»

Погода в тот день, да и на следующий, была прекрасная; есть все основания полагать, что славный Питкерн и его «Красавица Софи» благополучно добрались до Англии; а рассказ об этом приключении можно и сейчас услышать от жителей Пембрука.

XXIV

«ПРЕКРАСНАЯ ТЕРЕЗА»

Читатели понимают, что события, о которых мы сейчас рассказали, преувеличенные бретонской поэтикой и приукрашенные парижской шутливостью, создали Пьеру Эрбелю репутацию отважного и вместе с тем осторожного человека. Благодаря этому он скоро оказался первым среди своих товарищей, а те были тем более ему признательны за товарищеские отношения, так как ни для кого из них не было секретом, что он принадлежит к одному из знатнейших родов не только Бретани, но и Франции.

В течение нескольких мирных лет, последовавших за признанием Англией американской независимости, Пьер Эрбель не терял времени даром и в качестве сначала помощника капитана, а потом и капитана торгового судна совершил путешествие в Мексиканский залив, дважды побывал в Индии: один раз на Цейлоне, другой — в Калькутте.

И когда война вспыхнула с небывалым ожесточением в 1794 и 1795 годах, Пьер Эрбель попросил Конвент назначить его капитаном, и это было сделано без каких-либо затруднений, принимая во внимание его прошлые заслуги.

Более того, поскольку Пьер Эрбель был известен своим бескорыстием и чисто национальной ненавистью к англичанам, ему доверили вооружить корвет или бриг по своему усмотрению. С этой целью Эрбелю открыли кредит на пятьсот тысяч франков, а в брестском арсенале было приказано выдать капитану Пьеру Эрбелю любое оружие, какое он сочтет необходимым для вооружения своего корабля.

На верфях Сен-Мало находился тогда прекрасный бриг водоизмещением в пятьсот или шестьсот тонн; за его строительством капитан Эрбель следил с неизменным интересом, приговаривая:

— Вот бы иметь такой корабль в собственном своем распоряжении: в мирное время — с двенадцатью матросами на борту, чтобы торговать кошенилью и индиго, а в военное время — со ста пятьюдесятью матросами, чтобы охотиться за англичанами! Тогда мне сам черт не брат!

Когда Пьер Эрбель получил задание и кредит в пятьсот тысяч франков, а также разрешение вооружиться на брестском рейде, он стал все чаще наведываться на верфи, где, словно подводный цветок, распускалась «Прекрасная Тереза».

Пьер Эрбель дал изящному бригу имя любимой девушки.

Торговался капитан недолго: от имени правительства он купил бриг у строителей и мог, следовательно, руководить окончанием работ — иными словами, установкой мачт и оснасткой.

Ни один отец не наряжал с такой любовью единственную дочь перед первым причастием, как Пьер Эрбель — свое судно.

Он самолично проверял длину и толщину мачт и рей, сам купил на нантском рынке холст для парусов; он глаз не спускал с мастеров, ковавших и скреплявших медные части брига, приказал выкрасить в темно-зеленый цвет подводную часть судна, чтобы на определенном расстоянии корабль сливался с волнами. Капитан приказал пробить по дюжине орудийных портов с каждого борта и два на корме. Когда подготовительные работы были закончены, он подсчитал водоизмещение судна, затем вес будущего вооружения, заменил его балластом и отправился испытывать бриг вдоль бретонского берега, как пробует крылья морская птица. Так он обогнул мыс Сийон, прошел между островом Ба и Роскофом, обогнул мыс Сен-Ренан и вошел в брестскую гавань, притащив у себя на хвосте три-четыре английских корабля и напоминая юную красавицу, за которой увиваются три-четыре воздыхателя.

Да, захватить «Прекрасную Терезу» было заманчиво. Однако «Прекрасная Тереза» была пока непорочной девицей и явилась в Брест в надежде подыскать то, что помогло бы ей сохранить невинность.

Надо сказать, капитан ничего не пожалел для этой цели. Бриг принял на нижнюю палубу двадцать четыре двенадцатифунтовые пушки, которые строго поглядывали с левого и правого борта; кроме того, две двадцатичетырехфунтовые пушки размещались в кормовой части на тот случай, если, имея дело с более сильным противником, пришлось бы удирать, но перед тем пустить пару стрел, подобно парфянам, наводившим когда-то ужас на врагов.

Но когда было необходимо выдать «Прекрасную Терезу» за добропорядочное торговое судно, занимающееся только коммерцией, и ничем другим; ни один корабль не имел столь невинного вида.

Тогда ее двадцать четыре двенадцатифунтовые пушки отступали, ее две двадцатичетырехфунтовые пушки втягивали бронзовые шеи на нижнюю палубу, мирный флаг безобидно развевался на гафеле, а холщовое полотнище того же цвета, что и подводная часть судна, раскидывалось по всей линии бортовых люков, превращавшихся всего-навсего в отверстия для подачи свежего воздуха.

Сто пятьдесят членов экипажа ложились на нижней палубе, а восемь-десять моряков (их было достаточно для того, чтобы бриг мог выполнить любой маневр) лениво растягивались наверху или, дабы насладиться еще более свежим воздухом, поднимались на марсы, а то — матросы бывают такими капризными! — развлекались тем, что садились верхом на реи грот-брамселя или фор-брамселя, а оттуда рассказывали товарищам о том, что происходит на восемь-десять льё кругом вплоть до линии горизонта, сопровождающего корабль, у которого под килем океан, а над мачтами небо.

Вот так мирно и шла себе «Прекрасная Тереза» со скоростью шесть узлов прекрасным сентябрьским утром 1798 года между островом Бурбон и островками Амстердам и Сен-Поль, то есть в этом огромном водном пространстве, тянущемся от Зондского пролива до Тристан-да-Кунья, которым обычно проходят все суда: возвращаясь в Европу, они вынуждены обогнуть мыс Доброй Надежды.

Возможно, нам заметят, что шесть узлов — скорость небольшая. Мы бы ответили так: дул легкий бриз, и торопиться было некуда, вот почему «Прекрасная Тереза» шла не под всеми парусами, а подняла лишь большие марсели, фок и большой кливер.

Что касается других парусов, таких, как бизань, бом-кливер, малый кливер, грот, малые марсели, брамсели, бом-брамсели и лисели, то их, похоже, сохраняли до лучших времен.

Вдруг откуда-то с неба донесся голос:

— Эй, там, внизу!

— Эге-гей! — не отрываясь от игры, отозвался боцман, бившийся в карты с рулевым. — В чем дело?

— Вижу парус!

— С какой стороны?

— С подветренной.

— Эй, там! — продолжая игру, крикнул боцман. — Предупреди капитана!

— И правда парус! Парус! — загомонили матросы, стоявшие кто на палубе, кто на релинге, кто на вантах.

Замаячившее вдалеке судно подняло волной, и его заметили все моряки, хотя, будь среди них пассажир, он принял бы корабль за большую морскую чайку, качающуюся на гребнях волн.

Заслышав крик «Парус!», молодой человек лет двадцати шести — двадцати восьми выскочил на палубу.

— Парус? — переспросил он.

Сидевшие матросы поднялись; те кто был в шапках, сняли их.

— Да, капитан, парус! — в один голос отозвались матросы.

— Кто наверху? — спросил он.

— Парижанин, — отозвались несколько человек.

— Эй, наверху! Ты зрение еще не потерял, Парижанин? — спросил капитан. — Или, может, прислать тебе мою подзорную трубу?

— Не стоит! — отказался Парижанин. — Отсюда я способен разглядеть часы на Тюильри.

— Значит, ты можешь нам сказать, что там за посудина?

— Это большой бриг, позубастей нашего, идет бейдевинд в нашу сторону.

— Под какими парусами?

— У него подняты грот-брамсели, марсели, фок, большой кливер и бизань.

— Он нас заметил?

— Вероятно, да, потому что он спустил грот и поднимает грот-брамсели.

— Свидетельство того, что он хочет с нами поговорить, — заметил кто-то рядом с капитаном.

Капитан обернулся, чтобы посмотреть, кто позволяет себе вмешиваться в интересный разговор, столь его занимавший в эти минуты. Он узнал одного из своих любимцев, Пьера Берто, сына того самого Берто, который десятью годами раньше принял его как беглеца в бомонской гавани.

— A-а, это ты, Пьер? — улыбнулся капитан и хлопнул матроса по плечу.

— Да, капитан, это я, — отвечал молодой человек, рассмеявшись в ответ и показав при этом два ряда великолепных зубов.

— Ты полагаешь, он хочет с нами поговорить?

— Да, черт возьми, так я думаю.

— Ну что ж, мой мальчик… Ступай предупреди командира батареи, что впереди показался подозрительный корабль: пусть приготовится.

Пьер нырнул в люк и исчез.

Капитан снова задрал голову.

— Эй, Парижанин! — крикнул он.

— Да, капитан?

— Как выглядит это судно?

— Похоже на военный корабль, капитан, хотя с такого расстояния невозможно разглядеть флаг; готов поспорить, что это goddam[22].

— Слышите, друзья? Есть ли среди вас желающие вернуться на понтоны?

Пятеро или шестеро матросов, отведавшие английского гостеприимства, в один голос ответили:

— Только не я! Не я, тысяча чертей! Не я!

— В таком случае сначала посмотрим, на нас ли он направил свои пушки, а когда убедимся в его недобрых намерениях, покажем ему, на что мы способны. Поднять на «Прекрасной Терезе» все паруса! Покажем англичанину, что умеют делать сыновья Сен-Мало!

Не успел капитан договорить, как его судно, которое, как мы сказали, шло только под марселями, фоком и большим кливером, оделось в брамсели, потом подняло грот, а вместе с ним бом-кливер и бизань.

Бриз наполнил все паруса, и «Тереза» рассекла волны, как под рукой сильного пахаря взрезает землю лемех.

Наступила минутная тишина; сто шестьдесят человек экипажа застыли словно изваяния; слышны были лишь посвист ветра в парусах да гудение тросов.

В этой тишине Пьер Берто снова подошел к капитану.

— Готово? — спросил Эрбель.

— Так точно, капитан!

— Орудийные порты по-прежнему прикрыты?

— Вы отлично знаете, что их расчехлят только по вашему личному приказанию.

— Хорошо. Когда придет время, я отдам этот приказ.

Попробуем пояснить эти последние слова, довольно невразумительные, может быть, для наших читателей.

Капитан Пьер Эрбель был не только оригиналом, о чем свидетельствует выбор им рода занятий, но еще и обладал веселым характером. На первый взгляд, не считая несколько необычной оснастки, заметной лишь опытному моряку, «Прекрасная Тереза» имела столь же мирный вид, насколько привлекательным было ее имя.

Помимо того, что ее короткие мачты были стройнее обыкновенного — это делало ее похожей на корабли, выходящие с верфей Нью-Йорка или Бостона, и позволяло думать, будто в трюмах она везла не индиго или кошениль, а то, что на жаргоне работорговцев зовется «черным деревом», — в остальном она ничем не выдавала своих высокомерных повадок и неуживчивого характера.

Более того: ее пушки, тщательно спрятанные в твиндеке, без разрешения хозяина и носа не посмели бы высунуть в орудийные порты. Да и сами порты были накрыты широким и длинным куском парусины, выкрашенным в тот же цвет, что и подводная часть судна. Правда, во время сражения парусина поднималась, словно театральная декорация, по первому свистку, открывая взору ярко-красную линию орудийных портов, в которые пушки, торопясь глотнуть свежего воздуха, сладострастно вытягивали свои бронзовые шеи. И так как одному капитану Пьеру Эрбелю пришла в голову эта забавная мысль, англичанин мог быть уверен, что имеет дело с человеком, который сам не станет просить пощады, но и другого не помилует.

Итак, Эрбель и его экипаж стали ждать, как поведет себя английское судно.

Англичане подняли все паруса вплоть до лиселей; похоже было, что они натянули всё до последнего лоскута, имевшегося у них на борту.

— Ну, теперь можно о нем забыть, — заметил капитан Эрбель. — Берусь довести его отсюда в Сен-Мало, так что ему не удастся сократить между нами расстояние ни на дюйм. Догонит он нас, только когда нам заблагорассудится его подождать.

— А почему бы не подождать его прямо сейчас, капитан, — предложили трое или четверо нетерпеливых матросов.

— Это ваше дело, ребята. Если вы меня хорошенько попросите, я не смогу вам отказать.

— Смерть англичанину! Да здравствует Франция! — единодушно прокричали матросы.

— Ну что ж, ребята, англичанин пойдет на десерт, — предложил капитан Эрбель. — А пока давайте обедать. Учитывая, что случай у нас торжественный, каждый получит двойную порцию вина и по стаканчику рома. Слышишь, кок?

Четверть часа спустя все сидели за столом и ели с таким аппетитом, словно для большинства из них эта трапеза должна была оказаться последней, как для царя Леонида.

Обед был превосходный. Он напомнил Парижанину счастливейшие часы его детства, и от имени всех собравшихся, а также с разрешения капитана он попросил своего товарища, матроса Пьера Берто, по прозвищу Монтобан, спеть одну из любимых песен моряков, которую он так хорошо исполнял; как среди людей сухопутных песня «Дело пойдет», эта моряцкая песня была чем-то средним между «Марсельезой» и «Карманьолой».

Пьер Берто, по прозвищу Монтобан, не заставил себя упрашивать и звонким, словно труба, голосом завел задорную и вместе с тем грозную песню, ни слов, ни мотива которой мы, к сожалению, не знаем.

Для большей правдивости прибавим, что, как бы восторженно ни принимал экипаж в целом, а Парижанин в частности это необычайное пение, все испытывали такое нетерпение и так расшумелись, что капитану Пьеру Эрбелю пришлось призвать своих людей к тишине, чтобы виртуоз смог допеть восьмой куплет.

Как помнят читатели, Пьер Берто был любимцем капитана, и тот не хотел, чтобы матроса грубо перебивали.

Благодаря вмешательству капитана, Пьер Берто допел не только восьмой, но и девятый, а за ним и десятый куплет.

На этом песня кончалась.

— Это все, капитан, — доложил певец.

— Точно все? — спросил Пьер Эрбель.

— Абсолютно все!

— Да ты не стесняйся: если остались еще куплеты — у нас есть время, — сказал капитан.

— Нет, это вся песня.

Капитан огляделся по сторонам.

— А где Парижанин? — громко спросил он. — Эй, Парижанин!

— Я здесь, капитан, на своем посту: сижу на рее брам-стеньги.

И действительно, как только песня кончилась, Парижанин с обезьяньим проворством снова занял место, которое называл своим постом.

— На чем мы остановились перед обедом, Парижанин? — спросил капитан.

— Как я имел честь вам докладывать, капитан, бриг очень похож на военное судно, от него за милю разит goddam’oM.

— Что ты еще видишь?

— Ничего. Он от нас на прежнем расстоянии. Но если бы у меня была подзорная труба…

Капитан вложил собственную трубу юнге в руки и, дав ему пинка для скорости, напутствовал такими словами:

— Отнеси-ка это Парижанину, Щелкунчик!

Тот бросился вверх по вантам.

Если Парижанин поднимался с проворством обезьяны, то Щелкунчик, надо отдать ему должное, взлетел вверх как белка. Он добрался до впередсмотрящего и передал ему требуемый инструмент.

— Вы мне позволите побыть рядом с вами, господин Парижанин? — спросил юнга.

— А разве капитан запретил? — поинтересовался Парижанин.

— Нет, — сказал мальчик.

— Что не запрещено, то разрешено: оставайся.

Мальчик сел на конце реи, как грум садится на крупе позади наездника.

— Ну что, теперь лучше видно? — спросил капитан.

— Да, теперь я будто смотрю на него сверху.

— У него один или два ряда зубов?

— Один, но до чего ж сильна челюсть, клянусь честью!

— И сколько зубов?

— Тридцать шесть.

— Дьявол! На десяток больше, чем у нас.

Как помнят читатели, у «Прекрасной Терезы» имелось на вооружении двадцать четыре пушки, да еще две на корме, итого — двадцать шесть штук. Но те, что располагались на корме, капитан называл своим сюрпризом, учитывая, что они были вдвое большего калибра, чем остальные орудия.

И когда, к примеру, с брига, вооруженного двадцатичетырехфунтовыми орудиями, внимательно осматривали «Прекрасную Терезу» с левого и с правого борта и видели, что у нее лишь восемнадцатифунтовые пушки, бриг доверчиво пускался за ней в погоню. «Прекрасная Тереза» уходила от преследования; так как капитан был опытным артиллеристом, он подпускал неприятельский бриг на расстояние выстрела его носовых пушек, а потом затевал то, что он называл игрой в кегли.

Пьер Берто был отменным канониром, только ему поручалось наводить две тридцатишестифунтовые пушки. Пока он наводил одну, другую в это время заряжали, и капитан Эрбель находил особенное удовольствие, наблюдая за тем, как из установленных на юте орудий ядра беспрерывно летели одно за другим в паруса или борт вражеского судна, в зависимости от его собственного приказания: «Выше, Пьер!» или «Давай-ка пониже, Пьер!»

— Вы слышите? — спросил капитан матросов.

— Что, капитан?

— Что сказал Парижанин.

— А что он сказал?

— У англичанина на десять зубов больше, чем у нас.

— А два наших клыка, капитан? По-вашему, они ничего не стоят? — возразил Пьер Берто.

— Значит, вы полагаете, ребята, что нам нечего бояться?

— Нет, — подтвердил Пьер Берто. — Мы их прихлопнем вот так.

Он прищелкнул большим и средним пальцами.

— Давайте сначала узнаем, с кем имеем дело, — предложил капитан.

Он снова обратился к Парижанину.

— Эй, наверху! Ты знаешь все посудины этих собак-ере-тиков, словно каждую сам крестил. Можешь мне сказать, что это за бриг?

Парижанин поднес трубу к глазам, осмотрел бриг со вниманием, свидетельствовавшим о том, как горячо ему хотелось оправдать доверие капитана, и, сложив, наконец, трубу, словно ему нечего больше было высматривать, произнес:

— Капитан, это «Калипсо».

— Браво! — сказал Пьер Эрбель. — Ну что ж, ребята, пойдемте утешим ее после отъезда Улисса.

Экипаж, восприняв эти слова буквально, не слишком хорошо понял, что хотел сказать капитан; однако матросы сообразили, что это одна из обычных странных шуток Пьера Эрбеля, какие он любит отпускать перед стычкой.

Слова капитана были встречены таким громким криком «ура», что, прозвучи он на римском форуме, пролетающий над ним ворон упал бы замертво от страха.

Другой капитан долго бы думал, прежде чем напасть на корабль, вооруженный в полтора раза лучше его собственного; но превосходство вражеского корабля вызывало у капитана Эрбеля удовлетворение, знакомое каждому смельчаку, встречающему достойного противника.

Как только отзвучали крики одобрения, капитан с довольным видом посмотрел на загорелые лица матросов, не сводивших с него горящих глаз и показывавших в улыбке белоснежные зубы.

— Спрашиваю в последний раз: вы твердо решились? — громко спросил он.

— Да, да, — единодушно отозвались матросы.

— Вы готовы биться до последнего?

— Да! — донеслось со всех сторон.

— И даже больше! — прибавил Парижанин со своих выбленок.

— В таком случае, ребята, вперед! Поднимите трехцветный флаг и внимательно следите за тем, как поведет себя «Калипсо».

Приказание капитана было исполнено. Военный вымпел развернулся подобно радуге, и все взгляды направились в сторону неприятельского брига.

Едва французский флаг был водружен, как, словно приняв вызов, англичане подняли свой флаг, да еще сопроводили это пушечным выстрелом.

«Прекрасная Тереза» пока не трогала чехол, скрывавший батарею, сохраняя скромный и безобидный вид, более подобавший простому торговому судну.

— Мы посмотрели, теперь давайте послушаем, — сказал Пьер Эрбель.

Матросы «Прекрасной Терезы» стали прислушиваться, и, хотя их еще отделяло от «Калипсо» немалое расстояние, ветер донес до их слуха барабанный бой.

— Отлично! Их нельзя обвинить в том, что они скрывают свои намерения, — промолвил Пьер Эрбель. — Ну, ребята, покажем метру Джону Булю, на что мы способны: пусть знает, что если зубов у нас и не полон рот, как у него, то кусаться мы все-таки умеем.

Едва он успел отдать этот приказ, как чехол, скрывавший батарею «Прекрасной Терезы», исчез как по волшебству и с борта «Калипсо» могли теперь в свою очередь насчитать с каждой стороны «Прекрасной Терезы» по дюжине орудийных портов, а в каждом из них — по восемнадцатифунтовой пушке.

Затем Щелкунчик, который был на судне не только юнгой, но еще и флейтистом, соскользнул с марса на марс и оказался на палубе в одно время с уже поднявшим палочки барабанщиком и приготовился по знаку капитана извлечь первый звук из своего мелодичного инструмента.

Капитан подал долгожданный знак.

На «Прекрасной Терезе» заиграли «По местам стоять, к бою готовиться!»; барабанная дробь прокатилась по палубе, проникла в задний люк и снова вырвалась на свободу через передний под аккомпанемент Щелкунчика, умудрявшегося играть сигнал к бою в виде вариации на тему народной песни «Счастливого пути, господин дю Моле!».

Первые же звуки обоих инструментов произвели поистине магическое действие.

В одно мгновение каждый матрос занял положенное ему в подобных обстоятельствах место, вооружившись тем, что ему полагалось.

Марсовые с карабинами в руках бросились по местам; те, что были вооружены мушкетами, выстроились на баке и шкафуте; тромблоны были устроены на подставках, а пушки выкатили. Запасы гранат были приготовлены на каждом шагу, откуда только можно было обрушить огонь на палубу неприятельского судна. Наконец главный старшина приказал подобрать все шкоты, приготовить запалы и абордажные крючья.

Вот что происходило на палубе.

Но под палубой или, иначе говоря, в утробе судна поднялась ничуть не меньшая суета.

Пороховые погреба были открыты, фонари в отсеках зажжены, запасной штурвал установлен, перегородки разобраны.

Образовалась группа отчаянных: это были самые высокие и мускулистые матросы «Прекрасной Терезы». Каждый выбрал оружие по себе: один — топорик, другой — гарпун, третий — копье.

Они напоминали великанов, вооруженных давно уже исчезнувшим из обихода оружием, которое употреблялось во дни титанов, но неведомо было с легендарных времен Антея, Энкелада и Гериона.

Капитан Эрбель, сунув руки в карманы бархатной куртки, в которой он весьма напоминал мирного буржуа из Сен-Мало, гуляющего на молу в воскресный день, обошел судно, удовлетворенно подмигивая то тому, то другому; при этом он щедро раздавал табак, отламывая от скрученных в трубку табачных листьев, торчавших у него из кармана, будто голова ужа.

Окончив осмотр, он сказал:

— Ребята! Вы знаете, что на днях я собираюсь жениться.

— Нет, капитан, — возразили матросы, — нам об этом ничего не известно.

— Ну, будем считать, что я поставил вас в известность.

— Спасибо, капитан, — поблагодарили матросы. — А когда свадьба?

— Пока не знаю точно. Зато одно я знаю твердо.

— Что, капитан?

— Если уж я женюсь, то подарю госпоже Эрбель мальчика.

— Надеемся, что так и будет, — засмеялись матросы.

— Обещаю вам, братцы: кто спрыгнет на палубу «Калипсо» вторым, станет крестным отцом моего сына.

— А первый что получит? — не утерпел Парижанин.

— Первому я раскрою топором череп, — пригрозил капитан. — Пока я здесь, я не потерплю, чтобы кто-то лез впереди меня! Итак, договорились, ребята: возьмите на гитовы грот и бизань, убирайте бом-кливер, иначе англичанин никогда нас не догонит и мы так и не поговорим.

— Отлично! — обрадовался Парижанин. — Я вижу, капитан не прочь сыграть в кегли. Займи свое место, Пьер Берто!

Тот взглянул на капитана, желая понять, следует ли ему считать приглашение Парижанина приказом.

Эрбель кивнул.

— Скажите, капитан… — начал Пьер Берто.

— В чем дело, Пьер? — спросил капитан.

— Вы ничего не имеете против Луизы, правда ведь?

— Нет, мальчик мой, а почему ты об этом спрашиваешь?

— Я надеюсь, что, когда мы вернемся, она станет не только моей женой, но и крестной матерью вашего сына.

— Хвастун! — хмыкнул капитан.

В один миг указанные капитаном паруса были подтянуты, а Пьер Берто, стоя на своем посту, любовно поглаживал две свои тридцатишестифунтовые пушки, словно паша — своих султанш.

XXV

СРАЖЕНИЕ

Так как с этой минуты французский бриг замедлил ход, а англичане двигались с прежней скоростью, расстояние между преследуемым и преследовавшим кораблями постепенно стало сокращаться.

Капитан находился на своем мостике; можно было подумать, что он вымеряет расстояние на глаз.

Однако, как ни торопился он начать, по выражению Пьера Берто, свою игру в кегли, огонь все же открыл не он. Несомненно, у капитана неприятельского брига чувство расстояния было не столь развито, как у капитана «Прекрасной Терезы»: он приказал убрать некоторые паруса, так что «Калипсо» повернулась боком. В то же мгновение над ее орудийными портами показались белые дымки и, прежде чем раздались звуки выстрелов, ядра зашлепали по воде в нескольких кабельтовых от «Прекрасной Терезы».

— Похоже, наши английские друзья просто не знают, куда девать лишние ядра и порох, — заметил капитан Эрбель. — Мы будем более экономными, чем они, правда, Пьер?

— Вы же знаете, капитан, — отозвался канонир, — как вы скажете, так и будет. Прикажите начать, а уж мы начнем!

— Подпустите его еще на несколько саженей, нам торопиться некуда.

— Да, — произнес Парижанин. — Сегодня ночь будет лунная… Скажите, капитан, должно быть, красивое зрелище: сражение при луне! Вы бы угостили нас им, ведь такое не каждый день увидишь!

— Знаешь, это мысль! — промолвил капитан. — Скажи, Парижанин, тебе этого в самом деле хочется?

— Слово чести, я был бы вам весьма признателен.

— Ну что же, никогда не следует забывать о своих друзьях.

Он вынул часы.

— Пять часов вечера, ребята, — сказал он. — Мы поиграем с «Калипсо» до одиннадцати, а в пять минут двенадцатого возьмем ее на абордаж. В четверть двенадцатого она будет взята, и в половине двенадцатого каждый из вас уже будет лежать в койке: «Прекрасная Тереза» — девушка воспитанная и ложится не поздно даже в те дни, когда у нее бал.

— Тем более, — заметил Парижанин, — что к половине двенадцатого у всех танцоров ноги будут отваливаться.

— Капитан, — обратился к Эрбелю Пьер Берто, — у меня руки чешутся…

— Ну что ж, пальни по англичанам пару раз, — отозвался тот, — но предупреждаю: эти два ядра запишешь на свой счет, а не на мой.

— Будь что будет, — махнул рукой Пьер Берто.

— Погоди немного, Пьер, пусть Парижанин нам расскажет, что они там делают.

— Сейчас доложу, — сказал Парижанин, вскарабкавшись на малый марс: на сей раз суда находились друг от друга так близко, что ему не нужно было подниматься на рею брамселя.

— Сестрица Анна, не видать ли кого вдали? — спросил капитан.

— Вижу лишь, как зеленеет море, — подхватил Парижанин, — да реет флаг его британского величества.

— А что между морем и флагом? — уточнил капитан.

— Каждый на своем боевом посту: пушкари — у батареи, матросы — на шкафуте и юте, а капитан подносит рупор к губам.

— Как жаль, Парижанин, что слух у тебя не такой же острый, как зрение! — промолвил Пьер Эрбель. — Не то ты бы пересказал нам слова капитана.

— Да вы прислушайтесь, капитан, — сказал Парижанин, — и сами все узнаете.

Не успел он договорить, как из носовой части вражеского судна полыхнули две вспышки, раздался оглушительный грохот, и два ядра упали в кильватерную струю «Прекрасной Терезы».

— А-а! — оживился капитан Эрбель. — Похоже на кадриль для четверых. А ну, Пьер, давай! Пускай кавалер подаст даме ручку. Стреляй из двух, Пьер, стреляй сразу из двух!

Как только капитан произнес эти слова, Пьер Берто на мгновение склонился над орудием, потом снова поднялся и тоже поднес запал.

Раздался выстрел.

Капитан пристально всматривался вдаль, словно пытаясь разглядеть летящее ядро.

Ядро ударило в носовую часть.

Почти тотчас послышался второй выстрел и второе ядро полетело вслед за первым, будто пытаясь его догнать.

— Так-то лучше! — обрадованно закричал Пьер Берто, видя, как у англичан оторвался огромный кусок борта в носовой части. — Что вы на это скажете, капитан?

— Скажу, что ты понапрасну теряешь время, дружище Пьер.

— Как это теряю время?

— Да попади ты ему в корпус хоть двадцать раз, ты задашь работу плотнику, и только. Дай ему как следует, черт возьми! Целься в рангоут, переломай ему ноги, перебей крылья: дерево и холст ему сейчас дороже, чем плоть.

Во время их разговора «Калипсо» по-прежнему приближалась к «Прекрасной Терезе»; она полыхнула из двух своих носовых пушек: одно из ядер упало на расстоянии пистолетного выстрела от кормы брига, другое же рикошетом ударило «Прекрасной Терезе» в борт, но не сильно, и плюхнулось в воду.

— Знаете, капитан, — заговорил Пьер Берто, растянувшись на одной из двух пушек, — по-моему, мы на приличном расстоянии от англичан. Хорошо бы не подпускать их ближе, уж вы мне поверьте.

— А что для этого необходимо?

— Поднять на «Прекрасной Терезе» все паруса. Ах, если бы я мог стоять у руля и в то же время стрелять из пушек, я бы, капитан, так повел судно, что, будь между двумя кораблями натянута паутинка, она осталась бы цела.

— Развернуть грот и бизань, переложить бом-кливер! — крикнул капитан Эрбель, в то время как Пьер Берто взялся за запал и выстрелил.

На сей раз ядро угодило в рею.

— Вот это настоящий удар! — похвалил капитан Эрбель. — Ну, Пьер, получишь десять луидоров на то, чтобы прогулять их с товарищами в первой же гавани, если попадешь в фок-мачту или в грот-мачту между верхним и нижним марселем.

— Ура капитану! — закричали матросы.

— А можно стрелять цепными ядрами? — спросил Пьер.

— Да стреляй чем хочешь, черт подери! — махнул рукой капитан.

Пьер Берто потребовал у боцмана необходимые снаряды; тот приказал поднести кучу зарядных картузов, состоявших из двух ядер, связанных между собой цепью.

Зарядив обе пушки, Пьер Берто прицелился и выстрелил.

Ядро прошло сквозь фок и грот в полуфуте от мачты.

— Ну-ну, намерение похвальное, — бросил капитан Эрбель.

Весь экипаж мало-помалу переместился в конец палубы, к юту.

Часть матросов, чтобы лучше видеть происходящее, вскарабкалась на ванты. Марсовые сидели неподвижно, словно в передней ложе на благотворительном спектакле.

Пьер Берто зарядил обе пушки новыми картузами.

— Э-гей, капитан! — крикнул Парижанин.

— Что там нового, гражданин Муфтар?

— Они, капитан, перетаскивают одну пушку с кормы на нос, а две — с носа на корму.

— И что ты сам об этом думаешь, Парижанин?

— Наверное, им надоело получать от нас по лбу, а самим в ответ щекотать нам пятки, и потому они решили угостить нас тридцатишестифунтовой пушкой.

— Слышишь, Пьер?

— Да, капитан.

— Пьер, десять луидоров!

— Капитан, я и без того постарался бы изо всех сил. Судите сами: «Огонь!»

И, отдав себе этот приказ, Пьер поднес фитиль к пороху; прогремел выстрел — в парусах зазияла огромная дыра.

Почти в тот же миг «Калипсо» ответила таким же грохотом, и ядро, отломив кусок реи большого марселя, разорвало висевшего на вантах матроса пополам.

— Слушай, Пьер, — закричал Парижанин, — неужели ты позволишь, чтобы нас всех вот так перебили?

— Тысяча чертей! — выругался Пьер. — Похоже, у них и впрямь есть тридцатишестифунтовая пушка. Погоди, погоди, Парижанин, сейчас ты кое-что увидишь!

На этот раз Пьер Берто прицелился особенно старательно, потом торопливо поднялся и поднес фитиль, так что все это заняло считанные секунды.

Послышался оглушительный треск. Грот-мачта покачнулась, словно не зная, куда упасть — вперед или назад, наконец накренилась вперед и, надломившись над марсом, рухнула на палубу, накрыв ее парусом: цепь ядра разрезала мачту пополам.

— Пьер! — радостно прокричал капитан. — Я слышал, есть такая книга «Опасные связи». Ты ее, случайно, не читал? Ты выиграл десять луидоров, друг мой!

— Стало быть, выпьем за здоровье капитана! — зашумели матросы.

— А теперь, — продолжал капитан, — «Калипсо» наша, и досталась она нам почти даром, но надо дождаться появления луны, верно, Парижанин?

— Я думаю, осторожность не помешает, — отвечал тот. — Уже смеркается, а в той работе, которая нам еще предстоит, не мешало бы видеть, куда ставишь ногу.

— Раз уж вы вели себя примерно, — прибавил капитан, — обещаю вам фейерверк.

Сумерки сгустились: темнело с невероятной быстротой, что характерно для тропических широт.

Зная, что до восхода луны ночь будет очень темной, капитан Эрбель приказал поднять фонари на брам-стеньги, чтобы англичане не подумали, будто их противник решил скрыться в темноте.

Приказание было исполнено.

Англичанин, в знак того, что он тоже не считает эту партию завершенной, водрузил сигнальные огни.

Похоже, обе стороны с одинаковым нетерпением ждали появления луны.

Оба судна вышли из ветра, словно ложась в дрейф; в темноте они напоминали две грозные тучи, плывущие по волнам, — тучи, в недрах которых кроются гром и молния.

В одиннадцать часов появилась луна.

В то же мгновение нежный свет озарил все вокруг и посеребрил море.

Капитан Эрбель вынул часы.

— Ребята! — сказал он. — Как я вам сказал, в четверть двенадцатого мы должны захватить «Калипсо», а в половине двенадцатого — уже лежать в своих койках. Времени у нас мало. Не будем обращать внимания на неприятеля, он волен поступать как знает. Нам же предстоит следующее… Пьер Берто перетащил свою упряжку вперед?

— Так точно, капитан, — доложил Пьер Берто.

— Заряжено картечью?

— Да, капитан.

— Мы пойдем прямо на англичанина. Пьер Берто отсалютует из обеих своих султанш; мы пошлем привет из всех пушек левого борта, потом быстро развернемся, подойдем вплотную, забросим наши крюки и выстрелим из пушек правого борта — превосходно! Так как англичане лишились своей стеньги и проворны теперь не больше, чем человек с переломанной ногой, они в нас успеют выстрелить лишь из пушек правого борта; восемнадцать двадцатичетырехфунтовых орудий против двадцати четырех восемнадцатифунтовых и двух тридцатишестифунтовых — считайте сами, и вы увидите, что у нас чистый перевес в восемь выстрелов. А теперь вперед — остальное за мной. Вперед, ребята! Да здравствует Франция!

Громкий крик «Да здравствует Франция!» вырвался, казалось, из самой глубины моря и возвестил англичанам, что бой сейчас вспыхнет с новой силой.

В ту же минуту «Прекрасная Тереза» развернулась, чтобы воспользоваться попутным ветром.

Сначала даже могло показаться, что она удаляется от «Калипсо», но, как только она почувствовала, что ветер дует ей в корму, она устремилась на неприятеля и налетела на него, будто морской орел на свою жертву.

Надобно отметить, что матросы капитана Эрбеля слепо повиновались любому его приказанию.

Если бы он повелел идти прямо в Мальстрем — эту легендарную бездну из скандинавских сказаний, заглатывающую трехпалубные корабли не хуже Сатурна, пожиравшего детей, — штурман направил бы корабль прямо в Мальстрем.

Все приказания были исполнены с безупречной точностью.

Пьер Берто послал два снаряда картечи почти в одно время с тем, как англичане выстрелили в «Прекрасную Терезу» из пушек своего левого борта. Потом прогрохотали в ответ и пушки левого борта «Терезы». И прежде чем тяжело пострадавшая «Калипсо» успела развернуться правым бортом и перезарядить пушки, бушприт «Прекрасной Терезы», облепленный людьми, словно виноградная лоза — ягодами, врезался в ванты грот-мачты, а капитан, стараясь перекричать треск рвущихся снастей, приказал:

— Огонь, ребята! Последний залп! Срежьте ему мачты как у понтона, а потом мы возьмем его, словно крепость, приступом!

Двенадцать заряженных картечью пушек будто взвыли от радости в ответ на это приказание.

Зловещая вспышка осветила «Калипсо»; густое облако дыма опустилось на ее палубу; послышались треск дерева, жалобные крики; потом снова раздался голос Эрбеля, будто повелевающий бурей:

— На абордаж, ребята!

Первым на вражескую палубу, как всегда, прыгнул капитан Эрбель.

Но не успел он еще как следует встать на ноги, как у него над ухом кто-то сказал:

— А все-таки крестником вашего первенца буду я, капитан.

Эти слова принадлежали Пьеру Берто.

В ту же минуту с бушприта по реям, вантам, канатам посыпались, как зерна из колоса, сен-малоские матросы, к ним присоединялись их товарищи; за какие-нибудь пять секунд они, словно град в летнюю грозу, покрыли палубу «Калипсо».

Невозможно передать, что потом происходило на палубе «Калипсо»: все смешалось, началась рукопашная схватка, все кричали, будто на шабаше демонов, но, ко всеобщему изумлению, капитана Эрбеля не было ни видно и ни слышно.

Однако спустя несколько минут он выбрался из люка. Он держал в руке факел, и в его свете стало видно, что лицо капитана выпачкано порохом и кровью.

— Все на борт «Прекрасной Терезы», ребята! — крикнул он. — Англичанин сейчас взлетит на воздух!

Его слова произвели магическое действие: крики стихли, драка прекратилась.

Вдруг из глубины вражеского судна донесся истошный крик:

— Пожар!

Матросы «Прекрасной Терезы» бросились с неприятельского брига с тем же проворством, с каким они совсем недавно его осаждали; французы цеплялись за снасти, прыгали с борта одного судна на другое, в то время как капитан, Пьер Берто и еще несколько силачей (вы познакомились с ними при описании самого начала сражения), вооруженных невиданным дотоле оружием, прикрывали отступление.

Оно произошло так скоро, что англичане еще не успели прийти в себя; пока два человека с топорами в руках высвобождали бушприт из снастей, в которых он запутался, раздался крик:

— Брасоньте левый борт вперед! Ставьте стаксели! Убирайте грот и бизань! Все на правый борт!

Эти приказания, отдававшиеся властным голосом, которому невозможно было не подчиниться, были исполнены с такой стремительностью, что, вопреки командам английского капитана, сцепить два корабля было уже невозможно, и «Прекрасная Тереза», словно догадываясь о надвигавшейся на нее опасности, отделилась от вант неприятельского судна, обрубая крючья, отсекая тросы и мечтая об одном: как можно скорее убежать от огня.

Тем не менее, капитан Эрбель не смог помешать тому, что вражеский бриг, из последних сил развернувшись левым бортом, грохнул из пушек в порыве гнева или из жажды мести. Но матросы были так рады вырваться из опасного положения, в котором они оставили своего врага, что почти не обратили внимания на смерть трех или четырех товарищей и крики пяти или шести раненых.

— А теперь, ребята, — сказал капитан, — вот и обещанный фейерверк. Внимание!

Из всех люков английского брига повалил густой дым, в то время как над орудийными портами и жерлами пушек поднимался дымок совсем другого рода.

До слуха французов донесся голос английского капитана, усиленный рупором:

— Шлюпки на воду!

Приказание было немедленно исполнено, и вокруг фрегата закачались на волнах четыре шлюпки.

— Кормовую и шкафутную шлюпки — солдатам морской пехоты! — крикнул капитан. — Две бортовые шлюпки — матросам. Грузите сначала раненых!

Солдаты и офицеры «Прекрасной Терезы» переглядывались. Они были потрясены дисциплиной англичан. Маневр, проводившийся на борту «Калипсо» с такой четкостью, словно судно проводило учения в портсмутской гавани или заливе Солуэй, на борту французского корабля был бы, по всей вероятности, невозможен.

Сначала в шлюпки спустили раненых; их было довольно много, и было решено разместить их поровну в каждой шлюпке; потом солдаты морской пехоты в безупречном порядке заняли отведенные им две шлюпки. Наконец настала очередь матросов.

Капитан стоял на мостике и невозмутимо отдавал приказания, словно забыв, что у него под ногами мина.

С этой минуты французы перестали видеть происходящее. Дым повалил изо всех щелей и окутал вражеский корабль покрывалом, сквозь которое невозможно было что-либо разглядеть.

Время от времени языки пламени взвивались вдоль мачт; потом несколько пушек, оставшиеся заряженными (разрядить их не было времени), выстрелили сами по себе; затем стало видно, как из огня вышла одна шлюпка, другая, третья; вдруг раздался оглушительный взрыв — судно изрыгнуло пламя, словно кратер вулкана, в воздух взметнулись горящие обломки, прочертив в ночном небе светящиеся полосы, похожие на гигантские ракеты.

Это был финал фейерверка, обещанного капитаном Эрбелем.

Обломки корабля рухнули в море; все погасло, и снова наступила темнота. Ничего не осталось от великана, еще недавно корчившегося в огне, лишь три шлюпки бороздили море, удаляясь от места гибели судна, насколько позволяли весла.

Капитан Эрбель не стал их преследовать. А когда одна из шлюпок оказалась на расстоянии пушечного выстрела от левого борта «Прекрасной Терезы», матросы и капитан приподняли шляпы, приветствуя храбрецов, которые, избегнув смертельной опасности от пожара, отправлялись навстречу другой, пока незаметной и еще не очень близкой, но все-таки неотвратимой: непогоде и голоду.

Четвертая шлюпка, в которой сидели капитан и остальная часть экипажа, взлетела на воздух вместе с бригом.

Эрбель и его люди провожали взглядами три шлюпки до тех пор, пока они окончательно не исчезли в беспросветной темноте.

Капитан достал из кармана часы и сказал:

— Итак, ребята, уже полночь. Впрочем, в дни праздников разрешается ложиться позднее обычного.

Теперь, если нас спросят, почему капитан Эрбель не захватил три четверти экипажа «Калипсо» в плен, а дал им уйти, мы ответим, что «Прекрасная Тереза», имевшая сто двадцать человек на борту, не могла взять еще сотню.

Если же наш ответ не удовлетворит кого-нибудь из наших читателей и они захотят узнать, почему капитан Эрбель не потопил шлюпки неприятеля тремя пушечными выстрелами, мы ответим…

Нет, мы промолчим.

XXVI

ЖЕНИТЬБА КОРСАРА

В течение десяти лет, последовавших за событиями, о которых мы рассказали, желая, по своему обыкновению, не словами, а фактами дать представление о характере наших героев, капитан Эрбель, чей образ действий уже знаком нашим читателям, шел, не сворачивая с раз избранного пути.

Нам будет довольно сделать краткий обзор побед бесстрашного моряка по газетам того времени:

«Святой Себастьян» — португальское судно, направлявшееся с Суматры на остров Иль-де-Франс с трехмиллионным грузом; доля Эрбеля составила четыреста тысяч ливров.

«Шарлотта» — голландский корабль водоизмещением в триста шестьдесят тонн, имевший на борту двенадцать пушек и семьдесят человек экипажа. «Шарлотта» была продана за шестьсот тысяч ливров.

«Орел» — английская шхуна водоизмещением в сто шестьдесят тонн, проданная за сто пятьдесят тысяч ливров.

«Святой Иаков» и «Карл III» — испанские корабли, проданные за шестьсот тысяч ливров.

«Аргос» — русское судно в шестьсот тонн.

«Геракл» — английский бриг в шестьсот тонн.

«Славный» — английский кутгер, и так далее.

К этому списку, опубликованному в официальных газетах того времени, мы могли бы прибавить еще тридцать или сорок наименований, однако в наши намерения отнюдь не входило давать полную биографию капитана Эрбеля: мы лишь хотим дать читателям представление о его характере.

Вернувшись в Сен-Мало зимой 1800 года вместе с верным Пьером Берто, он получил от своих земляков все возможные свидетельства симпатии. Кроме того, его ожидало письмо от первого консула, приглашавшего его немедленно прибыть в Париж.

Бонапарт прежде всего поздравил храброго бретонца с его необычайными походами, а затем предложил ему чин капитана и командование фрегатом республиканского флота.

Однако Пьер Эрбель покачал в ответ головой.

— Чего же вы хотите? — удивился первый консул.

— Мне неловко вам в этом признаться, — отвечал Эрбель.

— Вы, значит, честолюбивы?

— Напротив, я считаю, что ваше предложение слишком лестно для меня.

— Вы не хотите служить Республике?

— Отчего же не послужить? Однако я хочу это делать по-своему.

— Как же?

— Оставаясь корсаром… Вы позволите сказать вам правду?

— Говорите.

— Пока я приказываю, я отличный моряк; как только мне придется исполнять чью-то волю, я не буду стоить и последнего из своих матросов.

— Но ведь всегда приходится кому-то повиноваться.

— Клянусь честью, — ответил капитан, — до сих пор, гражданин консул, я повиновался разве лишь Богу, да и то только если он мне приказывал через своего первого адъютанта, его высочество ветер, убрать паруса и идти без них; и мне не раз доводилось, когда меня обуревал демон непокорности, с опущенными парусами, кливером и бизанью, подчинять себе море. А если бы я был капитаном фрегата, то должен был бы повиноваться не только Богу, но и вице-адмиралу, адмиралу, морскому министру, да откуда мне знать, кому еще? На одного слугу будет слишком много хозяев.

— Ну, я вижу, вы не забыли, что принадлежите к роду Куртене, — заметил первый консул, — и что ваши предки царствовали в Константинополе.

— Вы правы, гражданин первый консул, я этого не забыл.

— Однако я не в силах назначить вас императором Константинопольским, хотя мне чуть было не удалось совершить обратное тому, что сделал Бодуэн, то есть вернуться из Иерусалима через Константинополь, вместо того чтобы отправиться через Константинополь в Иерусалим.

— Нет, гражданин, но вы можете сделать другое.

— Да, я могу установить майорат для вашего старшего сына, женить вас на дочери одного из моих генералов, если вы хотите союза со славой, или на дочери одного из моих поставщиков, если вас интересуют деньги.

— Гражданин первый консул! У меня три миллиона, что ничуть не хуже майората, а что касается женитьбы, у меня есть на примете невеста.

— Вы женитесь на какой-нибудь пфальцской принцессе или немецкой маркграфине?

— Я женюсь на бедной девушке по имени Тереза; я люблю ее уже восемь лет, а она семь лет верно меня ждет.

— Дьявольщина! — вскричал Бонапарт. — Не везет же мне: там — Сен-Жан-д’Акр, а здесь — вы!.. Что же вы намерены делать, капитан?

— А вот что, гражданин: для начала женюсь, так как мне не терпится это сделать, и, если бы не вы, даю слово, я не двинулся бы до свадьбы из Сен-Мало.

— Ну, а после женитьбы?

— Буду наслаждаться мирной жизнью, проедая свои три миллиона и приговаривая, как пастух Вергилия:

О Melibce! Deus nobis Иже otia fecit.[23]

— Гражданин капитан! Я не слишком силен в латыни.

— Да, особенно когда речь о мирной жизни, верно? Но я не прошу у вас тридцатилетнего мира. Нет, год-другой насладиться семейным счастьем, и хватит. А потом, клянусь честью, с первым же пушечным выстрелом я… что ж, моя «Прекрасная Тереза» еще цела!

— Значит, я ничего не могу для вас сделать?

— По правде сказать, я думаю…

— И никак ничего не придумаете?

— Нет, но если мне что-нибудь придет в голову, я вам напишу, слово Эрбеля!

— Неужели я даже не смогу быть крестным вашего первенца?

— Вам не повезло, гражданин консул: я уже дал слово другому.

— Кому же?

— Пьеру Берто по прозвищу Монтобан, нашему боцману.

— А этот плут не может уступить мне свою очередь, капитан?

— Да что вы! Он не уступил бы ее даже китайскому императору. Да и ничего не скажешь: он завоевал это право шпагой.

— Каким образом?

— Он был вторым на палубе «Калипсо» и, между нами, храбрецами, говоря, генерал, даже первым, если уж быть точным… Словом, я просто закрыл на это глаза.

— Ну, капитан, раз уж мне с вами так не везет, вы, может быть, позволите мне о вас иногда справляться?

— Стоит вам начать войну, гражданин первый консул, и вы обо мне услышите, это я вам обещаю.

— Итак, с должника нужно брать хотя бы то, что он может отдать: до встречи в случае войны!

— До свидания, гражданин первый консул!

Пьер Эрбель пошел было к двери, но снова вернулся.

— Нет, я не могу вам обещать и свидания, — поправился он.

— Это почему?

— Потому что вы сухопутный генерал, а я моряк. Значит, маловероятно, что мы встретимся, если вы будете воевать в Италии или Германии, а я — в Атлантическом или Индийском океане; итак, удачи вам в ваших кампаниях, гражданин первый консул.

— А вам удачных плаваний, гражданин капитан.

На том капитан и первый консул расстались, а встретились вновь лишь пятнадцать лет спустя в Рошфоре.

Через три дня после того, как Пьер Эрбель покинул Тюильри, он с распростертыми объятиями вошел в скромный дом Терезы Бреа, находившийся в деревне Планкоэт, что на Аргеноне, в пяти льё от Сен-Мало.

Тереза радостно вскрикнула и бросилась Пьеру на грудь.

Она не видела его три года. Она слышала, что он вернулся в Сен-Мало и в тот же день уехал в Париж.

Другая впала бы в отчаяние и стала бы гадать, какое неотложное дело могло заставить ее возлюбленного отказаться от встречи с ней. Но Тереза твердо верила в слово Пьера; она преклонила колени перед планкоэтской Божьей Матерью, даже не думая о причине его неожиданного отъезда.

И как мы видели, Пьер приехал в Париж за час до назначенной аудиенции, а покинул столицу час спустя: его отсутствие длилось всего шесть дней. Правда, Терезе они показались шестью столетиями.

Когда она увидела своего любимого, она метнулась ему навстречу, а из ее губ или, вернее, из самого сердца вырвался радостный крик.

Пьер расцеловал ее в мокрые от слез щеки и спросил:

— Когда свадьба, Тереза?

— Когда хочешь, — отвечала та. — Я уже семь лет как готова, а о нашей помолвке объявлено уже три года назад.

— Значит, нам осталось только предупредить мэра и кюре?

— Ну, конечно!

— Идем предупредим их, Тереза! Я не согласен с теми, кто говорит: «Он ждал шесть лет, подождет еще». Нет, я, наоборот, считаю так: я ждал шесть лет и полагаю, что этого вполне достаточно, — больше ждать я не хочу!

Тереза придерживалась, разумеется, того же мнения, что и ее жених. Не успел он договорить, как она накинула на плечи шаль и приготовилась выйти.

Пьер Эрбель взял ее за руку.

Как бы ни торопились мэр и кюре, необходимо было подождать три дня. За это время капитан едва не лишился рассудка.

На третий день, когда мэр ему сказал; «Именем закона объявляю вас мужем и женой», Пьер Эрбель заметил:

— Какое счастье! Если бы пришлось еще ждать, я бы сегодня же ночью пришел к ней.

Девять месяцев спустя — день в день — Тереза родила крепкого мальчонку, которого, по уговору, крестил Пьер Берто по прозвищу Монтобан. Записали мальчика в книге актов гражданского состояния Сен-Мало под именем Пьера Эрбеля де Куртене, будущего виконта. Он был Пьером дважды: по имени родного отца и крестного.

Мы уже рассказывали, как, уступая моде той поры, молодой человек латинизировал свое имя и вместо несколько вульгарного имени апостола-отступника избрал более аристократичное — Петрус.

Однако наберитесь терпения, дорогие читатели; мы еще не закончили рассказ о его «отце-корсаре», как называл брата генерал Эрбель.

Медовый месяц капитана Эрбеля длился ровно столько, сколько существовал Амьенский мир. Мы ошибаемся: он затянулся на несколько дней дольше.

Десять историков против одного вам скажут, если, конечно, вы пожелаете к ним обратиться, как был нарушен договор 1802 года; зато только я могу вам поведать, чем закончился медовый месяц нашего достойного капитана.

Пока длился мир, все шло хорошо в семье Эрбелей. Муж обожал свою жену, нежную и тихую, будто ангел; он обожал-сына и уверял — не без основания, может быть, — что это самый красивый малыш не только в Сен-Мало, но и во всей Бретани, а то и во всей Франции. Короче говоря, это был счастливейший смертный, и если бы не война, это состояние покоя длилось бы, несомненно, месяцы, годы, длилось бы, может быть, вечно, и ни одно облачко не омрачило бы его ясного небосвода.

Но со стороны Англии стала надвигаться буря. Английское правительство заключило мир вынужденный; для этого понадобилось, чтобы вступление императора Павла I в союз с Пруссией, Данией и Швецией опрокинуло кабинет министров Питта и спикер Аддингтон был назначен первым лордом казначейства. К несчастью, мир просуществовал недолго. Убийство Павла I пошатнуло это ненадежное здание. Англичане обвинили Францию в том, что она слишком медленно освобождает Рим, Неаполь и остров Эльбу. Франция обвинила Англию в том, что та вообще не уходит из Мальты и Египта.

Бонапарт, решив встретить грядущие события во всеоружии, готовил экспедицию в Сан-Доминго. Политический барометр предвещал неизбежную войну.

С того дня как эта намечавшаяся экспедиция привела все французские гавани в лихорадочное возбуждение, предшествующее обычно морским войнам, капитан Эрбель потерял покой и сон. Тихое семейное счастье не могло заглушить его жажду к приключениям: для него семейная жизнь была цветущим островком в океане, где моряк может ненадолго передохнуть, но и только. Настоящим призванием капитана была морская служба: море не давало ему покоя, тянуло его к себе, словно ревнивая любовница, и манило помимо его воли. Веселое лицо его стало печальным, он не пропускал ни одного рыбацкого судна, чтобы не расспросить экипаж, когда возобновятся военные действия. Дни напролет он просиживал на самом высоком утесе, всматриваясь в даль, где море сливалось с небом.

Тереза, на все смотревшая его глазами, вскоре заметила, как он переменился, и долго не могла понять, чему приписать его странное состояние. Мрачное настроение, угрюмое молчание были настолько несвойственны ее мужу, что она не на шутку испугалась, но ни о чем его не спрашивала.

Она понимала, что рано или поздно он заговорит сам. И вот однажды ночью ее разбудили порывистые движения и громкие крики капитана.

Ему привиделось во сне сражение, и он закричал во все горло:

— Вперед! Бей англичан! Ребята, на абордаж! Да здравствует Республика!

Бой был нелегкий. Но через некоторое время он, видимо, закончился, как и для Сида, сам собою: некому стало сражаться.

Капитан, приподнявшийся было на постели, рухнул на подушку с криком:

— Спускай флаг, английская собака! Победа! Победа!

И он снова уснул мирным сном победителя.

Так несчастная Тереза узнала правду.

Сон ее как рукой сняло, и она прошептала:

— Сам того не зная, он только что объяснил мне, почему на него находит тоска. Бедный Пьер! Из любви ко мне он сидит здесь как привязанный, чувствует себя пленником в этом доме и бьется головой о решетку, словно лев в клетке… Увы, теперь я понимаю: эта тихая жизнь не для тебя, бедный мой Пьер! Тебе нужен простор, вольный воздух, бескрайнее небо над головой, море под ногами; тебе нужны великие бури и великие сражения, гнев человеческий и Божий! А я ничего не видела, не понимала, ни о чем не догадывалась: я тебя любила! Прости меня, дорогой мой Пьер!

Тереза в смертной тоске стала ждать утра, а когда рассвело, сказала как можно тверже:

— Пьер, ты здесь скучаешь!

— Я? — отозвался он.

— Да.

— Даже и не думай об этом!

— Пьер, ты никогда не лгал. Будь со мной честным и искренним, как подобает моряку.

Пьер пробормотал что-то невнятное.

— Безделье для тебя губительно, друг мой, — продолжала Тереза.

— Твоя любовь меня восхищает, — отвечал Пьер.

— Тебе пора в путь, Пьер; мы на пороге войны.

— Да, так все говорят.

— А ты, любимый мой, уже начал военные действия.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил Пьер.

Тереза рассказала, что было ночью.

— Вполне возможно, — согласился он. — Всю ночь мне снился ожесточенный бой.

— По тому, с какой страстью ты воевал, пусть во сне, я поняла, что время нашей безмятежной жизни прошло, а настоящая жизнь для тебя там, где опасность и слава, и я приняла очень важное решение, мой друг.

— Какое же?

— Помочь тебе как можно раньше выйти в море.

— Ты ангел мой, дорогая Тереза?

— О! Пьер! Провидение возложило на нас разные задачи, милый; я ждала тебя семь лет и была счастлива этим ожиданием. Ты вернулся, и два года я была самой счастливой женщиной на свете. Скоро ты снова уйдешь, Пьер, и я опять буду ждать твоего возвращения. Но теперь со мной будет наш сын, и ждать мне будет легче. Мой материнский долг — многому научить нашего дорогого сына. Я буду рассказывать ему про тебя, про твои битвы, слух о которых дойдет и до нас. Каждый день мы будем подниматься на скалу в надежде увидеть твой корабль, белеющий на горизонте. Так, дорогой, мы оба исполним долг перед Всевышним. Ты, мужчина, будешь защищать свою родину; я, женщина, стану воспитывать нашего сына, и Всевышний нас благословит.

Пьер обыкновенно не показывал своих нежных чувств, но, когда услышал ее слова, ему показалось, что над головой у его жены засветился нимб, как у планкоэтской Девы Марии; Пьер упал к ее ногам.

— Ты обещаешь, что не будешь без меня скучать, жена? — спросил он.

— Не скучать, Пьер, — отвечала Тереза, — значило бы не любить тебя! Я буду скучать, но как вспомню, что тебе хорошо, твое счастье заставит меня позабыть о моей печали.

Пьер бросился в объятия жены, потом выскочил из дома и побежал по улицам Сен-Мало, скликая всех прежних матросов по именам, а своему другу Пьеру Берто поручил собрать всех, кого он встретит по дороге или застанет дома.

Спустя неделю «Прекрасная Тереза» была полностью отремонтирована и свежевыкрашена; на борту был тот же хорошо известный экипаж, усиленный двадцатью новичками, а также двадцать четыре восемнадцатифунтовые карронады и две тридцатишестифунтовые пушки; она вышла из гавани Сен-Мало, чтобы вновь увидеть просторы Индийского океана, на которых корсар Пьер Эрбель завоевал громкую славу, соперничая со своим другом и земляком Сюркуфом.

Вышла «Прекрасная Тереза» 6 мая 1802 года, а уже 8-го числа того же месяца захватила после десятичасовой схватки невольничье судно с шестнадцатью двенадцатифунтовыми карронадами на борту.

Пятнадцатого она захватила португальское судно с восемнадцатью пушками и экипажем с семью десятками человек.

Двадцать пятого она завладела трехмачтовым торговым судном, шедшим под голландским флагом с пятью тысячами тюков рису и пятьюстами бочками сахару.

Пятнадцатого июня, в ночь, похожую на ту, когда капитан Эрбель расправился с «Калипсо», «Прекрасная Тереза» вывела из строя английский трехмачтовый корабль; руководил операцией Пьер Берто, на короткое время произведенный в ранг помощника капитана.

Наконец в начале июля, после восемнадцати боев, пятнадцать из которых закончились захватом неприятельских кораблей, «Прекрасная Тереза» бросила якорь в гавани острова Иль-де-Франс, которую покинула с разнообразными трофеями лишь в 1805 году, то есть после Аустерлицкого сражения.

Тереза сдержала данное мужу слово: каждый день она поднималась на скалу вместе с сыном, которому уже пошел четвертый год. И когда «Прекрасная Тереза» подошла к берегу ближе, Пьер Эрбель различил на скале женщину с ребенком, махавших ему руками.

Тереза узнала бриг своего мужа задолго до того, как он ее заметил.

МАЛЬМЕЗОН

Наступил 1815 год.

Было 6 июля; на горизонте еще дымилось поле битвы при Ватерлоо.

Двадцать первого июня в шесть часов утра Наполеон вернулся в Елисейский дворец, а 22-го подписал следующую декларацию:

Французы!

Начиная войну за национальную независимость, я рассчитывал на объединение всех усилий, воли каждого, на содействие всех национальных органов власти. Я имел основание надеяться на успех, а потому пренебрег всеми заявлениями держав против меня. По-видимому, обстоятельства изменились: я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции. Да окажутся они искренни в своих заявлениях, утверждая, что всегда ненавидели только меня! Моя политическая жизнь кончена, и я провозглашаю своего сына, под именем Наполеона Второго, императором французов. Нынешние министры сформируют временный правительственный совет. Интересы сына заставляют меня обратиться к Палатам с предложением безотлагательно организовать законное регентство. Призываю всех объединиться во имя общественного спасения и национальной независимости.

Дано в Елисейском дворце, 22 июня 1815 года.

Наполеон".

Через четыре дня после подписания этой декларации, то есть 26 июня, Наполеон — почти сразу после отречения — получил такое постановление:

"Правительственная комиссия постановляет:

Статья 1. Морской министр отдаст распоряжение о снаряжении двух фрегатов в гавани Рошфора для доставки Наполеона Бонапарта в Соединенные Штаты.

Статья 2. Ему будет предоставлен по желанию вплоть до его отплытия достаточный эскорт под командованием генерал-лейтенанта Беккера, которому приказано обеспечить его безопасность.

Статья 3. Главный управляющий почтами отдаст все необходимые распоряжения почтовым службам.

Статья 4. Морской министр обеспечит возвращение фрегатов немедленно после прибытия на место.

Статья 5. Фрегаты будут безотлучно находиться на рошфорском рейде до прибытия охранных свидетельств.

Статья 6. Исполнение настоящего постановления поручается морскому министру, военному министру и министру финансов.

Подписано: герцог Отрантский; граф Гренье;

граф Карно; барон Кинетт;

Коленкур, герцог Виченцский".

На следующий день герцог Отрантский на основании нового правительственного решения разрешил императору принять под соответствующую расписку: сервиз столового серебра на двенадцать персон; фарфоровый сервиз, именуемый сервизом главной квартиры; шесть комплектов столового белья (на двенадцать персон каждый) из камчатой ткани; шесть таких же комплектов из ткани попроще; две дюжины первосортных простынь; две дюжины простынь сортом похуже; шесть дюжин полотенец; две почтовые кареты; три полных набора седел и конской сбруи; три набора седел и конской сбруи для стремянного; четыреста томов из библиотеки замка Рамбуйе; различные географические карты; наконец, сто тысяч франков на дорожные расходы.

Это было предназначенное в дорогу последнее имущество императора.

В тот же день около четырех часов пополудни генерал граф Беккер, отвечавший за безопасность того, кого теперь называли просто Наполеоном Бонапартом, получил от маршала и военного министра князя Экмюльского письмо. И хотя тот еще называл бывшего повелителя "императором" и "величеством", это, как увидят читатели, ни к чему его не обязывало, ведь всем известно, что такое сила привычки.

"Господин генерал!

Имею честь передать Вам прилагаемое распоряжение, которое правительственная комиссия поручает Вам довести до сведения императора Наполеона, известив Его Величество, что обстоятельства изменились и Его Величеству необходимо отправиться на остров Экс.

Это постановление было принято как в его личных интересах, так и в интересах государства, которое должно быть ему дорого.

Если император не примет к сведению это постановление, Вам надлежит установить более жесткое наблюдение как для того, чтобы Его Величество не мог выйти из Мальмезона, так и чтобы предупредить возможное покушение на его жизнь. Прикажите выставить охрану на всех улицах, прилегающих к Мальмезону. Я немедленно извещу главного инспектора жандармерии и начальника гарнизона Парижа, чтобы они предоставили в Ваше распоряжение жандармерию и войска, которые могут Вам понадобиться.

Повторяю, господин генерал, что это постановление было принято исключительно в интересах государства и личной безопасности императора. Его скорейшее исполнение необходимо, от этого зависит судьба Его Величества и его близких.

Мне нет нужды говорить Вам, господин генерал, что все эти меры должны быть приняты при сохранении строжайшей тайны.

Маршал, военный министр, князь Экмюльский".

Час спустя все тот же генерал Беккер получил от герцога Отрантского другое письмо, переданное ему военным министром:

"Господин граф!

Комиссия отзывает инструкции, которые она передала Вам час тому назад. Необходимо исполнить постановление в том виде, как оно было принято вчера; в соответствии с ним Наполеон Бонапарт останется на рейде острова Экс до прибытия всех бумаг.

Очень важно во имя блага государства — а это не может ему быть безразлично, — чтобы он оставался там до тех пор, пока окончательно не решится судьба его самого, а также его семьи. Будут приняты все меры к тому, чтобы эти переговоры закончились к его удовлетворению.

Затронута честь Франции, а пока нужно принять все меры предосторожности для личной безопасности Наполеона, а также для того, чтобы он не покидал места, отведенного ему для временного проживания.

Герцог Отрантский".

Начиная с 25-го император по приглашению правительственной комиссии покинул Елисейский дворец и удалился в Мальмезон, еще полный воспоминаний о Жозефине.

Несмотря на письмо герцога Отрантского и неотступные просьбы временного правительства, Наполеон никак не мог решиться на отъезд.

Двадцать восьмого июня он продиктовал графу Беккеру письмо. Само собою разумелось, что, хотя граф писал под диктовку императора, он нес за это письмо личную ответственность. Адресовано оно было военному министру.

"Монсеньер!

Ознакомившись с постановлением правительства об отъезде Его Величества в Рошфор, император поручил передать Вашей светлости: он отказывается от этого путешествия, принимая во внимание, что дороги небезопасны; Его Величество считает, что ему не будет обеспечена достаточная личная безопасность.

Кроме того, прибыв к этому месту назначения, император считал бы себя пленником, поскольку его отъезд с острова Экс зависит от времени прибытия бумаг для его отправления в Америку, в которых ему, несомненно, будет отказано.

Рассмотрев данный вопрос с вышеизложенных позиций, император решил принять свой арест в Мальмезоне, а в ожидании, пока его судьбу решит герцог Веллингтон, которому правительство может сообщить это решение, Наполеон останется в Мальмезоне, убежденный в том, что против него не будет предпринято ничего такого, что недостойно народа и правительства.

Граф Беккер".

Как видят читатели, Наполеона больше не называют "величеством", зато князя Экмюльского по-прежнему величают "светлостью".

Подобный ответ должен был привести к крайним мерам. В течение дня прибыла депеша; сначала подумали было, что в ней говорится об отъезде императора. Наполеон распечатал ее и прочитал следующее:

"Приказ военного министра генералу Беккеру.

Париж, 28 июня 1815 года.

Господин генерал!

Вам предписывается во главе гвардейской части, находящейся в Рюэе под вашим командованием, сжечь и полностью разрушить мост у Шату.

Приказываю также войскам, находящимся в Курбевуа, разрушить Безонский мост.

Для выполнения этой операции я посылаю туда одного из моих адъютантов.

Завтра я отправлю войска в Сен-Жермен, а пока займите эту дорогу.

Офицеру, доставившему Вам это письмо, поручено передать мне отчет о выполнении данного приказа".

Генерал Беккер ждал, что скажет император.

Тот, не теряя хладнокровия, передал ему письмо.

— Каков будет приказ вашего величества? — спросил граф Беккер.

— Исполняйте полученное распоряжение, — ответил император.

Генерал Беккер отдал необходимые приказания в ту же минуту.

Вечером генерала отозвали в Париж; он уехал в восемь часов.

Наполеон не пожелал ложиться отдыхать до возвращения генерала. Он хотел знать, что произойдет между генералом и военным министром.

В одиннадцать часов генерал вернулся.

Император приказал немедленно пригласить его.

— Что нового в Париже? — едва завидев генерала, спросил император.

— Происходят странные вещи, сир; вы не поверите, ваше величество…

— Ошибаетесь, генерал: с тысяча восемьсот четырнадцатого года я излечился от неверия. Рассказывайте, чему вы были свидетелем.

— Свидетелем! Да, сир, можно подумать, что ваше величество обладает даром ясновидения. Прибыв в особняк министра, я столкнулся с выходившим от князя человеком, на которого я вначале не обратил внимания.

— Что это был за человек? — нетерпеливо спросил Наполеон.

— Князь позаботился сообщить мне это, — продолжал генерал. — "Вы узнали человека, который только что от меня вышел?" — спросил он. "Не обратил на него внимания", — признался я. "Это господин де Витроль, уполномоченный Людовика Восемнадцатого".

Наполеон не смог сдержать едва заметной дрожи.

Генерал Беккер продолжал:

— "Ну что же, дорогой генерал, — сказал мне военный министр, — это господин де Витроль, уполномоченный Людовика Восемнадцатого, явившийся от имени его величества (Людовик XVIII снова стал "величеством") передать мне предложения, которые я нашел вполне приемлемыми для страны. Таким образом, если мои предложения будут одобрены, завтра я поднимусь на трибуну и обрисую наше положение, чтобы дать почувствовать необходимость принятия проектов, которые я считаю полезными для интересов нации".

— Стало быть, интересы нации заключаются отныне в возвращении Бурбонов… — пробормотал Наполеон. — И вы ничего на это не ответили, генерал?

— Напротив, сир. "Господин маршал! — сказал я. — Не скрою, я удивлен, видя, что вы принимаете решение, которое определяет судьбу Империи в пользу второй реставрации: поостерегитесь взваливать на себя такую ответственность. Возможно, существуют другие средства отбросить неприятеля, а мнение Палаты не кажется мне после ее голосования в пользу Наполеона Второго благоприятным для возвращения Бурбонов".

— И что он ответил? — с живостью спросил император.

— Ничего, сир. Он вернулся в свой кабинет и передал мне новый приказ об отъезде.

Действительно, генерал привез бумагу, в которой говорилось, что, если Наполеон не уедет в двадцать четыре часа, никто не отвечает за его личную безопасность.

Но император словно и не слышал приказа.

Казалось, его ничто не должно было удивлять, он только не мог понять одного: вопрос о возвращении Бурбонов обсуждал с г-ном де Витролем тот же самый князь Экмюльский, который вел переговоры о возвращении его, Наполеона, — тот же человек, который прислал к нему на остров Эльбу г-на Флёри де Шабулона, чтобы привлечь его внимание к положению дел и передать, что Франция для него открыта и ждет его!

Когда стало известно о высадке, бывший начальник штаба Наполеона оказался настолько скомпрометирован, что попросил прибежища у г-на Паскье, главного хирурга Дома инвалидов: он знавал его еще по армии и мог положиться на его преданность.

Наполеон заблуждался: еще существовало нечто, способное его удивить.

Он отдал приказание о своем отъезде на следующий день.

Но пока шла подготовка к отъезду императора, произошло событие, последствия которого могли привести к серьезным изменениям обстановки.

Одним из тех, кто с болью следил за тем, как Наполеон нерешительно борется с Божьей десницей сначала в Елисейском дворце, а потом в Мальмезоне, оказался наш старый знакомый, г-н Сарранти, в настоящее время искупающий за решеткой свою непреклонную верность императору, за которую он вскоре и вовсе может поплатиться головой.

Со времени возвращения Наполеона он неустанно и почтительно напоминал своему бывшему генералу, что в такой стране, как Франция, ничто никогда не потеряно. Маршалы были забывчивы, министры неблагодарны, сенат гнусен. Но армия и народ сохранили ему верность.

Необходимо все отринуть от себя подальше, повторял г-н Сарранти, и призвать на этот великий бой народ и армию.

Итак, 29 июня утром произошло событие, как будто подтвердившее правоту сурового и несгибаемого советчика.

К шести часам утра все изгнанники Мальмезона — жившие в этом замке уже являлись изгнанниками! — были разбужены громкими криками: "Да здравствует император! Долой Бурбонов! Долой предателей!"

Все спрашивали друг друга, что означали эти крики, почти забытые с тех пор, как под окнами Елисейского дворца два полка гвардейских стрелков, добровольцы из числа ремесленников Сент-Антуанского предместья, прошли через сад, громко требуя, чтобы император возглавил их и повел на врага.

Господин Сарранти, казалось, один был в курсе происходящего. Он был одет и стоял в передней, прилегавшей к спальне императора.

Он вошел раньше, чем император успел его позвать и справиться о причине шума.

Сарранти прежде всего взглянул на кровать: она была пуста. Император находился в смежной со спальней библиотеке. Он сидел у окна, положив ноги на подоконник, и читал Монтеня.

Заслышав шаги, он спросил, не оборачиваясь:

— В чем дело?

— Сир, вы слышите? — раздался знакомый голос.

— Что именно?

— Крики "Да здравствует император! Долой Бурбонов! Долой предателей!".

Император печально улыбнулся.

— Ну и что же, дорогой Сарранти? — спросил он.

— Сир! Это дивизия Брейера возвращается из Вандеи, она стоит у ворот замка.

— Что же дальше? — продолжал император в том же тоне с прежней невозмутимостью или, точнее, с прежним равнодушием.

— Что дальше, сир?.. Эти храбрецы не хотят идти дальше. Они заявили, что будут ждать, пока им вернут их императора, а если их командиры не согласятся быть их представителями перед вами, они сами придут за вашим величеством и сделают вас своим командующим.

— А дальше? — снова спросил Наполеон.

Сарранти подавил вздох. Он знал императора: это уже было не просто равнодушие, а отчаяние.

— Так вот, государь, — продолжал настаивать г-н Сарранти, — генерал Брейер здесь, он просит позволения войти и положить к стопам вашего величества волю своих солдат.

— Пусть войдет! — приказал император, поднимаясь и откладывая раскрытую книгу на окно, словно собираясь скоро вернуться к прерванному интересному чтению.

Вошел генерал Брейер.

— Сир! — заговорил он, почтительно склоняясь перед Наполеоном. — Я и моя дивизия пришли за приказаниями вашего величества.

— Вы опоздали, генерал.

— В том не наша вина, сир. Надеясь прибыть вовремя для защиты Парижа, мы проходили по десять, двенадцать и даже пятнадцать льё в день.

— Генерал! — проговорил Наполеон. — Я отрекся от власти.

— Как император, сир, но не как генерал.

— Я предложил им свою шпагу, но они от нее отказались, — заметил Наполеон, сверкнув глазами.

— Они от нее отказались!.. Кто, сир?.. Простите, что я задаю вопросы вашему величеству.

— Люсьен, мой брат.

— Сир, ваш брат принц Люсьен не забыл, что первого брюмера он был председателем Совета пятисот.

— Сир! — вмешался Сарранти. — Обратите внимание, что голос этих десяти тысяч человек, стоящих под вашими окнами и кричащих: "Да здравствует император!" — это выражение воли народа, последняя попытка Франции. Более того — это последняя милость фортуны… Сир, во имя Франции, во имя вашей славы…

— Франция неблагодарна, — прошептал Наполеон.

— Не надо богохульствовать, сир! Мать не может быть неблагодарной.

— Мой сын в Вене.

— Ваше величество дорогу туда знает.

— Моя слава умерла на равнинах Ватерлоо.

— Сир! Вспомните ваши собственные слова, сказанные в Италии в тысяча семьсот девяносто шестом году: "Республика как солнце. Только слепец или безумец станет отрицать его свет!"

— Сир! Только подумайте: у меня здесь десять тысяч солдат, готовых в огонь и воду, они еще не были в бою, — прибавил генерал Брейер.

Император на минуту задумался.

— Позовите моего брата Жерома, — попросил он.

И вот самый младший брат императора, единственный из всех, кто сохранил ему верность, тот, кто, будучи вычеркнут из списка монархов, сражался как солдат, вошел, еще бледный и не совсем оправившийся после двух ранений, полученных в Катр-Бра и на ферме Гумон, а также после тягот отступления, когда он прикрывал отход войска.

Император протянул ему руку, потом вдруг и без предисловий сказал:

— Жером! Что ты передал под командование маршала Сульта?

— Первый, второй и шестой корпуса, сир.

— Реорганизованными?..

— Полностью.

— Сколько человек?

— Тридцать восемь или сорок тысяч.

— А вы говорите, что у вас, генерал… — обратился Наполеон к Брейеру.

— Десять тысяч.

— А у маршала Груши — сорок две тысячи свежих солдат, — прибавил Жером.

— Искусители! — пробормотал Наполеон.

— Сир! Сир! — вскричал Сарранти, умоляюще сложив руки на груди. — Вы стоите на пути своего спасения… Вперед! Вперед!

— Хорошо, спасибо, Жером. Держись поблизости: ты, возможно, мне понадобишься… Генерал, ждите моих приказаний в Рюэе. Ты, Сарранти, садись за этот стол и пиши.

Бывший король и генерал вышли с поклоном, унося в душе надежду.

Господин Сарранти остался с императором наедине.

Он уже сидел с пером в руке.

— Пишите, — приказал Наполеон.

Потом, задумавшись, продиктовал:

— "В правительственную комиссию".

— Сир! — воскликнул Сарранти и бросил перо. — Я не стану писать к этим людям.

— Не будешь писать к этим людям?

— Нет, сир.

— Почему?

— Все эти люди — смертельные враги вашего величества.

— Они всем обязаны мне.

— Это лишний довод, сир. Есть такие великие благодеяния, что за них можно заплатить только неблагодарностью.

— Пиши, я тебе говорю.

Господин Сарранти встал, поклонился и положил перо на стол.

