Владимир Андреевич Добряков

Когда тебе пятнадцать

Глава первая

Школа стояла на перекрестке улиц Репина и Ломоносовской. После уроков дверь на тугой пружине от лихого толчка первого, самого расторопного мальчишки распахивалась и потом, не успевая закрываться, пропускала нескончаемые потоки истосковавшихся по воле ребят. И никто из них не в силах был пренебречь ледяной дорожкой, тянувшейся вдоль школьного двора до самого выхода на улицу.

Прекрасная дорожка! Ровная, скользкая, пробежишь по снегу четыре-пять шагов — метров десять катишься, душа поет, все неприятности, если за пять-шесть долгих уроков таковые случались, вмиг забываются.

А Косте и забывать было нечего. Отец вчера пришел поздно, Костя без помех выучил все уроки, почитал журнал «Наука и жизнь», успел поиграть с Юлькой в шашки. Семилетняя малявка играла цепко, никаких поблажек от брата-восьмиклассника принимать не желала. Играли до трех партий. Юлька две из них продула, едва не заплакала, и Косте в третьей, решающей, пришлось немало проявить выдумки, чтобы, не вызвав у Юльки подозрений, «зевнуть» выгодный ход. Белая шашка сестренки тотчас прорвалась в дамки и обратным ходом лихо слопала двух его черных удальцов. В общем, такой устроила погром, что и пожелай Костя отыграться — уже не смог бы. Обрадовалась Юлька и, заставив верзилу Костю встать на коленки, взобралась на него, как на лошадь, еще и пятками под бока пришпоривала. Все стерпел Костя, он любил и жалел Юльку, которой так мало радости выпадало дома. Костя мотал головой, пофыркивал и ржал, как заправский конь. Легонько потряхивая счастливую сестренку на спине, он провез ее три полных круга по комнате и даже собирался завернуть в кухню, но Юлька потребовала:

— Скачи по лугу!

«Луг» — зеленая ковровая дорожка — тянулся от двери, мимо кушетки к телевизору, потухшему и замолчавшему еще в начале осени.

Костя «проскакал» лишь до половины дорожки — увидел бурое, с тарелку величиной, давно примелькавшееся пятно и сказал:

— Приехали. Слезай…

Особенно прилежно Костя проштудировал страницы, заданные Валентиной Викторовной, которая была и классным руководителем в их 8-А. И вовсе не потому, что боялся: вдруг спросят? Не в том дело. Просто к географии он относился с большим интересом. Страны, моря, горы — все манило его. Все хотелось увидеть. Сам Костя пока нигде не был, за свои пятнадцать лет лишь два раза выезжал из города в пригородные пионерские лагеря. Еще Костя любил смотреть передачи «Клуба путешественников». Ни одной не пропускал. А теперь вот не работает телевизор…

Географию Костя учил вчера не напрасно — ответом его Валентина Викторовна осталась довольна. Красными чернилами старательно вывела в дневнике «5». Когда Костя повернулся, чтобы идти к своей дальней парте, то заметил: Таня Березкина, держа перед собой руку, подняла большой палец вверх — здорово ответил, молодец!

Почему именно таким образом Таня отреагировала на Костин ответ, было не совсем ясно. Оттого, что она — комсорг класса, член редколлегии школьной радиогазеты и еще ответственная за учебный сектор? Может быть. Вполне… Впрочем, вряд ли только это… Да, что-то в последние дни в Березкиной изменилось… Как бы там ни было, а Таниному поднятому пальцу Костя, словно первоклашка, сильно обрадовался.

И на других уроках у Кости не случилось никаких неприятностей. Ничем не огорчили его и минуты коротких переменок. Наоборот, перед началом последнего, пятого, урока Березкина сама подошла к нему в коридоре:

— Гудин, так не забудь: завтра — лыжный поход.

Ему было неудобно при ребятах показать свою радость, и он с излишней серьезностью посмотрел в Танины дымчато-серые глаза:

— А кто еще идет?

— Все читали объявление. Соберутся. Не променяют же снег и лыжи на телевизор. Сбор — в десять. Придешь?

Это последнее «придешь» она произнесла тихо, будто одному Косте, и даже непонятно было — услышал ее вопрос кто-нибудь из ребят или нет.

Олег Чинов на его месте наверняка взял бы под козырек: «Танечка, с тобой хоть в космос и даже… в зубоврачебный кабинет!»

Не ударил бы в грязь лицом и Петя Курочкин, влюбленный, по его словам, в Березкину с пятого класса и время от времени посылающий ей с последней седьмой парты стихотворные послания (преимущественно из четырех строк). Тайны из своих чувств он не делал и тем, кто желал услышать, охотно цитировал свои творения:

Надежда — не одежда,

Ее, увы, не снять.

Березка! Есть надежда

Мне к сердцу вас прижать?

Но Петю Таня насчет «сердца» явно не обнадеживала, и тому ничего не оставалось, как сочинять новые «шедевры».

А вот Костя сплоховал — растерялся от прямого Таниного вопроса и лишь кивнул, потупившись. Зато весь урок он через каждую минуту поглядывал на первую парту, где сидела Березкина. «Интересно, — думал Костя, — по какой улице она сегодня пойдет?..»

На этой неделе (то ли случайно получилось, то ли Костя немножко постарался) два раза, во вторник и среду, из школьных ворот они выходили вместе. И оба раза Таня сворачивала направо, на Ломоносовскую. И Косте было идти туда же. Если бы не Таня, он, может, и не нашелся бы о чем говорить — и в школе-то смущался, а здесь, на улице, вдвоем, и подавно слова застревали, как-то не выговаривались. А Таня легко находила темы — завтрашние уроки, чемпионат Европы по фигурному катанию, погода, новый фильм… С Таней ему было интересно, в среду он и не заметил, как до хлебного магазина дошли. Таня сказала, что зайдет купит батон, Косте бы тоже зайти хлеба купить, а еще лучше двести граммов медовых пряников, которые Юлька очень любит, но он не зашел, помешало что-то.

А в четверг, лихо пронесясь с разбега во всю длину ледяной дорожки, Таня обернулась, глядя на катившегося следом Костю, и сказала:

— А видел, Котин-то молодец! Самого Бобрина обставил! Золотая медаль!

Про медаль Костя уже слышал от ребят, а вот видеть его чемпионское катание не пришлось.

В воротах Таня замешкалась и будто саму себя спросила:

— Куда свернуть? Налево, направо?.. — И повела в ту и другую сторону головой. — А, — решилась наконец, — идем! И тебе по дороге.

— Чудно у тебя, — сказал Костя. — Хоть налево, хоть направо.

— По Ломоносовской — мама с отчимом. А налево сверну, на Репина, — к бабушке с дедом попаду. Правда, на трамвае надо ехать.

И пока шли до ее дома (Косте пришлось сделать небольшой крюк), Таня с удовольствием рассказывала о бабушке и деде. Зовут бабушку, как и Таню, — Татьяна Сергеевна. Она пенсионерка. Почти тридцать лет проработала инженером на ТЭЦ и сейчас еще активная — ходит на лекции, в домоуправление, где состоит на партучете, любит шить, вязать, разводит кактусы, а пироги печет — первое место заняла бы в городе. Дед Сергей Егорович до пенсии работал слесарем на заводе, у него в комнате три тяжеленных ящика с инструментами и железками. К Сергею Егоровичу часто приходят с просьбами — замок исправить или будильник. Денег за починку дед не берет, но если кто в благодарность принесет какую-нибудь старую железную безделушку — не отказывается. И еще разводит в аквариуме петушков. Сердится, что бабушка весь подоконник заставила кактусами. Про бабушку с дедом Таня знает все — вот уже пять лет как мама вышла замуж за скульптора Дмитрия Кирилловича, и Таня, бывает, неделями живет у стариков…

Костя закрыл тетрадку и, наверное, в двадцатый раз устремил взгляд на первую парту. «А куда же сегодня пойдет?» — вновь подумал он, с тихой радостью глядя на склоненную голову Тани, на ее чуть волнистые, русые, коротко подстриженные волосы.

В спину Косте вдруг уперлась чья-то рука, и тотчас над плечом забелел бумажный квадратик. Костя взял его. Это была записка, сложенная просто, без секрета, вчетверо. Бери любой, разворачивай. И не синела бы сверху фамилия адресата: «Березкиной» — Костя из любопытства, может, и развернул бы. А тут — нет, ни за что! Хотя — чего уж правду скрывать — очень хотелось узнать содержание. Тем более хотелось, что по характерному почерку (все буквы наклонены влево) Костя сразу признал отправителя — Курочкин. Очевидно, сочинил новые стихи.

Костя передал записку впереди сидящему, и через минуту очередное послание Курочкина попало в Танины руки.

Костя не мог видеть — развернула Таня записку или спрятала, не читая. Но когда под русыми волосами он неожиданно приметил краешек красного, словно горевшего уха, то, не сомневаясь, подумал: прочитала. И ему почему-то стало обидно.

Что же там сочинил этот рыжий стихоплет? Косте хотелось обернуться, посмотреть на последнюю парту, где сидел длинный, с буйными кудрями Петя Курочкин, но удержался, не повернул головы. Побоялся, что выдаст себя.

Так и просидел до самого звонка. А как только тот прозвенел, он, нисколько не стараясь хитрить, поспешно, не глядя на Таню, натянул свою синюю, тесноватую в плечах куртку, застегнул пояс, надел перчатки и, взяв сумку, вышел из класса.

Только, видно, и Таня не мешкала. Внизу, у выхода, Костя вдруг увидел ее. Она даже успела первой шмыгнуть в приоткрытую дверь с повизгивавшей тугой пружиной, и Косте пришлось дверь чуть придержать, за что Таня, как огоньком, обогрела его улыбкой и, выдохнув облачко белого пара, сказала:

— Большое спасибо!

Над крышами, в морозном голубом небе, низко стояло большое и от золотистых лучей словно косматое солнце. На дереве, предчувствуя уже недалекую весну, истошно кричали воробьи. На соседней улице Репина звенел проходивший трамвай.

По скользкому льду радостные мальчишки и девчонки уносились в конец сверкающей дорожки. Разбежавшись, помчалась так же и Таня в своих красных сапожках и серой шубке с откинутым капюшоном. И Костя не стал медлить. Он вмиг забыл и свою отчужденность, и придуманные обиды. Разбег у Кости получился мощный — длинной дорожки не хватило, чтобы погасить скорость. Выпрыгнул на утоптанный снег и едва не сбил с ног Таню.

— Ого? — хватаясь за его руку, удивилась она. — До самого дома ехал бы! И на лыжах так же катаешься?

— В этом году еще не пробовал.

— Чего ж ты! Снег четвертый месяц лежит… А ты завтра… — Таня подняла настороженные глаза, — не испугаешься?

— Кого мне пугаться? — Костя недоуменно пожал широкими плечами.

— Да я так, шучу, — засмеялась Таня. — В самом деле, кого же тебе с такими плечами бояться!

Она оглянулась, увидела, как летит по дорожке Петя Курочкин, пламенея выбившимся из-под меховой шапки чубом, и, потянув Костю к воротам, торопливо сказала:

— Сегодня иду к бабушке… Лыжной мази у тебя нету? А то захвати. Ладно?

Не успел Костя проводить взглядом Таню, быстро шагавшую к трамвайной остановке, как вдруг слева и справа его крепко сжали, со смехом хлопнули по спине. Конечно, это были они: франт Олег Чинов и длинный Петя Курочкин.

— Сто тысяч извинений! — хохотнул в лицо Косте Чинов. — Мы вас слегка, пардон, задели.

А Курочкин загадочно продекламировал:

— И в даль голубую он долго смотрел…

Не понять намека было невозможно. Костя вспыхнул, но ребята уже понеслись дальше, говорили о чем-то своем, размахивая руками.

На что Курочкин намекал, Костя понял сразу, а вот для чего так ловко «взяли в коробочку», сообразил лишь у самого своего дома. Сообразил и, мигом сняв перчатку, сунул руку в карман. Точно — записка. И тем же приметным, наклоненным влево, почерком написано: «Гудину! (Копия)»…

Глава вторая

Спросили бы Таню, где ее настоящий дом, ответила бы не сразу. На самом последнем, двенадцатом этаже красивого дома по Ломоносовской улице, в четырехкомнатной, хорошо и по-современному обставленной квартире живет ее мама, артистка театра, и отчим, известный в городе скульптор, о котором даже издана монография (работы его украшают дворцы культуры, здание железнодорожного вокзала и аэропорта). В этой квартире прописана и Таня, у нее и комната тут своя, небольшая, квадратная, с яркими и веселыми обоями, мягкой тахтой и таким гладким полированным столиком, что при вечернем освещении в него можно смотреться, как в зеркало. Отсюда и до школы Тане недалеко, а вот сказать, что это и есть ее настоящий родной дом, — затруднилась бы. Холодно как-то ей в этой красивой квартире, иногда даже кажется, что она тут посторонняя.

Таню больше тянет в дом, стоящий в самом конце длинной улицы Репина, до которого надо добираться от школы на трамвае целых шесть остановок, а потом еще идти метров триста. Но ведь недаром говорят: к милому порогу ноги сами несут. А дом бабушки и деда как раз и был для Тани милым, родным местом. Ее здесь всегда ждали.

Бабушка и дед — родители ее погибшего родного отца. А погиб он уже давно, Тане лишь восьмой год шел. Так что отца своего она помнит не очень хорошо, знает больше по рассказам бабушки и деда, да вот недавно мама некоторые отцовские письма дала почитать, письма, адресованные ей, маме. Но там и про «Танюшку-зверюшку» есть строчки, которые Таню вновь убедили, что отец очень любил ее.

А как любили своего сына бабушка с дедом — и говорить не приходится. До сих пор, как вспомнят, сразу слезы на глазах. Единственный сын, вся надежда. И вот теперь одиноки. Одна радость — внучка. И они довольны, когда мама иной раз на несколько дней отправляет Таню к ним (наверное, чтобы уделить больше внимания новому мужу).

Довольны они, но маму вроде все-таки осуждают, а Таню жалеют. Однажды поздно вечером она услышала, как бабушка сказала: «Сиротка наша». Только Тане никто этого не говорит…

У Тани и ключ свой есть от дедовой квартиры. Ей нравится потихоньку открыть дверь, неслышно войти в переднюю, раздеться и внезапно появиться в комнате.

— Батюшки! — вскрикнет бабушка и примется обнимать и целовать внучку.

Дед, по обыкновению занимающийся у слесарных тисков в своей комнате, ни вскрика ее, ни поцелуев не слышит — три года назад после какого-то коварного азиатского гриппа почти полностью лишился слуха.

Бабушка не меньше внучки охотница пошутить. Вдвоем они встанут у деда за спиной, бабушка тронет его за плечо, он обернется к ней, и в ту же секунду за другое плечо Сергея Егоровича тронет Таня. Дед догадливый и к тому же хорошо помнит их шутки. Он замирает на секунду, затем быстро, если позволяет застарелый радикулит, поворачивается на своем вертящемся табурете и, довольный, чему-то хитровато улыбается:

— А я утром еще знал, что придешь. Пораньше, чем она, знал. Сон такой видел.

— Вруша ты! — громко смеется бабушка. — Про сон-то сейчас придумал!

— Сейчас?! — картинно возмущается дед. — А это! Гляди! — И показывает на зажатую в тисках золотистую пластинку. — Час работы, и закончу! Ты кофту связала Танюше, а чем украсить, не подумала. Зеркальный якорек сделаю. Солнышком будет на кофте гореть…

На этот раз Танина хитрость не удалась. Стала ключ в замке поворачивать, а бабушка в ту минуту и передней была. Таня дверь осторожно открыла — глядит: прямо перед ней бабушка в своем пушистом платке.

— Это ты? — удивилась Таня.

— А то кто ж! — расплылась в улыбке Татьяна Сергеевна. — Не ожидала? Скажи спасибо, что не напугала тебя. Хотела по-кошачьи мяукнуть. В детстве, бывало, шутили…

— Бабушка, — оживилась Таня, — а почему бы в самом деле вам не завести кошку?

— Что ты! Что ты! — замахала рукой Татьяна Сергеевна. — Нельзя. Не позволит Сергей Егорыч. И думать нечего. Послушай, одна сотрудница, помню, рассказывала. Стали у них дома рыбки из аквариума пропадать. Муж сердится, на сына грешит (думал, что тот бизнес делает — приятелям рыбок продает). Сын клянется, чуть не плачет от обиды. А раз и застали вора: сидит кот на подоконнике, лапу поднял и ждет, когда рыбешка повыше подымется.

— Хитрый! — Таня засмеялась, повесила шубу на серебристую рыбку с изогнутым хвостом (давно когда-то дед специально для нее выточил и привинтил в передней) и про себя тоже решила: нет, на кошку он не согласится. Ничего, обойдутся, есть ведь живность в доме. С этими петушками у деда и так хлопот хватает.

Таня и красные сапожки сняла. Достала тапки. Мягкие, с опушкой из меха, ее тапки, тридцать пятого размера. Удобно, тепло. Разве она не дома?

— Голодная? — спросила бабушка.

— Терпимо, — сказала Таня, а сама потянула носом — чем-то вкусным пахнет из кухни.

— Плов затеяла. Суббота. Потомится еще немного и будет в самый раз.

— А сколько немного?

— Значит, голодная, — усмехнулась бабушка. — Дам тогда пирожка. Рис оставался. Будто угадала — испекла пяток тебе на зубок. Червячка заморишь.

Откусила Таня теплого пирожка, уселась с ногами на диван, погладила пальцами выцветшего оленя на узком коврике. Хорошо ей у бабушки. И бабушке хорошо. Глядит, улыбается.

— Сама новости расскажешь или дневник смотреть?

— Ну посмотри, — разрешила Таня, а потом спохватилась — вспомнила о Петином послании — взяла портфель и достала дневник.

Бабушка ознакомилась с последней заполненной страницей, уважительно покивала:

— Хоть на стенку повесить. — И подняла глаза на большой портрет в темной рамке из вишневого дерева. С портрета смотрел Танин отец — внимательно смотрел, спокойно. Может быть, чуть-чуть улыбался. Или только собирался улыбнуться. — Вот бы Сережа порадовался: какая дочка у него растет — умница, отличница! Химия, литература, география — все «пять»…

— Нет, — перебила Таня, — если честно, по географии надо бы «четыре». Вот Костя сегодня отвечал, это да — законный «пятачок»!

— Выражения у тебя, однако…

— Да что ты, бабушка, все у нас так говорят… Ой, забыла: я ведь варежку потеряла. Красную. С левой руки.

— И где это?

— Сама не знаю… Вчера домой пришла, а варежки нету. В лифте смотрела, в парадном, на всех двенадцати этажах…

— Может, еще отыщется?

— Вабика, мне завтра нужно. Мы на лыжах идем.

— Так зеленые возьми. Помнишь, в прошлом году связала. Теплая шерсть, хорошая. Целы они, не потеряла?

— Бабушка, — с укором сказала Таня, — как же я могу взять зеленые? А шапка красная. Надо же в тон, понимаешь? — Она подняла плечо. — Даже смешно: красное, зеленое!

— Ох, — вздохнула Татьяна Сергеевна, — смотрю, большая ты модница стала. Вся в маму.

Таня поджала пухлые губы, перевела взгляд на темную рамку. «Вся в маму?.. Нет, бабика, что касается внешности, то, к сожалению, не в маму. Сама же сколько раз повторяла: в отца. И глаза его, и лоб, и губы, подбородок. Для парня это и неплохо. Конечно, вон папа какой замечательный — волевое, твердое, умное лицо. Для парня хорошо. А девочке, девушке такое лицо — не лучший подарок родителей… Нет, бабика, ты не права. Не в маму я. Она-то у меня красавица».

— Ты не обижайся, — зябко шевельнув плечами под пуховым платком, сказала Татьяна Сергеевна. — Я против твоей мамы ничего не имею. Красивая женщина, на виду, в театре работает, живет в достатке. Недолго и закружиться голове. Но меру-то знать надо. Есть три шубы. А четвертая зачем? Полный гардероб платьев. В кладовку перед Новым годом заглянула у вас — рядами коробки с сапогами стоят. Целый магазин. Для двух-то ног.

— А мои почему не считаешь? — невольно улыбнулась Таня.

— Вот и опасаюсь: как бы и тебе магазин не завели. Взамен душевной ласки.

— А мне он вовсе и не нужен! Я человек с нормальными и разумными потребностями.

— Да откуда же быть им, разумным потребностям, если такой достаток в доме? Ведь сколько Дмитрий Кириллыч за свои скульптуры получает! Он говорил — я даже не поверила. Конечно, слов нет, работает много, а главное — талантом не обделен, но добра от таких денег не бывает.

— Сейчас фигуру сталевара на выставку берут, — заметила Таня. — Художественный совет очень хорошо отозвался.

— Ох-хо-хох, — снова вздохнула бабушка. — Где уж быть этим разумным потребностям! Ведь были у тебя джинсы. С нашлепкой иностранной. Так нет, еще одни купили.

— Бабушка, но я же не прошу. Честное слово, я возражала, говорила — не надо мне вторых джинсов. Ты веришь мне?

— Верю, верю. Хоть за это спасибо… Правая-то варежка у тебя здесь, с собой?

— Свяжешь? — Таня соскочила на пол и побежала в переднюю.

Татьяна Сергеевна надела очки, внимательно оглядела варежку и скупо улыбнулась:

— Остался у меня, на твою удачу, моток красной шерсти.

— Сегодня свяжешь?

— Да куда ж денешься, попробую. А то расстарается мама, вручит тебе какие-нибудь заморские, с фирменной нашивкой. Всем девчонкам на зависть. А тут свои будут — теплые, бабушкины. И в тон опять же. Я разве не понимаю? Понимаю, внучка: красное — с красным. А попугаем и сама не пошла бы. Лыжный поход, значит? Ты, наверно, и затеяла?

— Угу, — кивнула Таня.

— И правильно: не зря тебя комсоргом выбрали. Старайся. Слушаются тебя ребята?

— Ой, бабика, всякое бывает… А вообще, не очень. Такие экземпляры есть!.. Помнишь, про Курочкина рассказывала? Стихи пишет… Ну никак не может человек понять!

Татьяна Сергеевна достала спицы и усмехнулась:

— Чего не может понять? Что сердце твое глухо к его стихам?

— Не к стихам. К нему. Столько важности, уверенности в своей гениальности! Да еще лучший баскетболист! А как на девчонок смотрит — низшая раса.

— На тебя-то иначе… — возразила бабушка.

— Не уверена… Так, игра какая-то, клоун… Сегодня новым шедевром разразился… Показать?

— Ну, если не такой большой секрет… — улыбнулась Татьяна Сергеевна, ловко орудуя спицами.

— Ты же знаешь, у меня нет от тебя секретов. И никогда не было… — Таня достала из портфеля сложенный вчетверо листок, развернула. Чуть покраснев, поморщила губы: — Глупые в общем стихи… Ладно, слушай:

Изменила нам Березка,

Смотрит на другого.

Гудин Костя — вот загвоздка.

Не простим такого!

— А кто этот — Гудин Костя? — не отрывая глаз от вязания, спросила бабушка. — В вашем классе учится?

— Я же говорила: по географии сегодня хорошо отвечал. Застенчивый такой парень. Но очень толковый.

— И… на тебя поглядывает… — тая в уголках мягких губ улыбку, подсказала Татьяна Сергеевна.

— В общем, поглядывает, — не стала отпираться Таня. И уточнила: — Мне так кажется.

— Ой, Татьяна, — притворно вздохнула бабушка, — чем ты их привораживаешь? Петя, а теперь еще Костя. И помнится — про Олега говорила: в космос, мол, собирается с тобой. Целый хоровод вокруг тебя. Уж открой секрет-то — чем привораживаешь?

— Да ничем, бабушка. Абсолютно ничем.

— Так я и поверила!

— Да честное слово. И вообще — в классе у нас и получше девочки есть. Конечно…

— Может, все-таки глазки строишь, кокетничаешь?

— Бабушка! — возмутилась Таня. — Да разве я похожа… Просто обидно, честное слово.

— Ну хорошо, хорошо, — закивала Татьяна Сергеевна. — Лишнее сболтнула. Не обижайся. Лучше скажи: кому они там угрожают? «Изменила нам Березка…» Тебе, значит, угрожают?

— Мне? — Таня даже поразилась такому бабушкиному предположению. — Пусть только попробуют!

— А может, Косте?

— Ну Костю, пожалуй, не испугаешь. — Таня скосила глаза, посмотрела на свое узенькое плечо. — У Кости — во плечи! Начнет на уроке физкультуры отжиматься — не сосчитаешь. А кулаки…

— Пудовые!

— Да, уж если бы стукнул!..

— Враз мокрое место!

— Не смейся, бабушка. Костя в самом деле очень сильный. А вот чтобы подрался — не видела. Четвертый год вместе учимся, и не видела… Ой, говорим, говорим, а плов там… не сгорит?

— Не волнуйся. Весь технологический процесс по минутам рассчитан. Сейчас будем есть. Зови деда. Сегодня не до снов ему было. Полночи, бедный, с радикулитом маялся. Два перцовых пластыря налепила ему. Какие тут сны! Поди, и не знает, что внучка пришла. Видишь, не показывается. Рыбками занялся.

— Аквариум чистит? Я помогу…

— Роды принимает. Самочке пришло время икру откладывать.

Действительно, Сергей Егорович, кажется, начисто забыл и про верстак, и про напильники, и про саму внучку. Водрузив на хрящеватый нос очки, он сидел возле окна, где с правой стороны от горшочков с колючими кактусами стоял аквариум.

— Танюша! — обрадовался дед. — Ну-ка занимай рядышком место, театр будем глядеть.

И правда, театр. У задней стенки аквариума лиловый, с голубым и красным отливом петушок, топорща нарядные крылышки, вился вокруг своей подруги, тесно обнимал ее гибким хвостом. Самочка выпускала несколько икринок, и не успевали они опуститься на дно, как озабоченный супруг одну за другой заглатывал их и спешил наверх. Там, в укромном уголке, среди листочков водяного папоротника, будто горка мелкой дроби, вперемешку с пузырьками воздуха, уже блестела тугая гроздь икринок. Туда, к светлевшей грозди, петушок примостил и новую порцию икринок, которые только что, словно в кошельке, припрятал во рту.

— Видишь, какой заботливый отец, — сдерживая голос, восхитился Сергей Егорович. — Ни одной икринки не обронил. Теперь и мне заботы прибавится. Мальки-то вылупятся — едва глазом различишь. Как выкормить их? Как вырастить?

— Раньше ведь выкармливал, — в самое ухо сказала ему Таня. — Банановые корки настаивал.

— Корки — не задача. Как потом кормить? Мелкий циклоп нужен. А меня радикулит, как обручем, сковал. Сколько промучает — неизвестно.

— Таня! — послышалось из другой комнаты. — Веди инвалида! Пловом буду лечить.

От ароматного жирного плова Сергей Егорович, и правда, словно поздоровел. А выпив большую чашку горячего киселя, пощупал поясницу, сначала с опаской, а потом смелей наклонился влево, вправо, отвесил благодарственный поклон хозяйке и громко, с удивлением сказал:

— Матушка, а ведь подремонтировала. Спасибо! Прямо другой совсем механизм! Случилась бы нужда — на пруд бы сейчас сбегал, сачком в проруби пошуровал.

— Обожди, петушок! — засмеялась Татьяна Сергеевна. — Не распускай гребень. У радикулита — семь пятниц на неделе.

Сергей Егорович ушел в свою комнату, занял место у подоконника, а Таня помогла бабушке помыть посуду, расставила в буфете чашки, после чего опять уселась на диване и взяла журнал «Новый мир», который бабушка выписывала уже лет двадцать подряд.

— У вас сегодня останусь, — объявила Таня. — Маму я предупредила.

— И как Ольга Борисовна, не возражает? — спросила Татьяна Сергеевна.

— Только и сказала: «И хочется тебе на старом диване бока пролеживать!» В спектакле сегодня мама не участвует, в гости идут с Дмитрием Кирилловичем… Ну и пусть идут! А мне и здесь хорошо! — Таня постучала кулаком по чуть выпиравшей и жалобно зазвеневшей пружине. — И не чувствую! Сплю как убитая… И варежку мне свяжешь. А вечером фигурное катание будем смотреть. Я за Бестемьянову болею.

— Это резвая такая? Быстрая? Помню. О, такая любому чемпиону даст бой. Худенькая только очень стала.

— Бабушка, ну почему худенькая? Как раз в норме. Лучше толстой, что ли, быть? Скажешь тоже! — Таня потрогала свой живот. — Ого, будто барабан. — И тяжело вздохнула: — Накормила, как на убой. Нет, все равно двадцать километров завтра пробегу. Вот если бы Костя лыжную мазь принес…

— А лыжи-то не здесь, — напомнила бабушка.

— Ничего, пораньше встану, съезжу домой. В десять часов сбор, успею…

Глава третья

Лыжи Костя приготовил с вечера. Собственно, что их готовить! Лыжи как лыжи, не поломанные, и краска почти не поцарапана. Алюминиевые крепления привинчены крепко — считай, новые лыжи, раза три в прошлом году покатался. А в этом еще не выходил. Таня будто упрекнула его: снег, мол, давно лежит. Он ничего в ответ не сказал. Тане легко говорить. Да и зачем все знать ей? В прошлом году катался, а в этом… Может, и сейчас не время, да ведь пригласила. Сама.

Сложнее было с ботинками. По случаю купил, у Валеры из первого подъезда. Тогда велики были, два носка пододевал, а сейчас едва-едва на простой носок натянул. Как идти? Вечером четырнадцать градусов показывало. Ноги отморозить недолго.

Но и тесные ботинки — вопрос не главный. Загвоздка в другом. В записке. Десять раз читал дурацкие Петины строчки и десять раз краснел. Все заметили! А чего замечать? Что смотрит на Березкину по-особенному? Подумаешь, преступление! Сам-то записки пишет, стихи сочиняет, глаза будто бы от смертельной тоски закатывает. И Олег явно неравнодушен. Пыжится, острит, словечки всякие кидает, показывает, как сам любит выражаться, «тонкую игру ума». А результат? Да, кажется, никакого, нуль… Но почему же на него, Костю, Таня поглядывает? Ведь поглядывает. Не слепой, видит.

Сознавать это Косте и приятно, и тревожно. Ладно, пусть, подначки ребят он стерпит, а Таня?.. Если ему в карман «копию» подложили, то ей, выходит, оригинал? Дурацкие стихи: «Изменила нам Березка…» Может, и посмеялась она, а может, и не до смеха было? Как начнут травить!.. Вдруг и на Репина, к бабушке, пошла из-за того, что боялась, как бы он, Костя, опять не увязался вместе с ней по дороге? Предупредил же Курочкин: «Не простим такого!»

Лыжи Костя с вечера приготовил, но так и не решил — идти ли ему в парк? Не будет ли из-за этого каких-нибудь неприятностей Тане?

Ночь спал тревожно, просыпался несколько раз, глядел на темный, почти неразличимый квадрат окна, гадал — который час. А утром, когда окно посветлело, когда разглядел густо идущий снег, то неожиданно понял: надо идти, обязательно надо! И сам удивился: как мог сомневаться? А если и правда вздумают обидеть Таню, а его рядом не будет? Что же она подумает? Но даже не в этом дело — что подумает, просто он должен быть рядом. Потому что хочет этого. Ведь и Таня… Конечно. Три раза напомнила. А могла бы и не говорить: весь день на двери их 8-А висело объявление о лыжном походе. Ах, каким бы он был дураком, если бы не пошел!

А снег повалил — тоже хорошо, значит, мороз ослабел.

И тогда Костя вспомнил о лыжной мази. Кажется, была где-то мазь. Не откладывая, тихонько встал с кушетки, у двери во вторую комнату задержался, послушал. Редкое и тяжелое похрапывание отца. Поздно вчера лег, долго с мамой ругался, стучал по столу. Обычное дело — суббота, еще хорошо, что так обошлось.

На кухне, в буфетном ящике, мази не нашел. В кладовке?.. Надо посмотреть. Открыть дверь кладовки мешала Юлькина раскладушка. Костя осторожно приподнял раскладушку у изголовья и сдвинул ее в сторону. Сестренка заворочалась во сне, что-то сказала невнятное, но глаза не открыла. Тоже не спала часов до двенадцати. Слушала ссору за дверью и жалась к брату.

Костя прикрыл одеялом худенькую ногу сестренки и обеими руками, чтобы не скрипнула, потянул на себя дверь кладовки.

Да, тут найти нелегко. Мало порядка. На одной полке — старая обувь, на другой — узлы с тряпками, шнур утюга свисает. Дальше — кипа газет (давно в макулатуру надо было сдать), коробка с елочными игрушками. В этом году игрушки не вынимали, не до елки было. Костя пошарил сверху — бесполезное дело: пыль, рассыпанные гвозди, катушки ниток, его, еще из младших классов, исписанные тетрадки. И там же — большой, с оборванным углом пакет. В нем фотографии. Отец снимал. Костя вытащил одну. Невольно улыбнулся. Рядом с веткой дерева, на бетонном столбе — чаша радиорепродуктора, и в ней, на краешке, — два воробья. Клювы разинули — последние известия слушают. Когда-то отец снимал. Теперь и аппарата давно нету. Стопку картонных листов, завернутых в газету, Костя трогать не стал. Тоже давнишнее отцово увлечение: акварели. Лес отец любил рисовать, речку. Были и городские пейзажи. Были! Наверное, лет пять уже и не вспоминал…

Костя засунул снимок с воробьями в пакет и снова принялся обшаривать полки. Только разве найдешь! Бесполезное дело. И ему вдруг сделалось жарко. Чего бы, казалось, тут такого — пустяк, ведь не обещал, что обязательно принесет мазь. Сказал: если найдется. Не нашлась. Все же ему стало не по себе. И представить не мог: спросит Таня про мазь, а он лишь руками разведет. «Надо к Валере сбегать», — подумал Костя.

А на часах — половина девятого. Успеть бы, вдруг Валера куда-нибудь уйдет? Только на него надежда, магазины в воскресенье не работают.

Костя поскорее оделся, пожевал вчерашней картошки, запил холодным чаем и, взяв лыжи, чтобы не возвращаться, не шуметь, вышел на лестницу.

С мазью Косте здорово повезло. Девятиклассник Валера отрезал половину тюбика, посмотрел на термометр за окном и заверил, что мазь самая подходящая — для свежего снега, при температуре до пяти градусов. Он же помог смазать лыжи и растереть остатки мази тряпкой.

— И я бы махнул в парк, — сказал Валера, — да на соревнования иду. Мечта заветная — второй разряд по шахматам. Может, скоро получу. Сам-то играешь?

— Немножко, — завертывая мазь в тряпочный лоскут, скромно ответил Костя.

— Эх ты, немножко! Мудрейшая игра, — заметил Валера. — Приходи, поднатаскаю. Книжку для начинающих дам… А то посидим? Минут сорок у меня есть.

У Кости тоже было немного времени, и в шахматы он охотно сыграл бы, но… ему так захотелось пойти в парк. Немедленно. Вдруг и Таня уже там? Разве не может до назначенного срока прийти? Сама ведь организовала поход, обязана пораньше явиться.

— Валер, спасибо, в следующий раз сыграем… Обязательно. Прямо с удовольствием.

— Понял, — засмеялся Валера. — Ребята ждут. И девчонки, наверно. Понял. Тогда топай!

Глава четвертая

Комсорг Таня Березкина явно переоценила энтузиазм ребят. Прибежала к месту сбора — каменной беседке с колоннами, облепленными снегом, — поглядела на часы и удивилась: до десяти шесть минут осталось, а никого нет. Неужели погода виновата? Вчера солнце блестело, мороз, а сегодня снег с утра валит. Густой, крупный. Но не пурга ведь. Вполне на лыжах можно кататься.

