Дюма Александр

А. Дюма. Собрание сочинений. Том 40. Черный тюльпан. Капитан Памфил. История моих животных.

Александр Дюма

Черный тюльпан

I

БЛАГОДАРНЫЙ НАРОД

Двадцатого августа 1672 года город Гаага, такой оживленный, сияющий и нарядный, словно в нем царит вечный праздник, — город Гаага со своим тенистым парком, огромными деревьями, склоненными над готическими зданиями, с зеркальной поверхностью широких каналов, в которых отражаются почти восточные по стилю купола его колоколен, — 20 августа 1672 года город Гаага, столица семи Соединенных провинций, был заполнен высыпавшими на улицу возбужденными толпами граждан. Торопясь и волнуясь, с ножами за поясом, с мушкетами на плечах или с дубинами в руках, они черно-красным потоком стекались со всех сторон к грозной тюрьме Бейтенгоф (ее зарешеченные окна показывают еще и сегодня). В то время по доносу хирурга Тикелара там томился за покушение на убийство Корнелий де Витт, брат Яна де Витта, бывшего великого пенсионария Голландии.

Если бы история этой эпохи, и в особенности того года, с середины которого начинается наш рассказ, не была неразрывно связана с двумя упомянутыми именами, то несколько последующих пояснительных строк могли бы показаться излишними. Но на первых страницах мы всегда обещаем нашему старому другу-читателю, что он получит удовольствие от чтения, и по мере наших сил выполняем это обещание, поэтому мы предупреждаем его: это введение также необходимо для понимания того великого политического события, что легло в основу нашего повествования.

Корнелию, или Корнелиусу де Витту, Ruart de Pulten, то есть главному инспектору плотин страны, бывшему бургомистру своего родного города Дордрехта и депутату Генеральных штатов Голландии, было сорок девять лет, когда голландский народ, устав от республиканского образа правления, как его понимал великий пенсионарий Голландии Ян де Витт, проникся страстной любовью к идее штатгальтерства, в свое время особым эдиктом навсегда упраздненного в Голландии по настоянию Яна де Витта.

Так как очень редко бывает, чтобы общественное мнение в своей капризной изменчивости не связывало определенный принцип с какой-нибудь личностью, то и в данном случае народ связывал республику с двумя суровыми братьями де Виттами, этими римлянами Голландии, пренебрегавшими национальными привычками, непоколебимыми сторонниками свободы без вольности и благосостояния без излишеств. А за идеей штатгальтерства, казалось народу, стоит, склонив свое суровое, осененное мыслью лицо, молодой Вильгельм Оранский, кому современники дали прозвище Молчаливый, принятое и потомками.

Оба брата де Витты проявляли величайшую осторожность в отношениях с Людовиком XIV: они видели рост его влияния в Европе, силу же французского короля они почувствовали на примере самой Голландии, когда столь блестящим успехом закончилась его Рейнская кампания, прославленная «героем романа», как его называли, графом де Гишем и воспетая Буало кампания, в три месяца сломившая могущество Соединенных провинций.

Людовик XIV с давних пор был врагом голландцев, и они оскорбляли его или насмехались над ним всеми способами, правда почти всегда устами находившихся в Голландии французских эмигрантов. Национальное самолюбие голландцев видело в нем современного Митридата, угрожающего их республике.

Народ питал к де Виттам двойную неприязнь. Вызывалась она, с одной стороны, упорной борьбой этих представителей государственной власти с устремлениями всей нации, с другой — усталостью, естественной для всех побежденных народов, надеющихся, что другой вождь сможет спасти их от разорения и позора.

Этим другим вождем, готовым появиться, чтобы дерзновенно начать борьбу с Людовиком XIV, сколь ни грандиозным должно было видеться его будущее, был Вильгельм, принц Оранский, сын Вильгельма II, внук (через Генриетту Стюарт) Карла I — короля английского, тот молчаливый юноша, чья тень, как мы уже говорили, вырисовывалась за идеей штатгальтерства.

В 1672 году ему было двадцать два года. Его воспитателем был Ян де Витт, стремившийся сделать из бывшего принца хорошего гражданина. Именно он, движимый любовью к родине, взявшей в нем верх над любовью к ученику, своим эдиктом об упразднении штатгальтерства на вечные времена лишил принца надежды на получение власти. Но Бог посмеялся над людскими притязаниями устанавливать и ниспровергать земную власть, не советуясь с Царем Небесным. Воспользовавшись своенравием голландцев и страхом, внушаемым Людовиком XIV, Бог изменил политику великого пенсионария и упразднил вечный эдикт, восстановив штатгальтерство для Вильгельма Оранского, на которого у него были свои виды, еще скрытые в таинственных глубинах будущего.

Великий пенсионарий склонился перед волей сограждан; но Корнелий де Витт проявил больше упорства и, несмотря на угрозы смертью со стороны оранжистских толп, осаждавших его дом в Дордрехте, отказался подписать акт, восстанавливавший штатгальтерство.

Только мольбы и рыдания жены заставили его наконец поставить свою подпись под этим документом, но к подписи он прибавил две буквы: «КС.» — то есть vi coactus («вынужденный силой»).

И только чудом он спасся в этот день от своих врагов.

Что касается Яна де Витта, то и он ничего не выиграл от того, что быстрее и легче склонился перед волей сограждан. Спустя несколько дней после этого события на него было произведено покушение; однако, пронзенный несколькими ударами кинжала, он все же не умер от ран.

Это не удовлетворило оранжистов. Жизнь обоих братьев была постоянной преградой их замыслам. Они изменили свою тактику и пытались добиться клеветой того, чего не могли выполнить при помощи кинжала, рассчитывая в любой миг, когда будет нужно, вернуться к первоначальной своей тактике.

Довольно редко случается, что в нужную минуту у Бога под рукой оказывается великий человек для свершения великого деяния; вот почему, когда случается такое провиденциальное совпадение, история тотчас отмечает имя этого избранника, чтобы им могли восхищаться потомки.

Но когда сам дьявол вмешивается в людские дела, стремясь погубить какого-нибудь человека или целое государство, очень редко бывает, чтобы ему немедленно не подвернулся подлец, которому достаточно шепнуть на ухо одно слово — как он сразу же примется за работу.

Таким подлецом, в данных обстоятельствах оказавшимся весьма подходящей для дьявола личностью, явился, как мы уже, кажется, говорили, Тикелар, по профессии хирург.

Он заявил, что Корнелий де Витт, возмущенный отменой эдикта о штатгальтерстве (это он доказал добавлением к своей подписи) и воспламененный ненавистью к Вильгельму Оранскому, подговорил убийцу освободить Республику от нового штатгальтера и что этим убийцей является он, Тикелар. Однако при одной лишь мысли о данном ему поручении он почувствовал такие угрызения совести, что предпочел лучше разоблачить преступление, чем его совершить.

Можно себе представить, какое возмущение охватило оранжистов при известии о заговоре. 16 августа 1672 года Корнелий был по решению фискального прокурора арестован в своем доме; инспектора плотин, достойного брата Яна де Витта, чтобы вырвать у него признание в заговоре против Вильгельма, подвергли в Бейтенгофской тюрьме предварительной пытке как самого низкого преступника.

Однако Корнелий отличался не только выдающимся умом, но и великим мужеством. Он принадлежал к породе мучеников, преданных своим политическим убеждениям так же, как их преданные религиозной вере предки, улыбавшиеся под пытками, и, в то время как его терзали, он декламировал твердым голосом, скандируя первую строфу оды Горация «Justum et tenacem»[1], ни в чем не признался и не только изнурил палачей, но и поколебал их фанатическую убежденность в своей правоте.

Тем не менее судьи не предъявили Тикелару никакого обвинения, а Корнелия де Витта лишили всех должностей и званий и приговорили к оплате судебных издержек и к вечному изгнанию из пределов Республики.

Этот приговор, вынесенный не просто невиновному, но и великому гражданину, смог отчасти удовлетворить народ, чьим интересам всегда преданно служил Корнелий де Витт. Однако, как мы увидим, этим дело не кончилось.

Афиняне, известные своей неблагодарностью, уступают по этой части голландцам: они удовольствовались изгнанием Аристида.

При первых же слухах о возведенных на брата обвинениях Ян де Витт отказался от своей должности великого пенсионария. Он был достойно вознагражден за свою преданность стране и взял с собой в отставку свои горести и раны — единственные выгоды, которые достаются обычно честным людям, повинным в том, что они трудились для родины, забывая о себе.

А Вильгельм Оранский в это время, стараясь, впрочем, всеми доступными его власти средствами ускорить события, ждал, когда народ, чьим кумиром он был, сложит из трупов обоих братьев две ступеньки, необходимые ему, чтобы взойти на место штатгальтера.

Итак, 20 августа 1672 года, как мы уже сказали в начале этой главы, все население города стекалось к Бейтенгофу, чтобы присутствовать при выходе из тюрьмы Корнелия де Витта, отправлявшегося в изгнание. Всем хотелось увидеть, какие следы оставила пытка на теле этого благородного человека, так хорошо знавшего Горация.

Поспешим добавить, что не вся масса, стекавшаяся к Бейтенгофу, стремилась туда с безобидной целью присутствовать на необычном спектакле: многие из толпы хотели сыграть при этом активную роль или, вернее, выступить в роли, по их мнению плохо сыгранной раньше.

Мы имеем в виду роль палача.

Правда, повторяем, в толпе были также люди, спешившие к зданию тюрьмы с менее враждебными намерениями. Их главным образом интересовало зрелище, столь привлекательное для толпы и льстящее ее самолюбию, — зрелище повергнутого в прах человека, долго и гордо стоявшего во весь свой рост.

Ведь Корнелий де Витт — этот бесстрашный человек, как говорили, — сидел в заключении и был измучен пыткой. Не увидят ли они его бледным, окровавленным, униженным? Разве это не блестящий триумф для гаагских буржуа, еще более завистливых, чем простой народ, — триумф, в котором каждый порядочный горожанин Гааги должен был принять участие?

И к тому же оранжистские подстрекатели, ловко рассеявшиеся в толпе, чтобы превратить ее в острое и одновременно тупое орудие, подумывали: не подвернется ли случай по пути от Бейтенгофа до заставы швырнуть грязью, а может быть, даже и камнями в этого гордеца, главного инспектора плотин, который не только дал принцу Оранскому штатгальтерство лишь vi coactus, но еще хотел убить его?

А более ярые враги Франции говорили, что надо действовать с толком, и, если б нашлись в Гааге смелые люди, они никогда бы не допустили Корнелия де Витта отправиться в изгнание. Ведь он, как только очутится за пределами Голландии, сейчас же снова начнет вместе с Францией плести свои интриги и будет жить со своим негодяем-братом Яном на золото маркиза де Лувуа.

Понятно, что при таком настроении люди, жаждущие зрелища, обычно не идут шагом — они спешат. Вот почему жители Гааги стремительно бежали по направлению к Бейтенгофу.

Среди наиболее торопившихся был и Тикелар, полный озлобления и не знающий, что же ему теперь предпринять. У оранжистов он считался олицетворением порядочности, национальной чести и христианского милосердия.

Этот почтенный негодяй изощрял все свое остроумие и пускал в ход всю силу своего воображения, рассказывая, как Корнелий де Витт пытался купить его совесть, какие суммы он обещал ему и какие адские уловки придумывал он заблаговременно, чтобы устранить для него, Тикелара, все затруднения при покушении на убийство.

И каждая фраза его речи, жадно воспринимаемая толпой, вызывала бурные изъявления восторженной любви к принцу Вильгельму и слепой ненависти к братьям де Виттам.

Толпа готова была проклинать неправедных судей, которые своим приговором давали возможность такому ужасному преступнику, каким был этот негодяй Корнелий де Витт, скрыться живым и невредимым.

А подстрекатели тем временем шептали исподтишка:

— Он ускользнет от нас. Он уедет.

Другие добавляли:

— В Шевенингене его поджидает корабль, французский корабль. Тикелар видел его.

— Доблестный Тикелар! Честный Тикелар! — хором кричала толпа.

— А вы не думаете о том, — произнес кто-то, — что вместе с Корнелием сбежит и Ян, такой же предатель, как и его брат?

— И эти два мерзавца будут проедать во Франции наши деньги, деньги за наши корабли, наши арсеналы, наши верфи, проданные Людовику Четырнадцатому!

— Не дадим им уехать! — воскликнул некий патриот, более ярый, чем прочие.

— К тюрьме! К тюрьме! — завопила толпа.

И под эти возгласы ускорялись шаги горожан, заряжались мушкеты, сверкали топоры и загорались глаза.

Однако никакого насилия пока еще не было совершено, и кавалерийская цепь, охранявшая доступ к Бейтенгофу, стояла суровая, молчаливая и более грозная в своем спокойствии, чем эта возбужденная толпа буржуа с их криками и угрозами. Отряд стоял неподвижно под зорким взглядом своего командира, капитана гаагской кавалерии, сидевшего на коне с обнаженной, но опущенной к стремени шпагой.

Этому отряду кавалерии, единственному барьеру, защищавшему тюрьму, пришлось сдерживать не только бушующую, разнузданную толпу народа, но также и отряд гражданской милиции, выстроенный перед тюрьмой для совместного с кавалерией поддержания порядка. Милиция подавала пример смутьянам провокационными выкриками:

— Да здравствует принц Оранский! Долой предателей!

Правда, присутствие капитана Тилли и его кавалеристов несколько сдерживало пыл вооруженных буржуа, но вскоре они разъярились от собственных криков и, так как им не было понятно, что можно быть храбрым, не производя шума, приняли спокойствие кавалеристов за робость и двинулись к тюрьме, увлекая за собой толпу.

Тогда граф Тилли, нахмурив брови и подняв шпагу, один двинулся им навстречу.

— Эй вы, господа из гражданской милиции, — воскликнул он, — зачем вы тронулись с места и чего вы хотите?

Буржуа замахали мушкетами, продолжая кричать:

— Да здравствует принц Оранский! Смерть предателям!

— Да здравствует принц Оранский? Пусть так, — сказал Тилли, — хотя я и предпочитаю веселые лица мрачным. Смерть предателям? Пусть так, если вам угодно, но при условии, что вы ограничитесь только криками. Кричите сколько вам угодно «Смерть предателям!», но выполнить этой угрозы вам не придется. Я поставлен здесь, чтобы этого не допустить, и не допущу.

И затем, повернувшись к своим солдатам, он скомандовал:

— Целься!

Солдаты Тилли выполнили команду с невозмутимым спокойствием. И милиция и толпа немедленно отступила назад в некотором смятении, вызвавшем улыбку у командира кавалерии.

— Ну-ну, — сказал он тем насмешливым тоном, что свойствен только военным, — не пугайтесь, граждане, мои солдаты не сделают ни одного выстрела, но зато и вы со своей стороны не сделаете ни одного шага к тюрьме.

— А знаете ли вы, господин офицер, что у нас есть мушкеты? — крикнул взбешенный командир гражданской милиции.

— Еще бы, я хорошо вижу, что у вас есть мушкеты, — ответил Тилли, — они все время мелькают у меня перед глазами; но и вы также заметьте, что у нас есть пистолеты, и они прекрасно бьют на пятьдесят шагов, а вы стоите только в двадцати пяти.

— Смерть предателям! — закричали возмущенные буржуа.

— Ну, — проворчал офицер, — вы повторяете все одно и то же; это надоедает.

И он занял свой пост во главе отряда, в то время как волнение вокруг Бейтенгофа все усиливалось.

Однако возбужденные толпы не знали, что в то самое время, когда они чуяли кровь одной из своих жертв, другая жертва, словно спеша навстречу своей судьбе, направлялась в Бейтенгоф и проходила в каких-нибудь ста шагах от площади, позади отряда кавалеристов.

Действительно, Ян де Витт только что вышел из своей кареты и в сопровождении слуги спокойно шел пешком по переднему двору, ведущему к тюрьме.

Он назвал себя привратнику, который, впрочем, и так знал его.

— Здравствуй, Грифус, — сказал он, — я пришел, чтобы увезти из города моего брата Корнелия де Витта, приговоренного, как тебе известно, к изгнанию.

Привратник, похожий на выдрессированного медведя, обученного открывать и закрывать двери тюрьмы, поклонился Яну де Витту и пропустил его внутрь здания, и двери за ним сейчас же закрылись.

Пройдя шагов десять, Ян де Витт встретил очаровательную девушку лет семнадцати — восемнадцати, одетую во фризский костюм: она мило ему поклонилась.

— Здравствуй, славная и очаровательная Роза, — сказал он, взяв ее ласково за подбородок. — Как чувствует себя мой брат?

— О господин Ян, — ответила девушка, — я опасаюсь не за страдания, что ему причинили, они ведь уже прошли.

— Чего же ты боишься, красавица?

— Я опасаюсь, господин Ян, зла, что ему намереваются еще причинить.

— Ах да, — сказал де Витт, — ты думаешь об этой толпе, не правда ли?

— Вы слышите, как она бушует?

— Да, действительно, народ очень возбужден, но, может быть, при виде нас он успокоится, ведь мы ему, кроме добра, ничего не сделали.

— К несчастью, это не довод, — прошептала девушка и удалилась, заметив властный знак, который ей сделал отец.

— Да, дитя мое, ты права.

«Вот молоденькая девушка, — шептал про себя, продолжая свой путь, Ян де Витт, — по всей вероятности, она не умеет даже читать и, следовательно, никогда ничего не читала, но она одним словом охарактеризовала историю человечества».

И Ян де Витт, бывший великий пенсионарий, по-прежнему спокойный, но только более грустный, чем при входе, продолжал свой путь к камере брата.

II

ДВА БРАТА

В тревоге красавицы Розы было верное предчувствие: в то время как Ян де Витт поднимался по лестнице, ведущей в тюрьму, к брату, вооруженные буржуа прилагали все усилия, чтобы удалить отряд Тилли, не дававший им действовать.

При виде их стараний люди, одобрявшие благие намерения своей милиции, громко кричали:

— Да здравствует гражданская милиция!

Что касается г-на Тилли, то он, столь же осторожный, сколь и решительный, вел под охраной пистолетов своего эскадрона переговоры с гражданской милицией, стараясь объяснить ей, что правительством ему дан приказ охранять тремя кавалерийскими взводами тюрьму и прилегающие улицы.

— Зачем этот приказ? Зачем охранять тюрьму? — кричали оранжисты.

— Ну вот, — возражал им г-н Тилли, — теперь вы мне задаете вопросы, на которые я вам не могу ответить. Мне приказали: «Охраняйте!» — я охраняю. Вы, господа, сами почти военные и должны знать, что военный приказ не обсуждается.

— Но этот приказ вам дали для того, чтобы предоставить предателям возможность выйти за пределы города.

— Вполне вероятно, раз предатели осуждены на изгнание, — отвечал Тилли.

— Но от кого исходит приказ?

— От Штатов, черт побери!

— Они предают нас!

— Этого я не знаю.

— И вы также изменник!

— Я?

— Да, вы.

— Ах вот как! Но подумайте, господа горожане, кому мог бы я изменить? Штатам? Но где же здесь измена? Ведь я нахожусь у них на службе и в точности выполняю их приказ.

Граф был совершенно прав, и на его ответ нечего было возразить, поэтому крики и угрозы стали еще громче. Они были ужасны, а граф с самой изысканной вежливостью продолжал:

— Господа горожане, убедительно прошу вас, разрядите свои мушкеты: может произойти случайный выстрел, и, если будет ранен хоть один из моих кавалеристов, мы уложим у вас человек двести. Нам это будет очень неприятно, а вам еще неприятнее, тем более что ни у меня, ни у вас подобных намерений нет.

— Если бы вы это сделали, — отвечали буржуа, — мы бы тоже открыли огонь.

— Да, но если бы вы, стреляя, перебили бы нас всех от первого до последнего, все же от этого не воскресли бы и ваши люди, убитые нами.

— Уступите нам площадь, и вы поступите как честный гражданин.

— Во-первых, я не гражданин, — ответил Тилли, — а офицер, что далеко не одно и то же; к тому же я не голландец, а француз, что еще более усугубляет разницу. Я признаю только правительство, которое платит мне жалованье. Принесите мне от него приказ очистить площадь, и я в ту же минуту сделаю полуоборот: мне самому ужасно надоело здесь торчать.

— Да! Да! — закричала сотня голосов, и ее сейчас же поддержали еще пятьсот других. — К ратуше! К депутатам! Скорей! Скорей!

— Так-так! — бормотал Тилли, глядя, как удаляются самые неистовые из горожан, — идите к ратуше, идите требовать, чтобы депутаты совершили подлость, и вы увидите, удовлетворят ли ваше требование. Идите, друзья мои, идите!

Достойный офицер полагался на честь должностных лиц так же, как и они полагались на его честь солдата.

— Знаете, капитан, — шепнул графу на ухо его старший лейтенант, — пусть депутаты откажут этим бесноватым в их просьбе, но все же пусть они пришлют нам подкрепление: полагаю, оно нам не повредит.

В это время Ян де Витт, оставленный нами, когда он поднимался по каменной лестнице после разговора с тюремщиком Грифусом и его дочерью Розой, подошел к двери камеры, где на матраце лежал его брат Корнелий: как мы уже говорили, фискальный прокурор велел подвергнуть его предварительной пытке.

Приговор об его изгнании был получен, и тем самым отпала надобность в дальнейшем дознании и новых пытках.

Корнелий, вытянувшись на своей постели, лежал с раздробленными кистями, с переломанными пальцами. Он так и не сознался в преступлении, которого не совершал, и после трехдневных страданий вздохнул, наконец, с облегчением, узнав, что судьи, от которых он ожидал для себя смерти, соблаговолили приговорить его только к изгнанию.

Сильный телом и непреклонный духом, он бы очень разочаровал своих врагов, если бы они могли в глубоком мраке бейтенгофской камеры разглядеть игравшую на его бледном лице улыбку мученика, забывающего о всей мерзости земной, когда перед ним раскрывается сияние Неба.

Скорее напряжением своей воли, чем физическим напряжением, Корнелий собрал все свои силы, и теперь он подсчитывал, насколько еще могут юридические формальности задержать его в заключении.

Это было как раз в то время, когда гражданская милиция — а ей вторила толпа — гневно оскорбляла братьев де Виттов и угрожала защищавшему их капитану Тилли. Шум, подобно поднимающемуся морскому приливу, докатился до стен тюрьмы и дошел до слуха узника.

Но, несмотря на угрожающий характер его, этот шум не встревожил Корнелия: он даже не поднялся к узкому решетчатому окну, через которое проникал уличный гул и дневной свет.

Узник был в таком оцепенении от непрерывных физических страданий, что они стали для него почти привычными. Наконец он с наслаждением почувствовал, что его дух и его разум готовы отделиться от тела; ему даже казалось, будто они уже распрощались с телом и витают над ним подобно пламени, взлетающему к небу над почти потухшим очагом.

Он думал также о своем брате.

Несомненно, эта мысль появилась потому, что он каким-то неведомым образом, тайну которого еще предстоит открыть магнетизму, издали почувствовал его приближение. В ту самую минуту, когда Корнелий так отчетливо представил себе брата, что готов был прошептать его имя, дверь камеры распахнулась, вошел Ян и быстрыми шагами направился к ложу заключенного. Корнелий протянул изувеченные руки с забинтованными пальцами к своему прославленному брату, которого ему удалось кое в чем превзойти: если ему не удалось оказать стране больше услуг, чем Ян, то во всяком случае голландцы ненавидели его сильнее, чем брата.

Ян нежно поцеловал Корнелия в лоб и осторожно опустил на тюфяк его больные руки.

— Корнелий, бедный мой брат, — произнес он, — ты очень страдаешь, не правда ли?

— Нет, я больше не страдаю, ведь я увидел тебя.

— Но зато как мучительно мне видеть тебя в таком состоянии, мой бедный, дорогой Корнелий!

— Потому-то и я больше думал о тебе, чем о себе самом, и все их пытки вырвали у меня только одну жалобу: «Бедный брат!» Но ты здесь, и забудем обо всем. Ты ведь приехал за мной?

— Да.

— Я выздоровел. Помоги мне подняться, брат, и ты увидишь, как хорошо я могу ходить.

— Тебе не придется далеко идти, мой друг, — моя карета стоит позади стрелков отряда Тилли.

— Стрелки Тилли? Почему же они стоят там?

— А вот почему: предполагают, — ответил с присущей ему печальной улыбкой великий пенсионарий, — что жители Гааги захотят посмотреть на твой отъезд, и опасаются, как бы не произошло волнений.

— Волнений? — переспросил Корнелий, пристально взглянув на несколько смущенного брата. — Волнений?

— Да, Корнелий.

— Так вот что я сейчас слышал, — произнес узник, как бы говоря сам с собой; потом он опять обратился к брату: — Вокруг Бейтенгофа толпится народ?

— Да, брат.

— Как же тебе удалось?..

— Что?

— Как тебя сюда пропустили?

— Ты хорошо знаешь, Корнелий, что народ нас не особенно любит, — заметил с горечью великий пенсионарий. — Я пробирался боковыми улочками.

— Ты прятался, Ян?

— Мне надо было попасть к тебе не теряя времени. Я поступил так, как принято в политике и на море при встречном ветре: я лавировал.

В эти минуты в тюрьму донеслись с площади еще более яростные крики: то Тилли вел переговоры с гражданской милицией.

— О, ты великий лоцман, Ян, — заметил Корнелий, — но я не уверен, удастся ли тебе сквозь бурный прибой толпы вывести своего брата из Бейтенгофа так же благополучно, как ты провел меж мелей Шельды до Антверпена флот Тромпа.

— Мы все же с Божьей помощью попытаемся, Корнелий, — ответил Ян, — но сначала я должен тебе кое-что сказать.

— Говори.

С площади снова донеслись крики.

— Как разъярены эти люди! — заметил Корнелий. — Против тебя? Или против меня?

— Я думаю, что против нас обоих, Корнелий. Я хотел сказать тебе, брат, что оранжисты, распуская про нас гнусную клевету, ставят нам в вину переговоры с Францией.

— Глупцы!..

— Да, но они все же упрекают нас в этом.

— Но ведь если бы наши переговоры успешно закончились, они избавили бы их от поражений при Рисе, Орсэ, Везеле и Рейнберге. Они избавили бы их от перехода французов через Рейн, и Голландия все еще могла бы считать себя среди своих каналов и болот непобедимой.

— Все это верно, брат, но еще вернее то, что если бы сейчас нашли нашу переписку с господином де Лувуа, то, сколь бы опытным лоцманом я ни был, мне не удалось бы спасти тот утлый челнок, который должен увезти за пределы Голландии де Виттов, вынужденных теперь искать счастья на чужбине. Эта переписка доказала бы честным людям, как сильно я люблю свою страну и какие жертвы готов был лично принести во имя ее свободы, во имя ее славы, и погубила бы нас в глазах оранжистов, наших победителей. Я надеюсь, дорогой Корнелий, что ты ее сжег перед отъездом из Дордрехта, когда направлялся ко мне в Гаагу.

— Брат, — ответил Корнель, — твоя переписка с господином де Лувуа доказывает, что в последнее время ты был самым великим, самым великодушным и самым мудрым гражданином семи Соединенных провинций. Я дорожу славой своей родины, особенно дорожу твоей славой, брат, и, конечно, я не сжег этой переписки.

— Тогда мы погибли для этой земной жизни, — спокойно сказал бывший великий пенсионарий, подходя к окну.

— Нет, Ян, наоборот, мы спасем нашу жизнь и одновременно вернем себе былую популярность.

— Что же ты сделал с этими письмами?

— Я доверил их в Дордрехте моему крестнику, известному тебе Корнелиусу ван Барле.

— О бедняга! Этот милый, наивный мальчик, этот редкий ученый, он знает столько вещей, а думает только о своих цветах, посылающих свой привет Богу, да о Боге, позволяющем вырасти этим цветам! И ты дал ему на хранение этот смертоносный пакет! Да, брат, этот славный бедняга Корнелиус погиб.

— Погиб?

— Да. Ван Барле проявит либо душевную силу, либо слабость. Если окажется сильным, — а как бы он ни был далек от того, что с нами произошло, как бы ни хоронил себя в Дордрехте, каким бы ни был рассеянным, но рано или поздно он узнает, что с нами случилось, — он будет гордиться связью с нами; если окажется слабым — он испугается своей близости к нам. Сильный — он громко заговорит о нашей тайне; слабый — он ее так или иначе выдаст. В том и другом случае, Корнелий, он погиб, но и мы тоже. Итак, брат, бежим скорее, если еще не поздно.

Корнелий приподнялся на своем ложе и взял за руку брата, который вздрогнул от прикосновения повязки.

— Разве я не знаю своего крестника? — сказал Корнелий. — Разве я не научился читать каждую мысль в его голове, каждое чувство в его душе? Ты спрашиваешь меня: силен ли он? Ты спрашиваешь меня: слаб ли он? Ни то ни другое. Но не все ли равно, каков он сам. Ведь в данном случае важно лишь, чтоб он не выдал тайны, но он и не может ее выдать, так как он ее даже не знает.

Ян с удивлением повернулся к брату.

— Главный инспектор плотин ведь тоже политик, воспитанный в школе Яна, — продолжал с кроткой улыбкой Корнелий. — Повторяю тебе, брат, что ван Барле не знает ни содержания, ни значения доверенного ему пакета.

— Тогда поспешим, — воскликнул Ян, — пока еще не поздно, дадим ему распоряжение сжечь пакет!

— С кем же мы пошлем это распоряжение?

— С моим слугой Краке, который должен был сопровождать нас верхом на лошади. Он вместе со мной пришел в тюрьму, чтобы помочь тебе сойти с лестницы.

— Подумай хорошенько, прежде чем сжечь эти славные документы.

— Я думаю, что раньше всего, мой храбрый Корнелий, братьям де Виттам необходимо спасти свою жизнь, чтобы спасти затем свою репутацию. Если мы умрем, кто защитит нас, Корнелий? Кто сможет хотя бы понять нас?

— Так ты думаешь, что они убьют нас, если найдут эти бумаги?

Не отвечая брату, Ян протянул руку по направлению к площади Бейтенгофа, откуда до них донеслись яростные крики.

— Да, да, — сказал Корнелий, — я хорошо слышу эти крики, но что они значат?

Ян распахнул окно.

— Смерть предателям! — донеслись до них вопли толпы.

— Теперь ты слышишь, Корнелий?

— И это мы — предатели? — удивился заключенный, подняв глаза к небу и пожимая плечами.

— Да, это мы, — повторил Ян де Витт.

— Где Краке?

— Вероятно, за дверью камеры.

— Так позови его.

Ян открыл дверь: верный слуга действительно ожидал за порогом.

— Войдите, Краке, и запомните хорошенько, что вам скажет мой брат.

— О нет, Ян, словесного распоряжения недостаточно; к несчастью, мне необходимо написать его.

— Почему же?

— Потому что ван Барле никому не отдаст и не сожжет пакета без моего точного приказа.

— Но сможешь ли ты, дорогой друг, писать? — спросил Ян. — Ведь твои бедные руки, опаленные и изувеченные…

— О, были бы только перо и чернила!

— Вот, по крайней мере, карандаш.

— Нет ли у тебя бумаги? Мне ничего не оставили.

— Вот Библия, оторви первую страницу.

— Хорошо.

— Но твой почерк сейчас будет неразборчив.

— Пустяки, — сказал Корнелий, взглянув на брата, — эти пальцы, вынесшие огонь палача, и эта воля, победившая боль, объединятся в одном общем усилии, и не бойся, брат, строчки будут безукоризненно ровные.

И действительно, Корнелий взял карандаш и стал писать.

Тогда стало заметно, как от давления израненных пальцев на карандаш на повязке показалась кровь.

На висках великого пенсионария выступил пот. Корнелий писал:

«Дорогой крестник!

Сожги пакет, который я тебе вручил, сожги его, не рассматривая, не открывая, чтобы содержание его осталось тебе неизвестным. Тайны такого рода, какие заключены в нем, убивают его хранителей. Сожги его, и ты спасешь Яна и Корнелия.

Прощай и люби меня.

Корнелий де Витт.

20 августа 1672 года».

Ян со слезами на глазах вытер с бумаги каплю благородной крови, просочившуюся через повязку, и с последними напутствиями передал письмо Краке. Затем он вернулся к Корнелию, который от испытанных страданий еще больше побледнел и, казалось, был близок к обмороку.

— Теперь, — сказал он, — когда до нас донесется свист старой боцманской дудки Краке, это будет означать, что наш храбрый слуга выбрался из толпы. Тогда и мы тронемся в путь.

Не прошло и пяти минут, как продолжительный и сильный свист, словно это было на корабле, своими раскатами прорезал вершины черных вязов и заглушил вопли толпы у Бейтенгофа.

В знак благодарности Ян простер руки к небу.

— Теперь, — сказал он, — двинемся в путь, Корнелий…

III

ВОСПИТАННИК ЯНА ДЕ ВИТТА

В то время как все более и более неистовые крики собравшейся у Бейтенгофа толпы заставили Яна де Витта торопить отъезд Корнелия, — в это самое время, как мы уже упоминали, депутация от горожан направилась в ратушу, чтобы выразить требование отозвать кавалерийский отряд Тилли.

От Бейтенгофа до Хогстрета совсем недалеко. В толпе можно было заметить незнакомца: он уже давно с любопытством следил за подробностями разыгравшейся сцены. Вместе с делегацией — или, вернее, за ней — он направился к городской ратуше, чтобы поскорее узнать, что там произойдет.

Это был молодой человек, не старше двадцати двух — двадцати трех лет, не отличавшийся, судя по внешнему виду, большой силой. Он старался скрыть свое бледное длинное лицо под тонким платком из фрисландского полотна, которым беспрестанно вытирал покрытый потом лоб и пылающие губы. По всей вероятности, у него были веские основания не желать, чтобы его узнали.

У него был зоркий, словно у хищной птицы, взгляд, длинный орлиный нос, тонкий прямой рот, походивший на открытые края раны. Если бы Лафатер жил в ту эпоху, этот человек мог бы служить ему прекрасным объектом для его физиогномических наблюдений, которые с самого начала привели бы к неблагоприятным для этого объекта выводам.

«Какая разница существует между внешностью завоевателя и морского разбойника?» — спрашивали древние. И отвечали: «Та же разница, что между орлом и стервятником».

У одного — уверенность, у другого — волнение.

Мертвенно-бледное лицо, хрупкое болезненное сложение, беспокойная походка человека, следовавшего от Бейтенгофа к Хогстрету за злобной толпой, могли быть признаками, характерными или для подозрительного хозяина, или для встревоженного вора. И полицейский, конечно, увидел бы в нем второго: так старательно человек, интересующий нас в данный миг, пытался скрыть свое лицо.

К тому же он был одет очень просто и, по-видимому, не имел при себе никакого оружия. Его худая, но довольно жилистая рука с сухими, но белыми, тонкими, аристократическими пальцами опиралась на плечо офицера, который, до той минуты как его спутник пошел за толпой, увлекая его за собой, стоял, держась за эфес шпаги, и с вполне понятным интересом следил за происходившими событиями.

Дойдя до площади Хогстрета, человек с бледным лицом спрятался вместе со своим товарищем за какой-то распахнутой ставней и устремил свой взор на балкон ратуши.

В ответ на неистовые крики толпы окно ратуши распахнулось и на балкон вышел человек, чтобы поговорить с народом.

— Кто это вышел на балкон? — спросил офицера молодой человек, взглядом указывая на оратора, казавшегося очень взволнованным и скорее державшегося за перила, чем опиравшегося на них.

— Это депутат Бовельт, — ответил офицер.

— Что за человек этот депутат Бовельт? Знаете вы его?

— Порядочный человек, как мне кажется, монсеньер.

При этой характеристике Бовельта, данной офицером, молодой человек сделал движение, в котором выразилось и странное разочарование, и явная досада. Офицер заметил это и поспешил добавить:

— По крайней мере, так говорят, монсеньер. Что касается меня, то я этого утверждать не могу, так как лично не знаю господина Бовельта.

— Порядочный человек, — повторил тот, кого называли монсеньером, — но что вы хотите этим сказать? Честный? Смелый?

— О, пусть монсеньер извинит меня, но я не осмелился бы дать точную характеристику этого лица, ибо повторяю вашему высочеству, я знаю его только по наружности.

— Впрочем, — сказал молодой человек, — подождем и тогда увидим.

Офицер наклонил голову в знак согласия и замолчал.

— Если этот Бовельт — порядочный человек, — продолжал принц, — то он не особенно благосклонно примет требование этих одержимых.

Нервное подергивание руки принца, помимо его воли судорожно вздрагивавшей на плече спутника, подобно движениям пальцев музыканта по клавишам, выдавало жгучее нетерпение, и порою, а особенно в настоящее время, он плохо скрывал его под ледяным и мрачным выражением лица.

Послышался голос предводителя делегации горожан, требовавшего от депутата, чтобы тот сказал, где находятся другие депутаты, его коллеги.

— Господа, — отвечал им г-н Бовельт, — я говорю вам, что в данную минуту я здесь один с господином Аспереном и ничего не могу решать на свой страх и риск.

— Приказ! Приказ! — раздались тысячи голосов.

Бовельт пытался говорить, но его слов не было слышно, и можно было видеть только быстрые, отчаянные движения его рук.

Убедившись, однако, что он не может заставить толпу слушать его, Бовельт повернулся к открытому окну и позвал г-на Асперена.

Господин Асперен также вышел на балкон. Его встретили еще более бурными криками, чем г-на Бовельта за десять минут до того.

Он также пытался говорить с толпой, но, вместо того чтобы слушать увещания г-на Асперена, толпа предпочла прорваться сквозь правительственную стражу, которая, впрочем, не оказала никакого сопротивления суверенному народу.

— Пойдемте, — спокойно сказал молодой человек, когда толпа врывалась в главные ворота ратуши. — Переговоры, как видно, будут происходить внутри, полковник. Пойдемте послушаем, о чем там будут говорить.

— О монсеньер, монсеньер, будьте осторожны!

— Почему?

— Многие из этих депутатов встречались с вами, и достаточно лишь одному узнать ваше высочество…

— Да, чтобы можно было обвинить меня в подстрекательстве. Ты прав, — сказал молодой человек, и его щеки на миг покраснели от досады, что он проявил несдержанность и обнаружил свои желания. — Да, ты прав, останемся здесь. С этого места нам будет видно, какими вернутся они оттуда — удовлетворенные или нет, и таким образом мы сможем определить, насколько порядочен господин Бовельт — честен он или смел. Это меня очень интересует.

— Но, — заметил офицер, посмотрев с удивлением на того, кого он называл монсеньером, — я думаю, что ваше высочество ни одной минуты не предполагает, что депутаты прикажут кавалеристам Тилли удалиться. Не правда ли?

— Почему? — холодно спросил молодой человек.

— Потому что этот приказ был бы просто равносилен подписанию смертного приговора господам Корнелию и Яну де Виттам.

— Мы это сейчас узнаем, — холодно ответил его высочество. — Одному лишь Богу известно, что творится в сердцах людей.

Офицер украдкой посмотрел на непроницаемое лицо своего спутника и побледнел.

Этот офицер был человек честный и смелый.

С того места, где остановились принц и его спутник, были хорошо слышны голоса и топот толпы на лестнице ратуши.

Затем этот шум стал распространяться по всей площади, вырываясь из здания через открытые окна зала с балконом, на котором появлялись господа Бовельт и Асперен (они теперь вошли внутрь, опасаясь, по всей вероятности, как бы напирающая толпа не перекинула их через перила).

Потом за окнами замелькали неспокойные бесформенные тени.

Зал, где происходили переговоры, заполнился народом.

Вдруг шум на мгновение затих, а после этого вновь усилился и достиг такой мощи, что старое здание сотрясалось до самого гребня крыши.

Поток людей снова покатился по галереям и лестницам — теперь уже к выходной двери, из-под сводов которой он вихрем вырвался наружу.

Во главе первой группы скорее летел, чем бежал, человек с искаженным омерзительной радостью лицом.

То был хирург Тикелар.

— Вот он! Вот он! — кричал он, размахивая в воздухе бумажкой.

— Они получили приказ, — пробормотал пораженный офицер.

— Ну вот, теперь я убедился, — спокойно сказал принц. — Вы не знали, мой дорогой полковник, честный или смелый человек этот Бовельт. Он ни то ни другое.

Провожая спокойным взглядом катившийся перед ним поток толпы, он добавил:

— Теперь пойдемте к Бейтенгофу, полковник; я думаю, что там мы сейчас увидим необычное зрелище.

Офицер поклонился и, не отвечая, последовал за своим повелителем.

Площадь и все кругом заполняла бесчисленная толпа, но кавалеристы Тилли продолжали успешно сдерживать ее по-прежнему, а главное — с той же твердостью.

Вскоре граф Тилли услышал все возраставший шум — то приближался людской поток; затем он заметил его первые валы: они наплывали с быстротою бурного водопада.

В то же мгновение он увидел над судорожно простертыми руками и сверкающим оружием развевающуюся в воздухе бумагу.

— О-о, — заметил он, приподнявшись на стременах и коснувшись своего лейтенанта эфесом шпаги, — мне кажется, что эти мерзавцы добились приказа.

— Подлые негодяи! — воскликнул офицер.

Действительно, это был приказ, который гражданская милиция принесла с радостным ревом.

Она тотчас же двинулась вперед и с громкими криками и опущенным оружием направилась к кавалеристам графа де Тилли.

Но граф был не такой человек, чтобы позволить вооруженным горожанам приблизиться больше, чем это полагалось.

— Стой! — закричал он. — Стой! Назад от лошадей или я скомандую «Вперед!».

— Вот приказ! — закричала сотня дерзких голосов.

Тилли с изумлением взял его, окинул быстрым взглядом и очень громко произнес:

— Люди, подписавшие этот приказ, — истинные палачи Корнелия де Витта. Что касается меня, то я скорее дал бы отрубить себе обе руки, чем согласиться написать хоть одну букву этого гнусного приказа.

И, оттолкнув эфесом шпаги человека, хотевшего у него взять обратно приказ, он сказал:

— Одну минуту, бумага эта не пустячная, и я должен ее сохранить.

Он сложил приказ и бережно положил его в карман своего камзола.

Затем, повернувшись к отряду, скомандовал:

— Кавалеристы, направо!

И не громко, но все же так, что слова его были отчетливо слышны, он произнес:

— А теперь, убийцы, делайте свое дело.

Бешеный вопль ярой ненависти и дикой радости, клокотавший на Бейтенгофской площади, провожал кавалерию.

Кавалеристы отъезжали медленно.

Граф оставался сзади, до последней минуты сдерживая оголтелую толпу, которая постепенно двигалась вперед, вслед за его лошадью.

Как видите, Ян де Витт не преувеличивал опасности положения, когда помогал брату подняться и торопил его покинуть тюрьму.

И вот Корнелий, опираясь на руку бывшего великого пенсионария, стал спускаться по лестнице во двор.

Внизу он увидел красавицу Розу: она вся дрожала от волнения.

— О господин Ян, — сказала она, — какая беда!

— Что случилось, дитя мое? — спросил де Витт.

— Говорят, что они направились в ратушу требовать там приказа господину Тилли очистить площадь.

— Да, — заметил Ян, — это правда, дитя мое: если кавалеристы удалятся, то для нас создастся действительно скверное положение.

— Если бы вы разрешили дать вам совет… — начала девушка, трепеща от волнения.

— Говори, дитя мое. Не удивлюсь, если Господь заговорит со мной твоими устами.

— Вот что, господин Ян, я на вашем месте не выходила бы на главную улицу.

— Почему же, раз кавалеристы Тилли находятся еще на своем посту?

— Да, но они обязаны оставаться у тюрьмы, лишь пока этот приказ не будет отменен.

— Безусловно.

— А есть у вас приказ, чтобы Тилли сопровождал вас за городскую черту?

— Нет.

— Тогда, как только вы минуете первых кавалеристов, вы попадете в руки толпы.

— Ну, а гражданская милиция?

— О, она-то больше всего и беснуется.

— Как же быть?

— На вашем месте, господин Ян, — продолжала застенчиво девушка, — я вышла бы через потерну. Она ведет на безлюдную улочку; вся же толпа находится на большой улице, ожидая у главных ворот; оттуда я бы пробралась к городской заставе, через которую вы хотите выехать.

— Но брат не сможет дойти, — сказал Ян.

— Я попытаюсь, — ответил с твердостью Корнелий.

— Но разве у вас нет кареты? — спросила девушка.

— Карета там, у главного входа.

— Нет, — возразила девушка, — я решила, что ваш кучер — верный человек, и велела ему находиться у потерны.

Братья с умилением переглянулись и обратили свои взгляды, преисполненные величайшей благодарности, на девушку.

— Теперь, — сказал великий пенсионарий, — остается узнать, согласится ли Грифус открыть нам эту дверь.

— О нет, он никогда не согласится на это, — сказала Роза.

— Как же быть?

— А я предвидела его отказ и, пока он разговаривал через тюремное окно с одним из кавалеристов, вытащила из связки ключ.

— И этот ключ у тебя?

— Вот он, господин Ян.

— Дитя мое, — сказал Корнелий, — я ничего не могу тебе дать в награду за оказываемую мне услугу, кроме Библии, которую ты найдешь в моей камере: это последний дар честного человека, и надеюсь, он принесет тебе счастье.

— Спасибо, господин Корнелий, я никогда с ней не расстанусь, — сказала девушка.

Потом со вздохом она добавила про себя:

«Какое несчастье, что я не умею читать!»

— Крики усиливаются, дитя мое, и я думаю, что нам нельзя терять ни минуты, — сказал Ян.

— Идемте же, — промолвила прелестная фризка и внутренним коридором повела обоих братьев в противоположную сторону тюрьмы.

В сопровождении Розы они спустились по лестнице ступенек в двенадцать, пересекли маленький дворик с зубчатыми стенами и, открыв ворота под каменным сводом, вышли на пустынную улицу по другую сторону тюрьмы, где их ожидала карета со спущенной подножкой.

— Скорее, скорее господа! — умолял испуганный кучер. — Вы слышите, как они кричат?

Усадив Корнелия в карету первым, великий пенсионарий повернулся к девушке.

— Прощай, дитя мое, — сказал он, — все наши слова могли бы только в очень слабой степени выразить нашу благодарность. Мы вручаем твою судьбу воле Божьей, и я надеюсь, Господь вспомнит о том, что ты спасла жизнь двух человек.

Роза почтительно поцеловала протянутую ей великим пенсионарием руку.

— Скорее, скорее, — сказала она, — они, кажется, уже выламывают ворота!

Ян быстро вскочил в карету, сел рядом с братом и, закрывая полог, крикнул кучеру:

— К Толь-Геку!

Через эту заставу дорога вела в маленький порт Шевенинген, где братьев ожидало небольшое судно.

Две сильные фламандские лошади галопом подхватили карету, унося в ней беглецов.

Роза следила за ними, пока они не завернули за угол.

Затем она вернулась, заперла за собой дверь и бросила ключ в колодец.

Шум, заставивший Розу предположить, что народ взламывает ворота, действительно производила толпа, которая, добившись, чтобы отряд Тилли удалился с площади, ринулась к тюремным воротам.

Тюремщик Грифус — надо ему отдать справедливость — упорно отказывался открыть тюремные ворота, но все же было ясно, что они, хотя и были прочными, недолго устоят перед напором толпы. В то время как побледневший от страха Грифус размышлял, не лучше ли открыть ворота, чем дать их выломать, он почувствовал, как кто-то осторожно дернул его за платье.

Он обернулся и увидел Розу.

— Ты слышишь, как они беснуются? — спросил он.

— Я так хорошо их слышу, отец, что на вашем месте…

— … ты открыла бы? Ведь так?

— Нет, я дала бы им взломать ворота.

— Но ведь тогда они убьют меня!

— Конечно, если они вас увидят.

— Как же они могут не увидеть меня?

— Спрячьтесь.

— Где?

— В потайной камере.

— А ты, мое дитя?

— Я тоже спущусь туда с вами, отец. Мы там запремся, а когда они уйдут из тюрьмы, выйдем из нашего убежища.

— Черт побери, да ты права! — воскликнул Грифус. — Удивительно, — добавил он, — сколько рассудительности в такой маленькой головке.

Тем временем при общем восторге толпы ворота начали трещать.

— Скорее, скорее, отец! — воскликнула девушка, открывая маленький люк.

— А как же наши узники? — заметил Грифус.

— Бог их уж как-нибудь спасет, а мне разрешите позаботиться о вас, — сказала молодая девушка.

Грифус последовал за дочерью, и люк захлопнулся над их головой как раз в тот миг, когда во взломанные ворота врывалась толпа.

Камера, куда Роза увела отца, называлась потайной и давала двум героям нашей повести, которых мы вынуждены сейчас на некоторое время покинуть, надежное убежище. О существовании потайной камеры знали только власти. Туда иногда заключали особо важных преступников, опасаясь, чтобы из-за них не возник мятеж или чтобы их не похитили.

Толпа ринулась в тюрьму с криком:

— Смерть предателям! На виселицу Корнелия де Витта! Смерть! Смерть!

IV

ПОГРОМЩИКИ

Молодой человек, все так же скрывая свое лицо под широкополой шляпой, все так же опираясь на руку офицера, все так же вытирая свой лоб и губы платком, стоял неподвижно на углу Бейтенгофской площади, теряясь в тени навеса запертой лавки, и смотрел на разъяренную толпу: действие, которое разыгрывалось перед ним, казалось, уже близилось к концу.

— Я думаю, — сказал он офицеру, — что вы, ван Декен, были правы: приказ, подписанный господами депутатами, является поистине смертным приговором господину Корнелию. Вы слышите эту толпу? Похоже, что она действительно очень зла на господ де Виттов.

— Да, — ответил офицер, — такого крика я еще никогда не слышал.

— Кажется, они уже добрались до нашего узника. Посмотрите-ка! Ведь это окно камеры, где находился в заключении Корнелий?

Действительно, какой-то мужчина ожесточенно выламывал железную решетку в окне камеры Корнелия, покинутой минут десять назад.

— Удрал! Удрал! — кричал мужчина. — Его здесь больше нет!

— Как нет? — спрашивали с улицы те, кто, придя последними, не могли уже попасть в тюрьму, настолько она была переполнена.

— Его нет, его нет! — повторял яростно мужчина. — Его здесь нет, он скрылся!

— Что он сказал? — спросил, побледнев, молодой человек, тот, кого называли его высочеством.

— О монсеньер, то, что он сказал, было бы великим счастьем, если бы только было правдой.

— Да, конечно, это было бы большим счастьем, если бы это было так, — заметил молодой человек. — К несчастью, этого не может быть.

— Однако же посмотрите! — сказал офицер.

В окнах тюрьмы показались искаженные яростью лица людей, от злости скрежетавших зубами и кричавших:

— Спасся, убежал! Ему помогли скрыться!

Оставшаяся на улице толпа со страшными проклятиями повторяла: «Спаслись! Бежали! Скорее за ними! Надо их догнать!»

— Монсеньер, — сказал офицер, — Корнелий де Витт, кажется, действительно, спасся.

— Да, из тюрьмы, пожалуй, но из города он еще не убежал, — ответил молодой человек. — Вы увидите, ван Декен, что ворота, который несчастный рассчитывал найти открытыми, будут закрыты.

— А разве был дан приказ закрыть городские заставы, монсеньер?

— Нет, я не думаю. Кто мог бы дать подобный приказ?

— Так почему же вы так полагаете?

— Бывают роковые случайности, — небрежно заметил принц, — и самые великие люди иногда падают жертвой таких случайностей.

При этих словах офицер почувствовал, как по нему прошла дрожь: он понял, что заключенный погиб.

В эту минуту, точно удар грома, разразился неистовый рев толпы, убедившейся, что Корнелия де Витта в тюрьме больше нет.

Корнелий и Ян тем временем выехали на широкую улицу, которая вела к Толь-Геку, и приказали кучеру ехать несколько тише, чтобы их карета не вызывала никаких подозрений.

Но когда кучер доехал до середины улицы, когда он увидел издали заставу, когда он почувствовал, что тюрьма и смерть позади, а впереди свобода и жизнь, он пренебрег мерами предосторожности и пустил лошадей в галоп.

Вдруг он остановился.

— Что случилось? — спросил Ян, высунув голову из окна кареты.

— О сударь! — воскликнул кучер, — здесь…

От волнения он не мог закончить фразу.

— Ну, в чем же дело? — сказал великий пенсионарий.

— Решетка заперта.

— Как заперта? Обычно днем ее не запирают.

— Посмотрите сами.

Ян де Витт высунулся из кареты и увидел, что решетчатые ворота действительно заперты.

— Поезжай, — сказал он кучеру, — у меня с собой приказ о высылке; привратник отопрет.

Карета снова понеслась вперед, но чувствовалось, что кучер погоняет лошадей без прежней уверенности.

Когда Ян де Витт высунул голову из кареты, его увидел и узнал какой-то трактирщик, который с некоторым запозданием запирал у себя двери, торопясь догнать своих товарищей у Бейтенгофа.

Он вскрикнул от удивления и помчался вдогонку за теми двумя, что бежали впереди.

Шагов через сто он догнал их и стал что-то рассказывать. Все трое остановились, следя за удалявшейся каретой, но, видно, они еще не были вполне уверены в том, что узнали того, кто в ней сидит.

Карета между тем подъехала к самым воротам.

— Открывайте! — закричал кучер.

— Открыть, — сказал привратник с порога своей сторожки, — открыть, а чем?

— Ключом, черт побери, — отозвался кучер.

— Ключом, это верно, но для этого надо его иметь.

— Как, у вас нет ключа от ворот?

— Нет.

— Куда же он подевался?

— У меня его взяли.

— Кто взял?

— Тот, кому, по всей вероятности, нужно было, чтобы никто не выходил из города.

— Мой друг, — сказал великий пенсионарий, высовывая голову из дверцы кареты и ставя все на карту, — ворота нужно открыть для меня, Яна де Витта, и моего брата Корнелия: я сопровождаю его в изгнание.

— О господин де Витт, я в отчаянии, — воскликнул, подбегая к карете, привратник, — но клянусь вам честью, что ключ у меня взяли!

— Когда?

— Сегодня утром.

— Кто?

— Молодой человек, лет двадцати двух, бледный и худой.

— Почему же ты отдал ему ключ?

— Потому, что у него был приказ, скрепленный подписью и печатью.

— А кем он был подписан?

— Господами из ратуши.

— Да, — сказал спокойно Корнелий, — по-видимому, нас ждет неминуемая гибель.

— Ты не знаешь, всюду ли приняты эти меры предосторожности?

— Этого я не знаю.

— Трогай, — сказал кучеру Ян. — Бог велит человеку делать все возможное, чтобы спасти свою жизнь. Поезжай к другой заставе.

— Спасибо, мой друг, за доброе намерение, — обратился он к привратнику, в то время как кучер разворачивал карету. — Намерение равноценно поступку. Ты хотел спасти нас, в глазах Господа это все равно как если бы тебе это удалось.

— Ах, — испугался привратник, — посмотрите, что там творится!

— Гони галопом сквозь ту кучку людей, — крикнул кучеру Ян, — и поворачивай на улицу влево: это единственная наша надежда!

Ядром кучки людей, о которой говорил Ян, были те трое горожан, которые, как мы видели недавно, провожали взглядами карету. Пока Ян разговаривал с привратником, она увеличилась на семь-восемь человек.

У вновь прибывших людей были явно враждебные намерения по отношению к карете.

Как только они увидели, что лошади галопом летят на них, они стали поперек улицы и, размахивая дубинами, закричали: «Стой! Стой!»

Кучер, со своей стороны, метнулся вперед и осыпал их ударами кнута.

Наконец люди и карета столкнулись.

Братьям де Виттам в закрытой карете ничего не было видно. Но они почувствовали, как лошади стали на дыбы, и затем ощутили сильный толчок. На один миг карета как бы заколебалась и вздрогнула всем корпусом, затем снова понеслась, переехав через что-то или кого-то, и удалилась под непрерывный град проклятий.

— Я боюсь, — сказал Корнелий, — что мы натворили беды.

— Гони! Гони! — кричал Ян.

Но, вопреки этому приказу, кучер вдруг остановил лошадей.

— Что случилось? — спросил Ян.

— Посмотрите, — сказал кучер.

Ян выглянул.

В конце улицы, по которой должна была проехать карета, показалась вся толпа с Бейтенгофской площади и, подобно урагану, с ревом надвигалась на них.

— Бросай лошадей и спасайся, — сказал кучеру Ян. — Дальше ехать бесполезно, мы погибли.

— Вот, вот они! — разом закричали пятьсот голосов.

— Да, вот они, предатели, убийцы! Разбойники! — откликнулись люди, бежавшие позади кареты. Они несли на руках раздавленное тело товарища, хотевшего схватить лошадей под уздцы, но опрокинутого ими.

По нему-то и проехала карета, как это почувствовали братья.

Кучер остановил лошадей, но, несмотря на настояния своего господина, отказался искать спасения в бегстве.

Карета оказалась в западне между гнавшимися за ней и бежавшими ей навстречу.

В одно мгновение она, подобно плавучему острову, поднялась над волнующейся толпой.

Вдруг этот остров остановился. Какой-то кузнец оглушил молотом одну из лошадей, и она упала в постромках.

В это время в одном из ближайших домов приоткрылась ставня и в окне можно было увидеть бледное лицо и темные глаза молодого человека, наблюдавшего за готовившейся расправой.

Позади него показалось лицо офицера, почти такое же бледное.

— О Боже мой, Боже мой, монсеньер, что же сейчас произойдет? — прошептал офицер.

— Конечно, произойдет нечто ужасное, — ответил тот.

— О, смотрите, монсеньер, они вытащили из кареты великого пенсионария, они его избивают, они его истязают!

— Да, правда, этих людей охватило прямо-таки яростное возмущение, — заметил молодой человек тем же бесстрастным тоном, который он сохранял неизменно.

— А вот они вытаскивают из кареты и Корнелия, Корнелия, уже истерзанного и изувеченного пыткой! О, посмотрите, посмотрите!

— Да, действительно, это Корнелий.

Офицер слегка вскрикнул и тотчас отвернулся.

Корнелий еще не успел сойти наземь, он еще стоял на подножке кареты, когда ему нанесли удар железным ломом и размозжили голову.

Однако он поднялся, но тут же снова рухнул на землю.

Затем стоявшие впереди схватили его за ноги и поволокли в гущу толпы. Виден был кровавый след, что оставляло за собой его тело. Толпа с радостным гиканьем окружила Корнелия.

Молодой человек побледнел еще сильнее, хотя казалось, что большей бледности быть не может, и на мгновение закрыл глаза.

Офицер заметил это выражение жалости, впервые проскользнувшее на лице молодого человека, и хотел воспользоваться тем, что душа его сурового спутника смягчилась.

— Пойдемте, пойдемте, монсеньер, — сказал он, — они сейчас убьют и великого пенсионария.

Но молодой человек уже открыл глаза.

— Да, — сказал он, — этот народ неумолим: плохо тому, кто его предает.

— Монсеньер, — сказал офицер, — может быть, еще есть какая-нибудь возможность спасти этого несчастного, воспитателя вашего высочества; если есть какое-то средство, скажите мне, и я, хотя бы рискуя жизнью…

Вильгельм Оранский — ибо это был он — зловеще нахмурил свой лоб, усилием воли погасил мрачное пламя ярости, блеснувшее за опущенными веками, и ответил:

— Полковник ван Декен, прошу вас, отправляйтесь к моим войскам и передайте приказ быть на всякий случай в боевой готовности.

— Но как же я оставлю ваше высочество одного среди этих разбойников?

— Не беспокойтесь обо мне больше меня самого! — резко оборвал полковника принц. — Ступайте.

Офицер удалился с поспешностью, которая свидетельствовала не столько о его повиновении, сколько о том, что он был рад уйти и не присутствовать при гнусном убийстве второго брата.

Он еще не успел закрыть за собой дверь, как Ян, последними усилиями добравшись до крыльца, расположенного почти напротив дома, где прятался его воспитанник, зашатался под ударами, сыпавшимися на него со всех сторон.

— Мой брат? Где мой брат? — стонал он.

Кто-то из разъяренной толпы ударом кулака сбил с него шляпу.

Другой показал ему обагренные кровью руки: он только что распорол живот Корнелию и прибежал сюда, чтобы не упустить случая проделать то же самое с великим пенсионарием, пока тело его убитого брата волокли на виселицу.

Ян жалобно застонал и закрыл рукой глаза.

— Ах, ты закрываешь глаза, — сказал один из солдат гражданской милиции, — так я тебе их выколю!

И он ткнул ему в лицо острие пики — тотчас же брызнула кровь.

— Брат! — воскликнул де Витт, пытаясь, хотя кровь заливала ему глаза, разглядеть, что сталось с Корнелием. — Брат!

— Ступай же за ним! — прорычал другой убийца, приставив к виску Яна мушкет и спуская курок.

Но выстрела не последовало.

Тогда убийца повернул свое оружие, обеими руками схватился за дуло и оглушил Яна де Витта ударом приклада.

Ян де Витт пошатнулся и упал к его ногам.

Но, сделав последнее усилие, он тут же поднялся.

— Брат! — воскликнул он таким жалобным голосом, что молодой человек не выдержал и закрыл перед собой ставню.

Впрочем, видеть уже было почти нечего, так как третий убийца в упор выстрелил из пистолета и размозжил Яну череп.

Ян упал и больше уже не поднимался.

Тогда каждый из негодяев, осмелевших, ибо они увидели, что он мертв, стал палить из мушкета в его труп; каждый хотел ударить его дубинкой, шпагой или ножом; каждый жаждал его крови; каждый порывался оторвать лоскут от его одежды.

Потом, когда оба брата были изуродованы и растерзаны, толпа поволокла их голые окровавленные трупы к наспех сооруженной виселице, где добровольные палачи повесили их вниз головой.

Тут на них накинулись самые подлые; живых они не смели коснуться, но зато теперь кромсали мертвые тела: отрезали от них клочки кожи и мяса и расходились по городу продавать куски плоти Яна и Корнелия по десяти су за каждый.

Мы не знаем, видел ли молодой человек сквозь еле заметную щель в ставне конец ужасающей расправы; но в то время, когда вешали тела обоих мучеников, он, пересекая толпу, слишком поглощенную своим веселым делом, чтобы обратить на него внимание, направился ко все еще закрытым воротам Толь-Гек.

— О сударь, — воскликнул привратник, — вы мне принесли ключ?

— Да, дружище, вот он, — ответил молодой человек.

— О, какое несчастье, что вы не принесли ключа хотя бы на полчаса раньше! — сказал, вздыхая, привратник.

— Почему? — спросил молодой человек.

— Тогда бы я мог открыть ворота господам де Виттам. А так, найдя заставу запертой, они должны были повернуть обратно и попали в руки своих преследователей.

— Открывайте ворота, открывайте ворота! — послышался голос какого-то, по-видимому, очень спешившего человека.

Принц обернулся и узнал полковника ван Декена.

— Это вы, полковник? — сказал он. — Вы еще не выехали из Гааги? С большим же запозданием выполняете вы мое распоряжение.

— Монсеньер, — ответил полковник, — я подъезжаю уже к третьей заставе, те две были заперты.

— Ну так здесь этот славный парень отопрет нам ворота. Отпирай, дружище, — обратился принц к привратнику, застывшему в изумлении: он расслышал, как полковник ван Декен назвал монсеньером этого бледного человека, с которым он только что запросто разговаривал.

И, чтобы исправить ошибку, он поспешно бросился открывать ворота заставы, распахнувшиеся со скрипом.

— Не желает ли ваше высочество взять мою лошадь? — спросил Вильгельма ван Декен.

— Благодарю вас, полковник, моя лошадь ждет меня в нескольких шагах отсюда.

И, вынув из кармана золотой свисток, служивший в ту эпоху для зова слуг, он резко и продолжительно свистнул. В ответ на свист прискакал верхом стремянной, держа в поводу вторую лошадь.

Вильгельм, не касаясь стремян, вскочил в седло и помчался к дороге, ведущей в Лейден.

Доскакав до нее, он обернулся.

Полковник следовал за ним на расстоянии корпуса лошади.

Принц сделал знак, чтобы он поравнялся с ним.

— Знаете ли вы, — сказал он, не останавливаясь, — что эти негодяи убили и господина Яна де Витта, как и его брата?

— Ах, ваше высочество, — грустно ответил полковник, — я предпочел бы, чтобы на вашем пути к штатгальтерству Голландией еще оставались эти два препятствия.

— Конечно, было бы лучше, — согласился принц, — если бы не случилось того, что произошло. Но, в конце концов, что сделано, то сделано, не наша в этом вина. Поедем быстрее, полковник, чтобы быть в Алфене раньше чем придет послание, которое, по всей вероятности, Штаты пошлют мне в лагерь.

Полковник поклонился, пропустил вперед принца и поскакал на том же расстоянии от него, какое разделяло их до разговора.

— Да, хотелось бы мне, — злобно шептал Вильгельм Оранский, хмуря брови, сжимая губы и вонзая шпоры в брюхо лошади, — хотелось бы мне посмотреть, какое выражение лица будет у Людовика Солнца, когда он узнает, как поступили с его дорогими друзьями, господами де Виттами. О Солнце! Солнце! Недаром зовусь я Вильгельмом Молчаливым; Солнце, бойся за свои лучи!

Он быстро мчался на добром коне, этот молодой принц, упорный противник короля, этот штатгальтер, еще накануне неуверенный в своей власти, к которой теперь гаагские горожане сложили ему прочные ступеньки из трупов Яна и Корнелия де Виттов — недавних благородных властителей перед людьми и перед Господом.

V

ЛЮБИТЕЛЬ ТЮЛЬПАНОВ И ЕГО СОСЕД

В то время как гаагские горожане раздирали на части трупы Яна и Корнелия, в то время как Вильгельм Оранский, окончательно убедившийся в смерти двух своих противников, скакал по дороге в Лейден в сопровождении полковника ван Декена, которого он нашел слишком сострадательным, чтобы и в дальнейшем считать его достойным доверия, каким удостаивал до сих пор, — верный слуга Краке, понятия не имевший об ужасных событиях, свершившихся после его отъезда, тоже мчался на прекрасном коне по обсаженным деревьями дорогам, пока не выехал за пределы города и окрестных деревень.

Оказавшись вне опасности и не желая вызывать никаких подозрений, он оставил своего коня в конюшне и спокойно продолжал путь по реке, пересаживаясь с лодки в лодку и добравшись таким образом до Дордрехта. Лодки ловко проплывали по самым коротким извилистым рукавам реки, которые омывали своими влажными объятиями очаровательные островки, окаймленные ивами, тростниками и пестреющей цветами травой, где, лоснясь на солнце, беспечно пасся тучный скот.

Краке издали узнал Дордрехт, этот веселый город, расположенный у подножия холма со множеством мельниц на нем. Он увидел красивые красные с белыми полосами домики с кирпичными фундаментами, омываемыми водой. На их открытых балконах над рекой развевались шитые золотом шелковые ковры, дивные творения Индии и Китая, а около ковров свисали длинные лески — постоянная западня для прожорливых угрей, привлекаемых сюда кухонными отбросами, что ежедневно выкидывали из окон в воду.

Краке еще с лодки сквозь вертящиеся крылья многочисленных мельниц заметил на склоне холма бело-розовый дом — цель своего путешествия. Дом этот четко вырисовывался на темном фоне исполинских вязов, в то время как гребень крыши утопал в желтоватой листве тополей. Он был расположен так, что падавшие на него, словно в воронку, лучи солнца высушивали, согревали и даже обезвреживали туманы, которые, несмотря на густую ограду из листьев, каждое утро и каждый вечер заносились туда ветром с реки.

Высадившись среди обычной городской сутолоки, Краке немедленно отправился к этому дому. Необходимо описать его читателю, что мы сейчас и сделаем.

Это был белый, чистый, сверкающий дом, впрочем, еще более основательно вымытый и начищенный внутри, чем снаружи. И жил в нем счастливый смертный.

Этим счастливым смертным, rаrа avis[2], как говорит Ювенал, был доктор ван Барле, крестник Корнелия. Он жил там с самого детства, ибо это был дом его отца и его деда, славных купцов славного города Дордрехта.

Торгуя с Индией, г-н ван Барле-отец скопил от трехсот до четырехсот тысяч флоринов; после смерти своих добрых и горячо любимых родителей в 1668 году ван Барле-сын нашел эти деньги совершенно новенькими, хотя одни из них были отчеканены в 1640 году, другие — в 1610-м. А это говорило о том, что то были флорины ван Барле-отца и ван Барле-деда. Поспешим заметить, что четыреста тысяч флоринов были только наличными, так сказать, карманными деньгами героя этой истории Корнелиуса ван Барле, поскольку от своих владений в провинции он получал ежегодно еще около десяти тысяч флоринов.

Когда достойный гражданин, отец Корнелиуса, умирал через три месяца после похорон своей жены (она скончалась первой, словно для того, чтобы облегчить мужу путь к смерти, так же как она облегчала ему жизненный путь), он, обнимая в последний раз сына, сказал ему:

— Если ты хочешь жить настоящей жизнью, то ешь, пей и проживай деньги, ибо работать целые дни на деревянном стуле или в кожаном кресле, в лаборатории или в лавке — это не значит жить. Ты тоже умрешь, когда придет твой черед, и если тебе не посчастливится иметь сына, то наше имя угаснет и мои флорины будут очень удивлены, оказавшись в руках неизвестного хозяина, эти новенькие флорины, которых никто никогда не взвешивал, кроме меня, моего отца и чеканщика. А главное, не следуй примеру твоего крестного отца, Корнелия де Витта: он всецело ушел в политику, самую неблагодарную из профессий, и, безусловно, плохо кончит.

Затем достойный г-н ван Барле умер, оставив в полном отчаянии своего сына Корнелиуса, равнодушного к флоринам и очень любившего отца.

Итак, Корнелиус остался одиноким в большом доме.

Напрасно его крестный отец Корнелий предлагал ему общественные должности; напрасно он хотел соблазнить его славой, когда Корнелиус, чтобы пойти навстречу желанию крестного, отправился вместе с ван Рюйтером на военном корабле «Семь провинций», шедшем во главе ста тридцати девяти судов, с которыми знаменитый адмирал готовился в одиночку бросить вызов соединенным силам Англии и Франции. Когда ведомый лоцманом Леже, он приблизился на расстояние выстрела из мушкета к боевому судну «Принцу на котором находился брат английского короля герцог Йоркский; когда нападение его патрона ван Рюйтера было проведено энергично и умело и герцог Йоркский, чувствуя, что его корабль захватят, едва успел перейти на борт „Святого Михаила“; когда он увидел, как „Святой Михаил“, разбитый и изрешеченный голландскими ядрами, вышел из строя; когда он увидел, как взорвался корабль „Граф Сандвич“ и погибло в волнах и в огне четыреста матросов; когда он убедился, что в конце концов, после того как двадцать судов было разнесено в куски, три тысячи человек убито и пять тысяч ранено, исход боя все же остался нерешенным и каждая сторона приписывала победу себе, так что все надо было начинать сначала и лишь к списку морских сражений прибавилось новое название — сражение у Саутуолдской бухты; когда он понял, сколько времени теряет человек, закрывающий глаза и затыкающий уши, стремясь мыслить даже в те часы, в которые ему подобные палят друг в друга из пушек, — тогда-то Корнелиус распростился с ван Рюйтером, с главным инспектором плотин и со славой. Он облобызал колени великого пенсионария, к которому чувствовал глубокое уважение, и вернулся в свой дом в Дордрехте. Он вернулся, обогащенный правом на заслуженный отдых, своими двадцатью восемью годами, железным здоровьем, проницательным умом и убеждением более ценным, чем капитал в четыреста тысяч и доход в десять тысяч флоринов, — убеждением, что человек всегда получает от Неба слишком много, чтобы быть счастливым, но достаточно — чтобы не узнать счастья.

Поэтому, стремясь создать себе счастье по своему вкусу, Корнелиус стал изучать растения и насекомых. Он собрал и классифицировал всю флору островов, составил коллекцию насекомых всей провинции, написал о них трактат с собственноручными рисунками и, наконец, не зная, куда девать свое время, а главное — деньги, количество которых ужасающе увеличивалось, стал выбирать среди увлечений своей страны и своей эпохи одно из самых изысканных и самых дорогих увлечений.

Он полюбил тюльпаны.

Как известно, то была эпоха, когда фламандцы и португальцы, соревнуясь в этом роде садоводства, дошли буквально до обожествления тюльпана и сделали с этим привезенным с востока цветком то, чего никогда ни один натуралист не осмеливался сделать с человеческим родом из опасения вызвать ревность у самого Бога.

Вскоре от Дордрехта до Монса только и говорили о тюльпанах мингера ван Барле. Его гряды, оросительные канавы, его сушильни, его коллекции луковиц приходили осматривать так же, как когда-то знаменитые римские путешественники осматривали галереи и библиотеки Александрии.

Ван Барле начал с того, что истратил весь свой годовой доход на составление коллекции; затем, для улучшения ее, он впервые посягнул на новенькие флорины, и его труд увенчался блестящим успехом. Он вывел пять разных видов тюльпанов, дав им названия: „Жанна“ — имя своей матери, „Барле“ — фамилию своего отца, „Корнелий“ — имя своего крестного отца; остальных названий мы не помним, но любители, без сомнения, найдут их в каталогах того времени.

В начале 1672 года Корнелий де Витт приехал в Дордрехт, чтобы провести три месяца в своем старом доме, ибо известно, что не только Корнелий родился в Дордрехте, но и вся семья де Виттов происходила из этого города.

Как раз в это время Корнелий стал блистать, по выражению Вильгельма Оранского, самой полной непопулярностью. Однако же для своих земляков, добродушных жителей Дордрехта, он еще не был преступником, заслуживающим виселицы, и хотя они и были не очень довольны его слишком стойкими республиканскими взглядами, но все же, гордясь его личными достоинствами, приветствовали его местным вином.

Поблагодарив сограждан, Корнелий пошел посмотреть родной дом и распорядился, чтобы там произвели кое-какой ремонт, прежде чем приедет г-жа де Витт, его жена, с детьми.

Затем он направился к дому своего крестника, вероятно единственного в Дордрехте человека, еще не знавшего о прибытии инспектора плотин в родной город.

Насколько Корнелий де Витт вызывал к себе повсюду ненависть, рассеивая зловредные семена, именуемые политическими страстями, настолько ван Барле приобрел всеобщую симпатию, совершенно отказавшись от политики и всецело занявшись разведением своих тюльпанов.

Ван Барле любили и работники его, и прислуга, и он даже не представлял себе, что на свете может существовать человек, который желал бы зла другому человеку.

И однако же, пусть это будет сказано к стыду человечества, Корнелиус ван Барле имел, не подозревая этого, врага, куда более злобного, более ожесточенного, более непримиримого, чем имели инспектор плотин и его брат среди оранжистов, крайне враждебно настроенных против этой удивительной братской дружбы, безоблачной при их жизни и только что перенесенной по ту сторону смерти силой их взаимной преданности.

Увлекшись тюльпанами, Корнелиус стал тратить на них и свои ежегодные доходы, и флорины отца.

В Дордрехте, дверь в дверь с ван Барле, жил некий горожанин по имени Исаак Бокстель, который, как только достиг вполне сознательного возраста, стал страдать тем же увлечением и приходил в восторженное состояние при одном только слове тюльбан (как утверждает французский флорист, то есть наиболее сведущий историк этого цветка, сингальское „тюльбан“ было первым словом, служившим для обозначения того венца творения, что теперь называют „тюльпаном“).

Бокстель не имел счастья быть богатым, как ван Барле. С большими усилиями, с большим терпением и трудом разбил он при своем доме в Дордрехте сад для культивирования тюльпанов. Он возделал там, согласно всем необходимым предписаниям, землю и дал грядам ровно столько тепла и прохлады, сколько полагалось по правилам садоводства.

Исаак знал температуру своих парников до одной двадцатой градуса. Он изучил силу давления ветра и устроил такие приспособления, что ветер только слегка колебал стебли его цветов.

Его тюльпаны стали нравиться. Они были красивы и даже изысканны. Многие любители приходили посмотреть на них. Наконец Бокстель выпустил в мир Линнея и Турнефора новый вид тюльпанов, дав ему свое имя. Этот тюльпан получил широкое распространение: завоевал Францию, попал в Испанию и проник даже в Португалию. Король дон Альфонс VI, изгнанный из Лиссабона и поселившийся на острове Терсейра, где он развлекался, в отличие от занимавшегося поливкой гвоздик Великого Конде, разведением тюльпанов, посмотрел на „Бокстель“ и сказал: „Неплохо“.

Когда Корнелиус ван Барле после всех своих прежних занятий страстно увлекся тюльпанами, он несколько перестроил свой дом, расположенный, как мы уже говорили, рядом с домом Бокстеля. Он нарастил этаж на одном из зданий своей усадьбы, чем лишил сад Бокстеля тепла приблизительно на полградуса и соответственно на полградуса охладил его, не считая того, что отрезал доступ ветра в сад Бокстеля и этим нарушил все расчеты своего соседа.

В конце концов, с точки зрения Бокстеля, это было не столь существенно. Он считал ван Барле только художником, то есть своего рода безумцем, который пытается, искажая чудеса природы, воспроизвести их на полотне; если он пристроил над мастерской один этаж, чтобы иметь больше света, — это его право. Господин ван Барле был художником, так же как г-н Бокстель был цветоводом, разводящим тюльпаны. Первому нужно было солнце для его картин, и он отнял полградуса у тюльпанов г-на Бокстеля.

Закон был на стороне г-на ван Барле. Bene sit[3].

К тому же Бокстель установил, что избыток солнечного света вредит тюльпанам и что этот цветок растет лучше и ярче окрашивается под мягкими лучами утреннего и вечернего солнца, чем под палящим полуденным зноем.

Итак, он был почти благодарен Корнелиусу ван Барле за бесплатную постройку заграждения от солнца.

Может быть, это было не совсем так; может быть, Бокстель говорил о своем соседе ван Барле не совсем то, что он о нем думал, ведь сильные души в тяжелые минуты жизни находят удивительную поддержку в философии.

Но, увы, что сталось с этим несчастным Бокстелем, когда он увидел, что окна заново выстроенного этажа украсились луковицами, их детками, тюльпанами в ящиках с землей, тюльпанами в горшках и, наконец, всем, что характеризует профессию маньяка, разводящего тюльпаны!

Там находились целые пачки этикеток, полки, ящики с отделениями и железные сетки, предназначенные для прикрытия этих ящиков, чтобы обеспечить постоянный доступ свежего воздуха к ним без риска, что туда проникнут мыши, жуки, долгоносики, а также полевые мыши и крысы — эти любители тюльпанов по две тысячи франков за луковицу.

Бокстель остолбенел при виде всего этого оснащения, но он не постигал еще размера своего несчастья. Ван Барле знали как любителя всего, что радует взгляд. Он до тонкости изучал природу для своих картин, законченных, как картины Герарда Доу, его учителя, и Мириса — его друга. Может быть, он собирался писать картину — комнату садовода, разводящего тюльпаны, для чего и собрал в своей новой мастерской все эти принадлежности?

Однако же, хотя Бокстель и убаюкивал себя этой обманчивой идеей, он все же сгорал от пожирающего его любопытства. Как только наступил вечер, он приставил к стене, разделявшей их владения, лестницу и стал разглядывать, что делается у соседа ван Барле. Он убедился, что громадная площадь земли, раньше усеянная различными растениями, была взрыта и разбита на грядки; земля смешана с речным илом — сочетание, самое благоприятное для тюльпанов, и все было окаймлено дерном, чтобы предупредить осыпание земли. Кроме того, Бокстель убедился, что грядки расположены так, чтобы они согревались восходящим и заходящим солнцем и оберегались от солнца полуденного; что запас воды достаточный, и она тут же под рукой; что весь участок обращен на юго-юго-запад, — словом, соблюдены все условия не только для успеха, но и для усовершенствования дела. Сомнений больше не было: ван Барле стал разводить тюльпаны.

Бокстель тут же представил себе, как этот ученый человек, с капиталом в четыреста тысяч флоринов и ежегодной рентой в десять тысяч, употребит все свои способности и все свои возможности на выращивание тюльпанов. Он предвидел в смутном, но близком будущем его успех и заранее почувствовал такие страдания, что его руки разжались, ноги ослабли, и он в отчаянии скатился с лестницы вниз.

Итак, значит, не для тюльпанов на картинах, а для настоящих тюльпанов ван Барле отнял у него полградуса тепла. Итак, ван Барле будет иметь превосходное солнечное освещение и, кроме того, обширную комнату для хранения луковиц и их деток, светлую, чистую, с хорошей вентиляцией, — роскошь, недоступную для Бокстеля, который был вынужден пожертвовать для этих целей своей собственной спальней и, чтобы испарения человеческого тела не вредили растениям, смирился с тем, что ему пришлось спать на чердаке.

Итак, дверь в дверь, стена в стену, у Бокстеля будет соперник, конкурент, быть может, победитель. Этот соперник не какой-нибудь маленький, не ведомый никому садовод, а крестник Корнелия де Витта, то есть человек известный.

Как видно, Бокстель был менее рассудителен, чем индийский царь Пор, который, потерпев поражение от Александра Македонского, утешался тем, что его победитель — великая знаменитость.

Действительно, что будет, если ван Барле выведет когда-нибудь новый вид тюльпана и назовет его „Яном де Виттом“, а другой перед тем назовет „Корнелием“? Ведь тогда можно будет задохнуться от бешенства.

Таким образом, в своем завистливом предвидении Бокстель, пророк собственного несчастья, угадывал то, что могло произойти.

И вот, сделав это открытие, он провел самую ужасную ночь, какую только можно себе представить.

VI

НЕНАВИСТЬ ЛЮБИТЕЛЯ ТЮЛЬПАНОВ

С этого времени Бокстелем овладела уже не забота, а страх. Когда человек трудится над осуществлением какой-нибудь заветной цели, это придает усилиям его духа и тела мощь и благородство. Их-то Бокстель и утратил, думая только о том, какой вред причинит ему замысел соседа.

Ван Барле, как можно было предполагать, применил к делу все свои изумительные природные дарования и добился превосходных результатов, вырастив красивейшие тюльпаны.

Корнелиус успешнее кого бы то ни было в Харлеме и Лейдене (городах с самой благоприятной почвой и самым здоровым климатом) достиг большого разнообразия в окраске и в форме тюльпанов и увеличил количество разновидностей их.

Он принадлежал к той изобретательной и простодушной школе, что с седьмого века взяла своим девизом афоризм "Пренебрегать цветами — значит оскорблять Бога", развитый в 1653 году одним из ее приверженцев.

Это была посылка, на которой последователи школы тюльпановодства, самой необычайной из всех школ, построили в 1653 году следующий силлогизм:

"Пренебрегать цветами — значит оскорблять Бога.

Тюльпаны прекраснее всех цветов.

Поэтому тот, кто пренебрегает ими, безмерно оскорбляет Бога".

На основании подобного заключения четыре или пять тысяч цветоводов Голландии, Франции и Португалии (мы не говорим уже о цветоводах Цейлона, Индии и Китая) могли бы, при наличии злой воли, поставить весь мир вне закона и объявить раскольниками, еретиками и достойными смерти сотни миллионов людей, равнодушных к тюльпанам.

И не следует сомневаться, что Бокстель, хотя и был смертельным врагом ван Барле, стал бы во имя этого сражаться вместе с ним под одними знаменами.

Итак, ван Барле достиг больших успехов, и о нем стали всюду столько говорить, что Бокстель навсегда исчез из списка известных тюльпановодов Голландии, а представителем дордрехтского тюльпановодства стал скромный и безобидный ученый Корнелиус.

Так из маленькой веточки черенка вдруг появляются необычайные побеги и от бесцветного шиповника с четырьмя лепестками ведет свое начало великолепная благоухающая роза. Так иногда корни королевского рода выходили из хижины дровосека или из лачуги рыбака.

Ван Барле, весь ушедший в свои работы по высаживанию, выращиванию и сбору цветов, ван Барле, прославляемый всеми тюльпановодами Европы, даже и не подозревал, что рядом с ним живет несчастный развенчанный король, чьим престолом он завладел. Он успешно продолжал опыты и благодаря своим победам в течение двух лет покрыл свои гряды чудеснейшими творениями, равных которым никогда никто не создавал после Бога, за исключением, может быть, только Шекспира и Рубенса.

И вот, чтобы получить представление о страдальце — такого Данте забыл поместить в своем "Аде", — нужно было только посмотреть на Бокстеля. В то время как ван Барле полол, удобрял и орошал грядки, в то время как он, стоя на коленях на краю грядки, выложенной дерном, занимался обследованием каждой жилки на цветущем тюльпане, раздумывая о том, какие новые видоизменения можно было бы в них внести, какие сочетания цветов можно было бы еще испробовать, — в то время Бокстель, спрятавшись за небольшим кленом (он посадил его у стены, устроив себе как бы ширму), с воспаленными глазами, с пеной у рта следил за каждым шагом, за каждым движением своего соседа. И когда тот казался ему радостным, когда он улавливал на его лице улыбку или в глазах проблески счастья, он посылал ему столько проклятий, столько свирепых угроз, что непонятно даже, как это ядовитое дыхание зависти и злобы не проникло в стебли цветов и не внесло туда зачатков разрушения и смерти.

Вскоре — так быстро разрастается зло, овладевшее человеческой душой, — Бокстель уже не довольствовался тем, что наблюдал только за Корнелиусом. Он хотел видеть также и его цветы, ведь он был в душе художником, и достижения соперника хватали его за живое.

Он купил подзорную трубу и при ее помощи мог следить не хуже самого хозяина за всеми изменениями растения с момента его прорастания, когда на первом году показывается из-под земли бледный росток, и вплоть до момента, когда, по прошествии пяти лет, начинает округляться благородный и изящный бутон, а на нем проступают неопределенные тона будущего цвета и когда затем распускаются лепестки цветка, раскрывая наконец тайное сокровище чашечки.

О, сколько раз несчастный завистник, взобравшись на лестницу, замечал на грядках ван Барле такие тюльпаны, что ослепляли его своей изумительной красотой и подавляли его своим совершенством!

И тогда, после периода восхищения, которое он не мог побороть в себе, им овладевала лихорадочная зависть, разъедавшая грудь, превращавшая сердце в источник мучительных страданий.

Сколько раз во время этих терзаний — описание их не поддается перу! — Бокстеля охватывало искушение спрыгнуть ночью в сад, переломать растения, изгрызть зубами луковицы тюльпанов и даже принести в жертву безграничному гневу самого владельца их, если бы тот осмелился защищать свои цветы.

Но убить тюльпан — это в глазах настоящего садовода преступление ужасающее!

Убить человека — это еще куда ни шло.

Однако же непрерывные, ежедневные достижения ван Барле в науке, которых он добивался как бы инстинктом, доводили Бокстеля до такого приступа озлобления, что он замышлял забросать палками и камнями гряды тюльпанов своего соседа.

Но он представлял себе, как на другое утро при виде этого разрушения ван Барле произведет дознание и установит, что дом расположен далеко от улицы, что в семнадцатом веке камни и палки не падают больше с неба, как во времена амаликитян, и виновник преступления, даже если он действовал ночью, будет разоблачен и не только наказан правосудием, но и обесчещен на всю жизнь в глазах всех европейских тюльпановодов. Тогда Бокстель сменил ненависть на хитрость и решил применить тот способ, что не скомпрометировал бы его.

Правда, он долго искал его, но наконец нашел.

Однажды ночью он привязал двух кошек одну к другой за задние лапы бечевкой в десять футов длины и бросил их со стены на середину самой главной гряды, можно сказать королевской гряды, где находились не только "Корнелий де Витт", но также "Брабантец" — молочно-белый и пурпурно-красный, "Мраморный" из Ротра — сероватый, красный и ярко-алый, "Чудо", выведенный в Харлеме, а также тюльпаны "Голубиный темный" и "Голубиный блекло-светлый".

Обезумевшие от падения с высокой стены, животные, оказавшись на грядке, сначала бросились в разные стороны, пока не натянулась связывающая их бечевка. Но затем, чувствуя невозможность бежать дальше, они с диким мяуканием заметались во все стороны, ломая своей бечевкой цветы, — в общем, разыгралась битва. После пятнадцатиминутной яростной борьбы им удалось разорвать связывавшую их бечевку и они исчезли.

Бокстель, спрятавшись за кленом, ничего не видел в ночной тьме, но по бешеному крику двух кошек он представил себе картину разрушения, и сердце его, освобождаясь от желчи, наполнялось радостью.

Желание убедиться в причиненных им повреждениях у Бокстеля было так велико, что он остался на месте до утра, чтобы собственными глазами посмотреть, в какое состояние пришли грядки его соседа после кошачьей драки.

Он окоченел от предрассветного тумана, но не чувствовал холода, согреваясь надеждой на месть, когда горе соперника вознаградит его за все страдания.

При первых лучах солнца дверь белого дома открылась. Показался ван Барле и направился к грядкам с улыбкой человека, проведшего ночь в своей постели и видевшего приятные сны.

Вдруг он замечает на земле, еще накануне ровной, как зеркало, борозды и бугры; вдруг он замечает, что симметричные гряды его тюльпанов в полном беспорядке, подобно солдатам батальона, среди которого упала бомба.

Побледнев как полотно, он бросился к грядам.

Вокстель задрожал от радости. Пятнадцать или двадцать тюльпанов, разодранных и помятых, лежали на земле: одни согнутые, другие совсем поломанные и уже увядшие. Из их ран вытекал сок — эту драгоценную кровь ван Барле согласился бы восполнить ценой своей собственной крови.

О неожиданность, о радость ван Барле! О неизъяснимая боль Бокстеля! Ни один из четырех знаменитых тюльпанов — именно на них покушался завистник — не был поврежден. Они гордо поднимали прекрасные головки над трупами своих сотоварищей. Этого было достаточно, чтобы утешить ван Барле. Этого было достаточно, чтобы повергнуть убийцу в отчаяние. Он рвал на себе волосы при виде совершенного им преступления (и совершенного напрасно).

Ван Барле, оплакивая постигшее его несчастье, хотя оно, в конце концов, по воле Бога оказалось менее значительным, чем оно могло бы быть, не понимал причины случившегося. Он только навел справки и узнал, что ночью слышалось ужасающее мяуканье. Впрочем, он и сам убедился в том, что тут побывали кошки, по следам их когтей, по клочкам шерсти, оставленным ими на грядках, на которых, так же как и на листьях раздавленных цветов, дрожали равнодушные капли росы. Желая избегнуть в будущем подобного случая, он распорядился, чтобы впредь в саду, в сторожке у гряд, ночевал садовник.

Бокстель слышал, как сосед давал это распоряжение. Он видел, как в тот же день принялись строить сторожку, и довольный, что остался вне подозрений, но возбужденный больше чем когда-либо против удачливого садовода, стал ждать более подходящего случая.

Это происходило приблизительно в то время, когда общество тюльпановодов Харлема назначило премию тому, кто вырастит (мы не решаемся сказать "сфабрикует") большой черный тюльпан без единого пятнышка, — задача никем еще не разрешенная и считавшаяся неразрешимой, так как в то время в природе не существовало даже темно-коричневых тюльпанов.

И все с полным основанием говорили, что учредители конкурса могли бы с тем же успехом назначить премию в два миллиона флоринов, вместо ста тысяч, так как все равно добиться разрешения задачи невозможно.

Тем не менее весь мир тюльпановодов переживал величайшее волнение.

Некоторые любители увлеклись этой идеей, хотя и не верили в возможность ее осуществления; но такова уж сила воображения садоводов: считая заранее свою задачу невыполнимой, они все же только и думали об этом большом черном тюльпане, считавшемся такой же химерой, как черный лебедь Горация или белый дрозд французских легенд.

Ван Барле был в числе тех тюльпановодов, кто увлекся этой идеей; Бокстель был в числе тех, кто строил на ней расчеты.

Как только эта идея засела в проницательной и изобретательной голове ван Барле, он сейчас же спокойно принялся за посевы и все необходимые работы, для того чтобы превратить красный цвет тюльпанов, уже культивировавшийся им, в коричневый, а коричневый — в темно-коричневый.

На следующий же год ван Барле вывел тюльпаны темно-коричневой окраски, и Бокстель видел их на его грядах, в то время как он сам добился лишь светло-коричневого тона.

Быть может, было бы полезно изложить читателям замечательные теории, доказывающие, что тюльпаны приобретают окраску под влиянием сил природы; быть может, нам были бы благодарны, если б мы установили, что нет ничего невозможного для садовода, благодаря своему таланту и терпению использующего тепло солнечных лучей, мягкость воды, соки земли и движение воздуха. Но мы не собираемся писать трактата о тюльпанах вообще: мы решили написать историю одного лишь тюльпана, и этим ограничимся, как бы ни соблазняла нас другая тема.

Бокстель, снова побежденный превосходством своего противника, почувствовал полное отвращение к цветоводству и, дойдя почти до состояния безумия, целиком предался наблюдению за работой ван Барле.

Дом его соперника стоял на открытом месте. Освещенный солнцем сад, комнаты с большими окнами, сквозь которые снаружи видны были ящики, шкафы, коробки и этикетки, — подзорная труба позволяла заметить все мельчайшие подробности. У Бокстеля в земле сгнивали луковицы, в ящиках высыхала рассада, на грядах увядали тюльпаны, но он отныне, не жалея ни своих сил, ни своего зрения, интересовался лишь тем, что делалось у ван Барле. Казалось, он дышал только через стебли его тюльпанов, утолял жажду водой, орошающей их, и утолял голод мягкой и хорошо измельченной землей — ею сосед посыпал свои драгоценные луковицы. Однако наиболее интересная работа производилась не в саду.

Когда часы били час ночи, ван Барле поднимался в свою лабораторию, в остекленную комнату, куда с помощью подзорной трубы легко проникал взгляд Бокстеля, и там, едва только сменившая дневной свет лампа ученого освещала окна и стены, можно было увидеть, как работает гениальная изобретательность его соперника.

Бокстель наблюдал, как тот просеивает семена, как поливает их жидкостями, предназначенными для того, чтобы вызвать в них те или иные изменения, как подогревает некоторые семена, потом смачивает их, потом соединяет с другими путем своеобразной, чрезвычайно тщательной и искусной прививки. Ван Барле прятал в темном помещении те семена, что должны были дать черный цвет; выставлял на солнце или на свет лампы те, что должны были дать красный; ставил под присущие воде отблески те, из которых должны были вырасти белые тюльпаны — чистейшее воспроизведение недоступной пониманию водной стихии.

Эта невинная магия, плод соединившихся друг с другом детских грез и мужественного гения, этот терпеливый, упорный труд, к которому Бокстель считал себя неспособным, вся эта жизнь, все эти мысли, все надежды — все улавливалось подзорной трубой завистника.

Странное дело: такой интерес и такая любовь к искусству не погасили все же в Исааке Бокстеле его дикую зависть и жажду мщения. Иногда, направляя на ван Барле свою трубу, он представлял себе, что целится в него из мушкета, не дающего промаха, и искал пальцем собачку, чтобы произвести выстрел и убить ван Барле.

Но пора установить связь этих дней, когда один работал, а другой подглядывал, с приездом Корнелия де Витта, главного инспектора плотин, в свой родной город.

VII

СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК ЗНАКОМИТСЯ С НЕСЧАСТЬЕМ

Корнелий, покончив с семейными делами, в январе 1672 года прибыл к своему крестнику Корнелиусу ван Барле. Близился вечер.

Хотя Корнелий и не был большим знатоком садоводства, хотя он и не особенно увлекался искусством, все же он осмотрел весь дом, от мастерской до оранжереи, от картин до тюльпанов. Он поблагодарил своего племянника за то, что тот был на палубе флагманского корабля "Семь провинций" во время сражения у Саутуолдской бухты, и за то, что тот назвал его именем великолепный тюльпан. Корнелий говорил с ним приветливым, благодушным отеческим тоном, и, пока он рассматривал сокровища ван Барле, у двери счастливого человека с любопытством и даже с почтением стояла толпа.

Весь этот шум возбудил внимание Бокстеля, который в это время закусывал у своего очага.

Он справился, в чем дело, и, выяснив, тотчас же забрался в свой наблюдательный пункт: несмотря на холод, он примостился там со своей подзорной трубой.

С осени 1671 года эта подзорная труба не приносила ему больше пользы. Зябкие, как истые дети востока, тюльпаны не выращиваются зимой под открытым небом. Им нужны комнаты, мягкие постели в ящиках и нежное тепло печей. Поэтому всю зиму Корнелиус проводил в своей лаборатории среди книг и картин. Он очень редко входил в комнату, где хранились луковицы, разве только для того чтобы согреть ее случайными лучами изредка появлявшегося в небе солнца, заставляя их проникать туда через застекленный люк в потолке.

В тот вечер, о котором мы говорим, после осмотра всего дома в сопровождении слуг Корнелий тихо сказал ван Барле:

— Сын мой, удалите слуг и постарайтесь, чтобы мы на некоторое время остались одни.

Корнелиус поклонился в знак согласия.

Затем он громко произнес:

— Не хотите ли, сударь, теперь осмотреть сушильню для тюльпанов?

Сушильня! Этот pandaemonium[4] тюльпановодства, это дарохранилище, этот sanctum sanctorum[5] был недоступен для непосвященных, как некогда Дельфы.

Никогда слуга не переступал его порога своей дерзкой ногой, как сказал бы великий Расин, преуспевавший в ту эпоху. Корнелиус позволял проникнуть туда только безобидной метле старой служанки-фризки, своей кормилицы (с тех пор как Корнелиус посвятил себя выращиванию тюльпанов, она не решалась больше класть в рагу луковиц из боязни, как бы не очистить и не заправить божество своего питомца).

Итак, только при одном слове "сушильня" слуги, что несли светильники, почтительно удалились. Корнелиус взял из рук ближайшего из них свечи и повел своего крестного отца в сушильню.

Добавим к уже сказанному нами, что это была та самая застекленная комната, на которую Бокстель беспрерывно наводил свою подзорную трубу.

Завистник был, конечно, на своем посту.

Сначала он увидел, как осветились стены и стекла.

Затем появились две тени.

Одна из них, большая, величественная, села за стол, на который Корнелиус поставил светильник.

И Бокстель узнал бледное лицо Корнелия де Витта, длинные, на пробор расчесанные волосы, спадавшие ему на плечи.

Главный инспектор плотин, сказав Корнелиусу несколько слов — по движению губ содержания их завистник не мог угадать, — вынул из внутреннего кармана и передал ему тщательно запечатанный белый пакет. По тому, с каким видом Корнелиус взял этот пакет и спрятал в один из своих шкафов, Бокстель заподозрил, что это были очень важные бумаги.

Правда, сначала он подумал, что драгоценный пакет содержит какие-нибудь луковицы, только что прибывшие из Бенгалии или с Цейлона; но он тут же сообразил, что Корнелий не разводил тюльпаны и занимался только людьми — тоже растениями, но на вид менее приятными, да и цветения от них гораздо труднее добиться.

И он пришел к мысли, что пакет содержит просто-напросто бумаги и что бумаги эти политического характера.

Но зачем его соседу бумаги, касавшиеся политики? Ведь ученый Корнелиус не только чуждался этой науки, но даже хвастался этим, считая ее более темной, чем химия и даже алхимия.

Без сомнения, Корнелий, поскольку ему уже угрожала утрата популярности у своих соотечественников, предусмотрительно передал своему крестнику ван Барле пакет на хранение. И это было тем более дальновидно со стороны Корнелия, что, конечно, не у Корнелиуса, чуждого всяких политических интриг, станут искать эти бумаги.

К тому же, если бы пакет содержал луковички, Корнелиус (а Бокстель хорошо знал своего соседа) не выдержал бы и тотчас стал бы рассматривать их как знаток, чтобы по достоинству оценить сделанный ему подарок.

Он же, наоборот, почтительно взял пакет из рук инспектора плотин и так же почтительно положил его в ящик, засунув в самую глубь: с одной стороны, вероятно, для того чтобы его не было видно, а с другой — чтобы он не занимал слишком много места, предназначенного для луковиц.

Когда пакет был положен в ящик, Корнелий де Витт поднялся, пожал руку крестнику и направился к двери.

Корнелиус поспешно схватил светильник и бросился вперед, чтобы получше осветить ему путь.

Огонь постепенно удалялся из застекленной комнаты, потом он замерцал на лестнице, затем — в вестибюле и наконец — на улице (на ней еще было много людей, желавших взглянуть, как инспектор плотин снова сядет в карету).

Завистник не ошибся в своих подозрениях: пакет, переданный Корнелием и заботливо спрятанный крестником, содержал в себе переписку Яна с г-ном де Лувуа.

Однако, как об этом рассказывал брату Корнелий, пакет был вручен таким образом, что не вызвал у крестника ни малейших подозрений о политической важности содержащихся в нем бумаг.

При этом он дал единственное указание — не отдавать пакет никому, кроме него самого или по его личной записке, не отдавать никому, кто бы этого ни потребовал.

И Корнелиус, как мы видели, запер пакет в шкаф с редкими луковицами.

Когда главный инспектор плотин уехал, когда затих шум и погасли огни, наш ученый и вовсе перестал думать о пакете. Но о нем, наоборот, весьма задумался Бокстель; он, подобно опытному лоцману, видел в этом пакете отдаленное незаметное облачко, которое, приближаясь, растет и таит в себе бурю.

Вот все вехи нашей повести, расставленные на этой тучной почве, которая тянется от Дордрехта до Гааги. Тот, кто хочет, пусть следует за ними в будущее, которое раскрывается в следующих главах; что касается нас, то мы сдержали данное нами слово, доказав, что никогда ни Корнелий, ни Ян де Витт не имели во всей Голландии таких яростных врагов, какого имел ван Барле в лице своего соседа мингера Исаака Бокстеля.

Тем временем, благоденствуя в неведении, ван Барле подвинулся на своем пути к цели, намеченной обществом садоводов Харлема: из темно-коричневого тюльпана он вывел тюльпан цвета жженого кофе.

Возвращаясь к Корнелиусу в тот самый день, когда в Гааге произошли знаменательные события, о которых мы уже рассказывали, мы застаем его около часу пополудни у одной из грядок. Он снимал с нее еще бесплодные луковицы от посаженных тюльпанов цвета жженого кофе; их цветение ожидалось весной 1673 года, и оно должно было дать тот знаменитый черный тюльпан, которого добивалось общество садоводов Харлема.

Итак, 20 августа 1672 года в час дня Корнелиус находился у себя в сушильне. Поставив ноги на перекладину стола, а локти — на скатерть, он с наслаждением рассматривал три маленькие луковички, полученные от только что снятой луковицы: луковички безупречные, неповрежденные, совершенные — неоценимые зародыши одного из чудеснейших произведений науки и природы, которое в случае удачи опыта должно было навсегда прославить имя Корнелиуса ван Барле.

"Я выведу большой черный тюльпан, — говорил про себя Корнелиус, отделяя луковички, — получу обещанную премию в сто тысяч флоринов и раздам их бедным Дордрехта; таким образом, ненависть, что вызывает каждый богатый во время гражданской войны, утратит свою остроту и я, не опасаясь ни республиканцев, ни оранжистов, смогу по-прежнему содержать свои гряды в отличном состоянии. Тогда мне не придется больше опасаться, что во время бунта лавочники из Дордрехта и моряки из порта придут вырывать мои луковицы, чтобы накормить ими свои семьи, как они мне иногда грозят втихомолку, когда до них доходит слух, что я купил луковицу за двести или триста флоринов. Это решено: я раздам бедным сто тысяч флоринов, премию Харлема. Хотя…"

На этом слове "хотя" Корнелиус ван Барле сделал паузу и вздохнул.

"Хотя, — продолжал он размышлять, — было бы очень приятно потратить эти сто тысяч флоринов на расширение моего цветника или даже на путешествие на Восток — на родину прекраснейших цветов.

Но, увы, не следует больше мечтать об этом: мушкеты, знамена, барабаны и прокламации — вот что господствует в данное время".

Ван Барле поднял глаза к небу и вздохнул.

Затем, вновь устремив свой взгляд на луковицы, занимавшие в его мыслях гораздо больше места, чем мушкеты, барабаны, знамена и прокламации, он подумал:

"Вот, однако же, прекрасные луковички; какие они гладкие, какой прекрасной формы, какой у них грустный вид, обещающий моему тюльпану цвет черного дерева! Жилки на их кожице так тонки, что они даже незаметны невооруженному глазу. О, уж наверняка ни одно пятно не испортит траурного одеяния цветка, который своим рождением будет обязан мне.

Как назвать это детище моих бдений, моего труда, моих мыслей? Tulipa nigra Barloensis[6]…

Да, Barloensis. Прекрасное название! Все европейские тюльпановоды, то есть, можно сказать, вся просвещенная Европа, вздрогнет, когда ветер разнесет на все четыре стороны известие:

"Большой черный тюльпан создан".

"Его название?" — спросят любители.

"Tulipa nigra Barloensis".

"Почему Barloensis?"

"В честь имени творца его, ван Барле", — будет ответ.

"А кто такой ван Барле?"

"Это тот, кто уже создал пять новых разновидностей: "Жанну", "Яна де Витта", "Корнелия" и другие".

Ну что же, вот мое честолюбие. Оно никому не будет стоить слез. И о моем Tulipa nigra Barloensis будут говорить и тогда, когда, быть может, мой крестный, этот великий политик, будет известен только благодаря моему тюльпану, который я назвал его именем.

Очаровательные луковички!

Когда мой тюльпан расцветет, — продолжал мечтать Корнелиус, — и если к тому времени волнения в Голландии прекратятся, я раздам бедным только пятьдесят тысяч флоринов, ведь, в конечном счете, и это немало для человека, который, в сущности, никому ничего не должен. Остальные пятьдесят тысяч флоринов я употреблю на научные опыты. С этими пятьюдесятью тысячами флоринов я добьюсь, что тюльпан станет благоухать. О, если бы мне удалось добиться, чтобы тюльпан издавал аромат розы, или гвоздики, или, даже еще лучше, совершенно новый аромат! Если бы я мог вернуть этому царю цветов его естественный аромат, утерянный им при переходе со своего восточного трона на европейский, тот аромат, каким он должен обладать в Индии, в Гоа, в Бомбее, в Мадрасе, и особенно на том острове, где некогда, как уверяют, был земной рай, именуемый Цейлоном. О, какая слава! Тогда, клянусь! Тогда я предпочту быть Корнелиусом ван Барле, чем Александром Македонским, Цезарем или Максимилианом.

Восхитительные луковички!.."

Корнелиус наслаждался созерцанием и весь ушел в сладкие грезы.

Вдруг звонок в его кабинете зазвучал сильнее обычного.

Корнелиус вздрогнул, прикрыл рукой луковички и обернулся.

— Кто там?

— Сударь, — ответил слуга, — это нарочный из Гааги.

— Нарочный из Гааги? Что ему нужно?

— Сударь, это Краке.

— Краке, доверенный слуга Яна де Витта? Хорошо. Хорошо, хорошо, пусть он подождет.

— Я не могу ждать, — раздался голос в коридоре.

И в ту же минуту, нарушая запрещение, Краке устремился в сушильню.

Неожиданное, почти насильственное вторжение было таким нарушением обычаев его дома, что Корнелиус ван Барле при виде вбежавшего в комнату Краке сделал судорожное движение рукой, прикрывавшей луковички, и сбросил две из них на пол; они покатились: одна — под соседний стол, другая — в камин.

— А, дьявол! — воскликнул Корнелиус, бросившись вслед за своими луковичками. — В чем дело, Краке?

— Вот, — сказал Краке, положив записку на стол, на котором оставалась лежать третья луковичка. — Вы должны, не теряя ни минуты, прочесть эту бумагу.

И Краке скрылся, даже не оглядываясь назад: ему показалось, что на улицах Дордрехта заметны признаки волнения, подобного тому, какое он недавно наблюдал в Гааге.

— Хорошо, хорошо, мой дорогой Краке, — сказал Корнелиус, доставая из-под стола драгоценную луковичку, — прочтем, прочтем твою бумагу.

Подняв луковичку, он положил ее на ладонь и стал внимательно осматривать.

— Ну вот, одна неповрежденная. Дьявол Краке! Ворвался как бешеный в сушильню. А теперь посмотрим другую.

И, не выпуская из руки беглянки, ван Барле направился к камину и, стоя на коленях, стал ворошить золу — к счастью, она была холодной.

Он скоро нащупал вторую луковичку.

— Вот и она.

И, рассматривая ее почти с отеческим вниманием, сказал:

— Невредима, как и первая.

В этот миг, когда Корнелиус еще на коленях рассматривал вторую луковичку, дверь так сильно сотряслась, а вслед за этим распахнулась с таким шумом, что Корнелиус почувствовал, как от гнева, этого дурного советчика, запылали его щеки и уши.

— Что там еще? — закричал он. — Или в этом доме все с ума сошли!

— Сударь, сударь! — воскликнул, поспешно вбегая в сушильню, слуга, лицо которого было еще бледнее, а вид еще растеряннее, чем у Краке.

— Ну что? — спросил Корнелиус, предчувствуя в повторном нарушении всех его правил какое-то несчастье.

— О сударь, бегите, бегите скорее! — кричал слуга.

— Бежать? Почему?

— Сударь, дом переполнен стражей!

— Что им надо?

— Они ищут вас.

— Зачем?

— Чтобы арестовать.

— Арестовать меня?

— Да, сударь, и с ними судья.

— Что бы это значило? — спросил ван Барле, сжимая в руке обе луковички и устремляя растерянный взгляд на лестницу.

— Они идут, они идут наверх! — закричал слуга.

— О мой благородный господин, о мое дорогое дитя! — кричала кормилица, в свою очередь вбежавшая в сушильню. — Возьмите золото, драгоценности и бегите, бегите!

— Но каким путем я могу бежать, кормилица? — спросил ван Барле.

— Прыгайте в окно!

— Двадцать пять футов.

— Вы упадете на пласт мягкой земли.

— Да, но я упаду на мои тюльпаны.

— Все равно, прыгайте!

Корнелиус взял третью луковичку, подошел к окну, раскрыл его, но, представив себе вред, который будет причинен его грядам, он пришел в больший ужас, чем от расстояния, какое ему пришлось бы пролететь при падении.

— Ни за что! — сказал он и сделал шаг назад.

В это мгновение за перилами лестницы показались алебарды солдат.

Кормилица простерла к небу руки.

Что касается Корнелиуса ван Барле, то надо сказать, к чести его (не как человека, а как тюльпановода), что все свое внимание он устремил на драгоценные луковички.

Он искал глазами бумагу, во что бы можно было их завернуть, заметил листок из Библии, который Краке положил на стол, взял его и, не вспомнив даже — так сильно было его волнение, — откуда взялся этот листок, завернул в него все три луковички, спрятал их за пазуху и стал ждать.

В эту минуту вошли солдаты, возглавляемые судьей.

— Это вы доктор Корнелиус ван Барле? — спросил судья, хотя он прекрасно знал молодого человека. Он в этом отношении действовал согласно правилам правосудия, а оно, как известно, придает допросу сугубо важный характер.

— Да, это я, метр ван Спеннен, — ответил Корнелиус, вежливо раскланиваясь с судьей. — И вы это отлично знаете.

— Выдайте нам спрятанные документы, подстрекающие к мятежу.

— Подстрекающие к мятежу? — повторил Корнелиус, ошеломленный таким обращением.

— О, не притворяйтесь удивленным.

— Клянусь вам, метр ван Спеннен, я не знаю, что вы хотите этим сказать.

— Ну, тогда, доктор, я вам помогу, — сказал судья. — Выдайте нам бумаги, спрятанные у вас в январе сего года предателем Корнелием де Виттом.

В уме Корнелиуса словно что-то озарилось.

— Вот вы и начинаете вспоминать, не правда ли? — сказал ван Спеннен.

— Конечно, но вы говорите о подстрекательских бумагах, а таких у меня нет.

— Итак, вы отрицаете?

— Безусловно.

Судья обернулся, чтобы окинуть взглядом весь кабинет.

— Какую комнату в вашем доме называют сушильней? — спросил он.

— Мы как раз в ней находимся.

Судья заглянул в небольшую записку, лежавшую поверх других бумаг, которые находились в его руке.

— Хорошо, — сказал он с уверенностью и повернулся к Корнелиусу. — Вы мне выдадите эти бумаги? — спросил он.

— Но я не могу, господин ван Спеннен, эти бумаги не мои, они мне отданы на хранение и потому неприкосновенны.

— Доктор Корнелиус, — сказал судья, — именем Штатов я приказываю вам открыть этот ящик и выдать мне спрятанные там бумаги.

И судья пальцем указал на третий ящик шкафа, стоящего у камина.

Действительно, в этом ящике и лежал пакет, который главный инспектор плотин передал своему крестнику; было очевидно, что полиция прекрасно осведомлена обо всем.

— Ах, вы не хотите, — сказал ван Спеннен, увидев, что ошеломленный Корнелиус не двигается с места. — Тогда я открою сам.

Судья выдвинул ящик во всю его длину и раньше всего наткнулся на десятка два луковиц, заботливо уложенных рядами и снабженных надписями, затем он нашел и пакет с бумагами, который был точно в том же виде, в каком его вручил своему крестнику несчастный Корнелий де Витт.

Судья сломал печать, разорвал конверт, бросил жадный взгляд на первые попавшиеся ему листки и воскликнул грозным голосом:

— Ах, значит, правосудие получило не ложный донос!

— Как, — спросил Корнелиус, — в чем дело?

— О, господин ван Барле, бросьте притворяться невинным и следуйте за мной.

— Следовать за вами? — воскликнул доктор.

— Да, потому что именем Штатов я вас арестую.

Именем Вильгельма Оранского пока еще не арестовывали. Для этого он еще слишком недавно стал штатгальтером.

— Арестовать меня? — вскричал Корнелиус. — Что же я такого совершил?

— Это меня не касается, доктор, вы объяснитесь с вашими судьями.

— Где?

— В Гааге.

Корнелиус в полном изумлении поцеловал кормилицу, падающую в обморок, пожал руки своим слугам, обливающимся слезами, и двинулся за судьей. Тот посадил его в карету как государственного преступника и велел как можно быстрее везти в Гаагу.

VIII

НАЛЕТ

Легко догадаться, что все случившееся было дьявольским делом рук мингера Исаака Бокстеля.

Мы знаем, что при помощи подзорной трубы он во всех подробностях наблюдал встречу Корнелия де Витта со своим крестником.

Мы знаем, что он ничего не слышал, но все видел.

Мы знаем, что по тому, как Корнелиус бережно взял пакет и положил его в тот ящик, куда он запирал самые драгоценные луковицы, Бокстель догадался о важности бумаг, доверенных главным инспектором плотин своему крестнику.

Как только Бокстель, уделявший политике куда больше, внимания, чем его сосед Корнелиус, узнал об аресте Корнелия де Витта как виновного в измене государству, он сразу же подумал, что ему, вероятно, достаточно сказать только одно слово — и крестник будет так же арестован, как и его крестный.

Однако, как ни возрадовалось сердце Бокстеля, он все же сначала содрогнулся при самой мысли о доносе и о том, что донос может привести человека на эшафот.

Но в злых мыслях самое страшное то, что злые души постепенно сживаются с ними.

К тому же мингер Бокстель поощрял себя следующим софизмом:

"Корнелий де Витт — плохой гражданин, раз он арестован по обвинению в государственной измене.

Что касается меня, то я честный гражданин, раз меня ни в чем не обвиняют, и я свободен как ветер.

Поэтому, если Корнелий де Витт — плохой гражданин, что является непреложным фактом, раз он обвинен в государственной измене и арестован, то его сообщник Корнелиус ван Барле является не менее плохим гражданином.

Итак, раз я честный гражданин, а долг всех честных граждан доносить на граждан плохих, то я, Исаак Бокстель, обязан донести на Корнелиуса ван Барле".

Но, может быть, эти рассуждения, как бы благовидны они ни были, не овладели бы так сильно Бокстелем и, может быть, завистник не поддался бы простой жажде мести, терзавшей его сердце, если бы демон зависти не объединился с демоном жадности.

Бокстель знал, каких результатов добился уже ван Барле в своих опытах по выращиванию большого черного тюльпана.

Как ни скромен был доктор Корнелиус ван Барле, он не мог скрыть от близких, что почти уверен в успехе: в 1673 году он получит премию в сто тысяч флоринов, объявленную обществом садоводов Харлема.

И то, что Корнелиус ван Барле был в этом почти уверен, обернулось лихорадкой, одолевавшей Исаака Бокстеля.

Арест Корнелиуса произвел бы большое смятение в его доме. И в ночь после ареста никому не пришло бы в голову оберегать в саду его тюльпаны.

И в эту ночь Бокстель мог бы перебраться через забор, и так как он знал, где находится луковица большого черного тюльпана, то он и забрал бы ее. И, вместо того чтобы расцвесть у Корнелиуса, черный тюльпан расцвел бы у него, и премию в сто тысяч флоринов вместо Корнелиуса получил бы он, не считая уже великой чести назвать новый цветок Tulipa nigra BoxteUensis[7].

Это был бы результат, который удовлетворял не только его жажду мщения, но и его алчность.

Когда он бодрствовал, все его мысли были заняты только большим черным тюльпаном, и во сне он грезил только им.

Наконец 19 августа, около двух часов пополудни, искушение стало настолько сильным, что мингер Исаак не мог ему больше противиться.

И он написал анонимный донос, который был настолько точен, что не мог вызвать сомнений в достоверности, и послал его по почте.

Никогда еще ядовитая бумага, опущенная в венецианские бронзовые пасти, не производила более скорого и более ужасного действия.

В тот же вечер главный судья получил этот донос. Он тотчас же назначил своим коллегам заседание на следующее утро. Утром они собрались, постановили арестовать ван Барле и приказ об аресте вручили метру ван Спеннену.

Ван Спеннен выполнил его как честный голландец — и мы это видели, — арестовав Корнелиуса ван Барле именно в то время, когда оранжисты города Гааги раздирали трупы Корнелия и Яна де Виттов.

Со стыда ли, по слабости ли воли, но в этот день Исаак Бокстель не решился направить свою подзорную трубу ни на сад, ни на лабораторию, ни на сушильню.

Он и без того слишком хорошо знал, что произойдет в доме несчастного доктора Корнелиуса. Он даже не встал и тогда, когда его единственный слуга, завидовавший слугам ван Барле не менее, чем Бокстель завидовал их господину, вошел в комнату.

Бокстель сказал ему:

— Я сегодня не встану, я болен.

Около девяти часов вечера он услышал шум на улице и вздрогнул. В этот миг он был бледнее настоящего больного и дрожал сильнее, чем человек, одержимый лихорадкой.

Вошел слуга. Бокстель укрылся под одеяло.

— О сударь, — воскликнул слуга, который догадывался, что, сокрушаясь о несчастье, постигшем их соседа, он сообщит своему господину приятную новость, — о сударь, вы не знаете, что сейчас происходит?

— Откуда же мне знать? — ответил Бокстель еле слышным голосом.

— Сударь, сейчас арестовывают вашего соседа Корнелиуса ван Барле по обвинению в государственной измене.

— Что ты! — пробормотал слабеющим голосом Бокстель. — Разве это возможно?

— По крайней мере, так говорят; к тому же я сам видел, как к нему вошли судья ван Спеннен и лучники.

— Ну, если ты сам видел, это другое дело, — ответил Бокстель.

— Во всяком случае я еще раз схожу разведать, — сказал слуга. — И не беспокойтесь, сударь, я буду вас держать в курсе дела.

Бокстель легким кивком поощрил усердие своего слуги.

Слуга вышел и через четверть часа вернулся обратно.

— О сударь, — сказал он, — все, что я вам рассказал, это истинная правда.

— Так что же?

— Господин ван Барле арестован; его посадили в карету и увезли в Гаагу.

— В Гаагу?

— Да, и там, если верить разговорам, ему несдобровать.

— А что говорят?

— Представьте, сударь, говорят — но это еще только слухи, и еще нет полной уверенности, — говорят, что там горожане убивают сейчас господ Корнелия и Яна де Виттов.

— О!.. — простонал или, вернее, прохрипел Бокстель, закрыв глаза, чтобы не видеть ужасной картины, которая, безусловно, ему представилась.

— Черт возьми, — заметил, выходя, слуга, — мингер Исаак Бокстель, по всей вероятности, очень болен, раз при такой новости он не соскочил с кровати.

Действительно, Исаак Бокстель был очень болен, он был болен, как человек, только что убивший другого человека.

Но он убил человека с двойной целью. Первая была достигнута, теперь оставалось достигнуть второй.

Приближалась ночь. Бокстель ждал именно этой ночи.

Наступила ночь; он встал.

Затем он влез на свой клен.

Он правильно рассчитал: никто и не думал охранять сад, ибо дом и слуги были в полном смятении.

Бокстель слышал, как пробило десять часов, потом одиннадцать, двенадцать.

В полночь он, с бьющимся сердцем, с дрожащими руками, с мертвенно-бледным лицом, слез с дерева, взял лестницу, приставил ее к ограде и, поднявшись до предпоследней ступени, прислушался.

Кругом было спокойно. Ни один звук не нарушал ночной тишины.

Единственный огонек брезжил во всем доме: он теплился в комнате кормилицы.

Мрак и тишина ободрили Бокстеля.

Он перебросил ногу через ограду, задержался на секунду на самом верху, потом, убедившись, что ему нечего бояться, перекинул лестницу из своего сада в сад Корнелиуса и спустился по ней вниз.

Зная в точности место, где были посажены луковицы будущего черного тюльпана, он побежал в том направлении, но не прямо через грядки, а по дорожкам, чтобы не оставить следов. Дойдя до места, с дикой радостью погрузил он свои руки в мягкую землю.

Он ничего не нашел и решил, что ошибся местом.

Пот градом выступил у него на лбу.

Он копнул рядом — ничего.

Копнул справа, слева — ничего.

Спереди и сзади — ничего.

Он чуть было не лишился рассудка, так как заметил, наконец, что земля была взрыта еще утром.

Действительно, в то время, когда Бокстель лежал еще в постели, Корнелиус спустился в сад, вырыл луковицу и, как мы видели, разделил ее на три маленькие луковички.

У Бокстеля не хватило решимости оторваться от заветного места. Он перерыл руками больше десяти квадратных футов.

И в конце концов он перестал сомневаться в своем несчастье.

Обезумев от ярости, он добежал до лестницы, перекинул ногу через забор, снова перенес лестницу от Корнелиуса к себе, бросил ее в сад и спрыгнул вслед за ней.

Вдруг его осенила последняя надежда.

Луковички находятся в сушильне.

Остается проникнуть в сушильню, так же как он проник в сад.

Там он их найдет.

В сущности, сделать это было не труднее, чем проникнуть в сад.

Стекла в сушильне поднимались и опускались, как в оранжерее.

Корнелиус ван Барле открыл их этим утром, и никому не пришло в голову закрыть их.

Все дело было в том, чтобы раздобыть достаточно высокую лестницу, длиною в двадцать футов, вместо двенадцатифутовой.

Бокстель не раз видел, что на улице, где он жил, ремонтировали дом. К нему была приставлена гигантская лестница.

Она-то, если ее не унесли рабочие, несомненно подошла бы ему.

Он побежал к тому дому. Лестница стояла на своем месте.

Бокстель взял ее и с большим трудом дотащил до своего сада. Еще с большим трудом ему удалось приставить ее к стене дома Корнелиуса.

Лестница как раз доходила до верхней подвижной рамы.

Бокстель положил в карман зажженный потайной фонарь, поднялся по лестнице и проник в сушильню.

Войдя в это святилище, он остановился, опираясь на стол. Ноги у него подкашивались, сердце сильно билось.

Здесь было более жутко, чем в саду. Простор как бы лишает собственность ее священной неприкосновенности. Тот, кто смело перепрыгивает через изгородь или забирается на стену дома, часто останавливается у двери или у окна комнаты.

В саду Бокстель был только воришкой; в комнате он был вором.

Однако же мужество вернулось к нему, ведь он пришел сюда не для того, чтобы вернуться с пустыми руками.

Он тщетно искал, открывая и закрывая все ящики и даже самый заветный ящик, где лежал пакет, оказавшийся роковым для Корнелиуса. Он нашел "Жанну", "Витта", коричневый тюльпан и тюльпан цвета жженого кофе — все они были снабжены этикетками с надписями, как в ботаническом саду. Но черного тюльпана или, вернее, луковичек, в которых он дремал перед тем как расцвести, не было и следа.

И все же в книге записи семян и луковичек, что ван Барле вел по бухгалтерской системе, и с большим старанием и точностью, чем велись бухгалтерские книги в первейших торговых домах Амстердама, Бокстель прочел следующие строки:

"Сегодня, 20 августа 1672 года, я вырыл луковицу большого черного тюльпана, от которого получил три превосходные луковички".

— Луковички! Луковички! — рычал Бокстель, переворачивая в сушильне все вверх дном. — Куда он их мог спрятать?

Вдруг изо всей силы он ударил себя по лбу и воскликнул:

— О я несчастный! О трижды проклятый Бокстель! Разве с луковичками расстаются!? Разве их оставляют в Дордрехте, когда уезжают в Гаагу! Разве можно существовать без своих луковичек, если это луковички большого черного тюльпана!? Он успел их забрать, негодяй! Они у него, он увез их в Гаагу!

Это был луч, осветивший Бокстелю бездну его бесполезного преступления.

Как громом пораженный, Бокстель упал на тот самый стол, на то самое место, где несколько часов назад несчастный ван Барле долго и с упоением восхищался луковичками черного тюльпана.

— Ну, что же, — сказал завистник, поднимая свое мертвенно-бледное лицо, — в конце концов, если они у него, он сможет хранить их только до тех пор, пока жив, и…

Не высказанная до конца гнусная мысль отразилась в его ужасающей улыбке.

— Луковички находятся в Гааге, — сказал он. — Значит, я не могу больше жить в Дордрехте.

В Гаагу, за луковичками в Гаагу!

И Бокстель, не обращая внимания на огромное богатство, которое он покидал (так он был захвачен стремлением к другому неоценимому сокровищу), вылез в окно, спустился по лестнице, отнес свое орудие воровства туда, откуда он его взял, и, рыча, подобно хищному животному, вернулся к себе домой.

IX

ФАМИЛЬНАЯ КАМЕРА

Когда бедного ван Барле заключили в тюрьму Бейтенгоф, было около полуночи.

Предположения Розы сбылись. Найдя камеру Корнелия пустой, толпа пришла в такую ярость, что, подвернись под руку этим бешеным людям старик Грифус, он, безусловно, поплатился бы за отсутствие своего заключенного.

Но этот гнев излился на обоих братьев, застигнутых убийцами в результате мер, принятых Вильгельмом, этим необычайно предусмотрительным человеком, велевшим запереть городские ворота.

Наступил, наконец, час, когда тюрьма опустела, когда после громоподобного рева, катившегося по лестницам, наступила тишина.

Роза воспользовалась этим: она вышла из своего тайника и вывела оттуда отца.

Тюрьма была совершенно пуста. Зачем оставаться в тюрьме, когда кровавая расправа идет у Толь-Гека?

Грифус, дрожа всем телом, вышел вслед за мужественной Розой. Они пошли кое-как запереть ворота. Мы говорим "кое-как", ибо ворота были наполовину сломаны.

Было видно, что здесь прокатился мощный поток гнева.

Около четырех часов вновь послышался шум. Но этот шум уже не был опасен для Грифуса и его дочери. Толпа волокла трупы, чтобы повесить их на обычном месте казни.

Роза снова спряталась, но на этот раз только для одного — чтобы не видеть ужасного зрелища.

В полночь постучали в ворота Бейтенгофа или, вернее, в баррикаду, которая их заменяла.

Это привезли Корнелиуса ван Барле.

Когда Грифус принял нового гостя и прочел в сопроводительном приказе звание арестованного, он пробормотал с угрюмой улыбкой тюремщика:

— Крестник Корнелия де Витта. Ну, молодой человек, здесь у нас есть как раз ваша фамильная камера; в нее мы вас и поместим.

И, довольный своей остротой, свирепый оранжист взял фонарь и ключи, чтобы провести Корнелиуса в камеру, только утром покинутую Корнелием де Виттом, чтобы отправиться в то изгнание, которое во времена революций имеют в виду великие моралисты, изрекая как аксиому высокой политики: "Только мертвые не возвращаются".

Итак, Грифус готовился проводить ван Барле в камеру его крестного отца.

По пути к камере несчастный цветовод услышал только лай собаки и увидел только лицо молодой девушки.

Волоча за собой толстую цепь, собака вылезла из большой ниши, выдолбленной в стене, и стала обнюхивать Корнелиуса, чтобы, когда ей будет приказано разорвать заключенного, она узнала его.

Едва же под рукой Корнелиуса заскрипели перила лестницы, как под самой лестницей открыла окошечко своей комнаты молодая девушка. Лампа в ее правой руке осветила прелестное розовое личико, обрамленное тугими косами чудесных белокурых волос; левой же рукой она запахивала на груди ночную рубашку: неожиданный приезд Корнелиуса прервал ее сон.

Получился прекрасный сюжет для художника, вполне достойный кисти Рембрандта: черная спираль лестницы, освещаемой красноватым огнем фонаря Грифуса; на самом верху ее суровое лицо тюремщика; позади — задумчивое лицо Корнелиуса, склонившегося над перилами, чтобы заглянуть вниз; под ним, внизу, в рамке освещенного окна, — милое личико и стыдливый жест Розы, несколько смущенной, быть может, потому что рассеянный и грустный взгляд Корнелиуса, стоявшего на верхних ступеньках, скользил по белым округлым плечам девушки.

Дальше внизу, совсем в тени, в том месте лестницы, где мрак скрывал все подробности, красным огнем пламенели глаза громадной сторожевой собаки, потряхивавшей своей цепью, на кольцах которой блестело пятно от двойного света — лампы Розы и фонаря Грифуса.

Но и сам великий Рембрандт не смог бы передать страдальческого выражения, появившегося на лице Розы, когда она увидела медленно поднимавшегося по лестнице бледного красивого молодого человека, к которому относились зловещие слова ее отца: "Вы получите фамильную камеру".

Однако это видение длилось только один миг, гораздо меньше времени, чем нам потребовалось на ее описание. Грифус продолжал свой путь, а за ним поневоле последовал и Корнелиус. Спустя пять минут он вошел в камеру (описывать ее незачем, так как читатель уже знаком с ней).

Грифус пальцем указал заключенному кровать, на которой еще днем столько выстрадал мученик, отдавший Богу душу, снова взял свой фонарь и вышел.

Корнелиус, оставшись один, бросился на кровать, но уснуть не мог. Он не спускал глаз с зарешеченного окна, выходившего на Бейтенгоф; он видел через него появляющийся поверх деревьев первый проблеск света, который падал на землю, словно белое покрывало.

Ночью время от времени раздавался быстрый топот лошадей, скачущих галопом по Бейтенгофу, слышалась тяжелая поступь патруля, шагающего по булыжнику площади, а фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре, посылали вверх, вплоть до тюремных окон, свои быстро перемещавшиеся искорки.

Но когда рождающийся день посеребрил гребни остроконечных крыш города, Корнелиус подошел к окну, чтобы скорее узнать, нет ли хоть одного живого существа вокруг него, и грустно оглядел окрестность.

В конце площади, вырисовываясь на фоне серых домов, неправильным силуэтом возвышалось что-то черноватое, в предутреннем тумане приобретавшее темно-синий оттенок.

Корнелиус узнал виселицу.

На ней висели два бесформенных разодранных чучела — то были два кровоточащих скелета.

Добрые гаагские горожане растерзали тела своих жертв, но честно приволокли на виселицу их трупы, и имена убитых красовались на огромной доске.

Корнелиусу, с его зрением двадцативосьмилетнего человека, удалось разобрать на ней следующие строки, написанные толстой кистью маляра, рисующего вывески:

"Здесь повешены великий злодей по имени Ян де Витт и ничтожный негодяй, Корнелий де Витт, его брат, — два врага народа, но большие друзья французского короля".

Корнелиус закричал от ужаса и в безумном исступлении стал стучать ногами и руками в дверь так стремительно и с такой силой, что прибежал разъяренный Грифус с огромной связкой ключей в руке.

Он отворил дверь, изрыгая проклятия по адресу заключенного, осмелившегося побеспокоить его в неурочный час.

— Что это! Уж не взбесился ли этот новый де Витт? — воскликнул он. — Да, похоже, что де Витты действительно одержимы дьяволом!

— Сударь, сударь! — сказал Корнелиус, схватив тюремщика за руку, и потащил его к окну. — Посмотрите, что я там прочел!

— Где там?

— На той доске.

И, бледный, весь дрожа и задыхаясь, Корнелиус указал на возвышавшуюся в глубине площади виселицу с циничной надписью.

Грифус расхохотался.

— А, — ответил он, — вы прочли… Ну что же, дорогой господин, вот куда докатываются, когда ведут знакомство с врагами его высочества принца Оранского.

— Господ де Виттов убили, — прошептал, падая с закрытыми глазами на кровать, Корнелиус; на лбу его выступил пот, руки беспомощно повисли.

— Господа де Витты подверглись народной каре, — возразил Грифус. — Вы именуете это убийством, я же называю это казнью.

И, увидев, что заключенный не только затих, но пришел в полное изнеможение, он вышел из камеры, громко хлопнув дверью и с шумом задвинув засов.

Придя в себя, Корнелиус увидел, что он один, и стал смотреть на свою камеру — на "фамильную камеру", по изречению Грифуса — как на роковое преддверие к печальной смерти.

И поскольку Корнелиус был философ, а самое главное — поскольку он был христианин, он стал молиться за упокой души крестного отца, затем — великого пенсионария, а под конец смирился со всеми бедами, что Богу будет угодно ему послать.

После этого, спустившись с небес на землю, а с земли вернувшись в свою камеру и убедившись, что, кроме него, в ней никого нет, он вынул из-за пазухи три луковички черного тюльпана и спрятал их в самом темном углу, за камнем, на который ставят традиционный сосуд.

Столько лет бесполезного труда! Разбитые мечты! Его открытие канет в ничто, так же как он сойдет в могилу. В тюрьме нет ни одной травинки, ни одной горстки земли, ни одного луча солнца!

При этой мысли Корнелиус впал в мрачное отчаяние; вышел он из него только благодаря чрезвычайному событию.

Что это за чрезвычайное событие?

О нем мы расскажем в следующей главе.

X

ДОЧЬ ТЮРЕМЩИКА

В тот же вечер, когда Грифус нес пищу заключенному, он, открывая дверь камеры, поскользнулся на мокрой плите и упал. Стараясь удержать равновесие, он неловко подвернул руку и сломал ее повыше кисти.

Корнелиус бросился было к тюремщику, но Грифус, не почувствовав сразу серьезности повреждения, сказал:

— Ничего серьезного. Не подходите.

И он хотел подняться, опираясь на руку, но рука согнулась. Тут Грифус ощутил сильнейшую боль и закричал.

Он понял, что сломал руку. И этот человек, столь жестокий с другими, упал без чувств на порог и лежал без движения — холодный, словно покойник.

Дверь камеры оставалась открытой, и Корнелиус почувствовал себя почти свободным.

Но ему и в голову не пришла мысль воспользоваться этим несчастным случаем. Он тут же понял по тому, как согнулась рука Грифуса, по треску, который раздался при этом, что случился перелом, причиняющий пострадавшему боль. И Корнелиус думал только о том, как оказать помощь, забыв о враждебности, с какой тюремщик отнесся к нему при их первой встрече.

В ответ на шум, вызванный падением Грифуса, и на его жалобный стон послышались быстрые шаги на лестнице и сейчас же появилась девушка. При виде ее у Корнелиуса вырвался возглас удивления; в свою очередь девушка негромко вскрикнула.

Это была прекрасная фризка. Заметив на полу отца и склоненного над ним заключенного, она подумала сначала, что Грифус, чья грубость ей хорошо была известна, пал жертвой борьбы, затеянной им с заключенным.

Корнелиус сразу уловил это подозрение, зародившееся у молодой девушки.

Но, посмотрев на молодого человека, девушка поняла истину, и, устыдившись своих подозрений, обратила на него свои прекрасные глаза и сказала со слезами:

— Простите и спасибо, сударь. Простите за дурные мысли и спасибо за оказываемую помощь.

Корнелиус покраснел.

— Оказывая помощь ближнему, — ответил он, — я только выполняю свой христианский долг.

— Да, и оказывая ему помощь вечером, вы забываете о тех оскорблениях, что он вам нанес утром. Это более чем человечно, сударь, это более чем по-христиански.

Корнелиус посмотрел на красавицу, пораженный тем, что слышит столь благородные и столь сочувственные слова из уст простой девушки.

Но он не успел выразить свое удивление. Грифус, придя в себя, раскрыл глаза, и его обычная грубость ожила вместе с ним.

— Вот что получается, — сказал он, — когда торопишься принести ужин заключенному: торопясь — падаешь, падая — ломаешь себе руку, потом валяешься на полу без всякой помощи.

— Замолчите, отец, — сказала Роза. — Вы несправедливы к молодому человеку: я его застала как раз в ту минуту, когда он оказывал вам помощь.

— Он? — спросил недоверчиво Грифус.

— Да, это правда, и я готов лечить вас и впредь.

— Вы? — спросил Грифус. — А разве вы доктор?

— Да, это моя основная профессия.

— Так что вы сможете вылечить мне руку?

— Безусловно.

— Что же вам для этого потребуется?

— Две деревянные дощечки и бинты для перевязки.

— Ты слышишь, Роза? — сказал Грифус. — Заключенный вылечит мне руку; мы избавимся от лишнего расхода; ну, помоги мне подняться: я словно налит свинцом.

Роза подставила раненому свое плечо; он обвил здоровой рукой шею девушки и, сделав усилие, поднялся на ноги, а Корнелиус пододвинул к нему кресло, чтобы избавить его от лишних движений.

Грифус сел, затем обернулся к своей дочери:

— Ну, что же, ты разве не слышала? Пойди принеси то, что требуется.

Роза спустилась и вскоре вернулась с двумя дощечками от бочонка и длинным бинтом.

Корнелиус снял с тюремщика куртку и засучил рукава его рубашки.

— Вам именно это нужно, сударь? — спросила Роза.

— Да, мадемуазель, — ответил Корнелиус, бросив взгляд на принесенные предметы, — да, это как раз то, что мне нужно. Теперь я поддержу руку вашего отца, а вы придвиньте стол.

Роза придвинула стол. Корнелиус положил на него сломанную руку, чтобы она лежала ровнее, и с удивительной ловкостью соединил концы переломанной кости, приладил дощечки и наложил бинт.

В самом конце перевязки тюремщик опять потерял сознание.

— Пойдите принесите уксус, мадемуазель, — сказал Корнелиус, — мы потрем ему виски, и он придет в себя.

Но, вместо того чтобы выполнить это поручение, Роза, убедившись, что отец действительно в бессознательном состоянии, подошла к Корнелиусу.

— Сударь, — сказала она, — услуга за услугу.

— Что это значит, милое дитя?

— А это значит, сударь, что судья, который должен вас завтра допрашивать, приходил узнать, в какой вы камере, и ему сказали, что вы в той же камере, где находился Корнелий де Витт. Услышав это, он так зловеще усмехнулся, что я опасаюсь, не ожидает ли вас какая-нибудь беда.

— Но что же мне могут сделать? — спросил Корнелиус.

— Вы же видите отсюда эту виселицу!

— Но ведь я невиновен, — сказал Корнелиус.

— А разве были виновны те двое, что там повешены, измученные, изуродованные?

— Да, это правда, — омрачился Корнелиус.

— К тому же, — продолжала Роза, — общественное мнение хочет, чтобы вы были виновны. Но виновны вы или нет, ваш процесс начнется завтра, и послезавтра вы будете осуждены: в наше время эти дела делаются быстро.

— Какие же выводы вы делаете из этого? — спросил Корнелиус.

— А вот какие: я одна, я слаба, я женщина, отец лежит в обмороке, собака в наморднике — следовательно, никто и ничто не мешает вам скрыться. Спасайтесь бегством — вот какие выводы я делаю.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что мне, к сожалению, не удалось спасти ни господина Корнелия, ни господина Яна де де Витта, и мне бы очень хотелось спасти хотя бы вас. Только торопитесь, вон у отца уже появилось дыхание; через минуту, быть может, он откроет глаза, и тогда будет слишком поздно. Вы колеблетесь?

Корнелиус стоял как вкопанный, глядя на Розу, и казалось, что он смотрит на нее, совершенно не слушая, о чем она говорит.

— Вы что, не понимаете разве? — нетерпеливо спросила девушка.

— Нет, я понимаю, — ответил Корнелиус, — но…

— Но?

— Я отказываюсь. В этом обвинят вас.

— Не все ли равно? — ответила Роза, покраснев.

— Спасибо, дитя мое, — возразил Корнелиус, — но я остаюсь.

— Вы остаетесь? Боже мой! Боже мой! Разве вы не поняли, что вас приговорят… приговорят к смерти на эшафоте, а может быть, вас убьют, разорвут на куски, как господина Яна и господина Корнелия! Ради всего святого! Я вас заклинаю, не беспокойтесь обо мне и бегите из этой камеры! Берегитесь: она приносит несчастье де Виттам!

— Эй! Кто там упоминает имена этих негодяев, этих мерзавцев, этих подлых преступников де Виттов? — воскликнул пришедший в себя тюремщик.

— Не волнуйтесь, друг мой, — сказал Корнелиус, кротко улыбаясь. — При переломе раздражаться очень вредно.

Обратившись к Розе, он сказал шепотом:

— Дитя мое, я невиновен и буду ждать своих судей с безмятежным спокойствием невиновного.

— Тише! — сказала Роза.

— Почему?

— Отец не должен подозревать, что мы с вами переговаривались.

— А что тогда будет?

— А будет то, что он не позволит мне больше приходить сюда, — ответила девушка.

Корнелиус с улыбкой принял это наивное признание. Казалось, что его несчастье озарил луч света.

— Ну, о чем вы там шепчетесь? — закричал Грифус, поднимаясь и поддерживая свою правую руку левой.

— Ни о чем, — ответила Роза. — Господин объясняет мне тот распорядок, которому вы должны следовать.

— Распорядок, которому я должен следовать! Распорядок, которому я должен следовать! У тебя тоже, голубушка, есть распорядок, которому ты должна следовать.

— Какой распорядок, отец?

— Не заходить в камеры к заключенным, а если приходишь, то не засиживайся там. Иди-ка впереди меня, да побыстрей!

Роза и Корнелиус обменялись взглядом.

Взгляд Розы говорил: "Видите?"

Взгляд Корнелиуса означал: "Да будет так, как угодно Господу!"

XI

ЗАВЕЩАНИЕ КОРНЕЛИУСА ВАН БАРЛЕ

Роза не ошиблась. На другое утро в Бейтенгоф явились судьи и учинили допрос Корнелиусу ван Барле. Но допрос длился недолго. Было установлено, что Корнелиус хранил у себя роковую переписку де Виттов с Францией.

Он и не отрицал этого.

Судьи сомневались только в том, что эта корреспонденция была ему передана его крестным отцом Корнелием де Виттом. Но так как со смертью двух мучеников Корнелиусу не было необходимости что-либо скрывать, то он не только не скрыл, что бумаги были вручены ему лично Корнелием, но рассказал также, как и при каких условиях пакет был ему передан.

Признание свидетельствовало о том, что крестник замешан в преступлении крестного отца.

Соучастие Корнелиуса было совершенно ясно.

Корнелиус не ограничился только этим признанием. Он подробно рассказал о своих симпатиях, привычках и привязанностях. Он рассказал о своем безразличном отношении к политике, о любви к искусству, наукам и цветам. Он сказал, что, с тех пор как Корнелий приезжал в Дордрехт и доверил ему эти бумаги, он к ним больше не прикасался и даже не замечал их.

На это ему возразили: не может быть, чтобы сказанное им было правдой, так как пакет был заперт именно в том шкафу, куда Корнелиус каждый день заглядывал и с содержимым которого постоянно имел дело.

Корнелиус ответил, что это верно, но что он раскрывал этот шкаф только затем, чтобы убедиться, достаточно ли сухи луковицы, и чтобы посмотреть, не дали ли они ростков.

Ему возражали, что, здраво рассуждая, это его равнодушие к пакету едва ли правдоподобно, ибо невозможно допустить, чтобы он, получая из рук своего крестного отца пакет на хранение, не знал важности его содержания.

На это он ответил, что Корнелий был очень осторожным человеком и к тому же слишком любил своего крестника, чтобы познакомить его с такими бумагами, ибо это могло доставить их хранителю только тревогу.

Ему возразили: если бы это было так, то г-н де Витт на всякий случай приложил бы к пакету какое-нибудь свидетельство, удостоверявшее, что его крестник не имеет никакого отношения к этой переписке, или во время своего процесса мог бы написать ему письмо, которое могло бы служить Корнелиусу оправданием.

Корнелиус отвечал, что, по всей вероятности, крестный считал, что его пакету не грозит никакая опасность, так как он был спрятан в шкафу, считавшемся в доме ван Барле столь же священным, как ковчег Завета, и, следовательно, он находил такое удостоверение бесполезным. Что касается письма, то ему припоминается: перед самым арестом, когда он был поглощен исследованием одной из своих редчайших луковичек, к нему в сушильню вошел слуга Яна де Витта и передал какую-то бумагу; но обо всем этом у него осталось только смутное воспоминание, словно о мимолетном видении. Слуга исчез, а бумагу, если хорошенько поищут, может быть, и найдут.

Что до Краке, то его найти было невозможно: видимо, он покинул Голландию.

А обнаружить бумагу было так маловероятно, что даже не стали предпринимать поисков.

Лично Корнелиус особенно и не настаивал на этом, так как, если бы даже бумага и нашлась, еще неизвестно, имеет ли она какое-нибудь отношение к переписке, ставшей поводом для обвинения.

Судьи делали вид, будто они желают, чтобы Корнелиус защищался энергичнее. Они проявляли к нему некое благосклонное терпение, обычно указывающее или на то, что следователь как-то заинтересован в судьбе обвиняемого, или на то, что он чувствует себя победителем, уже сломившим противника и держащим его всецело в своих руках, поэтому и нет необходимости проявлять к нему уже ненужную суровость.

Корнелиус не принимал этого лицемерного покровительства и в своем последнем ответе — он произнес его с благородством мученика и со спокойствием праведника — сказал:

— Вы спрашиваете меня, господа, о таких делах, о которых я ничего не могу сказать, кроме чистой правды. И вот эта правда. Пакет попал ко мне указанным мною путем, и я перед Богом даю клятву в том, что не знал и не знаю до сих пор его содержания. Я только в день ареста узнал, что это была переписка великого пенсионария с маркизом де Лувуа. Я уверяю, наконец, что мне также неизвестно, каким образом узнали, что этот пакет у меня, и не могу понять, как можно усматривать преступление в том, что я принял на хранение какие-то бумаги, врученные мне моим знаменитым и несчастным крестным отцом.

В этом заключалась вся защитительная речь Корнелиуса. Судьи ушли на совещание.

Они решили: всякий зародыш гражданских раздоров гибелен, так как он раздувает пламя войны, и в интересах всех его надо погасить.

Один из судей, слывший глубоким наблюдателем, определил, что этот молодой человек, по виду такой флегматичный, в действительности может быть очень опасным человеком: под своей ледяной личиной он скрывает пылкое желание отомстить за господ де Виттов, своих близких.

Другой заметил, что любовь к тюльпанам прекрасно уживается с политикой, и история доказывает, что многие весьма опасные люди садовничали так рьяно, как будто это было их единственным занятием, в то время как на самом деле они были заняты совсем другим. Доказательством могут служить Тарквиний Древний, разводивший мак в Габиях, и Великий Конде, поливавший гвоздики в Венсенском донжоне, в то время как они обдумывали: первый — свое возвращение в Рим, а второй — свое освобождение из тюрьмы.

И в заключение судья выдвинул следующую дилемму.

Или г-н Корнелиус ван Барле сильнее всего любит свои тюльпаны, или сильнее всего любит политику; в том и в другом случае он говорит нам неправду: во-первых, поскольку найденными у него письмами доказано, что он занимался политикой; во-вторых, поскольку доказано, что он занимался тюльпанами, и луковички, находящиеся здесь, подтверждают это. Наконец — в этом и состоит величайшая гнусность, — то обстоятельство, что Корнелиус ван Барле занимался одновременно и тюльпанами и политикой, свидетельствует: натура у обвиняемого двойственная, двуличная, раз он способен одинаково увлекаться и тюльпанами и политикой, а это характеризует его как человека самого опасного для народного спокойствия. И можно провести некоторую, вернее, полную аналогию между ним и Тарквинием Древним и Конде, которые только что были приведены в пример.

В конце всех этих рассуждений утверждалось, что принц, штатгальтер Голландии, несомненно, будет бесконечно благодарен магистратуре города Гааги за то, что она облегчает ему управление Соединенными провинциями, истребляя в корне всякие заговоры против его власти.

Этот довод взял верх над всеми остальными, и, чтобы окончательно пресечь всякие зародыши заговоров, судьи единогласно вынесли смертный приговор г-ну Корнелиусу ван Барле, заподозренному и уличенному в том, что он, Корнелиус ван Барле, под маской невинного любителя тюльпанов принимал участие в гнусных интригах и в возмутительном заговоре господ де Виттов против голландского народа и в их тайных сношениях с врагами — французами.

Кроме того, приговор гласил, что вышеуказанный Корнелиус ван Барле будет выведен из тюрьмы Бейтенгоф и отправлен на эшафот, воздвигнутый на площади того же названия, где исполнитель судебных решений отрубит ему голову.

Совещание это было серьезное, и длилось оно около получаса. В это время заключенный был возвращен в камеру, куда и пришел секретарь суда прочесть ему приговор.

У метра Грифуса от перелома руки повысилась температура, и он был вынужден остаться в постели. Его ключи перешли в руки сверхштатного служителя; тот ввел секретаря, а за ним пришла и стала на пороге прекрасная фризка Роза. Она держала у рта платок, чтобы заглушить свои вздохи и рыдания.

Корнелиус выслушал приговор скорее с удивлением, чем с грустью.

Прочитав приговор, секретарь спросил Корнелиуса, не имеет ли он что-нибудь возразить.

— Если правду сказать, нет, — ответил Корнелиус. — Признаюсь только, что из всех причин смерти, какие дальновидный человек может предвидеть, для того чтобы устранить их, я никогда не допускал этой причины.

После такого ответа секретарь поклонился Корнелиусу ван Барле с тем почтением, какое эти чиновники оказывают большим преступникам любого рода.

Когда он собрался выйти, Корнелиус остановил его:

— Кстати, господин секретарь, скажите, пожалуйста, а на какой день назначена казнь?

— На сегодня, — ответил секретарь, несколько смущенный хладнокровием осужденного.

За дверью раздались рыдания.

Корнелиус хотел посмотреть, кто это может быть, но Роза угадала его движение и отступила назад.

— А на который час, — опять спросил Корнелиус, — назначена казнь?

— В полдень, сударь.

— Черт возьми, — заметил Корнель, — мне кажется, что минут двадцать тому назад я слышал, как часы пробили десять. Я не могу терять ни одной минуты.

— Чтобы исповедаться, сударь, не так ли? — сказал, кланяясь до земли, секретарь. — Вы можете требовать какого угодно священника.

При этих словах он вышел, пятясь, а заместитель тюремщика последовал за ним, собираясь запереть дверь из камеры. Но в эту минуту дрожащая белая рука просунулась между этим человеком и тяжелой дверью.

Корнелиус видел только золотой чепец с белыми кружевными ушками — головной убор прекрасных фризок; он слышал только какой-то шепот, после чего привратник положил тяжелые ключи в протянутую к нему белую руку и, спустившись на несколько ступенек, сел посредине лестницы, которую таким образом он охранял наверху, а собака — внизу.

Золотой чепец повернулся, и Корнелиус увидел заплаканное личико и полные слез большие голубые глаза прекрасной Розы.

Молодая девушка подошла к Корнелиусу, прижав руки к своей груди.

— О сударь, сударь… — начала она и не докончила своей фразы.

— Милое дитя, — сказал взволнованный Корнелиус, — чего вы хотите от меня? Теперь я ни в чем не волен, предупреждаю вас.

— Сударь, я прошу у вас об одной милости, — сказала Роза, простирая руки то ли к небу, то ли к Корнелиусу.

— Не плачьте так, Роза, — сказал заключенный, — ваши слезы волнуют меня больше, чем предстоящая смерть. И вы знаете, что, чем невиновнее заключенный, тем спокойнее он должен принять смерть. Он должен идти на нее даже с радостью, потому что умрет как мученик. Ну, перестаньте плакать, милая Роза, и скажите мне, чего вы желаете.

Девушка упала на колени.

— Простите моего отца, — сказала она.

— Вашего отца? — спросил удивленный Корнелиус.

— Да, он был так жесток с вами. Но такова уж его натура. Он груб со всеми — не только с вами.

— Он наказан, Роза, он больше чем наказан, получив перелом руки, и я его прощаю.

— Спасибо, — сказала Роза. — А теперь скажите — не могла ли бы я лично сделать что-нибудь для вас?

— Вы можете осушить ваши прекрасные глаза, дорогое дитя, — сказал с нежной улыбкой Корнелиус.

— Но для вас… для вас…

— Милая Роза, тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком большим сибаритом, если бы вдруг стал чего-либо желать.

— Ну, а священник, которого вам предложили?

— Я всю мою жизнь поклонялся Богу, Роза, всегда поклонялся ему в его деяниях, благословлял его волю. Богу не в чем меня упрекнуть, и потому я не стану просить у вас священника. Последняя мысль, что меня занимает, Роза, тоже имеет отношение к прославлению Бога. Помогите мне, дорогая моя, осуществить эту мечту.

— О господин Корнелиус, говорите, говорите! — воскликнула девушка, заливаясь слезами.

— Дайте мне вашу прелестную руку и обещайте, что вы не будете надо мной смеяться, дитя мое…

— Смеяться? — с отчаянием воскликнула девушка. — Смеяться в такой миг! Да вы, видно, даже не посмотрели на меня, господин Корнелиус.

— Нет, я смотрел на вас, Роза, смотрел и телесным и духовным взором. Я еще никогда не встречал женщины красивее вас и с более чистой душой, чем ваша, и если с этой минуты я не смотрю на вас, простите меня, это только потому, что, готовый уйти из жизни, не хочу в ней оставить ничего, с чем мне было бы жалко расстаться.

Роза вздрогнула. Когда заключенный произносил последние слова, на Бейтенгофской дозорной башне пробило одиннадцать часов.

Корнелиус понял.

— Да, да, — сказал он, — надо торопиться, вы правы, Роза.

Затем он вынул из-за пазухи, куда снова спрятал их, больше не опасаясь обыска, три завернутые в бумажку луковички.

— Мой милый друг, я очень любил цветы. Это было в то время, когда я не знал, как можно любить что-либо другое. О, не краснейте, не отворачивайтесь, Роза, если бы я даже признавался вам в любви, все равно, милое мое дитя, это не имело бы никаких последствий. Там, на площади Бейтенгофа, лежит стальное орудие, и через шестьдесят минут оно покарает меня за эту дерзость. Итак, я любил цветы, Роза, и открыл, как мне, по крайней мере, кажется, тайну большого черного тюльпана: вырастить его до сих пор считалось невозможным, и за него, как вы знаете, а быть может, не знаете, обществом садоводов Харлема объявлена премия в сто тысяч флоринов. Эти сто тысяч флоринов, — видит Бог, что не о них я жалею, — находятся в этой бумаге. Они выиграны тремя луковичками, завернутыми в нее, и вы можете взять их себе, Роза. Я дарю вам их.

— Господин Корнелиус!

— О, вы можете их взять, Роза. Вы этим никому не нанесете ущерба, дорогое дитя. Я одинок во всем свете. Мой отец и мать умерли; у меня никогда не было ни сестры, ни брата; я никогда ни в кого не был влюблен, а если меня кто-нибудь любил, то я об этом не знал. Впрочем, вы сами видите, Роза, как я одинок: в этот час только вы находитесь в моей камере, утешая и поддерживая меня.

— Но, сударь, сто тысяч флоринов…

— Ах, будем серьезны, дорогое дитя, — сказал Корнелиус. — Сто тысяч флоринов составят прекрасное приданое к вашей красоте. Вы получите эти сто тысяч флоринов, так как я уверен в своих луковичках. Они будут ваши, дорогая Роза, и взамен я прошу только, чтобы вы мне обещали выйти замуж за честного молодого человека, которого будете любить и который будет любить вас так же сильно, как я любил цветы. Не прерывайте меня, Роза, мне осталось только несколько минут…

Бедная девушка задыхалась от рыданий.

Корнелиус взял ее за руку.

— Слушайте меня, — продолжал он. — Вот как вы должны действовать. Вы возьмете в моем саду в Дордрехте землю. Попросите у моего садовника Бютрейсхейма земли из моей гряды номер шесть. Насыпьте эту землю в глубокий ящик и посадите туда луковички. Они расцветут в будущем мае, то есть через семь месяцев, и, как только вы увидите цветок на стебле, старайтесь ночью охранять его от ветра, а днем — от солнца. Тюльпан будет черного цвета, я уверен. Тогда вы известите об этом председателя общества садоводов Харлема. Комиссия определит цвет тюльпана, и вам отсчитают сто тысяч флоринов.

Роза тяжело вздохнула.

— Теперь, — продолжал Корнелиус, смахнув с ресницы слезу (она относилась больше к прекрасному черному тюльпану, который ему не суждено будет увидеть, чем к жизни, с которой он готовился расстаться), — у меня больше нет никаких желаний, разве только, чтобы тюльпан этот назывался Rosa Barloensis[8], то есть напоминал бы одновременно и мое и ваше имя. И так как вы, по всей вероятности, не знаете латинского языка и можете забыть это название, то постарайтесь достать карандаш и бумагу, и я вам это запишу.

Роза зарыдала и протянула ему книгу в шагреневом переплете с инициалами "К" и "В".

— Что это такое? — спросил заключенный.

— Увы, — ответила Роза, — это Библия вашего несчастного крестного отца Корнелия де Витта. Он черпал из нее силы, чтобы переносить пытки и, не бледнея, выслушать свой приговор. Я ее нашла в этой камере после смерти мученика. Я ее храню как реликвию. Сегодня я принесла ее вам, потому что мне кажется: эта книга имеет поистине божественную силу. Слава Богу, вам не потребовалась подобная поддержка — Господь наделил вас такой силой! Напишите здесь ваше пожелание, господин Корнелиус, и хотя, к несчастью, я не умею читать, все, что вы напишете, будет выполнено.

Корнелиус взял Библию и благоговейно поцеловал ее.

— Чем же я буду писать? — спросил он.

— В Библии есть карандаш, — сказала Роза, — он там лежал, я его и сохранила.

Это был тот карандаш, что Ян де Витт дал своему брату и забыл получить обратно.

Корнелиус взял его и на второй странице — первая, как мы, помним, была оторвана, — готовый умереть, подобно Корнелию, написал такой же твердой рукой, как и его крестный:

"23 августа 1672 года, перед тем как отдать Богу душу на эшафоте, хотя я и ни в чем не виновен, завещаю Розе Грифус единственное имущество, сохранившееся из всего, что у меня было в этом мире, — все остальное конфисковано. Я завещаю ей три луковички, из коих (я в этом глубоко убежден) вырастет в мае месяце будущего года большой черный тюльпан, за который назначена обществом садоводов Харлема премия в сто тысяч флоринов. Я желаю, чтобы Роза Грифус как единственная моя наследница получила вместо меня эту премию, при одном условии, что она выйдет замуж за мужчину приблизительно моих лет, который полюбит ее и которого полюбит она, и назовет новую разновидность тюльпана — большой черный тюльпан — Rosa Barloensis, то есть объединив наши имена.

Да смилуется надо мною Бог и да даст он ей доброго здоровья.

Корнелиус ван Барле".

Потом, отдавая Библию Розе, он сказал:

— Прочтите.

— Увы, — ответила девушка Корнелиусу, — я уже вам говорила, что не умею читать.

Тогда Корнелиус прочел Розе написанное им завещание. Рыдания бедной девушки усилились.

— Принимаете вы мои условия? — спросил заключенный, печально улыбаясь и целуя дрожащие кончики пальцев прекрасной фризки.

— О, я не смогу, сударь, — прошептала она.

— Вы не сможете, мое дитя? Почему же?

— Потому что есть одно условие, которое я не смогу выполнить.

— Какое? Мне казалось, однако, что мы обо всем договорились.

— Вы мне даете эти сто тысяч флоринов в виде приданого?

— Да.

— Чтобы я вышла замуж за любимого человека?

— Безусловно.

— Ну, вот видите, сударь, эти деньги не могут быть моими. Я никогда никого не полюблю и не выйду замуж.

И, с трудом произнося эти слова, Роза пошатнулась и от скорби чуть не потеряла сознание.

Испуганный ее бледностью и обморочным состоянием, Корнелиус протянул руки, чтобы поддержать ее, как вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги, еще какие-то другие, зловещие звуки и лай пса.

— За вами идут! — воскликнула, ломая руки, Роза. — Боже мой, Боже мой! Не нужно ли вам еще что-нибудь сказать мне?

И она упала на колени, закрыв лицо руками, задыхаясь от рыданий и обливаясь слезами.

— Я хочу вам еще сказать, чтобы вы тщательно спрятали ваши три луковички и заботились о них согласно моим указаниям и во имя любви ко мне. Прощайте, Роза!

— О да, — сказала она, не поднимая головы, — о да, все, что вы сказали, я сделаю, за исключением замужества, — добавила она совсем тихо, — ибо это, это, клянусь вам, для меня невозможно.

И она спрятала на своей трепещущей груди бесценное сокровище Корнелиуса.

Шум, который услышали Корнелиус и Роза, был вызван приближением секретаря, возвращавшегося за осужденным в сопровождении палача, солдат из стражи при эшафоте и толпы любопытных — постоянных посетителей тюрьмы.

Корнелиус без малодушия, но и без напускной храбрости принял их скорее дружелюбно, чем враждебно, и позволил им выполнять свои обязанности так, как они находили это нужным.

Он взглянул из своего маленького окошечка с решеткой на площадь и увидел там эшафот и шагах в двадцати виселицу: по приказу штатгальтера с нее уже были сняты поруганные останки двух братьев де Виттов.

Перед тем как последовать за стражей, Корнелиус поискал глазами ангельский взгляд Розы, но позади шпаг и алебард он увидел только лежавшее у деревянной скамьи тело и помертвевшее лицо, наполовину скрытое длинными волосами.

Однако, лишаясь чувств, Роза, чтобы выполнить желание своего друга, приложила руку к своему бархатному корсажу и даже в бессознательном состоянии продолжала инстинктивно оберегать ценный дар, доверенный ей Корнелиусом.

Выходя из камеры, молодой человек мог заметить в сжатых пальцах Розы пожелтевший листок Библии, на котором Корнелий де Витт с таким трудом и с такой болью написал несколько строк, и если бы Корнелиус прочел их, они несомненно могли бы спасти и человека и тюльпан.

XII

КАЗНЬ

Чтобы дойти от тюрьмы до эшафота, Корнелиусу нужно было сделать не более трехсот шагов.

Когда он спустился с лестницы, собака спокойно пропустила его. Корнелиусу показалось даже, что она посмотрела на него с кротостью, похожей на сострадание.

Быть может, собака узнавала осужденных и кусала только тех, кто выходил отсюда на свободу.

Понятно, что, чем короче путь из тюрьмы к эшафоту, тем больше он запружен любопытными.

Та же толпа, не утолившая еще жажду крови, пролитой три дня назад, ожидала здесь новую жертву.

И как только показался Корнелиус, на дворе раздался неистовый рев. Он разнесся по площади и покатился по улицам, в разных направлениях уходивших от эшафота. Таким образом эшафот походил на остров, о который ударяются волны четырех или пяти рек.

Чтобы не слышать угроз, воплей и воя, Корнелиус глубоко погрузился в свои мысли.

О чем думал этот праведник, идя на смерть?

Он не думал ни о своих врагах, ни о своих судьях, ни о своих палачах.

Он мечтал о том, как будет взирать с того света на прекрасные тюльпаны родом то ли с Цейлона, то ли из Бенгалии, то ли из других мест, сидя, как все безгрешные, одесную Господа. Тогда он сможет с печалью смотреть на эту землю, где убили господ Яна и Корнелия де Виттов за то, что они слишком много думали о политике, и где сейчас убьют г-на Корнелиуса ван Барле за то, что он слишком много думал о тюльпанах.

"Один удар меча, — говорил себе этот философ, — и моя прекрасная мечта осуществится".

Но было еще неизвестно, одним ли ударом покончит с ним палач или продлит мучения бедного любителя тюльпанов, как это было с г-ном де Шале, с г-ном де Ту и с другими неумело казненными людьми.

Тем не менее ван Барле решительно поднялся по ступенькам эшафота.

Он взошел на эшафот гордый тем, что был другом знаменитого Яна де Витта и крестником благородного Корнелия, растерзанных толпой негодяев, которые снова собрались, чтобы теперь поглазеть на него.

Он встал на колени, произнес молитву и с радостью заметил: если на плаху положить голову, оставаясь с открытыми глазами, то до последнего мгновения ему видно будет окно с решеткой в Бейтенгофской тюрьме.

Наконец настало время сделать это ужасное движение. Корнелиус опустил свой подбородок на холодный сырой чурбан, но глаза его на миг невольно закрылись, чтобы он мог мужественнее принять тот страшный удар, что должен обрушиться на его голову и лишить жизни.

На полу эшафота сверкнул отблеск: он был от меча, поднятого палачом.

Ван Барле попрощался со своим черным тюльпаном, уверенный, что проснется, приветствуя Господа, в другом мире, озаренном другим светом и другими красками.

Трижды он ощутил на трепещущей шее холодный ветерок от меча.

Но какая неожиданность!..

Он не почувствовал ни удара, ни боли.

Он не увидел перемены красок.

Потом до сознания ван Барле вдруг дошло, что чьи-то руки, он не знал, чьи они, довольно бережно приподняли его, и он встал, слегка пошатываясь.

Он раскрыл глаза.

Около него кто-то что-то читал на большом пергаменте, скрепленном красной печатью.

То же самое желтовато-бледное солнце, каким ему и подобает быть в Голландии, светило в небе, и то же самое окно с решеткой смотрело на него с вышины Бейтенгофа, и та же самая толпа негодяев, но уже не вопящая, а изумленная, смотрела на него с площади.

Оглядевшись, прислушавшись, ван Барле понял, что его высочество Вильгельм, принц Оранский, побоявшись по всей вероятности, как бы те примерно семнадцать фунтов крови, что текли в жилах ван Барле, не переполнили чаши небесного правосудия, сжалился над его мужеством и возможной невиновностью.

Вследствие этого его высочество даровал ему жизнь. Вот почему меч, поднявшийся с устрашающим блеском, три раза взлетел над его головой, подобно зловещей птице, летавшей над головой Турна, но не опустился на его шею и оставил нетронутым его позвоночник.

Вот почему не было ни боли, ни удара. Вот почему солнце все еще продолжало улыбаться ему в не особенно яркой, правда, но все же очень приятной лазури небесного свода.

Корнелиус, рассчитывавший увидеть Бога и тюльпаны всей вселенной, был несколько разочарован, но вскоре утешился тем, что благополучно управляет мудрой пружиной, той частью тела, которую греки именовали траго£, а мы, французы, скромно именуем шеей.

И, кроме того, Корнелиус надеялся, что помилование будет полным, что его выпустят на свободу и он вернется к своим грядкам в Дордрехте.

Но Корнелиус ошибался.

Как сказала приблизительно в то же время г-жа де Севинье, в письме бывает постскриптум, и там-то и заключается самое существенное.

В постскриптуме Вильгельм, штатгальтер Голландии, приговаривал Корнелиуса ван Барле к вечному заключению.

Он был недостаточно виновным, чтобы быть казненным, но слишком виновным, чтобы остаться на свободе.

Корнелиус выслушал этот постскриптум, но первая досада его, вызванная разочарованием, скоро рассеялась.

"Ну, что же, — подумал он, — еще не все потеряно. В вечном заключении есть свои хорошие стороны. В вечном заключении есть Роза. Есть также и мои три луковички черного тюльпана".

Но Корнелиус забыл о том, что Семь провинций могут иметь семь тюрем, по одной в каждой, и что пища заключенного обходится дешевле в другом месте, чем в Гааге, столице страны.

Его высочество Вильгельм — по-видимому, у него не было средств содержать ван Барле в Гааге — отправил его отбывать вечное заключение в крепость Левештейн, расположенную, правда, около Дордрехта, но, увы, все-таки очень далеко от него.

Левештейн, по словам географов, расположен в конце острова, который образуют Ваал и Маас против Горкума.

Ван Барле был достаточно хорошо знаком с историей своей страны, чтобы не знать, что знаменитый Гроций был после смерти Барневельта заключен в этот же замок и что Штаты, в своем великодушии к знаменитому публицисту, правоведу, историку, поэту и богослову, ассигновали ему на содержание двадцать четыре голландских су в сутки.

"Мне же, человеку куда менее важному, чем Гроций, — подумал ван Барле, — с трудом ассигнуют двенадцать су, и я буду жить очень скудно, но, в конце концов, все же буду жить".

И вдруг его поразило ужасное воспоминание.

— Ах, — воскликнул Корнелиус, — там сырая и туманная местность! Такая неподходящая почва для тюльпанов! И, затем, Роза, Роза… ведь ее не будет в Левештейне, — шептал он, склонив на грудь голову, только что чуть не скатившуюся значительно ниже.

XIII

ЧТО ТВОРИЛОСЬ В ЭТО ВРЕМЯ В ДУШЕ ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

В то время как Корнелиус размышлял о своей судьбе, к эшафоту подъехала карета. Она предназначалась для заключенного. Ему предложили сесть в нее; он повиновался.

Его последний взгляд был обращен к Бейтенгофу. Он надеялся увидеть в окне успокоенное лицо Розы, но карета была запряжена сильными лошадьми, и они быстро вынесли ван Барле из толпы, ревом выражавшей свое одобрение великодушию штатгальтера и — одновременно! — брань по адресу де Виттов и их спасенного от смерти крестника.

Зрители рассуждали таким образом: "Счастье еще, что мы поторопились расправиться с великим злодеем Яном и с ничтожным негодяем Корнелием, а то, без сомнения, милосердие его высочества отняло бы их у нас так же, как оно отняло у нас вот этого".

Среди зрителей, привлеченных казнью ван Барле на площадь Бейтенгоф и несколько разочарованных оборотом, какой приняла казнь, самым разочарованным был один хорошо одетый горожанин. Он с утра еще так усиленно работал ногами и локтями, что в конце концов от эшафота его отделял только ряд солдат, окруживших место казни.

Многие жаждали видеть, как прольется гнусная кровь преступного Корнелиуса; но, выражая это жестокое желание, никто не проявлял такого остервенения, как вышеуказанный горожанин.

Наиболее азартные пришли в Бейтенгоф на рассвете, чтобы захватить лучшие места; но он опередил их и провел всю ночь на пороге тюрьмы, а оттуда попал в первые ряды, как мы уже говорили, работая unguibus et rostro[9], любезничая с одними и награждая ударами других.

И когда палач возвел осужденного на эшафот, этот горожанин, забравшись на тумбу у фонтана, чтобы лучше видеть и самому быть виденным, сделал палачу знак, означавший:

— Решено, не правда ли?

В ответ ему последовал знак палача:

— Будьте покойны.

Кто же был горожанин, состоявший, вероятно, в хороших отношениях с палачом, и что означал этот обмен знаками?

Очень просто: то был мингер Исаак Бокстель, тотчас же после ареста Корнелиуса приехавший в Гаагу, чтобы попытаться раздобыть три луковички черного тюльпана.

Бокстель попробовал сначала использовать Грифуса в своих интересах, но тот, отличаясь верностью хорошего бульдога, обладал и его недоверчивостью и злобностью. Он увидел в ненависти Бокстеля нечто совершенно обратное: он принял его за преданного друга Корнелиуса, который, осведомляясь о пустячных вещах, пытается устроить побег заключенному.

Поэтому на первое предложение Бокстеля добыть луковички, спрятанные, по всей вероятности, если не на груди заключенного, то в каком-нибудь уголке камеры, Грифус прогнал его, напустив на него собаку.

Но Бокстель не был обескуражен тем, что клок его штанов остался в зубах у пса. Он снова начал атаку. Грифус в это время находился в постели в лихорадочном состоянии, с переломленной рукой. Он даже не принял посетителя. Бокстель тогда обратился к Розе, предлагая девушке взамен трех луковичек головной убор из чистого золота. Но, хотя благородная девушка не знала еще цены того, что ее просили украсть и за что ей предлагали невиданно хорошую плату, она направила искусителя к палачу — не только последнему судье, но и последнему наследнику осужденного.

Совет Розы породил новую идею в голове Бокстеля.

Тем временем приговор был вынесен — как мы видели, спешный приговор. У Исаака уже не оставалось времени, чтобы подкупить кого-нибудь, так что он остановился на мысли, поданной ему Розой, и пошел к палачу.

Исаак не сомневался в том, что Корнелиус умрет, прижимая луковички тюльпана к сердцу.

В действительности же Бокстель не мог предусмотреть любви Розы и милосердия Вильгельма.

Если бы не Роза и Вильгельм, расчеты завистника оказались бы правильными.

Если бы не Вильгельм, Корнелиус бы умер.

Если бы не Роза, Корнелиус бы умер, прижимая луковички к своему сердцу.

Итак, мингер Бокстель направился к палачу, выдал себя за близкого друга осужденного и купил у него за непомерную сумму — свыше ста флоринов! — всю одежду будущего покойника; палачу оставались только золотые и серебряные украшения.

Но что значила эта сумма в сто флоринов для человека, почти уверенного, что он покупает за эти деньги премию общества садоводов Харлема?

Это значило ссудить деньги из расчета один к тысяче, что было, согласитесь, недурной операцией.

Палач, со своей стороны, зарабатывал сто флоринов без всяких хлопот или почти без всяких хлопот. Ему только нужно было после казни пропустить мингера Бокстеля и его слуг на эшафот и отдать ему бездыханный труп его друга.

К тому же подобные явления были обычны среди приверженцев какого-нибудь деятеля, кончавшего жизнь на эшафоте Бейтенгофа.

Фанатик, вроде Корнелиуса, мог свободно иметь другом такого же фанатика, что дал бы сто флоринов за его останки.

Итак, палач принял предложение. Он выставил только одно условие: получить плату вперед.

Бокстель, подобно людям, которые входят в ярмарочные балаганы, мог остаться недовольным и при выходе не пожелать внести плату.

Но Бокстель заплатил вперед и стал ждать.

После этого можно судить о том, насколько он был взволнован и почему он следил за стражей, секретарем, палачом; его беспокоило каждое движение ван Барле: как он ляжет на плаху; как он упадет, и не раздавит ли он, падая, бесценные луковички; позаботился ли он, по крайней мере, положить их хотя бы в золотую коробочку, так как золото — самый стойкий из металлов.

Мы не решаемся описать то впечатление, какое произвела на этого достойного смертного задержка в выполнении приговора. Ради чего палач теряет время, сверкая своим мечом над головой Корнелиуса, вместо того чтобы отрубить эту голову? Но когда Бокстель увидел, как секретарь суда взял осужденного за руку и поднял его, вынимая из кармана пергамент, когда он услышал публичное чтение о помиловании, дарованном штатгальтером, он потерял человеческий облик. Ярость тигра, гиены, змеи вспыхнула в его глазах. Будь он ближе к ван Барле, он бросился бы на него и убил бы.

Следовательно, Корнелиус будет жить. Он поселится в Левештейне, унесет туда, в тюрьму, луковички, и, быть может, там найдется сад, где ему и удастся вырастить свой черный тюльпан.

Бывают события, которые не в силах изобразить перо бедного писателя и которые он вынужден предоставить во всей их простоте фантазии читателя.

Бокстель, лишившись чувств, упал со своей тумбы прямо на кучку оранжистов, недовольных, как и он, тем оборотом, что приняли события. Они подумали, что крик, который испустил Бокстель, был выражением радости, и наградили его кулачными ударами не хуже, чем это сделали бы с той стороны пролива.

Но что могли прибавить несколько кулачных ударов к страданиям, испытываемым Бокстелем?

Он хотел было броситься вдогонку за каретой, уносившей Корнелиуса с его луковичками тюльпанов. Но, торопясь, он не заметил камня под ногой, споткнулся, потерял равновесие, отлетел шагов на десять и поднялся, только когда вся грязная толпа Гааги прошла по его спине.

Его явно преследовало несчастье, однако он поплатился только изодранным платьем, истоптанной спиной и пораненными руками.

Можно было подумать, что для Бокстеля оказалось достаточно всех этих неудач.

Но это было бы ошибкой.

Поднявшись на ноги, он вырвал из своей головы столько волос, сколько смог, и принес их в жертву жестокой и бесчувственной богине, именуемой завистью.

Подношение было, безусловно, приятно богине, у которой, как говорит мифология, на голове вместо волос — змеи.

XIV

ГОЛУБИ ДОРДРЕХТА

Для Корнелиуса ван Барле было, конечно, большой честью, что его отправили в ту самую тюрьму, где когда-то сидел ученый Гроций.

По прибытии в тюрьму его ожидала еще большая честь. Случилось так, что, когда благодаря великодушию принца Оранского туда отправили тюльпановода ван Барле, камера в Левештейне, где сидел знаменитый друг Барневельта, оказалась свободной.

Правда, она пользовалась в замке плохой репутацией с тех пор, как Гроций, осуществив блестящую мысль своей жены, бежал из заключения в ящике из-под книг, который забыли осмотреть.

С другой стороны, ван Барле казалось хорошим предзнаменованием, что ему дали именно эту камеру, так как, по его мнению, ни один тюремщик не должен был бы сажать второго голубя в ту клетку, откуда так легко улетел первый.

Это историческая камера. Но мы не станем терять время на описание подробностей, а упомянем только об алькове, предназначавшемся для супруги Гроция. Это была обычная тюремная камера, хотя и историческая, разве только, в отличие от других, более высокая. Из ее окна с решеткой открывался прекрасный вид.

К тому же интерес нашего повествования не заключается в описании каких бы то ни было помещений.

Для ван Барле жизнь выражалась не в одном процессе дыхания. Бедному заключенному, помимо его легких, дороги были два предмета, обладать которыми отныне он мог только в воображении: цветок и женщина, оба утраченные для него навеки.

К счастью, добряк ван Барле ошибался. Господь, оказавшийся к нему благосклонным в ту минуту, когда он шел на эшафот, и смотревший на него с отеческой улыбкой, создал ему в самой тюрьме, в камере Гроция, существование, полное таких переживаний, о каких любитель тюльпанов никогда и не думал.

Однажды утром, стоя у окна и вдыхая свежий воздух, доносившийся из долины Ваала, он любовался видневшимися на горизонте за лесом труб мельницами своего родного Дордрехта и вдруг заметил, как оттуда целой стаей летят голуби и, трепеща на солнце, садятся на острые щипцы крыш Левештейна.

"Эти голуби, — подумал ван Барле, — прилетают из Дордрехта и, следовательно, могут вернуться обратно. Если бы кто-нибудь привязал к крылу голубя записку, то, возможно, она дошла бы до Дордрехта, где обо мне горюют".

И, помечтав еще некоторое время, ван Барле добавил: "Этим "кто-нибудь" буду я".

Можно быть терпеливым, когда вам двадцать восемь лет и вы осуждены на вечное заключение, то есть приблизительно на двадцать две или на двадцать три тысячи дней.

Ван Барле не покидала мысль о его трех луковичках, ибо, подобно сердцу, которое бьется в груди, она жила в его памяти. Итак, ван Барле все время думал только о них, соорудил ловушку для голубей и стал их приманивать туда всеми средствами, какие предоставлял ему его стол (для него ежедневно выдавалось восемнадцать голландских су, равных двенадцати французским). И после целого месяца безуспешных попыток ему удалось поймать самку.

Он употребил еще два месяца, чтобы поймать самца, затем запер их вместе и в начале 1673 года, после того как самка снесла яйца, выпустил ее на волю. Уверенная в своем самце, в том, что он выведет за нее птенцов, она радостно улетела в Дордрехт, унося под крылышком записку.

Вечером она вернулась обратно.

Записка оставалась под крылом.

Она сохраняла эту записку таким образом пятнадцать дней, что вначале очень разочаровало, а потом и вовсе привело в отчаяние ван Барле.

На шестнадцатый день голубка прилетела без записки.

Записка была адресована Корнелиусом его кормилице, старой фризке, и он обращался к милосердию всех, кто найдет записку, умоляя передать ее по назначению как можно скорее.

К этой записке была приложена другая, адресованная Розе.

Бог, который разносит своим дыханием семена желтых левкоев по стенам старинных замков и посылает им дождь, чтобы они могли расцвести, — Бог помог кормилице получить это письмо.

И вот каким путем.

Уезжая из Дордрехта в Гаагу, а из Гааги в Горкум, мингер Исаак Бокстель покинул не только свой дом, своего слугу, свой наблюдательный пункт, свою подзорную трубу, но и своих голубей.

Слуга, оставшийся без жалованья, проел сначала те небольшие сбережения, какие у него были, а затем стал поедать голубей.

Увидев это, голуби, оставшиеся в живых, стали перелетать с крыши Исаака Бокстеля на крышу Корнелиуса ван Барле.

Добрая кормилица чувствовала постоянную потребность любить кого-нибудь. Она очень привязалась к птицам, что прилетели просить у нее приюта. Когда слуга Исаака потребовал последних двенадцать или пятнадцать голубей, чтобы съесть их, как он уже съел двенадцать или пятнадцать их собратьев, она предложила купить их по шесть голландских су за штуку.

Это было вдвое больше действительной стоимости голубей. Слуга, конечно, согласился с большой радостью.

Таким образом, кормилица стала законной владелицей голубей завистника.

Эти голуби, вероятно разыскивая хлебные зерна иного свойства и конопляные семена иного вкуса, объединились с другими собратьями и в своих перелетах посещали Гаагу, Левештейн и Роттердам.

Случаю, а вернее, Богу, которого мы видим в самом сердце всего сущего, было угодно, чтобы Корнелиус ван Барле поймал как раз одного из этих голубей.

Отсюда следует, что если бы завистник не покинул Дордрехта, чтобы поспешить за своим соперником сначала в Гаагу, а затем в Горкум или Левештейн, что все равно, поскольку эти две местности разделены лишь слиянием Ваала и Мааса, то записка Корнелиуса ван Барле попала бы в его руки, а не в руки кормилицы. И тогда наш бедный заключенный, как ворон римского сапожника, потерял бы даром и свой труд и время. И, вместо того чтобы иметь возможность описать разнообразные события, которые, подобно разноцветному ковру, будут разворачиваться под нашим пером, нам пришлось бы описывать целый ряд грустных, бледных и темных, как ночной покров, дней.

Итак, записка попала в руки кормилицы ван Барле.

И вот однажды, в первых числах февраля, когда, оставляя за собой рождающиеся звезды, с неба спускались первые сумерки, Корнелиус услышал вдруг на лестнице башни голос, заставивший его вздрогнуть.

Он приложил руку к сердцу и прислушался: то был мягкий, мелодичный голос Розы.

Сознаемся, если бы это произошло помимо истории с голубями, Корнелиус не был бы так поражен неожиданностью и не ощутил бы той чрезвычайной радости, какую он испытал сейчас. Голубь вместо письма принес ему под крылом надежду, и он, зная Розу, ежедневно ожидал, если только до нее дошла записка, известий и о своей любимой и о своих луковичках.

Он приподнялся, прислушиваясь и наклоняясь к двери.

Да, это, несомненно, был тот же голос, что так нежно волновал его в Гааге.

Но сможет ли теперь Роза, которая приехала из Гааги в Левештейн, Роза, которой удалось каким-то неведомым Корнелиусу путем проникнуть в тюрьму, — сможет ли она так же счастливо проникнуть к заключенному?

В то время как Корнелиус ломал себе голову над этими вопросами, волновался и беспокоился, открылось окошечко его камеры и Роза, сияющая от счастья, нарядная, еще прекраснее после пережитого ею в течение пяти месяцев горя — только слегка побледнели ее щеки, — прислонила свою голову к решетке окошечка и сказала:

— Сударь, сударь, вот и я.

Корнелиус простер руки, устремил к небу глаза и радостно воскликнул:

— О Роза! Роза!

— Тише, говорите шепотом, отец идет следом за мной, — сказала девушка.

— Ваш отец?

— Да, там, во дворе, внизу, у лестницы. Он получает указания от коменданта. Он сейчас поднимется.

— Указания от коменданта?..

— Слушайте, я постараюсь объяснить вам все в нескольких словах. У штатгальтера есть усадьба в одном льё от Лейдена. Собственно, это просто большая молочная ферма. Всеми животными этой фермы ведает моя тетка, его кормилица. Получив ваше письмо — увы! я даже не смогла прочесть, но мне прочла его ваша кормилица, — я сейчас же побежала к своей тетке и оставалась там до тех пор, пока туда не приехал принц. А когда он туда приехал, я попросила его перевести отца с должности привратника гаагской тюрьмы на должность тюремного надзирателя в крепость Левештейн. Принц не подозревал моей цели; если бы он знал ее, то, может быть, и отказал бы, но тут он, напротив, удовлетворил мою просьбу.

— Таким образом, вы здесь.

— Как видите.

— Таким образом, я буду видеть вас ежедневно?

— Так часто, как я только смогу.

— О Роза, моя прекрасная мадонна Роза, — воскликнул Корнелиус, — так, значит, вы меня немного любите?

— Немного… — сказала она. — О, вы недостаточно требовательны, господин Корнелиус.

Корнелиус страстно протянул к ней руки, но сквозь решетку могли встретиться только их пальцы.

— Отец идет, — сказала девушка.

И Роза быстро отошла от двери и устремилась навстречу старому Грифусу, показавшемуся на лестнице.

XV

ОКОШЕЧКО

За Грифусом следовала его собака.

Он поводил ее по всей тюрьме, чтобы в нужную минуту она могла узнать заключенных.

— Отец, — сказала Роза, — вот знаменитая камера, из которой бежал Гроций; вы знаете, кто такой Гроций?

— Знаю, знаю, негодяй Гроций, друг этого злодея Барневельта — его казнь я видел, будучи еще ребенком. Гроций! Из этой камеры он и бежал? Ну, так я ручаюсь, что теперь никто больше из нее не сбежит.

И, открыв дверь, он впотьмах обратился с речью к заключенному.

Собака же в это время обнюхивала с ворчанием икры узника, как бы спрашивая, по какому праву он остался жив, когда она видела, как его уводил секретарь суда и палач.

Но красавица Роза отозвала собаку к себе.

— Сударь, — начал Грифус, подняв фонарь, чтобы немного осветить все вокруг, — в моем лице вы видите своего нового тюремщика. Я являюсь старшим надзирателем, и все камеры находятся под моим наблюдением. Я не злой человек, но непреклонно выполняю все то, что касается дисциплины.

— Но я вас прекрасно знаю, мой дорогой Грифус, — сказал заключенный, став в освещенное фонарем пространство.

— Ах, так это вы, господин ван Барле, — сказал Грифус, — ах, так это вы, вот как встречаешься с людьми!

— Да, и я, к своему большому удовольствию, вижу, дорогой Грифус, что ваша рука в прекрасном состоянии, раз вы держите в ней фонарь.

Грифус нахмурил брови.

— Вот видите, — сказал он, — в политике всегда делают ошибки. Его высочество даровал вам жизнь — я бы этого никогда не сделал.

— Вот как! Но почему же? — спросил Корнелиус.

— Потому что вы и впредь будете устраивать заговоры. Ведь вы, ученые, общаетесь с дьяволом.

— Ах, метр Грифус, — сказал, смеясь, молодой человек, — вы на меня так злы за тот способ, которым я вам вылечил руку, или за ту плату, которую я с вас взял за лечение?

— Наоборот, черт побери, наоборот, — проворчал тюремщик, — вы слишком хорошо мне ее вылечили, в этом есть какое-то колдовство: не прошло и шести недель, как я стал владеть ею, словно с ней ничего не случилось. До такой степени хорошо, что врач Бейтенгофа — а он свое дело знает — предложил мне ее снова сломать, чтобы вылечить по правилам, обещая, что на этот раз я не смогу ею действовать раньше чем через три месяца.

— И вы на это не согласились?

— Я сказал: нет! До тех пор пока я смогу делать крестное знамение этой рукой (Грифус был католиком), мне наплевать на дьявола.

— Но если вы плюете на дьявола, господин Грифус, то тем более вам должно быть наплевать на ученых.

— О, ученые, ученые! — воскликнул Грифус, не отвечая на это заявление. — Я предпочитаю охранять десять военных, чем одного ученого. Военные курят, пьют, напиваются. Они становятся кроткими как овечки, когда им дают водку или мозельвейн. Но, чтобы ученый стал пить, курить или напиваться? Ну уж нет! О да, они трезвенники, они ничего не тратят, сохраняют свою голову ясной, чтобы устраивать заговоры! Но я начал с того, что сказал: устраивать вам заговоры будет нелегко. Прежде всего — ни книг, ни бумаги, никакой чертовщины. Ведь благодаря книгам Гроцию удалось бежать.

— Я вас уверяю, метр Грифус, — сказал ван Барле, — что, быть может, было время, когда я подумывал о побеге, но теперь у меня, безусловно, нет этих помыслов.

— Хорошо, хорошо, — сказал Грифус, — следите за собой; я также буду следить. Все равно, все равно его высочество допустил большую ошибку.

— Не отрубив мне голову? Спасибо, спасибо, господин Грифус.

— Конечно. Вы видите, как теперь спокойно себя ведут господа де Витты.

— Какие ужасные вещи вы говорите, господин Грифус, — сказал Корнелиус, отвернувшись, чтобы скрыть свою горечь. — Вы забываете, что один из этих несчастных был моим другом, а другой… другой — моим вторым отцом.

— Да, но я помню, что тот и другой были заговорщиками. И к тому же я говорю так скорее из чувства сострадания.

— А, вот как! Ну, так объясните мне это, дорогой Грифус, я что-то плохо понимаю.

— Да. Если бы вы остались на плахе палача Гербрука…

— То что же было бы?

— А то, что вам не пришлось бы больше страдать. Между тем здесь — я этого не скрываю — я сделаю вашу жизнь очень тяжелой.

— Спасибо за обещание, господин Грифус.

И в то время как заключенный иронически улыбался старому тюремщику, Роза за дверью отвечала молодому человеку улыбкой, полной ангельского утешения.

Грифус подошел к окну.

Было еще достаточно светло, чтобы можно было видеть, не различая подробностей, широкий горизонт, терявшийся в сером тумане.

— Какой отсюда вид? — спросил тюремщик.

— Прекрасный, — ответил Корнелиус, глядя на Розу.

— Да, да, слишком много простора, слишком много простора.

В это время встревоженные голосом незнакомца голуби вылетели из своего гнезда и, испуганные, скрылись в тумане.

— Что это такое?

— Мои голуби, — ответил Корнелиус.

— Мои голуби! — закричал тюремщик. — Мои голуби! Да разве заключенный может иметь что-нибудь свое?

— Тогда, — ответил Корнелиус, — это голуби, которых мне сам Бог послал.

— Вот уже одно нарушение правил, — продолжал Грифус. — Голуби! Ах, молодой человек, молодой человек, я вас предупреждаю, что не позднее чем завтра эти птицы будут вариться в моем котелке.

— Вам нужно сначала поймать их, метр Грифус, — возразил Корнелиус. — Вы считаете, что у меня нет прав на этих голубей, но вы, клянусь, имеете на них прав еще меньше, чем я.

— То, что отложено, еще не потеряно, — проворчал тюремщик, — и не позднее завтрашнего дня я им сверну шеи.

И, давая Корнелиусу это злое обещание, Грифус перегнулся через окно, осматривая устройство гнезда. Это позволило Корнелиусу подбежать к двери и подать руку Розе, прошептавшей ему:

— Сегодня, в девять часов вечера.

Грифус, всецело занятый своим желанием захватить голубей завтра же, как он обещал, ничего не видел, ничего не слышал и, закрыв окно, взял за руку дочь, вышел, запер замок на два оборота, задвинул засовы и направился к другому заключенному пообещать ему что-нибудь в таком же роде.

Как только он вышел, Корнелиус подбежал к двери и стал прислушиваться к удаляющимся шагам. Когда они совсем стихли, он подошел к окну и совершенно разрушил голубиное гнездо.

Он предпочел навсегда расстаться со своими пернатыми друзьями, чем обрекать на смерть этих милых вестников, которым он был обязан счастьем вновь видеть Розу.

Ни посещение тюремщика, ни его грубые угрозы, ни мрачная перспектива его надзора, которым он так злоупотреблял (Корнелиусу это было хорошо известно), — ничто не могло рассеять отрадных грез узника, а в особенности той сладостной надежды, что воскресило в его сердце присутствие Розы.

Он с нетерпением ждал, когда на башне Левештейна часы пробьют девять.

Роза сказала: "Ждите меня в девять часов".

Последний звук бронзового колокола еще дрожал в воздухе, а молодой человек уже слышал на лестнице легкие шаги и шорох пышного платья прелестной фризки, и вскоре дверная решетка — на нее устремил свой пылкий взор Корнелиус — осветилась.

Окошечко раскрылось с наружной стороны двери.

— А вот и я! — воскликнула Роза, задыхаясь от быстрого подъема по лестнице. — А вот и я!

— О милая Роза!

— Так вы довольны, что видите меня?

— И вы еще спрашиваете!? Но расскажите, как вам удалось прийти сюда.

— Слушайте, мой отец каждый вечер засыпает почти сразу после ужина, и тогда я укладываю его спать, слегка оглушенного можжевеловой настойкой. Никому этого не рассказывайте, так как благодаря его сну я смогу каждый вечер на час приходить сюда, чтобы поговорить с вами.

— О, благодарю вас, Роза, дорогая Роза!

При этих словах Корнелиус так плотно прижал лицо к решетке, что Роза отодвинула свое.

— Я принесла вам ваши луковички, — сказала она.

Сердце Корнелиуса вздрогнуло: он не решался сам спросить Розу, что она сделала с драгоценным сокровищем, которое он ей оставил.

— А, значит, вы их сохранили!

— Разве вы не дали мне их как очень дорогую для вас вещь?

— Да, но, раз я вам их отдал, мне кажется, они теперь принадлежат вам.

— Они принадлежали бы мне после вашей смерти, а вы, к счастью, живы. О, как я благославляла его высочество! Если Бог наградит принца Вильгельма всем тем, что я ему желала, то король Вильгельм будет самым счастливым человеком не только в своем королевстве, но и во всем мире. Вы живы, говорю я, и, оставив себе Библию вашего крестного, я решила вернуть вам ваши луковички. Я только не знала, как это сделать. И вот я решила попросить у штатгальтера место тюремщика в Горкуме для отца, когда ваша кормилица принесла мне письмо. О, уверяю вас, мы много слез пролили вместе с нею. Но ваше письмо только утвердило меня в моем решении, и тогда я уехала в Лейден. Остальное вы уже знаете.

— Как, дорогая Роза, вы еще до моего письма думали приехать ко мне сюда?

— Думала ли я об этом? — ответила Роза (любовь преодолела у нее стыдливость), — все мои мысли были заняты только этим!

Говоря это, Роза была так хороша, что Корнелиус опять прижал свое лицо и губы к решетке, вероятно, чтобы поблагодарить молодую девушку.

Роза отшатнулась, как и в первый раз.

— Правда, — сказала она с кокетством, свойственным каждой молодой девушке, — правда, я довольно часто жалела, что не умею читать, но никогда я так сильно не жалела об этом, как в тот раз, когда кормилица передала мне ваше письмо. Я держала его в руках: оно обладало живой речью для других, а для меня, бедной дурочки, было немым.

— Вы часто сожалели о том, что не умеете читать? — спросил Корнелиус. — Почему?

— Потому что мне хотелось читать все письма, что я получаю, — ответила, улыбаясь, девушка.

— Вы получаете письма, Роза?

— Сотнями.

— Но кто же вам пишет?

— Кто мне пишет? Да все студенты, которые проходят по Бейтенгофу, все офицеры, которые идут на учение, все приказчики и даже торговцы, которые видят меня у моего окошка.

— И что же вы делали, дорогая Роза, с этими записками?

— Раньше мне их читала какая-нибудь приятельница, и это меня очень забавляло, а с некоторых пор — зачем мне слушать все эти глупости? — я их просто сжигаю.

— С некоторых пор! — воскликнул Корнелиус, и глаза его засветились любовью и счастьем.

Роза, покраснев, опустила глаза.

И она не заметила, как приблизились уста Корнелиуса, но, увы, они соприкоснулись только с решеткой. Но, несмотря на это препятствие, до губ молодой девушки донеслось горячее дыхание, обжигавшее, как самый нежный поцелуй.

Когда это пламя коснулось ее губ, Роза так побледнела, как, наверно, не бледнела даже в Бейтенгофе в день казни. Она жалобно застонала, закрыла свои прекрасные глаза и с трепещущим сердцем кинулась бежать, тщетно пытаясь усмирить рукой его биение. Корнелиус, оставшись один, вдыхал нежный аромат волос Розы, оставшийся, подобно пленнику, за решеткой.

Роза убежала так стремительно, что забыла вернуть Корнелиусу три луковички его черного тюльпана.

XVI

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИЦА

Как мы видели, старик Грифус совсем не разделял расположения своей дочери к крестнику Корнелия де Витта.

В Левештейне находилось только пять заключенных, и надзор за ними был нетруден, так что должность тюремщика была чем-то вроде синекуры, данной Грифусу на старости лет.

Но в своем усердии достойный тюремщик всей силой своего воображения усложнил порученное ему дело. В его глазах Корнелиус предстал перворазрядным преступником, а следовательно, самым опасным из всех заключенных. Грифус следил за каждым его шагом, обращался к нему всегда с самым суровым видом, заставляя его нести кару за его ужасный, как он говорил, мятеж против милосердного штатгальтера.

Он заходил в камеру ван Барле по три раза в день, надеясь застать его на месте преступления, но Корнелиус, с тех пор как его корреспондентка оказалась тут же рядом, отрешился от всякой переписки. Возможно даже, что, если бы Корнелиус получил полную свободу и возможность поселиться где ему угодно, он предпочел бы жизнь в тюрьме с Розой и своими луковичками, чем где-нибудь в другом месте без Розы и без луковичек.

Роза обещала приходить каждый вечер в девять часов для беседы с дорогим заключенным и, как мы видели, в первый же вечер исполнила свое обещание.

На другой день она пришла с той же таинственностью, с теми же предосторожностями, как и накануне. Вот только она дала себе слово не приближать лица к самой решетке. И, чтобы сразу же завести разговор, который мог бы серьезно заинтересовать ван Барле, она начала с того, что протянула ему сквозь решетку три луковички, завернутые все в ту же бумажку.

Но, к большому удивлению Розы, ван Барле отстранил ее белую ручку кончиками своих пальцев.

Молодой человек обдумал все.

— Выслушайте меня, — сказал он, — мне кажется, что мы слишком рискуем, вкладывая все наше состояние в один мешок. Вы понимаете, дорогая Роза, мы собираемся выполнить задание, до сих пор считавшееся невыполнимым. Нам нужно вырастить большой черный тюльпан. Примем же все предосторожности, чтобы в случае неудачи нам не пришлось ни в чем себя упрекать. Вот каким путем, я думаю, мы достигнем цели.

Роза напрягла все свое внимание, чтобы выслушать заключенного, и не потому, что она лично придавала всему сказанному им большое значение, а лишь по той причине, что этому придавал значение бедный тюльпановод.

Корнелиус продолжал:

— Вот как я думаю наладить наше совместное участие в этом важном деле.

— Я слушаю, — сказала Роза.

— В этой крепости есть, по всей вероятности, какой-нибудь садик, а если нет садика, то дворик, а если не дворик, то какая-нибудь насыпь.

— У нас здесь чудесный сад, — сказала Роза, — он тянется вдоль реки, и в нем много прекрасных старых деревьев.

— Не можете ли вы, дорогая Роза, принести мне оттуда немного земли, чтобы я мог судить о ней?

— Завтра же принесу.

— Вы возьмете немного земли в тени и немного на солнце, чтобы я мог определить по обоим образчикам ее сухость и влажность.

— Будьте покойны.

— Когда я выберу землю, мы разделим луковички. Одну луковичку возьмете вы и посадите в указанный мною день в ту землю, что я выберу. Она, безусловно расцветет, если вы будете ухаживать за ней согласно моим указаниям.

— Я не покину ее ни на минуту.