— Что еще? — спросил император.

— Сир! Уже прошли времена, когда побежденные приказывали себя убить своим рабам. Написать в правительственную комиссию — все равно что вонзить вам нож в грудь.

Император не отвечал.

— Сир! Сир! — взмолился Сарранти. — Надо браться за шпагу, а не за перо. Необходимо воззвать к нации, а не к людям, которые, повторяю, являются вашими врагами. Пусть они узнают, что вы разбили неприятеля в тот самый момент, когда они будут думать, что вы направляетесь в Рошфор.

Император знал своего земляка, он знал: его не переубедить, даже приказ императора не помог бы.

— Хорошо! — сказал он. — Пришлите ко мне генерала Беккера!

Сарранти вышел. Явился генерал Беккер.

— Генерал! — начал Наполеон. — Должен вам сказать, что я отложил свой отъезд на несколько часов, чтобы послать вас в Париж: вам надлежит передать правительству новые предложения.

— Новые предложения, сир? — удивился генерал.

— Да, — подтвердил император. — Я требую передать мне командование армией от имени Наполеона Второго.

— Сир! Имею честь вам заметить, что подобное послание уместнее было бы передать с офицером императорской свиты, нежели с членом Палаты и правительственным уполномоченным, чьи обязанности ограничиваются сопровождением вашего величества!

— Генерал! — продолжал император. — Я верю в вашу преданность, потому и поручаю это дело именно вам, а не кому-нибудь другому.

— Сир! Если моя преданность может быть полезна вашему величеству, — отозвался генерал, — я готов повиноваться без колебаний. Однако я бы хотел иметь письменные инструкции.

— Садитесь и пишите, генерал.

Генерал сел на то же место, где только что сидел Сарранти, и взял отложенное им перо.

Император стал диктовать, и генерал записал:

"В правительственную комиссию.

Господа!

Положение во Франции, пожелания патриотов и крики солдат требуют моего присутствия для спасения отечества.

Я требую пост командующего не как император, а как генерал.

Восемьдесят тысяч человек собираются под Парижем: это на тридцать тысяч больше того, что я хоть раз имел в своем подчинении во время кампании 1814 года, однако я три месяца сражался с огромными армиями России, Австрии и Пруссии, и Франция вышла бы победительницей из борьбы, если бы не капитулировал Париж; кроме того, это на сорок пять тысяч человек больше, чем было у меня, когда я покорил Альпы и завоевал Италию.

Даю слово солдата, что, отбросив неприятеля, я отправлюсь в Соединенные Штаты, чтобы завершить там свою судьбу.

Наполеон".

Генерал Беккер не позволил себе ни единого замечания. Как солдат, он понимал, что все это было возможно. Он уехал.

Наполеона снедало беспокойство. Впервые, может быть, мускулы его лица выдавали волнение его души.

Его гениальная мысль работала не переставая. Он представлял себе, что уже все исправил, все восстановил и диктовал мир, если не славный, то во всяком случае почетный, исполняя данное слово. Он покидал Францию не как беглец, а как спаситель.

Два часа он вынашивал эту соблазнительную мечту!

Он не спускал глаз с аллеи, по которой должен был возвратиться генерал, прислушивался к малейшему шуму. Временами его взгляд охотно останавливался на шпаге, брошенной поперек кресла. Он понял наконец, где его настоящий скипетр.

Значит, все еще было поправимо: приход Блюхера, отсутствие Груши! Его великая мечта 1814 года о сражении, которое под стенами Парижа похоронит неприятельскую армию, могла осуществиться! Несомненно, люди, к которым он обращался, поймут его правильно. Как и он, на одну чашу весов они положат честь Франции, а на другую — ее унижение; они не станут колебаться.

Перед глазами само обольщенного Наполеона мелькнуло что-то вроде молнии: это солнечный луч отразился от окна кареты.

Экипаж остановился, из него вышел человек: это был генерал Беккер.

Наполеон провел рукой по лицу, другую руку прижал к груди. Возможно, ему было бы лучше превратиться в ту минуту в мраморное изваяние?

Вошел генерал.

— Что? — поспешил спросить император.

Генерал с поклоном подал бумагу.

— Ваше величество! — начал он. — Вы, очевидно, по выражению моего лица уже догадались, что мне не удалось выполнить ваше поручение.

Император медленно развернул бумагу и прочел:

"Временное правительство не может принять предложения генерала Бонапарта и дает ему лишь один совет:

уехать незамедлительно, учитывая, что пруссаки наступают на Версаль.

Герцог Отрантский".

Император прочел эти строки, и ни один мускул на лице не выдал его волнения. Прекрасно владея собой, он сказал:

— Прикажите готовиться к отъезду, генерал, а когда ваши приказания будут выполнены, предупредите меня.

В тот же день в пять часов пополудни император покидал Мальмезон.

У подножки своей кареты он увидел Сарранти: тот подал ему руку, помогая подняться в экипаж.

— Кстати, — спросил Наполеон, опираясь на его надежную руку, — предупредил ли кто-нибудь генерала Брейера, что он может продолжать двигаться к Парижу?

— Нет, сир, — отвечал Сарранти, — и еще можно…

Наполеон покачал головой.

— Ах, сир, — прошептал корсиканец, — вы потеряли веру во Францию!

— Это так! — подтвердил Наполеон. — Но я не верю уже и в свой гений.

Он сел в карету, дверца за ним захлопнулась.

Лошади поскакали галопом.

Необходимо было прибыть в Версаль до пруссаков.

XXVIII

РОШФОР

Третьего июля, в тот же день как неприятель занял Париж, император прибыл в Рошфор.

Во все время пути Наполеон оставался печален, но спокоен.

Говорил он мало. Судя по нескольким вырвавшимся у него словам, он непрестанно возвращался мыслями к Франции, подобно тому, как стрелка компаса непрестанно показывает на север, но не сказал ни слова о жене и сыне.

Время от времени он брал щепоть табаку из табакерки генерала Беккера и вдруг заметил, что на крышке изображена Мария Луиза. Он решил, что ошибся, и склонился ниже.

Генерал все понял и протянул табакерку императору. Тот взял ее в руки, с минуту разглядывал, потом без слов вернул генералу.

Наполеон вышел у морской префектуры.

Последняя надежда — скажем больше: последняя уверенность — оставалась ему, что временное правительство передумает и отзовет его назад.

Через несколько часов после того, как он остановился в морской префектуре, прибыл курьер с письмом из правительственной комиссии, адресованным генералу Беккеру.

Император скользнул взглядом по печати, узнал ее и стал с нетерпением ждать, когда генерал распечатает письмо.

Генерал понял желание императора и поторопился. Наполеон обменялся взглядом с г-ном Сарранти, который доставил почту.

Во взгляде корсиканца ясно читалось: "Мне нужно с вами переговорить", но мысли Наполеона витали далеко. Хотя он понял, чего хочет его земляк, он думал только о депеше.

Генерал тем временем успел ее прочесть и, видя, что императору также не терпится узнать ее содержание, не говоря ни слова, подал бумагу императору.

Судите сами, была ли она из тех, что способны укрепить надежды изгнанника, который вот-вот станет пленником. Вот текст этой депеши:

"Господин генерал Беккер!

Правительственная комиссия передала Вам инструкции относительно отъезда из Франции Наполеона Бонапарта.

Я не сомневаюсь в Вашем усердии для успешного выполнения Вашей задачи. Дабы ее облегчить, насколько это в моих силах, я предписываю командующим в Ла-Рошели и Рошфоре оказать Вам всяческую поддержку и помощь в осуществлении мер, которые Вы сами сочтете приемлемыми для исполнения приказаний правительства.

Примите, и проч.

За военного министра государственный советник, первый секретарь барон Маршан".

Итак, если Наполеон Бонапарт замешкается с исполнением приказа, изгоняющего его из Франции, генерал Беккер мог отныне взять его за шиворот и вывести силой.

Наполеон уронил голову на грудь.

Прошло несколько минут. Император глубоко задумался.

Когда он снова поднял голову, генерала Беккера не было: он вышел, чтобы написать ответ комиссии. Один Сарранти продолжал стоять перед ним.

— Ну, что тебе еще от меня нужно? — нетерпеливо спросил император.

— В Мальмезоне я хотел спасти Францию, сир, а здесь — вас самого.

Император пожал плечами. Казалось, он полностью покорился судьбе: это последнее письмо уничтожило последние его надежды.

— Спасти меня, Сарранти? — переспросил он. — Мы вернемся к этому разговору в Соединенных Штатах.

— Хорошо, но так как вы никогда не доедете до Соединенных Штатов, сир, давайте поговорим об этом здесь, если не хотите опоздать.

— Почему я не доеду до Соединенных Штатов? Кто мне помешает это сделать?

— Английская эскадра, которая через два часа блокирует рошфорскую гавань.

— Кто тебе это сказал?

— Капитан брига, только что вернувшийся с рейда.

— Я могу поговорить с этим капитаном?

— Он ждет, когда ваше величество окажет ему эту честь.

— Где он?

— Здесь, сир.

Сарранти указал на дверь своей комнаты.

— Пусть войдет, — приказал император.

— Прежде я хотел бы узнать, угодно ли вашему величеству говорить с ним долго и без помех?

— А разве я уже не пленник? — с горечью спросил Наполеон.

— После только что полученного сообщения никто не удивится, если вы, ваше величество, запретесь.

— Закрой дверь на задвижку и пригласи своего капитана.

Сарранти повиновался.

Заперев дверь, он ввел того, о ком докладывал императору.

Это был человек лет сорока шести — сорока восьми, одетый как простой моряк без знаков различия, которые указывали бы на его звание.

— Где же твой капитан? — спросил император у Сарранти, приготовившегося выйти.

— Это я, сир, — доложил вновь прибывший.

— Почему же вы не в мундире офицера флота?

— Потому что я не офицер флота, сир.

— Кто же вы?

— Корсар.

Император бросил на незнакомца взгляд, не лишенный пренебрежения. Но, вглядевшись в его лицо, он сверкнул глазами и воскликнул:

— О, Я вас вижу не в первый раз.

— Совершенно верно, сир: в третий.

— А впервые это было?..

Император напряг память.

— Впервые… — подхватил моряк, желая помочь слабеющей памяти прославленного собеседника.

— Нет, я хочу вспомнить сам, — остановил его Наполеон. — Вы часть моих приятных воспоминаний, и мне радостно снова встретиться со старыми друзьями. В первый раз я видел вас в тысяча восьмисотом году: я хотел назначить вас капитаном, а вы отказались, верно?

— Так точно, сир, я всегда отдавал предпочтение свободе.

— Во второй раз мы встретились во время моего возвращения с острова Эльбы; я воззвал к патриотам Франции: вы предложили мне три миллиона, и я согласился.

— Иными словами, сир, в обмен на деньги, с которыми я не знал что делать, вы дали мне акции каналов и полномочия на вырубку леса.

— Наконец, в третий раз — сегодня. Как всегда, вы явились в трудную для меня минуту. Что же вам угодно, капитан Пьер Эрбель?

Капитан вздрогнул от радости. Император помнил все, даже его имя!

— Что мне угодно, сир? Я хочу попытаться вас спасти.

— Прежде всего, скажите, какая опасность мне угрожает.

— Вас могут захватить англичане.

— Значит, Сарранти сказал мне правду? Рошфорская гавань блокирована?

— Пока нет, сир. Но через час так и будет.

Император ненадолго задумался.

— С минуты на минуту мне должны доставить охранное свидетельство, — сказал он.

Эрбель покачал головой.

— Вы полагаете, я его не получу?

— Нет, сир.

— Каковы же, по-вашему, намерения монархов союзных держав?

— Захватить вас в плен, сир.

— Они же все были у меня в руках, но я их отпустил и вернул им троны!

— Возможно, вы допустили ошибку, сир.

— И вы пришли предупредить меня об опасности?

— Я предоставляю в распоряжение вашего величества свою жизнь, если только она может быть вам полезна.

Император посмотрел на человека, говорившего так просто, что не оставалось никаких сомнений в его искренности.

— Я считал вас республиканцем, — заметил Наполеон.

— А я и есть республиканец, сир.

— Почему же вы не видите во мне врага?

— Потому что я прежде всего патриот. О да, сир, я глубоко сожалею, что вы, подобно Вашингтону, не предоставили нации полную свободу. Но если вы не сделали Францию свободной, то во всяком случае сделали ее великой; вот почему я пришел вам сказать: "Будь вы счастливы и на вершине славы, сир, вы бы меня не увидели".

— Да, а когда я несчастен и лишен всего, вы, отдав мне свое состояние, пришли предложить и жизнь. Вашу руку, капитан Эрбель! За эту преданность я могу заплатить лишь признательностью.

— Вы ее принимаете, сир?

— Да, однако что вы намерены мне предложить?

— У меня к вам три предложения, сир. Угодно ли вам отправиться в Париж по Луаре? Армия Вандеи под командованием генерала Ламарка, а также армия Жиронды под командованием генерала Клозеля в вашем распоряжении. Нет ничего проще, как обвинить временное правительство в измене и двинуться против него во главе двадцати пяти тысяч солдат и ста тысяч фанатично преданных вам крестьян.

— Это было бы вторым возвращением с острова Эльба, а мне бы не хотелось начинать все сначала. Кроме того, я устал, сударь. Я хочу отдохнуть и посмотреть, чем мир меня заменит, когда самого меня здесь уже не будет. Перейдем ко второму вашему предложению.

— Ваше величество! Есть человек, за которого я ручаюсь головой, мой помощник Пьер Берто; его корвет стоит в устье Сёдра. Вы сядете на коня, переправитесь через солончаковые болота, потом на фелуке выйдете через пролив Момюсон, обойдете таким образом англичан и встретитесь в море с американским судном "Орел". Как видите, его название — добрый знак.

— Это бегство, сударь, словно я преступник, а я бы хотел покинуть Францию как император, сходящий с трона!.. Ваше третье предложение?

— Третий способ — наиболее рискованный, однако я за него отвечаю.

— Посмотрим.

— Два французских фрегата, "Ива" и "Медуза", стоящие на якоре под прикрытием батарей на острове Экс, предоставлены в распоряжение вашего величества французским правительством, не так ли?

— Да, сударь, однако если гавань блокирована?..

— Погодите, ваше величество… Я знаком с командирами этих фрегатов, это храбрые офицеры: капитан Филибер и капитан Поне.

— И что же?

— Выбирайте сами, на какой из этих двух фрегатов вы сядете. "Медуза", например, — самое быстроходное судно. Блокада состоит из двух кораблей: шестидесятичетырехпушечного "Беллерофона" и восьмидесятипушечного "Великолепного". Я на своем бриге буду отвлекать "Беллерофона"; капитан Филибер сядет со своей "Ивой" на хвост "Великолепному". Пройдет больше часа, прежде чем они нас потопят! За это время вы пройдете на "Медузе", и не как беглец, а как победитель, под огненной триумфальной аркой.

— Чтобы я себе упрекал в гибели двух кораблей вместе с экипажами, сударь?! Никогда!

Капитан Эрбель удивленно посмотрел на Наполеона.

— А Березина, сир? А Лейпциг? А Ватерлоо?

— Это было сделано ради Франции, а ради нее я имел право пролить кровь французов. Теперь же я сделал бы это для себя лично.

Наполеон покачал головой и еще тверже повторил:

— Никогда.

Тринадцатого числа того же месяца он обратился к принцу-регенту со знаменитым письмом, ставшим, увы, достоянием истории:

"Ваше Королевское Высочество!

Будучи мишенью заговоров, раздирающих мою страну, а также враждебности великих европейских держав, я завершил свою политическую карьеру и отправляюсь, как Фемистокл, к очагу британского народа. Я отдаю себя под покровительство его законов, коего настоятельно прошу у Вашего Королевского Высочества, как у наиболее могущественного, надежного и великодушного из моих недругов.

Наполеон".

На следующий день, 15 июля, император поднялся на борт "Беллерофона".

Пятнадцатого октября он высадился на острове Святой Елены.

Ступив на проклятый остров, он оперся на руку г-на Сарранти и шепнул ему на ухо:

— О! Почему я не принял предложение капитана Эрбеля!

XXIX

ВИДЕНИЕ

Конец истории капитана Эрбеля прост и много времени не займет.

Как и все, кто принимал участие в возвращении 1815 года, Пьер Эрбель претерпел гонения.

Его не расстреляли, как Нея или Лабедуайера, только потому, что он не давал клятву верности Бурбонам, и его преследователи не знали, какое обвинение против него выдвинуть. Но акции каналов, которые дал Пьеру Эрбелю император в обмен на его деньги, обесценились; полномочия на вырубку леса не были подтверждены; "Прекрасную Терезу" арестовали как контрабандистское судно и конфисковали; наконец банкир, у которого хранилось остальное состояние капитана, разорился из-за политических событий, был вынужден объявить себя несостоятельным и заплатил лишь десять процентов.

Из всего огромного состояния Эрбелю удалось спасти примерно пятьдесят тысяч франков и небольшую ферму.

Пьер Берто оказался более удачлив или ловок, чем он: наученный реакцией 1814 года, он не стал ждать реакции 1815 года и ушел на своем корвете, погрузив все свое добро.

Однако что сталось с ним и его экипажем? Никто так ничего с тех пор о нем и не слышал. Полагали, что корабль погиб со всем экипажем и имуществом во время какого-нибудь шторма. Если так случилось, значит, Пьер Берто умер как подобает моряку, и Тереза стала поминать его в молитвах, а Пьер Эрбель заказал по нему мессу; оба они рассказывали о Пьере Берто его крестнику как о замечательном человеке, который был бы мальчику вторым отцом, если бы когда-нибудь вернулся. Потом все успокоилось — так бывает с рекой: ее воды замутятся на время, когда в нее ворвется поток или обрушится лавина, а потом она снова неспешно понесет свои волны. Так прошло три года, и когда кто-нибудь заговаривал о Пьере Берто, Эрбель со вздохом отвечал: "Бедный Пьер!" Тереза смахивала слезу и начинала молиться, а их сын говорил: "Он был моим крестным, да, папа? Я очень люблю крестного!"

И этим все было сказано.

Впрочем, Пьер Эрбель перенес собственное разорение по-философски. Теперь его состояние не превышало того, что он унаследовал от отца.

Когда его брат вернулся во Францию, Пьер предложил продать ферму и разделить деньги.

Генерал Эрбель отказался, называя брата пиратом; позднее он получил немалую долю из миллиарда, ассигнованного на возмещение убытков, понесенных эмигрантами, но не предложил Пьеру половину. Пьер, разумеется, отказался бы, даже если бы и получил такое предложение, и оба брата продолжали любить друг друга каждый по-своему: капитан — от всего сердца, генерал — с долей рассудочности.

Что же касается мальчика, то читатели уже в общих чертах знают, как он воспитывался.

Он взрослел.

Его послали в Париж, в один из лучших столичных коллежей. Отец и мать всячески сокращали расходы, чтобы дать сыну все необходимое; из экономии они переехали из Сен-Мало на ферму, дававшую от тысячи двухсот до тысячи четырехсот франков дохода; на образование Петруса уходили все остальные не очень большие их деньги.

В 1820 году капитан Эрбель (ему в те времена было не больше пятидесяти лет, и он умирал от скуки, наблюдая за тем, как зарастает травой ферма) сообщил однажды жене, что один гаврский судовладелец предлагает ему отправиться в Вест-Индию.

Супруги решили, что Пьеру необходимо принять участие в этом предприятии и попытаться удвоить свое состояние.

Капитан вложил в это дело тридцать тысяч франков.

Однако счастливые дни миновали! В Мексиканском заливе трехмачтовое судно попало в страшный шторм и разбилось об Алакранские скалы, куда более коварные, чем античная Сцилла. Корабль затонул; капитан и самые выносливые пловцы выбрались на коралловые рифы, выступавшие из воды, уцепились за них, а на третий день несчастных моряков, умиравших от голода и разбитых усталостью, подобрал испанский корабль.

Эрбелю оставалось лишь вернуться домой. Капитан испанского судна, державший курс на Гавану, высадил его в этом порту, а там помог пересесть на корабль, готовившийся к отплытию во Францию.

Старый корсар вернулся домой опечаленный, с понурой головой, и никто не хотел верить, что потеря судна могла до такой степени огорчить человека, испытавшего на себе все превратности судьбы.

Нет, не это его огорчало, но истинную причину своей печали он открыть не смел.

В последнюю ночь, которую Эрбель провел, уцепившись за риф, когда силы покидали его, живот был пуст, а в голове шумело от оглушительного рева, когда море разбивалось вокруг него о рифы, с капитаном произошло то, что недоверчивый человек назвал бы бредом, а легковерный — видением.

Около полуночи — капитан лучше других умел определять время по звездам — луна спряталась в облаках и сразу сделалось темнее; потом капитану почудился шум крыльев над головой и голос, приказавший волнам: "Уймитесь!"

Голос принадлежал морским духам.

И, как бывает в фантасмагориях, когда издалека появляется силуэт сначала едва различимый, а потом он становится все больше и наконец достигает нормальных размеров, капитан увидел, как к нему подходит или, точнее, скользит по волнам женщина, закутанная в вуаль, и останавливается перед ним. По всему его телу пробежала дрожь: под вуалью он сейчас же узнал Терезу.

Но даже если бы у него и оставалось хоть малейшее сомнение, оно вскоре все равно рассеялось бы.

Приблизившись к нему, женщина подняла вуаль.

Капитан хотел было крикнуть или заговорить с тенью, но она приложила палец к бескровным губам, будто приказывая ему молчать, и прошептала (голос ее был едва слышен, и капитан понял, что имеет дело не с живым существом):

— Возвращайся скорее, Пьер! Я жду тебя, чтобы умереть!

И, будто внезапно лишившись магической власти, поддерживавшей ее на волнах, тень медленно погрузилась в воду, сначала по щиколотку, потом по колено, по пояс, по шею и наконец с головой: видение исчезло… Успокоившееся на время море снова вздыбилось, закоченевшего капитана снова обдало пронизывающими брызгами, и все стало как прежде.

Эрбель обратился с расспросами к товарищам, однако те, поглощенные своими страданиями и страхом, ничего не видели: все будто происходило для одного капитана.

Видение это придало ему сил. Он решил, что не имеет права умереть, не повидавшись с Терезой, раз она ждет его возвращения, чтобы самой умереть.

Как мы уже сказали, на следующий день несчастных обнаружило и подобрало испанское судно. И по мере того как они приближались к берегам Франции, видение это — уже не в глазах, а в памяти капитана — становилось все более отчетливым, ярким, осязаемым.

Наконец Эрбель высадился в Сен-Мало, где он отсутствовал два с лишним года.

Первый же знакомый, которого он встретил в гавани, от него отвернулся.

Он догнал того, кто, как ему показалось, его избегал.

— Так Тереза очень больна? — спросил капитан.

— Вы, стало быть, знаете? — обернулся к нему знакомый.

— Да, — кивнул Эрбель. — Скажите же, что с ней!

— Мужайтесь, капитан!

Эрбель побледнел.

— Вчера я слышал, что она умерла.

— Не может быть! — воскликнул капитан.

— Почему? — удивился его собеседник.

— Она сама недавно сказала, что дождется моего возвращения.

Знакомый капитана решил, что тот сошел с ума, но не успел расспросить его об этом новом несчастье: Пьер заметил другого своего знакомого, выехавшего на верховую прогулку, бросился к нему и попросил одолжить коня. Тот не стал возражать, видя, как Эрбель побледнел и изменился в лице. Капитан прыгнул в седло и пустил лошадь в галоп, а через двадцать минут уже отворял дверь в спальню жены.

Несчастная Тереза приподнялась на постели, словно чего-то ожидая. Петрус, с трудом сдерживая рыдания, стоял у ее изголовья. Вот уже целый час он думал, что мать бредит; она всем своим существом обратилась в сторону Сен-Мало и приговаривала:

— Сейчас твой отец сходит на берег… вот он о нас справляется… теперь садится на лошадь… подъезжает к дому…

И действительно, как только умирающая произнесла последние слова, послышался топот копыт, потом дверь распахнулась и на пороге появился капитан.

Души и тела супругов слились воедино, так что даже смерть не решалась их разлучить; слова были излишни, муж и жена просто соединились в последнем объятии.

Оно было долгим и мучительным, а когда капитан разжал руки, Тереза уже была мертва.

Ребенок занял в отцовском сердце место матери.

Потом могила потребовала отдать ей мертвое тело. Париж потребовал возвращения мальчика. Капитан остался один.

С этого времени Пьер Эрбель жил грустно и уединенно на своей ферме, предаваясь воспоминаниям о славном прошлом, о приключениях, страданиях, счастье.

Из всего его прошлого ему оставался только Петрус; мальчик мог у него просить чего угодно и немедленно получал все что хотел.

Избалованный ребенок в полном смысле этого слова, Петрус, в ком для капитана соединялись сын и мать, никогда не вел счет своему небольшому состоянию.

В течение трех лет — с 1824 по 1827 год — ему не о чем было просить отца: вместе с известностью к нему пришли и заказы, а с ними и деньги, которых ему вполне хватало на жизнь.

Но вдруг молодой человек влюбился в прекрасную аристократку Регину, и его потребности удвоились, потом утроились. Зато заказов, наоборот, стало меньше.

Сначала Петрус стал стесняться давать уроки и отказался от них. Потом ему показалось унизительным выставлять свои работы у торговцев картинами: любители могли прийти и к нему, торговцы картинами могли и сами зайти в его мастерскую.

Доходы прекратились, зато расходы выросли неимоверно.

Читатели видели, на какую широкую ногу жил теперь Петрус: карета, лошадь упряжная и верховая, ливрейный лакей, редкие цветы, вольер, мастерская, обставленная фландрской мебелью, украшенная китайскими вазами и богемским стеклом.

Петрус не забыл об источнике, в котором черпал когда-то, и решил к нему вернуться. Источник был неиссякаемый: отцовское сердце.

Петрус трижды за последние полгода обращался к отцу, причем просил все большие суммы: две тысячи, потом пять, потом десять. И безотказно получал все, о чем просил.

Наконец, мучимый угрызениями совести, краснея, но не в силах устоять перед подчинявшей его себе и неотразимой любовью, он в четвертый раз обратился к отцу.

На сей раз тот ответил не сразу; это объяснялось тем, что капитан сначала написал к генералу Эрбелю (результатом чего явилась уже знакомая читателю сцена), а затем сам привез ответ сыну.

Вы помните, какой урок успел преподать генерал своему племяннику, когда Пьер Эрбель вышиб дверь, спустив лакея с лестницы.

Вот с этого времени мы и продолжим наш рассказ, прерванный — и читатели нас за это извинят — ради того, чтобы дать представление о достойном и прекрасном человеке, который мог показаться нам совсем в другом свете, если бы мы взяли на веру лишь те существительные, которыми награждал его генерал Эрбель, а также эпитеты, которыми он эти существительные уснащал.

Но мы замечаем, что, несмотря на свое многословие в описании морального облика капитана Пьера Эрбеля, совершенно упустили из виду его внешность.

Поспешим исправить этот недостаток.

XXX

САНКЮЛОТ

Капитану Пьеру Эрбелю, по прозвищу Санкюлот было в те времена пятьдесят семь лет.

Это был человек невысокого роста, широкоплечий, мускулистый, с квадратной головой и курчавыми волосами, когда-то рыжеватыми, а теперь седеющими, — словом, бретонский геркулес.

Его брови, более темные, чем волосы, и не тронутые сединой, придавали его лицу грозный вид. Зато небесно-голубые чистые глаза и рот, открывавший в улыбке белоснежные зубы, наводили на мысль об изумительной доброте и бесконечной нежности.

Он мог быть резок и стремителен, каким мы видели его на борту судна, в Тюильри, в гостях у сына. Но под этой резкостью, под этой стремительностью скрывались самое чувствительное сердце, самая сострадательная душа на свете.

Он давно привык повелевать людьми в ситуациях, когда опасность не позволяла проявлять слабость, а потому и лицо у него было волевое и решительное. Лишившись "Прекрасной Терезы" и всего состояния, живя в деревне, он и там умел заставить себя слушать, и не только крестьян, живших с ним дверь в дверь, но и богатых землевладельцев, проживавших неподалеку.

Страдая от вынужденного безделья после объявления мира в Европе и не имея возможности сразиться с людьми, капитан объявил войну животным. Отдавая этому занятию всего себя, он стал страстным охотником и жалел об одном: что имеет дело не с крупными животными вроде слонов, носорогов, львов, тигров и леопардов, а воюет с такими жалкими противниками, как волки и кабаны.

Потеряв Терезу и находясь вдали от Петруса, капитан Эрбель почти три четверти года проводил в лесах и ландах, раскинувшихся на десять — двенадцать льё в округе, с ружьем на плече и в компании двух собак.

Иногда он не бывал дома неделю, полторы, две, давая о себе знать лишь повозками с дичью, которые он присылал в деревню, как правило, самым нуждающимся семьям. Таким образом, лишившись возможности раздавать нищим милостыню, он кормил их с помощью своего ружья.

Итак, капитан был в большей даже степени, чем Нимрод, настоящим охотником перед Богом.

Однако эта страстная охота имела иногда свои неудобства.

Читателям, вероятно, известно, что законный порядок вещей таков: самый заядлый охотник, как правило, в феврале вешает свое ружье над камином, и висит оно там по сентябрь. Не то было с ружьем нашего капитана: его леклер — он выбрал стволы, вышедшие из мастерской знаменитого оружейника, носящего это имя, — не отдыхал никогда, гремел без перерыва по всей округе и был хорошо знаком местным жителям.

Правду сказать, все сельские полицейские, лесники и жандармы департамента знали, в каких целях капитан охотится и на что идет его добыча, а потому, заслышав выстрел в одной стороне, уходили в другую. Но уж если капитан слишком бесцеремонно вторгался в чужие владения и уводил дичь из-под носа у хозяина земельных угодий, на которых охотился, тут уж полицейский решался составить протокол и препроводить нарушителя в суд.

Как бы строго ни относился суд в период Реставрации к нарушениям законов об охоте, но когда судьи узнавали, что это нарушение допустил Эрбель Санкюлот, они смягчали наказание и назначали минимальный штраф. Таким образом, за сотню франков штрафа в год капитан раздавал более двух тысяч франков милостыни, кормился сам, посылал восхитительные корзины с дичью своему сыну Петрусу, делившемуся этой добычей в особенности с теми из своих собратьев, кто писал натюрморты, — все это лишний раз доказывало, что браконьерство, как и добродетель, всегда вознаграждается.

Во всем остальном капитан оставался истинным сыном моря. Он не только не знал, как живут в городе, но и понятия не имел о светской жизни.

Одиночество, которое переживает моряк, затерянный в огромном океане; величественное зрелище, постоянно открывающееся его взору; легкость, с которой он каждую минуту рискует жизнью; беззаботность, с какой он ждет смерти; жизнь моряка, а потом охотника свели к минимуму его общение с людьми, и за исключением англичан, которых капитан, сам не зная почему, считал своими естественными врагами, ко всем остальным себе подобным — что может обсуждаться и что мы обсудим при первой же возможности — он испытывал симпатию и дружеские чувства.

Единственной трещиной в его гранитном или даже золотом сердце была незаживающая рана, причиненная смертью жены, несчастной Терезы, прелестной женщины, чистой души, воплощения безмолвной преданности.

И вот, переступив порог мастерской и обняв Петруса, он по-отцовски его оглядел, и у него из глаз скатились две крупные слезы. Протянув руку в сторону генерала, он сказал:

— Посмотри на него, брат: он вылитая мать!

— Возможно, ты и прав, — отозвался генерал, — но тебе бы следовало помнить, пират ты этакий, что я никогда не имел чести знать его уважаемую мать.

— Верно, — подтвердил капитан ласково, со слезой в голосе, как бывало обычно, когда он говорил о жене, — она умерла в тысяча восемьсот двадцать третьем, а мы с тобой еще были тогда в ссоре.

— Ах так?! — вскричал генерал. — Ты что же, думаешь, мы сейчас помирились?

Капитан улыбнулся.

— Мне кажется, — заметил он, — что когда два брата обнимаются, как мы, после тридцатитрехлетней разлуки…

— Это ни о чем не говорит, метр Пьер. Ах, ты думаешь, я помирюсь с таким бандитом, как ты! Я подаю ему руку — ладно! Я его обнимаю — пускай! Но мой внутренний голос говорит: "Я тебя не прощаю, санкюлот! Не прощаю я тебя, разбойник! Нет тебе прощения, корсар!"

Капитан с улыбкой наблюдал за братом, потому что знал: в глубине души тот нежно его любит.

Когда генерал перестал браниться, он продолжал:

— Ба! Да я же на тебя не сержусь за то, что ты воевал против Франции!

— Можно подумать, что Франция была когда-нибудь гражданкой Республикой или господином Бонапартом! Я воевал против тысяча семьсот девяносто третьего года и против тысяча восемьсот пятого, понятно, браконьер? А вовсе не против Франции!

— Не сердись, брат, — добродушно проговорил капитан. — Я всегда полагал, что это одно и то же.

— Отец всегда так думал и будет думать, — вмешался Петрус, — вы же, дядя, придерживались и будете придерживаться противоположного мнения. Не лучше ли сменить тему?

— Да, пожалуй, — согласился генерал. — Как долго ты почтишь нас своим присутствием?

— Увы, дорогой Куртене, у меня мало времени.

Сам Пьер Эрбель отказался от имени Куртене, но продолжал называть им брата, как старшего в семье.

— Как это "мало времени"? — в один голос переспросили генерал и Петрус.

— Я рассчитываю отправиться в обратный путь сегодня же, дорогие мои, — отвечал капитан.

— Сегодня, отец?

— Да ты совсем с ума сошел, старый пират! — подхватил генерал. — Хочешь уехать, не успев приехать?

— Это будет зависеть от моего разговора с Петрусом, — признался капитан.

— Да, и еще от какой-нибудь охоты с браконьерами департамента Ильи-Вилен, верно?

— Нет, брат, у меня там остался старый друг; он при смерти… Он сказал, что ему будет спокойнее, если я закрою ему глаза.

— Может, он тоже тебе являлся, как и Тереза? — скептически, как обычно, заметил генерал.

— Дядюшка!.. — остановил его Петрус.

— Да, я знаю, что мой брат-пират верит в Бога и в привидения. Однако тебе, старому морскому волку, очень повезло, что если Бог и существует, то он не видел, как ты разбойничал, иначе не было бы тебе спасения ни на этом, ни на том свете.

— Если так, брат, — ласково возразил капитан и покачал головой, — то моему несчастному другу Сюркуфу не повезло, и это лишняя причина, чтобы я к нему возвратился как можно скорее.

— A-а, так вот кто умирает: Сюркуф! — вскричал генерал.

— Увы, да, — подтвердил Пьер Эрбель.

— Клянусь честью, одним отъявленным разбойником будет меньше!

Пьер огорченно посмотрел на генерала.

— Что ты на меня так смотришь? — смутившись, спросил тот.

Капитан покачал головой и лишь вздохнул в ответ.

— Нет, ты скажи! — продолжал настаивать генерал. — Я не люблю людей, которые молчат, когда им велено говорить. О чем ты думаешь? Не можешь сказать?

— Я подумал, что, когда я умру, мой старший брат помянет меня только этими словами.

— Какими? Что я такого сказал?

— "Одним отъявленным разбойником будет меньше…"

— Отец! Отец! — прошептал Петрус.

Он повернулся к генералу и продолжал:

— Дядя! Вы недавно меня бранили и были совершенно правы. Если теперь побраню вас я, так уж ли я буду не прав? Отвечайте!

Генерал смущенно кашлянул, не находя, что ответить.

— Неужели твой Сюркуф так плох? Черт подери! Я отлично знаю, что в нем было немало хорошего и что он был храбрец под стать Жану Барту. Только надо было ему посвятить себя какой-нибудь другой цели!

— Он служил делу народа, брат, делу Франции!

— Дело народа! Дело Франции! Произнося слова "народ" и "Франция", проклятые санкюлоты считают, что этим все сказано! Спроси своего сына Петруса, этого господина аристократа, у которого свои ливрейные лакеи и гербы на карете, есть ли во Франции что-нибудь еще, кроме народа.

Петрус покраснел до ушей.

Капитан взглянул на сына ласково и вместе с тем будто вопрошая.

Петрус молчал.

— Он тебе обо всем этом расскажет, когда вы останетесь вдвоем, и ты, разумеется, опять скажешь, что он прав.

Капитан покачал головой.

— Он мой единственный сын, Куртене… И мальчик так похож на мать!..

Генерал снова не нашелся, что ответить, и кашлянул.

Помолчав немного, он все-таки спросил:

— Я хотел узнать, так ли плох твой друг Сюркуф, что ты даже не сможешь поужинать у меня сегодня вместе с Петрусом?

— Моему другу очень плохо, — с расстроенным видом подтвердил капитан.

— Тогда другое дело, — поднимаясь, сказал генерал. — Я тебя оставляю с сыном и первый тебе скажу: немало грязного белья вам предстоит перемыть в кругу семьи! Если останешься и захочешь со мной поужинать — добро пожаловать! Если уедешь и я тебя больше не увижу — счастливого пути!

— Боюсь, что мы не увидимся, брат, — вздохнул Пьер Эрбель.

— Тогда обними меня, старый негодяй!

Он распахнул объятия, и достойнейший капитан нежно и вместе с тем почтительно, как подобает младшему брату, припал к его груди.

Потом, словно боясь поддаться охватившей его нежности, что было бы противно его правилам и, главное, взглядам, генерал вырвался из объятий брата и бросил на прощанье Петрусу:

— Сегодня вечером или завтра я увижу вас у себя, не так ли, досточтимый племянник?

Генерал поспешил к лестнице и сбежал вниз с легкостью двадцатилетнего юноши, бормоча себе под нос:

— Вот чертов пират! Неужели я так никогда и не смогу сдержать слез при виде этого разбойника?!

XXXI

ОТЕЦ И СЫН

Едва за генералом захлопнулась дверь, как Пьер Эрбель снова протянул сыну руки. Не разжимая объятий, тот увлек отца к софе, усадил его и сел рядом сам.

Вспомнив слова, вырвавшиеся напоследок у старшего брата, капитан скользнул взглядом по роскошному убранству мастерской, по гобеленам с изображением царствующих особ, по старинным сундукам эпохи Возрождения, греческим пистолетам с серебряными приливами ствола, арабским ружьям с коралловыми инкрустациями, кинжалам в ножнах из золоченого серебра, богемскому стеклу и старинному фландрскому серебру.

Осмотр был кратким, после чего капитан перевел взгляд на сына, по-прежнему открыто и радостно ему улыбаясь.

Петрус же устыдился своей роскоши, вспомнив голые стены планкоэтской фермы и глядя на скромный костюм отца. Молодой человек опустил глаза.

— И это все, сынок, что ты можешь мне сказать? — с нежным укором спросил капитан.

— О простите меня, отец! — взмолился Петрус. — Я упрекаю себя за то, что вынудил вас бросить умирающего друга и приехать ко мне, хотя я вполне мог подождать.

— Вспомни, сынок: в своем письме ты говорил совсем другое.

— Верно, отец, извините меня. Я написал, что мне нужны деньги, но не сказал: "Бросьте все и привезите мне их сами"; я не говорил…

— Не говорил?.. — повторил капитан.

— Нет, отец, нет! — обнимая его, вскричал Петрус. — Вы отлично сделали, что приехали, и я рад вас видеть.

— Знаешь, Петрус, — продолжал отец, чей голос потеплел от сыновнего объятия, — мне необходимо было приехать: мне нужно серьезно с тобой поговорить.

У Петруса отлегло от сердца.

— A-а, я догадываюсь, отец! — сказал он. — Вы не могли исполнить мою просьбу и пожелали сказать мне об этом сами. Не будем больше об этом говорить, я потерял голову, я был не прав. Дядя все мне отлично объяснил перед вашим приездом, а теперь, когда я вижу вас, я и сам понимаю, как я заблуждался.

Капитан по-отечески улыбнулся и покачал головой.

— Нет, ничего ты не понимаешь.

Он вынул из кармана бумажник и положил его на стол со словами:

— Вот твои десять тысяч!

Петрус был подавлен этой неистощимой добротой.

— Отец! — вскричал он. — Нет, ни за что!

— Почему?

— Я одумался, отец.

— Одумался, Петрус? Не понимаю…

— Дело вот в чем, отец: вот уже полгода я злоупотребляю вашей добротой, полгода вы делаете больше того, что в ваших силах; полгода я вас разоряю.

— Несчастный мальчик, ты меня разоряешь!.. Это не так уж трудно.

— Как видите, я прав, отец.

— Не ты меня разоряешь, бедный мой Петрус, а я тебя разорил!

— Отец!

— Да! — мысленно возвращаясь к прошлому, печально выговорил капитан. — Я сколотил королевское состояние или, вернее, это состояние сколотилось само собой, потому что я никогда не думал о деньгах, и ты помнишь, как это состояние рухнуло…

— Да, отец, и я горжусь нашей бедностью, когда вспоминаю о том, ради чего мы лишились богатства.

— Согласись, Петрус, что, несмотря на бедность, я никогда ничего не жалел ради твоего образования и счастья.

Петрус остановил отца.

— И даже ради моих капризов, отец!

— Как же иначе? Я хотел, чтобы ты был счастлив, мой мальчик. Что бы я сказал твоей матери, если бы она явилась ко мне и спросила: "Как там наш сын?"

Петрус опустился перед отцом на колени и разрыдался.

— Перестань, иначе я не смогу с тобой говорить, — растерялся Пьер Эрбель.

— Отец! — воскликнул Петрус.

— Впрочем, все, что я хотел тебе сказать, я могу отложить до другого раза.

— Нет, нет, говорите теперь же, отец…

— Мальчик мой! — начал капитан, поднявшись, чтобы освободиться из объятий Петруса. — Вот деньги, которые тебе нужны. Надеюсь, ты извинишься за меня перед моим братом, не правда ли? Скажи ему, что я боялся опоздать и потому вернулся тем же дилижансом, который доставил меня сюда.

— Сядьте, отец! Дилижанс отправляется в семь часов вечера, а сейчас два часа пополудни. У вас впереди пять часов.

— Ты думаешь? — проговорил капитан, не находя, что ответить.

Он машинально достал из жилетного кармана серебряные часы на стальной цепочке, доставшиеся ему от отца.

Петрус взял в руки часы и поцеловал. Много раз он еще маленьким мальчиком прислушивался с наивным детским изумлением к тому, как тикает эта семейная реликвия!

Он устыдился своей золотой цепочки на шее, часов с бриллиантовым гербом, подвешенных на этой цепочке и покоившихся в кармане его жилета.

— Ах, любимые мои часы! — прошептал Петрус, целуя старые серебряные часы отца.

Капитан не понял.

— Подарить их тебе? — предложил он.

— Часы, отмерявшие время ваших сражений и побед, часы, всегда стучавшие, как и ваше сердце, одинаково ровно в минуты опасности и в минуты покоя! — вскричал Петрус. — Я их недостоин. О нет, отец, никогда, никогда!

— Ты забыл упомянуть о том, Петрус, что они отметили еще два мгновения — единственных в моей жизни, о которых я вспоминаю: час твоего рождения и час смерти твоей матери.

— Они отметят сегодня и третий важнейший отныне для меня и для вас момент, отец: мою неблагодарность, в которой я сознаюсь и прошу меня простить.

— За что простить, дорогой?

— Отец! Признайтесь, что ради удовольствия привезти мне эти десять тысяч франков вам пришлось пойти на огромные жертвы.

— Я продал ферму, и только, потому я и задержался.

— Продали ферму? — подавленно переспросил Петрус.

— Нуда… Знаешь, она была слишком велика для меня одного. Если бы твоя бедная мать была жива или ты жил бы со мной, тогда другое дело.

— Вы продали ферму, принадлежавшую когда-то моей матери?

— Вот именно, Петрус. Она принадлежала твоей матери — значит, она твоя.

— Отец! — вскричал Петрус.

— Я-то свое добро пустил, как безумец, по ветру… Поэтому я и приехал! Петрус, ты меня поймешь: я, старый эгоист, продал ферму за двадцать пять тысяч.

— Да она стоила все пятьдесят!

— Ты забываешь, что я уже заложил ее за двадцать пять тысяч, которые выслал тебе до того.

Петрус закрыл лицо руками.

— Ну вот… Я приехал спросить, могу ли я оставить себе пятнадцать тысяч.

Петрус выглядел совершенно растерянным.

— На время, разумеется, — продолжал капитан. — Если позднее они тебе понадобятся, ты вправе потребовать их у меня.

Петрус поднял голову.

— Продолжайте, отец, — попросил он.

А шепотом прибавил:

— Это мне в наказание!

— Вот каков мой план, — говорил тем временем капитан. — Я сниму или куплю хижину в лесу… Ты же знаешь, как я живу, Петрус. Я старый охотник и не могу уже обойтись без своих ружей, без своей собаки. Я стану охотиться с утра до ночи. Жаль, что ты не охотник! Ты бы меня навестил, мы бы вместе поохотились…

— Я вас навещу, отец, навещу, не беспокойтесь.

— Правда?

— Обещаю.

— Понимаешь ли, есть еще одна причина… Для меня охота важна, во-первых, тем, что я получаю удовольствие, а во-вторых, ты даже не представляешь, скольких людей я кормлю своим ружьем.

— До чего вы добры, отец! — вскричал Петрус.

А вполголоса прибавил:

— До чего великодушны!

И воздел глаза и руки к небу.

— Погоди, — остановил его капитан. — Скоро наступит время, когда я буду рассчитывать на тебя, мой бедный мальчик.

— Говорите, говорите, отец.

— Мне пятьдесят семь лет. Взгляд у меня пока острый, рука твердая, я крепко стою на ногах. Однако я уже вступил в такую пору, когда жизнь идет под уклон. Через год, два, десять лет зрение мое может ослабеть, рука тоже, а ноги будут подкашиваться. И вот в одно прекрасное утро к тебе придет старик и скажет: "Это я, Петрус, больше я ни на что не гожусь! Не найдется ли у тебя места для старого отца? Он всю жизнь прожил вдали от того, кого любил, и не хочет умереть так же, как жил".

— Ах, отец, отец! — разрыдался Петрус. — Неужели ферма в самом деле продана?

— Да, дружок: утром третьего дня.

— Кому, о Господи?

— Господин Пейра, нотариус, мне этого не сказал. Понимаешь, мне важно было получить деньги. Я взял десять тысяч франков, в которых ты нуждался, и приехал.

— Отец! — поднимаясь, проговорил Петрус. — Мне необходимо знать, кому вы продали ферму моей матери.

Тут дверь в мастерскую отворилась, и лакей Петруса с опаской ступил на порог, держа в руке письмо.

— Оставь меня в покое! — крикнул Петрус, вырывая у него письмо. — Я никого не принимаю.

Он собирался швырнуть письмо на стол, как вдруг в глаза ему бросился штемпель Сен-Мало.

Надпись на конверте гласила: "Господину виконту Петрусу Эрбелю де Куртене".

Он торопливо распечатал письмо.

Оно было от нотариуса, у которого капитан, как он сам только что сказал, оформил продажу фермы.

Петрус покачал головой, пытаясь прийти в себя после услышанного, и стал читать:

"Господин виконт!

Ваш отец, делавший у меня различные займы на общую сумму в двадцать пять тысяч франков, пришел ко мне третьего дня, чтобы продать за двадцать пять тысяч свою ферму, уже заложенную под вышеуказанную сумму.

Он сказал, что эти двадцать пять тысяч также предназначаются Вам, как и предыдущая сумма.

Я подумал — простите меня, господин виконт, — что Вы, возможно, не знаете, на какие жертвы идет ради Вас отец, и что эта последняя жертва окончательно его разорила.

Я решил, что обязан как нотариус Вашей семьи и тридцатилетний друг Вашего отца сделать следующее: во-первых, передать ему двадцать пять тысяч, о которых он меня просит, но не продавать пока ферму; во-вторых, предупредить Вас о том, как расстроены дела Вашего отца, так как я уверен в том, что Вы об этом просто не знаете, а как только Вам станет это известно, Вы, вместо того чтобы окончательно потерять отцовское состояние, попытаетесь его восстановить.

Если Вы оставите себе двадцать пять тысяч франков, ферму придется продать.

Однако если Вы не испытываете в этой сумме настоятельной нужды и можете подождать или вовсе отменить дело, на которое Вам понадобились эти деньги, если Вы так или иначе можете в течение недели вернуть вышеозначенную сумму мне, Ваш высокоуважаемый отец останется владельцем фермы и Вы избавите его тем самым от большого, как мне представляется, горя.

Не знаю, как Вы расцените мою просьбу, однако сам я полагаю, что поступил как честный человек и друг.

Примите, и проч.

Пейра, нотариус в Сен-Мало". 489

Письмо сопровождалось сложным росчерком, которые так любили провинциальные нотариусы двадцать пять лет тому назад.

Петрус облегченно вздохнул и поднес к губам письмо достойного нотариуса, который уж конечно никак не рассчитывал на такую честь.

Обернувшись к капитану, Петрус сказал:

— Отец! Я отправляюсь с вами сегодня вечером в Сен-Мало.

Капитан радостно вскрикнул, но сейчас же спохватился и обеспокоенно спросил:

— Зачем тебе понадобилось ехать в Сен-Мало?

— Просто так… Хочу проводить вас, отец… Когда я вас увидел, я подумал, что вы погостите у меня несколько дней. Раз вы не можете остаться, значит, я сам съезжу ненадолго к вам.

И действительно, в тот же вечер, написав два письма — одно Регине, другое Сальватору — и пригласив отца отужинать (не у генерала, чьи упреки или насмешки могли ранить его измученную душу, а в ресторане, где ужин их — вдвоем, за маленьким столиком — полон был задушевной нежности), Петрус сел вместе с отцом в дилижанс и отправился из Парижа в Сен-Мало, еще более укрепившись в принятом решении.

XXXII

ДУШЕВНЫЕ НЕВЗГОДЫ, ОТЯГОЩЕННЫЕ МАТЕРИАЛЬНЫМИ ТРУДНОСТЯМИ

На что же решился Петрус?

Возможно, мы об этом узнаем из отправленных им писем. Начнем с того из них, что адресовано на бульвар Инвалидов.

"Любимая Регина!

Простите, что я на несколько дней покидаю Париж, не увидевшись с Вами, ничего Вам не сообщив о своем отъезде ни в письме, ни лично. Неожиданное событие, в котором, впрочем, уверяю Вас, нет ничего страшного, вынуждает меня сопроводить отца в Сен-Мало.

Позвольте Вам сказать, дабы полностью Вас успокоить: то, что я гордо назвал событием, в действительности всего-навсего денежное дело.

Но оно затрагивает интересы человека, — простите мне это кощунство и извините, что я так говорю! — которого я люблю после Вас больше всех на свете: моего отца.

Я говорю об этом шепотом, Регина, опасаясь, как бы меня не услышал Господь и не наказал за то, что я люблю Вас больше того, кому моя любовь должна была бы принадлежать в первую очередь.

Если Вам также необходимо сказать мне, что Вы меня любите, как мне необходимо об этом услышать, и если Вы хотите не заставить меня забыть о Вашем отсутствии, но помочь мне пережить его, написав одно из тех писем, в которые Вы так трогательно умеете вкладывать часть своей души, отправьте его до востребования в Сен-Мало, но не позднее завтрашнего дня. Я намерен отсутствовать ровно столько времени, сколько необходимо на дорогу и на дело, призывающее меня туда, — иными словами, не более шести дней.

Постарайтесь сделать так, чтобы и по возвращении я нашел ожидающее меня письмо. Если бы Вы знали, как оно мне будет необходимо!

До свидания, любимая Регина! Вас покидает лишь моя земная оболочка, зато сердцем, душой, мыслями — всем, чем человек способен любить, — я с Вами.

Петрус".

А вот что он сообщил Сальватору:

"Друг мой!

Прошу Вас отнестись к моей просьбе так, словно это завещание Вашего умирающего отца: исполните ее слепо, не рассуждая, умоляю Вас об этом.

По получении моего письма возьмите оценщика и отправляйтесь ко мне. Прикажите описать моих лошадей, оружие, карету, картины, мебель, ковры — словом, все, что у меня есть. Оставьте мне лишь самое необходимое.

Когда опись будет готова, оцените каждую вещь.

Затем прикажите расклеить объявления, а также дайте сообщение в газеты — думаю, это входит в введение Жана Робера, — объявите о распродаже мебели из художественной мастерской.

Назначьте распродажу на воскресенье 16-го числа текущего месяца, чтобы любители успели осмотреть все на месте.

Постарайтесь найти такого оценщика, который бы разбирался в предметах искусства и правильно их оценил.

Я бы хотел получить за движимое имущество не меньше тридцати пяти — сорока тысяч франков.

Искренне Ваш, мой дорогой Сальватор.

Ex imo corde[24]

Петрус.

P.S. Расплатитесь с моим лакеем и отпустите его".

Петрус знал Сальватора: он не сомневался, что к его возвращению все будет точно исполнено.

И действительно, когда он приехал домой на шестой день после своего отъезда, на двери он увидел объявление, а на лестнице — снующих вверх и вниз любопытных.

У него сжалось сердце.

Ему не хватило смелости войти в мастерскую. Небольшой коридор вел прямо к нему в спальню. Он отправился туда, заперся, тяжело вздохнул, сел и спрятал лицо в ладонях.

Петрус был доволен собой и гордился принятым решением, но это далось ему не без борьбы и сожалений.

Читатели догадались, зачем Петрус ездил в Сен-Мало и зачем он вернулся.

В Сен-Мало он побывал, дабы воспрепятствовать тому, чтобы ферма его доброго и самоотверженного отца — последний обломок его состояния — ушла из рук капитана; он хотел обеспечить пристанище на закате дней тому, кому был обязан жизнью. Сделать это оказалось нетрудно, так что старик ни о чем и не догадался: нотариус разорвал составленный было для вида акт, Петрус попрощался с отцом, и тот поспешил к постели умирающего друга.

Потом Петрус прибыл в Париж, чтобы уладить вторую — более трудную и, признаться, болезненную — часть дела; молодой человек решил, как мы видели, продать лошадей, экипаж, мебель, картины, японские вазы, фландрские сундуки, оружие и ковры, чтобы расплатиться с долгами, а потом так же прилежно снова взяться за работу, как ученик Школы изящных искусств готовится к конкурсу на большую Римскую премию.

Разумеется, отказываясь от безумного расточительства, а самое главное, отдавая живописи все время, которое раньше он тратил даже не на то, чтобы увидеть, а чтобы попытаться увидеть Регину, Петрус надеялся скоро поправить свое положение — и в искусстве, и в денежном отношении. Тогда уже он смог бы помогать отцу, а не отец был бы вынужден снимать с себя последнюю рубашку, оплачивая безумную роскошь своего сына.

Несомненно, все это было логично, честно, разумно. Но нет ничего труднее, чем следовать по пути разума, честности и логики. Вот почему в большинстве случаев долгу и не подчиняются. В самом деле, продать все эти радующие глаз роскошные безделушки, к которым уже успел привязаться, и вновь оказаться в четырех голых стенах — да разве такое сделаешь ради забавы? Нет, положение было удручающим, и выйти из него возможно было лишь таким вот мучительным способом.

Бедность сама по себе ничуть не пугала Петруса. Сдержанный от природы и весьма бережливый, он вполне умел обходиться пятью франками в день. Не будь в его жизни Регины, он и не думал бы о богатстве. Разве не был он наделен тремя величайшими дарами: талантом, молодостью и любовью?

Но именно его любовь, то есть то, чем жила его душа, могла быть раздавлена бедностью.

Увы! Женщина, готовая ради нашего удовольствия броситься в огонь, поставить на карту свою жизнь и доброе имя и прийти — как Джульетта к Ромео, ожидающему под балконом, — в сад и одарить его ночным и мимолетным поцелуем, зачастую не согласится вложить свою аристократическую ручку в нашу руку в дешевой перчатке.

И потом, попробуйте побегать по грязной мостовой за каретой, увозящей вашу возлюбленную, постойте на обочине одной из аллей Булонского леса в ожидании встречи с любимой, если еще накануне видели, как она садилась на великолепного скакуна из конюшен Дрейка или Кремье!

Кроме того, бедность наводит тоску, обесцвечивает даже самые свежие и здоровые лица. Бедняк словно носит на лбу отпечаток вчерашних забот и бессонной ночи.

Все, что мы сказали, философу могло бы показаться наивным, несерьезным, смешным, но эта мучительная мысль, что нельзя отныне приехать в собственной двухместной карете или в тильбюри на вечер, куда Регина прибыла в своей коляске; что невозможно встретиться с ней во время верховой прогулки по Внешним бульварам, где он увидел ее впервые, или на дорожках Булонского леса, где она бывала ежедневно, — мысль эта, вопреки всем философам земного шара, наполняла сердце Петруса печалью. По правде говоря, философы не понимают любви, а доказательством служит то, что, как только они влюбляются, они перестают быть философами.

Наконец, как принять подобающий вид в гостиных Сен-Жерменского предместья: там встречают колкостями бедных дворян, а Петрус был там принят не как талантливый художник, а именно как дворянин старинного рода? Сен-Жерменское предместье прощает дворянину талант при одном условии: если он не зарабатывает талантом на жизнь.

Петрус встречался с Региной на бульваре, видел ее мельком в Булонском лесу и мог время от времени бывать у нее. Но встречи в свете служили предлогом его визитов, и потом, у нее Петрус не только не мог бывать часто, но и почти не оставался с ней наедине: они виделись в присутствии то г-на де Ламот-Удана, то маркизы де Латурнель, всегда — Пчелки, изредка — г-на Рапта. Граф Рапт наблюдал за ним исподлобья, и взгляд его всякий раз выражал следующее: "Я знаю, что вы мой смертельный враг; я знаю, что вы любите мою жену; однако держите себя в руках, я слежу за вами обоими".

"Да, черт возьми! Да, ваш самый страшный, смертельный, беспощадный враг, господин Рапт!" — думал про себя Петрус.

Целых полгода Петрусу сопутствовала удача, он наслаждался роскошью и получал разнообразные удовольствия, предоставляемые богатством, как вдруг приходилось от всего отказаться.

Повторяем: он оказался в удручающем положении.

О бедность, бедность! Сколько готовых распуститься сердец ты скосила? Сколько уже распустившихся цветов души ты сбила и разметала по ветру! О бедность, мрачная богиня! Ты дыхание и коса смерти!

Правда, Регина была необыкновенная женщина… Может быть!..

Знаете, что происходит с путешественником, заблудившимся в катакомбах? Разбитый усталостью, он садится на выщербленный камень или чье-нибудь надгробие и, обливаясь потом, тревожно всматривается и вслушивается, не мелькнет ли свет, не донесется ли какой-нибудь звук; ему чудится свет, звук, он встает и говорит: "Может быть!"

Так было и с Петрусом: он только что заметил, как мелькнул огонек в конце темного подземелья.

"Может быть!.. — сказал он себе. — Отбросим ложный стыд! В первый же раз когда я ее увижу, обо всем ей расскажу: и о своем глупом тщеславии, и о взятом в долг богатстве. Довольно гордыни! Для меня теперь одна слава, одна радость — трудиться ради нее и положить мой успех к ее ногам. Она женщина необыкновенная и, может быть… может быть, полюбит меня за это еще сильнее".

О прекрасная юность, в которую надежда входит, словно луч света сквозь хрусталь! О прелестная пташка, что поет о страдании, когда не может больше петь о любви!

Петрус сказал себе, принимая это решение, еще много такого, что мы не станем здесь повторять. Скажем лишь, что, рассуждая таким вот образом вслух, он сбросил дорожный костюм, выбрал элегантный утренний костюм и поспешно оделся.

Потом, не заходя в мастерскую, откуда доносился топот сапог и разговор посетителей, он спустился по лестнице, оставил у привратника ключ от спальни, а тот протянул Петрусу небольшой конверт. Молодой человек с первого взгляда узнал дядюшкин почерк.

Дядя приглашал Петруса поужинать, как только тот вернется в Париж. Вероятно, генерал хотел знать, пошел ли его урок впрок.

Петрус сейчас же послал привратника в особняк Куртене передать дяде, что племянник вернулся и будет иметь честь навестить генерала ровно в шесть часов вечера.

XXXIII

ПЕСНЬ РАДОСТИ

Мы не объяснили, ни зачем Петрус оделся, ни куда он направился, однако читатель, должно быть, обо всем догадался.

Петрус спустился по лестнице словно на крыльях, зашел, как мы сказали, к привратнику, по привычке спросил, нет ли для него других писем, кроме дядиного, машинально взглянул на несколько конвертов, которые ему были поданы, и, не увидев желанного почерка, отмахнулся от писем. Потом вынул из кармана изящный надушенный конверт, надписанный мелким почерком, поднес письмо к губам и шагнул за порог.

Это письмо Регины он получил в Сен-Мало.

Двое влюбленных писали друг к другу ежедневно: Петрус посылал письма на имя ее горничной Нанон, а Регина направляла свои послания непосредственно Петрусу.

В исключительных обстоятельствах своего брака Регина черпала силу, помогавшую смягчить их разлуку.

Однако Петрус сам предложил ей не писать к нему домой во время его отсутствия: затерявшееся или перехваченное письмо могло погубить их обоих.

Молодой человек хранил ее письма в небольшом металлическом сейфе великолепной работы, запертом в сундуке.

Само собой разумеется, что сундук был исключен из предстоящей распродажи: это была святыня. Петрус, как и положено в таких случаях, относился к нему с благоговением и продавать его считал святотатством.

Если бы человек занимал одну и ту же квартиру с той же мебелью начиная с двадцатилетнего возраста и до пятидесяти лет, он мог бы по этой мебели восстановить историю своей жизни в мельчайших подробностях. К сожалению, человек испытывает время от времени потребность сменить квартиру и обновить обстановку.

Заметим, что Петрус никогда не расставался с ключом от заветного сундука: он носил его на шее, на золотой цепочке. Кроме того, слесарь, чинивший однажды этот замок, утверждал, что даже самый ловкий взломщик лишь напрасно Станет терять время, если попытается его отпереть.

С этой стороны Петрус мог быть спокоен.

Как французские короли ожидают на ступенях склепа Сен-Дени, когда их наследник придет им на смену, так и письмо Регины ожидало на груди Петруса, пока следующее послание займет его место. Тогда первое письмо отправлялось к своим собратьям в железный сейф, открывавшийся, когда Петрус бывал в Париже, ежедневно, получая новый вклад, то есть послание, пришедшее накануне.

Еще раз поцеловав и спрятав конверт в карман, Петрус проворно выбежал за порог, поспешил на улицу Нотр-Дам-де-Шан, потом на улицу Шеврёз и вышел на Внешний бульвар.

Нужно ли говорить о цели его пути?

Петрус тем же пружинистым шагом пошел по бульвару Инвалидов и остановился лишь за несколько шагов до решетки, за которой был расположен особняк маршала де Ламот-Удана.

Окинув взглядом бульвар и убедившись, что гуляющих почти нет, Петрус осмелился подойти к решетке поближе.

Он ничего не увидел, и его, как ему показалось, никто не заметил; он прошелся немного назад и, прислонившись спиной к огромной липе, поднял глаза на окна Регины.

Увы! Солнце било прямо в окна, и ставни были заперты; однако он был уверен: прежде чем стемнеет, один или другой ставень непременно приподнимется и за ним покажется непорочная возлюбленная, с которой он был разлучен целую вечность.

Однако ему не давал покоя поток мыслей.

Что она делает сейчас? У себя ли она? Думает ли о нем, когда он совсем рядом с ней?

Обычно бульвар Инвалидов безлюден, но время от времени по нему случается пройти сбившемуся с пути прохожему.

Один из таких прохожих показался недалеко от Петруса.

Петрус оставил дерево и пошел дальше.

Он уже давно изучил все необходимые марши и контрмарши, чтобы избежать взглядов прохожих или расспросов соседей.

Он двинулся той же пружинистой походкой навстречу прохожему, приняв чрезвычайно озабоченный вид человека, торопящегося по своим делам.

Иногда Регина не могла показаться в окне, чтобы увлеченно прибегнуть к выразительной системе телеграфных знаков, придуманной влюбленными задолго до того, как правительства догадались сделать из нее средство политического общения; но она догадывалась, что Петрус здесь, и в окне мелькали то конец шарфа, то локон; Регина роняла в щель между планками жалюзи либо веер, либо платок, а иногда цветок.

Петрус бывал особенно рад цветку, ведь это означало: "Приходи сегодня вечером, дорогой Петрус! Надеюсь, мы сможем увидеться ненадолго".

Случалось и так, что он не видел ни шарфа, ни локона, ни платка, ни веера, ни цветка. Но, не видя Регину, он слышал ее голос: она отдавала приказание слуге; иногда доносился звук поцелуя: она целовала в лоб малышку Пчелку — этот сладкий поцелуй эхом отдавался в сердце молодого человека.

Но счастливейшие часы для Петруса наступали с приближением вечера, даже когда у него не было надежды увидеться с Региной.

Независимо от того, роняла девушка цветок, означавший свидание, или нет, с наступлением сумерек Петрус приходил и становился под деревом. У него было свое любимое место, откуда видно было лучше, зато он сам не бросался в глаза.

Стоя там, он бродил взглядом по всему фасаду дома, предаваясь нежным мечтам и восхитительному созерцанию. Регина даже не подозревала о его присутствии: зная, что Петрус здесь, она бы придумала, как отворить окно и послать ему в свете луны или мерцании звезды вполне заслуженный им поцелуй.

Но нет, в такие ночи, когда Петрусу ничто не было обещано, он не просил даже поцелуя, слова, взгляда.

Когда он встречался с Региной, он ни в коем случае не говорил ей: "Все ночи, любимая, я провожу рядом с вами". Нет, он боялся смутить покой молодой женщины во время ее целомудренного сна.

И он хранил в своем сердце сладостную тайну этих ночных прогулок; он был счастлив тем, что не спит в те часы, когда Регина отдыхает, — так бывает счастлива мать, глядя на спящее дитя.

Один Бог знает и один он мог бы сказать, что такое чистая радость — поскольку в человеческом языке не хватает слов, чтобы выразить тайное блаженство, — что такое чистая радость, трепетные волнения в душе двадцатипятилетнего мужчины, когда под окнами любимой он предается мечтам и молчаливому созерцанию. Тогда небо, воздух, земля — все принадлежит влюбленному. И не только земля, которую он попирает, но все миры, вращающиеся у него над головой, в его власти. Вырвавшись из рубища материи, его душа, словно белая звезда, сияет в чистом эфире между Богом и людьми.

Но, надо сказать, краток миг, когда ангелы возносят душу влюбленного на своих белоснежных крыльях, слишком быстро наступает минута, когда ей снова хочется воспарить, но не пускает телесная оболочка, отяжелевшая под спудом прожитых лет, и душа, едва успев подняться, разбивается о землю.

Излишне говорить, что, как только прохожий исчез из виду, Петрус возвратился на прежнее место.

Душа его витала в небесах вместе с ангелами.

А тем временем ставни оставались совершенно неподвижны. Текли секунды, минуты, часы; очевидно, Петрус опоздал — Регина уехала.

Впрочем, беда была невелика: находилась она дома или отсутствовала — Петрус мысленно не переставал с ней разговаривать. Он рассказывал ей долгую элегическую историю своих бед. Безумец! Чтобы ей понравиться, думал он, надо было представляться не тем, кем он был в действительности, а выставлять напоказ материальную роскошь, но не великолепие таланта. Он представлял, как Регина, слушая его, рассмеется, пожмет плечами, назовет его глупым мальчишкой! Она проведет своей изящной белой рукой по его непокорным кудрям, окинет его сияющим взглядом и скажет: "Еще! Еще!" — и он, посмеиваясь над собственными недавними страхами, расскажет все: и о приезде отца, и об истории с фермой. Но вот Регина перестает смеяться, она плачет и говорит ему сквозь слезы: "Трудись, мой Петрус, стань гениальным художником. Обещаю, что для меня будет важно, как твоя рука умеет держать кисть, а не какая на этой руке перчатка. Трудись, и, когда я не встречу тебя в Булонском лесу на твоем сером в яблоках арабском скакуне, с черным хвостом и фивой, с глазами и ногами газели, словно созданном для погони, я скажу себе: "Мой Ван Дейк работает и готовится пожать славу на будущей выставке. Трудись, мой любимый Петрус, и стань гениальным художником!""

Так размышлял Петрус, как вдруг до него донесся стук кареты, подъезжавшей со стороны Дома инвалидов.

Он обернулся: это Регина возвращалась в обществе маркизы де Латурнель и маршала де Ламот-Удана.

Петрус снова пошел прочь, переходя от дерева к дереву, так что если его и заметили, то узнать могла бы только Регина.

Он не смел повернуть головы.

Ворота с грохотом распахнулись, потом снова захлопнулись, огромный ключ проскрежетал в замке.

Только тогда Петрус обернулся: коляска въехала на двор.

На Доме инвалидов пробило половину шестого.

Дядюшка ужинал ровно в шесть: у Петруса было еще минут двадцать.

Он не стал терять время даром и занял привычное место для наблюдения.

Он говорил себе, что Регина могла бы сразу после возвращения подняться в свою комнату и подойти к ставню. Это заняло бы всего несколько минут, стоило лишь дождаться удобного случая или найти подходящий предлог. Да видела ли она его? Как помнят читатели, Петрус не посмел обернуться.

На Доме инвалидов пробило три четверти шестого.

Не успел еще отзвучать последний удар колокола, как ставень отодвинулся и в окне показалась сначала белокурая головка Пчелки.

Но Пчелка всегда была предвестницей Регины, как святой Иоанн — предтечей Христа: позади девочки появилась молодая женщина.

Петрус прочел в ее взгляде, что она знала о его присутствии.

Но как долго он тут находился? Петрус совершенно забыл о времени и сам бы не мог этого сказать.

Взгляд Регины ясно говорил: "Я уезжала не по своей воле; я не хотела выходить из дома, я знала, что ты придешь, и ждала тебя. Прости, я не могла вернуться раньше, однако вот я…"

Регина улыбнулась и будто продолжала: "Не волнуйся, любимый, за ожидание тебя ждет награда: я приготовила тебе сюрприз".

Петрус умоляюще сложил руки на груди.

Что еще за сюрприз?

Регина продолжала улыбаться.

Петрус забыл о времени, об ужине у дяди, о том, что дядюшка, подобно Людовику XIV, приходил в бешенство, когда его заставляли ждать.

Наконец Регина вынула розу из белокурых Пчелкиных волос, поднесла ее к губам и уронила вместе с поцелуем, а затем прикрыла ставень.

Петрус радостно вскрикнул: он увидит Регину вечером!

Когда ставень захлопнулся, он мысленно послал миллион поцелуев за один, полученный от любимой, и только тогда вспомнил о дяде. Он вынул часы и посмотрел на циферблат.

Было без пяти шесть!

Петрус полетел на улицу Плюме, как впервые вспугнутый молодой олень.

Профессиональный бегун добежал бы от особняка Ламот-Уданов до особняка Куртене за десять минут: Петрус уложился в семь.

Генерал Эрбель был настолько любезен, что подождал племянника две минуты. Однако, потеряв терпение, он сел за стол в одиночестве, как вдруг дважды брякнул колокольчик, предупреждая о приходе запоздавшего сотрапезника.

Генерал уже доедал раковый суп.

При виде племянника он грозно сдвинул брови, словно разгневавшийся олимпийский бог, и австриец Франц, горячо любивший Петруса, шепотом стал за него молиться на родном языке.

Но лицо генерала сейчас же просветлело: племянник выглядел довольно жалко.

Петрус обливался потом.

— Клянусь честью, — заметил генерал, — тебе бы следовало постоять в передней, чтобы с тебя стекла вода, мой мальчик: ты намочишь стул.

Петрус встретил дядину остроту улыбкой.

В эту минуту генерал мог извергнуть на него весь огонь преисподней: у Петруса на душе пели райские птицы.

Он поцеловал дядину руку и сел напротив.

XXXIV

О ВЕСНА, МОЛОДОСТЬ ГОДА!

О МОЛОДОСТЬ, ВЕСНА ЖИЗНИ!

В девять часов Петрус простился с дядей и снова отправился на улицу Нотр-Дам-де-Шан.

Перед тем как подняться к себе, он поднял голову и взглянул на окна мастерской, которая через пять дней должна была опустеть. Петрус увидел свет.

— Жан Робер или Людовик, — прошептал он.

Он кивнул привратнику, что означало: "Я не беру ключ, потому что меня ждут" — и прошел к себе.

Молодой человек не ошибся: его ожидал Жан Робер.

Как только Петрус появился на пороге, Жан Робер бросился к нему в объятия с криком:

— Успех, дорогой Петрус! Успех!

— Какой успех? — не понял тот.

— И не просто успех — овация! — продолжал Жан Робер.

— О чем ты? Говори же! — улыбнулся Петрус. — Если успех, я готов ему аплодировать; если овация, я готов в ней участвовать.

— Как "какой успех"? Как "какая овация"? Разве ты забыл, что я сегодня утром читал актерам Порт-Сен-Мартен свою новую пьесу?..

— Я не забыл, а не знал. Итак, значит, успех полный?

— Огромный, друг мой! Они словно обезумели. Во втором акте Данте встал и подошел пожать мне руку, а в третьем Беатриче меня поцеловала — как ты знаешь, роль Беатриче исполняет сама Дорваль! Когда же я окончил чтение, все: актеры, директор, постановщик, суфлер — бросились мне на шею.

— Браво, дорогой мой!

— Я пришел поделиться с тобой своей радостью.

— Спасибо! Твой успех меня очень радует, но совсем не удивляет. Мы с Людовиком предсказали тебе, что так и будет.

И Петрус вздохнул.

Войдя в мастерскую, где он не был уже несколько дней, и оказавшись в окружении произведений искусства и фантазии, собранных с огромным трудом, Петрус вспомнил, что скоро со всем этим расстанется, и, видя, как радуется Жан Робер, не смог подавить вздох.

— Вот как? — вскричал Жан Робер. — Не очень-то ты весел, вернувшись из Сен-Мало! Дорогой друг! Теперь мой черед спросить: "В чем дело?"

— А я вслед за тобой повторю: "Разве ты забыл?"

— О чем?

— Снова увидев все эти предметы, безделушки, мебель, сундуки, с которыми мне придется расстаться, я должен сказать, что мне изменяет мужество, а сердце обливается кровью.

— Тебе придется с этим расстаться, говоришь?

— Разумеется.

— Ты хочешь сдать свою квартиру вместе с обстановкой или намерен отправиться в путешествие?

— Неужели ты не знаешь?

— Чего?

— Сальватор тебе не сказал?

— Нет.

— Ну и отлично, поговорим о твоей пьесе.

— Нет, черт возьми! Поговорим о том, почему ты вздыхаешь. Тогда никто не скажет, что я веселюсь, когда тебе грустно.

— Дорогой мой! В ближайшее воскресенье все это пойдет с молотка.

— С молотка?

— Да.

— Ты продаешь свою мебель?

— Ах, дорогой друг! Если бы это была моя мебель, я бы ее не продавал.

— Не понимаю.

— Она станет моей после того, как я ее оплачу. Вот я ее и продаю, чтобы оплатить.

— Понимаю…

— Ничего ты не понимаешь!

— Тогда объясни.

— По правде говоря, мне стыдно рассказывать своему лучшему другу о собственных слабостях.

— Да полно тебе! Продолжай!

— Дело в том, дорогой мой, что я едва не разорил отца.

— Ты?

— Да, моего славного и благородного отца! Я вовремя остановился, друг мой. Еще месяц, и было бы слишком поздно.

— Петрус, дорогой друг! У меня в ящике три билета, подписанных "Тара"; это одна из подписей не только самых разборчивых, но и самых уважаемых из всех мне известных. Само собой разумеется, что билеты в твоем распоряжении.

Петрус пожал плечами и, поблагодарив друга, спросил:

— А как же твое путешествие?

— Прежде всего, дорогой Петрус, мне было бы грустно путешествовать, зная, что тебе невесело. Кроме того, у меня репетиции, представление.

— И еще кое-что, — со смехом подхватил Петрус.

— О чем ты? — не понял Жан Робер.

— Разве на улице Лаффита все кончено?

— Ах, великий Боже! Почему же кончено? Это все равно, что я спросил бы: "На бульваре Инвалидов все кончено?"

— Молчи, Жан!

— Ты меня озадачил! Можно подумать, будто ты отказываешься от моих трех тысяч франков, не зная, что с ними делать!

— Дорогой мой! Я отказываюсь вовсе не потому, хотя отчасти ты и прав: тысячи экю мне не хватит.

— Послушай! Ты подмажь моей тысячей экю самых крикливых кредиторов; уговори их подождать до моего представления; на следующий день мы сходим к Порше, и у нас будет десять, пятнадцать тысяч франков, раз уж так надо, и без единого су процентов.

— Кто такой Порше, друг мой?

— Единственный в своем роде человек, Ювеналова rаrа avis[25], отец-кормилец всех литераторов, истинный министр изящных искусств, которому Провидение поручило раздавать премии и награды за талант. Хочешь, я скажу ему, что мы вместе пишем пьесу? Он одолжит тебе под нее десять тысяч.

— Ты с ума сошел! Разве я сочиняю пьесы?

— Ты не настолько глуп, знаю; но я напишу ее один.

— Да, а я разделю с тобой деньги.

— Совершенно верно! Отдашь, когда сможешь.

— Спасибо, дорогой. "Когда смогу" наступит нескоро, если вообще когда-нибудь наступит.

— Да, понимаю. Ты предпочел бы обратиться к какому-нибудь еврею из колена Левия: этих не совестно заставлять ждать — они свое всегда наверстают.

— Евреи здесь ни при чем, дружище.

