Михаил Самарский

Двенадцать прикосновений к горизонту

© Михаил Самарский, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Если бы в нас было достаточно любви к тем,

кого мы любим, мы помешали бы им умереть.

А. Камю

Дюжина прологов

1

В этот раз я не стал играть в «домашние тайны» – прежде чем послать рукопись в издательство, распечатал её на принтере и показал своим родным. Затея, правда, была рискованной, но не хотелось никого обижать. Вы знаете, как они дулись на меня за то, что я прошлым летом первую книгу «На качелях между холмами» «мыльнул» прямиком в издательство. С неделю оправдывался. Хотя я и не думал, что кто-то возьмётся опубликовать сочинение двенадцатилетнего школьника. Так, отправил на всякий случай. Но случилось то, что случилось: книгу издали, причём без сокращений и исправлений. Мои домашние просто офигели. Наверное, все родители немного похожи друг на друга. Помните, как герой Сэлинджера Холден Колфилд говорил о своих предках? «Вообще-то они люди славные, я ничего не говорю, но обидчивые до чёртиков». Точнее не скажешь. И я рискнул.

Бабушка (тут я дал маху: Лилии Степановне, конечно, без подготовки не стоило давать читать текст), дойдя до середины книги, обозвала меня чокнутым ребёнком и почему-то извращенцем. Затем наполнила весь дом отвратительным запахом валокордина и заявила, что теперь уж точно она отказывается принимать участие в моём воспитании: дескать, пусть теперь мама с папой меня и исправляют. «Свежо предание, да верится с трудом». Таких отказов было много, и этот оказался не последним. Бабуля моя ужасно гордится, что в совершенстве владеет английским языком, и частенько бросает в мой адрес всякие иноземные пословицы и поговорки, думая, что я всё равно не пойму. Но Лилия Степановна до последнего момента и не подозревала, что в моей голове уже накопилось достаточно английских слов, чтобы не только понять её выпады, но и достойно на них ответить. Вечером, вынырнув из своей комнаты, она прошла мимо меня и громко произнесла в сторону:

– Whom the gods would destroy, they first make mad[1].

Хм, королева Англии нашлась. По-английски она со мной разговаривает. Миленькая моя бабулечка, мы тоже не лыком шиты. Я, не отрываясь от экрана телевизора, так же достаточно громко говорю:

– God helps those who help themselves![2]

Ну, это типа нашей поговорки: «На Бога надейся, а сам не плошай!». Бабушка чуть не поперхнулась. Вы бы видели её глаза! Она уставилась на меня и за две-три минуты бровями таких узоров на лице навыводила, что с помощью её мимики можно было бы проиллюстрировать всю поэму Гоголя «Мёртвые души»: здесь вам и Чичиков, и Коробочка, и даже Ноздрёв.

И знаете, что я вдруг заметил? Удивительно, но на фоне её величайшего изумления мелькнула искорка восторга – Лилия Степановна поняла: время безответных подковырок прошло. На этом «урок английского» был завершён. Бабушка села рядом со мной на диван и молча уставилась в телевизор. Спустя некоторое время она наклонилась ко мне, поцеловала в висок и, тихонько всхлипнув, прошептала: «Не обижайся на меня, внучек, я ведь переживаю за тебя. Прости меня, старую дуру…». Мы обнялись с бабулей и долго-долго сидели молча, оба время от времени смахивая слёзы. Вы не подумайте, что я такой уж плакса. Просто не могу сдержаться, когда рядом плачет женщина, тем более если это моя бабушка, занудливая до чёртиков, но ласковая, нежная и любимая.

С дедом проще, с ним мокрых дел почти не бывает. Правда, после рюмочки-другой иногда тоже мокрит, но это случается очень редко и совершенно по другому поводу. Прочитав рукопись, Михаил Александрович (мы с ним полнейшие тёзки) покряхтел, покашлял, погладил меня по голове, задумался и закурил. Сделал две-три затяжки, жестоко о дно пепельницы свернул красную голову окурку и, ещё немного помолчав, тихо сказал:

– Будь осторожнее, внук, видишь, жизнь теперь – собака, сложная штука. Затем, качая головой, удалился в свою комнату.

Мама прочитала, нахмурилась, повздыхала и произнесла буквально следующее:

– Я бы повременила с публикацией, и вообще, дорогой Миша, рановато мы тебе интернет разрешили.

Слава богу! Если честно, от мамы я ожидал худшего. Кажется, обошлось.

Отец поцокал языком, опустил уголки губ книзу, смешно сощурил один глаз и, отвернувшись от мамы, подмигнул мне:

– Мама права: для твоего возраста, Миха, немного жестковато, хотя… тебе решать, сын. Тут есть другая опасность, – подумав, добавил он, – полежит твоя писанина в столе, можешь ненароком её и уничтожить – такое иногда случается.

– Папа, – возразил я, – но ведь говорят же: «Рукописи не горят»!

– Твои персонажи в книге много чего говорят, – усмехнулся отец, – а поступают иначе. Говорить и поступать, сын, – это совершенно разные вещи. А если бы рукописи не горели, у нас, может, и история была бы другой, и жили бы мы по-другому. Так что повторяю: решай сам.

– Хорошо, пап, – кивнул я, – подумаю…

– Подумай, подумай, – съязвил отец. – А то вырастешь и скажешь потом, что родители тебя в детстве цензурой обложили. Читали мы твой эпиграф к «Качелям…».

Сдался им этот эпиграф. Сколько мне из-за него пришлось выслушать всяких высказываний. Одни говорят: повзрослеешь – поймёшь, что спорол глупость. Другие – мол, дети все такие, неблагодарные. Третьи… даже не хочу вспоминать. Главное, что за народ? Ведь слова о том, что детство – это не самое лучшее и приятное время жизни, принадлежат не мне, а Канту. Я всего лишь посчитал, что он недалёк от истины, мне кажется, он прав. Так нет же, философа никто не попрекает, а все шишки достались мне. С учёными нужно быть аккуратнее. Недавно один доктор филологических наук, прочитав в моей книге о том, что меня лично тошнит от инопланетян и вампиров, вдруг заявил: «Сомнительно, что тринадцатилетний подросток уже владеет такими оборотами». Нет, ну вы поняли? А какими оборотами я должен владеть? То есть, если я задумал написать книгу, я должен писать, используя те слова и обороты, которые мы произносим на перемене в школе и на улице? Хороша будет книжечка. Меня с ней не то что на порог издательства, а на пушечный выстрел к нему не подпустят. Учёному не понравилось и то, что я употребил в сочинении такие слова и словосочетания, как «ежели», «огрехи», «трапеза», «всплакнул», «на полном серьёзе», «выразил соболезнование» и даже «беда с этими взрослыми».

Извините, но мне только остаётся повторить: беда с этими взрослыми. Скажите: а для чего тогда нас учат в школе? Зачем нам уроки литературы и русского языка? Для проформы, что ли? Доктора филологических наук смутили мои синтаксические конструкции. Они показались ему слишком «взрослыми». Кроме того, учёный утверждает, что современным школьникам вряд ли знаком словарь Ушакова. Нет, ну это уже слишком. Это ни в какие ворота не лезет. У меня встречное сомнение: а знакома ли современным учёным-филологам поисковая система «Яндекс» с её словарями и другими примочками? Странные люди…

Ладно, бог с ними, с учёными. На чём мы остановились? А, вот: «решай сам». Хорошо, решать – так решать. Я и решил: отправляю в издательство. Не думаю, что своим рассказом оскорблю ваши чувства и потревожу чью-то нравственность. Я ничего в этой истории не придумал. Если и можно меня уличить в чём-то аморальном, то…

Впрочем, оставим всю эту муть. Заранее отвергаю упрёки и обвинения в свой адрес. Я не стремился к тем знакомствам, которые случились, и не искал себе нарочно друзей среди тех людей, с которыми мне довелось встречаться. Я даже время проводил вместе с ними вынужденно. Не разделяю многих их взглядов, не восхищаюсь их высказываниями и не обеляю их поступки. Иными словами, если и можно что-либо поставить мне в вину, так только то, что я всё это увидел, услышал, запомнил, записал и донёс до вас. А вы, уважаемые товарищи взрослые, будьте так любезны, позаботьтесь о том, чтобы ни я, ни мои сверстники больше такого не слышали и не видели. Хотя вряд ли у вас это получится. Ну а раз так, давайте будем терпимы и друг к другу, и к тому, что, о чём и о ком пишем.

Кстати, недавно один знаменитый режиссёр Александр Митта, давая интервью какой-то газете по поводу нашумевшего сериала «Школа», сказал: «Пример чернухи – «Ромео и Джульетта». Дети не уважают своих родителей, девушка развратничает, и вдобавок столько убийств. А на самом деле история любви двух прекрасных детей. В любом настоящем произведении можно высветить чернуху». Так-то…

2

Иногда мне кажется, взрослые могут научить детей чему угодно, только не умению любить.

Говорят, от любви до ненависти один шаг. Это правда? Значит, обратное расстояние то же самое? Ну да. Что я спрашиваю? Вспомним математику: там вечно эти безликие придурки (велосипедисты, мотоциклисты, лыжники и пр.) едут из пункта А в пункт Б и наоборот. Подвох всех задачек как раз и заключается в том, что расстояние АБ равно расстоянию БА.

О! Ничего себе, до чего я додумался: моя бабушка замирает, когда слышит по телевизору свою любимую группу «АББА». Если бы вы видели это зрелище! Лилия Степановна мгновенно затихает, впивается взглядом в «плазму», широко раскрывает рот и делает шумный глубокий вдох. После чего на втором-третьем такте, выпуская возглас «О-о-о!», заламывает кисти рук, затем резко подымает руки вверх и, смешно ими махая, словно на неё миллион мух или пчёл напал, вертит по сторонам головой и кричит: «Все замолчали!». Потом, будто испугавшись собственной дерзости, тихонько добавляет: «Умоляю, дайте послушать».

«АББА». Если необычное название переложить на язык моей «любимой» математики, что выходит? Как романтично и красиво: любовь и ненависть, ненависть и любовь!

Как вы уже догадались, именно эти строки я пишу уже после того, как мои родственники рукопись прочитали. Нужно будет бабушке доложить свою теорию по поводу её любимой группы. Порадуется, наверное. Я так частенько делаю: придумаю какой-либо прикол и иду к бабуле. Она выслушает и сразу вопрос:

– Ты где это нашёл?

– В «сетке», – говорю.

Наивная старушка. Она почему-то думает, что интернет – это такая всемирная виртуальная библиотека. Не знаю, кто её в этом убедил, но она говорит:

– Мишенька, внучек, я понимаю, что у вас сейчас свобода слова, что за вами всё равно не уследишь, но, пожалуйста, ты не бери в своём «тырнете» плохие книги. Они до добра не доведут. Начитаешься всякой гадости, испортишь мозги, потом уже не выправишь. Хорошо, миленький?

– Хорошо, ба, – киваю я. – Только ты скажи мне: а как они называются, плохие книги?

Бабуля посмотрит на меня пристально, покачает головой и скажет:

– Эх, Мишка, Мишка, у плохих книг названий нет. Каждый человек сам для себя определяет название.

Вот и пойми мою бабулю. Книжек плохих не читай, а названий не говорит. А зачем кочевряжиться, понял я всё: дескать, думай сам, что такое хорошо, что такое плохо. Только вот не получается никак без «плохих» книжек. Одними хорошими сыт не будешь. Да и привкус на душе остаётся: приторно как-то. Иногда хочется почитать и солёненького, и горького, и острого…

Что-то я перешёл на кулинарный язык. Но вы поняли, что я хотел сказать. Двигаемся дальше.

Слушайте, я вот что думаю: а это допустимо – в начале книги забабахать целую дюжину прологов? Впрочем, это моя книга. Сколько хочу, столько и пишу. Правильно? Я подумал: вот подрасту немного, поумнею, ещё книжек разных почитаю и напишу прикольный роман. Придумаю название и начну писать. Вначале напишу пролог. И буду писать, писать, писать… С полмиллиона знаков напишу и скажу: пардон, это был пролог, роман читайте в следующей книге. Читатель, наверное, офигеет. Но и это полбеды. Следующий роман будет эпилогом. Понимаете, в чём прикол-то? Издам «Пролог» и «Эпилог», а года через два-три – сам роман. О, это будет настоящий роман! Всем романам роман! Вы не подумайте, что у меня крыша подтекает. Я, между прочим, уже этот роман придумал. Дайте школу окончить. Как я хочу написать свою «Трилогию мечтаний»!

3

Кольцевые дороги – это, наверное, удобно.

Хотя дороги бывают разными. Я имею в виду не качество покрытия или их ширину, длину. Нет-нет, речь о другом. Небезызвестный Нестор (недавно проходили в школе) когда-то ходил по дорогам. И, вероятно, у него, как и у каждого из нас, была своя любимая дорога и пути, по которым ему не хотелось путешествовать. Возьмём, к примеру, меня. Я могу идти в школу как минимум по трём разным дорогам. Но почему-то хожу чаще всего по одной. И не сказать, что она самая короткая или удобная. Однажды я задумался, почему так. Решил: чтобы ответить на этот вопрос, буду в течение месяца каждый день ходить в школу разными дорогами. День хожу, два, три, неделю, месяц. Вы не поверите: я нашёл ответ, почему у меня есть любимая дорога. Но не торопите меня, я расскажу вам об этом чуть позже. Не забывайте, это ведь ещё не сама книга, а всего лишь прологи.

Пока подумайте, какая дорога привлекает вас. Вы куда-то часто ходите или ездите (разницы нет). Если думаете, что нам, школьникам, больше делать нечего, как думать о маршрутах, то, уверяю, вы заблуждаетесь. Я долго наблюдал за движениями папы и мамы и пришёл к поразительному выводу: из пункта А в пункт Б они ездят разными дорогами, причём, как я установил с помощью их же навигатора, не самыми короткими. Нет, это очень важно. Очень. Я даже думаю, что людей больше портит не квартирный вопрос, а именно дорожный. Точно говорю: всё зависит от пути.

И Александр Невский, и Дмитрий Донской вели на бой своих воинов по каким-то определённым, заранее спланированным маршрутам. Ну в самом деле, не могли же они идти к месту битвы как попало. Один – через поле, другой – через реку, третий – и вовсе в обход, как говорит мой дед, через сорок седьмой километр. Что это за войско было бы? Толпа какая-то.

Опричники Ивана Грозного выбирали, видимо, самые короткие пути. Им нужно было успеть прибыть в пункт назначения, чтобы какой-либо Князь Серебряный не перехватил инициативу.

А недавно я проделал путь вместе с Александром Николаевичем Радищевым. Язык его повествования, конечно, очень тяжёл для современного школьника, приходилось возвращаться по несколько раз в одно и то же место. Но всё равно очень интересно. Не пойму только одно: почему автора, казалось бы, безобидной книги хотели лишить головы? Вот когда люди боялись слова. Хотя, что лукавить, некоторых слов и сейчас люди боятся. Того и гляди, если не голову снесут, то грязью так обольют, мало не покажется.

Потом были дороги Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Мне повезло: у нас «классная» – учительница русского языка и литературы – Оксана Петровна Гранина. Если бы видели и слышали, как она ведёт урок! Это не урок, а репетиция спектакля. Вообразим, что звонок на урок литературы – театральный звонок. Дверь в класс – занавес. Занавес подымается, входит «режиссёр», вспыхивают огни рампы, актёры замерли в ожидании… Репетиц… урок начинается, и мы всем классом путешествуем во времени… У нашей учительницы и безграмотный человек схватится за книжку. Только благодаря ей я прочитываю на каждых каникулах по целому мешку книг. На День учителя я подарил Оксане Петровне стихотворение:

Переступаю каждый день через порог,

В руках хранилище учебников.

На циферблате у меня не час – урок

Разбит на мудрые решебники.

Толстой и Нестор, Достоевский, Пифагор

Здесь уживаются в одной семье.

Не возникает между ними бренный спор,

Кто глубже след оставил на земле.

Спасибо Вам, учитель-проводник, за то,

Что каждый день ведёте по тропе

Наивное, полуслепое существо

К вершинам его будущих побед!

Не знаю, как с точки зрения правильности сложения стихов, но с точки зрения искренности, можете мне поверить, написал от чистого сердца.

Немного о моих родных. Они тоже выводят меня, но на другие дороги. Папа познакомил с путями Солженицына и Шаламова, мама – Ахматовой и Цветаевой, бабушка – Лорки и Бродского. А дед показал мне дороги Галича и Высоцкого.

Глядя на книжные полки домашней библиотеки, я знаю, что мне ещё предстоит прошагать по пыльным дорогам Бунина, Шолохова, Пастернака, Дудинцева и многих-многих других писателей. У русского читателя дорог очень много. Сколько ни ходи, всех, наверное, не пройдёшь. Моя сестра Лилька и та обнаружила свои тропинки у Минаева, Дарьи Донцовой, Вишневского.

4

Мне кажется, невыдуманных сюжетов не бывает, даже в научной фантастике.

После того как была издана первая книга, мне стали задавать вопросы: как я стал писателем, когда ко мне приходит муза, где я беру сюжеты. Ну, во-первых, давайте начнём с того, какой, к чёрту, из меня писатель? Писатель, как мне кажется, тот, кто выпустил как минимум с десяток книг и ему уже лет хотя бы двадцать-тридцать. Во-вторых, честно признаюсь: ни с какой музой я ещё не встречался. Клянусь, в глаза её не видел. Я думаю, муза не глупая тётка: зачем ей переться к тринадцатилетнему пацану, если вокруг полно взрослых настоящих писателей? Правильно? Вот и я о том же.

Теперь о сюжетах. Никаких секретов или хитрости. Я вас разочарую, но, честное слово, мои книги – это результат подслушивания и подсматривания. Нет-нет, не подумайте, что я делаю это втихаря и исподтишка. Просто слушаю, что говорят вокруг, смотрю, кто что делает, запоминаю, а потом вбиваю в ноутбук. Если что-то неясно, ныряю в интернет.

В книги идёт часть информации, остальное остаётся в архиве (может, когда-то пригодится). Если бы я написал всё, что у меня накопилось в ноутбуке, моя теперешняя книга получилась бы точно в миллион страниц. Кто бы её читал? Хотя интересного много. Но, как говорит Лилия Степановна, каждому овощу свой срок.

5

У ученья, известно, есть мать – повторенье. А кто отец?

Обращаюсь к сверстникам: друзья, ни в коем случае не повторяйте то, что я совершил на прошедших новогодних каникулах. Это очень опасно! Если бы мне сейчас предложили снова проделать автостопом путь из Москвы в Ростов-на-Дону, то вряд ли бы я рискнул и согласился повторить…

Стоп!

Нет, так нельзя. Некрасиво получается. Не верьте! Конечно же, я вру. И что я слюни распустил? Повторил бы! Причём повторил бы не задумываясь. Но тут другое дело. Я почему поехал в этот… Ростов? Не ради каких-то дурацких приключений. Девчонка моя, Маша, живёт там. Соскучился я по ней жутко, вот и рванул. Понимаете?

Вы никогда об этой истории и не узнали бы, но она оказалась настолько сумасшедшей, что не расскажи её вам – я бы чувствовал себя мошенником. Серьёзно говорю: такие истории скрывать нельзя. Плюс ко всему я и сам много нового узнал, а заодно и с вами поделюсь. Если интересно, продолжу. Тем более, забегая вперёд, скажу: аккурат перед Новым годом я уже было и с жизнью распрощался, но нашлись добрые люди, не дали погибнуть.

И, опять же, если бы взрослые не были такими недогадливыми и толстокожими, всё было бы иначе. Я ещё на осенних каникулах просил родителей смотаться в Ростов-на-Дону. На денёк. Ну хоть на один денёчек, часочек! Взглянуть на свою девочку, прикоснуться к ней, вдохнуть аромат её волос, услышать шёпот её губ, ослепнуть на миг от её глаз… И можно ехать домой. Так меня никто не понял. Сказать, что влюбился, я постеснялся. А они не догадались, хотя как я только не намекал. Словом, измучился я и решил: будь что будет, но Машку на этих каникулах увижу. В общем, давайте по порядку.

6

Эх, яблоко, яблоко. Сейчас я вам расскажу о нём.

В наше время Ева не стала бы заморачиваться яблоком, она просто отправила бы Адаму эсэмэску.

С Марией мы познакомились прошедшим летом. Нам обоим исполнилось по тринадцать. Правда, у Машки день рождения на пять месяцев раньше, в марте, а у меня – в августе. Я сначала думал, что она будет нос задирать. Но обошлось. Мария на эту мелочь не обратила внимания и ни разу меня возрастом не попрекнула. Классная она девчонка. А родинка у неё на подбородке – настоящая бомба. Я когда вижу эту родинку, у меня голова начинает кружиться. А глаза! Видели бы вы её глаза. Вы не только в Ростов рванули бы, пешком на Чукотку отправились бы. Не помню, рассказывал или нет, но на всякий случай повторю. Дело в том, что глаза у Машки днём синие, а к вечеру становятся зелёными. Когда я рассказал об этом другу, Юрке Лофичевскому, тот сначала задумался, а потом вдруг предположил: может, она ведьма какая? Сказал бы кто другой, точно в лоб получил бы. Но Юрка, я же понимаю, пошутил. Никакая она не ведьма. Она как ангел, как голубка. И фамилия у неё соответствующая – Сизокрылая. Я однажды после её отъезда лежал ночью и думал: нас судьба неслучайно свела. Ну вот вы сами подумайте: моя фамилия Миров, от слова «мир». Правильно? А у неё – Сизокрылая. Сто процентов от слова «голубь», вернее, «голубка». Нет, нам никак нельзя расставаться. Это судьба, которая выдала нам с Машкой ещё один намёк.

Все вы отправляете эсэмэски. Одни – чаще, другие – реже, но отправляете. Правильно? Каждый, наверное, сталкивался с так называемыми трудными словами. Когда приходится набирать слово (если, конечно, не пользоваться встроенным словарём), состоящее из последних букв кнопки. Вот, например: возьмите телефон и наберите слово «яблоко». Ну и как? Вы поняли? Чтобы набрать это простое слово, нужно четыре раза нажать на кнопку с цифрой 9, затем два раза на 2, четыре раза на 4, три раза на 5, три раза на 4 и снова три раза на 5. Сдохнуть можно! Пока наберёшь, изжога начнётся и забудешь, кому и что хотел написать. А теперь читайте внимательно. Возьмите в руки телефон и наберите сначала «Миша», а затем «Маша». Есть разница между нашими с Машкой именами и занудным яблоком? Что у меня в имени, что у неё – все первые буквы. То есть имена, из четырёх букв каждое, набираются однократным нажатием на четыре кнопки. Вы понимаете? Четыре кнопки, четыре буквы, четыре нажатия! И у неё, и у меня. Это ли не провидение? Миша + Маша = любовь!

А вообще, скажу я вам, эсэмэски – опасная штука. Точно говорю. Бывает, что некоторым людям из-за этих сообщений даже требуется операция на руках. С ума сойти. Тут, видимо, мера нужна. Я недавно прочитал в интернете:

«Шестнадцатилетняя американка Энни Левитц привыкла отсылать около ста (!) эсэмэсок в течение суток, а теперь едва может пошевелить обоими запястьями. Подвижность пальцев она практически потеряла, а от диких болей в руках Энни спасают только каждодневные уколы сильного анестетика. Диагноз девочке поставили сразу: синдром карпального канала (или запястный синдром), поражающий в основном спортсменов и людей, подолгу работающих за компьютером. Постоянная нагрузка на запястья приводит к ущемлению нервных окончаний в руках, из-за чего и появляются боли и скованность движений…».

7

Жениться на… Выйти замуж за… Любопытно. Почему о супружеских парах всегда говорят «они поженились», но никогда не скажут, что они «позамужились»? Вы никогда над этим не задумывались? Или вам просто неинтересно? Ну и ладно. А мне вечно дурацкие мысли в голову лезут. Меня очень интересует тема словообразования. Откуда пошли наши слова и разные прикольные словечки. Вот вы знаете, к примеру, откуда взялось слово «невеста»? Оказывается, раньше такого слова на Руси не было. Были «баба», «жёно», «дева» и т. п. А потом девушку на выданье стали называть неизвестной, постепенно «неизвестная» превратилась в «невесту». Да, наша дева никому неизвестна. То есть ещё ни с кем не дружила и в кино с мальчиком не ходила, одним словом, «невеста». А как появилось слово «жених» – не для нашей книги. Я расскажу лет так через пять. Хотя к тому времени, может, появятся новые версии. Действительно, насколько «велик и могуч русский язык»! Дух захватывает. Сколько у нас красивых, самобытных, сочных, звучных, ярких и просто упоительных слов. Я иногда напишу две-три строки и начинаю экспериментировать – рассказываю то же, но другими словами. Вы не представляете, какое это удовольствие. Попробуйте, честное слово. Я приучаю себя вот к чему: перестал говорить «специально», лучше скажу «нарочно», реже произношу слово «оригинальный», стараюсь употреблять – «самобытный» и так далее. А чтобы лучше знать русский язык, я обратился к Гоголю и Чехову. Да, таких учителей не забудешь.

Машка мне как-то прислала эсэмэску: «Миша, у нас в гостях мамины друзья. Представляешь, они дружили со школы, потом поступили в один институт, поженились и пятнадцать лет живут вместе». Ну вот вы что бы ответили? Думаю, то же самое, что и я: «Значит, после школы нам тоже нужно будет поступать в один институт». Странные эти девчонки. Вместо того чтобы сразу написать «хорошо», Машка мне пишет: «Может быть, может быть». Ну я и отвечаю: «Всё в твоих руках». Вот Богом клянусь вам, подумал, что сейчас спросит: «Почему?». И точно! Через полминуты предполагаемый вопрос. Пояснил: «Потому что я-то согласен, теперь слово за тобой». Вы не представляете, как я был счастлив, когда на дисплее моего телефона расцвела надпись: «Я тоже согласна». Ух, ты моя рыбочка! В моём телефоне Маша сохранена под ником «Любимая». Не хочется забегать вперёд, но скажу вам: эти ники ой как могут подставить. И подставили…

Вот и скажите мне: мог ли я не поехать к своей сизокрылой голубке, будь на моём пути миллион опасностей? Конечно, если бы кто-то из взрослых понял моё состояние да плюнул на свои дела, мы бы спокойно сели в поезд, автобус или самолёт и мотнулись в столицу Тихого Дона. Всё чин чином. Повидались, обнялись, поцеловались бы – и по домам.

Но, с другой стороны, не было бы этой истории. Странно в жизни получается. Если всё по правилам – скучно и пресно. Ежели без правил – опасно, но интересно. Тут главное – соблюсти равновесие. Лилия Степановна в таких случаях говорит: «Блюди веру, но знай меру». Я ещё не до конца понял смысл поговорки, однако чую, что это как раз где-то рядом. Ну, типа на Бога надейся, а сам не плошай.

8

Можно ли считать писателем того, кто не умел писать, но придумывал сказки?

Я слышал, что читателя нужно сразу поймать на крючок, чтобы он не отложил книгу в сторону. Фигня какая-то. Я лично не буду этим заниматься. Вот не буду, и всё! Если вы хотите знать моё мнение: это неприлично. Не надо никого ловить. Знаете, почему? Несколько раз я сталкивался с тем, что захватывающее начало той или иной книги оказывалось фальшивкой, и уже через десять-двадцать страниц я понимал: вряд ли доберусь до финала. Но бывает и наоборот: тот же первый-второй десяток страниц впихиваешь в себя, словно манную кашу в семь утра, но зато потом едва не плачешь, переворачивая последнюю страницу. Такое впечатление, что расстаёшься с лучшим другом или близким родственником.

Признаюсь вам, писать сочинение не так уж и сложно. Нужно просто не врать самому себе, а писать так, словно ты общаешься с другом и твоя душа открыта. Тебе нечего скрывать, незачем обманывать, юлить, хитрить. Чем чище твоя душа, тем ярче будет твоя история, тем интереснее будет твой рассказ. Людям нравится чистота. Понятно, что иногда хочется и грязных книжек почитать, но после них ведь нужно очищаться. А чем? Чем ты очистишь свои мысли? Да, согласен, можно классикой. А можно и современной прозой, поэзией. Я после некоторых интернетовских рассказов читаю и перечитываю Чингиза Айтматова. Помогает. Ещё мне нравятся Марк Твен, Экзюпери и разная-разная фантастика. А ещё очищаться можно сказками. Мне недавно подарили сборник «Сказки народов мира». Только не подумайте, что это книга для детей. Нет, вы не поверите, но даже мой дед нашёл для себя три-четыре интересные сказки.

9

Так, стоп! Меня не останови, буду бесконечно рассказывать о сказках да о книгах. Лучше покажу вам наши с Машкой эсэмэски, чтобы вы знали, как мы расстались с ней прошлым летом.

Маша: Всё, поезд тронулся. До свидания, мой котик. Я буду скучать. Целую.

Если не возражаете, я между эсэмэсками буду иногда тогдашние свои мысли озвучивать. Получив сообщение из отходящего поезда, я улыбнулся. Почему она меня котиком назвала? В реале никогда не называла. А тут «котик». Я не обратил бы на это внимания, но у нас дома живут кот и кошка. Кошку зовут Маша, а кота… Признайтесь честно, вы подумали что кота – Миша. Нет. Кота зовут Макар, и он в полном подчинении у Машки. Получив странную эсэмэску, я сразу подумал: на что она намекает? Но махнул рукой и ответил.

Я: А я уже скучаю, любимая. Тоже целую тебя.

Маша: Поскорее выздоравливай, мой мальчик. Может, в осенние каникулы увидимся.

Да, нужно пояснить, почему я не поехал провожать её на вокзал. Дело в том, что я в это время валялся на больничной койке с подвешенной ногой. Машина меня легонько стукнула.

Я: Мне кажется, я до каникул не доживу.

Маша: Ты что, Мишка? Сдурел? Никогда мне такое не говори.

Я: Извини. Я имел в виду: может, раньше приеду.

Маша: А как же школа?

Я: Может, закошу под больного.

Маша: Нет, Мишечка, не надо. Потерпи до каникул.

Машка, она вся такая правильная. Вечно меня воспитывает. Летом на качелях она мне целые лекции читала. А иногда была и поэзия. Кстати, она пишет очень красивые стихи. И не только о любви, о зайчиках и котиках. Вот, полюбуйтесь:

Объявлено над Родиной затмение,

Народ коптит неистово стекло.

Сквозь темноту увидят все знамение —

Сияющее чёрное пятно.

Увидеть-то увидят, да вот радости

На лицах незаметно у людей.

На небесах творятся кем-то гадости —

Ни звёзд, ни солнца, ни счастливых дней.

Вот как вы думаете, о чём это стихотворение? Умеет она так подвести, что потом долго ломаешь голову. Это же надо такое ляпнуть – «сияющее чёрное пятно». Я сначала рассуждал: как может сиять чёрное пятно? Ерунда какая-то. Сияют луна, солнце, лампочка, в конце концов. Но что значит «сияющее чёрное пятно»? Вы знаете? Всему своё время.

Я: Хорошо. Если мои не поедут в Ростов, уговаривай своих, чтобы приехали в Москву.

Маша: Попробую. Миш, ты меня любишь?

Смешная. Нашла о чём спросить. А то сама не знает. Девчонки – они такие. Любят по сто раз услышать приятное. Хотя зачем душой кривить, мне тоже нравится, когда что-то хорошее мне по многу раз говорят. Наверное, у всех так. Вот если вам каждый день будут говорить, что вас любят, что вы хороший, красивый, умный и т. п., вам это надоест? Наверное, нет. Или я заблуждаюсь? Тут, скорее всего, нельзя перебарщивать. И действительно! Представляю, если мне каждый день будут говорить, что я хороший, послушный, замечательный мальчик, да я сдохну от скуки или совершу какую-нибудь пакость. У меня есть один приятель, так он прямо говорит: если в течение двух-трёх дней его никто не отругает, у него шкура начинает ходить буграми. И он ищет на свою… голову приключений. И знаете, всегда находит. Вот и я, наверное, из той же породы. Но ладно, читаем эсэмэски дальше.

Я: Очень-очень-очень! А ты?

Маша: Тоже очень-очень-очень.

Я: Читаю книжку, что ты мне подарила.

Маша: Я много тебе книг подарила. Какую именно?

Вот опять. Как будто не догадалась. Ой, Машенька, ты моя миленькая.

Я: Отгадай!

Маша: «Афоризмы о любви»?

Я: Точно. Угадала.

Маша::)

Так, всё. Пошли смайлики. Вы замечали? Если человек вам в ответ начинает присылать смайлики, значит, переписка ему надоела или он просто не может писать подробно. Но тут другое. Уверен, что Марии наша переписка не надоела (впрочем, у меня такое случается). Видимо, мама запретила. Матерям (да и вообще взрослым) вечно не нравится, когда их дети пишут друг другу эсэмэски. Вы помните, как Экзюпери в «Маленьком принце» сказал: «Взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им всё объяснять и растолковывать». Хотя, по правде говоря, родители иногда бывают правы. Я однажды в сентябре так заэсэмэсился, что забыл уроки сделать. В результате – пара по биологии.

10

Ученье – свет, неученье – тьма! Так обычно говорят. А я думаю: с чем сравнить рассвет и закат?

Дохвастался, что учусь без троек. Стыдно признаваться, но в этом учебном году умудрился схватить несколько троек. Машка меня ругает, обзывает троечником. Но я пообещал исправиться. Да и самому неудобно. Учился, учился, и на тебе – троечником стал. Даже некрасиво.

Не хотел писать, да трудно удержаться. Нет, выскажусь. Тем более что я обещаю писать искренне и без всяких там приукрашиваний. С математикой всё более-менее ясно: дед мне доходчиво объяснил. Я согласен, без математики никуда. Да и мозги она развивает. Кстати, по математике я немного подтянулся.

Но тут пришла другая беда – биология. Ну ёлы-палы, товарищи авторы, ведь я (как и все семиклассники) поверил написанному в предисловии: «В 7-м классе вы познакомитесь с разнообразием живого мира планеты, получите представление о различных видах растений, животных, грибов и микроорганизмов». Конечно, нам интересно знать о том, что на нашей планете обитает более двух миллионов видов разных живых существ. Любопытно прочитать, как они устроены, чем питаются, как размножаются, какое значение имеют для человека. Мне это интересно знать, даже если бы предмета биологии не было в школе. Спасибо вам, уважаемые составители учебников, за заботу о нашем кругозоре. Но, пожалуйста, в следующий раз, когда будете сочинять новый учебник, не вставляйте в него диковинные и трудно запоминаемые словечки. Неужели вы серьёзно полагаете, что за незнание такого слова, как «хитридиомикот», мне можно ставить двойку? Притом что в школе у меня всё-таки предмет биологии. Но вы хитридиомикотненько умудрились преподать семиклассникам и основы науки микологии. Это что значит? Если мы проходим в школе Льва Толстого, нам уже сегодня нужно непременно одолеть его «Войну и мир», «Анну Каренину», «Воскресение»? Зачем, как говорит моя бабушка, бежать впереди паровоза?

Прочитав в учебнике по биологии об автогетеротрофных организмах, я набрёл в интернете на потрясающую статью о древних гетерах. Забавно, как взрослые реагируют на это слово.

– Бабуль, а ты знаешь, кто такие гетеры? – спросил я у бабушки.

Лилия Степановна аж перекрестилась:

– Господь с тобой, Мишенька. Где ты таких гадостей начитался? – побледнела она.

– Почему гадости-то? – удивился я.

– Это не очень хорошие люди, – уклончиво ответила бабуля, – понимаешь… это… ну… как тебе объяснить?

– Может, ты что перепутала? – спрашиваю я. – С чего ты взяла, что это нехорошие люди?

Бабушка нахмурилась. Минуты две молчала. Затем, стиснув зубы, выдала:

– Прекрати всякую ерунду нести! Гетеры. Уроки делай, а не о гетерах думай.

Вот тебе раз. Да я о них и не думал, случайно нашёл. Но я не стал спорить. С моей бабушкой спорить – себе дороже. Однако её реакция меня поразила. Вот же в «сетке» русским языком написано: «Гетéра (от греческого: подруга, спутница) – в Древней Греции женщина, ведущая свободный, независимый образ жизни. Известные гетеры были, как правило, хорошо образованы. Первоначально термин относился к древнегреческому социальному явлению, позже в переносном смысле распространился на другие культуры».

И что тут плохого? Нормальные тётки. Правда, дальше пишется, что они не всегда правильно поступали. Ну а кто всегда поступает правильно? Все ошибаются, все заблуждаются.

Я после этих гетер пришёл на урок и, хоть тресни, забыл, что в некоторых водорослях содержатся пигменты фикоэритрины и фикоцианины. Вот даже «ворд» мой ругается, наверное, отродясь таких слов не слышал. Скажите честно: а вы помните эти словечки? И вообще они вам часто пригождаются в жизни? Если скажете «да», тогда действительно нужно будет потрудиться и тщательнее изучить саркодовые с их ложноножками – псевдоподиями и простейшие пресноводные с сократительными вакуолями.

Ещё пару абзацев – и мозг мой взорвётся. Вы знаете, что такое «тип саркожгутиконосцы»? А фораминиферы, макронуклеусы, трипаносомы, фагоцителлы, энтодермы? Может, вы сходу назовёте, что такое мезоглея или эпителиально-мускульная клетка?

Простите меня, не подумайте, что я издеваюсь над вами. Я привёл всего лишь несколько терминов из учебника биологии для 7-го класса, а их там целый миллион, и один другого мудренее. Вы понимаете, что всё это я должен выучить и рассказать на уроке? Если здесь есть взрослые читатели, не могли бы вы подсказать там, наверху, чтобы нас хоть немного пожалели?

Однажды я чуть не сдох, изучая тему о ленточных червях и сосальщиках. Мои родственники хотели меня тащить к врачу, потому что я два дня ничего не мог есть. Кладу в рот кусок колбасы, а перед глазами «свободноживущий червь с щупальцевидными выростами»… Брр… Хорошо, что этот гад ночью не приснился.

Ладно, бог с ней, с биологией. Во втором полугодии, надеюсь, интереснее будет. Полистал вторую часть: паучки, крабы, бабочки, кузнечики. Да, ещё, если не забуду, попозже расскажу об учебнике обществознания. Прикольный учебничек. Я серьёзно говорю, без иронии. Там всякие игры, но не компьютерные, а словно из жизни. Недавно нам дали задание написать сценарий фильма, в котором неблагополучный подросток связался с группой хулиганов и однажды был «подставлен» этими ребятами. Казалось бы, ничего сложного. Сочиняй и рассказывай свою историю. Только вот я не понял, почему же сразу неблагополучный подросток. И как отличить неблагополучного пацана от благополучного? Вот я, по вашему мнению, какой? Вроде как благополучный. Но если бы вы видели, с кем я связался во время своего путешествия, то упали бы в обморок. Не буду забегать вперёд. Скоро вы всё узнаете.

На чём мы там остановились? На смайликах. В тот вечер наша переписка завершилась виртуальными улыбочками. По приезде домой Машка «намылила» мне такое письмище, я за день прочитал его не менее ста раз. Письмо приводить здесь не буду. Не хочу. Я его распечатал, вложил в конверт и храню у себя в столе, словно оно пришло ко мне обычным путём. А когда приедет Мария, я попрошу её накрасить губы и поцеловать уголочек листка, чтобы навсегда оставить память о ней. Вы спросите: как мне такая мысль пришла в голову? Всё просто. Папа мне однажды показал письмо от мамы (куда-то ещё в молодости он уезжал надолго из дому), на котором отпечатан след маминых губ. Вы представляете, какая красота…

Жаль, сейчас почти никто обычных писем не пишет. А электронное не поцелуешь. Расскажу один секрет. Однажды, года два-три назад, мои родители уехали. То ли их действительно долго не было, то ли бабуля меня завоспитывала, я сейчас уже не помню. Но напала на меня тоска. Грустно так стало, аж слёзы на глаза навернулись. Я пробрался в папин кабинет, вынул из конверта мамино письмо, развернул его и поцеловал розовый отпечаток. Вы знаете, полегчало. Честное слово. Видно, в отпечатках губ есть какая-то скрытая энергия. Помню, у меня настроение поднялось. Так что, если будете близкому человеку писать бумажное письмо, непременно целуйте уголочек. Женский поцелуй и так заметен, а мужской можно просто обвести кружочком и подписать «Здесь мой поцелуй». Классно, согласитесь! Опять я отвлёкся… Что за чертовщина!

Ясное дело, письмо приводить я не стану, но одну фразочку из него вставлю. В самом конце Машка написала: «Любовь! Самое чудесное, что есть в жизни человеческой, когда беззаветно приносишь себя в дар любимому. И самое никчёмное, неверное, когда она лишь погоня за счастьем…». И подпись: Р. Роллан. Я долго думал над цитатой. К чему Машка это написала? Странно. Никак не мог сообразить. Но однажды я понял смысл этих слов. Понял во время моего зимнего путешествия.

Я бы и осенью к Машке сгонял, но, скорее всего, не успел бы доехать. Родители такой шум подняли бы, не то что до Ростова, до Воронежа не добрался бы. Потому я запланировал поездку в Ростов-на-Дону в зимние каникулы и стал копить деньги. Всё сложилось, как я и думал. Родители в конце декабря на две недели уехали в Альпы кататься на лыжах, а я остался дома с дедом и бабушкой. Заранее договорился с отцом, что Новый год буду отмечать на даче у друга-одноклассника Юрки Лофичевского, иначе бабушка могла бы и не отпустить. От неё чего угодно можно ожидать. А с отцом она спорить не стала. Ну а дальше сами понимаете: вместо Юрки я собрался ехать в Ростов.

Двадцать седьмого декабря прибыл на автовокзал, но водитель автобуса категорически отказался меня брать. Так и сказал:

– Если бы кто-то из взрослых тебя провожал, ещё бы подумал, а сам – ни-ни… Давай, пацан, дуй отсюда. Ехай домой, ехай!

– Дядь, ну что вы как маленький? – пытался я его убедить. – Я вам денег дам. Пожалуйста.

– И не уговаривай. Не нужны мне твои деньги, – стоял на своём водитель автобуса. – Ты что? Не дай бог что с тобой случится, меня же из-за тебя в тюрьму посадят.

– А вы-то тут при чём? – удивлялся я. – Я ведь мог и тайком проникнуть в автобус. Но я честно подошёл к вам…

– Как это тайком? – вздёрнул брови водитель. – Ты что? Я всё сто раз проверяю, прежде чем отъехать, так что и не пытайся. А если вздумаешь куда-то спрятаться, сдам в милицию, и дело с концом. Понял?

Пришлось мне в тот день домой возвращаться. Если ехать автостопом, то и вещи в дорогу нужны другие.

Я: Маша, у меня облом. Водитель отказался меня брать.

Маша: Почему?

Я: Без взрослых нельзя.