Не успела Таня как следует огорчиться — смотрит: девчонки идут, целый отряд, пять человек. Обрадовалась — хоть девчонки выручили. А то — провал капитальный, позор: снега испугались! Пока, смеясь и улыбаясь, здоровались, костюмы друг у дружки оглядывали, лыжи к ботинкам крепили, вдали, в снежной круговерти, лыжник показался. Классно идет. Костя!

— Ура! Гудин! — закричали девчонки.

— А я думал: никого и не будет. Целый час катаюсь. Лыжню вам пробиваю. А то заносит, идти трудно. — Костя стряхнул с шапки снег.

— Молодец! Благодарность запишем! — пошутила Таня. — Будешь нашим командиром. — И ласково посмотрела на Костю. И так ей приятно было, что не подвел, пришел раньше всех, — едва удержалась, чтобы не стряхнуть с его плеч налипший снег.

— Если у кого лыжи плохо скользят, в один момент могу вылечить! — тоном фокусника объявил Костя. — Специальная мазь для влажного снега! — И он достал из кармана тряпочку с завернутой мазью.

Конечно, все захотели его помощи. Минут пятнадцать с шутками и смехом «лечили» лыжи. Зато и результат отличный: снег рыхлый, высокий, а дружный отряд лыжников во главе с командиром идет будто на соревнованиях — кучно, в хорошем темпе.

Путь, который проложил Костя, тянулся мимо безлюдного в этот час парка, по буграм и низинкам, вдоль замерзшего ручья с кустами ивы и тальника, густо облепленными снежными хлопьями.

Следом за командиром шла Таня, без устали работала палками, старалась не отставать. Волосы под ее красной вязаной шапкой намокли, и рукам было жарко. Хоть сбрасывай шерстяные красные варежки. Костя несколько раз оборачивался к ней:

— Может, потише идти?

— Нет, — отвечала она упрямо. — Жми!

«Жали» второй круг — по тем же буграм и низинкам, вдоль ручья. Третьей в цепочке шла Люба Сорокина. Она не без основания считала себя самой привлекательной в классе и по этой причине старательно причесывала длинные каштановые волосы, носила сережки с бирюзовыми камешками или — по настроению — надевала другие, с красными, похожими на капельки вишневого варенья. А после школы, «на воле», она подкрашивала ресницы и зеленоватым — веки, хотя глаза и без того были у нее довольно выразительные.

Собираясь в парк, Люба не решилась из-за снега накрасить веки, только ресницы начернила. Она не могла не сделать этого — рассчитывала, что и ребята придут. И Олег Чинов с ними. И вот, дурочка, поплатилась за легкомыслие: на исходе второго круга окончательно убедилась — ресницы «потекли». Пока вытирала их носовым платком, отстала и тогда без шутливости в голосе крикнула Тане вдогонку:

— Березкина, на рекорд идешь?

— На рекорд! — не оборачиваясь, Таня взмахнула палкой.

— Пусть идут, — сказала Люба подъехавшим девчонкам и, усмехаясь, добавила: — У них ведь интерес. Жалко, что нашего поэта нет. Были бы секундантами на дуэли…

— Да брось ты, Люба, — сказала тихая и застенчивая Катя Мелкова. — Костя — хороший товарищ…

Костя все-таки пожалел Таню, сбавил шаг. А она поблажки не хотела:

— Давай, давай! Бабушка меня так накормила — теперь неделю жир растрясать надо…

Костя, увидев, что они остались вдвоем, сразу утратил недавнюю уверенность и, чтобы не молчать, невпопад спросил:

— Не замерзла?

— Ужасно! — засмеялась Таня. — Семь потов сошло. Хоть шапку выжимай.

— Нельзя снимать шапку, — серьезно заметил Костя, — простудишься.

— Ладно, не буду, — опять засмеялась Таня. — А ты, правда, молодец! Как благородный рыцарь. Один из всех мальчишек… Обожди, волосы уберу. — Она сняла красные варежки и заправила под шапку свои волосы. — А я, между прочим, знала, что ты придешь.

— Почему знала?

— Сон видела.

— Сон?

— Нет, это я шучу — дедушкину присказку повторяю. А знала потому… Ну, в общем, знала. Предчувствие такое… Пошли! — Натянув варежки, Таня взялась за палки. — А ты смелый, не испугался.

— И не угадала, — смущенно улыбнулся Костя. — Все наоборот.

— Ой, что-то я не понимаю.

— Курочка мне стихи вчера подсунул. Копию…

— Какие? «Изменила нам Березка»?..

— Точно. Вот я и перепугался.

— Опять ничего не понимаю. Почему же пришел?

— Потому… Неужели не ясно? Ну, мало ли что… В общем, за тебя испугался.

Сделав такое признание, Костя энергичнее заработал палками. Минуты три Таня молча догоняла его. Настигла наконец и, тяжело переводя дыхание, попросила:

— Остановись… Мне надо спросить. — И когда Костя, воткнув в снег палки, обернулся, Тане будто кто снежок сунул за шиворот. Она взглянула парню в глаза. — Так ты действительно, ты в самом деле за меня испугался? Или просто, так говоришь?

— Почему просто так? — Костя попытался спрятать смущение за внешней суровостью. — Кто же знает, что в голову ему придет. И этот умник заодно с ним, Олег.

— А за себя не боишься?

Костя отрицательно помотал головой.

— Совсем? Нисколько?

— Не веришь, что ли?

— Верю, верю, Костя, — горячо и благодарно сказала Таня. И теплота разлилась у нее в груди. — Ты упрямый и сильный. Ты, Костя, — настоящий.

Он покраснел, оглянулся на отставших и плохо различимых в густой снежной пелене девчонок.

— Придумала! Обыкновенный я. Самый обыкновенный. Может, даже элементарный, примитивный. Вот. А ты…

— Это кто же тебе сказал? Олег Чинов?

— Хотя бы и он. Он же у нас интеллектуал, сколько книг прочел. Дураком его не назовешь.

— Будто в одних книгах дело! Ты, Костя, надежный человек. И не спорь! — Таня оттолкнулась палками, и лыжи скользнули вперед.

Костя пожал плечами. Тоже оттолкнулся. Но не проехал и десятка метров — Таня, обернувшись к нему, стояла на лыжне. Что-то придумала она, смотрела на Костю хитровато и словно бы испытующе:

— Знаешь, Костя… Вот допустим — ведь такое можно допустить? — я сломала сейчас лыжу. Что бы ты сделал?

— Что?.. Ну, свою отдал бы.

— А сам?

— Сам и на одной доеду.

— А если бы ногу я сломала?

Костя нахмурился, оглядел свои лыжи, кусты ивы у ручья.

— Веток можно наломать, положить аккуратно на лыжи… Куртку бы постелил, посадил тебя и повез.

— А если бы, допустим, на Севере это было? И в радиусе ста километров нет людей…

— Чего это нас занесло туда? — уклоняясь от трудного вопроса, спросил Костя.

— А просто: мы геологи. Нефть ищем. Или марганец, никель.

— И нога сломана?

— Сломана, — подтвердила Таня и, будто от сильной боли, поморщилась. — Ужас. Просто шагу не могу ступить.

— Шалаш бы сделал. Костер развел.

— А спички у нас кончились. И нечего есть. Рация, как на беду, вышла из строя. Батареи, кажется, сели или там замыкание…

— Тогда не знаю… — сокрушенно вздохнул Костя.

— Но ведь ты-то здоровый. Ноги целы, лыжи.

— Правильно, — обрадовался Костя, — позвать на помощь. — И тут же озадаченно спросил: — А ты? Если — волки, медведи? Там зверья сколько угодно. Ружье-то хоть есть у нас?

— Ружье?.. Наверно, есть.

— Нет, все равно опасно. Начнешь стрелять — одного убьешь, второго. А их же много, стая. Голодные.

— Голодные, — боязливо подтвердила Таня.

— Ну нет, — Костя твердо сжал губы, — тогда и я бы остался. Вдвоем не так страшно.

— Но почему? Ведь ты можешь спастись. Жить-то хочется. В свой город приехал бы, домой…

— Что ты мучаешь меня?! — рассердился Костя. — Говорю: остался бы. Да, остался!

Увязая в снегу, он обошел Таню, выскочил на лыжню и быстро пошел вперед.

Долго не могла догнать его Таня. У мостика через ручей Костя остановился. Когда Таня подъехала, попросил:

— Не надо больше о таком говорить.

— Хорошо, — кивнула она. — Когда-нибудь объясню, почему так спрашивала. — И, будто не было никакого трудного разговора, весело спросила: — А видел, как Бестемьянова вчера выступала?

— У нас телевизор не работает.

— Починить разве нельзя?

— Можно.

— Так что же вы?

— Починим, — вздохнул Костя и горько подумал: «Чего там чинить! Может, внутри менять все надо. Еще как трубка цела осталась… А лучше — новый купить…»

Глава пятая

Конечно, тут не обошлось без Любы Сорокиной. Точная фамилия. Вот ведь сорока настоящая! В понедельник о лыжном походе уже все в классе знали. Собственно, никакой тайны тут и не могло быть. И сама Таня сказала бы. Заодно не мешало и поинтересоваться: почему так мало пришло народу. Снег нагнал такой страх? Или, возможно, боялись к началу показательных выступлений фигуристов опоздать? Или вообще у них в классе никакой дружбы нет?

Так что из лыжного похода тайны делать никто не собирался. Лишь непонятно было — для чего всему классу рассказывать небылицы о том, как девчонки будто бы выбились из сил, отстали, а Березкина и Гудин зачем-то оторвались от основной группы и, как говорится, на втором дыхании скрылись в «неизвестном направлении»?

Таня сразу поняла: работа Сорокиной. Таиться Березкина не умела, подошла к Любе в коридоре и в упор спросила:

— Ты выдумала? Ты слухи разносишь?

— Танька, — округлила яркие глаза Люба, — да откуда ты взяла? Ничего такого я не говорила. Хотя… ведь это правда — ты с Гудиным вперед уехала.

— Ох, сорока, отрезать бы тебе длинный язык и на гвоздик повесить, с табличкой: «Наказана за болтливость!»

Только нет, не накажешь. И на чужой роток не накинешь платок. Нашлись такие — улыбаются многозначительно, перемигиваются. Олег Чинов, открыв перед Таней дверь физкабинета, учтиво склонил голову:

— Чемпионам всегда уступаем дорогу.

А Петя Курочкин целый урок грыз колпачок шариковой ручки. На переменке по рукам ходил тетрадный листок:

В парке буря разыгралась,

Вихри снежные крутя.

Чемпионка вдаль умчалась

Вместе с Костей. Но… куда???

Наконец дали и Тане почитать.

— Хоть бы настоящие стихи научился писать, — возвращая листок Курочкину, сухо сказала она. — Примитив. Причем довольно пошлый. Бездарное рифмачество!

— Но, но, мадам! — картинно возмутился Олег Чинов и поднял палец с длинным ногтем. — Осторожнее на поворотах, мадам! В стихах незримо присутствует сам Александр Сергеич.

Лучше бы Олегу не упоминать имя великого поэта. По лицу Тани скользнула презрительная усмешка:

— В самом деле, Пушкин присутствует. Но вы… Вы — жалкие плагиаторы. Вам даже не к чему пристроить чужую строку!

Как ни скор Олег на слово, как ни подвешен у него язык, а растерялся, губы тонкие сжал. И Курочкину нечем крыть. Сильно сказала. Но что-то ответить надо. Тряхнул Петя своим золотым чубом и с достоинством изрек:

— Ничего, Березкина, дай срок. Когда-нибудь станут и меня цитировать.

Неожиданно легко положила Таня главных своих противников на лопатки, и тут ей открылась истина: не прятаться в кусты надо, а самой наступать, в бой идти смело!.. Собственно, истина старая, известная. Разве ее отец не так же поступал? Разве прятался?..

А Костя Гудин воспринял глуповатый, с пошлым намеком стих Курочкина с обидой. Возмутился Костя, но… вида не показал. Влияние Чинова и Курочкина в классе было сильным. Их побаивались: унизят, высмеют. А то и стишок Петя выдумает. Может, и не очень складный, но все равно смеются ребята, гогочут. Приятного мало. И Костя промолчал.

Его молчание, то, что он никак не отреагировал ни на плоские шуточки относительно их «побега в туманную неизвестность», ни на дурацкие вирши Курочкина, задело Таню. Неужели испугался? А говорил, что ничего не боится. «Эх, Костя, с такими-то плечами и в кусты!..» — вздохнула про себя Таня.

И назло всем, назло Косте Таня стала нарочно громко заговаривать с ним, шутить, подсаживаться к нему за парту — узнать, например, как решил задачку по геометрии.

Костя смущался открытым ее вниманием, краснел, сбивался в объяснениях, страдал от того, что на них с любопытством смотрят. Но когда Таня, наконец, уходила, он уже через минуту с нетерпением ждал: может, снова взглянет на него, улыбнется, подойдет…

В школьном дворе, перед ледяной дорожкой, Таня отдала ему свой портфель:

— Ух, сейчас так разбегусь — за одну секунду пролечу!

На улице, не стесняясь ребят, сказала:

— Идем, Костя, смешную историю расскажу!..

И рассказывала, и смеялась, один раз даже взяла его под руку.

Так прошло два дня. На третий Костя не выдержал, спросил:

— Ты все это… специально?

— Что специально?

— Разговариваешь. Ходишь со мной.

— Молодец, догадался! А я думала, что и этого побоишься. Конечно, надо доказать, что мы выше этого. Всяких разговорчиков, намеков, глупых стишков. Ведь правда же? Чего нам бояться?

Они подходили к подъезду ее высоченного дома с желтыми и красными, будто игрушечными балкончиками. Косте было жалко: вот сейчас, через минуту, она скроется в этом огромном каменном доме и он останется один на один со своей неуверенностью. «Доказать!..» Он так и предчувствовал — только доказать. Неужели только ради этого…

— Так ты согласен, — снова повторила Таня, — ведь нам нечего бояться, верно?

— Конечно, — вяло кивнул он.

— И вообще, смешно: какие-то дикие представления о дружбе! В восьмом классе! На следующем комсомольском собрании обязательно надо об этом поговорить. Ты не выступишь?

— Не знаю, — ответил он неопределенно.

— А ты выступи.

Костя посмотрел на унылые сугробы, на протоптанную к подъезду дорожку.

— И о чем говорить?

— О дружбе, естественно. Видишь, какая сплоченность у нас: семь человек пришли в парк! Нет, странные происходят вещи! Ребята разбиты на кучки, шепчутся, подсмеиваются, правду боятся сказать. А Курочкин с Олегом вообще всякую совесть потеряли. И какого мнения о себе!

— Ну зачем уж так на них… Они ведь к тебе… хорошо…

— Что хорошо?

— Относятся. Дружить хотят. Страдают.

— Ой, не могу! — Таня закатила глаза. — Страдают! Комедию разыгрывают — вот что. Публику потешают. Разве так дружат!

— А как? — спросил Костя.

Таня сделалась серьезной, проследила взглядом за крупной снежинкой, падавшей с высоты.

— Иначе… Вот, может быть, как у нас с тобой… Да, как у нас, — строго подтвердила Таня и все-таки не смогла удержаться — смахнула с погончика Костиной куртки десяток приставших снежинок. — Ну, до завтра. Пока! — радостно кивнула и побежала к подъезду.

И Костя остался один. Один среди пушистых сугробов прекрасного белого снега.

Глава шестая

В четверг учительница литературы раздавала домашние сочинения, которые ребята писали недели полторы назад. Передавая тетрадь Сорокиной, она сказала:

— Люба меня порадовала. Глубокая, самостоятельная работа. И грамотная. Изложена хорошим языком.

Довольная похвалой, Люба зарделась, опустила длинные ресницы.

Таня обернулась с первой парты — посмотреть на Сорокину. Ничего не скажешь — красивая девочка. «Несправедлива я к ней, — раскаянно подумала Таня. — И как еще мало, оказывается, знаю ее…»

А Люба точно подслушала Танины мысли. На другой день у них состоялся любопытный разговор. Подошла сама Люба:

— Тань, ты завтра не свободна? Хотела пригласить тебя. Так сказать, на чашку чая.

— А если по правде? — Таня подмигнула Сорокиной. — День рождения, да?

— Нет-нет, честно — просто посидеть. Ты вот сама агитируешь за дружбу. Все говорят о ней, призывают, дают советы. А как дружить? Только в походы ходить? Коллективно посещать кино, филармонию?

— Разве это плохо?

— И только в этом жизнь? А посидеть в домашней обстановке, послушать современную музыку? Мы не в тридцатые годы живем. Тогда, говорят, даже занавески на окнах считали мещанством. Теперь другие идеалы. Двадцать первый век на пороге.

— Зачем ты разъясняешь «дважды два»? Хорошо, согласна, от имени двадцать первого века постучу в твою дверь.

— У нас мелодичный звонок, — улыбнулась Сорокина.

— Значит, нажму кнопку мелодичного звонка. Это более современно. А кто еще будет?

— Танечка, тебе обязательно всю программу распиши! Я, например, люблю неожиданности, парадоксы. Ты ожидала, что я приду с лыжами в парк?

— Не очень, — призналась Таня.

— А я, видишь, пришла.

— Ну хорошо, — улыбаясь чему-то своему, согласилась Таня. — В какой час мелодично звонить?

— В семь.

— Надеюсь: не в семь утра? А то с твоими парадоксами… Я бы не удивилась.

— Нет-нет, — прыснула в кулак Люба. — До этого еще не дошло. В девятнадцать ноль-ноль. По московскому времени.

Неожиданное приглашение Сорокиной Таню заинтересовало. Может, в самом деле Люба права? Одними запланированными походами и экскурсиями дружный коллектив вряд ли создашь. Теперь у телевизора много времени проводят. Увидят в программе международную встречу по хоккею или то же фигурное катание — ставь крест на любой экскурсии. А если и сагитируешь пойти вместе в кино, то велик ли толк? Почти каждый еще до коллективного похода посмотрел фильм, все обговорили, выяснили — чего жевать пережеванное! Не получится дискуссии, не разговорятся ребята. Другое дело дома, в привычных условиях. Там-то скорее можно понять человека.

Конечно, чего скрывать — любопытно Тане было и другое: кого пригласила Сорокина? И почему именно ее, Таню, пригласила? Дружбы, каких-то особых отношений между ними вроде не наблюдалось…

В субботу, когда вышли из ворот школы, Люба заговорщически кивнула:

— Запомнишь? Второй подъезд, второй этаж, квартира двадцать.

— Сплошные двойки. Прямо страшно.

— Зато время проведем на пять. Не прощаюсь. — И Люба, не снимая перчатки, послала воздушный поцелуй.

«Что-то затевается, — подумала Таня. — Такой приветливой Люба со мной никогда не была… Ну посмотрим, кто кого удивит…»

Ровно в семь часов вечера на второй этаж поднялся старичок в красных сапожках, в пышной меховой шапке и коричневой дубленке, подпоясанной широким ремнем. Старичок потрогал седую, шелковистую бороду, достал из кармана листок и, не обратив внимания на призывно красневшую, как глазок светофора, кнопку звонка, забухал кулаком в дверь.

— Кто там? — тревожно донеслось из квартиры.

— Телеграмма!

Дверь приоткрылась, и Люба с удивлением оглядела низкорослого старичка.

— Кому телеграмма?

Не отвечая, старичок протянул бланк.

Люба развернула листок, прочитала наклеенные строчки, и тонкие, как шнурочки, брови ее приподнялись. Внимательно вгляделась в старичка с бородой.

— Таня? Ты?.. Ну, конечно, я узнала! Ребята, сюда! Вот это сюрприз!

Ребята не заставили себя ждать, в ту же минуту в передней появились Олег Чинов и Петя Курочкин. В фирменных джинсах, модные, расфранченные. Петины кудри блестели особенно ярко.

— Ну даешь! Десять очков вперед! — восхищенно проговорил Олег.

— А телеграмма-то! Настоящая, на бланке! — И Люба выразительно прочитала: — «Встречайте в девятнадцать часов. Спецрейс из космоса. Обнимаю — двадцать первый век!»

— Сюрприз — что надо! — Чинов подскочил к Тане. — Разрешите, мсье, за вами поухаживать. Позвольте вашу дубленочку, помогу…

— Я сам, — басом сказала Таня и не выдержала, рассмеялась: — Ой, страху натерпелась, пока шла! Хорошо — на улице темно.

— Кого же бояться с такой представительной бородой! — воскликнул Олег. — Любой дорогу уступит. — Он провел рукой по шелковистой, чуть вьющейся бороде. — Из костюмерной театра?

— Оттуда, — подтвердила Таня. — Специально ходила.

Дубленку с Таниных плеч Олег все же снял. Прежде чем повесить на вешалку, словно взвешивая, подержал в руках:

— Приличный товарец. Почем такие в космосе? Не за доллары?

— Какие низменные вопросы! — перебил Курочкин. Он тоже хотел выглядеть джентльменом. — Прошу вашу шапочку.

Потом Таня сняла бороду, и Петя, встряхнув чубом, продекламировал:

— И наконец в земной красе она предстала перед нами.

— Может быть, хватит стихов? — Таня мельком оглядела себя в зеркало и одернула на плечах белый гольф, заправленный в голубые джинсы.

— Вот именно, — подхватила Люба. — Израсходуете все восторги и рифмы, и хозяйке ничего не останется. — Она тоже кинула взгляд на зеркало и сразу успокоилась: о нет, ей-то всего достанется — в нежно-зеленом расклешенном платье, с черной бархаткой на шее, она, конечно же, смотрится эффектнее. И фигура… Фигура взрослой девушки.

В углу комнаты был накрыт низенький журнальный столик, над которым склонился зеленый колокол торшера. На соломенных салфетках расставлены чашечки для кофе. Тут же — коробка конфет, печенье, ваза с яблоками.

— Нравится? — Люба обвела рукой комнату.

— Уютно, — кивнула Таня и осмотрелась. Пианино у стены, тахта, застеленная ковриком. Прекрасная репродукция репинской «Незнакомки». Волны штор, закрывающих окно. Магнитофон. Цветы. Действительно уютно.

— Моя личная комната, — с удовольствием сказала Люба. — Чувствуйте себя как дома. Мои дорогие родители…

— То есть предки, — уточнил Олег, — которых иногда, для удобства обращения, называют родителями.

— Можно и так, — улыбаясь Олегу, согласилась Люба. — Так вот, мои предки еще вчера улетели на свадьбу к маминой подруге.

— По этому случаю — ура! — мгновенно отреагировал Олег.

— А больше никого не будет? — осторожно спросила Таня.

— В том вся и прелесть! — снова откликнулся Олег. Он опустил палец на кнопку торшера и, недовольно щурясь, взглянул вверх. — Петя, надо же помнить об экономии энергии. Требование века! А здесь? Безобразное расточительство! Три лампы горят.

Курочкин с готовностью выключил свет, и комнату тотчас наполнил зеленоватый полумрак.

С кофе расправились быстро, а вот общего разговора так и не получилось. Поэтому обратились к испытанному средству:

— Люба, музыку можно?

— Как же без музыки? Обязательно!.. Любимица Италии, Рафаэлла Карра. Последняя запись.

Голос певицы звучал тихо и грустно. Хотелось замереть, закрыть глаза и слушать.

И Тане понравился этот голос. Но все же было как-то не по себе. Мысленно Таня готовилась к другому — будет много ребят, разных разговоров, хотя, конечно, не исключала и музыки.

А Люба уже хлопала в ладоши.

— Ребята! Внимание! Под эту музыку и танцевать можно! — Она кинулась к магнитофону, прибавила звук, обернулась к Олегу, но тот, держа Таню за руку, уже вел ее в центр комнаты.

Они встали друг перед другом.

— Ты, наверно, хорошо танцуешь, — немного смущаясь, сказала Таня.

Танцевал Олег действительно хорошо. Тонко чувствовал ритм, движения его были легки, изящны. И Таня увлеклась танцем, будто слилась с музыкой и голосом певицы, ритмично взмахивала тонкими и гибкими руками.

— А у вас отлично получается! — извиваясь перед высоким Курочкиным, усмехнулась Люба.

— Стараемся, — кивнул Олег.

— Но кто же нас, но кто же нас похвалит?! — патетически вопрошал Петя, не сбиваясь с ритма и лихо перебирая худыми ногами.

— Молодцы, молодцы! — Таня показала большой палец и громко засмеялась.

Ей вдруг стало легко и радостно в этой компании. И она подумала, что хорошо бы и в школе организовать эстрадный оркестр. Надо к директору пойти. Еще в прошлом году обещал инструменты для оркестра. Или шефов с завода попросить. Такой физкабинет оборудовали, даже мини-ЭВМ установили, неужели с оркестром не помогут?..

Таня так увлеклась своими планами, предположениями, что забыла и о танце, и о партнере. Но Олег не привык, чтобы о нем забывали…

— Ау! Танечка! Ты где?

— Ох, Олег, прости! Размечталась…

— О чем же? Если не секрет, конечно… Может, о дружбе?

— Почему бы и нет? Дружба — это всегда замечательно.

— Ой ли?! Вспомни: мы к тебе со всей душой, а ты… «Бездарные плагиаторы»! За что?

— Заслужили.

— Мы?! Которые тебе счастья и добра желают…

— Очень интересно. Очень… — Рафаэлла Карра в это время закончила свою песню, и Таня, усевшись на тахту, взяла яблоко и с иронией повторила: — Очень интересно. Оказывается, счастья и добра желаете.

— Как самому дорогому человеку, — преданно подтвердил Олег.

— Вот как! Тогда объясните, а то я не понимаю.

— Все понимают, а ты…

— Да, не понимаю. Представь — не доходит! — Таня постучала себя по голове. — Тупая. Глупая.

Олег сердито усмехнулся:

— Чего же не понять! Настоящих парней, значит, — побоку, без надобности, а с каким-то Гудком — не разлить водой. До дому тебя провожает. И уж рад-то! Кто? Тупарь, чмырь болотный!

— Олег, где же твоя интеллигентность? Так говорить о товарище!

— А ты о нас — лучше?

— Но тогда была причина, вы оскорбили…

— У нас будто нет причины! Подумай: на кого променяла! Серый, примитивный…

— Элементарный, — вспомнила Таня.

— Абсолютно!

— Хватит, хватит ссоры! — Люба поставила новую кассету. — Давайте танцевать! — И положила руки Олегу на плечи.

Петя Курочкин виновато посмотрел сверху на расстроенную Таню. Даже стихотворной строчки не мог придумать. Она пожалела его:

— Ну, непримитивный, неэлементарный, давай уж попрыгаем.

Петя обрадовался и, не сводя с Тани глаз, энергично заработал ногами и руками.

— Все-таки интересно, — сказала Таня через минуту, — и ты такого же мнения о Косте Гудине? Но договоримся: по-честному, не юлить.

— По-честному, значит… — Курочкин вздохнул. — Ладно. Только и ты по-честному. Вот скажи, а зачем тебе дружить с ним? Сама рассуди, какой смысл? Отец-то у Гудка по-черному пьет.

— Как это? — не совсем поняла Таня.

— Обыкновенно. Пьяница.

— У Кости? — переспросила она.

— А ты что, — обернувшись к ним, брезгливо поморщил губы Олег, — разве не знаешь? Законченный алкаш. Ему вытрезвитель — дом родной.

— Я не знала, — растерянно сказала Таня. — Честное слово.

— Плохо, — наставительно заметил Олег. — Надо знать. Начальство все-таки. Вот и влипла. Связалась с этим…

Лицо у Тани как-то осунулось, руки повисли вдоль тела. И танцевать перестала.

— Что ты взъелся! — пробурчал огорченный Петя. — Это ведь отец. А Гудок при чем?

— При том. Яблоко от яблони недалеко падает… Слыхал?

Таня присела на тахту, помолчала, задумчиво глядя перед собой, и неожиданно, будто сердясь, проговорила:

— Не верю. Глупости!

— Не веришь, что алкаш?

— В пословицу не верю.

— Народом подмечено, — сказал Олег.

— Все равно… Да вы же просто не знаете Костю, раз так о нем…

Олег подошел к пианино, открыл крышку, раз и другой стукнул пальцем по крайней клавише. Внимательно послушал басовитый звук и обратился к Тане:

— Хорошо, допускаю: Костя — парень в норме. Но разве это меняет дело? Какой тебе интерес дружить с ним? Ни весу, ни возможностей, ни престижа. Круглый нуль. А у тебя мать — артистка. Ее в городе знают, хоть, может, и не звезда, не прима. Отец — известный скульптор. Почет, уважение, за границу ездит. Своя «Лада». Сечешь, каков уровень! И вот дочка, о тебе, о тебе говорю, — Олег показал на Таню пальцем, — дочка дружит с сыном алкаша. Цирк Шапито! Разговорчиков хочешь? Моя тетка в театральной костюмерной работает. Как начнет — не переслушаешь. Всем косточки перемоет. Ну, решай задачку: мать и отец у тебя придут в восторг от такой милой информации?

Когда Олег сказал про «отца», у Тани как-то сразу тяжело-тяжело стало на сердце. Отец. Родной отец. Был бы он жив… А этот — не все ли ему равно?

— Живописно расписал. — Таня горько усмехнулась. — А скажи, пожалуйста, почему это вдруг обо мне такая трогательная забота?

— Снова не врубилась? Петя, объясни, как поэт.

Курочкин повертел в руках яблоко, перевел взгляд на Березкину, сидевшую в напряженной позе, и как поэт изъясняться не стал:

— Ты же лучшая в классе девчонка.

В комнате воцарилась тишина.

— Мы танцевать будем? — недовольно спросила Люба.

— Обожди, перекур. — Олег достал из кармана сигареты. Себе вынул из пачки и Пете. Небрежно чиркнул спичкой. — Дамам не предлагаю. Лично у меня вид курящей девицы вызывает глубокую антипатию… А ты, Петр Курочкин, — пустив к потолку струйку дыма, покосился на приятеля Олег, — рассуждаешь, между прочим, весьма примитивно. Что значит — лучшая девчонка?.. Расплывчатое понятие… Люба, скажешь, не лучшая? То-то, сочинитель. Не в этом дело.

— А в чем? — присев на подлокотник кресла, быстро спросила Люба.

Торчащая в губах сигарета, важный, покровительственный вид, небрежный тон — все вызывало в Тане протест.

— Догадываюсь, что имеешь в виду, — прямо посмотрев Чинову в лицо, сказала она. — Впрочем, ты это уже сказал. Хорошо, когда у «лучшей девчонки», помимо всего прочего, отец и мать — известные люди, у которых машина и которые бывают за границей.

— И что же плохого я сказал? Что обидного для тебя? — Олег смотрел мягко, будто пытался внушить маленькой девочке простую истину. — Машина у вас «Лада», желтого цвета, даже номер помню — 22–25… Это я сказал? Ну и что? Машиной сейчас не удивишь. И за границу многие ездят.

— Не надо, Олег, не звени словами. Все ты прекрасно понимаешь. А думать так — пошло. Очень пошло.

— Пошло? Это ты точно знаешь? Из достоверных источников? В учебнике прочитала? — Олег, не торопясь, обернулся к Любе, сидевшей рядом, на подлокотнике. — Любочка, это в самом деле пошло?

Та потрогала пальцами жемчужину на черной бархатке и горестно (ее родители за границу не ездили, машины не имели) вздохнула:

— Элементарно… Да-да, Таня, — перехватив тревожный взгляд одноклассницы, подтвердила Люба, — элементарно и обыкновенно. Не согласна? Тогда покажи мне не пошлого человека. Нет таких. Все так думают. Время такое. Люди устраиваются. Берут от жизни все, что могут. Здоровье берегут… И я такая. Хотите, признаюсь?.. Ладно, признаюсь. Русачка пятерку мне поставила за сочинение. Расхвалила. Думаете, я сама писала? Зачем? — блестя белыми зубами, рассмеялась Люба. — Кому это нужно! У меня двоюродная сестра пять лет назад закончила школу. На медаль закончила. Все сочинения хранила. Недавно мы помогали им переезжать на новую квартиру, и я попросила тетрадки… Только смотрите, не выдавайте меня… А Гудин твой, думаешь, отчего сияет? Что, влюбился без памяти? Сомневаюсь, Танечка. Тоже свой интерес имеет. И о чем-нибудь таком мечтает… машинном.

Таня не возмутилась. Опустила голову. Вспомнила любимые свои книги. Вспомнила Гулю Королеву, летчика Маресьева, пробиравшегося с перебитыми ногами к своим. Этими людьми она восхищалась, гордилась, им хотела подражать. А ее собственный отец. Разве не герой!.. Но говорить сейчас о книгах, что-то доказывать у Тани не было ни сил, ни желания. Да и сможет ли убедить? На все ответят: тогда было другое время. Олег еще и так, наверно, скажет: «В книгах напишут красиво…» Говорить же о погибшем отце, здесь, в этой небольшой уютной комнате, она тем более не могла. Тане стало горько, одиноко и скучно. Лучше бы не приходила сюда.

Она сослалась на головную боль и добавила, что ей пора домой. Обещала, мол, маме не задерживаться. В передней торопливо надела мамину дубленку, лохматую шапку отчима и с облегчением открыла дверь. И только на улице неожиданно вспомнила: бороду оставила в передней. «Нет, не стану возвращаться. Скажу Любе — пусть захватит в школу…»

Глава седьмая

В понедельник Люба сама догадалась принести забытую бороду. Протянула бумажный сверточек и виновато, заискивающе улыбнулась:

— Не попало из-за нее? Вчера даже хотела домой к тебе прийти. Станет, думаю, артист гримироваться, а бороды нет. Спектакль сорвется.

Тане пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить с улыбкой:

— Напрасно волновалась. Там всяких бород, усов, париков — всех ребят школы можно нарядить.

— Не обижайся, — шепнула Люба. — Тебе не понравилось у меня?.. Может, что и не так было. Не то говорили.

— Почему же, — немного слукавила Таня, — я не жалею. Посмотрела, узнала и… кажется, что-то поняла.

— Что поняла?

— Ребят. Может, и саму себя.

— Я дура, да: сказала про сочинение? Ты не выдавай, ладно?

— Ну что ты, за кого меня принимаешь!

— А с бородой так смешно, — повеселев, сказала Люба. — Нацепила ее дома и пошла к соседям. Девочка у них большая, в четвертый класс ходит. Почти каждый день меня видит, а тут никак не узнает…

Таня потом удивлялась себе. Накануне все воскресенье вспоминала о вечере у Сорокиной. Казалось, что теперь и смотреть на нее будет трудно. А вот поди ж ты — и говорила, даже улыбалась. «Что же это во мне? — с недоумением думала Таня. — Бабушка всегда говорит: я — в папу, но папа был принципиальный, прямой. А я?..»

Не меньше озадачивало Таню и ее новое отношение к Гудину. Словно что-то надломилось в ней. Хотела подойти к нему, заговорить, улыбнуться и… не могла. Столкнулась в коридоре нос к носу с Костей и… опустила глаза. Потом сидела за партой, задумчиво щурясь, старалась понять: что, собственно, происходит? Разве Костя стал другим? Разве виноват в чем-то? Нет, все тот же и ни в чем не виноват. Она по-прежнему считает его настоящим, искренним, хорошим парнем. Значит, причина в ней самой? Неужели слова Любы Сорокиной малой занозой где-то засели? И колют, напоминают: «Тоже свой интерес имеет. И о чем-нибудь таком мечтает… машинном…» Но ведь это глупости! Совсем не похоже на Костю.