— Вот чертовщина! Сразу видно, что искусство имеет свои границы. Как?! Я драматург, я обязан придумывать трудные положения, а потом находить из них выход, запутывать ситуацию, а затем распутывать узел. Я претендую на создание комедии как у Бомарше, трагедии как у Корнеля, драмы как у Шекспира, а в жизни выходит так, что мы пыжимся понапрасну, подобно ворону, который мечтает стать орлом; и нужно-то всего каких-нибудь двадцать пять — тридцать тысяч франков, и мы, может быть, способны заработать эти деньги и руками, и головой, и сердцем, но в будущем. Сейчас же мы не знаем, какому богу молиться! Что делать?!

— Трудиться! — послышался из глубины мастерской чей-то ласковый и внятный голос.

Уже по одному этому слову читатели, несомненно, догадались, какой добрый гений пришел на помощь пребывавшему в нерешительности художнику и смущенному литератору.

Это был Сальватор.

Двое друзей одновременно повернули головы: Жан Робер — с радостью, Петрус — с благодарностью. Оба протянули вновь прибывшему руки.

— Добрый вечер, господа! — отвечал тот. — Кажется, вы пытались ответить на важнейший вопрос: "Позволено ли человеку жить ничего не делая?"

— Совершенно верно, — подтвердил Петрус. — И я отвечал величайшему труженику Жану Роберу, который в двадцать шесть лет сделал больше, чем многие члены Академии в сорок: "Нет, тысячу раз нет, дорогой друг".

— Неужели наш поэт превозносил леность?

— Добейтесь признания в "Каво", дорогой мой, будете сочинять по одной песенке в месяц, в три месяца или даже в год, и никто вам слова не скажет.

— Да нет, он просто-напросто предлагал мне свой кошелек.

— Не соглашайтесь, Петрус; если бы вам надлежало принять подобную услугу от друга, я потребовал бы, чтобы предпочтение вы отдали мне.

— Я ни от кого не приму этой жертвы, друг мой, — отозвался Петрус.

— Не сомневаюсь, — сказал Сальватор, — и, зная, что вы не согласитесь, я не стал предлагать вам деньги.

— Значит, по-вашему, мы должны смириться с распродажей? — спросил Жан Робер у Сальватора.

— Без колебаний! — заявил Сальватор.

— Продаем! — решительно произнес Петрус.

— Продаем, — вздохнул Жан Робер.

— Продаем, — подтвердил Сальватор.

— Продаем! — эхом отозвался в мастерской четвертый голос.

— Людовик! — обрадовались трое друзей.

— Мы, стало быть, занимаемся распродажей? — спросил молодой доктор, подходя с распростертыми объятиями и улыбкой на устах.

— Да.

— А что продаем? Можно узнать?

— Наши души, скептик ты этакий! — проговорил Жан Робер.

— Продавайте свою, если хотите, — сказал Людовик, — а я свою с продажи снимаю: я нашел ей другое применение.

И, забыв о распродаже, четверо друзей заговорили об искусстве, литературе, политике, а тем временем чайник запел на огне, и каждый стал готовить себе чай.

Чай хорош только тогда — примем к сведению эту аксиому, очень важную для настоящих любителей его, — когда его готовишь сам.

Друзья просидели до полуночи.

Но, заслышав бой часов, все вскочили, словно от удара электрического тока.

— Полночь, — заметил Жан Робер, — мне пора домой.

— Полночь! — воскликнул Людовик. — И мне домой пора.

— Полночь, — проговорил Сальватор, — я должен идти.

— Мне тоже нужно идти, — сказал Петрус.

Сальватор протянул ему руку.

— Только мы двое сказали правду, дорогой Петрус, — заметил комиссионер.

Жан Робер и Людовик расхохотались.

Все четверо, смеясь, стали спускаться.

На пороге они остановились.

— Хотите, я скажу каждому из вас, куда он идет? — спросил Сальватор.

— Скажите! — воскликнули трое приятелей.

— Вы, Жан Робер, направляетесь на улицу Лаффита.

Жан Робер попятился.

— Теперь скажите им! — рассмеялся он.

— Людовик! Сказать, куда идете вы?

— Пожалуй!

— На улицу Ульм.

— Я в самом деле туда собирался, — признался Людовик, делая шаг назад.

— А вы, Петрус?

— О! Я…

— Отправляетесь на бульвар Инвалидов. Не падайте духом, Петрус!

— Постараюсь! — отвечал Петрус, пожимая Сальватору руку.

— А куда идете вы? — спросил Жан Робер. — Вы же понимаете, дорогой друг, что было бы нечестно, если бы вы унесли с собой все три наших секрета, а мы не взяли бы даже по кусочку вашей тайны!

— Куда иду я? — без улыбки переспросил Сальватор.

— Да, вы.

— Я попытаюсь спасти господина Сарранти, которого должны через неделю казнить.

На том друзья и разошлись.

Однако художнику, поэту и доктору не давала покоя одна и та же мысль.

Насколько выше них был этот таинственный комиссионер, втайне подготовлявший великое дело, в то время как каждого из них занимала лишь любовь к женщине! Он же радел за все человечество!

Правда, он любил Фраголу, а Фрагола любила его.

XXXV

УЛИЦА ЛАФФИТА

Последуем за каждым из наших героев; возможно, так мы скорее приблизимся к развязке нашей истории.

В порядке сделанного Сальватором перечисления мы начнем с Жана Робера.

От Западной улицы до улицы Лаффита путь неблизкий. Поэт взял на улице Вожирар кабриолет, ехавший порожняком от заставы Мен. Жан Робер проехал почти через весь город. К концу 1827 года Париж кончался улицей Новых Афин, а улица Новых Афин начиналась от улицы Сен-Лазар.

Жан Робер предупредил кучера, что он выйдет, не доезжая до середины улицы Лаффита.

Но напрасно кучер пытался выяснить, какой ему нужен номер.

— Я сам вас остановлю, — отвечал Жан Робер.

На недавно построенной церкви Лоретской Богоматери пробило четверть первого.

Жан Робер расплатился с кучером, как положено довольному успехом поэту и счастливому влюбленному, и, завернувшись в плащ, заторопился прочь. В те времена молодые люди, подражая изображенным на фронтисписах Байрону, Шатобриану и г-ну д’Арленкуру, еще носили плащи.

Подойдя к дому № 24, Жан Робер остановился.

Улица была пустынна. Молодой человек нажал на едва заметный звонок, расположенный рядом с тем, что бросался в глаза, и стал ждать.

Привратник не захотел дергать за шнур, а вышел отпереть дверь самолично.

— Натали? — вполголоса спросил Жан Робер, опуская золотую монету в руку важного привратника, дабы вознаградить его за беспокойство среди ночи.

Привратник понимающе кивнул, ввел Жана Робера в свою каморку и отворил дверь на служебную лестницу.

Жан Робер бросился наверх.

Привратник прикрыл за ним дверь.

Он взглянул на золотую монету и заметил:

— Вот черт! Похоже, мадемуазель Натали нашла себе выгодное дельце. Меня не удивляет, что она так элегантна!

Жан Робер поднимался стремительно; это указывало на то, что ему здесь все знакомо; он очень спешил поскорее добраться до четвертого этажа, что, видимо, и было целью его ночного путешествия.

Это было тем более вероятно, что наполовину скрытая сумраком девушка поджидала его появления.

— Это ты, Натали? — спросил молодой человек.

— Да, сударь, — отвечала субретка; ее безупречный наряд полностью оправдывал то, что сказал о ней привратник.

— Что твоя госпожа?

— Предупреждена.

— Она сможет меня принять?

— Надеюсь, что так.

— Узнай, Натали, узнай!

— Не угодно ли вам пока войти в голубятню? — с улыбкой спросила современная Мартон.

— Куда скажешь, Натали, куда скажешь, дитя мое, лишь бы там, куда я войду, мне не пришлось ждать слишком долго.

— На этот счет можете не волноваться: вы любимы!

— Правда, Натали, я любим?

— Да, но ведь вы того и заслуживаете.

— Не льсти мне.

— О вас пишут в газетах!

— А разве в газетах не пишут о господине де Маранде?

— Это так, но он совсем другое дело.

— Скажешь тоже!

— Он не поэт.

— Нет, зато он банкир. Ах, Натали, если бы женщинам пришлось выбирать между банкиром и поэтом, поверь мне, мало кто из них отдал бы предпочтение поэту…

— А вот моя госпожа…

— Твоя госпожа, Натали, не женщина, она ангел.

— Кто же тогда я?

— Ужасная болтушка, которая отнимает у меня все время.

— Войдите, — пригласила субретка. — И постарайтесь наверстать упущенное.

И она втолкнула Жана Робера в "голубятню", как он сам называл небольшую квартирку.

Она состояла из прелестной комнаты и прилегавшей к ней туалетной, стены которых были обтянуты ситцем. Диваны, подушки, занавески, кровать — все было из того же ситца, что и обивка стен. Ночник, подвешенный к потолку в лампе розового богемского стекла, освещал эту небольшую комнату, напоминавшую шатер, который сильфы и ундины ставят для королевы фей, когда она объезжает свои владения.

Когда г-жа де Маранд не могла принять Жана Робера у себя, она встречалась с ним в этой квартирке; она-то и приказала обставить с этой целью комнату по своему вкусу.

А поскольку находилась она под самой крышей, молодая женщина, так же как и Жан Робер, называла ее "голубятней".

Комната заслуживала такое название не только потому, что располагалась на четвертом этаже, но и потому, что там встречались влюбленные.

Никто, кроме г-жи де Маранд, Жана Робера, Натали и обойщика, не знал о существовании этого гнездышка.

Именно здесь, в этом тайнике, хранились тысячи мелочей, составляющие богатство истинных влюбленных: пряди волос; ленты, оброненные когда-то одной и хранившиеся другим на груди; увядшие букеты пармских фиалок; даже камешки с прожилками, подобранные на морских пляжах, где влюбленные встречались раньше и бродили вместе. Там же хранилось самое дорогое сокровище: письма, благодаря которым они могли восстановить путь их страсти — от волны к волне, от дерева к дереву, от цветка к цветку. Письма почти непременно приводят к беде, однако влюбленные не в состоянии не писать их, а потом не в силах их сжечь. А ведь можно было бы сжечь письма и хранить их пепел. Впрочем, пепел — это признак смерти и эмблема небытия.

На камине лежала небольшая записная книжка, где они написали одно и то же число: 7 марта. По обеим сторонам каминного зеркала висели два небольших натюрморта с цветами, написанных г-жой де Маранд еще до замужества. Там же — странная реликвия, к которой Жан Робер, суеверный, как все поэты, относился с особым благоговением: над каминным зеркалом висели четки слоновой кости, с которыми Лидия ходила к первому причастию. Там было все, что может быть в комнате, предназначенной не только для любовных свиданий, но и для ожидания, для мечтаний; там было все, что способно скрасить ожидание и удвоить счастье.

Само собой разумеется, что ждать приходилось только Жану Роберу.

Поначалу он ни за что не хотел встречаться в этой комнате, находившейся в особняке Марандов. С деликатностью, свойственной лишь избранным, он выразил это отвращение Лидии.

Однако та сказала:

— Доверьтесь мне, друг мой, и не пытайтесь быть деликатнее меня; поверьте, я предлагаю вам то, что могу: это мое право.

Жан Робер хотел бы услышать объяснение этого права, но Лидия его оборвала на полуслове.

— Положитесь на мою щепетильность, — сказала она, — но большего не просите: это значило бы открыть вам тайну, которая мне не принадлежит.

И Жан Робер, любивший до самозабвения, закрыл на все глаза и позволил ввести себя за руку в небольшую голубятню на улице Лаффита.

Там он проводил счастливейшие часы своей жизни.

Там, как мы сказали, все было сладостно, даже ожидание.

В эту ночь, как и в другие, он находился в приподнятом настроении, он испытывал нежность и очарование, ожидая соблазнительнейшее существо. Он благоговейно припал губами к четкам, украшавшим шею Лидии, когда та была еще девочкой, и вдруг услышал шелест пеньюара и приближавшиеся шаги.

Он узнал походку и, не отрывая губы от четок, лишь полуобернулся к двери.

С четок он перенес поцелуй на лоб трепещущей молодой женщины.

— Я заставила себя ждать? — улыбнулась она.

— Вы скоры, словно пташка, — сказал Жан Робер. — Однако, как вам известно, дорогая Лидия, страдание измеряется не продолжительностью, но интенсивностью.

— А счастье?

— Счастье неизмеримо.

— Вот, значит, почему оно длится меньше, чем страдание? Ну, идемте, господин поэт! Вас ждут поздравления.

— А… Но… Почему не здесь? — спросил Жан Робер, с таким же отвращением спускавшийся в апартаменты г-жи де Маранд, с каким поначалу он поднимался в голубятню.

— Я хотела, чтобы день окончился для вас так же, как и начался: среди цветов и ароматов.

— О прекрасная Лидия! — вскричал молодой человек, окинув г-жу де Маранд влюбленным взглядом. — Чем вы не аромат и не цветок? Зачем мне куда-то идти, если рядом вы?

— Вам следует во всем мне повиноваться. Я решила, что сегодня вечером вас увенчают лаврами у меня. Идемте же, поэт, или вы останетесь без короны.

Жан Робер осторожно высвободил руку из руки прекрасной волшебницы, подошел к окну и осторожно задернул занавеску.

— А господин де Маранд у себя? — спросил он.

— У себя ли он? — беззаботно переспросила Лидия.

— Вот именно! — подтвердил Жан Робер.

— Ах! — обронила молодая женщина.

— Так как же?

— Я вас жду, вот что… Да-а, уж вас-то пташкой не назовешь: вас недостаточно просто поманить…

— Могу поклясться, Лидия: временами вы меня пугаете.

— Почему?

— Потому что я вас не понимаю.

— Да, верно. И тогда вы про себя думаете: "По правде говоря, эта милая госпожа де Маранд — просто…"

— Не продолжайте, Лидия! Я знаю, что вы не только обворожительны, но благородны и деликатны.

— Однако вы же сомневаетесь… Господин Жан Робер! Угодно ли вам пройти в мои апартаменты, да или нет? Я имею на это право.

— И ваше право — тайна, которая вам не принадлежит?

— Именно так.

— К счастью, как всякую тайну, ее можно разгадать.

— Лишь бы я вам не подсказывала: тогда моя совесть будет спокойна. Начинайте…

— Мне кажется, я уже догадался, Лидия.

— Полноте! — промолвила молодая женщина, широко распахнув глаза, в которых угадывалось скорее сомнение, нежели удивление.

— Да.

— Ну, я вас слушаю.

— Если я правильно угадаю, вы скажете "Это так"?

— Продолжайте.

— Вчера я встретил вашего мужа на аллее, что ведет в Ла Мюэтт.

— Верхом или в коляске?

— Верхом.

— Он был один?

— Я должен отвечать как есть?

— Да, дорогой. Я не ревнива.

Госпожа де Маранд произнесла эти слова с такой искренностью, что в ее правдивости сомневаться не приходилось.

— Нет, он был не один: он сопровождал прелестную амазонку.

— Неужели?

— Разве я вам сообщаю что-то новое?

— Нет, но я не вижу во всем этом тайны.

— Тогда я подумал, что, раз господин де Маранд не стесняется кататься в лесу с чужой женщиной, вы считаете себя вправе делать то, что делаете.

— Я вам не сказала, что считаю себя вправе, я сказала, что имею право.

— Значит, я не угадал?

— Нет.

— Позвольте, Лидия, задать вам вопрос.

— Пожалуйста.

— А вы ответите?

— Пока не знаю.

— Чем объяснить, что, имея такую прелестную жену, господин де Маранд, вместо того чтобы бегать за женщинами…

— Что же?

— Не стал мужем собственной жены?

— В этом и состоит тайна, которую я не могу вам открыть, дорогой поэт.

— Почему?

— Повторяю: это не моя тайна.

— Чья же?

— Господина де Маранда… Идемте!

Жан Робер, не находя больше возражений, пошел за своей прекрасной Ариадной по лабиринту особняка на улице Лаффита.

— Ну, по крайней мере, в этом лабиринте нет Минотавра! — прошептал он на ходу.

XXXVI

УЛИЦА УЛЬМ

Апартаменты г-жи де Маранд находились, как нам уже известно, во втором этаже правого крыла в особняке на улице Лаффита, или Артуа, в зависимости от того, позволяют ли нам читатели называть эту улицу ее нынешним именем или станут настаивать на прежнем названии. Здесь мы оставим Жана Робера и г-жу де Маранд по причине, которую даже самый несговорчивый из наших читателей сочтет убедительной: дверь в апартаменты г-жи де Маранд оказалась заперта на два оборота между нами и двумя влюбленными.

Да и что бы мы делали в спальне г-жи де Маранд, этой восхитительной женщины, которую мы любим всей душой? Мы уже знаем эту спальню.

Последуем в менее аристократичный квартал, к которому в задумчивости бредет только что возникший под лучами любви поэт по имени Людовик.

Он пришел на улицу Ульм.

Спроси его кто-нибудь, как он добирался и какие улицы миновал, Людовик не смог бы ответить.

Сквозь неплотно прикрытые ставни первого этажа, занимаемого Брокантой, Баболеном, Фарес, Бабиласом и его товарищами, пробивался свет. Он то становился ярче, то бледнел: это доказывало, что в квартире еще не ложились и свечу переносили из комнаты в комнату.

Людовик подошел ближе и приник глазом к знакомой щели. Но, хотя окно было приотворено, со своего места Людовику так и не удалось ничего разглядеть.

Он понял одно — Рождественская Роза еще не поднималась к себе; ничто не указывало на присутствие девочки в верхнем этаже: ни мягкий свет ночника в ее комнате, ни горшок с розовым кустом, который девочка, входя к себе, выставляла на окно; Людовик крепко-накрепко наказал, чтобы она не оставляла цветы в спальне на ночь.

Итак, не имея возможности видеть, Людовик прислушался.

Улица Ульм, тихая даже днем, словно предместье провинциального города, была в этот час совершенно безлюдна. Пристально вслушиваясь, можно было более или менее разобрать, о чем говорят в первом этаже.

— Что с тобой, миленький? — спрашивала Броканта.

Вопрос этот, очевидно, являлся продолжением разговора, начатого еще до прихода Людовика.

Однако тот, к кому обращалась Броканта, молчал.

— Я спрашиваю, что с тобой, сокровище мое! — продолжала обеспокоенная гадалка.

В ответ — то же молчание.

"О-о! "Миленький" и "сокровище", к которому ты обращаешься, мамаша Броканта, — проказник и невежа, — подумал Людовик, — и это, конечно, негодник Баболен, что дуется или притворяется больным".

Броканта продолжала расспросы, но по-прежнему не получала ответа. Можно было заметить, что в гамме ее голоса ласковые нотки постепенно сменялись угрожающими.

— Если не будешь отвечать, господин Бабилас, — промолвила наконец цыганка, — обещаю тебе, миленький, что ты у меня дождешься хорошей трепки, слышишь?

Вероятно, существо или, точнее, пес, к которому она обращалась с настойчивыми вопросами, счел за благо для собственной шкуры нарушить молчание и отозвался ворчанием, закончившимся жалобным воем.

— Да что с тобой такое, бедненький мой Бабилас? — вскричала Броканта и тоже испустила жалобный стон, не лишенный определенного сходства с ворчанием ее любимца.

Бабилас, похоже, отлично понял новый вопрос хозяйки и заворчал еще выразительнее; Броканта прямо-таки изумилась.

— Неужели это возможно, Бабилас?

— Да, — отозвался пес на своем языке.

— Баболен! — крикнула Броканта. — Баболен! Слышишь, маленький негодник?

— Что? Что такое? — вскрикнул Баболен, задремавший было и некстати разбуженный матерью.

— Подай карты, бездельник!

— Эге-ге! Карты? Так поздно? Ну и ну! Этого нам только не хватало!

— Карты, я сказала!

Но Баболен что-то проворчал в ответ — это указывало на то, что пареньку был не в диковинку родной язык Бабиласа.

— Не заставляй меня повторять дважды, скверный мальчишка! — пригрозила старуха.

— На что вам карты в такой час? — спросил паренек тоном человека, теряющего надежду урезонить собеседника. — Ваши карты? Прекрасно! А если полиция узнает, что вы гадаете в неурочное время, в два часа ночи?!

— Ах, Боже мой! — прозвенел ласковый голосок Рождественской Розы. — Неужели сейчас и правда два часа ночи?

— Нет, девочка, еще только двенадцать часов! — возразила Броканта.

— Ну да, двенадцать, — хмыкнул Баболен. — Взгляните сами!

Часы пробили один раз, словно желая положить конец их спору.

— Вот видите: час! — воскликнул Баболен.

— Не час, а половина первого, — возмутилась Броканта, желавшая, чтобы последнее слово осталось за ней.

— Да, да, половина первого! А кто это сказал? Ваша проклятая кукушка, которая хлопает одним крылом. Ну, спокойной ночи, мать! Будьте добры, оставьте бедного Баболена в покое: пусть спокойно дрыхнет!

Мы просим у читателя прощения за слово "дрыхнет", однако оно еще употреблялось в описываемую нами эпоху.

Впрочем, Броканта, кажется, отлично поняла, куда клонит Баболен, и закричала:

— Ну, погоди! Я тебе покажу "дрыхнуть"!

Баболен, разумеется, тоже догадался, каким обидным способом собирается его уложить в постель Броканта или, вернее, поднять его с постели; он прыгнул с кровати на 17 1514 пол, а оттуда — к многохвостой плетке, к которой уже протягивала руку Броканта.

— Я у тебя просила не плетку, а карты! — заметила Броканта.

— Да вот они, ваши карты, — подсказал Баболен, подавая старухе карты, а плетку пряча за спиной.

Будто комментируя происходящее, он прибавил:

— Какая тоска: взрослая женщина, а убивает время, занимаясь глупостями, вместо того чтобы спокойно спать!

— Разве можно быть таким невежественным в твои годы! — с презрительным видом повела плечами Броканта. — Неужели ты ничего не видишь, не слышишь, не замечаешь?

— Как же, как же! Я вижу, что уже час ночи; я слышу, как весь Париж давно храпит; я вам замечаю, что пора бы последовать примеру всего города.

Выражение "я вам замечаю" было, может быть, не очень правильным; но читатели помнят, что Баболен не получил хорошего образования.

— Смейся, смейся, несчастный! — вскричала Броканта, вырывая у него из рук карты.

— Боже ты мой! Мать! Ну что я, по-вашему, должен замечать? — спросил Баболен и протяжно зевнул.

— Неужели ты не слышал, что сказал Бабилас?

— A-а, ваш любимец… Этого только не хватало: теперь я еще обязан слушать, что скажет господин Бабилас!

— Так ты его не слушал, еще раз спрашиваю?

— Слушал, слушал.

— И что слышал?

— Стон.

— И ни о чем не догадался?

— Наоборот!

— Отлично! О чем же ты догадался? Отвечай.

— А вы позволите мне лечь спать, если я скажу?

— Да, лентяй ты этакий!

— Я догадался, что у него плохо с животом. Он ел сегодня вечером за четверых, а потому вполне может теперь поскулить за двоих.

— Убирайся спать, злой мальчишка! — выходя из себя, приказала Броканта. — Ты так дураком и помрешь, это предсказываю тебе я!

— Ну-ну, мать, успокойтесь! Вы же знаете, что ваши предсказания — еще не евангельские пророчества. Раз уж вы меня разбудили, объясните хотя бы, чего это Бабилас так надрывается.

— Над нами нависло несчастье, Баболен!

— Да ну?

— Большое несчастье! Бабилас просто так выть не станет.

— Понимаю, мать: у Бабиласа все есть, он катается как сыр в масле и ни с того ни с сего завывать не будет. В чем же дело? Послушай, на что ты жалуешься, а, Бабилас?

— Вот это мы сейчас и узнаем, — тасуя карты, сказала Броканта. — Фарес, иди сюда!

Фарес не ответила на зов.

Броканта окликнула ее в другой раз, однако ворона не двинулась.

— Черт побери! В такое время! — заметил Баболен. — Ничего удивительного: несчастная птица спит, и она совершенно права, не мне ее осуждать за это.

— Роза! — позвала Броканта.

— Да, матушка! — отвечала девушка, снова прерывая чтение.

— Отложи свою книжку, дорогая, и позови Фарес.

— Фарес! Фарес! — пропела девушка нежным голоском, отдавшимся в сердце Людовика подобно птичьему щебету.

Ворона сейчас же вылетела из своей колокольни, сделала под потолком несколько кругов и опустилась девушке на плечо, как это уже было описано в главе, посвященной внутреннему убранству жилища Броканты.

— Что с вами, матушка? — спросила девушка. — Чем вы так взволнованы?

— У меня дурные предчувствия, Рождественская Роза, — отозвалась Броканта. — Ты только посмотри, как нервничает Бабилас, как напугана Фарес; если и карты предскажут недоброе, детка, надо быть готовыми ко всему.

— Вы меня пугаете, матушка! — воскликнула Рождественская Роза.

"Какого черта нужно старой ведьме? — пробормотал Людовик. — Зачем она смущает сердечко несчастной девочки? Хотя старуха живет гаданием и карты ее кормят, она отлично знает, что это шарлатанство. Так бы и задушил ее вместе с ее вороной и собаками".

Карты легли неудачно.

— Будем готовы ко всему, Роза! — с огорчением сказала колдунья: что бы ни говорил Людовик, она принимала свое ремесло всерьез.

— Но, милая матушка, если уж Провидение предупреждает вас о несчастье, — заметила Рождественская Роза, — оно должно вам и помочь его избежать.

"Девочка дорогая!" — прошептал Людовик.

— Нет! — возразила Броканта. — Нет, в этом-то и беда: я вижу зло, но не знаю, как его отвести.

— Какой тогда от этого прок? — спросил Баболен.

17*

— Боже мой! Боже мой! — забормотала Броканта, подняв к небу глаза.

— Матушка! Матушка! — воскликнула Рождественская Роза. — Может, ничего еще не случится! Не надо нас так пугать. Какое несчастье может произойти? Мы никому не делали ничего плохого. Никогда еще мы не были так счастливы. Нас оберегает господин Сальватор… Я люблю…

Простодушная девочка замолчала. Она хотела сказать: "Я люблю Людовика!", что ей самой представлялось верхом счастья.

— Ты любишь… что? — спросила Броканта.

— О! Ты любишь… что? — повторил Баболен.

И вполголоса прибавил:

— Говори же, Розочка! Броканта думает, что ты любишь сахар, патоку или сушеный виноград! О! Броканта добрая! Наша славная Броканта!

И он пропел на известный мотив:

Мы любим горячо, об этом знают все,

Месье Лю, лю, лю,

Месье До, до, до,

Месье Лю,

Месье До,

Месье Людовика!..[26]

Но Рождественская Роза посмотрела на злого мальчишку так кротко, что тот внезапно оборвал пение и сказал:

— Нет, нет, ты его не любишь! Ты довольна, сестрица-голубица? Слушай, Броканта, мне кажется, сочинять такие стихи, как господин Жан Робер, нетрудно: видишь, у меня получилось само собой… Решено: буду поэтом.

Однако болтовня Рождественской Розы и Баболена не отвлекла Броканту от мрачных мыслей.

Она стояла на своем; потом мрачным голосом проговорила:

— Ступай к себе, девочка моя!

Повернувшись к Баболену, зевавшему во весь рот, она прибавила:

— И ты тоже отправляйся спать, бездельник. А я пока подумаю, как умолить злую судьбу. Иди спать, девочка.

"Ну, наконец-то первые разумные слова за все время, пока ты тут болтаешь, старая ведьма!" — облегченно вздохнул Людовик.

Рождественская Роза поднялась к себе на антресоли, Баболен вернулся в постель, а Броканта заперла окно, вероятно, чтобы никто не мешал ей думать.

XXXVII

ПОЛЬ И ВИРГИНИЯ

Людовик перешел на другую сторону улицы и прислонился к стене противоположного дома. Оттуда он стал смотреть на освещенные окна Рождественской Розы, закрытые небольшими белыми занавесками.

С той самой минуты, как запоздалая любовь поселилась в сердце Людовика, он целые дни напролет мечтал о Рождественской Розе, а с наступлением темноты подолгу простаивал под окнами девочки, как Петрус гулял перед дверью Регины.

Стояла прекрасная летняя ночь. Синий сумеречный свет, разлитый в воздухе, был чист и прозрачен, словно это было неаполитанское небо над Байским заливом. Луны не было видно, зато звезды искрились ярким и мягким светом. Все это напоминало тропический пейзаж, когда, как сказал Шатобриан, тьма — это не ночь, а отсутствие дня.

Людовик не сводил взгляда с окон Рождественской Розы, всей душой отдаваясь охватившему его волнению, и наслаждался несравненной прелестью этой ночи.

Он не сказал Розе, что придет, они не назначали друг другу свидания. Но девушка знала: редко случалось, чтобы Людовик не появился около полуночи или часу ночи и не ждал, когда, поднявшись к себе, она отворит окно. Его еще больше утвердило в этом мнении то, что, едва осветившись на мгновение, окна сейчас же погрузились в темноту. Рождественская Роза оставила свечу в туалетной комнате, потом потихоньку отворила окно и, ставя на подоконник розовый куст, окинула взглядом улицу.

Ее глаза, еще не привыкшие к темноте, не сразу разглядели Людовика в тени под дверью противоположного дома.

Зато Людовик отлично все видел, он подал голос, заставивший девушку затрепетать всем существом.

— Роза! — позвал он.

— Людовик! — отозвалась Роза.

Кто кроме него мог окликнуть ее таким нежным голосом, похожим на дыхание ночи?

Людовик одним прыжком перескочил улицу.

Перед домом Броканты стояла одна из тех высоких каменных тумб, какие теперь можно встретить лишь на углу какого-нибудь старинного дома в Маре. Людовик вспрыгнул на тумбу, откуда, протянув руку, мог схватить и пожать девушке ручки. Он долго не отпускал их, шепча лишь:

— Роза! Дорогая Роза!

Девушка не могла от волнения вымолвить даже имени молодого человека: она смотрела на него, и ее грудь вздымалась, дыша жизнью и счастьем.

Слова были излишни; влюбленные отлично все чувствовали, но не умели выразить свои чувства и вложили все, что было у них на душе, в нежное пожатие. Голос ничего не добавил бы к этому концерту, где взгляды стали песней.

Людовик задержал руки Розы в своих руках, а она и не думала их отнимать.

Он любовался ею, впав в восторженное состояние, в которое повергается младенец или слепой, впервые увидевшие свет.

Наконец он нарушил тишину:

— Ах, Роза! Дорогая Роза!

— Друг мой! — ответила девушка.

Но как она произнесла это простое слово "друг"! С какой восхитительной интонацией! Передать это мы не в силах. Одно это слово привело Людовика в дрожь.

— Да, я ваш друг, Роза! Самый нежный, самый верный и самый почтительный… Твой друг, твой брат, возлюбленная сестра!

В это мгновение он услышал шаги. Похоже, кто-то старался ступать тихо, но на пустынной мостовой они отдавались звонко, будто на гулких плитах собора.

— Кто-то идет! — шепнул Людовик.

Он спрыгнул с тумбы и, торопливо перебежав дорогу, укрылся на углу улиц Ульм и Почтовой.

Он разглядел вдалеке две тени.

Рождественская Роза тем временем притворила окно, но оставалась, разумеется, за занавеской.

Две тени приближались: двое мужчин как будто искали дом.

Подойдя к двери Броканты, они остановились, оглядели первый этаж, затем окна антресолей, потом тумбу, на которой мгновение назад стоял Людовик.

"Что нужно этим двоим?" — подумал Людовик; он перешел улицу и крадучись стал подбираться как можно ближе.

Он двигался бесшумно и скрытно, так что двое незнакомцев его не заметили, и он услышал, как один из них сказал другому:

— Это здесь.

"Что бы это значило?" — подумал Людовик, раскрывая сумку с инструментами и вынимая самый острый из своих скальпелей, чтобы на всякий случай иметь оружие.

Однако двое уже, очевидно, увидели и сказали все, что хотели; они круто развернулись, перешли улицу наискосок и удалились по Почтовой.

— О-о! — пробормотал Людовик. — Значит, Рождественской Розе в самом деле грозит беда, как предсказывала Броканта?

Роза, как мы сказали, скрылась и затворила окно; но, как мы опять-таки сказали, она оставалась стоять за занавеской и в щелку видела, как двое мужчин уходят по Почтовой улице.

Когда они исчезли из виду, она снова отворила окно и выглянула.

Людовик опять влез на тумбу и взял девушку за руки.

— Что это было, друг мой? — спросила она.

— Ничего, дорогая Розочка, — постарался ее успокоить Людовик. — Очевидно, двое запоздалых прохожих возвращаются домой.

— Мне страшно, — призналась Роза.

— Мне тоже, — прошептал Людовик.

— Ты боишься? — не поверила девушка. — Ты? Ну, я-то понятно, почему боюсь: меня напугала Броканта…

Людовик кивнул, будто хотел сказать: "Мне это известно, черт возьми!"

— Да, знаешь, дорогой друг, — продолжала Роза, — я сейчас читаю книжку, которую ты мне дал: "Поля и Виргинию". До чего же красивая история! Такая красивая, что мне не хотелось уходить к себе.

— Дорогая Розочка!

— Но я знала, что ты должен прийти. А я все не поднималась… На чем я остановилась?

— Ты сказала, дитя мое, что тебя напугала Броканта.

— Да, верно. Зато теперь ты здесь, и мне не страшно.

— Еще ты сказала, что тебе так понравилась книга "Поль и Виргиния", что ты не хотела подниматься.

— Нет, не хотела. Вообрази, мне казалось, что я вижу сон. Мне снилось то время, о котором я совершенно забыла. Скажи, Людовик, ведь ты так много знаешь — правда, что мы все уже жили раньше, прежде чем явились на свет?

— Ах, девочка моя! Ты прикоснулась своими прелестными маленькими пальчиками к тайне, которую люди пристально изучают уже шесть тысячелетий.

— Так тебе ничего об этом не известно? — опечалилась Роза.

— Увы, нет; а почему ты спрашиваешь, Розочка?

— Подожди, сейчас скажу. Когда я читала описание местности, где жили Поль и Виргиния: огромных лесов и ледяных водопадов, прозрачной воды и лазурного неба — мне почудилось, будто я все это уже видела в прежней жизни, о которой не помнила до тех пор, пока не прочла "Поля и Виргинию". Мне показалось, что я жила в похожей стране, где растут такие же деревья с широкими листьями и плодами с мою голову; там бескрайние леса, над которыми сияет золотое солнце, а море сливается с небом. А ведь моря я никогда не видела!.. Когда я закрываю глаза, мне чудится, будто я лежу в гамаке вроде того, какой был у Поля, а чернокожая женщина, похожая на Доминго, меня качает, напевая песню… Ах, Боже мой, Боже! Кажется, я вот-вот вспомню слова этой песни. Подожди-ка! Подожди!

Рождественская Роза прикрыла глаза и напрягла память.

Но Людовик, улыбаясь, сжал ее руку.

— Тебе вредно утомляться, сестричка, — сказал он. — К чему напрягать память, если это, как ты говоришь, всего лишь сон: бесполезно, дитя мое, пытаться вспомнить то, что ты никогда не видела и не слышала.

— Может быть, ты и прав, — печально призналась Рождественская Роза. — Как бы там ни было, а я видела во сне прекрасную страну.

Она впала в кроткую и мечтательную задумчивость.

Людовик не стал мешать ее мечтам: хотя было совсем темно, он видел, что девушка улыбается.

Прошло немало времени, прежде чем он снова заговорил:

— Итак, Броканта тебя напугала, бедная девочка?

— Да, — кивнув, прошептала Роза, хотя мыслями она еще была далеко от того, о чем спрашивал Людовик.

Тот ясно читал по личику девушки, какие чувства обуревали ее в ту минуту.

Она грезила о прекрасной тропической стране.

— Броканта просто старая дура и больше ничего, — продолжал Людовик. — Вот я ей задам!

— Вы? — удивилась Рождественская Роза.

— Или пожалуюсь на нее Сальватору, — прибавил молодой человек не без смущения. — Он ведь у вас в доме свой человек, верно?

Вопрос этот окончательно вывел девочку из задумчивости.

— Он не только свой человек, — сказала она, — но и полный хозяин: все, что у нас есть, принадлежит ему.

— Все?

— Да, все и вся.

— Надеюсь, только не вы, Роза? — спросил Людовик.

— Простите, друг мой…

— Как?! — рассмеялся Людовик. — Ты принадлежишь Сальватору, милая моя Розочка?

— Разумеется.

— С какой стати?

— А разве мы не принадлежим людям, которых мы любим?

— Вы любите Сальватора?

— Больше всех на свете.

— Вы?!. — удивленно выдохнул Людовик.

Слово "любить" в устах девушки, адресованное другому, заставило сердце Людовика болезненно сжаться.

— Стало быть, вы любите Сальватора больше всех на свете? — продолжал он настаивать, видя, что Рождественская Роза не отвечает.

— Больше всех на свете! — подтвердила девушка.

— Роза! — грустно прошептал Людовик.

— Что с тобой, друг мой?

— Ты спрашиваешь, что со мной, Роза? — вскричал молодой человек, с трудом сдерживая рыдания.

— Нуда!

— Неужели ты ничего не понимаешь?

— Честное слово — нет!

— Не вы ли сказали, Роза, что любите Сальватора больше всех на свете?

— Да, я так сказала и повторяю это. Что вас так огорчает?

— Если его вы любите больше всех, значит, меня вы любите меньше, чем его; так, Роза?

— Вас!.. Меньше чем его!.. Тебя! Да что ты говоришь, мой Людовик?!. Я люблю Сальватора как брата, как отца… а тебя…

— А меня, Роза? — трепеща от радости, подхватил молодой человек.

— А вас, дорогой, я люблю… как…

— Как?.. Говори же, Роза! Как ты меня любишь?

— Как…

— Договаривай!

— Как Виргиния любила Поля.

Людовик радостно вскрикнул.

— Девочка моя! Еще! Еще! Скажи, что любишь меня не как всех остальных! Скажи, что бы ты сделала ради Сальватора и ради меня!

— Вот послушайте, Людовик! Если бы, например, господин Сальватор умер… О, я бы очень опечалилась! Для меня это было бы огромное горе! Я никогда бы от него не оправилась!.. А если бы я потеряла вас… Если бы умер ты, — страстно продолжала девушка, — я бы тебя не пережила!

— Роза! Роза! Дорогая Роза! — воскликнул Людовик.

Встав на цыпочки и потянув к себе ее руки, он припал к ним губами.

С этой минуты влюбленные могли обмениваться не словами, не звуками, но чистыми и нежными чувствами. Их сердца забились в лад, их дыхание слилось воедино.

Если бы в это время кто-нибудь проходил мимо и заметил, как они нежно обнимаются в этой ясной ночи, он унес бы в своем сердце частицу их любви, словно цветок из букета или ноту из концерта.

Да и что, в самом деле, могло быть восхитительнее, чем это слияние двух чистых душ, этих невинных сердец, ждущих от любви лишь таинственного очарования и поэтического вдохновения. В этом и заключалось все самое прекрасное, созданное поэтами или художниками, от влюбленной Евы в цветущем раю до гётевской Миньоны, этой второй Евы, рожденной на окраине вселенной, но не в Эдеме на горе Арарат, а в садах богемы.

Который был час? Они не могли бы этого сказать, бедные дети! Быстрокрылые минуты пролетали незаметно, и под шелест их крыльев ни тот ни другая не выходили из восторженного состояния.

Церкви Валь-де-Грас, святого Иакова и святого Этьенна могли сколько угодно изо всей силы вызванивать четверть часа, полчаса, час за часом, но влюбленные не слышали их боя, и даже если бы поблизости грянул гром, они обратили бы на него внимания не больше, чем на звезды, падающие с неба с неведомой целью.

Однако звук куда более слабый, чем бой часов, заставил Людовика внезапно вздрогнуть: Рождественская Роза кашлянула.

У молодого человека выступил на лбу холодный пот.

Людовик узнал этот кашель: доктор сражался с ним и победил его с таким трудом!

— Прости, прости меня, Роза, дорогая моя Роза! — воскликнул он.

— Что я должна вам простить, друг мой? — спросила она.

— Ты озябла, девочка моя родная.

— Озябла? — удивилась Рождественская Роза; внимание Людовика льстило ее самолюбию.

Несчастная девочка не была избалована чьей-либо заботливостью, если не считать Сальватора.

— Да, Роза, тебе холодно, вот ты и кашляешь. Уже поздно, пора прощаться, Роза.

— Прощаться! — разочарованно протянула она, словно хотела сказать: "А я думала, что мы останемся здесь навсегда".

Людовик будто угадал ее мысли и проговорил:

— Нет, дорогая моя Роза, нет, нельзя! Пора расходиться. Это приказывает тебе не друг, но доктор.

— Ну так прощай, злой доктор! — грустно вымолвила она.

И, ласково улыбнувшись, прибавила:

— До свидания, милый друг!

С этими словами она склонилась к Людовику, так что коснулась локонами лица молодого человека.

— Ах, Роза!.. Роза! — с любовью в голосе прошептал он.

Он снова приподнялся на цыпочки, вытянул шею и дотянулся губами до гладкого белого лба девушки.

— Я люблю тебя, Роза! — целуя ее, шепнул он.

— Я люблю тебя! — повторила девушка, принимая поцелуй любимого.

Она скрылась в своей клетке поспешно, словно спугнутая птичка.

Людовик спрыгнул на землю. Но не успел он сделать и трех шагов — он отступал пятясь, так как не хотел ни на мгновение упустить из виду окно Розы, — как окно снова распахнулось.

— Людовик! — окликнула его Рождественская Роза.

Молодой человек одним прыжком снова взлетел на тумбу, не понимая, как это у него получилось.

— Роза, тебе плохо? — испугался он.

— Нет, — возразила девушка и покачала головой, — просто я вспомнила…

— Что ты вспомнила?

— Свою прошлую жизнь, — призналась она.

— Боже мой! Ты бредишь? — испугался Людовик.

— Нет. Знаешь, в прекрасной стране, пригрезившейся мне недавно, я была маленькой девочкой, лежащей, как Виргиния, в гамаке, а моя кормилица, добрая негритянка по имени… погоди-ка! Ой, у нее было смешное имя!.. Ее звали… Даная!.. Добрая негритянка по имени Даная пела, качая мой гамак.

И Рождественская Роза запела колыбельную, с усилием вспоминая первые слова:

Баю-бай, мое сердечко, мой дружок!

Испечет для дочки мама пирожок….

Людовик смотрел на Рождественскую Розу с глубоким удивлением..

— Подожди, подожди, — остановила его Роза, а сама продолжала:

Будешь умницей — кораблик приплывет.

Он и рыбок, и игрушки привезет.

— Роза! Роза! — закричал Людовик. — Ты меня пугаешь!

— Подожди, подожди, — снова остановила его она, — а ребенок отвечает:

Не хочу его! Не хочу бай-бай!

Танцевать хочу!

Мать:

Меня не огорчай;

Ротик, глазки поскорей закрой, дружок,

И увидишь ты бегущий ручеек…

— Роза! Роза!

— Подожди же, это не все; ребенок снова отвечает:

Не хочу его! Не хочу бай-бай! Танцевать хочу!

Мать:

Дружочек, засыпай; Ну-ка, спрячься за цветами поскорей От опасных и невиданных зверей.

Вон — смотри! — собака страшная в лесу; Не уснешь — ей пирожок твой отнесу.

Ну, усни, не огорчай меня, дружок,

Ты зажмурься — и увидишь ручеек.

Ребенок:

Мама, танцев не хочу я, видит Бог;

Я бай-бай…

Мать:

Испеку тебе я пирожок.

Спи, усни, расти скорее, мой дружок!..[27]

Роза замолчала.

Людовик задыхался.

— Это все, — сказала девочка.

— Ступай, возвращайся к себе, — настаивал Людовик. — Поговорим обо всем этом потом. Да, да, ты помнишь, любимая моя Роза. Да, как ты недавно говорила, мы уже жили в другой жизни, до того как появились на свет.

И Людовик спрыгнул с тумбы.

— Я люблю тебя! — крикнула ему Роза, притворяя окно.

— Я люблю тебя! — ответил Людовик достаточно громко, чтобы сладкие слова могли проникнуть сквозь щель в окне.

"Странно! — подумал он. — Она пела креольскую песню. Откуда же взялась бедная девочка, найденная Брокантой?.. Завтра же справлюсь о ней у Сальватора… Или я ошибаюсь, или Сальватор знает о Рождественской Розе больше, чем говорит".

В это время часы пробили трижды, а белесый свет, появившийся на востоке, предвещал скорое наступление утра.

— Спи сладко, милое дитя моего сердца, — сказал Людовик. — До завтра!

Рождественская Роза будто услышала эти слова, отозвавшиеся эхом в ее душе; ее окно снова приотворилось, и девочка бросила на прощание Людовику:

— До завтра!

XXXVIII

БУЛЬВАР ИНВАЛИДОВ

Сцена, происходившая в тот же час на бульваре Инвалидов, в особняке Ламот-Уданов, хотя и была похожа по сути на две только что описанные нами, по форме значительно от них отличалась.

Любовь Рождественской Розы была похожа на бутон.

Любовь Регины приоткрыла свой венчик.

У г-жи де Маранд она расцвела пышным цветом.

Какой период в любви самый сладостный? Я всю жизнь пытался разгадать эту загадку, но так и не смог. Может быть, любовь хороша лишь в тот момент, когда она только зарождается? Или когда она развивается? Или когда, готовая вот-вот остановиться в своем развитии, она, сочный и сладкий плод, готова сорваться в золотом одеянии зрелости?

Когда солнце краше всего? На восходе? В зените? В часы, когда, клонясь к закату, оно погружает край своего пурпурного диска в теплые морские волны?

Пусть кто-нибудь другой попытается ответить на этот вопрос, мы же боимся ошибиться в поисках решения этой непосильной для нас задачи.

Поэтому мы и не беремся сказать, кто был счастливее всех: Жан Робер, Людовик или Петрус — и кто больше других наслаждался радостями любви: г-жа де Маранд, Рождественская Роза или Регина.

Но, чтобы читатели завидовали им и могли сравнивать, скажем все же, какими словами, какими взглядами, какими пьянящими улыбками любовники или, вернее, влюбленные (найдите самим, дорогие читатели, найдите сами, прекрасные читательницы, слово, передающее мою мысль: двое влюбленных? Нет, два любящих сердца, стремящиеся друг к другу, как два магнита!) — итак, какими словами, какими взглядами, какими пьянящими улыбками два любящих сердца, стремящиеся друг к другу, как два магнита, обменивались в эту светлую звездную ночь.

Петрус появился у ворот особняка около половины первого.

Он несколько раз прошелся взад и вперед по бульвару Инвалидов, желая убедиться, не следит ли за ним кто-нибудь, а затем забился в угол, образованный каменной стеной и вделанными в нее воротами.

Так он простоял минут десять, не сводя печального взгляда с запертых ставней, сквозь который не пробивалось ни единого лучика. Он стал опасаться, что Регина не сможет прийти на свидание, как вдруг услышал негромкое "хм-хм", свидетельствовавшее о том, что по другую сторону стены есть еще кто-то.

Петрус ответил таким же "хм-хм".

И, словно короткое это словечко обладало тем же магическим действием, что и "сезам", небольшая калитка в десяти шагах от ворот, повинуясь невидимой руке, распахнулась как по волшебству.

Петрус скользнул вдоль стены к калитке.

— Это вы, добрая моя Нанон? — тихо спросил Петрус, глазами влюбленного разглядев в темной липовой аллее, проходившей от калитки к дому, старую служанку, которую любой другой принял бы за привидение.

— Я, — так же тихо отозвалась Нанон, бывшая кормилица Регины.

О эти кормилицы! Взять, к примеру, любую из них: от кормилицы Федры до кормилицы Джульетты, от кормилицы Джульетты до кормилицы Регины!

— А где княжна? — спросил Петрус.

— Здесь.

— Она ждет нас?

— Да.

— Но света нет ни в спальне, ни в оранжерее.

— Она на круглой садовой поляне.

Нет, Регины там уже не было: она появилась в конце аллеи, похожая на белое видение.

Петрус полетел ей навстречу.

Их губы встретились, выговаривая по два слова:

— Дорогая Регина!

— Дорогой Петрус!

— Вы слышали, как я вошел?

— Я догадалась.

— Регина!

— Петрус!

За первым поцелуем, как эхо, последовал второй.

Регина увлекла Петруса за собой.

— На круглую поляну! — шепнула она.

— Куда прикажете, любовь моя.

И молодые люди, стремительные, словно Гиппомен и Аталанта, и бесшумные, будто сильфы и ундины, проходящие по высоким травам Брументаля, не приминая их, в одно мгновение очутились в той части сада, что звалась круглой поляной.

Это было самое прелестное гнездышко для влюбленных, какое только было можно вообразить: скрытое со всех сторон грабовыми аллеями, словно середина настоящего лабиринта, оно казалось неприступным извне; если же кому-нибудь удавалось проникнуть внутрь, было непонятно, как оттуда выбраться. Тесно посаженные деревья настолько переплелись вверху, что их кроны напоминали зеленые шелковые сети, и, когда двое влюбленных находились внутри, они чувствовали себя мотыльками, попавшими в огромный сачок.

Однако сквозь густую листву все-таки можно было рассмотреть звезды. Но до чего же робко сами звезды заглядывали в этот зеленый шатер! С какой необыкновенной предосторожностью они играли изумрудами на золотом песке!

На поляне было еще темнее, чем среди деревьев.

Регина в восхитительном белом одеянии походила на невесту.

В особняке был вечер, но Регина успела сменить вечернее платье на пеньюар из расшитого батиста с широкими рукавами, из которых выглядывали ее восхитительные обнаженные руки. Чтобы не слишком долго заставлять Петруса ждать, она не стала снимать драгоценности.

Шею Регины украшала нитка мелкого жемчуга, похожего на застывшие капли молока; два бриллианта величиной с горошину сверкали у нее в ушах; бриллиантовое ожерелье извивалось в волосах; наконец, изумрудные, рубиновые, сапфировые браслеты самых разных видов: цепочки, цветы, змейки — унизывали ее руки.

Она была просто обворожительна и напоминала луну: так же сияла белизной и чистотой и так же ослепительно сверкала!

Когда Петрус наконец остановился, вздохнул свободнее и вгляделся в нее, он был поражен. Никто лучше чем молодой человек — художник, поэт и влюбленный — не мог по достоинству оценить сказочное зрелище, которое было у него перед глазами; освещенный и трепещущий лес, мшистая почва, усеянная благоуханными фиалками и сияющими светляками! Сидевший неподалеку на ветке соловей выводил свою ночную кантилену, перебирая, будто четки, звонкие ноты. А она, Регина, стояла, опираясь на его руку, пьянящая и опьяненная — центр этой восхитительной картины, статуя розового мрамора!

Несомненно ею увлекся бы даже самый равнодушный мужчина; влюбленный же был способен потерять голову. Она была поистине сном в летнюю ночь, сном любви и счастья.

Петрус впивал опьянение этого сна.

Но самым страшным для бедного Петруса было опьянение богатством.

Разумеется, без жемчугов, бриллиантов, рубинов, изумрудов и сапфиров Регина была бы все той же красавицей, ибо она оставалась женщиной. Но ее звали Региной — разве могла она быть простой женщиной? Разве не следовало ей показать себя хоть немножко королевой?

Увы! Об этом и подумал влюбленный Петрус, печально вздохнув; он вспомнил, какое признание он должен сделать своей любимой.

Он открыл было рот, чтобы все сказать, но почувствовал, что с его губ вместо унизительного признания вот-вот сорвутся совсем другие слова, переполнявшие его душу.

— Потом, потом! — пробормотал он едва слышно.

Регина опустилась на поросшую мхом скамейку, Петрус лег у ее ног и стал осыпать поцелуями ее руки, отыскивая среди драгоценных камней место, куда приложить губы.

Регина увидела, что браслеты мешают Петрусу.

— Простите, друг мой, — сказала она. — Я пришла в том, в чем была, боясь, что заставлю вас ждать. И потом, я сама торопилась вас увидеть. Помогите мне избавиться от всех этих драгоценностей.

Она стала один за другим расстегивать браслеты, и на землю полились, будто сверкающий дождь, все эти рубины, изумруды и сапфиры, оправленные золотом.

Петрус хотел их собрать.

— О, оставь, оставь, — сказала она с беззаботностью богатой аристократки, — Нанон подберет. Вот тебе, любимый Петрус, мои руки, теперь они в полной твоей власти: нет больше цепей, пусть даже золотых; нет препятствий, даже если это бриллианты!

Что на это скажешь? Остается лишь преклонить колени и обожать!

Молодой человек так и сделал. Подобный индусу во власти восхитительного сна, молчаливого созерцания красоты или наркотического опьянения — Петрус обожал!

Наступило недолгое молчание; взгляд Петруса словно растворялся во взгляде Регины, его душа будто оживала в душе девушки.

— Ах, Регина, любимая! — вскричал он в порыве страсти. — Господь может призвать меня теперь к себе, потому что я прикоснулся руками и устами к неведомому цветку, который зовется человеческим блаженством, и не умер. Никогда, даже в мыслях, самая моя сокровенная мечта не приносила мне и частицу той радости, какую дарите мне вы, мое благодетельное божество. Я вас люблю, Регина, несказанно! Для меня не хватит времени, не хватит жизни, мне не хватит и вечности, чтобы повторять: "Я люблю тебя, Регина! Я люблю тебя!"

Молодая женщина приложила руку ему к губам.

Как мы уже сказали, Регина сидела, а Петрус лежал у ее ног. Но, целуя руку Регины, он приподнялся. Однако, обхватив другой рукой шею Регины, он вдруг поднялся на ноги.

Так получилось, что теперь она сидела, а он стоял, возвышаясь над нею во весь рост.

Тут он вспомнил о своей бедности и вздохнул.

Регина вздрогнула: она поняла, что это вздох не любви, а скорби.

— Что с вами, друг мой? — испуганно спросила она.

— Со мной? Ничего, — ответил Петрус и покачал головой.

— Да нет же, Петрус, вы печальны. Говорите, я приказываю.

— У меня были большие огорчения, дорогая.

— У вас?

— Да.

— Когда?

— В последнее время.

— И вы ничего мне не сказали, Петрус? Что случилось? Рассказывайте! Да говорите же!

Регина подняла голову, чтобы лучше видеть Петруса.

Ее глаза, полные любви, сияли так же ярко, как бриллианты, украшавшие ее волосы.

Если бы Петрус видел лишь глаза Регины, он бы, возможно, заговорил.

Но были еще бриллианты.

Бриллианты его завораживали.

Разве не жестоко было открыть этой светской даме, столь же богатой, как и красивой, что ее возлюбленный — нищий художник, чью мебель через несколько дней пустят с молотка?

Кроме того, этот нищий художник, признаваясь в своей бедности перед богатой дамой, был бы вынужден в то же время признаться своей безупречной подруге в том, что он едва не предал отца.

И мужество вновь ему изменило.

— Злая! — сказал он. — Еще бы я не был печальным, когда мне пришлось покинуть Париж и не видеться с вами целых шесть дней!

Регина потянула его к себе и подставила лоб для поцелуя.

Петрус задрожал от радости и прижался к нему губами: молодой человек светился счастьем.

В это мгновение свет нарождавшейся луны упал Петрусу прямо на лицо.

Увидев его в этом великолепном освещении, Регина восхищенно вскрикнула:

— Вы мне иногда говорите, что я красива, Петрус.

Молодой человек ее перебил.

— Я говорю это всегда, Регина! — воскликнул он. — Если не говорю, так думаю!

— Позвольте и мне сказать вам, что вы прекрасны.

— Я? — удивился Петрус.

— Разрешите вам сказать, что вы прекрасны и я вас люблю, мой благородный Ван Дейк! Знаете, я видела вчера в Лувре портрет этого великого художника; его талантом наделил вас Господь, и его именем я называю вас сейчас. Вспоминая историю, слышанную в Генуе, об отношениях Ван Дейка и графини де Бриньоле, я чуть было не сказала вам — какое счастье, Петрус, что мы не были рядом в тот момент — да, я чуть было не сказала: "Я принадлежу вам, как она принадлежала ему, потому что вы так же хороши собой, как он, а люблю я, несомненно, еще сильнее, чем она — его".

Петрус не сдержал радостного крика.

Он опустился рядом с ней и, обняв за талию, нежно привлек к себе.

Регина склонилась, словно пальма под вечерним ветерком; положив голову Петрусу на грудь, она стала с улыбкой прислушиваться к учащенному биению его сердца, и каждый удар словно говорил ей: "Регина, я люблю тебя!"

Эта красивая пара выглядела изумительно: ангелу счастья следовало бы превратить их в камень.

Слова замерли у них на губах. Что они могли сказать друг другу? Девушка ощущала на своих волосах дыхание Петруса и вздрагивала, будто мимоза от дыхания птички.

Она закрыла глаза, испытывая невыразимое наслаждение, которое дарует умирающему вера в то, что он проснется в другом мире под взглядом Всевышнего.

Так они провели целый час в этом дурманящем оцепенении; каждый из них упивался счастьем, дарил этим счастьем другого и молча им наслаждался, словно слишком явное свидетельство подобного блаженства должно было пробудить ревность в наблюдавших за ними звездах.

Но ни тот ни другая не сумели справиться с охватившим их волнением: дыхание обоих участилось, их взгляды увлажнились, их вздохи казались жалобой; кровь, будто море во время прилива, затопила их сердца и стучала в висках.

Регина очнулась первой, вздрогнув, словно ребенок, которому привиделся страшный сон, и, дрожа всем телом, приблизила губы к губам Петруса, прошептав:

— Уходи… Ступай… Оставь меня, Петрус!

— Уже?.. — промолвил молодой человек. — Так скоро?.. Почему я должен тебя оставить, Боже мой?!.

— Ступай же, любимый! Уходи… Уходи!

— Нам грозит опасность, обожаемый мой ангел?

— Да, большая, страшная опасность!

Петрус встал и огляделся.

Регина заставила его снова сесть и, испуганно улыбаясь, продолжала:

— Нет, опасность грозит вовсе не оттуда, откуда ты думаешь, друг мой.

— Где же она? — спросил Петрус.

— В нас самих, в наших сердцах, у нас на губах, в наших объятиях… Сжалься надо мной, Петрус… Я слишком сильно тебя люблю!

— Регина! Регина! — вскричал Петрус, сжал в руках голову девушки и страстно припал к ее губам.

Неизвестно, сколько длился этот пылкий и ангельски чистый поцелуй, в котором души их словно слились воедино. С неба сорвалась звезда и, казалось, упала в нескольких шагах от них.

Регина собралась с силами и вырвалась из объятий молодого человека.

— Не будем падать с небес, как эта звезда, любимый мой, — проговорила Регина, нежно глядя на Петруса прекрасными, полными слез глазами.

Тот взял ее за руку, привлек к себе и по-братски поцеловал ее в лоб.

— Перед лицом Бога, который нас видит, — сказал он, — перед звездами, его очами, целую вас в знак высочайшего уважения и самого глубокого почтения.

— Благодарю тебя, друг мой! — отозвалась Регина. — Подставь свой лоб.

Петрус повиновался, и молодая женщина вернула ему только что полученный поцелуй.

В это мгновение часы пробили трижды и появилась Нанон.

— Через полчаса начнет светать, — сказала она.

— Как видишь, Нанон, мы прощаемся, — отозвалась Регина.

И они расстались.

Но, прежде чем уйти, Регина удержала руку Петруса.

— Друг мой, — сказала она, — завтра, надеюсь, ты получишь от меня письмо.

— Я тоже надеюсь, — сказал молодой человек.

— Хорошее письмо!

— Все твои письма хороши, Регина, а последнее всегда лучше предыдущих.

— Это будет лучшее из лучших.

— Ах, Господи, я так счастлив, что мне даже страшно.

— Не бойся и будь счастлив, — успокоила его Регина.

— О чем же ты расскажешь мне в этом письме, любовь моя?

— Потерпи! Не следует ли нам оставлять немножко радости на те дни, когда мы не видимся?

— Спасибо, Регина, ты ангел.

— До свидания, Петрус.

— До скорого свидания, верно?

— Поглядите, — вмешалась Нанон, — я же говорила: вот и рассвет.

Петрус горестно покачал головой и пошел прочь, непрестанно оборачиваясь.

Что говорила Нанон о рассвете?

В эту минуту влюбленным, напротив, показалось, что небо затянуто траурным крепом, соловей умолк, звезды погасли: весь этот сказочный мир, созданный для них одних, исчез с их последним поцелуем.

XXXIX

ИЕРУСАЛИМСКАЯ УЛИЦА

Покидая трех друзей, Сальватор сказал: "Я попытаюсь спасти господина Сарранти, которого должны через неделю казнить".

Когда молодые люди разошлись по своим делам, Сальватор торопливо спустился по улице Анфер, свернул на улицу Лагарп, миновал мост Сен-Мишель, пошел вдоль набережной, и примерно в то же время, когда каждый из трех его друзей прибыл на место свидания, сам он стоял перед зданием префектуры.

Как и в первый раз, привратник остановил Сальватора и спросил:

— Что вам угодно?

Как и в первый раз, Сальватор представился.

— Простите, сударь, — извинился привратник, — я вас не сразу узнал.

Сальватор прошел мимо него.

Потом он пересек двор, вошел под арку, поднялся на третий этаж и очутился в приемной, где сидел дежурный.

— Здесь господин Жакаль? — спросил Сальватор.

— Он вас ждет, — доложил полицейский, распахнув дверь в кабинет г-на Жакаля.

Сальватор вошел и заметил начальника полиции в глубине огромного вольтеровского кресла.

При появлении молодого человека г-н Жакаль поднялся и предупредительно пошел ему навстречу.

— Как видите, я вас ждал, дорогой господин Сальватор, — сказал он.

— Благодарю вас, сударь, — произнес Сальватор свысока (так обычно он говорил с начальником полиции).

— Не вы ли сами предупредили, что нам предстоит небольшая загородная прогулка? — заметил г-н Жакаль.

— Вы правы, — согласился Сальватор.

— Прикажите заложить коляску, — приказал г-н Жакаль дежурному полицейскому.

Тот вышел.

— Садитесь, дорогой господин Сальватор, — пригласил г-н Жакаль молодого человека, указывая на стул. — Через пять минут мы сможем отправиться в путь. Я приказал держать лошадей наготове.

Сальватор сел, но не туда, куда указывал г-н Жакаль, а подальше от начальника полиции.

Можно было подумать, что Сальватор избегал соприкосновения с полицейской ищейкой.

От внимания г-на Жакаля не укрылось это движение, однако он лишь едва заметно сдвинул брови.

Он вынул из кармана табакерку, набил нос табаком, потом откинулся в кресле и поднял очки на лоб.

— Знаете ли, о чем я думал, когда вы вошли, господин Сальватор?

— Нет, сударь, я не умею читать чужие мысли, это не входит в мои обязанности.

— Я спрашивал себя, где вы черпаете силы любить ближних?

— В собственной совести, сударь, — отвечал Сальватор. — Я всегда восхищался, даже больше чем Вергилием, стихами карфагенского поэта, сказавшего так, может быть, именно потому, что он был рабом:

Homo sum, et nil humani a me alienum puto.[28]

— Да, да, — кивнул г-н Жакаль, — я знаю эти стихи: они принадлежат Теренцию, не правда ли?

Сальватор утвердительно кивнул.

Господин Жакаль продолжал.

— По правде говоря, господин Сальватор, если бы еще не существовало слова "филантроп", пришлось бы его создать ради вас. Пусть самый честный журналист на земле — если только журналист может быть честным — завтра напишет, что вы зашли за мной в полночь и пригласили участвовать в благородном деле — ему никто не поверит!

Более того: вас заподозрили бы в том, что вы ищете выгоду в этом бескорыстном начинании. Ваши политические единомышленники не преминут от вас отречься и заявят во всеуслышание, что вы продались бонапартистам: стремиться во что бы то ни стало спасти жизнь господину Сарранти, прибывшему с другого конца света, когда вы его, может быть, видели всего раз во время ареста возле церкви Успения, стремиться любой ценой доказать суду, что он ошибся и осудил невиновного, — значило бы проявить бонапартизм, не так ли сказали бы ваши политические единомышленники?

— Спасти невиновного, господин Жакаль, значит проявить порядочность. Невиновный не принадлежит ни к какой партии или, вернее, он примыкает к партии Господа.

— Да, да, несомненно, и этого достаточно для меня, потому что я давно и хорошо вас знаю и для меня не секрет, что вы уже давно то, что называется человек свободно мыслящий. Да, я знаю, что было бы неуместно даже пытаться поколебать столь глубоко укоренившиеся мнения. Я и не стал бы предпринимать такую попытку. Но вдруг кто-нибудь пожелает это сделать? Вдруг кто-нибудь попытается вас оболгать?

— Напрасный труд, сударь: никто в это не поверит.

— Когда-то я был так же молод, — с легкой грустью заметил г-н Жакаль, — и думал о ближних так же, как и вы. С тех пор я горько в этом раскаялся и воскликнул вслед за Мефистофелем… Вот вы, дорогой господин Сальватор, привели свою цитату, позвольте и мне привести свою! Итак, вслед за Мефистофелем я повторил:

Вселенная во весь объем

Доступна только Провиденью.

У Бога светозарный дом,

Мы в беспросветной тьме живем…

— Пусть так! — отвечал Сальватор. — Тогда и я отвечу вам, как доктор Фауст:

Но я осилю все![29]

— "Но жизнь, к несчастью коротка, а путь до совершенства дальний!", — закончил цитировать г-н Жакаль.

— Что ж поделать! — отозвался Сальватор. — Небо создало меня таким. Одни естественно стремятся к злу, я же, напротив, подчиняясь природному инстинкту, уступая необоримой силе, стремлюсь к добру. Должен вам сказать, господин Жакаль, что все самые педантичные или самые многословные философы, объединившись, не смогли бы поколебать мои убеждения.

— Ах, молодость, молодость! — с каким-то унынием пробормотал г-н Жакаль и огорченно покачал головой.

Сальватор решил, что пора переменить тему разговора. По его мнению, печальный г-н Жакаль только опошлял печаль.

— Раз уж вы удостоили меня чести и согласились меня принять, господин Жакаль, — сказал он, — позвольте в нескольких словах напомнить вам о цели путешествия, которое третьего дня я предложил вам совершить.

— Слушаю вас, дорогой господин Сальватор, — ответил г-н Жакаль.

Но не успел он договорить, как привратник отворил дверь и доложил, что карета заложена.

Господин Жакаль встал.

— Поговорим об этом в пути, дорогой господин Сальватор, — сказал он, берясь за шляпу и знаком приглашая молодого человека пройти вперед.

Сальватор поклонился и вышел.

Очутившись во дворе, г-н Жакаль усадил молодого человека в экипаж и, ступив на подножку, спросил:

— Куда мы едем?

— Дорога на Фонтенбло, Кур-де-Франс, — сказал тот.

Господин Жакаль повторил кучеру приказание.

— Через улицу Макон, — прибавил молодой человек.

— Через улицу Макон? — переспросил г-н Жакаль.

— Да, мы заедем ко мне и возьмем попутчика.

— Черт! — не сдержался г-н Жакаль. — Если бы я знал, я приказал бы заложить не двухместный экипаж, а берлину.

— О, не беспокойтесь! Этот попутчик вас не стеснит, — возразил Сальватор.

— Дом номер четыре по улице Макон, — приказал г-н Жакаль.

Карета тронулась.

Скоро она остановилась перед домом Сальватора.

Молодой человек вошел, отперев ключом входную дверь.

Едва он подошел к нижней ступеньке винтовой лестницы, как вверху забрезжил свет.

Фрагола появилась со свечой в руке, похожая на звезду, которую видишь из глубины колодца.

— Это ты, Сальватор? — спросила она.

— Да, дорогая.

— Останешься?

— Нет, я вернусь завтра в восемь часов утра.

Фрагола вздохнула.

Сальватор не услышал, а скорее угадал этот вздох.

— Ничего не бойся, — сказал он, — опасности нет никакой.

— Возьми на всякий случай Ролана.

— Я за ним и зашел.

И Сальватор позвал Ролана.

Пес будто только этого и ждал; он скатился по лестнице и уперся передними лапами хозяину в грудь.

— А как же я? — грустно сказала Фрагола.

— Поди сюда, — позвал Сальватор.

Мы только что сравнили девушку со звездой.

Однако ни одна звезда, за несколько секунд пролетающая расстояние от горизонта до горизонта, не могла бы скатиться с небосклона так же стремительно, как Фрагола скользнула по перилам лестницы.

Она оказалась в объятиях молодого человека.

Заглянув в безмятежно улыбающееся лицо Сальватора, видя его ясный взор, она успокоилась.

— До завтра или, вернее, до восьми утра, — попрощалась Фрагола.

— До встречи в восемь часов.

— Иди, мой Сальватор, — промолвила она. — Храни тебя Бог!

Она провожала молодого человека взглядом до тех пор, пока за ним не захлопнулась входная дверь.

Сальватор снова сел рядом с г-ном Жакалем и крикнул в окно:

— За нами, Ролан!

Будто догадавшись, куда они направляются, Ролан не только последовал за каретой, но обогнал ее и бросился в направлении заставы Фонтенбло.

XL

ЗАМОК ВИРИ

Для тех из наших читателей, кто не знаком с целью путешествия, предпринятого Сальватором, г-ном Жакалем и Роланом, скажем несколько слов о том, что произошло накануне.

Видя, что назначенное королем время возвращения аббата Доминика стремительно приближается, Сальватор явился к г-ну Жакалю и сказал:

— Вы позволили мне, сударь, приходить к вам всякий раз, как я окажусь свидетелем какой-нибудь несправедливости или зла, которое необходимо исправить.

— Да, дорогой мой господин Сальватор, — отвечал тот, — я помню, что именно так вам и сказал.

— Я пришел побеседовать с вами об осуждении господина Сарранти.

— Ах, вы пришли побеседовать со мной об этом осуждении?

— Да.

— Ну что ж, давайте побеседуем, — согласился г-н Жакаль и опустил очки на глаза.

Сальватор продолжал:

— Сударь! Будь вы убеждены, что господин Сарранти невиновен, сделали бы вы для его спасения все, что в вашей власти?

— Естественно, дорогой господин Сальватор.

— В таком случае, вы меня поймете: я просто уверен в его невиновности.

— К сожалению, — заметил г-н Жакаль, — я так не думаю.

— В таком случае я пришел, чтобы вас убедить; я не только уверен, но и имею доказательства невиновности господина Сарранти, и пришел, чтобы представить их вам.

— Вы, дорогой господин Сальватор? Ну, тем лучше!

Сальватор кивнул.

— У вас есть такие доказательства?

— Да.

— Не представите ли вы их в таком случае?

— Я явился как раз просить вас помочь мне сделать их достоянием гласности.

— Я полностью в вашем распоряжении, дорогой господин Сальватор. Говорите скорее!

— Нет, я пришел вовсе не затем, чтобы говорить; слова — не доказательства, и я пришел, чтобы действовать.

— Давайте действовать!

— Вы можете освободиться на ближайшую ночь?

Господин Жакаль искоса бросил на Сальватора молниеносный взгляд.

— Нет, — возразил он.

— А на следующую ночь?

— Прекрасно. Однако мне бы надо знать, на сколько вы меня похищаете.

— Всего на несколько часов.

— Это в Париже или за его пределами?

— За пределами Парижа.

— В скольких льё отсюда?

— Примерно в пяти льё.

— Хорошо.

— Значит, вы будете готовы?

— Я буду к вашим услугам.

— В котором часу?

— После полуночи я ваш телом и душой.

— Итак, послезавтра в полночь?

— Послезавтра в полночь.

И Сальватор покинул г-на Жакаля.

Было восемь часов утра.

Под аркой ему встретился господин, закутанный в длинный редингот с высоким воротником; казалось, этот покрой создан нарочно для того, чтобы скрывать лицо человека.

Сальватор не обратил на него внимания.

Люди, приходившие с визитом к г-ну Жакалю, имели иногда серьезные основания не показывать окружающим свое лицо.

Незнакомец поднялся к г-ну Жакалю.

Дежурный доложил о г-не Жераре.

У г-на Жакаля вырвалось нечто вроде радостного восклицания; потом за ними закрылась дверь.

Совещание продолжалось около часу.

Возможно, позднее мы узнаем, что произошло во время этого совещания; теперь же мы должны следовать по дороге на Фонтенбло за Сальватором, г-ном Жакалем и Роланом.

Время в пути пролетело незаметно.

Когда карета подъехала к мосту Годо, Сальватор приказал кучеру остановиться; они вышли.

— Я думаю, — сказал г-н Жакаль, — что мы потеряли вашего пса. Было бы жаль: он мне показался умным животным.

— Он необычайно умен, — подтвердил Сальватор. — Да вы сами сейчас убедитесь.

Господин Жакаль и Сальватор прошли по обсаженной яблонями дороге, уже знакомой нашим читателям: она вела к воротам парка.

Перед решеткой их уже дожидался Ролан, растянувшись под луной во весь рост и высоко подняв голову, похожий на большого египетского сфинкса.

— Это здесь! — сказал Сальватор.

— Прекрасное имение! — отметил г-н Жакаль, подняв очки и заглянув сквозь решетку в глубину парка. — Как же туда проникнуть?

— Очень просто! Да вы сами сейчас увидите, — отвечал Сальватор. — Хоп, Брезиль!

Пес вскочил разом на все четыре лапы.

— Мне казалось, вы звали свою собаку Роланом, — заметил г-н Жакаль.

— В городе — да. А в деревне я зову его Брезилем. Это целая история, и я расскажу ее вам в свое время и в подходящем месте. Сюда, Брезиль!

Сальватор подошел к тому месту в стене, где он обыкновенно через нее перелезал.

Повинуясь приказанию хозяина, Брезиль подошел ближе.

Сальватор поднял его на вытянутых руках — мы видели, как это происходило во время первой их экспедиции в парк Вири, при которой мы присутствовали, — на высоту стены, Брезиль уцепился за ее верхушку передними лапами, Сальватор поставил его задние лапы себе на плечи и приказал:

— Прыгай!

Пес спрыгнул по другую сторону каменной ограды.

— А-а! — промолвил г-н Жакаль. — Кажется, я начинаю понимать. Он подает нам пример.

— Совершенно верно, теперь наш черед, — подтвердил Сальватор; он подтянулся на руках, уцепившись за вершину стены, и сел на нее верхом.

Затем он протянул г-ну Жакалю обе руки и предложил:

— Теперь вы!

— Спасибо, не нужно, — отказался тот и, подобно Сальватору, вскарабкался на стену с ловкостью, которой молодой человек в нем и не подозревал.

Правда, начальник полиции был худ, и его рукам не пришлось выдерживать большой вес.

— Ну, я могу быть за вас спокоен, — заметил Сальватор.

Он спрыгнул в парк.

Господин Жакаль последовал за ним с легкостью и проворством, свидетельствовавшими о том, что ему привычны гимнастические упражнения.

Сдерживая Брезиля жестом, Сальватор спросил:

— Знаете ли вы, где мы находимся?

— Нет, — ответил г-н Жакаль, — однако, надеюсь, вы будете настолько любезны, что сообщите мне это.

— Мы в замке Вири.

— Ах, Вири!.. Что это за место?

— Я вам напомню: в замке Вири, у честнейшего господина Жерара.

— У честнейшего господина Жерара? Хм… Имя как будто знакомое…

— Да, я тоже так думаю. В этом имении он не живет уже много лет, он сдал его господину Лоредануде Вальженезу, тот скрывал здесь Мину.

— Мину?.. Какую еще Мину? — спросил г-н Жакаль.

— Девушку, похищенную в Версале.

— Ну да, ну да… Что с ней сталось?

— Вы позволите рассказать вам одну забавную историю, господин Жакаль?

— Пожалуйста, дорогой господин Сальватор. Вы же знаете, с каким удовольствием я вас слушаю.

— Один мой друг, будучи как-то в России, в Санкт-Петербурге, имел неосторожность, играя в доме одного вельможи, выложить на карточный стол прелестную табакерку, украшенную бриллиантами. И табакерка исчезла. А он ею очень дорожил.

— Это понятно, — кивнул г-н Жакаль.

— И не столько из-за бриллиантов, сколько из-за человека, подарившего ему эту табакерку.

— На его месте я дорожил бы ею по обеим этим причинам.

— Так как по одной из этих причин он дорожил ею в той же степени, что вы дорожили бы по обеим причинам, он поведал о приключившейся с ним неприятности хозяину дома, тщательно подбирая выражения, чтобы как-нибудь помягче ему сказать, что у него в доме есть вор. Но, к величайшему его изумлению, хозяин ничуть не удивился.

"Опишите вашу табакерку поподробнее", — только и сказал он в ответ.

Мой друг удовлетворил его просьбу.

"Хорошо, я постараюсь ее отыскать", — пообещал тот.

"Вы намерены обратиться в полицию?"

"Отнюдь. Так вы бы никогда ее больше не увидели. Напротив, не говорите никому ни слова о пропаже".

"Что же вы намерены предпринять?"

"Это мое дело. Я расскажу вам об этом, когда верну табакерку".

Спустя неделю вельможа пришел к моему другу.

"Она?" — спросил он, протягивая табакерку.

"Совершенно верно".

"Это точно ваша табакерка?"

"Ну, разумеется!"

"Прошу вас! Однако не кладите ее больше на игорные столы; я понимаю, почему у вас ее украли: она стоит десять тысяч франков, а это деньги немалые".

"Как же, черт возьми, вам удалось ее отыскать?"

"Ее взял один из моих друзей, граф такой-то".

"И вы осмелились потребовать ее назад?"