Маша: И что теперь?

Я: Завтра выеду автостопом.

Маша: На попутках?

Я: Да.

Маша: Мишечка, а это не опасно?

Я: Нет. Найду машину до Ростова. 29-го буду у тебя.

Маша: Я так волнуюсь.

Я: Всё будет хорошо. Целую.

Маша: Целую, мой мальчик.

Я::)

Маша::)

Я: Только смотри, чтобы твои родаки ничего не узнали.

Маша: Всё как договорились. Приедешь – позвони, я встречу.

Я: Ок.

11

Один мой знакомый пацан, бывший беспризорник Борька, сказал как-то мне, что самые вкусные консервы – просроченные. Сейчас он живёт в хорошей семье (усыновили его), где за датами годности продуктов следят очень внимательно. Говорит, всё это не то – пресно.

В общем, не будем отвлекаться. Скоро в дорогу. Во-первых, я сменил сумку «через плечо» на рюкзак. Рюкзак в дальнюю дорогу удобнее и практичнее: руки свободны. На дно рюкзака положил бумажник с тремя тысячами рублей (говорят: дальше положишь – ближе возьмёшь), фонарик, плеер, две книги – Гоголя «Мёртвые души» и «Рождественские стихи» Бродского, свою книгу (подарок Машке) тоже не забыл. Тетрадь, пару авторучек, карандаши, фотоаппарат, несколько музыкальных дисков, трусы, носки, майку, домашние тапочки. Ноутбук не стал брать и, кстати, не пожалел об этом – позже узнаете, почему. Собрал небольшой продуктовый паёк: колбаска, банка тушёнки (непросроченной, конечно, другой нет), печенье, сыр, полуторалитровая бутылка домашнего кваса (бабуля делает такой квас – с первого раза и не напьёшься). И всё равно свободного места осталось ещё много.

Ладно, если уж говорить правду, то до конца. Каюсь и перед вами, и перед Машкой: до самого последнего момента я сомневался, ехать или нет. Ну что там скрывать? Страшно было. Нет, вы не подумайте, что я трус. Если надо будет, я и в Гималаи могу поехать. Да хоть в Африку. Но было очень страшно. Борька рассказывал, как он всю Россию исколесил с помощью автостопа. Он мне как-то по секрету признался:

– Знаешь, Миша, иногда так хочется плюнуть на всё да свалить куда-нибудь от этих шмоток модных, жратвы, тёплой спальни…

– А как же твои новые родители? – спрашиваю. – Будут волноваться…

– Это и останавливает, – вздыхает Борька. – Они-то люди хорошие, не хочу быть свиньёй в их глазах. Подумают, что я недоволен ими…

– Слушай, – говорю, – Борис, а вот ты ездил по стране. Скажи, опасно? Никто не обижал?

– Всяко бывало, – Борька задумался, – но… понимаешь, Миха… А! – Он махнул рукой. – Не хочу вспоминать. Скажу лишь одно: эти путешествия я не забуду…

12

Дед мой любит говорить: летать можно и без крыльев!

Никогда в жизни вы не догадаетесь, кем были те люди, которые сделали мне в спину два последних толчка и прошептали: поезжай, не останавливайся на полпути, от судьбы не уйдёшь. Баба Лиля – та, ясное дело, обвинила во всём чёрта, который якобы нарочно хотел сделать пакость мне и моим близким. Но у бабушки Лили всегда своё мнение, и её лучше не переубеждать.

Так кто же те люди? Не буду напускать тумана, скажу сразу: первый – художник Юрий Купер. Если вы ещё с ним незнакомы, ныряйте в интернет, там и разузнаете. Если интернета под рукой нет, читайте дальше, я вам расскажу об этом гениальном художнике. Давайте сразу поясню, что произошло. Перед самым отъездом в Альпы мои родители встречались с художником (они друзья), и тот подарил им музыкальный диск. Называется «Я помню…». На нём всего двенадцать песен. Двенадцать, но каких! Я и раньше слышал эти песни и даже некоторые из них пел в караоке. Но! Кто поёт? Вы догадались – поёт художник Юрий Леонидович Купер. Только не подумайте, что я тут организовал рекламную кампанию новому певцу. Во-первых, такие художники в рекламе не нуждаются, а во-вторых, диск записан «исключительно для друзей, не для продажи». Кроме того, художник не просто поёт, но ещё и говорит о сокровенном. Да так говорит, что после его слов ты просто обязан стать путешественником. Хотите послушать? Пожалуйста.

«Прожив довольно долго в этом городе, я до сих пор чувствую себя посторонним. Ради бога не подумайте… У меня совсем нет того, что принято называть ностальгией по городу, в котором я родился и вырос. Наоборот, мне нравится быть в роли отсутствующего путешественника, эмигранта, плывущего вокруг света в каюте с зашторенными окнами, не выходя на берег. Приоткроешь штору, а за ней только дождь и линия горизонта. И я нередко спрашиваю себя: где я? кто я?»

А дальше песня:

Я в весеннем лесу пил берёзовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал.

Что имел, не сберёг; что любил, потерял.

Был я смел и удачлив, но счастья не знал.

И носило меня, как осенний листок,

Я менял города, я менял имена.

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не светила луна…

Да, правильно говорит моя бабушка: творческий человек – он во всём творец. Это ж надо так спеть! Вот тебе и художник. И если человек в семьдесят лет задаёт такие вопросы: «кто я?», «где я?», то и мне не грех задуматься, кто я и где я.

Линия горизонта. Скольких людей она свела с ума. Мне кажется, если бы люди не стремились прикоснуться к горизонту, мы бы и по сей день жили на сковородке, поддерживаемой тремя весёлыми китами или грозными слонами. Недавно видел в интернете мультяшную картинку на эту тему. А что делаю я? Господи! Я тоже хочу прикоснуться к горизонту! Удастся ли? Нужно попытаться. Кто-то сказал: «Любовь плохо уживается со страхом». После слов «полететь к ненаглядной певунье своей» я твёрдо решил повидаться с Марией. Как ты там, милая? Девочка моя… любимая.

Она, между прочим, ещё и на аккордеоне играет. В первой книге я нарушил все правила драматургии. Чехов сказал, что если в первом акте на стене висит ружьё, то оно обязательно по ходу спектакля должно выстрелить. А у меня в «Качелях» в одной из глав появился добротный немецкий аккордеон, но так и не «выстрелил». Обидно. Удастся ли в этот раз послушать вальс «На сопках Маньчжурии» в Машкином исполнении? Впрочем, зачем расстраиваться? Ну, если и в этой книге не получится, сыграем в следующей. У нас впереди летние каникулы. Да что каникулы – у нас впереди целая жизнь!

Нет, я уехал бы и без второго подсказчика. Но второй окончательно и бесповоротно уничтожил мои сомнения. Это писатель Владимир Набоков. Не удивляйтесь. В последний вечер, чтобы как-то отвлечься, я решил почитать роман Владимира Владимировича «Истинная жизнь Севастьяна Найта». Дошёл до строк «…думал. О чём? О той ли девушке из простых, с мягкими, всё ещё заплетёнными в косы волосами, за которой он как-то раз шёл через поле, нагнал, поцеловал и больше никогда не видел…». Вы помните наше с Машкой поле? Это на всю жизнь…

Вот это «поцеловал и больше никогда не видел» – это… Всё! Я еду! Пусть рухнет мир, но я прикоснусь к этому треклятому горизонту.

Прикосновение первое

До трассы «Дон» я добрался без проблем – общественного транспорта полно: маршрутки, электрички, автобусы. Разыскал придорожное кафе и стал присматривать машины с номерами, на которых регион обозначен числами 61 или 161 – это Ростовская область. Первые две попытки уехать оказались неудачными. В первой машине просто не было места. Второй водитель оказался на редкость подозрительным и ворчливым. Если честно, я, ещё не заговорив с ним, знал, что тут голый номер. Не знаю, то ли это интуиция, то ли я и впрямь взрослею и набираюсь жизненного опыта. Харя у него была такая… знаете… вот даже слова не подберу… или вот, вспомнил: ехидная. Прежде чем задать мне вопрос, он покрыл своей нижней губой верхнюю так, что усы его стали похожи на старую и заезженную сапожную щётку.

– Кто ты такой? – освободив верхнюю губу, спросил дядька.

– Ну как это кто? – Пожал я плечами и хмыкнул: – Человек…

– Вижу, что не обезьяна, – буркнул водитель. – Куда едешь и зачем?

– К родственникам, – отвечаю.

– А почему сам? Почему на попутках? Где твои родители? – Мужчина нахмурил брови и, скривившись, зачем-то стал теребить свой подбородок.

– Понимаете, родители уехали в отпуск, а я… это…

– Тайком, что ли, лыжи навострил?

– В смысле? – спрашиваю.

– В прямом! – повысил голос водитель. – Тайком от родителей едешь?

– Ну, в общем-то, да, – признался я.

– Это плохо. Не возьму я тебя, – отрезал мужчина.

– Ну почему, дядь? – попытался я его разжалобить. – Пожалуйста. Понимаете… понимаете…

– Ничего я не понимаю. Ремня бы тебе всыпать, чтобы ерундой всякой не страдал. У меня двое таких, как ты. Вот если бы они так поступили, точно получили бы ремня. Понял? Так что иди, парень, не пудри мне мозги. А лучше сразу поезжай домой. Не ищи на свою… задницу приключений.

Я отошёл в сторону, не стал больше его уговаривать. Понял, что бесполезно. Мой дед в подобных случаях шутит: «Поливай, не поливай – не растут зимой опята!».

«Что же за невезуха такая? – думаю я. – И сегодня уехать не удастся, что ли? Всё-таки как в этом отношении хорошо быть взрослым. Сунул голову в окошечко кассы, внятно произнёс название пункта назначения, выложил денежку, получил билет и поехал, куда твоя душа желает. А здесь ходишь, унижаешься, пресмыкаешься: дяденька-тётенька, возьмите, пожалуйста, я хороший, я пригожий… Тьфу, как всё это надоело! Прямо начинаешь ненавидеть свои «детство, отрочество, юность», вместе взятые.

И тут из кафе вышел ещё один водитель. Что ни говорите, а в который раз убеждаюсь, что доброго человека видно издалека. У него и лицо по-другому слеплено. Эдакое, знаете, морщинисто-лучистое. Серьёзно говорю. Морщины, они ведь разные бывают. Есть такие, что взглянешь на лицо, и сердце не то что в пятки уходит, а проваливается сквозь землю. А есть вот такие, как у этого мужика: пока он шёл к автомобилю, я заметил, как его морщины излучают свет. Лицо у него было добрым и, я сказал бы, реально сияющим. Он подошёл вразвалку к грузовику, на лобовом стекле которого была прикреплена большая табличка с надписью «ПУСТОЙ», а на носовой части кабины вместо марки автомобиля Кам АЗ красовалась аббревиатура неведомого никому автозавода «КАЗАК». Водитель нажал на кнопку сигнализации. Я не удивился, когда шофёр сразу согласился взять меня, настолько это было естественным. Чуть погодя выяснилось, что с ним должен был ехать ещё кто-то, но он то ли заболел, то ли остался в Москве на новогодние праздники. Получается, водитель ехал один. И, как мне показалось, он даже обрадовался, что у него теперь появился неожиданный попутчик.

– А сколько вы с меня возьмёте? – робко спросил я.

– А сколько есть? – прищурился водитель.

– Ну, тыща, – говорю.

– Маловато, – отвечает водитель и улыбается.

– А сколько вы хотите? – опешил я.

– Миллион! – громко рассмеялся мужчина, но тут же, похлопав меня по плечу, добавил: – Ты что, пацан, таксиста во мне увидел? Так вроде шашечек на двери нету. Давай залазь в кабину, миллионер! Поехали!

Как я обрадовался! Ловко запрыгнул вовнутрь. В кабине было тепло и уютно. Не кабина, а маленькая квартирка. Серьёзно, чего там только нет. За сиденьем – «спальник»: настоящая кровать с подушкой и одеялом. И шторки, одни – на окне, другие отделяют «спальню» от «рабочего кабинета». В «кабинете» на лобовом стекле, в левом углу от водителя, я заметил фотку девушки. Ну, там, где обычно шофёры талон техосмотра вставляют. Знаете? «Наверное, дочка», – подумал я. Посередине стекла болтался на прыткой резинке крошечный смешной гномик. Внизу с моей стороны – упомянутая табличка. В верхнем правом углу лобового стекла – блестящий «паучок» с множеством лап, но одна из них, слишком длинная и вертлявая, касалась нижней кромки. Я пощупал указательным пальцем «брюшко паука» и вопросительно взглянул на водителя.

– Камень прилетел, – вздохнул водитель. – Приеду домой, нужно будет стекло менять. Иначе техосмотр не пройти.

– А это кто у вас на фотке? – спросил я.

– Дочка, – ласково произнёс водитель. – Лапушка моя.

– Я так и подумал, – говорю. – Красивая.

– Догадливый ты, хлопец. Тебя как зовут-то? – спросил водитель.

– Миша, – отвечаю.

– А меня Фёдором. Захочешь вздремнуть, – кивнул он назад, – пожалуйста! Только ласты снимай.

Я рассмеялся:

– Какие же это ласты, дядь Федь? Это угги.

– Да мне побоку, – махнул он рукой и завёл двигатель, – я любую обувь ластами называю. Ну что? С Богом?

– Угу, – закивал я. – С Богом!

Шофёр перекрестился, включил передачу, и сзади нас протяжно скрипнул полуприцеп. Водитель ловко объехал стоящий на обочине напротив кафе самосвал и вырулил на дорогу. Я обратил внимание на его левую руку. Средний и указательный пальцы с внутренней стороны были коричнево-жёлтыми от табака. «Наверное, левша», – подумал я, но ошибся. Позже я понял, почему Фёдор держит всегда папиросы в левой руке: во время езды удобнее стряхивать пепел в окно. А пепельницей в машине он не пользовался. Остальные пальцы на его руках были испещрены тёмными узорами. Я не раз замечал, что у водителей большегрузных машин именно такие пальцы, словно разрисованные чёрной краской.

– Музыку любишь? – спросил он.

– Люблю, – отвечаю.

– Какую?

– Да разную, – говорю, – мне всё равно.

– Хорошо. В дороге послушаем. Ты хоть расскажи о себе. Да, кстати, у тебя документы какие-нибудь есть? – вдруг спохватился водитель.

– Есть, – похлопал я себя по груди в том месте, где находился внутренний карман куртки, и добавил: – Ксерокопия свидетельства о рождении.

– А паспорт? – удивился он. – Паспорта нет, что ли?

– Мне ещё рано, – расплылся я в улыбке. – Паспорт в четырнадцать выдают. А мне только тринадцать…

– Опана, – вздёрнул брови водитель и нажал на тормоза, – э-э-э, парень, это другой коленкор…

– Что значит другой? – испугался я. – Разве это важно?

– Да мне-то всё равно, – ухмыльнулся Фёдор, остановив грузовик на обочине, – а менты проверят, что будешь говорить?

– Ну-у, – я замялся, – как что? Скажу: еду к родственникам в Ростов-на-Дону Новый год встречать. А что, нельзя?

– Встречать Новый год? Можно! А вот ехать в такую даль одному тебе нельзя, тем более в тринадцать лет. Что будем делать?

– Дядь Федь, – взмолился я. – Ну что мы, не объясним им? Они тоже люди. Придумаем что-нибудь. Меня же там ждут, понимаете. Хотите, дам эсэмэски почитать?

– Да что мне твои эсэмэски, Миха? Если хочешь что-то придумать, так придумывай сейчас, а не тогда, когда тебя загребут. Что замолчал? Давай-давай!

– Что давать-то? – не понял я.

– Ну ты кадр, Миша, – рассмеялся водитель. – Легенду, говорю, давай. Кино видел, как разведчиков в тыл к врагу забрасывают? Там у каждого своя легенда. Вот и ты соображай свою легенду.

– Я же не к врагам в тыл еду, – возразил я.

Но шофёр, посерьёзнев, прикрикнул:

– Ты давай не спорь со мной. Придумывай легенду или дуй обратно в кафе. Я тебе объясняю: если менты что-то заподозрят, они тебя арестуют и переправят домой. Дома-то знают, где ты путешествуешь?

– Нет, – говорю. – Думают, что я у друга на даче.

– Ну вот видишь, ещё и меня могут напрячь за то, что вывез тебя за пределы Московской области.

– А может, мне в спальнике спрятаться и носа не показывать? – предложил я.

– Не пойдёт, – замотал головой Фёдор, – если обнаружат тебя в кабине, ещё хуже будет. Могут такого нагородить, что будешь потом век оправдываться. Они же спрашивают, с кем еду. Ты что предлагаешь, врать им? Нет, это не вариант. Ты это… лучше скажи так: живёшь в Ростове, у тебя же в свидетельстве о рождении штампа прописки нет, дескать, сейчас каникулы, приезжал в Москву к другу. Не один, а, допустим, с бабушкой или дедушкой. Далее так: тебя оставили в Москве на праздники, ну там, на ёлку сходить, туда-сюда, а бабушка уехала. Должна была приехать, забрать после Нового года. А тут, мол, соседи позвонили, бабушке плохо, вызвали скорую, увезли в больницу, ну, типа боты уже надувает…

– Что надувает? – округлил я глаза. – Не понял. Какие боты?

– Вот тормоз, – ухмыльнулся он, – ну, я к тому, что бабушка умирает в больнице…

– Моя?

– Ну не моя же! Ты что, Михаил, так притормаживаешь? Чтобы тебя не задержали, нужно ментам рассказывать что-нибудь жалостливое и правдоподобное.

– Вы считаете, что бабушка умирает – это правдоподобно? – усомнился я.

– Конечно, – хмыкнул Фёдор, – бабушки все рано или поздно боты… в смысле умирают.

– Не накликать бы беду, – тихо сказал я. – Как-то страшно мне говорить такое о своей бабушке.

– Ты ещё и суеверный? – рассмеялся шофёр. – Ну ты даёшь! Да речь-то идёт не о твоей бабушке, а о вымышленной старухе. Твоя бабка где живёт?

– В Подмосковье, – отвечаю.

– Ну вот, – смеётся он. – А бабушка из легенды – в Ростове. У тебя есть бабушка в Ростове?

– Нет, – замотал я головой.

– Ну вот и всё, – хлопнул меня по плечу Фёдор, – значит, ни на кого не накликаешь. Понял?

– Понял, – отвечаю.

– Ну-ка повтори, – потребовал он. – Только с выражением, так, словно ментам рассказываешь…

Я, нахмурившись, повторил легенду и тяжело вздохнул.

– Ладно, пойдёт, – махнул рукой водитель и, тронувшись, добавил: – Только, когда будешь говорить, морду покислее делай. А то будто стихотворение под ёлкой рассказываешь.

– Хорошо, – буркнул я.

– Так, ну что? Врубай музон, что ли, – предложил Фёдор.

– Радио? – спрашиваю.

– Ну да, пока от Москвы далеко не отъехали, можно что-нибудь найти. Там в бардачке и диски есть, но меня уже от них тошнит. Всё на сто рядов переслушал. Наизусть знаю…

– А у меня тоже диски есть! – вспомнил я и полез в рюкзак.

– О! – обрадовался Федя. – А ну покажи, что там молодёжь сейчас слушает?

– Да это не молодёжь, – рассмеялся я. – Это дед мне купил. Он слушал лет, наверное, сорок назад. Прикольная музыка.

– Серьёзно? – удивился он. – Дай-ка взгляну.

– Вот, смотрите, – я протянул ему три диска Pink Floyd, Deep Purple и Uriah Heep.

– Ни фига себе, – присвистнул водитель. – Здорово! Мы тоже в молодости это любили. И как тебе? Нравится?

– Угу, – кивнул я.

– Но ты знаешь, Михаил, такую музыку нужно не за рулём, конечно, слушать. Согласен?

– Согласен, – кивнул я и, протягивая ещё один диск, добавил: – У меня вот что ещё есть.

– О! А это кто? – Федя прочитал вслух. – Юрий Купер, «Я помню…». Что-то я такого певца ни разу не слышал. Новый, что ли?

– Это не певец, – говорю. – Это художник. Очень известный.

– Ничего не понимаю, – нахмурил брови шофёр. – Художник? Но это же музыкальный диск?

– Ну да, – улыбнулся я. – Просто он любит петь, ну и записал диск. Юрий Леонидович дружит с Александром Маршалом, а у того своя студия. Вот они и записали двенадцать песен. Это некоммерческий проект. Читайте, что здесь написано: «Только для друзей, не для продажи».

– Ясно, – кивнул Федя, – как красиво оформлено. Прямо загляденье…

– Ну так художник же, – говорю.

– Слушай, – воскликнул он – а ты откуда всё это знаешь?

– Юрий Леонидович – друг нашей семьи. Он у нас бывает в гостях, а мы – у него.

– Тогда понятно. А ну-ка поставь диск. Песни-то хоть классные?

– Старинные, – говорю.

– Романсы?

– Нет, – рассмеялся я. – Такие, военные, что-то типа шансона.

– Давай послушаем. Любопытно очень. Сколько ему лет?

– Под семьдесят, – отвечаю. – Он на моего деда похож.

– Ха! – хмыкнул Фёдор. – Деды все друг на друга похожи… Ну, врубай. Послушаем.

Я включил проигрыватель. Может, вам повезёт и вы когда-нибудь станете счастливым обладателем такого уникального диска. Когда услышите голос Юрия Леонидовича, вы согласитесь со мной: такой голос может принадлежать только художнику. Ни певцу, ни актёру, ни… словом, только художнику.

«В ту ночь я почему-то вспомнил деда. Дед, который казался мне волшебником. Но почему-то он умер. И соседи поручили мне нести венок на кладбище. Я шёл впереди процессии обитателей коммуналки и плакал. Мне не верилось, что я больше не увижу этот серебристый, пепельный, волшебный конус. В ту ночь я вдруг вспомнил и открыл для себя мой мир – мир, от которого мне уже не уйти. Надо созерцать, думал я, то есть смотреть долго-долго, всматриваясь в почти невидимое… За окном светало, и всё становилось более ясным и очерченным. Мне было страшно, что скоро наступит утро. Я закрыл глаза и лежал, прислушиваясь к тихому и ровному дыханию…»

Тёплый ветер дует, развезло дороги,

И на южном фронте оттепель опять.

Тает снег в Ростове, тает в Таганроге,

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах

Где-нибудь когда-нибудь мы будем говорить.

Вспомню я пехоту и родную роту

И тебя за то, что ты дал мне закурить.

Давай закурим, товарищ, по одной,

Давай закурим, товарищ мой…

Взглянув на своего спутника, я вдруг увидел, что по его щеке катится слеза. Я сделал вид, что не заметил. Не всегда можно и должно смущать беззащитных взрослых. Им лишь кажется, что они хозяева жизни и знают больше нас, своих детей. Но это не так; на самом деле взрослые – просто выросшие дети. Они точно такие же, как и мы, только у них проблем больше.

Я: Как ты там, милая?

Маша: Всё хорошо. Как ты?

Я: Уже еду.

Маша: На чём?

Я: Большой грузовик. Водитель – ростовчанин.

Маша: Долго ехать?

Я: Не знаю. Но говорит: утром по-любому будем в Ростове.

Маша: Очень переживаю.

Я::)

Маша: Жду:)

– Эсэмэски строчишь? – спросил Фёдор, дослушав песню.

– Угу, – кивнул я.

– Любовь-морковь? – рассмеялся он.

– Ну… типа, – уклончиво ответил я.

– У меня тоже в молодости как-то эсэмэски приключились. В армии, 1978 год.

– Шутите, – не поверил я. – Разве в 1978 году были эсэмэски?

– У меня были, – уверенно сказал водитель. – Не веришь?

– Ну, – пожал я плечами, – как-то… это…

– Что «ну», что «ну»? – рассмеялся он. – Слушай, салага.

– Как вы сказали? – насторожился я.

– Салага! – повторил он. – Не обижайся, это не обидное слово. Так обычно молодых в армии называют, но без злобы, любя, по-дружески.

– Понятно, – кивнул я и подумал: «Чую, с дядей Федей мой лексикон расширится основательно».

– Ну так вот, – продолжил мой спутник, – слушай: нас после учебки (это в армии типа школы) откомандировали в другую часть. Сутки ехать в поезде. Плацкарта. Народу как селёдки в бочке. А напротив меня ехала очень симпатичная девчонка. Я к ней и так и этак, а она ноль внимания. Всё косится на какую-то старуху. Как потом оказалось, это её бабка. Думаю: как же мне познакомиться с девушкой? Красивая. Думал, думал и придумал. У меня в вещмешке лежал блокнот. Чистый, ни одной записи – друг перед расставанием в учебке подарил на память. Ну, я достаю блокнот и пишу в нём: «Ты мне нравишься. Давай знакомиться. Фёдор». Старуха носом куняет, то есть дремлет. Я подвинул блокнот девушке. Та, видя, что старушка посапывает, пишет мне в ответ: «Я с бабушкой. Лариса» – и подвигает мне блокнот. Ну и понеслось. Блокнот туда-сюда, туда-сюда… Чем не эсэмэски?

– Да, – согласился я, – очень похоже.

– Ну а я тебе что говорю? Слушай дальше.

«Куда едешь?»

«В Свердловск» (это бывший Екатеринбург).

«Лора, сколько тебе лет?»

«Семнадцать. Только не называй меня Лорой. Терпеть не могу».

«Хорошо. А как тебе нравится?»

«Просто Лариса…»

«Лариса, у тебя парень есть?»

«Был, да сплыл».

«Что случилось?»

«Поссорились».

«Бывает, но ещё помиритесь».

«Нет. Уже не помиримся».

«Всё так серьёзно?»

«Да…»

«А со мной хочешь дружить?»

«Федя, какой ты быстрый!»

«Так я же солдат. Некогда тары-бары разводить. Я тебе нравлюсь?»

«Не знаю».

«А ты мне очень нравишься. Я о такой девчонке мечтал».

– Это вы что? – спрашиваю я у дяди Феди. – В смысле по уху ей решили проехать?

– Миха, ты что? – Водитель даже на мгновение оторвал взгляд от дороги. – Ну ты даёшь. Понравилась она мне. Врубаешься?

– Ой, извините, – смутился я. – Думал, что просто прикалываетесь. А разве вас никто в армию не провожал?

– Почему провожал-то? – передразнил он меня. – Провожала…

– Ну да, извините, оговорился.

Я так понимаю, с этим дядей Федей ухо нужно держать востро. Ничего не пропустит, обязательно передразнит, подколет.

– Провожала, только я и учебку не успел окончить, как она замуж вышла. Мать приезжала ко мне в часть. Говорит: сынок, крепись, Наташка твоя замуж выскочила. А что мне крепиться? Я в армию уходил, знал, что она не дождётся.

– Почему? – удивился я.

– Ну, знал… Рано тебе ещё об этом рассуждать.

– Хм, рано, – усмехнулся я. – Это ещё почему?

– Так, Миха, дальше мои эсэмэски слушаешь или нет?

– Слушаю, слушаю, – спохватился я, испугавшись, что Федя прекратит рассказ. А ведь интересно – жуть! Вы когда-нибудь читали эсэмэски семидесятых годов прошлого века? Читайте дальше.

«Ой, хватит врать-то!»

«Серьёзно, Лариса!»

«Ещё расскажи мне сказку про любовь с первого взгляда».

«Лариса, ты целоваться умеешь?»

«Ты на что намекаешь?»

«Не намекаю, просто спрашиваю».

«Ой-ой! Хитренький какой!»

«Смотрю на твои губы, и аж сердце останавливается».

«Фёдор, прекращай!»

«Пойдём в тамбур».

«Зачем?»

«Поцелуемся».

«Нет».

«Лариса, можно ещё разок спросить: я тебе нравлюсь?»

«Ну, да…»

«Я жду тебя в тамбуре…»

– В общем, пришла Лариска.

– И что? – замер я. – Дальше что? Вы хоть поцеловались-то?

Фёдор громко рассмеялся. Долго утирал слёзы. Потом, откашлявшись в кулак, сказал:

– А дальше, Миха, мы целуемся с ней уже тридцать два года.

– Ни фига себе, – я от неожиданности даже подпрыгнул. – Так, значит, вы поженились?

– Нет, – съязвил он. – Всё по тамбурам прячемся.

– Круто, – облегчённо вздохнул я. – Приеду, Машке расскажу. Потрясная история. Потрясная и трогательная очень…

– Слушай, Михаил, – водитель вдруг резко сменил тему. – А ты ведь так и не рассказал мне ничего. Кто, откуда, куда едешь, к кому. Или это секрет?

– Да никакого секрета нет, – отвечаю. – Что рассказывать? Живу и учусь в Москве. В Ростове у меня девчонка живёт. Последний раз виделись летом, вот и решил, пока каникулы, съездить в гости.

– А родителям почему не сказал? – удивился Федя.

– А что я им скажу? Влюбился? – ухмыльнулся я.

– Да хоть бы и так. А что тут такого?

– Да ничего, но… – Я задумался.

– А что «но»? Родителям нужно правду говорить, – вздохнул он и мельком взглянул на портрет девчонки. Видимо, не всё так радужно у него с дочкой.

– Могут же быть и секреты? – возразил я.

– Да какие, на хрен, секреты могут быть от родителей? Вы одного не можете понять, – Фёдор постучал себя пальцем по лбу, – родители всё это давно прошли и… Как бы тебе доходчивее объяснить? Вот смотри: бывает, ты принял решение, а потом выясняется, что ошибся? Решение оказалось неправильным или не совсем верным. Бывает?

– Бывает, конечно, – кивнул я.

– А если бы ты посоветовался с родителями или, допустим, с дедом, бабкой, то мог бы и не ошибиться. Но тут другая загвоздка. Вы, даже когда советуетесь, иногда не всё говорите. То есть и совет хотите получить, и ещё приврать слегонца. А чтобы правильный совет дать, я как отец должен знать правду, а не фантазию. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я и, набравшись смелости, спросил: – Вы дочку вспомнили?

– Ну а кого же? Нетрудно догадаться. Такая врунья стала, уму непостижимо. И, главное, врёт даже тогда, когда врать-то вовсе и не нужно, то есть так, по инерции. Скажи, ты часто врёшь родителям?

– Бывает, – признался я.

– А зачем?

– Разные ситуации бывают, – отвечаю я уклончиво.

– А не пробовал вообще не врать?

– Пробовал, – говорю.

– И что?

– Хотите откровенно, дядь Федь? – улыбнулся я.

– Хочу! – воскликнул водитель. – Хочу, Миха.

– Понимаете… – начал я, но осёкся: – Только без обид, ладно?

– Договорились! – сказал Фёдор и протянул мне руку.

– Конечно, – продолжил я, пожав руку водителю, – взрослые хотят слышать от нас всю правду. Но, во-первых, взрослые и сами иногда привирают, а во-вторых, чтобы мы говорили вам стопроцентную правду, мы должны быть уверены, что не сделаем себе хуже.

– Это ещё как? – удивился он.

– Недавно один мой знакомый из нашей школы признался родителям, что несколько раз пробовал курить травку…

– И что?

– Все осенние каникулы дома просидел. Ни в кино, ни гулять, ни даже к девчонке не отпустили. Вот и говори правду после этого. А ведь родители сами и не догадывались, что он уже курил с пацанами. Понимаете?

– Строгие, наверное, родители? – спросил Федя.

– Слишком строгие, – поправил я. – Так нельзя. Он же больше им ничего не скажет. А вы бы что сделали?

– Блин, – тяжело вздохнул он, – вопрос непростой. Если бы только покурил, это одно. Но тут… эта гадость… Это же… это трагедия для родителей.

– Какая трагедия? Он же сам признался… Зачем было его унижать после этого? Ну, поговорите с ним, объясните, что почём. Мы не тупицы… Мы всё понимаем. Вы что, думаете, я не знаю, что это такое? Или не понимаю, что это может привести к тяжёлым последствиям? Понимаю. И приятель мой понимал. Но ошибся. Кто не ошибается? Так он сам пришёл и во всём сознался. В результате чуть со своей девчонкой не поругался.

– А девчонка тоже курила? – вздёрнул брови Федя, да так смешно, что я не сдержался и прыснул в кулак.

– Ну при чём тут «курила»? – говорю. – Она на все каникулы осталась одна. Подружки с пацанами, а она, как вдова, ходит одна. Ни в кино, ни потусоваться.

– А-а, ты в этом смысле. Ну да, это не совсем «гуд». Тут я с тобой согласен. Хорошо. А вот ты что бы сделал на месте родителей своего приятеля?

– Если честно, ничего.

– Нет, ну это не разговор, – махнул рукой мой спутник. – Как это ничего? Может, ещё по головке его погладить?

– Да, – решительно ответил я. – Погладить! Ну, дядя Федя, как вы не поймёте? Он сам рассказал! Понимаете? Сам пришёл и всё выложил. Если говорить по справедливости, то родители не имели права его наказывать. Потому что ничего не знали. А потому должны были похвалить или, как вы говорите, по головке погладить за правду, а потом читать лекции. В самом деле, я по себе знаю: лучше с меня слово взять, что я больше не сделаю то или иное, чем ругать и наказывать.

– Ты смотри, – хмыкнул он, – а ты гусь не простой.

– Ну вот, – нахмурился я, – и откровенничай с вами после этого…

– Обиделся, что ли? – Водитель слегка толкнул меня в плечо. – Ладно, чего ты. Я шутя. Не дуйся, больше не буду обзываться.

Немного помолчав, я спросил:

– А вы как поступаете с дочерью? Как её зовут?

– Светка, – сказал Фёдор и, почесав макушку, добавил: – Тоже иногда гулять не отпускаю. Но ей скоро шестнадцать. Как её накажешь? Не ремнём же… Да и девка всё-таки. Чёрт его знает, как правильно… Да… Но я с тобой согласен, Миха, что за правду наказывать нельзя. На сто процентов согласен.

Какое-то время мы ехали молча. Фёдор о чём-то крепко задумался, а потом вдруг сказал:

– Ладно, Миха, откровенно, так откровенно. А как ты относишься к наказанию, допустим, ремнём? То есть к физическому наказанию?

– Плохо, – ответил я. – Очень плохо.

– А как же Библия?

– А что, в Библии рекомендуют лупить детей ремнём? – удивился я.

– Ну, образно. Там вроде как пишется: мол, не хочешь потерять сына своего – не жалей розг для него.

– Не знаю, – продолжил я. – Вы хотели услышать моё мнение? Я лично против такого наказания. Мне кажется, взрослые должны уметь объяснять словами.

– Ну а если дитя слов не понимает? – насупился Федя. – Вот тебя наказывали ремнём?

– Было пару раз, – признался я. – Но… сдаётся, отец сам потом сильно жалел об этом. Я пришёл к такому выводу: если ребёнок не понимает слов, значит, либо взрослые не те слова говорят, либо сами не знают, чего хотят от ребёнка.

– Это ещё как? – вздёрнул брови мой собеседник.

– Я пока не могу это объяснить, – честно сказал я. – Эта мысль у меня где-то внутри сидит. У меня есть знакомые сверстники, которых родители постоянно наказывают физически.

– И что они, твои сверстники, говорят? Помогает?

– Не-а. Некоторые даже назло что-то не так делают. Так и говорят: если бы попросили по-доброму, я бы послушался.

– Но ведь не все такие, верно? Кто-то же делает выводы? Понимает, что, если что-то не так, получит. А как ещё добиться послушания?

– Какие выводы, дядь Федь, – возразил я. – Это послушание вынужденное. Лупить ребёнка ремнём – это значит унижать его. Понимаете?

– Ну, это ты лишка хватил. При чём тут унижение?

– Самое настоящее унижение. Взрослый просто сильнее, вот и машет ремнём. А представьте ситуацию, когда силы равны. Стал бы отец бить ребёнка? Почему взрослых детей не лупят? Потому что можно и сдачи получить. Правильно? А слабого можно наказывать и не бояться последствий. Да, пацан или девчонка, конечно, сделают вид, что послушались, и будут стараться соблюдать указания, но это не из-за того, что они стали лучше и сознательнее. Нет. Просто они боятся. То есть родители делают из них трусов. Но, извините, уважения ремнём вы всё равно не добьётесь. Вы знаете, что я заметил? Те дети, которых наказывают физически, они какие-то не такие…

– В смысле? – перебил он меня. – Что значит не такие?

– Ну как бы вам правильно сказать. Хитрые, что ли. И подленькие, изворотливые. Они никогда не говорят прямо, всегда намёками. А если что-то натворят, начинают валить на других. То есть они правды боятся как огня.

– Правды, говоришь, боятся, – усмехнулся он. – Ну а ты вот зачем наврал своим, что поехал к другу? Ты правильно поступил?

– Неправильно, – согласился я. – Но я по приезде всё равно расскажу своим, что ездил в Ростов. Не стану врать. А наврал потому, что никто меня не отпустил бы.

– Ну, и ты считаешь это нормальным? – язвительно спросил Фёдор.

– Нет, конечно, – нахмурился я. – Но… так вот вышло. Что теперь делать? Приеду, покаюсь.

– А не боишься, что отец всыпет? – спросил он.

– Ну, за такое может, наверное, и всыпать. Но вряд ли. Я думаю, отец поймёт меня. Нет, точно не всыпет. Я уверен. Но разговор, конечно, будет тяжёлым. – Я вдруг рассмеялся.

Шофёр посмотрел на меня изумлённо и сказал:

– Вот дурачок. Ну что с вами делать? Говорит, что будет разговор тяжёлым, а сам хохочет.

– Ну а что мне теперь делать? – развёл я руками. – Плакать? Мне сейчас главное – Машку увидеть. А потом будь что будет. В любом случае я не жалею, что поехал.

Шофёр, потянувшись за пачкой сигарет, спросил:

– Не балуешься?

– Нет, что вы, – смутился я.

– И не пробовал ни разу?

– Пробовал, но мне не понравилось.

– И правильно, – подмигнул мне водитель, – лучше и не начинай. Такая зараза, хрен потом отвяжешься.

– А вы зачем начали? – спросил я.

– Потому что дураком был, – хмыкнул Фёдор. – Всё скорее хотелось стать взрослым. И вот уже тридцать пять лет дымлю. Сам ненавижу эту гадость.

– Так, если ненавидите, бросьте, – рассмеялся я.

– Э-э-э, братко, было бы так просто, давно бы уже бросил. А тут ещё работа такая. Не будешь курить – уснёшь за рулём и нырнёшь в кювет.

– Это правда, что водитель может за рулём уснуть? – спросил я с удивлением. – Я слышал об этом, но думал, что это шутка.

– Правда, правда, Миха, – тяжело вздохнул он, видимо, что-то вспомнив. – Чистейшая правда.

– С вами такое случалось? – осторожно спросил я.

– Да, – кивнул водитель и снова вздохнул. – Однажды случилось.

– Расскажете?

– Расскажу, дорога длинная, – пообещал водитель.

В этот момент мы заметили на дороге двух голосующих женщин.

– Возьмём? – спросил шофёр. – Ты как?

– Да я-то не против, – говорю, – но вы тут хозяин, вам и решать.

– Давай подкинем, – сказал он и, нажав на тормоз, включил сигнал поворота.

Женщины подбежали к машине и наперебой стали объяснять, что им недалеко, всего километров тридцать-сорок.

– Ныряйте, – махнул головой водитель и, повернувшись ко мне, сказал: – Миха, а ты забирайся пока на спальник.

Я ловко скинул «ласты» и перебрался в «спальню». Женщины, забравшись в кабину, поблагодарили водителя и, смешно жестикулируя, заговорили между собой, видимо, продолжая начатый ещё на дороге разговор.

– Так вот, Люся, запомни: все эти разговоры – происки дьявола. Он постоянно пытается человека сбить с пути, суля ему при этом всякие земные радости. А думать-то нужно не о земных благах, а о жизни вечной.

– Клавдия, может, давай прекратим этот разговор? – предложила Люся. – Устала я…

– Хм, устала она. – Клавдия, сидевшая у двери, наклонилась через свою спутницу к водителю и спросила: – А вы, мужчина, верующий?

Фёдор, почесав затылок, улыбнулся:

– Да бог его знает, вроде как крещёный, но…

– Ну в церковь-то хоть ходите? – спросила женщина.

– Да когда мне в неё ходить? Я дома отоспаться не успеваю, какая мне ещё церковь.

– А вот это зря, очень даже зря. Вас как зовут?

– Фёдор, – буркнул водитель.

– На церковь, – не унималась женщина, – нужно время находить, тем более вам.

– Почему это тем более мне? – удивился он.

– Потому что профессия у вас больно опасная. Бог смотрит на вас, смотрит, а потом бах и свернёт вас в овраг…

– И что? – вспылила вторая женщина. – Ты это считаешь нормальным? Если человек не ходит в церковь, его нужно обязательно в овраг? А говоришь, что бог всех людей любит.

– Да, говорю! Он любит, но иногда и наказывает.

– За что? – спросила Люся.

– За лень, – отрезала Клавдия. – Это как отец детей. Их не наказывай, так они на голову залезут.

Женщина обернулась и, увидев меня, добавила:

– Вот скажи, мальчик, – она кивнула в сторону водителя, – тебя папа наказывает?

– Да это не мой сын, – вмешался Федя. – Попутчик.

– Какая разница, – продолжала Клава, обращаясь ко мне. – У тебя отец есть?

– Есть, – кивнул я.

– Наказывает тебя за проступки?

– Бывает, – говорю.

– Вот видишь! – Клавдия приблизила своё лицо к Люсе. – Родители должны наказывать своих детей. Так и бог.

– Наказание наказанию – рознь, – невозмутимо ответила Люся. – Он же его в кювет не бросает. Пожурит, поругает, но вред здоровью не наносит. А сбросить машину в овраг – верная смерть. Что это за наказание?

– Богу виднее, как наказывать, – процедила Клавдия. – Не тебе бога судить.

– Клава, прошу тебя, давай прекратим этот никчёмный разговор, я уже…

– Что? – перебила возмущённо женщина. – Никчёмный разговор? О боге для тебя разговор никчёмный?

– Да я…

– Бог тебя покарает за такие слова! Помяни моё слово.

Фёдор, видимо, чуя, что разговор может перерасти в скандал, резко одёрнул:

– Так, бабы, прекращаем этот базар, или обеих высажу на фиг.

– Ой, – закатила глаза Клавдия. – Напугал козла капустой. Высаживай! Подумаешь, король тут нашёлся. Ты что, тут один ездишь? Останови свою телегу, – вдруг потребовала она и перекрестилась. – Я сама выйду. Вижу, тут одни богохульники собрались. Останови, говорю!

– Нет проблем, – выпятил губу водитель и, усмехнувшись, добавил: – Баба с возу – кобыле легче.

Водитель остановил машину на обочине. Неугомонная пассажирка что-то буркнула на прощание и, выбравшись из кабины, с силой хлопнула дверью.