— Другую луковичку вы оставите мне, и я попробую вырастить ее здесь, в своей камере, что будет для меня развлечением в те долгие часы, которые я провожу без вас. Признаюсь, я очень мало надеюсь на эту луковичку и заранее смотрю на нее, бедняжку, как на жертву моего эгоизма. Однако же иногда солнце проникает и ко мне. Я постараюсь самым искусным образом использовать все, даже тепло и пепел моей трубки. Наконец, мы будем — вернее, вы будете — держать в запасе третью луковичку, нашу последнюю надежду на случай, если первые два опыта не удадутся. Таким путем, дорогая Роза, невозможно, чтобы, достигнув своей цели, мы не выиграли бы ста тысяч флоринов — ваше приданое и не добились бы высшего счастья.

— Я поняла, — ответила Роза. — Завтра я принесу землю, и вы выберете ее для меня и для себя. Что касается земли для вас, то мне придется потратить на это много вечеров, так как каждый раз я смогу приносить только понемногу.

— О, нам нечего торопиться, милая Роза. Наши тюльпаны должны быть посажены не раньше чем через месяц. Как видите, у нас еще много времени. Только для посадки вашей луковички вы будете точно выполнять все мои указания, не правда ли?

— Я вам это обещаю.

— И, когда она будет посажена, вы будете сообщать мне все обстоятельства, касающиеся нашего воспитанника, а именно: изменения температуры, следы на аллее и на грядке. По ночам вы будете прислушиваться, не посещают ли наш сад кошки. Две несчастные кошки испортили у меня в Дордрехте целые две грядки.

— Хорошо, я буду прислушиваться.

— В лунные ночи… Виден ли от вас сад, милое дитя?

— Окна моей спальни выходят в сад.

— Отлично. В лунные ночи вы будете следить, не выползают ли из отверстий стены крысы. Крысы — опасные грызуны: их нужно остерегаться; я встречал тюльпановодов, которые горько жаловались на Ноя за то, что он взял в ковчег пару крыс.

— Я послежу и, если там есть крысы и кошки…

— Хорошо, нужно все предусмотреть. Затем, — продолжал ван Барле, ставший очень подозрительным за время своего пребывания в тюрьме, — затем есть еще одно животное, гораздо более опасное, чем крысы и кошки.

— Что это за животное?

— Это человек. Вы понимаете, дорогая Роза, люди крадут один флорин, рискуя из-за такой ничтожной суммы попасть на каторгу; тем более они могут украсть луковичку тюльпана, стоящего сто тысяч флоринов.

— Никто, кроме меня, не войдет в сад.

— Вы мне это обещаете?

— Я клянусь вам в этом.

— Хорошо, Роза. Спасибо, дорогая Роза. О! Теперь вся радость для меня будет исходить от вас.

И так как губы ван Барле с таким же пылом, как накануне, приблизились к решетке, а к тому же настало время уходить, Роза отстранила голову и протянула руку.

В этой красивой руке, за которой кокетливая молодая девушка особенно ухаживала, была луковичка тюльпана.

Корнелиус страстно поцеловал кончики пальцев руки Розы. Потому ли, что эта рука держала одну из луковичек большого черного тюльпана? Или потому, что эта рука принадлежала Розе? Это мы предоставляем разгадывать лицам, более опытным, чем мы.

Итак, Роза ушла с двумя другими луковичками, крепко прижимая их к груди.

Прижимала ли она их к груди потому, что это были луковички черного тюльпана, или потому, что луковички ей дал Корнелиус ван Барле? Нам кажется, что эту задачу легче решить, чем предыдущую.

Как бы там ни было, но с этого времени жизнь заключенного стала приятной и полной смысла.

Роза, как мы видели, передала ему одну из луковичек.

Каждый вечер она приносила ему по горсти земли из той части сада, которую он нашел лучшей и которая была действительно превосходной.

Широкий кувшин, удачно надбитый Корнелиусом, послужил ему вполне подходящим горшком. Он наполнил его наполовину землей, что ему принесла Роза, смешав ее с высушенным речным илом, и у него получился прекрасный чернозем.

В начале апреля он посадил туда первую луковичку.

Мы не смогли бы описать стараний, уловок и ухищрений, к каким прибег Корнелиус, чтобы скрыть от наблюдений Грифуса радость, получаемую им от работы. Для заключенного философа полчаса — это целая вечность ощущений и мыслей.

Роза приходила каждый день побеседовать с Корнелиусом.

Тюльпаны — о них Роза за это время прослушала целый курс — являлись главной темой их разговоров. Но, как бы ни была интересна эта тема, нельзя все же постоянно говорить только о тюльпанах. Итак, говорили и о другом, и, к своему великому удивлению, любитель тюльпанов увидел, как может расшириться круг тем для разговоров.

Только Роза, как правило, стала держать свою красивую головку на расстоянии шести дюймов от окошечка, ибо прекрасная фризка, безусловно, перестала доверять себе самой, по-видимому, с тех пор как она почувствовала, что дыхание заключенного может даже сквозь решетку обжечь сердце молодой девушки.

Одно обстоятельство беспокоило в это время Корнелиуса почти так же сильно, как его луковички, и он постоянно думал о нем.

Его смущала зависимость Розы от ее отца.

Таким образом, и жизнь ван Барле, известного врача, прекрасного художника, человека высокой культуры, цветовода, безусловно первым открывшего то чудо творения, которое, как это заранее было решено, должно было получить наименование Rosa Barlcensis, — и жизнь ван Барле, и даже больше — счастье его, зависели от малейшей прихоти другого человека. И уровень умственного развития этого человека был самый низкий. Человек-тюремщик — существо менее разумное, чем замок, который он запирал, и более жесткое, чем засов, который он задвигал. Это было что-то вроде Калибана из "Бури", нечто среднее между человеком и зверем.

Итак, счастье Корнелиуса зависело от этого человека, который мог в одно прекрасное утро заскучать в Левештейне, найти, что здесь плохой воздух, что можжевеловая настойка недостаточно вкусна, покинуть крепость и увезти с собой дочь. И вновь Роза с Корнелиусом были бы разлучены. Господь, устав так много делать для своих созданий, в конце концов может не послать им новой встречи.

— И тогда, дорогая Роза, к чему послужат почтовые голуби, — спросил Корнелиус, — раз вы не сможете ни прочесть моих писем, ни изложить мне своих мыслей?

— Ну что же, — ответила Роза (в глубине души она, так же как и Корнелиус, опасалась разлуки), — в нашем распоряжении по часу каждый вечер; употребим это время с пользой.

— Но мне кажется, — заметил Корнелиус, — что мы его и сейчас употребляем не без пользы.

— Употребим его с еще большей пользой, — улыбаясь, повторила Роза. — Научите меня читать и писать. Уверяю вас, ваши уроки пойдут мне впрок, и тогда, если мы будем когда-нибудь разлучены, то только по своей собственной воле.

— О, — воскликнул Корнелиус, — тогда перед нами вечность!

Роза опять улыбнулась, пожав слегка плечами.

— Разве вы останетесь вечно в тюрьме? — ответила она. — Разве, даровав вам жизнь, его высочество не даст вам свободы? Разве вы не вернете себе свое имущество? Разве вы не станете вновь богатым? А будучи богатым и свободным, разве вы, проезжая верхом на лошади или в карете, удостоите взглядом бедную Розу, дочь тюремщика, дочь почти палача?

Корнелиус пытался протестовать и протестовал бы, без сомнения, от всего сердца, с искренностью души, переполненной любовью.

Но молодая девушка прервала его.

— Как поживает ваш тюльпан? — спросила она, все еще улыбаясь.

Говорить с Корнелиусом о его тюльпане было для Розы способом заставить его забыть обо всем, даже о ней самой.

— Неплохо, — ответил он, — кожица чернеет, брожение началось, жилки луковички нагреваются и набухают; через неделю, пожалуй, даже раньше, можно будет наблюдать первые признаки прорастания. А ваш тюльпан, Роза?

— О, я точно следовала вашим указаниям.

— Итак, Роза, что же вы сделали? — спросил Корнелиус; его глаза почти так же вспыхнули и дыхание стало таким же горячим, как в тот вечер, когда его глаза обжигали лицо, а дыхание — сердце Розы.

— Я поставила дело широко, — заулыбалась девушка, так как в глубине души она не могла запретить себе наблюдать за любовью заключенного одновременно и к ней, и к черному тюльпану, — я приготовила грядку на открытом месте, вдали от деревьев и стен, на легкой песчаной почве, слегка влажной и без единого камешка. Я устроила грядку так, как вы мне ее описали.

— Хорошо, хорошо, Роза.

— Земля, подготовленная таким образом, ждет только ваших распоряжений. В первый же погожий день вы прикажете мне посадить мою луковичку и я посажу ее. Вы же знаете: мою луковичку нужно сажать позднее вашей, так как у нее будет гораздо больше воздуха, солнца и земных соков.

— Правда, правда! — от радости захлопал в ладоши Корнелиус. — Вы прекрасная ученица, Роза, и, конечно же, выиграете ваши сто тысяч флоринов.

— Не забудьте, — смеясь, сказала Роза, — что ваша ученица — раз вы меня так называете — должна еще учиться и другому, кроме выращивания тюльпанов.

— Да, да, и я так же заинтересован, как и вы, прекрасная Роза, чтобы вы научились читать.

— Когда мы начнем?

— Сейчас.

— Нет, завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня наш час уже прошел и я должна вас покинуть.

— Уже!? Но что же мы будем читать?

— О, — ответила Роза, — у меня есть книга, которая, надеюсь, принесет нам счастье.

— Итак, до завтра.

— До завтра.

На следующий день Роза пришла с Библией Корнелия де Витта.

XVII

ПЕРВАЯ ЛУКОВИЧКА

На следующий день, как уже было сказано, Роза пришла с Библией Корнелия де Витта.

Тогда началась между учителем и ученицей одна из тех очаровательных сцен, какие являются радостью для романиста, если они, на его счастье, попадают под его перо.

Единственное окошечко, служившее для общения влюбленных, было слишком высоко, чтобы молодые люди могли с удобством читать книгу, принесенную Розой (до сих пор они читали лишь на лицах друг у друга все, что им хотелось сказать).

Поэтому девушка была вынуждена опираться на окошечко, склонив голову над книгой и поддерживая правой рукой фонарь. Чтобы рука не слишком уставала, Корнелиус придумал привязывать фонарь к решетке носовым платком. Таким образом, Роза, водя пальцем по книге, могла следить за буквами и слогами и повторять их по требованию Корнелиуса. Он, вооружившись соломинкой, указывал буквы своей внимательной ученице через отверстие решетки.

Свет фонаря освещал румяное личико Розы, ее глубокие синие глаза, ее белокурые косы под потемневшим золотым чепцом — головным убором фризок. Ее поднятые вверх пальчики, когда от них отливала кровь, становились бледно-розовыми, прозрачными, и их меняющаяся окраска словно вскрывала таинственную жизнь, пульсирующую у нас под кожей.

Способности Розы быстро развивались под живительным влиянием ума Корнелиуса, и когда затруднения казались им слишком большими, то их погруженные друг в друга глаза, их соприкасающиеся ресницы, их смешивающиеся волосы испускали такие электрические искры, что способны были осветить даже самые непонятные слова и выражения.

И Роза, спустившись к себе, повторяла одновременно: в памяти — данный ей урок чтения и в своем сердце — тайный урок любви.

Однажды вечером она пришла на полчаса позднее, чем обычно.

Запоздание на полчаса было слишком большим событием, чтобы Корнелиус раньше всего не справился о его причине.

— О, не браните меня, — сказала девушка, — это не моя вина. Отец возобновил в Левештейне знакомство с одним человеком, который часто приходил к нему в Гааге с просьбой показать ему тюрьму. Это славный человек, большой любитель выпить; он рассказывает веселые истории и, кроме того, щедро платит, никогда не останавливаясь перед издержками.

— Ничего другого вы о нем не знаете? — спросил удивленный Корнелиус.

— Нет, — ответила молодая девушка, — вот уже около двух недель, как мой отец привязался к этому новому знакомому и тот нас усердно посещает.

— О, — заметил Корнелиус, с беспокойством покачивая головой, так как каждое новое событие предвещало ему какую-нибудь катастрофу, — это, вероятно, один из тех шпионов, кого посылают в крепости для наблюдения и за заключенными, и за их охраной.

— Я думаю, — сказала Роза с улыбкой, — что если этот славный человек и следит за кем-нибудь, то только не за моим отцом.

— За кем же он может здесь следить?

— А за мной, например.

— За вами?

— А почему бы и нет? — засмеялась девушка.

— Ах, это правда, — заметил, вздыхая, Корнелиус, — не все же ваши поклонники, Роза, должны уходить ни с чем; этот человек может стать вашим мужем.

— Я не говорю "нет".

— А на чем вы основываете эту радость?

— Скажите "это опасение", господин Корнелиус…

— Спасибо, Роза, вы правы, это опасение…

— Вот на чем я его основываю…

— Я слушаю, говорите.

— Этот человек приходил уже несколько раз в Бейтенгоф, в Гааге, как раз в то время, когда вас туда посадили. Стоило мне выйти, он тоже выходил; я приехала сюда, он тоже приехал. В Гааге он являлся под предлогом повидать вас.

— Повидать меня?

— Да. Но это, без всякого сомнения, был только предлог; теперь, когда вы снова стали заключенным моего отца или, вернее, когда отец снова стал вашим тюремщиком, он больше не ссылается на вас. Я слышала, как он вчера говорил моему отцу, что не знает вас.

— Продолжайте, Роза, я вас прошу. Я попробую установить, что это за человек и чего он хочет.

— Вы уверены, господин Корнелиус, что никто из ваших друзей не может интересоваться вами?

— У меня нет друзей, Роза. У меня никого не было, кроме моей кормилицы; вы ее знаете, и она знает вас. Увы! Бедная Зуг пришла бы сама и без всякой хитрости, плача, сказала бы вашему отцу или вам: "Дорогой господин (или дорогая барышня), мое дитя здесь у вас; вы видите, в каком я отчаянии, разрешите мне повидать его хоть на один час, и я всю свою жизнь буду молить за вас Бога". О нет, — продолжал Корнелиус, — кроме моей доброй кормилицы, у меня нет друзей.

— Итак, остается думать то, что я предполагала, тем более что вчера, на заходе солнца, когда я окапывала гряду, на которой я должна посадить вашу луковичку, я заметила тень, проскользнувшую через открытую калитку за бузину и осины. Я притворилась, что не смотрю. Это был наш знакомый. Он спрятался и смотрел, как я копаю землю. Конечно, это за мной он следил, это за мной он подглядывал. Он учитывал каждый взмах моей лопаты, каждую горсть земли, до которой я дотрагивалась.

— О да, о да, это, конечно, влюбленный, — сказал Корнелиус. — Что, он молод, красив?

И он жадно смотрел на Розу, с нетерпением ожидая ее ответа.

— Молодой, красивый? — воскликнула, рассмеявшись, Роза. — У него отвратительное лицо, у него скрюченное туловище, ему около пятидесяти лет, и он не решается смотреть мне прямо в лицо и громко со мной говорить.

— А как его зовут?

— Якоб Гизельс.

— Я его не знаю.

— Теперь вы видите, что он приходит сюда не ради вас.

— Во всяком случае, если он вас любит, Роза, а это очень вероятно, так как видеть вас — значит любить, то вы-то не любите его?

— О, конечно, нет.

— Вы хотите, чтобы я успокоился на этот счет?

— Я этого требую от вас.

— Ну хорошо, теперь вы умеете уже немного читать, Роза, и вы прочтете, не правда ли, все, что я вам напишу о муках ревности и разлуки?

— Я прочту, если вы это напишете крупными буквами.

Так как разговор начал принимать оборот, беспокоивший Розу, она решила оборвать его.

— Кстати, — сказала она, — как поживает ваш тюльпан?

— Судите сами о моей радости, Роза. Сегодня утром я осторожно раскопал верхний слой земли, покрывающий луковичку, рассмотрел ее и увидел, что появляется первый росток. Ах, Роза, мое сердце растаяло от счастья! Эта незаметная белесоватая почка, которую могло бы содрать крылышко задевшей ее мухи, этот намек на жизнь, которая проявляет себя в чем-то почти неосязаемом, взволновал меня больше, чем чтение указа его высочества, остановившего топор палача на эшафоте Бейтенгофа и вернувшего меня к жизни.

— Так вы надеетесь?.. — улыбаясь, сказала Роза.

— О да, я надеюсь.

— А когда же я должна посадить свою луковичку?

— В первый благоприятный день. Я вам скажу об этом. Но, главное, не берите себе никого в помощники, никому не доверяйте этой тайны, никому на свете. Видите ли, знаток при одном взгляде на луковичку сможет оценить ее. А самое главное, дорогая Роза, — тщательно храните оставшуюся у вас третью луковичку.

— Она завернута в ту же бумагу, в какой вы мне ее дали, господин Корнелиус, и лежит на самом дне моего шкафа, под моими кружевами, и они согревают ее, не обременяя своей тяжестью. Но прощайте, мой бедный узник!

— Как, уже?

— Нужно идти.

— Прийти так поздно и так рано уйти!

— Отец может обеспокоиться, что я долго не появляюсь, влюбленный может заподозрить, что у него есть соперник.

И она вдруг стала тревожно прислушиваться.

. — Что с вами? — спросил ван Барле.

— Мне показалось, что я слышу…

— Что вы слышите?

— Что-то вроде шагов на лестнице.

— Да, правда, — сказал Корнелиус, — но это, во всяком случае, не Грифус, его слышно издали.

— Нет, это не отец, я в этом уверена. Но…

— Но…

— Но это может быть господин Якоб.

Роза кинулась к лестнице, и действительно было слышно, что еще до того, как девушка спустилась с первых десяти ступенек, торопливо захлопнулась дверь.

Корнелиус очень обеспокоился, но для него это оказалось только началом тревог.

Когда злой рок начинает выполнять свое дурное намерение, то очень редко бывает, чтобы он милосердно не предупредил свою жертву, подобно наемному убийце, дающему своей жертве занять оборонительную позицию, чтобы дать ей время принять меры предосторожности.

Почти всегда с этими предупреждениями, воспринимаемыми человеком инстинктивно или при посредстве неодушевленных предметов, часто куда менее неодушевленными, чем думают многие, — почти всегда, повторяем, с этими предупреждениями не считаются. Снаряд свистит в воздухе и обрушивается на голову человека, которого этот свист должен был предостеречь и который, будучи предупрежденным, должен был защититься.

Следующий день прошел без особенных событий. Грифус трижды обходил камеры. Он ничего не обнаружил. Когда Корнелиус слышал приближение шагов тюремщика — а Грифус в надежде обнаружить тайны заключенного никогда не приходил в одно и то же время, — он спускал свой кувшин вначале под карниз крыши, а затем — под камни, торчавшие под его окном. Это он делал при помощи придуманного им механизма, подобного тем, которые применяются на фермах для подъема и спуска мешков с зерном. Что касается веревки — при ее помощи этот механизм приводился в движение, — то наш механик ухитрялся прятать ее во мху (им обросли черепицы) или между камнями.

Грифус ни о чем не догадывался.

Хитрость удавалась в течение недели.

Но однажды утром Корнелиус, углубившись в созерцание своей луковички, из которой уже пробивался наружу росток, не слышал, как поднялся старый Грифус. В этот день дул сильный ветер и в башне все кругом трещало. Вдруг дверь распахнулась и Корнелиус был захвачен врасплох с кувшином на коленях.

Грифус, увидев в руках заключенного неизвестный ему, а следовательно, запрещенный предмет, набросился на него стремительнее, чем сокол налетает на свою жертву.

Случайно или вследствие роковой ловкости (злой дух иногда наделяет им очень вредных людей), он попал своей громадной мозолистой рукой прямо в середину кувшина, как раз в чернозем, где находилась драгоценная луковица. И попал он именно той рукой, которая была сломана у кисти и которую так хорошо вылечил ван Барле.

— Что у вас здесь? — закричал он. — Наконец-то я вас поймал!

И он запустил свою руку в землю.

— У меня ничего нет, ничего нет! — воскликнул, дрожа всем телом, Корнелиус.

— А, я вас поймал! Кувшин с землей, в этом есть какая-то преступная тайна.

— Дорогой господин Грифус… — умолял ван Барле, взволнованный подобно куропатке, у которой жнец захватил гнездо с яйцами.

Но Грифус принялся разрывать землю своими крючковатыми пальцами.

— Сударь, сударь, осторожнее! — сказал, бледнея, Корнелиус.

— В чем дело, черт побери? — рычал тюремщик.

— Осторожнее, говорю вам, вы убьете его!

Он быстрым движением, в полном отчаянии, выхватил у тюремщика кувшин и, как драгоценное сокровище, прикрыл его своими руками.

Но Грифус, упрямясь, как все старики, и все более и более убеждаясь, что он раскрыл заговор против принца Оранского, замахнулся на своего заключенного палкой.

Увидев непреклонное решение Корнелиуса защищать цветочный горшок, он почувствовал, что заключенный боится больше за кувшин, чем за свою голову.

И он постарался силой вырвать у него кувшин.

— А, — кричал взбешенный тюремщик, — так вы бунтуете!

— Не трогайте мой тюльпан! — кричал ван Барле.

— Да, да, тюльпан! — кричал старик. — Мы знаем хитрости господ заключенных.

— Но я клянусь вам…

— Отдайте! — повторял Грифус, топая ногами. — Отдайте или я позову стражу!

— Зовите кого хотите, но вы получите этот бедный цветок только вместе с моей жизнью.

Грифус в озлоблении вновь запустил свою руку в землю и на этот раз вытащил оттуда совсем черную луковичку. В то время как ван Барле был счастлив, что ему удалось спасти сосуд, и не подозревал, что содержимое — у его противника, Грифус с силой швырнул размякшую луковичку на каменные плиты пола — та разломилась и тотчас же исчезла, раздавленная, превращенная в кусок грязи под грубым сапогом тюремщика.

Ван Барле увидел это преступление, заметил влажные останки луковички, понял дикую радость Грифуса и испустил крик отчаяния, который тронул бы даже тюремщика-убийцу, несколькими годами раньше уничтожившего Пелисонова паука.

В голове ван Барле молнией промелькнула мысль — убить этого злобного человека. Горячая кровь ударила ему в голову, ослепила его, и он поднял обеими руками тяжелый, полный бесполезной теперь земли кувшин. Еще один миг, и он опустил бы его на лысый череп старого Грифуса.

Его остановил крик — крик, в котором звенели слезы и слышался невыразимый ужас. Это кричала за решеткой окошечка несчастная Роза, бледная, дрожащая, с простертыми к небу руками. Ей хотелось броситься между отцом и другом.

Корнелиус уронил кувшин — тот с грохотом разбился на тысячу мелких кусочков.

И только тогда Грифус понял, какой опасности он подвергался, и разразился ужасными угрозами.

— О, нужно быть очень подлым и тупым человеком, — заметил Корнелиус, — чтобы отнять у бедного заключенного его единственное утешение — луковицу тюльпана.

— О, какое преступление вы совершили, отец! — воскликнула Роза.

— Ах ты болтунья! — закричал, повернувшись к дочери, старик, кипевший от злости. — Не вмешивайся в то, что тебя не касается, а главное, убирайся отсюда, да быстрей.

— Презренный, презренный! — повторял с отчаянием Корнелиус.

— В конце концов это только тюльпан, — прибавил Грифус, несколько сконфуженный. — Можно вам дать сколько угодно тюльпанов, у меня на чердаке их триста.

— К черту ваши тюльпаны! — закричал Корнелиус. — Вы друг друга стоите. Если бы у меня было сто миллиардов миллионов, я их отдал бы за тот тюльпан, что вы раздавили.

— Ага! — вскричал, торжествуя, Грифус. — Вот видите, вам важен вовсе не тюльпан. Вот видите, у этой штуки был только вид луковицы, а на самом деле в ней таилась какая-то чертовщина, быть может, какой-нибудь способ переписываться с врагами его высочества, помиловавшего вас. Я правильно сказал, что напрасно вам не отрубили голову.

— Отец, отец! — воскликнула Роза.

— Ну, что же, тем лучше, тем лучше, — повторял Грифус, приходя все в большее возбуждение, — я его уничтожил, я его уничтожил. И это будет повторяться каждый раз, как вы только снова возьметесь за свое. Да, да, я вас предупреждал, милый друг, что я сделаю вашу жизнь тяжелой.

— Будь проклят, будь проклят! — стенал в полном отчаянии Корнелиус, щупая дрожащими пальцами последние остатки луковички — конец стольких радостей, стольких надежд.

— Мы завтра посадим другую, дорогой господин Корнелиус, — сказала шепотом Роза, понимавшая безысходное горе цветовода.

Ее нежные слова, подсказанные ангельским сердцем, падали как капли бальзама на кровоточащую рану Корнелиуса.

XVIII

ПОКЛОННИК РОЗЫ

Не успела Роза произнести слова утешения Корнелиусу, как с лестницы послышался голос. Кто-то спрашивал у Грифуса, что случилось.

— Вы слышите, отец! — сказала Роза.

— Что?

— Господин Якоб зовет вас. Он волнуется.

— Вот сколько шума вы наделали! — заметил Грифус. — Можно было подумать, что этот ученый убивает меня. О, сколько всегда хлопот с учеными!

Потом, указывая Розе на лестницу, он сказал:

— Ну-ка, иди вперед, барышня! — приказал он и, заперев дверь, крикнул: — Я иду к вам, друг Якоб!

И Грифус удалился, уводя с собой Розу и оставив в глубоком горе и одиночестве бедного Корнелиуса, шептавшего:

— О, ты убил меня, старый палач! Я этого не переживу.

И действительно, бедный узник захворал бы, если бы Провидение не послало ему того, что еще придавало смысл его жизни и что именовалось Розой.

Девушка пришла в тот же вечер.

Первыми ее словами было сообщение о том, что отец впредь не будет ему мешать сажать цветы.

— Откуда вы это знаете? — жалобно спросил заключенный.

— Я это знаю потому, что он это сам сказал.

— Быть может, чтобы меня обмануть?

— Нет, он раскаивается.

— О да, да, но слишком поздно.

— Он раскаялся не по собственному желанию.

— Как же это случилось?

— Если бы вы знали, как его друг ругает его за это!

— А, господин Якоб. Как видно, этот господин Якоб вас совсем не покидает.

— Во всяком случае, он покидает нас как можно реже.

И она улыбнулась той улыбкой, которая сейчас же рассеяла тень ревности, омрачившую на мгновение лицо Корнелиуса.

— Как же это произошло? — спросил заключенный.

— А вот как. За ужином отец, по просьбе своего друга, рассказал ему историю с тюльпаном или, вернее, с луковичкой и похвастался подвигом, который он совершил, когда уничтожил ее.

Корнелиус испустил вздох, похожий на стон.

— Если бы вы только видели в эту минуту господина Якоба, — продолжала Роза. — Поистине я подумала, что он подожжет тюрьму: его глаза пылали, как два факела, его волосы вставали дыбом, он судорожно сжимал кулаки; был миг, когда мне казалось, что он хочет задушить моего отца. "Вы это сделали! — закричал он. — Вы раздавили луковичку?" — "Конечно", — ответил мой отец. "Это бесчестно! — продолжал он кричать. — Это гнусно! Вы совершили преступление!"

Отец мой был ошеломлен.

"Что, вы тоже с ума сошли?" — спросил он своего друга.

— О, какой благородный человек этот Якоб! — пробормотал Корнелиус. — У него честное сердце и редкостная душа.

— По крайней мере, выбранить человека более сурово, чем он отругал моего отца, нельзя, — добавила Роза. — Он был буквально вне себя. Он бесконечно повторял: "Раздавить луковичку, раздавить! О мой Боже, мой Боже! Раздавить!"

Потом, обратившись ко мне, он спросил: "Но ведь у него была не одна луковичка?"

— Он это спросил? — заметил, насторожившись, Корнелиус.

— "Вы думаете, что у него была не одна? — спросил отец. — Хорошо, поищем и остальные".

"Вы будете искать остальные?" — воскликнул Якоб, схватив за воротник моего отца, но тотчас же отпустил его.

Затем он обратился ко мне: "А что же сказал на это бедный молодой человек?"

Я не знала, что ответить. Вы просили меня никому не говорить, какое большое значение придаете этим луковичкам. К счастью, отец вывел меня из затруднения:

"Что он сказал? Да у него от бешенства на губах выступила пена".

"Как же ему было не обозлиться? — прервала его я. — С ним поступили так несправедливо, так грубо".

"Вот как, да ты с ума сошла! — закричал в свою очередь отец. — Скажите, какое несчастье — раздавить луковицу тюльпана! За один флорин их можно получить целую сотню на базаре в Горкуме".

"Но, может быть, менее ценные, чем эта луковица", — ответила я, на свое несчастье.

— И как же откликнулся на эти слова Якоб? — спросил Корнелиус.

— При этих словах, должна заметить, мне показалось, что в его глазах засверкали молнии.

— Да, — заметил Корнелиус, — но это было, вероятно, не все, он еще что-нибудь сказал при этом?

— "Так вы, прекрасная Роза, — сказал он вкрадчивым тоном, — думаете, что это была ценная луковица?"

Я почувствовала, что сделала ошибку.

"Откуда мне знать? — ответила я небрежно. — Разве я понимаю что-нибудь в тюльпанах? Я знаю только — раз мы, увы! обречены жить вместе с заключенными, — что для них всякое занятие имеет свою ценность. Этот бедный ван Барле забавлялся луковицей. И вот я говорю, что было жестоко лишать его забавы".

"Но прежде всего, — заметил отец, — каким образом он добыл эту луковицу? Вот, мне кажется, что было бы недурно узнать".

Я отвела глаза, чтобы избегнуть взгляда отца, но встретилась с глазами Якоба.

Казалось, что он старается проникнуть в самую глубину моих мыслей.

Часто раздражение избавляет нас от ответа. Я пожала плечами, повернулась и направилась к двери.

Но меня остановило одно слово, которое я услышала, хотя оно было произнесено очень тихо.

Якоб сказал моему отцу: "Это не так трудно узнать, черт побери!" — "Да, обыскать его, и, если у него есть еще и другие луковички, мы их найдем", — ответил отец. "Да, обычно их должно быть три…"

— Их должно быть три! — воскликнул Корнелиус. — Он сказал, что у меня три луковички?

— Вы понимаете, что эти слова поразили меня не меньше, чем вас. Я обернулась.

Они были оба так поглощены разговором, что не заметили моего движения.

"Но, может быть, — заметил отец, — он не прячет на себе эти луковички".

"Тогда выведите его под каким-нибудь предлогом из камеры, а тем временем я обыщу ее".

— О! — воскликнул Корнелиус. — Да ваш Якоб негодяй!

— Да, я опасаюсь этого.

— Скажите мне, Роза… — продолжал задумчиво Корнелиус.

— Что?

— Не рассказывали ли вы мне, что в тот день, когда вы готовили свою грядку, этот человек следил за вами?

— Да.

— Что он как тень проскользнул позади бузины?

— Верно.

— Что он не пропустил ни одного взмаха вашей лопаты?

— Ни одного.

— Роза, — начал, бледнея, Корнелиус.

— Ну что?

— Он выслеживал не вас.

— Кого же он выслеживал?

— Он влюблен не в вас.

— В кого же тогда?

— Он выслеживал мою луковичку. Он влюблен в мой тюльпан.

— Да, это вполне возможно! — воскликнула Роза.

— Хотите в этом убедиться?

— А каким образом?

— Это очень легко.

— Как?

— Пойдите завтра в сад; постарайтесь сделать так, чтобы Якоб знал, как и в первый раз, что вы туда идете; постарайтесь, чтобы, как и в первый раз, он последовал за вами; притворитесь, что вы сажаете луковичку, выйдите из сада, но посмотрите сквозь калитку, и вы увидите, что он будет делать.

— Хорошо. Ну, а потом?

— А потом мы поступим в зависимости от того, что он сделает.

— Ах, — вздохнула Роза, — вы, господин Корнелиус, очень любите свои луковицы.

— Да, — ответил заключенный, — с тех пор как ваш отец раздавил эту несчастную луковичку, мне кажется, что у меня отнята часть моей жизни.

— Послушайте, хотите испробовать еще один способ?

— Какой?

— Хотите принять предложение моего отца?

— Какое предложение?

— Он же предложил вам целую сотню луковиц тюльпанов.

— Да, это правда.

— Возьмите две или три, и среди этих двух-трех вы сможете вырастить и свою луковичку.

— Да, это было бы неплохо, — ответил Корнелиус, нахмурив брови, — если бы ваш отец был один, но тот, другой… этот Якоб, который за нами следит…

— Ах, да, это правда. Но все же подумайте. Вы этим лишаете себя, как я вижу, большого удовольствия.

Она произнесла эти слова с улыбкой, не вполне лишенной иронии.

Корнелиус на миг задумался. Было видно, что он борется с очень большим своим желанием.

— И все-таки нет! — воскликнул он, как древний стоик. — Нет! Это было бы слабостью, это было бы безумием. Это было бы подлостью отдавать на злую волю гнева и зависти нашу последнюю надежду. Я был бы человеком, не достойным прощения. Нет, Роза, нет! Завтра мы примем решение относительно вашей луковички. Вы будете выращивать ее, следуя моим указаниям. А что касается третьей, — Корнелиус глубоко вздохнул, — что касается третьей, храните ее в своем шкафу. Берегите ее, как скупой бережет свою первую или последнюю золотую монету, как мать бережет своего сына, как раненый бережет последнюю каплю крови в своих венах. Берегите ее, Роза! У меня предчувствие, что в этом наше спасение, что в этом наше богатство. Берегите ее, и если бы огонь небесный пал на Левештейн, то поклянитесь мне, Роза, что вместо ваших колец, вместо других ваших драгоценностей, вместо этого прекрасного золотого чепца, так хорошо обрамляющего ваше личико, — поклянитесь мне, Роза, что вместо всего этого вы спасете ту последнюю луковичку, которая содержит в себе мой черный тюльпан.

— Будьте спокойны, господин Корнелиус, — сказала мягким, торжественно-грустным голосом Роза. — Будьте спокойны, ваше желание для меня приказ.

— И даже, — продолжал молодой человек, все более и более возбуждаясь, — если бы вы заметили, что за вами наблюдают, что все ваши поступки выслеживают, что ваши разговоры вызывают подозрения у вашего отца или у этого ужасного Якоба, кого я ненавижу, — тогда, Роза, пожертвуйте тотчас же мною — тем, кто живет только вами, у кого, кроме вас, нет ни единого человека на свете, пожертвуйте мною, не посещайте меня больше.

Роза почувствовала, как сердце сжимается у нее в груди; слезы выступили на ее глазах.

— Увы! — вздохнула она.

— Что? — спросил Корнелиус.

— Я вижу…

— Что вы видите?

— Я вижу, — сказала, рыдая, девушка, — вы любите ваши тюльпаны так сильно, что для другого чувства в вашем сердце не остается места.

И она убежала.

После ухода девушки Корнелиус провел одну из самых тяжелых ночей в своей жизни.

Роза рассердилась на него, и она была права. Она, быть может, не придет больше к заключенному, и он больше ничего не узнает ни о Розе, ни о своих тюльпанах.

Как нам теперь объяснить подобную странность превосходным тюльпановодам, которые еще существуют в этом мире.

Мы должны сознаться, к стыду нашего героя-садовода, что из двух привязанностей Корнелиуса перевес был на стороне Розы. И когда около трех часов ночи, исстрадавшийся, преследуемый страхом, измученный угрызениями совести, он уснул, в его сновидениях черный тюльпан уступил первое место прекрасным голубым глазам белокурой фризки.

XIX

ЖЕНЩИНА И ЦВЕТОК

Но бедная Роза, запершись в своей комнате, не могла знать, о ком или о чем грезил Корнелиус.

Помня его слова, Роза склонна была думать, что он больше грезит о тюльпане, чем о ней. И однако, она ошибалась.

Но поскольку не было никого, кто мог бы ей сказать, что она ошибается, так как неосторожные слова Корнелиуса, словно капли яда, отравили ее душу, то Роза не грезила, а плакала.

Будучи девушкой неглупой и достаточно чуткой, Роза отдавала себе отчет — не в оценке своих душевных и физических качеств, — а в оценке своего общественного положения.

Корнелиус — ученый; Корнелиус — богат или, по крайней мере, был богат раньше, до конфискации имущества; Корнелиус — родом из торговой буржуазии, которая своими вывесками, разрисованными в виде гербов, гордилась больше, чем родовое дворянство — своими настоящими фамильными гербами. Поэтому Корнелиус мог смотреть на Розу только как на увлечение; но если бы ему пришлось отдать свое сердце, то он, конечно, отдал бы его скорее тюльпану, то есть самому благородному и самому гордому из всех цветов, чем Розе, скромной дочери тюремщика.

Розе было понятно предпочтение, оказываемое Корнелиусом черному тюльпану; но отчаяние ее только усугублялось тем, что она понимала все это.

И вот, проведя ужасную бессонную ночь, Роза приняла решение никогда больше не приходить к окошечку заключенного.

Но так как она знала о страстном желании Корнелиуса иметь новости о своем тюльпане, а с другой стороны — не хотела подвергать себя искушению опять пойти к нему (жалость к Корнелиусу усилилась настолько, что, пройдя через чувство симпатии, она необычайно быстро перешла в любовь) и не хотела огорчать его, — то решила одна продолжать свои уроки чтения и письма. К счастью, она настолько продвинулась в своем учении, что ей уже не нужен был бы учитель, если бы этого учителя не звали Корнелиусом.

Роза горячо принялась читать Библию несчастного Корнелия де Витта, на второй странице которой — она стала первой с тех пор, как та была оторвана — было написано завещание Корнелиуса ван Барле.

— Ах, — шептала она, перечитывая завещание (она никогда не кончала читать без того, чтобы из ее ясных глаз не скатывалась на побледневшие щеки слеза, жемчужина любви), — ах, в то время было, однако же, мгновение, когда мне казалось, что он любит меня!

Бедная Роза, она ошибалась! Никогда любовь заключенного так ясно не ощущалась им, как сейчас (мы уже с некоторым смущением отметили, что в борьбе большого черного тюльпана с Розой побежденным оказался большой черный тюльпан).

Но Роза, повторяем, не знала о поражении большого черного тюльпана.

Покончив с чтением, а в этом занятии Роза сделала большие успехи, она брала перо и принималась с таким же похвальным усердием за дело куда более трудное — за письмо.

И поскольку Роза писала уже почти разборчиво к тому времени, когда Корнелиус так неосторожно позволил проявиться своему чувству, она надеялась, что сделает еще большие успехи и не позднее как через неделю сумеет написать заключенному отчет о состоянии тюльпана.

Она не забыла ни одного слова из указаний, сделанных ей Корнелиусом. В сущности, Роза никогда не забывала ни одного произнесенного им слова, даже если оно и не имело формы указания.

Он, со своей стороны, проснулся влюбленным больше чем когда-либо. Правда, тюльпан был еще очень ясным и живым в его воображении, но уже не рассматривался как сокровище, которому он должен пожертвовать всем, даже Розой. В тюльпане он уже видел драгоценный цветок, чудесное соединение природы с искусством, нечто такое, что сам Бог предназначил для того, чтобы украсить корсаж его возлюбленной.

Однако весь день Корнелиуса преследовало смутное беспокойство. Он принадлежал к людям, обладающим достаточно сильной волей, чтобы на время забывать об опасности, угрожающей им вечером или на следующий день. Поборов это беспокойство, они продолжают жить своей обычной жизнью. Только время от времени сердце их щемит от этой забытой угрозы. Они вздрагивают, спрашивают себя, в чем дело, затем вспоминают то, что они забыли. "О да, — говорят они со вздохом, — это именно то".

У Корнелиуса это "именно то" было опасение, что Роза не придет на свидание как обычно — вечером.

И ближе к ночи опасение это становилось все сильнее и все настойчивее, пока оно всецело не овладело Корнелиусом и не стало его единственной тревогой.

С сильно бьющимся сердцем встретил он наступившие сумерки. По мере того как сгущался мрак, слова, произнесенные накануне и так огорчившие бедную девушку, ярко всплывали в его памяти, и он задавал себе вопрос: как мог он предложить своей утешительнице пожертвовать им для тюльпана, то есть отказаться в случае необходимости встречаться с ним, в то время как для него самого видеть Розу стало потребностью жизни?!

Из камеры Корнелиуса слышно было, как били крепостные часы. Пробило семь часов, восемь часов, затем девять. Никогда металлический звон не проникал ни в чье сердце так глубоко, как проник в сердце Корнелиуса этот последний удар молотка, отбивший девятый час.

Все замерло. Корнелиус приложил руку к сердцу, чтобы заглушить его биение, и прислушался.

Шум шагов Розы, шорох ее платья, задевающего о ступени лестницы, были ему до того знакомы, что, едва только она ступала на первую ступеньку, он говорил себе: "А вот идет Роза".

В этот вечер ни один звук не нарушил тишины коридора; часы пробили четверть десятого, затем двумя разными ударами пробили половину десятого, затем три четверти десятого, затем они громко оповестили не только обитателей крепости, но и всех жителей Левештейна, что уже десять часов.

Это был час, когда Роза обычно уходила от Корнелиуса. Час пробил, а Розы еще и не было.

Итак, значит, предчувствие его не обмануло. Роза, рассердившись, осталась в своей комнате и покинула его.

— О, я, несомненно, заслужил то, что со мной случилось, — промолвил Корнелиус. — Она не придет, и хорошо сделает, что не придет. На ее месте я поступил бы, конечно, так же.

Тем не менее Корнелиус прислушивался, ждал и все еще надеялся.

Так он прислушивался и ждал до полуночи, но затем потерял надежду и, не раздеваясь, бросился на постель.

Ночь была долгая, печальная. Наступило утро, однако и утро не принесло узнику никакой надежды.

В восемь часов утра дверь камеры открылась, но Корнелиус даже не повернул головы. Он слышал тяжелые шаги в коридоре и прекрасно знал, что это могли быть шаги только одного человека — Грифуса.

Он даже не посмотрел в сторону тюремщика.

Однако ему очень хотелось поговорить с ним, чтобы спросить, как поживает Роза. И каким бы странным ни показался отцу этот вопрос, Корнелиус чуть было не задал его. В своем эгоизме он надеялся услышать от Грифуса, что его дочь больна.

Роза обычно, за исключением самых редких случаев, никогда не приходила днем. И пока длился день, Корнелиус, естественно, не ждал ее. Но по тому, как он внезапно вздрагивал, по тому, как прислушивался к звукам со стороны двери, по быстрым взглядам, которые он бросал на окошечко, было ясно, что узник таил смутную надежду: не нарушит ли Роза своих привычек?

При втором посещении Грифуса Корнелиус, против обыкновения, спросил старого тюремщика самым ласковым голосом, как его здоровье. Но Грифус, лаконичный, как спартанец, ограничился ответом:

— Очень хорошо.

При третьем посещении Корнелиус изменил форму вопроса.

— В Левештейне никто не болен? — спросил он.

— Никто, — еще более лаконично, чем в первый раз, ответил Грифус, захлопывая дверь перед самым носом заключенного.

Грифус, не привыкший к подобным любезностям со стороны Корнелиуса, усмотрел в них первую попытку подкупить его.

Молодой человек остался один. Было семь часов вечера, и тут у него вновь начались еще сильнее, чем накануне, те муки, что мы пытались описать.

Но, как и накануне, часы протекали, а оно все не появлялось — милое видение, освещавшее камеру Корнелиуса сквозь окошечко, и, уходя, оставлявшее там свет на все время своего отсутствия.

Ван Барле провел ночь в полном отчаянии. Наутро Грифус показался ему еще более безобразным, более грубым, более отвратительным, чем обычно. В мыслях или скорее в сердце Корнелиуса промелькнула надежда, что это именно он не позволяет Розе приходить.

Им овладело дикое желание задушить Грифуса. Но если бы Корнелиус задушил Грифуса, то по всем законам, Божьим и человеческим, Роза уже никогда не смогла бы к нему прийти.

Таким образом, не подозревая того, тюремщик избег самой большой опасности, какая ему только грозила в жизни.

Наступил вечер, и отчаяние Корнелиуса перешло в меланхолию, тем более мрачную что, помимо его воли, к испытываемым им страданиям прибавлялось еще воспоминание о бедном тюльпане. Наступили как раз те дни апреля, которые наиболее опытные садоводы считают самым подходящим временем для посадки тюльпанов. Он сказал Розе: "Я укажу вам день, когда вы должны будете посадить вашу луковичку в землю". Именно в следующий вечер он и должен был назначить ей день посадки. Погода стояла прекрасная; воздух, хотя слегка и влажный, уже согревался бледными апрельскими лучами, всегда очень приятными, несмотря на их бледность. А что, если Роза пропустит время посадки, если к его горю, которое он испытывает от разлуки с молодой девушкой, прибавится еще и неудача от порчи луковички из-за того, что она будет посажена слишком поздно или даже вовсе не будет посажена?

Да, соединение таких двух несчастий легко могло лишить его аппетита, что и случилось с ним на четвертый день.

На Корнелиуса жалко было смотреть, когда он, подавленный горем, бледный от изнеможения, рискуя не вытащить обратно своей головы из-за решетки, высовывался из окна, пытаясь увидеть маленький садик слева, о котором ему рассказывала Роза: его ограда, как она говорила, прилегала к речке. Он надеялся разглядеть там при первых лучах апрельского солнца молодую девушку или тюльпан — эти две свои прерванные страсти.

Вечером Грифус отнес обратно и завтрак и обед Корнелиуса: заключенный только чуть-чуть к ним прикоснулся.

На следующий день он совсем не прикоснулся к еде и Грифус унес ее обратно нетронутой.

Корнелиус в продолжение дня не вставал с постели.

— Вот и прекрасно, — сказал Грифус, возвратившись в последний раз от Корнелиуса, — скоро, мне кажется, мы избавимся от ученого.

Роза вздрогнула.

— Ну, — заметил Якоб, — каким образом?

— Он больше не ест, не пьет и не поднимается с постели, — ответил Грифус. — Он уйдет отсюда, подобно Грецию, в ящике, но только его ящик будет гробом.

Роза стала бледной как мертвец.

"О, я понимаю, — тихо прошептала она, — он волнуется за свой тюльпан".

Она ушла к себе в комнату подавленная, взяла бумагу и перо и всю ночь трудилась над письмом.

Утром Корнелиус поднялся, чтобы добраться до окошечка, и заметил клочок бумаги, подсунутый под дверь. Он набросился на записку и прочел несколько слов, написанных почерком, в котором он с трудом узнал руку Розы, настолько он улучшился за эти семь дней:

"Будьте спокойны, ваш тюльпан в хорошем состоянии".

Хотя записка Розы отчасти и успокоила страдания Корнелиуса, он все же почувствовал в ней иронию. Так, значит, Роза вовсе не больна, Роза оскорблена. Значит, ей никто не мешает приходить к нему и она по собственной воле покинула Корнелиуса.

Итак, Роза была свободна и находила в себе достаточно силы воли, чтобы не приходить к тому, кто умирал с горя от разлуки с ней.

У Корнелиуса была бумага и карандаш, принесенные ему Розой. Он знал, что девушка ждет ответа, но понимал, что она придет за ним только ночью. Поэтому он написал на клочке такой же бумаги, какую получил:

"Меня удручает не беспокойство о тюльпане. Я болен от разлуки с Вами".

Затем, когда ушел Грифус, когда наступил вечер, он просунул под дверь записку и стал слушать.

Но, как старательно он ни напрягал слух, он все же не слышал ни шагов, ни шороха платья.

От услышал только слабый, как дыхание, нежный, как ласка, голос, прозвучавший сквозь окошечко:

— До завтра.

Завтра — это был уже восьмой день.

Корнелиус не виделся с Розой в продолжение недели.

XX

ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ЭТУ НЕДЕЛЮ

Действительно, на другой день, в обычный час ван Барле услышал, что кто-то слегка скребется в его окошечко, как это обыкновенно делала Роза в счастливые дни их дружбы.

Нетрудно догадаться, что Корнелиус был недалеко от двери, через решетку которой он должен был увидеть так давно исчезнувшее милое личико.

Ожидавшая с фонарем в руках Роза не могла сдержать своего волнения при виде того, как бледен и грустен заключенный.

— Вы больны, господин Корнелиус? — спросила она.

— Да, мадемуазель, я болен и душой и телом.

— Я знала, что вы перестали есть, — промолвила Роза, — отец мне сказал, что вы больны и не встаете; тогда, чтобы вы успокоились, я сообщила в записке о судьбе волнующего вас драгоценного предмета.

— И я ответил вам, — сказал Корнелиус. — Видя, что вы снова пришли, дорогая Роза, я думаю, что вы получили мою записку.

— Да, это правда, я ее получила.

— Теперь вы не можете оправдываться тем, что вы не могли прочесть ее. Вы теперь не только бегло читаете, но вы также сделали большие успехи и в письме.

— Да, правда, я не только получила, но и прочла вашу записку. Потому-то я и пришла, чтобы попытаться вылечить вас.

— Вылечить меня! — воскликнул Корнелиус. — У вас, значит, есть какие-то приятные новости для меня?

При этих словах молодой человек устремил на Розу горящие надеждой глаза.

Потому ли, что Роза не поняла этого взгляда, потому ли, что она не захотела его понять, но она сурово ответила:

— Я могу только рассказать вам о вашем тюльпане: как мне известно, он интересует вас больше всего на свете.

Роза произнесла эти несколько слов таким ледяным тоном, что Корнелиус вздрогнул.

Пылкий цветовод не понял всего того, что скрывала под маской равнодушия бедная Роза, находившаяся в постоянной борьбе со своим соперником — черным тюльпаном.

— Ах, — прошептал Корнелиус, — опять, опять… Боже мой, разве я вам не говорил, Роза, что я думал только о вас, что я тосковал только по вас, что вас одной мне недоставало, что вы своим отсутствием лишили меня воздуха, света, тепла и жизни!..

Роза грустно улыбнулась.

— Ах, какой большой опасности подвергался ваш тюльпан! — сказала она.

Корнелиус помимо своей воли вздрогнул и попал в ловушку, если только она была поставлена.

— Большой опасности? — переспросил он, весь дрожа. — Боже мой, что же случилось?

Роза посмотрела на него с нежным состраданием, она чувствовала: то, чего она хотела, было выше сил этого человека и его нужно было принимать таким, каков он есть, со всеми его слабостями.

— Да, — сказала она, — вы правильно угадали, что поклонник, влюбленный Якоб, приходил совсем не ради меня.

— Ради кого же он приходил? — спросил Корнелиус с беспокойством.

— Он приходил ради тюльпана.

— О, — только и смог произнести Корнелиус, побледнев при этом известии больше, чем две недели тому назад, когда Роза, ошибаясь, сказала ему, что Якоб приходил из-за нее.

Роза заметила охвативший его ужас, и Корнелиус прочел на ее лице как раз те мысли, о которых мы только что говорили.

— О, простите меня, Роза, — сказал он. — Я вас хорошо знаю, я знаю вашу доброту и благородство вашего сердца. Бог одарил вас разумом, силой и способностью передвигаться — словом, всем, что нужно для самозащиты, а моему бедному тюльпану, которому угрожает опасность, Господь ничего этого не дал.

Роза ничего не ответила на эти извинения заключенного; она продолжала:

— Раз этот человек, который шел следом за мной в сад и в котором я узнала Якоба, вызвал у вас опасения, то я боялась его еще больше. И я поступила так, как вы сказали. Наутро после того дня, когда мы с вами виделись в последний раз и когда вы сказали мне…

Корнелиус прервал ее:

— Еще раз простите, Роза, — сказал он. — Я не должен был говорить вам того, что я сказал. Я уже просил у вас прощения за эти роковые слова. Я прошу вас еще раз. Неужели вы никогда меня не простите?

— Наутро после этого дня, — продолжала Роза, — вспомнив, что вы мне говорили об уловке, к какой я должна прибегнуть, чтобы проверить, за кем — за мной или за тюльпаном — следил этот гнусный человек…

— Да, гнусный… Не правда ли, Роза, вы ненавидите этого человека?

— О, я его ненавижу, — сказала Роза, — потому что из-за него я страдала в течение целой недели.

— А! Так вы тоже страдали! Спасибо за эти добрые слова, Роза.

— Итак, на следующее утро после этого злосчастного дня, — продолжала Роза, — я спустилась в сад и направилась к грядке, будто собиралась посадить тюльпан. Я оглянулась, чтобы посмотреть, не следуют ли за мной, как и в первый раз.

— И что же? — спросил Корнелиус.

— И что же, та же самая тень проскользнула между калиткой и оградой и опять скрылась за бузиной.

— И вы притворились, что не заметили его, не так ли? — спросил Корнелиус, вспоминая во всех подробностях совет, что он дал Розе.

— Да, и я склонилась над грядкой и стала копать ее лопатой, как будто сажала луковичку.

— А он, а он… в это время?

— Я заметила сквозь ветви деревьев, что глаза у него горели, словно у тигра.

— Вот видите! Вот видите! — воскликнул Корнелиус.

— Затем я сделала вид, что закончила работу, и удалилась.

— Но вы вышли только за калитку сада, не правда ли, чтобы сквозь щели или замочную скважину калитки посмотреть, что он будет делать, увидев, что вы ушли?

— Он выждал некоторое время для того, чтобы убедиться, не вернусь ли я, потом, крадучись, вышел из своей засады, пошел к грядке, сделав большой крюк, и наконец подошел к тому месту, где земля была только что взрыта, — то есть к своей цели. Там он остановился с безразличным видом, огляделся по сторонам, посмотрел во все уголки сада, на все окна соседних домов, бросил взгляд на землю, небо и, думая, что он совершенно один, что вокруг него никого нет, что его никто не видит, бросился на грядку, погрузил свои руки в мягкую почву, взял оттуда немного земли, осторожно разминая ее руками, чтобы найти там луковичку. Он три раза повторял это, и каждый раз все с большим рвением, пока не понял, что стал жертвой какого-то обмана. Затем он поборол снедавшее его возбуждение, взял лопату, заровнял землю, чтобы оставить ее в таком же виде, в каком он ее нашел, и, сконфуженный, посрамленный, направился к выходу, стараясь принять невинный вид прогуливающегося человека.

— О, мерзавец! — бормотал Корнелиус, вытирая капли пота, струившегося по его лбу. — О, мерзавец! Я догадывался! Но что вы, Роза, сделали с луковичкой? Увы, теперь уже немного поздно сажать ее.

— Луковичка уже шесть дней в земле.

— Где? Как? — воскликнул Корнелиус. — О Боже, какая неосторожность! Где она посажена? В какой земле? Хорошо ли вы ее посадили? Нет ли риска, что у нас ее украдет этот ужасный Якоб?

— Она вне опасности, разве только Якоб взломает дверь в мою комнату.

— А, она у вас, она в вашей комнате, Роза, — сказал, немного успокоившись, Корнелиус. — Но в какой земле? В каком сосуде? Я надеюсь, что вы ее не держите в воде, как кумушки Харлема и Дордрехта, которые упорно думают, что вода может заменить землю, как будто вода, содержащая в себе тридцать три части кислорода и шестьдесят шесть частей водорода, может заменить… но что я вам тут плету, Роза?

— Да, это слишком большая для меня ученость, — ответила, улыбаясь, молодая девушка. — Поэтому я ограничусь только тем, что скажу вам, чтобы вас успокоить: ваша луковичка находится не в воде.

— Ах, мне становится легче дышать.

— Она в хорошем глиняном горшке, как раз такого же размера, как тот кувшин, в каком вы посадили свою. Она в земле, смешанной из трех частей обыкновенной земли, взятой в лучшем месте сада, и одной части земли, взятой на улице. — О, я так часто слышала от вас и от этого гнусного, как вы его называете, Якоба, в какую землю нужно сажать тюльпаны, что я теперь знаю эго так же хорошо, как первоклассный цветовод из Харлема.

— Ну, теперь остается только вопрос о положении горшка. Как он поставлен, Роза?

— Сейчас он находится весь день на солнце. Но, когда росток выступит из земли, когда солнце станет горячее, я сделаю так же, как сделали вы здесь, дорогой господин Корнелиус. Я буду его держать на своем окне, выходящем на восток, с восьми часов утра до одиннадцати и на окне, выходящем на запад, с трех часов дня до пяти.

— Так-так, — воскликнул Корнелиус, — вы прекрасная садовница, моя прелестная Роза! Но я боюсь, что уход за моим тюльпаном отнимет у вас все ваше время.

— Да, это правда, — сказала Роза, — но это не важно, ваш тюльпан — мое дитя. Я уделяю ему время так же, как уделяла бы своему ребенку, если бы была матерью. Только став его матерью, — добавила с улыбкой Роза, — я перестану быть его соперницей.

— Милая, дорогая Роза, — прошептал Корнелиус, устремляя на молодую девушку взгляд, который был больше взглядом влюбленного, чем садовода, и который немного успокоил Розу.

После короткого молчания — оно длилось, пока Корнелиус старался поймать через отверстие решетки ускользающую от него руку Розы, — он продолжал:

— Значит, уже шесть дней, как луковичка в земле?

— Да, господин Корнелиус, — сказала девушка, — уже шесть дней.

— И она еще не проросла?

— Нет, но я думаю, что завтра росток пробьется.

— Завтра вечером вы мне расскажете о нем и о себе, Роза, не правда ли? Я очень беспокоюсь о ребенке, как вы его называете, но еще больше — о его матери.

— Завтра, завтра, — заметила Роза, искоса поглядывая на Корнелиуса, — я не знаю, смогу ли я завтра.

— Боже мой, почему же вы не сможете?

— Господин Корнелиус, у меня тысяча дел.

— В то время как у меня только одно, — прошептал Корнелиус.

— Да, любить свой тюльпан.

— Любить вас, Роза.

Роза покачала головой.

Снова наступило молчание.

— Впрочем, — продолжал, прерывая молчание, ван Барле, — в природе все меняется: на смену весенним цветам приходят другие цветы, и мы видим, как пчелы, что нежно ласкали фиалку и левкой, с такой же любовью садятся на жимолость, розы, жасмин, хризантемы и герань.

— Что это значит? — спросила Роза.

— А это значит, милая барышня, что раньше вам нравилось выслушивать рассказы о моих радостях и печалях; вы лелеяли цветок моей и вашей молодости, но мой увял в тени. Сад радостей и надежд заключенного цветет только в течение одного времени года. Он ведь не похож на прекрасные сады, которые расположены на свежем воздухе и на солнце. Раз майская жатва прошла, добыча собрана, пчелы, подобные вам, Роза, пчелы с тонкой талией, с золотыми усиками и прозрачными крылышками, пробиваются сквозь решетки, улетают от холода, печали, уединения, чтобы в другом месте искать ароматов и теплых испарений, — искать счастья, наконец.

Роза смотрела на Корнелиуса с улыбкой, но он не видел этого, так как его глаза были обращены к небу.

Он со вздохом продолжал:

— Вы покинули меня, мадемуазель Роза, чтобы получить удовольствие всех четырех времен года. Вы хорошо сделали, я не жалуюсь. Какое я имею право требовать от вас верности?

— Моей верности? — воскликнула Роза, зарыдав и не скрывая больше от Корнелиуса жемчужную росу, катившуюся по ее щекам. — Моей верности! Это я-то была вам не верна?!

— Увы, да! — воскликнул Корнелиус. — Разве это верность, когда меня покидают, когда меня оставляют умирать здесь?

— Но разве я не делаю, господин Корнелиус, всего, что может доставить вам удовольствие, выращивая ваш тюльпан?

— Какая горечь в ваших словах, Роза! Вы попрекаете меня единственной чистой радостью, доступной мне в этом мире.

— Я ничем не попрекаю вас, разве только тем глубоким горем, что я пережила в Бейтенгофе, когда мне сказали, что вы приговорены к смертной казни.

— Вам не нравится, Роза, моя милая Роза, вам не нравится, что я люблю цветы?

— Нет, мне не нравится не то, что вы любите цветы, господин Корнелиус, но мне очень грустно, что вы их любите больше, чем меня.

— Ах, милая, дорогая, любимая, — воскликнул Корнелиус, — посмотрите, как дрожат мои руки, посмотрите, как бледно мое лицо, послушайте, как бьется мое сердце! Да, и все это не потому, что мой черный тюльпан улыбается и зовет меня. Нет, это потому, что вы улыбаетесь мне, потому, что вы склонили ко мне свою голову, потому, что мне кажется — я не знаю, насколько это верно, — будто ваши руки, все время прячась, все же тянутся к моим рукам, и я чувствую за холодом решетки жар ваших прекрасных щек. Роза, любовь моя, раздавите луковичку черного тюльпана, разрушьте надежду на этот цветок, угасите мягкий свет этой целомудренной, очаровательной мечты, которой я предавался каждый день, — пусть! Не нужно больше цветов в богатых нарядах, полных благородного изящества и божественных причуд! Отнимите у меня все это, и вы, цветок, ревнующий к другим цветам, можете лишить меня всего этого, но не лишайте меня вашего голоса, ваших движений, звука ваших шагов по глухой лестнице, не лишайте меня огня ваших глаз в темном коридоре, уверенности в вашей любви, беспрестанно согревающей мое сердце. Любите меня, Роза, ибо я чувствую, что люблю только вас!

— После черного тюльпана, — вздохнула молодая девушка, чьи теплые, ласковые руки прикоснулись, наконец, сквозь решетку к губам Корнелиуса.

— Раньше всего, Роза…

— Должна ли я вам верить?

— Так же, как вы верите в Бога.

— Хорошо. Ведь ваша любовь не обязывает вас ко многому?

— Увы, к очень немногому, Роза, но вас это обязывает.

— Меня? — спросила Роза. — К чему же это меня обязывает?

— Прежде всего, вы не должны выходить замуж.

Она улыбнулась.

— Ах, вот вы какой, — сказала она, — вы тиран. У вас есть обожаемая красавица, и вы думаете, вы мечтаете только о ней; вы приговорены к смерти, и, идя на эшафот, вы ей посвящаете свой последний вздох, но в то же время от меня, бедной девушки, вы требуете, чтобы я вам пожертвовала своими мечтами, своими надеждами.

— Но о какой красавице, Роза, вы говорите? — сказал Корнелиус, безуспешно пытаясь найти в своей памяти женщину, на которую Роза могла намекать.

— О прекрасной брюнетке, сударь, о прекрасной брюнетке, с гибким станом и стройными ножками, с горделивой головкой. Я говорю о вашем черном тюльпане.

Корнелиус улыбнулся.

— Прелестная фантазерка, моя милая Роза, не вы ли, не считая Якоба, влюбленного в вас или, скорее, в меня, не вы ли окружены поклонниками, которые ухаживают за вами? Вы помните, Роза, что вы мне рассказывали о студентах, офицерах и торговцах Гааги? А разве в Левештейне нет ни студентов, ни офицеров, ни торговцев?

— О, конечно, есть, даже много, — ответила Роза.

— И они вам пишут?

— Пишут.

— Теперь, раз вы умеете читать…

И Корнелиус вздохнул, подумав, что это ему, несчастному заключенному, Роза обязана тем, что может читать теперь любовные записки, которые она получает.

— Ну так что же, — сказала Роза, — мне кажется, господин Корнелиус, что, изучая своих поклонников по их запискам, я только следую вашим же наставлениям.

— Как моим наставлениям?

— Да, вашим наставлениям. Вы забыли, — сказала Роза, вздыхая в свою очередь, — вы забыли завещание, написанное вами в Библии господина Корнелия де Витта. Но я-то его не забыла, так как теперь, когда я научилась читать, перечитываю его ежедневно, даже два раза в день. Ну гак вот, в нем вы и завещаете мне полюбить и выйти замуж за молодого человека, двадцати шести — двадцати восьми лет. Я ищу этого молодого человека, и так как весь день мне приходится тратить на уход за вашим тюльпаном, то должны же вы предоставить мне для поисков вечер.

— О Роза, завещание было написано в ожидании смерти, но, милостью судьбы, я остался жив.

— Ну хорошо, тогда я перестану искать этого прекрасного молодого человека двадцати шести — двадцати восьми лет и буду приходить к вам.

— Приходите, приходите, Роза!

— Да, но при одном условии.

— Оно принимается заранее.

— Если в продолжение первых трех дней не будет разговоров о черном тюльпане.

— Мы о нем больше никогда не будем говорить, Роза, если вы этого требуете.

— О нет, — сказала молодая девушка, — не нужно требовать невозможного.

И, как бы нечаянно, она приблизила свою свежую щечку так близко к решетке, что Корнелиус мог дотронуться до нее губами.

Роза в порыве любви тихо вскрикнула и исчезла.

XXI

ВТОРАЯ ЛУКОВИЧКА

Ночь была прекрасная, а следующий день — еще лучше.

В предыдущие дни тюрьма казалась мрачной, тяжелой, гнетущей. Она всей своей тяжестью давила заключенного. Стены ее были черные, воздух холодный, решетка такая частая, что еле-еле пропускала свет.

Но, когда Корнелиус проснулся, на железных брусьях решетки играл утренний луч солнца, одни голуби рассекали воздух своими распростертыми крыльями, другие влюбленно ворковали на крыше у еще закрытого окна.

Корнелиус подбежал к окну, распахнул его, и ему показалось, что жизнь, радость, чуть ли не свобода вошли в его мрачную камеру вместе с этим лучом солнца.

Это расцветала любовь, заставляя цвести все кругом, — этот небесный цветок, еще более сияющий, более ароматный, чем все земные цветы.

Когда Грифус вошел в комнату заключенного, то, вместо того чтобы найти его, как в прошлые дни, угрюмо лежащим в постели, он застал его уже на ногах и напевающим какую-то оперную арию.

Грифус посмотрел на него исподлобья.

— Ну что, — поинтересовался Корнелиус, — как мы себя чувствуем сегодня утром?

Грифус косо посмотрел на него.

— Как поживают собака, господин Якоб и наша красавица Роза?

Грифус заскрежетал зубами.

— Вот ваш завтрак, — сказал он.

— Спасибо, друг Цербер, — сказал заключенный. — Он прибыл как раз во время, ибо я очень голоден.

— А, вы голодны?

— А почему бы и нет? — спросил ван Барле.

— Заговор как будто подвигается, — сказал Грифус.

— Какой заговор? — спросил Корнелиус.

— Понятно, мы знаем, в чем дело. Но мы будем следить, господин ученый, мы будем следить, будьте спокойны.

— Следите, дружище Грифус, следите, — сказал ван Барле, — мой заговор, так же как и моя персона, всецело к вашим услугам.

— Ничего, в полдень мы это выясним.

Грифус ушел.

— "В полдень", — повторил Кронелиус, — что он этим хотел сказать? Ну, что же, подождем полудня; тогда увидим.

Корнелиусу не трудно было дождаться полудня: ведь он обычно ждал девяти часов вечера.

Пробило двенадцать часов дня, и на лестнице послышались не только шаги Грифуса, но также и шаги трех-четырех солдат, поднимавшихся с ним.

Дверь раскрылась, вошел Грифус, пропустил людей в камеру и запер за ними дверь.

— Вот теперь начинайте обыск.

Они искали в карманах Корнелиуса, искали между камзолом и жилетом, между жилетом и рубашкой, между рубашкой и его телом, но ничего не нашли.

Искали в простынях, искали в тюфяке — тоже ничего не нашли.

Корнелиус был очень рад, что не согласился в свое время оставить у себя третью луковичку. Как бы она ни была хорошо спрятана, Грифус при этом обыске, без сомнения, нашел бы ее и поступил бы с ней так же, как и с первой.

Впрочем, никогда еще ни один заключенный не был более спокойным при обыске своего помещения.

Грифус ушел с карандашом и тремя или четырьмя листками бумаги, которые Роза дала Корнелиусу. Это были его единственные трофеи.

В шесть часов Грифус вернулся, но уже один. Корнелиус хотел как-нибудь задобрить его, но Грифус заворчал, оскалив клык, который торчал у него в углу рта, и, пятясь, словно боясь, что на него нападут, вышел.

Корнелиус рассмеялся.

Грифус крикнул ему сквозь решетку:

— Ладно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Последним должен был смеяться, по крайней мере, сегодня вечером, Корнелиус, так как он ждал Розу.

В девять часов пришла Роза, на этот раз без фонаря. Ей больше не нужен был фонарь, ведь она уже умела читать.

К тому же фонарь мог выдать ее: Якоб шпионил больше чем когда-либо.

Кроме того, свет позволял видеть, когда Роза краснела.

О чем говорили молодые люди в этот вечер? О том, что влюбленные говорят во Франции на пороге дома, в Испании — с двух соседних балконов, на востоке — с террасы дома.

Они говорили о том, что ускоряет бег часов, окрыляет полет времени.

Они говорили обо всем, только не о черном тюльпане.

В десять часов, как обычно, они расстались.

Корнелиус был так счастлив, как только может быть счастлив цветовод, которому ничего не сказали о его тюльпане.

Он находил Розу прекрасной, милой, стройной, очаровательной.

Но почему она запрещала ему говорить о черном тюльпане?

Это был большой недостаток Розы.

И Корнелиус, вздыхая, сказал себе, что женщина — существо несовершенное.

Часть ночи он размышлял об этом несовершенстве. Это значит, что все время, пока он бодрствовал, он думал о Розе.

А когда он уснул, она ему снилась.

Но Роза его снов была куда совершеннее, чем наяву: эта Роза не только говорила о тюльпане, но даже принесла Корнелиусу чудесный черный цветок, распустившийся в китайской вазе.

Корнелиус проснулся, весь трепеща от радости и бормоча:

— Роза, Роза, люблю тебя.

И так как было уже светло, он считал излишним засыпать.

И весь день он не расставался с мыслями, с которыми проснулся.

Ах, если бы только Роза разговаривала о тюльпане, Корнелиус предпочел бы ее и Семирамиде, и Клеопатре, и королеве Елизавете, и королеве Анне Австрийской — то есть самым великим и самым прекрасным королевам мира!

Но Роза запретила говорить о тюльпане под угрозой прекратить свои посещения, Роза запретила упоминать о тюльпане раньше чем через три дня.

Правда, это были семьдесят два часа, подаренные возлюбленному, но это были в то же время и семьдесят два часа, отнятые у садовода.

Правда, из этих семидесяти двух часов — тридцать шесть уже прошли.

Остальные тридцать шесть часов так же быстро пройдут: восемнадцать — на ожидание, восемнадцать — на воспоминания.

Роза пришла в обычное время. Корнелиус и в этот раз героически вынес испытание. Это был выдающийся пифагореец, и если бы ему разрешили раз в день спрашивать о тюльпане, он вполне мог бы в течение пяти лет выполнять устав общины и не говорить ни о чем другом.

Впрочем, прекрасная посетительница отлично понимала, что, выставляя известные требования, надо в свою очередь идти на уступки. Роза позволяла Корнелиусу касаться ее пальцев сквозь решетку окошечка, позволяла ему целовать сквозь решетку ее волосы.

Бедный ребенок, все эти ласки были для нее куда опасней разговора о черном тюльпане!

Она поняла это, придя к себе с бьющимся сердцем, пылающим лицом, сухими губами и влажными глазами.

На другой день, после первых же приветствий, после первых же ласк, она посмотрела сквозь решетку на Корнелиуса таким взглядом, что, хотя он в потемках и не был виден, его можно было почувствовать.

— Знаете, — сказала она, — он пророс.

— Пророс? Кто? Кто? — спросил Корнелиус, не осмеливаясь поверить, что она по собственной воле уменьшила срок испытания.

— Тюльпан, — сказала Роза.

— Как так? Вы, значит, разрешаете?

— Да, разрешаю, — сказала Роза тоном нежной матери, позволяющей какую-нибудь забаву своему ребенку.

— Ах, Роза! — воскликнул Корнелиус, вытягивая к решетке свои губы, в надежде прикоснуться к девушке: к ее щеке, к руке, ко лбу, к чему-нибудь еще…

И он коснулся самого драгоценного — полуоткрытых губ.

Роза тихо вскрикнула.

Корнелиус понял, что нужно поскорее продолжить беседу, так как этот неожиданный поцелуй взволновал Розу.

— А как он пророс? Ровно?

— Ровно, как фрисландское веретено, — сказала Роза.

— И он уже высокий?

— В нем, по крайней мере, два дюйма высоты.

— О Роза, ухаживайте за ним хорошенько, и вы увидите, как он быстро станет расти.

— Могу ли я еще больше ухаживать за ним? — сказала Роза. — Я ведь только о нем и думаю.

— Только о нем? Берегитесь, Роза, — теперь я стану ревновать.

— Ну, вы же хорошо знаете, что думать о нем — это все равно, что думать о вас. Я его никогда не теряю из виду. Мне его видно с постели. Это первое, на что я смотрю, просыпаясь. Это последнее, что скрывается от моего взгляда, когда я засыпаю. Днем я сажусь около него и работаю, так как, с тех пор как он в моей комнате, я ее не покидаю.

— Вы хорошо делаете, Роза. Ведь вы знаете, — это ваше приданое.

— Да, и благодаря ему я смогу выйти замуж за молодого человека двадцати шести — двадцати восьми лет, которого я полюблю.

— Замолчите, злюка вы этакая!

И Корнелиусу удалось поймать пальцы молодой девушки, что если и не изменило темы разговора, то, во всяком случае, прервало его.

В этот вечер Корнелиус был самым счастливым человеком в мире. Роза позволяла ему держать свою руку столько, сколько ему хотелось, и он мог в то же время говорить о тюльпане.

Каждый последующий день вносил что-нибудь новое и в растущий тюльпан, и в любовь двух молодых людей. То это были листья, которые стали разворачиваться, то это был сам цветок, который начал формироваться.

При этом известии Корнелиус испытал огромную радость; он стал забрасывать девушку вопросами с быстротой, доказывавшей всю их важность.

— Он начал формироваться! — воскликнул Корнелиус, — начал формироваться!

— Да, он формируется, — повторяла Роза.

От радости у Корнелиуса закружилась голова и он вынужден был схватиться за решетку окошечка:

— О, Боже мой!

Потом он снова начал расспрашивать:

— А овал у него правильный? Цилиндр бутона без вмятины? Кончики лепестков зеленые?

— Овал величиной с большой палец и вытягивается иглой, цилиндр по бокам расширяется, кончики лепестков вот-вот раскроются.

В эту ночь Корнелиус спал мало. Наступал решительный момент, когда должны были приоткрыться кончики лепестков.

Через два дня Роза объявила, что они приоткрылись.

— Приоткрылись, Роза, приоткрылись! — воскликнул Корнелиус. — Значит, можно, значит, уже можно различить…

И заключенный, задыхаясь, остановился.

— Да, — подтвердила Роза, — да, можно различить полоску другого цвета, тонкую, как волосок.

— А какого цвета? — спросил, дрожа, Корнелиус.

— О, очень темного, — ответила Роза.

— Коричневого?

— О нет, темнее.

— Темнее, дорогая Роза, темнее! Спасибо! Он темный, как черное дерево, темный, как…

— Темный, как чернила, которыми я вам писала.

Корнелиус испустил крик безумной радости, а затем, сложив руки, воскликнул:

— О, нет ангела, способного сравниться с вами, Роза!

— Правда? — ответила Роза улыбкой на этот восторг.

— Роза, вы так много трудились, так много сделали для меня! Мой тюльпан расцветет, мой тюльпан будет черного цвета! Роза, вы самое совершенное творение Господа на земле!

— После тюльпана, конечно?

— Ах, замолчите, злюка, замолчите из сострадания, не надо портить мою радость! Но скажите, Роза, если тюльпан находится в таком состоянии, то он начнет цвести дня через два, самое позднее через три?

— Да, завтра или послезавтра.

— О, я его не увижу! — воскликнул Корнелиус, отклонившись назад, — и я не поцелую его, это чудо, которому нужно поклоняться, как я целую ваши руки, ваши волосы, ваши щечки, когда они случайно оказываются близко от окошечка.

Роза приблизила свою щеку к решетке, но не случайно, а намеренно; губы молодого человека жадно прильнули к ней.

— Ну, что же, если хотите, я срежу цветок, — сказала Роза.

— Нет, нет; как только он расцветет, Роза, поставьте его совсем в тени и в ту же минуту, в ту же минуту пошлите в Харлем сообщить председателю общества садоводства, что большой черный тюльпан расцвел. Харлем далеко, я знаю, но за деньги вы найдете курьера. У вас есть деньги, Роза?

Роза улыбнулась.

— О да, — сказала она.

— Достаточно? — спросил Корнелиус.

— У меня триста флоринов.

— Если у вас триста флоринов, Роза, то вы не должны посылать курьера, вы должны сами ехать в Харлем.

— Но в это время цветок…

— Вы его возьмете с собой; вы понимаете, что вам с ним нельзя расставаться ни на минуту.

— Но, не расставаясь с ним, я расстаюсь с вами, господин Корнелиус, — грустно сказала Роза.

— Ах, это верно, моя милая, дорогая Роза! Боже, как злы люди! Что я им сделал, за что они лишили меня свободы? Вы правы, Роза, я не смогу жить без вас. Ну что же, вы пошлете кого-нибудь в Харлем, вот и все; а кроме того, это чудо достаточно велико для того, чтобы председатель мог побеспокоиться и лично приехать в Левештейн за тюльпаном.

Затем он вдруг остановился и сказал дрожащим голосом:

— Роза, Роза, а если тюльпан не будет черным?

— Что же, об этом вы узнаете завтра или послезавтра вечером.

— Ждать до вечера, чтобы это узнать, Роза! Я умру от нетерпения. Не можем ли мы установить какой-нибудь условный знак?

— Я сделаю лучше.

— Что вы сделаете?

— Если он распустится ночью, я приду сама сказать вам об этом. Если он распустится днем, между первым и вторым обходом моего отца, я пройду мимо вашей двери и просуну записку или под дверь, или через окошечко.

— Да, Роза, так! Одно слово от вас с весточкой об этом будет для меня двойным счастьем.

— Вот уже десять часов, я должна покинуть вас.

— Да, да, идите, Роза, идите.

Роза ушла опечаленная.

Корнелиус почти прогнал ее.

Правда, он сделал это для того, чтобы она наблюдала за черным тюльпаном.

XXII

ЦВЕТОК РАСЦВЕЛ

Корнелиус провел очень приятную, но в то же время очень тревожную ночь. Каждую минуту ему казалось, что его зовет нежный голос Розы. Он внезапно просыпался, подбегал к двери, прислонял свое лицо к окошечку, но у окошечка никого не было, коридор был пуст.

Роза тоже бодрствовала, но она была счастливее его: она следила за тюльпаном. Перед ней, перед ее глазами стоял благородный цветок, чудо из чудес, не только до сих пор невиданное, но и считавшееся недостижимым.

Что скажет свет, когда узнает, что черный тюльпан расцвел, что он существует и что вырастил его ван Барле, заключенный?

Как решительно прогнал бы Корнелиус человека, который пришел бы предложить ему свободу в обмен на тюльпан!

Следующий день не принес с собой никаких новостей. Тюльпан еще не распустился.

День прошел, как и ночь.

Наступила ночь, и с ней явилась Роза, радостная и легкая, как птичка.

— Ну как? — спросил Корнелиус.

— Все идет прекрасно. Этой ночью, несомненно, ваш тюльпан расцветет.

— И будет черного цвета?

— Черного как смоль.

— Без единого пятнышка другого цвета?

— Без единого пятнышка.

— О небесная благодать! Роза, я провел ночь, мечтая сначала о вас…

Роза сделала движение, выражавшее недоверие.

— … затем о том, как мы поступим.

— Ну и как?

— Как? Вот что я решил. Как только тюльпан расцветет, как только мы установим, что он черный, вам нужно будет сейчас же найти нарочного.

— Если дело только в этом, то у меня уже есть нарочный наготове.

— Нарочный, которому можно довериться?

— Нарочный, за которого я отвечаю. Один из моих поклонников.

— Это, надеюсь, не Якоб?

— Нет, успокойтесь, это лодочник из Левештейна, бойкий парень, лет двадцати пяти — двадцати шести!

— О, дьявол!

— Будьте покойны, — сказала, смеясь, Роза, — он еще не достиг того возраста, что вы назначили: от двадцати шести до двадцати восьми лет.

— Словом, вы считаете, что на этого молодого человека можно положиться?

— Как на меня. Он бросится со своей лодки в Ваал или в Маас и куда только мне будет угодно, если я ему это прикажу.

— Ну хорошо, Роза, через десять часов этот парень сможет быть в Харлеме. Вы мне дадите бумагу и карандаш или, лучше, чернила и перо, и я напишу, или лучше напишите вы сами, ведь я несчастный заключенный, и в этом еще усмотрят, по примеру вашего отца, какой-нибудь заговор. Вы напишите председателю общества садоводов, и я уверен, что председатель приедет.

— Ну, а если он будет медлить?

— Предположите, что он промедлит день, даже два дня. Но это невозможно: такой любитель тюльпанов, как он, не промедлит ни одного часа, ни одной минуты, ни одной секунды, он сразу же пустится в дорогу, чтобы увидеть восьмое чудо света. Но, как я сказал, пусть он промедлит день, два дня, все же тюльпан будет еще во всем великолепии. Когда председатель увидит тюльпан, когда он составит протокол, — все будет кончено, и вы сохраните у себя копию протокола, а ему отдадите цветок. Ах, Роза, если бы вы могли отнести его лично, то из моих рук он перешел бы только в ваши руки! Но это мечты, которым не нужно предаваться, — продолжал, вздыхая, Корнелиус, — другие глаза увидят, как он будет отцветать. А главное, Роза, пока его не увидит председатель, не показывайте его никому. Черный тюльпан! Боже мой, если бы кто-нибудь увидел черный тюльпан, он украл бы его.

— О!

— Не говорили ли вы мне сами, что опасаетесь этого со стороны вашего поклонника Якоба? Ведь крадут и один флорин, почему же не украсть сто тысяч флоринов?

— Я буду оберегать его, будьте спокойны.

— А что если он распустился, пока вы здесь?

— Капризный цветок способен на это, — сказала Роза.

— Если вы, придя к себе, найдете его распустившимся?

— То что же?

— Ах, Роза, если вы его найдете распустившимся, то не забывайте, что нельзя терять ни минуты, нужно сейчас же предупредить председателя.

— И предупредить вас. Да, я понимаю.

Роза вздохнула, но без горечи, как женщина, начинающая понимать слабость человека или привыкать к ней.

— Я возвращаюсь к тюльпану, господин ван Барле: как только он расцветет — вы будете предупреждены, как только я предупрежу вас — нарочный уедет.

— Роза, Роза, я больше не знаю, с каким земным или небесным сокровищем сравнить вас!

— Сравнивайте меня с черным тюльпаном, господин Корнелиус, и я буду очень польщена, клянусь вам. Итак, простимся, господин Корнелиус.

— Нет, скажите: "До свидания, мой друг".

— До свидания, мой друг, — сказала Роза, немного утешенная.

— Скажите: "Мой любимый друг".

— Мой друг…

— Любимый, Роза, я вас умоляю, любимый, любимый, не правда ли?

— Любимый, да, любимый, — повторяла Роза, трепеща от безумного счастья.

— Ну, Роза, раз вы сказали "любимый", скажите также и "очень счастливый", скажите "счастливый", такой счастливый, как еще никогда не был счастлив и благословен на земле ни один человек. Мне не хватает, Роза, только одного.

— Что?

— Вашей щечки, вашей свежей щечки, вашей розовой щечки, вашей бархатной щечки. О Роза, по вашему доброму желанию, не врасплох, не случайно, Роза!

Заключенный вздохом закончил свою мольбу. Он встретил губы молодой девушки, но не врасплох, не случайно, как через сто лет Сен-Пре должен был встретить губы Юлии.

Роза убежала.

Душа Корнелиуса трепетала у него на губах, он не мог оторваться от решетки, задыхаясь от радости и счастья. Он открыл окно и с переполненным радостью сердцем долго созерцал безоблачное небо, луну, серебрившую обе сливающиеся реки, которые протекали за холмами. Он наполнил свои легкие свежим, чистым воздухом, разум — приятными мыслями и душу — благодарностью и религиозным восторгом.

— О, ты всегда там, на Небесах, Господь мой! — вскричал он, почти простершись на полу и обратив пылающий взор к звездам. — Прости, что я едва не потерял веру в тебя в эти последние дни; ты сокрылся за облаками, и я на мгновение перестал видеть тебя, Господь добрый, Господь вечный, Господь милосердный! Но сегодня, сегодня вечером, сегодня ночью… О! Я вижу тебя всего в зеркале твоих Небес, а еще больше в зеркале моей души!

Бедный больной выздоровел, бедный заключенный чувствовал себя свободным.

Часть ночи Корнелиус оставался у решетки своего окна, насторожившись и объединив все свои пять чувств в одно или, вернее, в два — в слух и зрение.

Он созерцал небо, он слушал землю.

Затем, обращая время от времени свои взгляды в сторону коридора, он говорил:

— Там Роза; она, так же как и я, бодрствует, как и я, ждет с минуты на минуту… Там, перед взором Розы таинственный цветок — он живет, приоткрывается, распускается. Быть может, сейчас она держит своими теплыми, нежными пальцами стебель тюльпана. Роза, осторожно держи этот стебель! Быть может, она прижимается своими устами к приоткрытой чашечке цветка. Прикасайся к ней осторожно: твои уста пылают. Быть может, в эти мгновения две мои любви ласкают друг друга под взглядом Господа.

В этот миг на юге загорелась звезда, пересекла все пространство от горизонта до крепости и упала на Левештейн.

Корнелиус вздрогнул.

— Ах, — сказал он, — Бог посылает душу моему цветку.

Он словно угадал: почти в ту же самую минуту заключенный услышал в коридоре шаги, легкие, как у сильфиды, шорох платья, похожий на взмах крыльев, и хорошо знакомый голос:

— Корнелиус, друг мой, мой любимый друг, мой счастливый друг, скорее, скорее!

Молодой человек одним прыжком очутился у окошечка. На этот раз его уста опять встретились с устами Розы; целуя, она шептала ему:

— Он распустился! Он черный! Он здесь!

— Как здесь? — воскликнул Корнелиус, отнимая свои губы от губ девушки.

— Да, да, большая радость стоит того, чтобы ради нее пойти на небольшой риск. Вот он, смотрите.

И одной рукой она подняла на уровень окошечка зажженный потайной фонарь, другой — подняла на тот же уровень чудесный тюльпан.

Корнелиус вскрикнул: ему показалось, что он теряет сознание.

— О Боже, о Боже! — шептал он. — Эти два цветка, распустившиеся у окошечка моей камеры, — награда за мою невиновность и мое заключение.

— Поцелуйте его, — сказала Роза, — я тоже только что поцеловала его.

Корнелиус притаил дыхание и осторожно губами дотронулся до цветка, и никогда поцелуй женщины, даже Розы, не проникал так глубоко в его душу.

Тюльпан был прекрасен, чудесен, великолепен; стебель его был восемнадцати дюймов вышины. Он стройно вытягивался кверху между четырьмя зелеными гладкими, ровными, как стрела, листками. Цветок его был сплошь черным и блестел, как гагат.

— Роза, — сказал, задыхаясь, Корнелиус, — нельзя терять ни одной минуты, надо писать письмо.

— Оно уже написано, мой любимый Корнелиус, — сказала Роза.

— Правда?

— Пока тюльпан распускался, я писала, так как не хотела упустить ни одной минуты. Посмотрите и скажите, все ли там правильно.

Корнелиус взял письмо (почерк Розы значительно улучшился после первой записки, полученной им от нее) и прочел:

"Господин председатель,

черный тюльпан распустится, может быть, через десять минут. Сейчас же, как только он расцветет, я пошлю к Вам нарочного, чтобы просить Вас приехать за ним лично в крепость Левештейн. Я дочь тюремщика Трифуса, почти такая же заключенная, как узники моего отца, поэтому я не смогу сама привезти Вам это чудо. Вот почему я и осмеливаюсь умолять Вас приехать за ним лично.

Мое желание, чтобы его назвали Rosa Barloensis.

Он только что распустился. Он совершенно черный… Приезжайте у господин председатель, приезжайте…

Имею честь быть Вашей покорной слугой

Роза Грифу с".

— Так-так, дорогая Роза, это чудесное письмо. Я не мог бы написать его с такой простотой. На съезде вы дадите все сведения, что у вас потребуют. Тогда узнают, как был выращен тюльпан, сколько бессонных ночей, опасений, хлопот он причинил. Ну, а теперь, Роза, не теряйте ни секунды. Нарочный, нарочный!

— Как зовут председателя?

— Давайте я напишу адрес. О, он очень известный человек! Это мингер ван Систенс, бургомистр Харлема. Дайте, Роза, дайте!

И дрожащей рукой Корнелиус написал на письме:

"Мингеру Петерсу ван Систенсу, бургомистру и председателю общества садоводов Харлема".

— А теперь, Роза, ступайте, ступайте, — сказал Корнелиус, — и отдадимся воле Бога — он до сих пор покровительствовал нам.

XXIII

ЗАВИСТНИК

Действительно, эти бедные молодые люди очень нуждались в покровительстве Бога.

Никогда еще им не грозила такая опасность, как в эту самую минуту, когда они были так уверены в своем счастье.

Мы не сомневаемся в сообразительности наших читателей и убеждены в том, что они узнали в Якобе Исаака Бокстеля, нашего старого друга или, вернее, недруга.

Читатель, конечно, догадывается, что Бокстель последовал из Бейтенгофа в Левештейн за предметом своей страсти и предметом своей ненависти — за черным тюльпаном и за Корнелиусом ван Барле.

То, чего никто, кроме любителя тюльпанов, и притом завистливого любителя, никогда не мог бы открыть (то есть обнаружить существование луковичек и замыслов заключенного), было обнаружено или, во всяком случае, предположено Бокстелем.

Мы видели, что под именем Якоба, а не под именем Исаака, ему удалось сдружиться с Грифусом. Пользуясь его гостеприимством, в продолжение уже нескольких месяцев он спаивал старого тюремщика самой лучшей можжевеловой настойкой, какую только можно было найти на всем протяжении от Текселя до Антверпена.

Он усыпил его подозрения, ибо мы видели, что старый Грифус был недоверчив, — он усыпил, повторяем, его подозрения, убедив, что намерен жениться на Розе.

Он льстил его самолюбию тюремщика, так же как и его отцовской гордости. Он льстил самолюбию тюремщика, обрисовывая ему в самых мрачных красках ученого узника, которого Грифус держал под замком и который, по словам лицемерного Якоба, вошел в сношения с дьяволом, чтобы вредить его высочеству принцу Оранскому.

Вначале он имел также некоторый успех и у Розы, и не потому, что внушил ей симпатию к себе — Розе всегда очень мало нравился мингер Якоб, — но он так много говорил о своей пылкой страсти к ней и о желании жениться, что вначале не возбудил у девушки никаких подозрений.

Мы видели, как, неосторожно выслеживая Розу в саду, он себя выдал и как инстинктивные опасения Корнелиуса заставили обоих молодых людей быть настороже.

Но заключенного особенно встревожило — наш читатель, наверно, это помнит — безмерное неистовство, охватившее Якоба, когда он узнал, что Грифус растоптал луковичку.

В ту минуту оно было тем более велико, что он, хотя и подозревал, что у Корнелиуса должна быть вторая луковичка, все же не был уверен в этом.

Тогда он стал подсматривать за Розой и следить за ней не только в саду, но и в коридоре.

Но так как там он следовал за ней в темноте и босиком, то его никто не замечал и не слышал, за исключением того случая, когда Розе показалось, что она видела нечто вроде тени на лестнице.

Но все равно уже было поздно: Бокстель узнал из уст самого заключенного о существовании второй луковички.

Одураченный уловкой Розы, когда она притворилась, что сажает луковичку в грядку, и не сомневаясь в том, что вся эта маленькая комедия была сыграна с целью заставить его выдать себя, он удвоил предосторожности и пустил в ход всю изворотливость своего ума, чтобы выслеживать других, оставаясь при этом незамеченным.

Он видел, как Роза пронесла из кухни отца в свою комнату большой фаянсовый горшок.

Он видел, как Роза усиленно мыла в воде свои прекрасные руки, запачканные землей, когда она приготавливала наилучшую почву для тюльпана.

Наконец он нанял на каком-то чердаке, как раз против окна Розы, небольшую комнатку. Там он был достаточно далеко для того, чтобы его можно было обнаружить невооруженным глазом, и достаточно близко, чтобы с помощью подзорной трубы следить за всем, что творилось в Левештейне, в комнате Розы, как он следил в Дордрехте за всем тем, что делалось в сушильне Корнелиуса.

Не прошло и трех дней со времени его переселения, как у него уже не оставалось никаких сомнений.

С самого утра, с восходом солнца, фаянсовый горшок стоял на окне, и Роза, подобно очаровательным женщинам Мириса и Метсю, также появлялась в окне, обрамленная первыми зеленеющими ветвями дикого винограда и жимолости.

По взгляду, каким Роза смотрела на фаянсовый горшок, Бокстель мог ясно определить, какая в нем находится драгоценность.

В фаянсовый горшок была посажена вторая луковичка, то есть последняя надежда заключенного.

Если ночи обещали быть очень холодными, Роза снимала с окна фаянсовый горшок.

Она поступала так по указаниям Корнелиуса, опасавшегося, как бы луковичка не замерзла.

Когда солнце становилось слишком жарким, Роза с одиннадцати утра до двух часов пополудни снимала фаянсовый горшок с окна.

Это опять-таки делалось по указаниям Корнелиуса, опасавшегося, чтобы земля не слишком пересохла.

Наконец стебель цветка показался из земли, и Бокстель окончательно убедился в своей догадке: хотя тюльпан не достиг еще и дюйма вышины, но благодаря подзорной трубе для завистника не оставалось никаких сомнений.

У Корнелиуса были две луковички, и вторую он доверил любви и заботам Розы.

Ведь и любовь двух молодых людей, безусловно, не осталась тайной для Бокстеля.

Следовательно, надо было найти способ похитить эту луковичку у забот Розы и у любви Корнелиуса.

Только это была нелегкая задача.

Роза охраняла свой тюльпан, подобно матери, оберегающей своего ребенка; нет, еще заботливее — подобно голубке, выводящей птенцов.

Роза целыми днями не покидала своей комнаты, и, что еще удивительнее, она не покидала своей комнаты и вечерами.

В продолжение семи дней Бокстель безрезультатно следил за комнатой Розы: хозяйка не покидала ее.

Это были те семь дней ссоры, которые сделали Корнелиуса таким несчастным, лишив его всяких известий одновременно и о Розе и о тюльпане.

Но будет ли Роза вечно в ссоре с Корнелиусом? Похитить тюльпан стало бы тогда еще труднее, чем это сначала предполагал мингер Исаак.

Мы говорим "похитить", так как Исаак просто-напросто решил украсть тюльпан. И так как выращивание цветка было окружено глубокой тайной, так как молодые люди тщательно скрывали от всех существование цветка, то, конечно, его, Бокстеля, известного тюльпановода, скорее сочтут хозяином тюльпана, чем какую-то молодую девушку, не осведомленную во всяких тонкостях цветоводства, или преступника, который осужден за государственную измену, которого держат под тщательным надзором и которому было бы трудно из своего заключения отстаивать свои права. К тому же, раз он будет фактическим владельцем тюльпана (а когда дело касается предметов домашнего обихода и вообще движимого имущества, фактическое обладание является доказательством собственности), то премию, конечно, получит он и вместо Корнелиуса увенчан будет, конечно, он, и тюльпан, вместо того чтобы быть названным Tulipa nigra Barloensis, будет назван Tulipa nigra Boxtellensis, или Boxtellea.

Мингер Исаак еще не решил, какое из этих двух названий он даст черному тюльпану, но так как оба они обозначали одно и то же, то этот вопрос был не так уж важен.

Главное заключалось в том, чтобы украсть тюльпан.

Но, для того чтобы Бокстель мог это совершить, нужно было, чтобы Роза выходила из своей комнаты.

Поэтому Исаак, или Якоб, как вам будет угодно, с истинной радостью убедился, что вечерние свидания возобновились.

В первые дни, когда Роза отсутствовала, он использовал для обследования двери ее комнаты.

Дверь запиралась очень крепко на два поворота простым замком, но ключ от него был только у Розы.

Вначале у Бокстеля возникла мысль украсть ключ, но, помимо того, что не так-то легко залезть в карман молодой девушки, ибо даже при благоприятном для Бокстеля исходе Роза, обнаружив потерю ключа, сразу же заказала бы другой замок и не выходила бы из комнаты, пока старый замок не был бы заменен новым. Таким образом, преступление Бокстеля оказалось бы бесплодным.

Лучше было испробовать другой способ.

Он собрал все ключи, какие только мог найти, и в то время, как Роза и Корнелиус проводили свои счастливые часы у окошечка, он перепробовал их все.

Два из них вошли в замок, один из двух сделал один поворот, но остановился на втором повороте.

Значит, приспособить этот ключ ничего не стоило.

Бокстель покрыл его тонким слоем воска и вновь вставил в замок.

Препятствие, встреченное ключом при втором повороте, оставило след на воске.

Бокстелю оставалось только провести по следам воска тонким, как лезвие ножа, напильником. Еще два дня работы, и ключ Бокстеля легко вошел в замок.

Дверь Розы без всяких усилий бесшумно открылась, и Бокстель очутился в комнате Розы наедине с тюльпаном.

Первое преступление Бокстеля было совершено тогда, когда он перелез через забор дома ван Барле, чтобы вырыть тюльпан, второе — когда он проник через открытое окно в сушильню Корнелиуса, и третье — когда он с поддельным ключом вошел в комнату Розы.

Мы видим, как зависть толкала Бокстеля на преступления.

Итак, Бокстель очутился лицом к лицу с тюльпаном.

Обычный вор схватил бы горшок под мышку и унес бы его.

Но Бокстель не был обычным вором, и он раздумывал.

Он раздумывал о том, разглядывая при помощи потайного фонаря тюльпан, что цветок еще недостаточно распустился, чтобы можно было быть уверенным в его черном цвете, хотя все данные говорили за это.

Он раздумывал о том, что, когда слух о краже распространится, после случившегося в саду заподозрят, безусловно, его, Бокстеля, начнут поиски, и, как бы хорошо он ни прятал тюльпан, его все же смогут найти.

Он раздумывал о том, что если бы ему и удалось спрятать тюльпан так, чтобы его никто не отыскал, то цветку могли бы повредить все перемещения, которым бы он подвергся.

Он раздумывал о том, наконец, что лучше всего — раз у него есть ключ от комнаты Розы и он может войти’ туда в любую минуту — подождать полного цветения, взять тюльпан за час до того, как он распустится, или через час после этого и, не медля ни одной секунды, уехать с ним прямо в Харлем, где раньше чем кто-либо успеет предъявить на него права, тюльпан очутится перед знатоками.

И тогда, если кто-нибудь предъявит свои права на тюльпан, Бокстель обвинит его в воровстве.

Это был хорошо продуманный план, во всем достойный его автора.

И вот, каждый вечер, в тот сладостный час, который молодые люди проводили у тюремного окошечка, Бокстель входил в комнату молодой девушки не для того, чтобы разрушить святилище чистоты, а для того, чтобы следить за цветением черного тюльпана.

В последний описанный нами вечер он хотел было, как и в предыдущие вечера, войти в комнату, но, как мы видели, молодые влюбленные обменялись только несколькими словами, и Корнелиус отослал Розу следить за тюльпаном.

Увидев, что Роза вернулась спустя десять минут после ухода, Бокстель понял, что тюльпан расцвел или с минуты на минуту расцветет.

Значит, в эту ночь должны произойти решительные события, и Бокстель пришел к Грифусу, захватив с собой можжевеловой настойки вдвое больше, чем он приносил обычно, то есть по бутылке в каждом кармане.

Когда Грифус окончательно опьянеет, Бокстель станет почти полным хозяином всего здания тюрьмы.

К одиннадцати часам Грифус был мертвецки пьян. В два часа ночи Бокстель видел, как Роза вышла из своей комнаты и явно несла в своих руках с большой предосторожностью какой-то предмет.

Этим предметом несомненно был только что расцветший черный тюльпан.

Но что она собирается делать?

Не собирается ли она сейчас же увезти его в Харлем?

Невероятно, чтобы девушка одна предприняла такое путешествие ночью.

Не идет ли она только показать тюльпан Корнелиусу? Это возможно.

Босиком, на цыпочках, Бокстель последовал за Розой.

Он видел, как она подошла к окошечку.

Он слышал, как она позвала Корнелиуса.

При свете потайного фонаря он увидел распустившийся тюльпан, черный, как ночь, что его окутывала.

Он слышал, что Роза и Корнелиус решили послать нарочного в Харлем.

Ой видел, как уста молодых людей прильнули друг к другу, а затем услышал, как Корнелиус отослал Розу.

Он видел, как Роза погасила потайной фонарь и направилась к себе в комнату, как она вошла в нее.

Затем он увидел, как десять минут спустя она вышла из комнаты и тщательно заперла ее на двойной запор.

Почему она так старательно заперла дверь? Потому, что за этой дверью остался черный тюльпан.

Бокстель наблюдал все это, спрятавшись на площадке лестницы этажом выше, и спускался на одну ступеньку со своего этажа всякий раз, когда Роза спускалась на одну ступеньку со своего.

Таким образом, когда Роза своей легкой ногой ступила на последнюю ступеньку лестницы, Бокстель еще более легкой рукой касался замка ее комнаты.

И в этой руке, можно догадаться, он держал поддельный ключ, который открыл комнату Розы с такой же легкостью, как и ключ настоящий.

Вот почему мы в начале этой главы и сказали, что молодые люди очень нуждались в покровительстве Бога.

XXIV

ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН МЕНЯЕТ ВЛАДЕЛЬЦА

Корнелиус остался на том же месте, где стоял, прощаясь с Розой, и старался найти в себе силы перенести двойное бремя своего счастья.

Прошло полчаса.

Уже первые нежаркие голубоватые лучи проникли сквозь решетку окна в камеру Корнелиуса, когда он вдруг вздрогнул от шагов на лестнице и донесшегося до него крика. Почти в то же мгновение его лицо встретилось с бледным, испуганным лицом Розы.

Он отшатнулся назад, тоже побледнев от страха.

— Корнелиус, Корнелиус! — кричала она, задыхаясь.

— Боже мой, что случилось? — спросил заключенный.

— Корнелиус! Тюльпан!..

— Что тюльпан?

— Я не знаю, как сказать вам это!

— Говорите же, Роза, говорите!

— У нас его отняли! У нас его украли!

— У нас его отняли! У нас его украли! — вскричал Корнелиус.

— Да, — сказала Роза, опираясь о дверь, чтобы не упасть. — Да, отняли, украли.

И силы покинули ее. Она соскользнула вниз и упала на колени.

— Но как это случилось? — спросил Корнелиус. — Расскажите мне, объясните мне…

— О, я не виновата в этом, мой друг.

Бедная Роза, она не решалась сказать "мой любимый друг".

— Вы его оставили одного? — сказал печально Корнелиус.

— Только на один миг, чтобы пойти к нашему нарочному: он живет шагах в пятидесяти от нас, на берегу Ваала.

— И на это время, несмотря на мои наставления, вы оставили в дверях ключ, несчастное дитя!

— Нет, нет, это меня и удивляет, — я не оставляла в дверях ключа, я все время держала его в руках и крепко сжимала, словно боялась, что он сбежит от меня.

— Тогда как же это все случилось?

— Разве я знаю? Я отдала письмо своему нарочному; он при мне уехал. Я вернулась к себе, дверь была заперта, в моей комнате все оставалось на своем месте, кроме тюльпана: он исчез. Кто-нибудь, по всей вероятности, достал ключ от моей комнаты или подделал его.

Она задыхалась, слезы прерывали ее голос.

Корнелиус стоял неподвижно с искаженным лицом, слушая ее, но почти не понимая, и только бормотал:

— Украден, украден, украден, я пропал…

— О господин Корнелиус, пощадите! — кричала Роза. — Я умру с горя!

При этой угрозе Корнелиус схватил решетку окошечка и, бешено сжимая ее, воскликнул:

— Нас обокрали, Роза, это верно, но разве мы должны из-за этого пасть духом? Нет! Несчастье велико, но, быть может, еще поправимо. Мы знаем вора!

— Увы! Разве я могу сказать с полной уверенностью?

— О, я-то уверен, я вам говорю, что это сделал мерзавец Якоб! Неужели мы допустим, Роза, чтобы он отнес в Харлем плод наших трудов, плод наших забот, дитя нашей любви? Роза, нужно бежать за ним, нужно догнать его.

— Но как все это сделать, не открыв отцу, что мы с вами в сговоре? Как я, женщина зависимая, к тому же малоопытная, как могу я сделать то, чего, быть может, и вы не смогли бы?

— Откройте мне эту дверь, Роза, откройте мне эту дверь, и вы увидите, я это сделаю! Вы увидите — я разыщу вора; вы увидите — я заставлю его сознаться в совершенном им преступлении! Вы увидите, как он запросит пощады!

— Увы, — сказала, зарыдав, Роза, — как же я вам открою? Разве у меня ключи? Если бы они были у меня, разве вы уже не были бы на свободе?

— Они у вашего отца, они у вашего гнусного отца — он уже загубил первую луковичку моего тюльпана. О, негодяй, негодяй! Он сообщник Якоба!

— Тише, тише, именем Господа, умоляю вас, тише!

— О, если вы мне не откроете, — кричал Корнелиус в порыве бешенства, — я сломаю решетку и перебью все, что мне здесь попадется!

— Мой друг, сжальтесь надо мной!

— А я говорю вам, Роза, что не оставлю от камеры камня на камне.

И несчастный обеими руками, сила которых удесятерилась его гневом, стал с шумом бить в дверь, не обращая внимания на громкие раскаты своего голоса, разносившиеся по гулкой спирали лестницы.

Перепуганная Роза напрасно старалась успокоить эту неистовую бурю.

— Я вам говорю, что я убью этого мерзавца Грифуса, — буквально рычал ван Барле, — я вам говорю, что я пролью его кровь, как он пролил кровь моего черного тюльпана!

Несчастный начал терять рассудок.

— Хорошо, хорошо, — говорила дрожавшая от волнения Роза, — только успокойтесь. Я возьму ключи, я открою вам, только успокойтесь, мой Корнелиус.

Она не докончила: раздавшийся вдруг рев прервал ее фразу.

— Отец! — закричала Роза.

— Грифус! — завопил ван Барле. — Ах, изверг!

Никем не замеченный среди этого шума, Грифус поднялся наверх.

Он грубо схватил свою дочь за руку.

— Ах, ты возьмешь мои ключи! — закричал он прерывающимся от злобы голосом. — Ах он мерзавец, это чудовище, этот заговорщик, достойный виселицы! Это твой Корнелиус! Так ты соумышленница государственного преступника!? Хорошо!

Роза с отчаянием всплеснула руками.

— А, — продолжал Грифус, переходя с тона яростного и негодующего на холодный иронический тон победителя. — А, невинный господин цветовод! А, милый господин ученый! Вы убьете меня; вы прольете мою кровь! Очень хорошо, не нужно ничего лучшего. И при соучастии моей дочери? Боже мой, да я в разбойничьем вертепе, я в воровском притоне! Ну хорошо. Все это сегодня же будет доложено господину коменданту, а завтра же узнает обо всем этом и его высочество штатгальтер. Мы знаем законы. Статья шестая гласит о бунте в тюрьме. Мы покажем вам второе издание Бейтенгофа, господин ученый, и на этот раз хорошее издание! Да, да, грызите свои кулаки, как медведь в клетке, а вы, красавица, пожирайте глазами своего Корнелиуса! Предупреждаю вас, мои овечки, что теперь вам уже не удастся благополучно заниматься заговорами. Ну-ка, спускайся к себе, негодница! А вы, господин ученый, до свидания; будьте покойны, до свидания!

Роза, обезумев от страха и отчаяния, послала воздушный поцелуй своему другу; затем, вероятно осененная внезапной мыслью, она бросилась к лестнице, говоря:

— Еще не все потеряно, рассчитывай на меня, мой Корнелиус.

Отец в раздражении следовал за ней.

Что касается Корнелиуса, то он постепенно отпустил решетку, которую судорожно сжимали его пальцы, голова его отяжелела, глаза закатились, и бедный цветовод тяжело рухнул на плиты своей камеры, бормоча:

— Украли! Его украли у меня!

Тем временем Бокстель, выйдя из тюрьмы через калитку, открытую самой Розой, с тюльпаном, обернутым широким плащом, бросился в двуколку, ожидавшую его в Горкуме, и исчез, не предупредив, разумеется, своего друга Грифуса о столь поспешном отъезде.

А теперь, если читатель согласен, когда мы увидели, что Бокстель сел в двуколку, последуем за ним до конца его путешествия.

Он ехал медленно: быстрая езда могла повредить черному тюльпану.

Но, опасаясь, как бы не запоздать, Бокстель заказал в Делфте коробку, обложенную изнутри прекрасным свежим мхом, и поместил туда тюльпан. Цветок был столь нежно окутан со всех сторон, а воздуха над ним было столько, что экипаж мог быстро катиться без всякого риска повредить тюльпан.

Утром следующего дня Бокстель, измученный усталостью, но торжествующий, прибыл в Харлем и, чтобы скрыть следы кражи, пересадил тюльпан в другой сосуд, фаянсовый же горшок разбил, а осколки бросил в канал. Затем он написал председателю общества садоводов письмо о своем прибытии в Харлем с тюльпаном совершенно черного цвета и остановился с неповрежденным цветком в прекрасной гостинице.

И там он ждал.

XXV

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВАН СИСТЕНС

Покинув Корнелиуса, Роза приняла решение: или она вернет ему тюльпан, украденный Якобом, или больше никогда не будет встречаться с узником.

Она видела отчаяние несчастного заключенного, двойное безысходное отчаяние: с одной стороны — неизбежная разлука, так как Грифус открыл тайну и их любви и их свиданий; с другой стороны — крушение всех его честолюбивых надежд — надежд, лелеемых им в течение семи лет.

Роза принадлежала к числу тех женщин, которые легко падают духом из-за пустяка, но полны сил перед лицом большого несчастья и в самом же несчастье черпают энергию, чтобы побороть его.

Девушка вошла к себе, осмотрела в последний раз комнату, чтобы убедиться, не ошиблась ли она, не стоит ли тюльпан в каком-нибудь из уголков, куда она не заглянула. Но Роза напрасно искала: тюльпана не было, он был украден.

Роза сложила в узелок кое-какие необходимые ей вещи, взяла скопленные ею триста флоринов, то есть все свое достояние, порылась в кружевах, где хранилась третья луковичка, бережно спрятала ее у себя на груди, заперла на два поворота ключа свою комнату, чтобы скрыть этим на возможно более длительное время свое бегство, и спустилась с лестницы. Она вышла из тюрьмы через ту же калитку, из которой час назад вышел Бокстель, направилась в почтовый двор и попросила предоставить ей экипаж; но там имелась всего одна двуколка, именно ее Бокстель нанял накануне, и теперь он мчался в ней по дороге в Делфт.

Мы говорим "по дороге в Делфт" вот почему. Чтобы попасть из Левештейна в Харлем, приходилось делать большой круг, но по прямой линии это расстояние было бы вдвое короче.

Однако путь по прямой линии в Голландии доступен только птицам: в ней больше, чем во всякой другой стране мира, речек, ручьев, каналов и озер.

Розе поневоле пришлось взять верховую лошадь, которую ей охотно доверили: владелец лошади знал дочь привратника крепости.

Девушка надеялась нагнать своего нарочного, хорошего, честного парня, который служил бы ей одновременно и защитником и проводником.

Действительно, она не сделала и одного льё, как заметила его. Он шел быстрым шагом по краю прелестной дороги, тянущейся вдоль берега.

Она пришпорила лошадь и нагнала его.

Славный молодой человек не знал всей важности данного ему поручения, однако шел так быстро, как если бы он знал это. Меньше чем за час он уже прошел полтора льё.

Роза забрала у него письмо — оно стало теперь ненужным — и объяснила ему, чем он мог быть ей полезен. Лодочник отдал себя в ее распоряжение, пообещав не отставать, если только она позволит ему держаться за круп или за гриву лошади.

Молодая девушка разрешила ему и то, и другое, лишь бы он не задерживал ее.

Оба путешественника находились в пути уже пять часов и сделали восемь льё, а старик Грифус все еще не знал, что девушка покинула крепость.

Тюремщик, человек очень злой, наслаждался тем, что поверг свою дочь в глубокий ужас.

Однако, в то время как он радовался возможности рассказать своему приятелю Якобу столь интересную историю, Якоб мчался по дороге в Делфт.

Имея в распоряжении двуколку, он опередил Розу и лодочника на четыре льё.

Он все еще представлял себе, что Роза находится в своей комнате в трепете или в гневе, а она уже была в пути.

Итак, никто, кроме заключенного, не находился там, где предполагал их найти Грифус.

С тех пор как Роза занималась тюльпаном, она так мало времени проводила с отцом, что только в обычное обеденное время, то есть в двенадцать часов дня, Грифус, почувствовав голод, заметил, что его дочь слишком долго дуется на него.

Он послал за ней одного из своих помощников. Когда тот вернулся и сказал, что нигде не мог ее найти, Грифус сам пошел звать дочь.

Он направился прямо к ее комнате, но Роза не отвечала на его стук.

Позвали слесаря крепости; однако, когда открыли дверь, Грифус не нашел Розы, так же как Роза в свое время не нашла там тюльпан.

Роза в это время въезжала в Роттердам.

Поэтому-то Грифус не нашел ее и в кухне, так же как и в комнате, не нашел он ее и в саду, так же как и в кухне.

Можно себе представить ярость, в какую пришел Грифус, когда, обежав окрестности, он узнал, что дочь его наняла лошадь и уехала как истая искательница приключений, не сказав никому, куда она направилась.

Взбешенный Грифус поднялся к ван Барле, перерыл весь его бедный скарб, грозил посадить его в карцер, в подземелье, пугал голодом, розгами.

Корнелиус даже не слушал, что говорил тюремщик, когда тот ругал и оскорблял его, угрожал ему, и оставался мрачным, неподвижным, неспособным ни к каким ощущениям, глухим ко всяким страхам.

После того как Грифус в поисках дочери тщетно обошел все кругом, он стал разыскивать Якоба и, не найдя нигде, заподозрил его в похищении молодой девушки.

Ну а Роза, сделав остановку на два часа в Роттердаме, вновь двинулась в путь. В тот же вечер она остановилась в Делфте, где и переночевала, и на другое утро прибыла в Харлем на четыре часа позднее, чем туда заявился Бокстель.

Раньше всего Роза попросила проводить ее к председателю общества садоводов г-ну ван Систенсу.

Она застала сего достойного гражданина в таком состоянии, что мы обязаны рассказать об этом, чтобы не изменить нашему долгу художника и историка.

Председатель составлял доклад комитету общества.

Доклад он писал на большом листе бумаги самым аккуратным почерком, на какой был способен.

Роза попросила доложить о себе; но ее простое, хотя и звучное имя — Роза Грифус — не было известно председателю, и ей было отказано в приеме. В Голландии, стране шлюзов и плотин, трудно пробраться куда-либо без разрешения.

Но Роза не отступала. Она взяла на себя миссию и поклялась себе самой не падать духом ни перед отказами, ни перед грубостями, ни перед оскорблениями.

— Доложите председателю, — сказала она, — что я хочу говорить с ним о черном тюльпане.

Эти слова, не менее магические, чем известные "Сезам, откройся!" из "Тысячи и одной ночи", послужили ей пропуском; благодаря им она прошла в кабинет председателя ван Систенса, галантно вышедшего ей навстречу.

Это был маленький, хрупкий мужчина, очень похожий на стебель цветка: голова его походила на чашечку, две опущенные руки напоминали два удлиненных листка тюльпана. У него была привычка слегка покачиваться, что еще больше дополняло его сходство с тюльпаном, колеблющимся под дуновением ветра.

Мы уже говорили, что его звали ван Систенс.

— Мадемуазель, — воскликнул он, — вы говорите, что пришли от имени черного тюльпана?

Для господина председателя общества садоводов Tulipa nigra был первостепенной величиной и в качестве короля тюльпанов несомненно мог отправлять своих послов.

— Да, сударь, — ответила Роза, — во всяком случае я пришла, чтобы поговорить с вами о нем.

— Он в полном здравии? — спросил ван Систенс с нежной почтительной улыбкой.

— Увы, сударь, — ответила Роза, — это мне неизвестно.

— Как, значит, с ним случилось какое-нибудь несчастье?

— Да, сударь, очень большое несчастье, но не с ним, а со мной.

— Какое?

— У меня его украли.

— У вас украли черный тюльпан?

— Да, сударь.

— А вы знаете кто?

— Да, я подозреваю, но не решаюсь еще обвинять.

— Но ведь это же легко проверить.

— Каким образом?

— С тех пор как его у вас украли, вор не успел далеко уехать.

— Почему он не успел далеко уехать?

— До потому, что я видел тюльпан не больше чем два часа тому назад.

— Вы видели черный тюльпан? — воскликнула девушка, бросившись к ван Систенсу.

— Так же как я вижу вас, мадемуазель.

— Но где же?

— У вашего хозяина, по-видимому.

— У моего хозяина?

— Да. Вы не служите у господина Исаака Бокстеля?

— Я?

— Да, вы?

— Но за кого вы меня принимаете, сударь?

— Но за кого вы меня сами принимаете?

— Сударь, я вас принимаю за того, кем вы, надеюсь, и являетесь на самом деле, то есть за достопочтенного господина ван Систенса, бургомистра Харлема и председателя общества садоводов.

— И вы ко мне пришли сказать?..

— Я пришла сказать вам, сударь, что у меня украли мой черный тюльпан.

— Итак, ваш тюльпан — это тюльпан господина Бокстеля? Тогда вы плохо объясняетесь, мое дитя; тюльпан украли не у вас, а у господина Бокстеля.

— Я вам повторяю, сударь, что я не знаю, кто такой господин Бокстель и что я в первый раз слышу это имя.

— Вы не знаете, кто такой господин Бокстель, и вы тоже имели черный тюльпан?

— Как, разве есть еще один черный тюльпан? — спросила Роза, задрожав.

— Да, есть тюльпан господина Бокстеля.

— Какой он собой?

— Черный, черт побери!

— Без пятен?

— Без одного пятнышка, без единой точечки!

— И этот тюльпан у вас? Он здесь?

— Нет, но он будет здесь, ибо я должен его выставить перед комитетом до того, как премия будет утверждена.

— Сударь, — воскликнула Роза, — этот Исаак Бокстель, этот Исаак Бокстель, который выдает себя за владельца черного тюльпана…

— И который в действительности является им…

— Сударь, этот человек худой?

— Да.

— Лысый?

— Да.

— С блуждающим взглядом?

— Как будто так.

— Беспокойный, сгорбленный, с кривыми ногами?

— Да, действительно, вы черту за чертой рисуете портрет Бокстеля.

— Сударь, не был ли тюльпан в белом фаянсовом горшке с изображением на трех его сторонах корзин с бледно-желтыми цветами?

— Ах, что касается этого, то я менее уверен, я больше смотрел на человека, чем на горшок.

— Сударь, это мой тюльпан, это украденный тюльпан, это мое достояние! Сударь, я пришла за ним к вам, я пришла за ним сюда!

— О, вы пришли сюда за тюльпаном господина Бокстеля, — заметил ван Систенс, смотря на Розу. — Черт побери, да вы смелая особа!

— Сударь, — сказала Роза, несколько смущенная таким обращением, — я не говорю, что пришла за тюльпаном господина Бокстеля, я сказала, что пришла требовать свой тюльпан.

— Ваш?

— Да, тот, что я лично посадила и лично вырастила.

— Ну, тогда ступайте к господину Бокстелю в гостиницу "Белый лебедь" и улаживайте дело с ним. Что касается меня, то, так как спор этот кажется мне таким же трудным для решения, как тот, который был вынесен на суд царя Соломона, на чью мудрость я не претендую, я удовольствуюсь тем, что составлю свой доклад, засвидетельствую существование черного тюльпана и назначу премию в сто тысяч флоринов тому, кто его вырастил. Прощайте, дитя мое.

— О сударь, сударь! — настаивала Роза.

— Только, дитя мое, — продолжал ван Систенс, — так как вы красивы, так как вы молоды, так как вы еще не совсем испорчены — выслушайте мой совет. Будьте осторожны в этом деле, потому что у нас в Харлеме есть суд и тюрьма; больше того, мы очень щепетильны во всем, что касается чести тюльпанов. Идите, дитя мое, идите. Господин Исаак Бокстель, гостиница "Белый лебедь".

И г-н ван Систенс, снова взяв свое прекрасное перо, стал продолжать прерванную работу — писать доклад.

XXVI

ОДИН ИЗ ЧЛЕНОВ ОБЩЕСТВА САДОВОДОВ

Вне себя, почти обезумевшая от радости и страха при мысли, что черный тюльпан найден, Роза направилась в гостиницу "Белый лебедь" в сопровождении своего лодочника, крепкого парня-фриза, способного в одиночку справиться с десятью Бокстелями.

В дороге лодочник был посвящен в суть дела, и он не отказался от борьбы, если это понадобится. Однако ему внушили, что в этом случае он должен быть осторожен с тюльпаном.

Дойдя до гостиницы, Роза вдруг остановилась. Ее внезапно осенила мысль.

— Боже мой, — прошептала она, — я сделала ужасную ошибку, быть может, погубила и Корнелиуса, и тюльпан, и себя. Я подняла тревогу, вызвала подозрение. Я ведь только женщина; эти люди могут объединиться против меня, и тогда я погибла. О, если бы погибла только я одна, это было бы ничего, но Корнелиус, но тюльпан…

Она на минуту задумалась:

"А если я приду к Бокстелю и окажется, что я не знаю его, если этот Бокстель не мой Якоб; если это другой любитель и он тоже вырастил черный тюльпан; если мой тюльпан был похищен не тем, кого я подозреваю, или уже перешел в другие руки? Если я узнаю не человека, а только мой тюльпан, чем я докажу, что этот тюльпан принадлежит мне?

С другой стороны, если я узнаю в этом обманщике Якоба, как знать, что тогда произойдет. Тюльпан может завянуть, пока мы будем его оспаривать. О помоги мне, Святая Дева! Ведь дело идет о моей судьбе, о жизни бедного узника: быть может, он умирает сейчас".

Помолившись таким образом, Роза благоговейно ждала помощи, которую просила у Неба.

В это время с конца Гроте-Маркта донесся сильный шум и гомон. Бежали люди, раскрывались двери домов, одна только Роза оставалась безучастной к волнению толпы.

— Нужно вернуться к председателю, — тихо сказала она.

— Вернемся, — сказал лодочник.

Они пошли по маленькой улочке, называвшейся Соломенной, и та привела их прямо к дому г-на ван Систенса, который своим лучшим пером и самым прекрасным почерком продолжал писать свой доклад.

Всюду по дороге Роза только и слышала разговоры о черном тюльпане и о премии в сто тысяч флоринов.

Новость облетела уже весь город.

Розе стоило немало трудов вновь проникнуть к ван Систенсу; как и в первый раз, он был очень взволнован, услышав магические слова "черный тюльпан".

Но, когда он узнал Розу, которую мысленно счел сумасшедшей, а может быть, и того хуже, он страшно обозлился и хотел прогнать ее.

Однако Роза сложила руки и с искренней правдивостью, проникавшей в душу, сказала:

— Сударь, во имя Неба, умоляю вас, не отталкивайте меня; наоборот, выслушайте, что я вам скажу, и, если вы не сможете восстановить истину, то, по крайней мере, у вас не будет повода упрекнуть себя перед лицом Господа из-за того, что вы приняли участие в злом деле.

Ван Систенс дрожал от нетерпения: Роза уже второй раз отрывала его от работы, вдвойне льстившей его самолюбию и как бургомистра, и как председателя общества садоводов.

— Но мой доклад, мой доклад о черном тюльпане!

— Сударь, — продолжала Роза с твердостью, что ей придавала невинность и правота, — сударь, если вы меня не выслушаете, то ваш доклад будет основываться на преступных или ложных данных. Умоляю вас, сударь, вызовите сюда этого господина Бокстеля — по-моему, он и есть Якоб, и клянусь Богом, что если я не узнаю ни цветка, ни его владельца, то не стану оспаривать права на тюльпан.

— Черт побери, недурное предложение! — сказал ван Систенс.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я вас спрашиваю, а если вы и узнаете их, что это докажет?

— Но, наконец, — сказала с отчаянием Роза, — вы же честный человек, сударь. Неужели вы дадите премию тому, кто не только сам не вырастил тюльпан, но даже украл его?

Быть может, убедительный тон Розы проник в сердце ван Систенса и он хотел более мягко ответить бедной девушке, но в эту минуту с улицы послышался сильный шум. Роза уже слышала его у Гроте-Маркта, однако не придала ему значения. Теперь он усилился, но все же не мог заставить ее прервать горячую мольбу.

Громкие приветствия потрясли дом.

Господин ван Систенс прислушался к ним. Роза раньше их совсем не слышала, а теперь приняла просто за гул толпы.

— Что это такое? — воскликнул бургомистр. — Что это такое? Возможно ли это? Хорошо ли я слышал?

И он бросился в прихожую, не обращая больше никакого внимания на Розу и оставив ее в своем кабинете.

В прихожей ван Систенс и сам громко вскрикнул, с изумлением увидев, что вся лестница вплоть до вестибюля заполнена народом.

По лестнице поднимался молодой человек, окруженный или, вернее, сопровождаемый толпой, просто одетый в лиловый бархатный костюм, шитый серебром. С гордой медлительностью поднимался он по каменным ступеням, сверкающим белизной и чистотой.

Позади него шли два офицера: один моряк, другой кавалерист.

Ван Систенс, пробравшись среди перепуганных слуг, поклонился и почти простерся перед новым посетителем, чье появление вызвало весь этот шум.

— Монсеньер, — воскликнул он, — монсеньер! Ваше высочество у меня! Какая исключительная честь для моего скромного дома!

— Дорогой господин ван Систенс, — сказал Вильгельм Оранский с тем спокойствием, что заменяло ему улыбку, — я истинный голландец, люблю воду, пиво и цветы, иногда даже и сыр, вкус которого так ценят французы; среди цветов я, конечно, предпочитаю тюльпаны. В Лейдене до меня дошел слух, что город Харлем, наконец, обладает черным тюльпаном, и, удостоверившись, что это правда, хотя и невероятная, я приехал узнать о нем к председателю общества садоводов.

— О монсеньер, монсеньер, — восторженно промолвил ван Систенс, — какая честь для общества, если его работы находят поощрение со стороны вашего высочества!

— Цветок здесь? — спросил принц, вероятно пожалевший, что сказал лишнее.

— Увы, нет, монсеньер, у меня его здесь нет.

— Где же он?

— У его владельца.

— Кто этот владелец?

— Честный тюльпановод их Дордрехта.

— Дордрехта?

— Да.

— А как его зовут?

— Бокстель.

— Где он живет?

— В гостинице "Белый лебедь". Я сейчас за ним пошлю, и если ваше высочество окажет мне честь и войдет в мою гостиную, то он, зная, что монсеньер здесь, поторопится и сейчас же принесет свой тюльпан сюда.

— Хорошо, посылайте за ним.

— Хорошо, ваше высочество. Только…

— Что?

— О, ничего существенного, монсеньер.

— В этом мире все существенно, господин ван Систенс.

— Так, вот, монсеньер, возникает некоторое затруднение.

— Какое?

— На этот тюльпан уже предъявляют свои права какие-то узурпаторы. Правда, он стоит сто тысяч флоринов.

— Неужели?

— Да, монсеньер, узурпаторы, обманщики.

— Но ведь это же преступление, господин ван Систенс!

— Да, ваше высочество.

— А у вас есть доказательство этого преступления?

— Нет, монсеньер, виновница…

— Виновница?

— Я хочу сказать, что особа, которая отстаивает свои права на тюльпан, находится в соседней комнате.

— Там? А какого вы о ней мнения, господин ван Систенс?

— Я думаю, монсеньер, что ее соблазнила приманка в сто тысяч флоринов.

— И она предъявляет свои права на тюльпан?

— Да, монсеньер.

— А что она говорит в доказательство своих требований?

— Я только хотел было ее допросить, как ваше высочество изволили прибыть.

— Выслушаем ее, господин ван Систенс, выслушаем ее. Я ведь верховный судья в государстве. Я выслушаю дело и вынесу приговор.

— Вот и нашелся царь Соломон, — сказал, поклонившись, ван Систенс и повел принца в соседнюю комнату.

Принц, сделав несколько шагов, вдруг остановился и сказал:

— Идите впереди меня и называйте меня просто господином.

Они вошли в кабинет.

Роза продолжала стоять на том же месте, у окна, и смотрела в сад.

— А, фризка, — заметил принц, увидев золотой головной убор и красную юбку Розы.

Роза повернулась, услышав шум, но она едва заметила принца, усевшегося в самом темном углу комнаты.

Понятно, что все ее внимание было обращено на ту важную особу, которую звали ван Систенс, а не на скромного человека, следовавшего за хозяином дома и не имевшего, по всей вероятности, громкого имени.

Скромный человек взял с полки книгу и сделал знак Систенсу начать допрос.

Ван Систенс по приглашению человека в лиловом костюме начал допрос, счастливый и гордый той высокой миссией, что ему поручили:

— Дитя мое, вы обещаете мне сказать истину, и только истину об этом тюльпане?

— Я вам обещаю.

— Хорошо, тогда рассказывайте в присутствии этого господина. Господин — член нашего общества садоводства.

— Сударь, — промолвила Роза, — что я вам могу еще сказать, кроме уже сказанного мною?

— Ну, так как же?

— Я опять обращаюсь к вам с той же просьбой.

— С какой?

— Пригласите сюда господина Бокстеля с его тюльпаном; если я не признаю цветок своим, обещаю откровенно об этом сказать; но, если это будет мой тюльпан, я буду требовать его возвращения. Я буду требовать, даже если бы для этой цели мне пришлось пойти к его высочеству штатгальтеру с доказательством в руках.

— Так у вас есть доказательства, прекрасное дитя?

— Бог — свидетель моего права на тюльпан, и он даст мне в руки доказательства.

Ван Систенс обменялся взглядом с принцем, а тот с первых же слов Розы стал напрягать свою память: ему казалось, что он уже не в первый раз слышит этот голос.

Один из офицеров ушел за Бокстелем.

Ван Систенс продолжал допрос.

— На чем же вы основываете, — спросил он, — утверждение, что черный тюльпан принадлежит вам?

— Да очень просто — на том, что я его лично сажала и выращивала в своей комнате.

— В вашей комнате? А где находится ваша комната?

— В Левештейне.

— Вы из Левештейна?

— Я дочь тюремщика крепости.

Принц сделал движение, как будто говорившее: "Ах, да, теперь я припоминаю".

И, притворяясь углубленным в книгу, он с еще большим вниманием, чем раньше, стал наблюдать за Розой.

— А вы любите цветы? — продолжал ван Систенс.

— Да, сударь.

— Значит, вы ученая цветоводка?

Роза колебалась минуту, затем самым трогательным голосом сказала:

— Господа, я ведь говорю с благородными людьми?

Тон ее голоса был такой искренний, что и ван Систенс и принц одновременно ответили утвердительным кивком.

— Ну, тогда я вам скажу. Ученая цветоводка не я, нет. Я только бедная девушка из народа, бедная фризская крестьянка, еще три месяца назад не умевшая ни читать, ни писать. Нет, тюльпан был выращен не мною лично.

— Кем же он был выращен?

— Одним несчастным заключенным в Левештейне.

— Заключенным в Левештейне? — спросил принц.

При звуке этого голоса Роза вздрогнула.

— Значит, государственным преступником, — продолжал принц, — так как в Левештейне заключены только государственные преступники.

И он снова принялся читать или, по крайней мере, притворился, что читает.

— Да, — прошептала, дрожа, Роза, — да, государственным преступником.

Ван Систенс побледнел, услышав такое признание при подобном свидетеле.

— Продолжайте, — холодно сказал Вильгельм председателю общества садоводов.

— О сударь, — обратилась Роза к тому, кого она считала своим настоящим судьей, — я должна признаться в очень тяжком преступлении.

— Да, действительно, — сказал ван Систенс, — государственные преступники в Левеиггейне должны содержаться в одиночных камерах.

— Увы, сударь.

— А из ваших слов можно заключить, что вы, как дочь тюремщика, воспользовались вашим положением и общались с ним, чтобы вместе выращивать цветы.

— Да, сударь, — растерявшись прошептала Роза, — да, я должна признаться, что виделась с ним ежедневно.

— Несчастная! — воскликнул г-н ван Систенс.

Принц поднял голову и посмотрел на испугавшуюся Розу и побледневшего председателя.

— Это, — отчеканил он своим холодным тоном, — это не касается членов общества садоводов: они должны заниматься черным тюльпаном, а не государственными преступлениями. Продолжайте, девушка, продолжайте.

Ван Систенс красноречивым взглядом поблагодарил от имени тюльпанов нового члена общества садоводов.

Роза, ободренная подобной поддержкой незнакомца, рассказала обо всем, что произошло в течение последних трех месяцев, обо всем, что она сделала, обо всем, что она выстрадала. Она говорила о суровости Грифуса, уничтожившего первую луковичку, и об отчаянии заключенного, о предосторожностях, которые она приняла, чтобы вторая луковичка расцвела, и о терпении заключенного, о его скорби во время их разлуки и о его попытках уморить себя голодом из-за того, что он ничего не знает о своем тюльпане; о его радости, когда они помирились, и, наконец, об их крайней растерянности, когда они увидели, что у них украли черный тюльпан через час после того, как он распустился.

Все это было рассказано с глубокой искренностью, которая, правда, оставила бесстрастным принца, если судить по его внешнему виду, но произвела глубокое впечатление на г-на ван Систенса.

— Но, — сказал принц, — вы ведь только недавно знакомы с этим заключенным?

Роза широко раскрыла глаза и посмотрела на незнакомца, укрывшегося в тени, будто он хотел избежать ее взгляда.

— Почему, сударь? — спросила она.

— Потому что прошло только четыре месяца, как тюремщик и его дочь поселились в Левештейне.

— Да, это правда, сударь.

— А может быть, вы и просили о перемещении вашего отца только для того, чтобы следовать за каким-нибудь заключенным, которого переводили из Гааги в Левештейн?

— Сударь… — начала, покраснев, Роза.

— Договаривайте, — сказал Вильгельм.

— Я сознаюсь, я знала заключенного в Гааге.

— Счастливый заключенный! — улыбаясь заметил Вильгельм.

В это время вошел офицер, посланный за Бокстелем, и доложил принцу, что тот, за кем его отправили, следует за ним с тюльпаном.

XXVII

ТРЕТЬЯ ЛУКОВИЧКА

Едва офицер успел доложить о приходе Бокстеля, как тот уже вошел в гостиную г-на ван Систенса в сопровождении двух людей: они внесли в ящике драгоценную ношу и поставили ее на стол.

Принц, извещенный о том, что принесли тюльпан, покинул кабинет, прошел в гостиную, полюбовался цветком, ничего не сказал, вернулся в кабинет и молча занял свое место в темном углу, куда он сам поставил себе кресло.

Роза, трепещущая, бледная, полная страха, ждала, чтобы ее тоже пригласили посмотреть тюльпан.

Она услышала голос Бокстеля.

— Это он! — воскликнула девушка.

Принц сделал ей знак, чтобы она взглянула сквозь приоткрытую дверь в гостиную.

— Это мой тюльпан! — закричала Роза. — Это он, я его узнаю! О, мой бедный Корнелиус!

И она залилась слезами.

Принц поднялся, подошел к двери и стоял там некоторое время так, что свет падал прямо на него.

Роза остановила на нем свой взгляд. Теперь она была совершенно уверена, что видит этого незнакомца не в первый раз.

— Господин Бокстель, — сказал принц, — войдите-ка сюда.

Бокстель стремительно вбежал и очутился лицом к лицу с Вильгельмом Оранским.

— Ваше высочество! — воскликнул он, отступая.

— "Ваше высочество"! — повторила ошеломленная Роза.

При этом. восклицании, раздавшемся слева от него, Бокстель повернулся и заметил Розу.

Увидев ее, завистник вздрогнул всем телом, как от прикосновения к вольтову столбу.

"А, он смущен", — прошептал про себя принц.

Но Бокстель сделал колоссальное усилие и овладел собой.

— Господин Бокстель, — обратился к нему Вильгельм, — вы, кажется, открыли тайну выращивания черного тюльпана?

— Да, монсеньер, — с некоторой тревогой в голосе ответил Бокстель.

Правда, эту тревогу могло вызвать волнение, которое он почувствовал при неожиданной встрече с Вильгельмом.

— Но вот, — продолжал принц, — молодая девушка также утверждает, что она открыла эту тайну.

Бокстель презрительно улыбнулся и пожал плечами.

Вильгельм следил за всеми его движениями с видимым любопытством.

— Итак, вы не знаете эту девушку? — спросил принц.

— Нет, монсеньер.

— А вы, молодая девушка, знаете господина Бокстеля?

— Нет, я не знаю Бокстеля, но я знаю господина Якоба.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что тот, кто сейчас называет себя Исааком Бокстелем, в Левештейне именовал себя Якобом.

— Что вы скажете на это, господин Бокстель?

— Я говорю, монсеньер, что эта девушка лжет.

— Вы отрицаете, что были когда-нибудь в Левештейне?

Бокстель колебался: принц своим пристальным, повелительно-испытующим взглядом мешал ему лгать.

— Я не могу отрицать того, что я был в Левештейне, монсеньер, но я отрицаю, что я украл тюльпан.

— Вы украли его у меня, украли из моей комнаты! — воскликнула возмущенная Роза.

— Я это отрицаю.

— Послушайте, отрицаете ли вы, что выслеживали меня в саду в тот день, когда я обрабатывала грядку, куда я должна была посадить тюльпан? Отрицаете ли вы, что выслеживали меня в саду в тот день, когда я притворилась, что сажаю его? Не бросились ли вы тогда, как только я скрылась, к тому месту, где надеялись найти луковичку? Не рылись ли вы руками в земле, но, слава Богу, напрасно, ибо это была только моя уловка, чтобы узнать ваши намерения? Скажите, вы отрицаете все это?

Бокстель не счел нужным отвечать на эти многочисленные вопросы. И, оставив начатый спор с Розой, он обратился к принцу:

— Вот уже двадцать лет, — сказал он, — как я культивирую тюльпаны в Дордрехте и приобрел в этом искусстве даже некоторую известность. Один из моих гибридов занесен в каталог под громким названием. Я посвятил его королю португальскому. А теперь выслушайте истину. Эта девушка знала, что я вырастил черный тюльпан, и в сообщничестве со своим любовником, находящимся в крепости Левештейн, разработала план, чтобы разорить меня, присвоив себе премию в сто тысяч флоринов, которую я надеюсь получить благодаря вашей справедливости.

— О! — воскликнула Роза в возмущении.

— Тише, — сказал принц и обратился затем к Бокстелю: — А кто этот заключенный, кого вы называете возлюбленным этой молодой девушки?

Роза чуть не упала в обморок: она знала, что в свое время принц считал этого узника большим преступником.

Для Бокстеля же это был самый приятный вопрос.

— Кто этот заключенный? — повторил он.

— Да.

— Монсеньер, это человек, чье одно только имя покажет вашему высочеству, насколько можно верить ее словам. Этот заключенный — государственный преступник, приговоренный уже однажды к смерти.

— И его имя?

Роза в отчаянии закрыла лицо руками.

— Имя его Корнелиус ван Барле, — сказал Бокстель, — он крестник злодея Корнелия де Витта.

Принц вздрогнул. Его спокойный взгляд вспыхнул огнем, но лицо его опять стало холодным и непроницаемым.

Он подошел к Розе и сделал ей знак, чтобы она отняла руки от лица.

Она подчинилась, как это сделала бы женщина, повинуясь воле магнитизера.

— Так, значит, в Лейдене вы просили меня о перемене места службы вашему отцу для того, чтобы следовать за этим заключенным?

Роза опустила голову и, совсем обессиленная, склонилась, произнеся:

— Да, монсеньер.

— Продолжайте, — сказал принц Бокстелю.

— Мне больше нечего сказать, — ответил тот, — вашему высочеству все известно. Теперь послушайте то, чего я не хотел говорить, чтобы этой девушке не пришлось краснеть за свою неблагодарность. Я приехал в Левештейн по своим делам; там я познакомился со стариком Грифусом, влюбился в его дочь, сделал ей предложение, и так как я небогат, то по своему легковерию поведал ей о своей надежде получить премию в сто тысяч флоринов, а чтобы подкрепить эту надежду, показал ей черный тюльпан. Ее любовник, желая отвлечь внимание от заговора, который он замышлял, занимался в Дордрехте разведением тюльпанов, и вдвоем они задумали погубить меня.

За день до того как тюльпан должен был распуститься, он был похищен у меня этой девицей и унесен в ее комнату, откуда я имел счастье взять его обратно, в то время как она имела дерзость отправить нарочного к членам общества садоводов с известием, что ею выращен большой черный тюльпан. Но и на этом она не остановилась. По всей вероятности, за те несколько часов, пока у нее находился тюльпан, она его кому-нибудь показывала, на кого она и сошлется как на свидетеля. Но, к счастью, монсеньер, теперь вы предупреждены против этой интриганки и ее свидетелей.

— О Боже мой, Боже мой, какой негодяй! — простонала рыдающая Роза, бросаясь к ногам штатгальтера, и тот, хотя и считал ее виновной, все же сжалился над нею.

— Вы очень плохо поступили, девушка, — сказал он, — и ваш возлюбленный будет наказан за дурное влияние на вас. Вы еще так молоды, у вас такой невинный вид, и мне хочется думать, что все зло происходит от него, а не от вас.

— Монсеньер, монсеньер, — воскликнула Роза. — Корнелиус не виновен!

Вильгельма передернуло.

— Не виновен в том, что толкнул вас на это дело? Вы это хотите сказать, не так ли?

— Я хочу сказать, монсеньер, что Корнелиус во втором преступлении, которое ему приписывают, так же не виновен, как и в первом.

— В первом? А вы знаете, какое это было преступление? Вы знаете, в чем он был обвинен и уличен? В том, что он, как сообщник Корнелия де Витта, прятал у себя переписку великого пенсионария с маркизом де Лувуа.

— И что же, монсеньер, — он не знал, что хранил у себя эту переписку, он об этом совершенно не знал! Он сказал бы мне это! Разве мог этот человек, с таким чистым сердцем, иметь какую-нибудь тайну, которую бы он скрыл от меня? Нет, нет, монсеньер, я повторяю, даже если я навлеку этим на себя ваш гнев, что Корнелиус не виновен в первом преступлении так же, как и во втором, и во втором так же, как в первом. Ах, если бы вы только знали, монсеньер, моего Корнелиуса!

— Один из Виттов! — воскликнул Бокстель. — Монсеньер его слишком хорошо знает, раз он однажды уже помиловал его.

— Тише, — промолвил принц, — все эти государственные дела, как я уже сказал, совершенно не должны касаться общества садоводов Харлема.

Затем он сказал, нахмуря брови:

— Что же до черного тюльпана, господин Бокстель, то будьте покойны, мы поступим по справедливости.

Бокстель с переполненным радостью сердцем поклонился, и председатель поздравил его.

— Вы же, молодая девушка, — продолжал Вильгельм Оранский, — вы чуть было не совершили преступления; вас я не накажу за это, но истинный виновник поплатится за вас обоих. Человек с его именем может быть заговорщиком, даже предателем… но он не должен воровать.

— Воровать! — воскликнула Роза. — Воровать?! Он, Корнелиус! О монсеньер, будьте осторожны! Ведь он умер бы, если бы слышал ваши слова! Ведь ваши слова убили бы его вернее, чем меч палача на Бейтенгофской площади. Если говорить о краже, монсеньер, то, клянусь вам, ее совершил вот этот человек.

— Докажите, — сказал холодно Бокстель.

— Хорошо, с Божьей помощью я докажу, — твердо заявила фризка.

Затем, повернувшись к Бокстелю, она спросила:

— Тюльпан принадлежал вам?

— Да.

— Сколько у него было луковичек?

Бокстель колебался одно мгновение, но потом он сообразил, что девушка не задала бы этого вопроса, если бы имелись только те две известные ему луковички.

— Три, — сказал он.

— Что сталось с этими луковичками? — спросила Роза.

— Что с ними сталось? Одна не удалась, из другой вырос черный тюльпан…

— А третья?

— Третья?

— Третья, где она?

— Третья у меня, — взволнованно сказал Бокстель.

— У вас? А где? В Левештейне или в Дордрехте?

— В Дордрехте, — сказал Бокстель.

— Вы лжете! — закричала Роза. — Монсеньер, — добавила она, обратившись к принцу, — я вам расскажу истинную историю этих трех луковичек. Первая была раздавлена моим отцом в камере заключенного, и этот человек прекрасно это знает, так как он надеялся завладеть ею, а когда узнал, что эта надежда утрачена, то чуть не поссорился с моим отцом, уничтожившим ее. Вторая с моей помощью выросла в черный тюльпан, а третья, последняя (девушка вынула ее из-за корсажа), третья — вот она, в той самой бумаге, в которой мне ее дал Корнелиус вместе с другими двумя луковичками, перед тем как идти на эшафот. Вот она, монсеньер, вот она!

И Роза, вынув из бумаги луковичку, протянула ее принцу; он взял ее в руки и стал рассматривать.

— Но, монсеньер, разве эта девушка не могла ее украсть так же, как и тюльпан? — бормотал Бокстель, испуганный тем вниманием, с каким принц рассматривал луковичку; а особенно его испугала та сосредоточенность, с которой Роза читала несколько строк, написанных на бумаге, что она держала в руках.

Неожиданно глаза молодой девушки загорелись, она, задыхаясь, прочла эту таинственную бумагу и, протягивая ее принцу, воскликнула:

— О, прочитайте это, монсеньер, ради Бога, умоляю вас, прочитайте!

Вильгельм передал третью луковичку председателю, взял бумажку и стал читать.

Едва Вильгельм окинул взглядом листок, как он пошатнулся, рука его задрожала и казалось, что он сейчас выронит бумажку; в глазах его появилось выражение жестокого страдания и жалости.

Листок бумаги, что ему передала Роза, и был той страницей Библии, которую Корнелий де Витт послал в Дордрехт с Краке, слугой своего брата Яна де Витта, и которая содержала просьбу к Корнелиусу сжечь переписку великого пенсионария с Лувуа.

Эта просьба, как мы помним, была составлена в следующих выражениях:

"Дорогой крестник!

Сожги пакет, который я тебе вручил, сожги его, не рассматривая, не открывая, чтобы содержание его осталось тебе неизвестным. Тайны такого рода, какие заключены в нем, убивают его хранителей. Сожги его, и ты спасешь Яна и Корнелия.

Прощай и люби меня.

Корнелий де Витт.

20 августа 1672 года".

Этот листок был одновременно доказательством невиновности ван Барде и того, что он является владельцем луковичек тюльпана.

Роза и штатгальтер обменялись только одним взглядом.

Взгляд Розы как бы говорил: "Вот видите".

Взгляд штатгальтера говорил: "Молчи и жди".

Принц вытер каплю холодного пота, скатившуюся с его лба на щеку. Он медленно сложил бумагу. А мысль его унеслась в бездонную пропасть, именуемую раскаянием и стыдом за прошлое.

Потом он с усилием поднял голову и сказал:

— Прощайте, господин Бокстель. Все будет решено по справедливости, я вам обещаю.

Затем, обратившись к председателю, он добавил:

— А вы, дорогой ван Систенс, оставьте у себя эту девушку и тюльпан. Прощайте.

Все склонились, и принц вышел, сгорбившись, словно его подавляли шумные приветствия толпы.

Бокстель вернулся в "Белый лебедь" очень взволнованным. Бумага, которую Вильгельм, взяв из рук Розы, прочитал, тщательно сложил и спрятал в карман, встревожила его.

Роза подошла к тюльпану, благоговейно поцеловала листок его и шепотом обратилась к Богу:

— Господь! Знал ли ты сам, зачем мой добрый Корнелиус научил меня читать?

Да, Господь знал это, потому что именно он наказывает и вознаграждает людей по их заслугам.

XXVIII

ПЕСНЯ ЦВЕТОВ

В то время как происходили описанные нами события, несчастный ван Барле, забытый в своей камере в крепости Левештейн, страдал от Грифуса, доставлявшего ему все мучения, какие только может причинить тюремщик, решивший во что бы то ни стало стать палачом.

Грифус, не получая никаких известий от Розы и от Якоба, убедил себя в том, что случившееся с ним — проделка дьявола и что доктор Корнелиус ван Барле и был посланником этого дьявола на земле.

Вследствие этого в одно прекрасное утро, на третий день после исчезновения Розы и Якоба, Грифус поднялся в камеру Корнелиуса еще в большей ярости, чем обычно.

Корнелиус, опершись локтями на окно, опустив голову на руки, устремив взгляд в туманный горизонт, разрезанный крыльями дордрехтских мельниц, вдыхал свежий воздух, чтобы отогнать душившие его слезы и сохранить философски спокойное настроение.

Голуби оставались еще там, но надежды уже не было, но будущее отсутствовало.

Увы, Роза под надзором и не будет больше приходить к нему. Сможет ли она хотя бы писать? И если сможет, то удастся ли ей передавать свои письма?

Нет. Вчера и третьего дня он видел в глазах старого Грифуса слишком много бешенства и злобы. Его бдительность никогда не ослабнет, так что Роза, помимо заключения, помимо разлуки, может быть, переживает еще большие страдания. Не станет ли этот зверь, негодяй, пьяница мстить ей, подобно отцам из греческого театра? И, когда можжевеловая настойка ударит ему в голову, не пустит ли он в ход свою руку, которую слишком хорошо выправил Корнелиус, придав ей силу двух рук, вооруженных палкой?

Мысль о том, что с Розой, быть может, жестоко обращаются, приводила Корнелиуса в отчаяние.

Он болезненно ощущал свое бессилие, свою бесполезность, свою ничтожность. И он задавал себе вопрос, прав ли Бог, посылающий столько несчастий двум невинным существам. И в такие минуты он терял веру, ибо несчастье не придает веры.

Ван Барле принял твердое решение послать Розе письмо. Но где она?

Возникла мысль написать в Гаагу, чтобы заранее рассеять тучи, вновь сгустившиеся над его головой вследствие не вызывающего сомнений доноса Грифуса.

Но чем написать? Грифус отнял у него и карандаш и бумагу. К тому же, если бы у него было и то и другое — то не Грифус же взялся бы переслать письмо.

Корнелиус сотни раз перебирал в памяти все те хитрости, к которым прибегают заключенные.

Он думал также и о побеге, хотя эта мысль никогда не приходила ему в голову, пока он имел возможность ежедневно видеться с Розой. Но, чем больше он об этом размышлял, тем несбыточнее казался ему побег. Он принадлежал к числу тех избранных натур, что питают отвращение ко всему обычному и часто упускают в жизни удачные мгновения только потому, что они не пошли бы по торному пути, по широкой дороге заурядных людей, приводящей их к цели.

"Как смогу я бежать из Левештейна, — рассуждал Корнелиус, — после того как отсюда некогда бежал господин Гроций? Не приняты ли все меры предосторожности после этого бегства? Разве не оберегаются окна? Разве не сделаны двойные и тройные двери? Не удесятерили ли свою бдительность часовые?

Затем, помимо оберегаемых окон, двойных дверей, как никогда бдительных часовых, разве у меня нет неутомимого аргуса? И этот аргус, Грифус, тем более опасен, что он смотрит глазами ненависти.

Наконец, разве нет еще одного обстоятельства, парализующего меня? Отсутствие Розы. Допустим, я потрачу десять лет своей жизни, чтобы изготовить пилу, которой я мог бы перепилить решетку на окне, чтобы сплести веревку, по которой я спустился бы из окна, или приклеить к плечам крылья, на которых я улетел бы, как Дедал… Но я попал в полосу неудач. Пила иступится, веревка оборвется, мои крылья растают на солнце. Я расшибусь. Меня подберут хромым, одноруким, калекой. Меня поместят в гаагском музее между окровавленным камзолом Вильгельма Молчаливого и морской сиреной, подобранной в Ставесене, и конечным результатом моего предприятия окажется только то, что я буду иметь честь находиться в музее среди диковинок Голландии.

Впрочем, нет, может быть и лучший выход. В один прекрасный день Грифус сделает мне какую-нибудь очередную мерзость. Я теряю терпение с того времени, когда меня лишили радости свидания с Розой, и особенно с тех пор как я лишился своих тюльпанов. Нет никакого сомнения, что рано или поздно Грифус нанесет оскорбление моему самолюбию, моей любви или будет угрожать моей личной безопасности. Со времени заключения я чувствую в себе бешеную, неудержимую, буйную мощь. Во мне сильны зуд борьбы, жажда схватки, непонятное желание драться. Я наброшусь на старого мерзавца и задушу его!"

Тут Корнелиус на мгновение остановился, рот его кривила гримаса, взгляд был неподвижен.

Ему явно пришла в голову какая-то обрадовавшая его мысль.

"Да, раз Грифус будет мертв, почему бы и не взять у него тогда ключи? Почему бы тогда не спуститься с лестницы, словно я совершил самый добродетельный поступок?

Почему тогда не пойти к Розе в комнату, рассказать о случившемся и не броситься вместе с ней через окно в Ваал?

Я прекрасно плаваю за двоих.

Роза? Но, Боже мой, ведь Грифус ее отец! Как бы она ни любила' меня, она никогда не простит мне убийства отца, хотя он груб и жесток. Придется уговаривать ее, а в это время появится кто-нибудь из помощников Грифуса и, найдя того умирающим или уже задушенным, схватит меня. И я вновь увижу площадь Бейтенгофа и блеск того жуткого меча; на этот раз он уже не задержится, а упадет на мою шею. Нет, Корнелиус, нет, мой друг, этого делать не надо, это плохой способ обрести свободу!

Но что же тогда предпринять? Как разыскать Розу?"

Таковы были размышления Корнелиуса в то время, когда через три дня после злосчастной сцены расставания Розы с ее отцом он стоял, как мы сообщили читателю, прислонившись к окну.

И именно тогда к нему вошел Грифус.

Он держал в руке огромную палку, его глаза блестели зловещим огоньком, злая улыбка искажала его губы, он угрожающе покачивался, и все его существо дышало дурными намерениями.

Корнелиус, подавленный, как мы видели, необходимостью все терпеть, необходимостью, которую рассудок делал убеждением, слышал, как кто-то вошел, понял, кто это, но даже не обернулся.

Он знал, что на этот раз позади Грифуса не будет Розы.

Нет ничего более неприятного для разгневанного человека, когда тот, против кого направлен его гнев, отвечает полным равнодушием.

Настроив себя надлежащим образом, он не хочет, чтобы его чувства пропали даром, он разгорячился, в нем бушует кровь, и ему необходимо вызвать в другом хоть небольшую вспышку.

Всякий порядочный негодяй, который распалил в себе злобу, хочет, по крайней мере, больно уязвить кого-нибудь.

Когда Грифус увидел, что Корнелиус не трогается с места, он начал громко покашливать:

— Гм-гм!

Корнелиус стал напевать сквозь зубы песню цветов, грустную, но очаровательную песенку:

Чьи дети мы? Что нас на свет явило?

Огонь земли, бушующий всегда,

Заря, роса, и воздух, и вода, —

Но только в небе наша сила!

Эта песня, ее грустный и спокойный мотив усиливал невозмутимую меланхолию Корнелиуса, что вывело Грифуса из терпения.

— Эй, господин певец, — закричал он, стуча палкой по плитам пола, — вы не слышите, что я вошел?

Корнелиус обернулся.

— Здравствуйте, — сказал он.

И снова стал напевать:

Любовь людей — для нас и смерть и муки.

С землею связь — лишь тоненькая нить:

То корень, позволяющий нам жить;

А мы всё к небу тянем руки.

— Ах, проклятый колдун, я вижу, ты смеешься надо мной! — закричал Грифус.

Корнелиус продолжал:

Там отчий дом, там наше упованье:

На небе нам душа была дана,

Туда и возвращается она,

Душа цветов — благоуханье![10]

Грифус подошел к заключенному:

— Но ты, значит, не видишь, что я захватил с собой хорошее средство, чтобы укротить тебя и заставить сознаться в своих преступлениях?

— Вы что, с ума сошли, дорогой господин Грифус? — спросил, обернувшись, Корнелиус.

Но произнеся это, он увидел искаженное лицо старого тюремщика, его сверкающие глаза, брызжущий пеной рот и добавил:

— Черт побери, да мы как будто больше чем с ума сошли — мы просто взбесились!

Грифус замахнулся палкой.

Но ван Барле оставался невозмутимым.

— Ах, вот как, метр Грифус, — сказал он, скрестив на груди руки, — вы, кажется, мне угрожаете?

— Да, я угрожаю тебе! — кричал тюремщик.

— А чем?

— Ты посмотри раньше, что у меня в руках.

— Мне кажется, — сказал спокойно Корнелиус, — что это у вас палка, и даже большая палка. Но я не думаю, чтобы вы мне стали этим угрожать.

— Ах, ты этого не думаешь! А почему?

— Потому что всякий тюремщик, позволивший себе ударить заключенного, подлежит двум наказаниям. Первое установлено девятым параграфом правил Левештейна: "Всякий тюремщик, надзиратель или помощник тюремщика, кто подымет руку на государственного заключенного, подлежит увольнению".

— Руку, — заметил вне себя от злости Грифус, — но не палку, палку!.. Устав об этом не говорит.

— Второе наказание, — продолжал Корнелиус, — которое не значится в уставе, но которое предусмотрено в Евангелии, вот оно: "Взявшие меч, мечом погибнут", следовательно, и взявшийся за палку будет ею побит!..

Грифус, все более и более раздраженный спокойствием и торжественным тоном Корнелиуса, замахнулся дубинкой, но в то мгновение, когда он ее поднял, Корнелиус бросился к нему, выхватил ее из его руки и взял себе под мышку.

Грифус зарычал от злости.

— Так-так, милейший, — сказал Корнелиус, — не рискуйте своим местом.

— А, колдун, — угрожал Грифус, — ну, подожди, я тебя доконаю иначе!

— В добрый час!

— Ты видишь, что в моей руке ничего нет?

— Да, я это вижу, и даже с удовлетворением.

— Но ты знаешь, что обычно она не бывает пуста, когда я по утрам поднимаюсь по лестнице.

— Да, обычно вы мне приносите самую скверную похлебку или самый жалкий обед, какой только можно себе представить. Но для меня это совсем не пытка: я питаюсь только хлебом, а чем хуже хлеб на твой вкус, Грифус, тем вкуснее он для меня.

— Тем он вкуснее для тебя?

— Да.

— Почему?

— О, это очень просто.

— Тогда скажи: почему?

— Охотно; я знаю, что, давая мне скверный хлеб, ты этим хочешь доставить мне страдания.

— Да, действительно, я даю его не для того, чтобы доставить тебе удовольствие, негодяй!

— Ну что же, как тебе известно, я колдун и потому превращаю твой скверный хлеб в самый лучший, который доставляет мне удовольствие больше всякого пряника. Таким образом я ощущаю двойную радость: во-первых, оттого, что ем хлеб по своему вкусу, во-вторых, оттого, что постоянно привожу тебя в ярость.

Грифус проревел в бешенстве:

— Ах, так, значит, сознаешься, что ты колдун?

— Черт побери, конечно, я колдун! Я об этом только не говорю при людях, потому что это может привести меня на костер, как Гофреди или Юрбена Грандье, но, когда мы только вдвоем, почему бы мне не признаться тебе в этом?

— Хорошо, хорошо, — произнес Грифус, — но если колдун превращает черный хлеб в белый, то не умирает ли этот колдун с голоду, когда у него совсем нет хлеба?

— Что, что? — спросил Корнелиус.

— А то, что я тебе совсем не буду приносить хлеба, и посмотрим, что будет через неделю.

Корнелиус побледнел.

— И мы начнем это, — продолжал Грифус, — с сегодняшнего же дня. Раз ты такой хороший колдун, то превращай в хлеб обстановку своей камеры; что касается меня, то я буду ежедневно экономить те восемнадцать су, которые отпускают на твое содержание.

— Но ведь это же убийство! — закричал Корнелиус, вспылив при первом приступе вполне понятного ужаса, охватившего его, когда он подумал о столь страшной смерти.

— Ничего, — продолжал Грифус, поддразнивая его, — ничего, раз ты колдун, то, несмотря ни на что, останешься — в живых.

Корнелиус опять перешел на свой насмешливый тон и, пожимая плечами, сказал:

— Разве ты не видел, как я заставил дордрехтских голубей прилетать сюда?

— Ну так что же? — сказал Грифус.

— А то, что голуби — прекрасное блюдо. Человек, который будет съедать ежедневно по голубю, не умрет с голоду, как мне кажется.

— А огонь? — спросил Грифус.

— Огонь? Но ведь ты же знаешь, что я вошел в сделку с дьяволом. Неужели ты думаешь, что он оставит меня без огня, ведь огонь — его стихия?

— Каким бы крепким человек ни был, он все же не сможет питаться одними голубями. Бывали и такие пари, но их всегда проигрывали.

— Что же, отлично! — сказал Корнелиус, — когда мне надоедят голуби, я стану питаться рыбой из Ваала и Мааса.

Грифус широко раскрыл испуганные глаза.

— Я очень люблю рыбу, — продолжал Корнелиус, — а ты мне ее никогда не подаешь. Вот я и воспользуюсь тем, что ты хочешь уморить меня голодом, и полакомлюсь рыбой.

Грифус чуть было не упал в обморок от злости и страха.

Но он сдержал себя, сунул руку в карман и сказал:

— Раз ты меня вынуждаешь, так смотри же!

И он вынул из кармана нож и открыл его.

— А, нож, — сказал Корнелиус, становясь с палкой в руках в оборонительную позу.

XXIX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ВАН БАРЛЕ,

РАНЬШЕ ЧЕМ ПОКИНУТЬ ЛЕВЕШТЕЙН, СВОДИТ СЧЕТЫ С ГРИФУСОМ

Мгновение они стояли неподвижно: Грифус готов был нападать, ван Барле — обороняться.

Но это положение могло продолжаться бесконечно долго, и Корнелиус решил выпытать у своего противника причину его бешенства.

— Итак, чего же вы еще хотите? — спросил он.

— Я тебе скажу, чего я еще хочу, — ответил Грифус, — я хочу, чтобы ты мне вернул мою дочь Розу.

— Вашу дочь? — воскликнул Корнелиус.

— Да, Розу, ты ведь похитил ее у меня своими дьявольскими уловками. Послушай, скажи, где она?

И Грифус принимал все более и более угрожающую позу.

— Розы нет в Левештейне? — воскликнул Корнелиус.

— Ты это прекрасно знаешь. Я тебя еще раз спрашиваю: вернешь ты мне дочь?

— Понятно, — ответил Корнелиус, — ты расставляешь мне западню.

— В последний раз спрашиваю: ты скажешь мне, где моя дочь?

— Угадай сам, мерзавец, если ты этого не знаешь.

— Подожди, подожди! — вышел из себя Грифус, бледный, с перекошенным от ярости ртом. — А, ты ничего не хочешь сказать? Тогда я заставлю тебя говорить.

Он сделал шаг к Корнелиусу, показав сверкавшее в его руках оружие.

— Ты видишь этот нож; я зарезал им более пятидесяти черных петухов и, так же как зарезал их, зарежу их хозяина-дьявола; подожди, подожди!

— Ах ты подлец, — воскликнул Корнелиус, — ты действительно хочешь меня зарезать?

— Я хочу вскрыть твое сердце, чтобы увидеть, куда ты прячешь мою дочь.

И, произнося эти слова, Грифус, охваченный безумием, бросился на Корнелиуса, и тот еле успел спрятаться за столом, чтобы избегнуть первого удара.

Грифус размахивал своим большим ножом, изрыгая угрозы.

Корнелиус сообразил, что если Грифусу до него нельзя дотянуться рукой, то достать оружием вполне можно. Пущенный в него нож мог свободно пролететь разделявшее их расстояние и пронзить ему грудь, и он, не теряя времени, со всего размаха ударил палкой (по счастью, он все еще ее держал) по руке Грифуса, в которой зажат был нож.

Нож упал на пол, и Корнелиус наступил на него ногой.

Затем, так как Грифус, возбужденный и болью от удара палкой, и стыдом, потому что его дважды обезоружили, отважился, казалось, на беспощадную борьбу, Корнелиус решился на крайние меры.

Он с удивительным хладнокровием стал осыпать ударами своего тюремщика, выбирая каждый раз место, куда стоило опустить дубину.

Грифус вскоре запросил пощады.

Но до этого он кричал, притом очень громко. Его крики были услышаны и подняли на ноги всех служащих тюрьмы. Два тюремщика, один надзиратель и трое или четверо стражников внезапно появились и застали Корнелиуса на месте преступления — с палкой в руках и ножом под ногой.

При виде свидетелей его преступных действий — смягчающие обстоятельства, как сейчас говорят, им не были известны — Корнелиус почувствовал себя окончательно погибшим.

Действительно, все говорило против него.

Корнелиус в один миг был обезоружен, а Грифуса заботливо подняли с пола и поддержали, так что он, полный злобы, мог подсчитать ушибы, вздувавшиеся буграми на его плечах и шее.

Тут же на месте был составлен протокол о нанесении ударов тюремщику заключенным. Содержание его, подсказанное Грифусом, трудно было бы упрекнуть в мягкости. Речь шла не больше не меньше как о покушении на убийство с заранее обдуманным намерением и об открытом мятеже.

В то время как составляли акт против Корнелиуса, два привратника унесли избитого и стонущего Грифуса в его помещение (после того как он дал показания, присутствие тюремщика было уже излишне).

Стражники, схватившие Корнелиуса, посвятили его в правила и обычаи Левештейна, впрочем, он и сам знал их: когда он прибыл в тюрьму, его познакомили с ними, и некоторые параграфы сильно врезались ему в память.

Стражники, между прочим, рассказали ему, как эти правила в 1668 году, то есть пять лет тому назад, были применены к одному заключенному по имени Матиас, совершившему преступление менее тяжкое, чем Корнелиус.

Матиас нашел, что его похлебка слишком горяча, и вылил ее на голову начальнику стражи, и тот, после такого омовения, имел несчастье вытирая лицо, снять с него и часть кожи.

Спустя двенадцать часов Матиаса вывели из его камеры.

Затем его провели в тюремную контору, где сделали запись, что он выбыл из Левештейна.

Затем его провели на площадь перед крепостью, откуда открывается чудесный вид на расстояние в одиннадцать льё.

Здесь ему скрутили руки, затем завязали глаза, велели прочитать три молитвы, предложили стать на колени, и двенадцать левештейнских стражников по знаку сержанта ловко всадили в его тело по пуле из своих мушкетов, так что Матиас тотчас же пал мертвым.

Корнелиус слушал эту историю с большим вниманием.

— А, вы говорите, — сказал он, выслушав ее, — спустя двенадцать часов?

— Да, мне кажется даже, что полных двенадцати часов и не прошло, — ответил ему стражник.

— Спасибо, — сказал Корнелиус.

Еще не успела сойти с лица стражника сопровождающая его рассказ любезная улыбка, как на лестнице раздались громкие шаги.

Шпоры звонко ударяли о стертые края ступеней.

Стража посторонилась, чтобы дать проход офицеру.

Когда офицер вошел в камеру Корнелиуса, писец Левештейна продолжал еще составлять протокол.

— Это здесь номер одиннадцатый? — спросил офицер.

— Да, полковник, — ответил унтер-офицер.

— Значит, здесь камера заключенного Корнелиуса ван Барле?

— Точно так, полковник.

— Где заключенный?

— Я здесь, сударь, — ответил Корнелиус, чуть побледнев, несмотря на свое мужество.

— Вы Корнелиус ван Барле? — спросил полковник, обратившись на этот раз непосредственно к заключенному.

— Да, сударь.

— В таком случае следуйте за мной.

"О, — прошептал Корнелиус, у которого сердце защемило предсмертной тоской. — Как быстро делаются дела в Левештейне, а этот чудак говорил мне о двенадцати часах".

— Ну, вот видите, что я вам говорил, — прошептал на ухо осужденному стражник, столь сведущий в истории Левештейна.

— Вы солгали.

— Как так?

— Вы обещали мне двенадцать часов.

— Ах, да, но к вам прислали адъютанта его высочества, притом одного из самых приближенных, господина ван Декена. Такой чести, черт побери, не оказали бедному Матиасу.

— Что ж, — заметил Корнелиус, стараясь поглубже вздохнуть, — покажем этим людям, что простой горожанин, крестник Корнелия де Витта, может, не поморщившись, принять столько же пуль из мушкета, сколько их получил несчастный Матиас.

И он гордо пошел перед писцом, который решился сказать офицеру, оторвавшись от своей работы:

— Но, полковник ван Декен, протокол еще не закончен.

— Да его и не к чему кончать.

— Хорошо, — ответил писец, складывая с философским видом свои бумаги и перо в потертый и засаленный портфель.

"Мне не было дано судьбой, — подумал Корнелиус, — завещать в этом мире свое имя ни ребенку, ни цветку, ни книге, этим трем необходимым творениям, из которых, как уверяют, Бог требует, по крайней мере, одно от каждого не лишенного здравого смысла человека, кого он удостоил на земле радости обладать душой и пользоваться телом".

И мужественно, с высоко поднятой головой он последовал за офицером.

Корнелиус считал ступеньки, ведущие к площади, сожалея, что не спросил у стражника, сколько их должно быть. Тот, со своей услужливой любезностью, конечно, не замедлил бы сообщить ему это.

Приговоренный боялся только одного на этой дороге, на которую он смотрел как на завершение своего жизненного пути, — боялся, что он увидит Грифуса и не увидит Розы. Какое злорадное удовлетворение должно загореться на лице отца! Какое страдание выразится на лице дочери!

Как будет радоваться Грифус казни, этой дикой мести за справедливый в высшей степени поступок, совершить который Корнелиус считал своим долгом.

Но Роза, бедная девушка!.. Что, если он умрет, не увидев ее, не дав ей последнего поцелуя или, хотя бы, не послав последнего прости?

Неужели он так и не получит никаких известий о большом черном тюльпане и проснется на небесах, не зная, в какую сторону смотреть, стремясь его увидеть?

Чтобы не разрыдаться в такой миг, нужно было иметь вокруг сердца больше, чем aes triplex[11], как то приписывал Гораций мореплавателю, первым посетившему жуткие рифы Акроцеравния.

Корнелиус тщетно смотрел направо, Корнелиус тщетно смотрел налево, но он дошел до площади, не увидев ни Розы, ни Грифуса.

Он был почти удовлетворен.

На площади Корнелиус стал безбоязненно искать глазами стражников, своих палачей, и действительно увидел дюжину солдат: они стояли вместе и разговаривали. Стояли вместе и разговаривали, но без мушкетов; стояли вместе и разговаривали, но не выстроенные в шеренгу. Они скорее шептались, чем разговаривали, — поведение, показавшееся Корнелиусу не соответствующим той торжественности, какая обычно бывает перед подобными событиями.

Вдруг, хромая, пошатываясь, опираясь на костыль, из своего помещения появился Грифус. Взгляд его старых серых кошачьих глаз зажегся в последний раз ненавистью. Он стал осыпать Корнелиуса потоком гнусных проклятий, так что ван Барле вынужден был обратиться к офицеру:

— Сударь, я считаю неподобающим позволять этому человеку так оскорблять меня, да еще в такую минуту.

— Послушайте-ка, — засмеялся офицер, — да ведь вполне понятно, что этот человек зол на вас: вы, говорят, сильно избили его?

— Но, сударь, это же было при самозащите.

— Ну и оставьте его, — сказал полковник, философски пожимая плечами, — ну и пусть он говорит. Не все ли вам теперь равно?

Холодный пот выступил у Корнелиуса на лбу, когда он услышал этот ответ и воспринял его как иронию, несколько грубую, особенно со стороны офицера, приближенного, как говорили, к особе принца.

Несчастный понял, что у него нет больше никакой надежды, что у него нет больше друзей, и он покорился своей участи.

— Да будет так, — прошептал он, склонив голову. — С Христом поступали еще и не так, и, каким бы я ни был невиновным, мне с ним не сравниться. Христос позволил бы своему тюремщику ударить себя и не стал бы его бить.

Затем он обратился к офицеру, казалось любезно выжидавшему, пока он кончит размышлять.

— Куда же, сударь, мне теперь идти? — спросил он.

Офицер указал ему на карету, запряженную четверкой лошадей, весьма напоминавшую ему ту, которая при подобных же обстоятельствах уже раз бросилась ему в глаза в Бейтенгофе.

— Садитесь, — пригласил офицер.

— О, кажется, мне не воздадут чести на крепостной площади, — прошептал Корнелиус.

Но он произнес эти слова достаточно громко и стражник-историк, который, казалось, был приставлен к его персоне, услышал их.

По всей вероятности, он счел своим долгом дать Корнелиусу новое разъяснение, так как подошел к дверце кареты и, пока офицер, стоя на подножке, делал какие-то распоряжения, тихо сказал Корнелиусу:

— Бывали и такие случаи, когда осужденных привозили в родной город и, чтобы пример был более наглядным, казнили у дверей их дома. Это зависит от обстоятельств.

Корнелиус кивнул стражнику в знак благодарности.

Затем он подумал про себя: "Ну что же, слава Богу, есть хоть один человек, не упускающий случая сказать вовремя слово утешения".

— Я вам очень благодарен, мой друг, прощайте, — произнес он.

Карета тронулась.

— Ах, негодяй, ах, мерзавец! — вопил Грифус, показывая кулак своей жертве, ускользнувшей от него. — Подумать только, он все же уезжает, не вернув мне дочери.

"Если меня повезут в Дордрехт, — подумал Корнелиус, — то, проезжая мимо моего дома, я увижу, разорены ли мои бедные грядки".

XXX

ГЛАВА, ГДЕ ЧИТАТЕЛЬ НАЧИНАЕТ ДОГАДЫВАТЬСЯ, КАКАЯ КАРА БЫЛА УГОТОВАНА КОРНЕЛИУСУ ВАН БАРЛЕ

Карета ехала целый день. Она оставила Дордрехт слева, пересекла Роттердам и достигла Делфта. К пяти часам вечера проехали, по крайней мере, двадцать льё.

Корнелиус обращался с несколькими вопросами к офицеру, служившему ему одновременно и стражем и спутником, но заданные им осторожные вопросы, к его огорчению, оставались без ответа.

Корнелиус сожалел, что рядом не было того стражника, кто так охотно говорил с ним, не заставляя себя просить.

Он, по всей вероятности, и о происходящих странных вещах сообщил бы ему такие же приятные подробности и дал бы такие же точные объяснения, как и в первых двух случаях.

Карета ехала и ночью. На другой день, на рассвете, Корнелиус был за Лейденом, и по левую сторону его находилось Северное море, а по правую — залив Харлема.

Три часа спустя они въехали в Харлем.

Корнелиус ничего не знал о том, что произошло за это время в городе, и мы оставим его в этом неведении, пока сами события не откроют ему случившееся.

Но мы не можем таким же образом поступить и с читателем, имеющим право быть обо всем осведомленным, и даже раньше нашего героя.

Мы видели, что Роза и тюльпан, как сестра с братом или как двое сирот, были оставлены принцем Вильгельмом Оранским у председателя ван Систенса.

До самого вечера Роза не имела от штатгальтера никаких известий.

Вечером к ван Систенсу явился офицер; он пришел пригласить Розу от имени его высочества в городскую ратушу.

Там ее провели в зал совещаний, где она застала принца: он что-то писал.

Принц был один. У его ног лежала большая фрисландская борзая. Верное животное так пристально смотрело на него, словно пыталось сделать то, чего не смог еще сделать ни один человек: прочесть мысли своего господина.

Вильгельм продолжал еще некоторое время писать, потом поднял глаза и увидел Розу, стоявшую в дверях.

— Подойдите, мадемуазель, — сказал он, не переставая писать.

Роза сделала несколько шагов по направлению к столу.

— Монсеньер… — начала было она, но остановилась.

— Хорошо, садитесь.

Роза подчинилась, так как принц смотрел на нее. Но, как только он снова опустил глаза на бумагу, она смущенно поднялась с места.

Принц кончил свое письмо.

В это время собака подошла к Розе и стала ее ласково обнюхивать.

— Сразу видно, — сказал Вильгельм своей собаке, — что это твоя землячка, раз ты узнал ее.

Затем он обратился к Розе, устремив на нее испытующий задумчивый взгляд.

— Послушайте, дочь моя, — начал он.

Принцу было не больше двадцати трех лет, а Розе восемнадцать или двадцать; он вполне мог бы обратиться к ней иначе: "сестра моя".

— Дочь моя, — сказал он тем удивительно строгим тоном, от которого цепенели все встречавшиеся с ним, — мы сейчас наедине, давайте поговорим.

Роза задрожала всем телом, хотя у принца был очень благожелательный вид.

— Монсеньер… — пролепетала она.

— У вас отец в Левештейне?

— Да, монсеньер.

— Вы его не любите?

— Я не люблю его, монсеньер, по крайней мере так, как дочь должна любить своего отца.

— Нехорошо, дочь моя, не любить своего отца, но хорошо говорить правду своему принцу.

Роза опустила глаза.

— А за что вы не любите вашего отца?

— Мой отец очень злой человек.

— В чем же он проявляет свою злость?

— Мой отец дурно обращается с заключенными.

— Со всеми?

— Со всеми.

— Но не можете ли вы упрекнуть его в том, что он особенно дурно обращается с одним из них?

— Мой отец особенно дурно обращается с господином ван Барле…

— С вашим возлюбленным?

Роза отступила на один шаг.

— Я люблю его, монсеньер, — гордо ответила она.

— Давно уже? — спросил принц.

— С того дня как я его увидела.

— А когда вы его увидели?

— На другой день после ужасной смерти великого пенсионария Яна и его брата Корнелия.

Принц сжал губы, нахмурил лоб и опустил веки, чтобы на миг спрятать свои глаза. Через секунду молчания он продолжал:

— Но какой смысл вам любить человека, который обречен на вечное заключение и смерть в тюрьме?

— А тот смысл, монсеньер, что, если он обречен всю свою жизнь провести в тюрьме и там же умереть, я смогу облегчить ему там и жизнь и смерть.

— А вы согласились бы быть женой заключенного?

— Я была бы самым гордым и счастливым существом в мире, если бы я стала женой господина ван Барле, но…

— Но что?

— Я не решаюсь сказать, монсеньер.

— В вашем тоне слышится надежда; на что вы надеетесь?

Она подняла на принца свои ясные глаза, такие умные и проницательные, что они всколыхнули милосердие, спавшее мертвым сном в самой глубине этого темного сердца.

— А, я понял.

Роза улыбнулась, умоляюще сложив руки.

— Вы надеетесь на меня? — сказал принц.

— Да, монсеньер.

— Гм!

Принц запечатал только что написанное письмо и позвал одного из офицеров.

— Господин ван Декен, — сказал он, — отвезите в Левештейн вот это послание. Вы прочтете мои распоряжения коменданту и выполните те из них, что касаются вас лично.

Офицер поклонился, и вскоре под гулкими сводами ратуши раздался конский топот.

— Дочь моя, — сказал принц, — в воскресенье будет праздник тюльпана; воскресенье будет послезавтра. Вот вам пятьсот флоринов, украсьте себя на эти деньги, так как я хочу, чтобы этот день был для вас большим праздником.

— А в каком наряде ваше высочество желает меня видеть? — прошептала Роза.

— Оденьтесь в костюм фризской невесты, — сказал Вильгельм, — он будет вам очень к лицу.

XXXI

ХАРЛЕМ

Харлем, куда мы входили три дня тому назад с Розой и куда мы сейчас вошли вслед за заключенным, — красивый город, имеющий полное право гордиться тем, что в Голландии он самый тенистый.

В то время как другие города стремились блистать арсеналами, верфями, магазинами и рынками, Харлем славился в Соединенных провинциях своими прекрасными, пышными вязами, стройными тополями и главным образом своими тенистыми аллеями, над которыми сводом, подобным шатру, раскидывались кроны дубов, лип и каштанов.

Харлем, видя, что его сосед Лейден и царственный Амстердам стремятся быть: один — городом науки, другой — столицей коммерции, решил стать центром земледелия, или, вернее, садоводства.

И действительно, надежно защищенный от ветров и одновременно хорошо продуваемый, хорошо согреваемый солнцем, он давал садовникам те преимущества, которых не мог бы им предоставить ни один другой город, овеваемый морскими ветрами или опаляемый на равнине солнцем.

И в Харлеме обосновались люди со спокойным характером, с тягой к земле и ее дарам, тогда как в Амстердаме и Роттердаме жили люди беспокойные, подвижные, любящие путешествия и коммерцию, а в Гааге — политики и общественные деятели.

Мы сказали, что Лейден был городом науки.

Харлем же проникся любовью ко всему изящному, к музыке, живописи, к фруктовым садам, аллеям, лесам и цветникам.

Харлем до безумия полюбил цветы, и среди них больше всего — тюльпаны.

Он предлагал премии за тюльпаны, и, как вы видите, мы совершенно естественным путем подходим к описанию того, как город готовился 15 мая 1673 года вручить назначенную им премию в сто тысяч флоринов тому, кто вырастил большой черный тюльпан без пятен и других недостатков.

Выявив в эту эпоху войн и восстаний свою одержимость, заявив во всеуслышание о своей любви к цветам вообще, а к тюльпанам в особенности, Харлем почувствовал неописуемую радость, достигнув идеала своих стремлений, с полным правом приписывая себе величайшую честь того, что при его участии был взращен и расцвел идеальный тюльпан. И этот красивый город, полный зелени и солнца, тени и света, пожелал превратить церемонию вручения награды в праздник, который навсегда сохранился бы в памяти людей.

И он имел на это тем большее право, что Голландия — страна празднеств. Никогда люди столь флегматичные не производили столько шума, не пели и не танцевали с таким жаром, как это все проделывали добрые республиканцы Семи провинций по случаю своих увеселений.

Стоит только посмотреть на картины обоих Тенирсов!

Известно, что флегматичные люди больше других склонны утомлять себя, но только не работой, а развлечениями.

Итак, Харлем переживал тройную радость, готовился отпраздновать тройное торжество: во-первых, был выращен черный тюльпан; во-вторых, на торжестве присутствовал как истый голландец принц Вильгельм Оранский; наконец, после разорительной войны 1672 года вопросом чести государства было показать французам, что фундамент батавской республики весьма прочен и на нем можно плясать под аккомпанемент морских орудий.

Общество садоводов Харлема оказалось на должной высоте, жертвуя сто тысяч флоринов за луковицу тюльпана.

Город не пожелал отстать от него и ассигновал такую же сумму для организации празднества в честь присуждения этой национальной премии.

Воскресенье, назначенное для этой церемонии, стало днем народного ликования. Необыкновенный энтузиазм охватил горожан. Даже те, кто обладал насмешливым характером французов, привыкших вышучивать всех и вся, не могли не восхищаться этими славными голландцами, готовыми с одинаковой легкостью тратить деньги на сооружение корабля для борьбы с врагами, то есть для поддержания национальной чести, и на вознаграждение за открытие нового цветка, которому суждено было блистать один день и развлекать в течение этого дня женщин, ученых и любопытных.

Во главе представителей города и комитета садоводов в самом лучшем своем платье блистал и г-н ван Систенс.

Этот достойный человек употребил все усилия, чтобы походить изяществом темного и строгого одеяния на свой любимый цветок, и поторопимся добавить, что он успешно достиг этого.

Черный, как гагат, бархат цвета скабиозы, шелк цвета анютиных глазок в сочетании с ослепительной белизны полотном — вот что входило в церемониальный костюм председателя, который шел во главе комитета с огромным букетом в руках, подобным тому, который нес сто двадцать один год спустя г-н Робеспьер на празднике Верховного Существа.

Вот только славный председатель вместо переполненного ненавистью и злобным честолюбием сердца французского трибуна имел в груди цветок не менее невинный, чем самый невинный из тех, что он держал в руке.

Позади комитета садоводов — пестрого, как лужайка, и источающего весенний аромат — можно было увидеть городских ученых, чиновников, военных, дворян и селян.

Народу, даже у господ республиканцев Семи провинций, не нашлось места в этой процессии: он выстроился по обочинам дороги.

Впрочем, это лучшее из всех мест, чтобы смотреть… и разуметь.

Это место черни, которая ждет, — такова философия сословий! — пока пройдет триумфальное шествие, чтобы знать, что надо говорить, и иногда, как надо поступать.

На этот раз не было речи о триумфе Помпея или Цезаря. На этот раз не праздновали ни поражения Митридата, ни покорения Галлии. Процессия была мирная, как шествие стада овец по земле, безобидная, как полет стаи птиц в воздухе.

В Харлеме победителями были только садовники. Поклоняясь цветам, город обожествлял цветоводов.

Посреди мирного и благоухающего шествия возвышался черный тюльпан, который водрузили на носилки, покрытые белым бархатом с золотой бахромой. Четыре человека, время от времени сменяясь, несли их, подобно тому Как в свое время в Риме сменялись те, кто нес изображение великой матери Кибелы, когда ее доставили из Этрурии и она торжественно под звуки фанфар и при общем поклонении вступала в Вечный город.

Эта демонстрация тюльпана была свидетельством той чести, что оказывали люди, лишенные образования и вкуса, вкусу и образованию прославленных и благочестивых вождей, чью кровь они умели проливать на грязные мостовые Бейтенгофа, чтобы позже написать имена своих жертв на самом прекрасном камне голландского пантеона.

Было условлено, что принц-штатгальтер сам вручит премию в сто тысяч флоринов (на это всем вообще любопытно было поглядеть) и что он, может быть, произнесет речь (а это особенно интересовало его и друзей и врагов).

Известно, что в самых незначительных речах политических деятелей их друзья или враги всегда пытаются обнаружить и так или иначе истолковать какие-либо важные намеки.

Как будто шляпа политического деятеля не служит завесой, под которой скрывается правда!

Наконец наступил столь долгожданный великий день — 15 мая 1673 года, и весь Харлем, да к тому же еще и со своими окрестностями, выстроился вдоль прекрасных аллей с твердым намерением рукоплескать на этот раз не триумфаторам в войне или в науке, а просто победителям природы, которые заставили эту неистощимую мать породить считавшееся дотоле невозможным — черный тюльпан.

Но нет ничего менее устойчивого, чем намерение толпы что-либо или кого-либо приветствовать. Когда город расположен рукоплескать, он в такой же степени расположен и освистывать и никогда не знает, на чем он остановится.

Итак, сначала рукоплескали ван Систенсу и его букету, рукоплескали своим корпорациям, рукоплескали самим себе. И наконец, вполне справедливо на этот раз, рукоплескали прекрасной музыке, которую городские музыканты щедро исполняли при каждой остановке.

Но после первого героя торжества, черного тюльпана, естественно, все глаза искали другого его героя — творца этого тюльпана.

Если бы этот герой появился после столь тщательно подготовленной речи славного ван Систенса, он, конечно, произвел бы большее впечатление, чем сам штатгальтер.

Но для нас интерес дня заключается не в торжественной речи нашего друга ван Систенса, как бы цветиста она ни была, и не в молодых разряженных аристократах, жующих свои сдобные пироги, и не в бедных полуголых плебеях, грызущих копченых угрей, похожих на палочки ванили. Нам интересны даже не прекрасные голландки с розовыми щечками и белой грудью, и не толстые и приземистые мингеры, никогда раньше не покидавшие своих домов, и не худые и желтые путешественники, прибывшие с Цейлона и Явы, и не возбужденный простой народ, поедавший, чтобы освежиться, соленые огурцы. Нет, для нас весь интерес положения, главный, подлинный, драматический интерес сосредоточился не в них всех.

Для нас интерес заключается в некоей личности, сияющей и оживленной, шествующей среди членов комитета садоводов; интерес заключается в этой личности, разряженной, причесанной, напомаженной, одетой во все красное, — цвет, особенно оттеняющий черные волосы и желтый цвет лица.

Этот ликующий, опьяненный восторгом триумфатор, этот герой дня, кому суждена великая честь затмить собою и речь ван Систенса и присутствие штатгальтера, — Исаак Бокстель. И он видит, как впереди него, справа, несут на бархатной подушке черный тюльпан, его мнимое детище, а слева — большой мешок со ста тысячами флоринов, прекрасными, блестящими золотыми монетами, и готов получить косоглазие, лишь бы не потерять из виду ни того ни другого.

Время от времени Бокстель ускоряет шаги, чтобы коснуться локтем локтя ван Систенса. Бокстель старается заимствовать у каждого частицу его достоинства, чтобы придать себе цену, так же как он украл у Розы ее тюльпан, чтобы присвоить ее славу и ее деньги.

Пройдет еще только четверть часа, и прибудет принц. Кортеж должен сделать последнюю остановку. Когда тюльпан будет вознесен на свой трон, принц, уступающий место в сердце народа этому своему сопернику, возьмет великолепно разукрашенную веленевую бумагу с написанным на ней именем создателя тюльпана и громким ясным голосом объявит, что совершилось чудо, что Голландия в лице его, Бокстеля, заставила природу создать черный цветок и что. этот цветок будет впредь называться Tulipa nigra Boxtellea.

Время от времени Бокстель на миг отрывает свой взгляд от тюльпана и мешка с деньгами и робко смотрит в толпу, так как опасается увидеть там бледное лицо прекрасной фризки.

Вполне понятно, что этот призрак нарушил бы его праздник, так же как призрак Банко нарушил праздник Макбета.

И поспешим добавить, что этот презренный человек, перебравшийся через стену, и притом не через собственную стену; влезший в окно, чтобы войти в дом своего соседа; забравшийся при помощи поддельного ключа в комнату Розы, этот человек, укравший славу у мужчины и приданое у женщины, — этот человек не считал себя вором.

Он столько волновался из-за этого черного тюльпана; он так безустанно и повсюду следил за ним — от ящика в сушильне Корнелиуса до Бейтенгофского эшафота, от Бейтенгофского эшафота до тюрьмы в Левештейнской крепости; он так внимательно наблюдал, как тюльпан родился и вырос на окне Розы, он столько раз разогревал своим дыханием воздух вокруг него, — что с большим правом никто не мог быть творцом этого цветка. Если бы сейчас у него отняли черный тюльпан, это, безусловно, было бы кражей.

Но он нигде не замечал Розы.

И таким образом, радость Бокстеля не была омрачена.

Кортеж остановился в центре круглой площади, великолепные деревья которой были разукрашены гирляндами и надписями. Кортеж остановился под звуки громкой музыки, и молодые девушки Харлема вышли вперед, чтобы проводить тюльпан до высокого пьедестала, где он должен был красоваться рядом с золотым креслом его высочества штатгальтера.

И гордый тюльпан, вознесенный на свой пьедестал, вскоре завладел всем собранием — все захлопали в ладоши, и громкие рукоплескания эхом отозвались по всему Харлему.

XXXII

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА

В эту торжественную минуту, когда раздавались громкие рукоплескания, по дороге, обсаженной деревьями, ехала карета. Она продвигалась вперед медленно, так как спешившие на празднество женщины и мужчины вытесняли из аллеи на дорогу много детей.

В этой запыленной, потрепанной, скрипящей на осях карете ехал несчастный ван Барле. Он смотрел через незанавешенную дверцу кареты и перед ним стало развертываться зрелище, которое мы пытались, конечно весьма несовершенно, обрисовать нашему читателю.

Толпа, шум, блеск и великолепие людей и природы ослепили заключенного, словно молния, ударившая в его камеру.

Несмотря на нежелание спутника отвечать на вопросы Корнелиуса об ожидающей его участи, Корнелиус все же попробовал в последний раз спросить его, что это за торжество, как ему сразу показалось, совсем не касающееся его лично.

— Что все это значит, господин полковник? — спросил он сопровождавшего его офицера.

— Как вы можете сами видеть, сударь, это празднество.

— А, празднество, — сказал Корнелиус, мрачным, безразличным тоном человека, для которого в этом мире уже давно не существовало никакой радости.

После минуты молчания, когда карета продвинулась немного вперед, он добавил:

— Престольный праздник города Харлема, по всей вероятности? Я вижу много цветов.

— Да, действительно, сударь, это праздник, и цветы на нем играют главную роль.

— О, какой нежный аромат, какие дивные краски! — воскликнул Корнелиус.

Офицер, подчиняясь одному из тех приступов сочувствия, которые случаются только с военными, приказал солдату, заменявшему кучера:

— Остановитесь, чтобы господин мог посмотреть!

— Благодарю вас, сударь, за любезность, — сказал печально ван Барле, — но в моем положении очень тяжело смотреть на чужую радость. Избавьте меня от этого, я вас очень прошу.

— К вашим услугам, сударь. Тогда едем дальше. Я приказал остановиться потому, что вы меня об этом просили, и, кроме того, вы считались большим любителем цветов, а в особенности тех, в честь которых устроено сегодня празднество.

— А в честь каких цветов сегодня празднество, сударь?

— В честь тюльпанов.

— В честь тюльпанов! — воскликнул ван Барле. — Сегодня праздник тюльпанов?

— Да, сударь, но раз вам все это неприятно, поедем дальше.

И офицер хотел дать распоряжение продолжать путь.

Но Корнелиус остановил его. Мучительное сомнение промелькнуло в его голове.

— Сударь, — спросил он дрожащим голосом, — не сегодня ли вручают премию?

— Да, премию за черный тюльпан.

Щеки Корнелиуса покрылись краской, по его телу пробежала дрожь, на лбу выступил пот.

Затем, подумав о том, что без него и без тюльпана праздник, конечно, не удастся, он заметил:

— Увы, все эти славные люди будут так же огорчены, как и я, ибо они не увидят того зрелища, на какое были приглашены, или, во всяком случае, они увидят его неполным.

— Что вы этим хотите сказать, сударь?

— Я хочу сказать, — ответил Корнелиус, откинувшись в глубину кареты, — что никогда никем, за исключением одного человека — я его знаю, — не будет открыта тайна черного тюльпана.

— В таком случае, сударь, тот, кого вы знаете, открыл уже эту тайну. Потому что в данную минуту Харлем созерцает цветок, который, по вашему мнению, нельзя создать.

— Черный тюльпан! — воскликнул, высунувшись наполовину из кареты, ван Барле. — Где он? Где он?

— Вон там на пьедестале, вы видите?

— Вижу.

— Теперь, сударь, надо ехать дальше.

— О, сжальтесь, смилуйтесь, сударь, — умолял ван Барле, — не увозите меня! Позвольте мне еще посмотреть на него! Как, неужели то, что я вижу там, это и есть черный тюльпан? Совершенно черный… возможно ли? Сударь, вы видели его? На нем, по всей вероятности, пятна, он, по-видимому, несовершенный; он, быть может, только слегка окрашен в черный цвет. Если бы я был поближе к нему, то смог бы определить, смог бы сказать это, сударь! Разрешите мне сойти, сударь, разрешите мне посмотреть его поближе. Я вас очень прошу.

— Да вы с ума сошли, сударь, разве я могу?

— Я умоляю вас!

— Не забывайте, что вы арестант.

— Арестант, это правда, но я человек чести. Клянусь вам, сударь, что я не сбегу и даже не сделаю никакой попытки к бегству; разрешите мне только посмотреть на цветок, умоляю вас.

— А данные мне предписания, сударь?

И офицер снова сделал движение, чтобы приказать солдату тронуться в путь.

Корнелиус снова остановил его:

— Подождите, будьте великодушны. Вся моя жизнь зависит теперь от вашего сострадания. Увы, вероятно, теперь, сударь, мне осталось недолго жить. О сударь, вы себе не представляете, как я страдаю! Вы себе не представляете, что творится в моей голове и моем сердце! Ведь это, быть может, — сказал с отчаянием Корнелиус, — мой тюльпан, тот тюльпан, что украли у Розы. О сударь, понимаете ли вы, что значит вырастить черный тюльпан, видеть его только одну минуту, найти его совершенным, найти, что это одновременно шедевр искусства и шедевр природы, и потерять его, потерять навсегда! Я должен, сударь, выйти из кареты, я должен пойти посмотреть на него! Если хотите, убейте меня потом, но я его увижу!

— Замолчите, несчастный, и спрячьтесь скорее в карету; приближается эскорт его высочества штатгальтера, и если принц заметит скандал, услышит шум, то нам с вами несдобровать!

Ван Барле, испугавшись больше за своего спутника, чем за самого себя, откинулся в глубь кареты, но он не мог остаться там и полминуты; не успели еще первые двадцать кавалеристов проехать, как он снова бросился к дверце, жестикулируя и умоляя штатгальтера, который как раз в эти минуты проезжал мимо.

Вильгельм, как всегда спокойный и невозмутимый, ехал на площадь, чтобы выполнить долг председателя. В руках он держал свиток веленевой бумаги, который в этот день празднества служил ему жезлом командующего.

Увидев, что какой-то человек жестикулирует и о чем-то просит, и, быть может, узнав сопровождавшего его офицера, принц-штатгальтер приказал остановиться.

В тот же миг его лошади, дрожа на своих крепких ногах, остановились как вкопанные в шести шагах от ван Барле.

— В чем дело? — спросил принц офицера, который при первом же слове штатгальтера выпрыгнул из кареты и почтительно подошел к нему.

— Монсеньер, — ответил офицер, — это тот государственный заключенный, за кем я ездил по вашему приказу в Левештейн; я привез его в Харлем, как того пожелали ваше высочество.

— Чего он хочет?

— Он настоятельно просит, чтобы ему разрешили остановиться на несколько минут…

— Чтобы посмотреть на черный тюльпан, монсеньер, — заклинал Корнелиус, умоляюще сложив руки, — когда я его увижу, когда я узнаю то, что мне нужно узнать, я умру, если это потребуется; но, умирая, я буду благословлять милосердие вашего высочества, и вы станете посредником между Богом и мною, позволив, чтобы дело моей жизни получило свое завершение и прославление.

Эти двое людей, каждый в своей карете окруженный своей стражей, являли любопытный контраст: один — всесильный, другой — несчастный и жалкий, один — по дороге к трону, другой, как он думал, — по дороге на эшафот.

Вильгельм холодно посмотрел на Корнелиуса и выслушал его пылкую просьбу.

Затем он обратился к офицеру:

— Это тот взбунтовавшийся заключенный, что покушался на убийство своего тюремщика в Левештейне?

Корнелиус вздохнул и опустил голову; его нежное, благородное лицо покраснело и сразу же побледнело. Слова всемогущего, всеведущего принца, каким-то непонятным путем уже знавшего о его преступлении, предсказывали ему не только несомненную кару, но и отказ в его просьбе.

Он не пытался больше бороться, он не пытался больше защищаться; он предстал перед принцем как трогательное воплощение наивного отчаяния; вполне понятное, оно могло взволновать сердце и ум того, кто смотрел в этот миг на него.

— Разрешите заключенному выйти из кареты, — сказал штатгальтер, — пусть он пойдет и посмотрит черный тюльпан, достойный того, чтобы его видели хотя бы один раз.

— О, — воскликнул Корнелиус, чуть не теряя сознание от радости и пошатываясь на подножке кареты, — о монсеньер!

Он задыхался, и если бы его не поддержал офицер, то бедный Корнелиус благодарил бы его высочество стоя на коленях, лицом в пыли.

Дав разрешение, принц продолжал свой путь по парку среди восторженных приветствий толпы.

Вскоре он достиг помоста, и тотчас же загремели пушечные выстрелы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В сопровождении четырех стражников, прокладывавших в толпе путь, ван Барле направился наискось к черному тюльпану и, приближаясь к нему, пожирал его глазами.

Наконец-то он увидел этот неподражаемый цветок: в результате неизвестных комбинаций тепла и холода, тени и света он появился однажды на свет, чтобы исчезнуть навсегда.

Он увидел его на расстоянии шести шагов и наслаждался его совершенством и изяществом; он увидел его позади молодых девушек, которые несли почетный караул перед этим владыкой благородства и чистоты. И однако же, чем больше он упивался безупречной красотой тюльпана, тем сильнее разрывалось его сердце. Он искал вокруг себя кого-нибудь, кому бы он мог задать вопрос, один-единственный вопрос, но всюду были чужие лица, взгляды всех были прикованы к трону, на который сел штатгальтер.

Вильгельм, привлекавший всеобщее внимание, встал, спокойно осмотрел возбужденную толпу; его проницательный взор поочередно останавливался на вершинах живого треугольника, образованного тремя лицами со столь разными интересами и столь разными переживаниями.

В одном углу стоял Бокстель, дрожавший от нетерпения и буквально не отрывавший глаз от принца, флоринов, черного тюльпана и всех собравшихся.

В другом углу — задыхающийся, безмолвный Корнелиус, устремлявшийся всем своим существом, всеми силами сердца и души к черному тюльпану, своему детищу.