"Потребовать назад? Нет, он бы обиделся".

"Как же вы ее забрали?"

"Так же как и он: я ее украл".

— О! — обронил г-н Жакаль.

— Понимаете теперь, на что я намекаю, дорогой господин Жакаль?

— Да. Господин де Вальженез похитил Мину у Жюстена.

— Так! А я украл Мину у господина де Вальженеза.

Господин Жакаль набил нос табаком.

— Я ничего об этом не знал, — проворчал он.

— Возможно.

— Почему же господин де Вальженез не пришел ко мне с жалобой?

— Мы уладили это дело сами, дорогой господин Жакаль.

— Ну, раз дело улажено… — начал полицейский.

— Впредь до нового происшествия, во всяком случае.

— Ну и не будем больше говорить об этом.

— Да, поговорим о господине Жераре.

— Я вас слушаю.

— Господин Жерар, как я вам уже говорил, давно оставил этот замок.

— Некоторое время спустя после кражи господина Сарранти и исчезновения своих племянников. Об этих фактах я знаю; они были установлены во время слушаний в суде присяжных.

— А вы знаете, как исчезли племянник и племянница господина Жерара?

— Нет, ведь господин Сарранти упорно отрицал свое участие в этом деле.

— Он был абсолютно прав. Дело в том, что, когда господин Сарранти уезжал из замка Вири, дети были живы и здоровы и преспокойно играли на лужайке.

— Это он сам так говорит.

— Так вот, господин Жакаль, — сказал Сальватор, — я знаю, что сталось потом с этими детьми.

— Да ну?

— Вот именно так.

— Рассказывайте, дорогой господин Сальватор, мне чрезвычайно интересно!

— Девочку зарезала госпожа Жерар, а мальчика утопил господин Жерар.

— Зачем? — спросил полицейский.

— Не забывайте, что господин Жерар был не только опекуном, но и наследником детей.

— Что вы говорите, дорогой господин Сальватор! Я не был знаком с госпожой Жерар…

— А она никогда и не была госпожой Жерар, ее звали просто Ореола.

— Может, и так. Зато я знавал господина Жерара, честнейшего господина Жерара, как его называют.

И господин Жакаль скривил в улыбке губу, как умел делать он один.

— Итак, — продолжал Сальватор, — честнейший господин Жерар утопил мальчика, в то время как его сожительница пыталась зарезать девочку.

— И вы можете это доказать? — уточнил г-н Жакаль.

— Несомненно.

— Когда?

— Немедленно, если, конечно, вы согласитесь следовать за мной.

— Раз уж я здесь… — начал г-н Жакаль.

— …нужно дойти до конца, не так ли?

Господин Жакаль кивнул и повел плечами.

— Идемте, — пригласил Сальватор.

Шагая вдоль парковой ограды, они направились к дому, в то время как Сальватор голосом и жестом сдерживал Брезиля, которого будто влекла в глубину парка неведомая и невидимая сила.

XLI

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ЖАКАЛЬ СОЖАЛЕЕТ, ЧТО САЛЬВАТОР — ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Оба спутника подошли к крыльцу замка.

В доме было совершенно темно, ни в одном окне света не было. Очевидно, он пустовал.

— Давайте ненадолго задержимся здесь, дорогой господин Жакаль, — предложил Сальватор. — Я хочу вам рассказать, как все произошло.

— Это ваши догадки?

— Нет, я уверен в том, что сейчас скажу. Перед нами пруд, в котором утопили мальчика. А за спиной у нас — чулан, в котором зарезали девочку. Начнем с чулана.

— Да, но чтобы начать с чулана, нужно войти в дом.

— Это пусть вас не беспокоит: во время своего последнего визита сюда я подумал, что рано или поздно непременно вернусь, и захватил ключ от входной двери. Войдем!

Ролан хотел было последовать за ними.

— Спокойно, Брезиль! — приказал Сальватор. — Жди здесь, пока тебя не позовет хозяин.

Брезиль сел и стал ждать.

Сальватор вошел первым.

Господин Жакаль прошел следом.

Сальватор прикрыл за ним дверь.

— Вы видите в темноте не хуже кошки или рыси, не правда ли, господин Жакаль? — спросил Сальватор.

— Благодаря очкам, — подтвердил г-н Жакаль, поднимая их на лоб, — да, дорогой господин Сальватор… Во всяком случае, я вижу достаточно хорошо для того, чтобы со мной ничего не случилось.

— Тогда следуйте за мной.

Сальватор пошел налево по коридору.

Господин Жакаль держался по-прежнему чуть позади.

Вскоре они спустились на дюжину ступеней вниз, и коридор привел их, как помнят читатели, в кухню, а оттуда — в чулан, где разыгралась уже описанная нами ужасная сцена.

Сальватор не останавливаясь миновал кухню, подошел к чулану и сказал:

— Здесь.

— Что "здесь"? — уточнил г-н Жакаль.

— Именно здесь была убита госпожа Жерар.

— Ах, здесь?

— Здесь, Брезиль, верно? — крикнул Сальватор.

Пес, словно ураган, влетел через окно чулана и упал к ногам своего хозяина и г-на Жакаля.

— Что это значит? — отступая, спросил полицейский.

— Брезиль вам показывает, как все произошло.

— О-о! — воскликнул г-н Жакаль. — Уж не Брезиль ли задушил несчастную госпожу Жерар?

— Он самый.

— В таком случае, Брезиль — презренный убийца и его следует отравить.

— Брезиль — честный пес и заслуживает Монтионовской премии.

— Что вы хотите этим сказать?

— Брезиль задушил госпожу Жерар, потому что она едва не убила маленькую Леони. Пес обожал девочку, он услышал ее крик и примчался на помощь. Так, Брезиль?

Пес громко и протяжно взвыл.

— Теперь, — продолжал Сальватор, — если вы сомневаетесь в том, что это случилось здесь, зажгите свечу и взгляните на плиты.

И, словно было вполне естественно иметь при себе зажигалку, спички и свечу, г-н Жакаль вынул из кармана редингота фосфорную зажигалку и витую восковую свечу.

Через несколько секунд свеча была зажжена и г-н Жакаль заморгал, привыкая к свету.

Можно было подумать, что для него, как для хищной птицы, привычнее была темнота, нежели дневной свет.

— Наклонитесь, — сказал Сальватор.

Господин Жакаль так и сделал.

На плите было едва заметно красноватое пятно.

Сальватор указал на него пальцем.

Вполне можно было усомниться, что это пятно крови, однако г-ну Жакалю, несомненно, не пришло в голову отрицать это обстоятельство.

— И что доказывает эта кровь? Она могла бы принадлежать как госпоже Жерар, так и малышке Леони.

— Это в самом деле кровь госпожи Жерар, — подтвердил Сальватор.

— Откуда вам это известно?

— Подождите.

Сальватор позвал Брезиля.

— Брезиль! — сказал он. — Ищи! Ищи!

Он указал псу на следы крови.

Пес опустил нос к плите, но тут же с ворчанием оскалился и попытался схватить камень зубами.

— Вот видите! — произнес Сальватор.

— Я вижу, что ваш пес взбесился, и только.

— Погодите!.. Теперь я вам покажу кровь малышки Леони.

Господин Жакаль смотрел на Сальватора с нескрываемым удивлением.

Сальватор взял из рук г-на Жакаля свечу и, обойдя сложенные дрова, указал ему на плиты в направлении двери, что выходила в сад: там тоже были пятна крови.

— Вот кровь девочки, — сказал он. — Не так ли, Брезиль?

На сей раз Брезиль осторожно приблизил морду к плите, словно собирался ее поцеловать. Он жалобно взвыл и лизнул плиту.

— Видите! — вскричал Сальватор. — Девочку не успели убить: пока Брезиль душил Ореолу, малышка убежала через сад.

— Хм-хм! — произнес г-н Жакаль. — И что дальше?

— Это все, что касается девочки. Теперь займемся ее братом.

Он потушил свечу и вернул ее г-ну Жакалю.

Потом оба они перешли в сад.

— Здесь мы проследим за второй частью драмы, — объявил Сальватор. — Вот пруд, в котором господин Жерар утопил маленького Виктора, пока госпожа Жерар пыталась покончить с девочкой.

Через несколько шагов они очутились на берегу пруда.

— Ну, Брезиль, расскажи нам, как ты вытащил из воды тело своего юного хозяина, — попросил Сальватор.

Казалось, Брезиль отлично понял, что от него требуется, и не заставил себя упрашивать: он бросился в воду, проплыл примерно треть расстояния, отделявшего его от другого берега, нырнул, снова появился на поверхности воды, потом вышел на берег, улегся на траве и завыл.

— Этот пес, несомненно, мог бы обыграть в шахматы самого Мюнито, — заметил г-н Жакаль.

— Подождите, подождите, — промолвил Сальватор.

— Я жду, — отозвался г-н Жакаль.

Сальватор повел г-на Жакаля в рощу.

Там он попросил полицейского снова зажечь свою свечу.

Господин Жакаль исполнил его просьбу.

— Взгляните, — предложил Сальватор, указывая полицейскому на глубокий шрам в стволе одного из деревьев, — взгляните и скажите, что это такое!

— Думаю, это след от пули, — предположил г-н Жакаль.

— А я в этом просто уверен, — заявил Сальватор.

Он достал острый нож с тонким лезвием, служивший ему также кинжалом и скальпелем, отковырнул кору и достал кусочек свинца.

— Видите! Пуля еще здесь, — заметил он.

— Я и не отрицаю, — проговорил г-н Жакаль. — Однако что доказывает пуля в стволе дерева? Надо бы поглядеть, где она прошла, прежде чем застрять здесь.

Сальватор позвал Брезиля.

Тот подбежал к хозяину.

Молодой человек взял г-на Жакаля за палец и провел им сначала по правому, а затем по левому боку Брезиля.

— Чувствуете? — спросил он.

— Да, что-то есть.

— Что именно?

— Похоже на два шрама.

— Вы спрашивали, где прошла пуля: теперь вы это знаете.

Господин Жакаль смотрел на Сальватора со все возраставшим восхищением.

— Ну, идемте дальше! — предложил Сальватор.

— Куда мы направляемся? — спросил г-н Жакаль.

— Туда, куда, как сказал Гораций, надо поторопиться: к развязке — "Ad eventum festina"[30].

— Ах, дорогой господин Сальватор! — вскричал г-н Жакаль. — Какое несчастье, что вы честный человек!

И он последовал за Сальватором.

XLII

ОХОТА БЕЗ ДОБЫЧИ

— Теперь вы все понимаете, не так ли? — спросил Сальватор, идя берегом пруда.

— Не совсем, — сказал г-н Жакаль.

— Пока девочку пытались прирезать в чулане, мальчика топили в пруду. Брезиль бросился на крики девочки, задушил Ореолу, или госпожу Жерар, как вам больше нравится. Потом он поспешил на поиски другого своего друга, мальчика, и нашел его на дне пруда. Он вытащил его на траву и получил пулю в бок, которая, выйдя с другой стороны, угодила в ствол дерева, где мы ее и обнаружили. Тяжело раненный пес с воем убежал в лес. Тогда убийца поднял труп мальчика, унес его в лес и закопал.

— Закопал! — воскликнул г-н Жакаль. — Где же?

— Сейчас увидите сами.

Господин Жакаль покачал головой.

— Там, где я видел его сам, — продолжал Сальватор.

Господин Жакаль снова покачал головой.

— А если вы все-таки его увидите?.. — спросил Сальватор.

— Если увижу… — с сомнением произнес г-н Жакаль.

— Что вы тогда скажете?

— Скажу, что он там есть.

— Тогда идемте! — сказал молодой человек.

И он ускорил шаг.

Нам знаком их путь: сначала мы проследили за г-ном Жераром, совершившим преступление, потом за Сальватором, проводившим расследование.

Брезиль опережал двух спутников на несколько шагов, постоянно оборачиваясь.

— Вот мы и пришли, — сообщил Сальватор, входя в чащу.

Господин Жакаль шел по его следам.

Но, придя на место, Брезиль остановился, словно сбитый с толку.

Вместо того чтобы уткнуться мордой в землю и поскрести землю лапами, он замер и с ворчанием стал нюхать воздух.

Сальватор, читавший мысли Брезиля так же легко, как сам пес понимал хозяина, понял, что произошло нечто необычное.

Он осмотрелся по сторонам.

Его взгляд остановился на г-не Жакале: луна осветила в эту минуту его лицо.

На губах у полицейского мелькнула непонятная усмешка.

— Вы говорите, это здесь? — спросил г-н Жакаль.

— Да, — подтвердил Сальватор.

Он обратился к собаке.

— Ищи, Брезиль!

Пес ткнулся мордой в землю, потом поднял голову и пронзительно взвыл.

— О! — воскликнул Сальватор. — Неужели мы ошиблись, славный пес? Ищи, Брезиль, ищи!

Однако Брезиль помотал головой, словно хотел сказать, что искать бесполезно.

— Вот что! — обронил Сальватор. — Неужели?..

Он опустился на колени и сам проделал то, что отказывался исполнить пес, то есть запустил руку поглубже в землю.

Это оказалось тем более легко, что земля была свежевскопана.

— Ну что? — спросил г-н Жакаль.

— Тело похищено, — хрипло проговорил Сальватор, потеряв последнюю надежду.

— Жаль! — заметил г-н Жакаль. — Дьявол! Вот дьявол! Это же было бы отличное доказательство!.. Поищите получше!

Несмотря на нескрываемое чувство ужаса, которое испытывал Сальватор, дотрагиваясь в этом месте до земли, он по самое плечо запустил руку в яму, после чего поднялся на ноги бледный, со взмокшим лицом, с горящим взором, и снова повторил:

— Тело похищено!

— Кем же? — полюбопытствовал г-н Жакаль.

— Тем, кто заинтересован в его исчезновении.

— А вы уверены, что тело здесь было? — спросил г-н Жакаль.

— Говорю же вам, что здесь, на этом самом месте, куда меня привел Ролан, или Брезиль, называйте как хотите, я обнаружил скелет малыша Виктора; его сначала утопил, а потом закопал здесь его дядя, а из воды вытащил Ролан. Ведь он был здесь, Ролан?

Пес встрепенулся, уперся передними лапами Сальватору в грудь и жалобно взвыл.

— Когда же он тут был? — уточнил г-н Жакаль.

— Еще третьего дня, — отвечал Сальватор. — Стало быть, его похитили вчерашней ночью.

— Естественно!.. Естественно! — подтвердил г-н Жакаль, хотя ни в его голосе, ни в выражении лица уверенности не ощущалось. — Раз вы полагаете, что еще третьего дня тело было здесь…

— Я не полагаю, — возразил Сальватор, — я утверждаю.

— Вот дьявол! — повторил г-н Жакаль.

Сальватор взглянул полицейскому прямо в лицо.

— Признайтесь, — сказал он, — что вы заранее знали: мы ничего здесь не найдем.

— Господин Сальватор! Я верю каждому вашему слову, а раз вы сказали, что мы здесь найдем нечто…

— Признайтесь, что вы догадываетесь, кто похитил тело.

— По правде говоря, я ни о чем не догадываюсь, дорогой господин Сальватор.

— Черт подери! Дорогой господин Жакаль! — вскричал молодой человек. — Не очень-то вы сегодня проницательны!

— Должен вам сказать, — отвечал г-н Жакаль с прежним добродушным видом, — что ночная сцена в безлюдном парке на краю могилы сообразительности не прибавит даже большому умнику: сколько бы я ни пытался, я не могу угадать, кто бы мог украсть скелет.

— Уж во всяком случае не господин Сарранти, так как он в тюрьме.

— Нет, — согласился г-н Жакаль. — Однако это может быть делом рук его сообщников, ведь ничто не доказывает, что труп закопал здесь не сам господин Сарранти, верно? Ничто не доказывает, что не господин Сарранти утопил мальчика и стрелял в собаку, так?

— Я, я, я докажу! — вскричал Сальватор. — Впрочем… Нет! Слава Богу, я надеюсь отыскать доказательство получше этого… Вы допускаете, не так ли, что похитивший тело мальчика и есть убийца?

— Вы заходите слишком далеко.

— Или, по крайней мере, его сообщник.

— Повод к подозрению, во всяком случае, есть.

— Ролан! Ко мне! — приказал Сальватор.

Пес повиновался.

— Ролан! Вчера ночью здесь кто-то был; не так ли, хороший мой пес?

Тот заворчал.

— Ищи, Ролан! Ищи! — приказал Сальватор.

Ролан описал круг, взял след и бросился было к воротам.

— Спокойно, Ролан, спокойно! — крикнул Сальватор. — Не так скоро! Господин Жакаль! Давайте последуем за Роланом.

Господин Жакаль двинулся вперед со словами:

— Прекрасная у вас ищейка, господин Сальватор! Прекрасная! Если когда-нибудь захотите продать своего пса, я знаю покупателя, который даст вам за него хорошие деньги.

Пес с рычанием шел по следу.

Шагов через двадцать он сделал крюк, потом повернул налево.

— Свернем и мы влево, господин Жакаль! — сказал Сальватор.

Господин Жакаль послушно исполнил просьбу.

Еще через двадцать шагов пес повернул направо.

— Идемте вправо, господин Жакаль, — сказал Сальватор.

Господин Жакаль так же точно исполнил и эту просьбу.

Еще через десять шагов пес остановился посреди рощи.

Сальватор нагнал его.

— А-а! — воскликнул он. — Тот, кто утащил кости ребенка, хотел закопать их здесь. Он даже копнул два раза лопатой вот в этом месте, но потом решил, что надо отойти подальше. Верно, Ролан?

Пес жалобно заскулил и побежал к воротам.

Там он остановился, но было заметно, что ему не терпится вырваться наружу.

— Продолжать поиски в парке бессмысленно, — сказал Сальватор. — Тело вынесли здесь.

— Дьявольщина! — воскликнул г-н Жакаль. — Ворота заперты, а запор, по-моему, надежный.

— Мы найдем какой-нибудь рычаг или клещи и взломаем замок, — предложил Сальватор. — В крайнем случае, перелезем через забор, как сделали, забираясь сюда. А по ту сторону ворот снова возьмем след.

И Сальватор бросился к каменной ограде с намерением через него перелезть.

— Погодите! — остановил его г-н Жакаль, удерживая за полу редингота. — Я знаю еще более короткий путь.

Он вынул из кармана небольшую связку отмычек, попробовал одну, другую; на третьей ворота распахнулись словно по волшебству.

Брезиль прошел первым и, как и предвидел Сальватор, сразу же снова взял след.

Следы вели вдоль стены, потом через поле напрямик к большой дороге.

Шагая через пашню, преследователи увидели даже отпечатки следов.

— Смотрите-ка! — вскричал Сальватор. — Теперь видите? Видите?

— Вижу, — ответил Жакаль. — К несчастью, на следах не написано, чьи они.

— Ничего! — бросил Сальватор. — Возможно, мы обнаружим владельца в конце нашего пути.

Однако след обрывался на большой мощеной дороге — так называемой королевской, — шириной в семьдесят четыре фута.

Дойдя до нее, Ролан поднял морду и завыл.

— Здесь ждала карета, — заметил Сальватор, — человек сел в нее вместе с трупом.

— Что же теперь делать? — спросил г-н Жакаль.

— Мне остается поискать, где он вышел.

Господин Жакаль покачал головой.

— Ах, дорогой господин Сальватор, — сказал он, — боюсь, вы хлопочете впустую.

— А я, господин Жакаль, уверен, что найду нечто интересное, — войдя в азарт, возразил Сальватор.

Господин Жакаль скептически усмехнулся.

— След потерян, — продолжал он, — госпожа Жерар мертва, дети — тоже…

— Да, — подхватил Сальватор, — но не оба ребенка.

— Как не оба? — притворяясь удивленным, воскликнул г-н Жакаль. — Вы же сами мне сказали, что мальчика утопили?

— Да, но я вам показал следы крови маленькой девочки, которая пыталась убежать.

— Что же из этого следует?

— Пока Брезиль душил добрейшую госпожу Жерар, девочка убежала… и… спаслась.

— Она до сих пор жива? — спросил г-н Жакаль.

— Жива.

— Вот кто может пролить свет на это дело, в особенности если девочка все помнит.

— Она ничего не забыла.

— Для нее это, возможно, не самое приятное воспоминание, — покачал головой г-н Жакаль.

— Да, — кивнул Сальватор. — Но как бы ни были вы жалостливы, дорогой господин Жакаль, какое бы волнение ни причиняло ей это воспоминание, вы, тем не менее, допросите ее, раз речь идет о жизни человека, не так ли?

— Разумеется! Это мой долг.

— Вот все, что я хотел на сегодня знать. Скоро рассвет. Если вам угодно вернуться в Париж, я вас больше не задерживаю, дорогой господин Жакаль.

И Сальватор приготовился перепрыгнуть придорожную канаву.

— Куда вы? — спросил г-н Жакаль.

— Хочу вернуться в карету, которую мы оставили на мосту Годо.

— Карета сама сюда приедет, — остановил его г-н Жакаль.

Он вынул из своего широченного кармана свисток, поднес его к губам и пронзительно свистнул, так что его должны были услышать на пол-льё в округе.

Он трижды повторил условный знак.

Спустя некоторое время раздался стук колес по дороге.

Это был экипаж г-на Жакаля.

Оба собеседника сели в карету.

Неутомимый Ролан опять побежал впереди.

В восемь часов утра карета въезжала в город через заставу Фонтенбло.

— Позвольте завезти вас домой, господин Сальватор, это нам по дороге, — предложил г-н Жакаль.

У Сальватора не было оснований отказываться от любезного предложения г-на Жакаля.

Он молча кивнул.

Карета остановилась на улице Макон у дома № 4.

— Ну, в другой раз нам повезет больше, дорогой господин Сальватор, — промолвил г-н Жакаль.

— Надеюсь, — отозвался Сальватор.

— До свидания! — попрощался г-н Жакаль.

— До свидания! — ответил Сальватор.

Он выскочил из кареты, дверца захлопнулась, и лошади помчали крупной рысью.

— Ах, демон! — бросил вслед полицейскому Сальватор. — Я подозреваю, что ты лучше меня знаешь, где труп несчастного мальчика.

С этими словами он отворил дверь и вошел в дом.

"Ну, ничего, — успокоил он себя. — Остается еще Рождественская Роза".

И он начал подниматься по лестнице, по которой уже взлетел Ролан.

— Это ты, любимый? — донеслось сверху.

— Я! — крикнул Сальватор.

И он бросился навстречу Фраголе.

В нежном объятии он забыл на мгновение обо всем, в том числе и о страшном разочаровании этой ночи.

Фрагола первая пришла в себя.

— Ступай, Сальватор! — сказала она. — Тебя с семи часов дожидается какая-то старуха, она плачет, но не говорит, что случилось.

— Старуха?! — воскликнул Сальватор. — Это Броканта.

Он бросился в комнату.

— Рождественская Роза? — прокричал он на бегу. — Что с Рождественской Розой?

— Увы! — отозвалась Броканта. — Сегодня утром я вошла к ней — окно отворено, а бедной девочки в комнате нет.

— Ах ты! — вскричал Сальватор, ударив себя кулаком по лбу. — Мне бы следовало предположить, что, раз я не нашел тело брата, кто-нибудь постарается сделать так, чтобы исчезла и сестра!

XLIII

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВЕЛИЧИНА ПОЛ!

Объясним теперь, как получилось, что исчезло тело, за которым напрасно приезжали в парк Вири Сальватор и г-н Жакаль.

Читатели помнят, что, выходя от начальника полиции, Сальватор встретил — хотя погода вовсе не требовала подобной предосторожности — человека, закутанного в широкий, похожий на плащ редингот с огромным воротником, в котором тот прятал лицо.

Незнакомец, на которого Сальватор взглянул лишь мельком, поднялся по лестнице и попросил доложить о небезызвестном г-не Жераре.

Это в самом деле был г-н Жерар.

Судя по тому, как торопливо он пробежал через двор и скрылся под аркой, которая вела к кабинету начальника тайной полиции, а также по тому, как старательно он наклонялся к земле, тщательно скрывая ту часть лица, которая неизбежно оказывалась открытой, несмотря на низко надвинутую шляпу и высоко поднятый воротник редингота, наблюдательный человек непременно отвернулся бы с отвращением, узнав в этом человеке доносчика в полном смысле этого слова.

Как мы уже сказали, начальнику полиции доложили о г-не Жераре.

Дверь в кабинет г-на Жакаля распахнулась, и посетитель шагнул за порог.

— О! — воскликнул г-н Жакаль. — Вот и честнейший господин Жерар! Входите, дорогой мой, входите!

— Я, может быть, вас беспокою? — спросил г-н Жерар.

— Вы беспокоите?! Это невозможно.

— Вы очень добры, сударь, — промямлил г-н Жерар.

— Я, напротив, собирался за вами послать… Чтобы вы меня побеспокоили?! Скажете тоже! Вы мой верный друг, мой герой, мой любимчик! Полно, полно, господин Жерар, вы сказали это в шутку.

— Мне показалось, что вы стояли…

— Да, конечно. Я только что проводил одного из ваших друзей.

— Одного из моих друзей? Кто же это?

— Господин Сальватор.

— Я с ним незнаком, — растерялся г-н Жерар.

— Зато он вас знает; так я, во всяком случае, думаю.

— Мне показалось, вы собирались выйти.

— И вы надеялись увернуться от нашей маленькой беседы, неблагодарный?

— Господин Жакаль…

— Положите-ка вот сюда свою шляпу. У вас всегда такой вид, будто вы собираетесь сбежать… Вот так, хорошо… Теперь садитесь! Где, черт возьми, дорогой господин Жерар, вы найдете более веселого товарища и более любезного собеседника, чем я? Неблагодарный! Не говоря уже о том, что, пока вы радеете о безопасности короля, я забочусь о вас! Да, я точно собирался выйти. Но вы пришли, и я остаюсь… Выйти! Как бы не так! Я готов пожертвовать своими самыми интересными делами ради удовольствия немного побеседовать с вами. Что же вы можете рассказать мне новенького, почтеннейший господин Жерар?

— Не много, сударь.

— Тем хуже, тем хуже.

Господин Жерар покачал головой, словно хотел сказать: "Заговор не проявляется".

— Что еще? — продолжал настаивать г-н Жакаль.

— Вчера к вам должны были доставить человека, которого я приказал арестовать у кафе Фуа.

— Что он там делал?

— Вел разнузданную наполеоновскую пропаганду.

— Расскажите об этом поподробнее, дорогой господин Жерар.

— Вообразите…

— Скажите прежде, как его зовут.

— Не знаю, сударь… Вы же понимаете, что с моей стороны было бы неосмотрительно спрашивать у него его имя.

— А приметы?

— Высокий, сильный, плечистый, одет в длинный синий редингот, наглухо застегнутый, с красной ленточкой в петлице.

— Отставной офицер?

— Так я и подумал, особенно когда увидел его широкополую шляпу, надвинутую на глаза и решительно сдвинутую набок.

— Неплохо, господин Жерар, неплохо для начинающего, — пробормотал г-н Жакаль. — Вот вы увидите: мы сделаем из вас отличного сыщика. Продолжайте.

— Он вошел в кафе, и я последовал за ним, так как он показался мне подозрительным.

— Хорошо, господин Жерар, очень хорошо!

— Он сел за столик и спросил маленькую чашку кофе и графинчик водки, заявив во всеуслышание: "Я пью кофе только с водкой! Обожаю глорию!" И он огляделся, словно ожидая, не ответит ли ему кто-нибудь.

— Неужели никто так и не отозвался?

— Никто… Тогда он решил, что не все сказал, и прибавил: "Да здравствует глория"!"

— Дьявольщина! — воскликнул г-н Жакаль. — Да он настоящий бунтарь! "Да здравствует глория!" — это все равно что сказать: "Да здравствует слава!"

— Я тоже так подумал, а так как при нынешнем правительстве, которое по-отечески о нас заботится, у нас нет оснований кричать "Да здравствует слава!", этот человек показался мне подозрительным.

— Очень хорошо!.. Похоже, это луарский разбойник…

— Я сел за стол напротив, решив послушать и посмотреть, что будет дальше.

— Браво, господин Жерар!

— Он спросил газету…

— Какую?

— Откуда мне знать?

— Вот это уже ошибка, господин Жерар.

— Думаю, "Конституционалист".

— Да, это был "Конституционалист".

— Вы полагаете?

— Я в этом уверен.

— Если так, господин Жакаль…

— Он спросил "Конституционалист"… Продолжайте.

— Он спросил "Конституционалист", но я заметил, что сделал он это исключительно из бахвальства. То ли случайно, то ли из пренебрежения он все время держал ее в перевернутом виде до тех пор, пока в кафе не вошел один из его друзей.

— Почему вы решили, господин Жерар, что это его друг?

— Они были одеты совершенно одинаково, только у вновь прибывшего костюм был куда более поношенный.

— Вот что значит вернуться из Шан-д’Азиля… Продолжайте, господин Жерар, это был его друг, у меня нет в этом ни малейших сомнений.

— Это тем более вероятно, поскольку вошедший направился к тому, что сидел за столом, и подал ему руку.

"Здорово!" — грубо сказал первый.

"Здорово! — в том же тоне отозвался второй. — Ты что, получил наследство?"

"Я?"

"Ты!"

"Это еще почему?"

"Да потому, черт побери, что одет ты с иголочки".

"Это жена меня приодела по случаю моих именин".

"А я думал, ты денежки получил!"

"Нет, но, по-моему, нам придется и дальше доверять некоторое время нашему венскому корреспонденту".

— Герцогу Рейхштадтскому! — заметил г-н Жакаль.

— Я тоже так решил, — заявил г-н Жерар.

"Знаешь, — продолжал первый офицер, — этот самый венский корреспондент чуть было не приехал в Париж".

"Знаю, — отвечал другой, — да ему помешали".

"Что отложено, то не потеряно".

— Хм-хм! Господин Жерар, как же вы сказали, что вам почти нечего мне сообщить? Я считаю, что и это уже много, даже если вам нечего было бы прибавить…

— Мне есть что прибавить, сударь.

— Так, продолжайте, продолжайте, господин Жерар.

Господин Жакаль с довольным видом достал табакерку и набил нос табаком.

Господин Жерар заговорил снова:

— Первый офицер сказал:

"Прекрасный редингот, ей-Богу!"

Он провел рукой по сукну.

"Отличный!" — с гордостью подтвердил второй.

"Чудесный ворс!"

"Еще бы: эльбёфское сукно".

"Широковат, пожалуй".

"Ты о чем?"

"Да твой редингот, по-моему, широковат для солдата…"

— Это лишний раз доказывает, — заметил г-н Жакаль, — что то был военный и вы не ошиблись, господин Жерар.

"Почему широковат? — возразил офицер. — Одежда не бывает слишком широка: я люблю все широкое, я за большие вещи! Да здравствует великий Наполеон!"

— "Да здравствует великий Наполеон"?! При чем здесь Наполеон? Это он по поводу редингота сказал?

— Я знаю, что звучит это бессвязно, — смущенно проговорил г-н Жерар. — Но мне послышался "Наполеон".

Господин Жакаль с шумом втянул носом вторую понюшку.

— Допустим, что он крикнул: "Да здравствует великий Наполеон!"

— Допустим, что так, — сказал г-н Жерар; было заметно, что разговор его смущает. — Вы же понимаете, что, услышав этот бунтарский призыв, заставивший обернуться нескольких посетителей, я вышел из кафе?

— Понимаю.

— В дверях я столкнулся с двумя агентами и описал им своего подопечного. Ушел я только после того, как увидел: они взяли его за шиворот.

— Браво, господин Жерар! Однако удивительно то, что я не видел этого человека; мне не подавали на него рапорт.

— Уверяю вас, что он был арестован, господин Жакаль.

Начальник полиции позвонил.

Вошел дежурный.

— Вызовите Жибасье, — приказал полицейскому г-н Жакаль.

Тот удалился.

Прошло несколько минут, г-н Жакаль успел перерыть все папки на столе.

— Ничего не вижу, — сказал он, — абсолютно ничего!

Снова вошел дежурный.

— Ну что там? — спросил г-н Жакаль.

— Господин Жибасье ждет.

— Пусть войдет.

— Он говорит, вы не один…

— Верно… Господин Жибасье, как и вы, господин Жерар, человек скромный и не любит мозолить глаза. По его мнению, он похож на фиалку: его можно найти только по запаху… Перейдите вот в эту комнату, господин Жерар.

Господин Жерар, заботившийся о своем инкогнито не меньше Жибасье, поспешил в соседний кабинет и тщательно притворил за собой дверь.

— Входите, Жибасье! — крикнул г-н Жакаль. — Я один!

Жибасье вошел с неизменной улыбкой на лице.

— В чем дело, Жибасье! — спросил г-н Жакаль. — Мы поймали важную птицу, а я ничего не знаю!

Жибасье вытянул шею и широко раскрыл глаза, словно хотел сказать: "Не понимаю вас!"

— Вчера, — продолжал г-н Жакаль, — арестовали человека, кричавшего "Да здравствует великий Наполеон!"

— Где это произошло, господин Жакаль?

— В кафе Фуа, господин Жибасье.

— В кафе Фуа? Человек кричал совсем не "Да здравствует великий Наполеон!".

— Что же он кричал?

— "Да здравствует величина пол!".

— Ошибаетесь, господин Жибасье.

— Позвольте мне с вами не согласиться: я уверен в том, что говорю.

— Как вы можете быть в этом уверены?

— Да ведь это был я! — сказал Жибасье.

Господин Жакаль поднял очки и взглянул на Жибасье с одной из обычных своих молчаливых улыбок.

— Вот что значит, — произнес он наконец, — иметь две полиции! Подобное недоразумение не должно повториться.

Подойдя к двери в соседнюю комнату, где спрятался г-н Жерар, он крикнул:

— Эй, господин Жерар, можете выходить!

— Вы один? — через дверь спросил г-н Жерар.

— Один или почти так, — ответил г-н Жакаль.

Господин Жерар, как всегда, робко вышел из-за двери.

Однако, заметив Жибасье, он отступил назад.

— Кто это?

— Вот этот господин?

— Да, сударь.

— Вы его узнаете?

— Еще бы!

Он склонился к уху г-на Жакаля:

— Это тот офицер из кафе Фуа.

Господин Жакаль взял г-на Жерара за руку.

— Дорогой мой господин Жерар! — сказал он. — Позвольте вам представить господина Жибасье, помощника командира полицейской бригады.

Обращаясь к Жибасье, он продолжал:

— Дорогой мой Жибасье, познакомьтесь с господином Жераром, одним из самых преданных наших агентов.

— Жерар? — переспросил Жибасье.

— Да, честнейший господин Жерар из Ванвра, вы его знаете.

Жибасье почтительно поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.

— Что это значит? — спросил г-н Жерар и побледнел. — Неужели господину Жибасье известно?..

— Все, дорогой мой господин Жерар!

Убийца позеленел от ужаса.

— Пусть это нимало вас не беспокоит, — проговорил г-н Жакаль. — Жибасье — все равно что я сам.

— Ах, сударь! — пролепетал шпион. — Зачем вы представили меня этому человеку?

— Прежде всего потому, что знакомство делу не повредит, если люди служат вместе.

— Кроме того, — продолжал г-н Жакаль, и каждое слово будто отпечаталось в душе г-на Жерара, — разве не важно ему знать вас на тот случай, если какой-нибудь растяпа арестует вас по ошибке?

При мысли о возможном аресте г-н Жерар рухнул в вольтеровское кресло г-на Жакаля.

Однако тот не обиделся. Он предоставил г-ну Жерару свой трон, а сам сел напротив него на простой стул.

XLIV

ДОБРЫЙ СОВЕТ

Господин Жакаль дал г-ну Жерару прийти в себя.

Наконец г-н Жерар медленно поднял на него глаза.

Господин Жакаль повел плечами.

— Ничего не поделаешь! — добродушно заметил он. — На сей раз опять неудача!

— Какая? — не понял г-н Жерар.

— Я имею в виду орден Почетного легиона.

Надобно признать, что несчастный г-н Жерар и думать об этом забыл.

— Ну, а других новостей посерьезнее у вас нет? — спросил г-н Жакаль.

— Ничего, сударь, уверяю вас.

— Черт побери!.. Ну, теперь мой черед сообщить вам нечто такое, что может вас заинтересовать.

Господин Жакаль поднял очки, устремил свои рысьи глаза на собеседника, и тот почувствовал, что невольно бледнеет под этим пронзительным взглядом.

Приказом свыше г-ну Жакалю было предписано оберегать г-на Жерара, однако полицейский не мог отказать себе в удовольствии помучить своего подопечного: он был бессилен сделать что-либо против невиновного и стойко сносившего свалившиеся на него беды г-на Сарранти, заключенного в одиночную камеру и с минуты на минуту ожидавшего смертной казни; зато г-н Жерар, гулявший на свободе и по-прежнему уважаемый согражданами, находился в полной власти начальника полиции.

Вот что чувствовал г-н Жерар, вот почему он бледнел под взглядом г-на Жакаля.

Всякий раз, выходя из особняка на Иерусалимской улице, он чувствовал себя жертвой допроса.

Вопрос заключался в том, шла ли речь о простом допросе или о допросе с пристрастием.

Хотя г-н Жерар и побледнел, он с нетерпением ждал то, что должно было его заинтересовать.

Но кот держал мышонка в когтях и не мог отказать себе в удовольствии поиграть с ним.

Господин Жакаль вынул из кармана табакерку, запустил в нее два пальца, зачерпнул огромную щепоть и с наслаждением втянул табак носом.

Господин Жерар не смел торопить полицейского; он ждал со смирением, не лишенным, впрочем, доли нетерпения.

— Вы знаете, дорогой господин Жерар, — заговорил наконец начальник полиции, — что через неделю истекает срок, отпущенный королем Карлом Десятым господину Сарранти?

— Знаю, — пробормотал г-н Жерар, бросив на г-на Жакаля полный беспокойства взгляд.

— Нам также известно, что аббат Доминик вернется, возможно, послезавтра… завтра… а может быть, и сегодня.

— Да, да, знаю, — отозвался филантроп, дрожа всем телом.

— Если вы так дрожите в самом начале, дорогой господин Жерар, вы непременно лишитесь чувств, когда узнаете, о чем пойдет речь. А лишившись чувств, не услышите того, что мне необходимо вам сообщить; между тем, это, вероятно, самое интересное.

— Что же делать?! — в отчаянии вскричал г-н Жерар. — Это сильнее меня.

— Ну, чего вам бояться со стороны аббата Доминика, раз я вам сказал, что папа отклонит его просьбу?

Господин Жерар вздохнул свободнее.

— Вы действительно так думаете? — спросил он.

— Мы знаем его святейшество Григория Шестнадцатого. Это кремень!

Господин Жерар начал постепенно приходить в себя.

Господин Жакаль дал ему время отдышаться.

— Нет, опасаться вам следует совсем не этого, — продолжал он.

— Ах, ты, Господи! Значит, мне есть чего опасаться? — прошептал г-н Жерар.

— Дорогой господин Жерар! Неужели вы в такой малой степени философ и не знаете, что человек, слабое создание, находящееся в постоянной борьбе с окружающим миром, не имел бы ни минуты покоя, если бы видел нескончаемые опасности, которые ему угрожают и которых он избегает лишь чудом?

— Увы! — промямлил г-н Жерар. — В ваших словах немалая доля правды, господин Жакаль.

— Раз вы готовы это признать, — с поклоном продолжал г-н Жакаль, — я хочу задать вам вопрос.

— Пожалуйста, сударь, задавайте!

— Поэты, господин Жерар… мерзкое отродье, не так ли?

— Я незнаком с поэтами, сударь. Да и за всю свою жизнь я прочел едва ли четыре строчки.

— Так вот! Поэты утверждают, что мертвые встают иногда из могил. Что вы по этому поводу думаете?

Господин Жерар пробормотал нечто нечленораздельное и затрясся еще сильнее.

— До сих пор я в это не верил, — продолжал г-н Жакаль. — Но происшедший недавно случай с моим знакомым просветил меня на этот счет, и теперь я способен защитить по этому вопросу диссертацию. Нет, сами-то они, конечно, не выходят, но ведь можно их оттуда извлечь!

Господин Жерар изменился в лице.

— Вот моя история, предоставляю вам ее оценить. Один человек вашего темперамента, вашего характера — словом, филантроп, в одну из своих дурных минут — мы все, увы, несовершенны, дорогой господин Жерар, я знаю эту истину лучше, чем кто бы то ни было! — утопил своего племянника. Не зная, куда деть труп, — никогда не знаешь, куда их деть, именно это, как правило, и губит убийц! — он закопал его в своем парке.

Господин Жерар издал стон и уронил голову на грудь.

— Он думал, что надежно его спрятал. Так оно и было; однако земля не всегда хранит тайну, как полагают некоторые. Сегодня утром — Бог ты мой! Этот человек выходил как раз в ту минуту, как вы сюда входили! — ко мне пришел человек и сказал буквально следующее:

"Господин Жакаль! Через неделю казнят невиновного человека".

Как вы понимаете, я стал отрицать, дорогой господин Жерар, я отвечал, что о невиновности не может быть и речи, после того как суд сказал: "Виновен!" Однако он заставил меня умолкнуть, промолвив:

"Тот, кого собираются казнить, невиновен, а настоящего преступника знаю я".

Господин Жерар закрыл лицо руками.

— Я отрицал как мог, — продолжал г-н Жакаль. — Однако человек этот меня остановил и сказал:

"Вы можете освободиться на одну ночь?"

"Да, разумеется", — сказал я.

"На ближайшую ночь?"

"Нет, этой ночью я занят".

"Тогда на следующую?"

"Прекрасно… Вы приглашаете меня на прогулку?" — спросил я наугад.

"Да, на прогулку".

Как вы понимаете, мне не терпелось узнать, куда он намерен меня отвезти.

"Это в Париже или за городом?" — поинтересовался я.

"За городом".

"Хорошо".

Мы договорились, что ночью — но не сегодняшней, а следующей — мне будет представлено доказательство, что виновен не тот, кого собираются казнить, а, напротив, человек, гуляющий на свободе.

— И вы согласились отправиться в это путешествие? — пролепетал г-н Жерар.

— А разве я мог поступить иначе? Я спрашиваю вас, здравомыслящего человека. Вы знаете, какова моя миссия. У Прюдона есть на эту тему картина: "Правосудие, преследующее Преступление". Вы знаете мой девиз — тот же, что у женевского философа: "Vitam impendere vero"[31]. Мне пришлось сказать: "Я поеду".

— И поедете?

— Придется, черт возьми, раз так надо. Но, как я вам сказал, поеду я не этой ночью, а на следующую ночь… на следующую, слышите?

— Да, — кивнул г-н Жерар; слышать-то он слышал, но не понимал ни слова; зубы его стучали, словно кастаньеты.

— Я знал, что вас заинтересует этот рассказ, — хмыкнул г-н Жакаль.

— Сударь! Зачем вы все это мне говорите? Что означает ваша откровенность? — сделав над собой усилие, прошептал г-н Жерар.

— Зачем? Неужели не понимаете?.. Я сказал себе: "Господин Жерар — филантроп; когда он узнает, что одному несчастному человеку грозит опасность, о которой я ему рассказываю, он представит себя на месте этого несчастного незадачливого убийцы, он испытает такие мучения, словно он сам и есть преступник". Похоже, я не ошибся, не правда ли, дорогой господин Жерар?

— О нет… о нет… — простонал тот.

— Ну что ж, я доволен результатом и могу продолжать. Завтра в полночь я отправляюсь с другим филантропом… О, он ничуть не похож на вас, господин Жерар. Вполне можно сказать, что филантроп филантропу рознь, как Мольер говорил, что вязанка вязанке рознь… Я еду с ним и не знаю, в какую сторону мы направим наши стопы. Он ничего мне не сказал, но выработанная долгим опытом проницательность мне подсказывает, что мы поедем в Кур-де-Франс.

— В Кур-де-Франс?

— Да… Там мы повернем направо или налево — скорее всего, направо — и, вероятно, проникнем — каким образом, я еще не знаю, — в парк. Там мы обнаружим в яме скелет, составим протокол и доложим о результатах этих печальных трудов господину королевскому прокурору, а тот будет вынужден, получив новые сведения, просить господина министра юстиции об отсрочке казни господина Сарранти.

— Господина Сарранти? — вскричал г-н Жерар.

— Неужели я сказал "господина Сарранти"? У меня случайно вырвалось имя этого ужасного человека. Не знаю почему, но оно постоянно вертится у меня на языке… Итак, казнь будет отложена, затем будет арестован настоящий преступник, и вот уж начинается новое расследование… Вы меня понимаете, верно?

— Отлично понимаю, — ответил г-н Жерар.

— Вот в каком ужасном положении очутился этот несчастный убийца, — продолжал г-н Жакаль. — Вы только взгляните на этого славного малого: он гуляет, радуясь Божьему солнышку, сунув руки в карманы, свободный как ветер; вдруг к нему подходят эти мерзавцы жандармы, лишают его солнца, чтобы бросить в темницу, и вырывают его руки из карманов, чтобы надеть наручники; его простодушное спокойствие, его привычная безмятежность — все разрушено, все погибло из-за банальнейшей формальности, сущего пустяка. Тогда он раскается, что не воспользовался спасительной возможностью, о которой я ему говорил.

— А разве есть такая возможность?

— По правде говоря, дорогой господин Жерар, — сказал полицейский, — надо иметь дубовую голову, куриные мозги и короткую память, чтобы этого не понимать.

— Ах, Господи! — воскликнул честнейший г-н Жерар. — Я внимательно слушаю вас.

— Это лишний раз доказывает, — заметил г-н Жакаль, — что результат не всегда соответствует способностям. Не сказал ли я вам, что отказался ехать этой ночью?

— Совершенно верно.

— И что я отложил путешествие на следующую ночь?

— Вы так и сказали.

— И что из этого следует?

Господин Жерар ждал с открытым ртом.

— Признаться, — продолжал г-н Жакаль, пожимая плечами при виде подобной тупости, — это же азы, и надо быть поистине таким честным человеком, как вы, чтобы не понять, о чем я вам толкую.

Господин Жерар безнадежно мотнул головой и всплеснул руками, что вкупе с хриплыми звуками, рвавшимися у него из гортани, означало: "Продолжайте!"

— Я знаю, что вас это не касается, Бог ты мой, — продолжал г-н Жакаль, — и что у вас нет никакого интереса скрывать следы чужого преступления. Но представьте на минуту — хотя это невыносимо, — что убийца вы и труп закопал не кто-то другой, а вы. Представьте, что драма разыгралась в вашем имении… в замке Вири например. Предположим, вы знаете ту рощу, то дерево, в таинственной тени которых спрятан труп; знаете, что завтра или послезавтра в замок Вири явятся представители закона и в парке будет произведено расследование. Ну, что вам остается предпринять в единственную ночь, о которой позаботился ваш друг, в сегодняшнюю ночь к примеру?

— Что мне остается?

— Да!

— Чтобы не нашли…

— … труп!

— Мне остается…

Господин Жерар вытер пот, градом катившийся по его лицу.

— Ну, договаривайте! Вам остается…

— Мне остается… по…

— Вам остается по…

— …похитить труп и спрятать его.

— Слава Богу! Ну, дорогой господин Жерар, ваше воображение живым не назовешь! Вам необходимо его развивать прогулками на свежем воздухе, на ночном ветру. Словом, я освобождаю вас на сегодня и на завтра. День обещает быть чудесным, это настоящая удача для любителя природы. Поезжайте за город, и, кто знает, возможно, в лесах Мёдона или Ванвра — леса служат убежищем для подобных грешников! — вы найдете этого несчастного убийцу и по свойственному вам милосердию предупредите его о грозящей опасности!

— Понимаю вас! — вскричал г-н Жерар и бросился целовать полицейскому руку. — Спасибо!

— Фи! — брезгливо оттолкнул убийцу г-н Жакаль. — Неужели вы полагаете, что я делаю все это, спасая вашу ничтожную шкуру? Ступайте, ступайте; я вас предупредил, остальное — ваше дело.

Господин Жерар выбежал из кабинета г-на Жакаля.

— Тьфу! — не удержался тот, видя, как закрывается дверь за убежавшим.

XLV

КУЧЕР, ПРИНИМАЮЩИЙ СОБСТВЕННЫЕ МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ

Господин Жерар торопливо вышел из особняка на Иерусалимской улице. На набережной он бросился в фиакр и крикнул кучеру:

— Десять франков, если проедешь два льё за час!

— Хорошо… А куда едем, хозяин?

— В Ванвр.

Час спустя они были в Ванвре.

— Вас подождать, хозяин? — спросил кучер, вполне довольный обещанной ценой.

Господин Жерар задумался. В имении у него были свои лошади и кареты, однако он опасался, что его кучер может проявить излишнее любопытство, и решил, что лучше иметь дело с чужим человеком, которого он вряд ли когда-нибудь еще увидит после того, как заплатит ему за эту поездку.

И он решил воспользоваться фиакром извозчика.

Однако он боялся, что если заплатит столько же, то есть по десять франков в час, и за остальную дорогу, то вызовет подозрения кучера. Желание приехать на место как можно скорее заставило его совершить оплошность. Не следовало повторять свою ошибку.

— Спасибо, — сказал он. — Я разминулся на несколько минут с человеком, который должен был меня здесь ждать, а теперь уехал в Вири-сюр-Орж.

— Жаль, хозяин, очень жаль! — посочувствовал кучер.

— Я бы хотел, тем не менее, увидеться с ним сегодня, — пробормотал г-н Жерар, словно размышляя вслух.

— Я бы мог отвезти вас в Вири-сюр-Орж, хозяин: семь льё — это пустяки.

— Да, но вы же понимаете, — заметил г-н Жерар, — что в "кукушке" я доеду в Вири-сюр-Орж за три франка.

— Понятно, что за три франка я вас туда не повезу. Но имейте в виду: в "кукушке" вы рискуете оказаться в сомнительной компании, а в моем фиакре можете чувствовать себя как дома.

— Знаю, знаю, — поспешил согласиться г-н Жерар, как никто другой мечтая чувствовать себя как дома, — это, разумеется, заслуживает вознаграждения.

— Сколько же вам не жалко, хозяин, для бедного Барнабе, который отвезет вас в Вири?

— Обратно вы меня тоже привезете!

— Хорошо.

— И подождать вам придется.

— Подожду.

— Ну, это будет… Послушайте, будьте благоразумны.

— Туда и обратно — тридцать франков.

— А за простой?

— Заплатите за каждый час по сорок су. Ну что, спорить не будем?

Спорить и в самом деле не приходилось. Господин Жерар сбавил для виду пять франков, и они договорились на двадцати пяти франках в оба конца, а также на сорока су за простой.

Условившись о цене, г-н Жерар зашел в дом за ключом от замка Вири и, дав передохнуть лошадям метра Барнабе, снова сел в фиакр.

— Поедем через Фроманто? — спросил кучер.

— Через Фроманто, если хотите, — кивнул г-н Жерар; ему было все равно, какой дорогой ехать, лишь бы прибыть на место.

Лошади побежали крупной рысью.

Метр Барнабе был честный человек, он хотел отработать свои деньги.

Вот почему, когда г-н Жерар приехал в Вири, было еще светло: нечего было и думать о том, чтобы заняться делом, которое привело его в замок.

Надвинув шляпу по самые брови, г-н Жерар вышел из фиакра и, оставив кучера в харчевне, приказал ему отдыхать до одиннадцати часов.

Точно в одиннадцать тот должен был ждать у ворот замка.

Господин Жерар отворил эти ворота и запер их за собой, избежав любопытных взглядов дюжины ребятишек и нескольких старух, которых привлек шум проезжавшего мимо экипажа.

Читатель понимает волнение филантропа, ступившего в дом своего брата, в дом, где он убил одного из своих племянников.

Мы не станем даже пытаться описывать, с каким стесненным сердцем он поднялся на крыльцо и вошел в роковое жилище.

Проходя мимо пруда, он отвернулся.

Притворив за собой дверь в переднюю, он привалился к стене: силы ему изменили.

Он поднялся в свою комнату.

Окна этой комнаты, как помнят читатели, выходили на пруд.

Отсюда он видел, как Брезиль нырнул и вытащил на берег тело маленького Виктора.

Господин Жерар задернул занавески, чтобы не видеть пруд.

Однако от этого в комнате стало слишком темно.

Он не посмел остаться в темной комнате.

На камине стояли два подсвечника с наполовину обгоревшими свечами.

Господин Жерар захватил с собой фосфорную зажигалку.

Он зажег свечи.

Несколько успокоившись, он стал ждать наступления темноты.

К девяти часам уже совершенно стемнело, и он решил, что пора действовать.

Прежде всего необходимо было раздобыть лопату.

Ее можно было найти в сарае для садового инвентаря.

Господин Жерар вышел из дому и очутился напротив пруда, сверкавшего в темноте, словно зеркало из полированной стали; потом он пошел по узкой тропинке в огород, где и стал искать лопату.

Сарай был заперт на ключ. Ключа в замке не было.

К счастью, в сарае было еще окно.

Господин Жерар подошел к окну, намереваясь разбить стекло, отпереть оконную задвижку и залезть в сарай.

Уже занеся руку, он замер от ужаса, представив себе звон разбитого стекла.

Несчастный всего боялся!

Он постоял некоторое время в нерешительности, прижав руку к груди.

Сердце его стучало так, словно собиралось вот-вот выскочить.

Так прошло более четверти часа.

Наконец он вспомнил, что у него на мизинце кольцо с бриллиантом.

Он со скрежетом провел драгоценным камнем по стеклу со всех четырех сторон, после чего ему оставалось легонько надавить на стекло, чтобы оно упало внутрь.

Он снова переждал, толкнул стекло и схватился за задвижку.

Задвижка повернулась сама собой, и окно приотворилось.

Господин Жерар огляделся, желая убедиться, что вокруг никого нет, и шагнул через подоконник.

В сарае он двинулся ощупью вдоль стен в поисках необходимого инструмента.

Ему попались два или три древка других инструментов, прежде чем он нащупал лопату.

Наконец он нашел то, что искал.

Он взял лопату и выбрался из сарая тем же путем.

Часы пробили десять раз.

Он решил, что будет быстрее пройти через ворота парка к мосту Годо, а не мимо этого проклятого пруда: тот все время бросается ему в глаза и уж конечно будет неотступно стоять перед его взором после страшного дела, которое ему предстоит совершить.

Одновременно он принял еще одно решение.

Надо было предупредить кучера, чтобы тот подъехал к воротам, выходившим на поле, а не на деревню, как они условились раньше.

Господин Жерар снова отпер ворота, поставил лопату в угол и поспешил вдоль домов к кабачку.

По дороге он снова переменил свое решение.

Экипаж, ожидающий у ворот парка, мог привлечь к себе внимание, ведь всем было известно, что в доме никто не жил.

Было бы куда осмотрительнее, если бы кучер ожидал на большой дороге на Фонтенбло в сотне шагов от Кур-де-Франс.

Подойдя к кабачку, г-н Жерар заглянул в окно.

Он увидел, что его кучер потягивает вино и играет в карты с извозчиками.

Господин Жерар с удовольствием бы не показывался в кабачке, где его могли узнать, хотя с тех пор как он оставил Вири, он ужасно изменился.

Однако Барнабе не мог догадаться, что г-н Жерар стоит под окном и хочет с ним поговорить. Придется, видно, г-ну Жерару отворить дверь и поманить к себе кучера.

Еще четверть часа ушло на то, чтобы г-н Жерар решился на этот отчаянный поступок.

Он надеялся, что кто-нибудь выйдет из кабачка, и тогда он попросит его вызвать кучера на улицу.

Никто так и не вышел.

Господину Жерару пришлось войти самому.

Когда мы говорим "войти", мы допускаем ошибку: г-н Жерар не вошел, он чуть приотворил дверь и дрожащим голосом позвал:

— Господин Барнабе!

Кучер с головой ушел в игру. Господину Жерару трижды пришлось повторить его имя, каждый раз все громче.

Наконец метр Барнабе поднял голову.

— A-а! Это вы, хозяин! — воскликнул он.

— Да, это я, — отвечал г-н Жерар.

— Хотите ехать?..

— Не сейчас.

— Вот и хорошо. Бедные лошади еще не отдохнули.

— Дело не в этом.

— В чем же?

— Можно попросить вас на два слова?

— Это ваше право, вы же платите!

Он встал и подошел к двери, задев на ходу всех, кого только мог.

Лица тех, кого он побеспокоил, повернулись ко входу.

Господин Жерар отпрянул в тень коридора.

— Ого! — вскричал один из посетителей. — Уж не считает ли ваш седок д ля себя унизительным зайти в харчевню?

— Да у него здесь интрижка! — сказал другой.

— Тогда то, что он просунул в дверь, было коленом, а не головой, — заметил третий.

— Дурак! Он же разговаривал! — заметил первый.

— Ну и что?

— Коленом не поговоришь.

— Вот я, хозяин, — сказал Барнабе. — Чем могу служить?

Господин Жерар изложил ему изменения в программе, попросив ждать его на главной дороге, а не у ворот замка.

Метр Барнабе прерывал речь г-на Жерара частыми "хм-хм!"

Господин Жерар понял, что в изменениях, внесенных в первоначальный план, есть нечто такое, что вызывает неудовольствие метра Барнабе.

Когда он изложил свое желание, кучер спросил:

— А если мы не встретимся на главной дороге?

— Почему же нет?

— Вдруг вы пройдете мимо и не заметите меня, к примеру?

— Не беспокойтесь, у меня отличное зрение.

— Видите ли, у некоторых людей зрение неожиданно слабеет, после того как их прождешь четырнадцать часов, а они задолжали пятьдесят франков кучеру. Я знавал таких седоков — я не имею в виду вас: у вас, слава Богу, вид честнейшего человека из всех, кого когда-либо носила земля, — так вот, я говорю, что знавал седоков, которые, продержав меня целый день, приказывали отвезти их около пяти часов вечера к пассажу Дофины или пассажу Веро-Дода, потом говорили: "Подождите меня здесь, кучер, я сейчас вернусь".

— И что? — спросил г-н Жерар.

— И не возвращались.

— Что вы, дружище, я на такое не способен.

— Я вам верю, верю. Но, видите ли…

— Дорогой друг! Если дело только в этом… — сказал г-н Жерар.

Он вынул из кармана два луидора и протянул их метру Барнабе.

Воспользовавшись тем, что через приоткрытую дверь пробивался луч света, кучер убедился в том, что они настоящие.

— Я буду вас ждать в ста шагах от Кур-де-Франс, начиная с одиннадцати часов, как и договорились. После того, как вы заплатили мне вперед, я ничего не имею против.

— Зато у меня есть вопрос.

— Какой?

— Если… Что, если…

Господин Жерар не смел договорить.

— Если что?

— Если я вас не найду, что тогда?

— Где?

— На главной дороге.

— Почему вы меня не найдете?

— Я же заплатил вам вперед…

— Вы, стало быть, не доверяете Барнабе?

— Вы же мне не доверяете!

— На вас номера нету, а у меня — вот он… Да еще какой! Номер, который приносит счастье всем, кто его видит: первый!

— Я бы предпочел, чтобы он приносил счастье тем, кто сидит внутри.

— Им он тоже приносит счастье… Первый номер для всех хорош.

— Тем лучше, тем лучше, — проговорил г-н Жерар, пытаясь умерить пыл своего кучера, расхваливавшего собственный номер.

— Значит, я вас буду ждать с одиннадцати часов на большой дороге, раз вы так хотите.

— Хорошо, — прошептал г-н Жерар.

— В ста шагах от Кур-де-Франс, так?

— Да, да, все так, дружище. Только не надо так кричать.

— Правильно! Ни слова! Раз у вас есть причины прятаться…

— Нет у меня причин прятаться! — возразил г-н Жерар. — Почему вы так решили?

— Да меня это не касается. Вы мне заплатили — я ничего не видел, не слышал. В одиннадцать жду вас в условленном месте.

— Постараюсь не заставить вас ждать.

— Наоборот! Я не буду в обиде. Вы мне платите за простой, так я отвезу вас куда пожелаете, хоть в Иосафатову долину, и вы, вероятно, единственный приедете на Страшный суд в фиакре.

Довольный собственной шуткой, метр Барнабе со смехом вернулся в кабачок, а г-н Жерар, отирая со лба пот, направился в замок.

XLVI

СТЕСНЯЮЩИЙ ПРЕДМЕТ

Ворота оставались приотворены, г-н Жерар нашел лопату на прежнем месте.

Он запер ворота на ключ и опустил его в карман.

Вдруг он вздрогнул и замер, не сводя глаз с окон замка.

Одно окно было освещено.

От ужаса негодяй затрясся всем телом.

Неожиданно он вспомнил о двух свечах, которые он оставил зажженными на камине.

Он понял, что совершил оплошность.

Этот свет мог видеть кто-то еще. Все знали, что в замке никто не живет, и свет непременно должен был натолкнуть на всякого рода догадки.

Господин Жерар торопливо подошел к дому, стараясь не смотреть в сторону пруда, взбежал на крыльцо и поднялся по лестнице.

Он задул одну свечу и уже подошел к другой, как вдруг представил себе, что ему сейчас придется идти по коридору и спускаться по лестнице в полной темноте.

Еще за минуту до того он об этом и не подумал, так он боялся, что кто-нибудь увидит свет.

Страх за свою шкуру улегся; его сменили муки совести.

Чего мог опасаться г-н Жерар в коридорах и на лестницах безлюдного дома?

Того, чего, как бы мало ни было между ними общего, одинаково боятся и ребенок и убийца — привидений.

В темноте г-н Жерар задрожал: ему чудились шаги за спиной.

Он ждал, что сзади его вот-вот кто-нибудь схватит за редингот.

Ему казалось, что за поворотом коридора он вдруг столкнется лицом к лицу с призраком ребенка или женщины.

Ведь в этом проклятом доме произошло два, а то и три убийства.

Вот почему г-н Жерар не стал гасить вторую свечу.

Он мог выйти через главную дверь или через чулан.

В передней он заколебался.

Напротив главного входа находился пруд, этот наводящий ужас пруд!

Чтобы добраться до двери из чулана, необходимо было миновать сводчатое помещение, где была убита Ореола.

Господину Жерару вспомнились пятна крови на плитах.

Он все же предпочел выйти через чулан — в этой крови он не был повинен.

Одной рукой г-н Жерар держал свечу, другой он взялся за лопату, спустился по лестнице, прошел кухню, замешкался перед дверью в чулан, помотал головой, чтобы стряхнуть капли пота, ибо обе его руки были заняты, и он не мог отереть лоб.

Наконец он пнул ногой дверь в чулан; через разбитое окно ворвался ветер и задул свечу.

Господин Жерар постоял в темноте, ощущая себя ее пленником.

Когда погас свет, из груди г-на Жерара вырвался крик. Он вздрогнул и умолк. Он испугался, как бы при звуке его голоса не проснулись мертвые.

Ему было необходимо пройти через чулан или отступить.

Отступить! А вдруг его станет преследовать призрак Ореолы?..

Он предпочел продолжать путь.

Невозможно описать, что творилось в душе убийцы, трепетавшего сильнее, чем осиновый лист, в те несколько секунд, когда он проходил темные своды.

Наконец он добрался до сложенных дров.

Господин Жерар решил, что там он почти в безопасности.

Но дверь, выходившая в парк, оказалась заперта, ключа в замке не было; язычок замка заржавел, не двигался в пазу, и дверь не поддавалась.

Несчастный едва не лишился последних сил.

Ему казалось, что он никогда не выберется из чулана и умрет здесь от ужаса.

Он собрал все свои силы.

Замок поддался — дверь распахнулась.

Свежий ветер ударил г-ну Жерару в лицо; он почувствовал, как его потное лицо леденеет под порывом ветра.

Однако это ощущение показалось ему бесконечно приятным после душного чулана.

Он вдыхал полной грудью чистый ночной воздух!

Его легкие расширились.

Он открыл было рот, чтобы возблагодарить Всевышнего, но не посмел.

Если Бог существовал, то как вышло, что он, Жерар, гуляет на свободе, а г-н Сарранти сидит в темнице?

Правда, г-н Сарранти, по всей вероятности, спал тем спокойным сном, что дает праведнику силу подняться на эшафот, тогда как г-н Жерар бодрствовал, снедаемый угрызениями совести и смертельным страхом; колени у него тряслись, руки дрожали, на лице то и дело выступал пот.

С какой же страшной целью он бодрствовал? Какое жуткое дело ему еще предстояло исполнить?

Необходимо было выкопать и перепрятать останки его жертвы.

Хватит ли ему мужества? А сил?

Во всяком случае, он хотел попытаться это сделать.

Быстрым и почти твердым шагом он прошел открытое освещенное пространство, отделявшее замок от парка.

Но когда он вошел в тень высоких деревьев и по обе стороны от него таинственно зашелестела листва, он негнущимися от ужаса пальцами снова схватился за волосы.

Он стоял в аллее, ведущей в рощу.

С его места уже был виден большой дуб, уже можно было различить скамейку.

Его охватила такая тоска, что он был бы рад убежать прочь, однако ему во что бы то ни стало нужно было идти вперед.

Его так же неизбежно влекла судьба, как осужденного — эшафот.

В какой-то момент он спросил себя, не лучше ли взойти на эшафот, чем совершить то, что он собирался сделать.

Он был бы счастлив, если бы мог умереть вдруг и безболезненно.

Но агония следствия; но темница, смрадное и холодное преддверие склепа; но палач в мрачном одеянии; но выкрашенный в красное эшафот, две тощие руки которого видны издалека; но ступени, по которым придется взойти при помощи двух подручных палача, когда тебе изменят силы; но приподнимающий вас рычаг; но металлическое треугольное лезвие, скользящее по двум пазам, — вот что превращает смерть в мучение, безобразное и невозможное!

Вот из-за чего убийце казалось, что лучше выкопать труп — даже если придется умереть при этом от ужаса, — чем принять смерть Кастенов и Папавуанов.

Он решительно вошел в рощу и взялся за дело.

Прежде всего необходимо было найти могилу.

Господин Жерар опустился на колени и ощупал землю.

Кровь застыла у него в жилах, но не оттого, что он делал, — хотя, конечно, это было ужасно! — нет, стряслось еще нечто более ужасное.

Ему показалось, что в так хорошо ему знакомом месте земля была свежевскопана.

Неужели он опоздал?

Один страх уступил место другому.

Обезумев от ужаса, он сунул руку в землю и радостно вскрикнул.

Тело по-прежнему было тут.

Господин Жерар ощутил в пальцах мягкие шелковистые волосы мальчика, так испугавшие когда-то Сальватора.

Преступник успокоился…

Он стал копать.

Отведем взоры от его отвратительного занятия!

Вдохнем свежего воздуху!

Полюбуемся прекрасными звездами — золотой пылью, летящей из-под ног Всевышнего.

Прислушаемся, не донесется ли до нашего слуха в эту ясную ночь сквозь неизмеримые пространства эфира небесное пение ангелов, прославляющих Бога?

Мы еще успеем вновь обратить взгляды на землю, когда бледный и трясущийся негодяй выйдет из темной рощи, держа в одной руке лопату, а в другой нечто бесформенное, завернутое в плащ.

Что же он ищет, затравленно озираясь и мигая маленькими глазками?

Он ищет надежное место для своего мрачного груза.

Господин Жерар прошел не останавливаясь в другой конец парка, там опустил ношу наземь и взялся за лопату.

Но, копнув три-четыре раза, покачал головой и пробормотал:

— Нет, нет, не здесь!

Он снова поднял плащ, прошел сотню шагов под густыми деревьями, снова остановился, засомневался…

Потом еще раз покачал головой:

— Слишком близко от той могилы!

Наконец его осенило.

Он снова поднял сверток и тем же лихорадочным шагом пошел дальше.

Теперь он направился к пруду: на сей раз он не боялся увидеть на его поверхности призрак.

Дело в том, что призрак был завернут в плащ и негодяй крепко держал его в руках.

На берегу пруда он положил плащ на траву и начал развязывать сверток.

В это мгновение издали донесся жуткий вой.

Это на соседней ферме выла какая-то собака.

— Нет, нет! — крикнул он. — Не сюда, не сюда! Собака уже вытащила его отсюда однажды… и потом, если будут чистить пруд, найдут скелет… Что же делать?.. Боже мой, надоумь меня!

Его молитва, казалось, достигла небес, словно она не была кощунством.

— Да, да, — пробормотал негодяй. — Верно!

Как бы тщательно он ни спрятал останки в парке Вири, их могли обнаружить снова, как обнаружили в первый раз.

Господин Жерар должен унести их с собой и закопать в своем ванврском саду.

В Ванвре г-на Жерара больше, чем где бы то ни было, считали честнейшим г-ном Жераром.

Он снова взялся за плащ, однако оставил лопату и поспешил к воротам парка, выходившим к мосту Годо.

У него был ключ от этих ворот, и он отпер их без малейшего труда.

Странное дело! С тех пор как он завернул скелет мальчика в плащ, ужас перед сверхъестественным словно отступил.

Правда, он уступил место иному страху, и честнейший г-н Жерар ничего не потерял при этом.

Заперев ворота, г-н Жерар двинулся напрямик через поле, чтобы как можно скорее выйти на проезжую дорогу.

Ролан уже показал нам, где прошел г-н Жерар.

Барнабе сдержал слово: он ждал вместе со своим фиакром в условленном месте.

И не просто ждал, а крепко спал на козлах. Однако когда г-н Жерар отворил дверцу, карета покачнулась и кучер проснулся.

— Хм! Это вы, хозяин? — спросил Барнабе.

— Я, не беспокойтесь, — отозвался г-н Жерар.

— Хотите, я положу ваш сверток к себе на козлы? Похоже, он вам мешает? — предложил кучер, протягивая руку.

— Не надо, не надо! — в ужасе закричал г-н Жерар. — Это редкие растения, их надо оберегать от малейшего толчка; я положу их к себе на колени.

— Ну, как хотите… Едем обратно?

— В Ванвр, — приказал г-н Жерар.

— Вперед, в Ванвр! — крикнул кучер и огрел лошадей кнутом.

Неповоротливый экипаж снова тронулся в путь.

Вот как случилось, что Сальватор не обнаружил под большим дубом недалеко от рощи скелет, за которым он приходил.

XLVII

ЛЮБИТЕЛЬ ЖИВОПИСИ

Любителей, приходивших в мастерскую к Петрусу, одни — из чистого любопытства, другие — с определенным желанием что-нибудь купить, было так много, что у входа постоянно стояла очередь.

Распродажа должна была состояться в ближайшее воскресенье, то есть через три дня.

Теперь был четверг.

Около одиннадцати часов утра мастерская напоминала морской прилив.

Людские волны набегали одна на другую, поднимаясь все выше и с шумом откатываясь.

Зато в соседней комнате была тишина, неподвижность, безлюдность.

Нам следовало бы сказать не "безлюдность", а "одиночество", так как в комнате находился Петрус.

Он сидел у окна, опершись локтем о небольшой круглый столик, на котором лежало распечатанное письмо. Он прочел его всего один раз, но каждое слово будто отпечаталось у него в сердце.

Было нетрудно заметить, что молодой человек подавлен. Время от времени он зажимал руками уши, чтобы не слышать шума, доносившегося из соседней комнаты.

Крупные слезы медленно катились по его щекам, падая на лежавшее перед ним письмо.

Почему же Петрус, принявший по совету Сальватора твердое решение, выглядел бледным и неуверенным как никогда?

Он только что получил письмо от Регины, оно-то и разбило вдребезги его решительность.

Читатели помнят, что в тот момент, как он расстался с Региной, та нежно пообещала ему, что на следующий день он получит письмо.

Однако она не пожелала ему сказать, что будет в этом письме.

С чисто женской деликатностью она хотела сделать так, чтобы аромат счастья, тем более сладостный, когда он незнаком, окружал ее возлюбленного повсюду.

И Петрус получил это письмо.

На нем теперь он останавливал свой взгляд, на него ронял слезы.

Вы убедитесь сами, что оно сулило немало счастья, утрату которого можно было долго и горестно оплакивать.

Вот это письмо:

"Мой любимый Ван Дейк!

Вчера, расставаясь с Вами, я обещала сообщить Вам приятную новость.

Вот она!

Через месяц — именины моего отца, и мы с тетей задумали преподнести в подарок маршалу портрет Пчелки.

Кроме того, вчера господин граф Рапт получил во дворце поручение ко двору в Санкт-Петербурге, и его не будет целых полтора месяца…

Вы догадались, верно?

19 1514

Как только было решено подарить маршалу портрет его юной любимицы, было нетрудно и договориться, что выполнит этот портрет господин Петрус Эрбель де Куртене.

Вы знаете, что это последнее имя производит огромное впечатление на маркизу де Латурнель, благоговеющую перед закрытыми коронами.

Мне остается сообщить Вам следующее.

Начиная с ближайшего воскресенья сеансы будут проходить ежедневно в полдень в мастерской г-на Петруса Эрбеля де Куртене.

Пчелку будут сопровождать к ее придворному живописцу тетя, маркиза де Латурнель, и старшая сестра, графиня Регина.

Иногда маркиза де Латурнель не сможет присутствовать на сеансах из-за своего строгого гигиенического режима или обязанностей ревностной христианки.

В такие дни сестра Регина будет сопровождать девочку одна.

В зависимости от умения художника портрет будет выполнен за несколько сеансов или же через месяц.

Лишь бы портрет имел сходство с оригиналом, а сколько времени художник будет его писать — не имеет значения.

Чтобы избежать обсуждений относительно цены, она назначена заранее и составляет двести луидоров.

Однако, поскольку господину Петрусу Эрбелю де Куртене гордость, возможно, не позволит принять эти деньги, было также заранее решено, что эта сумма пойдет на милостыню, китайские вазы и небесно-голубое платье для Рождественской Розы, — платье, подобное тому, которое пожелала несчастная Ослиная шкура.

Итак, дорогой мой Ван Дейк, ждите в воскресенье в полдень Пчелку, маркизу де Латурнель и нежно любящую Вас

Регину.

Это письмо, хотя и несло добрую весть, а может быть, именно из-за доброй вести, которая в нем заключалась, приводило Петруса в отчаяние.

В воскресенье в полдень Регина приедет со своей теткой и сестрой, и что они увидят?

Оценщика, продающего картины и мебель Петруса!

А Петрус ничего не сказал!

Как он переживет такой позор!

На мгновение ему вздумалось убежать, скрыться, никогда больше не видеть Регину.

Но не видеться с ней значило бы отказаться от жизни.

Более того, это означало бы смерть души в живом теле.

На мгновение Петрус пожалел, но не о том, что спас отца от разорения — заверим читателей, что эта дурная мысль ни разу не пришла ему на ум, — а о том, что он не принял предложение Жана Робера.

Петрусу оставалось лишь много трудиться, как он работал когда-то, чтобы вернуть Жану Роберу в короткий срок деньги, которые тот ему одолжил бы.

Его временная праздность, роскошь, лошади, экипаж произвели даже, говоря языком коммерсантов, отличное действие.

Все решили, что он получил наследство от какого-нибудь неведомого дядюшки, что ему не нужны деньги, и с этой минуты его картины стали стоить вдвое дороже.

Но, поглощенный своей любовью, Петрус перестал работать.

Однако если бы ему удалось занять всего десять тысяч франков, он написал бы десятки картин и за три месяца вернул бы сумму с любыми процентами.

Почему бы не обратиться за помощью к Сальватору?

Нет, строгое выражение его лица отпугивало Петруса.

Кстати сказать, голос Сальватора, подобный эху непреклонной верности, уже изрек: "Четвертое апреля!"

Петрус покачал головой и, словно в ответ на собственные мысли, произнес:

— Нет, нет, все что угодно, только не Сальватор!

Правда, он сейчас же прибавил:

— Все что угодно, лишь бы не потерять Регину!..

В это самое мгновение в мастерскую вошел новый посетитель.

Поскольку этот новый посетитель призван сыграть в последующих сценах важную роль, мы просим позволения читателей оставить Петруса с его мрачными мыслями и бросить взгляд на вновь прибывшего.

Это был человек лет сорока восьми — пятидесяти, довольно высокий, широкоплечий, с могучей шеей и мощной грудью.

На голове — шапка рыжих вьющихся волос; странным контрастом их цвету были черные как смоль щетинистые брови, густые и жесткие.

Длинные бакенбарды, рыжевато-каштановые с проседью, почти сходились у него на шее.

В целом лицо у незнакомца было открытое, пожалуй, грубоватое, но совсем не злое.

Напротив, не сходившая с его губ улыбка выдавала в нем добродушного весельчака, внешне грубоватого, но в глубине души мягкого и славного.

При первом взгляде на него не хотелось иметь с ним дело.

При втором взгляде хотелось подать ему руку, настолько веселое выражение этого лица внушало симпатию.

Мы уже упоминали о его возрасте.

Этот возраст как бы подтверждала довольно глубокая двойная морщинка на переносице.

Что же касается рода занятий, определить его было нетрудно сразу по нескольким признакам.

Прежде всего, раскачивающаяся походка выдавала в нем моряка, долгое время проведшего на море; даже когда моряки оказываются на суше, они и здесь ходят, широко расставляя ноги; так сыновья Нептуна (как сказал бы член Французской академии) борются обычно с бортовой и килевой качкой.

Но даже если бы не походка, любопытные могли догадаться о том, что перед ними моряк, по не менее заметному признаку.

У незнакомца были продеты в уши два золотых якорька.

Одет он был довольно изысканно, хотя даже людям непритязательным его наряд мог показаться отчасти двусмысленным.

Он состоял из синего редингота с металлическими пуговицами, довольно открытого, так что был виден бархатный жилет с толстой золотой цепью.

На незнакомце были широкие панталоны со складками, обуженные в голенищах и известные в те времена как "казачки".