– Что это с ней? – тронувшись, спросил Федя у Люси.

– Раньше была нормальной, – пожала плечами женщина, – а сейчас стала какой-то невыносимой. Только о боге и говорит.

– По-моему, у неё крыша подтекает, – заключил мужчина.

– Что есть, то есть, – согласилась женщина. – Дочку у неё в прошлом году посадили. Ну, Клавка и вбила себе в голову, что это её бог за какие-то грехи покарал. Теперь всех в церковь тянет, креститься заставляет, книжки всякие раздаёт…

– Это называется «из крайности в крайность», – сказал Федя.

– Наверное, – уклончиво ответила Люся.

Весь оставшийся путь женщина ехала молча. Через полчаса, поблагодарив водителя, Люся вышла у поворота на свою деревню.

Шофёр, расставшись с пассажиркой, ещё долго молчал, а когда мне надоело валяться и я перебрался на сиденье, он вдруг спросил:

– Слушай, а школа тебе нравится?

– Что вы имеете в виду? – вытаращил я глаза, никак не ожидая подобного вопроса.

– Вообще, – улыбнулся водитель. – Не твоя конкретно, а вообще…

– А-а, в этом смысле, – говорю. – Мне нравится. А почему вы спрашиваете?

– А моя дочка не любит школу. Мечтает поскорее её окончить. И, ты знаешь, я понимаю девку. Мне тоже школа не нравилась.

– А почему? – удивился я. Часто слышал от взрослых, как они скучают по школе.

– Потому что она всё время лезла в мою жизнь.

– Как это? – раскрыл я рот.

– А вот так. Строили как в армии. То не так пострижен, то почему в часах. То штаны у меня не такие, видите ли, клёш им не нравится. То рубашка не такая. Октябрята, пионерская и комсомольская организации, педсовет, директор. Все воспитывали, неизменно всегда припугивая. Как вспомню, кошмар! Школа, как и в прошлой жизни, продолжает старательно воспитывать. Причём не только своих учеников, но и нас, родителей. Не школьником я не люблю нынешнюю школу ещё сильнее, чем школьником. И вообще, не нравятся мне все эти дурацкие правила.

– Что за правила? – спросил я.

– Ну, эти «жи-ши пиши с буквой «и», ча-ща – с буквой «а». Дурость какая-то.

Я опешил. Попытался было переубедить своего взрослого собеседника, но его рассуждения увлекли меня.

– Вот ты говоришь, Миха, мол, правила, грамматика и так далее. А что случится, если я напишу, к примеру, «ты жывёшь в Москве»? Что изменится?

– Да ничего, – пожал я плечами, – только будет неграмотно.

– А почему неграмотно? Почему?

– Ну есть же правила…

– А кто эти правила придумал? – рассмеялся Федя. – Люди! Не просто люди, а занудистые учёные, которым делать нефиг, они придумывают всякие ненужные правила. Хочешь, докажу?

– Угу, – кивнул я. – Хочу.

– Вот скажи мне, как правильно писать: «тоннель» или «туннель»?

Ага, тут меня не поймать. Я недавно столкнулся с этим.

– И так, и так правильно, – говорю.

– Вот! – Мой собеседник поднял указательный палец и постучал им по потолку кабины. – Понял? И что в этом плохого? Один написал «тоннель», другой – «туннель». Что изменилось? Туннель стал уже или выше либо его засыпало на фиг камнями? А? Что скажешь?

– Даже не знаю, – смутился я. – Но ведь это тоже правило…

– Я понимаю, – продолжил Федя, – ну и сделайте так, чтобы человек не заморачивался. Один пишет «жизнь», другой – «жызнь», один пишет «чашка», другой – «чяшка». Понимаешь, о чём я говорю? Ну какая разница? Нет же, нужно «а», «и», и хоть тресни. Неправильно написал – двойка. А я вот всю жизнь баранку кручу, и мне глубоко наплевать, как кто напишет слово «жизнь». Главное – чтобы моя жизнь была приятной. И таких вот надуманных правил миллион. Ты знаешь, как до революции писали?

– Вы имеете в виду твёрдый знак?

– Ну да, – закивал он, – и ещё там какая-то буква «е» была дополнительная. Говорят, так некоторые возмущались, что даже писать по-новому отказывались. А что случилось? Ни-че-го! Отбросили балласт, и всё. Разве от этого наш русский язык стал хуже или некрасивше?

Никогда об этом не задумывался. Но ведь водитель-«филолог» не так уж и не прав. Интересно, что бы ему ответила Оксана Петровна, учительница по литературе? Наверное, нашла бы какие-нибудь достойные и интересные аргументы, хотя против «туннеля» с его «у» и «о» сложно что-то возразить. Что произошло с этим словом? Почему так вышло? Впрочем, теперь у нас и «кофе» двух родов. Недавно слышал, как папа во время завтрака говорит маме:

– С некоторых пор я не могу пить этот транссексуальный напиток, изжога начинается.

– Прекрати говорить глупости, – покосившись в мою сторону, шикнула мама на папу.

– А разве хорошо? – ухмыльнулся отец. – Чего удумали. Скоро хлеб женского рода будем в себя запихивать…

По правде говоря, я не понял папиных возмущений по поводу кофе, но на всякий случай «нырнул» в интернет. Оказалось, слово «транссексуальность» – это медицинский термин, обозначающий состояние несоответствия между биологическим полом и социальным полом, с одной стороны, и психическим полом индивида или, иначе, его гендерной идентичностью – с другой. Вникать в эту муть я не стал, слишком всё это заумно. Надо будет у биологички спросить. Она-то наверняка такие словечки знает.

Фёдор надолго умолк. Затем, словно очнувшись, неожиданно спросил:

– Значит, говоришь, шуточки?

– Вы о чём? – удивился я.

– О том, что за рулём можно уснуть.

– Да нет, – рассмеялся я, вспомнив наш разговор. – Я не говорю, что шуточки. Просто не верилось, что за рулём можно уснуть…

– Ни фига себе, – вдруг сказал Федя. – Это что ещё за новость?

– Что случилось? – я взглянул на дорогу.

– Смотри, пробища какая… Там, впереди, видимо, что-то случилось.

Мы остановились.

– Сходить посмотреть? – спросил я.

– Пойдём вместе, – сказал водитель. – Узнаем, в чём дело.

Знаете, лучше бы я не пошёл…

Прикосновение второе

Мы выбрались из кабины и направились в сторону придорожного рынка. Навстречу нам шёл другой водитель.

– Надолго? – спросил Фёдор у него. – Что там случилось?

– Пацана машина сбила, – тихо ответил мужчина и, опустив глаза, добавил: – Насмерть…

Сердце моё сжалось. Подойдя к месту трагедии, я увидел лежащего на дороге парня лет четырнадцати-пятнадцати и склонённую над ним женщину. На асфальте, словно гладиолус, белела тонкопалая мраморная рука мальчика, лицо было серым, глаза приоткрыты. Но что меня поразило больше всего и повергло в шок, это то, что на лице парня застыла добродушная улыбка. Крови не было, а потому казалось, что мальчик просто спит. У меня даже промелькнула мысль: может, люди ошиблись, может, нет никакой беды, сейчас он проснётся и скажет, что всё хорошо? Но мальчишка не дышал. Женщина время от времени поднимала руки к небу. Я сначала удивился, почему не слышу её голоса. Но, подойдя ближе, понял, в чём дело: женщина охрипла.

– Господи, за что? – шептала она. – Зачем ты забрал моего сыночка? Единственная моя кровинушка! Господи, за что? За что?

Рядом стояли люди. Одни утирали слёзы, другие хватались за сердце, третьи закрывали руками рот, будто сдерживая крики отчаяния.

Спустя несколько минут подъехали милиционеры, затем подкатила «Волга» – из неё вышел полный мужчина в очках и, подойдя к одному из милиционеров, стал отдавать распоряжения. Милиционер молча кивал головой, время от времени оглядываясь на труп мальчика. Люди в милицейской форме долго что-то измеряли, фотографировали, рисовали мелом на асфальте. Двое мужчин отвели маму погибшего парня в сторону. Затем приехала карета скорой помощи. Безжизненное тело упаковали в чёрный пакет и стали грузить в «Газель». Женщина неожиданно вырвалась из рук мужчин и метнулась к машине:

– Сыночка, родненький. Вернись! – у неё снова появился голос. Она так кричала, что мне показалось, всё вокруг потемнело. – Сыночек! Сыночек! – она ухватилась за дверь машины. Мужчины стали её оттаскивать. Но они не могли справиться с обезумевшей от горя женщиной. Наконец-то водителю удалось затворить двери. Женщина продолжала кричать, пока снова не потеряла голос. Когда машина стала отъезжать, она упала плашмя на землю и стала ногтями царапать замёрзший асфальт.

– Нина, вставай, – уговаривала её другая женщина. – Вставай, Нина, Коленьку увезли. Вставай, Ниночка. Вставай, родная.

– Сынок, сынок, сынок, сынок… – хрипела бедная женщина. Кажется, она сошла с ума. – Убейте меня. Убейте! Убейте…

Колонна тронулась дальше. Мы с шофёром направились к своей машине. В горле застрял ком. Я утирал слёзы, еле сдерживая рыдания.

Первым заговорил дядя Федя.

– Видишь, Мишка, что случается, если дорогу в неположенном месте переходить. Поленился пацан. А ведь через пятьдесят метров светофор с кнопкой. Небось, в Москве на красный дорогу переходишь?

– Вообще-то бывает, – кивнул я. – Но я только когда нет машин…

– Какая разница, – тяжело вздохнул Фёдор, – есть машины, нет машин. Исключений делать нельзя. Большинство трагедий на дорогах происходит из-за того, что люди не хотят соблюдать правила. Почему-то все думают, что они написаны только для водителей. Я вот почти тридцать лет за рулём. Иногда диву даёшься. Сама (или сам) бежит на красный свет, так ещё и ребёнка за руку тащит. Однажды не выдержал, остановился прямо на переходе, говорю: «Женщина, дорогая ты моя, что же ты творишь? Вместо того чтобы ребёнка научить, где и как правильно дорогу переходить, ты его тащишь на красный свет. Какой ты пример подаёшь детям?». И что ты думаешь?

– Ну, наверное, извинилась. Стыдно стало ей, – предположил я.

– Удивляешь ты меня, Миха, – усмехнулся водитель и передразнил меня: – «Стыдно».

– А что?

– А то, – хмыкнул он. – Матом обложила и, покрутив пальцем у виска, обозвала меня грязными словами. Я ещё оказался и виноват.

– При ребёнке?

– Ну а при ком? Он стоял рядом с мамашей и во весь рот улыбался. Ну вот скажи, чему эта дура может научить своего отпрыска?

Я снова вспомнил мальчика на асфальте. Стало жутко. А ведь летом и я мог оказаться в таком же положении. Мне вспомнился начальник ГАИ Александр Васильевич, который рассказывал о жуткой трагедии на автотрассе, когда погибла целая семья. Почему так выходит? Сколько людей гибнет на дорогах? Неужели никак нельзя это предотвратить? Что нужно сделать для того, чтобы это не происходило? Какие нужно принять законы? Или дело здесь вовсе не в них? Существуют же Правила дорожного движения, но кто их соблюдает? Водители ещё как-то придерживаются правил. А пешеходы действительно лезут на рожон, сам сколько раз видел, да что там видел – и нарушал тоже. Почему мы так поступаем? Какие страшные последствия… Неожиданно мяукнул телефон: пришла эсэмэска.

Маша: Как дела, котик?

Отвечаю: всё хорошо. Нажал на кнопку «отправить» и вздрогнул. Что тут хорошего? Я пишу «хорошо» через пять минут после того, как видел на проезжей части мёртвого мальчика и склонённую над ним мать. Горе было такое, что у меня похолодело внутри. Слёзы душили меня, горло пересохло. Страх пробрался в каждую мою клеточку. Мне хотелось кричать на весь мир, я хотел повернуть обратно. Боже, как жутко. И вдруг я пишу Машке: «Всё хорошо».

А если разобраться, сейчас, в это самое мгновение, кто-то отмечает праздник, кто-то – день рождения, играет музыка, все смеются, веселятся. Да-да, в один и тот же миг кто-то умирает, а кто-то звонко хохочет. Если увидеть сразу весь мир, можно сойти с ума. Смерть – рождение, горе – радость, слёзы – смех, ссора – любовь, ночь – день, луна – солнце, зло – добро. Я вдруг вспомнил урок русского языка. Вот они, эти, как их там… антонимы. Вся наша жизнь состоит из этих самых антонимов. Бедный-бедный мальчик. Он тоже кого-то любил или просто дружил с девочкой. Ужас какой. А как же она, его девчонка? Что она будет делать, когда узнает, что её парень погиб? А если бы это случилось со мной?

Я вдруг представил Марию, стоящую с венком в руках у моего гроба, и мне захотелось завыть. Да, именно завыть, как собака. Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг откуда-то издалека донёсся голос водителя:

– Ну ты чего, Мишка? Совсем скис.

– Жалко пацана, – отвечаю. – Бедная мама. Как она это переживёт?

– Не говори, Мишка, – тяжело вздохнул Федя. – Ой, не говори. Самое страшное в этой жизни – хоронить своего дитя. Хотя, с другой стороны, может, оно и лучше…

– В смысле? – Я раскрыл рот.

– Да в том смысле, что сразу умер.

– Вы что, дядя Федя?! – оцепенел я. – Что вы такое говорите? Как так можно? Вы что? Вы… вы…

– Да не кипятись ты, – махнул рукой водитель. – Я не в том смысле, что пацан попал под машину, а в том, что…

– Да понял, – вскрикнул я, – понял, но как можно такое говорить…

– А вот так! – стиснув зубы, зло перебил Федя. – Ты ещё многого просто не знаешь, потому и возмущаешься.

– Любой бы возмущался, – возразил я.

– Любой – не любой, а ты вот послушай, что я тебе расскажу. Послушай. Только не перебивай. А потом и скажешь, что лучше, что хуже. Будешь слушать?

– Ну говорите, – понуро ответил я. – Но всё-таки…

– А ты без этих своих «всё-таки» послушай.

– Хорошо, хорошо, – закивал я и буркнул: – Слушаю.

Фёдор начал говорить не сразу. Вынул папиросу, дунул в мундштук, затем сплющил его, прикурил, сделал глубокую затяжку и тихо начал свой рассказ:

– Летом в прошлом году сынишка моей соседки, Димка, твой ровесник, ну, может, чуть постарше, по дороге в лагерь попал в аварию. Водитель автобуса, в принципе, был не виноват: какой-то пьяный придурок на тракторе внезапно вылетел на главную с второстепенной. Если бы водила автобуса был неопытным, ещё неизвестно, сколько бы там детей погибло. Но, как потом гаишники говорили, мужик принял единственно верное решение – никто из детей сильно не пострадал. А вот Димке не повезло, он сидел на переднем сиденье… Досталось пацану больше всех. Но выжил. Казалось бы, радуйся, мать, сын не погиб, живой. Да не тут-то было. В больницу его привезли, а он в коме. Одна операция, вторая, третья. Что-то там с черепом делали, как оно называется… по-моему, трепанация, что ли. В общем, врачи мудрили, мудрили, в конце концов парня выписали. А толку… Он как был в коме, так и остался. Доктор сказал Тоньке, матери его, что сын таким и останется. Мать ни в какую. Говорит: не верю, всё равно вылечу. Но тут другая проблема – бесплатное лечение закончилось. К кому только мать не обращалась. Правда, находились люди добрые, помогали. Мы, соседи, тоже деньжат подсобрали, бизнесмены разные приносили. Моталась баба по разным центрам, у каких только врачей не побывала. И, ты знаешь, появилась надежда – пацан даже говорить начал. Хотя это трудно было назвать разговорами, но всё же улучшение началось – Димка даже ходить пытался…

Мой собеседник умолк. Через некоторое время я не выдержал и спросил:

– Ну а дальше-то что, дядь Федь?

– А дальше, Миха, – с трудом выдавил водитель, – Димка умер.

– Как? – вздрогнул я. – Вы же говорите…

– Говорю. В том-то и дело, вроде пошёл на поправку, Тоньку уже мамой называл, а вот смерть пришла и забрала мальчишку. – Федя смахнул слезу и всхлипнул. – Хоронили его соседи…

– А что с мамой? – испуганно спросил я и почувствовал, что сейчас разревусь.

– Мать не дожила до похорон. Вернее, сама не захотела дожить.

– Как это?

– Повесилась…

Я не знал, что говорить, потому просто сидел молча. Даже не помню, о чём в тот момент думал, – настолько потрясла меня страшная история. Федя выкурил ещё одну папиросу, прежде чем спросил у меня:

– А теперь вот и скажи: что лучше? Если бы Димка сразу умер, схоронила бы и, может, сама осталась бы жива. Я думаю, она руки на себя наложила скорее даже не из-за того, что сын умер, а из-за того, что надежда умерла. Хотя, если честно, я и сам не знаю, что лучше. Страшно об этом говорить. Может быть, как раз последнее Димкино «мама» и было для неё самым большим счастьем в жизни. Я, дурак, грешным делом поначалу тоже, как некоторые, осуждал её за самоубийство, но теперь и думать об этом стыдно. Бог ей судья…

Я решил, что в данной ситуации любые мои слова будут лишними, потому молчал. А Фёдор продолжил:

– Вообще, скажу я тебе, дурости много в нашей жизни. Так много, что… Ладно, – он махнул рукой, – давай сменим тему. В дороге нельзя говорить о плохом. Главное – делай выводы, Мишка, прежде чем перейти дорогу, семь раз… а лучше сто раз посмотри внимательно по сторонам, убедись, что рядом нет придурков, а потом уже переходи. Понял?

– Угу, – буркнул я. – Понял.

– Вот и молодец, ложись, отдохни.

– Да я не устал, – говорю. – Сиди себе и сиди.

В этот момент подал признаки жизни телефон.

Маша: Далеко уже?

Я: Подъезжаем к Тульской области.

Маша: Как дорога? По телевизору показывают снежные заносы на трассе «Дон». Я так переживаю за тебя.

Я: Не переживай, всё будет хорошо.

Маша: Целую…

Я::)

Машка тоже знает: если пошли смайлики, нужно прекращать переписку. Значит, неудобно писать или что-то другое. Но телефон снова подал сигнал. «Вот неугомонная, – раздражённо подумал я. – Послал же смайлик, остановись. Нет, надо обязательно достать человека…» Но оказалось, что эсэмэска пришла от сестры Лильки.

Лилька: Мишка, привет! Ты где?

Я: У Юрки.

Лилька: Ты у него будешь Новый год встречать?

Я: Да.

Лилька: А у меня потрясная новость! Угадай, какая?

Я: Хорошая.

Лилька: Ага. Ну угадай.

Я: Ли, говори.

Лилька: Не хочешь угадать?

Я:: (

Лилька: У меня скоро будет ребёнок.

«Угадай»! Ничего себе. Кто ж такую новость просто так угадает?

Я: Поздравляю!

Лилька: И я тебя поздравляю.

Я мысленно усмехнулся.

Я: А меня-то с чем?

Лилька: Не тормози, братик. Ты скоро станешь дядей.

Я::)

Лилька: Только пока никому не говори. Я сама скажу.

Я: Хорошо. А когда родишь?

Лилька: Летом.

Я: Мальчик или девочка?

Лилька: Ещё не знаю.

Я: А ты кого хочешь?

Лилька: Мне всё равно. Ладно, пока.

Я: Пока, Игорю привет!

Лилька: Тебе тоже от него привет!

Я забрался на спальник и стал думать. Не пойму, что происходит. Такое впечатление, что моя поездка то ли мне снилась, то ли я её видел. Вот честное слово, как будто это происходит со мной уже не впервой. Странное ощущение. Необычные совпадения. Что бы это значило? Как это понять? Как расшифровать? И вдруг я снова вспомнил о книге «Путешествие из Петербурга в Москву». Моё сочинение можно смело назвать «Путешествие из Москвы в Ростов-на-Дону». И следующее «прикосновение» тому доказательство. Только у Александра Николаевича ось кибитки переломилась, а с нашей машиной случилось что-то другое. Хотя какая разница – ни там, ни тут ехать дальше было нельзя. Но об этом – уже в следующем прикосновении.

Водитель молча остановил машину и вышел на улицу. Я стал всматриваться в происходящее за окном. Или луна такая яркая, или утро приблизилось, но вдруг я увидел на дороге велосипедиста. Меня поразил не сам факт, что зимой по шоссе кто-то едет на велосипеде, а то, во что он был одет: майка, шорты и совершенно несуразный шлем, похожий на шлем русского витязя. «Что-то у парня, видимо, с башкой, – подумал я. – В такой мороз кататься на велосипеде в майке и шортах». И вдруг ему навстречу едет точно такой же кадр. Они встретились, остановились, спешились, обнялись и поехали дальше, каждый в свою сторону, а на том месте, где они только что расстались, неожиданно выросла женская фигура. В руках у неё была длинная указка. Она помахала мне и что-то громко крикнула. Я прислушался. «Ты, Миша, – донёсся до меня знакомый голос, – обязательно на каникулах позанимайся математикой, иначе в третьей четверти скатишься на тройки…» Ёлы-палы, да это же Екатерина Михайловна, наша математичка. Что она здесь делает? Я хотел было заверить её, что обязательно позанимаюсь, только раскрыл рот, но учительница вдруг исчезла…

Прикосновение третье

Проснулся я, когда за окном было темно. Красота! Нет, конечно, не с моим скудословием это описывать – сюда призвать бы Набокова или Тургенева. Но полюбоваться никто не запретит. Это как с моими прикосновениями. Кто-то мне на полном серьёзе говорит: «К горизонту прикоснуться нельзя». Я отвечаю: «Правильно. Это в реальной жизни нельзя. Но кто мне запретит прикоснуться к нему в моих мечтах?» Странные люди. Ведь для чего человеку дана мечта? Для того, чтобы совершать то, чего мы никогда не сможем совершить наяву. Я люблю мечтать, особенно глядя на звёзды. Так размечтался, что и не заметил, что дяди Феди и впрямь в кабине нет. Только это уже точно был не сон. Вспомнив велосипедистов и Екатерину Михайловну, я улыбнулся. Надо же, до чего математика довела меня, задачки стали сниться. И, как всегда, невпопад – зимой могли бы навстречу друг другу и на снегоходах проехаться. Но сон есть сон. Сны – это тебе не диск DVD, не выберешь.

Я прислушался. Двигатель работает. Слышу, шофёр за бортом с кем-то разговаривает. Через несколько минут в кабину забрались и водитель, и ещё пара мужчин.

– Ну а если мы обшмонаем и найдём бабки, что прикажешь с тобой делать? – усмехнулся непрошеный, как я понял, пассажир.

– Пацаны, – оправдываясь, заговорил Федя, – клянусь вам: вот все деньги, здесь около десятки. Но мне ещё нужно доехать до Ростова. Зима, без соляры замёрзнем.

– А это кто? – один из «гостей» отодвинул занавеску и кивнул в мою сторону.

– Да парнишка попросил до Ростова подбросить, бабка у него то ли умирает, то ли умерла.

– Ладно, мужик, не будем тебя напрягать. Мы не беспредельщики какие. Последнее не возьмём. Давай ремонтируй свою тачку, удачи. Может, когда свидимся. Счастливого пути.

После того как незнакомцы покинули «рабочий кабинет», Фёдор спросил:

– Михаил, проснулся?

– Угу, – ответил я и спросил: – Что случилось, дядь Федь? Кто это был?

– Да ну их, – махнул рукой водитель и закурил. – Бандюки. Увидели, фура стоит на обочине, подъехали деньжат рубануть. А у меня денег-то раз-два и обчёлся, около десяти тысяч рублей осталось. Хоть бы до Ростова дотянуть. А тут вот ещё беда: по-моему, угловое полетело.

– Это что ещё такое? – не понял я. – Что за угловое?

– А-а, долго объяснять. Но ехать нельзя. Так что придётся тебе утром новый транспорт искать.

– А как же вы? – удивился я.

– А что я? Буду ждать, когда из конторы запчасти подвезут. Я им позвонил. Но это только завтра к вечеру, – вздохнул Федя, – наверное, не раньше. Так что тебе лучше ехать.

Вот тебе раз. Думал, что к утру буду на месте, а оно вон как получается. Действительно, не загадывай наперёд ничего.

– Ладно, Мишка, – сказал он, – давай укладываться. – Ты в туалет-то пойдёшь? Давай мухой. Чтобы до утра холод в кабину не напускать…

После похода на улицу сон мой полностью исчез. Фёдор сначала даже всхрапнул, потом стал ворочаться.

– Не спишь? – спросил внезапно среди ночи.

– Не-а, – ответил я радостно.

– И мне что-то не спится. Ты извини, Миха, я курну немного? – спросил он.

– Курите, курите, – ответил я. – Что вы у меня спрашиваете? Ваша машина.

– «Ваша», – усмехнулся водитель и вздохнул: – Если б наша. Увы, на такую машину водилой не заработаешь.

– А вы мечтаете о такой машине? – спросил я.

– Не то чтобы мечтаю, но не отказался бы. Одно дело – ты хозяин авто, другое – пашешь на кого-то. Хотя тут есть свои нюансы…

– Какие?

– Да вот хотя бы пример: сломалась машина. Позвонил, заказал, должны привезти. А если бы я был сам хозяином? Кому звонить? Жене? А ведь машину здесь, в поле, не бросишь. Пока найдёшь детали, от неё рожки да ножки останутся.

Возле грузовика кто-то затормозил.

– Кого там ещё нелёгкая принесла? – приподнявшись с сидений, пробормотал водитель и добавил: – А-а-а, куда же без них? Менты пожаловали.

По двери постучали. Федя вышел на улицу, захлопнув дверь. Я прислушался.

– Что стоим? – спросил милиционер.

– Угловое полетело, жду запчасти.

– Никто не подъезжал?

– В смысле? – удивился шофёр.

– Бандиты, – пояснил милиционер.

– Нет, – говорит водитель. – А что с меня взять? Я ведь пустой, ни груза, ни денег. Тут в пору самому с протянутой рукой на трассу выходить.

– Ладно, – сказал милиционер. – Если вдруг подъедут, запомните номера и сообщите на пост ДПС, когда почините машину. Хорошо?

– Обязательно, командир, – ответил Федя и, попрощавшись с гаишниками, забрался в кабину.

Он снова закурил, приоткрыл окно и стал пускать в щёлку дым.

– Дядь Федь, – не выдержал я. – А почему вы гаишникам сказали, что к нам никто не подъезжал? Недавно же бандиты сидели у нас в кабине. Или вы пошутили?

– Да какие шутки, Мишка, – рассмеялся он. – Оно им нужно?

– В смысле? – удивился я. – Ну они же милиционеры. Они этих бандитов арестуют и посадят в тюрьму. В следующий раз никто у вас не будет просить деньги. Всё справедливо…

– Наивный ты хлопец, – усмехнулся Фёдор. – Если бы всё так просто было, Миша.

– А что тут сложного? – не унимался я.

– Тут вот какая штуковина. Я сейчас ляпну, что подъезжали бандюки, а через час эти бандюки снова к нам подъедут и сожгут на хрен машину. И что мы будем делать?

– Не понял! – Я подскочил на спальнике.

– А что тут понимать? В отместку…

– А как они узнают, что вы милиции…

– Чёрт его знает, как они узнают. Может, они совместно работают с этими гайцами.

– Как это? – раскрыл я рот. – Милиционеры вместе с бандитами?

– Да, – кивнул Федя, – милиционеры вместе с бандитами. Ты думаешь, это такая редкость? Знаешь, сколько на таком сотрудничестве нашего брата погорело? Не всё так просто, Миша. Слушай, а ты что не спишь? Давай на боковую. Тебе завтра долгий путь предстоит. Мы только в Тульскую область въехали. До Ростова ещё километров восемьсот пилить. Отдыхай. Ты мне так и не сказал, как девку-то твою зовут?

– Маша, – улыбнулся я.

– Красивое имя, настоящее русское, – сказал он. – Говоришь «Маша», а у тебя на морде написано «любовь-морковь».

– Дядь Федь, а почему вы лицо всё время мордой называете?

– А какая разница? – рассмеялся водитель.

– Ну как же, морда у животных, а у…

– Ой, Миха, – перебил он меня, – брось ты эту демагогию. Вот как раз у животных и есть лицо, потому как они не умеют ни хитрить, ни врать. А у человека настоящая морда. Сам врёт, а рассуждает о честности, сам взятку берёт, а говорит о коррупции, сам только и ждёт, где бы что стырить, а громче всех кричит: вор должен сидеть в тюрьме. Какие тут лица? Морды. Одни морды вокруг.

Я рассмеялся. Странный он какой-то. То у него бандиты вместе с милиционерами на трассе работают, то у людей не лица, а морды. Смешной мужик.

– Дядь Федь, а можно я свет включу? – спросил я.

– Зачем? – удивился водитель.

– Всё равно не спится, почитаю немного.

– Включай, – согласился он и спросил: – А что читаешь?

– Вот, – включив свет над головой, показал я книгу, – «Рождественские стихи».

– Интересные?

– Ну да. Мне нравятся. Иосиф Бродский. Хорошие у него стихи. Читали?

– Не-а, – замотал головой Федя и вдруг предложил: – А ну почитай мне вслух.

Я раскрыл книгу и прочитал первые попавшиеся на глаза строки:

Твой Новый год по тёмно-синей

волне средь моря городского

плывёт в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнётся снова,

как будто будут снег и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнётся вправо,

качнувшись влево.

В это самое мгновение налетевший ветер так качнул нашу кабину, что я едва не выронил из рук книгу.

– Эй, осторожно, – рассмеявшись, вскрикнул Фёдор, – со своими качаниями, не то кабину оторвёт.

А я вдруг подумал: «Надо же, ночью, среди бескрайних полей, в сломанном грузовике читать вслух стихи Бродского… Скажи кому, не поверят».

– Нравятся? – тихо спросил я.

– Красиво… – ответил он и предложил: – А ну ещё что-нибудь зачитай.

Я продолжил:

Нынче поклонники оборота

«Религия – опиум для народа»

поняли, что им дана свобода,

дожили до золотого века.

Но в таком реестре (издержки слога)

свободы не выбрать – весьма убога.

Обычно тот, кто плюёт на Бога,

плюёт сначала на человека.

– Ух ты, – вынимая из пачки очередную сигарету, произнёс Федя и повторил последнюю строку: «…плюёт сначала на человека». Эт точно. Кто не верит в бога, тот и в человека никогда не поверит. А ты, Миха, в бога веришь?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Я и сам пока не знаю. А вы?

– Ну, если честно, то и я не знаю. Хотя ближе к тому, что верю. Вам сейчас проще. Хочешь – верь, хочешь – не верь. А у нас раньше было строго. Именно так и говорили, как в твоей книжке: «Религия – опиум для народа». Только вот не пойму, зачем они сюда опиум приплели? Добазарились на свою голову, наркоманов развелось как собак нерезаных. Я до сих пор один случай вспоминаю и краснею. Стыдно, аж жуть. Хочешь, расскажу?

– Угу, – ответил я и, приготовившись слушать, отложил книгу в сторону.

– Была у нас в классе девочка Надя. Фамилию, к сожалению, забыл. Маленькая такая, серенькая мышка. Никогда не баловалась, на перемене всегда вела себя спокойно. Одним словом, тихоня. И вот однажды кто-то из пацанов вдруг заметил у неё на шее ниточку. Подкрался незаметно сзади и выдернул нитку. А на ней оказался маленький медный крестик. И тут этот негодяй как завопит на весь класс: «Смотрите! Смотрите! Надька наша – монашка! Она с крестиком в школу ходит! Ха-ха-ха!». Что тут началось, Миха. Веришь, до сих пор стыдно вспоминать. Все словно ошалели. И дети, и взрослые. Но с нас-то что взять? Нам было лет по восемь-девять. Дети есть дети. Но и учителя туда же. Вызвали Надькиных родителей, стали им мораль читать: дескать, что это вы так опустились, чему, мол, ребёнка учите. Как вспомню, так вздрогну.

– И чем всё закончилось? – спросил я. – Отказалась она от крестика?

– Нет! – ответил он с достоинством. – Не сняла! Правда, её ни в пионеры, ни в комсомол не приняли. А после восьмого класса она уехала. Раньше мы над ней посмеивались, а сейчас стыдно. Собираемся с одноклассниками, стараемся на эту тему не говорить. Действительно стыдно.

– А у нас сейчас носи что хочешь.

– Сейчас не лучше, – вздохнул Федя. – Теперь другая крайность: крест носят как украшение. У нас же не могут жить посередине. Обязательно нужно или на самое дно опуститься, или чуть ли не к солнцу взлететь. Внизу утонешь, вверху сгоришь. Ну что? Может, поспим? – вдруг предложил он.

– Давайте, – согласился я и погасил свет.

Мне приснилась моя Машка. Куда-то бежала, смеялась, бросала в меня снежки. Вы знаете, Машка снится мне часто. И каждый раз разное время года: то лето, то весна, то осень. А в эту ночь приснилась зимой. Но что странно: она всегда в летнем платье. Вот и в этот раз. Бросает в меня снежки, а сама в летнем платьице. Я кричу ей: «Маша, замёрзнешь, надень куртку!» И протягиваю ей свою куртку, хочу обнять. А она убегает и снова бросает в меня снежки. Я не пытаюсь увернуться, стою и любуюсь ею. Какая она красивая! Голубушка моя сизокрылая…

Прикосновение четвёртое

Проснулся я утром от запаха чеснока. Фёдор жевал сало и запивал холодным чаем из бутылки. Увидев, что я проснулся, он сказал:

– Вставай, соня, а то ты так никогда до Ростова не доедешь. Есть хочешь?

– Хочу, – кивнул я. – Но чеснок…

– Да брось ты, – рассмеялся он. – Пока доедешь, он сто раз успеет выветриться. А к тому же, если девка тебя любит, то ей хоть, извини… Ладно, не к столу будет сказано. На, – он протянул мне кусок сала и хлеба, – подкрепись. Больше ничего нету.

Более вкусного сала я никогда в жизни не ел. Скажу вам, такая вкуснятина. И почему я дома от него всегда отказываюсь? Вот глупый. А ведь бабушка всё время предлагала: на, внучек, сальца скушай. А я нос воротил, морщился. Ты посмотри, а оно действительно наивкуснейшее.

– Ну как? – спрашивает водитель. – Вкусно?

– Угу, – киваю.

– Домашнее, – говорит Федя. – У меня кум всегда двух-трёх кабанчиков держит. Одного на ноябрьские валит, второго – на Новый год. Ну а третьего – когда придётся, по весне. Семья у него большая. Пятеро детей. Мать, бабка ещё жива. А недавно тётку парализовало, так он и её домой привёз. Добрейшей души человек. Дочку мою крестил. Кстати, дочке моей скоро шестнадцать. Она у меня тоже стихи любит. Даже сама что-то сочиняет. Только стесняется нам с матерью показывать. Как ты говоришь, автор-то твой ночной?

– Бродский, – говорю. – Иосиф Бродский.

– А, точно. – Фёдор легонько хлопнул ладонью себя по лбу. – Скажу ей. Может, знает такого.

– Да, конечно, знает, – говорю. – Если стихи любит, то мимо Бродского не пройдёт.

– Ага, скажу ей обязательно.

– Дядь Федь, – вдруг вспомнил я, – погодите! У меня тоже еда есть. Блин, как же я забыл.

Я нырнул в рюкзак и выудил оттуда пакет с продуктами.

– А ну-ка, что там у тебя? – заглядывая в пакет, спросил он. – Колбаса? Это сразу можешь выбросить в окошко…

– Это ещё почему? – удивился я.

– Да потому что колбасу жрать нельзя. Это отрава.

– Что вы такое говорите, дядь Федь? – опешил я.

– Ты слушай, что тебе взрослые люди говорят, – настаивал на своём мой спутник.

– Ну дома у меня тоже взрослые люди, – возразил я. – Но колбасу все жр… в смысле едят.

– А знаешь почему? – хитро сощурился он.

– Почему? – раскрыл я рот.

– Потому что они никогда не видели, из чего и как делают колбасу.

– А вы видели? – улыбнувшись, спросил я.

– Да.

– Расскажите, – потребовал я.

– Ты что, хочешь мне весь завтрак испортить? – Федя взял из моих рук палку колбасы и выбросил её в окно. Я и ахнуть не успел. – Так, а это что? Сыр? О! Сыр – это хорошо. Сыр, он и в Африке сыр.

Фёдор аккуратно отрезал два куска сыра, один протянул мне, а второй отправил себе в рот.

– А это что за пойло у тебя? – Он кивнул на бутылку.

– Это квас, – ответил я и гордо добавил: – Между прочим, домашний. Бабуля моя делает…

– Серьёзно? – Он вздёрнул брови. – А вот это уже хорошо, ну-ка плесни мне кваску, – он протянул мне стакан.

Я налил шипящего напитка, подождал, пока осядет пена, и добавил до полного. Фёдор жадно сделал несколько глотков, оторвался от стакана, вытер рукавом пену с губ и прокряхтел:

– Хорош квасок! Вот это напиток! Ой хорош! Дай бог твоей бабуле долгих лет жизни!

Маша: Привет! Ты где?

Я: На трассе стоим. Машина сломалась.

Маша: Ужас! Холодно?

Я: В машине тепло. Что-то с колесом, ехать не можем.

Маша: И что теперь?

Я: Да не волнуйся, Маш, что-нибудь придумаем.

Маша: Я переживаю.

Я: Как поедем, сообщу.

Маша: Ок. Жду.

После роскошного завтрака мы принялись ловить машину. Через некоторое время остановилась легковушка с двумя парнями. Номер ростовский.

– Земляки, будьте добры, – обратился к ним Федя, – возьмите пацана. Боюсь, как бы мне тут ещё одну ночь не пришлось ночевать. Запчасти только к вечеру подвезут.

– А куда он едет? – спросил водитель «Жигулей».

– В Ростов.

– Да ты не смотри на номера, я по доверенности езжу. Мы в Воронеж едем. Хочешь – садись, – обратился парень ко мне. – Всё ближе к дому. А там поймаешь и до Ростова. Поедешь?

Я оглянулся на дядю Федю. Он подтолкнул меня и сказал:

– Садись, садись! Соляра закончится, мы тут и околеем с тобой.

– А как же вы? – спросил я.

– Ой, – махнул он рукой. – Мне не привыкать. Ты за меня не переживай. Поезжай, поезжай. Телефон мой запиши. Может, когда позвонишь. Он продиктовал номер, я записал прямо в трубку.

Мы попрощались. Я сел на заднее сиденье, и мы отправились в путь. Минут через десять второй парень, что на пассажирском сиденье, повернулся ко мне и спросил:

– Тебя как зовут-то?

– Миша, – отвечаю.

– А меня Андрей, – говорит. – А его, – он кивнул на водителя, – Виталием зовут. Ты сам-то откуда?

– Из Москвы, – отвечаю. – К родственникам решил в Ростов съездить.

– А этот камазист кто? Родич твой?

– Так, знакомый, – говорю. – А что?

– Ничего, просто спрашиваю. Ты знаешь, Миха, мы ещё в одно место по пути заедем. На Куликово поле. Я давно хочу посмотреть, что там. Ты как? Не против?

Странный человек. А как я могу быть против, если мы в одной машине едем? Да мне и самому интересно взглянуть на Куликово поле.

– Конечно, не против, – говорю. – Сам с удовольствием посмотрю.

– Ну и хорошо, – улыбнулся Андрей. – Тут недалеко от трассы.

Как оказалось, это «недалеко» – пятьдесят с лишним километров. Это только в одну сторону. Да ещё дорога такая, что не разгонишься. Отвратительная дорога. Летом, может, она и нормальная, но зимой страху я натерпелся. Особенно когда встречная машина идёт. Кажется, что сейчас в кювет слетим. Где-то километров за двадцать до Куликова поля проехали деревню Михайловское.

– Мишка, – обернулся Андрей, – деревня не в честь тебя называется?

Я улыбнулся шутке, а ещё через несколько километров появился населённый пункт Кресты.

– А это в чью честь? – пошутил я.

Но Андрей только развёл руками.

Если честно, мемориал мне не понравился. Чёрный, а наверху золотой купол. Почему чёрный памятник? Не нравится. Было бы гораздо красивее, если бы памятник был белый. Не знаю, может, я и заблуждаюсь. Но мне вот так показалось. Храм с лазурными куполами понравился, а чёрная стела – нет. Недалеко от мемориала есть кафе. Там мы на скорую руку перекусили и направились в посёлок Монастырщина, где расположены ещё один храм и памятник Дмитрию Донскому. Поразили меня слова на постаменте, принадлежащие Дмитрию Донскому: «Пришло время, братья. Время брани нашей. И настал праздник пречистой Богоматери… Если останемся живы – ради Господа. Если умрём за мир сей – ради Господа!». Вот как. Вот она, вера настоящая. Живы останемся – ради бога. Умрём – всё равно ради бога. Как сильно сказано! Прямо за душу берёт.

Красив и величествен памятник Дмитрию Донскому. Стоит он со склонённой головой, крепко сжимая в руках могучий меч. За его спиной – бескрайняя земля русская. А по линии горизонта – деревья стеной. Кажется, протянешь руку – и прикоснёшься к ним. Я сделал фотку Дмитрия Донского на телефон и отправил Машке ММС.

Маша: Где это ты?

Я: Отгадай.

Маша: Не знаю.

Я: Куликово поле. Дмитрий Донской. Здесь тоже есть река Дон, но маленькая.

Маша: Как ты туда попал?

Я: Ребята заехали. Я пересел на легковушку.

Маша: Когда будешь в Ростове?

Я: Теперь, наверное, только завтра. Парни едут до Воронежа.

Маша: А где ты будешь ночевать?

Я: Ещё не знаю. Может, в ночь выеду на какой машине.

Маша: Господи! Миша, я уже вся испереживалась. Как ты там?

Я: Маш, да всё нормально. Ну что ты так волнуешься?

Маша: Приезжай поскорее. Я тебя жду.

Я: Еду, еду. Целую.:)

Маша: Целую.

По дороге мне пришли в голову почему-то такие стихи:

Спасибо, Русь, за песни и мотивы, За мудрость, пережившую века, За реки и озёра, и за нивы, За белые родные облака. Спасибо тебе, Русь, за звон пасхальный, Спасибо за берёзовых невест. Прости меня за долгий путь печальный, За взваленный тебе на плечи крест…

И вдруг я вспомнил: сегодня же двадцать девятое декабря. У Макса Полежаева (это муж моей двоюродной сестры) день варенья. Надо же! Случайно вспомнил. Ему сегодня исполнилось двадцать восемь лет. Я написал ему поздравительную эсэмэску. Через пять минут получил ответ: «Спасибо. Приезжай в гости». Эх, Максим, Максим, знал бы, откуда я тебе эсэмэску послал. Как хорошо, что вспомнил о дне рождения. А чтобы впредь ничего не забывать, я недавно включил у себя в телефоне «напоминалку». Вы знаете, прекрасная штука. Вбиваешь туда все дни рождения, памятные даты и прочее. Людям приятно, когда о них вспоминают и вовремя поздравляют. Хоть я и не обижаюсь, когда кто-то из друзей или родных не поздравляет меня с днём рождения или с праздником, всё же сердце волнуется, когда забывают. Наверное, так у всех. Обязательно пользуйтесь услугами «напоминалки» и не забывайте поздравлять своих близких. Мне кажется (ну и обзовите меня наивным – не рассержусь), что, если все будут вовремя друг друга поздравлять, мир станет чуточку добрее. Очень много обид происходит из-за забывчивости. Мне так кажется.