Наконец, в третьем углу, на одной из ступенек помоста, среди девушек Харлема стояла прекрасная фризка в тонком красном шерстяном платье, вышитом серебром, и в золотом чепчике со спускавшимися волнами кружев. То была Роза; почти в полуобморочном состоянии, с затуманенным взором, она опиралась на руку одного из офицеров Вильгельма.

Убедившись, что все на своих местах, принц медленно развернул свиток и заговорил спокойным, ясным, хотя и негромким голосом, однако ни один звук не затерялся благодаря благоговейной тишине, воцарившейся над пятьюдесятью тысячами затаивших дыхание зрителей.

— Вы знаете, — сказал он, — с какой целью вы собрались сюда.

Тому, кто вырастит черный тюльпан, была обещана премия в сто тысяч флоринов.

Черный тюльпан! И это чудо Голландии стоит перед вашими глазами. Черный тюльпан выращен, и при этом в условиях, поставленных программой общества садоводов Харлема.

Его история и имя того, кто его вырастил, будут внесены в городскую книгу почета.

Подведите то лицо, что является владельцем черного тюльпана.

И, произнося эти слова, принц, чтобы посмотреть, какое они производят впечатление, обвел ясным взором три вершины живого треугольника.

Он видел, как Бокстель рванулся вперед со своей ступеньки.

Он видел, как Корнелиус сделал невольное движение.

Он видел, наконец, как офицер, которому было поручено оберегать Розу, повел или, вернее, подтолкнул ее к трону.

Два крика одновременно раздались справа и слева от принца.

Как громом пораженный Бокстель и потерявший голову, растерянный Корнелиус одновременно воскликнули:

— Роза! Роза!

— Этот тюльпан принадлежит вам, молодая девушка, не правда ли? — сказал принц.

— Да, монсеньер, — прошептала Роза, и вокруг раздался шепот восхищения ее трогательной красотой.

— О, — прошептал Корнелиус, — так она, выходит, лгала, когда говорила, что у нее украли этот цветок! Так вот почему она покинула Левештейн. Неужели я забыт, предан той, которую я считал своим лучшим другом!

— Я погиб! — простонал в свою очередь Бокстель.

— Этот тюльпан, — продолжал принц, — будет, следовательно, назван именем того, кто его вырастил, он будет записан в каталог цветов под названием Tulipa nigra Rosa Barloensis, в честь имени ван Барле, которое впредь будет носить эта молодая девушка.

Произнося эти слова, Вильгельм вложил руку Розы в руку мужчины, бросившегося к подножию трона, весь бледный, изумленный, потрясенный радостью, приветствуя поочередно принца, свою невесту, и Бога, из глубин лазурного неба с улыбкой смотревшего на это восхищение счастливых сердец.

В это мгновение к ногам председателя ван Систенса упал человек, пораженный совершенно иным чувством, — то Бокстель, подавленный крушением своих надежд, потерял сознание.

Его подняли, послушали пульс и сердце: он был мертв.

Это происшествие нисколько не нарушило праздника, так как и принц и председатель не особенно огорчились случившимся.

Но Корнелиус в ужасе отступил: в этом воре, в этом лже-Якобе он узнал Исаака Бокстеля, а ведь он по своей чистоте душевной никогда ни на одну секунду не заподозрил своего соседа в таком злом деле.

В сущности, для Бокстеля было большим благом, что Бог послал ему — очень кстати — этот апоплексический удар, помешав ему дольше созерцать зрелище, столь мучительное для его тщеславия и скаредности.

Под звуки труб церемония продолжалась без всяких изменений, если не считать смерти Бокстеля и того, что теперь Корнелиус и Роза, взявшись за руки, торжественно шли бок о бок.

Когда вошли в ратушу, принц указал Корнелиусу пальцем на мешок со ста тысячами флоринов.

— Мы не можем определенно решить, — сказал он, — кем выиграны эти деньги, вами или Розой. Вы нашли секрет черного тюльпана, но вырастила и добилась его цветения она, и было бы несправедливо не дать их ей в качестве приданого.

Впрочем, эти деньги — дар города Харлема тюльпану.

Корнелиус ждал, желая уяснить, к чему клонил принц. А тот продолжал:

— Я со своей стороны даю сто тысяч флоринов Розе. Она их честно заслужила и сможет предложить их вам в качестве приданого. Это награда за ее любовь, мужество и честность.

Что касается вас, сударь, опять же благодаря Розе, доставившей доказательство вашей невиновности (при этих словах принц протянул Корнелиусу письмо Корнелия де Витта — тот самый листок из Библии, в который была завернута третья луковичка), мы увидели, что вы были осуждены за преступление, не совершенное вами.

Это означает, что вы не только свободны, но и что имущество невиновного человека не может быть конфисковано.

Следовательно, ваша собственность возвращается вам.

Господин ван Барле, вы крестник господина Корнелия де Витта и друг его брата Яна. Оставайтесь достойным имени, которое вам дал первый во время крещения, и дружбы, которую вам оказывал второй. Сохраните память об их заслугах, ибо братья де Витты, несправедливо осужденные и понёсшие несправедливую кару в минуту народного заблуждения, были двумя великими гражданами и ими теперь гордится Голландия.

После этих слов, произнесенных, против обыкновения, с большим подъемом, принц дал поцеловать свои руки обоим помолвленным, ставшим перед ним на колени.

Потом он со вздохом сказал:

— Увы, ваше счастье в том, что, возможно мечтая о подлинной славе Голландии, а в особенности об истинном ее благополучии, вы стараетесь добыть для нее только новые оттенки тюльпанов.

И он бросил взгляд в сторону Франции, словно увидев, что с той стороны снова сгущаются тучи, затем сел в свою карету и уехал.

* * *

В тот же день Корнелиус отправился с Розой в Дордрехт. Роза предупредила отца обо всем случившемся через старушку Зуг, направленную к нему в качестве посла.

Те, кто знает благодаря нашему описанию характер старого Грифуса, поймут, что он с трудом примирился со своим зятем. Он не мог забыть палочных ударов, подсчитав их количество по синякам. Оно доходило, по его словам, до сорока одного. Но все же в конце концов Грифус сдался, чтобы не быть, как он говорил, менее великодушным, чем его высочество штатгальтер.

Сделавшись сторожем тюльпанов, после того как он был тюремщиком людей, он стал самым суровым тюремщиком цветов, какого когда-либо встречали во Фландрии. Надо было видеть, с каким рвением он следил за вредными бабочками, как он убивал полевых мышей, как прогонял слишком алчных пчел!

Узнав историю Якоба Бокстеля, он пришел в ярость от того, что был одурачен самозванцем, и собственноручно разрушил наблюдательный пункт, который в свое время завистник устроил позади клена.

Когда с торгов продавался участок Бокстеля, врезавшийся в гряды Корнелиуса, ученый цветовод приобрел его и тем самым увеличил свои владения настолько, что мог не бояться всех подзорных труб Дордрехта.

Роза, все более и более хорошея, одновременно становилась все более и более образованной. По истечении двух лет замужества она так хорошо умела читать и писать, что могла взять на себя лично воспитание двух прекрасных детей, появившихся, как тюльпаны, в мае — в 1674 и в 1675 годах. И они причинили ей гораздо меньше хлопот, чем тот знаменитый тюльпан, которому она была обязана их появлением.

Само собой разумеется, что один ребенок был мальчик, другой — девочка, что первого назвали Корнелиусом, а второго — Розой.

Ван Барле остался верен Розе, как и тюльпанам. Всю жизнь его занимало благополучие жены и выращивание цветов. Много новых разновидностей тюльпанов, выведенных им, было вписано в голландские каталоги.

Двумя главными украшениями его гостиной были две страницы из Библии Корнелия де Витта, вставленные в большие золоченые рамы. На одной, как мы помним, его крестный писал ему, чтобы он сжег переписку маркиза де Лувуа.

На другой Корнелиус завещал Розе луковичку черного тюльпана при условии, что она с приданым в сто тысяч флоринов выйдет замуж за красивого молодого человека двадцати шести — двадцати восьми лет, который полюбит ее и которого полюбит она.

Условие это было добросовестно выполнено, хотя Корнелиус и не умер, и именно потому, что он не умер.

Наконец, чтобы победить будущих завистников (быть может, Провидению недосуг будет избавить его от них, как оно избавило его от мингера Исаака Бокстеля), Корнелиус написал над своей дверью то изречение, что Гроций в день своего бегства запечатлел на стене тюрьмы:

"Выстрадав так много, человек получает право никогда не говорить: "Я слишком счастлив "".

Александр Дюма

Капитан Памфил

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Наконец, нам выпала счастливая возможность предложить вам историю занимательных и так нетерпеливо ожидаемых вами приключений капитана Памфила: потребовалось все то время, что прошло после выхода в свет первых четырех глав, напечатанных в "Воспоминаниях Антони", откуда мы их взяли, чтобы представить читателям единое и законченное целое, — потребовалось, повторяем, все время, прошедшее с тех пор и до сего дня, то есть около пяти лет, чтобы раздобыть документы, относящиеся к каждому из персонажей этой истории, ибо документы были рассеяны в четырех частях света и собрать их удалось благодаря любезности наших консулов. Справедливость требует заметить: сегодня мы с избытком вознаграждены за наши труды уверенностью, что знакомим публику с книгой, если не совершенной, то, по меньшей мере, настолько близкой к совершенству, что разглядеть небольшое расстояние, их разделяющее, сможет одна лишь критика, по обыкновению своему объективная и просвещенная.

I

ВВЕДЕНИЕ, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРОГО ЧИТАТЕЛЬ ПОЗНАКОМИТСЯ С ГЛАВНЫМИ ДЕЙСТВУЮЩИМИ ЛИЦАМИ ЭТОЙ ИСТОРИИ И С АВТОРОМ, ЕЕ НАПИСАВШИМ

В 1831 году, проходя мимо двери Шеве, я заметил в его лавке англичанина, вертевшего в руках черепаху и приценивавшегося к ней с явным намерением превратить ее, как только она сделается его собственностью, в turtle soup[12].

Меня тронуло выражение глубокого смирения несчастного животного: подвергаясь осмотру, оно даже не пыталось укрыться под своим щитом от бесчеловечного гастрономического взгляда неприятеля. Мною внезапно овладело желание выхватить ее из кастрюли, в которую, казалось, уже погружались ее задние лапки; я вошел в лавку, где меня в те времена хорошо знали, и, подмигнув г-же Бове, спросил у нее, оставила ли она для меня черепаху, заказанную мною накануне.

Госпожа Бове поняла меня мгновенно, с сообразительностью, отличающей парижских торговцев, и, вежливо отняв животное у покупателя, сунула его мне в руки и с очень сильным английским акцентом сказала нашему островитянину, смотревшему на нее разинув рот:

— Простите, милорд, этот маленький черепаха, его продать месье сегодня утром.

— Ах, так это вам, сударь, — обратился ко мне на превосходном французском языке неожиданно произведенный в лорды англичанин, — принадлежит прелестное создание?

— Yes, yes[13], милорд, — отвечала г-жа Бове.

— Что ж, сударь, — продолжал он. — Из этого маленького животного выйдет отличный суп; приходится только сожалеть о том, что в данную минуту госпожа продавщица не располагает еще одним экземпляром той же породы.

— Мы have[14] надежда получить других завтра утром, — сказала г-жа Бове.

— Завтра будет слишком поздно, — холодно произнес англичанин. — Я уладил все свои дела, с тем чтобы сегодня ночью пустить себе пулю в лоб, но перед этим хотел бы поесть супа из черепахи.

С этими словами он поклонился мне и вышел из лавки.

"Черт возьми! — после минутного размышления сказал я себе. — Пусть этот благородный человек позволит себе хотя бы исполнить последнюю свою прихоть".

Я выбежал из лавки и, обращаясь к англичанину так же, как г-жа Бове, стал кричать:

— Милорд! Милорд!

Но я не знал, в какую сторону направился милорд, и не смог догнать его.

Я вернулся домой в раздумьях: моя гуманность по отношению к животному обернулась жестокостью по отношению к человеку. Странно устроен наш мир, где нельзя сделать добро одному, не причинив этим зла другому! Добравшись до Университетской улицы, я поднялся к себе на четвертый этаж и положил на ковер свое приобретение.

Это была простая черепаха самого заурядного вида: testudo lutaria, sive aquarum dulcium, что означает, в соответствии с мнением Линнея (из старых авторов) и Рея (из новых), черепаху болотную, или пресноводную[15].

Так вот, черепаха болотная, или пресноводная занимает в своем семействе ту ступень, которая у людей гражданских принадлежит лавочникам, а у военных — национальным гвардейцам.

Впрочем, это была самая странная черепаха из всех, когда-либо просовывавших четыре лапы, голову и хвост в отверстия панциря. Едва почувствовав под ногами пол, она доказала свою самобытность: направилась прямо к камину с такой скоростью, что мгновенно получила имя Газель; привлеченная отблесками огня, она стала прилагать все усилия к тому, чтобы пролезть между прутьями каминной решетки. Через час она, наконец, поняла, что желание ее невыполнимо, и решила вздремнуть; просунув предварительно голову и лапы в одну из ближайших к очагу щелей решетке и избрав для себя таким образом температуру примерно от пятидесяти до пятидесяти пяти градусов тепла, она доставила себе своеобразное наслаждение. Это заставило меня поверить, что — по склонности ли ее, или волею судьбы — когда-нибудь ей предстоит быть изжаренной, и я лишь изменил способ приготовления, вытащив ее из котелка моего англичанина, чтобы перенести в свою комнату. Продолжение этой истории докажет, что я не ошибся.

Я должен был уйти и, опасаясь, как бы с Газелью не приключилось какого-нибудь несчастья, позвал слугу.

— Жозеф, — сказал я ему, когда он явился, — вы будете присматривать за этим животным.

Он с любопытством приблизился к Газели.

— Ах, вот оно что! — произнес он. — Это черепаха… Она может выдержать вес кареты.

— Да, мне это известно, но я не хочу, чтобы у вас когда-либо возникло желание проверить это на опыте.

— О, это не причинит ей вреда, — возразил Жозеф, стремившийся продемонстрировать мне свои познания в естественной истории. — Даже если ланский дилижанс ее переедет, и то он ее не раздавит.

Жозеф упомянул ланский дилижанс, поскольку был родом из Суасона.

— Да, — ответил я. — Думаю, большая морская черепаха, testudo mydas, выдержала бы такую тяжесть; но я сомневаюсь, чтобы вот эта, принадлежащая к самой мелкой разновидности…

— Это ничего не значит, — не соглашался Жозеф. — Они сильны как бык, эти мелкие зверюшки; поверьте, по ней воз проедет…

— Хорошо, хорошо; купите ей салата и улиток.

— Вот как! Улиток?.. Она что, чахоточная? Хозяин, у которого я служил перед тем, как поступить к вам, пил отвар из улиток, потому что был туберозный; и что же, это не помешало ему…

Я вышел, не дослушав конца истории; на середине лестницы я обнаружил, что забыл носовой платок, и пришлось сразу же вернуться. Я застал Жозефа, не услышавшего моих шагов, изображающим Аполлона Бельведерского: поставив одну ногу на спину Газели, другую он держал на весу, чтобы ни один гран из ста тридцати фунтов веса этого проказника не пропал даром для несчастного животного.

— Что вы делаете, болван?

— Я же вам говорил, сударь, — ответил Жозеф, очень гордый тем, что смог частично доказать мне свое предположение.

— Дайте мне платок и никогда не прикасайтесь к этому существу.

— Пожалуйста, сударь, — сказал Жозеф, протянув мне требуемый предмет. — Но совершенно незачем о ней беспокоиться… По ней вагон пройдет…

Я поспешил уйти, но не успел спуститься и на двадцать ступенек, как услышал голос Жозефа, закрывавшего дверь и бормотавшего сквозь зубы:

— Черт побери! Я знаю, что говорю… И к тому же каждый поймет, взглянув на строение этих животных, что заряженная картечью пушка могла бы…

К счастью, уличный шум помешал мне услышать окончание злополучной фразы.

Домой я вернулся, по обыкновению, поздно вечером. Едва войдя в свою комнату, я почувствовал, как под ногой у меня что-то хрустнуло. Вздрогнув, я поспешно перенес вес своего тела на другую ногу и снова услышал тот же звук: мне показалось, будто я наступил на яйцо. Я опустил свечу: ковер был покрыт улитками…

Жозеф добросовестно исполнил поручение, купив салат и улиток, сложил все это вместе с черепахой в корзину и поставил ее посреди моей спальни. Через десять минут комнатное тепло вывело улиток из оцепенения, а может, ими овладел страх быть съеденными, но вся процессия тронулась в путь и прошла немалую его часть, что легко было заметить по серебристым следам, оставленным ими на ковре и мебели.

Газель же осталась на дне корзины, поскольку не сумела вскарабкаться по ее стенкам. Однако наличие нескольких пустых раковин доказало мне, что бегство израильтян было недостаточно поспешным и некоторые из них попали ей на зубок, не успев пересечь Чермное море.

Я тотчас же произвел смотр войскам, передвигавшимся по моей спальне, совершенно не желая ночью подвергнуться нападению. Затем, осторожно собрав гуляющих правой рукой, я одного за другим вернул их в караульное помещение, которое держал в левой, и закрыл за ними крышку.

Через пять минут я понял, что, оставив в своей спальне весь этот зверинец, всю ночь не сомкну глаз: такой шум могла бы производить в мешке с орехами дюжина мышей; я решил отнести корзину в кухню.

Но по дороге я подумал, что, судя по тому, как взялась за дело Газель, к утру она умрет от несварения, если оставить ее среди такого изобилия пищи; в ту же минуту, словно по вдохновению, мне вспомнился стоявший во дворе чан, в котором владелец ресторана с нижнего этажа промывает рыбу: этот чан показался мне такой подходящей гостиницей для testudo aquarum dulcium, что я не видел необходимости ломать голову в поисках другой и, вытащив черепаху из ее столовой, препроводил к месту назначения.

Быстро поднявшись к себе, я уснул, уверенный в том, что я самый находчивый человек во всей Франции.

На следующее утро Жозеф, подойдя к моей кровати, разбудил меня словами:

— О сударь, вот это шутка!

— Какая шутка?

— То, что проделала ваша черепаха.

— А что?

— Ну вот, поверите ли, она вышла из вашей квартиры, уж не знаю, каким образом… спустилась с четвертого этажа и отправилась прохлаждаться в садок для рыбы.

— Дурак! Ты не догадался, что это я ее туда отнес?

— Ах, так!.. Тогда вы здорово промахнулись!

— Но почему?

— Почему? Потому что она слопала линя, роскошного линя весом в три фунта.

— Сходите за весами и принесите сюда Газель.

Жозеф отправился исполнять поручение, а я тем временем подошел к книжному шкафу, открыл Бюффона на статье о черепахах, желая проверить, относятся ли они к рыбоядным, и прочел следующие строки:

"Эта пресноводная черепаха, testudo aquarum dulcium (она самая!), предпочитает болота и стоячие воды; находясь в реке или в пруду, она без разбора набрасывается на любую рыбу, даже самую крупную: прокусив ей брюшко, она наносит ей глубокие раны и, когда рыба истечет кровью, жадно пожирает ее, оставляя лишь кости, голову и плавательный пузырь, который иногда всплывает на поверхность воды".

— Вот черт! — произнес я. — Господин Бюффон на стороне владельца ресторана: его слова могут оказаться правдой.

Я размышлял над возможностью этого несчастья, когда вернулся Жозеф, держа в одной руке обвиняемую, в другой — весы.

— Видите ли, — сказал он мне, — эти животные едят много, чтобы поддерживать силы, и в особенности рыбу, потому что она очень питательна; вы думаете, без этого могли бы они выдержать вес кареты?.. Посмотрите, какие крепкие матросы в морских портах: это оттого, что они едят только рыбу.

Я прервал Жозефа:

— Сколько весил линь?

— Три фунта, и слуга требует за него девять франков.

— И Газель съела его целиком?

— О, она оставила от него только хребет, голову и плавательный пузырь.

— Верно! Господин Бюффон — величайший естествоиспытатель[16]. И все же, — продолжал я вполголоса, — три фунта… по-моему, это уж слишком!

Я положил Газель на весы: вместе со своим панцирем она потянула всего на два с половиной фунта.

Из этого опыта не следовало, что Газель вовсе не виновна в преступлении, в котором ее подозревали, но, должно быть, ее злодеяние совершилось над китообразным меньшего размера.

Похоже, слуга из ресторана разделял это мнение, поскольку был весьма доволен пятью франками, полученными от меня в качестве возмещения убытков.

Приключение с улитками и несчастный случай с линем несколько охладили мой восторг по случаю нового приобретения; в тот же день, случайно встретив одного из моих друзей, чудака и гениального художника, в то время превращавшего свою мастерскую в зверинец, я предупредил его, что на следующий день собираюсь пополнить его коллекцию существом, принадлежащим к почтенному классу черепах; казалось, это весьма его обрадовало.

Газель провела эту ночь в моей спальне, и ночь прошла вполне спокойно из-за отсутствия улиток.

На следующее утро Жозеф вошел ко мне как обычно, скатал лежавший у моей кровати коврик, открыл окно и принялся трясти его, чтобы очистить от пыли; но внезапно он громко вскрикнул и высунулся в окно, словно хотел броситься вниз.

— Что такое, Жозеф? — наполовину проснувшись, спросил я.

— Ах, сударь! Дело в том, что ваша черепаха лежала на ковре, а я ее не заметил…

— И…

— И, право же, я сделал это нечаянно — стряхнул ее за окно.

— Болван!..

Я соскочил с постели.

— Надо же! — произнес Жозеф, чье лицо и голос вновь приняли успокаивающее выражение безмятежности. — Надо же! Она ест капусту!

В самом деле, животное, инстинктивно убрав все части тела в панцирь, случайно упало на рыхлую груду устричных створок, и это смягчило удар; найдя поблизости овощ по вкусу, черепаха тихонько высунула голову из-под щита и принялась завтракать так спокойно, будто и не падала с четвертого этажа.

— Я говорил вам, сударь, — повторял охваченный радостью Жозеф, — я же говорил вам, что этим животным ничего не делается! Так вот, видите ли, пока она ест, по ней карета проедет…

— Неважно, быстро спуститесь и принесите ее мне.

Жозеф повиновался. Тем временем я оделся, покончив с этим занятием до его возвращения, спустился к нему и застал его разглагольствующим посреди кружка любопытных, которым он объяснял, что же произошло.

Отняв у него Газель, я вскочил в кабриолет, который доставил меня к дому № 109 по улице Предместья Сен-Дени; там я поднялся на шестой этаж и вошел в мастерскую своего друга, в ту минуту занятого живописью.

Его окружали: медведь, игравший с поленом лежа на спине; обезьяна, сидевшая на стуле и по волоску ощипывавшая кисточку, и лягушка в банке с лесенкой, присевшая на третьей перекладине, — по этой лесенке можно было подниматься на поверхность воды.

Моего друга звали Декан, медведя — Том, обезьяну — Жак I, лягушку — мадемуазель Камарго.

II

КАКИМ ОБРАЗОМ ЖАК I ВОЗНЕНАВИДЕЛ ТОМА, И ВСЕ ИЗ-ЗА МОРКОВКИ

С моим появлением все изменилось.

Декан поднял взгляд от чудесной маленькой картины "Ученые собачки", хорошо вам всем известной (в то время он заканчивал ее).

Том уронил себе на нос полено, которым он играл, и, ворча, ушел в свою конуру, выстроенную между двумя окнами.

Жак I проворно бросил кисточку себе за спину и, подняв соломинку, невинно потащил ее в рот правой рукой,

1 Названный так в отличие от Жака II, субъекта той же породы, принадлежавшего Тони Жоанно. (Примеч. автора.) одновременно почесывая ляжку левой, и с блаженным видом закатил глаза.

Наконец, мадемуазель Камарго томно поднялась на следующую ступеньку своей лесенки, что в любых других обстоятельствах можно было бы рассматривать как предсказание дождя.

А я, остановившись на пороге комнаты, положил Газель у двери со словами:

— Дорогой друг, я принес это животное. Как видите, я держу слово.

Газель была не в лучшем виде: движение кабриолета сбило ее с толку, и она, вероятно желая собраться с мыслями и за время пути обдумать свое положение, целиком спряталась под щит; таким образом, то, что я положил на пол, выглядело просто-напросто пустым панцирем.

Однако Газель, обретя равновесие и ощутив, что под ней твердая почва, решилась высунуть нос в верхнее отверстие своего щита; безопасности ради эту часть ее особы благоразумно сопровождали передние лапки; в то же время, словно все члены черепахи дружно повиновались некоей упругой внутренней пружине, из нижнего отверстия панциря показались задние лапки и хвост. Через пять минут Газель подняла все паруса.

Все же она еще немного полежала в дрейфе, качая головой вправо и влево, будто пыталась сориентироваться; затем ее взгляд внезапно сделался пристальным, и она, устремившись к морковке, которая валялась рядом с ножкой стула, служившего пьедесталом Жаку I, помчалась вперед так быстро, словно бежала наперегонки с Лафонтеновым зайцем.

Жак I вначале довольно равнодушно следил за приближением вновь прибывшей, но, догадавшись, какую цель та себе наметила, стал проявлять признаки настоящей тревоги, выражавшейся в глухом ворчании; по мере продвижения черепахи это ворчание сменялось пронзительными криками, прерывавшимися зубовным скрежетом. Наконец, когда Газели оставался всего один фут до драгоценного овоща, возбуждение Жака стало походить на подлинное отчаяние: одной рукой он ухватился за спинку своего стула, другой — за покрытую соломой перекладину и, видимо в надежде устрашить прихлебателя, явившегося отнять у него обед, стал изо всех своих сил трясти стул, лягаясь, словно конь, и сопровождая эти действия жестами и гримасами, способными, на его взгляд, остановить бесстрастно приближавшегося врага. Но все было напрасно: Газель не замедлила своего движения. Жак I уже не знал, какому святому молиться.

К счастью для Жака, в эту минуту подоспела неожиданная помощь. Том, при моем появлении удалившийся в свою будку, в конце концов привык к моему присутствию и, как все мы, стал внимательно наблюдать за происходящим. Сначала его удивило, что неведомое животное, благодаря мне ставшее его сотрапезником, способно шевелиться, и по мере приближения черепахи к морковке он следил за ней со все возрастающим любопытством. И поскольку он сам не пренебрегал морковью, то, увидев Газель совсем рядом с драгоценным овощем, он быстро пробежал три шага, поднял свою огромную лапу и тяжело обрушил ее на спину несчастного создания. Газель, ударившись об пол плоской стороной панциря, тотчас спряталась под щит и застыла в неподвижности, не дойдя двух дюймов до снеди, пробудившей к тому времени вожделение троих. Том, казалось, сильно удивился, видя, как исчезают словно по волшебству голова, лапы и хвост. Он приблизил нос к панцирю и шумно подул в отверстия; в конце концов, как будто желая получше разобраться в странном устройстве предмета, оказавшегося перед его глазами, он поднял его и стал вертеть в лапах. После этого он, словно убедившись в нелепости своего предположения, что эта вещь живая и способна ходить, небрежно уронил ее, взял в зубы морковку и собрался вернуться в свою конуру.

Это совершенно не устраивало Жака: он не думал, что услуга, оказанная ему другом, будет испорчена таким эгоистическим поступком; но, не испытывая к своему приятелю такого же почтения, как к пришелице, он живо спрыгнул со стула, на котором благоразумно оставался в продолжение только что изображенной нами сцены; схватив одной рукой за зеленый хвостик морковку, которую Том держал за корешок, напрягая все силы, гримасничая, огрызаясь и щелкая зубами, он в то же время свободной лапой лупил по носу миролюбивого своего противника. Тот не давал отпора, но и не выпускал предмета ссоры и довольствовался тем, что прижимал уши и закрывал свои черные глазки всякий раз, как проворная лапка Жака приходила в соприкосновение с его толстой мордой. Наконец, как обычно и происходит, победа досталась не более сильному, а более наглому. Том разжал зубы, и Жак, счастливый обладатель морковки, прыгнул на лестницу с завоеванной наградой и спрятал ее позади слепка Малагутти, на полке, укрепленной в шести футах над полом. Покончив с этим делом, он спустился уже спокойнее, уверенный в том, что ни одному медведю и ни одной черепахе морковку там не достать.

Добравшись до последней ступеньки и собираясь спуститься на пол, он из осторожности задержался и, бросив взгляд на Газель, о которой забыл в пылу своей ссоры с Томом, заметил, что ее поза выглядит вовсе не угрожающей.

В самом деле, Том, как мы уже говорили, вместо того чтобы аккуратно положить черепаху, небрежно бросил ее на пол, и таким образом несчастное животное пришло в себя не в нормальном положении, то есть на животе, но опрокинутым на спину: эта поза, как всем известно, в высшей степени неприятна для любой особы, принадлежащей к черепашьему племени.

По выражению доверчивости, с каким Жак приблизился к Газели, легко было увидеть: он с первого взгляда решил, что приключившееся с ней несчастье привело ее в состояние полной беззащитности. И все же, оказавшись всего в полуфуте от monstrum horrendum[17], он приостановился, заглянул в повернутое к нему отверстие и стал с притворной беспечностью ходить вокруг черепахи, изучая ее примерно так же, как генерал осматривает город, когда собирается его осаждать. Закончив осмотр, он тихонько протянул руку и кончиком пальца дотронулся до края панциря, но тотчас же проворно отскочил назад и, не сводя глаз с занимавшего его предмета, принялся весело плясать на ногах и руках, сопровождая эти телодвижения своего рода победной песней, которую исполнял всякий раз, когда, преодолев затруднение или смело встретив опасность, считал, что может похвалиться своей ловкостью или отвагой.

Однако танец и песня внезапно оборвались: в голове Жака пронеслась новая идея, поглотившая все его мыслительные способности. Он внимательно посмотрел на черепаху, которой его рука своим прикосновением сообщила колебательное движение, длившееся благодаря сферической форме ее панциря, затем бочком, словно краб, приблизился к ней, а оказавшись рядом, встал, перекинул через нее одну ногу, будто садился верхом на коня, и мгновение смотрел, как черепаха шевелится между его ногами. Наконец он, казалось совершенно успокоенный глубоким изучением предмета, уселся на это подвижное сиденье и, толкнув его и не отрывая ног от пола, стал весело раскачиваться, почесывая себе бок и щурясь, что означало для тех, кто его знал, проявление непостижимой радости.

Внезапно Жак пронзительно вскрикнул, подпрыгнул на три фута вверх, упал на спину и, бросившись на лестницу, поспешил укрыться за головой Малагутти. Эта перемена была вызвана поведением Газели: утомленная игрой, явно не доставлявшей ей удовольствия, она наконец проявила признаки жизни, царапнув холодными острыми когтями плешивые ляжки Жака I, тем более потрясенного этим нападением, что ничего подобного он не ожидал.

В эту минуту вошел покупатель, и Декан знаком показал мне, что хотел бы остаться с ним наедине. Я взял свою шляпу и трость и вышел.

Я уже был на площадке, когда Декан меня окликнул:

— Кстати, приходите завтра провести с нами вечер.

— А что у вас завтра будет?

— Ужин и чтение.

— Вот как!

— Да, мадемуазель Камарго должна съесть сотню мух, а Жаден — прочесть рукопись.

III

КАКИМ ОБРАЗОМ МАДЕМУАЗЕЛЬ КАМАРГО ДОСТАЛАСЬ ГОСПОДИНУ ДЕКАНУ

Помимо устного приглашения, на следующее утро я получил от Декана отпечатанное письмо. Это удвоенное внимание имело целью напомнить мне о подобающем костюме: приглашенные будут приняты не иначе как в халате и домашних туфлях. Я явился точно в указанное время и был одет строго по форме.

Мастерская художника представляет собой забавное зрелище, когда ради приема гостей хозяин развешивает по четырем стенам сокровища, привезенные из четырех частей света. Вы думаете, что вошли в жилище артиста, но оказываетесь посреди музея, какой сделал бы честь не одному французскому префектурному центру. Эти доспехи, представляющие средневековую Европу, относятся к различным царствованиям и формой своей выдают время изготовления. Вот этот панцирь с вороненым нагрудником, с острым блестящим ребром и выгравированным распятием, у подножия которого изображена Пресвятая Дева за молитвой и сделана надпись: "Mater Dei, ora pro nobis"[18], был выкован во Франции и поднесен королю Людовику XI, и тот велел повесить его на стене своего старого замка в Плесси-ле-Тур. А вон другой панцирь — его грудь колесом еще хранит следы ударов палицы, от которых он защитил своего хозяина, он погнут на турнирах императора Максимилиана и пришел к нам из Германии. Еще один, с рельефным изображением подвигов Геракла, несомненно вышел из флорентийских мастерских Бенвенуто Челлини, а может быть, его носил король Франциск I. Канадский томагавк и нож для снятия скальпа приплыли из Америки: одним разбивали французские головы, другим сдирали кожу с надушенными волосами. Вот индийские стрелы и крис: наконечники первых и лезвие второго губительны, потому что отравлены соком яванских трав. Эта изогнутая сабля закалена в Дамаске. Вот ятаган, на лезвии которого столько зарубок, сколько голов он снес, был вырван из рук умирающего бедуина. Наконец, вот это длинное ружье с серебряным прикладом и серебряными ложевыми кольцами привезено из Казбы — возможно, Изабе, выменявшим его у Юсуфа на набросок алжирского рейда или рисунок с изображением форта Императора.

Теперь, когда мы один за другим рассмотрели эти трофеи, за каждым из которых стоит целый мир, окиньте взглядом столы: на них разбросаны в беспорядке тысячи разнообразных предметов, и кажется, что они сами изумлены тем, что их собрали вместе. Здесь японский фарфор, египетские статуэтки, испанские ножи, турецкие кинжалы, итальянские стилеты, алжирские туфли без задников, черкесские ермолки, истуканы с берегов Ганга, альпийский хрусталь. Смотрите: вам хватит этого на целый день.

У вас под ногами лежат тигровые, львиные и леопардовые шкуры, добытые в Азии и Африке; над головой — распростертые, будто наделенные жизнью крылья: морская чайка, застывшая в миг, когда волна изгибается и падает, а она пролетает под ее сводом, словно под аркой; баклан, что, завидев на поверхности воды рыбу, складывает крылья и камнем обрушивается на нее; кайра, ныряющая, когда охотник направляет на нее ружье, и вновь показывающаяся вне пределов досягаемости; наконец, зимородок, этот альцион древних, чье оперение сверкает самыми яркими оттенками аквамарина и ляпис-лазури.

Во время вечернего приема у художника особенного внимания любителя заслуживает коллекция разнородных трубок, уже набитых и ожидающих, словно Прометеев человек, что для них похитят небесный огонь. Знайте: не существует ничего более своенравного и прихотливого, чем характер курильщика. Один предпочитает простую глиняную трубку, которую наши старые ворчуны метко прозвали носогрейкой: ее скромно набивают ординарным табаком французской государственной монополии, так называемым капральским. Другой может поднести к своим изнеженным губам лишь янтарный мундштук арабской трубки с длинным чубуком, которую заполняет черный алжирский или зеленый тунисский табак. Этот, важный, будто куперовский вождь, размеренно попыхивает трубкой мира с мэрилендским табаком; руку другого, более чувственного, чем набоб, обвила, словно змея, гибкая трубка индийского кальяна, допускающая латакийский пар к его устам лишь охлажденным и благоухающим розами и росным ладаном. Есть и такие, что привычно предпочитают пенковую трубку немецкого студента и крепкую бельгийскую сигару из мелко нарубленных листьев воспетому Ламартином турецкому наргиле и табаку Синая (его репутация поднимается и падает в зависимости от того, где он собран — на горе или на равнине). Наконец, прочие — оригинальности ради или из прихоти — вывихивают себе шею, поддерживая гургури негров в вертикальном положении, пока услужливый друг, забравшись на стул, пытается посредством горящих углей и дыхания слабой груди сначала высушить, а потом зажечь глинистую траву Мадагаскара.

Когда я вошел к нашему амфитриону, каждый приглашенный уже сделал свой выбор и все места были заняты. Но при моем появлении гости потеснились, и все чубуки — деревянные и глиняные, роговые и из слоновой кости, из жасмина и янтаря — движением, своею точностью сделавшим бы честь роте национальной гвардии, оторвались от страстно сжимавших их губ и протянулись ко мне. Жестом поблагодарив присутствующих, я вытащил из кармана лакричную бумагу и принялся с ловкостью и терпением старого испанца скручивать в пальцах маленькую андалусскую сигару.

Через пять минут атмосфера, в которую мы погрузились, способна была привести в движение паровое судно в сто двадцать лошадиных сил.

Насколько позволял дым, можно было разглядеть, помимо приглашенных, обычных сотрапезников, с которыми читатель уже познакомился. Это была Газель, которая начиная с этого вечера занималась странным делом: поднималась по мраморному камину, чтобы погреться под лампой; она чрезвычайно рьяно предавалась этому невероятному упражнению. Это был Том, на которого Александр Декан опирался словно на диванную подушку и который время от времени поднимал из-под хозяйской руки свою славную голову, шумно дул, отгоняя щекотавший ему ноздри дым и с тяжелым вздохом вновь укладывался. Это был Жак I, сидевший на табурете рядом со старым своим другом Фо, который при помощи плетки довел его воспитание до той степени совершенства, какой оно достигло, и к которому Жак испытывал глубочайшую признательность, а главное — которому слепо повиновался. Наконец, в центре круга и в своей банке находилась мадемуазель Камарго, чьи гимнастические и гастрономические подвиги должны были доставить особенное удовольствие в этот вечер.

Дойдя до этого места, мы должны бросить взгляд на прошлое и сообщить читателю, какое небывалое стечение обстоятельств привело к тому, что мадемуазель Камарго, родившаяся на равнине Сен-Дени, оказалась в компании Тома, уроженца Канады, Жака, увидевшего свет на побережье Анголы, и Газели, выловленной в болотах Голландии.

Известно, какое оживление царит в парижских кварталах Сен-Мартен и Сен-Дени, когда сентябрь приносит с собой открытие охоты; вам повсюду встречаются горожане, возвращающиеся с канала, куда они отправились набить себе руку, стреляя по ласточкам; у каждого ружье на плече, собака на поводке; каждый дает себе слово не быть в этом году таким мазилой, как в прошлом, и останавливает всех знакомых вопросом: "Любите ли вы перепелок и куропаток?" — "Да". — "Отлично! Я пришлю вам их третьего или четвертого числа следующего месяца…" — "Благодарю вас". — "Кстати, я восемью выстрелами убил пять ласточек". — "Превосходно". — "Неплохое попадание, не так ли?" — "Великолепное". — "Прощайте". — "До свидания".

Так вот, в конце августа 1829 года один из этих охотников вошел в двери дома № 109 улицы Предместья Сен-Дени, спросил привратника, у себя ли г-н Декан, и, получив утвердительный ответ, поднялся по ступенькам, волоча за собой собаку и задевая дулом ружья за все углы, на шестой этаж лестницы, что вела в мастерскую нашего знаменитого живописца.

Он застал там лишь его брата Александра.

Александр — один из тех умных и своеобразных людей, в ком с первого взгляда узнаешь артиста; они были бы способны на многое, если бы слишком глубокая лень не мешала им серьезно заняться чем-то одним; инстинктивно угадывая прекрасное и подлинное, они распознают его везде, где бы ни встретили, нимало не заботясь о том, признано ли другими и подписано ли известным именем вызвавшее их восторг произведение. К тому же он славный малый в полном смысле слова, всегда готовый вывернуть карманы наизнанку ради друга; подобно всем, кто слишком занят одной мыслью, которая стоит того, он легко поддается на уговоры, но не по слабости характера, а из нелюбви к спорам и из страха перед утомлением.

Находясь в подобном расположении духа, Александр легко дал вновь прибывшему уговорить себя, что с большим удовольствием откроет вместе с ним охоту на равнине Сен-Дени, где в том году, как говорили, куропатки встречались выводками, перепелки — стаями, а зайцы — стадами.

В результате этой беседы Александр заказал себе охотничью куртку у Шеврёя, ружье — у Лепажа и гетры — у Буавена; все это обошлось ему в шестьсот шестьдесят франков, не считая разрешения носить оружие, выданного ему в префектуре полиции по представлении свидетельства о благонравии и добропорядочности, которое без возражений выписал ему комиссар его квартала.

Тридцать первого августа Александр заметил, что ему недостает лишь одного, чтобы сделаться заправским охотником, — собаки. Он тотчас отправился к человеку, который вместе со своей сворой позировал его брату для картины "Ученые собачки", и спросил, нет ли у того чего-нибудь подходящего.

Хозяин ответил, что у него есть животные, обладающие в этом отношении удивительным инстинктом и, перейдя из комнаты в смежную с ней псарню, в один миг сорвал с чего-то вроде черно-белого брике[19] украшавшие его треуголку и фрак, немедленно вернулся с ним назад и предъявил его Александру как пса чистой породы. Гость заметил, что у этого породистого пса, вопреки всем принятым обыкновениям, стоячие заостренные уши, на что хозяин возразил: Лав — англичанин, а у английских собак носить такие уши считается проявлением самого лучшего тона. Поскольку, если хорошенько разобраться, это могло оказаться правдой, Александр удовлетворился объяснением и увел Лава с собой.

На следующее утро, в пять часов, наш охотник разбудил Александра, спавшего сном невинности, жестоко выбранил его за лень и попрекнул опозданием, из-за которого они, когда придут на место, найдут выжженную равнину.

И в самом деле, по мере того как они приближались к заставе, выстрелы раздавались громче и чаще. Наши охотники ускорили шаг, миновали таможню, устремились в первый же проулок, ведущий к равнине, влетели в капустную грядку и попали к разгару настоящего авангардного боя.

Надо видеть своими глазами равнину Сен-Дени в день открытия охоты, чтобы представить себе это безумное зрелище. Ни один жаворонок и ни один воробей не пролетит без того, чтобы его не приветствовали тысячью ружейных выстрелов. Если он упадет — тотчас же раскрываются три десятка ягдташей, тридцать охотников вступают в спор, тридцать собак начинают грызться между собой; если он продолжит свой путь — все взоры приковываются к нему; если он сядет — все бегут к нему; если взлетит — все стреляют. То здесь, то там несколько дробинок, предназначенных представителям животного мира, достаются людям: стоит ли мелочиться! Впрочем, существует давняя поговорка парижских охотников, утверждающая, что свинец — друг человека. Таким образом я приобрел трех друзей, которых четвертый всадил мне в ляжку.

Запах пороха и звук ружейных выстрелов произвели свое обычное действие. Едва почуяв первый и услышав вторые, наш охотник бросился в самую гущу и немедленно принял участие в адском шабаше, втянувшем его в свой круг.

Александр, не такой впечатлительный, шел более умеренным шагом; за ним неотступно следовал Лав, не отрывая носа от каблуков хозяина. Однако каждому известно, что ремесло охотничьей собаки заключается в том, чтобы бегать по полям, а не проверять, в порядке ли подметки наших сапог, и, естественно, через полчаса Александр об этом подумал. Поэтому он взмахнул рукой и приказал Лаву:

— Ищи!

Лав немедленно поднялся на задние лапы и принялся танцевать.

— Смотри-ка! — произнес Александр, опустив приклад ружья на землю и уставившись на своего пса. — Похоже, Лав, помимо своего университетского образования, обладает еще и склонностью к изящным искусствам. Кажется, я сделал очень удачное приобретение.

И все же, поскольку Александр покупал Лава для охоты, а не для танцев, он, воспользовавшись минутой, когда тот встал на все четыре лапы, приказал ему более выразительным жестом и громким голосом:

— Ищи!

Лав улегся, вытянулся, закрыл глаза и притворился мертвым.

Александр, взяв лорнет, посмотрел на Лава. Умное животное застыло в совершенной неподвижности: ни один волосок на его шкуре не дрогнул, можно было поверить, что он уже сутки как скончался.

— Это очень мило, — продолжал Александр. — Но, друг мой, сейчас совершенно не время предаваться забавам: мы явились охотиться, так и будем охотиться. Ну, скотина, давай!

Лав не шелохнулся.

— Сейчас увидишь! — сказал Александр, выдернув из земли жердь, подпиравшую горох, и направился к Лаву с намерением обломать ее о спину собаки.

Едва Лав увидел палку в руках у хозяина, он вскочил и с удивительно смышленым видом стал следить за всеми его действиями. Заметив это, Александр отложил наказание и, надеясь, что на этот раз собака, наконец, послушается его, протянул перед Лавом жердь и в третий раз приказал:

— Ищи!

Лав собрался с силами и перепрыгнул через палку.

Он восхитительно умел делать три вещи: танцевать на задних лапах, притворяться мертвым и прыгать через палку в честь короля.

Александру в ту минуту третий талант показался не более ценным, чем два других, и он сломал палку о спину Лава, с воем убежавшего после этого к нашему охотнику.

Когда Лав бежал к нему, тот выстрелил, и совершенно случайно невезучий жаворонок, в которого он попал, свалился в собачью пасть. Лав, возблагодарив Провидение за такую благодать и не разбираясь, была ли птичка зажарена, быстро проглотил ее.

Наш охотник набросился на несчастного пса с самыми ужасными проклятиями, схватил его за горло и сжал с такой силой, что вынудил разинуть пасть, как ни мало тому хотелось это делать. Охотник в бешенстве засунул руку ему в глотку и вытащил оттуда три перышка из хвоста жаворонка. Что касается тела, о нем следовало забыть.

Законный владелец жаворонка поискал в кармане нож, собираясь выпотрошить Лава и таким образом вновь вступить в обладание своей дичью. Но на его беду и к счастью для Лава, накануне вечером он одолжил нож жене, чтобы заранее заточить вертела, на которые он нанижет своих куропаток, и та забыла вернуть ему оружие. Вынужденный вследствие этого прибегнуть к менее жестокому способу расправы, он ударил Лава ногой с такой силой, что мог бы выбить ворота, бережно спрятал в свой ягдташ три спасенных перышка и изо всех сил крикнул Александру:

— Будьте спокойны, дорогой мой, никогда больше я не стану охотиться вместе с вами: ваш прохвост Лав только что сожрал у меня великолепную перепелку! Ах, негодяй, только подойди!..

Лав и не думал к нему подходить. Напротив, он со всех ног улепетывал в сторону хозяина, доказывая тем самым, что, если разобраться, он все же предпочитал удары палкой пинкам.

Между тем жаворонок пробудил аппетит Лава, и пес, поскольку время от времени перед ним взлетали особи, принадлежавшие, казалось, к той же породе, стал бегать во всех направлениях, явно надеясь, что в конце концов ему снова выпадет такая же удача.

Александр с большим трудом поспевал за ним и на бегу проклинал себя: Лав шел по следу зверя способом, противоположным тому, что был принят у других собак, то есть носом кверху и хвостом книзу. Это означало, что зрение у него было лучше обоняния, и подобная перестановка физических свойств была несносной для хозяина собаки; Лав бежал в сотне шагов впереди него, поднимая дичь на расстоянии двух ружейных выстрелов и лаем загоняя ее в кусты.

Так продолжалось весь день.

К пяти часам вечера Александр проделал примерно пятнадцать льё, а Лав — больше пятидесяти; один изнемог от крика, другой — от лая; что касается охотника, то он, окончив свою миссию, распростился с обоими и отправился стрелять бекасов в болотах Пантена.

Внезапно Лав сделал стойку.

Эта стойка была такой крепкой, такой неподвижной, что можно было подумать, будто он, подобно собаке Кефала, обратился в камень. Для Александра это зрелище было так ново, что он, забыв об усталости, побежал сломя голову, боясь, не собьет ли Лав свою стойку, пока он приблизится на расстояние выстрела. Но ни малейшей опасности не было: Лав прирос к земле всеми четырьмя лапами.

Оказавшись рядом с ним, Александр проследил за направлением его взгляда и увидел, что он устремлен на пучок травы, в котором мелькнуло что-то серенькое. Решив, что это отбившаяся от своей стаи молодая куропатка, и более полагаясь на свой картуз, чем на ружье, он положил оружие на землю, снял картуз и, подкравшись поближе, как делает ребенок, когда хочет поймать бабочку, накрыл им неведомую добычу. Торопливо просунув руку под картуз, он вытащил лягушку.

Другой отбросил бы ее шагов на тридцать; Александр, напротив, подумал, что, поскольку Провидение таким чудесным образом посылает ему это привлекательное животное, у него есть на лягушку какие-то тайные виды и она предназначена для великих свершений.

Вследствие этого он бережно поместил ее в свой ягдташ, благоговейно принес к себе домой, сразу по возвращении переселил в банку, из которой мы накануне доели последние вишни, и вылил ей на голову всю оставшуюся в графине воду.

Такая забота могла бы показаться невероятной со стороны человека, который обзавелся лягушкой менее сложным способом, чем это сделал Александр; но Александр знал, во что ему обошлась эта лягушка, и обращался с ней соответственно.

Она обошлась ему в шестьсот шестьдесят франков, не считая разрешения на ношение оружия.

IV

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, КОМАНДУЮЩИЙ ТОРГОВЫМ БРИГОМ

"РОКСОЛАНА", ПООХОТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ БАНГО БОЛЕЕ УДАЧНО, ЧЕМ ЭТО СДЕЛАЛ АЛЕКСАНДР ДЕКАН НА РАВНИНЕ СЕН-ДЕНИ

— О! — произнес доктор Тьерри, войдя в мастерскую на следующий день. — У вас новый жилец.

Не обращая внимания на дружеское ворчание Тома и пленительные гримасы Жака, он направился к банке, содержавшей мадемуазель Камарго, и погрузил в нее руку.

Мадемуазель Камарго, не зная о том, что Тьерри весьма сведущий врач и чрезвычайно умный человек, стала грести лапками и поплыла по кругу так быстро, как только могла; но это не помешало доктору в следующее мгновение схватить ее за заднюю лапку и извлечь головой вниз из ее жилища.

— Ах, вот как! — сказал Тьерри, вращая ее примерно так же, как пастушка крутит веретено. — Это rana temporaria[20], взгляните: ее назвали так из-за этих двух черных пятен, идущих от глаз к барабанным перепонкам; она может жить как в проточной воде, так и в болотах; некоторые авторы называют ее немой лягушкой, потому что она квакает под водой, в отличие от зеленой лягушки, способной квакать лишь над водой. Будь у вас две сотни таких, я посоветовал бы вам отрезать у них задние лапки, приправить их, как фрикасе из цыплят, послать к Корселе за двумя бутылками бордо-мутона и пригласить меня на обед. Но, поскольку у нас всего одна лягушка, мы удовольствуемся тем, что, с вашего позволения, проясним с ее помощью один до сих пор не решенный научный вопрос, хотя на этот счет существует мнение, поддерживаемое многими естествоиспытателями, а именно: эта лягушка может оставаться без еды в течение шести месяцев.

С этими словами он выпустил из рук мадемуазель Камарго, и та немедленно совершила два или три кругосветных плавания по своей банке со всем радостным проворством, на какое способны были ее лапки; затем, увидев попавшую в ее владения муху, она выскочила на поверхность воды и с жадностью ее проглотила.

— Эту я тебе еще прощаю, — сказал Тьерри. — Но смотри, чтобы тебе ее хватило на сто восемьдесят три дня.

Дело в том, что, к несчастью для мадемуазель Камарго, 1831 год был високосным: наука благодаря этому выиграла двенадцать часов.

Мадемуазель Камарго, казалось, нисколько не была встревожена этой угрозой, голова ее по-прежнему весело торчала над водой, а все четыре лапки лениво вытянулись в совершенной неподвижности и поддерживали ее в таком же равновесии, как будто она покоилась на твердой почве.

— А теперь, — произнес Тьерри, выдвинув ящичек стола, — позаботимся о меблировке для пленницы.

Он достал из ящичка два патрона, буравчик, перочинный нож, две кисти и четыре спички. Декан молча и ничего не понимая следил за его действиями, которые доктор совершал с тем же тщанием, как если бы готовился к хирургическому вмешательству; затем он высыпал порох в лоток для нагарных щипцов, оставив пули, и бросил Жаку металлическую оправу и барсучий волос, оставив черенки[21].

— Что это, черт возьми, вы здесь мастерите? — спросил Декан, отнимая у Жака две свои лучшие кисти, — вы разоряете мое заведение!

— Я делаю лестницу, — серьезно объяснил Тьерри.

В самом деле, он просверлил с помощью буравчика обе свинцовые пули, укрепил в отверстиях черенки кистей, а в эти черенки, предназначенные сделаться стойками, вставил поперек спички: они должны были служить ступеньками. Через пять минут лестница была готова и опущена в банку, у дна которой ее удерживали своим весом две пули. Едва мадемуазель Камарго стала владелицей этого предмета мебели, она тотчас его опробовала и, словно желая убедиться в его прочности, поднялась до последней ступеньки.

— Будет дождь, — сказал Тьерри.

— Черт! — откликнулся Декан. — Вы думаете? А мой брат сегодня собирался снова поохотиться!

— Мадемуазель Камарго не советует ему это делать, — ответил доктор.

— Каким образом?

— Я только что избавил вас, дорогой друг, от покупки барометра. Каждый раз, как мадемуазель Камарго взберется на свою лесенку, это будет предвещать дождь; если она с нее спустится, можете с уверенностью ждать хорошей погоды; если же она станет держаться на середине, не выходите без зонта или плаща: переменно! переменно!

— Так-так-так! — сказал Декан.

— Теперь, — продолжал Тьерри, — мы закроем банку пергаментом, как будто в ней еще лежат все вишни.

— Пожалуйста, — произнес Декан, протягивая ему то, что он просил.

— Мы закрепим его веревочкой.

. — Вот они.

— Затем я попрошу у вас воск! Хорошо… Огня! Так… а чтобы я был уверен в своем опыте (он растопил воск, запечатал узел и приложил к печати свой перстень), вот и все на полгода. А теперь, — продолжал он, проделав с помощью перочинного ножа несколько отверстий в пергаменте, — теперь дайте перо и чернила!

Вы когда-нибудь просили перо и чернила у художника? Нет? И не просите; он поступит так же, как поступил Декан: предложит вам карандаш.

Тьерри взял карандаш и написал на пергаменте:

"2 сентября 1830 года".

Итак, с того вечера, о котором мы попытались дать представление нашему читателю, прошло ровно сто восемьдесят три дня — иначе говоря, шесть месяцев и двенадцать часов. Все это время мадемуазель Камарго — неизменно и ни разу не сбившись — предсказывала дождь, ясную погоду и переменную облачность: аккуратность тем более примечательная, что за весь этот срок лягушка не проглотила ни крошки.

Вот почему, когда Тьерри, достав часы, объявил, что истекла последняя секунда шестидесятой минуты двенадцатого часа, и внесли банку, собравшихся охватила жалость: они увидели, в каком бедственном положении находилось несчастное существо, пролившее в ущерб собственному желудку столь яркий и столь важный свет на темный вопрос науки.

— Взгляните! — с победным видом сказал Тьерри. — Шнейдер и Рёзель были правы!

— Правы, правы, — произнес Жаден, взяв банку и поднеся ее к глазам. — Мне еще никто не доказал, что мадемуазель Камарго не скончалась.

— Не стоит слушать Жадена, — возразил Флер. — Он всегда был в наихудших отношениях с мадемуазель Камарго.

Взяв в руки лампу, Тьерри поместил ее позади банки.

— Смотрите, — пригласил он. — Вы увидите, как бьется ее сердце.

Действительно, мадемуазель Камарго так исхудала, что стала прозрачной как хрусталь, и можно было разглядеть всю ее кровеносную систему; можно было даже заметить, что у ее сердца был всего один желудочек и одно предсердие; но работа этих органов была такой слабой и Жаден был так недалек от истины, что не стоило опровергать его слов: несчастному животному и десяти минут не оставалось жить. Ее задние лапки стали тонкими, словно ниточки, а вся задняя часть тела соединялась с передней лишь при помощи костей, образующих систему, благодаря которой лягушки прыгают, а не ходят. Кроме того, на спине у нее вырос какой-то мох, под микроскопом выглядевший настоящей водяной растительностью с камышами и цветочками. Тьерри в качестве ботаника стал даже уверять, что эта неприметная поросль принадлежала к семейству мастиковых деревьев и кресссалатов. На эту тему никто спорить не решился.

— А теперь, — сказал Тьерри, когда все по очереди внимательно осмотрели мадемуазель Камарго, — мы должны дать ей спокойно поужинать.

— И что она будет есть? — спросил Флер.

— Ее ужин у меня с собой в этой коробочке.

И Тьерри, приподняв пергамент, выпустил в верхнюю часть банки, оставленную для воздуха, такое количество мух, у которых недоставало одного крыла, что сделалось очевидным: все утро он посвятил их поимке, а всю вторую половину дня занимался тем, что калечил их. Нам показалось, что мадемуазель Камарго хватит этих мух еще на полгода, и один из нас даже высказал это мнение вслух.

— Ошибаетесь, — возразил Тьерри. — Через четверть часа не останется ни одной мухи.

Самый недоверчивый из нас невольно выразил жестом сомнение. Тьерри, которому первый успех придал уверенность, отнес мадемуазель Камарго на ее обычное место, даже не удостоив нас ответом.

Он не успел еще сесть, как отворилась дверь и вошел хозяин соседнего кафе с подносом, на котором стояли чайник, сахарница и чашки. Следом за ним появились два официанта: они принесли в продолговатой ивовой корзинке солдатский пайковый хлеб, сдобную булочку, листья салата и множество разнообразных маленьких пирожных.

Солдатский хлеб предназначался Тому, булочка — Жаку, салат — Газели, а пирожные — нам. Сначала подали еду животным, затем объявили людям, что они могут угощаться сами как им угодно. Мне это кажется — если нет иных мнений — наилучшим способом принимать гостей.

На некоторое время воцарился беспорядок, пока каждый устраивался в соответствии со своими вкусами и желаниями: Том с ворчанием унес хлеб в свою конуру; Жак со своей булочкой скрылся за бюстами Малагутти и Раты; Газель медленно потащила свой салат под стол. Что касается нас, то мы, как это обычно делается, взяли левой рукой чашку и правой — пирожное или vice versa[22].

Через десять минут не осталось ни чая, ни пирожных.

Тогда позвонили, и хозяин кафе явился на звонок вместе со своими присными.

— Еще! — приказал Декан.

Хозяин, пятясь и кланяясь, вышел и отправился исполнять полученное приказание.

— Ну а теперь, господа, — сказал Флер, насмешливо взглянув на Тьерри и почтительно на Декана, — я думаю, что в ожидании, пока мадемуазель Камарго закончит ужин, а нам принесут еще пирожных, неплохо бы заполнить паузу чтением рукописи Жадена. В ней повествуется 0 первых годах жизни Жака Первого, которого все мы имеем честь знать достаточно близко и к которому питаем интерес слишком сердечный для того, чтобы мельчайшие собранные о нем сведения не приобрели огромного значения в наших глазах. Dixi[23].

Каждый из нас наклонил голову в знак согласия, а один или двое даже захлопали в ладоши.

— Жак, друг мой, — произнес Фо (в качестве наставника он состоял в наиболее близких отношениях с героем этой истории). — Вы видите, что речь о вас; идите сюда.

Сразу же за последними двумя словами он издал особый свист, так хорошо знакомый Жаку, что умное животное одним прыжком соскочило со своей полки на плечо того, кто к нему обратился.

— Хорошо, Жак; просто прекрасно быть послушным, особенно когда у тебя рот полон булочек. Приветствуйте этих господ.

Жак по-военному поднес руку ко лбу.

— И если ваш друг Жаден, который будет читать вашу историю, сделает на ваш счет какие-либо клеветнические намеки, скажите ему, что он лжец.

Жак в знак полного понимания закивал головой сверху вниз.

Дело в том, что Жак и Фо действительно были связаны гармоничной дружбой. Это была (в особенности со стороны животного) привязанность, какую уже не встретишь среди людей. На чем же она держалась? Надо признать, к стыду для обезьяньего рода, что наставник приобрел это прискорбное влияние на своего ученика не обогащая его ум, как поступал Фенелон с великим дофином, но потворствуя его порокам, как делала Екатерина по отношению к Генриху III. Так, прибыв в Париж, Жак был всего лишь любителем хорошего вина — Фо сделал его пьяницей; он был всего лишь сибаритом наподобие Алкивиада — Фо превратил его в циника школы Диогена; он был утончен, как Лукулл, а стал благодаря Фо таким же чревоугодником, как Гримо де ла Реньер. Правда, вместе с этим моральным растлением ему было привито множество приятных физических умений, делавших его весьма выдающимся животным. Он отличал свою правую руку от левой, притворялся мертвым в течение десяти минут, танцевал на канате не хуже г-жи Саки, отправлялся на охоту с ружьем наперевес и ягдташем за спиной, показывал свое разрешение носить оружие полевому сторожу и свой зад — жандармам. Короче, это был очаровательный негодяй, лишь по ошибке родившийся при Реставрации, вместо того чтобы родиться при Регентстве.

Когда Фо стучался в уличную дверь — Жак вздрагивал; когда он поднимался по лестнице — Жак чувствовал его приближение, повизгивал от радости, прыгал, словно кенгуру, на задних лапах; стоило Фо открыть дверь — Жак бросался в его объятия, как делают еще во Французском театре в драме "Два брата". Словом, все, что принадлежало Жаку, принадлежало Фо, и Жак готов был вытащить для него булочку из собственного рта.

— Господа, — сказал Жаден. — Если вам угодно сесть и зажечь ваши трубки и сигары, я готов начать.

Все повиновались. Жаден прокашлялся, открыл рукопись и прочел то, что последует ниже.

V

О ТОМ, КАК ЖАКА I ВЫРВАЛИ ИЗ ОБЪЯТИЙ УМИРАЮЩЕЙ МАТЕРИ И ОТНЕСЛИ НА БОРТ ТОРГОВОГО БРИГА "РОКСОЛАНА" (КАПИТАН ПАМФИЛ)

Двадцать четвертого июля 1827 года бриг "Роксолана" вышел из Марселя; это судно должно было взять груз кофе в Мокке, пряностей — в Бомбее и чая — в Кантоне, а для того чтобы пополнить запасы провизии, зашло на стоянку в залив Сен-Поль-де-Лоанда, расположенный, как известно каждому, в центре Нижней Гвинеи.

Пока совершался обмен товарами, капитан Памфил, для кого это путешествие в Индию было десятым, взял ружье и в семидесятиградусную жару стал подниматься вдоль берега реки Банго. Капитан был величайшим охотником перед Богом из всех живших на земле со времен Нимрода.

Он не прошел и двадцати шагов среди высоких трав, окаймлявших реку, как почувствовал под ногой что-то круглое и скользкое, как ствол молодого деревца. В тот же миг он услышал пронзительный свист, и в десяти шагах перед ним поднялась голова огромного удава, на чей хвост он наступил.

Любой другой человек на его месте ощутил бы, без сомнения, некоторый страх, если бы ему угрожала эта чудовищная голова с глазами, сверкавшими кровавым блеском, подобно двум карбункулам; но удав не знал капитана Памфила.

— Разрази тебя гром небесный, чертова рептилия! — сказал капитан. — Думаешь, я тебя испугаюсь?

И в тот миг, когда змея разинула пасть, он послал в нее пулю, пробившую ей нёбо, а затем вышедшую через верхнюю часть черепа. Змея упала мертвой.

Капитан спокойно перезарядил ружье. Потом он вытащил из кармана нож, приблизился к животному, вспорол ему брюхо, вырезал из утробы печень, как велел Товии ангел, и после недолгих поисков нашел в ней голубой камешек размером с лесной орех.

— Хорошо! — произнес он.

И положил камень в мешочек, где уже находилась дюжина ему подобных. Капитан Памфил ученостью не уступал мандарину: он прочел сказки "Тысячи и одной ночи" и искал волшебный безоар принца Карамаль-Замана.

Решив, что он нашел этот камень, капитан продолжил охоту.

Четверть часа спустя он увидел, как зашевелилась трава в сорока шагах впереди него, и услышал страшный рев. Все живые существа, казалось, узнали по этому реву хозяина джунглей: птицы перестали петь; две газели в испуге умчались на равнину; дикий слон, стоявший на холме в четверти льё от этого места, поднял хобот, готовясь к бою.

— Прру! Прру! — подал голос капитан Памфил, словно желая вспугнуть стаю куропаток.

Услышав этот шум, проснувшийся тигр поднялся, ударяя себя хвостом по бокам. Это был королевский тигр огромного размера. Одним прыжком он приблизился к охотнику на двадцать шагов.

— Ты шутишь! — сказал ему капитан Памфил. — Неужели ты думаешь, что я выстрелю в тебя с такого расстояния и испорчу твою шкуру? Прру! Прру!

Вторым прыжком тигр приблизился было еще на двадцать шагов, но прогремел выстрел, и в то мгновение, когда зверь уже касался земли, пуля попала ему в левый глаз. Тигр перекувырнулся, как заяц, и тотчас издох.

Капитан Памфил спокойно перезарядил ружье, вытащил из кармана нож, перевернул тигра на спину, рассек шкуру у него на животе и содрал ее, как кухарка снимает шкурку с кролика. Потом он нарядился в мех своей жертвы, как поступил за четыре тысячи лет до него Геракл Немейский (капитан Памфил вел от него свой род в качестве марсельца), а затем продолжил охоту.

Не прошло и получаса, как в реке, вдоль берега которой шел капитан, послышался сильный шум. Поспешив к воде, он увидел гиппопотама, двигавшегося против течения и время от времени поднимавшегося на поверхность отдышаться.

— Черт возьми! — воскликнул капитан Памфил. — Он поможет мне сберечь стекляшек на шесть франков!

Это была обычная цена быка в Сен-Поль-де-Лоанда, а капитан Памфил известен был своей бережливостью.

Вот почему он последовал за гиппопотамом, продвижение которого выдавали лопавшиеся на поверхности воды пузырьки воздуха, и, когда показалась огромная голова, охотник выбрал единственное уязвимое место и послал пулю в ухо животному. (Капитан Памфил с пятисот шагов попал бы Ахиллесу в пятку.)

Чудовище несколько секунд кружилось с устрашающим ревом, колотя по воде ногами. На мгновение могло показаться, что гиппопотама поглотит водоворот, вызванный его собственной агонией. Но вскоре силы его иссякли и он закачался на воде как мешок. Постепенно вместо черной шершавой кожи его спины стала видна гладкая белесая кожа живота. Сделав последнее усилие, зверь рухнул ногами вверх на прибрежную траву.

Капитан Памфил спокойно перезарядил ружье, вытащил из кармана нож, срезал деревце толщиной с палку для метлы, заострил один конец, расщепил другой, воткнул острый конец в живот гиппопотама, а в расщепленный конец вставил листок из своей записной книжки, на котором карандашом написал:

"Повару торгового брига "Роксолана" от капитана Памфила с охоты на берегах реки Банго".

Затем капитан толкнул животное ногой, и оно поплыло по течению, безмятежно спускаясь по реке, словно чемодан коммивояжера с привязанным к нему ярлыком.

— Так! — сказал капитан Памфил, увидев, что провизия верным путем следует к его судну. — Мне кажется, я вполне заслужил завтрак.

И, поскольку он был единственным человеком, нуждавшимся в признании справедливости этой истины для того, чтобы немедленно сделать из нее выводы, капитан расстелил на земле тигровую шкуру, уселся на нее, достал из левого кармана флягу рома и поставил ее справа от себя, из правого кармана извлек роскошный плод гуаявы и положил его слева, а из охотничьей сумки — сухарь, поместив его между ногами. Затем капитан принялся набивать свою трубку, чтобы после еды ему не пришлось делать ничего утомительного.

Вам случалось видеть, как Дебюро заботливо готовит для себя завтрак, который потом съедает арлекин? Не правда ли, вы помните выражение его лица, когда он, обернувшись, видит, что его стакан пуст, а яблоко украдено? Да? Теперь взгляните на капитана Памфила, увидевшего, что его фляга с ромом опрокинута, а гуаява исчезла.

Капитан Памфил, которого введенная министром внутренних дел предварительная цензура отнюдь не лишила слова, издал самое великолепное ругательство, какое только вылетало из провансальского рта с самого основания Марселя. Но, не обладавший легковерием Дебюро, читавший древних и новых философов и узнавший от Диогена Лаэртского и от г-на де Вольтера, что не бывает следствий без причины, он немедленно стал искать причину, следствие которой нанесло ему такой ущерб. Но он ничем себя не выдал, не сдвинулся с места и делал вид, будто грызет свой сухарь. Только голова у него в течение пяти минут вращалась, как у китайского болванчика. Но это движение не приносило никаких результатов до тех пор, пока какой-то предмет не свалился неожиданно ему на голову и не застрял у него в волосах.

Капитан поднес руку к ушибленному месту и нашел там кожуру от своей гуаявы. Он поднял голову и увидел прямо над собой обезьяну: она сидела на ветке и корчила гримасы.

Не сводя глаз с похитителя, капитан Памфил потянулся к ружью и, уперев приклад в плечо, выстрелил. Обезьяна упала к его ногам.

— Ай-ай! — сказал капитан Памфил, бросив взгляд на свою новую добычу. — Я убил двуглавую обезьяну.

В самом деле, животное, покоившееся у ног капитана, имело две совершенно отдельные, ясно различимые головы. Это явление было тем более примечательным, что одна из голов была мертвой, с закрытыми глазами, тогда как другая голова была жива и глаза у нее были открыты.

Желая разобраться в этом странном вопросе естествознания, капитан Памфил поднял чудовище за хвост, внимательно осмотрел, и удивление его тотчас же рассеялось. Обезьяна оказалась самкой, и вторая голова принадлежала ее детенышу; он сидел у нее за спиной в момент выстрела и упал вместе с матерью.

Капитан Памфил, которого не заставила бы пролить слезу даже преданность Клеобиса и Битона, взял малыша за шиворот и вырвал его из объятий трупа. Некоторое время он рассматривал его не менее пристально, чем мог бы это делать г-н де Бюффон, затем, с глубоко удовлетворенным видом поджав губы, воскликнул:

— Черт возьми! Это каллитриш! В марсельском порту за него можно получить пятьдесят франков как один лиар!

И он посадил детеныша в свою сумку.

Затем капитан Памфил, оставшийся голодным вследствие описанного нами происшествия, решил продолжить путь к заливу. Впрочем, хотя его охота продолжалась не больше двух часов, он убил за это время удава, тигра, гиппопотама и поймал живую обезьяну. Многие парижские охотники, потрать они даже целый день, удовольствовались бы такой добычей.

Поднявшись на палубу брига, капитан увидел, что вся команда суетится около гиппопотама, благополучно прибывшего к месту назначения. Корабельный лекарь вырывал у него зубы, чтобы сделать из них рукоятки ножей для Вильнава и вставные челюсти для Дезирабода. Боцман, сняв с него кожу, разрезал ее на узкие ремни: из них получатся хлысты для собак и линьки, которыми колотят юнг. Наконец, повар заготавливал бифштексы из филейной части и антрекоты из тонкого края для капитанского стола; остальную часть туши он нарежет большими кусками и засолит для команды.

Капитан Памфил был так доволен всем этим, что отдал приказ о внеочередной раздаче рома, а юнге, приговоренному к семидесяти ударам линьком, уменьшил наказание на пять ударов.

Вечером команда приготовилась к отплытию.

Пополнив таким образом запас провизии, капитан Памфил счел излишней стоянку у мыса Доброй Надежды и, оставив справа острова Принс-Эдуард, а слева — Мадагаскар, устремился в Индийский океан.

"Роксолана" бодро шла с попутным ветром, делая свои восемь узлов, что, по словам моряков, для торгового судна очень хорошая скорость; вдруг впередсмотрящий крикнул с мачты:

— Прямо по курсу парус!

Капитан Памфил, взяв подзорную трубу, навел ее на судно, о появлении которого сообщил ему матрос, затем посмотрел на него невооруженным глазом, снова навел трубу и минуту пристально вглядывался вдаль. После этого он позвал помощника и молча вложил инструмент ему в руки. Помощник немедленно поднес трубу к глазу.

— Ну, что, Поликар, — спросил капитан, когда счел, что тот, к кому он обращался, имел достаточно времени вдоволь наглядеться на предмет, о котором шла речь. — Что ты скажешь об этом плашкоуте?

— Скажу, капитан, что, право же, вид у него странный. Что касается флага, — он снова поднес к глазу подзорную трубу, — пусть меня черти изжарят, если я знаю, какую державу он представляет: это желто-зеленый дракон на белом фоне.

— В таком случае падайте ниц, друг мой, потому что перед вами судно, принадлежащее сыну солнца, отцу и матери рода человеческого, царю царей, великому императору Китая и Кохинхины; более того, округлившиеся формы и черепашья походка этого судна говорят мне о том, что оно возвращается в Пекин не с пустым брюхом.

— Дьявольщина! — сказал в ответ Поликар, почесав ухо.

— Что ты думаешь о возможной встрече?

— Думаю, это было бы забавно…

— Не правда ли?.. Что ж, я тоже так думаю, дитя мое.

— Значит, надо…

— … вытащить на палубу весь железный лом и распустить паруса до последнего дюйма.

— А вот и они в свою очередь нас заметили.

— Дождемся темноты, а до тех пор станем двигаться умеренно, чтобы они ничего на заподозрили. Насколько я могу судить о ходе этого судна, к пяти часам мы окажемся в его кильватере; всю ночь мы будем плыть борт о борт, а утром поздороваемся с ним.

У капитана Памфила была своя система. Вместо того чтобы нагружать свое судно балластом в виде булыжников или чугунных чушек, он ставил в трюм полдюжины Фальконетов, четыре или пять каронад двенадцатого калибра, пушку восьмого калибра, к этому он на всякий случай прибавлял несколько тысяч зарядных картузов, полсотни ружей и два десятка абордажных сабель. Когда представлялся случай, подобный тому, какой выпал на этот раз, капитан приказывал поднять на палубу все эти пустячки, установить на опоры фальконеты и каронады, оттащить на корму пушку восьмого калибра, раздавал своим людям ружья и начинал применять то, что он называл своей системой обмена. Именно эти приготовления к торгу и увидела на следующее утро команда китайского судна.

На борту императорского корабля царило глубокое изумление. Капитан, видевший накануне торговое судно, спокойно уснул, выкурив свою трубочку опиума. Но оказалось, что за ночь кошка превратилась в тигра и теперь зверь показывал ему свои железные когти и бронзовые зубы.

Когда к капитану Као-Киу-Коану пришли с сообщением о том, в каком положении оказался его корабль, он досматривал восхитительный сон: сын солнца только что отдал ему в жены одну из своих сестер, и таким образом капитан становился зятем луны.

Поэтому он никак не мог понять, чего хочет от него капитан Памфил. К тому же тот говорил на провансальском языке, а новобрачный отвечал по-китайски. В конце концов на борту "Роксоланы" отыскался уроженец Прованса, немного знавший китайский язык, а на борту судна, принадлежавшего великому императору, — китаец, сносно объяснявшийся на провансальском, и два капитана смогли договориться.

В результате переговоров половина груза, находившегося на императорском судне (капитан Као-Киу-Коан) незамедлительно переместилась на торговый бриг "Роксолана" (капитан Памфил).

Этот груз состоял как раз из кофе, риса и чая, и капитану Памфилу незачем теперь было заходить ни в Мокку, ни в Бомбей, ни в Пекин, что давало ему возможность сберечь немало времени и денег.

От этого капитан пришел в такое прекрасное расположение духа, что, проходя мимо острова Родригес, купил там попугая.

Приближаясь к Мадагаскару, капитан заметил, что запас пресной воды на исходе, но стоянка у мыса Сент-Мари была небезопасной для судна, нагруженного так, как "Роксолана", и он решил идти до залива Алгоа без остановок. Там во время погрузки бочек к нему приблизился вождь гонакасов, за ним следовали два человека, которые несли на плечах (примерно так, как посланцы евреев несли виноградную кисть из Земли обетованной) великолепный слоновый бивень: этот образчик вождь Утаваро (что на языке гонакасов означает "сын Востока") принес на берег, надеясь получить большой заказ.

Осмотрев бивень, капитан Памфил нашел слоновую кость превосходной и спросил у гонакасского вождя, во что ему обойдутся две тысячи слоновых бивней, подобных этому. Утаваро ответил, что это будет стоить ровно три тысячи бутылок водки. Капитан хотел поторговаться, но сын Востока стоял на своем, уверяя, что цена вовсе не завышена. Капитан вынужден был согласиться на условия негра; впрочем, если принять во внимание, что прибыль от сделки должна была составить около десяти тысяч процентов, цена не была чрезмерно высокой. В ответ на вопрос капитана, скоро ли можно ожидать поставки товара, Утаваро потребовал два года; этот срок чудесно согласовывался с обязательствами капитана Памфила, и два почтенных негоцианта, обменявшись рукопожатием, расстались совершенно очарованные друг другом.

И все же, какой бы выгодной ни была эта сделка, она терзала торговую совесть благородного капитана: невольно он думал о том, что, если слоновая кость так дешева на восточном берегу Африки, он мог бы купить ее за полцены на западном берегу, где слоны водятся в таком огромном количестве, что даже дали свое имя одной из рек. Желая это выяснить, капитан, дойдя до тридцатого градуса широты, приказал взять курс на берег, но ошибся на четыре или пять градусов и подошел к устью реки Оранжевой вместо устья реки Слонов.

Это обстоятельство его не слишком обеспокоило: расстояние было таким незначительным, что никоим образом не должно было повлиять на цену бивней. Он приказал спустить шлюпку на воду и поднялся по реке к столице малых намакасов, до которой было два дня пути от берега во внутреннюю часть страны. Вождь Утавари только что вернулся с большой охоты; он убил пятнадцать слонов, поэтому в образцах недостатка не было, и капитан мог убедиться: они еще лучше предложенных ему Утаваро.

Следствием этого явилась сделка между Утавари и капитаном, для последнего еще более выгодная, чем та, что он заключил с Утаваро. Сын Запада отдавал две тысячи слоновых бивней за полторы тысячи бутылок водки: эта цена была вдвое ниже той, какую запросил его коллега; подобно ему, Утавари просил на выполнение заказа два года. Капитан Памфил не стал спорить из-за этой отсрочки, напротив, она его устраивала: он мог отправиться за двумя грузами, совершив всего одно путешествие. Утавари и капитан в знак заключения сделки обменялись рукопожатием и расстались лучшими друзьями. И бриг "Роксолана" продолжил свой путь в Европу.

* * *

Когда Жаден дочитал свою историю до этого места, часы пробили полночь — урочный час почти для всякого, кто обитает выше шестого этажа. Все поднялись, собираясь расходиться, но Флер напомнил доктору Тьерри о том, что ему предстоит произвести еще одну проверку. Взяв в руки банку, доктор показал ее всем присутствующим. В ней не осталось ни одной мухи, а мадемуазель Камарго раздулась до размеров индюшачьего яйца и блестела, словно начищенный сапог. Прощаясь с доктором Тьерри, каждый из нас выразил восхищение его безграничной ученостью. Наутро мы получили письмо следующего содержания:

"Господа Эжен и Александр Декан имеют честь известить Вас о скорбной утрате, постигшей их в лице мадемуазель Камарго: в ночь со 2 на 3 марта она скончалась от несварения желудка. Приглашаем Вас на траурный обед, который состоится в доме покойной 4-го числа текущего месяца, ровно в пять часов вечера".

VI

О ТОМ, КАК ЖАК I НАЧАЛ ОЩИПЫВАТЬ КУР И ЗАКОНЧИЛ ТЕМ, ЧТО ОЩИПАЛ ПОПУГАЯ

Сразу после траурного обеда, закончившегося к семи или восьми часам вечера, мы попросили Жадена продолжить рассказ, возбудивший в прошлый раз наше живейшее любопытство. Мадемуазель Камарго была весьма привлекательна, но ее уединенный образ жизни в те шесть месяцев и один день, что она провела в мастерской Декана, помешал ей оставить глубокий след в умах и сердцах постоянных посетителей художника. Из всех нас у нее были наиболее близкие отношения с Тьерри, но и они ограничивались научным интересом, поэтому мы недолго предавались сожалениям о ее кончине: безмерная польза, извлеченная из этой смерти наукой, смягчила горечь утраты. Так что читатель легко поймет, что мы вскоре вернулись к занимательным приключениям нашего друга Жака, изложенным таким правдивым, добросовестным и умелым рассказчиком, как Жаден, кого уже прославила в качестве художника прекрасная картина "Коровы", а в качестве повествователя — "История принца Анри", созданное в соавторстве с г-ном Доза произведение[24], еще до своего выхода в свет уже пользующееся заслуженной известностью. Жаден, не заставив долго себя упрашивать, достал из кармана рукопись и продолжил свою историю с того места, на котором остановился.

* * *

Попугай, купленный капитаном Памфилом, был великолепным экземпляром какаду — белоснежный, с черным, как эбеновое дерево, клювом и желтым, словно шафран, хохолком, поднимавшимся и опускавшимся в зависимости от хорошего или дурного настроения птицы, придавая ей то притворно-добродушное выражение бакалейщика в картузе, то грозный вид национального гвардейца в медвежьей шапке. Кроме внешней привлекательности, Катакуа обладал множеством приятных способностей: он одинаково хорошо говорил на английском, испанском и французском языках, пел "God save the king!"[25] не хуже лорда Веллингтона, "Pensativo estaba el cid"[26] — совершенно как Дон Карлос, а "Марсельезу" — как генерал Лафайет. Понятно, что при таких филологических наклонностях попугай не замедлил в обществе команды "Роксоланы" расширить круг своих познаний и, когда через неделю на горизонте показался остров Святой Елены, начал мастерски божиться по-провансальски, к великому восторгу капитана Памфила, который, как старинные трубадуры, говорил только на лангедоке.

Проснувшись, капитан Памфил обходил свое судно, проверяя, занят ли своим делом каждый человек и на месте ли каждая вещь. Приказав раздать матросам суточный рацион водки и распределив между юнгами удары линька; оглядев небо, изучив море и определив направление ветра; наконец, обретя ту безмятежность духа, какая дается сознанием исполненного долга, капитан в сопровождении Жака, который рос на глазах, разделяя с пернатым соперником всю привязанность хозяина, направлялся к попугаю и давал ему ежедневный урок провансальского языка. Если капитан Памфил был доволен учеником, он просовывал между прутьями клетки кусочек сахара — награду, казалось весьма ценимую Катакуа и вызывавшую жгучую зависть Жака. Случалось, какое-либо внезапное происшествие отвлекало внимание капитана; тогда Жак приближался к клетке и к полному отчаянию Катакуа действовал так ловко, что чаще всего кусок сахара доставался не тому, кому был предназначен, и тот, потрясая лапкой и подняв дыбом хохол, оглашал воздух самыми грозными своими песнями и самыми страшными ругательствами. Что касается Жака, он с невинным видом оставался поблизости от темницы, где бесновался обворованный попугай; если Жак не успевал сгрызть сахар, он засовывал остаток за щеку, оставляя его там потихоньку таять, а сам почесывал бока и блаженно жмурился (единственной карой за его преступление была необходимость пить сахар, вместо того чтобы его съесть).

Каждому ясно, что это посягательство на его движимое имущество было для Катакуа чрезвычайно неприятным, и как только капитан Памфил к нему приближался, попугай исполнял весь свой репертуар. К несчастью, ни один из наставников не научил его кричать "Держи вора!", и капитан, пребывая в уверенности, что попугай съел свое лакомство, а его выходки (они были не чем иным, как формальным обвинением!) вызваны удовольствием видеть хозяина, ограничивался нежным почесыванием птичьей головы. Катакуа до известной степени ценил эту ласку, но все же больше ценил упомянутый кусочек сахара. В конце концов Катакуа понял, что ему самому придется позаботиться о возмездии. Однажды, когда Жак, украв сахар, снова просунул руку в клетку, чтобы подобрать крошки, Катакуа повис на одной лапе и, делая вид, что занимается гимнастикой, поймал большой палец обезьяны и впился в него клювом. Жак пронзительно взвизгнул, ухватился за снасти и поднялся, насколько хватило дерева и пеньки. Остановившись в самой высокой точке судна, он с жалобным видом вцепился в мачту тремя лапками, а четвертой тряс, будто в ней было кропило.

Настал час обеда. Капитан Памфил посвистел Жаку, но тот не отозвался; это молчание столь не соответствовало распорядку дня обезьяны, что капитан Памфил забеспокоился. Он снова свистнул, и на этот раз в ответ послышалось ворчание, раздавшееся словно с облаков. Подняв глаза, капитан увидел Жака, который давал свое благословение urbi et orbi[27]; между ним и капитаном произошел обмен сигналами, в результате выяснилось, что Жак упорно отказывается спуститься. Капитан Памфил, приучивший свою команду к беспрекословному повиновению, не желал позволить обезьяне нарушить дисциплину. Он взял рупор и позвал Двойную Глотку. Требуемое лицо, поднявшись задом наперед по трапу из кухни, тотчас явилось и приблизилось к капитану с видом примерно таким, с каким собака, которую дрессирует сторож, подходит к нему за наказанием. Капитан Памфил, не любивший утруждать себя ради подчиненных, молча указал юнге на упрямца, корчившего гримасы на своей жердочке. Мгновенно поняв, что от него требуется, Двойная Глотка ухватился за ведущую к вантам лестницу и вскарабкался по ней с ловкостью, доказывавшей, что капитан, удостоив его этим опасным поручением, сделал правильный выбор.

На решимость капитана повлияло еще одно рассуждение, основанное полностью не то чтобы на изучении сердца, но на знании желудка: Двойная Глотка был занят только на кухне, и к его почетным обязанностям с уважением относилась вся команда, а в особенности Жак, предпочитавший эту часть судна всем остальным. Поэтому Жак был связан тесной дружбой с этим новым персонажем, только что выведенным нами на сцену и обязанным своим выразительным прозвищем, которое заменило его подлинное имя, той легкости, с какой он благодаря занимаемой им должности мог обедать прежде других, что не мешало ему обедать еще раз после всех остальных. Так вот, Жак понял Двойную Глотку, Двойная Глотка также понял Жака, и следствием этого взаимопонимания явилось то обстоятельство, что Жак, не пытаясь бежать, как он не преминул бы поступить, будь за ним послан любой другой человек, проделал половину пути ему навстречу, и два друга встретились на перекладине грот-брамселя, откуда немедленно спустились (один на руках у другого) на палубу, где их ждал капитан Памфил.

Капитану Памфилу было известно лишь одно средство, исцеляющее раны любого происхождения: компресс из водки, тафии или рома; поэтому, смочив тряпку одной из вышеупомянутых жидкостей, он обернул ею раненый палец Жака. Почувствовав прикосновение спирта к живому мясу, Жак ужасно сморщился; но, увидев, как Двойная Глотка, воспользовавшись тем, что капитан отвернулся, поспешно проглотил оставшуюся в стакане жидкость, в которой смачивали тряпку, он догадался: лекарство, причиняющее боль, может оказаться благотворным питьем. Сделав такой вывод, он высунул язык и осторожно лизнул повязку; затем, понемногу войдя во вкус, стал просто-напросто сосать свой большой палец; поскольку капитан приказал смачивать повязку каждые десять минут, а его приказания исполнялись точно, через два часа Жак начал моргать глазами и сонно покачивать головой. Лечение шло своим чередом, Жаку оно все больше нравилось; в конце концов он мертвецки пьяным свалился на руки своему другу Двойной Глотке, а тот отнес раненого в каюту и уложил его на свою собственную постель.

Жак проспал двенадцать часов подряд. Как только он проснулся, его взгляд прежде всего упал на друга-юнгу, занятого ощипыванием курицы. Это зрелище не было новым для Жака, однако на этот раз оно, казалось, особенно заинтересовало его; он тихонько встал, приблизился к Двойной Глотке, не сводя с него глаз, и, сидя неподвижно все время, пока длилась процедура, и пристально наблюдая за ней, стал изучать приемы, которыми пользовался этот труженик. Когда курица была ощипана, Жак, еще ощущавший некоторую тяжесть в голове, поднялся на палубу подышать свежим воздухом.

На следующий день по-прежнему дул попутный ветер. Видя, что все идет так, как ему хотелось бы, и не считая нужным везти в Марсель оставшихся на судне кур и уток (которых, впрочем, он и покупал не с целью наживы), капитан приказал — под тем предлогом, что здоровье его пошатнулось, — ежедневно подавать ему, кроме буйабеса и куска гиппопотама, только что убитую птицу, отварив или зажарив ее. Через пять минут после того как было отдано это распоряжение, послышался предсмертный крик гибнущей под ножом утки.

Услышав его, Жак поспешно спустился с грот-рея (не знающий его эгоистического нрава мог бы подумать, что он спешит на помощь жертве) и бросился в каюту. Он нашел там Двойную Глотку, добросовестно исполнявшего обязанности поваренка, продолжая ощипывать птицу, пока на ее теле оставался хотя бы легчайший пушок. Как и в прошлый раз, Жак, казалось, чрезвычайно заинтересовался происходящим. Затем он снова поднялся на палубу, в первый раз после приключившегося с ним несчастья приблизился к клетке Катакуа и долго ходил вокруг нее, стараясь держаться подальше от клюва попугая. Наконец, улучив подходящую минуту, он ухватил перо хвоста какаду и — хотя Катакуа хлопал крыльями и ругался — так сильно дернул, что оно осталось в его руках. Этот опыт, каким бы незначительным он ни показался на первый взгляд, все же, по-видимому, доставил Жаку огромное удовольствие. Он стал приплясывать на месте, подпрыгивая и падая на все четыре лапы, что служило у него выражением высшей степени удовлетворения.

Тем временем судно на всех парусах неслось в Атлантический океан. Берег скрылся из вида; кругом остались лишь вода и небо, создавая впечатление лежащего за горизонтом бескрайнего простора. Изредка пролетали только крупные морские птицы, путешествующие с одного континента на другой. Капитан Памфил, доверившись инстинкту Катакуа, который должен был подсказать попугаю, что его крылья слишком слабы для долгого перелета, открыл темницу своего воспитанника и позволил ему свободно порхать среди снастей. Катакуа, вне себя от радости, немедленно воспользовался разрешением — взлетел на брам-стеньгу, уселся там и, к большому удовольствию команды, исполнил весь свой репертуар (он один производил больше шума, чем двадцать пять смотревших на него матросов).

Пока на палубе продолжалось это представление, в каюте разыгралась сцена другого рода. Жак, следуя своей привычке, приблизился к занятому ощипыванием птицы Двойной Глотке, и на сей раз юнга, заметив неведомый доселе интерес своего приятеля к этому занятию, решил, что открыл в нем доселе неведомое призвание к работе поваренка. Двойной Глотке пришла в голову удачная идея: поменяться с Жаком ролями и, отныне заставив его ощипывать кур и уток, самому сидеть сложа руки и наблюдать, как тот действует. Поскольку Двойная Глотка принадлежал к числу тех решительных натур, у кого исполнение не отстоит от замысла, он тихонько подошел к двери и закрыл ее, затем на всякий случай вооружился хлыстом, заткнув его за пояс штанов таким образом, чтобы рукоятка торчала на виду, после чего вернулся к Жаку и сунул ему в руки утку, которая должна была утратить оперение в руках юнги, одновременно показав пальцем на рукоятку хлыста и собираясь в случае возникновения спора обратиться к этому орудию как к третейскому судье.

Но юнге не пришлось прибегнуть к подобной крайности: то ли его догадка была верной, то ли новая способность, которую приобретал Жак, казалась последнему необходимым дополнением ко всякому хорошему воспитанию, но он, зажав утку меж колен, как делал у него на глазах его наставник, принялся за работу с рвением, избавившим Двойную Глотку от каких-либо насильственных действий по отношению к обезьяне. По мере того как исчезали перья, обнажался пушок, а пушок уступал место нагой плоти, Жака все сильнее охватывал восторг, и, полностью закончив работу, он пустился в пляс, как сделал накануне у клетки Катакуа.

Двойная Глотка, со своей стороны, тоже радовался; он упрекал себя лишь в одном: что не воспользовался раньше склонностями своего приспешника; но он пообещал себе не дать остыть этому пылу и на следующий день, в тот же час, при тех же обстоятельствах, приняв те же меры предосторожности, устроил второе представление вчерашней пьесы. Успех был не меньшим, чем во время премьеры, так что на третий день, признав Жака равным себе, Двойная Глотка повязал ему свой кухонный передник и полностью доверил ему заботу об индюках, курах и утках. Жак оказался достойным оказанного доверия и через неделю оставил своего учителя далеко позади по части быстроты и ловкости.

Бриг тем временем шел подобно волшебному кораблю. Он оставил за кормой родной берег Жака, слева по борту и вне пределов видимости — острова Святой Елены и Вознесения и на всех парусах летел к экватору. Был один из тех дней, когда небо тропиков словно давит на землю. Рулевой в одиночестве стоял у штурвала, впередсмотрящий устроился на вантах, а Катакуа — на своем рее; что до остальной части команды, то каждый искал прохладу там, где надеялся ее найти, а сам капитан Памфил, заставив Двойную Глотку обмахивать его павлиньим хвостом, растянулся на подвесной койке и курил гургури. Жак, как ни странно, не стал на этот раз ощипывать свою курицу, положил ее нетронутой на стул и снял кухонный передник. Казалось, он, как и все прочие, был изнурен жарой или погружен в свои размышления. Однако его расслабленное состояние продержалось недолго. Он кинул вокруг себя быстрый и умный взгляд, затем, словно испугавшись собственной дерзости, подобрал перо, потащил его в рот, равнодушно уронил и, моргая, стал чесать бок. И вдруг одним прыжком — самый дотошный наблюдатель усмотрел бы в этом лишь простой каприз — оказался на первой перекладине лестницы. Там он еще минуту помедлил, щурясь на солнце сквозь люк, потом беспечно поднялся на палубу, словно зевака, не знающий, чем заняться, и отправляющийся искать развлечений на Итальянском бульваре.

Добравшись до последней ступеньки, Жак увидел, что палуба пуста: можно было подумать, что покинутое судно плывет само по себе. Эта безлюдность, казалось, как нельзя больше устраивала Жака: он снова почесал бок, щелкнул зубами, подмигнул, два раза подпрыгнул, в то же время взглядом отыскивая Катакуа, и в конце концов обнаружил его на его обычном месте; попугай хлопал крыльями и во все горло распевал "Godsave the king!". Тогда Жак будто бы перестал обращать на него внимание, устроился на бортовом ограждении как можно дальше от бизань-мачты, на самом верху которой сидел его враг, затем полез по реям, ненадолго задержался на марселях, взобрался на фок-мачту и отважился перебраться на трос, ведущий к бизань-мачте. Добравшись до середины этой зыбкой дороги, он повис на хвосте, выпустив снасть из всех четырех лап, и стал раскачиваться головой вниз, будто только за этим сюда и явился. Затем, убедившись, кто Катакуа нет до него никакого дела, Жак потихоньку приблизился к нему, притворяясь, что думает о чем-то другом, и, когда пение и радость соперника были в самом разгаре (попугай орал во всю мочь и размахивал в воздухе своими оперенными конечностями, словно пытающийся согреться кучер), прервал и его арию, и его восторги, крепко схватив попугая левой рукой за то место, где крылья соединяются с телом. Катакуа отчаянно завопил, но никто не придал этому значения, настолько вся команда изнемогала от духоты и зноя, который потоками изливало на них стоявшее в зените солнце.

— Гром небесный! — произнес внезапно капитан Памфил. — Вот это явление: снег на экваторе…

— Ну нет! — ответил Двойная Глотка. — Это не снег; это… Ах, черт!

И он бросился на лестницу.

— Ну, так что же это такое? — приподнявшись на койке, спросил капитан Памфил.

— Это Жак ощипывает Катакуа, — крикнул сверху Двойная Глотка.

Капитан огласил свое судно одним из самых великолепных ругательств, какие только раздавались на экваторе, и сам поднялся на палубу, в то время как команда, внезапно разбуженная словно от взрыва в констапельской, лезла наверх через все отверстия, какие только есть в остове корабля.

— Ах, негодяй! — закричал капитан Памфил, хватая свайку и обращаясь к Двойной Глотке. — Что же ты делаешь? Ну, берегись!

Двойная Глотка, уцепившись за снасти, взбирался по ним ловко, словно белка, но чем быстрее он двигался, тем больше старался Жак: перья Катакуа образовали настоящую тучу и падали декабрьским снегом. Катакуа, со своей стороны, увидев приближающегося юнгу, заорал еще громче, но в миг, когда его спаситель протянул к нему руку, Жак, которому до сих пор словно бы не было дела до всего происходящего на судне, решил, что достаточно хорошо справился со своей обычной работой, и выпустил из рук врага, оставив ему перья лишь на крыльях. Катакуа, совершенно помешавшийся от боли и страха, забыл, что он утратил противовес хвоста; некоторое время он порхал самым нелепым образом и в конце концов упал в море, где и утонул, поскольку лишен был перепонок на лапах.

* * *

— Флер, — прервав чтеца, сказал Декан. — У тебя хороший голос, крикни дочке привратницы, чтобы она принесла нам сливок, у нас они кончились.

VII

КАК ВЫШЛО, ЧТО ТОМ ОБНЯЛ ДОЧКУ ПРИВРАТНИЦЫ, НЕСШУЮ СЛИВКИ,

И КАКОЕ РЕШЕНИЕ БЫЛО ПРИНЯТО ПО ПОВОДУ ЭТОГО СОБЫТИЯ

Флер открыл дверь и вышел на лестницу, чтобы исполнить просьбу, затем вернулся, не заметив, что Том, вышедший вслед за ним, остался за дверью. Потом Жадена, прервавшего свою историю на смерти Катакуа, попросили продолжить чтение.

— С этого места, господа, — сказал он, показав, что рукопись закончилась, — написанные мемуары сменятся простым изложением, поскольку события, о которых нам осталось рассказать, довольно незначительны. Жертва, принесенная Жаком морским богам, сделала их благосклонными к судну капитана Памфила, так что остаток пути прошел без новых приключений. Единственный раз Жаку грозила смертельная опасность, и вот как это случилось.

* * *

На широте мыса Пальмас, в виду Верхней Гвинеи, капитан Памфил поймал в своей каюте великолепную бабочку, настоящий летающий тропический цветок, с крыльями пестрыми и сверкающими, словно грудка колибри. Капитан, как мы видели, не пренебрегал ничем, что могло принести ему хоть какую-то выгоду по возвращении в Европу, поэтому он как можно аккуратнее, чтобы не залоснился бархат крыльев неосторожной гостьи, поймал ее и приколол булавкой к обшивке каюты. Среди вас не найдется ни одного, кто не видел бы агонии бабочки, кто, охваченный желанием сохранить в коробке или под стеклом милое дитя лета, не заглушил бы при помощи этого желания голос своего чувствительного сердца. Так что вам известно, как долго бьется и извивается на пронзившем ее тело стержне несчастная жертва собственной красоты. Бабочка капитана Памфила прожила так несколько дней; крылья ее трепетали, словно она сосала нектар цветка, и это движение привлекло внимание Жака, который взглянул на бабочку краешком глаза, притворившись, что вовсе на нее не смотрит, а когда капитан отвернулся, подскочил к стене и, решив, что создание такой замечательной раскраски должно годиться в пищу, с обычной своей прожорливостью ее проглотил. Повернувшись к Жаку, капитан Памфил увидел, что тот подпрыгивает и кувыркается; вместе с бабочкой бедняга проглотил острую медную булавку: она застряла у него в горле, и теперь он задыхался.

Капитан, не знавший причины, которая вызвала эти гримасы и конвульсии, подумал, что обезьяна веселится, и некоторое время забавлялся ее безумствами. Но, видя, что эти выходки не прекращаются, что голос акробата все более напоминает голос полишинеля и, вместо того чтобы сосать свой большой палец, как он привык делать после лечения, Жак по локоть засовывает руку себе в глотку, капитан заподозрил: за всеми этими прыжками скрывается нечто более существенное, чем желание развлечь хозяина. Он направился к Жаку; бедняга вращал глазами, не позволяя усомниться в природе испытываемых им ощущений, и капитан Памфил, заметив, что его любимая обезьяна определенно собирается умирать, громко стал звать доктора, и не потому, что так сильно верил в медицину, а для того, чтобы потом ему не в чем было себя упрекнуть.

От жалости к Жаку в голосе капитана Памфила звучало такое отчаяние, что на этот зов прибежал не только доктор, но все, кто его услышал. Одним из первых явился Двойная Глотка; призыв капитана оторвал его от исполнения повседневных обязанностей: в руке у него были порей и морковка, которую он как раз в это время чистил. Капитану незачем было объяснять причину своих криков, ему достаточно было указать на Жака, продолжавшего корчиться от боли посреди каюты. Все засуетились вокруг больного; доктор заявил, что у Жака кровоизлияние в мозг и что данная порода обезьян в особенности подвержена этой болезни, поскольку имеет привычку висеть на хвосте, вызывая этим, естественно, прилив крови к голове. Вследствие этого необходимо было без промедления пустить Жаку кровь, но в любом случае, раз доктора не позвали при первых признаках несчастья, он не отвечает за жизнь обезьяны. После такого предисловия доктор извлек свой набор инструментов, выбрал ланцет и велел Двойной Глотке держать пациента, чтобы не вскрыть ему артерию вместо вены.

Капитан и вся команда верили доктору, поэтому с глубоким почтением выслушали его ученые рассуждения, главный довод которых мы уже привели; лишь Двойная Глотка в сомнении покачивал головой, ибо он испытывал к доктору застарелую ненависть, и вот почему. У капитана. Памфила были засахаренные сливы, которыми он очень дорожил, поскольку получил их от своей супруги. Однажды выяснилось, что количество этих засахаренных слив, запертых в особом шкафчике, сильно уменьшилось, и капитан собрал команду, желая узнать имена воров, осмелившихся покуситься на личные припасы высшего начальства на "Роксолане". Никто не сознался в преступлении, Двойная Глотка в том числе; однако прежде за ним такое водилось, и капитан, по достоинству оценив его запирательство, спросил у доктора, нет ли какого способа узнать правду. Доктор, избравший правилом для себя девиз Жан Жака "vitam impendere vero"[28], ответил, что нет ничего проще и для этого есть два верных способа: первый и более быстрый — вспороть брюхо Двойной Глотке, потратив на эту операцию семь секунд; второй способ заключался в том, чтобы дать юнге рвотного, которое подействует более или менее быстро в зависимости от того, насколько сильным будет средство, но в любом случае процедура отнимет не более часа. Капитан Памфил, склонный к умеренности, выбрал рвотное; преступника немедленно силой заставили его принять, после чего двоим матросам было строго приказано не спускать с юнги глаз.

Ровно через тридцать девять минут вошел доктор с пятью сливовыми косточками в руке: для пущей безопасности Двойная Глотка счел нужным проглотить и их, а теперь вернул против своей воли. Преступление было явно доказано, так как перед тем Двойная Глотка утверждал, что уже неделю не ел ничего, кроме бананов и винных ягод, и наказание не заставило себя ждать: виновного приговорили провести две недели на хлебе и воде, а после каждой еды ему полагалось на десерт двадцать пять ударов линьком, которые боцман аккуратно ему и отсчитывал. Следствием этого небольшого происшествия явилось, как мы уже сказали, то обстоятельство, что Двойная Глотка от всей души возненавидел доктора и с тех пор не упускал ни одного случая доставить ему какую-либо неприятность.

Итак, Двойная Глотка был единственным, кто не поверил ни единому слову из всего сказанного доктором; в болезни Жака он распознал симптомы, прекрасно знакомые ему самому: юнге довелось испытать их, когда его застали пробующим капитанский буйабес и он вынужден был проглотить кусок рыбы, не успев вытащить из него кость. Поэтому Двойная Глотка инстинктивно обвел глазами каюту, пытаясь по аналогии догадаться, какому искушению могло подвергнуться чревоугодие Жака. Бабочка исчезла вместе с булавкой; этого оказалось достаточно, чтобы юнге открылась вся истина: бабочка в животе у Жака, а булавка — в его же горле.

Едва доктор с ланцетом в руке приблизился к Жаку, которого держал Двойная Глотка, как последний, к крайнему изумлению и великому возмущению капитана и всей команды, заявил, что доктор ошибся: Жаку нисколько не угрожает апоплексический удар, но он может задохнуться, у него нет пока что ни малейшего прилива крови к мозгу, а есть застрявшая в пищеводе булавка. Произнеся эти слова, Двойная Глотка воспользовался для лечения Жака средством, неоднократно помогавшим ему самому: он стал беспрерывно засовывать обезьяне в горло лук-порей, случайно оказавшийся у него в руке, когда он прибежал на крик капитана; таким образом он с нескольких попыток протолкнул в более широкий проход застрявшее в узких путях инородное тело. После этого, совершенно уверенный в успехе операции, он посадил умирающего на середину каюты, где тот, вместо того чтобы совершать свои невероятные прыжки, какие проделывал на глазах у всей команды пять минут назад, немного посидел в полной неподвижности, словно желая убедиться, что боль действительно прошла, затем моргнул, почесал живот и пустился в пляс на задних лапах (как уже известно нашим читателям, таким способом Жак выражал высшую степень удовлетворения). Но этим все не кончилось. Чтобы нанести репутации доктора последний удар, Двойная Глотка протянул выздоравливающему морковку, которую он принес с собой, и Жак, очень любивший полакомиться этим овощем, немедленно схватил морковку и тотчас без остановок сгрыз, чем доказал, что его пищеварительная система в полном порядке и только и ждет работы. Новоявленный лекарь торжествовал. Доктор же поклялся отомстить за себя, если юнга заболеет, но, как назло, во все время пути Двойная Глотка лишь один раз, на широте Азорских островов, страдал легким несварением желудка, которое вылечил сам способом древних римлян — сунув два пальца в рот.

Бриг "Роксолана" (капитан Памфил), совершив благополучный переход, прибыл 30 сентября в порт Марсель, где капитан выгодно сбыл чай, кофе и пряности, которые выменял в Индийском архипелаге у капитана Као- Киу-Коана. Что касается Жака I, то он был продан за семьдесят пять франков Эжену Изабе, который уступил его Флеру за турецкую трубку, а тот обменял его на греческое ружье Декана.

Вот так и получилось, что Жак перебрался с берегов реки Банго на улицу Предместья Сен-Дени, в дом № 109, где его воспитание, благодаря отеческой заботе Фо, было доведено до известной вам степени совершенства.

Жаден скромно раскланивался в ответ на аплодисменты присутствующих, когда из-за двери послышался громкий крик. Мы выскочили на лестницу и увидели, что бедная дочка привратницы, почти лишившись чувств, лежит в объятиях Тома; испуганный нашим внезапным появлением, медведь пустился бежать вниз по лестнице. В ту же минуту мы услышали новый крик, еще более пронзительный, чем первый: старая маркиза, уже тридцать пять лет обитавшая в четвертом этаже, выглянула на шум с подсвечником в руке и, оказавшись лицом к лицу с беглецом, лишилась чувств. Том поднялся на пятнадцать ступенек, обнаружил открытую дверь на пятом этаже, вошел как к себе домой и попал на свадебный обед. На этот раз послышались завывания, и гости с новобрачными во главе устремились на лестницу. В одно мгновение весь дом, от подвала до чердака, высыпал на площадки, все говорили одновременно, и, как всегда бывает в подобных случаях, никто никого не слышал.

Наконец удалось добраться до сути. Девушка, поднявшая тревогу, рассказала, что она поднималась в темноте, держа в руках сливки, которые ее просили принести, и вдруг почувствовала, как кто-то обнял ее за талию. Решив, что эту вольность допустил какой-то наглый жилец, она ответила на проявление нежности крепкой пощечиной. Получив оплеуху, Том заворчал, в один миг раскрыв таким образом свое инкогнито. Девушка, в ужасе от того, что она оказалась в лапах медведя, а не в объятиях человека, как ей это представилось, испустила тот самый крик, на который мы вышли; наше появление, как уже было сказано, испугало Тома, а испуг Тома стал причиной всех последовавших затем событий: обморока маркизы и беспорядочного бегства всех, кто присутствовал на свадьбе.

Александр Декан, состоявший с медведем в наиболее близких отношениях, вызвался извиниться за него перед обществом и, желая показать уживчивый нрав Тома, предложил отправиться за ним куда угодно и привести его назад, как святая Марта привела тараску — на простой шелковой голубой или розовой ленточке. Тогда один юный плут лет двенадцати — пятнадцати, выступив вперед, протянул Александру подвязку новобрачной, подобранную им под столом: он собирался нацепить ее на кого-нибудь из гостей, но в это время начался переполох. Александр с лентой в руках вошел в столовую и увидел медведя: тот с удивительной ловкостью разгуливал по накрытому столу и как раз доедал третью ромовую бабу.

Этот новый проступок его погубил: к несчастью, молодой муж разделял вкусы Тома, и он воззвал к любителям ромовых баб; поднявшийся тотчас неистовый шум не могла успокоить покорность, с какой бедняга Том последовал за Александром. У дверей их ждал владелец дома, которому маркиза объявила, что съезжает с квартиры. Новобрачный, со своей стороны, заявил, что не останется в этом доме и четверти часа, если не добьется возмездия; прочие жильцы вторили ему. Видя, что его дом вот-вот опустеет, хозяин побледнел и сказал Декану, что при всем желании не сможет оставить его под своим кровом, если он не избавится немедленно от животного, в подобный час и в приличном доме подающего столь серьезный повод к возмущению. Декан, которому Том начал надоедать, оказывал сопротивление лишь для того, чтобы добиться благодарности за свою уступку. Он дал честное слово, что Том на следующий же день покинет этот дом и, желая успокоить жильцов, требовавших немедленного изгнания медведя и уверявших, что в случае задержки они не станут ночевать в своих квартирах, спустился во двор, заставил Тома, хотелось ему того или нет, войти в собачью конуру, затем повернул ее отверстием к стене и завалил камнями.

Обещание, за которым последовало столь блистательное начало его исполнения, удовлетворило жалобщиков: дочка привратницы утерла слезы, маркиза ограничилась третьим нервным припадком, а новобрачный великодушно объявил, что за неимением ромовой бабы он съест сдобную булочку. Все разошлись по своим квартирам, и через два часа снова воцарилось полное спокойствие.

Том вначале попытался, подобно Энкеладу, сбросить навалившуюся на него гору, но, увидев, что с этим ему не справиться, проделал в стене дыру и вылез в сад соседнего дома.

VIII

КАК ТОМ ВЫВИХНУЛ ЗАПЯСТЬЕ СОЛДАТУ МУНИЦИПАЛЬНОЙ ГВАРДИИ И ПОЧЕМУ ОН ИСПЫТЫВАЛ СТРАХ ПЕРЕД ЭТИМ ДОСТОЙНЫМ УВАЖЕНИЯ ВОЙСКОМ

Жилец нижнего этажа дома № 111 был немало удивлен, когда на следующее утро увидел медведя, прогуливающегося среди грядок в его цветнике; он поспешил захлопнуть дверь своего подъезда, открытую им с целью самому совершить моцион в том же месте, и попытался сквозь стекла разглядеть, каким путем проник в его владения этот любитель садоводства. К несчастью, проем был скрыт сиренью, и осмотр, сколь долгим он ни был, все же не дал удовлетворительных результатов жильцу нижнего этажа дома № 111. Тогда он, по счастью подписчик "Конституционалиста", припомнил, что несколько дней тому назад читал в газете сообщение из Валансьена о том, как этот город стал ареной весьма необычного явления — там выпал дождь из жаб, сопровождавшийся раскатами грома и вспышками молний, и такой обильный, что крыши домов и улицы были сплошь покрыты земноводными, но как только дождь прошел, небо, за два часа до того пепельно-серое, приобрело оттенок индиго. Подняв глаза, подписчик "Конституционалиста" увидел черное как чернила небо и, не в силах объяснить себе присутствие в его саду Тома, решил: сейчас произойдет нечто подобное случаю в Валансьене с той только разницей, что вместо жаб станут падать медведи, и это не более удивительно — просто град из медведей крупнее и опаснее. С этой мыслью он повернулся к своему барометру: стрелка указывала на дождь и бурю. В это мгновение послышались раскаты грома и комнату озарила синеватая вспышка молнии. Подписчик "Конституционалиста" понял, что нельзя терять ни минуты и, опасаясь, что его кто-нибудь опередит, послал своего камердинера за комиссаром полиции, а кухарку — за капралом с девятью солдатами, чтобы в любом случае находиться под защитой гражданских властей и под охраной военной силы.

Тем временем у входа в дом № 111 стали толпиться прохожие, видевшие, как оттуда выскочили перепуганные лакей и кухарка. Были высказаны самые бессмысленные предположения, затем был подвергнут допросу привратник, но и он не оправдал надежд, ибо знал не больше других и мог лишь сообщить, что опасность, какого бы рода она ни была, исходила из здания, расположенного между двором и садом. В это время на крыльце, выходившем во двор, появился подписчик "Конституционалиста": он был бледен, дрожал и звал на помощь; Том, привыкший к человеческому обществу, заметил его сквозь стекло двери и рысью побежал знакомиться, но подписчик "Конституционалиста", не догадываясь о его намерениях, увидел объявление войны там, где речь шла о простом проявлении вежливости, и благоразумно отступил. Добравшись до двери во двор, он услышал, как затрещали стекла в двери, выходящей в сад, и его отступление превратилось в беспорядочное бегство; как мы и сказали, беглец явился взорам любопытствующих и зевак, знаками показывая, что он терпит бедствие, и изо всех сил призывая на помощь.

Однако случилось то, что всегда бывает в подобных обстоятельствах: вместо того чтобы откликнуться на призыв, толпа рассеялась; остался твердо стоять лишь находившийся в ее рядах солдат муниципальной гвардии. Направившись к подписчику "Конституционалиста", он поднес руку к своему киверу и спросил, чем может служить; но тот, к кому он обращался, утратил дар речи и только показывал пальцем на открытую дверь и на крыльцо, с которого ему пришлось с такой поспешностью спуститься. Догадавшись, что опасность исходит оттуда, муниципальный гвардеец храбро выхватил свой тесак, поднялся на крыльцо, вошел в открытую дверь и оказался в квартире.

Первое, что он увидел, войдя в гостиную, была добродушная физиономия Тома: стоя на задних лапах, медведь просунул сквозь окно голову и передние лапы и, опершись на деревянную раму, с любопытством оглядывал незнакомую комнату.

Солдат муниципальной гвардии резко остановился, при всей своей храбрости не зная, как поступить: идти вперед или пятиться назад; но Том, едва заметив его, уставился на него диким взглядом, шумно засопел, словно испуганный бык, и, поспешно убрав голову из окна, пустился со всех четырех ног бежать в самый дальний уголок сада, явно показывая, что мундир муниципальной гвардии внушает ему ужас.

Прежде мы изображали нашим читателям Тома как животное рассудительное и здравомыслящее, поэтому теперь вынуждены просить у них позволения ненадолго прервать наше увлекательное повествование, чтобы объяснить происхождение этого страха, который можно было бы счесть преждевременным, поскольку он не был вызван никакими проявлениями враждебности к нему и, следовательно, мог бы бросить тень на безупречную репутацию Тома.

Это произошло в один из вечеров масленицы 1831 года от Рождества Христова. Том находился в Париже не более шести месяцев, но артистическая среда, в которой он жил, уже настолько смягчила его нрав, что он сделался одним из самых приятных медведей, каких только можно встретить: он шел открывать дверь, услышав звонок, целыми часами нес караул, стоя на задних лапах и держа алебарду в передней лапе, и танцевал менуэт Экзоде, с бесконечным изяществом закинув за голову палку от метлы. Весь день, к большому удовольствию находившихся в мастерской, он предавался этим невинным развлечениям, и только что уснул сном праведника в шкафу, служившем ему конурой, когда кто-то постучал в уличную дверь. В тот же миг Жак так явно выразил знаками радость, что Декан угадал: пришел горячо любимый наставник обезьяны.

В самом деле, когда дверь отворилась, появился Фо, одетый паяцем, и Жак бросился в его объятия.

— Ну хорошо, хорошо! — сказал Фо и, поставив Жака на стол, вручил ему свою тросточку. — Вы прелестное животное. На плечо! На караул! Целься! Пли! Превосходно! Я закажу для вас полную форму гренадера, и вы будете стоять на часах вместо меня. Но сейчас у меня дело не к вам, а к вашему другу Тому. Где эта тварь?

— Я думаю, в своей будке, — ответил Декан.

— Том, иди сюда, Том! — крикнул Фо.

Том глухо заворчал — это означало, что он прекрасно понял, о ком идет речь, но нисколько не торопится откликнуться на приглашение.

— Ну, — произнес Фо, — разве так надо отвечать, когда я к вам обращаюсь? Том, друг мой, не вынуждайте меня прибегнуть к насилию.

Том вытянул лапу и выставил ее из шкафа наружу, не позволяя увидеть какую-либо другую часть своей особы, а затем принялся жалобно и продолжительно зевать словно ребенок, которого будят, а он не решается по-другому выразить свой протест против тирании наставника.

— Где палка от метлы? — с угрозой в голосе поинтересовался Фо, с грохотом переставляя дикарские луки, сарбаканы и удочки, громоздившиеся за дверью.

— Он уже здесь! — воскликнул Александр, указывая на Тома: услышав хорошо знакомый шум, медведь проворно поднялся и теперь вразвалку с невинным и добродушным видом приближался к Фо.

— В добрый час! — отозвался Фо. — Так ведите себя полюбезнее, когда ради вас приходят из кафе Прокопа в предместье Сен-Дени.

Том стал качать головой вверх и вниз.

— То-то же. Теперь пожмите руки вашим друзьям. Чудесно!

— Ты берешь его с собой? — спросил Декан.

— Поведу его немного поразвлечься, — ответил Фо.

— И куда вы вдвоем отправитесь?

— На маскарад, только и всего… Ну, Том, дружок, пошевеливайся, мы наняли фиакр повременно.

И Том, словно поняв важность последнего довода, вприпрыжку сбежал по ступеням; Фо следовал за ним. Кучер фиакра опустил подножку, и медведь с помощью Фо сел в экипаж, как будто всю жизнь только этим и занимался.

— Ух ты, вот здорово переоделся! — сказал кучер. — Прямо, можно подумать, настоящий медведь. Куда же вас отвезти, судари мои?

— В Одеон, — ответил Фо.

— Гррр! — проворчал Том.

— Ну-ну, не надо сердиться, — отозвался кучер. — Хоть это довольно далеко, но я довезу вас хорошо.

И в самом деле, через полчаса фиакр остановился у дверей театра. Фо вышел первым, расплатился с кучером, затем помог выйти Тому, купил в кассе два билета и беспрепятственно прошел мимо контролера.

Когда Том второй раз обходил по кругу фойе, за ним начали следовать по пятам. Подлинность, с которой вновь прибывший воспроизводил повадки животного, чью шкуру он носил, поразила нескольких любителей естествознания. Любопытствующие подходили все ближе и, желая проверить, распространяется ли его способность к подражанию и на голос, дергали его за хвост или щипали за ухо.

— Гррр! — ворчал Том.

У всех собравшихся вырвался общий крик восторга: голос был удивительно похож на медвежий.

Фо повел Тома в буфет и угостил его пирожными, которые тот очень любил. Медведь проглотил несколько штук, настолько хорошо изображая прожорливость, что зрители так и прыснули со смеху; затем Фо налил воды в стакан, и Том, изысканно взяв его лапами, как имел обыкновение поступать, когда Декан оказывал ему честь, допуская к своему столу, одним глотком осушил содержимое.

Теперь восторг публики дошел до предела, и, когда Фо захотел покинуть буфет, он оказался в таком плотном кольце, что начал опасаться, не воспользуется ли Том когтями или зубами, чтобы оттуда выбраться, а это осложнило бы положение.

Поэтому Фо отвел Тома в уголок, заставил прислониться к стене и приказал стоять смирно вплоть до нового распоряжения. Как мы уже говорили, для Тома стоять на часах было привычным занятием, превосходно согласовывавшимся с его леностью. Он точнее выполнял приказ, чем многие знакомые мне солдаты национальной гвардии, и терпеливо нес свою службу, пока его не сменяли. Один арлекин предложил ему свою деревянную саблю, чтобы дополнить пародию, и Том важно положил тяжелую лапу на игрушечное оружие.

— Знаете ли вы, — обратился Фо к любезному сыну Бергамо, — кому вы только что одолжили свою саблю?

— Нет, — ответил арлекин.

— И вы не догадываетесь?

— Совершенно.

— Ну, посмотрите хорошенько. По изяществу его движений, по наклону шеи к левому плечу, как у Александра Великого, по безупречности в подражании голосу… как!., вы не узнаете?

— Честное слово, нет!

— Одри, — таинственно произнес Фо. — Одри в своем костюме из "Медведя и паши".

— Да нет же, он играет белую медведицу.

— Вот именно! Он взял шкуру Верне, чтобы его не узнали.

— Ну и шутник! — сказал арлекин.

— Гррр! — проворчал Том.

— Теперь я узнаю его голос, — согласился собеседник Фо. — О, удивительно, как я раньше не догадался. Скажите ему, чтобы он сильнее изменил голос.

— Да, да, — ответил Фо, направляясь в сторону зала. — Но, чтобы он оставался забавным, не надо слишком надоедать ему. Я попробую добиться, чтобы он станцевал менуэт.

— В самом деле?

— Он мне это пообещал. Передайте это вашим друзьям, чтобы никто не сыграл с ним дурной шутки.

— Не беспокойтесь.

Фо вышел из круга, а арлекин, совершенно очарованный, переходил от маски к маске, сообщая новость и повторяя рекомендации, после чего каждый скромно отступал назад. В это время послышались звуки галопа, и все, кто находился в фойе, устремились в зал; но прежде чем последовать за прочими, веселый арлекин на цыпочках приблизился к Тому и, склонившись к его уху, прошептал:

— Маска, я тебя знаю.

— Гррр! — ответил Том.

— О, сколько бы ты ни говорил "гррр-гррр", ты станцуешь менуэт, не правда ли, ты будешь танцевать менуэт, Мареко моего сердца?

Том покачал головой вверх-вниз, как имел обыкновение делать, когда его о чем-то спрашивали, и арлекин, удовлетворившись этим утвердительным ответом, отправился на поиски коломбины, чтобы танцевать галоп.

Том остался наедине с продавщицей прохладительных напитков. Он не двигался с места, но глаза его неотрывно были устремлены на прилавок, где пирамидами возвышались груды пирожных. Продавщица, заметив его пристальное внимание к своему товару, решила воспользоваться случаем и протянула к Тому руку с тарелкой; тот осторожно взял одно, потом второе, третье… продавщица без устали предлагала, Том без устали принимал, и в результате этого взаимодействия к тому времени, как закончился галоп и танцоры вернулись в фойе, Том приступил ко второй дюжине пирожных. Арлекин завербовал пастушку и пьеретту и привел этих дам танцевать менуэт.

На правах старого знакомого он приблизился к Тому и сказал ему на ухо несколько слов. Том, благодаря пирожным пребывавший в чудесном настроении, ответил самым любезным ворчанием. Арлекин обернулся к зрителям и объявил, что сеньор Мареко с огромным удовольствием исполнит просьбу собравшихся. При этих словах загремели рукоплескания и раздались крики: "В зал! В зал!"; пьеретта с пастушкой взяли Тома каждая за одну лапу; Том, как галантный кавалер, позволил себя вести, с удивлением поглядывая то на одну, то на другую танцовщицу, и вскоре оказался с ними на середине партера. Каждый занял свое место: одни в ложах, другие на балконах, большая часть собралась в кружок; оркестр заиграл.

Менуэт был триумфом Тома и хореографическим шедевром Фо, так что первые же движения принесли танцору несомненный успех, не перестававший возрастать, и к последним фигурам восторг публики дошел до исступления. Тома торжественно внесли в литерную ложу, пастушка сняла свой венок из роз и возложила ему на голову, весь зал аплодировал, и кто-то в восхищении крикнул:

— Да здравствует Мареко Первый!

Том с удивительным изяществом оперся на барьер своей ложи; в это время послышались первые такты контрданса, и все поспешили в партер, за исключением нескольких придворных нового короля, оставшихся подле него в надежде раздобыть билет на представление; но на все их просьбы Том отвечал лишь своим неизменным "гррр".

Шутка становилась однообразной, и придворные мало-помалу удалились от упрямого министра великого Шахабахама, признав, что из него вышел бы канатный плясун, но как собеседник он полное ничтожество. Вскоре никто, кроме трех или четырех человек, не обращал на него внимания, а еще через час о нем совершенно забыли: так проходит мирская слава.

Пришло время расходиться; партер поредел, ложи опустели; сквозь окна фойе проникло несколько бледных лучей. Билетерша, делая обход, услышала храп, доносившийся из литерной ложи первого яруса и выдававший присутствие какой-то задержавшейся маски; открыв дверь, она обнаружила Тома: утомленный бурной ночью, которую ему пришлось провести, он забился в дальний угол ложи и сладко уснул. На этот счет существуют строгие правила, и билетерша обязана точно их исполнять, поэтому она вошла в ложу и со всей учтивостью, какая отличает достойный уважения общественный класс, к коему она имела честь принадлежать, сообщила Тому, что вскоре пробьет шесть часов утра, — вполне подходящее время для того, чтобы вернуться к себе домой.

— Гррр! — проворчал Том.

— Я прекрасно понимаю, милейший, что вы спите, — продолжала билетерша, — но вам гораздо лучше будет в вашей постели; идите, идите же. Ваша жена, должно быть, беспокоится. Право же, он меня не слышит! Крепкий же у него сон!

Она похлопала его по плечу.

— Гррр!

— Ну, довольно, довольно; нашли время интриговать! К тому же, прекрасная маска, я вас знаю. Смотрите, уже гасят все огни — и рампу и люстру! Прикажете позвать фиакр?

— Гррр!

— Ну, полно, полно, полно, зал Одеона — это вам не постоялый двор, отправляйтесь! Ах, вот как вы отвечаете? Фу, как некрасиво, господин Одри! Бывшей артистке! Что ж, господин Одри, я позову охрану: полицейский комиссар еще не лег спать. Ах, вы не желаете подчиняться правилам? Вы меня ударили кулаком?.. Вы бьете женщину? Ну, это мы еще посмотрим. Господин комиссар! Господин комиссар!

— Что случилось? — откликнулся дежурный пожарный.

— Сюда, господин пожарный! Ко мне! — кричала билетерша.

— Эй, муниципальная гвардия!

— Что такое? — спросил командовавший патрулем сержант.

— Это мамаша как бишь ее там зовет на помощь, она в литерной ложе первого яруса.

— Мы идем туда.

— Сюда, господин сержант! Сюда! — продолжала кричать билетерша.

— Мы пришли, пришли. Где вы, душенька?

— Не бойтесь, здесь нет ступенек. Идите сюда! Сюда! Он в углу, у двери. Ах, разбойник! Он силен как бык!

— Гррр! — ворчал Том.

— Вот, слышите? Скажите мне, разве это речь христианина?

— Ну, приятель, — произнес сержант (его глаза привыкли к темноте, и он разглядел Тома). — Мы все знаем, что значит быть молодым; послушайте, я сам не меньше других люблю повеселиться, не правда ли, мамаша? Но я строго придерживаюсь правил: пришло время возвращаться на отцовскую или супружескую гауптвахту. Прибавить шагу, вперед марш! Левой! И поживее!

— Гррр!

— Это очень мило, и мы чудесно подражаем голосам животных, но перейдем к следующему упражнению. Ну, приятель, давайте выйдем добровольно. Ах, мы не хотим?

Мы угрожаем? Хорошо, сейчас мы посмеемся. Хватайте этого весельчака и тащите к двери.

— Он не хочет идти, сержант.

— Ну, и что, а. для чего у наших ружей приклады? Ну, давайте, по спине и по икрам.

— Гррр! Гррр! Гррр!

— Бейте, бейте.

— Послушайте, сержант, — произнес один из гвардейцев. — Сдается мне, это настоящий медведь: я схватил его за шиворот, и у него шкура не отстает от мяса.

— Если это медведь, тогда обращайтесь с животным как можно осторожнее: хозяин заплатит нам за него. Сходите к пожарному за фонарем.

— Гррр!

— Все равно, медведь он или нет, — сказал какой-то солдат, — он получил хорошую трепку; если есть у него память, он не забудет муниципальную гвардию.

— Вот то, что вы просили, — протягивая фонарь, предложил один из патрульных.

— Поднесите свет к лицу обвиняемого.

Солдат повиновался.

— Это морда, — объявил сержант.

— Господи Иисусе! — пробормотала билетерша, отступая. — Настоящий медведь!

— Ну да, настоящий медведь. Надо посмотреть, есть ли у него документы, и отвести его домой. Возможно, за него дадут вознаграждение. Наверное, это животное заблудилось и, поскольку ему нравится бывать в обществе, пришло на бал в Одеон.

— Гррр!

— Вот видите, он мне отвечает.

— Постойте, постойте, — произнес солдат.

— Что такое?

— У него на шее висит мешочек.

— Откройте его.

— Записка!

— Читайте.

Солдат достал записку и прочел:

"Меня зовут Том; я живу на улице Предместья Сен-Дени, дом № 109; в моем кошельке сто су: сорок на оплату фиакра, три франка для тех, кто проводит меня до дома".

— Истинная правда, вот сто су! — воскликнул гвардеец.

— У этого гражданина все в полном порядке, — признал сержант. — Два добровольца отведут его к законному месту жительства.

— Я, — хором откликнулись гвардейцы.

— Никаких льгот в обход закона. Все только по старшинству. Пусть прибыль от этого дела достанется самым заслуженным. Идите, ребята.

Два муниципальных гвардейца подошли к Тому, набросили ему на шею веревку и для большей надежности три раза обернули ее вокруг морды. Том не оказал ни малейшего сопротивления: удары прикладом сделали его на редкость сговорчивым. Отойдя от Одеона шагов на сорок, один из гвардейцев предложил:

— Вот что: погода сейчас отличная, может быть, не будем нанимать фиакр, пусть этот гражданин прогуляется.

— А мы получим по пятьдесят су вместо тридцати.

— Принято единогласно.

Через полчаса они стучали в дверь дома № 109. С третьего раза им отворила не совсем проснувшаяся привратница.

— Смотрите, мамаша-резвушка, — обратился к ней гвардеец, — вот один из ваших жильцов. Признаете ли вы, что это частное лицо принадлежит к вашему зверинцу?

— Еще бы, — ответила привратница, — это медведь господина Декана.

В тот же день Одри принесли домой счет за пирожные на сумму семь франков пятьдесят сантимов. Но министр Шахабахама I легко доказал свое алиби: он дежурил в Тюильри.

Что касается Тома, с тех пор он испытывал беспредельный страх перед достойным уважения войском, которое наградило его ударами приклада по спине и заставило идти пешком, хотя он заплатил за фиакр.

Поэтому читатель не удивится, узнав, что при виде показавшегося в дверях гостиной муниципального гвардейца Том немедленно отступил в самую глубину сада. Ничто так не прибавляет человеку храбрости, как зрелище бегущего врага. Впрочем, как мы и говорили, этот муниципальный гвардеец был не лишен смелости, и он погнался за Томом; медведь, прижатый к стене, попытался было на нее влезть, но после двух или трех попыток увидел, что на это рассчитывать нечего, встал на задние лапы и приготовился обороняться, применив в этих обстоятельствах приемы бокса, преподанные ему его другом Фо.

Гвардеец тоже не зевал и напал на противника по всем правилам искусства. После третьего выпада он сделал финт головой и нанес удар ногой; Тому удалось отразить его по второй позиции. Гвардеец угрожал Тому прямым ударом; Том снова перешел к защите, перехватил оружие и, вцепившись изо всех сил лапой в гарду сабли врага, так резко дернул его за руку, что вывихнул ему запястье. Гвардеец выронил саблю и оказался во власти противника.

К счастью для последнего и к несчастью для Тома, в эту минуту подоспел комиссар; увидев в происходящем акт неповиновения вооруженным силам, он вытащил из кармана шарф, трижды обмотал его вокруг своего живота и, почувствовав себя под защитой, приказал капралу с девятью солдатами спуститься в сад и готовиться к бою, а сам остался на крыльце командовать.

Том, озабоченный этими приготовлениями, позволил муниципальному гвардейцу удалиться (при этом тот поддерживал свою правую руку левой); сам же он остался неподвижно стоять у стены.

Начался допрос. Том обвинялся в ночном проникновении со взломом в жилой дом и в совершении покушения на убийство должностного лица — покушения, не удавшегося по причинам, не зависевшим от воли преступника; будучи не в состоянии представить свидетелей защиты, он был приговорен к смертной казни, вследствие чего капралу было предложено привести приговор в исполнение, и тот отдал приказ солдатам зарядить ружья.

В толпе, явившейся следом за патрульными, воцарилось глубокое безмолвие, нарушаемое лишь голосом капрала: он командовал расстрелом и последовательно руководил его ходом, считая до двенадцати. Все же после команды "целься" он счел своим долгом в последний раз оглянуться на комиссара, и тогда среди присутствующих послышался сочувственный шепот, но комиссар полиции, которого побеспокоили во время завтрака, был непреклонен и в знак подтверждения приказа поднял руку.

— Пли! — скомандовал капрал.

Солдаты повиновались, и несчастный Том, простреленный восемью пулями, упал замертво.

В это время Александр Декан вернулся домой с письмом от г-на Кювье: он открывал перед Томом двери Ботанического сада и обещал ему жизнь более долгую, чем у Мартена.

IX

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ УСМИРИЛ БУНТ НА БОРТУ БРИГА "РОКСОЛАНА" И ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ

Том был уроженцам Канады; он принадлежал к травоядной породе, которая обычно обитает в горах, расположенных между Нью-Йорком и озером Онтарио; но зимой, когда снег прогоняет медведей с обледеневших вершин, множество изголодавшихся зверей иногда спускаются до самых предместий Портленда и Бостона.

А если теперь нашим читателям хочется узнать, каким образом с берегов реки Святого Лаврентия Том перебрался на берега Сены, пусть они соблаговолят перенестись в конец 1829 года и последовать за нами через весь Атлантический океан. Там, между Исландией и мысом Фарвель, они увидят идущий своим умеренным ходом бриг нашего давнего друга капитана Памфила, изменившего на этот раз пристрастию к Востоку, — он направился к полюсу, но не для того чтобы, подобно Россу или Парри, отыскивать проход между островом Мелвилл и островом Банкс; нет, цель его была более практичной, а главное — более корыстной: капитан Памфил, которому оставалось ждать еще два года, пока будет готов для него груз слоновой кости, воспользовался этим обстоятельством, чтобы попытаться распространить в северных морях ту систему обмена, какую он, как мы видели, столь успешно применял в Индийском архипелаге. Арена его прежних подвигов становилась бесплодной вследствие его частых встреч с плавающими в тех широтах судами; впрочем, он нуждался и в перемене обстановки. Только на этот раз капитан Памфил искал не пряности или чай, теперь он имел дело главным образом с ворванью.

Зная привычки нашего отважного флибустьера, читатель поймет, что тот не тратил времени, чтобы набрать в свою команду матросов-китобоев, и не обременял свое судно баркасами, тросами и гарпунами. Он удовольствовался тем, что перед выходом в море осмотрел Фальконеты, каронады и пушку восьмого калибра, служившие, как мы уже говорили, балластом, проверил ружья, приказал наточить абордажные сабли, запасся продовольствием на шесть недель, прошел Гибралтарским проливом и к сентябрю, то есть к тому времени, когда промысел в самом разгаре, поднялся до шестидесятого градуса широты и немедленно приступил к делу.

Капитан Памфил, как мы видели, очень любил приходить на готовенькое, поэтому он имел дело преимущественно с судами, по ходу которых узнавал, что они надлежащим образом загружены. Нам известна его манера действовать в этих деликатных обстоятельствах, и он не внес в нее никаких изменений, несмотря на изменившиеся координаты, — стало быть, незачем говорить о ней нашим читателям, и мы ограничимся сообщением о том, что она полностью себя оправдала. У него было всего-навсего пятьдесят пустых бочек на борту, когда случай свел его вблизи Ньюфаундлендской банки с судном, возвращавшимся с ловли трески. Нам известно, что капитан Памфил, занимаясь крупными спекуляциями, в то же время не пренебрегал и мелкими, так что он не стал упускать случая пополнить свой груз. Взамен пустых бочек, перекочевавших на рыболовное судно, последнее сочло за удовольствие прислать на "Роксолану" пятьдесят бочек с рыбой. Поликар заметил, что полные бочки были на три дюйма ниже пустых, но капитан Памфил соблаговолил извинить эту неточность, приняв во внимание, что треска была свежепосоленной; он лишь заглянул в каждую бочку, желая убедиться, что рыба хорошего качества, затем, в ходе осмотра, он приказывал заколачивать бочки одну задругой и переносить их в трюм, за исключением одной, оставленной им для личного потребления.

Вечером, когда он собирался сесть за стол, к нему зашел врач. Он явился просить от имени команды уступить ей три-четыре бочки свежей трески. Уже месяц как вышли все припасы и матросы питались лишь китовым мясом и котлетами из тюленя. Капитан Памфил спросил, испытывают ли они недостаток в пище, на что врач ответил, что упомянутой пищи еще довольно много, но она того рода, какой и в свежем виде омерзителен на вкус, и в соленом ничем не лучше. Капитан Памфил на это сказал, что ему очень жаль, но у него есть заказ от торгового дома "Беда и компания" из Марселя как раз на сорок девять бочек соленой трески и он не может нарушить слово, данное таким хорошим клиентам. Впрочем, если команде хочется свежей трески, она может наловить ее для себя, в чем капитан предоставляет матросам полную свободу и не чинит никаких препятствий.

Врач ушел.

Через десять минут капитан Памфил услышал шум.

Множество голосов призывали взяться за оружие, а один матрос крикнул:

— Да здравствует Поликар! Долой капитана Памфила!

Капитан решил, что пора ему показаться. Он встал из-за стола, сунул за пояс пару пистолетов, зажег свою носогрейку, что делал лишь в сильный шторм, взял сплетенную с особой тщательностью парадную плетку, которой пользовался в незабываемых обстоятельствах, и поднялся на палубу, где уже начался мятеж.

Капитан Памфил ходил среди разделившейся на группы команды, поглядывая направо и налево, чтобы узнать, есть ли среди его людей хоть один наглец, который осмелится с ним заговорить. Постороннему показалось бы, что капитан Памфил совершает обычный обход, но для команды "Роксоланы", давно с ним знакомой, это было совсем другое дело. Все знали: если капитан Памфил не произносит ни слова — это верный признак, что он готов взорваться, а сейчас его молчание было устрашающим. Наконец, сделав два или три круга, он остановился перед своим помощником, казавшимся не менее других причастным к восстанию.

— Поликар, друг мой, — спросил он. — Можете ли вы сказать мне, какой ветер дует?

— Но, капитан, — ответил Поликар, — ветер… Вы сказали… ветер?

— Да, ветер… какой он?

— Право, не знаю, — признался Поликар.

— Что ж, тогда я вам это скажу!

И капитан Памфил с невозмутимым спокойствием стал изучать темное небо, затем, протянув руку по направлению ветра, по матросской привычке свистнул и, наконец, повернувшись к своему помощнику, продолжил:

— Так вот, Поликар, приятель, я сам скажу вам, какой сегодня ветер дует: ветер порки.

— Я об этом догадывался, — сказал Поликар.

— А теперь, любезный Поликар, сделайте одолжение, скажите мне, что сейчас посыплется?

— Что посыплется?

— Да, градом.

— Право, не знаю, — ответил Поликар.

— Так это будут удары линьком, мой милый, удары линьком. Поэтому, если ты боишься дождя, Поликар, друг ты мой, живо убирайся в каюту и не выходи оттуда, пока я тебе не прикажу; ты меня понял, Поликар?

— Понял, капитан, — сказал Поликар, спускаясь по трапу.

— До чего умен этот парень, — прибавил капитан Памфил.

Затем он еще два-три раза обошел палубу кругом и остановился перед плотником, державшим в руке пику.

— Здравствуй, Жорж, — обратился к нему капитан. — Что это у тебя за игрушка, друг мой?

— Но, капитан… — пробормотал плотник.

— Господи помилуй, да это же моя трость для выколачивания пыли.

Плотник выронил пику; капитан подобрал ее и переломил пополам, как будто это был ивовый прутик.

— Мне все ясно, — продолжал капитан Памфил. — Ты собирался выбить пыль из своей одежды. Прекрасно, друг мой, прекрасно! Чистота — половина добродетели, как говорят итальянцы.

Он знаком подозвал двоих подручных.

— Эй, вы, идите сюда, возьмите каждый по этой тросточке и хорошенько выбейте пыль из куртки бедняги Жоржа, а ты, Жорж, мальчик мой, оставь свое тело внутри, прошу тебя.

— Сколько ударов, капитан? — спросили подручные.

— Да по двадцать пять с каждого.

Приговор был приведен в исполнение, подручные действовали поочередно и размеренно, как пастухи Вергилия; капитан считал удары. На тринадцатом Жорж лишился чувств.

— Хорошо, — сказал капитан. — Отнесите его в койку. Остаток он получит завтра: каждому по заслугам.

Приказ был исполнен. Капитан сделал еще три круга и в конце концов остановился рядом с матросом, крикнувшим: "Да здравствует Поликар! Долой капитана Памфила!"

— Ну, как поживает твой прелестный голосок, Гаэтано, дитя мое? — спросил капитан.

Гаэтано хотел ответить, но, как ни старался, из его горла выходили лишь невнятные и всхлипывающие звуки.

— Черт возьми! — воскликнул капитан. — Мы потеряли голос. Гаэтано, мальчик мой, это опасно, если не заняться лечением. Доктор, пришлите-ка мне четверых лекарских учеников.

Четыре человека по указанию доктора приблизились к Гаэтано.

— Идите сюда, милашки мои, — позвал капитан, — и в точности исполняйте приказ: возьмите веревку, перебросьте ее через блок и одним концом обвяжите шею этого честного парня вместо галстука, а за другой конец тяните до тех пор, пока наш приятель не поднимется на высоту в тридцать футов; вы его оставите в таком положении на десять минут, а когда опустите, он будет болтать не хуже дрозда и заливаться скворцом. Поживее, милашки мои.

Расправа началась и свершилась в полном безмолвии. Сам капитан Памфил так внимательно наблюдал за казнью, что дал погаснуть своей носогрейке. Через десять минут безжизненное тело мятежника упало на палубу. Доктор, подойдя к нему, убедился, что матрос действительно мертв; тогда ему привязали одно ядро на шею и два — к ногам, после чего бросили тело в море.

— А теперь, — сказал капитан Памфил, вынув изо рта погасшую трубку, — отправляйтесь все вместе зажечь мою трубку, и пусть мне ее принесет только один из вас.

Матрос, стоявший ближе других к капитану, выказывая ему глубочайшее уважение, принял из рук начальника протянутую им святыню, затем в сопровождении всей команды спустился по трапу в твиндек, оставив капитана наедине с доктором. Мгновение спустя появился Двойная Глотка с зажженной трубкой.

— Ах ты разбойник! — воскликнул капитан. — Чем ты занимался, пока эти честные парни прогуливались по палубе, беседуя о своих делах? Отвечай, негодник!

— Признаюсь, — ответил Двойная Глотка, взглянув на капитана и увидев, что опасаться нечего, — я обмакивал хлеб в похлебку, чтобы узнать, хороша ли она на вкус, и пальцы в соус, проверяя, в меру ли он посолен.

— Ну, что ж, шалопай, возьми себе лучшую часть похлебки и лучший кусок из кастрюли, остальное скорми моей собаке. Что касается матросов, то в течение трех дней они будут сидеть на хлебе и чистой воде, это предохранит их от цинги. Пошли обедать, доктор.

И капитан, спустившись в свою каюту, приказал поставить прибор для гостя и продолжал есть свежую треску с таким видом, словно между первым и вторым блюдом ничего не произошло.

Встав из-за стола, капитан снова поднялся на палубу для вечернего обхода. Все было в полном порядке: вахтенный матрос — на своем месте, рулевой — у штурвала, впередсмотрящий — на мачте. Бриг шел под всеми парусами, честно делая свои восемь узлов. Слева лежала Ньюфаундлендская банка, справа — залив Святого Лаврентия; дул вест-норд-вест, обещавший продержаться; таким образом, можно было рассчитывать на спокойную ночь после бурного дня. Спустившись в каюту, капитан снял сюртук, закурил трубку и встал у окна, глядя то на табачный дым, то на струю за кормой судна.

Капитан Памфил, как мог судить о нем читатель, обладал скорее своеобразным умом, чем поэтическим и живым воображением, однако он был настоящим моряком, и сияние луны, в прекрасную ночь серебрившей океанские волны, не могло не заставить его отдаться мечтательности, к какой располагает всех моряков стихия, среди которой они обитают; он провел таким образом около двух часов, наполовину свесившись из окна, не слыша ничего, кроме плеска волн, не видя ничего, кроме косы Сент-Джонс, таявшей на горизонте, словно морской туман. Внезапно он почувствовал, что его крепко схватили за ворот рубашки и за штаны; в то же время две руки, столь вольно с ним обращавшиеся, использовали его тело как рычаг: одна надавила, другая приподняла, и ноги капитана Памфила, оторвавшись от земли, тотчас поднялись выше его головы. Капитан хотел позвать на помощь, но не успел; едва он открыл рот, особа, проделавшая над ним этот странный опыт, нашла угол наклона туловища капитана достаточным и отпустила одновременно воротник и штаны. Капитан Памфил, повинуясь не по своей воле законам равновесия и притяжения, почти отвесно нырнул головой вниз и исчез в струе за кормой "Роксоланы", продолжавшей легко и быстро идти, не подозревая, что она утратила своего капитана.

На следующее утро, поскольку капитан, против обыкновения, не совершил обхода палубы, в десять часов доктор вошел в его каюту и обнаружил, что она пуста. Мгновенно среди команды распространилась весть об исчезновении хозяина; командование судном по праву переходило к помощнику, поэтому Поликара вытащили из каюты, где он послушно сидел под арестом, и объявили его капитаном.

В первую очередь новый командующий приказал выдать каждому порцию трески, двойную порцию водки, а Жоржу — причитающиеся ему двадцать ударов палкой.

Через три дня после описанного нами события никто на борту "Роксоланы" и не вспоминал о капитане Памфиле, словно этот достойный моряк никогда не существовал.

X

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ДУМАЯ, ЧТО ПРИСТАЛ К ОСТРОВУ, ВЫСАДИЛСЯ НА КИТА И СТАЛ СЛУГОЙ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

Когда капитан Памфил вынырнул на поверхность воды, бриг "Роксолана" был слишком далеко, чтобы его могли услышать, и он решил не расходовать напрасно силы, не кричать, а попытался определить, где он находится и какой берег ближе всего. Решив, что это должен быть остров Кейп-Бретон, капитан направился к нему, сверяясь с Полярной звездой, оставшейся справа от него.

Капитан Памфил плавал как тюлень, и все же через четыре или пять часов он начал уставать; впрочем, небо хмурилось, солнце, направлявшее его путь, скрылось, и он, подумав, что пора отдохнуть, перестал плыть матросским стилем на боку и перевернулся на спину.

В таком положении он провел около часа, делая лишь самые необходимые движения, чтобы удержаться на поверхности воды, и глядя, как одна за другой гаснут на небе звезды.

Читатель поймет, что, как бы философски ни был настроен капитан Памфил, он мало веселого мог найти в своем положении. Превосходно зная очертания берегов, он понимал, что до любого из них ему остается три или четыре льё. Почувствовав прилив сил после недолгого отдыха, который он себе позволил, капитан поплыл дальше, и тут он заметил в нескольких футах перед собой какую-то черную поверхность, которую раньше нельзя было увидеть в темноте. Он принял ее за островок или скалу, забытые мореплавателями и географами, и, направившись к ней, вскоре достиг берега. Но ему стоило большого труда на него выбраться, до того скользкой оказалась беспрестанно омываемая волнами земля. Все же после нескольких попыток он добился своего и оказался на маленьком выпуклом островке длиной от двадцати до двадцати пяти шагов, возвышавшемся над водой примерно на десять футов и совершенно необитаемом.

Капитан Памфил быстро обошел свои новые владения. Земля была голой и бесплодной; единственное исключение — деревце толщиной с палку от метлы, длиной от восьми до десяти футов и совершенно лишенное ветвей и листьев, а также несколько еще мокрых травинок, указывающих на то обстоятельство, что во время морских бурь волна полностью покрывала скалу; именно этим капитан Памфил и объяснил чудовищное упущение географов, пообещав себе, как только он вернется во Францию, написать для Общества путешествий ученый доклад и указать в нем на ошибку своих предшественников.

Он дошел до этого места в своих планах и замыслах, когда ему послышался поблизости говор. Капитан огляделся, но, как мы уже сказали, ночь была темной и ничего не было видно. Он снова прислушался и на этот раз ясно различил несколько голосов, однако слов нельзя было разобрать; капитан Памфил хотел окликнуть говоривших, но, не зная, кто приблизится к нему в темноте — враги или друзья, — решил подождать дальнейших событий. В любом случае остров, на который он высадился, был не так далеко от земли, чтобы стоило опасаться голодной смерти в таком оживленном месте, как залив Святого Лаврентия. Поэтому капитан Памфил решил сидеть смирно до рассвета, чтобы самому себя не выдать; в соответствии с этим решением он отправился на другой конец своего острова, как можно дальше от того берега, где слышалась человеческая речь, в некоторых случаях пугающая людей больше, чем рев дикого зверя.

Снова воцарилась тишина, и капитан Памфил начал надеяться на благополучный исход, когда почувствовал, что земля задрожала под его ногами. Прежде всего ему на ум пришло землетрясение, но на всем своем острове он не видел даже самой маленькой горки, напоминающей вулкан; тогда он вспомнил, что часто слышал рассказы о подводных образованиях, которые внезапно появляются на поверхности воды и остаются там иногда в течение нескольких дней, месяцев, а то и лет, дают время обосноваться колониям, засеять землю, построить хижины, а потом, когда пробьет их час, внезапно разрушаются, как и образовались, без видимой причины, мгновенно скрываются, увлекая за собой слишком доверчивое население, расположившееся на них. В любом случае капитан Памфил не успел ни посеять, ни построить, ему не приходилось сожалеть ни о хлебе, ни о домах, и он собрался продолжать свое плавание, радуясь тому, что чудесный остров пробыл над водой достаточно долго и он на нем отдохнул. Так вот, целиком положившись на волю Божью, он вдруг заметил, к большому своему удивлению, что земля не погружается в море, но как будто плывет, оставляя за собой след, подобный струе за кормой судна. Капитан Памфил оказался на плавучем острове; для него повторилось чудо Латоны, и он направлялся на каком-то неведомом Делосе к берегам нового мира.

Капитан Памфил столько всякого повидал в своей бродячей и полной приключений жизни, что такими пустяками его трудно было удивить; он только отметил, что его остров, проявив сообразительность, на какую никак нельзя было рассчитывать, направился прямо к северной оконечности Кейп-Бретона. Поскольку капитану безразлично было, куда направиться, он решил не возражать, позволив острову спокойно плыть по своим делам, и воспользоваться этим обстоятельством, чтобы передвигаться вместе с ним. Но движение сделало скользкую почву еще более опасной, и капитан Памфил, хоть и хорошо переносил качку, тем не менее поднялся на возвышенную часть острова и, держась за одинокое и лишенное листвы дерево, казалось отмечавшее его центр, стал смиренно и терпеливо ожидать дальнейших событий.

Временами, когда ветер прогонял тучи, показывалась какая-нибудь звезда, сияющая, словно алмаз в небесном уборе; в эти более светлые промежутки времени капитану Памфилу, который весь обратился в зрение и слух (и это легко понять), представлялось, будто он видит черную точку маленького островка, указывающего путь большому острову, двигаясь примерно в пятидесяти шагах впереди него, и, когда волна менее шумно билась о склоны его владений, до ушей капитана с дыханием ветра снова доносились те же голоса, что он уже слышал, неясные и невнятные, как шепот духов моря.

И только когда на востоке стало рассветать, капитан Памфил окончательно во всем разобрался и изумился: как же он, с его-то умом, не осознал своего положения? Маленький островок, двигавшийся впереди, оказался лодкой с командой из шести канадских дикарей; большой остров, на котором находился он сам, — китом, которого бывшие союзники Франции тащили на буксире; лишенное веток и листьев дерево, служившее ему опорой, было убившим морского гиганта гарпуном: войдя в рану на четыре или пять футов, он торчал вверх еще на восемь или девять.

У гуронов, увидевших, что им досталась двойная добыча, вырвался возглас изумления; но они тотчас рассудили, что показывать свое удивление недостойно мужчины, и продолжали молча грести к берегу, не обращая более никакого внимания на капитана Памфил а. Сам он, видя, что дикари, несмотря на кажущуюся беспечность, не спускают с него глаз, изобразил полную безмятежность, хотя в действительности странное его положение внушало ему немалое беспокойство.

Когда кит был примерно в четверти льё от северной оконечности Кейп-Бретона, а лодка остановилась; но огромная туша, продолжая двигаться в заданном направлении, мало-помалу приблизилась к суденышку вплотную. Тогда тот, кто казался в команде главным, высокий и крепкий малый пяти футов восьми дюймов ростом, разрисованный синей и красной красками, с татуировкой в виде черной змеи на груди и хвостом райской птицы, вплетенным в единственную прядь волос, оставленную на его выбритой голове, сунул свой большой нож за пояс набедренной повязки, взял в правую руку томагавк и медленно, с достоинством направился к капитану Памфилу.

Со своей стороны, капитан Памфил, повидавший всевозможных дикарей — от тех, что покидают "Ла-Куртий" в первый день Великого поста, до обитателей Сандвичевых островов, злодейски убивших капитана Кука, — спокойно ждал его и, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания.

Гурон остановился в трех шагах от европейца и стал смотреть на него; капитан Памфил, решив ни на шаг не отступать, в ответ уставился на гурона с тем же спокойным и безмятежным видом, какой напустил на себя дикарь. Наконец, после десяти минут взаимного изучения, гурон произнес:

— Черный Змей — великий вождь.

— Памфил из Марселя — великий капитан, — ответил тем же провансалец.

— Но почему, — продолжал гурон, — мой брат покинул свой корабль и сел на кита Черного Змея?

— А потому, — ответил капитан Памфил, — что команда выбросила его в море, он устал плыть и устроился отдохнуть на первом, что ему подвернулось, не заботясь о том, кому это принадлежит.

— Хорошо, — сказал гурон. — Черный Змей — великий вождь, и капитан Памфил станет его слугой.

— Ну-ка повтори, что ты сказал, — перебил его насмешливо капитан Памфил.

— Я говорю, — продолжал свою речь гурон, — что капитан Памфил будет грести на лодке Черного Змея, когда он будет на воде; понесет его палатку из бересты, когда он станет путешествовать по суше; разжигать для него костер, когда наступит холод, и отгонять мух в жару; починит его мокасины, когда они износятся; взамен всего этого Черный Змей даст капитану Памфилу остатки своего обеда и ненужные ему самому старые бобровые шкурки.

— А если эти условия не понравятся Памфилу и Памфил не согласится на них? — спросил капитан.

— Тогда Черный Змей снимет с Памфила скальп и подвесит его перед своей дверью рядом с теми скальпами семи англичан, девяти испанцев и одиннадцати французов, которые уже там находятся.

— Хорошо, — согласился капитан, видя, что сила не на его стороне. — Черный Змей — великий вождь, и Памфил будет ему служить.

После этих слов Черный Змей сделал знак команде, дикари тоже высадились на кита и окружили капитана Памфила. Вождь что-то сказал своим людям, и они немедленно принесли на тушу много маленьких ящичков, бобра, двух-трех птичек, убитых стрелами, и все, что необходимо для разведения огня. Тогда Черный Змей сел в пирогу, взял в каждую руку по веслу и стал грести к берегу.

Капитан засмотрелся на удалявшегося великого вождя, восхищаясь скоростью, с какой летела по воде маленькая лодка; тем временем к нему приблизились три гурона: один развязал его галстук, второй снял с него рубашку, а третий стащил с него штаны, в кармане которых были часы; на смену им пришли двое других, один из них держал в руке бритву, второй — своего рода палитру, составленную из маленьких ракушек, наполненных желтой, красной и синей красками; они знаком велели капитану Памфилу лечь; пока остальная часть команды раскладывала костер, как будто это был настоящий остров, ощипывала птиц и потрошила бобра, эти двое занялись туалетом нового своего товарища: один выбрил ему голову, оставив лишь прядь, какую дикари обыкновенно сохраняют, другой обмакивал свою кисть в разные краски и водил ею по всему телу капитана, разрисовывая его по последней моде щёголей с берегов реки Оттава и озера Гурон.

Покончив с этой предварительной обработкой, оба лакея капитана Памфила отправились: один — за пучком перьев, вырванных из хвоста птицы, которую тем временем опаливали, второй — за шкурой бобра, чье мясо начали жарить; вернувшись со всем этим к своей жертве, они укрепили пучок перьев в единственной пряди, оставшейся от прежней шевелюры капитана, и обвязали ему бедра шкурой бобра. Закончив процедуру, один из гуронов подставил капитану Памфилу маленькое зеркальце: он выглядел омерзительно!

Тем временем Черный Змей добрался до берега и направился к довольно большому дому, белевшему на фоне моря и заметному издали; вскоре он вышел оттуда вместе с человеком в европейском платье и, насколько можно было судить по его жестам, сын безлюдных степей показывал представителю цивилизации добычу, захваченную им в открытом море и привезенную ночью к берегу.

Вскоре житель Кейп-Бретона в свою очередь сел в лодку с двумя рабами и, подплыв к киту, обошел его кругом и осмотрел, но высаживаться все же не стал; затем — вероятно убедившись, что гурон не обманул его, — повернул обратно к острову, где его ждал неподвижно сидевший вождь.

Через минуту рабы белого человека отнесли разнообразные предметы, которые на таком расстоянии трудно было разглядеть, в пирогу краснокожего; вождь гуронов снова взялся за весла и стал грести к недолговечному острову, где он оставил свою команду и капитана Памфила.

Он высадился в то самое время, когда бобровое мясо и дичь в меру зажарились, съел хвост бобра и птичьи крылышки, а остатки своего обеда, по установившемуся обычаю, отдал слугам и, казалось, очень рад был среди них увидеть капитана Памфила.

Потом гуроны принесли вождю отнятые у пленника трофеи, чтобы он выбрал среди доспехов, полученных в качестве военной добычи, то, что больше всего ему понравится.

Черный Змей довольно презрительно осмотрел галстук, рубашку и брюки капитана; напротив, часы, которыми он явно не умел пользоваться, стали предметом его особого внимания. Покрутив и повертев их во все стороны, подвесив за маленькую цепочку, покачав на большой, он решил, что имеет дело с живым существом; он поднес часы к уху, внимательно послушал, как они идут, еще немного покрутил в руках, стараясь понять устройство, затем приложил одну руку к сердцу, а другой снова поднес хронометр к уху;

окончательно убежденный в том, что часы — животное, поскольку пульс у них бьется наподобие его собственного, бережно уложил их рядом с черепашкой размером не больше пятифранковой монеты и толщиной с половинку грецкого ореха: он бережно хранил ее в коробочке, богато инкрустированной ракушками (легко догадаться — черепашка была частью личного сокровища вождя). Наконец он, как будто удовлетворенный своей долей добычи, оттолкнул ногой галстук, рубашку и брюки, великодушно предоставив их в распоряжение команды.

Покончив с едой, Черный Змей, гуроны и пленник сошли с кита в пирогу. Теперь капитан Памфил увидел, что принесенные дикарями предметы были: два английских карабина, четыре бутылки водки и бочонок пороха; Черный Змей, считая ниже своего достоинства самому возиться с китом, которого он убил, выменял на него у колониста алкоголь, оружие и боеприпасы.

В эту минуту обитатель Кейп-Бретона снова появился на берегу в сопровождении пяти или шести рабов, сел в лодку большего размера, чем та, в какой он совершал первую свою поездку, и опять вышел в море. В миг, когда он отошел от берега, Черный Змей приказал всем покинуть кита, чтобы не внушать никаких опасений новому владельцу туши. После этого началось обучение капитана Памфила. Один из гуронов, рассчитывая поставить его в затруднительное положение, дал ему весло; но Памфил, прошедший путь от юнги до капитана, так легко, умело и ловко управлялся с этим орудием, что Черный Змей в знак своего полного удовлетворения дал ему поцеловать свой локоть.

Тем же вечером вождь гуронов и его команда высадились на большом утесе, стоявшем посреди залива Святого Лаврентия на некотором расстоянии от другого, меньшего утеса. Одни немедленно начали ставить берестяную палатку (дикари Северной Америки почти постоянно носят с собой такие палатки, отправляясь в путешествие или на охоту). Другие, рассыпавшись вокруг скалы, принялись искать в углублениях устриц, мидий, морских ежей и прочие дары моря, набрав такое количество их, что, когда Великий Змей насытился, осталось еще довольно еды для всей команды.

Покончив с ужином, Великий Змей приказал принести коробку, в которую он спрятал часы, чтобы взглянуть, не случилось ли с ними чего-нибудь. Как и утром, он взял их с величайшей осторожностью, но тотчас же заметил, что сердце их перестало биться. Он поднес часы к уху и ничего не услышал; тогда он попытался согреть их своим дыханием, но, видя бесплодность всех своих стараний, с выражением глубокого презрения протянул часы прежнему владельцу со словами:

— Держи свою зверюшку, она сдохла.

Капитан Памфил, весьма дороживший своими часами — ведь их ему подарила жена, — не заставил вождя повторять это дважды и надел цепь себе на шею; он был счастлив вновь вступить в обладание своим брегетом; заводить его он поостерегся.

С рассвета они продолжили свой путь на запад, вечером высадились в маленькой уединенной бухточке острова Антикости, а на следующий день, около четырех часов пополудни, обогнув мыс Гаспе, вошли в реку Святого Лаврентия, по которой должны были подняться до озера Онтарио, откуда великий вождь рассчитывал попасть в озеро Гурон, на берегу которого стоял его вигвам.

XI

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПЯТЬ ДНЕЙ

ПОДНИМАЛСЯ ПО РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ,

А К ВЕЧЕРУ ШЕСТОГО ДНЯ СБЕЖАЛ ОТ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

Капитан Памфил, как мы видели, смирился со своей участью быстрее и легче, чем можно было бы ожидать от такого жестокого и независимого человека. Дело в том, что в течение бурной своей жизни — мы показали читателю лишь наиболее блестящую сторону ее — он попадал в самые разные положения и вследствие этого привык быстро принимать окончательные решения. Вот и сейчас, видя (как мы уже упомянули), что сила не на его стороне, он немедленно почерпнул из запасов философии, сберегаемых им для подобных случаев, показное смирение; на эту удочку и попался Черный Змей, хотя он и был очень хитер.

Справедливости ради прибавим, что капитан Памфил, любитель великого искусства мореплавания, не без удовольствия предался непосредственному изучению той стадии, какой это искусство достигло у диких народов Верхней Канады.

Шпангоуты лодки, в которую сел шестым капитан Памфил, были сделаны из очень прочного, но в то же время гибкого дерева и покрыты сшитыми между собой кусками бересты; швы были крепко просмолены. Внутри лодка была выложена очень тонкими еловыми дощечками, находившими одна на другую, словно черепица на крыше.

Наш беспристрастный наблюдатель не мог не оценить по достоинству труд мастеров, создавших средство передвижения, благодаря которому он, хоть и вопреки своей воле, отправился с севера на юг; одним-единственным жестом — но жестом знатока — он показал, как ему нравится легкость лодки. Действительно, эта легкость давала ей два огромных преимущества: во-первых, при равном числе гребцов она меньше чем за пять минут намного обогнала бы самую лучшую английскую лодку; второе, чисто местное преимущество, заключалось в том, что ее легко можно было вытащить на сушу и два человека без труда могли нести лодку в тех случаях, когда пороги, часто встречающиеся на этой реке, порой вынуждают мореплавателей идти вдоль берега два или три льё. Правда, эти два преимущества уравновешены одним недостатком — малейшее неверное движение мгновенно опрокидывает суденышко. Но это неудобство перестает существовать для людей, которые, подобно канадцам, живут в воде столько же, сколько на суше. Ну а капитан Памфил, как мы видели, принадлежал к семейству тюленей, ламантинов и прочих амфибий.

К вечеру первого дня плавания по реке лодка остановилась в маленькой бухточке у правого берега. Команда немедленно вытащила лодку на сушу и стала устраиваться на ночлег на земле Нью-Брансуика.

Черный Змей был так доволен смышленым и послушным рабом в те двое суток, которые они провели вместе, что не только, как и накануне, отдал ему лакомый кусок от собственного ужина, но и подарил шкуру буйвола с несколькими волосками — она должна была служить ему подстилкой, однако пленник вынужден был обойтись без одеяла. Но, поскольку наши читатели вспомнят (если обладают хорошей памятью), что всю его одежду составляла шкурка бобра, покрывавшая тело от нижних ребер до середины ноги, они не удивятся тому, что достойный негоциант, привыкший к климату Сенегамбии и Конго, почти всю ночь провел передвигая с места на место своего бобра и стараясь таким образом поочередно согреть разные части своей особы. Однако у всего есть хорошая сторона, и бессонница помогла ему узнать, что он вызывает у своих спутников упорное недоверие: при малейшем движении с его стороны он видел, как приподнимается чья-то голова и два глаза, по-волчьи сверкающие в темноте, тотчас устремляют взор на него. Капитан Памфил понял, что за ним наблюдают, и осторожность его удвоилась.

На следующее утро гуроны пустились в дорогу еще до рассвета; они все еще не покинули устья реки, такой широкой в этом месте, что она кажется впадающим в море озером. Ничто не мешало ходу лодки, течение почти не ощущалось: направление ветра, попутного или противного, не имело большого значения для суденышка. По обеим сторонам глазу открывались бескрайние просторы, растворяющиеся на горизонте в голубом небе, а на фоне его белыми точками виднелись дома. Время от времени в тех далях, где взгляд, затерявшись, переставал что-либо различать, показывались снежные вершины гор, принадлежавших к той цепи, что тянется от мыса Гаспе до истоков реки Огайо; но расстояние было очень большим, и невозможно было определить, небу или земле принадлежит это мимолетное видение.

Весь день прошел среди этих пейзажей, в которые капитан Памфил, казалось, пристально вглядывался и которыми любовался; однако эти впечатления, как бы ни были они сильны, ни на миг не отвлекли его от выполнения матросских обязанностей. Черный Змей, которому он вдвойне угодил своим хорошим вкусом и доброй службой, в минуту досуга протянул ему уже набитую трубку. Капитан Памфил тем выше оценил эту милость, что был лишен подобного удовольствия с тех самых пор, как Двойная Глотка зажег его носогрейку, погасшую во время бунта на "Роксолане", поэтому он, поклонившись, произнес:

— Черный Змей — великий вождь!

На эту любезность Черный Змей в свою очередь ответил:

— Капитан Памфил — верный слуга.

На этом беседа завершилась, и оба принялись дымить.

Вечером гуроны высадились на острове; церемония ужина свершилась как обычно, ко всеобщему удовлетворению. Но опыт предыдущей ночи вызвал у капитана Памфила тревогу: как ему удастся защититься от холода, более сильного, как известно каждому, на окруженном водой острове, чем на лесистом континенте? Развернув свою буйволиную шкуру, он обнаружил внутри шерстяное одеяло: решительно, Черный Змей был не таким уж плохим хозяином, и, не будь у капитана Памфила других планов на будущее, возможно, он остался бы у него на службе; но, как ни приятно было ему лежать на острове посреди реки Святого Лаврентия, подстелив под себя шкуру буйвола и укрывшись шерстяным одеялом, он предпочитал свою койку на борту "Роксоланы". Однако, хотя его временное ложе ей уступало, капитан, тем не менее, проспал на нем до рассвета беспробудным сном.

На третий день к одиннадцати часам вдали показался Квебек. Капитан надеялся, что Черный Змей остановится в этом городе, поэтому, едва увидев его, принялся грести так усердно, что уважение к нему со стороны великого вождя сильно возросло, но вместе с тем это рвение помешало капитану уделить водопаду Монморанси столько внимания, сколько тот заслуживал. Однако его предположение было ошибочным: лодка прошла перед гаванью, обогнула мыс Диаминт и пристала к берегу против водопада Шодьер.

Было еще совсем светло, и капитан Памфил смог полюбоваться великолепным зрелищем воды, падающей с высоты в сто пятьдесят футов на ширине в двести шестьдесят; снежной пеленой, покрывающей ковер зелени, и скалами, изредка возвышавшими над чудесными лесами по берегам свои белые вершины, которые были лишены растительности и напоминали старческие лбы. Ужин и ночевка прошли как обычно.

На следующий день лодку спустили на воду с зарей. Несмотря на свой философский настрой, капитан Памфил начинал ощущать некоторое беспокойство. Он не мог не видеть, что, забираясь в глубь континента, он удаляется от Марселя и побег становится более трудным делом; теперь он греб с небрежностью, какой великий вождь у него еще не замечал, но которую прощал ему за прошлые заслуги; вдруг взгляд пленника остановился на горизонте; весло замерло в руках, отчего (поскольку матрос у противоположного борта продолжал грести) лодка два раза повернулась вокруг своей оси.

— Что случилось? — спросил Черный Змей, приподнимаясь со дна лодки, где он лежал, и вынув изо рта трубку.

— Дело в том, — протянув руку к югу, ответил капитан Памфил, — что или я перестал понимать в навигации, или на нас надвигается довольно странная гроза.

— И где мой брат видит какой-нибудь знак, указывающий на то, что Господь приказал буре: "Шуми и разрушай"?

— Черт возьми! — возразил капитан. — На нас несется черная как чернила туча.

— У моего брата глаза крота, — продолжал вождь. — То, что он видит, вовсе не туча.

— Шутник! — сказал капитан Памфил.

— У Черного Змея орлиный глаз, — ответил вождь. — Пусть белый человек подождет, а потом решает.

В самом деле, мнимая туча двигалась вперед с такой скоростью и силой, какой капитан никогда не замечал ни у одной настоящей тучи под любым ветром; три секунды спустя наш достойный моряк, хоть и доверял своему опыту, вынужден был в нем усомниться. Не прошло и минуты, как все его недоумения окончательно рассеялись и он признал, что Черный Змей был прав: туча оказалась не чем иным, как несметной стаей летевших на юг голубей.

В первое мгновение капитан Памфил не поверил своим глазам: птиц было так много и они летели с таким шумом, что нельзя было представить себе подобную тучу, даже если бы в нее собрались все голуби на свете. Небо, еще сохранившее лазурный цвет на севере, на юге было полностью покрыто чем-то вроде бескрайней серой пелены, причем так далеко, насколько достигал взгляд. Вскоре эта пелена закрыла солнце, мгновенно преградив путь его лучам. Казалось, навстречу мореплавателям двигались сумерки. В тот же миг над лодкой пронесся с невероятной скоростью своеобразный передовой отряд, состоявший из нескольких тысяч птиц; почти сразу же вслед за ним последовала главная армия, и дневной свет померк, словно между небом и землей простерлось крыло бури.

Капитан Памфил, остолбенев от изумления, взирал на это чудо природы; индейцы же, привыкшие к этому зрелищу, возобновлявшемуся для них каждые пять-шесть лет, напротив, испускали радостные крики и готовили стрелы, собираясь воспользоваться посланной им Богом крылатой манной небесной. Черный Змей спокойно и неторопливо тоже заряжал ружье, показывая этим, что он глубоко убежден в беспредельности живой тучи, проносящейся над его головой. Наконец он поднес ружье к плечу и, не дав себе труда прицелиться, выстрелил; на мгновение открывшееся отверстие, похожее на просвет колодца, пропустило луч света и немедленно затянулось снова; десятков пять голубей, попавших в очерченную дробью окружность, дождем посыпались в лодку и вокруг нее; индейцы подобрали всех птиц до одной, к великому удивлению капитана Памфила, который не видел никакого смысла в том, чтобы так стараться, когда еще одним или двумя выстрелами и даже не отклоняясь вправо или влево команда лодки могла убить необходимое для своего пропитания количество голубей. Но, обернувшись, капитан увидел, что вождь снова улегся, положил ружье рядом с собой и взял трубку.

— Черный Змей уже закончил свою охоту? — спросил капитан Памфил.

— Черный Змей одним выстрелом убил достаточно голубей для своего ужина и ужина его свиты; гурон не поступает как белый человек, бесцельно уничтожающий создания Великого Духа.

"Вот как, — сказал самому себе капитан Памфил. — Недурное рассуждение для дикаря; но я был бы не прочь увидеть еще три или четыре прорехи в этом пернатом саване, простертом у нас над головами, хотя бы для того чтобы убедиться, что солнце по-прежнему на своем месте".

— Взгляни и успокойся, — сказал ему вождь, указав рукой на юг.

В самом деле, по южной стороне небосклона начал разливаться золотистый свет, на севере же, напротив, пейзаж был погружен во мрак; должно быть, голова колонны достигла, по меньшей мере, устья реки Святого Лаврентия. Она проделала за четверть часа тот путь, который лодка прошла за четыре дня. Впрочем, серая пелена продолжала двигаться так, словно духи полюса тащили ее к себе, и свет с той же быстротой, как прежде тьма, стремительными потоками заливал горы, струился в долинах и растекался по прериям. Наконец летучий арьергард дымкой скользнул по солнечному лику, и светило, освободившись от последнего покрова, продолжало улыбаться земле.

Как бы храбр ни был капитан Памфил и как бы ни мала была опасность, заключавшаяся в явлениях, которые только что происходили перед его глазами, все же ему было не по себе, пока длилась эта искусственная ночь. Поэтому он с искренней радостью приветствовал свет, снова взялся за весло и принялся грести; прочие слуги Черного Змея тем временем ощипывали голубей, убитых выстрелом из ружья их предводителя и их собственными стрелами.

На следующий день лодка прошла мимо Монреаля, как раньше — мимо Квебека; Черный Змей не проявил ни малейшего желания останавливаться в этом городе, напротив, он сделал знак гребцам направиться к противоположному берегу реки. Вождь обитавшего там индейского племени, куривший сидя на корточках у воды, обменялся с Черным Змеем несколькими словами на незнакомом капитану языке. Через четверть часа гуронам встретились первые пороги, но, вместо того чтобы попытаться преодолеть их с помощью крюков, укрепленных на этот случай на дне лодки, Черный Змей приказал пристать к берегу и вышел из лодки; капитан Памфил последовал за ним. Гребцы подняли лодку на плечи, вся команда потянулась за ними и, не пытаясь преодолеть течение, спокойно шла по берегу реки. Через два часа пороги остались позади, лодку снова спустили на воду, и она полетела по реке.

Так они плыли около трех часов. Внезапно спутники капитана Памфила оторвали его от размышлений, хором издав радостный вопль, к которому не присоединился лишь их вождь. Этот крик был вызван зрелищем не менее любопытным, чем вчерашнее; но на этот раз чудо произошло в воде, а не в небесах. Стая черных белок перебиралась с востока на запад, как за день до того с юга на север перемещались голуби, и плыла через реку Святого Лаврентия. Без сомнения, белки уже давно собрались на берегу и ждали благоприятного ветра: ширина реки в этом месте почти четыре мили, и эти зверюшки, хотя они отличные пловцы, не смогли бы ее переплыть без посланной им Богом помощи. В самом деле, через час после того, как с гор Портленда и Бостона задул приятный бриз, вся эта живая флотилия сошла на воду и безмятежно плыла через реку с попутным ветром, распустив хвосты вместо парусов и работая лапками ровно столько, сколько было необходимо, чтобы удерживать заданное направление.

Дикари любят полакомиться мясом белки еще больше, чем мясом голубя, поэтому команда лодки тотчас приготовилась к охоте на переселенцев; сам великий вождь, казалось, не пренебрегал подобным развлечением. Он взял сарбакан, открыл берестяную коробочку, восхитительно украшенную мехом лося, и достал из нее десятка два крошечных стрел длиной не больше двух дюймов и тонких, как стальная проволочка; один конец такой стрелы был заострен, на другом был укреплен пушок чертополоха таким образом, чтобы заполнить трубку, из которой пускали стрелу. Два индейца последовали его примеру, еще двоим приказали грести. Что касается капитана Памфила, то ему, как и последнему из команды, поручили подбирать убитых зверьков и извлекать из их трупов маленькие орудия, с помощью которых индейцы собирались лишать жизни белок. Через десять минут лодка подошла на расстояние выстрела и охота началась.

Капитан Памфил был ошеломлен: ему никогда не доводилось видеть подобной ловкости. Индейцы попадали в ту белку, в какую они целились, с тридцати и сорока шагов, почти всегда — в грудь, так что уже десять минут спустя довольно большая поверхность воды оказалась покрытой убитыми и ранеными зверьками. Когда число павших на поле боя приблизилось к шестидесяти, Черный Змей, верный своим принципам, подал знак прекратить бойню. Его люди повиновались с покорностью, сделавшей бы честь дисциплине прусского отряда; беглецы же, которым на этот раз пришлось поработать одновременно хвостом и лапками, поспешно выбрались на сушу. Индейцы и не думали их преследовать.

Охота заняла совсем немного времени, но этого оказалось довольно для того, чтобы на небе незаметно для гуронов собралась гроза. Капитану пришлось прервать свою работу на половине и принять участие в предельно простом маневре: вместе с тремя индейцами он должен был грести к берегу, куда Черный Змей надеялся высадиться прежде чем разразится буря. К несчастью, ветер, как мы сказали, дул именно с того берега, до которого следовало добраться; быстро поднимались волны, и через минуту могло показаться, что лодка вышла в открытое море.

В довершение всех невзгод настала ночь, и теперь река освещалась лишь вспышками молний. Маленькая лодка, словно ореховая скорлупка, то взлетала на гребень волны, то падала вниз, каждую минуту рискуя перевернуться. И все же она приближалась к берегу, уже видневшемуся темной чертой, несмотря на ночной мрак; внезапно лодка, летевшая стрелой, рухнула с гребня волны на скалу и разбилась, словно была стеклянной.

Теперь каждый, забыв о своих спутниках, думал только о себе и плыл к берегу. Черный Змей выбрался на него первым. Он сразу же стал тереть один о другой кусочки сухого дерева и разжег большой костер, чтобы все могли к нему присоединиться. Эта мера оказалась не напрасной: через десять минут вся команда, направляемая спасительным светом этого маяка, собралась — за исключением капитана Памфила — вокруг великого вождя.

XII

О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРОВЕЛ ДВЕ ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНЫЕ НОЧИ: ОДНУ НА ДЕРЕВЕ, ДРУГУЮ В ХИЖИНЕ

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Благодаря тому, что мы взяли на себя труд представить нашим читателям капитана Памфила как первоклассного пловца, они, как мы надеемся, не слишком встревожились, увидев его падающим в воду вместе со своими спутниками. В любом случае поспешим успокоить их сообщением о том, что после десяти минут ожесточенной борьбы со стихией он живым и невредимым выбрался на берег.

Едва он отряхнулся от воды (ввиду скудости его костюма эта процедура была недолгой), как увидел костер, зажженный Черным Змеем с целью собрать вокруг себя товарищей по несчастью. Капитан немедленно повернулся спиной к этому сигналу и поспешил от него удалиться.

Хотя великий вождь в те шесть дней, которые они провели вместе, оказывал ему утонченные знаки внимания, капитан Памфил постоянно питал надежду с ним расстаться и из страха, что второго такого случая ему не представится, решил воспользоваться первым. Невзирая на окружавший его мрак и бурю, капитан углубился в леса, что тянулись от берегов реки к подножию гор.

Капитан Памфил шел около двух часов; затем, подумав, что между ним и его врагами достаточно большое расстояние, решился, наконец, отдохнуть и обдумать, каким образом можно лучше провести ночь.

На уют нечего было рассчитывать: у беглеца только всего и было, что его одежда из бобровой шкуры, которая должна была временно заменить ему и подстилку и одеяло; он заранее чувствовал озноб при мысли о предстоящей ночи; но послышавшиеся с трех или четырех сторон от него отдаленные завывания заставили его отвлечься от первоначальной заботы и задуматься о другой, более тревожной. В этих звуках капитан Памфил узнал ночной вой голодных волков, которых так много в лесах Канады, что порой им недостает пищи и они выходят на улицы Портленда и Бостона.

Он не успел еще принять какого-нибудь решения, когда вой раздался снова, и на этот раз ближе к нему. Нельзя было терять ни минуты; капитан Памфил, весьма развитый физически, наряду с другими своими выдающимися дарованиями отличался еще умением взбираться по деревьям не хуже белки; приметив дуб подходящей толщины, он обхватил его руками, словно собирался вырвать с корнем из земли, и в ту минуту, когда встревоживший его вой послышался в третий раз и всего в пятидесяти шагах, достиг первых сучьев. Он не ошибся: волки из стаи, рассыпавшейся по окружности диаметром примерно в целое льё, почуяли его и во весь дух неслись к центру, где надеялись найти ужин. Они опоздали: капитан Памфил уже взобрался на верхний сук.

Однако волки не сочли себя побежденными: голодный желудок прибавляет упрямства. Они собрались у подножия дерева и принялись выть так жалобно, что капитан Памфил, хотя и был смелым человеком и находился вне всякой опасности, не мог не почувствовать страха, услышав этот печальный и протяжный вой.

Ночь была темной, но все же не настолько, чтобы он не разглядел во мраке рыжеватые спины врагов, напоминавшие волны покрытого барашками моря; к тому же каждый раз, когда один из них поднимал голову, капитан Памфил видел два горящих в темноте угля; в иные минуты, выражая общую обманутую надежду, все эти головы поднимались разом и земля казалась усеянной подвижными карбункулами, сталкивавшимися между собой и сплетавшимися в причудливые дьявольские вензеля…

Но вскоре из-за того, что он пристально всматривался в одну точку, взгляд его затуманился, подлинные очертания сменились призрачными, и даже разум его, постепенно помутившийся под воздействием неведомой ему доселе тревоги, перестал ясно сознавать реальную опасность и бредил сверхъестественными опасностями. Вместо хорошо известных четвероногих, двигавшихся у него под ногами, ему явилась толпа существ — ни людей, ни животных; ему мерещились демоны с огненными глазами — они держались за руки и плясали вокруг него сатанинский танец; усевшись верхом на суку, словно ведьма на палке метлы, он казался себе центром адского шабаша, где ему суждено сыграть свою роль.

Головокружение увлекало капитана вниз; он инстинктивно почувствовал, что, если он поддастся этому притяжению, то погибнет; собрав все телесные и духовные силы для последнего разумного поступка, он крепко привязал себя к стволу дерева веревкой, удерживавшей у него на пояснице бобровую шкуру, и, вцепившись обеими руками в сук, откинул голову назад и закрыл глаза.

Тогда безумие и бред окончательно овладели им. Сначала капитан Памфил ощутил, что его дерево колышется, наклоняясь и выпрямляясь, словно мачты на судне в бурю; затем ему показалось, что оно старается вырвать свои корни из земли, подобно человеку, пытающемуся вытащить увязающие в болоте ноги. После недолгой борьбы дуб победил; из раны в земле хлынули потоки крови, и волки принялись ее лакать; дерево воспользовалось их жадностью для того, чтобы скрыться, и стало убегать, но толчками, как инвалид, прыгающий на своей деревянной ноге. Вскоре пища иссякла, и волки, демоны, вампиры, от кого отважный капитан, как ему казалось, избавился, пустились за ним в погоню; их вела старуха, лица которой нельзя было разглядеть, с ножом в руке; и все это неслось в бешеной гонке.

Наконец дерево — уставшее, запыхавшееся, задыхающееся, — казалось, выбилось из сил и улеглось на землю, словно отчаявшийся человек, и тогда к нему приблизились, по-прежнему предводительствуемые старухой, волки и демоны с горящими глазами и обагренными кровью языками. Капитан с криком хотел было протянуть руки, но в тот же миг за его головой раздался пронзительный свист и по всему его телу пробежал холод: ему почудилось, будто ледяные кольца сжимают и душат его; постепенно давление уменьшилось, призраки исчезли, завывания стихли, дерево еще несколько раз содрогнулось, и вновь воцарились мрак и безмолвие.

Понемногу тишина успокоила нервы капитана Памфила; его кипящая кровь, воспламененная горячкой, охладилась, его чувства пришли в равновесие и вернулись из призрачных сфер, где они блуждали, к осязаемой реальности; оглядевшись, он вновь оказался в своем сумрачном, безлюдном и безмолвном лесу. Капитан ощупал себя, желая убедиться, что это действительно он, и в конце концов осознал свое положение таким, как оно было в действительности: он сидел верхом на суку, привязанный к стволу, ему было не так удобно, как на койке "Роксоланы" или на буйволовой шкуре великого вождя, но, по крайней мере, он был защищен от нападения волков (впрочем, они уже исчезли). Опустив взгляд к подножию дуба, капитан как будто различил бесформенную и подвижную массу, обвившуюся вокруг ствола; но вскоре чудившиеся ему жалобы стихли, предмет, на который были устремлены его глаза, застыл в неподвижности, и капитан Памфил подумал, что все это было продолжением его ужасного сновидения, и он, задыхающийся, обливающийся потом, смертельно усталый, наконец уснул настолько спокойным и глубоким сном, насколько позволяло ему неустойчивое положение, в каком он расположился на дереве.

Он проснулся на рассвете, разбуженный щебетом тысячи разнообразных птиц, весело порхавших под сплошным куполом леса. Открыв глаза, он прежде всего увидел раскинувшийся над его головой огромный зеленый свод, сквозь который проскальзывали первые косые лучи солнца. Капитан Памфил по природе своей не был набожен, однако, как все моряки, ощущал величие и могущество Господа: постоянное созерцание Океана пробуждает это чувство в глубинах души у тех, кто неустанно бороздит его бескрайние пустыни. Поэтому прежде всего он возблагодарил того, кто держит в своей руке засыпающий и просыпающийся мир; затем, после минутного безотчетного созерцания неба, он опустил взгляд на землю и тотчас нашел объяснение для всех своих ночных впечатлений.

В двадцати шагах вокруг дуба земля, словно плугом, была вспахана нетерпеливыми когтями волков, а у самого подножия дерева две трети истерзанного и бесформенного тела одного из этих животных торчало из пасти громадного удава, хвост которого, обвиваясь вокруг дерева, поднимался на высоту семи или восьми футов. Капитану Памфилу угрожали опасные противники, уничтожавшие друг друга: волки под ногами и змея над головой; услышанный им свист, холод, который он ощутил, кольца, сдавившие его, были свистом, холодом и кольцами рептилии, обратившей в бегство осаждавших его хищников; лишь один из них остался в смертоносных объятиях чудовища и был раздавлен извивами змеи. Движение дерева, чудившееся капитану, было содроганиями волчьей агонии; затем победившая змея начала заглатывать противника и, как обычно поступают удавы, переваривала первую половину добычи, пока вторая оставалась снаружи и ждала своей очереди быть поглощенной.

Капитан Памфил некоторое время сидел неподвижно, устремив глаза на зрелище под своими ногами; ему много раз доводилось видеть в Африке и в Индии подобных змей, но никогда еще — при таких впечатляющих обстоятельствах; и, хотя он прекрасно знал, что в таком состоянии рептилия не может причинить ему никакого вреда, все же стал искать способ спуститься вниз, не соскальзывая вдоль ствола. Для начала он развязал удерживавшую его веревку, затем стал задом наперед двигаться по ветви, пока она не согнулась; тогда, надеясь на ее гибкость и используя тяжесть собственного тела, он повис на руках и оказался так близко от земли, что мог беспрепятственно выпустить из рук свою опору. Обстоятельства сложились благоприятно, капитан отпустил ветку и невредимым оказался на земле.

Он поспешил удалиться, но часто оглядывался назад. Капитан шел навстречу солнцу; в лесу не была проложена ни одна тропинка, но, благодаря инстинкту охотника и знаниям моряка, ему достаточно было бросить взгляд на землю и на небо, чтобы тотчас сориентироваться. Он шел вперед без колебаний, словно хорошо знал эти безлюдные места; чем дальше он углублялся в чащу, тем более величественным и диким выглядел лес. Листва на деревьях становилась такой плотной, что лучи солнца уже не могли проникнуть сквозь лес; деревья росли тесно, прямые и устремленные вверх, словно колонны, поддерживающие зеленый купол, который не пропускал света. Ветер проносился над ним, не опускаясь в царство теней: казалось, с самого сотворения мира эта часть леса дремала, погрузившись в вечные сумерки.

В тусклом полусвете капитан Памфил видел больших птиц, породу которых он не мог определить, и крылатых белок, легко перепрыгивавших и перелетавших с ветки на ветку. В этом своего рода преддверии рая все словно утрачивало свой естественный первоначальный цвет, окрашиваясь в пепельные тона ночных бабочек. Лань, заяц и лиса, вспугнутые шумом шагов нарушившего их покой человека, сохраняя различие очертаний, казались одинаково облаченными в мох, по которому они неслышно бежали.

Время от времени капитан Памфил замирал с остановившимся взглядом: гигантские рыжие грибы, прислонившись друг к другу наподобие щитов, сливались в группы, напоминая окраской и размерами лежащих львов, и он, прекрасно зная, что царь зверей не обитает в этой части своей империи, вздрагивал при виде их.

Большие ползучие растения-паразиты, которым словно не хватало воздуха, обвивались вокруг деревьев, росли вместе с ними, цепляясь за ветки, гирляндами протягиваясь с одного на другое, пока не достигали свода. Там, извиваясь, словно змеи, они раскрывали навстречу солнцу свои благоухающие пунцовые чашечки, а те, что расцвели на полдороге, бледные, болезненные, лишенные аромата, будто завидовали счастью подруг, гревшихся в сиянии дня и улыбке Господа.

К двум часам у капитана Памфила засосало под ложечкой и он вспомнил, что накануне не поужинал, а час завтрака давно прошел. Он огляделся кругом: птицы по-прежнему порхали среди деревьев, крылатые белки не переставали прыгать с ветки на ветку, как будто проделали весь путь вместе с ним; но у него не было ни ружья, ни сарбакана, чтобы охотиться на них. Он попробовал бросить в них несколько камней, но вскоре понял, что от этих упражнений его аппетит разыграется, но они не помогут ему утолить голод. Поэтому он решил найти какую-нибудь растительную пищу. На этот раз ему повезло больше: после недолгих, но тщательных поисков, затрудняемых полумраком, он нашел два или три корня вроде чуфы и несколько растений из тех, что в просторечии называются карибской капустой.

Этого было довольно, чтобы заморить червячка; но капитан Памфил, человек предусмотрительный, подумал о том, что, едва утолив голод, он почувствует жажду; поэтому он решил отправиться на поиски ручейка, как перед тем разыскивал коренья. К несчастью, найти его было труднее.

Он внимательно прислушался, но до него не донеслось никакого журчания; он втянул воздух, стараясь уловить хотя бы слабые испарения, но под этим гигантским куполом не было ни малейшего дуновения, воздух был тяжелым и густым: животные и принужденные стелиться по земле растения дышали им с трудом — казалось, в нем трудно было выжить.

Однако капитан Памфил нашел выход: он подобрал острый камень и, вместо того чтобы продолжать бесполезные поиски, стал переходить от дерева к дереву, пристально изучая каждый ствол; наконец он как будто нашел то, что искал, — великолепный клен, молодой, гладкий и крепкий. Обхватив ствол левой рукой, правой он пробил кору острым камнем. Тотчас из раны брызнуло несколько капель драгоценной крови растения, из которой канадцы делают сахар лучше тростникового. Удовлетворенный результатом опыта, капитан спокойно уселся у подножия своей жертвы и начал завтракать. Покончив с этим, он припал пересохшим ртом к ране, откуда, словно из родника, бил сок, и снова отправился в дорогу — свежий, бодрый и крепкий как никогда.

К пяти часам вечера капитану показалось, что в потемках забрезжил свет. Ускорив шаг, он вышел на край леса, подобного Дантову, — этот лес как будто не принадлежал ни жизни, ни смерти, но какой-то промежуточной, безымянной власти. И тогда ему почудилось, что он погружается в океан света; он бросился в его волны, позолоченные лучами заходящего солнца, подобно пловцу, который долгое время пробыл на дне моря, зацепившись за ветку коралла или будучи схвачен полипом, а теперь освободился от смертоносной помехи, поднимается на поверхность воды и дышит.

Он добрался до одной из тех обширных степей, что лежат озерами зелени и света среди бескрайних лесов нового континента; по другую сторону ее снова тянулась темная, глухая стена деревьев, над которой прихотливо изгибались в последних лучах солнца снежные вершины гор, извилистой цепью разделяющих весь полуостров.

Капитан огляделся с довольным видом: он понял, что не сбился с пути.

Наконец его взгляд остановился на вьющемся вдали белесом столбе, который, расплываясь, поднимался к небу. Ему не понадобилось долго его изучать, чтобы узнать в нем дым, идущий из хижины, и почти сразу же он решил идти к ней, кто бы там ни ждал — друг или враг; воспоминание о проведенной ночи мгновенно и окончательно определило это его решение.

ВТОРАЯ НОЧЬ

Отыскав в высокой и густой траве тропинку, которая могла вести из леса к хижине, капитан Памфил пошел по ней, хотя несколько опасался часто встречающихся в этих местах змей.

По мере приближения к служившему ему ориентиром столбу дыма перед ним вырастала хижина, стоявшая на опушке леса; прежде чем он успел до нее дойти, стемнело; но ночью ему легче было искать дорогу.

Дверь располагалась с той стороны, с которой пришел путник; в глубине хижины горел огонь: казалось, кто-то нарочно зажег в глуши маяк, чтобы указать капитану Памфилу путь. Время от времени на фоне пламени вырисовывался черный силуэт проходившего перед очагом человека.

Подойдя поближе, капитан понял, что это женщина, и почувствовал себя увереннее. Добравшись наконец до порога, он остановился и спросил, не найдется ли для него местечка у очага, который он заметил издалека и к которому так долго стремился.

В ответ раздалось ворчание. Капитан истолковал его в свою пользу, вошел и уселся на старую табуретку, стоявшую на подходящем расстоянии от огня и словно поджидавшую его.

Напротив него, опершись локтями о колени и закрыв лицо руками, сидел на корточках неподвижный, словно бездыханная статуя, молодой краснокожий индеец из племени сиу; рядом с ним был его большой кленовый лук, а у ног лежала груда птиц, похожих на голубей, и несколько мелких зверюшек, пробитых стрелами. Ни появление, ни поведение Памфила вроде бы не нарушили того внешнего безразличия, под которым дикари скрывают вечное недоверие, вызываемое у них приближением цивилизованного человека (по одному лишь звуку шагов путника молодой индеец не мог не узнать в нем европейца). Капитан Памфил со своей стороны вгляделся в него с пристальным вниманием человека, знающего, что на один шанс встретить друга у него десять шансов встретить врага. Затем, поскольку этот осмотр не сообщил ничего нового по сравнению с тем, что можно было увидеть сразу, капитан, пребывая в прежней неуверенности, решился заговорить с индейцем.

— Мой брат уснул, — спросил он, — раз даже не поднимает головы при появлении друга?

Индеец вздрогнул и, ни слова не сказав в ответ, приподнял голову и пальцем показал капитану на свой глаз, вышедший из орбиты и висящий на нерве; из глазницы, которую он прежде занимал, стекала на нижнюю часть лица и на грудь струйка крови; затем, молча и даже не застонав, индеец снова уронил голову на руки.

Стрела переломилась в тот миг, когда индеец натянул тетиву своего лука, и обломок тростника выбил ему глаз; капитан Памфил понял все это с первого взгляда и не стал задавать дальнейших вопросов: сила души этого дикого степного воина вызывала у него уважение. Он обратился к женщине:

— Путник устал и голоден; не может ли его матушка дать ему ужин и постель?

— Под золой лежит пирог, а в этом углу — медвежья шкура, — ответила старуха. — Мой сын может съесть пирог и лечь спать на шкуре.

— А нет ли у вас еще чего-нибудь? — продолжал капитан Памфил (после скудного обеда в лесу он не прочь был получить более плотный ужин).

— Конечно, у меня есть еще кое-что, — сказала старуха, подскочив к капитану Пафмилу и жадно уставившись на золотую цепь, висевшую у него на шее с тех пор, как великий вождь вернул ему часы. — У меня… Какая красивая цепь у моего сына!.. У меня есть соленое мясо буйвола и хорошая дичина… Как бы мне хотелось иметь такую цепочку!

— Что ж, несите вашего соленого буйвола и ваш паштет из лани, — сказал капитан Памфил, не отвечая на желание старухи ни обещанием, ни отказом. — А если у вас где-нибудь в уголке припасена бутылка кленовой водки, я думаю, она будет на месте в таком хорошем обществе.

Старуха удалилась, время от времени оборачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на украшение: ей явно хотелось его получить; наконец она приподняла тростниковую циновку и ушла на другую половину хижины. Едва она скрылась, как молодой сиу живо поднял голову.

— Знает ли мой брат, куда он попал? — тихо спросил он у капитана.

— Ей-Богу, нет, — беспечно ответил тот.

— А есть ли у моего брата какое-нибудь оружие, чтобы защитить себя? — еще тише продолжал индеец.

— Никакого, — ответил капитан.

— Тогда пусть мой брат возьмет вот этот нож и не спит.

— А как же ты? — не решаясь принять предложенное ему оружие, спросил капитан Памфил.

— У меня есть томагавк. Тише!

Сказав эти слова, молодой дикарь снова закрыл лицо руками и замер в неподвижности. Старуха приподняла циновку: она принесла ужин. Капитан сунул нож за пояс; старуха опять бросила взгляд на его часы.

— Мой сын, — сказала она, — встретил белого человека на тропе войны; он убил белого человека и взял у него эту цепь, а потом тер ее, чтобы на ней не осталось следов крови. Вот почему она такая блестящая.

— Моя мать ошибается, — возразил капитан Памфил, начинавший догадываться о неведомой опасности, о которой предупреждал его индеец. — Я поднялся по реке Оттава до Верхнего озера, чтобы поохотиться на буйвола и на бобра; потом, когда у меня стало много шкур, я пошел в город и половину обменял на огненную воду, а вторую половину — вот на эти часы.

— У меня двое сыновей, — продолжала старуха, поставив мясо и водку на стол. — Они уже десять лет охотятся на буйвола и на бобра, но ни разу не отнесли в город достаточно шкур, чтобы вернуться с такой цепью. Мой сын сказал, что он голоден и хочет пить. Мой сын может пить и есть.

— А мой степной брат не ужинает? — спросил капитан Памфил, обращаясь к молодому сиу и придвигая свой табурет к столу.

— Боль насыщает, — даже не пошевелившись, ответил молодой охотник. — Я не чувствую ни голода, ни жажды; меня клонит ко сну, и я буду спать. Пусть Великий Дух охраняет моего брата!

— Сколько же бобровых шкур отдал мой сын за эти часы? — перебила их старуха, возвращаясь к интересующему ее предмету.

— Пятьдесят, — сказал наугад капитан Памфил и набросился на филейную часть буйвола.

— У меня здесь есть десять медвежьих шкур и двадцать бобровых; я дам их моему сыну за одну только цепочку.

— Цепь приделана к часам, — возразил капитан. — Их нельзя разъединить; впрочем, я не желаю расставаться ни с тем ни с другим.

— Хорошо, — с хитрой улыбкой согласилась старуха. — Пусть мой сын оставит их себе!.. Всякий живой человек распоряжается своим имуществом. Только мертвые не владеют ничем.

Капитан Памфил бросил быстрый взгляд на молодого индейца, но тот, казалось, спал глубоким сном; тогда он вернулся к своему ужину и на всякий случай отдал ему должное так, как если бы находился в менее подозрительных обстоятельствах; закончив ужин, он бросил в огонь охапку хвороста и улегся на шкуре буйвола, расстеленной в углу хижины; спать он не собирался, но не хотел, чтобы старуха что-то заподозрила (она ушла на другую половину и больше не показывалась).

Через минуту после того как капитан Памфил лег, циновка тихонько приподнялась и появилась уродливая голова старой ведьмы; она устремила по очереди на каждого из спящих горящий взгляд своих маленьких глаз и, не заметив никакого движения с их стороны, вошла в комнату, приблизилась к двери, ведущей наружу и прислушалась, словно ждала кого-то. Но до ее слуха не донеслось ни одного звука; явно не желая терять время даром, она вернулась назад и сняла со стены длинный кухонный нож; затем, усевшись верхом на точильный камень, стала крутить его ногой и принялась старательно точить свое оружие. Капитан Памфил видел, как вода капля за каплей падала на камень, и не упускал из виду ни одного движения, освещенного трепещущим пламенем очага; приготовления говорили сами за себя. Капитан Памфил вытащил из-за пояса свой нож, попробовал пальцем острие, провел по лезвию и, удовлетворенный осмотром, стал ожидать дальнейших событий, не двигаясь и притворяясь глубоко и безмятежно спящим.