Сапоги же, в отличие от сужающихся панталон, расширялись под ними, обрисовывая очертания ноги, которую природа в своей материнской прозорливости создала, видимо, такой, чтобы та могла поддерживать своего владельца в равновесии среди самых своенравных всплесков разбушевавшегося океана.

Его красное лицо выделялось на фоне белого галстука, повязанного под широким воротником, напоминая букет маков в белой обертке.

Косынка в красную и зеленую клетку, повязанная вокруг шеи морским узлом, и черная фетровая шляпа с широкими полями и длинным ворсом дополняли его костюм.

Прибавим, что он держал в руке огромную трость, приобретенную им, несомненно, в Восточной или Западной Индии, где растет удивительный тростник. Очевидно, в память о каком-то событии, с которым была связана эта трость, моряк приказал приделать к ней золотой набалдашник, пропорциональный ее гигантским размерам.

Что могло привлечь на распродажу картин этого необыкновенного господина?

Если бы Петрус был художником-маринистом, посещение какого-нибудь богатого моряка в отставке, желающего иметь коллекцию марин, не вызывало бы удивления.

Но моряк в мастерской исторического, даже скорее жанрового художника не мог не вызвать удивления у истинных любителей.

Вот почему появление моряка в мастерской привлекло к себе внимание присутствовавших, до тех пор занятых исключительно картинами.

Он же, не смущаясь, остановился посреди лестницы, бросил вокруг испытующий взгляд, вынул из кармана чехол, из чехла — очки с золотыми дужками, водрузил их на нос и пошел прямо к картине Шардена, привлекшей, казалось, его особое внимание, как только он ее заметил.

На картине была изображена хозяйка, чистившая овощи, которые она сейчас опустит в котелок.

Огонь, котелок, овощи были написаны так правдоподобно, что моряк при виде котелка, крышка которого лежала на печи, громко воскликнул, поднеся нос к полотну и шумно вдохнув воздух:

— Гм-гм!

Он прищелкнул языком и продолжал:

— Бульон так и просится в рот.

Потом поднял левую руку и восхищенно произнес:

— Превосходно! Просто прекрасно!

Говорил он так громко, словно находился в мастерской один.

Несколько посетителей, разделявшие мнение вновь прибывшего о полотне Шардена, подошли поближе, а те, кто думали иначе, напротив, отдалились.

После долгого и тщательного осмотра картины, во время которого моряк то поднимал, то опускал очки, он наконец отошел с видимым сожалением и, заметив одну из первых марин Гюдена, произнес:

— Ну и ну! Вода как настоящая! Подойдем поближе!

Он в самом деле приблизился к картине, почти касаясь носом полотна.

— Да, тысяча чертей и преисподняя! — выкрикнул он. — Это вода, и не простая, а соленая… Чья же это картина?

— Одного молодого человека, сударь, одного молодого человека, — сообщил пожилой господин, с наслаждением нюхавший табак перед мариной, которой любовался моряк.

— Гюден, — подхватил он, прочтя на картине подпись. — Я, кажется, слышал это имя в Америке, но впервые вижу работу этого мастера. Хоть вы и говорите, что он еще молод, на мой взгляд тот, кто написал эту шлюпку и эту волну — настоящий мастер. Мне, правда, не очень нравятся матросы, которые в нее садятся, но нельзя же все делать в совершенстве! Ну, посмотрим, посмотрим.

И моряк стал разглядывать картину вблизи.

— А что вы скажете об этом бриге, что виден вон там, на заднем плане?

— Сударь, не в обиду будь вам сказано, но это корвет, а не бриг… Корвет, который вдет против ветра левым галсом, под гротом, фоком и двумя марселями; хотя это весьма скромно с его стороны. При таком бризе он мог бы поставить свои брамсели и даже лисели. Я в такую погоду обычно приказывал: "Поставить все паруса!"

Моряк по старой привычке выкрикнул эту команду в полный голос.

Все обернулись. Лишь несколько любителей продолжали осмотр мастерской, однако большая часть присутствующих сгрудилась вокруг моряка; пользуясь термином, позаимствованным у поэтов, скажем, что толпа пошла за ним.

Незнакомец, как видят читатели, был услышан.

Так, пожилой господин успел обменяться с ним несколькими словами, подхватывая его ответы на лету.

— Ах, сударь, — заметил он, — вы, верно, командовали судном?

— Имел эту честь, сударь, — отвечал незнакомец.

— Трехмачтовым судном, бригом, корветом?

— Корветом.

Словно не желая продолжать разговор (во всяком случае, на морскую тему), моряк оставил волны, лодку и корвет Гюдена и перешел к картине Буше.

Однако старый любитель, желавший, без сомнения, знать, что такой большой знаток искусства думает о придворном художнике г-жи Дюбарри, следовал за моряком по пятам.

Как небесное светило притягивает к себе спутники, так моряк завладел вниманием сопровождавших его слушателей.

— Хотя это полотно не подписано, — изрек наш незнакомец, глядя на работу последователя Карла Ванлоо, — нет нужды спрашивать имя его автора: это "Туалет Венеры" кисти Буше. Художник из лести придал своей Венере черты несчастной куртизанки, которая в те времена бесчестила французскую монархию… Плохая живопись! Плохой художник! Не люблю Буше! А вы, господа?

Не ожидая ответа тех, к кому он обращался, незнакомец продолжал по-прежнему в полный голос:

— Это прекрасный колорист, знаю! Но художник он претенциозный и манерный, под стать персонажам его эпохи… Отвратительная эпоха! Жалкое подражание эпохе Возрождения! Ни плоти, как у Тициана, ни мяса, как у Рубенса!

Он повернулся к слушателям:

— Именно поэтому, господа, я люблю Шардена: это единственный поистине сильный художник, потому что он подлинно прост среди жеманства и условностей своего времени… О, простота, господа, простота! Что бы вы ни говорили, к ней всегда нужно возвращаться….

Никто не собирался оспаривать истинность этой аксиомы.

Более того: любитель, уже обменявшийся с моряком несколькими репликами, огляделся по сторонам, будто прося слова, и, видя, что никто не возражает, заметил:

— Вы абсолютно правы, сударь, абсолютно правы!

Любителя постепенно стал увлекать этот моряк, резкий, но искренний, грубоватый, но здравомыслящий.

— Если бы я мог дожить до того времени, как осуществится моя мечта, — продолжал капитан задумчиво, — я умер бы счастливейшим из смертных, потому что мое имя было бы связано с великим деянием.

— Не будет ли нескромностью спросить, сударь, о чем вы мечтаете? — спросил старый любитель.

— Отчего же, сударь, отнюдь не будет! — отвечал капитан. — Я хочу основать бесплатную школу рисования, где перед учителями будет стоять одна задача: учить простоте в искусстве.

— Великая идея, сударь!

— Правда?

— Величайшая и филантропическая. Вы, сударь, живете в столице?

— Нет, но я намерен здесь поселиться. Что-то мне надоело мотаться вокруг света.

— Вы объехали вокруг света? — в восхищении вскричал его собеседник.

— Шесть раз, сударь, — просто ответил моряк.

Любитель отпрянул.

— Но вы подвергались большей опасности, чем господин де Лаперуз! — заметил он.

— Господин де Лаперуз совершил лишь два кругосветных путешествия, — все так же просто проговорил моряк.

— Я, может быть, имею честь беседовать с прославленным моряком? — поспешил задать вопрос любитель.

— Пф! — только и вымолвил скромный незнакомец.

— Могу ли я узнать, как вас зовут, сударь?

— Зовут меня Лазар Пьер Берто, по прозвищу Монтобан.

— Не родственник ли вы знаменитого Берто де Монтобана, племянника Карла Великого?

— Вы хотели сказать — Рено де Монтобана?

— Да, верно: Рено… Берто…

— Ну да, эти имена легко спутать. Думаю, я не имею этой чести, если только по материнской линии… Кроме того, в нашем имени есть непроизносимая буква, которую представители семейства Рено де Монтобанов никогда не имели чести носить.

Любитель, не понимавший, в каком месте своего имени капитан Монтобан вставляет непроизносимую букву, тщетно примерял ее мысленно со всех сторон.

Наконец он отказался от этой затеи и убедил себя, что просто-напросто не расслышал и неправильно понял: видимо, моряк говорил о различии в гербах, а не в именах.

Он вынул из кармана визитную карточку и передал ее капитану со словами:

— Капитан! Я бываю дома по понедельникам, средам и пятницам от трех до пяти часов пополудни. В пять я обедаю, и если вы пожелаете иногда оказать мне честь, разделив со мной скромную трапезу, я буду счастлив: моя жена без ума от морских сражений, и вы нас обоих порадуете, рассказав что-нибудь из своего прошлого.

— С удовольствием, сударь, — кивнул капитан, опуская карточку в карман. — Сражения, на мой взгляд, и существуют для того, чтобы о них рассказывать.

— Совершенно справедливо, сударь, совершенно справедливо! — с поклоном ответил любитель и удалился.

После этой своей победы капитан еще больше стал расхваливать каждую картину и завоевал сердца двух-трех других любителей, пораженных, как и первый, справедливостью его суждений и его пылкой любовью к простой живописи.

Через два часа он завоевал всеобщее восхищение.

За ним неотступно ходили по пятам по мастерской и слушали его со вниманием и сосредоточенностью прилежных учеников, внимающих прославленному профессору.

Эта карусель — в полном смысле слова — продолжалась до пяти часов, то есть до того времени, когда, как мы уже заметили, посетители расходились.

В тот момент как слуга Петруса отворил дверь, чтобы напомнить об окончании осмотра, капитан повернул картину, прислоненную лицом к стене и словно не предназначавшуюся для продажи.

Это был эскиз битвы "Прекрасной Терезы" с "Калипсо", который Петрус набросал однажды после оживленного рассказа отца.

Едва взглянув на картину, Пьер Берто восхищенно вскрикнул, заставив остановиться тех, что уже потянулись к выходу.

— Клянусь богом морей, я не думал, что такое возможно! — вскричал он.

Несмотря на напоминание слуги, присутствовавшие столпились вокруг капитана.

— Что вы хотите сказать, сударь? — в один голос спросили человек двадцать.

— Ах, господа, — не унимался капитан, вытирая глаза, — простите мое волнение. Но когда я увидел, как точно передано одно из первых сражений, в которых мне довелось принять участие — и, могу сказать, славное участие, — слезы сами собой хлынули у меня из глаз.

— Плачьте, капитан, плачьте! — загомонили посетители.

— Только один человек, — прибавил капитан, — мог бы с такой невероятной точностью передать бой "Калипсо" и "Прекрасной Терезы", но этот человек никогда не держал в руке кисти.

— Кто же этот человек? — спросили присутствовавшие; их внимание было возбуждено до последней степени этим драматическим эпизодом.

— Я имею в виду капитана "Прекрасной Терезы".

— А этим капитаном были вы, сударь, верно? — проговорили сразу несколько голосов.

— Нет, не я, — величаво взмахнув рукой, возразил Монтобан, — капитаном был мой верный друг, Пьер Эрбель. Что с ним сталось с тех пор, как мы расстались в Рошфоре после безуспешной попытки спасти императора… я хотел сказать Бонапарта?

— О, говорите "император", говорите "император"! — подхватили некоторые особенно отчаянные из посетителей.

— Да, император! — вскричал капитан. — Сколько бы у него ни оспаривали этот титул, он носил его с честью. Простите его старому слуге этот возможно неразумный пыл.

— Да, да, — отозвалось сразу несколько человек. — Однако вернемся к капитану Эрбелю!..

— Бог знает, где он теперь, несчастный старик, — продолжал капитан, подняв глаза и воздев руки к небу.

— Сударь! — позволил себе замечание лакей, которому эта трогательная сцена мешала выпроводить посетителей. — Не знаю, где находится капитан Эрбель ныне, но неделю назад он был здесь.

— Капитан Эрбель? — громовым голосом пророкотал посетитель.

— Он самый, — подтвердил лакей.

— И вы говорите, что не знаете, где он сейчас?

— Ну, я просто не так выразился, сударь: должно быть, он в Сен-Мало.

— Я лечу к нему! — вскричал капитан, устремляясь к двери и увлекая за собой других посетителей.

Вдруг он остановился, так что следовавшим за ним любопытным пришлось отхлынуть назад.

— А вы не ошибаетесь? — спросил он слугу. — Точно ли вы видели капитана?

— Да, вот на этом самом месте.

— В этой мастерской?

— В этой мастерской.

— Вы уверены в том, что говорите?

— Еще бы мне не быть уверенным! Я сам провел его наверх, или, если быть точным, он сам спустил меня вниз.

— За что?

— Я не хотел его сначала пропустить.

— А зачем бы моему старому другу приходить в мастерскую художника? — спросил капитан.

— Да ведь этот художник — его сын, — пояснил лакей.

— Как?! — вскричал капитан, делая два шага вперед. — Известный художник Петрус — сын прославленного капитана Эрбеля?

— Да, сударь, его родной сын, — отвечал слуга, — а также родной племянник генерала де Куртене.

— Ладно, ладно! Я моряк и не знаю сухопутных генералов, особенно если они стали генералами в армии Конде.

Он сейчас же спохватился и поправился:

— Простите, господа, простите! Возможно, моя резкая откровенность для кого-то обидна. Однако, уверяю вас, я никого не хотел задеть.

— Нет, капитан, нет, не беспокойтесь, — послышалось несколько голосов.

— Значит, если этот юный Петрус… сын моего друга Эрбеля?.. — начал капитан, и его лицо расплылось в улыбке.

— Что же? — подхватили заинтересованные посетители.

— Приведите ко мне этого молодца! — отрывисто бросил капитан.

— Прошу прощения, — отвечал лакей, — но хозяин никого не принимает.

Лицо капитана исказилось словно вздыбившееся море.

— Ты за кого меня считаешь? Равняешь меня со всеми? — проревел капитан и двинулся с кулаками на несчастного малого, собираясь, по-видимому, схватить его за шиворот.

Лакей вспомнил, как в мастерскую вошел недавно капитан Эрбель, и, не имея оснований полагать, что капитан Монтобан сговорчивее своего собрата, вежливо попросил. посетителей выйти, чтобы капитан мог встретиться с глазу на глаз с тем, кого он так жаждал увидеть.

К большому сожалению присутствующих, им пришлось освободить комнату.

Они бы с удовольствием посмотрели на то, как храбрый капитан обнимет сына своего старого друга.

— Как прикажете о вас доложить, сударь? — спросил лакей, когда они с капитаном остались одни.

— Доложи, что пришел один из героев "Прекрасной Терезы", — приказал капитан и выпятил грудь.

Слуга вошел к Петрусу.

КОММЕНТАРИИ

Роман Дюма "Сальватор" (точнее: "Сальватор-комиссионер" — "Salvator le commissionnaire"), непосредственное продолжение "Парижских могикан", был опубликован фельетонами: первая половина в издававшейся автором газете "Мушкетер" ("Le Mousquetaire") — с 27.01.1855 по 26.03.1856, а заключительные главы в газете "Монте-Кристо" ("Le Monte-Cristo") — с 23.03.1857 по 28.07.1859.

Первое отдельное издание во Франции: Cadot, 14 v., 8vo, Paris, 1855–1859.

Время действия романа — с 27 марта 1827 г. по 31 июля 1830 г.

Перевод, выполненный специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Marabout, 4 v., Venders, 1976, сверен Г.Адлером.

Поскольку разделение огромного произведения Дюма на две части — "Парижские могикане" и "Сальватор" — совершенно условно и было проведено по издательским соображениям только при выпуске его в книжном виде, в комментариях к тт. 32 и 33 даются ссылки на комментарии к тт. 30 и 31, чтобы избежать ненужных в данном случае повторений.

При работе над комментариями учтены ценные замечания и добавления Г. Чертковой.

5 Кель — см. т. 31, примеч. к с. 344.

… в реку с поэтическим названием, которая овеяна легендами и служит восточной границей Франции. — Речь идет о реке Рейн; в своем среднем течении, в провинции Эльзас, она служит восточной границей Франции.

… вывеска гласила: "У Великого Фридриха". — Гостиница названа именем Фридриха II Великого (см. т. 31, примеч. к с. 229).

… на нем были полонез, обшитый брандербурами, и плащ-венгерка или, правильнее было бы сказать, расшитая губа… — Полонез — см. т. 31, примеч. к с. 332.

Бранденбуры — украшения одежды военного покроя: петлицы или золотые, а также цветные шнуры.

Венгерка — одежда для военных и штатских, в основе фасона которой лежали элементы венгерского национального костюма; в XIX в. венгерка строго определенного образца (по цвету и характеру расположения позумента) была частью военной формы. Наряду с форменной одеждой существовала венгерка, которую носили штатские — та же короткая куртка, чаще синяя, с отделкой разноцветным шнуром на груди.

Губа (в оригинале gouba) — возможно, имеется в виду шуба.

6… знатный валашский господарь проездом из Ясс или Бухареста… — Валахия — историческая область на юге современной Румынии; в начале XV — середине XIX в. входила в состав султанской Турции в качестве вассального княжества.

Господарь — титул правителя, князя Валахии, назначавшегося с XV в. турецкими султанами. Здесь термин употреблен неточно: судя по контексту, подразумевается занимающий какой-то важный пост валашский дворянин.

Яссы — город в северо-восточной части Румынии; ныне административный центр одноименной провинции; в XVI — середине XIX в. столица вассального по отношению к Турции княжества Молдавия (Молдова).

Бухарест — город в Валахии, с 1698 г. — ее столица, важный пункт на торговом пути из Северной Европы на Восток; в 20-х гг. XIX в. — центр румынского революционного и национально-освободительного движения; с 1861 г. — столица Румынии.

… богатый мадьяр из Пешта… — Пешт — город в Северной Венгрии на левом берегу Дуная, основанный, по-видимому, в XII в.; в 1872 г. слился в один город Будапешт со старинной столицей Венгрии Будой (Офеном), лежащей на противоположной стороне Дуная; в XVI — начале XX в. вместе со всей страной входил в состав Австрийской (с 1867 г. — Австро-Венгерской) монархии; в начале XIX в. был крупным административным центром.

… Жибасье предписывалось вернуться в Штейнбах… — Вероятно, имеется в виду маленькое местечко Штейнбах в 40 км к юго-востоку от Келя.

7… К вечеру путешественники подъезжали к Нанси. — Нанси — город в Северо-Восточной Франции, в состав которой вошел во второй половине XVIII в.; до этого, начиная с XII в., резиденция герцогов Лотарингии; лежит в 120 км от Страсбура на пути в Париж.

8… карета остановилась у гостиницы "Великий Станислав"… — Великий Станислав — Станислав I Лещинский (1677–1766) — король Польши (1704–1711 и 1733–1734); после потери польского престола получил во владение герцогство Лотарингию; тесть Людовика XV.

Регенсбург — город в Юго-Западной Германии; в средние века — крупный торговый центр; в 1810 г. вошел в состав королевства Бавария.

9 Ландо — четырехместная карета с откидывающимся верхом. Кабриолет — легкий одноконный двухколесный экипаж.

Гостиница "Великий турок" на площади Сент-Андре-дез-Ар. — Великий турок — историческое название во Франции государя Турции, турецкого султана.

Площадь Сент-Андре-дез-Ар — см. т. 30, примеч. к с. 51.

… по-валашски… — То есть на румынском языке, на котором говорит почти все население Валахии.

10… выберет кратчайший путь, во всяком случае до Линьи. — Имеется в виду Линьи-ан-Барруа, населенный пункт в Восточной Франции в департаменте Мёз; лежит на пути из Страсбура в Париж, в 70 км к западу от Нанси.

… он оставит Барле-Дюк справа… — Барле-Дюк — небольшой город в Восточной Франции в департаменте Мёз; лежит на пути в Париж из Страсбура, приблизительно в 15 км к северо-западу от Линьи-ан-Барруа.

… по ансервильской дороге отправится через Сен-Дизье в Витри-ле-Франсе. — Ансервиль — селение в департаменте Мёз; расположено в 25 км к западу от Линьи-ан-Барруа по дороге в Сен-Дизье, к югу от Барле-Дюка.

Сен-Дизье — город в департаменте Верхняя Марна у границы с департаментом Мёз, в 5 км к западу от Ансервиля по дороге из Линьи-ан-Барруа и в 20 км к юго-западу от Барле-Дюка. Витри-ле-Франсе — вероятно, имеется в виду Витри-ле-Франсуа — небольшой город в департаменте Марна; лежит в 30 км к северо-западу от Сен-Дизье по пути на Шалон и Париж.

… Отправится… в объезд через Шалон… — Шалон (Шалон-сюр-Марн) — город в департаменте Марна в 30 км к северо-западу от Витри-ле-Франсуа; от него шел прямой путь по почтовому тракту на запад к Парижу.

… или изберет прямой путь через Фер-Шампенуаз, Куломье, Креси и Ланьи. — Фер-Шампенуаз — селение в департаменте Марна в 45 км западнее Витри-ле-Франсуа на прямом пути оттуда в Париж.

Куломье — небольшой город в департаменте Сена-и-Марна, в 75 км к западу от Фер-Шампенуаз, на пути оттуда в Париж.

Креси (Кресиан-Бри) — селение в департаменте Сена-и-Марна, в 12 км западнее Куломье.

Ланьи (Ланьи-сюр-Марн) — селение в департаменте Сена-и-Марна, в 25 км западнее Кресиан-Бри.

Дорога из Витри-ле-Франсуа на Париж через Куломье, Кресиан-Бри и Ланьи по своей протяженности почти равна пути через Шалон, но проходит несколько южнее.

… Он приказал ехать через Туль, Линьи, Сен-Дизье… — Туль — город в Северо-Восточной Франции в департаменте Мерт-и-Мозель, в 20 км к западу от Нанси, на пути в Линьи.

11 Мо — город в 115 км к западу от Шалона, не доезжая около 40 км до Парижа.

… мчался по сезанской дороге. — Сезан — селение в 20 км к западу от Фер-Шампенуаза.

… рассчитывал добраться в Мо через Ла-Ферте-Гоше и Куломье. — Ла-Ферте-Гоше — селение в департаменте Сена-и-Марна, в 30 км к западу от Сезана.

12… велел ехать в Париж через Кле… — Кле (Кле-Суйи) — селение в департаменте Сена-и-Марна, в 15 км западнее Мо по дороге в Париж.

Бонди — город у северо-восточной окраины Парижа.

Першероны — французская порода крупных лошадей-тяжеловозов; получила свое название от района Перш, где была выведена.

13 Застава Фонтенбло — см. т. 30, примеч. к с. 187.

Застава Птит- Биллет — вероятно, имеется в виду застава Л а-Вил-лет; располагалась у северной окраины Парижа и называлась по имени находившегося здесь селения, позже одного из районов города. Ныне зданий заставы, построенных в XVIII в., не существует и образованная на их месте площадь носит имя Сталинграда.

… передать вам от него сто су… — Речь идет о серебряной монете достоинством в 5 франков, чеканившейся в XIX — начале XX в.; в просторечии называлась "колесом".

14 Сен-Жерменское предместье — см. т. 30, примеч. к с. 513.

Бордо — см. т. 30, примеч. к с. 13.

… он сможет смотреть в сторону Бонди, дабы убедиться, не горит ли Шарантон. — Шарантон (Шарантон-ле-Пон) — город у юго-восточных окраин Парижа; там располагалась известная во Франции больница для умалишенных. Здесь намек на косоглазие персонажа: направление Париж — Бонди образует угол около 60 градусов относительно направления Париж — Шарантон.

15 Улица Сент-Андре-дез-Ар — см. т. 30, примеч. к с. 51.

16… направился… через улицу Бюсси, Сен-Жерменский рынок, площадь Сен-Сюльпис и улицу Железной Кружки… — Улица Бюсси — старинная улица в левобережной части Парижа, прилегающей к Сен-Жерменскому предместью; находится неподалеку от площади Сент-Андре-дез-Ар, в западном направлении; известна с XIII в.; неоднократно меняла свое название; современное наименование (написание которого также неоднократно менялось) получила в честь владевшего здесь несколькими домами Симона де Бюсси, президента Парижского парламента в середине XIV в. Сен-Жерменский рынок — находится на территории современного Сен-Жерменского предместья, несколько южнее улицы Бюсси и севернее площади Сен-Сюльпис; образован в начале XVIII в. на части площади, где устраивалась старинная ярмарка.

Площадь Сен-Сюльпис — расположена на территории Сен-Жер-менского предместья; образована в середине XVIII в. при перестройке находящейся на ней церкви святого Сульпиция.

Улица Железной Кружки — см. т. 30, примеч. к с. 224.

Особняк Коссе-Бриссаков, улица Вожирар — см. т. 31, примеч. к с. 495.

Театр Одеон — см. т. 31, примеч. к с. 193.

Площадь Сен-Мишель — см. т. 30, примеч. к с. 50.

Почтовая улица, Виноградный тупик — см. т. 31, примеч. к с. 265. Улица Говорящего колодца — см. т. 31, примеч. к с. 267.

Карбонарии — см. т. 31, примеч. к с. 172.

Отель-Дьё — см. т. 30, примеч. к с. 27.

… условными знаками масонского и других тайных обществ… — См. т. 30, примеч. к с. 65.

17… герцог Рейхштадтский прибудет в Сен-Лё-Таверни… — Герцог Рейхштадтский — см. т. 30, примеч. к с. 228.

Сен-Лё-Таверни — по-видимому, здесь слиты названия селений Сен-Лё-ла-Форе и Таверни, расположенных в департаменте Валь-д’Уаз рядом друг с другом, на небольшом расстоянии к северу от Парижа.

… общий сбор лож и вент… — См. т. 31, примеч. к с. 322.

Церковь Успения — до Революции принадлежала монастырю Дочерей успения Богоматери, основанному в начале XVII в. в центре Парижа, на улице Сент-Оноре, одним из предков герцога Ларошфуко. После закрытия монастыря церковь стала приходской и была названа во имя святой Магдалины. На ее куполе находится фреска, изображающая смерть (успение) девы Марии. В 1850 г. церковь была передана польской католической парижской общине.

Герцог де Ларошфуко — см. т. 31, примеч. к с. 498.

18 Комиссионер — см. т. 30, примеч. к с. 49.

… подобно королю Людовику XIV, он не может заснуть, если под рукой нет ничего "на случай". — Людовик XIV (см. т. 30, примеч. к с. 7) отличался чревоугодием, и поэтому ему даже на ночь ставили у кровати столик с едой и вином.

… признал в нем чистокровного овернца… — Овернцы — жители исторической провинции Овернь в Центральной Франции, в XVIII–XIX вв. отсталого в экономическом и культурном отношении района; многие овернцы уезжали на заработки в другие места и даже за границу. Особенно много их оседало в Париже, где они занимались неквалифицированным трудом и давали парижанам неистощимые темы для насмешек. В XIX в. слово "овернец" стало во французском языке синонимом понятия "тупица" и т. п.

… во дворце на Иерусалимской улице… — См. т. 31, примеч. к с. 344.

20… стал шарить по карманам своего касторового одеяния. — Кас тор — см. т. 31, примеч. к с. 268.

22… шли рядом, изо всех сил стараясь показать, что не имеют к нашей парочке ровно никакого отношения, словно Грипсолейль — к обществу, его сиятельства. — Грипсолейль — подпасок, персонаж комедии "Безумный день, или Женитьба Фигаро" (см. т. 31, примеч. к с. 193); в одной из сцен пьесы (И, 22) он случайно оказывается вместе с толпой слуг в графской спальне. Граф отправляет его с поручением в деревню и приказывает учителю музыки Базилю идти вместе с ним: "А вы будете сопровождать этого господина и дорогой развлекать его игрой на гитаре и пением: он тоже принадлежит к моему обществу". (Перевод Н.Любимова.)

26… в народе вас не жалуют, господа из рыжей… — См. т. 31, примем,

к с. 208.

… вскормленный на максимах г-на де Талейрана, Жибасье подавил это первое движение души… — См. т. 31, примем, к с. 339.

… следовал за ним, как потерявший управление фрегат следует на буксире за гордым линейным кораблем… — Фрегат — трехмачтовый военный корабль XVI–XIX вв. среднего водоизмещения, с прямым парусным вооружением; предназначался для крейсерской и разведывательной службы, а также для помощи линейным кораблям в бою.

Линейный корабль — основная ударная сила парусного военного флота в XVII — первой половине XIX в., трехмачтовый крупный корабль, имевший на вооружении до 100 и более тяжелых орудий; эти корабли обычно вели бой в линейном строю — линии баталии, отсюда их название.

31… потрясая кулаком, словно Аякс, бросающий вызов богам. — Имеет ся в виду Аякс (или Эант) сын Оилея, называемый Малым, один из героев древнегреческой мифологии, участник Троянской войны. Возвращаясь после войны домой, Аякс в бурю потерпел кораблекрушение, но был спасен богом моря Посейдоном. Однако, обуянный гордыней, он воскликнул, что спасся вопреки воле богов. Тогда разгневанный Посейдон обрушил скалу, на которую он выбросил Аякса, и тот погиб.

Доезжачий — см. т. 30, примем, к с. 102.

33… с удовольствием попросил бы вас изложить ваши теологические принципы. — Теология (от гр. theos — "бог" и logos — "учение") — систематическое изложение и обоснование какого-либо религиозного учения; богословие.

… привыкли жить в заточении и, верно, научились медитации. — Медитация — сосредоточенное размышление; умственное действие, направленное на приведение психики человека в состояние углубленной сосредоточенности.

… Вам еще хватит времени на глорию. — Здесь глория — сладкий кофе, смешанный с водкой. Но одновременно глория (лат. gloria) — название католической молитвы (см. след, примем.).

"Gloria in excelsis!" (точнее: "Gloria in excelsis Deo!" — "Слава в вышних Богу!") — христианский гимн, хвалебная песнь ангелов; в католической мессе составляет вторую из шести ее частей; исполняется либо хором, либо одним певцом в сопровождении оркестра или органа.

34 Улица Турнон — см. т. 30, примем, к с. 266.

Святой Гиацинт — см. т. 31, примем, к с. 495.

36… огибали угол набережной и площади Сен-Жермен-л Юсеруа. — Повидимому, речь идет о Школьной набережной (см. т. 30, примеч. к с. 206).

Площадь Сен-Жермен-л’Осеруа была названа в честь одной из красивейших и старейших церквей Парижа Сен-Жермен-л’Осеруа, построенной в XIII–XV вв. и находившейся поблизости от восточного фасада Лувра. Эта очень небольшая площадь в 20-х гг. XIX в. располагалась перед входом в церковь; находясь совсем близко от реки, на набережную она не выходила; в 1854 г. вошла во вновь образованную площадь Лувра.

38… Вы знаете Барбетту? — Я знаю, что есть такая улица… — Улица

Барбетта находится в восточной части старого Парижа, в квартале Маре; проложена в середине XVI в.

… она берет свое начало от улицы Труа-Павийон, а заканчивается на Старой улице Тампля. — Улица Труа-Павийон находится в квартале Маре, пересекая восточный конец улицы Барбетта; проложена в середине XVI в.; неоднократно меняла свое имя; с конца того же столетия стала называться улицей Труа-Павийон ("Трех павильонов") по конструкции одного из построенных на ней домов; современное название — улица Эльзевир.

Старая улица Тампля — пересекает всю восточную часть старого Парижа, проходя почти от городской ратуши до северо-восточной части Бульваров; известна с конца XIII в.; неоднократно меняла свое название, произведенное от Тампля (см. т. 30, примеч. к с. 6).

… знаю заставу с таким же названием… — Вероятно, имеются в виду небольшие ворота в крепостной стене XIII в., пересекавшей Старую улицу Тампля на месте современного дома № 61; назывались проходом Барбетта; уже в середине XIV в. в связи с возведением новых стен потеряли военное значение и караул у ворот был снят; с начала XV в. проход через них стал открытым постоянно; в первой половине XVI в. ворота были разрушены.

… кольцо, опоясывавшее Париж во времена Филиппа Августа… — Имеется в виду крепостная стена вокруг Парижа, которая была построена в XIII в. и охватывала довольно значительное пространство. На правом берегу Сены укрепления проходили там, где проложено современное полукольцо Бульваров; на левом — окружали территорию, несколько выходящую за пределы бульварного полукольца.

Филипп Август — см. т. 30, примеч. к с. 182.

… застава эта обязана своим названием Этьенну Барбетту, дорожному смотрителю Парижа, управляющему монетным двором и купеческому старшине. — Барбетт, Этьенн — купеческий старшина Парижа в 1298–1304 и 1314–1321 гг.; в качестве управляющего монетным двором был причастен к порче монеты, проведенной королем Филиппом IV Красивым (1268–1314; правил с 1285 г.), — выпуску денег с уменьшенным весом драгоценного металла при сохранении их нарицательной стоимости.

Купеческий старшина — глава торгового сословия средневекового Парижа, второе лицо в городском самоуправлении.

… особняк Барбетта, где Изабелла Баварская разрешилась дофином Карлом Седьмым… — Особняк Барбетта — ныне дом № 35 по улице Франк-Буржуа, принадлежавший Этьенну Барбетту; в 1401 г. был куплен королевой Изабеллой Баварской и долгие годы использовался ею как загородный дворец; имел выход на соседнюю Старую улицу Тампля.

Изабелла Баварская (1371–1435) — французская королева, жена короля Карла VI; с 1403 г. вследствие психического заболевания мужа стала правительницей страны; проводила предательскую политику: в 1420 г. по договору в Труа пыталась передать Францию под власть английского короля Генриха V; была известна своим распутством.

Карл VII Победоносный (1403–1461) — король Франции с 1422 г., сын Карла VI и Изабеллы Баварской; в его царствование была успешно завершена Столетняя война с Англией (1337–1453). Строго говоря, в момент своего рождения будущий король Карл VII не был дофином, т. е. наследником престола, а стал им только после смерти своих старших братьев (он был пятым сыном Изабеллы).

… А герцог Орлеанский вышел из этого особняка дождливой ночью двадцать третьего ноября тысяча четыреста седьмого года и был убит… — Герцог Орлеанский, Луи (1372–1407) — младший брат Карла VI, любовник Изабеллы Баварской, правитель Франции с 1404 г.; во время мятежа в Париже, вызванного установленными им тяжелыми налогами и вымогательством, был убит Жаном Бесстрашным, герцогом Бургундским (1371–1419; правил с 1404 г.); до 1908 г. на здании особняка Барбетта сохранялась надпись об этом событии.

Бакалавр — см. т. 30, примеч. к с. 74.

… сдает стулья внаем в церкви святого Иакова… — Имеется в виду церковь святого Иакова-Высокий порог (см. т. 30, примеч. к с. 82).

39 Церковь святого Сульпиция — см. т. 31, примеч. к с. 498.

41… раздавать воск и облатки… — Во времена действия романа пись ма, свернутые чистой стороной листа вверх, и конверты заливались горячим воском (или сургучом), к которому прикладывалась печать отправителя, либо заклеивались специальным бумажным кружком — облаткой.

43 Лафайет — см. т. 31, примеч. к с. 25.

… меня должны были ему представить как перуанского каста, прибывшего для изучения французской конституции. — Касик (кацик) — слово, заимствованное испанскими колонизаторами у одного из южноамериканских индейских племен, а затем перешедшее и в другие языки; первоначально (до испанского завоевания) — в Мексике, Вест-Индии и Центральной Америке — индейский вождь; позднее в некоторых латиноамериканских странах и в Испании — название лица, пользующегося влиянием в данной местности.

В этой реплике содержится намек на похождения авантюриста капитана Памфила, главного героя одноименного романа Дюма (1840 г.).

Пажоль, Клод Пьер (1772–1844) — французский генерал, выдающийся кавалерийский начальник; начал службу в 1789 г. солдатом национальной гвардии, с отличием сражался в войнах Революции и Империи; получил генеральский чин и титул барона; был возведен Людовиком XVIII в графское достоинство, но присоединился к Наполеону во время "Ста дней"; после его отречения вышел в отставку; при Июльской монархии вернулся на военную службу.

Дюпон — см. т. 31, примеч. к с. 327.

44… одновременно видел… спереди и сзади, подобно хамелеону. — Хамелеоны — семейство ящериц; знамениты тем, что могут в зависимости от обстоятельств менять свою окраску. Не менее интересны и глаза хамелеона: они значительно выступают на его голове, каждый из них поворачивается самостоятельно и может смотреть не только вперед или вбок, но также вверх, вниз и назад.

… Он натравил бы на нас весь клир! — Клир — см. т. 30, примеч. к с. 129.

Шалонская школа (точное название: "Школа искусств и ремесел") — учебное заведение для подростков, подобное ремесленному училищу; было основано герцогом Ларошфуко в 1788 г. в одном из своих имений. Во время Революции школа была объявлена национальным достоянием, а ее организация, процесс обучения, характер и распорядок занятий строились исключительно по военному образцу, что нашло отражение в самом ее названии "Школа для детей офицеров". По инициативе Наполеона в 1803 г. она была переименована в "Школу искусств и ремесел", а в 1806 г. переведена в город Шалонна-Марне. В период Империи школа сохранила свой военный характер, и только в годы Реставрации, после назначения в 1823 г. ее инспектором вернувшегося из эмиграции Ларошфуко, положение в корне изменилось: была разработана новая учебная программа, ориентированная на нужды промышленного производства. Управление, финансирование школы, регламентация учебного процесса стали отвечать своему истинному назначению — обучению и подготовке кадров как рабочих, так и руководящего состава для промышленных мастерских в основном по четырем направлениям: кузнечные работы, литье — по меди и железу, слесарные работы, столярное дело. В XX в. училища, подобные шалонскому, под общим названием национальных школ искусств и ремесел существовали также в Париже и некоторых других городах Франции.

45… к графам Гаэтану и Александру де Ларошфуко, сыновьям покойного… — См. т. 31, примеч. к с. 504.

Улица Сент-Оноре — см. т. 30, примеч. к с. 8.

47 Корбьер — см. т. 31, примеч. к с. 189.

… направились в конец улицы Мондови, что рядом с площадью

Оранжереи, напротив сада Тюилъри… — Улица Мондови — находится с северной стороны сада Тюильри; проложена в 1800–1804 гг.; представляет собой проход между улицами Риволи и Сент-Оноре; названа в честь победы Наполеона над войсками Пьемонта при селении Мондови в Северной Италии 22 апреля 1796 г.

Площадь Оранжереи — примыкала с западной стороны к улице Мондови; ныне поглощена улицей Риволи; называлась по находившейся здесь в XVII в. оранжерее сада Тюильри.

Сад Тюильри — расположенный перед западным фасадом Тюильри (см. т. 30, примеч. к с. 47), был создан одновременно с постройкой дворца. В середине XVII в. на его месте был распланирован большой регулярный парк с бассейном и несколькими террасами, закрытый для публики (за исключением больших праздников). Во время Революции сад был открыт для посетителей.

Улица Мон-Табор (улица Горы Табор) — расположена между улицами Риволи и Сент-Оноре, параллельно им; открыта в 1802 г. и проходит по территории двух монастырей, находившихся здесь до Революции и затем упраздненных; названа в честь победы, одержанной Бонапартом над турками и арабами у горы Табор (Фавор) в Палестине в 1799 г.

Новая Люксембургская улица — расположена рядом с улицей Мондови чуть восточнее ее и ведет от сада Тюильри к северу, к Бульварам; проложена в начале XVIII в. по земле, в XVII в. принадлежавшей знаменитому полководцу Людовика XIV маршалу Франции Франсуа Анри де Монморанси-Бутвилю, герцогу де Люксембургу (1628–1695), отчего и получила свое название; с 1879 г. носит имя деятеля Французской революции Жозефа Камбона (1754/1756-1820).

… вехи на неведомом пути, ведущем к кругам ада, описанным Данте. — В первой части, "Ад", поэмы "Божественная комедия" Данте (см. т. 30, примеч. к с. 14) описывает путешествие через преисподнюю. Грешники распределены там по девяти кругам мучений, сообразно характеру и тяжести своих преступлений.

48 Улица Мясника Обри — см. т. 30, примеч. к с. 8.

… сделал оговорку, благодаря которой иезуиты уверяют, что можно обещать что угодно и не сдержать слово. — По-видимому, речь идет о выражении "Цель оправдывает средства", являющемся основой иезуитской морали и вошедшем во многие языки как крылатое выражение. Эта мысль, заимствованная у английского философа Томаса Гоббса (1588–1679) из его книги "О гражданине" (1642 г.), была развита иезуитом Германом Бузенбаумом в его сочинении "Основы морального богословия" (1645 г.).

Геракл Фарнезский — см. т. 30, примеч. к с. 28.

… Этот великан, этот титан — супруг Ночи… — Титаны — в древнегреческой мифологии боги старшего поколения, олицетворявшие стихийные силы природы и боровшиеся с богами-олимпий-цами за власть над миром; побежденные титаны были низвергнуты в Тартар; иногда неправильно отождествляются с гигантами, другими соперниками олимпийцев. Однако супругом Ночи был, согласно греческой мифологии, не титан, а еще более древнее божество, порождение первобытного Хаоса — Эреб, воплощение вечного мрака.

Ночь (Никта, Никс) — богиня ночи, древнейшее в древнегреческой мифологии божество, порожденное Хаосом одновременно с Эребом.

49 Туссен-Лувертюр — см. т. 30, примеч. к с. 27.

… В то время мы еще не пережили страшных волнений 5–6 июня и 13–14 апреля… — 5 июня 1832 г. в Париже произошло стихийное восстание, поднятое тайными республиканскими обществами и приуроченное ко дню похорон популярного депутата от либеральной оппозиции генерала Ламарка (см. т. 30, примеч. к с. 429). Вожди заговорщиков надеялись, что ожидавшееся огромное скопление людей в погребальной процессии позволит разжечь республиканские чувства и повести народ на свержение монархии. Очагами восстания были населенные беднотой северные и восточные кварталы правобережной части Парижа, где было построено довольно много баррикад. В ночь на 6 июня восставшие проникли даже в центр города. Однако это неподготовленное выступление не приняло массового характера; рабочие столицы его не поддержали, а буржуазия в лице национальной гвардии оказала энергичную поддержку правительственным войскам. 6 июня, несмотря на упорное сопротивление его участников, восстание было подавлено.

13 апреля 1834 г. в Париже разразилось восстание, поднятое тайным республиканским "Обществом прав человека и гражданина" в ответ на рабочее восстание 9-13 апреля в Лионе и волнения в ряде других городов Франции. Однако сосредоточенная правительством целая армия в 49 тысяч человек 14 апреля взяла штурмом баррикады, построенные в извилистых улицах центра старого города, и там произошла страшная бойня, жертвой которой оказались не только восставшие. Так, рассвирепевшие солдаты расстреляли всех жителей дома на улице Транснонен, под окнами которого был ранен офицер.

50… обхватил поперек туловища, как Геракл — Антея… — См. т. 30, примеч. к с. 245.

… Два-три удара нашей Брадаманты… — Брадаманта — героиня поэмы Ариосто "Неистовый Роланд" (см. т. 30, примеч. к с. 61), дева-воительница, обладавшая волшебным копьем.

56 Делаво — см. т. 30, примеч. к с. 6.

… Оно позабыло о Ларошфуко времен Фронды. — Здесь имеется в виду Франсуа VI, герцог де Ларошфуко (1613–1680) — знаменитый французский писатель-моралист, автор книги "Максимы и мораль-, ные размышления" (1665 г.), представляющей собой сборник изречений и афоризмов; активный участник Фронды, события и атмосфера которой изображена в его "Мемуарах" (1662 г.).

Фронда (от фр. fronde — "праща"; название дано противниками этого движения и намекает на его несерьезность) — антиабсолютистское течение во Франции в 1648–1653 гг., направленное против регентши при малолетнем Людовике XIV, его матери Анны Австрийской (1601–1666; королева с 1615 г., регентша в 1643–1651 гг.), и кардинала Джулио Мазарини (1602–1661; первый министр с 1643 г.). Во Фронде слились два направления: горожан, выступавших за вольности своих коммун, и аристократов, стремившихся к восстановлению своей независимости от монархов. Фронда привела к расстройству государственного управления, к дворянской вольнице, но в конечном счете была подавлена.

… сначала с помощью аркебузы его ранили прямо в лицо, а затем с помощью вероломства — в самое сердце. — Во время боевых действий Фронды Ларошфуко был тяжело ранен. Одновременно он жестоко разочаровался в людях, ибо моральная сущность многих руководителей движения оказалась далеко не соответствующей тем высоким идеалам рыцарской чести, на которых он был воспитан. Дюма, вероятно, имеет в виду также разочарование Ларошфуко в его многолетней привязанности — Анне Женевьеве де Бурбон-Конде, герцогине де Лонгвиль (1619–1679), одной из деятельниц Фронды.

Аркебуза — старинное ручное огнестрельное оружие, выстрел из которого производился при помощи тлеющего фитиля, подносимого стрелком к запальному отверстию.

59… Лианкур, где находится фамильный склеп семейства Ларошфуко… — Лианкур — селение в Северной Франции в департаменте Уаза.

Ашиль де Волабель, "История двух Реставраций"… — Волабель, Ашиль Тёнай де (1799–1879) — французский публицист, министр народного просвещения в период Второй республики (в 1848 г.); автор знаменитой шеститомной работы "История двух Реставраций, до свержения Карла X в 1830 году; с предварительным кратким очерком истории династии Бурбонов и роялистской партии со времен смерти Людовика XVI" ("Histoire des deux Restaurations, jusqu’a la chute de Charles X en 1830; precedee d’un Precis historique sur les Bourbons et la partie royaliste depuis la mort de Louis XVI"; Paris, 1844–1854).

60 Палата пэров — см. т. 30, примеч. к с. 7.

… поручила высшему должностному лицу — своему великому референдарию провести расследование… — Великий референдарий — докладчик законопроектов Палаты пэров.

… уже имели место многочисленные прецеденты, когда гроб несли на руках, например во время похорон Делиля, Беклара и г-на Эмери, настоятеля семинарии Сен-Сюльпис… — Делиль — см. т. 31, примеч. кс. 313.

Беклар, Пьер Огюстен (1785–1825) — известный французский хирург.

Эмери, Жак Андре (1732–1811) — французский церковный деятель, профессор богословия; в 1782 г. был назначен главой одного из религиозных объединений; в период якобинской диктатуры был арестован и освобожден после термидорианского переворота; до

1797 г. возглавлял парижскую епархию; автор многочисленных богословских сочинений.

Семинария Сен-Сюльпис — см. т. 30, примеч. к с. 111.

… Гроб г-на Эмери был перенесен таким образом учащимися его семинарии до самого кладбища Исси. — Вероятно, имеется в виду кладбище селения Исси у юго-западной окраины Парижа, находившееся довольно далеко от семинарии Сен-Сюльпис; ныне вошло в черту города.

61 …от людей, находившихся на службе узурпатора… — Так роялисты называли императора Наполеона I.

62 Улица Риволи — см. т. 30, примеч. к с. 141.

Улица Сен-Никез — проходила от галереи Лувра (которая идет вдоль Сены) перпендикулярно к набережной до улицы Риволи и мимо фасада дворца Тюильри, выходившего на площадь Карусель; ныне не существует: ее территория включена в эту площадь.

Площадь Пирамид — отрезок улицы Риволи при пересечении ее с улицей Генерала Лемонье, которая проходит между садом Тюильри и тем местом, где был садовый фасад дворца Тюильри; находилась очень близко от пересечения улиц Риволи и Сен-Никез; сформирована в 1802 г. и тогда же названа площадью Риволи; указанное имя получила позднее.

Площадь Карусель — находилась между дворцами Тюильри и Лувр, образуя своего рода их внутренний двор, так как с трех сторон была окружена дворцовыми постройками; в настоящее время с трех сторон охвачена старыми и новыми корпусами комплекса зданий Лувра; название получила в XVII в. от проводившихся здесь в царствование Людовика XIII и Людовика XIV пышных "каруселей", заменивших средневековые турниры, — рыцарских верховых состязаний в воинских упражнениях. В конце XVIII в. часть площади, примыкающая к Тюильри, была застроена частными домами.

Набережная Тюильри — см. т. 30, примеч. к с. 211.

Новый мост — самый старый из ныне существующих в Париже мостов через Сену; построен в начале XVII в.; проходит через западную оконечность острова Сите; известен конной статуей Генриха IV, установленной вскоре после завершения строительства; во время Революции статуя была низвергнута, но при Реставрации восстановлена на прежнем месте.

Набережная Люнет (соврем, набережная Часов) — идет по северному берегу острова Сите к востоку от Нового моста; своим прежним названием обязана тому, что на ней некогда жил мастер оптики Шевалье (фр. lunette — "подзорная труба", "очки"). Современное ее имя происходит от стоящей на ней башни с часами, которая входит в комплекс зданий Дворца правосудия.

63… напомнила Доминику бездну, куда бросается шиллеровский ныряльщик… — См. т. 31, примеч. к с. 416.

… ходил от улицы Дофины до площади Арле… — Улица Дофины расположена на левом берегу Сены, идет от Нового моста в южном направлении; была проложена в 1607 г. после завершения его строительства.

Площадь Арле — возможно, что речь идет не о площади, а об улице Арле, которая пересекает остров Сите с севера на юг, проходя перед западным фасадом Дворца правосудия, обращенным к Новому мосту. Улица Арле сформирована в 1607 г. в связи с завершением строительства моста и названа Генрихом IV в честь Ашиля де Арле (1536–1619), первого президента Парижского парламента. (Парламент заседал в здании Дворца правосудия.)

Вероятно также, что речь идет о носившем имя Арле внутреннем дворе этого здания.

Площадь Дворца правосудия — см. т. 31, примеч. к с. 364.

64 Ба-Мёдон — см. т. 30, примеч. к с. 208.

Часослов — см. т. 30, примеч. к с. 226.

65 Улица Макон — см. т. 30, примеч. к с. 52.

66 Помпеи — см. т. 30, примеч. к с. 56.

67 Мост Сен-Мишель — см. т. 30, примеч. к с. 50.

68 Бочарная улица — старинная улица на острове Сите, известная с XIII в.; проходила мимо комплекса зданий Дворца правосудия; в середине XIX в. поглощена бульваром Дворца.

Набережная Орфевр — см. т. 30, примеч. к с. 206.

69 Герцог Орлеанский — см. т. 31, примеч. к с. 23.

… банкирским домом Акроштейна и Эскелеса из Вены… — См. т. 31, примеч. к с. 170.

… в Париж к Ротшильдам. — См. т. 30, примеч. к с. 254.

Майдлинг — см. т. 31, примеч. к с. 94.

Зеленая гора (немецкое название, обычно употребляемое в географии, — Грюнберг) — покрытый лесом горный массив в Австрии; живописный уголок природы.

Шёнбруннский дворец — загородный дворец австрийских императоров близ Вены, окруженный большим парком; ныне находится в черте города.

… из дворцовых жандармов… — Так, по-видимому, названы здесь солдаты немногочисленной австрийской гвардии, предназначенной исключительно для придворной службы.

70… через Баумгартен и Хюттельдорф подъехал к Вайдлингену. — Баумгартен — см. т. 31, примеч. к с. 94.

Хюттельдорф — пригород Вены; лежит к северо-западу от Шён-брунна.

Вайдлинген — предместье Вены, живописное место отдыха ее жителей; там расположены многочисленные гостиницы, рестораны, кондитерские и др.

Вена — небольшая река, пересекающая столицу Австрии.

71… полиция генерала Меттерниха получила предупреждение от французской полиции. — Меттерних — см. т. 31, примем, к с. 99.

Люксембургский дворец — см. т. 30, примем, к с. 233.

Мост Искусств — см. т. 31, примем, к с. 498.

… пересек двор Лувра… — Здесь имеется в виду Квадратный двор — внутренняя площадка между корпусами дворца, возведенными в XVII в.

Церковь святого Рока — см. т. 30, примем, к с. 484.

… Это было похоже на праздничное гулянье в Сен-Клу или в Версале. — Сен-Клу — см. т. 30, примем, с. 233.

Версаль — см. т. 30, примем, с. 79.

72 Улица Мира — находится в западной части старого Парижа между Вандомской площадью и Большими бульварами; проложена в 1806 г. на месте упраздненного во время Революции монастыря (еще ранее здесь помещался конский рынок) и названа улицей Наполеона; современное название получила в 1814 г. в честь Парижского мира, заключенного между Францией и державами-участни-цами антинаполеоновской коалиции.

… в шляпе на манер Боливара… — Имеется в виду широкополая мужская шляпа-цилиндр, модная в 20-х гг. XIX в. и неоднократно воспетая в поэзии. Получила свое название "боливар" по имени Симона Боливар-и-Понте (1783–1830), героя и руководителя борьбы испанских колоний в Южной Америке за независимость.

… табакерки с Хартией… — См. т. 30, примем, к с. 7.

73 Консьержери, Ла Форс — см. т. 30, примем, к с. 9.

… Намекаете на мое имя… — Фамилия Жакаль (Jackal) созвучна слову "шакал" (фр. chacal).

… в отличие от Фигаро, я стою меньше, чем моя репутация… — Намек на знаменитую фразу из "Женитьбы Фигаро" (см. т. 31, примем, к с. 193): герой комедии в ответ на заявление, что у него прескверная репутация, отвечает: "А если я лучше своей репутации?" (III, 5; перевод НЛюбимова).

… когда дипломат скажет правду, он обманет всех своих собратьев: они никак не поверят, что он не солгал. — См. т. 30, примем, к с. 53.

76 Церковь Сен-Жермен-де-Пре — см. т. 31, примем, к с. 348.

Мост Согласия — переброшен через Сену у одноименной площади в 1788–1791 гг. и первоначально (до 1792 г.) назывался мостом Людовика XVI (это же имя он носил в 1814–1830 гг., то есть во время действия романа); указанное наименование носил также в 1793–1814 гг.

77… птицы, привыкшие к этой спортуле, слетались сюда, как римские клиенты к двери Лукулла или Цезаря. — Спортула (лат. sportula) — корзинка с кушаньем, которое выдавалось в Древнем Риме клиентам — людям, отдававшимся под чье-либо покровительство, зависимым от патрона, обычно богатого аристократа.

Лукулл — см. т. 31, примеч. к с. 293.

Цезарь — см. т. 30, примеч. к с. 273.

78… потрясение сродни тому, что пережили сотрапезники Валтасара,

когда невидимая рука начертала на стене три огненных роковых слова. — См. т. 30, примеч. к с. 197.

82… улица Лаффита — в те времена она называлась улицей Артуа… — Эта улица находится в северной части Парижа, невдалеке от кольца Бульваров; была проложена в последней трети XVIII в. и названа в честь графа д’Артуа, будущего короля Карла X (см. т. 30, примеч. к с. 6); неоднократно меняла свое название; в 1830 г. получила имя банкира Лаффита (см. т. 30, примеч. к с. 254).

… бульвары Итальянцев и Капуцинок вплоть до бульвара Мадлен… — Здесь перечислены некоторые из аристократических частей кольцевой магистрали Бульваров, где находятся крупнейшие банки, магазины и театры.

Бульвар Итальянцев (в русской литературе называемый также Итальянским) занимает место на северо-западном фасе бывших укреплений; был проложен в 1685 г.; неоднократно менял свое название; нынешнее наименование получил в 1783 г. от находившегося поблизости театра Итальянской оперы; во время Реставрации его северная сторона называлась Гентским бульваром в честь города, где укрывался Людовик XVIII во время "Ста дней".

Бульвар Капуцинок (иногда неправильно называемый бульваром Капуцинов) продолжает бульвар Итальянцев в юго-западном направлении; проложен в 1685–1705 гг.; наименование получил от находившегося неподалеку монастыря женского ответвления нищенствующего монашеского ордена капуцинов.

Бульвар Мадлен — последний на северо-западном участке Бульваров, продолжает бульвар Капуцинок; проложен в начале XIX в.; название получил от находящейся на нем церкви Мадлен (см. т. 31, примеч. к. 41).

… Монмартр — до бульвара Бон-Нувель… — Бульвар Монмартр находится на северном участке кольца Бульваров к востоку от бульвара Итальянцев; проложен в 70-х гг. XVII в.; название получил от находившихся здесь ранее крепостных ворот Монмартр, обращенных к одноименному предместью и находящемуся за ним холму Монмартр.

Бульвар Бон-Нувель — расположен на северной части магистрали Бульваров восточнее бульвара Монмартр; проложен в конце XVII в. на месте засыпанных крепостных рвов; название получил от находившейся неподалеку церкви Богоматери Бон-Нувель.

Улица Прованс — находится к северу от бульваров Итальянцев и Монмартр; проложена в последней трети XVIII в. одновременно с улицей Артуа; названа в честь брата Людовика XVI графа Прованского, будущего короля Людовика XVIII (см. т. 30, примеч. к с. 7).

83… домом Черутти, имя которого с 1792 года носила улица… — Черутти, Жозеф (Джузеппе; 1738–1792) — итальянский иезуит; долго жил во Франции, где примкнул к Революции; был сотрудником О.Г.Мирабо (см. т. 31, примем, к с. 20) и депутатом Законодательного национального собрания.

Имя Черутти улица, на которой он жил, носила в 1792–1814 гг.

… ступенями, покрытыми огромным салландрузским ковром… — То есть ковром с фабрики промышленника-мануфактуриста Жана Салландруза де Ламорне (1762–1826); ковровые и обойные ткани его производства пользовались большим спросом и имели высокую репутацию во всей Европе.

Перье — см. т. 31, примем, к с. 25.

Ройе-Коллар — см. т. 31, примем, к с. 186.

Беранже — см. т. 30, примем, к с. 262.

Пажоль — см. примем, к с. 43.

Кёклен — см. т. 31, примем, к с. 327.

84… он в Мезоне ухаживает…за больным Манюэлем, которому сужде но скоро умереть. — Имеется в виду замок на Сене в департаменте Ивелин, в 20 км северо-западнее Парижа, около городка того же названия. Этот прекрасный замок-дворец был построен в первой половине XVII в.; перешел в начале XIX в. во владения Лаффита и стал называться Мезон-Лаффит; после разорения банкира угодья поместья были разделены на небольшие участки и распроданы.

Манюэль (см. т. 30, примем, к с. 7) умер в Мезон-Лаффите.

… украшенный ленточкой ордена Почетного легиона… — В повседневной жизни кавалеры низших степеней ордена Почетного легиона (см. т. 30, примем, к с. 219) носили на одежде красную орденскую ленточку, а высших степеней — красную розетку.

Ван Дейк — см. т. 30, примем, к с. 509.

Герцогиня Беррийская — см. т. 30, примем, к с. 7.

86 Ляпис-лазурь — то же, что и лазурит; поделочный минерал темносинего цвета, может иметь фиолетовый и зеленый оттенок.

… в прелестном костюме крестьянки из Ко… — Ко — район на северо-западе Франции на берегу пролива Ла-Манш в исторической провинции Нормандия.

… креолка из Гваделупы или Мартиники… — Креолы — см. т. 30, примем, к с. 14.

Гваделупа — французское владение в центральной части архипелага Малых Антильских островов в Карибском море; состоит из двух больших островов — Гваделупа и Мари-Галант, а также ряда мелких островов; в 1493 г. было открыто Христофором Колумбом; с 1635 г. началось его заселение в основном французскими колонизаторами; с 1674 г. объявлено собственностью французской короны; со второй половины XVII в. между французами и англичанами шла упорная борьба за владение этой территорией, которая попеременно захватывалась государствами-соперниками; по Парижскому договору в 1816 г. ее окончательно вернули Франции; с 1946 г. получила статус ее "заморского департамента".

Мартиника — см. т. 30, примеч. к с. 115.

… она была все же скорее альбановской, чем рубенсовской женщиной… — То есть обладала соблазнительными формами, но не была при этом толстушкой.

Альбани — см. т. 31, примеч. к с. 139.

Рубенс Питер Пауэл (Петер Пауль; 1577–1640) — фламандский художник, автор портретов и картин на религиозные, мифологические, аллегорические и жанровые сюжеты, отличающихся богатым колоритом, неотделимым от чувственной красоты образов. В изображении женского тела (впрочем, как и во всем творчестве) у Рубенса преобладают черты реализма. Он не избегал показывать недостатки телосложения и, судя по всему, не считал полноту своих моделей их изъяном.

87… наводила на мысль о прекрасных дочерях Спарты и Афин… — Спарта — см. т. 30, примеч. к с. 88.

Афины — город-государство в области Аттика; играл ведущую роль в экономической, политической и культурной жизни Древней Греции.

… что позировали для Венер и Геб Праксителя и Фидия. — Изображения обнаженной Венеры, подчеркивавшие совершенство женского тела, были популярной темой древнегреческих скульпторов.

Геба — в древнегреческой мифологии богиня юности (отождествлялась с древнеримской Ювентой), дочь верховного бога Зевса (Юпитера) и его супруги богини-покровительницы семьи и брака Геры (Юноны); изображалась в виде молодой девушки в венке и с чашей в руке, так как на пирах она разливала нектар — божественный напиток.

Пракситель — см. т. 31, примеч. к с. 347.

Фидий — см. т. 31, примеч. к с. 48.

… те, что считали себя зваными, да не оказались избранными… — Перефразируется евангельское выражение "Ибо много званых, а мало избранных" (Матфей, 20: 16 и 22: 14), означающее, что в мире мало достойных людей.

… истинный вольтерьянец… — См. т. 30, примеч. к с. 216.

… Магдалина… не умеющая каяться! — См. т. 31, примеч. к с. 48.

88… восхищался ее веером в стиле рококо… — См. т. 31, примеч. к с. 268.

… безделушек, расписанных Ванлоо или Буше. — Ванлоо (или Ван-Лоо) — семья французских художников XVIII в., по происхождению нидерланцев. Из них наиболее известны Жан Батист (1684–1745), Шарль Андре (Карл; 1705–1765), Луи Мишель (1707–1771) и Шарль Алиде Филипп (1719–1795) Ванлоо.

Буше, Франсуа (1703–1770) — французский художник; автор портретов, грациозных картин на мифологические и сельские темы и рисунков для декоративных тканей.

89 Козетка — см. т. 31, примеч. к с. 26.

… обрывала лепестки с пармских фиалок… — Пармские фиалки высоко ценились в XIX в. в Европе как декоративные цветы и вывозились со своей родины в другие страны.

… они могли полюбоваться батальными полотнами Ораса Верне… — См. т. 31, примем, к с. 42.

… морскими пейзажами Гюдена… — Гюден, Жан Антуан Теодор (1802–1880) — чрезвычайно плодовитый французский художник-маринист; обратил на себя внимание знатоков в 1822 г.; в конце 30-40-х гг. XIX в. создал серию из 90 картин, посвященных истории французского флота.

… акварелями Декана… — См. т. 30, примем, к с. 520.

90 Бульвар Инвалидов — находится на левом берегу Сены и идет в юго-восточном направлении от Дома инвалидов (см. т. 31, примем, к с. 74); проложен в начале XVIII в., принадлежит к полукольцу южных бульваров; прилегает к Сен-Жерменскому предместью.

91… клянусь нашим предком Жосленом Вторым, по прозвищу Жослен Галантный… — См. т. 31, примем, к с. 25.

92… голос ее прозвучал нежнее эоловой арфы. — Эолова арфа — музыкальный инструмент, в котором звук издают струны, колеблемые движением воздуха; название получил от имени бога Эола, повелителя ветров в древнегреческой мифологии.

93… мопс или, вернее, моська… — Мопс (самка — моська) — порода комнатно-декоративных собак; карликовая форма старинных пород охотничьих травильных псов.

… что от меня угодно прекрасной сирене… — Сирены — в древнегреческой мифологии сказочные существа, полуптицы-полуженщи-ны, которые губили мореходов, завлекая их своим чарующим пением на опасные места; в переносном смысле сирена — коварная обольстительница.

94… офицер Почетного легиона… — См. т. 30, примем, к с. 219.

… был убит в бою при Шампобере в тысяча восемьсот четырнадцатом году. — См. т. 30, примем, к с. 219.

95 Ниобея (Ниоба) — в древнегреческой мифологии царица города Фив; гордясь своим многочисленным потомством, она отказалась приносить жертвы богине Лето (Латоне), у которой была только пара близнецов; тогда дети Лето — бог солнечного света, прорицатель и покровитель искусства Аполлон и богиня-охотница, покровительница живой природы Артемида, непревзойденные лучники, в отмщение за стыд, причиненный их матери, поразили стрелами детей Ниобеи, которая от горя превратилась в камень.

История Ниобеи не раз служила сюжетом для скульптуров и художников.

Паста, Малибран — см. т. 31, примем, к с. 192.

Каталани, Анджелика (1780–1849) — итальянская оперная певица, колоратурное сопрано; выступала во многих странах Европы, в том числе и в России.

Контральто — см. т. 30, примеч. к с. 248.

Опера — см. т. 30, примеч. к с. 8.

96 Английское кафе — один из самых известных в 20—30-х гг. XIX в. парижских ресторанов; помещался на бульваре Итальянцев.

Тортони — название известного кафе на бульваре Итальянцев неподалеку от парижской биржи; в этом кафе и вблизи него совершались сделки в те часы, когда биржа была закрыта. Поэтому Тортони и прилегающий к нему район называли "малой биржей".

Итальянский театр — см. т. 30, примеч. к с. 125.

97 Корреспондент — в данном случае доверенное лицо банкира в другом городе, выполняющее, согласно заключенному между ними договору, поручения по производству и приему платежей и расчеты по ним.

Луизиана — см. т. 30, примеч. к с. 244.

98… в сочетании с фиолетовым одеянием свидетельствовало о том, что перед вами высокое духовное лицо… — Этот цвет имеет одежда католических епископов.

… монсеньера можно было принять за простого аббата времен Людовика XV… — Аббат — почетный средневековый титул настоятеля католического монастыря; с XVII в. во Франции аббатами называли также людей духовного звания вообще; многие из них вели вполне светскую жизнь, получив прозвище "будуарных аббатов".

Людовик XV — см. т. 31, примеч. к с. 34.

… подобно Эпимениду, проспавшему в пещере пятьдесят семь лет… — См. т. 31, примеч. к с. 306.

99… заснул полвека назад в будуаре маркизы де Помпадур или графини Дюбарри, а теперь проснулся и пустился в свет… — См. т. 30, примеч. кс. 212.

… в своем одеянииультрамонтанского аббата. — Об ультрамонтанах см. т. 31, примеч. к с. 184.

… Входи, монсеньер Тартюф! — См. т. 30, примеч. к с. 264.

100 "Монография о Розе" — вероятнее всего, имеется в виду фундаментальная работа П.Ж.Редутэ "Розы. Труды по ботанической иконографии. 180 рисунков с текстом, составленным К.А.Тори" ("Les Roses. Ouvrage de l’iconographie botanique, par Redoute. Compose de 180 planches et foumis d’un texte descriptif par CA.Thory. Paris, 1817-1824).

Редутэ, Пьер Жозеф (1759–1840) — знаменитый французский художник, прозванный современниками "Рафаэлем цветов"; был известен еще до Революции и состоял в качестве личного художника в свите королевы Марии Антуанетты; с 1822 г. профессор рисования при Королевском ботаническом саде; автор многочисленных работ, посвященных изображению растительного мира.

Тори, Клод Антуан (1757–1827) — французский писатель и натуралист; биографических данных о нем практически нет, известны только его работы, в том числе тексты к вышеупомянутой работе Редутэ.

Лавальер — см. т. 30, примем, к с. 236.

101 Аквилегия (или водосбор) — род многолетних трав из семейства лютиковых с крупными яркими цветами, декоративное растение.

… Она была похожа на античное видение — Норму или Медею. — Норма — галльская жрица, героиня популярной одноименной оперы (см. т. 31, примем, к с. 194).

Медея — см. т. 30, примем, к с. 127.

102 "Отелло" — опера "Отелло, или Венецианский мавр" (1816 г.) Россини (см. т. 30, примем, к с. 279) на сюжет одноименной трагедии Шекспира.

103 "Романс об иве" — песня-жалоба покинутой девушки; в трагедии "Отелло" ее поет Дездемона (IV, 3). Текст романса в опере отличается от слов Шекспира: здесь это воспоминание Дездемоны об умершей подруге (III, 1).

106 Палаццо (ит. palazzo) — дворец, особняк; в русском языке это слово обычно применяется к итальянской архитектуре.

…. вплоть до меланхоличных стихов Данте в устах гондольера… — Гондольер — гребец на гондоле, одновесельной плоскодонной венецианской лодке с каютой или тентом и с поднятыми фигурными носом и кормой; гондолы до сих пор служат средством передвижения по городским каналам Венеции и всегда считались характерной деталью ее пейзажа.

Здесь имеется в виду песня гондольера из оперы Россини (III, 1). Под впечатлением этой песни Дездемона поет "Романс об иве".

… Ария статуи в моцартовском "Дон Жуане"… отчаяние доньи Анны, когда она натыкается на тело своего отца… — Имеется в виду опера-драма Моцарта (см. т. 30, примем, к с. 279), написанная в 1787 г. Ее сюжет — одна из версий легенды о вольнодумце Дон Жуане (см. т. 30, примем, к с. 229); согласно этой версии, Дон Жуан был увлечен в ад надгробной статуей убитого им Командора, чью дочь донью Анну он пытался соблазнить.

Здесь речь идет об арии статуи Командора в последней сцене второго акта, в которой Командор требует от героя раскаяния в грехах. Упоминаемая Дюма сцена с доньей Анной относится к первому акту.

107 Менвьель, Жозефина (урожденная Фодор, часто упоминается как Фодор-Менвьель; 1793 — после 1825) — известная французская певица; дебютировала в Санкт-Петербурге в 1810 г.; впоследствии с неизменным успехом выступала в Итальянской опере в Париже, а также на сценах крупнейших городов Европы, исполняя партии в наиболее известных в то время операх, в том числе и "Дон Жуане" Моцарта; редкой красоты голос, великолепно сочетающийся с прекрасными сценическими данными и драматическим талантом, выдвинули ее в ряды выдающихся оперных певиц XIX в.; однако тяжелая и неизличимая болезнь голосовых связок заставила ее уже в 1825 г. уйти со сцены.

20 1514

Зонтаг, Генриетта (1806–1854) — немецкая оперная и камерная певица; выступала в театрах Вены, Лондона, Парижа и Берлина.

Каталани — см. примем, к с. 95.

Малибран — см. т. 31, примем, к с. 192.

Сопрано — самый высокий по звучанию женский певческий голос.

Фиоритура — пассажи, украшающие основную мелодию музыкального произведения; широко применялись в итальянской опере XVIII в.

108 Порпора — см. т. 30, примем, к с. 80.

Перголези (Перголезе), Джованни Батиста (1710–1736) — прославленный итальянский композитор; положил начало расцвету оперы-буфф в Италии; его творчество вызвало во Франции оживленную полемику (так называемую "войну буффонов"), в которой представители Просвещения отстаивали реализм в опере против приверженцев пышной музыки придворного театра.

Вебер — см. т. 30, примеч. к с. 80.

Россини — см. т. 30, примеч. к с. 279.

109… то, что может позволить furia francese… — Словами furia francese ("французская пылкость") Макиавелли (см. т. 30, примеч. к с. 14) охарактеризовал наступательный порыв французских войск в битве при Форново (6 июля 1495 г.) во время Итальянских войн 1494–1559 гг. — борьбы Франции за Италию против Испании и Священной Римской империи. Французы были атакованы при Форново войсками Венеции и Мантуи, имевшими огромное превосходство в силах, но отразили атаку и сумели пробить путь отступления на родину.

Итальянская опера — см. т. 31, примеч. к с. 193.

111 Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 до н. э.) — древнегреческий врач, реформатор античной медицины; с его именем связано представление о высоком моральном облике врача.

112 Школа права — см. т. 30, примеч. к с. 219.

… находится примерно на полпути к антиподам… — Антиподы (гр. antipodes — буквально: "расположенные ногами к ногам") — жители другого полушария (иногда — просто жители чрезвычайно удаленной местности).

113… Моцарт выше Россини, а "Свадьба Фигаро" лучше "Севильского цирюльника". — "Свадьба Фигаро" — комическая опера Моцарта (1786 г.).

"Севильский цирюльник" — опера Россини (1816 г.).

Эти музыкальные произведения написаны соответственно по первой и второй частям драматической трилогии Бомарше (см. т. 31, примеч. к с. 193).

114 Чичероне (ит. cicerone) — проводник, дающий объяснения туристам при осмотре достопримечательностей.

115 "Закон любви" — см. т. 31, примеч к с. 25 (о Пейроне).

… "Еще одна такая победа, — сказал Пирр, который, как известно, был не конституционным монархом, а мудрым тираном, — и я погиб!" — Пирр (319–273 до н. э.) — царь Эпира (государства на северо-западе Греции) в 307–302 и 296–273 гг. до н. э.; видный полководец. Здесь цитируются (несколько неточно) слова Пирра по поводу его сражения с римлянами при Аускуле в Южной Италии в 270 г. до н. э., стоившего ему огромных потерь: "Еще одна такая победа, и мы погибли". Этот эпизод породил известное выражение "Пиррова победа" — успех, достигнутый ценой чрезмерных жертв.

116… Проект был предложен для рассмотрения господам Брольи, Порталису, Порталю и Батару. — Брольи (Бройль), Ашиль Шарль Леон Виктор, герцог де (1785–1870) — французский дипломат и государственный деятель; происходил из переселившейся во Францию родовитой итальянской семьи; при Реставрации принадлежал к оппозиции правительству в Палате пэров, был сторонником династии Орлеанов; во время Июльской монархии в 1835–1836 гг. — председатель совета министров, занимал также ряд других министерских постов; во время революции 1848–1849 гг. — депутат Законодательного собрания; после установления Второй империи отошел от политической деятельности; оставил мемуары, изданные посмертно.

Порталис, Порталь, Батар — см. т. 31, примеч. к с. 504.

… подписчиков на Вольтера в издании Туке… — См. т. 30, примеч. к с. 7.

… читали "Философский словарь"… — См. т. 30, примеч. к с. 210.

… зачерпывая табак из табакерки с Хартией. — См. т. 30, примеч. к с. 7.

117 Виллель — см. т. 30, примеч. к с. 6.

… праздновалась годовщина первого возвращения Карла Xв Париж: 12 апреля 1814 года. — Карл X (тогда граф д’Артуа) эмигрировал из Франции в 1789 г. в самом начале Революции. Весной 1814 г., после взятия союзниками Парижа, отречения Наполеона и решения французского сената о приглашении на трон Людовика XVIII, граф д’Артуа вернулся во Францию и 12 апреля приехал в Париж. Там он самочинно провозгласил себя наместником королевства, встал во главе правления и от имени брата, лицемерно надеясь, что тот отменит это обещание, согласился признать конституционный образ правления. Однако Людовик XVIII, главным образом по настоянию русского императора Александра I, согласился на введение новой конституции — Хартии.

Второй раз граф д’Артуа вынужден был бежать из Франции весной 1815 г. во время "Ста дней". Летом этого же года после вторичного низвержения Наполеона и Второй реставрации он опять вернулся во Францию.

… национальная гвардия стала караулом в Тюильри… — Национальная гвардия — см. т. 30, примеч. к с. 7.

20*

… 12 апреля совпало со Святым четвергом. — Святой (или Великий) четверг — четверг предпасхальной, так называемой Страстной недели; один из важнейших христианских праздников; согласно евангелиям, в этот день Христос, зная, что его ждет близкий арест и казнь, устроил прощальную тайную вечерю с учениками, после которой был арестован.

… в павильоне Часов пробило девять… — Павильон Часов — центральный корпус дворца Тюильри.

… в сопровождении его высочества дофина… — Имеется в виду старший сын Карла X герцог Ангулемский (см. т. 31, примеч. к с. 183).

… команды от всех легионов национальной гвардии… — Легион — здесь: штатная часть национальной гвардии, соответствовавшая армейскому полку.

118… орденскими лентами Святого Людовика и Святого Духа. — Орден

Святого Людовика для награждения офицеров армии и флота за боевые заслуги был учрежден Людовиком XIV в 1693 г.; назван в честь короля Франции Людовика IX Святого (1215–1270; правил с 1226 г.).

Орден Святого Духа — высший орден королевской Франции, был учрежден Генрихом III в 1578 г.; в 1791 г. во время Революции был упразднен; восстановлен во время Реставрации и просуществовал до 1830 г.

… это был солдат Медокского полка… — Медок — историческая область на песчаном полуострове между устьем реки Гаронна и Бискайским заливом в департаменте Жиронда в Южной Франции (до Революции относилась к провинции Гасконь). Это же имя носила крепость, построенная севернее города Бордо в конце XVII в. Медокский полк (как и упоминаемый ниже Пикардийский) относился к так называемым "старым" полкам дореволюционной французской армии, не имевшим нумерации и называвшимся по провинциям и местностям королевства и именам принцев крови. Революция отменила эти наименования, присвоив всем армейским частям и соединениям порядковые номера. При Первой реставрации были восстановлены старые полковые названия, вновь отмененные Наполеоном во время "Стадией". При Второй реставрации старые правила названия воинских частей были возобновлены с некоторыми изменениями: пехотные полки стали называться по имени департаментов, кавалерийские опять получили дореволюционные имена.

… командир батальона мёзских волонтёров… — Разложение французской армии в результате Революции и угроза войны с феодальной Европой потребовали усиления вооруженных сил страны, поэтому по решению правительства департаменты в 1791–1792 гг. за свой счет формировали и вооружали так называемые "национальные батальоны волонтёров", т. е. добровольцев. С началом военных действий эти подразделения вливались в действующую армию и назывались по имени пославших их департаментов. Однако волонтёрские части себя не оправдали. Число добровольцев, несмотря на неоднократные призывы, было невелико, снаряжение волонтёрских батальонов — плохим, а боевые качества при всем патриотизме волонтёров — низкими. Эти обстоятельства, а также полное революционизирование к 1793 г. регулярной армии сделали отдельные формирования волонтёров ненужными. Зимой 1792–1793 гг. было принято решение о слиянии волонтёрских и регулярных батальонов в единые полки.