Прикосновение пятое

Проезжая через деревню Покровка, Виталий заметил необычный указатель. Мы остановились. Они с Андреем вышли из машины, следом я. Надпись на указателе гласила: «Место падения Ту-134, рейс 1303, 24.08.2004 г.», и стрелка, указывающая направление.

– Помнишь, Андрюха, в тот день сразу два самолёта взорвали? – спросил Виталий.

– Помню, – ответил Андрей. – Не думал, что когда-то буду проезжать мимо.

– А ты, Миха, помнишь? – спросил Андрей.

– Не-а, – честно признался я.

– Он ещё мелкий был, – сказал Виталий, – сколько тебе было в 2004 году?

– Восемь лет, – ответил я.

– Да, в таком возрасте на подобные новости и внимания не обращаешь, если тебя не касается.

Мы сели в машину и тронулись в путь. Я задремал. Через несколько километров мы остановились. Я протёр глаза и увидел на обочине мужчину, что-то объясняющего Виталию с Андреем и показывающего куда-то в сторону. Я вышел из машины и увидел в кювете автомобиль, в котором находились люди. Мужчину звали Антон, в съехавшей в кювет машине сидели его жена и малыш лет трёх-четырёх, которого, как позже выяснилось, звали Юркой. Малыша с мамой усадили в нашу машину, а мы вчетвером спустились вниз и попытались вытолкать застрявший автомобиль на дорогу. Да не тут-то было.

– Нет, – в конце концов сделал заключение Виталий, – здесь без троса не обойтись.

Трос оказался только один – у Виталия. Он сделал выговор Антону:

– Ну и как ты в дорогу, тем более зимой, поехал без троса?

– Да вот не подумал как-то, – оправдывался Антон.

– Думать нужно всегда, – хмурился Виталий. – Да ещё с ребёнком едешь. Ладно, что-нибудь придумаем. Нужно ловить ещё машину. Одного троса всё равно не хватит: слишком короткий.

Как назло, машин было очень мало, а те, которые проезжали мимо, тоже были без тросов. Меня отправили в машину к Юрке и его матери. Я представился. Женщину звали Катей.

– Вы торопитесь? – спросила у меня Екатерина.

– Ну как вам сказать, – пожал я плечами. – Я вообще-то попутчик, еду в Ростов, а ребята – в Воронеж.

– Так вы не с ними? – удивилась женщина. – То есть вы с ребятами не знакомы?

– Нет, – замотал я головой. – Я ехал из Москвы на грузовике, тоже на попутке, но машина сломалась. Водитель поймал эту легковушку. Парни согласились подбросить меня до Воронежа.

– Вон оно что, – вздохнула Катя. – А мы в Волгоград едем.

– В Москве были? – полюбопытствовал я. – За подарками ездили?

– Нет, – смутилась Катя, – приезжали на место падения самолёта. Здесь недалеко самолёт разбился в 2004 году, в Кимовском районе.

– Ой, – я поёжился, – мы только что проезжали табличку с указателем.

– Вот мы оттуда и едем. Проехать не смогли, там сейчас очень плохая дорога. Пришлось вернуться. И вот… видите, – Катя виновато кивнула в сторону кювета, – такое случилось.

– А у вас кто-то погиб в этой катастрофе? – спросил я.

– Да, – кивнула Катя, – мама Антона летела тем рейсом. Мы в то время жили за границей и даже на похороны не смогли прилететь. А через неделю умер и его отец. Антон хотел побывать на месте трагедии, но, увы, не получилось.

– Ну, в другой раз, может, получится.

– Нет, он отказался от этой затеи. Сказал, больше сюда не приедет. Да и зачем? Мама похоронена в Волгограде. Я и сегодня отговаривала Антона… Зачем это место? Так, только душу бередить. – Екатерина тяжело вздохнула. – А вы в Ростове живёте?

– Нет, я в гости, – ответил я.

– На попутках? – удивилась Катя.

– Так получилось, – уклончиво ответил я.

И тут молчавший до сих пор Юрка вдруг нарушил тишину, да не словом, а небезызвестным звуком. Всё бы ничего, но после этой «мелодии» пришлось открывать окна. Мама малыша покраснела и зашипела на мальчика:

– Что же ты делаешь, бессовестный?

– Я пукию, – без тени смущения ответил Юрка. Он сказал это так, словно нечаянно чихнул.

– Пукиет он, – Катя, скривившись, замахала рукой перед носом. – Ты же здесь не один, мог бы и на улицу выйти.

– А что, воняет? – удивлённо спросил Юрка.

– Нет, вы взгляните на этого наглеца, – всплеснула руками Екатерина и ещё гуще покраснела, – конечно, воняет!

Юрка улыбнулся во весь рот и радостно объявил:

– А мне яичком пахнет!

Я больше не мог себя сдерживать и расхохотался. Катя ещё некоторое время пыталась сохранить на лице серьёзность, но в конце концов тоже рассмеялась. Юрка, видя, что ему больше никто не собирается предъявлять претензий, осмелел и обратился ко мне. Он очень смешно выговаривал слова: вместо буквы «с» произносил «ш», а вместо «з» – «ж», причём не всегда: иногда у него получалось чётко сказать обе буквы.

– Ты что, на гружовике катался?

– Ну да, – ответил я.

– Я тоже хочу покататься, но у папы машина маленькая.

– Ну, ничего, – говорю, – ещё покатаешься.

– Я когда вырасту, куплю шебе гружовик и буду на нём кататься.

Екатерина погладила Юрку по голове:

– Сиди уже, катальщик.

– Да, – продолжил мальчуган, – а ещё я куплю троллейбуш.

– Тоже будешь кататься? – спросил я.

– Нет, – ответил Юрка, – на троллейбуше я буду маму вожить на работу. И никогда не буду опаждывать. Потому что, когда троллейбуш опаждывает, мама мёржнет на оштановке.

– А ты откуда знаешь? – решил я подыграть пацану.

– Так я же рядом штою, – ответил мальчуган и взглянул на меня исподлобья: дескать, что за тупой попался собеседник. Со стороны, наверно, именно так и выглядело, потому что Катя рассмеялась.

– Вон оно что! А ты не мёрзнешь? – спросил я.

– Я не мёржну, потому что я тепло одеваюсь, а мама всё время форсит…

– Сиди, не сочиняй, – фыркнула мама. – Что ты такое говоришь?

– Я не шочиняю, – возразил малыш, – так папа говорит, когда ты меня в детский шад ведёшь: «Юрку закутываешь, а шама идёшь с голой жадницей».

Катя снова покраснела и отпустила Юрке подзатыльник:

– Прекрати немедленно! Болтун.

– Папа скажал, что детей нельзя бить по голове, – не унимался Юрка.

– Ой, смотри, прямо убила.

– Если ребёнка бить по голове, он штанет дебилом, – выдал Юрка.

Я не удержался и снова рассмеялся. Катя покраснела ещё больше.

– Миша, вы извините, не обращайте внимания, – виновато произнесла она, – Юра у нас любитель повыступать. Бухтит, как старый дед.

– Я не бухчу, – парировал пацан. – Когда вы с папой ругаетесь, я вам не мешаю. И по голове вас не бью. Понятно?

– Понятно, – улыбнулась мама и поцеловала своё чадо. – Ну ладно, извини.

– Хорошо, извиняю, – ответил Юрка и обратился ко мне: – А гружовик был большой?

– Какой грузовик? – не сразу сообразил я, о чём речь.

– Который сломался.

– А, вон ты о чём. Да, очень большой, – ответил я.

– А кто его будет чинить?

– Водитель, – ответил я.

– А потом куда он поедет? – продолжал допрос Юрка. Честно сказать, он уже утомил меня своими вопросами.

– Домой.

– А где его дом?

– В Ростове.

В этот момент мимо нас, посигналив, промчалась машина. Юрка вскочил с сиденья и прилип к окну.

– Шмотрите! Шмотрите! – радостно закричал он. – Шешишотый «мерш» поехал. Видел? – обратился он ко мне, кивая совершенно по-взрослому в сторону промчавшегося автомобиля.

– Угу, – кивнул я и спросил: – А с чего ты взял, что это шестисотый «мерс»?

– Ну а какой? – удивился Юрка и плюхнулся на сиденье. – Ты ражве не видел?

– Ты так хорошо разбираешься в машинах? – спрашиваю.

– Да, – насупив брови, ответил мальчишка.

– Он вообще на машинах повёрнут, – добавила мама. – Других игрушек и не знает. Вся комната в машинах.

Юрка неодобрительно посмотрел на мать и о чём-то задумался. Пока он не стал грузить меня новыми вопросами, я поспешно выбрался из машины. В этот момент пацаны остановили грузовую машину и о чём-то договаривались с водителем. Вскоре волгоградцы были спасены. Машину вытащили на дорогу. Они долго благодарили Андрея и Виталия, даже мне сказали спасибо. Антон протянул деньги Виталию, но тот отстранил руку и сказал:

– Нет, мужик, не канает. Мы же не из-за денег тебе помогали.

– Ребята, как-то неудобно, – виновато проговорил Антон, – столько времени на нас потратили. Я от чистого сердца… Возьмите…

– Не тупи, мужик, – сквозь зубы процедил Андрей. – Не нарывайся на комплимент. Счастливого пути.

– Спасибо вам, – Антон вдруг подошёл к Виталию и, крепко обняв его, сказал: – Спасибо, пацаны!

Он незаметно смахнул слезу и направился к своей машине, из заднего окна которой вынырнула Юркина голова – ребёнок махал нам на прощание.

«Зачем люди взрывают самолёты, поезда, автобусы? – думал я в дороге. – Сколько гибнет безвинных людей. Кому это нужно? Говорят, что таким образом выражается протест. Но что это за протест такой, когда совершается массовое убийство? Вот взять хотя бы этот самолёт. Люди летели по своим делам, ничего не зная ни о каких протестах. И вдруг взрыв. Как это страшно! Ладно бы, сам самолёт сломался. Тут ничего не скажешь – случайность. От подобного никто не застрахован. У нас вон мамина знакомая чуть не погибла у подъезда своего дома: сосулька свалилась на голову. Как говорит дед, это просто закон подлости. Но самолёт-то взорвали умышленно. Вот настоящая беда. И сам человек погиб, и с собой столько жизней забрал. Нет, это неправильно. Нельзя убивать других людей, если ты с чем-то или с кем-то не согласен. Природа и так наказывает человечество: то цунами напустит, то смерч, то наводнение, то землетрясение. Но то природа, с ней не поспоришь. А здесь люди сами творят беду. Трудно понять. И, главное, ведь те, кто совершает подобные преступления, они сами когда-то были детьми. А вот выросли и творят такое. Почему так происходит? Почему люди меняются с возрастом? Неужели им не жалко ни себя, ни других? Может, я просто чего-то не понимаю?..»

Прикосновение шестое

На трассу мы вернулись поздно. Стемнело. Вот и ещё один день потерян.

Вам наверняка будет интересно узнать о трассе «Дон». Расскажу вкратце, что это за автомагистраль, может, кому-то пригодится (инфа из интернета). Номер у этой дороги – М4, начинается она ещё в Москве, на пересечении МКАД и Липецкой улицы, далее проходит по территории Московской области в южном направлении, идёт западнее города Видное, восточнее города Домодедово (между городом и аэропортом), затем проходит западнее городов Кашира и Ступино, примерно там же от неё ответвляется трасса M6, уходящая на юго-восток.

Далее трасса «Дон» пролегает по территории Тульской, затем Воронежской областей, после чего начинается Ростовская область. Здесь, в городе Каменск-Шахтинский, водители пересекают трассу E40 Волгоград – Кишинёв. Проезжаем мимо городов Миллерово, Красный Сулин, Шахты, и вот мы уже в Ростове-на-Дону. Если не заезжать в Ростов, можно объехать город и двигаться к Чёрному морю, в Краснодарский край…

– Пацаны, вы как хотите, – вдруг раздался голос Андрея, – а я хочу жрать. Давай, Виталик, тормознём у базара, там кафешек море. Горяченького похлебаем.

Не прошло и получаса, как мы сидели в придорожном кафе «Лилия». Спросите, почему я запомнил название? Всё просто – вы забыли? – сестру мою так зовут.

Андрей с Виталием, видимо, сильно проголодавшись, назаказывали себе еды столько, словно к нам за стол сейчас пара слонов присядет. А у меня что-то совсем не было аппетита. Я заказал себе пельмени (хотя это блюдо в нашем домашнем меню отсутствует уже лет пять: бабушка категорически против них настроена, даже если они домашнего приготовления) и стакан яблочного сока.

Ближе к концу нашего ужина в кафе вошла девушка в беленькой шубке и красных сапогах на высоченных каблуках. Обувь её явно не соответствовала придорожной обстановке. Девушка выглядела ярко, и все, кто находился в этот момент в помещении, невольно повернули головы в её сторону, словно она не вошла в кафе, а влетела, как сказочная птица. Андрей неожиданно приподнялся, что-то буркнул себе под нос, а затем громко произнёс:

– Ленка! Ё-моё! Ты, что ли? Ленок! – Андрей широко расставил руки, словно приготовился ловить девушку. – Вот так встреча!

Та обернулась, прищурившись, посмотрела на Андрея, затем, так же картинно раскинув руки, воскликнула:

– Андрюша! Сколько лет, сколько зим! – Она подошла к Андрею и, обняв его, чмокнула в щёку.

Я окинул зал взглядом, и мне показалось, что в этот момент вся мужская часть посетителей придорожного кафе завидует Андрею. В подтверждение моим выводам одна взрослая женщина толкнула своего напарника рукой в плечо и демонстративно громко произнесла:

– В тарелку смотри, а то ложку мимо рта пронесёшь!

Рядом кто-то хихикнул, мужчина вперил взгляд в блюдо и больше глаз на «влетевшую птицу» не подымал.

– Познакомься, – Андрей указал на своего приятеля, – это Виталий, мой кореш. А это… – указывая на меня, он замялся, – Миша, наш попутчик случайный…

– Лена, – кивнула нам девушка и кокетливо добавила: – Очень приятно, мальчики.

– Садись, дорогая, – предложил Андрей. – Ну как ты? Ты что, работаешь?

– Нет, на сегодня всё. Домой иду.

– А ты где сейчас живёшь? – удивлённо спросил Андрей.

– Здесь, рядом, – девушка кивнула головой в сторону выхода. – У подружки. У неё свой дом. Кстати, у нас там банька классная.

– О, банька – это хорошо, – закивал Андрей. – Замуж-то не вышла?

– Ой, Андрюша, за кого? За кого замуж? Да и вообще, на фиг они нужны, эти мужья. – Лена наигранно рассмеялась. – Корми их, обстирывай… Не-е, пока не хочу.

– Ленка, помнишь, – спросил Андрей, – как увижу девку Ленку, сердце бьётся об коленку!

Лена рассмеялась и громко произнесла свою прибаутку:

– Помню, помню! Андрей, Андрей, держи нос бодрей!

Я заметил (или мне показалось), что девушка всё делала как-то наигранно: смеялась, говорила, закатывала глаза, махала ручкой, вздыхала. Что-то в ней было такое, искусственное, что ли. Если с чем-то сравнивать, то, скорее всего, пластмассовые цветы с настоящими. Вроде и красивые, и долговечные, но в вазу хочется поставить живые, пусть и ненадолго.

К столику подошёл официант и спросил у девушки:

– Будете что-нибудь заказывать?

– Сделай мне салатик с креветками, сто граммов виски и… – Ленка закатила глаза и щёлкнула пальцами, – апельсиновый сок, пожалуйста.

– Простой или свежевыжатый? – поинтересовался официант.

– Анвар, ты что? – всё так же наигранно скривилась Лена, а затем обиженно выпятила губки: – Что за вопросы?

– Понял, понял, – парень снисходительно улыбнулся. – Как обычно. Сделаем.

После того как Анвар удалился, Андрей спросил:

– В Москву больше не ездила?

– Ты что имеешь в виду? Работать?

– Ну да…

– Да на фиг она мне нужна? – рассмеялась Лена. – Москва – это для лохушек. Я и здесь неплохо зарабатываю.

– А не опасно? – Андрей сдвинул брови.

– Ой, Андрюша, о чём ты говоришь? – Девушка вынула из сумки сигареты, ловко выбила из пачки тоненькую сигаретку и закурила. – Думаешь, в Москве безопаснее? Вот там, наоборот, быстрее голову открутят. Нет, мы с девчонками в Москву ездим теперь только отдыхать или на шопинг. Прикинь, недавно в «Атриуме», что у Курского вокзала, своих девчонок встретила, ну с кем работала. Говорят, сутер их совсем оборзел, раньше половину отдавал, а сейчас – тридцать процентов. Я им говорю: так уходите от него. А они, дуры, боятся. Мол, достанет, отомстит. Наивные. Кому они нужны? Кто их будет доставать? Уже все, кто поумнее, давно сами на себя работают… Лучше с ментами делиться… Ну ладно, чёрт с ней, с этой работой. Ты-то как? – Ленка сделала глубокую затяжку и выпустила под потолок большое белое облако.

– Да всё так же, – улыбнулся Андрей и покосился в мою сторону.

Видимо, мой вид был не совсем обычным: открытый рот и вытаращенные глаза. Я понял, о чём (да и о ком) идёт речь. Ни фига себе! Никогда так близко не видел проститутку. Интересно – не то слово.

Нет, вы не подумайте, что я наивный маменькин сынок и проституток никогда в глаза не видел. Мы когда вечером за город едем, они всегда на трассе стоят. Папа обычно говорит: «Во, работницы уже на месте!». По правде сказать, я раньше не понимал, что это за работницы такие. Думал, наверное, обочину дороги по вечерам убирают. Днём видел, как мужики с мешками ходят и мусор собирают. Ещё удивлялся: думал, почему женщины ночью работают? По идее, правильнее было бы женщин ставить в дневную смену, а мужчин – в ночь. Однажды не выдержал и спросил у отца, изложив свою версию. Он долго смеялся, потом разъяснил, кем являются эти «работницы».

Так вот, видеть-то я их видел много раз. Но чтобы вот так, сидеть за одним столом, – это у меня, конечно, впервые. Не хочется никого обижать, но там, на дороге, мне они казались какими-то неказистыми, страшными. А здесь, вблизи, девушка Лена оказалась очень красивой. Причём буквально через десять-пятнадцать минут вся её наигранность исчезла и «театрально-придорожная актриса» превратилась в обыкновенную девчонку. Если бы она сама не сказала, в жизни бы не догадался, что она работает проституткой.

– Ты из Москвы? – мельком взглянув на меня, продолжила Лена.

– Да, – кивнул Андрей, – смотались перед праздниками, немного потрудились.

– И как? Удачно? Лошки не перевелись?

– Нет, – усмехнулся Андрей, – на наш век хватит. Перед праздниками всегда нормально. Правда, и ментов становится больше. Откуда они только берутся?.. На одной тачке чуть не запалились. Бдительный, гад, оказался…

– Вы по-прежнему шины колете?

– Да ты что, Лен. Это прошлый век, – махнул рукой Андрей. – Кто сейчас шины прокалывает…

– Как интересно. Расскажешь?

– А ты что, хочешь в барсеточницы податься? – рассмеялся Андрей.

– А что? Не всю жизнь бл… – Лена осеклась и, взглянув на меня, смутилась: – Ой, мальчик, извини. Забыла, как тебя зовут?

– Миша, – ответил я.

– Мишенька, а сколько тебе лет? – она погладила меня по голове.

– Тринадцать, – говорю.

– Уже большой мальчик…

– Ленка, – рассмеялся Андрей, – да они сейчас в этом возрасте уже больше тебя знают.

– Можно подумать, что ты в тринадцать лет ничего не знал, – усмехнулась девушка.

– Ну, в общем-то, да, – согласился Андрей.

– Ой, Андрюшенька, – вскочила Лена, – извините, ребята, я отойду на минуточку.

После того как Ленка ушла в туалет, Виталий, нахмурившись, спросил у напарника:

– Ты что с ней так откровенничаешь?

– Да не гони, Виталик, я давно её знаю. Она с нами раньше работала, лохов отвлекала. Классная девчонка…

– Все они хорошие, пока к ментам не попали, – пробормотал Виталий.

– Ленка не сдаст, Виталик, зуб даю. Она с ментами умеет разговаривать.

Что за клятва такая – «зуб даю»? Уже не первый раз слышу. И от разных людей. Только один скажет, словно так и надо. А другой – обсмеёшься. Вообще, я заметил, что одни и те же слова, фразы, пословицы, поговорки, просто фразеологизмы из уст разных людей и звучат по-разному. Вроде слова одни и те же, а звучат по-другому. Странно, но интересно. Есть ли этому объяснение? А что по этому поводу говорят учёные?

Пока мои сопровождающие спорили, вернулась Лена.

– Пацаны, я вот что подумала, – произнесла она, – а что, если я приглашу вас в гости? А? Давайте вместе проводим старый год, а встречать Новый – ехайте домой. Как вам идейка?

– Ну… – повёл плечами Андрей, – если…

– Не отказывайтесь, Андрюша, баньку натопим, славненько отдохнём. Ты как, Виталий? Сто процентов гарантии, не пожалеешь. У меня такая подружка! Наташка, классная девчонка, пальчики оближешь! Да и другие ничего…

– А сколько вас там?

– Четверо.

– Ни фига себе, – присвистнул Андрей. – Вы что, все вместе живёте?

– Ну да, а что? Классно. За хату не платить.

– Это ещё почему? – удивился Андрей.

– Так это Наташкина хата. Она там хозяйка. Мы ей только коммуналку оплачиваем, свет, газ, воду. И ей классно, и нам хорошо. Ну что? Едем?

– А как же с Мишкой? – спросил Виталий.

– А что Мишка? – рассмеялась Лена. – Пусть с нами едет. Миха, баньку любишь?

Честно говоря, я опешил. Даже не знал, что и сказать. Блин, когда же я доеду до этого Ростова? Что за невезуха такая?!

– Может, поймаю попутку? – робко предложил я.

– Какая попутка, малыш? Ты что? – рассмеялась Ленка. – Ночь на улице. Потемну никто не возьмёт. Да и зачем тебе сейчас ехать? Завтра утречком с пацанами и поедешь. Пошли к нам. Так и не сказал, баню любишь?

– Люблю, – улыбнулся я. – Частенько ходим с родителями в сауну.

– Ну вот, видишь. А у нас настоящая русская баня. Только воды нужно будет натаскать.

Официант принёс Ленкины виски и сок. Она лихо опрокинула всё это в себя и встала из-за стола.

Прикосновение седьмое

Девушка позвонила своим подружкам и предупредила, что едет домой с гостями.

– Да, кстати, с нами Тамарка из Вологды живёт. Ей поменьше наливайте, любит по пьяни поскандалить.

– Ничего себе, – присвистнул Андрей. – А она-то чего сюда забралась? В Вологде работы нет?

– Андрюха, ну ты и наивняк! – рассмеялась Ленка. – А ты что свои барсетки в Воронеже не крадёшь? А? Потому что каждая собака тебя знает. Вот и нам чем дальше от дома, тем лучше.

– А ты откуда, Лен? – спросил Виталий.

– Ой, – замахала руками девушка, – мою родину только с Лубянки видно.

– В смысле? – удивился Виталий. – С какой Лубянки?

– Которая в Москве. Не знаешь, что такое Лубянка? Из Иркутска я, – сказала Лена и добавила: – А вот Наташке нашей всё по фигу. Она выросла в этой деревне, здесь живёт и здесь же на трассе работает. Вся деревня знает, что она шлюхой работает.

– А предки её где?

– Умерли. Наташка – грамотная девка. Институт окончила в Москве. Учительницей работала. Замуж вышла. Но муж оказался подлецом.

– Ой, – усмехнувшись, махнул рукой Андрей, – у вас всегда мужья подлецы. А вы святые.

– Да я тебе в натуре говорю, Андрюха. Тот оказался настоящим подлецом. Игровой. И наркоман. Так он Наташку в карты проиграл. И… короче… ты понимаешь…

– Ни хрена я не понимаю! – Андрей даже вскрикнул. – В смысле свою жену проиграл? И что?

– И то, – Ленка развела руками, – завёл её на какую-то хату и отдал отморозкам. Она еле ноги утром унесла.

– Ни фига себе! И где же сейчас этот козлина? – спросил Виталий.

– Где ему быть? – усмехнулась Ленка. – В Москве. Наташка три года назад уехала из Москвы, ничего о нём и не слышала. Может, уже и в живых нет. Ты же знаешь, у нарков век недолог.

Раздался звонок. Ленка подняла трубку.

– А? Кто? – спросила она. – Афанасий? Ну и что? Да ладно. Пусть будет. Классный мужик. Да-да. Мы сейчас в магазин заедем, скоро будем. Тебе что взять? Как всегда? Ок! Чмоки!

– Что за Афанасий? – спросил Андрей.

– К Томке клиент приехал в гости. Но он классный мужик, не переживайте. Старичок-боровичок. Он частенько к Тамаре заглядывает, постоянник её. Иногда просто приедет, пивка попьёт и уезжает, но деньги всё равно даёт.

– Так, – сказал Андрей, – значит, ты, Наташка, Томка, а кто четвёртая?

– Надька из Белоруссии, – рассмеялась Ленка. – Ой, это вообще умора. Девка классная, но так прикольно разговаривает. Мы с неё постоянно ржём. Представляешь, у нас как-то гостил этот Афоня (сейчас познакомлю). Ну, он-то к Томке приезжает, а что-то перепутал ночью и полез к Надьке, а Надька только прибилась к нам. К тому времени то ли первую, то ли вторую ночь ночевала. А тут Афоня лезет в постель. Та как заорёт среди ночи: «Куда прошь, скатина? Шас как трахну мокрой трапкой по бруху!» Мы до утра не могли уснуть, катались по полу. Теперь у нас прикол такой – чуть что не так, кричим: «Шас как трахну мокрой трапкой по бруху». Надька сначала обижалась, сейчас сама прикалывается. Говорю же, девка класс.

– Итого, – Андрей стал загибать пальцы, – вас четверо, нас трое и ваш Афанасий. Всего восемь человек.

В этот момент мы подъехали к магазину.

– Ты что будешь пить, Миха? – спросил у меня Андрей.

– Да я же не пью, – ответил я и покраснел.

– Совсем ничего? Может, пивка для рывка?

– Можно, – кивнул я. – Но только безалкогольного. Вот, возьмите. – Я протянул деньги.

– Оставь, – Андрей отстранил мою руку.

– Как-то неудобно, – говорю, когда они вернулись в машину, – получается, всё на халяву…

– Молодец, Мишаня, – похлопал Виталий меня по плечу. – Всё ты верно говоришь, но сегодня мы угощаем. Идёт?

– Идёт, – согласился я и добавил: – Значит, в следующий раз я буду угощать.

– Вот когда сам будешь зарабатывать, тогда и угостишь…

– Да я уже зарабатываю немного, – смущённо говорю.

– И чем? Чем же ты зарабатываешь? – рассмеялся Андрей.

– Книги пишу, – отвечаю.

В машине повисла пауза.

– Какие книги? – недоумённо спросил Виталий.

– Художественные, – улыбнулся я. – Вот, – я вынул из рюкзака книгу «На качелях между холмами».

Лена взяла в руки книгу, внимательно рассмотрела мою фотографию на обложке, потом уставилась на меня.

– Слушайте, пацаны, точно он. – Она открыла первую попавшуюся страницу и стала читать: «Глава 2. Если бы вы знали, как меня огорчает, когда взрослые лезут ко мне со своими навязчивыми советами, тем более с теми, за которыми я не обращался. Я тут прикинул, к неполным тринадцати годам мне надавали столько советов, что я теперь спокойно могу жить хоть триста лет, даже если половину из этих советов забуду…»

– Ни хрена себе! – присвистнул Виталий. – Это ты написал?

– Ну да, – кивнул я. – Вот же моя фотка.

– Андрюха, – цокнул языком Виталий, – а ты болтаешь без умолку. Завтра этот хлопец напишет книженцию, к нам придут и наручники наденут.

– Да нет, – возразил я. – Я в книге меняю имена, фамилии. Вы что?

– Мишка, а про меня напишешь? – весело спросила Ленка. – Если хочешь, я тебе такое расскажу, тебе на десять книг хватит. Ты можешь мне эту книжку подарить?

– Эту я своей девчонке везу, – ответил я. – Уже подписал.

– Жаль, – вздохнула Ленка. – А в Москве продаётся?

– Конечно, – говорю.

– Ну, тогда всё окей! Дай мне свой телефон, я, как куплю, позвоню тебе…

– Зачем? – удивился я.

– Как это зачем? – рассмеялась Ленка. – Подпишешь мне. Да и не только мне. Я ещё возьму подружкам своим. Прикол ведь – с живым писателем в одной машине еду…

Я усмехнулся. Для них прикол. Ёлки-палки! А какой для меня прикол: еду в одной машине с проституткой и бандитами. Теперь я понял, чем зарабатывают себе на жизнь Андрей и Виталий, они же барсеточники. Я недавно про них передачу по телевизору смотрел. Ну, не в смысле именно про Андрея и Виталия, а про их, если так можно выразиться, коллег. Там ещё какие-то советы давали, как к ним на удочку не попасться. Правда, выяснилось, советы моих новых друзей немного отличались от советов телевизионщиков. Я чуть позже о них расскажу. Не буду врать, скажу честно: конечно, мне было страшно, когда мы направились в гости к Ленке. А что делать? Что бы вы сделали на моём месте? Куда идти? Ночь на дворе. То-то… Дальше – больше.

Через минут десять-пятнадцать мы уже входили в дом. Тепло, уютно, пахнет костром. Как выяснилось, у них с газовым котлом что-то случилось и сейчас дом топится дровами. Наталья действительно оказалась очень красивой девушкой, правда, немного старше Лены. И необычная. Через некоторое время к нам присоединилась ещё одна пара – взрослый мужчина с бородой и женщина возраста примерно такого, как моя мама. Это были Афанасий (клиент) и Тамара, третья «девушка». Надежда пришла последней. Написал предыдущую фразу и рассмеялся. Вы поняли, что получилось? Обычно надежда последней умирает, а у нас она последней пришла. Тоже симпатичная девушка и действительно, как предупреждала Ленка, говорит очень смешно. Увидев меня, удивилась и спросила: «А это что ещё за мялкота у нас?». Я насупился, но она тут же подскочила ко мне и извинилась: «Не обяжайся на мяня. Извяни, если обидела. Как тябя завут?». Я улыбнулся, и мы познакомились.

Пока девчонки накрывали на стол, мы с пацанами натаскали в баню воды (Афанасия решили к этой работе не привлекать – староват он оказался). Баня натопилась очень быстро, наверное, из-за своего небольшого размера. Первым парились мы с Виталием, затем в парилку нырнули Андрей и Афанасий. После водных процедур все дружно уселись за стол.

Я уже и пожалел, что ляпнул о книге. Посыпались вопросы: кто, куда, зачем и так далее. Пришлось рассказать и о себе, и о Машке. В итоге народ стал бурно рассуждать о молодёжи, нравах, любви…

И вдруг после нескольких пропущенных рюмок Наталья неожиданно заявила:

– Любовь – это всё дерьмо! Нету никакой любви.

Я даже не знаю, что говорить в таких случаях. Однажды хотел поспорить с Фёдором Михайловичем и опровергнуть его выражение, что, мол, «красота спасёт мир». Нет, красота не может спасти мир, потому что…

Вот представьте себе красотищу – огромная морская волна. Она несётся через океан, играет всеми цветами радуги, вздымается выше и выше. Переливается, перекатывается, грохочет, сверкает… Красотища неописуемая. Правда? А потом вдруг обрушивается на берег и сметает всё на своём пути. Гибнут взрослые и дети, женщины и старики, грешники и праведники… Какое тут спасение красотой? Или вам не нравится огонь, костёр, пламя? Красота! А сколько эта красота приносит горя, когда она становится неуправляемой? Нет, красота – это не служба спасения. Красота бывает жестокой и всепоглощающей силой. Так вот, товарищ Достоевский, позвольте возразить вам: мир спасёт любовь. Да, я утверждаю следующее: наш мир спасёт только любовь! Нет, вы сами подумайте. Вы любите, вас любят, все любят. От любви все становятся добрее, мягче, отзывчивее. То есть если все друг друга любят, значит, в мире и зла нет. Просто пока ещё на земле не все научились любить. Когда все будут кого-то любить, люди не захотят больше творить зло. Влюблённый человек не станет делать зло. Я по себе знаю. Вот я влюбился в Машку, еду к ней. Никому не желаю зла. Если бы сейчас я повстречал того негодяя, который отобрал у меня сигареты, когда я подрабатывал торговлей на перекрёстке, я не стал бы царапать его машину. Честное слово! Но вернёмся к нашему разговору о любви.

Кстати, вам очень повезло. Мой фотик в рюкзаке оказался в режиме видео. Не знаю, как случилось, но, видимо, что-то вынимая из рюкзака, я случайно нажал на кнопку «пуск», невольно превратив фотоаппарат в обыкновенный диктофон. Почему повезло, спросите вы? Да потому что я никогда в жизни не запомнил бы ту дискуссию на тему «Существует ли любовь?», если бы не диктофон. А так, обнаружив тяжеленный файл, просто расшифровал диктофонную запись. Без всяких купюр. Правда, некоторые слова пришлось пропустить, но тут вы уже сами включайте свою фантазию и подбирайте нужные выражения.

Вот что было записано на флешке, включая самое первое заявление Натальи, которое я привёл выше.

– Крыша, что ли, у тебя поехала? – захохотала Ленка. – Любовь – это счастье. Наташка, всё наладится. Любовь – это смысл человеческой жизни.

– Ерунда всё это! Носятся с этой любовью, как дураки с писаной торбой, и умильно причитают: «Любовь! Любовь!», – возразила Наташа.

– Что с тобой сегодня, Натали? – Ленка обняла подругу и поцеловала её в лоб. – Опять хандра напала? Ты посмотри, какие мужчины у нас сегодня в гостях. Рыцари…

– Ненавижу любовь, – продолжила Наташка. – Не зря же народ придумал: «Любовь зла – полюбишь и козла». Вот вы мне скажите: если любовь так всесильна и добродетельна, почему в мире с людьми происходит столько дерьма, несмотря на то что люди руководствуются именно любовью?

– Любовь должна быть взаимной. Такая любовь добродетельна! – неожиданно вмешался Афанасий, друг Тамары.

– Ха-ха! – наигранно рассмеялась Наталья. – По причине так называемой любви заключаются заведомо нежизнеспособные браки. Дети рождаются, обречённые на несчастное детство, мужья спиваются, жёны изводятся от нервного напряжения, раньше времени покрываясь морщинами. Зачем всё это начинается? Каждый раз из-за такой любви. Зачем она объявлена величайшей ценностью, если приводит к столь масштабным разрушениям?

– По-твоему, замуж вообще нельзя выходить? – спросила Тамара.

Наталья не ответила. Она молча закурила, сделала глубокую затяжку и спросила:

– Лен, вспомни Таньку. Зачем она вышла замуж?

– У неё была любовь! Разве ты не знаешь? – хмыкнула Ленка.

– Почему тогда она развелась? – прищурилась Наталья.

– Наташка, ну что ты ерунду всякую спрашиваешь? Ты же знаешь, что Костик оказался пьяницей! – Ленка тоже закурила.

– Знаю. Но зачем она выходила за пьяницу? – Ведь она и до замужества знала, что Костя Свириденко – пьянь несусветная. Это маразматик.

– Странная ты какая-то! С любовью ведь не поспоришь, – развела руками Лена.

– То есть она повела себя как настоящая дура. Правильно? – зло рассмеялась Наталья.

– Никакая она не дура, Наташа, просто у неё была любовь! Понимаешь?

– Ха-ха-ха! Выходит, любовью руководствоваться опасно. Любовь – хреновый критерий, нужно ориентироваться на что-то другое, но не на любовь, потому что это глупо.

– Почему глупо? – Лена даже привстала. – Это любовь! Понимаешь? Это…

– Ей эта любовь принесла несчастья. Если бы она не придавала такого значения так называемой любви, их бы не произошло. Зачем руководствоваться любовью, если она приводит к столь плачевным последствиям?

– Как ты не понимаешь, Наташка. Любовь – это… это… ну как тебе объяснить?

– А от этой любви и ребёнок пострадал, – не унималась Наталья. – Он-то чем виноват? Вначале жил в семье пьяницы, а теперь живёт и вовсе без отца. Вот она, цена вашей любви. Неужели она оправдана?

– Как можно так рассуждать про любовь?! Наталья, я не могу с тобой согласиться, – снова вмешалась Тамара.

– Да я и не прошу со мной соглашаться, просто я рассуждаю. Любовь кровожадна, любовь жестока, любовь ненасытно требует всё новых жертв на свой алтарь. Любовь сжирает человеческие души, порабощает разум, иссушает мозг и гонит свою слепую паству в пасть адской мясорубки человеческих судеб.

– Ужас какой! Что это с тобой сегодня? – Лена подошла к подруге и погладила её.

– Письмо получила от двоюродного брата. Ему восемнадцать лет. Представляешь, он решил жениться на бабе, которая на десять лет старше его. Она даже старше меня на три года.

– И что с того? – неожиданно вмешался Виталий. – Как раз это, может, и есть настоящая любовь…

– Угу, – усмехнулась Наталья, – а как отличить настоящую, подлинную любовь от обмана?

– Жизнь покажет, – улыбнулся Виталий.

– Да хорош вам про любовь, – вмешался Андрей, – наливайте. Давайте выпьем за любовь…

– В том-то и дело, что, когда жизнь покажет, – продолжила Наталья, – будет уже поздно. То есть если любовь завела в задницу, то это была не любовь, а ошибка. Правильно? А вот если любовь одарила многолетним счастьем до гробовой доски – значит, она была настоящая. Только определение задним числом совсем не канает для практических целей. Фанатики любви велят действовать в соответствии с ней для принятия ключевых жизненных решений. И только по долговременному результату этих решений можно определить, была ли та любовь настоящей или фальшивкой. А велено-то руководствоваться настоящей, и только ею! Поступил некто сообразно с любовью, как ему велено, а оно раз – любовь та оказалась липовой. А такой нельзя было руководствоваться, потому что надо только настоящей. Ну и как определить?

– Лен, – рассмеялся Андрей, – а твоя кентесса прямо философ. Может, хватит? У меня уже голова от ваших базаров разболелась. Наливайте…

– Мне кажется, Наташ, ты просто не испытывала настоящей любви, – сказал Афанасий. – У тебя всё ещё впереди. Ты не понимаешь…

– Да, может, и не понимаю, – не унималась Наталья, – только мне интересно: вот ты сам-то как определяешь, что с тобой случилась именно любовь, а не обычная похоть, принявшая причудливые формы, которые напрочь затуманили мозги? Как отличить одно от другого, если даже определения любви никто дать не может? Как ты понимаешь, что у тебя точно не то, что у гопника с его тёлкой? Почему у гопника с тёлкой случка, а у тебя – любовь, хотя внешне отличий не видно? Ну, антураж разве что разный…

– Может, хватит? – нахмурился Андрей. – Чё-то надоел мне этот базар…

– Ну почему же? – возразил Виталий. – Напротив, очень даже интересно. Тем более с нами писатель. Напишет, как мы тут спорили о любви. Миха, напишешь?

– Угу, – кивнул я. – Напишу. Только я ничего не понял.

– Потому что молодой, – рассмеялась Наталья. – Вот и не понял. Подрастёшь – поймёшь…

– Натали, у тебя какое образование? – поинтересовался Афанасий.

– Разве это имеет значение? – улыбнулась Наталья.

– Высшее. Она бывшая учительница, – хихикнула Ленка.

– Вот оно в чём дело, – потёр руки Андрей. – Тогда тут до утра не переговорить. У Виталия нашего тоже высшее образование. Математик.

– Ну что ты болтаешь? – недовольно буркнул Виталий.

– Виталий, это правда? – спросила Наталья.

– Почти, – ухмыльнулся он. – Диплом не успел защитить.

– Почему? – удивилась Наташа.

– Посадили, – усмехнулся Виталий.

Я аж подскочил.

– Ты что, в тюрьме сидел? – спрашиваю.

– Сидел, – кивнул Виталий.

– Страшно было? – спросил я.

– А что там страшного? Там такие же люди, как и здесь. Тебе вот страшно с нами?

– Не-а, – замотал я головой.

Я говорил правду, к тому времени мой страх улетучился. Я смотрел на всю эту компанию и только удивлялся. Про любовь было очень интересно слушать, но я не всё улавливал. Да и сейчас многое непонятно. Но, может, вы поймёте.

– Вот видишь, а тут одни воры и проститутки, – неожиданно заявил Виталий.

– Ну что ты пацана смущаешь? – возмутилась Лена. – Я, например, не считаю себя проституткой. Я – честная девушка…

– Да ты можешь себя считать хоть Святой Девой. Это не имеет никакого значения, – сказал Виталий.

– Как это не имеет? – подбоченилась Ленка. – Ты хочешь меня оскорбить?

– Чем? – рассмеялся Виталий.

– Ты обозвал меня шлюхой…

– Во-первых, я тебя никем не обзывал. И такое слово здесь вообще не звучало… А во-вторых, даже если бы и…

– А ты кто? – вскочила Ленка. – Ты, ты… вор и грабитель. Чем ты лучше меня? Ты…

– Девушка, а не могли бы вы как-то спрятать свою агрессию? – стиснув зубы, проговорил Виталий. – Я в святые и не напрашивался.

Видимо, хорошо зная своего приятеля, Андрей взял под руку Лену и увёл её в другую комнату, приговаривая:

– О Томке предупреждала, а сама буянишь. Ты что разошлась?

– Ничего я не буяню, – кричала Ленка, – не фиг обзываться.

– Да успокойся ты, никто тебя не обзывал, тебе показалось…

После того как Ленку выпроводили в соседнюю комнату, образовалась неудобная пауза. Через некоторое время вернулся Андрей и, кивнув на межкомнатную дверь, тихо сказал: «Уложил, пусть немного отдохнёт». Первой заговорила Наталья:

– Не обращай внимания, Виталик. Ленка как выпьет, её тянет на разборки всякие. А так она безобидная девчонка. Не злись на неё. Продолжим наш разговор?