Старуха все продолжала свое адское дело. Вдруг она, насторожившись, резко остановилась. Звук, услышанный ею, повторился снова и ближе; она проворно поднялась, словно жажда убийства вернула ее телу былую гибкость, повесила нож на стену и направилась к двери. На этот раз, без сомнения, те, кого она ждала, появились; она молча сделала им знак рукой поторопиться и вернулась в хижину, чтобы бросить взгляд на своих гостей. Ни один из них не пошевелился, оба казались по-прежнему погруженными в глубокий сон.

Почти сразу же на пороге хижины показались двое рослых и крепких юношей; они несли на плечах только что убитую ими лань. Остановившись, они молча и со зловещим выражением взглянули на гостей, которых застали в своей хижине; затем один из них по-английски спросил у матери, зачем она впустила в дом этих паршивых дикарей. Старуха приложила палец к губам, велев ему молчать. Охотники бросили мертвую лань к ногам капитана Памфила и ушли за циновку; старуха последовала за ними, унося с собой бутылку кленовой водки, к которой ее гость едва прикоснулся; в хижине остались лишь двое спящих.

Капитан Памфил еще немного полежал без движения. В тишине слышалось только спокойное ровное дыхание индейца: он так хорошо притворялся спящим, что капитан начал думать, не уснул ли он в самом деле. Тогда, пытаясь подражать ему, он перевернулся на другой бок, как будто его спящее тело подчинилось прихоти бодрствующего мозга; таким образом он, вместо того чтобы лежать лицом к стене, оказался напротив индейца.

Полежав еще немного неподвижно в этом новом положении, он приоткрыл глаза и увидел, что молодой сиу лежит в той же позе, как прежде, только теперь он поддерживал голову одной левой рукой, а правая свесилась вниз и касалась томагавка.

В это время послышался легкий шум. Пальцы индейца тотчас сжали оружие, и капитан увидел, что тот, как и он сам, не спит и готовится лицом к лицу встретить их общую опасность.

Вскоре циновка приподнялась, пропуская двоих молодых людей; они бесшумно проскользнули под ней, извиваясь, словно змеи; вслед за этим появилась голова старухи; ее тело осталось скрытым во мраке соседней комнаты; считая свое участие в сцене, которая должна была здесь разыграться, излишним, она хотела, по меньшей мере, если понадобится, подбодрить убийц голосом и жестами.

Молодые люди медленно выпрямились; они молчали, не спуская глаз с индейца и капитана Памфила. Один из них держал в руке что-то вроде кривого садового ножа с заточенной вогнутой стороной; он хотел сразу же направиться к индейцу, но брат знаком попросил его подождать, пока он в свою очередь не вооружится. И в самом деле, приблизившись на цыпочках к стене, он снял оттуда нож. Тогда братья обменялись последним заговорщицким взглядом, потом перевели глаза на мать, как будто хотели задать ей вопрос.

— Они спят, — шепотом сказала старуха. — Начинайте.

Молодые люди повиновались; каждый направился к избранной им жертве: один занес руку над индейцем, второй наклонился над капитаном Памфилом, собираясь его зарезать.

В тот же миг убийцы с криком отшатнулись: в грудь одного капитан всадил по рукоятку свой нож, а второму молодой индеец расколол череп томагавком. Оба еще немного постояли, шатаясь словно пьяные; видя это, путники непроизвольным движением прижались друг к другу; потом братья рухнули подобно деревьям, с корнем вырванным бурей. Тогда у старухи вырвалось проклятие, а у сиу — победный крик. Прихватив с собой тетиву лука, индеец бросился в соседнюю комнату и вскоре вернулся, держа за волосы старуху. Вытащив ее из хижины и привязав к молодой березе, которая росла в десяти шагах от дома, он тигриными прыжками примчался обратно, схватил нож, выроненный одним из убийц, и кольнул обоих острием, проверяя, живы ли они еще. Увидев, что ни тот ни другой не шевелятся, он сделал капитану Памфилу знак выйти из хижины; тот машинально послушался, и тогда краснокожий, взяв из очага горящую еловую ветку, поджег лачугу с четырех углов, выбежал наружу со своим факелом и начал исполнять около хижины какой-то странный танец, сопровождавшийся песнью победы.

Как ни привык капитан Памфил к жестокости, разыгравшаяся на его глазах сцена не могла не приковать все его. внимание. Сама уединенность места, только что пережитая опасность — все придавало свершившемуся возмездию характер дикарской мести. Он несколько раз слышал о том, что от Ниагарского водопада до Атлантического побережья действует древний закон, предписывающий сжигать жилище убийцы, но ему никогда еще не приходилось присутствовать при такого рода наказании.

Неподвижно прислонившись к дереву, как будто и его тоже привязали к стволу, он смотрел, как сначала из всех отверстий хижины повалил густой черный дым, потом сквозь крышу пробились языки пламени, похожие на красные наконечники копий; вскоре со всех сторон взметнулись и заколыхались под ветром столбы огня, то сворачиваясь наподобие змей, то развеваясь вымпелами.

Тем временем молодой индеец продолжал кружиться, петь и плясать, словно демон-поджигатель. Через несколько минут все языки пламени соединились в огромный костер, бросавший отблески на полульё вокруг себя, освещая с одной стороны бескрайнюю зеленую степь, с другой — ныряя под темный купол леса. Наконец жар сделался до того сильным, что старуха не выдержала и закричала от боли, хотя и была в десяти шагах от огня. Внезапно крыша провалилась и, словно из кратера вулкана, поднялся столб пламени, рассыпая по небу тысячи искр. Потом одна за другой упали стены, а свет костра все слабел и жар уменьшался. Тьма понемногу вернулась на место, с которого ее вытеснили, и вскоре от проклятой хижины не осталось ничего, кроме груды горящих углей, наваленной поверх трупов убийц.

Тогда дикарь прекратил пение и пляску, зажег от своего факела еще одну еловую ветку и протянул ее капитану.

— В какую сторону направится теперь мой брат? — спросил он.

— В Филадельфию, — ответил капитан.

— Хорошо; пусть мой брат следует за мной; я буду служить ему проводником до тех пор, пока он не выберется из леса.

Сказав это, молодой сиу углубился в лес, оставив полуобгоревшую старуху рядом с дымящимися развалинами ее лачуги.

Капитан Памфил в последний раз взглянул на эту скорбную картину и последовал за своим юным и отважным спутником. На рассвете они вышли к опушке леса и к подножию гор; здесь сиу остановился.

— Мой брат на месте, — сказал он. — С вершин этих гор он увидит Филадельфию. Пусть Великий Дух охраняет моего брата!

Капитан Памфил стал думать, чем он мог бы отблагодарить дикаря за его преданность, но у него не было ничего, кроме часов; он собирался снять их с цепи, однако индеец его остановил.

— Мой брат ничего мне не должен, — сказал он. — После битвы с гуронами Молодого Лося взяли в плен и увели на берега Верхнего озера. Его уже привязали к столбу, мужчины готовили свои ножи для снятия скальпа, женщины и дети плясали вокруг него, распевая песню смерти; и тогда воины, рожденные подобно моему брату по ту сторону соленой реки, разогнали гуронов и освободили Молодого Лося. Я обязан им своей жизнью — и я спас твою. Когда ты встретишь этих воинов, скажи им, что мы в расчете.

Договорив, дикарь скрылся в лесу; капитан Памфил следил за ним взглядом, пока можно было его видеть; когда же он исчез, наш достойный моряк сломал молодое эбеновое деревце, которое могло послужить ему и тростью и оружием, и начал взбираться в гору.

Молодой Лось не солгал: добравшись до вершины, капитан увидел Филадельфию, возвышавшуюся, подобно королеве, между зелеными водами реки Делавэр и синими океанскими волнами.

XIII

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ВСТРЕТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ ДЕЛАВЭР С МАТЕРЬЮ ТОМА И ЧТО ЗА ЭТИМ ПОСЛЕДОВАЛО

От того места, куда добрался капитан Памфил, до Филадельфии на глаз было не меньше двух дней пути, и он продолжал идти, не чувствуя усталости, останавливаясь лишь для того, чтобы поискать птичьи яйца или съедобные коренья; что касается воды, то вскоре он набрел на истоки Делавэра, и вид полноводной реки избавил его от беспокойства.

Он весело шел, предвидя отдых после стольких тягот, любуясь чудесными видами, открывавшимися его глазам, и находясь в том счастливом расположении духа, когда одинокий путник сожалеет лишь об одном — об отсутствии товарища, с кем можно было бы поделиться возникающими мыслями. Поднявшись на вершину небольшой горы, он заметил в полульё от себя черную точку, двигавшуюся навстречу ему. Несколько минут он пытался разглядеть, что это такое, но расстояние было слишком большим, и капитан снова тронулся в путь, не занимаясь более этим предметом; впрочем, местность, по которой он шел, была слишком неровной, и вскоре непонятная точка исчезла из виду. Он двигался вперед, насвистывая очень модный на улице Каннебьер мотив и выделывая мулине своей палкой, как вдруг тот же предмет, приблизившись на несколько сот шагов, снова появился у него перед глазами. На этот раз капитан подвергся со стороны нового персонажа, выведенного нами на сцену, такому же осмотру, каким был занят он сам; приставив руку к глазам наподобие подзорной трубы, капитан Памфил посмотрел на встречного через это подручное приспособление и узнал в нем негра.

Эта встреча была очень кстати: капитану Памфилу не слишком хотелось провести третью ночь так же, как две предыдущие, и, надеясь спросить негра о ночлеге, он ускорил шаг, досадуя на неровную местность, из-за которой он вновь потерял из виду того, кто мог дать ему драгоценные сведения; однако он рассчитывал встретиться с ним на вершине небольшого холма, стоявшего примерно на половине пути между ними. Он не ошибся в своих стратегических расчетах и, поднявшись на вершину холма, оказался лицом к лицу с тем, кого искал; вот только цвет его ввел капитана в заблуждение: вместо негра перед ним оказался медведь.

Капитан Памфил с первого взгляда оценил угрожавшую ему опасность; но мы ничего нового не откроем нашим читателям, сообщив им, что в подобных случаях достойный моряк проявлял себя находчивым человеком: он окинул взглядом местность, изучая ее топографию, и увидел, что встречи со зверем не избежать. Слева — река с крутыми берегами и слишком быстрым течением, чтобы пуститься вплавь, не подвергая себя опасности, возможно, большей, чем та, от которой он хотел уклониться; справа — отвесные скалы, на которые могли взбираться ящерицы, но неприступные для всякой другой твари; позади и впереди него — дорога или, скорее, тропинка, не шире той, на какой Эдип встретился с Лаем.

Зверь, остановившись в десяти шагах от человека, в свою очередь, казалось, изучал его со странной пристальностью.

Капитан Памфил, повстречавший в своей жизни множество трусов, притворявшихся храбрецами, предположил, что медведь, возможно, боится его не меньше, чем он страшится медведя. Он двинулся навстречу животному — медведь последовал его примеру; капитан подумал, что его догадка была неверной, и остановился — медведь продолжал идти. Дело было ясным как день: из них двоих страх испытывал не медведь. Капитан Памфил сделал поворот на левой пятке, оставив противнику свободный проход, и начал отступление. Он и трех шагов не прошел, как наткнулся на отвесные скалы; прислонившись к ним, чтобы на него не напали сзади, он стал ожидать дальнейших событий.

Ожидание было недолгим: огромный медведь шел по дороге до того места, где ее покинул человек; там он остановился и, описав тот же угол, что наметил перед тем искусный стратег, с которым он имел дело, направился прямо к нему. Положение становилось критическим: пустынное место, помощи ждать не от кого, единственное оружие — палка, довольно сомнительное средство защиты; когда животное было в двух шагах от него, он поднял палку… Медведь, увидев его жест, встал на задние лапы и начал танцевать.

Это был ученый медведь; он разорвал свою цепь и убежал из Нью-Йорка, где имел честь проделывать свои упражнения перед г-ном Джексоном — президентом Соединенных Штатов.

Только теперь капитан Памфил, успокоенный склонностью врага к хореографии, заметил надетый на нем намордник и свисающий с его шеи обрывок цепи; он тотчас подсчитал, какую выгоду может извлечь из подобной встречи человек, доведенный, подобно ему, до крайней нужды, и, поскольку ни происхождение, ни воспитание не наградили его аристократическими предрассудками, которые, возможно, беспокоили бы любого другого, оказавшегося на его месте, он решил, что водить медведя — весьма почтенное занятие, если сравнить его со многими другими ремеслами, какими доводилось заниматься некоторым из его соотечественников во Франции и за ее пределами. Рассудив так, он взял в руки конец цепи танцовщика, ударил его палкой по морде, желая объяснить ему, что пора заканчивать менуэт, и продолжал свой путь к Филадельфии, ведя зверя на поводке, будто это была охотничья собака.

Вечером, когда они шли через прерии, капитан заметил, как медведь останавливается перед какими-то неизвестными ему растениями; кочевой образ жизни дал ему возможность глубоко изучить инстинкт животных, и он предположил, что эти возобновлявшиеся, хотя и бесплодные, остановки, имели какую-то причину. При первой же попытке медведя задержаться капитан Памфил остановился и дал ему достаточно времени для того, чтобы тот осуществил свое намерение. Результаты не заставили себя ждать: медведь стал рыть землю и через несколько секунд выкопал кучку клубней аппетитного вида; капитан попробовал их: они напоминали одновременно трюфели и бататы.

Открытие оказалось бесценным, и он предоставил своему медведю полную свободу продолжать поиски пищи; собранного за час было довольно, чтобы человек и зверь могли поужинать. Покончив с едой, капитан Памфил выбрал уединенно росшее дерево и, убедившись, что в его листве не прячется даже самая маленькая рептилия, привязал медведя к стволу и взобрался к нему на плечи, чтобы достичь первых ветвей. Там он устроился так, как прежде уже делал в лесу, но только эту ночь он провел в совершенной безмятежности: запах медведя удерживал волков на расстоянии.

На следующее утро капитан Памфил проснулся спокойным и отдохнувшим. Прежде всего он взглянул на медведя: тот тихо спал у подножия дерева. Капитан слез с дерева и разбудил его, после чего оба приятеля продолжили путь в Филадельфию, куда и прибыли к одиннадцати часам вечера.

Капитан Памфил шел подобно Людоеду из сказки про Мальчика с пальчик.

Он отправился на поиски постоялого двора, но ни один трактирщик не пожелал в такой час приютить дикаря с медведем, и капитан оказался в более затруднительном положении посреди столицы Пенсильвании, чем среди лесов на берегах реки Святого Лаврентия; однако тут он увидел ярко освещенную таверну, откуда доносилась такая смесь звона стаканов, раскатов хохота и проклятий, что было ясно: там сидит команда какого-то судна, только что получившая свое жалованье. Капитан немедленно вновь обрел надежду: или он забыл, что значит быть моряком, или там для него найдется вино, деньги и постель — три предмета первой необходимости в его положении; он доверчиво приблизился к таверне, и вдруг застыл, словно пригвожденный к месту.

Среди шума, криков и ругани он, как ему показалось, расслышал провансальскую песню, исполняемую одним из гуляк; он вытянул шею и навострил уши, еще сомневаясь, таким невероятным казалось ему предположение; но вскоре припев, подхваченный хором, рассеял последние сомнения: здесь находились его соотечественники. Тогда он приблизился еще на несколько шагов и снова остановился, но на этот раз на его лице отразилось крайнее изумление: мало того, что эти люди были его земляками, мало того, что песня была провансальской, но к тому же еще пел ее Поликар! Команда "Роксоланы" пропивала в Филадельфии груз брига.

Капитан Памфил, ни минуты не колеблясь, принял решение: благодаря стараниям цирюльника и живописца Черного Змея его внешность так изменилась, что и лучший друг не узнал бы его, а потому он смело открыл дверь и вместе со своим медведем вошел в таверну. Новоприбывших встретили дружным криком радости.

У капитана Памфила оставалось лишь одно опасение: он забыл провести с медведем репетицию представления и понятия не имел о том, на что тот способен; но умное животное само позаботилось показать себя. Едва войдя в кабак, медведь прошелся по кругу, чтобы заставить зрителей расступиться. Матросы забрались на стулья и скамейки, Поликар уселся на печку, и представление началось.

Медведь умел делать все, чему только можно научить это животное: танцевал менуэт, как Вестрис; садился верхом на палку от метлы не хуже любого колдуна; выбирал самого большого пьяницу в компании так, что этому позавидовал бы ученый осел. Как только представление закончилось, раздался такой дружный крик, что Поликар объявил: какую бы цену ни запросил за своего воспитанника хозяин медведя, он купит его в подарок команде; это решение было встречено приветственными возгласами. Предложение было повторено более определенно, и хозяин потребовал за своего зверя десять экю. Поликар, настроенный великодушно, дал ему пятнадцать, с тем чтобы немедленно вступить в обладание животным. Что касается капитана Памфила, он вышел, когда исполнялся первый номер второго представления: никто не обратил на него внимания, ни у одного из матросов не зародилось ни малейшего подозрения.

Наши читатели слишком умны, чтобы не догадаться о причинах исчезновения капитана Памфила; однако некоторые из них могут испытывать неуверенность в себе, поэтому мы дадим короткое и точное объяснение, предназначенное для ленивых умов и противников предположений.

Капитан Памфил не терял времени даром: войдя в таверну, он одним глазом наблюдал за экзерсисами своего медведя, а другим — считал матросов; все, от первого до последнего, находились в этом кабаке; совершенно очевидно, что на борту не было никого. На этом сборище отсутствовал лишь Двойная Глотка; капитан Памфил сделал из этого вывод, что его оставили на "Роксолане", опасаясь, как бы судно не пожелало само по себе вернуться в Марсель. Вследствие этого чисто математического рассуждения, капитан Памфил направился в сторону рейда по Уотер-стрит, тянущейся параллельно набережным.

Оказавшись в порту, он быстрым взглядом окинул все стоявшие на якоре суда и, хотя было темно, за пятьсот шагов узнал среди них "Роксолану", грациозно покачивающуюся на прибывающей воде. На борту не горело ни одного огонька, ничто не указывало на присутствие людей: расчеты капитана Памфила оказались верными. Не теряя ни минуты, он головой вниз прыгнул в реку и бесшумно поплыл к судну.

Он сделал два круга около "Роксоланы", желая убедиться, что на борту нет часового; затем, удовлетворившись этим осмотром, он проскользнул под бушпритом, добрался до веревочной лестницы и стал подниматься, замирая на каждой ступеньке и прислушиваясь, не раздастся ли какой-нибудь шум. Все оставалось безмолвным; капитан сделал последний шаг, ступил на палубу своего судна и, наконец, вздохнул свободно — он был дома.

Раньше всего капитану Памфилу необходимо было переменить костюм: тот, что он носил, был слишком близок к природе и мог помешать опознанию его личности. Поэтому он спустился в свою бывшую каюту и нашел все на местах, как будто ничего не произошло. Единственное изменение состояло в том, что Поликар перенес туда свои вещи и, как человек аккуратный, сложил в сундук имущество капитана Памфила. Это уважение Поликара к движимому имуществу простиралось так далеко, что капитану Памфилу достаточно было протянуть руку к тому месту, где он обычно держал свою фосфорную зажигалку, чтобы сразу найти ее там; с девятой попытки ему удалось зажечь огонь.

Он тотчас же занялся своим туалетом; снова стать владельцем судна означало многое, но еще не все — ему предстояло вернуть себе прежний вид, и это было куда более трудным делом. Живописец великого вождя потрудился на совесть, и капитан Памфил едва не содрал полотенцем кожу с лица. Наконец чуждые украшения исчезли и таким образом наш достойный моряк вернул себе собственную красоту; он посмотрелся в маленькое зеркальце и, как ни мало был влюблен в свою особу, испытал определенное удовольствие, снова видя себя таким, каким знал всегда.

Когда свершилось это первое превращение, все остальное стало самым простым делом на свете: капитан Памфил открыл свой сундук, натянул свои штаны в продольную полоску, надел свой жилет в поперечную полоску, напялил свой буракановый сюртук в перекрестную полоску, снял свою соломенную шляпу с вешалки в виде гриба, обернул туловище своим красным поясом, заткнул за пояс свои украшенные серебром пистолеты, погасил свет и снова поднялся на палубу, где по-прежнему было тихо и безлюдно. Двойная Глотка оставался невидимым, словно обладал кольцом Гигеса и повернул его камнем внутрь.

К счастью, капитану Памфилу были известны привычки его подчиненного, и он умел отыскать его, когда тот находился не там, где ему следовало быть. Он без колебаний направился к кухонному трапу, осторожно спустился по скрипучим ступенькам и через приоткрытую дверь увидел Двойную Глотку: тот готовил себе на ужин свежую треску под соусом метрдотель.

Похоже, ко времени прибытия капитана Памфила рыба достигла надлежащей степени готовности, поскольку Двойная Глотка накрыл стол, переложил треску из кастрюли в тарелку, поставил тарелку на стол, встряхнул фляжку, обнаружил, что она неполная, и, опасаясь, как бы вино не кончилось посреди ужина, удалился через дверь, которая вела на камбуз, с целью пополнить запас напитка; ужин был подан, капитан Памфил чувствовал голод, он вошел и уселся за стол.

Оттого ли, что капитан в течение двух недель не пробовал европейской кухни, или же оттого, что Двойная Глотка действительно обладал выдающимися способностями в том искусстве, которым он занимался в качестве любителя, но тот, кто воспользовался ужином (хоть и приготовленным не для него), нашел его превосходным и поступил соответственно. В самую блистательную минуту совершаемого раздался крик; капитан тотчас повернул голову и увидел на пороге Двойную Глотку, бледного, потрясенного и неподвижного: он принял капитана Памфила за привидение, хотя вышеупомянутый капитан предавался занятию, присущему исключительно обитателям сего мира.

— Ну, шалопай, — не отрываясь от еды, сказал капитан, — что ты там делаешь? Разве ты не видишь, что я умираю от жажды? Скорее наливай!

У Двойной Глотки задрожали колени и застучали зубы.

— Кому говорю? — продолжал капитан, протягивая стакан. — Ну, что, решимся, наконец?

Двойная Глотка приблизился с таким нежеланием, как будто шел на виселицу, и попытался исполнить приказание, но от страха половину вина налил в стакан, половину расплескал. Капитан сделал вид, что не замечает его неловкости и поднес стакан к губам. Затем, попробовав содержимое, щелкнул языком.

— Черт возьми! — сказал он. — Кажется, ты знаешь в этом толк. Скажите-ка мне, где вы взяли это вино, господин виночерпий?

— Но… — отвечал крайне испуганный Двойная Глотка, — в третьей бочке слева.

— А! Бордо-лаффит. Ты любишь бордо-лаффит?.. Я спрашиваю, любишь ли ты бордо-лаффит? Ответь же, наконец!

— Конечно, — ответил Двойная Глотка. — Конечно, капитан… Только…

— Только оно не переносит воды, не так ли? Что ж, пей его неразбавленным, сынок.

Он взял флягу из рук Двойной Глотки, налил второй стакан вина и протянул его юнге. Двойная Глотка взял стакан, еще мгновение поколебался, затем, приняв отчаянное решение, произнес:

— За ваше здоровье, капитан!

И он выпил полный стакан, не сводя глаз с того, кто налил его; действие бодрящего средства было мгновенным: Двойная Глотка немного успокоился.

— Ну вот, — сказал капитан, от внимания которого не ускользнуло улучшение, происшедшее в физическом и моральном состоянии Двойной Глотки. — Теперь, когда мне известна твоя склонность к треске под соусом метрдотель и предпочтение, отдаваемое бордо-лаффиту, поговорим немного о наших делишках. Что произошло с тех пор, как я покинул судно?

— Да вот, капитан, они назначили Поликара на ваше место.

— Смотри-ка!

— Потом они решили плыть в Филадельфию, вместо того чтобы вернуться прямо в Марсель, и продать там половину груза.

— Я об этом догадывался.

— Так что они его продали и вот уже три дня проедают все, что не могут пропить, и пропивают все, что не могут проесть.

— Да, да, — подтвердил капитан, — я видел их за работой.

— Это все, капитан.

— Черт возьми! Мне кажется, этого вполне достаточно. И когда они должны отплыть?

— Завтра.

— Завтра? Ух ты, вовремя же я вернулся! Послушай, Двойная Глотка, друг мой, ты любишь добрую похлебку?

— Да, капитан.

— Вкусное мясо?

— Тоже.

— Хорошую птицу?

. — По-прежнему.

— А добрый бордо-лаффит?

— До смерти!

— Так вот, Двойная Глотка, друг мой, я назначаю тебя старшим коком "Роксоланы" с твердым жалованьем сто экю в год и двадцатой частью добычи.

— Правда? — переспросил Двойная Глотка. — Ей-Богу, в самом деле?

— Честное слово.

— Договорились, я согласен; и что я должен за это сделать?

— Ты должен молчать.

— Это легко.

— Никому не говорить, что я не умер.

— Хорошо!

— И, в случае если они завтра не выйдут в море, принести мне туда, где я спрячусь, немного этой славной трески и этого превосходного лаффита.

— Чудесно! А где вы спрячетесь, капитан?

— В констапельской, чтобы я мог всех вас взорвать, если дела пойдут не по-моему.

— Хорошо, капитан, постараюсь не слишком вызывать ваше недовольство.

— Значит, решено?

— Да, капитан.

— И ты станешь приносить мне два раза в день бордо и треску?

— Да, капитан.

— Тогда до свидания.

— До свидания, капитан! Доброй ночи, капитан! Спите спокойно, капитан!

Эти пожелания были излишними: наш достойный моряк, несмотря на свою выносливость, с ног валился от усталости, так что он едва успел войти в констапельскую и закрыть дверь изнутри, едва успел устроить себе нечто вроде постели между двумя бочками и подкатить под голову бочонок вместо подушки, как заснул глубоким сном, словно и не был вынужден на короткое время покинуть свое судно при известных нам обстоятельствах; капитан проспал двенадцать часов крепким и беспробудным сном.

Проснувшись, он по движению "Роксоланы" почувствовал, что она идет; действительно, пока он спал, судно снялось с якоря и спускалось к морю, не подозревая об увеличении команды на борту. Среди шума и беспорядка, какие всегда сопровождают отплытие, капитан расслышал, как кто-то скребется в дверь его тайного убежища: это Двойная Глотка принес ему его рацион.

— Ну, что ж, сынок, — сказал капитан, — стало быть, мы отправились в путь?

— Как видите, двигаемся.

— И куда мы идем?

— В Нант.

— И где мы находимся?

— На высоте острова Риди.

— Хорошо! Они все на борту?

— Да, все.

— Больше никого не завербовали?

— Только медведя.

— Хорошо! Когда выйдем в море?

— Сегодня вечером: нам помогают бриз и течение, а у Бомбей-Хука нас подхватит отлив.

— Хорошо! Который теперь час?

— Десять.

— Я очень доволен твоей сообразительностью и аккуратностью и увеличиваю твое жалованье на сто ливров.

— Спасибо, капитан.

— Теперь убирайся поживее, а в шесть часов принеси мне обед.

Двойная Глотка знаком показал, что он точно все исполнит, и ушел очарованный поведением капитана. Через десять минут, едва покончив с завтраком, капитан услышал вопли Двойной Глотки и по их регулярности тотчас догадался, что они вызваны ударами линька. Капитан насчитал двадцать пять ударов, испытав при этом легкое беспокойство, поскольку предчувствовал, что наказание, которому подвергнут его поставщик, как-то связано с ним самим. Однако крики прекратились, ничто не указывало на какие-либо происшествия на борту; "Роксолана" продолжала идти прежним ходом, и его беспокойство вскоре улеглось. Часом позже бортовая качка показала ему, что судно должно быть на траверзе Бомбей-Хука: течение сменилось отливом. Так прошел весь день. Около семи часов вечера в дверь констапельской снова поскреблись, капитан Памфил открыл, и снова к нему вошел Двойная Глотка.

— Ну, что нового на борту, сынок? — спросил капитан.

— Ничего, капитан.

— Мне кажется, я слышал, как ты распевал знакомый мне мотив.

— А, сегодня утром?

— Нуда.

— Они мне дали двадцать пять ударов линьком.

— А за что? Расскажи мне об этом.

— За что? Потому что они видели, как я входил в констапельскую, и спросили, что мне там было нужно.

— Какие они любопытные! И что ты ответил этим нескромным людям?

— А! Что я хотел украсть пороху, чтобы делать ракеты.

— И за это они всыпали тебе двадцать пять ударов линьком?

— Да что там, это пустяки: дует ветер, все уже засохло.

— Еще сто ливров в год за удары линьком.

— Спасибо, капитан.

— А теперь сделай себе небольшое внутреннее и наружное растирание ромом и иди спать. Мне не надо рассказывать тебе, где найти ром?

— Нет, капитан.

— Доброй ночи, мой милый.

— Спокойной ночи, капитан.

— Кстати, где мы сейчас?

— Проходим между мысом Мей и мысом Хенлопен.

— Так-так! — пробормотал капитан. — Через три часа мы выйдем в море.

И Двойная Глотка закрыл дверь, оставив капитана пребывать в этой надежде.

Еще четыре часа прошли, не внеся изменений во взаимное положение различных особей, составлявших команду "Роксоланы", только последние часы для капитана Памфила тянулись медленнее и были заполнены тревогами. Он со все возрастающим вниманием прислушивался к разнообразным звукам, сообщавшим ему о том, что происходило вокруг него и над его головой; он слышал, как матросы укладывались в койки, он видел сквозь щели в двери, как гасли огни; мало-помалу все стихло, затем раздался храп, и капитан Панфил, убедившись, что может решиться покинуть свое убежище, приоткрыл дверь констапельской и высунул голову в твиндек: там было спокойно, как в дортуаре у монахинь.

Капитан Памфил поднялся по шести ступенькам, ведущим в каюту, и на цыпочках подошел к двери; найдя ее приоткрытой, он на минутку остановился, чтобы перевести дух, затем заглянул внутрь. Каюта была освещена лишь бледным светом луны, проникавшим в кормовое окно; он падал на человека, который присел на корточки у этого окна и так внимательно рассматривал какой-то предмет, приковавший, казалось, все его внимание, что он и не услышал, как капитан Памфил открыл дверь и потом запер ее за собой на задвижку. Эта озабоченность того, с кем имел дело капитан (в нем, хотя тот обращен был к нему спиной, он узнал Поликара), казалось, изменила намерения капитана: он снова заткнул за пояс наполовину вытащенный пистолет, медленно и бесшумно приблизился к Поликару, останавливаясь после каждого шага, затаив дыхание, чтобы не отвлечь его, и наконец оказался достаточно близко к нему; наученный маневром, жертвой которого сделался сам в подобных обстоятельствах, он схватил Поликара одной рукой за воротник, другой — за штаны, произвел то же резкое движение, действие которого прежде ощутил на себе самом, и, не дав ему времени оказать хотя бы малейшее сопротивление или издать хотя бы один крик, отправил его поближе познакомиться с предметом, приковавшим к себе его внимание.

Убедившись в том, что свершившееся событие нимало не потревожило сон команды и "Роксолана" продолжает делать свои десять узлов, капитан спокойно улегся в свою койку, которую еще больше оценил после того, как временно был лишен обладания ею, и вскоре заснул сном праведника.

А то, что так пристально рассматривал Поликар, было голодной акулой, следовавшей за судном в надежде, что оттуда что-нибудь упадет.

На следующий день капитан Памфил встал с рассветом, зажег свою носогрейку и поднялся на палубу. Вахтенный матрос, которому утренний холод не давал стоять на месте, замер, увидев, как над трапом последовательно показались голова, плечи, грудь и ноги капитана, и подумав, что все это ему снится. Этим матросом был тот самый Жорж, чью одежду капитан Памфил две недели тому назад приказал выколотить рукояткой пики.

Капитан прошел мимо него, притворившись, будто не замечает его удивления, и уселся, по своему обыкновению, на юте. Он просидел так около получаса, когда другой матрос подрылся сменить вахтенного; но, едва выбравшись из люка, тот в свою очередь застыл при виде капитана, словно этот отважный моряк, подобно Персею, владел головой Медузы.

— Ну, — после непродолжительного молчания произнес капитан Памфил. — Что же ты делаешь, Батист? Ты не сменяешь этого славного малого, Жоржа, — он совсем закоченел, простояв на вахте целых три часа. Что это означает? Ну, пошевеливайся!

Машинально подчинившись, матрос заступил на место товарища.

— В добрый час! — продолжал капитан Памфил. — Каждый в свой черед, это справедливо. Теперь иди сюда, Жорж, дружище, возьми мою трубку, она погасла, зажги ее, и пусть все вместе принесут ее мне!

Жорж, дрожа, взял трубку, шатаясь как пьяный, спустился по трапу в твиндек и через минуту появился вновь с зажженной трубкой в руке. За ним следовала остальная часть команды, безгласная и потрясенная; не произнеся ни единого слова, матросы выстроились на верхней палубе.

Тогда капитан Памфил встал и как ни в чем не бывало принялся разгуливать от одного края судна до другого то вдоль, то поперек, и каждый раз, когда он приближался, матросы расступались перед ним, словно прикосновение к нему грозило смертью, хотя он был один и безоружен, а их было семьдесят и в их распоряжении находился весь арсенал "Роксоланы".

После четверти часа этого безмолвного смотра капитан остановился у командирского трапа, огляделся, спустился к себе в каюту и потребовал завтрак.

Двойная Глотка принес ему кусок трески под соусом метрдотель и бутылку бордо-лаффита. Он приступил к исполнению обязанностей старшего кока.

Это было единственной переменой на "Роксолане" за время ее перехода от Филадельфии до Гавра, где она пристала к берегу после тридцати семи дней счастливого плавания, имея на борту одним человеком меньше и одним медведем больше.

Впрочем, это оказалась медведица; ко времени встречи с капитаном Памфилом на берегах Делавэра она была супоросна, поэтому по прибытии в Париж, куда хозяин привез ее с целью преподнести г-ну Кювье, родила детенышей.

Капитан Памфил тотчас решил извлечь из этого события выгоду и, хотя спрос на его товар был невелик, в конце концов продал одного из своих медвежат владельцу особняка Монморанси (на балконе этого особняка наши читатели могли видеть его прогуливающимся до тех пор, пока один англичанин не купил его и не увез в Лондон); второго — Александру Декану, а тот назвал его Томом и доверил Фо, и Фо, как мы уже сказали, дал ему воспитание, благодаря которому он стал бы выдающимся медведем и мог превзойти даже великую медведицу Ледовитого океана, не случись то прискорбное событие, о чем мы уже поведали, и не погибни он во цвете лет.

Вот каким образом Том перебрался с берегов реки Святого Лаврентия на берега Сены.

XIV

О ТОМ, КАК ЖАК, НЕ СУМЕВШИЙ ПЕРЕВАРИТЬ БУЛАВКУ ОТ БАБОЧКИ, БЫЛ ПОРАЖЕН ПРОБОДЕНИЕМ БРЮШИНЫ

"Беда не приходит одна" — эта русская пословица до того справедлива, что достойна сделаться французской; всего через несколько дней после смерти Тома у Жака I появились несомненные признаки заболевания, встревожившие всю колонию, за исключением Газели, которая три четверти дня проводила укрывшись под своим панцирем и казалась вполне равнодушной ко всему, что не касалось лично ее; впрочем, как нам известно, она не принадлежала к числу близких друзей Жака.

Первым симптомом болезни была постоянная сонливость, сопровождавшаяся тяжестью в голове; через два дня совершенно пропал аппетит, уступив место жажде, которая становилась все более жгучей; на третий день испытываемые Жаком легкие колики стали такими сильными и вызвали такую непроходящую боль, что Александр Декан сел в кабриолет и отправился за доктором Тьерри. Тот сразу же признал, что болезнь серьезная, но не мог окончательно ее определить, колеблясь между заворотом кишок, параличом кишок и воспалением брюшины. На всякий случай он выпустил у Жака два тазика крови, пообещал вернуться вечером и сделать еще одно кровопускание, а в промежутке между первым и вторым предписал поставить на брюшную область тридцать пиявок; кроме того, Жаку надо было давать разжижающие лекарства и применять все сильнодействующие противовоспалительные средства, какие только существуют. Жак охотно подчинялся всему, и это означало, что ему самому понятно, насколько серьезно он болен.

Вернувшись вечером, доктор нашел, что болезнь не только не поддалась лечению, но еще усугубилась: жажда усилилась, аппетит полностью пропал, живот вздулся, язык покраснел, пульс слабый и учащенный, а запавшие глаза говорят о страданиях, испытываемых несчастным животным.

Тьерри произвел второе кровопускание, тоже в два тазика, чему Жак безропотно покорился, поскольку утром после подобной операции почувствовал временное облегчение. Доктор велел всю ночь продолжать лечение разжижающими напитками; послали за сиделкой, которая должна была давать их каждый час, и вскоре явилась крошечная старушонка, выглядевшая самкой породы Жака; увидев больного, она потребовала прибавки к обычной плате под вздорным предлогом, что привыкла ухаживать за людьми, а не за обезьянами и, раз уж она отступает от правил, следует вознаградить ее за любезность; как во всех случаях отступления от правил, дело уладили при помощи двойной платы.

Ночь прошла плохо: Жак помешал старушке спать, и старушка побила Жака; шум борьбы донесся до Александра; он встал с постели и отправился в комнату больного. Вероломное поведение старушки по отношению к нему вывело Жака из себя: он собрал все силы и, когда сиделка. наклонилась над ним, чтобы ударить его, он сорвал с нее чепчик и разодрал его в клочья.

Александр явился как раз вовремя, чтобы разнять дерущихся; старушка изложила свои доводы, Жак мимикой выразил свои; Александр понял, что виновата сиделка; она попыталась защищаться, но почти полная (хотя две трети ночи уже прошли) бутылка с лекарствами повлекла за собой вынесение обвинительного приговора.

Старушке заплатили и выпроводили ее, несмотря на неурочный час, и Александр, к великой радости Жака, продолжил бдение у постели, начатое гнусной ведьмой, которую только что изгнал его хозяин. Теперь проявленная больным энергия сменилась полным упадком сил. Жак снова стал похож на умирающего. Александр подумал, что настала роковая минута, но, склонившись над Жаком, увидел, что тот в изнеможении, а не в агонии.

Около девяти часов утра Жак вздрогнул и приподнялся на своем ложе, знаками выражая радость; тотчас послышались шаги и кто-то дернул шнурок колокольчика; в ту же минуту Жак попробовал приподняться, но снова упал без сил; дверь открылась, и появился Фо. Доктор Тьерри только что известил его о болезни Жака, и он пришел навестить своего воспитанника.

Разволновавшись, Жак на время словно забыл о своих страданиях, но вскоре дух его был сломлен новыми приступами болезни; появилась ужасная тошнота, за ней полчаса спустя последовала рвота.

Тем временем пришел доктор; он застал больного лежащим на спине; его пересохший и побелевший язык был покрыт слизистым налетом. Жак дышал учащенно и прерывисто; его болезнь чудовищно прогрессировала из-за стычки между ним и старухой. Тьерри немедленно написал записку одному из своих собратьев, доктору Блази, и послал ее с учеником Декана. Был необходим консилиум: Тьерри не отвечал за жизнь больного.

Около полудня явился доктор Блази. Тьерри отвел его к Жаку, подробно рассказал о припадках и изложил свои предписания. Доктор Блази признал лечение мудрым и правильным; затем, в свою очередь осмотрев несчастного Жака, высказал свое мнение: он, как и Тьерри, считал, что у Жака паралич кишок, вызванный поглощением большого количества свинцовых белил и берлинской лазури.

Больной был до того слаб, что ученые мужи не решились произвести еще одно кровопускание и положились на помощь природы. Так протек день, заполненный ежеминутными припадками больного; вечером, когда Тьерри вернулся, ему достаточно было бросить взгляд на Жака, чтобы увидеть, как сильно развилась болезнь. Он грустно покачал головой, ничего нового прописывать не стал и посоветовал: если у больного появится какая-нибудь прихоть, можно дать ему все, что он попросит: так же поступают с приговоренными накануне того дня, когда их ведут на гильотину. Это заявление Тьерри повергло всех в уныние.

Вечером пришел Фо и объявил, что никому другому не позволит сидеть у постели больного. В соответствии с мнением доктора он набил свои карманы конфетами и миндалем — свежим и обсахаренным жареным: не в силах спасти Жака, он хотел, по крайней мере, подсластить его последние минуты.

Жак встретил его с беспредельной радостью и, увидев, как наставник устраивается на том самом месте, что и накануне, поблагодарил его за самоотверженность негромким дружеским ворчанием. Фо для начала дал ему стакан микстуры, прописанной Тьерри; Жак, явно не желая противоречить Фо, ценой невероятных усилий пытался ее проглотить, но почти сразу же вернул назад в таких жестоких содроганиях, что Фо едва удержал его на руках; однако через несколько минут сокращения желудка прекратились, и Жак, продолжавший дрожать всем телом, хотя и не обрел покоя, ненадолго впал в изнеможение.

Около двух часов ночи появились первые мозговые припадки; не зная, как успокоить Жака, Фо предложил ему свежий и обсахаренный миндаль; больной тотчас узнал эти предметы, занимавшие одну из высших ступеней в его гастрономических воспоминаниях. Неделю назад он позволил бы высечь и повесить себя за то и другое. Но болезнь — суровый воспитатель: оставив Жаку желания, она отняла у него возможности; Жак печально выбрал жареный миндаль, содержавший в себе, кроме самого миндаля, еще и сахар, и, не в состоянии глотать, засунул лакомство в дарованные природой карманы по обе стороны челюсти, так что через минуту его щеки свесились на грудь, как висели бакенбарды у Шарле, пока он их не отрезал.

Хотя Жак и не смог, к великому своему сожалению, проглотить лакомство, промежуточная манипуляция, совершенная им сейчас, доставила ему некоторое удовольствие: обволакивавший ядра сахар, пропитавшись слюной, постепенно таял, услаждая умирающего; по мере таяния сахара объем этих припасов уменьшался, и вскоре в мешках образовалось свободное место для новой порции миндаля. Жак протянул руку; Фо понял его и дал ему полную горсть конфет, среди которых больной выбрал те, что были ему больше всего по вкусу, после чего его защечные мешки вновь обрели солидную округленность. Что касается Фо, высказанное Жаком желание немного обнадежило его, поскольку, увидев, как мешки уменьшаются, он приписал жеванию то, что было вызвано явлением таяния и предвидел вследствие этого значительное улучшение в состоянии больного: только недавно он не мог даже пить, а теперь стал есть.

К несчастью, Фо заблуждался: к семи часам утра мозговые припадки сделались устрашающими; Тьерри предвидел такое, поэтому, едва войдя, он спросил не о том, как себя чувствует Жак, а о том, умер ли он уже. Получив отрицательный ответ, он, казалось, очень удивился и вошел в комнату, где уже собрались Фо, Жаден, Александр и Эжен Деканы; больной был в агонии. Тогда, поскольку врач больше ничего не мог сделать для его спасения и видел, что через два часа Жак перестанет существовать, Тьерри послал слугу к Тони Жоанно, приказав ему привезти Жака II, чтобы Жак I мог умереть на руках существа своей породы и сообщить ему свою последнюю волю и свои последние желания.

Это было душераздирающее зрелище: все любили Жака, который, если забыть о присущих его породе недостатках, был тем, кого среди холостяков называют веселым малым; и только Газель, словно желая нанести оскорбление умирающему, перешла из мастерской в спальню, притащив с собой морковку и принялась есть ее под столом с невозмутимостью, обличавшей превосходный желудок и очень жестокое сердце; Жак несколько раз косо посматривал на нее с выражением, может быть недостойным христианина, но вполне простительным для обезьяны. Тем временем вернулся слуга: он принес Жака II.

Жак II был совершенно не предупрежден о том, какое зрелище его ожидает, так что вначале он испугался. Этот смертный одр, на котором был распростерт один из его ближних, эти животные другой породы, окружавшие умирающего, в которых он узнал людей, — иными словами, род, подвергавший постоянным гонениям его собственный, — все это произвело на него такое впечатление, что он задрожал всем телом.

Но тотчас же к нему направился Фо с засахаренным орешком в руке; Жак II взял у него лакомство, повертел, изучая, нет ли здесь подвоха, нехотя попробовал, затем, убежденный свидетельством собственных чувств, что ему не хотят причинить зла, понемногу оправился от страха.

Тогда слуга посадил его рядом с ложем соплеменника, и Жак I, сделав последнее усилие, повернул к нему лицо, уже отмеченное печатью смерти. Жак II понял — или нам показалось, что понял, — миссию, которую он призван был выполнить; он приблизился к умирающему, ставшему неузнаваемым из-за оттопырившихся защечных мешков, затем, взяв его лапку, стал ласково жалеть больного и как будто предлагал поверить ему свои последние мысли. Больной сделал видимое усилие, собирая все силы, и сумел сесть на постели; затем, пробормотав на ухо другу несколько слов на родном языке, он указал ему на по-прежнему невозмутимую Газель жестом, подобным тому, каким в прекрасной драме Альфреда де Виньи жена маршала д’Анкра в минуту смерти указывает своему сыну на Альбера де Люина, убийцу его отца. Жак II кивнул в знак того, что понял его, и Жак I снова упал и остался недвижим.

Через десять минут он поднес обе руки к голове, снова оглядел тех, кто его окружал, словно желая навек проститься с ними, последним усилием приподнялся, вскрикнул и откинулся в объятия Жака II.

Жак I был мертв.

Присутствующие на время впали в глубокое оцепенение; казалось, и Жак II разделял его. Остановившимся взглядом он смотрел на только что скончавшегося друга, сам неподвижный, словно труп; затем, когда после пятиминутного осмотра он вполне убедился, что в теле, находившемся перед его глазами, не осталось и искры жизни, он поднес обе руки к лицу покойника, открыл его рот, потянув за челюсти в противоположных направлениях, запустил руку в защечные мешки, извлек оттуда миндаль и сунул его себе за щеки; то, что мы принимали за дружескую преданность, оказалось не чем иным, как алчностью наследника!..

Фо вырвал труп Жака I из рук его недостойного душеприказчика и передал его Тьерри и Жадену: первый из них требовал тело от имени науки, второй — от имени искусства: Тьерри хотел произвести вскрытие и узнать, от какой болезни умер Жак; Жаден хотел снять слепок с его головы, чтобы сохранить его облик и пополнить собрание знаменитых масок. Право первенства было предоставлено Жадену, чтобы он успел произвести свою операцию, прежде чем смерть изменит черты лица; было условлено после этого передать труп Тьерри, чтобы произвести вскрытие.

Поскольку снятие слепка оставляло Тьерри целый час, он воспользовался этим и отправился к Блази, вместе с которым ему надо было явиться к Фонтену[29] — тело будет перенесено к нему, а затем передано в распоряжение двух врачей.

После этого Жаден, Фо, Александр и Эжен Деканы немедленно сели в фиакр, увозя с собой Жака I и оставив Жака II и Газель полными хозяевами дома.

Операция, выполненная с величайшей тщательностью, совершенно удалась, и слепок был снят с точностью, которая дала друзьям Жака утешение сохранить хотя бы его подобие[30]. Едва они успели исполнить эту печальную и последнюю обязанность, как вошли оба врача: искусство сделало свое дело, и наука желала приступить к своему. Один Жаден нашел в себе мужество присутствовать при второй процедуре; Фо и братья Деканы удалились, будучи не в состоянии присутствовать при этом печальном зрелище.

Произведя вскрытие, обнаружили сильно воспаленную брюшину, кое-где покрытую небольшими белыми пятнами, затем излияние кровянисто-серозной жидкости: все это было следствием, но отнюдь не причиной. Поэтому два доктора продолжили свои исследования и наконец где-то примерно в середине тонкой кишки нашли легкое изъязвление: из него торчало острие булавки, головка которой оставалась скрытой в кишке; тогда они вспомнили о роковом случае с бабочкой и все разъяснилось. Значит, смерть была неизбежна, и два доктора обрели утешение, увидев, что болезнь Жака, в причине которой они слегка ошиблись, была неизлечима и что все средства врачебного искусства бессильны были спасти его от недуга, вызванного чревоугодием.

Что касается Фо, Александра и Эжена Деканов, то они в глубокой печали поднимались по лестнице дома № 109 и дошли до второго этажа, когда ощутили необычный запах жареного; по мере того как они поднимались, запах усиливался; оказавшись на площадке перед своей квартирой, они обнаружили, что запах исходил оттуда. Они поспешили открыть дверь, поскольку, не оставив в доме кухарки, не могли понять этих кулинарных приготовлений. Запах шел из мастерской.

Ворвавшись в мастерскую, они услышали, как в печке что-то жарится и увидели валивший оттуда дым. Александр распахнул дверцу и нашел Газель, перевернутую на спину на раскаленном докрасна железном листе: она варилась на пару в своем панцире.

Жак II свершил месть, завешанную Жаком I.

Принимая во внимание побудительные мотивы поступка Жака II, его простили и отослали к хозяину.

XV

КАК ТОНИ ЖОАННО, НЕ ИМЕЯ ДОСТАТОЧНО ДРОВ НА ЗИМУ, ОБЗАВЕЛСЯ КОШКОЙ И КАК, КОГДА ЭТА КОШКА УМЕРЛА,

ЖАК II ОТМОРОЗИЛ СЕБЕ ХВОСТ

Спустя некоторое время после описанных нами событий внезапно наступила зима, и каждый стал устраиваться в соответствии со своим достатком или своей предусмотрительностью так, чтобы провести эту пору как можно уютнее. Однако Матьё Ленсберг обещал в этом году не слишком суровую зиму, и многие плохо заполнили свой дровяной сарай; в их числе оказался и Тони Жоанно — оттого ли, что поверил в предсказания Матьё Ленсберга, или же совершенно по другой причине (углубляться в нее нам не позволяет скромность). В результате этой оплошности остроумный иллюстратор "Короля Богемии и его семи замков", отправившись 15 января за поленом, чтобы положить его в печку, заметил, что если он будет по-прежнему топить одновременно в своей мастерской и в спальне, топлива ему хватит не больше чем на две недели.

К тому же уже неделю как по каналу катались на коньках, на реке появился лед, как во времена Юлиана Отступника, и г-н Араго, не соглашаясь с каноником от святого Варфоломея, объявил с высот Обсерватории, что холод, уже достигший 15 градусов, будет усиливаться до 23; это всего на шесть градусов меньше мороза, какой был во время отступления из Москвы. И, поскольку прошлое служит примером будущему, все начали думать, что прав г-н Араго и что Матьё Ленсберг один раз мог случайно ошибиться.

Тони вышел из дровяного сарая, поглощенный только что обретенной им печальной уверенностью: он должен выбирать, когда ему мерзнуть — днем или ночью. Однако, глубоко поразмыслив, прописывая при этом до мелочей картину "Адмирал Колиньи, повешенный на Монфоконе", он, как ему показалось, нашел способ все уладить — перенести свою постель из спальни в мастерскую. Ну а Жака II вполне устроит сложенная вчетверо медвежья шкура. В тот же вечер совершились два переезда, и Тони заснул, убаюканный приятным теплом и поздравляя себя с тем, что Небо наделило его столь богатым и изобретательным воображением.

Проснувшись на следующее утро, Тони некоторое время не мог понять, где он находится, затем узнал свою мастерскую и взгляд его, направляемый отцовской заботой художника о своем творении, обратился к мольберту; Жак II сидел на спинке стула, как раз на высоте картины и в пределах ее досягаемости. Сначала Тони показалось, что умное животное, постоянно созерцая живопись, решительно сделалось знатоком ее и что оно, рассматривая картину вблизи, восхищается тонкостью выполнения. Но вскоре Тони заметил, что впал в глубочайшее заблуждение: Жак II обожал свинцовые белила; когда картина, изображавшая Колиньи, была почти закончена и Тони прописал все светлые места этой краской, Жак слизал ее везде, где только смог.

Тони соскочил с кровати, а Жак — со своего стула, но было слишком поздно: все места, написанные белилами, были вылизаны до холста, и таким образом труп адмирала оказался съеденным; остались виселица и веревка, но повешенный исчез. Надо было повторить казнь.

Сначала Тони ужасно разгневался на Жака; затем, подумав, что, если хорошенько разобраться, он сам виноват, так как не привязал обезьяну; он принес цепь и железный крюк, прикрепил его к стене, надел на него конец цепи и, подготовившись таким образом к следующей ночи, усердно принялся за своего "Колиньи" и к пяти часам вечера почти готов был повесить его снова. Но тут он решил, что на сегодня потрудился достаточно, и отправился прогуляться на бульвар, потом пообедал в английской таверне, затем пошел в театр, где находился до половины двенадцатого.

Вернувшись в мастерскую, еще не остывшую от дневной топки, Тони с удовлетворением увидел, что в его отсутствие ничего не произошло и Жак спит на своей подушке; тогда он тоже безмятежно улегся спать и вскоре уснул сном праведника.

Около полуночи его разбудило громыханье железа: можно было подумать, что все привидения Анны Радклиф бродят по мастерской, влача за собой цепи; Тони не верил в привидения и, решив, что кто-то пришел украсть у него остаток дров, потянулся к старой украшенной насечкой и кистью алебарде, висевшей на стене среди прочих трофеев.

Его заблуждение было недолгим.

Через минуту он понял причину шума и приказал Жаку лечь. Тот повиновался, и Тони с усердием человека, хорошо работавшего целый день, возобновил временно прерванный сон. Получасом позже его разбудили приглушенные стоны.

Тони, живший на одной из отдаленных улиц, подумал, что кого-то убивают под его окнами, соскочил с постели, схватил пару пистолетов и поспешно распахнул раму. Ночь была тихой, улица — спокойной; ни один звук не нарушал безмолвия квартала, если не считать непрерывного глухого шума, витающего над Парижем и напоминающего дыхание спящего исполина. Тогда он закрыл окно и обнаружил, что стоны раздаются в самой комнате.

Поскольку в спальне не было никого, кроме него и обезьяны, и ему не на что было жаловаться, разве только на то, что его разбудили, он направился к Жаку: тот, томясь от безделия, бегал вокруг ножки стола, под которым лег спать, и, когда через пять или шесть кругов его цепь укоротилась, не обратил на это внимания и продолжал свой бег по кругу, так что в конце концов его как будто схватили за горло; поскольку он продолжал рваться вперед, не догадываясь вернуться назад, то при каждом усилии, какое предпринималось им, чтобы освободиться, все больше себя душил, чем и были вызваны услышанные Тони жалобы.

Тони охотно наказал бы Жака за глупость, оставив его в том положении, в какое тот сам себя поставил; но, приговорив его к удушению, Тони обрек бы себя на бессонную ночь, поэтому он раскрутил цепь в обратном направлении, и Жак, довольный тем, что его дыхательные пути освободились, смиренно и бесшумно улегся в постель. Тони последовал его примеру, надеясь, что его сон не будет потревожен до следующего утра, но он ошибался: привычки Жака были нарушены, день и ночь для него смешались, он выспался днем и теперь, отдохнув свои положенные восемь часов, больше не мог сомкнуть глаз. Вследствие этого через двадцать минут Тони в третий раз вылез из постели, но теперь уже он схватил не алебарду и не пистолет, а плетку.

Жак, увидев приближение хозяина, понял его намерения и спрятался под свою подушку, но было слишком поздно. Тони был беспощаден, и Жак понес наказание, добросовестно соразмеренное с его преступлением. Это заставило его притихнуть на весь остаток ночи, но теперь Тони сам не мог заснуть; обнаружив это, он мужественно встал, зажег лампу и, поскольку писать красками при ее свете было невозможно, начал одну из тех восхитительных гравюр на дереве, какие сделали его королем иллюстрации.

Легко понять, что, несмотря на денежную прибыль, которую Тони извлекал из своей бессонницы, он не мог продолжать работать в таких условиях и наутро стал серьезно обдумывать способ примирить требования своего сна и интересы своего кошелька; он был погружен в самые отвлеченные размышления, когда в его мастерскую вошла хорошенькая домашняя кошечка по имени Мишетт, которую Жак любил за то, что она исполняла все его желания, а она любила Жака за то, что он искал у нее блох.

Едва Тони вспомнил об этой нежной дружбе, как тотчас же решил извлечь из нее выгоду. Кошка с ее зимним мехом вполне могла заменить печку. Подумав об этом, он схватил кошку, и та, не догадываясь, как ею собираются распорядиться, не сделала ни малейшей попытки к бегству; затем он сунул ее в зарешеченную конуру Жака, втолкнул Жака следом и, вернувшись в мастерскую, стал через замочную скважину подглядывать за ходом дальнейших событий.

Вначале оба узника перепробовали все способы покинуть свою тюрьму, используя те из них, какие были подсказаны различающимися между собой характерами: Жак поочередно подскакивал к каждой из трех стен конуры, затем принялся трясти прутья решетки, и раз двадцать повторил те же приемы, не замечая, что они совершенно бесполезны; что касается Мишетт, то она, не трогаясь с того места, где ее оставили, огляделась, поворачивая только голову, затем подошла к решетке и, выгибая спину и подняв хвост дугой, мягко потерлась о нее сначала одним боком, потом другим; на третий раз она, не переставая мурлыкать, попыталась просунуть голову в каждый промежуток решетки; наконец, убедившись, что это-невозможно, она два или три раза жалобно мяукнула и, поскольку ответа не последовало, отправилась устраиваться в уголке, свернулась в сене и вскоре казалась горностаевой муфтой, если смотреть на нее со стороны одного из концов.

Ну а Жак примерно в течение четверти часа не переставал прыгать, скакать и ворчать; затем, увидев, что все это тщетно, зарылся в сено в углу, противоположном тому, где устроилась кошка; разгоряченный своими упражнениями, он некоторое время посидел на корточках, еще не вполне успокоившись; вскоре холод пробрал его и он стал дрожать всем телом.

Именно тогда он заметил свою подругу, уютно зарывшуюся в тепло собственного меха, и эгоистический инстинкт открыл ему, какую пользу он может извлечь из вынужденного сожительства с новой соседкой; он потихоньку приблизился к Мишетт, улегся рядом с ней, просунул одну руку под нее, другой залез в верхнее отверстие природной муфты, которая образовалась из кошки, обвил свой хвост в виде спирали вокруг ее хвоста, она любезно спрятала все вместе между своими лапами, и Жак тотчас же, казалось, перестал беспокоиться о будущем.

Его уверенность передалась Тони, и тот, довольный тем, что увидел, отнял глаз от замочной скважины, позвал экономку и приказал ей, помимо морковок, орехов и картофеля для Жака, готовить каждый день густую похлебку для Мишетт.

Экономка точно исполнила предписание, и повседневный стол Мишетт и Жака был бы устроен как нельзя лучше, если бы последний сам все не испортил своим чревоугодием. В первый же день он заметил, что во время завтрака и обеда, которые подавались ему аккуратно в девять часов утра и в пять часов вечера и которые услужливость его пищеварительного тракта позволяла растянуть на целый день, приносят новое блюдо. Что касается Мишетт, то она прекрасно узнала утром свою молочную кашку, а вечером — свою мясную похлебку, и принялась есть то и другое, хотя была вполне довольна обслуживанием, с тем изысканным пренебрежением, какое всякий наблюдатель отмечает у любой кошки из хорошего дома.

Вначале, заинтересовавшись внешним видом пищи, Жак смотрел, как она ест; затем, поскольку Мишетт, как и положено хорошо воспитанной кошке, оставила часть еды на тарелке, Жак приблизился к ней после своей подруги, попробовал молочную кашку, нашел ее превосходной и доел. Во время обеда он снова проделал тот же опыт и, обнаружив, что мясная похлебка также пришлась ему по вкусу, всю ночь, продолжая горячо обнимать Мишетт, не переставал задаваться вопросом, почему же ему, постоянному сотрапезнику, дают в этом доме орехи, морковку, картофель и другие сырые овощи, набивающие оскомину, в то время как эту постороннюю угощают самой вкусной и нежной кашкой.

Результатом этого бдения явилось то, что Жак нашел поведение Тони в высшей степени несправедливым и решил восстановить естественный порядок вещей, съедая кашку и оставляя Мишетт орехи, морковь и картофель.

Поэтому на следующее утро, когда экономка подала завтрак Жаку и Мишетт, а Мишетт, мурлыча, приблизилась к своему блюдцу, Жак взял ее под мышку, головой в сторону, противоположную этому блюдцу, и держал ее в таком положении до тех пор, пока оставалась еда; доев кашку, Жак, довольный своим завтраком, отпустил Мишетт, предоставив ей в свою очередь позавтракать овощами. Мишетт обнюхала поочередно орехи, морковки и картофелины, затем, недовольная результатами исследования, уныло мяукая, подошла к Жаку и улеглась радом с ним. Жак, наполнив желудок, немедленно позаботился о том, чтобы распространить приятное тепло, ощущаемое им в брюшной области, на лапы и хвост: его конечности были гораздо более чувствительны к холоду, чем прочие части тела.

За обедом Жак повторил свою проделку; но на этот раз он еще больше поздравил себя с переменой диеты: мясная похлебка показалась ему настолько же превосходящей по вкусу молочную кашку, насколько сама кашка отличалась от моркови, орехов и картошки. Благодаря этой более приятной пище и кошачьему меху Жак провел превосходную ночь, не обращая ни малейшего внимания на жалобы бедняжки Мишетт, которая легла спать на пустой желудок и, изголодавшись, горестно мяукала до самого утра, в то время как Жак храпел, словно боров, и видел золотые сны; так продолжалось в течение трех дней, к большому удовольствию Жака и в большой ущерб Мишетт.

Наконец, на четвертый день, когда принесли обед, у Мишетт не было сил даже на то, чтобы пошевелиться; она осталась лежать в своем углу, и Жак, чьи движения стали свободнее с тех пор, как ему не надо было сдерживать Мишетт, пообедал еще лучше, чем прежде; закончив свой обед, он привычно улегся рядом с кошкой и, чувствуя, что она холоднее обычного, теснее обвил ее своими лапками и хвостом, угрюмо ворча на свой остывающий обогреватель.

К утру Мишетт была мертва, а Жак отморозил хвост.[31]

В этот день Тони, обеспокоенный усилившимся за ночь холодом, проснувшись, отправился навестить своих пленников. Он нашел Жака, ставшего жертвой собственного эгоизма, прикованным к трупу. Взяв мертвую и живого, почти равно холодных и неподвижных, Тони перенес их в мастерскую. Никакое тепло не в силах было отогреть Мишетт, а Жак всего лишь окоченел, и понемногу все его тело вновь обрело способность двигаться, кроме хвоста: он был отморожен и, поскольку это произошло в то время как он обвивал хвост Мишетт, сохранил форму штопора, дотоле небывалую и невиданную среди обезьян, и придавал Жаку с этого дня самый фантастический и невероятный вид, какой только можно вообразить.

Через три дня началась оттепель, и эта оттепель явилась причиной события, о котором мы не можем умолчать, но не оттого, что оно значительно само по себе, а из-за тех гибельных последствий, какие оно повлекло за собой для хвоста Жака, и без того изрядно попорченного приключившимся с ним несчастьем, о чем мы только что рассказали.

Во время морозов Тони получил две львиные шкуры: их прислал ему из Алжира один из его друзей, в то время охотившийся в Атласских горах. Эти две свежеснятые львиные шкуры, прибыв во Францию, от холода утратили свой запах и ждали в комнате Тони, пока он в один прекрасный день отдаст их дубильщику, а затем украсит ими свою мастерскую. Итак, наступила оттепель, все оттаяло, кроме хвоста Жака, и шкуры, размягчившись, снова приобрели тот острый запах дикого зверя, по которому испуганные животные издалека узнают о появлении льва. В результате этого Жак (после случившейся с ним беды ему позволено было жить в мастерской) почуял с присущей его породе тонкостью обоняния страшный запах, мало-помалу распространившийся по комнатам, и стал выказывать явные признаки тревоги, принятой вначале его хозяином за недомогание вследствие порчи одной из наиболее существенных частей обезьяньего тела.

Эта тревога не утихала в течение двух дней; два дня Жак, постоянно озабоченный одной и той же мыслью, принюхивался к любой доносившейся до него струйке воздуха, вспрыгивал со стульев на столы, со столов — на полки, ел наспех, боязливо озираясь при этом, пил большими глотками и давясь — словом, вел самую беспокойную жизнь; в это время я случайно зашел к Тони.

Я принадлежал к числу друзей Жака и никогда не появлялся в мастерской без каких-нибудь лакомств для него, поэтому Жак, едва завидев меня, немедленно подбежал проверить, не утратил ли я хороших привычек; прежде всего меня поразил, когда я протягивал Жаку гаванскую сигару, на которые он был весьма падок (он собирался не выкурить ее наподобие наших щёголей, но всего-навсего пожевать табак по примеру матросов с "Роксоланы"), — так вот, прежде всего меня поразил этот фантастический хвост, какого я раньше у него не видел, затем меня удивила нервная дрожь, лихорадочное возбуждение, чего я тоже никогда у него не замечал. Тони объяснил мне первый из этих феноменов, но, сам пребывая в неведении насчет второго, намеревался послать за доктором Тьерри и посоветоваться с ним.

Утвердив его в этом благом намерении, я собирался уйти; проходя через спальню, я ощутил ударивший мне в ноздри запах дикого зверя. В ответ на мой вопрос о его происхождении Тони показал мне шкуры двух львов. Этого жеста было достаточно, чтобы все для меня разъяснилось: несомненно, Жак мучился из-за этих шкур. Тони, не желая этому верить, продолжал считать, что Жак серьезно болен; тогда я предложил ему проделать опыт, который должен ясно показать, что если Жак и занемог, то от страха. Этот несложный и легко осуществимый опыт заключался всего лишь в том, чтобы позвать двух учеников Тони (воспользовавшись нашим отсутствием, они играли в шарики), набросить каждому из них на плечи львиную шкуру и заставить их войти в мастерскую на четвереньках, одетых Гераклами Немейскими.

Уже с той минуты как открыли дверь спальни и запах львов стал доходить до Жака непосредственно, а потому усилился, его беспокойство ощутимо возросло: он бросился на стремянку и, поднявшись до последней ступеньки, повернул голову в нашу сторону, втягивая воздух и испуганно повизгивая — этим он показывал, что чувствует приближение опасности и догадывается, откуда она надвигается.

Действительно, через минуту один из учеников, укрывшись шкурой и встав на четвереньки, направился в мастерскую, а его товарищ немедленно за ним последовал; возбуждение Жака дошло до предела. Наконец он увидел показавшуюся в дверях голову первого льва, и это возбуждение сменилось страхом, безумным, безрассудным, безнадежным ужасом, как у птицы, бьющейся под взглядом змеи. (Такой страх доводит до физического изнеможения, парализует умственные способности; этот ужас вызывает головокружение, заставляет небо вращаться перед глазами устрашенного и землю — качаться под его ногами, и, когда все силы разом покинут его, он падает, задыхаясь, словно во сне, не издав ни единого крика, — вот какое действие оказывает один только вид львов.)

Подмастерья сделали шаг в сторону Жака — и Жак свалился со своей стремянки.

Мы подбежали к нему: он лишился чувств; мы подняли его: у него больше не было хвоста! От мороза он стал хрупким как стекло и разбился во время падения.

Мы не хотели, чтобы шутка зашла так далеко, забросили львиные шкуры на чердак, и через пять минут подмастерья вернулись в своем естественном обличье. А Жак мгновение спустя грустно открыл глаза, тихонько постанывая; узнав Тони, он бросился к нему на шею и спрятал голову у него на груди.

Тем временем я приготовил стакан бордо, который должен был вернуть Жаку утраченное мужество; но у Жака душа не лежала ни к питью, ни к еде: при малейшем шуме он содрогался всем телом; однако постепенно, продолжая принюхиваться, он заметил, что опасность отступила.

В эту минуту дверь отворилась — и Жак одним прыжком оказался на стремянке; но вместо чудовищ, появления которых в этой двери он ожидал, Жак увидел кухарку, давнюю свою подругу; вид ее прибавил ему немного уверенности. Воспользовавшись этим, я поставил у него перед носом блюдце, наполненное вином. Жак недоверчиво посмотрел на него, перевел взгляд на меня, желая убедиться, что действительно друг предлагает ему бодрящий напиток, вяло обмакнул язык в бордо и снова втянул его в рот, чтобы доставить мне удовольствие; но, ощутив достойное его внимания благоухание неведомого напитка, этот чуткий дегустатор снова отведал его — уже добровольно; после третьего или четвертого глотка глаза его загорелись, он тихонько заворчал от удовольствия, сообщая, что настроение его улучшилось; наконец, когда блюдце опустело, он встал на задние лапы, огляделся кругом, отыскивая бутылку, заметил ее на столе, бросился к ней с легкостью, доказывавшей, что его мускулы стали обретать прежнюю упругость, и, встав напротив бутылки, схватил ее, как кларнетист берет свой инструмент, и просунул язык в ее горлышко. К несчастью, языку недоставало нескольких дюймов длины и он не мог оказать Жаку ту услугу, какой тот от него добивался; тогда Тони, сжалившись над Жаком, налил ему второе блюдце вина.

На этот раз Жак не заставил себя упрашивать: напротив, он так поспешно потянулся к вину, что с первого раза втянул через нос сколько же, сколько через рот, и вынужден был остановиться и прочихаться. Но этот перерыв промелькнул со скоростью мысли. Жак немедленно вновь приступил к делу, и через минуту блюдце было чистым, словно его вытерли салфеткой; в результате Жак заметно опьянел, последние следы страха у него исчезли, сменившись лихим и самодовольным выражением; потом он снова взглянул на бутылку, которую Тони переставил на другое место, хотел пройти к ней несколько шагов, выпрямившись, но почти сразу же, почувствовав, что для него безопаснее будет удвоить число точек опоры, снова опустился на четвереньки и с упорством начинающего пьянеть двинулся к намеченной им для себя цели; он преодолел уже примерно две трети расстояния, отделявшего исходную точку от бутылки, когда на пути ему встретился его собственный хвост.

Вид его ненадолго отвлек Жака от цели. Остановившись перед хвостом, он взглянул на него, затем пошевелил оставшимся обрубком; простояв неподвижно несколько секунд, он обошел его кругом, желая более подробно его рассмотреть; покончив с осмотром, он небрежно подобрал его, покрутил в руках, как будто этот предмет довольно слабо возбуждал его любопытство, понюхал в последний раз, нехотя попробовал и, найдя его довольно безвкусным, бросил с глубоким презрением и продолжил свой путь к бутылке.

Это было самое великолепное проявление опьянения, какое я только видел в своей жизни, и я предоставляю знатокам восхищаться им.

С тех пор Жак ни разу больше не вспомнил о своем хвосте, но дня не проходило без того, чтобы он не потребовал свою бутылку. Так что теперь этот последний из героев нашей истории не только одряхлел от старости, но и отупел от пьянства.

XVI

О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРЕДЛОЖИЛ ПРЕМИЮ В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФРАНКОВ И КРЕСТ ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА С ЦЕЛЬЮ ВЫЯСНИТЬ, СЛЕДУЕТ ПИСАТЬ ФАМИЛИЮ ЖАННЫ Д’АРК ЧЕРЕЗ "Г" ИЛИ ЧЕРЕЗ "X"

Если только горячее сочувствие, что должна была вызвать у наших читателей кончина Жака I, не заставило их забыть о событиях, предшествующих тем, о которых мы только что поведали, они, несомненно, вспомнят: возвращаясь из своего одиннадцатого по счету путешествия в Индию после того, как капитан Памфил взял на борт груз чая, пряностей и индиго в ущерб капитану Као-Киу-Коану и купил на острове Родригес попугая, этот достойный уважения моряк, о ком мы ведем свой правдивый рассказ, останавливался последовательно в заливе Альгоа и в устье реки Оранжевой.

Наши читатели должны помнить еще о том, что на каждом из этих двух берегов он заключил сделку: сначала с вождем гонакасов по имени Утаваро, затем с вождем намакасов по имени Утавари, — всего на четыре тысячи слоновых бивней. Именно для того (о чем мы уже упоминали), чтобы дать своим уважаемым поставщикам время привести себя в состояние исполнить взятые ими на себя обязательства, капитан и предпринял знаменитую спекуляцию, связанную с ловлей трески, во время которой с ним приключились такие ужасные неприятности; и все же капитан вышел из этих испытаний с честью благодаря собственной храбрости и присутствию духа, а также преданности Двойной Глотки, получившего по этому случаю, как вы помните, высокое звание старшего кока торгового брига "Роксолана".

Так вот, первой заботой капитана Памфила, после того как он выгодно сбыл в Гавре свою треску, а в Париже — своих медвежат, было начать приготовления к тринадцатому путешествию, обещавшему принести ему не менее верную удачу, чем двенадцать предыдущих. Вследствие этого, полагаясь на прошедшие события (счастливый исход их он мог оценить сам), капитан сел в карету на улице Гренель-Сент-Оноре, приехал в Орлеан, остановился в гостинице "Торговая", где на обычные вопросы хозяина ответил, что он член Института, отделения исторических наук, и прибыл в главный город департамента Луаре с целью произвести изыскания об истинном правописании фамилии Жанны д’Арк, которую одни пишут через "г", другие — через "х", не считая тех, кто, подобно ему самому, пишет эту фамилию через "к".

В то время, когда все великие умы обратились к историческим исследованиям, подобный предлог должен был показаться жителям Орлеана вполне правдоподобным; спорный вопрос в самом деле был достаточно важным для того, чтобы Академия надписей и изящной словесности всерьез занялась его исследованием и направила одного из наиболее выдающихся своих членов для изучения этой проблемы; вследствие этого знаменитый путешественник в самый день своего прибытия был представлен хозяином гостиницы члену муниципального совета, который на следующий день представил его помощнику мэра, тот еще через день представил его самому мэру, а последний в свою очередь на той же неделе представил его префекту; префект, польщенный честью, оказанной в его лице всему городу, пригласил капитана на обед, чтобы тот мог быстро и уверенно разрешить этот великий вопрос при помощи последнего потомка Бертрана де Пелонжа, который, как известно каждому, сопровождал Жанну д’Арк из Домреми в Шинон, а из Шинона — в Орлеан, где он и женился; род его продолжился до наших дней и теперь сияет во всем своем великолепии в лице Иньяса Никола Пелонжа — оптового торговца спиртным, обосновавшегося на площади Мартруа, старшего сержанта национальной гвардии и члена-корреспондента академий в Каркасоне и Кемпер-Корантене; что касается упразднения частицы "де", подобно Жассию и Бруту блистающей своим отсутствием, г-н де Пелонж-отец принес ее в жертву народному делу в ту знаменитую ночь, когда г-н де Монморанси сжег свои дворянские грамоты, а г-н де Лафайет отказался от титула маркиза.

Достойному капитану выпала удача, на какую он и не рассчитывал; легко догадаться, что гражданин Иньяс Никола Пелонж, старший сержант национальной гвардии и оптовый торговец спиртным, был высоко им оценен не за славу, доставшуюся ему от предков, но приобретенную им лично: гражданин Иньяс Никола Пелонж был известен крупными поставками уксуса и водки не только в пределах Франции, но и за границей. Мы знаем, какую нужду испытывая капитан Памфил в большой партии спиртного, поскольку он был связан обязательствами с Утавари и Утаваро доставить одному полторы тысячи, другому — три тысячи бутылок в обмен на равное количество слоновых бивней, поэтому он с благодарностью принял приглашение господина префекта.

Обед был поистине академическим. Сотрапезники, знавшие, с каким человеком они имеют дело, явились, вооружившись всеми сокровищами местной эрудиции, и каждый обладал таким множеством неопровержимых доказательств в поддержку собственного мнения, что, когда подали десерт, сторонники Вильгельма Жестокого и сторонники Пьера де Фенена чуть было не начали швырять друг в друга казенными тарелками, если бы капитан Памфил не примирил все эти взгляды, предложив каждой из сторон направить диссертацию в Институт и пообещав Монтионовскую премию в две тысячи франков и крест Почетного легиона во время раздачи премий 27, 28 и 29 июля тому, чье мнение возьмет верх.

Это предложение было принято с восторгом, и префект, поднявшись, предложил тост в честь уважаемой корпорации, оказавшей городу Орлеану такую любезность — прислать одного из самых выдающихся своих членов, чтобы, обратившись к местным первоисточникам, почерпнуть в них один из лучей того света, которым озаряет мир парижское солнце.

Капитан Памфил встал и, со слезами на глазах, голосом, выдававшим его волнение, ответил от имени корпорации, к которой принадлежал, что, если Париж — солнце науки, то Орлеан, благодаря сведениям, только что полученным им, а он незамедлительно передаст эти сведения своим прославленным коллегам, — Орлеан не преминет вскоре быть провозглашенным ее луной. Сотрапезники хором заверили его, что в этом и состоит предел их мечтаний и, едва их чаяния осуществятся, департамент Луаре будет самым выдающимся из всех восьмидесяти шести департаментов; после этого префект, положа руку на сердце, сообщил гостям, что он ко всем питает нежные чувства, и пригласил их перейти в гостиную и выпить кофе.

Именно этой минуты ждал каждый, чтобы обольстить капитана Памфила; никто не пренебрегал влиянием, которое столь выдающийся ученый, во время обеда проявивший такую обширную эрудицию, должен был иметь на решения своих коллег; впрочем, он ловко намекнул, что, вероятно, будет назначен докладчиком в комиссии и на этом основании голос его будет иметь большой вес. Поэтому его сосед справа, не дав ему продолжить путь к двери гостиной, увлек его в первый попавшийся угол столовой и поинтересовался, как ему понравился изюм. Капитан Памфил, ничего не имея против этого достойного уважения лакомства, всячески его расхвалил; в ответ сосед справа взял капитана за руку, пожал ее в знак единомыслия и спросил у него адрес. Достойный ученый ответил, что его научное местожительство в Институте, но действительное местопребывание — в Гавре, куда он перенес свою резиденцию с целью иметь возможность более непосредственно наблюдать за приливами и отливами, и что в этот порт ему можно направлять всевозможные послания на адрес его брата Памфила, капитана торгового брига "Роксолана".

То же самое повторилось с соседом слева, улучившим минутку, когда докладчик комиссии освободился; сосед слева был весьма уважаемым кондитером, и он с не меньшим интересом, чем проявил его сосед-бакалейщик, поинтересовался, по вкусу ли капитану Памфилу конфеты и варенья. Капитан ответил, что Академия являет собой весьма охочую до лакомств корпорацию, и в доказательство своего утверждения соблаговолил поведать следующее: почтенная ассамблея собирается каждый четверг под явным предлогом обсуждения вопросов науки или литературы, но на самом деле эти заседания при закрытых дверях не имеют другой цели, кроме того, чтобы, поедая сухое варенье из роз и попивая винцо из красной смородины, убедиться в том, какие успехи делает искусство Миллело и Танрадов; впрочем, с некоторых пор Академия заметила злоупотребление централизацией в отношении кондитерского дела; при этом овернский мармелад и миндальные пирожные из Марселя были признаны заслуживающими академического поощрения; лично он был счастлив убедиться на собственном опыте, что варенье из Орлеана, о котором он до сего дня ничего не слышал, ни в чем не уступает вареньям из Бара и из Шалона; он не преминет поделиться этим открытием с Академией на одном из ближайших ее заседаний. Сосед слева пожал руку капитану Памфилу и поинтересовался его адресом, и капитан Памфил, дав ему тот же ответ, что и соседу справа, обрел, наконец, свободу и смог войти в гостиную, где его ждал префект, чтобы выпить кофе.

Хотя капитан был достойным ценителем аравийского боба, а тот, чей жидкий пламень он вкушал, прибыл, как ему показалось, прямо из Мокки, все похвалы он приберег для сопровождавшего кофе стаканчика водки, которую он сравнил с лучшим коньяком, какой ему когда-либо доводилось пробовать.

В ответ на похвальное слово потомок Бертрана де Пелонжа отвесил поклон: он был обычным поставщиком префектуры, и пущенная капитаном Памфилом стрела лести попала в цель.

За этим последовало долгое совещание между гражданином Иньясом Никола Пелонжем и капитаном Амаблем Дезире Памфилом, во время которого торговец спиртным продемонстрировал большой практический опыт, а академик — глубокие теоретические познания. В результате беседы, в ходе коей глубокомысленно обсуждалась проблема напитков, капитан Памфил выяснил то, что хотел узнать, а именно: гражданин Иньяс Никола Пелонж собирался отправить пятьдесят бочек (в каждую из которых вмещалось пятьсот бутылок) этой самой водки в Нью-Йорк, торговому дому "Джексон и Уильямс", с которым он состоял в деловых отношениях, и этот груз, в данное время находящийся на Часовой набережной, должен быть спущен по Луаре до Нанта, где будет помещен на борт трехмачтового судна "Зефир" (капитан Мальвилен), готового к отплытию в Северную Америку; все это произойдет в срок от пятнадцати до двадцати дней.

Капитану Памфилу, если он хотел успеть вовремя, нельзя было терять ни минуты. Поэтому он в тот же вечер распрощался с городскими властями Орлеана под тем предлогом, что полученные им разъяснения делают излишним дальнейшее его пребывание в столице департамента Луаре; он еще раз пожал руку бакалейщику и кондитеру, расцеловался с торговцем спиртным и той же ночью покинул Орлеан, заставив наиболее предубежденные против Академии умы полностью изменить свое мнение об этой уважаемой корпорации.

XVII

О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫСАДИВШИСЬ НА БЕРЕГУ АФРИКИ, БЫЛ ВЫНУЖДЕН ВМЕСТО ГРУЗА СЛОНОВОЙ КОСТИ, ЗА КОТОРЫМ ПРИБЫЛ, ВЗЯТЬ ПАРТИЮ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА

На следующий же день по своем прибытии в Гавр капитан Памфил получил полквинтала изюма и шесть дюжин банок варенья и приказал Двойной Глотке принайтовить все это в своей личной кладовой; затем он занялся приготовлениями к отплытию — они оказались недолгими, поскольку достойный моряк почти всегда плавал с балластом и, как мы видели, обычно брал груз только в открытом море; таким образом, уже через неделю он обогнул Шербурскую косу, а через две недели шел между сорок седьмым и сорок восьмым градусами широты, как раз поперек того пути, которым трехмачтовое судно "Зефир" должно было следовать из Нанта в Нью-Йорк. Следствием этого искусного приема явилось то обстоятельство, что в одно прекрасное утро капитан Памфил, наполовину спавший, наполовину бодрствовавший и лениво размышлявший в своей подвесной койке, внезапно был вырван из этого полусна криком впередсмотрящего, объявившего о появлении паруса.

Капитан Памфил выбрался из койки, схватил подзорную трубу и, не тратя времени на то, чтобы надеть штаны, поднялся на палубу своего судна. Это немного мифологическое явление, возможно, показалось бы неподобающим на борту судна более добропорядочного, чем "Роксолана"; но, к стыду команды, надо признаться, что ни один из ее членов не обратил ни малейшего внимания на это преступление против стыдливости — настолько все привыкли к причудам капитана; что касается его самого, то он спокойно пересек палубу, забрался на коечные сетки, поднялся по нескольким выбленкам на ванты с таким хладнокровием, как будто был прилично одет, и принялся изучать оказавшийся в поле зрения корабль.

Через минуту сомнений не оставалось: это было то самое судно, какое он ожидал увидеть; немедленно был отдан приказ установить каронады на опорах и пушку восьмого калибра — на лафете; затем, убедившись, что его указания будут исполнены с обычной расторопностью, капитан Памфил велел рулевому держаться прежнего курса и спустился в свою каюту переодеться, чтобы предстать перед своим собратом, капитаном Мальвиленом, в более благопристойном виде.

Когда капитан вновь поднялся на палубу, суда находились примерно в одном льё друг от друга; в том из них, что приближалось, по умеренному и важному движению можно было узнать торговое судно, которое под всеми парусами и при хорошем ветре скромно делает свои пять или шесть узлов; из этого следовало, что, если "Зефир" и попытается уйти, резвая кокетка "Роксолана" через два часа его нагонит; но он и не пробовал удалиться, до того верил в мир, обещанный Священным союзом, и в истребление пиратства, извещение о смерти которого прочел в "Конституционалисте" за неделю до своего отплытия. Он по-прежнему шел вперед, доверившись соглашениям, и находился от капитана Памфила всего на половине расстояния пушечного выстрела, когда произнесенные на борту "Роксоланы" слова, долетевшие с ветром к капитану "Зефира", поразили его изумленный слух:

— Эй, на трехмачтовике! Опустите лодку на воду и пришлите нам капитана.

Последовала минутная пауза; затем слова, улетевшие с борта трехмачтовика, достигли в свой черед "Роксоланы":

— Мы торговое судно "Зефир", капитан Мальвилен, идем с грузом водки из Нанта в Нью-Йорк.

— Пли! — сказал капитан Памфил.

Огненный луч, сопровождавшийся облаком дыма, тотчас вылетел с носа "Роксоланы"; раздался мощный взрыв, и одновременно с этим сквозь дыру в фоке невинного и безобидного трехмачтовика засветилась небесная лазурь. Решив, что стрелявшее в него судно плохо слышит или плохо понимает, трехмачтовик повторил снова и более отчетливо, чем в первый раз:

— Мы торговое судно "Зефир", капитан Мальвилен, идем с грузом водки из Нанта в Нью-Йорк.

— Эй, на трехмачтовике! Спустите лодку на воду и пришлите нам капитана, — последовал ответ "Роксоланы".

Затем, видя, что трехмачтовик медлит с исполнением приказа, а пушка восьмого калибра снова заряжена, капитан во второй раз скомандовал: "Пли!" — и ядро, срезав гребни волн, застряло в корпусе судна в восемнадцати дюймах над поверхностью воды.

— Во имя Неба, кто вы такие и чего хотите? — этот крик с "Зефира" через рупор прозвучал еще более жалобно.

— Эй, на трехмачтовике! — по-прежнему оставалась бесстрастной "Роксолана". — Спустите лодку на воду и пришлите нам капитана.

На этот раз, хорошо ли, плохо ли поняла ответ "Роксолана", была ли она в самом деле глухой или притворялась, ослушаться было нельзя: получив третье ядро ниже ватерлинии, "Зефир" потонет; несчастный капитан не стал тратить время на переговоры, но всякий мало-мальски опытный глаз увидел бы, что команда готовится спустить лодку на воду.

Через минуту шесть матросов один за другим соскользнули по снастям; капитан последовал за ними и сел на корме; лодка отделилась от трехмачтовика, как дитя расстается с матерью; гребцы навалились на весла, преодолевая расстояние, разделяющее суда, и направились к правому борту "Роксоланы"; но один из матросов сверху подал им знак перейти к левому, почетному борту. Ничего не скажешь — капитану Мальвилену оказывали все положенные ему по рангу знаки уважения.

Наш достойный моряк, знакомый с правилами хорошего тона, ждал своего собрата у трапа и прежде всего извинился перед капитаном Мальвиленом за то, каким способом пригласил его, затем поинтересовался, как поживают жена и дети гостя, а убедившись, что они пребывают в добром здравии, предложил капитану "Зефира" пройти в каюту, чтобы обсудить с ним, как выразился Памфил, одно важное дело.

Капитан Памфил всегда высказывал свои приглашения таким неотразимым способом, что никак нельзя было отказаться. Капитан Мальвилен охотно уступил желаниям коллеги, который, пропустив его вперед, несмотря на то что гость учтиво возражал против оказания ему этой чести, закрыл за ним дверь и приказал Двойной Глотке отличиться, чтобы капитан Мальвилен получил соответствующее представление о том, какой стол на "Роксолане".

Через полчаса капитан Памфил приоткрыл дверь и вручил Жоржу, стоявшему вестовым в столовой, письмо, адресованное капитаном Мальвиленом своему помощнику; это письмо содержало в себе приказ переправить на "Роксолану" двенадцать из пятидесяти бочек водки, записанных на "Зефире" как собственность фирмы Иньяса Никола Пелонжа и компании. Строго говоря, это было ровно на полторы тысячи бутылок больше, чем требовалось капитану Памфилу; но достойный моряк был человеком предусмотрительным и подумал о том, какую убыль может понести его груз за два месяца плавания. Впрочем, он мог забрать все, и капитан Мальвилен, поразмыслив о том, как умеренно хозяин "Роксоланы" воспользовался своим всемогуществом, возблагодарил Богоматерь Герандскую за то, что так дешево отделался.

Через два часа перевозка была закончена, и капитан Памфил, верный своей системе правил приличия, из любезности приказал разместить груз во время обеда, чтобы его собрат ничего из происходящего не увидел. Они перешли к вареньям и изюму, когда Двойная Глотка, превзошедший самого себя в приготовлении обеда, вошел и что-то шепнул на ухо капитану; тот с довольным видом кивнул и приказал подавать кофе. Тотчас принесли кофе вместе с бутылкой водки, в которой капитан после первого же стаканчика признал ту, что подавали у префекта Орлеана; благодаря этому он составил себе самое высокое представление о честности гражданина Иньяса Никола Пелонжа, чьи поставки строго соответствовали образцам.

После того как кофе был выпит, а двенадцать бочек водки размещены и закреплены, капитан Памфил, у которого не было больше причин задерживать собрата на "Роксолане", с той же любезностью, с какой он его встретил, проводил гостя до трапа левого борта, где того ждала лодка, и распростился с ним, но не мог не проводить его взглядом до самого "Зефира" со всем участием зарождающейся дружбы. Затем, увидев, что Мальвилен поднялся на палубу, и убедившись, что он собирается продолжить путь, капитан Памфил вновь приставил рупор ко рту, на этот раз для того, чтобы пожелать ему доброго пути.

"Зефир", как будто только и ждал этого разрешения, распустив все свои паруса, тотчас под воздействием ветра удалился к западу; "Роксолана" же тем временем взяла курс на юг. Капитан Памфил не переставал подавать дружеские знаки, на которые капитан Мальвилен отвечал, и только ночь, сменившая день, положила конец этому приятельскому обмену сигналами. На восходе следующего дня суда оказались вне поля зрения друг друга.

Через два месяца после того события, о котором мы только что поведали, капитан Памфил бросил якорь в устье реки Оранжевой и стал подниматься по реке в сопровождении двадцати хорошо вооруженных матросов, собираясь навестить Утавари.

Наблюдательный капитан Памфил с удивлением заметил перемену, происшедшую с этим краем с тех пор, как он его покинул. Вместо прекрасных рисовых и маисовых полей, спускавшихся к самой воде, вместо бесчисленных стад, с мычанием и блеянием приходивших утолить жажду на берег реки, он увидел необработанные земли и совершенно пустынные места. Он подумал было, что ошибся и принял реку Рыб за Оранжевую, но, определившись, убедился, что его счисление было верным; и в самом деле, после двадцати часов плавания показалась столица малых намакасов.

В столице малых намакасов находились лишь женщины, дети и старики, погруженные в глубочайшее уныние, ибо там произошло вот что.

Сразу после отплытия капитана Памфила Утаваро и Утавари, прельщенные: один — тремя тысячами, другой — полутора тысячами бутылок водки, которые они должны были получить в обмен на слоновую кость, каждый, со своей стороны, отправился на охоту; к несчастью, слоны жили в большом лесу, разделявшем государства малых намакасов и гонакасов; эта своего рода нейтральная территория не принадлежала ни тем ни другим, и, едва оба вождя встретились там и увидели, что пришли туда по одной причине и что успех одного неминуемо повредит другому, как искры давней ненависти, никогда не угасавшей между сыном Востока и сыном Запада, разгорелись вновь. Каждый из них собирался на охоту, следовательно, все были вооружены для битвы, и таким образом, вместо того чтобы, сообща потрудившись, собрать четыре тысячи бивней и полюбовно разделить плату за них, как предлагали несколько седоголовых стариков, они вступили в драку, и в первый же день пятнадцать гонакасов и семнадцать малых намакасов остались на поле боя.

С тех пор между племенами велась ожесточенная и неугасимая война, в которой Утаваро был убит, а Утавари — ранен; но гонакасы выбрали нового вождя, а Утавари поправился. При таком положении дел борьба возобновилась с новой силой, обе страны истощались, выставляя все новые подкрепления воинов; наконец оба народа предприняли последнее усилие, поддерживая каждый своего вождя: все юноши старше двенадцати лет и все мужчины моложе шестидесяти явились в свои войска; два народа, собрав свои силы, должны были на днях встретиться лицом к лицу, и тогда главная битва решит исход войны.

Вот почему в столице малых намакасов остались лишь женщины, дети и старики, к тому же, как мы сказали, погруженные в глубочайшее уныние; что касается слонов, они весело хлопали себя по бокам хоботами и, воспользовавшись тем, что никому до них не было дела, приближались к деревням и поедали рис и маис.

Капитан Памфил сразу понял, какую выгоду он может извлечь из своего положения: он договаривался с Утаваро, но не с его преемником, стало быть, он с этой стороны свободен от всяких обязательств и его естественный союзник — Утавари. Он посоветовал своему войску как следует осмотреть ружья и пистолеты, дабы убедиться, что оружие в полном порядке; затем, приказав каждому запастись четырьмя дюжинами патронов, попросил одного молодого и неглупого намакаса послужить ему проводником и рассчитать переход таким образом, чтобы прийти в лагерь среди ночи.

Все было исполнено как нельзя лучше, и через день, к одиннадцати часам вечера, капитан Памфил вошел в шатер Утавари как раз в ту минуту, когда вождь, решив на следующий день дать бой, держал совет со старейшинами и мудрецами своего народа.

Утавари узнал капитана Памфила с точностью и живостью памяти, свойственной дикарям, поэтому, едва увидев капитана, он встал и пошел ему навстречу, приложив одну руку к сердцу, а другую к губам, чтобы объяснить: его мысль и его слово едины в том, что он скажет. То, что он собирался произнести и произнес на дурном голландском, заключалось в следующем: он нарушил обязательство перед капитаном Памфилом, не смог выполнить условий договора, и теперь его солгавший язык и обманувшее сердце поступают в распоряжение капитана, которому остается лишь отрезать одно и вырвать другое и бросить своим псам, как надлежит поступить с языком и сердцем человека, не сдержавшего слова.

Капитан, говоривший по-голландски не хуже Вильгельма Оранского, ответил, что ему не нужны сердце и язык Утавари, что его псы утолили голод трупами гонакасов, коими был усеян их путь, и что он хочет предложить сделку гораздо более выгодную им обоим, чем та, которую столь честно и бескорыстно предлагал ему его верный друг и союзник Утавари, а именно: капитан окажет ему содействие в войне с гонакасами при условии, что все военнопленные после боя поступят в его безраздельную собственность и он или его правопреемники поступят с ними как им заблагорассудится (капитан Памфил, как видно по его слогу, был клерком у поверенного, прежде чем стал корсаром).

Предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться, и оно было восторженно принято не только самим Утавари, но и всем советом; самый древний и самый мудрый из старцев даже вытащил изо рта свою табачную жвачку и отвел чашу от своих губ, чтобы протянуть то и другое белому вождю; но белый вождь величественно ответил, что это он угостит совет, и приказал Жоржу принести из клади два локтя кароты виргинского табака и четыре бутылки орлеанской водки; все это было принято и распробовано с глубокой признательностью.

Покончив с этим угощением, Утавари, поскольку был уже час ночи, приказал каждому отправиться на свое место и лечь спать, а сам остался наедине с капитаном Памфилом, чтобы вместе составить план завтрашней битвы.

Капитан Памфил, убежденный в том, что первый долг генерала — в совершенстве ознакомиться с местностью, где ему предстоит действовать, и не имея ни малейшей надежды раздобыть карту страны, предложил Утавари отвести его на самую высокую точку окрестностей: луна светила достаточно ярко, чтобы можно было различать предметы с не меньшей ясностью, чем на Западе в сумерках. На опушке леса, к которому примыкал правый фланг малых намакасов, как раз находился небольшой холм. Утавари сделал капитану Памфилу знак молча следовать за ним и сам пошел впереди; он вел капитана тропинками, где порой им приходилось прыгать, словно тиграм, а порой они вынуждены были ползти, как змеи. К счастью для капитана Памфила, на его жизненном пути встречалось множество трудностей как в болотах, так и в девственных лесах Америки, поэтому он настолько хорошо скакал и ползал, что через полчаса вслед за своим проводником достиг вершины холма.

Капитан Памфил привык к великим зрелищам природы, но здесь он не смог не остановиться и не залюбоваться тем, что открылось его глазам. Остатки двух народов были заключены в огромном полукруге, образованном лесом; глаз тщетно пытался бы проникнуть в эту черную громаду, бросавшую тень на оба лагеря, а по ту сторону тьмы, соединяя один конец полукруга с другим, словно тетива лука, река Оранжевая сверкала потоком жидкого серебра, в глубине же все растворялось в бескрайнем горизонте, а за ним лежали страна великих намакасов.

Все это огромное пространство, даже ночью сохраняющее свои теплые и резкие краски, освещалось сиянием тропической луны, — ей одной известно все, что происходит среди обширных пустынь африканского континента. Время от времени тишину нарушал вой гиен и шакалов, следовавших за обеими армиями, и его покрывал, словно рокот грома, далекий рык какого-нибудь льва. Тогда все смолкало — словно природа признавала голос хозяина, — от пения ткачика, который, качаясь в чашечке цветка, рассказывал о своей любви, до шипения змея, который, встав на хвост, призывал свою самку, подняв из вереска отливающую синим голову; затем лев в свою очередь умолкал, и все разнообразные звуки, уступившие ему место, вновь завладевали ночной пустыней.

Капитан Памфил, как мы сказали, некоторое время оставался под тем впечатлением, какое должно было произвести подобное зрелище; но читателю известно, что наш достойный моряк был не из тех людей, кого буколические картины способны надолго отвлечь от столь важных дел, как то, что привело его в эти места. Поэтому новая мысль мгновенно перебросила его к материальным интересам; тогда он увидел на другом берегу ручейка, выбегавшего из леса и впадавшего в Оранжевую, весь лагерь армии гонакасов, спящих под охраной нескольких человек, которых из-за их неподвижности можно было принять за статуи; казалось, они, как и малые намакасы, решились дать бой на следующий день и, не сходя с места, ждали врага.

Капитан Памфил с одного взгляда оценил их позицию и подсчитал шансы на успех внезапного нападения, достаточно разработал свой план и дал своему спутнику знак, что пора возвращаться в лагерь; они сделали это с теми же предосторожностями, с какими покинули его.

Едва вернувшись, капитан разбудил своих людей; двенадцать из них он взял с собой, оставив Утавари восемь, и в сопровождении сотни малых намакасов, которым их вождь приказал следовать за белым капитаном, углубился в лес, тянувшийся вдоль лагеря гонакасов, и, сделав большой крюк, засел со своим войском в засаде на опушке этого леса.

Добравшись до места, он расставил кое-где нескольких своих матросов так, чтобы между двумя моряками было десять-двенадцать намакасов, затем велел своему отряду ложиться спать и стал ожидать дальнейших событий.

События ждать себя не заставили: на рассвете громкие крики оповестили капитана Памфила и его войско, что две армии начали драться. Вскоре к этим возгласам присоединилась оживленная ружейная перестрелка; тотчас же вся неприятельская армия в величайшем смятении круто развернулась и попыталась скрыться в лесу. Именно этого и ждал капитан Памфил: ему оставалось только показаться со своими людьми, чтобы довершить разгром.

Несчастные гонакасы, окруженные со всех сторон, зажатые с одной стороны рекой, с другой — лесом, даже не пытались бежать; решив, что настал их последний час, они упали на колени и, судя по тому, как взялись за дело намакасы, никому и в самом деле не удалось бы спастись, если бы капитан Памфил не напомнил Утавари, что они так не договаривались. Тогда вождь употребил власть, и победители, вместо того чтобы орудовать дубинами и ножами, удовольствовались тем, что связали побежденным руки и ноги, затем, покончив с этой операцией, подобрали живых, а не убитых. Немного ослабив веревку, спутавшую ноги пленных, их погнали к столице малых намакасов. Что касается тех, кому удалось бежать, о них никто не беспокоился: их было слишком мало для того, чтобы в дальнейшем они могли вызвать хотя бы малейшую тревогу.

Поскольку намакасы одержали великую и окончательную победу лишь благодаря вмешательству капитана Памфила, тому достались все почести триумфатора. Женщины несли ему навстречу цветочные гирлянды, юные девы сыпали ему под ноги лепестки роз, старики пожаловали ему титул Белого Льва, и все вместе устроили пир в его честь. Когда празднества закончились, капитан, поблагодарив малых намакасов за гостеприимство, объявил, что время, которое он мог посвятить развлечениям, истекло, и теперь он должен вновь заняться делами, вследствие чего попросил Утавари выдать ему пленных. Утавари признал справедливость этого требования и отвел капитана в большой сарай, куда несчастных загнали толпой в первый же день и тут же о них забыли; прошло три дня, и одни умерли от ран, другие — от голода, несколько человек — от жары, так что, как видите, капитан Памфил вовремя вспомнил о своем товаре, который уже начинал портиться.

Капитан Памфил обошел в сопровождении врача ряды пленных, лично ощупывая больных, осматривая раны, помогая при перевязках, отделяя нечестивых от праведных, как поступит ангел в день Страшного суда; после этого осмотра он произвел перепись населения: у него осталось двести тридцать негров в превосходном состоянии.

О них можно было сказать, что это испытанные люди: они перенесли бой, переход и голод. Их можно было смело продавать и покупать, не опасаясь дальнейшей убыли, и капитан остался так доволен совершенной сделкой, что подарил Утавари бочку водки и двенадцать локтей кароты табака. В ответ на эту любезность вождь малых намакасов одолжил ему восемь больших лодок, чтобы отвезти всех пленных, и, усевшись со своей семьей и самыми знатными особами королевства в капитанскую шлюпку, пожелал проводить его до корабля.

Капитан был встречен оставшимися на борту матросами с радостью, что дало вождю малых намакасов возможность составить себе высокое мнение о той любви, какую внушал своим подчиненным достойный мореплаватель; затем, поскольку капитан прежде всего был аккуратным человеком и никакие переживания не отвлекали его от исполнения долга, он предоставил доктору и Двойной Глотке принимать гостей на "Роксолане", а сам с плотниками спустился в трюм.

Дело в том, что здесь возникло одно серьезное затруднение, требовавшее для своего разрешения не меньшей сообразительности, чем она была у капитана Памфила. Отплывая из Гавра, он рассчитывал совершить обмен, и тогда одни предметы обмена естественным образом заняли бы место других. Однако вследствие непредвиденного стечения обстоятельств ему пришлось не только увозить новый товар, но и везти обратно старый. Итак, речь шла о том, чтобы умудриться разместить на и без того изрядно нагруженном судне двести тридцать негров.

Хорошо еще, что это были люди: будь вместо них другой товар, такое было бы невозможно проделать физически; но человек чудесно устроен: у него гибкие сочленения, его легко поставить на ноги или на голову, устроить на правом или на левом боку, уложить на живот или на спину — и надо быть очень бездарным, чтобы не извлечь выгоду из этого обстоятельства. Капитан Памфил вскоре отыскал способ все устроить; он велел перенести свои одиннадцать бочек водки в шкиперскую и парусную кладовую, поскольку старался не смешивать товары между собой, не без оснований утверждая, что либо негры попортят водку, либо водка попортит негров. Затем он измерил длину трюма: она оказалась равной восьмидесяти футам — этого было более чем достаточно. Всякий человек должен остаться довольным, заняв фут на поверхности земного шара, а по расчету капитана Памфила между ними был еще зазор в полторы линии. Как видите, это уже роскошь, капитан мог бы взять на борт лишних десять человек.

Итак, плотник, в соответствии с распоряжениями капитана, приступил к делу следующим образом.

Он приладил с правого и левого борта полки глубиной в десять дюймов, образовывавшие угол с подводной частью судна и служившие опорой для ног; таким образом и благодаря этому приспособлению семьдесят семь негров прекрасно могли стоять, прислонившись к бортам корабля; к тому же, чтобы помешать им валиться друг на друга в случае бури — а ее не может не быть — рядом с каждым человеком поместили железное кольцо, к которому он будет привязан. Правда, это кольцо отнимало часть того пространства, на которое рассчитывал капитан Памфил, и, вместо того чтобы каждый человек имел лишних полторы линии, оказалось, что трех линий будет недоставать; но что для человека эти три линии! Три линии! Только тот, у кого голова не в порядке, станет сутяжничать из-за трех линий, особенно когда у вас остается еще сто сорок две.

Та же операция была произведена в нижней части трюма; негры, расположенные таким образом в два ряда, оставляли двенадцать футов свободного пространства. Капитан Памфил приказал построить в середине нечто вроде походной кровати той же ширины, что и боковые полки; но, поскольку для ее заполнения оставалось всего семьдесят шесть негров, каждый из них выигрывал половину и еще три двенадцатых линии, поэтому корабельный плотник весьма удачно назвал это сооружение "райской скамьей".

Скамья была длиной всего в шесть футов, так что с каждой стороны оставался промежуток в три фута для служебных надобностей и прохода. Как видим, лучшего нельзя и пожелать; впрочем, капитан не скрывал от себя самого, что, после того как он два раза пройдет под тропиком, эбеновое дерево неминуемо должно немного усохнуть, и, к сожалению, даже самым требовательным станет просторнее; но всякая спекуляция сопровождается риском, и негоциант, обладающий некоторой предусмотрительностью, должен всегда предполагать убыль.

Меры были приняты, исполнение их касалось плотника, и капитан Памфил, отдав долг человеколюбия, снова поднялся на палубу посмотреть, как принимают его гостей.

Он застал Утавари, его семью и знатных вельмож его королевства роскошно пирующими под председательством доктора. Капитан занял свое место во главе стола, уверенный в том, что может полностью положиться на искусство своего уполномоченного; в самом деле, едва обед закончился и вождя малых намакасов вместе с августейшей семьей и знатными особами перенесли в их пирогу, как плотник явился доложить капитану Памфилу, что работы в трюме закончены и капитан может спуститься, чтобы осмотреть укладку и крепление груза; достойный капитан немедленно так и поступил.

Его не обманули: все было в безупречном порядке, и каждый негр, прикрепленный к шпангоутам так, словно был частью судна, казался мумией, ожидающей, пока ее поместят в саркофаг; удалось даже выиграть несколько дюймов на тех, кто был в глубине трюма, и можно было обойти кругом гигантской решетки, на которой они располагались; у капитана Памфила даже мелькнула мысль присовокупить к своей коллекции вождя малых намакасов, августейшую семью и знатных особ. К счастью для Утавари, едва он был перенесен в королевскую пирогу, как его подданные, испытывавшие к Белому Льву меньше доверия, чем их король, воспользовались тем, что они остались на свободе, и навалились на весла, так что, когда капитан Памфил поднялся на палубу с дурным умыслом, посетившим его в трюме, пирога уже скрылась за поворотом реки Оранжевой.

Увидев это, капитан Памфил вздохнул: по собственной оплошности он потерял на этом от пятнадцати до двадцати тысяч франков.

XVIII

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫГОДНО ПРОДАВ ГРУЗ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА НА МАРТИНИКЕ И АЛКОГОЛЬ НА БОЛЬШИХ АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВАХ, ВСТРЕТИЛ ДАВНЕГО СВОЕГО ДРУГА ЧЕРНОГО ЗМЕЯ, СТАВШЕГО КАЦИКОМ НАРОДА МОСКИТО, И КУПИЛ ЕГО ЗЕМЛИ МЕНЬШЕ ЧЕМ ЗА ПОЛОВИНУ БОЧКИ ВОДКИ

После двух с половиной месяцев благополучного перехода, за время которого, благодаря отеческой заботе о своем грузе, капитан потерял всего-навсего тридцать два негра, "Роксолана" зашла в порт на Мартинике.

Это было самое подходящее время для того, чтобы избавиться от груза; вследствие филантропических мер, принятых с общего согласия цивилизованными правительствами, торговля живым товаром подвергается сегодня нелепым опасностям и заставляет колонии страдать от его нехватки.

Так что, когда капитан Памфил высадился в порту Сен-Пьер на Мартинике, его товар был в большом спросе и оказался доступен лишь самым богатым. Надо также признать, что все образцы, привезенные капитаном, были отборным товаром. Все эти мужчины, взятые на поле битвы, выделялись среди своего народа храбростью и выносливостью; к тому же они не обладали глупой физиономией и животным безразличием негров из Конго; связи с Капштадтом почти цивилизовали их, и они сделались всего лишь полудикими.

Поэтому капитан продавал их в среднем по тысяче пиастров, выручив в общей сложности девятьсот девяносто тысяч франков; а поскольку в качестве капитана он получал половинную долю, то положил в свой карман, за вычетом всех расходов, четыреста двадцать две тысячи франков — как видите, довольно кругленькую сумму.

Затем еще одно неожиданное обстоятельство дало капитану Памфилу возможность выгодно пристроить вторую половину груза. Получив от торгового дома Иньяса Никола Пелонжа из Орлеана вместо ожидаемых им пятидесяти бочек водки всего тридцать восемь, торговый дом "Джексон и компания" в Нью-Йорке, обычно безукоризненно исполнявший взятые на себя обязательства, вынужден был отказать нескольким клиентам. Так вот, капитан Памфил услышал в Сен-Пьере, что на Больших Антильских островах совершенно нечего пить, и, поскольку у него, если читатель об этом помнит, оставалось еще одиннадцать бочек (и одна, наполненная на три четверти) с не нашедшим себе применения спиртным, он решил плыть на Ямайку.

Капитану Памфилу не солгали: жители Ямайки, в течение трех месяцев лишенные водки, томились от нестерпимой жажды и достойного капитана встретили так, будто он поистине был ниспослан Провидением. Ну а так как с Провидением не торгуются, капитан продал свой товар по двадцать франков за бутылку, тем самым увеличив первоначальную прибыль, составлявшую четыреста двадцать две тысячи франков, еще на пятьдесят тысяч ливров, что в сумме дало четыреста семьдесят две тысячи франков. И тогда капитан Памфил, пределом желаний которого до сих пор была Горациева aurea mediocritas[32], решил немедленно плыть в Марсель, где, объединив все свои капиталы, рассеянные им по различным частям земного шара, он мог обратить в деньги небольшое состояние, приносящее в год от семидесяти пяти до восьмидесяти тысяч ливров дохода.

Человек предполагает, а Бог располагает. Едва капитан Памфил вышел из бухты Кингстона, как порыв ветра толкнул его к Москитовому берегу, расположенному в глубине Мексиканского залива, между Гондурасским заливом и рекой Сан-Хуан.

"Роксолана" получила несколько повреждений, и ей были нужны брам-стеньга и утлегарь бомкливера, поэтому капитан решил сойти на берег, хотя туда толпой прибежали туземцы и некоторые из них, схватив ружья, казалось, готовились дать отпор; снарядив шлюпку и приказав на всякий случай перенести в нее маленькую каронаду двенадцатого калибра (для нее была опора на носу), он сел в эту шлюпку с двадцатью матросами и, не обращая внимания на проявления враждебности со стороны дикарей, стал с силой грести к земле, решившись любой ценой раздобыть брам-стеньгу и утлегарь бомкливера.

Расчет капитана открыто и точно выразить свое желание оказался точным: по мере того как он приближался к берегу, туземцы, прекрасно различавшие невооруженным глазом боевые приготовления капитана, отступали в глубь своей территории, где вдали виднелось несколько жалких хижин, над самой высокой из которых был водружен флаг — слишком далеко, чтобы можно было определить его цвета. Вследствие этого к моменту высадки капитана оба войска разделяло все то же расстояние; они находились примерно в тысяче шагов друг от друга; на такой дистанции трудно объясняться иначе как знаками. Впрочем, капитан Памфил именно так и поступил — едва он сошел на берег, как воткнул в землю палку, на конце которой развевалась белая салфетка: во всех странах мира это означает, что человек явился с дружескими намерениями.

Этот сигнал был, без сомнения, понят москито: едва увидев его, тот, кто казался их вождем и в качестве такового был одет в старый военный мундир (вероятно, из-за жары вождь носил его без рубашки и без штанов), положил на землю свое ружье, свой томагавк и свой кинжал и, подняв обе руки вверх, показывая, что он безоружен, направился к берегу. Капитан тотчас со всей ясностью понял значение этого жеста; не желая отставать, он тоже положил у воды свое ружье, свою саблю и свои пистолеты, в свою очередь поднял руки вверх и с тем же довернем, какое выказывал дикарь, направился ему навстречу.

Когда до вождя москито оставалось пятьдесят шагов, капитан Памфил остановился и стал очень внимательно в него вглядываться: это лицо казалось ему знакомым, вроде бы он не в первый раз имел честь его созерцать. Похоже, и дикарь, со своей стороны, занят был подобными размышлениями, словно капитан пробуждал в его памяти некие смутные и расплывчатые воспоминания.

В конце концов — не могли же они вечно смотреть друг на друга! — оба снова тронулись в путь; когда между ними осталось десять шагов, они снова остановились, вскрикнув от удивления.

— Хм! — степенно произнес москито.

— Черт возьми! — смеясь, воскликнул капитан.

— Черный Змей — великий вождь! — продолжал гурон.

— Памфил — великий капитан! — ответил моряк.

— Зачем капитан Памфил явился на земли Черного Змея?

— За двумя жалкими ивовыми прутиками: из одного он сделает брам-стеньгу, из второго — утлегарь бом-кливера.

— А что капитан Памфил даст взамен Черному Змею?

— Бутылку огненной воды.

— Капитан Памфил — желанный гость, — сказал гурон, немного помолчав, и выражая этим согласие, протянул руку.

Капитан взял руку вождя и стиснул ее в знак того, что сделка заключена. Черный Змей перенес эту пытку как настоящий индеец — со спокойствием во взгляде и улыбкой на губах; увидев это, моряки, с одной стороны, и москито — с другой издали три громких приветственных возгласа, выражая свою радость.

— А когда капитан Памфил даст огненную воду? — спросил гурон, высвобождая свои пальцы.

— Сию минуту, — ответил моряк.

— Памфил — великий капитан, — склонившись, произнес гурон.

— Черный Змей — великий вождь, — ответил моряк, возвращая ему поклон.

Затем они с одинаковой важностью повернулись друг к другу спинами и размеренным шагом направились каждый к своему войску, чтобы сообщить о происшедшем.

Часом позже Черный Змей получил бутылку огненной воды. Капитан Памфил в тот же вечер присмотрел для себя две подходящих пальмы.

Однако, поскольку плотнику на изготовление стеньги и утлегаря требовалась неделя, капитан, рассудив, что за это время полное согласие между его командой и туземцами может быть нарушено, велел провести по берегу черту, за которую его матросы не должны были выходить ни под каким предлогом. И Черный Змей тоже обозначил некие границы, отдав своим людям приказ не переходить их; затем на середине разделявшего два лагеря пространства поставили шатер — он должен был служить залом для переговоров двух вождей, когда взаимные интересы потребуют их встречи.

На следующий день Черный Змей с индейской трубкой в руке направился к палатке. Видя, что вождь москито настроен миролюбиво, капитан Памфил выступил ему навстречу с носогрейкой во рту.

Черный Змей выпил свою бутылку огненной воды и желал получить вторую. Капитан Памфил, хоть и не отличался особенным любопытством, был не прочь узнать, как получилось, что он встретил на Панамском перешейке, да еще вождем москито человека, которого он оставил на берегах реки Святого Лаврентия вождем гуронов.

Итак, поскольку оба были расположены пойти на некие уступки, чтобы добиться желаемого, они сошлись как два друга, которые счастливы встретиться вновь; затем, доказывая этим полное братство, Черный Змей взял носогрейку капитана Памфила, а капитан Памфил — трубку Черного Змея, и оба с важностью пустили клубы дыма друг другу в лицо. Немного помолчав, Черный Змей произнес:

— Табак моего бледнолицего брата очень крепок.

— Это означает, что мой краснокожий брат хочет освежить себе рот огненной водой, — ответил капитан Памфил.

— Огненная вода — молоко гуронов, — продолжал вождь с исполненным презрения величием, доказывавшим, что он чувствовал все свое превосходство над европейцами по этой части.

— Пусть мой брат выпьет, — сказал капитан Памфил, вытащив из кармана фляжку, — а когда этот детский рожок опустеет, мы вновь его наполним.

Черный Змей взял фляжку, поднес ее ко рту и одним глотком выпил почти треть содержимого.

Затем ее взял капитан, встряхнул, желая определить, сколько недостает, и, поднеся к губам, прильнул к ней поцелуем, ни в чем не уступив сотрапезнику. Тот, в свою очередь, захотел снова ее взять.

— Подожди минутку, — возразил капитан, поставив ее между ног. — Теперь, когда мы выпили две трети фляжки, поболтаем немного обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались.

— Что хочет узнать мой брат? — спросил вождь.

— Твой брат хочет узнать, — продолжал капитан Памфил, — как ты сюда попал: по морю или по суше.

— По морю, — лаконически ответил гурон.

— А кто тебя привез?

— Вождь людей в красных одеждах.

— Пусть Черный Змей развяжет свой язык и поведает свою историю бледнолицему брату, — предложил капитан Памфил, снова протянув гурону фляжку, которую тот осушил одним глотком.

— Мой брат слушает? — осведомился вождь, и взгляд его несколько оживился.

— Слушает, — ответил капитан, прибегнув для ответа к той же краткости, какую предписывал вопрос.

— Когда мой брат покинул меня во время бури, — начал вождь, — Черный Змей продолжал подниматься по большой реке, но уже не в своей лодке, которая разбилась, а пешком вдоль берега. Так он шел пять дней, и оказался на берегах озера Онтарио; затем, перебравшись через него в Йорк, он вскоре достиг озера Гурон, где стоял его вигвам; но за время отсутствия Черного Змея произошли великие события.

Англичане гнали перед собой краснокожих до тех пор, пока постепенно не добрались до берегов Верхнего озера; Черный Змей застал свой поселок обитаемым бледнолицыми, и его место у очага предков было занято.

Тогда он удалился в горы, где берет свое начало Оттава, и созвал своих молодых воинов; они вырыли томагавк и собрались вокруг, столь же многочисленные, как были лоси и олени прежде чем бледнолицые появились у истоков Делавэра и Саскуэханны. Тогда бледнолицые испугались и отправили к Черному Змею посольство от имени губернатора. Они предложили дать ему шесть ружей, два бочонка с порохом и пятьдесят бутылок огненной воды, если он захочет продать родительский кров и поля своих предков; в обмен на этот кров и эти поля они давали ему землю москито, которую республика Гватемала только что уступила бледнолицым. Черный Змей долго сопротивлялся, хотя предложения были соблазнительными; но, на свою беду, он попробовал огненную воду, и это его погубило: он согласился на условия договора, и обмен совершился.

Черный Змей бросил камень себе за спину со словами: "Пусть Маниту отбросит меня далеко от себя, как я поступаю с этим камнем, если я когда-нибудь снова ступлю ногой в леса, прерии или на горы, простирающиеся от озера Эри до Гудзонова залива и от озера Онтарио до Верхнего".

Его сразу же отвезли в Филадельфию, посадили на корабль и отправили на Москитовый берег, и тогда Черный Змей и молодые воины, сопровождавшие его, построили хижины, которые мой брат может увидеть отсюда. Когда хижины были готовы, вождь бледнолицых водрузил над самой большой из них английский флаг и вернулся на свой корабль, оставив Черному Змею документ, написанный на неизвестном языке.

После этих слов Черный Змей со вздохом вытащил из-за пазухи пергамент и развернул его перед глазами капитана Памфила: это был акт передачи ему всех территорий, расположенных между Гондурасским заливом и озером Никарагуа, под покровительством Англии и с титулом кацика народа москито.

Британское правительство оставляло за собой право построить один или несколько фортов в тех местах, какие ему угодно будет выбрать на землях кацика.

Англичане — народ в высшей степени предусмотрительный: полагая, что Панамский перешеек рано или поздно будет пробит в Чиапе или Картаго, они уже мечтали об американском Гибралтаре между Атлантическим и Бореевым океанами.

При чтении этого документа капитану Памфилу пришла в голову странная мысль: он спекулировал на всем — чае, индиго, кофе, треске, обезьянах, медведях, водке и гонакасах, — ему осталось купить себе королевство.

Только это королевство обошлось ему дороже, чем он вначале рассчитывал, но не из-за того, что берега его омывало изобильное рыбой море, и вовсе не из-за высоких кокосовых пальм, затенявших побережье, и даже не из-за обширных лесов, покрывавших горную цепь, которая режет перешеек пополам и отгораживает москито от гватемальцев, — нет, Черный Змей был достаточно равнодушен ко всему этому, но зато он безмерно дорожил красной печатью, украшавшей нижнюю часть его пергамента. К несчастью, без печати акт был недействителен, потому что это была печать лондонской государственной канцелярии.

Эта печать обошлась капитану в сто пятьдесят бутылок огненной воды, но сверх уговора он получил и пергамент.

XIX

О ТОМ, КАК КАЦИК НАРОДА МОСКИТО ДАЛ СВОЕМУ НАРОДУ КОНСТИТУЦИЮ,

ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬ СЕБЕ ПОЛУЧЕНИЕ ЗАЙМА В ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ

Примерно через четыре месяца после описанных нами событий красивый бриг под трехцветным флагом, состоящим из полос зеленого, серебряного и лазурного цветов и опущенным ниже английского королевского флага, который гордо развевался над ним в знак верховной власти, приветствовал двадцатью одним выстрелом из пушки крепость Портсмут, учтиво ответившую ему равным числом выстрелов!

Это был "Сулейман", парусное судно, откомандированное огромным военным флотом кацика народа москито для доставки в Лондон и Эдинбург консулов его высочества, которые прибыли, вооружившись актом передачи, сделанным английским правительством в пользу их господина, представиться его величеству Вильгельму IV.

Появление на портсмутском рейде незнакомого флага возбудило большое любопытство; но это любопытство еще больше усилилось, когда стало известно, какие важные особы прибыли под этим флагом. Все немедленно устремились в порт, желая увидеть, как сойдут на берег два прославленных посланника нового правителя, кого Великобритания только что причислила к своим вассалам. Жадным до всякой новизны англичанам казалось, что в двух консулах должно быть нечто особенное, напоминающее о диком состоянии, из которого их выведет благодетельное попечительство Англии. Но догадки любопытных на этот счет оказались совершенно неверными: шлюпка доставила на берег двух мужчин, один из которых, в возрасте от пятидесяти до пятидесяти пяти лет, низкорослый, тучный и багроволицый, был лондонским консулом; второй, лет двадцати двух или двадцати трех, высокий и худощавый, был консулом эдинбургским; оба были одеты в причудливые мундиры — нечто среднее между военной и штатской одеждой. Их потемневшие от солнца лица и ярко выраженный южный акцент сразу же выдавали взгляду и слуху детей экватора.

Новоприбывшие осведомились о местожительстве коменданта крепости и нанесли ему визит, длившийся около часа; затем они при том же стечении народа вернулись на борт "Сулеймана". В тот же вечер судно снова подняло паруса, и неделю спустя читатели "Таймса", "Стандарда" и "Санди тайме" узнали об их благополучном прибытии в Лондон, где они, как писали упомянутые газеты, произвели большое впечатление. Это обстоятельство не явилось неожиданностью для коменданта Портсмута, который рассказывал всем подряд о том, как поразили его разносторонностью своего образования оба посланца москитского кацика: оба они говорили на вполне сносном французском; один из них, лондонский консул, обладал превосходным коммерческим умом и даже некоторым намеком на медицинские знания; второй же, консул эдинбургский, в особенности блистал весьма живым умом и глубокими познаниями в кулинарном искусстве различных народов мира — как ни молод он был, но родители позволили ему объездить весь свет, несомненно, в предвидении высоких должностей, уготованных для него Провидением.

Два москитских консула имели у лондонских властей не меньший успех, чем у коменданта Портсмута. Правда, министры, которым они представлялись, заметили в них полное незнание светских обычаев; но это отсутствие лоска (по совести, его и требовать нельзя было от людей, рожденных под десятым градусом широты) вполне искупалось наличием у них разнообразных знаний, подчас совершенно чуждых представителям наиболее просвещенных народов.

Например, лорд-канцлер однажды вечером вернулся сильно охрипшим с заседания палаты общин, где ему пришлось препираться с О’Коннеллом из-за нового проекта налогообложения Ирландии, и лондонский консул, случайно оказавшийся у него в это время, попросив миледи дать ему яичный желток, лимон, стаканчик рома и немного гвоздики, собственными руками приготовил приятное на вкус питье, широко применяемое, по словам консула, в Комаягуа в случае подобного рода заболеваний. Лорд-канцлер смело проглотил напиток и на следующий день был совершенно здоров. Этот случай, впрочем, наделал столько шума в дипломатическом мире, что лондонского консула с тех пор иначе как доктором и не называли.

Другой, не менее удивительный случай произошел с господином эдинбургским консулом, сэром Эдуардом Тумаусом[33]. Как-то у министра народного просвещения беседовали о различных блюдах разных народов, и сэр Эдуард Тумаус проявил столь обширные познания в этих вопросах, от распространенного в Калькутте карри по-индийски до паштета из бизоньего горба, который так ценится в Филадельфии, что у всего почтенного собрания слюнки потекли; увидев это, консул с не знающей себе равных любезностью предложил господину министру народного просвещения свои услуги в качестве распорядителя на одном из его будущих обедов, где гостям станут подавать только совершенно неизвестные в Европе яства. Министр народного просвещения, смущенный этим предложением консула, долго отказывался принять его; но сэр Эдуард Тумаус настаивал так упорно и так чистосердечно, что его превосходительство в конце концов сдался и пригласил всех своих собратьев на это кулинарное торжество. И в самом деле, в назначенный день эдинбургский консул, за два дня перед тем отдавший распоряжения о покупках, явился с утра и, отбросив высокомерие и гордость, спустился в кухню, где, оставшись в одной рубашке, командовал поварами и поварятами так, словно всю жизнь только этим и занимался. За полчаса до обеда он снял салфетку, повязанную у него вокруг пояса, вновь облачился в свой консульский фрак и с простотой подлинного достоинства вошел в гостиную так спокойно, будто только что подъехал в своей карете.

"Конституционалист" в статье, озаглавленной "Коварный Альбион", сравнил этот обед, который произвел переворот в английском кабинете министров, с пиром Валтасара.

Поэтому сэр Эдуард Тумаус оставил по себе жгучие сожаления в гастрономическом клубе на Пикадилли, когда, властно призываемый долгом, вынужден был покинуть Лондон и отправиться в Эдинбург. Доктор остался в Лондоне один. Через некоторое время он официально уведомил дипломатический корпус о скором прибытии своего августейшего повелителя, его высочества дона Гусман-и-Памфилос, что вызвало большое волнение в аристократических кругах.

В самом деле, однажды утром стало известно, что по Темзе поднимается иностранное судно, несущее на гафеле москитский флаг, а на бизань-мачте — флаг Великобритании. Это был бриг "Москито", из того же порта и того же уровня, что и "Сулейман", но весь сверкающий позолотой; в тот же день он стал на якорь в Доках. Это судно доставило в Лондон его высочество кацика собственной персоной.

Если высадка консулов вызвала значительное стечение народа, понятно, что должно было происходить при высадке властелина. Весь Лондон высыпал на улицы, и дипломатическому корпусу с большим трудом удалось расчистить себе дорогу в толпе, чтобы встретить нового монарха.

Он оказался человеком лет сорока пяти — сорока восьми, в котором мгновенно узнавали подлинный мексиканский тип с его живыми глазами, смуглой кожей, черными бакенбардами, орлиным носом и шакальими зубами. Он был одет в мундир москитского генерала, украшенный лишь орденской звездой. Кацик неплохо, но с явным провансальским акцентом говорил по-английски; это происходило оттого, что первым языком, какой он выучил, был французский, а учителем был марселец. Впрочем, он непринужденно отвечал на комплименты и поговорил с каждым посланником и каждым поверенным в делах на его языке: его высочество кацик был выдающимся полиглотом.

На следующий день его высочество был принят его величеством Вильгельмом IV.

Через неделю стены лондонских домов покрылись литографиями с изображением различных мундиров сухопутных войск и военно-морских сил армии москитского кацика, а также видами бухты Картаго и мыса Грасьяса-Дьос в том месте, где Золотая река впадает в море.

Наконец появилось точное изображение городской площади столицы с дворцом кацика в глубине, театром с одной стороны и биржей — с другой.

Все москитские солдаты выглядели упитанными и здоровыми; это явление объяснялось помещенным под гравюрами примечанием, в котором указывалось, какую плату получает каждый военнослужащий: рядовые — три франка в день, капралы — пять, сержанты — восемь, унтер-офицеры — пятнадцать, лейтенанты — двадцать пять, а капитаны — пятьдесят. Что касается кавалерии, она получала двойное жалованье, поскольку должна была кормить своих коней; такая роскошь, какую сочли бы расточительством в Лондоне и Париже, была вполне естественной в Москито, где золото катилось по дну рек и буквально прорастало из-под земли, так что оставалось лишь наклониться и взять его.

Пейзажи представляли собой картины самые изобильные, какие только можно увидеть: древняя Сицилия, кормившая Рим и Италию излишками от пропитания своего двенадцати миллионного населения, была пустыней рядом с равнинами Панамакаса, Карибаньи и Тинто; это были поля маиса, риса, сахарного тростника и кофе, среди которых едва обозначались тропинки для перемещения работников; все эти земли плодоносили сами собой и без всякого вмешательства человека. И все же туземцы обрабатывали их, потому что часто им случалось лемехом своего плуга обнажить слиток золота весом в два-три фунта или алмазы от тридцати до тридцати пяти каратов.

Наконец, насколько можно было судить по трем великолепным дворцам, возвышавшимся на главной площади Москито, город был выстроен в смешанном стиле, сочетавшем в себе черты простоты греческой античности, прихотливой орнаментации средневековья и благородного бессилия современности; так, дворец кацика был выстроен по образцу Парфенона, театр обладал фасадом в духе Миланского собора, а биржа походила на церковь Богоматери Лоретской. Население же было одето в роскошные наряды, сверкающие золотом и драгоценными камнями. За женщинами следовали негритянки с зонтиками из перьев тукана и колибри; лакеи подавали милостыню золотыми монетами, а в уголке картины был изображен нищий, кормивший свою собаку сосисками.

Через две недели после прибытия кацика в Лондон от Дублина до Эдинбурга только и разговоров было, что о москитовом Эльдорадо; роскошные виды вызывали такое стечение народа, что дубинка констебля была бессильна рассеять толпы; заметив это, кацик отправился к лорд-мэру и попросил его запретить выставлять гравюры или гуаши, которые представляли что бы то ни было относящееся к его государству. Лорд-мэр, не сделавший этого до сих пор единственно из страха обидеть его высочество дона Гусман-и-Памфилос, в тот же день приказал изъять у всех торговцев гравюрами поименованные предметы; но, скрывшись с глаз, они не изгладились из памяти, и на следующий день после этого беспримерного в столь свободной стране, как Великобритания, наложения запрета к консулу явилось более пятидесяти человек, сообщивших о своей готовности эмигрировать, если сведения, которые они получат, будут соответствовать их ожиданиям.

Консул ответил им, что от того представления, какое они могли себе составить об этом блаженном крае, до того, чем он был в действительности, разница не меньше, чем между ночью и днем, между бурей и ясной погодой; литография, как известно каждому, бессильна воспроизвести природу, поскольку обладает всего одним серым и тусклым тоном для передачи не только всех цветов, но и тысяч оттенков, составляющих прелесть и гармонию творения; например, порхавшие на пейзажах птицы (имевшие перед европейскими то неоценимое преимущество, что питались вредными насекомыми и терпеть не могли зерна) под литографскими карандашами все выглядели воробьями или жаворонками, в то время как на самом деле они сверкали такими свежими и яркими красками, что казались одушевленными рубинами и живыми топазами; впрочем, если гости соблаговолят потрудиться пройти в его кабинет, он покажет им этих птиц, которых они смогут узнать не по оперению, но по форме клюва и длине хвоста, и, сравнив этих птиц с жалким подобием, в котором художник рассчитывал добиться сходства, они смогут судить по одному образцу обо всем остальном.

Славные люди вошли в кабинет и, поскольку доктор, большой любитель естествознания, собрал во время своих разнообразных поездок драгоценную коллекцию летучих цветков, называемых колибри, медососами и ткачиками, вышли оттуда совершенно убежденными.

На следующий день к консулу явился сапожник с вопросом, существует ли в Москито свобода для ремесел. Консул ответил, что правительство относится к ним по-отечески и что там даже не надо платить налоги; это создает конкуренцию, выгодную одновременно производителям и потребителям, поскольку все окрестные народы приходят пополнять свои запасы в столицу кацика, где все настолько дешевле, чем в их странах, что одна эта разница с избытком окупает дорожные расходы; единственными привилегиями, какие должны появиться, ибо прежде их не существовало (кацика навело на эту мысль то, что он увидел в Англии), будут пользоваться особые поставки для его светлейшей особы и его дома. Сапожник немедленно спросил, есть ли в Москито придворный сапожник. Консул ответил, что было подано множество прошений, но ни одному из них пока не отдано предпочтения; впрочем, кацик рассчитывает торговать подрядами: это всегда позволяет избежать больших затруднений, так как подобная мера расстраивает все интриги и уничтожает взяточничество — главный порок европейских правительств. Сапожник спросил, в какую сумму оценивается должность придворного сапожника. Доктор заглянул в свои книги и ответил, что должность придворного сапожника оценивается в двести пятьдесят фунтов стерлингов. Сапожник подпрыгнул от радости: это же просто даром! Затем, вытащив из кармана пять банковских билетов, протянул их консулу и попросил с этой минуты считать его единственным подрядчиком; это было тем более справедливо, что он выполнил поставленное условие, то есть полностью и наличными заплатил за подряд. Консул нашел эту просьбу вполне разумной и в ответ выправил патент, который немедленно вручил просителю, собственноручно подписав и скрепив печатью его высочества. Сапожник вышел из консульства уверенный в своей удаче и довольный тем, что ради нее пришлось пожертвовать столь немногим.

С того времени в конторе консульства выстроилась очередь: за сапожником последовал портной, за портным — аптекарь; через неделю каждая отрасль промышленности, коммерции или искусства имела своего привилегированного представителя. Затем началась торговля чинами и званиями; кацик производил в полковники и плодил баронов, торговал личным и потомственным дворянством. Один господин, уже обладавший Золотой Шпорой и орденом Гогенлоэ, пытался купить себу Звезду Экватора, учрежденную для воздаяния за гражданские заслуги и воинскую доблесть; но кацик ответил, что в этом единственном случае он не последует примеру европейских правительств и надо заслужить свой орден, чтобы получить его. Несмотря на этот отказ, который, впрочем, сильно возвысил кацика в глазах английских радикалов, он за месяц положил в карман выручку в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Как-то после обеда при дворе кацик решился заговорить о займе в четыре миллиона. Королевский банкир — ростовщик, ссужавший деньгами всех монархов, — услышав эту просьбу, с жалостью улыбнулся и ответил кацику, что он не сможет занять меньше двенадцати миллионов, поскольку все коммерческие сделки на сумму меньше названной предоставлены темным дельцам и частным посредникам. Кацик сказал, что это его не остановит и он вполне может взять двенадцать миллионов вместо четырех. Тогда банкир предложил ему на следующий день зайти в его контору, где кацик найдет служащего, которому поручены займы на сумму менее пятидесяти миллионов; служащему будут отданы распоряжения, и с ним можно договориться; что касается самого банкира, его интересуют лишь операции на сумму, превышающую миллиард.

На следующий день кацик пришел в контору банкира; все было подготовлено, как тот и обещал. Заем давали под шесть процентов; г-н Самюэль сначала предоставлял весь капитал, затем брал на себя поиск подрядчиков. И все же существовало одно условие sine qua non[34]. Кацик вздрогнул и спросил, что это за условие. Служащий ответил, что это условие — дать конституцию своему народу.

Кацик был ошеломлен этим требованием; не то чтобы он испытывал хотя бы малейшее отвращение к конституции (он знал, чего стоят эти сочинения, и дал бы дюжину таких за тысячу экю, а тем более одну за двенадцать миллионов), но он не знал, что г-н Самюэль вел в деле народной свободы двойную бухгалтерию; он даже слышал, как тот на своем наречии, наполовину немецком, наполовину французском, исповедует свою политическую религию, столь не согласовывавшуюся с требованием, высказанным только что; и кацик не смог не выразить свое изумление банковскому служащему.

Тот ответил кацику, что его высочество совершенно не ошибся в отношении взглядов его хозяина; но что при абсолютной власти государь несет ответственность за долги государства, в то время как при конституционном правительстве государство отвечает за долги государя, и, как бы ни полагался г-н Самюэль на слово монарха, он еще больше доверяет обязательствам народов.

Кацик, будучи человеком рассудительным, вынужден был признать: то, что говорил ему этот мелкий служащий, не лишено смысла, и г-н Самюэль, которого он принял за проходимца, оказался, напротив, весьма толковым человеком. Вследствие этого кацик пообещал на следующий день принести конституцию не менее либеральную, чем те, что были в то время в ходу в Европе, главная статья которой будет составлена в следующих выражениях:

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ

"Долги Его Высочества кацика, сделанные на день ближайшего созыва парламента, объявляются государственным долгом и обеспечиваются всеми доходами и всей собственностью государства.

На ближайшей сессии парламента будет представлен закон, определяющий долю общественных доходов, предназначенную для выплаты процентов и последовательного выкупа суммы имеющегося долга".

Это была редакция г-на Самюэля.

Кацик не изменил в ней ни единой запятой и на следующий день принес полный текст конституции в том виде, в каком ее можно прочесть в приведенных ниже оправдательных документах; она была собственноручно им подписана и скреплена его печатью. Банковский служащий счел ее пригодной и отнес г-ну Самюэлю. Тот завизировал ее; затем вырвал листок из своей книжки, выписал чек на двенадцать миллионов с оплатой в конце текущего месяца и подписался: "Самюэль".

Через неделю конституция народа москито появилась во всех английских газетах и была перепечатана всеми газетами Европы; именно по этому поводу в "Конституционалисте" была помещена замечательная статья (она еще сохранилась в памяти у каждого), озаглавленная "Благородная Англия".

Ясно, что подобная щедрость со стороны государя, которого никто об этом не просил, удвоила испытываемое к нему доверие и утроила число эмигрантов. Это число достигло шестнадцати тысяч шестисот тридцати девяти человек, и консул, подписав шестнадцать тысяч шестьсот тридцать девятый по счету паспорт и вручая вышеупомянутый документ шестнадцать тысяч шестьсот тридцать девятому эмигранту, спросил, какие деньги везет с собой он и его спутники. Эмигрант ответил, что они везут банковские билеты и гинеи. Консул возразил на это, что считает своим долгом предупредить эмигранта: банкноты теряют в москитском банке шесть процентов, а золото — два шиллинга с гинеи; этот убыток понятен и имеет причиной взаимную удаленность двух стран и редкие связи, поскольку обычно вся торговля происходит на Кубе, Гаити, Ямайке, в Северной и Южной Америке.

Эмигрант был человеком здравомыслящим и прекрасно понял этот довод; но, огорченный убытком, который должно понести его небольшое состояние из-за обмена, какой он вынужден будет произвести по прибытии к месту своего назначения, он спросил у его превосходительства консула, не может ли тот, в виде особой милости, дать ему москитского серебра или золота в обмен на гинеи и банкноты. Консул ответил, что бережет свое золото и серебро, поскольку, чистые от всяких примесей, они стоят дороже английского серебра и золота, но что он может дать ему за комиссионные в полпроцента билеты кацикского банка, которые по прибытии в Москито будут без всяких вычетов обменены на местное золото и серебро. Эмигрант попросил разрешения облобызать ноги консула, но тот с истинно республиканским достоинством ответил, что все люди равны, и протянул ему руку для поцелуя.

С этого дня начался обмен. Он продолжался неделю. К концу недели обмен принес восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, не считая дисконта.

Примерно в это же время сэр Эдуард Тумаус, консул в Эдинбурге, сообщил своему лондонскому коллеге, что собрал при помощи способов, сходных с теми, какие были пущены в ход в столице трех королевств, сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Вначале доктор нашел ее ничтожной; но рассудил, что Шотландия — бедная страна, которая не может принести столько, сколько Англия.

Его высочество кацик дон Гусман-и-Памфилос, со своей стороны, в конце месяца получил двенадцать миллионов от банкира Самюэля.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Эмигранты отплыли на восьми судах, зафрахтованных на общий счет, после трех месяцев плавания подошли к известному вам берегу и бросили якорь в бухте Картаго.

На месте города они нашли всего-навсего описанные уже нами лачуги, а все население составляли подданные Черного Змея; они отвели прибывших к своему вождю, и тот спросил, привезли ли они ему огненную воду.

Часть этих несчастных, не имевших в Англии больше никаких средств, решила остаться в Москито; остальные приняли решение вернуться в Англию. Половина этой второй половины умерла в пути от голода и невзгод.

Четверть, добравшаяся до Лондона, едва сойдя на берег, поспешила во дворец кацика и в консульский особняк. Кацик и консул исчезли неделю назад, и никто не знал, что с ними стало.

Мы считаем, что кацик инкогнито находится в Париже, и у нас есть основания думать, что он не чужд значительной части промышленных начинаний, затевающихся здесь с некоторых пор.

Если мы узнаем какие-либо более положительные сведения, мы тотчас поделимся ими с нашими читателями.

Начиная печатать эту книгу, мы прочли в "Медицинской газете" следующее:

"До сих пор мы замечали явление мгновенного самовозгорания только на людях; доктор Тьерри только что сообщил о первом подобном случае, происшедшем с животным, принадлежащим к роду обезьян. Пять или шесть лет тому назад эта особь в связи со скорбной утратой, понесенной ею в лице одного из ее друзей, приобрела привычку ежедневно предаваться неумеренному потреблению вина и крепких напитков; в самый день несчастья, выпив три стаканчика рома, она удалилась, по своему обыкновению, в уголок; внезапно с этой стороны послышалось потрескивание, напоминающее то, какое производят вылетавшие из очага искры. Экономка, занятая уборкой своей комнаты, быстро обернулась на шум и увидела у что животное окутано голубоватым огнем, похожим на пламя спирта, однако не делает ни малейшего движения, чтобы спастись от пожара. Это зрелище повергло ее в изумление и лишило сил; она не смогла броситься на помощь и, только после того как огонь погас, решилась приблизиться к тому месту, где он показался; но было слишком поздно: животное было совершенно мертво.

Обезьяна, с которой произошло это странное явление, принадлежала нашему известному художнику, г-ну Тони Жоанно".

ОПРАВДАТЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

КОНСТИТУЦИЯ НАРОДА МОСКИТО в Центральной Америке[35]

Дон Гусман-и-Памфилос, милостью Божьей кацик моските, и прочая.

Героический народ этого края, сохранивший во все времена независимость благодаря своему мужеству и принесенным жертвам, мирно пользовался ею в те годы, когда все другие части Америки еще стонали под ярмом испанского правительства. В великую и достопамятную эпоху освобождения нового полушария народы, проживающие в этой обширной области, не были покорены никаким европейским народом; Испания не имела над ними никакой реальной власти и вынуждена была ограничиться химерическими притязаниями, коим неизменно противостояли доблесть и твердость туземцев. Народ моските сохранил в неприкосновенности первозданную свободу, полученную им от своего Творца.

Желая упрочить свое существование, защитить свою свободу — первое из всех благ народа — и желая направить свое развитие в сторону общественного благополучия, эта страна соблаговолила избрать нас для управления ею, ибо прежде, в бессмертной борьбе за американскую свободу, мы показали народам этого континента, что достойны способствовать освобождению этой благородной половины рода человеческого.

Проникшись долгом, который возложило на нас Провидение, призвавшее нас посредством выбора свободного народа к правлению этой прекрасной страной, мы сочли необходимым отложить до сего дня создание учреждений, приближающих ее счастье; мы сочли нужным прежде хорошо изучить потребности народа, к коему эти установления должны применяться.

Это время, наконец, наступило. Мы счастливы, что можем исполнить свой долг теперь, когда победа навеки освятила судьбы этого континента, и покончить с длившейся пятнадцать лет борьбой, в которой мы находились среди первых, кто поднял знамя независимости, скрепив нашей кровью неотъемлемые права народов Америки. По этим причинам мы повелели и приказали, повелеваем и приказываем следующее.

Во имя Господа всемогущего и милосердного:

СТАТЬЯ 1

Все части этой страны, как бы они ни именовались в настоящее время, отныне будут составлять единое государство, которое останется навеки неделимым под именем государства Пуайе.

Различные титулы, под которыми мы до сего дня осуществляли свою власть, отныне будут совмещены и слиты в единый титул кацика Пуайе.

СТАТЬЯ 2

Все нынешние обитатели этой страны, а также те, кто в будущем получит свидетельство о приобретении прав гражданства, образуют единый народ под именем пуайезцев, без различий происхождения, рождения и цвета.

СТАТЬЯ 3

Все пуайезцы обладают равными обязанностями и равными правами.

СТАТЬЯ 4

Государство Пуайе будет разделено на двенадцать провинций, а именно: остров Боатан, остров Гуанаха, провинция Карибанья, провинция Романья, провинция Тинто, провинция Картаго, провинция Нейстрия, провинция Панамакас, провинция Тоукас, провинция Какерас, провинция Вольвас, провинция Рамас.

Каждая провинция делится на округа, каждый округ — на приходы; границы каждой провинции определены законом.

В каждой провинции имеется управляющий, назначенный кациком.

Управляющий будет осуществлять личное правление в провинции; ему будет помогать совет нотаблей, избранный и образованный в соответствии с законом.

В каждом округе имеется заместитель управляющего, в каждом приходе — мэр.

Назначение заместителя управляющего и мэров, а также их функции будут определяться законом.

О КАЦИКЕ

Кацик является главнокомандующим всеми сухопутными и военно-морскими силами.

Он обязан собирать, вооружать и организовывать их в соответствии с законом.

Он назначает на все гражданские и военные должности, где конституция не предусматривает избрания народом.

Он распоряжается всеми доходами государства, подчиняясь законам о природе, источниках, взимании и учете налогов.

На него особо возложено поддержание внутреннего порядка, он заключает мирные договоры и объявляет войну. Тем не менее соглашения подлежат одобрению сената.

Он направляет и принимает послов и всякого рода дипломатических представителей.

Он один имеет право предлагать парламенту законы и одобрять или отвергать их после санкции парламента.

Законы подлежат исполнению лишь после его санкции и ратификации.

Он может издавать постановления для исполнения законов.

Все земли, не принадлежащие частным лицам, объявляются владениями кацика.

Доход с них и прибыль от их продажи предназначены на содержание Его Высочества кацика, его семьи, его личного штата и военной свиты.

Следовательно, кацик может распоряжаться указанными владениями по своему усмотрению.

При своем восшествии на престол кацик присягает перед парламентом на конституции.

Кацик выдает иностранцам свидетельства о натурализации.

Кацик имеет право помилования.

Особа кацика неприкосновенна; ответственность несут только его министры.

В случае нездоровья или отсутствия по какой-либо серьезной причине кацик может выбрать одного или нескольких уполномоченных, которые будут править его именем.

Наш старший сын, происшедший от нашего брака с доньей Хосефой Антонией Андреа де Херес де Аристекикта-и-Лобера, рожденный в Каракасе, в республике Колумбии, объявляется наследником сана кацика москито.

На одной из ближайших сессий парламента будет рассмотрен закон на случай несовершеннолетия кацика.

О ПАРЛАМЕНТЕ

Парламент вместе с кациком осуществляет законодательную власть.

Отныне нельзя сделать никакой заем, взимать какой-либо прямой или косвенный налог без постановления парламента.

При открытии каждой сессии члены обеих палат парламента присягают на верность кацику и конституции.

Парламент определяет достоинство, вес, вид и пробу монет; занимается определением мер и весов.

Каждая из палат парламента устанавливает распорядок своих работ и благочиние своих заседаний.

Каждая из двух палат парламента может покорно просить кацика представить проект закона о том или ином определенном предмете.

Парламент состоит из двух палат: сената и палаты представителей.

О СЕНАТЕ

Сенат состоит из пятидесяти сенаторов.

Через четыре года после ратификации настоящей конституции их число может быть увеличено законом.

Пятьдесят сенаторов, из коих будет состоять сенат, на первый раз, и только на первый, будут назначены кациком.

Сенаторы назначаются пожизненно.

В дальнейшем, когда в рядах сената образуется вакантное место, сенат изберет на это место одного из трех кандидатов, представленных ему кациком.

Для того, чтобы стать сенатором, надо быть не моложе тридцати одного года, прожить в стране не менее трех лет и обладать земельной собственностью в три тысячи акров.

Сенатом руководит канцлер.

Епископ или епископы Пуайе по праву будут членами сената.

Заседания сената будут публичными.

ПАЛАТА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ

Палата представителей будет состоять из шестидесяти депутатов (по пять от провинции) до тех пор, пока позднейший закон не увеличит их число.

Для того чтобы стать представителем пуайезского народа, надо быть не моложе двадцати пяти лет и обладать земельной собственностью в размере тысячи акров.

Палата представителей подтверждает полномочия своих членов.

Каждая провинция изберет пять депутатов для образования первой сессии палаты.

На следующей сессии парламента законом предусмотрено распределение указанного количества в шестьдесят депутатов между различными провинциями в соответствии с численностью их населения.

Сверх того, на той же ближайшей сессии парламент может признать право иметь специальное представительство за теми из городов нашего государства, которые он сочтет достойными такого возвышения на основании их значительности.

Для избрания депутатов от округов все жители, являющиеся урожденными или натурализованными гражданами данного государства, уплачивающие тот или иной прямой налог, достигшие двадцати одного года, не являющиеся ни слугами, ни рабами, ни лишенными прав, ни несостоятельными должниками, ни подвергшимися наказанию преступниками, соберутся в главном городе округа в день, указанный в наших жалованных грамотах, и изберут депутатов среди особ, обладающих необходимыми для этого достоинствами.

Депутаты избираются на четыре года, палата обновляется полностью.

Кацик назначает председателя палаты депутатов по списку из трех кандидатов, представленному ему этой палатой.

Избирательными ассамблеями руководит один из членов палаты, избираемый из ее рядов кациком.

Законы о пошлинах и прочих прямых или косвенных налогах могут быть предложены только в палате депутатов и лишь с ее одобрения могут быть внесены в сенат.

Кацик определяет указом время открытия и закрытия сессий парламента, который должен созываться по меньшей мере один раз в год.

Кацик может распустить палату представителей, при этом он обязан в течение трех месяцев созвать новую палату.

Палата представителей имеет право обвинять министров перед сенатом в случае взяточничества или предательства, растраты, дурного поведения или узурпации власти.

Заседания палаты представителей будут публичными.

О РЕЛИГИИ

Католическая апостольская и римская религия является государственной религией.

Ее служители получают дотацию, и территория, где они будут исполнять свою должность, определена законом.

Государство покровительствует всем религиям.

Различия в вере не могут служить ни причиной, ни предлогом принятия или устранения от какой-либо должности или общественной обязанности.

Лица, исповедующие другую религию, кроме католической, и желающие построить для этой цели храм, должны будут заявить об этом гражданским властям, одновременно с этим ассигновав деньги на содержание священнослужителя, отправляющего службу в этом храме.

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ

Долги Его Высочества кацика, сделанные на день ближайшего созыва парламента, объявляются государственным долгом и обеспечиваются всеми доходами и всей собственностью государства.

На ближайшей сессии парламента будет представлен закон, определяющий долю общественных доходов, предназначенную для выплаты процентов и последовательного выкупа суммы имеющегося долга.

СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ

Судьи назначаются кациком по представлении сенатом трех кандидатов.

Шесть государственных судей станут последовательно объезжать провинции для проведения заседаний, где будет отправляться гражданское и уголовное правосудие.

Позднейшим законом будет организовано использование суда присяжных в уголовных делах.

В каждый округ будет назначен мировой судья, в чьи обязанности входит улаживать тяжбы, а при невозможности примирения готовить тяжбы к заседаниям суда, где их будут разбирать государственные судьи.

Обжалования приговоров, вынесенных судом каждой из" провинций, будут рассматриваться сенатом.

Кассационные жалобы против решений верховного суда будут передаваться в парламент.

Ни один жительствующий не может быть арестован иначе как в силу приказа судьи, с четким объяснением причины, каковой может быть лишь обвинение в преступлении или правонарушении, квалифицированном законом.

Ни один тюремщик не может, под страхом преследования за беззаконное лишение свободы, принимать или содержать в тюрьме заключенного без предписания об аресте, составленного по вышеупомянутой форме.

В самом скором времени будут составлены кодекс гражданских законов и кодекс уголовных законов, единообразные для всей страны.

Настоящая конституция будет представлена для принятия парламенту, который будет созван ради этого 1 сентября текущего года.

Составлено в Лондоне, 20 марта года 1837 от Рождества Христова и в первый год нашего правления.

Подписано: дон Гусман-и-Памфилос.

"Дорогой Александр!

Позвольте мне обратиться к Вам с требованием.

Во Франции тридцать два миллиона жителей; если каждый из них будет обращать на себя внимание общества в течение равного времени, иными словами — если слава будет справедливо распределена между ними, каждому достанется минута и еще треть минуты за всю жизнь (продолжительность которой я предполагаю равной восьмидесяти годам), в течение которых он будет являться объектом этого драгоценного внимания.

Именно поэтому каждый старается изо всех сил ухватиться за то, что производит шум, и оказаться причастным к тому, что обращает на себя внимание; поэтому многие люди немного завидуют преступнику, которого ведут на гильотину, и находят утешение лишь в словах "Я хорошо знал его " или "Я проходил по улице на следующий день после убийства ".

Я не знаю ничего более забавного, чем те полные юмора и лукавого простодушия книги, которые Вы выпускаете иногда, когда не сочиняете прекрасные драмы или остроумные комедии.

И вот одна из этих книг, которая поглотит всеобщее внимание на две недели — здесь, где революции совершаются за три дня; стало быть, в соответствии с только что сделанным мною расчетом, примерно о тринадцати тысячах человек никогда не заговорят.

Я имею право быть помещенным в Вашу книгу, и я пользуюсь им: Жак II принадлежал мне до того, как перешел к Тони Жоанно. Наш добрый и остроумный Тони может рассказать Вам, как однажды он показал мне обезьяну и как эта обезьяна бросилась ко мне на шею, взяла за голову и самым трогательным образом расцеловала в обе щеки.

До того как я потерял Жака II, он прожил со мной около года; я поминутно опасался встретить его на бульварах, наряженного трубадуром Комической оперы, обученного и занимающегося постыдным ремеслом фигляра. Я был счастлив найти его у Тони, который слишком умен сам, чтобы наделять умом животных.

Итак, дорогой мой Александр, "я прошу Вас и в случае необходимости требую от Вас", как пишут в газетах, включить настоящее требование в число Ваших оправдательных документов.

Всецело преданный Вам

Альфонс Карр".

Александр Дюма

История моих животных

I

У МЕНЯ ЕСТЬ СОБАКА, У МЕНЯ БЫЛИ КУРЫ

Быть может, вы охотник?

Быть может, у вас есть куры?

Быть может, вашей охотничьей собаке случалось — когда она действовала с самыми лучшими намерениями и считала, что имеет дело с фазанами или куропатками, — душить ваших кур?

Последнее предположение вполне допустимо и не содержит в себе ничего обидного, так что я осмеливаюсь его высказать.

В таком случае вы, дорожа вашей собакой и вашими курами, должны были сожалеть о том, что не знаете способа наказать, не карая смертью, животное-куроубийцу.

Убив свою собаку, вы не вернете к жизни кур; впрочем, в Писании сказано, что Господь желает раскаяния, а не смерти грешника.

Вы заметите мне, что эта евангельская истина нисколько не выражает заботу Бога о собаках.

Узнаю в этом ответе человеческую спесь.

Я считаю, что Бог заботился не только о человеке, но и о всякой твари, какой он дал жизнь, от клеща до слона и от колибри до орла.

Впрочем, я готов пойти на уступку вашей гордости, дорогой читатель, и скажу следующее:

возможно, Бог создал особое искушение для собаки — животного, чей инстинкт ближе всего к человеческому разуму;

возможно, мы даже рискнем предположить, что инстинкт некоторых собак развит более, чем разум некоторых людей.

Вспомните прелестное высказывание Мишле: "Собаки — кандидаты в человеческий род".

И если кто-нибудь станет с этим спорить, мы приведем доказательство: взбесившаяся собака кусается.

Решив этот вопрос, приступим к нашему рассказу.

У меня есть собака, у меня были куры.

Вот что такое драматург, вот с каким мастерством он приступает к теме! "У меня есть собака, у меня были куры!" — в этой единственной фразе, в этих восьми словах заключена вся развязка драмы; более того, она объясняет нынешнее положение вещей.

У меня есть собака, у меня она по-прежнему есть — следовательно, моя собака жива. У меня были куры, у меня больше их нет — следовательно, мои куры мертвы.

Вы видите, если только обладаете способностью устанавливать соотношения, что, если бы даже я не сказал вам этого — возможно, несколько преждевременно, — вы из этой единственной фразы "У меня есть собака, у меня были куры" не только узнали бы, что моя собака жива и что мои куры умерли, но, по всей вероятности, могли бы догадаться: именно моя собака задушила моих кур.

Итак, вся драма заключается в этих словах: "У меня есть собака, у меня были куры!"

Если бы я мог надеяться быть избранным в Академию, то был бы уверен, по крайней мере, что в один прекрасный день мой преемник произнесет похвальное слово в мою честь, и, превознесенный каким-нибудь великим вельможей или великим поэтом будущего, каким-нибудь грядущим Ноаем или Вьенне, успокоился бы на этой фразе: "У меня есть собака, у меня были куры", убежденный, что содержащийся в ней з а м ы с е л не пропадет для потомства.

Но увы! Я никогда не попаду в Академию! И после моей смерти мой собрат никогда не произнесет похвального слова!

Отсюда просто-напросто следует, что я должен сам похвалить себя при жизни.

Известно ли вам, дорогие читатели, или же неизвестно, но в драматическом искусстве все зависит от подготовки.

Познакомить читателя с персонажами — один из наиболее верных способов заставить его заинтересоваться ими.

Слово "заставить" звучит резко, я это знаю, но оно профессиональное; надо всегда заставлять читателя заинтересоваться кем-либо или чем-либо.

Однако существует множество способов добиться этого.

Помните ли вы Вальтера Скотта, по отношению к которому мы начинаем проявлять себя достаточно неблагодарными? Возможно, нашу неблагодарность следовало бы вменить в вину не нам, а новым его переводчикам.

Итак, у Вальтера Скотта был собственный способ привлечь внимание к своим персонажам, причем, за редкими исключениями, почти всегда один и тот же, и, каким бы необычайным этот способ ни казался на первый взгляд, он, тем не менее, приносил ему успех.

Этот способ заключался в том, чтобы быть скучным, смертельно скучным, часто в продолжение половины тома, иной раз — целого тома.

Но в этом томе он расставлял по местам своих персонажей; в этом томе он давал подробнейшее описание их физического и духовного облика, их привычек; вы так хорошо знали, как они одевались, как ходили, как говорили, что, когда одному из них грозила опасность, вы восклицали:

— Ну как же он из этого выпутается, этот бедняга, который носит одежду цвета зеленого яблока, ходит хромая и говорит шепелявя?

И вы бывали совершенно изумлены, проскучав половину тома, целый том, иногда даже полтора тома, — вы бывали совершенно изумлены, обнаружив, что вас бесконечно заинтересовал этот человек, который говорит шепелявя, ходит хромая и носит одежду цвета зеленого яблока.

Возможно, вы скажете мне, милый читатель:

— Вы расхваливаете нам этот прием, господин поэт; уж не пользуетесь ли вы им сами?

Прежде всего, я не расхваливаю этот прием, я объясняю его и даже ставлю под сомнение.

Нет, мой метод, напротив, полностью ему противоположен.

— Так у вас есть метод? — остроумно и учтиво спросит меня г-н П. или г-н М.

Почему бы и нет, дорогой мой г-н П.? Почему бы и нет, дорогой мой г-н М.?

Вот мой метод — такой, как он есть.

Только для начала я скажу вам, что нахожу его дурным.

— Но в таком случае, — возразите вы, — если ваш метод плох, зачем вы им пользуетесь?

Потому что мы не всегда властны пользоваться или не пользоваться приемом и, боюсь, иногда прием пользуется нами.

Люди верят, что они обладают идеями; я сильно опасаюсь, как бы, наоборот, не оказалось, что это идеи обладают людьми.

Существует одна идея, которая искалечила два или три поколения и которой, возможно, предстоит искалечить еще три или четыре.

Короче говоря, я ли владею своим методом, или мой метод владеет мной — вот он перед вами.

Начать с интересного, вместо того чтобы начать со скучного; начать с действия, вместо того чтобы начать с подготовки; говорить о персонажах после того, как они появятся, вместо того чтобы выводить их после того, как о них рассказано.

Может быть, вначале вы скажете себе:

— Я не вижу в этом методе совершенно никакой опасности.

Ну, так вы ошибаетесь.

Когда вы читаете книгу или смотрите, как играют драму, комедию, трагедию, наконец, любое драматическое произведение — Schauspiel[36], как говорят немцы, — вам всегда приходится больше или меньше поскучать.

Нет огня без дыма, не бывает солнца без тени.

Скука — это тень; скука — это дым.

Однако опыт доказывает, что лучше скучать вначале, чем под конец.

Более того: некоторые из моих собратьев, не зная, что предпочесть, решили наводить тоску на читателя на протяжении всего романа или на зрителя в продолжение всего Schauspiel.

И это им удается.

А я едва не стал жертвой своего метода, который состоит в том, чтобы развлекать с самого начала.

В самом деле, посмотрите мои первые акты, взгляните на мои первые тома: мои старания сделать их настолько развлекательными, насколько это возможно, часто вредили четырем другим, когда речь шла о первом акте; пятнадцати или двадцати другим, если речь шла о томе.

Свидетельство тому — пролог "Калигулы", убивший трагедию; свидетельство тому — первый акт "Мадемуазель де Бель-Иль", едва не погубивший комедию.

После того как вы развлекались первым актом или первым томом, вы хотите развлекаться постоянно.

А это трудно, очень трудно — почти невозможно — все время развлекать.

В то время как, напротив, поскучав во время первого акта или за чтением первого тома, вы желаете немного отдохнуть.

И тогда читатель или зритель испытывает беспредельную благодарность за все, что делается с этой целью автором.

В одном только прологе "Калигулы" нашлось бы довольно того, что могло обеспечить успех пяти таким трагедиям, как "Хлодвиг", как "Артаксеркс", как "Сид Андалусский", как "Пертинакс" и как "Юлиан в Галлии".

Только надо было каждый раз давать этого понемногу, а главное — не давать всего в самом начале.

В этом роман или драма подобны обеду.

Ваши гости голодны, они хотят есть. Им все равно, что они будут есть, лишь бы только утолить голод.

Подайте им луковый суп — некоторые, возможно, поморщатся, но, без сомнения, все станут есть; затем дайте им свинину, кислую капусту, какую-нибудь грубую пищу — что угодно, но в изобилии, и, наполнив желудок, они не станут ворчать, уходя.

Они даже скажут: "Было невкусно, но, право же, я пообедал".

Вот почему иногда имеют успех те авторы, кто заставляет скучать постоянно, с самого начала романа или пьесы и до конца.

Этот способ — наименее употребительный и самый ненадежный; я не советую прибегать к нему.

Вот два других метода.

Для начала метод Вальтера Скотта.

Вы подаете, как на предшествующем обеде, луковый суп, кислую капусту, заурядное мясо. Но затем появляются куропатки и фазаны, даже обычная домашняя птица — гусь, если хотите, и ваши гости аплодируют, забыв начало обеда, и восклицают, что пообедали словно у Лукулла.

Мой же метод хуже всех прочих, как я уже сказал.

Я подаю своих куропаток и фазанов, своих палтусов, своих омаров, свои ананасы, не приберегая их на десерт; затем вы видите рагу из кролика, сыр грюйер и кривитесь; и я вполне счастлив, если вы не кричите на всех перекрестках, что моя кухня на шестьсот метров ниже и самого дрянного трактира, и уровня моря.

Но я замечаю, милые читатели, что несколько отвлекся от собаки, которая у меня есть, и от кур, которые у меня были.

Мне кажется, сегодня я воспользовался методом Вальтера Скотта.

Надо испробовать все.

II

ПЕРЕЧИСЛЕНИЕ МОИХ ЖИВОТНЫХ

В таком случае продолжаем действовать по способу великого шотландского романиста, то есть знакомить с нашими персонажами.

Но, для того чтобы узнать их по-настоящему, читатель должен любезно согласиться отступить на семь или восемь лет назад.

Он застанет меня в Монте-Кристо.

Каким образом Монте-Кристо получил свое имя?

Не я назвал его так: я не настолько тщеславен.

Однажды я ждал к обеду Меленга с женой и двумя детьми.

Монте-Кристо только что был построен и не имел еще имени.

Я, как мог, объяснил его местонахождение своим приглашенным, но не настолько точно, чтобы все милое семейство сумело добраться пешком.

В Пеке они наняли карету.

— К господину Дюма, — сказала г-жа Меленг.

— А где это? — спросил кучер.

— На дороге в Марли.

— В Марли ведут две дороги, нижняя и верхняя.

— Черт возьми!

— Так которая вам нужна?

— Не знаю.

— Что же, у дома господина Дюма нет названия?

— Есть: замок Монте-Кристо.

Пустившись на поиски замка Монте-Кристо, они его нашли.

Госпожа Меленг рассказала мне эту историю.

С тех пор дом г-на Дюма стал называться замком Монте-Кристо.

Хорошо, чтобы потомки, когда они займутся исследованием этого вопроса, получили верные сведения.

Итак, я жил в замке Монте-Кристо.

Не считая гостей, которых мне приходилось принимать, я жил один.

Я очень люблю одиночество.

Людям, способным его оценить, одиночество заменяет не любовницу, а возлюбленную.

Человеку, который работает, и работает много, прежде всего необходимо одиночество.

Общество — развлечение для тела; любовь — занятие для сердца; одиночество — религия души.

Однако я не люблю уединяться в полном одиночестве.

Я люблю одиночество земного рая, иными словами — пустыню, населенную животными.

Я ненавижу скотов, но обожаю животных.

Еще совсем ребенком я был величайшим разорителем гнезд, величайшим охотником на птиц и величайшим любителем ловли на манок в лесу Виллер-Котре.

Сошлюсь на свои "Мемуары" и на историю жизни и приключений Анжа Питу.

Из всего сказанного следует, что я, уединившись в Монте-Кристо, не обладая простодушием Адама и не облачаясь в его костюм, владел уменьшенной копией земного рая.

У меня было или, вернее, последовательно перебывало пять собак: Причард, Фанор, Турок, Каро и Тамбо.

У меня был гриф Диоген.

У меня были три обезьяны, носившие имена: одна — известного переводчика, другая — прославленного романиста, а третья, самка, — знаменитой актрисы.

Вы легко поймете, что из соображений приличия я утаиваю от вас клички обезьян: почти все они были даны из-за внешнего сходства с этими людьми или связаны с подробностями их личной жизни.

Как сказал один великий публицист — я назвал бы вам, кто именно, но боюсь ошибиться, — "частная жизнь должна быть обнесена каменной стеной".

Если угодно, мы станем называть переводчика Потишем, романиста — последним из Ледмануаров, а обезьянью самку — мадемуазель Дегарсен.

У меня был большой красно-синий попугай, по имени Бюва.

У меня был желто-зеленый попугай, по прозвищу папаша Эврар.

У меня был кот Мисуф.

Золотистый фазан Лукулл.

И наконец, петух Цезарь.

Вот, по-моему, полный перечень животных, населявших замок Монте-Кристо.

Сверх того, были павлин со своей павой, дюжина кур и пара цесарок; этих птиц я привожу здесь лишь для памяти, так как они либо вовсе не обладали индивидуальностью, либо были совершенно заурядны как личности.

Само собой разумеется, что я также не упоминаю бродячих собак, которые, проходя верхней или нижней дорогой в Марли, заглядывали между прочим к нам, сводили или возобновляли знакомство с Причардом, Фанором, Турком, Каро и Тамбо и, в соответствии с законами арабского гостеприимства, в излишне строгом следовании которым обычно упрекают владельца Монте-Кристо, пользовались этим гостеприимством в течение более или менее длительного времени, всегда ограниченного лишь прихотью, капризами, потребностями или делами этих четвероногих постояльцев.

А теперь, поскольку судьба кое-кого из живности, населявшей в 1850 году земной рай Монте-Кристо, сплетена с судьбами некоторых других животных, обитающих во дворе и в саду дома на Амстердамской улице, где я живу в настоящее время, закончим этот длинный список четвероногих, четвероруких и пернатых, назвав моих новых жильцов.

Боевой петух по кличке Мальбрук.

Пара чаек — господин и госпожа Дени.

Цапля по кличке Карл Пятый.

Сука, именуемая Флорой.

Пес, сначала прозывавшийся Катина, а впоследствии — Катилина.

Именно с ним связана выразительная фраза, которой я так горжусь: "У меня есть собака, у меня были куры".

Но прежде чем перейти к этой истории, которую я, естественно, приберегаю напоследок, как самую трагическую и наиболее увлекательную, у нас еще на долгое время есть о чем поболтать с вами, милые читатели, потому что я собираюсь просто-напросто предложить вам жизнеописания Причарда, Фанора, Турка, Каро, Тамбо, Диогена, Потиша, последнего из Ледмануаров, мадемуазель Дегарсен, Мисуфа, Бюва, папаши Эврара, Лукулла и Цезаря.

Начнем с истории Причарда.

По заслугам и почет.

III

ШОТЛАНДСКИЙ ПОЙНТЕР

Причард был шотландский пойнтер.

Всем вам, дорогие читатели, известно значение слова "пойнтер", но, возможно, мои прекрасные читательницы, хуже нас разбирающиеся в охотничьих терминах, этого не знают.

Стало быть, именно для них мы приведем следующее объяснение.

Пойнтер — это собака, которой свойственно, как и указывает название породы, ходить на пуантах.

Английские пойнтеры хороши, шотландские — превосходны.

Вот как действует пойнтер: вместо того чтобы охотиться под ружейным дулом, как брак, спаниель или барбе, он уходит от хозяина и охотится в сотне, двух или даже трех сотнях шагов от него.

Но, едва найдя дичь, хороший пойнтер делает стойку и, пока хозяин не наступит ему на хвост, остается неподвижным, словно собака Кефала.

Для тех из наших читателей или читательниц, которые недостаточно знакомы с мифологией, сообщаем, что собака Кефала во время охоты на лисицу была превращена в камень.

Для тех, кто желает знать все, прибавим, что собаку Кефала звали Лайлап.

— Но как звали лису?

Вы думаете, что застали меня врасплох; греческое слово "алсолгс," и означает "лиса".

Эта тварь была "хитра" в высшей степени, и, так же как Рим называли "городом" — "urbs", так и эту лису называли "лисой".

И она в самом деле вполне заслуживала такой чести.

Представьте себе гигантскую лисицу, посланную Фемидой, чтобы отомстить фивянам; каждый месяц она требовала человеческого жертвоприношения, двенадцать жертв в год, всего на две меньше, чем требовалось Минотавру; это заставляет предположить, что лисица была всего на четыре или пять дюймов меньше быка.

Неплохой рост для лисицы!

— Но, раз Лайлап превратился в камень, значит, лиса от него убежала?

Успокойтесь, милые читательницы: лиса одновременно с собакой была превращена в камень.

Если вы случайно попадете в Фивы, вам покажут обеих: вот уже три тысячи лет лиса пытается убежать от собаки, собака — догнать лису.

О чем мы говорили?

Ах, да! Мы говорили о пойнтерах, которые искупают свой недостаток — свойство ходить на пуантах — лишь тем, что замирают в стойке, будто гранитные псы.

В Англии, аристократической стране, где охотятся в парках площадью в три или четыре тысячи гектаров, обнесенных стенами, населенных красными куропатками и фазанами, пестреющих заплатами клевера, гречихи, рапса и люцерны, которые никто не косит, чтобы дичи всегда было где укрыться, пойнтеры могут делать стойку сколько им будет угодно и замирать словно каменные.

Дичь это выдерживает.

Но в нашей демократической Франции, поделенной между пятью или шестью миллионами землевладельцев, где у каждого крестьянина над камином висит двуствольное ружье, где урожай, который всегда ожидают с нетерпением, убирают вовремя и часто заканчивают уборку до открытия охоты, пойнтер — сущее бедствие.

Причард же, как я и сказал, был пойнтер.

Теперь, зная непригодность пойнтера для Франции, вы спросите меня, как получилось, что я завел пойнтера?

13*

Ах, Господи! Откуда берутся плохие жены? Как случается, что друг вас обманывает? Почему ружье разрывается у вас в руках, хотя вы разбираетесь в женщинах, мужчинах и ружьях?

Так сложились обстоятельства!

Вы знаете пословицу: "Все на свете зависит от случая".

Я отправился в Ам навестить узника, к которому испытывал глубокое уважение.

У меня всегда вызывают глубокое уважение узники и изгнанники.

Софокл говорит:

Чтите несчастье; оно от богов достается!

Этот узник, со своей стороны, испытывал ко мне некоторую приязнь.

Позже мы с ним поссорились…

Я провел в Аме несколько дней, и за эти дни, совершенно естественно, завязал знакомство с правительственным комиссаром.

Его зовут г-н Лера, и он милейший человек (не путать с г-ном Лера де Маньито, который также совмещает или совмещал должность комиссара полиции со званием милейшего человека).

Господин Лера, тот, что из Ама, был со мной весьма любезен; он повез меня на ярмарку в Шони, где я купил двух лошадей, и в замок Куси, где я поднялся на башню.

Затем, перед самым моим отъездом, услышав, что у меня нет охотничьей собаки, он сказал:

— Ах, как я счастлив, что могу сделать вам настоящий подарок! Один из моих друзей — он живет в Шотландии — прислал мне очень породистого пса, а я дарю его вам.

Как отказаться от собаки, преподнесенной так мило, даже если это пойнтер?

— Приведите Причарда, — прибавил он, обращаясь к двум своим дочерям, прелестным девочкам десяти — двенадцати лет.

Они привели Причарда.

Это был пес с почти стоячими ушами, глазами горчичного цвета, длинной серо-белой шерстью и великолепным султаном на хвосте.

За исключением этого султана, животное было довольно уродливым.

Но я узнал из "Selectae е profanis scriptoribus"[37], что не следует судить о людях по внешнему виду, а из "Дон Кихота Ламанчского" — что "не всяк монах, на ком клобук", и спросил себя, почему бы не приложить к собакам правило, применимое к людям; поверив Сервантесу и Сенеке, я принял предложенный подарок с радостью.

Господин Лера, подарив мне свою собаку, казалось, радовался больше меня, получившего ее; таково свойство добрых сердец: они меньше любят получать, чем отдавать.

— Дети называют его Причардом, — сказал он мне со смехом. — Если вам не нравится это имя, вы вольны называть его так, как вам заблагорассудится.

Я ничего не имел против этой клички и даже считал, что если кто-нибудь и вправе обидеться, то это собака.

И Причард продолжал именоваться Причардом.

Вернувшись в Сен-Жермен — тогда я еще не жил в Монте-Кристо, — я оказался богаче (или беднее — как вам угодно) на собаку и двух лошадей, чем был до отъезда.

По-моему, в данном случае слово "беднее" подходит больше, так как одна из моих лошадей заболела кожным сапом, а другая растянула связки, вследствие чего я вынужден был избавиться от обеих; я получил за них сто пятьдесят франков, и ветеринар еще уверял меня, что сделка выгодная.

Лошади обошлись мне в две тысячи франков.

Что касается Причарда, на котором, естественно, сосредоточится все ваше внимание, — вы сейчас узнаете, что с ним стало.

IV

У НАС ЕСТЬ СОЙКА

Вероятнее всего, Причарду было месяцев девять-десять.

В этом возрасте следует начинать воспитание собаки. Надо было выбрать для него хорошего учителя.

В лесу Везине жил мой старый друг. Его звали Ватрен; можно даже сказать "его зовут", так как я надеюсь, что он еще жив.

Наше знакомство восходит к дням моего раннего детства; его отец служил лесником в той части леса Виллер-Котре, где у моего отца было разрешение на право охоты. Ватрену было тогда лет двенадцать — пятнадцать, и он навсегда сохранил о генерале — так он называл моего отца — необыкновенную память.

Судите сами.

Однажды мой отец захотел пить и, остановившись у дома лесника Ватрена, попросил стакан воды.

Папаша Ватрен дал генералу стакан вина вместо воды и, когда генерал выпил вино, славный малый поставил этот стакан на пьедестал из черного дерева и покрыл стеклянным колпаком, словно некую святыню.

Умирая, он завещал стакан своему сыну.

Возможно, и сегодня этот стакан служит главным украшением камина старого лесника — ведь и сын в свою очередь стал стариком, но в последний раз, как я его видел, он, несмотря на возраст, был одним из самых деятельных старших лесников в Сен-Жерменском лесу.

Ватрен старше меня лет на пятнадцать.

Во времена нашей общей молодости эта разница была еще заметнее, чем сегодня.

Он был взрослым парнем, когда я был еще ребенком и с простодушным детским восхищением ходил с ним ловить птиц.

Дело в том, что Ватрен лучше всех умел устраивать клейкие ловушки.

Не раз, когда я рассказывал парижанам или парижанкам о живописном способе охоты, называемом ловлей на манок, и, как мог, старался объяснить ее приемы, кто-нибудь из моих слушателей говорил: "Признаюсь, мне хотелось бы взглянуть на такую охоту".

Я просил назначить день и, когда он был выбран, писал Ватрену:

"Дорогой Ватрен, приготовьте дерево. В такой-то день мы переночуем у Коллине и назавтра, с пяти часов утра, будем в Вашем распоряжении".

Вы ведь знаете Коллине, не правда ли? Это хозяин "Домика Генриха IV", превосходный повар.

Когда попадете в Сен-Жермен, закажите ему, сославшись на меня, котлеты по-беарнски: потом вы меня поблагодарите.

Так вот, Ватрен приходил к Коллине и, подмигивая, как присуще ему одному, говорил:

— Дело сделано.

— Дерево приготовлено?

— Немножко.

— А сойка?

— Есть.

— Тогда вперед!

Я же, повернувшись к обществу, объявлял:

— Дамы и господа, хорошая новость! У нас есть сойка.

Чаще всего никто не понимал, что я хотел сказать.

Тем не менее это было очень важно, ибо обеспечивало успех завтрашней охоты. Добыв сойку, мы знали, что ловля на манок будет удачной.

Объясним же все значение слов "у нас есть сойка".

Лафонтен, которого упорно называют "старичок Лафонтен", как Плутарха называют "старичок Плутарх", сочинил басню о сойке.

Он озаглавил эту басню "Сойка, нарядившаяся в павлиньи перья".

Чистая клевета!

Сойка, одно из тех созданий, в чьей голове возникает больше всего дурных мыслей, никогда и не думала — готов в этом поклясться! — о том, что приписывает ей Лафонтен: наряжаться в павлиньи перья.

Заметьте, я не только утверждаю, что она никогда в них не наряжалась, но ставлю сто против одного, что злосчастной птице это никогда и в голову не приходило.

Однако лучше бы ей наряжаться в павлиньи перья, чем делать то, что она делает: она не имела бы столько врагов.

Так что же делает сойка?

Вам известен миф о Сатурне, пожиравшем своих детей? Ну, так сойки как родители лучше, чем Сатурн: они едят только чужих детей.

Теперь вы понимаете, как ненавидят сойку синицы, чижи, зяблики, щеглы, соловьи, славки, коноплянки, снегири и малиновки за то, что она проглатывает их яйца или съедает их птенцов.

Они смертельно ненавидят ее.

Только ни одна из этих птиц не может помериться силами с сойкой.

Но когда с сойкой приключается несчастье, горе, беда, все окрестные птицы ликуют.

Итак, для сойки несчастье, горе, страшная беда — попасть в руки птицелова, и в то же время для птицелова поймать сойку — большая удача; после того как птицелов приготовил дерево, то есть оборвал на нем листья, сделал на ветвях надрезы и вставил в эти надрезы смазанные клеем прутья; после того как он построил под этим деревом свой шалаш, покрыв его дроком и папоротником; после того как он, один или с компанией, вошел в этот шалаш, — вместо того чтобы при помощи листка пырея или кусочка шелка подражать пению или, вернее, крику разных птиц, — ему, если у него есть сойка, достаточно достать ее из кармана и выдернуть у нее перо из крыла.

Сойка издает крик.

Этот крик разносится по всему лесу.

В тот же миг все синицы, зяблики, чижи, снегири, славки, малиновки, соловьи, щеглы, красные и серые коноплянки — все, сколько их есть в лесу, вздрагивают и прислушиваются.

Птицелов выдергивает из крыла сойки второе перо.

Сойка снова кричит.

И тогда начинается праздник для всей пернатой братии: ясно, что с общим врагом случилось какое-то несчастье.

Что могло с ним случиться?

Надо взглянуть! Где он? С какой стороны? Здесь? Там?

Птицелов выдергивает из крыла сойки третье перо.

Сойка кричит в третий раз.

— Это здесь! Это здесь! — хором кричат все птицы.

И они все вместе — стаей, тучей — устремляются к дереву, у подножия которого три раза раздавался крик сойки.

Ну, а поскольку дерево снабжено клейкими прутьями, всякая птица, которая на него опустится, оказывается пойманной.

Вот почему я говорил своим гостям, представляя им Ватрена: "Дамы и господа, хорошая новость! У нас есть сойка".

Вы видите, дорогие читатели, что со мной все становится ясным, только надо дать мне время, особенно, когда я пользуюсь методом Вальтера Скотта.

Так вот, к этому славному Ватрену — у кого я дружески позаимствовал его имя, чтобы одарить им главного героя моего романа "Катрин Блюм", — я и отвел Причарда.

V

ВАТРЕН И ЕГО ТРУБКА

Ватрен бросил на Причарда презрительный взгляд.

— Так! Еще один englishman[38]! — сказал он.

Прежде всего вы должны познакомиться с Ватреном. Ватрен — мужчина пяти футов шести дюймов ростом, худой, костлявый, с резкими чертами. Нет таких зарослей колючих кустарников, каких не рассекли бы его ноги в длинных кожаных гетрах; нет такой чащи, сквозь которую не продрался бы его острый, словно чертежный угольник, локоть.

Он молчалив, как все люди, привыкшие к ночным обходам; когда он имеет дело со своими лесниками, почитающими его за оракула, Ватрен довольствуется взглядом или движением руки: они его понимают.

Одним из украшений его лица, я бы даже сказал — почти продолжением его, — служит трубка.

Не знаю, был ли когда-нибудь мундштук у этой трубки: я всегда видел ее в состоянии носогрейки.

Это объясняется очень просто: Ватрен курит без перерыва.

А для того чтобы пробираться в зарослях, нужна особая трубка, не длиннее носа: трубка и нос должны проходить с одинаковым усилием.

Зубы Ватрена так долго сжимали мундштук, что те зубы, между которыми он был зажат, округлились и сверху и снизу; таким образом, мундштук словно схвачен клещами и ему не вырваться из них. Трубка Ватрена покидает его рот лишь для того, чтобы грациозно склониться над краем кисета и наполниться подобно амфоре принцессы Навсикаи у источника или кувшину Рахили у колодца.

Как только трубка Ватрена набита, она вновь занимает свое место в клещах и старый лесничий вытаскивает из кармана огниво, кремень и трут (Ватрен не увлекается новшествами и пренебрегает химией); затем он раскуривает трубку, и, до тех пор пока она не истощится, дым выходит из его рта с такой же размеренностью и почти в таком же изобилии, как из паровой машины.

— Ватрен, — сказал я ему как-то раз. — Когда вы больше не сможете ходить, вам достаточно будет приладить два колеса, и ваша голова станет служить локомотивом для вашего тела.

— Я никогда не перестану ходить, — просто ответил Ватрен.

Он говорил правду: Вечный жид был не лучше его приспособлен к ходьбе.

Само собой разумеется, что Ватрен отвечает не вынимая трубки изо рта; его трубка — своеобразный нарост на челюсти, черный коралл, приросший к его зубам; при разговоре Ватрен издает одному ему свойственный свист, происходящий из-за того, что зубы оставляют мало места для прохождения звука.

У Ватрена есть три способа приветствовать.

Приветствуя меня например, он довольствуется тем, что приподнимает шляпу и вновь водружает ее на голову.

Ради начальника он снимает шляпу и, когда говорит, держит ее в руке.

Перед принцем он снимает с головы шляпу и вынимает изо рта трубку.

Вынуть изо рта трубку — высший знак уважения со стороны Ватрена.

Однако, вытащив трубку, он ни на одну линию не раздвигает зубов; напротив, теперь обе челюсти, ничем не разделяемые, смыкаются, словно под действием пружины, и свист, вместо того чтобы ослабеть, усиливается, поскольку для прохождения звука остается лишь крошечное отверстие, просверленное мундштуком трубки.

Вместе с тем Ватрен — завзятый охотник по шерсти и по перу; он редко промахивается и стреляет по болотным куликам, как мы с вами могли бы стрелять по фазанам; он умеет читать следы и способен с одного взгляда сказать вам, с каким кабаном вы имеете дело: молодым, трехлетком, двухлетком, одинцом или четырехлетком; он отличает секача от самки и может по расширению зацепа ее копыта определить, супоросая ли она и сколько в ней поросят; наконец, он может узнать все, что интересует охотника, собирающегося напасть на зверя.

Итак, Ватрен взглянул на Причарда и произнес: "Так! Еще один englishman!"

Мнение о Причарде было составлено.

Ватрен почти так же не терпел прогресса во всем, что касалось собак, как держался за свое огниво. Единственная уступка развитию охотничьего дела, на какую он пошел, заключалась в том, что он поменял национального брака серо-каштановой масти, честного брака наших предков, на английскую легавую суку с двойным нюхом, белую с подпалинами.

Но пойнтера Ватрен не признавал, поэтому долго не соглашался заняться его воспитанием.

Он дошел даже до того, что предложил отдать мне одного из своих псов, старого слугу, с каким охотник расстается лишь ради своего отца или сына.

Я отказался: мне нужен был Причард, а не другая собака.

Ватрен вздохнул, налил мне вина в генеральский стакан и оставил Причарда у себя.

Оставить-то он его оставил, однако не удержал: через два часа Причард вернулся на виллу Медичи.

Я уже сказал, что в то время еще не жил в замке Монте-Кристо, но забыл упомянуть, что жил на вилле Медичи.

Причард был принят там плохо: его отстегали кнутом и Мишелю — моему садовнику, привратнику и доверенному лицу — было поручено отвести его обратно к Ватрену.

Мишель отвел Причарда и осведомился о подробностях побега. Причард, запертый вместе с другими собаками лесника, перепрыгнул через изгородь и вернулся в избранное им жилище.

Изгородь была высотой в четыре фута; Ватрену никогда не доводилось видеть, чтобы собака совершала такой прыжок.

Правда, у Ватрена никогда не было пойнтера.

На следующий день, открыв двери виллы Медичи, мы нашли Причарда сидящим у порога.

Причард получил вторую порку кнутом, и Мишелю во второй раз было приказано отвести его к Ватрену.

Ватрен надел Причарду на шею старый ошейник и посадил его на цепь.

Вернувшись, Мишель сообщил мне об этой жесткой, но необходимой мере. Ватрен обещал, что я вновь увижу Причарда лишь тогда, когда его воспитание будет закончено.

На следующий день я работал в беседке, расположенной в самой глубине сада, и вдруг услышал неистовый лай.

Это Причард дрался с большой пиренейской собакой, которую только что подарил мне один из моих соседей, г-н Шалламель.

Я забыл, дорогие читатели, рассказать вам о нем (о пиренейском псе); позвольте мне вернуться к нему в одной из следующих глав. Впрочем, будь эта забывчивость преднамеренной, она сошла бы за хитрость, поскольку она обнаружила бы главную мою добродетель: способность прощать оскорбления.

Причард, которого Мишель вытащил из зубов Мутона (пиренейского пса звали Мутоном, но вовсе не из-за его нрава, в таком случае имя было бы весьма неудачным, а из-за его белой шерсти, тонкой, словно овечье руно), — Причард, вырванный, как я сказал, из зубов Мутона Мишелем, получил третью взбучку и был в третий раз отведен к Ватрену.

Причард съел свой ошейник!

Ватрен много раз спрашивал себя, каким образом Причарду удалось съесть ошейник, и никогда не мог найти ответа на свой вопрос.

Причарда заперли в дровяном сарае, откуда он никак не мог убежать, разве что съел бы стену или дверь.

Попробовав то и другое, он, несомненно, нашел дверь более удобоваримой, чем стена, и съел ее, подобно отцу из "Узницы" г-на д’Арленкура, который

В тюрьму ко мне еду принес и рядом двери сел.

Через день, во время обеда, в столовую вошел Причард со своим развевающимся султаном и слезами радости на горчичных глазах.

На этот раз Причарда не стали бить и не отвели к Ватрену.

Мы дождались прихода Ватрена, чтобы созвать военный совет и решить, как поступить с Причардом, дезертировавшим в четвертый раз.

VI

ОХОТА ЗА ОТБИВНЫМИ

Ватрен появился на заре следующего дня.

— Видели вы когда-нибудь такого негодяя? — спросил он у меня.

Ватрен был до того возмущен, что забыл со мной поздороваться.

— Ватрен, — сказал я ему. — Я замечаю одну вещь: ваша носогрейка сегодня намного короче, чем обычно.

— Еще бы, — ответил Ватрен. — Этот негодяй Причард до того меня бесит, что я вот уже три раза из-за этого раздавил зубами мундштук моей трубки, и жене пришлось обмотать его ниткой, не то этот бродяга разорил бы меня на мундштуках!

— Слышите, Причард, что о вас говорят? — обратился я к сидевшему на полу Причарду.

Причард слышал, но, без сомнения, не понимал тяжести обвинения: он смотрел на меня самым нежным взглядом и подметал хвостом пол.

— Если бы у генерала была подобная собака!.. — продолжал Ватрен.

— Что бы он сделал, Ватрен? — спросил я. — Мы поступим, как поступил бы он.

— Он бы, — начал было Ватрен. — Он бы…

После этих слов он остановился и задумался, затем ответил:

— Он ничего бы не сделал, потому что генерал, видите ли, был совершенная божья коровка.

— Ну, так что же нам делать, Ватрен?

— Черт меня возьми, если я это знаю! — заявил Ватрен. — Упорствовать и оставить у себя этого негодяя — он разрушит мой дом; вернуть его вам… Я все же не хочу, чтобы последнее слово осталось за собакой: это, знаете ли, унизительно для человека.

Ватрен был до того возмущен, что, не зная об этом, заговорил на бельгийский лад, подобно мещанину во дворянстве, который, сам того не подозревая, говорил прозой. Я увидел, что он раздражен до последней степени, и решил сделать предложение, которое могло бы его успокоить.

— Послушайте, Ватрен, — сказал я ему. — Я сейчас надену свои охотничьи башмаки и гетры. Мы спустимся к Везине, сделаем обход вашего участка и посмотрим, стоит ли дальше заниматься этим негодяем, как вы его называете.

— Я его называю так, как он того заслуживает. Его следовало бы назвать не Причардом, он — Картуш, Маццрен, Пулайе, Артифаль!

Ватрен назвал имена четырех знаменитых разбойников, чья полная приключений жизнь манила его в юности.

— Да что там, — сказал я Ватрену, — будем по-прежнему называть его Причардом, подумайте сами! У господина Причарда тоже были свои заслуги, не считая того, что они и сейчас при нем.

— Идет! — ответил Ватрен. — Я сказал так, потому что не знал Причарда, а эти четверо мне известны.

Я позвал Мишеля.

— Мишель, велите подать мне мои гетры и охотничьи башмаки; мы отправимся в Везине и посмотрим, что умеет Причард.

— Что ж, — сказал Мишель. — Вы увидите, что у вас меньше причин для недовольства, чем вы думаете.

У Мишеля всегда была слабость к Причарду.

Дело в том, что Мишель — немного браконьер, а Причард, как вы увидите позже, настоящая браконьерская собака.

Мы спустились в Везине; Мишель вел Причарда на поводке, а мы с Ватреном беседовали о подвигах — не воинских и любовных, подобно совершенным Амадисом, а об охотничьих.

На повороте спуска я сказал:

— Взгляните-ка, Мишель, как эта собака похожа на Причарда.

— Где?

— Вон там, на мосту, в пятистах шагах перед нами.

— Ей-Богу, правда, — согласился Ватрен.

Сходство показалось Мишелю настолько поразительным, что он оглянулся.

Никаких следов Причарда.

Он осторожно перекусил поводок своими резцами и, сделав крюк, забежал вперед.

Именно Причард важно прохаживался по Пекскому мосту и сквозь перила смотрел, как течет вода.

— Ну, чертеня! — воскликнул Мишель.

— Так! — сказал я. — Вот теперь вы заговорили с овернским выговором. Ватрен, если мы не придумаем, как поступить с Причардом, мы сделаем из него учителя иностранных языков.

— Вы из него сделаете только бродягу и ничего больше, — ответил Ватрен. — Эй, смотрите, куда он пошел!

— Ватрен, не вменяйте Причарду в вину его достоинства, поверьте, у него и без того хватает недостатков. Я могу сказать вам, куда он идет: он собирается навестить моего друга Коррежа и съесть его завтрак, если служанка зазевается.

В самом деле, минуту спустя из станционного здания Пека выскочил Причард, преследуемый женщиной с метлой в руках.

В пасти у него была отбивная, которую он только что стащил с решетки.

— Господин Дюма! — кричала женщина. — Господин Дюма! Ловите вашу собаку!

Мы преградили путь Причарду.

— Ловите! Ловите его! — продолжала кричать женщина.

Как же! С таким же успехом мы могли схватить Борея, похищающего Орифию.

Причард молнией промелькнул между Мишелем и мной.

— Похоже, — заметил Мишель, — этот плут любит мясо с кровью.

— Баранину и говядину следует есть недожаренными, — наставительно произнес Ватрен, проводив глазами Причарда, который скрылся за поворотом дороги, идущей в гору.

— Ну вот, — обратился я к Ватрену, — вы еще не знаете, умеет ли он приносить, но уже знаете, что уносить он умеет.

Догнавшая нас женщина упорствовала в своем стремлении преследовать Причарда.

— Ох, милая моя, — возразил я ей, — думаю, вы только напрасно потеряете время: когда вы настигнете Причарда, если вы вообще его настигнете, отбивная, вероятно, будет уже далеко.

— Вы так думаете? — спросила женщина (опершись на свою метлу, она старалась отдышаться).

— Я в этом уверен.

— Ну, так можете гордиться тем, что кормите отъявленного вора.

— Сегодня утром, милая моя, вы его кормите, а вовсе не я.

— То есть… это я, это я… это господин Корреж… Да, но что же он скажет, господин Корреж?

— Он скажет то же самое, что Мишель: "Похоже, Причард любит мясо с кровью".

— Да, но он будет недоволен, и все это свалится на меня.

— Послушайте, я постараюсь заранее сказать ему, что поведу его с собой завтракать на виллу Медичи.

— Все равно, если он станет продолжать в том же духе, ваш пес, с ним приключится несчастье… я только это вам и скажу: с ним случится беда.

И она простерла свою метлу в том направлении, где скрылся Причард.

Как видите, это было настоящее предсказание ведьмы: даже метла была на месте.

VII

ВИНО ИЗ ЛУАРЕ

Мы остались стоять на Пекском мосту; Мишель, Ватрен и я смотрели вслед исчезнувшему Причарду, служанка жестом проклятия простирала в том же направлении метлу.

Если бы какому-нибудь художнику когда-нибудь пришла в голову мысль почерпнуть сюжет для своей картины в том повествовании, какое я имею честь предложить вам, я думаю, он должен был бы выбрать как раз этот момент.

На первом плане оказались бы живописно сгруппированные четыре персонажа; вдали — убегающий Причард с отбивной в пасти (ведь надо будет показать Причарда, чтобы сцена стала понятной) и, наконец, в самой глубине, на горизонте, прекрасный город Сен-Жермен, построенный амфитеатром и прежде всего являющий глазам путешественника лучшее, что он может предложить: павильон, где разрешилась от бремени Анна Австрийская, и окно, через которое сияющий Людовик XIII показал народу своего сына — Людовика XIV.

К Ватрену первому вернулся дар речи.

— Ах, негодяй! Ах, негодяй! — повторял он.

— Дорогой Ватрен, — сказал я ему, — думаю на сегодня наша охота закончена.

— Почему это? — спросил Мишель.

— Да потому что мы собирались охотиться с Причардом, но, раз у нас больше нет Причарда…

— Значит, вы считаете, что Причард не вернется?

— Конечно, Мишель: сужу о нем по себе и точно знаю, что на его месте я не вернулся бы.

— Вы не знаете Причарда: это наглец.

— Итак, Мишель, ваше мнение?

— Спокойно отправляемся к господину Ватрену, съедим у него по куску хлеба с сыром, выпьем по стаканчику вина, и через десять минут вы почувствуете, как хвост Причарда хлещет вас по икрам.

— Согласны? — спросил меня Ватрен. — Моя жена вчера как раз зажарила кусок телятины, и у меня есть легкое вино из Луаре — это, видите ли, родина моей жены. Вино из Луаре вам понравится… Я помню, что вы любите телятину.

— Вы знали меня еще юным, милый мой Ватрен, так что я не смог бы утаить от вас ни одного из своих недостатков. Но как быть с Коррежем?

— Мы прихватим его по пути; где хватит для двоих, там и третьему найдется.

— Да, но в таком случае нас уже четверо!

— Ну, а куры на что? Вы думаете, у них задница зашита? Мы приготовим яичницу.

— Идет, Ватрен, я дарю себе день свободы; согласен на вино из Луаре, телятину и яичницу.

— Не говоря уж о хорошей чашке кофе. И молоко попробуете.

— Хорошо, Ватрен, идем.

— Пойдем!.. Ну, Причард, негодяй!

— Что еще случилось?

— У меня из-за него трубка погасла! Еще один такой воспитанник, как он, и — слово Ватрена — я совсем одурел бы от них обоих.

Ватрен, достав кремень и трут, высек огонь, снова раскурил трубку, и мы тронулись в путь.

На успели мы пройти и двадцати шагов, как Мишель тронул меня за локоть.

Я посмотрел на него: он сделал мне знак оглянуться.

Причард наполовину высунулся из-за угла стены, за которой он прятался.

Он смотрел, что мы делаем и, вероятно, пытался отгадать наши мысли.

— Не показывайте, что заметили его, — посоветовал Мишель, — и он последует за нами.

Я притворился, что не вижу Причарда, и он в самом деле последовал за нами.

На станции Везине к нашей компании присоединился Корреж.

Хотите, милые читатели, взглянуть на прекрасного гребца и познакомиться со славным малым? Возьмите на Сен-Жерменской железной дороге билет до Везине и на станции спросите Коррежа.

Славный малый, он — я вам могу в этом поручиться — предоставит себя в полное ваше распоряжение.

Прекрасный гребец, он поднимется с вами по Сене до Сен-Клу, а если вы его уговорите — до самого Парижа.

Мы пришли к Ватрену. Перед тем как войти, я обернулся и увидел Причарда, благоразумно державшегося на расстоянии в две сотни шагов.

Я знаком выразил Мишелю свое удовлетворение, и мы вошли в дом.

— Жена, — позвал Ватрен, — завтракать!

Госпожа Ватрен испуганно взглянула на нас.

— Ах, Боже мой! — произнесла она.

— Ну, что?.. — продолжал Ватрен. — Нас четверо? Так неси четыре бутылки вина, яичницу из двенадцати яиц, кусок телятины, чашку кофе каждому, и все будет чудесно.

Госпожа Ватрен вздохнула; дело было не в том, что этой превосходной женщине нас показалось слишком много, просто она боялась, что у нее не хватит еды.

— Ну-ну, вздыхать будем завтра! — сказал Ватрен. — Живо накрывай на стол! Мы торопимся.

Стол был в один миг накрыт, и на нем выстроились четыре бутылки вина из Луаре.

Послышалось шипение масла в сковородке.

— Попробуйте-ка это вино, — предложил Ватрен, наливая мне полный стакан.

— Ватрен, Ватрен, — ответил я ему, — что это вы делаете, черт возьми?

— Да, правда, я и забыл, что в этом вы похожи на генерала: он не пил ничего, кроме воды; иногда, случайно, когда очень уж разойдется, выпивал стакан разбавленного вина; тем не менее, один раз мой отец дал ему стакан чистого вина; смотрите, вот он, этот позолоченный стакан, стоит на камине. Господин Корреж, вы еще не видели этот стакан, не правда ли? Так вот, это стакан генерала. Бедный генерал!