Департамент Мёз — располагается на северо-востоке Франции, по верхнему течению реки Мёз (Маас).

… полковник Пикардийского полка… — Удино (см. о нем примеч. ниже) командовал Пикардийским полком в начале 90-х гг. XVIII в. и сумел предотвратить эмиграцию из него офицеров-дворян. Пикардия — историческая провинция Франции, расположенная севернее Парижа.

… завоеватель Трира… — Трир — город в Рейнской области Западной Германии; в XVIII в. столица архиепископства Трирского — духовного княжества, входившего в Священную Римскую империю; в августе 1794 г. во время войны Французской республики с первой контрреволюционной коалицией европейских государств (1792–1797) был занят французской армией, а земли архиепископства частично присоединены к Франции.

… герой мангеймского моста… — Мангейм — город и крепость в Западной Германии на Рейне при впадении в него правобережного притока — реки Неккар; в конце XVIII в. входил в герцогство Баден; в сентябре 1795 г. был занят французами и стал их опорным пунктом. В октябре под городом начались тяжелые бои с австрийской армией, посланной для освобождения Мангейма. Одним из центров боев был мост на Неккаре и укрепление перед ним. В ночь с 18 на 19 октября австрийцы овладели предмостным укреплением, французы потеряли знамя и много людей, а генерал Удино был взят в плен.

… командир сводного корпуса гренадеров Великой армии… — Гренадеры — солдаты, специально обученные для метания ручных гранат; появились в европейских армиях в XVII в.; уже с конца этого столетия составляли отборные подразделения, а позже целые части и войсковые соединения, назначавшиеся на самые ответственные места боевых действий.

Удино командовал сводным корпусом гренадеров Великой армии в 1805–1807 гг.

Великая армия — название главного соединения наполеоновской армии, находившегося под командованием самого императора.

… победитель при Остроленке… — Остроленка — город в Польше; 3–4 февраля 1807 г. во время войны Наполеона с четвертой коалицией европейских держав (Пруссия, Россия, Англия и др.) здесь произошло сражение между французскими войскамии под общим командованием генерала Савари и русским корпусом, которое закончилось отступлением русских войск. Удино в этом сражении командовал дивизией, вытеснившей русских из Остроленки.

… участник битв при Ваграме, Березине, Бауцене… — Ваграм — селение около Вены, вблизи которого 5–6 июля 1809 г. произошло сражение между французскими и австрийскими войсками; Наполеон одержал в нем победу, решившую исход кампании. За отличие в этом сражении Удино, командовавший корпусом, получил от Наполеона звание маршала Франции.

При движении к Березине (см. т. 31, примеч. к с. 229) корпус Удино находился в авангарде французской армии и оттеснил обходившие ее русские войска. В разгар сражения маршал был ранен и сдал командование.

Бауцен — город в Восточной Германии (в Саксонии), около которого 20–21 мая 1813 г. произошло сражение между армией Наполеона и союзными русско-прусскими войсками под общим руководством императора Александра I, окончившееся победой французов. Удино со своим корпусом при Бауцене наносил фланговый отвлекающий удар и свою задачу выполнил.

… у него на теле было двадцать семь ран, на пять больше, чем у Цезаря…. — Согласно греческому историку и писателю Плутарху (ок. 46 — ок. 125), автору "Сравнительных жизнеописаний" знаменитых греков и римлян ("Цезарь", 66), Цезарь (см. т. 30, с. 273), убитый заговорщиками, получил 23 раны.

… это был маршал Удино, герцог Реджио. — Удино, Шарль Никола (1767–1847) — французский военачальник, маршал Франции (с 1809 г.), участник войн Французской республики и Наполеона, от которого получил титул герцога Реджио (1809 г.); после отречения императора (на чем он настаивал) перешел на сторону Бурбонов и остался верен им во время "Ста дней"; с 1815 г. — главнокомандующий парижской национальной гвардией; в 1823 г. при подавлении революции в Испании командовал корпусом; после Июльской революции 1830 г. примкнул к монархии Орлеанов.

119… добрыми намерениями вымощена дорога в ад! — Точнее: "Благими (или добрыми) намерениями ад вымощен" — выражение, приписываемое английскому писателю Самюэлу Джонсону (1709–1784) и, возможно, восходящее к сочинениям некоторых средневековых английских богословов. В мировой литературе употребляется в нескольких вариантах, имеющих разночтения, даже довольно значительные, но, тем не менее, сохраняющих первоначальный смысл.

120 Пейроне — см. т. 31, примеч. к с. 25.

Ордонанс — см. т. 30, примеч. к с. 480.

121 Петарда — в пиротехнике бумажный снаряд, наполненный порохом и дающий частые взрывы.

Лион — один из крупнейших городов Франции; расположен при слиянии рек Роны и Соны.

… битва при Маренго не внушила большей гордости… — См. т. 30, примеч. к с. 429.

… победа при Аустерлице не была встречена с большим энтузиазмом. — См. т. 30, примеч. к с. 5.

122… Белое знамя — знамя Тельбура, Бувина и Фонтенуа… — Имеется в виду знамя королевской Франции.

Тельбур — селение в Западной Франции, близ которого 21 июля 1242 г. французские войска Людовика IX Святого нанесли поражение армии английского короля Генриха III (1207–1272; царствовал с 1216 г.) и его союзников — восставших вассалов французского короля. После этого поражения Генрих III вывел свои силы из Франции.

Бувин — селение в Северной Франции неподалеку от города Лилля; 27 июля 1214 г. французская армия короля Филиппа II Августа (см. т. 30, примеч. к с. 182) разгромила английские, фламандские и немецкие войска под общим командованием императора Священной Римской империи с 1198 г. Оттона IV Брауншвейгского (ок. 1174–1218).

Сражение при Бувине (как и при Тельбуре) произошло в ходе многолетней борьбы королей Франции с королями Англии (которые были в средние века одновременно и крупными французскими феодалами) за вытеснение их из своей страны. После битвы при Бувине Филипп II Август закрепил за собой обширные территории, ранее присоединенные им к королевским владениям.

Фонтенуа — см. т. 31, примеч. к с. 238.

123 Марсово поле — см. т. 30, примеч. к с. 314.

124 Каптенармус — унтер-офицер, ведающий в войсковом подразделении учетом, хранением и раздачей оружия, боеприпасов и вещевого довольствия.

… Все это было проделано в двенадцати округах. — Округ — см. т. 30, примеч. к с. 217.

125… Вера эта, словно судно, потерпела кораблекрушение в революциях 1830 и 1848годов… — Июльская революция 1830 года во Франции окончательно ликвидировала монархию Бурбонов, представлявшую интересы землевладельческой аристократии. Непосредственным поводом к революции явились ордонансы Карла X от 26 июля, фактически восстанавливавшие абсолютную королевскую власть. Ответом на это было народное восстание 27–29 июля в Париже, в результате которого был свергнут режим Реставрации. Королевские войска были вытеснены из города; Карл X и его сын — наследник герцог Ангулемский — отреклись от престола в пользу малолетнего герцога Бордоского и затем выехали из страны. Палата депутатов в начале августа провозгласила королем герцога Луи Филиппа Орлеанского, монархия которого выражала интересы богатых банкиров страны. Революция во Франции способствовала подъему либерально-демократических и национально-освободительных движений в Европе.

Революция 1848 года (точнее: 1848–1849 гг.) началась восстанием в Париже в феврале 1848 г.; в ее результате была свергнута Июльская монархия и установлена Вторая республика, просуществовавшая до декабря 1851 г., а формально до декабря 1852 г.

126 Вольтижёры — род легкой пехоты, введенный Наполеоном во французской армии в 1804 г. и просуществовавший до 1871 г.; набирались из людей небольшого роста, не соответствовавшего армейскому стандарту, и были снабжены оружием облегченного образца; предназначались для сопровождения кавалерии и совместного с нею боя, а также для разведки.

127… построились в боевом порядке перед Военной школой. — Имеется в виду Парижское военное училище — офицерская школа в Париже, основанная в середине XVIII в. и упраздненная во время Революции; здание школы, построенное в 1751–1753 гг. архитектором Ж.А.Габриелем (1698–1782), ныне служит помещением Военной академии.

… величайший день праздника Федерации… — Праздник Федерации — торжества на Марсовом поле 14 июля 1790 г. в честь первой годовщины взятия Бастилии, то есть начала Великой французской революции. Название праздник получил от федераций — союзов, заключавшихся в 1789–1790 гг. между муниципальными властями городов и провинций Франции для защиты завоеваний Революции. Торжества в Париже символизировали слияние этих союзов в единую национальную федерацию и достижение целей этого народного движения — единства страны и устранения остатков феодальной раздробленности. Новую Францию по инициативе Учредительного собрания представляли с мест делегаты национальной гвардии, то есть выходцы из имущих слоев населения. Эта церемония, на которой присутствовало огромное число парижан, способствовала росту солидарности революционного народа различных частей страны.

Шайо — старинная деревня, известная с VII в. и расположенная на холме у западной окраины Парижа; ныне ее территория находится в черте города.

… великую революционную традицию, основанную такими деятелями, как Сведенборг или Калиостро… — Сведенборг, Эмануэль (1688–1772) — шведский ученый-естествоиспытатель и философ-мистик; объявил себя "духовидцем" и создал учение о потусторонней жизни и поведении духов; стремился дать свое толкование Библии, считая его истинным.

Калиостро — см. т. 30, примеч. к с. 196.

… проникнуть сквозь три года и увидеть 29 июля за этим 29апреля. — 29 июля 1830 г. победой восставших завершились уличные бои в Париже и был окончательно закреплен успех Июльской революции.

128… поэтичную и искреннюю Джульетту, поднимающуюся из своей могилы и медленно сбрасывающую саван… — Имеется в виду сцена трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта", когда мнимоумершая и похороненная Джульетта приходит в себя и встает из гроба в фамильном склепе (V, 3).

Дом инвалидов — см. т. 31, примеч. к с. 74.

Герцог Орлеанский — см. т. 31, примеч. к с. 23.

Герцог Шартрский — Фердинан Филипп (1810–1842), старший сын герцога Орлеанского, будущего короля Луи Филиппа; после воцарения отца стал в свою очередь герцогом Орлеанским; военачальник, погиб в результате несчастного случая.

Герцогиня Ангулемская — см. т. 31, примеч. к с. 183.

Герцогиня Беррийская — см. т. 30, примеч. к с. 7.

Герцогиня Орлеанская — Мария Амелия (1782–1866), жена герцога Орлеанского; урожденная неаполитанская принцесса; в 1830–1848 гг. королева Франции; умерла в эмиграции.

129… Бари непременно избрал бы его моделью для человека-льва или льва-народа. — Бари, Луи Антуан (1796–1875) — французский скульптор-анималист и художник романтического направления; получил известность с начала 30-х гг. XIX в.; среди наиболее значительных его скульптур группа "Лев, борющийся со змеей" и "Лев" — статуя на цоколе Июльской колонны в Париже (1836 г.), воздвигнутой в память революции 1830 г.

130… как раз там, где тридцать семь лет назад возвышался алтарь отечества, с которого Людовик XVI присягнул французской конституции. — Алтарь отечества — одна из первых эмблем Революции, воплощавшая идею патриотизма. Такие алтари представляли собой монументальные сооружения, к середине 1790 г. воздвигнутые в большинстве населенных пунктов Франции перед зданиями муниципалитетов, на возвышенностях и других видных местах; служили для совершения торжественных и праздничных церемоний, принесения воинской присяги, заключения актов гражданского состояния и т. д. Обязательность их установления была оформлена в июле 1792 г. декретом Законодательного собрания. Упоминаемый здесь алтарь отечества в Париже был построен на Марсовом поле к празднику Федерации в июле 1790 г. и представлял собой огромный земляной ступенчатый постамент, на верхней площадке которого стояло ритуальное здание. Все сооружение было скромно декорировано античными барельефами и революционными лозунгами.

Людовик XVI (см. т. 31, примеч. к с. 19) во время праздника Федерации 14 июля 1790 г. принес присягу конституции (к тому времени была выработана и утверждена лишь часть ее статей; в исторической науке по дате завершения работы над ней она называется конституцией 1791 года) и обещал защищать ее. 13 сентября 1791 г. Людовик письменно подтвердил свое принятие конституции и присягу 1790 г., а 14 сентября явился в Национальное собрание и там присягнул вторично.

131… возвращались по улице Риволи и через Вандомскую площадь… — Вандомская площадь лежит в центре Парижа на небольшом расстоянии к северу от улицы Риволи (см. т. 30, примеч. к с. 141) и напрямую соединяется с нею; спланирована в конце XVII в. на месте разрушенного дворца герцогов Вандомских, отчего и получила в конце XVIII в. после нескольких переименований свое название; известна одноименной колонной (официальное ее название — колонна Великой армии, или Аустерлицкая), воздвигнутой в 1810 г. в честь побед Наполеона над армиями Австрии и России в войне 1805 г.

Аппоньи — см. т. 31, примеч. к с. 189.

Салон Дианы — подразумевается галерея Дианы на первом этаже дворца Тюильри, соединяющая его главный корпус, павильон Часов, с боковым — павильоном Флоры на берегу Сены. (Салоном Дианы назывался также один из залов Большого версальского дворца.)

… Луи Филипп тоже, кажется, завтракал, когда в 1848 году ему объявили, что караульные помещения на площади Людовика XVзахвачены… — Площадь Людовика XV (см. т. 30, примем, к с. 141) в 1826–1830 гг. называлась площадью Людовика XVI, а с 1830 г. — площадью Согласия.

Здесь имеется в виду один из эпизодов восстания 22–24 февраля 1848 г., свергшего Июльскую монархию. В первой половине дня 22 февраля на площади Согласия произошли столкновения демонстрантов, направлявшихся из различных районов Парижа к Палате депутатов, расположенной как раз напротив площади на другом берегу реки. После того как площадь была очищена от парижан, на соседних улицах началось строительство баррикад.

132 Дама, Анн Гиасинт Максанс, граф де (1785–1862) — французский генерал и государственный деятель; представитель знатного французского семейства, воспитывался в эмиграции; окончил военное училище в Петербурге и дослужился в русской армии до чина генерала; после Реставрации вернулся во Францию; в 1824 г. — военный министр, в 1824–1828 гг. — министр иностранных дел; был воспитателем герцога Бордоского ив 1830 г. эмигрировал вместе с ним; в 1833 г. вторично вернулся во Францию.

Герцог Бордоский, Анри Шарль Фердинан Мари Дьедонне (1820–1883) — внук Карла X от его второго сына герцога Беррийского, убитого в 1820 г. (см. примем, к с. 203); родился через семь с лишним месяцев после смерти отца; в истории более известен как граф Шамбор, по имени его владения — исторического замка на Луаре. Во время Июльской революции Карл X и герцог Ангулемский отреклись от престола в его пользу и провозгласили мальчика законным королем Генрихом V. Однако новый государь признан не был и вынужден был удалиться в эмиграцию, где оставался до 70-х гг. XIX в. Все это время он считался французскими легитимистами (сторонниками династии Бурбонов), активно агитировавшими в его пользу, единственно законным претендентом на престол. Однако граф Шамбор своей традиционалистской позицией, верностью консервативному католицизму и принципам абсолютной монархии, отказом признать произошедшие после 1830 г. изменения в стране лишил себя и без того незначительных шансов на корону.

134 Фрейсину, Дени Люк (1765–1841) — французский государственный и церковный деятель и писатель, известный реакционный проповедник; сторонник Реставрации, во время которой получил титул графа, сан епископа без определенной кафедры и высокую придворную духовную должность; в 1824–1827 гг., будучи министром духовных дел и народного просвещения, уволил в отставку множество профессоров и учителей, не придерживавшихся духа крайней реакции; после Июльской революции отошел от политической деятельности и эмигрировал; был одним из воспитателей герцога Бордоского.

137… собрались все ветераны заговоров из Гренобля, Бельфора, Сомюра и Ла-Рошели… — О попытках восстаний в Гренобле, Сомюре и Ла-Рошели см. т. 30, примеч. к с. 7, в Бельфоре — см. т. 31, примеч. к с. 172.

Лафайет — см. т. 31, примеч. к с. 25.

Кёклен — см. т. 31, примеч. к с. 327.

Пажоль — см. примеч. к с. 43.

Дермонкур — см. т. 31, примеч. к с. 172.

Каррель — см. т. 30, примеч. к с. 7.

Гинар, Жозеф Огюст (1799–1874) — французский политический деятель; один из самых ярких представителей движения карбонариев, участник нескольких антиправительственных заговоров и баррикадных боев во время революции 1830 г.; в период Июльской монархии продолжал борьбу за торжество республиканских идей и вошел в оппозицию к правительству; в 1834 г. был арестован за организацию республиканского "Общества прав человека" в артиллерийских частях национальной гвардии, где он служил; приговоренный к депортации, бежал и провел 15 лет в изгнании, в Англии; вернулся в 1848 г., когда во Франции началась революция, в которой он принял самое активное участие, занимая в этот период посты мэра Парижа и префекта полиции; депутат Учредительного собрания, крайне левого крыла; впоследствии был приговорен к пожизненной ссылке, однако вскоре помилован и с середины 50-х гг. отошел от активной политической жизни.

Араго — см. т. 31, примеч. к с. 192.

Кавеньяк — скорее всего имеется в виду Кавеньяк, Годфруа (1801–1845) — представитель известной французской семьи политических деятелей-республиканцев, публицист демократического направления; примыкал к организации карбонариев, участвовал в Июльской революции; во время монархии Луи Филиппа был одним из руководителей тайного "Общества друзей народа", принимал участие в республиканских восстаниях в Париже в 1832 и 1834 гг.; неоднократно подвергался тюремному заключению.

… к Орасу Верне, все полотна которого были отвергнуты Салоном… — См. т. 31, примеч. к с. 42.

138 Виллель — см. т. 30, примеч. к с. 6.

Корбьер — см. т. 31, примеч. к с. 189.

Пейроне — см. т. 31, примеч. к с. 25.

Дама — см. примеч. к с. 132.

Клермон-Тоннер — см. т. 31, примеч. к с. 184.

Фрейсину — см. примеч. к с. 134.

Шаброль, Андре Жан Кристоф, граф де (1771–1836) — французский политический деятель, роялист; член Палаты депутатов (1821–1823) и Палаты пэров (1823–1830); в 1824–1828 гг. — морской министр, в 1829–1830 гг. — министр финансов; после Июльской революции отошел от политической деятельности.

… Лафайет и Монморанси отказались от своих титулов ночью 4 августа 1789 года. — На заседании в ночь с 4 на 5 августа 1789 г. (отсюда его названия в литературе: "ночь 4 августа", "ночь чудес") французское Учредительное собрание объявило о полном уничтожении феодальной системы в деревне.

Многие крупные сеньоры, захваченные обстановкой всеобщего энтузиазма, поднимались на трибуну и заявляли, что отказываются от своих феодальных прав.

Декрет Национального собрания об упразднении наследственного дворянства был принят 19 июня 1790 г. по предложению депутата от третьего сословия генерала полиции Гийома Франсуа Шарля Гупиля де Префлена (1727–1801), поддержанного Лафайетом (см. т. 31, примеч. к с. 25) и Монморанси.

После решения 19 июня Лафайет никогда более не употреблял своего титула маркиза.

Монморанси-Лаваль, Матьё Жан Фелисите, герцог де (1766–1826) — представитель либеральной французской аристократии, депутат Генеральных штатов от дворянства, затем член Учредительного собрания; в 1792–1795 гг. эмигрант; при Реставрации в 1821–1822 гг. был министром иностранных дел и председателем совета министров.

139… вроде хромого беса, который приподнимает крыши, чтобы я видел все происходящее на заседании Государственного совета. — Имеется в виду эпизод из романа "Хромой бес" Лесажа (см. т. 30, примеч. к с. 46): его герой дьявол Асмодей поднимает крыши домов Парижа и заглядывает внутрь.

Государственный совет — см. т. 30, примеч. к с. 5.

"Монитёр" — см. т. 31, примеч. к с. 186.

140… Герцог де Дудовиль, управляющий делами королевского дома, подал в отставку. — Дудовиль — см. т. 31, примеч. к с. 504.

… это место словно нарочно создано для князя де Полиньяка. — Полиньяк, Жюль Огюст Арман Мари, граф де (1780–1847) — французский государственный деятель, крайний роялист; еще ребенком дал клятву до конца жизни бороться против принципов и последствий Революции; был сыном Иоланды де Полиньяк, подруги Марии Антуанетты — его крестной матери; ребенком был увезен родителями в эмиграцию; в 1804 г. принимал участие в заговоре против Наполеона, был приговорен к двум годам тюрьмы, но оставался под арестом почти до конца Империи; в 1820 г. (а не в 1814 г., как у Дюма) получил от римского папы княжеский титул; посол в Лондоне в 1823–1829 гг.; в 1829–1830 гг. министр иностранных дел и глава правительства; главный инициатор печально знаменитых ордонансов Карла X от 25 июля 1830 г., фактически восстанавливавших абсолютную монархию и вызвавших Июльскую революцию;

после падения монархии Бурбонов был арестован и приговорен к пожизненному заключению, но в 1836 г. помилован и больше политической роли не играл; написал несколько политических сочинений.

… князя Анатоля Жюля де Полиньяка, приговоренного к смерти в тысяча восемьсот четвертом году, спасенного благодаря вмешательству императрицы Жозефины… — Здесь в романе неточность: к смертной казни был приговорен не тот Полиньяк, о котором идет речь, а его старший брат, Арман Жюль Марк Эраклиюс (в 1804 г. граф, а в описываемое время герцог де Полиньяк; 1771–1847), также участвовавший в заговоре против Наполеона; в результате ходатайства Жозефины (см. т. 31, примеч. к с. 331) казнь ему заменили пожизненным заключением; младший же брат, как сказано выше, был приговорен к двум годам тюрьмы, но по отбытии срока заключения не был освобожден, а содержался вместе с братом под очень строгим надзором в одном из парижских домов для умалишенных (там находились и некоторые другие деятели оппозиции, как правой, так и левой); оба брата бежали оттуда в 1813 г.

141… со времен "пяти процентов"… — С приходом в сентябре 1824 г. к власти Карла X, фанатичного приверженца дореволюционного режима, встал вопрос о выплате бывшим эмигрантам денежной компенсации в размере около одного миллиарда франков за их земли, конфискованные и проданные во время Революции. В качестве одного из источников средств для выплаты этого "эмигрантского миллиарда" был предложенный тодашним главой кабинета министров графом де Виллелем проект так называемой "конверсии ренты". Держателям государственных процентных бумаг предлагались два варианта: либо выплата их капитала, либо конверсия (замена) их акций на другие с более скромным процентом. То, что только пять процентов государственных обязательств должно было соответствовать их номиналу, а также увеличивающаяся тенденция к снижению процента вынуждало держателей ренты продавать свои бумаги ниже указанной на них стоимости. Этот проект вызвал бурю возмущения как среди владельцев ренты, так и в рядах либеральной оппозиции, которая незамедлительно воспользовалась всеобщим недовольством, чтобы восстановить баланс политических сил после своего поражения на парламентских выборах в марте 1824 г. Напуганная столь неожиданной реакцией Палата пэров отклонила проект большинством голосов, что было тяжелым ударом для Виллеля. Однако закон об "эмигрантском миллиарде" все же был принят 27 апреля 1825 г.

… по словам Бартелеми и Мери… — Далее приведены слова из стихотворного памфлета Мери и Бартелеми (см. т. 31, примеч. к с. 192) "Виллелиада, или Взятие замка Риволи" (1827 г.).

… Ганнибал, который, по рассказу Тита Ливия, прорвался через Альпийские горы с помощью уксуса… — В 218 г. до н. э., в начале Второй Пунической войны между Римом и Карфагеном, Ганнибал (см. т. 31, примеч. к с. 132) с большими потерями и трудностями совершил переход по узким обледенелым тропам через альпийский перевал

Малый Сен-Бернар из современной Южной Франции в Северную Италию. Чтобы проделать в одном месте проход в скале, карфагеняне разожгли около нее костер, а затем стали поливать уксусом раскаленные камни, которые от этого превращались в рыхлую массу.

Ливий, Тит (59 до н. э. — 17 н. э.) — древнеримский историк, автор сочинения "История Рима от основания Города"; сохранившиеся части сочинения повествуют о событиях до 293 и 218–168 гг. до н. э. В этом труде и содержится рассказ о переходе Ганнибала через Альпы (XXI, 37).

143 Улица Ришелье — названа в честь знаменитого государственного деятеля кардинала Ришелье (1585–1642); находится в центре старого Парижа; ведет от дворца Пале-Рояль в северном направлении к Бульварам.

"Сезам, откройся!" (или: "Сезам, отворись!") — выражение из арабской средневековой сказки "Али Баба и сорок разбойников"; этой магической формулой открывался вход в пещеру, полную сокровищ; иносказательно употребляется в значении заклинания: как ключ для преодоления каких-либо препятствий. Сказка об Али Бабе была включена французским востоковедом Антуаном Галланом (1646–1715) в подготовленный им перевод памятника средневековой арабской письменности — сборника сказок "Тысяча и одна ночь", впервые изданных во Франции в 1704–1708 гг. Однако ни в одном подлинном списке сборника этой сказки нет, она была заимствована переводчиком из другого источника. Но, несмотря на это, выражение "Сезам, откройся!", прочно вошедшее во многие языки мира, обычно связывается именно со сказками "Тысячи и одной ночи".

144 Нанка — грубая, плотная хлопчатобумажная ткань. Название ее связано с местом первоначального производства — городом Нанкин в Китае и предполагало также ее окраску в какой-либо оттенок желтого цвета. Однако в середине XIX в. нанкой называли ткани подобного рода и другой расцветки.

… зовется старым севрским фарфором тонкой глины. — Севрский фарфор — см. т. 31, примеч. к с. 54.

… освещаемый с потолка лампой богемского стекла… — См. т. 30, примеч. кс. 191.

… золоте с лазурью, которыми Марила украшал свои восточные пейзажи. — Марила, Проспер (1811–1847) — французский художник-пейзажист; в двадцатилетием возрасте был приглашен в качестве рисовальщика немецким бароном фон Гугелем совершить длительное путешествие на Восток; посетив Грецию, Сирию, Палестину, Египет, Северную Африку, был буквально очарован их природой, красками, памятниками культуры, людьми во всем разнообразии восточных типов лиц и характеров. Все это нашло отражение в его многочисленных полотнах, где Восток представал в несколько идеализированном виде; помимо пейзажей, иногда рисовал портреты; по возвращении в Париж в 1833 г. выставил свои работы и имел большой успех; страдал тяжелым, неизлечимым нервным заболеванием, которое привело его к потере рассудка и ранней смерти.

… на ночном столике работы Буля… — Буль, Андре Шарль (1642–1732) — французский художник-столяр, искусный резчик, гравер и рисовальщик, придворный мастер Людовика XIV; создатель особого стиля дорогой дворцовой мебели.

… девственные снега Юнгфрау или Монблана. — Юнгфрау — вершина в Бернских Альпах в Швейцарии; одна из высочайших в Европе (4518 м).

Монблан — горный массив и вершина в Западных Альпах на границе Франции и Италии; самая высокая точка Западной Европы (4807 м).

… Сначала — Олимп, а затем и возлежащую на нем богиню. — Олимп — самый высокий горный массив Греции (2917 м) у берегов Эгейского моря; в древнегреческой мифологии — священная гора, место пребывания главных богов, так называемых олимпийцев.

145 Саксонский фарфор — изделия всемирно знаменитой фабрики, открытой в 1710 г. в городе Мейсене в Саксонии.

Прадье — см. т. 31, примеч. к с. 192.

Антильские острова — см. т. 30, примеч. к с. 193.

146 Геликония — растение, близкое к банановому дереву; имеет широкие, охватывающие стебель листья и ярких окрасок цветы, собранные в соцветия (кисть, гроздь); имеется около 30 видов этого растения, произрастающего в основном в тропических районах Южного полушария; его редкие породы культивируются в оранжереях.

… равенала с Мадагаскара, представляющая в уменьшенном виде дерево путешественников… — Равенала — древовидное тропическое растение семейства банановых; получило название "дерева путешественников", потому что в углублениях и у основания его листьев накапливается вода, которую можно использовать для питья. Мадагаскар — большой остров в Индийском океане (в Южном полушарии, на 400 км восточнее побережья Африки); основная часть современного государства Мадагаскар.

Стрелиция-регия — см. т. 31, примеч. к с. 431.

Канна — род травянистых растений; имеет высокий стебель до 1,5–2,5 м высоты, широкие листья и крупные соцветия различных цветов, от ярко-желтого до многочисленных оттенков розового и красного; очень ценится в садоводстве и цветоводстве.

Костус — вид тропической травы с крупными мясистыми листьями и с соцветиями в форме колосков; произрастает в тропических районах Азии; существует около 15 видов этого растения, большинство из которых выращивается в оранжереях.

Ангрек — один из видов орхидей (всего известно до ста его видов) с длинными, достигающими 45 см лепестками цветов; распространен на островах Индийского океана и в тропической Африке. На

Дальнем Востоке ароматные лепестки этих цветов используются для заварки чая, а листья применяют в медицине в качестве слабительного средства.

Остров Реюньон — см. т. 30, примеч. к с. 115.

Имбирь — многолетнее тропическое растение, возделываемое в Азии (в том числе в Южном Китае), Африке и Австралии; сухое его корневище под тем же названием применяется в кулинарии и пищевой промышленности как пряность и ароматизирующее средство; некоторые виды его используются как декоративные.

Плауны — родовое название растений семейства плауновых; в природе встречается несколько их видов: растут либо непосредственно на земле, либо поселяются на других растениях, но не являются паразитами, а пользуются ими только как местом прикрепле-… могли бы соперничать с самыми мягкими коврами Смирны и Константинополя. — Смирна — древнегреческое название города Измир в азиатской Турции на побережье Эгейского моря; ковры — одна из статей его вывоза.

147… неведомый Эдем с улицы Артуа. — Эдем — в библейской мифоло гии страна, где обитали до своего грехопадения первые люди Адам и Ева; синоним рая.

Улица Артуа — см. примеч. к с. 82.

… читая "Раздумья" Ламартина. — Ламартин (см. т. 30, примеч. к с. 337) в двадцатилетием возрасте отправился вместе с родителями путешествовать по Италии (ок. 1812–1813 гг.), где и написал первые свои стихотворения, которые в 1820 г. под общим названием "Поэтические раздумья" ("Les Meditations poetiques" вышли в свет в Париже и сделали его всемирно известным. Эти произведения, посвященные отрицанию современной цивилизации, стали вершиной романтической литературы Франции. В 1823 г. появился его второй сборник — "Новые поэтические раздумья".

… древний скульптур из Афин или Коринфа не мог бы мечтать о другой модели… — Коринф — город-государство Древней Греции, расположенный на узком перешейке, отделяющем полуостров Пелопоннес от материковой Греции; крупный центр торговли, ремесла и прикладного искусства; разрушен в конце IV в. н. э.

… у Леды, соблазненной лебедем… — Леда — в древнегреческой мифологии жена царя Спарты; в большинстве сказаний о ней — возлюбленная верховного бога-громовержца Зевса (римского Юпитера), который явился к ней в образе лебедя. Сюжет "Леда и лебедь" весьма распространен в изобразительном искусстве средних веков и нового времени.

… Если бы ее увидел сейчас Канова, автор "Психеи" — этой языческой Евы, он бы создал шедевр из мрамора, который превзошел бы "Венеру Боргезе". — Одна из первых работ Кановы (см. т. 30, примеч. к с. 519), скульптурная группа "Амур и Психея", принесла ему успех и широкую известность. (Психея — в древнегреческой мифологии олицетворение души. В обработке этого образа у древнеримского писателя Апулея, жившего во II в. н. э., Психея — царевна, возлюбленная бога Амура, который покинул ее; девушка соединяется с любимым после многих мук и испытаний.)

Следуя лучшим образцам античных мастеров, Канова создавал изумительные по пластике, изяществу и гармонии скульптуры. Одним из таких шедевров по праву считается скульптурный портрет Полины Боргезе в образе торжествующей Венеры (ок. 1805–1807 гг.). В этой работе ему удалось удивительным образом сочетать абсолютное портретное сходство модели с идеальным представлением о совершенстве форм.

Полина Боргезе, урожденная Мария Паолина Бонапарт (1780–1825) — вторая сестра Наполеона Бонапарта; с 1803 г. вторым браком жена князя Камилла Боргезе; позировала Канове на вилле Боргезе в Риме. Скульптура долгое время хранилась, а затем экспонировалась в музее на этой вилле, поэтому в истории искусства она обычно называется "Венера Боргезе" не столько по имени модели, сколько по принадлежности к галерее Боргезе.

… Корреджо написал бы с нее мечтательную Калипсо, у которой за спиной прячется в уголке занавески Амур… — Корреджо (настоящее имя — Антонио Аллегри; 1489/1494—1534) — итальянский художник эпохи Возрождения, взявший себе псевдонимом название родного города; автор картин, стенных и потолочных росписей на религиозные и мифологические сюжеты; работы Корреджо отличаются светским жизнерадостным характером.

Калипсо — в древнегреческой мифологии нимфа, владычица острова Огигия на Крайнем Западе земли; семь лет ото всех скрывала у себя героя Одиссея (рим. Улисса), желая сделать его своим мужем, и отпустила его только по воле богов.

Амур (или Купидон, гр. Эрот) — в античной мифологии одно из древнейших божеств любви, ее олицетворение; часто изображался в виде шаловливого мальчика с луком, стрела которого, попадая в сердце человека, пробуждает в нем любовь.

… Данте сделал бы ее старшей сестрой Беатриче… — См. т. 31, примеч. к с. 52.

… младшая сестра провела его по всем тайным закоулкам небес. — В "Божественной комедии" Беатриче посылает Данте в его странствиях по аду и чистилищу спутника и сама спускается в предверие рая, чтобы принять его покаяние и ввести туда.

148… три возраста, словно "Три грации" Жермена Пилона… — См. т. 30,

примеч. к с. 519.

… ангел принял бы ее за родную сестру, Поль — за Виргинию… — См. т. 30, примеч. к с. 144.

… де Гриё — за Манон Леско. — Манон Леско, "падшая девушка" и дворянин де Гриё — молодые влюбленные, герои знаменитого романа французского писателя Антуана Франсуа Прево д’Экзиль (1697–1763) "История кавалера де Гриё и Манон Леско" (1733 г.).

155… это было похоже на то, как Пигмалион помог своей Галатее выйти из мраморной глыбы… — В древнегреческой мифологии Пигмалион — скульптор (по другим сказаниям — царь острова Кипр), чуждавшийся женщин, но в конце концов страстно влюбившийся в изваянную им статую прекрасной девушки. Богиня Афродита в ответ на просьбу Пигмалиона дать ему жену, похожую на его произведение, оживила статую, которая получила имя Галатеи. Этот миф до новейшего времени — популярный сюжет в литературе, изобразительном и театральном искусстве.

Антремон — плато в Юго-Восточной Франции в Провансе; место археологических раскопок древних кельтских поселений.

157 Церковь святого Рока — см. т. 30, примеч. к с. 484.

"Magnificat" ("Славься") — первое слово католического хвалебного песнопения, обращенного к Богоматери; дало название всему гимну, который положен на музыку многими композиторами.

"Dies irae" (буквально: "День гнева") — начальные слова заупокойной католической службы, которые стали ее названием; текст ее восходит к XIII в.; традиционно автором считается монах-францисканец Томмазо да Челано (ок. 1190–1260); первоначально это песнопение не входило в богослужение и было узаконено лишь в конце XV в.; исполняется в заключение службы в день поминовения усопших (2 ноября) и в различных заупокойных богослужениях после молитвы священника на ступенях алтаря.

Чичисбей — см. т. 31, примеч. к с. 109.

163 Ливорно — город и порт в Италии на побережье Лигурийского моря; в описываемое в романе время входил в герцогство Тоскана.

Пиза — см. т. 30, примеч. к с. 8.

164 Департамент Сена — см. т. 31, примеч. к с. 172.

… статуи Каласа, Лабарра и Лезюрка… — Здесь перечислены лица, ставшие во Франции жертвами судебных ошибок или даже юридических убийств, совершенных на религиозной или политической почве.

Калас, Жан (1698–1762) — тулузский купец-протестант, жертва религиозного фанатизма; был ложно обвинен в убийстве сына (отец якобы хотел помешать сыну перейти в католичество) и приговорен к смертной казни; семья его подверглась преследованиям. На защиту невинно осужденного встал Вольтер, придавший этому делу огромный резонанс. В 1765 г. под давлением общественного мнения Калас был реабилитирован, однако члены Тулузского парламента, осудившие его, и церковники, по чьей инициативе был начат процесс, никакого наказания не понесли.

Лабарр, Жан Франсуа Ле-Фабр, шевалье де (1747–1766) — французский дворянин; в 1765 г. был обвинен в осквернении религии, приговорен к отсечению правой руки и языка и сожжению живым; приговор был приведен в исполнение, хотя и в несколько "смягченной" форме: юноше, которого до казни пытали, в виде особой милости сначала отрубили голову. Вольтер выпустил сочинение в защиту Лабарра (и его еще более юного сотоварища по процессу,

который спасся, сумев бежать за границу) во время суда, а после казни юноши дважды выступал с сочинениями, добиваясь реабилитации обоих невинно осужденных; однако эта реабилитация произошла только во время Революции.

Лезюрк, Жозеф (1763–1796) — сын состоятельных родителей, в 1796 г. обвиненный в ограблении почты и убийстве почтальона; на основании свидетельских показаний был признан виновным (хотя он доказывал свое алиби) и гильотинирован. Но в 1798 г. был арестован и казнен настоящий убийца, некий Дюбоск, чрезвычайно похожий на Лезюрка. Это сходство и вызвало ошибку свидетелей. Однако долгие попытки вдовы и дочерей Лезюрка добиться его реабилитации судебным порядком и вернуть утраченное состояние остались безуспешными. Трагическая судьба Лезюрка и его семьи послужила сюжетом для многих драматических произведений.

Площадь Шатле, площадь Моста Сен-Мишель, мост Менял, мост Сен-Мишель — см. т. 30, примеч. к с. 50.

Бочарная улица — см. примеч. к с. 68.

Площадь Дофины — расположена перед западным фасадом Дворца правосудия на острове Сите среди небольшой группы зданий, отделяющих Дворец от Нового моста; образована в 1607 г. на месте королевского фруктового сада, заложенного в 1360 г. (когда здание Дворца правосудия еще было королевской резиденцией), а затем сада парижского суда; известна под многими названиями.

Мост Сите (ныне мост Сен-Луи — Святого Людовика) — ведет от восточной оконечности острова Сите позади собора Парижской Богоматери на соседний остров Сен-Луи; построен из дерева в 1627 г. и назван Красным; в 1795 г. был разрушен и восстановлен как каменный под названием моста Сите в 1804 г.; несколько раз перестраивался и в 1861 г. при очередной реконструкции получил нынешнее название.

Набережная Часов — см. примеч. к с. 62.

Набережная Дезе — находилась на северном берегу острова Сите, продолжая набережную Часов от моста Менял в восточном направлении; неоднократно переименовывалась, имея большую или меньшую протяженность; имя генерала Дезе (см. т. 31, примеч. к с. 68) носила в 1804–1808 гг.; в 1816–1834 гг. называлась набережной Сите; современное название с 1829 г. — набережная Корсики.

Набережная Архиепископства — расположена вдоль восточного и части южного берега острова Сите, окружая с двух сторон собор Парижской Богоматери; проложена в начале XIX в.; пространство между собором и рекой, в средние века густо застроенное, ныне занято садами; название получила от находившегося здесь дворца — официальной резиденции архиепископа Парижского, — разгромленного во время антиклерикального мятежа в 1831 г. и в 1837 г. снесенного.

Набережная Орфевр — см. т. 30, примеч. к с. 206.

165… казалось, будто старый остров Дворца стал плавучим остро вом… — Так Дюма называет исторический центр Парижа, остров Сите, по периметру которого проходят упомянутые выше набережные; название он производит от Дворца правосудия, расположенного в западной части острова Сите.

… к сводам старого дворца святого Людовика. — То есть Дворца правосудия.

167… переносились на заседания Совета десяти или инквизиции. — Совет десяти — тайный судебный трибунал и тайный орган политической власти в Венеции, существовавший с 1310 г. до падения Венецианской республики в 1797 г.; получил такое название потому, что первоначально был создан всего на 10 дней после раскрытия одного из заговоров. Затем полномочия его все время продлевались, пока с 1335 г. они не стали постоянными.

168 Судебный ассессор — в данном случае судья, выступающий в качестве советника суда.

Аяччо — см. т. 30, примеч. к с. 228.

169… статьями 293, 296, 302, 304, 345 и 354 Уголовного кодекса. — Указанные статьи Уголовного кодекса Франции трактуют само понятие убийства (статья 296) и определяют наказания за совершение убийства при отягчающих обстоятельствах, за различные виды убийства и за подстрекательство к нему.

170… рядом с которым, если верить выступавшим, святой Венсан де Поль был лишь ничтожным эгоистом. — Поль, Венсан (Винцент) де (точнее: Деполь; 1581–1660) — французский священник; в молодости попал в плен к африканским пиратам-мусульманам и освободился благодаря своему красноречию; в 1610 г. был назначен духовником королевы Марии Медичи, ав 1619 г. — главным священником галерного флота; много занимался миссионерской деятельностью, проповедовал по всей Франции, стремясь улучшить нравы духовенства и народа; основал несколько миссионерских и благотворительных религиозных обществ; сам много занимался благотворительностью и добился устройства богадельни, больницы для бедных, существующей до сих пор, и приюта для бездомных детей, которых подбирал на улицах Парижа; заботился об улучшении положения каторжников; за свою доброту был прозван парижанами Уполномоченным Провидения; в XVIII в. был причислен к лику святых.

171… старик, бледный и худой, словно воскресший Лазарь, откликнулся на зов… — См. т. 31, примеч. к с. 178.

… ровным шагом, отдававшимся под сводами зала, будто поступь Командора. — См. примеч. к с. 106.

176… Это сын одного из наших самых прославленных ученых… — Вероятно, французского ботаника Луи Клода Мари Ришара (1754–1821), профессора Медицинской школы в Париже, автора многих научных трудов.

177 …о его величестве Наполеоне Первом, коронованном в тысяча

восемьсот четвертом году в Париже императоре французов… — 18 мая 1804 г. указом французского сената Наполеону был поднесен титул императора французов; наименование республики не было упразднено и еще некоторое время сохранялось в употреблении. Императорское достоинство объявлялось наследственным в порядке первородства, что было подтверждено референдумом, результаты которого были оглашены в ноябре. Торжественная коронация в присутствии римского папы состоялась 2 декабря в Париже (а не в Реймсе или Ахене, где короновались французские короли) в соборе Парижской Богоматери.

… коронованном в тысяча восемьсот пятом году в Милане короле Италии… — В 1800 г. французские войска отвоевали у Австрии Северную Италию. Там на территории Ломбардии была восстановлена созданная в 1796–1797 гг. Цизальпинская республика, вассальная по отношению к Франции; в 1802 г. она была переименована в Итальянскую и президентом ее стал Наполеон. В середине 1804 г. депутация Палат представила ему адрес с предложением преобразовать новое государство в королевство, что и было исполнено указом от 17 марта 1805 г. Пышная коронация Наполеона состоялась 26 мая 1805 г. Формально новое королевство было независимо от Франции и управлялось вице-королем, пребывавшим в Милане.

… мы заслужили наказания за отцеубийство… — По законодательству, действовавшему во время Реставрации, за некоторые особо важные государственные преступления (в частности, связанные с покушением на безопасность короля и членов его семьи) полагалась казнь по ритуалу, установленному для отцеубийц (в основе такого постановления лежало представление о короле как об "отце нации").

179… зрители поняли, что они скатываются с поэтических

головокружительных высот политического Синая… — Синай — горная группа на одноименном полуострове в Юго-Западной Азии, примыкающем к Африке. Здесь находится гора Хорив, на которой, согласно библейским преданиям, Бог передал Моисею законы для древних евреев. В переносном смысле Синай — нечто возвышенное, священное.

… словно наполовину повергнутый титан только что не заставил пошатнуться на своем троне тюильрийского Юпитера… — То есть французского короля. (О титанах см. примеч. к с. 48.)

… словно не были присутствующие в зале все еще ослеплены пылающими молниями императорского орла… — Орел был одной из эмблем Наполеона; во время его царствования изображения орла находились на древках знамен французской армии, на знаках ордена Почетного легиона, на императорской мантии и т. д.

… это критская дань, выплачиваемая ежегодно обществом за пороки и леность, ведь те, подобно античному Минотавру, требуют определенного числа жертв! — Минотавр — в древнегреческой мифологии сказочное чудовище, получеловек-полубык; жил на острове Крит в специально построенном дворце Лабиринте, из которого не было выхода, и питался человеческим мясом. Через определенное время ему на съедение доставлялась так называемая критская дань — семь юношей и семь девушек из Афин. Так продолжалось, пока герой Тесей не убил Минотавра.

180… завсегдатаи, хорошо знакомые с фразерством г-на Берара и г-на де

Маршанжи… — Берар, Огюст Симон Луи (1783–1859) — французский политический деятель, крупный чиновник во время Империи и Первой реставрации; позднее также банкир и предприниматель; был человеком либеральных взглядов и никогда не имел никакого отношения к судейской или юридической сфере деятельности, так что, судя по всему, упомянут в данном контексте по ошибке или в результате опечатки.

По всей вероятности, имеется в виду Белар, Никола Франсуа (1761–1826) — адвокат, судейский чиновник и политический деятель; начинал карьеру адвоката еще до Революции и тогда пользовался репутацией либерала; во время Революции проявил себя как конституционный монархист (этих убеждений он придерживался всю жизнь), в период якобинской диктатуры скрывался; при Наполеоне довольно успешно продвигался по служебной лестнице как юрист, однако Наполеон не любил его за независимую позицию и препятствовал его политической карьере; в 1814 г. активно содействовал реставрации Бурбонов, во время "Ста дней" вынужден был эмигрировать; с 1815 по 1826 г. был королевским прокурором. Официальная позиция Белара заставила его отклонить просьбу родственников маршала Нея принять на себя защиту маршала во время трагически закончившегося судебного процесса. Этот отказ, как и роль, сыгранная им в 1814 г., сделали его объектом ненависти либералов, и представление о нем как о столпе реакции (по-видимому, несколько преувеличенное) отразилось в тексте романа; был также членом Палаты депутатов, занимая там правые позиции.

Маршанжи — см. т. 31, примеч. к с. 172.

…Не этой ли дорогой вели Дидье в Гренобле… — См. т. 30, примеч. к с. 7.

… Пленье, Толлерона и Карбонно в Париже… — См. т. 31, примеч. к с. 342.

… Бертона в Сомюре… — См. т. 30, примеч. к с. 7.

… Рау, Бори, Губена и Помье в Ла-Рошели? — См. т. 30, примеч. к с. 7.

… Судебная полиция подобна стоглазому Аргусу… — См. т. 30, примеч. к с. 52.

… она была готова отправиться на поиски современных Каков в самые заветные их укрытия… — Как (Какус) — в древнеримской мифологии огнедышащее чудовище, опустошавшее поля в местности, где позднее возник Рим; по другому варианту мифа — разбойник и грабитель; был убит Гераклом, у которого похитил несколько коров и спрятал их в своей пещере.

Канал Сен-Мартен — см. т. 31, примеч. к с. 194.

181 Ла-Виллет — см. примем, к с. 13.

Сен-Жермен (Сен-Жермен-ан-Ле) — город к западу от Парижа; известен старинным замком, до середины XVII в. одной из королевских резиденций.

Пуаси — город на Сене к западу от Парижа, в департаменте Ивелин.

Улица Карла Десятого — магистраль, пересекающая северные окраины Парижа; была открыта в 1823 г., а в следующем году названа улицей Карла Десятого, после Июльской революции 1830 г. переименована в улицу Лафайета.

Люксембургский дворец — см. т. 30, примем, к с. 233.

Улица Кадран — находится в центре старого Парижа; известна с середины XV в., неоднократно меняла свое название; упомянутое имя носила в 1807–1851 гг.; ныне называется улицей Леопольда Беллана.

… между Ангулемом и Пуатье… — Ангулем — город в Западной Франции, административный центр департамента Шаранта; в средние века столица исторической провинции Ангумуа; с начала XIV в. владение французской короны.

Пуатье — главный город департамента Вьенна и исторической провинции Пуату; расположен приблизительно в 115 км к северу от Ангулема.

182… Правосудие хромает, оно идет медленно, говорит Гораций. — Имеется в виду образ Горация (см. т. 30, примем, к с. 115):

А кто воистину преступен,

Тех не упустит хромая Кара.

(Оды, III, 2, 31–32. Перевод А.Семенова-Тян-Шанского.) То есть правосудие справедливо, но не скоро.

Retro, satanas! — См. т. 30, примем, к с. 14.

183… напоминал святого Себастьяна… — Святой Себастьян (ум. ок. 290 г.) — христианский мученик; был римским военачальником и любимцем императора Диоклетиана; за проповедь христианства расстрелян из луков; обычно изображался на средневековых картинах в момент, когда его, привязанного к дереву или столбу, поражают стрелы.

188… набатный колокол, находившийся до Революции в квадратой Часо вой башне… — Часовая башня находится на северном берегу острова Сите, на северо-восточном углу комплекса зданий Дворца правосудия; была построена в 1353 г. и стала одним из самых высоких зданий в Париже; около 1371 г. на башне были установлены первые общественные городские часы, отчего она и получила свое название.

… подал (как это случилось в ночь на 24 августа 1572 года, когда он звонил вместе с колоколом Сен-Жермен-л Юсеруа) сигнал к резне, к новой Варфоломеевской ночи. — Имеется в виду резня гугенотов (протестантов) в Париже, начавшаяся в ночь на 24 августа 1572 г.,

под праздник святого Варфоломея, и перекинувшаяся в провинцию.

Сен-Жермен-л’Осеруа — см. примем, к с. 36.

189… Разве он не взял себе имя Сальватор… — См. т. 30, примем, к с. 37.

191… Голубка! Лети из ковчега и без оливковой ветви не возвращайся! —

См. т. 30, примем, к с. 263.

194… Только не как Золушка…а как Трильби. — Золушка — добрая и трудолюбивая девочка, героиня одноименной сказки французского поэта и критика Шарля Перро (1628–1703).

Трильби — веселый шалун-домовой, добрый дух, персонаж сказки Нодье (см. т. 32, примем, к с. 192) "Трильби, или Домовой рода Аргайлей" (1822 г.).

195… Мадемуазель сказала… — Имеется в виду старшая дочь герцогини Беррийской, принцесса Луиза Мария Тереза Бурбонская, мадемуазель де Франс (1819–1864), в будущем (с 1845 г.) — герцогиня Пармская.

196… генералу графу Лобау, командовавшему молодой гвардией. — Граф Лобау, Жорж Мутон (точнее: Лобо; 1770–1838) — французский генерал (с 1831 г. маршал), участник войн Французской революции и Империи; начал службу в 1792 г. волонтёром, в генеральском чине состоял адъютантом Наполеона, от которого получил в 1809 г. графский титул, и числился в его свите; при Ватерлоо командовал корпусом; был взят в плен и вернулся во Францию только в 1818 г.; в 1826 г. был избран в Палату депутатов; в 1830 г. стал командующим национальной гвардией.

Молодая гвардия — дополнительные отборные части наполеоновской армии; были сформированы в 1807 г. и присоединились к существовавшим ранее гвардейским соединениям, которые стали называть старой гвардией.

Улица Миндальных деревьев — находится на восточной окраине правобережной части Парижа; проложена в конце XVII в.

197… Атенаис Понруа — несколько претенциозное имя, данное ей при крещении… — Имя Атенаис (в переводе с греческого "бессмертная") обычно не было принято в простонародных семьях.

Сен-Жермен — см. т. 30, примеч. к с. 513.

Сент-Оноре — предместье в северо-западной части Парижа.

Сен-Жак — предместье в южной (левобережной) части Парижа, населенное беднотой.

Сент-Антуан — см. т. 30, примеч. к с. 5.

198 Сорбонна — см. т. 30, примеч. к с. 253.

200… король принял его честь господина канцлера… — Должность канц лера, упраздненная в 1760 г. и восстановленная в 1815 г., совмещалась тогда с должностями хранителя печатей и министра юстиции, которые в 1827 г. занимал Пейроне (см. т. 31, примеч. к с. 25).

… князя де Талейрана… — См. т. 30, примеч. к с. 53.

… папского нунция… — Нунций — звание дипломатического представителя римского папы, соответствующее рангу чрезвычайного и полномочного посла. Нунцием в Париже в апреле 1827 г. был епископ Макки.

… посла Сардинии… — Сардиния или, точнее, Сардинское королевство, называвшееся также королевством Пьемонт, — государство на территории Северной Италии в 1720–1861 гг.; послужило ядром, вокруг которого в середине XIX в. произошло объединение Италии.

Послом Сардинского королевства в Париже был в 1814–1828 гг. государственный деятель и дипломат Карло Альфиери, маркиз де Состеньо (1764–1844).

… посла Неаполя… — То есть государства, объединявшего с конца XIII в. до 1860 г. (с перерывами) остров Сицилию и Южную Италию, со столицей в Неаполе; с 1504 г. носило название Королевства обеих Сицилий.

Его послом в Париже с 1820 по 1832 г. (с перерывами) был Фабри — цио Руффо, князь Кастельчикала (1763–1832), дипломат с юных лет, отличавшийся крайне консервативными взглядами; в 1829 г. в связи с этим подвергался нападкам во французской прессе.

… великого референдария Палаты пэров… — См. примеч. к с. 60.

Верхние Пиренеи — департамент на юго-западе Франции, на границе с Испанией.

… Верне изобразил его в этом мундире принимающим парад. — Портрет Карла X был написан Верне в 1825 г.

… Грудь его украшали лента и знаки ордена Святого Духа… — Знаки этого ордена (см. примеч. к с. 118) состояли из широкой голубой ленты, надевавшейся на шею, и подвешенного к ней белого креста, который располагался на груди.

… год спустя он принимал Виктора Гюго и отказал в представлении "Марион Делорм". — Романтическая драма Гюго (см. т. 30, примеч. к с. 337) "Марион Делорм" (1829 г.), проникнутая мотивами бунта против тирании, была запрещена цензурой и поставлена только после Июльской революции.

Делорм, Марион (1611–1650) — знаменитая французская куртизанка; была причастна к политической борьбе своего времени; ее жизнь и возникшие вокруг нее легенды послужили сюжетом для многих литературных произведений.

Гюго встретился с Карлом X в Сен-Клу 7 августа 1829 г., пытаясь добиться снятия цензурного запрета на "Марион Делорм". Хотя король доброжелательно относился к Гюго, он все-таки согласился с мнением цензора, усмотревшего в пьесе нежелательные сравнения Людовика XIII с Карлом X, и в разрешении на постановку пьесы отказал. В качестве компенсации король предложил Гюго пенсион в 2 000 франков, от которого поэт отказался.

… Еще живы стихи поэта об этой встрече… — Этой встрече посвящено стихотворение Гюго "7 августа 1829 года", которое вошло в книгу "Лучи и тени" (1840 г.).

203… мой несчастный сын был ранен Лувелем… — Лувель, Луи Пьер (1783–1820) — французский рабочий-седельник; 13 февраля 1820 г., желая положить конец династии Бурбонов, совершил покушение на герцога Беррийского, нанеся ему удар ножом.

Шарль Фердинан, герцог Беррийский (1778–1820) — французский принц, второй сын короля Карла X. На нем были сосредоточены надежды роялистов на продолжение рода Бурбонов, так как его дядя король Людовик XVIII и его старший брат герцог Ангулем — ский не имели детей.

Герцог был ранен Лувелем в момент, когда он провожал свою жену из театра до кареты, и умер через несколько дней.

204… наименьшее из них влечет за собой галеры. — См. т. 30, примеч. к с. 467.

207… как умеет это делать Конгрегация… — Конгрегации — особые религиозные организации, создававшиеся с XVI в. католической церковью для распространения своего влияния.

Здесь Конгрегация — объединение, состоявшее из представителей высшего духовенства и аристократии, существовавшее во Франции в период Реставрации и пользовавшееся большим влиянием; ставило себе целью борьбу с либеральными идеями; действуя через священнослужителей, возбуждало при помощи религиозных процессий в народе дух фанатизма, вело соответствующую пропаганду через проповеди, запугивало прихожан на исповедях и т. д.

… его называли учеником аббата Ламенне… — Ламенне, Фелисите Робер (1782–1854) — французский философ и публицист, происходил из состоятельной дворянской семьи; вначале выступал как пламенный защитник ортодоксального католицизма и ультрамонтанства, однако постепенно его взгляды эволюционизировались; в период Июльской монархии он сблизился с рабочим движением и стал одним из основателей христианского социализма; защищал в своих трудах и издаваемых им газетах гражданские свободы.

… испанскому ордену, еще не восстановленному во Франции. — То есть ордену доминиканцев (см. т. 30, примеч. к с. 229).

208… испытал угрызения совести, какие, должно быть, переживал в иные минуты его предок Генрих IV, глядя на Агриппу дЮбинье. — Генрих IV (1553–1610) — первый король Франции из династии Бурбонов (с 1589 г.); был вождем французских протестантов-гугенотов, но в 1593 г. перешел в католичество, чтобы облегчить себе утверждение на престоле.

Обинье, Теодор Агриппа д* (1552–1630) — французский поэт, историк и публицист, убежденный протестант; автор многочисленных политических и сатирических памфлетов; друг и соратник Генриха IV, которого сурово упрекал за отход от протестантизма; активно участвовал в политической борьбе своего времени, четыре раза был приговорен к смертной казни и под конец жизни был вынужден бежать в Швейцарию.

209… подобно огненному столпу Моисея, она указывала ему путь в обществе… — Когда, согласно Библии, Моисей (см. т. 31, примеч. к с. 26) по Божьему слову вывел свой народ из египетского плена, Бог указывал путь сынам Израилевым, двигаясь перед ними днем в столпе облачном, а ночью — в столпе огненном (Исход, 13: 21–22).

… Подобно путеводной звезде волхвов, его совесть сияла и указывала ему верный путь. — Имеется в виду евангельский рассказ о поклонении новорожденному Иисусу волхвов (мудрецов) с Востока. Волхвы были приведены к Вифлиему, месту его рождения, звездой, которая указывала им путь (Матфей, 2: 1—11).

210… в камеру, где когда-то сидел Лувель и где было суждено оказаться Фиески. — Фиески, Джузеппе (1790–1836) — корсиканский авантюрист, бывший солдат, преступник и полицейский агент; 28 июля 1836 г. во время смотра национальной гвардии совершил покушение на Луи Филиппа выстрелом из "адской машины", состоявшей из 24 соединенных ружейных стволов. Это привело к большому числу жертв, но король отделался царапиной. Мотивы преступления остались невыясненными. Арестованный Фиески выдал несколько республиканцев; их судили и казнили вместе с ним, хотя свое участие в покушении они категорически отрицали. Покушение Фиески послужило поводом для принятия законов, стесняющих свободу печати и ужесточающих судебную процедуру-

214 …он должен привести Францию в землю обетованную. — Земля обе тованная — то есть обещанная; так апостол Павел в своем Послании к Евреям (И: 9) назвал Палестину, новую "хорошую и пространную" территорию для поселения, куда Бог обещал привести иудеев из Египта и "где течет молоко и мед" (Исход, 3: 8, 17).

… Афины, Рим, Карфаген, Кордова, Флоренция и Париж — эти будущие очаги просвещения, эти грядущие светочи еще не появились… — Афины — см. примеч. с. 87.

Карфаген — см. т. 31, примеч. к с. 151.

Кордова — город в Южной Испании, в Андалусии; во время мусульманского владычества (VIII-ХШ вв.) — крупный культурный, торговый и ремесленный центр, а также один из значительных центров мавританского искусства.

Флоренция — древний город в Центральной Италии; в эпоху Возрождения (XIV–XVI вв.) — один из главнейших европейских центров науки и искусства.

… Индия исполнила свое предназначение родоначальницы цивилизации. — Представления об истории Древней Индии были в XIX в. весьма неполными и неточными. С одной стороны, лишь в середине XX в. стало известно о существовании аборигенной, т. н. протоиндийской цивилизации, знавшей города и письменность, возникшей в середине III тыс. до н. э. и пришедшей в упадок в середине II тыс. до н. э. С другой стороны, древность собственно индийской цивилизации, созданной пришедшими с Иранского нагорья в середине II тыс. до н. э. (возможно, протоиндийские города погибли из-за этого вторжения) кочевниками-арыши, сильно преувеличивалась. На самом деле эта цивилизация начинала свой блистательный путь только в XI–X вв. до н. э., именно тогда возник древнейший письменный памятник индоарьев — "Ригведа", а первое обширное государство Древней Индии — Магадха — образовалось лишь в VI в. до н. э.

… праматерь рода человеческого, избравшая символом корову с неистощимыми сосцами… — Во многих религиях, в том числе и в индуизме, корова является символом плодородия и изобилия.

… передала скипетр Египту, его сорока номам, тремстам тридцати царям, двадцати шести династиям. — Ном — греческое наименование территориального округа в Древнем Египте; первоначально представлял собой объединение сельских общин во главе с выборным старейшиной; затем превратился в маленькое рабовладельческое государство под властью наследственного царька; с созданием в Египте около 3000 г. до н. э. единой монархии ном стал ее административной единицей, управляемой наместником фараона — номархом. Согласно исторической традиции, в Древнем Египте было 42 нома, но количество их в разное время менялось.

В начале III в. до н. э. в птолемеевском Египте местный жрец Манефон написал по-гречески дошедшую до нас лишь в цитатах и пересказах "Египетскую хронику", где применил сохранившуюся доныне периодизацию истории его страны с делением на три царства — Древнее, Среднее и Новое — и 30 династий. Всего Манефон насчитывает 497 правителей Египта (до нас дошло 120 названных им имен), но это не очень надежные сведения.

… Египет просуществовал три тысячи лет. Он породил Грецию… — Опираясь на высказывания древнегреческих философов и историков, считавших Египет родиной вековой мудрости, ученые XIX в. сильно преувеличивали влияние древнеегипетской цивилизации на Элладу.

… патриархальное и теократическое правление сменилось республиканским. — Патриархальное правление (от гр. pater, patros — "отец") — власть главы семьи, рода; термин, по-видимому, произведенный Дюма от библейских патриархов, родоначальников упоминаемых в Библии племен. Согласно современным научным представлениям, соответствует тому периоду первобытно-общинного строя, когда установилась власть родоплеменной знати, выделившейся из рядовых общинников. Для Древней Греции, о которой здесь идет речь, — это героический период мифологии. Теократическое правление (теократия; от гр. theos — "бог" и kratos — "власть") — форма правления, при которой светская и духовная власть сосредоточена в руках жречества или духовенства; существовала во многих странах в рабовладельческом и феодальном обществе; для Древней Греции не была характерна.

215 … В ту минуту как Праведник испустил последний крик, прогремел гром, завеса храма разодралась надвое, разверзлась земля… — Согласно евангельским преданиям, перед смертью на кресте Иисус возвал к Богу: "Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?",

а затем "опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот, завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись" (Матфей, 27: 46, 50–51). Евангелия от Марка (15: 37–38) и Луки (23: 45–46) описывают его смерть почти так же, хотя менее подробно и с незначительными отклонениями.

… появлялись провозвестники будущего: их звали Моисей, Эсхил, Платон, Сократ, Вергилий и Сенека. — Моисей — см. т. 31, примеч. к с. 26.

Эсхил — см. т. 31, примеч. к с. 481.

Платон — см. т. 31, примеч. к с. 290.

Сократ — см. т. 30, примеч. к с. 15.

Имя Вергилия (см. т. 30, примеч. к с. 39) уже в древности и в средние века пользовалось среди интеллектуалов тех времен большим уважением и было окружено легендами, а его поэзии приписывалось провидческое значение; некоторые христианские писатели усматривали в эклоге IV поэмы "Буколики" пророчество о рождении Христа и изменении вследствие этого всего течения жизни на земле.

Философия Сенеки (см. т. 31, примеч. к с. 27) была близка к идеям первоначального христианства (некоторые исследователи XIX в. видели в его трудах одну из основ христианской религии); в IV в. даже была создана его апокрифическая переписка с апостолом Павлом.

… В христианском мире без свободы нет цивилизации: вспомните падение Рима, Карфагена, Гранады и рождение Ватикана. — В V в., в процессе падения Западной Римской империи, номинальной столицей которого являлся Рим, город много раз подвергался завоеваниям и разграблениям, был в значительной степени разрушен и обезлюдел.

Карфаген — см. т. 31, примеч. к с. 151.

Гранада (Гренада) — город в Южной Испании (в Андалусии); известен выдающимися памятниками архитектуры различных эпох; в 1238–1492 гг. — столица Гранадского эмирата, последнего и самого богатого из мусульманских государств в Испании; в это время была групнейшим центром мавританско-арабской культуры и образования; после завоевания города испанскими королями (1492 г.) его значение упало.

Ватикан — комплекс дворцов и религиозных зданий в центре Рима, главная резиденция папы римского и высших учреждений католической церкви; мировой центр католицизма; создавался в течение нескольких столетий начиная с конца XIV в. Слово "Ватикан" иногда употребляется как синоним папства.

Возрождение цивилизации Рима было во многом связано с усилением папства в VI–VIII вв., которое привело к созданию в середине VIII в. светского папского государства. Позже, в период раннего средневековья, папский Рим превратился в мировой политический, идеологический и культурный центр.

… Неужели Ватикан — храм Свободы?… — Был, во всяком случае, до Григория Седьмого. — Григорий VII (1015/1020—1085) — в миру Гильдебранд, римский папа с 1073 г.; фактически управлял делами святого престола с конца 50-х гг. XI в.; добивался верховенства пап над светскими государями Европы.

… Идея, ускользающая из рук папы, переходит в руки короля Людовика Толстого… — Людовик VI Толстый (1078–1137) — король Франции из династии Капетингов с 1108 г.; вел энергичную борьбу с крупными феодалами за укрепление королевской власти, опираясь на поддержку городов и церкви.

… именно во Франции впервые зарождается слово "коммуна". — В средние века в Западной Европе под словом "коммуна" понималась самоуправляющаяся городская община, не зависимая от власти феодального сеньора, во владениях которого она находилась. Борьба городов за освобождение от этой власти проходит через все европейское средневековье; особенно она усилилась в XI–XII вв. Обычно города приобретали коммунальные права за выкуп или в результате антифеодальных восстаний.

… боялся, что голова разорвется от множества мыслей; казалось, из нее готова была выйти во всеоружии новая Минерва. — Минерва (гр. Афина) — в античной мифологии богиня-воительница и девственница, покровительница мудрости и женских ремесел. По преданию, Минерва родилась из головы верховного бога Юпитера (Зевса). Когда тот почувствовал сильную головную боль, бог-кузнец Вулкан (Гефест) раскроил ему голову молотом и Минерва появилась оттуда уже взрослой и в полном вооружении.

216 …На смену борьбе за коммуны приходят "пастушки"… — "Пастуш ки" — общее название участников антифеодальных крестьянских восстаний во Франции в 1214, 1251 и 1320 гг. Эти движения были вызваны усилением эксплуатации крестьянства и сопровождались разгромами монастырей, замков и домов богачей. Большое распространение среди восставших получили лозунги всеобщего равенства и идеи еретических учений. Подавление выступлений крестьян сопровождалось чрезвычайными жестокостями со стороны феодальных сеньоров и королевских властей.

… за "пастушками" — Жакерия… — Жакерия — крестьянское восстание в Северной Франции в 1358 г.; было вызвано усилением феодальной эксплуатации и тяготами Столетней войны; получило свое название от презрительной клички крестьян "Jacques-Воп-homme" ("Жак-простак"), данной им дворянами.

… после Жакерии — восстание майотенов… — Восстание майотенов, поднятое ремесленниками и мелкими торговцами в Париже в 1382 г., первоначально было направлено против налогового гнета со стороны феодального государства, а затем обратилось против высшего духовенства и городских богачей. В результате королевское правительство было вынуждено отменить вызвавшие выступление дополнительные налоги и даровать участникам восстания амнистию. Однако многие из них пали жертвой репрессий со стороны короля и отрядов богатых горожан. Имя майотенов ("вооруженных молотами") восставшие получили потому, что действовали захваченными ими боевыми свинцовыми молотами.

… за ним — "Война за общественое благо"… — Название "Лиги общественного блага" приняла во Франции коалиция крупных феодалов, поднявших восстание против короля Людовика XI (см. т. 31, примем, к с. 346) в первые годы его царствования. Участники Лиги выступили за сохранение феодальной раздробленности, против политики короля, стремившегося к укреплению своей неограниченной власти, централизации правления и единству страны. Сначала Людовик потерпел поражение и заключил в 1465 г. мир на тяжелых для себя условиях. Но затем ему удалось разобщить своих противников, частично подчинить, а частично присоединить их владения.

… после нее — Лига… — Под этим названием во Франции известны две организации фанатичных католиков: Католическая лига 1576 г. и ее последовательница Парижская лига 1585 г. Обе они возглавлялись герцогом Генрихом Гизом, стремившимся к захвату королевской власти. После убийства Гиза в 1588 г. и перехода в католичество вождя гугенотов Генриха Бурбона, ставшего в 1589 г. королем Франции под именем Генриха ГУ, деятельность Лиги постепенно прекратилась.

… потом Фронда… — См. примем, к с. 56.

… человека, который кричит "Коммуна!" на городской площади в Кам-бре и которому отрезают язык как богохульнику… — Камбре был одним из первых городов Северной Франции, начавших борьбу за самостоятельность от своих сеньоров. В первый раз коммунальное правление было провозглашено там в 1076 или 1077 г. Восстание это, несмотря на стойкость горожан, было подавлено войсками местного епископа самым жесточайшим образом. После борьбы, продолжавшейся в XII–XIII вв., Камбре завоевал права коммуны в 1313 г.

… богоизбранного кормчего по имени Наполеон Великий… — См. т. 30, примем, к с. 7.

… Три человека, трое избранных, были отмечены во все времена мыслью Господа как инструменты идеи для возведения… здания христианского мира: Цезарь, Карл Великий и Наполеон. — Цезарь — см. т. 30, с. 273.

Карл Великий — см. т. 31, примем, к с. 8.

… при преемнике Цезаря явился Христос. — Преемник Цезаря — это его внучатый племянник, первый римский император Август (63 до н. э. — 14 н. э.), до установления своей власти в 27 г. до н. э. носивший имя Гай Юлий Цезарь Октавиан.

… Варвар Карл Великий… прекращает миграцию народов еще более варварских, чем его собственный. — Карл Великий, монарх Франкского государства, созданного в V–VI вв. германскими племенами франков, с точки зрения римлян, был варваром. В конце VIII — начале IX в. Карл Великий завоевал значительные земли на территории современной Западной Германии, Хорватии и Венгрии, заселенных племенами, находившимися на низших стадиях общественного развития, то есть варваров — уже с точки зрения франков. Войска Карла совершали вторжения в земли соседей, а пограничные укрепленные линии и правители пограничных областей препятствовали набегам на территорию его государства.

217… Этому Буцефалу нужен был Александр… — Буцефал — знамени тый боевой конь полководца и завоевателя Александра Македонского (356–323 до н. э.), отличавшийся силой и дикостью; юноша Александр сумел укротить Буцефала (который только ему и разрешал на себя садиться), постоянно ездил на нем и чтил после его смерти; по некоторым сведениям, Буцефал принадлежал к особенной породе коней, разводившейся в Фессалии, одной из областей Древней Греции.

… этому льву был необходим Андрокл. — Андрокл — согласно сочинениям древних авторов, раб одного из римских военачальников в Африке; убежав от своего хозяина, он встретил в пустыне льва, которому вынул из лапы занозу. После этого они стали жить вместе и лев приносил Андроклу пищу. Однако раб снова попал в руки хозяина и был осужден биться на смерть с диким зверем, которым оказался его приятель лев. Зверь не только не растерзал своего противника, но стал ласкаться к нему. Когда хозяин узнал его историю, он помиловал раба и подарил ему льва, которого Андрокл потом показывал за деньги.

… безумцы затеяли с ним войну. — Подразумевается ряд почти беспрерывных войн, которые вела наполеоновская Франция против нескольких коалиций европейских государств в 1804–1815 гг. Эти войны явились прямым продолжением войн Французской революции (1792–1802 гг.) и были вызваны в той же мере завоевательными стремлениями Империи, в какой и желанием феодальных монархов противостоять влиянию буржуазного общества, формировавшегося во Франции после Революции. Подобно многим историкам, войны Революции и Наполеона Дюма рассматривает как одну большую общеевропейскую войну.

… свобода делает следом гигантский шаг, разбрасывая революции, как сеятель бросает зерна. — Революциями здесь с весьма большим преувеличением названы социальные, экономические и военные преобразования, которые были проведены в ряде европейских государств (главным образом в германских) после поражений в войнах против Французской революции и Империи, выявивших отсталость их социального строя. Революций в собственном смысле слова в этих странах тогда не произошло. Только освободительную войну испанского народа против наполеоновского вторжения некоторые исследователи уподобляют революции. Говоря здесь о распространении идей свободы, Дюма намекает на евангельскую притчу Христа о сеятеле и семени (Матфей, 13: 3–8; Марк, 4: 3–8; Лука, 8: 5–8). Согласно ей, семена, упавшие на добрую почву, дали хороший урожай, а упавшие на камень — засохли или были склеваны птицами.

… в тысяча восемьсот восемнадцатом году… великие герцогства Баден и Бавария требуют конституции и добиваются ее… — Баден — государство в Западной Германии, с XI в. входившее в состав Священной Римской империи; в 1806 г., благодаря союзу с Наполеоном, значительно расширило свою территорию и получило статус великого герцогства (до этого с ИЗО г. было маркграфством); в 1871 г. вошло в Германскую империю. После падения наполеоновской империи великий герцог Карл Людвиг Фридрих (правил в 1811–1818 гг.), один из реакционных германских монархов, отказался от введения представительных учреждений и установил в своих владениях абсолютистский режим, несмотря на требования конституционных гарантий со стороны населения. Конституция была дарована им незадолго до его смерти в августе 1818 г., с одной стороны, под давлением народных требований, а с другой стороны, чтобы обеспечить целостность своих владений, поскольку он не имел прямых наследников и на некоторые его земли претендовала Бавария.

Бавария — государство в Южной Германии; с VIII в. фактически самостоятельное герцогство в составе Священной Римской империи; в конце XVIII в. участвовала в войнах против Французской революции, но в 1801 г. заключила союз с Францией. В 1806 г. курфюрст Максимилиан I Йозеф (см. т. 31, примеч. к с. 69) получил от Наполеона королевский титул и затем значительно расширил свои владения. Бавария с конца XVII в. являлась абсолютистской монархией. Развернувшееся после падения Наполеона в Южной Германии конституционалистское движение, возглавляемое местными либералами, и стремление укрепить самостоятельность королевства побудили Максимилиана Йозефа в мае 1818 г. даровать конституцию, вводившую в стране двухпалатный ландтаг (парламент), который имел на деле совещательный голос, законодательное равенство граждан и определенные гражданские свободы. Однако уже его преемник король Людвиг I (1825–1848) воспользовался господством реакции в Европе, чтобы фактически восстановить в своей стране абсолютизм.

… в тысяча восемьсот девятнадцатом требует и получает конституцию Вюртемберг… — Вюртемберг — до вхождения в 1871 г. в Германскую империю самостоятельное государство в Юго-Западной Германии; с XIII в. — графство, с конца XV в. — герцогство; в начале XIX в. в результате союза с Наполеоном и участия в его войнах значительно расширил свою территорию и получил статус королевства. В 1819 г. в этом государстве была введена конституция, в основном отвечавшая интересам дворянства; старое земское сословное представительство было заменено парламентом.

… в тысяча восемьсот двадцатом — революция и принятие конституции испанскими и португальскими кортесами… — Революция в Испании началась в январе 1820 г. восстаниями в воинских частях, готовившихся для отправки на подавление национально-освободительных движений в испанских колониях в Южной Америке. Восставшие провозгласили восстановление либеральной конституции 1812 г., выработанной во время войны против наполеоновского вторжения и отмененной королем Фердинандом VII (1784–1833; правил в 1808 и с 1814 г.) в 1814 г. К лету революция победила во

21 1514 всей стране, королевский абсолютизм был уничтожен, созваны кортесы, начали проводиться буржуазные преобразования. Но испанская революция вызвала большое беспокойство европейской реакции и в 1823 г. была подавлена французскими войсками с помощью местных роялистов.

Кортесы — первоначально средневековые органы сословного представительства в государствах Пиренейского полуострова. В начале XIX в. они передали свое название парламентам Испании (в 1810 г.) и Португалии (в 1820 г.).

Революция в Португалии, имевшая своей целью борьбу против феодальной реакции и власти Англии, которая оккупировала страну в 1811 г. во время военных действий против наполеоновской Франции на Пиренейском полуострове, так же как и в Испании, началась с восстания в армии. Летом 1820 г. было образовано временное правительство, которое созвало кортесы. Новая либеральная конституция, выработанная по образцу испанской, была принята ими в 1821 и вступила в силу в 1822 г. Португалия превращалась в конституционную монархию. Феодальный строй был отменен, инквизиция — упразднена, управление преобразовано, церковные имущества пущены в продажу.