Как тут было не рассердиться на себя! Даже испугалась вдруг: «Неужели все папино из меня понемногу уходит? И я недостойна называться его дочерью?» Хотелось выйти в коридор и немного поплакать.

Эту неожиданную перемену в Танином отношении чутко уловил и Костя. И первая мысль была: «Узнала о моем отце!» Другой причины, по его мнению, быть не могло. К стишкам Курочкина с глупыми намеками она отнеслась критически, даже Костю успокаивала. Значит, дело в отце. Кто-то сказал… Что ж, этого можно было ожидать. Шила в мешке, ясное дело, не утаишь…

Особенно много отец стал пить в последние полтора-два года. Теперь случались и периоды запоев, когда по нескольку дней не выходил на работу. Может, отца давно бы и рассчитали с завода, но выручали его умелые руки (был слесарем высокого класса), добрый, отходчивый начальник цеха и нехватка на заводе квалифицированных рабочих.

Почти ежедневные домашние скандалы, слезы мамы, страх маленькой сестренки, разговоры соседей — все это не могло не угнетать Костю. Он помнил отца другим и любил его. Но… одновременно жалел и стыдился. Да, стыд, пожалуй, был самым сильным чувством.

Именно поэтому Костя старался быть словно бы в тени, в школьной и общественной жизни себя почти не проявлял, на собраниях отмалчивался. Если что поручат — выполнит, а сам — нет, вперед не лез. И постоянно его мучил страх — вдруг ребята узнают…

И вот, похоже, случилось — секрета больше нет.

А что же теперь с Таней? А тот разговор у ее дома? И в парке… Можно считать, что не было тех разговоров?..

И началось: Таня глаза отводит, а Костя и вовсе не смотрит. Все пять уроков так, все перемены. А вышли из школы — Таня увидела: Костя у газетного киоска задержался. Может, ожидал, что и она поинтересуется свежими газетами или захочет купить трамвайные талоны? И Тане, действительно, хотелось подойти, и в самом деле надо было бы ей приобрести талоны. Но не подошла. Опять что-то помешало.

Она сердилась на себя. Сжимала ручку портфеля, покусывала губы, обзывала себя дурой. Потом увидела дверь булочной и, не раздумывая, тотчас вошла в нее. Взяла в деревянном лотке бублик, расплатилась, встала в сторонке, принялась есть. Дверь несколько раз со скрипом открывалась, входили и уходили покупатели, а Кости все не было. Но ведь он наверняка видел, как она свернула в магазин. Таня дожевала бублик. Отвернула рукав шубы и взглянула на часы. Поздно уже.

Она вышла на снежную улицу, прошла немного вперед и вдруг остановилась. Потом поискала глазами телефонную будку и торопливым шагом направилась к ней.

К счастью, нашлась двушка. Таня набрала номер, и когда в трубке раздался четкий, поставленный голос: «Я слушаю», Таня быстро сказала:

— Это я. Мама, я задержусь.

— Почему? Что-то в школе?

— Нет… Я — к бабушке. Надо поговорить.

— Разве дома нельзя поговорить? Сегодня понедельник, у меня свободный день. Шоколадный торт купила. Ты его любишь.

Таня хмуро смотрела на иссеченное снегом стекло.

— Мне надо, понимаешь? Я потом приду. Ты слышишь?

— Слышу. Мы с Дмитрием приглашены вечером на ужин.

Таня повесила трубку.

Через двадцать минут, соскочив с подножки трамвая, она чуть не бегом поспешила к видневшемуся в конце улицы пятиэтажному дому.

Искать в портфеле ключ у Тани не было времени. На несколько долгих секунд придавила пальцем кнопку звонка.

Встревоженная Татьяна Сергеевна открыла дверь.

— Танюша, ты? Что случилось?

Таня поняла, какого наделала переполоху. Встала на цыпочки и прохладными с мороза губами прикоснулась к бабушкиной щеке.

— Ничего, бабика, не случилось. То есть случилось, но не в таком… в общем, не в узком смысле.

— В международном? — пошутила Татьяна Сергеевна.

— Нет, это чересчур.

— Может, пообедаешь сначала?

— Ага. Не откажусь. — Таня разделась, вошла вслед за Татьяной Сергеевной в кухню. — Дедушка дома?

— У себя. Лечила его тогда пловом, да не вылечила. Мается, бедный. Согнулся. А тут, как на беду, мальки вылупились. Новая забота. Да пусть, когда забота — лучше. Свои болячки — не на первом месте. Хочешь на мальков посмотреть?

— Потом, бабика… Погоди суп разогревать. Давай посидим. Я хочу рассказать. Вот садись к столу и слушай. Не перебивай. Мне важно, чтобы ты все поняла.

— Серьезное предисловие…

— Да, это главное — ты все-все должна понять…

Рассказывала Таня долго. Ходики, висевшие на стене, через каждые полчаса распахивали свои воротца, и лупоглазая, похожая на цыпленка кукушка с недоумением поглядывала на сидевших за столом и гулким, лесным голосом будто спрашивала: «Когда закончите? Когда закончите?»

Проголодавшийся дед сунулся было на кухню, но Татьяна Сергеевна замахала на него рукой: «Мы скоро, скоро. Обожди…»

— Вот и все, — наконец проговорила Таня. — Что скажешь? Какие твои выводы?

— О Косте спрашиваешь?.. — Татьяна Сергеевна взглянула на ходики, где кукушка снова напомнила: «Когда закончите?» — По всему видно: Костя — хороший человек.

— Бабушка, — горячо сказала Таня, — он очень хороший… А его отец… Знаешь, я пойду к ним. Да, обязательно. С сестренкой познакомлюсь… С отцом. А почему нет? Ведь надо с ним познакомиться, посмотреть?.. Ну что ты молчишь, бабика?

— Так ведь сама все решаешь.

— А ты?

— Я слушаю тебя. Думаю.

— Честно скажи: тебе кажется, что я неправильно поступаю, да?

— Может, все-таки пообедаем сначала?

— Нет, бабушка, ты, пожалуйста, не уходи от трудных вопросов.

— Ну, если мое мнение так важно… хорошо, скажу. Я бы на твоем месте тоже пошла к ним.

Таня обняла бабушку.

— Я так и знала, так и знала — ты одобришь!..

На плите уже разогревался суп. Татьяна Сергеевна достала из холодильника сковородку с котлетами. Зажгла вторую горелку и, улыбаясь про себя, спросила:

— Неужели так и сказал: хоть умру, а тебя одну не оставлю?

— Ну не совсем слово в слово, а смысл такой.

— Да, — вздохнула Татьяна Сергеевна, — это не Олег. И не стихотворец.

— Завтра же напрошусь в гости.

— Гостинец девочке захвати. Юлей зовут?

— Шоколадку куплю. Хотя зачем покупать — дома возьму.

— А маме пока лучше не говорить. Как сама-то считаешь?

— Конечно. — Таня решительно помотала головой. — Маме говорить нельзя. И в школе не скажу. Зачем? В классе — разные люди. Чего только не услышишь!

— Любопытные, смотрю, у вас дела, — сказала Татьяна Сергеевна и добавила с сожалением: — Мне бы в школе на партучет стать. А то наскучило в домоуправлении, на каждом собрании — одни и те же вопросы: задолженность по квартплате, сохранение жилого фонда. Лишь одно живое дело за год — во дворе дома номер двадцать восемь помогли спортплощадку ребятам оборудовать.

— А наш директор все только обещает купить инструменты для школьного эстрадного оркестра. Хоть к шефам обращайся.

— Кто шефствует над школой?

— Инструментальный завод.

— Большое предприятие. Сильное. И директора знаю. Трансформаторную подстанцию им проектировали…

Милое дело, когда садишься за стол с ощущением голода. Обедали весело. Суп и котлеты хвалили честно, от души. Просили добавки. Сергей Егорович будто снова выздоровел. Грозил Тане пальцем:

— Чую: сепаратное соглашение, заговор против родного деда!

Чтобы доказать самые дружеские свои намерения, Таня включила проигрыватель с любимой пластинкой Сергея Егоровича «Амурские волны». Хотела даже пройти с дедом круг вальса, но против такой молодцеватой лихости решительно запротестовал таившийся где-то в пояснице коварный дедов радикулит. И тогда Таня подскочила к бабушке. Она знала, что в молодые годы та была большой любительницей танцев. И верно: Татьяны Сергеевны и на вальс хватило, и на забытый фокстрот «Хороши в саду цветочки». Правда, тут вышла у них заминка — фокстрот внучка танцевала на современный лад. Но бабушка не растерялась, не такое уж это хитрое дело — размахивать руками перед собой, а ногами выделывать что на ум придет.

Здорово у них получалось. Таня совсем разошлась, вспомнила о бороде. Прицепила ее себе, подвела Сергея Егоровича к зеркалу, полюбовалась и, крича деду в ухо, стала клятвенно уверять, что она со своей длинной, седой бородой и есть настоящий дед, а Сергей Егорович просто внучек ее, в крайнем случае — сын.

Дед посмеялся, а потом вздохнул и печально показал на стенку, где висел портрет в рамке:

— Жаль, Сережа не видит нас. Посмотрел бы, какая у него дочка выросла. Семь лет без него.

Таня сняла бороду, с минуту стояла перед отцовским портретом.

— Бабушка, а я все-все о нем знаю?

— Да будто бы все, — задумчиво ответила Татьяна Сергеевна. — Сколько уж тебе рассказывала.

— А каким он был в восьмом классе? Вот как я сейчас.

— Каким?.. Сильным, рослым. Да вот они — зарубки… Ага, эта. — Бабушка показала на дверном косяке чуть заметную, закрашенную белой краской отметинку. — Видишь, какой высокий. Пятнадцать лет исполнилось. Хороший был парень. Смелый… В соседнем доме как-то утюг забыли выключить. Все ушли. Потом и загорелось. Дым из форточки заметили. Так Сережа первый сообразил. Перекинул с соседнего балкона двойную веревку, перебрался на руках, залез в форточку и дверь открыл.

— Это я помню, ты рассказывала…

Многое Таня слышала, а все равно интересно. Так бы и сидела здесь, внимая каждому бабушкиному слову. Сама-то Таня от своего отца не много успела узнать. Лишь в первый класс ходила, когда он погиб. Да и в отлучках часто бывал отец, в экспедициях — геолог…

К подъезду дома на улице Ломоносовской Таня подходила, когда во всю силу горели желтоватые огни фонарей и сквозь низко над землей плывущие тучи неясно просвечивала ущербленная, будто обкусанная луна.

На званый ужин мама еще не ушла, только готовилась — сидела перед овальным зеркалом и кремом из тюбика мазала лицо.

— Дочь, — холодно сказала Ольга Борисовна, — я не возражаю, можешь ходить к бабушке, если тебе хочется, но мера! Милая моя, во всем должна быть мера. Воспитанный человек именно этим и отличается — точным ощущением меры. Это универсальное правило. И особенно важно в искусстве.

— Мама, при чем тут искусство? — не очень сдерживаясь, сказала Таня. — Я у родной бабушки была. И у родного деда.

— А я тебе чужая? Да? И затем, Танюша, ты должна понимать: они старые люди, им нужен покой, отдых.

— Хорошо, я буду об этом помнить.

Таня прошла в свою комнату и плотно притворила дверь. Села на тахту. Долго смотрела на темное окно. «А может быть, я не люблю маму? — подумала тревожно. — Нет, так нельзя. Она же — мама. Ведь отец за что-то ее любил…»

Подняла глаза на портрет отца. Точно такой же, как и в комнате бабушки. «А ведь он любил ее. Очень любил. Я же читала его письма из экспедиции. Не может так писать человек, который не любит…»

На фоне темной рамки Таня заметила едва видную паутинку. Она скинула шлепанцы и встала на стул. И в самом деле, с потолка, чуть колышась, свисала паутина. Осторожно взяла ее, потянула, закатала в пальцах.

«Папа-то любил. А мое чувство, — горько подумала Таня, — как эта паутинка. Отчего так?..»

Глава восьмая

Уже минут десять Костя стоял возле телефонной будки у гастронома. Место выбрал удачное: отсюда был хорошо виден выход со двора двенадцатиэтажки, а кроме того, надеялся, что женщина, державшая возле уха телефонную трубку, вот-вот повесит ее, и он, спасаясь от холодного ветра, займет место в будке.

Самое бы лучшее, конечно, постоять в магазине, но гастроном еще не открыли. А шальной ветер, словно заплутавшись в городских улицах, то и дело гонял во все стороны сухую поземку, успевал заглянуть Косте в рукава, остро дохнуть в лицо и даже провести холодной ладонью под воротником. Но Костя терпел. Ежился, отворачивал лицо от ветра, но терпел. Однако спросить бы, для чего терпит, — толком бы не ответил. Он совсем не был уверен, что решится подойти к Тане. И выйдет ли она? Вдруг — дела какие, рано в школу пошла? Или вообще не здесь ночевала, а у бабушки.

«Ладно, — покорно подумал Костя, — ничего не случилось. Лишний квартал протопал да повышал воздухом. В школе сейчас увижу».

Но, вспомнив, как Таня вчера избегала его взгляда, помрачнел. В школе — не то. Снова сейчас — ребята, разговоры о хоккее, о фигуристах, уроки, в короткие перемены беготня по кабинетам…

— Ты — звонить? — женщина все-таки освободила будку.

— Спасибо, — буркнул Костя и закрыл за собой стеклянную дверь. Надышала любительница утренних разговоров — тепло.

Но отогреться Костя не успел. Неожиданно (хоть и ждал) в проходе между домами появилась знакомая фигурка.

Улица простиралась широко, и Таня на фоне огромной, как горный массив, двенадцатиэтажки, синих и желтых автобусов, тяжелых машин, несущихся со своим грузом, выглядела такой маленькой, беззащитной, что у Кости перехватило дыхание. Едва дождался, когда, по сигналу светофора, она перешла улицу. И уже не раздумывая, не сомневаясь, так ли делает или не так, оставил свой «наблюдательный пункт» и поспешил ей навстречу.

Вот для нее это было по-настоящему неожиданно. Остановилась на миг, расширила глаза, и такая в них вдруг полыхнула радость, что у Кости снова перехватило дыхание.

— Как хорошо, что увидела тебя! Здравствуй!

Он поздоровался и от растерянности, словно она парень, протянул руку.

— Ну, здравствуй еще раз! — засмеялась Таня и, не снимая варежки, пожала его руку. — Костя, ты случайно не телепат? Только сейчас думала о тебе… Обожди, а как ты здесь очутился?

— А я тоже о тебе думал.

Сказал не от лихой смелости и находчивости — просто так получилось.

— Значит, ожидал? — обрадовалась Таня. — Какой же ты молодец! Слушай, а я в гости к тебе собралась.

Вряд ли что-либо могло удивить Костю больше, чем это сообщение. В недоумении спросил:

— Зачем?

— Не знаешь, зачем в гости ходят! С сестренкой познакомлюсь. Она в школу ходит? — Тане хотелось, чтобы он ее идею принял легко, естественно.

— В сентябре пойдет, — машинально, не задумываясь, ответил он.

— С твоей мамой познакомлюсь… И вообще, должна я знать своих комсомольцев, как ты думаешь? Кое у кого уже побывала.

— Ну… сходи еще к кому-нибудь. Другому.

— А ты и есть тот «другой»… — Тане было неловко за свою настойчивость, но не отступать же. — Кстати, «другой» звучит, как «друг», — сказала она. — Правда ведь, хорошо звучит?

Костя беспомощно вздохнул:

— Почему обязательно ко мне?

— Ты совсем-совсем не хочешь, чтобы я пришла в гости?

Костя отвел глаза, будто заинтересовался пыльным бетоновозом с большущей желтой грушей, медленно вращавшейся на ходу.

— Зачем так ставить вопрос…

— Костя, ты из-за отца? — в упор спросила Таня. — Не надо, я все знаю.

— Знаешь… — Он сник окончательно.

Таня и сама растерялась. Не знала, как быть. И оттого, что не знала, сказала бодро, по-казенному:

— Костя, выше голову. У каждого свои трудности и проблемы.

— И когда ты собираешься… к нам?

— Да хоть сегодня вечером.

— Нет, — воскликнул Костя. — Только не сегодня!

— Прости, — помолчав, сказала Таня, — наверное, об этом нельзя спрашивать, но… у него, что, период такой… ну, который запоем называется? Или он… каждый день?

— Почему это! — Костя неожиданно обиделся. — Выдумала — запой! И совсем не каждый день. Иногда.

— Я не так сказала. Я понимаю… Костя, не сердись. Я к тебе очень хорошо отношусь. И пожалуйста, Костя, не думай, ничего не может измениться.

Несколько дней назад Таня едва ли не случайно, на секунду, взяла Костю под руку, а сейчас взяла совсем не случайно. Пусть знает: она говорит ему эти самые главные слова не из жалости, не сгоряча, а вполне сознательно, хорошо понимая, что они значат.

Уже виднелась школа. К ее воротам, точно магнитом, со всех примыкающих улиц стягивались ученики. Костя почти не чувствовал под локтем Таниной руки, а куда яснее ощущал гулкие толчки своего сердца. Ему, сердцу, невесомая рука Тани была явно не под силу. И радость, и смущение, и тревога — все смешалось в душе Кости.

Наверное, с минуту они шли так. А может, и не минуту — всего несколько секунд. Привычное понятие времени вдруг перестало существовать. Хотя… вот он, газетный киоск с обложками журналов, — уже рядом. Значит, много прошли.

— Я газету куплю, — тихо сказал Костя.

— А я — трамвайный абонемент. — И Таня подняла портфель, стала расстегивать его, чтобы достать кошелек.

Костя ожидал ее, стоя рядом.

Расплатившись за абонементные талоны, она спросила:

— А на завтра пригласишь? Сестру как зовут, Юля? Она шоколад любит?

— А может, на той неделе?

— Костя, ну чего ты? — с мягким укором сказала Таня. — Еще скажешь: через месяц! Не переживай. Значит, договорились — завтра? Так любит сестренка шоколад?

— Не знаю, — вздохнул Костя. — Медовых пряников всегда просит купить. Сейчас дома сидит. Горло у нее…

— Заболела?

— Простыла немного.

— Тем паче приду. Больных надо навещать.

Глава девятая

В воскресенье отец пришел под вечер сильно выпивши. А уж если выпьет — хорошего не жди. Придирается, шумит, стучит кулаками по столу. Мама быстро одела перепуганную Юльку, дала санки, велела идти во двор. И Юлька, видно, перегуляла. Может, и ледышку пососала, разве признается! И вот уже третий день не ходит в детский сад. Болезнь, в общем, пустяковая, даже врача не вызывали, и сестренке не обязательно было, как настоящей больной, лежать в кровати, не подниматься. И она ходила по комнате, играла с куклой Дашей. Только одета была потеплей да шея перевязана.

Когда Костя, налив в таз воды, принялся мыть пол, Юлька тут же захотела помогать, но брат воспротивился.

— А сам для чего моешь? — спросила Юлька.

— Потому что грязно.

— Не грязно. Мама ведь мыла. В субботу.

— А сегодня — среда. Сколько дней прошло, посчитай.

Юлька принялась было считать, но сбилась.

— Не обманывай. Это потому, что девочка из вашего класса придет. В гости. Мне мама сказала.

Брат не стал отрицать. Вытерев тряпкой под шкафом, наставительно заметил:

— Так всегда делают: раз гости, то прибирают в комнате.

— И нет. Когда дядя Гриша приходит к папе, никто не прибирает…

— Сравнила! Разве дядя Гриша — гость? Водку ходит пить. Никто его и не зовет.

— И вино тоже. Красное. Сладкое оно.

— Откуда знаешь, что сладкое?

— Из бутылки пробовала. Там немножко-немножко оставалось.

— Если увижу — уши оборву! — отжимая мокрую тряпку, пригрозил Костя. — Ишь, пробовала! Отраву!

— А зачем же папа эту отраву пьет?

— Зачем? Не соображает потому что.

— И дядя Гриша не соображает? — Темные выпуклые глаза Юльки удивленно округлились.

— У того и вовсе ума с горошину… Недавно без шапки домой вернулся. Потерял где-то.

— А он не придет к нам?

— Кто? — озадаченно спросил Костя. — Дядя Гриша? Сегодня?.. Что ты, что ты, что ты!

— И Ломтик так же, — тихонько засмеялась Юлька.

— Какой Ломтик? — не понимая, заморгал Костя.

— Попугай. Ты же видел, когда приходил за мной. «Что ты, что ты!» Это разговаривает так, если его ребята дразнят и он на них сердится. А Ломтиком прозвали, потому что клетку носом ломает. Ухватит прут, как щипцами, и дергает. Или повиснет на нем. Я один раз взяла кусочек сахару…

— Обожди… — Костя взглянул на часы. — Хочешь помогать — тогда бери тряпку, пыль будешь вытирать. Управимся скорей. Будешь помогать?

— Ага! — обрадовалась Юлька и схватила отжатую тряпку, висевшую на краю ведра. — На столе вытру и…

— Куда? — Костя загородил дорогу. — Ох и чумичка! Кто же мокрой тряпкой пыль…

Юлька была понятливая. Минут через двадцать и стол блестел, и на буфете, среди безделушек, не видно было пыли. Даже мрачно темневший экран телевизора вытерла. А вот щеку свою и нос зачем-то украсила грязными пятнами.

— Замазура! Гостей напугаешь.

Глянула Юлька в зеркало, ужаснулась и помчалась в ванную комнату. Вернулась, сияя чистым лицом, с улыбкой до ушей:

— А новый бант мне завяжешь?

— Скоро мать придет. Некогда, — отмахнулся Костя. Ему и в самом деле было некогда. Вдруг подумалось, что надо бы отца встретить у проходной завода. Хоть утром и попросил его нигде не задерживаться, вернуться с работы вовремя, но разве отцу верить можно?

К заводу Костя добирался с приключениями. Не проехал и двух остановок — вдруг троллейбус остановился: на линии отключили электрический ток. Костя соскреб монеткой наледь на стекле, обождал немного, глядя на спешащих людей, будто гонимых косо летящей снежной крупой, и заволновался — сколько же так стоять будут?..

Не один Костя беспокоился. Самые нетерпеливые с досадой выходили из теплого нутра машины на холод и, в первую минуту часто оглядываясь — не ожил ли троллейбус, устремлялись вдоль снежной улицы. Косте бы выдержку проявить, посидеть спокойно, а он тоже заторопился к двери. И надо же, вот досада — не прошел и сорока шагов, как сзади хлопнула дверь, и мимо него, завывая, промчался полупустой троллейбус, в котором он только что уютно сидел у окошка. Костя рванулся следом, но добежать до остановки не успел — каких-то четырех-пяти секунд не хватило.

Что, следующего ждать? Но где он, следующий, когда будет? И снова сплоховал Костя: тот, следующий, широколобый, с желтой полосой и шпилькой мачт наверху, появиться не замедлил. Однако сесть в него Костя и не пытался — остановка у светофора была чуть видна. А потом и ждать не имело смысла, до заводской проходной — уже минут пять ходу. Это, конечно, если хорошо идти. А Костя шел хорошо. Почти бежал. Он даже вспотел.

«А чего это я? — неожиданно подумал он. — Будто на пожар спешу…» В самом деле, ведь днем вовсе и не собирался идти к проходной. Утром на его смущенную просьбу вернуться вовремя отец бодро заверил: «Не волнуйся, сын, явлюсь, как стеклышко!» И все же шагу Костя не сбавил. Как представил себе: вот Таня сидит у них вечером, разговаривает, улыбается, пьет чай, и вдруг в комнату вваливается пьяный отец… Представил себе это Костя — и с быстрого шага перешел на рысь. Поверить отцу! Да тому пообещать ничего не стоит…

Предчувствие Костю не обманывало. И торопился не напрасно. В людском ручейке, вытекавшем из широкой прозрачной двери проходной, Костя скоро приметил и отца — в старой, вытертой меховой кепке и в сером, почти новом пальто с поясом. Отца держал под руку высокий и худощавый парень. Лишь по фигуре можно было угадать, что это парень, — лица не разглядеть. Пышная лисья шапка налезла на брови, а под ними, у самых глаз, курчавилась необъятная, как его шапка, рыжеватая борода.

Косте не понравилось, что парень, словно даму, держит отца под руку. Может, потому Костя и дожидаться не стал, когда они подойдут ближе, — сам поспешил навстречу.

— Ты… зачем здесь? — увидев сына, встревоженно и недовольно спросил Петр Семенович.

— Мимо шел… — Костя опустил глаза. — Вот и решил…

— Решил! — отец поморщился. — Ишь, он решил!.. Филя, — обернулся к бородачу, — до двадцати семи не женился, и не спеши. Видишь: сколько радости — народный контроль в действии… Мать, что ли, послала? Перепутала: аванс только через три дня будут выдавать.

Костя покраснел — он знал, что в дни выдачи зарплаты мать иной раз приходила встречать отца к проходной завода.

— При чем тут мама! — буркнул Костя, все так же глядя себе под ноги. — Она и с работы еще не приходила.

— Дело у тебя, что ли, какое?

— Ты обещал вовремя домой прийти, — уклончиво заметил Костя.

— Ну, обещал… Приду.

— Идем. — Костя за руку отца не взял, но вид у него был упрямый, решительный — не отстану, мол, сейчас идем.

— Так с другом я. Вот — Филя. Филипп Аркадьевич. Фрезеровщик, известный человек, чемпион по пиву. — Петр Семенович, словно заискивая перед сыном, подмигнул ему, даже улыбнулся. — Огурцом подавиться мне, если вру, — двенадцать кружек выпил, на спор. Сразу, одним дыхом. И семь шашлыков заглотал. А еще Филя у нас артист. Скоро в кино увидим. Кость, сынок, я недолго, через час и приду. Всего по кружечке пива.

— Пап, ведь ты обещал, — с мольбой в голосе сказал Костя. — Мне нужно. Очень…

— Выходит, Семеныч, не судьба сегодня, — тая за густой бородой то ли улыбку, то ли досаду, проговорил «чемпион по пиву». — Отцовский долг повелевает…

— Да обожди ты с долгом! — отмахнулся было Петр Семенович, но, заметив подходившего к ним невысокого и плотного, в коричневой пыжиковой шапке мужчину, примирительно и тихо добавил: — Оно, может, и верно — в другой раз посидим.

— Лады, — кивнул бородатый и, не задерживаясь, широко пошагал дальше.

А Петр Семенович уже поймал на себе внимательный, заинтересованный взгляд мужчины и, будто объясняя, развел руками:

— Вот, Леонид Иванович, с сынишкой встретились. Как говорится, моя продукция. Знакомься, Костя, — обратился он к сыну, — наш слесарь-передовик Волков, его портрет на Доске почета висит.

— Да будет тебе, — по-доброму усмехнулся Волков. — Ты вот мастер, ишь, какого сына сработал. Костя, значит, звать?..

Пока шли до остановки, Петр Семенович не без гордости сообщал всякие сведения про сына — в каком классе учится, что сестренку любит, что ботинки носит уже одного с ним размера. И тут же добавил, объясняя причину неожиданного прихода сына:

— Вот просит ботинки с коньками купить.

— Дело нужное, — одобрил Волков. — Только не промахнитесь — от зимы-то одна кочерыжка осталась. Вдруг нога возьмет да отцовскую еще на номер обскачет.

— Обскачет. Как пить дать обскачет! — с удовольствием согласился Петр Семенович. — А мы с упреждением купим. Сам помню: натянешь ботинок на два носка, зашнуруешь — нога как литая. Красота! И мороз нипочем, и летишь стрелой!..

Воспоминания об отце, таком вот веселом и щедром, у Кости уже почти начисто выветрились, и потому он смотрел сейчас на отца с удивлением, не совсем понимая, правду тот говорит или всего-навсего прикидывается таким хорошим перед этим Леонидом Ивановичем? А когда вспомнил, что фамилия слесаря Волков, то с горечью подумал: «Так и есть, прикидывается, хитрит, видно, боится, как заяц волка».

На остановке слесарь распрощался, и Костя не утерпел, подозрительно покосился на отца:

— Ты его боишься?

— Кого, Волкова?

— Ага. Про коньки вдруг придумал.

— Чего же это я придумал! — возразил Петр Семенович. Прихлопнул в нагрудном кармане бумажник и подосадовал: — Маловато, не хватит. А то хоть сейчас в магазин. Пошли бы и купили.

— Правда? — вырвалось у Кости.

— Трепаться — последнее дело.

Удивившись отцовской щедрости, Костя улыбнулся:

— Нет, лучше к новой зиме тогда. А то и верно, как Волков сказал: от этой зимы одна кочерыжка осталась… Пап, а мне показалось, что ты боишься его, хитришь.

Обидно было Петру Семеновичу услышать такие слова от сына. Но ответил не сразу. Сели в троллейбус, проехали остановку, и тогда уж сказал:

— Чего же Леонида Иваныча бояться? Уважают его, вот что. Справедливый мужик. Зла от него не было никому. Хотя может так в глаза сказать, что не сразу очухаешься.

Костя вспомнил, как непросто иногда говорить напрямую, и вздохнул:

— Смелый, значит.

— Он парторг в нашем цеху, — согласно кивнул Петр Семенович. — Робкому тут нельзя быть. А шапку видел у него? Пыжик. В дорогой цене. Шел недавно вечером, шапку с головы и сорвали. Хулиганы. Поймали их через день и шапку нашли. Ему теперь уж в цеху советуют, чтобы каждый-то день не носил — уведут без отдачи. Смеется. Специально, говорит, надеваю, это, говорит, как нажива на окуня. Всю шпану этой шапкой переловлю.

— А твоя где? — посмотрев на старую меховую кепку отца, спросил Костя. — Тоже украли?

— Моя-то цела. Григорию дал поносить.

— И твою потеряет, — снова поглядев на вытертый мех кепки, сумрачно сказал Костя.

— Жалко бедолагу. В школе когда-то вместе учились. А на днях гляжу — ухо у него, как снег, белое. Приморозил. А и потеряет — не велик урон. Если бы пыжик или там лиса, как у Фили, а то — кролик.

Костя подумал: значит, и у Тани шуба из кролика. И тоже серая.

— Все равно, — упрямо сказал он, — хорошая шапка.

Час назад на Юлькин вопрос, не придет ли сегодня дядя Гриша, Костя торопливо, будто детсадовский попугай Ломтик, с испугом повторил: «Что ты, что ты!» Но ведь и в самом деле может заявиться. Шагая по заметенному снегом тротуару, Костя настороженно поднял на отца глаза:

— Отчего же не спросишь, зачем у завода тебя встретил?

— И верно! — искренне изумился Петр Семенович. — Не за коньками разве?

— Девчонка из нашего класса должна прийти. Поглядеть, чем комсомольцы дома занимаются… Как у них вообще дома… Понимаешь?

— Ясно. Пускай глядит. Нормально у нас. Верно?.. — Отец снял перчатку и потрогал подбородок. — Еще и побреюсь сейчас. Красивая она?

— Кто? — слегка опешил Костя.

— Девчонка твоя.

— Пап, ты скажешь! Моя! Она комсорг в нашем классе… Пап, между прочим, предупреждаю: если дядя Гриша сегодня надумает заявиться к тебе, то я не пущу, как хочешь, не обижайся.

— И правильно, — легко согласился отец. — И мне смотреть на него тошно.

— А шапку ему — пожалуйста! — недовольно проговорил Костя. — Теперь ходишь неизвестно в чем. Уши вон красные какие.

— Эх, Костюха, ведь замерзнет он без шапки. Совсем бедолага ум растерял. Да, а когда-то был человек…

Глава десятая

К приходу Тани готовились, словно к празднику. Петр Семенович снова ощупал и оглядел в зеркало лицо, побрился и даже остатки цветочного одеколона разыскал в буфете.

Юлька посмотрела на пузырек с веткой сирени и голубой шапочкой пробки, втянула носом воздух и сказала: «Вкусно».

Впрочем, это скорее могло относиться к запахам, катившим прибойными волнами из кухни. О Тане Анна Ивановна узнала еще утром — Костя предупредил. Весь длинный, хлопотный день (работала Анна Ивановна на швейной фабрике) она помнила об этом и тревожилась. Жалела, что не сказала мужу. Только как угадать? Может, и лучше, что не сказала. Дурной ведь. Возьмет да наперекор сделает — наберется с дружками, глаза зальет…

Вернувшись с работы, Анна Ивановна, не теряя времени, замесила тесто, поставила к теплой батарее. Счастливая Юлька потребовала пирогов с вареньем.

— А с капустой и яйцами не хочешь?

— И с капустой хочу!

— Это хорошо, что надумала она в гости! — потирая руки, в который раз повторял Петр Семенович.

И всякий раз Костя считал нужным разъяснить: «Пап, при чем тут гости! По делу придет. Посмотреть. Может, и пальто не захочет снять».

— А Волков как сказал про тебя, помнишь? — Петр Семенович горделиво хлопнул сына по плечу. — Очень даже одобрил. Учти! Моя порода! И чтоб после этого девчонка не захотела снять пальто, присесть к столу? Не может быть!

Отца Костя просто не узнавал. Вот всегда бы таким был. Чего бы лучше!

От Юлькиной болезни будто ничего и не осталось. Сияет, щеки порозовели. Окинула радостным взглядом прибранную комнату, посадила на буфет куклу Дашу, косичку шелковистую поправила, голову подняла ей повыше, чтоб веселей глядела.

Разошлась Юлька, осмелела, не часто такое бывало с ней. Рядом с куклой торчал в стене гвоздик. И тому нашла Юлька дело — наколола на него картину: смотрят с листка изумленная кривоногая девчонка с лопатой в руке и снежная баба, у которой красная морковка вместо носа торчит. Над ними, чуть не в половину синего неба, рыжее солнце.

Глаза у Юльки так блестели, что критиковать картину брат не решился. Однако от шутливого вздоха не удержался:

— Несчастная девочка.

— И нет, — сказала Юлька, — она хорошая.

— Чего хорошего, ей чужую ногу в больнице пришили.

— Не пришили. Это ее нога. Я сама нарисовала. Воспитательница сказала, что я хорошо нарисовала.

В другой комнате, на шкафу, давно пылилась большая фотография, она когда-то висела на стене, Костя помнил это.

Украшать так украшать! Пришлось вбить еще два гвоздика. Но потрудиться стоило: на дорожке, у остролистной пальмы, — отец и мать, совсем молодые. Его рука — на ее плече, она склонила ему на грудь голову. А за ними, доверху, до неба, — горы, горы. Ближние — темные, дальше которые — серые, самые дальние — чуть видны, будто в тумане. Кавказ, Гагра, ущелье Жвава-Квара. Родители тогда только поженились.

Петр Семенович с минуту смотрел на фотографию. Вздохнуть не вздохнул, но опечалился. Ушедшие годы вспомнились и заодно удивился про себя: какой удачный вышел снимок. Как сейчас помнит, укрепил аппарат на скамейке, взвел автоспуск, и вот — отменный кадр. Горы отлично проработаны, часть пальмы на переднем плане слева не мешает, не давит, наоборот, даже уравновешивает композицию. И Анна в сарафанчике, в то время носили короткие платья, хорошо смотрится, лирично как-то. Прильнула, голову склонила доверчиво. Снимок тогда просили на выставку, да он постеснялся: семейная, мол, фотография. Другой дал — опушка березового леса перед грозой. Тоже неплохая была работа. Особенно тучи выразительно получились, со светофильтром снимал.

С пирожками, прямо с горячего противня чтоб сняли пробу, вошла Анна Ивановна. Тоже увидела на стене фотографию и тоже заволновалась. Душа наполнилась тихой грустью: было когда-то, и как хорошо было. Куда все подевалось?

— Петя, — с невольной, забытой теплотой сказала она, — твои любимые, с капустой. Не обожгись только.