– Давай продолжим, – кивнул Виталий. – Понимаешь, Наташа, твои рассуждения больше походят на юношеский максимализм. Ну, типа колбаса тоже когда-то была милым ягнёнком. А его гады замочили… Понимаешь? Для нормального во всех отношениях человека любовь – это нечто мистическое, не поддающееся описанию и объяснению, гораздо более тонкое и таинственное, чем просто половое влечение…

– Виталий, я биолог по образованию. Понимаешь? А биологам как раз всё понятно: отдельно изучается половое поведение приматов в сравнении с нашим видом, много общего: например, все самцы приматов, сидя, расставляют ноги, намекая на своё достоинство и преимущество самкам. Когда я еду в автобусе, то это наглядно видно по молодым пассажирам мужского пола.

О! Вот это биология! Но нам такое не преподают. Вот бы нам эту Наташу в учительницы. Интересно, наверное, было бы, жуть.

– Да, согласен, я не биолог, но, будучи «самцом мужского пола», – Виталий усмехнулся и скорчил смешную рожу, – всегда обращаю внимание на хорошеньких девушек и женщин, хотя и не демонстрирую свои половые признаки. И что здесь плохого или ненормального? В отличие от многих «страдающих и озабоченных», я не кидаюсь на кого попало, на первую встречную и не спешу разрушить свой брак, свою семью, жизнь…

– Ты женат? – спросила Наталья.

– Да, – кивнул Виталий. – И двое детей. Дочки-близняшки трёх лет. А сам я воспитывался в очень патриархальной семье. Воспитание находилось в руках старшего поколения, в моём случае – деда. Так вот основной постулат: семья создаётся только с одной целью – воспроизводства и воспитания потомства, а не ради удовольствия двух придурков! Для полноценного воспитания детям необходим постоянный контакт с родителями обоего пола! Ребёнку глубоко наплевать, кого любит мама или кого… папа, ему нужны папа и мама, их постоянное присутствие и внимание. И в тех семьях, где есть прагматичный договор о приоритете интересов детей, как правило, всё нормально, и с любовью, кстати, тоже!

– Бедные дети… они будут пропитаны лицемерием с самого своего рождения, – вмешалась неожиданно вернувшаяся пьяная Ленка.

– Лена, – нахмурился Виталий, – давай не будем, а? Завтра с тобой поговорим.

– Почему завтра? Я хочу сегодня… – Она наклонилась к Андрею. – Андрюша, я хочу любви сегодня. А ты?

– И я тоже! – Андрей обнял женщину. – Давай ещё по рюмашке, и будет у нас любовь великая…

– Ребята, не мешайте… нам с Виталием общаться, – сказала Наталья.

– Натали, а хочешь, я скажу вам своё мнение, что такое любовь? – вдруг предложил наш старичок Афанасий.

– Конечно, хочу, говори, – согласилась Наташа.

– Любовь – природный механизм, заложенный в каждом человеке, – начал Афанасий. – Проще было бы, наверное, объяснить не что есть любовь, а для чего она. Любовь – не цель, а лишь средство, средство удержать мужчину и женщину вместе и создать условия для взращивания детей. Ну а то, что кто-то попутно кайф от неё получает, – ну, это тот самый «пряник», стимул жить вместе. Однако есть ещё и «кнут» – очень болезненные душевные страдания при расставании с любимым человеком. Любовь дополняет и в какой-то степени противопоставляет себя сексу. Цель секса – зачатие ребёнка, сексуальное влечение – оно мимолётно и нестабильно. Цель любви – создание стабильных, долговременных условий для воспитания детей. Поэтому любовь – это всего лишь механизм, предназначенный для удержания двух людей вместе на протяжении всей жизни, с использованием и «кнута», и «пряника». Я понятно выражаюсь?

– Всё это так, – вдруг произнесла Тамара, – но все как-то позабыли в рассуждениях о любви о том, что есть любовь матери к ребёнку, ребёнка – к матери. Это безусловная любовь, если точнее, то образцовая любовь. Если хотите, эталон любви. Любовь – это не секс. Секс – это действо (красивое или нет – это другой вопрос), а любовь – это чувство, красивое и возвышенное, просто оттого, что оно делает человека счастливей, даже если потом грустно и плохо, но всё равно счастливей.

– Если ты, Томочка, думаешь, что смысл любви – сделать тебя счастливой, то ты заблуждаешься, – возразил Афанасий. – Цель любви – привязать тебя к человеку. К ребёнку или мужу – не так важно. Возникающее при этом чувство счастья – лишь побочный продукт, положительный стимул оставаться вместе. Например, только очень недальновидный человек может утверждать, что цель секса – оргазм и ваше удовольствие. Настоящая цель секса – зачатие потомства. Но кроме зачатия ещё необходимо и вырастить детей. Поэтому природа создала дополнительный механизм, чтобы связать мужчину и женщину, – любовь. Инстинкт любви заложен в каждом человеке. Я уверен, что наркотическая зависимость и любовная связь – явления одной природы: привязанность, активируемая либо влюблённостью, либо химией. Сто процентов людей склонны к наркотической зависимости – соответственно, все люди имеют способность влюбляться. Наркотическая зависимость – на всю жизнь, воспитание детей – тоже как минимум двадцать пять – тридцать лет (если несколько детей), поэтому любовь – это тоже на всю жизнь. Награда за любовь – удовольствие от счастливой жизни с любимым человеком. Человек с нравственными недостатками, эгоист, влюбляется в себе подобного и вместо счастья и радости получает сердечную муку и страдание.

– Ну ладно-ладно, согласна. Ребята, а давайте рекламную паузу? – предложила Тамара и, встав из-за стола, продекламировала:

– Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.

– Красиво? – заключила женщина.

– Красиво, – усмехнулась Наталья и добавила: – Любовь рекламируешь? Вот дожили. Кстати, как это ни странно, Пушкин гонялся за каждой юбкой, подталкиваемый комплексом неполноценности: малый рост, некрасивое лицо, – и стихи о любви писал на потеху дамам и ради славы, но был личностью увлекающейся и, возможно, порой и сам верил, и не раз, что влюблён.

– Вы знаете, друзья, – Ленка совсем подобрела, – чтобы проверить, есть любовь или нет, спросите у ребёнка…

Все вдруг посмотрели на меня. Я покраснел так, что даже мои джинсы показались мне малиновыми.

– …Да я не Мишку нашего имею в виду, – громко рассмеялась Ленка, – я имею в виду любого ребёнка лет шести-семи. Скажите ему, что любви нет. И он вам не поверит…

Я сидел молча и, раскрыв рот, слушал. На этом запись оборвалась. То ли память закончилась, то ли батарейка сдохла.

Помню, что в этот момент пришла эсэмэска.

Маша: Как дела, Миш?

Я: Всё хорошо. Но снова задержались в дороге. Ночую в деревне.

Маша: В какой деревне? У кого?

Я: Парни, с которыми я ехал, остановились у знакомых переночевать.

Маша: Так ты хоть завтра доберёшься до Ростова? Завтра уже 30 декабря.

Я: Маш, знаю. Постараюсь завтра быть в Ростове.

Маша: Если честно, я жалею, что ты поехал.

Я: Я могу вернуться в Москву.

Маша: Дурак, что ли? Я не в том смысле. Просто переживаю за тебя.

Я: Маша, а ты не переживай. Я не ребёнок пятилетний.

Маша: Не ребёнок. Но ещё и не взрослый.

Я: Машка!

Маша::) Ладно, молчу.

Я::)

Надежда, видимо, заметив, что я уже сидя сплю, предложила мне пройти в спальню. Она ловко постелила мне постель. Я нырнул под пуховое одеяло и почти мгновенно уснул. Проснулся среди ночи. Кто-то на соседней кровати разговаривал. Я прислушался. Затем, присмотревшись, заметил, что Наталья лежит на кровати, а рядом с ней на стуле сидит Виталий.

– …Ты же красивая, умная женщина. Я думаю, ты ещё найдёшь своё счастье. Одного не могу понять: как тебя угораздило в эту работу?

– Не знаю, – тяжело вздохнула Наталья, – я когда приехала из Москвы, вернее, сбежала от своего придурка, то не думала об этом. Пока жила в Москве, мама умерла. Отец остался с сестрёнкой. Я им помогала. А потом, уже после моего переезда сюда… сестрёнка погибла. Десять лет было девчонке…

– Как? А что с ней случилось?

– Ой, даже страшно вспоминать. Связалась с какими-то отморозками, они возле трассы тусуются. Школу стала прогуливать, чего мы с ней только не делали. Я даже решила перевести её на домашнее обучение. Но не успела…

– Что же произошло? – спросил Виталий.

– Нашли с пакетом на голове. А в пакете клей «Момент».

– Клей нюхала?

– Ну да, – снова вздохнула Наталья. – Видимо, не успела снять. Похоронили, а через месяц и отец умер. Вот и всё. Была семья. Мама, папа, две дочери. Даже зять был. А теперь вот я одна осталась. И какая теперь мне разница, кем я работаю, как живу. Пошли они все куда подальше.

– Ну ладно тебе, Натали, – Виталий наклонился к Наталье и погладил её руку. – Не отчаивайся. Всё равно нужно жить. Всё наладится. Ладно, спокойной ночи, пойду и я вздремну, завтра ехать, уже поздно. Спи…

Во всей этой истории меня поразило одно: почему, «зарабатывая» деньги с таким риском, пацаны не взяли денег с водителя «Жигулей», которому они помогли на дороге, Юркиному отцу? Странно, крадут, рискуя свободой и жизнью, а когда им просто предложили денег, они не взяли. Что за воры?! Разве так бывает?

Прикосновение восьмое

Проснувшись утром, я взглянул на часы своего телефона и обалдел: время неумолимо приближалось к обеду, а Андрей с Виталием ещё спали. Такое впечатление, что никто никуда и не собирался ехать. «А ведь я ещё даже до Воронежа не доехал», – подумал я и стал собираться в дорогу.

– Ты куда, Мишаня? – спросила охрипшим голосом вдруг откуда-то появившаяся Ленка.

– Нужно ехать, – отвечаю. – Мне ещё до Ростова добираться.

– Поднимай пацанов, – предложила девушка. – Куда ты сам-то? Здесь до трассы километров пять-шесть топать. А попутки сейчас вряд ли будут. Пока дойдёшь, снова стемнеет.

Мы с Леной вошли в комнату, где спали мои «конвоиры», и вдруг Ленка громко закричала:

– Рота, подъём!

Андрей от неожиданности чертыхнулся.

– Ну ты чего разоралась, Ленка? – недовольно пробормотал парень.

– Про Мишку забыли? – спросила она. – Он уже, бедняга, пешком собрался идти на дорогу. Давайте собирайтесь. Есть будете?

– Погоди, я ещё сам не знаю. Виталь, ты жрать-то будешь? – спросил Андрей у приятеля и застонал: – И чего я вчера не умер. Намешал и водки, и пива…

– Ой, – простонал Виталий, – какая тут к чёрту жратва. Я ещё не проснулся. Дай ещё полчасика покемарить.

– Хм, – усмехнулся Андрей. – Ты что, здесь Новый год собрался встречать? Нужно ехать.

– Да знаю, – говорит Виталий. – Погоди ты, дай хоть проснуться.

Ленка принесла пацанам большую кружку белой жидкости. Я сначала подумал, что это молоко. Но девушка пояснила:

– На, Андрюха, выпей. Да побольше пей. Отпустит. Это тан. Хороший напиток, кавказский. Я по утрам всегда им лечусь, если перебираю. Проверено.

Андрей, кряхтя и что-то бормоча, выпил полкружки и протянул Виталию:

– На, пей.

– Да ну его, – махнул рукой тот. – Я-то не болею. Мне бы кофейку. Лен, можно кофе?

– Сейчас сделаю, вы пока умывайтесь. Может, яичницу пожарить? Миш, – обратилась она ко мне, – будешь яичницу? С лучком.

– Спасибо, – кивнул я. – Можно немножко.

– Почему немножко? – рассмеялась Лена и подмигнула мне: – Не скромничай. Никому не верь, что скромность украшает человека. Это человек украшает скромность… когда ему это нужно. Понял?

Я так и не сообразил до сих пор, что она этим хотела сказать, но в тот раз промолчал. Лена накрыла на стол. Посередине стояла большая сковородка. Я не рискнул подсчитать, сколько она туда вбухала яиц. Но красиво получилось. Девушка украсила весь этот громадный ярко-жёлтый пирог мелко порезанной зеленью, а в самую середину вставила кустик то ли петрушки, то ли какого-то другого растения. Иными словами, красотища. Получилась прямо картина: солнце смотрит сквозь зелёную листву деревьев. На печке весело засвистел чайник.

– Всё, сони! Готово. Прошу к столу.

Виталий слегка перекусил и поблагодарил за вкусный завтрак. А Андрей долго кряхтел, пытался запихнуть в себя кусочек рукотворного «солнца», но, поковырявшись в сковородке, выдавил:

– Спасибо, Лен, но что-то не идёт…

– А вчера классно было? – рассмеялась Лена. – Сколько зарекалась не бухать, никак не выходит. А понемногу пить не получается. Садимся с девчонками ужинать. Думаем: ну всё, по стаканчику вина, и хватит. А потом ещё по стаканчику, и понеслась душа в рай…

– А ты разве не слышала, что ещё кто-то из древних, по-моему, Дмитрий Донской, что ли, говорил: «Веселие Руси – есть пити…», – сказал Андрей.

– Это он тебе на Куликовом поле на ухо шепнул? – захохотала Ленка.

– Угу, – усмехнулся Андрей и провёл несколько раз по лицу большим и указательным пальцами, – всё, приеду домой, крест на выпивке поставлю. Это же издевательство над своим организмом.

– Угу, – скорчила рожицу Ленка, – зарекалась… не буду продолжать, а то обидишься.

– Лен, – отозвался Андрей, – а рассольчика нет? Говорят, это самое лучшее лекарство.

– Погоди, – сказала Ленка и исчезла за дверью.

Я увидел, как она по улице пробежала мимо окна и направилась вглубь двора. Там, как оказалось, у девчонок находился погреб. Через минуту она бежала обратно, держа обеими руками банку солёных огурцов.

– Вот, – крикнула она с порога, надув свои красные щёки, – сейчас попотчую вас рассольчиком. Самый лучший рассольчик в мире. Тамарка у нас мастерица.

Лена ловко откупорила банку, швырнув на стол искорёженную крышку, похожую на большую погнутую медаль, и налила в стаканы, предварительно набросив на них марлю, золотистую жидкость.

– Ой как хорошо, – сделав несколько глотков, воскликнул Виталий. – Лена, ты – богиня. Ой, спасибо, ласточка. Угодила.

Он снова прильнул к стакану, и его кадык запрыгал, как теннисный мячик в мешочке.

Виталий никаких комплиментов отпускать не стал. Скривился и, чиркнув зажигалкой, вышел на улицу. Выкурив сигарету, он постучал нам в окно и махнул с улицы рукой: дескать, поехали. Провожала нас Лена. Все остальные так и не проснулись.

– Счастливого пути, ребята, – пожелала нам напоследок Лена. – Теперь знаете, где живём, заезжайте чаще.

– Хорошо, – буркнул Андрей и, чмокнув её в щёку, забрался в машину.

Лена подошла ко мне и пожала руку:

– Пока, Миша, не обижайся, если что не так, – сказала она и опустила взгляд.

– Спасибо вам, – сказал я и, улыбаясь, добавил: – За что же мне на вас обижаться? Накормили, напоили. Большое вам спасибо.

– Бывай и не слушай никого. Любовь была, есть и будет! Только она делает каждого из нас человеком. Без любви, поверь мне, человек превращается в скотину. Люби свою девочку и никогда не обижай. Понял?

– Понял, – кивнул я.

– Пообещай, что никогда не обидишь, – потребовала Ленка.

– Обещаю, – произнёс я.

Мы уехали.

Выехали мы во втором часу дня. Виталик ещё долго хмурился, а Андрей травил какие-то несмешные анекдоты. Во всяком случае, ни я, ни Виталий не смеялись. Я долго молчал, затем набрался смелости и обратился к Андрею:

– Андрей, а расскажи, пожалуйста, как вы «работаете»?

– Опана! – радостно закричал парень. – Смена, что ли, подрастает? Хочешь в барсеточники пойти?

– Да нет, – смутился я, – просто интересно. Одно дело – по телику рассказывают, другое – услышать от… – я никак не мог подобрать нужное слово.

На помощь пришёл Виталий:

– Ты хотел сказать: от профессионалов.

– Ну да, – кивнул я. – Вообще как всё это происходит?

– Хорошо, слушай. – Андрей выключил магнитолу, и без того работавшую очень тихо. – Чаще всего мы работаем на парковках вблизи банков, недалеко от офисов, рынков, торговых центров, театров и даже на автозаправках. То есть для работы нужно прежде всего выбрать место, куда может подъехать богатенький лох. Врубаешься?

– Врубаюсь, – подтвердил я.

– Раньше мы прокалывали колесо, – продолжил Андрей. – Обычно заднее. Пока водила тусуется с запаской, мы из салона выуживаем всё, что там плохо лежит. Но сейчас мы так не поступаем…

– Почему? – спросил я.

– Потому что многие на такую фигню уже не ведутся. Почти все знают об этой подставе и держат ухо востро. Не подберёшься. Вот ты, например, слыхал?

– Да, – закивал я. – По телику показывали.

– Ну вот, видишь, – рассмеялся Андрей. – А мы творческие люди. Для чего нам голова? Шапку носить или думать? Методов обувания много. Вот пример. Я сам лично придумал. – Андрей не без гордости постучал себя по груди. – Выследили одного чёрта на иномарке. Весь такой на понтах, крутыш. Смотрю, с барсеткой тусуется. Ну, думаю, «капуста» там сто процентов имеется. Покатались за ним. Он заехал в торговый центр. Я обрызгал ему лобовое стекло… Как думаешь, чем?

– Ну, не знаю, – пожал я плечами. – Ты так спрашиваешь, как будто я тоже профи.

– Лаком! Лаком для волос. Прикинь. Этот лох едет, начинает брызгать омывателем. А он не помогает. Только размазывает грязь по стеклу, и всё. Мы-то заранее проверили. Знаем, что будет. А что будет? В конце концов он останавливается, чтобы протереть стекло. В этот момент Виталик меня выбрасывает и, подъехав к водиле, начинает его «грузить».

– В смысле? – не понял я. – Чем грузить?

– Вопросами! Ну там, как проехать к рынку или метро, или… Да неважно, чем угодно, лишь бы отвлечь. Ну, пока Виталик его загружает, я «работаю» в салоне. Потом я иду вперёд, Виталик меня подбирает, и мы уезжаем.

– А как же водитель? – удивился я. – Он что, не видит, что к нему в салон вор забрался?

– Ой, Миха, наивный ты, – рассмеялся Андрей. – Я же не лезу на рожон. Захожу аккуратно сзади, присаживаюсь возле машины, типа шнурок развязался, и наблюдаю за лохом. Виталик вынуждает его отвернуться. А я ориентируюсь по ситуации. Иногда и обломы случаются. Более опытные водилы, даже на минуту выходя, замыкают салон. Тогда пролёт.

– То есть, как я понимаю, нужно всегда замыкать автомобиль, – сделал я вывод.

– Конечно, – подтвердил Андрей. – Мы же не будем среди бела дня ломать замок. Наша задача – сделать свою «работу» как можно тише.

– Представляете, – говорю я, – а у меня мама и машину не глушит, если останавливается, чтобы воды купить в ларьке.

– Просто не попадала, наверное. Так поступают обычно люди, которые ещё не нарывались на наших коллег. Ты маме разжуй ситуацию.

– Хорошо, – ответил я и спросил: – А другие способы есть?

– Конечно, есть, – хмыкнул Андрей. – Способов много. Можно на стоянке разлить масло у левого переднего крыла. Ну, типа что-то вылилось из автомобиля. Вот скажи, какие будут твои действия?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Андрей, – вмешался Виталий, – ну он-то не водила. Что ты у него спрашиваешь?

– Ну да, – Андрей хлопнул себя по лбу, – точно. Короче, водитель, видя странную лужицу у своего автомобиля, сразу садится на измену.

– Не понял, – говорю. – Куда садится?

Пацаны дружно рассмеялись. Я насупился.

– Да не обижайся, – Андрей хлопнул меня по плечу. – Чего надулся? «Сел на измену» – в смысле заподозрил что-то неладное. Может, масло из двигателя вытекло или тормозная жидкость. То есть ехать в таком случае нельзя. Нужно убедиться, что случилось на самом деле. Водила ставит свою сумку, портфель, барсетку на переднее сиденье и ломится поднимать капот. Пока он вытащит масляный щуп, пока поглазеет на двигатель и разные агрегаты, мы своё дело уже сделали и свалили. Ну как?

– Ловко, – говорю. – А не боитесь, что поймают, в тюрьму посадят? – спросил я.

– Ну, брат, – развёл руками Андрей, – тут, как говорится, волков бояться – в лес не ходить. Ловят, садят, бьют и даже… убивают.

– Кто? – раскрыл я. – Убивает кто?

– Хозяева, – сказал Андрей. – Кто же ещё? Недавно нашего знакомого двое битами забили. Оказались спортсменами. Заметили парня, а убежать пацан от них не смог. Так они его сначала головой о колесо били, а потом достали из машины биты и так отходили, что тот в больнице на следующий день скончался. И такое бывает. Но риск в каждой профессии есть.

– Страшно всё это, – сделал я заключение. – И опасно.

– Ерунда всё это, – махнул рукой Андрей. – Есть ещё и «классические» приёмы. Скажем, лох паркуется, чтобы забежать в магазин, глушит мотор, собирается выходить из авто, как тут со стороны окна подъезжает «жигуль» (наш, разумеется). Пассажир косит под овечку и жалобно грузит, умоляет водителя объяснить дорогу до улицы или до проспекта, гостиницы, больницы, да хоть до Кремля. Но тут, Миха, важная деталь! Главное – наша машина останавливается не точно напротив окна, а чуть сзади. Для чего? Для того чтобы лох, объясняя путь, как можно сильнее вывернул назад шею. Тогда он даже боковым зрением не заметит, что творится в его салоне.

– А что в его салоне? Уже ваш человек? – изумлённо спросил я.

– Ой, Мефодий, смешной ты, однако, – рассмеялся Андрей. – Ну а кто же? Для чего машина остановилась? Поболтать с водилой?

– Ну понял я, понял…

– Конечно, наш «компаньон» открывает дверь…

– А если водитель услышит? – спросил я.

– Обычно не слышит. Во-первых, когда у него окно открыто, всё равно какие-то шумы с улицы мешают, а во-вторых, мы же не лезем в «Таврию» или вазовскую «копейку», что там можно взять? Ослиные уши? А двери любой иномарки открываются почти бесшумно. Ну а дальше – дело техники. На всё про всё «хватальщику» достаточно трёх-четырёх секунд, и дело сделано. В общем, способов много, Михаил. А главное лекарство против потери имущества простое – затворяй двери изнутри, не забывай.

– А вам не жалко своих жертв? – нахмурившись, спросил я.

– Жалко, – выпятил губу Андрей. – Но это моя работа. Я никого не убиваю. Ну украл, и что? Поймают – посадят. Я своей свободой плачу. Так что всё по-честному. А не хочешь, чтобы у тебя что-то стырили, не разевай варежку… Закон природы. Кстати, у нас есть свои нормы и правила. Порядочный вор всегда постарается сделать так, чтобы документы возвратились терпиле. Или в почтовый ящик по месту прописки подбросит или, если есть телефон, позвонит, скажет, где его документы лежат вместе с сумкой. Нам-то по большому счёту ничего из его вещей не нужно, кроме денег, ну и каких-либо ценных вещей: рыжья, в смысле золотишка, дорогого телефона и так далее. Зачем мне его сумка и документы? Так что стараемся сделать доброе дело, если получается.

– Слава богу! – воскликнул Виталий. – Почти приехали. Воронежская область…

– Тут, понимаешь, Мишка, в чём дело. Так создала природа-матушка, – продолжал Андрей, словно не расслышав возглас Виталия, – или ты съешь, или тебя.

– Андрюха, – усмехнулся Виталий, – может, хватит уже? Вырастет, сам поймёт…

Прикосновение девятое

Лихие барсеточники высадили меня у придорожного рынка и умчались. Здесь я чуть было не подрался с пацанами.

– Что вы не поделили? – прикрикнув на ребят и отведя меня в сторону, спросила вмешавшаяся в конфликт старушка.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Телефон просили позвонить, а я не дал.

– А почему не дал-то? – хмыкнула старуха.

– Они не вернут, – отвечаю.

– Откуда знаешь? – удивилась старуха.

– В Москве пацаны так телефоны отбирают, – улыбнулся я. – Точно говорю, не отдали бы…

– Так ты из Москвы? – удивилась старуха. – А здесь что делаешь?

– В Ростов еду, – отвечаю. – У знакомого водителя по дороге сломался грузовик, вот я теперь на попутках и добираюсь. Думал, здесь найду машину, но пока не повезло, – развёл я руками.

– Хм, не повезло, – передразнила меня старуха, – а где же ты ночь собрался ночевать-то? Ты бездомный, что ли? – она осмотрела меня с головы до ног. – Вроде не похож. Сколько тебе лет?

– Тринадцать, – отвечаю.

– А родители твои где? – допытывается старуха.

Мне это стало надоедать.

– Дома, – буркнул я.

Старуха прищурилась и, поцокав языком, покачала головой:

– Знаешь, дорогой, а ну-ка рассказывай мне всё как есть.

– А что рассказывать? – нахмурился я.

– Всё. – Бабка уцепилась за мой рукав. – Говори всю правду…

– Да отпустите меня, бабушка. – Я с силой отдёрнул руку, но старуха оказалась на удивление цепкой.

– Отпущу, отпущу, не волнуйся, – скрипуче рассмеялась она. – Только правду расскажи: что случилось?

– Отпустите, расскажу, – процедил я.

– Не обманешь?

– Нет…

– Ну смотри мне, – погрозила она свободной рукой.

Старуха отпустила рукав. Первая мысль у меня была – рвануть от неё. Но подумал: а куда же мне бежать? На улице темень, хоть глаза выколи. В кафе хозяин и так уже стал на меня коситься. Да и пацаны могут снова встретить, тогда уж телефон точно отберут. Ладно, подумал я и тихо сказал:

– Я самовольно уехал из дому. Сказал, что поехал к другу в Подмосковье.

– А в Ростов к кому? – спросила старушка.

– Девчонка у меня там, – сказал я и опустил голову. – С лета не виделись. Вот решил проведать… Каникулы у нас.

– Ясненько, – вздохнула старуха. – Любовь, значит. Тебя как зовут-то?

– Миша.

– Миша? – удивилась она так, словно я Гюставом Флобером представился, но тут же стало ясно, почему она так удивилась.

– Господи, боже мой! – всплеснула она руками. – У меня тоже внука Мишей зовут. Только он в Питере живёт с матерью, в смысле с дочкой моей. Да и постарше он немного, ему в этом году пятнадцать годков исполнится. А меня зови бабой Фросей. Ладно, чего стоять-то здеся? Пошли ко мне.

– Куда? – настороженно спросил я.

– Не боись, не боись, Мишутка, – улыбнулась баба Фрося. – Я туточки, рядом живу. Пошли, переночуешь у меня, а завтра поедешь. Вряд ли кто тебя ночью в дорогу возьмёт. Щас жизнь такая, шоферы даже детей боятся. Пойдём, пойдём, накормлю тебя, чаем напою… Пошли, пошли. Ну чего ты как бычок на меня смотришь? А?

– Я не знаю, как-то, – замялся я. – Понимаете…

– Так. – Баба Фрося нахмурилась. – Ты мне прекращай свои московские штучки. Знаю я вас, скромников…

– Да при чём тут московские штучки, – хмыкнул я. – Просто…

– Просто-непросто, на улице я тебя не оставлю. Идём!

Старуха и впрямь жила недалеко от дороги. Через пятнадцать минут мы вошли в тёплую комнатушку с низким потолком. В углу мерцала небольшая икона. Баба Фрося, войдя, перекрестилась, что-то пробормотала и, повернувшись ко мне, спросила:

– Шибко голоден? Сразу поешь или сначала в баньку?

– Не знаю, – пожал я плечами, – неудобно как-то.

– Прекрати мне, – баба Фрося махнула рукой в мою сторону, – удобно, неудобно. Опять начинаешь? Ладно, пошли в баню, у меня там натоплено: соседка помогает, у нас с ней сегодня банный день. Приведи себя в порядок, а я пока на стол накрою.

Таких крошечных бань я никогда не видел. Маленький предбанничек и совсем крошечная комната с каменкой и лавкой, буквально на двоих человек, причём одна лавка внизу, другая под самым потолком. Точно, подумал я, больше двух человек здесь не поместится. Тут же, в углу, небольшой бочонок с холодной водой. На полу таз с ковшом. Горячая вода в отдельной посудине на печке.

– Не смущайся, сынок, – заметив моё удивление, говорит баба Фрося, – но мы здеся и паримся, и мылимся, и моемся. И за то спасибо. Раньше и такой не было. Это Василий, муж мой, баньку поставил, царство ему небесное. Десять лет как помер, а банька стоит. Да и куда она денется?

– Спасибо, – пробормотал я. – Всё хорошо… Спасибо…

– Вот тут, в предбаннике, полотенце. А у тебя и вещей нету? Может, носки, трусы постирать? Я тебе кальсоны мужнины на ночь дам. Белья осталось после него – на всю деревню хватит…

– Спасибо, бабушка Фрося, я сам постираю…

– Да ты не стесняйся, иди, иди, раздевайся, давай я простирну. Оставляй здесь на лавке, я пойду принесу тебе кальсоны, а твои вещички заберу. Нужно же, чтобы к утру всё высохло. Я в хате сейчас по-быстрому сделаю. Не переживай.

Через полчаса я, распаренный и млеющий, сидел за столом в белых, весьма просторных кальсонах (я такие видел в кино про войну) и майке. На столе посередине стоял красивый расписной самовар, рядом – тарелка с баранками, чуть поодаль – чашка с соленьями: огурчиками, помидорами. Большие ломти хлеба лежали прямо на скатерти. На самом краю дымилась тарелка со щами, а рядом с ней – деревянная ложка. За самоваром я заметил бутылку с мутноватой жидкостью. Я догадался, что это такое.

– Чем богаты, тем и рады. – Баба Фрося присела напротив. – Кушай, сынок, не побрезгуй. У меня к тебе дело будет, Михаил… э-э-э… как тебя по батюшке-то?

– Да ну что вы, – смутился я, – называйте просто Миша. Зачем же по батюшке?

– Да это я так, – махнула она рукой, – по любопытству… Ты мне должен помочь, Миша. Поможешь?

– Конечно, – закивал я и отложил ложку в сторону.

– Да ты кушай, кушай, – замахала обеими руками баба Фрося. – Кушай и слушай. Я щас приглашу соседку свою, Дусю. Мы с ней по паре стопочек пропустим. Только скажи ей, что ты – мой внук. Хорошо?

– Как это? – удивился я и раскрыл рот. – Вы же сказали, что вашему внуку скоро пятнадцать лет, а мне всего…

– Ой, да какая разница. Тринадцать, пятнадцать. Ты думаешь, кто-то поймёт? Я вон, когда тебя увидела, подумала, что тебе лет семнадцать, не меньше. Ну так что? Скажешь?

– А зачем? – Я был в недоумении. – А… она его не видела?

– Щас, погоди. – Баба Фрося откупорила бутылку, наполнила рюмку и одним махом опрокинула содержимое в рот. Утёрла нос рукавом и тихо повторила вопрос: – Так что, скажешь?

– Скажу, – пообещал я. – А вашего внука она не видела раньше? Она не догадается, что мы её обманываем?

– Не догадается, – уверенно ответила баба Фрося. – Дочка с внуком уехала от меня тринадцать лет назад. В общем, так: скажешь, что едешь в Ростов, ну там, по каким-то своим делам и нарочно заехал меня проведать. Понял? Именно нарочно, не из-за того, что проездом! Так и скажи! – Она подняла указательный палец вверх. – Завтра, дескать, автобус утром, вот на нём и уедешь. Скажи, что не мог не заехать к бабе Фросе, мол, совесть не позволила… Прямо так и скажи. Хорошо?

– А если она про Питер будет спрашивать, что говорить?

– Ну, придумаешь что-нибудь. А она его видела, тот Питер? Она за свои семьдесят лет ни разу из деревни никуда не уезжала.

– А на какой улице ваша дочь живёт в Питере?

– Проспект Славы… Да зачем тебе это всё нужно? Молчи, и всё… Я сама буду говорить. Ты, главное, скажи, что мой внук… Договорились?

– Договорились, – улыбнулся я.

В этот момент из соседней комнаты раздался какой-то странный звук. Баба Фрося метнулась туда. Я даже испугался. «Это ещё что? – подумал я и почувствовал, как холодеет спина. – Что это у неё там?» Мне мгновенно в голову полезли какие-то страшные мысли. А вы бы не испугались? Чего я только не успел подумать за какие-то несколько минут, пока баба Фрося отсутствовала. Даже мелькнула мысль рвануть из дому. Но тут Фрося вышла и тяжело вздохнула:

– Грех говорить, да хоть бы уж бог прибрал, что ли… Измучилась я.

– А кто там? – спрашиваю шёпотом.

– Свекруха моя, скоро девяносто лет. И сама не живёт уже, и мне не даёт. Лежачая она. Скоро десять лет как не встаёт.

Из комнаты снова раздался голос. Баба Фрося нырнула за штору, но быстро вернулась.

– Ты представляешь, Мишка, – закачала головой баба Фрося и, наклонившись ко мне, заговорила шёпотом: – Вот кому расскажи, не поверят.

– Что случилось? – вздёрнул я брови. Да и как тут не вздёрнешь: что ни минута, то сюрприз.

– Да ничего не случилось, – ухмыльнулась старушка и, сев рядом со мной, продолжила шёпотом: – Татьяна Лексеевна уже давно живёт как в полусне. Заговаривается, забывает всё. Хотя иногда к ней приходит какое-то просветление – мы в такую пору даже болтаем с ней, бывает, что до утра. Правда, в последнее время всё реже и реже. Потом снова у ней разум уходит, и месяц-два живёт как в потустороннем мире. Так ты представляешь, что она сейчас у меня спрашивает?

– Что? – раскрыл я рот от удивления.

– Говорит: Фрося, не из наших кто приехал? Ну, я и сказала, что правнук приехал, Мишка, дескать, в бане моется.

– Бабушка, – я тоже заговорил шёпотом, – так это что получается, ваш муж – сын этой бабушки?

– Ну да, – закивала баба Фрося. – Сын, в смысле мой муж, давно умер, а его мать вот всё живёт. Мне уж кто только не говорил, чтобы я сдала её в дом престарелых. Да совесть не позволяет. Хорошая она была свекруха. Всегда меня защищала. Так вот свёкра моего звали Михаилом. Моя дочка, когда родила мальчика, назвала сынка в честь деда, хотя сама его и не помнила. Я пообещала Татьяне Лексеевне, что, как только ты вернёшься из бани, мы к ней зайдём. Хорошо?

– А как же? Как…

– Ой, да не переживай ты, пусть хоть перед смертью увидит правнука…

– Бабушка Фрося, но это же неправда, разве так можно? – запротестовал я. – Она будет думать, что я настоящий, а я…

– Тьфу ты, ё-моё, господи, прости, что скажешь, а ты что, пластилиновый, что ли? – Фрося повернулась к иконе и перекрестилась.

– Да я не в том смысле. Одно дело – соседям соврать, а тут родной внук… правнук… Может, лучше ей сказать правду?

– Да угомонись ты ради бога! – шикнула баба Фрося. – Кому она нужна, твоя правда? Пошли. – Она потянула меня за руку.

– Что, прямо так? – Я встал и развёл руками.

– А как? – рассмеялась старуха. – Фраков у меня нету. Да пошли ты, – она снова потянула меня за руку, – пока Лексеевна при памяти. Пошли…

Мы вошли в комнату. Память моя, разумеется, не могла сохранить всё, что я там увидел, однако, думаю, вполне достаточно будет описать и то, что мне запомнилось. Что тут кривить душой, я впервые видел человека, который много лет прикован к постели. Невольно вспомнил свою палату в больнице, когда моя нога висела на виселице. Как вспомню эти процедуры, утки, так мурашки по телу. Но и тут сравнение не совсем удачное. Я-то знал, что месяц-два – и я на свободе. Хромай, но ходи куда хочешь и когда хочешь. А тут совершенно другое дело. Здесь человек слёг и знает, что это навсегда. Что здесь он найдёт свою смерть. Каково так думать? Жуть какая…

Лицо Татьяны Алексеевны было настолько высохшим, что мне в голову сразу стали лезть неприличные сравнения, ну типа мумии или что-то вроде того. Пальцы рук тоже казались какими-то неестественно длинными. Чтобы не искать нужных слов, которые в этом случае могут показаться неуместными, скажу так: вы видели, как обычно в комиксах рисуют старуху-смерть? Вот свекровь бабы Фроси. На стене у кровати висел какой-то плюшевый ковёр с изображением картины «Три богатыря». Это мне показалось смешным, и я, несмотря на то что у меня дрожали коленки, чуть не прыснул в кулак, но сдержался и вместо усмешки кашлянул. «Нашли что повесить, – подумал я, – ещё бы борцов сумо нарисовали». Татьяна Алексеевна медленно открыла глаза и так же медленно повернула голову в мою сторону.

– Мишечка, мальчик мой, здравствуй.

Я от неожиданности словно онемел: хочу сказать слова приветствия и не могу. Справившись наконец со смятением, я выдавил:

– Здравствуйте, бабушка… э… бабушка… Татьяна Алексеевна.

Старушка молчала довольно долго, прежде чем заговорила снова:

– Миш, что ж ты меня по батюшке-то кличешь? Забыл, родной, как дразнил меня бабкой Танькой? Эт сколько ж тебе годков-то?

– Пятнадцать скоро, – ответила вместо меня баба Фрося.

– Фрось, включи свет поярче, хочу получше разглядеть…

Фрося щёлкнула выключателем, под потолком ярко вспыхнула люстра. Я аж глаза зажмурил. Татьяна Алексеевна обратилась ко мне:

– Сынок, подойди поближе, не бойся ты меня. Страшная я? На смерть похожа?

Я вздрогнул. Сам только что подумал об этом. Для наблюдающего это как-то естественно, что ли. А когда человек сам себя сравнивает со смертью – это страшно, признаюсь вам. Я вплотную приблизился к кровати больной. Старушка протянула ко мне ладонь и прикоснулась к моей руке. Вот не знаю почему, но страх не покидал меня. Такое впечатление, что тебя приглашают проследовать в могилу. Может, я, конечно, глупости сейчас пишу, однако описываю то, что со мной происходило. Не думаю, что вам нужны в данном случае мои приукрашивания и выдумки.

– Фрось! Фросенька! – позвала Татьяна Алексеевна.

– Я здесь, мама! – ответила баба Фрося.

Ещё одна неожиданность, которая поразила меня. Баба Фрося назвала старушку мамой, и, вы знаете, сразу что-то изменилось, то есть страх мгновенно исчез, пропала дрожь в коленках. Даже запах изменился, и растаяло ощущение того, что мы находимся где-то в сыром погребе. Я стиснул зубы, стараясь изо всех сил сдержать слёзы. Да не тут-то было! Не знаю, кем нужно быть, чтобы в такой ситуации не «замокриться». Две старые женщины, одна при смерти, и вдруг раздаётся «мама». Я вам говорил, что иногда балуюсь стишками? Сделаем паузу? Вот что я однажды сочинил о маме.

Мама! Мама… Слово-то какое!

Пальцы замирают над листом.

Птица, солнце? Что-то неземное.

Невозможно рассказать о нём.

Мама – это вовсе и не слово.

Это песня! Песня из меня.

Кажется, что в этом звуке ново?

Только вот летит оно, звеня.

Звон колоколов и русских песен

В нём слились в единый светлый звук.

Мама, мама, слышишь мою песню?

Это шёпот твоих нежных рук.

Мама – это вовсе и не «мама».

Слово это мне не описать.

Это звук, и это сердца гамма,

Это… никогда мне не понять…

– Фросенька, – тихо произнесла Татьяна Алексеевна, – а ведь он на моего Мишу похож. Присмотрись. Надо же – на прадеда похож. Вот как.

Несмотря на то что слёз на лице у Татьяны Алексеевны не было, я догадался, что она плачет. Да и баба Фрося тут же подтвердила мою догадку:

– Не плачь, мама, всё хорошо. – Она погладила руку свекрови.

– Да я от счастья, доченька, – прохрипела старушка. – Я уж думала, и не увижу никогда. Ты, Миша, приезжай чаще. Я-то скоро умру, а вот бабушку свою не забывайте. Как там мама?

Растерялся я немного. При таком вопросе я, конечно, вспомнил свою маму и чуть было не ляпнул: мол, всё хорошо, мама с папой сейчас в Альпах на горных лыжах катаются. Вовремя вспомнил, где я нахожусь.

– Всё хорошо, – пробормотал я, – всё хорошо, бабушка…

– Ну и слава богу, – вздохнула Татьяна Алексеевна. – На похороны-то хоть приезжайте… Там были птицы, такие зелёные… но они не страшные… их можно с руки кормить… Да-да… вы их почаще кормите… и воды, воды не забывайте наливать… Это хорошие птицы, они вам помогут… Не гоните их… Воды… Почаще давайте им воды…

– Какие птицы? – опешил я.

– Пошли, пошли, Мишка, – шепнула мне сзади баба Фрося. – Всё, свидание закончено. Татьяна Алексеевна отправилась летать по своим мирам.

До меня только дошло, что старушка стала бредить.

– И надолго она того?.. – спросил я, когда мы вернулись в переднюю и сели снова за стол.

– Одному богу известно, – грустно ответила баба Фрося. – Ей много радости нельзя. Сразу начинает бредить…

– Так это что, – смутился я, – получается, что она из-за меня… это…

– Не ломай голову, – рассмеялась баба Фрося, – ты ей такой подарок сделал, что можно теперь и умирать…

– А муж её давно умер? – спросил я. – В смысле ваш свёкор.

– О! Давно. Я ещё молодой была, только замуж вышла. – Баба Фрося задумалась, что-то вспоминая, затем после паузы сказала: – Светку родила, а через два года свёкор умер. Год до пятидесяти лет не дожил. А так мечтал пятьдесят лет отметить.

– Так рано? Болел?

– Он-то мужик сам по себе крепкий был. Да война его покромсала. То ли семь, то ли восемь ранений у него, контузии. Как разденется по пояс, страх божий – живого места не было. Его с куском железа внутри так и похоронили. Война, сынок, никого не щадила.