… в том же тысяча восемьсот двадцатом году — революция и принятие конституции в Неаполе и Пьемонте… — Революция в Неаполе (в Королевстве обеих Сицилий) началась под влиянием испанской революции в июле 1820 г. Она приняла форму восстания воинских частей, которыми командовали офицеры-карбонарии. В королевстве была введена конституция, составленная по образцу испанской конституции 1812 г. Неаполитанская революция носила поверхностный, чисто политический характер и не удовлетворяла интересам широких народных масс. Поэтому, когда в начале 1821 г. в страну вторглись австрийские войска, народ не поддержал сопротивление конституционного правительства и в стране была восстановлена абсолютная монархия.

Сходной по характеру была и революция в королевстве Пьемонт, вспыхнувшая в марте 1821 г. Ее причинами было недовольство реакционной политикой правительства и всеобщая враждебность к Австрии, которая после падения Наполеона присоединила к себе значительные земли в Северной Италии и подчинила своему влиянию ряд мелких итальянских государств. Пьемонтскую революцию, как и революцию в Королевстве обеих Сицилий, возглавляли карбонарии — представители либеральной буржуазии, дворянства и интеллигенции. Начавшиеся студенческие и народные волнения были поддержаны восстанием в армии, обеспечившим недолгую победу революции и введение конституции по образцу испанской. Однако уже в апреле австрийские войска и пьемонтские полки, оставшиеся верными старому порядку, подавили революцию и восстановили абсолютную монархию.

Все перечисленные выше конституционные реформы и революции были проявлением революционного подъема в Европе, начавшемся около 1820 г., борьбой прогрессивных слоев общества против реакции, наступившей после падения Империи и частичной отмены преобразований, проведенных под влиянием Великой французской революции.

… в тысяча восемьсот двадцать первом — восстание греков против турецкого ига… — Народное освободительное восстание в Греции, начавшееся в марте 1821 г., имело своими причинами национальное и религиозное угнетение со стороны Турции, усилившееся в конце предыдущего столетия капиталистическое развитие страны и недовольство феодальным угнетением турецких помещиков. Определенное влияние имели и идеи Французской революции. Восстание вызвало огромное сочувствие среди передовых людей европейских стран. Однако после первых успехов греки потерпели ряд крупных поражений, к 1826 г. страна была занята турецкими войсками, которые зверски расправлялись с восставшими. Только поддержка России, оказанная ею дипломатическая и военная помощь, в которой приняли участие Англия и Франция, опасавшиеся усиления русского влияния на Балканах, помогли греческому восстанию одержать победу. После русско-турецкой войны 1828–1829 гг., окончившейся разгромом Турции, Греция получила независимость.

… в тысяча восемьсот двадцать третьем — введение сословных собраний в Пруссии. — В Пруссии 5 июня 1823 г. был обнародован закон о созыве время от времени в каждой из провинций королевства собраний представителей земских чинов (то есть общественных сословий — дворянства, духовенства, горожан и т. д.) — провинциальных ландтагов. Эти собрания имели только совещательный голос, и их ведению подлежали главным образом дела местного самоуправления. Закон был принят, чтобы заглушить общественное недовольство, вызванное отказом короля Фридриха Вильгельма III (1770–1840; правил с 1797 г.) от исполнения своего обещания ввести в стране конституцию, данного в 1815 г. во время борьбы с Наполеоном. В действительности создание ландтагов 1823 г. не имело ничего общего с введением подлинных конституционных принципов и Пруссия продолжала оставаться самодержавной монархией.

… человек прикован цепью к скале Святой Елены… — На остров Святой Елены в южной части Атлантического океана был сослан Наполеон, сдавшийся англичанам после своего окончательного поражения и отречения от престола в 1815 г. Здесь содержится сравнение судьбы Наполеона и героя древнегреческой мифологии титана Прометея, давшего людям огонь и научившего их ремеслам. В наказание за это он был прикован по приказанию Зевса к скале в горах Кавказа.

… как не было недостатка в предлогах во времена крестовых походов, когда мы отправились заимствовать цивилизацию у Востока. — Крет стовые походы — военно-колонизационные экспедиции западноевропейских феодалов на Ближний Восток в XI–XIII вв.; вдохновлялись и направлялись католической церковью, выдвинувшей в качестве предлога для них отвоевание от мусульман Гроба Господня в Иерусалиме. Крестовые походы способствовали проникновению

21*

в западные христианские страны науки, искусства и бытовой культуры Востока, а также сохранившихся там остатков античной цивилизации.

… Так хочет Бог… — См. т. 30, примеч. к с. 226.

218… Английский корабль входит в гавань не знаю уж какого города на балтийском побережье, и вот уже Наполеон объявляет войну… — Одной из главных причин войны 1812 г., о чем здесь идет речь, было нарушение Россией наполеоновского декрета 1806 г. о так называемой континентальной блокаде. Этот декрет воспрещал всем государствам европейского континента торговлю с Англией, прекращая доступ на материк английских промышленных изделий и ввозимых через посредство британских купцов колониальных товаров. Континентальная блокада была тяжелым ударом не только по английской, но и по всей европейской экономике, ибо Европа нуждалась как в английском ввозе, так и в английском и колониальном рынках для сбыта своих товаров. Особенно страдала от этого Россия с ее тогда слабо развитой промышленностью и широким экспортом в Англию сырья. Под давлением русских помещиков, заинтересованных в сбыте продукции своих имений, императорское правительство смотрело на нарушения континентальной блокады сквозь пальцы.

… человеку, который двумя годами раньше, склоняясь перед ним, приводил строку из Вольтера… — Здесь имеется в виду знаменитый эпизод, произошедший во время встречи Наполеона и русского императора Александра I в Эрфурте (см. т. 31, примеч. к с. 65), куда съехались многие монархи Европы и куда Наполеон привез с собой лучших французских актеров. Когда в театре перед собравшимся там "партером королей" прозвучали со сцены приведенные слова Вольтера (буквально: "дружба великого человека — благодеяние богов"), Александр, обратившись к Наполеону, пожал ему руку и сказал по-французски: "Я никогда не ощущал этого сильнее, чем в эту минуту".

… падение Наполеона пойдет на пользу свободе, как пошло ей на пользу возвышение Бонапарта. — Это на первый взгляд парадоксальное утверждение, тем не менее, разделялось рядом современников Дюма, а впоследствии и многими историками. Возвышение Наполеона, несмотря на установление им деспотического режима личной власти — сначала Консульства, потом Империи, — было связано, во-первых, с оформлением нового буржуазного общества во Франции, а во-вторых, с войнами против феодальных государств Европы. Несмотря на все отрицательные их последствия, эти войны способствовали социальному и общественному прогрессу в ряде европейских стран.

Наконец, падение Наполеона, хотя борьбу с ним возглавляли реакционнейшие монархи Европы, в значительной степени было обусловлено национально-освободительным подъемом в покоренных Францией или зависимых от нее странах. Этот подъем освободительного движения уже в начале 20-х гг. XIX в. привел к ряду конституционных преобразований и революционных событий.

… вот уже три года нет с ним рядом доброго гения, Жозефины, уступившей место Марии Луизе, воплощению деспотизма! — Жозефина — см. т. 31, примем, кс. 331.

Мария Луиза (1791–1847) — австрийская эрцгерцогиня (принцесса императорского дома), с 1810 г. вторая жена Наполеона, мать герцога Рейхштадтского, с 1815 г. герцогиня Пармская; после первого отречения мужа фактически порвала с ним и вернулась на родину; впоследствии дважды выходила замуж морганатическим браком.

… неожиданно рано обрушиваются снег и холод; войско гибнет под действием стихии. — Дюма здесь некритически повторяет версию западной историографии, документально опровергнутую русскими военными историками еще в его время, будто наполеоновская армия погибла в России главным образом из-за погодных условий. На самом деле осенью и в начале зимы 1812 г. стояла мягкая погода. Морозы начались тогда, когда Великая армия была уже в состоянии полного разложения.

… Два года спустя после пожара своей столицы Александр войдет в нашу… — Речь идет о пожаре Москвы 15–18 сентября 1812 г., вспыхнувшем в первые дни после вступления французов в город и уничтожившем значительную его часть.

30 марта 1814 г. войска шестой антифранцузской коалиции, фактически возглавляемые Александром I, подошли к Парижу; в ночь на

31 марта после упорного боя была подписана капитуляция, ускоренная ультиматумом царя, и французская армия оставила столицу; 31 марта войска союзников вступили в Париж.

… вновь появляется Наполеон; гладиатор возвращается на арену, сражается, терпит поражение и позволяет перерезать себе горло при Ватерлоо. — Имеется в виду кратковременное вторичное правление Наполеона в марте — июне 1815 г., называемое в исторической литературе "Сто дней". В конце февраля император покинул остров Эльбу и почти беспрепятственно восстановил свою власть. Его успех был предопределен всеобщим недовольством политикой Бурбонов.

О Ватерлоо см. т. 30, примеч. к с. 427.

… Париж снова распахивает свои ворота перед царем и его диким войском. — В 1815 г. Париж капитулировал перед английскими и прусскими войсками, которые установили в городе суровый оккупационный режим. После битвы при Ватерлоо русские войска в 1815 г. приняли участие в оккупации Франции союзными войсками (которые в числе более миллиона человек заняли значительную часть страны), но появились там уже после окончания военных действий.

… оккупация заставит людей с Невы, Волги и Дона пробыть на берегах Сены три года… — Согласно Парижскому мирному договору 1815 г., оккупации на срок от трех до пяти лет подвергались крепости в северо-восточной части Франции.

219… восемь лет спустя в Санкт-Петербурге вспыхнет республиканский заговор… — Имеется в виду деятельность тайных военных революционных обществ в России, начавшаяся в 1816 г. и завершившаяся восстанием гвардейских частей в Петербурге 14 декабря и Черниговского полка на Украине 29 декабря 1825 г. Однако эти военные восстания не были республиканскими: среди декабристов преобладали сторонники конституционной монархии.

… Вы увидите очаг этого пожара, еще дымящийся на Сенатской площади. — Сенатская площадь — одна из центральных в Санкт-Петербурге; расположена у здания Сената, отчего и получила свое название; на нее 14 декабря 1825 г. восставшие офицеры вывели свои части.

… лава выплеснется из кратера, поглощая на своем пути, словно проклятые города, все рабство, всю низость общества… — Подразумевается библейский рассказ о гибели городов Содом и Гоморра, наказанных Богом за грехи их жителей (Бытие, 19: 24–25). Они были уничтожены пролившимися с небес огнем и серой.

223 Сиена — старинный город в Средней Италии; в описываемое время входил в состав великого герцогства Тосканского.

Перуджа — город в Средней Италии, в описываемое в романе время входил в состав папских владений; лежит в 90 км к юго-востоку от Сиены.

224 Улица Бойни, улица Старого Фонаря — небольшие пересекающиеся между собой улицы в густо застроенном квартале на месте современной площади Шатле (см. т. 30, примеч. к с. 50); уничтожены в 1855 г. при перестройке Парижа.

227 Турин — см. т. 31, примеч. к с. 195.

"Benedicite!" — см. т. 31, примеч. к с. 475.

228… "Господину виконту де Шатобриану, в Риме". — Шатобриан (см. т. 30, примеч. кс. 10) был назначен французским послом в Рим 3 июня 1828 г. и прибыл туда 9 октября 1828 г., то есть через год после описываемых событий.

229 Улица Эперона — небольшая улица на южном берегу Сены между рекой и бульваром Сен-Жермен; известна с начала XIII в., неоднократно меняла свое название; настоящее имя получила в 1550 г. в честь некоего офицера Эперона.

Улица Сен-Сюльпис — располагается в левобережной части Парижа, проходя у северной стороны церкви святого Сульпиция (см. т. 31, примеч. к с. 498); неоднократно меняла свое название; в 50-х гг. XIX в. при перестройке Парижа значительно увеличилась за счет уничтоженных прилегающих улочек.

230… Подобно монахам Табора или Синая… — Табор (Фавор) — гора в северной частии Палестины неподалеку от города Назарета; место, связанное со многими библейскими и историческими событиями; некоторые богословы полагают, что именно с горой Фавор связан евангельский рассказ о Преображении Господнем — явлении Христом ученикам своей божественной природы.

Табор и Синай (см. примеч. к с. 179) известны несколькими католическими и православными монастырями и церквами, построенными как в древности, так и в новое время.

Аллея Обсерватории — вероятно, имеется в виду общественный бульвар, разбитый в 1817–1838 гг. на центральной части авеню Обсерватории, широкому проезду, ведущему от южной стороны Люксембургского сада к парижской обсерватории (см. т. 30, примеч. к с. 217); частично проходила через сады располагавшихся здесь до Революции монастырей.

Улица Кассини — находится в предместье Сен-Жак, проходя по северному краю территории парижской обсерватории; проложенная в конце XVIII в., включила в себя несколько мелких улочек; название получила в честь семьи французских астрономов и топографов XVII–XIX вв. Кассини (по происхождению итальянцев), некоторые представители которой были директорами Обсерватории.

Предместье Сен-Жак — см. примеч. к с. 197.

Внешние бульвары — см. т. 30, примеч. к с. 513.

Застава Фонтенбло — см. т. 30, примеч. к с. 187.

Кур-де-Франс — см. т. 31, примеч. к с. 364.

… с белым крестом, который в геральдике принято называть "лапчатым". — Геральдика — наука о составлении и описании гербов, гербоведение.

Лапчатым крестом называется четырехконечный крест со сторонами, ограниченными кривыми вогнутыми линиями с боков и прямой линией с конца, который значительно шире основания; используется также в качестве орденского знака (такую форму имеет, в частности, немецкий орден Железный крест).

231 Улица Анфер — см. т. 30, примеч. к с. 241.

Улица Сен-Жак — см. т. 30, примеч. к с. 64.

Улица Валь-де-Грас — см. т. 30, примеч. к с. 217.

232… бывший сад монастыря кармелиток. — Упоминаемый здесь кармелитский (см. т. 30, примеч. к с. 237) монастырь Воплощения Сына Божьего был основан на улице Сен-Жак (между нею и современной улицей Валь-де-Грас, на территории нынешнего дома № 284) в самом начале XVII в. и упразднен во время Революции.

Сумах (араб, суммак) — род небольших деревьев или кустарников, произрастающий преимущественно в Северной Америке, Восточной Азии, Африке и Южной Европе; его листья содержат дубильные, лаковые и ядовитые вещества.

Тюльпанное дерево (лариодендрон) — род листопадных деревьев из семейства магнолиевых; произрастает в Северной Америке и Восточной Азии; в Западной Европе разводится как декоративное.

… сердца, опоясанного тремя стальными обручами, о которых говорит

Гораций, приписывая их первому мореплавателю… — Образ из оды Горация на отъезд Вергилия в Грецию, в Аттику, куда путь из Рима шел через море (Оды, I, 3).

В латинском оригинале фигурирует "тройная медь". В переводе Н.Гинцбурга:

Знать, из дуба иль меди грудь

Тот имел, кто дерзнул первым свой хрупкий челн

Вверить морю суровому.

Гёте — см. т. 30, примеч. к с. 13.

Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) — немецкий писатель-романтик, композитор и художник; его литературные произведения насыщены фантастикой.

234… легенды о дьяволе Вовера… — Имеются в виду парижские легенды о собраниях чертенят, призраков и демонов в замке Вовер, помещавшемся на месте современного дома № 64 по бульвару Сен-Мишель. Этот обширный замок, окруженный садом и стеной, был возведен в 90-х гг. X в. французским королем Робером II (970-ЮЗ!; правил с 996 г.) в качестве загородного дома, но скоро был заброшен. В середине XI в. оттуда, согласно легендам, стали доноситься какие-то сильные шумы, что побудило суеверных парижан считать данное место нечистым. Это мнение нашло отражение во французской литературе. Родилось даже местное выражение "Идти к дьяволу Вовера", то есть совершить опасное путешествие. Затем дом перешел во владение монахов-картезианцев, которые в середине XIII в. якобы изгнали оттуда дьявола с помощью пышного крестного хода.

… от заставы до ворот Сен-Жак… — Вероятно, имеется в виду таможенная застава при пересечении улицы Предместья Сен-Жак и бульвара Сен-Жак, называвшаяся также заставой Аркёй, на южной окраине Парижа.

Ворота Сен-Жак — находились в северной части улицы Сен-Жак у современного дома № 151 b при пересечении ее со средневековой крепостной стеной; были построены около 1200 г., в конце XVII в. (как и все тогдашние старые оборонительные сооружения) разрушены; в настоящее время в этом месте улица Сен-Жак пересекается с бульваром Сен-Жермен.

Площадь Сен-Мишель — см. т. 30, примеч. к с. 50.

… Я жил на улице Предместья Сен-Дени… — На улице Предместья Сен-Дени (см. т. 30, примеч. к с. 9), в доме № 53, Дюма жил с 20 февраля 1824 г. по февраль 1829 г. вместе со своей матерью Мари Луизой Элизабет, урожденной Лабурэ (1769–1838), которая переехала к нему в Париж.

… и имел любовницу на улице Анфер. — Вероятно, имеется в виду белошвейка Мари Катрин Лаура Лабе (1794–1868), мать его сына, знаменитого писателя Александра Дюма-сына (см. т. 30, примеч. к с. 95), родившегося 27 июля 1824 г. Лабе жила на площади Италии на. южной окраине Парижа (поблизости от улицы Анфер), в доме № 1, в котором обитал с 8 апреля 1823 г. по 20 февраля 1824 г. и сам

Дюма, приехав в 1823 г. в Париж. После переезда на новую квартиру Дюма часто посещал любовницу и сына.

… из Виллер-Котре приезжает двадцатилетний юноша с жалованьем в тысячу двести франков… — См. т. 30, примеч. к с. 95.

Мост Менял — см. т. 30, примеч. к с. 50.

Бочарная улица — см. примеч. к с. 68.

Мост Сен-Мишель, улица Лагарп — см. т. 30, примеч. к с. 50.

Восточная улица — находилась на окраине южной части Парижа; в 1855 г. при перестройке города поглощена проложенной тогда радиальной магистралью бульвара Сен-Мишель, идущего на юг от одноименного моста.

Приют подкидышей — богоугодное заведение, основанное в XIII в. в предместье Сент-Антуан; в 1809–1838 гг. помещалось в левобережной части Парижа на улице Анфер.

Улица Пепиньер (точнее: авеню Пепиньер) — часть современной авеню Обсерватории; была самостоятельной улицей до 1866 г.; название получила от расположенного неподалеку питомника (фр. pepiniere) Люксембургского сада.

Улица Ларошфуко — находится у южных окраин Парижа; была проложена в 1781 г. в местности, тогда, по существу, сельской, хотя и входившей в черту города; название получила от находившегося неподалеку загородного дома герцогов де Ларошфуко; современное название — улица Лианкура — дано ей в 1865 г. в честь герцога Франсуа де Ларошфуко-Лианкура.

Горная школа (точнее: Высшая национальная горная школа) — государственное учебное заведение, готовившее инженеров для работы в шахтах; основана в Париже в 1747 г.

Улица Аббата л ’Эпе — находится в юго-восточной части Парижа, в районе Люксембургского сада; проложена в 1567 г. как проезд между улицами Предместья Сен-Жак и Анфер; по ночам оба выхода с нее на магистральные улицы запирались решетками; неоднократно меняла свое имя и в описываемое в романе время называлась проулком Двух церквей, так как располагалась между двумя церковными зданиями. Название, упоминаемое Дюма, она получила в 1846 г. в честь аббата Шарля Мишеля л’Эпе (1712–1789), основателя Института глухонемых (институт расположился на этой улице во время Революции); во второй половине XIX в. была продолжена в восточном направлении.

235 Улица Пор-Рояль — см. т. 30, примеч. к с. 217.

Латинский квартал — см. т. 31, примеч. к с. 500.

Набоб — см. т. 31, примеч. к с. 97.

… навестив братьев в Монруже… — См. т. 31, примеч. к с. 176.

… парк является частью земель, на которых когда-то возвели монастырь картезианцев… — Картезианцы — возникший в XI в. католический монашеский орден со строгим уставом; доходы ордена должны были употребляться на строительство церквей; монастыри его славились гостеприимством и благотворительностью. Название получил от монастыря Шартрёз (Chartreuse) в Восточной Франции, куда удалились основатели ордена для отшельнической жизни.

Упоминаемый здесь монастырь был основан в 50-х гг. XIII в. на "нечистом" месте замка Вовер; вход в него был со стороны улицы Анфер; церкви были расписаны многими известными художниками; в 1790 г. монастырь был закрыт, а его здания затем были разрушены.

… здесь был казнен маршал Ней… — Ней, Мишель (1769–1815) — французский полководец, маршал Франции (с 1804 г.), участник войн Революции и Империи, начал службу простым солдатом; один из самых выдающихся сподвижников Наполеона, от которого получил титулы герцога и князя и прозвище "храбрейший из храбрых"; после отречения Наполеона в 1814 г. перешел на службу к Бурбонам. Вслед за бегством Наполеона с острова Эльба Ней был послан с войсками против него, но перешел на сторону императора и был при нем во время "Ста дней"; после окончательного падения Наполеона был арестован, предан суду Палаты пэров, под давлением крайних роялистов приговорен к смертной казни и расстрелян утром 7 декабря 1815 г. у стены на месте современного дома № 43 по авеню Обсерватории.

240… незнакомец показался мне рослым галлом, вооруженным фрамой… —

Галлы — см. т. 30, примеч. к с. 193.

Фрама — копье или дротик с большим овальным и почти плоским наконечником, излюбленное оружие франков, группы германских племен, живших по нижнему и среднему Рейну. Франки в конце V — начале VI в. завоевали Галлию, образовав Франкское государство, предшественника современной Франции.

… Лёве-Веймар только что перевел Гофмана… — Лёве-Веймар, Франсуа Адольф, барон (1801–1854) — французский литератор и историк; принадлежал к богатой торговой еврейской семье выходцев из Германии, которые покинули Францию с возвращением Бурбонов и обосновались в Гамбурге; приняв христианство, он в конце концов вернулся во Францию и, окончательно порвав с коммерцией, полностью посвятил себя литературе: используя свое совершенное знание немецкого языка, стал прекрасным переводчиком и пропагандистом немецкой литературы; одновременно был блестящим критиком и эссеистом, создав великолепные литературные портреты современных ему политиков; выполнял отдельные дипломатические поручения в России и странах Латинской Америки, был французским консулом в Багдаде, что впоследствии нашло отражение в ряде его исторических сочинений; был одним из самых первых и талантливых переводчиков Гофмана (см. примеч. к с. 232), в том числе его "Фантастических сказок".

"Оливье Брюнон" — название французского перевода фантастической новеллы Гофмана "Мадемуазель де Сюодери" (1818 г.), сделанного французским литератором Анри де Латушем (полное имя — Гиацинт Жозеф Александр Табо де Латуш; 1785–1851), большим любителем литературных мистификаций; одной из них было издание в 1823 г. указанного произведения Гофмана под своим именем и под другим названием.

"Майорат" (1817 г.) — повесть Гофмана из второй части сборника "Ночные рассказы", в которой конфликты современной жизни трактуются как извечная борьба добра с темными силами. В повести рассказывается о мрачных и таинственных событиях в старинном баронском замке, о борьбе наследников умершего барона за его владения.

Майорат — имение, переходящее в порядке наследования только к старшему сыну владельца или к старшему мужчине в роде.

"Кот Мурр" — незаконченный роман Гофмана "Житейские воззрения кота Мурра" (1819–1821), сочетающий различные эмоциональные и сюжетные планы и представляющий собой сатиру на феодально-абсолютистские порядки Германии. Повествование кота в романе прерывается отрывками из книги некоего писателя, попавшими в рукопись Мурра якобы случайно.

"Кремонская скрипка" (1816 г.) — фантастическая новелла Гофмана, пользовавшаяся очень большим успехом у современников; издавалась также под названием "Советник Креспель"; Дюма, по-видимому, была известна в переводе Лёве-Веймара.

243 Арпан — см. т. 30, примеч. к с. 233.

… было любопытно увидеть возвращение Кака в его пещеру. — См. примеч. к с. 180.

244 "Помоги себе сам, и Бог тебе поможет" ("Aide-toi, le del t’aidera") — французская пословица, представляющая собой вошедшее в разговорный язык выражение из басни Лафонтена (см. т. 30, примеч. к с. 198) "Извозчик, увязший в грязи"; часто переводится аналогичной русской поговоркой "На Бога надейся, а сам не плошай".

245… вместе с городом погибли бы и заговорщики, но не так ли умер Самсон? — См. т. 30, примеч. к с. 250.

246 Валь-де-Грас — см. т. 30, примеч. к с. 62.

Нельская башня — была построена вместе с одноименными городскими воротами в первые годы XIII в. на левом берегу Сены на месте, где сейчас помещается Французская академия, и называлась башней Гамелен; свое новое название, под которым она вошла в историю, получила несколько позже от построенного рядом укрепленного аристократического особняка Нель. Вместе с ним и с упомянутыми воротами составляла важный узел укреплений юго-западного участка парижских стен. В начале ХГУ в. башня и особняк перешли во владение короны, и там жило несколько членов французского королевского дома. В это время в Париже (возможно, отчасти в связи с крупным скандалом в королевской семье, связанным с процессом о супружеской неверности) родилось множество легенд об оргиях, устраиваемых в Нельской башне принцессами,

которые затем убивали своих мимолетных возлюбленных. На основе этих рассказов Дюма написал пьесу "Нельская башня" (1832 г.). В 1663 г. и башня, к тому времени уже полуразрушенная и заброшенная, и особняк были срыты.

Улица Могила Иссуара — см. т. 31, примем, к с. 309.

Монруж — см. т. 31, примем, к с. 176.

… в результате нынешних разрушений открываются тайны верхней части Парижа… — В 50-60-х гг. XIX в. в Париже проводились в больших масштабах работы по перестройке и перепланировке города; помимо благоустройства аристократическмх кварталов, эти работы имели целью путем расширения существующих улиц и прокладки новых прямых магистралей облегчить действия войск и применение артиллерии в случае народных восстаний. Перестройка Парижа сопровождалась спекуляцией земельными участками, расхищением выделенных государством средств и громкими скандалами.

… основать новое общество (спустя некоторое время оно примет название "Помоги себе сам, и Бог тебе поможет"). — Пословицу, о которой уже шла речь выше, взяло себе в качестве названия политическое общество, возникшее во Франции в последние годы Реставрации. Целью его создателей было объединение усилий всех представителей оппозиционных и либеральных кругов, от самых радикальных до самых умеренных. Хотя среди членов общества были и карбонарии, оно отнюдь не было тайным и использовало только легальные методы борьбы. Общество ставило своей задачей всеми законными способами препятствовать и противодействовать любым реакционным мероприятиям правительства, а также влиять на ход избирательной кампании путем устной, письменной (оно вело обширную переписку) и печатной пропаганды. Активными членами и в значительной мере инициаторами создания общества были сотрудники газеты "Глобус" (см. т. 31, примеч. к с. 192); эта газета нередко выступала как своего рода печатный орган общества. В его деятельности участвовали жители провинции. Оно объединяло в своих рядах круг лиц самых разных убеждений; среди них было много ярких представителей французской политической и культурной жизни, в частности там были такие люди, как Беранже, Бланки, Кабе, Арман Каррель, Гизо, Лафайет, Кошуа-Лемер и мн. др. Общество сыграло весьма заметную роль в политической и идеологической подготовке Июльской революции 1830 г. Оно продолжало существовать и в первые годы Июльской монархии, вплоть до репрессивных законов 1835 г. (так называемых "сентябрьских").

248 Джидда (Джедда) — город и порт на Аравийском полуострове на побережье Красного моря; в XIX в. был связан торговыми рейсами с Индией; в настоящее время принадлежит Саудовской Аравии.

Триест — крупный итальянский порт на северо-востоке Италии на побережье Адриатического моря; с конца XIV в. до 1919 г. принадлежал Австрии (за исключением 1797–1805 и 1809–1813 гг.,

когда он отошел к Франции); после 1814 г. купцы и судовладельцы города фактически монополизировали австрийскую торговлю с Южной Россией и Ближним Востоком и началось его бурное развитие.

250… Цезарь говорил, что на жену Цезаря не должно пасть даже подозрения. — См. т. 30, примеч. к с. 273.

251… Кто вас называет, поминает Спасителя. — То есть Иисуса Христа, в христианской религии спасителя рода человеческого.

260 Денье — старинная французская мелкая монета, 1/240 часть ливра.

263… на Внешнем бульваре между заставами Крульбарб и Италии. — Внешние бульвары — см. т. 30, примеч. к с. 513.

Упомянутый здесь бульвар, называвшийся в то время Южным, входил в юго-восточную часть таможенной границы Парижа и простирался от заставы Крульбарб на его западной оконечности до площади Италии — на восточной. Ныне он входит, вместе с несколькими соседними, в бульвар, названный в честь известного революционера-заговорщика Луи Огюста Бланки (1805–1881).

Застава Крульбарб представляла собой простую решетку, которая закрывала выход на Южный бульвар одноименной улицы, ныне носящей имя известного военного врача Корвизара (1755–1821), медика Наполеона.

Застава Италии, состоявшая из нескольких зданий с аркадами, была построена на одноименной площади на юго-восточной окраине Парижа, сформированной в 1760 г.; неоднократно меняла свое название.

264… свернул на улицу Бурб (сегодня она носит название улицы Пор-Рояль)… — См. т. 30, примеч. к с. 217.

Приют Материнства — родильный дом для бедных женщин; был открыт в 1814 г. в одном из зданий упраздненного во время Революции монастыря Пор-Рояль на базе находившегося поблизости родильного приюта, который принадлежал одной из религиозных организаций, и школы акушерок; в 60-х гг. XIX в. преобразован в акушерскую клинику.

266… подпрыгнул, словно коснувшись вольтова столба. — См. т. 30, при меч. к с. 304.

273 Колорист (фр. coloriste от лат. color — "цвет") — художник, умело использующий и сочетающий краски, а также специалист по окраске чего-либо.

275… Он по-прежнему живет у Бастилии? — См. т. 30, примеч. к с. 5.

276 "Вперед, сыны отчизны!" — первые слова популярнейшей песни Революции "Марсельезы", ставшей в конце XIX в. официальным гимном Французской республики. Эта песня, первоначально называвшаяся "Боевая песнь Рейнской армии", была написана и впервые исполнена в Страсбург в апреле 1792 г. поэтом и композитором, военным инженером Клодом Жозефом Руже де Лилем <1760–1836) и быстро распространилась в войсках. Этим же летом песня была под названием "Гимн марсельцев" занесена волонтёрами из

Марселя в Париж. Здесь под сокращенным названием "Марсельеза" она стала гимном и символом Революции.

Вильжюиф — селение у южных окраин Парижа.

… фонтаны Жювизи… — Имеются в виду известные фонтаны городка Жювизи-сюр-Орж к югу от Парижа.

279… продвигались, как говорит Вергилий, per arnica silentia lunae… —

Имеются в виду следующие строки Вергилия:

От Тенедоса в тиши, под защитой луны молчаливой,

К берегу вновь знакомому шли.

("Энеида", И, 255–256. — Перевод С.Ошерова под ред. Ф.Петровского.)

284 Милон Кротонский — см. т. 31, примеч. к с. 464.

286 Стилет — небольшой колющий кинжал с трехгранным лезвием.

289… со связанными руками и ногами лежащий на лошади, напоминал

Мазепу. — Мазепа-Колединский, Иван Степанович (1644–1709) — политический и военный деятель; происходил из украинского дворянства, воспитывался при польском королевском дворе в Варшаве; затем служил в казачьем войске той части Украины, которая присоединилась в середине XVII в. к России, и быстро выдвинулся; вошел в доверие к московскому правительству и с его помощью в 1687 г. был избран малороссийским гетманом; стремился отделить управляемые им земли от России, для чего с начала XVIII в. вступил в переговоры с Польшей и Швецией; в 1708 г., при вторжении шведских войск на Украину, изменил Петру I и с небольшой частью казаков присоединился к Карлу XII; после разгрома шведской армии летом 1709 г. бежал в турецкие владения, где и умер.

Здесь имеется в виду предание о романтической любовной истории, заставившей молодого Мазепу покинуть Варшаву и вернуться на Украину. Существует легенда, что оскорбленный муж возлюбленной Мазепы привязал его к спине дикого коня и пустил того вскачь, надеясь погубить соперника. Но конь примчал будущего гетмана на свою родину, в украинские степи. Дюма, скорее всего, заимствовал этот эпизод из поэмы "Мазепа" Байрона (см. т. 30, примеч. к с. 10):

Ремнем я был к его спине

Прикручен, сложенным вдвое. (Перевод Г.Шенгели.)

297… обвязал вокруг талии белый шарф, какие тогда носили комиссары полиции… — См. т. 30, примеч. к с. 475.

… Рядом с ней Броканта показалась бы Венерой Милосской. — Венера Милосская — одна из самых знаменитых статуй античной богини любви и красоты Венеры (гр. Афродиты), найденная в 1820 г. на острове Милос; принадлежит древнегреческому скульптору Скопасу (ГУ в. до н. э.) или одному из его учеников; находится в музее Лувра.

Мегера — в древнегреческой мифологии одна из трех эриний (рим.

фурий), богинь-мстительниц, каравших людей за совершенные преступления; изображалась чудовищем со змеями вместо волос, с факелом и бичом в руках. В переносном смысле мегера — злая, сварливая женщина.

298… опустила голову словно под тяжестью Сизифова камня. — Си зиф — герой древнегреческой мифологии, знаменитый хитрец и обманщик; в наказание за совершенные преступления был осужден в подземном царстве вечно втаскивать на гору огромный камень; однако в последний момент камень вырывался у него из рук и скатывался вниз.

… они живо спровадят тебя к мадлонеткам. — См. т. 30, примеч. к с. 9.

302… глуп даже для овернца! — См. примеч. к с. 18.

304… поскакал так быстро, словно в конце пути его ждал приз города

Парижа. — Имеется в виду приз в 100 тысяч франков, три раза в год разыгрывавшийся на парижских скачках с участием лошадей младшего возраста.

309… не стану утверждать, что угощаю вас старым маконским или бордо-лафитом… — Маконское — общее название тонких сортов вин из группы луарских, производимых в окрестностях города Макон.

Бордо-лафит — сорт высококлассного столового красного вина из группы бордоских, производимого из винограда, произрастающего в окрестностях замка Лафит в департаменте Жиронда в Юго-Западной Франции.

312… в столице Оверни… — То есть в городе Клермон-Ферран в Центральной Франции.

313 Бурре — старинный французский народный танец, известный с XVI в.; в XVII в., значительно видоизменившись, стал придворным.

Гавот — см. т. 30, примеч. к с. 278.

… стал трубить "Короля Дагобера". — См. т. 31, примеч. к с. 229.

327… в истории известно немало такого рода происшествий, начиная с

Ореста, приказавшего Пиладу объявить о своей смерти Эгисфу и Клитемнестре… — Орест — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях сын царя города Микены Агамемнона, предводителя греческого войска в Троянской войне. По возвращении домой тот был предательски убит своей женой Клитемнестрой и ее любовником Эгисфом. Орест в детстве был отослан на воспитание к родственникам, где подружился со своим двоюродным братом Пиладом. Их союз стал в литературе одним из хрестоматийных примеров верной мужской дружбы. Много лет спустя Орест вместе с Пиладом тайно явился в Микены; распустив слух о своей смерти, он усыпил бдительность будущих жертв и убедился в верности и поддержке сестры Электры, а затем отомстил за смерть отца, убив мать и ее любовника.

… вплоть до герцога Нормандского, оспаривающего у его величества Карла Десятого трон своего отца Людовика Шестнадцатого. — Герцог Нормандский — второй сын Людовика XVI, Луи Шарль (1785–1795); вслед за смертью старшего брата в 1789 г. стал дофином; после казни отца в 1793 г. считался роялистами законным королем Людовиком XVII и, по официальной версии, умер в тюрьме, в которую был заключен вместе с родителями при свержении монархии. Поскольку при Реставрации его могилу обнаружить не удалось, в начале XIX в. появилось несколько авантюристов, выдававших себя за умершего принца. Один из них, некий Анри Эбер из окрестностей Руана, называвший себя герцогом и бароном Ричмонтоль и герцогом Нормандским, начиная с 1828 г. требовал возврата своих прав. В 1834 г. он был приговорен к тюремному заключению, но бежал в Англию, где и умер в 1845 г.

Он был не единственным претендентом на имя Людовика XVII. Наиболее серьезным из них считается некто Карл Вильгельм Наун-дорф (ум. в 1845 г.).

330 Экарте — см. т. 30, примеч. к с. 484.

Предместье Пуассоньер — см. т. 30, примеч. к с. 6.

… и начал новую жизнь, как говорит Данте. — Намек на первую в западноевропейской литературе автобиографическую повесть — "Новая Жизнь" (или "Обновленная жизнь" — "Vita Nuova", 1299) Данте. В этом произведении, состоящем из стихов и прозаического повествования, автор рассказывает об обновившей его любви к Беатриче Портинари (см. т. 31, примеч. к с. 52).

331 Лепаж — см. т. 30, примеч. к с. 484.

332 Улица Ришелье — см. примеч. к с. 143.

Кафе Риш — известное дорогое кафе, названное по имени его владельца; открылось около 1804 г. на бульваре Итальянцев в доме, имеющем ныне № 16. В устной речи первой половины XIX в. было известно также шутками по поводу совпадения цен в кафе и фамилии хозяина: Риш (Riche) по-французски означает "богатый". В 1865 г. кафе преобразовалось в недорогой ресторан на английский манер.

… поднялся по бульвару до церкви Мадлен… — То есть по бульвару Итальянцев.

Церковь Мадлен — см. т. 31, примеч. к. с. 41.

… свернул на Королевскую улицу… — Эта улица ведет от церкви Мадлен на площадь Согласия; проложена в середине XVIII в. на месте бывших крепостных стен, составляя западный отрезок магистрали Бульваров; неоднократно меняла свое название.

Елисейские поля — см. т. 31, примеч. к с. 270.

Улица Сент-Оноре — см. т. 30, примеч. к с. 8.

Риволи — см. т. 30, примеч. к с. 141.

… священник, покровительствуемый аббатом Оливье… — Вероятно, имеется в виду Никола Теодор Оливье (1798–1854) — французский священник, в 1822 г. получивший назначение в Париж; под его руководством было основано несколько новых церковных учреждений; его богослужения и проповеди пользовались большой популярностью, собирая обычно толпы прихожан; в 1841 г. получил сан епископа.

Церковь святого Рока — см. т. 30, примеч. к с. 484.

Улица Сен-Рок (Святого Рока) — находится в центре старого Парижа, неподалеку от Пале-Рояля; ведет от улицы Риволи перпендикулярно к ней в северном направлении; название получила от церкви святого Рока.

334… трудиться — значит молиться!.. — См. т. 30, примеч. к с. 84.

… Руссо учит своего Эмиля столярничать… — Имеется в виду книга Руссо (см. т. 31, примеч. к с. 189) "Эмиль, или О воспитании" (1762 г.), представляющая собой сочетание романа и философско-педагогического трактата. Одна из педагогических идей, высказанных там Руссо, — обязательность обучения мальчиков какому-либо ремеслу.

338… рассчитываете держать меня здесь до судного дня? — То есть до дня Страшного суда, который, согласно верованиям христиан и иудеев, наступит накануне конца света. Тогда Бог будет судить всех людей, когда-либо живших на земле, по делам их. В устной речи выражение "до судного дня" означает очень долго, до бесконечности.

339 Улица Жёнёр — находится в северной части старого Парижа, чуть южнее кольца Бульваров; образовалась в 1846 г. (то есть после времени действия настоящего романа) в результате слияния нескольких мелких улочек. Одна из них образовалась в 1633 г. из дорожки, окружавшей площадку для игры в шары, и называлась Жё-Нёв (Jeux-Neufs — "Новая игра"). Постепенно это имя трансформировалось в Жёнёр (Jeuneurs).

340 Улица Варенн — см. т. 31, примеч. к с. 19.

342 …от папы Григория XVI, к которому у нас скоро будет дело… — Здесь неточность: Григорий XVI (в миру — Бартоломео Альберто Капеллари; 1765–1846) стал папой только в 1831 г. Этот папа начал свою духовную карьеру в качестве монаха ордена камальдульцев (затем он стал его генералом); отличался крайним консерватизмом, осуждал все прогрессивные идеи, проводил политику реакции и противился преобразованиям в устаревшем управлении Папской областью.

Во время же действия романа папой был Лев XII (в миру — граф Аннибале делла Дженга; 1760–1829), занимавший папский престол с 1823 г. и проводивший крайне реакционную политику. Преследования карбонариев и евреев и ужесточение полицейского режима во время его правления вызвали к нему в Риме всеобщую ненависть.

Мишле — см. т. 30, примеч. к с. 58.

343 Левретки — порода небольших комнатно-декоративных собак;

восходит к древнеримской охотничьей породе из группы борзых, предназначенных для гона и ловли зверей.

344… подобно капитану Памфилу, герою написанной мною лет двадцать пять тому назад живописной истории, который обнаруживает негра там, где он надеялся найти негритянку… — То есть герою одноименного романа Дюма (1840 г.).

Ньюфаундленд — см. т. 30, примеч. к с. 54.

… передают один другому на этом непонятном языке больше истин о Боге и природе, нежели изрекли за всю свою жизнь Платон или Боссюэ. — Платон — см. т. 31, примеч. к с. 290.

Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — французский писатель и церковный деятель, епископ города Мо неподалеку от Парижа; автор сочинений на исторические и политические темы; известный проповедник, славившийся своим красноречием.

345 Нептун (гр. Посейдон) — бог моря в античной мифологии; его атрибутом был трезубец, с которым он часто изображался древними скульпторами.

"Quos ego!" — см. т. 30, примеч. к с. 39.

… подобно античному богу из машины… — См. т. 30, примеч. к с. 37.

346… Его внесли в Индекс… — Имеется в виду "Индекс запрещенных книг" ("Index librorum prohibitorum"), список книг, журналов и других печатных изданий, чтение которых может подорвать веру в Бога и которые католическая церковь запрещает читать, издавать и распространять без особого распоряжения; в средние века рассылался с информационной целью по типографиям; впервые был составлен иезуитами и издан от имени папы в Риме в 1559 г. и с тех пор выходил, периодически пополняясь и видоизменяясь, до середины XX в.; включал в себя, помимо еретических богословских сочинений, многие классические произведения мировой литературы, изображавшие жизнь с прогрессивных позиций, труды по философии, истории, естественным наукам; в Индекс входили также некоторые типографии, все издания которых запрещались без разбора заранее. В 1966 г. по решению Ватиканского собора его издание было прекращено.

"Фаворитка" — опера в четырех действиях итальянского композитора и дирижера Г.Доницетти (1797–1848) на либретто Ройера, Вайца и Скриба по драме Ф.Бакулар-Дарно "Граф де Комминьж"; впервые поставлена в Париже в 1840 г.; содержала много удачных арий.

Ройер, Альфонс (1803–1875) — французский писатель романтического направления, автор романов, исторических драм и оперных либретто, многие из которых написаны в соавторстве с Вайцем. Вайц, Густав (настоящее имя — Жан Никола Густав ван Ньювен-позен; 1812–1862) — французский литератор, по рождению голландец, автор комедий, водевилей и оперных либретто.

Скриб — см. т. 31, примеч. к с. 192.

348…"Добродетельная и красивая!" — восклицает Гамлет при виде Офелии. — См. "Гамлет" (III, 1).

Улица Старой Дыбы — находилась между предместьями Сен-Жак и Сен-Марсель в юго-восточной части тогдашнего Парижа; проложена во второй половине XVII в. на месте старых крепостных рвов; неоднократно меняла свое название, с 1681 г. называется улицей Дыбы; имя это получила, по-видимому, потому, что на смежной одноименной площади в XVII в. производились экзекуции над дезертирами и ворами, приговоренными к дыбе, средневековому орудию пытки, когда осужденного или допрашиваемого подвешивают на вывернутых руках.

… словно Диоген, презрел целый свет… — Диоген Самосский (ум. ок. 330–320 до н. э.) — древнегреческий философ-моралист; отвергал всякое знание, лишенное этической направленности, стремился к независимости от внешних влияний, что считал высшей добродетелью, и проповедовал крайний аскетизм; сводя свои потребности к минимуму, существовал на подаяния и жил в бочке, а точнее в пифосе, большом глиняном сосуде для хранения вина, воды, зерна и т. п.

349… танцевали фантастическую сарабанду… — Сарабанда — старинный испанский народный танец, вероятно восточного происхождения; имел весьма эмоциональный характер и первоначально исполнялся только женщинами под аккомпанемент кастаньет; в XVII в. во Франции подвергся переработке и исполнялся парами в торжественной манере; тогда же стал придворным танцем.

… всех четвероногих Елен и Стратоник, пробуждавших безумные страсти. — Елена — в древнегреческой мифологии и поэмах Гомера "Илиада" и "Одиссея" дочь бога-громовержца Зевса и жена Менелая, царя Спарты; считалась прекраснейшей женщиной своего времени; похищение ее Парисом, царевичем из Трои, стало причиной Троянской войны.

Стратоника (III в. до н. э.) — жена Селевка I Никатора (ок. 358–280 до н. э.), государя одного из царств, образовавшихся после развала империи Александра Македонского; отличалась исключительной красотой. Согласно античным рассказам, Антиох, сын Селевка от другой жены, влюбился в мачеху столь страстно, что заболел. Тогда отец, уже глубокий старик, отдал в 281 г. до н. э. Стратонику в жены Антиоху и назначил его правителем одной из провинций.

… решила, что у него началась гидрофобия или эпилепсия… — Гидрофобия — см. т. 31, примеч. к с. 294.

Эпилепсия (падучая болезнь) — заболевание головного мозга, протекающее преимущественно в виде перемежающихся припадков с судорогами и потерей сознания.

350… благодаря этому греческому или латинскому слову никто не терзается угрызениями совести, даже санитарный совет. — Санитарный совет — учреждение, занимавшееся вопросами физического развития населения и санитарного состояния города; несколько таких советов было создано в Париже в 1802 г.

351… Париж в эпоху Филиппа Августа… — См. т. 30, примем, к с. 182.

… как сказал Беранже, карты не соврали. — Имеется в виду песенка Беранже (см. т. 30, примем, к с. 262) "Карты, или Предсказание", в которой говорится о гадании девушки-швеи о своем будущем. В конце каждого куплета в песне имеется рефрен:

А карты правду говорят,

Да, правду, правду говорят!

(Перевод И.Ф.Тхоржевского.)

352… в праздник святого Медара шел дождь, что обещало сорок дождливых дней… — Святой Медар (ок. 456 — ок. 560 или 480–545) — один из первых французских христианских иерархов, епископ городов Нуайон и Турне в Северной Франции; его день празднуется 8 июня.

… был очень нервным после того, как болел в юности пляской святого Витта. — Пляска святого Витта (научное название — хорея, что по-гречески означает "пляска") — заболевание головного мозга; выражается в непроизвольных подергиваниях лица и конечностей, расстройстве движения и речи, мозговых воспалениях; такое название получило в связи с тем, что, согласно средневековому преданию, больные получали исцеление в часовне святого Витта, христианского мученика III в.

355… к тому времени такие монеты уже начинали переходить в разряд медалей. — Серебряные монеты стоимостью в 30 су (полтора франка) чеканились во время Великой французской революции. Ко времени действия романа такие монеты стали редкостью и почти вышли из обращения.

356 Святой Петр (ум. ок. 65 г. н. э.) — в соответствии с евангельским преданием, апостол, один из первых учеников Христа и проповедников его учения; мученик и религиозный писатель; считается основателем и небесным главой католической церкви. Согласно христианской традиции, Петр — привратник рая, встречающий праведников у его ворот.

… приготовился, словно тень Самуила, вызванного Аэндорской волшебницей, раскрыть тайны горнего мира… — Имеется в виду библейский рассказ о гибели царя израильского Саула. Теснимый враждебным древним евреям племенем филистимлян, он тщетно вопрошал о своей судьбе Бога. Не получив ответа, он обратился к некоей волшебнице из города Аэндор к юго-западу от Иерусалима. Та вызвала тень пророка и судии народа израильского Самуила, который некогда помазал Саула на царство. Самуил предсказал Саулу гибель (1 Царств, 28: 4—19).

… бросились в окно подобно знаменитым баранам Панурга, которых все, с тех пор как их придумал Рабле, неизменно сравнивают с любой толпой, прыгающей куда-нибудь за компанию. — Имеется в виду эпизод, изложенный в главах V–VIII четвертой части романа "Гаргантюа и Пантагрюэль" французского писателя-гуманиста эпохи Возрождения Франсуа Рабле (1494–1553). Панург, один из героев романа, поссорился на корабле с купцом, владельцем стада баранов.

Чтобы отомстить за насмешки, Панург купил у купца барана и бросил его в море. Тогда остальные бараны кинулись за ним и все до одного утонули вместе с владельцем, пытавшимся их остановить. Возникшее на основе этой сцены выражение "панургово стадо" употребляется для характеристики толпы, бездумно следующей за своим вожаком.

359… пронзительный взгляд маленьких глазок, обладавших, казалось, гипнотической силой василиска. — Василиск — в сочинениях античных авторов и средневековых легендах мифическое злобное и страшное животное, небольшой змей, взгляд которого убивает людей и животных, свист обращает в бегство ядовитых гадов, а дыхание сушит растения и заставляет трескаться камни.

360… Как тут не вспомнить славного господина де Вольтера: "Все к лучшему в этом лучшем из миров!" — См. т. 30, примеч. к с. 95.

363… на нем были изображены три колдуньи из "Макбета", совершавшие дьявольский обряд вокруг своего котла. — То есть изображена сцена трагедии Шекспира "Макбет" (ГУ, 1): три ведьмы, представляющие темные силы, которые ведут героя к преступлениям и власти, варят в котле волшебное зелье, а затем вызывают призраков, предсказывающих Макбету будущее.

… она изображала путешествие Фауста и Мефистофеля. — Фауст — герой немецких легенд и народных книг XVI в., ученый, заключивший союз с дьяволом Мефистофелем ради знаний, богатства и мирских наслаждений. В "Фаусте" Гёте описано путешествие Фауста и Мефистофеля по Германии и другим странам и посещение ими шабаша ведьм в горах Гарца.

365 …Не могу поручиться, что она когда-нибудь ездила в королевских каретах… — Этим правом в дореволюционной Франции пользовались только представители старинного родовитого дворянства.

367… когда дует восточный ветер, я способен, как Гамлет, отличить сокола от совы… — В одной из сцен трагедии "Гамлет" ее герой, представляющийся сумасшедшим, говорит: "Я безумен только при норд-норд-весте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли" (II, 2; перевод М.Лозинского).

… Америго Жибасье… — Здесь иронический намек на Америго Веспуччи (1451/1454—1512), итальянского мореплавателя, участника португальских и испанских экспедиций к берегам Южной Америки, который первым высказал мнение, что эти земли являются новой частью света, названной затем его именем.

… две прелестные картины Ватто, представлявшие сценки из итальянской комедии… — Среди произведений Ватто (см. т. 31, примеч. к с. 347) есть изображения персонажей классической комедии масок.

368… свожу тебя в театр ее высочества на какую-нибудь пьесу Скриба… — Театр ее высочества — см. т. 30, примеч. к с. 8.

Скриб — см. т. 31, примеч. к с. 192.

Улица Урсулинок — см. т. 30, примеч. к с. 181.

369 Миньона и Вильгельм Мейстер. — См. т. 31, примеч. к с. 80.

370… матовая легкая смуглота Миньоны Гёте или Шеффера… — Шеффер — см. т. 30, примеч. к с. 184.

… имел некоторое сходство с героем франкфуртского поэта. — Речь идет о Гёте, который родился в городе Франкфурт-на-Майне, на западе Германии.

… отчаявшиеся и насмешливые герои Байрона… — См. т. 30, примеч. кс. 10.

… каждый считал, что достоин стать героем баллады, Дон Жуаном или Манфредом, Стено или Ларой. — Здесь Дон Жуан — герой незаконченного одноименного романа в стихах Байрона (начат в 1818 г.); давая своему герою имя легендарного вольнодумца и распутника, средневекового испанского рыцаря, автор выступал против ханжеской морали. Стремясь воспроизвести на страницах романа "новые типы" и проводя Дон Жуана через различные страны и исторические события, Байрон создал сатирическое произведение, обличающее современное ему общество.

Манфред — см. т. 30, примеч. к с. 508.

Стено — разгульный молодой вельможа, персонаж трагедии Байрона "Марино Фальеро, дож венецианский" (1820–1821), повествующей о попытке государственного переворота, который готовил правитель Венецианской республики Марино Фальеро (или Фальери; 1278–1355) в 1355 г. Согласно исторической легенде, Фальеро принял участие в заговоре, так как был оскорблен Стено: тот во время карнавала вырезал на троне дожа бранные слова, был по его требованию привлечен к суду, но отделался ничтожным наказанием. В трагедии Байрона Стено после произнесения приговора, присуждавшего Фальеро к смерти, кается в содеянном и просит у дожа прощения.

Лара — герой одноименной поэмы Байрона, феодал, ставший во главе крестьянского восстания.

… Гамлет, философствующий над черепом Йорика… — Имеется в виду сцена трагедии, когда Гамлет рассуждает о бренности всего живущего, находясь на кладбище над разрытой могилой королевского шута Йорика, которого знавал в детстве ("Гамлет", V, 1).

… ужин на Рынке… — См. т. 30, примеч. к с. 12.

371… ему не приходило в голову заговорить с кем-нибудь из них серьезно, даже если бы их звали г-жой де Сталь или г-жой Ролан. — Госпожа де Сталь — см. т. 30, примеч. к с. 143.

Госпожа Ролан — см. т. 31, примеч. к с. 179.

… переносил эту теорию на женщин Древнего Рима и Греции, обитавших в гинекеях или лупанарах… — Гинекей (гр. gynaikeion от gyne — "женщина") — в Древней Греции женская половина дома.

Лупанар (лат. lupanar, lupanarium) — дом терпимости.

… годных на то, чтобы стать, подобно Лаисе, куртизанками, или, как Корнелия, матронами… — Лаиса — см. т. 30, примеч. к с. 312.

Корнелия (II в. до н. э.) — римская матрона из знатного рода; отличалась умом и образованностью.

374… один из восхитительнейших островов Тихого или Индийского океа нов… Таити или Цейлон. — Таити — остров в центральной части Тихого океана, принадлежащий к группе островов Общества (старое неправильное русское название — острова Товарищества); во время действия романа независимое туземное королевство, попавшее в 1842 г. под протекторат Франции; ныне — французское владение.

Цейлон (современное название — Шри-Ланка) — остров в северной части Индийского океана у берегов Индии; во время действия романа — английская колония; ныне — независимое государство.

376 Командор — здесь: человек, имеющий высокую степень какого-либо ордена.

Дворянин королевских покоев — высокое придворное звание в дореволюционной Франции.

379… его величество, носящий титул христианнейшего короля и по праву считающий себя старшим сыном нашей Святой матери Церкви… — Здесь перечислены старинные почетные титулы французских королей.

383… подобно царям, покровительствуемым Минервой, он сражался под ее эгидой. — Эгида — атрибут нескольких богов древнегреческого пантеона, в том числе и Минервы (см. примеч. к с. 215): шкура, натянутая на щит или закрывающая грудь, иногда наводящая ужас на людей. Об ее происхождении и форме в древнегреческой мифологии имеется несколько версий. По-видимому, это воспоминание об обычае первобытных людей закрывать в бою козьей шкурой правую руку и грудь.

В переносном смысле выражение "быть под эгидой" означает находиться под чьим-либо покровительством, защитой.

384… Это жизнерадостный и упрямый монах; он очень хочет передать мирскую и духовную власть преемнику в том же виде, в каком получил ее от своего предшественника. — Дюма явно продолжает здесь считать (см. примеч. к с. 342), что на престоле — Григорий XVI, поскольку тяжелобольной Лев XII жизнерадостным человеком не был. Предшественником Григория XVI был Пий VIII (в миру — граф Франческо Кастильони; 1761–1830), папа с 1829 г., наследовавший Льву XII.

387… среде — дне Меркурия и пятнице — дне Венеры… — У древних римлян среда посвящалась богу Меркурию, а пятница — богине Венере.

… Неужели вы не видели очень модную драму, прекрасно исполненную Фредериком, под названием "Постоялый двор Адре"… — "Постоялый двор Адре" — мелодрама в трех актах из жизни каторги, написанная Антье, Сент-Аманом и Полиантом и поставленная впервые в 1823 г.; имела большой успех благодаря исполнению главной роли Фредерик-Леметром (см. т. 31, примеч. к с. 194).

Антье (настоящее имя — Бенжамен Шеврийон; 1787 — ок. 1870) — французский драматург; в основном автор мелодрам, написал около ста пьес этого жанра; прославился прежде всего пьесой "Постоялый двор Адре".

Сент-Аман (настоящее имя — Жан Арман Лакост; 1797 — ок. 1885) — французский драматург, автор многочисленных пьес и водевилей.

388… в лесах Севра, Бельвю, Виль-д’Авре… — Севр — см. т. 31, примеч. к с. 114.

Бельвю — см. т. 30, примеч. к с. 368.

Виль-д’Авре — селение в окрестности Парижа в 6 км от Версаля.

… злыми людьми, моавитянами, амалекитянами называются все, кто из тех или иных соображений принадлежит к той же партии… — Моавитяне — воинственное семитское племя, родственное древним евреям, жившее в Палестине на восточном берегу Мертвого моря; во второй половине первого тысячелетия до н. э. было поглощено арабами; в Библии выступают как постоянные противники иудеев, с которыми враждовали, по-видимому, из-за пастбищ.

Амалекитяне (амалекиты) — древнее племя арабского происхождения, жившее южнее Палестины и создавшее там свое государство; в XIII в. до н. э. были истреблены древними евреями, врагами которых выступают в Библии.

389… вот гидры, которые я предлагаю вам победить… — Здесь намек на чудовище древнегреческой мифологии, ужасную многоголовую змею лернейскую гидру; убийство ее было одним из двенадцати подвигов Геракла.

… вы гуляете в Пале-Рояле или в Тюильри — под каштанами, если это Тюильри, или под липами, если это Пале-Рояль. — Пале-Рояль ("Королевский дворец") — дворец в Париже, построенный в 1629–1639 гг. кардиналом Ришелье; до того как был завещан им Людовику XIII, назывался Пале-Кардиналь; в середине XVII в. перешел во владение герцогов Орлеанских.

Здесь имеется в виду не сам дворец, а построенные в 80-х гг. XVIII в. сзади него флигели с галереями-аркадами, где размещались рестораны, игорные дома, модные магазины, мастерские и т. д. В начале XVHI в., после перехода Пале-Рояля к семейству Орлеанов, сад, расположенный позади главного корпуса дворца, получил правильную планировку; постройка вокруг него флигелей значительно сократила его территорию. Во время Революции сад был публичным парком и одним из центров общественной жизни Парижа; доступ публики в него сохранился и позднее.

Тюильри — см. т. 30, примеч. к с. 47.

Пантеизм — общее название религиозных и философских учений, отождествляющих Бога и мир. Пантеизм зародился в средние века (хотя сам термин был введен в оборот в начале XVIII в.) и достиг большого распространения в эпоху Возрождения и в XVIII в. В дальнейшем его философия утратила свое значение.

… зато ненавидите… младшую ветвь… — То есть дом Орлеанов, младшую линию династии Бурбонов.

392… на месте ли этот лаццароне… — Лаццароне — деклассированный, люмпенский элемент в Южной Италии.

Вольтеровское кресло — глубокое кресло с высокой прямой спинкой; название получило, по-видимому, от статуи Вольтера (1781 г.) работы французского скульптора Жана Антуана Гудона (1741–1828) — писатель изваян им сидящим в таком кресле.

… Драма называлась "Гвельфы и гибеллины". — Гвельфы — политическая группировка в Италии XII–XV вв., выражавшая интересы торгово-промышленного населения наиболее экономически развитых городов страны и поддерживавшая римских пап в их борьбе с германскими императорами. Название происходит от немецкого владетельного дома Вельфов, соперничавших в борьбе за имперский престол с династией Гогенштауфенов и имевших сторонников в Италии.

Гибеллины — политическая группировка итальянской феодальной знати в XII–XV вв., которая стояла на стороне императоров Священной Римской империи и боролась против папства за господство в Италии. Их прозвище — искаженное немецкое Вейблинген (или Вайблинген), вторая фамилия дома Гогенштауфенов.

Дюма (явный прототип поэта Жана Робера) опубликовал в 1835 г. очерк "Гвельфы и гибеллины", центральной фигурой которого служит Данте.

… Прежде чем отдать ее на суд директору театра Порт — Сен — Мар — тен…он прочел ее двум своим друзьям. — Театр Порт-Сен-Мартен — см. т. 30, примеч. к с. 8.

393… шедевр, достойный Рафаэля, Рубенса, Ван Дейка, Мурильо или Веласкеса. — Рафаэль — см. т. 30, примеч. к с. 38.

Рубенс — см. примеч. к с. 86.

Ван Дейк — см. т. 30, примеч. к с. 509.

Мурильо — см. т. 31, примеч. к с. 497.

Веласкес — см. т. 31, примеч. к с. 347.

394… Беатриче, должно быть, около пятнадцати лет; это возраст Джульетты… — Джульетте было около четырнадцати лет ("Ромео и Джульетта", I, 3).

Мадригал — см. т. 31, примеч. к с. 314.

395… Пойду в лес, пока там нет волка! — Перефразируется французская пословица: "Tandis que le loup muse, la brebis entre au bois" (буквально — "Пока волк ротозейничает, овечка идет в лес").

Купидон — см. примеч. к с. 147.

396 Тильбюри — открытая двухколесная коляска, в которую запрягают одну лошадь.

… направился к лесам Верьера… — Имеется в виду лес около города Верьерле-Бюисон к юго-западу от Парижа.

398… герб Куртене, украшенный короной илиг точнее, баронским

обручем. — Средневековые дворянские гербы обычно имели корону как знак достоинства и власти его владельца. Короной увенчивался рыцарский шлем, помещавшийся над гербовым щитом, или же она сама находилась на верхней кромке щита. Форма короны зависела от титула владельца герба, но и одинакового достоинства короны в разных странах могли быть весьма различны.

Баронская корона в гербах Франции и России имела, в отличие от Германии, Бельгии, Англии и других стран, самую простую форму. Она состояла из широкого наголовного обруча с гладкими гранями, перевитого шестью нитками жемчуга.

… Хорошо еще, что он удовольствовался обручем и не посягнул на закрытую корону! — Закрытые короны (у них обруч сверху имеет подушку или шапку самой различной формы) были прерогативой крупных феодальных владетелей (императоров, королей, князей, герцогов и т. д.). Петрус как потомок фамилии, некогда сидевшей на престоле Латинской империи, имел на нее некоторое право.

Корсары (от ит. corsaro — "пират") — во Франции так с XVI в. назывались лица (а позднее также и их корабли), снаряжавшие за свой счет с королевского разрешения суда для борьбы с вражеской морской торговлей. На практике корсарство часто переходило в обыкновенный разбой и в середине XIX в. было запрещено международными соглашениями.

… наши предки царствовали. — См. т. 31, примеч. к с. 25.

399… старый сибарит… — См. т. 31, примеч. к с. 53.

400 "Школа буржуа" — остроумная комедия д’Аленваля, поставленная впервые на сцене Комеди Франсез в 1728 г. Пьеса сразу имела успех и обрела заслуженную известность, ее еще при жизни автора сравнивали с "Тартюфом" Мольера. Пьеса не потеряла своей актуальности и через сто лет, вызывая тот же зрительский восторг, так как общественные проблемы начала XVIII в. сохранились и в период Реставрации.

Аленваль (или: Даленваль) Леонар Жан Кристиан Сула д* (1695–1752) — французский драматург, автор многочисленных пьес, которые при жизни ставились, по существу, на всех престижных сценах Парижа. Некоторые из них, в том числе и "Школа буржуа", имели долгую сценическую жизнь и были вновь изданы в 1791 г. под заголовком "Драматические шедевры". Несмотря на раннее признание и успех, автор влачил нищенское существование и умер в богадельне.

… ты не аплодировал маркизу де Монкаду? — Острие критики в комедии "Школа буржуа" было направлено на ту часть французской буржуазии, которая со слепым обожанием взирала на придворных и аристократов, стараясь во всем подражать им, не замечая их подлинной сути: лицемерия, низости, чванства, презрения к людям. Образчиком такого элегантного мошенника и интригана служит один из персонажей — маркиз де Монкад.

… Арман прекрасно исполняет эту роль… — Арман (настоящее имя — Арман Руссель; 1778–1852) — французский драматический актер, один из ведущих мастеров Комеди Франсез; дебютировал в 1796 г.; создал целую галерею образов в классических и современных ему пьесах; роль в "Школе буржуа" была одной из лучших в его репертуаре; в 1830 г. оставил сцену.

… отправляешься в Латинский квартал, чтобы на двадцать два су пообедать у Фликото… — Фликото — дешевый ресторанчик в Латинском квартале (см. т. 31, примеч. к с. 500), на площади Сорбонны, в современном доме № 8; назывался, вероятно, по имени владельца; посещали его бедные студенты.

401… советую ему то же, что господин де Лозен — своему племяннику. — Лозен, Антонин Номпар де (1632–1723) — граф, затем герцог; придворный Людовика XIV, делавший карьеру при помощи интриг; был заключен по проискам своих врагов на много лет в Бастилию; женился на двоюродной сестре короля Анне Марии Луизе Орлеанской (1627–1693).

Его племянник — граф Рион, французский офицер, возлюбленный принцессы королевской крови Марии Луизы Елизаветы Орлеанской, герцогини Беррийской (1695–1719).

… Ее зовут не герцогиня Беррийская, она не дочь регента… — Регент — герцог Филипп II Орлеанский (1674–1723), регент Франции в 1715–1723 г. во время малолетства Людовика XV, первый министр в 1723 г.; отец герцогини Беррийской; был известен своим распутством.

… мастерскую, достойного самого Гро или Ораса Верне… — Гро, Антуан Жан, барон (1771–1835) — французский художник; автор картин на военные и исторические темы и монументальных росписей, портретист; его первые произведения прославляли героику Французской революции; став в начале XIX в. официальным живописцем Наполеона, воспевал его захватнические войны; при Реставрации перешел к восхвалению короля и его семьи.

Орас Верне — см. т. 31, примеч. к с. 42.

… Тебе поручили расписать ротонду в церкви Мадлен? — Ротонда — см. т. 31, примеч. к с. 276.

Церковь Мадлен — см. т. 31, примеч. к. 41.

… Ты приглашен личным художником… к его величеству русскому императору? — Всероссийским императором во время действия романа был Николай I Павлович (1796–1855; царствовал с 1825 г.), третий сын Павла I, один из столпов европейской реакции; его правительство поддерживало дружественные отношения с режимом Реставрации.

402… проводишь все вечера напролет в Опере или Опере-буфф… — Опера — см. т. 30, примеч. к с. 8.

Опера-буфф — итальянский оперный театр, существовавший в Париже в 1729–1870 гг.; такое название получил потому, что в нем наряду с серьезными операми ставились комические оперы-буфф.

404… мог учиться только на инструменте фабрики Эрара! — Эрар, Се бастьен (1752–1831) — французский конструктор и фабрикант музыкальных инструментов; изобрел два новых типа арфы; во время Революции был некоторое время в эмиграции и в 1794 г. открыл вместе с братом фабрику роялей в Лондоне, затем перенесенную на родину; рояли Эрара приобрели в начале XIX в. славу лучших в Европе и освободили Францию от ввоза этих инструментов из Англии и Германии.

… упорно играл этюды Беллини… — См. т. 30, примеч. к с. 279.

… вариации на тему "Лесного Робина" Моцарта… — Речь скорее всего идет об опере Вебера "Волшебный стрелок", аранжированной Кастиль-Блазом и поставленной на французской сцене под названием "Лесной Робин" (см. т. 31, примеч. к с. 193).

… "Freischutz" Вебера… — "Freischutz" — "Вольный стрелок" (в русских переводах "Волшебный стрелок"), опера Вебера (см. т. 30, примеч. к с. 85).

… "Семирамиды" Россини. — "Семирамида" — опера Россини (см. т. 30, примеч. к с. 279) на либретто Г.Росси по трагедии Вольтера; впервые поставлена в 1823 г. в Венеции.

407… она будет поставлена в Комической опере, как произведения Герольда… — Комическая опера — см. т. 31, примеч. к с. 193.

Герольд — см. т. 31, примеч. к с. 192.

408… или в Опере, как сочинения Обера. — Обер — см. т. 31, примеч. к с. 17.

409… ему сообщат, что его отец находится на улице Кле, а оттуда… раньше чем через пять лет не выходят. — В доме № 56 по улице Кле (см. т. 30, примеч. к с. 187) помещалась известная политическая тюрьма Сент-Пелажи, открытая во время Революции в здании упраздненного монастыря святой Пелагеи; в 1797–1834 гг. в тюрьме было отделение для несостоятельных должников.

… играли английскими гинеями и испанскими дублонами… — Гинея — английская монета крупного достоинства (стоила несколько дороже фунта стерлингов), чеканилась в 1663–1817 гг.; первые гинеи были изготовлены из золота, привезенного из Гвинеи (в Африке), отчего монета и получила свое название; счет на гинеи при определении цен сохранился в Англии до второй половины XX в.

Дублон — немецкое название доблона, испанской золотой монеты крупного достоинства, чеканившейся с 1786 г.; в 1848–1864 гг. была заменена новой единицей — реалом.

413… был… земляком Дюге-Труэна и Сюркуфа… — Дюге-Труэн, Рене

(1673–1736) — французский флотоводец, известный своими крейсерскими операциями.

Сюркуф, Робер (1773–1827) — французский военный моряк; во время войн Революции и Империи (в 1795–1801 и 1807–1809 гг.) прославился решительными действиями против английской морской торговли в Индийском океане; после этого вернулся в свой родной город Сен-Мало, где стал арматором (т. е. предпринимателем, снаряжающим корабли для заморской торговли, а также корсарских операций).

… в Сен-Мало, этом гнезде всех морских орлов, известных под родовым названием корсаров… — Сен-Мало — город и порт в одноименном заливе на атлантическом побережье Франции; с раннего средневековья и до XIX в. был одной из главных баз французских корсаров.

… на протяжении шести столетий, то есть со времен Филиппа Августа до Реставрации. — Филипп Август — см. т. 30, примеч. к с. 182.

… стал матросом каперского судна… — Синонимом слова "корсар" было английское "приватир" и голландское "капер" (в литературе наиболее употребительно последнее).

… на которое двумя годами раньше он поступил волонтёром. — Волонтёр — здесь: охотник, доброволец.

… судно… оказалось в плену и было отправлено на портсмутский рейд… — Портсмут — город на южном побережье Англии; важный торговый порт и судостроительный центр, одна из главных баз английского военного флота.

… экипаж был рассредоточен по понтонам. — Понтон — здесь: старый корабль, с которого снято вооружение и оборудование; используется в качестве склада, плавучей казармы или тюрьмы. В России для наименования таких кораблей был принят термин "блокшив".

416… Желтые куртки пленников были помечены буквами "Т" и "О". — Это аббревиатура от англ. "Transport office" — названия службы, занимавшейся транспортировкой каторжников.

417… на расстоянии трех линий друг от друга… — Линия — см. т. 30, примеч. к с. 60.

Морская сажень — см. т. 31, примеч. к с. 277.

… в его свете можно было отличить окуня от дорады. — Дорада — рыба из семейства сомовых, водится в Средиземном море и в водах Атлантического океана, омывающих Африку; имеет яркую и разнообразную окраску, преимущественно серебристого цвета, и золотисто-желтую полосу между глазами.

419… О великий белый пеликан! — Вероятно, намек на легенду о самоотверженности пеликана-самки, которая кормит в случае нужды птенцов собственной кровью, разрывая грудь. Кормящий пеликан в XIX в. был даже эмблемой некоторых благотворительных учреждений. Окраска перьев пеликана по большей части белая с розовым отливом.

420 Шлюп — в конце XVIII — середине XIX в. трехмачтовое военное судно с прямым парусным вооружением; употреблялось для дальних исследовательских плаваний и с транспортными целями. Здесь скорее всего подразумевается другой тип шлюпа — небольшое одномачтовое парусное военное судно для посыльной и дозорной службы.

… один из пловцов были родом из Сен-Бриё, другой из Кемперле… — Сен-Бриё — город в Бретани, в департаменте Кот-дю-Нор, на берегу одноименной бухты, части залива Сен-Мало.

Кемперле — город в Бретани, в департаменте Финистер, невдалеке от Бискайского залива.

… Из какой части Уэльса? — С острова Англси. — Англси — остров в Ирландском море, у северо-западной оконечности Уэльса, исторической провинции на западе Великобритании.

421 Фалреп — трос, заменяющий поручни у забортных трапов; здесь имеется в виду просто бросательный конец (трос, веревка).

Валлиец — житель Уэльса; валлийцы — потомки древнего кельтского населения Великобритании.

Релинг — ограждение открытых палуб и мостиков в виде стоек с пропущенными через них горизонтальными стальными прутками.

422 Гэльский язык — принадлежит к ветви кельтских языков, на котором говорят горцы Северной и Западной Шотландии; валлийцы говорят на другом языке кельтской группы — валлийском.

… Англичане из Уэльса — всего-навсего колония из Нижней Бретани, эмигрировавшая из Франции лет восемьсот-девятьсот тому назад… — Дело было как раз наоборот: бретонцы являются потомками кельтов, которые переселились в Бретань из Великобритании в V–VI вв. вследствие вторжения туда германских племен англов и саксов, то есть примерно за 1300 лет до описываемых здесь событий.

… валлийцы говорят на бретонском наречии, а бретонцы — на гэльском. — Бретонцы сохранили до настоящего времени свой особый бретонский язык из группы кельтских; на нем говорят главным образом в Нижней Бретани.

Бушприт — горизонтальный или косой брус, выступающий вперед по носу корабля; служит для вынесения вперед центра парусности.

423 Кармартен — город в графстве Кармартеншир в Южном Уэльсе, на берегу Бристольского залива.

Пембрук — порт на западном побережье Великобритании в Уэльсе, главный город одноименного графства.

… да здравствует король Георг! — Георг III (1738–1820) — английский король и курфюрст германского государства Ганновер в 1760–1820 гг.; стремился к личному управлению страной; периодически страдал помешательством и в 1811 г. окончательно сошел с ума; в годы его царствования Англия стала ведущим участником европейских коалиций против революционной, а потом наполеоновской Франции.

424… прочел ему… курс кимрской истории. — Кимрскими в средние века назывались земли Уэльса и Корнуэлла.

… на гафеле были три английских леопарда, шотландский лев, ирландская лира, даже три французские лилии (они исчезли лишь двадцатью годами позже). — Гафель — наклонная деталь рангоута, поднимаемая по мачте и упирающаяся в нее пяткой; служит для постановки и несения парусов (к гафелю крепятся верхние кромки парусов); служит также для вывешивания флага и сигнальных огней.

Английский военно-морской флаг ("джек") не имеет фигур; он несет на себе два креста — косой и прямой из красных и белых линий на синем поле. Здесь описан английский государственный герб, на круглом щите которого изображены эмблемы государств, входящих в Соединенное королевство Великобритании (Англия и Шотландия) и Ирландии. Лилии, являющиеся эмблемами французского королевского дома, попали в этот герб потому, что со времен Столетней войны, когда английские короли заявили претензии на французский трон, они именовали себя также и королями Франции, сохранив эту титулатуру до XIX в., несмотря на полную утрату своих французских владений еще в XVI в., и отказались от нее и от французских лилий лишь по Амьенскому миру 1802 г. (см. примеч. к с. 453). В XIX в. в гербе Англии лилии были заменены повторением трех расположенных один над другим леопардов.

425 Аг — мыс на полуострове Котантен в Северо-Западной Франции, его крайняя северо-западная точка; находится в 120 км к юго-западу от Портсмута.

… среди островов Олдерни, Гернси, Сарк, Джерси, принадлежащих Англии со времен Генриха I… — Перечислены острова, которые относятся к группе Нормандских, расположенных в заливе Сен-Мало у западного берега полуострова Котантен.

Генрих I (1068–1135) — герцог Нормандский, король Англии с 1106 г.; будучи младшим сыном, незаконно захватил престол; за годы своего царствования значительно укрепил королевскую власть.

Бейдевинд — курс парусного корабля, составляющий острый угол с направлением ветра, то есть практически против него.

Бомон-Аг — селение на полуострове Котантен южнее мыса Аг, в департаменте Манш.

426… шлюп лег в дрейф… — То есть судно стало так, что ветер дул параллельно полотнищам парусов и перестал наполнять их.

Каботажное плавание — рейсы корабля между портами одного государства без заходов в иностранные гавани.

… вы встречаете меня английским ругательством… — В оригинале употреблено французское ругательство "Que Dieu me damne" — "Будь я проклят!", что точно соответствует и созвучно английскому "God damn me!".

427… поцеловал родную землю, эту общую мать, словно дело происходило во времена Древнего Рима. — Имеется в виду легенда об основоположнике республиканского строя в Древнем Риме Луции Юнии Бруте (VI в. до н. э.). Посланный вместе с сыновьями последнего царя вопросить оракула о будущем властителе города, он правильно растолковал ответ, что править будет тот, кто первым поцелует по возвращении в Рим свою мать, и, вернувшись домой, поцеловал родную землю; впоследствии он был первым избранным римским консулом.