— Спасибо, Аннушка.

Да, великое дело — старые фотографии. Будто мосты наводят между настоящим и прошлым. Ведь забыл уже, когда мог вот так запросто сказать «Аннушка». А тут само сказалось.

Удивительно начинался вечер. Костя посмотрел на часы — четверть восьмого. Что же Таня не идет?

Поистине странные происходят превращения — лишь вчера мысль о появлении Тани у них дома приводила Костю в смятение. А сейчас не может дождаться.

Впрочем, мог бы и не дождаться. Настроения, планы, желания менялись и у Тани. Как, например, погода. Кажется, все по своим научным картам рассчитали синоптики, по радио объявили — ожидайте скорого дождя. Объявили, а дождя нет, солнце вдруг выглянуло. Какой-то малости не приняли в расчет.

Вчера Таня проявила большую волю и настойчивость — напросилась в гости. А сегодня… Не учла одной малости. Хотя как считать — малость ли?..

В пять часов позвонил Чинов. Голос у него был ласковый, дружеский, будто Олег и помнить не помнил о недавней вечеринке у Сорокиной с неприятным разговором, взаимными обидами. Танечкой назвал. Спросил, собирается ли она в театр. Какое наденет платье?

Театр, платье?..

Ее недоумение восхитило Олега:

— Танечка, ты будто на луне живешь! Сегодня же премьера. И твоя мама там занята. Тетка мне все уши прожужжала, она сдачу спектакля видела. Такая, говорит, Ольга Борисовна шикарная, такие наряды, так играет!

О премьере Таня, естественно, слышала, однако в театр идти не собиралась. Да и мама почему-то не приглашала; в последние дни была чем-то раздражена, пребывала в большой обиде на режиссера (не дал главной роли), на костюмерную (отвратительные платья), на художника (это уж заодно: раз плохо, то все плохо).

Но, пожалуй, в такой день пойти бы следовало.

— Видишь ли, — презирая себя за неискренность и небрежный тон, сказала в трубку Таня, — я вообще стараюсь не ходить на премьеры.

— Почему это? — удивился Олег.

— Ажиотаж, шум, а спектакль еще не обкатан. Всегда надо немного обождать.

— Не согласен. Решительно не согласен. Премьера — это праздник. Никогда лучше они уже не сыграют. Короче, тетка обещает два билета. Тебе, разумеется, пройти не проблема. Но тут — уже готовые. Надевай свое роскошное платье, ну то, синее, в котором на последнем школьном вечере была, и — в путь!

— Во-первых, насчет роскошного платья — явно переоценил. А во-вторых, я думаю, билеты не пропадут, — стараясь не медлить с ответом, сказала Таня. — Люба Сорокина с удовольствием составит тебе компанию. А платья у нее — лучше моих.

— Проспи, — в голосе Олега Тане почудилась радостная ухмылка, — эти слова можно понимать как ревность?

— Ты неважный толкователь чужих чувств.

— Не спорю. Но при чем тут Сорокина? Никакой Сорокиной я не хочу знать! Я тебя приглашаю. На премьеру спектакля, в котором и твоя мама играет.

— Не кричи. Про маму я и сама знаю. А в театр… — Таня секунду помедлила, — я пойти не могу.

— Заболела? Так бы и сказала.

— Нет, здорова. Просто не могу.

— Свидание?

— Уроки не сделала. И читаю.

— Оторваться не можешь! — Олег уже не пытался скрыть раздражения. — Кто же этот увлекательный автор?

— Тургенев, — наугад сказала Таня.

Ну, мать, удивила! Кто же нынче Тургеневым интересуется! Я вот недавно Камю осилил. Вот это автор! Не читала?

— Нет.

— О чем тогда разговор! Ну что ж, не желаешь в театр — читай «Муму». Привет!

Таня еще сидела в передней у телефона с положенной на рычаг трубкой, когда мимо двери, вместе с облачком духов, проплыло, легко шурша, мамино шелковое фиолетовое платье.

— С кем это ты, милочка, о премьере разговаривала?

Таня покривила губы:

— С человеком.

— А все-таки?

— Да есть один великий знаток прекрасных искусств.

— Отличная фраза! — сильным голосом, точно со сцены, произнесла Ольга Борисовна и повернулась к зеркалу боком. Показалось, что подол платья чуть висит. Нет, все в норме. Хотя и покупное, из магазина, но сшито вполне прилично. — И знаешь, — не оборачиваясь к двери передней, продолжала она, — в этой фразе я узнаю себя. Этакое снисхождение к поклонникам…

— Слава богу, у меня поклонников нет, — сказала Таня.

— Да, конечно, — не очень искренне согласилась Ольга Борисовна, — в известном смысле — нет. Еще рано… Танюша, взгляни, пожалуйста, какие туфли лучше подойдут к платью, черные или коричневые?

Таня поднялась со стула, вошла в комнату.

— Лучше подойдут фиолетовые.

— Где же взять, — вздохнула мама.

— Купи. Будет еще одна пара.

— Это не так просто — найти фиолетовые, — не обратив внимания на иронию дочери, озабоченно сказала Ольга Борисовна. — Значит, говоришь, знаток искусств?

— Олег Чинов. Мальчик с хорошими манерами и, наверное, с блестящим будущим.

— Из вашего класса?

— Угу.

— И кто у него отец?

— Не имею понятия. Наверно, какой-нибудь начальник. Кстати, тетя Олега работает в костюмерной вашего театра.

— Вот как! А фамилия? Шмелева?

— Все может быть. Ужасная сплетница.

— Тогда не Шмелева. Значит, Инночка. Непременно поинтересуюсь. Так что же этот знаток — интересуется театром?

— Идет сегодня на премьеру.

— И тебя пригласил?

— Я отказалась.

— Напрасно. — Ольга Борисовна надела коричневые туфли на высоком каблуке, прошлась по комнате, со всех сторон оглядела себя в зеркало. Осталась довольна. Подняла глаза на дочь: — Правда, элегантно?.. Так ты напрасно отказалась, — повторила она. — Лично мне спектакль не нравится, роль у меня ужасная, реплики плоские, играть нечего… Но я на твоем месте пошла бы. Хотя бы просто из любопытства — посмотреть, как твоя мама все же вышла из этого трудного положения. Из никчемной пустой роли сделала…

— Конфетку, — подсказала Таня.

— Вот-вот. И не надо скепсиса. Одиннадцать лет на сцене. Кое-чему научилась. Если помнишь, в прошлом номере «Театральной жизни» было упомянуто и мое имя. Естественно, в положительном смысле. Одна ты, милочка, не ценишь. Совсем перестала интересоваться моими успехами.

— Мамочка, — сцепив пальцы, клятвенно произнесла Таня, — обещаю: я непременно буду интересоваться. И обязательно посмотрю, какую конфетку ты сделала из этой неблагодарной роли. Но в другой раз. Я еще уроки не выучила.

— Нет, нет, этого я не понимаю! Ты невозможна! — Оскорбленно подняв плечи, Ольга Борисовна скрылась в своей комнате…

Через несколько минут Таня услышала, как в передней хлопнула дверь. Даже не сказала, что уходит, не попросила пожелать ей «ни пуха ни пера»… Вот денек: Олег обиделся, теперь — и мама.

Нехорошо получилось: в гости к Гудину напросилась, а мамина премьера — из головы вон. Оплошка вышла, как у тех синоптиков. Только они дождь обещали, а вместо дождя солнце выглянуло, всем радость. У нее же наоборот: в гости пора отправляться, а настроение самое препаршивое — лечь бы на тахту и никуда не ходить, а может, и поплакать.

До слез не дошло. Однако сама затея — сходить к Косте домой, познакомиться с матерью и сестренкой, а главное, с отцом, который, видно, и в самом деле пьяница, «пьет по-черному», как выразился Курочкин, — затея эта вдруг показалась Тане наивной, ненужной, просто глупой. Какой в этом смысл? Чем может помочь? Это нее беда, большое горе в семье. Да разве мало таких. То и дело пишут в газетах, телевидение ведет специальные передачи. Говорят: всемерная проблема, болезнь века.

Знала бы мама, по какой причине ее дочь не захотела пойти в театр! Обида была бы смертельная. А Олег бы пронюхал — вот взыграла бы в нем оскорбленная гордыня!

Олег ладно, не в счет, но мама… Ведь и правда, они все больше и больше отдаляются. Почему? Несходство характеров? По-разному смотрят на жизнь? Или Таня чувствует бабушкино отношение и держит ее сторону? А если это невольная месть за погибшего отца? Но разве мама виновата? Видно, не очень все-таки любила его? А можно ли за это винить? Чувство, наверное, сродни тому же настроению — хрупко и переменчиво.

Таня поймала себя на том, что, пожалуй, впервые так серьезно и прямо задает себе эти трудные вопросы. «Бабушка говорит — взрослею. Сложности жизни стараюсь постичь, — думала Таня. — А как их постигнешь? Вот собралась в гости, пряников накупила, а сама… раскисла, разохалась: чем помогу, глупая затея! Аж противно! Да пусть и не помогу, но раз обещала…»

После такой строгой самопроработки Тане уже не составило труда тотчас подойти к шкафу, надеть джинсовую юбку, чулки. Кофту выбрала голубую, ту, что бабушка на спицах связала и на которой зеркальцем сверкает якорек, так любовно выпиленный и отполированный дедом.

По улице, освещенной синеватым светом неоновых фонарей, Таня шла торопливым шагом, даже не задержалась лишней секунды перед нарядной витриной парикмахерской с десятком модно завитых гипсовых красоток. Время поджимало. А главное, хотелось ощущать себя твердой и решительной. И потому те невольные мысли, которые лезли в голову — как встретят ее, не напился ли Костин отец и сегодня, — она так же упрямо и решительно гнала от себя прочь.

Все страхи кончились, когда непослушной, словно чужой рукой она позвонила у двери. Замок щелкнул почти тотчас же, и тревожное выражение на Костином лице вмиг сменилось радостью. Тут же, выжидательно улыбаясь, стояла и его худенькая большеглазая сестренка с красным бантом в соломенных жидких косицах. А дальше, в дверях передней, Таня увидела и Костиного отца, причесанного, выбритого, в белой рубашке.

Сомнений не было: ее ждали и очень рады, что наконец она пришла.

Конечно, свою серую беличью шубку она сняла. И, не мешкая, с шутливыми словами: «Я и пингвиненок желаем тебе выздоровления!» — протянула Юле прозрачный пакет с пряниками, мандаринами и шоколадкой, на которой красовался симпатичный житель суровой Антарктиды.

Юлька растерялась — это все ей?!

А потом было почти совсем, совсем хорошо. Сидели за столом, накрытом белоснежной скатертью, пили чай, ели теплые вкусные пироги, разговаривали о школе, о скорой весне. Для Тани такая обстановка оказалась приятной неожиданностью. Готовилась к другому, худшему. Сейчас как-то даже не верилось, что в этом доме может быть иначе. И она была до вольна, что не пошла в театр. Сидела бы в эту минуту рядом с наглаженным, самодовольным Олегом, он время от времени, очевидно, наклонялся бы к ней и насмешливым шепотом демонстрировал бы свою «тонкую игру ума».

Здесь было проще и сердечней. Какое доброе и хорошее лицо у Кости. Как он рад ее приходу. Те-то умники наговорили на него: серый, примитивный. Глупость! Таня очень кстати вспомнила лыжный поход и, улыбаясь, сказала:

— Не хотела выдавать, но так и быть, открою тайну: ваш Костя — истинный рыцарь. Из мальчиков в лыжный поход пошел только он один. Все спасовали перед густым снегопадом, а вашему Косте хоть бы что!

Костя протестующе замотал головой: о чем она! Смешно! Какой снег! Да если понадобится, то он на что угодно готов!

— Он у нас такой! — поддержал Петр Семенович. — Кремень. Обещал — можно верить.

— Комсомольское собрание на той неделе проводим, — сказала Таня. — Проблема вечная: дружба в создание в классе здорового климата. Как хочешь, Костя, придется и тебе выступить.

— А я, сколько себя помню, — признался Петр Семенович, — говорить был не мастак. Сделать чего руками, помочь, нарисовать — это мне поручайте, речи говорить — ищите другого.

— Вы тоже комсомольцем были? — Таня не то чтобы удивилась, однако все же посчитала нужным уточнить этот, по ее мнению, немаловажный факт в биографии Гудина-старшего.

— Как же без этого. И в армии был комсомольцем, и когда поженились, — Петр Семенович кивнул на висевшую фотографию, — еще состоял на учете.

И Юлька посмотрела на стену. Своей картиной она хвастаться не стала, зато о фотографии, на которую показал отец, сказала с гордостью:

— Папа эту карточку сам снимал! А правда, наша мама такая молодая здесь?

Петр Семенович взял с тарелки пирожок и засмеялся:

— Так она и сейчас у нас не старая. Поужать малость, распустить волосы, платье подрезать — и будет как на снимке.

— А шестнадцать лет куда денешь? — Анна Ивановна вздохнула. — Их не воротишь. То время лишь в памяти да вот на карточке.

Слова ее прозвучали грустно, и Таня поспешила удивиться:

— Петр Семенович, а как это получилось — вы сами снимали и сами же оказались на фотографии?

Петр Семенович обрадовался, что ему дают возможность сменить тему разговора, и принялся охотно объяснять Тане — это, мол, очень просто, на такой случай в аппарате имеется специальное устройство автоспуска…

— Я когда-то увлекался этим делом. Неплохие снимки выходили. В журналах два раза напечатали. Даже в «Огоньке». Послал им снимок удивительной картофелины, на дикобраза похожа…

Минуло более часа, как пришла Таня. Ей по-прежнему было интересно, радостно, и в то же время нарастало ощущение тревоги. Настоящей легкости и непринужденности в разговорах не получалось. В самом воздухе комнаты, казалось, была растворена какая-то неправда. Это происходит, когда не касаются главного, старательно обходят его, когда тут и там стоят ограничители. Узнав об увлечении Петра Семеновича фотографией, Таня задала, казалось бы, самый естественный вопрос — продолжает ли он заниматься этим сейчас?

Петр Семенович смутился, пробормотал что-то невнятное, вроде того, что не до этого, мол, работы много, да и аппаратуры уже нет… А потом вспомнил своего дружка-фрезеровщика, чемпиона по пиву, и невесело усмехнулся:

— И кого сегодня удивишь фотографией! Щелкают кому не лень. Видел, — обратился он к сыну, — Филя был со мной, с такой вот бородищей? Он летом на море отдыхал, а там фильм какой-то снимали. Ему и предложили в массовке участвовать, борода его понравилась. Теперь купил аппарат, ко мне пристает: научи, ты, дескать, мастер…

И снова — заминка. С языка-то горькое признание готово было сорваться: был, мол, мастер, да весь вышел… Но об этом нельзя. Девочка пришла из школы, комсорг… Зачем ей знать про дела его, про то, как нескладно он теперь живет? Что было, то было. Не воротишь… Когда-то и красками баловался, пейзажи писал, портреты. Говорили, что способности есть, надо, мол, учиться. Надо! Все мимо прошло. Эх, лучше не вспоминать!..

Затянувшуюся, неловкую паузу прервала Юлька — достала шашки, развернула картонку с черно-белыми квадратами.

— Ты умеешь играть? — спросила Таню.

Сыграли две партии. В первой Юлька победила, вторую нарочно свела вничью. Могла бы и выиграть, но пожалела Таню, подсказала ей, как провести шашку в дамки.

В десять часов Таня стала прощаться. Костя пошел ее проводить.

Он шагал рядом, выжидательно молчал.

— Костя, — наконец сказала она, — если бы я не знала, то, наверно, и не догадалась бы… Послушай, может быть, все не так уж и серьезно? Честное слово, Петр Семенович мне даже понравился.

— Сегодня-то он молодец, — согласился Костя.

— Но ведь ему хорошо было. Я видела. Оживленный такой. Шутил. Тебе не кажется — вдруг теперь перестанет? Разве он не понимает, как это ужасно — водка!

Тяжело-тяжело вздохнул Костя:

— Посмотрим…

Глава одиннадцатая

Девятиклассница Наташа Белкина, отвечающая за выпуск школьной радиогазеты, поймала Таню в коридоре, у дверей класса, где висело объявление о собрании, и, сдвинув брови, строго-настрого предупредила:

— Следующая страница, Березкина, за тобой. Значит, сегодня у вас собрание? Вот о нем и расскажешь.

— Как пройдет, — уклончиво сказала Таня. — Будет ли интересно?

— От тебя прежде всего зависит. — Белкина строго взглянула из-под толстых стекол очков. — Поставишь вопросы резко, остро — разговорятся. Подготовилась?

— Тезисы набросала.

— Тезисы — хорошо. Сама не люблю читать по написанному. В передаче постарайся о чем-нибудь и пошире, в общешкольном масштабе. Впрочем, чего учить! У тебя получится, не в первый раз выступаешь.

К собранию Таня действительно готовилась. Хоть и невелик был стаж работы комсоргом, но уже понимала, да и пионерский опыт подсказывал (в совете дружины была): не поставишь проблему всерьез, не заденешь никого за живое — точно: отсидятся, отмолчатся, будут выразительно посматривать на часы, а часы теперь у каждого, — все, дескать, ясно и понятно, пора подводить черту.

Повестка дня собрания, в общем, касалась всех. Кто же не хотел, чтоб в классе царили настоящая дружба и хорошее настроение, дела проводились бы увлекательные, не только ради галочки в отчете? Наверно, и сам Чинов был бы не против такой жизни, хотя вслух, может, и не признался бы.

Однако дела в классе шли далеко не блестяще, и с этим, сожалению, все свыклись.

В листке, который Таня повесила на двери, тему собрания она определила так: «Откровенный разговор комсомольцев о жизни в классе». Вероятно, не совсем по-уставному, может, кто и придерется, но для начала как раз то, что надо. Белкина во всяком случае не придралась. А ребят это, наверно, заставит как-то серьезнее отнестись к собранию.

И вот — первый результат: Люба Сорокина улучила подходящий момент, взяла Таню под руку и отвела в конец коридора, к большому окну и длинной горячей батарее.

— Про это можно было бы и не говорить, — вздохнув, сказала Люба, — но так, для сведения, чтобы ты знала и не думала обо мне плохо. Все тетрадки двоюродной сестры я вернула. Вчера.

— Теперь сама будешь писать сочинения? — улыбнулась Таня.

— Писала же раньше. И пятерки иногда ставили. Ты можешь и не поверить, что я отвезла тетради, но это правда: завернула все в газету, шнурочком перевязала и отвезла ей на новую квартиру.

Глядя на ворону, сидевшую на голой ветке дерева и что-то долбившую крепким клювом, Таня проговорила:

— Ты правильно сделала. Только беспокоишься напрасно: говорить об этом на собрании я бы не стала.

— Я не из-за этого, — чуть покраснела Люба. — Я помню, ты обещала… Просто я решила, что не нужны мне эти тетрадки. Без них лучше.

Хотелось Тане напомнить Любе насчет ее же «философии» (будто все люди в наше время лишь устраиваются, живут без принципов и только стараются побольше взять для себя да поберечь здоровье), но сдержалась. А если это правда, вдруг Люба что-то важное поняла для себя?..

— На собрании не выступишь? — предложила Таня.

— Не о тетрадках же рассказывать! — Люба отдернула ладонь от горячей батареи. — Нет, Танечка, я не общественный деятель.

— Ну, если человек может так говорить о себе, если может отказаться от чужих, хотя и прекрасных сочинений, то извините, — Таня шутливо кольнула пальцем в Любин бок, — это, мне кажется, уже кое-что…

Собрание началось тут же в классе, после уроков. На нем присутствовала и классная руководительница. Таня опасалась, не станет ли это сковывать ребят, но Валентина Викторовна успокоила ее, сказала, что только посидит, послушает.

— В уголке устроюсь, на Камчатке, никто и внимания не обратит, — улыбнулась она и добавила, вопросительно взглянув на Таню: — Что-то Костя Гудин сегодня понурый, ты не находишь?

— Он вообще не из оптимистов, — ответила Таня, с беспокойством подумав, что в хлопотах словно и забыла о Косте, не подошла, не спросила, будет ли он выступать…

На свое сообщение (назвать его докладом Таня постеснялась) она обещала затратить не более десяти минут.

— Засекаем! — Петя Курочкин уже смотрел на часы.

Таня оглядела класс с непривычно пустыми кое-где партами — еще не все ученики состояли в комсомоле — и начала с того, что попыталась нарисовать идеальную картину жизни в их 8-А. Все усердно учатся, никаких шпаргалок, подсказок; выходные дни проводят в походах, на экскурсиях и выставках. У кого-то день рождения — все поздравляют именинника, приносят подарки, и не какие-то покупные — свои изделия, кто что придумает. Курочкин приветственную оду сочиняет.

— Это сорок штук надо! — ужаснулся со своей последней парты Петя и покосился на Валентину Викторовну — как она, не сердится? Нет, сидит, улыбается. — Целая книжка получится, — добавил Петя. — И уроки некогда делать.

— Ну хотя бы четыре строчки, — пожалела Таня начинающего поэта и продолжала: — У кого-то беда случилась — все сочувствуют, помогают, лекарства достают, дежурят. Кто-то интересную книгу прочитал — расскажи, посоветуй другим прочитать, книгу не пожалей. Новый фильм вышел — все вместе отправились, целый ряд заняли, в театр — тоже. Сорок пар глаз, сорок умов, сорок мнений. Почему бы не обсудить, не поспорить? Разве не хочется узнать, что Катя Мелкова думает, Люба Сорокина, Петя Курочкин или Олег Чинов! А вылазка за город! Рыбалка, волейбол, общая песня, соревнование — кто одной спичкой подожжет костер, кто придумает самую интересную загадку. В колхоз посылают на прополку — едем все как один. Металлолом собирать — мы первые, газету выпустить — наша самая веселая и лучшая в школе. Нормы ГТО сдавать — и здесь не подкачали, каждый значок получил. Наступят каникулы, и расставаться не захочется — так сдружились.

Таня раскраснелась, серые, дымчатые глаза сияют — до того мила и радостна ей эта картина.

— Но… — она вдруг грустно улыбнулась, потускнела и будто ростом сделалась пониже. — Но как все это далеко от действительности. В чем дело? Разве каждый из нас не хочет такой жизни? Я весь вечер вчера думала, старалась понять, в чем наша беда. Сказать, что дружбы нет? Истины не открою. И что же, эту дружбу кто-то на блюдечке нам поднесет? В общем, ответ, мне кажется, такой: мечтать-то об интересной, прекрасной жизни мечтаем, а делаем для этого очень мало. Или так делаем, что не лучше выходит, а хуже. И получаются ножницы: ходим, а делом не подкрепляем. Между словом и делом, как говорят спортсмены, марафонская дистанция. Тут всяких примеров можно тысячу привести. Я об одном скажу, недавнем…

И Таня напомнила историю с неудавшимся лыжным походом в парк.

— А те, кто пошли, — не пожалели.

— Кхе, кхе… — многозначительно покашлял Олег Чинов, сидевший у окна.

Таня намек его поняла, резко повернула к Чинову голову и с вызовом добавила:

— Представь, Чинов, нисколько не пожалели! Снег был великолепный, необыкновенный, трассу Костя Гудин выбрал интересную, живописную, хотя и нелегкую — с подъемами, спусками… Десять минут мои истекли, я заканчиваю. Сказала то, что наболело. Думаю, и другим найдется что добавить к этому.

Таня села и выжидающе оглядела ребят. Тревожно подумалось: все ли так сказала? Может, конкретные фамилии надо было назвать? А то будто всем поставила в вину. Ведь когда всем, то вроде и никому… Станут ли говорить?

Тревожилась Таня напрасно: слева поднялась рука и тут же — справа.

Говорили одни девочки. Их как-то больше задела идеальная, романтическая картина, нарисованная комсоргом. Говорили и с ахами, и с охами, и деловито, но все не равнодушно. На Таню бочку не катили. Чего уж на кого-то спихивать — сами виноваты. Сильнее всех огорчилась Катя Мелкова. Добрая, участливая, с испуганным и страдающим выражением огромных глаз, она всегда очень волновалась, когда приходилось выступать. Катя принялась взахлеб, со всей страстностью совестливого сердца расхваливать комсорга. Горячо, будто кто-то спорил с ней, доказывала, что если бы не Березкина, то в классе вообще был бы полный разброд и никаких полезных дел.

Увлеклась Катя, переборщила, конечно.

— Где же наша комсомольская инициатива? — в который раз смахивая с покрасневшей щеки непокорную прядь волос, спрашивала она. — Нельзя же, девочки, на одного человека наваливать столько обязанностей! А мы? У нас-то совесть должна быть?

— Ты в поход ходила? — насмешливо бросил Олег.

— А как же! И очень довольна, что пошла.

— Умница! — сказал Олег Чинов. — Тогда мне слово дайте, — поднял он руку и вышел к учительскому столу.

Олег был зол на Таню. Зол по многим причинам. Не захотела пойти в театр. Он простил ей все обидные слова, глупые выходки, достал билеты, оказал, как говорится, честь — пригласил на премьеру, а чем она, неблагодарная, ответила? Фыркнула! Тургенева, видите ли, читает! И хоть бы потом какую-нибудь вину почувствовала! Нет, ходит, смотрит без всякого смущения. А сейчас как выступила! Героиней себя изобразила — лишь она за общее дело болеет. Будто другим все до лампочки! И эта еще, Катечка-подпевалочка, страдалица, дура закомплексованная с фарфоровыми глазищами!

Но Олег был хитер и осторожен. Сделав скорбное лицо, пожевал тонкими губами, как бы раздумывая, с чего начать.

— Вопрос обсуждаем очень важный, — негромким голосом сказал он. — Это касается всех нас, хотя предыдущий оратор (я имею в виду Мелкову) в своем эмоциональном выступлении несколько раз почему-то употребила обращение «девочки». Так вот от имени «мальчиков» хочу заверить, что мы тоже не безразличны к положению в классе. Оспаривать не стану: все виноваты. Но хочу спросить, в одинаковой ли степени? Комсомольцы оказали доверие Березкиной — избрали комсоргом. Честь для нее большая. А ответственность? Комсорг — значит комсомольский организатор. А не его ли в таком случае надо в первую очередь винить за недостатки в работе? Ведь известно: рыба тухнет (прости, Березкина, это пословица), рыба тухнет с головы. И я вообще не уверен: под силу ли Березкиной такие обязанности? Повесить объявление «Даешь лыжный поход!», кто этого не сумеет! А поход-то сорвался. Впрочем, правильно, что сорвался. Кто смотрел на это не узко, не по-казенному, тот благоразумно остался дома. Между прочим, по городу ходит коварный азиатский грипп. А тех, кто отправился в этот странный, никому не нужный поход, Березкина сейчас выставляет героями. Удивительная логика!

Чинов взглянул на Таню и, тонко улыбнувшись, спросил:

— Ты не согласна, Березкина?

Таня сидела пунцовая. Даже плохо слышала и соображала. В голове стучало: «Как он может! Как может такое говорить! Все с ног на голову…»

— Я понимаю, — сочувственно произнес Олег, — критику слушать неприятно, но говорю это в интересах дела. Еще один факт, и я умолкаю. На днях прошла премьера спектакля в театре. Уж кому-кому, а Березкиной легче всего было бы организовать коллективный поход в театр. Однако, насколько мне известно, она не только не подумала о таком действительно интересном мероприятии, но и сама еще не посмотрела новую постановку. Так о чем же тут говорить! А еще призывала к активности, обсуждениям, дискуссиям. Вот посмотрели бы спектакль — можно было бы с пользой и поговорить. Проблемы там острые, актуальные. А так, прости, Березкина, пустая демагогия получается.

Олег прошел на место, сел. С минуту длилось тягостное, вязкое, как туман над болотом, молчание. Все словно оцепенели. Странное было состояние — какой-то неловкости или даже стыда. Душой чувствовали: напраслину Чинов возвел на комсорга, но, с другой стороны, и не придерешься — факты. Новый спектакль она проморгала, посмотреть было бы интересно, да еще премьера. И с походом не все ясно. Бежать в такой жуткий снежище в парк? Тоже вроде бы ни к чему. И пришло-то всего семь человек. Да еще фигурное катание как раз в этот день показывали.

Люба Сорокина выступать не собиралась. А тут, после Олега, когда воцарилась эта неприятная, тягучая тишина, вдруг захотелось ей сказать хотя бы несколько слов, но колких, чтобы почувствовал. И не в защиту Березкиной, Любе за себя стало обидно. Ведь она, глупая, ради него, Олега, пошла в тот исход. А теперь выходит, что поступила, как дура. Дура и есть: схватила лыжи, за девчонками сбегала.

Из-за своей парты Люба вышла с большим достоинством. У стола не забыла одернуть наглаженный кружевной передник и гордо, чуть набок вскинула голову.

— Ребята, — торжественно и в то же время с милой насмешкой в голосе сказала она, — я предлагаю выразить коллективную радость по такому замечательному поводу, что наш уважаемый и мудрый Олег Чинов сохранил для потомков двадцать первого века свое драгоценное здоровье. Если бы он пошел в лыжный поход, то непременно схватил бы насморк, простудил горло, заболел воспалением легких, астмой и так далее. Слава мудрости и предусмотрительности!

Лишь после этого торжественного монолога Люба с превосходством победителя посмотрела в сторону парты у окна. Насладившись зрелищем сильно растерянного и сконфуженного Олега, она продолжала:

— А мы, уважаемый Чинов, которые глупые и безрассудные, которые, обливаясь потом, бежали по лыжне, и в самом деле — это Березкина точно сказала — получили большое наслаждение. Между прочим, начихали на коварный азиатский грипп и остались вполне здоровыми. Да, еще про демагогию тут шла речь. Всецело присоединяюсь: было такое выступление. Только чье оно, вот вопрос!

Таня готова была расцеловать Любу. Сама бы никогда не смогла так сказать. Стала бы объяснять, доказывать, а тут нужны были именно такие слова. Молодец Люба! То-то Олег сразу скис. Куда и уверенность вся девалась.

Может быть, пора черту подводить? Восемь человек выступили. Таня взглянула на Костю. Тот сидел, опустив голову. Ясно, брать слово не собирается. Да, что-то кислый он сегодня. Интересно, если бы Люба не выступила, стал бы Костя говорить?..

Не одна Таня почувствовала, что самая пора прекратить прения. Такое предложение было внесено, и черту подвели. Таня еще обратилась к классной руководительнице — не хочет ли она что-нибудь сказать.

— Если позволите, три-четыре минуты отниму. — Валентина Викторовна с последней парты прошла вперед. — Я бы не стала говорить, но тут о лыжном походе шла речь, и я невольно вспомнила то время, когда сама была в вашем возрасте. Мои пятнадцать лет совпали со вторым послевоенным годом. Это сейчас наш город большой и красивый, а тогда вся центральная часть его лежала в развалинах, люди ютились в землянках, хлеб получали по карточкам. Я в шестом классе тогда была. Оккупация — учиться не пришлось. В классе мне очень нравился один паренек, Андрей. Весельчак, заводила. У него, у одного из немногих в классе, был отец, демобилизованный после ранений майор. Однажды Андрей объявил о лыжной вылазке в лес. Мы обрадовались — тогда, после войны, мы как-то всему умели радоваться: просто солнцу, снегу… Лыж у меня не было, и я переживала, ходила по знакомым, спрашивала, но так и не смогла достать. Соседский мальчишка, правда, предлагал самодельные, из досочек от бочки, но я постеснялась появиться на таких. До того расстроилась, что даже не пошла к школе, откуда с десяток учеников, кое-как приспособивших к ботинкам и валенкам лыжи, отправлялись в лес. И не видела, как с ними ушел и Андрей. А из леса его привезли. Напоролся на мину — немцы их много наоставляли, — и ему оторвало ногу… Хотите знать, что было дальше?

— Да, да, — послышалось с парт.

— Два месяца врачи боролись за него, чтобы остался жить. В классе мы все очень переживали за Андрея, кое-кто сдавал кровь. Ходили к нему в больницу, график специальный составили, каждый день ходили. И он не отстал в учебе. Вместе с нами перешел в седьмой… Вот такая, ребятишки, случилась история.

— А потом?

— Потом окончил политехнический институт, получил диплом с отличием. Сейчас живет в Сибири, руководит большой стройкой. Вы спросите, зачем это вам рассказала? Не знаю, просто вспомнила. Слушала вас, и было немножко грустно… А вообще, — подумав, заключила Валентина Викторовна, — хочу призвать вас к терпимости и доброте, к большему вниманию друг к другу.

После собрания, когда, шумно делясь впечатлениями, ребята уже начали расходиться, Валентина Викторовна подошла к Тане и сказала:

— Было очень интересно. Несколько, пожалуй, жестковато, но интересно. Девочки, как всегда, оказались активнее… Гудин! — окликнула она в дверях Костю. — Задержись на минутку!

Если бы это была не географичка, которую Костя очень уважал, если бы не ее искренний рассказ о гонах молодости, то, может, он и «не услышал» бы лов, обращенных к нему, — был почти в коридоре, уже за дверную ручку взялся. Костя подошел, держа сумку за ремень, с лицом хмурым и озабоченным:

— Вы меня звали?

Валентина Викторовна, будто поощряя его к более дружескому тону, улыбнулась:

— Так это ты, Костя, в пургу и метель пробивал лыжню мужественному отряду девочек?

На ответную улыбку Костя не был готов, но взгляд его чуть потеплел:

— Это разве пурга, Валентина Викторовна! Шел снег. Но крупный, тяжелый, глаза залепляло. Резко потеплело тогда, температура поднялась градусов на десять по сравнению с вечерней. Это антициклон пришел с запада, по радио потом объявляли.

— Ой, мужчины, все-то вы объясните, по местам расставите… Танечка, я пошла. — Учительница спрятала в портфель тетрадку, застегнула замочки.

— Валентина Викторовна, — смутившись, спросила Таня, — а вы в Сибирь не поехали?

— Как видишь, я здесь. Впоследствии выяснилось, что Андрей из-за своего увечья боялся быть кому-либо в тягость.

— Но разве это правильно? — удивилась Таня.

— Что делать, так получилось…

Недоумевающим взглядом Костя проводил Валентину Викторовну до дверей:

— Зачем же она позвала меня?

— Зачем?.. — задумчиво переспросила Таня и, словно только сейчас увидев Костю, чуть улыбнулась: — Наверно, затем, чтобы посмотреть на мужественного парня. Это, говорят, стало большой редкостью. — Потом голос Тани потух, и она устало поинтересовалась: — Ну, как тебе собрание?

— Нормально…

— А Чинов?

— Будто первый день знаешь его! А если по правде, то я бы таких давил.

— Ого!

— Точно, давил бы!

— Ну и кровожадный!

— Такой и мать родную продаст. Нет, давить! Без всякой жалости.

— А слышал, что Валентина Викторовна говорила: побольше терпимости, доброты.

— К Олегу это не относится.

— Да что с тобой? — Таня с удивлением посмотрела на Костю.

— Ничего, — вздохнул тот и оглянулся. В классе они остались одни.

— Пойдем? — предложила Таня.

По дороге к дому они продолжали вспоминать любопытные моменты собрания, но говорила в основном Таня. Ее заботила и предстоящая заметка для школьной радиогазеты. Наташа не забудет, завтра может и потребовать. А написать нелегко. Надо с мыслями собраться. Да еще Наташа предупредила, чтобы вопрос ставить шире, в общешкольном масштабе. Как его ставить? О чем? Таня ожидала, не подскажет ли Костя, но тот лишь пожал плечами. Непонятно вел он себя, как-то даже обидно было Тане. Словно ее хлопоты облетали его стороной. Оставался странно хмурым и безучастным. Вот впереди, в затененном месте у телефонной будки, зачернела ледяная дорожка — их теперь немного осталось: одни засыпали песком, другие под прицельными лучами солнца растаяли — как же не прокатиться! А Костя — никакого внимания на дорожку. Может, и не заметил? Таня тронула его за руку:

— И правда, какой-то понурый сегодня. Что случилось?