Затем, повернувшись ко мне, Ватрен продолжал:

— Ах, если бы он видел, как вы пишете книги и как вы стреляете, он был бы очень доволен.

Теперь настал мой черед вздохнуть.

— Ну вот, я сделал глупость, — сказал Ватрен. — Я же знаю, как на вас действует, когда я говорю о генерале; но, как хотите, а я не могу не говорить о нем. Это был человек… Проклятье!.. Так! Вот моя трубка и разбилась.

В самом деле, Ватрен, желая придать выразительности своим словам, попытался скрипнуть зубами, и на этот раз откусил мундштук своей трубки у самой головки.

Головка упала на пол и разбилась вдребезги.

— Проклятье!.. — повторил Ватрен. — Так хорошо обкуренная трубка!

— Что ж, Ватрен, вы обкурите другую.

— Сразу видно, что вы не курите, — ответил Ватрен. — Если бы вы курили, так знали бы, что трубке надо не меньше шести месяцев, пока у нее появится хоть какой-то вкус. Вы курите, господин Корреж?

— Еще бы! Только я курю сигары.

— Ну, так вы не знаете, что такое трубка.

Ватрен открыл шкаф и взял оттуда трубку, обкуренную почти также, как та, которую он только что имел несчастье, утратить.

— Так! — заметил я. — Да у вас есть запас, милый мой Ватрен.

— Да, — сказал он. — У меня таких десять или двенадцать в разных стадиях; но все равно, та была самая любимая!

— Не будем больше о ней говорить, Ватрен: о непоправимых несчастьях следует забывать.

— Вы правы. Попробуйте-ка это вино, и посмотрите его на свет: ясное, как рубин. За ваше здоровье!

— За ваше здоровье, Ватрен.

И, ответив на тост, я осушил стакан.

VIII

НОВЫЕ ЗЛОДЕЯНИЯ ПОЙНТЕРА ПРИЧАРДА

Едва я успел допить свой стакан, как раздались яростные крики.

— Ах, вор! Ах, разбойник! Ах, подлец! — кричала в кухне г-жа Ватрен.

— Огонь! — произнес Мишель.

Не успел Мишель сказать "Огонь!", как стакан Ватрена полетел со всей силой, какая была в моей двуглавой и дельтовидной мышцах.

Послышался жалобный визг.

— А, на этот раз хозяин не промахнулся, да? — засмеялся Мишель.

— В чем дело? — спросил Корреж.

— Готов биться об заклад — это снова негодяй Причард, — сказал Ватрен.

— Бейтесь, Ватрен, бейтесь! Вы выиграете! — ответил я ему и выбежал во двор.

— Только бы это оказалась не телятина! — побледнев, вскричал Ватрен.

— Это как раз телятина, — ответила появившаяся на пороге г-жа Ватрен. — Я положила ее на подоконник, и этот негодник Причард ее унес.

— Что ж, — сказал я, вернувшись с куском телятины в руке, — я вам принес ее назад.

— Так это в него вы бросили стакан?

— Да, — ответил Мишель, — и стакан не разбился. Ах, сударь, вот это ловко!

В самом деле, стакан, ударив Причарда в плечо, упал на траву и не разбился.

Но удар был достаточно сильным для того, чтобы заставить Причарда взвизгнуть.

Для того чтобы взвизгнуть, Причарду пришлось открыть пасть.

Открыв пасть, он выронил кусок телятины.

Кусок телятины упал на свежую траву.

Я подобрал его и принес.

— Ну-ну, успокойтесь, госпожа Ватрен, — утешал я, — мы позавтракаем…

Подобно Аяксу, я собирался прибавить: "Невзирая на волю богов!"

Но эта фраза показалась мне слишком высокопарной, и я удовольствовался тем, что закончил:

— … назло Причарду.

— Как, вы станете есть эту телятину? — спросила г-жа Ватрен.

— Я думаю! — ответил Мишель. — Надо только срезать то место, где есть следы зубов; ни у кого нет такой здоровой пасти, как у собаки.

— Это правда, — подтвердил Ватрен.

— Правда! Это значит, сударь, что, если вы случайно поранились, надо только дать полизать рану вашей собаке: ни один пластырь не может сравниться с собачьим языком.

— Если только собака не бешеная.

— Ну, это другое дело; но если бы вас укусила бешеная собака, следовало бы взять заднюю часть лягушки, печень крысы, язык…

— Хорошо, Мишель! Если когда-нибудь я окажусь укушенным, обещаю прибегнуть к вашему средству.

— Это все равно, как если бы вас когда-нибудь ужалила гадюка… Вам случалось видеть их в лесу Везине, господин Ватрен?

— Никогда.

— Тем хуже, потому что, если бы вас когда-нибудь ужалила гадюка, вам надо было бы только…

— … натереть ранку щелочью, — прервал я его, — и выпить пять-шесть капель той же щелочи, разбавив их водой.

— Да; но если вы будете находиться в трех или четырех льё от города, где вы найдете щелочь? — спросил Мишель.

— Ну? — сказал Корреж. — Где вы ее найдете?

— Это правда, — раздавленный этими доводами, я опустил голову, — не знаю, где бы я мог ее взять.

— Ну, так как же поступили бы вы, сударь?

— Я поступлю по примеру древнеегипетских заклинателей змей и для начала пососу ранку.

— А если она будет на таком месте, которое вы не сможете сосать… например на локте?

Не поручусь, что Мишель сказал именно "на локте", но я совершенно уверен, что он назвал такое место, которое я не смог бы пососать, какой бы гибкостью тела ни одарило меня Провидение.

Я был раздавлен еще сильнее, чем в первый раз.

— Так вот, вам надо было бы всего-навсего поймать гадюку, разбить ей голову, вспороть брюшко, достать желчь и потереть ею… это место; через два часа вы были бы здоровы.

— Вы уверены, Мишель?

. — Еще бы я был не уверен: мне сказал это господин Изидор Жоффруа Сент-Илер в последний раз, как я ходил за яйцами в Ботанический сад; вы не можете сказать, что он не ученый!

— О нет, Мишель, можете быть спокойны, этого я не скажу.

Мишель знает множество средств, одно лучше другого, почерпнутых им из различных источников. Должен признаться, что не все его источники столь же почтенны, сколько последний, названный им.

— Готово! — произнес Корреж.

Это означало, что телятина подверглась операции и теперь со всех четырех сторон у нее была аппетитная розоватая мякоть, с которой совершенно исчез всякий след зубов Причарда.

За телятиной появилась яичница: толстая, хорошо подрумяненная, чуть сопливая яичница.

Простите меня, прекрасные читательницы; но ваша кухарка — если только она умеет жарить яичницу, в чем я сомневаюсь, — скажет вам, что "сопливая" — именно то слово, какое требуется, и что в словаре Бешереля, в котором на десять тысяч слов больше, чем в Академическом, другого не найти.

Далее, не сердитесь из-за того, что я усомнился в умении вашей кухарки готовить яичницу.

Она у вас искусная повариха?

Еще один довод в мою пользу! Яичница — блюдо служанок, фермерш, крестьянок, а не искусных поварих! Именно яичницу и фрикасе из цыпленка я заставляю приготовить своего повара или свою кухарку, когда испытываю их.

"Но кто же ест яичницу?"

О, как вы ошибаетесь, прекрасные читательницы! Откройте Брийа-Саварена, статью "Яичница", и прочтите параграф, озаглавленный "Яичница с молоками карпа".

Яичница! Спросите подлинных гурманов, что такое яичница.

Я заставил бы своего учителя игры на скрипке пройти десять льё ради того, чтобы съесть яичницу с легким бульоном из креветок и салат со шпиком.

"Так вы учились играть на скрипке?"

"Как учился ли я играть на скрипке?.. Три года — читайте мои "Мемуары"".

"Но мне не приходилось слышать, чтобы вы играли на скрипке".

"Я и не играю; но это не мешает тому, что я учился играть на скрипке; читайте мои "Мемуары"".

"Надо было проявить упорство".

"О, я не господин Энгр и не Рафаэль, чтобы обладать подобного рода упорством".

Вернемся, наконец, к яичнице г-жи Ватрен: она была превосходна. Мы позвали эту славную женщину, чтобы выразить ей свое восхищение, но она слушала нас рассеянно и постоянно озиралась кругом.

— Что ты ищешь? — спросил Ватрен.

— Что я ищу… я ищу… — пыталась ответить г-жа Ватрен. — Это удивительно!

— Скажи, что ты ищешь?

— Я ищу… В конце концов, я ее видела, я же ее держала всего десять минут назад!

— Что ты видела? Что ты держала? Говори же.

— Я же ее наполнила сахаром.

— Ты ищешь свою сахарницу?

— Да, мою сахарницу.

— Что ж, — сказал Корреж, — в этом году столько мышей развелось!

— А ведь это не слишком полезно для мышей — есть сахар, — заметил Мишель.

— Правда, Мишель?

— Ну, конечно; вы знаете, что мышь, которая питается одним сахаром, слепнет.

— Да, Мишель, мне это известно; но в этом случае не следует обвинять мышей. Можно предположить, что мыши съели сахар, но они не стали бы есть сахарницу.

— Как знать, — сказал Корреж.

— А из чего была сахарница? — спросил Мишель.

— Фарфоровая, — ответила г-жа Ватрен. — Да, фарфоровая. Великолепная сахарница; я выиграла ее на ярмарке.

— Когда это было?

— В прошлом году.

— Госпожа Ватрен, — предложил Корреж. — Я выиграл другой предмет утвари; если хотите, я подарю вам его взамен вашей сахарницы — им еще не пользовались.

— Это прекрасно, — продолжала г-жа Ватрен, — но что все же могло случиться с моей сахарницей?

— А куда ты ее поставила? — поинтересовался Ватрен.

— Я поставила ее на подоконник.

— Ага!.. — воскликнул Мишель, словно его озарила внезапная мысль, и вышел из комнаты.

Через пять минут он вернулся; перед собой Мишель гнал Причарда, на котором была в виде намордника надета сахарница.

— Вот вам кое-кто, — сказал он, — поплатившийся за свои грехи.

— Как, это он взял сахарницу?

— Сами видите, раз она и сейчас на нем. О, он не довольствуется одним кусочком сахара: ему еще и сахарница понадобилась.

— Понимаю, вы привязали сахарницу к его морде…

— Нет, она держится сама по себе.

— Сама по себе?

— Да, взгляните получше.

— Так что же, у этого разбойника кончик носа намагничен?

— Это не так; он, понимаете ли, сунул нос в сахарницу, которая у донышка шире, чем у отверстия, потом разинул пасть, затем набрал в нее сахар; в это время появился я; он хотел закрыть пасть, но кусочки сахара помешали этому; он хотел вытащить морду, но не смог, поскольку пасть была открыта. Господин Причард попался, как ворон в рожок; он останется в таком виде, пока сахар не растает.

— О, все равно, господин Дюма, — сказала г-жа Ватрен, — согласитесь, что у вас ужасная собака, и лучше бы тот, кто подарил вам ее, оставил ее себе.

— Хотите ли вы, чтобы я признался вам кое в чем, дорогая госпожа Ватрен? — ответил я. — Я начинаю придерживаться вашего мнения.

— Странно, — произнес Ватрен, — но меня все это, напротив, привязывает к нему; я думаю, мы что-нибудь из него сделаем.

— И вы правы, папаша Ватрен, — согласился Корреж, — у всех великих людей были огромные недостатки, и, покинув коллеж, они заставляют говорить о себе не в связи с почетными наградами.

Тем временем сахар растаял и, как предсказывал Мишель, Причард без посторонней помощи избавился от своего намордника.

Но из страха перед новыми бедствиями Мишель обвязал один конец своего носового платка вокруг шеи Причарда, а другой обернул вокруг кисти своей правой руки.

— Ну, давай другой сахар, — сказал Ватрен. — Выпьем кофе и пойдем испытаем этого шутника.

Мы выпили кофе, далеко превосходивший все, что Ватрен мог нам о нем сказать, и повторили вслед за хозяином дома:

— Пойдем испытаем этого шутника!

IX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПРИЧАРД ПОБЕЖДАЕТ СИЛУ С ПОМОЩЬЮ ХИТРОСТИ

Перед тем как выйти из дома, Ватрен позаботился о том, чтобы заменить носовой платок Мишеля смирительным ошейником.

Знаете ли вы, что такое смирительный ошейник?

Я спрашиваю об этом не вас, милые мои читатели, но прекрасных своих читательниц.

"Нет".

"Случалось ли вам видеть на шее у злой и драчливой собаки мясника ошейник, утыканный гвоздями острием наружу; его надевают для того, чтобы противники такой собаки не смогли схватить ее за шиворот?"

"Да".

"Так вот, это защитный ошейник".

Чтобы превратить защитный ошейник в смирительный, вам надо всего лишь вывернуть его остриями гвоздей внутрь.

К этому ошейнику дрессировщик собак прилаживает веревку и с ее помощью удерживает собаку в двадцати шагах от себя.

Это называется охотиться под ружейным дулом.

Пока веревка не натянулась, острия гвоздей только приятно щекочут шею животного.

Но стоит ему увлечься, как веревка сильно натягивается, гвозди немедленно впиваются ему в горло, и тогда животное останавливается, издав более или менее пронзительный вопль — смотря по тому, насколько глубоко вошли в него гвозди.

Редко бывает, чтобы собака, остановленная сотню раз таким способом, не поняла цели этого наказания — помешать ей убегать от хозяина.

Ее постепенно отучают от этого.

Сначала веревку оставляют волочиться, привязав поперек палку длиной в восемь или десять дюймов; палка цепляется за кустарники, клевер или люцерну, мешая животному бежать, и оно понимает, что ведет себя неправильно.

Затем оставляют веревку волочиться без палки.

Это второй период воспитания. Препятствие уменьшено, и животное испытывает менее острую боль.

После этого веревку снимают, оставив лишь ошейник, который доставляет ему ощущение щекотки, о каком мы говорили; эта щекотка, не будучи неприятной сама по себе, только напоминает о том, что ошейник есть, что ошейник на месте, что этот дамоклов меч продолжает угрожать собаке.

Наконец ошейник снимают с тем, чтобы снова надевать его на собаку в особых случаях — воспитание совсем или почти совсем закончено.

Именно через это страшное испытание и должен был пройти Причард.

Судите сами, какое унижение для пойнтера, привыкшего носиться в трех сотнях шагов от хозяина, быть принужденным охотиться под ружейным дулом!

В глубине души я был убежден, что Причард никогда с этим не смирится.

Ватрен уверял, что заставлял покориться и более упрямых собак.

Мишель осторожно повторял:

— Надо поглядеть.

Вскоре мы это увидели.

Встретив на пути первое же дерево, Причард сделал три круга около ствола и остановился.

— Видели ли вы такую тварь? — спросил Ватрен.

И, сделав столько же оборотов, сколько сделал Причард, он распутал его.

Мы продолжили путь.

Встретив на пути второе дерево, Причард снова сделал три оборота вокруг ствола и опять оказался привязанным.

Только теперь, вместо того чтобы сделать три оборота вправо, как в первый раз, Причард сделал три оборота влево.

Сержант-инструктор национальной гвардии не смог бы с большей точностью командовать строевыми учениями.

Правда, его люди, вероятно, исполнили бы его команды с меньшей ловкостью.

— Дважды тварь! — сказал Ватрен.

И Ватрен, как и в первый раз, сделал три круга в обратную сторону около второго дерева и освободил Причарда.

С третьим деревом Причард поступил таким же образом.

— Трижды тварь! — сказал Ватрен.

Мишель засмеялся.

— Ну, что такое? — спросил Ватрен.

— Да вы же видите, он делает это нарочно, — ответил Мишель.

Я, как и Мишель, начинал в это верить.

— Как это делает нарочно?

Ватрен взглянул на меня.

— Ей-Богу, боюсь, что Мишель прав, — сказал я ему.

— Ничего себе! — воскликнул Ватрен. — Ну, смотри у меня!

Ватрен достал из кармана свой хлыст.

Причард смиренно улегся, словно русский крепостной, приговоренный к наказанию кнутом.

— Что делать? Стоит ли отколотить этого негодяя?

— Нет, Ватрен, это бесполезно, — ответил я.

— Но тогда!.. Но тогда!.. Но тогда!.. — закричал доведенный до отчаяния Ватрен.

— Тогда следует предоставить животное его инстинкту; вы не привьете пойнтеру достоинств брака.

— Значит, вы считаете, что его надо отпустить?

— Отпустите его, Ватрен.

— Ну, беги, бродяга! — сказал Ватрен, сняв веревку.

Едва Причард почувствовал себя на свободе, как, не кружась вокруг какого бы то ни было дерева, скрылся в чаще, с опущенным к земле носом и с развевающимся по ветру султаном.

— Что ж, — сказал я. — Вот он и убежал, этот плут.

— Поищем его, — предложил Мишель.

— Поищем его, — повторил Ватрен, качая головой, как человек, слабо убежденный в истине евангельского утверждения: "Ищите, и найдете".

Тем не менее мы отправились на поиски Причарда.

X

КАРМАН ДЛЯ КРОЛИКОВ

В самом деле, нам ничего не оставалось, как искать Причарда, и вполне возможно, что вы разделите мнение Мишеля на этот счет.

Мы искали Причарда, не переставая свистеть и звать этого бродягу, как называл его достойный лесник.

Поиск продолжался добрых полчаса, поскольку Причард остерегался откликаться на наш свист и наши призывы.

Наконец Мишель, который шел в тридцати шагах от меня по прямой, остановился.

— Сударь! — сказал он. — Сударь!

— Ну, что там, Мишель?

— Смотрите, ой, смотрите же!

У меня, вероятно, не было таких серьезных оснований для того, чтобы молчать и не двигаться, подобно Причарду, поэтому я без всяких возражений ответил на призыв Мишеля.

Стало быть, я направился к нему.

— Ну, что случилось? — спросил я.

— Ничего, только взгляните.

И Мишель вытянул руку вперед.

Взглянув в указанном направлении, я заметил Причарда, неподвижного, словно знаменитая собака Кефала, о которой я имел честь беседовать с вами.

Его голова, спина и хвост образовали совершенно застывшую прямую линию.

— Ватрен, — позвал я в свою очередь. — Идите-ка сюда.

Ватрен подошел.

Я показал ему Причарда.

— Так! — сказал он. — Думаю, он делает стойку.

— Черт возьми! — воскликнул Мишель.

— Над кем он делает стойку? — спросил я.

— Пойдем посмотрим, — ответил Ватрен.

Мы приблизились. Ватрен столько же раз обошел Причарда кругом, сколько Причард обходил вокруг деревьев.

Причард не шевельнулся.

— Хоть бы что, — сказал Ватрен. — Вот это жесткая стойка.

Затем, махнув мне рукой, он продолжал:

— Подойдите.

Я подошел.

— Смотрите сюда… Видите что-нибудь?

— Ничего не вижу.

— Как, вы не видите кролика в норе?

— О да, конечно, вижу!

— Проклятье! — воскликнул Ватрен. — Будь у меня палка, я убил бы его, чтобы приготовить вам фрикасе.

— О, если дело только за этим, — сказал Мишель, — так вырежьте себе палку!

— Ну да! Тем временем Причард нарушит свою стойку.

— Нечего бояться: за него я отвечаю; разве что кролик убежит…

— Я вырежу палку, — решил Ватрен, — хотя бы для того, чтобы посмотреть.

И Ватрен стал вырезать палку.

Причард не двигался; он только временами косился в нашу сторону своим горчичным глазом, блестевшим, словно топаз.

— Терпение, терпение, — говорил Мишель пойнтеру. — Ты же видишь, что господин Ватрен вырезает палку.

И Причард, взглядывая на Ватрена, казалось, понимал; затем, поворачивая голову в прежнее положение, снова застывал в неподвижности.

Ватрен вырезал себе палку.

— Вы успеете отрезать ветки, — сказал Мишель.

Ватрен отрезал ветки.

Затем он осторожно приблизился, примерился и бросил свою палку в середину куста травы, где лежал кролик.

В тот же миг мы увидели белое брюшко несчастного зверька, колотившего по воздуху всеми четырьмя лапками.

Причард хотел было броситься на кролика; но Ватрен был рядом и после недолгой борьбы сила осталась на стороне закона.

— Положите-ка этого молодца себе в карман, Мишель, — вот и обещанное фрикасе.

— Славная у него спина, — заметил Мишель, низвергая кролика в пропасть между подкладкой и сукном своего сюртука.

Бог знает, сколько кроликов повидал этот карман!

Ватрен искал Причарда, чтобы поздравить его.

Причард исчез.

— Где же он, черт возьми? — спросил Ватрен.

— Где? — повторил Мишель. — Нетрудно догадаться: ищет другого кролика.

Так оно и было; мы стали искать Причарда.

Через десять минут мы на него наткнулись.

— Прямо скала! — сказал Мишель. — Смотрите.

В самом деле, Причард так же добросовестно делал стойку, как и в первый раз.

Ватрен подошел к нему.

— Вот и кролик, — сказал он.

— Ну, давайте, Ватрен, на этот раз у вас есть готовая палка.

Палка взлетела и, почти тотчас же опустившись, со свистом рассекла терновый куст.

Затем Ватрен, погрузив в куст руку, вытащил оттуда второго кролика, держа его за уши.

— Возьмите, Мишель, — сказал он. — Положите его в другой карман.

Мишель не заставил себя упрашивать, только он положил добычу в тот же карман.

— Но, Мишель, почему не в другой, как сказал вам Ватрен?

— Ах, сударь! — ответил Мишель. — В каждом из них по пять таких поместится.

— Мишель, не стоит говорить подобных вещей в присутствии должностного лица.

Затем, повернувшись к Ватрену, я продолжил:

— Ну, Ватрен, число "три" угодно богам.

— Возможно, — согласился Ватрен. — Но оно может оказаться неугодным господину Герену.

Господин Герен был инспектором.

— Впрочем, все это излишне, — сказал я. — Вы знаете теперь Причарда?

— Как если бы сам его сделал, — ответил Ватрен.

— Ну, и что вы о нем скажете?

— Конечно, для охоты под ружейным дулом это была бы слишком буйная собака, но что касается стойки — он ее держит твердо.

— Куда он подевался? — спросил я у Мишеля.

— О, он, должно быть, нашел третьего кролика.

Поискав, мы в самом деле обнаружили Причарда, делающего стойку.

— Ей-Богу, — сказал Ватрен, — мне было бы любопытно узнать, сколько времени он продержится.

И Ватрен извлек свои часы.

— Что ж, Ватрен, — предложил я ему, — вы здесь находитесь при исполнении обязанностей, так позвольте себе эту прихоть, но я жду гостей, отпустите меня домой.

— Идите, идите, — ответил Ватрен.

Мы, Мишель и я, отправились обратно на виллу Медичи.

Обернувшись в последний раз, я увидел, как Ватрен надевает на шею Причарду строгий ошейник, а Причард, похоже, даже не замечает, чем занят лесник.

Через час в дом вошел Ватрен.

— Двадцать семь минут! — крикнул он, едва увидев меня издали. — И, если бы кролик не убежал, пес до сих пор оставался бы на месте.

— Ну, Ватрен, что вы об этом скажете?

— Я же говорю, что стойка у него хорошая.

— Да, это уже известно. Но чему вам остается его научить?

— Одной вещи, которой вы сами обучите его не хуже, чем я, одному пустяку: приносить. Вы играючи научите его этому. Здесь нет необходимости во мне.

— Слышите, Мишель?

— О, это уже сделано, сударь, — ответил Мишель.

— Как сделано?

— Ну да, он приносит, словно ангел.

Этот ответ не дал мне достаточно ясного представления о том, как именно приносил Причард.

Но Мишель бросил ему свой носовой платок, и Причард принес платок.

Но Мишель бросил ему одного из двух кроликов Ватрена, и Причард принес кролика Ватрена.

Наконец Мишель отправился в курятник, принес оттуда яйцо и положил его на землю.

Причард принес яйцо, как приносил перед тем кролика и платок.

— Это животное умеет делать все, что ему положено уметь, — сказал Ватрен, — и ему недостает только практики.

— Что ж, Ватрен, второго сентября вы услышите от меня о Причарде.

— Подумать только, — сказал Ватрен, — что если бы вот этакого негодяя заставить охотиться под ружейным дулом, за него вполне можно было бы отдать пятьсот франков как один лиар.

— Это верно, Ватрен, — согласился я, — но забудьте об этом: Причард никогда не согласится.

В это время явились гости, которых я ждал, и Ватрен, одним из основных достоинств которого была скромность, удалился и тем самым положил конец нашей беседе, какой бы интересной она ни была.

XI

ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛ СОБОЙ МУТОН

Поговорим о том, что это были за гости, прервавшие важный разговор, происходивший между Мишелем, Ватреном и мной по поводу Причарда.

Это был Маке (только что пополнивший население моего обезьяньего дворца последним из Ледмануаров); с ним я в то время писал "Шевалье де Мезон-Ружа".

Это был де Фиенн, один из добрейших людей, каких я знаю, когда он не считает себя обязанным иметь литературное суждение.

Это была Атала Бошен, так прелестно исполнившая роль Энн Дэмби в "Кине"; она должна была с чувством сыграть Женевьеву в "Жирондистах".

Наконец, это был мой сын.

Я принял своих гостей, предоставив в их распоряжение весь дом от подвала до чердака, конюшню с четырьмя лошадьми, каретный сарай с тремя каретами, сад с курятником, обезьяньим дворцом, птичником, оранжереей, игрой в бочку и цветами.

Себе я оставил лишь маленький домик с цветными стеклами (я приладил к его стене стол, и летом он служил мне рабочим кабинетом).

Я предупредил своих гостей о новом обитателе дома по кличке Мутон и о том, что не следует слишком доверяться этому имени, известному мне в отличие от нрава его обладателя: он мне неведом.

Я показал его им: он сидел в аллее, качая головой, словно белый медведь, и глаза его сверкали красным пламенем, словно два карбункула.

Впрочем, до тех пор, пока с ним не искали ссоры, Мутон оставался совершенно безобидным.

Я поручил Александру показать гостям все.

Сам же я не мог развлекаться: мне надо было сочинить три фельетона.

Вовсе не хочу сказать, что сочинение фельетонов не забавляет меня, но, сочиняя их, я развлекаюсь не так, как прочие люди, их не сочиняющие.

Гости разбрелись по саду, и каждый выбрал, в соответствии со своими прихотями: кто обезьян, кто — птичник, одни отправились в оранжерею, другие — к курам.

На мне был охотничий костюм, и я поднялся к себе в спальню, чтобы переоблачиться в одежду одновременно и хозяина дома и труженика.

Если это может вас заинтересовать, знайте, что летом и зимой я работаю без жилета и сюртука, в брюках со штрипками, домашних туфлях и рубашке.

Единственное различие, какое вносит в мой костюм смена времен года, касается ткани моих брюк и моей рубашки.

Зимой на мне суконные брюки, летом — канифасовые. Зимой я ношу полотняную рубашку, летом — батистовую.

Итак, десять минут спустя я сошел вниз в батистовой рубашке и канифасовых брюках.

— Что это означает? — спросила Атала Бошен.

— Это мой отец, я дал обет одевать его во все белое, — ответил Александр.

Пройдя сквозь строй восклицаний, я добрался до своего рабочего павильона.

В то время я писал "Бастарда де Молеона", и, поскольку мой сосед Шалламель подарил мне Мутона как раз тогда, когда я начинал роман, мне пришла в голову мысль прославить Мутона, предоставив ему сыграть роль в моей новой книге.

По-прежнему используя метод Вальтера Скотта, я начал с того, что описал Мутона под именем Алана, подарив его дону Фадрике, брату дона Педро.

Вот портрет Алана, который избавит меня от необходимости изображать Мутона.

"Вслед за ними большими прыжками выбежал крупный, но резвый пес, из тех, что сторожат стада в горах, с заостренной, как у медведя, мордой, с горящими, как у рыси, глазами, 14-572 с выносливыми, как у лани, ногами. Он был покрыт длинной шелковой попоной, отливавшей на солнце серебром; на шее у него был широкий, украшенный рубинами золотой ошейник с маленьким, тоже золотым колокольчиком; свою радость он выражал прыжками, в которых угадывались две цели — явная и скрытая. Видимой была белоснежная лошадь, укрытая просторной попоной из багряной парчи; она ржала, словно вторя игривым прыжкам пса; незримым, вероятно, был какой-нибудь вельможа, еще не сошедший с парадного крыльца, куда нетерпеливо убегал пес, чтобы через несколько секунд снова, весело прыгая, появиться у ступеней лестницы.

Наконец, тот, ради кого ржала лошадь и прыгал пес, тот,в чью честь народ кричал "Вива!", появился на верху лестницы, и тысячи голосов слились в один возглас:

— Да здравствует дон Фадрике!"[39]

Если вы, милые читатели, хотите знать, кто такой был дон Фадрике, вам следует прочесть "Бастарда де Молеона".

Я обещал сказать вам только одно: что представлял собой Мутон.

Теперь вам это известно.

Последуем же за новым персонажем, который нам встретился, понятия не имея о том, куда он нас заведет.

На железной дороге это называется "побочной линией", а применительно к поэме и роману — "вводным рассказом".

Создателем вводного рассказа был Ариосто.

Я хотел бы сказать вам, кто изобрел побочную линию.

К несчастью, я этого не знаю.

XII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ АВТОР ПОЗВОЛЯЕТ ПРЕДУГАДАТЬ РАЗВЯЗКУ

Только сейчас я сказал вам: "Теперь вам известно, что представлял собой Мутон".

Я ошибался: вы этого не знаете.

Вам знаком его внешний облик, это так; но что значит внешность!

Важен духовный облик.

Если бы для того чтобы понять людей, довольно было знать их внешне, то в таком случае, когда Сократ говорил своим ученикам: "Первое правило мудрости таково: познай самого себя", его ученикам достаточно было бы просто-напросто посмотреться в стальное зеркало; они увидели бы у себя рыжие или каштановые волосы, голубые или черные глаза, светлую или смуглую кожу, впалые или толстые щеки, тонкий или округлый стан, и, увидев все это, они познали бы себя!

Но Сократ своим знаменитым "yvcofk стеоштоу"[40] хотел сказать совсем другое; он хотел сказать: "Сойди в глубину своей души, исследуй свою совесть и узнай, чего ты стоишь в нравственном отношении. Тело — всего лишь оболочка души, ножны меча".

До сих пор вы знали лишь оболочку Мутона, вы знали только ножны потомка Алана.

Да и знали вы их плохо.

Я показал вам Алана в золотом ошейнике, украшенном рубинами, с колокольчиком из того же металла; такая роскошь, как вы прекрасно понимаете, хороша для собаки королевского брата, но пес, принадлежащий романисту или драматургу, не имеет права на подобные знаки отличия.

Итак, у Мутона не было золотого ошейника, украшенного рубинами; у него не было даже железного, даже кожаного ошейника.

Внеся эту поправку, перейдем к характеру Мутона.

Его характер довольно трудно поддавался определению. На первый взгляд Мутон скорее внушал симпатию, нежели казался желчным и нервным сангвиником; он был медлителен в движениях и угрюм. Я попытался расспросить Шалламеля о прошлой жизни пса, но он удовольствовался тем, что ответил мне:

— Постарайтесь для начала, чтобы Мутон привязался к вам, и тогда вы увидите, на что он способен.

Это вызвало у меня некоторое недоверие к прошлому Мутона; но, к несчастью, недоверие как нельзя менее свойственно моему характеру; итак, я постарался привязать к себе Мутона.

С этой целью я откладывал для него кости за каждым завтраком и каждым обедом, а после еды сам относил их ему.

Мутон грыз свои кости со зверским и вместе с тем мрачным аппетитом; но все мои знаки внимания не заслужили для меня с его стороны хотя бы незначительной ласки.

По вечерам, отправляясь прогуляться по общеизвестной террасе в Сен-Жермене, я брал с собой Мутона, желая немного развеять его сплин; но, вместо того чтобы бегать и скакать подобно другим собакам, он плелся за мной, понурив голову и повесив хвост, словно собака бедняка, провожающая траурные дроги хозяина.

Однако стоило кому-нибудь заговорить со мной, как Мутон издавал глухое рычание.

— Ой, что это с вашим псом? — спрашивал мой собеседник.

— Не обращайте внимания: это он ко мне привыкает.

— Да; но, похоже, он не привыкает к другим людям.

Более опытные физиономисты прибавляли:

— Берегитесь! У этого малого нехороший взгляд.

Затем, если знание физиогномики сочеталось у них с осторожностью, они быстро удалялись, спросив:

— Как его зовут, вашего пса?

— Мутон.

— Ну ладно, прощайте, прощайте… Осторожнее с Мутоном!

Обернувшись, я говорил:

— Слышишь, Мутон, что о тебе сказали?

Но Мутон не отвечал.

Впрочем, за ту неделю, что он был моим сотрапезником, я ни разу не слышал, чтобы Мутон залаял.

Когда же вместо собеседника ко мне приближалась собака собеседника (вернее, она приближалась к Мутону с учтивым намерением по-собачьи с ним поздороваться), Мутон рычал на нее как на человека, но вслед за этим немедленно и стремительно щелкал зубами.

Если собака, против которой был направлен этот выпад, находилась в пределах досягаемости для Мутона — горе ей! Такая собака до конца своих дней оставалась хромой.

Если же ей удавалось быстрым движением, хитростью или бегством ускользнуть от страшных зубов и эти зубы хватали пустоту, челюсти Мутона смыкались со скрежетом, напоминавшим тот, что издают ожидающие пищи львы г-на Мартена.

На следующий день после моей третьей прогулки с Мутоном я получил официальное распоряжение мэра Сен-Жермена.

Он предлагал мне купить цепь и надевать ее на шею Мутону, когда я иду с ним гулять.

Я немедленно послал купить цепь, чтобы, как послушный подчиненный, исполнить муниципальное распоряжение.

Только Мишель все время забывал купить ошейник.

Вы увидите, каким образом забывчивость Мишеля, вероятно, спасла мне жизнь.

XIII

КАК Я СОБЛАЗНИЛСЯ ЗЕЛЕНОЙ МАРТЫШКОЙ И ГОЛУБЫМ АРА

Из всего, что вы прочли в предыдущей главе, следует: характер Мутона остался для меня если не совсем неизвестным, то, по меньшей мере, темным, а та часть, которой он дал проявиться, рисовала его отнюдь не в розовом свете.

К двум часам пополудни дело обстояло так: Мутон выкапывал из земли георгин Мишеля (тот в качестве садовника пытался вырастить голубой георгин), мой сын курил в гамаке папиросу, а Маке, де Фиенн и Атала дразнили Мисуфа, приговоренного к пяти годам заключения в обезьяннике за убийство при смягчающих вину обстоятельствах.

Мы просим наших читателей простить нас за то, что отдаляем развязку, позволив ее предугадать, но думаем, что пришло время сказать несколько слов о мадемуазель Дегарсен, Потише, последнем из Ледмануаров и о каторжнике Мисуфе.

Мадемуазель Дегарсен была самка мартышки самой мелкой разновидности. Место ее рождения неизвестно; но, если положиться в этом вопросе на классификацию Кювье, она, должно быть, родилась на древнем континенте.

Она попала ко мне самым простым способом.

Я совершил небольшую поездку в Гавр — с какой целью, мне было бы очень трудно сказать, — я поехал в Гавр, возможно, лишь для того чтобы увидеть море. Оказавшись в Гавре, я ощутил потребность вернуться в Париж.

Только из Гавра никто не возвращается без того, чтобы что-нибудь не привезти.

Надо было решить, что именно я привезу из Гавра.

У меня был выбор между безделушками из слоновой кости, китайскими веерами и карибскими трофеями.

Ничто из этого меня совершенно не привлекало.

Я прогуливался по набережной подобно Гамлету,

Печальный, опустив руки и в роли и в жизни,

когда у двери торговца животными увидел зеленую мартышку и голубого попугая.

Мартышка просунула руку между прутьями своей клетки и схватила меня за полу сюртука.

Голубой ара вертел головой и влюбленно смотрел на меня желтым глазом, зрачок которого уменьшался и расширялся с самым нежным выражением.

Я очень чувствителен к проявлениям такого рода, и те из моих друзей, кто лучше других меня знает, уверяют: для чести моей семьи и для моей собственной — это счастье, что я не родился женщиной.

Итак, я остановился, взяв одной рукой лапку мартышки, а другой почесывая голову попугая, рискуя при этом повторением случая с ара полковника Бро (смотри в моих "Мемуарах"), Но ничего похожего не произошло: мартышка тихонько подтянула мою руку поближе к своей мордочке, просунула язык между прутьями клетки и нежно облизала мне пальцы.

Попугай засунул голову себе между ног, блаженно полузакрыв глаза, и издал легкий сладострастный стон, не оставлявший сомнения в природе испытываемых им ощущений.

"Право же, — сказал я себе, — вот два очаровательных существа, и, если не опасаться, что с меня потребуют выкуп Дюгеклена, я поинтересовался бы их ценой".

— Господин Дюма, — спросил вышедший из лавки торговец, — вас устроят моя мартышка и мой попугай?

"Господин Дюма"! Эта лесть довершила действие ласки двух существ.

Надеюсь, в один прекрасный день какой-нибудь чародей сможет объяснить мне, каким образом мое лицо, менее других распространяемое посредством живописи, гравюры или литографии, известно и на краю света, так что везде, куда бы я ни приехал, первый же рассыльный спрашивает меня:

— Господин Дюма, куда отнести ваш чемодан?

Правда, отсутствие портрета или бюста возместили мои друзья Шам и Надар, широко прославившие меня; но в таком случае эти два предателя меня обманывали и вместо карикатуры на меня сделали мой портрет?

Помимо того неудобства, что я никуда не могу отправиться инкогнито, известность моего лица доставляет мне и другое: стоит любому торговцу прочитать в моих биографиях, что я имею обыкновение швыряться деньгами, и увидеть меня приближающимся к его магазину, как он принимает добродетельное решение продать г-ну Дюма свой товар в три раза дороже, чем прочим смертным, и это решение он, естественно, тотчас осуществляет.

В конце концов, этому горю уже ничем не поможешь.

Итак, торговец обратился ко мне с елейным видом продавца, твердо решившего сбыть вам товар, который вы еще не решили купить: "Господин Дюма, вас устроят моя мартышка и мой попугай?"

Надо было бы заменить в слове всего две буквы, чтобы придать ему настоящий смысл: "Господин Дюма, вас расстроят моя мартышка и мой попугай?"

— Так! — ответил я. — Раз вы меня знаете, вы продадите мне вашего попугая и вашу обезьяну за двойную цену.

— О господин Дюма, как вы можете так говорить! Нет, с вас я не стану запрашивать. Вы мне заплатите… скажем…

Торговец сделал вид, что пытается вспомнить, за какую цену сам их купил.

— Вы заплатите мне сто франков.

Должен сказать, я задрожал от радости. Я не очень точно знаю рыночную цену обезьян и попугаев, но мне показалось, что сто франков за два подобных создания — неслыханно дешево.

— Только должен вам сказать, как честный человек, — продолжал торговец, — что попугай, возможно, никогда не заговорит.

В моих глазах это удваивало его стоимость. Значит, у меня будет попугай, который не прожужжит мне уши своим неизбежным "Ты покушал, Жако?".

— Ах, черт! — ответил я. — Вот это досадно.

Но как только я это сказал, мне стало стыдно за себя: я солгал, и солгал в надежде добиться скидки, тогда как торговец сказал правду, рискуя обесценить свой товар.

И, охваченный угрызениями совести, я предложил ему:

— Послушайте, я не хочу с вами торговаться, я даю вам за них восемьдесят франков.

— Берите, — без колебаний согласился торговец.

— Только давайте договоримся, — продолжал я, поняв, что меня обворовали, — восемьдесят франков за обезьяну с клеткой и попугая с жердочкой.

— Конечно, мы так не уславливались, — ответил продавец, — но я ни в чем не могу отказать вам. Вы можете похвастаться тем, что позабавили меня своим "Капитаном Памфилом". Ну, нечего сказать, — вы знаете животных, и я надеюсь, эти двое у вас не почувствуют себя несчастными. Берите клетку и жердочку.

Клетка и жердочка от силы стоили сорок су.

Как предложил продавец, я взял клетку и жердочку и, возвращаясь в гостиницу "Адмиралтейская", напоминал поддельного Робинзона Крузо.

В тот же вечер я выехал в Париж, один заняв все переднее сиденье в дилижансе до Руана.

Говоря, что занял его один, я имел в виду себя, мою. мартышку и моего попугая.

От Руана до Пуаси я добрался по железной дороге, а от Пуаси до виллы Медичи — в двухместной берлине, которую нанял в столице графства короля Людовика Святого.

XIV

КАКИМ ОБРАЗОМ Я УЗНАЛ,

ЧТО ПОПУГАИ РАЗМНОЖАЮТСЯ И ВО ФРАНЦИИ

Мне нет необходимости говорить вам, что мадемуазель Дегарсен и Бюва еще не были так окрещены, поскольку я привык давать имена, прозвища и клички моим сотрапезникам, основываясь на их достоинствах или на физических и нравственных увечьях.

Они назывались просто "мартышка" и "ара".

— Скорее, скорее, Мишель! — сказал я, входя. — Вот вам клиенты.

Прибежавший Мишель принял из моих рук клетку мартышки и садок попугая, откуда его хвост торчал словно наконечник копья.

Я заменил на садок, заплатив за него три франка, жердочку, которая обошлась мне в двадцать су.

— Смотри-ка, — произнес Мишель. — Это самка сенегальской мартышки — cercopithecus saboea.

Я взглянул на Мишеля с глубочайшим изумлением.

— Что это вы сейчас сказали, Мишель?

— Cercopithecus saboea.

— Так вы знаете латынь, Мишель? Тогда вам бы надо поучить меня на досуге.

— Латыни я не знаю, но знаю свой "Словарь естественной истории".

— Ах, черт возьми! А это животное вы тоже знаете? — спросил я, вытащив попугая из его садка.

— Это? — сказал Мишель. — Еще бы мне его не знать! Это голубой ара — macrocercus ararauna. Ах, сударь, почему же вы не привезли самку вместе с самцом?

— Чего ради, Мишель, раз попугаи во Франции не размножаются?

— Вот в этом вы как раз ошибаетесь, — возразил он.

— Как, голубой ара размножается во Франции?

— Да, сударь, во Франции.

— На юге, может быть?

— Нет, сударь, для этого нет необходимости быть на юге.

— Тогда где же?

— В Кане, сударь.

— Что? В Кане?

— В Кане, в Кане, в Кане!

— Я не знал, что Кан расположен на такой широте, где попугаи способны размножаться. Сходите, Мишель, принесите мне Буйе.

Мишель принес мне словарь.

— "Каде де Гассикур" — не то… "Кадуцей" — не то… "Как" — совсем не то… "Кан"…

— Сейчас увидите, — пообещал Мишель.

Я стал читать:

— "Кадомус, главный город департамента Кальвадос, на. Орне и Одоне, в 223 километрах на запад от Парижа, 41 876 жителей. Королевский суд, суд первой инстанции и торговая палата…"

— Вот увидите, — сказал Мишель, — сейчас будет про попугаев.

— "Королевский коллеж; юридическая школа; академия…"

— Горячо!

— "Широкая торговля гипсом, солью, лесом… Захвачен англичанами в 1346 и 1417. Вновь отбит французами…" и так далее. "Родина Малерба, Лефевра, Шорона…" и так далее. "9 кантонов — Бургебюс, Виллер-Бокаж…" и так далее, "… и Кан, который считается за два; 205 коммун и 140 435 жителей. Кан был столицей Нижней Нормандии". Вот и все, Мишель.

— Как! В вашем словаре не сказано, что ararauna, то есть голубой ара, размножается в Кане?

— Нет, Мишель, здесь этого не сказано.

— Ну, хорош же ваш словарь! Подождите, подождите, я схожу за другим, и вы увидите.

Действительно, через пять минут Мишель вернулся со своим "Словарем естественной истории".

— Вот увидите, вот увидите, — повторял Мишель, в свою очередь открывая словарь. — "Перитонит", не то… "Перу", не то… "Попугай" — вот оно! "Попугаи моногамны…"

— Мишель, вы так хорошо знаете латынь; известно ли вам, что означает слово "моногамны"?

— Полагаю, это означает, что они могут петь на все лады.

— Нет, Мишель, нет, совсем другое; это значит, что у них всего по одной жене.

— А-а, — сказал Мишель, — вероятно, это происходит оттого, что они говорят, как мы… Смотрите, я нашел! "Долгое время считалось, что попугаи совершенно не размножаются в Европе, но доказано обратное…" и так далее и так далее "… одной парой голубых ара, жившей в Кане…" В Кане, вот видите, сударь…

— Честное слово, да, вижу.

— "Господин Ламуру сообщает нам подробности".

— Послушаем подробности господина Ламуру, Мишель.

Мишель продолжал:

— "Эти ара с марта 1818 года по август 1822, что составляет четыре с половиной года, снесли шестьдесят два яйца за девять кладок…"

— Мишель, я вовсе не говорил, что ара не могут класть яйца; я сказал…

— "Из этого числа, — продолжал Мишель, — двадцать пять яиц произвели птенцов, из которых только десять умерли. Остальные выжили и превосходно акклиматизировались…"

— Мишель, я признаю, что у меня были ложные представления о попугаях ара…

— "Они неслись не различая времени года, — продолжал Мишель, — и кладки последних лет были более продуктивными, чем в первые годы…"

— Мишель, мне больше нечего возразить…

— "Количество яиц в гнезде менялось. Их могло быть до шести одновременно…"

— Мишель, я сдаюсь…

— Только известно ли вам, сударь, — спросил Мишель, закрыв книгу, — что не следует давать ему горький миндаль и петрушку?

— Горький миндаль — это понятно, — ответил я, — он содержит синильную кислоту; но петрушка?

Мишель, заложивший книгу большим пальцем, снова ее открыл:

— "Петрушка и горький миндаль, — прочел он, — смертельный яд для попугаев".

— Хорошо, Мишель, я этого не забуду.

Я так хорошо это запомнил, что некоторое время спустя, услышав о внезапной кончине г-на Персиля, воскликнул:

— Ах, Боже мой! Должно быть, он поел попугаев?

К счастью, на следующий день это известие было опровергнуто.

XV

КУЧЕР-ГЕОГРАФ СООБЩАЕТ МНЕ, ЧТО Я НЕГР

Я был поражен ученостью Мишеля: он знал наизусть "Словарь естественной истории".

Однажды я ехал в кабриолете с одним из моих друзей. Это было во времена старых кабриолетов, в которых вы сидели рядом с кучером.

Не знаю, по какому случаю я сказал моему другу, что родился в департаменте Эна.

— Ах, вы из департамента Эна? — спросил кучер.

— Да. Вам это почему-либо неприятно?

— Нет, сударь, совсем напротив.

Вопрос кучера и его ответ были одинаково темны для меня.

Почему этот кучер так воскликнул, узнав, что я из департамента Эна? И почему ему было особенно приятно — его "совсем напротив" заставляло меня в это поверить, — почему ему было особенно приятно, что я уроженец этого департамента, а не какого-нибудь другого из восьмидесяти пяти остальных?

Именно эти вопросы я, несомненно, задал бы ему, если бы мы были одни; но, слишком занятый тем, что говорил мой сосед, я пустил свое любопытство галопом, и, поскольку лошадь наша плелась шагом, оно опередило нас, и я не смог его догнать.

Неделю спустя я снова нанял кабриолет на той же стоянке.

— А! — сказал кучер. — Это тот господин, что из департамента Эна.

— Именно! Это вы везли меня неделю назад?

— Собственной персоной. Куда вас сегодня отвезти, хозяин?

— К Обсерватории.

— Тсс! Сударь, не говорите так громко.

— Почему?

— Если моя лошадь вас услышит!.. Ну! Вижу! Ах, сударь, вот кто, будь у него десять тысяч ливров ренты, не купил бы кабриолет!

Я посмотрел на него.

— Почему вы спросили меня о департаменте Эна — не оттуда ли я родом?

— Потому что, если бы господин был в одиночестве и хотел поболтать, мы поговорили бы о департаменте Эна.

— Так вы знаете его?

— Еще бы! Славный департамент! Департамент генерала Фуа, господина Мешена, господина Лербетта и господина Демустье, автора "Писем к Эмилии о мифологии".

Как видите, дорогие читатели, я был совершенно забыт в перечне известных людей департамента.

Это настроило меня против кучера.

— Что вы знаете в департаменте Эна?

— Все знаю.

— Как, вы знаете все?

— Все.

— Вы знаете Лан?

(Я произнес "Лан"),

— Лаон, вы хотите сказать?

(Он произносил "Лаон").

— Лаон или Лан, это одно и то же; только пишется "Лаон", а говорится "Лан".

— Конечно, я говорю, как пишется.

— Вы стоите за орфографию господина Марля?

— Я не знаю орфографии господина Марля, но я знаю Лаон, древний Bibrax и средневековый Laudanum… Ну, что вы на меня так смотрите?

— Я не смотрю на вас: я вами восхищаюсь!

— О, вы можете насмехаться сколько угодно, это не мешает мне знать Лаон и весь департамент Эна с его префектурой. В доказательство скажу, что там есть башня, построенная Людовиком Заморским, и что там продают очень много артишоков.

— Я ничего не могу на это возразить; истинная правда, друг мой. А Суасон? Суасон вы знаете?

— Суасон — Noviodunum. Знаю ли я Новиодунум? Еще бы мне его не знать!

— Поздравляю вас с этим; я знал Суасон, но не знал Новиодунума.

— Да это одно и то же, разницы никакой. Именно там стоит собор святого Медарда — великого писуна. Вы знаете, хозяин, что когда в день святого Медарда идет дождь, он потом сорок дней не прекращается. Святой Медард должен быть покровителем кучеров кабриолета. Знаю ли я Суасон!.. Так-так-так, вы спрашиваете, знаю ли я Суасон, родину Луи д’Эрикура, Колло д’Эрбуа, Кинетта; место, где Хлодвиг победил Сиагрия, где Карл Мартелл разбил Хильперика, где умер король Роберт; столица округа; шесть кантонов: Брен-сюр-Вель, Улыни-лё-Шато, Суасон, Вайи-сюр-Эн, Вик-сюр-Эн, Виллер-Котре…

— Вы и Виллер-Котре знаете? — воскликнул я, надеясь застать его врасплох.

— Villerii ad Cotiam Retiae. Знаю ли я Виллер-Котре, или Кост де Рец! Большая деревня.

— Маленький городок, — возразил я.

— Большая деревня, повторяю.

И в самом деле, он повторял это так уверенно, что я понял: бороться с ним бесполезно, я ничего не добьюсь. Впрочем, я сознавал, что вполне мог ошибаться.

— Хорошо, пусть будет большая деревня, — уступил я.

— О, незачем говорить "пусть будет", это так и есть.

Знаю ли я Виллер-Котре: лес в двадцать пять тысяч гектаров; две тысячи шестьсот девяносто два жителя; старый замок времен Франциска Первого, ныне — дом призрения; родина Шарля Альбера Демустье, автора "Писем к Эмилии о мифологии"…

. — И Александра Дюма, — робко прибавил я.

— Александра Дюма, автора "Монте-Кристо" и "Мушкетеров"?

Я знаком выразил согласие.

— Нет, — произнес кучер.

— Как это нет?

— Я сказал — нет.

— Вы говорите, что Александр Дюма не родился в Виллер-Котре?

— Я говорю, что он там не родился.

— Ну, это уж слишком!

— Как вам угодно. Александр Дюма не из Виллер-Котре; впрочем, он негр.

Признаюсь, я был сбит с толку. Этот человек, казалось, так хорошо знал весь департамент Эна, что я боялся ошибиться. Раз он так решительно это утверждал, человек, знавший весь департамент вдоль и поперек, вполне возможно, если разобраться получше, что я негр и родился в Конго или Сенегале.

— Но, значит, вы родились там, в департаменте Эна? — спросил я у него.

— Нет, я из Нантера.

— Так вы там жили, в департаменте Эна?

— Никогда.

— Но вы в нем были хотя бы?

— Никогда, никогда в жизни.

— Каким же образом, черт возьми, вы знаете департамент Эна?

— Велика хитрость! Держите.

Он протянул мне изорванную книгу.

— Что это за книга?

— Это вся моя библиотека, сколько есть.

— Черт возьми! Похоже, вы часто в нее заглядываете.

— Вот уже двадцать лет я ничего другого не читаю.

— Но, похоже, вы часто ее читаете?

— А что, по-вашему, мне делать, когда нет работы? А времена такие тяжелые, что я половину дня провожу на стоянке.

Я открыл книгу; мне любопытно было узнать, как может называться том, способный в течение двадцати лет занимать человека.

И я прочел: "Статистика департамента Эна".

XVI

Я ПОКУПАЮ МУЖА ДЛЯ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН

Мишель отличался от моего кучера только тем, что избрал для себя чтение если не более поучительное, то, по меньшей мере, более забавное.

— Мишель, — сказал я, — вы сами видите: надо заказать у Лорана жердочку для macrocercus ararauna и клетку у Труя для cercopithecus sabcea.

— Сударь, — возразил Мишель, — ничего не возражаю против жердочки, но клетка ни к чему.

— Как это ни к чему? Несчастное животное не может оставаться в этой: это клетка для щегленка или снегиря. Через неделю оно здесь умрет в корчах.

— Пока вас не было, здесь случилось несчастье.

— Так! Что за несчастье?

— Ласка задушила фазана; вам подадут его на обед.

У меня вырвалось восклицание, которое не было ни отказом, ни согласием. Я очень люблю есть дичь, убитую мною самим, но я куда менее пылко отношусь к дичи, задушенной любым животным, если это не охотничья собака.

— Значит, клетка свободна? — спросил я.

— С утра.

— Тогда переселим в нее мартышку.

Мы поставили маленькую клетку рядом с большой, расположив открытые дверцы одну против другой. Мартышка устремилась в новое жилище, запрыгала с жердочки на жердочку, а затем вцепилась в прутья, скрипя зубами, жалобно взвизгивая и показывая мне язык.

— Сударь, — сказал мне Мишель. — Эта зверушка хочет самца.

— Вы так думаете, Мишель?

— Я в этом уверен.

— Так вы думаете, что обезьяны здесь размножаются, как и попугаи?

— В Ботаническом саду есть такие, которые там родились.

— А если нам предложить ей попугая?

— Сударь, здесь есть один маленький овернец, который время от время приходит попрошайничать вместе со своей обезьяной. На месте господина я бы купил у него обезьяну.

— Почему именно этого зверя, а не другого?

— Потому что он кроток, словно ягненок, и получил превосходное воспитание. У него есть шапочка с пером, и он снимает ее, когда ему дают орех или кусочек сахара.

— Еще что-нибудь он умеет делать?

— Он дерется на дуэли.

— Это все?

— Нет, он ищет вшей у своего хозяина.

— И вы думаете, Мишель, что этот юный аллоброг расстанется с таким полезным животным?

— Вы же понимаете, надо у него спросить.

— Что ж, Мишель, мы спросим и, если он окажется благоразумным, осчастливим сразу двоих.

— Сударь! — произнес Мишель.

— Что?

— Вот как раз и он.

— Кто?

— Овернец с обезьяной.

В самом деле, калитка, ведущая во двор, приоткрылась и в щели показалась сонная физиономия, толстая и кроткая.

Мишель, имевший, как известно, некоторые познания в овернском наречии, пригласил явившегося войти.

Мальчик не заставил себя просить. Он вошел, протягивая свой картуз.

Обезьяна, сидевшая на коробе у мальчика за спиной, сочла себя обязанной приветствовать нас вслед за своим хозяином и сняла свою трубадурскую шапочку.

Эта обезьяна была поменьше мартышки, но принадлежала к тому же семейству.

Насколько можно было разглядеть под ее причудливым нарядом, у обезьяны была совершенно прелестная мордочка с удивительно добродушным и лукавым выражением.

— Ой, как он похож на… — сказал я Мишелю, назвав при этом имя известного переводчика.

— Ну вот, — ответил Мишель, — имя уже есть.

— Да, Мишель; только мы сделаем из него анаграмму.

— Что это — анаграмма?

— Это значит, — объяснил я, — что из тех же букв мы сложим для него другое имя. Остережемся обвинения в диффамации, Мишель.

Мишель взглянул на меня.

— О сударь, вы можете называть свою обезьяну как вам угодно.

— Я могу называть свою обезьяну как хочу?

— У вас есть на это право.

— Я так не думаю, Мишель.

— У вас есть на это право.

— Ну хорошо; предположим, я буду иметь счастье сделаться владельцем этого прелестного животного, тогда мы назовем его Потишем.

— Назовем его Потишем.

— Мы еще не получили его, Мишель.

— Предоставьте мне полную свободу действий.

— Я даю вам все полномочия, друг мой.

— Какой суммой я могу располагать?

— Сорока франками.

— Оставьте меня с мальчиком, я все устрою, — сказал Мишель.

Я оставил Мишеля с мальчиком и вернулся на виллу Медичи, где не был четыре дня.

XVII

СПЯЩИЙ КОТ

В путешествиях — как в долгих, так и в коротких — мне кажется восхитительным то, что всегда можно рассчитывать на два верных удовольствия — отъезд и возвращение.

Я не говорю о самом путешествии — это удовольствие самое ненадежное из трех.

Итак, я возвращался с улыбкой на лице, переводя довольный и благосклонный взгляд с одного предмета на другой.

В окружающих вас предметах обстановки всегда есть нечто от вас самого.

Прежде всего, есть ваш характер, ваш вкус, отпечаток вашей личности.

Мебель красного дерева, если бы она могла говорить, несомненно, рассказала бы другую историю, чем резная мебель; палисандровое дерево не повторило бы анекдотов дерева розового; мебель Буля — рассказов ореховой мебели.

Как уже было сказано, я переводил довольный и благосклонный взгляд с одного предмета на другой.

Вдруг я заметил на козетке, стоявшей на месте камина, что-то вроде черно-белой муфты, которой не видел прежде.

Я приблизился.

Муфта мурлыкала самым сладострастным образом.

Это был спящий котенок.

— Госпожа Ламарк! — крикнул я. — Госпожа Ламарк!

Госпожа Ламарк была кухарка.

— Я знала, что господин вернулся, — сказала г-жа Ламарк, — и если я не поспешила засвидетельствовать ему свое почтение, то только потому, что готовила рагу под белым соусом, а господин — он ведь сам повар — знает, как легко сворачивается этот проклятый белый соус.

— Да, это мне известно, госпожа Ламарк; но вот чего я не знаю, — откуда ко мне явился этот новый постоялец.

И я указал на кота.

— Сударь, — сентиментальным тоном произнесла г-жа Ламарк, — это Антони.

— Что значит Антони, госпожа Ламарк?

— Иначе говоря, найденыш, сударь.

— Ах, бедное животное!

— Я знала, что господин заинтересуется этим.

— И где вы его нашли, госпожа Ламарк?

— В подвале, сударь.

— В подвале?

— Да. Я услышала: "Мяу, мяу, мяу!" — и сказала себе: "Это может быть только кошка".

— Правда? Вы так и сказали?

— Да, и я спустилась, сударь, и за вязанками хвороста нашла бедняжку. Тогда я припомнила, что господин один раз сказал мне: "Госпожа Ламарк, надо бы завести кошку".

— Я это говорил? Думаю, вы ошибаетесь, госпожа Ламарк.

— Именно так вы и говорили. Тогда я сказала себе: "Раз господину хочется кошку, эту послало нам Провидение".

— Вы себе это сказали, дорогая госпожа Ламарк?

— Да, и подобрала котенка, как вы видите.

— Если вам совершенно необходим гость, с которым можно разделить чашку кофе, вы не должны себя стеснять.

— Только как нам назвать его, сударь?

— Мы назовем его Мисуф, если вам угодно.

— Как если мне угодно? Вы хозяин.

— Только следите, госпожа Ламарк, чтобы он не съел моих астрильд, моих амадин, моих рисовок, моих вдовушек и моих ткачиков.

— Если вы боитесь, — войдя в комнату, сказал Мишель, — так есть одно средство.

— Для чего средство, Мишель?

— Средство помешать коту есть птиц.

— Посмотрим, что за средство, друг мой.

— Сударь, у вас есть птичка в клетке; вы закрываете клетку с трех сторон, вы раскаляете решетку, вы кладете решетку с той стороны клетки, что осталась открытой, вы выпускаете кота и выходите из комнаты. Кот готовится к нападению, он подбирается и одним прыжком падает всеми четырьмя лапами и носом на решетку. Чем больше раскалена решетка, тем лучше он исцелится от своего желания.

— Спасибо, Мишель… А что с трубадуром?

— В самом деле, я совсем забыл, что с этим и шел сюда. Так вот, сударь, дело сделано: он отдает Потиша за сорок франков, только просит взамен двух белых мышей и морскую свинку.

— Но, Мишель, где, по-вашему, я должен взять двух белых мышей и морскую свинку?

— Если вы хотите поручить мне это, я знаю, где их взять.

— Что значит — хочу ли я вам это поручить? Да вы окажете мне величайшую услугу, если возьметесь за это.

— Так дайте мне сорок франков.

— Вот вам сорок франков, Мишель.

Мишель взял сорок франков и ушел.

— Не будет ли нескромностью спросить, — произнесла госпожа Ламарк, — что означает "Мисуф"?

— Но, милая госпожа Ламарк, "Мисуф" означает "Мисуф".

— Значит, Мисуф — это кошачье имя?

— Без всякого сомнения, поскольку Мисуфа так звали.

— Какого Мисуфа?

— Мисуфа Первого. Ах да, правда, госпожа Ламарк, вы ведь не знали Мисуфа.

И я впал в такую глубокую задумчивость, что г-жа Ламарк скромно решила подождать другого случая, чтобы узнать, кем был Мисуф Первый.

XVIII

МИСУФ ПЕРВЫЙ

Часто или редко, но вам, конечно, случалось зайти в лавку старьевщика.

Там, полюбовавшись голландским стипо, ренессансным ларем или древней японской вазой; подняв на уровень глаз венецианский бокал или немецкий кубок; рассмеявшись в лицо китайскому болванчику, качающему головой и высовывающему язык, вы внезапно прирастали к полу в углу, устремив глаза на маленькую, наполовину скрытую в тени картину.

Темноту озаряло сияние вокруг головы Мадонны с младенцем Иисусом на коленях.

Мадонна возвращала вас к какому-нибудь воспоминанию детства, и вы внезапно ощущали, как ваше сердце заполняет сладкая печаль.

Тогда вы, забывшись, шаг за шагом спускались в глубь самого себя, не помня об окружающих, не думая о том, где вы находитесь и зачем сюда пришли; крылья воспоминания уносили вас, вы летели, словно у вас был волшебный плащ Мефистофеля, и снова оказывались ребенком, полным надежд и ожиданий, перед своей давней мечтой, которую вид святой Мадонны пробудил в вашей памяти.

Так вот, в эту минуту со мной произошло нечто подобное: имя Мисуфа перенесло меня на пятнадцать лет назад.

Моя мать была жива. В те времена я еще испытывал счастье иногда дать себя побранить матери.

Моя мать была жива, а я служил у г-на герцога Орлеанского, и это давало полторы тысячи франков.

Я был занят работой с десяти часов утра до пяти часов пополудни.

Мы жили на Западной улице, и у нас был кот по имени Мисуф.

Этот кот упустил свое назначение: ему следовало бы родиться собакой.

Каждое утро я выходил в половине десятого — мне требовалось полчаса на то, чтобы дойти от Западной улицы до моей канцелярии, расположенной в доме № 216 по улице Сент-Оноре, — каждое утро я уходил в половине десятого и каждый вечер возвращался в половине шестого.

Каждое утро Мисуф провожал меня до улицы Вожирар.

Каждый вечер Мисуф ждал меня на улице Вожирар.

Там была для него граница, круг Попилия. Не помню, чтобы он когда-нибудь переступил эту черту.

И что любопытно — в те дни, когда какое-либо обстоятельство мешало мне исполнить сыновний долг и я не должен был вернуться к обеду, можно было сколько угодно открывать Мисуфу дверь: свернувшись в позе змеи, кусающей свой хвост, Мисуф не трогался со своей подушки.

Напротив, в те дни, когда я должен был прийти, если Мисуфу забывали отворить дверь, он царапал ее когтями до тех пор, пока ему не открывали.

Моя мать, обожавшая Мисуфа, называла его своим барометром.

— Мисуф указывает мне дурные и хорошие дни, — говорила эта восхитительная женщина. — Дни, когда ты приходишь, для меня ясные, а когда не приходишь — дождливые.

Бедная матушка! Подумать только — лишь в тот день, когда мы утратим эти сокровища любви, мы замечаем, как мало ценили их, пока обладали ими; только тогда, когда мы уже не можем видеть тех, кого любили, мы вспоминаем, что могли бы видеть их чаще, и раскаиваемся в том, что не насмотрелись на них!..

Итак, я заставал Мисуфа посреди Западной улицы, там, где она выходит на улицу Вожирар: он сидел на заду, устремив взгляд в даль улицы Ассаса.

Завидев меня издали, он начинал бить хвостом по мостовой, затем, по мере того как я приближался, вставал и начинал прогуливаться поперек улицы Вожирар, задрав хвост и выгнув спину.

Как только я вступал на Западную улицу, Мисуф, как собака, ставил лапы мне на колени; затем, подскакивая и оглядываясь через каждые десять шагов, он направлялся к дому.

В двадцати шагах от дома он оборачивался в последний раз и убегал. Через две секунды в дверях показывалась моя мать.

Благословенное видение, скрывшееся навеки; я все же надеюсь, что оно ждет меня у других врат…

Вот о чем я думал, милые читатели; вот какие воспоминания вызвало имя Мисуфа.

Вы видите, что для меня было простительно не ответить мамаше Ламарк.

XIX

ЧТО ДОРВАЛЬ ПРЯТАЛА ПОД ЦВЕТАМИ

Получив имя, Мисуф II стал пользоваться в доме всеми привилегиями Мисуфа I.

В следующее воскресенье мы — Жиро, Маке, Александр и два-три постоянных посетителя — были в саду, когда мне объявили о приходе второго овернца со второй обезьяной.

— Впустите его, — сказал я Мишелю.

Через пять минут появился овернец.

На его плече сидело фантастическое существо, с ног до головы убранное лентами, в атласной зеленой шляпе набекрень и с посохом в руке.

— Не ждесь ли покупают обежьян? — спросил он.

— Что? — переспросили мы.

— Он спрашивает, не здесь ли покупают обезьян, — перевел Мишель.

— Малыш, — сказал я, — ты ошибся дверью; ты должен снова вернуться на железную дорогу, доехать до бульвара и идти все время прямо до колонны Бастилии. Там ты пойдешь вправо или влево, как захочешь, перейдешь Аустерлицкий мост, увидишь перед собой решетку и спросишь обезьянник господина Тьера. Вот тебе сорок су на дорогу.

— Дело в том, что я уже видел двух обежьян в клетке, — настаивал овернец, — и сын Шан Пьера шкажал мне, что он продал свою обежьяну гошподину Думашу. Тогда я шкажал: "Если гошподин Думаш хочет и мою обежьяну, я ее продам ему, и не дороже, чем сын Шан Пьера продал твою".

— Дорогой друг, благодарю тебя за то, что ты оказал мне предпочтение; вот тебе за это франк, но мне хватит и двух четвероруких. Если бы у меня было их больше, мне пришлось бы держать слугу только для них.

— Сударь, — произнес Мишель. — Сулук ничего не хочет делать; не могли бы вы поставить его во главе обезьян?

Это предложение открывало для меня новые перспективы в отношении Сулука.

Алексис, прозванный Сулуком, был негритенок тринадцати или четырнадцати лет, совершенно черный — должно быть, из Сенегала или Конго.

Он жил в моем доме уже пять или шесть лет.

Однажды Дорваль пришла ко мне обедать и принесла его с собой в большой корзине.

— Смотри, — сказала она, открывая корзину, — я хочу кое-что тебе подарить.

Приподняв груду цветов, я увидел, что на дне корзины копошится что-то черное с двумя большими белыми глазами.

— Ой, что это? — спросил я у нее.

— Не бойся, оно не кусается.

— Но что это, в конце концов?

— Это негр.

— Смотри-ка, негр!

И, запустив обе руки в корзину, я схватил негра за плечи и поставил его на ноги.

Он смотрел на меня с доброй улыбкой, сверкая не только глазами, но и тридцатью двумя белыми как снег зубами.

— Откуда, черт возьми, это взялось? — спросил я у Дорваль.

— С Антильских островов, дорогой; один из моих друзей, приехавший оттуда, привез мне его. Он у меня уже год.

— Я никогда его не видел.

— Конечно, ты ведь никогда не приходишь. Почему же тебя совсем не видно? Приходи завтракать или обедать.

— Нет; тебя окружает толпа прихлебателей, которые тебя заживо съедают.

— Ты совершенно прав; но только теперь это недолго протянется. Сейчас, бедный мой друг, они обгладывают косточки.

— Бедное ты, несчастное Божье создание!

— Вот я и сказала себе, взглянув на Алексиса: "Давай-ка, мальчик мой, я отведу тебя в такое место, где тебе, возможно, платить будут не более аккуратно, чем здесь, но где ты, по крайней мере, будешь есть каждый день".

— Но что, по-твоему, я должен сделать с этим парнишкой?

— Он очень умен, уверяю тебя, доказательство тому — в те дни, когда обед кончается рано, когда недостает жаркого, я поступаю подобно госпоже Скаррон — рассказываю истории. Так вот, иногда я поворачиваюсь в его сторону и вижу, как он плачет или смеется, смотря по тому, грустной или веселой была история. Тогда я продлеваю историю; все думают, я делаю это для них — вовсе нет, это ради Алексиса. Я говорю себе: "Бедное дитя, они отнимают у тебя обед, но твою историю они не съедят". Не так ли, Алексис?

Алексис утвердительно кивнул.

— Послушай, у тебя самое доброе сердце из всех, что я знаю!

— После тебя, мой большой пес! Ну, берешь ты Алексиса?

— Я беру Алексиса.

Я повернулся к моему новому сотрапезнику.

— Значит, ты приехал из Гаваны? — спросил я у него.

— Да, сударь.

— А на каком языке говорят в Гаване, мальчик мой?

— На креольском.

— Да? И как же сказать по-креольски: "Добрый день, сударь"?

— Надо сказать: "Добрый день, сударь".

— А как будет: "Здравствуйте, сударыня"?

— Говорят: "Здравствуйте, сударыня".

— Тогда все в порядке, мальчик мой, мы будем говорить по-креольски. Мишель! Мишель!

Вошел Мишель.

— Смотрите, Мишель, этот гражданин теперь живет в нашем доме; поручаю его вам.

Мишель взглянул на него и спросил:

— Кто тебя стирал, мальчик мой?

— Простите? — не понял Алексис.

— Я спрашиваю, как зовут твою прачку, чтобы потребовать у нее вернуть деньги за стирку. Она тебя обокрала. Ну, идем, Сулук.

И Мишель увел Алексиса, который был Алексисом для всех остальных, но для Мишеля так и остался навсегда Сулуком.

XX

ОБ ОПАСНОСТИ, КАКУЮ МОЖЕТ ТАИТЬ СЛИШКОМ ХОРОШИЙ АТТЕСТАТ

С тех пор Алексис поселился у меня в доме.

Мне очень хочется, вопреки моему обыкновению, немедленно дорассказать вам историю Алексиса.

Алексис продолжал служить у меня до Февральской революции.

На следующий день после провозглашения Республики он вошел в мой кабинет и встал напротив моего стола. Закончив страницу, я поднял голову.

Лицо Алексиса было радостным.

— Ну, Алексис, — спросил я, — в чем дело?

Между собой мы продолжали говорить по-креольски.

— Вы знаете, что теперь больше нет слуг, — сказал Алексис.

— Нет, я этого не знал.

— Так вот, сударь, я говорю вам об этом.

— Ах, Господи, мальчик мой! Но мне кажется, что это очень дурное известие для тебя!

— Нет, сударь, напротив.

— Тем лучше! И что ты будешь делать?

— Сударь, я хотел бы стать моряком.

— Вот совпадение! Можешь похвастаться тем, что родился под счастливой звездой. У меня как раз один друг занимает кое-какой пост в морском министерстве.

— Господин Араго?

— Черт возьми! Куда ты хватил, проказник! Всего лишь министр! Правда, он тоже принадлежит к числу моих друзей, но речь идет не о нем: я говорю об Аллье.

— И что же?

— Так вот, я дам тебе записку к Аллье; он завербует тебя или поможет тебе завербоваться во флот.

Взяв лист бумаги, я написал:

"Дорогой Аллье, посылаю к тебе моего слугу, который желает непременно стать адмиралом; не сомневаюсь, что под твоим покровительством он добьется этого высокого звания, но, поскольку начинать надо с начала, сделай его пока юнгой.

Твой А.Д."

— Держи, — сказал я Алексису, — вот твой аттестат.

И протянул ему письмо.

— Вы написали адрес? — спросил Алексис (он говорил по-креольски, но ни читать, ни писать даже по-креольски не умел).

— Я написал имя, Алексис; что касается адреса, это ты должен его найти.

— Как же вы считаете, я смогу его найти?

— В Евангелии есть одна фраза, которая послужит тебе светочем: "Ищите, и найдете".

— Я поищу, сударь.

И Алексис ушел.

Он вернулся два часа спустя, своим сиянием напоминая солнце, на которое смотришь сквозь закопченное стекло.

— Ну, как Аллье?

— Что ж, сударь, я его нашел.

— Он хорошо тебя принял?

— Чудесно… Он велел передать господину наилучшие пожелания.

— Ты объяснил ему, что не хочешь быть слугой и что жертвуешь родине те тридцать франков в месяц, которые я тебе плачу?

— Да, сударь.

— И что он тебе сказал?

— Он сказал мне: "Принеси мне аттестат от Дюма, подтверждающий, что ты хорошо служил".

— А-а!

— И если вы хотите дать мне этот аттестат, ну, тогда…

— Тогда?

— Думаю, у меня будет отличное положение при господине Аллье.

— Подумай, Алексис.

— О чем, сударь?

— Ты отказываешься от хорошего места.

— Но, сударь, ведь слуг больше нет.

— Ты будешь исключением… Всегда хорошо оказаться исключением!

— Сударь, я хочу быть моряком.

— Если в этом твое призвание, Алексис, я не стану препятствовать. Держи, мой мальчик, вот твои тридцать франков за этот месяц и твой аттестат. Само собой разумеется, Алексис, что я приврал, и аттестат у тебя превосходный.

— Спасибо, сударь.

И Алексис исчез, словно шарик фокусника.

Через две недели преемник Алексиса объявил мне о приходе моряка.

— Моряк! Кто это? Я никого во флоте не знаю.

— Сударь, это черный моряк.

— А, это Алексис!.. Впустите его, Жозеф.

Вошел Алексис в костюме юнги, с клеенчатой шляпой в руке.

— Это ты, мой мальчик! Тебе очень идет форма юнги.

— Да, сударь.

— Ну, что, твои просьбы услышаны, желания исполнены, мечты сбылись?

— Да, сударь.

— Ты имеешь честь служить Республике.

— Да, сударь.

— Почему же ты говоришь мне это с таким печальным видом? Прежде всего от моряка требуется быть веселым.

— Дело в том, что я моряк только в свободное время, сударь.

— Как же так?

— Я служу Республике только после того, как послужу господину Аллье.

— Ты служишь господину Аллье?

— Увы! Да.

— В каком же качестве, Алексис?

— В качестве лакея, сударь.

— Но я думал, что слуг больше нет?

— Похоже, что есть, сударь.

— Но я думал, ты больше не желаешь быть лакеем.

— Это правда, я больше не хотел им быть.

— Ну, так что же?

— Это вы виноваты, что я им остался.

— Как, это моя вина?

— Да; вы дали мне слишком хороший аттестат.

— Алексис, ты говоришь, как Сфинкс, друг мой.

— Господин Аллье прочел аттестат.

— Дальше?

— И он сказал: "Это правда — все то хорошее, что твой хозяин говорит о тебе?" — "Да, сударь", — ответил я. "Ну что ж, приняв во внимание твой аттестат, я беру тебя к себе на службу…"

— Ах, вот как!.. И ты теперь лакей Аллье?

— Да, сударь.

— И сколько он платит тебе в месяц?

— Совсем ничего, сударь.

— Но тебе все же перепадает время от времени какой-нибудь пинок под зад или затрещина? Я знаю Аллье: он не такой человек, чтобы скупиться на подобные вещи.

— Ах, сударь, это правда; этого он не считает, и жалованье огромное.

— Что ж, Алексис, поздравляю тебя.

— Не с чем, сударь.

— И вот тебе сто су, чтобы выпить за здоровье Аллье.

— Если вам это безразлично, я предпочел бы выпить за ваше собственное здоровье.

— Пей за чье угодно здоровье, мой мальчик, и передай от меня привет Аллье.

— Не премину это сделать, сударь.

И Алексис ушел повеселевший на пять франков, но еще достаточно унылый.

Бедный малый был более чем когда-либо слугой, только он был им бесплатно, если не считать равноценными моим тридцати франкам пинки под зад и затрещины, которыми награждал его Аллье.

XXI

НЕГР НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ

Вы, может быть, думаете, что на этом мы покончили с Алексисом?

Вовсе нет!

Через неделю после июньского мятежа я увидел Алексиса входящим в мой кабинет.

На боку у него была сабля, на голове — залихватски сдвинутая шапка.

— О, вот и ты, Алексис! — сказал я ему.

— Да, сударь.

— Ты, кажется, очень весел, друг мой?

— Да, сударь, — подтвердил Алексис, показывая в улыбке свои тридцать два зуба.

— Значит, в твоем положении произошли перемены?

— Да, сударь, и большие.

— И какие же, мальчик мой?

— Сударь, я больше не служу господину Аллье.

— Так! Но ты по-прежнему служишь Республике?

— Да, сударь; но…

— Что "но", Алексис?

— Сударь, я больше не хочу быть моряком.

— Как это ты больше не хочешь быть моряком? Но кем же ты хочешь быть, ветреник?

— Сударь, я хочу перейти в национальную гвардию.

— В национальную гвардию, Алексис?

— Да, сударь.

. — У тебя есть для этого причина?

— Сударь, в национальной гвардии дают награды!

— После сражения.

— Сударь, я буду сражаться, если потребуется.

— Ах, черт! Да ведь это полная перемена фронта, мой мальчик.

— Не знаете ли вы полковника национальной гвардии?

. — Конечно, я знаю его, это Клари.

— Если вы захотели бы дать мне письмо к нему…

— Я только этого и хочу.

— Только… — начал Алексис и в нерешительности умолк.

— Что?

— Пожалуйста, не надо аттестата, сударь.

— Не беспокойся.

Я дал ему письмо к Клари, на этот раз с правильно указанным адресом.

— А теперь, — произнес Алексис тем же тоном, каким центурион в Фарсале говорил Цезарю: "Теперь ты увидишь меня лишь мертвым или победителем!", — теперь господин больше не увидит меня или же увидит в форме национальной гвардии.

Через полтора месяца я снова увидел Алексиса — в форме национальной гвардии.

— Ну что, Алексис, — сказал я ему — ты еще не награжден?

— Ах, сударь, как мне не везет! С тех пор как я в национальной гвардии, больше никаких мятежей не происходит, как нарочно!

— Бедный мой Алексис, тебя просто преследуют несчастья.

— И к тому же национальную гвардию собираются распустить, а нас перевести в армию.

За этой новостью последовал вздох, и Алексис посмотрел на меня своими большими нежными глазами.

Эти большие, ласково смотрящие глаза и этот вздох означали: "О, если бы господин захотел снова взять меня слугой, я предпочел бы служить моему господину, чем служить господину Аллье и даже чем служить Республике".

Я притворился, будто не вижу этих глаз, не слышу вздоха.

— А теперь, — сказал я, — если ты хочешь вернуться во флот…

— Спасибо, сударь, — ответил Алексис. — Представьте себе, судно, на котором я должен был плыть, если бы не перешел в национальную гвардию, потерпело крушение; оно погибло вместе с командой и со всем добром.

— Чего же ты хочешь, мой мальчик! Крушения — чаевые моряков.

— Брр! А я не умею плавать; я все-таки предпочел бы перейти в сухопутную армию. Но все равно, если вы знаете какое-нибудь место, даже если там будет не так хорошо, как у вас, что ж, мне все равно.

— Эх, бедный мой мальчик, через неделю после Февральской революции ты говорил мне: "Слуг больше нет" — и ты ошибался. Но через восемь месяцев после провозглашения Республики я говорю тебе: "Больше нет хозяев", и думаю, что не ошибаюсь.

— Стало быть, сударь, вы советуете мне оставаться солдатом?

— Я не только тебе это советую, но даже не знаю, как бы ты мог поступить по-другому.

Алексис вздохнул еще тяжелее, чем в первый раз.

— Вижу, я должен смириться, — произнес он.

— Думаю, мальчик мой, это в самом деле лучшее из всего, что ты можешь сделать.

И Алексис вышел не вполне смирившись.

Три месяца спустя я получил письмо со штемпелем Аяччо. Я не знал в Аяччо ни одной живой души. Кто бы это мог писать мне с родины Наполеона?

Единственным средством ответить самому себе на этот вопрос было вскрыть конверт.

Я сделал это и заглянул в конец письма.

Оно было подписано: "Алексис".

Каким образом Алексис, не умевший писать, когда я расстался с ним в Париже, писал мне из Аяччо?

Вероятно, об этом я мог узнать из письма.

Я прочел:

"Господин и прежний хозяин,

я воспользовался рукой каптенармуса, чтобы написать эти строки и чтобы сообщить Вам, что я попал в прескверное место, где нечем заняться, если не считать девушек, которые хороши собой, но с которыми нельзя заговорить, потому что здесь все между собой родственники и, если вы потом не женитесь, вас убивают.

Это называется вендетта.

Если бы Вы, господину могли вытащить меня из этой проклятой страны, где мы не осмеливаемся ходить мимо кустов и где нас заели насекомые, Вы оказали бы большую услугу Вашему несчастному Алексису, который молит Вас об этой милости именем доброй госпожи Дорваль, которую Вы так любили и которую, как я узнал из газет, мы имели несчастье потерять.

Мне кажется, если бы Вы немного захотели этим заняться, Вам не очень трудно было бы это сделать, поскольку я не такой уж хороший солдат и думаю, что мои начальники не слишком мною дорожат. В таком случае,

господин и прежний хозяин, Вам надо будет обратиться к моему полковнику, ней адрес Вы найдете ниже.

Здесь не составит большого труда узнать меня по Вашему описанию. Я единственный негр в полку.

Что касается того, каким образом я вернусь в Париж, не беспокойтесь об этом. Как только меня уволят, мне дадут бесплатный проезд по морю до Тулона или Марселя. Когда я буду в Тулоне или Марселе, я пойду в Париж сит pedibus et jambibus[41].

Мой каптенармус объясняет мне, что это означает своими ногами.

А теперь, господин и прежний хозяин, если мне выпадет такое счастье вернуться к Вам, я торжественно обязуюсь служить Вам бесплатно, если надо, и обещаю служить Вам лучше, чем служил, когда Вы давали мне тридцать франков в месяц.

Однако, если Вы пожелали бы поскорее вновь увидеть меня и захотели бы прислать мне немного деньжат, чтобы я мог проститься с моими товарищами не как подлец, это было бы очень кстати для того, чтобы выпить за Ваше здоровье и облегчить себе путешествие.

Остаюсь и останусь навеки, мой добрый прежний хозяин, Вашим преданным слугой

Алексисом".

Дальше следовал адрес полковника.

XXII

ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕКСИСА

Вы уже догадались, как я поступил, не правда ли?

Я отправился в военное министерство повидать моего доброго и дорогого друга Шарраса и попросил его поддержать мою просьбу к полковнику, которому тут же написал на бумаге с министерским грифом, вложив в письмо чек на пятьдесят франков, предназначенных частью быть пропитыми за мое здоровье, частью — облегчить путешествие Алексиса.

Затем я стал ждать со спокойствием праведника. Полтора месяца спустя ко мне явился Алексис.

— Что ж, вот и ты, — сказал я ему.

— Да, сударь.

— Решил вернуться ко мне на службу за стол, кров и одежду?

— Да, сударь.

— И никогда не попросишь у меня ни одного су?

— Нет, сударь.

— Я беру тебя на этих условиях.

— Ах! Я знал, что вы снова возьмете меня к себе! — радостно воскликнул Алексис.

— Погоди минутку, мальчик мой, не воображай, что я снова тебя беру из-за того, что мне тебя недостает; это было бы огромной ошибкой с твоей стороны, Алексис.

— Я знаю, что вы снова принимаете меня по своей доброте, вот и все.

— Браво! Чему ты там научился?

— Начищать патронташ, наводить глянец на кожаное снаряжение и содержать в порядке ружья. Если вы пожелаете доверить мне свои ружья, вы сами увидите.

— Я тебе доверю больше чем ружья, Алексис, я доверю тебе собственную особу.

— Как! Я вернусь к вам качестве камердинера?

— Да, Алексис, по той причине, что камердинеры, возможно, еще существуют, но у меня их больше нет. Поищи свою старую ливрею и приступай к службе.

— Где она может быть, сударь, моя старая ливрея?

— О, я понятия не имею об этом; ищи, мой мальчик, ищи. Как было с адресом Аллье, так и сейчас — только Евангелие может тебе подать надежду.

Алексис вышел, чтобы заняться поисками своей старой ливреи.

Он вернулся, держа ее в руке.

— Сударь, — сказал он, — во-первых, она вся в дырах, и потом я уже не могу в нее влезть.

— Черт возьми! Что же делать, Алексис?

— А разве у вас не тот же портной? — спросил Алексис.

— Нет, он умер, и я еще не подобрал ему преемника.

— Черт возьми, как вы говорите, сударь, что же делать?

— Иди спроси у моего сына адрес его портного и поищи в моем гардеробе что-нибудь подходящее для тебя.

— Спасибо, сударь.

— А пока служи мне в солдатской форме, мой мальчик. Только сними этот жестяной колчан, что ты носишь на плече, или хотя бы высунь наружу стрелы, чтобы тебя принимали за Амура.

— Это в нем вовсе не стрелы, сударь, в нем моя отставка.

— Хорошо, убери свою отставку.

Через три или четыре дня ко мне вошел щёголь в панталонах капустно-зеленого цвета в серую клетку, черном сюртуке, белом пикейном жилете; был на нем и батистовый галстук.

Все это было увенчано головой Алексиса.

Я не без труда узнал его.

— Что это такое? — спросил я.

— Это я, сударь.

— Ты что, на содержании у русской княгини?

— Нет, сударь.

— Где ты все это взял?

— Так вы сказали мне: "Поищи в моем гардеробе что-нибудь подходящее для тебя".

— И ты поискал?

— Да, сударь.

— И ты нашел?

— Да, сударь.

— Подойди-ка.

— Вот я, сударь.

— Но, Господи прости, это же мои новые штаны, Алексис!

— Да, сударь.

— Но, черт меня побери, это же мой новый сюртук, Алексис!

— Да, сударь.

— Ах так? Значит, ты совсем совесть потерял?

— Почему, сударь?

— Как, ты берешь у меня все лучшее? Ну, хорошо, а… как же я?

— Ну, я подумал, что, поскольку вы работаете с утра до вечера…

— Да.

— … и поскольку вы никогда не выходите…

— Нет.

— … вам не обязательно быть хорошо одетым.

— Вот как!

— В то время как я бегаю по городу…

— Так!

— … исполняю все ваши поручения…

— Дальше?

— … хожу к женщинам…

— Негодяй!

— … вам хотелось бы, чтобы я был хорошо одет.

— Несовершенный вид сослагательного наклонения! Никак от тебя этого не ожидал.

— Наденьте на него поскорее ваши ордена, сударь, — предложил вошедший Мишель, — тогда его примут за сына его величества Фаустина Первого, и объяснения будут излишни.

— А пока что у меня нет ни брюк, ни сюртука.

— Это не так, сударь, — возразил Алексис, — у вас есть старые.

Алексис меня убедил.

Столько есть на свете людей, которые отбирали у меня новую одежду и даже старой не оставляли!

XXIII

ЗАВЕРШЕНИЕ ВОЕННОЙ КАРЬЕРЫ АЛЕКСИСА

Впрочем, не имея более ни нового сюртука, ни новых брюк, я приобрел вдвое больше оснований оставаться дома, и это сказалось на моей работе.

Затем я сказал себе: "Бедняга Алексис думает, что служит мне бесплатно; более чем справедливо удовлетворить его гордость, раз его интересы ущемлены".

Я подчеркнул слово "думает", поскольку надеюсь, дорогие читатели, что вы ни на минуту не предположили, будто Алексис служил мне бесплатно.

Я хотел посмотреть, в чем будет заключаться различие между Алексисом, получающим тридцать франков в месяц, и Алексисом, работающим на меня бесплатно.

Должен воздать ему по справедливости и сказать, что разницы не было никакой.

Но я рассчитывал в определенный момент прибегнуть к напоминанию, говоря бюрократическим языком.

Итак, как вам известно или же неизвестно, 7 декабря 1852 года я отправился в Брюссель.

Алексис поехал со мной.

Я остановился в гостинице "Европа".

Там я мог располагать всеми гостиничными слугами.

Это и погубило Алексиса.

Я знал Брюссель, и город не возбуждал во мне никакого любопытства, так что, едва прибыв на место, я сел за работу.

На Алексис города не знал и пожелал с ним познакомиться.

В результате получилось, что Алексис, которому нечего было делать, занялся сравнительным изучением французского, бельгийского и креольского языков.

В самый разгар его учебных занятий мне пришла в голову мысль снять и обставить небольшой домик, вместо того чтобы оставаться в гостинице.

15*

Я снял и обставил небольшой домик.

Однако случилось так, что, когда я въехал в маленький только что снятый мною домик, Алексиса охватила такая потребность продолжать свои занятия, что он уходил в восемь часов утра, возвращался в одиннадцать позавтракать, снова уходил в полдень, возвращался в шесть часов, снова уходил в семь и возвращался в полночь.

Так что однажды, дождавшись его в один из этих приходов, я сказал ему:

— Алексис, я хочу сообщить тебе одну новость, которая доставит тебе удовольствие: мальчик мой, я только что нанял слугу для нас с тобой. Только не бери его с собой, когда уходишь из дома.

Алексис совершенно беззлобно взглянул на меня своими большими глазами.

— Я вижу, что вы меня прогоняете, — сказал он.

— Заметь, Алексис, я ничего подобного не говорил.

— В самом деле, я признаюсь кое в чем…

— В чем же, Алексис?

— Признаю: я не то, что вам нужно, сударь.

— Раз ты сам признаешь это, Алексис, я слишком добрый хозяин, чтобы уличать тебя во лжи.

— И к тому же я принял решение.

— Это уже много — принять решение.

— Мое призвание, сударь, только в том, чтобы быть солдатом!

— Я отвечу тебе, как Луи Филипп сказал господину Дюпену: "Я думал об этом так же, как вы, сударь мой; только я не осмеливался вам об этом сказать".

— Когда вы пожелаете, чтобы я уехал?

— Назначь сам день твоего отъезда, Алексис.

— Как только вы дадите мне денег на дорогу.

— Вот тебе пятьдесят франков.

— Сколько стоит доехать до Парижа, сударь?

— Двадцать пять франков, Алексис, поскольку я предполагаю, что ты не поедешь первым классом.

— О, конечно же, нет!.. Значит, у меня останется двадцать пять франков!

— У тебя останется намного больше, Алексис.

— Сколько же у меня останется?

— У тебя останется четыреста пятьдесят франков, плюс двадцать пять франков, всего четыреста семьдесят пять франков.

— Я не понимаю, сударь.

— Ты служишь у меня пятнадцать месяцев; пятнадцать месяцев по тридцать франков как раз составят четыреста пятьдесят франков.

— Но, — возразил Алексис, покраснев под своим слоем сажи, — я думал, что служу у вас бесплатно.

— Ну, так ты ошибался, Алексис. Это был способ устроить для тебя сберегательную кассу; если ты захочешь быть умеренным и купишь ренту на свои четыреста семьдесят пять франков, ты получишь двадцать три франка семьдесят пять сантимов дохода.

— И вы дадите мне четыреста семьдесят пять франков?

— Конечно.

— Это невозможно.

— Как невозможно, Алексис?

— Нет, сударь; потому что, в конце концов, если вы не должны были бы мне, даже если бы я хорошо служил вам, вы не можете дать четыреста семьдесят пять франков за плохую работу.

— И все же это так, Алексис. Только предупреждаю тебя, что в Бельгии очень суровые законы и, если ты откажешься, я могу тебя заставить.

— Я не хотел бы судиться с вами, разумеется; я знаю, что вы не любите процессов.

— Тогда иди на уступки, Алексис: возьми свои четыреста семьдесят пять франков.

— Я хотел бы предложить вам, сударь, одно соглашение.

— Какое именно? Ну-ну, Алексис, я только и хочу прийти к согласию между нами.

— Если вы сразу дадите мне четыреста семьдесят пять франков, я сразу их потрачу.

— Это возможно.

— В то время как если вы, напротив, будете так добры и разрешите мне получать пятьдесят франков в месяц у вашего издателя, господина Кадо…

— Хорошо, Алексис.

— … я смогу прожить восемь месяцев не хуже принца, а на девятый месяц у меня останется семьдесят пять франков, и с ними я поступлю на военную службу.

— Черт возьми! Алексис, я и не знал, что ты так силен в политической экономии.

Я дал Алексису двадцать пять франков наличными на дорогу и перевод платежа на Кадо.

После этого он попросил моего благословения и отбыл в Париж.

В течение восьми месяцев на бульварах только и видно было, что Алексиса; он был известен под именем Черного принца.

Затем, на девятый месяц, он, как и решил, поступил на военную службу.

Поспешим сказать, что на этот раз Алексис обнаружил свое подлинное призвание, на что указывает следующее письмо, полученное мною через два года после его отъезда:

"Господин и дорогой хозяин!

Настоящим письмом прежде всего хочу осведомиться о Вашем здоровье и затем сказать Вам, что я как нельзя более доволен. Я сделал большие успехи в фехтовании и только что стал помощником учителя фехтования. Хозяин не знает, что, когда достигаешь этого звания, обычно угощают своих товарищей.

Я знаю хозяина и ничего ему не говорю, кроме этого: обычно угощают своих товарищей.

Примите, сударь, уверения в моих вечных чувствах любви и признательности.

Алексис".

Алексис угостил своих товарищей; я не хочу этим сказать вам, что он устроил для них пир Трималхиона или обед Монте-Кристо, но, в конце концов, он их угостил.

Алексис пользуется сегодня дружбой своих товарищей и уважением начальников, которым я рекомендую его как честнейшего малого и лучшее сердце, какое я только знаю.

К несчастью, существует одно обстоятельство, которое всегда будет препятствовать продвижению Алексиса: он не умеет ни читать, ни писать; некогда император создал для храбрецов, находящихся в таком же положении, совершенно особое звание, для которого не было надобности в словесности.

Он причислял их к охране знамени: это был их маршальский жезл.

Вот, милые читатели, история Алексиса.

Теперь вернемся ко второму овернцу и его второй "обежьяне".

XXIV

МАКЕ ПОКУПАЕТ ВТОРОГО МУЖА ДЛЯ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН

Вы помните, что овернец упорно хотел продать мне свою вторую обезьяну и что на его неотступные просьбы я отвечал: если я сделаю это приобретение, мне понадобится слуга для обезьян.

По этому случаю Мишель, человек находчивый, предложил мне сделать Сулука главным надзирателем за четверорукими; упоминание имени Сулука вынудило меня дать те разъяснения насчет Алексиса, какие вы только что прочли.

Дав эти разъяснения, я вновь подхватываю нить моего повествования.

— И за сколько ты продашь свою обезьяну? — спросил я у овернца.

— Вы хорошо жнаете, школько вы жаплатили за ту.

— За ту я заплатил сорок франков, морскую свинку и двух белых мышей.

— Что ж, и эта будет пггоить шорок франков, моршкую швинку и двух белых мышей.

— Купите же это прелестное животное, — сказал Жиро.

— Купи же эту несчастную обезьяну, — повторил Александр.

— Послушайте! Послушайте же! Вы очень милы! Сорок франков, это немало! И еще морская свинка и две белых мыши, это на дороге не валяется!

— Господа, — произнес Александр. — В один прекрасный день я докажу, что мой отец — самое скупое создание в мире.

Раздались протесты.

— Я докажу это, — утверждал Александр.

— Как жаль, — сказал Жиро, — такая ласковая зверюшка!

Он держал на руках обезьяну, и та целовала его, обхватив лапками за обе щеки.

— И к тому же, — заметил Мишель, — она как две капли воды похожа на вашего соседа, господина…

— Совершенно верно! — воскликнули все одновременно.

— Так! — продолжал Жиро. — А мне надо написать его портрет для Версаля… Право же, ты должен купить эту обезьяну, она будет позировать мне для головы, и это чертовски продвинет мою работу.

— Ну, купите ее! — просили все присутствующие.

— Что же, доказана ли скупость моего отца? — воскликнул Александр.

— Дорогой Дюма, — сказал Маке, — не угодно ли вам позволить мне, не присоединяясь к мнению вашего сына, подарить вам последнего из Ледмануаров?

— Браво, Маке! Браво, Маке! — восклицали собравшиеся. — Дайте урок этому скряге!

Я поклонился и ответил Маке:

— Дорогой мой Маке, вам известно: все, что исходит от вас, — желанно в этом доме.

— Он соглашается! — закричал Александр. — Видите, господа!

— Несомненно, я соглашаюсь. Ну, юный овернец, поцелуйте свою "обежьяну" в последний раз и, если вы собираетесь проливать слезы, пролейте их немедленно.

— А мои шорок франков, моршкая швинка и две белых мыши?

— Все собравшиеся за них отвечают.

— Тогда верните мне мою обежьяну, — потребовал овернец, протянув обе руки к Жиро.

— Видишь, как доверчива юность, — сказал Александр.

Маке достал из кармана две золотых монеты.

— Держи, — сказал он. — Вот для начала основная сумма.

— А моршкая швинка, а белые мыши? — твердил овернец.

— Ну, что до этого, — ответил Маке, — я могу только выплатить тебе их стоимость. Во что ты оцениваешь морскую свинку и двух белых мышей?

— Я думаю, что это штоит десять франков.

— Помолчи, мальчуган! — крикнул Мишель. — Один франк за морскую свинку и франк двадцать пять сантимов за каждую из белых мышей, всего три франка пятьдесят сантимов; дайте ему пять франков, господин Маке, и, если он останется недоволен, я сам им займусь.

— О господин шадовник! Вы неблагоражумны.

— Держи, — сказал Маке, — вот пять франков.

— Теперь, — произнес Мишель, — потритесь друг о друга мордочками, и покончим с этим.

Овернец, раскрыв объятия, приблизился к Жиро, но, вместо того чтобы броситься на шею своему бывшему владельцу, последний из Ледмануаров вцепился в бороду Жиро и, крича от страха, скорчил рожу овернцу.

— Так! — сказал Александр. — Обезьянам только этого и недоставало — стать неблагодарными. Платите скорее, Маке, платите скорее, не то он продаст вам его за человека.

Маке отдал последние пять франков, и овернец направился к двери.

По мере того как он удалялся, последний из Ледмануаров все более явно выражал удовольствие.

Когда тот совсем скрылся с глаз, обезьяна пустилась в пляс — этот танец, очевидно, был обезьяньим канканом.

— Смотрите, — сказал Жиро. — Смотрите же!

— Мы смотрим, черт возьми!

— Не туда: в клетку, взгляните же на мадемуазель Дегарсен.

В самом деле, самка, которой не внушал почтения пастушеский костюм новоприбывшего, изо всех сил отвечала ему телодвижениями из клетки.

— Не будем оттягивать счастье этих интересных животных, — предложил Маке.

Сняли цепь, открыли дверцу, и последнего из Ледмануаров впустили в клетку.

И по тому, как бросились навстречу друг другу два тела — мадемуазель Дегарсен и последнего из Ледмануаров — мы получили новое доказательство того, что система странствующих душ Платона не так порочна, как хотели бы заставить считать ни во что не верящие люди.

XXV

КАК МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН ВЫТАСКИВАЕТ ПРОБКУ

Уверяю вас, не могло быть ничего комичнее свадьбы мадемуазель Дегарсен в ее простом костюме мартышки с последним из Ледмануаров в пастушеском наряде, и все это возглавлял Потиш, одетый трубадуром.

Поспешим заметить, что Потиш, казалось, был очень недоволен этим союзом и, будь у него та шпага, какой он фехтовал с хозяином в день нашего знакомства, вероятно, он, воспользовавшись преимуществом статьи 324 уголовного кодекса, смыл бы оскорбление, нанесенное супругу в его доме, кровью последнего из Ледмануаров.

Но, к счастью, никакого оружия у Потиша не было и все дело кончилось ужасной взбучкой, полученной им от последнего из Ледмануаров в ответ на проявление враждебности.

Потиш вовсе не принадлежал к тем удобным мужьям, которые закрывают глаза на все происходящее вокруг них: напротив, пережитые им огорчения полтора года спустя стали причиной его смерти.

Между тем появился Алексис с подносом, на котором стояли три или четыре стакана, бутылка шабли и бутылка сельтерской воды.

— Послушайте, — сказал Александр, — я кое-что придумал.

— Что же?

— Пусть мадемуазель Дегарсен откроет бутылку сельтерской воды.

И, не ожидая даже одобрения своей выдумки, Александр взял бутылку сельтерской и положил ее на пол клетки, как пушку на лафете.

Говорят "любопытный, как обезьяна".

Александр едва успел убрать из клетки голову и руку, как три моих плута, включая плутовку, окружили бутылку, с любопытством ее рассматривая.

Самка первой поняла, что механизм, каким бы он ни был, заключается в четырех веревочках, крест-накрест придерживавших пробку.

Поэтому она взялась за веревочку пальцами; но ее пальцы, такие сильные и ловкие, с ней не справились.

Тогда она прибегла к помощи зубов.

На этот раз дело пошло по-другому.

После нескольких секунд труда веревочка лопнула.

Оставалось еще три.

Мадемуазель Дегарсен немедленно вновь принялась за работу, набросившись на вторую веревочку.

Оба ее товарища, сидевшие справа и слева от нее, с возрастающим любопытством следили за ее действиями.

Вторая веревочка поддалась.

Две оставшиеся были на нижней стороне бутылки.

Потиш и последний из Ледмануаров, временно примирившиеся — по крайней мере, так это выглядело, — с удивительной ловкостью взялись за бутылку и повернули на пол-оборота вокруг ее оси.

Последние две веревочки оказались наверху.

Мартышка, не теряя времени, приступила к третьей веревочке.

Разорвав третью, она перешла к четвертой.

Чем ближе была развязка, тем с большим вниманием мы следили за операцией.

Само собой разумеется, зрители были увлечены не меньше актеров.

Животные и люди затаили дыхание.

Внезапно раздался страшный взрыв. Мадемуазель Дегарсен, повалившаяся на пол от удара пробкой, была залита сельтерской водой, а Потиш и последний из Ледмануаров, подскочив к потолку клетки, пронзительно визжали.

Во всех этих обезьяньих ужимках, напоминавших человеческие переживания, была такая vis comica[42], какую и представить себя нельзя.

— О, я готов пожертвовать своей долей сельтерской, — воскликнул Александр, — чтобы увидеть, как мадемуазель Дегарсен откроет вторую бутылку.

Мадемуазель Дегарсен поднялась с пола, встряхнулась и присоединилась к двум своим сородичам, висевшим на хвостах под потолком клетки головой вниз, подобно двум люстрам, и испускавшим при этом нечеловеческие вопли.

— А малыш Дюма верит, что она еще раз попадется на эту удочку! — сказал Жиро.

— Право же, я не удивился бы этому, — заметил Маке, — думаю, любопытство сильнее страха.

— Да они, — вмешался Мишель, — откроют столько бутылок сельтерской, сколько вы им дадите: эти твари упрямы как ослы.

— Вы так думаете, Мишель?

— Знаете ли вы, сударь, как их ловят на родине?

— Нет, Мишель.

— Как, вам это неизвестно? — произнес Мишель тоном человека, исполненного сострадания к моему невежеству.

— Расскажите нам об этом, Мишель.

— Вам известно, что обезьяны очень любят маис?

— Да.

— Так вот, сударь: маис насыпают в бутыль с горлышком такой ширины, чтобы как раз пролезла обезьянья лапка.

— Так, Мишель.

— Сквозь стенки бутыли они видят маис.

— Продолжайте, Мишель, продолжайте.

— Они просовывают лапку в горлышко и захватывают горсть маиса. В это время появляется охотник. Они до того упрямы — я имею в виду обезьян…

— Я понимаю.

— Они до того упрямы, что не желают выпускать захваченного, но, поскольку лапка, которая прошла раскрытой, не может пройти сжатой, их берут, сударь, с поличным.

— Что ж, Мишель, если наши обезьяны когда-нибудь убегут, вы знаете, как их поймать.

— О, вы можете не беспокоиться, я так и сделаю.

И Мишель крикнул:

— Алексис, еще бутылку сельтерской!

Мы должны сказать, правды ради и к чести Мишеля, что опыт был повторен во второй и даже третий раз, и совершенно так же.

Александр хотел продолжать, но я заметил, что у бедной мадемуазель Дегарсен нос распух, десны окровавлены и глаза выкатились из орбит.

— Дело не в этом, — возразил Александр, — ты жалеешь сельтерскую воду. Я говорил вам, господа, что мой отец, притворяясь мотом, в действительности самый скупой человек на свете.

XXVI

ГНУСНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПОТИША, ПОСЛЕДНЕГО ИЗ ЛЕДМАНУАРОВ, МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН И МИСУФА И

Простите мне отклонение от темы, но мы, наконец, добрались до Мисуфа II.

Однажды утром, когда я, проработав до трех часов ночи, в восемь еще был в постели, дверь тихонько отворилась.

Я говорил уже, что, как бы тихо ни открывалась моя дверь и каким бы глубоким ни был мой сон, я неминуемо просыпаюсь в ту самую секунду, как открывается дверь.

Так вот, я открыл глаза даже раньше, чем открылась дверь, и, поскольку было совсем светло, в дверной щели разглядел лицо Мишеля.

Он явно выглядел потрясенным.

— Ну и беда же приключилась, сударь! — сказал он.

— Что же случилось, Мишель?

— То, что эти негодные обезьяны, уж не знаю, как им это удалось, раскрутили в клетке одну ячейку, потом две, потом три, наконец проделали достаточно большую дыру, чтобы выбраться, и убежали.

— Что же, Мишель, мы предусмотрели такой случай: надо только взять три бутылки и купить маис.

— Да, сударь, вам смешно, — возразил Мишель, — но сейчас вы перестанете смеяться.

— Господи, но что же случилось, Мишель?

— Случилось, сударь, то, что они открыли вольеру…

— И птицы вылетели? Тем хуже для нас, Мишель, тем лучше для них.

— Дело в том, сударь, что ваши шесть голубиных пар, ваши четырнадцать перепелок и все ваши маленькие пташки — ткачики, амадины, рисовки, астрильды, кардиналы и вдовушки — все съедены.

— Мишель, обезьяны не могли съесть птиц.

— Нет; но они послали за неким господином, он-то их и съел, господин Мисуф.

— Ах, черт! Надо взглянуть, что там.

— Да, есть на что посмотреть, настоящее поле битвы!

Я соскочил с постели, натянул штаны и собрался идти.

— Подождите, — сказал Мишель, — посмотрим, где эти разбойники.

Я подошел к окну, выходившему в сад, и выглянул в него.

Потиш грациозно раскачивался, уцепившись хвостом за ветку клена.

Мадемуазель Дегарсен еще находилась в вольере и весело скакала с востока на запад и с юга на север.

Что касается последнего из Ледмануаров, он занимался гимнастикой на оранжерейной двери.

— Ну что ж, Мишель, надо всех их поймать. Я займусь последним из Ледмануаров, возьмите на себя мадемуазель Дегарсен. Крошка Потиш, когда останется один, придет сам.

— О сударь, не доверяйте ему: он лицемер. Он помирился с другим.

— Как, с любовником мадемуазель Дегарсен?

— Да, да, да!

— Я очень опечален за обезьянью породу; мне казалось, что подобные вещи происходят только среди людей.

— Не стоит смотреть на этих малых как на обезьян, — сказал Мишель. — Они вращались в обществе.

— Овернцев, Мишель.

— Но, стало быть, сударь, вы не читали отчета о процессе по делу об адюльтере, недавно происходившем между овернцем и овернкой?

— Нет.

— Так вот, сударь, совершенно то же самое. Муж спрятался — он сделал вид, что уехал в Овернь, но в ту же ночь вернулся и, честное слово, поймал овернку!

— Что поделаешь, Мишель! Подумать только, что причиной всему этому наши пьесы и наши романы, Гюго и мои. В конце концов, что бы там ни вышло с обезьянами, прежде всего надо их поймать.

— Вы правы, сударь.

— Так пойдем, Мишель.

И мы отправились.

К правонарушителям следует приближаться, лишь приняв некоторые меры предосторожности.

Мы — Мишель и я — приняли эти меры как полагается настоящим охотникам, и, когда простодушный Потиш, которого два его сообщника, казалось, поставили сторожить, подал сигнал, было слишком поздно. Я овладел входом в оранжерею, а Мишель — входом в вольеру.

Я вошел в оранжерею и закрыл за собой дверь.

Увидев, что дверь закрыта, последний из Ледмануаров не пытался бежать, но приготовился защищаться.

Он прижался в углу, чтобы обезопасить свои фланги и тыл, и начал с угрожающим видом двигать челюстями.

Я считал себя достаточно сведущим в трех великих искусствах — фехтовании, английском и французском боксе, — чтобы не слишком испугаться дуэли с обезьяной-капуцином.

Поэтому я направился прямо к последнему из Ледмануаров, который по мере моего приближения выказывал все большую враждебность.

Потиш, прибежавший из глубины сада, переступал с ноги на ногу, стараясь увидеть сквозь стекла оранжереи, что происходит между мною и последним из Ледмануаров, подбадривал его совершенно особенными горловыми модуляциями, а мне, своему хозяину, строил отвратительные рожи и плевал в лицо, насколько это возможно через стекло.

В это время послышались яростные вопли самки. Причиной явился Мишель, только что схвативший ее.

Ее вопли вывели из себя последнего из Ледмануаров.

Он подобрался и распрямился, словно выстрелил собой из арбалета.

Инстинктивным движением я отразил нападение по четвертой позиции.

Моя рука, встретившая тело обезьяны, отбросила его и припечатала в стенке.

Удар был таким сильным, что последний из Ледмануаров на мгновение лишился чувств.

Я воспользовался этим мгновением, чтобы схватить его за загривок.

Физиономия, пять минут тому назад красная и пылающая, как у посетителя "Нового погребка", сделалась бледной, словно маска Дебюро.

— Вы держите мадемуазель Дегарсен? — спросил я у Мишеля.

— Вы держите последнего из Ледмануаров? — в свою очередь поинтересовался Мишель.

— Да.

— Да.

— Браво!

И мы вышли, держа в руках каждый своего пленника, а Потиш тем временем спасался на верхушке единственного дерева в саду, испуская крики, которые могли сравниться лишь с жалобами Электры.

XXVII

ОБЕД НА ПЯТЬСОТ ФРАНКОВ

Тем временем позвали слесаря, и он починил решетку обезьяньей клетки. Мадемуазель Дегарсен и последний из Ледмануаров были жестоко отшлепаны и водворены на прежнее место.

При виде этого наказания Потиш стал жаловаться еще громче. Наконец — совершенно невероятная вещь, доказывающая, что обезьяна, как и человек, которому она во многом карикатурно подражает, испытывает потребность в рабстве, — после водворения в клетку двух преступников Потиш слез со своего дерева, робко, бочком приблизился к Мишелю и, сжав лапки, жалобными повизгиваниями попросил заключить его вместе с друзьями.

— Видите вы этого лицемера! — воскликнул Мишель.

Было ли это притворством? Или же преданностью?

Я склонялся к преданности; Мишель настаивал на притворстве.

В общем, Регул, вернувшийся в Карфаген, чтобы сдержать слово, и король Иоанн, предавший себя в руки англичан, чтобы снова встретить графиню де Солсбери, сделали не более того.

Приняв во внимание раскаяние Потиша, его простили.

А Мишель, взяв обезьяну за загривок, бросил беднягу в клетку, где его появление не было удостоено внимания ни последнего из Ледмануаров, ни мадемуазель Дегарсен.

Когда обезьянья самка не любит, она кажется почти такой же жестокой, как женщина.

Оставался Мисуф.

Мисуф, забытый в вольере, продолжал с равнодушием закоренелого преступника пожирать ткачиков, амадин и вдовушек.

Он, подобно виконту де В., пообедал на пятьсот франков.

Вы спросите меня, дорогие читатели, как понять это сравнение.

Так вот, виконт де В., брат графа Ораса де В. и один из самых тонких гурманов Франции — да и не только Франции, но и всей Европы, и не только Европы, но и всего мира, — однажды высказал в собрании (наполовину светских людей, наполовину артистов) следующее предположение:

— Один человек может съесть обед на пятьсот франков.

Раздались протесты.

— Невозможно, — послышались два или три голоса.

— Разумеется, — продолжал виконт, — что в понятие "есть" входит и понятие "пить".

— Еще бы!

— Итак, я говорю, что один человек, и, говоря о человеке, не имею в виду ломового извозчика, не так ли; я подразумеваю гурмана, воспитанника Монрона или Куршана, — так вот, я говорю, что один человек, воспитанник Монрона или Куршана, способен съесть обед на пятьсот франков.

— Например, вы?

— Например, я.

— Вы готовы биться об заклад?

— Вполне.

— Я ставлю пятьсот франков, — предложил один из присутствующих.

— А я их проем, — ответил виконт де В.

— Это надо в точности установить.

— Установить этот факт очень просто… Я обедаю в "Парижском кафе", я заказываю то, что мне хочется, и за обедом съедаю на пятьсот франков.

— Ничего не оставляя ни на блюдах, ни на тарелках?

— Простите, кости я оставлю.

— Это более чем справедливо.

— И когда это произойдет?

— Завтра, если вам угодно.

— Значит, вы не станете завтракать? — спросил кто-то.

— Я позавтракаю как обычно.

— Идет; завтра в семь часов в "Парижском кафе".

В тот же день виконт де В., как всегда, отправился обедать в модный ресторан. Виконт принялся за составление меню на завтра только после обеда, чтобы не подвергаться неприятным ощущениям под ложечкой.

Пригласили метрдотеля. Это было среди зимы — виконт назвал множество фруктов и ранних овощей; охотничий сезон закончился — виконт потребовал дичи.

Метрдотель попросил неделю.

Обед был на неделю отсрочен.

Справа и слева от стола виконта должны были обедать арбитры.

У виконта было на обед два часа: от семи до девяти.

Он мог по желанию разговаривать или молчать.

В назначенный час виконт вошел, поздоровался с арбитрами и сел за стол.

Меню оставалось тайной для противной стороны: ей было уготовано удовольствие неожиданности.

Виконт сел. Ему принесли двенадцать дюжин остендских устриц и полбутылку йоханнисберга.

У него разыгрался аппетит: он заказал еще двенадцать дюжин остендских устриц и еще полбутылку вина той же марки.

Затем появился суп из ласточкиных гнезд; виконт налил его в чашку и выпил как бульон.

— Право же, господа, я сегодня в ударе, — сказал он. — Мне очень хочется позволить себе одну прихоть.

— Позволяйте, черт возьми! Вы здесь распоряжаетесь.

— Я обожаю бифштекс с картофелем. Официант, бифштекс с картофелем.

Официант, удивленный, смотрел на виконта.

— Ну что, — спросил тот, — вы не понимаете?

— Понимаю; но мне казалось, что господин виконт уже сделал заказ.

— Верно; но это добавочное блюдо, я отдельно заплачу за него.

Арбитры переглянулись. Принесли бифштекс с картофелем, и виконт съел все до последней крошки.

— Готово!.. Теперь рыба.

Принесли рыбу.

— Господа, — произнес виконт, — вот эта рыба водится только в Женевском озере, но ее все же можно раздобыть. Мне показали ее сегодня утром, когда я завтракал: она была еще живая. Ее доставили из Женевы в Париж в озерной воде. Рекомендую вам это изысканное блюдо.

Через пять минут на тарелке лежали одни рыбьи хребты.

— Официант, фазана! — приказал виконт.

Принесли начиненного трюфелями фазана.

— Еще бутылку бордо той же марки.

Принесли вторую бутылку.

С фазаном было покончено за десять минут.

— Сударь, — сказал официант, — мне кажется, вы ошиблись, потребовав фазана с трюфелями перед сальми из ортоланов.

— Ах, черт возьми, и правда! К счастью, мы не договаривались о том, когда я буду есть ортоланов, не то я проиграл бы пари. Официант, сальми из ортоланов!

Принесли сальми из ортоланов.

Птичек было десять; виконт быстро проглотил их.

— Господа, — сказал он, — дальше совсем просто: спаржа, горошек, ананас и клубника. Вина: полбутылка констанцского, полбутылка хереса. Потом, разумеется, кофе и ликеры.

Всему настал свой черед: фрукты и овощи были добросовестно съедены, вина и ликеры выпиты до последней капли.

Виконт потратил на обед один час четырнадцать минут.

— Господа, — сказал он, — согласны ли вы, что все было честно?

Арбитры подтвердили.

— Официант, карту!

В то время еще не говорили "счет".

Виконт бросил взгляд на сумму и передал карту арбитрам.

Вот она:

"Остендские устрицы, 24 дюжины…………. 30 фр.

Суп из ласточкиных гнезд……………………….150

Бифштекс с картофелем……………………….. 2

Фазан с трюфелями……………………………….. 40

Сальми из ортоланов…………………………….. 50

Спаржа……………………………………………….. 15

Горошек……………………………………………….. 12

Ананас….

Клубника

24

20

ВИНА

Йоханнисберг, одна бутылка…………………… 24

Бордо, лучший сорт, две бутылки…………… 50

Констанцское, полбутылка…………………….. 40

Херес, вернувшийся из Индии, полбутылка. 50 Кофе, ликеры………………………………………… 1 фр. 50 с.

508 фр. 50 с."

Счет проверили: он был правильным.

Карту отнесли противнику виконта, обедавшему в задней комнате.

Он вышел через пять минут, поклонился виконту и, вытащив из кармана шесть билетов по тысяче франков, протянул ему.

Это была сумма пари.

— О, к чему было так спешить, сударь, — сказал виконт. — Впрочем, вы, может быть, хотите отыграться?

— Вы готовы предоставить мне эту возможность?

— Вполне.

— Когда же?

— Да прямо сейчас, сударь, если это доставит вам удовольствие, — с великолепной простотой ответил виконт.

Проигравший размышлял в течение нескольких секунд.

— Ну, нет! — ответил он. — Право же, после всего увиденного я верю, что вы способны на все.

XXVIII

СУД И ПРИГОВОР МИСУФУ

Мы расстались с Мисуфом, когда он пожирал в вольере ткачиков, кардиналов и вдовушек.

Поймать его было нетрудно.

Закрыв вольеру, мы отдали виновного в руки правосудия. Надо было решать его участь.

Мишель высказывался за один ружейный выстрел.

Я воспротивился этому наказанию, казавшемуся мне слишком жестоким.

Я предложил подождать следующего воскресенья, с тем чтобы Мисуфа судили друзья, обычно приходившие в этот день.

Помимо сбора еженедельных гостей, можно было объявить внеочередной созыв.

Предложение было принято, и суд отложили до воскресенья.

Пока что Мисуфа заперли на месте преступления. Мишель убрал все до единого трупы, которыми тот лакомился без зазрения совести. Мисуфа посадили на хлеб и воду, и Мишель стал его стеречь.

В воскресенье собрались еженедельные друзья, были созваны чрезвычайные друзья, и нас оказалось достаточно для того, чтобы начать суд.

Мишель был назначен прокурором, Ножан-Сен-Лоран — защитником.

Должен сказать, что присяжные были настроены явно недоброжелательно, и после речи прокурора почти не оставалось сомнений в смертном приговоре.

Но ловкий адвокат, принявший обвинение всерьез, призвал на помощь все свое красноречие и обрисовал в надлежащем свете простодушие Мисуфа, хитрость обезьян, некую вялость четвероногого, бешеную активность четвероруких. Он доказал, что последние, близкие к людям, должны испытывать человеческие дурные побуждения. Он показал неспособность Мисуфа замыслить подобное злодеяние. Он изобразил его спящим сном праведника; поведал, как безмятежный сон внезапно был прерван мерзкими тварями, которые, находясь против вольеры, давно уже задумали это преступление. Виделось, как Мисуф, наполовину проснувшись, потягивается, мурлычет, разевая розовую пасть, где выгибается язык, похожий на языки геральдических львов; как он выслушивает, шевеля ушами (доказательство его несогласия), гнусное предложение, с каким посмели к нему обратиться; вначале он ответил отказом (адвокат уверял, что его подзащитный вначале отказывался), затем он — юный, обладающий податливым характером и развращенный кухаркой (в нарушение полученных ею строгих указаний она кормила его вместо молочной кашки или бульона кусочками легких, остатками бычьего сердца и обрезками отбивных, пробуждая в нем аппетит хищника), — понемногу поддался на уговоры, скорее по слабости и из подражания, чем из жестокости и чревоугодия; еще не совсем проснувшись, жмурясь, на нетвердых ногах он последовал за презренными обезьянами, настоящими подстрекателями к преступлению. Адвокат взял обвиняемого на руки, показал его лапы, обратил внимание на их строение, воззвал к анатомам, заклиная их сказать, можно ли такими конечностями открыть запертую на задвижку вольеру. Наконец, он позаимствовал у Мишеля его замечательный "Словарь естественной истории", открыл статью "Кот", разделы "Кот домашний", "Кот полосатый", и доказал, что Мисуф, не наделенный тигровой раскраской, не становится от этого менее привлекательным, поскольку природа наградила его белой шкуркой, символом его характера; в заключение он с горячностью ударил по книге.

— Кот! — вскричал он. — Кот!.. Вы увидите, что прославленный Бюффон, человек в кружевных манжетах, писал, припав к стопам Природы, о котах:

"Кот, — говорит господин де Бюффон, — неверный слуга; его держат в доме лишь по необходимости, выставляя его против других домашних врагов, которые еще более неприятны и которых невозможно прогнать… Хотя кот, — продолжает господин де Бюффон, — особенно в детстве, бывает милым, он в то же время от рождения наделен хитростью, лживым характером, порочной натурой, что с возрастом усиливается и может быть лишь замаскировано воспитанием".

Что же, — воскликнул оратор, прочитав о физиологии своего клиента, — что остается мне сказать теперь?.. Мисуф, бедняга Мисуф, разве он явился к нам с фальшивым аттестатом, подписанным Ласепедом или Жоффруа Сент-Илером, чтобы сгладить впечатление от статьи господина де Бюффона? Нет. Кухарка сама отправилась за ним к господину Акуайе, она полезла за бедным животным в кучу хвороста, где он прятался; она обманула хозяина, чтобы смягчить его сердце, сказав, что нашла котенка плачущим в подвале. Дали ли ему понятие о преступлении, которое он совершил, задушив этих несчастных птичек, погубив эти бедные крошечные создания, конечно, достойные жалости за то, что были задушены, но, которые, в конечном счете, — особенно перепелки, предназначенные в пищу человеку, — рано или поздно должны были быть умерщвлены, а теперь они избавлены от ужаса, какой должны были испытывать всякий раз, как видели приближающуюся к их пристанищу кухарку?.. Наконец, господа, я взываю к правосудию: с тех пор как изобрели слово "мономания" для оправдания человеческих преступлений, то есть преступлений двуногого и лишенного перьев животного, наделенного свободной волей; после того как при помощи этого слова спасли головы величайших преступников, — не согласитесь ли вы, что несчастный и достойный сочувствия Мисуф поддался не только естественным инстинктам, но еще и постороннему влиянию?.. Я все сказал, господа. Я требую для моего подзащитного преимущества смягчающих обстоятельств.

Эта защитительная речь, полностью импровизированная, была встречена криками восторга; присяжные проголосовали под впечатлением красноречия великого адвоката, и Мисуф, признанный виновным как соучастник убийства голубок, перепелок, вдовушек, амадин и ткачиков, но при смягчающих обстоятельствах, был приговорен всего к пяти годам обезьянника.

Именно этому наказанию он и подвергался в одной клетке с четверорукими в тот день, когда Маке, Атала Бошен, Матарель и мой сын смотрели на них и слушали пояснения Рускони с теми разнообразными и порой противоречивыми душевными движениями, какие вызывает посещение каторжников.

XXIX

ДОН РУСКОНИ

Я заметил, что неосторожно и, по своему обыкновению, внезапно, ввел в повествование новое лицо.

Этот впервые упомянутый мною персонаж — дон Рускони, как называют его в моем доме и моем окружении.

Дон Рускони родился в Мантуе, как Вергилий и Сорделло.

Не ждите, что я изложу вам биографию Рускони: она заняла бы несколько томов, а объем нашей книги не позволяет нам вставлять в нее подобные описания.

В жизни Рускони было три кульминационных момента.

Он выпил чашку кофе в обществе Наполеона на острове Эльба; он участвовал в 1822 году в заговоре Карреля в Кольмаре; наконец, в Нанте он получил из рук г-на де Менара знаменитую шляпу, которую, как уверяют, хранит по сей день семья конюшего его высочества как бесценную память о госпоже герцогине Беррийской.

Как Рускони, пивший кофе с Наполеоном на Эльбе, участвовавший в заговоре Карреля в Кольмаре и в аресте герцогини Беррийской в Нанте, дошел до того, чтобы показывать моих обезьян на вилле Медичи?

Это была одновременно и одиссея и илиада.

Рускони, участвовавший в кампании 1812 года с итальянской дивизией генерала Фонтанелли, во время поражений 1814 года уехал в Милан.

Там он узнал, что его император, раздавший столько тронов, только что и сам получил один.

Правда, Священный союз не слишком расщедрился: это был всего лишь престол острова Эльба.

Тогда Рускони решил посвятить себя служению своему императору.

При посредстве Вантини, императорского прокурора острова Эльба, он получил место комиссара особой полиции в Портоферрайо.

Как-то раз произошла стычка между гвардейцами и горожанами; комиссар города составил донесение на итальянском.

Донесение попало к Камбронну.

Камбронн не знал ни слова по-итальянски и не собирался пробыть на Эльбе так долго, чтобы у него возникла необходимость выучить этот язык.

Он послал за Рускони, чтобы тот перевел ему донесение коллеги.

Рускони дошел только до второй строчки, когда генерал Друо потребовал донесение.

Поскольку генерал Друо знал итальянский не лучше Камбронна, ему вместе с донесением требовался и переводчик.

Генерал Камбронн отправил Рускони с донесением в руках к генералу Друо.

Генерал Друо как раз садился за стол.

Он пригласил Рускони пообедать, с тем чтобы за десертом Рускони перевел ему донесение.

Но высшие силы решили, что донесение не будет переведено.

Хозяин и гость пили кофе, когда вошел император.

Император пришел за донесением.

— Но, — сказал ему Друо, — оно же написано по-итальянски, сир.

— Ну и что? — ответил император. — Разве я не корсиканец?

Взяв донесение, он стал читать его.

Но, продолжая читать, он заметил:

— Ваш кофе хорошо пахнет!

— Если бы я осмелился, то угостил бы ваше величество, — предложил генерал.

— Угостите, Друо; но, предупреждаю вас, я люблю его пить горячим.

Рускони бросился ставить серебряный кофейник на раскаленные угли, и Наполеон, покончив с донесением, с удовольствием выпил чашку кипящего кофе.

Затем он предложил кофе Друо и Рускони.

Они выпили его остывшим, но они пили кофе с Наполеоном.

Вот как свершилось это великое событие, так глубоко запечатлевшееся в памяти Рускони.

Рускони вернулся во Францию вместе с императором, но после Ватерлоо ему пришлось начать новую жизнь.

Он уехал в Кольмар и, благодаря своим кадастровым познаниям, стал зарабатывать себе на хлеб, измеряя Францию в том виде, в каком оставили ее нам союзники.

Но Франция, оставленная нам союзниками, не была той Францией, которую любил Рускони. Поэтому он, познакомившись с заговорщиком Каррелем, присоединился к заговору.

Во главе этого заговора стоял генерал Дермонкур, бывший адъютант моего отца.

Переворот должен был произойти 1 января 1822 года.

Заговор был раскрыт 28 декабря 1821 года.

Рускони играл в домино в кафе, когда к нему пришли предупредить, что отдан приказ арестовать его, генерала Дермонкура и Карреля.

Он поверил известию, потому что эту новость сообщил секретарь суда, только что подписавший ордера на арест.

Рускони побежал домой. Он был казначеем общества; насыпав в карманы пятьсот луидоров, на тот момент составлявшие казну, он побежал к Каррелю.

Карреля не было дома.

Раз уж Рускони начал бегать, он побежал к генералу Дермонкуру.

Генерала Дермонкура не было дома.

Двадцатитрехлетний Каррель и пятидесятилетний Дермонкур не ночевали дома по одной и той же причине.

О, как прав г-н Жакаль, который при любых обстоятельствах говорит: "Ищите женщину!"

Рускони было чем заняться кроме поисков женщины: ему надо было спрятать в надежное место свою драгоценную особу.

Он оставил записку каждому из своих товарищей и спрятался в лесу, тянувшемся вдоль дороги на Кольмар.

По этой дороге заговорщики должны были бежать.

Первым появился Каррель; было около шести часов утра. Рускони окликнул его и назвал себя.

Каррель был предупрежден и бежал.

— Нужны вам деньги? — спросил его Рускони.

— А что, они у вас есть? — спросил удивленный Каррель.

— У меня есть пятьсот луидоров, — ответил Рускони.

— Дайте мне пятьдесят, — сказал Каррель.

Рускони дал ему пятьдесят луидоров, и Каррель ускакал галопом.

Едва затих стук копыт лошади Карреля, как послышался галоп другого коня.

Это, в свою очередь, спасался Дермонкур.

Рускони показался со своими четырьмя с половиной сотнями луидоров.

Всегда приятно встретить четыреста пятьдесят луидоров, особенно когда ты замешан в заговоре, покидаешь Францию и не знаешь, когда вернешься туда.

Дермонкур посадил позади себя казначея с казной.

Затем, вместо того чтобы направляться к мосту у старого Брейзаха, где их, вероятно, уже ждали, они повернули к дому одного из родственников генерала Дермонкура.

На следующий день после приезда генерала и Рускони к этому родственнику в тех местах только и говорили, что о большой охоте на водоплавающих птиц, которую устраивали на островах. Пятьдесят охотников, из тех, кто обладал наиболее передовыми взглядами, были на нее приглашены. Они могли бы противостоять всему корпусу жандармов департамента, если бы тем взбрело в голову спросить у охотников разрешение на ношение оружия.

Впрочем, для большей верности, вместо того чтобы зарядить ружья дробью седьмого или восьмого номера, как это делают, когда охотятся на куликов, охотники зарядили их, сообразно своей фантазии, кто пулями, кто мелко нарубленным свинцом.

Все отправились на охоту.

Снарядили двадцать лодок, настоящую флотилию.

Одна из лодок отклонилась от курса — ее, несомненно, отнесло течением — и высадила двух охотников на другом берегу Рейна, то есть на чужой земле.

Этими двумя охотниками были генерал Дермонкур и его верный Рускони.

Генерал Дермонкур вернулся во Францию, как только вышло постановление о прекращении дела.

Рускони пришлось труднее, он был итальянец, иностранец, но и он наконец вернулся и снова принялся измерять Францию.

Разразилась революция 1830 года; Дермонкур вновь оказался у дел и взял Рускони секретарем.

Назначенный командующим в департамент Нижней Луары, он увез Рускони с собой в Нант.

Десятого ноября 1832 года, в девять часов утра, Рускони сидел в мансарде дома, принадлежавшего девицам де Гиньи, и спокойно болтал с двумя жандармами, гревшими у огня ноги, бросая в камин газеты, когда вдруг неизвестно откуда послышался крик:

— Поднимите доску камина, мы задыхаемся!

Жандармы подскочили в креслах; Рускони на три шага отступил назад.

В чугунную доску камина все это время стучали.

— Эй! Скорее, скорее, мы задыхаемся! — повторил тот же голос.

Тогда они поняли, откуда шел голос и кто задыхался.

Жандармы бросились поднимать доску и сделали это с великим трудом: она раскалилась докрасна.

Потом они расчистили камин, чтобы открыть проход пленникам.

После этого пленники спустились в следующем порядке.

Сначала ее королевское высочество герцогиня Беррийская. По заслугам и почет, скажете вы.

Ничего подобного — здесь ни при чем почет и заслуги: Мадам была ближе всех к доске, она вышла первой, вот и все.

Услужливый Рускони галантно предложил ей руку.

Затем вышла мадемуазель де Керсабьек — ей это стоило большего труда: она была так толста, что никак не могла пролезть. Пришлось тянуть ее, и в конце концов она оказалась рядом с герцогиней.

За ней появился г-н де Менар, выскользнувший самостоятельно: он был таким длинным и тонким, что, если бы не его нос, он протиснулся бы и в кошачий лаз. Только ему мешала шляпа, которую он держал в руке и к содержимому которой относился, казалось, с величайшим почтением.

История умалчивает о том, что именно лежало в шляпе г-на де Менара; она нам этого не открыла, и мы проявим такую же скромность, как история.

Мы рассказали о том, как Рускони пил кофе с императором Наполеоном, участвовал в заговоре с Каррелем и принял из рук г-на де Менара драгоценное вместилище, содержавшее загадочную святыню.

Но как Рускони, исполнив свое высокое предназначение, опустился до меня?

Нам остается сообщить только об этом, и рассказ не будет долгим.

Генерал Дермонкур был отправлен в отставку за то, что говорил с госпожой герцогиней Беррийской, держа шляпу в руке, в то время как господин префект, Морис Дюваль, говорил с ней, не снимая шляпы.

Отставленный Дермонкур более не нуждался в секретаре.

Не имея надобности в секретаре, он расстался с Рускони.

Но, расставаясь с Рускони, он вручил ему письмо ко мне.

В этом письме он просил меня устроить при мне синекуру, на которой Рускони мог бы спокойно прожить годы старости.

Подобно Арбогасту г-на Вьенне,

За службу он просил себе одну награду —

Дать поздним дням его спокойную отраду.[43]

Я предоставил ему искомую синекуру. Рускони поступил ко мне, кажется, в 1834 году. Он и сегодня у меня.

Стало быть, вот уже двадцать три года, как я, если не считать моих заграничных поездок, имею счастье ежедневно видеть Рускони.

Что он у меня делает?

Это очень трудно сказать: все и ничего. Я придумал для этого глагол, очень выразительный: он русконит.

Все те услуги, какие человек может оказать себе подобному, входят в беспредельное понятие глагола "русконить".

XXX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ МУТОН ПОКАЗЫВАЕТ СВОЙ УЖАСНЫЙ ХАРАКТЕР

Итак, Рускони находился у меня для того, чтобы оказывать мне услуги.

В эту самую минуту он оказывал мне услугу, разъясняя гостям нравы моих обезьян.

Само собой разумеется, что Рускони, чрезвычайно целомудренный по своей природе, как мог, смягчал и приукрашивал их.

В это время я, в канифасовых брюках и батистовой рубашке, сидел в своем домике с цветными окошками, работая, как уже сказал вам, над "Бастардом де Молеоном"; как я тоже сказал вам, работая, я поглядывал на Мутона, который выкапывал из земли один из георгинов Мишеля, но вовсе не один из моих георгинов, поскольку я никогда не считал георгин принадлежащим мне цветком (я даже не вполне уверен, что это цветок, так как не признаю цветов, совершенно лишенных аромата).

Так вот, продолжая писать, я поглядывал на Мутона, который выкапывал из земли один из георгинов Мишеля, и говорил про себя:

"Будь уверен! Вот только я закончу свою битву, и ты будешь иметь дело со мной".

Битва, которую я в ту минуту описывал, происходила между собакой и мавром; для собаки, как вы видели, позировал Мутон.

Собственно, вот дословно то, что я писал:

"Но едва они отошли футов на пятьдесят, как в темноте вдруг возникла белая неподвижная фигура. Великий магистр, не зная, кто бы это мог быть, пошел прямо на сие привидение. Это был второй часовой, закутанный в плащ с капюшоном; он преградил им путь копьем, сказав по-испански с гортанным арабским выговором:

— Прохода нет.

— А этот откуда? — спросил дон Фадрике у Фернана.

— Не знаю, — ответил паж.

— Разве не ты поставил его здесь?

— Нет, он же мавр.

— Пропусти нас, — приказал по-арабски дон Фадрике.

Мавр покачал головой, держа у самой груди великого магистра копье с острым наконечником.

— Что все это значит? Меня что, взяли под стражу? Меня, великого магистра, меня, принца? Эй, стража! Ко мне!

Фернан достал из кармана золотой свисток и засвистел".

Пока я писал этот диалог, Мутон со все возрастающим ожесточением продолжал выкапывать свой георгин, вот тогда я и сказал: "Будь уверен, вот только я закончу свою битву, ты будешь иметь дело со мной".

И сделав жест, ничего хорошего Мутону не обещавший, я продолжал:

"Но раньше стражи и даже раньше часового-испанца, стоявшего в пятидесяти шагах позади них, вихрем, огромными прыжками примчался Алан: он узнал голос хозяина и понял, что тот зовет на помощь; ощетинившийся пес стремительно, подобно тигру, кинулся на мавра и с такой силой вцепился ему в горло, прикрытое складками плаща, что солдат упал, успев издать крик тревоги"}

— Так! — положив перо, сказал я. — Вот я и закончил бой и абзац; теперь держись, Мутон!

Я в самом деле вышел и молча, тихонько приблизился к Мутону и приготовился дать ему самый жестокий пинок, на какой я, обутый в туфли, был способен, в ту часть тела, которую он мне подставил.

Это оказалась задняя часть.

Я прицелился получше и, как и обещал, дал ему пинка.

Нанесенный довольно низко, удар, кажется, не стал от этого менее болезненным.

Мутон глухо заворчал, обернулся, попятился на два или три шага, глядя на меня налитыми кровью глазами, и устремился к моему горлу.

К счастью, догадавшись, что должно было произойти, я успел занять оборонительную позицию, то есть, пока он летел на меня, я выставил навстречу ему обе руки.

Моя правая рука оказалась у него в пасти, левая схватила его за горло.

Тогда я ощутил боль, будто мне вырвали зуб (больше мне не с чем ее сравнить), только зуб рвут одну секунду, а мои мучения продолжались пять минут.

Это Мутон терзал мою руку.

Я в это время его душил.

Мне было совершенно ясно одно: пока я держу его, моя единственная надежда на спасение заключается в том, чтобы сжимать горло все сильнее, пока он не начнет задыхаться.

Именно это я и делал.

К счастью, рука у меня хоть и небольшая, но сильная: все, что она держит, за исключением денег, она держит крепко.

Она так крепко держала и сжимала горло Мутона, что пес захрипел. Это приободрило меня, и я сжал горло еще сильнее; Мутон захрипел громче. Наконец, собрав все силы, я надавил в последний раз и с удовлетворением почувствовал, что зубы Мутона начинают разжиматься. Секунду спустя его пасть открылась, глаза закатились, он упал без чувств, а я так и не выпустил его горло. Но правая рука моя была покалечена.

Придавив коленом голову собаки, я позвал Александра.

Александр прибежал на зов.

Я был весь залит кровью.

Зверь не только разодрал мою руку до кости, но и расцарапал когтями мне грудь, и из ран струилась кровь.

Александру с первого взгляда показалось, что борьба еще не кончена; он побежал в гостиную и вернулся с арабским кинжалом.

Но я остановил его.

— Не надо! — сказал я. — Мне очень хочется увидеть, как он станет есть и пить, и убедиться, что он не взбесился. Пусть ему наденут намордник и отведут в конюшню.

Позвали Мишеля; Мутону надели намордник, и только тогда я выпустил из рук его горло.

Мутон был по-прежнему без чувств.

Подняв пса за четыре лапы, его отнесли в конюшню.

Я же побежал прямо в гостиную, понимая, что, как только сяду, мне станет дурно.

XXXI

ЯРЫЙ ЛЮБИТЕЛЬ АВТОГРАФОВ

Когда я пришел в себя, меня окружали мои гости.

Прежде всего я взглянул на свою руку.

Ладонь у меня была рассечена до кости, пясть прокушена в двух местах, последняя фаланга мизинца едва держалась.

Может быть, вы подумаете, дорогие читатели, что, придя в сознание, я занялся собой.

Вовсе нет.

— Мутон уже пришел в себя? — спросил я.

Кто-то побежал в конюшню.

Мутон пришел в себя, только, как и я, не мог встать.

— Хорошо, — сказал я. — Приведите мне полкового хирурга.

— Почему полкового хирурга? — спросил Александр.

— У меня есть на то свои причины.

Минута была неподходящей для того, чтобы со мной спорить: послали за полковым хирургом.

Через десять минут он был около меня.

— Сначала надо сделать прижигание, — сказал он.

— Нет, — ответил я.

— Как это нет?

— Потому что я боюсь не бешенства, я боюсь лишь столбняка.

— Вы уверены, что собака не бешеная?

— Уверен; я сам спровоцировал нападение, я сам виноват.

После того, как я признал свою вину, оставалось только избрать метод лечения.

— Здесь я тоже все решил, — сказал я врачу. — Вы будете лечить меня ледяной водой по методу Бодена и Амбруаза Паре.

— Зачем же, в таком случае, вы посылали за мной, если не хуже меня знаете, как надо поступить? — спросил врач.

— Милый доктор, я послал за вами, чтобы вы соединили ткани и вправили вывихнутые кости.

Доктор, взяв мою руку, выпрямил скрюченные указательный, средний и безымянный пальцы, прикрепил повязкой последнюю фалангу мизинца, затампонировал раны корпией, подвязал большой палец и спросил меня, где я собираюсь установить свой гидравлический аппарат.

У меня был прелестный сосуд для воды из руанского фаянса, с кранами из позолоченного серебра; я прикрепил к крану соломинку, наполнил сосуд льдом и повесил его на стену.

Затем я велел поставить под ним складную кровать, устроить подставку для руки, улегся на кровать и приказал открыть кран.

Так я провел три дня и три ночи, поднимаясь лишь для того, чтобы взглянуть, пьет ли и ест ли Мутон.

Но Мутон не ел и не пил.

В первый день я не придал этому значения.

Во второй день я слегка забеспокоился.

На третий день я был более чем встревожен.

Этому негодяю сварили суп из всех остатков мяса, какие нашли, ему налили целую лоханку чистой воды.

Наконец, в середине третьего дня, когда, ненадолго отойдя от своего крана ради одного из посещений Мутона — а я навещал его все чаще и чаще по мере того, как шло время, — я с радостью увидел, что Мутон опустил морду в суп.

Потом, как хорошо воспитанный пес, знающий, что после еды полезно пить, Мутон, покончив с супом, направился к своей лоханке.

Он не успел обмакнуть в нее язык, как я закричал:

— Мишель!

Явился Мишель.

— Вы звали меня? — осведомился он.

— Да, друг мой; вы можете отвести Мутона к Шалламе-лю: я увидел то, что хотел увидеть.

Мишель просунул голову в окошко конюшни, освободившееся, как только я от него отошел.

— Что вы же хотели увидеть?

— Я хотел увидеть, станет ли Мутон есть, станет ли пить; Мутон пил и ел, и я доволен.

— Так! — сказал, Мишель. — Не боялись ли вы взбеситься?

— Ну, Мишель…

— О, если господин этого боялся, так я знаю отличное средство против бешенства. Для начала вы берете куриный помет, кладете его в молоко и оставляете киснуть; потом прибавляете полстакана конской мочи…

— Простите, Мишель, ваше лекарство для внутреннего употребления или для наружного?

— Не понимаю.

— Я спрашиваю вас о том, растираются им или глотают.

— Его глотают, сударь; но я не назвал вам и половины его составных частей.

— Я услышал достаточно, Мишель; раз я больше не боюсь заболеть бешенством, я не нанесу ущерба вашему средству.

— И все же сударь, для большей безопасности…

— Мишель, уведите Мутона.

— Ну, иди сюда, разбойник! — позвал пса Мишель.

И он увел Мутона, удалившегося своей ленивой походкой, которой изменил всего лишь раз — для того, чтобы схватить меня за горло.

Мишель вернулся через четверть часа.

— Вы не спешили, — заметил я.

— Еще бы, — ответил Мишель. — Господин Шалламель не хотел его брать назад.

— И почему же он не хотел его брать?

— Кажется, хозяин отделался от этого пса, потому что он кусался.

— Ну, что ж, Мишель, когда увидите Шалламеля, вы его поблагодарите особенно усердно, не так ли?

Не знаю, как Мишель благодарил Шалламеля и сколько раз, однако мне известно, что Шалламель до сих пор на меня сердит за то, что я вернул ему Мутона.

Первые три дня я не скучал: страх заболеть бешенством полностью прогонял скуку; но, когда я избавился от этих опасений, в моею голове вновь завертелся "Бастард де Молеон".

К несчастью, довольно неудобно писать, когда рука совершенно неподвижна и лежит на дощечке; но я не отчаивался. Я собрал все свои познания в механике, вставил стержень пера в своеобразный зажим, устроенный мною между указательным, средним и безымянным пальцами, и, двигая предплечьем вместо пальцев и кисти, продолжил свой рассказ с того самого места, на котором его оставил, чтобы дать Мутону тот самый злополучный пинок, приведший к бедствию; только, как вы сами понимаете, этот новый способ исполнения произвел большую перемену в почерке.

Между тем Гюден (он был моим соседом) зашел меня навестить; я заметил, что он приближается ко мне с некоторыми предосторожностями: уже пустили слух, что после того как меня укусила бешеная собака, у меня был первый припадок бешенства.

Я успокоил Гюдена и показал ему свое изобретение.

Гюден горячо хвалил его.

Затем, просто так, без всякого умысла, он сказал:

— Знаете ли вы, что у меня, самого большого коллекционера автографов во всем Париже, нет ни одного вашего автографа?

— Неужели!

— Ни одного.

— И вы считаете, что сейчас самое подходящее время им обзавестись, не так ли?

— О, ну что вы!..

— Что ж, милый мой Гюден, я дам вам его, и даже весьма любопытный, и такой, каким никто другой не сможет похвастаться.

— Каким образом?

— Я подарю вам первый том "Бастарда де Молеона", написанный двумя почерками: здоровой рукой и поврежденной; вы сможете рассказывать о причине этой перемены, и это будет и автограф и история вместе.

— О, но мне в самом деле очень стыдно! — сказал Гюден.

— Не стыдитесь, дорогой друг; вы подарите мне рисунок, и мы будем квиты.

— Договорились.

— Хорошо; присылайте узнавать каждый день, как идут дела, и, когда том будет закончен, я вручу его вашему слуге.

— Ах, только этого недоставало! Я сам приду.

И Гюден действительно приходил каждый день.

На третий день он унес свой том.

Теперь я жду, чтобы собака укусила Гюдена за руку, тогда я ему скажу: "Друг мой, известно ли вам, что у меня нет ни одного вашего рисунка?"

XXXII

МОЙ ПЕРВЫЙ ЗАЯЦ

Открылся сезон охоты.

Мы — Ватрен, Мишель и я сам — ждали этого с нетерпением.

Первого сентября нам предстояло вынести окончательное суждение о Причарде.

С детства я каждый год отправлялся открывать охоту в одно и то же место: к славному фермеру по имени Моке, в Брассуар. Именно там я, охотясь вместе с моим зятем и с г-ном Девиоленом, убил своего первого зайца.

Это великое дело — убить своего первого зайца; думаю, я меньше переживал свой первый литературный успех.

Каждый раз, открывая охоту в Брассуаре, я отправлялся взглянуть на памятное место и, если со мной кто-то был, торжественно объявлял ему:

— Вот здесь я убил своего первого зайца.

Хотите ли вы, чтобы я рассказал вам о том, как убивают первого зайца? Я почувствую себя на сорок лет моложе. К тому же сейчас я, по совету моего друга доктора Демарке, сижу, положив ногу на стул, у меня излияние синовиальной жидкости в колене, и это означает, что, возможно, я в прошлом году убил своего последнего зайца.

Мне было тринадцать лет; у меня было красивое одноствольное ружье с бархатной подушечкой на прикладе, показывающей, что оно было дамским ружьем, прежде чем попасть в руки к ребенку.

Мой зять и г-н Девиолен добились от моей бедной матушки разрешения для меня отправиться вместе с ними устраивать облаву в Брассуаре.

Я был настоящим новобранцем: в моем послужном списке значились семь жаворонков и одна куропатка.

Во все время обеда — известно, сколько тянется обед на ферме — я был предметом шуток всех собравшихся; но, когда мы вставали из-за стола, Моке тихо сказал мне:

— Не обращайте внимания, я поставлю вас на хорошее место, и не моя вина будет, если завтра вечером вы не сможете посмеяться над ними.

Что за ночь я провел! Я слышал, как бил каждый час, и считал удары. В шесть я встал, оделся, вышел и стал ждать во дворе; была глубокая ночь, и все крепко спали.

В семь часов начали отворяться окна; в восемь собрались охотники и десятка три крестьян выстроились в ряд у ворот фермы.

Это были загонщики.

Охота началась сразу за воротами.

Господин Моке поставил меня в сотне шагов от фермы, в песчаном овраге. Дети, играя, выкопали там в песке большую яму. Господин Моке показал ее мне и предложил туда забраться, уверяя, что, если я не буду двигаться, зайцы придут погреть мне ноги.

Это было бы не лишним: был сильный, пронизывающий холод.

Облава началась.

После первых криков загонщиков два или три зайца поднялись и, посоветовавшись о том, какой путь им избрать, направились, подобно трем Куриациям, рассказ о битве которых я переводил накануне из "De viris illustri-bus"[44], к моему оврагу.

На мгновение я усомнился, точно ли это были зайцы: они показались мне размером с ослов.

Но, когда сомнений не оставалось, когда я увидел, как они бегут прямо ко мне, словно назначили друг другу свидание в моей яме, облако заволокло мне глаза и мне показалось, что я лишаюсь чувств.

Думаю даже, что я закрыл глаза.

Открыв их, я увидел, что зайцы продолжают бежать в том же направлении. Чем ближе они были, тем сильнее билось мое сердце; термометр показывал пять или шесть градусов ниже нуля, но по моему лбу струился пот. Наконец тот, кто возглавлял колонну, будто решившись на меня напасть, устремился прямо ко мне. Как только он побежал, я прицелился в него; я мог бы подпустить его на двадцать шагов, на десять и на пять шагов, поразить его своим выстрелом как электрическим разрядом, но у меня не хватило сил ждать: с тридцати шагов я спустил курок, целясь в голову.

Заяц тут же перекувырнулся и начал скакать самым причудливым образом.

Было очевидно, что он задет.

Я вылетел, словно ягуар, из своей ямы с криком:

— Есть? Попал? Собаки, ко мне! Загонщики! Загонщики!.. Ах ты плут, ах ты разбойник, подожди, подожди!

Но, вместо того чтобы дождаться меня или, вернее, наказания, уготованного ему мною за то упрямство, с которым он пытался спастись, заяц, слыша мой голос, совершал скачки еще более невероятные.

Что касается двух его товарищей, то первый из них, услышав шум и видя его скачки, повернул назад и помчался прямо к загонщикам. Второй, сделавший из этого свои выводы, пробежал так близко от меня, что я смог только бросить ему вслед свое разряженное ружье.

Но это было лишь побочное нападение, нисколько не отвлекшее меня от основного преследования.

Я бросился на своего зайца, продолжавшего исполнять самую разнузданную карманьолу: он и четырех шагов не делал по прямой, кидался туда-сюда, прыгал вперед, прыгал назад, сбивал все мои расчеты, ускользал в тот миг, когда я считал, что он уже у меня в руках, обгонял меня на десять шагов, как будто у него не было ни одной царапины, потом внезапно поворачивал назад и пробегал у меня между ногами. Просто немыслимо! Я был вне себя: не кричал, а ревел, хватал с земли камни и швырял в него; когда, как мне казалось, можно было достать его, я бросался ничком на землю, надеясь поймать его как в ловушку, зажав между своим телом и землей. Сквозь слепивший меня пот я видел, словно сквозь облако, группу охотников вдали: одни смеялись, другие были взбешены; одних забавляли отчаянные телодвижения, которые я совершал, других бесил шум, производившийся мною во время облавы и спугивавший прочих зайцев.

Наконец, после неслыханных усилий, какие неспособны передать ни кисть, ни перо, я поймал своего зайца за одну лапку, потом за две, потом поперек туловища; роли переменились: теперь я молчал, а он испускал отчаянные крики; я прижал его к груди, как Геракл — Антея, и вернулся в свою яму, подобрав по дороге брошенное мною ружье.

Вернувшись в свою выемку, я смог внимательно осмотреть своего зайца.

Этот осмотр все мне объяснил.

Я выбил ему оба глаза, не нанеся больше никаких повреждений.

Тогда я обрушил ему на затылок известный удар, который для него был заячьим, хотя Арналь впоследствии назвал его кроличьим ударом; затем я перезарядил ружье; сердце у меня колотилось, рука дрожала…

Возможно, здесь мне следовало остановить рассказ, поскольку мой первый заяц уже убит, но мне кажется, что тогда повествование осталось бы незавершенным.

Итак, как я уже сказал, ружье было перезаряжено, сердце у меня колотилось, рука дрожала. Мне показалось, что заряд слишком велик, но я был уверен в стволе своего ружья, и этот излишек в четыре-пять линий давал мне возможность бить дальше.

Едва заняв место, я увидел, как прямо на меня бежит еще один заяц.

Я излечился от причуды стрелять в голову; впрочем, этот заяц должен был пробежать в двадцати пяти шагах от меня, подставив себя целиком.

Он так и сделал; я прицелился с большим спокойствием, чем можно было ожидать от новичка и чем я сам от себя ждал, и выстрелил, уверенный, что убил пару зайцев.

Порох вспыхнул, но выстрела не последовало.

Я прочистил ружье, насыпал пороху на полку и стал ждать.

Господин Моке знал это место и не напрасно его хвалил.

Третий заяц прибежал по следам своих предшественников.

Как и предыдущий, он пробежал передо мной в двадцати шагах; как и в прошлый раз, я прицелился в него; как и в прошлый раз, порох только вспыхнул.

Я был взбешен и чуть не плакал от ярости; к тому же показался четвертый заяц.

С ним произошло то же, что с двумя другими.

Он подставил себя под выстрел как нельзя любезнее, а мое ружье проявило все упрямство, на какое было способно.

Он пробежал в пятнадцати шагах от меня, и в третий раз мое ружье не выстрелило.

Было ясно: зайцам все известно и первый их них, пробежавший целым и невредимым, подал другим знак, что проход в этом месте свободен.

На этот раз я в самом деле заплакал.

Хороший стрелок, стоя на моем месте, убил бы четырех зайцев.

Облава закончилась, и ко мне подошел г-н Моке.

— У меня три раза загорелся порох, — пожаловался я, — три раза, и я упустил трех зайцев!

И я показал ему ружье.

— Дало осечку или вспыхнул порох? — спросил Моке.

— Порох загорелся! Что за чертовщина у него с затвором?

Господин Моке покачал головой, достал из своей охотничьей сумки пыжовник, насадил его на прут, извлек для начала из моего ружья пыж, затем пулю, потом второй пыж, за ним — порох и, вслед за порохом, пробку из земли в полдюйма: она попала в ствол, когда я бросил в зайца ружье, и я забил ее вглубь, когда вставлял первый пыж.

Я мог бы выстрелить по сотне зайцев, и сто раз не попал бы в них из своего ружья.

От каких мелочей все зависит! Если бы не эти полдюйма земли, у меня в охотничьей сумке лежали бы два или три зайца и я был бы королем облавы!

Вот на эту землю юношеских воспоминаний я и возвращался мужчиной, по-прежнему страстно любящим охоту и всегда плохо спящим в ночь, которая предшествует открытию охоты.

XXXIII

АЛЬФРЕД И МЕДОР

На этот раз я оказался во главе колонны — моего сына, Маке и моего племянника.

Моего сына вы знаете.

Маке вы знаете.

Но вы незнакомы с моим племянником.

Мой племянник в то время был высоким или, вернее, длинным парнем пяти футов восьми дюймов ростом, и он легче, чем верблюд из Священного писания, пролез бы в игольное ушко.

Каждому человеку соответствует какое-либо животное.

Среди животных мой племянник относился бы к отряду голенастых.

Его зовут Альфредом.

Во время охоты его сопровождал пес по кличке Медор.

О, Медор! Медор достоин поклонения.

И как Медор подходил Альфреду и как Альфред подходил Медору!

С тех пор как Альфред потерял Медора, он и сам уже не тот.

Альфред был то, что называется славный стрелок: он убивал трех животных из четырех.

А Медор!.. Никогда ни одной оплошности, ни одной ошибки, ни разу не сделал стойку на жаворонка.

Когда открывался сезон, мы начинали охоту как можно раньше, в пять часов утра, и Альфред становился в ряд с другими охотниками.

Но это была всего лишь уступка общественному мнению.

Альфред исчезал в первой же роще, в первом же песчаном перелеске, за первым же пригорком.

Мы видели, как он уходит вместе с Медором, который охотился в двадцати шагах впереди него.

В полдень, во время привала для обеда, мы снова видели Альфреда: он вышагивал, все так же равномерно выбрасывая длинные ноги.

Это был настоящий циркуль землемера, отсчитывающего метры.

Успокоившийся Медор шел рядом с хозяином.

Альфреда знаком приглашали пообедать с остальными, но он издали показывал кусок хлеба и бутылочку водки, качая головой и поясняя тем самым, что он рассматривает наш обед как сибаритство, недостойное настоящего охотника; затем он снова скрывался.

В пять часов все возвращались.

Пересчитав охотников, выясняли, что недостает одного Альфреда.

В семь часов, встав из-за стола, все выходили за ворота фермы подышать свежим воздухом и послушать куропаток.

И тогда тот, кто был наделен самым острым зрением, издавал восклицание.

На горизонте, на фоне красного заката, виднелся Альфред, по-прежнему отмерявший метр каждым шагом; только Медор, утром бежавший в двадцати шагах впереди него, в полдень шедший рядом с ним, вечером плелся в двадцати шагах позади него.

Поздней ночью охотник и пес возвращались на ферму.

Альфред неизменно приносил тридцать пять куропаток, десять перепелок, трех-четырех кроликов, двух-трех зайцев, а часто сверх того еще и пару коростелей.

Все это он нес в своей охотничьей сумке, не хвастаясь и не скромничая.

Этого хватило бы на три ягдташа, а его сумка казалась наполовину пустой.

Должно быть, Альфред восхитительно укладывал чемоданы.

Он извлекал животных одно за другим, приглаживал перышки и укладывал добычу на стол, начиная с мелкой и кончая крупной.

Операция продолжалась около четверти часа.

Мы считали дичь.

Оказывалось штук пятьдесят или шестьдесят.

После этого Альфред неизменно говорил:

— Ну, я думаю, настало время немного привести себя в порядок.

И прежде чем поесть, Альфред поднимался в свою комнату, чтобы надеть полосатые носки, лаковые туфли, тиковые брюки и куртку, повязать на свою длинную шею галстук нежной расцветки, шириной в палец и провести — несомненно, это была гигиеническая мера — по редким волосам щеткой, в которой волосков щетины было больше, чем волос на голове Альфреда.

Тем временем мы рассматривали добычу: примерно на четвертой ее части не было ран.

Эта часть была добычей Медора.

Ни одна собака не брала или не позволяла хозяину взять кролика в норе или перепелку из-под стойки так, как Медор.

На следующий день все повторялось, пыл собак и охотников понемногу угасал, но только не у Альфреда с Медором.

В тот день Медор на склоне лет и Причард на заре жизни должны были сразиться между собой.

Если бы они состязались в беге, Причард, безусловно, победил бы.

Едва выйдя за ворота фермы, Причард поднялся по откосу канавы, оглядел окрестности своими горчичными глазами, хлеща воздух своим султаном, и внезапно устремился к зарослям клевера.

Напрасно было кричать и свистеть ему: глухой, словно Смерть у Малерба, Причард заткнул уши и предоставил нам надрываться.

Углубившись в заросли на треть, он резко остановился.

— Надо же! — произнес Альфред, с глубоким презрением смотревший на него. — Похоже, он делает стойку!

— А почему бы ему не делать стойку? — спросил я.

— Черт возьми!

Александр скручивал папиросу; он уже собирался ее отложить, чтобы прийти вовремя.

— О, можешь не торопиться, — сказал я ему, — зажги ее.

И Александр, закончив скручивать, заклеил и затем зажег свою папиросу.

Причард стоял словно каменный.

— Посмотрим, что там, — предложил Альфред.

Мы направились к зарослям клевера.

Нас отделяло от Причарда расстояние примерно в четыреста шагов.

Мы подошли к собаке вплотную.

Причард не шевелился.

— Пройди перед ним, — сказал я Александру.

Александр прошел перед ним: никакого движения.

— Твоя собака косит! — сказал Александр.

— Как это косит?

— Да: она смотрит на Мориенваль, не горит ли Пьерфон.

— Ну, а ты взгляни себе под ноги, и внимательно; посмотришь, кто выскочит.

Я не успел договорить, как выбежал молодой заяц.

Александр выстрелил по нему — заяц упал.

Причард не шелохнулся.

Только он перестал косить: глаз, смотревший на Мориенваль, не горит ли Пьерфон, присоединился к тому, который смотрел на Пьерфон.

— Болван, — сказал ему Альфред, отвесив пинок чуть пониже султана, — ты что, не видишь, что он убит?

Причард обернулся с видом, означавшим: "Сам ты болван!" — и продолжал держать стойку.

— Каково! — сказал Альфред.

— Разве ты не видишь, — спросил я, — что он стоял над двумя зайцами сразу, что один побежал к Александру, а второй сейчас бросится под ноги Маке?

Я не успел закончить, как второй заяц выбежал в свою очередь, как будто только и ждал моих распоряжений.

Маке первым выстрелом промахнулся, а вторым его убил.

— Пойдем, Медор, пойдем! — позвал Альфред.

И он направился к Мориенвалю.

— Прекрасно! — сказал я Александру. — Альфред отправился совершать свой набег, до вечера мы его не увидим.

— Утратив его, утешимся надеждой, что он не вернется, — ответил Александр.

И он положил зайца в свою охотничью сумку.

Маке поступил со своим точно так же.

— Все равно, вчетвером с двумя собаками все шло как нельзя лучше, а втроем, всего с одной…

— Я считаю, что Причард один стоит двоих, — сказал Маке.

— А где он? — спросил Александр.

Мы огляделись.

Причарда не было.

В это время наше внимание привлек выстрел Альфреда, только что скрывшегося за лиственницей.

За этим выстрелом последовал крик: "Ищи, Медор, принеси! Ищи!"

— Вот Альфред и начал охотиться, — сказал Александр.

Пока Александр и Маке перезаряжали ружья, крики Альфреда, вместо того чтобы смолкнуть, только усилились.

— Посмотри-ка, — сказал я Александру, — да посмотри же!

Александр взглянул туда, куда я показывал.

— А-а! — сказал он. — Причард поймал куропатку.

— Он не поймал ее, он ее украл.

— У кого?

— Да у Альфреда же! Это та куропатка, которую он велел искать Медору.

В это время, опять со стороны Альфреда, послышался второй выстрел.

— Смотри, что делает Причард! — крикнул я Александру-

— Ах, вот оно что! — ответил он. — Ты должен был сказать мне, что мы отправляемся на спектакль, а не на охоту: я взял бы бинокль вместо ружья.

В самом деле, Причард, бросив куропатку, которую он нес, помчался на выстрел.

Через десять секунд он появился со второй куропаткой.

Альфред продолжал кричать во все горло:

— Неси, Медор! Неси!

— Не объясните ли вы, что здесь происходит? — спросил Маке.

— О, все очень просто, — ответил я. — Там, внизу, есть лесок; на опушке этого леска взлетела куропатка, и Альфред ее подстрелил; куропатка упала в лесу. Альфред, нимало не беспокоясь, крикнул: "Медор, ищи!" — и стал перезаряжать ружье. Альфред знает Медора, и у него не возникло никаких опасений. Но Альфред не знает Причарда: это вор, пират, разбойник! Он был в лесу и подобрал куропатку Альфреда до того, как Медор перебрался через овраг, и понес ее ко мне, не заботясь о том, я ли убил ее. Альфред, обеспокоенный тем, что не видел ни Медора, ни своей куропатки, отправился в лес, чтобы помочь собаке. Вторая куропатка поднялась в лесу: он убил ее, как и первую. Причард со своего места увидел, в каком направлении она падала. Бросив первую, он побежал за второй… И вот, смотрите, он несет вторую, как нес первую, вернее, он несет обеих!

— Ну, знаете ли!

— Конечно; он вернулся туда, где оставил первую куропатку; добравшись до нее, он, чувствуя, что пасть у него достаточно широкая для того, чтобы нести обеих, проделал тот ловкий фокус, который вы видите или, точнее, которого вы не видите… Смотри, Александр! Взгляните, Маке!

— Что он делает?

— Стойку над перепелкой, а в пасти — две куропатки!

— Как же он ее почуял?

— Он ее не почуял, он ее увидел; возьми у меня ружье.

— А из чего ты будешь стрелять?

— Я не стану в нее стрелять, я поймаю ее своей шляпой.

Я подошел к Причарду и, проследив за направлением его взгляда, увидел перепелку.

Через секунду она была накрыта моей шляпой.

— Ну-ну, — сказал Александр. — Возможно, это более забавно, чем охота, но это не охота.

В это время мы увидели Медора, который шел по следу Причарда, и Альфреда, который шел по следу Медора.

— Что с тобой? — спросил я у Альфреда.

— Что, что… Ты очень мил! Я стреляю по двум куропаткам, я убиваю обеих, но не могу найти ни одной! Веселое начало!

— Что ж, — ответил я ему, — мне повезло больше, чем тебе: я еще не сделал ни одного выстрела, а у меня уже две куропатки и перепелка.

И я показал ему одной рукой двух мертвых куропаток, другой — живую перепелку.

Всё свалили на Причарда, и Альфред осыпал его проклятиями.

Но Причарда уже не было рядом, чтобы выслушать их.

Где же он был?

Причард охотился сам по себе; поскольку охотиться с ним становилось слишком утомительно, мы решили использовать его лишь по случаю. Мы встали в ряд и дальше обходились без собаки.

Александр, у которого превосходное зрение, сразу же заметил Причарда в четверти льё от нас, по ту сторону долины.

Это была уже не наша территория, что мало волновало Причарда, но для нас было существенным.

Увидев куропатку, я по ней выстрелил: это был мой первый выстрел.

Раненная в бедро, она полетела вперед, и мне показалось, что она падает в той стороне, где парнишка собирал колосья.

У меня не было рядом Причарда, чтобы крикнуть ему: "Принеси!" Я решил проследить полет куропатки и принести ее сам.

По дороге я поднял молодого зайца и подстрелил его.

Это несколько отвлекло мое внимание от куропатки.

Поэтому, подобрав зайца и положив его в сумку, я обнаружил, что сбился с пути.

К счастью, сборщик колосьев послужил мне ориентиром.

Он уселся на землю и начал есть.

Я подошел к нему.

— Эй, парень, — спросил я, — не видал ли ты куропатки?

— Куропатки?

— Да.

— О, я немало повидал их, сударь.

— Конечно; но одну куропатку?

— Я и поодиночке их встречал.

— Раненую.

— Раненую?

— Да.

— Ну, это я не знаю.

— Не притворяйся дурачком; я спрашиваю тебя, не видел ли ты, как упала куропатка, когда я выстрелил?

— Значит, это вы стреляли?

— Да, это я стрелял.

— Я не видел, чтобы что-то упало.

Я недружелюбно взглянул на мальчика и принялся искать свою куропатку.

Александр помогал мне искать.

Внезапно он сказал:

— Смотри, Причард вернулся.

— Где же он?

— Рядом с твоим сборщиком колосков, и, кажется, собирается стянуть у него завтрак.

— Сухой хлеб? Ты не знаешь Причарда.

— Да посмотри же.

Я посмотрел. У меня вспыхнула догадка.

— Вот это лучше всего! — сказал я.

— Он делает стойку над мальчиком? — спросил Александр.

— Нет, над моей куропаткой: она не убита, она в кармане у мальчика.

— Осанна! — сказал Александр. — Если это так, я выдам Причарду награду за добродетель.

— Возьми десять су, подойди к этому юному предпринимателю, который, кажется, оказался в очень неудобном положении, и скажи ему следующие слова: "Куропатка моего отца и десять су или куропатка моего отца и пинок в…"

Сборщик колосьев вскочил и пытался удрать.

Но Причард, видевший, как убегает дичь, упрямо преследовал паренька, держа нос на уровне его кармана.

— Позовите же вашу собаку, господин охотник! — кричал шалопай. — Она меня сейчас укусит.

И он пустился бежать.

— Взять, Причард! Взять! — закричал я.

Причард подскочил к мальчику и зубами схватил карман его куртки.

— Ну, теперь для тебя все просто, — обратился я к Александру.

Приблизившись, Александр сунул руку в карман к мальчишке и извлек оттуда куропатку.

Поскольку это было единственное, что привлекало Причарда в новом знакомом, то едва куропатка покинула карман, как пес отпустил куртку.

Незачем продолжать рассказ о дальнейших подвигах Причарда. После целого дня, когда он предавался самым безумным и неожиданным чудачествам, я вернулся на ферму с пятью десятками штук дичи.

Альфред со своим классиком Медором добыл не больше.

Но из своих наблюдений за Причардом я сделал вывод: тот, кому выпало счастье обладать этим псом, должен охотиться в полном одиночестве.

Это собака трапписта.

XXXIV

КАК АЛЬФРЕД БЫЛ ВЫНУЖДЕН ВЕРНУТЬСЯ В КОМПЬЕНЬ В НАРЯДЕ ШОТЛАНДСКОГО СТРЕЛКА

На следующий день благодаря Причарду, который сделал стойку над стаей куропаток в зарослях клевера, принадлежащих одному из соседей г-на Моке из Брассуара, г-ну Дюмону из Мориенваля, у нас вышел спор с упомянутым г-ном Дюмоном.

Нам показалось, что г-н Моке к нам несправедлив и из соображений соседства, я думаю, даже родства, держит сторону г-на Дюмона.

Посоветовавшись между собой, мы решили к нему не возвращаться, бросить охоту и отправиться в Компьень.

Еще в супрефектуре Уаза мы наняли небольшую открытую повозку и нам посоветовали быть поосмотрительнее с ней и с лошадью.

Мы были неизменно осмотрительны, пока нас везло микроскопическое животное, узурпировавшее звание лошади, но едва достигавшее размеров осла.

Но, похоже, маленькие лошадки, как и люди небольшого роста, отличаются сварливым характером.

Наша лошадь всю дорогу не переставала с нами спорить.

Я вызвался быть ее переводчиком и, поскольку моя речь направлялась вожжами и была пересыпана хлесткими аргументами, лошадь в конце концов не то чтобы признала свою неправоту, но стала вести себя так, будто признавала, что я прав.

Благодаря этой хитрой диалектике я без всяких происшествий добрался до фермы и привез туда трех своих спутников.

Приняв решение ехать в Компьень, не заворачивая к Моке, мы послали в Брассуар нашего носильщика, приказав запрячь в повозку Ненасытного и вернуться за нами на дорогу, ведущую в Компьень.

Наш буцефал получил имя Ненасытного из-за своей способности нестись вперед, буквально пожирая пространство.

Лишь у Альфреда нашлись кое-какие возражения.

Ему придется вернуться в Компьень, не приведя себя в порядок; несомненно, это уронит его в глазах прекрасных дам, проживающих в супрефектуре Уаза.

Но мы пренебрегли светскими жалобами Альфреда: этого требовало наше оскорбленное достоинство.

К полудню мы увидели Ненасытного, повозку и носильщика.

Ненасытный, получивший на ферме порцию овса обычной лошади, ржал, вскидывал голову и двигал ушами наподобие телеграфа; все это обещало нам на обратном пути беседу не менее оживленную, чем по пути сюда.

В ту минуту как появился Ненасытный, охота была удачной, и мы решили, что повозка последует за нами, а позже мы в нее сядем.

Впрочем, мы считали, что это хороший способ успокоить возбужденного Ненасытного — заставить его проделать в качестве вступления к поездке в Компьень два-три льё по вспаханному полю и по жнивью.

Здесь было еще одно преимущество: каждую убитую штуку дичи мы отнесем в повозку (на следующий день после открытия охотничьего сезона не только ноги становятся несколько ленивыми, но и плечи).

К несчастью, наши предположения насчет Ненасытного не осуществились: вспаханная земля и жнивье его успокаивали, но ружейные выстрелы выводили из себя.

При каждом выстреле нашему носильщику приходилось выдержать бой с конем.

В два часа мы всех созвали.

На этот раз Альфред явился.

Альфред знал, что, если его в последнюю минуту не окажется на месте, ему придется проделать пешком четыре льё, а он, готовый проделать четыре и даже восемь льё полем напрямик, совершенно не горел желанием идти по дороге.

Повозка ждала нас у леса.

Мы расположились в ней следующим образом: Маке с Альфредом на задней скамейке, мы с Александром — на передней.

Медор, уже немолодой пес, имеющий право на уважение своих сородичей и даже хозяев, скромно и бесшумно проскользнул нам под ноги.

Было ясно, что ему хочется только одного: остаться незамеченным.

Его заметили, но лишь для того, чтобы похвалить за скромность.

Причард же, которого Альфред осыпал насмешками и обозвал ученой собачкой, выслушав угрозу, что следующую охоту ему, Причарду, придется открыть одетым в пальто, вроде того, в каком является в "Бродячих акробатах" Бильбоке — Одри, — Причард же, напротив, и не думал разделить с нами удобства повозки и пустился бежать по дороге в Компьень, подняв хвост и, казалось, совершенно забыв о тех, по меньшей мере, двух сотнях льё, что он проделал со вчерашнего дня.

Я хотел взять вожжи, но Александр заметил мне, что он ближе к Ипполиту по возрасту и потому править следует ему.

Меня это не слишком убедило, и все же с обычной своей беспечностью я уступил ему.

Впрочем, Александр, самый молодой из нас, больше всех был заинтересован в том, чтобы не быть убитым.

Довод плохой, но кажущийся правдоподобным.

Я так часто довольствуюсь дурными доводами, что удовольствовался и этим, который был не хуже прочих.

Мы выехали.

Все наши расчеты, связанные с Ненасытным, вспаханным полем и жнивьем, оказались совершенно ошибочными.

Препятствия, вместо того чтобы обуздать Ненасытного, лишь рассердили его: оказавшись на гладкой дороге, он понесся быстрее ветра.

— Хорошо! — сказал ему Александр и бросил поводья.

Дорога шла в гору.

Пробежав сотню шагов, Ненасытный понял, что поступает глупо, и успокоился.

Мы подумали, что он устал.

Но это оказалось притворством.

Ненасытный искал случая получше отомстить нам.

Вскоре такой случай ему представился.

Мы продолжали свой путь, болтая об охоте, и внезапно перед нами оказался довольно крутой склон.

На этом месте слева от нас уступами поднимался лес, справа был овраг примерно пятидесяти футов глубиной.

Дорожные службы проявили удивительную заботу о путниках и поставили тумбы через каждые десять шагов, вроде парапета вдоль оврага; но ничто не помешало бы повозкам, коням и пешеходам свалиться вниз в промежутках между тумбами.

С другой стороны дороги через каждые десять шагов были сложены кучи камней в виде вытянутых конусов.

Ненасытный бросил взгляд влево, взгляд вправо, взгляд перед собой.

Перед ним был спуск, слева — кучи камней, справа — овраг.

Место показалось ему удобным, а обстоятельства — благоприятными.

Он внезапно сменил рысь на галоп.

Александр вцепился в поводья, но Ненасытный помчался еще быстрее.

В его намерениях нельзя было усомниться, особенно мне, сидевшему на передней скамейке.

Тогда между мною и Александром произошел следующий разговор вполголоса:

— Скажи-ка…

— Что?

— Мне кажется, Ненасытный понес.

— Так и есть.

— Сдержи его.

— Не могу.

— Как не можешь?

— Так: он закусил удила.

— Что поделаешь!

Мы двигались со скоростью двадцать пять льё в час.

— В чем дело? — спросили одновременно Альфред и Маке.

— Ничего особенного, — ответил я, — Ненасытный расшалился.

И с этими словами я быстрым и резким движением, намотав левую вожжу на руку, потянул влево.

Мундштук выскочил из зубов Ненасытного, который, ощутив его давление, уступил, повернул влево и наступил на одну из тех куч камней, о которых я упоминал.

Видя, что его сбили с пути, чувствуя под ногами зыбкую почву, осыпающуюся из-под копыт, Ненасытный разъярился.

Утратив надежду сломать нам шею на склоне, он пожелал хотя бы какое-то возмещение этому.

Он стал лягаться, чтобы переломать нам ноги.

Он так сильно и так высоко взбрыкивал, что одна его задняя нога закинулась на оглоблю.

В этом необычайном положении Ненасытный, по-моему, окончательно потерял голову.

Самоубийство влекло его при условии, что вместе с собой он убьет и нас.

Поэтому он резко, а главное, так неожиданно, что нельзя было этому воспротивиться, сделал пол-оборота вправо и, двигаясь поперек дороги, по которой вначале бежал вдоль, устремился в овраг.

На этот раз наш диалог с Александром оказался коротким:

— Мы пропали!

— Да, папа.

Не знаю, как поступили другие, что касается меня, то я закрыл глаза и ждал.

Внезапно я ощутил толчок чудовищной силы и почувствовал, что меня выбросило из повозки на дорогу.

Сотрясение было ужасным.

Александр во весь рост упал на меня таким образом, что оказался защищенным от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах.

Он мгновенно вскочил.

Еще через мгновение я тоже встал на ноги.

— Ты что-нибудь повредил? — спросил я у него.

— Ничего. А ты?

— Ничего, — ответил я.

— Значит, династия Дюма жива и здорова, посмотрим, как остальные.

И мы в самом деле огляделись.

Альфред исчез.

Маке лежал почти бесчувственный.

Александр поспешил его поднять.

— Что с вами, дорогой мой?

— Я согласен на сломанную руку, если мой позвоночник будет спасен, — ответил Маке.

— Черт! — воскликнул Александр. — Знаете ли, то, что вы сейчас сказали, вовсе не смешно.

Маке побледнел и окончательно потерял сознание.

Александр оттащил его на левый склон.

Тем временем я осматривал свое бедро.

Я немного поспешил объявить, что ничего не повредил: я упал на ствол своего ружья, сплющив его своим весом и своим ударом, удвоенными весом и ударом Александра.

Это вызвало не перелом, нет, — к счастью, известь и цемент, из которых вылеплена моя бедренная кость, одержали победу над железом, — но ужасающий синяк.

Моя ляжка приобрела фиолетовый оттенок, напоминавший вывески колбасных лавок.

В эту минуту я заметил, что к нам присоединился Альфред: легкий как тростинка, и тонкий как стрела, не встретив на пути никакого препятствия, он отлетел на тридцать шагов.

В десяти шагах за ним следовал Медор.

— Смотри, — сказал я Александру, — мы искали Альфреда, вот и он: возвращается из Компьеня.

Я окликнул Альфреда и спросил его, какие у него новости.

— Я разорвал штаны сверху донизу.

— А то, что под ними?

— Подумаешь! — ответил Альфред.

— Кость защитила мясо, — произнес Александр. — А, вот и Маке приходит в себя.

Действительно, Маке открыл глаза. Во фляжке оставалось еще немного водки, мы дали ему выпить несколько капель.

Он встал на ноги слегка пошатываясь, но понемногу ему удалось на них утвердиться.

Теперь мы могли заняться Ненасытным, повозкой и разобраться в том, что произошло.

Каким-то чудом небесным в ту минуту, когда мы должны были упасть, колесо повозки налетело на тумбу, въехало на нее, и мы вылетели из повозки на дорогу.

Лошадь висела над пропастью, ее удерживал лишь вес повозки.

Лошадь барахталась в воздухе.

Мы приблизились к краю.

Головокружительный обрыв! Представьте себе овраг пятидесяти или шестидесяти футов глубиной, дно которого уютно устлано камнями, колючими кустами и крапивой.

Если бы колесо не налетело на тумбу — от лошади, от повозки и от нас остались бы только куски!

Мы сделали несколько попыток оттащить Ненасытного назад.

Эти попытки ни к чему не привели.

— Право же, — сказал Александр, — он сам выбрал это место, пусть там и остается, а мы займемся собой. Чего бы вам хотелось, Маке?

— Немного отдохнуть.

— Вот склон, раскрывающий вам свои объятия. А тебе, папа?

— Остаток водки.

— Как остаток водки? Мой отец будет пить водку?

— Успокойся, это для моей ляжки.

— В добрый час! Вот твоя водка. А тебе, Альфред?

— Я думаю, что самое время немного привести себя в порядок, — решил воспользоваться случаем Альфред.

И, достав из кармана гребешок, он принялся приглаживать волосы, как сделал бы в спальне на ферме г-на Моке.

— Так! — сказал он, покончив с этим. — Думаю, что теперь, не проявив излишней расточительности, могу преподнести свои брюки лесным божествам.

И, стащив свои изодранные штаны, он минуту подержал их перед нашими глазами, ожидая, не последует ли возражений, но все промолчали, и он швырнул свои брюки в овраг.

Мы промолчали, во-первых, потому что штаны Альфреда недостойны были сделаться предметом спора, а во-вторых, мы были заняты ногами Альфреда, которые доселе каждый из нас видел только укрытыми более или менее широкими чехлами.

— Альфред, — произнес Александр, — известно ли тебе, что говорил господин де Талейран ферретскому бальи, у которого ноги были вроде твоих?

— Нет; а что он ему говорил?

— Он говорил: "Господин бальи, вы самый храбрый человек во всей Франции". — "Почему это, монсеньер?" — "Потому что только у вас хватает смелости ходить на таких ногах!" Так вот, я считаю тебя большим храбрецом, чем ферретский бальи.

— Славная шутка!

— Я за нее не отвечаю, — возразил Александр, — она не моя.

— Ах, черт! — вдруг, отчаянно махнув рукой, воскликнул Альфред.

— Что случилось?

— Какой же я дурак!

— Не говори таких вещей, Альфред: тебе могут поверить.

— Представьте себе, ключ от моей дорожной сумки лежит в брюках.

— В тех брюках, которые остались в твоей сумке?

— Да нет же! В тех, которые я преподнес лесным нимфам.

— Не жалуйся, черт возьми! Ты счастливчик: ты теперь покажешься им в самом выгодном для себя виде, они примут тебя за Нарцисса, плутишка!

— Да, но там колючки и шипы.

— Ну, знаешь! Кто не рискует, тот не выигрывает.

Все это время мимо нас проходили крестьяне и крестьянки (в Крепи был базарный день), с любопытством смотревшие на нас, но, естественно, воздерживавшиеся от того, чтобы помочь нам.

Правда, в их умах могло зародиться сомнение.

Они прекрасно понимали, что делает бледный Маке, сидевший на склоне у леса; они прекрасно понимали, чем занят Александр: он развязал Маке галстук и тер ему виски платком, смоченным в прохладной воде ближайшего ручья; они прекрасно понимали мои действия — я делал примочки из водки на свое ушибленное бедро. Но они не могли понять, чем занимается это подобие шотландца с голыми коленями и ляжками, прохаживаясь у края оврага и устремив на него яростный взор, рыча и угрожающе размахивая руками.

Внезапно он издал радостный вопль:

— Я спасен!

И, указав своей собаке на овраг, прибавил:

— Ищи, Медор! Ищи!

Медор спустился на дно оврага.

Через пять минут он вернулся со штанами хозяина.

Только за время пути произошло несчастье: ключ выпал из кармашка. Карманы брюк оказались совершенно пустыми!

Сами понимаете, можно ли было надеяться его найти в этих зарослях.

Так что пришлось Альфреду вернуться в супрефектуру Уаза в наряде шотландца.

К счастью, когда мы добрались до первых домов, была глубокая ночь.

Мы послали того, у кого наняли повозку, за ней и за Ненасытным.

Они оказались там, где мы их оставили.

XXXV

КАК Я ПРИВЕЗ ИЗ КОНСТАНТИНЫ ГРИФА, КОТОРЫЙ ОБОШЕЛСЯ В СОРОК ТЫСЯЧ ФРАНКОВ МНЕ И В ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ — ПРАВИТЕЛЬСТВУ

Пока мы кувыркались на дороге, ведущей из Крепи в Компьень, о чем я имел честь рассказать вам в предыдущей главе, два человека в сопровождении двух спаги и нескольких туземных и европейских слуг возвращались после долгой поездки по дороге, ведущей из Блиды в Алжир.

— Как странно, что великолепная страна, по которой мы только что проехали, так малоизвестна, — обратился один из них к другому. — Знаете ли вы способ сделать ее популярной?

Тот, к кому был обращен вопрос, немного подумал, потом неожиданно ответил:

— Знаете ли вы, господин министр, как я поступил бы, если бы имел честь оказаться на вашем месте? Я устроил бы так, чтобы Дюма совершил то же самое путешествие, что и мы, и написал два-три тома об Алжире. Дюма сейчас в моде; его книгу прочтут, хотя это будут путевые заметки, и из трех миллионов его читателей, возможно, пятьдесят или шестьдесят тысяч увлекутся Алжиром.

— Хорошая мысль, — отозвался министр, — я об этом подумаю.

Два человека, оказавшие мне честь заниматься мною на дороге из Блиды в Алжир, были: один — г-н де Сальванди, министр народного просвещения, а второй — наш прославленный путешественник и любимый мой друг Ксавье Мармье.

И г-н де Сальванди так хорошо поразмыслил над сделанным ему предложением, что однажды прекрасным сентябрьским утром я получил от него приглашение на обед. Я отправился туда, очень удивленный оказанной мне честью. Я знал его только потому, что господин герцог Орлеанский поручил ему наградить нас с Гюго: его — крестом офицера Почетного легиона, меня — крестом кавалера этого ордена.

В то же время, для того чтобы наше награждение не вызвало слишком большого возмущения, он счел нужным присоединить к нам одного славного малого по имени Грий де Брюзелен. Поскольку не было никаких оснований давать ему крест, г-н де Сальванди подумал, что он один будет достаточным противовесом для Гюго и для меня.

Господин де Сальванди тоже сочинил в молодые годы нечто вроде романа, озаглавленного "Алонсо, или Испания…" уже не помню, в каком веке; но это не делало его моим собратом в достаточной мере для того, чтобы внушить ему мысль поддерживать знакомство со мной.

Чего же мог хотеть от меня г-н де Сальванди? Он звал меня не для того, чтобы сделать офицером ордена Почетного легиона: такие идеи не приходят сами по себе в министерские головы, а в особенности применительно к людям, которые того заслуживают.

Итак, я отправился на обед к г-ну де Сальванди, если и не очень встревоженный, то, по крайней мере, сильно озабоченный.

Господин де Сальванди встретил меня как нельзя лучше. Он сладко улыбался и после кофе увлек за руку в министерский садик, чтобы сказать:

— Милый мой поэт, вы должны оказать нам услугу.

— Поэт окажет услугу министру! Согласен, хотя бы только ради такого редкого случая. О чем идет речь?

— Что вы намерены делать зимой?

— Я? А разве у меня бывают намерения? Я живу как птичка на ветке: нет ветра — там и остаюсь, подует ветер — расправляю крылышки и лечу туда, куда несет меня ветер.

— Нет ли у вас возражений против того, чтобы ветер занес вас в Алжир?

— Ни малейших; напротив, у меня всегда было сильное желание побывать в Африке. Я должен был отправиться туда двадцать шестого июля тысяча восемьсот тридцатого года в пять часов вечера, но в пять утра в "Монитёре" появились известные ордонансы. Следствием явилось то, что вечером, вместо того чтобы сесть в мальпост, я взял ружье и три дня спустя, вместо того чтобы прибыть в Марсель, явился в Лувр.

— Так вот, если желание ваше осталось неизменным, я помогу вам совершить это путешествие.

— Времена сильно изменились! — ответил я. — Шестнадцать лет назад я был молодым человеком, вроде саламанкского бакалавра, бродившего по дорогам пешком, с ранцем за спиной и окованной железом палкой в руке. Сегодня я таскаю за собой целую свиту; такое путешествие — дело нешуточное.

— Поэтому, — сказал мне министр, — я даю на эту поездку десять тысяч франков.

— Послушайте, вам очень хочется, чтобы я поехал в Алжир?

— Конечно, раз я вам это предлагаю.

— Это доставит вам большое удовольствие?

— Огромное удовольствие.

— Так вот, я добавлю из своего кармана сорок тысяч франков к тем десяти тысячам, что вы мне даете, и совершу это путешествие.

Господин де Сальванди ошеломленно уставился на меня.

— А как же иначе? — сказал я. — Не думаете же вы, что я стану путешествовать, как какой-нибудь торговец лекарственными травами. Я собираюсь пригласить трех или четырех друзей поехать со мной; раз вы посылаете меня представлять Францию в Алжире, я хочу оказать честь Франции.

Господин де Сальванди подумал вначале, что я шучу, но в конце концов понял, что я говорю серьезно.

— И это еще не все, — продолжал я. — Если я поеду в Алжир, я желаю путешествовать со всеми удобствами, какие может предоставить мне правительство.

— До чего же вы привередливы! — заметил мне министр.

— Я привередлив как человек, который может отправиться туда и без вас и, отправляясь туда ради вас, ставит свои условия. Это вас смущает? Я совершу свое путешествие так, как считаю нужным.

— Но, значит, вы все же поедете?

— Конечно, да; вы подали мне идею, и теперь мне до смерти хочется поехать.

— Нет, я понимаю это по-другому: я хочу, чтобы вы ехали, но с поручением. Да, а о чем вы хотели попросить, когда я перебил вас? Хотите ли вы стать офицером Почетного легиона?

— Спасибо, мне это совершенно ни к чему. Я стал кавалером благодаря несчастному герцогу Орлеанскому, которого любил всем сердцем; если бы он был с нами и мог сделать меня офицером, возможно, я согласился бы на это; но, к большому моему сожалению, его с нами нет, и я предпочитаю остаться тем, кем он меня сделал, чем сделаться кем-то еще.

— Но, в конце концов, чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы в мое распоряжение и в распоряжение моих спутников был предоставлен государственный корабль, на котором мы будем двигаться вдоль берегов Алжира не по желанию ваших офицеров, но по моей прихоти.

— Ах, вот как! Но вы просите сделать для вас то, что делают для принцев.

— Всего-навсего. Если вы готовы сделать для меня только то, что и для всех остальных, незачем было меня беспокоить; мне достаточно было обратиться в дирекцию пассажирской конторы, и я получил бы возможность передвигаться на судах не только до Алжира, но по всему Средиземному морю.

— Хорошо, пусть будет по-вашему: вы получите судно.

Но, если вы думаете, что сможете на этом что-то выгадать, вы сильно ошибаетесь!

— Выгадать? Вы думаете, я рассчитывал на какую-то экономию? Для министра народного просвещения, позвольте сказать, вы довольно-таки непросвещенный человек.

— Ну, а теперь скажите, когда вы собираетесь выехать?

— Когда пожелаете. Мне надо закончить два-три романа — это займет две недели; мне надо продать несколько купонов железной дороги — это отнимет не больше часа.

— Итак, через две недели вы будете готовы?

— Вполне.

— А ваш Исторический театр?

— Его закончат без меня.

Я поклонился господину министру народного просвещения, и мы расстались.

На следующий день я имел честь обедать в Венсене с господином герцогом де Монпансье. Я рассказал ему о том, какая удивительная мысль посетила господина министра народного просвещения: отправить меня в Африку, чтобы я сделал популярным Алжир.

— Что же, идея превосходная, — ответил он. — Особенно если вы проедете через Испанию.

— А зачем мне проезжать через Испанию, монсеньер?

— Затем, чтобы быть на моей свадьбе; вам известно, что я женюсь одиннадцатого или двенадцатого октября?

— Я очень благодарен вам, монсеньер, вы оказали мне великую честь; но что скажет король? Ваше высочество знает, что он не вполне разделяет дружбу, которой вы меня удостаиваете.

— Король обо всем узнает только потом; и к тому же, раз он находит вас годным для того, чтобы ехать в Алжир, он должен найти вас годным и для того, чтобы заехать в Мадрид. В общем, пусть это вас не беспокоит: это я женюсь и я вас приглашаю.

— Я с благодарностью принимаю приглашение, монсеньер.

Это было двадцатого или двадцать пятого сентября; господин герцог де Монпансье собирался жениться одиннадцатого или двенадцатого октября. Значит, нельзя было терять ни минуты, если я хотел попасть в Мадрид за два-три дня до свадьбы.

Для начала я стал собирать средства, необходимые для путешествия. У меня было на пятьдесят тысяч франков купонов Лионской железной дороги. В то время на них теряли не больше пятой части; положение благоприятствовало продаже. Я поспешил выручить за мои купоны сорок тысяч франков.

Что касается правительственных десяти тысяч, то, поскольку они предназначались для Алжира, я не хотел притрагиваться к ним раньше; я велел перевести эти деньги господину маршалу Бюжо. После того как были приняты эти меры, главное было сделано; оставалось лишь найти спутников.

Я написал своему сыну и Луи Буланже:

"Завтра вечером я отправляюсь в Испанию и Алжир; хочешь ли ты поехать со мной?

Если да, то позаботься о чемодане. Только выбирай самый маленький.

Твой

Алекс. Дюма".

То же самое циркулярное письмо я написал Маке, только заменил "ты" на "Вы".

Все трое ответили мне согласием.

Оставалось найти образцового слугу, который один должен был и следить за багажом, и стараться, в меру своих способностей, чтобы четыре путешественника не умерли с голоду.

Я сказал "найти", потому что ни один из слуг, какие у меня были в то время, не годился для путешествия: Алексис был слишком молод; кучер ничего не умел; что касается Мишеля, я ни одной минуты не думал за те двенадцать лет, которые он жил у меня, будто он состоит на моей службе: Мишель просто-напросто был на службе у себя самого; только Мишель, любивший животных, заставил меня поверить, что это я их люблю, и для собственного удовольствия умножал число двуногих, четвероногих и четвероруких. Именно таким образом я оказался, по словам Мишеля, обладателем двенадцати или пятнадцати курочек неизвестной породы; пяти или шести ценных петухов; двух псов, один из которых, как вы видели, хотел меня съесть; трех обезьян и кота, которые совершили против моих колибри, ткачиков и перепелок поход, возможно еще не забытый вами.

Значит, Мишель должен был оставаться со своими животными или, если я возьму с собой Мишеля, мне придется везти вместе с ним его животных.

В это время случай пришел мне на помощь. Заметьте, я не обладаю таким самомнением, чтобы сказать "Провидение": его я оставляю на долю коронованных особ.

Шеве, которому я был должен 113 франков, услышав, что я отправляюсь в кругосветное путешествие, доставил себе удовольствие явиться ко мне, чтобы я уплатил по счету, прежде чем покину Сен-Жермен.

Так что однажды утром он вошел ко мне со счетом в руках. Рассчитавшись с ним, я спросил у него, не знает ли он, случайно, хорошего слугу, который захочет поехать со мной в Испанию и Алжир.

— О, как удачно у вас получилось, сударь, — ответил он. — У меня есть для вас просто жемчужина: негр.

— Стало быть, черная жемчужина?

— Да, сударь, но настоящая.

— Черт возьми! Шеве, у меня уже есть десятилетний негр, который один ленив, как два двадцатилетних негра, если они доживают до двадцати лет.

— Это как раз его возраст, сударь.

— Значит, он окажется ленив, как два сорокалетних негра.

— Сударь, это не настоящий негр.

— Как, он крашеный?

— Нет сударь: это араб.

— Ах, черт! Араб просто бесценен для поездки в Алжир, если только он говорит по-арабски не так, как Алексис по-креольски.

— Сударь, я не знаю, как Алексис говорит по-креольски, но я знаю, что у меня был однажды офицер спаги, и он, хоть и коверкая арабский, поболтал с Полем.

— Его зовут Поль?

— Мы его зовем Поль, это его французское имя; но для своих соотечественников он имеет другое имя — арабское, которое означает "Росный Ладан".

— Вы за него ручаетесь, Шеве?

— Как за самого себя.

— Ну, пришлите мне вашего Росного Ладана.

— Ах, сударь, увидите, какое сокровище вы приобретете! Камердинер с кожей самого красивого оттенка, какой только возможно увидеть, между лимоном и гранатом, и говорит на четырех языках, не считая родного; легок на ногу и ездит верхом; у него только один недостаток: теряет все, что вы ему дадите, но, как вы сами понимаете, если ему ничего не давать…

— Хорошо, Шеве, спасибо, спасибо!

В четыре часа я увидел Поля и понял, что Шеве не обманул меня: Росный Ладан ничем не напоминал конголезских или мозамбикских негров с их вдавленными лбами, приплюснутыми носами и толстыми губами.

Это был абиссинский араб, обладавший всей изысканностью своей расы. Как и сказал Шеве, оттенок его кожи осчастливил бы Делакруа. Желая составить суждение о его филологических познаниях, которые мне так расхваливали, я обратился к нему с несколькими словами на итальянском, английском и испанском языках: он отвечал довольно верно, и, поскольку по-французски он говорил прекрасно, я убедился, как и Шеве, что он знал четыре языка, не считая родного.

О том, как эта капля благовоний по имени Росный Ладан появилась на склоне гор Саман, между берегами озера Амбра и истоками Голубой реки, он сам не смог рассказать мне, следовательно, и я вам этого не скажу. Единственное, что можно разглядеть в потемках его младенчества: один англичанин — путешествующий джентльмен, который прибыл из Индии, перебравшись через Аденский залив, — решил подняться по реке в Насо, проехать через Эмфрас и Гондар; увидев в этом последнем городе юного Росного Ладана, которому тогда было пять или шесть лет, нашел его подходящим для себя и купил у отца за бутылку рома.

Мальчик поехал дальше с хозяином; два или три дня он плакал, расставшись с родными, потом отвлекся — на детей особенно сильно воздействует разнообразие окружающего — и через неделю, когда они достигли истоков реки Рахад, почти утешился. Англичанин спускался по реке Рахад до того места, где она впадает в Голубую реку, потом — по Голубой реке до того места, где она впадает в Белый Нил; на две недели он остановился в Хартуме, затем продолжил путь и спустя два месяца прибыл в Каир.

Росный Ладан оставался у хозяина шесть лет; за эти шесть лет он объехал Италию и кое-что выучил по-итальянски, Испанию — и немного заговорил по-испански, Англию — и кое-как выучил английский, наконец, он обосновался во Франции и здесь действительно хорошо выучил французский.

Дитя озера Амбра, он наслаждался бродячей жизнью, напоминавшей жизнь его предков, царей-пастухов, и выглядел так внушительно, что я всегда утверждал и продолжаю утверждать: он происходил от завоевателей Египта. Так что, если бы это зависело только от него, он, вопреки поговорке славного короля Дагобера, никогда не покинул бы своего англичанина, это англичанин его покинул. Это был великий путешественник, он повидал все. Он видел Европу, Азию, Африку, Америку и даже Океанию; он осмотрел все в этом мире и решил посетить другой. Каждое утро в семь часов он звонил, вызывая Росного Ладана. Однажды утром он не позвонил. В восемь часов Росный Ладан вошел к нему в спальню и нашел его висящим под потолком на шнурке от колокольчика.

Этим объяснилось, почему он не позвонил.

Англичанин был щедрым и даже позаботился, перед тем как повеситься, оставить сверток с гинеями для Росного Ладана; но Росный Ладан не был бережливым. Настоящее дитя тропиков, он любил все блестящее, лишь бы оно сверкало, и ему было безразлично, медь это или золото, стекло или изумруд, блестка или рубин, страз или бриллиант; поэтому он потратил свои гинеи на то, чтобы покупать все блестящее, пропуская между покупками по несколько глотков рома, потому что Росный Ладан очень любил ром, о чем забыл сообщить мне Шеве, без сомнения подумавший, что я и сам это замечу.

Когда Росный Ладан — не скажу, что проел: бедняга был довольно слабым едоком — промотал свою последнюю гинею, он понял, что пора искать новое место.