… как мы одолжили королю Георгу остров Джерси — уступив силе. — Джерси был в течение нескольких столетий предметом спора между Англией и Францией. В 1360 г. по миру в Бретиньи остров был признан вассальным владением английской короны, формально имея свою собственную государственность и парламент. Первым английским королем-сюзереном Джерси был Эдуард III (1312–1377; правил с 1327 г.). Под властью Англии остров стал базой пиратов, нападавших на французские торговые суда, поэтому в 1780 г. Франция предприняла попытку захватить Джерси, закончившуюся неудачей. Королем Англии в это время был Георг III.

429… В течение нескольких мирных лет, последовавших за признанием

Англией американской независимости… — В 1783 г., согласно Версальскому мирному договору, Англия признала независимость своих северо-американских колоний и образование нового государства — США. Мирные отношения между Францией и Англией продолжались до 1792 г.

Калькутта — см. т. 31, примеч. к с. 154.

… война вспыхнула с небывалым ожесточением в 1794 и 1795 годах… — Имеется в виду война революционной Франции с первой коалицией европейских держав (Австрия, Пруссия, Испания, Пьемонт и др.) во главе с Англией в 1792–1797 гг.

В 1794 г. благодаря блестящим победам французской армии были обеспечены безопасность границ Франции и существование Республики. 1795 г. был отмечен ее новыми успехами — начался развал коалиции, из которой вышли Пруссия и Испания.

… попросил Конвент назначить его капитаном… — Конвент — см. т. 31, примеч. к с. 41.

… ему доверили вооружить корвет или бриг… — См. т. 31, примеч. к с. 24.

… торговать кошенилью и индиго… — Кошениль — название нескольких видов насекомых, из которых вырабатывается красная краска — кармин.

Индиго — краска синего цвета; до конца XIX в. добывалась из растений, произраставших в Юго-Восточной Азии и Южной Африке.

… приказал пробить по дюжине орудийных портов с каждого борта… — Порты — здесь: герметически закрывающиеся бортовые люки для пушечных стволов.

430… обогнул мыс Сийон… — Сийон (точнее: Сийон-де-Тальбер) — мыс на северном берегу Бретани, крайняя северо-западная точка побережья залива Сен-Мало.

… прошел между островом Ба и Роскофом… — Ба — остров у северного берега Бретани на пути из Сен-Мало в Брест; относится к департаменту Финистер.

Роскоф — город на северном побережье Бретани на берегу пролива, отделяющего остров Ба от материка.

… обогнул мыс Сен-Ренан… — Сен-Ренан — небольшой город на полустрове Бретань, к северо-западу от Бреста. Скорее всего здесь имеется в виду мыс Сен-Матьё к северо-западу от Бреста.

… пришлось бы удирать, но перед тем пустить пару стрел, подобно парфянам… — Парфяне — народ, обитавший в древности в Западной Азии, на территории современного Ирака и Ирана; отличались свободолюбием и воинственностью, но вместе с тем и коварством; любимым способом боевых действий у них было притворное отступление, а затем нанесение удара по потерявшему бдительность противнику: отступая, парфяне разили врага стрелами, которые пускали на скаку через плечо.

… поднимались на марсы… — Марс — здесь: площадка на верхней оконечности мачты или ее части, если мачта составная; на парусных судах служила для крепления такелажа, для наблюдения и для размещения в бою стрелков.

… садились верхом на реи грот-брамселя или фор-брамселя… — Брамсель — третий снизу парус на судах с прямым парусным вооружением; может состоять из двух частей — верхней и нижней.

Грот-брамсель — брамсель грот-мачты, второй от носа корабля. Фор-брамсель — брамсель фок-мачты, первой от носа корабля.

… со скоростью шесть узлов… — То есть шесть миль в час.

… между островом Бурбон и островками Амстердам и Сен-Поль… — Бурбон — см. т. 30, примеч. к с. 115.

Амстердам (точнее: Новый Амстердам), Сен-Поль — лежащие рядом острова в южной части Индийского океана; необитаемы, принадлежат Франции; расположены юго-восточнее острова Реюньон.

… водном пространстве, тянущемся от Зондского пролива до Тристан-да-Кунья… — Зондский пролив — расположен между индонезийскими островами Ява и Суматра, ведет из северо-восточной части Индийского океана в Яванское море.

Тристан-да-Кунья — группа из четырех небольших вулканических островов в южной части Атлантического океана; принадлежат Англии.

431… возвращаясь в Европу, они вынуждены обогнуть мыс Доброй Надежды. — Мыс Доброй Надежды находится на юге Африки; открытый португальскими моряками в 1488 г., был тогда назван мысом Бурь; до прорытия во второй половине XIX в. Суэцкого канала путь из

Европы в Азию и Западную Африку проходил мимо мыса Доброй Надежды.

… подняла лишь большие марсели, фок и большой кливер. — Марсель — прямой парус, второй снизу на фок-мачте и грот-мачте и, как правило, первый снизу на бизань-мачте.

Фок — нижний прямой парус на фок-мачте.

Кливер — передний косой парус, устанавливаемый на бушприте; второй от фок-мачты.

… дул легкий бриз… — Бриз — ветер в береговой полосе, дующий днем с моря на сушу, а ночью — с суши на море.

… бизань, бом-кливер, малый кливер, грот, малые марсели, брамсели, бом-брамсели и лисели… похоже, сохраняли до лучших времен. — Бизань — прямой парус, крепящийся на бизань-мачте, третьей от носа корабля.

Бом-кливер — третий от фок-мачты косой парус, устанавливаемый на конце бушприта.

Грот — нижний прямой парус грот-мачты.

Бом-брамсель — самый верхний парус на мачте с прямым вооружением, поднимаемый над брамселем.

Лисель — добавочный парус у судов с прямым парусным вооружением, ставящийся при слабом ветре.

… С какой стороны? — С подветренной. — То есть ветер дует от наблюдателя к вражескому судну.

Ванты — стоячие снасти, поддерживающие мачты и их продолжения в высоту.

432… готов поспорить, что это goddam. — Goddam — пренебрежительное прозвище, данное французами англичанам; произведено от распространенного ругательства (см. примеч. к с. 426).

433… то, что на жаргоне работорговцев зовется "черным деревом"… — "Черное дерево" — купленные или захваченные рабы-негры, которых суда европейских стран и США еще в середине XIX в. вывозили из Африки на американские плантации.

434 Твиндек — пространство между двумя палубами корабля, предназначенное для размещения экипажа, пассажиров, грузов или вооружения.

… эта трапеза должна была оказаться последней, как для царя Леонида. — Здесь намек на одно из распространенных крылатых выражений, возникших по поводу героической гибели спартанского царя Леонида и его воинов (см. т. 31, примеч. к с. 191). Накануне битвы Леонид, намекая на неизбежную гибель, якобы сказал: "Сегодня мы отужинаем у Плутона". Слова эти принадлежат французскому писателю-романтику, драматургу и романисту Роже де Бовуару (настоящее имя — Эдуар Роже де Бюлли; 1809–1866).

… по прозвищу Монтобан… — Монтобан (Monte-Hauban) — по-французски буквально "поднимающийся на ванты".

… как среди людей сухопутных "Дело пойдет", эта моряцкая песня была чем-то средним между "Марсельезой" и "Карманьолой". — "Дело пойдет" ("£а ira!") — одна из популярных народных песен Французской революции, появившаяся во время празднования первой годовщины взятия Бастилии. Название получила по припеву, к которому постоянно добавлялись новые куплеты на злобу дня.

"Марсельеза" — см. примем, к с. 276.

"Карманьола" — популярная революционная песня; впервые прозвучала на улицах Парижа в сентябре 1792 г., когда неизвестный певец использовал для создания произведения, направленного против королевской семьи, напев народной песни из города Карманьола в Северной Италии (отсюда ее название), занесенный в столицу национальными гвардейцами из Марселя; состояла из множества постоянно обновлявшихся куплетов на злобу дня с непременным припевом "Станцуем карманьолу…". Запрещенная Наполеоном, эта песня в различных вариантах много раз возрождалась во Франции и в других странах во время революционных событий XIX и даже XX в. Ее мотив неоднократно использовался в операх, балетах и симфонических произведениях.

435… сижу на рее брам-стеньги… — Стеньга — верхняя часть мачты, ее продолжение в высоту; соединяется с мачтой специальными приспособлениями и также вооружается парусами.

Брам-стеньга — продолжение стеньги в высоту.

… сел на конце реи, как грум садится на крупе позади наездника. — Грум — см. т. 30, примем, к с. 166.

436 Ют — часть верхней палубы корабля от последней мачты до задней оконечности кормы.

… это "Калипсо". — Ну что ж… утешим ее после отъезда Улисса. — Корабль обязан своим именем мифологической героине (см. примем. к с. 147).

437 Выбленки — ступеньки на вантах, образуемые вплетением в них тонкого троса; служат для подъема людей на верхние части мачт и стенег.

… покажем метру Джону Булю, на что мы способны… — Джон Буль (John Bull — букв. "Джон Бык") — сатирический образ тупого и корыстолюбивого английского буржуа, а также ироническое прозвище англичанина вообще; ведет свое происхождение от серии политических памфлетов "История Джона Буля" ("The history of John Bull") английского писателя и публициста Джона Арбетнота (1667–1735), анонимно выпущенной в 1712 г.

438… сигнал к бою в виде вариации на тему народной песни "Счастливого пути, господин дю Моле!". — Имеются в виду слова из водевиля французского поэта и драматурга Мари Антуана Дезожье (1772–1827) "Отъезд в Сен-Мало".

… Марсовые с карабинами в руках бросились по местам… — Марсовой — матрос, работающий на марсах с парусами.

Карабин — ружье укороченного и облегченного образца.

… те, что были вооружены мушкетами, выстроились на баке и шкафуте… — Мушкет — ручное огнестрельное оружие с фитильным замком.

Бак — на парусных судах пространство верхней палубы от носа до фок-мачты.

Шкафут — пространство верхней палубы между фок- и грот-мачтами.

… тромблоны были устроены на подставках… — Тромблон — короткое ружье большого калибра с расширяющимся дулом; заряжалось десятью-двенадцатью пулями; употреблялось на близком расстоянии; в начале XIX в. тромблоны устанавливались на корме и носу легких судов как картечное орудие.

… главный старшина приказал подобрать все шкоты, приготовить запалы и абордажные крючья. — Шкоты — снасти бегучего такелажа, служащие для управления парусами.

Абордажные крючья (или деки) — небольшие якоря на канатах или цепях; употреблялись для сцепления с бортом корабля противника при абордаже — рукопашной схватке команд противоборствующих кораблей, одном из способов морского боя в эпоху гребного и парусного флотов.

… оружием, которое употреблялось во дни титанов, но неведомо было с легендарных времен Антея, Энкелада и Гериона. — Титаны — см. примеч. к с. 48.

Антей — см. т. 30, примеч. к с. 245.

Энкелад — см. т. 31, примеч. к с. 171.

Герион — великан с тремя головами и тремя туловищами; был убит Гераклом.

439… возьмите на гитовы грот и бизань… — Гитовы — снасти, служащие при уборке прямых парусов для подтягивания к реям их нижних углов; взять паруса на гитовы — значит уменьшить их площадь, следовательно, давление ветра на паруса и скорость корабля.

440 Кабельтов — морская мера длины, десятая часть морской мили; равняется 185,2 м.

441… Сестрица Анна, не видать ли кого вдали?" — Знаменитая фраза из сказки Шарля Перро "Синяя борода" о человеке, убивавшем одну за другой своих жен за любопытство и нарушение запрета. Когда Синяя Борода готовится убить свою последнюю жену, ее сестра Анна из окна высматривает скачущих на помощь братьев и отвечает на вопросы о том, что она видит на дороге.

… Целься в рангоут… — Рангоут — деревянные круглого сечения детали парусного корабля, служащие для постановки и несения парусов.

443… есть такая книга "Опасные связи". — Имеется в виду роман в письмах французского писателя и политического деятеля Пьера Амбруаза Франсуа Шодерло де Лакло (1741–1803), вышедший в свет в 1782 г. В центре сюжета — любовные похождения циничного и бессердечного аристократа; название романа намекает, разумеется, на любовные связи.

444 Картечь — артиллерийский снаряд для поражения открытой живой силы на близком расстоянии; в XVII–XIX вв. состоял из металлических пуль, уложенных в железный или картонный корпус.

… идти прямо в Мальстрем — эту легендарную бездну из скандинавских сказаний… — Мальстрем (Мальштрем, Мальстром) — весьма опасный постоянный водоворот в проливе между двумя островами из группы Лофотенских у северо-западного побережья Норвегии; образуется при столкновении приливных и отливных волн и производит сильный шум, слышный за несколько километров. В скандинавской литературе это название употребляется как символ стихийной и зловещей силы.

… заглатывающую трехпалубные корабли не хуже Сатурна, пожиравшего детей… — См. т. 30, примеч. к с. 500.

446… Брасопьте левый борт вперед! — То есть поверните концы рей,

выходящих на левый борт, вперед при помощи брасов, снастей для поворотов реев в горизонтальной плоскости.

… Ставьте стаксели! — Стаксель — косой треугольный парус, поднимаемый впереди мачты.

… словно судно проводило учения в портсмутской гавани или в заливе Солуэй… — Солуэй (Солуэй-Ферт) — залив Ирландского моря на западном побережье Южной Шотландии.

448… португальское судно, направлявшееся с Суматры на остров Иль-

де-Франс… — Суматра — крупный остров из группы Больших Зондских островов в Юго-Восточной Азии; в начале XIX в. часть его туземных княжеств находилась под властью Нидерландов; в 1811–1824 гг. эти голландские владения были оккупированы Англией.

Иль-де-Франс — см. т. 31, примеч. к с. 138.

Куттер (или тендер) — небольшое одномачтовое военное парусное судно.

450… ваши предки царствовали в Константинополе. — См. т. 30, примеч.

к с. 25.

… мне чуть было не удалось совершить обратное тому, что сделал Бодуэн, то есть вернуться из Иерусалима через Константинополь, вместо того чтобы отправиться через Константинополь в Иерусалим. — Бодуэн (Балдуин; 1058–1118) — один из вождей первого крестового похода (1096–1099); с 1098 г. граф Эдессы, с 1100 г. король Иерусалима; значительно расширил территорию своего государства.

Непосредственной базой для вторжения в Азию во время первого крестового похода для крестоносцев служил Константинополь, тогда столица Византийской империи.

О Египетской экспедиции Бонапарта см. т. 31, примеч. к с. 151.

… установить майорат для вашего старшего сына… — Майорат — см. примеч. к с. 240.

… Вы женитесь на какой-нибудь пфалъцской принцессе… — Пфальц (Палатинат) — западногерманское феодальное владение; как самостоятельное княжество известно с XII в. В 1801–1802 гг. его территория была разделена между Францией, Баварией и другими германскими государствами и как государство оно перестало существовать.

… или немецкой маркграфине… — Маркграф — см. т. 31, примем, к с. 107.

451 …Не везет же мне: там Сен-Жан-д 'Акр, а здесь — вы!.. — Сен-Жан-д’Акр (Акр, Акка) — древний город в Палестине на берегу Средиземного моря. Название Сен-Жан-д’Акр получил в конце XI в. после взятия его крестоносцами; в конце XVIII в. принадлежал Турции; ныне входит в состав Израиля. В марте — мае 1799 г. Сен-Жан-д’Акр подвергался осаде французских войск во главе с Бонапартом. После тяжелых боев французы были вынуждены отступить, в результате чего Бонапарт отказался от дальнейшего наступления в глубь турецких владений.

Сам Наполеон впоследствии считал неудачную осаду Сен-Жан-д’Арк роковым моментом своей карьеры. Это его первое поражение разрушило все планы Египетской экспедиции и, возможно, положило конец мечтам создания своего государства на Востоке, о которых он глухо упоминал в беседах с приближенными.

… О Мелибей! — Эклога Вергилия, из которой взята эта строка, состоит из беседы двух пастухов: Мелибея и Тетира.

452… встретились вновь лишь пятнадцать лет спустя в Рошфоре. — Наполеон прибыл в Рошфор (см. т. 31, примем, к с. 340) 3 июля 1815 г. после Ватерлоо и своего окончательного отречения, надеясь переправиться оттуда в Америку, и был с энтузиазмом встречен гарнизоном и населением. Однако попытка бегства, предпринятая им 8 июля, не удалась из-за английской блокады. После переговоров с англичанами и последовашего за этим отказа пропустить его, Наполеон 15 июля сдался капитану английского корабля, блокировавшего гавань.

… в деревушке Планкоэт, что на Аргеноне, впятильёот Сен-Мало. — Планкоэт — селение в 25 км к юго-западу от Сен-Мало.

Аргенон — река в департаменте Кот-дю-Нор; впадает в залив Сен-Мало.

453… вместо несколько вульгарного имени апостола-отступника избрал более аристократичное — Петрус. — Имя Пьер (Петр) часто встречается среди французского простонародья. Говоря об "апостоле-от-ступнике", автор имеет в виду эпизод из евангельских преданий об аресте Христа. Петр, тайно сопровождавший Иисуса в тюрьму, трижды отрекся от своего учителя, отвергая обвинения окружающих в своей близости к нему.

… Медовый месяц… длился ровно столько, сколько существовал Амьенский мир. — Имеется в виду договор между Францией и ее союзниками Испанией и Голландией, с одной стороны, и Англией — с другой, подписанный 23 марта 1802 г. в Амьене в Северной Франции и завершивший начавшуюся в 1799 г. войну второй европейской коалиции против Французской республики. Согласно этому договору, обе стороны в основном возвращали захваченные во время войны территории в колониях и в Европе. Однако нарушение договаривающимися сторонами условий мира сделали его лишь кратковременной передышкой. В мае 1803 г. между Англией и Францией началась новая война.

… Английское правительство заключило мир вынужденный… — Англия была принуждена к Амьенскому миру после выхода из второй коалиции своих основных союзников — России, вследствие двуличной английской и австрийской политики, и Австрии, войска которой были в 1800 г. разгромлены французской армией.

… вступление Павла I в союз с Пруссией, Данией и Швецией опрокинуло кабинет министров Питта… — Павел I Петрович (1754–1801) — российский император с 1796 г., сын Екатерины II; по-видимому, страдал психической неуравновешенностью; в 1798—

1799 гг. принял участие во второй антифранцузской коалиции, но в 1800 г. заключил союз с Бонапартом.

Здесь имеется в виду так называемый второй вооруженный нейтралитет, оформленный конвенцией России и Пруссии в декабре

1800 г., к которой вскоре присоединились Швеция и Дания. Эта конвенция провозглашала права морской торговли нейтральных держав во время войны, в том числе и право вооруженного сопротивления крейсерам воюющих держав. Вооруженный нейтралитет 1800 г. в основном повторял принципы конвенции о первом вооруженном нейтралитете, провозглашенном Россией в 1780 г., к которому до 1783 г. присоединилось большинство европейских держав и который был направлен против сильнейшей морской державы того времени — Англии. В середине XIX в. главные положения конвенций 1780 и 1800 гг. легли в основу современного международного морского права.

Питт, Уильям (в исторической литературе обычно называется Питтом Младшим; 1759–1806) — английский государственный деятель, премьер-министр в 1783–1801 и в 1804–1806 гг.; главный организатор антифранцузских коалиций европейских государств. Вооруженный нейтралитет 1800 г. был лишь одной из многих причин отставки его правительства. Главными же были поражения в войне с Францией и надвигающийся распад возглавляемой Англией второй антифранцузской коалиции.

… и спикер Аддингтон был назначен первым лордом казначейства. — Спикер — председатель Палаты общин, нижней палаты английского парламента, обычно представитель партии, имеющей в палате большинство.

Аддингтон, Генри, первый виконт Сидмут (1757–1844) — английский политический деятель; принадлежал к партии тори (современных консерваторов); с 1783 г. член парламента, с 1789 г. — спикер Палаты общин; в 1801–1804 гг. — премьер-министр; с 1805 г. — член Палаты лордов; в дальнейшем занимал ряд министерских постов, проводил политику жестокого подавления народных движений.

Первый лорд казначейства — официальное название должности английского премьер-министра в XVIII — первой половине XIX в.; появилось в первой половине XVIII в. при формировании правительственной системы в стране, когда первому лорду казначейства, одному из руководителей финансового ведомства, было поручено ведение текущих дел в кабинете министров и председательство на его заседаниях.

… Убийство Павла Iпошатнуло это ненадежное здание. — Царь был убит гвардейскими офицерами-заговорщиками (подстрекаемыми английскими дипломатами в Петербурге), так как его внутренняя политика, самодурство, насаждение в армии прусских порядков и внешнеполитический курс (примирение с Францией и конфронтация с Англией) вызвали недовольство российского дворянства.

… Англичане обвинили Францию в том, что она слишком медленно освобождает Рим, Неаполь и остров Эльбу. — По условиям Амьенского мира Англия обязывалась не вмешиваться в итальянские дела. В Риме во время Амьенского мира была восстановлена светская власть папы, заключившего конкордат (см. т. 30, примеч. к с. 489) с Францией. Так что здесь речь идет об освобождении не самого Рима, а некоторых папских владений, занимаемых французскими войсками.

Неаполь (точнее: Королевство обеих Сицилий) после изгнания из Северной Италии его союзников-австрийцев находился в полной зависимости от Франции. После Амьенского мира королевство, сохранившее формальную независимость, было оккупировано французской армией.

Остров Эльба был присоединен к Франции в 1802 г. согласно волеизъявлению свого населения.

… Франция обвинила Англию в том, что та вообще не уходит из Мальты и Египта. — Остров Мальта, важнейший стратегический пункт в центральной части Средиземного моря, был в 1798 г. захвачен Наполеоном по пути в Египет. В 1800 г., после двухлетней блокады, остров был занят англичанами. Согласно Амьенскому миру, Мальта должна была быть возвращена военно-монашескому Мальтийскому ордену, владевшему ею до французов. Затягивание выполнения этого условия было одной из причин обострения отношений Англии и Франции, разрыва их отношений в 1803 г. и начала новой войны.

По Амьенскому договору Египет, занятый в 1801 г. англо-турецкими войсками, которые разгромили занявших его в 1798 г. французов, должен был быть возвращен под власть Турции. Однако Англия не спешила вывести оттуда свои войска и сделала это только под давлением Франции и других держав. Однако туркам так и не удалось полностью добиться восстановления своего господства. После ряда восстаний и междоусобиц (1803–1805) власть в стране захватил один из турецких командиров Мухаммед-Али (1769–1849), признанный султаном египетским пашой, но фактически ставший независимым правителем.

454… Бонапарт… готовил экспедицию в Сан-Доминго. — В 1791 г. на американском острове Сан-Доминго в его западной части, бывшей тогда колонией Франции, вспыхнуло мощное восстание рабов-не-гров (см. т. 30, примеч. к с. 27). В 1801 г. Наполеон, воспользовавшись перерывом в войне с Англией во время мирных переговоров, отправил на Сан-Доминго войска с целью восстановления французского господства. Однако экспедиция потерпела поражение, и остров в 1804 г. провозгласил свою независимость.

… Бой… закончился, как и для Сида, сам собою: некому стало сражаться. — Здесь имеются в виду слова Сида из трагедии "Сид" Корнеля (см. т. 30, примеч. к с. 502), рассказывающего королю о своей победоносной битве с напавшими на город маврами: "И бой кончается, затем что нет бойцов" ("Сид", ГУ, 3; перевод МЛозинского).

456 Карронада — тип крупнокалиберного гладкоствольного артиллерийского морского орудия, производимого с последней трети XVIII в. на заводе Каррон в Шотландии, отчего она и получила свое название. Карронады имели короткий ствол, малую зарядную камеру и, следовательно, низкую скорость полета ядра; были чрезвычайно эффективны против деревянных корпусов кораблей в морском ближнем бою.

… в 1805 году, после Аустерлицкого сражения. — См. т. 30, примеч. к с. 5.

457 Мальмезон — загородный дом XVIII в. в местечке Рюэй-Мальмезон в 15 км западнее Парижа; в 1799 г. был куплен Наполеоном и стал одним из его любимых мест пребывания; в 1809 г. был передан его первой жене императрице Жозефине после развода с ней; в настоящее время принадлежит государству.

… на горизонте еще дымилось поле битвы при Ватерлоо. — См. т. 30, примеч. к с. 427.

Елисейский дворец — см. т. 31, примеч. к с. 184.

… Правительственная комиссия постановляет… — Правительственная комиссия — временное правительство из пяти человек, избранное Палатой депутатов после второго отречения Наполеона летом 1815 г.

… Морской министр отдаст распоряжение о снаряжении двух фрегатов в гавани Рошфора… — Имеется в виду адмирал герцог Дени Декре (1761–1820), министр морской и колоний в 1801–1814 гг. и в марте — июле 1815 г.

… эскорт под командованием генерал-лейтенанта Беккера, которому приказано обеспечить его безопасность. — Беккер, Леонар Никола (1770–1840) — французский дивизионный генерал (с 1805 г.); начал службу в королевской армйи, затем участвовал в войнах Революции и Наполеона, от которого за боевые заслуги получил в 1809 г. титул графа; после второго отречения императора сопровождал его из Парижа в Рошфор.

… Главный управляющий почтами отдаст все необходимые

распоряжения почтовым службам. — Имеется в виду Антуан Мари Шаман, граф де Лавалетт (1769–1830) — французский генерал, женатый на племяннице императрицы Жозефины; до 1814 г. начальник почтового ведомства и один из руководителей секретных служб; потерял должность после отречения императора; поддерживал с ним сношения во время его пребывания на Эльбе; во время "Ста дней" снова был начальником почт; после вторичного отречения Наполеона был предан суду по обвинению в государственной измене и приговорен к смерти; избежал казни, обменявшись в тюрьме платьем с женой, оставшейся там вместо него (через некоторое время она была освобождена, но вскоре сошла с ума и оставалась безумной до самой смерти в 1855 г.); до 1822 г. жил в эмиграции; в 1831 г. семья выпустила в свет посмертное издание его мемуаров.

458 Военный министр — здесь: Даву, Луи Никола (1770–1823) — французский полководец, маршал Франции; королевский офицер-дворянин, примкнувший к Революции; участник революционных и наполеоновских войн; один из главнейших и талантливейших соратников Наполеона, от которого получил титулы герцога и князя; во время "Ста дней" военный министр.

Министр финансов — здесь: Никола Франсуа Молльен (1758–1850) — французский государственный деятель, сторонник невмешательства государства в экономическую жизнь страны, министр финансов в 1806–1814 и в 1815 гг. (во время "Ста дней"); получил от Наполеона титул графа.

Герцог Отрантский — Фуше, Жозеф (1759–1820) — французский государственный деятель; священник, примкнувший к Революции; депутат Конвента, где присоединился к левым якобинцам; был повинен в чудовищных жестокостях при подавлении контрреволюционных мятежей; один из руководителей переворота 9 термидора; в 1795–1816 гг. неоднократно занимал пост министра полиции и последовательно служил всем политическим режимам; в 1815 г. возглавлял временное правительство после отречения Наполеона; один из известнейших в истории организаторов политического сыска; отличался крайней беспринципностью; во время Реставрации был изгнан.

Граф Гренье — Гренье, Поль (1768–1827) — французский генерал, королевский офицер, перешедший на сторону Революции, участник войн Республики и Наполеона, от которого получил графский титул; в 1814 г. одним из первых перешел на сторону Бурбонов, но не получил значительной должности; во время "Ста дней" снова примкнул к Наполеону и был избран в Палату депутатов; в 1815 г. — член временного правительства; в 1818–1821 гг. вновь был членом Палаты депутатов и примыкал к либеральной оппозиции; в 1821 г. отошел от общественной деятельности.

Граф Карно — Карно, Лазар Никола Маргерит (1753–1823) — французский государственный деятель, математик; накануне Революции — военный инженер; депутат Законодательного собрания и Конвента, где примкнул к якобинцам; с 1793 г. член правительства

Республики — Комитета общественного спасения, где ведал военными делами; был прозван современниками "организатором победы" над вторгшимися во Францию войсками первой коалиции; в 1815 г. член правительственной комиссии; после реставрации Бурбонов был изгнан из Франции.

Барон Кинетт — Кинетт, Никола Мари, барон де Рошмон (1762–1821) — политический деятель, участник Французской революции; в 1791–1799 гг. депутат представительных учреждений, голосовал за казнь Людовика XVI; затем служил Наполеону, после его окончательного падения в 1815 г. — член временного правительства.

Коленкур, герцог Виченцский — Коленкур, Арман Опост Луи, маркиз де (1772–1821) — французский генерал и дипломат; представитель королевской аристократии, перешедший на службу Империи; участник войн Республики и Наполеона (от которого получил высокое придворное звание и титул герцога Виченцского) и сопутствующих им переговоров; в 1807–1811 гг. посол в Петербурге, противник войны с Россией; был вместе с Наполеоном во время похода 1812 г. и сопровождал императора (ехал с ним в одних санях) при тайном отъезде из армии в Париж; в 1813–1814 гг. — министр иностранных дел; по мнению современников, сыграл главную роль в предоставлении Наполеону острова Эльба; во время "Ста дней" примкнул к императору и снова стал во главе дипломатического ведомства; в 1815 г. — член временного правительства; после возвращения Бурбонов был приговорен к изгнанию, но помилован благодаря хорошим личным отношениям с российским императором Александром I; оставил интересные мемуары (сокращенное издание вышло в 1837 г., полное в 1933 г.).

… именуемый сервизом главной квартиры… — То есть походной императорской ставки.

… три набора седел и конской сбруи для стремянного… — Стремянный — конюх, ухаживающий за верховой лошадью господина.

… четыреста томов из библиотеки замка Рамбуйе… — В период Империи замок Рамбуйе (см. т. 30, примеч. к с. 254) был перестроен Наполеоном.

… от маршала и военного министра князя Экмюльского… — То есть Даву.

… Его Величеству необходимо отправиться на остров Экс. — Экс — небольшой островок в Бискайском заливе к северо-западу от Рошфора.

459… извещу главного инспектора жандармерии и начальника гарнизона

Парижа… — Начальником жандармерии во время "Ста дней" был Анн Жан Мари Рене Савари (1774–1833), участник войн Революции и Империи; с 1800 г. адъютант и доверенное лицо Наполеона; в 1809 г. раскрыл заговор роялистов; в 1810–1814 гг. министр полиции; получил титул герцога Ровиго; в 1830–1833 гг. командовал войсками, которые вели колониальную войну в Алжире; автор интересных мемуаров, восхваляющих Наполеона.

460… в ожидании, пока его судьбу решит герцог Веллингтон… — Веллингтон, Артур Уэлсли, герцог (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель, фельдмаршал; принадлежал к партии тори; в 1796–1804 гг. командовал войсками в Индии; в 1808–1813 гг. во главе экспедиционных английских, а также испанских и португальских сил воевал против французов на Пиренейском полуострове; в 1815 г. одержал победу при Ватерлоо и командовал оккупационными войсками во Франции; с 1827 г. главнокомандующий сухопутными силами Англии; в 1828–1830 гг. премьер-министр; в 1834–1835 гг. министр иностранных дел; лидер тори в Палате лордов.

… части, находящейся в Рюэе под вашим командованием, сжечь и полностью разрушить мост у Шату. — Шату — селение в окрестности Парижа на берегу Сены, северо-западней Рюэй-Мальмезона на пути оттуда в Сен-Жермен.

… войскам, находящимся в Курбевуа, разрушить Безонский мост. — Курбевуа — город на Сене к северо-западу от Парижа.

Безон — селение в окрестности Парижа, к северо-востоку от Мальмезона.

… Завтра я отправлю войска в Сен-Жермен… — Сен-Жермен — см. примем, кс. 181.

461… Это господин де Витроль, уполномоченный Людовика Восемнадцатого… — Витроль, Эжен Франсуа Огюст д’Арно, барон де (1774–1854) — французский политический деятель и дипломат; во время Революции эмигрировал и сражался против Республики в войсках эмигрантов; вернувшись во Францию в первые годы XIX в., стал одним из самых деятельных тайных агентов роялистов; официально состоя на службе у Наполеона, способствовал в 1814 г. срыву его переговоров с противниками; после отречения императора служил Бурбонам; во время "Ста дней" участвовал в восстании в Южной Франции, был арестован, но освобожден Фуше и интриговал в Париже в пользу Бурбонов; при Второй реставрации занимал ряд почетных и дипломатических должностей; был членом Палаты депутатов от ультрароялистов; после провала заговора герцогини Беррийской (1832 г.) отошел от политической деятельности.

Людовик XVIII — см. т. 30, примем, к с. 7.

462… тот же человек, который прислал к нему на остров Эльбу г-на Флёри де Шабулона… — Флёри де Шабулон, Пьер Александр Эдуар (1779–1835) — французский политический деятель, бонапартист, чиновник Империи; во время ссылки Наполеона на остров Эльбу был посредником в переговорах между императором и его сторонниками во Франции; побывал у Наполеона и передал ему подробную информацию о положении в стране; во время "Ста дней" — тайный секретарь; при Второй реставрации эмигрировал в Англию; во время Июльской монархии — депутат; считается, что выпущенные им в 1820 г. записки "Материалы к истории возвращения и царствования Наполеона в 1815 г." ("Memoires pour servir a l’histoire du retour et du regne de Napoleon en 1815") не имеют большой ценности вследствие политической необъективности и искажения фактов.

Однако Флёри де Шабулона прислал на Эльбу не Даву, а бывший министр иностранных дел Наполеона Юг Бернар Марэ, герцог Бассано (1763–1839).

… бывший начальник штаба Наполеона оказался… скомпрометирован… — Даву никогда не был начальником штаба Наполеона, так как эту должность бессменно исполнял маршал Луи Александр Бертье, князь Ваграмский и Невшательский (1753–1815).

463… и читал Монтеня. — Монтень, Мишель Эйкем де (1533–1592) — французский философ эпохи Возрождения, гуманист; по специальности юрист, некоторое время был членом парламента (высшего провинциального суда) в Бордо; в своих трудах выступал против схоластики и догматизма, выдвинул этический идеал жизни согласно велениям матери-природы, требовал ставить разум выше авторитета. Основной его труд — книга эссе "Опыты" (1580–1588).

… Это дивизия Брейера возвращается из Вандеи… — Брейер, Мишель Сильвестр, барон, затем граф (1769–1840) — французский генерал, участник войн Республики и Империи; во время "Ста дней" присоединился к Наполеону; после Второй реставрации уехал сначала в Пруссию, затем в Южную Америку, где успешно служил; позднее вернулся во Францию, при Луи Филиппе был членом Палаты пэров.

О Вандее см. т. 30, примеч. к с. 218.

464… ваш брат принц Люсьен не забыл, что первого брюмера он был председателем Совета пятисот. — Бонапарт, Люсьен (1775–1840) — третий из братьев Наполеона, французский политический деятель и дипломат; активно участвовал в перевороте 18–19 брюмера VIII года Республики (9-10 ноября 1799 г.), приведшем Наполеона к власти: занимая тогда пост председателя Совета пятисот, провел решение об учреждении Директории и утверждении Консульства; при Империи занимал второстепенные должности; в 1807 г. разошелся с братом и эмигрировал; в основном жил в Риме, получив от папы титул князя Канино; во время "Ста дней" под держал Наполеона; после Ватерлоо безуспешно пытался склонить Палату депутатов выступить на стороне императора; позднее активно участвовал в бонапартистской агитации, но в середине 30-х гг. отошел от политической деятельности.

Брюмер (месяц туманов) — второй месяц года по французскому республиканскому календарю, действовавшему в 1793–1805 гг.; соответствовал 22 октября — 20 ноября.

Совет пятисот — нижняя палата французского парламента (Законодательного корпуса) по конституции 1795 года.

… Мой сын в Вене. — Ваше величество туда дорогу знает. — Намек на то, что французская армия во главе с Наполеоном дважды, в 1805 и 1809 гг., занимала Вену.

… Вспомните ваши собственные слова, сказанные в Италии в тысяча семьсот девяносто шестом году… — То есть во время Итальянской кампании 1796–1797 гг., первой войны, самостоятельно проведенной Наполеоном, когда во всей мере обнаружились его исключительные дарования полководца и политика. Наполеон тогда нанес несколько тяжелых поражений войскам Австрии и итальянских государств, завоевал почти всю Италию, добился выхода из войны против Франции королевства Пьемонт. Мир, заключенный им в 1797 г. с Австрией, означал полный развал первой антифранцузской коалиции и положил конец шедшей с 1792 г. войне с нею.

… Позовите моего брата Жерома… — Бонапарт, Жером (1784–1860) — младший брат Наполеона, французский адмирал и маршал (с 1850 г.), участник наполеоновских войн; в 1807–1813 гг. король Вестфальского королевства, образованного Наполеоном из земель в Западной Германии и уничтоженного после падения его господства в Европе; в кампании 1815 г. командовал дивизией; после окончательного крушения Империи первое время жил как пленник у своего тестя короля Вюртембергского, а затем в Австрии, Италии и Бельгии; в 1847 г. получил разрешение вернуться во Францию; после установления Второй империи получил титул принца и императорского высочества.

465 …не совсем оправившийся после двух ранений, полученных в Катр-Бра и на ферме Гумон… — Катр-Бра — ферма в Бельгии южнее Брюсселя у пересечения нескольких важных дорог; здесь 16 июня 1815 г. французские войска маршала Нея нанесли поражение англичанам, однако Ней после сражения действовал пассивно и не использовал свою победу в должной мере.

Гумон — ферма южнее Ватерлоо, один из ключевых пунктов знаменитого сражения; у Гумона была расположена дивизия Жерома Бонапарта.

… Что ты передал под командование маршала Сульта? — Сульт, Никола Жан (1769–1851) — французский военачальник, маршал Франции, государственный деятель; унтер-офицером королевской армии перешел на сторону Революции и участвовал в войнах Республики и Наполеона, от которого получил титул герцога; в 1814 г. перешел на сторону Бурбонов, но во время "Ста дней" снова примкнул к Наполеону; в кампании 1815 г. был начальником его главного штаба, а после отъезда императора командовал несколько дней всей армией; затем до 1819 г. жил в изгнании; после Июльской революции стал на сторону Орлеанов и был назначен военным министром; в 1831 г. подавил восстание рабочих Лиона; в 1832–1834, 1839–1840 и 1840–1847 гг. глава кабинета министров, впрочем, был им скорее номинально.

Груши, Эммануель, маркиз де (1768–1848) — французский военачальник, маршал Франции (с 1815 г.); королевский офицер-аристократ, принявший сторону Революции, участник республиканских и наполеоновских войн; после первого отречения Наполеона в 1814 г. отказался служить Реставрации и во время "Ста дней" примкнул к императору; в кампании 1815 г. командовал группой войск, которой Наполеон накануне Ватерлоо поручил преследовать прусскую армию фельдмаршала Блюхера; Груши не выполнил своей задачи, упустил прусскую армию и не только не помешал ей подойти на помощь Веллингтону, но продолжал, несмотря на просьбы своих генералов, слепо выполнять уже утративший смысл приказ и не поддержал императора. Неудачные действия Груши Наполеон и многие историки считали главной причиной поражения при Ватерлоо. После бегства Наполеона Груши принял от Сульта командование разбитой армией и осуществил искусное отступление к Парижу; до 1819 г. жил в эмиграции в США; после Июльской революции ему были возвращены не признанные в 1815 г. Бурбонами чин маршала и достоинство пэра Франции, которые были дарованы ему Наполеоном во время "Ста дней".

467… на тридцать тысяч больше того, что я хоть раз имел в своем подчинении во время кампании 1814 года… — После разгрома армии Наполеона в России в 1812 г. и ряда тяжелых военных поражений французов в Германии в 1813 г., в начале 1814 г. армии антинаполеоновской коалиции европейских держав вступили в пределы Франции. Огромное численное превосходство войск союзников и назревшее недовольство части французского общества привели после упорной борьбы, несмотря на несколько частных успехов, к крушению Империи и первому отречению Наполеона в начале апреля. Однако многие военные историки считают кампанию 1814 г., невзирая на конечное поражение, одной из самых блестящих в его военной деятельности.

… на сорок пять тысяч человек больше, чем было у меня, когда я покорил Альпы и завоевал Италию. — Имеется в виду переход французской армии под руководством Наполеона (формально он как консул Республики не имел права командования и только находился при войсках) через альпийские перевалы накануне его второй Итальянской кампании весной 1800 г. Перевалив через Альпы, Наполеон разгромил в Северной Италии австрийские войска, занявшие этот регион в 1799 г., и вторично утвердил там свое господство.

… все еще было поправимо: приход Блюхера, отсутствие Груши! — Блюхер, Гебхард Леберехт, князь Вальштадтский (1742–1819) — немецкий полководец, прусский генерал-фельдмаршал; начал службу в шведской армии, во время Семилетней войны (1756–1763) попал в плен к пруссакам и перешел к ним на службу; участник войн против Французской республики и Империи; в кампаниях 1813, 1814 и 1815 гг. командовал армией; 18 июня 1815 г. его искусный и своевременный марш на помощь Веллингтону решил судьбу сражения при Ватерлоо; вступив затем в Париж, пытался осуществить различные репрессивные меры; был сторонником энергичных наступательных действий, за что был прозван современниками "маршал Вперед".

… великая мечта 1814года о сражении, которое под стенами Парижа похоронит неприятельскую армию… — В марте 1814 г. руководство антифранцузской коалиции, получив от Талейрана информацию о политическом положении в Париже, начало наступление на столицу Франции в обход главных сил Наполеона. В ответ он начал сосредоточивать свои силы под городом с целью дать там решительное сражение. Однако союзники опередили императора. Часть гарнизона столицы капитулировала и перешла на их сторону, а часть отступила. Эти обстоятельства вынудили Наполеона в апреле отказаться от дальнейшей борьбы и отречься от престола.

469… на крышке изображена Мария Луиза. — Мария Луиза — см. примеч. к с. 218.

… вышел у морской префектуры. — Морская префектура — управление и одновременно название каждого из восьми военно-морских округов, на которые делилось в XIX — начале XX в. побережье Франции; Рошфор был центром одной из этих префектур.

… предписываю командующим в Ла-Рошели и Рошфоре… — Ла-Ро-шель — крупный город и порт на побережье Бискайского залива в Западной Франции.

472… вы, подобно Вашингтону, не предоставили нации полную свободу. — Вероятно, имеется в виду сохранение после войны за независимость рабства негров в южных штатах и превращение Юга в сырьевую базу Англии. Кроме того, следует отметить, что конституция 1789 года, закрепившая господство буржуазии и плантаторов и дававшая большие полномочия президенту Вашингтону (см. т. 31, примеч. к с. 443), вызвала недовольство даже части господствующих классов. Демократические свободы в США были утверждены только в 1791 г. в поправках к конституции.

… Угодно ли вам отправиться в Париж по Луаре? — Луара — река, протекающая через Центральную и Западную Францию и впадающая в Бискайский залив; в самой северной точке своего течения, у города Орлеана, находится на расстоянии примерно 120 км от Парижа.

… Армия Вандеи под командованием Ламарка… — Ламарк — см. т. 30, примеч. к с. 429.

… а также армия Жиронды под командованием генерала Клозеля в вашем распоряжении. — Жиронда — см. примеч. к с. 118.

Клозель — см. т. 30, примеч. к с. 429.

… его корвет стоит в устье Сёдра. — Сёдр — река в Западной Франции в департаменте Шаранта, впадающая в Бискайский залив южнее Рошфора.

Фелука — небольшое быстроходное парусное судно.

Момюсон — пролив между берегом материка и островом Олерон, ведущий от устья реки Шаранта и порта Рошфор в Бискайский залив и далее в Атлантический океан.

473… Блокада состоит из двух кораблей… — Имеются в виду линейные корабли, основная ударная сила парусного флота.

… А Березина? — См. т. 31, примеч. к с. 229.

… А Лейпциг? — Лейпциг — крупный город в Германии, один из главных в Саксонии; 16–19 октября 1813 г. под Лейпцигом произошло сражение между войсками держав шестой антифранцузской коалиции (России, Австрии, Пруссии и Швеции) и армией Наполеона; победа союзников привела к потере Наполеоном его позиций в Германии и отступлению во Францию; в истории это сражение, имея в виду количество участвовавших в нем солдат многих государств, иногда называют "битвой народов".

… обратился к принцу-регенту со знаменитым письмом… — Принц-регент — принц Уэльский, Георг (1762–1830), наследник английского престола, в 1810–1820 гг. регент королевства Великобритании по причине помешательства своего отца Георга III, с 1820 г. — король Георг IV; был активным сторонником борьбы с наполеоновской Францией; внутри страны последовательно проводил политику реакции; был известен своим скандальным образом жизни.

… отправляюсь, как Фемистокл, к очагу британского народа. — Фемистокл (ок. 525 — ок. 460 до н. э.) — полководец и государственный деятель Древних Афин, вождь демократической группировки; в период греко-персидских войн (500–449 до н. э.) сыграл ведущую роль в отражении персидского нашествия в 90—80-х гг. V в. до н. э. и общей победе греков; добился превращения Афин в морскую державу; изгнанный политическими противниками, нашел пристанище при персидском дворе.

В Древней Греции, если пришелец садился в доме у очага, это означало, что он просит гостеприимства и защиты.

474… Его не расстреляли, как Нея или Лабедуайера… — Ней — см. примеч. к с. 235.

Лабедуайер, Шарль, граф (1786–1815) — французский генерал, участник наполеоновских войн; в марте 1815 г. во время похода императора на Париж перешел со своим полком на его сторону; после Ватерлоо защищал в Палате пэров права герцога Рейхштадтского; получил от Фуше паспорт для отъезда в эмиграцию, но тайно вернулся в Париж, принял участие в заговоре против Бурбонов, за что был осужден и казнен.

475 Вест-Индия (Западная Индия) — общее название островов Атлантического океана, расположенных между Северной и Южной Америкой. При их открытии европейцами в конце XV в. были ошибочно приняты за часть Азии и получили название Западной Индии, так как мореплаватели Европы пытались достичь этой страны, плывя в западном направлении.

… В Мексиканском заливе судно попало в страшный шторм и разбилось об Алакранские скалы, куда более коварные, чем античная Сцилла. — Сцилла (или Скилла) — в древнегреческой мифологии чудовище с несколькими собачьими головами; обитало в пещере на берегу узкого пролива и похищало и пожирало моряков с проходящих судов.

На другом берегу этого пролива жило другое смертоносное чудовище — Харибда, имевшее вид страшного водоворота. Этот миф дал выражение "между Сциллой и Харибдой", означающее две ужасные опасности, избежать которые чрезвычайно трудно.

Гавана — город и порт на острове Куба; основан испанцами в 1519 г.; в XVI–XIX вв. испанская морская крепость.

476 Фантасмагория (от гр. phantasma — "призрак" и agoreuo — "говорю") — фантастические картины и фигуры, получаемые с помощью различных оптических приспособлений, а также фантастическое бредовое видение.

479 Санкюлот — см. т. 31, примеч. к с. 22.

… три четверти года проводил в лесах и ландах… — Ланды — низменные и заболоченные песчаные равнины во Франции (в том числе и в Бретани) по берегам Бискайского залива, отделенные от моря возвышенными дюнами; в XIX в. были осушены и засажены.

Нимрод — см. т. 31, примеч. к с. 183.

482 Ильи-Вилен — департамент в Западной Франции (в Бретани), на севере примыкающий к проливу Ла-Манш; главный город — Рен.

483… он был храбрец под стать Жану Барту. — Барт, Жан (1650–1702) — французский моряк, офицер королевского флота, участник войн Людовика ХГУ; прославился смелыми корсарскими операциями.

484… пистолетам с серебряными приливами ствола… — Прилив — в технике наращение, утолщение на отливаемом изделии; здесь: серебряное украшение, припаянное к стали ствола.

492… как ученик Школы изящных искусств готовится к конкурсу на большую Римскую премию. — Имеется в виду ежегодная премия, присуждаемая за конкурсную работу лучшему ученику Школы изящных искусств (т. 31, примеч. к с. 42); дает право на несколько лет стажировки и изучения памятников искусств в Риме за счет правительства.

493… прийти — как Джульетта к Ромео, ожидающему под балконом… — Имеется в виду сцена трагедии "Ромео и Джульетта" (II, 2): Джульетта выходит на балкон, под которым в саду ее ждет Ромео, и начинается объяснение героев в любви.

496… французские короли ожидают на ступеньках склепа Сен-Дени, ког да их наследник придет им на смену… — Сен-Дени — небольшой городок к северу от Парижа; известен старинным аббатством, основанным в VII в., где с XIII в. хоронили французских королей. Существовал обычай, по которому прах короля до смерти его преемника покоился во временной наружной гробнице.

Улица Нотр-Дам-де-Шан — см. т. 30, примеч. к с. 486.

Улица Шеврёз — расположена в левобережной части Парижа южнее Сен-Жерменского предместья; известна с начала XVIII в., но, возможно, существовала и ранее; служила границей владений монастыря Сен-Жермен-де-Пре и дорогой в деревни, лежащие к югу от города; название получила от селения Шеврёз в департаменте Ивелин, путь к которому также шел по ней.

497… прибегнуть к выразительной системе телеграфных знаков, приду манной влюбленными задолго до того, как правительства догадались сделать из нее средство политического общения… — Здесь сравниваются знаки, которыми тайно обмениваются влюбленные, с оптическим телеграфом (или семафором); изобретенный и введенный в широкое употребление во Франции в конце XVIII в., он применялся до середины XIX в. Передача сообщений достигалась при помощи подвижных планок, которые могли принимать 196 различных положений, изображая столько же отдельных знаков, букв и слов; наблюдение велось с другой станции с помощью подзорных труб. Передача сообщений при помощи семафора велась довольно быстро, но затруднялась погодными условиями и была невозможна ночью.

499… как святой Иоанн — предтечей Христа… — Имеется в виду Иоанн Предтеча, или Креститель, христианский святой, мученик, предвестник и предшественник Иисуса; в юности удалился в пустыню, в своих проповедях обличал мирские пороки и предсказывал скорое пришествие мессии; был инициатором обряда крещения как знака покаяния и духовного очищения; совершил его над Христом, на которого указал как на мессию, уступив ему первое место в проповеди нового учения.

500… сдвинул брови, словно разгневавшийся олимпийский бог… — Намек на эпизод из "Илиады" Гомера (I, 528–530): разгневанный Зевс (рим. Юпитер) грозно сдвигает брови, волосы его встают дыбом, и от этого сотрясается гора Олимп.

501… роль Беатриче исполняет сама Дорваль! — Дорваль — см. т. 30, примеч. к с. 45.

502… три билета, подписанные "Тара"… — Тара — французский государственный деятель, барон; с 1818 г. был директором Французского банка и должен был ставить свою подпись на выпускаемых банком деньгах.

503… мы сходим к Порше, и у нас будет десять, пятнадцать тысяч франков… — Имеется в виду Порше, Жан Батист Андре (1792–1864), глава театральной клаки, затем торговец билетами, поддерживавший материально писателей; друг Дюма.

… Ювеналова гага avis… — Ювенал, Децим Юний (ок. 60 — ок. 127) — древнеримский поэт, автор сатир, бичующих нравы современного ему общества; умер, по преданию, в почетной ссылке в Египте.

"Rara avis" (полностью: "гага avis in terns" — "редкая птица на земле") — выражение, принадлежащее Ювеналу. Поэт высказался таким образом относительно некоторых добродетельных женщин, героинь древнего эпоса и истории.

… обратиться к какому-нибудь еврею из колена Левия… — Среди банкиров и людей, ссужающих деньги под залог, во Франции в первой половине XIX в. было много евреев. Слово juif ("еврей") было даже одним из синонимов слова "ростовщик".

Левий — библейский персонаж, третий сын прародителя древних евреев Иакова; родоначальник древнееврейского племени (колена) левитов, составлявших низшую степень иудейских священнослужителей.

… Я претендую на создание комедии, как у Бомарше… — Бомарше — см. т. 30, примеч. к с. 5.

… трагедии, как у Корнеля… — Корнель — см. т. 30, примеч. к с. 502.

… драмы, как у Шекспира… — Шекспир — см. т. 30, примеч. к с. 46.

… мы пыжимся понапрасну, подобно ворону, который мечтает стать орлом… — Имеется в виду басня "Ворон, вздумавший подражать орлу" Лафонтена. Ее герой по примеру орла хотел унести барана, но не смог поднять его, запутался лапами в шерсти и попался в руки пастуху, а тот посадил его в клетку на забаву детям.

504… Добейтесь признания в "Каво"… — "Каво" — см. т. 30, примеч. к с. 210.

506… взял на улице Вожирар кабриолет, ехавший порожняком от заставы Мен. — Улица Вожирар — см. т. 30, примеч. к с. 495.

Застава Мен — см. т. 30, примеч. к с. 93.

… К концу 1827года Париж кончался улицей Новых Афин… — Улица Новых Афин находится в северной части Парижа в районе Монмартра, выходит на кольцо Внешних бульваров; проложена в 1826 г.; до 1830 г., когда получила сохранившееся до настоящего времени имя графа Фрошо, первого префекта департамента Сена в 1810–1812 гг., несколько раз меняла свое название, в том числе называлась и улицей Новых Афин.

… улица Новых Афин начиналась от улицы Сен-Лазар. — Улица Сен-Лазар находится в северной части Парижа за пределами кольца Бульваров; известна с середины XVIII в.; данное название получила в 1770 г. от находящегося неподалеку так называемого дома Сент-Лазар (святого Лазаря), в котором в разные времена (а иногда и одновременно) помещались убежище для прокаженных, монастырь, больница, семинария, приют для подкидышей и тюрьма.

… на недавно построенной церкви Лоретской Богоматери… — Церковь Лоретской Богоматери находится в районе между улицами Новых Афин и Сен-Лазар; была построена в 1836 г. (то есть несколько позже времени, описываемого в романе) на месте одноименной часовни 1646 г., разрушенной во время Революции.

… молодые люди, подражая изображенным на фронтисписах Байрону, Шатобриану и г-ну д ’Арленкуру, еще носили плащи. — Байрон — см.

т. 30, примеч. к с. 10.

Шатобриан — см. т. 30, примеч. к с. 10.

Д’Арленкур — см. т. 31, примеч. к с. 363.

507 Субретка — в комедиях XVIII–XIX вв. бойкая служанка, поверенная секретов своей госпожи.

… комнату, напоминавшую шатер, который сильфы и ундины ставят для королевы фей… — Сильфы (сильфиды) — в кельтской и германской мифологии, а также в средневековом фольклоре многих европейских народов — духи воздуха.

Ундина — см. т. 30. примеч. к с. 338.

510… на аллее, что ведет в Ла Мюэтт. — Ла Мюэтт — королевский охотничий дворец в Булонском лесу под Парижем, построенный в XVI в.

511… пошел за своей прекрасной Ариадной по лабиринту особняка на улице Лаффита. — В древнегреческой мифологии Ариадна — дочь царя острова Крит; она дала своему возлюбленному, герою Тесею, клубок ниток, с помощью которого он вышел из дворца-лабиринта, где убил чудовище Минотавра (см. примеч. к с. 179). От этого мифа произошло выражение "нить Ариадны", что означает путеводную нить, помощь в решении трудной задачи.

517 "Поль и Виргиния" — см. т. 30, примеч. к с. 144.

… словно это было неаполитанское небо над Байским заливом. — Имеется в виду северная часть Неаполитанского залива близ древнего города Байи, который в I в. до н. э. — I в. н. э. был модным курортом с минеральными источниками, известным роскошной жизнью и распущенностью его посетителей.

… одна из тех высоких каменных тумб, какие теперь можно встретить лишь на углу какого-нибудь старинного дома в Маре. — Маре — см. т. 30, примеч. к с. 210.

521… чернокожая женщина, похожая на Доминго, меня качает, напевая песню… — Доминго — негритянка, персонаж романа Бернардена де Сен-Пьера "Поль и Виргиния".

523… от влюбленной Евы в цветущем раю… — В Библии Ева — первая земная женщина, жена первого человека Адама, склонила его к грехопадению, за что они оба были изгнаны Богом из рая.

… до гётевской Миньоны… — См. т. 31, примеч. к с. 80.

… второй Евы, рожденной на окраине вселенной, но не в Эдеме на горе Арарат, а в садах богемы. — Арарат (армянский Масис) — самый высокий вулканический массив Армянского нагорья (5165 м); находится на территории современной Турции; по некоторым средневековым поверьям, на Арарате находился когда-то земной рай.

Богема — среда художественной интеллигенции, ведущей свободную и беспорядочную жизнь. Слово происходит от заглавия книги очерков "Сцены из жизни богемы" (1851 г.) французского писателя Анри Мюрже (1822–1861) и написанной им же пьесы "Жизнь богемы" (1849 г.). В свою очередь Мюрже, по-видимому, назвал своих героев богемой, так как их жизнь в чем-то напоминала кочевую и необеспеченную жизнь цыган (по-французски bohemien).

… Церкви Валь-де-Грас, святого Иакова и святого Этьенна могли сколько угодно изо всей силы вызванивать… — Церковь Валь-де-Грас — см. т. 30, примеч. к с. 62.

Церковь святого Иакова-Высокий порог — см. т. 30, примем, к с. 82.

Церковь святого Этьенна — вероятно, имеется в виду церковь святого Этьенна-на-Горке, расположенная в левобережной части Парижа на холме святой Женевьевы между предместьями Сен-Жак и Сен-Марсель, неподалеку от церквей Валь-де-Грас и святого Иакова; известна с конца XII в.; первоначально принадлежала аббатству святой Женевьевы и называлась иначе, но с ХГУ в. стала самостоятельной и получила данное имя. Современное здание построено в 1622–1626 гг.; строительство материально поддерживал Людовик XIII. Во время Революции церковь была закрыта и передана в качестве Храма милосердия филантропическим организациям, но в 1803 г. возвращена католической церкви; в 1857 г. была капитально отреставрирована; известна богатым убранством и захоронением там многих выдающихся людей Франции.

527… от кормилицы Федры до кормилицы Джульетты… — Федра — в древнегреческой мифологии, античных трагедиях и затем в литературе нового времени жена героя Тесея, царя Афин; влюбилась в своего пасынка, а когда тот отверг ее любовь, оклеветала перед отцом и стала причиной его гибели; покончила с собой от горя. Здесь речь идет об Эноне — кормилице и наперснице Федры, персонаже одноименной трагедии Расина (см. т. 30, примеч. к с. 264).

Кормилица Джульетты — персонаж трагедии "Ромео и Джульетта", болтливая и не слишком строгая, но преданная своей воспитаннице служанка, посредница между нею и Ромео.

… стремительные, словно Гиппомен и Аталанта… — Аталанта — в древнегреческой мифологии быстроногая дева-охотница, которая не хотела выходить замуж; она вызывала соискателей ее руки на состязания в беге и проигравших убивала. Герой Гиппомен (по другой версии мифа, Меланион) победил ее хитростью. Он бросал по пути золотые яблоки, полученные от богини любви и красоты Афродиты; Аталанта, останавливаясь, чтобы подобрать их, проиграла бег и вынуждена была выйти за него замуж.

528… соловей выводил свою ночную кантилену… — Кантилена — певучая мелодия.

… Она была поистине сном в летнюю ночь… — Намек на романтическую комедию Шекспира "Сон в летнюю ночь" (1595 г.), полную фантастических приключений.

531… историю, слышанную в Генуе, об отношениях Ван Дейка и графини де Бриньоле… — См. т. 30, примеч. к с. 510.

534… я знаю эти стихи: они принадлежат Теренцию… — Публий Теренций Афер (ок. 195–159 до н. э.) — древнеримский драматург-комедиограф, выходец из Африки; был рабом, но, получив образование, был отпущен на свободу и примыкал к литературным кругам высшего общества Рима; оказал большое влияние на последующее развитие жанра комедии.

536 Берлина — см. т. 31, примеч. к с. 344.

544… и заслуживает Монтионовской премии. — Имеется в виду пре мия за добропорядочность, учрежденная известным филантропом Жаном Батистом Антуаном Оже, бароном де Монтион (1733–1820), присуждаемая каждый год Французской академией. Еще одна Монтионовская премия присуждается за литературные заслуги.

546… куда, как сказал Гораций, надо поторопиться: к развязке… — См.

т. 31, примеч. к с. 292.

555 Кафе Фуа — известное парижское кафе, основанное в 1725 г. неким Фуа на улице Ришелье, рядом с дворцом Пале-Рояль; в 1784 г. переехало в одну из галерей, построенных вокруг дворцового сада; посещалось многими известными артистами, литераторами и политическими деятелями.

556… Обожаю глорию! — См. примеч. к с. 33.

…"Да здравствует глория!" — это все равно, что сказать: "Да здравствует слава!" — Игра слов: по-латыни gloria означает "слава".

… Похоже, это луарский разбойник… — "Луарский разбойник" — выражение, возникшее в начальный период Второй реставрации. После поражения при Ватерлоо часть французской армии была отведена за реку Луара и получила наименование Луарской армии. Там было много верных Наполеону офицеров и солдат, с большим неудовольствием встретивших возвращение Бурбонов и вводимые ими порядки. Это внушало тревогу правительству Реставрации, и вскоре Луарская армия была расформирована; часть офицеров была уволена, и многие переведены на половинное жалованье, что, естественно, лишь увеличило их недовольство. Вся эта масса разочарованных и нередко озлобленных, но в то же время активных, имеющих боевой опыт людей вызывала у правящих кругов сильнейшие опасения. Против них развернули настоящую кампанию (в частности, в печати), изображая их как серьезную угрозу для общества (им с готовностью приписывали — будь то с основанием или без него — не только инциденты политического характера, но и уголовные происшествия). За преданность Наполеону ("узурпатору", "корсиканскому бандиту") и якобы постоянную готовность к насилию их стали называть "луарскими разбойниками". Сначала это прозвище относилось только к тем, кто действительно служил в Луарской армии, но постепенно оно приобрело расширительный смысл — так стали называть всех бывших военных, служивших Наполеону и подозревавшихся в том, что они сохранили ему верность.

"Конституционалист" — см. т. 30, примеч. к с. 481; при Реставрации — газета оппозиции.

… Вот что значит вернуться из Шан-д’Азиля… — По-видимому, намек на популярный в начале XIX в. одноименный романс, написанный в 1816 г. французским композитором Антуаном Жозефом Мишелем Романьези (1781–1850), по происхождению итальянцем. В нем шла речь о человеке, покидавшем Францию в поисках лучшей доли (Шан-д’Азиль по-французски означает "прибежище").

557… эльбёфское сукно. — Эльбёф — небольшой город в Северо-Запад ной Франции в департаменте Приморская Сена; известен своим производством текстиля.

561… Мы знаем его святейшество Григория Шестнадцатого. Это кре мень! — Григорий XVI — см. примеч. к с. 342.

563… У Прюдона есть на эту тему картина… — Прюдон, Пьер Поль

(1758–1823) — французский художник, портретист и автор картин на мифологические и аллегорические сюжеты. Упомянутая картина (точное ее название — "Правосудие и Месть, преследующие Преступление") написана в 1808 г.; находится в музее Лувра.

… мой девиз — тот же, что у женевского философа: "Vitam impendere vero". — Эти слова Ювенала ("Сатиры", ГУ, 91) Руссо сделал своим девизом.

… зубы его стучали, словно кастаньеты. — Кастаньеты (исп. castanetas) — испанский народный ударный музыкальный инструмент, популярный также в Латинской Америке; его ритмичным постукиванием сопровождаются песни и танцы; изготовливается из твердых пород дерева и имеет форму двух раковин, связанных шнурком.

… как Мольер говорил, что вязанка вязанке рознь… — Речь идет о популярной французской поговорке, означающей, что два с виду одинаковых предмета или человека могут иметь совершенно различную ценность, достоинство или значение. Восходит к пьесе Мольера (см. т. 30, примеч. к с. 46) "Лекарь поневоле" (I, 6).

565… в лесах Мёдона или Ванвра… — Мёдон — см. т. 30, примеч. к с. 79.

Ванвр — см. т. 30, примеч. к с. 293.

566 "Кукушки" — см. т. 30, примеч. к с. 141.

570 Пассаж Дофины — небольшой частный проезд, устроенный в лево-бережной части Парижа в 1825 г.; проходил от улицы Дофины (отчего и получил свое название) по месту бывшей площадки для игры в мяч и сада при ней на улице Мазарини; шел углом.

Пассаж Веро-Дода — частное владение, крытый переход между двумя улицами в центре Парижа, устроенный в 1826 г. двумя предпринимателями Веро и Дода и названный их именами; был роскошно отделан и освещался газом, что было тогда большим новшеством; в пассаже помещалась контора дилижансов.

571… отвезу вас куда пожелаете, хоть в Иосафатову долину… — Иосафатова долина — см. т. 30, примеч. к с. 485.

574… принять смерть Кастенов и Папавуанов. — Кастен, Эдм Самюэль

(1797–1823) — французский врач; казнен за несколько убийств, совершенных им в корыстных целях.

Папавуан, Луи Опост (1783–1825) — сын богатого фабриканта, отставной чиновник морского ведомства; осенью 1824 г., находясь по коммерческим делам в Париже, во время прогулки в парке убил двух малолетних детей. На процессе, длившемся несколько месяцев и всколыхнувшем все французское общество, Папавуан объяснял свое преступление сначала политическими мотивами (он якобы принял убитых за детей герцогини Беррийской), а затем — временным и внезапным умопомешательством; был осужден и казнен.

578… благоговеющую перед закрытыми коронами. — См. примеч. к с. 396.

… платье, подобное тому, которое пожелала несчастная Ослиная шкура. — Ослиная шкура — героиня одноименной сказки Перро (1715 г.), дочь короля, которую преследовал воспылавший к ней любовной страстью собственный отец. Чтобы избежать преступного замужества, принцесса по совету феи потребовала у отца исполнить невыполнимые, казалось, желания: подарить ей платье ясных дней, затем платье лунного цвета, платье цвета солнца и, наконец, шкуру осла, который приносил королю золото. В этой шкуре принцесса в итоге бежала (отчего и получила упомянутое прозвище) и стала работницей на ферме, где в нее влюбился случайно попавший туда принц. Сказка кончается счастливым соединением влюбленных.

580… как сказал бы член Французской академии… — Французская академия — объединение виднейших деятелей национальной культуры, науки и политики Франции; основана кардиналом Ришелье в 1635 г.

581… моряка в отставке, желающего иметь коллекцию марин… — Марина — художественное произведение на морскую тему.

Шарден, Жан Батист Симон (1699–1779) — французский художник, представитель реалистического направления; автор натюрмортов, жанровых сцен и портретов; воссоздавал преимущественно образы "маленьких людей", ремесленников, мелких буржуа и т. д., среди которых он жил и быт которых хорошо знал.

Гюден — см. примеч. к с. 89.

582… это корвет, а не бриг… — См. т. 31, примеч. к с. 24.

… идет против ветра левым галсом… — Здесь галс — курс парусного судна относительно ветра; "идти левым галсом" означает, что ветер дует с левого борта корабля.

… под гротом, фоком и двумя марселями… — См. примеч. к с. 430.

…он мог бы поставить свои брамсели и даже лисели. — См. примеч. к с. 430.

Буше — см. примеч. к с. 88.

… придворном художнике г-жи Дюбарри… — См. т. 30, примеч. к с. 212.

… последователя Карла Ванлоо… — Имеется в виду Шарль Андре (Карл) Ванлоо (см. примеч. к с. 88) — автор религиозных и мифологических композиций, портретов и галантных сцен.

584 Колорист — см. примеч. к с. 273.

… Жалкое подражание эпохе Возрождения! Ни плоти, как у Тициана, ни мяса, как у Рубенса! — Такая характеристика творчества Тициана (см. т. 31, примеч. к с. 139) основана, вероятно, на том, что в последние годы (с середины XVI в.) в центре внимания художника стояло изображение прекрасного женского тела.

Рубенс — см. примеч. к с. 86.

… вы подвергались большей опасности, чем господин де Лаперуз! — Лаперуз (Ла Перуз), Жан Франсуа де (1741–1788?) — французский мореплаватель; в 1785–1788 гг. руководил кругосветной экспедицией, сделавшей много открытий в Тихом океане. Экспедиция затем пропала без вести, и ее следы были найдены много лет спустя.

585 Рено де Монтобан — храбрый и благородный рыцарь; герой французских народных эпических поэм раннего средневековья и героических рыцарских поэм итальянского поэта Лудовико Ариосто (см. т. 30, примеч. к с. 61).

587… стали генералами в армии Конде. — См. т. 31, примеч. к с. 19.

Примечания

1

«Да», «нет» (нем).

2

"Слава в вышних" (лат.).

3

Ашиль де Волабель, «История двух Реставраций», том VI, глава VII. (Примеч. автора.)

4

Строгая тюрьма (ит.).

5

Сидя у подножия ивы… (uni.)

6

Тот страждет высшей мукой, // Кто радостные помнит времена // В несчастий… (ит.) — Данте, "Божественная комедия", "Ад", V, 121–123. — Перевод М Лозинского.

7

Прозрачные ручейки // Их страстным вздохам внимали… (ит.)

8

Легкий ветерок среди ветвей // Жалобно звук повторял… (ит.)

9

Любители (ит.).

10

Французская пылкость (ит).

11

Перевод ГАдлера.

12

"Славься", "День гнева" (лат.).

13

Изыди, сатана! (лат.)

14

"Эдип", I, 1. — Перевод Г.Адлера.

15

"Благословите" (лат.).

16

При дружественном молчании луны (лат.).

17

"Я вас!" (лат.)

18

Возврат (англ.).

19

Перевод Г Адлера.

20

"Вольный стрелок" (нем.).

21

"Сердце бьется от любви" (ит.).

22

Зд. "чертов англичанин" (англ.).

23

О Мелибей! Нам бог спокойствие это доставил. — "Буколики", I, 6. Перевод С.Шервинского.

24

Сердечно ваш (лат.).

25

Редкая птица (лат.)- — Ювенал, "Сатиры", VI, 165.

26

Перевод Г.Адлера.

27

Перевод Г.Адлера.

28

"Я — человек! Не чуждо человеческое мне ничто" (лат.). — Теренций, "Самоистязатель", I, 1. — Перевод А.Артюшкова.

29

Гёте, "Фауст", I, "Рабочая комната Фауста". — Перевод Б.Пастернака.

30

"К делу спешит" (лат.) — "Наука поэзии", 148.

31

"Жизнь правде посвящать" (лат.).

Content

Дюма Александр Сальватор. Часть. 1,2

Александр Дюма Сальватор Части первая и вторая

Часть первая

I СКАЧКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

II ГОСТИНИЦА «ВЕЛИКИЙ ТУРОК» НА ПЛОЩАДИ СЕНТ-АНДРЕ-ДЕЗ-АР

III ПРЕДАЮТ ТОЛЬКО ТЕ, КОМУ ДОВЕРЯЕШЬ

IV ТРИУМФ ЖИБАСЬЕ

V ПРОВИДЕНИЕ

VI ДВА РЫЦАРЯ С БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

VII КАК ВЫЗВАТЬ МЯТЕЖ

VIII АРЕСТ

IX ОФИЦИАЛЬНЫЕ ГАЗЕТЫ

X РОДСТВО ДУШ

XI БЕСПОЛЕЗНЫЕ СВЕДЕНИЯ

XII ПРИЗРАК

XIII ВЕЧЕР В ОСОБНЯКЕ МАРАНДОВ

XIV ГЛАВА, В КОТОРОЙ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О КАРМЕЛИТЕ

XV ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

XVI РОМАНС ОБ ИВЕ

XVII ГЛАВА, В КОТОРОЙ ХЛОПУШКИ КАМИЛЛА НЕ СРАБАТЫВАЮТ

XVIII КАК БЫЛО ПОКОНЧЕНО С «ЗАКОНОМ ЛЮБВИ»

XIX СМОТР НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ В ВОСКРЕСЕНЬЕ 29 АПРЕЛЯ

XX ГОСПОДИН ДЕ ВАЛЬСИНЬИ

XXI ГНЕЗДО ГОЛУБКИ

XXII БЕСЕДА СУПРУГОВ

XXIII СУД ПРИСЯЖНЫХ ДЕПАРТАМЕНТА СЕНА

XXIV ВЛЮБЛЕННЫЕ С УЛИЦЫ МАКОН

XXV ЧЕТВЕРНОЙ СОЮЗ

XXVI ОТСРОЧКА

XXVII ОТЕЦ И СЫН

XXVIII ПАСПОРТ

XXIX ПАЛОМНИК

XXX ДЕВСТВЕННЫЙ ЛЕС НА УЛИЦЕ АНФЕР

XXXI «ПОМОГИ СЕБЕ САМ, И БОГ ТЕБЕ ПОМОЖЕТ»

XXXII ЧТО МОЖНО И ЧЕГО НЕЛЬЗЯ СДЕЛАТЬ ЗА ДЕНЬГИ

XXXIII УТРО КОМИССИОНЕРА

XXXIV ВЕЧЕР КОМИССИОНЕРА

XXXV НОЧЬ КОМИССИОНЕРА

Часть вторая

I РАЗГОВОР НА ТЕМУ О ЧЕЛОВЕКЕ И ЛОШАДИ

II ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИНУ ДЕ ВАЛЬЖЕНЕЗУ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ, А ЖАНУ БЫКУ СТАНОВИТСЯ СТРАШНО

III МЕСТНОЕ ВИНО

IV ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ДЕ ВАЛЬЖЕНЕЗ РЕШИТЕЛЬНО ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО НЕ УМЕЕТ НИ ПЕТЬ, НИ ПЛЯСАТЬ

V ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЖАНУ БЫКУ И ТУССЕН-ЛУВЕРТЮРУ ВЫПАДАЕТ СЛУЧАЙ РАЗБОГАТЕТЬ, НО ОНИ ОТКАЗЫВАЮТСЯ

VI ГЛАВА, В КОТОРОЙ УГРОЗА ОКАЗЫВАЕТСЯ СТОЛЬ ЖЕ БЕССИЛЬНОЙ, КАК И СОБЛАЗН

VII ГЛАВА, В КОТОРОЙ АВТОР ПРОЛИВАЕТ НЕКОТОРЫЙ СВЕТ НА ЖИЗНЬ САЛЬВАТОРА

VIII КАК ГОСПОДИН КОНРАД ДЕ ВАЛЬЖЕНЕЗ ПОНЯЛ, ЧТО ЕГО ИСТИННОЕ ПРИЗВАНИЕ — БЫТЬ КОМИССИОНЕРОМ

IX САМОУБИЙСТВО

X НОВЫЙ ПЕРСОНАЖ

XI ЛЮБОВЬ БАБИЛАСА И КАРАМЕЛЬКИ

XII ГОСПОДИН, ЖЕЛАЮЩИЙ ЗНАТЬ, ПОПАДЕТ ЛИ ОН В РАЙ

XIII ЗАЧЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ ПРИХОДИЛ ГОСПОДИН ИЗ МОНРУЖА К БРОКАНТЕ

XIV ФАНТАЗИЯ НА ДВА ГОЛОСА И ЧЕТЫРЕ РУКИ О ВОСПИТАНИИ ЛЮДЕЙ И СОБАК

XV МИНЬОНА И ВИЛЬГЕЛЬМ МЕЙСТЕР

XVI КОМАНДОР ТРИПТОЛЕМ ДЕ МЕЛЁН, ДВОРЯНИН КОРОЛЕВСКИХ ПОКОЕВ

XVII ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ЖЕРАР УСПОКАИВАЕТСЯ

XVIII ЧТО ГОСПОДИН ЖАКАЛЬ ПРЕДЛАГАЕТ ГОСПОДИНУ ЖЕРАРУ ВМЕСТО ОРДЕНА ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА

XIX МЕТАМОРФОЗЫ ЛЮБВИ

XX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПЕТРУС ВИДИТ, ЧТО ПРЕДЧУВСТВИЯ ЕГО НЕ ОБМАНУЛИ

XXI ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО У ИЗДАТЕЛЕЙ НОТ И ТОРГОВЦЕВ КАРТИНАМИ БОЛЬШЕ СХОДСТВА, ЧЕМ МОЖЕТ ПОКАЗАТЬСЯ НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД

XXII ГЛАВА, В КОТОРОЙ, КОГДА ЭТОГО МЕНЬШЕ ВСЕГО ЖДАЛИ, ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПЕРСОНАЖ

XXIII МОРСКОЙ РАЗБОЙНИК

XXIV «ПРЕКРАСНАЯ ТЕРЕЗА»

XXV СРАЖЕНИЕ

XXVI ЖЕНИТЬБА КОРСАРА

XXVIII РОШФОР

XXIX ВИДЕНИЕ

XXX САНКЮЛОТ

XXXI ОТЕЦ И СЫН

XXXII ДУШЕВНЫЕ НЕВЗГОДЫ, ОТЯГОЩЕННЫЕ МАТЕРИАЛЬНЫМИ ТРУДНОСТЯМИ

XXXIII ПЕСНЬ РАДОСТИ

XXXIV О ВЕСНА, МОЛОДОСТЬ ГОДА! О МОЛОДОСТЬ, ВЕСНА ЖИЗНИ!

XXXV УЛИЦА ЛАФФИТА

XXXVI УЛИЦА УЛЬМ

XXXVII ПОЛЬ И ВИРГИНИЯ

XXXVIII БУЛЬВАР ИНВАЛИДОВ

XXXIX ИЕРУСАЛИМСКАЯ УЛИЦА

XL ЗАМОК ВИРИ

XLI ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ЖАКАЛЬ СОЖАЛЕЕТ, ЧТО САЛЬВАТОР — ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

XLII ОХОТА БЕЗ ДОБЫЧИ

XLIII ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВЕЛИЧИНА ПОЛ!

XLIV ДОБРЫЙ СОВЕТ

XLV КУЧЕР, ПРИНИМАЮЩИЙ СОБСТВЕННЫЕ МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ

XLVI СТЕСНЯЮЩИЙ ПРЕДМЕТ

XLVII ЛЮБИТЕЛЬ ЖИВОПИСИ

КОММЕНТАРИИ

Примечания