– А награды у него были? – спросил я.

– Были, конечно, были. Отдала их в музей. Крадут же награды. От греха подальше всё отдала. А они у них и там пропали. Не знаю, что творится на этом свете. Люди словно с ума посходили. И не знаешь уже, откуда беды ждать.

– Так что, награды все пропали?

– Пропали, Миша.

– Как же так?

– А вот так. Я-то думала, что из гарнизонного Дома офицеров они никуда не денутся. Но увы. Да это ещё полбеды. Ты знаешь, что я недавно у нас на рынке видела? Ужасть. Буквально этой осенью. Рехнуться можно. Ветеран идёт по рынку, что-то присматривает. При параде. Грудь вся в орденах и медалях. Останавливается возле него какая-то колымага, я в них не разбираюсь, словом, машина какая-то, вся поцарапанная, ржавая, без номеров. Из кабины выскакивают два хлопца, один хватает деда сзади, заламывает ему руки, а другой начинает срывать награды. Мы и опомниться не успели. Они шмыг в машину и уехали. Деда на скорой увезли. Он как сел в рваном пиджаке на землю, так и не смог встать. Мы его в кафе на руках занесли, а он, бедняга, плачет и бормочет: «Я же за них воевал, что же они так-то?».

– Скоты! – процедил я сквозь зубы. – Это нелюди.

– Нелюди-то нелюди, только вот живут они среди нас.

Это какой нужно быть сволочью, чтобы вот так поступить? Неужели жажда наживы столь велика, что человек может превратиться в животное? Я представить не могу, что пережил в эти минуты разбоя ветеран войны. Откуда берутся отморозки, которые плюют на самое святое – на наших стариков, которые, в принципе-то, и отвоевали для нас нашу свободу. Неизвестно, в какой стране мы бы сейчас жили. Может, на привязи бы сидели или в клетке. Или работали бы под конвоем. Может, даже названия такого не было бы – Россия. Неужели это не интересует тех преступников, которые срывают ордена с ветерана?

Эй! Вы! Крадуны! Грабители! Разбойники! Чёрт с вами, украдите у меня всё, что захотите, заберите у меня всё, только ветеранов не трогайте. Не трогайте нашу историю и наши святыни! Пожалуйста. Не забывайте, что когда-то и вы станете стариками немощными и вас точно так же могут обидеть и что-либо у вас отобрать. В конце концов, должна же быть какая-то грань, за которую не должны переходить даже преступники? Или для вора, грабителя таких граней не существует? Вам всё равно? Но если чинить такой произвол, кто-то ограбит и обидит ваших маму и папу. Вы же не хотите этого? А если мы все примемся друг друга грабить, то скоро превратимся в животных. Неужели вас устраивает такая жизнь?

– Так, Мишка, теперь вторая серия, – прервала мои мысли баба Фрося. – Пойду позову своих друзей, ты уж, будь добр, потерпи немного, пусть только увидят тебя, а потом ляжешь спать. Хорошо?

– Хорошо, – отвечаю я и улыбаюсь. Театр.

– Ну и молодец. На вот, кушай. – Она подвинула ко мне чашку. – Не стесняйся. Я мигом.

Бабушка Фрося вышла из дома.

Не успел я доесть щи, как хозяйка вернулась с гостьей, бабушкой Дусей. Она была, как мне показалось, ещё старше моей спасительницы.

– Вот, полюбуйся, – указывая на меня, заявила баба Фрося, – какой парень вырос.

– Жених! – всплеснула руками баба Дуся. – Совсем жених. Здравствуй, Миша! Не узнаёшь?

– Извините… – начал было я, но баба Фрося опередила меня:

– Да ты что, Дуня, сдурела? Ему ж тогда полтора годика было, когда Светка уезжала.

– Боженьки ж ты мой, – запричитала гостья, – как времечко летит. Ну как там мама? – неожиданно спросила баба Дуся.

– Хорошо, – закивал я.

– Ну а батька-то не обижает?

– Не обижает, – замотал я головой и покраснел, не понимая сути вопроса.

– А родного-то хоть помнишь? – не унималась баба Дуся.

Вот попал, так попал, и баба Фрося, как назло, вышла в сени, но, к счастью, тут же вернулась.

– Дунь, ну что ты пацана пытаешь? Давай по стопочке выпьем. Праздник такой сегодня у меня.

– Да уж, – закивала соседка. – Праздник – не то слово! Не ждали, не гадали. Ну наливай, что ли… или Пашку подождём?

– Ой, – махнула рукой баба Фрося, – он ещё два часа будет идти, а то я Пашку не знаю…

– Не скажи, Фрося, – замотала головой гостья, – я крикнула ему, что внук к тебе приехал, так он забегал по двору. Щас позамыкает двери да придёт, куды он денется.

Баба Дуня оказалась права. В тот же миг в дверь постучали.

– Паша, ты? – громко спросила баба Фрося.

– Да, а кто ж ещё? – в комнату ввалился старик с бородой чуть ли не до пояса и, уставившись на меня, протянул: – Да-а-а! Мужик. Мишка, да ты уже мужик целый.

Я привстал и тихо произнёс:

– Здрасьте!

Дед Паша крепко пожал мне руку, хлопнул по плечу, расправил указательным и большим пальцами свои пушистые усы и сказал, косясь на бабу Фросю:

– Слушай, а ведь вылитый отец. А?

Да что ж это такое? Что за деревня такая? На всех я у них тут похож. Да ещё баба Фрося маслица в огонь подливает:

– Ну а на кого он должен быть похож-то, Павлик? Садись, давай по пять капель.

Старики выпили по рюмке, как я и догадался, самогонки. Предложили и мне «для аппетита», но я решительно отказался.

– И правильно, – согласилась баба Дуся, – лучше и не пробуй. Ну её к чёрту. Лучше уж пейте свои колы-шмолы, чем эту гадость. Ну что, молодёжь, повторим?

Через час старики словно забыли о моём существовании. Сначала заспорили о каком-то бывшем председателе колхоза. Баба Дуня говорила, что тот был самым настоящим чёртом, Фрося, напротив, называла его ангелом. Дед Паша обеих подружек назвал дурочками. Бабульки обозвали деда Пашу старым козлом. Но никто ни на кого не обижался. Всем было уютно и весело. Затем старушки, обнявшись, затянули песню «Как попала я сюда». Я чуть не уснул прямо за столом. Баба Фрося, заметив, что я клюю носом, отвела меня в другую комнату и уложила спать. Уснул я мгновенно.

Проснулся рано утром, почувствовав, как кто-то гладит мою руку. Оказалось, это баба Фрося сидит возле меня. Я открыл глаза и увидел, что хозяйка плачет.

– Что случилось, бабушка? – вскочил я.

– Лежи, лежи, – улыбнулась старушка. – Не обращай внимания.

– А почему вы плачете? – Я всё же приподнялся на кровати.

– Да взгрустнулось что-то, – ответила бабушка Фрося и тяжело вздохнула. – Спасибо тебе, сынок. Выручил меня вчера. Очень выручил. Сегодня вся деревня будет знать, что ко мне внучок приезжал.

– А вам это для чего? – удивился я. – Что-то никак не могу понять…

– Ой, Мишутка, Мишутка, – смахнула слезу баба Фрося, – да и не дай бог понять это когда-нибудь. Трудно это понять, сынок… очень трудно…

– А вы объясните, – попросил я. – Может, и пойму.

– Дочка как уехала тринадцать лет назад, так ни разу и не приезжала. А народ всяко болтает. Одни говорят, что, мол, дочку родную выжила из хаты, оттого девка и не приезжает ко мне. Дескать, обиделась навсегда. Другие говорят, что я мужа её первого отравила, зятя своего. А он сам у неё от водки сгорел.

– Как это? – оцепенел я. – Сгорел от водки?

– Ну это так говорят, когда от водки умирают, то есть перебрал и умер. Хотя я недавно узнала, что не только водочкой зятёк-то мой баловался. Но да ладно, теперь-то всё одно уже ничего не изменишь. Только я-то при чём? Ой, Господи, да чего только не болтают… А я ведь ни в чём не виновата. Зять умер, ему всего двадцать семь лет-то было, а дочка не хотела хозяйством заниматься. Пошла на трассу…

– В смысле? – удивился я. – Работать?

– Ну да. В том смысле… Ты же уже большой мальчик… всё понимаешь… Бросит на меня внука и веется днями-ночами. Придёт домой, бухнется на кровать прямо в сапогах. Отоспится, переоденется и снова на трассу. Почти год я ни сна не видела, ни отдыха. Ну а в деревне стали болтать, что, мол, я её туда отправляю на заработки… Людям-то рот не заткнёшь. Ругались мы с ней. А когда отец ейный, то бишь мужик-то мой, Вася, узнал, чем дочка занимается, так тот вообще чуть не прибил её, с ружжом по деревне гонял. Ну она в конце концов собрала вещички и уехала. С тех пор так ни разу и не виделись. Ни дочки, ни внука. Даже на похороны к отцу не приезжала. Татьяна Алексеевна похоронила сына и слегла. Думали, бог скоро приберёт, а оно, видишь, как – скоро десять лет как не встаёт, всё птиц каких-то водой поит.

– Вы отважная женщина, – говорю я бабе Фросе. – Стольких людей уже похоронили. Страшно, наверное?

– Страшна не сама смерть, Мишка, – вздохнула баба Фрося. – Страшна смерть преждевременная. Страшно, что умирают молодые.

– А дочь ваша не пишет, не звонит?

– Так, письмишко пришлёт раз в год. А в последнее время и писем не пишет. Звонила полгода назад, я ходила на почту. Спросила, как здоровье. Сказала, что всё у ей хорошо. И весь разговор. Потом я как-то позвонила ей, она говорит: мама, я не могу сейчас говорить. И всё. А я потом побоялась перезванивать. Думаю, захочет – сама позвонит. Но так и не перезвонила. Ну ничего, я подожду.

– А вы сами к ней не ездили? – спросил я.

– Ой, сыночек, да куда ж мне ехать? Скока ж денег нужно, чтобы в Питер съездить и обратно? Да и хозяйство на кого бросишь? То поросёнок, то курочки, то уточки… Я на базаре у нас приторговываю. Если б не хозяйство, давно бы зубы на полку…

– Бабушка Фрося! – взглянув на дисплей телефона, воскликнул я. – Так давайте сейчас прямо и позвоним вашей дочери. Вот же, здесь телефон берёт. Давайте номер.

– Ой, боязно что-то. – Баба Фрося схватилась за сердце. – А вдруг опять не вовремя?

– Ну и что? – рассмеялся я. – Это со всеми случается. Если человек не может сейчас говорить, просит перезвонить. Что тут такого?

– Думаешь, не обидится? – прищурилась баба Фрося.

– Смешная вы, бабушка, – рассмеялся я. – За что обижаться? Где номер?

– Вот. – Баба Фрося протянула листок бумаги, на котором крупными цифрами был написан номер телефона: 8-812-349…

– Это, по-моему, городской, – сообразил я, – а мобильного нет?

– Только этот…

Я набрал номер. Ответа ожидал недолго.

– Да, – ответил мужской голос. – Слушаю.

– Здравствуйте, – говорю я, – а можно Светлану?

– Она на работе, кто её спрашивает? Что передать?

– А вы кто? – спрашиваю робко.

– Я её сын…

– Михаил? – обрадовался я. – Меня тоже Миша зовут. Миша Миров, я из Москвы. Так получилось, я случайно оказался в гостях у вашей бабушки. Хотите с ней поговорить?

– У какой бабушки? – спросил Михаил.

– Ну, у бабушки Фроси, – уточнил я и, прикрыв ладонью трубку, шепнул бабе Фросе: «Внук ваш, Мишка!». – Можете поговорить с ней. Сейчас передам трубку…

И я хотел было уже передать трубку старушке, как вдруг услышал такое, что тут же передумал.

– Я не хочу с ней говорить.

– Почему? – я обомлел.

– Она алкоголичка и сутенёрша. Отец запретил мне с ней разговаривать даже по телефону. Не звоните мне больше. Пока…

В трубке раздались короткие гудки. Баба Фрося смотрела на меня широко раскрытыми глазами, на её губах застыла нелепая улыбка.

– Что? – выдавила она и опустила глаза. – Что он сказал?

– Он на учёбе, – нашёлся я, – не может сейчас говорить…

Старого человека, по-моему, обмануть невозможно. Он только сделает вид, что не обманут. Мне кажется, баба Фрося всё поняла.

Прикосновение десятое

Если бы так можно было выразиться, сказал бы: «бабушкинское утро». Не успел я отключить телефон, как на дисплее нарисовалась моя бабушка.

– Здравствуй, сынок.

– Здравствуй, ба, – отвечаю.

– Не разбудила?

– Нет, уже встали. Завтракаем.

– Приятного аппетита. А что ж ты, сорванец, уехал, и ни слуху ни духу? Ни разу не позвонил. – Голос Лилии Степановны дрогнул.

– Бабуля, извини, пожалуйста. Не хотел вас тревожить, думал, может, устали от меня, – соврал я.

– Вот дурачок, – всхлипнула бабушка, – да что ж ты такое говоришь? Ну приедешь домой. Приедешь, я тебе дам…

Угрозы Лилии Степановны всегда меня смешат. Она так говорит, будто и впрямь по приезде домой меня ожидает такая взбучка, что сто раз подумаешь, ехать или нет. На самом деле при встрече бабушка забывает о своих грозных обещаниях и только гладит меня по голове да норовит расцеловать. Дети всегда после стариковских поцелуев утираются, а старики обычно обижаются. Но моя бабуля не обижается. Она так и говорит: все дети после наших старческих слюней утираются, чего на них обижаться, да мы и сами такими же были когда-то. Я же говорил вам, моя бабушка ещё тот философ.

– Бабушка, ты извини, я долго не могу говорить, тут Юрке кое-чем нужно помочь, – снова соврал я.

– Ну ладно, хорошо, не буду тебе мешать. Смотри там, будь осторожен.

– Пока, – сказал я и отключил телефон.

Баба Фрося сделала вид, что разговор мой не слышала, хотя мы с ней вдвоём сидели за столом.

– Так, ну что, Миша, пора и в дорогу, – предложила баба Фрося после завтрака. – Пошли на трассу, иначе ты и к Новому году не доберёшься до своей невесты. Вот тебе тормозок собрала. – Она протянула мне два пакета.

– Что ещё за тормозок? – удивился я, впервые услышав такое странное слово.

– Эт мы так паёк называем, – пояснила бабушка, – когда человек на работу идёт или в дорогу собирается.

– Это такой паёк? – рассмеялся я. – Два мешка? Да вы что, бабушка? Слон я, что ли?

– Тормозок в одном пакете, во втором – гусак.

– Кто? – оцепенел я. – Какой ещё гусак?

– Да ты не волнуйся, милок. – Баба Фрося махнула рукой. – Отличный гусак. Свежайший, я сегодня утром его зарубила, пока ты спал. Жирненький такой, просто загляденье. Отдашь хозяйке, она ему яблочек в попку напихает, – весело рассмеялась бабуля, – да в духовочке запечёт – пальчики оближешь. Это тебе на Новый год.

– Бабулечка, миленькая, спасибо вам, конечно, но, пожалуйста, оставьте гуся себе. Куда я его?

– И не подумаю! – Баба Фрося даже притопнула ногой. – Ты что? Как это себе? Да у меня этих гусей на полдеревни хватит. Прекрати. Говорю же: это мой подарок на Новый год. И ничего не хочу слышать.

– Да вы поймите, бабушка, – пытался я переубедить старуху, – я ведь не домой еду, а в гости. Понимаете?

– Эх, дурачок ты, Мишка. Так вот в гости и нужно с гусем приходить. Тем более по нонешним-то временам. Тебе только спасибо скажут. Кто ж в Новый год от гуся откажется? Ты часам к пяти-шести сегодня доберёшься в Ростов. Так что птицу три раза успеют зажарить к праздничному столу. Бери, бери, не сопротивляйся.

Ну что ты поделаешь с этой бабулей? Гуся я засунул в рюкзак, который сразу округлился и стал походить на настоящий рюкзак туриста. А пакет с тормозком пришлось нести в руках. Добравшись до трассы, я стал всматриваться в номера машин. И вдруг прямо у меня над головой раздался знакомый голос:

– Миха! Ты, что ли? Твою мать! Ты ещё не доехал?

Я поднял голову и увидел дядю Федю. Вы не представляете, как я обрадовался. Словно отца родного встретил. Хотя, думаю, сравнение я привёл не совсем удачное. Если бы я тут действительно вдруг встретил своего отца, мне было бы не до «обрадываний». Вы же понимаете.

– Дядя Федя, здравствуйте! – Кинулся я к нему и с силой пожал протянутую руку. – Да вот, всё никак не доеду. То одно, то другое.

– Пацаны ещё позавчера должны были привезти тебя в Воронеж. Что случилось?

– Я сюда только вчера вечером попал, вот переночевал у бабушки. – Я кивнул в сторону бабы Фроси.

– Это кто? – тихо спросила у меня баба Фрося.

Но водитель расслышал вопрос и ответил вместо меня:

– Он со мной выезжал из Москвы, а я по дороге сломался. Вот я его и пересадил ещё позавчера днём на легковушку. Думал, что он уже в Ростове давно, а он на полпути застрял. Ну что стоишь? – крикнул он мне. – Залазь, поехали. Или ты Новый год на дороге собрался встречать?

– Нет, – рассмеялся я и обнял на прощание бабу Фросю.

Она прижалась ко мне и вдруг расплакалась, словно и впрямь родного внука провожает.

– Ну что вы, бабушка Фрося, – погладил я её, – не плачьте. Хотите, я буду к вам в гости заезжать, когда будем с родителями здесь проезжать?

– Да что ж ты спрашиваешь, Мишенька? – всхлипнула она. – В любое время суток заезжай. А если дома нет, то я либо здесь, на базаре, либо у Дуси дома.

Распрощавшись с бабой Фросей, я стал забираться в кабину.

– А это что у тебя за пакет?

– Тебя как зовут-то, милый? – вдруг спросила баба Фрося у водителя.

– Фёдор!

– Эт, Федя, я тормозок собрала. Так что не побрезгуйте, откушайте в дороге. Всё свежее, домашнее.

– Спасибо, мать, не побрезгуем, всё скорее домой доберёмся. Счастливо, даст бог, свидимся.

– Ежели часто здесь ездишь, то свидимся. Я тут, на рыночке, приторговываю. Птицей, яйцами. Так что заезжай. У меня недорого, зато всё икологичное.

Двери захлопнулись, мы громко рассмеялись.

– «Икологичное», – передразнил Федя. – Ты как к ней попал, к этой икологичной бабульке?

– Вчера приехали уже поздно: задержались…

– Ни хрена себе, – он покачал головой. – Как же так? А почему?

– После того как мы от вас уехали, пацаны решили заехать на Куликово поле.

– Зачем? – удивлённо спросил Федя.

– Посмотреть, – пожал я плечами. – Да мне и самому идея понравилась. Всё-таки место историческое…

– Ну а потом?

– Потом по дороге автомобиль легковой помогали вытащить. Пока вытаскивали, темнеть начало. На трассу выехали, зашли в кафе перекусить, а там Андрей свою подружку встретил, та предложила у неё переночевать. Баня, пиво, водка и всё… И только вчера после обеда выехали. Сюда приехали снова ночью, – я вздохнул.

– Всё ясно, – ухмыльнулся Фёдор. – Парни загуляли. Ну ничего, сегодня будем дома уже. Не переживай. Тебя-то хоть не обижали? Всё нормально?

– Нет, никто не обижал. Они нормальные ребята. А вы знаете, кем они работают? – спросил я и, не дожидаясь ответа, выпалил: – Барсеточниками.

– Крадуны, что ли? – рассмеялся мой собеседник. – Они, сволочи, у меня как-то сумку спёрли.

– Кто? – воскликнул я.

– Ну, барсеточники эти. За ними глаз да глаз нужен.

– Они что, и здесь, на трассе, есть? – удивился я.

– Да где их нету? Полно…

– А я думал, они только в больших городах промышляют.

– Ага, – покивал головой Федя, – в городах. У меня напарник на минуту вышел минералки купить, эти сволочи стекло ему разбили и сумку с вещами упёрли. Домой ехал с плёнкой полиэтиленовой вместо стекла. Представляешь, зимой без окна. Хоть бы, скоты, головой думали. Летом ещё ладно, но зачем же вы зимой стёкла бьёте?

– Нет, – замотал я головой, – эти окон не бьют. У них свои методы.

– Они что, тебе рассказывали?

– Ну да, – отвечаю. – Интересно же.

– Смотри, сам никогда такой ерундой не занимайся, – нахмурился Фёдор.

– Да вы что, дядь Федь, – рассмеялся я. – Никогда в жизни.

– Красть нехорошо, – сказал он. – Подло. Сейчас время такое: руки, ноги есть – всегда на кусок хлеба заработаешь. Тем более молодые парни.

– Один из них даже в тюрьме сидел, – говорю.

– Ну, в тюрьме – это ерунда. В тюрьму попасть – дело нехитрое. И воровать необязательно. Как говорится, от сумы и тюрьмы не зарекайся. Всяко бывает. И невиновных садят.

– Как это? – раскрыл я рот. – Совсем невиновных?

– И вас могут посадить?

– И меня, и тебя. Любого.

– Да как же так? – опешил я.

– А вот так. Кто в тюрьму сажает? – прищурившись, спросил Федя.

– Ну, суд…

– Ясное дело, суд. А в суде кто? Роботы?

– Люди…

– Вот тебе и ответ. – Он поднял указательный палец так, что едва не воткнул его в крышу кабины. – А люди могут и ошибиться. Правильно?

– Ничего себе ошибочка, – возмутился я. – За такие ошибки и самого судью можно в тюрьму посадить.

– Ты, смотрю, Миха, как вчера на белый свет народился, – рассмеялся Федя. – Ты что, книжек не читаешь?

– Как это не читаю?

– «Графа Монте-Кристо» читал? – спросил он.

– Не только читал, недавно мы всем классом даже на спектакль такой ходили. Очень понравился.

– Ну вот, там как раз об этом и пишется. Сколько лет невинный человек в тюрьме просидел? А ты говоришь… Слушай, – вдруг вспомнил Федя, – ты у меня диск забыл свой. Ну, в смысле этого, художника. Классные песни он поёт. Я уже раз сто его слушал. А ну-ка включи, давай ещё послушаем.

Я включил проигрыватель и снова услышал знакомый голос Юрия Купера: «Однажды в чулане нашей коммунальной квартиры я нашёл связку старых писем. Они были с фронта. Письма от отца к моей матери. Они были написаны иногда карандашом, иногда чернилами на пожелтевших от времени тетрадных листках. Некоторые буквы почти стёрлись. Я жадно впивался глазами в расплывающиеся строчки, пытаясь угадать смысл фраз. От пропусков и исчезнувших букв текст становился ещё более загадочным, как будто автор писал совсем из другого, незнакомого мне мира…». Затем кабина наполнилась замечательной песней.

Эх, дороги —

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей…

За такими песнями не поговоришь. Такие песни нужно слушать только молча. Когда прозвучала последняя нота, Фёдор неожиданно спросил:

– Слушай, Мишка, а почему он всего двенадцать песен записал?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Вообще число двенадцать – оно какое-то магическое. Вы заметили, сколько в мире разных произведений с этим числом?

– Не обращал как-то внимания, – покачал он головой. – Например?

– Например, поэма Блока «Двенадцать».

– Ну да, слыхал, слыхал, – улыбнулся водитель и вдруг, хлопнув себя по лбу, вскрикнул: – О! Ещё «Двенадцать стульев»! Помнишь?

– Помню, – кивнул я. – А недавно фильм был Михалкова, тоже «Двенадцать» называется. Смотрели?

– Смотрел, смотрел, мне понравился. Так, что ещё? Ну, вспоминай.

– Между прочим, – вдруг вспомнил я, – Юрий Леонидович пьесу написал, и мы с мамой ходили на его спектакль. Отгадайте, как называется?

– «Двенадцать», что ли?

– Ну почти, – рассмеялся я. – Спектакль называется «Двенадцать картин из жизни художника».

– Слушай, но почему так? Почему двенадцать-то?

– Я думаю, что всё крутится вокруг двенадцати. Вот смотрите: двенадцать месяцев в году, двенадцать часов дня, двенадцать часов ночи…

– Точно! – Федя выпятил губу. – А у Христа, между прочим, было двенадцать апостолов. Это надо же. Приеду домой, дочке расскажу. Действительно, век живи – век учись. Никогда и не думал об этом. Так-так-так… А ну вспоминай. Чего там у нас ещё двенадцать?

– Двенадцать знаков зодиака.

– Угу! Что ещё?

– А я хочу книгу написать. Назову «Двенадцать прикосновений к горизонту».

– О-го-го! Куда хватанул! – рассмеялся Федя. – Думаешь, получится?

– Получится, – говорю. – Я уже две написал.

– Что? – Шофёр аж на тормоз нажал. – Ты серьёзно?

– Ну да, – кивнул я и полез в рюкзак. – Вот, смотрите.

Фёдор взял в руки книгу, повертел её. Заметив мою фотографию на обложке, присвистнул:

– Ну ты, Миха, даёшь! А вторая книга где?

– Вторая ещё не вышла, но вот-вот выйдет. Вторая называется «Радуга для друга». Я бы вам подарил эту, но я Машке своей везу. Если адрес свой дадите, я вам вышлю.

– Молодец! Держи пять. – Он протянул мне руку. – Но почему ты решил следующую книгу назвать, как ты там сказал? «Двенадцать…» это…

– «…прикосновений к горизонту», – напомнил я.

– Ну да. Почему?

– Понимаете, дядь Федь, – начал я, – это образ. Для меня горизонт – это вроде определённой границы, за которую хочется заглянуть.

– Ага, врубился, – закивал он, – точно. Но это, каждому охота за него заглянуть. Это же человеческое любопытство. Но почему прикосновения-то?

– Как вам сказать? Понимаете, ну это типа… как бы… прикоснуться…

– Ладно, не ломай голову, – видя моё замешательство, махнул он рукой. – Я понял, что ты имел в виду. Типа нам только кажется, что мы за горизонт зашли, а на самом деле только прикоснулись к нему. Так, что ли?

– Ну да, – обрадовался я. – Примерно так. Вы вот прикасались когда-нибудь к горизонту?

– Прикасался, Миха. И не раз. И даже бил его по башке.

– Кого? – опешил я. – Кого били по башке?

– Горизонт, – рассмеялся Федя и шутя щёлкнул меня по уху. – Ящик у меня был «Горизонт». В смысле телевизор.

– А-а-а, – протянул я. – Понял. А зачем вы его били-то?

– Ну как зачем? Тут футбол, а он начинает барахлить. Ну, я подхожу. Кулаком врежу ему по кумполу, он начинает показывать.

– А телемастера не пробовали вызывать? – съязвил я.

– Пробовал. И не раз. А ты думаешь, мастер по-другому его чинил?

– Что, тоже бил?

– Ну да! – рассмеялся Фёдор. – У меня мастер этажом ниже жил. Пока ему сто граммов не нальёшь, он к работе не приступает. Что-то там смотрит, смотрит внутри, потом как бабахнет по боку, телевизор – хлоп! – и заработал.

– Дядь Федь, – говорю, – мне кажется, вы привираете.

– Привираю, Миха, привираю, – рассмеялся мой спутник. – Но только чуток. Если мне не веришь, спроси у своих родителей. Отцу сколько лет? Сорок есть?

– Угу.

– А, ну, значит, тоже лупил по телевизору. Вам сейчас этого не понять. У вас и телевизоры другие.

Я вдруг увидел на трассе громадный рекламный щит, на котором было написано: «Звоните, мы вам поможем! 01, 02».

– Смотрите, дядь Федь, – радостно воскликнул я, – даже здесь двенадцать получилось.

– Мы с тобой сегодня, Михаил, как волшебники! Что-нибудь ещё вспомнил?

– По МХК проходили…

– По чём? – переспросил он. – Это ещё что такое?

– МХК – мировая художественная культура, – пояснил я.

– Ага, и что там ещё?

– Вот вспомнил: двенадцать подвигов Геракла.

– Точно, слыхал. Но мы раньше это по истории проходили.

– Это примерно то же самое, – сказал я. – Во, смотрите, – указал я на обочину, – снова плакат: «Звоните, мы вам поможем! 01, 02».

– Я вот всё еду, Мишка, и думаю. А ведь все эти годы китайские, ну там, крысы всякие, свиньи, собаки… Сейчас какой должен наступить?

– 2010 год – год тигра! – напомнил я.

– Точно, – закивал Федя. – А ведь их тоже двенадцать. Понимаешь, какая штуковина? Ну ты мне и задал задачку, Михаил. Во как! Приеду сейчас домой, обязательно выпью за число «двенадцать». Действительно число необычное. Никогда не задумывался над этим.

– А совсем недавно мы с отцом фильм смотрели в кинотеатре, «2012» называется. Фильм-катастрофа.

– Смотри, катастрофа. – Водитель указал на столбик с табличкой километража – три семёрки. – А это значит, что мы въезжаем в Ростовскую область. Понял?

– Притормозите, дядь Федь. – Я сунул руку в рюкзак. Хотел сфотографировать эту знаменательную табличку и вдруг вспомнил, что забыл фотоаппарат у бабы Фроси. Поставил на зарядку и забыл. Вот ворона.

Но в этом есть большой плюс: если бы я не забыл фотик у бабы Фроси, вы бы так и не прочитали подробности моего пребывания в Натальином доме. Вы спросите почему? Позже сами поймёте.

– Уже почти приехали?

– Ну, почти – не почти, а область уже наша. До Ростова всё равно ещё пилить и пилить.

– Быстро доедем?

– Нет, здесь сильно не разгонишься…

Уже позже я нашёл в интернете информацию: наиболее опасным участком для движения на трассе «Дон» является отрезок от въездной стелы в Ростовскую область из Воронежской до въезда в город Каменск-Шахтинский. Здесь дорога при большой загруженности имеет по одной полосе движения в каждую сторону, периодически ведутся дорожные работы, и это является причиной частых ДТП.

Примерно через полчаса нас остановили на посту ГАИ.

– Написано же «пустой», – бормочет шофёр, – ну чего ещё надо? Новый год на носу, а они всё тормозят и тормозят.

Но тут выяснилось, что нас остановили не для проверки документов. К водительской двери подошёл милиционер и спросил:

– Куда едем?

– В Ростов, – спокойно ответил Фёдор.

– Не могу приказать, – говорит гаишник, – могу только спросить.

– Спрашивай, командир, – улыбнулся водитель и предположил: – Наверное, кого-то подбросить?

– Точно, – обрадовался милиционер, – какой ты догадливый!

– Что я, первый день замужем? – говорит Федя. – Кого везти?

– Да дружбан мой, – отвечает гаишник. – Я сейчас его приведу. Не отправь, так он тут и Новый год встретит. Жена потом и меня живьём съест. Он тут у нас сегодня проставлялся.

– Ну давай, жду, – откашлялся в кулак шофёр. – Только не тяните, у меня тоже жена не подарок.

– Айн момент, – крикнул гаишник на ходу и скрылся за дверью избушки с надписью «ДПС».

Через несколько минут из помещения вышли несколько человек в форме, обнялись, пожали друг другу руки. Затем один, лет тридцати на вид, отделился от компании, подошёл к водителю и спросил:

– Брат, только честно скажи, тебе не в напряг? А то…

– Ну какой тут напряг, командир? – рассмеялся шофёр. – Я же не на горбу тебя повезу. А тут, – водитель постучал по рулевой колонке, – силёнок на всю вашу компанию хватит.

– О! – обернувшись к приятелю, крикнул наш без пяти минут пассажир. – Вот с ним поеду. У него с чувством юмора всё в порядке. А с той мымрой я бы и километра не проехал… Так что давайте, мужики, всего вам доброго. С наступающим вас! Я поехал!

Мужчина обошёл почему-то машину сзади и, открыв пассажирскую дверь, стал забираться в кабину. Я ловко запрыгнул на спальник.

– Степан! – объявил новый пассажир и громко хлопнул дверью.

– Фёдор, – ответил водитель и, протянув мужчине руку, кивнул в мою сторону: – А это Михаил.

– Сын, что ли? – спросил Степан.

– Родственник, – ответил Федя и спросил: – Куда едем, Степан? До Ростова?

– Не, – развёл руками Степан, – а что, Денис не сказал?

– Нет.

– До Каменска. В Каменске я живу. У меня тут друганы служат, приезжал поздравить.

– Тоже в ГАИ работаешь? – спросил Фёдор.

– Не-е, это не моё. Палкой махать – ну его к чёрту. Я на передовой, так сказать, в самом пекле.

– В смысле? – вздёрнул брови водитель.

– В прямом, – ответил Степан. – Опер я. Уголовный розыск.

Федя покачал головой и, ухмыльнувшись, спросил:

– И как тебя угораздило? Династия, наверное?

– Ты веришь, нет, – говорит Степан. – У нас никогда в семье ментов не было, я – первый.

– А чего пошёл в милицию? – спросил Фёдор.

– Хм, а куда было идти? После армии пошёл на завод… Не думал и не гадал, что в «мусорке» буду служить. Мы с Денисом в детстве ментов сами не любили, да годы пообтесали. Вот теперь он в ГАИ, а я в угро. А почему ты спрашиваешь? Тоже ментов не любишь?

– Командир, давай не будем на эту тему, – предложил Федя, – не то разругаемся.

– Да ничего мы не разругаемся, – рассмеялся Степан. – Я же знаю, что нас многие не любят…

– А за что вас любить? – вдруг процедил водитель. – Я, конечно, не говорю обо всех, но, согласись, большинство у вас всё-таки…

– Да говори, говори, не стесняйся, – сказал Степан.

– Ладно, – махнул рукой Федя. – Сам знаешь.

– Знаю, – кивнул милиционер. – А вот ты знаешь, что такое уголовный розыск? Пацан, – Степан вдруг обратился ко мне, – а ты, пацан, как думаешь? Почему люди идут в милицию?

Я пожал плечами и тихо сказал:

– Наверное, романтика!

– Эх, братко, – тяжело вздохнул наш опер, – какая к чёрту там романтика. Нет там никакой романтики. Одно дерьмо. Очень много дерьма. Это только в кино показывают красиво. А на самом деле уголовный розыск – это ежедневная суета, причём никому ненужная. Это море руководителей-долбо… извини, – пассажир похлопал меня по плечу, – в общем, притоны, трупы, допросы, наркоманы, алконавты, шлюхи…

– Степан, вот этого я не понимаю, – перебил Федя, – ну если там одни минусы, то зачем же вы туда идёте?

– А кто тебе сказал, что там одни минусы? – парировал Степан.

– Ну ты же говоришь, что много…

– Говорю, – согласился Степан. – Я говорю, что много дерьма, но везде есть свои плюсы и минусы. То же самое и в уголовном розыске. И, кроме того, служба в милиции – это грязная и неприятная работа, но тем не менее кто-то должен её делать!.. Без неё обществу никак. Без грязных сантехников не будут работать туалеты. Или ты не согласен? – Степан пристально посмотрел на водителя.

– Ну, в целом где-то ты прав, – кивнул Фёдор. – Без милиции тоже нельзя.

– А, – улыбнулся Степан, – врубаешься.

Заметив на остановке мужчину, водитель спросил у милиционера:

– Ну что? Возьмём?

– А не боишься? – ухмыльнулся Степан.

– Боюсь, – признался Фёдор Федя. – Без тебя не взял бы. А с милицией чего не помочь человеку?

– Тоже верно, – обрадовался милиционер.

Через минуту в кабину забрался парень лет двадцати пяти. Руки в наколках, на пальцах синие перстни, во рту прямо спереди золотой зуб, бровь над правым глазом перечёркнута шрамом. Парень симпатичный, но какой-то шумный и суетливый.

– Вот спасибо, браток. А я уже думал, в поле сгину. До Миллерово подкинешь? Два часа ловлю машину, никто не останавливается. Народ у нас запуганный стал.

– А чего ты к ментам не подошёл? Здесь пост недалеко. Они бы посадили.

– Ага, они бы точно посадили. Ты чё, дядя? Какие менты… К этим козлам обратись…

Фёдор громко закашлял в кулак. Но Степан решил, видимо, подыграть новому пассажиру:

– Да, что-то я не то ляпнул, браток. Точно. С ними лучше не связываться.

– А то. Мрази. Да что я вам говорю. Вы-то, водилы, не хуже меня знаете.

– Знаем, знаем, – продолжал играть Степан. – Суки, обирают нас как липок. На каждом посту: дай, дай, дай… Ты-то по ходу, братан, сам настрадался от этих упырей?

– А то, – разошёлся пассажир. – Кстати, – он протянул руку Спепану, – Гришкой меня кличут.

Степан назвал своё имя, пожал ему руку и спросил:

– Когда откинулся-то?

– В начале декабря, – бойко ответил Григорий.

– А за что чалился?

– Да так, порожняк, можно сказать, ни за что! С участковым не поладил. Он мне лапоточки и сплёл. Придурок.

– Это ещё как? За что? – то ли изобразил удивление, то ли действительно удивился Степан.

– Да хату мы с подельником ломанули. Можно было всё замять. Мы там практически ничего и не взяли. Так, по мелочи. Просто нечего было брать. Ну а этот козёл раздул так, что мы чуть ли не банк выставили. Да ещё навешал на нас того, чего и в помине не было.

– И что? Не могли договориться? Или бабок пожалели?

– Я же говорю тебе: придурок. Понимаешь?

– В смысле?

– В прямом. – Гриша покрутил пальцем у виска. – Конечно, предлагали. И бабок, и камушки у меня были. Ни в какую. Упёрся рогом, и хоть ты тресни.

– Может, мало предлагали? – хмыкнул Степан.

– Да не, нормально. Просто он под честного мента косит. Понимаешь?

– Может, и впрямь честный? – серьёзно спросил Степан. – Почему сразу косит?

– Ты чё, земляк, гонишь, что ли? – рассмеялся Гриша. – Где ты честных ментов видел? В ящик не заглядываешь? Посмотри телик. Они же все продажные. Мусора хуже проституток. Все. Все, до одного. Как я их, сук, ненавижу.

Федя снова громко откашлялся в кулак. А Степан продолжил игру:

– Не говори, брат, была бы моя воля, я бы их прямо на столбах вешал. Или расстреливал бы публично прямо на площадях. Скоты безмозглые…

– Ты по ходу тоже настрадался от этих тварей? Уважаю. – Гриша похлопал Степана по плечу. Тот скривился и, обратившись к дяде Феде, процедил:

– Федя, тормозни.

Машина остановилась на обочине. Гриша испуганно покосился на Степана.

– Открой дверь, – приказал Степан Грише.

– Зачем? – опешил Григорий. – Что случилось?

– Я говорю, дверь открой, козлина вонючая! – взревел Степан.

– Погоди, погоди, мужик, ты чего? Можешь объяснить?

– Сейчас я тебе, сучара, объясню! – Степан вынул удостоверение и поднёс его вплотную к глазам Григория. – Ты это видел? Вылазь, скотина…

– Тю, – испугался Гриша. – Так ты ме… милиционер, что ли? Ну так бы и сказал. Гражданин начальник, да я ничего не имею против милиционеров. Честное слово! Мамой клянусь…

– Заткнись, сволота, вылазь, говорю, – ревел Степан.

– Да клянусь тебе, гражданин начальник. Я, можно сказать, даже с уважением отношусь к милиции…

– Ты что, тварь, ты же только что плёл тут, что ненавидишь мусоров…

– Ну правильно, а что я должен был говорить? Сам же начал эту тему. А я испугался и давай поддакивать. Сейчас вон жизнь какая: начни хвалить ментов, тоже можешь в лоб получить. Ругаешь…

– Вылазь, говорю, – настаивал Степан, но голос его звучал уже мягче.

– Ну куда я вылезу? – жалобно произнёс Гриша. – Там я хоть на остановке стоял, а тут чисто поле. Командир, ну извини меня, дурака. Я думал, вы приблатнённые какие-то. Вот и решил поддакнуть. Честно говорю. Не веришь? Хошь, паспорт покажу. Я нормально к милиции отношусь. Можешь запрос в зону сделать, я там активистом был, администрации помогал, опасных преступников выявлял. Я же говорю тебе, случайно попал в зону. Ну прости, начальник, – взмолился Гриша. – Я больше не буду… пожалуйста, гражданин начальничек…

– Ну и хитрожопый ты, Гриша, – вдруг рассмеялся Степан. – Ладно, поехали! На первый раз прощаю. Никогда больше так о ментах не говори, понял?

– Вот тебе крест, гражданин начальник! – Гриша перекрестился. – Сам не скажу и другим не дам.

– Ну, насчёт других не заливай, – усмехнулся Степан, – с корешами встретишься – будешь крыть на чём свет стоит. Согласен?

– Понимаешь, командир… Ну…

– Ладно, не буду под Новый год грех на душу брать. Только рыло своё поганое заткни и едь молча. Ясно?

– Всё понял, начальник! Умер.

Гриша смешно ухватил пальцами свои верхнюю и нижнюю губы и изобразил, что они у него зашиты. Степан брезгливо отвернулся. Григорий же и впрямь до самого Миллерово молчал как рыба. Шофёр и пассажир-милиционер ещё долго о чём-то спорили, что-то друг другу доказывали. Я думал о своём и в какой-то момент понял, что даже не слышу их. И точно: я прозевал, как исчез из кабины перепуганный до смерти Гриша. Очнулся только, когда раздался возглас дяди Феди:

– Вот и Каменск! Приехали.

– Надоел я вам, наверное, хуже горькой редьки? – улыбнулся опер.

– Нет, – говорю я, – наоборот, очень интересно.

– Здесь, Фёдор, притормози, я выйду, – он указал на остановку. – Вон мой дом, метров сто отсюда…

– Ладно, Степан, не обижайся, – водитель остановил машину и протянул ему руку, – дерьма везде хватает, согласен, а у вас его просто больше. Давай, брат, без обид. С наступающим тебя.

Милиционер выпрыгнул из кабины, помахал нам рукой и, резко отвернувшись, бодро зашагал в сторону дома.

– Мент-философ, – пробормотал Федя, – надо же. Впрочем, прав он. Милиция – это как большой чемодан без ручки. И нести неудобно, и бросить нельзя…

Я громко рассмеялся: представил дядю Федю бредущим по шоссе с огромным чемоданом.

– Ты чего хохочешь? – ухмыльнулся он.

– Представил… это… ну… человека, – соврал я, – несущего большой чемодан без ручки.

– Ага, смешно, – сказал водитель и вырулил на трассу.

– Слушайте, дядь Федь, а может, музыку послушаем? – предложил я.

– Врубай, – согласился он, – только художника. Классные у него песни.

Я нажал на кнопку.