Он лишь передернул плечами.

— Ведь случилось. Вижу. Из-за Олега? Из-за собрания?.. Нет, не то. Дома? Костя, что, с Петром Семеновичем неприятности?

И по тому, как дрогнули его губы при упоминании об отце, Таня догадалась: да, что-то с отцом.

— Снова?.. — не договорив, спросила она.

— Было, — хмуро подтвердил Костя.

— Что было?

— То же самое.

— Выпил?

— Выпил! Жуть что было. Маму ударил. Тарелки вдребезги. Соседи в дверь стучали, грозили милицию вызвать. И позвонили бы, да мама выбежала, упросила их.

— Упросила? — Пораженная Таня не поняла. — О чем?

— Милиция ведь. Увезут в вытрезвитель. Штраф плати. И на пятнадцать суток могут посадить. Зачем такой позор? И на завод сообщат.

— Костя! — Таня даже приостановилась — такой важной показалась пришедшая ей мысль. — Костя, может, это неприятно и больно тебе слышать, но, правда, — не сообщить ли на завод? Слышишь? Нужна крайняя мера.

— Ничего уже не поможет, — потерянно вздохнул Костя. — Все было. И меры всякие. И… Хоть бы дядя Гриша этот не приходил. Дружок его. Он больше всего и сбивает с толку. Он-то уж точно законченный. Все время пьяный.

— А Юля как же?

— Привыкла. Я в детский сад утром отвел ее. Надо будет, и в продленке останется. Хоть на всю неделю.

— Да-а… — совершенно ошарашенная неожиданным известием, протянула Таня. — Обстановочка… Но, Костя, ведь так нельзя дальше.

— Выходит, можно, — сказал Костя. И с ожесточением добавил: — Ну не знаем, не знаем, что делать. Понимаешь?.. Таня, — тусклым голосом попросил он, — ты хоть не влезай в это дело. Ну чего, вот вся побледнела. Зачем тебе это? Я уж сам. У тебя вон сколько своих забот…

— Ты говоришь, что на заводе знают? Он на каком заводе работает?

— Инструментальный. Как еще держат его там? С перепою руки трясутся, смотреть страшно…

— Инструментальный! — с удивлением протянула Таня. — Интересно… Костя, — подумав, сказала она. — Я сегодня, пожалуй, на Репина поеду, к бабушке… Вернемся немного, обожди меня у телефонной будки. Маме позвоню…

— Хорошо… Проведу тебя и побегу домой. Стул надо склеить. Попался ему вчера под горячую руку, шмякнул об пол…

— Ну и дела… — Таня качнула головой. — Ты в школу завтра придешь?

— Как всегда, — вымученно улыбнулся Костя.

Глава двенадцатая

Не одну Таню беспокоила нелегкая жизнь Кости Гудина. О положении в его семье знала, конечно, и Валентина Викторовна. Не раз бывала у них дома, пыталась как-то воздействовать на Костиного отца. Тот на ее справедливые слова и доводы не оправдывался, вздыхал, обещал взяться за ум, изменить жизнь, но… дальше обещаний дело не шло. Классная руководительница уже подумывала о том, чтобы каким-то образом воздействовать на Гудина-старшего с помощью его непосредственного заводского начальства, однако пока выжидала, не решалась: не всегда, к сожалению, такое вмешательство приводит к хорошим результатам. Человек, бывает, от этого лишь озлобится и тогда уж совсем покатится…

Валентина Викторовна по-матерински жалела Костю, была внимательна, ласкова к нему, всячески поощряла интерес ученика к ее предмету — географии. Неожиданная симпатия, возникшая у Тани Березкиной к Гудину, не осталась незамеченной Валентиной Викторовной, и она этому искрение обрадовалась — Косте так не хватает тепла и участия. А сам факт, что Таня стала дружить с Костей, именно с Костей, вызвал у классной руководительницы еще большее уважение к этой сердечной девочке, позволил по-новому оценить и понять ее. «Добра, естественна и, прямо сказать, мужественна, — думала Валентина Викторовна о Тане. — А может быть, она не все знает?.. Тогда плохо. Как бы не надломилась… А почему Костя вчера был таким мрачным? Не случилось ли чего-нибудь?»

На первой же перемене, не заходя в учительскую, Валентина Викторовна поспешила к кабинету физики. По расписанию у 8-А там должен был кончиться урок. Она увидела Таню, выходившую из класса, и взяла ее под руку.

— Как настроение, боевой комсорг? — спросила, пытливо взглянув в лицо Тани. — Кипят еще страсти по поводу собрания? Мне показалось, что многих задело за живое. Ты молодец!

— Ну, до молодца далеко, — покосившись на Олега Чинова, который старательно обошел их стороной, сказала Таня. — Хотя и готовилась, конечно. Боялась, как бы не стали молча отсиживаться. Бывало такое.

Они прошли в конец коридора, где было не так шумно. Валентина Викторовна попросила девочку из седьмого класса отнести в учительскую журнал и географическую карту, а затем задала следующий вопрос:

— Ты здорова? Вид у тебя усталый.

— Отвечала сейчас по физике. Трудная тема.

— Ну и как?

— Пятерка. Но сильно волновалась. Не очень все-таки хорошо разобралась в теме. Не успела.

— Много уроков на дом задали?

— Как всегда, — ответила Таня. — Материал к радиогазете еще готовила.

— Скажи, — помедлив, спросила Валентина Викторовна, — Костю Гудина ты не просила выступить на собрании?

И Таня помедлила, вздохнула:

— Ему не до того сейчас.

— Вот как. А… что случилось?

— Вы разве не знаете?.. — недоверчиво посмотрела Таня на учительницу, на ее почти белые у висков волосы.

— О чем ты?

— Вы, правда, не знаете?.. Ну, что в семье у них сложно. Отец его…

— Это я все знаю, Таня, — кивнула Валентина Викторовна. — К сожалению, да, очень сложно. А ты хочешь поддержать его? Хочешь помочь? Так?

— Очень хочу, — горячо подтвердила Таня. — Но как помочь? Чем?

— Будем думать. — Валентина Викторовна улыбнулась ей. — Такая теперь помощница у меня! Эх, Танюша-хлопотуша, ты же врожденный педагог. Хоть понимаешь это? Или на будущее у тебя еще какие планы?

— Пока не знаю. — Таня пожала плечами.

— А надо бы, Танюша. К будущему надо себя готовить. Особенно учителю. Профессия такая. Нелегкая. Учитель всегда подвижником был. Настоящий, конечно, учитель.

— Валентина Викторовна, — осторожно спросила Таня, — а вы не жалеете, что стали учителем?

— Почему я должна жалеть?

— Просто… Валентина Викторовна, мы ведь в классе знаем, что вы одна, без семьи. Вот и с Андреем, — ну, вы вчера рассказывали, который в Сибири живет…

— Танечка, — грустно перебила Валентина Викторовна, — в том, что мы с Андреем Васильевичем не вместе, не профессия моя виновата. Нет. Это я, только я сама виновата. Взяла и поверила его раздраженным письмам. Глупая, молодая была. Еще и самолюбивая. А верить-то тем письмам никак не надо было… Ой, заговорились мы с тобой! Звонок сейчас дадут…

После урока физики Таня собиралась сразу же пойти к Наташе Белкиной и вот, вместо этого, целую перемену простояла в торце коридора, у окна, с Валентиной Викторовной. И нисколько, конечно, не жалела об этом. Вряд ли учительница была с кем-нибудь так откровенна. Таня понимала это и не могла не оценить. Да, такое за эти несколько минут услышала, что в один день и не обдумаешь. А о себе самой, может, и все два оставшиеся года будет думать. И проверять себя. Ведь это — профессия, главное дело на всю жизнь…

Оставив глобальные проблемы на далекое потом, Таня Березкина на большой перемене разыскала Белкину и протянула ей двойной исписанный листок.

— Что это? — Наташа моргнула под круглыми стеклами очков, прочитала заголовок, и широкое лицо ее, до ушей обсыпанное желтыми веснушками, расплылось в улыбке. — Ну и ну, Березкина, вот это оперативность! Вчера собрание — сегодня материал готов. Все бы так! А то бывает — хожу, хожу… Душу вымотают. Ну, благодарствую! Почти на три страницы. Минуты четыре займет.

— Ты прочитай сначала, — с беспокойством напомнила Таня.

— Да знаю, как ты пишешь. И править не буду.

— Прочитай все-таки.

Наташа села на подоконник, поближе к свету, поправила за ухом дужку очков. Сначала веснушки на ее щеках чуть подались к ушам — это Наташа одобрительно улыбнулась, потом вернулись на место и оставались там до тех пор, пока их посерьезневшая хозяйка не закончила чтение.

— Про оркестр не понравилось? — тревожно спросила Таня.

— Почему, нормально. Можно и про оркестр… Только не много ли о нем? Лучше бы о собрании пошире.

— Сколько получилось… — Таня развела руками. — Главное ведь я написала. А всего не перескажешь, полтора часа говорили. И сама же просила не замыкаться в теме, что-нибудь помасштабней, для всей школы.

— Да и то правда! — повеселела вдруг Наташа. — Старый вопрос бородой оброс! Ладно, снова начнем двигать.

— К директору, наверно, надо идти?

— Да уж Юр-Юра тут стороной не объедешь. Финансовый вопрос! — подтвердила Наташа и замотала головой: — А идти к нему — брр! — Член комсомольского бюро и ответственная за выпуск школьной радиогазеты близко придвинулась к Тане и шепнула на ухо: — Я боюсь его, честно…

— Ничего, я пойду, — довольно храбро и даже с готовностью вызвалась Таня. — Может, и не проглотит.

— Тогда договорились: завтра на большой перемене даем в эфир, а потом отправляйся на боевую разведку. Впрочем, все логично: ты ставишь вопрос, тебе первой и шишки получать.

Назавтра в очередном выпуске радиогазеты страничка комсорга из 8-А прозвучала по школьному радио в исполнении самой Белкиной. Заметку Наташа немного подсократила, но читала так выразительно, с паузами, выделяя каждую запятую, каждый вопросительный и восклицательный знак, что Таня не заметила ни сокращений, ни каких-то поправок — стояла в коридоре, слушала и дышать от волнения почти перестала.

Конечно, на первом этаже и внимания на эту заметку не обратили — там обитает в основном малышня и во время переменок на головах ходит, зато у ребят старших классов Танин материал вызвал интерес самый живейший. Эстрадный оркестр. Свой, школьный! Да кто же отказался бы от такого! Может, зашевелятся теперь, если уж радио об этом заговорило. Пора бы. Во многих школах есть такие оркестры.

У Тани рука покраснела. Кто ни идет навстречу — руку протягивает.

Длинный Петя Курочкин первым к ней подскочил:

— Чур, я на трубе! Заметано? — И так пальцы ей притиснул, что Таня едва не ойкнула.

Но Петя еще ничего — от десятиклассников пришел великан Тимочкин.

— От имени и по поручению выпускников — спасибо!

— Ой, не раздавишь? — улыбнулась Таня, со страхом глядя на широченную ладонь парня.

— Спасибо! — повторил Тимочкин и бережно, как ребенку, пожал ей руку. — Жалко — оркестр будет, а нас… позовут дороги дальние. В морское училище поеду поступать.

И Костя Гудин не удержался — подошел, сказал торопливо и радостно:

— А беспокоилась, о чем говорить! Отлично получилось!

— Дома что? — шепотом спросила она.

— Нормально. Стул починил. Теперь крепче, чем был.

— Нет, серьезно…

— Потом, — вздохнул Костя и поспешно отошел — к Тане направлялась группа девятиклассников…

Олег Чинов к Тане не подошел. В хорошо отглаженной куртке, в ботинках, сохранивших наведенный утром глянец, он второй день держался особняком, в гордом одиночестве, с выражением холодного презрения ко всему и ко всем. В том числе и к своему недавнему верному другу Пете Курочкину.

Правда, Петя на следующий день после собрания сделал попытку навести мосты прежних отношений, но вышло это неуклюже. Лучше бы и не пытался.

— Ну и Любка! — стараясь сделать Олегу приятное, усмехнулся Курочкин. — Как напустилась на тебя!

— Закономерно, — сохраняя непроницаемый вид, заметил Олег.

— Что закономерно?

— Надо женщин знать.

— Как это?

— Женщина — ребус. Надо уметь расшифровать его.

— Ну даешь! Вычитал где-то?

— На то и книги. Великий опыт предшественников.

— А говорят: пока сам шишек не набьешь, не научишься. Отец всегда повторяет.

— Глупость повторяет.

— Почему это глупость! — обиделся Петя. — У отца — два диплома.

— Диплом ума не гарантирует.

Да, неуклюжий разговор. Хотел Курочкин посочувствовать Олегу, изменницу Любку поругать, а вышло, что сам в дураках остался.

И еще один весьма любопытный разговор произошел в эти дни у Олега. С самой Любой Сорокиной. Олег шел за ней от самой школы и, когда увидел, что она осталась наконец одна, догнал. Люба, казалось, не очень удивилась и смотрела на Олега хоть и не так воинственно, как на собрании во время выступления, но доброты и радости в ее взгляде не было.

— Что, запыхался? — с насмешкой спросила она.

— Хочу вопрос задать, — угрюмо сказал Олег. — Можно?

— Валяй.

— Перед тем как говорить, ты о чем-нибудь думаешь?

— Каждый человек думает.

— А ты?

— Иногда бывает.

— Точно — иногда! Ведь перед всем классом выступаешь!

— Ну и что, неправду сказала? Правду. А почему сказала — другой вопрос. — Люба покусала пухлые губы, обиженно опустила глаза. — Сам виноват. Думаешь, мне был нужен этот поход? Я ведь думала, что и ты придешь… Да где же, ты у нас умник, драгоценное здоровье бережешь! А нас!.. Черт знает что, идиотами обозвал, последними тупицами!

— Так я не говорил.

— Хуже говорил. Ты циник! И где потеплей ищешь. После вечеринки ни разу не позвонил. В школе тоже все на Березкину смотришь! Не надейся. Останешься с носом!

Разгорячилась Люба. Зубы, зеленые глаза сверкают, щеки горят. Очень была хороша в эту минуту.

Олег пристально посмотрел на нее и покривил тонкие губы:

— Так это, Любочка, тебе не пройдет. Научу думать!

Глава тринадцатая

«Идти в разведку» Березкиной не пришлось. Какая разведка! Сам директор, грозный Юрий Юрьевич вызывал ее. Чтоб на большой перемене была у него в кабинете.

Сначала Таня разволновалась: одно дело, когда сама собиралась идти, другое — когда тебя вызывают. Однако, сидя на втором уроке, она понемногу успокоилась, как всегда, стала внимательно слушать учителя, а если и вспоминала о предстоящем разговоре, то уже невольно взглядывала на стрелки своих часиков, словно торопя время.

Нет, в самом деле, это просто удача! Не надо стоять и маяться у кабинета — примет ли, есть ли у него люди, захочет ли разговаривать, да и вообще на месте ли он? А сейчас без всяких сомнений, с полным правом — постучит, распахнет дверь: вот она я, по вашему вызову!

На большой перемене Таня спустилась на второй этаж и подошла к двери с табличкой «Директор». Зачем все-таки вызывает? Может быть, заметка по радио ему не понравилась? Или наоборот, инструменты для оркестра уже купили, обошлись без шефов?..

Сесть Юрий Юрьевич Тане не предложил, смотрел строго, но голос его звучал вполне дружелюбно:

— Мне было приятно узнать, что комсомольское собрание прошло у вас активно. Хочу надеяться, что с помощью Валентины Викторовны и комсомольской организации класс по всем показателям завоюет передовые позиции.

— Будем стараться, — кивнула Таня и внутренне вся насторожилась, словно предчувствуя: вот сейчас директор произнесет «но».

— Но твою вчерашнюю заметку по радио я, Березкина, признать удачной не могу. Хотя бы с нами согласовала. Ты же не в курсе финансовых возможностей школы, не можешь знать, что необходимо нам сделать в первую очередь, что во вторую. Сейчас необходимо оборудовать кабинет иностранного языка. Весьма недешево нам обойдется. Надо спортивный инвентарь обновить. Вот, дорогой наш корреспондент, что заботит сейчас администрацию.

— Но разве… — начала было Таня.

— Хочешь сказать: разве не нужен школе свой оркестр? Не отрицаю, возможно.

— Мне ребята руки вчера отдавили. Поздравляли. Так радовались.

— Вот именно, — недовольно сказал директор, — способствуешь нездоровым настроениям. Отвлекаешь от главного — учебы и общественно полезных мероприятий.

Таня сцепила за спиной пальцы. Глядя на вытертый возле стула коврик, упрямо проговорила:

— Я не согласна.

— С чем не согласна?

— Оркестр — тоже главное. Не ерунда. Знаете, как ребята к музыке тянутся! В школе не станете им ничего устраивать — дома будут крутить. Сейчас маги и проигрыватели в каждой квартире. С колонками, стереозвуком. Записей полно, пластинок. И рок, и поп, и каких угодно. Разве лучше, если по домам разбредутся, при закрытых шторах?

Юрий Юрьевич сделал рукой движение, будто смахнул со лба пот. Затем показал на стул:

— Ты присядь, Березкина.

— Я постою. Спасибо.

— Не могу не согласиться с тобой. — Директор вздохнул. — Да, комфорт, отдельные квартиры, большой достаток — это хорошо… Но ведь надо еще научить людей разумно пользоваться этими благами.

— Юрий Юрьевич, — почувствовав в директоре единомышленника, осмелела Таня, — а если обратиться к шефам? У нас ведь инструментальный завод — шефы?

— Могут и отказать. В прошлом году прекрасный физический кабинет для нас оборудовали. Сколько можно?

— Так они богатые! — поспешно сказала Таня. — Завод большой. Мощное хозяйство. Доходов целых шестнадцать миллионов было в прошлом году. А продукцию их покупают в сорока странах мира. Даже японцы.

Юрий Юрьевич с удивлением вгляделся в Таню.

— Хорошо, однако, информирована.

— Это мне бабушка рассказала, — с улыбкой пояснила Таня. — Она тридцать лет инженером-энергетиком проработала. Силовую подстанцию им проектировала. Она и директора завода знает.

— Прекрасный человек Геннадий Андреевич, — доверительно заметил Юрий Юрьевич. — Руководитель, каких поискать. В этом смысле нам повезло.

— Значит, не откажет, — уверенно заключила Таня. — Между прочим, от имени комсомольцев школы я могла бы сходить на завод.

— Нет, нет, — торопливо и строго сказал Юрий Юрьевич. — Без меня ничего не предпринимать! Помощь завода нам еще понадобится — на будущий год думаем столовую пристраивать. Нельзя же превращать завод в дойную корову. То и дело по пустякам дергать… А эстрадный оркестр… поглядим, может быть, что и придумаем.

Глава четырнадцатая

Усиленную двадцатиминутную зарядку наконец закончили, и физкультурница разрешила взять баскетбольные мячи. У одного щита тренировались ребята, у другого — девушки.

На половине ребят игра поспокойней — быстрые пробежки, передачи, высокие прыжки у щита, которые нередко достигали цели: мяч, будто нехотя, проваливался в сетку.

Костя играл неплохо, случалось, и с дальней дистанции забрасывал мяч, но признанным лидером все же считался Петя Курочкин. Рост есть рост! Главное оружие баскетболиста.

Перехватив поданную верхом передачу, Курочкин мигом оказался у щита, подпрыгнул и чисто заработал два очка.

— Петушок, — пошутил кто-то, — еще сантиметров на пятнадцать подрастешь, и — точняк: в сборную страны уволокут! На Олимпийские игры!

— Пятнадцать мало, — сказал польщенный Курочкин. — Это всего два метра будет.

— Ешь морковку, на двадцать вырастешь.

— И чеснок!

— Лучше листья с дерева, как жираф. Выше всех будешь!

— Бесполезно, — целясь мячом по кольцу, заметил Олег Чинов. Бросил, не попал, чуть поморщился и добавил: — До Сизоненко все равно не дотянет.

— Кто это?

— Прессу, други, читать надо. Александр Сизоненко из куйбышевского «Строителя». Рост — двести сорок, размер ботинок — пятьдесят семь.

— Ого-го-го! Так он, наверно, над кольцом нагибается, когда мяч кладет…

У девушек было шумно. Суета, крики, а то и визгнет какая-то из них, да так — хоть уши затыкай.

И Таня кричала. Сама удивлялась: такой вдруг азарт охватывал. Ловкая, невысокого роста, она поспевала всюду, словно белка, носилась по площадке. Вот поймала мяч, поднырнула под чью-то руку, перекинула Сорокиной:

— Люба — сзади! Быстро!

А Люба «быстро» не могла. Не то чтоб не могла — остерегалась. Майка у нее была шелковая, золотистого цвета. Люба знала, что майка ей очень к лицу, — то и дело ловила на себе взгляды ребят, — но майка, увы, была коротковата, и Любу это смущало. Бегать и прыгать она остерегалась. Зато улыбнуться, показать белые зубы, встряхнуть каштановыми волосами — большего удовольствия для нее словно и не было. Раза два перехватила и заинтересованный взгляд Чинова. Однако ему улыбаться она решительно не желала. А когда мяч с ребячьей половины подкатился к ее ногам и Олег побежал за ним, то Люба демонстративно саданула по мячу ногой и точно угодила в живот Олега…

После урока физкультуры Костя переоделся, вышел вместе с ребятами, а внизу, в вестибюле, возле выставки красочных рисунков первоклассников, задержался. Рисунков было много и, по мнению их авторов, они, конечно, здорово украшали стену, однако рослый восьмиклассник смотрел почему-то не на их творения, а на ступеньки лестницы. Дело в том, что, уходя переодеваться, Таня шепнула ему:

— Хочешь что-то интересное посмотреть, тогда подожди меня внизу.

«Интересное» лежало у нее в целлофановом пакете. Так объявила Таня, подойдя через несколько минут.

— А что — никогда не угадаешь! — засмеялась она.

— Так уж и никогда.

— Три года простоим на этом месте, каждую минуту будешь называть любой предмет — и не угадаешь.

Перспектива три года простоять здесь вместе с Таней, веселой и улыбающейся, Костю, похоже, нисколько не испугала. Он посмотрел на певицу, изображенную на целлофане, и сказал:

— Кеды.

— Правильно.

— Майка.

— Точно.

— Спортивные брюки.

— Тоже правильно.

— А говорила — три года, — разочарованно протянул Костя.

— Но не все же назвал.

— Тогда… Тогда еще котенок.

— Котенок исключается! — снова засмеялась Таня, вспомнив рассказ бабушки о том, как блудливый кот выловил в аквариуме всех рыбок. — Нет, Костя, нам и так три года в классе вместе сидеть. Пощажу тебя. Там дедушкин сачок в бумагу завернут. Радикулит дедушку замучил, а петушковые мальки в банках подрастают, кормить надо. Вот за пылью иду.

— За какой пылью?

— Ой, — удивилась Таня, — ничего, видно, про рыбок не знаешь? Не с подоконника пыль. Так называют самых мелких циклопиков, рачков, инфузорий всяких. Плотным сачком ловить надо.

— Где ловить?

— В прудах. За вокзалом. В прошлом году ходила с дедушкой, видела, как ловят.

— Там же лед еще.

— Лунку поискать надо. Или с берега. Тут и ручка складная. — Таня тряхнула пакетом. — Не хочешь со мной пойти? Вдвоем веселей. Это не очень долго — час, полтора.

Она еще уговаривает! Да он бы и так пошел, если бы даже не просила. Надо же! Куда-то на пруды! За вокзал! Одна! Додуматься надо! И дед тоже, видно, хорош, совсем из ума выжил! Но вслух таких слов Костя, конечно же, не произнес.

Дождались трамвая. До вокзала ехали минут пятнадцать и оттуда еще с полкилометра тащились. Не близко. И людей на дороге почти никого. Всего две машины встретились. Костя снова недобро подумал о ее деде.

А вообще — хорошо. Солнышко теперь повыше на небе ходит, припекает по-весеннему. Синички в кустах шныряют, попискивают деловито. Может, для гнезда уже место присматривают?

Таня веки прикрыла, лицо подставила солнцу. Хорошая она. В классе самой красивой Сорокину считают, но Таня все равно лучше.

— Костя, — Таня сняла берет, распушила пальцами русые короткие волосы. — Ты отчего про Петра Семеновича ничего не скажешь?

— Ты не спрашиваешь…

— Ладно, считай, что спросила.

Костя задумался, покосился на Таню, все еще нежившуюся на солнце.

— А ты почему интересуешься? Так просто, из любопытства? Из сочувствия?

Она с тревогой взглянула на него. И тоже задумалась. Наконец сказала, осторожно подбирая слова:

— Твое дело. Можешь, конечно, не отвечать. Если не доверяешь. Но я считала, что имею право… спросить о нем.

Таня отвернулась, опустила голову, и Костя тотчас понял, как глубоко обидел ее. Глупости, не из любопытства, конечно, спрашивает. В самом деле, переживает, хочет помочь. Только как же тут помочь? Никто этого не знает…

— Ничего хорошего, Таня, я не скажу… — Костя безнадежно махнул рукой. — Одно и то же… Ну что, вчера дядя Гриша вечером приплелся. Алкаш тот. Навеселе, как всегда. Что, думаю, делать? Вышел на лестницу с ним. Взял его за плечи и тихо говорю ему: «Уходи, дядя Гриша. По-хорошему прошу». А он упирается. Известно: чем пьяней, тем дурней. Такая меня злость взяла — вот прямо бы с лестницы столкнул! И отец ведь жаловался, что ему смотреть на Григория тошно. Смотреть тошно, а услышал шум, дверь открыл и — на меня: чего моего друга гонишь! Ну, а что я могу?.. Еще выпили они бутылку. Хорошо, что поздно уже было. Угомонился быстро, уснул. А то… опять бы…

Таня надела берет и глухим голосом сказала:

— Просто не верится. Сидел, шутил, про фотографии рассказывал…

— Фотографии! — Костя горько усмехнулся. — Помнишь ту, на стене висела, где с мамой в Гагре снимались? Разорвал. Еще в тот раз, когда стул трахнул. В клочья.

— Зачем!

— Спроси его! От злости, наверно…

Подошли к пруду. Небольшой, с потемневшим снегом, мусором. На середине чернело несколько лунок.

Снег у берега подтаял, но лед был еще крепок. Костя потыкал кругом палкой и осторожно шагнул к ближней лунке. Ее и очищать не пришлось — вода стояла чистая.

Таня (Костя на лед ее не пустил) объясняла с берега, как и что делать, но Костя и сам все сообразил. Налил в прозрачный мешочек воды и, опустив в лунку сачок, помотал им из стороны в сторону. Вытащил, обождал, пока стечет вода. А комочек беловатой грязи отправил в мешочек. И опять — за новой добычей. Минут через пять вода в мешочке помутнела. Если посмотреть хорошенько на свет, какое-то неясное различишь движение, тысячи снующих, еле заметных точек.

— Это и есть пыль, — удовлетворенно сказала Таня. — Ну спасибо! Вот дед обрадуется! Много наловил, не задохнулись бы.

— Скажи, — задал Костя вопрос, не дававший ему покоя, — как же это дедушка тебя одну послал?

— Почему же одну? Сказала, что с тобой пойду.

— Сказала? Кому?

— Деду. И бабушке тоже. Они знают о тебе. — Таня некрепко завязала мешочек, аккуратно устроила его в сумке и внимательно посмотрела Косте в лицо. — Бабушка знает о тебе, — повторила она. — Все знает. Ты не обижайся: от бабушки я ничего не скрываю. Маме не скажу, а ей — все-все. Она меня понимает. Ты не обижаешься?

— Я тебе верю, — подумав, ответил Костя. — Сказала, значит, так лучше.

— Что-то надо делать, Костя, — печально проговорила Таня. — Я все думаю, думаю об этом.

— Ну я же просил, — страдальчески сморщился Костя. — Не ввязывайся. Пожалуйста.

— Да не могу. Уже не могу. Понимаешь, это вроде как и моей болью стало.

Костя вздохнул, взял тяжелый мешок с циклопами, сачком и спортивной Таниной формой, а сумку свою перекинул через плечо.

— А ты все-таки, — сказал он, — не можешь или не хочешь понять: болезнь это. Отец и сам не рад. Просто ничего уже не может с собой поделать.

— Нет, я понимаю, что болезнь. Вот и надо как-то помочь ему. Бабушка, например, считает, что Петру Семеновичу неплохо было бы полечиться. Есть специальное такое лечение.

— Толку-то! Говорят, ничего оно не дает. Возвращаются, и снова за прежнее.

— Костя, не говори так. Ты просто не знаешь. Когда человек очень сильно хочет, то вполне может вылечиться. А ты сам только что сказал: Петр Семенович страдает от своей болезни. Так почему же не попробовать?

— Ничего из этого не получится, — мрачно сказал Костя. — Он один, что ли, такой? Разве всех вылечишь. Да если…

— Остановись! — Таня вдруг сильно, так что образовалась на укатанном снегу ямка от каблука, притопнула ногой. — Ну, Костя! Ну ты рассуждаешь… просто не знаю, как рассуждаешь!.. Нельзя же так. Я считаю, надо попытаться. Почему в самом деле не попробовать? Конечно, оформить на лечение непросто. Может быть, сходить тебе с мамой на завод, к начальнику цеха? А если понадобится, то и к директору завода. Я не верю, чтобы они отказали в помощи. Это же их рабочий. Может, они не все знают. Ведь на работе Петр Семенович не такой, как дома. Он же там не пьет, трезвый. Ведь так?.. Ну почему ты молчишь? Не хочешь идти? Боишься? Странно. Ты же не враг себе. И отцу не враг.

Остановившись, как велела Таня, Костя в недоумении разглядывал на снегу ямку от каблука.

— Ну хорошо, — тихо сказала Таня. — Я пойду к директору завода. Геннадий Андреевич очень хороший человек. Бабушка его, оказывается, давным-давно знает. Вот она созвонится, и я пойду. Все равно мне надо к нему — предложу, чтобы комсомольцы из школы выступили у них с концертом. Пора на деле крепить шефские связи. А то, действительно, просим да просим. Даже стыдно.

Кажется, лишь сейчас до сознания Кости дошло, почему он как вкопанный стоит посреди дороги.

— Идем, грозный командир. Задохнутся твои циклопы… О концерте можешь говорить. — Костя пожал плечами: дело, мол, твое. — А об отце не смей.

— Но почему? — сердясь, спросила Таня. — Вот бабушка меня поймет. И поддержит.

— Не надо, — глядя перед собой на дорогу, сказал Костя. — Сам поговорю. Я сам.

— С директором? — просияла Таня.

— Еще не знаю… Подумаю.

— Это уже разговор мужчины! — Таня засмеялась и спросила: — Тебе не тяжело? Помочь?

— Ага, помочь, — поняв, о чем она говорит, через силу улыбнулся Костя. — Садись в сумку.

Глава пятнадцатая

Подарком отца Олег был доволен чрезвычайно. Куртка, черная, новенькая, сшита что надо, чешская, а главное, кожаная. Натуральная кожа!

Придав «в педагогических целях» голосу наставительные нотки, отец похвастал:

— Прямо скажу: не даром, совсем не даром, но что поделаешь — заслужил! И мода. Тоже считаться надо. Великая и капризная повелительница человеческих желаний! Носи, сын. Подарок.

Утром Олег снова примерил куртку. До того ладно сидела, что снимать не хотелось. А зачем снимать? Весна. Солнце на дворе последний снег сгоняет. И к тому же — воскресенье.

Олег сунул в карман нераспечатанную пачку сигарет, надел импортные вельветовые брюки, кроссовки. И тут «великая повелительница» распорядилась… Подумал, ероша на лбу чуть вьющиеся волосы, и решил позвонить Курочкину. Не одному же в самом деле гулять по улице! А Петушок обрадуется. Да и хватит его в немилости держать. Друг он, в принципе, верный.

И правда, Петя обрадовался, сказал, что через полчаса выйдет, но предупредил: в двенадцать у него тренировка.

Встретились они у комиссионного магазина, где за витринным стеклом поблескивали хрустальные вазы, люстры, а дальше, снежно и торжественно, нескончаемым рядом висели венчальные платья.

Но что там вазы, люстры и платья! Вот на Олега, которого рослый Курочкин заметил еще издали, действительно стоило посмотреть! «Как денди лондонский одет»! — тотчас вспомнил Петя крылатую строку из «Евгения Онегина».

— Настоящая кожа?

— Других не носим.

— Ну и ну! Вещица! Отец отвалил?

— Законный долг родителей.

— Он кто у тебя?

— Великий человек. И для всех необходимый. В конторе по ремонту квартир. Замзав. Естественно, инженерная должность. Кстати, кончал вечерний. Сам всего добился… Потише ты, не спеши. Не в школу…

И они, дети большого, шумного города, шли не торопясь, перебрасываясь фразами, впитывая весенние запахи, поглядывая на встречных людей, на разноцветную карусель машин.

Олег достал сигареты. Распечатать новую пачку, небрежно смять хрустящий целлофан — это же маленький приятный спектакль. Может, только из-за этого многие и начинают курить.

— Закуришь?

— Тренер строгий у нас… Кто, говорит, сигареты смалит, на тренировку может не являться.

— Разумно, — одобрил Олег. — И как успехи?

— Жмет на общефизическое развитие. До мыла гоняет. А под щитами что — одно удовольствие!

— В общем, завидовать нечему, — констатировал Олег. — Режим! — Он засмеялся, посмотрев на стройную девицу в «фирме». — И забудь о наслаждениях… А я, как видишь, курю. И… все такое.

Курочкин вспомнил, как в физкультурном зале Люба Сорокина врезала в Олега мячом. Вспомнил и невольно усмехнулся, хотя и учен был Олегом.

— Ты чего? — покосился Чинов.

— Да нет. Я так просто.

— Так просто и в носу не зачешется.

— Да смешно, как Любка тогда по животу тебя лупанула.

— И что хочешь этим сказать? — холодно спросил Олег.

— Ничего… — Курочкин замялся, но все же не устоял перед соблазном — ввернул вдруг блеснувшую строчку: — И взглядом злобным, ненавистным с тех пор взирает на тебя!

— А что, сильно сказано, — похвалил Олег. — Умеешь. Только не забыл, я как-то говорил тебе: женщина — ребус. Надо разгадать… У Сорокиной все это отвлекающие моменты. Не усек?

— Не-ет, — честно признался Курочкин.

— Втрескалась она в меня, Петенька.

— Любка? Сорокина? — изумился Курочкин.

— Так точно. И скоро будет моя.

— Твоя? Как это?

— Ты будто в детский сад ходишь.

— Да ну тебя! Выдумываешь!.. — Щеки у будущего поэта и баскетболиста почти сравнялись по цвету с огненными волосами. Петя торопливо посмотрел на часы. — Половина уже. Надо пораньше прийти, пока разденешься…

— Успехов тебе, чемпион! — усмехнулся Чинов.

У рекламного, ярко раскрашенного щита всем шедшим по улице дарила ослепительную улыбку большеглазая красавица с подвесками в ушах. Подарила и Олегу.

Он уже хотел свернуть к кассам кинотеатра, когда его внимание привлек ярко-желтый автомобиль со знакомым номером 22–25.