Он был красивым, приветливым, с ясным взглядом и открытой улыбкой и вскоре нашел нового хозяина. Этот новый хозяин, оказавшийся французским полковником, увез его в Алжир. Там Поль почувствовал себя почти что дома. Алжирцы говорили на его родном языке или, вернее, он говорил на родном языке алжирцев, но более чистом и изысканном, поскольку он изучал арабский в первоисточнике его. Он провел в Алжире пять лет, и в эти пять лет милость Господня коснулась его, он был окрещен, получив имя Пьер, несомненно с тем, чтобы, как его святой покровитель, обрести возможность отречься от Бога трижды.

К несчастью, выбирая это имя, Росный Ладан забыл, что его носил и хозяин. Полковник, не желая иметь слугу, которого звали бы так же, как его самого, лишил Росного Ладана имени Пьер и назвал его Полем, подумав, что ему должно быть приятно перейти от покровителя, держащего ключи, к покровителю, держащему меч.

Когда истекли пять лет, о которых мы уже рассказали, полковник получил отставку; он вернулся во Францию, чтобы выразить несогласие с приказом, но приказ был подтвержден, и полковник, оказавшись на половинном содержании, объявил Полю, что, к великому своему сожалению, должен с ним расстаться.

Между полковником и англичанином было досадное различие, состоявшее в том, что полковник, оставаясь в живых и нуждаясь в своих деньгах до последнего дня, дал Полю только сумму, причитавшуюся при расчете, и эти деньги (33 франка 50 сантимов) быстро просыпались сквозь смуглые пальцы Поля.

Но во время службы у полковника, который был тонким гурманом, Поль приобрел полезное знакомство — с Шеве. Вы видели, как Шеве рекомендовал мне его, сказав, что это превосходный слуга, единственный недостаток которого — терять все, что ему дают.

Где-то, чуть выше, я говорил уже, что Шеве забыл предупредить меня о пристрастии Поля к рому, и прибавил, что Шеве подумал, будто я и сам смогу это заметить.

Так вот, Шеве переоценил мою проницательность. Конечно, время от времени я видел, как Поль встает на моем пути в положение на караул, вытаращив глаза с пожелтевшими белками; я замечал, как он отчаянно прижимает мизинец ко шву своих штанов — эту изящную и вместе с тем воинскую позу он приобрел, когда служил у полковника; я слышал, конечно, как он смешивает английский с французским, испанским и итальянским; но, поглощенный своей работой, я почти не обращал внимания на эти внешние изменения и был по-прежнему им доволен; следуя рекомендациям Шеве, я ничего не доверял ему, кроме ключа от погреба, который Поль, изменив своим привычкам, не потерял ни разу.

Итак, я оставался в неведении относительно роковой склонности Поля до тех пор, пока внезапное обстоятельство мне ее не открыло. Отправившись как-то на охоту, где собирался задержаться на неделю, я неожиданно вернулся на следующий день и, вернувшись, как обычно, позвал Поля.

Поль не откликнулся. Я позвал Мишеля — он был в саду. Я позвал жену Мишеля, Огюстину, — она отправилась за покупками. Я поднялся в комнату Поля, опасаясь, что он повесился, как его прежний хозяин.

Я успокоился, бросив на него взгляд: Поль пока что совершенно расстался с вертикальным положением и принял горизонтальное. Одетый в парадную ливрею, он лежал на постели, застывший в неподвижности, словно его забальзамировали по методу г-на Ганналя. Признаюсь, если я и не поверил, что он забальзамирован, то мог бы подумать, что он скончался. Я окликнул его — он не ответил; я потряс его — он не пошевелился; я поднял его за плечи, как пьеро поднимает арлекина, он не согнулся ни в одном суставе. Я поставил его на ноги и, увидев, что ему совершенно необходима поддержка, прислонил к стене.

Во время этой последней операции Поль, наконец, проявил признаки жизни: он попытался заговорить и открыл глаза, в которых видны были одни белки; наконец ему удалось издать нечленораздельный звук, а затем он довольно нелюбезно поинтересовался:

— Почему это меня поднимают?

В эту минуту у двери комнаты Поля послышался шум… Это Мишель, услышав из дальнего конца сада, что я его зову, поспешил ко мне.

— Что с Полем, — спросил я у него, — он помешался?

— Нет, сударь, но он пьян.

— Как это пьян?

— Да, сударь; стоит вам отвернуться, как у него уже в зубах горлышко бутылки.

— Как, Мишель, вы это знали и не сказали мне?

— Я служу у вас садовником, а не шпионом.

— Действительно, Мишель, вы правы. Хорошо, но что теперь делать с Полем? Я не могу весь день держать его у стены.

— Если вы хотите протрезвить Поля, это очень просто.

Вы помните, что у Мишеля всегда находилось средство в любых затруднительных обстоятельствах.

— Что же надо сделать, Мишель, чтобы Поль протрезвел? Черт возьми! Поль, постарайся стоять у стены!

— Вам надо только взять стакан воды, добавить в него восемь или десять капель щелочи и заставить Поля это выпить. Поль чихнет и протрезвеет.

— У вас есть щелочь, Мишель?

— Нет; но у меня есть нашатырный спирт.

— Это все равно. Налейте в стакан немного нашатырного спирта и принесите мне.

Через пять минут Мишель вернулся с микстурой. Мы разжали Полю зубы ножом для разрезания бумаги, вставили между ними край стакана и осторожно вылили его содержимое, которое распределилось по двум направлениям: часть попала в пищевод, часть — на галстук; хотя галстук оказался смоченным гораздо обильнее, чем глотка, Поль, как и предсказывал Мишель, тем не менее так неистово чихнул, что я отступил, бросив его одного. Он еще немного покачался, снова чихнул, вытаращил глаза и произнес только одно слово, выразив им все свои мысли:

— фу!

— Так вот, Поль, — сказал я ему, — теперь, когда ты протрезвел, ложись спать, друг мой, а когда проснешься, приходи за расчетом: я не люблю пьяниц.

Но Поль то ли вообще обладал повышенной нервной чувствительностью, то ли эта чувствительность обострилась под воздействием нашатырного спирта, он, вместо того чтобы спать, как я ему посоветовал, или получить причитающееся, на что у него было право, закинул голову, ломая руки и гримасничая, словно бесноватый. У Поля случился нервный припадок, но, продолжая извиваться, вернее, в промежутках между этими конвульсиями, он выкрикивал:

— Нет, я не хочу уходить! Нет, мне здесь хорошо, и я останусь! Я расстался с моим первым хозяином только потому, что он повесился; я расстался с моим вторым хозяином только потому, что он ушел в отставку. Господина Дюма не отправили в отставку, господин Дюма не повесился, я хочу остаться у господина Дюма.

Меня тронула эта привязанность к моей особе. Я взял с Поля обещание — нет, не бросить пить совсем, он честно отказался дать мне его, — пить как можно меньше. Я потребовал вернуть мне ключ от погреба (я тем более признателен Полю за это возвращение, что он отдавал ключ с видимым сожалением), и все вернулось на круги своя.

Я был тем более снисходителен к Полю, что за несколько дней до моего отъезда в Испанию мой друг де Сольси, зайдя пригласить меня на обед, поговорил с Полем по-арабски и заверил меня, что Поль говорит по-арабски не хуже Боабдила или Малек-Аделя.

В назначенный день мы выехали — Александр, Маке, Буланже и я — в сопровождении черной тени, которая была не кем иным, как нашим другом Полем.

Я не намерен здесь рассказывать об этом знаменитом путешествии в Испанию, куда я, как утверждают, отправился в качестве историографа свадьбы господина герцога де Монпансье, ни о еще более известном путешествии в Африку, которое благодаря г-ну де Кастеллану, г-ну Леону де Мальвилю и г-ну Лакроссу получило такие шумные отклики в Палате депутатов.

Нет, я намерен просто-напросто перейти к истории нового животного, которое после этого путешествия в Африку прибавилось к моей коллекции.

Я был в Константине и, с ружьем в руках, подстерегал круживших над бойней грифов. Я уже два или три раза безрезультатно по ним выстрелил, когда позади меня послышался голос:

— Если вы хотите такого, и к тому же живого, я продам его вам, и недорого.

Обернувшись, я узнал гамена чистейшей французской крови из самого бедного парижского квартала — Бени-Муфтара, как он сам себя называл; он два-три раза был моим проводником и каждый раз мог похвастаться моей щедростью.

— Красивого?

— Великолепного.

— Какого возраста?

— Еще молочные зубы не выпали.

— Как это?

— Ему самое большее полтора года. Вы знаете, что грифы живут до ста пятидесяти лет?

— Мне не обязательно нужно, чтобы он достиг этого возраста. И за сколько он продается, твой гриф?

— О, вы получите его за десять монет.

Незачем объяснять моим читателям, что в переводе с арго "десять монет" означает десять франков.

— Хорошо, Бени-Муфтар, — ответил я, — устрой мне это дело за двенадцать, и получишь сорок су.

— Только, — продолжал мальчик, словно охваченный угрызениями совести, — я должен предупредить вас об одной вещи.

— О какой?

— Он злой как черт, этот проклятый гриф, и только тот, кто взял его из гнезда и кормит, может к нему приблизиться.

— Что ж, раз он такой злой, — решил я, — мы ему наденем намордник.

— Да; но, когда станете его надевать, берегите пальцы. Позавчера он откусил большой палец у одного кабила, а вчера оттяпал хвост у собаки.

— Я буду внимателен.

На следующий день я стал обладателем великолепного грифа, лишенного каких-либо недостатков, кроме одного: как предупредил меня Бени-Муфтар, он готов был сожрать все, что оказывалось поблизости.

Грифа немедленно окрестили именем его соотечественника Югурты. Для большей безопасности Югурту мне отдали в большой клетке из досок, и у несчастного пернатого каторжника на лапе, заботливо обмотанной тряпкой, была цепь длиной в два или три фута.

Когда пришло время отъезда, мы вернулись тем же путем, каким приехали, то есть в дилижансе, ходившем между Филипвилем и Константиной.

Этот дилижанс был хорош тем, что двигался очень медленно и так кружил, что любители поохотиться могли всю дорогу доставлять себе это удовольствие.

Югурте очень хотелось присоединиться к таким любителям. С высоты империала он видел множество птиц, казавшихся ему его естественными подданными; небесный тиран явно жалел о том, что не может проглотить их вместе с перьями, и он выместил свою досаду на пальце одного из пассажиров империала, пожелавшего познакомиться с ним поближе.

До Филипвиля мы добрались без других происшествий. Там положение осложнилось: нам оставалось проделать около льё до места отплытия, то есть до Сторы, а карета до Сторы не шла.

Правда, из Филипвиля в Стору ведет прелестная дорога вдоль залива — справа море, слева красивые холмы и рощи, — и эти господа решили пройтись пешком.

Но как будет передвигаться Югурта?

Взвалить ящик на спину человеку было невозможно: гриф сквозь щели между досками сожрал бы носильщика. Подвесить клетку к двум шестам и поместить наподобие носилок на спины двоим обошлось бы в пятьдесят франков, а когда покупаешь грифа за двенадцать франков, если считать с комиссионными, не хочется платить пятьдесят за его перевозку. Я придумал средство: удлинить его цепь до восьми или десяти футов с помощью веревки и подгонять грифа впереди себя жердью, заставляя его идти по земле, как поступают с индюками те, что пасут их.

Самым трудным делом оказалось выманить господина Югурту из клетки. И думать было нечего, чтобы отрывать доски руками: прежде чем рука оторвала бы доску, гриф сожрал бы руку.

Для начала я привязал к цепи веревку, затем поставил по бокам клетки двух человек с заступами: каждый из них, вставив заступ между досками, начал тянуть в свою сторону.

В математике две равные силы, приложенные к одному объекту, взаимно уничтожаются, но, когда у объекта есть разрывы в связи частей, он должен уступить и двинуться в сторону того, кто тянет сильнее.

Поэтому сначала лопнула одна доска, потом другая, третья, и наконец целая сторона клетки оказалась открытой. Поскольку Югурта не потерял ни единого пера, первым его побуждением было вырваться наружу, расправить крылья и улететь; но улетел он всего лишь на длину веревки: будь ты гриф или майский жук, если у тебя веревка на лапе, ты должен или разорвать ее, или оставаться пленником.

Югурте пришлось спуститься. Он был очень умной тварью и видел, что ему мешает, а мешал ему я, поэтому он бросился на меня в обманчивой надежде вынудить меня обратиться в бегство или сожрать меня, если я не убегу.

Однако Югурта имел дело с животным не менее умным, чем он сам. Я предвидел нападение и приказал Полю вырезать для меня кизиловую палку толщиной в палец и длиной в восемь или десять футов.

Я наотмашь ударил Югурту своей жердью; он, казалось, удивился, но продолжал путь; я стегнул его наотмашь второй раз, и он резко остановился; наконец я хлестнул его в третий раз, и это заставило его повернуть назад, то есть в Стору; как только он вступил на этот путь, мне оставалось только умело распределять удары палкой, и Югурта прошел эти четыре или пять километров вместе с нами, к полному восторгу моих спутников и людей, встречавшихся нам на дороге.

Прибыв в Стору, Югурта охотно пошел в лодку, из лодки — на борт "Быстрого", устроился на бушприте и, при-17*

вязанный к основанию мачты, ждал, пока для него сделают новую клетку. Он сам вошел в нее, позволил забить гвозди, даже не пытаясь раздробить пальцы рабочим, с видимой признательностью принимал куски мяса, выдаваемые судовым коком с регулярностью, делавшей честь его филантропии; и через три дня после своего водворения на судно он уже подставлял мне голову, чтобы я почесал ее, как почесывают попугаев, но, когда мы оказались в Сен-Жермене, Мишель тщетно пытался заставить его произнести неизбежное: "Почесать цыпочку!"

Вот как я привез из Алжира грифа; он обошелся в сорок тысяч франков мне и всего в десять тысяч — правительству.

XXXVI

КАК ПРИЧАРД НАЧАЛ ПОХОДИТЬ НА МАРШАЛА САКСОНСКОГО, КОТОРОМУ МАРС ОСТАВИЛ НЕВРЕДИМЫМ ТОЛЬКО СЕРДЦЕ

Когда я вернулся во Францию, дом, который я строил на дороге в Марли, был почти готов; за несколько недель оклеили и закрыли деревянными панелями стены на целом этаже, и я смог исполнить желание владельца виллы Медичи: увидев, что я потратил на устройство его дома семь или восемь тысяч франков, он вполне естественно захотел в него вернуться и воспользоваться сделанными мною улучшениями.

Итак, я покинул Сен-Жермен, чтобы поселиться в Пор-Марли, в том знаменитом доме, который г-жа Меленг позже назвала "Монте-Кристо" и который с тех пор привлекал всеобщее внимание.

Мишель давно уже заботился о размещении животных; должен сказать, что он гораздо меньше занимался моим устройством и даже своим собственным.

Не знаю, как выглядит Монте-Кристо сегодня, но в мое время там не было ни стены, ни рва, ни изгороди, ни вообще какой-либо ограды; поэтому люди и животные могли входить в Монте-Кристо, свободно по нему разгуливать, собирать цветы и фрукты, не боясь обвинения в краже с перелезанием через ограду или краже со взломом. Что касается животных — я в особенности хочу поговорить о собаках, — то Причард, по характеру своему очень гостеприимный, радушно принимал их с чисто шотландским бескорыстием и непринужденностью.

Причард приглашал гостей самым простым и древним способом.

Он устраивался на середине дороги в Марли и приближался к каждой проходившей мимо собаке с тем полуугрожающим, полудружеским видом, с каким собаки подходят друг к другу, здоровался с новоприбывшим и обнюхивал его под хвостом, сам подвергаясь такому же обращению без малейших возражений.

Потом, когда благодаря этим прикосновениям дружба укреплялась, происходил примерно такой разговор:

— Хороший у тебя хозяин? — спрашивал чужой пес.

— Неплохой, — отвечал Причард.

— В его доме хорошо кормят?

— Два раза в день дают густую похлебку, кости на завтрак и обед, а все остальное время имеешь то, что сможешь украсть на кухне.

Чужой пес облизывался.

— Черт! — говорил он. — Неплохо тебе живется!

— Не жалуюсь, — отвечал Причард.

И, видя, что чужая собака задумалась, он прибавлял:

— Не хочешь ли сегодня пообедать со мной?

Собаки в этих случаях не следуют глупому человеческому обычаю заставлять себя уговаривать.

Пес с благодарностью принимал приглашение, и во время обеда я с удивлением смотрел, как незнакомое животное, вошедшее следом за Причардом, садится справа от меня, если Причард садился слева, и просительно кладет лапу мне на колено, доказывая тем самым, что слышал самые лестные отзывы о моем христианском милосердии.

Приглашенный Причардом провести с ним и вечер, пес, несомненно, оставался, а вечером замечал, что возвращаться домой слишком поздно, и ложился спать где-нибудь на травке.

Утром пес, собираясь уйти, делал три или четыре шага к двери, потом, переменив мнение, спрашивал Причарда:

— Не покажется ли бестактностью, если я здесь останусь?

Причард отвечал:

— Если вести себя осторожно, можно убедить, что ты соседская собака; через два или три дня на тебя перестанут обращать внимание и ты станешь здесь своим, точно так же как эти бездельники-обезьяны, которые весь день прохлаждаются, как этот обжора гриф, который только и знает есть требуху, и этот болтун ара, который целый день орет сам не зная что.

Пес постепенно стал обживаться в Монте-Кристо: в первый день он прятался, на второй начинал со мной здороваться, на третий бегал за мной; так в доме появлялся еще один постоялец.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды Мишель не сказал мне:

— Знаете ли, вы, сударь, сколько здесь собак?

— Нет, Мишель, — ответил я.

— Сударь, их здесь тринадцать.

— Это нехорошее число, Мишель, и надо следить за тем, чтобы они не садились за стол все вместе: одна из них обязательно умрет первой.

— Но дело не в этом, сударь.

— А в чем же?

— Эти ребята могут в день съедать по целому быку вместе с рогами.

— Думаете, Мишель, они и рога съедят? По-моему, нет.

— Если вы так к этому относитесь, мне нечего сказать.

— Вы ошибаетесь, Мишель; говорите, и я буду относиться к этому в точности так, как вам захочется.

— Так вот, если вы предоставите мне действовать, я просто возьму хлыст и завтра же утром выгоню всех из дома.

— Мишель, давайте будем соблюдать приличия; в конце концов, все эти собаки, оставаясь здесь, оказывают честь дому; устройте сегодня для них парадный обед, предупредите о том, что этот обед — прощальный, и после десерта гоните их за ворота.

— Как же вы хотите, чтобы я выгнал их за ворота, если нет ворот?

— Мишель, — продолжал я, — надо терпеть некоторые тяготы, обусловленные средой, общественным положением и характером, который мы имели несчастье получить свыше; раз собаки попали в дом, Господь с ними, пусть остаются! Не думаю, чтобы животные когда-нибудь разорили меня, Мишель, только следите, в их же интересах, за тем, чтобы собак перестало быть тринадцать, друг мой.

— Сударь, я прогоню одну, чтобы их стало двенадцать.

— Нет, Мишель, напротив, приведите еще одну, чтобы их стало четырнадцать.

Мишель вздохнул:

— Была бы это хотя бы свора.

Но это и была свора, удивительная свора — в нее входили: волкодав, пудель, барбе, грифон, кривоногий бассет, нечистых кровей терьер, такой же кинг-чарлз и даже турецкая собака, у которой на всем теле не было шерсти, только султан на голове и кисточка на хвосте.

Так вот, все они жили вместе в полнейшем согласии; фаланстер или моравские братья могли бы поучиться у них братским отношениям. Конечно, во время еды случалась небольшая грызня; были любовные ссоры, в которых, как всегда, слабейший оказывался побежденным; но должен сказать, что стоило мне появиться в саду, как воцарялась самая трогательная гармония. Не было среди собак ни одной — как бы лениво она ни грелась на солнце, как бы удобно ни лежала на травке, как бы нежно ни беседовала с соседкой, — которая не прервала бы свой отдых, свой послеобеденный сон, свою беседу, чтобы кинуться ко мне, умильно глядя на меня и виляя хвостом. Каждый на свой лад старался выразить мне свою благодарность: одни дружески проскальзывали у меня между ног, другие вставали на задние лапки и, как говорится, служили, наконец, остальные прыгали через трость, которую я перед ними протягивал, — прыгали то в честь русского императора, то в честь испанской королевы, но с каким-то классическим упорством отказывались прыгать в честь бедного прусского короля, монарха самого скромного из всех и самого популярного если не среди своего народа, то среди собак всех наций мира.

Мы завербовали маленькую испанскую ищейку, назвав ее Лизеттой, и число собак достигло четырнадцати.

И в конце концов все эти четырнадцать собак обходились мне всего в пятьдесят или шестьдесят франков в месяц. Один-единственный обед, устроенный для моих пяти или шести собратьев, обошелся бы мне в три раза дороже, и к тому же вполне вероятно, что они похвалили бы мое вино, но несомненно, выйдя из моего дома, обругали бы мои книги.

Из всей этой своры Причард выбрал себе приятеля, а Мишель — любимца: это был кривоногий, приземистый бассет, передвигающийся почти ползком; двигаясь самым быстрым ходом, он проходил льё в полтора часа, но, по словам Мишеля, у него была лучшая глотка во всем департаменте Сена-и-Уаза.

В самом деле, у Портюго — так звали пса — был лучший бас из всех, какие только можно услышать, преследуя кролика, зайца или косулю; иногда, когда я работал ночью, этот великолепный голос раздавался где-то поблизости, и сам святой Губерт порадовался бы ему в своей могиле. Чем занимался Портюго в такой час и почему бодрствовал, когда вся свора спала? Однажды утром эта тайна мне была открыта.

— Сударь, — сказал Мишель, — не хотите ли съесть на завтрак славное фрикасе из кролика?

— А что, Ватрен прислал кроликов? — спросил я.

— Как бы не так, я уже больше года не видел Ватрена.

— Тогда что же?

— Вам, сударь, нет надобности знать, откуда возьмется кролик, если только фрикасе окажется вкусным.

— Берегитесь, Мишель! — сказал я ему. — Вас поймают, друг мой.

— Да что вы, сударь, я не прикасался к ружью после закрытия охоты.

Я понял, что в этот день Мишель решил больше ничего не говорить мне; но я знал Мишеля и был уверен, что рано или поздно язык у него развяжется.

— Да, Мишель, — ответил я, — я охотно съем сегодня утром фрикасе.

— Вы хотите сами его приготовить или пусть готовит Огюстина?

— Пусть Огюстина сделает его, Мишель: у меня сегодня много работы.

Завтрак вместо Поля подавал сам Мишель, пожелавший насладиться зрелищем моего удовольствия.

Настал черед фрикасе из кролика: я обсосал все косточки.

— Значит, вам нравится? — спросил Мишель.

— Замечательно! — ответил я.

— Так вот, если вам угодно, вы можете есть такое каждое утро.

— Каждое утро, Мишель? Мне кажется, вы слишком много обещаете, друг мой.

— Я знаю, что говорю.

— Что ж, Мишель, посмотрим. Фрикасе — вкусная вещь; но существует одна сказка — она называется "Паштет из угрей", — мораль которой: не следует злоупотреблять ничем, даже и фрикасе из кроликов. Впрочем, прежде чем потреблять кроликов в таких количествах, я хотел бы знать, откуда они берутся.

— Сегодня ночью, если вы пожелаете пойти со мной, вы это узнаете.

— Я же говорил, что вы браконьер, Мишель!

— О сударь, я невинен, как новорожденный младенец, и, как я сказал, если вам угодно пойти со мной этой ночью…

— Далеко отсюда, Мишель?

— Всего сто шагов, сударь.

— Когда?

— Как только вы услышите лай Портюго.

— Хорошо, Мишель, договорились: если вы увидите свет в моей комнате, когда Портюго залает, я к вашим услугам.

Я почти забыл о своем обещании и работал как обычно, когда великолепной лунной ночью, около одиннадцати часов, ко мне вошел Мишель.

— Но, мне кажется, Портюго еще не лаял? — спросил я.

— Нет, — ответил Мишель. — Но я подумал, что, если вы станете дожидаться этого, то пропустите самое любопытное.

— Что же я пропустил бы, Мишель?

— Вы пропустили бы военный совет.

— Какой военный совет?

— Между Причардом и Портюго.

— Вы правы, это должно быть любопытно.

— Если вам угодно будет спуститься, вы увидите.

Я последовал за Мишелем, и в самом деле, посреди бивака, где расположились — каждая на свой лад — четырнадцать собак, Портюго и Причард, усевшись с серьезным видом, казалось, обсуждали вопрос величайшей важности.

Обсудив этот вопрос, Причард и Портюго расстались. Портюго вышел за ворота, направился по верхней дороге в Марли, огибавшей усадьбу, и скрылся.

Что касается Причарда, то он повел себя как собака, у которой впереди еще много времени, и, не торопясь, пустился по тропинке, тянувшейся вдоль острова и поднимавшейся над карьером.

Мы пошли следом за Причардом, не обратившим на нас внимания, хотя он явно не мог нас не учуять.

Причард поднялся до верха карьера, откуда к дороге на Марли спускался виноградник; там он внимательно обследовал местность, двигаясь вдоль карьера, нашел след, определил, что след свежий, сделал несколько шагов по борозде между двумя рядами жердей, улегся и стал ждать.

Почти одновременно с этим в пятистах шагах послышался лай Портюго; после этого маневр разъяснился: вечером кролики выходили из карьера и шли пастись; Причард находил след одного из них; Портюго, сделав большой крюк, нападал на кролика; и, поскольку кролики и зайцы всегда возвращаются по своим следам, Причард, предательски затаившись, встречал его на обратном пути.

Действительно, по мере того как приближался лай Портюго, горчичные глаза Причарда постепенно разгорались и блестели словно топазы; потом, внезапно оттолкнувшись согнутыми лапами, как будто это были четыре пружины, он прыгнул, и вслед за тем мы услышали изумленный и отчаянный вопль.

— Дело сделано, — сказал Мишель.

Подойдя к Причарду, он взял у него из пасти отличного кролика и, прикончив его ударом по затылку, тут же отделил причитающуюся собакам часть добычи. Они по-братски разделили внутренности, вероятно, сожалея лишь об одном: о том, что вмешательство Мишеля (при моей поддержке) лишило их целого, чтобы оставить всего лишь часть.

Как и говорил Мишель, я мог бы, если бы пожелал, каждое утро есть на завтрак фрикасе из кролика.

Но в Париже тем временем происходили события, сделавшие невозможным мое дальнейшее пребывание за городом: открывался Исторический театр.

А теперь, дорогие мои читатели, поскольку это не книга, не роман, не урок литературы, а просто моя с вами болтовня, позвольте мне рассказать вам историю этого бедного Исторического театра, который, как вы помните, был одно время пугалом для Французского театра и примером для других театров.

Если бы он знал провалы, его поддержали бы великие сторонники провалов, управляющие изящными искусствами; но он знал лишь успех, и управляющие изящными искусствами покинули его.

Вот как все произошло. В 1845 или 1846 году, уже не помню точно, я давал в театре Амбипо первых своих "Мушкетеров".

На премьере присутствовал господин герцог де Монпансье. Один из моих друзей, доктор Паскье, был его врачом. После пятой или шестой картины герцог де Монпансье послал ко мне Паскье с поздравлениями. После спектакля, закончившегося в два часа ночи, Паскье снова подошел ко мне и сказал, что господин герцог де Монпансье ждет меня в своей ложе. Я поднялся к нему.

Я очень мало знал герцога де Монпансье; он был почти ребенком, когда 13 июля 1842 года скончался его брат: ему было семнадцать или восемнадцать лет; но от своих братьев, герцога Омальского и принца де Жуанвиля, он знал, что его умерший брат испытывал ко мне дружеские чувства.

Я немного волновался, поднимаясь в ложу герцога де Монпансье; в каждом из четырех молодых принцев было что-то от их старшего брата, и тогда, как и сейчас, встречаясь с кем-нибудь из них, я ощущал и ощущаю жгучую скорбь.

Герцог пригласил меня для того, чтобы повторить комплименты, которые уже передал через Паскье. Я знал, что молодой принц был большим поклонником серии исторических романов, выходивших у меня в то время, и в особенности рыцарской эпопеи, озаглавленной "Три мушкетера".

— Только в одном я вас упрекну, — сказал он мне, — вы отдали свое творение во второстепенный театр.

— Монсеньер, — ответил я, — когда нет собственного театра, отдаешь свои пьесы куда сможешь.

— А почему у вас нет театра? — спросил он.

— По той простейшей причине, монсеньер, что правительство не даст мне привилегию.

— Вы так думаете?

— Я в этом уверен.

— Так! А если я этим займусь?

— Ах, монсеньер, это многое изменило бы; но ваше высочество не станет так утруждать себя.

— Почему?

— Потому что я ничем не заслужил милостей вашего высочества.

— Да кто вам это сказал? От кого зависит эта привилегия?

— От министра внутренних дел, монсеньер.

— Стало быть, от Дюшателя.

— Совершенно верно, и я должен признаться вашему высочеству: не думаю, что он ко мне расположен.

— На ближайшем придворном балу я буду танцевать с его женой и во время танца все улажу.

Не знаю, был ли бал при дворе, и мне неизвестно, танцевал ли герцог с г-жой Дюшатель, но в один прекрасный день Паскье пришел ко мне с сообщением, что господин герцог де Монпансье ждет меня в Тюильри.

Я сел в карету Паскье и отправился к господину герцогу де Монпансье.

— Ну вот, — едва увидев меня, сказал он, — вы получили привилегию; остается только узнать у вас, на чье имя выдать разрешение.

— Господина Остена, — ответил я.

Герцог де Монпансье записал имя г-на Остена, затем спросил меня, где будет устроен театр, какую пьесу сыграют в нем первой и какое направление я намерен ему дать. Я ответил, что место уже выбрано: это старинный особняк Фулон; пьесой, которой откроется театр, вероятно, будет "Королева Марго"; что же касается его направления, то я собираюсь превратить его в огромную книгу, в которой каждый вечер публика сможет прочесть одну из страниц нашей истории.

Разрешение было выдано на имя г-на Остена; особняк Фулон куплен; Исторический театр был создан и открылся, если память мне не изменяет, через месяц после моего возвращения из Испании и Африки, "Королевой Марго", как я и обещал господину герцогу де Монпансье.

Открытие Исторического театра, репетиции, представления, последствия этих представлений почти на два месяца задержали меня в Париже.

Я предупредил Мишеля о своем возвращении в Сен-Жермен накануне.

Мишель ждал меня в начале подъема к Марли.

— Сударь, — сказал он, как только я подошел достаточно близко, чтобы его услышать, — у нас произошли два больших события.

— Каких, Мишель?

— Прежде всего, задняя лапа Причарда попала в западню, и этот безумец, вместо того чтобы там оставаться, как сделал бы всякий другой пес, перегрыз себе лапу, сударь, и приковылял домой на трех.

— И несчастное животное умерло от этого?

— Как бы не так, сударь! Разве меня там не было?

— Что же вы с ним сделали, Мишель?

— Я аккуратно отрезал ему лапу в суставе садовым ножом; я зашил ему кожу, и следов никаких не осталось. Да вот и он, негодяй, учуял вас и явился.

В самом деле, Причард прибежал на трех лапах, причем с такой скоростью, что, как и говорил Мишель, незаметно было отсутствие четвертой.

Встреча Причарда со мной, как вы сами понимаете, была волнующей для той и другой стороны. Я очень жалел несчастное животное.

— Зато, сударь, он не будет так убегать в сторону во время охоты, — сказал мне Мишель.

— А вторая новость, Мишель? Вы сказали, что у вас для меня их две.

— Вторая новость, сударь, — Югурта больше не Югурта.

— Но почему?

— Потому что его зовут Диоген.

— С какой стати?

— Взгляните, сударь.

Мы вошли в ясеневую аллею, тянувшуюся ко входу в дом; слева от дороги в огромной бочке, у которой Мишель вышиб дно, отдыхал гриф.

— А, понимаю, — сказал я, — поскольку у него есть бочка…

— Вот именно, — ответил Мишель, — раз у него есть бочка, он больше не может зваться Югуртой, он должен именоваться Диогеном.

Я восхитился хирургическим умением и исторической образованностью Мишеля, как за год до того пришел в восторг от его познаний в естественных науках.

XXXVII

ГЛАВА, ГДЕ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О МОЕМ ДЕБЮТЕ В ДЕПАРТАМЕНТЕ ЙОННА В КАЧЕСТВЕ ОРАТОРА И О ДЕБЮТЕ ПРИЧАРДА В КАЧЕСТВЕ БРАКОНЬЕРА В ТОМ ЖЕ ДЕПАРТАМЕНТЕ

Прошел год, в течение которого в Историческом театре последовательно сыграли уже упоминавшуюся "Королеву Марго", "Интригу и любовь", "Жирондистов" и "Монте-Кристо" (в два вечера). Вы, может быть, помните знаменитую песню жирондистов "За родину умрем"; в день, когда ее исполнили впервые, я сказал дирижеру:

— Подумать только, милый мой Варне, ведь следующая революция будет происходить под этот мотив.

Революция 1848 года была исполнена под мотив, который я назвал.

Видя, как побеждают принципы, на которых была основана вся моя жизнь, принимая лично в революции 1848 года почти такое же активное участие, как в революции 1830 года, я в то же время пережил большое горе.

С этим политическим переворотом пришли новые люди, которые были моими друзьями, но он унес других, тоже занимавших место в моей душе. Одно время я надеялся, что регентство перебросит мост между монархией и республикой. Но лавина революции неслась с бешеной скоростью; она увлекла за собой не только коронованного старца, не только четырех принцев, на которых он опирался, но еще и облаченную в траур мать с неразумным ребенком, не знавшим, что это за грозовой ветер, откуда он дует и куда уносит его.

В один миг во Франции все сорвалось со своих мест, и там, где семь веков возвышался трон Капетов, Валуа и Бурбонов, было так же пусто, как в сентябре пусто сжатое поле, где еще неделю назад поднимались колосья.

И тогда Франция издала вопль изумления, смешанного с отчаянием; она не понимала, что происходит, тщетно отыскивая взглядом то, что привыкла видеть; она позвала на помощь самых умных своих сыновей, сказав им: "Вот что сделал мой народ в минуту гнева; возможно, он зашел слишком далеко, но, в конце концов, что сделано, то сделано; на этом пустом месте, пугающем меня своей пустотой, постройте что-нибудь, на что смогут опереться общество, благосостояние, мораль и религия".

Я был одним из тех, кто первым услышал этот зов Франции, и мне показалось, что я имею право причислить себя к умным людям, которых она звала на помощь.

Теперь оставалось решить, от какого департамента я буду избран.

Проще всего было обратиться в свой департамент, то есть в департамент Эна.

Но я покинул его в 1823 году и с тех пор редко там показывался, к тому же в один из моих приездов я устроил ту знаменитую, известную вам, если только вы прочли мои "Мемуары", Суасонскую экспедицию, во время которой меня едва не расстреляли.

Хотя я сражался за одно и то же дело как в 1830 году, так и в 1848-м, я опасался, что меня сочтут слишком ярым республиканцем для той республики, какой ее хотело видеть большинство избирателей, и я отказался от департамента Эна.

У меня оставался департамент Сена-и-Уаза, где я прожил уже четыре или пять лет; я даже занимал там высокий пост командира батальона национальной гвардии Сен-Жермена; но, поскольку за три дня революции 1848 года я успел приказать бить сбор и предложить моим семистам тридцати подчиненным следовать за мной в Париж, чтобы оказать вооруженную поддержку народу, жены, дети, отцы и матери моих семисот тридцати национальных гвардейцев, что составляло три тысячи человек, возмутились тем, с какой легкостью я подвергал опасности жизнь своих людей, и одна мысль о том, что я мог бы избираться от их города, исторгла у сен-жерменцев крик негодования; более того, они объединились в комитет и решили потребовать моей отставки с поста командующего батальоном национальной гвардии за то, что я так страшно запятнал себя в те три революционных дня.

Вы сами видите, что взгляды на народное представительство и присягу на верность республике почти совпадали в департаменте Эна и департаменте Сена-и-Уаза.

Между тем один молодой человек, семье которого я оказал кое-какие услуги и у которого, как говорили, были связи в Нижней Бургундии, заверил меня, что в департаменте Йонна меня непременно должны избрать. Я очень простодушен, хотя многие называют мою наивность самолюбием. По наивности или из самолюбия, но я считал себя достаточно известным в департаменте Йонна, чтобы одержать победу над соперниками, которых смогут мне противопоставить. Бедный дурачок! Я забыл о том, что каждый департамент хочет выбирать, как говорится, "местных", а моя "местность" — это департамент Эна. Так что едва я ступил на землю департамента Йонна, как все местные газеты набросились на меня. Зачем я явился в департамент Йонна? Разве я бургундец? Разве я виноторговец? Где мои виноградники? Изучал ли я вопросы виноделия? Состоял ли в обществе винолюбов? Значит, у меня нет департамента, значит, я политический бастард; или нет, я совсем другое: я агент орлеанистского регентства и представляюсь одновременно с г-ном Гайярде, моим сотрудником по "Йельской башне", как регентистский кандидат.

Само собой разумеется, те, кто рассказывал эту прелестную историю, ни единому слову из нее не верили.

Надо сказать, это правда, что я имел неосторожность дать повод к таким предположениям, когда принцы Орлеанского дома покинули Францию; вместо того чтобы поносить, оскорблять и высмеивать их, как те, кто за неделю до их отъезда заполняли их прихожие, я 4 марта 1848 года, то есть через неделю после Февральской революции, в разгар республиканских волнений, выплеснувшихся на улицы Парижа шумом и криками, написал в газету "Пресса", одну из наиболее читаемых в то время, следующее письмо:

"Монсеньеру герцогу де Монпансье.

Принц,

если бы я знал, где найти Ваше Высочество, то лично явился бы выразить Вам свою скорбь по поводу великого бедствия, коснувшегося Вас.

Я никогда не забуду, что в течение трех лет, независимо от разницы политических мнений и против желания короля, которому известны были мои взгляды, Вы охотно принимали меня и обращались почти как с другом.

Этим титулом друга, монсеньер, я гордился, пока Вы жили в Тюильри; теперь, когда Вы покинули Францию, я требую его.

Впрочем, я уверен, Вашему Высочеству не было надобности в этом письме, чтобы знать: мое сердце из тех, что принадлежат Вам.

Дай мне Бог сохранить во всей чистоте преклонение перед могилами и культ изгнания.

Честь имею с уважением оставаться, монсеньер, смиреннейшим и покорнейшим слугой

Вашего Королевского Высочества

Алекс. Дюма".

Это еще не все и, должно быть, меня действительно обуял бес противоречия, не менее могущественный во мне, чем демон гордости. Небезызвестный полковник Демулен, комендант Лувра, нашел своевременным сбросить с пьедестала конную статую господина герцога Орлеанского, стоявшую во дворе Лувра; я пришел в ярость и написал г-ну де Жирардену письмо, настоящий адрес которого был ясен и которое должно было (по крайней мере, я в этом убежден) доставить мне на следующее утро удовольствие поединка с полковником:

"Дорогой Жирарден,

вчера я проходил через двор Лувра и удивился, не увидев на пьедестале статую герцога Орлеанского.

Я спросил, сбросил ли ее народ, и мне ответили, что убрать статую приказал комендант Лувра.

Почему? Что это за изгнание, для которого разрывают могилы?

При жизни господина герцога Орлеанского все, кто составлял передовую часть нации, возлагали на него свои надежды.

И это было справедливо, потому что, как всем известно, господин герцог Орлеанский вел постоянную борьбу с королем и впал в немилость после слов, произнесенных им в совете:

"Сир, я предпочитаю быть убитым на берегах Рейна, а не в сточной канаве на улице Сен-Дени!"

Народ, справедливый и умный народ, знал и понимал это, как мы. Идите в Тюильри, и Вы убедитесь, что единственные покои, которые народ пощадил, принадлежали господину герцогу Орлеанскому; почему же надо проявлять большую, чем народ, суровость к несчастному принцу? Хорошо, что теперь он принадлежит лишь истории.

Будущее — это глыба мрамора, которую события могут обтесывать по своему усмотрению; прошлое — бронзовая статуя, отлитая в форму вечности.

Вы не можете сделать так, чтобы то, что было, перестало существовать.

Вы не можете заставить исчезнуть то, что господин герцог Орлеанский во главе французских войск захватил перевал Музайя.

Вы не можете изменить то, что в течение десяти лет он передавал бедным треть своего цивильного листа.

Вы не можете зачеркнуть то, что он просил о помиловании для приговоренных к смертной казни и в нескольких случаях ему удавалось мольбами добиться этого помилования.

Если сегодня можно пожать руку Барбесу, то кому мы обязаны этой радостью? Герцогу Орлеанскому!

Спросите художников, шедших за его гробом, пригласите наиболее известных: Энгра, Делакруа, Гюдена, Бари, Марочетти, Каламату, Буланже.

Позовите поэтов и историков: Гюго, Тьерри, Ламартина, де Виньи, Мишле, меня — кого хотите; в конце концов, спросите у них, спросите у нас, считаем ли мы, что статую надо вернуть на прежнее место.

И мы ответим Вам: "Да, потому что она была установлена в честь принца, воина, артиста, великой и просвещенной души, которая поднялась в небо, благородного и доброго сердца, которое было отдано земле ".

Поверьте мне, республика 1848 года достаточно сильна для того, чтобы перед лицом павшей королевской власти узаконить это возвышенное отклонение — принца, оставшегося стоять на своем пьедестале.

Ваш

Алекс. Дюма.

7 марта".

Газеты, называвшие меня кандидатом регентистов, могли действительно так считать, поскольку я сделал все возможное для того, чтобы заставить изгнанное семейство поверить в то, что я сторонник регентства, в то время как раньше, когда оно было здесь, делал все возможное, убеждая его в том, что я республиканец.

Попытаемся объяснить это противоречие тем, кто согласится терять время, читая мои объяснения.

Я составлен из двух начал — аристократического и простонародного: аристократ по отцу и простолюдин по матери, и ни в одном сердце в такой высокой степени не сочетаются почтительное восхищение всем великим и глубокое и нежное сочувствие ко всем несчастным; я никогда столько не говорил о семье Наполеона, как при младшей ветви; я никогда столько не говорил о принцах младшей ветви, как при Республике и Империи. Я поклоняюсь тем, кого знал и любил в несчастье, и забываю их лишь тогда, когда они становятся могущественными и счастливыми; так что ни одно павшее величие не пройдет мимо меня, не услышав приветствия, ни одно достоинство не протянет мне руку без того, чтобы я ее пожал. И когда весь мир, казалось, забыл о тех, кого уже нет, я выкрикиваю их имена, словно назойливое эхо прошлого. Почему? Я не знаю. Это голос моего сердца просыпается внезапно, помимо рассудка. Я написал тысячу томов, шестьдесят пьес; откройте их наугад — на первой странице, в середине, на последнем листке — вы увидите, что я всегда призывал к милосердию: и когда народы были рабами королей, и когда короли становились пленниками народов.

Так я собрал благородное и святое семейство, какого больше ни у кого нет. Едва человек упадет, я иду к нему и протягиваю ему руку, зовут ли его граф де Шамбор или принц де Жуанвиль, Луи Наполеон или Луи Блан. От кого я узнал о смерти герцога Орлеанского? От принца Жерома Наполеона. Вместо того чтобы кланяться в Тюильри тем, кто был у власти, я оказывал знаки внимания изгнаннику во Флоренции. Правда, я тотчас же покинул изгнанника ради усопшего и проделал пятьсот льё на почтовых для того, чтобы, хотя мои слезы были искренними, найти в Дрё неласковый прием у короля, такой же, какой ждал меня в Клермонте, когда я, из любви проводив гроб сына, счел своим долгом из приличия следовать за гробом отца.

Накануне 13 июня я был врагом г-на Ледрю-Роллена, на которого ежедневно нападал в своей газете "Месяц"; 14 июня г-н Ледрю-Роллен прислал сказать мне, чтобы я успокоился, поскольку он в безопасности.

Поэтому я чаще бываю в тюрьмах, чем во дворцах, поэтому я трижды был в Аме, один раз в Елисейском дворце и никогда — в Тюильри.

Я не объяснил всего этого йоннским избирателям, так что, войдя в зал клуба, где собрались в ожидании три тысячи человек, был встречен нелестным для меня шумом.

Из этого шума прорвалась грубость. К несчастью для того, кто позволил себе ее, он был в пределах досягаемости для меня. Жест, которым я на нее ответил, прозвучал достаточно громко, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в его природе. Шум разросся в громкие крики, и на трибуну я поднялся посреди настоящей бури.

Первый же резкий выпад против меня состоял в том, что у меня потребовали объяснений моего "фанатизма" по отношению к герцогу Орлеанскому. Что называется, взяли быка за рога. Только на этот раз бык оказался сильнее. Я пристыдил одних — за их забывчивость, других — за неблагодарность. Я сослался на крик боли, который, вырвавшись 13 июля 1842 года из груди тридцати тысяч человек, донес до меня за пятьсот льё роковую весть. Я обрисовал этого несчастного принца, красивого, молодого, храброго, изящного, артистичного, француза до кончиков ногтей, принадлежащего отечеству до кончиков волос. Я напомнил об Антверпене, о перевале Музайя, о Железных Воротах, о помиловании гусара Брюйана — по моей просьбе, о помиловании Барбеса — по просьбе Виктора Гюго. Я пересказал несколько выражений принца, таких остроумных, словно их обронил Генрих IV, и несколько других, таких сердечных, какие мог сказать лишь он сам. Так что четверть часа спустя половина зала рыдала, и я сам вместе с ней; двадцать минут спустя весь зал аплодировал, и с этого вечера мне не только принадлежали три тысячи голосов, но я приобрел три тысячи друзей.

Что стало с этими тремя тысячами друзей, чьих имен я так никогда и не узнал? Бог весть! Они разошлись, унося каждый в своем сердце ту золотую искорку, что называется воспоминанием. Только двое или трое уцелели в том страшном крушении времени, которое в конце концов поглотит и их, и меня вместе с ними. И эти люди не только остались моими друзьями, но стали братьями: братьями по дружбе и собратьями по святому Губерту.

Вот видите, мы далеко ушли, но, описав круг, вернулись туда, откуда вышли, то есть к Причарду.

Меня пригласили открыть охоту в следующем году в виноградниках Нижней Бургундии.

Как известно, в каждом винодельческом краю бывает два открытия сезона — хлебное и виноградное; это можно перевести таким образом: в каждом винодельческом краю бывает два ложных открытия сезона, и ни одного настоящего.

Понятно, что в застольных разговорах, оживляющих обеды охотников, Причард не был забыт. Я, как мог, устно поведал о том, о чем вам, милые читатели, рассказал своим пером; так что Причард был приглашен вместе с хозяином и его ожидали с не меньшим нетерпением, чем меня.

Мы опасались только одного: как бы ампутация одной из задних лап, произведенная Мишелем, не воспрепятствовала стремительности его передвижений, которые я попытался описать и которые составляли основную и неподражаемую особенность Причарда.

Мне казалось, что я заранее могу сказать: этого не случится и Причард будет в силах отдать лучшему бургундскому бегуну одну свою лапу, даже если эта лапа — задняя.

Четырнадцатого октября, накануне виноградного открытия сезона, я приехал к своему доброму другу Шарпийону, нотариусу в Сен-Бри, предупредив телеграммой кухарку, чтобы она ничего не оставляла без присмотра.

Через час после моего приезда на Причарда уже поступили три жалобы: будь он человеком, за эти преступления его отправили бы на каторгу.

Он совершил простую кражу, предумышленную кражу и кражу со взломом.

Освободив курятник, его туда загнали и заперли за ним дверь.

Через четверть часа я увидел пламенеющий султан Причарда.

— Кто выпустил Причарда? — крикнул я Мишелю.

— Причарда? Его не выпускали.

— Да? Загляните в курятник.

Причард совершил побег тем же способом, что Казанова: проделав дыру в крыше.

— Найдите Причарда, — сказал я Мишелю, — и посадите его на цепь.

Мишелю только того и хотелось. У него бывали припадки ярости, когда он восклицал, подобно некоторым родителям, обращающимся к своим детям:

— Ах, негодяй! Ты умрешь не иначе как от моей руки!

Так что он устремился в погоню за Причардом.

Но, сколько он ни бегал по трем или четырем улицам Сен-Бри, нигде не смог обнаружить Причарда: тот исчез, помахав хвостом, как на прощание машут платком другу.

— Ну все, — сказал, вернувшись, Мишель.

— Что все, Мишель?

Я совершенно забыл о Причарде.

— Негодяй отправился туда сам по себе.

— Куда?

— Да на охоту же!

— А, вы говорите о Причарде?

— Вот именно. Невозможно его поймать, и что самое любопытное — он совратил Рокадора.

— Как, он совратил Рокадора?

— О Господи! Да. Он взял его с собой.

— Это невозможно! — произнес Пьер.

Пьер — это Мишель Шарпийона.

— Невозможно? Почему?

— Рокадор был на цепи.

— Если Рокадор в самом деле был на цепи… — начал я.

— Дайте ему сказать, — прервал меня Мишель.

— Железная цепь толщиной с мизинец, — продолжал Пьер, воспользовавшись разрешением.

— А что было на конце этой цепи? — спросил Мишель и, подмигнув, обратился ко мне: — Подождите.

— Черт возьми! На конце цепи было кольцо, вделанное в стену.

— Я вас не об этом конце спрашиваю, — объяснил Мишель, — а о втором.

— На другом конце был ошейник Рокадора.

— Из чего?

— Кожаный, разумеется!

— Ну так вот, Причард оказал ему дружескую услугу: перегрыз ошейник. Посмотрите, он словно бритвой разрезан!

Мы взглянули на ошейник: Мишель не преувеличивал.

До десяти часов вечера о Причарде больше не упоминали; в десять часов мы услышали, что кто-то скребется у входной двери.

Мишель, все время прислушивавшийся, пошел открывать.

По крикам, которые я услышал, стало понятно, что произошло нечто неожиданное.

Возгласы Мишеля звучали все ближе, через минуту дверь гостиной открылась и Причард величественно вошел, держа в пасти роскошного зайца, совершенно целого, только. задушенного.

Рокадор остановился у своей конуры и забился в нее.

Оба, словно два разбойника, были в крови.

Не знавшие Причарда не могли примирить этого совершенно невредимого зайца с кровавыми пятнами, выдававшими сообщников.

И только мы с Мишелем переглянулись.

— Ну, Мишель, — сказал я, — вижу, вам до смерти хочется рассказать, как они это проделали. Говорите, Мишель, говорите.

Мишель воспользовался случаем.

— Видите ли, — начал он, — Причард — хитрец. Он пошел к Рокадору и сказал ему: "Хочешь поохотиться со мной?" Рокадор ему ответил: "Ты же видишь, я не могу, потому что сижу на цепи". — "Дурак, — ответил Причард, — погоди". И тут он избавил Рокадора от ошейника. Тогда они вместе вышли и напали на след зайца; Причард залег у следа и отправил Рокадора гнать добычу. Когда заяц вернулся по своему следу, Причард напал на него и задушил. Тогда они, как два добрых друга, вместе пообедали первым зайцем.

Причард с величайшим вниманием слушал рассказ Мишеля; его имя постоянно повторялось, значит, речь шла о нем.

— Не правда ли, Причард, — сказал ему Мишель, — именно так все и было?

Причард издал звук, который на его языке, должно быть, соответствовал словам "В точности так".

— Да, но второй заяц? — спросил один из присутствовавших. — Вот этот…

И он показал на лежавшего на полу зайца.

— Подождите же, мы как раз до него дошли! — ответил Мишель. — После того как первый заяц был съеден, Рокадор сказал: "Право, я больше не голоден, я хорошо пообедал. По-моему, лучшее, что мы можем сделать — вернуться домой". Но Причард, законченный пройдоха, возразил ему: "Домой?.." — "Да, домой", — ответил Рокадор. "А что нас ждет дома?" — спросил Причард. "Ах, черт!" — воскликнул Рокадор. "Нас отстегают хлыстом; я знаю Мишеля", — сказал Причард. "А я знаю Пьера", — сказал Рокадор. "Так вот, — продолжал этот интриган Причард, — надо их обезоружить". — "Каким образом?" — "Найдем другой след, поймаем другого зайца и отнесем его им". Рокадор поморщился: ему не хотелось охотиться с полным брюхом; но Причард сказал: "Нечего корчить рожи, приятель, ты пойдешь охотиться, и сейчас же, не то будешь иметь дело со мной". И он оскалился так, будто смеялся. Рокадор увидел, что надо покориться. Он снова начал охоту. Они поймали другого зайца. Причард убил его и принес нам; это великий хитрец. Не так ли, Причард?

Слушатели взглянули на меня.

— Господа, — сказал я им. — Если бы Причард мог говорить, он повторил бы вам слово в слово то, что рассказал Мишель: ни убавить, ни прибавить.

— Пьер, — приказал хозяин дома, — отнеси этого зайца в погреб; по крайней мере, жаркое на завтра у нас есть.

XXXVIII

БЕЗУПРЕЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ВЛАСТИ

Итак, мы оставили нашего друга Причарда торжествующим победу благодаря совершенному им проступку; его выходка была прощена ему, ведь он принес жаркое на завтра. Впрочем, как вы видите, в его воспитании со времен пребывания у Ватрена произошли огромные перемены: прежде он уносил жаркое, теперь приносил.

Но нам пора, не удаляясь от Причарда, начать приближаться к курам, которые являются одним из главных предметов этого увлекательного рассказа.

Шарпийон, помимо любви к своему делу, помимо своей страсти к охоте, помешан на курах.

Ни одна курица на десять льё в округе не может сравниться с самой захудалой из курочек Шарпийона; это доказала последняя выставка в Осере, где его куры получили золотую медаль.

Он выращивает главным образом брам и кохинхинок.

Само собой разумеется, что наш дорогой друг не принадлежит к тем бессердечным птицеводам, которые бесчеловечно поглощают своих питомцев. Попав к Шарпийону, курица, которую сочли достойной его пернатого гарема, могла больше не опасаться ни вертела, ни кастрюли и была уверена в том, что проведет свой куриный век среди наслаждений.

Шарпийон был до того заботлив, что приказал выкрасить курятник изнутри в зеленый цвет, чтобы заключенным в нем птицам казалось, будто они на лугу. В первые дни после нанесения зеленой краски на стены апартаментов, где обитали эти представители рода куриных, иллюзия была такой полной, что куры не желали вечером возвращаться в курятник, боясь простудиться; но к ним применили силу; их заперли в курятнике, и, хотя куры неспособны к обучению, даже самая безмозглая из них поняла, что имеет счастье принадлежать хозяину, который, будучи знатоком и ценителем максимы Горация, сумел решить проблему, заключающуюся в том, чтобы соединить приятное с полезным.

Уверившись благодаря зеленому цвету стен, что они несутся на травке, куры Шарпийона неслись более доверчиво и, как следствие этого, более обильно; то, что для других кур представляет собой муки, исторгающие у них крик, который мы, в невежестве своем, принимаем за пение, для этих стало забавой, коей они аккуратно предавались утром и вечером.

Так что их слава, сейчас достигшая апогея, в то время начинала распространяться по департаменту.

Когда они выходили прогуляться по той или другой из трех улиц Сен-Бри, кто-нибудь, не ведающий о сокровище бургундского городка, восклицал: "О, какие прекрасные куры!"

И тотчас же кто-нибудь более сведущий, откликался: "Еще бы: это куры господина Шарпийона".

Затем, если говоривший обладал завистливым характером, он непременно прибавлял недовольным тоном: "Еще бы! Куры, которым ни в чем не отказывают".

Итак, не считая лавров, которые они снискали на последней выставке, питомицы Шарпийона достигли той высшей степени известности, какой только могут достигнуть куры, пусть даже кохинхинки.

Но эта слава, не позволявшая им сохранить инкогнито, подчас имела свои неудобства.

Как-то раз к Шарпийону пришел очень смущенный сельский полицейский.

— Господин Шарпийон, — сказал он, — я застал ваших кур в винограднике.

— Моих кур! Вы в этом уверены, Кокле?

— Черт возьми! Разве можно не узнать ваших кур, самых красивых кур департамента Йонна?

— Ну, и как же вы поступили?

— Никак; вот пришел вам сказать.

— Вы не правы.

— Почему?

— Вы должны были составить протокол.

— Но, господин Шарпийон, я подумал, что, раз вы помощник мэра…

— Тем более, как должностное лицо, я обязан служить примером для других.

— О, из-за одного несчастного раза, когда бедные птички подобрали остатки винограда…

— Они виноваты вдвойне. Они здесь ни в чем не терпят нужды; следовательно, если они пошли в виноградник, значит, у них есть шишка воровства, и не надо давать их дурным склонностям развиться. Протокол, Кокле! Протокол по всем правилам!

— И все же, господи Шарпийон…

— Кокле, как помощник мэра, я вам приказываю.

— Но, сударь, кому же мне отнести свой протокол?

— Мэру, черт возьми!

— Но вы же знаете, что господин Генье в Париже.

— Ну, так принесите его мне.

— Вам?

— Конечно.

— И вы примете протокол, составленный против ваших собственных кур?

— Почему бы и нет?

— А, в таком случае, это другое дело… Но знаете ли, господин Шарпийон?

— Что, Кокле?

— Я не очень силен в написании бумаг.

— Не так уж трудно составить протокол.

— Протокол протоколу рознь, господин Шарпийон.

— Ну, давайте! "Я, нижеподписавшийся, давший присягу полицейский, заявляю, что узнал и задержал кур господина Шарпийона, нотариуса и помощника мэра коммуны Сен-Бри, клевавших виноград господина такого-то или госпожи такой-то". Вот и все.

— Это был виноградник господина Рауля.

— Ну, значит: "Виноград господина Рауля" — и подпишитесь: "Кокле".

— Подпись — еще куда ни шло, господин Шарпийон, потому что это я освоил, но писать…

— Да, понимаю: зигзаги.

— О, если бы только это!.. Я один раз видел напечатанную музыку — одни сплошные зигзаги.

— Кто же пишет ваши протоколы?

— Школьный учитель.

— Так сходите за учителем.

— Его нет дома: сегодня праздник.

— Ну, так сходите к нему завтра.

— Завтра его тоже не будет, завтра второй день праздника.

— Кокле, — нахмурившись, сказал Шарпийон, — вы ищете предлог, чтобы не составлять протокол против меня!

— Право же, господин Шарпийон, сегодня вас устраивает, чтобы я составил против вас протокол, — все прекрасно! А вдруг потом вам это разонравится? Мне не хотелось бы ссориться с помощником мэра.

— Хорошо, Кокле, я возьму на себя ответственность, — сказал Шарпийон.

Он достал из ящика своего письменного стола лист бумаги по семь су, составил протокол по всей форме, и папаше Кокле осталось лишь подписать его.

Видя, что его в некотором роде "прикрыл" почерк помощника мэра, папаша Кокле без дальнейших колебаний подписал.

Через две недели вследствие этого Шарпийон предстал перед судом в Осере.

Шарпийон защищал себя сам, вернее, он сам себя обвинял.

Он признал правонарушение свершившимся, заявил, что действовал заодно со своими курами, и отверг смягчающие обстоятельства, которые подчеркивал государственный прокурор.

И Шарпийон был приговорен к максимальному наказанию, то есть к уплате штрафа в пятнадцать франков и судебных издержек.

Но коммуне Сен-Бри и соседним коммунам был показан великий пример.

А разве великий пример не стоит пятнадцати франков?

И все же у кур Шарпийона было оправдание, его стоило учесть.

От сгущающей кровь пищи, которую куры получали из хозяйских рук, они понемногу жирели и хуже неслись.

То, что в протоколе было названо обжорством, было для несчастных созданий подсказанной им природой гигиенической мерой, вроде того, как собаки едят какую-то слабительную траву.

Один из наших друзей, врач — и превосходный врач, — доктор Друэн, соизволил дать новому Аристиду это разъяснение в пользу племени брам и кохинхинок.

В самом деле, кладка яиц явно замедлялась.

Шарпийон, набрав ягод в винограднике, восстановил поколебавшееся было равновесие.

Регулярная кладка не только возобновилась во время сбора винограда, но еще и продолжалась, благодаря листьям латука и цикория, заменившим отсутствующий виноград в те месяцы, когда кладка обычно замирает или совсем прекращается.

Приглашая меня на охоту, Шарпийон, знавший мое пристрастие к свежим яйцам, не побоялся написать:

"Приезжайте, дорогой друг! И Вы отведаете яиц, каких не ели никогда".

Поэтому я отправился в Сен-Бри не только в надежде повидать друга, которого люблю как брата, не только в надежде убить множество зайцев и множество куропаток на землях Генье и г-на Рауля, но еще и надеясь поесть яиц, каких не ел никогда прежде.

Должен сказать, что в день моего приезда угощение превзошло ожидания самого Шарпийона: на завтрак мне подали яйца цвета чесучи — их выдающиеся достоинства я оценил со всей утонченностью подлинного гурмана.

Но дни идут за днями, и один не похож на другой!

XXXIX

В ЭТОЙ ГЛАВЕ ВЫ НАЙДЕТЕ УЧЕНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ ПО СЛЕДУЮЩЕМУ ВОПРОСУ: ЖАБЫ НАУЧИЛИ ВРАЧЕЙ ПОМОГАТЬ ПРИ РОДАХ ИЛИ ВРАЧИ НАУЧИЛИ ЖАБ ПРИНИМАТЬ РОДЫ?

В самом деле, на следующий день вместо восьми яиц нашли всего три, и те в самых высоких корзинках.

Вечером того же дня и в верхних корзинках не нашли ничего.

Ничего подобного не случалось даже в те времена, когда брамы и кохинхинки испытывали самую острую нужду в винограде или листьях салата.

Не знали, на кого и подумать; но отдадим должное Шарпийону: он подозревал всех подряд, прежде чем заподозрить своих кур.

Тень сомнения даже начала омрачать доверие, испытываемое им к мальчику-рассыльному; и тут я увидел, что вокруг нас бродит Мишель.

Я знал его повадки.

— Вы хотите поговорить со мной? — спросил я Мишеля.

— Да, дело в том, что я хотел бы сказать вам несколько слов.

— Наедине?

— Так было бы лучше для чести Причарда.

— A-а!.. Не взялся ли этот разбойник опять за свое?

— Вам, сударь, известно, что говорил вам однажды при мне ваш адвокат.

— Что он говорил мне, Мишель? Мой адвокат — очень умный и здравомыслящий человек; он говорит мне столько остроумного и толкового во время наших бесед, что, как я ни стараюсь запомнить все, в конце концов кое-что всегда забываю.

— Так вот, он говорил вам: "Ищи, кому выгодно преступление, и ты найдешь преступника".

— Я прекрасно помню эту аксиому, Мишель. Но что же дальше?

— Так вот, сударь, кому выгодна кража яиц, если не этому негодяю Причарду?

Мишель, награждая Причарда эпитетом "негодяй", произносил это слово с бельгийским выговором, как Ватрен.

— Причарду! Вы думаете, это Причард ворует яйца? Помилуйте! Причард приносит яйцо, не разбив его!

— Вы хотите сказать "приносил".

— Почему, Мишель?

— У Причарда дурные наклонности, сударь, и я удивлюсь, если это животное не кончит плохо!

— Значит, Причард любит яйца, Мишель?

— В этом виноваты вы, сударь.

— Как, я виноват в том, что Причард любит яйца? Я в этом виноват, именно я?

— Да, именно вы.

— Ну, знаете ли, Мишель, это уж слишком! Мало того, что о моих книгах говорят, будто они развращают моих современников, теперь вы присоединились к клеветникам и говорите, что мой пример развращает Причарда!

— Помните ли, как однажды, когда вы ели на вилле Медичи яйцо всмятку, господин Рускони сказал при вас такую чушь, что вы выронили яйцо?

— Что же, у меня не было подставки для яиц, Мишель?

— Не было, сударь: Алексис все перебил.

— Значит, я выронил яйцо?

— Да, сударь, — на пол.

— Теперь я это ясно вспоминаю, Мишель.

— Помните ли вы также и то, что позвали Причарда, который разорял в саду клумбу фуксий, и велели ему слизать с пола яйцо?

— Не помню, Мишель, разорял ли он клумбу фуксий, но я действительно помню, как велел ему слизать с пола яйцо.

— Так вот, сударь, это его и погубило.

— Кого?

— Да Причарда же! О, его не надо два раза подталкивать к дурным поступкам.

— Мишель, вы так многословны…

— Я не виноват, сударь, вы все время меня перебиваете.

— Действительно, Мишель, это правда. Ну, и на что же дурное я навел Причарда?

— Вы заставили его съесть яйцо. Видите ли, это животное было невинно, как новорожденный младенец; пес не знал, что такое яйцо, и принимал его за плохо выточенный бильярдный шар. Но вот вы приказываете ему съесть яйцо. Прекрасно! Теперь он знает, что это такое… Через три дня к вам приходит господин Александр и жалуется на свою собаку, которая слишком сильно кусает. "А как мягко берет Причард! — сказал я ему. — Посмотрите, как он приносит яйцо!" И я иду за яйцом на кухню. Кладу его на лужайке и говорю Причарду: "Принеси мне это, Причард!" Причард не заставляет повторять ему дважды. Но знаете ли, что делает этот хитрец?.. За несколько дней до того, этот господин как бишь его, у которого челюсть дергается, знаете?

— Да.

— Вы помните, что он заходил к вам?

— Превосходно!

— Причард как будто бы не обращал на него внимания, но от этих горчичных глаз ничто не ускользнет! Вдруг он притворился, что у него такой же тик, как у того господина. Раз! И яйцо раздавлено. Он, словно устыдившись своей неловкости, поспешил проглотить все — белок, желток и скорлупу. Я решил, что это случайность, принес другое яйцо; едва он прошел с ним в пасти три шага, как у него снова появился тот же тик. Хлоп! И второе яйцо проглочено. Я начал кое-что подозревать! Пошел за третьим… Если бы я не остановился, сударь, все двадцать пять яиц были бы там! Так что господин Александр, такой насмешник, сказал мне: "Мишель, возможно, вы сделаете из Причарда хорошего музыканта или астронома, но наседка из него плохая!"

— Почему вы никогда не рассказывали мне об этом, Мишель?

— Потому что мне было стыдно, сударь.

— О Мишель, не надо до такой степени отождествлять себя с Причардом!

— Но это еще не все!

— Как, это еще не все?

— Этот негодяй до безумия любит яйца.

— Ну и что же!

— Он съедал все яйца у господина Акуайе! Господин Акуайе сообщил мне об этом. Где, вы думаете, Причарду отрезали лапу?

— Вы же сами мне сказали, в каком-то парке, где он забыл прочитать табличку.

— Не шутите так, сударь: я думаю, негодяй умеет читать.

— Мишель… Причарда обвиняют во многих преступлениях, но такого обвинения еще не выдвигали!.. Но вернемся к отрезанной лапе Причарда. Где же, по-вашему, с ним случилось это несчастье, Мишель?

— Конечно, в каком-нибудь курятнике, сударь.

— Это произошло ночью, Мишель, а ночью курятники заперты.

— Какое значение это для него имеет?

— Ну, вы не заставите меня поверить, что он пролезет в отверстие, в какое проходит курица!

— Но, сударь, ему незачем входить в курятник для того, чтобы есть яйца.

— Что же он делает?

— Он зачаровывает кур. Видите ли, Причард — что называется обольститель.

— Мишель, вы все больше удивляете меня!

— Да, сударь! Да, сударь! Он околдовывал кур на вилле Медичи… Я думал, что куры господина Шарпийона, о которых я столько слышал как о курах необыкновенных, будут не так глупы, как куры с виллы Медичи; но я вижу, что куры везде одинаковы.

— И вы думаете, что Причард…

— Он околдовал кур господина Шарпийона: вот почему они не несутся или, вернее, вот почему теперь они несутся только для Причарда.

— Черт возьми! Мишель, мне очень хотелось бы взглянуть, каким образом он околдовывает кур Шарпийона!

— Может быть, вы незнакомы с нравами земноводных?

Я уже говорил, что восхищался познаниями Мишеля в естественной истории.

— Так, — сказал я, — теперь мы занялись жабами! Какое отношение, черт возьми, Причард имеет к жабам?

— Вам известно, что именно жабы дали врачам уроки родовспоможения, как лягушки научили людей плавать.

— Ни одна, ни другая истина для меня не доказана, Мишель.

— И все же существует жаба-акушерка. Вы считаете, что это врачи научили ее принимать роды?

— Нет, в этом я уверен.

— И все же, — продолжал Мишель, — либо жабы должны были научить врачей принимать роды, либо врачи должны были научить этому жаб; но, поскольку жабы существовали прежде врачей, вполне вероятно, что врачи брали уроки у жаб.

— В конце концов, это возможно, Мишель.

— О, это так и есть, сударь, я уверен.

— Ну, и что же дальше? Что общего у Причарда с жабой-акушеркой?

— Общее то, сударь, что таким же образом, как жаба-акушерка помогает своей подруге, Причард помогает своим курам.

— Ну, Мишель, это уже что-то невероятное, друг мой.

— Нет, сударь! Нет, нет, нет! Встаньте завтра пораньше; ваше окно выходит на курятник: взгляните сквозь жалюзи. Вы такое увидите, чего никогда еще не встречали!

— Мишель, ради этого я, повидавший столько всего, в том числе шестнадцать смен правительства, не только встану когда вам угодно, но готов не спать всю ночь.

— Нет необходимости ждать всю ночь; если хотите, я разбужу вас.

— Разбудите меня, Мишель, тем более что мы отправляемся на охоту в шесть часов утра и, следовательно, вы не причините мне большого беспокойства.

— Так это решено?

— Решено, Мишель; но каждый вечер, — упорствовал я, стыдясь, что так легко поверил в галлюцинацию Мишеля, — каждый вечер калитку, отделяющую маленький двор от большого, запирают, как же Причард входит? Он прыгает через забор?

— Увидите, увидите.

— Что я увижу?

— Истинность пословицы: "Скажи мне, кого ты впускаешь, и я скажу тебе, кто ты".

Мишель, как вы помните, производил некоторые перемены в правописании и в построении пословиц. Только что он снова проявил свою фантазию.

На следующий день, ранним утром, Мишель меня разбудил.

— Если вы желаете занять свой наблюдательный пост, — сказал он, — мне кажется, пора.

— Я здесь, Мишель! Я готов! — живо соскочил я с постели.

— Подождите, подождите!.. Дайте мне потихоньку открыть окно; если негодяй только заподозрит, что за ним подсматривают, он не выйдет из конуры. Вы себе представить не можете, до чего он порочен.

Мишель со всеми возможными предосторожностями открыл окно. Между пластинками жалюзи все было ясно видно — и дворик с курятником, и конуру Причарда.

Негодяй, как называл его Мишель, лежал в своей конуре, с невинным видом положив голову на лапы.

Как ни старался Мишель действовать осторожно, Причард приоткрыл свой горчичный глаз и посмотрел в ту сторону, откуда послышался шум.

Но, поскольку шум был слабым и мимолетным, Причард решил не обращать на него внимания.

Через десять минут закудахтали куры.

С первым же звуком Причард открыл уже не один, а оба глаза, потянулся, как делают собаки просыпаясь, встал на три лапы, снова потянулся, огляделся и, убедившись, что двор совершенно пуст, вошел в дровяной сарай и в следующее мгновение высунул голову в слуховое окно.

Двор был по-прежнему безлюден.

Тогда Причард выбрался из слухового окна на крышу.

Наклон крыши был небольшим, и Причард без труда перебрался на ту ее сторону, которая нависала над птичьим двором.

Для того, чтобы оказаться на птичьем дворе, ему надо было только совершить прыжок в шесть футов сверху вниз. Подобный прыжок Причарда не смущал: он прыгнул бы снизу вверх на такую высоту, будь у него все четыре лапы.

Оказавшись на птичьем дворе, он растянулся на земле, раскинув лапы, носом в сторону курятника, и дружески тявкнул.

Услышав зов, одна курица высунула голову и, нисколько не испуганная появлением Причарда, поспешила к нему.

Дальше произошло нечто, вызвавшее у меня величайшее удивление.

Я прекрасно знал, хотя и не был силен в естествознании, как Мишель, манеру собак здороваться при встречах.

Но я никогда не видел, чтобы собака засвидетельствовала таким образом свое почтение курице.

То, чего я никогда не видел, произошло.

Курица очень охотно — и это доказывало, что она не лишена чувственности — позволяла Причарду себя ласкать, разъяичиваясь (прошу прощения за слово, которое только что изобрел для этого случая) в его лапах, а Причард тем временем, подобно жабе-акушерке, облегчал роды.

Курица при этом пела, как Жанна д’Альбре, когда та разрешалась Генрихом IV.

Но мы не успели увидеть яйцо: оно даже не коснулось земли, как уже было проглочено.

Освободившись от бремени, курица встала, встряхнулась, весело поскребла свой помет и уступила место подруге, которая незамедлительно его заняла.

Причард проглотил таким образом четыре еще теплых яйца, совершенно так же, как Сатурн в сходных обстоятельствах пожирал потомство Реи.

Правда, у Причарда было моральное преимущество перед Сатурном. Он губил не своих детей, а существа не своей, а другой породы; возможно, он считал, что имеет на них столько же прав, сколько люди.

— Ну вот, теперь вы не станете удивляться, что у Причарда такой звонкий голос? — спросил Мишель. — Ведь вам известно, что певцы, чтобы сохранить свой голос, каждое утро выпивают по два яйца только что из-под курицы?

— Да, но вот чего я не знаю, Мишель, это каким образом Причард выберется с птичьего двора.

— Вы думаете, это представляет для него трудность? Взгляните.

— Но, Мишель…

— Видите, видите, что он делает, негодяй?

Действительно, Причард, поняв, что утренний сбор закончился, а возможно, услышав какой-то шум в доме, встал на заднюю лапу, одну из передних просунул сквозь решетку, приподнял щеколду и вышел.

— Подумать только, — сказал Мишель, — если спросить его, почему калитка птичьего двора открыта, он бы ответил, что Пьер забыл ее запереть с вечера!

— Вы думаете, он мог бы совершить такую подлость, ответить так?

— Может быть, не сегодня и не завтра, потому что он еще не вполне сформировался — вы знаете, собаки растут до четырех лет — но когда-нибудь, в один прекрасный день, не удивляйтесь, если он заговорит!.. Ах, негодяй! Его следует называть не Причардом, а Ласенером!

XL

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПРИЧАРД,

НА СВОЮ БЕДУ, ВСТРЕЧАЕТСЯ С КАНОНИКОМ ФУЛЬБЕРОМ, НЕ ВСТРЕТИВ ЭЛОИЗЫ

Этот поступок, о котором мы рассказали нашему хозяину перед тем, как отправиться на охоту, вызвал у него скорее восхищение собакой, чем симпатию к ней.

Мы условились, что, как только вернемся, Причард будет заперт в конюшне, закрытой на засов и висячий замок.

Не подозревая, какие меры принимались против него, Причард бежал в двух сотнях шагов впереди нас по дороге, помахивая хвостом.

Мы начали охотиться.

— Вы знаете, — сказал мне Шарпийон, — ни собаки, ни охотники не должны заходить в виноградник. Генье, в качестве мэра, и я, в качестве его помощника, должны показывать пример. Так что следите за Причардом.

— Хорошо, — ответил я. — Прослежу.

Но Мишель, приблизившись ко мне, сказал:

— Хорошо бы вам позволить мне, пока мы всего на километр отошли от дома, отвести назад Причарда; мне кажется, он причинит нам неприятности с этими виноградниками.

— Не беспокойтесь, Мишель, я нашел средство.

Мишель снял передо мной свою соломенную шляпу.

— Я знал, что вы умны, очень умны! — сказал он. — Но не знал, что до такой степени!

— Увидите.

— В этом случае вам следует поторопиться, потому что Причард уже согрешил.

Причард в самом деле только что залез в виноградник, над которым через минуту взлетела стая куропаток.

— Придержите вашего пса! — крикнул мне Генье.

— Хорошо, господин мэр, — ответил я.

И позвал Причарда.

Но Причард знал, что бывает, когда он проделывает штуки вроде той, какую учинил сейчас.

Он притворился глухим.

— Поймайте его, — обратился я к Мишелю.

Мишель пустился в погоню за Причардом.

Через десять минут он вернулся, ведя Причарда на поводке.

Тем временем я выдернул из ограды жердь, превосходившую прочие жерди настолько же, насколько кегельная "девятка" превосходит другие кегли. Она была около пяти футов длиной: для человека это небольшой размер, для жерди — огромный.

Я привесил собаке на шею это украшение и, повернув его поперек, выпустил ее.

Но Причард даже не доставил мне удовольствия полюбоваться его смятением: он понял, что с подобным приложением не сможет забраться в виноградник. Он бежал вдоль него ровно на таком расстоянии, чтобы его жердь не задевала ограду, но вследствие этого бежал только быстрее, поскольку вынужден был передвигаться по открытой площадке.

С этого времени я слышал непрекращавшиеся крики:

— Позовите же вашего Причарда, тысяча чертей! Он только что поднял стаю куропаток в ста шагах передо мной.

— Проклятье! Смотрите за своим псом: только что он поднял зайца на расстоянии больше выстрела.

— Скажите, вам будет очень неприятно, если вашу тварь подстрелят? С этим негодяем нет никакой возможности охотиться!

— Мишель, — сказал я, — поймайте Причарда.

— Я же говорил вам! К счастью, мы еще достаточно близко от дома, и я могу отвести его туда.

— Не надо! У меня еще одна идея.

— Как помешать ему бегать?

— Я же придумал, как помешать ему заходить в виноградники!

— Должен признать, это вам удалось; но, что касается второй, то, если только вы не спутаете его, как коня на лугу…

— Горячо, Мишель, горячо!.. Ловите Причарда.

— Довольно забавная у нас охота получается, — заметил Мишель.

И он побежал с криком:

— Причард! Причард!

Вскоре я увидел, как он возвращается и тянет Причарда за жердь.

В пасти Причарда торчала куропатка.

— Видите вы этого вора! Он опять за свое, — сказал мне Мишель.

— Должно быть, это та куропатка, которую подстрелил Кабассон: я вижу, он ее ищет.

— Да, а Причард ее подобрал. Я хотел привести вам этого негодяя с поличным.

— Положите куропатку Кабассона в свою сумку: мы ему сделаем сюрприз.

— Хорошо, но вот что меня раздражает, — ответил Мишель, — так это мнение плута о вас.

— Как, Мишель, вы думаете, Причард обо мне дурного мнения?

— О сударь, он очень плохо о вас думает.

— Почему вы так решили?

— По его поступкам.

— Объясните, Мишель.

— Послушайте, сударь, ведь Причард, принося вам куропатку, убитую другим, совершает кражу; не кажется ли вам, что он это понимает?

— В самом деле, Мишель, я думаю, он догадывается об этом.

— Так вот, сударь, раз он признавал себя вором, вас он считает укрывателем краденого! А если вы, сударь, заглянете в Кодекс, то прочтете, что скупщики краденого приравниваются к ворам и должны нести равное с ними наказание.

— Мишель, вы открываете передо мной бездну ужасов; но мы попытаемся не дать Причарду бегать; если он не сможет бегать, он не сможет и красть.

— Никогда, сударь, никогда вы не избавите этого негодяя от его пороков.

— Но тогда, Мишель, его следует убить?

— Я этого не говорю, сударь, потому что в глубине души люблю его, наглеца! Но надо бы справиться у господина Изидора Жоффруа Сент-Илера, живущего в обществе самых вредных тварей, не знает ли он какого-нибудь средства.

— Подождите, Мишель, я, кажется, нашел одно.

Я просунул правую переднюю лапу Причарда в ошейник; таким образом, поскольку правая передняя лапа была прижата к шее, а левая задняя отрезана, у Причарда осталось всего две: левая передняя и правая задняя.

— И правда, — согласился Мишель, — если он теперь побежит, значит, в нем сам черт сидит.

— Отпустите его, Мишель.

Мишель отпустил Причарда; тот постоял немного, удивленный и как будто отыскивающий равновесие.

Почувствовав себя устойчиво, он пошел, затем побежал рысью, потом, окончательно обретя равновесие, перешел на галоп и, несомненно, бежал на двух ногах быстрее, чем другой мчался бы на четырех.

— Ну как, удалось вам это, сударь? — спросил Мишель.

— Эта чертова жердь служит ему балансиром, — несколько разочарованный, ответил я.

— С этим разбойником можно целое состояние сколотить, — сказал Мишель. — Надо научить его танцевать на проволоке и возить потом с ярмарки на ярмарку.

— Если вы в этом уверены, Мишель, натяните на лужайке веревку и сделайте из него акробата. Я знаком со славной госпожой Саки и попрошу, чтобы она разрешила нам объявить Причарда ее учеником. Она не откажет мне в этой мелкой услуге.

— Вы все шутите, сударь. Постойте: вы слышали?

Я в самом деле слышал ужаснейшие проклятия, адресованные Причарду.

За ними последовал ружейный выстрел, потом раздался визг.

— Узнаю голос Причарда, — сказал Мишель. — Правильно сделали, он получил по заслугам.

Вскоре появился Причард с зайцем в пасти.

— Вы говорили, что узнали голос Причарда, Мишель?

— Готов поклясться, сударь.

— Но как же он мог визжать с зайцем в пасти?

Мишель почесал ухо.

— И все же это он визжал. Вот и доказательство этому: смотрите, он едва может нести зайца!

— Сходите и посмотрите, Мишель.

Мишель побежал.

— О сударь, я не ошибался, — сказал он, вернувшись. — Тот, у кого он украл зайца, в него выстрелил. У Причарда весь зад в крови!

— Тем хуже для него! Возможно, это его исцелит. Но все равно, я очень хотел бы знать, как он мог визжать, не выпуская зайца?

— Надо спросить у господина Шарпийона. Вот он как раз бежит за своим зайцем.

— Вы знаете, что я ему только что посолил задницу, вашему Причарду? — увидев меня издали, крикнул Шарпийон.

— И правильно сделали.

— Он украл моего зайца!

— Вот видите! — сказал Мишель. — Его ничем не исправить. Он хуже Картуша!

— Но, раз он уносил вашего зайца, он держал его в зубах.

— А где, черт возьми, вы хотели, чтобы он держал его?

— Как же он мог визжать с зайцем в зубах?

— Он положил его на землю, чтобы взвизгнуть, потом подобрал и побежал дальше.

— Ну, разве он не испорченный, а? — спросил Мишель.

Причард подбежал ко мне со своим зайцем, но, добежав, лег на землю.

— Черт! — сказал Шарпийон. — Не ранил ли я его сильнее, чем хотел? Я стрелял со ста шагов, если не больше.

И, не обращая больше никакого внимания на своего зайца, Шарпийон стал искать, какие повреждения он мог нанести Причарду.

Они оказались серьезными.

В задней части тела Причарда было пять или шесть дробинок.

— Ах, бедное животное! — воскликнул Шарпийон. — Я и за всех зайцев, какие здесь есть, не стал бы стрелять в него, если бы знал…

— Да что там, — ответил Мишель, — с Абеляром было еще хуже, и он не умер от этого.

Три недели спустя Причард, вылеченный сен-жерменским ветеринаром, вернулся домой совершенно здоровый и веселый.

— И что же? — сказал я Мишелю.

— Так вот, сударь, если он встретит другого пса, с тремя каштанами в мешке, советую ему поспорить, что на двоих у них всего четыре. Он выиграет, этот хитрец!

Я поспешил сообщить эту приятную новость Шарпийону.

XLI

ПАРЛАМЕНТСКИЙ ИНЦИДЕНТ

Примерно в то же время как с Причардом произошло ужасное происшествие, о котором я рассказал, в Палате депутатов разразилась буря.

— "Что ее вызвало?" — спросите вы.

Просто-напросто я сам.

Национальное представительство, созданное, разумеется, не с этой целью, проявило чрезмерную любезность, занявшись мною.

— "По какому поводу?" — спросите вы еще.

По поводу этого знаменитого путешествия в Испанию и Африку, для оплаты которого мы сложились, правительство и я, и в которое правительство вложило десять тысяч франков, а я — сорок тысяч.

Ежедневно отправлялись миссии, ежедневно кому-то предоставлялись пароходы, но — неизвестным. Следовательно, говорить было не о чем.

Но я, черт возьми! Это другое дело.

В то время господа из Палаты были на нас разгневаны, и не без причины, сейчас вы в этом убедитесь.

Эжен Сю опубликовал "Парижские тайны", Сулье — "Мемуары дьявола", Бальзак — "Кузена Понса", я — "Монте-Кристо"; поэтому передовыми статьями в парижских газетах интересовались мало, прениями в Палатах почти совсем не интересовались, и всех занимали романы-фельетоны.

Поэтому господа депутаты очень завидовали авторам этих романов и роптали на безнравственность еще громче, чем призывали к порядку.

Боже мой, как они кричали!

Послушать их, безнравственность была такой ужасающей, что в конце концов они обложили фельетоны налогом, которым отказались обложить собак (к счастью для меня, поскольку в то время у меня каждый день печаталось всего по три или четыре фельетона, но иногда, благодаря щедрости бедняги Причарда, обедали тринадцать или четырнадцать собак).

После того как фельетоны были обложены штемпельным сбором, депутаты умолкли: штемпельный сбор сделал фельетоны нравственными.

Но эти господа затаили злобу. Фельетоны шли своим ходом, у каждого на уголке страницы стояла красная или черная клякса, каждый обходился газете на двести или триста франков дороже, то есть приносил государству доход вдвое больший, чем автору, что весьма нравственно; но ни читатели, ни газеты не могли обойтись без фельетонов.

И даже на некоторые газеты подписывались только ради них.

Так что некоторые газеты злобствовали еще больше, чем некоторые депутаты.

Вот почему, когда играли мою драму или комедию, меня еще больше поносили (говоря театральным языком) в тех газетах, где печатали мои фельетоны, чем в тех, где их не печатали.

Назову "Век", которому я дал последовательно "Корриколо", "Шевалье д’Арманталя", "Трех мушкетеров", "Двадцать лет спустя" и "Виконта де Бражелона".

И при этом "Век" получил, публикуя названные мною книги, хорошую компенсацию за налог на фельетоны: в течение двух или трех лет, пока я там печатался, "Век" сохранял маленький формат.

Я тоже получил весьма приятное вознаграждение после "Бражелона". Главный редактор "Века" обратился к моему собрату Скрибу: он решил, что со мной покончено, больше ничего хорошего я не напишу и пора искать другого.

Я дерзко попросил за свои фельетоны и за передачу авторских прав на пять лет по пять тысяч франков за год: это показалось слишком много.

Мой собрат Скриб скромно попросил семь тысяч франков, и было решено, что этого недостаточно, поскольку ему подарили в виде премии чернильницу из позолоченного серебра и золотое перо.

Из-под этого золотого пера, из этой позолоченной чернильницы вышел "Пикилло Аллиага".

Я утешился, отдав "Королеву Марго" в "Прессу", "Графиню де Монсоро" в "Конституционалист", а "Шевалье де Мезон-Ружа" — в "Мирную демократию".

Странная судьба у "Шевалье де Мезон-Ружа": напечатанный в республиканской газете он, должно быть, так много содействовал установлению республики, что при ней директор изящных искусств запретил его из страха, что, оказав содействие ее установлению, он будет способствовать ее укреплению.

Итак, вернемся к гневу господ из Палаты, разразившемуся однажды утром: молния ударила не в громоотвод, не в дуб, но в меня, слабую тростинку.

В один прекрасный день к г-ну де Сальванди придрались из-за десяти тысяч франков, которые он прибавил к моим сорока тысячам, а к королю — из-за того, что он ради меня сжег угля на двенадцать тысяч франков, и обвинили его в пристрастии к литераторам.

Бедный Луи Филипп! Его обвиняли часто и несправедливо, но никогда до такой степени несправедливо, как в этот раз.

И это еще не все. Один очень серьезный депутат, до того серьезный, что мог смотреть на себя без смеха, заявил, что французский флаг унизился, укрыв нас своей тенью.

Два других депутата его поддержали; вся оппозиция аплодировала.

В тот же вечер каждый из трех ораторов получил вызов на дуэль:

г-н * — подписанный мной;

г-н ** — подписанный Маке;

г-н *** _ подписанный Дебаролем.

Затем, не надеясь на почту и непременно желая, чтобы эти письма были вручены, мы послали каждое с двумя друзьями, которые должны были передать каждое из этих писем каждому из этих господ.

Мои два друга были Фредерик Сулье и Гийе-Дефонтен.

Я выбрал г-на Гийе-Дефонтена не только потому, что он был моим деревенским соседом в Марли: в Бурбонском дворце, то есть в Палате, он был соседом г-на *.

Я мог быть уверен, что г-н * получит мое письмо.

Письмо было очень простым, не понять его было невозможно.

Вот оно:

"Сударь у

у депутатов есть свои привилегии, у трибуны — свои права; но существуют границы всякой привилегии и всякого права.

По отношению ко мне Вы эти границы перешли.

Честь имею требовать удовлетворения.

Алекс. Дюма".

Если я где-то допустил небольшую ошибку, господин *, поскольку он еще жив, может ее исправить.

Два других письма были составлены примерно в тех же выражениях.

Коротко и ясно.

Три полученных нами ответа были не менее ясными, хотя еще более лаконичными:

"Мы защищены неприкосновенностью трибуны".

Нам больше нечего было сказать.

У каждого из нас было среди журналистов восемь или десять друзей, и все они были вооружены пером, острие которого мы порой ощущали, как чувствуешь жало осы.

Ни один пальцем не шевельнул.

Но у меня была подруга.

Милые читатели, если вы беретесь за перо с целью написать что-либо кроме счетов вашей кухарки, вы должны иметь подруг, а не друзей.

Итак, у меня была подруга.

Ее звали г-жа Эмиль де Жирарден.

Это прелестное создание не настолько давно упокоилось в могиле, чтобы вы уже забыли ее.

О нет! Вы помните этот ум, очаровательный, но вместе с тем почти мужской, пробегавший по трем октавам — изящества, остроумия и силы.

Так вот, эта женщина сделала то, на что не осмелился ни один мужчина, вернее, чего ни один мужчина не пожелал сделать.

Во время парламентской дискуссии, предметом, если не героем которой был я, мое имя ни разу не было названо.

Меня называли даже не г-ном *, г-ном ** или г-ном ***, как я назвал трех депутатов, особенно занимавшихся мной во время этого памятного заседания, но просто "господином", или иногда, для разнообразия, "этим господином".

Провозгласив неприкосновенность трибуны, они могли называть меня как им хотелось.

Госпожа де Жирарден, схватив за шиворот наиболее "господинистого" из этих трех "господ" своей хорошенькой пухлой белой ручкой с розовыми ноготками, встряхнула его, она его встряхнула… Собственно говоря, почему бы мне не доставить себе маленькое удовольствие, показав вам, как именно она его встряхнула?

Взгляните: это написано женщиной, но г-жа де Жирарден и г-жа Санд приучили нас к подобным чудесам.

"…Все же справедливости ради мы должны признать, что ошибки г-на Дюма можно извинить. Его оправдывает необузданность его воображения, его горячая африканская кровь, и к тому же у него есть оправдание, какое найдется не у всякого: головокружительная слава. Хотели бы мы взглянуть на вас, рассудительные люди, когда вы кружитесь в вихре; хотели бы мы взглянуть на выражение вашего лица, когда вам внезапно предложат по три франка за строчку ваших скучных каракулей. О, какими бы вы стали заносчивыми! Как высокомерно бы смотрели! Какое исступление охватило бы вас! Будьте же снисходительны к помутнению рассудка, к неумеренной гордости: они вам неведомы и понять их вы не можете.

Но если мы находим оправдание оплошностям Александра

Дюма, мы не найдем оправдания выступлению против него г-на * в Палате депутатов. В самом деле, ни необузданное воображение, ни горячая африканская кровь, ни головокружительная слава не могут объяснить такого пренебрежения приличиями у человека столь высокого происхождения, так хорошо воспитанного и принадлежащего к высшему парижскому свету.

"Литературный подрядчик!"

Это может сказать обыватель, считающий, что тот, кто пишет много, пишет плохо; обыватель, которому все трудно, ненавидит всякую способность у другого. Многочисленные произведения всегда кажутся ему никудышными, и, поскольку он не успевает прочесть все новые романы, публиковать которые хватает времени у Александра Дюма, обыватель считает, что восхитительны лишь те, которые он прочел, а все остальные отвратительны, и объясняет удивительную плодовитость автора выдуманной посредственностью. То, что обывателю недоступно понимание выдающихся умственных способностей, естественно и в порядке вещей; но то, что молодой депутат, слывущий умным человеком, не размышляя, присоединяется к обывателю и с трибуны без всякой необходимости нападает на человека бесспорного таланта, европейской известности, не отдавая себе отчета в достоинствах этого удивительного человека, не изучив природу его таланта, не зная, заслуживает ли он жестокого прозвища, каким депутату было у годно в насмешку его наградить, это неосмотрительность, какой мы не перестаем удивляться, хотя следовало бы сказать: возмущаться.

С каких пор талант упрекают в легкости, если эта легкость ничем не вредит произведению? Какой земледелец когда-либо попрекал прекрасный Египет плодородием? Кто и когда критиковал скороспелый урожай и отказывался от великолепного зерна под предлогом, что оно проросло, взошло, зазеленело, выросло и созрело в несколько часов? Так же как существуют счастливые земли, есть избранные натуры; нельзя обвинить человека в том, что он несправедливо наделен талантом; вина заключается не в том, чтобы обладать драгоценным даром, но в том, чтобы злоупотреблять им; впрочем, для артистов, искренне толкующих об Александре Дюма и изучивших его чудесный дар с интересом, с каким всякий сведущий физиолог относится ко всякому феномену, эта головокружительная легкость перестает быть неразрешимой загадкой.

Эта быстрота сочинительства напоминает скорость передвижения по железным дорогам; причины обеих одни и те же: чрезвычайная легкость достигается преодолением огромных трудностей. Вы проделываете шестьдесят лъе в три часа, для вас это пустяк: вас забавляет такое стремительное путешествие. Но чему вы обязаны этой быстротой и легкостью передвижения? Потребовались годы тяжелой работы, щедро потрачены миллионы, ими усыпана выглаженная дорога, тысячи рук трудились в течение тысяч дней, расчищая для вас путь. Вы проноситесь, вас не успевают разглядеть; но для того, чтобы вы в один прекрасный день смогли пролететь так быстро, сколько людей проводили ночи без сна, руководили работами, рыли и копали! Сколько было составленных и отвергнутых планов! Скольких трудов и забот потребовал этот легкий путь, по которому вы проноситесь за несколько минут, беззаботно и без труда!.. То же самое можно сказать о таланте Александра Дюма. В каждом томе, написанном им, воплощен огромный труд, бесконечное изучение, всеобъемлющее образование. Двадцать лет тому назад Александр Дюма не обладал этой легкостью; он не знал того, что знает сегодня. Но с тех пор он все узнал и ничего не забыл; у него чудовищная память и верный глаз; он догадывается, пользуясь инстинктом, опытом и воспоминаниями; он хорошо смотрит, он быстро сравнивает, он непроизвольно понимает; он знает наизусть все, что прочел, его глаза сохраняют все образы, отразившиеся в его зрачках; он запомнил самые серьезные исторические события и ничтожнейшие подробности старинных мемуаров; он свободно говорит о нравах любого века в любой стране; ему известны названия любого оружия и любой одежды, любого предмета обстановки, какие были созданы от сотворения мира, все блюда, какие когда-либо ели, от стоической спартанской похлебки до последнего изобретения Карема; надо рассказать об охоте — он знает все термины "Охотничьего словаря "лучше главного ловчего; в поединках он более сведущ, чем Гризье; что касается дорожных происшествий — он знает все профессиональные определения, как Биндер или Батист.

Когда пишут другие авторы, их поминутно останавливает необходимость найти какие-нибудь сведения, получить разъяснения, у них возникают сомнения, провалы в памяти, всяческие препятствия; его же никогда ничто не остановит; более того, привычка писать для театра дает ему большую ловкость и проворство в сочинении. Он изображает сцену так же быстро, как Скриб стряпает пьесу. Прибавьте к этому блестящее остроумие, неиссякаемые веселость и воодушевление, и вы прекрасно поймете, как человек, обладающий такими средствами, может достичь в своей работе невероятной скорости, никогда не принося при этом в жертву мастерство композиции, ни разу не повредив качеству и основательности своего произведения.

И такого человека называют "неким господином 7 Но это означает неизвестного человека, никогда не написавшего хорошей книги, никогда не совершившего прекрасного поступка и не сказавшего прекрасной речи, человека, которого Франция не знает, о ком никогда не слышала Европа. Конечно, г-н Дюма в меньшей степени маркиз, чем господин ***, но господин *** куда больше "некий господин", чем Александр Дюма!"

Я же говорил вам, дорогие читатели, что в литературе лучше иметь подруг, чем друзей!

XLII

ГЛАВА, ГДЕ ГОВОРИТСЯ О ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И О ТОМ ВОЗДЕЙСТВИИ, КАКОЕ ЭТА РЕВОЛЮЦИЯ ИМЕЛА НА ЖИВОТНЫХ И НА ЛЮДЕЙ

После политического отклонения от темы, сделанного нами по поводу моего путешествия в Африку, вернемся, если вам угодно, к нашим животным, которые — слава тебе, Господи! — совсем не думали о Палатах, и даже никогда о них не слышали.

Честные твари!

К счастью, Палаты, со своей стороны, совершенно не думали о моих животных, иначе, несомненно, оказав мне честь заняться мной, они оказали бы мне честь поговорить и о них.

Боже меня сохрани дурно говорить о поверженном человеке или о форме правления, переставшей существовать, но это было удивительное устройство — механизм, приводившийся в действие тремя пружинами, одна из которых звалась Моле, вторая — Гизо, третья — Тьер; он мог работать лишь при помощи одной из этих пружин, но, едва ее заводили, две другие сразу же ее останавливали.

Вы помните тот знаменитый счет из таверны, который принц Уэльский нашел в кармане пьяного Фальстафа:

"Индюшка — три шиллинга.

Гусь — два шиллинга.

Ветчина — один шиллинг.

Пиво — шесть шиллингов.

Хлеб — один пенс".

Так вот, наша конституционная политика в течение восемнадцати лет немного напоминала карточку Фальстафа:

Дела Моле — шесть лет.

Дела Гизо — шесть лет.

Дела Тьера — пять лет, девять месяцев и три недели.

Дела Франции — одна неделя.

Из этой недели следует вычесть три февральских дня, когда Франция сама занималась своими делами.

Когда-нибудь я расскажу о Февральской революции, как рассказал об Июльской; я принимал в ней менее активное участие, но, возможно, от этого только лучше ее увидел.

Но сейчас, как я сказал, речь идет о невинных созданиях, которые непричастны ни к одному падению правительства, ни к одному свержению трона; мы возвращаемся к Причарду, у которого осталось всего три лапы, который стал наполовину скопцом и только что — во время Февральской революции — потерял глаз.

Каким образом Причард, о ком не упоминается ни в двух томах Ламартина, ни в "Ретроспективном обзоре" г-на Ташро, потерял глаз во время Февральской революции?

Случилось ли это на бульваре Капуцинок? Или при наступлении на Разводной мост?

Причард потерял глаз, так как мне хотелось взглянуть, что происходит в Париже, а Мишелю — что происходит в Сен-Жермене. Собаке забыли сварить обычную похлебку и дать ежедневную порцию костей, поэтому Причард захотел, чтобы гриф поделился с ним своим пропитанием, а гриф, не лучше того, что терзал Прометея, не понимал шуток по поводу сердца, печенки или легкого и так ловко клюнул Причарда, что лишил его глаза.

Было трудно — если только не относиться философски к насмешкам охотников — использовать собаку в таком состоянии.

К счастью для Причарда, я не разделял мнения Катона Старшего, чья нравственность, признаюсь, не вызывает у меня восхищения; он говорил: "Продайте вашего коня, когда он состарится, и раба, если он немощен; чем дольше вы станете ждать, тем больше потеряете на том и на другом".

Я не нашел бы покупателя, если бы захотел продать Причарда, не нашел бы желающих принять его в подарок; мне оставалось сделать этого старого слугу, каким бы дурным слугой я его ни считал, просто нахлебником, ставшим инвалидом у меня на службе, наконец, другом.

Мне скажут, что река была всего в нескольких шагах, и я мог бы привязать ему камень на шею и бросить в воду.

Вероятно, Катон так и поступил бы. Но что поделаешь! Я не древний римлянин, и Плутарх, который расскажет о моей жизни, не преминет заметить современным слогом, что я мот, бездонная бочка, позабыв, конечно же, прибавить, что дно этой бочки я вышиб не один.

Вы скажете еще, что ничего не могло быть проще, чем заменить Причарда другой собакой, что мне достаточно было спуститься по склону холма, перейти по Пекскому мосту, войти в лес Везине, постучаться к Ватрену и купить у него хорошую легавую собаку, брака, какие обычно и бывают у нас, французских охотников, вместо английского пойнтера.

Но я отвечу вам — у меня всегда найдется ответ, — что я был хоть и не так беден, чтобы утопить Причарда, но и не так богат, чтобы купить другого пса.

Не стоит говорить, что в трескотне газет, называвшихся "Папаша Дюшен", "Гильотина", "Красная Республика", чисто историческая или художественная литература пребывала в глубочайшем упадке.

Итак, вместо того чтобы заниматься сочинительством, я основал газету под названием "Месяц" и сотрудничал с другой газетой — "Свободой".

Все вместе приносило мне тридцать один франк в день. Оставался еще Исторический театр, но он стоил мне сто, двести, а иногда — пятьсот франков.

Правда, я мог надеяться — поскольку вел в обеих газетах ожесточенную войну против господ Барбеса, Бланки и Ледрю-Роллена, — я мог надеяться, что в один прекрасный день сторонники этих господ меня прикончат.

В доме требовались большие перемены.

Я продал трех своих лошадей и два экипажа за четверть цены, в которую они обошлись мне.

Я подарил Ботаническому саду последнего из Ледмануаров, Потиша и мадемуазель Дегарсен. Я потерял дом, но мои обезьяны получили дворец.

После революций иногда обезьянам случается жить как принцам, а принцам — как обезьянам.

Разве что принцам удается напугать Европу, и тогда им оказывают честь, помещая в львиной клетке.

Итак, с этой минуты, дорогие читатели, придется вам проститься с приступами гнева последнего из Ледмануаров, припадками уныния Потиша и капризами мадемуазель Дегарсен, которой я уже не мог предложить откупорить бутылку сельтерской, радуясь, что могу пить чистую воду, когда стольким людям, не потерявшим, а выигравшим от перемен, пришлось хлебнуть мутной воды.

Что касается Мисуфа, содержавшегося под стражей в качестве политического заключенного (хотя, как вы помните, причина его заключения была куда менее почтенной), он был выпущен на свободу.

Оставался Диоген (вы помните, что это имя дал грифу Мишель, когда тот обосновался в бочке). Он перебрался в ресторан "Генрих IV" к Коллине, моему соседу и другу, моему единомышленнику в кулинарном искусстве, распространителю, если только не изобретателю, котлет по-беарнски.

Пообедайте у него, запивая эти котлеты шампанским, — какой у вас будет обед!

К тому же, входя и выходя, вы сможете видеть Диогена, уже не в бочке, а на жердочке.

У Коллине Диоген мог не бояться умереть с голоду; вид у Диогена был цветущий, и, чтобы выразить Коллине свою признательность, теперь он каждый год несет по одному яйцу, чего ему никогда и в голову не приходило делать, пока он жил у меня.

В этом году от охоты пришлось отказаться. Дома, земли, экипажи, лошади обратились в ничто, но право на ношение оружия по-прежнему оценивалось в двадцать пять франков.

Если бы я приобрел это разрешение в год от Рождества Христова 1848-й, в этот день у меня осталось бы всего шесть франков, что было явно недостаточно для всех живущих со мной людей и оставшихся у меня животных.

Поэтому Причарда попросили покончить с приглашениями на обед, которые в лучшие времена он раздавал на проселочной дороге, ведущей из Сен-Жермена в Марли.

Впрочем, эта просьба была излишней, возвращения сотрапезников Причарда опасаться не приходилось после того, как однажды их дурно угостили.

XLIII

МОЯ ЛУЧШАЯ ДРАМА И МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

Именно в тот год я отправился в департамент Йонна и познакомился с моими превосходными сотоварищами по охоте Генье и Шарпийоном. Но тогда, как я сказал, об охоте и думать было нечего.

Я ошибся. Напротив, я предавался самой жестокой охоте из всех, в каких мне приходилось участвовать: охоте за избирателями.

Когда-то, не помню, где именно, я сказал уже, что во Франции отыскалось девятьсот человек умнее меня, и я вернулся не солоно хлебавши.

Милые читательницы, попросите первого попавшегося моего собрата во святом Губерте объяснить вам, что означают эти слова: "вернуться не солоно хлебавши".

А между тем я приносил себя в жертву родине, предлагая себя избирателям в качестве депутата.

Как депутат я получал бы всего двадцать пять франков в день, в то время как в качестве журналиста продолжал зарабатывать тридцать один.

Такое положение продолжалось год.

Я говорю о своем положении, а не о ситуации во Франции.

В этом году я увидел пятнадцатую смену правительства со времени моего рождения.

К 25 августа 1849 года я стал обладателем суммы в триста франков.

Поскольку в такое нищее время это может показаться странным, поспешим сказать, что я не занял их и не украл.

Нет. Но я написал драму, озаглавленную "Граф Герман".

Каждая из моих драм, появляясь на свет, обрастает множеством невероятных историй, и все им, кажется, верят, поэтому я не прочь рассказать подробнее о рождении этой пьесы.

Как-то раз Лефевр, один из моих собратьев, принес мне комедию, принятую Водевилем и называвшуюся "Старая юность".

Я не хотел ее слушать, но, несмотря на мои настоятельные просьбы, он прочел ее мне, уговаривая переделать пьесу и стать его соавтором.

Я всегда испытывал страх перед соавторством, но из-за своей покладистости все же постоянно на него соглашался.

На этот раз я сопротивлялся и, хотя в тумане проглядывали пять актов большой и прекрасной драмы, ничего общего не имевший с маленькой трехактной комедией, которую читал мне Лефевр, я ответил:

— Я не хочу работать над вашей пьесой. Пусть ее играют, раз приняли; вытяните из нее все возможные деньги и, когда театр ее бросит, я дам вам за ваш сюжет тысячу франков.

Лефевр смутно увидел способ извлечь больше денег из своей мертвой пьесы, чем рассчитывал получить от живой: ничего не поняв в моем предложении, он попросил меня повторить.

Я повторил; он понял и согласился.

Через полгода пьеса была сыграна, провалилась и при падении разбилась насмерть; автор принес мне ее труп.

Она даже не была напечатана.

Как всегда, я отложил сюжет до тех пор, пока мне не захочется им заняться. В одно прекрасное утро "Граф Герман" оказался готовым у меня в голове, через неделю я перенес его на бумагу. Месяц спустя граф Герман, воплощенный Меленгом, стоял на подмостках Исторического театра об руку с г-жой Персон и Лаферьером.

Это была одна из лучших моих драм и один из самых громких моих успехов.

Короче говоря, благодаря этому успеху я и оказался, как говорил, к 25 августа обладателем трехсот франков.

В это время я услышал, что некий г-н Бертран отдает внаем охотничьи угодья поблизости от Мелёна. Я поспешил к нему; он жил на пятом этаже дома по улице Маре-Сен-Жермен.

Охотничьи угодья принадлежали вовсе не ему, а г-ну де Монтескьё.

Он назвал цену: восемьсот франков.

Мы немного поторговались, и он уступил мне право охоты за шестьсот франков, с одним условием.

Я должен был на следующий день отправиться туда с запиской от него и, осмотрев угодья вместе с егерем, которому была адресована записка, и убедившись, что в них достаточно дичи, заплатить названную выше цену, если останусь доволен.

На следующий день я действительно взял с собой Причарда, ружье и дюжину патронов и отправился по железной дороге в Мелён.

В Мелёне, узнав, где находится мое охотничье угодье, я нанял за пять франков повозку, с тем чтобы меня отвезли и привезли назад.

В тот год жатва была очень ранняя, так что в департаменте Сена и в соседних департаментах охотничий сезон открылся накануне, 25 августа.

Я отыскал егеря; прочитав записку г-на Бертрана, в которой содержалось и разрешение для меня сделать несколько выстрелов, егерь, поскольку ему очень хотелось сдать угодья (в прошлом году этого не случилось), довольно пренебрежительно взглянул на Причарда и тронулся в путь, указывая мне дорогу.

Охота начиналась сразу за порогом дома.

Поднявшись на пригорок, Причард заметил вдали зеленеющий участок свеклы.

Он уверенно побежал напрямик через полосу вспаханной земли к тому участку.

Я беззаботно позволил ему это сделать.

— Сударь, — произнес егерь, — хочу заметить вам, что в ваших угодьях всего пятьсот арпанов земли; на этих пятистах арпанах есть восемь или десять стай куропаток и три или четыре сотни зайцев; если вы не придержите вашего пса, он нападет на лучшую дичь и поднимет пять-шесть зайцев или две-три стаи куропаток, прежде чем мы до них доберемся.

— Не беспокойтесь, — ответил я ему, — у Причарда свой способ охотиться, я к нему привык. Оставим его среди свеклы и посмотрим, что есть в этом поле, отделяющем ее от нас.

— Там должны быть два или три зайца, сударь. Эй, смотрите, смотрите!.. Вот один бежит прямо на вас.

Он не успел договорить, как заяц был убит.

Причард не обратил внимания на выстрел и обогнул участок свеклы, чтобы взять след.

Тем временем показался второй заяц, и я выстрелил во второй раз.

Я так тяжело его ранил, что он, пробежав сто шагов, вынужден был остановиться, потом упал: как и первый заяц, он был убит.

Причард, сделав стойку, не обратил внимания ни на выстрел, ни на зайца, умиравшего в двадцати шагах от него.

Егерь подобрал обоих зайцев, заметив при этом, что, хотя записка г-на Бертрана позволяет мне сделать несколько выстрелов, он должен попросить меня больше не стрелять по зайцам и охотиться только на куропаток.

— В таком случае, — ответил я, — повернем и пойдем по следу, как Причард.

— Но, сударь, — возразил егерь, — собака не станет вас ждать!

— Не волнуйтесь, — ответил я, — вы увидите Причарда в деле. А пока, если вам нужно что-нибудь сделать, например, раскурить трубку, так зажгите ее.

— Благодарю вас, я только что убрал ее в карман.

— Ну, тогда — я вытащил из своего кармана фляжку — выпейте капельку: это превосходный финь-шампань.

— Выпить капельку, сударь? От этого я не откажусь, — сказал егерь. — Но как же ваш пес?..

— О, я же сказал вам, что у нас есть время: мы можем не торопиться.

— А вы знаете, что он уже пять минут так стоит?

— Сколько нам потребуется времени, чтобы дойти до него?

— Примерно еще пять минут.

— И пять минут на отдых. Мы будем около него через четверть часа.

— Славный все же пес! — сказал егерь. — Как жаль, что у него недостает одного глаза и одной лапы!

— Рассмотрите его получше, когда мы к нему подойдем, — со смехом ответил я, — и вы увидите, что у него еще кое-чего недостает.

Через пять минут мы подошли к Причарду.

— Еще через пять минут, — сказал я егерю, — мы попробуем убить у него под носом двух куропаток и, если нам это удастся, вы увидите: он не шелохнется до тех пор, пока я не перезаряжу ружье.

— Если это так, — откликнулся егерь, — за такого пса и пятьсот франков не жаль отдать.

— Да, — ответил я, — в первую неделю, пока держится дичь. А теперь, — прибавил я, — мы попробуем сделать одну вещь. В соответствии с лучом зрения Причарда, он, как мне кажется, примерно в десяти шагах от дичи. Так вот, я отойду на пятнадцать шагов и выстрелю туда, куда он смотрит, вероятно, в середину стаи куропаток. Если я не попаду и куропатки останутся на месте, Причард не шевельнется; если я убью одну или двух и остальные не улетят, Причард тоже с места не сдвинется, если же вся стая улетит и в ней будет одна раненая куропатка, Причард станет преследовать ее до тех пор, пока она не упадет.

Егерь пожал плечами и покачал головой, как бы желая сказать: "Ну, если он это сделает — у меня просто нет слов".

Я отступил на пятнадцать шагов, опустился на колено и выстрелил в направлении, указанном носом Причарда.

Две куропатки взлетели, показывая белые брюшки и хлопая крыльями, а в четырех шагах от них выскочил заяц и пустился наутек, как будто это стреляли в него.

Причард не двинулся с места.

— Ну, как? — спросил я егеря.

— Ах, продолжайте, сударь, — ответил он, — это так любопытно.

Я перезарядил ружье и подошел к Причарду.

Причард взглянул меня, как будто спрашивал, готов ли я, и, получив разрешение, побежал.

Взлетела стая из пятнадцати или шестнадцати куропаток.

Первым выстрелом я убил одну; вторую я ранил в крестец, и она, как обычно ведут себя куропатки, раненные подобным образом, взлетела почти вертикально.

Произошло то, что я предсказал: Причард ни на что, кроме как на нее, не обращал внимания; он следовал за ней не отводя взгляда, и, когда полет прекратился, она упала почти к нему в пасть.

Незачем было продолжать охотиться. Я узнал то, что хотел знать: эти места изобиловали дичью. Вернувшись в Париж, я поспешил к моему другу д’Орсе и поделился с ним своей удачей.

Он лепил бюст Ламартина.

Д’Орсе, граф д’Орсе, брат прекрасной г-жи де Граммон, — один из тех людей, чье имя мне приятно время от времени упомянуть. Я всегда могу сказать о нем что-то новое, и не только новое, но хорошее.

Так вот, д’Орсе был занят бюстом Ламартина, ведь он был не только вельможей, но и большим художником: он ваял и рисовал с совершенным изяществом. Может быть, в его рисунках и скульптурах найдется что поправить, но никто не обладал таким ощущением идеального, как он.

Единственный оставшийся нам портрет Байрона, тот, которым поэт требовал украшать все свои книги, сделан д’Орсе.

Безупречный вкус д’Орсе проявлялся во всем; не очень богатый и под конец жизни вынужденный считать деньги, после того как он был законодателем мод Франции и Англии, д’Орсе снял — уже не помню, на какой улице — за восемьсот франков какой-то чердак и превратил его в самую элегантную мастерскую во всем Париже.

В течение десяти лет он задавал тон Франции и Англии; его портной, разбогатевший благодаря ему, был известен своим умением одевать людей в соответствии с тем, к какому классу они принадлежали, делая невероятно тонкие различия.

Как-то раз один дворянин, проживавший в деревне, друг д’Орсе, приехал на месяц в Лондон; навестив графа, он сказал ему:

— Вот и я, мой милый, но это не все: мне предстоит провести в Лондоне некоторое время и не хочется выглядеть смешным; я не денди и не торговец из Сити, а деревенский дворянин; посмотрите на меня хорошенько и объясните вашему портному, как он должен меня одеть.

Д’Орсе на него посмотрел, затем направился к своей коллекции тростей — у него их было пятьдесят или шестьдесят, — выбрал среди них одну, с рукояткой из ножки косули, изогнутой и оправленной в серебро, и сказал своему другу:

— Возьмите ее, идите к Блиндему и велите ему одеть вас к этой трости.

И Блиндем одел дворянина к трости по одному ее виду, и никогда этот дворянин, как он сам признавался, не был одет лучше.

Рисунки д’Орсе были чудесны.

Я припоминаю один вечер у моего юного русского друга Машнева, когда д’Орсе делал со всех нас карандашные наброски.

Никогда мне не доводилось видеть собрания более любопытного, чем это; среди рисунков был портрет одной девушки, бесспорно очаровательной, черты которой он изобразил не более красивыми, чем они были, но — это редкость — более ангельскими.

Что стало с этим портретом, на котором оставалось лишь пририсовать крылья, чтобы его можно было принять за рисунок Беато Анжелико?

Д’Орсе обладал не только изяществом, но и совершенной красотой; не только совершенной красотой, но и прелестным умом. Таким он оставался до конца своей жизни.

Я предложил ему снять на двоих охотничьи угодья.

Он согласился, но с условием, что к нам присоединится герцог де Гиш, его племянник (сегодня это герцог де Граммон, посланник в Вене).

Лучшего я и желать не мог: я любил Гиша так же, как любил д’Орсе, то есть всем сердцем.

Итак, мы собрались на охоту втроем.

Нельзя было терять время, и мы решили, что начнем охотиться послезавтра.

В тот же день мы отправились к метру Бертрану подписывать арендный договор; он сделал одно небольшое ограничение: за свои шестьсот франков мы могли убить не больше ста зайцев, то есть по тридцать три на каждого; куропатки в счет не шли.

Тот, кто убьет лишнего зайца, должен будет уплатить егерю пять франков.

К полудню первого же дня я убил одиннадцать зайцев.

Незачем говорить, что Причард подвергся насмешкам со стороны моих аристократических друзей, но, по обыкновению своему, с честью вышел из положения.

XLIV

КАСТОР И ПОЛЛУКС

В следующем году я вновь отправился к г-ну Бертрану, надеясь благодаря нашим хорошим отношениям и нескольким присланным мною ему штукам дичи добиться тех же условий, что в прошлом году.

Не тут-то было.

Стоимость аренды удвоилась. Мои средства не позволяли мне потратить такую сумму, и я решил охотиться у одного из моих друзей в Нормандии.

Его замок находился в нескольких льё от Берне.

Он выехал нам навстречу верхом, в сопровождении двух больших белых борзых, что я подарил ему.

— Ах, сударь, взгляните же на господина Эрнеста! — увидев его, воскликнул Мишель. — Он похож на английскую королеву.

В самом деле, в комнате Мишеля была гравюра с картины Дедрё, изображавшая английскую королеву верхом на вороном коне и в сопровождении двух белых борзых.

Я сообщил Эрнесту о том, что Мишель нашел сходство между ним и королевой Великобритании, и это очень польстило ему.

Две борзые, воспитать которых Эрнесту стоило многих забот, и к тому же очень холеные, накануне, как вы увидите из дальнейшего, сильно удивили одного из его друзей, приехавшего из Кана, чтобы вместе с нами открыть сезон.

Нежданный гость приехал прямо в замок, пока Эрнест объезжал земли вместе со сторожем; слуга узнал в нем друга хозяина и предложил в ожидании господина пройти в его рабочий кабинет, служивший и библиотекой.

Окна кабинета выходили в парк, куда можно было спуститься через среднее окно, образующее дверь.

С каждой стороны от этой двери было окно, возвышавшееся на шесть или восемь футов над уровнем сада.

Новоприбывший сначала разгуливал вдоль и поперек комнаты, изучая вид из правого окна, затем вид из левого окна; после этого он перешел к картинам, полюбовался "Гиппократом, отвергающим дары Артаксеркса", вздохнул при виде "Наполеона, прощающегося с войсками во дворе замка Фонтенбло"; после бросил рассеянный взгляд на двух собак, лежавших рядом, словно два сфинкса, под хозяйским письменным столом; потом он ощутил небольшую резь и, поскольку был совершенно один и не считал нужным стесняться Кастора и Поллукса, издал тот звук, из-за которого мадемуазель де Роган так страдала, пока г-н де Шабо не взял вину на себя.

Но как же он удивился, когда при этом звуке, впрочем довольно умеренном, обеих собак словно охватил внезапный страх и, отскочив друг от друга подальше, они бросились в окна библиотеки, открытые в сад, и скрылись с глаз.

Посетитель замер на месте. Он прекрасно знал, что поступил неприлично, но ему впервые встретились такие чувствительные собаки.

Он позвал их, крикнув: "Кастор! Поллукс!" — но ни один не вернулся.

Тем временем появился Эрнест. Он слышал крики своего друга; застав его несколько смущенным и обменявшись с ним приветствиями, он не мог не спросить:

— Но что с тобой было, когда я вошел?

— Право же, — ответил тот, — я был сильно удивлен.

— Чем же?

— Представь себе, я был здесь с твоими собаками, все было спокойно, и вдруг, как будто их змея ужалила, они вскочили с воем и убежали в сад, словно их черт уволок!

— Может быть, ты… — начал Эрнест.

— Ну да, — ответил гость. — Признаюсь в этом; я был один, здесь были только два твоих пса, и я не думал, что при них надо соблюдать все правила приличия.

— Так и есть! — сказал Эрнест. — Не беспокойся, они вернутся.

— Я не беспокоюсь, но мне хотелось бы знать, откуда у них такая чувствительность.

— Здесь нет ничего сложного, сейчас объясню. Я очень люблю этих собак, которых получил от Дюма, и отказался отдать их моей жене, как ей этого ни хотелось; я оставил собак при себе, чтобы они ко мне привязались, и всегда держал их в своей спальне или в своем кабинете. Но то, что у тебя было случайностью, было привычкой этих чертовых собак, так что они, не выбирая времени, предавались этим непристойностям то лежа у меня под столом, то у моей постели. Чтобы излечить их от этого, я купил славную плетку, и, когда один из них делал то, что недавно сделал ты, немилосердно его стегал, определяя виновного по звуку. И до чего же додумались мои негодяи? Они стали делать тихо то, что делали громко. Тогда, поскольку я не мог угадать, кто из них виноват, отделывал как следует обоих; вот почему сейчас, услышав тебя, они не могли поверить, что это сделал ты, и, не доверяя друг другу, решили каждый, что виноват другой… И чтобы избежать заслуженных, как им думалось, побоев, они, ты видел, убежали, охваченные тревогой, если не раскаянием.

Мишель, у которого на все случаи было средство, признался, что от неудобств этого рода не знает ни одного средства; пришлось Эрнесту и дальше придерживаться своего метода, приносившего такие хорошие результаты.

К сожалению, в окрестностях Берне очень мало укрытий, и Причарду совершенно негде было проявить свои способности.

Я довольно плохо поохотился, хотя и бросался в сторону, как говорят на бегах, опасаясь обычных выходок Причарда по отношению к моим спутникам.

Когда я возвращался с несколькими куропатками и одним зайцем, лежавшими в охотничьей сумке Мишеля, мне встретился крестьянин, державший на поводке красивую каштановую сучку, на вид трех или четырех лет.

— Черт возьми! — сказал я Мишелю. — Если этот добрый малый согласится расстаться со своей сукой за разумную цену, это животное мне бы подошло.

— Но — ответил Мишель, — вы помните, что поручили своему другу Девиму купить для вас собаку и открыли с этой целью кредит на сто пятьдесят франков.

— Ну и что! — ответил я Мишелю. — Девим, должно быть, обо мне забыл. Если бы он купил для меня собаку, так он купил бы ее к открытию охоты: накануне ее начала все собаки покупаются, через две недели все собаки продаются. Поговорите с этим славным малым, — настаивал я.

Мишель подошел к крестьянину.

— Черт возьми! — сказал тот Мишелю. — Вон тот господин должен был бы послать меня утопить своего пса, у которого всего три лапы и один глаз (он не видел, чего еще недоставало у Причарда), вместо моей суки и взять мою суку взамен своего пса.

— А вы собирались утопить свою собаку, милейший? — спросил Мишель.

— Ах, сударь, не сегодня, так завтра мне пришлось бы это сделать. Они не знают, что бы им еще придумать! Только что собак обложили налогом в десять франков, тогда как с нас берут всего по два франка! Разве это не унизительно — бессловесная тварь платит в пять раз больше, чем человек? Ну, нет! Я недостаточно богат, чтобы в наше время, когда надо кормить двух детей, кормить сверх того еще и собаку, да еще эта собака платит десять франков налога.

— Так что, — спросил Мишель, — вы подарите свою собаку этому господину?

— О, от всего сердца, — ответил крестьянин, — я уверен, он будет хорошо с ней обращаться.

— Как с принцессой! — заверил Мишель.

Как видите, Мишель, человек осмотрительный, лишнего не обещал.

— Ну что ж, — со вздохом сказал крестьянин, — отдайте Флору этому господину.

Мишель вернулся ко мне.

— Удачной ли была сделка, Мишель? — спросил я. — Был ли благоразумен хозяин суки?

— Посудите сами, сударь, — ответил Мишель, — он отдает ее даром.

— Как даром?

— Да; представьте себе, он как раз собирался ее у т е п и т ь.

Мишель никогда не признавал французским глагол "топить"; он опирался на довольно правдоподобную дилемму: невозможно, чтобы в таком богатом языке, как французский, одно и то же слово давало тепло и несло смерть.

Таким образом он обогатил французский язык словом "утепить", как г-н де Жуй обогатил латинский язык словом "agreabilis".

— А почему этот человек собирался утопить свою собаку? — спросил я у Мишеля. — Она не бешеная?

— Нет, сударь, напротив, кроткая как ягненок. Но что поделаешь! Он ее у т е п и т, этот человек, потому что у него едва хватает хлеба для него, его жены и двух детей.

— Возьмите десять франков, Мишель, отнесите ему и приведите мне несчастное животное.

— Дело в том… — начал смущенный Мишель, — я должен сказать вам одну вещь.

— Что именно?

— Эту суку зовут Флора.

— Черт! Мишель, имя вычурное, но как быть! Собака не заслуживает быть брошенной в воду только за то, что она носит имя богини весны.

Мишель, будучи садовником, запротестовал:

— Я думал, сударь, это богиня садов.

— Мишель, не в обиду вашим познаниям в мифологии, божество, покровительствующее садам, не богиня, а бог по имени Вертумн.

— Смотри-ка, — сказал Мишель, — как господин Вертумн из Французского театра, у которого я беру билеты.

— Вы хотели сказать Вертёй, Мишель? Прелестный малый!

— Как когда… Что ж, я всегда называл его Вертумн.

— Возможно, в те дни, когда вы называли его Вертумном, он бывал в дурном настроении; но я всегда звал его Вертёем и ничего такого не замечал.

— Все равно, он должен был жениться.

— Кто? Вертёй?

— Нет, ваш Вертумн: он должен был жениться на Флоре.

— Вы с этим предложением опоздали, Мишель: уже почти две тысячи восемьсот лет назад как он женился на нимфе из очень хорошей семьи, ее зовут Помона.

— Ах, вот как! — произнес явно раздосадованный Мишель.

Затем, вернувшись к первому предмету нашего разговора, он продолжал:

— Значит, вам безразлично, что эту суку зовут Флора?

— Имя, как я вам сказал, несколько вычурное; ну да ладно, я к нему привыкну!

Мишель сделал несколько шагов в сторону крестьянина и почти сразу же вернулся, почесывая кончик носа, — эта привычка появилась у него после того, как Турок; безмозглый пес, о котором мы мало сказали, потому что сказать почти нечего, чуть было не откусил у Мишеля кончик носа.

— Что такое, Мишель?

— Я подумал, сударь, что, раз я даю десять франков этому человеку, и это за суку, которую он собирался утепить, то вполне имею право спросить у него, приносит ли она дичь и делает ли стойку.

— Мишель, это очень много на десять франков! От собаки, которая стоит сто экю, не требуют большего. Мишель, дайте ему десять франков, берите Флору и… положимся на Бога!

Мишель отдал крестьянину десять франков и привел Флору. Господь оказал нам милость: она делала стойку и приносила добычу не хуже собаки за сто экю.

Но мифологическое имя принесло ей несчастье: Флора умерла подобно Эвридике.

XLV

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИЗЫСКАНИЯ НА ТЕМУ О ТОМ, КАК ЗДОРОВАЮТСЯ СОБАКИ

— Сударь, — сказал мне Мишель после того, как Флора и Причард познакомились обычным способом, то есть заглянув друг другу под хвост, — сударь, вы так много знаете, а могли бы вы сказать мне, отчего это собаки здороваются таким странным образом?

Мишель произнес эти слова как человек, который надеется на отрицательный ответ, чтобы самому блеснуть своей ученостью.

— Нет, Мишель, — ответил я.

— Так вот, сударь, однажды собаки захотели сделать то, что недавно, в тысяча восемьсот сорок восьмом году, сделали мы сами: они захотели устроить республику. Сначала спросили старых собак, и они сказали молодым: когда меняется форма правления, следует получить от кого следует разрешение на это, и, вероятно, именно потому, что люди не спрашивали разрешения у Бога, на земле так часто менялись правительства.

Собаки зрелого возраста и даже щенки нашли этот совет превосходным. Они решили составить прошение к Юпитеру и послать его с борзой, получившей первый приз на последних состязаниях в Лаконии.

Позвали борзую, которая могла лишь гордиться тем, что ее избрали для подобного посольства, и она ответила: хотя до вершины Олимпа далеко, она вернется через три месяца.

Кажется, сударь, Олимп — это гора в Греции.

— Да, Мишель, она находится между Фессалией и Македонией.

— Ну так вот, — продолжал Мишель, — нашли ученую собаку, чтобы сочинить прошение. Когда оно было готово, главные собаки подписали его и вручили борзой.

Потом они решили некоторое время сопровождать ее и расстаться с ней как можно позже, чтобы дать все советы, какие считали необходимыми для успешного выполнения поручения.

Они пробежали три или четыре льё, и перед ними оказалась река.

— Еврот, Мишель.

— Да, именно так, сударь, я забыл, Еврот. Кажется, обычно в этой реке воды не больше, чем в Арно, о котором я слышал от вас, и в Мансанаресе, о котором я слышал от вашего сына.

— Еще меньше, Мишель. Я перешел его не разуваясь, прыгая с камня на камень.

— Так вот, сударь, как нарочно, накануне была гроза и Еврот разлился, как Сена.

— Что ж, Мишель, я думаю, собака может переплыть Сену.

— Конечно, сударь, но что станет с прошением?

— Вы правы, Мишель, о прошении я позабыл.

— Куда бы вы положили его, а?

— Право, Мишель, признаюсь, не имею ни малейшего представления.

— Так вот, собаки справились с этим затруднением лучше, чем вы. Они взяли бумагу, сложили ее вчетверо, потом в восемь раз, скатали в трубочку и засунули ей…

— До чего сообразительные были ваши собаки, Мишель!

— Борзая, не тревожась о прошении, бросилась в воду и переплыла реку; выйдя на другой берег, она махнула лапой друзьям и скрылась…

С тех пор ее никто не видел, сударь; вот почему, когда собака встречает другую собаку, она смотрит, не несет ли та ответ Юпитера.

— Я уже слышал эту историю, Мишель, но вы рассказываете ее лучше. Только будьте повнимательнее: мне кажется, Причард слишком усердно любопытствует, не несет ли Флора этот ответ.

В самом деле, Причард, не отдававший себе полного отчета в своем увечье или же заметивший, что самки животных, как и человеческие, отличаются нередко странными прихотями, гарцевал на своих трех лапах, поглядывая на Флору единственным глазом и победно размахивая султаном, который заменял ему хвост.

— Вы с этим не согласны? — спросил Мишель.

— С чем я не согласен, Мишель? Мне кажется, вы никакого предположения не высказали.

— Я говорю, что у такой разумной собаки, какой кажется Флора, которая, как ей и положено, охотится под ружейным дулом, и у нашего Причарда получатся, готов спорить, отличные щенки.

— Вы думаете, Шарпийон не навел здесь полный порядок?

— Как бы не так, сударь! Это его только раззадорило.

— Мишель, Мишель…

— Впрочем, стоит только оставить их вместе, и вы увидите сами.

— Поступайте как хотите, Мишель. Признаюсь вам, я не прочь получить потомство от Причарда.

Мишель был так доволен полученным разрешением, что большего и не просил и, поскольку до замка оставалась всего сотня шагов, не возвращался уже к тому, считая дело решенным.

В замке я нашел письмо от дочери: она сообщала мне, что Девим купил для меня за сто двадцать франков великолепного пса по кличке Катина; она спрашивала, должна ли послать его мне или же до моего возвращения держать в конюшне, куда он пока помещен.

Я ответил ей, что Катина может оставаться там, где был, то есть в конюшне, поскольку я через два дня рассчитываю вернуться в Париж.

Когда я проснулся на следующее утро, Мишель объявил мне, что, по всей вероятности, наши желания, связанные с потомством от Причарда, должны исполниться. Он посоветовал мне, с тем чтобы ласки супруга не отвлекали Флору от охоты, увести ее одну, оставив Причарда в конуре; тогда мы сможем увидеть и то, что она умеет.

Совет был неплох. Мы отправились охотиться с Флорой, невзирая на отчаянные вопли Причарда.

Флора была благовоспитанной сукой без особых недостатков и выдающихся достоинств; несомненно, если бы случай не свел нас, она прожила бы свою жизнь в полной безвестности, из которой и самая смерть, какой бы она ни была, ее бы не вывела.

К счастью, одним из ее достоинств была способность охотиться под ружейным дулом.

Словом, я был очень доволен этим приобретением… Флора была из тех собак, которых продают-за сто двадцать франков накануне открытия охоты и за сорок — на следующий день после закрытия. Когда мы вернулись с охоты, Причард встретил Флору очень радостно.

Этот породистый пес хотел при помощи хороших манер заставить забыть его увечья и раны.

Мы простились с нашими друзьями из Берне и вернулись в Париж 3 сентября 1850 года.

В этом году сезон был поздним и департамент Йонна открывал охоту только пятого числа.

Я получил письмо от своих друзей из Осера, где говорилось, что если я обещаю приехать на открытие охоты, то, поскольку я имею дело с мэрами и их помощниками, они отложат его до десятого.

Это. письмо ускорило мой отъезд из Берне.

Вернувшись домой, я прежде всего захотел взглянуть на Катина.

Тогда Причарда и Флору заперли в столовой, а Катина привели в мастерскую.

Я жил тогда в небольшом особняке, который занимал один со своими одиннадцатью курами, цаплей, Причардом и Мишелем и в котором, как я считал, должны были появиться два новых жильца — Флора и Катина.

Катина оказался здоровым легавым псом трех или четырех лет, легкомысленным, вспыльчивым и драчливым.

Он скорее налетел на меня, чем подошел ко мне, бросился мне на шею так, будто хотел задушить, опрокинул мольберты моей дочери, прыгнул на стол, где лежало мое оружие и стояли китайские вазы, сразу же доказав, что было бы более чем неосторожностью приблизить его к себе.

Я позвал Мишеля и объявил, что для первого знакомства мне этого довольно и я откладываю удовольствие познакомиться с собакой покороче до открытия охоты в Осере.

Вследствие этого Мишелю было предложено увести Катина обратно в конюшню.

Должен сказать, что беднягу Мишеля при виде Катина посетило дурное предчувствие.

— Сударь, — сказал он, — этот пес принесет нам какое-то несчастье, не знаю, какое именно, но принесет, принесет!

— А пока, Мишель, — сказал я, — отведите его на место.

Однако Катина, без сомнения, сам понял, что мастерская ему не подходит, и вышел по собственной воле, но по дороге увидел открытую дверь столовой и вошел в нее.

Причард и он не дали себе труда поинтересоваться друг у друга, не несет ли один из них ответ Юпитера; даже Гектора и Ахилла не охватывала с первого же взгляда такая сильная взаимная ненависть.

Движимое инстинктом и ненавистью, они набросились друг на друга с таким ожесточением, что Мишель вынужден был позвать меня, чтобы разнять их.

Толи вялая по природе, то ли обладавшая тем жестоким кокетством, из-за которого самка льва и самка человека не прочь посмотреть, как соперники дерутся ради нее, Флора оставалась безразличной во время боя, оказавшегося всего лишь короткой яростной стычкой благодаря стараниям моим и Мишеля.

Но нам показалось, что шея Катина кровоточит: это легко было увидеть на белой шерсти.

Что касается Причарда, на его пестрой шкуре не видно было ран, если он их и получил.

Для понимания дальнейших событий мне необходимо дать вам топографическое представление о том, что можно было назвать "службами" маленького особняка на Амстердамской улице.

Одна входная дверь вела на улицу, вторая, с противоположной стороны, — в нечто вроде вытянутого сада; в глубине его находились каретные сараи, конюшня и задний двор. Поскольку после революции 1848 года у меня не осталось ни лошадей, ни экипажей, я превратил каретные сараи в большой кабинет, конюшню — в большой чулан, куда сваливали все подряд, а задний двор — в птичий, где сидели на насестах, кудахтали и неслись мои одиннадцать кур и где обитал петух Цезарь; здесь же в огромной конуре, настоящем дворце, до сих пор восседал Причард.

Он был по-прежнему в близких отношениях с курами. Впрочем, заглянув в курятник Шарпийона, вы увидели, какую выгоду он из этого извлекал; с этого дня мне стало ясно, отчего мои собственные куры бесплодны.

Итак, Причард занял свое место на птичьем дворе и, поскольку его конура была достаточно большой для двоих, Флора, в качестве супруги, разделила ее с ним.

Катина был снова водворен в конюшню, куда его поместили с самого начала и откуда извлекли по случаю моего приезда.

Мишель, как обычно, занимался четвероногими и двуногими.

Вечером, когда моя дочь и я гуляли в саду, Мишель подошел ко мне и стал крутить в руках свой картуз: это означало, что он хочет сказать мне нечто важное.

— В чем дело, Мишель? — спросил я.

— Сударь, — ответил он, — когда я вел Причарда и Флору на птичий двор, я вот о чем подумал: у нас нет яиц, потому что Причард их ест, как вы могли увидеть в Сен-Бри, а Причард ест их, потому что сговорился с курами.

— Это очевидно, Мишель: если бы Причард не мог войти в курятник, он не ел бы яиц.

— Так вот, мне кажется, — продолжал Мишель, — если поместить Катина — по-моему, это невоспитанная тварь, 19-572 но он не такой плут, как этот подлец Причард, — если поместить Причарда и Флору в конюшню, а Катина на птичий двор, все пойдет лучше.

— Знаете ли вы, что произойдет, Мишель? — спросил я. — Может быть, Катина не станет есть яиц, но он может съесть кур.

— Если с ним случится такое несчастье, у меня есть средство, которое на всю жизнь исцелит его от желания лакомиться курами.

— Да, Мишель, но куры к тому времени будут съедены.

Я не успел договорить, как от служб донесся такой шум, что можно было подумать, будто целая свора дерется из-за добычи, а яростный лай и жалобный визг указывали, что бой шел не на жизнь, а на смерть.

— Боже мой! — сказал я. — Мишель, вы слышите?

— Да, я прекрасно слышу, — ответил он, — но это собаки господина Пижори.

— Мишель, это Катина и Причард, которые просто-напросто истребляют друг друга.

— Сударь, это невозможно, я их разделил.

— Ну, так они снова сошлись, Мишель.

— Это нетрудно, негодяи вполне на такое способны, при том, что этот подлец Причард открывает дверь конюшни не хуже слесаря.

— Причард — храбрый пес; должно быть, он открыл дверь конюшни, чтобы вызвать на бой Катина. И право же, я боюсь, как бы один из них не задушил другого.

Мишель бросился бежать к конюшне, и вскоре после того, как я потерял его из виду, послышались стенания, говорившие о том, что случилось большое несчастье.

Через минуту показался рыдающий Мишель с Причардом на руках.

— Взгляните, сударь, — сказал он, — Причарда больше нет! Вот до какого состояния довел его прекрасный пес господина Девима! Его надо звать не Катина, а Каталина.

Я бросился к Мишелю. Хотя Причард иногда и доводил меня до бешенства, я очень любил его. Это единственная собака, в которой я находил оригинальность и непредсказуемость, свойственные умному человеку, не лишенному причуд.

— Ну, так что же с ним, Мишель?

— То, что он умер…

— Да нет, Мишель, еще нет.

— Во всяком случае, он к этому близок.

И он положил несчастное животное на землю.

Рубашка Мишеля была вся в крови.

— Причард! Бедный мой Причард! — закричал я.

Подобно умирающему аргосцу у Вергилия, Причард открыл свой горчичный глаз, печально и нежно посмотрел на меня, вытянул все четыре лапы, напрягся, вздохнул и умер.

Каталина прокусил ему сонную артерию, и смерть его, как вы видели, была почти мгновенной.

— Что поделаешь, Мишель! — сказал я. — Мы теряем не хорошего слугу, а доброго друга… Вымойте получше это несчастное создание, заверните его в тряпку, выройте для него в саду яму, и мы устроим ему могилу, над которой поместим такую эпитафию:

Ранцау доблестный тебе примером стал:

Увечьям вопреки ты шел к победной славе,

Полтела ты, как он, в сраженьях потерял,

Но сердце Марс тебе нетронутым оставил![45]

Как всегда, я старался рассеять свою печаль работой.

И все же к полуночи мне захотелось узнать, выполнены ли мои распоряжения насчет похорон Причарда. Я тихонько вышел и нашел Мишеля сидящим на ступеньках столовой; у его ног лежал труп Причарда.

Скорбь Мишеля не утихала, он стенал и рыдал, как в ту минуту, когда принес мне Причарда на руках.

Но две винных бутылки, которые я счел пустыми, поскольку они лежали на полу, указывали мне на то, что, как при античном погребении, Мишель не пренебрег речами в честь покойного, и я ушел, убежденный: Мишель плакал если и не чистым вином, то, по крайней мере слезами, подкрашенными вином.

Он сам был настолько поглощен своим горем, что не увидел и не услышал меня.

XLVI

СРЕДСТВО, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРОГО МИШЕЛЬ ИЗБАВЛЯЛ СОБАК ОТ ПРИВЫЧКИ ПОЕДАТЬ КУР

На следующий день Мишель, так и не ложившийся, разбудил меня на рассвете.

Много говорят о том, как выходит на сцену Тальма в трагедии "Гамлет" Дюсиса. Я сам видел это два или три раза и могу судить, какое он производил впечатление.

Я всего один раз видел, как Мишель таким входит в мою спальню, но это его появление стерло из моей памяти три выхода Тальма.

Никогда Тальма, испуганному видом призрака, не удавалось издать страшный возглас "Ужасный призрак!" таким же леденящим душу образом, каким Мишель, войдя в мою спальню, выкрикнул эти простые слова, трижды повторив их:

— Ах, сударь! Ах, сударь! Ах, сударь!

Я открыл глаза и в свете зарождающегося дня, то есть сквозь пепельный покров того часа, когда солнце еще борется с темнотой, увидел Мишеля — бледного, растрепанного, воздевающего руки к небесам.

— Что еще случилось, Мишель? — спросил я, отчасти встревоженный, отчасти рассерженный тем, что меня разбудили так рано.

— Ах, сударь, вы не знаете, что сделал этот разбойник Каталина?

— Знаю, Мишель, он убил Причарда, мне это известно…

— Ах, сударь! Если бы только это…

— Как, если бы только это? По-моему, этого вполне достаточно!

— Если вы спуститесь в курятник, то увидите.

— Что я увижу? Договаривайте…

— Всеобщее избиение — вот что! Варфоломеевская ночь!

— Наши куры, Мишель?

— Да, сударь, куры, которые стоили сто франков каждая, не считая петуха, которому цены не было.

— Сто франков, Мишель?

— Да, да, сударь, сто франков. И среди них даже была одна, у которой совсем не было перьев, у нее был только пушок, и такой шелковистый. Она стоила сто пятьдесят франков.

— И он всех задушил?..

— Да, сударь, от первой до последней!

— Что ж, Мишель, вчера вы говорили: если Каталина станет душить кур, вы знаете способ избавить его от этого порока…

— Разумеется, сударь.

— Ну что, вы закончили с Причардом?

— Да, сударь, он похоронен под кустом сирени.

И Мишель рукавом смахнул слезу.

— Бедный Причард, он никогда бы такого не сделал!

— Ну, Мишель, на что же вы решитесь в таких ужасных обстоятельствах?..

— Признаюсь, сударь, сегодня утром я готов был взять у вас ружье и покончить с этим мерзавцем Каталиной.

— Мишель, Мишель, подобные крайности хороши были для Цицерона — он был адвокатом, он был напуган и хотел обеспечить победу тоги над оружием; но мы, христиане, знаем: Господь хочет раскаяния, а не смерти грешника.

— Вы думаете, сударь, Катилина когда-нибудь раскается? Как же! Он готов начать все снова. Вчера — Причард, сегодня — куры, его ничто уже не остановит!.. Завтра настанет мой черед, послезавтра — ваш.

— Но, Мишель, в конце концов, у вас есть средство исцелять собак от привычки поедать кур, испробуем его сначала, мы всегда успеем прибегнуть к крайним мерам.

— Это ваше последнее слово, сударь?

— Да, Мишель.

— Хорошо; когда все будет готово, я вам скажу.

Мишель вышел.

Через полчаса я почувствовал, что меня грубо трясут за плечо.

Это Мишель будил меня; должен признаться, несмотря на вчерашнее убийство и утреннюю резню, я снова уснул.

— Готово, сударь, — сказал он.

— Ах, черт! — ответил я. — Значит, я должен встать?

— Да, сударь; если только вы не собираетесь смотреть из окна. Но тогда вы плохо рассмотрите.

— Где состоится казнь, Мишель? Я предполагаю, должна быть казнь?

— На дровяном складе.

— Хорошо, Мишель, идите; я пойду за вами.

Я влез в штаны и куртку, сунул ноги в домашние туфли и вышел.

Мне надо было только выйти за порог, чтобы оказаться на соседнем дровяном складе.

Мишель одной рукой тянул за цепь Катилину, а в другой держал орудие, первое время остававшееся для меня совершенно непонятным.

Это была перекладина из сырого дерева, расколотая посередине; к ней была привязана за шею черная курица — единственная из моих одиннадцати кур, обладавшая такой окраской.

— Если вы пожелаете взглянуть на жертв, — предложил Мишель, — они разложены на столе в столовой.

Я взглянул на стол и в самом деле увидел все мое несчастное пернатое семейство, окровавленное, растерзанное, покрытое грязью.

Я перевел взгляд от стола на Катилину, которого это душераздирающее зрелище оставляло, казалось, совершенно равнодушным.

Его жестокосердие помогло мне решиться.

— Ну, Мишель, — сказал я, — пошли.

Мы вышли.

Был час казни — четыре часа утра.

Мы вошли на пустой дровяной склад и закрыли дверь.

— Так… Теперь, — сказал Мишель, потянув за цепь, — если вы подержите его за ошейник, то увидите, что будет.

Я взял Каталину за ошейник; Мишель схватил его за хвост и, не обращая внимания на рычание, ножом расширил щель в дереве и просунул в нее десять сантиметров хвоста Катилины.

— Отпускайте, сударь — сказал он.

И когда я отпустил ошейник, он одновременно выпустил из рук деревяшку: сжавшись, она больно ущемила преступника за хвост.

Каталина с воплем бросился бежать.

Но он был в плену.

Дерево слишком крепко держало пса за хвост, чтобы какое-нибудь препятствие могло избавить его от этого нового "лекарства".

В то же время курица, крепко привязанная к палке, раскачиваясь от его прыжков, вспрыгивала ему на спину, падала, затем соскакивала ему на плечи, и Катилина, обманутый этой видимостью жизни, решил: это она клюет его, причиняя ему такую боль.

Боль возрастала со скоростью бега; Каталина приходил все в большее смятение. Он останавливался, оборачивался, яростно кусал курицу, затем, решив, что она мертва, снова пускался бежать. Но этот минутный отдых приносил ему лишь более острую боль. Он завизжал: меня это разжалобило, но Мишель оставался непреклонным. Совершенно обезумевший Катилина бросался на штабеля дров, на стены, скрывался, показывался вновь, гонка делалась все более бешеной до тех пор, пока наконец он — задыхающийся, измученный, побежденный, не в силах больше шага ступить — со стоном не упал на землю.

Тогда Мишель, приблизившись к нему, снова расширил трещину в куске дерева ножом и извлек оттуда окровавленный хвост животного, но оно словно не почувствовало улучшения после окончания пытки.

Мне показалось, что Катилина мертв.

Я подошел к нему: лапы у него были вытянуты, как у загнанного борзыми зайца; один глаз был открыт, и только в нем еще сохранилась искорка жизни, говорившая скорее о присутствии воли, чем силы.

— Мишель, — сказал я, — возьмите кувшин с водой и вылейте ему на голову.

Мишель огляделся. В каком-то чане он заметил воду, набрал ее в пригоршню и вылил на голову Каталине.

Тот чихнул и встряхнул головой — только и всего.

— Ах, сударь, — сказал Мишель, — не слишком ли много чести для этого разбойника. Отнесем его домой, и, если ему суждено оправиться, он оправится.

С этими словами Мишель взял Катилину за загривок, отнес его к дому и бросил на садовой лужайке.

Случай нам помог: во время истязания Каталины небо заволоклось тучами, как во время пира Фиеста.

Правда, поскольку для такого заурядного события гроза — это слишком много и люди из гордости приберегают гром для себя, начался дождь, но без грома и молний.

Дождь постепенно пронял застывшее тело Катилины; он потянулся, затем встал на все четыре лапы, но не смог удержаться, сел и оставался неподвижным, с потухшим взглядом, в состоянии полного бесчувствия.

— Мишель, — сказал я, — думаю, урок оказался слишком жестоким.

Мишель подошел к Катилине, который при этом не выказал ни малейшего страха, приподнял ему губы, открыл и снова закрыл глаза, прокричал ему в уши его кличку.

Никакого впечатления.

— Сударь, — сказал он мне. — Катилина повредился в уме, надо послать его к Санфуршу.

Как известно, Санфурш — это собачий Эскироль. В тот же день Катилину отправили к Санфуршу.

XLVII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ ТО,

ЧТО МЫ ГОВОРИЛИ О СХОДСТВЕ ГИБЕЛИ ФЛОРЫ СО СМЕРТЬЮ ЭВРИДИКИ

Вы помните, что мои осерские друзья предложили задержать начало охоты до десятого сентября.

Я написал им, что приеду седьмого вечером и, следовательно, открытие может состояться восьмого.

На этот раз я рассчитывал дольше пробыть в Сен-Бри и взял с собой работы на две-три недели.

Мы так много говорили об охоте, что я не стану утомлять читателей подробностями. Скажу только, что через три недели, увидев довольно заметную беременность Флоры, я попросил моего друга Шарпийона оставить ее в деревне до тех пор, пока она не ощенится.

Шарпийон, знавший, что дети Флоры — потомство Причарда и признавший свою вину перед их отцом, попросил у меня вместо платы за проживание и прокорм права выбрать из помета. Я в свою очередь поставил условие: ни одного щенка не должны утопить, как делают обычно под тем предлогом, что мать слишком слаба для того, чтобы их выкормить.

Проделав примерно четверть пути, я решил навестить своих друзей в Марселе и, для того чтобы оправдать это в своих собственных глазах, подписал с директором марсельского театра Жимназ договор на пьесу "Лесники". Эта пьеса должна была быть написана специально для марсельских артистов и никогда не ставиться в другом театре.

Мой друг Берто великолепно принял меня в своем деревенском доме, носившем название Бланкард.

Я прожил в Марселе около месяца, затем вернулся к Шарпийону, которому пообещал остановиться у него на обратном пути и приехал как раз вовремя, чтобы присутствовать при родах Флоры.

Она произвела на свет пять щенков; отцовство Причарда не признать было невозможно. Каждый выбрал себе одного из них. В двадцать четыре часа все щенята были пристроены. Я удовольствовался тем, кого никто не взял.

Тем временем егерь каждый день, в качестве гигиенической меры, выгуливал Флору.

На восьмой день он рассказал, что нашел и убил гадюку. Гадюки не редкость в лесах Сен-Бри.

Мы похвалили его за то, что он уменьшил их число.

На следующий день он, как обычно, ушел с Флорой, но вернулся без нее.

Славный малый выглядел очень огорченным. Он попросил у Шарпийона позволения поговорить с ним наедине.

Вот что произошло и вот о чем он не решился заговорить вслух.

Он гулял там же, где и накануне; проходя по тропинке, где была убита гадюка, Флора почуяла запах трупа, приблизилась к нему и взвизгнула.

Потом она почти сразу же забилась в конвульсиях и издохла.

Наш егерь знал, что следствия без причины не бывает; он стал искать причину несчастья. Шелест травы указал ему на присутствие пресмыкающегося; он вытащил шомпол из своего ружья, раздвинул траву и увидел гадюку, которая пыталась уползти.

Одним ударом он остановил ее.

Оказалось, что это была не одна гадюка, а две; одна действительно была мертвой, вторая — живой. Убитая накануне оказалась самкой; самец нашел ее издыхающей и, несомненно надеясь вернуть ее к жизни своими объятиями, сплелся с ней, как обычно делают эти гады. Вместе с живой змеей, убившей Флору, егерь подцепил мертвое тело убитой накануне гадюки.

Наверное, именно под воздействием чрезмерной душевной боли, вызванной потерей подруги, яд у самца достиг такой силы, что смог убить Флору в несколько секунд.

Зубные полости гадюк содержат восемь миллиграммов яда; для того чтобы убить собаку, потребуется все восемь миллиграммов, а чтобы убить человека — шестнадцать миллиграммов. Но редко бывает, чтобы при укусе гадюка выпустила весь яд. Однако замечено, что в ярости или в течение самых жарких месяцев этот яд, опасный лишь когда попадает в кровь (глотать его можно безнаказанно) приобретает большую силу.

Одно из этих обстоятельств повлекло за собой мгновенную смерть Флоры.

Как и в любом непоправимом горе, следовало найти утешение. Не успев безмерно привязаться к Флоре, я отдал ей почести, каких она заслуживала, и уехал в Париж.

Прежде всего я навестил Санфурша и, следовательно, Каталину.

Катилина обрел рассудок, но заболел пляской святого Витта, и вид курицы вызывал у него нервный припадок.

Итак, я остался с собакой-инвалидом и с сосунком.

К счастью, первые дни охоты прошли, и у меня было время найти собаку до следующего сезона.

КОММЕНТАРИИ

ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН

Авантюрно-любовный сюжет романа "Черный тюльпан" ("La tulipe noire") развертывается на фоне одного из критических и драматических периодов в истории Нидерландов — становления государственных институтов этой страны. Вторым фоном романа является повальное увлечение в XVII–XIX вв. жителей этой страны разведением тюльпанов, иногда принимавшее гротескные формы.

Действие его происходит с 20 августа 1672 г. по 15 мая 1673 г.

Впервые роман публиковался в газете "Siecle" ("Век") с 4.07.1850 по 21.08.1850; первое отдельное издание: Paris, Baudry, 1850, 8vo, 3 v.

Русский перевод многократно издавался, но для настоящего Собрания сочинений он был тщательно сверен с оригиналом (Paris, Nelson) Г.Ддлером и впервые выходит без каких бы то ни было купюр.

7… Двадцатого августа 1672 года… — То есть в день государствен ного переворота в республике Соединенных провинций, называемых также в речевом обороте Голландией или Нидерландами. Положение в стране в это время чрезвычайно обострилось. В торговом и колониальном соперничестве с Англией Голландия терпела поражения; войны с островной соседкой (1652–1654, 1665–1667) закончились неудачами. Проходившая в это время война с Францией тоже складывалась неудачно: французские войска заняли значительную часть территории Нидерландов и приближались к Амстердаму — их главному городу. На начавшихся 29 июня 1672 г. мирных переговорах французские дипломаты во главе с маркизом де Лувуа (см. примеч. кс. 11) отвергли все уступки голландцев и выставили условия не только тяжелые, но к тому же и унизительные, что вызвало взрыв возмущения в стране. Тяготы войн усилили недовольство народных масс, которые были беднее, чем низы остальной Европы, и терпели более жесткий гнет. Воспользовавшись этим, сторонники принца Вильгельма Оранского (см. примеч. к с. 8) спровоцировали 20 августа 1672 г. восстание в Гааге, в результате которого власть фактически перешла в его руки. В пяти провинциях страны было установлено наследственное штатгальтерство (наместничество) дома Оранских, французские условия были отвергнуты, и война продолжилась.

… город Гаага, такой оживленный, сияющий и нарядный… — Гаага — старинный город в Нидерландах, административный центр провинции Южная Голландия; первое упоминание о нем относится к 1097 г.; в XIII в. стал резиденцией графов Голландских, затем правительства, парламента и королевского двора Нидерландов.

… Гаага со своим тенистым парком… — Парк Бос (гол. "Лес") составляет славу города; разбитый в XVII в., он плавно переходил в лес. В 1647 г. в полульё от городской черты в лесу был построен принцессой Амелией де Солмс (ум. в 1675 г.) лесной домик ("Хёйс тен Бос") — королевская резиденция.

… огромными деревьями, склоненными над готическими зданиями… — То есть зданиями, построенными в готическом стиле, который господствовал в западноевропейском искусстве в XII–XIV вв. Готические сооружения, особенно в городах, отличались большими размерами, устремленностью ввысь (часто достигавшейся строительством башен и колоколен) и богатством украшений (стрельчатыми окнами, резьбой по камню, фигурными изображениями).

… Гаага, столица семи Соединенных провинций… — Соединенные провинции (точнее: республика Соединенных провинций) — федеральное государство, образованное в 1579 г. в ходе Нидерландской революции 1566–1609 гг., которая сочетала борьбу за национальную независимость от феодальной Испании с борьбой за религиозную свободу; включало в себя семь провинций: Голландию, Зеландию, Утрехт, Гелдерн, Оверэйссел, Фрисландию и Гронинген; иногда по имени руководящей провинции называлось Голландской республикой; просуществовало до 1795 г.; ныне — королевство Нидерландов.

… с мушкетами на плечах… — Мушкет — ручное огнестрельное оружие с фитильным замком; появилось в нач. XVI в.; калибр 20–23 мм, дальность стрельбы до 250 м.

… стекались со всех сторон к грозной тюрьме Бейтенгоф… — Бейтенгоф — бывший замок графов Голландских, построенный в XIII в. и превращенный позднее в тюрьму; находится на одноименной площади в историческом центре Гааги.

… В то время по доносу хирурга Тикелара там томился за покушение на убийство Корнелий де Витт… — Витт, Корнелий (Корнелиус) де (1623–1672) — голландский военный и политический деятель, бургомистр города Дордрехта; неудачи Голландии в войне с французским королем Людовиком XIV привели к потере им популярности в народе; был обвинен в покушении на убийство Вильгельма Оранского, арестован и затем убит в ходе народного восстания; посмертно реабилитирован.

Тикелар, Вилем (ум. ок. 1714 г.) — врач из деревни Пиерши на острове Паттен, где Корнелий де Витт был главой местной администрации; в 1672 г. он ненадолго покинул деревню, после чего вернулся в нее внезапно разбогатевшим; 7, а затем 8 июля того же года он приходил к Корнелию де Витту, чтобы добиться отмены вынесенного ему двумя годами раньше приговора (денежного штрафа в тысячу гульденов) за покушение на изнасилование. Существуют две версии этого разговора: на допросе Тикелар показал, что Витт согласился забыть о штрафе в обмен на убийство Вильгельма Оранского и даже обещал предоставить в придачу выгодную должность и 30 000 гульденов; Корнелий де Витт, напротив, утверждал, что Тикелар сам предложил убить Вильгельма. Так или иначе, по доносу Тикелара делу был дан ход, и Витт был арестован 24 июля 1672 г. Лжесвидетель получил должность и пенсию в 400 гульденов в год. Корнелий де Витт находился в заключении в маленькой уголовной тюрьме Гевангенпоорт на берегу внутреннего озера Вейвер (Фейфер), находившейся рядом с Бейтенгофом и соединенной с ним; в настоящее время в здании Гевангенпоорта находится музей инквизиции (там демонстрируются орудия пыток).

… брат Яна де Витта, бывшего великого пенсионария Голландии. — Витт, Ян де (1625–1672) — голландский государственный деятель, фактический правитель Соединенных провинций в 1650–1672 гг., с 1653 г. великий пенсионарий; добился отстранения Оранского дома от управления страной (1667); заключил с Англией и Швецией союз против Франции (1668), но не смог воспрепятствовать росту популярности оранжистской партии после французского вторжения 1672 г.; вместе с братом убит в Гааге в ходе народного восстания.

Великий пенсионарий — одно из высших должностных лиц в республике Соединенных провинций, по статусу фактически приравненное к премьер-министру; нередко находился в конфликте со штатгальтером; играл важную роль в аппарате Генеральных штатов, занимаясь подготовкой и внесением в них предложений, а также руководством внешней политикой.

… главному инспектору плотин страны… — Эта должность была значительна и ответственна, поскольку сорок процентов территории Нидерландов расположено ниже уровня моря, а тридцать процентов территории поднимается над его уровнем лишь немного выше, чем на один метр. Страна ограждается от затопления многочисленными плотинами и дамбами, защитными гидротехническими учреждениями и береговыми дюнами. За их состоянием следила специальная служба ("Водное управление"). Наблюдение за плотинами, морскими течениями и ветрами издавна было важнейшей частью повседневной жизни нидерландского населения. Водное хозяйство играло в Нидерландах настолько важную роль, что существовало специальное "дамбовое право", согласно которому даже непреднамеренное повреждение водозащитных сооружений могло повлечь за собой смертный приговор виновному.

… бывшему бургомистру своего родного города Дордрехта… — Дордрехт — один из древнейших городов в Южной Голландии на западе Нидерландов, в средние века крупный торговый центр; основан в 1015 г.; некоторое время был соперником Амстердама; сыграл значительную роль в истории протестантской церкви; родина Корне' лия де Витта.

… депутату Генеральных штатов Голландии… — Генеральные штаты — с 1463 г. высшее сословно-представительное учреждение в Нидерландах, состоявшее из депутаций провинциальных штатов, то есть сословных собраний; как правило, собирались только в чрезвычайных случаях и для утверждения налогов; после образования республики Соединенных провинций (1579) в ведение Генеральных штатов были отнесены также вопросы мира и войны, налогообложения и заключения международных договоров, которые должны были решаться на основе принципа единогласия; каждая провинция имела один голос. Таким образом, Генеральным штатам фактически принадлежал верховный суверенитет в стране; с первой пол. 90-х гг. XVI в. они становятся постоянно действующим органом. Однако в полном составе Штаты собирались только один-два раза в год, а все остальное время заседала лишь коллегия т. н. "командированных советников", которая и обладала реальной властью. В 1795 г. после завоевания республики французами Штаты были ликвидированы. С 1814 г. Генеральными штатами называется парламент королевства Нидерландов.

… голландский народ, устав от республиканского образа правления, как его понимал великий пенсионарий Голландии Ян де Витт… —

Иронический намек на то, что, хотя Голландия и была республикой, реально ею правила верхушка патрициата (высшего, привилегированного слоя населения — судовладельцев, предпринимателей и купечества), превратившегося к тому времени в замкнутую касту.

… проникся страстной любовью к идее штатгальтерства, в свое время особым эдиктом навсегда упраздненного в Голландии… — Штатгальтер (статхаудер) — наместник главы государства, поскольку номинально Нидерланды входили в Священную Римскую империю и соответственно формально подчинялись власти ее монархов. Во времена Республики штатгальтеры не имели четко определенного круга прав, однако играли важную роль в управлении страной, руководя Государственным советом и являясь командующим армией и флотом. Должность штатгальтера, хотя и выборная, фактически была наследственной в доме принцев Нассау-Оранских.

Под особым эдиктом, вероятно, имеется в виду принятый в 1651 г. акт, отменявший должность штатгальтера. В 1667 г. было запрещено соединение в одном лице должностей главнокомандующего морских и сухопутных сил и штатгальтера. Разделение этих должностей должно было ослабить влияние дома Оранских. Де Витт обещал подрастающему Вильгельму высшее командование армией, когда он возмужает; предполагалось, что он и его сторонники примирятся с существующим положением вещей. В 1670 г. устанашшвалось, что в Нидерландах может быть восстановлено штатгальтерство, но командование вооруженными силами должно быгь отделено от него… с двумя суровыми братьями де Виттами, этими римлянами Голландии… — Намек на распространившееся в то время увлечение античностью, когда в римлянах времен республики видели образец добродетели, любви к свободе, воинской доблести, патриотизма и аскетизма. Античность как культурное наследие Древней Греции и Рима оказала огромное влияние на политическое и религиозное мышление, литературу и искусство, на философские и юридические взгляды всех народов Европы и вообще на весь современный мир… молодой Вильгельм Оранский, кому современники дали прозвище Молчаливый, принятое и потомками. — Имеется в виду Вильгельм III Оранский (1650–1702) — штатгальтер Нидерландов с 1674 г., король Англии с 1689 г.; сын Вильгельма II Оранского (см. примеч. ниже); воспитываясь под присмотром Яна де Витта во враждебной ему обстановке (ею отец умер за несколько дней до рождения сына, получившего титул "дитя государства"), он, тем не менее, смог приобрести уважение оранжистской партии. Это привело к тому, что несмотря на акт 1667 г., в 1672 г. (после начала французского вторжения) Генеральные штаты провозгласили его главным капитаном и великим адмиралом, а провинции Голландия и Зеландия — своим штатгальтером. В 1674 г. он добился признания наследственности своих должностей.

Вполне возможно, что молчаливость была одной из отличительных черт его характера, но он не носил прозвище "Молчаливый". То было прозвище его прадеда — принца Вильгельма I Оранского (1533–1584), графа Нассауского, лидера Нидерландской революции, с 1572 г. штатгальтера Голландии, Зеландии и Утрехта.

… проявляли величайшую осторожность в отношениях с Людовиком XIV… — Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 г.; время его правления — период расцвета абсолютизма и французского влияния в Европе.

Ко времени описываемых событий разногласия между Францией и

Голландией продолжались уже не первый год. Еще к концу общеевропейской Тридцатилетней войны (1618–1648) Голландия стала опасаться гегемонии сильной соседки. С другой стороны, Людовика XIV не могло не настораживать быстрое экономическое развитие обладавших мощным флотом Нидерландов, которое особенно ускорилось начиная с 1650-х гг., когда исчезла нависавшая над ними испанская угроза. К тому же, Франция претендовала на находившиеся под властью Испании Южные Нидерланды, что было крайне нежелательно для голландского правительства, опасавшегося возрождения Антверпена в качестве конкурента Амстердаму. Однако это не помешало Людовику XIV не только завоевать в 1667 г. большую часть Южных Нидерландов, но и обеспечить в будущей войне против Голландии поддержку или нейтралитет ряда европейских государств, включая Англию и Швецию. Продолжением этой политики и явилась упомянутая выше кампания 1672 г.

Еще до этого между Францией и Нидерландами разгорелась таможенная война: в 1667 г. французский таможенный тариф установил чрезвычайно высокие пошлины на значительное число ввозимых продуктов, что особенно тяжело отразилось на Голландии. В ответ на это Генеральные штаты запретили в 1671 г. ввоз продуктов французской промышленности, французских вин и спиртных напитков, имевших массовый сбыт в Голландии. Этот удар ускорил начало военных действий: в 1672 г. многочисленное французское войско вторглось в Нидерланды.

… силу же французского короля они почувствовали на примере самой Голландии, когда столь блестящим успехом закончилась его Рейнская кампания… — Рейнская кампания — наступление французских войск летом 1672 г., когда Людовик XIV, заключив предварительно ряд дипломатических союзов, намеревался покончить с могуществом Нидерландов. Переход через Рейн на месте его слияния с Ваалом (что означало вторжение в исконные области Нидерландов) был осуществлен 12 июня ранним утром. Голландцы в первый же день потеряли полторы тысячи человек. Французам, продвигавшимся в глубь страны, чуть было не удалось захватить Амстердам. Не в силах остановить их продвижение, голландцы открыли дамбы, вызвав сильное наводнение. Одним из следствий этого поражения и был переворот, во время которого были убиты братья де Витты.

… прославленная "героемромана", как его называли, графом де Гишем и воспетая Буало кампания… — В написанном в августе 1672 г. "Послании IV" под названием "К королю. Переход Рейна" Н.Буало рассматривает переправу через Рейн 12 июня 1672 г. как наиболее блестящий эпизод Рейнской кампании и прославляет первого француза, на глазах неприятеля эффектно переплывшего через Рейн. Им был Арман де Граммон, граф де Гиш (1638–1673) — старший сын французского маршала Антуана III де Граммона (1604–1678), персонаж романов Дюма "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон". "Героем романа" назвала де Гиша госпожа де Севинье (см. примеч. к с. 88) в письме от 7 октября 1671 г. к дочери: "Он один-единствен-ный при дворе своей наружностью и манерами героя романа непохож на остальных людей".

В "Поэтическом искусстве" Н.Буало писал о де Гише:

"Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен.

У вас пусть будет он отважен, благороден

Но все ж без слабостей он никому не мил…"

(Песнь II; пер. ЭЛинецкой.)

Слабости же у графа де Гиш были. Его взаимоотношения с принцессой Генриеттой Анной (1644–1670) — младшей дочерью английского короля Карла I и женой герцога Филиппа Орлеанского (1640–1701), брата Людовика XIV, — а также с фавориткой Людовика XIV Луизой Лавальер (1644–1710) стали причиной двух его ссылок. Вернулся он во Францию в 1669 г., но был окончательно прощен лишь в 1671 г.

Граф де Гиш оставил весьма интересные мемуары, вышедшие посмертно: "Воспоминания о Соединенных провинциях с подтверждением от Обри дю Морье и графа д’Эстрада" ("Memoires concernant les Provinces-Unies et servant de supplement et de confirmation a ceux d’Aubery du Maurier et du comte d’Estrades", London, 1744). В их состав вошли: "Рассказ об осаде Везеля" ("Relation du siege de Wesel") и "Повествование о переходе через Рейн" ("La Relation du Passage du Rhin"). Героем романа в прямом смысле был его дядя Филибер Граммон (1621–1707), который сражался в Франш-Конте и Голландии (1668–1671) и был известен своими любовными похождениями. Его жизнь описана Энтони Гамильтоном (1646–1720), шурином Филибера, английским писателем, писавшим на французском языке, в книге под названием "Воспоминания графа де Граммона" (1713). Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и теоретик классицизма; королевский историограф (1677) и член Французской академии (1684); приобрел известность как автор сатир на житейские, моральные и литературные темы, первоначально распространявшихся в списках.

… насмехались над ним всеми способами, правда почти всегда устами находившихся в Голландии французских эмигрантов. — По большей части ими были французские протестанты, находившие в Голландии убежище от религиозных преследований и междоусобиц на родине. Голландия была также убежищем и для французских политических эмигрантов — противников королевского абсолютизма.

… Национальное самолюбие голландцев видело в нем современного Митридата… — Митридат VI (или Дионис, или Евпатор; 132—63 до н. э.) — царь Понта (государства на берегах восточной части Черного моря), непримиримый враг Рима; проводил политику завоеваний; потерпев поражение от римлян, покончил с собой.

… Вильгельм, принц Оранский, сын Вильгельма И, внук (через Генриетту Стюарт) Карла I — короля английского… — Вильгельм II (1626–1650) — принц Нассау-Оранский, сын штатгальтера Голландии принца Фридриха Генриха (1584–1647); после смерти отца был избран штатгальтером и главнокомандующим голландских войск, участвовавших в Тридцатилетней войне; был женат на Марии Английской (1631–1661) из династии Стюартов, старшей дочери Карла I. Тещей Вильгельма II и бабушкой Вильгельма III была Генриетта Мария (1609–1664), дочь французского короля Генриха IV, — королева Англии с 1625 г., жена Карла I, вдохновительница его абсолютистской политики, сестра Людовика XIII.

Однако фамилию Стюарт Генриетта носила только по браку: она была урожденная Бурбон и принадлежала к французскому королевскому дому.

Стюарты — королевская династия в Шотландии (с 1371 г.) и в Англии (1603–1649, 1660–1714).

Карл I (1600–1649) — английский король (с 1625 г.) из династии Стюартов; стремился к самодержавному правлению; был отстранен от власти и казнен в ходе Английской революции.

9… Бог изменил политику великого пенсионария и упразднил вечный эдикт, восстановив штатгальтерство для Вильгельма Оранского, на которого у него были свои виды… — Намек на то, что Вильгельму III суждено было стать в 1689 г. еще и королем Англии. Штатгальтерство было восстановлено 4 июля 1672 г.

… несмотря на угрозы смертью со стороны оранжистских толп… — Оранжисты — партия сторонников дома Оранских, сыгравших выдающуюся роль в Нидерландской революции XVI в., а в описываемое в романе время стремившихся восстановить в Нидерландах монархию.

… Только мольбы и рыдания жены заставили его наконец поставить свою подпись под этим документом… — Жена Корнелия де Витта — урожденная Мария ван Беркель (1632–1706), его супруга с 21 сентября 1650 г., мать пятерых детей (двух сыновей и трех дочерей); через несколько месяцев после гибели мужа получила от властей документ, свидетельствовавший, что супруг ее погиб невиновным.

… к подписи он прибавил две буквы: "КС." — то есть vi coactus ("вынужденный силой"). — Эта приписка, сделанная Корнелием де Виттом, — реальный факт.

…на него было произведено покушение… — В ночь с 21 на 22 июля, когда Ян де Витт возвращался с заседания Генеральных штатов, он подвергся вооруженному нападению на улице; хотя нападавших было четверо, де Витт оказал отчаянное сопротивление и чудом спасся, получив две раны, уложившие его на две недели в постель. В этот же день четверо неизвестных пытались проникнуть в дом Корнелия де Витта в Дордрехте.

… пытались добиться клеветой того, чего не могли выполнить при помощи кинжала… — Дюма считает, что за обвинением Тикелара и покушением на жизнь Яна де Витта стояли одни и те же силы.

… Он заявил, что Корнелий де Витт… подговорил убийцу освободить Республику от нового штатгальтера… — Кроме упомянутой выше, у Тикелара была еще одна, не менее важная причина донести на братьев де Виттов. Как раз в то время пошли слухи о том, что Вильгельм III всерьез обдумывает перспективы женитьбы на Марии (1662–1694), дочери герцога Йоркского (см. примеч. к с. 40), а это могло, по мнению Тикелара, подчинить Нидерланды Англии. Корнелий же, напротив, показал на допросе, что видел в этом браке залог усиления республики Соединенных провинций.

10… был по решению фискального прокурора арестован в своем доме… — Фискальный — здесь: государственный.

… как их преданные религиозной вере предки, улыбавшиеся под пытками… — Нидерланды подвергались сильному политическому и экономическому притеснению со стороны испанского абсолютизма, идейной опорой которому служила католическая церковь. Испанская политика вела к ограблению страны, стесняла развитие нидерландских провинций, поэтому там к сер. XVI в. большое распространение получил протестантизм в его самом радикальном толке, получившем название "кальвинизм" от имени швейцарского деятеля Реформации Жана Кальвина (1509–1564). Начавшаяся в 60-х гг. XVI в. Нидерландская революция, сочетавшая борьбу против феодализма и за национальное освобождение с борьбой против католицизма, нашла в кальвинизме свое идеологическое обоснование. Испанская администрация боролась с восставшими под флагом подавления протестантской ереси. Реформаты (так называли нидерландских протестантов) подвергались жестоким преследованиям, пыткам и массовым казням, сопровождавшимся конфискацией их имущества. Однако репрессии только усиливали народное сопротивление, которое привело к победе революции в Северных Нидерландах и признанию Испанией республики Соединенных провинций (1609).

… скандируя первую строфу оды Горация "Justum et tenacem"… — Квинт Гораций Флакк (65—8 до н. э.) — древнеримский поэт.

Здесь имеется в виду образ справедливого и твердого в решениях мужа из оды Горация, посвященной императору Августу:

"Кто прав и к цели твердо идет, того

Ни гнев народа, правду забывшего,

Ни взор грозящего тирана

Ввек не откинут с пути…"

("Оды", III, 3, 1–8; пер. Н.Гинцбурга.)

… Афиняне, известные своей неблагодарностью… удовольствовались изгнанием Аристида. — Речь идет о частых в политической жизни Древних Афин изгнаниях и даже казнях государственных деятелей, павших жертвою интриг враждебных группировок.

Аристид (ок. 540 — ок. 467 до н. э.) — афинский политический деятель, прославившийся своей справедливостью; одно время был противником строительства мощного флота и поэтому был изгнан.

11… снова начнет вместе с Францией плести свои интриги… — Несмотря на противоречия между Францией и Голландией, эти две страны нередко находились в союзе против общих врагов или заключали двусторонние договоры. Так, например, в 1662 г. был подписан договор, по которому Франция и Соединенные провинции взаимно гарантировали друг другу их владения, а несколькими годами позже Франция, выполняя союзные обязательства, вступила в войну против Англии, сражавшейся в то время с Голландией. Летом 1672 г. Ян де Витт отправил в главную квартиру французской армии посольство, уполномочив его предложить Людовику XIV крупную контрибуцию, уступки целых областей и торговые преимущества в обмен на заключение мира. Всеобщее убеждение, что де Витт является изменником, дало народному движению лозунги: "Долой изменника! Да здравствует Оранский!" Хотя и установлено, что братья де Витты не были подкуплены, вместе с тем не подлежит сомнению, что ряд высших должностных лиц не устоял перед блеском французского золота, чем и объясняются легкие победы Людовика XIV.

… и будет жить со своим негодяем-братом Яном на золото маркиза де Лувуа. — Франсуа Мишель Ле Телье, маркиз де Лувуа (1639–1691) — французский государственный деятель, военный министр Людовика XIV; провел ряд военных реформ; был известен своей авторитарностью и жестокостью, оказывал большое влияние на внешнюю политику Франции.

12… В Шевенингене его поджидает корабль, французский корабль. — Шевенинген — поселок в Нидерландах на морском побережье неподалеку от Гааги.

… отряд гражданской милиции, выстроенный перед тюрьмой для совместного с кавалерией поддержания порядка. — Милиция — в Западной Европе с сер. XV в. народное ополчение, призывавшееся на действительную службу только во время войны. Голландская милиция (стрелковые гильдии) набиралась в то время в городах из цеховых ремесленников, а офицерами ее были по большей части представители патрициата и верхушки бюргерства.

13… присутствие капитана Тилли и его кавалеристов несколько сдерживало пыл вооруженных буржуа… — Граф Клод Тилли (ум. в 1723 г.) — генерал-лейтенант кавалерии на службе Нидерландов; в августе 1672 г. его отряд охранял тюрьму, куда был заключен Корнелий де Витт. Он отвел отряд только по получении письменного распоряжения.

14… встретил очаровательную девушку лет семнадцати — восемнадцати, одетую во фризский костюм… — То есть в национальный костюм фризов, народности, населяющей Фрисландию — историческую область на берегу Северного моря, которая входила в состав Священной Римской империи германской нации, а затем частично и в республику Соединенных провинций (с кон. XVI в.); другая часть Фрисландии оставалась в составе Германии.

15 …вел под охраной пистолетов своего эскадрона переговоры с граждан — ской милицией… — Эскадрон — основное тактическое подразделение в кавалерии до сер. XX в.; состоял из двух-четырех взводов; соответствовал роте в пехоте; как штатная единица появился в армиях Нидерландов и Швеции в кон. XVI–XVII в.

16… К ратуше! К депутатам! — Ратуша — здание самоуправления в городах Европы.

Гаагская ратуша — архитектурный памятник: южная ее часть была построена в 1564–1565 гг., а северная закончена в 1733 г.

18… поступил так, как принято в политике и на море при встречном ветре: я лавировал. — "Лавировать" — означает вести корабль с частыми переменами курса в обход мелей и подводных камней или же идти против ветра, располагая курс ломаной линией.

… так же благополучно, как ты провел меж мелей Шельды до Антверпена флот Тромпа. — Шельда (французское название — Эско) — река во Франции, Бельгии и Нидерландах; в своем нижнем течении несет воды по равнинам Фландрии и впадает в Северное море. Антверпен — город в современной Бельгии, морской порт на Шельде близ Северного моря; с XV в. становится крупнейшим торговым и транспортным центром Северной Европы; в кон. XVI в. считался самым большим городом мира; со второй пол. XVII в., когда по Вестфальскому миру 1648 г. (завершившему Тридцатилетнюю войну) устье Шельды было закрыто для торговли, начинается его упадок.

Тромп, Корнелий ван (1629–1691) — голландский флотоводец, вице-адмирал (1653), участник многочисленных морских сражений с английскими и французскими флотами; оранжист.

Скорее всего, здесь имеется в виду эпизод, датируемый 1665 г., когда после поражения от англичан флот Тромпа был отведен в Шельду для ремонта и Ян де Витт прибыл к нему, чтобы разрешить политический конфликт между Тромпом и ван Рюйтером (см. примеч. к с. 40), сторонником де Витта. В итоге Тромп был уволен со своего поста в самый разгар войны. Он был возвращен во флот в 1672 г. по распоряжению Вильгельма Оранского.

19… если бы наши переговоры успешно закончились, они избавили бы их от поражений при Рисе, Орсэ, Безеле и Рейнберге. — Рис — крепость и небольшой город на правом берегу Рейна.

Орсэ (Орзой, Орсой) — город при слиянии рек Кеннеля и Рейна. Везель — укрепленный город на правом берегу Рейна при впадении в него реки Липпе.

Рейнберг — небольшой город на правом берегу Рейна.

Эти города были получены голландцами в результате Тридцатилетней войны и некогда входили в рейнские владения курфюрста Бранденбургского. В 1672 г. все они были взяты французами, причем два из них капитулировали. Людовик XIV лично возглавил операции против Орсэ и Рейнберга. 3 июня 1672 г. сдался Везель, 4-го — Орсэ, 6-го — Рейнберг, 10-го была сдана крепость Рис.

Эти события имели широкий общественный резонанс и тяжело были восприняты де Виттами.

20 сентября 1672 г. губернатор Везеля, допустивший преступную сдачу города, был приговорен к двенадцати годам заключения и к конфискации имущества.

21… Вот Библия, оторви первую страницу. — Экземпляр Библии Корнелия де Витта хранится ныне в Гаагском музее.

22… От Бейтенгофа до Хогстрета совсем недалеко. — Хогстрет — старинная улица Гааги в центральной части города, неподалеку от тюрьмы Гевангепоорт.

… под тонким платком из фрисландского полотна… — То есть выработанного во Фрисландии (см. примеч. к с. 14).

… Если бы Лафатер жил в ту эпоху, этот человек мог бы служить ему прекрасным объектом для его физиогномических наблюдений… — Лафатер, Иоганн Каспар (1741–1801) — швейцарский писатель, пастор в Цюрихе, автор богословских сочинений, а также стихов, романов и драм на сюжеты Священной истории.

Здесь речь идет о физиогномике (или физиономике) — учении об определении душевных качеств человека по чертам и выражению его лица. Одним из основоположников физиогномики был Лафатер, посвятивший ей книгу "Физиогномические фрагменты для поощрения человеческих знаний и любви" ("Physiognomische Fragmente zur Beforderung der MenschenKenntniss und Menschenliebe"); книга эта вышла в свет в четырех томах в Лейпциге и Винтертуре в 1775–1778 гг.

…Та же разница, что между орлом и стервятником. — Выражение из книги Ж.Мишле (см. примеч. к с. 379) "Птица" ("L’Oiseau"), написанной им совместно с Адель Мишле, его женой (I, глава "Смерть. Хищные птицы").

23… Это депутат Бовельт… — Бовельт — реальное историческое лицо, член городского самоуправления Гааги; подписал приказ, повелевавший отряду Тилли оставить пост.

… я здесь один с господином Аспереном… — По-видимому, речь идет о Питере Асперене, торговце маслом и депутате городского самоуправления Гааги в 1663–1672 гг., бургомистре в 1673 г.

24 …не оказала никакого сопротивления суверенному народу. — То есть народу, осуществляющему верховную власть. "Суверенный народ" — политическая формула времен Великой французской революции, употребленная здесь в ироническом значении.

27… вышла бы через потерну. — Потерна — подземный коридор для сообщений между фортификационными сооружениями.

28… К Толь-Геку! — Толь-Гек — застава в Гааге на пути, ведущем в Шевининген.

36… расходились по городу продавать куски плоти Яна и Корнелия по десяти су за каждый. — Су — мелкая (находящаяся в обращении или расчетная) монета в различных европейских странах.

Во Франции это была двадцатая часть франка, в свою очередь делившаяся на 12 денье.

В Голландии су равнялось 16 пфеннигам или 2 денье; кроме того, в обращении здесь находилось большое су, равное 12 денье.

37… помчался к дороге, ведущей в Лейден. — Лейден — город в Нидерландах (Южная Голландия), порт в дельте Рейна, неподалеку от Гааги; упоминается с IX в; в 1575 г. в нем основан первый в Нидерландах университет, а также большой ботанический сад.

38… чтобы быть в Алфене раньше чем придет послание… — Алфен — город в Нидерландах между Лейденом и Утрехтом.

… хотелось бы мне посмотреть, какое выражение лица будет у Людовика Солнца… — Людовик XIV носил прозвище "Король-солнце", данное ему придворными льстецами, так как солнце было его эмблемой.

39… Этим счастливым смертным, гага avis, как говорит Ювенал… — Ювенал, Децим Юний (ок. 60 — после 127) — римский поэт, автор сатир, в которых он обличал пороки своего времени; в средние века был одним из самых популярных авторов. Употребленное здесь выражение восходит к одной из его "Сатир" (VI, 165–170), где речь идет о женщине, совмещающей в себе множество достоинств.

… Торгуя с Индией… скопил от трехсот до четырехсот тысяч флоринов… — Экономическое могущество голландской буржуазии зиждилось прежде всего на ее колониях и особенно на транзитной торговле их продуктами. Этим в первую очередь объясняются ее успехи в XVII в. В 1602 г. из слияния нескольких торговых компаний, отправлявших корабли в Индию, образовалась монопольная голландская Ост-Индская компания. От имени Генеральных штатов она заключала договоры и союзы, содержала войска, строила крепости, чеканила монету, имела свой суд и свою администрацию. Прибыли компании были баснословны: простые акционеры в течение двух столетий получали ежегодно в среднем 18 % на вложенный капитал. В 1621 г. была основана голландская Вест-Индская компания, получившая монопольное право на торговлю и колонизацию в Америке и Западной Африке.

Ост-Индией (т. е. Восточной Индией) в средние века называли регион Юго-Восточной Азии — собственно Индию, Индонезию, Малайю и др. Вест-Индией (т. е. Западной Индией) называли территории Центральной Америки, которые европейцы открыли в XV в. и приняли за оконечность Азии, когда достигли их, плывя в западном направлении.

Флорин (ит. floren от flos — "лилия") — название старинной высокопробной золотой монеты крупного достоинства, чеканившейся во Флоренции с 1252 г. с лилией, символом города (откуда и пошло ее название). Тип флорина вызвал к жизни множество подражаний, и подобная монета чеканилась во многих странах. Здесь, скорее всего, имеется в виду возникший как подражание флорину голландский гульден (впервые появился в 1601 г.).

40… эти новенькие флорины… никто никогда не взвешивал… — В средние века монеты перед пуском их в обращение взвешивали для определения не только соответствия их веса номиналу, но и чистоты драгоценного металла и выявления примесей. Таким образом, здесь подчеркивается, что монеты практически в обращении не были.

… отправился вместе с ван Рюйтером на военном корабле "Семь провинций"… — Михиел Адриансзон Рюйтер (правильнее: Рёйтер; 1607–1676) — голландский флотоводец, лейтенант-адмирал-генерал Голландии (1673), одержавший ряд крупных побед над английским и французским флотами; был смертельно ранен в бою; сыграл большую роль в развитии военно-морского искусства.

"Семь провинций" — известный военный корабль Нидерландов, плававший под флагом ван Рюйтера с 1666 г.

… судну "Принц", на котором^ находился брат английского короля герцог Йоркский… — Герцог Йоркский — один из титулов принцев английского королевского дома. В данном случае имеется в виду будущий король Яков II (1633–1701), второй сын Карла I (см. примеч. к с. 8) и брат Карла II, носивший этот титул до вступления на английский престол в 1685 г. После Реставрации он в 1660 г. вернулся в Англию и получил командование над английским флотом… едва успел перейти на борт "Святого Михаила"… — "Святой Михаил" — военный корабль флота Англии.

Судно названо в честь архангела Михаила, архистратига (предводителя) небесного воинства в битве с силами зла (Даниил, 12: 1).

… увидел, как взорвался корабль "Граф Сандвич"… — Речь идет о гибели корабля, на котором находился английский вице-адмирал Эдвард Монтегью (1625–1672), получивший в 1660 г. титул графа Сандвича и отказавшийся покинуть тонущий корабль.

41… лишь к списку морских сражений прибавилось новое название —

сражение у Саутуолдской бухты… — У Саутуолдской бухты на восточном побережье Англии 7 июня 1672 г. произошло сражение между англо-французским флотом (101 корабль) под командованием герцога Йоркского и голландским флотом (91 корабль) под командованием адмирала Рюйтера. Английские и французские корабли действовали по отдельности, и голландцы атаковали англичан. Результат сражения был неопределенным. Цифры потерь и участия кораблей в битве в различных источниках приводятся разные. Хотя голландцы потеряли пять кораблей, а англичане только один, английский флот получил такие повреждения, что в течение месяца он не мог вести боевые действия.

… классифицировал всю флору островов… — Флора — совокупность всех видов растений какой-либо местности.

Здесь, по-видимому, речь идет об островах, лежащих в Северном море западнее устья Рейна, неподалеку от Дордрехта, и относящихся к нидерландской провинции Зеландия.

… то была эпоха, когда фламандцы и португальцы, соревнуясь в этом роде садоводства, дошли буквально до обожествления тюльпана… — Фламандцы — народ, живущий в основном на севере Бельгии и в Южных Нидерландах. Этнографы считают, что голландцы и фламандцы постепенно сливаются в единую нацию. Фламандский язык отличается от голландского по лексике (отсутствием фризских и саксонских заимствований, большим числом французских слов, а также некоторыми морфологическими особенностями). Фламандцы, населяющие Северный Брабант и Лимбург, по языку и культуре тесно связаны с голландцами, от которых отличаются лишь вероисповеданием: голландцы — протестанты, фламандцы — католики.

Тюльпан — род многолетних луковичных растений семейства лилейных; около 140 его видов произрастают на юге Европы и в Азии; сорта его (более 400) с цветками различной формы и окраски используются в декоративном садоводстве. Первые сведения о нем идут из Персии, где его называли "дульбаш" ("чалма"); от этого слова позднее произвели слово "тюрбан", давшее впоследствии европейское название цветка. В Западную Европу тюльпан попал лишь в 1559 г. и широко там распространился. Но нигде увлечение тюльпанами не достигало таких размеров, как в Голландии, породив подлинную "тюльпаноманию". Луковицы тюльпанов котировались на бирже и были предметом спекуляций. Тюльпан появился в Голландии в 1634 г., а уже 27 апреля 1637 г. в городе Харлеме был принят закон, по которому спекуляция тюльпанными луковицами каралась законом.

… от Дордрехта до Монса… — Иными словами, во всех Нидерландах: Моне (Берген) — город на юге современной Бельгии, в 180 км южнее Дордрехта (см. примеч. к с. 7).

… только и говорили о тюльпанахмингера ван Барле. — Мингер (гол. mijnheer) — господин (обращение к мужчине, ставится также перед фамилией), хозяин, важная персона.

… его коллекции луковиц приходили осматривать так же, как когда-то знаменитые римские путешественники осматривали галереи и библиотеки Александрии. — Александрия — город, основанный Александром Македонским (см. примеч. к с. 45) в дельте Нила в Египте в 332–331 гг. до н. э. (одна из многочисленных колоний его имени, построенных в завоеванных странах); в IV–I вв. до н. э. египетская столица; один из главных политических и культурных центров античного мира; со времени арабского завоевания (640) пришел в упадок.

Александрийская библиотека — наиболее известное книгохранилище древности; была основана в III в. до н. э.; оказала большое влияние на развитие книжного дела в мире; крупнейшее в древности собрание рукописных книг (количество их оценивается от 100 тысяч до 700 тысяч); существовала около тысячи лет; в IV в. была частично уничтожена фанатиками-христианами; остатки ее погибли при завоевании Египта арабами в VII–VIII вв.

42… как утверждает французский флорист, то есть наиболее сведущий историк этого цветка… — Флорист — специалист по флористике, отделу ботаники, занимающемуся систематическим описанием флоры какой-либо местности, края и т. д.

… сингальское "тюльбан" было первым словом, служившим для обозначения того венца творения, что теперь называют "тюльпаном". — Сингальцы — основное население острова Цейлон (Шри-Ланка), находящегося в Индийском океане у южной оконечности полуострова Индостан.

В 1658 г. Цейлон был завоеван Голландией и оставался под ее властью до кон. XVIII в., когда он был захвачен англичанами и вошел в состав Британской Индии; в 1802–1948 гг. был отдельной колонией; в 1948 г. получил независимость.

43… выпустил в мир Линнея и Турнефора новый вид тюльпанов, дав ему свое имя. — Линней, Карл (1707–1778) — шведский ботаник и естествоиспытатель, разработавший систему классификации растений, а затем и животных; автор трактатов "Система природы" (1735) и "Философия ботаники" (1751).

Турнефор, Жозеф Питтон де (1656–1708) — французский ботаник и путешественник, автор одной из систем классификации растений (и в этом плане предшественник Линнея). Употребление в тексте обеих фамилий — явный анахронизм по отношению к описываемым событиям.

… Король дон Альфонс VI, изгнанный из Лиссабона и поселившийся на острове Терсейра… — Альфонс VI (1643–1683) — второй король Португалии из династии Браганса (с 1656 г.); в 1666 г. женился на Марии Франсуазе Елизавете Савойской (ум. в 1683 г.), которая, организовав совместно с его братом Педро (1648–1706) заговор, вынудила Альфонса VI отречься от престола (1667), после чего он был сослан на остров Терсейра, входящий в группу Азорских островов в Атлантическом океане.

Лиссабон — город на атлантическом побережье Пиренейского полуострова; с сер. XIII в. столица Португалии.

… в отличие от занимавшегося поливкой гвоздик Великого Конде… — Конде, Луи де Бурбон, принц де (1621–1686), прозванный Великим Конде, — французский полководец, одержавший много побед в войнах сер. и второй пол. XVII в.; один из руководителей "Фронды принцев" (восстания французских вельмож против королевского абсолютизма в 1649–1653 гг.); после ее поражения сражался против Франции на стороне Испании; в 1659 г. примирился с французским двором.

Заключенный в замке Венсен близ Парижа, принц де Конде заинтересовался садоводством и посадил на маленькой грядке у своего окна несколько гвоздик. Увлекшись их красотою, он с такой любовью растил их, что каждый раз, когда распускался новый цветок, гордился им не менее, чем своими победами.

Французская поэтесса и писательница Мадлен де Скюдери (1607–1701), посетившая Конде в заключении, писала:

"При виде этих гвоздик, которые славный воин Поливает своей победоносной рукой,

Вспомни, что и Аполлон строил стены,

И не дивись видеть Марса садоводом".

Аполлон (Феб) — в древнегреческой мифологии бог солнечного света, прорицатель, покровитель искусства. В образе смертного (вместе с богом моря Посейдоном) строил стены Трои и разрушил их, не получив обусловленной платы.

Марс (гр. Арей, или Арес) — бог войны в античной мифологии; у римлян являлся также божеством плодородия и растительности.

… любители тюльпанов по две тысячи франков за луковицу. — Франк — основная денежная единица Франции, введенная в кон. XVIII в. вместо почти равноценного ему ливра.

…до тонкости изучал природу для своих картин, законченных, как картины Герарда Доу, его учителя, и Мириса — его друга. — Доу, Герард (или Геррит; 1613–1675) — голландский художник, жанрист и портретист, в 1628–1631 гг. учившийся у Рембрандта; в основном писал небольшие бытовые сцены, выполненные в тщательной миниатюрной технике.

Мирис, Франс ван (1635–1681) — знаменитый голландский художник, называемый Мирисом-старшим; специализировался преимущественно в жанровой живописи; был учеником Доу; писал главным образом картины с бытовыми сценами из жизни богатых горожан (обычно изображающие немногочисленные фигуры в спокойных позах), уделяя большое внимание передаче фактуры тканей, деталей одежды и обстановки.

45… был менее рассудителен, чем индийский царь Пор, который, потерпев поражение от Александра Македонского, утешался тем, что его победитель — великая знаменитость. — Пор (IV в. до н. э.) — индийский царь, правитель Пенджаба, потерпевший поражение от Александра Македонского в 326 г. до н. э.; после помилования стал вассалом Александра. Его судьба послужила сюжетом оперы "Пор" немецкого композитора Г.Ф.Генделя (1685–1759).

Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии (с 336 г.); великий полководец; завоевав земли вплоть до реки Инд, создал одну из крупнейших монархий древности, распавшуюся после его смерти; поход в Индию относится к заключительному этапу его жизни (326–325 до н. э.).

46 …в Харлеме и Лейдене (городах с самой благоприятной почвой и самым здоровым климатом)… — Харлем — город в Северных Нидерландах неподалеку от Амстердама.

Лейден — см. примеч. к с. 37.

Климатические условия по всей прибрежной полосе Нидерландов однородны: мягкий морской климат, максимум осадков в осенние месяцы, а минимум — в весенние.

… чудеснейшими творениями, равных которым никогда никто не создавал после Бога, за исключением, может быть, только Шекспира и Рубенса. — Шекспир, Уильям (1564–1616) — великий английский драматург, поэт и актер.

Рубенс, Питер Пауэл (1577–1640) — фламандский художник, портретист, автор картин на религиозные и мифологические сюжеты, а также ряда историко-аллегорических полотен.

… получить представление о страдальце — такого Данте забыл поместить в своем "Аде"… — Данте Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка; автор знаменитой поэмы "Божественная комедия" (1307–1321). "Ад" — название первой из трех ее частей.

48… камни и палки не падают больше с неба, как во времена амалики-

тян… — Амаликитяне (амаликиты) — древнее арабское племя, родственное иудеям (однако постоянно с ними воевавшее); кочевали к югу от Палестины; ок. 722 г. до н. э. были истреблены царем Иезекией, а остатки их, по-видимому, смешались с другими племенами.

"Брабантец" — сорт тюльпана, названный в честь Брабанта, средневекового герцогства, которое с кон. XV в. стало одной из провинций Нидерландов (ныне частично входит в состав Бельгии, частично — в состав Нидерландов).

… "Мраморный" из Ротра… — Ротр — городок на берегу одноименной реки, недалеко от Роттердама.

50… об этом большом черном тюльпане, считавшемся такой же химе рой… — Химера — в древнегреческой мифологии чудовище с телом льва, головой козы и хвостом-драконом; в переносном смысле — фантазия, неисполнимая мечта.

… как черный лебедь Горация или белый дрозд французских легенд. — Черный лебедь как чрезвычайная редкость фигурирует в "Сатирах" Ювенала (см. примеч. к с. 39); у Горация ("Сатиры", II, 2, 24–30) как редкая птица упоминается павлин.

Белый дрозд или белая ворона — во французских легендах символ человека или вещи, которых невозможно найти или которые встречаются чрезвычайно редко.

53… Этот pandcemonium тюльпановодства, это дарохранилище, этот sanctum sanctorum был недоступен для непосвященных, как некогда Дельфы. — Пандемониум — царство Сатаны; в поэмах английского поэта Джона Мильтона "Потерянный рай" (1667) и "Возвращенный рай" (1671) — название столицы Ада, куда Сатана сзывал на совет своих демонов; в переносном смысле — сборище дурных людей, вместилище зла.

Sanctum sanctorum ("святая святых") — нечто сокровенное, заветное, недоступное для непосвященных. В Библии так называется отделенная от прочих часть храма, который Бог повелел построить пророку Моисею; там хранился ковчег Завета (см. примеч. к с. 77) (Исход, 26: 30–37); туда мог входить только первосвященник и только один раз в год.

Дельфы — город в Средней Греции, в Фокиде, в 80 км к северо-западу от Коринфа; там находилось общегреческое святилище — храм Аполлона. Дельфийский оракул, через посредство которого Аполлон открывал волю своего отца Зевса, был одним из самых почитаемых в Греции. К нему за ответом на терзающие их вопросы приходило множество паломников. Пифия (жрица-прорицательница), сидевшая на треножнике (по другим источникам — на вогнутой каменной плите) и вдохновленная Аполлоном, в состоянии экстаза, который вызывался выделявшимися из расщелины в земле газами, изрекала бессвязные слова, а жрец переводил их в стихотворную форму как предсказания. Богослужения в Дельфах сопровождались многочисленными мистическими действами.

… не переступал его порога своей дерзкой ногой, как сказал бы великий Расин, преуспевавший в ту эпоху. — Расин, Жан (1639–1699) — французский драматург и поэт, представитель классицизма. В данном случае пародирован его стиль.

54… луковицы, только что прибывшие из Бенгалии или с Цейлона… — Бенгалия — историческая область на юге Азии, в бассейне нижнего течения Ганга и дельты Ганга и Брахмапутры. В 1947 г. западная ее часть вошла в состав Индии, восточная часть — в состав Пакистана (с 1971 г. стала самостоятельным государством Бангладеш).

55… содержал в себе переписку Яна с г-ном де Лувуа. — Эта переписка с Лувуа (см. примеч. к с. 11) была посвящена, по-видимому, подготовке мирных переговоров с Францией, означавших фактическую капитуляцию Голландии.