«Впрочем, в моём, тогда ещё детском, воображении я был недалёк от истины: письма пришли тогда, когда отца уже не было в живых. Письма всё приходили и приходили. С войны письма шли долго. Я любил рассматривать их, будучи уже подростком, пытаясь по касаниям карандаша представить себе образ отца. На пожелтевшей бумаге, как на состарившейся акварели, проступали фрагменты пейзажей, портретов и натюрмортов».

Тёмная ночь.

Только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах,

Тускло звёзды мерцают.

В тёмную ночь

Ты, любимая, знаю, не спишь

И у детской кроватки тайком

Ты слезу утираешь.

Как я люблю

Глубину твоих ласковых глаз.

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами…

Маша: Где ты, мой родной? Далеко?

Я: Еду. Уже в Ростовской области.

Маша: Ура! Значит, скоро будешь?

Я: Не очень скоро. Ещё около трёхсот километров.

Маша: С ума сойти. Ты уже трое суток добираешься.

Я: Потерпи немного.

Маша: Так терплю. Устал, мой котик?

Я: Всё нормально.

Маша: Целую.

Я: Целую. Скоро увидимся.

– Маша? – спросил Федя.

– Угу.

– Волнуется?

– Есть такое! – ответил я и вдруг вспомнил обещание своего спутника: – Дядь Федь, вы так и не рассказали мне, как за рулём уснули. Расскажите, а.

Фёдор насупился, что-то долго-долго вспоминал, затем начал свой рассказ.

– В середине восьмидесятых годов я уехал в Сибирь за длинным рублём.

– За каким рублём? – не понял я.

Фёдор рассмеялся:

– Вот смотрю я на вас, нынешних, и поражаюсь. Вы действительно живёте в другой стране. То, что моим ровесникам понятно как день и ночь, вам на каждом шагу приходится разжёвывать…

– Ну извините, дядя Федя, – виновато произнёс я. – Я действительно…

– Да не извиняйся, Миха, – добродушно сказал он. – Я не к тому, что вы тупые или ничего не понимаете. Здесь нет ничего такого сверхъестественного. Просто жизнь настолько поменялась, что мы, вернее, вы, твоё поколение, или, наоборот, мы (что-то я совсем запутался, ну да ладно) как бы попали в другую страну. Понимаешь?

– Ну примерно, – кивнул я. – Типа очередей за колбасой. Верно?

– О! Точно, – вскрикнул водитель. – Молодец. Да, вы понятия не имеете, как это – доставать колбасу или масло. Стоять в очереди за сахаром или кому-то набить морду за то, что тот попытался бутылку водки купить без очереди. Это трудно, конечно, представить.

– Дед рассказывал, что у вас раньше дефицит был даже на книги.

– Какие книги? Миха, дорогой ты мой. Я трусы себе по блату покупал. А ты говоришь, книги. Книги-то ладно. А вот мыло, зубная паста, стиральный порошок – как без них? А всё приходилось выискивать, доставать.

– Ну а вы жалеете, что СССР не стало? – спросил я.

– А ты это к чему спрашиваешь? – удивился Федя. – Тебе какая разница? Или любопытство?

– Да вы понимаете, в чём дело, – говорю я, – мне часто приходится слышать разные мнения. Мы живём все вместе: я, папа, мама, дедушка и бабушка. Ещё Лилька с нами жила. Но она вышла замуж. Так вот, мы живём теперь впятером, не считая Машки и Макара…

– Какой Машки?

– Это кошку и кота у нас так зовут, – рассмеялся я, заметив на лице водителя удивление.

– Эт ты что, кошку в честь своей девчонки назвал, что ли? А она не обидится?

– Да нет, ну что вы, дядя Федя, – я ещё сильнее рассмеялся. – Дурак я, что ли, в честь девушки кошку называть. Просто так совпало. Раньше назвали кошку Машей. А тут Маша настоящая приехала. Мне, знаете, как было неудобно, когда приехала моя Маша. Но всё обошлось. Она девчонка с чувством юмора. На такие мелочи внимания не обращает. Да и глупо на это внимание обращать. У нас в посёлке есть один пацан, так он со своей девчонкой поссорился, знаете, из-за чего? Умора, честное слово.

– Из-за чего?

– Родители девчонки решили завести себе поросёнка. Светка понятия об этом не имела. Ну что, родители будут докладывать ей? Купили, да и купили. Она узнала об этом дня через три, когда услыхала, как этот поросёнок визжит в сарае. Ну, узнала, что поросёнка Борькой зовут. Она вечером говорит своему парню: «Борька, а у нас поросёнок дома живёт, его тоже Борькой зовут». Представляете, этот придурок как надул губу, так с лета со Светкой и не разговаривает. И что вы думаете? Его из-за этих обидок пацаны теперь поросёнком дразнят.

– Есть такой закон, Миха, – закивал Федя. – Чем больше ты реагируешь на кличку или если тем более обижаешься на неё, тем прочнее она к тебе прилипнет.

– Да, – согласился я. – Дед тоже об этом говорил. Поэтому я всегда делаю вид, что не расслышал какую-либо колкость в свой адрес. Кстати, в интернете то же самое.

– Слушай, – оживился он, – а ну расскажи мне про интернет. Все жужжат, жужжат про него, а я ничего не знаю о нём.

Я посмотрел на него с подозрением. Думаю, опять прикалывается, что ли? Фёдор, заметив мою растерянность, ухмыльнулся и спрашивает:

– Ты что на меня как на Деда Мороза смотришь?

– Думаю, – отвечаю, – снова меня разыгрываете или и впрямь ничего не знаете об интернете?

– Да ладно тебе, – говорит он. – Серьёзно…

– Сами говорите, дочке уже шестнадцать. Она что, не пользуется интернетом? – всё-таки с недоверием спросил я.

– Пользуется, конечно, – вздохнул Федя. – Только я с ней вижусь очень редко. Не до интернета нам. Я почти всё время в дороге. Видимся мельком. То я поздно возвращаюсь, она уже спит. То она рано в школу уходит, я сплю.

– А выходные у вас есть? – удивился я.

– Некогда отдыхать, Мишка. Будешь много отдыхать – будешь много голодать. Какие к чёрту выходные? Я вот лет пять в отпуске не был. Пришёл к хозяину, говорю: может, отпуск взять? А он мне: зачем тебе в отпуск? Ты и так всё время в отпуске. Действительно, думаю. Отпуск отгуляю, деньги прогуляю, а потом что? Снова навёрстывай. Юлька уже взрослая совсем (дочка моя), ты знаешь, сколько денег нужно, чтобы нормально одеваться, питаться и хотя бы тот же интернет покупать? Так что, Миха, не до выходных, не до отпусков мне сейчас. Юлька в институт готовится, репетиторы там какие-то с ней занимаются. Этим всем мать у нас командует. А я только вот баранку кручу сутками. Ну, так что? Про интернет давай рассказывай…

– Хитрый вы, дядя Федя! – Я шутя погрозил ему пальцем.

– С чего ты взял? – вздёрнул он брови.

– Да вы мне ещё в Тульской области обещали рассказать, как за рулём люди засыпают, но так всё и уходите от этой темы.

– Миш, да я вот только что тебе и рассказал. Ты, наверное, не понял.

– Угу, не понял, – признался я.

– Водила пашет сутками, чтобы заработок приличный был, вот и засыпает за рулём. Дорога – она же монотонная. Бежит перед глазами, как серая лента. Час бежит, два, три, четыре, и в конце концов мозг человека – бац! – и отключился. Глаза вроде открытые, а мозг уснул.

– Так бывает? – удивился я.

– Именно так и бывает, – подтвердил шофёр и продолжил свой рассказ. – Я тогда в тайге лес возил. Можно было работать сутки через двое, то есть сутки отработал, два дня отдыхаешь. А можно было сутки через сутки: сутки поработал, сутки отдохнул – и вперёд, снова в тайгу. Вот это и называлось «длинным рублём». Понял?

– Угу, – ответил я.

– Теперь давай ты рассказывай про интернет, – он хлопнул меня по плечу.

– Если хотите, я могу и показать, – предложил я.

– Хорошо, – согласился мой спутник, – может, перекусим?

– Я бы не отказался, – согласился я.

– Сейчас найдём площадку и остановимся.

Минут через двадцать мы припарковались на специально отведённом месте и приступили к обеду. Баба Фрося приготовила нам всяких вкусностей: варёные яйца, солёные огурцы, жареную курицу, хлебные лепёшки, даже банку варенья…

– Молодчина бабулька. Вот умница, – потирая руки, приговаривал Федя. – Вот это тормозочек. Вот это да. М-м-м, – хрустнул он огурцом, – как, ты говоришь, её зовут?

– Баба Фрося, – напомнил я. – Нравится? – я кивнул на припасы.

– Не то слово, – набив полный рот, смешно прошепелявил он, – домашнее оно и есть домашнее. Вот что нужно кушать, Миха. А все эти колбасы-балабасы в сторону. А это что такое?

– Кисель, – попробовав, ответил я.

– Продуманная бабушка, – рассмеялся Фёдор. – Слушай, а чем это ты её очаровал, что она так расщедрилась?

– Я внуком её был. Родным…

– Это ещё как? – разинул рот Федя, но тут же защёлкнул челюсти, боясь выронить содержимое изо рта.

Я подробно рассказал ему историю со своим перевоплощением. Фёдор внимательно выслушал и сказал:

– Теперь всё ясно. Бабка истосковалась по дочери и внуку. Видимо, какой-то серьёзный конфликт произошёл, раз дочка столько лет нос не кажет. Да, печальная история. Вот так тянешься, тянешься, растишь вас, растишь, а вы, сволочи, вырастаете и кидаете своих мамок и папок.

– Дядь Федь, – обиженно протянул я.

– Не обижайся, я же любя. – Он погладил меня по голове. – Обидно, сынок. Очень обидно, когда дети вырастают и забывают всё то, что сделали для них родители. И главное, Михаил, – это не такая уж редкость в нашей жизни. Я тоже знаю одну старуху, недалеко от нас живёт, дети уже лет пять-шесть не появляются у неё. А она, пока те были маленькими, на трёх работах пахала, чтобы они были сыты и одеты. Видишь, как вышло. Выросли и забыли мать. Ни письма, ни звонка, ни в гости.

– Так, может, что с ними самими случилось? – предположил я.

– Если бы, – усмехнулся Федя, – так ведь с нашими общими знакомыми общаются. Я тоже поначалу думал, может, куда пропали. Всяко бывает. Но нет. Живёхоньки, здоровёхоньки, просто совести у людей нет. Свиньи. Неблагодарные свиньи. Ну да ладно, что мы о грустном и о грустном? Бог всё видит, кого надо, сам накажет. Ну, давай показывай свой интернет-драндулет.

Я вынул мобильник и принялся читать лекцию о всемирной паутине. Фёдор оказался очень внимательным слушателем. Когда мы дошли до всяких новостей, его очень заинтересовала информация об одном судебном приставе. Он так и сказал:

– Блин, это ж надо! Только, наверное, в нашей стране такое возможно…

Вы не слышали эту историю? Я о ней ещё в начале декабря читал. Какой-то судебный пристав изъял у должника арбалет, пришёл домой. Крепко выпил и давай стрелять из изъятого оружия по соседям. Ну, те, разумеется, вызвали милицию. Стрелок не успокоился и давай палить по милиционерам. Реально чуть не убил сотрудника милиции. Вот так бывает.

– Ну хоть немного поняли? – спросил я после ликбеза по интернету.

– А что тут понимать? – рассмеялся Федя. – В принципе, я догадывался, что тут всё просто, но хотелось самому пощупать и более подробно узнать. То есть, как я понимаю, любой может написать всё, что захочет, и получить ответ на свой вопрос? Правильно?

– Ну, ответ – не знаю, – пожал я плечами, – могут и не ответить, если вопрос непонятный. А написать – да. Пишите всё, что захотите. Есть сайты, где вообще нет никакой цензуры. А есть, где очень строгие правила. В общем, интернет – это как громадная страна. Тут всё есть: и магазины, и библиотеки, и кинозалы. Можно скачать любое кино, любую песню. Правда, не всегда это может быть законным.

– Я слышал мнение от некоторых, что интернет – это помойная яма. И детей туда совсем пускать нельзя.

– Нет, это неправда, дядя Федя, – возразил я. – Согласен, в интернете много грязи и всякой, даже вредной, информации. Но, как говорит моя бабушка, свинья везде грязь найдёт. Для меня, например, интернет – очень полезная штука. Я здесь могу и расписание уроков в своей школе посмотреть. Плюс с помощью интернета можно учиться. Сейчас вы здесь, – я постукал по дисплею своего телефона, – можете найти практически любую книгу и спокойно прочитать её.

– В телевизоре или телефоне читать книгу? Это же неудобно.

– Ну так распечатайте на принтере и можете читать в бумажном варианте. Я, кстати, так часто делаю. Если в домашней библиотеке нет нужной книги, я выуживаю её из «сетки» (так ещё называют интернет), распечатываю и читаю. Знаете, у меня уже небольшая библиотечка образовалась из вот таких распечатанных на принтере книг. Так что тут человек сам решает, полезен ему интернет или вреден. Вот вам, например, что хотелось бы прочитать или о ком узнать?

– Даже не знаю, – пожал плечами Федя, и вдруг его осенило. – А про художника здесь есть? Ну про этого, который поёт?

– Конечно, есть, – говорю. – Найти?

– Найди, конечно, любопытно.

Я «погуглил» и вошёл на страницу, где рассказывалось о Юрии Купере.

– Вот, – протянул я трубку, – смотрите фото. А ниже текст. Почитать?

– Валяй, – кивнул он.

– «Юрий Леонидович Купер, – начал я, – родился в 1940 году в Москве…»

– О! – перебил меня Фёдор. – Значит, в следующем году ему уже будет семьдесят лет. А ты говоришь, шестьдесят.

– Так я ж откуда мог знать? – рассмеялся я. – Ну что, читать дальше?

– Давай, давай, – подбодрил меня он. – Читай, конечно, мне так любопытно.

– «…самый успешный русский художник, – продолжил я чтение, – добившийся признания на Западе. Юрий Купер имеет на своём счету более пятидесяти персональных выставок в самых престижных галереях мира. Впрочем, кто такой Юрий Купер, знатокам искусства рассказывать не надо. Хорошо известны его великолепные «серебряные» работы со старинными молоточками, шпателями, сундуками, его тюльпаны и яблоки. Купер предпочитает рисовать старые предметы, которые покрыты паутиной, как бы обветшали и увяли, но, как осенний лист, по мере увядания приобрели яркость красок. Чем больше они отмечены временем, тем более вневременными они становятся для Купера, то есть тем очевиднее их непреходящая эстетическая ценность… И если предметы Купера являются символами в себе и в более широком смысле символами художника, то его натюрморты символизируют одиночество и оторванность художника в этом мире, одиночество, дарованное ему его же творческим даром.

А есть ещё спектакли в Европе и Америке, где ему принадлежат сценография и костюмы, ювелирные коллекции, оформленные во Франции и России интерьеры, книги, инсталляции, выставки скульптурных и живописно-объёмных работ «Маленькие сценки в интерьере».

Юрий Купер – автор книги «Московский натюрморт», которую написал в 1975 году в Нью-Йорке.

Пьеса «Двенадцать картин из жизни художника» – первая и единственная. Постановка пьесы в МХТ имени А. П. Чехова – мировая премьера.

Юрий Купер работал над сценографией спектакля «Борис Годунов» в Большом театре вместе с режиссёром Александром Сокуровым…» Ну как? Интересно? – спросил я.

– Конечно, интересно! Ещё бы! Да, непростой мазила какой-то, – выпятил губу Фёдор. – Очень интересно. Спасибо тебе, Михаил.

– Это вам спасибо за то, что везёте меня, – улыбнулся я и зевнул.

– Спать хочешь? – спросил водитель. – Забирайся на спальник, вздремни.

«…Мне нравится быть в роли отсутствующего путешественника, эмигранта, плывущего вокруг света в каюте с зашторенными окнами, не выходя на берег. Приоткроешь штору, а за ней только дождь и линия горизонта. И я нередко спрашиваю себя: где я? кто я?»

Я приоткрыл штору нашего степного корабля и увидел за окном океан. Дождь. Линия горизонта, подчёркнутая лунным маслом…

Дождь лил не переставая. И всё усиливался и усиливался. Внезапно через всё небо полоснула молния, да такая яркая, что вокруг всё на мгновение превратилось в день. Обычно сразу после всполоха молнии снова наступает темнота, но тут случилось чудо: свет остался и на небе даже появилось солнце. Удивительное превращение! Вы встречали когда-нибудь такое явление? Это ж надо – вечер, темень и вдруг на тебе: день. Яркий, солнечный, красивый. Я вгляделся через окно в степь: а это уже и не степь вовсе. Как такое могло случиться? Я протянул руку, чтобы коснуться стекла, но его не оказалось – моя рука нырнула дальше и прикоснулась к трепещущему парусу. Наш Кам АЗ-КАЗАК превратился в парусник. Я стоял на палубе с огромным биноклем в руках и пристально вглядывался вдаль. О боже! Неожиданно на линии горизонта я увидел тоненькую фигурку девушки в белом платье. Я едва не вдавил окуляры бинокля себе в глаза, пытаясь узнать в девчушке свою Марию. Но, увы, это была не она. Но если это не она, зачем она машет мне рукой? Что случилось? Кто она, эта дерзкая девчонка? Почему она зовёт меня? Какое ей дело до меня? Смотрите-ка, размахалась. Нечего мне тут махать, у меня девчонка есть, я её люблю. А вдруг… Я даже испугался. А может, там, за горизонтом, всё будет иначе? Может, не стоит торопиться да лезть за этот чёртов горизонт? А вдруг там всё по-другому? Здесь всё понятно, всё разложено по полочкам: папа, мама, бабушка, дедушка, сестра, соседи, друзья, учителя, здесь же вот и моя Машка… А там? Ведь мы никогда не знаем и не видим, что там творится, за этой линией. Откуда эта пигалица вынырнула? Смотрите, какая настырная, всё машет и машет мне, зовёт меня… Будь что будет, я тоже помахал ей в ответ. Она так обрадовалась и тут же направилась ко мне. Девушка стояла в большой белой лодке, в которой кроме неё сидели несколько человек и усиленно гребли вёслами. В воде отражались солнце и многочисленные облачка, похожие на какие-то диковинные цветы. Через некоторое время лодка остановилась напротив нашего катера, и девушка ловко перебралась из лодки к нам на палубу.

– Что же ты, Мишечка мой, так долго думал? – вдруг заговорила девчонка Машкиным голосом и, сильно тряхнув головой, рассыпала по плечам волосы.

Вот я тупица. Да как же я её не узнал? Это же моя Машка.

– Милая моя, родная девочка, прости меня, бездарного и тупого путешественника. Не узнал, не узнал, не узнал…

– Ладно, не кори себя, – погладила меня Машка по голове, – приезжай скорее, я же жду тебя. Как ты долго добираешься…

– Да вот видишь, милая, – я раскинул в стороны руки, – то одно, то другое, ну никак быстрее не получается.

– Старайся, мой мальчик, старайся, я так переживаю.

Вдруг я заметил на палубе какой-то шевелящийся свёрток.

– Что это там у тебя? – испуганно спросила Маша.

Я бросился к пакету, разорвал его, и оттуда появился живой гусь. Вот это фокус. Вроде баба Фрося говорила, что он неживой. Как он тут оказался?

– Да это гусь! – объявил я. – Новогодний гостинец.

– Ты что, Миш, – удивилась Маша, – какой же это гусь? Ты что, лебедя от гуся не можешь отличить?

Гусь, то есть… теперь уже лебедь, недовольно вытянул шею, словно пытаясь ущипнуть меня за ногу, приблизился к Марии, та села на него верхом, и лебедь поднял её высоко в небо.

– Маша, Маша-а-а! – закричал я. – Вернись! Ма-а-ша-а-а!

В это самое время из трюма вылез Федя и громко рассмеялся:

– Эка прибило тебя, Миха. Ты чего орёшь-то? Куда ты там её выпроводил?

– Кого? – не понял я спросонок.

– Ну Машку свою. Что там тебе приснилось?

Наконец-то я сообразил, что это мой очередной сон.

– Улетела, – буркнул я, протирая глаза.

Из динамика раздался знакомый голос художника: «Дождь всегда вызывает у меня тревогу, как будто перед открытием тайны, предчувствия чего-то. Это чувство объяснить себе я никогда не мог. Что-то похожее на испуг, жалость к самому себе, в общем, то, что называют одиночеством. Я люблю в дождь сидеть в этом кафе. Потемневшие зеркала, в которых ничего не отражается, облупившаяся позолота на рамах, закопчённый потолок, не хватает только лампочки на пыльном шнуре, горящей вполнакала, и обгоревших спичек, приклеенных к потолку. И ещё раз я вдруг поймал себя на мысли, что я не помню, где я и кто я».

Проснувшись окончательно и заметив за бортом городские огни, я спросил:

– Дядь Федь, уже приехали?

– Практически да. Слушай, Миха, я тебя высажу у старого автовокзала. Там возьмёшь такси – и вперёд. Где твоя дева Мария живёт?

– Улица Добровольского…

– А-а, это микрорайон Северный. Здесь, кстати, не очень-то далеко. Вытащи свой диск, а то снова забудешь.

– Дядь Федь, если вам он понравился, оставьте диск себе, – предложил я, – у меня ещё есть дома один. Юрий Леонидович подарил один маме, другой – папе. Так что у нас два.

– Даже как-то неудобно. Диск-то для друзей…

– Ну мы же теперь с вами друзья? – сказал я.

– Ну ладно, спасибо тебе. Хороший ты пацан. Молодец. Я рад, что познакомился с тобой. Да, запиши мой адрес, телефон… Если что, звони.

Мы обменялись телефонами, адресами, и тут я вспомнил о гусе.

– Ой, дядя Федя, у меня для вас ещё один подарок.

– Какой? – насторожился мой спутник.

– Вот, – я вынул из рюкзака большой свёрток и положил на спальник, – это гусь.

– Что ещё за гусь?

– Ну, баба Фрося мне в дорогу дала, – пояснил я. – Да вы не волнуйтесь, он свежий, ещё сегодня утром бегал по двору.

– Да я-то не волнуюсь, – говорит Федя, – но извини, гуся не возьму.

– Почему? – удивился я.

– Потому что это крохоборство какое-то, а не подарок.

– Это ещё почему кро… хро… хробор…

– Ну как я могу взять гуся? Старуха тебе его подарила, а я заберу. Да он мне поперёк горла встанет, твой гусь. Ты чего, сынок? – Он развёл руки в стороны.

– Дядь Федь, придётся взять, – настаивал я. – Сейчас всё объясню. И думаю, вы меня поймёте.

– Ну хорошо, – согласился водитель. – Объясни. Только…

– Погодите, погодите! Понимаете, тут какое дело. Я к Машке домой не пойду, потому что там её родители.

– Почему? – удивился Федя. – Проехал тыщу километров, чтобы на улице с девкой погулять? Ты чего, Миха? В своём уме?

– Нет, не по улице. Машка отпросилась у родителей встречать Новый год у подружки. А у той родители уехали, и мы будем встречать Новый год вчетвером: я, Маша, подруга и её парень. Вчетвером. Все свои – в смысле ровесники. Понятно? А Машкины родители даже не узнают, что я приезжал в Ростов, иначе это сразу станет известно моим родителям. А если мои родители узнают, то… понимаете… ну… Дядя Федя, этот гусь ну не в тему.

– Почему не в тему? Пусть положат его в холодильник и после праздников съедят.

– Ну как вы не можете понять? – развёл я руками. – Этот гусь нарушит всю нашу конспирацию. И всё всплывёт…

– А ты думаешь, без этого бедолаги гуся никто ничего не узнает? – рассмеялся Федя.

– Да как же они узнают? – удивлённо спросил я.

– А домой как ты поедешь? Снова на попутках?

– Нет, у Машкиной подружки есть взрослая сестра. Она пообещала меня посадить на автобус до Москвы. Там всё просто. Возьмите, дядь Федь, гуся. Очень вас прошу.

Он думал несколько минут, вздыхал, косился на меня, чесал затылок.

Ура! Всё же мне удалось уговорить дядю Федю. Гусь поехал к нему домой. К тому времени мы подъехали к автовокзалу. За окном дождь так и лил.

– Ничего себе, – рассмеялся я, – ну у вас и Новый год. В Москве всё снегом завалило, а здесь ливень. Как на экваторе. Я вдруг вспомнил строчку из песни: «Тает снег в Ростове, тает в Таганроге…».

– У нас частенько такое бывает. Что поделаешь? Юг России. Ну так что? Бывай!

– Спасибо вам большое. Вы так меня выручили. Очень вам благодарен. Всего вам доброго. С Новым годом! Привет вашей семье. Будете в Москве – звоните. Пока…

Я выпрыгнул из кабины и, набирая на ходу Машкин номер, зашагал в здание автовокзала. Недалеко от входа стоял парень лет пятнадцати. Я обратился к нему:

– Привет!

– Здорово, – приветливо ответил мне парнишка.

– Не подскажешь, где можно цветы купить?

– Подскажу, – ответил он. – Здесь рядом. Пойдём покажу.

– Минутку, – говорю, – я в туалет заскочу. Хорошо?

– Давай, я подожду.

Прикосновение одиннадцатое

Выйдя через несколько минут из здания вокзала, я покрутил головой, но парня и след простыл. Я прошёлся взад-вперёд вдоль торца здания, и вдруг из-за угла, запыхавшись, выскочил тот самый юноша.

– Ой, – воскликнул радостно я. – А я думал, ты ушёл.

– Да тут такая фигня случилась, – начал объяснять мне он, – младший брат ждал меня в подсобке у строителей, ну и полез на какой-то шкаф. Шкаф упал и придавил ему ногу. Я не могу сам поднять его. Помоги, будь другом.

– Так давай веди скорее, – вскрикнул я. – Что же ты медлишь? Может, скорую вызвать?

– Да погодь ты со скорой, давай сначала вытащим его, может, ничего страшного нет. Бежим! Это вон, рядом здесь! – крикнул пацан и указал рукой на стройку.

Подсобка действительно оказалась недалеко, метрах в ста от автовокзала. Парнишка вбежал в помещение первым, я – за ним. В подсобке было темно. На полу кто-то лежал и тихонько стонал. Мой «проводник», вбежав, крикнул ему: «Всё в порядке!». Затем, отойдя в сторону, обратился ко мне:

– Ты тащи его за куртку, а я попробую шкаф приподнять!

Я наклонился над лежащим пацаном, но, не успев прикоснуться к нему, почувствовал сильный удар по затылку и тут же потерял сознание. Очнулся связанным по рукам и ногам. К моему удивлению, боли не было, только трясся от холода. Связан я был скотчем. Через щель в двери на пол падал луч. Я зубами перегрыз путы на руках, затем освободил ноги. Встал, осмотрелся. Ни рюкзака, ни обуви, ни куртки, ни свитера, ни шапки. Я бросился к двери, но она оказалась запертой. У самого порога я заметил какие-то ботинки и тут же натянул их на себя. Что делать в такой ситуации? Я пришёл в ужас, когда понял, что у меня теперь нет ни денег, ни телефона, ни одежды и что я заперт в какой-то холодной подсобке. Я принялся колотить в дверь, но через несколько минут понял, что всё тщетно.

«Накаркал, – подумал я. – Сам же говорил, когда гостил у бабы Фроси, что, мол, чёрт с вами, украдите у меня всё, что захотите, только ветеранов не трогайте».

Только вы не подумайте, что я от своих слов отказываюсь. Нет. Ещё раз повторю: «Украдите у меня всё, что захотите, ограбьте меня, заберите всё! Только ветеранов не трогайте».

Я снова покричал в пустоту. Меня никто не слышал. Стало, как мне показалось, ещё холоднее, а на мне джинсы и майка. Обследовав своё узилище, я обнаружил в углу какую-то тряпку, пропахшую керосином. Пусть она чем угодно пахнет, подумал я и укутался, словно в одеяло. Дрожу… Вспомнил выражение и мысленно добавил: дрожу как осиновый лист. Ну всё, думаю, замёрзну здесь на фиг. Вот это купил цветочки. Букет из ростовских «незабудок» называется. Что делать? Скажите, что бы вы стали делать, окажись в моём положении? В книгах я не раз читал, что сдаваться нельзя до последнего. За жизнь нужно бороться до конца. Вспомнил басню (или сказку) про двух лягушек, которые упали в кувшин с молоком. Затем – графа Монте-Кристо. Иными словами, кого я только в тот момент не вспоминал. Вы, наверное, думаете, сейчас Миша начнёт героя из себя корчить. Ничего подобного.

Врать не стану. Да и тут такая ситуация: соври – вы сразу поймёте. Словом, я испугался. Что душой кривить? Очень испугался. Хотя (не лгу) почему-то больше боялся даже не за себя, а за маму. Я представил, как меня, мёртвого и холодного, выносят из этого вонючего сарая и кладут на тротуар. Мама моя бросается ко мне, падает на колени, обнимает меня, целует, пальцами ворошит мои волосы и кричит… Кричит, как та несчастная женщина на трассе «Дон». «Сыночка, кровинушка моя родная, зачем ты так рано покинул меня, родненький ты мой. Проснись, сыночек! Миленький мой! Мишенька! Мальчик мой!» Честное слово, больше всего меня страшило именно это.

То ли на улице стало холодать, то ли это страх так подействовал, но меня стало трясти ещё больше. «Нет, – думаю, – надо время от времени всё-таки стучать в дверь и кричать. Всё равно рано или поздно кто-то должен будет услышать». Я пнул несколько раз по двери и крикнул в щель: «Люди! Помогите! На помощь!».

Тишина.

Вдруг на полу, у самой двери, я заметил какие-то небольшие прямоугольные предметы. Наклонился, дотронулся: что это? Да это же книги! Я поднял с земли книжки: это оказались моя книга – подарок Машке, «Мёртвые души» и «Рождественские стихи». Видимо, их сюда вбросили через щель после закрытия двери.

«Надо же, – подумал я, – книги оставили… А почему они их выбросили? Странно».

Из-за двери сильно дуло. Я, спрятавшись от холодного воздушного потока и прижав к себе книги, забился в угол, решив перед новым наступлением на дверь набраться сил.

И тут случилось такое, что предвидеть было совершенно невозможно. Откуда-то издалека до меня донеслась знакомая песня: «Знаю, встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось…». Кто это? Кто поёт?

Неожиданно дверь распахнулась, под потолком загорелась лампа, и в подсобку вошла моя Маша. В белой шубе до пят, на голове – ярко-красный мохнатый шарф. В левой руке она держала крошечную ёлку, а в правой – синий мешок с нарисованными на нём серебристыми снежинками. Я хотел вскочить, но ноги перестали меня слушаться. Я медленно протянул ей навстречу свинцовую руку, но Маша стояла как вкопанная, пристально разглядывая моё несуразное одеяние.

– Маша, – выдавил я с трудом, – Маша, как ты узнала, что я здесь?

Но она не отвечала, видимо, шокированная моим видом.

– Мария, девочка моя! Любимая! Это я, Миша. Ты не смотри на мою одежду, меня обманули, Маша.

Вы видели мультик или художественный фильм «Снежная королева»? Так вот тем, королевским, голосом Машка мне отвечает:

– А я тебя предупреждала, что это очень опасно, но ты не послушался меня.

– Так я же тебя хотел увидеть, Мария! – простонал я. – Я люблю тебя.

– Теперь ты убедился, до чего может довести тебя твоя любовь?

– Что с тобой, Маша?

– Ха-ха-ха! – Машка вдруг превратилась в Наталью, не верившую в любовь, и, подойдя ко мне вплотную, выпалила прямо в лицо: «Любовь – дерьмо!».

– Нет! Нет! Нет! – громко закричал я и проснулся.

Думаю, такое случалось не только со мной. Я уже понимал, что это всего лишь страшный сон, но всё равно почему-то пялился на потолок и какое-то время думал, почему же погасла лампа. Наконец-то я очнулся полностью, вскочил и быстрым шагом заходил по своей «камере». «Нет, дорогой Миша, так дело не пойдёт, – мысленно корил я себя, – разве ты не знаешь, что в холоде нельзя спать? Ты можешь никогда больше не проснуться. Не сдавайся, никогда не сдавайся. Слышишь меня? Что же ты так? Тем более что сегодня в Ростове целый день шёл дождь. Мороза нет. Радуйся, тебе крупно повезло. Не расслабляйся. Собери свою волю в кулак. Должен быть выход. Должен быть. Ты умный пацан. Соображай. Ты обязательно найдёшь выход из этого дурацкого положения…»

И тут я вспомнил мудреца Василия Петровича (мы с ним лежали в больнице в одной палате), который предупреждал меня: «Умный найдёт выход из сложной ситуации, а мудрый в неё никогда не попадёт!». Да, до мудрости мне ещё ой как далеко. Одним словом, тупица…

Я снова подошёл к двери и, ни на что не надеясь, тихонько крикнул: «Помогите!». И вдруг к двери подбежала собака. Она понюхала дверь, посопела в щёлку, скульнула и, отбежав от двери метра на два, села на тротуар. Прищурив один глаз, я стал рассматривать эту единственную живую душу. «Интересно, что за порода? Наверное, обыкновенная дворняжка, – подумал я и сам себе удивился: – Ну ты и придурок, Миха. Сам скоро в ледяную скульптуру превратишься или, как говорит Фёдор, надуешь боты, а думаешь о какой-то фигне: какая порода у собаки. Да какая тебе разница? Ты ори погромче, пока совсем тут не околел…»

Я тихонько свистнул и стукнул в дверь. Моя беспородная гостья вдруг громко залаяла и, видимо, на всякий случай отбежала ещё на несколько метров. Я снова позвал её и стукнул ногой в дверь. Собака залилась ещё громче. «Давай-давай, милая, гавкни погромче, пожалуйста! Только не уходи…» Она, как будто услышав мои мольбы, не только не прекратила лаять, но, задрав высоко морду, завыла. Разглядывая через щель беспокойное животное, я вдруг поймал себя на мысли, что вижу знакомую картину. Где-то я это уже видел. Ну точно! Это же картина у папы в кабинете. Называется «Свет во тьме». Только там морда волка (или волчицы) на фоне луны, а здесь морда (впрочем, ничуть не хуже картинной) собаки на фоне фонаря, качающегося под козырьком здания напротив.

Если бы здесь был мой дед, он повторил бы: «Везёт дуракам и смелым людям!». Не знаю, кем вы сейчас меня считаете, но к двери подошли пацан и девчонка. Он примерно моего возраста, а она совсем мелкая, лет шести-семи.

– Эй! – крикнул мальчишка. – Кто там?

– Миша меня зовут, – отвечаю. – Вы не могли бы открыть дверь?

– А как ты там оказался? – спросил парень, трогая рукой навесной замок.

– Попросили помочь, – отвечаю я, – поднять какой-то шкаф, а потом… ну, в общем, меня обманули… меня ограбили…

– А-а-а! – рассмеялся пацан. – Всё ясно: тебя по ходу Басмач выставил. А зачем ты попёрся в этот сарай? Ты чё?

– Откуда я знал, – говорю, – я вышел из автовокзала, подходит парень, говорит, что так, мол, и так, ну, короче… так получилось. Слушай, – предложил я, – а ты не можешь дверь открыть? Или позвать кого-нибудь? Ведь я тут замёрзну до утра. Да и завтра же никого не будет. Все будут Новый год встречать.

– Чё у тебя отобрали? – спросил пацан.

– Всё! – говорю.

– Ты что, совсем голый там? – удивился парень.

– В джинсах и майке…

– Вот скотина! – ругнулся мальчишка и добавил: – Это я не тебе. Басмач – рожа беспредельная. Они недавно пьяного мужика на улице раздели, тот умер в больнице, обморозился. Сейчас, погоди.

Парень повертел навесной замок, постукал им о дверь.

– Замкнули они тебя, – говорит. – Ладно, ты подожди, я попробую что-нибудь придумать. Может, сорвём замок. Если не смогу, позову Сухаря. Он такие замки щёлкает как семечки.

– Может, милицию вызвать? – спрашиваю я. – А они…

– Ты чё, чувак? – перебил меня парень. – За кого ты меня принимаешь? Я же пацан, а не какой-то непуть…

– Извини, – сказал я, догадавшись, что парень явно не из кадетского училища. – Тормознул. Тебя как зовут?

– Краб, – буркнул парень и пояснил: – Это погоняло моё. Короче, щас чё-нибудь сообразим, жди. Танюха с Кроликом подежурят тут возле тебя. Я скоро вернусь, – крикнул он издалека.

Девчонка подошла вплотную к двери и, просунув свою крошечную ладонь в дверную щель, спросила:

– Замёрз?

– Да, – отвечаю и стучу зубами.

– Держись за ладошку, – предложила девочка. – Мне когда холодно, я всегда за Димкину ладошку держусь, и мне становится теплее.

Я аккуратно обеими руками взял ладонь и, сам не зная, почему, поцеловал тоненькие пальчики. Девчонка весело рассмеялась и спросила:

– Ты что там делаешь? Руку мне целуешь, что ли?

– Угу, – говорю.

– Ты как моя мама, – рассмеялась Таня, – она всегда мне пальчики целовала.

– А где твоя мама? – спросил я.

– В тюрьме, – ответила девочка таким спокойным голосом, словно её мать ненадолго отошла в магазин. – Они с папой «дурью» торговали, вот их и посадили.

– Чем торговали? – сразу не сообразил я.

– Трава такая есть, «дурь» называется. В первый раз не посадили, а во торой раз посадили. Мы теперь с Димкой у бабушки живём. Тут, недалеко от автовокзала.

– Димка – это Краб? – спрашиваю.

– Ну да, – кивнула девчонка. – Это мой брат. А Краб – это у него такая кличка… Ой, то есть кликуха. Нельзя про людей говорить «кличка», Димка ругается. Говорит, кличка у собак, а у людей кликухи. А у тебя есть кликуха?

– Нет ещё, – улыбнулся я. – Хотя, наверное, есть по фамилии.

– Так и у Димки по фамилии. У нас фамилия такая: Крабовы. А у тебя? Как твоя фамилия?

– Миров, – отвечаю. – Друзья меня зовут Мирный. Миша Мирный.

– Какая смешная у тебя фамилия, – хмыкнула девчонка.

– Ну, какая есть… Фамилии не выбирают.

– У меня тоже кликуха есть, – гордо заявила Танька и добавила: – Крабушка. Так меня Димкины друзья называют.

Такая тоска на меня навалилась, так защемило в груди, чую, на глазах слёзы появились. «Ну, хватит нюни распускать, – мысленно приказываю я себе, – придёт пацан, а ты тут весь в соплях. Хорош!»

– А что за кролик? – спрашиваю, вспомнив Димкину фразу.

– Так вот же он! – Девчонка кивнула куда-то в сторону. Я попытался всмотреться, но не увидел никакого кролика. – Это он тебя нашёл. Умный пёсик. Баба Зина как-то шла пьяная домой и уронила кошелёк. Так вот Кролик подобрал его и нёс до самого дома. Бабушка потом ему даже подарок купила – корм собачий.

– Так это пёс?! А почему кролик-то? – удивился я.

– Кролик, когда сильно голодный, морковку ест. Мы с Димкой крадём тут овощи с рынка. Димка с продавцом разговаривает, а я подкрадываюсь сзади и беру, что поближе лежит. Мы раньше в супермаркете продукты добывали, а теперь нас туда не пускают. Но на улице даже удобнее. Ну как ты там, согрелся?

– Да, – соврал я, чтобы не обидеть девочку, – спасибо.

– Вот видишь, – улыбнулась она, – я же говорила тебе, что поможет. А вот и Димка идёт… Отпускай мою руку.

Я даже не заметил, что крепко сжимал Танькину руку. Краб принёс гвоздодёр и приступил к работе, пытаясь сорвать замок. Затея эта удалась ему только минут через десять, когда я уже совсем потерял надежду. Замок бухнулся на асфальт, и дверь моей тюрьмы распахнулась.

– Заходи, – скомандовал Дима сестре, – скорее, тут и так холод собачий. Кролик, ко мне!

Они все втроём, включая Кролика, вошли в мою темницу, затворили за собой дверь, и мне показалось, что стало вдруг теплее. А может, и не показалось. Скорее всего, так оно и было. Когда люди помогают друг другу, вокруг образуется дополнительная энергия и становится теплее. Я так думаю.

– Ну что? – усмехнулся Краб. – Нарвался на Басмача? Да, пацан, лоханулся ты. Сам-то откуда?

– Из Москвы, – отвечаю.

– Чего? – воскликнул Димка. – Откуда?

– Из Москвы, – повторил я.

– Ты гонишь? – не поверил он.

– Нет, не гоню. Правда…

– В смысле приехал из Москвы или там живёшь?

– И приехал, и там живу, – отвечаю и пытаюсь улыбнуться.

– Ни фига себе! – свистнул парень. – А сюда-то чего припёрся?

– В гости, – вздохнул я. – Девчонка у меня тут живёт…

– А она знает, что ты здесь?

– Знает, – говорю. – Ну, что в Ростове я уже… А где именно, не знает. Телефона же теперь у меня нет. Как я ей позвоню?

– Ты крутой, наверное, там, в Москве? – ухмыльнулся Краб. – Мобильник, походу компьютер дома, игры всякие. Да?

– Ну да, – ответил я как-то виновато, словно я всё это украл у Димки.

– Ясно, – он хлопнул меня по плечу и, сняв с себя куртку, протянул мне: – На, пока накинь на себя. А это что у тебя за коцы? – заметив на моих ногах странную обувку, спросил Димка.

– Мои угги пацаны забрали, а эти коцы, как ты говоришь, тут оставили.

– Переобулись прямо здесь, суки, – рассмеялся Димка. – Ладно, пока надень куртку…

– А как же ты? – говорю.

– Ты за меня не волнуйся. – Он снова ударил меня в плечо. – Посидите тут с Танюхой, я схожу что-нибудь поищу тебе из шмоток. Крутых не обещаю, но хоть не замёрзнешь.

Таня уселась на какой-то ящик, прижалась к собаке и, обращаясь к ней, приказала: «Сидеть смирно, Кролик!». Заметив рядом со мной книги, она спросила:

– А это что у тебя за книги? Где ты их нашёл?

– Почему нашёл? – улыбнулся я. – Это мои. Эти, как их… грабители… почему-то выбросили их. Они у меня в рюкзаке лежали. Хочешь, вот эти две подарю?

– Не хочу.

– Почему? – удивлённо спросил я. – Ты не любишь книги?

– Люблю.

– А почему тогда отказываешься?

– Потому что они, наверное, неинтересные, вот их и выбросили, – тут же сделала вывод Танюха.

– Это ещё почему? Как они могли сразу определить, интересные или нет? Они что, читали тут под дверью, думаешь?

– А там картинки есть? – спросила Танюха.

– Нет.