«Лада» выехала на широкую площадку перед недавно построенным универсамом и остановилась, В модно одетой женщине, вышедшей из машины, Олег тотчас узнал Ольгу Борисовну — мать Тани Березкиной. Захлопнув дверцу, она быстрым шагом уверенной в себе женщины направилась к универсаму.

О фильме Олег забыл. В задумчивости смотрел на Ольгу Борисовну до той самой секунды, пока она не скрылась за блестящими, порхающими стеклами магазинных дверей.

«А почему бы и нет…» — подумал Олег и, не теряя времени, поспешил к универсаму.

Несколько дней назад, когда Олег от нечего делать зашел в театральную костюмерную к тете, он встретил там Ольгу Борисовну. Тогда-то тетя и представила Олега, которому давно хотелось познакомиться с матерью Тани — известной в городе артисткой. Это знакомство было лестным, и Олег собирался его поддерживать. Надеялся встретиться и с Таниным отчимом, чья звучная фамилия — Градов — так часто мелькала в газетах. И вот сейчас удобный момент…

Чинов зашел в магазин и через минуту у прилавка гастрономического отдела приметил белый берет артистки. Обождав, когда она наберет в проволочную корзину блестящих пакетиков, коробок и банок с болгарскими соками, Олег сделал радостное лицо и шагнул ей навстречу:

— Здравствуйте, Ольга Борисовна!

— О-о! — узнала она. — Значит, к твоим многим достоинствам надо приплюсовать и заботу о ближних?

— Шоколадный торт хотел купить, да что-то… — Олег запнулся, — да его, кажется, не видно.

— Да? Ну-ка, посмотрим, — деловито сказала Ольга Борисовна, словно приглашая его идти за ней. — Не так давно я покупала здесь именно шоколадный.

На счастье Олега, таких тортов действительно не оказалось, и Олег, довольный этим, протянул руку к нагруженной корзине:

— Разрешите, я помогу вам.

— Спасибо! С удовольствием разрешу.

Ольга Борисовна купила еще коробку мармелада, и они двинулись к кассе. Расплатившись, она переложила покупки в золотистую целлофановую сумку.

— Благодарю, Олег. Ты — не домой? В какую сторону?

— Да я, собственно, так, прогуливаюсь. Не спешу…

— А то можем подбросить. Ну как, поехали?

— Можно, конечно. Я, в общем, с удовольствием. — Сказав эти нелегкие, но такие нужные слова, Олег снова завладел тяжелым грузом и, встав у двери, пропустил Ольгу Борисовну вперед.

— В машину можешь садиться без опаски, — подойдя к желтой «Ладе», сказала она с улыбкой. — Что Дмитрий Кириллович умеет делать надежно, так это водить машину и отбивать долотом куски мрамора, когда творит свои шедевры… Дмитрий, — распахнула она дверцу, — познакомься. Это Олег Чинов, он в одном классе с Татьяной учится.

Представительный мужчина выставил бородатое лицо и протянул жесткую руку.

— Очень приятно… Оля, это все твое? — показал он на сумку.

— Как видишь. Одна бы не донесла. Спасибо Олегу — оказался настоящим кавалером.

— Могла бы мне сказать.

— А ты бы мог догадаться!.. Прости, — желая сгладить резкость слов, сказала Ольга Борисовна, — я сама виновата, ведь пошла купить только баночку сока… Олег, садись впереди. Отсюда хороший обзор.

Дорога к дому заняла пять — семь минут. Но и за те недолгие минуты Олег успел рассмотреть машину, ковровые сиденья, вмонтированный стереофонический магнитофон. И успел услышать о последних театральных новостях, еще о том, что Градов (это опять же сказала Ольга Борисовна) задумал скульптурную группу на тему «Покорители космоса». Сам скульптор за это время бросил лишь несколько слов. Держа на удобном, одетом в кожаный чехол круге руля большие, сильные руки, смотрел на дорогу. Хоть и мастерски вел он машину, однако при таком движении (казалось, в этот воскресный день все владельцы машин выкатили из гаражей своих лакированных любимцев), при таком движении — смотри да смотри!

И вот уже, загораживая синь неба, показалась и знакомая двенадцатиэтажка.

— Может, зайдешь к нам? — спросила Ольга Борисовна. — Танечка, по-моему, должна быть дома, никуда не собиралась.

— Спасибо, — смутившись, сказал Олег и страдальчески вздохнул. — Я очень уважаю Таню, но… видите ли, в последнее время у нас как бы несколько натянутые отношения.

— Вот как! А Таня ничего не говорила.

— На комсомольском собрании я немного покритиковал ее.

Затормозив у тротуара, Градов с интересом взглянул на Олега.

— Культурно-массовую работу обсуждали. Я сказал, что Тане не составило бы труда организовать культпоход в театр. Это было бы интересно и полезно. Устроить обсуждение спектакля, может быть, пригласить кого-то из артистов. А Таня, как я заметил, театром не очень интересуется и даже на последнюю премьеру не ходила. Вот это и сказал. Она, к сожалению, обиделась.

— А я целиком с тобой согласна! — горячо закивала Ольга Борисовна. — Очень мало интересуется. Мне как-то обидно даже. И не переживай, Олег, не надо. Девочка она неглупая, все поймет, и все, как говорится, образуется… Так не зайдешь к нам?

— Спасибо, когда-нибудь в другой раз, — со всей признательностью, на какую был способен, сказал Олег и приложил руки к груди.

Он распрощался и вышел из уютной машины. «Что ж, — шагая по улице, мысленно подвел итог, — хоть и немного пообщался, но с пользой».

Собственно, какой-то определенной сегодняшней пользы Олег не видел, просто приятно было каким-то образом приобщиться к людям искусства. «Впрочем, если они сумеют воздействовать на Таню и разъяснят этой хорошенькой упрямице, кого держаться ей в жизни, то это будет совсем неплохо. Конечно, должны разъяснить… А впечатление я, кажется, произвел хорошее. Дмитрий Кириллович, правда, не показал своего отношения… Но разве поймешь его — творческая личность! Главное, что с мрамором умеет управляться». И Олег с удовольствием вспомнил где-то вычитанные и поразившие его слова: скульптура делается просто — берется кусок мрамора и отсекается все лишнее. Ничего себе — просто! А Дмитрий Кириллович, видно, умеет это по-настоящему. Потому и машина у него, как игрушка, и магнитофон с колонками встроен. Вот что значит — уметь!

Глава шестнадцатая

Конечно, лишь под нажимом Тани, которая заявила, что пойдет к директору завода (и пошла бы, Костя в это верил), он сказал тогда: «Не надо, я сам».

Сказать-то сказал! Но готов ли? День миновал, второй, третий, а он так ни на что и не мог решиться. Таня не спрашивала, однако вопрос этот читался в ее глазах.

Измаялся Костя. Даже про девятиклассника Валеру из первого подъезда вспомнил. Тот в шахматы когда-то приглашал его поиграть. С ним, что ли, посоветоваться?..

Раскрыв пугающе пестрое нутро телевизора, Валера над чем-то колдовал там, держа в руке электрический паяльник.

— Присядь, — сказал он, малость старика подлечить хочу. На голосовые связки жалуется.

Костя со страхом и уважением вгляделся в немыслимо запутанное сплетение разноцветных проводов и всяких деталей.

— Ты все это понимаешь? — удивился он.

— Схема рассказывает.

Костя и на огромный развернутый лист схемы посмотрел.

— В ней и подавно не поймешь.

— Это кажется только. Все элементарно и просто. Я в четвертом классе был, когда в радиокружок Дворца пионеров пришел… А старик еще крепкий, — добавил Валера, коснувшись жалом паяльника возле красного проводка. — Почти мой ровесник. Четырнадцать лет работает. И на здоровье не жаловался. Да, видно, форточку открыли, его и протянуло, голоса лишился. А так старик хоть куда, трубку в прошлом году сменили.

Совсем не напрасно посещал Валера радиокружок — минут через двадцать «старик», накрепко прикрученный винтами и придвинутый к стене, слегка заурчал, а потом вдруг озабоченным голосом корреспондента Александра Дружинина сказал, что безработица в Америке достигла самого высокого уровня за послевоенные годы…

Послушали рассказ Дружинина, и Валера приглушил звук.

— Не хочешь партию в шахматы?

— Да ведь ты меня сразу обыграешь, — со вздохом сказал Костя. Проводив взглядом на ярко освещенном экране ракету, круто взмывшую вверх, Костя вздохнул во второй раз: — А у нас телевизор все, насовсем помер. Хоть и не старик.

— С балкона свалился? — пошутил Валера.

— Пониже. На пол.

— А трубка?

— Целая будто. Но там внутри что-то… Болтается. Я десять раз включал. Молчит, как покойник.

— Посмотреть надо, — сказал Валера. — Может, и не смертельно. Это как же ты его завалил? Или сестренка?

— Отец, — поморщился Костя.

— По этому веселому делу? — Валера выразительно щелкнул себя по горлу.

— Не знаем, что и делать…

— Говорю же, посмотреть надо. Как-нибудь свободный вечерок выпадет…

— Я не о телеке, — опустошенно сказал Костя. — С отцом что делать? Лечиться ему надо.

— Правильно, — кивнул Валера. — Сейчас даже в принудительном порядке лечат.

— Говорят, не помогает, если в принудительном. Надо, чтобы сам…

— Тоже правильно, — согласился Валера. — Скажи мне: давай, паяй телевизор — разве захочется!

— Думаю на завод сходить. Посоветоваться.

— А мать?

— Что — мать! Будто он слушает ее!.. Мне бы к парторгу цеха сходить. Я знаю его. Ничего дядька, хороший, справедливый…

— Так сходи, если знаком. Почему ж не сходить… Сам-то что можешь, куда сунешься? Первое дело — на работу.

Ничего нового Валера будто и не сказал Косте, лишь охотно соглашался с ним, но возвращался Костя от него словно другим человеком. И правда, чего-то раздумывает, мучается! Укусят, что ли? Выслушают, посоветуют. С отцом, наверно, поговорят. Хуже ведь не будет… Перед Таней уже стыдно. Брякнул, пообещал…

На другой день, не заходя из школы домой, он сел в троллейбус и вскоре уже был у проходной завода. А вот на сам завод пройти оказалось не просто. Раз нет паспорта, значит, и говорить не о чем! А то, что отец его работает в механическом цехе, это ничего не значит. Что было бы, если бы каждый приходил да людей отрывал?! Кончится смена — тогда другой разговор, отец и сам выйдет.

Все это невозмутимым, словно чугунным голосом Косте объяснил вахтер с седыми волосами, видневшимися из-под служебной фуражки с кокардой и козырьком. Костя сник, повздыхал и, как знать, мог бы уйти ни с чем, но вдруг подумал: а что, если бы вместо него сейчас пришла сюда Таня? Ну, она-то бы ни за что не ушла, добилась бы! Костя нахмурил брови и спросил:

— А вы можете директору позвонить?

— Слышишь, Степаныч, — обратился вахтер к своему напарнику, который по внешности был так похож на него, что Костя решил: братья-близнецы, — слышишь теперь ему директора подавай! Да к директору на прием за две недели записываются.

— Обожди… — сказал Степаныч. — Тебе, парень, к кому нужно? К отцу или к директору?

— Мне с Волковым надо поговорить. Лично. Он парторг в механическом цехе. Леонидом Ивановичем зовут, — ответил Костя, все еще хмуря брови.

— Сразу бы и сказал: надо к Волкову. Сейчас позвоним, спросим…

Минут пять ушло на переговоры, ожидание, и наконец Степаныч закивал в трубку:

— Понятно, товарищ Волков. Все ему сейчас объясню.

Положив трубку, вахтер вышел из своей стеклянной комнатки и поманил Костю пальцем:

— Прямиком иди, не сворачивай. В столовую упрешься. А там по правую руку и будет механический. Волкова спросишь. Укажут. Все знают его.

Спрашивать не пришлось. У входа в цех стоял плотный, невысокого роста человек в темном берете. Костя из-за этого берета не сразу и узнал Волкова — почему-то больше всего запомнилась его пыжиковая шапка. Может, потому, что отец тогда рассказывал, как хулиганы на нее позарились.

А Волков узнал Костю, приветливо улыбнулся ему. Поздоровался и, продолжая улыбаться, спросил:

— Значит, лично со мной разговор у тебя?

— Лично, — подтвердил Костя.

— Тогда в столовую, что ли, пойдем. Там не помешают… Прямо из школы, вижу, — сказал он, взглянув на Костину сумку. — Не обедал, значит? Ладно, и я за компанию киселя выпью. Тетя Сима кисель у нас варит — по три стакана берут. Если денег нет, не волнуйся, расплатимся. Обеды у нас по заводским расценкам, за полцены. Подсобное хозяйство выручает. Не говорил отец?

— Нет, не говорил, — качнул головой Костя.

Сели в углу почти пустого в этот час зала. Костя зачерпнул ложку наваристого борща, но до рта не донес, сказал:

— Я из-за отца, Леонид Иванович, пришел…

— Догадываюсь… А может, борщ сначала съешь?..

Костя думал, что объяснять и рассказывать придется долго, — нет, Волков все быстро понял. Слушал внимательно, вздыхал сокрушенно, задумчиво постукивал пальцем по синему пластику стола.

— Спасибо, Костя, — просто сказал он. — Спасибо, что пришел. Что веришь нам и надеешься. Лечить отца надо. Это верно… И сами думали об этом. А если еще так ведет себя, такие дома концерты устраивает… придется лечить. К несчастью, не всем только это помогает. Но пробовать надо. А какой еще выход? Ждать — терять дорогое время… И вы мучаетесь. И ему плохо… И производству — минус.

— У него руки утром трясутся.

— Ах беда ты, беда! Ты сам-то не говорил с ним о лечении?

— Нет, сначала с вами хотел. Я ведь не знаю, можно ли оформить на лечение и как это делается… А надо было поговорить?

— Да, может, и не помешало бы. Именно тебе, даже не матери. Не просить, не упрекать — это ни к чему. Из практики знаю: плохо действует. А поговорить по-мужски, даже сурово, как оно на самоед деле и есть. Сумеешь? Но обязательно скажи, что в лечение веришь и что все будет хорошо. Конечно, мы тоже проведем с ним работу, подготовим. Не волнуйся: возьмемся вместе, глядишь, и вытянем. Да, надо вытягивать…

Допив стакан душистого киселя, Костя вытер губы и смущенно сказал:

— Я сначала не узнал вас. Вы тогда не в берете, а в шапке меховой были. В пыжиковой…

— Отец, наверно, рассказывал. Как украли у меня… — улыбнулся Волков, но тут же помрачнел: — Конечно, веселого в этой истории мало. Накрыли вскоре парнишку, стали разбираться. Седьмой класс, разболтанный, злой, дерзкий. По шапкам уже крупный специалист. Севкой зовут мальчишку. Что делать? В детскую колонию отправлять? Поглядели — жалко, я первый и попросил: нельзя ли без колонии обойтись? Как винить мальчишку? Картина тоже печальная: отец от пьянства не просыхает, работу бросил, дома дебоши, измучил всех. Севку лупит. В таких случаях детям больше всего достается. А реагируют по-разному. Кто крепче даже становится, а кто и с родителей пример берет, как этот же Севка. Отца оформляют на лечение, а с Севкой… С Севкой вышло, что вроде как я, — Леонид Иванович засмеялся, — главный «шапочный» обвинитель и заступник, опеку над ним взял. Непростое дело. Три раза дома был у них, в школу собираюсь сходить. Не знаю, выйдет ли что-нибудь стоящее из этого дела.

Леонид Иванович взглянул на часы:

— Ну что ж, договорились, значит: будем оформлять на лечение. Правильно? А тебе — носа не вешать!

— Да я и не вешаю. — Костя потрогал кончик носа, будто проверяя — на своем ли он месте.

— А кисель отменный, правда? Может, еще стаканчик?

— Нет. — Костя поднялся из-за стола. — Спасибо. Больше некуда. А с отцом, Леонид Иванович, я поговорю. Обязательно.

Глава семнадцатая

Дмитрий Кириллович пропустил мясо в электрической мясорубке, гудевшей, как космическая ракета на старте, выложил фарш на тарелку, затем снял крышку и нож, промыл их под струей горячей воды.

— Оля, — спросил он, — теперь я могу быть свободен?

— Конечно, дорогой. Сейчас начинается мое творчество. Котлетное. Не улыбайся — творчество! Бывает, когда делаю какую-то скучную работу, то вдруг представлю себе, что я на сцене, что передо мной в полутьме — настороженный зрительный зал, и сразу становится интересно, я уже творю.

Развязывая на спине мужа тесемки фартука, Ольга Борисовна услышала шаги дочери, насторожилась и сказала, понизив голос:

— Все-таки беспокоит меня Татьяна. Взгляд отчужденный, ускользающий, точно чего-то боится или скрывает. Тебе не кажется?

— Похоже на то… — неопределенно пожал плечами Градов.

— Не та ли размолвка с Олегом — причина? А?

Скульптор снова пожал плечами.

— Дима, а не спросить ли ее? В деликатной форме. Как ты считаешь?

— Можно и спросить, — согласился тот. — Оля, пойду поработаю. Мне нужно хотя бы часик посидеть.

— Иди, дорогой.

Спросила Ольга Борисовна за обедом. Положила в тарелку дочери румяную котлету и, будто лишь сейчас вспомнив, улыбнулась:

— Да, сегодня с Дмитрием подвезли твоего одноклассника…

— Кого это? — без особого удивления спросила Таня.

— Представь, твоего друга, Олега Чинова. — Так и не поняв, какое впечатление произвело на дочь это имя, Ольга Борисовна добавила: — Ты не удивилась?

— Если бы космонавта подвезли или Аллу Пугачеву, тогда конечно…

— Пугачева отчего-то не встретилась! — хохотнул в бороду Дмитрий Кириллович и намазал котлету горчицей.

— Зачем столько мажешь? — недовольно заметила Ольга Борисовна. — Внутренности сожжешь.

— Авось не сгорят! — И Градов отправил треть котлеты в рот, сверкнув белыми крепкими зубами.

Таня с улыбкой проследила за ним и сказала:

— Надеюсь, Чинов доставил вам не меньше удовольствия, чем знаменитая звезда эстрады.

— Браво, Танечка, прекрасная реплика! — Ольга Борисовна прихлопнула в ладоши. — Действительно, впечатление он производит самое приятное.

— Я же тебе говорила: элегантен и воспитан.

— Но в театр почему-то не захотела с ним пойти.

— Были другие дела.

— Очень напрасно. Кстати, на мою долю аплодисментов выпало не меньше, чем исполнительнице главной роли.

— Ты уже рассказывала.

— Да, но мне приятно, ты прости… А пойти тебе надо было. Тем более с таким интересным мальчиком. Он показался мне не только элегантным и воспитанным, но и чутким, заботливым. Дмитрий, тебе тоже так показалось?

— Мм… Пожалуй. — Отчим уже расправлялся со второй котлетой.

— Что значит «мм»? Ты можешь высказать свое мнение, как мужчина о мужчине?

— Если народ просит… — Отчим оставил в покое остаток котлеты. — В самом деле. Воспитан: помог донести маме тяжелую сумку. Заботлив: для дома, для семьи пытался купить торт. Скромен: не захотел пойти в гости. Не льстив: ни слова не сказал — ах, какая у вас прекрасная машина! Как вы прекрасно ее ведете! Достаточно?

— Вполне, — согласилась Таня.

— И еще ценное качество, — не удержалась Ольга Борисовна, — достаточно принципиален и решителен. Хотя Олег очень и очень уважает тебя, Танечка, но на собрании тем не менее покритиковал. И я одобряю его: по делу. Право же, повести в театр своих комсомольцев ты вполне могла. И должна бы.

— Он об этом даже сказал? — Тут Таня все-таки удивилась.

— Опять же свидетельство его принципиальности. И чувствуется — из хорошей, культурной семьи.

— А приплюсовать к этому, кто его папа! — Дмитрий Кириллович вознес над головой вилку. — Лицо номер два в городской конторе по ремонту квартир!

— Дмитрий! — Ольга Борисовна поморщила красивые, полные губы. — Шутка твоя неуместна. Разве в этом дело?.. Хотя, впрочем, естественно, все мы люди, все живем на земле, в своих квартирах, которые со временем увы… — она обвела взглядом стены и потолок просторной кухни, — как грим на лице артиста, и тускнеют, и не так уже смотрятся.

— Про своего папу Олег сам рассказал? — Таня удивилась уже по-настоящему.

— Нет, конечно! — поспешила объяснить Ольга Борисовна. — Это Инночка мне сказала, его тетя. В доверительной беседе… Танечка, а ты очень обиделась на критику Олега?

— Отчего же? Нет. Слова говорил правильные. Работала я неважно. И посильней можно было бы ругать. Ведь только начинаем. В классе даже не все еще комсомольцы. Опыта почти никакого.

— Тебя это тревожит? — сочувственно спросила мама.

— Еще бы. Я же комсорг, а, оказывается, как у нас говорят, не волоку.

— Ничего, — успокоила Ольга Борисовна. — Учебы не так уже много осталось. Потом — каникулы. Отдохнешь. Куда-нибудь съездим… Дмитрий, может, все-таки не в Прибалтику поедем, а к Черному морю? Покупаемся.

— Как народ скажет, — трудясь над салатом из свежих огурцов, кивнул Дмитрий Кириллович.

Глава восемнадцатая

Таня сразу же — по лицу Кости, по тому, как, появившись в дверях, он еще с порога отыскал ее взглядом и, не таясь, открыто, через весь класс, посмотрел на нее, чуть улыбнулся — поняла: что-то произошло хорошее.

До начала уроков поговорить не удалось — Таня объясняла Любе Сорокиной и другим девочкам трудную задачу по геометрии, над которой дома билась больше часа, но все-таки решила. Перед самым звонком Костя лишь успел шепнуть, на секунду задержавшись у ее парты: «Ходил. Разговаривал. Все нормально».

Куда ходил? С кем разговаривал? Что значит «все нормально»? Об этом Таня, конечно, догадывалась и мысленно торопила конец урока.

Разговаривали две перемены подряд. Уходили на нижний этаж, к малышам. Хоть и шум там от невеликих ребятишек стоял великий, но зато на Костю с Таней никто не обращал внимания.

На первой короткой перемене Костя в подробностях (Таня то и дело требовала подробностей) рассказывал, как ходил на завод, о чем говорил с парторгом Волковым.

А на то, чтобы поделиться впечатлениями о Волкове, чем парторг ему понравился, чтобы Таня узнали о его истории с пыжиковой шапкой, на это Косте потребовалась уже следующая, большая перемена. Она действительно большая — пятнадцать минут. Можно и в буфете побывать, и погулять по коридору, и вспомнить во всех мелочах вчерашний хоккейный матч, показанный телевидением. В общем, большая перемена.

А Костя за это время едва-едва успел рассказать еще об одном очень важном и серьезном разговоре — с отцом.

Как и советовал Волков, говорил с отцом открыто, по всей правде, что дальше так жить нельзя. Невозможно. Или отец одумается наконец, в корне изменит свою жизнь, или он, Костя, будет поступать по-своему — выберет ПТУ, где можно поскорее получить профессию, станет зарабатывать деньги, помогать матери и сестре, а сам будет жить отдельно, в общежитии. Еще лучше, если отец уйдет и оставит им квартиру.

— Ты в самом деле собираешься в ПТУ? — спросила Таня.

— Почему бы и нет? Профессий каких угодно навалом. Любую выбирай. Дальше захочешь учиться — никто не запретит.

— А как на это Петр Семенович?

— Он так сказал. Мне, говорит, обидно это слышать, да вижу, что винить некого. Сам свою жизнь делал. Тогда я стал опять о лечении говорить, чтобы не раздумывал и не сомневался, что все будет хорошо. И что Леонид Иванович так же советует. Отца, знаешь, прямо поразило, что я сам пошел к парторгу… То есть, не только сам… — Костя виновато взглянул на Таню. — Без тебя, ясно, не пошел бы. Дурак, конечно, — Костя постучал себя по лбу, — пень еловый, но это уж точно — не пошел бы.

— Ну, а дальше?

— Мама тоже говорила ему, плакала, но отец почему-то больше меня слушал. Может быть, в первый раз по-настоящему понял, что я уже взрослый. Но чего-то определенного так и не сказал. Голову опустил, сидел, сидел, а потом в другую комнату ушел. Лег. А я часов до двух не спал. И думал обо всем, и прислушивался — не говорят ли они с мамой. Не было слышно. Наверно, уснул.

— Нет, — вслух подумала Таня, — мне кажется, он тоже не спал. Как тут спать?

— Не знаю… А утром, совсем рано было, слышу вдруг — будит меня. В майке, в трусах. Сел на диван ко мне и говорит: «Прости меня, сын. Много беды принес вам. Решил я, что буду лечиться. А школу не бросай. Я против училища ничего не имею, но очень обидно мне будет — как вроде бы из-за меня бросил школу».

— Ой, как здорово! — воскликнула Таня. Она так обрадовалась, что едва не обняла Костю. — Это же прекрасно! Теперь вся жизнь у вас пойдет по-другому!

— Хорошо бы, — вздохнул Костя. — Видно, и правда, обдумал все ночью и решил лечиться. Обещания-то он сколько раз уж давал, даже клялся, а как до дела… Воли не хватало. А сейчас и сам понял: без лечения из беды ему не вырваться.

— Я уверена, уверена: все будет хорошо! — убежденно подтвердила Таня. — Петр Семенович интересный человек. Творческий. Ты мне покажешь его фотографии?

— Он и картины рисовал. Лес, река… В общем, природу больше.

— И картины покажешь, ладно? Ой, звонок! Идем, не опоздать бы!

Через две ступеньки, чуть не бегом, они поднимались по лестнице на третий этаж, и Таня на ходу все повторяла:

— Я так довольна! Костя, слышишь? А ты не хотел идти, чего-то боялся…

— Говорю же: пень еловый…

— Это моей бабушке спасибо, десять раз сказала: лечиться, лечиться ему надо… Костя, помнишь, сейчас — геометрия. Ты задачку решил?

— Да какая задачка! И не брался.

— Жалко, времени нет — объяснила бы…

Глава девятнадцатая

У Олега были совсем другие планы. Знакомый паренек Эдик из параллельного 8-Б сказал, что вчера в скверике у вокзала всего за «пятачок» отхватил такие носочки, что «упадешь — не встанешь!». Ребята-фарцовщики продают, говорят: носки из самой Голландии. Они уже несколько дней там крутятся. Если сегодня пойти — наверняка увидишь. Двое. В кожаных кепках.

Оглянувшись (стояли в коридоре на перемене), Эдик чуть вытянул из кармана и саму покупку — что-то желтое, яркого апельсинового цвета, по бокам — коричневая стрелка. Олег хорошо не рассмотрел.

— Денег больше не было. Еще бы взял. Последний крик.

Пятерка в кошельке у Олега лежала. Был и рубль сверх того, и он решил, что, наверное, и ему стоит обзавестись модными носками.

Однако из-за Пети Курочкина план этот нарушился. В последние дни Курочкин вообще стал с особенным любопытством присматриваться к Любе Сорокиной и Олегу. Слова друга о том, что Сорокина в него, Олега, «втрескалась», Петя принял с недоверием, решив, что тот сильно прихвастнул. Да как-то и не похоже, что Сорокина так уж пылает к нему чувствами… Хотя кто ж их знает. Может, и так: для виду маскируется. Ведь действительно, их, девчонок, так просто не раскусишь. Ребус! А чем Олег не завидный парень! И не дурак. Совсем не дурак. Танцует классно. Что же еще Любе надо?.. Или Таню взять. Вон какая девчонка! А дружит с Костей Гудиным. Почему? Никто не знает. Да и сама, наверно, не знает. Целый вечер ей толковали про отца-пьяницу — она будто и не слышала.

Где тут логика? Нету.

У Сорокиной — свои причуды. Показывает одно, а на самом деле… Вот и губы подкрашивает, глаза подводит. Или на вечеринке тогда — будто герцогиня вырядилась! Может, как раз для Олега и вырядилась? Но почему на собрании вдруг кошкой бросилась на него? Точно, ребус. Хуже, чем та задачка по геометрии, которую одна Березкина, кажется, и решила…

Олег Чинов видел и чувствовал особый интерес Курочкина к нему и его отношениям с Сорокиной. Впрочем, и сам Петя не скрывал этого. Не раз хитровато подмигивал или придумывал очередную поэтическую строку:

— Походкой легкой, не спеша мимо Чинова прошла.

— Не бойся, не пройдет! — отвечал Олег.

Как-то, спускаясь после уроков к выходу, Олег на повороте лестницы, будто теснимый народом, близко подступил к Любе и слегка обнял ее за талию.

И надо же было Пете Курочкину, шедшему сзади, увидеть в ту секунду глаза Любы! В подобной ситуации девчонка по-всякому может поступить: улыбнуться, покачать головой, погрозить пальцем, снять непрошеную руку или, наоборот, сделать вид, будто ничего и не заметила. А красивые, зеленоватые, с длинными ресницами глаза Любы метнули огонь. Пете показалось: в них было даже презрение. Мало того, Люба резко и громко сказала: «Пожалуйста, без рук!»

Олег тотчас отнял руку, покраснел, и Пете стало жалко его. И одновременно стыдно за Олега. И еще подумал: «Ну, брат, и хвастун ты!» Но Курочкин по натуре был человеком благородным и ничего не сказал бы Олегу, да тот, уже на улице, кривя губы, сам заговорил об этом:

— Видал, цацу строит! Недотрога! Сама влюбилась, звонками замучила, а на людях показывает: глядите, я очень скромная, я не позволю!

Негодование Чинова было искренним, горячим. Петя просто не знал, что и подумать.

— Ну нет, — сказал Олег, глядя на удалявшуюся Сорокину. — Надо с ней поговорить, что это позволяет себе!.. Петя, пока, до завтра! Пойду догоню ее. Внушение, внушение надо сделать!

Оставив совершенно сбитого с толку приятеля, Чинов действительно через две минуты уже поровнялся с Сорокиной, шагавшей, по выражению его поэтического друга, «походкой легкой, не спеша».

Однако само «внушение» выглядело далеко не так, как рисовал его Чинов Курочкину.

— Люба, ты чего-то все сердишься на меня. Может быть, уже перестанешь? Мир-дружба, а?

— С тобой? Мир? Дружба? — казалось, очень удивилась Люба. — Это с какой же радости?

— Все к миру стремятся.

— Смотря какой ценой.

— Моя цена — уважение, дружба, верность…

— Верность! Ха-ха! Как заговорил! Ты, Чинов, двурушник! Я тебя расшифровала. Понятие совести и чести для тебя пустой звук!

— А ты, как наша святая Катенька Мелкова, заговорила, — покривил губы Олег. — «Где наша комсомольская совесть!»

— Ты Катю Мелкову не трогай!

— А ты не сотрясай воздух лозунгами. Честь! Вспомни, что на своей вечеринке про сочинения сестры рассказывала?

— Про сочинения двоюродной сестры?.. — Люба прищурилась и небрежно взмахнула портфелем. — А может быть, я все это придумала! Ты ведь не знаешь. Для того придумала, чтобы из глупой солидарности поддержать твои пошлые высказывания о принципах жизни. Да, взяла и придумала.

— А то сочинение сама написала?

— За которое пятерку получила? Конечно, запросто!

— Сомневаюсь. Что-то слишком сложно для тебя, — в раздумье заметил Олег.

— Ах, конечно, способностей не хватит! Только ты у нас мудрый! Человек тонкой игры ума!

— Не будем, Люба, ссориться. — Олег помолчал. — Ты сегодня почему-то не своей дорогой идешь.

— Мне лучше знать, какой дорогой идти!

— Уж не на свидание ли?

— Удивительно! Как ты догадался?

— На свидание? Серьезно?.. То-то, смотрю, ты — вся новая.

Люба довольно усмехнулась и быстро зашагала перед замершим строем машин. На другой стороне улицы она сказала:

— Всего хорошего! Мне — в парикмахерскую.

— А на свидание?

— Потом. Сначала сделаю укладку, маникюр.

— Очередная фантазия?

— Думай, как хочешь!

— Я тебя подожду.

— Не советую. Слишком проголодаешься.

— Ладно, — сказал Олег, — тогда до свидания, самая модная девушка нашего города.

— Чао! — кивнула «модная девушка» и скрылась в дверях парикмахерской.

Чинов вздохнул и с беспокойством огляделся по сторонам — не видно ли где Курочкина? «Так и следит теперь за мной, — подумал Олег. — Ну, а эта упрямица наловчилась! Не говорит, а режет. И, наверно, знает, что хорошенькая, когда вот так держится, будто звезда экрана. И фигурка у нее стала… Еще в прошлом году, в седьмом, ничего такого вроде не представляла, а сейчас прямо к классическим формам кинодив приближается!.. Ну, а что на свидание идет — это натуральный треп… Впрочем, надо подождать. Такой, и правда, ничего не стоит найти себе парня…»

Олег прошел вдоль витрины с выставленными гипсовыми головками глазастых, изысканно причесанных красоток и встал за газетным киоском. Прождал минут двадцать. Неужели не обманула, удивился он: прическу делает? Это тогда в самом деле надолго. И верно: проголодаешься. Уже сейчас в животе бурчит. Олег махнул рукой и, миновав два дома, зашел в кондитерский магазин — выпить чашечку кофе с кексом.

Но кофе Олег пить не стал. В левой половине магазина гудела очередь — на прилавке пестрыми стопками высились голубые коробки, обвязанные шелковыми лентами. На их лакированных крышках нарисованные конфеты выглядели так соблазнительно, что Олег достал кошелек, а из него заветную пятерку. Ладно, и без модных желтых носков со стрелкой проживет. Или завтра сходит к вокзалу. Конечно, в первую же секунду отец пятерку не выложит. Но когда походит, посидит у телевизора, тогда уж и вытащит бумажник. Он же современный человек, сечет: раз мода, последний крик… А сын-то единственный…

Как ни быстро двигалась очередь, а золоченая секундная стрелка на часах Олега уже сделала немало кругов по циферблату. Стрелка бежала, и мысли не отставали. Среди многих была, и такая: по какой все же причине вдруг переменилась Сорокина? Может быть, влияние Тани Березкиной? Что-то стали часто вместе ходить, разговаривать, Таня, Таня!.. Тоже штучка! Сердится. И Гудин еще, теленок, губошлеп, пристал к ней, по пятам ходит. Ничего, этого теленка ее мама быстро отвадит… Эх, надо бы две коробки.

«Хватит, хватит, — оборвал себя Олег и усмехнулся: — Что-то я в двух соснах запутался. Та нравится и эта…»

Глава двадцатая

На подготовку бумаг и другие формальности, связанные с направлением отца в лечебно-трудовой профилакторий, времени ушло не так уж много, и наступил день, когда отец, молчаливый, осунувшийся, пожал Косте руку, похлопал по плечу и, отвернув лицо, сказал:

— За хозяина в доме остаешься. Обо мне… если можешь, плохого не вспоминай. Жил, как получалось. Теперь попробую наново, — он еще хотел что-то добавить, но лишь махнул старой, вытертой кепкой, обнял в передней жену и, торопливо сказав, чтоб не провожали, захлопнул за собой дверь.

Анна Ивановна, присев в кухне у стола, снова принялась вытирать слезы.

— Ну, что ты… — Костя положил руку на плечо матери. — Не надо. Радоваться должна.

— Полгода, сказали, там быть, не меньше, — всхлипнула мать. — И так, может, все-таки бросил бы наконец, одумался. Жалко. На лицо серый совсем сделался. Не заболел бы.

И Косте было жалко. Только зачем говорить об этом? Выходит, что он, родной сын, заставил отца лечиться, оторвал от дома.