56… грустный вид, обещающий моему тюльпану цвет черного дерева! — Черное дерево — несколько видов тропических деревьев, главным образом семейства эбеновых, а также название темной или черной древесины этих деревьев, которая использовалась для изготовления мебели и музыкальных инструментов. Эбеновый цвет — угольночерный.

57… аромат, каким он должен обладать в Индии, в Гоа, в Бомбее, в Мадрасе… — Гоа — территория в Западной Индии, ко времени описываемых событий португальское владение (с 1510 г.).

Бомбей — город и порт на Аравийском море на западе Индии; с 1661 г. владение Англии, одна из главных баз проникновения англичан в страну; административный центр завоеванных англичанами индийских территорий.

Мадрас — центр региона на юго-востоке Индии, крупный порт на берегу Бенгальского залива, основанный в 1639 г. около одноименной деревни как база английской колонизации; его ядром был форт Сент-Джордж — место пребывания колониальной администрации на юге Индии.

… Тогда я предпочту быть Корнелиусом ван Барле, чем Александром Македонским, Цезарем или Максимилианом. — Возможно, здесь намек на слова Александра Македонского, произнесенные им после встречи с философом-моралистом Диогеном Синопским (см. примеч. к с. 234). На вопрос Александра Македонского, что бы он мог сделать для Диогена, тот лишь попросил отойти в сторону и не загораживать ему солнце. Царь исполнил просьбу и, уходя, заметил, что если бы он не был Александром, то хотел бы быть Диогеном. Цезарь, Гай Юлий Цезарь (102/100 — 44 до н. э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республиканцами.

Максимилиан — скорее всего имеется в виду Максимилиан I (1459–1519), австрийский эрцгерцог, император Священной Римской империи с 1493 г. из династии Габсбургов; в 1477 г., вступив в брак с Марией Бургундской (1457–1482/1483), присоединил к владениям Габсбургов Нидерланды и французскую провинцию Франт-Конте.

59 Фут — мера длины, имевшая в различных странах разную величину; амстердамский фут составлял, например, около 28,1 см.

… за перилами лестницы появились алебарды солдат. — Алебарда — вид холодного оружия, копье с насаженным на древко боевым топором, лезвие которого имеет вид полумесяца; в XIV–XVI вв. была на вооружении пехоты ряда европейских стран; как парадное оружие использовалась вплоть до XVIII в.

63… Никогда еще ядовитая бумага, опущенная в венецианские бронзовые пасти, не производила более скорого и более ужасного действия. — Именно так в средневековой Венеции были оформлены специальные ящики, куда опускали анонимные доносы.

66… с большим старанием и точностью, чем велись бухгалтерские книги в первейших торговых домах Амстердама… — Амстердам — крупнейший город и столица (с 1795 г.) Нидерландов; торговый, промышленный и финансовый центр страны; с XVII в. один из крупнейших городов Европы; порт при впадении реки Амстел в залив Северного моря Зёйдер-Зе.

69… отправиться в то изгнание, которое во времена революций име ют в виду великие моралисты, изрекая как аксиому высокой политики: "Только мертвые не возвращаются". — Выражение это, ставшее пословицей, принадлежит Бертрану Бареру (1755–1841), французскому политическому деятелю, участнику Великой французской революции, стороннику террора. В речи, произнесенной им в Конвенте 26 мая 1794 г., он сказал: "Если бы войска… уничтожили всех англичан, вместо того чтобы отравлять наши крепости их присутствием, то Англия в нынешнем году не посягнула бы на наши границы. Только мертвые не возвращаются".

… сюжет для художника, вполне достойный кисти Рембрандта… — Рембрандт, Харменс ван Рейн (1606–1669) — великий голландский художник, автор картин на бытовые и религиозные темы, портретист и офортист; его живопись во многом была основана на эффектах светотени.

70… фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре… — Аркебуза — в

XV–XVI вв. гладкоствольное ручное огнестрельное оружие, выстрел из которого производился при помощи горящего фитиля.

77… был спрятан в шкафу, считавшемся… столь же священным, как ковчег Завета… — Ковчег Завета — особый переносной ящик, в котором хранилось Писание: данный богом Моисею Завет (Исход, 25 и далее). В нем древние евреи переносили свой Завет во времена Исхода из Египта и завоевания Земли обетованной. С построением Иерусалимского храма Писание стало храниться в его здании, но в дни празднования Пасхи в память о странствиях евреев ковчег выносили во двор храма и помещали в особый шатер — как бы в палатку кочевников. Прикосновение к ковчегу (даже и невольное) вело к смерти святотатца.

78… Доказательством могут служить Тарквиний Древний, разводивший мак в Габиях, и Великий Конде, поливавший гвоздики в Венсенском донжоне, в то время как они обдумывали: первый — свое возвращение в Рим, а второй — свое освобождение из тюрьмы. — Тарквиний Древний (Луций Тарквиний Приск) — пятый легендарный царь Рима (ок. 616 — ок. 578 до н. э.); одержал победу над сабинянами и латинами, построил Форум, храм Юпитера и Большой цирк. Однако речь здесь идет о другом Тарквинии — Тарквинии Гордом, седьмом и последнем римском царе (ок. 534 — ок. 510/509 до н. э.), в результате народного восстания изгнанном из Города, где установилась республика.

Завоевание латинского города Габии в 18 км к востоку от Рима по нижнему течению реки Тибр — один из эпизодов войн, которые вел Тарквиний Гордый. Выяснив, что взять город приступом он не в силах, Тарквиний отправил в Габии своего младшего сына Секста, заявившего там, что он бежал от непереносимой жестокости отца. Со временем, когда Секст стал играть в Габиях ведущую роль, он послал к отцу гонца, чтобы справиться, как ему управлять. Тарквиний "на словах никакого ответа не дал, но, как будто прикидывая в уме, прошел, сопровождаемый вестником, в садик при доме и там, как передают, расхаживал в молчании, сшибая палкой головки самых высоких маков" (Тит Ливий, "История Рима от основания Города", I, 53–54). Секст понял намек и постепенно истребил в Габиях всех старейшин, что сделало город легкой добычей для завоевателя. Тит Ливий сообщает, что после изгнания царя двое его сыновей, последовав за отцом, "ушли изгнанниками в Цере, к этрускам". В Габии же удалился Секст Тарквиний и был там убит.

Великий Конде — см. примеч. к с. 43.

Донжон — главная башня средневековой крепости; служила местом последней защиты и убежища при нападении неприятеля.

Сам замок Венсен, расположенный у восточных окраин старого Парижа, состоит из высокого и массивного донжона, окруженного внешней стеной и рвом, очень глубоким и широким. В сер. XVII в. к замку были пристроены два дворцовых павильона. В 40-х гг. XIX в. во время работ по укреплению Парижа внешние укрепления замка были расширены и весь фортификационный комплекс стал фортом Венсен парижской крепости.

80… тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком боль шим сибаритом… — Сибарит — изнеженный, праздный, избалованный роскошью человек, любитель наслаждений. Это название произошло от древнегреческой колонии в Италии города Сибарис, жители которого славились роскошью жизни и праздностью.

82… протянула ему книгу в шагреневом переплете… — Шагрень — мяг кая шероховатая кожа, выделываемая из козьих, овечьих, ослиных и лошадиных шкур и отличающаяся особым рисунком.

86… одним ли ударом покончит с ним палач или продлит мучения… как это было с г-ном де Шале, с г-ном де Ту и с другими неумело казненными людьми. — Шале, Анри де Талейран, граф де (1599–1626) — фаворит Людовика XIII; был казнен по подозрению в участии в заговоре против первого министра кардинала Ришелье. Друзья Шале, надеясь, что отсрочка казни сможет спасти его, удалили палача. Однако двое преступников согласились заменить его, за что им было обещано прощение. Неумелые палачи обезглавили Шале лишь после многих ударов топором.

Ту, Франсуа Огюст де (1607–1642) — советник Парижского парламента, друг фаворита Людовика XIII маркиза де Сен-Мара (1620–1642), главы заговора против Ришелье; был казнен за то, что не донес о заговоре. Палач нанес ему семь ударов топором.

87… те примерно семнадцать фунтов крови, что текли в жилах ван Барле… — Фунт — мера веса, которая в разное время и в разных странах колебалась в границах от 318 до 560 г. Согласно современным научным данным, средний объем крови взрослого человека составляет приблизительно 6 л, а вес ее — несколько более 6 кг.

… меч, поднявшийся с устрашающим блеском, три раза взлетел над его головой, подобно зловещей птице, летавшей над головой Турна… — Турн — согласно римской легенде и героическому эпосу Вергилия (см. примеч. к с. 272) "Энеида", царь италийского племени рутулов, соперник Энея, убитый героем. Здесь имеется в виду эпизод "Энеиды" (XII, 845–886): Юпитер посылает к Турну на поле боя одну из фурий (богинь мщения и кары за преступления, греческих эриний), принявшую облик зловещей птицы. Появление птицы служит предвестием гибели царя и заставляет его сестру, нимфу Ютурну, помогавшей брату в битве, покинуть его.

88… Как сказала приблизительно в то же время г-жа де Севинье, в письме бывает постскриптум, и там-то и заключается самое существенное. — Госпожа де Севинье — маркиза Мари Севинье де Рабютен-Шанталь (1626–1696), автор знаменитых "Писем" (опубликованы в 1726 г.), которые на протяжении двадцати лет она регулярно посылала своей дочери, графине де Гриньян, сообщая в них новости о жизни Парижа и королевского двора, о последних литературных, театральных и других событиях.

… отправил его отбывать вечное заключение в крепость Левештейн… — Левештейн — замок в провинции Гелдерланд; с 1619 г. тюрьма, с 1652 г. использовался как форт.

… Левештейн…расположен в конце острова, который образуют Ваал и Маас против Горкума. — Ваал — один из крупнейших рукавов Рейна в его нижнем течении, длина его 90 км; в своих низовьях сливается с Маасом, который можно рассматривать и как крупный приток Рейна.

Маас (Мёз) — река в Северной Франции, Бельгии и Нидерландах; впадает в рукав дельты Рейна.

Горкум (соврем. Горинхем) — укрепленный город в провинции Южная Голландия к востоку от Дордрехта, у слияния Ваала и Мааса… знаменитый Гроций был после смерти Барневельта заключен в этот же замок… — Гроций — латинизированная форма фамилии Гуго (Хейга) де Гроота (1583–1645), голландского юриста, социолога и дипломата, одного из основателей теории естественного права и науки международного права, основоположника классицизма в нидерландской литературе; он был приговорен к пожизненному тюремному заключению как сторонник Барневельта и Якоба Арминия (голландского протестантского теолога), но бежал из тюрьмы за границу.

Барневельт (точнее: Ольденбарневельт), Ян ван (1547–1619) — голландский государственный деятель; в 1586–1619 гг. великий пенсионарий Голландии; содействовал созданию Ост-Индской компании; выступал за полную автономию провинций, за абсолютную суверенность Штатов в решении государственных и религиозных дел; на этой почве вступил в конфликт с Морицем Оранским (1567–1625; штатгальтер с 1588 г.) и демократическими силами Республики; был противником продолжения войны с Испанией; решительными мерами его фракция была разгромлена, а сам он в 1618 г. был обвинен в государственной измене и казнен 13 мая 1619 г.

… ассигновали ему на содержание двадцать четыре голландских су в сутки. — См. примеч. к с. 36.

89… работая unguibus et rostro… — Unguibus et rostro ("когтями и клю вом") — это латинское выражение означает "бороться, защищаться всеми возможными способами".

92… наградили его кулачными ударами не хуже, чем это сделали бы с той стороны пролива. — То есть в Англии, отделенной от Голландии проливом Па-де-Кале. Там в XVI–XVII вв. возникло увлечение боксом.

… Гроций, осуществив блестящую мысль своей жены, бежал из заключения в ящике из-под книг… — Супругу Гроция звали Мария ван Рейгерсберг (1589–1653). План побега мужа, которого из крепости Левештейн в марте 1621 г. вынесли в сундуке для книг, был задуман и осуществлен ею.

Подвигу этой женщины посвящено стихотворение нидерландского поэта Поста ван ден Вондела (1587–1679) "На освобождение Гуго Гроция" и стихотворение самого Гроция "Обращение Гуго Гроция к сундуку, в коем он был вынесен из узилища":

"Кто, впрочем, мудростью сравниться бы сумел С той, что меня спасла от мрака".

(Пер. Е.Витковского.)

94… в своих перелетах посещали Гаагу, Левештейн и Роттердам. —

Роттердам — старинный город в Нидерландах на северном рукаве дельты Рейна; расположен между Гаагой и Дордрехтом; один из крупнейших портов мира; его университет упоминается с 1282 г.

98… До тех пор пока я смогу делать крестное знамение этой рукой

(Грифус был католиком), мне наплевать на дьявола. — Крестное знамение — изображение креста рукою на себе или на какой-либо вещи. Древнейшие письменные свидетельства о нем принадлежат христианским богословам Тертуллиану (160 — после 220) и Киприану (после 220–258). Обыкновенно оно делается правой рукой: два или три сложенных пальца возлагают сначала на лоб, потом на грудь, затем на одно плечо (католики — на левое, православные — на правое) и на другое. Верующие считают, что дьявол не выносит знака креста и, сотворив крестное знамение, его можно смирить или прогнать.

… им дают водку или мозельвейн. — Мозельвейн (мозельское вино) — белое столовое вино с виноградников, расположенных по берегам реки Мозель в Западной Германии; светлое, прозрачное с зелеными искорками, легкое и мягкое; обладает изысканным ароматом.

105… горько жаловались на Ноя за то, что он взял в ковчег пару крыс. — Ной — в библейской мифологии праведник, спасшийся вместе с семьей на построенном по велению Бога ковчеге во время всемирного потопа. Поскольку ему было велено взять с собой по семи пар чистых и по паре нечистых всех живущих на земле существ (Бытие, 6: 19–20), то среди вторых, естественно, были и крысы.

106… что-то вроде Калибана из "Бури", нечто среднее между человеком и зверем. — Калибан — персонаж романтической драмы Шекспира "Буря" (1612), порождение демона и волшебницы, уродливый и грубый злой карлик, воплощение сил, вечно бунтующих против установленного порядка.

Калибан, как полагают, измененная форма слова "каннибал", то есть людоед; по другому предположению, это имя взято из цыганского языка, на котором caliban означает черноту.

112… при помощи придуманного им механизма, подобного тем, которые применяются на фермах для подъема и спуска мешков с зерном. — То есть примитивного подъемного крана, который можно видеть в Голландии и сегодня: балка с блоком и веревкой, пристроенная под прямым углом к стене.

114… тюремщика-убийцу, несколькими годами раньше уничтожившего

Пелисонова паука. — Пелисон, Поль (1624–1693) — французский адвокат, впоследствии писатель; член Академии; был близок к министру финансов Франции Никола Фуке (1615–1680) и активно защищал его после ареста в печати, за что был заключен в тюрьму; впоследствии был амнистирован и даже стал в 1670 г. историографом Людовика XIV.

120… воскликнул он, как древний стоик. — То есть последователь фило софии стоицизма, учившей стойко и мужественно переносить жизненные испытания и послушно следовать природе и року.

124… лаконичный, как спартанец… — То есть как гражданин городагосударства Спарта в Древней Греции; спартанцы отличались суровостью и простотой нравов, с детства готовились к боевым действиям; речь их была известна краткостью и выразительностью. Поскольку вторым названием области Спарты было Лакония (или Лакедомон), краткость речи получила название "лаконичность".

135… Спасибо, друг Цербер… — Цербер — в древнегреческой мифоло гии чудовищный трехголовый пес с хвостом-змеем, охранявший вход в подземное царство. В переносном смысле — свирепый страж.

137… предпочел бы ее и Семирамиде, и Клеопатре, и королеве Елизаве те, и королеве Анне Австрийской — то есть самым великим и самым прекрасным королевам мира! — Семирамида (Шаммурамат; кон. IX в. до н. э.) — царица рабовладельческого государства Ассирия на Ближнем Востоке; с ее именем связано сооружение одного из семи чудес света — висячих садов в Вавилоне; согласно легендам, происходила от местных божеств любви, умела внушать это чувство по отношению к себе и имела много любовных приключений. Клеопатра (69–30 до н. э.) — последняя царица Древнего Египта (с 51 г. до н. э.) из династии Птолемеев; умная и образованная, она к тому же считалась одной из самых красивых женщин своего времени.

Елизавета I (1533–1603) — английская королева с 1558 г., из династии Тюдоров, дочь Генриха VIII и Анны Болейн; ко времени ее царствования относится начало превращения Англии в мировую морскую державу; слыла красавицей.

Анна Австрийская (1601–1666) — французская королева (1615), жена Людовика XIII; в 1643–1651 гг. — регентша при своем малолетнем сыне Людовике XIV; прижизненные портреты не подтверждают сведений о ее необыкновенной красоте.

… Это был выдающийся пифагореец…он вполне мог бы в течение пяти лет выполнять устав общины и не говорить ни о чем другом. — Пифагореец — последователь философии древнегреческого философа, математика и религиозно-нравственного реформатора Пифагора с острова Самос (вторая пол. VI — нач. V в. до н. э.), поселившегося в городе Кротон в Южной Италии и основавшего там общину своих приверженцев. Согласно Диогену Лаэртскому (см. примеч. к с. 238), ученики Пифагора пять лет проводили в молчании, внимая речам своего учителя ("Пифагор", 10).

138… два дюйма высоты. — Дюйм — мера длины, равная 2,54 см; ее название произошло от гол. duim — "большой палец".

143 …не врасплох, не случайно, как через сто лет Сен-Пре должен был встретить губы Юлии. — Сен-Пре — персонаж романа в письмах Ж.Ж.Руссо "Юлия, или Новая Элоиза. Письма двух любовников, живущих в маленьком городке у подножия Альп" (1761). Юлия, которую он уже тогда любил, поцеловала его в роще, следуя правилам игры, придуманной ее кузиной Кларой: "… уста Юлии прикоснулись, прильнули к моим устам, ты прижалась ко мне в тесном объятии!.. Одно-единое твое лобзание помутило мой разум, и мне уже никогда не исцелиться" (часть I, письмо XIV).

Руссо, Жан Жак (1712–1772) — французский философ, писатель и композитор; родом из Женевы; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

144… шаги, легкие, как у сильфиды… — Сильфиды (и сильфы) — в средневековом фольклоре и в мифологии многих западноевропейских народов духи воздуха.

146… Цветок его был сплошь черным и блестел, как гагат. — Гагат — вязкая разновидность каменного угля, поделочный камень черного цвета.

147… на всем протяжении от Текселя до Антверпена. — То есть на территории всей страны, с севера до юга.

Тексель (Тексел, Тессел) — остров из группы Западно-Фризских островов, расположенных в Северном море у побережья северной части Нидерландов.

Антверпен (см. примеч. к с. 18) расположен в Южных Нидерландах.

148… подобно очаровательным женщинам Мириса и Метсю… — Мирис — см. примеч. к с. 44.

Метсю, Габриель (1629–1667) — голландский художник; его кисти принадлежат живые сцены городского быта.

155… заказал в Делфте коробку… — Делфт — старинный город в Ни дерландах в провинции Южная Голландия; с кон. XVI в. центр керамического производства.

158 Льё — старинная французская мера длины: 4,444 км.

159… слова, не менее магические, чем известные "Сезам откройся!" из "Тысячи и одной ночи"… — С помощью волшебных слов "Сезам,

откройся!" проникал в пещеру, полную сокровищ, Али-Баба, герой "Рассказа про Али-Бабу и сорок разбойников и невольницу Марджану, полностью и до конца".

"Тысяча и одна ночь" — сборник сказок, памятник средневековой арабской литературы, сложившийся окончательно в XV в. Первый перевод сборника на французский язык был выполнен востоковедом Антуаном Галланом (1646–1715) и издан в 1704–1717 гг.

162… спор этот кажется мне таким же трудным для решения, как тот, который был вынесен на суд царя Соломона… — Имеется в виду эпизод из Библии (3 Царств, 3: 16–28): к Соломону, царю Израиля (965–928 до н. э.), пришли на суд две женщины и принесли с собой ребенка, причем каждая уверяла, что именно она его мать, и просила отдать дитя ей. Поскольку доводы обеих были одинаково убедительны, Соломон велел принести меч и разрубить ребенка надвое, чтобы каждой женщине отдать по половине. Одна из женщин согласилась, а другая воспротивилась, предпочитая, чтобы ребенок достался сопернице, но был жив. В ней-то Соломон и признал настоящую мать младенца. Выражение "Соломонов суд", то есть мудрое решение спора, вошло в пословицу.

163… с конца Гроте-Маркта донесся сильный шум… — Гроте-Маркт — по-гол. букв. "Большой рынок".

170… вздрогнул всем телом, как от прикосновения к вольтову столбу. — Вольтов столб — источник длительного постоянного тока, изобретенный на рубеже XVIII и XIX вв. итальянским физиком и физиологом Алессандро Вольта (1745–1827), одним из первых ученых, открывших и исследовавших электрический ток. Прибор состоял из двадцати пар медных и цинковых кружков, которые были разделены кружками из сукна, смоченными соленой водой.

171… посвятил его королю португальскому. — То есть Альфонсу VI (см. примеч. к с. 43).

176 …Не станет ли этот зверь, негодяй, пьяница мстить ей, подобно отцам из греческого театра? — Приведенными здесь чертами отличался типичный образ отца юной девушки, сложившийся в древнегреческих комедиях — например, у комедиографа Менандра (342/341 — 293/290 до н. э.).

177… И этот аргус… тем более опасен, что он смотрит глазами ненависти. — Аргус — в древнегреческой мифологии стоглазый великан; олицетворение звездного неба; часть его глаз оставалась открытой даже во время сна; в переносном смысле аргус — бдительный страж; иногда это название употребляется в ироническом смысле… приклеить к плечам крылья, на которых я улетел бы, как Дедал… — Дедал — герой древнегреческой мифологии, замечательный строитель, художник и изобретатель. Минос, царь острова Крит, заточил Дедала в им же построенный лабиринт. Тогда изобретатель соорудил себе и своему сыну Икару крылья из перьев, скрепленных воском, и они улетели с острова.

… крылья растают на солнце. — Именно так и случилось с Икаром: он слишком приблизился к солнцу, воск, скреплявший крылья, растаял, и Икар упал в море.

… поместят в гаагском музее между окровавленным камзолом Вильгельма Молчаливого… — Вильгельм I Оранский, по прозвищу Молчаливый (см. примеч. кс. 8), был убит католиком-фанатиком Балтазаром Жераром (1562–1584), застрелившим принца 10 июля 1584 г. из пистолета.

Гаагский музей — имеется в виду Маурицхёйс (XVII в.), второй по значению художественный музей Нидерландов (современное его название: "Королевский кабинет картин"); находится на берегу озера Вейвер в Гааге; его коллекция сравнительно невелика и не претендует на полное отражение истории нидерландского искусства, но содержит целый ряд редких и ценных шедевров, включая работы величайших голландских мастеров: Рембрандта (см. примеч. к с. 69), А.Ван Дейка (1599–1641), П.Поттера (1625–1654), М.Хоббемы (1638–1709) и др., а также ряд исторических и этнографических материалов и реликвий. О своем посещении этого музея Дюма рассказывает в повести "Женитьбы папаши Олифуса" (глава III).

… и морской сиреной, подобранной в Ставесене. — По-видимому, речь идет о Ставерене, городе во Фрисландии на берегу залива Эйсселмер.

Сирены — в древнегреческой мифологии сказочные существа, полуптицы-полуженщины, которые своим чарующим пением завлекали мореходов на опасные места и губили их.

В зоологии сирены — отряд крупных водных млекопитающих (дюгони, ламартины), живущих в прибрежных водах морей и в крупных реках.

Здесь Дюма сиреной называет русалку, сказочное земноводное существо в фольклоре многих народов.

180 "Взявшие меч, мечом погибнут" — изречение Иисуса Христа (Матфей, 26: 52). Мысль эта, восходящая к Ветхому завету, впервые звучит в книге Бытие (9: 6): "Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека"; она повторяется также в новозаветной книге Откровение святого Иоанна Богослова: "Кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом" (13: 10).

… это может привести меня на костер, как Гофреди или Юрбена Грандъе… — Гофреди, Луи (ок. 1580–1611) — французский священник из Марселя; благодаря своей внешности и хорошим манерам был принят в высшем свете и пользовался большим успехом у прихожанок-аристократок; увлекшись черной магией, уверовал в свою сверхъестественную силу, дарованную ему дьяволом; совратил дочь одного из самых влиятельных аристократов, после чего родители девушки отправили ее в монастырь урсулинок в город Эксан-Прованс; священник последовал за девушкой в монастырь и убедил настоятельницу и всех монахинь, что они одержимы дьяволом, превратив в короткий срок монастырь в настоящий вертеп; в дело снова вмешались родители девушки, состоялся церковный суд, и 30 апреля 1611 г. совратитель был сожжен заживо по обвинению в колдовстве.

Грандье, Юрбен (1590–1634) — французский священник; был сожжен по обвинению в колдовстве, а фактически за памфлет против кардинала Ришелье; ему посвящен один из очерков книги Дюма "История знаменитых преступлений" (1839–1840).

182… я зарезал им более пятидесяти черных петухов и… зарежу их хозяина-дъявола… — В средневековых поверьях черный петух символизировал подземное царство, смерть, зло и, таким образом, представление о нем связывали с дьяволом. Вызывая дьявола, черных петухов нередко приносили в жертву.

187… нужно было иметь вокруг сердца больше, чем aes triplex, как то приписывал Гораций мореплавателю, первым посетившему жуткие рифы Акроцеравния. — Имеется в виду мысль Горация о том, что мореплавателю необходима "тройная медь" (aes triplex), то есть тройная броня — неустрашимость и твердость духа. Во времена Гомера, образы которого часто заимствовали латинские поэты, боевые доспехи делались из меди.

В русском переводе эти строки звучат так:

"Знать, из дуба иль меди грудь

Тот имел, кто дерзнул первым свой хрупкий челн

Вверить морю суровому…"

("Оды", 1:3, 9—11; пер. Н.Гинцбурга.)

Ода эта написана на отъезд Вергилия (см. примеч. к с. 272) в Грецию, в Аттику. Туда из Италии плыли через Коринфский залив мимо Эпира — исторической области на западе Греции. Акроцеравний — мыс в Эпире, с древности известный опасными для мореходов скалами.

… Христос позволил бы своему тюремщику ударить себя и не стал бы его бить. — После ареста и суда Христа били иерусалимские книжники и старейшины, а затем римские солдаты, и сопротивления он им не оказывал (Матфей, 26: 66; 27: 26–30), по-видимому следуя положению своей Нагорной проповеди: "Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую" (Матфей, 5: 39).

192… Стоит только посмотреть на картины обоих Тенирсов! — Тенирс Давид (Старший; 1582/1583 — 1649) — фламандский художник; писал пейзажи, сцены народного быта и картины на мифологические сюжеты.

Тенирс Давид (Младший; 1610–1690) — фламандский художник, сын предыдущего; автор групповых портретов, пейзажей и полотен со сценами сельского и городского быта.

… после разорительной войны 1672 года вопросом чести государства было показать французам, что фундамент батавской республики весьма прочен… — Батавия — древнее название Нидерландов. Здесь имеется в виду республика Соединенных провинций. Не следует путать ее с Батавской республикой, провозглашенной на территории Нидерландов в 1795 г. после захвата их французскими войсками и просуществовавшей до 1806 г.

… на нем можно плясать под аккомпанемент морских орудий. — Намек на морское могущество Голландии XVII в. и ее победы над флотом Англии.

193… бархат цвета скабиозы… — Скабиоза — род многолетних трав семейства ворсянковых, имеющих темно-пурпурный цвет; растет в умеренном поясе Европы.

… шел во главе комитета с огромным букетом в руках, подобным тому, который нес сто двадцать один год спустя г-н Робеспьер на празднике Верховного Существа. — Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — виднейший деятель Французской революции, депутат Учредительного собрания и Конвента, вождь якобинцев, глава Комитета общественного спасения (революционного правительства в 1793–1794 гг.); был казнен без суда после переворота 9 термидора. Установление культа Верховного Существа было декретировано Конвентом по докладу Робеспьера 7 мая 1794 г. и имело целью укрепить ослабевшие связи якобинцев с народными массами: вместо преследований католической церкви было предложено, по сути, "очищенное" христианство. Праздник Верховного Существа прошел 8 июня с холодной торжественностью и успеха не имел.

Шествие депутатов Конвента возглавлял Робеспьер, возложивший цветы на алтарь нового божества. Новая религия не была принята французским народом и использовалась врагами Робеспьера для агитации против него.

…не было речи о триумфе Помпея или Цезаря. На этот раз не праздновали ни поражения Митридата, ни покорения Галлии. — Триумф — в Древнем Риме высшая награда полководцу-победителю, торжественный его въезд в столицу, во время которого вели пленников и несли трофеи.

Помпей Гней, по прозвищу Великий (106-48 до н. э.) — древнеримский полководец и государственный деятель; в 67 г. до н. э. очистил Средиземное море от пиратов, в 66–64 гг. до н. э. одержал победу над Митридатом VI (см. примеч. к с. 8); имел несколько триумфов; боролся за власть над Римом против Юлия Цезаря (см. примеч. к с. 57), но был разбит и вскоре после этого погиб.

Цезарь в середине 40-х гг. до н. э. имел сразу четыре триумфа: по поводу своих побед в Галлии, Египте, Азии и Африке.

Галлия — в древности страна, занимавшая территорию современных Северной Италии (Цизальпинская Галлия) и Франции, Бельгии, части Швейцарии и Нидерландов (Трансальпийская Галлия). Трансальпийская Галлия была завоевана Цезарем в 58–51 гг. до н. э. Трансальпийскую Галлию и населявшие ее кельтские племена галлов в литературе часто называют историческими предшественниками Франции и французов.

194… подобно тому как в свое время в Риме сменялись те, кто нес изображение великой матери Кибелы, когда ее доставили из Этрурии… — Кибела — богиня фригийского происхождения, "Великая мать", богиня материнской силы и плодородия, мать богов и всего живущего на земле, возрождающая умершую природу. Культ ее в древности проник из Фригии в Древнюю Грецию и Рим, где слился с культами аналогичных богинь Реи и Опс. Проникший в Рим через Этрурию культ ее был введен в 204 г., когда из малоазийского города Пессинунт был перевезен и установлен в храме Виктории (богини победы) на холме Палатин метеорит, считавшийся воплощением богини. Римский поэт и философ Лукреций Кар (ок. 96–55 до н. э.) в поэме "О природе вещей" рисует картину шествия Кибелы (II, 601–643). Этрурия — область в Средней Италии, примерно соответствующая современной Тоскане и населенная в древности народом этрусков; была покорена Римом в V–III в. до н. э. Этруски создали свою самобытную и высокую цивилизацию, оказавшую большое влияние на другие италийские народы.

… под звуки фанфар и при общем поклонении вступала в Вечный город. — Вечный город — установившееся в мировой традиции название Рима; восходит к элегии (II, 5, 23–24) древнеримского поэта Альбия Тибулла (ок. 50–19 до н. э.). Мотив о вечном существовании Города был затем повторен многими древними авторами.

… написать имена своих жертв на самом прекрасном камне голландского пантеона. — Пантеон — место, посвященное всем богам; в Древнем Риме — храм всех богов. Позднее так стали называть усыпальницы великих людей.

195… худые и желтые путешественники, прибывшие с Цейлона и Явы… — Цейлон — см примеч к с. 42.

Ява — остров в группе Больших Зондских островов в Малайском архипелаге; покрыт горами, на нем много вулканов и нередки землетрясения; с 1596 г. голландская колония; в настоящее время территория Индонезии.

Здесь намек на жаркий климат этих островов, зачастую трудно переносимый европейцами и вызывавший разного рода болезни.

… великолепно разукрашенную веленевую бумагу… — Веленевая бумага — плотная тонкая глянцевитая бумага, похожая на пергамент.

196… как призрак Банко нарушил праздник Макбета. — Захвативший престол Макбет и убитый по его наущению Банко — персонажи трагедии Шекспира "Макбет". Призрак убитого является Макбету на пиру, чтобы напомнить о совершенных преступлениях (III, 4).

204… он бросил взгляд в сторону Франции, словно увидев, что с той стороны снова сгущаются тучи… — Война с Францией продолжалась еще четыре года. Хотя к концу Голландской войны 1672–1678 гг. Франция и терпела неудачи, она все же смогла по Нимвегенским мирным договорам (1678) укрепить свою гегемонию в Европе, получив область у своей восточной границы — Франш-Конте, а также Камбре, Валансьен и несколько городов в Испанских Нидерландах; Голландии возвращалась захваченная у нее во время войны крепость Маастрихт и наследственные земли Оранского до ма; в свою очередь Голландия признавала французские колониальные захваты в Гвиане и Сенегале. Однако противоречия между Францией и Нидерландами и агрессивные устремления Людовика XIV устранены не были. В 1688 г. начались военные действия между Францией и европейской коалицией, т. н. Аугсбургской лигой, объединявшей Голландию, Англию, Испанию, Германскую империю во главе с австрийскими Габсбургами, Савойю, Швецию, ряд немецких и итальянских князей (в литературе эти военные действия называются также войной за Пфальцское наследство). Эта война закончилась заключением в 1697 г. Рисвикского мира, подтвердившего с некоторыми изменениями довоенные границы. Франция должна была признать государственный переворот 1688 г. в Англии, приведший на английский престол голландского штатгальтера Вильгельма Оранского, врага короля Людовика XIV.

КАПИТАН ПАМФИЛ

Повесть Дюма "Капитан Памфил" ("Le Capitaine Pamphile") впервые вышла в двух томах в Париже в 1840 г. в издательстве Дюмон (Dumont). Первые главы ее были опубликованы в составе новеллы "Жак I и Жак II. Исторические фрагменты" в сборнике рассказов "Воспоминания Антони" ("Souvenirs d’Antony") в том же издательстве в 1835 г.

Время действия повести: 1831–1837 гг. с экскурсами в 1828–1830 гг.

Перевод с издания: Paris, Calmann-Levy, 1890 выполнен А.Васильковой специально для настоящего Собрания сочинений и сверен Г.Адлером по тому же тексту французского оригинала.

Это первая публикация повести на русском языке.

208… все то время, что прошло после выхода в свет первых четырех глав,

напечатанных в "Воспоминаниях Антони", откуда мы их взяли… — "Воспоминания Антони" ("Souvenirs d’Antony") — сборник из 10 новелл Дюма, появившийся в свет в 1835 г. в Париже в издательстве Дюмон. Часть их потом была включена в другие произведения. В название сборника входит имя персонажа рассказа "Бал-маскарад".

… проходя мимо двери Шеве, я заметил в его лавке англичанина, вертевшего в руках черепаху… — Шеве — возможно, имеется в виду известный парижский ресторатор (см. примеч. к с. 507).

210… Добравшись до Университетской улицы, я поднялся к себе на чет вертый этаж… — Университетская улица расположена на левом берегу Сены, параллельно реке; одна из старейших в Париже: известна с сер. XIV в.; свое название получила в XVII в., так как территория, по которой она проходила, одно время принадлежала Парижскому университету.

В доме № 25 на углу Университетской и Паромной улиц Дюма жил с 1829 по 1831 г.

… в соответствии с мнением Линнея (из старых авторов) и Рея (из новых)… — Рей, Джон (1628–1704) — английский натуралист; основатель современной ботанической науки в Англии; первым среди ученых своего времени разработал новую методику классификации растительного и животного мира, введя в научный оборот определение и понятие вида; автор многочисленных работ по ботанике и зоологии, в том числе "Всеобщей истории растений" (Лондон, 1686–1704).

Рей умер еще до рождения Линнея (см. примеч. к с. 43), поэтому вполне вероятно, что здесь опечатка в оригинале и имеется в виду не Линней (Linne), а Плиний (Pline).

Плиний Старший (23–79) — древнеримский естествоиспытатель, автор "Естественной истории" в 37 книгах, энциклопедии его времени, в которой он систематизировал научные представления античности в области ботаники и зоологии.

… ту ступень, которая у людей гражданских принадлежит лавочникам, а у военных — национальным гвардейцам. — Национальная гвардия — часть вооруженных сил Франции, гражданская добро-. вольческая милиция, возникшая в первые месяцы Великой французской революции (летом 1789 г.) в противовес королевской армии и просуществовавшая до 1872 г. Национальные гвардейцы, обладая оружием, продолжали жить дома, заниматься своей основной профессией, и время от времени призывались для несения сторожевой службы (обычно в порядке очередности, а в чрезвычайных ситуациях — поголовно).

Формировавшаяся вначале на весьма демократических принципах (некоторые из них, например выборность фактически всего офицерского состава, сохранились до ее роспуска), национальная гвардия очень быстро стала подвергаться преобразованиям, придававшим ей все более буржуазный характер и закрывавшим доступ в нее малосостоятельным людям (так, специально установленная форма и оружие должны были приобретаться гвардейцами за свой счет).

Во время Революции национальная гвардия участвовала в обороне страны от внешнего врага, в подавлении контрреволюционных мятежей, а также использовалась против выступлений народных масс. К описываемому в романе времени парижская национальная гвардия состояла в значительной мере из представителей средней городской буржуазии и была проникнута умеренно-либеральными настроениями.

Хотя Дюма здесь считает национальную гвардию низшей частью вооруженных сил страны (а в смысле вооружения и боевой подготовки так оно и было), отношение национальных гвардейцев к каким-либо событиям и процессам во Франции играло очень большую роль в раскладе политических сил и, в частности, оказывало большое влияние на позицию армии.

… направилась прямо к камину с такой скоростью, что мгновенно получила имя Газель… — Газель — животное из группы антилоп; обладает очень тонким, грациозным сложением и лировидными рогами; отличается быстрым и легким бегом; повсюду на Востоке ее образ с древнейших времен пользовался популярностью; в восточной поэзии красота газели (особенно её глаз) постоянно служит источником сравнения при описании женской красоты.

211 Жозеф — реальное лицо: слуга Дюма в 1830–1831 гг., глуповатый и хитроватый.

… Даже если ланский дилижанс ее переедет, и то он ее не раздавит. — Лан — город в Северной Франции, в департаменте Эна, в 130 км северо-восточнее Парижа; славится собором, построенным около 1150 г.

Дилижанс — в XVI–XIX вв. большой крытый экипаж для регулярной перевозки пассажиров, почты и багажа по определенному маршруту.

… упомянул ланский дилижанс, поскольку был родом из Суасона. — Суасон — старинный город в Северной Франции, в департаменте Эна; находится в 30 км к юго-западу от Лана, на пути к Парижу.

… застал Жозефа… изображающим Аполлона Бельведерского… — Аполлон Бельведерский — мраморная статуя, римская копия эпохи императора Адриана (76—138) с бронзового оригинала, приписываемого древнегреческому скульптору Леохару (сер. IV в. до н. э.); бог изображен в движении, он держит в руке лук и смотрит вслед выпущенной стреле; получила свое название от музея (вернее, части музейного комплекса в Ватикане), который расположен во дворце Бельведер, построенном архитектором Донато Браманте (1444–1514) в ватиканских садах. Найденная в кон. XV в., эта статуя стала восприниматься как воплощение мужской красоты, олицетворение всего светлого и благородного.

Бельведер (ит. belvedere — "прекрасный вид") — дворец или беседка, а также надстройка, башенка на здании, с которых открывается вид на окрестности.

Аполлон — см. примеч. к с. 43.

… чтобы ни один гран из ста тридцати фунтов веса этого проказника не пропал даром… — Фунт — см. примеч. к с. 87.

Гран (от лат. granum — "крупинка") — в английской системе мер единица веса (торговый, аптекарский и тройский — для взвешивания драгоценных камней и металлов), равная 64,8 мг; в переносном смысле — ничтожно малая величина.

212… бегство израильтян было недостаточно поспешным… — Подразумевается Исход, когда, согласно Библии, пророк Моисей по слову Божьему вывел свой народ из египетского плена в Землю обетованную, "где течет молоко и мед"; Бог указывал путь сынам Израилевым, двигаясь перед ними днем в столпе облачном, а ночью — в столпе огненном (Исход, 3: 8; 13: 21–22).

… не успев пересечь Чермное море. — Чермное море — библейское наименование Красного моря, через которое израильтяне были переведены Моисеем с помощью Бога, раздвинувшего для их прохода морские воды (Исход, 14: 26–29); представляет собой залив Индийского океана к востоку от Египта. Евреи называли его Суфским (т. е.

"Тростниковым") из-за обильно растущего у его берегов тростника. Древние называли Чермным морем всю северо-западную часть Индийского океана (от восточного берега Африки до устья Инда) с его двумя заливами — Аравийским и Персидским, омывающими Аравийский полуостров. Упоминаемое в Библии Чермное море является частью Аравийского моря, которая простирается от Бабэль-Мандебского пролива и имеет в длину на северо-запад около 2 000 км. В северном конце это море разделяется на два залива — Суэцкий и Акабский, которые омывают Синайский полуостров.

214… открыл Бюффона на статье о черепахах… — Бюффон, Жорж Луи Леклерк, граф (1707–1788) — французский математик, физик, геолог и естествоиспытатель, автор трудов по описательному естествознанию, которые подвергались жестокому преследованию со стороны духовенства; выдвинул представления о развитии земного шара и его поверхности, о единстве органического мира, отстаивал идею об изменяемости видов под влиянием условий среды. Основной его труд (в соавторстве с другими учеными) — "Всеобщая и частная естественная история" ("Histoire naturelle, generate et particuliere"), из которой при жизни ученого вышло 36 томов (1749–1788).

Статья о черепахах открывает второй том "Естественной истории".

215… эту похвалу следует отнести на счет продолжателя г-на Бюффона — г-наДодена. — Доден, Франсуа Мари (1774–1804) — французский натуралист, ученик Бюффона; автор многих научных работ; подготовил несколько томов "Естественной истории", посвященных пресмыкающимся и птицам.

216… доставил меня к дому М 109 по улице Предместья Сен-Дени… — Улица Предместья Сен-Дени — продолжение улицы Сен-Дени, радиальной магистрали Парижа, к северу от Бульваров; бывшая дорога к городу и монастырю Сен-Дени, находящемуся у северной окраины Парижа.

… Моего друга звали Декан… — Декан, Александр Габриель (1803–1860) — французский художник и график романтического направления; автор литографий и направленных против режима Реставрации жанровых картин и карикатур; пейзажист и анималист; писал также картины на сюжеты из жизни Востока, на библейские и исторические темы.

… субъекта той же породы, принадлежавшего Тони Жоанно. — Жоанно, Тони (1803–1852) — французский художник и гравер; иллюстрировал произведения Ж.Б.Мольера, В.Скотта, Ф.Купера, М.Сервантеса, Л.Стерна, И.В.Гёте; учился у своих братьев, граверов Шарля (1788–1825) и Шарля Анри Альфреда (1800–1837) — известных иллюстраторов детских книг, и часто работал вместе с ними.

… лягушку — мадемуазель Камарго. — Это шутливое имя: Мари Анна Камарго (1710–1770) была знаменитой танцовщицей парижской Оперы.

217… она еще немного полежала в дрейфе… — Дрейф — неподвижное положение судна; "лечь в дрейф" — образное выражение моряков, происходящее от названия маневра парусного корабля; означает расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали судну движение вперед, а другие — назад, и в итоге судно, попеременно двигаясь в противоположные стороны, остается на одном месте.

… помчалась вперед так быстро, словно бежала наперегонки с Лафон-теновым зайцем. — Речь идет о басне французского писателя и поэта Жана де Лафонтена (1621–1695) "Заяц и черепаха": заяц в соревнованиях с черепахой пренебрежительно отнесся к сопернице, "начал есть и пить и даже лег вздремнуть", а в результате упустил победу.

220… а Жаден — прочесть рукопись. — Жаден, Луи Годфруа (1805–1882) — французский художник-пейзажист; писал также на исторические и религиозные темы, часто рисовал животных, особенно собак; в 1836 г. путешествовал вместе с Дюма по Средиземному морю.

… посреди музея, какой сделал бы честь не одному французскому префектурному центру. — Префектура — структура французского министерства внутренних дел, существующая во Франции с 1800 г.; исполняет административные функции в департаменте — установленной Революцией основной территориальной единице страны.

… распятием, у подножия которого изображена Пресвятая Дева за молитвой и сделана надпись: "Mater Dei, ora pro nobis"… — "Mater Dei, ora pro nobis" ("Матерь Божия, молись за нас") — католическая молитва.

… выкован во Франции и преподнесен королю Людовику XI… — Людовик XI (1423–1483) — французский король из династии Валуа; правил с 1461 г.; стремился к единству страны и ослаблению крупных феодалов.

… тот велел повесить его на стене своего старого замка Плесси-ле-Тур. — Плесси-ле-Тур — укрепленный замок Людовика XI в Центральной Франции; находился под охраной шотландских и швейцарских наемных стрелков; в качестве резиденции короля получил наименование "Замок Франции".

221… погнут на турнирах императора Максимилиана… — Император Максимилиан I (см. примеч. к с. 57), по мнению современников, отличался рыцарскими доблестями (его называли "последним рыцарем"); он был также писателем, покровителем наук и искусств.

… с рельефным изображением подвигов Геракла… — Геракл (Геркулес) — величайший из героев древнегреческой мифологии; прославился своей атлетической мощью и богатырскими подвигами; двенадцать самых известных из них по приговору богов он должен был совершить на службе у своего родственника, за что ему было обещано бессмертие.

… вышел из флорентийских мастерских Бенвенуто Челлини… — Челлини, Бенвенуто (1500–1571) — знаменитый итальянский ювелир и скульптор, автор прославленных мемуаров; родился и учился во Флоренции, работал в разных городах Италии; некоторое время жил во Франции; провел на родине последние 20 лет своей жизни. Флоренция — древний город в Центральной Италии, центр области Тоскана; в описываемое в повести время — столица великого герцогства Тосканского; в 1865–1871 гг. столица объединенной Италии; известна замечательными художественными музеями и архитектурными памятниками; в эпоху Возрождения была одним из важнейших центров науки и искусства.

… может быть, его носил король Франциск I. — Франциск I (1494–1547) — французский король из династии Валуа; правил с 1515 г.; его политика была направлена на превращение Франции в абсолютную монархию; создал постоянную армию, воевал с Испанией и Империей за обладание Италией и за гегемонию в Европе.

… Канадский томагавк и нож для снятия скальпа приплыли из Америки… — Томагавк — ручное и метательное оружие североамериканских индейцев: первоначально это была изогнутая деревянная палица, затем — металлический топорик.

Скальп (англ, scalp) — кожа с волосами, снятая с головы побежденного противника (как человека, так и животного). Обычай снимать скальпы в качестве знака победы известны у разных народов с глубокой древности; наибольшее распространение он получил в XVII–XIX вв. в Северной Америке, так как соперничавшие английские и французские колонизаторы платили за скальпы своих врагов индейцам-союзникам. Для скальпирования изготавливались специальные боевые ножи.

… Вот индийские стрелы и крис… — Крис — колющий малайский кинжал с волнистым клинком.

… губительны, потому что отравлены соком яванских трав. — Ява — см. примеч. к с. 195.

… изогнутая сабля заказана в Дамаске. — Дамаск — один из крупнейших и древнейших городов Передней Азии; в XIX в. принадлежал Турции; в настоящее время столица Сирии; в средние века был известен производством высококачественной стали для клинков, получаемой кузнечной сваркой сплетенных в жгут стальных полос с различным содержанием углерода.

… Вот ятаган, на лезвии которого столько зарубок… — Ятаган — холодное оружие народов Ближнего и Среднего Востока: слегка изогнутый кинжал с отточенной внутренней стороной изгиба.

… был вырван из рук умирающего бедуина. — Бедуины (араб, "обитатели пустынь") — общее название кочевых и полукочевых арабских племен Передней Азии и Северной Африки.

… это длинное ружье… привезено из Казбы… — В первой пол. XIX в. оружие алжирских бедуинов отличалось дальнобойностью, превосходившей ружья французской армии.

Город Алжир, столица одноименной французской колонии в Африке, состоял из двух частей — старого города Казбы (то есть цитадели) и нового (европейского по планировке и архитектуре) — собственно Алжира, в виде амфитеатра ступенями поднимающегося над равниной; город расположен на крутом холме, вершину которого венчает Казба. В годы французской оккупации алжирцам было разрешено жить только в Казбе, где наблюдалась исключительно высокая плотность населения.

… возможно, Изабе, выменявшим его у Юсуфа на набросок алжирского рейда или рисунок с изображением форта Императора. — Изабе, Луи Габриель Эжен (1803/1804 — 1886) — французский живописец и литограф; писал главным образом пейзажи, особенно морские, но создал также и несколько жанровых картин на исторические сюжеты; сын известного портретиста Жана Батиста Изабе (1767–1855). Юсуф — возможно, имеется в виду французский генерал Жозеф (Джузеппе) Вантини, по прозвищу Юсуф (1808–1866); родом с Эльбы, он в детстве был захвачен тунисскими пиратами и ничего не помнил о своем происхождении; состоял при дворе тунисского бея; попав в немилость, бежал и поступил на французскую службу; во время колониальной войны в Алжире командовал туземной ка-

Валерией и отличился при захвате городов Бон (соврем. Аннаба), Константины и пленении ставки алжирского эмира Абд ал ь-Кади — ра (1807–1883); в 1845 г. принял христанство; в 1850 г. написал книгу "Война в Африке" ("La guerre d’Afrique"); в 1854–1856 гг. участвовал в Крымской войне.

Рейд — водное пространство у входа в гавань, удобное для стоянки судов.

Форт Императора — старинный форт города Алжира; был построен во время осады города испанцами в 1541 г. и назван в честь выдающегося монарха средневековья Карла V (1500–1558) — императора Священной Римской империи в 1519–1556 гг. и испанского короля под именем Карлоса I в 1516–1556 гг. из династии Габсбургов; сохранил свое название до XIX в., хотя в это время французские солдаты понимали под императором только Наполеона; после завоевания Алжира французами в 1830 г. был переименован в форт Наполеона; в нем размещалась французская артиллерия.

… итальянские стилеты… — Стилет — небольшой кинжал с трехгранным клинком.

… черкесские ермолки… — Черкесы (адыге) — общее название горских племен, занимавших в XIX в. северный склон Кавказа и равнины Кубани.

Ермолка (тюрк.) — маленькая круглая шапочка из мягкой ткани без околыша.

… истуканы с берегов Ганга… — Ганг — крупнейшая река Индии (протяженностью в 2 700 км); считается священной и играет важную роль в индийской мифологии.

… кайра, ныряющая, когда охотник направляет на нее ружье… — Кайра — род плавающих птиц из семейства чистиков; величиной с голубя, имеет оперение черного цвета и красные лапы.

… зимородок, этот альцион древних… — Зимородки — семейство птиц из отряда воробьиных, группы легкоклювых; отличаются большим прямым четырехгранным клювом, большой головой и коротким хвостом; многие их виды питаются рыбой и поэтому держатся у воды.

Альцион (alcyon) — одно их французских названий зимородка. Имя это имеет своим источником древнегреческий миф о царе города Тиринфа Кейке и его жене Альционе (или Алкионе), нежно любивших друг друга. По одному варианту мифа, Альциона была превращена в зимородка после гибели Кейка в море и с тех пор беспрерывно бросается в воду, желая утонуть сама. По другому варианту — супруги были превращены в зимородков в наказание за гордыню, ибо уподобили себя богам.

… чье оперение сверкает самыми яркими оттенками аквамарина и ляпис-лазури. — Аквамарин (от лат. aqua marina — "морская вода") — драгоценный камень синевато-зеленого или голубого цвета. Ляпис-лазурь — то же, что лазурит: ценный поделочный минерал темно-синего цвета, часто с фиолетовым и зеленым оттенком.

… ожидающих, словно Прометеев человек, что для них похитят. небесный огонь. — Прометей — в древнегреческой мифологии титан, бог старшего поколения, герой и мученик; неизменно защищал людей, научил их различным искусствам и ремеслам, чтению, письму; похитил огонь, отнятый у них богами. В наказание верховный бог Зевс повелел приковать Прометея к вершине горы на Кавказе, куда каждый день прилетал стервятник клевать его печень и терзать его тело.

Согласно одному из вариантов мифа, Прометей вылепил человека из глины и воды и вдохнул в него душу, пользуясь блуждающими божественными стихиями, которые сохранились со времен творения.

… наши старые ворчуны… — Ворчунами во Франции в нач. XIX в. называли солдат-ветеранов наполеоновской гвардии.

… набивают ординарным табаком французской государственной монополии, так называемым капральским. — Табак — род двудольных растений семейства пасленовых, родом из тропической Америки; ввезен в Европу в XVI в. французским послом при португальском дворе Жаном Нико (1530–1600), который ввел во Франции его возделывание.

Монополия — исключительное положение, в которое поставлен единственный продавец или производитель какого-нибудь товара и которое позволяет ему устанавливать на него произвольные цены. Табак в форме государственной монополии распространялся во Франции, Австро-Венгрии, Италии, Испании, Турции, Сербии и Мексике.

Капральский табак (фр. tabac de caporal) — дешевый крепкий сорт с неприятным вкусом и запахом; до сих пор употребляется для изготовления недорогих сигарет того же названия.

Капрал — младший унтер-офицерский чин во французской и в ряде других армий.

222… будто куперовский вождь… размеренно попыхивает трубкой мира с мэрилендским табаком… — У североамериканских индейцев существовал обычай при заключении мира выкуривать с врагом общую трубку — "трубку мира", поэтому выражение "трубка мира" стало употребляться как образное определение мира, дружбы; "выкурить трубку мира" означает: заключить мир, примириться. Купер, Джеймс Фенимор (1789–1850) — американский писатель, автор приключенческих романов об индейцах и моряках. Мэриленд — в XIX в. один из основных сортов американского табака; произрастал в штате Мэриленд в восточной части США.

… руку другого, более чувственного, чем набоб, обвила, словно змея, гибкая трубка индийского кальяна… — Набоб — в феодальной Индии наместник, назначавшийся вышестоящим владетелем для осуществления административных, фискальных и военных функций в пределах подвластной ему провинции. В переносном смысле в Европе в XVIII в. так стали называть людей, быстро разбогатевших в колониях, а впоследствии — и просто очень богатых людей. Кальян — прибор для курения в странах Азии и Африки; табачный дым в нем пропускается при помощи мягкой трубки через сосуд с ароматической водой.

… допускающая латакийский пар к его устам лишь охлажденным и благоухающим розами и росным ладаном. — Латакия — сорт дорогого трубочного табака из Сирии.

Росный ладан — ароматическая смола; добывается из некоторых видов деревьев, растущих в Восточной Азии; употребляется в медицине, парфюмерии и в качестве ароматического вещества для воскурения во время религиозных церемоний.

… предпочитают пенковую трубку немецкого студента… — Имеется в виду курительная трубка, изготовленная из пенки (другое название — "морская пенка"), легкого огнестойкого минерального материала.

… воспетому Ламартином турецкому наргиле и табаку Синая… — Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790–1869) — французский поэт-романтик, историк, публицист и политический деятель, республиканец; в 1848 г. министр иностранных дел Франции.

Здесь речь идет о строках из его стихотворения "Юному арабу" ("А une jeune Arabe"; 1834). Упоминает он о наргиле и в записи от 19 сентября 1832 г. в книге "Путешествие на Восток".

Наргиле — сходный с кальяном восточный прибор для курения. Синай — название горы на Синайском полуострове и окружающей ее пустыни. Синайский полуостров расположен на севере Красного моря между Суэцким и Акабским заливами. Табак известен в этом регионе со второй пол. XVI в. и культивируется здесь почти в каждой деревне для удовлетворения местных нужд, а в ряде районов возделывается как товарная культура.

… сначала высушить, а потом зажечь глинистую траву Мадагаскара. — Мадагаскар — большой остров в Индийском океане в 400 км к востоку от Африки.

… вошел к нашему амфитриону… — Амфитрион — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях царь города Тиринфа, приемный отец Геракла; благодаря трактовке его образа французским драматургом Мольером (настоящее имя Жан Батист Поклен; 1622–1673) имя Амфитриона стало синонимом гостеприимного хлебосольного хозяина.

… вытащил из кармана лакричную бумагу… — Лакричник (лакрица; другое название — солодка) — многолетнее растение из семейства бобовых, корни которого используются в пищевой промышленности и медицине.

… скручивать в пальцах маленькую андалусскую сигару. — Андалусия — историческая область на юге Испании с главным городом Севилья, которая в XIX в. была одним из центров табачной про-. мышленности.

… способна была привести в движение паровое судно в сто двадцать лошадиных сил. — Лошадиная сила — устаревшая внесистемная единица мощности в механике: равна мощности машины, совершающей работу в 75 кг в 1 сек.

… сидевший на табурете рядом со старым своим другом Фо… — Фо, Жозеф — реальное лицо, друг художника Декана.

223… родившаяся на равнине Сен-Дени… — То есть в местности к северу от Парижа, вблизи города Сен-Дени.

… увидевшего свет на побережье Анголы… — Ангола — государство в тропическом поясе Западной Африки, прилегающее к Атлантическому океану; колония Португалии до 1975 г., затем независимая республика.

… оживление царит в парижских кварталах Сен-Мартен и Сен-Дени, когда сентябрь приносит с собой открытие охоты… — Имеются в виду районы города, которые примыкают к улице Сен-Дени (см. примеч. к с. 216) и проходящей рядом с ней другой радиальной магистралью, улицей Сен-Мартен, а также, возможно, одноименные предместья за линией Бульваров в северной части Парижа.

. повсюду встречаются горожане, возвращающиеся с канала… —

Вероятно, имеется в виду транспортный канал Сен-Мартен, проходящий по восточным окраинам Парижа XIX в. и впадающий в Сену; ныне частично засыпан. В меньшей степени это высказывание может относиться к каналу Сен-Дени, отходящему от канала Сен-Мартен к северу (его исток находится вне городской черты, а сам он проходит по местности, довольно удаленной от упомянутых кварталов).

224… заказал себе охотничью куртку у Шеврёя… — Речь идет о фирме Шеврёй и К°, портных с улицы Мира в центре Парижа, на которой располагались дорогие магазины.

… ружье — у Лепажа… — Лепаж — известная бельгийская оружейная фирма, продававшая свои изделия во многих странах Европы. Славившиеся дуэльные пистолеты Лепажа многократно упоминаются в литературе. Оружейная лавка Лепажа была и в Париже. Во Франции фирма была известна с 1716 г.; она являлась поставщиком Наполеона I, Людовика XVIII, Карла X и находилась в центре города на улице Ришелье, № 13.

… гетры — у Буавена… — Гетры — часть одежды (из материи или кожи), покрывающая ноги от ступни до колен и заменяющая голенища сапог.

По-видимому, здесь речь идет о перчаточнике Буавене с улицы Мира, № 12-bis. Он упоминается и в романе Дюма "Сальватор". Кроме него, в указанное время в Париже жили портные-брючники Буавены — отец и сын.

… все это обошлось ему в шестьсот шестьдесят франков… — Франк — см. примеч. к с. 44.

…не считая разрешения носить оружие, выданного ему в префектуре полиции… — Префекгура полиции — главное полицейское управление в Париже; ведало как уголовными, так и политическими делами; в XIX в. имелось только в столице.

Брике — порода низкорослых гончих; используется для охоты на барсуков и лисиц.

… тотчас же раскрываются три десятка ягдташей… — Ягдташ — охотничья сумка для дичи.

225… немедленно принял участие в адском шабаше, втянувшем его в свой круг. — Шабаш — согласно средневековым верованиям, празднество поклонения Сатане, на которое слетается нечистая сила.

… взяв лорнет, посмотрел на Лава. — Лорнет — складные очки с ручкой.

227… отправился стрелять бекасов в болотах Пантена. — Бекас — род птиц из семейства куликов; отличаются сжатой с боков головой, длинным и тонким клювом.

Пантен — небольшой городок у северных окраин Парижа.

… подобно собаке Кефала, обратился в камень. — Кефал — в древнегреческой мифологии страстный охотник, владелец чудесного быстроногого пса Лайлапа (Лелапа), обладавшего способностью не упускать любую преследуемую им добычу; во время охоты на неуловимую Тевмесскую лисицу, посланную в наказание городу Фивы богами и опустошавшую его окрестности (ее можно было умилостивить, только жертвуя ей каждый месяц младенца), и пес и лисица были превращены Зевсом в камень.

228… командующий торговым бригом "Роксолана"… — Бриг — в XVIII–XIX вв. небольшой парусный двухмачтовый корабль; в военном флоте предназначался для дозорной и посыльной службы и крейсерских операций; имел на вооружении от 10 до 24 пушек; корабли этого класса использовались также и как коммерческие суда. Роксолана (ок. 1505 — ок. 1558/1561) — любимая жена турецкого султана Сулеймана (Солимана) I Кануни (Законодателя, или Великолепного; 1494–1566; правил с 1520 г.); по некоторым сведениям, происходила из России; пользовалась неограниченным влиянием на своего мужа и совершила много преступлений.

… поохотился на берегах реки Банго… — Банго — река в Западной Африке (Нижняя Гвинея).

… приправить их, как фрикасе из цыплят… — Фрикасе — мелко нарезанное вареное или жареное мясо с приправой.

… послать к Корселе за двумя бутылками бордо-мутона… — В 80-х гг. XVIII в. вокруг сада дворца Пале-Рояля были выстроены флигели, в которых разместились модные магазины, рестораны и т. п. Магазины Корселе находились в помещении № 104 Пале-Рояля. Бордоское вино (или бордо) — общее название группы вин, производимых на юге Франции в окрестностях города Бордо, большей частью столовых красных, и отличающихся высокими качествами. Существует несколько сортов бордоского вина группы "мутон" (наименования их образованы прибавлением к слову "мутон" названия местности производства вина).

229… 1831 год был високосным: наука благодаря этому выиграла двенадцать часов. — По-видимому, описка: високосным был 1832 год.

230… Шнейдер и Рёзель были правы! — Шнейдер, Иоганн Готлиб (1750–1822) — немецкий филолог и естествоиспытатель.

Рёзель — вероятно, здесь имеется в виду Август Иоганн Рёзель фон Розенгоф (1705–1759), немецкий зоолог, занимавшийся изучением жизни насекомых.

232… принадлежала к семейству мастиковых деревьев и кресссала-тов. — Мастиковое (мастичное) дерево — вечнозеленый кустарник или дерево, растущие в Средиземноморье; дает пахучую смолу, используемую для производства лаков и лекарств.

Кресс-салат — однолетнее травянистое растение из семейства крестоцветных, родом с Востока; культивируется в Европе, где применяется в пищу.

233… наставник приобрел это прискорбное влияние на своего ученика не обогащая его ум, как поступал Фенелон с великим дофином… — Фенелон, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот (1651–1715) — французский писатель и религиозный деятель, член Французской академии (1693), архиепископ города Камбре (1695); автор богословских сочинений, повестей, педагогических трактатов, создатель жанра философско-политического романа; воспитатель сына Людовика XIV. Дофин Луи (1661–1711) получил прозвание "великий дофин", так как был сыном и отцом королей: сыном Людовика XIV и отцом короля Испании Филиппа V.

Дофин — титул старшего сына короля и наследника престола в дореволюционной Франции; происходит от названия провинции Дофине в Восточной Франции (традиционно была владением этих принцев).

234 …но потворствуя его порокам, как делала Екатерина по отношению к Генриху III. — Имеется в виду Екатерина Медичи (1519–1589) — королева Франции с 1574 г., жена Генриха II; в царствование своих сыновей Франциска II, Карла IX и Генриха III оказывала большое влияние на дела управления государством.

Генрих III (1551–1589) — король Франции с 1574 г.; последний из династии Валуа; в 1573 г. был избран королем Польши, но после смерти своего старшего брата Карла IX бежал во Францию; сочетал в себе показное благочестие с изнеженностью и противоестественными пороками; был убит католическим монахом-фанатиком.

…он был всего лишь сибаритом наподобие Алкивиада… — Сибарит — см. примеч. к с. 80.

Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — политический и военный деятель Древних Афин, известный своей распущенностью и политической беспринципностью; согласно Плутарху (см. примеч. к с. 391), ему была присуща "непомерная роскошь повседневной жизни" ("Алкивиад", 16).

… превратил его в циника школы Диогена… — Речь идет о киниках (лат. cynici — "циники"), одной из школ древнегреческой философии; ее видными представителями были Антисфен (ок. 444 — ок. 365 до н. э.), Диоген Синопский, его ученик Кратет из Фив (кон. IV в. до н. э.) и др. Выдвинув идеал безграничной свободы индивида, киники относились с демонстративным пренебрежением ко всяким социальным связям, обычаям и установлениям культуры. Диоген Сйнопский (ок. 400 — ок. 325 до н. э.) — древнегреческий философ-моралист, отличавшийся крайним аскетизмом (к примеру, жил в бочке).

… он был утончен, как Лукулл… — Лукулл, Луций Лициний (ок. 117 — ок. 56 до н. э.) — древнеримский полководец, славившийся своим богатством, роскошью в жизни и пирами.

… стал… таким же чревоугодником, как Гримо дела Реньер. — Гримо де ла Реньер, Александр Бальтазар Лоран (1758–1837) — французский публицист, редактор ряда театральных периодических изданий; автор гастрономического "Альманаха гурманов" (1803–1812).

… танцевал на канате не хуже г-жи Саки… — Саки (урожденная Лалан; 1786–1866) — дочь известного ярмарочного акробата, прославленная канатная плясунья; пользовалась совершенно необыкновенным признанием зрителя; ей покровительствовал Наполеон (она была его горячей поклонницей), приглашавший ее на все общественные празднества; в 1816 г. купила на бульваре Тампль заведение, называвшееся "Кафе Аполлона", и превратила его в "Театр госпожи Саки"; там плясали на канате, ставили пантомимы; цены были весьма умеренные, и заведение охотно посещали; вскоре после Июльской революции 1830 года она его продала и с тех пор занималась только гастрольной деятельностью; с большим успехом объездила множество стран, выступала до весьма почтенного возраста (ее последние гастроли по Испании, Африке и французской провинции состоялись в 1851 г.); эпизодически участвовала еще в ряде представлений — последнее из них, даваемое в ее честь, состоялось в 1861 г., когда ей шел 76-й год).

… по ошибке родившийся при Реставрации, вместо того чтобы родиться при Регенстве. — Реставрация — режим восстановленной после падения империи Наполеона I королевской власти Бурбонов во Франции в 1814–1815 гг. (Первая реставрация) и в 1815–1830 гг. (Вторая реставрация); характеризовался возвращением к управлению страной старой аристократии, реакцией и попытками восстановления дореволюционного королевского абсолютизма.

Регентство (1715–1723) — время правления герцога Филиппа Орлеанского (1674–1723), регента в годы малолетства Людовика XV (1710–1774, правил с 1715 г.); ознаменовалось грандиозными финансовыми аферами, аморализмом знати, усилением кризиса абсолютизма, но вместе с тем развитием экономики страны.

… бросался в его объятия, как делают еще во Французском театре в драме "Два брата". — Французский театр (театр Французской комедии, или Комеди Франсез) — старейший драматический государственный театр Франции; основан в 1680 г.; известен исполнением классического репертуара, главным образом комедий Мольера. Здание театра в настоящее время примыкает к дворцу Пале-Ро-яль и находится на углу улиц Ришелье и Сент-Оноре.

"Два брата" ("Два брата, или Урок ботаники") — комедия французского поэта и драматурга, члена Академии с 1835 г. Луи Эмманюэля Фелисите Дюпати (1775–1851); была представлена в парижском театре Водевиль 4 июня 1804 г.

Такое же название носила в переводе с немецкого и драма немецкого писателя-драматурга Августа Фридриха Фердинанда Коцебу (1761–1819), сыгранная впервые 29 июля 1799 г.

Марсель — город и торговый порт на Средиземном море, восточнее устья Роны; основан ок. 600 г. до н. э. греческими колонистами из Фокеи.

… судно должно было взять груз кофе в Мокке… — Мокка (Моха) — город и порт на Красном море на территории современного Йемена; в XVI–XVIII вв. был известен экспортом кофе; дал свое имя одному из лучших его сортов.

… пряностей — в Бомбее… — Бомбей — см. примеч. к с. 57.

… и чая — в Кантоне… — Кантон (Гуанчжоу) — экономический центр Южного Китая, порт в дельте реки Чжуцзян близ Южно-Китайского моря; возник ок. III в. до н. э.

… зашло на стоянку в залив Сен-Поль-де-Лоанда, расположенный, как известно каждому, в центре Нижней Гвинеи. — Сен-Поль-де-Лоанда — залив Атлантического океана на западном побережье Африки; на его берегу расположен город Луанда (прежнее название: Сен-Поль-де-Лоанда), столица Анголы.

Нижняя Гвинея — природная область в Центральной Африке, между вершиной Гвинейского залива на севере и рекой Кванза на юге; включает приморскую низменность и Южно-Гвинейскую возвышенность (высотой более 3 000 м).

235… был величайшим охотником перед Богом из всех живших на земле со времен Нимрода. — Нимрод — персонаж Библии: царь Вавилона и других земель, "сильный зверолов пред Господом" (Бытие, 10: 9).

… голова с глазами, сверкавшими кровавым блеском, подобно двум карбункулам… — Карбункул — старинное название густо-красных драгоценных камней (рубина, граната и др.).

… вырезал из утробы печень, как велел Товии ангел… — Товия — сын героя и автора библейской книги Товита. Здесь имеется в виду следующий эпизод: "И сказал ему Ангел: разрежь рыбу, возьми сердце, печень и желчь, и сбереги их. Юноша так и сделал, как сказал ему Ангел; рыбу же испекли и съели; и пошли дальше и дошли до Екбатан. И сказал юноша Ангелу: брат Азария, к чему эта печень и сердце и желчь из рыбы? Он отвечал: если кого мучит демон или злой дух, то сердцем и печенью должно курить перед таким мужчиною или женщиною, и более уже не будет мучиться; а желчью помазать человека, который имеет бельма на глазах, и он исцелится" (Товит, 6: 5–9).

… ученостью не уступал мандарину… — Мандарин — европейское название крупного чиновника в феодальном Китае, где для получения официальных должностей требовалось основательное образование и сдача специальных экзаменов.

… он прочел сказки "Тысячи и одной ночи"… — См. примеч. к с. 159.

… искал волшебный безоар принца Карамаль-Замана. — Речь идет о Камар-аз-Замане, герое арабской сказки "Повесть о царе Шахрамане, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур" из сборника "Тысяча и одна ночь". Камар-аз-Заман — в точном значении "луна времени". Царский сын расстается с Будур из-за волшебного камня, но этот же камень помогает возлюбленным вновь соединиться. Безоар — арабское название одного из натуральных веществ, образующихся во внутренних органах различных животных; на Востоке считалось сильнодействующим лекарственным средством.

236 …он нарядился в мех своей жертвы, как поступил за четыре тысячи лет до него Геракл Немейский (капитан Памфил вел от него свой род в качестве марсельца)… — Имеется в виду первый из двенадцати подвигов Геракла (см. примеч. к с. 221): уничтожение Немейского льва — огромного и свирепого зверя с неуязвимой шкурой, жившего около города Немея в Южной Греции. Герой задушил его голыми руками и потом носил его шкуру. По иным мифам, Геракл носил на плечах шкуру другого льва — Киферонского (от массива Киферон в Средней Греции), убитого им ранее.

Согласно мифам, герой жил за четыре-пять поколений до вполне исторического события — вторжения в Южную Грецию племен дорийцев, якобы его потомков. Это вторжение произошло около 1200 г. до н. э. Следовательно, Геракл должен был жить примерно на три тысячи лет раньше Памфила.

Предками марсельцев считаются древнегреческие колонисты из Фокеи.

… с пятисот шагов попал бы Ахиллесу в пятку. — Ахиллес (Ахилл) — храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою. Согласно одной из легенд, мать Ахилла, морская богиня Фетида, чтобы сделать сына неуязвимым, опускала его в воды Стикса, реки в подземном царстве душ умерших. При этом она держала его за пятку, которая осталась незакаленной. Отсюда пошло выражение "ахиллесова пята" — т. е. уязвимое место. Ахиллес был, согласно некоторым мифам, убит стрелой, поразившей его в эту уязвимую пяту. Стрела была пущена троянским царевичем Парисом, а направил его руку бог-прорицатель Аполлон, не любивший Ахилла.

238… извлек роскошный плод гуаявы… — Гуаява — тропическое дерево

(или крупный кустарник) с кисло-сладким, сочным и ароматным плодом; родина его — тропическая зона Америки.

… Вам случалось видеть, как Дебюро заботливо готовит для себя завтрак, который потом съедает арлекин? — Дебюро, Жан Батист Гаспар (1796–1846) — французский актер-мим; с 1816 г. выступал в демократическом парижском театре Фюнанбюль; создал в различных пантомимах образ пьеро (см. примеч. к с. 262), который получил мировую известность.

Арлекин — традиционный персонаж итальянской комедии масок, перешедший в кон. XVII в. во Францию; первоначально простак, затем слуга-хитрец; ловко выходит из затруднительных положений, в которые часто попадает; одним из его атрибутов служит шутовской деревянный меч, иногда палка — ею он колотит других персонажей.

… самое великолепное ругательство, какое только вылетало из провансальского рта с самого основания Марселя. — Прованс — историческая провинция на юге Франции у берегов Средиземного моря; в IX–X вв. самостоятельное королевство, затем — графство. Марсель (см. примеч. к с. 234) входит в состав Прованса.

… читавший древних и новых философов и узнавший от Диогена Лаэртского и от г-на де Вольтера, что не бывает следствий без причины… — Диоген Лаэртский (первая пол. III в.) — античный писатель, автор компилятивного сочинения по истории греческой философии (русский его перевод назван "О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов").

Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… голова у него в течение пяти минут вращалась, как у китайского болванчика. — Китайский болванчик — восточная статуэтка с непропорционально большой головой.

239… не заставила бы пролить слезу даже преданность Клеобиса и Бито на… — Клеобис и Битон — дети жрицы богини Геры в древнегреческом городе Аргосе, прославившиеся своей сыновней преданностью. Согласно легенде, они длительное время везли колесницу матери, ехавшей на религиозное празднество, на себе, так как предназначенные для этого волы не прибыли вовремя.

Каллитриш (игрунка обыкновенная, или сагуин) — небольшая обезьяна из рода игрунковых; от своих сородичей отличается кисточками на ушах и длинным хвостом; обитает в тропических лесах Южной Америки.

… за него можно получить пятьдесят франков как один лиар! — Лиар — старинная медная монета стоимостью в 1/4 су.

… вырывал у него зубы, чтобы сделать из них рукоятки ножей для Вильнава… — Возможно, имеется в виду Вильнав, Матьё Гийом Терез де (1762–1846) — французский литератор, журналист, адвокат; сотрудник ряда энциклопедических изданий и член нескольких общественных организаций.

… и вставные челюсти для Дезирабода. — По-видимому, речь идет о парижском дантисте-хирурге Дезирабоде, лечившем короля.

… линьки, которым колотят юнг. — Линек — здесь: короткая корабельная веревка с узлом на конце, служившая на судах парусного флота для наказания матросов.

… счел излишней стоянку у мыса Доброй Надежды… — Имеется в виду скалистый мыс на юге Африки; крайняя южная точка континента.

… оставив справа острова Принс-Эдуард, а слева — Мадагаскар, устремился в Индийский океан. — Принс-Эдуард — острова в южной части Индийского океана, южнее Мадагаскара и юго-восточнее мыса Доброй Надежды.

… шла с попутным ветром, делая свои восемь узлов… — Узел — единица скорости в морской навигации, соответствующая одной миле в час (1,852 км/час).

240… Что ты скажешь об этом плашкоуте? — Плашкоут — несамоходное судно для перевозки грузов на верхней палубе, род баржи; здесь это название имеет презрительно-иронический оттенок.

… судно, принадлежащее сыну солнца, отиу и матери рода человеческого, царю царей, великому императору Китая и Кохинхины… — Сын солнца (или "Сын неба") — так называли китайского императора (или богдыхана) из Маньчжурской династии (или Цин), правившей в стране в 1644–1911 гг.

Кохинхина — название в европейской литературе колониального Южного Вьетнама; вьетнамское название — Намбо; входила в независимое государство Датвьет (возникло в XI в.), в 1858–1884 гг. захваченное Францией; с III в. до н. э. по X в. н. э. Вьетнам находился под властью Китая, а после своего освобождения продолжал сохранять вассальную зависимость от китайских императоров.

… к пяти часам мы окажемся в его кильватере… — То есть за идущим впереди судном (букв.: в кильватерной струе, в следе, остающемся на воде позади корабля).

… он ставил в трюм полдюжины фалъконетов… — Фальконет — пушка небольшого или среднего калибра, стоявшая на вооружении кораблей в XVI–XIX вв. и стрелявшая преимущественно свинцовыми ядрами.

… четыре или пять каронад двенадцатого калибра… — В эпоху гладкоствольной артиллерии калибр орудия обозначался весом входящего в него ядра (сначала каменного, затем чугунного) в фунтах. Двенадцатый калибр для морского орудия XIX в. был малым. Каронада — короткоствольное морское орудие, применявшееся в ближнем бою; имела небольшую зарядную камеру и, следовательно, малую скорость полета ядра, которое, застревая в корпусе судна, причиняло большие разрушения. Каронады начали производиться в 1779 г. на заводе Каррон в Шотландии, от которого и получили свое название.

… прибавлял несколько тысяч зарядных картузов… — Зарядный картуз (от гол. kardoes) — в XVIII–XIX вв. бумажный, холщовый или шерстяной плотный мешок, куда заранее для удобства и ускорения стрельбы отмеривался вышибной заряд артиллерийского орудия.

… два десятка абордажных сабель. — Абордажные сабли — холодное рубящее оружие с изогнутым клинком, на конце отточенным с обеих сторон на протяжении 10 см; в Европу занесено в употребление с Востока.

Абордаж — тактический прием морского боя времен гребно-парусного флота, представляющий собой сцепление крючьями своего и неприятельского судна для рукопашного боя.

241… незачем теперь было заходить… в Пекин… — Столица Китая Пекин не располагается на побережье моря, однако связана с морским портом Тяньцзинь внутренними водными путями.

… проходя мимо острова Родригес, купил там попугая. — Родригес — остров в группе Маскаренских островов, в западной части Индийского океана.

… стоянка у мыса Сент-Мари была небезопасной для судна… — Сент-Мари — южная оконечность острова Мадагаскар.

… он решил идти до залива Алгоа без остановок. — Алгоа (Алкоа, Алгобай) — залив Индийского океана на юго-восточном побережье Африки, в 700 км от мыса Доброй Надежды.

… к нему приблизился вождь гонакасов… — Гонакасы — устаревшее название коренного населения Южной Африки; отличаются темным цветом кожи и высоким ростом.

… как посланцы евреев несли виноградную кисть из Земли обетованной. — Имеется в виду библейский эпизод: "И пришли к долине Есхол, [и осмотрели ее], и срезали там виноградную ветвь с одною кистью ягод, и понесли ее на шесте двое" (Числа, 13: 24).

Земля обетованная — т. е. обещанная; так апостол Павел в своем Послании к Евреям (11: 9) назвал Палестину, новую "хорошую и пространную" территорию для поселения, куда Бог обещал привести иудеев из Египта и "где течет молоко и мед" (Исход, 3: 8, 17).

242… подошел к устью реки Оранжевой вместо устья реки Слонов. — Оранжевая — река в Южной Африке; впадает в Атлантический океан между 31 и 32 градусами южной широты; порожиста, несудоходна; открыта в 1777 г. голландским капитаном шотландского происхождения Робертом Якобом Гордоном; названа так в честь правящей тогда в Нидерландах династии принцев Оранских.

Река Слонов ("слоны" по-фр. elephants) — имеется в виду река Олифанте в Юго-Западной Африке; впадает в Атлантический океан примерно на 400 км южнее устья реки Оранжевой; несудоходна.

… поднялся по реке к столице малых намакасов… — Намакасы — племя из группы готтентотов, древнейших обитателей Южной Африки; малые намакасы обитали к югу от реки Оранжевой; большие — к северу.

Флер, Камилл (1802–1868) — французский пейзажист.

243… "История принца Анри", созданное в соавторстве с г-ном Доза произведение… — Доза, Адриен (1804–1868) — французский художник, акварелист; в 30-х гг. совершил несколько путешествий на Восток (в Алжир, Египет, Малую Азию и др.), впечатления от которых послужили темами для его картин; по материалам одной из поездок была издана в 1838 г. иллюстрированная книга "Две недели на Синае" ("Quinze jours au Sinai"), подписанная Доза и Дюма.

… Подписаться… можно у г-на Амори Дюваля, улица Анжу- Сент-Оноре, М 36. — Амори Дюваль, Эжен Эммануэль Пинё (1808–1885) — французский художник, ученик знаменитого Энгра (см. примеч. к с. 407) и автор воспоминаний о его мастерской; портретист.

Улица Анжу-Сент-Оноре располагалась на западной окраине старого Парижа; начиналась от улицы Предместья Сент-Оноре и кончалась у улицы Пепиньер; в настоящее время входит в состав улицы Анжу.

244… великолепным экземпляром какаду… — Какаду — подсемейство птиц отряда попугаев с хохолком на голове; распространены в Австралии, Тасмании и на ряде прилежащих островов; часто содержатся в неволе.

… с черным, как эбеновое дерево, клювом и желтым, словно шафран, хохолком… — Эбеновое дерево — см. примеч. к с. 56.

Шафран — небольшое растение, относящееся к крокусам, родом из Малой Азии и Балканского полуострова; возделывается в Азии и на юге Европы; высушенные цветы его используются в кулинарии как пряность и краситель (придают пищевым продуктам оранжево-желтый цвет), а также в парфюмерии.

… пел "God save the king!" не хуже лорда Веллингтона… — "God save the king!" ("Боже, храни короля!") — национальный гимн Великобритании; слова и музыка его анонимны и восходят к нескольким политическим песням и гимнам XVII в.; в 1740 г. был аранжирован и исполнен в честь дня рождения короля Георга II (1683–1760, правил с 1727 г.); с 1745 г. исполнение гимна считалось знаком лояльности к королевской власти. В разное время и разными исследователями авторами музыки гимна назывались композиторы Джон Булль (1563–1628), Генри Кэри (ум. в 1743 г.) и Георг Фридрих Гендель (1685–1759).

Веллингтон, Артур Уэлсли, герцог (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель, фельдмаршал; принадлежал к партии тори (будущих консерваторов); в 1796–1804 гг. командовал войсками в Индии; в 1808–1813 гг. стоял во главе экспедиционных английских, а также испанских и португальских сил, воевавших против французов на Пиренейском полуострове; в 1815 г. одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо и командовал оккупационными войсками во Франции; с 1827 г. главнокомандующий сухопутными силами Англии; в 1828–1830 гг. премьер-министр; в 1834–1835 гг. министр иностранных дел; лидер тори в палате лордов.

… "Pensativo estaba el cid" — совершенно как Дон Карлос… — Вероятно, имеется в виду Дон Карлос Старший (1788–1855) — брат испанского короля Фердинанда VII (1784–1833; правил в 1808 и в 1814–1833 гг.); после его смерти выступил как претендент на престол; стоял во главе реакционеров, развязавших в стране т. н. Семилетнюю гражданскую войну; осенью 1839 г. после ряда поражений бежал во Францию.

… а "Марсельезу" — как генерал Лафайет. — "Марсельеза" — революционная песня; первоначально называлась "Боевая песнь Рейнской армии"; с кон. XIX в. — государственный гимн Франции; была написана в Страсбуре в апреле 1792 г. поэтом и композитором, военным инженером Клодом Жозефом Ружеде Лилем (1760–1836); под названием "Гимн марсельцев" (сокращенно "Марсельеза") была в 1792 г. принесена в Париж батальоном добровольцев из Марселя и стала популярнейшей песней Революции.

Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер де Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; сражался на стороне американских колоний Англии в Войне за независимость (1775–1783); участник Французской революции, сторонник конституционной монархии, командующий национальной гвардией; после свержения Людовика XVI пытался поднять войска в защиту короля, но потерпел неудачу и эмигрировал; поскольку в лагере, враждебном Революции, он считался одним из главных ее инициаторов, был сразу же арестован и несколько лет (до 1797 г.) провел в заключении в Германии и Австрии; после переворота 18 брюмера вернулся во Францию, однако при Наполеоне политической роли не играл; во время Реставрации был депутатом, видным деятелем либеральной оппозиции; сыграл заметную роль в Июльской революции 1830 года, поддержав кандидатуру Луи Филиппа на трон, однако вскоре после воцарения нового короля перешел в умеренно-демократическую оппозицию режиму; в последние годы жизни пользовался большой популярностью.

… через неделю на горизонте показался остров Святой Елены… — Остров Святой Елены, имеющий вулканическое происхождение, расположен в южной части Атлантического океана; открыт в 1501 г.; принадлежит Англии; в 1815–1821 гг. на нем содержался в плену Наполеон.

… начал мастерски божиться по-провансальски… — Провансальский язык принадлежит к романской группе, на нем до XVI в. говорило население Южной Франции; сложился на основе языков коренного кельтского населения, латинского языка завоевателей-римлян и языков вторгавшихся в его ареал германцев; в X–XIV в. на нем возникла богатая литература и поэзия; с XVI в. как государственный язык вытеснен французским; в настоящее время сохранился как литературный в виде нескольких местных диалектов.

… как старинные трубадуры, говорил только на лангедоке. — Трубадуры — поэты-певцы и названная их именем поэтическая школа на юге Франции (особенно в Провансе), севере Италии и востоке Испании в XI–XIII вв., разрабатывавшая любовно-рыцарскую тематику и создавшая свыше 900 форм стиха, многие из которых существуют и поныне (баллада, серенада, сонет и др.).

Лангедок (фр. langue сГос — букв, "язык д’ок"; "ок" — утвердительная частица) — диалект французского языка, распространенный на юге средневековой Франции, между рекой Роной и Пиренеями.

245… давал свое благословение urbi et orbi… — Urbi et orbi ("Городу <т. е. Риму> и миру") — слова, входящие в принятую с XIII–XIV вв. формулу благословения города Рима и всего католического мира вновь избранным папой; позднее стали формулой благословения папой в день поминовения Тайной вечери и в праздники Пасхи и Вознесения.

246… встретились на перекладине грот-брамселя… — Грот-брамсель — парус третьего колена грот-мачты, второй от носа, самой высокой мачты парусного судна.

… компресс из водки, тафии или рома… — Тафия — водка с Антильских островов, получаемая путем перегонки патоки сахарного тростника.

247… ежедневно подавать ему, кроме буйабеса и куска гиппопотама… — Буйабес — рыбная похлёбка с чесноком и пряностями, распространенная на юге Франции.

… поспешно спустился с грот-рея… — Грот-рей — нижний рей на грот-мачте.

Рей (рея) — металлический или деревянный поперечный брус, прикрепленный к мачте корабля; предназначен для крепления прямых парусов и поднятия сигналов.

248… взлетев на брам-стеньгу, уселся там… — Брам (морской термин) — частица, прибавляемая ко всем предметам оснастки третьего снизу колена мачты.

Стеньга — продолжение мачты в высоту, ее второе колено; соединяется с мачтой специальными приспособлениями и вооружается парусами. Брам-стеньга — продолжение стеньги в высоту.

… собираясь в случае возникновения спора обратиться к этому орудию, как к третейскому судье. — Третейский судья — арбитр, избираемый спорящими сторонами.

249… вне пределов видимости — острова Святой Елены и Вознесения… — Остров Вознесения находится в Атлантическом океане северо-западнее острова Святой Елены; открыт португальцами в 1501 г.

… впередсмотрящий устроился на вантах… — Ванты — снасти, раскрепляющие к бортам мачты и другие части стоячего такелажа парусного корабля.

… отправляющийся искать развлечений на Итальянском бульваре. — Итальянский бульвар (правильнее: бульвар Итальянцев) — часть Бульваров, кольцевой магистрали Парижа, возникшей на месте разрушенных во второй пол. XVII в. крепостных стен на правом берегу Сены; на нем находится много ресторанов и кафе.

… устроился на бортовом ограждении как можно дальше от бизань-мачты… — Бизань-мачта — третья от носа мачта корабля.

… ненадолго задержался на марселях… — Марсель — второй снизу прямой парус на фок-мачте и грот-мачте и, как правило, нижний на бизань-мачте.

… взобрался на фок-мачту… — Фок-мачта — первая мачта от носа корабля.

250… разбуженная словно от взрыва в кЬнстапельской… — Констапельская — помещение в корме военного корабля, где хранится артиллерийское имущество.

Свайка — такелажный инструмент в виде прямого или слегка согнутого стержня (деревянного или железного), со шляпкой на одном конце и заостренного на другом; служит для пробивания прядей троса и др. работ.

252 …На широте мыса Пальмас, в виду Верхней Гвинеи… — Пальмас — мыс на западном побережье Африки, на территории современной Либерии; расположен приблизительно под четвертым градусом северной широты.

Верхняя Гвинея — природная область Западной Африки у Атлантического океана и Гвинейского залива; на севере ограничена примерно 10–12 градусами северной широты, на востоке — 9—10 градусами восточной долготы.

… летающий тропический цветок, с крыльями пестрыми и сверкающими, словно грудка колибри. — Колибри — семейство птиц в Южной Америке; имеют яркую окраску и необычайно малые размеры, некоторые величиною со шмеля; высасывают сок цветов длинным клювом.

253… голос акробата все более напоминает голос полишинеля… — Полишинель — популярный персонаж французского ярмарочного, а потом и кукольного театра, перешедший из Италии; горбатый человечек с крючковатым носом, веселый задира и насмешник.

254… избравший правилом для себя девиз Жан Жака "vitam impendere vero"… — "Vitam impendere vero" ("Жизнь правде посвящать") — слова Ювенала (см. примеч. к с. 39): "Сатиры", IV, 91.

Руссо (см. примеч. к с. 143) сделал это изречение своим девизом.

255 …на широте Азорских островов… — Азорские острова — архипелаг в западной части Атлантического океана; важный промежуточный пункт на морском пути из Европы в Америку; принадлежат Португалии; расположены между 36 градусами 55 минутами и 39 градусами 43 минутами северной широты.

256… как святая Марта привела тараску — на простой шелковой голубой или розовой ленточке. — Марта (Марфа) — христианская святая, сестра воскрешенного Христом Лазаря и Марии, которая заботливо принимала Иисуса в их доме (Лука, 10: 38–42; Иоанн, 11–12); согласно преданиям, вся их семья перебралась с Востока в Прованс.

Тараска — в мифологии и фольклоре Южной Франции ужасное чудовище (полузверь-полурыба), которое обитало в лесу близ реки 1 Роны и пожирало путников, а также моряков с проплывавших мимо судов. По преданию, его усмирила святая Марта при помощи знака креста и святой воды. Изображения тараски до настоящего времени фигурируют в местных карнавальных процессиях в день праздника его укротительницы 29 июля. Гробница святой была обнаружена в 1187 г. в одной из церквей города Тараскона.

257… попытался, подобно Энкеладу, сбросить навалившуюся на него гору… — В древнегреческой мифологии Энкелад — один из гигантов, сыновей Геи-Земли, вступивших в борьбу с богами-олимпийцами за власть над миром; был сражен богиней Афиной, которая придавила его островом Сицилией. Согласно преданию, когда Энкелад шевелится, на этом острове происходит землетрясение.

… вывихнул запястье солдату муниципальной гвардии… — Первоначально, во время Великой французской революции, муниципальная (или революционная) гвардия Парижа — небольшое воинское формирование (примерно 1500 человек), выполнявшее в столице Франции с 1789 г. функции военной полиции, борьбы с контрреволюционерами и охраны тюрем. Позднее, в XIX — нач. XX в., муниципальной (официально: республиканской) гвардией в Париже назывались муниципальные подразделения охраны порядка.

258… по счастью подписчик "Конституционалиста"… — "Конституционалист" ("Le Constitutionnel") — французская ежедневная газета, выходившая в Париже с 1815 г.; в период Июльской монархии поддерживала правительство; во время революции 1848 г. — орган ее противников.

… читал в газете сообщение из Валансьена… — Валансьен — город в Северной Франции у границы с Бельгией, славящийся производством кружев.

… небо, за два часа до того пепельно-серое, приобрело оттенок индиго. — Индиго — краска синего цвета; до кон. XIX в. добывалась из растений, распространенных в Юго-Восточной Азии и Северной Африке.

259… поднес руку к своему киверу… — Кивер (от польск. kiwior — "колпак") — высокий военный головной убор из кожи или фетра, имеющий фиксированную форму, плоский верх, подбородочный ремень, козырек и различные украшения.

… держа алебарду в передней лапе… — Алебарда — см. примеч. к с. 59.

… танцевал менуэт Экзоде… — Менуэт (от фр. menu — "малый") — французский бальный танец, распространившийся с кон. XVII в. в придворных и буржуазных кругах; произошел от народного хороводного танца провинции Пуату.

Здесь имеется в виду знаменитый менуэт, названный по имени его автора, французского музыканта и композитора Антуана Экзоде (1710–1763).

260… закажу для вас полную форму гренадера… — Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в первой пол. XVII в.; уже в конце того же столетия гренадеры (как правило, их набирали из людей большого роста) составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

… с грохотом переставляя дикарские луки, сарбаканы и удочки… — Сарбакан — длинная духовая трубка для стрельбы небольшими стрелами или шариками; в XIII в. сарацины еще употребляли ее как оружие; во Франции служила для развлечения знати.

… ради вас приходят из кафе Прокопа в предместье Сен-Дени. — Кафе Прокопа — одно из лучших в Париже; основано ок. 1670 г. сицилийцем из Палермо Франсуа Прокопом (настоящее имя: Франческо Прокопио Кольтелли; ум. в 1716 г.); славилось как качеством кофе, так и своими посетителями; было излюбленным местом встреч литераторов, среди которых были Вольтер, Дидро, Руссо, Ж.Санд, Бальзак и др.; закрыто в 1890 г. и вновь открыто в 1952 г.; находится на левом берегу Сены на улице Старой Комедии, № 13.

… Куда же вас отвезти, судари мои? — В Одеон… — Одеон — один из крупнейших драматических театров Франции; получил это имя в период Реставрации (одеоном в Древней Греции называлось помещение для публичных выступлений музыкантов и певцов); основанный в 1797 г., на первых порах был своеобразным филиалом театра Французской комедии. Его здание, расположенное на левом берегу Сены в квартале между Сен-Жерменским предместьем и Люксембургским дворцом, было построено в 1779–1782 гг. для Французской комедии, игравшей в нем до 1799 г., когда оно было уничтожено пожаром; затем помещение было восстановлено и с 1808 г. занято труппой театра Одеон, называвшегося тогда Театром императрицы.

261… к любезному сыну Бергамо… — То есть арлекину (см. примеч. к с. 238), который в представлении итальянцев персонифицировал собой Бергамо, как панталоне (тип из итальянской народной комедии — придурковатый старик) — Венецию.

Бергамо — город в Северной Италии, центр одноименной провинции.

… по наклону шеи к левому плечу, как у Александра Великого… — Согласно Плутарху, Александру Македонскому был свойствен "легкий наклон шеи влево и томность взгляда" ("Александр", 4).

262… Одри в своем костюме из "Медведя и паши". — Одри, Жак Шарль (1781–1853) — французский комический актер; выступление в роли медведя было одной из его лучших буффонад.

"Медведь и паша" — одноактный водевиль, написанный французским драматургом Огюстеном Эженом Скрибом (1791–1861) и драматическим актером Жозефом Ксавье Сентеном (настоящая фамилия — Бонифас; 1798–1865); поставлен 10 февраля 1820 г. в театре Варьете.

… Он взял шкуру Верне, чтобы его не узнали. — Верне (1790–1848) — французский комический актер, начинавший в маленьком театрике на бульваре Капуцинок, а затем много лет выступавший с большим успехом в театре Варьете.

… послышались звуки галопа… — Галоп — бальный танец, появившийся в нач. XIX в.

… ты будешь танцевать менуэт, Мареко моего сердца? — Мареко — персонаж "Медведя и паши", советник султана, первый министр; по определению авторов, "imbecile" ("глупый", "слабоумный").

… арлекин… отправился на поиски коломбины… — Коломбина — традиционный персонаж итальянской классической комедии: юная служанка, участвующая в развитии интриги.

… Арлекин завербовал пастушку и пьеретту… — Пьеретта — женская пара или женский аналог пьеро, персонажа французского народного театра, заимствованного в XVII в. из итальянской народной комедии; в пантомиме XIX в. он стал воплощением грусти и меланхолии; был неизменно одет в белый балахон и покрывал лицо густым слоем муки; в такой же костюм была одета и пьеретта. Здесь пьеретта (как и коломбина) — маскарадный костюм.

263… торжественно внесли в литерную ложу… — Литерные ложи обо значаются не цифрой, а буквой (от лат. litera — "буква").

… послышались первые такты контрданса… — Контрданс (от англ, country-dance — "деревенский танец") — английский народный танец, распространившийся в других странах в качестве бального; во Франции назывался "англез" ("английский"); фигуры его исполняются двумя парами танцующих в общей группе из 16 человек.

… придворные мало-помалу удалились от упрямого министра великого Шахабахама… — Шахабахам — персонаж "Медведя и паши"; по определению авторов, "султан, абсолютный и легковерный". Упрямый министр — Мареко.

266… в моем кошельке сто су… — Су — см. примеч. к с. 36.

267… легко доказал свое алиби: он дежурил в Тюильри. — Тюильри — примыкавший к Лувру королевский дворец с парком, на правом берегу Сены, в центре Парижа; резиденция французских монархов в кон. XVIII–XIX в.; был построен во второй пол. XVI в.; в 1871 г. уничтожен пожаром.

… сделал финт головой и нанес удар ногой… — В боксе финт — обманное движение, ложный выпад. В данном случае речь идет о савате, французском боксе, в котором разрешены удары ногами.

… удалось отразить его по второй позиции. — Вероятно, имеется в виду т. н. секунда: положение фехтовальщика, когда он стоит прямо, широко расставив ноги, причем его вывернутые ступни фактически находятся на одной линии.

… вцепившись изо всех сил лапой в гарду сабли… — Гарда — металлический щиток выпуклой формы на рукоятке шпаги, рапиры или кинжала; служит для защиты руки.

268 …он вытащил из кармана шарф, трижды обмотал его вокруг своего живота… — Со времен Революции шарф цветов национального флага, носимый в виде пояса или завязанный через плечо, был атрибутом и символом полномочий некоторых должностных лиц и непременно надевался ими при официальном исполнении своих обязанностей, а также по случаю торжественных церемоний.

… вернулся домой с письмом от г-на Кювье: он открывал перед Томом двери Ботанического сада… — Кювье, Жорж (1769–1832) — французский естествоиспытатель, известен своими трудами по сравнительной анатомии, палеонтологии и систематике животных; с 1800 г. занимал кафедру сравнительной анатомии в Ботаническом саду. Ботанический сад — научно-исследовательское и учебное заведение в Париже; включает в себя Музей естественной истории, коллекции животных и растений; создан в кон. XVIII в. на базе соб-. ственно ботанического сада, основанного в 1626 г.; помещается на восточной окраине старого Парижа на левом берегу Сены в предместье Сен-Виктор.

… и обещал ему жизнь более долгую, чем у Мартена. — Вероятно, речь идет о дрессировщике Мартене (см. примеч. к с. 420).

… обитает в горах, расположенных между Нью-Йорком и озером Онтарио… — Речь идет об Аппалачских горах, которые тянутся на востоке США полосой горных хребтов, плато и плоскогорий шириной 300–500 км с юго-запада на северо-восток; средняя их высота — 1200–1300 м.

Нью-Йорк — многолюдный город и крупнейший порт мира, важнейший хозяйственный, политический, культурный центр и транспортный узел США; находится на Атлантическом побережье; основан голландцами в нач. XVII в.; захвачен англичанами в 1664 г.; один из центров борьбы американских колоний Англии за независимость; в 1785–1790 гг. временная столица США.

Озеро Онтарио входит в систему Великих озер на севере США.

… с обледеневших вершин… множество изголодавшихся зверей иногда спускаются до самых предместий Портленда и Бостона. — Портленд — город и порт в США, в штате Мэн на севере Атлантического побережья (севернее Бостона).

Бостон — один из старейших городов США (основан в 1630 г.) на севере Атлантического побережья; расположен у впадения в Массачусетский залив небольших рек Чарлз и Мистик на берегу удобной закрытой бухты; административный центр штата Массачусетс и крупнейший город Новой Англии; один из важнейших торгово-промышленных и культурных центров страны; нередко называется "исторической столицей США"; мировую известность имеет основанный в нем в 1636 г. Гарвардский университет.

269… с берегов реки Святого Лаврентия… перебрался на берега Сены… —

Река Святого Лаврентия вытекает из Онтарио и дает системе Великих озер сток в Атлантический океан; протяженность ее 3 800 км от Верхнего озера и 1 200 км от Онтарио; названием, по-видимому, обязана имени залива Святого Лаврентия (см. примеч. к с. 273), в который она впадает.

… между Исландией и мысом Фарвель… — Мыс Фарвель — южная оконечность Гренландии; находится примерно в 1200 км к юго-западу от Исландии.

… направился к полюсу, но не для того чтобы, подобно Россу или Парри, отыскивать проход между островом Мелвилл и островом Банкс… — Росс — здесь имеется в виду английский полярный исследователь сэр Джон Росс (1777–1856) или его племянник сэр Джеймс Кларк Росс (1800–1862).

Парри, Уильям Эдвард (1790–1845) — английский полярный исследователь; в 1819–1824 гг. в поисках северо-западного прохода из Атлантического океана в Северный Ледовитый океан вокруг побережья Северной Америки исследовал ряд островов и проливов Канадского Арктического архипелага; в 1827 г. пытался достичь Северного полюса, дошел до 82 градусов 45 минут северной широты. Мелвилл — один из крупных островов на северо-западе Канадского Арктического архипелага; открыт Парри в 1819 г.

Банкс — крупный остров Канадского Арктического архипелага.

…он имел дело главным образом с ворванью. — Ворвань — устаревшее название жира морских млекопитающих и некоторых рыб (трески и др.).

…не обременял свое судно баркасами… — Баркас — большая гребная шлюпка с 14–22 веслами.

… прошел Гибралтарским проливом… — Гибралтар — пролив между

Атлантическим океаном и Средиземным морем, район оживленного морского судоходства; на одноименном полуострове в проливе находится (с нач. XVIII в.) английская военно-морская база, контролирующая этот важнейший морской путь.

… случай свел его вблизи Ньюфаундлендской банки с судном, возвращавшимся с ловли трески. — Ньюфаундленд — остров у восточных берегов Северной Америки при входе в залив Святого Лаврентия; его побережье было известно норманнам еще в XI в.; в конце 1497 г. остров посетила английская экспедиция во главе с итальянским мореплавателем на английской службе Джоном Каботом (Джованни Кабото; ок. 1450/1455 — 1498).

Банка — морская отмель.

Большая Ньюфаундлендская банка — крупная отмель в Атлантическом океане у острова Ньюфаундленд; наименьшая ее глубина — 12 м; один из крупнейших в мире ареалов рыболовства (сельдь, треска и др.).

272… подручные действовали поочередно и размеренно, словно пастухи Вергилия; капитан считал удары. — Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70–19 до н. э.) — великий римский поэт, автор героического эпоса "Энеида", вершины римской классической поэзии.

Здесь речь идет о героях поэмы Вергилия "Буколики", которая состоит из десяти стихотворений (эклог), посвященных жизни и любви пастухов и пастушек на фоне сельской жизни. Возможно, здесь имеются в виду третья и седьмая элегия, в которых изображены поэтические состязания пастухов: герои в строгой очередности поют друг за другом по одной строфе своих песен.

… спустился по трапу в твиндек… — Твиндек — межпалубные пространства на многопалубных торговых судах; там располагаются грузовые помещения, пассажирские каюты и пр.

273… Слева лежала Ньюфаундлендская банка, справа — залив Святого Лаврентия… — Залив Святого Лаврентия у восточных берегов побережья Северной Америки является частью Атлантического океана и через пролив Гаспе соединяется с широким устьем реки Святого Лаврентия; назван так в 1534 г. французским мореплавателем Жаком Картье (1491–1557) потому, что он закончил обследовать его в день памяти святого Лаврентия — 7 августа. До этого французские моряки, уже ранее проникавшие в залив, называли его Великим.

Святой Лаврентий (210–258) — христианский мученик, диакон (управляющий церковными делами и имуществом) римской церкви, по происхождению испанец; во время гонений на христиан при императоре Валериане (правил в 253–260 гг.) его долго жгли на решетке, требуя выдать церковные ценности.

… не видя ничего, кроме косы Сент-Джонс… — Коса Сент-Джонс длиной ок. 70 км находится на восточном побережье острова Ньюфаундленд.

274… это должен быть остров Кейп-Бретон… — Кейп-Бретон — остров у северо-восточного побережья Северной Америки.

276… оказался на плавучем острове; для него повторилось чудо Латоны,

и он направлялся на каком-то неведомом Делосе к берегам нового мира. — Латона (Лето) — в древнегреческой мифологии богиня, возлюбленная Зевса, мать Аполлона и Артемиды (Дианы).

Делос — остров в Эгейском море; важный центр религиозной жизни Древней Греции.

Согласно мифам, Латона, преследуемая гневом богини Геры (супруги Зевса), не могла найти место для родов, ибо ни одна земля не соглашалась приютить ее, боясь гнева царицы богов. Только сестра Латоны осмелилась принять ее на своем плавучем острове Астерия. Когда родились Аполлон и Артемида, остров прирос ко дну моря и с тех пор стал называться Делосом, что означает "являю".

277… бывшие союзники Франции тащили на буксире… — То есть индейцы. Здесь имеются в виду военные действия между французскими и английскими войсками (подкрепленными отрядами американских колоний) в пограничных районах современных США и Канады (принадлежавшей тогда Франции) во время войны за Австрийское наследство 1740–1748 гг. и Семилетней войны 1756–1763 гг. На стороне обеих воюющих армий выступали союзные им индейские племена.

Гуроны — группа индейских племен в Канаде и США; название им дано французами; занимались охотой и земледелием, жили в постоянных поселениях, окруженных частоколом; в 1842 г. правительством США депортированы в штат Канзас, а в 1867 г. — в штат Оклахому, где они и живут ныне; во время колониальных войн в Америке гуроны выступали на стороне французов.

… повидавший всевозможных дикарей — от тех, что покидают "Ла-Куртий" в первый день Великого поста… — "Ла-Куртий" — известное кабаре, основанное еще в XVIII в. и принадлежавшее семейству Денуайе; находилось в предместье Тампль у северо-восточной окраины старого города.

Великий пост — период, в течение которого христианская церковь предписывает верующим воздержание от скоромной пищи, запрещает участие в увеселениях, вступление в брак, требует ряда других ограничений; длится семь недель перед праздником Пасхи.

…до обитателей Сандвичевых островов, злодейски убивших капитана Кука… — Сандвичевы острова (соврем. Гавайские) — архипелаг в центральной части Тихого океана; открыты третьей экспедицией Кука в 1778 г. и названы в честь первого лорда английского Адмиралтейства в 1771–1782 гг. Джона Монтегью, графа Сандвича (Сэндвича; 1718–1792); сейчас один из штатов США.

Кук, Джеймс (1728–1779) — английский мореплаватель, военный моряк; по заданию английского Адмиралтейства для разведывания новых земель и их захвата совершил три кругосветных плавания; его экспедиции сделали много открытий в южной части Тихого океана.

278 …селе пирогу, взял в каждую руку по веслу… — Пирога — вид лодки у индейцев и народов Океании: челнок, выдолбленный из ствола дерева или сделанный из древесной коры, которой обтягивают легкий каркас из прутьев.

280… разрисовывая его по последней моде щёголей с берегов реки Оттава и озера Гурон. — Оттава — река в Канаде, левый приток реки Святого Лаврентия; соединена каналом с озером Онтарио; частично судоходна.

Гурон — озеро в США и Канаде, второе по величине в системе Великих озер, площадью 60 тыс. кв. км, глубиной до 208 м; по реке Сент-Мари в него поступает сток из Верхнего озера.

282 …он был счастлив вновь вступить в обладание своим брегетом… —

Брегет — карманные часы с боем; в XVIII–XIX вв. были широко распространены; отличались точностью, отбивали часы, доли часов и показывали числа месяца; названы по имени изобретателя физических и астрономических инструментов французского мастера-часовщика Абрахама Луи Бреге (Брегета; 1747–1823).

… обогнув мыс Гаспе, вошли в реку Святого Лаврентия… — Гаспе — мыс на восточном побережье полуострова Гаспе в Канаде.

… высадились в маленькой уединенной бухточке острова Антикости… — Антикости — остров в заливе Святого Лаврентия, площадью около 8 тыс. кв. км; главный город — Пор-Менье.

… на берегу которого стоял его вигвам. — Вигвам — жилище индейцев Северной Америки: круглый или овальный шалаш из воткнутых в землю гибких стволов деревьев, концы которых сгибаются в свод; остов его покрывался ветками, корой, циновками, шкурами животных.

Шпангоуты — поперечные ребра бортовой обшивки судна (между килем и палубой).

283… принадлежал к семейству тюленей, ламантинов и прочих амфибий. — Ламантины — семейство водных млекопитающих отряда сирен; длиной до 5 м, весом до 600 кг; малочисленны, водятся у берегов Америки (от Флориды до Бразилии) и в реках Амазонка, Ориноко и их притоках, у берегов и в реках Экваториальной Африки; объект охоты ради добычи мяса, жира и кожи.

Амфибии (гр. amphibios — "живущие двоякой жизнью") — то же, что земноводные, или голые гады; класс позвоночных животных, характеризующийся голой кожей (без чешуй), холодной кровью и жаберно-легочным дыханием; развитие их сопряжено с превращением, которое заключается в переходе от жаберного дыхания к легочному и развитии конечностей. Называться амфибией означает одинаково уверенно чувствовать себя и в воде, и на суше.

… стала устраиваться на ночлег на земле Нью-Брансуика. — Нью-Брансуик ("Новый Брауншвейг") — провинция на востоке Канады.

… достойный негоциант, привыкший к климату Сенегамбии и Конго… — Негоциант (от лат. negotians — "торговец") — крупный коммерсант, ведущий оптовую торговлю; иногда купец вообще. Сенегамбия — территория с жарким климатом в Западной Африке, ограниченная Атлантическим океаном, пустыней Сахарой и Гвинеей (с юга); во время написания романа была полем деятельности французских предпринимателей; во второй пол. XIX в. большая ее часть вошла во французскую колонию Сенегал (ныне независимое государство).

Конго — громадная территория с жарким и влажным климатом в Западной Африке в бассейне реки Конго; служила объектом европейской колонизации; в кон. XIX в. большая часть ее стала колонией Бельгии (т. н. "Свободное государство Конго", ныне республика Заир), а другая часть — Франции (Французское или Среднее Конго, ныне самостоятельное государство Конго).

284… снежные вершины гор, принадлежавших к той цепи, что тянется от мыса Гаспе до истоков реки Огайо… — Огайо — река в США, левый приток Миссисипи; берет свое начало в Аппалачских горах, которые доходят до мыса Гаспе; дала свое название одному из американских штатов на северо-востоке страны.

… вдали показался Квебек. — Квебек — город и порт в Канаде в устье реки Святого Лаврентия; основан в 1608 г. французами; в 1774 г. перешел к англичанам, с 1867 г. принадлежит Канаде.

285… уделить водопаду Монморанси столько внимания, сколько тот заслуживал. — Монморанси — водопад в Канаде, в 14 км от Квебека; высота его 24 м, а ширина 20 м.

… лодка прошла перед гаванью, обогнула мыс Диаминт и пристала к берегу против водопада Шодьер. — Диаминт — мыс на реке Святого Лаврентия, на котором расположилась крепость Квебек.

Шодьер — водопад на реке Оттава.

286… туча оказалась не чем иным, как несметной стаей летевших на юг голубей. — Имеются в виду дикие американские странствующие голуби, совершавшие огромными стаями в миллионы особей перелеты по всей территории Северной Америки; ныне совершенно истреблены.

… собираясь воспользоваться посланной им Богом крылатой манной небесной. — Манна небесная — чудесная пища, которую Господь послал древним евреям во время их странствий в пустыне после бегства из Египта: "нечто мелкое, круповидное, как иней на земле". "И нарек дом Израилев хлебу тому имя: манна; она была как кориандровое семя, белая, вкусом же как лепешка с медом" ("Исход", 16: 14, 31).

287 …На следующий день лодка прошла мимо Монреаля… — Монреаль — город и порт в Канаде на реке Святого Лаврентия.

288… сделавшей бы честь дисциплине прусского отряда… — Прусская армия в XVIII–XIX вв. славилась своей дисциплиной, которая достигалась суровой муштрой и наказаниями, жестоким обращением с солдатами и неусыпным надзором офицеров и унтер-офицеров.

292… мерещились демоны с огненными глазами… — Демоны — в древне греческой религии и мифологии всякое божество или дух-хранитель, способствующий или препятствующий человеку в исполнении его намерений; в христианстве — злой дух, бес, дьявол.

Вампиры — в суеверных представлениях многих европейских народов мертвецы, выходящие из могил и сосущие кровь животных и людей.

295 …он нашел два или три корня вроде чуфы… — Чуфа — многолетнее травянистое растение семейства осоковых; произрастает в Африке, а как однолетняя культура — в Средиземноморье, Малой Азии, США; используется для кондитерских изделий и в производстве масла.

… несколько растений из тех, что в просторечии называются карибской капустой. — Карибы — группа индейских племен, живущих в Южной Америке к северу от реки Амазонка.

296 …он вышел на край леса, подобного Дантову, — этот лес как будто не принадлежал ни жизни, ни смерти… — В первой и второй песне поэмы "Ад", начальной части своей "Божественной комедии", Данте (см. примеч. к с. 46) пишет, что, прежде чем попасть в ад, надо пройти через дремучий лес, где пришедшие подвергаются преследованию страшных зверей, и мимо мечущейся в отдалении толпы душ ничтожных и ленивых людей, которых не принимают ни преисподняя, ни небеса.

… пробыл на дне моря, зацепившись за ветку коралла или будучи схвачен полипом… — Кораллы (коралловые полипы) — класс морских беспозвоночных типа кишечнополостных; многие из них обладают известковым скелетом; некоторые, живущие колониями (например, мадрепоровые кораллы), образуют коралловые рифы и острова.

Полипы — сидячие (прикрепленные) особи некоторых кишечнополостных животных; бывают одиночные (гидры, актинии) и колониальные (кораллы).

297… молодой краснокожий индеец из племени сиу… — Сиу — в широком смысле: индейцы, говорящие на языках семьи сиу; в узком смысле: дакоты, охотничье племя лесной зоны и прерий в США, и ассинибойны в Канаде; названия этим племенам дали французы.

298… поднялся по реке Оттава до Верхнего озера… — Верхнее озеро — самое большое пресное озеро в мире; принадлежит к системе Великих озер США и Канады; его воды текут в озеро Гурон через пороги Сент-Мари; площадь водной поверхности 82 тыс. кв. км; максимальная глубина 393 м.

301… от Ниагарского водопада до Атлантического побережья… — Ниагарский водопад находится на реке Ниагара, вытекающей из озера Эри и впадающей в озеро Онтарио; обусловлен разницей в уровне этих озер (100 м); разделяется Козьим островом на два водопада: Американский — высотой 51 м, шириной 323 м и Канадский, или Подковный, — высотой 48 м, шириной по гребню 917 м. На Канадский водопад приходится около 96 % общей массы воды Ниагары. В результате подмыва основания уступа Ниагарский водопад отступает вверх по реке в среднем со скоростью 1,22 м в год. В обход водопада проведен канал Уэлленд. От Ниагары через озеро Онтарио и реку Святого Лаврентия лежит путь в Атлантический океан.

302 Филадельфия — город на Атлантическом побережье США, в штате Пенсильвания; расположен у нижнего течения реки Делавэр, при впадении в нее реки Скулкилл в 150 км от океана; один из главных промышленных, торгово-транспортных, финансовых и культурных центров страны; первое поселение на этом месте основано в 1636 г. шведами; сам город заложен в 1682 г.; в кон. XVIII — нач. XIX в. самый большой город США; в 1776 г. там была подписана Декларация независимости, а в 1787 г. принята конституция США; в 1790–1800 гг. временная столица США.

303… сломал молодое эбеновое деревце… — См. примеч. к с. 56.

… между зелеными водами реки Делавэр и синими океанскими волнами. — Делавэр — река в США, длиной в 580 км; впадает в Атлантический океан (в залив Делавэр).

304… насвистывая очень модный на улице Каннебьер мотив… — Кан-небьер — одна из главных улиц Марселя.

… выделывая мулине своей палкой… — Мулине — фехтовальный прием, при котором шпага или палка движется в горизонтальной плоскости вокруг корпуса нападающего.

… дорога или, скорее, тропинка, не шире той, на какой Эдип встретился с Лаем. — Эдип — герой древнегреческой мифологии, известный своей трагической судьбой; младенцем был брошен в лесу по приказу своего отца фиванского царя Лая, так как тому была предсказана смерть от руки сына, и спасся благодаря случаю. Не ведая, что он совершает, Эдип убил отца и женился на матери, а узнав об этом, ослепил себя и обрек на вечное изгнание. По легенде, встреча Эдипа с его отцом произошла на перекрестке трех дорог на пути из храма бога Аполлона в Дельфах, где юноша вопрошал оракула о своих родителях. В завязавшейся дорожной ссоре из-за

21-572 того, кто должен уступить путь на узкой дороге, незнакомец ударил Эдипа по голове тяжелым скипетром, и в ответ разъяренный юноша убил дорожным посохом нападающего, возницу и всех слуг (лишь одному из них удалось спастись).

305… убежал из Нью-Йорка, где имел честь проделывать свои упражнения перед г-ном Джексоном — президентом Соединенных Штатов. — Джексон, Эндрью (1767–1845) — по профессии юрист; в 1796–1798 гг. член палаты представителей, затем сенатор; в 1798–1802 гг. судья верховного суда штата Теннеси; получил известность как генерал в истребительных войнах с индейцами; отразив высадку английских войск у Нью-Орлеана во время англо-американской войны (1812–1814), приобрел национальную славу; в 1817–1818 гг. вел войну с индейцами-семинолами и в ходе ее захватил Флориду, которую Испания была вынуждена в 1819 г. уступить США; в 1821 г. стал губернатором Флориды; в 1829–1837 гг. президент США (седьмой по счету) от демократической партии.

… они напоминали одновременно трюфели и бататы. — Трюфели — грибы с клубневидным съедобным плодовым телом, развивающимся под землей; весьма дорогостоящий деликатес.

Батат (сладкий картофель) — многолетнее растение рода ипомея семейства вьюнковых; произрастает в Центральной Америке; клубни, до 10 кг весом с 24–28 % содержанием крахмала и сахара, используют для приготовления крупы, муки, крахмала, спирта, сахара и как корм скоту.

306… шел подобно Людоеду из сказки про Мальчика с пальчик. — Людоед — персонаж сказки французского писателя, поэта и критика Шарля Перро (1628–1703) "Мальчик с пальчик", в которой герой с помощью смекалки неоднократно спасает себя и своих братьев от голода и гибели, в том числе и от руки Людоеда, который передвигался в сапогах-скороходах.

… оказался в более затруднительном положении посреди столицы Пенсильвании, чем среди лесов на берегах реки Святого Лаврентия… — Пенсильвания — штат на северо-востоке США; на юго-востоке выходит к нижнему течению реки Делавэр, а на северо-западе — к озеру Эри; главные экономические центры: Филадельфия и Питсбург, административный центр — Гаррисберг; один из 13 первых штатов США; его колонизация началась в XVII в. Большая часть Пенсильвании занята Аппалачскими горами, на крайнем юго-востоке в пределы штата заходит Приатлантическая низменность.

308… танцевал менуэт, как Вестрис… — Менуэт — см. примеч. к с. 259.

Вестрис, Огюст (настоящее имя — Мари Жан Огюстен, имел также прозвище Вестр д’Аллар; 1760–1842) — знаменитый танцовщик парижской Оперы, отличавшийся виртуозной техникой; театральный педагог.

… потребовал за своего зверя десять экю. — Экю — старинная французская монета; до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. — из серебра и стоила 3 ливра; с нач. XVIII в. в обращении также находились экю, стоившие 6 ливров; в XIX в. — серебряная пятифранковая монета.

309… проскользнул под бушпритом… — Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий вперед с носа корабля; на парусных судах служит главным образом для крепления носовых парусов.

… держал свою фосфорную зажигалку… — До кон. XVIII в. огонь в Европе добывали путем высекания, используя кресало, огниво и трут. С нач. XIX в. во многих европейских странах делались попытки, иногда достаточно успешные, добывать огонь химическим путем. Ряд изобретений сделал возможным появление в 30-х гг. XIX в. в Австрии первой фабрики, производившей химические спички, напоминающие современные. До этого использовались более сложные приспособления; одно из них и имеется здесь в виду: в плотно закрытой свинцовой бутылочке держали флакон с особо подготовленным разведенным фосфором; серной спичкой доставали немного фосфора и тотчас же добывали огонь трением ее о кусочек пробки, плотной ткани или другого подходящего материала.

… напялил свой буракановый сюртук… — Буракан (баркан) — ткань из верблюжьей шерсти.

… оставался невидимым, словно обладал кольцом Гигеса и повернул его камнем внутрь. — Гигес (716–678 до н. э.) — царь Лидии, государства в Малой Азии; добился престола в результате дворцового переворота, совершенного, по преданию, с помощью волшебного перстня-невидимки.

310… треску под соусом метрдотель. — То есть под масляным соусом с петрушкой.

Камбуз — кухня или чугунная печь на судне.

Бордо-лафит — сорт высококлассного столового красного вина из группы бордоских, которое производят из винограда, произрастающего в окрестностях замка Лафит в департаменте Жиронда в Юго-Западной Франции.

312 Нант — город в Западной Франции, крупный порт в устье Луары; административный центр департамента Атлантическая Луара.

…На высоте острова Риди. — Риди — остров в заливе Делавэр южнее Филадельфии на пути из этого порта в океан.

313… у Бомбей-Хука нас подхватит отлив. — Бомбей-Хук — остров в заливе Делавэр несколько южнее острова Риди; отделен от материка только узкими протоками.

… увеличиваю твое жалованье на сто ливров. — Ливр — старинная французская серебряная монета и основная счетная денежная единица до кон. XVIII в.; во время Революции была заменена почти равным ей по стоимости франком, который здесь и подразумевается.

… судно должно быть на траверзе Бомбей-Хука… — Траверз — направление, перпендикулярное курсу корабля.

Расстояние от судна до объекта на траверзном направлении является кратчайшим.

314… между мысом Мей и мысом Хенлопен. — Мей — мыс на восточном побережье США у входа в залив Делавэр.

Хенлопен — мыс на восточном берегу Делавэра.

… там было спокойно, как в дортуаре у монахинь. — Дортуар — общая спальня в монастыре или в закрытом учебном заведении.

315… уселся, по своему обыкновению, на юте. — Ют — на корабле часть верхней палубы, расположенная у кормы; на парусных судах там помещается капитанский мостик и рулевой штурвал, там же обычно находится офицер, ведущий корабль, и капитан.

21*

… застыл при виде капитана, словно этот отважный моряк, подобно Персею, владел головой Медузы. — Медуза — в древнегреческой мифологии одна из горгон — крылатых чудовищ с женской головой и змеями вместо волос. Лица горгон были столь страшны, что человек, взглянувший на них, обращался в камень.

Персей — герой древнегреческой мифологии, сын Зевса; был послан царем Полидекгом на розыски Медузы; получив от нимф крылатые сандалии, шапку-невидимку и заплечную сумку, которая расширялась или уменьшалась в зависимости от размеров положенной в нее клади, вооружившись острым кривым мечом (подругам мифам — серпом), подарком вестника богов Гермеса, герой поднялся в воздух и отрубил голову смертной Медузе, смотря при этом, чтобы не встретиться взглядом с ее глазами, в блестящий щит, протянутый богиней Афиной; от других горгон он скрылся с помощью шапки-невидимки, спрятав голову Медузы в сумку; позднее герой несколько раз использовал голову Медузы как оружие, обращая своих врагов в камень.

316 Гавр — крупный город и порт на севере Франции.

… по прибытии в Париж, куда хозяин привез ее с целью преподнести г-ну Кювье… — См. примеч. к с. 268.

… владельцу особняка Монморанси… — Монморанси — одна из самых знатных французских аристократических фамилий, известная с X в.; с 1551 г. Монморанси носили титул герцогов; эта семья владела в Париже несколькими особняками; тот, о котором здесь идет речь, располагался на улице Монморанси в центре Парижа и принадлежал фамилии с XV в. по 1627 г.

… он стал бы выдающимся медведем и мог превзойти даже великую медведицу Ледовитого океана… — Вероятно, имеется в виду персонаж из "Медведя и паши" (см. примеч. к с. 262); Одри играл этого зверя в шкуре белого полярного медведя.

318… паралич кишок, вызванный поглощением большого количества свинцовых белил и берлинской лазури. — Свинцовые белила — самый древний и самый известный из искусственных пигментов; появились еще в античности; представляют собой основную углекислую соль свинца; обладают наилучшей кроющей способностью, чернеют от сероводорода; опасный яд.

Берлинская лазурь — осадок, получаемый при смешении растворов железного купороса и желтой кровяной соли; густо окрашен в синий цвет; сильно кроющая, но непрочная краска; не ядовита.

319… как висели бакенбарды у Шарле, пока он их не отрезал. — Шарле, Никола Туссен (1792–1845) — французский живописец, график, баталист, жанрист и карикатурист; наиболее известны его картины "Гренадеры Ватерлоо" и "Эпизоды из похода на Россию".

322… жестом, подобным тому, каким в прекрасной драме Альфреда де

Виньи жена маршала д’Анкра в минуту смерти указывает своему сыну на Альбера де Люина, убийцу его отца. — Речь идет о сцене из драмы А. Виньи "Жена маршала д’Анкра" (сыграна в Одеоне 25 июня 1831 г.); преданная сожжению на костре, героиня драмы призывает сына "рассмотреть хорошенько этого человека… Этого человека зовут Люин… твоего отца" (V, 16).

Виньи, Альфред Виктор, граф де (1797–1863) — французский поэт, писатель-романтик и переводчик, автор исторических романов и драм, идеализирующих прошлое французского дворянства.

N

Маршал д’Анкр (Кончино Кончини, граф делла Пенна; 1575–1617) — фаворит королевы Марии Медичи, фактический правитель Франции после смерти Генриха IV (1610); имел титул маршала, хотя не участвовал ни в одном сражении; 24 апреля 1617 г. был убит по приказанию Людовика XIII.

Его жена — Леонора Дори, известная как Галигаи, фаворитка королевы; 8 июля 1617 г. была сожжена по обвинению в колдовстве. Люин, Шарль, маркиз д’Альбер, герцог де (1578–1621) — фаворит Людовика XIII; подчинил своему влиянию короля, устранил маршала д’Анкра и королеву-мать Марию Медичи, затеял неудачную борьбу с кальвинистами.

Предместье Сен-Жермен — в XVII–XIX вв. аристократический район Парижа на левом берегу Сены.

323 Бон — билет, дающий право на получение денег или каких-либо предметов.

… в доме № 5-бис по улице Ларошфуко. — Улица Ларошфуко находится на северной окраине Парижа у подножия холма Монмартр; название получила в честь Екатерины де Ларошфуко-Кусаж, настоятельницы (1737–1760) находившегося поблизости монастыря.

324… МатьёЛенсберг обещал в этом году не слишком суровую зиму… — Ленсберг, Матьё (род. ок. 1600 г.) — льежский каноник, астролог, основатель "Льежского альманаха", выходившего с 1625 г.; его имя часто упоминалось поэтами и писателями; здесь имеются в виду прогнозы "Альманаха", который продолжал выходить и после смерти его основателя.

… иллюстратор "Короля Богемии и его семи замков"… — "История короля Богемского и его семи замков" ("L’Histoire du roi de ВоЬёте et de ses sept chateaux") — шутливо-фантастическая книга французского писателя Шарля Нодье (1780–1844); вышла в свет в Париже в 1830 г.; некоторыми исследователями признается одним из лучших юмористических произведений французской литературы. Богемия — прежнее название территории современной Чехии.

…на реке появился лед, как во времена Юлиана Отступника… — Флавий Клавдий Юлиан, прозванный Отступником (332–363) — племянник римского императора Константина I, с 355 г. соправитель своего двоюродного брата императора Констанция II (317–361, правил с 337 г.) и наместник Галлии; в 360 г. провозглашен солдатами императором; провел ряд реформ и неудачно пытался восстановить язычество в качестве государственной религии; живя в Галлии, избрал своей резиденцией город Лютецию на Сене — будущий Париж; развалины его дворца на левом берегу реки сохранились до сих пор.

… г-н Араго, не соглашаясь с каноником от святого Варфоломея, объявил с высот Обсерватории… — Араго, Доминик Франсуа (1786–1853) — французский астроном, физик, политический деятель; автор большого числа важных, в том числе новаторских, исследований и ряда открытий; его работы относятся к области астрономии, оптики, электромагнетизма, метеорологии, физической географии; с 1809 г. член Академии наук и профессор Политехнической школы (до 1831 г.); с 1830 г. непременный секретарь Академии наук и директор Парижской обсерватории; в 1830 г. был избран в Палату депутатов, где примкнул к республиканской оппозиции; после Февральской революции 1848 года вошел в состав Временного правительства, был морским министром; в том же году лично участвовал в подавлении июньского восстания парижских рабочих; после переворота 1851 г. отказался присягнуть новому правительству и с тех пор занимался только научной деятельностью.

Каноник — в католической и англиканской церквах член капитула (коллегии при епископе или настоятеле кафедрального собора). Обсерватория — имеется в виду парижская астрономическая обсерватория, построенная на юго-востоке левобережной части города, недалеко от Люксембургского сада в предместье Сен-Жак в 1667–1672 гг. архитектором Клодом Перро (ок. 1613–1688).

… всего на шесть градусов меньше мороза, какой был во время отступления из Москвы. — Дюма здесь некритически повторяет версию, что французскую армию в 1812 г. в России (см. примеч. к с. 470) погубил мороз. На самом деле исследования и воспоминания современников, документы (в том числе приказы Наполеона) свидетельствуют, что при выходе французов из Москвы в конце октября погода была хорошая. Первый снег выпал лишь 2 ноября, когда Великая армия полностью отступила. Морозы (до 12 градусов) начались, когда она, уже разложившаяся, подходила к Смоленску.

"Адмирал Колиньи, повешенный на Монфоконе" — картина Жоанно. Монфокон — местность невдалеке от северо-восточной окраины старого Парижа; там в XIII в. была построена виселица и совершались казни.

Колиньи, Гаспар де Шатильон, граф де (1519–1572) — французский полководец, адмирал; примерно с 1560 г. один из вождей протестантов (гугенотов) в нескольких их войнах против королевской власти; стремился к завоеванию новых земель, но одновременно к усилению сепаратизма провинций и укреплению позиций управляющей ими знати; погиб во время Варфоломеевской ночи. Труп адмирала был вздернут чернью на монфоконской виселице.

325… отправился прогуляться на бульвар, потом пообедал в английской таверне… — Здесь, возможно, имеется в виду скромное "Английское кафе" ("Cafe Anglaise"), которое открылось еще в 1769 г. в современном доме № 1 по набережной Конти, проходящей и ныне в центре города по левому берегу Сены. Это была своего рода читальня, где можно было получить английские газеты.

Существовал и дорогой ресторан того же названия на Больших бульварах в правобережной части города.

… можно было подумать, что все привидения Анны Радклиф бродят по мастерской, влача за собой цепи… — Радклиф, Анна (урожденная Уорд; 1764–1823) — английская писательница, основоположница жанра готических романов "кошмаров и ужасов", идеализировавших средневековье.

327… казалась горностаевой муфтой… — Горностай — млекопитающее семейства куньих с мехом белым с черными пятнышками; объект пушного промысла.

329… прислал ему из Алжира один из его друзей, в то время охотившийся в Атласских горах. — Атласские горы (Атлас) — горная система на северо-западе Африки (в Марокко, Алжире и Тунисе).

330… одетых Гераклами Немейскими. — См. примеч. к с. 236.

334… предложил премию в две тысячи франков и крест Почетного леги она… — Имеется в виду орден Почетного легиона, высшая награда Франции, вручаемая за военные и гражданские заслуги; ныне имеет пять степеней; основан Бонапартом в 1802 г.; первые награждения им произведены в 1804 г.; знак ордена имеет форму пятиконечного креста.

… следует писать фамилию Жанны д’Арк через "г" или через "х". — Жанна д’Арк (ок. 1412 — 1431) — героиня французского народа, возглавившая в ходе Столетней войны (1337–1453) сопротивление английским захватчикам; была захвачена в плен, судима англичанами и как колдунья сожжена (что некоторыми историками оспаривается); свое прозвище Орлеанская дева получила в связи с тем, что первой ее победой было снятие осады с города Орлеана. Фамилия, а вернее указание на место происхождения Жанны, пишется по-французски d’Arc, однако возможны и другие его написания с тем же произношением, например, d’Arque или d’Ark.

… сел в карету на улице Гренель-Сент-Оноре… — Гренель-Сент-Оноре (соврем, улица Жан Жака Руссо) — небо п>шая улица в центре старого Парижа, проходившая у западной ограды Рынка и южнее его; выходила на улицу Сент-Оноре; на ней располагался главный почтамт.

… приехал в Орлеан… — Орлеан — старинный город во Франции, порт на реке Луаре, административный центр департамента Луаре; с кон. XV в. владение французской короны; в 1429 г. освобожден Жанной д’Арк от осады англичан; во времена религиозных войн один из гугенотских центров.

… ответил, что он член Института, отделения исторических наук… — Институт Франции — основное научное учреждение страны; создан в 1795 г.; объединяет пять отраслевых академий; с 1805 г. помещается на набережной его имени на левом берегу Сены, во дворце кардинала Мазарини, построенном в 60-х гг. XVII в.

… прибыл в главный город департамента Луаре… — Луаре — департамент в Центральной Франции; занимает территорию по среднему течению реки Луара; административный центр — город Орлеан. 335… Академия надписей и изящной словесности всерьез занялась его ис следованием… — Академия надписей и изящной словесности — одно из пяти научных подразделений Института, объединяющее ученых, которые исследуют древние и восточные языки, средневековые наречия и историю; основана в 1663 г.

… последнего потомка Бертрана де Пелонжа, который… сопровождал Жанну д’Арк из Домреми в Шинон, а из Шинона — в Орлеан… — Пелонж, Бертран де (XV в.) — французский рыцарь, соратник Жанны д’Арк; в его воспоминаниях о ней много путаницы в датах и противоречий.

Домреми — родина Жанны д’Арк, деревня на реке Мёз во французском департаменте Вогезы, в исторической провинции Лотарингия; там сохранился дом, где она родилась.

Шинон — французский город в департаменте Эндри-Луара, в 280 км к юго-западу от Парижа, один из крупнейших центров виноделия; известен старинным замком, в котором в 1429 г. произошла встреча Жанны д’Арк с дофином, коронованным благодаря ее усилиям и ставшим королем Франции Карлом VII Победоносным (1403–1461; фактически правил с 1422 г.).

… торговца спиртным, обосновавшегося на площади Мартруа… — Мартруа — центральная и красивейшая площадь Орлеана с памятником Жанне д’Арк (1855), который представляет собой бронзовую конную статую ее работы скульптора Дени Фуаятье (1793–1863).

… члена-корреспондента академий в Каркасоне и Кемпер-Коранте-не… — Академиями в провинциальных городах Франции в XVIII–XIX вв. назывались добровольные научные общества, в которые входили люди, интересующиеся науками (не обязательно профессиональные ученые).

Каркасон — старинный город на юге Франции; считается самым красивым из укрепленных городов Европы; административный центр департамента Од.

Кемпер-Корантен (соврем. Кемпер) — город и порт на северо-западе Франции на полуострове Бретань, административный центр департамента Финистер; находится в 550 км от Парижа.

… что касается упразднения частицы "де", подобно Кассию и Бруту блистающей своим отсутствием… — Частица de перед фамилией (а также частицы du и des), указывающая на владение поместьем или на происхождение из какой-то местности, была признаком дворянского достоинства.

Брут, Марк Юний (85–42 до н. э.) — древнеримский полководец и государственный деятель, сторонник республики; один из главарей заговора против диктатора Юлия Цезаря, хотя считался его близким другом (а по одной из версий, даже его незаконнорожденным сыном); участник его убийства в 44 г. до н. э.; покончил с собой в последующей борьбе за власть.

Кассий — Гай Кассий Лонгин (ум. в 42 г. до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, республиканец; вместе с Брутом возглавил заговор против Цезаря; покончил с собой, потерпев поражение в возникшей затем гражданской войне.

Выражение "Брут и Кассий блистали своим отсутствием" из трагедии "Тиберий" французского драматурга Мари Жозефа Шенье (1764–1811) восходит к римскому историку Тациту (ок. 55 — ок. 120), который в своих "Анналах" (3, 76), рассказывая о похоронах умершей в 22 г. н. э. (через 64 года после смерти Брута и Кассия) знатной римлянки, жены Кассия и сестры Брута, говорит, что впереди похоронной процессии, по обычаю римлян, несли изображения родственников умершей, но "ярче всех блистали Кассий и Брут — именно потому, что их изображений не было видно".

… в ту знаменитую ночь, когда г-н де Монморанси сжег свои дворянские грамоты, а г-н де Лафайет отказался от титула маркиза. — Возможно, имеется в виду заседание в ночь с 4 на 5 августа 1789 г. (отсюда его названия в литературе: "ночь 4 августа", "ночь чудес"), когда французское Учредительное собрание объявило о полном уничтожении феодальной системы в деревне.

Декрет Национального собрания об упразднении наследственного дворянства был принят 19 июня 1790 г. по предложению депутата от третьего сословия генерала полиции Гийома Франсуа Шарля Гупиля де Префлена (1727–1801), поддержанного Монморанси и Лафайетом.

Лафайет (см. примеч. к с. 244) после решения 19 июня никогда более не использовал своего титула маркиза.

Монморанси-Лаваль, Матьё Жан Фелисите, герцог де (1766–1826) — представитель либеральной французской аристократии, депутат Генеральных штатов от дворянства, затем член Учредительного собрания; в 1792–1795 гг. эмигрант; при Реставрации в 1821–1822 гг. министр иностранных дел и председатель совета министров.

336… сторонники Вильгельма Жестокого и сторонники Пьера де Фенена чуть было не начали швырять друг в друга казенными тарелками… —

Фенен, Пьер де (род. в первой пол. XV в. — ум. в 1506 г.) — автор исторической хроники, описывающей борьбу между различными группировками дворянства Франции (1407–1422).

… пообещав Монтионовскую премию в две тысячи франков… — Имеется в виду премия за добропорядочность, учрежденная в 1782 г. известным филантропом Жаном Батистом Антуаном Оже, бароном де Монтион (1733–1820) и присуждаемая каждый год Французской академией. Еще одна Монтионовская премия присуждается за литературные заслуги.

… будет самым выдающимся из всех восьмидесяти шести департаментов… — Департамент — административно-территориальная единица Франции, введенная во время Революции вместо прежних провинций (соответствует нашей области); название получал по имени важных ландшафтных объектов — гор, рек и т. д., находившихся на его территории.

В октябре 1789 г. Франция была разделена на 83 департамента, почти равных по территории. Позднее, во время наполеоновских войн, их стало 132. Во время Реставрации их число вернулось к довоенному.

Во время, изображенное в повести, Франция была разделена на 86 департаментов.

337… овернский мармелад… — Овернь — историческая провинция в Центральной Франции; главный ее город — Клермон-Ферран.

… ни в чем не уступает вареньям из Бара и из Шалона… — Барле-Дюк — небольшой город в Восточной Франции в департаменте Мёз; лежит на пути в Париж из Страсбура; славился производством варенья, сиропов, соков.

Шал он — по-видимому, речь идет о городе Шалоне-сюр-Марн (Шалоне-на-Марне) в департаменте Марна; от него шел прямой путь по почтовому тракту на запад к Парижу.

338… собирался отправить пятьдесят бочек…в каждую из которых вмещалось пятьсот бутылок… — Бутылка — мера жидкости во Франции, равная 0,75 л.

… груз… должен быть спущен по Луаре до Нанта… — Луара — самая крупная река Франции; начинается с Севеннских гор на востоке страны, впадает в Атлантический океан; искусственными каналами соединена с Сеной, Соной и другими реками.

Нант — см. примеч. к с. 312.

… будет помещен на борт трехмачтового судна "Зефир"… — Зефир — поэтическое название легкого теплого ветерка, произведенное от имени красивого юноши с крыльями бабочки — олицетворения теплого западного ветра в древнегреческой мифологии.

… получил полквинтала изюма… — Квинтал — единица массы во многих странах Латинской Америки, в Испании и в Португалии; в разных странах ее величина варьируется от 45 до 69 кг, в большинстве стран составляет 46 кг.

"Принайтовить" — привязать, закрепить на корабле один или несколько предметов, обвив их тросом.

…он обогнул Шербурскую косу… — Шербур — город и порт в Северо-Западной Франции (департамент Манш) на полуострове Котантен, на берегу пролива Ла-Манш; крупный пассажирский и военный порт.

Здесь, возможно, имеется в виду северо-западная оконечность полуострова Котантен — мыс Аг, расположенный к западу от Шербура.

339… поднялся по нескольким выбленкам на ванты… — Выбленки — ступеньки на вантах, образуемые вплетением в них тонкого троса; по ним матросы поднимаются на верхние части мачт.

… верил в мир, обещанный Священным союзом… — Священный союз — коалиция России, Австрии и Пруссии для борьбы против революционных и национально-освободительных движений; к ней присоединились почти все монархи Европы; договор о создании Союза был подписан в сентябре 1815 г. Цели новой организации были сформулированы в "Акте Священного союза". Первая из них — сохранение в неприкосновенности границ, установленных Венским конгрессом 1814–1815 гг., на котором правители держав, победивших Наполеона, решали проблемы послевоенного устройства Европы.

340… сквозь дыру в фоке… засветилась небесная лазурь. — Фок — нижний прямой парус на фок-мачте, первой от носа корабля.

341… возблагодарил Богоматерь Герандскую… — То есть особо почитаемое в этом городе изображение Девы Марии.

Геранд — город в департаменте Атлантическая Луара, недалеко от берега Бискайского залива, в 460 км к юго-западу от Парижа.

342… его счисление было верным… — "Счисление координат" — определение по карте или путем расчетов текущих координат судна (его местоположения в данное время).

344… говоривший по-голландски не хуже Вильгельма Оранского… — Вильгельм I (1772–1843) — принц Оранский-Нассауский, великий герцог Люксембурга, король Нидерландов с 1815 г.; в 1840 г. отрекся от престола.

… был клерком у поверенного, прежде чем стал корсаром. — Корсары (от ит. corsaro — "пират") — так во Франции с XVI в. назывались лица (а позднее также и их корабли), снаряжавшиеся владельцами за свой счет с разрешения короля для борьбы с вражеской морской торговлей. На практике корсарство часто переходило в обыкновенный разбой и в сер. XIX в. было запрещено международными соглашениями. Синонимами слова "корсары" был английский термин "приватиры" и голландский — "каперы" (в литературе наиболее употребительно последнее).

… приказал… принести из клади два локтя кароты виргинского табака… — Локоть — старинная мера длины; варьировалась от 37 до 55,5 см.

Карота — довольно редкое табачное изделие: несколько спрессованных в форме моркови канатиков, которые сворачивались из табачных листьев; использовалось для жевания.

Виргиния — штат США; расположен на Атлантическом побережье; на его территории в 1607 г. была создана первая английская колония в Северной Америке (Джемстаун), получившая статус штата в 1776 г.; во время гражданской войны 1861–1865 гг. входил в рабовладельческую конфедерацию; одной из его главных товарных культур является высокосортный табак.

345 Ткачики (ткачи) — древесные певчие птицы из семейства воробьиных, обитающие в Африке; отличаются значительными размерами, вздутым при основании клювом, очень сильными ногами и тупыми крыльями; селятся колониями, строят на деревьях шаровидные или висячие гнезда.

… буколические картины… — То есть картины сельской жизни. Это ставшее нарицательным определение произведено от названия поэмы Вергилия "Буколики" (см. примеч. к с. 272).

348… отделяя нечестивых от праведных, как поступит ангел в день Страшного суда… — Согласно религиозным пророчествам, получившим наибольшее распространение в христианстве и иудаизме, перед концом мира Бог будет творить последний Страшный суд над всеми жившими на земле, отделив нечестивых от праведных: одни будут низвергнуты в ад, другие же получат вечное блаженство. Картина Страшного суда с большой силой описана в новозаветной книге Откровение святого Иоанна Богослова (Апокалипсисе).

… велел перенести свои одиннадцать бочек водки в шкиперскую… — Шкиперская — кладовая на судне для хранения парусов, брезента, цепей и другого палубного имущества.

349… между ними еще был зазор в полторы линии. — Линия — единица измерения малых длин, применявшаяся до введения метрической системы (1/12 или 1/10 часть дюйма); французская линия равнялась 2,2558 мм.

350… казался мумией, ожидающей, пока ее поместят в саркофаг… — Мумия — бальзамированный труп человека; особой известностью пользуются египетские мумии, насчитывающие две тысячи и более лет.

Саркофаг (гр.) — гробница древних египтян, римлян и греков.

… удалось даже выиграть несколько дюймов… — Дюйм — см. примеч. к с. 138.

… ставшего кациком народа москито… — Кацик (касик) — слово, заимствованное испанскими колонизаторами от одного из южноамериканских индейских племен, а затем перешедшее и в другие языки; первоначально (до испанского завоевания) в Мексике, Вест-Индии и Центральной Америке —.индейский вождь; позднее в некоторых латиноамериканских странах и в Испании — название лица, пользующегося влиянием в данной местности.

Москито — испанское название индейских племен, населяющих Никарагуа и Гватемалу.

… зашла в порт на Мартинике. — Мартиника — остров в группе Наветренных островов восточной части Малых Антильских островов в Вест-Индии (Центральная Америка); открыт в 1502 г. Христофором Колумбом (1451–1506); с 1635 г. началась его французская колонизация, сопровождавшаяся истреблением индейцев и ввозом негров-рабов для работы на плантациях; в 1946 г. получил статус "заморского департамента" Франции.

351… высадился в порту Сен-Пьер на Мартинике… — Сен-Пьер — портовый город на западном берегу острова Мартиника; 8 мая 1902 г. был разрушен извержением вулкана Мон-Пеле.

… связи с Капштадтом почти цивилизовали их… — Капштадт (Кап-стад; английское название — Кейптаун) — город и порт, основанный в 1652 г. голландцами как главная станция на пути из Европы в Индию на юго-западе Африки, близ мыса Доброй Надежды; в 1806 г. захвачен Англией; ныне административный центр Капской провинции ЮАР.

… продавал их в среднем по тысяче пиастров… — Пиастр — итальянское название песо, старинной испанской монеты крупного достоинства, чеканившейся с XVI в.; с того же времени эта монета имела широкое распространение в других странах.

… на Больших Антильских островах совершенно нечего пить… — Антильские острова — архипелаг в западной части Атлантического океана; отделяют собственно океан от Карибского моря и Мексиканского залива; включают две части: Большие Антильские острова, расположенные у берегов Северной Америки (к ним относятся Куба, Гаити, Ямайка, Пуэрто-Рико), и Малые Антильские, лежащие к юго-востоку, частично у берегов Южной Америки.

… он решил плыть на Ямайку. — Ямайка — тропический остров в группе Больших Антильских островов; в 1494–1670 гг. владение Испании; испанская колонизация привела к полному вымиранию на нем индейцев; с 1513 г. начался ввоз туда рабов из Африки для работы на плантациях; с 1670 г. колония Великобритании; с 1962 г. независимое государство в составе Британского содружества наций.

… пределом желаний которого до сих пор была Горациева аигеа mediocritas… — Aurea mediocritas (лат. "золотая середина") — решение, образ действий, чуждый крайности и риска; выражение из оды Горация ("Оды", II, 10).

352… вышел из бухты Кингстона… — Кингстон — столица и порт Ямай ки; основан на южном берегу острова англичанами в сер. XVII в.

… порыв ветра толкнул его к Москитовому берегу, расположенному в глубине Мексиканского залива, между Гондурасским заливом и рекой Сан-Хуан. — Москитовый берег — никарагуанское побережье Карибского моря, отличающееся нездоровым климатом; лежит юго-западнее острова Ямайка.

Мексиканский залив — расположен у берегов Северной и Центральной Америки между полуостровами Флорида и Юкатан и островом Куба; является частью Атлантического океана; отток воды из него дает начало теплому течению Гольфстрим.

Гондурасский залив — часть Карибского моря у берегов Центральной Америки.

Сан-Хуан — река, вытекающая из озера Никарагуа и впадающая в Карибское море; граница между Никарагуа и Коста-Рикой.

…ей были нужны брам-стеньга и утлегарь бом-кливера… — Брам-стеньга — см. примеч. к с. 248.

Утлегарь — продолжение бушприта (см. примеч. к с. 309); к нему крепятся передние паруса.

Бом-кливер — третий от фок-мачты косой парус, устанавливаемый на конце бушприта.

354 Панамский перешеек — соединяет материки Северной и Южной Америки; наименьшая ширина — 48 км, высота — преимущественно до 180 м; во время действия романа принадлежал республике Новая Гранада.

355… оказался на берегах озера Онтарио; затем, перебравшись через него в Йорк, он вскоре достиг озера Гурон… — Йорк — здесь: географический район в США, прилегающий к южным берегам Онтарио.

… удалился в горы, где берет свое начало Оттава… — Истоки Оттавы (см. примеч. к с. 280) находятся на Лаврентийской возвышенности на северо-востоке Канады.

… они вырыли томагавк… — Имеется в виду обычай, используемый североамериканскими индейцами при объявлении войны. Напротив, при заключении мира боевой топор торжественно зарывали. В литературе выражение "зарыть (вырыть) томагавк" иногда применяется в переносном смысле.

… у истоков Делавэра и Саскуэханны. — Делавэр — см. примеч. к с. 303.

Саскуэханна — река на востоке США (истоки ее в Аппалачских горах); короткая, но полноводная; впадает в Чесапикский залив Атлантического океана.

… они давали ему землю москито, которую республика Гватемала только что уступила бледнолицым. — Гватемала — государство в Центральной Америке; в нач. XVI в. территория его была завоевана испанскими колонизаторами; в 1821 г., в ходе войны за освобождение испанских колоний в Америке, страна провозгласила свою независимость.

356… Пусть Маниту отбросит меня далеко от себя… — Маниту — в мифологии некоторых племен индейцев Северной Америки название сверхъестественной силы или существа, выполняющего роль личного духа-покровителя; обитает над землей, на ней и под ней; в нем воплощаются неизвестные способности и силы действительности; одновременно это магическая власть, невидимая сила или причина; в трактовке европейских миссионеров — "великий дух", аналогичный христианскому богу.

… от озера Эри до Гудзонова залива и от озера Онтарио до Верхнего. — Эри — самое южное из пяти Великих озер в Северной Америке; из него в озеро Онтарио течет река Ниагара.

Гудзонов залив — море Северного Ледовитого океана у берегов Канады; Гудзоновым проливом соединяется с Атлантическим океаном; глубина до 274 м; с октября по июль покрыт льдом.

Верхнее озеро — см. примеч. к с. 298.

… всех территорий, расположенных между Гондурасским заливом и озером Никарагуа… — Озеро Никарагуа — крупнейшее в Центральной Америке; расположено на юго-западе Никарагуа.

… мечтали об американском Гибралтаре между Атлантическим и Бореевым океанами. — Речь идет о контроле над проектируемым тогда водным путем из Атлантического океана в Тихий океан, который назван здесь Бореевым, т. е. Северным.

Борей — бог северных ветров, сын титана Астрея и богини утренней зари Эос.

357… приветствовал двадцатью одним выстрелом из пушки крепость Портсмут… — То есть произвел салют наций, совершаемый судном при входе в иностранный порт. Салют из одного или двух орудий — основная форма морского приветствия.

Портсмут — старинный город на южном побережье Англии у пролива Ла-Манш; важный торговый порт и судостроительный центр; одна из главных баз английского военного флота.

Эдинбург — главный город Шотландии; основан в X–XI вв.; в XV–XVII вв. столица Шотландского королевства.

… представиться его величеству Вильгельму IV. — Вильгельм IV (1765–1837) — английский король с 1830 г.

358… неделю спустя читатели "Таймса", "Стандарта" и "Санди тайме" узнали об их благополучном прибытии в Лондон… — "Таймс" (англ.

"The Times" — "Времена") — крупнейшая английская ежедневная газета консервативного направления; правительственный официоз; основана в Лондоне в 1785 г.

"Стандард" (англ. "The Standard" — "Знамя") — английская ежедневная газета консервативного направления; основана в Лондоне в 1827 г.

"Санди Таймс" (англ. "The Sunday Times" — "Воскресный Таймс") — английская еженедельная газета; основана в Лондоне в 1822 г.

… лорд-канцлер однажды вечером вернулся сильно охрипшим с заседания палаты общин, где ему пришлось препираться с О ’Коннеллом из-за нового проекта налогообложения Ирландии… — Лорд-канцлер — председатель палаты лордов (верхней, назначаемой королем, палаты парламента), член британского кабинета министров; в 1836–1841 гг. лордом-канцлером был баронет сэр Чарлз Кристофер Пепис, первый граф Коттингем (1781–1851).

Палата общин — нижняя, выборная палата парламента в Великобритании.

Однако здесь какая-то неточность: члены палаты лордов не имели права выступать в нижней палате английского парламента. О’Коннелл, Даниел (1775–1847) — ирландский адвокат; лидер правого либерального крыла национально-освободительного движения; с 1829 г. глава ирландской фракции в английском парламенте; один из организаторов Ассоциации рипилеров (1840), сторонников расторжения (англ, repeal) унии Ирландии и Великобритании (1801), упразднившей ирландский парламент и последние остатки автономии Ирландии.

Речь здесь идет об обсуждении в английском парламенте подоходного налога и налога на наследуемое имущество; по закону 1838 г. десятина (десятинный налог) должна была уплачиваться не крестьянами, а помещиками. Палата общин вотировала радикальные реформы, но палата лордов их отвергла.

… попросив миледи дать ему яичный желток… — Миледи (искаж. англ, ту — "моя" и lady — "леди") — во Франции величание титулованной англичанки.

Здесь имеется в виду Каролина Елизавета Пепис, графиня Коттингем (урожденная Вингфильд; ок. 1803–1868) — супруга Чарлза Пеписа с 1821 г.

… питье, широко применяемое…в Комаягуа в случае подобного рода заболеваний. — Комаягуа — город в Центральной Америке, в Гондурасе, неподалеку от побережья Тихого океана. Со времени провозглашения Гондураса независимой республикой (1838) между Комаягуа и городом Тегусигальпой шла упорная борьба за право называться столицей Гондураса. В 1880 г. оба города были административно объединены под общим названием Тегусигальпа.

… от распространенного в Калькутте карри по-индийски… — Калькутта — город и порт в Северо-Восточной Индии в дельте реки Ганг; возник в кон. XVII в. из фактории английской Ост-Индской компании, построенной ею крепости и близлежащих деревень; в XVIII–XIX вв. основной опорный пункт английских колонизаторов и база их проникновения в центральные районы Индии.

Карри — индийское кушанье: рис с подливкой из пряностей.

…до паштета из бизоньего горба… — Бизон (гол. bison) — дикий бык степей Северной Америки, очень похожий на европейского зубра; спина у него изогнутая, голова находится ниже ее, отчего кажется, что этот бык впереди имеет горб.

359… в статье, озаглавленной "Коварный Альбион"… — Альбион — древнее название Британских островов. Выражение "коварный Альбион" (то есть Англия), характеризующее двуличную политику английской дипломатии, распространилось во Франции с кон. XVIII в., со времени Великой французской революции.

… сравнил этот обед, который произвел переворот в английском кабинете министров, спиром Валтасара. — Валтасар — сын последнего царя Вавилона Набонида; в 539 г. до н. э. был убит при взятии города персами. Здесь имеется в виду библейский эпизод из описания гибели Валтасара. На пиру, устроенном Валтасаром во время осады его столицы, персты невидимой руки вывели на стене слова: "Мене, мене, текел, упарсин". Иудейский пророк Даниил растолковал эти слова как предзнаменование скорой гибели царя: "Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам" (Даниил 5: 26–28). В ту же ночь столица была взята, а Валтасар убит. От этого рассказа появилось крылатое выражение "Валтасаров пир", означающее "роскошное празднество", "оргия".

… оставил по себе жгучие сожаления в гастрономическом клубе на Пикадилли… — Пикадилли — улица и площадь в центре Лондона (происхождение названия не имеет убедительного объяснения); здесь расположены фешенебельные клубы, дорогие магазины, увеселительные заведения и т. д.

… судно, несущее на гафеле москитский флаг… — Гафель — наклонное рангоутное дерево, которое поднимается на мачте и упирается в нее своей пяткой; служит для растягивания и крепления парусов, а также для подъема флагов.

… стал на якорь в Доках. — То есть в доках Лондонского порта. Док — здесь: портовый бассейн (камера) с затвором для стоянки судов под погрузкой-разгрузкой в местах приливно-отливных колебаний уровня моря. Лондонский порт доступен для больших морских судов благодаря тому, что во время отливов уровень воды на Темзе поддерживается системой доков (первый построен в 1669 г.), водная поверхность которых составляет 250 га, длина причальных линий достигает 60 км. Лондонские доки, расположенные на левом берегу Темзы, созданы под руководством инженера Ренни в 1802–1805 гг.; по размерам грузооборота они занимают одно из первых мест в мире.

360… видами бухты Картаго и мыса Грасьяса-Дьос в том месте, где Золотая река впадает в море. — Бухта Картаго находится в заливе Москито Карибского моря в Коста-Рике.

Грасьяса-Дьос — мыс на побережье Карибского моря на границе Гондураса и Никарагуа.

Золотая река — по-видимому, речь идет о реке Коко на границе Гондураса и Никарагуа.

… древняя Сицилия, кормившая Рим и Италию излишками от пропитания своего двенадцатимиллионного населения… — Большая часть непрерывно растущего населения Древнего Рима не была занята производительным трудом, и это требовало постоянного привоза продовольствия, что обеспечивалось государственной властью. Одной из главных житниц Рима была Сицилия, снабжавшая Город хлебом.

Численность населения античной Сицилии здесь явно преувеличена… это были поля маиса… — Маис — иное название кукурузы.

… алмазы от тридцати до тридцати пяти каратов. — Карат — единица массы, применяемая в ювелирном деле при взвешивании драгоценных камней; метрический карат — 200 мг; британский — 205 мг. Алмазы в 30–35 каратов считаются крупными.

362… дворец кацика был выстроен по образцу Парфенона… — Парфе нон — мраморный храм Афины на Акрополе в Афинах, памятник древнегреческой высокой классики; был построен в 448–438 гг. до н. э. архитекторами Иктином (V в. до н. э.) и Калликратом (V в. до н. э.); скульптурное убранство выполнено под руководством Фидия (нач. V в. — 432/431 до н. э.); замечателен величественной красотой форм; в 1687 г. при осаде Афин венецианцами был сильно поврежден, поскольку он служил пороховым складом.

… театр обладал фасадом в духе Миланского собора… — Миланский собор — крупнейшее создание готической архитектуры в Италии; единственный мраморный готический собор в Европе; его начали строить в 1386 г., башня со шпилем была возведена в 1765–1769 гг., а фасад заканчивали в XIX в.; фасад собора богато декорирован стрельчатыми окнами и полуколоннами, проходящими по всей его высоте.

… биржа походила на церковь Богоматери Лоретской. — Церковь Богоматери Лоретской находится в северной части Парижа в районе между улицами Новых Афин и Сен-Лазар; была построена в

1836 г. на месте одноименной часовни 1646 г., разрушенной во время Революции.

… негритянки с зонтиками из перьев тукана и колибри… — Тукан (перцеяд) — птица с огромным, но очень легким клювом; водится в Южной Америке.

Колибри — см. примеч. к с. 252.

… от Дублина до Эдинбурга… — То есть по всей Великобритании, от одного важного административного центра до другого.

Дублин — старинный город и порт Ирландии на берегу Ирландского моря; в сер. XII в. был захвачен Англией и стал центром английской колониальной администрации; в 1921 г. стал столицей английского доминиона (владения) "Ирландского свободного государства"; с 1949 г. — столица Ирландской республики.

… только и разговоров было, что о москитовом Эльдорадо… — Эльдорадо (исп. el dorado — "золотая страна") — сказочная страна, изобилующая золотом и драгоценностями; ее тщетно искали в Америке испанские колонизаторы.

… дубинка констебля была бессильна рассеять толпы… — Констебль — низший полицейский чин в Англии.

… отправился к лорд-мэру… — Лорд-мэр — глава местных органов власти в Лондоне и в других крупных городах Англии; в 1836—

1837 гг. пост лорд-мэра Лондона занимал Томас Келли.

… попросил его запретить выставлять гравюры или гуаши… — Гравюра — вид графики, в котором изображение является печатным оттиском рельефного рисунка, нанесенного на доску гравером. Оттиски также называют гравюрами. В Европе гравюра возникла в

XIV–XV вв. Различают гравюру выпуклую, когда краска покрывает поверхность выпуклого рисунка (как правило, это гравюра на дереве — ксилография, или на линолеуме — линогравюра), и углубленную, когда краска заполняет углубления (преимущественно на металле: акватинта, меццотинта, мягкий лак, офорт, пунктирная манера, резцовая гравюра, сухая игла и т. д.).

Гуашь — краски, растертые на воде с клеем и примесью белил, а также живопись, выполненная этими красками; употребляется преимущественно для живописи по бумаге, шелку и др. и дает непрозрачный слой.

364… господин, уже обладавший Золотой Шпорой и орденом Гогенлоэ… —

Золотая Шпора — орден, учрежденный папой Пием IV в 1559 г.; существовал до 1840 г.; с 1841 г. стал называться орденом Святого Сильвестра.

Орден княжества Гогенлоэ, учрежденный в 1770 г., официально назывался орденом Золотого Пламени; с 1829 г. существовала и вторая его степень — орден Феникса (это название часто применяли и к первой его степени); после утраты княжеством самостоятельности до кон. XIX в. оставался семейным орденом; имел звезду и крест белой эмали, на концах которого — три золотые язычка пламени. Гогенлоэ — феодальное графство в Юго-Западной Германии; существовало с кон. XII в. и входило в Священную Римскую империю; в 1806 г. при упразднении Империи было разделено между Баварией и Вюртембергом. Владетели Гогенлоэ — графы, а с XIII в. князья — принадлежали к одному из самых старых и самых знатных немецких аристократических семейств: его представители были государственными деятелями, военачальниками, духовными лицами, игравшими заметную роль в истории Германии вплоть до кон. XIX в… Королевский банкир — ростовщик, ссужавший деньгами всех монархов… — Вероятно, имеется в виду глава лондонского банка Ротшильдов Натан Мейер (1777–1836) или его сын Лайонел (1808–1879). Банкирский дом Ротшильдов в это время был одним из крупнейших в Европе и с кон. XVIII в. успешно кредитовал европейские правительства, приобретая вместе с тем и большое политическое влияние.

… И все же существовало одно условие sine qua non. — Conditio sine qua non ("условие, без чего нет") — совершенно необходимое, непременное условие для осуществления чего-либо.

366… они везут банковские билеты и гинеи. — Банковские билеты (или банкноты, кредитные знаки денег) — бессрочные долговые обязательства эмиссионного банка выплатить предъявителю определенную, указанную сумму валютными деньгами; имеют хождение в качестве денежных знаков. Выпуском банковских билетов эмиссионной банк поддерживает количество денежных знаков, находящихся в обороте, в соответствии с потребностями последнего; их выпуск составляет право государства, которое оно осуществляет или непосредственно через государственный банк, или путем предоставления права эмиссии избранным им частным банкам.

Гинея — английская монета крупного достоинства (стоила несколько дороже фунта стерлингов: 21 вместо 20 шиллингов), чеканилась в 1663–1817 гг.; первые гинеи были изготовлены из золота, привезенного из Гвинеи, отчего монета и получила свое название; счет на гинеи при определении цен сохранился в Англии до второй пол. XX в.; на французские деньги гинея в 1831 г. стоила 26 франков 47 сантимов.

… обычно вся торговля происходит на Кубе, Гаити, Ямайке… — Куба — самый большой из Антильских островов, площадью 114 тыс. кв. км; в 1492 г. была открыта Колумбом; в XVI в. колонизирована Испанией; испанские завоеватели уничтожили большую часть ее местного индейского населения и ввезли из Африки негров-рабов для работ на плантациях (рабство сохранялось там до 1886 г.); во время, отраженное в повести, была испанской колонией.

Гаити (Сан-Доминго) — второй по величине остров из группы Антильских; во время, отраженное в повести, на всей территории острова существовала независимая негритянская республика; ныне на западной части острова находится независимое государство Гаити, на восточной части острова — Доминиканская республика.

Ямайка — см. примеч. к с. 351.

… обмен принес восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, не считая дисконта. — Фунт стерлингов — основная английская денежная единица. Во время выхода повести за фунт стерлингов давали 25 франков 20 сантимов. Золотая монета в один фунт, называвшаяся соверен, содержала 7,3224 г золота.

Дисконт — здесь: процент, взимаемый банками при учете векселей (учетный процент).

… Шотландия — бедная страна, которая не может принести столько, сколько Англия. — Шотландия — административно-политическая часть королевства Великобритания и Северная Ирландия; занимает северную часть острова Великобритания и прилегающие острова; имеет некоторые автономные права; главный город — Эдинбург; в древности была населена пиктами и гэлами, в кон. V — нач. VI в. здесь поселились скотты (отсюда и название: букв, "страна скоттов"). В XI в. сложилось шотландское королевство. С утверждением шотландской династии Стюартов на английском престоле (1603) Шотландия была объединена с Англией личной унией; в 1651–1652 гг. насильственно присоединена к Англии (официально объединена с ней в 1707 г.).

367… мы прочли в "Медицинской газете"… — По-видимому, речь идет о "Медицинской газете Парижа" ("Gazette medicale de Paris"), издававшейся под редакцией Жюля Гирена (род. в 1801 г.), члена Медицинской академии, врача, автора многих работ по медицине и журналиста.

369… "Географический, исторический и хронологический атлас двух Аме рик и прилежащих островов", изданный нашим ученым историографом Бюшоном… — Бюшон, Жан Александр (1791–1846) — французский историк; сотрудничал в либеральных газетах, подвергался судебным и правительственным преследованиям; опубликовал в 1824–1829 гг. сорокасемитомное издание французских хроник и в 1824–1826 гг. пятнадцать томов хроники Жана Фруассара (1337–1400). Его работы важны для изучения источников по истории Франции.

Изданный Бюшоном "Географический, статистический, исторический и хронологический атлас двух Америк и прилежащих островов, перевод с атласа, выполненного в Америке, с многочисленными поправками и приложениями" ("Atlas geographique, statistique, historique et chronologique des deux Ameriques et des iles adjacentes, traduit de Atlas execute en Amerique, avec de nombreuses corrections et augmentations") вышел в Париже в 1825 г. с 63 таблицами и черными и цветными картами.

… когда все другие части Америки еще стонали под ярмом испанского правительства. — В кон. XV–XVI вв. Испания завоевала и обратила в свои колонии большую часть территории Южной (кроме Бразилии) и Центральной Америки, а в Северной Америке территорию современной Мексики, Калифорнии и Техаса. Американские колонии Испании освободились от власти метрополии в основном в результате войны за независимость в 1810–1826 гг.

371… ему будет помогать совет нотаблей… — Это название употреблено по аналогии с французским термином; во Франции нотабли — именитые граждане, представители высшего духовенства и дворянства, верхушка королевской бюрократии и буржуазии. Собрания нотаблей во Франции время от времени созывались королем, лично назначавшим их членов, для решения государственных вопросов.

… выдает иностранцам свидетельства о натурализации. — Натурализация — принятие лица по его просьбе в гражданство или подданство какого-либо государства.

372… в Каракасе, в республике Колумбии… — Каракас — город в северной части Южной Америки, неподалеку от побережья Карибского моря; основан в 1567 г.; до 1810 г. входил в состав колониальных владений Испании; в 1821 г. вошел в состав республики Великая Колумбия; с 1830 г. — столица Венесуэлы.

Колумбия — имеется в виду федеративная республика Великая Колумбия, образовавшаяся в 1819 г. на северо-западе Южной Америки в ходе борьбы испанских колоний за независимость; в новую федерацию вошли бывшие колонии Испании Новая Гранада и Венесуэла (а в 1822 г. и Кито); в 1830 г. федерация распалась: из нее вышли Венесуэла и Кито; на территории Новой Гранады в 1886 г. образовалась нынешняя республика Колумбия.

374 Католическая апостольская и римская религия — официальное название католического вероисповедания.

376 Карр, Жан Альфонс (1808–1890)) — французский публицист и писатель, основатель сатирического журнала "Осы" (1839); оставил журналистику после государственного переворота 1851 г.

… опасался встретить его на бульварах, наряженного трубадуром Комической оперы… — Трубадур — см. примеч. к с. 244. Комическая опера (точнее: Театр комической оперы) — музыкальный театр в Париже.

ИСТОРИЯ моих животных

Мемуарные очерки "История моих животных" ("Histoire de mes b6tes") — произведение многоплановое. Оно включает в себя воспоминания автора об его книгах, друзьях, путешествиях, охотах, отрывки из бесед и, конечно, истории животных, в разное время обитавших у него в доме.

Первые двадцать восемь глав этой книги печатались в издававшейся Дюма газете "Мушкетер" ("Mousquetaire") с 29.10.1855 по 29.11.1855 под названием "Беседы с моими читателями по поводу одной собаки, двух петухов и одиннадцати кур" ("Causeries avec mes lecteurs a propos d’un chien, de deux coqs et de onze poules"); окончание ее печаталось с 18.11.1866 по 11.12.1866 в новой газете Дюма, носившей то же название "Мушкетер".

Первое отдельное издание всего текста книги: Michel Levy Freres, Paris, 1867.

Перевод именно этого издания выполнен А. Васильковой специально для настоящего Собрания сочинений и сверен Г.Аддером по тому же тексту французского оригинала.

Это первая публикация книги на русском языке.

379… в Писании сказано, что Господь желает раскаяния, а не смерти грешника. — Вероятно, имеется в виду ветхозаветный текст: "Скажи им: живу я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был" (Иезекиль, 33: 11).

Однако, возможно, подразумевается высказывание из Нового завета. Когда Христа не приняли в одном селении, ученики предложили ему молить об истреблении его жителей небесным огнем. На это Иисус отвечал: "Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать" (Лука, 9: 52–56).

… прелестное высказывание Мишле… — Мишле, Жюль (1798–1874) — французский историк и публицист романтического направления, придерживавшийся демократических взглядов; автор многотомных трудов по истории Франции и всеобщей истории.

380… Если бы я мог надеяться быть избранным в Академию… — Имеется в виду Французская академия — объединение виднейших деятелей культуры, науки и политики страны; основана кардиналом Ришелье в 1635 г. Выборы в состав Академии производят сами ее члены из соискателей, которые по собственной инициативе выставляют свои кандидатуры. Членом Академии Дюма так и не стал.

… мой преемник произнесет похвальное слово в мою честь… — По правилам Французской академии число ее членов строго фиксировано (40 человек) и новый академик избирается только на место ушедшего из жизни; при этом вновь вступающий в нее должен произнести похвальное слово почившему предшественнику.

… каким-нибудь великим вельможей или великим поэтом будущего, каким-нибудь грядущим Ноаем или Вьенне… — Ноай, Поль, герцог де (1802–1885) — французский политический деятель и писатель, историк; происходил из древнего рода, известного с XI в.; член Палаты пэров с 1827 г.; член Французской академии с 1849 г.; в 1848–1858 гг. выпустил биографию фаворитки Людовика XIV маркизы де Ментенон (1635–1719).

Вьенне, Жан Пьер Гийом (1777–1868) — французский литератор; в возрасте 19 лет пошел в армию, участвовал в республиканских и наполеоновских войнах; придерживался либеральных убеждений, что отразилось в его многочисленных — главным образом сатирических — стихотворных "Посланиях", многие из которых пользовались большим успехом — в их числе "Послание тряпичникам о преступлениях печати" (1827); был также автором ряда трагедий, драм, комедий, которые, однако, никогда не шли; двух исторических романов, поэмы "Франсиада" и сборника "Басни"; с 1827 г. долгие годы был депутатом, в 1839 г. стал пэром; с 1830 г. член Французской академии, где неизменно и ожесточенно выступал против всякого рода литературных новаций и новаторов, что часто делало его предметом нападок и насмешек в прессе и в литературе.

… Помните ли вы Вальтера Скотта, по отношению к которому мы начинаем проявлять себя достаточно неблагодарными? — Скотт,

Вальтер (1771–1832) — английский писатель и поэт; создатель жанра исторического романа; собиратель и издатель памятников шотландского фольклора; автор исторических и историко-литературных трудов; в XIX в. его романы пользовались в Европе огромной популярностью.

Хотя, по мнению литературоведов, В.Скотт оказал большое влияние на историческую и романтическую литературу своего времени (в том числе и на самого Дюма), в 30-х гг. XIX в. европейская критика обрушилась на него с достаточно суровыми нападками. Писателя упрекали в искажении истории, в поверхностном ее изображении, отсутствии нравственных идеалов и цельного исторического мировоззрения. Во Франции, в частности, творчество Скотта рассматривалось только с точки зрения литературного романтизма. Возможно, Дюма здесь имеет в виду именно эти обстоятельства.

381… Существует одна идея, которая искалечила два или три поколения и которой, возможно, предстоит искалечить еще три или четыре. — Вероятно, речь идет об идее революции как способе установления социальной справедливости. Тема революции — едва ли не главная в творчестве зрелого Дюма. Приведенные слова писателя оказались пророческими.

382… Свидетельство тому — пролог "Калигулы", убивший трагедию… — "Калигула" ("Caligula") — пятиактная трагедия Дюма, в стихах и с прологом; поставлена во Французском театре (см. примеч. к с. 234) 26 декабря 1837 г.; в 1838 г. вышла в парижском издательстве Маршан. В пьесе молодой галл Аквила соглашается убить развратного императора, так как тот соблазнил его невесту, которая, к тому же, была собственная сестра совратителя.

Калигула — Гай Юлий Цезарь Германик (12–41), римский император с 37 г., прозванный Калигулой ("Сапожком"), ибо он в детстве носил обувь военного образца; известен развратом и жестокостью; был убит за безудержный произвол.

… свидетельство тому — первый акт "Мадемуазель де Бель-Иль", едва не погубивший комедию. — "Мадемуазель де Бель-Иль" ("Mademoiselle de Belle-Isle") — пятиактная драма Дюма, с большим успехом поставленная 2 апреля 1839 г. в театре Французской комедии; в том же году выпущена в издательстве Маршан.

Это остросюжетная комедия положений, в которой недоразумения и неожиданности сменяют друг друга.

… В одном только прологе "Калигулы" нашлось бы довольно того, что могло обеспечить успех пяти таким трагедиям, как "Хлодвиг", как "Артаксеркс", как "Сид Андалусский", как "Пертинакс" и как "Юлиан в Галлии". — "Хлодвиг" — написанная в 1801 г., напечатанная в 1820 г. и поставленная во Французском театре 7 января 1831 г. пятиакгная трагедия известного французского драматурга и поэта, члена Французской академии с 1810 г. Луи Жана Непомюсена Ле-мерсье (1771–1840).

Хлодвиг I (465/466 — 511) — король франков с 481 г.; принадлежал к роду Меровингов; положил начало Франкскому государству, завоевав территорию современной Франции к северу от Луары; в 496 г. принял христианство, что обеспечило ему поддержку галлоримского населения и облегчило дальнейшие завоевания. "Артаксеркс" — в истории французского театра известно несколько пьес с таким названием. В данном случае, скорее всего, имеется в виду пятиактная трагедия Этьенна Жозефа Бернара Дельрьё (1763–1836), написанная по мотивам трагедии французского поэта и драматурга Антуана Марина Лемьера (1723–1793), впервые поставленная в театре Французской комедии в 1808 г. и некоторое время шедшая с большим успехом. Пьеса относится к числу псевдоисторических и имеет самое отдаленное отношение к царю Артаксерксу, чье имя вынесено в ее название.

Артаксеркс — имя нескольких древнеперсидских царей из династии Ахеменидов (IV–II вв. до н. э.).

"Сид Андалусский" — пятиакгная трагедия в стихах поэта и драматурга, члена Французской академии Пьера Антуана Лебрёна (1785–1873), представленная в Комеди Франсез 1 марта 1825 г. "Пертинакс" — последняя трагедия французского драматурга Антуана Венсана Арно (1766–1834), члена Французской академии (1829); впервые сыграна 27 мая 1829 г. в Комеди Франсез; после второго представления сошла со сцены.

Пертинакс Публий Гельвий (126–193) — римский префект, избранный в 192 г. императором; пытался улучшить финансовое положение и упорядочить воинскую дисциплину, ограничить своеволие преторианцев (императорской гвардии) и был убит ими 28 марта 193 г., менее чем через три месяца после восшествия на престол. "Юлиан в Галлии" — по-видимому, речь идет о комедии Жуй (см. примеч. кс. 571), написанной в 1825 г. и разрешенной цензурой в 1827 г.

О Юлиане Отступнике см. примеч. к с. 324.

383… Подайте им луковый суп — некоторые, возможно, поморщатся… — Луковый суп — простонародное блюдо французской кухни, подававшееся обычно в дешевых кабачках.

… пообедали словно у Лукулла. — Лукулл — см. примеч. к с. 234.

… подаю своих куропаток и фазанов, своих палтусов, своих омаров, свои ананасы, не приберегая их на десерт… — Палтусы — общее название трех родов рыб отряда камбалообразных; водятся в северной части Атлантического и Тихого океанов; ценный объект промысла.

Омары — род морских беспозвоночных, внешне похожих на речных раков, но значительно больше их; достигают 32 см в длину и 7 кг веса; во французской кухне мясо омара считается деликатесом и приготавливается многими способами.

… вы видите рагу из кролика, сыр грюйер и кривитесь… — Грюйер — сорт швейцарского сыра; приготовляется из коровьего молока; название получил от местности Грюйер в Швейцарии.

384… Он застанет меня в Монте-Кристо. — Монте-Кристо — роскошно отделанный замок с пышным садом, построенный Дюма в сер. 40-х гг. XIX в. близ селения Марли-ле-Руа у западных окраин Парижа; над его украшением работали друзья и знакомые Дюма, художники и скульпторы. "Монте-Кристо — это одно из самых восхитительных безумств, когда либо совершенных", — писал в Россию графине Эвелине Ганской 2 августа 1848 г., посетив замок, Оноре де Бальзак. После революции 1848 года в связи с финансовыми трудностями Дюма замок был продан.

Замок сохранился до настоящего времени, и сейчас там стараниями местной коммуны создан музей Дюма. В рабочем кабинете писателя специальная полка выделена для томов настоящего Собрания сочинений, и она пополняется по мере их выхода.

… я ждал к обеду Меленга с женой и двумя детьми. — Меленг, Этьенн

Марен (1808–1875) — французский актер и скульптор. Начало его карьеры было трудным, он несколько раз оказывался в театрах, вскоре разорявшихся, и вынужден был начинать все снова; некоторое время работал на Антильских островах в Центральной Америке как актер и скульптор; вернулся во Францию в нач. 30-х гг. и случайно оказался занят в одном спектакле с гастролировавшей в Руане госпожой Дорваль (см. примеч. к с. 439); та дала ему рекомендательное письмо к Дюма. Поддержка Дюма и прославленной актрисы мадемуазель Марс (1779–1847), скульптурный портрет которой выполнил Меленг, а также счастливый случай знаменовали поворот в его карьере, и в течение многих лет он был любимцем публики, особенно в пьесах с эффектной любовной интригой, приключениями, ударами шпаги и т. п. Яркой страницей его биографии было исполнение им роли Бенвенуто Челлини (см. примеч. к с. 221) в популярной одноименной драме известного французского романиста и драматурга Поля (точнее: Франсуа Поля) Мёриса (1818–1905), впервые поставленной в театре Порт-Сен-Мартен в 1852 г. В этой роли он использовал свой талант скульптора и на каждом спектакле, на глазах у зрителей, успевал слепить за 15 минут изящную статуэтку Гебы.

Госпожа Меленг — Теодорина Тьессе, французская актриса; играла в парижских театрах Порт-Сен-Мартен, Комеди Франсез, Амбигю-комик; жена Этьенна Меленга.

… В Пеке они наняли карету. — Пек (Ле-Пек) — небольшой городок чуть южнее Сен-Жермена; существует с VII в.

…На дороге в Марли. — Марли (точнее: Марли-ле-Руа) — селение у западных окраин Парижа; там во второй пол. XVII в. Людовиком XIV был построен в качестве личной резиденции окруженный садами замок, который во время Революции был разрушен.

… величайшим любителем ловли на манок в лесу Виллер-Котре. — Виллер-Котре — небольшой город в департаменте Эна к северо-востоку от Парижа и в 20 км к юго-западу от Суасона; родина Дюма.

… Сошлюсь на свои "Мемуары" и на историю жизни и приключений Анжа Питу. — Книга "Мои мемуары" ("Mes memoires") была опубликована в газете "Пресса" (16.12.1851 — 26.10.1853; 10.11.1853; 12.05.1855) и вышла отдельным изданием в 22 томах в издательстве Кадо в Париже в 1852–1854 гг. "Мемуары" охватывают период 1802–1833 гг. О том, как он в детстве учился ловле птиц, Дюма рассказывает в главах XL–XLI.

Роман Дюма "Анж Питу" печатался в газете "Пресса" с 17.12.1850 по 26.06.1851. Заглавный его герой — юноша-крестьянин, участник Великой французской революции.

Здесь имеется в виду эпизод из главы II романа (см. настоящее издание, т. 21, сс. 14–15).

385 …не обладая простодушием Адама и не облачаясь в его костюм, владел уменьшенной копией земного рая. — Согласно Библии, создав первого человека Адама и его жену Еву, Бог поселил их "в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его". "И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились" (Бытие, 2: 15, 25). Отсюда возникли выражения "костюм Адама", "человек в костюме Адама". Только после своего грехопадения супруги устыдились и сшили себе пояса из листьев.

… У меня был гриф Диоген. — Грифы — семейство крупных хищных птиц с голой шеей; питаются падалью. О философе Диогене, имя которого стало кличкой грифа, см. примеч. к с. 234.

… Как сказал один великий публицист — я назвал бы вам…но боюсь ошибиться, — "частная жизнь должна быть обнесена каменной стеной". — Это выражение принадлежит французскому философу, члену Палаты депутатов, стороннику конституционной монархии Пьеру Полю Ройе-Коллару (правильнее: Руайе; 1763–1845). Оно впервые прозвучало на заседании Палаты 27 апреля 1819 г. и было повторено им 7 марта 1827 г. (это высказывание Ройе-Коллара цитировал и Талейран).

… большой красно-синий попугай, по имени Бюва. — Каллиграф Бюва — герой романа Дюма "Шевалье д’Арманталь" (см. примеч. к с. 553), историческое лицо.

… в саду дома на Амстердамской улице, где я живу в настоящее время… — Амстердамская улица названа по имени столицы Нидерландов; возникла в северной части Парижа в 1826 г. вместе с целым рядом других улиц, проложенных по соседству в 20—40-х гг. XIX в. и получивших названия в честь главных городов стран Европы. Дюма жил на ней с сентября 1854 г. по 1859 г. в доме № 77.

386… петух по кличке Малъбрук. — Мальбрук — герой популярной на родной песни о Мальбруке, собравшемся на войну; эта песня известна во Франции (а в местных вариантах и в некоторых соседних с ней странах), по крайней мере, с сер. XVI в., если не раньше. Специалисты считают, что прообразом ее героя был, возможно, некий рыцарь, участвовавший в крестовых походах; однако с нач. XVIII в. этот герой стал ассоциироваться с английским полководцем Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (1650–1722), неоднократно и успешно воевавшим с французами. Непосредственным поводом для возникновения широко распространившейся "классической" редакции этой песни было ложное известие о гибели Мальборо в победоносной для него и неудачной для французов битве при Мальплаке (1709).

… Цапля по кличке Карл Пятый. — Карл V — см. примеч. к с. 221.

… Сука, именуемая Флорой. — Флора — древнеиталийская богиня цветов, юности и удовольствий.

… Пес, сначала прозывавшийся Катина, а впоследствии — Катилина. — Катина, Никола де (1637–1712) — маршал Франции, один из крупных полководцев эпохи Людовика XIV. Сын советника Парижского парламента, он по семейной традиции вступил было на судейское поприще, но в возрасте 23 лет от него отказался (как утверждают, проиграв в суде дело, которое считал справедливым) и поступил на военную службу, где сделал блестящую карьеру исключительно благодаря своим талантам и храбрости. На глазах у Людовика XIV он так отличился при осаде Лилля (1667), что король произвел его в обход всех правил в офицеры своих гвардейцев. Катилина, Луций Сергий (ок. 108 — 62 до н. э.) — древнеримский политический деятель; в 66 и 63–62 гг. до н. э. дважды составлял заговоры с целью насильственного захвата власти в Риме.

… Причард был шотландский пойнтер. — Пойнтер — порода гладкошерстных охотничьих легавых собак средней величины; используется в охоте с ружьем на полевую и боровую дичь; отличается превосходным верхним чутьем и абсолютно неподвижной стойкой; выведен в Англии в сер. XVIII в.

… охотиться под ружейным дулом, как брак, спаниель или барбе… — Брак — порода небольших гладкошерстных охотничьих собак, имеющая во Франции несколько местных разновидностей. Наиболее известен старофранцузский брак — эта древнейшая порода французских легавых сохранилась только на юге Франции, однако встречается также, хотя и с примесью кровей других пород легавых, в России.

Спаниели — группа нескольких пород небольших собак, используемых для спортивной охоты на водоплавающую, боровую и болотную дичь; выведены в XV–XVI вв. в Англии; такое название получили, согласно одной из версий, потому что их предками были собаки, вывезенные из Испании; значительно распространены в настоящее время.

Барбе — порода охотничьих собак с длинной и курчавой шерстью; разновидность спаниелей.

… остается неподвижным, словно собака Кефала. — См. примеч. к с. 227.

387… гигантскую лисицу, посланную Фемидой, чтобы отомстить фивя-нам… — О Тевмесской лисице см. примеч. к с. 221.

Фемида (Темида, Темис) — в древнегреческой мифологии богиня правосудия.

… двенадцать жертв в год, всего на две меньше, чем требовалось Минотавру… — Минотавр — в древнегреческой мифологии сказочное чудовище, получеловек-полубык; жил на острове Крит в специально построенном дворце-лабиринте, из которого не было выхода, и питался человеческим мясом; через определенное время ему на съедение доставлялась т. н. "критская дань" — семь юношей и семь девушек из города Афины. Так продолжалось до тех пор, пока герой Тесей не убил Минотавра.

388 …Я отправился в Ам навестить узника, к которому испытывал глубокое уважение. — Ам (Гам) — небольшой город в департаменте Сомма близ бельгийской границы; в его замок, много веков служивший тюрьмой, в 1840 г. после неудачной попытки государственного переворота был заключен племянник императора Наполеона I Луи Наполеон Бонапарт (1808–1873); он бежал оттуда в 1846 г., переодевшись каменщиком.

В 1848 г. Луи Бонапарт был избран президентом Второй Французской республики, 2 декабря 1851 г. совершил государственный переворот и установил режим личной власти, а ровно через год провозгласил себя императором под именем Наполеон III; в 1870 г. в результате поражений во Франко-прусской войне был свергнут.

… Софокл говорит: "Чтите несчастье; оно от богов достается!" — Софокл (ок. 497 — 406 до н. э.) — великий древнегреческий драматург, наряду с Эсхилом и Еврипидом создал и развил жанр классической древнеаттической трагедии; написал более 120 пьес; до нас дошли семь его трагедий и более девяноста отрывков; наиболее известны его трагедии "Электра", "Царь Эдип", "Эдип в Колоне", "Антигона"; его творчество оказало огромное влияние на мировую литературу и драматическое искусство.

… не путать с г-ном Лера де Манъито… — Лера де Маньито — комиссар полиции второго округа Парижа, занимающего часть центра города от королевских дворцов до Бульваров.

…он повез меня на ярмарку в Шони, где я купил двух лошадей… —

Шони — город в Северной Франции на реке Уаза, в департаменте Эна, в 18 км к юго-востоку от Ама; возвышается над небольшой долиной; известен своими заводами, полотняными и вязальными фабриками, производством шерстяных материй и кожевенных изделий.

…ив замок Куси, где я поднялся на башню. — Куси — феодальный замок-крепость на севере Франции, построенный в XIII в.; состоял из широкой круглой главной башни (донжона), окруженной более низкими стенами с башнями; считался самым красивым военным сооружением средних веков в Европе; в 1917 г. во время первой мировой войны разрушен немецкими оккупантами.

389 … а из "Дон Кихота Ламанчского" — что "не всяк монах, на ком клобук…" — "Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский" (1605–1616) — роман Сервантеса.

… Поверив Сервантесу и Сенеке… — Мигель Сервантес де Сааведра (1547–1616) — великий испанский писатель эпохи Возрождения; первоначально был солдатом и отличился в войне с турками, получил тяжелое ранение; автор многочисленных новелл, пьес и романов, из которых мировую славу ему принес "Дон Кихот".

Сенека, Луций Анней, Младший (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.) — древнеримский философ, государственный деятель и писатель; автор нескольких драматических произведений на сюжеты древнегреческой мифологии (среди них трагедия "Эдип", написанная ок. 60 г.) и философских "Нравственных писем к Луцилию".

… Дети называют его Причардом, — сказал он мне со смехом. — Озорной пес Причард, являющийся, по сути, главным героем "Истории моих животных", назван, вполне вероятно, по имени исторического лица. В 1842–1844 гг. между Францией и Англией разыгрался дипломатический конфликт из-за острова Таити в Тихом океане, формально самостоятельного государства. В сентябре 1842 г. над островом был установлен французский протекгорат, что вызвало резкий протест британской дипломатии. Английский миссионер и консул на Таити, а к тому же еще торговец и аптекарь, Джордж Причард (Притчард; род. в 1796 г.) в конце 1843 г. поднял на острове восстание туземцев, за что был арестован французами. Эти события получили большой резонанс во французском обществе, приветствовавшем действия своих моряков и военных.

… Вернувшись в Сен-Жермен — тогда я еще не жил в Монте-Кри-сто… — Сен-Жермен (Сен-Жермен-ан-Ле) — город в 21 км к западу от Парижа; известен старинным замком, до сер. XVII в. одной из королевских резиденций. Дюма жил в Сен-Жермене с мая 1844 г. по весну 1845 г. в "Домике Генриха IV", а затем до июня 1847 г. на вилле Медичи, после чего ему пришлось переехать в свой замок Монте-Кристо, хотя тот еще не был полностью закончен.

… одна из моих лошадей заболела кожным сапом… — Сап — хроническая болезнь лошадей, верблюдов, кошек и людей; ее симптомы: специфические узелки, а затем язвы в органах дыхания и на коже; заболевших ею животных уничтожают.

… В лесу Везине жил мой старый друг. — Везине — лес в западных окрестностях Парижа; расположен в излучине Сены у городков Шату, Круасси и Ле-Пек; его пересекает дорога на Сен-Жермен; остаток древнейшего леса.

… Его звали Ватрен… — Ватрен, Бернар — реальное лицо, один из друзей Дюма по Виллер-Котре, сын старшего лесника и сам лесник; персонаж романа "Катрин Блюм" (см. примеч. к с. 392).

… его отец служил лесником в той части леса Виллер-Котре, где у моего отца было разрешение на право охоты. — Ватрен-отец — реальное лицо, упоминаемое в ряде произведений Дюма и в его "Мемуарах".

Дюма Дави де ла Пайетри, Тома Александр (1762–1806) — отец писателя; мулат с острова Сан-Доминго (соврем. Гаити), сын французского дворянина-плантатора и рабыни-негритянки; с 1789 г. — солдат королевской армии; с 1792 г. — офицер армии Французской республики; с 1793 г. — генерал; горячий республиканец, прославившийся своим гуманным отношением к солдатам и мирному населению, легендарными подвигами и физической силой; тяжело больной, вышел в отставку в 1802 г.

В Виллер-Котре будущий генерал попал в августе 1789 г. в составе отряда драгун, который прибыл туда для наведения порядка; там и состоялась его встреча с уроженкой этого города Мари Луизой Лабуре, матерью Дюма (поженились они 28 ноября 1792 г.). В 1802 г. отставной сорокалетний генерал поселился с семьей в окрестности Виллер-Котре и жил там до самой своей смерти.

390… был одним из самых деятельных старших лесников в Сен-Жермен-ском лесу. — Сен-Жерменский лес — старинный и красивый лес, простирающийся к северу от города Сен-Жермен на пространстве 4400 га по всей возвышенной части территории в излучине Сены; около городов переходит в парки; место охоты.

… переночуем у Коллине… — Коллине — реальное лицо, владелец кафе-ресторана "Домик Генриха ГУ", находившегося на углу большой террасы (она расположена на высоком берегу Сены, и с нее открывается прекрасный вид на Париж) в Сен-Жермен-ан-Ле, в здании, бывшем ранее часовней замка французского короля Генриха IV (см. примеч. к с. 531). Дюма жил в этом здании с мая 1844 по весну 1845 гг.

… закажите ему… котлеты по-беарнски… — Беарн — историческая провинция на юго-западе Франции. Генрих IV родился там и имел прозвище "Беарнец".

391… Лафонтен, которого упорно называют "старичок Лафонтен", как Плутарха называют "старичок Плутарх", сочинил басню о сойке. Он озаглавил эту басню "Сойка, нарядившаяся в павлиньи перья". — Героиня этой басни Лафонтена (см. примеч. к с. 217), сделав себе павлиний хвост, подверглась всеобщему осмеянию: ее не признавали своей ни сородичи, ни павлины. Содержание басни было заимствовано Лафонтеном у античных баснописцев. На русском языке она известна под названием "Ворона" в изложении И.А.Крылова (1769–1814).

Сойка — птица семейства вороновых; истребляет вредных насекомых, разоряет гнёзда мелких птиц.

Плутарх (ок. 45 — ок. 125) — древнегреческий писатель и историк; автор "Сравнительных жизнеописаний" знаменитых греков и римлян.

… миф о Сатурне, пожиравшем своих детей… — Сатурн — один из богов Древнего Рима, позднее отождествленный с древнегреческим Кроном (Кроносом), символом неумолимого времени. Согласно греческой мифологии, Кронос, свергнувший своего отца Урана и опасавшийся, что так же поступят и с ним собственные дети, сразу же пожирал новорожденных.

… покрыв его дроком и папоротником… — Дрок — род кустарников из семейства бобовых; растет главным образом в Средиземноморье, а также в умеренном поясе Европы.

392… Ватрену — у кого я дружески позаимствовал его имя, чтобы одарить им главного героя моего романа "Катрин Блюм"… — "Катрин Блюм" ("Catherine Blum") — детективный роман Дюма, впервые публиковавшийся в газете "Страна" ("Le Pays") с 21.12.1853 по 19.01.1854, а затем в двух томах в парижском издательстве Кадо в 1854 г.

… его ноги в длинных кожаных гетрах… — См. примеч. к с. 224.

394… наполниться подобно амфоре принцессы Навсикаи у источника или кувшину Рахили у колодца. — Амфора — в Древней Греции и Риме овальный сосуд с узким горлышком и двумя ручками, сделанный обычно из глины (с росписью или без нее), а также из металла (бронзы, серебра, золота), дерева или стекла; предназначался для хранения вина и масла.

Навсикая (Навзикая) — в древнегреческой мифологии, в "Одиссее" Гомера и античных трагедиях прекрасная царевна племени феаков; придя к морю вместе с подругами и рабынями стирать белье, она нашла на берегу моря Одиссея, потерпевшего кораблекрушение во время своих странствий, одела его и отвела в дом отца, который помог ему вернуться на родину.

Рахиль — библейский персонаж; младшая дочь Лавана, любимая жена прародителя древних евреев Иакова; он встретил ее у колодца и получил в жены как вознаграждение за четырнадцать лет работы. После долгого ожидания она стала матерью Иосифа, а затем Вениамина и умерла во время родов (Бытие, 29–35).

… не увлекается новшествами и пренебрегает химией… — То есть спичками, которые стали входить в оборот во Франции в 40-е гг. XIX в.

… Вечный жид был не лучше его приспособлен к ходьбе. — Вечный жид (или Агасфер) — персонаж средневековых народных легенд: иудей, ударивший Христа во время его шествия на казнь, а по другой версии — не разрешивший Иисусу отдохнуть у своего порога. За этот грех Агасфер был обречен скитаться по земле в ожидании второго пришествия Христа. Легенда о Вечном жиде обработана Дюма в романе "Исаак Лакедем" (1852–1853).

… Перед принцем он снимает с головы шляпу… — Принцами в средневековой Франции назывались члены царствующего дома и высшие аристократы, потомки независимых и полунезависимых владетелей. В XIX в. это название сохранилось лишь за сыновьями и родственниками монарха.

395… ни на одну линию не раздвигает зубов… — Линия — см. примеч. к с. 349.

… с каким кабаном вы имеете дело: молодым, трехлетком, двухлетком, одинцом или четырехлетком… — Кабан (дикая свинья, вепрь) — парнокопытное животное семейства свиней; охота на них нелегка и требует особой осторожности. Опасность, которую представляет кабан, зависит от его возраста. Трехгранные острые клыки направлены у молодых животных прямо вперед и образуют грозное оружие; наиболее опасны они у трехлеток, а на четвертом году жизни животного начинают загибаться и тупиться.

… он отличает секача от самки… — Секач — взрослый самец кабана.

…на английскую легавую суку с двойным нюхом… — Легавые (т. е. "ложащиеся" перед дичью) — группа пород охотничьих собак, гладко- и жесткошерстных; используются для охоты на пернатую дичь; обладая хорошим обонянием, разыскивают дичь и стойкой указывают охотнику место ее нахождения; разводятся во многих странах.

… вернулся на виллу Медичи. — Вилла Медичи — большой дом в Сен-Жермене, на краю парка; Дюма жил здесь с весны 1845 г. по июнь 1847 г., наблюдая за строительством замка Монте-Кристо; сюда приезжали друзья писателя и претендующие на это звание актрисы, а также дамы полусвета; уже здесь содержался целый зверинец: собаки, кошки, обезьяны, павлины, попугаи, фазаны и другая домашняя птица; в конце июня 1847 г. владелец виллы заявил, что собирается продавать ее, и Дюма переехал в свой недостроенный замок.

Вилла была названа в честь флорентийского рода Медичи, сыгравшего важную роль в истории средневековой истории Италии; представители этого семейства правили Флоренцией (с перерывами) с нач. XV в. до нач. XVIII в.

… Мишелю — моему садовнику, привратнику и доверенному лицу… — Фердинан Огюстен Мишель (род. в 1816 г.) — садовник на вилле Медичи, затем в замке Монте-Кристо, а после его продажи — кассир в журнале "Мушкетер".

396… дрался с большой пиренейской собакой… — Пиренейская собака — крупная испанская овчарка.

… пиренейского пса звали Мутоном, но вовсе не из-за его нрава… — Мутон (фр. mouton) означает "баран".

… подобно отцу из "Узницы" г-на д’Арленкура… — Арленкур, Шарль Виктор, Превод’ (1788–1856) — французский литератор: поэт, драматург, публицист, но главным образом крайне плодовитый романист; выходец из знатной и богатой семьи, он не носил титула виконта, который ему нередко ошибочно приписывают; писал по преимуществу исторические романы; находился под влиянием английского готического романа ужасов с его запутанной интригой, таинственными героями и т. п. Несмотря на тяжелый и не вполне правильный язык, напыщенный стиль и неправдоподобность многих ситуаций, его романы, написанные с несомненным темпераментом, имели большой успех во времена Реставрации. При Июльской монархии, которую он не принял, продолжал писать исторические романы, однако с явной политической тенденцией, направляя их против "узурпатора трона" — короля Луи Филиппа (см. примеч. к с. 452); после революции 1848 года написал несколько брошюр в защиту легитимизма и прав наследника Бурбонов графа Шамбора (за одну из них подвергся преследованиям). Однако в целом творчество д’Арленкура и сам автор к тому времени воспринимались уже, как правило, иронически.