– Ну вот видишь, значит, неинтересные.

– Тань, хорошая книга может быть и без картинок.

– Обманываешь. Так не бывает…

– Ну ладно, – согласился я. – Будь по-твоему…

Какое-то время мы сидели молча. Затем девчонка тихо спросила:

– А ты Красную площадь видел?

– Видел, – отвечаю, плотнее укутываясь в Димкину куртку.

– Красивая?

– Очень.

– У нас, когда телевизор был, я смотрела парад…

– А сейчас что, нет телевизора? – спросил я.

– Нет, у бабушки сейчас вообще ничего нет. Она много водки пьёт, Димка говорит: потому ничего и нет. Раньше дедушка был жив, он ей не разрешал пить водку. Дед умер летом…

– А кто же вам готовит, стирает, убирает? – спросил я.

– Готовит Димка, а стираем я или бабушка… когда она трезвая. Убираем все вместе или я одна. И готовить я пробовала, но у меня почему-то не получается. Всё время яичница подгорает. Димка запретил мне готовить. Сказал, чтобы я не портила продукты.

– А где вы деньги берёте? – я думал, что Танька скажет: крадём. Но ошибся.

– Зарабатываем, – ответила девочка.

– Чем? – удивился я. – А сколько Диме лет?

– Двенадцать…

Меня словно по голове чем-то стукнули. Двенадцать. Почему это число всё время преследует меня? Двенадцать. Машка живёт на двенадцатом этаже, и номер дома, где мы должны были встретиться, тоже двенадцатый. Какая-то мистика.

– Так чем вы зарабатываете? – повторил я вопрос.

– Димка скульптуры делает из старой мебели.

– Это ещё как? – изумившись, спросил я.

– Мы с мусорных баков собираем всякие предметы, а Димка потом из них делает прикольные штуки. Люди покупают, мы же недорого продаём. Сегодня вот продали скульптуру «Дед Мороз». Мужик за пятьсот рублей купил. Повезло. Сегодня Новый год. Димка пообещал мне торт купить. Ты любишь торты?

– Люблю, – отвечаю.

– Я тоже люблю. Такая вкуснятина! Мама раньше нам всегда покупала. Мама у нас была богатая, у неё всегда деньги были. Жалко, что её в тюрьму посадили. Это всё менты виноваты. – Девчонка тяжело, по-взрослому вздохнула. – Димка говорит, если бы не менты, мы бы жили хорошо. А ещё он мечтает стать художником. У нас в соседнем подъезде настоящий художник живёт. Егорычем зовут. Он такие красивые картины рисует, если бы ты видел. Замки разные, реки, озёра. Церкви. Ты видел у нас на центральном рынке храм? Красивый такой. Он и его нарисовал…

– Не видел, – признался я.

– Ты что, ни разу в Ростове не был? – удивлённо спросила девочка.

– Был, но с родителями, мы в Сочи ехали и здесь ночевали…

– И не заехали в церковь? Мимо проехали?

– Так получилось, – виновато ответил я.

– Это плохо. Наша бабушка говорит: мимо храма проходить нельзя. Она когда едет в церковь, всегда меня берёт с собой. Я и креститься научилась. Хочешь, покажу? Смотри! – Танька, не дожидаясь ответа, перекрестилась и посоветовала мне: – Ты тоже перекрестись!

– Зачем? – спросил я, но, чтобы не обижать девочку, всё же сделал это.

– Как зачем? – удивилась Танька. – Чтобы больше не попадать в беду. Ты, наверное, вообще не крестишься?

– Ну… редко очень, – признался я.

– Вот видишь! – радостно воскликнула Танька. – Потому тебя и ограбили. Художник наш тоже постоянно крестится. Ты знаешь, чем он рисует?

– Чем? – спросил я с любопытством, предполагая какой-нибудь фантастический ответ, но ошибся.

– Маслом. Не веришь?

– Ну почему же не верю? – усмехнулся я, разочарованный ответом. Зато следующее заявление девчонки рассмешило меня до слёз.

– Оно такое вкусное…

– Что? Что вкусное? – Я оцепенел, представив Таньку жующей краску. – Вы что, краску ели?

– Ты что, Миша? – фыркнула Танька. – Кто же краску ест?

– Так ты же сама говоришь…

– Я говорю: масло, – перебила меня девчонка. – Ты что, глухой, что ли?

– А-а, масло, – сообразил я.

– Да, масло. Льняное. У него целая банка его. Такая большущая. Нам когда дома не на чем жарить яичницу или картошку, Димка идёт к Егорычу и отливает немного масла.

– Разве оно съедобное? – удивился я.

– Конечно, съедобное, – рассмеялась Танька. – Ты не пробовал?

– Не-а.

– Зря, – сказала Танька. – Попробуй как-нибудь. У тебя есть знакомые художники?

– Есть, – кивнул я.

– Вот и хорошо, когда у тебя не будет семечкового масла, ну… этого, как его…

– Что за семечковое?

– Ну, вот как-то оно называется…

– Подсолнечное? – подсказал я.

– Точно, – хихикнула моя собеседница, – я всё время забываю, как оно называется. Так вот, если у тебя закончится это масло, ты попроси у художника льняного и пожарь картошку. Не пожалеешь. Лучше, чем картина, зуб даю…

Танька так смешно произнесла свою клятву «зуб даю», что я не выдержал и рассмеялся, вспомнив Андрея-барсеточника. Тот тоже так говорил, но его «клятва» звучала совсем не смешно. А тут…

– Ты чего? – насупилась Танька. – Не веришь, что ли?

– Верю, верю, – успокоил я девчонку.

– А чего ржёшь тогда, как конь бургудонский?

Я снова стал смеяться. Это не девчонка, а какая-то маленькая жена юмориста Петросяна. Как скажет что-нибудь – хоть стой, хоть падай.

– Танька, что у тебя за слова такие? Какой, ты говоришь, конь? – утирая слезу, переспросил я.

– Бургудонский. Не слышал, что ли?

– Не слышал, – замотал я головой. – Ты не обижайся, я не над тобой смеюсь. Просто слова смешные.

– Ничего смешного. Так и дедушка говорил, и папа, и Димка. У нас все так говорят. И никто не смеётся.

– Ну я-то впервые слышу, вот и рассмеялся. Ладно, проехали. Не злись на меня. Может, я туплю. Не каждый же день меня грабят.

– Да, – согласилась Таня, – это нервы. Бабушка говорит, что от нервов человек не ведает, что творит.

Интересно, кто-нибудь и когда-нибудь внесёт вот такие истории в учебник обществознания? Я слушал девочку, а сердце моё колотилось так, что я боялся, как бы оно не выпрыгнуло наружу.

– Слушай, а в школу вы ходите? – вдруг вспомнил я.

– Я скоро пойду в первый класс, а Димка бросил школу. Говорит, как мать или отец выйдет, пойдёт доучиваться. Он пять классов закончил. А ты учишься?

– Да, – кивнул я. – Но сейчас ведь каникулы.

– В каком классе?

– В седьмом.

– Школа хорошая? – Танька задавала вопросы так, будто я общался со своей одноклассницей. Если бы не её малый рост и детский голос, можно было бы подумать, что рядом со мной сидит девчонка лет двенадцати-тринадцати.

– Хорошая, – ответил я и спросил: – А ты хочешь учиться?

– Хочу, – вздохнула девчонка. – Я бы могла уже и в этом году пойти в школу, но Димка сказал, что рано. Хочешь сладенького? На! – Она протянула мне конфету.

– Спасибо, – ответил я и выставил руку, но вдруг, резко отдёрнув, спросил: – А у тебя-то ещё осталось?

– Нет, – закачала головой Танька, – у меня одна.

– Так нельзя, – сказал я, отстраняя её руку, – я не возьму. Сама скушай.

– Ты что, не любишь конфеты? – удивилась она.

– Люблю, но я не могу взять последнюю…

– Это не последняя, – рассмеялась девочка.

– Как? – удивился я. – Ты же сама сказала, что у тебя всего одна конфета.

– Одна, – согласилась Таня, – но она не последняя.

– Так не бывает, – возразил я. – Если конфета одна, то она и есть последняя.

– Бывает, бывает, – она вскочила с коробки и приблизила своё лицо ко мне почти вплотную, – сегодня Димка купит мне торт и много-много конфет.

У Таньки своя теория о последней конфете.

– Ну, это когда будет, – улыбнулся я.

– Как когда? Сегодня. Он обещал. Димка сегодня купит себе крутые сигареты, а мне – торт и конфеты.

– Он курит? – спросил я.

– Да, – кивнула девочка, – но хочет бросить. Он сказал, что на Новый год покурит сигареты с ментолом и бросит. А ты что, не куришь?

– Не-а.

– И не курил? – Танька так и стояла напротив меня, я чувствовал на своём лице её дыхание.

– Ну, если честно, пробовал как-то, – признался я. – Но мне не понравилось.

– Я тоже пробовала, и мне тоже не понравилось. Мне даже плохо было. Димка, когда узнал, что я курила, поколотил меня.

– Сильно? – спросил я.

– Да нет, – улыбнулась девочка, – он сильно не бьёт. Но я притворяюсь, что мне больно. Он потом меня жалеет. Только ты ему не говори, а то обидится ещё.

А я думал, что это только я такой хитрый, когда притворяюсь, как мне страшно от маминых угроз. Танька вон мелкая какая, а тоже поняла, что своих воспитателей нужно жалеть.

– Хорошо, не скажу, – пообещал я.

– А ты, когда вырастешь, кем пойдёшь работать? – неожиданно спросила она.

– Я ещё не знаю, – соврал я. Почему соврал? По правде говоря, в этой обстановке мне было как-то неловко рассуждать о моей будущей профессии.

– Такой большой и не знаешь? – удивилась девочка. – Ты что?

– А ты кем будешь работать? – спросил я.

– Я буду Димке помогать.

– А он кем хочет стать? – спросил я.

– Водителем мусоровоза, – не задумываясь ни на мгновение, ответила Танька. – Видел такие большие машины?

– Видел. А как ты ему будешь помогать? – усмехнулся я.

– Я буду проверять, чтобы он ничего полезного на свалку не увёз, – ответила Таня. – Понимаешь?

– Что ты имеешь в виду? – удивился я. – Что за полезное?

– Ты чего? Так сильно замёрз? – Она погладила меня по голове.

– Угу, – честно признался я.

– Я вижу, что ты совсем перестал соображать, – сделала вывод моя маленькая собеседница. Ничего себе она мне комплимент отпустила. Фактически обозвала тупицей.

– Это ещё почему? – нахмурил я брови.

– Я же тебе объяснила, что Димка делает скульптуры и что ему нужны разные вещи для его работ. Понял?

– А-а-а! – рассмеялся я. – Теперь понял. Да, – согласился я, – точно, торможу немного. Слушай, а куда Дима пошёл?

– Домой, наверное, – пожала плечами Таня. – Тебя же нужно одеть, обуть. Чтобы не замёрз, да и вообще… Посмотри на себя. Ты же как бомжик какой-то.

Танька, указывая на моё странное одеяние, сама ни на минуту не сомневалась в своей одежде, словно сама она была одета в бутике.

– Что-то долго его нет, – заволновался я.

– Не переживай, – успокоила меня девочка, – придёт. А у тебя здесь невеста живёт? – неожиданно сменила она тему.

– Да, – кивнул я.

– Ты её любишь?

Я вспомнил карапуза Юрку с его мечтой о грузовике и троллейбусе. Теперь я понимаю, почему взрослые иногда от меня прятались, когда я был дошкольником. Да, я вопросов задавал не меньше.

– Люблю, – говорю.

– А она тебя? – не унималась Танька. – Любит?

– Наверное, – пожал я плечами.

– Не верь ты ей, – ошарашила меня девчушка. – Такой большой, а веришь в любовь. Не верь, я тебе говорю.

– Это ещё почему? – вытаращил я глаза.

– Потому что любви нет, – вздохнула она.

– Кто это тебе такое сказал? – опешил я.

– Димка, – ответила Таня и добавила: – Он точно знает.

– Он, может, пошутил, – сказал я.

– Нет, не пошутил, – возразила Танька. – У него тоже была невеста, но она его обманула. Говорила, что любит его, а потом стала дружить с другим пацаном.

– Ну, и такое бывает, – говорю, – может, разонравился.

– Ничего не разонравился, – Таня отошла от меня и снова села на ящик, – просто Людке нужен богатый жених, а Димка бедный. Вот она и стала дружить с другим пацаном. Так и бабушка сказала. А бабушка у нас всё знает. Она очень умная. Если бы она водку не пила, мы бы тоже были богатыми.

– А с чего она взяла, что новый пацан богач?

– Да это все знают. Его папа вот на такой машине. – Танька вскочила и, подняв руки вверх, встала на цыпочки.

– Ну, машина, – говорю я, – это ещё не богатство.

– Как это? – удивилась Танька. – Все богачи ездят на машинах.

– Ой, Танюха, всё это глупости…

– Ничего не глупости, – настаивала Таня. – Слушай, а почему ты так смешно говоришь?

– В каком смысле? – опешил я.

– Ты так говоришь, как будто чем-то подавился.

Вот это новость. Никогда не думал, что ребёнок упрекнёт меня в неправильной речи. Но тут выяснилось, что Танька имела виду. Оказывается, как нам в Москве смешно слышать «г», произносимое ростовчанами как «х», точно так же в Ростове людям режет ухо наше московское звонкое «г». Девочка тут же продекламировала на эту тему стихотворение:

– Слышал стишок? Гуси гогочут, город горит, – она изо всех сил давила на букву «г», – каждая гадость на «г» говорит.

– Почему же сразу «гадость»? – удивился я.

– Потому что Димка говорит: нормальные люди не могут так издеваться над своим горлом.

– Значит, по-твоему, я ненормальный? – нахмурился я.

– Значит, ненормальный, – согласилась Танька.

Не знаю, до чего бы мы ещё договорились с ней, но в этот самый миг распахнулась дверь, и на пороге вырос Димка с кучей какого-то тряпья.

– Ну, москвич, радуйся! – громко объявил он. – На вот, надевай. Дедовы валенки разыскал. В них точно не замёрзнешь. Надевай, надевай! Не смотри, что лужи на улице. Смотри, – он поднёс валенок прямо мне к лицу, – они на толстой резиновой подошве. А это, – Димка протянул что-то наподобие куртки, впоследствии оказавшейся телогрейкой, – это самая тёплая одежда. Правда, она грязноватая, в мазуте, дед перед смертью в кочегарке работал, ну ничего, зато тёплая очень. И шапка. Надевай. Это настоящая солдатская шапка.

Через несколько минут я стоял под фонарём-луной, а мои спасители осматривали меня со всех сторон. Кролик несколько раз подходил ко мне и обнюхивал, но каждый раз отходил в сторону с какой-то, как мне показалось, брезгливостью. Все вещи оказались велики размеров как минимум на шесть. Но то, что в них тепло, не поспоришь.

– Тебе куда ехать? – спросил Димка-Краб.

– Микрорайон Северный, улица Добровольского.

– Что же с тобой делать? – вздохнул он. – Пешком далеко, а в автобус тебя не пустят или ментам сдадут. Денег у тебя, конечно, нет?

– Нет, – виновато ответил я и добавил: – Дим, может, займёшь? Я, как только домой приеду, сразу вышлю тебе перевод. Могу даже побольше выслать, честное сло…

– Что за люди! – воскликнул Димка и сплюнул. – То ментов ему вызови, то за барыгу меня принимает. Ты чё? У вас там все такие, в Москве? – Он вплотную приблизился ко мне. – Ты хочешь, чтобы я нажился на тебе? Бабок срубил на твоей беде? Ты хоть врубаешься, что говоришь?

– Дим, извини, – стал я оправдываться, – я просто… ну, понимаешь, я… в общем, люди-то разные. А мы мало знакомы…

– Ну и что, что мало, – ответил Димка уже спокойнее. – Всё равно должен разбираться в людях. Если бы я был какой-то гнидой, разве я стал бы тебя вытаскивать из этого кандея? Подумай своими мозгами. Я это делаю не ради денег. Просто тебя, дурака, жалко. Скажешь потом, что у нас в Ростове одни ублюдки живут. Запомни: это не так. Таких, как Басмач, мы сами презираем. Беспредельщик он. А в основном здесь все пацаны путёвые. Понял?

– Понял, – закивал я. – Всё понял. Спасибо тебе, Дима.

– Не за что, – буркнул он и предложил: – Пошли тачку ловить, а то мы тут будем до Нового года тусоваться. – Он заглянул в окно автовокзала и, покачав головой, сказал: – Блин, уже одиннадцать вечера.

– А ты торт не купил, – жалобно произнесла Танька. – Новый год…

– Да погоди ты со своим тортом, – перебил её Димка. – Нужно сначала вот этого гаврика, – он указал на меня, – отправить.

Мы подошли к таксистам. На пятачке стояли три машины.

– Мужик, – обратился Димка к первому мужчине и кивнул в мою сторону, – на Северный забросишь?

– Забросить-то заброшу, – таксист осмотрел меня с головы до ног, – а деньги у него есть?

– Я плачу, – сказал Димка. – Сколько?

– Косарь, – ответил таксист.

– Сколько? – вскрикнул Димка. – Ты что? Ты думаешь, я не знаю, сколько до Северного отсюда?

– Слышь, – таксист швырнул окурок нам под ноги, – а ты случаем дату не перепутал? Или ты думаешь, я в новогоднюю ночь от хорошей жизни королей гоняю? У меня самого таких двое дома сидят и ждут, когда я им пожрать привезу. Понял? Хочешь скидку – приходи 2 января. Не хотите платить – идите пешком.

– Да не ругайся ты, – спокойно сказал Димка, – дело не в том, что мы не хотим, дело в том, что у нас всего пятьсот рублей. Больше нету. А пацан не ростовчанин, он из Москвы приехал, города не знает. Его ограбили. Ты не смотри, что он в телогрейке, это я ему из дома приволок, от деда осталось. Может, поможешь?

– Погоди, – ответил мужчина, – сейчас у своих спрошу. Мужики, – крикнул он в сторону машин, – на Северный за пятьсот кто поедет?

– Маловато в Новый год, – отозвался кто-то из таксистов.

– Да нет у них больше. Ну так что?

– Давай я смотаюсь, – подошёл к нам второй мужчина. – Что же с ними теперь делать? Вы все, что ли, поедете?

– Нет, – ответил Димка и похлопал меня по плечу, – только он…

– Постой, – сказал я Димке, – давай отойдём.

Мы отошли подальше, и я начал говорить:

– Дима, только давай спокойно поговорим, без наездов. Ты на меня не ругайся. Хорошо?

– Ну хорошо, – выпятил он губу. – Что случилось? Что ты хочешь сказать?

– А то, что я никуда не поеду, – выпалил я.

– Это ещё почему? – вздёрнул брови Димка. – Ты же сказал, что тебя там девка ждёт. Наврал, что ли?

– Нет, не наврал, – отвечаю, – ждёт. Но я не могу взять твои деньги.

– Это ещё почему? – изумлённо спросил Димка. – Западло, что ли?

– Да при чём тут «западло»? – вспылил я. – При чём здесь это? Я тоже не какая-то гнида. Понял? Сколько у тебя денег?

– Пятихатка, – сказал Димка. – И что?

– А то! Ты же обещал Таньке торт и конфеты. И себе хотел сигарет с ментолом купить.

– А тебе какое дело до всего этого? – Димка схватил меня за грудки.

– Прямое, – сказал я и, вцепившись в его руку, процедил сквозь зубы: – Отпусти меня сейчас же.

Димка отпустил и стал смотреть на меня с недоумением.

– Объясни, что ты хочешь, – спокойно произнёс он.

– Я не могу так поступить, Дима, понимаешь? Я буду себя чувствовать каким-то скотом. Понимаешь меня? Я сейчас сяду в тачку и поеду к своей девчонке, а вы с Танькой пойдёте домой и… и… я же знаю, что там у тебя ничего нет. Мне Танька рассказала. Как бы ты поступил на моём месте?

– Давай ещё подальше отойдём, – предложил Димка и, заметив, что Танька приближается к нам, крикнул ей: – Стой там, мы сейчас вернёмся.

– Надеюсь, ты меня понял, – сказал я.

– Держи, – он протянул мне руку, – ты прав. Молодец. Я бы так же поступил. Уважаю! – Он сильно сжал и потряс мою руку. – Ты, Миха, настоящий пацан. Теперь я знаю, что и в Москве есть настоящие пацаны. А у нас тут некоторые говорят, что у вас все барыги и стукачи. Молодец, Миха.

– Что делать, пойду пешком, – понуро сказал я.

– Хочешь, открою тебе секрет? – спросил Димка. – Только пообещай, что никогда не скажешь об этом Таньке. Договорились?

– Железно, – почему-то я решил употребить именно такое обещание.

– Есть у меня ещё деньги, – сказал Краб. – Типа неприкосновенного запаса. Храню на случай смерти бабки. Так что езжай к своей девке и не переживай.

– При одном условии, – сказал я. – Ты даёшь мне свой адрес, а я по приезде в Москву вышлю тебе деньги, а Таньке – подарок.

– Ну ты и мурый, – рассмеялся Димка. – Хитёр бобёр.

– Я имею на это право, – сказал я. – У меня есть свои деньги, заработанные мною. Только сейчас не настаивай ни на каких подробностях. Получишь бандероль, тогда сам всё поймёшь. Договорились? – я снова протянул руку Димке, и мы пожали друг другу руки.

– Идёт, – согласился Димка. – Согласен.

– Вот и договорились, – сказал я. – И ты мой адрес запиши. Всё равно когда-то будешь в Москве, заезжай.

– Спасибо, – улыбнулся Димка и повторил: – Спасибо. Обязательно приеду. Давно мечтаю. Пошли…

– И ещё, – я придержал его за локоть. – ты это… скажи Таньке, что пошутил. Ну, насчёт любви. Не говори ей больше, что любви нет…

– Вот болтушка, – рассмеялся Димка. – Она тебе уже и это рассказала.

– Пожалуйста, Дим. Обязательно скажи. И сам знай: без любви человек превращается в скотину.

Мы подошли к таксисту, попросили у него бумагу и авторучку. Пока я писал свой адрес, Димка сунул водителю деньги. Затем он записал свои данные. На прощание я обнял Димку, затем Танюху, чмокнул её в щёку и забрался в машину.

– Спасибо вам! – крикнул я через открытое окно, как только автомобиль тронулся.

– Передавай привет своей Маше! – донёсся до меня звонкий голос Крабушки.

«Доехать бы ещё до неё», – подумал я и тяжело вздохнул.

Прикосновение двенадцатое

Минут пять ехали молча. Таксист поглядывал на меня с какой-то, как мне показалось, опаской.

– Ограбили, говоришь? – наконец-то спросил водитель.

– Угу, – кивнул я и поёжился, несмотря на то что в салоне было очень тепло.

– А чего ж ты так неаккуратно? – хмыкнул водитель.

– Помочь попросили, – отвечаю виновато, – ну, я и пошёл на стройку…

– Нельзя быть таким доверчивым, – поцокал языком водитель. – Прежде чем с кем-то куда-то идти, подумай, присмотрись, мозгами пораскинь…

– Ну а чего там было думать, – возразил я. – Пацан как пацан, попросил помочь вызволить своего младшего братишку. А вы бы как поступили?

Водитель ответил не сразу. Задумался, прочистил в кулак горло, вздохнул и сказал:

– Хотя тут хрен угадаешь, действительно… Всё отобрали?

– Да, – говорю. – Правда, книги не взяли. Мобильник жалко, там все телефоны. Девчонке должен был позвонить…

– Ну, это поправимо, – улыбнулся водитель, – если надо позвонить, на, звони, скажи, что уже едешь.

– Эх, – вздохнул я, – в том-то и беда, что я не помню её номер…

– Как же так? – удивился водитель. – Недавно, что ли, познакомились? Как это так – телефон не помнишь?

– Он у меня в мобильнике был сохранён под именем, а номер я как записал ещё летом один раз, так больше никогда его и не видел. Понимаете?

– А! Вон оно в чём дело. Слушай, – водитель легонько постучал пальцами себя по лбу, – а ведь и у меня такая же канитель! Ты вот сейчас сказал, и я подумал: действительно, ни одного номера не помню. Сына младшего, правда, помню наизусть. Так и то потому, что постоянно кладу ему деньги на счёт. А остальные, хоть тресни, не вспомню. Вот тебе раз! Надо же, никогда раньше об этом и не задумывался. Надо это дело исправить. Но хоть адрес-то знаешь точно, куда ехать?

– Вас как зовут? – спросил я и представился: – Меня – Миша.

– А меня – Ашот, – ответил водитель.

– Понимаете, дядя Ашот, в чём проблема, меня девчонка ждёт не дома, а у подруги в гостях. А вот адреса подруги я не знаю, хотя она где-то там рядом живёт.

– А что, дома у твоей девчонки никого нет?

– Есть, наверное, – тяжело вздохнул я, представив картину моего появления перед Машкиными родителями.

– Ну так а что ты расстраиваешься? Сколько лет твоей девчонке?

– Четырнадцать скоро исполнится…

– Тем более что родители наверняка знают, где дочка Новый год будет встречать.

Я не стал вдаваться в подробности, но внутренне поблагодарил водителя за участие и доброту. Если бы я помнил Машкин телефон, можно было бы всё как-то сгладить. А так придётся идти к Машкиным родителям. Сто процентов завтра о моём путешествии станет известно родителям. Как бы они не прервали отпуск, хотя… Я же вот он, живой и невредимый. Завтра-послезавтра посадят на автобус, да поеду домой. Там дед встретит. Интересно, он сильно будет ругаться? Бабуля, конечно, пока два-три килограмма от меня не отгрызёт, не отстанет. Да, поездочка у меня случилась не совсем спокойная. Блин, а вдруг и Машкиных родителей не будет дома? Вот это будет прикол так прикол. Представляете? Новый год на коврике перед квартирой. Кстати, двенадцатый этаж – это я так, для общей картины напомнил.

Мы подъехали к дому. Я вышел, Ашот сразу развернулся и уехал. «Видимо, домой к своим полетел, – подумал я. – Всё-таки Новый год. Ну что, Михаил Александрович, пошли?»

Я приблизился к подъезду, дверь была заперта. «Вот это номер, – мысленно произнёс я, – как же я раньше-то не подумал? Ишь ты, размечтался: на коврике. Как бы на улице не встретить Новый год. Да…»

Ну и как мне попасть вовнутрь? За моей спиной раздался чей-то смех. Я обернулся, в мою сторону шла небольшая компания, явно навеселе. Они остановились и стали удивлённо меня разглядывать.

– Ты к кому, мальчик? – спросила полная тётка в грязнущих сапогах. Такое впечатление, что она в них по сельской грунтовой дороге гуляла.

– Ага, – икнул держащийся за её руку мужчина. – Это не наш пацан. Я на… ик… наших всех знаю. Ты хто? – обратился он ко мне.

Так хотелось ответить «дед пихто», но в моём ли положении дерзить? И я, как овечка, проблеял:

– Я к Сизокрылым приехал.

– А что у тебя за… ик… вид? – нахмурился мужчина.

– Обобрали, – говорю и развожу руками. – Ограбили меня.

– Кто? – вскрикнула женщина. – А ты милицию вызвал?

– Да не надо милицию, – отвечаю.

– Как это не надо? Как это не надо? – закудахтала женщина и вынула мобильник. – А завтра меня ограбят. Нельзя молчать ни в коем случае. Сейчас, погоди…

– Тётенька, – закричал я. – Не надо. Меня же не здесь ограбили. По дороге… Далеко отсюда.

– А-а-а, вон в чём дело. – Тётка опустила руку с трубкой.

В этот момент дверь распахнулась, и компания направилась в подъезд, я поспешил за ними.

В углу под почтовыми ящиками сверкала ёлочка. Но впервые меня это не радовало. Я смотрел на неё и не понимал, что творится в моей душе.

Лифт не работал. Всей толпой мы пошли по лестнице. Компании повезло: они поднялись на третий этаж и ввалились в квартиру.

– Тебе на двенадцатый этаж, – напомнила тётка.

– Да-да, я знаю, – кивнул я. – Спасибо.

– С наступающим тебя, – сказала тётка. – Галине привет!

– И вас также, – буркнул я и поплёлся наверх.

В одной из квартир на шестом или седьмом этаже громко играла музыка, дверь была распахнута. Из дверного проёма высунулась голова девчонки. Она похлопала ресницами и исчезла. На стене в прихожей я заметил электронные часы, которые показывали 23:48. До Нового года осталось двенадцать минут. Я поспешил наверх.

Какое-то время я не решался нажать на кнопку звонка. Что тут скрывать, мне было страшно. Но что делать? Не будешь же век стоять, как дубина. Я позвонил. Через несколько секунд дверь распахнулась. Передо мной на пороге стояла тётя Галя. Она смотрела на меня и не узнавала.

– Здрасьте, – дрожащим голосом произнёс я и едва не расплакался. Вы не поверите, но почему-то в этот миг мне так стало себя жаль, что я еле-еле сдержался. А сдержался, наверное, потому, что испугался: а вдруг Машка дома? Представляете, выходит, а тут стоит «жених» весь в соплях… Лучше сдохнуть, чем такой позор.

– Здравствуйте, – отвечает тётя Галя. – Ты к кому, мальчик?

– Тёть Галь, – стараюсь говорить твёрже, – вы не узнаёте меня? Я – Миша.

– Миша, Миша, – тётя Галя, соображая, прикрыла рот ладонью. Миша… Миров? – вытаращила она глаза и повторила: – Миша Миров?

– Ну да, – усмехнулся я. – Миша Миров.

– Господи, боже мой! – запричитала она. – Да как же… как… ты как здесь оказался? Почему ты в таком виде?

– Ну, понимаете… так получилось…

В этот момент в квартире раздался бой курантов.

– Заходи, заходи скорее, – опомнилась тётя Галя. – Что ж ты на пороге-то стоишь? Что случилось?

Я вошёл. В прихожей я вдруг увидел надвигающиеся на меня цифры. 0102, 0102, 0102… Один-два. Один-два. Двенадцать. Двенадцать. «Звоните, мы вам поможем!» Что это? Я не сразу сообразил. Мне казалось, ещё мгновение – и я потеряю сознание. Что-то всё в голове перевернулось. Новый год, а они со своими 01, 02. Стоп, меня вдруг осенило. Это же отражение в зеркале. Тьфу ты, чёрт! Это не 01, не 02. Это Новый год наступил.

Эпилог

Что здесь самое интересное? С чего начать? Про Машку? Ей тоже влетело от родителей. Не сразу, конечно, праздник же был. На следующий день. Нас пытали так, словно мы с Машкой хотели секрет атомной бомбы украсть. Но зато вечером родители Машкины ушли, а мы остались вдвоём. Кто сказал, что нельзя прикоснуться к горизонту? Враньё всё это.

Домой меня одного, понятно, не отпустили. Какой там автобус! Тётя Галя, разумеется, на следующий день позвонила моим родителям. Узнав, что они третьего января возвращаются из отпуска домой, Сизокрылые приняли решение поехать к нам на автомобиле в гости. Спасибо хоть, наручники не надели на меня и не привязали к батарее. Мама им таких инструкций надавала, что они за три дня превратились в профессиональных надзирателей. Но постепенно всё наладилось.

По пути домой мы проведали бабу Фросю. Как хорошо, что я забыл у неё свой фотоаппарат-диктофон. Иначе вы никогда бы не узнали той содержательной беседы о любви, которая случайно записалась у Лены в доме.

Но была и печальная новость: Татьяна Алексеевна, названная моя прабабушка, не дожила до Нового года всего лишь четыре часа. Так что бабе Фросе было в ту ночь не до праздника.

Что ещё рассказать? Получил я от своих по полной программе. Правда, отец и дед, как мне показалось, ругали меня не очень охотно. А после окончания всех разборок дед даже отвёл меня в сторону и пожал руку.

– Молодчина, внук! – сказал он шёпотом. – Спасибо.

– За что? – опешил я.

– За то, что жив остался. – Дед потрепал меня за волосы. – Ты помнишь, что я верю в тебя?

– Помню, – я прижался к нему. – А ты, дед, помнишь, что я в тебя верю?

– И я помню, внучок. – Дед крепко-крепко обнял меня.

Вот и пойми ты этого деда. А когда все на кухне сидели, он поддакивал и маме, и бабушке: мол, да, конечно, Мишка негодяй и всё такое. Но я ещё там заметил, что он как-то не зло говорил.

Отец просто супился, шевелил бровями и сжимал кулаки. Бабушка выпила, наверное, целый флакон валокордина, ну а мама… Она несколько раз замахивалась и хотела врезать мне по затылку. Но что-то её каждый раз останавливало. Или мой взгляд, или… бог его знает. Думаю, случись это двумя-тремя годами раньше, точно бы ремня получил. Но я же в этом году паспорт получаю. Какой, на фиг, ремень?

Закончились каникулы. Пора в школу. А потом Машка приедет к нам на всё лето. Кажется, и её, и мои родители наконец-то поняли, что нам с ней иногда необходимо встречаться.

Мы с Марией в летние каникулы решили на Байкал съездить. Говорят, там такая красота, что… Ладно, не будем загадывать наперёд.

Ночь. Родная подушка. У неё и запах особый. Спать, спать, спать… В голову просится рифма. Записать бы. А то утром проснусь и забуду. Такое уже было, и не раз. Потом, хоть тресни, не вспомнишь.

Присела луна на верхушку сосны Отдохнуть перед дальней дорогой И щедрой рукою рассыпала сны, Передав нам подарки от бога. Спите, деревья, и звери, и птицы. Ночи спокойной тебе, человек. Мне в эту ночь почему-то не спится. Думаю: что это – «чело» и «век»? То жизнь на «сто лет»? Или «вечная» жизнь? Кто для чего всё это придумал? И кто мне вручил незаслуженный приз?

Так и уснул я с этой думой…

Послесловие

«Холмы – жизнь, жизнь…» Таким жизненным итогом закончилась невероятная летняя история 2009 года Миши Мирова. Герой летних размышлений «На качелях между холмами», написавший под влиянием стихотворения Иосифа Бродского свою первую книгу, повзрослел. Сделав первые шаги в мир взрослых, где он стремится жить по законам добра и сострадания, школьник, сопереживающий животным, погибшим под колёсами лихачей, заставляет людей «с добрыми глазами» прислушаться к его мнению, услышать его!

И самое главное – он требует от нас, взрослых, действовать!

Рискуя собой, Миша Миров спасает жизнь маленькой девочки. Оказавшись на больничной койке, мальчик думает о том, что обязательно нужен знак «Осторожно! Домашние животные! – 2». Знак, где собака и кошка стоят в обнимку, знак, гарантирующий братьям нашим меньшим право на жизнь.

Повесть «На качелях между холмами» знакомит нас с ребёнком, которому не всё равно, по каким улицам он ходит, какие книги читает. Каждый человек для Миши Мирова – отдельный, имеющий право быть человек-мир! Но этот мир не должен нести зло! Влюблённый и верящий, читатель и писатель, Миша «Мирный» созерцает, сочувствует миру взрослых и продолжает в нём жить, продолжает в него верить.

Вторую книгу автор назвал не менее метафорично: «Двенадцать прикосновений к горизонту». Интересна знаковая символичность: качели – движение, вверх – вниз. Человеческая жизнь! Как прикоснуться к горизонту? Дотронуться? Ощутить? Опять движение! Для героя романа-продолжения важно желать прикосновения. Горизонт у каждого свой! Правда ведь, взрослые? Кто-то за линию горизонта принимает линию кругозора, а кто-то прикасается и понимает истины, открытые далеко не всем, не всегда радужные и радостные, может, горькие, но настоящие.

И если в первой книге, находя и теряя, Миша Миров движется по склону холма с присущей его возрасту детской беззаботностью, то в продолжении истории, во второй книге, жизненные качели испытывают героя задачами и вопросами из взрослой, непредсказуемой и постоянно меняющейся жизни.

Куда ведут различные дороги Мишу Мирова? Вторая книга – метафоричный роман о любви. Школьник ради встречи с любимой девчонкой рискует жизнью. Какой-нибудь циник скажет: ну вот, снова история о необузданной страсти. Но что бы ни говорили не умеющие любить, путешествие Миши Мирова из Москвы в Ростов-на-Дону – это не просто страсть, это путь преодоления своих страхов, это дорога к самому себе, познание самого себя, новое открытие – наблюдение взрослого мира.

И снова герой движется по склону холма. Но теперь вверх! Вверх! Ему трудно, больно, холодно, страшно, радостно, весело! Но он любит жизнь! Потому что чувствует, потому что живёт не только для себя, но и для других, потому что познаёт самого себя и окружающих его людей.

Жизнь «Мирного» теперь – дорога! Не книжная, не чужая, а своя, реальная дорога. Взрослый мир семиклассника насыщен теперь красками и звуками. Размышляя над правильностью решения, мальчик вспоминает московского художника Юрия Купера и известного русского писателя Владимира Набокова. На фоне глухоты и слепоты взрослых истины именно этих талантливых людей толкают героя в дорогу, к любимой девочке Маше.

Необычно и структурное решение романа. Михаил Самарский предваряет содержание двенадцатью прологами, за которыми следуют двенадцать прикосновений к горизонту, и лишь потом сам эпилог, звучащий скорее не как финальный аккорд, а как весьма яркая и разноголосая зарисовка к содержательному продолжению. Это оправданно – жизнь не останавливается. Качели возвращают героя назад, в Москву, разлучают с любимой, но оставляют надежду на встречу и веру в любовь.

Семья Мировых дала подростку тот потенциал, с которым ему, как Дон Кихоту, не страшно сражаться с ветряными мельницами. Но это не бессмысленный бой! Люди, ситуации, происшествия в судьбе «Мирного» реальны. И во второй книге, читатель, мы вместе с героем будем то взлетать вверх, то падать вниз. Роман «Двенадцать прикосновений к горизонту» – эмоциональный шок! Кто-то сказал бы: «Шоковая терапия». Да, к сожалению и к счастью одновременно. И нам, взрослым, нужен такой вид врачевания, чтобы не оглохли, не ослепли совсем.

Водители, рыцари дорог, вожатые. Вот они, добрые и не очень. Колоритный дальнобойщик Фёдор – определённо успех автора. Душевный, по-отечески заботливый, умный, понимающий. Взрослый, помогающий сделать мечту реальностью. В дороге герой встречается с милиционерами, по-разному понимающими закон и порядок. Мальчик видит бандитов, не отбирающих последнее, барсеточников, рассуждающих о превратностях любви так же, как и о тонкостях своей работы, едущих по зимнему бездорожью на Куликово поле и безвозмездно помогающих попавшим в беду путникам.

Миша Миров пытается понять проститутку Ленку и замечает, что она – обыкновенное, земное существо. Дискуссия о сущности любви, случайно записанная на диктофон, – реквием любви взрослых, который звучит диссонансом рядом с симфонией подростка, спешащего за тысячу километров в Ростов-на-Дону.

«Двенадцать прикосновений к горизонту» – роман о любви, о гранях любви, о вечной проблеме любви. Если в первой книге мы читаем о любви детей к родителям, родителей – к детям, видим зарождение мальчишеской привязанности, светлой любви, то в метафоричном продолжении автор показывает нам разную любовь, потрясая и, опять же, шокируя своими наблюдениями, которые мы, взрослые, часто просто не делаем. Или не хотим? Тут каждый пусть ответит себе сам.

Глубокий и эмоциональный эпизод ДТП на автостраде, смерть сверстника глазами Миши Мирова. Крик матери, звучащий так же больно, как звучат откровения и песни в исполнении Купера. Куликово поле, Покровка…

Почему мы тянемся к корням, к прошлому? Нельзя без памяти – понимает это и герой-подросток, как осознают истину окружающие его взрослые. Учительница, ставшая проституткой. Сволочи, охотящиеся на медали стариков-ветеранов. Террористы, которые никого не любят. Качели переворачивают мир мальчика. Но только истина ведь одна! Спросите у ребёнка, есть ли любовь. Он ответит: «Да!». Расставаясь с попутчиками, герой услышит напутствие из уст девушки лёгкого поведения: «Без любви человек превращается в скотину». Школьник пообещает проститутке не обижать свою девочку. Это ли не смысл любви? Не обидь!

Встреча с бабой Фросей и её свекровью Татьяной Алексеевной. Роль внука, правнука, ложь во спасение. Боязнь, страх и понимание ужаса одиночества старого брошенного человека. Мальчишеский вызов плохим взрослым: «Эй, вы! Возьмите у меня всё, только не трогайте ветеранов!». Выходит, по Самарскому, взрослые не потеряны для мира. Они грешат, но исповедуются. Они совершают ошибки, но каются. Они хотят постичь новое и понимают, как никчёмно ненужное, старое.

Испытания героя на ростовском автовокзале едва не стоят ему жизни. Оставшись лишь с книгами, борясь с холодом, Миша Миров обращается к собаке, которая и приведёт на помощь беспризорных донских малолеток. Образы Крабушки и её брата Димки, собаки Кролика, от нищеты питающейся морковкой, – ещё одна мощнейшая удача автора. Дети, живущие без родителей (мама осуждена за наркотики), не верят в любовь. Бабушка пьёт беспробудно, но говорит: «Мимо храма проходить нельзя». Снова качели. Резонанс. Как в музыке. Как в картинах Купера. А в жизни – это подсолнечное масло, вместо него и на льняном картошку пожарить можно!

Как и в искажённом мире взрослых, так и в мире детском встречаются дети «с добрыми глазами». Благодаря своему спасителю Димке, оберегая единственную из всех материальных ценностей после ограбления – книги («рукописи не горят», книги не крадут!), Миша Миров открывает ростовскому беспризорнику выстраданную по-настоящему истину: «Без любви человек превращается в скотину!».

В чужих лохмотьях, замёрзший, грязный, но любящий и светлый душой, юный Ромео – Миша Миров успевает к своей Джульетте – Марии всего за несколько минут до Нового года.

Эпилог произведения оставляет нам уже совсем другого подростка. И если в первой повести начальник ГАИ называл его настоящим мужчиной, то теперь перед нами просто герой. Реальный, обыкновенный московский мальчишка, в которого верят. Герой нашего времени – да, именно так, без кавычек. Подросток, не боящийся сказать нам свою, «детскую» правду. Подросток, которого, надеюсь, услышали.

Татьяна Макарова

Примечания

1

Кого боги хотят погубить, тех они сначала лишают рассудка.

2

Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

Content

Михаил Самарский
Двенадцать прикосновений к горизонту

Дюжина прологов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Прикосновение первое

Прикосновение второе

Прикосновение третье

Прикосновение четвёртое

Прикосновение пятое

Прикосновение шестое

Прикосновение седьмое

Прикосновение восьмое

Прикосновение девятое

Прикосновение десятое

Прикосновение одиннадцатое

Прикосновение двенадцатое

Эпилог

Послесловие

Примечания