— Ты бы о себе подумала, — хмуро сказал Костя. — Разве не жаловалась, что в боку болит, температура. Обследоваться надо, иди к врачу. А Юльку не жалко? Чуть не заикается. И что он сейчас сказал, слышала? «Попробую наново».

— Понимаю, все понимаю, — тяжело вздохнула Анна Ивановна. — Да от людей стыдно. Как в тюрьме там будет.

— Дяди Гриши наслушалась! Просто режим такой: лечиться и работать. А что домой не пускают, так из больницы тоже не пускают. И правильно.

Рассуждал сын логично. Возразить нечего. Да и что толку! Надо теперь по-новому привыкать жить. Анна Ивановна поднялась, взяла веник в углу. А Костя посмотрел на часы (в школу сегодня не пошел, лишь Юльку отвел в детский сад) — было без десяти одиннадцать. Как раз идет урок географии.

Об отце, что тот уходит лечиться, Валентине Викторовне Костя сказать не решился. А Таня, наверно, скажет, объяснит. Конечно, объяснить надо. Как-никак классная руководительница. И все равно узнает. Уже не раз приходила сюда…

«А ведь Таня может и сегодня прибежать, — подумал Костя. — Не вытерпит. Вот какой человек она, больше меня волнуется. Сказала вчера: а как, же иначе, люди обязательно должны друг другу руки протягивать».

— Мам, — спросил Костя, — может, окна открыть? Всю зиму не открывали. Вон стекла как загрязнились.

Спросил совсем не для того, чтобы мама разрешила, — просто привык спрашивать, для порядка.

Долго, до самого обеда, провозился Костя, газет десятка полтора извел, зато все три окна — в кухне и в комнатах — сияли такой чистотой, прозрачностью, словно на синем небе светило не одно, а сразу несколько солнц.

Закончив с окнами, Костя какое-то время ходил по комнатам, ставшим будто пустыми и незнакомыми после ухода отца. Посидел перед телевизором, но на этот раз недобрым словом отца не помянул. Однако бурое пятно на зеленой дорожке внимание его привлекло, даже не поленился сходить на кухню за пузырьком с бензином и, стоя на коленках, минут пять усердно оттирал его тряпочкой, смоченной в бензине. Въелось здорово. Может, самую-самую малость посветлело пятно. Сразу бы надо было, когда вино разлилось. Однако тогда, осенью, почему-то и не подумал об этом. До пятна ли! Отец чуть ли не каждый вечер куролесил… Теперь — другое дело…

Костя в своем предположении не ошибся: в пятом часу пришла Таня. Да не одна — вместе с классной руководительницей.

Валентина Викторовна сразу же уединилась с Анной Ивановной в дальней комнате, а в большой, проходной, сидели Костя и Таня.

Конечно, Таня о Петре Семеновиче расспросила, с каким настроением он уходил, можно ли его будет навещать.

Таня и чистые стекла заметила. И удивилась, что все окна Костя вымыл сам, да так чисто!

— За хозяина остался, — грустно вздохнул тот, вспомнив слова отца.

И у Тани были новости. Всего день не виделись, и уже новости!

— Мама Кати Мелковой работает мастером в наборном цехе типографии. И вот Катя договорилась с ней, чтобы устроить экскурсию для всего нашего класса в типографию. Ну не молодец ли Катя! Оказывается, у них там не хватает очень много рабочих. Потому и агитируют, чтобы поступали в городское профессиональное училище, которое готовит наборщиков, печатников, ну разных специалистов.

— Везде не хватает, — заметил Костя. — Это все еще — последствия войны. Двадцать миллионов погибло.

— Да еще не родилось двадцать, — грустно добавила Таня. — Или даже больше. Ведь не в каждой семье по одному ребенку. Мне, например, обидно, что нет ни сестры, ни брата… Хотя кого винить? Так получилось. Как в войну. Не погиб бы отец…

— Таня, он как… погиб? — осторожно спросил Костя.

— В геологической экспедиции… Василий Петрович потом приезжал к нам и к бабушке. Все рассказывал.

— А кто это — Василий Петрович?

— Костя, ты слушай… Василий Петрович тоже геолог, вместе с папой были в поисковой партии. Ушли от главной базы километров на тридцать. И вдруг повалил ужасный снег, хотя весна уже стояла, и геологи вышли «в поле» — так у геологов называется летний поисковый период. Выше колен навалило снегу. Может, ничего бы страшного не случилось — отсиделись бы в снегу, но следом ударил мороз и будто льдом все покрыл. И папа с Василием Петровичем решили идти, потому что ноги в снегу уже не проваливались. Но зато было очень скользко и дул сильный ветер. Из-за ветра Василий Петрович и сломал ногу. Не удержался, его подхватило и понесло по склону, а там какая-то яма была. Провалился он, а встать уже не смог.

Костя вспомнил разговор с Таней в парке, когда ходили на лыжах, и понял, отчего в тот раз она затеяла его.

— И он потащил того геолога на себе? — спросил Костя.

— Что оставалось, делать? Лыж-то у них не было.

— А он большой, этот Василий Петрович? Тяжелый?

— Нет, средний. Но все равно, ты представляешь — в мороз, ветер тащить на себе человека. Рюкзаки с образцами и снаряжением папа оставил. Только продукты взял и топорик. Больше десяти километров тащил, где на себе, где — на каких-то ветках, волоком. А это тундра, укрыться негде. Ночью костер жег. Утром снова потащил. Куртку на Василия Петровича надел, тот без движения совсем замерзал.

— А их разве не искали? — зябко поежившись, словно и сам был в ту минуту в ледяной, безжизненной тундре, насквозь продутой свистящим ветром, спросил Костя.

— Конечно, искали. Почти вечером, в половине шестого, заметили с вертолета. Сразу же повезли обоих в больницу. Василий Петрович жив остался, три месяца, пролежал, а папа не прожил и суток — очень сильно простудился, произошел отек легких, и спасти его было уже нельзя… Вот, — с трудом удержав слезы, проговорила Таня, — семь лет прошло, как нет папы… Теперь… Дмитрий Кириллович.

Костя, взволнованный рассказом, с минуту молчал, глядя на длинную и голую, с пупырышками почек ветку тополя, что уныло перед самым стеклом покачивалась на ветру.

— А этот… Дмитрий Кириллович давно у вас?

— В третьем классе я была. Видишь, как давно… — Таня усмехнулась. — Я как-то маме говорю: не надо мне джинсов, лучше — сестренку… Да разве ей до ребенка! Театр, аплодисменты, новые роли, гастроли, на машине к морю ехать… Какая тут сестренка!.. А вот послушай! — вспомнила и оживилась Таня. — Сегодня директора встретила, Юр-Юра. Сам подошел ко мне: «Здравствуй, боевой комсорг! Никаких больше планов глобальных не вынашиваешь?» Вынашиваю, говорю. Хотим выступить с концертом самодеятельности перед заводскими шефами. И знаешь, одобрил. Только, говорит, уже в новом учебном году. Надо хорошо подготовиться.

— Правда, сколько новостей! — удивился Костя.

— Не все еще! Гляжу: ребята на перемене возле Олега Чинова толкутся. И что же оказалось: в каких-то немыслимых апельсиновых носках явился. Со стрелкой. Хвастается, что носки из Голландии. Как, по-твоему, желтые — хорошо?

Костя лишь плечи поднял: понятия не имел — хорошо это или, наоборот, плохо.

— А картины Петра Семеновича покажешь? — спросила Таня.

— Не сегодня, может?.. В бумаге они, перевязаны. И настроения что-то нет. Честное слово, лег бы и дня два проспал.

— Это от нервов, — с пониманием кивнула Таня. — Бабушка всегда так говорит… Тогда и завтра в школу не ходи. Лежи.

— Что ты! Это я так. Ерунда. В школу обязательно.

— Тогда вот домашнее задание на завтра. Немного задали. Полтора часа посидишь…

— Еще за Юлькой надо сходить. — Костя озабоченно посмотрел на часы.

— А Юле — это. — И Таня из сумки, висевшей в передней, вытащила пакет. — Пряники. А свежие! Сама две штуки съела. Попробуешь?

— О! — Костя заглянул в пакет. — Это все Юльке? Не жирно ли! — И достал коричневый крутобокий, облитый сахарной глазурью пряник.

Глава двадцать первая

Дома, неожиданно для Тани, произошла очень неприятная сцена. И унизительная. Для мамы в первую очередь. Это с Таниной точки зрения. Сама же Ольга Борисовна нисколько не сомневалась, что поступает правильно, что она была бы просто никудышная, равнодушная мать, если бы со всей определенностью не показала своего отношения к этой странной, нежелательной и вообще ни на что не похожей дружбе дочери.

Таня давно не видела маму такой взволнованной и негодующей, произносящей страстный монолог (была минута, когда Таня даже подумала: не текст ли это из какой-то роли?).

Да, Таня уже не сомневалась, что ее дружба с Костей Гудиным вряд ли понравится, маме. Потому о Косте ничего и не говорила дома (и бабушка, кстати, советовала пока не рассказывать). Но того, что мама воспримет это с таким негодованием, что могут прозвучать слова: «Нет, доченька, не воображай себя взрослой! В своих поступках ты не вольна. Я не позволю!» — такого от мамы Таня не ожидала.

Уже несколько раз Таня могла бы взорваться и на каждый мамин «тезис» нашла бы что возразить, но постепенно, пока низвергался водопад слов, ею овладевало какое-то безразличие, и она лишь тупо ждала, когда все же «театр» кончится и занавес опустится.

— Все? — почти безразличным голосом сказала наконец Таня.

— Тебе что-то еще неясно? — словно помня о публике в зале, удивилась Ольга Борисовна.

— Я не записывала. Наверно, пунктов сто обвинений… Даже не подозревала, что так ужасно. Я скажу просто, мама. Ни тебя, ни Дмитрия Кирилловича компрометировать я не собиралась. Тем более унижать. Ты, кажется, еще сказала «позорить». Это все неправда. Затем, ничего дурного и ужасного в своей дружбе с Костей Гудиным я не вижу. И запретить ты не можешь. Я не воображаю, что совсем взрослая, но все же думаю, что имею право поступать, как считаю нужным.

— И какой же вывод отсюда? — холодно спросила Ольга Борисовна.

— Я ведь сказала. Дружбы с Костей порывать не стану. И пожалуйста, успокойся: отец его уже пошел лечиться. Сам пошел.

— Куда? В психбольницу! Ты слышишь — слово-то какое!

— В лечебно-трудовой профилакторий.

— Сути это не меняет. Таня, дочь… Нет, я не могу поверить. Взвесь, подумай еще раз. Обо мне подумай, об отце, он тебя очень уважает. Подумай о нас. Совершая такой ответственный шаг…

Новый монолог грозил затянуться надолго.

— Мама, — чужим голосом перебила Таня, — если для тебя все это так непереносимо, то… может быть, мне на время перейти к бабушке?

— Да ты что говоришь! — ужаснулась Ольга Борисовна. — Мало того, что вот-вот всякие нежелательные пересуды могут начаться, так еще скажут — дочь от родной матери ушла! Таня, ты слышишь, я не разрешаю!

— Ну хорошо, хорошо… Тогда хоть скажи, от кого ты узнала, что я… дружу с Костей?

— От кого?.. — запнувшись, переспросила Ольга Борисовна. — Да об этом, наверное, вся школа говорит. Сын пьяницы…

— Мама, довольно! — Таня и рукой по столу прихлопнула. — К твоему сведению, Костя прекрасный парень. Порядочный.

— Нашла себе порядочного! Какие действительно прекрасные ребята есть…

Таня так и ожидала: мама про Олега скажет… Однако нет, не сказала.

И вечером, когда пришел из своей мастерской муж, Ольга Борисовна вновь пробовала затеять разговор об «ужасной», по ее мнению, Таниной дружбе. Но Дмитрий Кириллович слушал с отчужденным видом. Он без аппетита поковырялся в тарелке и вздохнул:

— О, человеки! Здесь страсти-мордасти, у художников то же самое. Чувствую: завтра на правлении свалка будет страшенная. Картину Никифорова рекомендовать на выставку! Черт знает что! Бездарная компиляция!..

В школу Таня отправилась в скверном настроении, даже голова немного болела. Настроения ее не смог улучшить и Костя, поджидавший Таню возле телефонной будки. Костя рассказал, что вечером к ним приходил Волков. Посидел, посмотрел квартиру и все внушал матери — из практики, мол, знает: это очень хорошо, что Петр Семенович сам согласился начать лечение. Значит, и результат будет хороший. Только бы от прежних дружков-собутыльников как-то по возможности оградить его. И спросил, есть ли у них во дворе или в доме такие. Как же не быть, сказала мама, от одного дяди Гриши на край света сбежишь. На край света не надо, сказал Волков, а подумать о том, чтобы сменить квартиру, может быть, и стоит..

— Что ж, — сказала Таня, — надо попробовать. Вывесить объявление. Доски такие специальные имеются.

— Не знаю, — грустно сказал Костя. — Я вообще привык здесь. С самого рождения живу. Школа рядом. И отцу на завод близко… Но, может, и надо. Вышел сейчас из подъезда, а дядя Гриша навстречу. День еще не начался — уже пьяный, качается. Мне кулаком погрозил: «Засадили отца в тюрьму! Ничего, выйдет — еще больше пить будет!» Я разозлился и говорю ему: «Лучше шапку верни!»

— Это которую Петр Семенович поносить ему дал? — спросила Таня.

— Ту самую, — сердито кивнул Костя. — А он зубы желтые скалит. «Тю-тю, говорит, шапка. Вместе с твоим отцом на нее похмелились».

— Ужас, — сказала Таня. Таких просто изолировать надо.

— Таких-то надо, — согласился Костя. — Их ничего не исправит. А если еще пацан, в школу ходит — тут как? Волков вчера не только у нас был. Сказал, что заодно и домой к Севке заходил… Помнишь, я рассказывал тебе? Шапку который украл. Пришей, а Севки дома нет. И ночью не ночевал. Видишь, какое дело.

— И что же он, Волков?

— Ясно: расстроился, переживает…

«Да, всем непросто», — подумала Таня.

И, словно подтверждая ее мысль, у школьных ворот Таню вдруг таинственно поманила пальцем Люба Сорокина и шепнула:

— Еще у киоска увидела тебя и жду. Тань, честное слово, сама не знаю, почему все рассказываю тебе. Никому больше… Такая история — просто обалдеть!.. Давай погуляем? Еще десять минут до звонка.

Они перешли улицу, и Люба поскорей увлекла Таню за угол дома, во двор, подальше от ребят, направлявшихся в школу. А по дороге уже рассказывала:

— Представляешь, достаю из ящика газеты, и вдруг — извещение: получить бандероль. И главное, фамилия моя, отчество мое! Адрес правильный: квартира двадцать. Нет, ты представляешь! Никогда в жизни не получала бандеролей. Схватила ученический билет, мамин паспорт на всякий случай и скорей на почту. Заполнила, где надо, расписалась, и подают мне сверток. В бумаге. Я от волнения даже вижу плохо. А потом гляжу — адреса обратного нет. Почтамт, до востребования. И подписано: «А. А. Иванов». Домой несусь, скорей поглядеть, что там, а сама вспоминаю: какой такой Иванов? В десятом «Б» Иванов есть, в бассейн ходит, пловец. Говорят, мастер спорта. И зовут Андреем. Но почему «до востребования»? В общем, влетела по лестнице, развязала — коробка. Такая красивая, лентой перевязана. Конфеты «Ассорти». Представляешь!

— Ну поздравляю, Люба, — сказала Таня. — Я Андрея знаю. Серьезный парень, в комсомольском бюро. За спорт отвечает. Вот бы не подумала…

— В том-то и дело — не Андрей это. Я в бассейн звонила. Отчество у него — Васильевич.

— Кто же тогда?

— Обожди! — торопливо сказала Люба. — На конфетах бумажка лежала… Показать?.. — Люба чуть покраснела. — Даже показывать неудобно, подумаешь, что хвастаюсь… Ну ладно… вот. — И Люба достала из кармана листочек. — Надо же, как написал!

Таня читала и тоже чувствовала, что краснеет. На бумажке чертежным шрифтом были выведены, каждая в отдельности, строчки:

«Очаровательная! Как ты прекрасна!

Люблю! Это слово поет во мне!

Если не увижу тебя — мрак!

Готов луну для тебя достать. Прикажи!

Чувство мое — жаркий пламень!

Истина — только здесь!

Нет никого в целом мире!

Одна, только ты одна!

Вот, что хотел сказать. Слышишь?»

Подписи не было.

— Ну? — взволнованно спросила Люба.

— Не знаю. Просто не знаю… — сказала Таня и снова медленно перечитала четкие, аккуратные, будто напечатанные строчки. Особенно красиво были выведены заглавные буквы. — Кто-то, значит, в тебя влюблен.

— Похоже, что так! — весело согласилась Люба. — Но кто? Что за таинственный А. А. Иванов?.. Тань, а конфеты — прелесть! Целый ряд уже съела.

— Может, не надо было? — с сомнением спросила Таня. — Ведь не знаешь, кто прислал.

— А! — небрежно махнула рукой Люба. — Теперь чего говорить, раз уж начала… — Расстегнув портфель, она достала две конфеты в серебряных бумажках. Одну подала Тане, другую развернула и положила себе в рот. — Угощайся! Спасибо Иванову!

Таня посомневалась немного и тоже развернула серебряную бумажку…

Озарение посетило на четвертом уроке. Сама бы не могла объяснить, как догадалась. Просто в памяти, перед глазами, как на фотографии, вдруг возникли строки, те самые, что показала на листке Люба. Особенно четкие заглавные буквы. Таня увидела их столбиком, сверху вниз: «О», «Л», «Е», «Г»… Кажется, так. Да, именно так. Нижних не помнила.

Таня едва дождалась конца урока. Теперь она подхватила Любу под руку и заторопилась к лестнице.

— Ты куда тащишь? — всполошилась Люба.

— У тебя листок? — оглянувшись, спросила Таня.

— Зачем?

— Только взгляну.

С большими предосторожностями Люба достала из кармана листок. Одной секунды Тане было достаточно. Показала столбик заглавных букв:

— Читай сверху.

Люба побледнела. С трудом выговорила:

— А вдруг случайно так получилось?

— Случайно? Нет, Люба, нет. В сто раз легче угадать шесть номеров по спортлотерее.

— Ой, а я чуть не половину конфет слопала. Что делать?..

— Не знаю, — пожала плечами Таня. — Тут я не советчица.

Глава двадцать вторая

В воскресенье снова договорились идти за циклопами. Таня надела резиновые сапоги, и в этот раз ей уже самой пришлось заняться добычей корма для мальков. Солнце и теплый южный ветер совместными усилиями произвели такой беспорядок, перемешав остатки снега с грязью, что подступиться к темневшей возле берега лунке на истончившемся льду без сапог не было никакой возможности. Конечно, Костя мог бы и наплевать на грязь, распутицу — полез бы в ботинках, но разве Таня могла такое позволить! Ловила с берега. Тут весьма пригодилась складная, из алюминиевых трубок ручка для сачка, хитроумно изготовленная Сергеем Егоровичем.

Не в пять минут управилась Таня. Возилась долго, и в мешочке наверняка грязи было намного больше, чем рачков и циклопов. Но пусть дед и за это скажет спасибо. А то и дальше сидеть бы петушиным малькам на сухом корме.

Таня в прошлый раз приглашала Костю зайти к ним домой, познакомиться с бабушкой и Сергеем Егоровичем, но Костя зайти тогда постеснялся. А сейчас отказываться не стал. Да и самому интересно было — Таня столько о них рассказывала! Сергей Егорович, например, три правительственные награды получил. Первую — медаль «За трудовую доблесть» — совсем молодым парнем, когда на военном заводе работал.

А бабушка вообще, по ее словам, легендарная личность, хоть книжку пиши. Членом райкома партии много лет избиралась.

Встретили Костю хорошо. Он думал, что будут с любопытством разглядывать его или говорить, какой он рослый, плечистый, а Татьяна Сергеевна лишь улыбнулась:

— Ну вот, как Танюша обрисовала, такой в точности и есть… Сначала руки мойте, пообедаем.

И за столом было просто. Никто не говорил ему: это попробуй, это обязательно съешь. Костя как-то и гостем себя не чувствовал. Будто дома сидел.

Пробыл часа четыре, когда за окном уже совсем стемнело. Крохотных петушковых мальков кормили вместе с Сергеем Егоровичем, пересмотрел Костя и весь богатый слесарный инструмент, разложенный по ящикам в строгом порядке. И, конечно же, немало удивлялся всяким диковинным поделкам бывшего заслуженного слесаря. И как не удивиться! Хотя бы часы старинные, необыкновенные. У них не кругляшок на проволоке из стороны в сторону мотается, как у обычных часов, а настоящие качели. И сидят на них мальчишка и девчонка, искусно вырезанные из дерева. Где еще такие увидишь! Из поржавевших, сломанных часов переделаны, которым на помойке бы место. Или светильник на стене. В виде зонтика сделан. А снизу зонтика зеркальца приклеены. Включишь свет, а над лампой вертушка с дырочками начинает крутиться. От нее отраженный свет, как дождик, по стене льется. Полчаса постоишь — все смотреть хочется.

Как ни интересно было в гостях, но до полной темноты Костя, может, и не досидел бы — надо и честь знать. Он уже на часы с качелями поглядывал, да Таня в разговоре вдруг вспомнила о совете Волкова насчет обмена квартиры.

Татьяна Сергеевна покивала согласно головой и сказала, что к совету парторга прислушаться очень стоило бы. Если во дворе такая обстановка, то и сомневаться нечего — надо искать подходящий обмен. Тем более, есть время. Пугаться этого не надо, тысячи людей по разным причинам меняют квартиры.

— Да, — поддержала Таня, — если уж Петр Семенович решил начать новую жизнь, то надо ему помогать. Ты согласен, Костя?

Что отцу надо помогать, Костя был, конечно, согласен. Но переехать в другой район города, на другую, незнакомую улицу… Тогда и школа должна быть другая. А Таня? Значит, не станут уже учиться в одном классе? Не будут видеться?.. Хотя почему же, из своей школы можно и не уходить. Гнать никто не станет. Ездить дальше? Ничего, это не самое худшее. Зато, действительно, не сиди, не дрожи — вдруг пьянчужка дядя Гриша заявителя…

— Надо попробовать, — сказал Костя. — Объявление надо написать, напечатать.

— Правильно! — кивнула Таня. — И на досках обмена посмотреть объявления. И свое написать… Давайте сейчас напишем? Зачем откладывать?

Через минуту, вырвав тетрадный листок, Таня, приговаривая вслух, уже выводила на бумаге: «Меняем двухкомнатную квартиру на улице Димитрова…»

— Надо указать, сколько метров в квартире, — сказала бабушка. А Костя напомнил:

— И что комнаты смежные.

— Про четвертый этаж еще, — сказала Таня. — А комнаты у вас солнечные?

— С четырех часов солнце.

— А просить что? Тоже две комнаты? И пусть солнце, чтобы весь день, правильно?

Объявление наконец составили. Хотя насчет солнца, чтобы в окна светило с утра до вечера, Костя писать не захотел.

— Плохо, что телефона нет, — пожалела Таня. — А то сразу и звонить бы стали.

— Ничего, — вздохнул Костя. — Пусть приходят и смотрят. Чтобы сами все видели.

— Теперь в обменное бюро надо отнести, — объяснила Татьяна Сергеевна. — Они сами напечатают в нескольких экземплярах и вывесят в положенных местах. И маме обязательно покажи. Может быть, что-то исправит. Она, в принципе, не против обмена, не возражает?

— Мы так конкретно не говорили, — задумчиво и степенно сказал Костя. — Но что же тут возражать? Дело серьезное. Надо, значит, надо. Какой разговор.

— Вот именно, — поддержала Таня и обернулась к бабушке: — Костя ведь теперь за хозяина. Посмотрела бы, как окна вымыл! Стекол не видно!

Глава двадцать третья

Ночью Олег увидел страшный сон. Будто открыл дверь, хочет выйти, а дорогу преградила сгорбленная старушка в платке, даже глаз не видно. Он испугался, хочет оттолкнуть ее, но не может, сил нет. А за ней, на лестничной площадке, тихим шагом ходят еще две старушки и зорко поглядывают на него. Совсем перепугался он, пытается вырваться, вскрикивает, стонет. И, видно, долго боролся — из спальной комнаты успел прибежать отец, трясет его за плечи и все спрашивает: «Олег, Олег, что с тобой?..»

Тут и открыл он глаза.

— Сон, что ли, приснился? — спросил отец.

— Да. Страшный…

— На другой бок повернись. Подушку опусти…

«Чего они хотели? — снова закрыв глаза, подумал Олег. — Квартиру ограбить? Меня убить? Шприцем кольнула бы, и хана…»

Минут двадцать не мог он заснуть. Ужасных старух вспоминал. А в школе даже с другом Курочкиным поделился. Но рассказывал уже с юмором.

— Какие-то неприятности у тебя будут, — забыв о том, что мог бы своим словам придать более звучную, поэтическую форму, на полном серьезе сказал Петя.

— Курочка, — поднял на него веселые, удивленные глаза Олег, — в приметы веришь? Ну, комсомолец!

— В приметы не верю. А сны — совсем другое. У меня и отец в сны верит.

— Тоже хорошо! С двумя-то дипломами!

— Есть научное объяснение. Например, страшный сон. Почему? Что-то гнетет человека, беспокоит. Вот и мерещится ночью всякая жуть. А потом сбывается. Ведь беспокоился до этого — значит, было от чего.

— Выходит, и у меня что-то было? Если по твоей науке.

— Это тебе лучше знать. Вспомни… А снились, говоришь, старушки?

— Целых три! — засмеялся Олег. — Всё как одна. И у каждой — шприц с иголочкой!

— Не из-за нее?.. — Петя незаметно показал глазами на стоявшую у окна Сорокину. — Чего-то взволнованная сегодня. По коридору ходила.

— Петушок, — подмигнул Олег, — тут все о’кей. Полный о’кей.

— Тогда не знаю, — неприязненно сказал Курочкин.

Но, кажется, Петино предсказание начинало сбываться. На большой перемене кто-то разнес слух: Эдика из 8-Б к директору таскали. Из-за желтых носков. Оказывается, носки-то ни из какой не Голландии, а из соседнего района. В сельском магазине валялись, уцененные, по пятьдесят копеек. И то никто не хотел брать. А какие-то ловкие ребята скупили их и стали здесь, в городе, по десятикратной цене сбывать. Будто фарцовый товар. И Эдик помогал им: в школе потихоньку показывал, будто и сам купил. Всего, мол, одну пару ухватил, денег больше не оказалось.

Олег, когда услышал про эту историю, то страшно взволновался. Не столько из-за того, что так глупо влетел на пятерку, — боялся: а вдруг и его в свидетели потянут? А он еще в школу приходил в этих носках, похвастать хотел. Одно утешало: не только он на тухлую наживку клюнул. И в других классах оказались потерпевшие.

Ну да ладно, чего не случается! Бывает. Вперед умней будет. А деньги… Что ж, деньги в тот раз и выпрашивать не пришлось — уже через минуту отец вытащил бумажник…

Попереживал Олег, сидя за своей партой у окна, а потом как-то и успокоился. Ерунда, обойдется. Вот весна за окном, это да! Не весна, а веснища! Прет со страшной силой. Еще погреет так с недельку, и почки начнут распускаться. А там и конец учебы недалеко. Каникулы. Отдых, река, белый, песок на пляже. Вечером — в парк. Танцы. Люба хорошо танцует… С такой кралей выйти в круг, о! — все от зависти лопнут.

Олег оторвал взгляд от окна, посмотрел на сидевшую впереди Любу. Верно: какая-то она сегодня не такая. В коридоре увидела его, покраснела, глаза — в сторону. Наверно, получила на почте. И, наверно, «расшифровала». Олег с усмешкой вспомнил это ее выражение, когда стояли у парикмахерской. Вот теперь да, расшифровала. По-настоящему. Поняла, что он за, человек. Еще бы, кто из ребят на такое способен — конфеты по почте! А письмо! Целый час сочинял. Бревном надо быть, полной идиоткой, чтобы не оценить. Нет, девчонка она — это надо честно признать — совсем не глупая. Оценит, перестанет наконец капризничать… Может быть, в кино попробовать пригласить ее сегодня? Кино — это хорошо. Кто только придумал, спасибо! Некоторые придут в кино и на экран не смотрят. Чего им экран! Сидят, обнимаются, даже целуются.

Точно, надо проявить инициативу. Сама может. И не подойти. Надо бы письмо все-таки подписать. Побоялся, что не ей первой в руки попадет… Ничего, если даже и не расшифровала еще — можно будет помочь.

Едва прозвучал звонок с пятого урока, Олег взял застегнутый портфель, прошел к последней парте, где еще продолжал сидеть Курочкин, и тихонько сказал ему:

— Сегодня со мной не ходи. Усек?

— Что… с ней? — заморгал Петя и снова, как в коридоре, посмотрел на Любу, на полукольца ее каштановых волос, покрывавших плечи.

— Усек правильно. Салют! До завтра!

Олег уже был на противоположном углу Ломоносовской, когда в школьной двери показалась синяя с белой опушкой куртка Любы Сорокиной. Олег подождал минуту, чтобы удостовериться, туда ли она идет, куда и должна, прошел еще немного вперед и, поднявшись на три ступеньки, скрылся за дверью сберегательной кассы. Дверь была до половины стеклянная, и он хорошо видел вторую сторону улицы.

Скоро показалась Люба. Шла она как-то странно, то торопливо шагала, словно кого-то выглядывала, то почти останавливалась, смотрела назад.

Разгадывать эти загадки Олегу было просто некогда. Хорошо что идет одна.

Увидев Олега, торопливо переходившего улицу, Люба замерла, взяла портфель двумя руками. На Олега смотрела растерянно и будто немного испуганно.

— Это ты… — сдавленным голосом сказала она. — А я смотрела. Искала тебя. Думала, ушел…

— Нет, я здесь, — певуче, с ожидающей улыбкой произнес Олег. И добавил: — Искала?.. Ну вот, нашла.

Люба быстро и тревожно оглянулась, расстегнула замочек портфеля. Еще быстрее она протянула бумажный сверток:

— Возьми!

Повернулась и пошла. Едва не побежала. Незастегнутый портфель ее перекосился, открыв зеленые обертки учебников.

А то, что держал в руке Олег, было завернуто в обыкновенную газету. Однако перевязано бечевкой. С крепким узлом. И думать нечего: в секунду не развяжешь.

Но зачем здесь? Разве у него не хватит терпения? Наоборот, даже интересно. Интересно вычислить ее. Так сказать, психологический практикум. Олег спрятал твердый на ощупь сверток в портфель и зашагал к дому.

Итак, что это может быть? Учитывая все же не очень богатую фантазию Любы, вероятнее всего предположить, что ответила она тем же — купила коробку конфет. Стоимость вычислить потруднее. Впрочем, купила, видимо, то, что смогла достать. Вряд ли лучше, чем он. Значит, дешевле. «Все-таки и это вычислил», — не без гордости подумал Олег. А другие варианты? Ремень с широкой пряжкой?.. Пары две носков? Воспоминание о носках на минуту омрачило его настроение. «Надо же так влипнуть! Ну я ему скажу, ловкачу Эдику! За такие штучки физиономию надо раскрашивать. Хотя тут ребята и без меня постараются!.. А-а, — вдруг осенило Олега, — подтяжки мне достала! Как раз в галантерейном магазине только что были. Я проморгал, а Любочка… Ну молодец, спасибо! О подтяжках даже шестиклассники сейчас мечтают».

Однако вновь сомнение взяло: для подтяжек сверток, кажется, тяжеловат… А не спиннинг ли?.. Нет, там коробка другой формы… И, уже входя в подъезд, твердо остановился на первоначальном варианте — конфеты.

И Олег не ошибся. Перерезав в двух местах бечевку, развернул газету и… увидел точно такую же коробку, какую неделю назад сам послал по почте. Неужели?.. Развязал шелковую ленту, поднял крышку — так и есть: и конфеты те же самые. Только двух рядков не хватает, вместо них — свернутый листок бумаги. Олег поспешно развернул его. На большом листе сверху — несколько строчек. Написаны крупным Любиным почерком:

«Любовь — это радость. Это огромное, такое светлое, даже святое. Когда любят, творят добро. А ты, Чинов, будто в игрушки играешь. И какое добро от тебя? Только зло. Прости, что несколько конфет не хватает. Съела по ошибке.

Л. Сорокина».

Олег скривил губы. С минуту стоял, стиснув зубы и прикрыв веки. Два раза с большим перерывом вздохнул и опустился на стул. Ему стало очень жалко себя. Страшный ночной сон, неприятность с идиотскими носками, а теперь… Ну зачем она так? Какое же от него зло? От всего сердца подарил. Уплатил четыре рубля семьдесят пять копеек… Нет, это она сама злая. Сама неблагодарная. Глупая. Примитивная. Никакой культуры. Пользуется тем, что красивая. Думает, ей все позволено!..

Олег взял листок, хотел смять, порвать, но… не стал рвать, снова перечитал, несколько раз вздохнул, спрятал листок в карман и прошел в ванную комнату. Открутил кран с теплой водой, умылся. Причесав волосы, долго рассматривал себя в длинной полоске зеркала.

«Ну чем не нравлюсь ей? Лицо интересное, смугловатое. Лоб, если отвести волосы, высокий, взгляд твердый и умный. Все признаки человека с развитым интеллектом. А она? Ведь действительно, интеллекта — нуль. Примитивнейшее существо. А смотрите, какие, слова! Какая нравственность! Совсем же недавно прямо противоположное говорила. Удивительная, потрясающая беспринципность! Да от нее всякого зла в сто раз больше!..»

Но как ни растравлял себя Олег, какие унизительные эпитеты ни подыскивал для Сорокиной — было ему плохо, муторно. Даже не пошел на кухню — взять из холодильника суп и поставить на газовую плиту. Лег на диван и, может, уснул бы (ночью все-таки недоспал), но в эту минуту на столе зазвонил телефон.

Звонил Петя Курочкин.

— Чем занимаешься, товарищ Чинов? — спросил он.

Голос одновременно веселый, бодряческий и настороженный. «Не следил ли за мной?» — тотчас подумал Олег.

— Занимаюсь, чем надо, — сдержанно ответил он.

— А как наши дела?

— Какие дела?

— Ну… ты же с ней собирался идти.

— Ты что, — зло спросил Олег, — шпионил? Ну, не тяни, признавайся! Шпионил?

— Знаешь… — медленно выговорил Курочкин, — за такие слова… И не собирался, очень надо! Я в спортклуб заходил.

— Ладно, — снизил голос Олег. — А всякие глупые вопросы задавать нечего!

— А чего я такого…

— Того! Где, с кем был — какое твое дело?

— Ведь сам сказал… в классе.

— Ну сказал. И что? Ну, встретились. Дальше? В кино были. Еще что? Целовались. Достаточно?.. Ну и до свидания!

Олег бросил на рычаг трубку.

Глава двадцать четвертая

Уже десять дней в нескольких местах города висели объявления об обмене двухкомнатной квартиры со всеми удобствами, площадью 29 квадратных метров по улице Димитрова дом номер 36 на равноценную квартиру в другом районе города.

Когда Костя в нижнем углу большущей доски впервые увидел свое объявление, напечатанное неясным шрифтом, на квадратике бумаги меньше половинки тетрадного листа, увидел его среди множества других таких же квадратиков, то здорово усомнился — обратит ли кто внимание на их предложение.