… заговорил на бельгийский лад. — То есть на диалекте французского языка, на котором говорят валлоны — народность, населяющая Южную Бельгию.

397… подобно мещанину во дворянстве, который, сам того не подозревая, говорил прозой… — Имеется в виду Журден — глупый и богатый буржуа, стремящийся вести аристократический образ жизни; главный герой комедии-балета "Мещанин во дворянстве" Мольера (см. примеч. к с. 222). В одной из сцен пьесы Журден с удивлением узнает, что он, оказывается, всю жизнь, более сорока лет, говорит прозой, даже не подозревая об этом (II, 6).

398 …он — Картуш, Мандрен, Пулайе, Артифалъ! — Картуш (настоящее имя — Луи Доменик Бургиньон; 1693–1721) — знаменитый французский разбойник, действовавший в Париже и его окрестностях; отличался дерзостью, ловкостью и определенным организаторским талантом; был выдан властям своим другом и колесован; имя его стало нарицательным. История Картуша стала сюжетом для ряда литературных произведений. Молва окружила его имя легендами. Мандрен, Луи (1724–1755) — знаменитый французский фальшивомонетчик и предводитель шайки контрабандистов.

Пулайе — французский разбойник, упоминается в повести "День в Фонтене-о-Роз" (см. т. 35 настоящего издания, с. 92).

Артифаль — персонаж повести "День в Фонтене-о-Роз" (глава X; см. т. 35, сс. 89—108), разбойник.

… беседовали о подвигах — не воинских и любовных, подобно совершенным Амадисом, а об охотничьих. — Амадис — доблестный и галантный рыцарь, герой многих рыцарских романов, примыкающих к циклу сказаний о короле древних бриттов Артуре; древнейший из них — "Амадис Галльский" португальца Васко де Лобейра (1370).

… важно прохаживался по Пекскому мосту… — По Пекскому мосту через Сену проходит дорога из Парижа в Сен-Жермен.

… вы заговорили с овернским выговором. — Овернцы — жители Оверни (см. примеч. к с. 337), в XVIII–XIX вв. отсталого в экономическом и культурном отношении района; многие овернцы уезжали оттуда на заработки в другие места и даже за границу. Особенно много их оседало в Париже, где они занимались неквалифицированным трудом и без конца давали поводы для насмешек парижан. В XIX в. слово "овернец" стало на французском языке синонимом понятий "идиот", "тупица" и т. п.

399… С таким же успехом мы могли схватить Борея, похищающего Орифию. — Орифия — дочь мифического афинского царя Эрехфея (или Эрехтея), похищенная Бореем (см. примеч. к с. 356) и унесенная им во Фракию, где он женился на ней.

400 Вино из Луаре. — Речь идет об ординарных винах, изготавливающихся в департаменте Луаре (см. примеч. к с. 334) в основном фабричным способом. Резкий рост городского населения при Генрихе IV привел к увеличению спроса на ординарные вина и к почти полному исчезновению прекрасных вин Орлеана и его окрестностей: низкосортный виноград вытеснял ценные сорта.

… павильон, где разрешилась от бремени Анна Австрийская… — Анна Австрийская — см. примеч. к с. 137.

… окно, через которое сияющий Людовик XIII показал народу своего сына — Людовика XIV. — Людовик XIII (1601–1643) — король Франции с 1610 г.

Рождение в 1638 г. престолонаследника — будущего Людовика XIV (см. примеч. к с. 8) — было огромной радостью для короля и для всей Франции: до того в течение 23 лет брак королевской четы был бесплоден.

402… Возьмите на Сен-Жерменской железной дороге билет до

Везине… — Железная дорога на Сен-Жермен начала действовать в 1837 г. Поезда туда уходили с вокзала Со в южной части Парижа, у заставы Анфер; в настоящее время этот вокзал не существует.

Везине (Ле-Везине) — небольшой город западнее Парижа, на пути в Сен-Жермен, к югу от леса Везине.

… он поднимется с вами по Сене до Сен-Клу… — Сен-Клу — небольшой город на Сене у юго-западной окраины Парижа; известен был дворцом, окруженным большим парком; его построил во второй пол. XVII в. герцог Орлеанский, брат Людовика XIV; ныне дворец не существует. Сен-Клу лежит выше Сен-Жермена по течению Се ны, которая делает между этими двумя городами большую петлю.

… Госпожа Ватрен испуганно взглянула на нас. — Госпожа Ватрен, урожденная Луиза Брезет — жена Ватрена, знакомая Дюма по Виллер-Котре, племянница его учителя танцев; выведена в романе "Катрин Блюм".

403… Бедный генерал! — Последние годы своей жизни генерал Дюма,

убежденный республиканец, провел в опале у наполеоновского режима; кроме того, он жестоко страдал от последствий отравления в неаполитанском плену (1799–1801).

405… Подобно Аяксу, я собирался прибавить: "Невзирая на волю богов!" — Аякс (или Эант), сын Оилея, называемый Малым, один из греческих героев, осаждавших Трою, возвращаясь после войны домой, в бурю потерпел кораблекрушение, но был спасен богом моря Посейдоном (рим. Нептуном). Однако обуянный гордыней, Аякс воскликнул, что спасся вопреки воле богов. Тогда разгневанный Посейдон обрушил скалу, на которую он выбросил Аякса, и тот погиб.

406… мне сказал это господин Изидор Жоффруа Сент-Илер в последний раз, когда я ходил за яйцами в Ботанический сад… — Жоффруа Сент-Илер, Изидор (1805–1861) — французский зоолог, сын зоолога Этьенна Жоффруа Сент-Илера (см. примеч. к с. 469); с 1837 г. ассистент отца по кафедре зоологии при музее естествознания, с 1844 г. профессор; член Академии наук с 1833 г., автор ряда работ по зоологии; написал также биографию своего отца; в 1838–1850 гг. занимал в Ботаническом саду (см. примеч. к с. 268) кафедру зоологии позвоночных.

… в словаре Бешереля…на десять тысяч слов больше, чем в Академическом… — Бешерель, Луи Никола (1802–1884) — французский филолог, библиотекарь Лувра; ему принадлежат исследования по грамматике французского языка; издал известный "Национальный словарь, или Большой критический словарь французского языка" ("Dictionnaire national, ou Grand dictionnaire critique de la langue fran9aise"), считавшийся в свое время лучшим словарем, и положил основание толковым словарям типа Ларусса, Газье и др. Первое издание этого словаря вышло тремя тиражами в 1844, 1845 и 1846 гг., а восьмое — в 1860 г., в год выпуска "Истории моих животных". Его же изданием был "Национальный словарь, или Всеобщий словарь французского языка" ("Dictionnaire national, ou Dictionnaire universel de la langue fran9aise"), тоже переиздававшийся неоднократно.

Французская академия начала работу над словарем французского языка с 1638 г.; первое издание его вышло в свет в 1694 г.; второе — в 1718 г.; третье — в 1740 г.; четвертое — в 1762 г.; пятое — в 1798 г., а шестое — в 1835 г.

… фрикасе из цыпленка… — Фрикасе — см. примеч. к с. 228.

… Откройте Брийа-Саварена… — Брийа-Саварен, Ансельм (1755–1826) — французский писатель; автор книги "Физиология вкуса" ("Physiologie du gout", 1825).

… учился ли я играть на скрипке?.. Три года — читайте мои "Мемуары". — См. главу XXIII "Мемуаров" (см. примеч. к с. 381). В возрасте от 9 до 12 лет Дюма учился музыке в Виллер-Котре у местного органиста Антуана Никола Иро (1766–1836).

407… я не господин Энгр и не Рафаэль, чтобы обладать подобного рода упорством. — Энгр, Жан Огюст Доминик (1780–1867) — выдающийся французский художник; как и большинство художников того времени, создал большие живописные полотна на исторические, мифологические и религиозные темы, выполненные в классической манере, которая несколько напоминает его учителя, знаменитого французского художника-классициста Жака Луи Давида (1748–1825); одновременно оставил замечательные по мастерству и психологической глубине портреты; славился также как мастер изображения обнаженной натуры и превосходный рисовальщик. Рафаэль Санти (1483–1520) — выдающийся итальянский художник и архитектор, представитель Высокого Возрождения.

408… покинув коллеж, они заставляют говорить о себе не в связи с почетными наградами. — Коллеж — в XIX в. во Франции среднее учебное заведение, иногда закрытое.

411… этот дамоклов меч продолжает угрожать… — Дамоклов меч — в переносном смысле близкая и грозная опасность, нависшая над видимым благополучием. По преданию, Дамокл, любимец сиракузского тирана Дионисия I Старшего (ок. 432–367 до н. э.; правил с 406 г. до н. э.), завидовал богатству, власти и счастью своего повелителя. Чтобы показать непрочность своего положения, Дионисий посадил Дамокла на пиру в качестве правителя, но при этом велел повесить над его головой на конском волосе меч. Увидев такое, Дамокл понял призрачность счастья и благополучия тирана.

… Сержант-инструктор национальной гвардии… — О национальной гвардии см. примеч. к с. 210.

412… словно русский крепостной, приговоренный к наказанию кнутом. — Крепостной — в России XIX в. крестьянин, живший на земле помещика, который распоряжался его личностью, трудом и имуществом. Положение русского крепостного XIX в. мало отличалось от положения античного раба. Крепостное право было отменено в России 19 февраля 1861 г.

Удары кнутом — известное с давних пор судебное наказание в России. Кнут часто употреблялся в литературе как символ царского самодержавия; слово knout вошло во французский язык, и именно его употребил здесь Дюма.

Дюма посвятил теме крепостного права в России свои "Письма из Петербурга" ("Lettres de Saint-Petersbourg"; другое их название "Let-tres sur {’emancipation des esclaves en Russie" — "Письма об освобождении рабов в России"), опубликованные в газете "Век" (21.12.1858— 10.03.1859).

… качая головой, как человек, слабо убежденный в истине евангельского утверждения: "Ищите, и найдете". — "Ищите, и найдете" — слова Христа из молитвы о благих дарах Божьих (Матфей, 7: 7).

413… горчичным глазом, блестевшим, словно топаз. — Топаз — прозрачный драгоценный камень второго класса; бывает винно-желтого, голубого, розового и др. цветов.

414… число "три" угодно богам. — Число "три" во многих древних религиях считалось священным, что выражалось в существовании божественных триад — групп из трех родственных богов, постепенно сливавшихся в одно триединое божество. Это понятие и священство числа "три" воплотилось в христианскую Троицу — триединство Бога Отца (Яхве, или Саваофа), Бога Сына (Христа) и Бога Духа Святого.

416… за него вполне можно было бы отдать пятьсот франков как один лиар. — Лиар — см. примеч. к с. 239.

… Это был Маке… с ним я в то время писал "Шевалье де Мезон-Ру-жа". — Маке, Огюст Жюль (1813–1886) — литератор и драматург, многолетний соавтор Дюма, помогавший ему на протяжении 1842–1854 гг. при написании таких романов, как "Шевалье д’Арманталь", "Сильвандир", "Три мушкетера", "Дочь регента", "Граф Монте-Кристо", "Королева Марго", "Двадцать лет спустя", "Женская война", "Шевалье де Мезон-Руж", "Госпожа де Монсоро", "Бастард де Молеон", "Джузеппе Бальзамо", "Сорок пять", "Виконт де Бражелон", "Ожерелье королевы", "Черный тюльпан", "Анж Питу", "Олимпия Клевская", "Инженю", а также ряда пьес. "Шевалье де Мезон-Руж" ("Le chevalier de Maison-Rouge") принадлежит к произведениям, в которых Дюма обращается к теме Великой французской революции; роман печатался в газете "Мирная демократия" с 21.05.1845 по 12.01.1846; отдельным изданием вышел в 1846 г. в четырех томах у Кадо.

… Это был де Фиенн… — Фиенн-Матарель, Шарль (р. в 1814 г.) — французский литератор, соавтор ряда водевилей, сотрудник и администратор газеты "Siecle" ("Век"); с 1849 по 1856 г. вел там отдел театральной критики.

… Это была Атала Бошен, так прелестно исполнившая роль Энн Дэмби в "Кине"… — Бошен, Луиза, известная под именем Атала (1817–1874) — французская актриса; выступала на сценах Парижа (в Комеди Франсез, Водевиле, Варьете, Историческом театре) и Лондона (в Друри-Лейн); играла в пьесах Дюма, в частности в "Кине": роль Энн Дэмби, богатой наследницы, которую опекун насильно хочет выдать замуж.

"Кин" ("Кеап") — пятиакгная пьеса Дюма, поставленная в парижском театре Варьете 31 августа 1836 г.; вышла и переиздана в том же году в парижском издательстве Барба; возобновлена в театре Амбигю 20 июля 1840 г. под названием "Кин, или Беспутство и гениальность"; посвящена великому английскому актеру Эдмунду Кину (1787–1833), скончавшемуся в нищете после бурно проведенной жизни.

… она должна была с чувством сыграть Женевьеву в "Жирондистах". — Женевьева — персонаж пятиакгной пьесы "Шевалье де Мезон-Руж, эпизод времен жирондистов" ("Le chevalier de Maison-Rouge, episode du temps des girondins"), инсценировки романа "Шевалье де Мезон-Руж", впервые представленной в Историческом театре 3 августа 1847 г.

Жирондисты — политическая группировка в высших представительных учреждениях Франции: Законодательном собрании (1791–1792) и Конвенте (1792–1795); представляла интересы выигравшей от Революции крупной торговой и промышленной буржуазии, главным образом провинциальной; название получила от департамента Жиронда на юге Франции, депутатами которого были многие ее лидеры. С марта 1792 по май 1793 гг. эта группировка стояла у власти, стремясь приостановить развитие Революции. В результате народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. в Париже жирондистское правительство было свергнуто, жирондистские депутаты были изгнаны из Конвента, а многие лидеры Жиронды казнены. После переворота 9 термидора уцелевшие жирондисты вернулись в Конвент, однако самостоятельной роли уже не играли.

… Наконец, это был мой сын. — Александр Дюма-сын (1824–1895) — узаконенный писателем сын от его любовницы Лауры Лабе (1794–1868); французский писатель, автор романов и пьес; член Французской академии (1875); русскому читателю известен главным образом по знаменитому роману "Дама с камелиями" (1848) и по написанной на его основе одноименной драме (1852).

Игра в бочку — распространенная во Франции игра на развитие ловкости: в ней требуется попасть металлическими битами в отверстия на верхней стороне специального ящика, связанные с гнездами на его передней открытой стороне; попадание в то или иное гнездо приносит игроку определенное количество очков.

417… глаза его сверкали красным пламенем, словно два карбункула. — См. примеч. к с. 235.

… мне надо было сочинить три фельетона. — Фельетоном во времена Дюма называлась не сатирически-обличительная статья, как теперь, а какой-то раздел либо глава романа, печатавшегося частями в газете. Такие романы-фельетоны были весьма популярны. Многие произведения Дюма впервые были опубликованы в газетах именно в виде серии фельетонов.

… Зимой на мне суконные брюки, летом — канифасовые. — Канифас — плотная, мягкая, главным образом хлопчатобумажная ткань (обычно с рельефными полосками).

… дал обет одевать его во все белое… — Здесь намек на принятый во Франции обычай посвящать детей Богоматери и в знак этого одевать их до определенного возраста во все белое. Белые одеяния во Франции носили также члены религиозного ордена, посвященного Святой Деве (их называли "Белые одежды").

… В то время я писал "Бастарда де Молеона"… — Роман "Бастард де Молеон" ("Le batard de Mauleon") впервые был опубликован в виде фельетонов в парижской газете "Торговля" ("Le Commerce") с 20.02.1846 по 16.10.1846; в 1846–1847 гг. вышел в 9 томах в издательстве Кадо.

… подарив его дону Фадрике, брату дона Педро. — Дон Фадрике. де Кастилья (1334–1358) — внебрачный сын короля Кастилии Альфонса XI, правившего с 1312 по 1350 г.; брат Энрике Трастамаре и сводный брат короля Педро I Жестокого, по приказу которого был убит за участие в заговоре; великий магистр (глава) духовно-рыцарского ордена Святого Иакова, основанного в Кастилии в 1175 г. Педро I Жестокий (1334–1369) — король Кастилии и Леона с 1350 г. По словам испанского летописца Лопеса де Аяла, "многих убил он за свое царствование и ущерб причинил великий". Некоторые историки считают описание его жестокостей преувеличением, так как хроники, содержащие эти сведения, составлялись в царствование его сводного брата Энрике Трастамаре (1338–1379), который сверг брата и захватил престол Кастилии в 1369 г. (правил под именем Генриха II Трастамаре), и его наследников.

418… Создателем вводного рассказа был Ариосто. — Ариосто, Лодовико (1474–1533) — крупнейший итальянский поэт эпохи Возрождения,

сочинявший стихи и комедии; прославился как автор героической поэмы "Неистовый Роланд", в которой основные сюжетные линии переплетены со множеством других эпизодов. Был на службе у герцога Альфонса I Феррарского (1505–1534) и выполнял поручения, сопряженные с риском для жизни; его встречи с бандитами вызывали массу легенд и положили начало в итальянской литературе рассказам о разбойниках.

419… Сократ говорил своим ученикам: "Первое правило мудрости таково: познай самого себя". — Сократ (470/469 — 399 до н. э.) — древнегреческий философ; один из основоположников диалектики, почитавшийся в древности как идеал мудреца; жил в Афинах, был обвинен в "поклонении новым божествам" и "развращении молодежи"; приговоренный к смерти, он выпил яд цикуты.

"Познай самого себя" — надпись в храме Аполлона в Дельфах (см. примеч. к с. 53).

… казался желчным и нервным сангвиником… — Сангвиник — человек легковозбудимый, ярко выражающий свои эмоции и легко их сменяющий.

420… желая немного развеять его сплин… — Сплин (англ, spleen) — устаревшее название подавленного настроения, уныния; в кон. XVIII — нач. XIX в. иронически назывался свойством английского характера.

… знание физиогномики сочеталось у них с осторожностью… — Физиогномика — см. примеч. к с. 22.

… со скрежетом, напоминающим тот, что издают ожидающие пищи львы г-на Мартена. — Мартен (Мартин), Анри (1793–1882) — знаменитый дрессировщик; родился в Голландии, был матросом, потом начал дрессировать лошадей, а затем стал укротителем диких животных; 3 декабря 1829 г. открыл в Париже зверинец, где показывал весьма популярные номера с укрощенными зверями; позднее для него написали специальную драму, где он играл роль человека, брошенного на растерзание диким зверям, но в решительную минуту лев, которому его отдали, начинал лизать ему руки; собрав достаточно денег для безбедной жизни навсегда оставил свое опасное ремесло.

421… соблазнился зеленой мартышкой и голубым ара. — Зеленая мартышка — вид небольших обезьян (длина тела до 50 см) из рода мартышек, обитающих в Эфиопии и верховьях Нила; имеют шерсть серо-зеленого оттенка.

Ара — род длиннохвостых попугаев с ярким оперением.

… если положиться в этом вопросе на классификацию Кювье… — Кювье — см. примеч. к с. 268.

… совершил небольшую поездку в Гавр… — Гавр — см. примеч. к с. 316.

… выбор между безделушками из слоновой кости, китайскими веерами и карибскими трофеями. — Карибы — группа индейских племен Южной Америки, объединяемая общим языком; жили на территории Венесуэлы, Гвианы, Бразилии и на Антильских островах; к XX в. почти все вымерли в результате европейской колонизации.

… подобно Гамлету, // Печальный, опустив руки и в роли и в жизни… — Вероятно, имеется в виду Гамлет из пятиактной пьесы Дюма и Поля Мёриса "Гамлет, принц Датский" ("Hamlet, prince du

Danemark"), написанной в 1842–1844 гг. и принятой в Комеди Франсез в 1844 г., но не сыгранной; была исполнена в Историческом театре 15 декабря 1847 г. в костюмах, скопированных с картин Лемана и Делакруа; впервые напечатана в 1847 г. в издательстве Дюпре. Структура этой переделки пьесы Шекспира и ее концовка сильно отличаются от оригинала. Но не исключено, что здесь имеется в виду и одноименная пьеса Дюсиса (см. примеч. к с. 579).

422… рискуя при этом повторением случая с ара полковника Бро (смотри в моих "Мемуарах"). — О полковнике Бро и его попугае, напавшем на Дюма и чуть было не убитым им, см. главу СХ "Мемуаров".

… если не опасаться, что с меня потребуют выкуп Дюгеклена… — Дюгеклен, Бертран (1320–1380) — знаменитый французский воин и полководец, коннетабль (главнокомандующий) Франции; родом из Бретани; участник Столетней войны с Англией; прославился в многочисленных сражениях и на рыцарских турнирах, в которых участвовал с юных лет; внес большой вклад в средневековое военное искусство. О Дюгеклене еще при его жизни стали складывать песни и баллады, а впоследствии его имя окружило множество легенд, в которых он неизменно выступает как образец не только доблести, но и всех рыцарских добродетелей (что не всегда согласуется с истиной).

За свою военную карьеру Дюгеклен попадал в плен и бывал выкуплен несколько раз; здесь речь идет о его пленении англичанами в 1364 г. Коннетабль был выкуплен за колоссальную по тем временам сумму в 100 000 ливров, которые внесли король Франции, папа и некоторые союзные им монархи.

… мое лицо, менее других распространяемое посредством живописи, гравюры или литографии… — Гравюра — см. примеч. к с. 362. Литография — вид графического искусства, писание, черчение и рисование на камне иглою, особыми чернилами или карандашом и воспроизведение на бумаге сделанного изображения; так же называется способ печатания, при котором рисунок наносят на плоскую поверхность специального камня (известняка) жирным веществом, а пробельные участки увлажняют и делают таким образом невосприимчивыми к краске, — он применяется для производства художественных оттисков.

… отсутствие портрета или бюста возместили мои друзья Шам и Надар, широко прославившие меня… — Шам — псевдоним Амедея де Ное (1819–1879) — известного французского художника-кари-катуриста, литератора, автора ряда либретто.

Надар — псевдоним Феликса Турнашона (род. в 1820 г.), известного французского художника-карикатуриста и фотографа.

423… стоили сорок су. — Су — см. примеч. к с. 36.

… напоминал поддельного Робинзона Крузо. — Робинзон Крузо — главный герой одноименного знаменитого романа английского писателя Даниеля Дефо (ок. 1660–1731), изданного в 1719 г.; как и его реальный прототип, потерпев кораблекрушение, он двадцать лет провел на необитаемом острове. Вместе с ним жил попугай, с которым он разговаривал; рядом с ним были также собаки и козы.

… заняв все переднее сиденье в дилижансе до Руана. — Дилижанс — см. примеч. к с. 211.

Руан — город и крупный морской порт на реке Сена, в 100 км от ее устья; главный город исторической провинции Нормандия.

… От Руана до Пуаси я добрался по железной дороге… — Пуаси — городок, расположенный в 27 км от Парижа в западном направлении у опушки Сен-Жерменского леса, в департаменте Сена-и-Уаза.

… от Пуаси до виллы Медичи — в двухместной берлине… — Берлина — большая дорожная двухместная коляска, изобретенная в Берлине (отсюда ее название).

… которую нанял в столице графства Людовика Святого. — Людовик IX Святой (1214–1270) — король Франции с 1226 г., причислен клику святых (1297); принадлежал к династии Капетингов; родился в Пуаси и иногда подписывался: "Луи де Пуаси".

424… знаю свой "Словарь естественной истории". — В первой пол. XIX в.

во Франции выходил целый ряд многотомных естественно-исторических изданий с таким названием. Здесь, скорее всего, имеется в виду либо двухтомный "Систематический краткий словарь естественной истории, составленный старейшими профессорами" ("Dictionnaire raisonne et abrege d’histoire naturelle, par les anciens professeurs", Paris, 1822), либо шестнадцатитомный "Классический словарь естественной истории" ("Dictionnaire classique d’histoire naturelle", Paris, 1822–1829). В его издании принимали участие многие видные естествоиспытатели того времени.

Кан — старинный город в Нормандии, в департаменте Кальвадос на северо-западе Франции, в 225 км к западу от Парижа; крупный речной порт при слиянии рек Орн и Одон.

… принесите мне Буйе. — Буйе, Мари Никола (1798–1864) — французский философ и лексикограф, инспектор Парижского университета, автор ряда словарей; здесь, вероятно, имеется в виду изданный в 1842 г. "Всеобщий словарь истории и географии" ("Dicton-naire universel d’histoire et de geographic"), который к сер. XIX в. выдержал более двадцати изданий.

426 Каде де Гассикур — имеется в виду либо Луи Клод Каде де Гассикур (1731–1799), фармацевт, член Академии наук, главный фармацевт армий Германии и Португалии; либо его сын Шарль Луи Каде де Гассикур (1769–1821), фармацевт, литератор, в 1809 г. личный врач Наполеона.

Кадуцей — жезл античного бога-покровителя атлетов, путешественников и купцов, вестника богов Меркурия; имеет вид ветви лавра или палки, обвитой двумя змеями, с навершием — орлом с расправленными крыльями; отождествлен с золотым жезлом Гермеса (греческого аналога Меркурия): с помощью жезла тот мог проходить из царства живых в царство мертвых и наоборот, а также насылать сны. Кадуцей первоначально символизировал мир во время торговых операций на определенной территории, позднее стал эмблемой торговцев.

Как (Какус) — в древнеримской мифологии огнедышащее чудовище, опустошавшее поля в местности, где позднее возник Рим; по другому варианту мифа — разбойник и грабитель; был убит Гераклом, у которого похитил несколько коров, упрятав их в своей пещере.

Кадомус (Кадомум) — латинское название города Кан.

… главный город департамента Кальвадос… — Кальвадос — департамент в Северо-Западной Франции на территории исторической провинции Нормандия; известен производимой там кустарным способом крепкой яблочной водкой (самогоном).

… на Орне и Одоне… — Река Орн впадает в пролив Ла-Манш; с ней сливается речка Одон; в XVII в. река Орн заилилась и морские перевозки по ней резко сократились; они оживились лишь с открытием Орнского обводного канала, вступившего в строй в 1857 г.

… Захвачен англичанами в 1346и 1417. Вновь отбит французами… — Здесь имеются в виду эпизоды Столетней войны (1337–1453) между Англией и Францией.

… Родина Малерба, Лефевра, Шорона… — Малерб, Франсуа де (ок. 1555–1628) — французский поэт, теоретик классицизма. Лефевр, Танеги (1615–1672) — французский филолог, эрудит и гуманист; издавал и переводил произведения латинских авторов классического периода римской литературы.

Шорон, Александр Этьенн (1772–1834) — французский профессор музыки, дирижер, автор известного "Исторического словаря музыкантов" ("Dictionnaire historique des musiciens", 1810–1811).

… 9 кантонов — Бургебюс, Виллер-Бокаж… — Кантон — низовая административно-территориальная единица во Франции. Бургебюс — селение в 10 км к юго-востоку от Кана.

Виллер-Бокаж — селение в 26 км к юго-западу от Кана.

… 205 коммун… — Коммуна — низшая единица территориального устройства во Франции и одновременно название органа ее самоуправления.

… Кан был столицей Нижней Нормандии. — Нормандия — историческая провинция на северо-западе Франции, некогда самостоятельное графство. Нижняя Нормандия охватывает западную часть провинции и включает департаменты Кальвадос, Манш и Орн.

Перитонит — воспаление брюшины.

Перу — государство в Южной Америке, ставшее независимым в 1824 г. в ходе войны испанских колоний в Америке за независимость (1810–1826).

… Попугаи моногамны… — Моногамия — единобрачие; форма брака, состоящая в устойчивом сожительстве особей мужского и женского пола; характерна для большинства птиц и многих млекопитающих.

… Господин Ламуру сообщает нам подробности. — Л амуру, Жан Винсент Феликс (1779–1825) — французский натуралист.

427… услышав о внезапной кончине г-на Персиля… — Вероятно, имеется в виду Жан Шарль Персиль (1785–1870) — французский адвокат и политический деятель, пэр Франции (1839), министр юстиции (ноябрь 1834 — февраль 1836 и сентябрь 1836 — апрель 1837), сенатор (1864). Его фамилия происходит от фр. слова persil — "петрушка".

… ехал в кабриолете с одним из моих друзей. — Кабриолет — легкий одноконный двухколесный экипаж.

… сказал моему другу, что родился в департаменте Эна. — Департамент Эна расположен на севере Франции у границы с Бельгией; административный центр — город Лан (см. примеч. к с. 211).

428 Обсерватория — см. примеч. к с. 324.

…Департамент генерала Фу а, господина Мешена, господина Лербетта и господина Демустье, автора "Писем к Эмилии о мифологии". — Фуа, Максимилиан Себастьен (1775–1825) — французский генерал и политический деятель, убежденный республиканец; участник революционных и наполеоновских войн; с 1819 г. член Палаты депутатов, где был одним из лидеров оппозиции монархии Бурбонов. Дюма по его рекомендации поступил в 1823 г. на службу к герцогу Орлеанскому (об этом рассказано в главе LXXII "Мемуаров") и посвятил ему один из первых своих поэтических опытов: "Элегию на смерть генерала Фуа" ("Elegie sur la mort du general Foy", 1825). Мешен, Александр Эдм (1762–1849) — французский политический деятель, администратор; префект ряда департаментов; депутат в 1834 г.

Лербетт (1791–1864) — французский политический деятель, депутат от Суасона в 1831–1848 гг.; принадлежал к оппозиции. Демустье, Шарль Альбер (1760–1801) — французский литератор, поэт и переводчик; уроженец Виллер-Котре.

"Письма к Эмилии о мифологии" ("Lettres a Emilie sur la mytholo-gie") — сочинение Демустье в шести частях, вышедшее в свет в Париже в 1786–1798 гг.

429… Вы знаете Лан? — Лан — см. примеч. к с. 211.

… Вы стоите за орфографию господина Марля? — Марль (1795–1863) — французский лингвист, филолог; выступал за радикальную реформу орфографии (за написание слов по произношению); редактор и основатель "Грамматического и дидактического журнала французского языка" ("Journal grammatical et didactique de la langue fransaise"), выходившего в 1826–1840 гг.; в 1834 г. сотрудничал с Дюма в журнале мод, литературы, театра и изящных искусств "Психея" ("Psyche"); автор ряда книг.

… я знаю Лаон, древний Bibrax и средневековый Laudanum… — Bibrax — Бибракг, город племени ремов в Бельгийской Галлии, близ современного Лана.

Laudanum (а также Lugdunum clavatum, Laudunum) — латинское название Лана.

… там есть башня, построенная Людовиком Заморским… — Людовик IV Заморский (921–954) — король Франции из династии Каролингов, сын Карла III, коронован в 936 г.; "Заморским" его называли из-за воспитания, полученного им в Англии.

… там продают очень много артишоков. — Артишок — многолетнее травянистое растение; его цветки, покрытые чешуйками, собираются в крупные корзинки; основания корзинок, нижние части чешуек и иногда корни употребляются в пищу.

… А Суасон? Суасон вы знаете? — Суасон — см. примеч. к с. 211.

… Суасон — Noviodunum. — Noviodunum (или Augusta Suessionum, Suessiones) — латинское название Суасона.

… там стоит собор святого Медарда — великого писуна. — Святой Медард (Медар; ок. 457 — ок. 545) — один из первых французских христианских иерархов, епископ городов Нуайона и Турне в Северной Франции; его день празднуется 8 июня; с его именем связаны многие народные приметы.

… Суасон, родину Луи д'Эрикура, Колло дЭрбуа, Кинетта… — Эрикур дю Ватье, Луи д* (1687–1752) — французский юрист.

Колло д’Эрбуа, Жан Мари (1749–1796) — французский политический деятель, участник Великой французской революции, якобинец; по профессии актер; депутат Конвента и член Комитета общественного спасения; один из организаторов переворота 9 термидора.

Кинетт, Никола Мари, барон де Рошмон (1762–1821) — французский политический деятель; член Конвента, голосовавший за смерть короля; член Совета пятисот; в июне 1799 г. министр внутренних дел, после 18 брюмера советник Наполеона; во время Ста дней стал пэром.

… место, где Хлодвиг победил Сиагрия… — Сиагрий (ок. 430–487) — римский полководец и последний наместник Римской империи в Галлии (главным городом которой был Париж); в 486 г. потерпел поражение от Хлодвига (см. примеч. к с. 382) при Суасоне, бежал в Тулузу, но был выдан Хлодвигу, который приказал его убить.

… где Карл Мартелл разбил Хилъперика… — Карл Мартелл (от позднелат. martellus — "молот"; ок. 688–741) — майордом (правитель) Франкского государства Меровингов с 715 г.; сын Пипина Геристальского из рода Пипинидов (позднее они стали называться Каролингами); восстановив политическое единство Франкского королевства, фактически сосредоточил в своих руках верховную власть при последних королях династии Меровингов; прославился победой над арабами в битве при Пуатье (октябрь 732 г.), тем самым остановив арабскую экспансию в Европе; подчинил своей власти фризов и аллеманов; его успехи обеспечили переход королевской власти в 751 г. к Каролингам при его сыне Пипине Коротком (714–768).

Хильперик II (ок. 670–720) — король Нейстрии (в ту пору фактически самостоятельного государства на северо-западе соврем. Франции) с 715 г.; в 719 г. был побежден Карлом Мартеллом.

… где умер король Роберт… — Роберт I (ок. 865 — 923) — король Франции из династии Капетингов с 922 г.; погиб 16 июня 923 г. в битве при Суасоне.

Брен-сюр-Вель (Бренна-Веле) — городок в 13 км к юго-востоку от Суасона.

Ульши-лё-Шато — небольшой город в 18 км к югу от Суасона.

Вайи-сюр-Эн (Вайи-на-Эне) — селение в 13 км к северо-востоку от Суасона.

Вик-сюр-Эн (Вик-на-Эне) — селение в 14 км к западу от Суасона. Виллер-Котре — см. примеч. к с. 384.

Villerii ad Cotiam Retiae — латинское название Виллер-Котре.

430… старый замок времен Франциска Первого… — Франциск I —

см. примеч. к с. 221.

… автора "Монте-Кристо" и "Мушкетеров". — "Граф де Монте-Кристо" (1844–1846) — один из самых известных романов Дюма; действие романа разворачивается в 1814–1838 гг.

"Три мушкетера" (1844) — самый знаменитый роман Дюма.

… впрочем, он негр. — Дюма был квартерон (негр на одну четверть), так как бабушка его со стороны отца была рабыня-негритянка.

… негр и родился в Конго или Сенегале. — Конго, Сенегал — см. примеч. к с. 283.

… я из Нантера. — Нантер — старинный город в 13 км к северу от Парижа и неподалеку от Сен-Дени; славится церковью и часовней святой Женевьевы.

… Ия прочел: "Статистика департамента Эна". — Речь идет об одном из томов ежегодника, издававшегося в Лане; выходил то под названием "Статистика департамента Эна" ("Statistique du departement de l’Aisne"), то под названием "Административный, исторический и статистический ежегодник департамента Эна" ("Annuaire administratif historique et statistique du departement de l’Aisne"). Ежегодник содержал разнообразные сведения о департаменте, в котором он издавался. В руках кучера, по-видимому, был один из томов, вышедших в 20-е годы.

431… надо заказать у Лорана жердочку…и клетку у% Тру я… — Лоран и Труй — реальные лица, парижские торговцы.

… здесь есть один маленький овернец… — Овернец — см. примеч. к с. 337.

432… этот юный аллоброг… — Аллоброги — большой кельтский народ из Нарбонской Галлии, живший на территории соврем. Восточной Франции и Западной Швейцарии. Однако на землях Оверни (Центральная Франция) жили в древности не аллоброги, а арверны — галльское племя, давшее название провинции.

… мы сделаем из него анаграмму. — Анаграмма — слово или словосочетание, которое образуется из расположения в ином порядке букв, составляющих исходное слово.

… Остережемся обвинения в диффамации… — Диффамация — опубликование в печати сведений (действительных или мнимых), позорящих кого-либо.

433 Красное дерево — название красной и коричневой древесины ряда тропических деревьев, а также их самих; прочное, хорошо полируется, используется в производстве мебели.

Палисандровое дерево — красиво окрашенная древесина некоторых южно-африканских видов деревьев; из него изготовляются предметы роскоши, мебель, музыкальные инструменты.

Розовое дерево — деревья из семейства Розановых (розоцветных) растений; встречаются во всех странах света; используется для производства мебели.

Буль, Андре Шарль (1642–1732) — французский художник-столяр, искусный резчик, гравер и рисовальщик, придворный мастер Людовика XIV; создал особый стиль дорогой дворцовой мебели. Ореховая мебель — изготовленная из древесины деревьев семейства ореховых, которые растут преимущественно в горах Южной Европы, Азии и Америки.

… на козетке, стоявшей на месте камина… — Козетка (от фр. causer — "беседовать") — небольшой диванчик, на котором два человека могут сесть рядом для разговора.

434… это Антони… Иначе говоря, найденыш… — Найденный котенок назван в честь заглавного героя пьесы Дюма "Антони" — подкидыша, хотя и вступившего впоследствии в высшее общество, но все время страдающего от воспоминаний детства.

Пьеса была написана в 1831 г. и явилась одной из первых романтических пьес на современную тему; премьера ее состоялась в театре Порт-Сен-Мартен в Париже 3 мая 1831 г.; имела у публики большой успех.

… следите… чтобы он не съел моих астрильд, моих амадин, моих рисовок, моих вдовушек и моих ткачиков. — Астрильды — род птиц из отряда ткачевых.

Амадины — род небольших красивых птиц из отряда тканевых; живут в Африке; были объектом промысла в западной части континента в XIX в.: их в большом количестве отлавливали и вывозили в Европу; хорошо переносят неволю.

Рисовки — маленькие птицы из рода амадин; их родина — Юго-Восточная Азия, откуда они распространились и в Африку; кормятся преимущественно на рисовых полях, чем и объясняется их название.

Вдовушки — род птиц из отряда тканевых; обитают главным образом в тропической Африке; обладают красивым и пышным оперением, которое мешает им летать, и поэтому в основном живут на земле; в Европе в XIX в. этих птиц охотно содержали в клетках. Ткачик — см. примеч. к с. 345.

436… полюбовавшись голландским стипо… — Стипо (ит. stipo) — шкафчик-секретер, украшенный резьбой.

… ренессансным ларем… — Ренессанс ("Возрождение") — период в культурном и идейном развитии стран Западной и Центральной Европы в XIV–XVI вв., переходный от средневековья к новому времени. Отличительные черты этого времени — его антифеодальный и антицерковный характер, гуманистическая направленность, обращение к культурному наследию древности, как бы его возрождение.

… рассмеявшись в лицо китайскому болванчику… — Китайский болванчик — см. примеч. к с. 238.

… подняв на уровень глаз венецианский бокал… — Венеция в средние века (с XIII в.) славилась художественными изделиями из чрезвычайно тонкого и прозрачного стекла; производство, расцвет которого падает на XVI–XVIII вв., велось на острове Мурано близ города, и секреты выделки строго охранялись.

437… вы летели, словно у вас был волшебный плащ Мефистофеля… — Мефистофель — в средневековых легендах и в литературе средних веков и нового времени имя одного из духов зла, дьявола, которому человек продает свою душу; герой трагедии Гёте "Фауст".

У Мефистофеля был изысканный атласный плащ, с помощью которого он мог летать ("Фауст", I, 4, "Комната для занятий").

… Моя мать была жива. — Мари Луиза Элизабет Лабуре (1769–1838) — дочь трактирщика из Виллер-Котре, вышедшая в ноябре 1792 г. замуж за отца писателя; овдовела в 1802 г. и осталась почти без средств к существованию; вслед за горячо любимым и любящим сыном переехала в 1824 г. в Париж; с 1829 г. была парализована.

… я служил у г-на герцога Орлеанского, и это давало полторы тысячи франков. — В канцелярии герцога Орлеанского (будущего короля Луи Филиппа — см. примеч. к с. 452) Дюма работал с 10 апреля 1823 г. сверхштатным писцом с окладом 1200 франков в год, с февраля 1824 г. — 1600 франков в год, а с 10 апреля 1824 г. — делопроизводителем. Канцелярия находилась на четвертом этаже дворца Пале-Рояль.

В феврале 1827 г. Дюма был переведен в канцелярию вспомоществований, с января 1828 г. работал в архиве; с 20 июня 1829 г. (и до событий Июльской революции) служил помощником библиотекаря у герцога Орлеанского.

… Мы жили на Западной улице… — Западная улица — расположенная на левом берегу Сены, с 1868 г. составляет южный отрезок современной улицы Ассаса (между улицей Вожирар и авеню Обсерватории).

… мне требовалось полчаса на то, чтобы дойти от Западной улицы до моей канцелярии, расположенной в доме № 216 по улице Сент-Оноре… — Улица Сент-Оноре — одна из центральных в Париже; ведет от дворцов Лувр и Пале-Рояль к западным предместьям города.

… провожал меня до улицы Вожирар. — Улица Вожирар — одна из самых длинных в Париже; идет от Люксембургского сада в юго-западном направлении; в нач. XIX в. выходила на отдаленные окраины города; известна с XIV в.; проложена на месте древнеримской дороги; современное название получила от селения Вожирар (путь туда шел по этой улице).

… Там была для него граница, круг Попилия. — Имеется в виду оригинальный дипломатический прием, который применил Кай По-пилий Ленат (II в. до н. э.), посланный Римом к сирийскому царю Антиоху IV с требованием прекратить завоевание Египта. Когда Антиох попросил дать ему время на размышление, Попилий очертил около него круг на земле и заявил: "Прежде чем выйти из этого круга, дай точный ответ, который я бы мог передать сенату". Пораженный неожиданностью такого демарша, царь уступил. Эта история содержится у Тита Ливия (XLV, 12).

438… посреди Западной улицы, там, где она выходит на улицу Вожирар: он сидел на заду, устремив взгляд в даль улицы Ассаса. — Улицей Ассаса в ту пору назывался только северный отрезок современной улицы этого названия (к северу от улицы Вожирар); в 1868 г. в нее вошла продолжавшая ее к югу Западная улица; расположена в левобережной части Парижа; названа в честь французского офицера, шевалье Никола Луи д’Ассаса (1733–1760), капитана Овернского полка. Во время ночной разведки он был захвачен противником, однако успел предупредить своих солдат, закричав: "Ко мне, овернцы, здесь враги!" — и был заколот штыками. Его героизм прославил Вольтер.

Жиро, Пьер Франсуа Эжен (1806–1881) — французский художник и гравер.

439… идти все время прямо до колонны Бастилии. — Имеется в виду Июльская колонна высотой 52 м, воздвигнутая в 1840 г. в память погибших во время Июльской революции 1830 г. (прах их был захоронен в цоколе сооружения); увенчана "Гением Свободы" — бронзовой статуей работы французского скульптора О.А.Дюмона (род. в 1801/1804 гг.); установлена на площади Бастилии, которая была распланирована на месте разрушенной в 1789 г. крепости-тюрьмы Бастилии.

… перейдешь Аустерлицкий мост, увидишь перед собой решетку… — Аустерлицкий мост переброшен через Сену в Париже; построен в 1802–1807 гг.; назван в честь победы Наполеона над армиями Австрии и России в декабре 1805 г. у селения Аустерлиц (ныне Славков в Чехии); расположен у восточных окраин Парижа нач. XIX в., южнее площадей Бастилии и Революции; у его южного конца, на левом берегу Сены, начинается Ботанический сад.

… и спросишь обезьянник господина Тьера. — Возможно, здесь насмешка над кабинетом министров, который называли обезьянником Тьера (см. примеч. к с. 558).

… Алексис, прозванный Су луком, был негритенок тринадцати или четырнадцати лет… — Алексис — чернокожий, состоящий в услужении у Дюма; позже вступил во французскую армию; прозвищем его стало имя реального исторического персонажа.

Сулук, Фаустин Эли (ок. 1782–1867) — негр, участник войны за независимость Гаити, генерал (1843), президент (1847–1849), император под именем Фаустина I (1849–1859); правил как деспот, отрекся от престола в результате восстания армии.

Во Франции Сулуком презрительно называли Наполеона III (см. примеч. к с. 388), который достиг престола, совершив государственный переворот 2 декабря 1851 г.

… Однажды Дорваль пришла ко мне обедать… — Дорваль, Мари Томаз Амели (настоящая фамилия — Делоне; 1798–1849) — французская драматическая актриса, пользовавшаяся в 20-30-х гг. XIX в. большой известностью в ролях романтического репертуара. Дюма был знаком с Дорваль и даже некоторое время был близок с ней, высоко ценил ее талант и после ее смерти выпустил книгу "Последний год Мари Дорваль" (1855).

Антильские острова — см. примеч. к с. 351.

440… когда недостает жаркого, я поступаю подобно госпоже Скаррон —

рассказываю истории. — Госпожа Скаррон (в девичестве Франсуаза д’Обинье; 1635–1719) — с 1652 г. жена поэта и писателя Пьера Скаррона (1610–1660). Несмотря на тяжелую болезнь, приковавшую его к инвалидному креслу, Скаррон славился остроумием и веселым нравом и их небогатый дом был центром притяжения для многих известных людей того времени. Гости Скаррона ценили красоту, ум, любезность его молодой жены и особенно свойственное ей искусство живой, занимательной беседы, заставлявшее забывать о порой скромном приеме. Через несколько лет после смерти Скаррона его вдова стала воспитательницей детей Людовика XIV и его фаворитки маркизы Монтеспан, а позднее — возлюбленной и тайной женой короля, давшего ей титул маркизы Ментенон.

… ты приехал из Гаваны? — Гавана — город и порт на острове Куба (см. примеч. к с. 366); основан испанцами в 1519 г.; в XVI–XIX вв. испанская морская крепость; ныне столица республики Куба.

… на каком языке говорят в Гаване… На креольском. — Креолы — потомки первых европейских колонизаторов Латинской Америки, преимущественно испанского происхождения; на островах Центральной Америки, колонизованных французами, их также называли креолами.

442… продолжал служить у меня до Февральской революции. — Имеется в виду революция 1848 г. (точнее: 1848–1849 гг.), начавшаяся восстанием в Париже в феврале 1848 г.; в результате ее была свергнута Июльская монархия и установлена Вторая республика, просуществовавшая до декабря 1851 г., а формально до декабря 1852 г.

…На следующий день после провозглашения Республики… — Июльская монархия окончательно была свергнута 24 февраля 1848 г., но среди ее противников шла борьба между республиканцами, поддерживаемыми рабочими Парижа, и сторонниками сохранения монархической формы правления, поэтому официально Республика была провозглашена только 25 февраля.

Араго — см. примеч. к с. 324.

… я говорю об Аллье. — Аллье — знакомый Дюма, лейтенант французского флота, чиновник морского министерства.

444… ты говоришь, как Сфинкс… — Сфинкс — крылатое чудовище с телом льва и головой женщины, жившее у проезжей дороги близ города Фивы; предлагал прохожим загадку и не сумевших дать ответ убивал. Герой Эдип ответил на вопрос правильно, и тогда побежденный Сфинкс бросился со скалы. В ранних вариантах этого древнегреческого мифа о загадке нет речи и Эдип убивает Сфинкса в единоборстве.

445… Через неделю после июньского мятежа… — Имеется в виду восстание парижских рабочих 23–26 июня 1848 г., с исключительной жестокостью подавленное французской армией и парижской национальной гвардией после тяжелых уличных боев.

446… центурион в Фарсале говорил Цезарю: "Теперь ты увидишь меня лишь мертвым или победителем!" — Центурион — командир центурии (от лат. centum — "сто"), основного тактического подразделения в римской армии, первоначально насчитывавшего 100, а потом 80 человек.

Фарсал (ныне Фарсала) — город в Греции, в Фессалии, близ которого произошла знаменитая битва; в 48 г. на Фарсальской равнине выступивший против Цезаря (см. примеч. к с. 57) Помпей (см. примеч. к с. 193), несмотря на численное превосходство своей армии, потерпел поражение; ему удалось бежать в Египет, где он был предательски убит.

Согласно Плутарху, выстроив свои войска перед сражением, Цезарь обратился к центуриону Гаю Кассинию с вопросом о настроении солдат и шансах на победу. На что Кассиний ответил: "Мы одержим, Цезарь, блестящую победу. Сегодня ты меня похвалишь живым или мертвым!" С этими словами он во главе своих воинов бросился на врага, многих сразил, но и сам был убит ("Цезарь", 44).

447… получил письмо со штемпелем Аяччо. — Аяччо — город на западном побережье острова Корсика.

… Кто бы это мог писать мне с родины Наполеона? — Наполеон Бонапарт (1769–1821) — полководец и реформатор военного искусства, генерал Французской республики; в 1799 г. совершил переворот и установил режим личной власти (Консульство); император в 1804–1814 и 1815 гг.; в войне с коалициями европейских держав был побежден и сослан на остров Святой Елены в южной части Атлантического океана, где и умер. Наполеон родился в Аяччо и жил там до 1779 г.

… воспользовался рукой каптенармуса… — Каптенармус — унтер-офицер, ведающий в войсковом подразделении учетом, хранением и раздачей оружия, боеприпасов и вещевого довольствия.

… Это называется вендетта. — Вендетта — обычай кровной мести, существующий среди некоторой части населения Корсики, Сардинии и других стран.

448… Мне дадут бесплатный проезд по морю до Тулона или Марселя. — Тулон — военно-морская база Франции на Средиземном море; Аяччо лежит от него и от Марселя (см. примеч. к с. 234) к юго-востоку.

… отправился в военное министерство повидать моего доброго и дорогого друга Шарраса… — Шаррас, Жан Батист Адольф (1810–1865) — французский военный и политический деятель, умеренный республиканец, участник подавления восстания рабочих Парижа в июне 1848 г.; во время Второй республики депутат Учредительного и Законодательного собраний; после переворота 2 декабря 1851 г. выслан из Франции; был также военным историком; в своих трудах подвергал критике Наполеона, способствуя разоблачению его культа во французском обществе.

449… высунь наружу стрелы, чтобы тебя принимали за Амура. — Амур

(гр. Эрот, Купидон) — одно из божеств любви в античной мифологии; часто изображался в виде шаловливого мальчика с луком и стрелами, которые, попадая в сердце человека, вызывают любовь; в некоторых мифах — сын богини любви и красоты Афродиты (рим. Венеры); в более позднюю эпоху у древних сложилось представление о существовании множества амуров.

451… его примут за сына его величества Фаустина Первого… — См. примеч. к с. 439.

… 7 декабря 1852 года я отправился в Брюссель. — Это опечатка или описка: Дюма выехал в Брюссель вечером 10 декабря 1851 г. вместе с сыном и слугой Алексисом. Отъезд был вызван как происшедшим 2 декабря 1851 г. государственным переворотом во Франции, так и судебными преследованиями писателя со стороны кредиторов.

… Я остановился в гостинице "Европа". — "Европа" — гостиница в Брюсселе, на углу Королевской площади; там Дюма прожил месяц, до января 1852 г.

452… Я снял и обставил небольшой домик. — Дюма нанял два дома в Брюсселе на бульваре Ватерлоо, № 73. Взяв кредит, он велел пробить разделявшую их стену, снести внутренние перегородки и создал необыкновенно красивый особняк с аркой и балконом; ступени лестницы покрывали пушистые ковры; ванная комната была облицована мрамором, на темно-синем потолке большой гостиной горели золотые звезды, а занавески были сшиты из кашемировых шалей. Дом стал местом встреч для маленькой колонии политических эмигрантов. В ноябре 1853 г., уезжая из Брюсселя, Дюма передал дом (поскольку он был снят до 1855 г.) своему секретарю и управителю Ноэлю Парфе (1813–1896) и своей дочери Марии.

… как Луи Филипп сказал господину Дюпену: "Я думал об этом так же, как вы, сударь мой; только я не осмеливался вам об этом сказать". — Луи Филипп (1773–1850) — король Франции в 1830—

1848 гг. из династии Орлеанов, младшей ветви Бурбонов; был свергнут революцией 1848 г. и умер в эмиграции, в Англии.

Дюпен, Андре, называемый Старшим (1783–1865) — французский государственный деятель и юрист, член Французской академии; с 1815 г. депутат оппозиции; после июльской революции доказывал законность возведения Луи Филиппа на престол; в 1832–1840 гг. — президент Палаты депутатов, где занимал умеренные позиции, но в общем поддерживал правительство; во время революции 1848—

1849 гг. — член Учредительного и Законодательного собраний; отказался выступить против переворота 2 декабря 1851 г.; как юрист пользовался большим авторитетом, написал ряд трудов, в качестве защитника принимал участие во многих политических процессах периода Реставрации; был генеральным прокурором кассационного суда (с начала 30-х гг. до 1852 г. и с 1857 г.).

453… купишь ренту… — Рента — здесь: один из видов государственных ценных бумаг, приносящих доход их держателю.

… разрешите мне получать пятьдесят франков в месяц у вашего издателя, господина Кадо… — Кадо, Александр Жозеф (1806–1870) — парижский издатель и книготорговец; издавал многие произведения Дюма в период 1845–1859 гг.

454… устроил для них пир Трималхиона или обед Монте-Кристо… — "Пир Трималхиона" — фрагмент сатирического романа "Сатирикон" Петрония. Трималхион — персонаж "Сатирикона", разбогатевший чванливый вольноотпущенник.

Петроний Арбитр, Гай (ум. в 65 г.) — римский писатель, чиновник на высоких должностях; как придворный Нерона — "арбитр изящества"; по ложному навету за участие в заговоре был принужден Нероном к самоубийству.

Монте-Кристо — герой романа Дюма "Граф де Монте-Кристо", обладатель несметного богатства; в романе несколько раз описываются изысканные обеды, устраиваемые Монте-Кристо.

… причислял их к охране знамени… — Охрана знамени — небольшая отборная команда, охранявшая во французской армии XIX в. знамя в бою.

… это был их маршальский жезл. — Здесь намек на приписываемые Наполеону I слова: "Каждый французский солдат носит в своем ранце маршальский жезл". В самом деле, очень многие из его маршалов начинали службу в низших чинах и выдвинулись благодаря своей храбрости и своим способностям. После битвы под Йеной в 1806 г. получило распространение письмо некоего солдата, в котором говорилось: "Не подлежит сомнению — солдата ободряет и поощряет мысль, что он может, как всякий другой, стать маршалом, князем или герцогом". В 1819 г. Людовик XVIII, как сообщает газета "Монитёр" от 10 августа, в своей речи, обращенной к воспитанникам военной школы в Сен-Сире, заявил: "Помните твердо, что среди вас нет ни одного, кто бы не имел в своем ранце маршальского жезла… извлечете ли вы его оттуда — зависит от вас".

455… мне надо написать его портрет для Версаля. — Версаль — дворцово-парковый ансамбль в окрестности Парижа в юго-западном направлении; архитектурный шедевр мирового значения; построен Людовиком XIV во второй пол. XVII в.; до Революции — резиденция французских королей; при Июльской монархии Версаль был заново отделан и стал музеем истории Франции.

456… этот танец, очевидно, был обезьяним канканом. — Канкан — французский первоначально бальный, а к сер. XIX в. кафешантанный фривольный танец с характерным вскидыванием ног.

458… система странствующих душ Платона не так порочна, как хотели бы заставить считать ни во что не верящие люди. — Платон (428/427 — 348/347 до н. э.) — древнегреческий философ-идеалист, ученик Сократа; ок. 387 г. до н. э. основал в Афинах философскую школу; его учение — классическая форма объективного идеализма: для него душа — один из универсальных принципов бытия. Душа, по Платону, состоит из трех частей: разумной, волевой и чувственной; существует вне тела, предсуществует ему и бессмертна; после смерти человека она пускается в странствие по загробному миру, получая воздаяние за дела человека — награды и наказания.

… воспользовавшись преимуществом статьи 324 уголовного кодекса… — По статье 324 французского уголовного кодекса убийство в случае нарушения супружеской верности при обнаружении такового в доме убийцы считалось обстоятельством, смягчающим наказание, вплоть до освобождения.

… бутылка шабли и бутылка сельтерской воды. — Шабли — высококлассный сорт белых столовых бургундских вин.

Сельтерская (зельтерская) — минеральная вода источников Зельтерса (Оберзельтерс и Нидерзельтерс в Германии), а также аналогичная искусственная столовая минеральная вода, приготовленная путем насыщения питьевой воды углекислым газом с добавлением щелочных солей. В прошлом так называли любую столовую минеральную воду.

459 Vis comica ("комическая сила") — выражение, возникшее на основе неточно понятого стихотворного отзыва Юлия Цезаря о комедиографе Теренции (ок. 185–159 до н. э.). В эпиграмме Цезаря определение "comica" относится не к слову "vis" — "сила", а к "virtus" — "достоинство".

460… обезьяны очень любят маис… — Маис — см. примеч. к с. 360.

461 Кардинал — птица из отряда воробьиных; водится в тропическом и субтропическом поясе Америки; название получила от красного цвета (цвета кардинальского одеяния), преобладающего в оперении самца; ценится за красоту и пение.

462… причиной всему этому наши пьесы и наши романы, Гюго и мои. — Здесь имеется в виду кампания травли, развязанная клерикальными и реакционными депутатами Законодательного собрания Второй республики (1848–1851) по поводу публикации в прессе романов-фельетонов. Авторов их обвиняли в возбуждении общественного мнения и в повреждении нравов. Итогом этой кампании было введение в 1850 г. специального налога на газеты, печатавшие романы-фельетоны. Обо все этом Дюма рассказывает в предисловии к своему роману "Графиня де Шарни" (1852–1856).

Гюго, Виктор Мари (1802–1885) — знаменитый французский поэт, драматург и романист демократического направления; имел титул виконта и в этом качестве при Июльской монархии в 1845–1848 гг. был членом Палаты пэров, где выступал как либерал; при Второй республике в 1849 г. был избран членом Законодательного собрания; после переворота 1851 г. жил до 1870 г. в эмиграции.

… считал себя достаточно сведущим в трех великих искусствах — фехтовании, английском и французском боксе, — чтобы не слишком испугаться дуэли с обезьяной-капуцином. — Французский бокс (сават) — вид рукопашного боя, в котором разрешены удары ногами. Капуцины — род цепкохвостых обезьян, обитающих в тропических лесах Южной Америки; имеют на голове удлиненные волосы наподобие капюшона, носимого монахами ордена капуцинов, чем и объясняется его название.

463… словно выстрелил собой из арбалета. — Арбалет — ручное метательное средневековое оружие, стреляющее короткими стрелами; состоит из лука, укрепленного на деревянном ложе с механизмом для натягивания тетивы.

… отразил нападение по четвертой позиции. — Речь идет о фехтовальной позиции ангард (фр. engarde — "в защите") — основной стойке фехтовальщика при начале боя: боец стоит в пол-оборота, его шпага поднята на уровень плеча и направлена в глаза противника, ноги слегка согнуты в коленях и немного раздвинуты, ступни находятся под прямым углом, корпус держится прямо при опоре на левую ногу, левая рука согнута в локте и приподнята вверх (или заложена за спину).

… Физиономия… красная и пылающая, как у посетителя "Нового погребка"… — В 1806 г. в Париже было создано общество "Новый погребок" ("Le Caveau modeme"), объединившее нескольких известных поэтов-песенников, авторов водевилей и других представителей литературного, театрального и интеллектуально-художественного мира. В 1817 г. оно распалось, однако позднее дважды воссоздавалось — сначала под другим именем, а с 1834 г. снова под первоначальным названием "Погребок" (оно существовало довольно долго).

… сделалась бледной, словно маска Дебюро. — То есть в бело-мучной маске пьеро, которого играл Дебюро (см. примеч. к с. 238).

… испуская крики, которые могли сравниться лишь с жалобами Электры. — Электра ("Безбрачная") — героиня древнегреческой мифологии и античных трагедий; наиболее ярко ее образ воплощен в "Хоэфорах" Эсхила (525–456 до н. э.) и в названных ее именем трагедиях Софокла (см. примеч. к с. 388) и Еврипида (ок. 480 — ок. 406 до н. э.). Основным содержанием образа является поглощающая все ее существо жажда мести убийцам ее отца микенского царя Агамемнона и страстное ожидание брата Ореста, который может осуществить эту месть. Жалобы Электры и ее дуэт с хором после известия о гибели Ореста (у Софокла стих 803 и далее) — одна из наиболее ярких сцен в мировой литературе.

464… Регул, вернувшийся в Карфаген, чтобы сдержать слово… — Регул,

Марк Атиллий (ум. ок. 248 г. до н. э.) — древнеримский полководец, участник Первой Пунической войны (264–241 до н. э.) между Римом и Карфагеном; после нескольких побед был разбит карфагенянами и взят в плен. По преданию, Регул, отправленный в Рим вместе с карфагенским посольством в качестве посредника, дал слово возвратиться в плен, если его посредничество не будет удачным. В Риме он уговорил сенат продолжать войну, вернулся, твердо держа слово, в Карфаген и был там замучен.

Карфаген — город-государство в Северной Африке в районе современного города Туниса; основан в кон. IX в. до н. э. финикийцами; крупный торговый центр, завоевавший много земель и распространивший свое влияние на всю западную часть Средиземноморья. После многолетней борьбы с Древним Римом в Ш-П вв. до н. э. был в 146 г. до н. э. полностью разрушен римлянами.

… король Иоанн, предавший себя в руки англичан, чтобы снова встретить графиню Солсбери… — Иоанн II Добрый (1319–1364) — король Франции с 1350 г.; в 1356 был взят в плен англичанами и освободился только в 1360 г.; однако, так как его сыновья, остававшиеся заложниками, бежали, он, исполняя свое обязательство, вернулся в Англию, где и умер.

Графиня Солсбери — здесь, вероятно, имеется в виду прославленная красавица Джоан Кентская (1328–1385), которая была обручена с графом Уильямом II Монтегю, графом Солсбери (1328–1397) и до смерти носила прозвание "Графиня де Солсбери", хотя их брак так и не был заключен.

… я подразумеваю гурмана, воспитанника Монрона или Куршана… — Монрон, Казимир, граф (1768–1843) — французский дипломат, секретный агент и сотрудник Талейрана; в обществе был известен своей элегантностью и галантностью.

Куршан — вероятно, имеется в виду журналист Кузен, выдававший себя за графа де Куршана, потомка старинного бретонского рода, но разоблаченный в 1846 г.; получили известность его литературные мистификации, среди которых "Воспоминания маркизы де Креки" ("Les souvenirs de la marquise de Crequy"; 1834–1835, 7 v.).

465… Я обедаю в "Парижском кафе"… — "Парижское кафе" ("Кафе де Пари") — роскошный кафе-ресторан, размещавшийся в Париже на Итальянском бульваре (см. примеч. к с. 249). В этом же здании размещалась редакция основанной Дюма газеты "Мушкетер".

… Ему принесли двенадцать дюжин остендских устриц и полбутылку йоханнисберга. — Устрицы — съедобные морские моллюски; широко распространены и считаются деликатесом: употребляются в качестве закуски.

Остенде — курортный город и порт в Бельгии на Северном море; остендские устрицы считаются одними из лучших.

Полбутылка — французская мера жидкости, равная 0,37 л, и бутылка того же объема.

Йоханнисберг — по-видимому, речь идет о легком столовом вине из сорта винограда йоханнисберг ("сильванер"), выращиваемого в Валлисе (Западная Швейцария), или винах из винограда замка Йоханнисберг в Рейнгау (Германия). Среди последних наиболее известны вина "шпетлезе" из покрытого "благородной" гнилью винограда позднего сбора, используемого для получения высококонцентрированных вин (первое упоминание о них относится к вину урожая 1775 г.). Виноградники замка Йоханнисберг давали небольшое количество чрезвычайно дорогого вина высочайшего качества; в XIX–XX вв. оно не поступало в продажу, а употреблялось для облагораживания вин более низких сортов, которые продавались под названием "йоханнисбергер".

… Затем появился суп из ласточкиных гнезд… — Ласточкины гнезда — деликатес китайской кухни; съедобны гнезда морских ласточек, потому что они их лепят из мелкой рыбешки, выброшенной на берег; вяленая на воздухе и слепленная птичьей слюной рыба приобретает особые вкусовые качества.

466… эта рыба водится только в Женевском озере…Ее доставили из Женевы в Париж в озерной воде. — Женевское озеро (фр. название — Леман) расположено в Швейцарии на границе с Францией, между северными предгорьями Альп и Юрой; через озеро протекает река Рона; на берегу озера, в самой западной его точке расположена Женева — один из главных городов Швейцарии, административный центр одноименного кантона.

… Принесли начиненного трюфелями фазана. — Трюфели — см. примеч. к с. 305.

… Еще бутылку бордо той же марки. — Бордо — см. примеч. к с. 228.

… сальми из ортоланов… — Сальми — рагу из жареной дичи. Ортолан (садовая овсянка) — птица из отряда воробьиных; водится по всей Европе; считается деликатесом.

… полбутылка констанцского… — Констанцское — вино, производившееся в Констанце (Констанции) под Кейптауном в Южной Африке. Обладая особо благоприятными для виноградарства землями, эта местность славилась своими винами разных сортов.

… полбутылка хереса. — Херес — крепкое испанское вино с небольшим содержанием сахара, отличающееся специфическим вкусом; название получило от города Херес-де-ла-Фронтера в Южной Испании, в окрестностях которого оно производится.

467… Херес, вернувшийся из Индии… — Для лучшей выдержки херес отправляли в специальное длительное плавание.

Сантим — мелкая французская монета, сотая часть франка.

468… Ножан-Сен-Лоран — защитником. — Ножан-Сен-Лоран, Эдме Жан Жозеф Жюль Анри (1814–1882) — французский адвокат и политический деятель; депутат Законодательного собрания (1848); ярый сторонник Луи Бонапарта; наиболее активный период его политической деятельности пришелся на годы Второй империи; неоднократно избирался в Национальное собрание (с 1853 по 1869 гг.); после революции 4 сентября 1870 г. был вынужден временно отойти от активной политики, в 1876 г. снова участвовал в выборах, но потерпел поражение как бывший бонапартист и ушел в частную жизнь.

… язык, похожий на языки геральдических львов… — Геральдика — наука о составлении и описании гербов (гербоведение).

В геральдике, где изображение дается условно, стилизованная фигура льва встречается наиболее часто: это эмблема гордости, мужества и храбрости. В определенных случаях лев изображается с раскрытой пастью, в которой виден язык.

469… "Кот, — говорит господин де Бюффон, — неверный слуга…" — Цитируется начало статьи "Кот" во "Всеобщей и частной естественной истории" Бюффона (см. примеч. к с. 214).

… разве он явился к нам с фальшивым аттестатом, подписанным Ласепедом или Жоффруа Сент-Илером… — Ласепед, Бернар Жермен Этьенн (1756–1825) — французский зоолог, изучавший в основном позвоночных животных; с 1795 г. член Института.

Жоффруа Сент-Илер, Этьенн (1772–1844) — французский натуралист; начинал как специалист в области минералогии и кристаллографии; впоследствии особенно прославился как зоолог и сравнительный анатом; один из предшественников эволюционной теории и дарвинизма; оставил множество научных трудов, в которых, наряду с отвергнутыми позднее наукой, излагал положения, лёгшие в основу дальнейшего развития естественных наук; был участником Египетского похода Наполеона и вывез из Египта замечательную естественно-научную коллекцию; много лет читал лекции в Национальном музее естественной истории и в Парижском университете (в 1840 г., ослепнув, вынужден был оставить преподавательскую деятельность); с 1807 г. член Академии наук.

470 Матарель — Шарль де Фиенн-Матарель (см. примеч. к с. 416).

… Рускониродился в Мантуе, как Вергилий и Сорделло. — О Рускони рассказывается также в "Мемуарах" Дюма (глава LXIII).

Мантуя — старинный город в Северной Италии в области Ломбардия; основана в глубокой древности племенами этрусков; со II в. до н. э. находился под властью римлян; район ее отличается нездоровым климатом из-за находящихся здесь озер и болот; была сильной крепостью и в XVII–XVIII вв. считалась ключом ко всей Северной Италии.

Вергилий (см. примеч. к с. 272) называл Мантую своей родиной, потому что он происходил из близлежащего селения Анды (соврем. Пиетола).

Сорделло из Мантуи (Сордель; ок. 1200 — ок. 1270) — итальянский поэт-трубадур, родом из Прованса; автор многочисленных лирических стихотворений, в том числе мистического характера; его творчество хорошо знал и ценил Данте.

… выпил чашку кофе в обществе Наполеона на острове Эльба… — В 1814 г., потерпев поражение в войне с коалицией европейских держав, Наполеон (см. примеч. к с. 447) был сослан на остров Эльба в Средиземном море, откуда бежал весной 1815 г.

…он участвовал в 1822 году в заговоре Карреля в Кольмаре… — Каррель, Никола Арман (1800–1836) — французский журналист и историк, республиканец, один из основателей французской ежедневной газеты "Le National" ("Национальная газета"), выходившей в Париже с 1830 по 1851 гг.; бывший военный; в 1823 г. вышел в отставку и уехал в Испанию, чтобы принять участие в Испанской революции, попал там в плен к своим соотечественникам (Франция тогда выступала на стороне испанской реакции), прошел через несколько военных судов, был приговорен к смертной казни, но в конечном счете был оправдан; в 1830 г. был инициатором протеста журналистов против июльских ордонансов; смертельно ранен на дуэли журналистом Эмилем Жирарденом (см. примеч. к с. 529).

Кольмар — старинный город на востоке Франции, административный центр департамента Верхний Рейн.

В 1822 г. в Кольмаре была предпринята неудачная попытка взбунтовать местный гарнизон, чтобы освободить содержавшихся там в заключении революционеров, участников заговора в Бельфоре (см. примеч. к с. 472). Во главе кольмарского заговора стоял офицер-бонапартист Жозеф Огюстен Карон (1774–1822), участник нескольких заговоров против Бурбонов. Каррель был лишь замешан в этот заговор.

… в Нанте он получил из рук г-на де Менара знаменитую шляпу, которую, как уверяют, хранит по сей день семья конюшего его высочества как бесценную память о госпоже герцогине Беррийской. — Его высочество — по-видимому, сын герцогини Беррийской герцог Бордоский, Анри Шарль Фердинанд Мари Дьёдонне (1820–1883) — внук Карла X, сын его второго сына Шарля Фердинанда, герцога Беррийского (1778–1820), убитого в 1820 г.; родился через семь с лишним месяцев после смерти отца, поэтому в 20-х и 30-х гг. XIX в. законность его рождения подвергалась орлеанистами сомнению; в истории более известен под именем графа Шамбора по имени его владения — исторического замка на Луаре. Во время Июльской революции Карл X и его наследник герцог Ангулемский отреклись от престола в его пользу и провозгласили мальчика законным королем Генрихом V. Однако новый государь не был признан и удалился в вынужденную эмиграцию, где оставался до 70-х гг. XIX в. Все это время он считался французскими легитимистами (сторонниками династии Бурбонов), ведшими активную агитацию в его пользу, претендентом на престол. Однако граф Шамбор своей консервативной позицией, верностью католицизму и принципам абсолютной монархии, отказом признать произошедшие после 1830 г. изменения в стране постоянно срывал их планы, даже вслед за состоявшимся в 1873 г. объединением домов Бурбонов и Орлеанов. В 1875 г. он фактически отрекся от своих притязаний.

Герцогиня Беррийская, Мария Каролина (1798–1870) — дочь неаполитанского короля Франческо I, с 1816 г. жена герцога Беррийского; широкую известность получила ее попытка в 1832 г. поднять во Франции восстание в пользу своего сына, наследника Бурбонов; после ареста в Нанте (см. примеч. к с. 312) и огласки факта ее второго, тайного брака и рождения в нем ребенка отошла от политической деятельности. Герцогиня Беррийская — героиня романа Дюма "Волчицы Машкуля" (1858).

Менар — конюший (т. е. управляющий конюхами и конюшнями) герцогини Беррийской, сопровождавший ее в Нант.

… Это была одновременно и одиссея и илиада. — "Одиссея" и "Илиада" — поэмы великого древнегреческого полулегендарного слепого певца и поэта Гомера (жил, по преданию, в период с XII–VII вв. до н. э.), родоначальника героического эпоса, который свел воедино и художественно обработал существовавшие до него героические предания.

В поэме "Одиссея" описываются многолетние странствия и приключения Одиссея, царя легендарного острова Итаки, во время его возвращения с Троянской войны (похода греков на город Трою в Малой Азии), которая происходила, вероятно, в XIII–XII вв. до н. э. В обиходной речи одиссеей называют долгое, полное приключений путешествие.

"Илиада" — эпическая поэма, повествующая о нескольких днях Троянской войны (другое название Трои — Илион, что и дало название поэме).

… участвовавший в кампании 1812 года… — То есть в походе Наполеона на Россию, продиктованном интересами захватнической политики крупной французской буржуазии. Целью его было заставить Россию экономически подчиниться интересам Франции, а также создать ей вечную угрозу в виде вассальной, всецело зависимой от французов Польши, к которой надлежало присоединить Литву и Белоруссию; существовал и дальний прицел — достичь Индии. Для России борьба против этого нападения была единственным средством сохранить свою экономическую и политическую самостоятельность, спастись не только от разорения, которое несла с собой континентальная блокада, уничтожившая русскую торговлю с англичанами, но и от будущего расчленения. Поэтому война стала для России Отечественной.

12 июня 1812 г. Наполеон с огромной армией вторгся в пределы России. С начала войны отступление русской армии стало делом не свободного выбора, а суровой необходимости. После кровопролитного сражения при Бородине главнокомандующий русскими войсками М.И.Кутузов (1745–1813) приказал оставить Москву. В опустевшем городе, который заняли французы, начались пожары. Положение французской армии становилось тяжелым, начал чувствоваться недостаток продовольствия и военных припасов, что заставило Наполеона выступить в обратный путь. Войска Кутузова и партизаны не дали ему пройти по нетронутым войной районам, постоянные нападения партизан и наступившие холода усилили трудности и увеличили потери. 14 ноября остатки французской армии переправились через Березину.

… с итальянской дивизией генерала Фонтанелли… — Фонтанелли, Акилле, граф (1775–1838) — генерал, в 1811–1814 гг. военный и морской министр королевства Италии (вассального государства в Северной и Средней Италии, созданного Наполеоном, который был его королем, и ликвидированного после его первого отречения). Итальянские войска участвовали в походе 1812 г. на Россию в составе Великой армии.

… во время поражений 1814 года уехал в Милан. — Милан — старинный город на севере Италии, центр Ломбардии; в средние века — городская республика и самостоятельное герцогство; в 1525 г. попал под власть Австрии; в 1797 г. стал столицей зависимых от Франции Цизальпинской и Итальянской республик и Итальянского королевства (с перерывом в 1799–1800 гг., когда был занят русско-австрийскими войсками); с 1815 снова попал под австрийское иго; в 1859 г. вошел в состав Сардинского, а в 1861 г. — единого Итальянского королевства.

… император, раздавший столько тронов, только что и сам получил один. — Фактически подчинив себе всю Европу, Наполеон сделал королями и владетельными князьями своих братьев, маршалов и министров. Когда он был сослан на Эльбу, за ним был сохранен императорский титул.

471… Священный союз не слишком расщедрился… — Священный союз — см. примеч. к с. 339.

… При посредстве Вантини, императорского прокурора острова Эльба… — Императорским (а также королевским, или республиканским) во Франции XIX в. называли прокурора при суде первой инстанции.

… получил место комиссара особой полиции в Портоферрайо. — Портоферрайо — главный город острова Эльба, резиденция Наполеона во время его ссылки.

… Донесение попало к Камбронну. — Камбронн, Пьер Жак Этьенн, граф (1770–1842) — французский генерал, участник революционных и наполеоновских войн; последовал за Наполеоном на Эльбу и был там начальником его немногочисленной гвардии; при Ватерлоо (1815) командовал бригадой старой гвардии и был ранен; во время боя на предложение англичан сдаться ответил площадной бранью; ему приписывают ставшие крылатыми слова "Гвардия умирает, но не сдается".

… генерал Друо потребовал донесение. — Друо, Антуан, граф (1774–1847) — французский генерал, артиллерист, участник революционных и наполеоновских войн; сопровождал Наполеона на Эльбу и принимал участие в битве при Ватерлоо; с 1831 г. пэр Франции.

472… после Ватерлоо ему пришлось начать новую жизнь. — Ватерлоо — селение в Бельгии неподалеку от Брюсселя, где 18 июня 1815 г. войска Наполеона были разгромлены соединенными силами Англии, Пруссии и Нидерландов; французская армия практически перестала существовать; после этого поражения Наполеон окончательно отрекся от престола и вскоре был сослан на остров Святой Елены.

… благодаря своим кадастровым познаниям… стал зарабатывать себе на хлеб… — Кадастр — систематизированный свод сведений, составляемых периодически или путем непрерывных наблюдений над соответствующим объектом (например, земельный, водный и т. п.); описание и оценка частных поземельных владений для правильного обложения налогом.

… измеряя Францию в том виде, в каком оставили ее нам союзники. — По Парижскому мирному договору от 30 мая 1814 г., заключенному после первого отречения Наполеона, Франция сохранялась в границах 1792 г. (до начала республиканских и наполеоновских войн) и даже получила незначительные территориальные приращения. По Парижскому миру от 20 ноября 1815 г. (после окончательного отречения императора) между Францией и участниками последней (седьмой) антифранцузской коалиции — Австрией, Англией, Пруссией и Россией — французская территория была сведена к границам 1790 г. Страна лишилась рада важных в стратегическом отношении районов на северной и восточной границах.

… Во главе этого заговора стоял генерал Дермонкур, бывший адъютант моего отца. — Дермонкур, Поль Фердинан Станислас (1771–1847) — французский военный, человек с яркой и типичной для своего времени биографией: сын мельника, участник взятия Бастилии, добровольно ушедший в армию в 1791 г.; с блеском служил в ходе революционных и наполеоновских войн, получил при Наполеоне чин генерала, титул барона и командорский крест Почетного легиона; после возвращения Бурбонов, как и многие наполеоновские офицеры, был переведен на половинное жалованье; с 1821 г. — в полной отставке. Он был замешан в т. н. бельфорском заговоре 1821 г. Группа карбонариев, пользовавшихся большим влиянием в бельфорском гарнизоне (Бельфор — город и крепость на востоке Франции) и гарнизонах некоторых соседних городов, собиралась во главе большого воинского отрада выступить на Париж, где у них были сообщники и единомышленники: к заговору были причастны также некоторые политические деятели того времени; в результате случайного стечения обстоятельств заговор был обнаружен еще до того, как начали осуществляться его планы; однако осужден генерал по этому делу не был; при Луи Филиппе он вернулся на действительную военную службу (ему сдалась в 1832 г. во время своей неудачной экспедиции герцогиня Беррийская); с 1833 г. — в отставке.

Луидор (луи, "золотой Людовика") — французская золотая монета крупного достоинства, чеканившаяся с XVII в.; в описываемую эпоху стоила 20 франков.

… как прав г-н Жакаль, который при любых обстоятельствах говорит: "Ищите женщину!" — Жакаль — персонаж романов Дюма "Парижские могикане" и "Сальватор", начальник парижской тайной полиции.

Крылатое выражение "Ищите женщину!" ("Cherchez la femme!"), перешедшее и в другие европейские языки, приобрело популярность благодаря роману "Парижские могикане", хотя аналогичное по смыслу выражение встречается и у античных авторов. Дюма прямо заимствовал эту формулу (по-видимому, узнав о ней из каких-то мемуаров) у начальника (генерал-лейтенанта) французской полиции де Сартина (1729–1801).

473… к мосту у старого Брейзаха… — Речь идет о немецком городе

Альтбрейзах (чаще называемом просто Брейзах) на правом берегу Рейна в 20 км к востоку от Кольмара.

… высадила двух охотников на другом берегу Рейна, то есть на чужой земле. — Граница Франции и Германии частично проходит по Рейну… Разразилась революция 1830года… — Имеется в виду французская революция, начавшаяся 27 июля 1830 г. в Париже. В результате Июльской революции был свергнут режим Реставрации, покончено с попытками восстановления абсолютной монархии, и к власти пришла династия Орлеанов, представлявшая главным образом интересы финансовых кругов.

… Назначенный командующим в департамент Нижней Луары… — Нижняя Луара — департамент в Западной Франции на побережье Бискайского залива; ныне входит в департамент Луара.

… сидел в мансарде дома, принадлежавшего девицам де Гиньи… — Гиньи — реальные лица, жительницы Нанта; в ноябре 1832 г. в их доме скрывалась герцогиня Беррийская.

474… Мадам была ближе всех к доске… — Мадам — титул жены брата короля или королевской дочери в дореволюционной Франции.

… Затем вышла мадемуазель де Керсабьек… — Керсабьек, Стилл — реальное лицо; сопровождала герцогиню Беррийскую во время ее попытки поднять восстание во Франции.

… История умалчивает о том, что именно лежало в шляпе… — Здесь намек на то, что в шляпе находился ребенок, рожденный от второго брака герцогини Беррийской в то время, когда она скрывалась в тайнике. На самом деле беременность герцогини стала известна властям некоторое время спустя, уже во время плена будущей матери. Герцогиня была подвергнута унизительному тюремному режиму и медицинскому надзору, чтобы не дать ей родить тайно и скрыть ребенка; после родов и их огласки она была освобождена.

… господин префект, Морис Дюваль, говорил с ней, не снимая шляпы. — Дюваль, Морис Жан (1778–1861) — французский государственный деятель, пэр Франции, префект Нанта; стал крайне непопулярным в городе после ареста герцогини Беррийской.

475… Подобно Арбогасту господина Вьенне… — "Арбогаст" — пятиакгная трагедия Вьенне (см. примеч. к с. 380); представленная в Комеди Франсез, показана не была, но стала известной, вызвав массу эпиграмм, насмешек и критики.

476… Битва… происходила между собакой и мавром… — Мавры — средневековое название мусульманского населения Северной Африки (кроме Египта), а затем и Испании.

479… Сначала надо сделать прижигание… — В те годы рану, чтобы избежать воспаления, прижигали т. н. адским камнем, или ляписом, то есть нитратом серебра.

… я боюсь не бешенства, я боюсь лишь столбняка. — Бешенство ("водобоязнь") — смертельная болезнь человека и животных, тяжелое поражение центральной нервной системы; вирус бешенства передается через слюну больных животных (главным образом при укусе). Столбняк — острое инфекционное заболевание (с мучительными судорогами, болями и т. д.); вызывается бациллой, которая живет в кишечнике животных, а оттуда попадает в землю; может проникнуть в организм человека через рану или слизистую оболочку.

… Вы будете лечить меня ледяной водой по методу Бодена и Амбру аза Паре. — Боден, Жан Батист Луи (1804–1857) — французский военный хирург; принимал участие в Крымской войне 1853–1856 гг.; автор ряда научных работ.

Паре, Амбруаз (ок. 1517–1590) — знаменитый французский врач; сыграл большую роль в превращении хирургии из ремесла в научную медицинскую дисциплину; автор ряда научных трудов.

… затампонировал раны корпией… — Тампон — кусок (или полоска) стерильной марли, ваты или корпии для введения в полость или рану с целью остановки кровотечения, для отсасывания каких-либо выделений или с другими лечебными целями.

Корпия — ныне вышедший из употребления перевязочный материал: нитки, нащипанные из тряпок (употреблялся до появления ваты).

… из руанского фаянса… — Производство фаянса процветало в Руане (см. примеч. к с. 423) с XVI в.

481… Гюден (он был моим соседом) зашел меня навестить… — Вероятно, имеется в виду Гюден, Жан Антуан Теодор (1802–1880) — французский художник-маринист; обратил на себя внимание знатоков в 1822 г.; был чрезвычайно плодовит; в кон. 30 — 40-х гг. XIX в. создал серию из 90 картин, посвященных истории французского флота.

482… к славному фермеру по имени Моке, в Брассуар. — Моке — реальное лицо, богатый крестьянин; упоминается в раде произведений Дюма.

Брассуар — ферма между лесами Виллер-Котре и Компьеня, на расстоянии 3,5 льё от Виллер-Котре.

… там я, охотясь вместе с моим зятем и с г-ном Девиоленом, убил своего первого зайца. — Имеется в виду Летелье, Виктор (1787–1861) — зять Дюма, муж его сестры Мари Александры Эме (1793–1881); главный контролер сбора пошлин в Суасоне (1813). Девиолен, Жан Мишель (1765–1831) — муж тетки Дюма; его семья опекала рано осиротевшего мальчика; Дюма любил его больше всех после отца; инспектор охотничьих угодьев герцога Орлеанского (1823); прекрасный стрелок, неоднократно принимавший участие в охоте вместе с Дюма.

… у меня излияние синовиальной жидкости в колене… — Синовиальная жидкость — вязкая прозрачная жидкость, заполняющая суставные полости, синовиальные влагалища сухожилий и синовиальные (слизистые) сумки; напоминает яичный белок.

483… направились, подобно трем Куриациям, рассказ о битве которых я переводил накануне из "De viris illustribus", к моему оврагу. — Согласно легенде, во время борьбы Рима за присоединение соседнего города Альба Лонги было договорено, что решить исход борьбы должен поединок между отдельными воинами. Со стороны римлян вызвались бороться трое братьев-близнецов Горациев, а со стороны альбанцев — трое братьев-близнецов Куриациев.

Два римлянина ранили трех Куриациев, но сами были убиты. Третьему же из Горациев удалось одолеть всех соперников: он обратился в притворное бегство и поочередно убивал настигавших его врагов.

"De viris illustribus" (точнее: "De viris illustribus urbis Romae" — "О знаменитых мужах города Рима") — название сборника текстов для первоначального обучения латинскому языку, составленного французским писателем и филологом аббатом Шарлем Франсуа Ломоном (1727–1794).

484… бросился на своего зайца, продолжавшего исполнять самую разнузданную карманьолу… — "Карманьола" — популярная революционная песня, сопровождавшаяся зажигательным танцем; впервые прозвучала на улицах Парижа в сентябре 1792 г., когда неизвестный певец использовал напев народной песни из города Карманьола в Северной Италии (отсюда ее название), занесенный в столицу национальными гвардейцами из Марселя, для создания произведения, направленного против королевской семьи; состояла из множества постоянно обновляемых куплетов на злобу дня с непременным припевом "Станцуем карманьолу…"

Запрещенная Наполеоном, эта песня в различных вариантах и много раз возрождалась во Франции и в других странах во время революционных событий XIX и даже XX в. Ее мотив неоднократно использовался в операх, балетах и симфонических произведениях.

… прижал его к груди, как Геракл — Антея… — Антей — герой древнегреческой мифологии, великан-богатырь, сын богини Геи-Земли; был непобедим в единоборстве, так как, прикасаясь к матери-земле, немедленно обретал новые силы. Геракл (см. примеч. к с. 221) победил Антея, подняв его в воздух и задушив.

485… Арналь впоследствии назвал его кроличьим ударом… — По-видимому, речь идет об известном комическом актере и поэте Этьенне Арнале (1794/1799 — 1872); в 1817 г. он играл в ряде парижских театров: Варьете, Водевиль, Жимназ и других; оставил сцену в 1863 г.

486… я оказался во главе колонны — моего сына, Маке и моего племянника. — Имеется в виду Жак Жюльен Альфред Летелье (1818 — после 1885) — племянник и одно время (1844) секретарь Дюма.

… легче, чем верблюд из Священного писания, пролез бы в игольное ушко. — Имеется в виду ставшее поговоркой поучение Иисуса: "И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие" (Матфей, 19: 24).

… мой племянник относился бы к отряду голенастых. — Голенастые (аистообразные) — отряд птиц, имеющих длинные ноги.

487 …он рассматривает наш обед как сибаритство, недостойное настоящего охотника… — Сибаритство — см. примеч. к с. 80.

488… глухой, словно Смерть у Малерба… — Здесь речь идет о поэтическом образе из стихотворения Малерба (см. примеч. к с. 426) "Утешение Дюперье по поводу смерти его дочери".

490… она смотрит на Мориенваль, не горит ли Пьерфон. — Мориенваль — селение в 12 км к западу от Виллер-Котре.

Пьерфон — французский феодальный замок-крепость в Северной Франции, построенный в XIV в.; принадлежал герцогам Орлеанским; в XVII в. перешел во владение короля, а его укрепления были разрушены; в нач. XIX в. развалины его были выкуплены Наполеоном I, а в 1862 г. замок был восстановлен в своем первоначальном виде; расположен к северо-западу от Виллер-Котре, градусах в 30 от Мориенваля, если смотреть из Виллер-Котре.

494… Это собака трапписта. — Траппист — член монашеского ордена, основанного в 1636 г. в монастыре Ла Трапп во Франции. Устав ордена отличался особой строгостью и аскетизмом; монахи ходили без рубашек, скудно питались, соблюдали обет молчания.

… был вынужден вернуться в Компьень в наряде шотландского стрелка. — Компьень — город на севере Франции; в XVIII–XIX вв. — одна из королевских резиденций; находится в 25 км к северо-западу от Виллер-Котре.

Здесь речь идет о части средневекового шотландского национального костюма: короткой юбки из клетчатой ткани. Шотландские полки английской армии носили такой наряд даже в XX в.

495… в супрефектуре Уаза мы наняли небольшую открытую повозку… — Супрефекгуры — районные административные управления во Франции, созданные согласно закону от 17 февраля 1800 г. Одновременно вводилась должность супрефектов ("подпрефекгов") — по одному на каждый из административных округов, входивших в департамент; супрефекты являлись как бы посредниками между этими округами и префектурой департамента. Супрефекты могли также замещать префектов при чрезвычайных обстоятельствах или в случае, если префект по каким-то причинам передавал им на время свои полномочия.

Департамент Уаза расположен неподалеку от Парижа, в северном направлении.

… Наш буцефал получил имя Ненасытного… — Буцефал — знаменитый боевой конь Александра Македонского (см. примеч. к с. 41), отличавшийся силой и дикостью; юноша Александр сумел укротить Буцефала, который только ему и разрешал на себя садиться; царь постоянно ездил на нем и чтил после смерти; по некоторым сведениям, Буцефал принадлежал к особенной породе коней, разводившейся в Фессалии, одной из областей Древней Греции. Его имя стало нарицательным для обозначения породистого коня; иногда употребляется в ироническом смысле.

… ржал, вскидывал голову и двигал ушами — наподобие телеграфа… — Здесь имеется в виду оптический телеграф, называвшийся также семафором, изобретенный и введенный в широкое употребление во Франции в кон. XVIII в.; применялся до середины следующего столетия. Передача сообщений осуществлялась при помощи подвижных планок, которые могли принимать 196 различных положений, изображая столько же отдельных знаков букв и слогов. Наблюдение за ними велось с другой станции с помощью подзорных труб. Передача сведений при помощи семафора происходила довольно быстро, но затруднялась погодными условиями и была невозможна ночью.

496… в пальто, вроде того, в каком является в "Бродячих акробатах" Бильбоке — Одри… — "Бродячие акробаты" ("Паяцы") — балаганная трехакгная комедия французских драматургов Дюмерсана и Варена, поставленная впервые в Париже в 1831 г. (напечатана в 1838 г.). Дюмерсан, Теофиль Марион (1780–1849) — французский романист, а также автор многочисленных работ по нумизматике.

Варен — второстепенный французский драматург, работавший обычно в соавторстве с другими писателями.

Бильбоке — центральный персонаж этой комедии, роль которого исполнял Одри (см. примеч. к с. 262).

… Александр заметил мне, что он ближе к Ипполиту по возрасту и потому править следует ему. — Ипполит — в древнегреческой мифологии, античных трагедиях и трагедии "Федра" французского драматурга Ж.Расина (1639–1699) сын Тесея, царя Афин. Оклеветанный, он был изгнан отцом; по дороге кони его понесли и царевич погиб.

497… Дорожные службы проявили удивительную заботу о путниках… — Дорожная служба — государственная администрация, осуществлявшая технический и политический контроль за сухопутными путями сообщения во Франции.

501… известно ли тебе, что говорил господин де Талейран ферретскому бальи… — Талейран-Перигор, Шарль Морис, князь Беневентский (1754–1838) — выдающийся французский дипломат, происходивший из старинной аристократической семьи; в 1788–1791 гг. — епископ Отёнский; член Учредительного собрания, где присоединился к депутатам от буржуазии; в 1792 г. ездил с дипломатическим поручением в Англию; министр иностранных дел в 1797–1799, 1799–1807, 1814–1815 гг.; посол в Лондоне в 1830–1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием.

Феррет — по-видимому, селение в Восточной Франции в департаменте Верхний Рейн.

Бальи — королевский чиновник, глава судебно-административного округа.

502… которые я преподнес лесным нимфам. — Нимфы (гр. nymphai — "девы") — в древнегреческой мифологии долговечные, но смертные божества живительных и плодоносящих сил дикой природы; различались нимфы морские (нереиды), рек, источников и ручьев (наяды), озер и болот (лимнады), гор (орестиды), деревьев (дриады) и др.; представлялись в виде обнаженных или полуобнаженных девушек.

… они примут тебя за Нарцисса… — Нарцисс — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, гордившийся своей красотой; за то, что он отверг любовь нимфы Эхо, был наказан богиней любви Афродитой: увидев в воде собственное отражение, он влюбился в него и, терзаемый этой безнадежной любовью, умер.

… в Крепи был базарный день… — Имеется в виду Крепиан-Валуа — город в департаменте Уаза в 64 км северо-восточнее Парижа.

503… Как я привез из Константины грифа… — Константина — город на северо-востоке Алжира, центр одноименного департамента; известен с глубокой древности; завоеван французами в конце 1837 г.

… два человека в сопровождении двух спаги… — Спаги — регулярная туземная кавалерия с офицерами-европейцами, сформированная во французской армии в первой пол. XIX в. во время колониальной войны в Алжире; так же назывались и солдаты этой кавалерии.

… после долгой поездки по дороге, ведущей из Блиды в Алжир. — Блида — город на севере Алжира, основанный в XVI в.; лежит к юго-западу от города Алжир.

В античное время на месте современного города Алжир был небольшой финикийский, а затем римский порт Икозиум; в раннее средневековье он был почти до основания разрушен арабами. В X в. алжирская бухта стала местом постройки нового города и порта. В нач. XVI в. Алжиром завладели испанцы, а последующие три столетия он был центром военно-феодального государства Алжир, входившего в состав Османской империи. 5 июля 1830 г. французы овладели Алжиром, положив начало колониальному захвату и порабощению Францией всей страны. Более 130 лет Алжир являлся административным центром важнейшей французской колонии в Африке, а с 1962 г. стал столицей Алжирской республики. По-русски страна и город Алжир пишутся и произносятся одинаково, но по-французски название страны Algerie (Альжери) — Алжирия. Этот термин, более точный, употреблялся в русской литературе XIX — нач. XX в.

… устроил бы так, чтобы Дюма совершил то же самое путешествие, что и мы, и написал два-три тома об Алжире. — Совершив подобное путешествие, Дюма написал книгу путевых впечатлений ""Быстрый", или Танжер, Алжир и Тунис" ("Le Veloce ou Tanger, Alger et Tunis"), выпущенную в 4 томах издательством Кадо в 1848–1851 гг.

… г-н де Сальванди, министр народного просвещения… — Сальванди, Нарсис Ашиль, граф де (1795–1856) — французский писатель и государственный деятель; сторонник династии Орлеанов; министр просвещения в 1837–1839 и 1845–1848 гг.

… прославленный путешественник и любимый мой друг Ксавье Мармье. — Мармье, Ксавье (1809–1892) — французский литератор, литературовед, автор романов и рассказов этнографического содержания, путешественник.

… господин герцог Орлеанский поручил ему наградить нас с Гюго: его — крестом офицера Почетного легиона, меня — крестом кавалера этого ордена. — Здесь имеется в виду герцог Фердинанд Орлеанский (1810–1842) — французский военачальник, старший сын и наследник короля Луи Филиппа; погиб в результате несчастного случая: разбился, выскочив на ходу из коляски, лошади которой понесли. Эти награждения крестами Почетного легиона (см. примеч. к с. 334) были приурочены к свадьбе герцога Орлеанского. Гюго (см. примеч. к с. 462) был награжден 2 июля 1837 г.

Дюма получил крест кавалера Почетного легиона (знак низшей степени этого ордена) 3 июля 1837 г., несмотря на противодействие Луи Филиппа.

… он счел нужным присоединить к нам одного славного малого по имени Грий де Брюзелен. — Вероятно, в оригинале опечатка (надо читать Beuzelin, а не Bruzelin) и имеется в виду Грий де Бюзелен, Луи Ипполит Теодор (1808–1845) — автор статей по археологии и истории памятников античности.

504… Господин де Сальванди тоже сочинил в молодые годы нечто вроде романа, озаглавленного "Алонсо, или Испания"… — Исторический роман Сальванди "Дон Алонсо, или Испания, современная история" вышел двумя изданиями в Париже в 1824 г.

…Я должен был отправиться двадцать шестого июля тысяча восемьсот тридцатого года в пять часов вечера, но в пять утра в "Монитёре" появились известные ордонансы. — "Монитёр" ("Moniteur Universel" — "Всеобщий вестник") — французская ежедневная газета; основана в 1789 г. в Париже как орган либералов; в 1799–1869 гг. — официальная правительственная газета; выходила до 1901 г.

26 июля 1830 г. французское правительство опубликовало четыре ордонанса (королевских указа), фактически восстанавливавших абсолютную монархию. Первым упразднялась свобода печати, второй объявлял Палату депутатов распущенной; третий представлял новый избирательный закон, которым число избирателей сокращалось на три четверти, число депутатов определялось в 258, а Палата лишалась права вносить поправки в законопроекты; четвертый назначал выборы на 28 сентября. Эти ордонансы явились поводом к Июльской революции и окончательному свержению Бурбонов.

… вместо того чтобы сесть в мальпост, я взял ружье… — Мальпост — курьерская почтовая карета, перевозившая 2–3 пассажиров и легкую почту.

… три дня спустя, вместо того чтобы прибыть в Марсель, явился в Лувр. — Из Марселя (см. примеч. к с. 234) уходили корабли в Алжир; путь туда составляет около 760 км.

Лувр — дворцовый комплекс в Париже на берегу Сены, соединявшийся галереей с дворцом Тюильри; бывшая крепость, охранявшая подходы к Парижу с запада; строился в XII–XIX вв.; в XVI–XVII вв. — главная резиденция французских королей; с кон. XVIII в. — музей; в той части дворцового комплекса, что была построена в нач. XIX в., размещалось министерство финансов.

Дюма явился в Лувр 30 июля 1830 г., на следующий день после того, как дворец был взят восставшими парижанами.

… я был молодым человеком, вроде саламанкского бакалавра, бродившего по дорогам пешком… — Бакалавр — во многих европейских странах низшая университетская степень, возникшая еще в средние века; во Франции присваивается выпускникам средних учебных заведений и дает право поступления в университет или иное высшее учебное заведение.

Саламанка — старинный город в Испании; упоминается с V в. до н. э.; известен своим университетом, основанным в XIII в.

В средние века, в первые столетия существования европейских университетов, многие студенты странствовали из одного учебного заведения в другое.

505… Я хочу, чтобы в мое распоряжение и в распоряжение моих спутников был предоставлен государственный корабль, на котором мы будем двигаться вдоль берегов Алжира… — Экспедиции Дюма был предоставлен правительством французский военный корабль "Быстрый".

506… мне надо закончить два-три романа — это займет две недели… — Дюма заканчивает в это время "Шевалье де Мезон-Ружа" и "Графиню де Монсоро", начинает печатать "Бастарда де Молеона", берется за "Джузеппе Бальзамо" и "Две Дианы".

… мне надо продать несколько купонов железной дороги… — Купон — часть ценной бумаги (облигации или акции), которая отрезается от нее и передается вместо расписки при получении процентов или дивиденда.

… А ваш Исторический театр? — Исторический театр был основан Дюма в Париже в 1847 г. (с финансовой помощью герцога Монпансье) главным образом для постановки своих пьес; первое представление (пьеса "Королева Марго") состоялось 20 февраля 1847 г. Театр прекратил свое существование примерно в 1849 г. из-за денежных затруднений.

… имел честь обедать в Венсене с господином герцогом де Монпансье. — Здесь речь идет о королевском дворце, построенном в 1654 г. рядом с Венсенским замком (см. примеч. к с. 78).

Монпансье, Антуан Мари Филипп Луи Орлеанский, герцог де (1824–1890) — пятый сын короля Луи Филиппа; после Февральской революции 1848 года жил в Англии, затем в Испании; французский артиллерийский генерал; был дружен с Дюма; с 1846 г. женат на Марии Луизе Фернанде де Бурбон (род. в 1832 г.), младшей сестре королевы Испании Изабеллы II (см. примеч. к с. 520).

… А зачем мне проезжать через Испанию, монсеньер? — Затем, чтобы быть на моей свадьбе… — Свадьба герцога Монпансье состоялась 10 октября 1846 г., в один день со свадьбой королевы Изабеллы II (она вышла замуж за одного из испанских принцев, своего родственника). Эти т. н. "испанские браки" были завершением определенного этапа борьбы европейских держав (Франции, Англии, Австрии и Неаполитанского королевства) за влияние на испанскую королевскую семью, а через нее и на всю испанскую политику. Подобное завершение политической интриги считалось важной победой французской дипломатии (прежде всего над английской): Луи Филипп не только внедрял в Испанию своего сына, но и приобретал шансы на наследование престола своими внуками, так как появление детей у королевской четы считалось проблематичным.

… У меня было на пятьдесят тысяч франков купонов Лионской железной дороги. — Лион — один из крупнейших городов Франции; расположен при слиянии рек Роны и Соны.

Лионская железная дорога — одна из первых во Франции; строилась по инициативе местных промышленников для перевозки тяжеловесной горнопромышленной продукции. Разрешение от министерства мостов и дорог было выдано Луарской угольной компании. Она стала прокладывать по английскому образцу чугунные рельсы для вагонов на конной тяге, в которых уголь из Сент-Эть-енна доставлялся в Лион. Эта исключительно горнопромышленная линия, проложенная в 1823 г. от Андрезье до Сент-Этьенна (22 км), в 1826 г. была продлена от Сент-Этьенна до Лиона, а в 1828 г. — от Андрезье до Роана. Очень скоро эта линия сообщения между Роной и Луарой стала осуществлять и пассажирские и товарные перевозки. В 1831 г. здесь была введена паровая тяга, и в 1836 г. было перевезено уже 170 000 пассажиров. В 1842–1844 гг. была выдана лицензия на продолжение строительства Лионской железной дороги до Парижа.

507… я велел перевести эти деньги господину маршалу Бюжо. — Бюжо де ла Пиконри, Тома Робер (1784–1849) — французский политический и военный деятель; маршал Франции, орлеанист, командовал войсками, подавившими республиканское восстание в Париже в 1834 г.; один из организаторов колониальных войн в Алжире и Марокко; в 1841–1847 гг. генерал-губернатор Алжира; автор многих сочинений по военному делу.

…Я написал своему сыну и Луи Буланже… — Буланже, Луи Кандид (1806–1867) — французский художник романтического направления; писал картины на литературные, религиозные и исторические темы; директор музея и школы изящных искусств в Дижоне; иллюстратор произведений Гюго; оставил также рад портретов, в том числе портреты Дюма-отца, Дюма-сына и О.Маке.

… То же самое циркулярное письмо я написал Маке… — Маке — см. примеч. к с. 416.

… Шеве, которому я был должен 113 франков… — Шеве — содержатель ресторана в Париже. Среди блюд его кухни пользовались известностью начиненные трюфелями индейки, паштеты и т. д.

508… Его зовут Поль? — Поль (ок. 1821–1847) — абиссинский араб, слуга и переводчик Дюма в 1846–1847 гг.; умер от тифа; персонаж очерков "Путешествие из Парижа в Кадис", ""Быстрый", или Танжер, Алжир и Тунис" и повести "Джентльмены Сьерры-Морены".

… он имеет другое имя — арабское, которое означает "Росный Ладан". — Росный ладан — см. примеч. к с. 222.

… ничем не напоминал конголезских или мозамбикских негров… — Конголезские негры — коренное население бассейна реки Конго в экваториальной Африке; по антропологическому типу принадлежат к негроидной расе.

Мозамбикские негры — негроидные племена, коренное население государства Мозамбик, расположенного в Юго-Восточной Африке (до 1975 г. португальской колонии).

… Это был абиссинский араб… — Абиссиния — неофицальное название Эфиопии, государства в Восточной Африке. Арабское население Эфиопии невелико: арабы живут главным образом в городах восточной части страны.

… оттенок его кожи осчастливил бы Делакруа. — Делакруа, Эжен (1798–1863) — один из наиболее значительных французских художников XIX в., выдающийся живописец, крупнейший представитель романтизма во французском изобразительном искусстве; оставил чрезвычайно богатое и разнообразное художественное наследие; характерными темами для его романтически приподнятых картин были события античной и средневековой истории, литературные, мифологические и религиозные сюжеты, а также сцены из жизни Востока (в 1832 г. он совершил путешествие по Алжиру и Марокко); был далек от политики, однако придерживался передовых убеждений. Его посвященная Июльской революции знаменитая картина "28 июля 1830 года", которую часто называют "Свобода на баррикадах" (на ней изображена аллегорическая фигура Свободы — прекрасной полуобнаженной женщины, с трехцветным знаменем в одной руке и ружьем в другой вдохновляющей на бой повстанцев), приобрела для французского народа значение революционного символа. Делакруа оставил также интересное литературное наследие — дневник, письма, статьи.

509… на склоне гор Саман, между берегами озера Амбра и истоками

Голубой реки… — Саман (или Семин, Сымен) — цепь гор в Эфиопии, идущая с юго-запада к северо-востоку.

Амбра — по-видимому, речь идет о высокогорном озере Тана в Эфиопии.

Голубая река (Голубой Нил, араб. Бахр-эль-Азрак, эфиоп. Аббай) — судоходная река в Эфиопии и Судане; правый, самый многоводный приток Нила; берет начало на Эфиопском нагорье; протекает через озеро Тана; название связано с чистотой и прозрачностью ее вод; длина 1600 км.

… перебравшись через Аденский залив… — Аденский залив Аравийского моря находится между полуостровами Аравийским и Сомали; сообщается Бабэль-Мандебским проливом с Красным морем.

… проехать через Эмфрас и Гондар… — Эмфрас — город в Восточной Африке, в 48 км к югу от Гондара.

Гондар (Гондэр) — город на севере Эфиопии; в XVII–XIX вв. ее столица.

… они достигли истоков реки Рахад… — Рахад — река на территории Судана и Эфиопии; впадает в Голубой Нил.

… спускался…по Голубой реке до того места, где она впадает в Белый Нил… — Белый Нил (араб. Бахр-эль-Абьяд, букв. "Белая река") — название Нила в Судане.

… на две недели он остановился в Хартуме… — Хартум — столица Судана; вырос из одноименной деревни, основанной в XVII в. арабским племенем махас в междуречье Белого и Голубого Нила, на мысе, по форме напоминающем хобот слона; отсюда, как считают, и пошло название Хартум (араб. "Хобот").

… спустя два месяца прибыл в Каир. — Каир — город в Египте; расположен у границы долины и дельты реки Нил; основан в X в. арабами на месте, где раньше находилась римская крепость и речной порт. По легенде, в то время, когда вокруг города сооружались крепостные стены, звезда Марс, именуемая по-арабски Эль-Кахи-ра ("Победоносная"), достигла своего зенита, и в связи с этим город стали называть Эль-Кахира. В X–XII вв. Каир был столицей Арабского халифата; в XVI в. был завоеван Османской империей; в сер. XIX в. — главный город Египта (номинально провинции Турции, а реально — независимого государства).

… он наслаждался бродячей жизнью, напоминавшей жизнь его предков, царей-пастухов… — Имеются в виду азиатские кочевые племена гиксосов, которые в XVIII в. до н. э. вторглись в Древний Египет, завоевали страну и правили ею до нач. XVI в. до н. э. По мнению античных авторов, их название произошло от искажения слов "цари-пастухи", или "правители пастухов", как местное население называло завоевателей.

… он, вопреки поговорке славного короля Дагобера, никогда бы не покинул своего англичанина… — Дагобер I (ум. ок. 639 г.) — франкский король (с 629 г.) из династии Меровингов. Здесь имеется в виду французская поговорка: "Нет такой приятной компании, которую не пришлось бы покинуть" ("II n’est pas si bonne compagnie qu’il ne faille quitter").

… позаботился, перед тем как повеситься, оставить сверток с гинеями… — Гинея — см. примеч. к с. 366.

510 Страз — сорт стекла для имитации драгоценных камней; фальшивый бриллиант.

…он был окрещен, получив имя Пьер, несомненно с тем, чтобы, как его святой покровитель, обрести возможность отречься от Бога трижды. — Имеется в виду апостол Петр (фр. произношение имени — Пьер; ум. в 64 г.), ученик Христа, первый епископ Рима (преемниками которого считаются папы).

На Тайной вечере Иисус сказал Петру: "Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня" (Матфей, 26: 34). После ареста Иисуса Петр действительно трижды отрекся от него (Матфей, 26: 69–75).

… лишил Росного Ладана имени Пьер и назвал его Полем, подумав, что ему должно быть приятно перейти от покровителя, держащего ключи, к покровителю, держащему меч. — Намек на то, что апостол Петр получил от Христа ключи (на некоторых иконах он с ними и изображается) Царства Небесного: "И что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах" (Матфей; 16: 19).

Покровитель, держащий меч, — апостол Павел (фр. произношение имени — Поль). Ревностный иудей и гонитель христиан (носивший тогда имя Савл), он однажды ослеп, но был исцелен по слову Иисуса и стал ревностным проповедником христианства, "апостолом язычников".

511… застывший в неподвижности, словно его забальзамировали по методу г-на Ганналя. — Бальзамирование — способ замедлить или прекратить разложение трупа пропитыванием его антисептическими (противогнилостными) веществами.

Ганналь, Жан Никола (1791–1852) — химик и промышленник, занимавшийся бальзамированием, автор сочинений об этом искусстве; его метод заключался во введении в бальзамируемое тело сернокислого и солянокислого глинозема.

… поднял его за плечи, как пьеро поднимает арлекина… — Пьеро и арлекин — см. примеч. к с. 238.

513… мой друг де Сольси, зайдя пригласить меня на обед, поговорил с

Полем по-арабски… — Сольси, Луи Фелисьен де (1807–1880) — французский археолог, антиквар и нумизмат; автор ряда работ.

… и заверил меня, что Поль говорит по-арабски не хуже Боабдила или Малек-Аделя. — Боабдил — Мухамед XI (Аль-Шахрир-Абу-Абдаллах; в истории известен под именем Боабдил), последний мусульманский правитель Гранады (1482 и 1487–1492 гг.); после взятия города испанцами бежал в Африку, где и погиб.

Малек-Адель — популярный в первой пол. XIX в. герой весьма посредственного романа "Матильда, или Крестовые походы" (1805) французской писательницы Мари Софи Ристо Коттен (1770–1807), мусульманский рыцарь.

…Яне намерен здесь рассказывать об этом знаменитом путешествии в Испанию… — О нем рассказано в книге путевых впечатлений Дюма "Из Парижа в Кадис" ("De Paris a Cadix"), печатавшейся с 12.03.1847 по 27.03.1847 в газете "Пресса", а затем выпущенной в 1847–1848 гг. в 5 томах парижским издательством братьев Гарнье.

…ни о еще более известном путешествии в Африку, которое благодаря г-ну де Кастеллану, г-ну Леону де Малъвилю и г-ну Лакроссу получило такие шумные отклики в Палате депутатов. — Кастеллан, Анри Шарль Луи Бонифас (1814–1847) — французский политический деятель, член Палаты депутатов (1844–1847).

Мальвиль, Леон, граф де (1803–1879) — французский политический деятель, орлеанист, член Палаты депутатов (1834–1848), в период Второй республики депутат Учредительного и Законодательного собраний, министр внутренних дел (вторая половина декабря 1848 г.).

Лакросс, Бертран Теобальд Жозеф (1795/96 — 1865) — французский политический деятель, орлеанист, член Палаты депутатов (1834–1848), с 29 декабря 1848 г. по 31 октября 1849 г. министр общественных работ; с 1850 г. бонапартист.

Палата депутатов — нижняя палата французского парламента во времена Реставрации и Июльской монархии, высшее законодательное учреждение страны; избиралась на основе цензовой системы (к выборам допускались лишь состоятельные граждане); в 40-х гг., о которых здесь идет речь, состояла по большей части из чиновников и лиц, зависимых от министерств. Требования реформы парламента и избирательной системы и сопротивление этому правительства были в числе причин революции 1848 г.

… узнал гамена чистейшей французской крови… — Гамен — парижский уличный мальчишка: озорной, смешливый и сообразительный.

514… в переводе с арго… — Арго — жаргон; речь определенных соци ально-замкнутых групп, значительно отличающаяся от языка, на основе которого она была создана.

…он откусил большой палец у одного кабила… — Кабилы — мусульманский народ в горных районах Северного Алжира.

… Грифа немедленно окрестили именем его соотечественника Югурты. — Югурта (ок. 160–104 до н. э.) — царь государства Нумидия в Северной Африке с 118 г. до н. э.; первоначально был соправителем своих двоюродных братьев, а затем расправился с ними; во время Нумидийской войны 115–105 гг. до н. э. потерпел поражение от римлян, был взят в плен, привезен в Рим и казнен.

… в дилижансе, ходившем между Филипвилем и Константиной. —

Филипвиль (соврем. Скикда) — город и порт на северо-востоке Алжира, на побережье Средиземного моря, примерно в 80 км к северо-востоку от Константины.

… С высоты империала он видел множество птиц… — Империал — второй этаж общественного экипажа: дилижанса, омнибуса; в XIX в. был открытым.

… оставалось проделать около льё до места отплытия, то есть до Сторы… — Стора — город в Алжире на побережье Средиземного моря, восточней Филипвиля; был взят французами 7 октября 1838 г.

515… кизиловую палку толщиной в палец… — Кизил — род деревьев и кустарников со съедобными плодами и поделочной древесиной.

516… начал походить на маршала Саксонского, которому Марс оставил невредимым только сердце. — Маршал Саксонский — граф Мориц Саксонский (1696–1750), побочный сын курфюрста Саксонии, короля Польши Августа Сильного; французский полководец и военный теоретик, маршал Франции.

Однако, возможно, здесь имеется в виду израненный в боях маршал Ранцау (см. примеч. к с. 579).

Марс — см. примеч. к с. 43.

Марли — см. примеч. к с. 384.

… покинул Сен-Жермен, чтобы поселиться в Пор-Марли, в том знаменитом доме… — Пор-Марли — городок в окрестности Парижа, на левом берегу Сены между Сен-Жерменом и Версалем.

519… удивительная свора — в нее входили: волкодав, пудель, барбе, грифон, кривоногий бассет, нечистых кровей терьер, такой же кинг-чарлз и даже турецкая собака… — Волкодав (или ирландская борзая) — порода самых крупных собак, использовавшихся в охоте на оленей; в XVII–XVIII вв. ввозилась в Россию для волчьей охоты; ныне почти исчезла.

Барбе — см. примеч. к с. 386.

Грифон — порода охотничьих легавых собак среднего размера; имеют курчавую шерсть, напоминающую львиную гриву, и голубой с коричневым окрас; используются при ружейной охоте на пернатую дичь и как гончая собака при охоте на зайца, лису и косулю. Бассеты — группа пород длиннотелых, приземистых, коротконогих и кривоногих гончих собак, иногда относимых к таксам; известны с XII в.; современные разновидности выведены в Англии.

Терьеры — группа пород (около 30) небольших охотничьих собак, предназначенных главным образом для охоты в норах и борьбы с грызунами; используются также как служебные и комнатно-декоративные.

Кинг-чарлз — порода небольших декоративных собак; названа по имени их большого любителя английского короля Карла (Чарлза) II (1630–1685; правил с 1660 г.).

Турецкая собака — порода маленьких охотничьих собак южно-американского происхождения, похожих на шпицев; долгое время считалось, что эти собаки родом из Турции, чем и объясняется их название.

520… фаланстер или моравские братья могли бы поучиться у них братским отношениям. — Фаланстер — в учении утопического социалиста Ш.Фурье (1768–1830) огромный дворец, в котором должны жить, а отчасти и работать члены социалистической общины — фаланги.

Моравские (богемские) братья — христианская секта последователей учения идеолога чешской реформации Яна Гуса (1371–1415), основанная в 1467 г.; в 1548 г. были лишены церквей, а в 1621 г. изгнаны из Чехии.

… прыгали то в честь русского императора, то в честь испанской королевы, но с каким-то классическим упорством отказывались прыгать в честь бедного прусского короля… — Русским императором в это время был Николай I Павлович (1796–1855), царствовавший с 1825 г.

Королевой Испании в 1833–1868 гг. была Изабелла II (1830–1904). Прусским королем в это время был Фридрих Вильгельм IV (1795–1861), правивший с 1840 г. и под конец жизни сошедший с ума. Здесь обыгрывается французская поговорка "pour le roi de Prusse" — "ради прусского короля", то есть ради прекрасных глаз, даром.

… Мы завербовали маленькую испанскую ищейку… — Испанская ищейка — то же, что и спаниель.

… у нее была лучшая глотка во всем департаменте Сена-и-Уаза. — Сена-и-Уаза — департамент в Северной Франции, прилегающий к Парижу и его окрестностям.

… сам святой Губерт порадовался бы ему в своей могиле. — Святой Губерт — епископ Льежский (ум. в 727 г.); считался покровителем охотников; его нож (по другим легендам — облачение) считался средством, помогающим при укусе бешеной собаки; день его памяти — 3 ноября.

521… существует одна сказка — она называется "Паштет из угрей", —

мораль которой: не следует злоупотреблять ничем… — Имеется в виду сказка Лафонтена из озорных "Сказок и рассказов в стихах", вышедших в пяти книгах в 1665–1685 гг.; в 1674 гГ издание ее во Франции было запрещено, и некоторое время она печаталась в Голландии. В стихотворных "Сказках", обрабатывая сюжеты, чаще всего почерпнутые из ренессансной новеллистики, Лафонтен в игривой, нередко фривольной форме осмеивал насильников, толстосумов, церковников-ханжей, приверженцев косной старины.

523… историю этого бедного Исторического театра, который… был одно время пугалом для Французского театра и примером для других театров. — Исторический театр имел в своем первом сезоне весьма большой успех, и это представляло собой некоторую угрозу благополучию Французского театра (см. примеч. к с. 234) с его традиционным репертуаром.

… давал в театре Амбигю первых своих "Мушкетеров". — "Мушкетеры" — драма в 5 актах и 12 картинах с прологом, поставленная в театре Амбигю 27 октября 1845 г.; опубликована в Париже в издательстве Маршана в 1845 г.

Позднее, 17 февраля 1849 г., под названием "Юность мушкетеров" ("La jeunesse des mousquetaires") драма была поставлена в Историческом театре,

Амбигю (точнее: Амбигю-Комик) — один из старейших французских драматических театров; возник в 1769 г. как театр марионеток; после разрушения здания в 1827 г. открылся на бульваре Сен-Мартен; известен постановками мелодрам.

… 13 июля 1842 года скончался его брат… — То есть герцог Орлеанский (см. примеч. к с. 503).

… от своих братьев, герцога Омальского и принца де Жуанвиля, он знал, что его умерший брат испытывал ко мне дружеские чувства. — Анри Эжен Филипп Луи Орлеанский, герцог Омальский (1822–1897) — четвертый сын французского короля Луи Филиппа, французский генерал и военный писатель; в 40-х гг. участвовал в завоевании Алжира, генерал-губернатор Алжира (1847–1848); после революции 1848 года эмигрировал в Англию.

Жуанвиль, Франсуа Фердинанд Филипп Луи Мари Орлеанский, принц де (1818–1900) — третий сын Луи Филиппа; французский адмирал, один из первых теоретиков парового флота, участник войны в Алжире; после Февральской революции 1848 года эмигрировал в Англию; в 60-х гг. участвовал в гражданской войне за освобождение негров в США (1861–1865) на стороне северян.

… в каждом из четырех молодых принцев было что-то от их старшего брата… — Имеются в виду Монпансье, Жуанвиль, Омаль и не упоминавшийся выше Луи Шарль Филипп Рафаэль герцог Немурский (1814–1896), французский генерал.

524… От министра внутренних дел, монсеньер. — Стало быть, от Дюшателя. — Дюшатель, Шарль Мари Танеги, граф де (1807–1867) — французский государственный деятель, сторонник династии Орлеанов; в 1830–1848 гг. занимал рад важных постов; в 1839–1848 гг. — министр внутренних дел; автор теоретических работ по вопросам экономики и социальной политики.

… господин герцог де Монпансье ждет меня в Тюильри. — Тюильри — см. примеч. к с. 267.

Остен, Ипполит (род. ок. 1812 г.) — французский литератор, директор Исторического театра в Париже.

… место уже выбрано: это старинный особняк Фулон… — Имеется в виду особняк в северо-восточной части старого Парижа (на углу бульвара Тампль и улицы Предместья Тампль); снесен в 1846 г.; на его месте построено здание Исторического театра.

… пьесой, которой откроется театр, вероятно, будет "Королева Марго"… — "Королева Марго" — пятиакгная драма Дюма, Маке и Остена; представлена в Париже в Историческом театре 20 февраля 1847 г. и издана в том же году в издательстве братьев Леви; написана по мотивам одноименного романа (1845).

… Исторический театр был создан и открылся… через месяц после моего возвращения из Испании и Африки… — Из Алжира Дюма вернулся в Париж 7 января 1847 г.

525… раз у него есть бочка, он больше не может зваться Югуртой, он должен именоваться Диогеном. — О бочке Диогена см. примеч. к с. 234.

526 о моем дебюте в департаменте Йонна в качестве оратора… — Йонна — французский департамент в центральной части Франции, названный по имени реки Йонна; расположен на пути из Парижа в Лион; славится винами прекрасного качества.

… в Историческом театре последовательно сыграли уже упоминавшуюся "Королеву Марго", "Интригу и любовь", "Жирондистов" и "Монте-Кристо" (в два вечера). — "Йнтрига и любовь" ("Intrigue et Amour") — переделка Дюма знаменитой драмы "Коварство и любовь" ("Kabale und Liebe", 1784) немецкого поэта, историка и теоретика литературы Фридриха Шиллера (1759–1805); премьера ее состоялась в Историческом театре 11 июня 1847 г.; впервые была напечатана в собрании пьес Дюма в издательстве братьев Леви в 1864 г.

"Жирондисты" — см. примеч. к с. 416.

"Монте-Кристо" — сценическая версия романа Дюма "Граф де Монте Кристо"; состоит из трех пьес: "Монте-Кристо" (в 2-х частях), "Граф де Морсер", "Вильфор"; представление "Монте-Кри-сто" состоялось в Историческом театре 3 и 4 февраля 1848 г.

… знаменитую песню жирондистов "За родину умрем"… — "За родину умрем" — припев из патриотической песни "Жирондисты" времен Великой французской революции. Этот припев, видоизменив его, Дюма включил в пьесу "Жирондисты".

Варне, Пьер Жозеф Альфонс (1811–1879) — французский скрипач и композитор, дирижер Исторического театра.

… Революция 1848 года была исполнена под мотив, который я назвал. — Мотив "За родину умрем" на слова анонимного автора звучал на баррикадах в феврале 1848 г. в Париже.

… лавина революции… увлекла за собой не только коронованного старца, не только четырех принцев…но еще и облаченную в траур мать с неразумным ребенком… — Днем 24 февраля 1848 г., потерпев поражение в баррикадных боях, король Луи Филипп отрекся от престола. Власть переходила к его внуку и законному наследнику, сыну погибшего герцога Фердинанда Орлеанского Луи Филиппу Альберу (1838–1894), более известному под именем графа Парижского. Регентшей при нем король назначил его мать, герцогиню Елену Луизу Елизавету Орлеанскую, урожденную принцессу Мекленбург-Шверинскую (1814–1858). После этого Луи Филипп бежал из Парижа и через несколько дней перебрался в Англию. Эмигрировали также его четыре сына.

Почти в это же время (около часу дня) в Бурбонском дворце, который находился неподалеку от дворца Тюильри на другом берегу Сены, началось заседание Палаты депутатов, обсуждавшей вопрос о формировании нового правительства. Появление в зале заседания герцогини-регентши с графом Парижским и ее младшим сыном герцогом Шартрским было встречено восторженно. Большинство Палаты было орлеанистским, и оно ради сохранения монархии было готово утвердить нового короля, регентство и новых министров. Но почти в последнюю минуту в зал ворвалась толпа вооруженных баррикадных бойцов, которые требовали уничтожения монархии и фактически разогнали Палату. Вот тут лавина в буквальном смысле смела мать с двумя неразумными детьми (графу Парижскому было всего 10 лет). Бегущие из зала депутаты увлекли за собой герцогиню и малолетних принцев. Один из них потерялся в толпе, едва не был затоптан и был спасен каким-то случайным прохожим, который передал его прибежавшему на поиски дворцовому служителю.

На продолжившемся в Палате заседании, где преобладали уже представители вооруженного народа, было в основном сформировано Временное правительство, состоявшее из сторонников республики. А неудачливому претенденту на престол пришлось эмигрировать вместе со всей своей семьей.

… там, где семь веков возвышался трон Капетов, Валуа и Бурбонов… — Капеты (Капетинги) — королевская династия, правившая во Франции в 987—1328 гг.; была основана королем Гуго Капетом (ок. 940 — 996).

Валуа — династия королей, правивших во Франции в 1328–1589 гг.; младшая ветвь Капетингов.

Бурбоны — королевская династия, правившая во Франции в 1589–1792, 1814–1815 и 1815–1830 гг.; младшая ветвь Валуа.

… она позвала на помощь самых умных своих сыновей… — Имеются в виду выборы в Учредительное собрание Второй республики, состоявшиеся 23 апреля 1848 г.

527… Проще всего было обратиться в свой департамент, то есть в департамент Эна. — Департамент Эна — см. примеч. к с. 427.

… в один из моих приездов я устроил ту знаменитую, известную вам, если только вы прочли мои "Мемуары", Суасонскую экспедицию, во время которой меня едва не расстреляли. — Во время боев Июльской революции в Париже Дюма предложил Лафайету в одиночку добыть для восставших порох из Суасона, но тот, сочтя это безумством, отказал ему в разрешении. Тогда Дюма, подделав подписанный Лафайетом пропуск, добился у одного из генералов визы на приказе, написанном самим Дюма: "Властям гарнизона Суасона приказывается немедленно сдать г-ну Александру Дюма весь порох, включая запасы из пороховых погребов". Эту историю Дюма излагает в "Моих мемуарах" (главы CLIII–CLVII). 31 июля 1830 г. Дюма прибыл в Суасон вместе со своими друзьями Гютеном и Баром. Он сумел добыть там полторы тонны пороха и благополучно вернулся в Париж. Донесение Лафайету об этой экспедиции было опубликовано в "Монитёре" 9 августа 1830 г.

… были связи в Нижней Бургундии… — Бургундия — историческая провинция в Восточной Франции; в IX–XV вв. самостоятельное герцогство, вошедшее в 1477 г. в состав Французского королевства.

528… значит, я политический бастард… — Бастард (нем. Bastard — "ублюдок") — внебрачный отпрыск владетельной особы в средние века; часто сам получал права высшего дворянства.

… агент орлеанистского регенства и представляюсь одновременно с г-ном Гайярде, моим сотрудником по "Нельской башне", как регентистский кандидат. — Гайярде, Теодор Фредерик (1808–1882) — французский драматург, соавтор Дюма; был кандидатом в депутаты от департамента Йонна в то же время, что и Дюма; долгое время сотрудничал в "Прессе".

"Нельская башня" ("La tour de Nesle") — драма в 5 актах и в 9 картинах Гайярде и Дюма; представлена в театре Порт-Сен-Мартен 29 мая 1832 г.; в том же году напечатана в парижском издательстве Барба.

… газету "Пресса", одну из наиболее читаемых в то время… — "Пресса" ("La Presse") — французская ежедневная газета; выходила в Париже в 1836–1929 гг.; в 30—50-х гг. XIX в. придерживалась республиканского направления; пользовалась большой популярностью благодаря публикациям в ней романов-фельетонов.

… нашел своевременным сбросить с пьедестала конную статую господина герцога Орлеанского, стоявшую во дворе Лувра… — Речь идет о конной статуе Фердинанда Орлеанского работы (1845) Марочетти (см. примеч. к с. 529); копии модели были сделаны для Лиона и Алжира; демонтирована в 1848 г. и позднее перемещена в Версаль.

529… л пришел в ярость и написал г-ну де Жирардену письмо… — Жирарден, Эмиль де (1806–1881) — французский публицист и политический деятель в 30—60-х гг. (с перерывами); был редактором газеты "Пресса"; в политике отличался крайней беспринципностью.

… я предпочитаю быть убитым на берегах Рейна, а не в сточной канаве на улице Сен-Дени! — Улица Сен-Дени — см. примеч. к с. 216.

… Идите в Тюильри, и Вы убедитесь, что единственные покои, которые народ пощадил, принадлежали господину герцогу Орлеанскому… — 24 февраля 1848 г. восставший народ ворвался во дворец Тюильри. Ненависть к Июльской монархии привела к разгрому дворцовых апартаментов, в частности королевский трон был сброшен со своего возвышения и публично сожжен у подножия Июльской колонны.

… во главе французских войск захватил перевал Музайя. — Музайя — перевал в Алжире, в местности, известной добычей меди; в 1839 г. герцог Фердинанд Орлеанский командовал колонной, форсировавшей этот проход.

… в течение десяти лет он передавал бедным треть своего цивильного листа. — Цивильный лист — денежные суммы, ежегодно предоставляемые конституционному монарху и членам его семьи для личных нужд и содержания двора.

… Если сегодня можно пожать руку Барбесу… — Барбес, Арман (1809–1870) — французский революционер-демократ; принимал участие в создании тайных революционных союзов "Общество семей" и "Общество времен года"; после неудачи восстания 12 мая 1839 г. был арестован и приговорен к смертной казни, замененной на пожизненное заключение по ходатайству герцога Орлеанского; освобожденный революцией 1848 г., был избран членом ЦК "Общества прав человека и гражданина" и председателем "Клуба революции"; во время антиправительственной демонстрации 17 апреля 1848 г. выступил в числе защитников Временного правительства, но принял активное участие в попытке свергнуть правительство 15 мая, за что в тот же день был арестован и приговорен к пожизненному заключению; в 1854 г. был освобожден из тюрьмы; эмигрировал в Бельгию.

… Спросите художников, шедших за его гробом, пригласите наиболее известных: Энгра, Делакруа, Гюдена, Бари, Марочетти, Каламату, Буланже. — Энгр — см. примеч. к с. 407.

Делакруа — см. примеч. к с. 508.

Гюден — см. примеч. к с. 481.

Бари, Антуан (1795–1875) — французский скульптор-анималист, один из признанных мастеров в этом виде искусства.

Марочетти, Карло, барон ди (1805–1868) — скульптор, итальянец по происхождению; работал в Англии и Франции, где пользовался большим авторитетом среди аристократии. Ему принадлежат барельефы Триумфальной арки на парижской площади Звезды (Этуаль), статуя герцога Орлеанского в Лувре; он оформлял гробницы Наполеона I и композитора Беллини; с 1840 г. в Англии создал статуи Ричарда Львиное Сердце, Веллингтона, памятник английским солдатам, погибшим в Крымской войне 1853–1856 гг., и др. Каламата, Луиджи (1802–1869) — итальянский гравер; славился точным рисунком, прекрасной передачей оттенков.

Буланже — см. примеч. к с. 507.

530… Позовите поэтов и историков: Гюго, Тьерри, Ламартина, де Виньи,

Мишле… — Гюго — см. примеч. к с. 462.

Тьерри, Огюстен (1795–1856) — французский историк, один из основателей романтического направления во французской историографии; уделял большое внимание изучению средневековых хроник, работе с подлинными документами; автор серьезных исторических трудов.

Ламартин — см. примеч. к с. 222.

Виньи — см. примеч. к с. 322.

Мишле — см. примеч. к с. 379.

… Я составлен из двух начал — аристократического и простонародного: аристократ по отиу и простолюдин по матери… — Дед писателя по отцу — маркиз Александр Антуан Дави де ла Пайетри (1714–1786); его дед со стороны матери — содержатель постоялого двора Клод Лабуре (1743–1809).

… я никогда столько не говорил о семье Наполеона, как при младшей ветви… — То есть в 1830–1848 гг., во времена правления Орлеанов — младшей линии династии Бурбонов.

… я никогда столько не говорил о принцах младшей ветви, как при Республике и Империи. — Речь идет о Второй республике во Франции, провозглашенной 25 февраля 1848 г. в результате Февральской революции 1848 года; существовала до государственного переворота 2 декабря 1851 г., а номинально до 2 декабря 1852 г.

Под Империей понимается Вторая империя во Франции (1852–1870 гг.), период правления Наполеона III; провозглашение ее означало утверждение во Франции бонапартистской диктатуры — особой формы господства наиболее реакционных и наиболее агрессивных слоев крупной буржуазии; в это время были ликвидированы почти все завоевания революции. Конец Второй империи положила сентябрьская революция 1870 года.

531… Едва человек упадет, я иду к нему и протягиваю ему руку, зовут ли его граф де Шамбор или принц де Жуанвиль, Луи Наполеон или Луи Блан. — Граф де Шамбор — см. примеч. к с. 470.

Принц де Жуанвиль — см. примеч. к с. 523.

Блан, Луи (1811–1882) — французский политический деятель, публицист и историк; представитель французского утопического социализма, сторонник социальных реформ; после свержения Июльской монархии был членом Временного правительства (февраль — август 1848 г.), затем до 1870 г. жил в эмиграции; автор "Истории Французской революции", в которой он защищал якобинцев. Здесь Дюма подчеркивает свой политический нейтралитет и указывает на свои отношения с представителями враждебных лагерей: легитимиста и орлеаниста, бонапартиста и социалиста.

… От кого я узнал о смерти герцога Орлеанского? От принца Жерома Наполеона. — О том, как он узнал о смерти герцога Орлеанского, Дюма рассказывает в "Новых мемуарах" (глава XI). Это произошло во Флоренции, вечером 15 июля 1842 г., когда Дюма пришел по приглашению принца на ужин; на следующий же день он отправился во Францию, чтобы принять участие в траурных церемониях.

Принц Жером Наполеон — Бонапарт, Жозеф Шарль Поль, принц Наполеон (1822–1891), французский военачальник и политический деятель, племянник императора Наполеона I, сын его младшего брата Жерома; в 1847 г. после смерти своего старшего брата принял имя Жером; известен также под прозвищами "Плон-Плон" и "Красный принц".

Дюма познакомился с принцем Жеромом в июне 1842 г. во Флоренции и совершил с ним поездку на Эльбу и Пьянозу.

… Вместо того чтобы кланяться в Тюильри тем, кто был у власти, я оказывал знаки внимания изгнаннику во Флоренции. — То есть принцу Жерому Наполеону.

Здесь речь идет о втором длительном пребывании Дюма во Флоренции (см. примеч. к с. 221) — с января по июль 1842 г.

… проделал пятьсот льё на почтовых для того, чтобы, хотя мои слезы были искренними, найти в Дрё неласковый прием у короля… — Дрё — город в Центральной Франции в департаменте Эри-Луар, на реке Блез; там находилась родовая усыпальница Орлеанского дома.

Дюма отправился туда на похороны герцога Орлеанского вместе с товарищами принца по лицею Гилемом, Леруа и Боше. Его знакомый, помощник префекта Марешаль, обещал провести их в часовню. Дюма во многих своих произведениях описывает похороны Фердинанда. Эти описания мало отличаются друг от друга, за исключением концовок. В "Новых мемуарах" Дюма рассказывает, что король любезно разговаривал с ним.

… такой же, какой ждал меня в Клермонте, когда я, из любви проводив гроб сына, счел своим долгом из приличия следовать за гробом отца. — 26 августа 1850 г. в Клермонте в Англии скончался Луи Филипп. Дюма сухо попросили не присутствовать на погребении бывшего короля и бывшего работодателя писателя.

Клермонт — замок к юго-западу от Лондона, близ Виндзора, в графстве Суррей; 4 марта 1848 г. был предоставлен как резиденция бежавшему из Франции Луи Филиппу.

… Накануне 13 июня я был врагом г-на Ледрю-Роллена… — 13 июня 1849 г. в Париже состоялась мирная демонстрация национальной гвардии в поддержку протеста демократической фракции Законодательного собрания, т. н. "Новой Горы", во главе с Ледрю-Ролле-ном против нападения французских войск на Рим с целью свержения установленной там республики. Гора требовала отстранения от власти президента Луи Бонапарта и министров и предания их суду за нарушение конституции. Однако нерешительность и непоследовательность Горы (она обещала с оружием в руках защитить конституцию, но к восстанию не готовилась) привели к жестокому разгону демонстрации. Большинство населения Парижа, в первую очередь рабочие, против которых демократы выступили в июне 1848 г., ее не поддержало. Отдельные вспышки вооруженного сопротивления в столице и провинции были подавлены. Началось постепенное разоружение национальной гвардии. Лидеры Горы были изгнаны из Собрания.

Ледрю-Роллен, Александр Огюст (1807–1874) — французский публицист и политический деятель, один из лидеров демократии и оппозиции монархии Луи Филиппа; в 1848–1849 гг. во время Февральской революции и Второй республики — депутат Учредительного и Законодательного собраний; летом 1849 г., после разгона демонстрации в Париже, эмигрировал и значительной политической роли более не играл.

…на которого ежедневно нападал в своей газете "Месяц"… — Имеется в виду издаваемая Дюма с 1 марта 1848 г. по 1 февраля 1850 г. газета "Месяц, ежемесячное обозрение исторических и политических событий день за днем, час за часом, полностью составленное

А.Дюма" ("Le mois, resume mensuel, historique et politique, de tous les evenements, jour par jour, heure par heure, entierement redige par A.Dumas"). В последнем ее номере Дюма размышлял о возможности государственного переворота — и переворот действительно свершился через два года, 2 декабря 1851 г.

… поэтому я трижды был в Аме… — См. примеч. к с. 388.

… один раз в Елисейском дворце… — Елисейский дворец (точнее: дворец Елисейских полей) — построен в 1718 г. архитектором Моле на одноименном проспекте в Париже; в XVIII — первой пол. XIX в. королевское владение; часто служил для приема почетных гостей; в 1848–1852 гг. и с 1871 г. — официальная резиденция президента Французской республики.

О визите в Елисейский дворец Дюма упоминает в первой главе рассказа "Джентльмены Сьерры-Морены".

… и никогда — в Тюилъри. — Во время Второй империи (1852–1870) дворец Тюильри (см. примеч. к с. 267) был резиденцией Наполеона III.

… Я напомнил об Антверпене, о перевале Музайя, о Железных Воротах… — Вслед за тем как нидерландское королевство отказалось признать Лондонский протокол о создании после бельгийской революции 1830 г. на территории Южных Нидерландов независимого королевства Бельгии, французы в ноябре 1832 г. осадили Антверпен (см. примеч. кс. 18). Город, оборонявшийся генералом Шассе, держался до 23 декабря, но, когда цитадель была разрушена французской артиллерией, капитулировал.

Железные Ворота — ущелье, находившееся на нижней оконечности Кабильских гор в Алжире; считалось непроходимым, поскольку его бдительно охраняли воинственные местные племена. На заре 28 июля 1839 г. французский отряд в 5 300 человек вступил в мрачное и столь тесно сжатое между двумя высокими каменными стенами ущелье, что понадобилось семь часов, чтобы пройти шесть километров. Бурный ручей Уэд-Буктун, который мог помешать колонне, если бы в нем хоть немного прибавилось воды, на этот раз был маловоден. Радость избавления была так велика, что на одной из стен ущелья была высечена надпись: "Французская армия, 1839". Правительство поздравило командующего с тем, что он "ввел французов в этот край такими дорогами, которыми не осмеливались идти древние властители мира". Позднее выяснилось, что подвластный Франции халиф Мокрани обеспечил безопасность прохода, подкупив за свой счет племена, которые могли здесь противостоять французам.

… о помиловании гусара Брюйана — по моей просьбе… — Речь идет о деле гусара Брюйана, уроженца Виллер-Котре, осужденного на смертную казнь за попытку в 1834 г. поднять восстание в своем полку. Дюма обратился за помощью к Фердинанду Орлеанскому, и тот попросил короля о помиловании. Казнь была отложена, а через неделю гусару было даровано помилование. Фердинанд заплатил за содержание Брюйана в богадельне, так как тот заболел психическим расстройством.

… пересказал несколько выражений принца, таких остроумных, словно их обронил Генрих IV… — Генрих ГУ (1553–1610) — король Франции с 1589 г.; в народной памяти (не без усилий официальной пропаганды) остался как добродушный патриархальный владетель и острослов.

532… я приехал к своему доброму другу Шарпийону, нотариусу в Сен-

Бри… — Шарпийон — доверенное лицо Дюма на выборах в июне 1848 г.

Сен-Бри — город в департаменте Йонна, в 9 км от Осера.

… совершил побег тем же способом, что Казанова: проделав дыру в крыше. — Казанова, Джованни Джакомо (1725–1798) — итальянский авантюрист и писатель; вел скитальческую жизнь, переменил много профессий, неоднократно сидел в тюрьме; автор фантастических романов и знаменитых "Мемуаров", запечатлевших нравы современников, а также его многочисленные приключения, в том числе и галантные. О заключении в венецианскую тюрьму Пьомбе и своем знаменитом побеге из нее Казанова рассказал в книге "История моего побега" (1787).

536… Это доказала последняя выставка в Осере… — Осер — главный город департамента Йонна; расположен в 170 км от столицы.

… Он выращивает главным образом брам и кохинхинок. — Брама — порода крупных кур, известных как превосходные наседки. Кохинхинки — порода крупных красивых кур из Кохинхины (Намбо, Вьетнам); известны как хорошие наседки; завезены в Европу в 1843 г.

537… будучи знатоком и ценителем максимы Горация, сумел решить проблему, заключающуюся в том, чтобы соединить приятное с полезным. — Максима (от лат. maxima — "основное правило") — здесь: выраженный в краткой формулировке, в изречении, в афоризме какой-либо принцип, норма поведения человека.

"Utile dulci" ("Приятное с полезным") — выражение из стихотворения Горация (см. примеч. к с. 10) "Наука поэзии", или "Послания к Пизонам" (343–344). В пер. М.Гаспарова:

"Всех соберет голоса, кто смешает приятное с пользой,

И услаждая людей, и на истинный путь наставляя".

538… у них есть шишка воровства… — В соответствии с френологией, чрезвычайно популярным в XIX в. учении, по форме черепа, по выступам ("шишкам") на нем можно судить о свойствах человека: предполагалось наличие особых "шишек любви", "ума" и т. п.

539… соизволил дать новому Аристиду это разъяснение… — Аристид (см. примеч. кс. 10) считался в древности образцом честности и справедливости.

… благодаря листьям латука и цикория… — Латук — трава из семейства сложноцветных; произрастает в Европе, Азии и Африке; некоторые виды съедобны.

Цикорий — травянистое растение семейства сложноцветных, из которого приготовляют суррогаты кофе, спирта, сахара; употребляется как салат.

541… "Ищи, кому выгодно преступление, и ты найдешь преступника". —

Это высказывание основано на формуле древнеримского права: "Qui prodest" ("Ищи, кому выгодно").

… разорял в саду клумбу фуксий… — Фуксия — небольшое южноамериканское кустарниковое растение.

544… я, повидавший столько всего, в том числе шестнадцать смен пра вительства… — Речь идет о частых сменах кабинета министров Франции в 20—40-х гг. XIX в., что отражало бурную политическую жизнь страны.

545… пела, как Жанна д’Альбре, когда та разрешалась Генрихом IV. — Жанна д’Альбре (1528–1572) — королева Наваррская, мать Генриха IV, ревностная протестантка; по преданию, была отравлена королевой Екатериной Медичи при помощи перчаток, смазанных ядом.

В исторической хронике "Генрих IV" (1856) Дюма рассказывает следующий анекдот. Отец Жанны д’Альбре, наваррский король Генрих II д’Альбре (правил в 1518–1555 гг.), завещал престол дочери, но с условием, что она родит мальчика и во время родов будет петь, а не плакать. Поэтому даже в самые тяжелые минуты родов Жанна не переставала петь.

… как Сатурн в сходных обстоятельствах пожирал потомство Реи. — О Сатурне (гр. Кроносе) см. примеч. к с. 391.

Рея — в греческой мифологии жена и сестра Кроноса, мать Зевса и других богов-олимпийцев; первоначально, видимо, высшее женское божество — Великая мать.

546… Его следует называть не Причардом, а Ласенером! — Ласенер, Пьер Франсуа Гийяр (1800–1836) — известный французский убийца; гильотирован в Париже 9 января 1836 г.; посмертно были опубликованы два тома его "Мемуаров" (1836).

… Причард, на свою беду, встречается с каноником Фульбером, не встретив Элоизы. — Фульбер (XI–XII вв.) — французский каноник, известный преследованиями своей племянницы Элоизы (ум. в 1164 г.) и ее возлюбленного французского философа и богослова Пьера Абеляра (1079–1142). По настоянию Фульбера их тайный брак был расторгнут, а каноник из мести еще и оскопил Абеляра, после чего любовники приняли монашество. После смерти они были погребены в построенной Абеляром часовне, которая называется Параклет.

548… насколько кегельная "девятка" превосходит другие кегли. — Кегли — игра, которая состоит в сбивании фигур (также называемых кеглями) шарами, которые пускают обычно по деревянному настилу. В большинстве стран кеглей бывает девять; самая крупная ("король") ставится в центре порядка; счет ведется отдельно для каждого игрока или по командам; завезена во Францию из Германии.

549… если вы, сударь, заглянете в Кодекс, то прочтете, что скупщики краденого приравниваются к ворам… — Речь идет о статьях "Уголовного кодекса" ("Code penal"): книга III, раздел II, глава 2, ст. 380 и след.

550… у господина Изидора Жоффруа Сент-Илера, живущего в обществе самых вредных тварей… — Изидор Жоффруа Сент-Илер — см. примеч. к с. 406.

… Я знаком со славной госпожой Саки… — Саки — см. примеч. к с. 234.

551… Он хуже Картуша! — Картуш — см. примеч. к с. 398.

552… господа из Палаты были на нас разгневаны… — 10 февраля 1847 г. на заседании Палаты депутатов при обсуждении адреса королю ("Алжир") депутат Кастеллан (см. примеч. к с. 513) сделал запрос относительно представления средств для путешествия Дюма на "Быстром". Обсуждение запроса длилось два дня (10 и 11 февраля). От правительства выступили морской министр Анж Рене Арман Маскау (1788–1855), военный министр и писатель Александр Пьер Молин де Сен-Йон (род. в 1786 г.), министр просвещения Саль-ванди (см. примем, к с. 503). На втором заседании зачитывалось и приводимое в тексте письмо Дюма.

… Эжен Сю опубликовал "Парижские тайны"… — Сю, Эжен (настоящее имя — Мари Жозеф; 1804–1857) — французский писатель, по образованию врач; автор авантюрных романов; за критику современного ему общества подвергался преследованию властей; сочувственно относился к простым людям, за что назывался некоторыми современниками "романистом пролетариата".

"Парижские тайны" ("Les Mysteres de Paris") — роман Э.Сю, посвященный описанию дна Парижа и изображающий бедствия, бесправие народа и эгоизм богачей; вызвал большой резонанс во всех слоях французского общества; печатался в "Газете дебатов" с 22.06.1842 по 15.10.1843.

… Су лье — "Мемуары дьявола"… — Сулье, Мельхиор Фредерик (1800–1847) — французский романист и драматург, представитель демократического крыла романтизма; в своих произведениях бичевал пороки современного ему общества; автор многочисленных романов; основоположник жанра романа-фельетона (то есть печатавшегося в прессе по частям, с продолжением), в чем был предшественником Дюма.

"Мемуары дьявола" ("Les Memoires du diable"), в которых в атмосфере готического романа изображены нравы времен июльской монархии, вышли в Париже в издательстве Дюпона в 1837–1838 гг. в 8 томах.

… Бальзак — "Кузена Понса"… — Бальзак, Оноре де (1799–1850) — великий французский писатель-реалист; начиная с 1829 г. создавал эпопею "Человеческая комедия", грандиозную по охвату жизни Франции 1816–1848 гг.

"Кузен Понс" ("Le cousin Pons") — роман Бальзака, первоначально печатавшийся в "Конституционалисте" с 18.03.1847 по 10.05.1847. Герой произведения, старый музыкант, обладатель прекрасных картин, становится жертвой самых грязных махинаций и подлых преступлений. Бальзак в дальнейшем значительно переработал это произведение, связав повествование о жизни Понса с изображением общества времен Июльской монархии. Действие романа происходит в 1844–1845 гг.

… я — "Монте-Кристо". — Роман Дюма "Граф де Монте-Кристо" печатался с перерывами в "Газете дебатов" с 28.08.1844 по 15.01.1846; первое книжное издание: Paris, Petion, 1844–1846.

… фельетоны были обложены штемпельным сбором… — Штемпельный сбор — государственная пошлина, установленная во Франции законом от 23 июля 1850 г. за выдачу разрешения для издания газет и особо за право публикации в них литературных произведений.

553… Назову "Век", которому я дал последовательно "Корриколо", "Ше валье д Арманталя", "Трех мушкетеров", "Двадцать лет спустя" и "Виконта де Бражелона". — "Век" ("Siecle") — еженедельная газета либерального направления, выходившая в Париже с 1836 г.; собрала очень сильный штат сотрудников; в годы Июльской монархии заключила договор с несколькими писателями, в том числе и с Дюма, получив за высокий гонорар монополию на газетную публикацию их сочинений; быстро завоевала успех и пользовалась большим влиянием; до 1848 г. была органом конституционной оппозиции; после революции 1848 года — республиканским органом; при Второй империи придерживалась либеральных и антиклерикальных тенденций и вошла в число газет, формировавших общественное мнение; позднее влияние ее значительно уменьшилось.

"Корриколо" ("Le Corricolo") — книга путевых впечатлений Дюма от поездки в 1835 г. в Неаполитанское королевство; печаталась в газете "Век" с 24.06.1842 по 18.01.1843; издана в 1842–1843 гг. в четырех томах в парижском издательстве Долей; заглавие получила по названию итальянской дорожной повозки.

"Шевалье д’Арманталь" ("Le chevalier d’Harmental") — роман Дюма, публиковавшийся в газете "Век" с 28.06.1841 по 14.01.1842; отдельным изданием вышел у Дюмона в четырех томах в 1843 г.

"Три мушкетера" — см. примеч. к с. 430.

"Двадцать лет спустя" ("Vingt ans apres") — вторая книга "мушкетерской" трилогии Дюма, продолжение "Трех мушкетеров"; публиковалась в газете "Век" с 21.01.1845 по 28.06.1845 и в том же году была выпущена в 10 томах в издательстве Бодри.

"Виконт де Бражелон" ("Le vicomte de Bragelonne") — третья книга "мушкетерской" трилогии романов Дюма, продолжение "Двадцати лет спустя"; публиковалась в газете "Век" с 20.10.1847 по 12.01.1850; отдельным изданием роман был выпущен в 1848–1850 гг. в 26 томах издательством братьев Мишель Леви.

… Главный редактор "Века" обратился к моему собрату Скрибу… — Главным редактором и директором газеты "Век" с 1840 г. был Луи Мари Перре (1816–1852).

Скриб — см. примеч. к с. 262.

… из этой позолоченной чернильницы вышел "Пикилло Аллиага". — "Пикилло Аллиага, или Мавры при Филиппе III" — роман Скриба, опубликованный в И томах in-8 в 1847 г.; посвящен Фрею Луису Аллиага — историческому лицу, советнику Филиппа III (1573–1621), короля Испании с 1598 г.

… Я утешился, отдав "Королеву Марго" в "Прессу"… — "Королева Марго" ("La reine Margot") — первый из романов Дюма о гражданских религиозных войнах во Франции во второй пол. XVI в.; впервые опубликован фельетонами в газете "Пресса" (см. примеч. к с. 528) с 25.12.1844 по 5.04.1845; отдельное издание выпущено в 6 томах в 1845 г. парижской фирмой братьев Гарнье.

… "Графиню де Монсоро" в "Конституционалист"… — "Графиня де Монсоро" (точнее: "Госпожа де Монсоро" — "La dame de Mon-soreau") — второй роман из цикла о французских религиозных войнах; публиковался в "Конституционалисте" (см. примеч. к с. 258) с 27.08.1845 по 12.02.1846; первое отдельное издание появилось в издательстве Петиона в 1846 г. в 8 томах; вместе с романами "Королева Марго" и "Сорок пять" образовал романтическую трилогию.

… "Шевалье де Мезон-Ружа" — в "Мирную демократию". — "Шевалье де Мезон-Руж" — см. примеч. к с. 416.

"Мирная демократия" ("La Democratic pacifique") — ежедневная газета французских социалистов-утопистов; выходила в Париже в 1843–1851 гг.

… молния ударила не в громоотвод, не в дуб, но в меня, слабую тростинку. — Намек на басню "Дуб и тростник" Лафонтена: могучий дуб жалеет слабый тростник, которого каждый порыв ветра гнет долу. Но тростник отвечает, что вполне доволен своей участью, ибо, сгибаясь, он не ломается. Налетевшая буря подтверждает его правоту — гнувшийся к земле тростник уцелел, а гордо противостоявший стихии дуб оказался вырванным с корнем.

554 Дебароль, Адольф (1801–1886) — французский художник и писатель.

… Мои два друга были Фредерик Сулъе и Гийе-Дефонтен. — Сулье — см. примеч. к с. 552.

Гийе-Дефонтен, Марселин Бенжамин (1797–1857) — французский политический деятель, член Палаты депутатов (1834–1848) от Вандеи, почетный нотариус Парижа; находился в оппозиции к правительству.

… в Бурбонском дворце, то есть в Палате… — Бурбонский дворец находится на левом берегу Сены, против площади Согласия; заложен в 1722 г. Луизой Франсуазой де Бурбон, мадемуазель де Нант, дочерью Людовика XIV и маркизы де Монтеспан (1640–1707); начал строиться по планам итальянского архитектора Жиардини, продолжен Лассурансом и закончен в 1728 г. Габриелем и Обером; назывался также особняком Конде, так как находился во владении этой семьи; конфискован в 1795 г.; часть дворца, выходящая к Сене, видоизменена в 1806 г. по приказанию Наполеона. С 1830 г. и до настоящего времени во дворце заседает Национальное собрание Франции.

555… у меня была подруга. Ее звали г-жа Эмиль де Жирарден. — Жирарден, Дельфина де, урожденная Дельфина Ге (1804–1855) — французская писательница, поэтесса и драматург, жена Эмиля де Жирардена, дочь писательницы Софии Ге (1776–1852); печаталась в "Прессе" под псевдонимом де Лоне.

… г-жа де Жирарден и г-жа Санд приучили нас к подобным чудесам. — Жорж Санд (настоящее имя Аврора Дюпен, по мужу Дюдеван; 1804–1876) — французская писательница-романистка; развивала в своих произведениях идеи свободы личности и демократии.

557… от стоической спартанской похлебки… — Речь идет о черной мясной похлебке спартанцев, о которой сообщает Плутарх ("Ликург", 12).

… до последнего изобретения Карема… — Карем, Марк Антуан (1784–1833) — знаменитый французский кулинар, автор ряда книг, посвященных поварскому искусству; работал также в России и Австрии.

…он знает все термины "Охотничьего словаря" лучше главного ловчего… — По-видимому, речь идет о книге Ж.Ж.Бодрийара "Словарь различных видов охоты, составленный Бодрийаром и просмотренный и дополненный г-ном де Кенжери" ("Dictionnaire des chasses, par Baudrillart, revu et augmente par M. de Quingery"), изданный в Париже в 1834 г. Книга представляет собой третью часть работы Бодрийара "Общий трактат о водах и лесах для охоты и рыболовства" ("Traite general des eaux et forets, chasses et peches"), вышедшей в 10 томах в Париже в издательстве Бертрана в 1821–1834 гг. В третьей ее части рассматривается история охоты у различных народов, описываются животные, оружие, порядок охоты.

Бодрийар, Жозеф Жак (1774–1832) — французский агроном, член главной администрации лесов с 1819 г., автор многих книг по лесному хозяйству и агрономии.

Главный ловчий — в королевской Франции высокий придворный чин, управляющий охотой.

… в поединках он более сведущ, чем Гризье… — Гризье, Огюстен Эдм Франсуа (1791–1865) — французский мастер-фехтовальщик; некоторое время преподавал это искусство в России; Дюма использовал его мемуары в романе "Записки учителя фехтования" ("Memoires d’un maitre d’armes", 1840).

558… механизм, приводившийся в действие тремя пружинами, одна из которых звалась Моле, вторая — Гизо, третья — Тьер… — Моле, Луи Матьё, граф (1781–1855) — французский государственный деятель; в нач. XIX в. чиновник Империи, после ее падения перешел на службу к Бурбонам; затем сторонник династии Орлеанов, глава правительства в 1836–1837, 1837–1839 гг.

Гизо, Франсуа Пьер Гийом (1787–1874) — французский государственный деятель и крупный историк; вначале — сторонник конституционной монархии и либерал, затем — реакционер; в 1840–1848 гг. — глава правительства; позднее политической роли не играл; автор многих трудов (главным образом по истории Франции и Англии).

Тьер, Адольф (1797–1877) — французский государственный деятель и историк, сторонник конституционной монархии; глава правительства (1836 и 1840); глава исполнительной власти (1871); президент Французской республики (1871–1873); жестоко подавлял революционное движение; автор "Истории Французской революции" (1823–1827) и "Истории Консульства и Империи" (1845–1869), многотомных трудов, в которых защищал Революцию от нападок реакции и прославлял Наполеона.

… знаменитый счет из таверны, который принц Уэльский нашел в кармане пьяного Фальстафа. — Речь идет о сцене из исторической хроники Шекспира "Генрих IV" (часть первая, II, 4). Действие сцены происходит в трактире "Кабанья голова" в лондонском районе Истчип. Принц Уэльский — будущий Генрих V (1388–1422), король Англии с 1413 г.

Сэр Джон Фальстаф — герой хроники "Генрих IV" и комедии "Виндзорские насмешницы", хвастливый трус, балагур и пьяница. В трактирном счете Фальстафа принца поражает, что на "такую прорву" всякой еды и питья Фальстаф съел так мало хлеба.

559 …Дела Франции — одна неделя. Из этой недели следует вычесть три февральских дня, когда Франция сама занималась своими делами. — "Три февральских дня" 1848 года — вооруженное восстание в Париже, переросшее в революцию, в результате которой 24 февраля была свергнута Июльская монархия и 25 февраля была провозглашена республика.

… о ком не упоминается ни в двух томах Ламартина… — Речь идет о вышедшем в 1849 г. в Париже двухтомнике "История Революции 1848 года" ("Histoire de la Revolution de 1848") Ламартина (см. примеч. к с. 222).

…нив "Ретроспективном обзоре" г-на де Ташро… — "Ретроспективный обзор" (полное название в 1848 г.: "Revue retrospective ou Archives secretes du dernier gouvemement" — "Ретроспективное обозрение, или Секретные архивы последнего правительства") — перио-. дическое издание, публиковавшее очерки и документы по истории и литературе; выпускалось Ташро в 1833–1837 гг. и было возобновлено 31 марта 1848 г. (выходило по ноябрь 1848 г.).

Ташро, Жан Антуан (1801–1874) — французский публицист и государственный деятель; в 1848–1849 гг. депутат Учредительного и Законодательного собраний, принадлежавший к правому крылу, затем бонапартист.

… Случилось ли это на бульваре Капуцинок? — Бульвар Капуцинок (иногда неправильно называемый бульваром Капуцинов) — входит в полукольцо Бульваров, обнимающих правобережную часть старого Парижа; расположен в его северо-западной части; продолжает бульвар Итальянцев в юго-западном направлении; проложен в 1685–1705 гг.; наименование получил от находившегося неподалеку монастыря женского ответвления нищенствующего монашеского ордена капуцинов.

Вечером 23 февраля 1848 г. на бульваре Капуцинок была расстреляна невооруженная демонстрация парижан.

… Или при наступлении на Разводной мост? — Разводной мост был перекинут через ров между двумя террасами в саду Тюильри.

… гриф, не лучше того, что терзал Прометея… — См. примеч. к с. 221.

… я не разделял мнения Катона Старшего… — Здесь имеется в виду Марк Порций Катон Цензор, прозванный Старшим (234–149 до н. э.) — римский политический и военный деятель, писатель; защитник староримских добродетелей; содействовал проведению завоевательной политики; автор ряда исторических сочинений и трактата "О земледелии", содержащего многочисленные сведения об экономике и сельском хозяйстве того времени; ему приписывается слава основоположника латинской прозы.

… Продайте вашего коня… — Здесь и далее перефразируется совет из трактата Катона "О земледелии" (2, 7): "Он [хозяин] должен произвести продажу: продать масло, если оно в цене, вино, продать излишки хлеба, старых волов, увечный скот, увечных овец (шерсть, шкуры), старую телегу, старые железные орудия, пожилого раба, болезненного раба и вообще продать если есть что лишнее…"

560… в трескотне газет, называвшихся "Папаша Дюшен", "Гильотина",

"Красная Республика"… — В 1848–1850 гг. несколько газет, издававшихся во Франции, носили название "Папаша Дюшен"; среди них:

"Папаша Дюшен, газета Революции" ("Le Рёге Duchesne, gazette de la Revolution"); выходила с 10 апреля по 24 августа 1848 г. и была наиболее популярным из органов демократов;

в мае 1848 г. выходил журнал рабочих "Истинный папаша Дюшен

1848 года" ("Le vrai Рёге Duchesne de 1848");

в июне 1848 г. — "Внук папаши Дюшена" ("Le Petit-fils du Рёге

Duchesne");

в июне 1848 г. — сатирический журнал "Подзорные трубы папаши Дюшена" ("Les Lunettes du Рёге Duchesne"); в июле 1848 г. — газета "Папаша Дюшен революции" ("Le Рёге Duchesne de la Revolution");

в мае 1849 г. — газета "Папаша Дюшен 1849 года" ("Le Рёге Duchesne de 1849");

в марте — апреле 1850 г. — "Пробуждение папаши Дюшена" ("Le Reveil du Рёге Duchesne").

Все эти газеты защищали интересы рабочих, выходили якобы от имени фольклорного персонажа, продавца перчаток папаши Дюшена, и подделывались под грубую простонародную речь парижских предместий. Их "прородителем" был знаменитый "Папаша

Дюшен" времен Французской революции. Подобные издания выходили во Франции и позднее, например во время Коммуны 1871 г. "Гильотина" ("La Guillotine") — в 1848 г. издавалось две газеты с таким названием: одна в марте, другая в июле.

"Красная республика" ("La Republique rouge") — французская революционная газета, издававшаяся в июне 1848 г.

… я основал газету под названием "Месяц" и сотрудничал с другой газетой — "Свободой". — "Месяц" — см. примеч. к с. 531. "Свобода. Газета идей и фактов" ("La Liberte. Journal des idees et des faits") — издавалась со 2 марта 1848 г. по 16 июня 1850 г.; среди ее сотрудников был и Дюма.

… вел в обеих газетах ожесточенную войну против господ Барбеса, Бланки и Ледрю-Роллена… — Барбес — см. примеч. к с. 529. Бланки, Луи Огюст (1805–1881) — французский революционер, коммунист-утопист, организатор нескольких тайных обществ и заговоров, неоднократно подвергавшийся тюремному заключению; активный участник революции 1830 года; в период революции 1848 года стоял на крайнем левом фланге демократического и пролетарского движения Франции.

562 …я написал драму, озаглавленную "Граф Герман"… — "Граф Г ерман" ("Le comte Hermann") — пятиактная драма Дюма, премьера которой состоялась в Историческом театре 22 ноября 1849 г.; вышла в том же году в издательстве Маршана.

… Лефевр, один из моих собратьев… — Лефевр, Луи — французский драматург; соавтор Дюма по комедии "Школа принцев" (ее премьера состоялась в Одеоне 29 ноября 1843 г.).

… принес мне комедию, принятую Водевилем… — Пьеса Лефевра "Une jeune vieillesse" (Дюма называет ее "Une vieille jeunesse") была сыграна впервые 17 ноября 1847 г. в Водевиле.

Водевиль — музыкально-драматический театр легкого комедийного жанра; основан в Париже во время Революции.

563… граф Герман, воплощенный Меленгом, стоял на подмостках Исторического театра об руку с г-жой Персон и Лаферьером. — Меленг — см. примеч. к с. 384.

Персон, Беатрис Мартен (1828–1883) — французская актриса, игравшая во многих пьесах Дюма.

Лаферьер, Адольф (настоящее имя — Луи Фортюне Делаферьер; 1806–1877) — французский драматический актер, дебютировал в Комеди Франсез; артист Исторического театра; много играл в пьесах Дюма; в "Графе Германе" исполнял роль Карла, племянника графа.

… охотничьи угодья поблизости от Мелёна. — Мелён — город во Франции на Сене, в 60 км юго-восточнее Парижа, в департаменте Сена-и-Марна.

…он жил на пятом этаже дома по улице Маре-Сен-Жермен. — Маре-Сен-Жермен — улица в Париже на левом берегу Сены неподалеку от реки; существует с XVI в., с 1864 г. носит имя архитектора Висконти (1791–1853).

Департамент Сена — административный район Франции, включавший в XIX в. в себя Париж и его ближайшие окрестности.

… в ваших угодьях всего пятьсот арпанов земли… — Арпан — старинная французская поземельная мера; варьировалась в разных местах и в разное время от 0,2 до 0,5 га; с введением во время Революции единой метрической системы мер заменен гектаром.

564… это превосходный финь-шампань. — Финь-шампань — высококачественный французский коньяк.

565… я поспешил к моему другу дЮрсе… — Орсе (Орсей), Альфред Гийом Гаспар Альфред Гримо, граф д’ (1801–1852) — французский аристократ, художник-любитель, законодатель мод и вкусов второй четверти XIX в.; жил главным образом в Англии; выставлялся в королевской Академии с 1843 по 1848 гг.; в 1852 г. получил назначение на пост директора школы Изящных искусств в Париже. Его портреты и бюсты (главным образом представителей европейской аристократии) находятся в нескольких известных музеях Европы.

… Он лепил бюст Ламартина. — Ламартин — см. примеч. к с. 222.

566… граф д Юрсе, брат прекрасной г-жи де Граммон… — Граммон, Ида (род. в 1802 г.) — урожденная д’Орсе, сестра графа Альфреда д’Орсе, приятельница писателя Шатобриана.

… Единственный оставшийся нам портрет Байрона… сделан дЮрсе. — Байрон, Джордж Гордон, лорд (1788–1824) — великий английский поэт-романтик, оказавший огромное влияние на современников и потомков как своими произведениями, так и чертами своей личности и стилем жизни; в своих произведениях (особенно в поэмах) создал образ непонятого, отверженного и разочарованного романтического героя-бунтаря, породившего множество подражателей в жизни и в литературе ("байронизм").

Акварельный портрет Байрона работы д’Орсе хранится в музее Виктории и Альберта в Лондоне.

… не торговец из Сити… — Сити — старинная деловая часть Лондона, имеющая статус самостоятельной административной единицы; там находятся крупнейшие английские банки, страховые компании, фондовая и товарные биржи, оптовые рынки, конторы крупнейших юридических фирм и монополий, Английский банк.

568… его можно было принять за рисунок Беато Анжелико… — Беато,

Анжелико — итальянский религиозный художник-монах Джованни да Фьезоле (в миру Гвидо ди Пьетро; 1387–1455); за свою душевную чистоту и религиозность был прозван "Фра Анжелико" — "ангелоподобным"; католической церковью причислен к лику святых под именем Беато фра Джованни.

… герцог де Гиш, его племянник (сегодня это герцог де Граммон, посланник в Вене). — Граммон, Антуан Альфред Аженор, граф де Гиш, герцог де (1819–1880) — французский дипломат; посланник в Касселе (1851), Штутгарте (1852), Турине (1853), посол в Риме (1857), Вене (1861); 15 мая 1870 г. был назначен на пост министра иностранных дел; неудачно провел дипломатическую подготовку Франко-прусской войны 1870–1871 гг.; уволенный в отставку, опубликовал в свою защиту ряд работ по истории дипломатии, а также историю рода Граммонов.

Кастор и Поллукс (Полидевк) — в древнегреческих мифах сыновья Зевса и Леды, братья-близнецы (обычно фигурируют вместе под прозвищем Диоскуры); прославились своими подвигами и братской дружбой.

… Его замок находился в несколькихльёот Берне. — Берне — старинный город в департаменте Эр, в долине реки Шарантон; известен своими бумаго- и шерстопрядильными фабриками, заводами полотен и лент, белильным заводом, а также торговлей лошадьми, самыми красивыми в Нормандии.

569… гравюра с картины Дедрё, изображавшая английскую королеву вер хом на вороном коне… — По-видимому, речь идет об Альфреде Дедрё (1810–1860), французском художнике, любившем рисовать лошадей и борзых; его картины хранятся в Лувре; убит на дуэли. Английская королева — Виктория (1819–1901), правила с 1837 г.; ее царствование — время английской промышленной монополии, расцвета капитализма и создания колониальной Британской империи; по ее имени XIX столетие иногда называется "веком Виктории", а стиль жизни, сложившийся в Англии, "викторианством".

…он перешел к картинам, полюбовался "Гиппократом, отвергающим дары Артаксеркса"… — "Гиппократ, отвергающий дары Артаксеркса" — знаменитая картина французского художника Жироде-Три-озона (настоящее имя — Анн Луи Жироде де Куси Триозон; 1767–1824); написана в Риме в 1792 г. и ныне находится в Медицинской школе в Париже. Здесь имеется в виду гравюра с этой картины, выполненная художником Жаном Массаром (1740–1822). Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 до н. э.) — знаменитый древнегреческий врач, реформатор античной медицины. Хотя о его жизни известно очень мало, с его именем связано представление о высоком моральном облике врача, нормы поведения которого сформулированы в известной "клятве Гиппократа".

Артаксеркс — либо Артаксеркс I Долгорукий (правил в 465–424 гг. до н. э.), персидский царь из династии Ахеменидов, либо Артаксеркс II Мнемон (правил в 404–358 до н. э.), один из его преемников. Согласно легенде, Артаксеркс прислал в Афины к Гиппократу своего посла с богатыми дарами и предложением жить при его дворе. Гиппократ отказался принять подарки и переехать в Персию. Этот эпизод стал распространенным сюжетом поэзии и живописи.

… вздохнул при виде "Наполеона, прощающегося с войсками во дворе замка Фонтенбло". — Речь идет о картине знаменитого французского художника-баталиста Эмиля Жана Ораса Верне (1789–1863); написана в период 1817–1823 гг.

Фонтенбло — замок-дворец неподалеку от Парижа; начал строиться с XIII в.; летняя резиденция французских монархов. В апреле 1814 г. в Фонтенбло Наполеон признал свое поражение в войне с коалицией европейских держав и подписал свое первое отречение. Здесь же 20 апреля в одном из дворов замка произошла трогательная сцена прощания императора со своей гвардией, неоднократно увековеченная в произведениях искусства.

… бросил рассеянный взгляд на двух собак, лежащих рядом, словно два сфинкса… — Здесь имеется в виду статуя фантастического существа в Древнем Египте, воплощающая царскую власть: лежащий лев с человеческой головой (обычно с лицом правящего фараона) или с головой фантастического животного; статуи сфинксов ставились вдоль дорог к храмам. Наиболее известен т. н. Большой (или Великий Сфинкс), воздвигнутый в Гизе около пирамиды фараона Хефрена (XXVI в. до н. э.) — его длина равна 57 м, высота 20 м, и высечен он из цельной скалы.

… издал тот звук, из-за которого мадемуазель де Роган так страдала, пока г-н де Шабо не взял вину на себя. — Маргарита де Роган (ок. 1617–1684) — дочь и наследница герцога Анри де Рогана (1579–1638), предводителя французских протестантов в религиозных войнах XVII в.; была одной из богатейших невест во Франции; имела тайный роман с графом Анри де Шабо, сеньором де Сент-Оле (1616–1655) и против воли своей матери Маргариты де Бетюн-Сюлли, вдовствующей герцогини де Роган, вышла за него замуж в 1645 г., совершив мезальянс, ибо он был значительно ниже ее по положению; в 1648 г. граф де Шабо получил право носить титул герцога Рогана, и от него идет линия герцогов Роган-Шабо.

571… поручили своему другу Девиму купить для вас собаку… — Возможно, имеется в виду Девим, Луи Франсуа (1804–1873) — французский оружейник, известный рядом усовершенствований, какие он внес в некоторые виды огнестрельного оружия, в частности в карабин и револьверы.

… г-н де Жуй обогатил латинский язык словом "agreabilis". — Жуй, Виктор Жозеф (настоящая фамилия — Этьенн; 1764–1846) — французский литератор; начинал как военный, служил во французских войсках в колониях, где и встретил Революцию; в 1790 г. вернулся во Францию и продолжал службу в армии, в то же время понемногу пробуя себя в журналистике; заподозренный в роялизме, вынужден был бежать в Швейцарию, вернулся после 9 термидора; испытал некоторые злоключения в связи с событиями 13 вандемьера (подавлением роялистского выступления осенью 1795 г.); в 1797 г. покинул военную службу; при Империи служил в провинциальной администрации; в 1810 г. принял пост цензора, утраченный при Реставрации; сразу после Июльской революции очень недолго был мэром Парижа; позднее был назначен хранителем библиотеки Лувра; много писал для театра — либретто к операм, трагедии, комедии, водевили; большим успехом пользовались также его письма-обзоры; участвовал во многих литературных начинаниях, был редактором ряда газет; с 1815 г. член Французской академии. Многие произведения Жуй при его жизни вызывали интерес у современников, однако не все наследие пережило автора.

"Agreabilis" — латинизированная форма фр. agreable ("приятный").

572… божество, покровительствующее садам, не богиня, а бог по имени Вертумн. — Вертумн — в мифологии этрусков (см. примеч. к с. 194) бог превращений природы (преимущественно созревания плодов и времен года), садов и земледелия, а также торговли; муж богини Помоны; иногда изображался в виде юноши с садовым ножом и корзиной плодов.

…он женился на нимфе из очень хорошей семьи, ее зовут Помона. — Помона — древнеримская богиня древесных плодов, стала женой Вертумна после долгих лет его ухаживания.

573… Флора умерла подобно Эвридике. — Эвридика — в древнегреческой мифологии жена замечательного поэта, певца и музыканта Орфея; умерла от укуса змеи. После ее смерти Орфей спустился в преисподнюю, очаровал владыку душ умерших своим пением и просил отпустить супругу на землю. Разрешение было дано с условием, что на обратном пути Орфей ни разу не обернется. Но певец, желая проверить, следует ли за ним Эвридика, нарушил запрет, и ее тень исчезла.

… решили составить прошение к Юпитеру… — Юпитер (гр. Зевс) — верховный бог в античной мифологии, повелитель грома и молний, владыка богов и людей.

… послать его с борзой, получившей первый приз на последних состязаниях в Лаконии. — Лакония — плодородная область в юго-восточной части Пелопоннеса; расположена между горными хребтами Парной и Тайгет в долине реки Еврот. В древности горы Лаконии изобиловали дичью, на которую охотились с помощью известной породы оленегонных лаконских собак.

… хотя до вершины Олимпа далеко, она вернется через три месяца. — Олимп — священная гора древних греков в области Фессалия, в древнегреческой мифологии — местопребывание богов; находится примерно в 500 км к северу от Лаконии.

574… она находится между Фессалией и Македонией. — Фессалия — историческая область в Северо-Восточной Греции.

Македония — историческая область в центральной части Балканского полуострова.

Еврот (Эврот; Ири) — одна из главных рек Пелопоннеса; ее исток находится в Лаконии.

… в этой реке воды не больше, чем в Арно, о котором я слышал от вас… — Арно — река в Средней Италии в Тоскане; в засушливое время значительно мелеет.

… и в Мансанаресе, о котором я слышал от вашего сына. — Мансанарес — река в Центральной Испании (правый приток реки Харамы), на которой расположена столица страны Мадрид; сравнительно невелика (длина 85 км) и маловодна, в прежние времена (до серьезных ирригационных работ, проведенных на ней во второй пол. XIX в. и в XX в.) жарким летом ей случалось почти пересыхать.

575… В замке я нашел письмо от дочери… — Мария Александрина (1831–1878) — признанная отцом дочь Дюма и его любовницы актрисы Белль Крельсамер (1800/1803 — 1875).

576 …Я жил тогда в небольшом особняке… — В 1850–1851 гг. Дюма жил в Париже в доме № 7 на авеню Фрошо, проложенной в 1830 г. в северной части города в предместье Монмартр, и занимал там второй и четвертый этажи.

… даже Гектора и Ахилла не охватывала с первого же взгляда такая сильная взаимная ненависть. — Гектор — герой древнегреческой мифологии и "Илиады", сын царя Приама, храбрейший из троянских героев, предводитель войска, сражавшегося против греков. Его гибель за родину от руки Ахилла — один из ярчайших литературных примеров самопожертвования и патриотизма.

Ахилл (см. примеч. к с. 236) возненавидел Гектора и искал с ним боя после того, как тот убил его ближайшего друга Патрокла.

578… Его надо звать не Катина, а Катилина. — См. примеч. к с. 386.

579… Подобно умирающему аргосцу у Вергилия, Причард открыл свой горчичный глаз… — Имеется в виду Антор, персонаж "Энеиды" Вергилия (X, 778–781), воин, происходивший из древнегреческого города Аргоса на полуострове Пелопоннес; погиб случайно от удара копьем; перед смертью, вспоминая свой родной город, возвел глаза к небу.

… Ранцау доблестный тебе примером стал… — Ранцау, Джозиа, граф фон (1609–1650) — французский военачальник; родился в Германии, на французской службе с 1635 г.; маршал Франции; в сражениях потерял глаз, ногу, руку и ухо. На его могиле была эпитафия: "Но сердце Марс тебе нетронутым оставил".

… Много говорят о том, как выходит на сцену Тальма в трагедии "Гамлет" Дюсиса. — Тальма, Франсуа Жозеф (1763–1826) — знаменитый французский драматический актер, реформатор театрального костюма и грима; во время Революции активно участвовал в общественной жизни, содействовал продвижению на сцену нового репертуара.

Дюсис, Жан Франсуа (1733–1816) — французский поэт, автор трагедий; известен своими переводами Шекспира — по существу, был первым, кто по-настоящему познакомил французского зрителя с пьесами великого английского драматурга. Позднейшие критики упрекали его в некоторой вольности этих переводов, не вполне учитывая то, что Дюсису приходилось считаться с жесткими французскими театральными канонами (консерватизм части публики был так силен, что первые постановки Шекспира вызывали нечто вроде литературно-общественных скандалов); к тому же Дюсис не знал английского языка и знакомился с творчеством Шекспира "из вторых рук"; был известен всепоглощающей преданностью литературе и театру и нежеланием принимать любые посты и знаки отличия от представителей всех режимов, при которых ему довелось жить.

"Гамлет" — переделанная Дюсисом пьеса для французской сцены на основе плохого перевода Летурнера трагедии Шекспира.

580… страшный возглас "Ужасный призрак!"… — Имеется в виду сцена трагедии "Гамлет". Дух злодейски убитого отца Гамлета является к сыну и открывает ему тайну своей смерти.

… Всеобщее избиение… Варфоломеевская ночь! — Варфоломеевская ночь — массовое избиение французских протестантов (гугенотов), начавшееся в ночь с 23 на 24 августа (под праздник святого Варфоломея, отсюда ее название) в Париже и перекинувшееся в провинции Франции; было организовано с согласия короля Карла IX правительством и воинствующими католиками. Название Варфоломеевской ночи вошло в историю как символ кровавой, беспощадной резни.

581… подобные крайности хороши были для Цицерона… — Цицерон, Марк Туллий (106—43 до н. э.) — древнеримский политический деятель, юрист и писатель; сторонник республиканского строя; знаменитый оратор. В качестве одного из двух консулов (высших должностных лиц в Риме) Цицерон раскрыл заговор Катилины, произнес против него несколько вошедших в историю речей в сенате и добился его осуждения и казни нескольких заговорщиков.

…он был адвокатом, он был напуган и хотел обеспечить победу тоги над оружием… — То есть обеспечить победу права над насилием. Имеются в виду слова "Меч, перед тогой склонись" из трактата Цицерона "Об обязанностях" ("De Officiis"; I, 77).

Тога — верхняя одежда полноправных граждан Древнего Рима — длинная белая накидка.

… Господь хочет раскаяния, а не смерти грешника. — См. примеч. к с. 379.

583… небо заволоклось тучами, как во время пира Фиеста. — В греческой мифологии Фиест — брат Атрея, царя Микен; пытался захватить престол брата, соблазнив его жену Аэропу. Узнав об этом, Атрей тайно убил детей Фиеста и накормил ничего не подозревавшего отца этой страшной пищей. Во время пира по небу раскатился гром, посланный разгневавшимся Зевсом, а бог солнца Гелиос повернул свою колесницу обратно, чтобы не видеть ужасного зрелища. Когда все раскрылось, Фиест проклял Атрея, и это проклятие перешло на сына Атрея Агамемнона и внука Ореста.

… надо послать его к Санфуршу. — Санфурш — парижский ветеринар.

… Санфурш — это собачий Эскироль. — Эскироль, Жан Этьенн Доменик (1772–1840) — французский психиатр, один из основоположников классической психиатрии, член академий ряда стран; работал в нескольких психиатрических больницах Парижа, создал проект психиатрической больницы, близкий к современному ее типу; внедрил в практику новшества: ведение истории болезни, регулярные врачебные обходы, трудовую терапию как метод лечения, систему патронажа хронических больных; разработал первое в мире законодательство о психических больных (закон от 30 июня 1830 г.); заложил основы психопатологии; первым дал описание галлюцинаций, ввел понятия ремиссии; первым начал статистические исследования в психиатрии.

584… подписал с директором марсельского театра Жимназ договор на пьесу "Лесники". — Жимназ — театр в Марселе, в котором играли мелодрамы и водевили.

"Лесники" ("Les Forestiers") — пьеса в прозе и куплетах; написана Дюма при участии драматургов и либреттистов Адольфа Рибинга (Лёвена; 1802–1874) и Леона Лери, известного как Лери Брунсвик (1805–1859); по мотивам ее была написана повесть "Катрин Блюм" (см. примеч. к с. 392); премьера пьесы состоялась в Париже в театре Варьете 15 марта 1845 г.; в Марселе представлена в Большом театре 23 марта 1858 г.

586… заболел пляской святого Витта… — Пляска святого Витта —

средневековое название инфекционно-токсического заболевания малой хореи или хореи Сиденгама (по имени впервые описавшего ее в 1646 г. английского врача Т.Сиденгама); его признаки: непроизвольные беспорядочные движения, подергивание конечностей и т. п., общее беспокойное состояние больного, затрудненная речь, затем ложный паралич и, возможно, галлюцинации; такое название получила в Германии, потому что в XIV в., во время вспышки там этой болезни, страждущие получали облегчение в часовне святого Витта.

Витт (III в.) — христианский святой, мученик; погиб во время гонений на христиан, предпринятых императором Диоклетианом; день его памяти — 15 июня.

Примечания

1

"Справедливый и твердый" (лат.).

2

Редкая птица (лат.).

3

Желаю удачи (лат.).

4

Пандемониум (лат.).

5

Святая святых (лат.).

6

Черный тюльпан Барле (лат.).

7

Черный тюльпан Бокстеля (лат.).

8

Роза Барле (лат.).

9

Когтями и клювом (лат.).

10

Перевод Г.Адлера.

11

Тройная медь (лат.). — Гораций, Оды, I, 3, 9.

12

Суп из черепахи (англ.).

13

Да, да (англ.).

14

Имеем (англ.).

15

Известно, что пресмыкающиеся делятся на четыре класса: первую ступень занимают черепахи; вторую — ящерицы; третью — змеи; наконец, четвертую — земноводные, или лягушки. (Примеч. автора.) в

16

Поскольку каждый должен получить то, что ему причитается, эту похвалу следует отнести на счет продолжателя г-на Бюффона — г-на Додена. (Примеч. автора.)

17

Страшного чудовища (лат.).

18

"Матерь Божия, молись за нас" (лат.).

19

Нечистых кровей. (Примеч. автора.)

20

Бурая лягушка (лат.).

21

Название палочки (фр. ente — "черенок"), к которой крепится кисть (происходит от глагола enter — "прививать растения"), (Примеч. автора.)

22

Наоборот (лат.).

23

Я сказал (лат.).

24

Печатается и незамедлительно появится во всех книжных магазинах столицы под названием "История принца Анри, чье сердце было оковано тремя железными обручами", с изображением принца, только что выколовшего себе глаз, и факсимиле его почерка. Подписаться, не оставляя никакого задатка, можно у г-на Амори Дюваля, улица Анжу-Сент-Оноре, № 36. (Примеч. автора.)

25

"Боже, храни короля!" (англ.).

26

"Задумчив был герой* (исп.).

27

Городу и миру (лат.).

28

"Жизнь правде посвящать" (лат.).

29

Известный литейщик предместья Сен-Жермен. (Примеч. автора.)

30

Желающие могут, по бону г-на Жадена, приобрести маску Жака I за цену отливки. Господин Жаден проживает в доме № 5-бис по улице Ларошфуко. (Примеч. автора.)

31

Поскольку из нашей истории сами собой следуют всевозможные нравоучительные размышления, мы не считаем необходимым излагать их нашим читателям как-либо помимо простого пересказа событий, иначе это означало бы отнять у них случай порассуждать о наказаниях, к каким всегда приводят эгоизм и чревоугодие. (Примеч. автора.)

32

Золотая середина (лат.).

33

По-москитски — Дуас Боккас; по-французски — Двойная Глотка. (Примеч. автора.)

34

Непременное (лат.).

35

Смотри "Географический, исторический и хронологический атлас двух Америк и прилежащих островов", изданный нашим ученым историографом Бюшоном, сохранившим для нас в неприкосновенности этот любопытный документ. (Примеч. автора.).

36

Зрелище (нем.).

37

"Избранные отрывки из светских писателей" (лат.).

38

Англичанин (англ.).

39

"Бастард де Молеон", глава III, нер. Л.Токарева.

40

"Познай себя" (гр.).

41

Ступнями и ногами (искаж. лат.).

42

Комическая сила (лат.).

43

Перевод Г.Адлера.

44

"О знаменитых мужах" (лат.).

45

Перевод Г.Адлера.

Content

Дюма Александр А. Дюма. Собрание сочинений. Том 40. Черный тюльпан. Капитан Памфил. История моих животных.

Александр Дюма Черный тюльпан

I БЛАГОДАРНЫЙ НАРОД

II ДВА БРАТА

III ВОСПИТАННИК ЯНА ДЕ ВИТТА

IV ПОГРОМЩИКИ

V ЛЮБИТЕЛЬ ТЮЛЬПАНОВ И ЕГО СОСЕД

VI НЕНАВИСТЬ ЛЮБИТЕЛЯ ТЮЛЬПАНОВ

VII СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК ЗНАКОМИТСЯ С НЕСЧАСТЬЕМ

VIII НАЛЕТ

IX ФАМИЛЬНАЯ КАМЕРА

X ДОЧЬ ТЮРЕМЩИКА

XI ЗАВЕЩАНИЕ КОРНЕЛИУСА ВАН БАРЛЕ

XII КАЗНЬ

XIII ЧТО ТВОРИЛОСЬ В ЭТО ВРЕМЯ В ДУШЕ ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

XIV ГОЛУБИ ДОРДРЕХТА

XV ОКОШЕЧКО

XVI УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИЦА

XVII ПЕРВАЯ ЛУКОВИЧКА

XVIII ПОКЛОННИК РОЗЫ

XIX ЖЕНЩИНА И ЦВЕТОК

XX ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ЭТУ НЕДЕЛЮ

XXI ВТОРАЯ ЛУКОВИЧКА

XXII ЦВЕТОК РАСЦВЕЛ

XXIII ЗАВИСТНИК

XXIV ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН МЕНЯЕТ ВЛАДЕЛЬЦА

XXV ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВАН СИСТЕНС

XXVI ОДИН ИЗ ЧЛЕНОВ ОБЩЕСТВА САДОВОДОВ

XXVII ТРЕТЬЯ ЛУКОВИЧКА

XXVIII ПЕСНЯ ЦВЕТОВ

XXIX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ВАН БАРЛЕ, РАНЬШЕ ЧЕМ ПОКИНУТЬ ЛЕВЕШТЕЙН, СВОДИТ СЧЕТЫ С ГРИФУСОМ

XXX ГЛАВА, ГДЕ ЧИТАТЕЛЬ НАЧИНАЕТ ДОГАДЫВАТЬСЯ, КАКАЯ КАРА БЫЛА УГОТОВАНА КОРНЕЛИУСУ ВАН БАРЛЕ

XXXI ХАРЛЕМ

XXXII ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Александр Дюма Капитан Памфил

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

I ВВЕДЕНИЕ, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРОГО ЧИТАТЕЛЬ ПОЗНАКОМИТСЯ С ГЛАВНЫМИ ДЕЙСТВУЮЩИМИ ЛИЦАМИ ЭТОЙ ИСТОРИИ И С АВТОРОМ, ЕЕ НАПИСАВШИМ

II КАКИМ ОБРАЗОМ ЖАК I ВОЗНЕНАВИДЕЛ ТОМА, И ВСЕ ИЗ-ЗА МОРКОВКИ

III КАКИМ ОБРАЗОМ МАДЕМУАЗЕЛЬ КАМАРГО ДОСТАЛАСЬ ГОСПОДИНУ ДЕКАНУ

IV КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, КОМАНДУЮЩИЙ ТОРГОВЫМ БРИГОМ "РОКСОЛАНА", ПООХОТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ БАНГО БОЛЕЕ УДАЧНО, ЧЕМ ЭТО СДЕЛАЛ АЛЕКСАНДР ДЕКАН НА РАВНИНЕ СЕН-ДЕНИ

V О ТОМ, КАК ЖАКА I ВЫРВАЛИ ИЗ ОБЪЯТИЙ УМИРАЮЩЕЙ МАТЕРИ И ОТНЕСЛИ НА БОРТ ТОРГОВОГО БРИГА "РОКСОЛАНА" (КАПИТАН ПАМФИЛ)

VI О ТОМ, КАК ЖАК I НАЧАЛ ОЩИПЫВАТЬ КУР И ЗАКОНЧИЛ ТЕМ, ЧТО ОЩИПАЛ ПОПУГАЯ

VII КАК ВЫШЛО, ЧТО ТОМ ОБНЯЛ ДОЧКУ ПРИВРАТНИЦЫ, НЕСШУЮ СЛИВКИ, И КАКОЕ РЕШЕНИЕ БЫЛО ПРИНЯТО ПО ПОВОДУ ЭТОГО СОБЫТИЯ

VIII КАК ТОМ ВЫВИХНУЛ ЗАПЯСТЬЕ СОЛДАТУ МУНИЦИПАЛЬНОЙ ГВАРДИИ И ПОЧЕМУ ОН ИСПЫТЫВАЛ СТРАХ ПЕРЕД ЭТИМ ДОСТОЙНЫМ УВАЖЕНИЯ ВОЙСКОМ

IX КАК КАПИТАН ПАМФИЛ УСМИРИЛ БУНТ НА БОРТУ БРИГА "РОКСОЛАНА" И ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ

X КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ДУМАЯ, ЧТО ПРИСТАЛ К ОСТРОВУ, ВЫСАДИЛСЯ НА КИТА И СТАЛ СЛУГОЙ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

XI КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПЯТЬ ДНЕЙ ПОДНИМАЛСЯ ПО РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ, А К ВЕЧЕРУ ШЕСТОГО ДНЯ СБЕЖАЛ ОТ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

XII О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРОВЕЛ ДВЕ ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНЫЕ НОЧИ: ОДНУ НА ДЕРЕВЕ, ДРУГУЮ В ХИЖИНЕ

XIII КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ВСТРЕТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ ДЕЛАВЭР С МАТЕРЬЮ ТОМА И ЧТО ЗА ЭТИМ ПОСЛЕДОВАЛО

XIV О ТОМ, КАК ЖАК, НЕ СУМЕВШИЙ ПЕРЕВАРИТЬ БУЛАВКУ ОТ БАБОЧКИ, БЫЛ ПОРАЖЕН ПРОБОДЕНИЕМ БРЮШИНЫ

XV КАК ТОНИ ЖОАННО, НЕ ИМЕЯ ДОСТАТОЧНО ДРОВ НА ЗИМУ, ОБЗАВЕЛСЯ КОШКОЙ И КАК, КОГДА ЭТА КОШКА УМЕРЛА, ЖАК II ОТМОРОЗИЛ СЕБЕ ХВОСТ

XVI О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРЕДЛОЖИЛ ПРЕМИЮ В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФРАНКОВ И КРЕСТ ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА С ЦЕЛЬЮ ВЫЯСНИТЬ, СЛЕДУЕТ ПИСАТЬ ФАМИЛИЮ ЖАННЫ Д’АРК ЧЕРЕЗ "Г" ИЛИ ЧЕРЕЗ "X"

XVII О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫСАДИВШИСЬ НА БЕРЕГУ АФРИКИ, БЫЛ ВЫНУЖДЕН ВМЕСТО ГРУЗА СЛОНОВОЙ КОСТИ, ЗА КОТОРЫМ ПРИБЫЛ, ВЗЯТЬ ПАРТИЮ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА

XVIII КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫГОДНО ПРОДАВ ГРУЗ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА НА МАРТИНИКЕ И АЛКОГОЛЬ НА БОЛЬШИХ АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВАХ, ВСТРЕТИЛ ДАВНЕГО СВОЕГО ДРУГА ЧЕРНОГО ЗМЕЯ, СТАВШЕГО КАЦИКОМ НАРОДА МОСКИТО, И КУПИЛ ЕГО ЗЕМЛИ МЕНЬШЕ ЧЕМ ЗА ПОЛОВИНУ БОЧКИ ВОДКИ

XIX О ТОМ, КАК КАЦИК НАРОДА МОСКИТО ДАЛ СВОЕМУ НАРОДУ КОНСТИТУЦИЮ, ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬ СЕБЕ ПОЛУЧЕНИЕ ЗАЙМА В ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ОПРАВДАТЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

КОНСТИТУЦИЯ НАРОДА МОСКИТО в Центральной Америке

О КАЦИКЕ

О ПАРЛАМЕНТЕ

О СЕНАТЕ

ПАЛАТА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ

О РЕЛИГИИ

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ

СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ

Александр Дюма История моих животных

I У МЕНЯ ЕСТЬ СОБАКА, У МЕНЯ БЫЛИ КУРЫ

II ПЕРЕЧИСЛЕНИЕ МОИХ ЖИВОТНЫХ

III ШОТЛАНДСКИЙ ПОЙНТЕР

IV У НАС ЕСТЬ СОЙКА

V ВАТРЕН И ЕГО ТРУБКА

VI ОХОТА ЗА ОТБИВНЫМИ

VII ВИНО ИЗ ЛУАРЕ

VIII НОВЫЕ ЗЛОДЕЯНИЯ ПОЙНТЕРА ПРИЧАРДА

IX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПРИЧАРД ПОБЕЖДАЕТ СИЛУ С ПОМОЩЬЮ ХИТРОСТИ

X КАРМАН ДЛЯ КРОЛИКОВ

XI ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛ СОБОЙ МУТОН

XII ГЛАВА, В КОТОРОЙ АВТОР ПОЗВОЛЯЕТ ПРЕДУГАДАТЬ РАЗВЯЗКУ

XIII КАК Я СОБЛАЗНИЛСЯ ЗЕЛЕНОЙ МАРТЫШКОЙ И ГОЛУБЫМ АРА

XIV КАКИМ ОБРАЗОМ Я УЗНАЛ, ЧТО ПОПУГАИ РАЗМНОЖАЮТСЯ И ВО ФРАНЦИИ

XV КУЧЕР-ГЕОГРАФ СООБЩАЕТ МНЕ, ЧТО Я НЕГР

XVI Я ПОКУПАЮ МУЖА ДЛЯ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН

XVII СПЯЩИЙ КОТ

XVIII МИСУФ ПЕРВЫЙ

XIX ЧТО ДОРВАЛЬ ПРЯТАЛА ПОД ЦВЕТАМИ

XX ОБ ОПАСНОСТИ, КАКУЮ МОЖЕТ ТАИТЬ СЛИШКОМ ХОРОШИЙ АТТЕСТАТ

XXI НЕГР НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ

XXII ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕКСИСА

XXIII ЗАВЕРШЕНИЕ ВОЕННОЙ КАРЬЕРЫ АЛЕКСИСА

XXIV МАКЕ ПОКУПАЕТ ВТОРОГО МУЖА ДЛЯ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН

XXV КАК МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН ВЫТАСКИВАЕТ ПРОБКУ

XXVI ГНУСНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПОТИША, ПОСЛЕДНЕГО ИЗ ЛЕДМАНУАРОВ, МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕГАРСЕН И МИСУФА И

XXVII ОБЕД НА ПЯТЬСОТ ФРАНКОВ

XXVIII СУД И ПРИГОВОР МИСУФУ

XXIX ДОН РУСКОНИ

XXX ГЛАВА, В КОТОРОЙ МУТОН ПОКАЗЫВАЕТ СВОЙ УЖАСНЫЙ ХАРАКТЕР

XXXI ЯРЫЙ ЛЮБИТЕЛЬ АВТОГРАФОВ

XXXII МОЙ ПЕРВЫЙ ЗАЯЦ

XXXIII АЛЬФРЕД И МЕДОР

XXXIV КАК АЛЬФРЕД БЫЛ ВЫНУЖДЕН ВЕРНУТЬСЯ В КОМПЬЕНЬ В НАРЯДЕ ШОТЛАНДСКОГО СТРЕЛКА

XXXV КАК Я ПРИВЕЗ ИЗ КОНСТАНТИНЫ ГРИФА, КОТОРЫЙ ОБОШЕЛСЯ В СОРОК ТЫСЯЧ ФРАНКОВ МНЕ И В ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ — ПРАВИТЕЛЬСТВУ

XXXVI КАК ПРИЧАРД НАЧАЛ ПОХОДИТЬ НА МАРШАЛА САКСОНСКОГО, КОТОРОМУ МАРС ОСТАВИЛ НЕВРЕДИМЫМ ТОЛЬКО СЕРДЦЕ

XXXVII ГЛАВА, ГДЕ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О МОЕМ ДЕБЮТЕ В ДЕПАРТАМЕНТЕ ЙОННА В КАЧЕСТВЕ ОРАТОРА И О ДЕБЮТЕ ПРИЧАРДА В КАЧЕСТВЕ БРАКОНЬЕРА В ТОМ ЖЕ ДЕПАРТАМЕНТЕ

XXXVIII БЕЗУПРЕЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ВЛАСТИ

XXXIX В ЭТОЙ ГЛАВЕ ВЫ НАЙДЕТЕ УЧЕНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ ПО СЛЕДУЮЩЕМУ ВОПРОСУ: ЖАБЫ НАУЧИЛИ ВРАЧЕЙ ПОМОГАТЬ ПРИ РОДАХ ИЛИ ВРАЧИ НАУЧИЛИ ЖАБ ПРИНИМАТЬ РОДЫ?

XL ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПРИЧАРД, НА СВОЮ БЕДУ, ВСТРЕЧАЕТСЯ С КАНОНИКОМ ФУЛЬБЕРОМ, НЕ ВСТРЕТИВ ЭЛОИЗЫ

XLI ПАРЛАМЕНТСКИЙ ИНЦИДЕНТ

XLII ГЛАВА, ГДЕ ГОВОРИТСЯ О ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И О ТОМ ВОЗДЕЙСТВИИ, КАКОЕ ЭТА РЕВОЛЮЦИЯ ИМЕЛА НА ЖИВОТНЫХ И НА ЛЮДЕЙ

XLIII МОЯ ЛУЧШАЯ ДРАМА И МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

XLIV КАСТОР И ПОЛЛУКС

XLV ИСТОРИЧЕСКИЕ ИЗЫСКАНИЯ НА ТЕМУ О ТОМ, КАК ЗДОРОВАЮТСЯ СОБАКИ

XLVI СРЕДСТВО, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРОГО МИШЕЛЬ ИЗБАВЛЯЛ СОБАК ОТ ПРИВЫЧКИ ПОЕДАТЬ КУР

XLVII ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ ТО, ЧТО МЫ ГОВОРИЛИ О СХОДСТВЕ ГИБЕЛИ ФЛОРЫ СО СМЕРТЬЮ ЭВРИДИКИ

КОММЕНТАРИИ

Примечания