Однако обратили. В течение трех-четырех дней у них на квартире перебывало довольно много людей. Но сказать, что их приход сулил какие-то реальные шансы на обмен, было бы рискованным. В квартире они долго не задерживались. Бросали мимолетный взгляд на комнаты, тесную прихожую, со щелями, с облупившейся краской полы и спешили удалиться.

— Пустое это дело, — в который раз повторяла Анна Ивановна. — Были бы комнаты раздельные да кухня большая, как у нашей закройщицы — там хоть пошивочный цех открывай, — тогда бы и обменщики сразу набежали.

А потом звонки у дверей их квартиры почти не раздавалась. Видимо, постоянные посетители мест, где вывешивались объявления, или, как еще называли, «биржи», уже знали, что из себя представляет квартира на Димитрова, и она их больше не интересовала.

Таня и Костя это ясно поняли, когда сами пошли на «биржу» и случайно услышали разговор двух женщин. Одна из них, высокая, с блокнотиком, просматривая объявления, спросила: «Что это за двухкомнатная на Димитрова, тридцать шесть?» — «А, — махнула рукой вторая, в очках, — и смотреть, говорят, нечего. Только что район хороший».

Таня даже обиделась, услышав такое.

— Напрасно вы так, — сказала она. — Комнаты там сухие, теплые. Дом кирпичный. Прекрасная звукоизоляция. И улица очень зеленая.

— Сама, что ли, ходила? — спросила высокая, с блокнотиком.

— Ходила! — с вызовом сказала Таня.

— Что же не обменялись?

— Вот и меняем.

— А, — догадалась очкастая, — потому и расхваливаете!

— Зачем ты? — поморщился Костя, когда женщины отошли.

— Вот и в объявлении надо было все это написать, — сказала Таня.

— Нигде же про такое не пишут.

— То-то и плохо. — Таня вздохнула и достала карандаш. — Попробуем сами куда-нибудь сходить. Видишь, сколько предложений.

Списали три адреса. Первый рядом, на соседней улице. Отыскали дом, подъезд, поднялись на четвертый этаж.

Защелку на замке открыла белая, как лунь, старушка. Цепочку не сняла. Объяснили: так, мол, и так, пришли по объявлению. Старушка слушала их терпеливо, пока про этаж не сказали.

— Ни, ни, ни! И сама поки ходячая. В магазин или еще куда — все сама. Да ноги, вот беда, не слушають. На каждом этажу отдыхаю. Сноха только на второй этаж велить менять.

Цепочку старушка так и не сняла.

По следующему адресу добирались на трамвае. Дом в двенадцать этажей, как у Тани.

— Здесь нам повезет! — оживилась она.

Лифт резво вознес их на десятый этаж.

— Смотри, мусоропровод, как и у нас! — обрадовалась Таня. — Постучи по дереву. Примета такая. Я загадала.

Широкая площадка с большим окном и мусоропровод понравились Косте. И перила ровные, крашеные. По ним и постучал согнутым пальцем. Не жалко.

Нет, и примета не оправдалась. Усатый парень в синих джинсах в квартиру их не пригласил. Вышел на площадку, спросил, прикрыв один глаз:

— Какая улица?.. А, знаю. Информируйте дальше…

Выслушав подробную «информацию» Тани о теплых комнатах, кирпичных стенах, превосходной звукоизоляции и многом еще другом, чего не напишешь в коротком объявлении, парень взялся за ручку двери:

— Спасибо!

— Что спасибо? — опешила Таня.

— Не подходит.

Опускаясь в кабине лифта, Костя сумрачно сказал:

— Так месяц можно ходить.

Таня ничего не ответила. Энтузиазм ее упал до нулевой отметки. А потом взяла себя в руки, отругала за малодушие и настояла — попытать счастья по третьему адресу.

Бесполезно. Через час они вышли из подъезда пятиэтажного дома по улице Серова совершенно подавленные и униженные. По намекам женщины с красным, потным лицом (от нее и вином попахивало) они поняли, что если, мол, их родители всерьез заинтересуются ее квартирой («Посмотрите, — расхваливала она, — не квартира, а игрушка, раздельные комнаты, горячая вода!»), то надо;., приплатить. Сколько?

— А вот, — пьяненько хихикнула женщина, — машину «Жигули» распилить — одной половины мне и хватит…

На другой день Таня пришла к бабушке и без всякого юмора, с грустным лицом рассказала о вчерашних бесплодных скитаниях.

— Да, жизнь, Танечка, посложней, чем в школе вас учат. Всякое в ней. И хорошее, и плохое переплелось. Но веры в доброе и хорошее терять никак не надо. Его больше, чем зла. Ты уж мне поверь, шестьдесят лет живу, чего не повидала.

— И я так считаю, — сказала Таня. — Но все равно больно, когда сталкиваешься с чем-то таким…

— Что больно — хорошо. Какая ж доброта и любовь без боли? Только у подлецов да негодяев, может, ни о чем душа не болит.

— Что же с обменом-то делать? — устало спросила Таня. — Костя совсем отчаялся. И мама его рукой махнула. Она ездила к Петру Семеновичу в профилакторий. Работает он, как и раньше, слесарем. Выглядит будто лучше. Часть денег, которые зарабатывает, домой будут им пересылать.

— Видишь, как хорошо налаживается, — сказала Татьяна Сергеевна. — Может, и с обменом что выйдет. Люди, бывает, годами ищут.

— Ну, бабушка, успокоила! Петр Семенович, наверное, в ноябре уже вернется.

— Хоть нам, что ли, с Сергеем Егорычем поменяться? — улыбнулась Татьяна Сергеевна.

Таня удивленно повернула к бабушке лицо — не шутит ли?

— Да я серьезно, — кивнула та. — Вот только какой смысл? Получается, шило на мыло менять. Внизу-то у нас гастроном. А во дворе — ларек, бутылки принимают… Нет, Танюша, здесь Петру Семеновичу жить никак несподручно.

Глава двадцать пятая

«Команда апельсиновых носочников» (так кто-то метко окрестил их) состояла из шести человек. Естественно, в команду попал и Олег Чинов. Нельзя сказать, что на любителей супермодных тряпок обрушились какие-то репрессии, что их прорабатывали на собраниях или о них вещало подведомственное Наташе Белкиной школьное радио. Такого не было.

Но разве приятно, если вслед тебе подхихикивают или с преувеличенным вниманием уступают дорогу, выразительно поглядывая при этом на ноги — не сверкнут ли солнечным апельсиновым светом носочки последней моды!

Олег старался не показывать вида, что переживает, но усилий это стоило ему немалых. А тут еще Курочкин разыгрывает роль Яго из всемирно известной трагедии Шекспира. После комсомольского собрания, что ли, втюрился в Сорокину?.. Бледнеет, краснеет. Скоро в ее честь великие оды примется сочинять!

В среду нервы у Чинова сдали. Он стоял в школьном буфете, уже готов был протянуть деньги (лишь одна девчонка была впереди него), когда появился Курочкин. Он хотел встать в конец очереди, но Олег, не помня зла, великодушно кивнул ему: давай, мол, заодно и тебе куплю. А Курочкин, нет бы оценить, улыбнуться благодарно — сделал вид, точно и не заметил Олега.

«Вот столб телеграфный! — ругнулся про себя Олег. — Ну и черт с тобой!» И пока сидел за столиком, запивая молоком булочку с изюмом, все продолжал с неприязнью смотреть на длинную фигуру своего недавнего и такого верного друга. За столиком Олега было где сесть, однако Курочкин снова, будто не замечая свободного стула, прошел мимо. А там — ни одного места. Так, словно каланча, и стоял — жевал свою тертую морковку. До двух метров мечтает вырасти. Олимпийская надежда!

Олег допил молоко и, раздув ноздри, подошел к Пете:

— Что замечать перестал? С каких это пор?!

Курочкин выдержал его взгляд и усмехнулся:

— С тех самых!

— Ну-ка, ну-ка… — прищурился Олег. — Не понял.

— Трепло ты! Понял? — и Курочкин отодвинул блюдечко с недоеденной морковкой.

— А ну, выйдем… — тихо процедил Чинов.

У окна, в самом конце коридора, куда они прошли, Олег спросил:

— Так… Значит, трепло. Может, прояснишь?

— Чего прояснять-то! Выдумываешь все про Сорокину. Влюблена! В кино! Целовались!

— Не веришь?.. — задумчиво проговорил Олег. — Так, не веришь… А если докажу?

— Интересно, — протянул Курочкин. — Это чем же?

— А вот… — Олег достал из кармана листок, тщательно сложил его узкой полоской и, не выпуская из рук, сунул Курочкину под нос. — Читай!

Петя, будто по слогам, прочитал про себя: «Любовь — это радость. Это огромное, такое светлое…»

— Дальше читать тебе не обязательно, — удовлетворенно произнес Чинов. — Дальше — интимное… — Он снова спрятал листок в карман. — Почерк, надеюсь, узнал?.. Именно ее, Сорокиной.

— Ну и что? — запальчиво сказал Петя. — Мало ли что написала! Я тебе через час тогда позвонил. Помнишь? А ты что тогда сказал? Помнишь? В кино, сказал, были. Интересно, когда же успели?

— Эх, ревнивый ты Яго! — усмехнулся Олег. — На половину сеанса пришли. Нам что, думаешь, кино было нужно? Чудик ты! Целовались! Вот так… А ты, я вижу, совсем дошел. Бедненький!.. Что ж, могу уступить. Для друга. Я не жадный… Не красней. Ты ж не детский сад. Ну, пожалуйста. Получишь удовольствие. Она все разрешает. Понял, птенчик?!

— Да ты брешешь! — Петя в ярости схватил Олега за воротник куртки. Олег больше всего за воротник перепугался — вдруг оторвет!

— Отпусти, идиот!

— Эй, эй! — К ним целой группой быстро приближались ребята. — Что за шум, а драки нету!

— Как нет! Уже сцепились…

Петя разжал руки, и Чинов, одергивая куртку, брезгливо сказал:

— Ненормальный!

— А, понятно! — засмеялся кто-то. — Из апельсиновой команды! Ну, чего не поделили?

— Все в порядке, — успокаивающим голосом сказал Чинов и поспешил незаметно отойти в сторону. Он бы и Курочкину посоветовал не задерживаться да помалкивать, что между ними произошло… Только что мог он поделать — ведь насильно не втемяшишь ему в голову.

А Пете убегать было нечего. Пусть этот… драпает поскорей! Петя стоял бледный, насупленный, на подначки не отвечал. И лишь когда кто-то из ребят хохотнул: «Это они Сорокину не поделили!», он сразу вспыхнул и кулаком погрозил: «А вот за это и по шее схлопочешь!»

Из этого ребята и заключили безошибочно: здесь, именно здесь собака зарыта.

И еще в тот день Курочкин допустил оплошку. Такая злость на Олега его разбирала, что одному хорошему парню, своему другу из девятого класса (вместе в баскетбольной секции занимались) чуть-чуть намекнул на скверное бахвальство Чинова.

Как и почему — можно только гадать, — но какие-то слушки дошли наконец и до ушей самой Любы Сорокиной.

Люба отреагировала на них со свойственной ей прямотой и решительностью. В субботу перед самым звонком вошла в класс, положила на парту портфель и без промедления направилась к пятой парте у окна.

— Ну-ка, Чинов, ответь! — высоким от волнения голосом сказала она. — Мы с тобой целовались?

— Ты… с чего это? С чего… — опешил Олег и сильно побледнел.

— Вот как мы целовались!

Пощечина прозвучала так громко, что Люба сама вздрогнула. А потом села за свою парту и заплакала.

Глава двадцать шестая

Поводом к новому резкому разговору Ольги Борисовны с Таней, который оставил на душе такой тяжелый осадок, было позднее возвращение Тани от бабушки.

Конечно, это был лишь повод. Ольга Борисовна и всегда-то с неприязнью относилась к частым походам дочери к родителям ее первого мужа. А сейчас, после заявления Тани, что она вообще (пусть и на время) хотела бы жить там, сейчас каждая отлучка дочери вызывала у Ольги Борисовны особенно острое и ревнивое чувство. Ведь такие отлучки — это не просто часы, в продолжение которых дочь отсутствует в родном доме, это и свидетельство неуважения к ней, матери, к их семейному очагу. А ведь, кажется, все сделали, чтобы ей здесь было удобно, уютно. Отдельная комната в прекрасной квартире, современная мебель, цветной телевизор, чешский телефонный аппарат, вкусная и сытная еда — что еще надо для полноценной жизни? А лето наступит — поездки на автомобиле в лес, на речку, путешествие к морю. И Дмитрия нельзя упрекнуть — ни голоса не повысит, ни в чем никакого отказу.

Так нет, все равно чем-то недовольна! Только и бегает к старикам. Кофту ей бабушка связала, шапку, варежки — спасибо! Но этим добром здесь все ящики забиты.

А влияние, которое там неизбежно оказывают на Таню, видимо, не из лучших. Это если мягко сказать. Похоже, что и нелепая дружба ее с этим Костей, сыном алкоголика, там тоже поощряется. Вполне может быть…

Таким образом, у Ольги Борисовны имелись все основания к недовольству и обиде на дочь. И к беспокойству за нее. Не дай бог, случится что плохое — ей, матери, всю жизнь потом казниться.

А повод к серьезному разговору обо всех этих вещах, так волновавших Ольгу Борисовну, мог быть любой. Приход же Тани от стариков в десятом часу вечера — тем более.

И вновь в большой комнате — с голубоватым ковром посредине, с удобными креслами на растопыренных ножках, с цветным телевизором — вновь в этот вечер звучал высокий, хорошо поставленный голос Ольги Борисовны.

Первые минуты Таня слушала, и выражение лица было у нее самое виноватое (действительно, как же так — не предупредила, заставила волноваться!), но потом она помрачнела, и в ее сомкнутых, будто утончившихся губах уже ничего, кроме отчужденности, не читалось.

Эти мамины звучные слова, округлые, как спелые ягоды винограда, эти логично выстроенные и аргументированные доводы и так весомо звучащие упреки — все Тане было знакомо и почти не трогало ее. И, наверное, наиболее разумным было бы отделаться молчанием: да, виновата, учту. Спокойной ночи.

Но стоило Ольге Борисовне развить тезис о «пагубном влиянии» бабушки на формирование Таниных взглядов на жизнь (в таком обнаженном виде это прозвучало впервые), как Таня, подобно пришпоренному коню, взвилась на дыбы: не ответить на такое обвинение она не может. Не имеет права. Это было бы просто предательством по отношению к бабушке.

И ответ ее, видимо, прозвучал убедительно. Во всяком случае, Дмитрий Кириллович, сидевший с журналом под зеленым зонтом торшера, опустил журнал на колени и слушал с интересом. А при словах Тани: «Если бы все люди в нашей стране были как бабушка, то давно бы искоренили всякое зло и несправедливость» — скульптор одобрительно улыбнулся.

Однако Таня улыбку отчима, таившуюся где-то в недрах бороды и лишь хорошо заметную в живых карих глазах, не видела. Она изучающе смотрела на мать и решала про себя: стоит говорить о Косте или не стоит? Нет, надо. Ведь мама все равно не обойдет этой «актуальной» темы.

— Ты, наверно, обвиняешь бабушку и в том, что она не отговаривает меня дружить с Костей? Правильно, не отговаривает. Наоборот, довольна…

— Вот-вот, — скорбно качнула Ольга Борисовна головой. И, будто подтверждая слова хозяйки, пружинисто качнулись и крашеные, цвета красной меди, локоны ее волос.

— И я довольна, да! — упрямо сказала Таня. — Очень. По крайней мере, жизнь стала лучше понимать. И лучше разбираться в людях. Да, мама, да! Теперь мне легче отличить хорошее от плохого и настоящее от фальшивого.

— Ну, доченька, поздравляю! — подняв руки, наигранно рассмеялась Ольга Борисовна. — А мы что же, все видим наоборот? Не понимаем жизни? Очень любопытно! Оказывается, сын… Ты меня, Танечка, прости, я вынуждена называть вещи своими именами… Сын алкоголика, оказывается, открыл нашей дочери глаза на истинные ценности!

— Да, в какой-то мере…

— Танечка, не узнаю тебя! Ты же умная девочка, а говоришь… Это же — нонсенс! Какая-то бессмыслица! Ты все поставила с ног на голову. Подумай: какого друга оставила? И в ком увидела идеал? Невероятно! Я уже не говорю о том, какая может быть наследственность. Яблоко от яблони недалеко падает. Но и сам-то, извини, твой идеал… серый, недалекий, примитивный…

Так она и знала, чувствовала! Вот откуда у мамы информация!

Таня глубоко вздохнула. Когда прыгала в бассейне с трехметровой вышки, так же набирала побольше воздуха. Вдох, и — головой вниз, в жутковатую, зеленую глубь!

— Мама, — глухим голосом сказала она, — ты это о Косте? Так вот знай: тот человек, со слов которого ты говоришь, не стоит и мизинца Кости. Тот человек, наверное, по натуре просто подлец… А тебе, мама, я… я удивляюсь. Артистка, играешь роли умных людей. Ты хоть… пытаешься понять, кого играешь?

Дмитрий Кириллович отбросил журнал и встал с кресла:

— Таня! А ты понимаешь, что ты сейчас сказала?

— Дмитрий… — прикрыв сиреневые веки и устало потерев пальцами лоб, произнесла Ольга Борисовна. — Она понимает. Авторитет родной матери, ее заслуги — это… хлам. Это можно выбросить в помойное ведро… Идем. Накапай мне валерьянки…

Дмитрий Кириллович обернулся к Тане и молча, медленно качнул головой, сказав этим больше, чем если бы произнес какие-то слова.

Конечно, Таня ругала себя. Конечно, на душе скребли кошки. Но ведь слова сказаны. Не вернешь. Идти попросить прощения? Но этому что-то упрямо противилось в ней. Да мама сейчас и не захочет слушать.

Утром с тяжелым сердцем она отправилась в школу. Ольга Борисовна из своей комнаты не вышла.

Саднящее чувство тяжести не отпускало Таню даже во время уроков. Костя смотрел на нее выжидающе, с застывшей тревогой в глазах. Таня не скрыла: была стычка с матерью, но подробностей говорить не стала.

Спасибо Кате Мелковой. Обещала и сделала. В типографии уже все согласовано: ждать их будут послезавтра, в пятницу. Пришлось срочно писать с Катей объявление, вывесили на двери. Надо было и с ребятами поговорить, чтоб не планировали на пятницу каких-то своих дел. Неудобно же будет, если на экскурсию явится пять-десять человек, как тогда на лыжную прогулку. Надо всем постараться прийти, в конце концов интересно же самим посмотреть, как печатаются книги.

На переменках хлопотала. А на уроках вновь вспоминала свое, домашнее. Из школы возвращалась одна. Катя сразу побежала в типографию, Люба Сорокина пошла почему-то по другой улице; Таня подумала, что ей просто не хотелось ни с кем разговаривать. А с Костей попрощалась на перекрестке. Сказал, что вчера приходил новый обменщик, все очень внимательно посмотрел, даже трубы в туалете поскреб ножичком — не слишком ли поржавели, и оставил свой адрес.

— Хочу съездить, — сказал Костя. — Дядьке наша квартира, кажется, понравилась.

— Хорошо там гляди, — шутливо напутствовала Таня. — Тоже поскреби ножичком.

А когда Костя скрылся за поворотом, она подосадовала: почему же не спросила, на какой улице квартира того дядьки? Косте это может показаться обидным: вот, мол, ей уже не интересно, то вместе ходили, а теперь даже… «А ведь могла, между прочим, и пойти с ним, — взглянув на часы, подумала Таня. — Да, надо было пойти. Лучше уж пойти, чем дома… Хотя нет, — вздохнула она, — мама там, наверное, переживает…»

Однако дома мамы не оказалось: какая-то срочная репетиция в театре. Это ей объяснил Дмитрий Кириллович. В спортивном костюме он стоял возле посудной мойки и круглым ножичком чистил картофель.

— Обедать будем? — спросил он. — Тебе как больше нравится — сварить или пожарить?

Хорошо помня вчерашний взгляд отчима, Таня немного удивилась: ей казалось, что Дмитрий Кириллович и сегодня будет смотреть так же укоряюще. Или вообще отвернется.

— Мне все равно, — пожала Таня плечами, глядя, как из-под ножичка, закручиваясь змейкой, выползает картофельная кожура.

У себя в комнате она сняла школьную форму, надела халат и снова вошла в кухню.

Горка картофельных очисток в мойке заметно увеличилась.

— Зачем так много, — сказала Таня и тут же покраснела: ведь на троих готовит. Скоро, наверно, мама вернется. — Тогда лучше сварим, — добавила она и достала из шкафчика красную эмалированную кастрюлю. Налив в нее воды, Таня спросила: — Я плохо говорила с мамой, да?

Отчим открутил кран с водой, принялся тщательно промывать очищенные клубни.

— Плохо, да? — убитым голосом повторила Таня. — Вы меня, конечно, осуждаете.

— Да как сказать… — Дмитрий Кириллович закрутил кран. — Воду лучше сразу посолить?

— Нет, когда закипит, — сказала Таня.

— Я, кажется, понял тебя.

— Поняли? — Таня вскинула голову.

— Ну, это немало.

— Да, я согласна. Я тоже так думаю. Когда понимают, это очень важно… Значит, вы не осуждаете?

— Осуждаю, — сказал отчим.

— Конечно, — вздохнула Таня. — Вы любите маму.

— И уважаю, — подчеркнуто заметил Дмитрий Кириллович. — У нее могут быть слабости, недостатки, но человек она целеустремленный. Делу своему предана. И делает его, по моему разумению, хорошо, профессионально. А ее тревога за тебя вполне объяснима. Ты — единственная дочь, хочет уберечь, оградить, не дай бог, что случится.

— Да, да, конечно, я была несправедлива к ней, — покаянно сказала Таня.

— Но… все равно, — повторил Дмитрий Кириллович, — я понимаю тебя. Тоже вполне объяснимо. Хочешь вырваться из-под жесткой опеки, хочешь самостоятельности, уверена, что поступки твои благородны и правильны.

— Ой, — Таня зарделась от удовольствия, — вы, и правда, все-все понимаете! А мне казалось… как бы это… — Таня запнулась.

— Ну-ну, продолжай, — сказал Дмитрий Кириллович.

— Что вы здесь только присутствуете, что ли.

— Интересно, — от уголков карих глаз отчима разбежались морщинки-лучики. — Интересно, — повторил он. — А определила, в общем, метко.

— И знаете, — доверительно засмеялась Таня, — один раз даже придумала вам новое имя… Можно сказать?

— Ну давай. Не обижусь.

— Творческая машина по изготовлению денег.

Густая курчавая борода Градова затряслась. Посмеявшись, он с деланной суровостью сказал:

— Вот так — работаешь, горишь, голова от идей и сомнений пухнет, а ты, оказывается, всего лишь машина по изготовлению денег… — Дмитрий Кириллович сел на трехногий табурет, задумчиво уставился на синий, чуть трепетавший под кастрюлей язычок пламени. — Знаешь, Таня, тут надо все-таки разобраться. Твое определение, возможно, и верно, однако оно относится к халтурщикам. Для них искусство — вовсе не содержание жизни и даже не часть его, а лишь способ добывания денег. Я же, милая Таня, льщу себя надеждой, что делаю что-то нужное людям. Работа для меня — почти все в жизни… А вот куда и как тратятся заработанные деньги, — в этом, может, и есть моя вина. Со стороны видней… Что ж, за откровенные слова благодарю. Наука мне. В самом деле, перестал видеть, перестал замечать. Выстроил вокруг себя стену, здесь моя работа, я сам, а что за стеной, то меня будто и не касается.

Градов встал, раза три измерил кухню шагами.

— А ведь касается! И должно, черт возьми, касаться! Вон какие проблемы у тебя! Свой мир, сложный, запутанный… Если не вникать, не общаться — это же беда. Как ты считаешь? — остановившись посреди кухни, отчим уставился на Таню.

— Я согласна, — тихо кивнула она. — Экзюпери очень хорошо сказал: самая большая роскошь — это роскошь человеческого общения… Вы знаете, — подумав, добавила она, — я и к бабушке хожу из-за этого. Она меня понимает. Мы обо всем можем говорить. И Костя понимает… А проблемы… И правда…

— Тоже голова пухнет? — улыбнулся Дмитрий Кириллович.

— Пухнет, — вздохнула Таня. — Вот обмен затеяли…

— Что за обмен?

— Костиной квартиры.

И Таня, доверившись потеплевшему взгляду отчима, его участливому и одновременно озабоченному голосу, слово за словом рассказала о бесполезных пока хлопотах по обмену квартиры и о том, ради чего вообще затеян обмен.

Картошка сварилась. Дмитрий Кириллович слил воду и опять оседлал табурет напротив Тани.

— Очень непростое дело — обмен квартир, — согласился он. — Каждый ищет какую-то свою выгоду.

— Но находят же, меняются.

— И годами ищут.

— Я знаю, — кивнула Таня. — Но Костя ведь так долго не может. Петр Семенович через полгода вернется.

— И никаких-никаких результатов пока?

— Никаких, — печально подтвердила Таня. — Сегодня, правда, Костя еще пошел куда-то смотреть…

— Обожди, Таня, а почему так уж обязательно надо менять квартиру?

— Я же вам говорила: чтобы Петр Семенович, ну… заново будто бы жить начал. Изменить саму обстановку.

— То есть, как принято сейчас выражаться, создать новый психологический климат, — сказал Дмитрий Кириллович. — Это я понимаю. Резон, конечно, есть… И все-таки — почему непременно обмен? Говоришь, изменить обстановку? Так и надо ее изменить.

— Я не понимаю, — сказала Таня. — Вы о чем говорите? Как изменить обстановку? Вещи?

— Тоже было бы неплохо.

— Что, эти вещи продать, а купить новые?

Дмитрий Кириллович подергал себя за бороду.

— Разумеется, тоже далеко не простое дело… Но хотя бы создать другой интерьер. Поменять вещи местами, покрасить совершенно иначе комнаты, полы. Например, зеленой краской. Или белой. Весьма неожиданный цвет для пола. На окнах заменить шторы. Что еще? Да многое можно придумать…

Удивленная Таня слушала с интересом. Но было на лице и сомнение. Сказала:

— Но разве это…

— Очень большое значение может иметь, самое решающее. — Дмитрий Кириллович угадал ее недоверие. — Тут наука последнего слова еще не сказала. В практике это, к сожалению, пока мало учитывается. Но резервы здесь — огромные.

Услышанное было так ново, странно. Осмыслить всего Таня еще не могла.

— Ну, а люди… с которыми Петр Семенович раньше встречался. Ведь они останутся. Дядя Гриша есть там такой, его приятель. Они пили вместе. Тот совсем…

— А где гарантия, что на другой квартире не окажется такого дяди Гриши?.. Проблему я так разумею: главное, изменить сам стиль жизни, чтобы другие ценности появились. Его лечат сейчас, то есть как раз и меняют тот привычный для него стиль. Создают новый, здоровый, который и надо будет закрепить… Я сложно как-то говорю, — чуть сконфуженно улыбнулся Дмитрий Кириллович.

— Нет, я поняла, — серьезно сказала Таня. — Это интересно, что вы говорите…

Глава двадцать седьмая

Юлька сидела за столом, подперев кулаками острый подбородок, и терпеливо ждала, когда серые глаза брата перестанут наконец ходить из стороны в сторону. Вот уже донизу дошли, а на другой странице — новый заголовок. Там он читать не будет. Не задали.

Все знала Юлька! Костя вздохнул, отдуваясь, как после тяжелой работы, и закрыл учебник истории.

— Все? — спросила Юлька. — Теперь со мной занимайся. Ну, спрашивай!

Костя взглянул на часы.

Юлька, и не поворачивая головы, знала, куда он посмотрел:

— Спать еще рано. Ну давай же!

— Четыре прибавить шесть, — сказал Костя.

Глаза Юлька закрыла, губы сложила трубочкой:

— Сейчас, сейчас… Десять! Правильно?

— Угадала.

— Не угадала. Я считаю. В уме. У нас в группе только Вадик лучше меня считает. Говорит, что станет отличником. Хвастун! Будто я не стану! Ты мне, Костя, побольше задавай.

— Восемь прибавить пять.

Целую минуту Юлька шевелила губами.

— Семнадцать!

— За такой ответ, знаешь, какая тебе оценка?

— Пять!

— Да три вычесть. Сколько будет?

— Мам, — насупилась Юлька. — Чего он! Двойку мне поставил.

Анна Ивановна, гладившая на другой половине стола Юлькино платье, сказала:

— Сосчитала неправильно. Пять да восемь — тринадцать.

— Костя, загадывай еще.

— Да не мучай ты его! — Анна Ивановна выключила перегревшийся утюг. — Видишь, устал Костя. Задают много.

— Это устал, когда к дядьке ходил. Меняться.

— Бросил бы, Костя, это дело, — вздохнула Анна Ивановна. — Чего в самом деле ноги бить зазря, висит объявление, и хорошо. Кому сильно нужно — сами придут.

— Так и этот приходил. Трубу еще зачем-то скреб. А у самого…

Костя не успел договорить — у дверей раздался продолжительный звонок.

— Опять кого-нибудь… — с неодобрением сказала Анна Ивановна. — Только наследят…

— Я сам открою. — Костя поднялся из-за стола.

Вот так обменщик! На пороге стояла Таня. Дышала она порывисто — не иначе, как бегом поднималась по лестнице, но это не мешало ей улыбаться так радостно, будто нашла замечательный вариант обмена, услышав о котором Костя станет прыгать до потолка.

Юлька вбежала в переднюю, потянулась обниматься. Таня не возражала. Еще и чмокнула в щеку.

Она вошла, поздоровалась и почему-то с любопытством посмотрела на пол, на стены.

— Танечка, я чай поставлю, — сказала Анна Ивановна.

— Спасибо. Сыта, сыта, сыта! — Таня уселась на стул, прихлопнула рукой учебник. — Уроки делала?

— Только что закончил, — улыбнулся Костя. — А ты?

Про уроки Костя спросил не потому, что в самом деле интересовался, приготовила их или нет, — просто надо было что-то спросить. Приход Тани очень обрадовал его. Но почему так поздно? Что случилось? С матерью помирилась?

— Я давно сделала. Уже давно! — засмеялась Таня, и было видно, что ответила машинально, что не это главное — совсем с другим пришла. — Ну, а как вообще дела?

— С чем, с обменом? — уточнил Костя.

— Как трубы у дядьки?

— Трубы не смотрел, а дядька — гусь хороший! — усмехнулся Костя. — Пятый этаж и кухни нет. В прихожей электроплитка стоит. Я ему говорю: «Зачем же вы адрес давали?» — «А я, говорит, вместо кухни мотоцикл дам. Ты молодой, будешь кататься». Видала, ну и гусь!

— Костя, а ты не возмущайся, — почему-то радостно улыбнулась Таня и снова прошлась по комнате. — Ему же хочется иметь квартиру с кухней. Каждый ищет свое… — Таня приоткрыла кухонную дверь. — Можно посмотреть?.. О, хорошая кухня! Нет, на мотоцикл меняться не надо… Костя, — с таинственным видом проговорила она, — а хочешь послушать, что я сегодня успела? Слушай! Первое, — Таня загнула палец, — долго-долго беседовала с одним очень хорошим и очень умным человеком. Второе: быстро-быстро делала уроки. Третье: помчалась на квартиру к бабушке с дедом и сидела, сидела у них до вечера. А четвертое: еще быстрее-быстрее помчалась сюда!

Свои веселые слова она сыпала торопливо, с комическим видом загибала пальцы и показывала, как быстро все делала. Юлька, глядя на нее, от смеха начала икать.

— Юлечка! — вспомнила Таня. — У меня же подарок тебе! Такой же в точности якорек, как на моей кофте. Я знаю, что тебе нравится. — В передней Таня достала из кармана курточки зеркально гладкий якорек. — Деда попросила, он и сделал. Знаешь, какой он мастер! Золотые руки! Он что угодно может сделать!

Танин подарок, ее смех, забавный рассказ, суматошная беготня (такой Таню Костя еще не видел) будто наполнили комнаты свежим ветром.

Наконец она угомонилась и сказала, сделав серьезное лицо:

— Есть грандиозная идея! Не надо никакого обмена. Надо сделать ремонт.

По их лицам Таня определила: идею пока не оценили и не поняли. Сейчас, пожалуйста, она все расскажет…

Таня старалась не употреблять выражений «психологический климат», «изменить интерьер», «создать новый стиль жизни». Она просто пыталась объяснить (чего и сама еще несколько часов тому назад не знала), что если в этой квартире, расположенной в таком хорошем районе и на такой зеленой улице, все-все изменить, перекрасить, переклеить, поменять местами, то эта новая обстановка, новый вид квартиры для Петра Семеновича, который придет сюда после лечения, будут очень и очень полезны.

— Говорят, это настоящие чудеса делает! — горячо сказала Таня. — Наука сейчас придает этому большое значение. Моя бабушка, например, очень одобрила. И дед сказал, что, когда четыре года назад отремонтировал квартиру, то ходил по комнатам и пел песни. Он тогда еще хорошо слышал.

Подумав, Анна Ивановна тоже согласилась, что ремонт сделать было бы неплохо. Кто спорит, в чистой квартире и настроение лучше. Но поднять такое дело… Ремонт — не шутка. И мастеров найти нелегко.

Таня вспомнила про «всемогущего человека» — отца Олега Чинова, но вслух об этом даже и говорить было неприятно.

— Мой дедушка может помочь, — сказала Таня. — Он все знает и умеет. И квартиру сам отремонтировал.

— Так он же старый, — улыбнулась Анна Ивановна. — Сколько ему лет?

— Шестьдесят шесть.

— Видишь, пенсионер уже. Если только чего посоветовать.

— Дедушка сказал, что стены лучше обклеить обоями… Это легче и быстрей. А полы, — Таня хитровато посмотрела на Костю, — можно покрасить белой краской.

— Белой? — удивилась Анна Ивановна. И Костя с недоумением уставился на Таню.

— Разве плохо? Светло будет. Где испачкалось — сразу видно. Тряпкой протереть… Можно, конечно, и в другой цвет.

А Юльке белые полы понравились:

— Как снежок! — заулыбалась она.

— А Петру Семеновичу ничего говорить не надо. Сюрприз будет. Зайдет, и… даже не знаю, как это может быть. Костя, как будет?

Тот весело и сокрушенно почесал за ухом.

— Тоже не представляю. Не упадет же. Наверно, обрадуется.

— И скажет: «Ой-ей-ей, как красиво!» — Юлька заливисто засмеялась.

Потом Таня посерьезнела:

— Насчет дяди Гриши мы с бабушкой тоже говорили. Ничего, можно и с ним повоевать. Костя, да мы его просто в квартиру пускать не будем. И с милицией как-то надо поговорить, неужели нельзя призвать человека к порядку. Не верю.

Сказав все это, Таня вдруг сделала большие, испуганные глаза. Это она на часы посмотрела:

— Уже без пятнадцати девять! Костя, мне надо бежать. Я и вчера в половине десятого пришла… Неприятности были… Костя, ты проводишь меня?

— Да как же, Танечка, обязательно! — сказала Анна Ивановна.

Глава двадцать восьмая

Пощечина, громко прозвучавшая при ребятах всего класса, кажется, больнее хлестнула не самого Олега Чинова, а его недавнего друга Петю Курочкина.

Сколько бы Олег ни хитрил сам с собой, как бы ни старался винить кого угодно, только не себя, но все равно не мог же он в глубине души не понимать: получил то, что и заслужил. Но как эта рукастая сорока могла узнать? Неужели Петя-петушок разболтал, кретин? А кому еще? Правда, в коридоре не надо было говорить так громко. Кто-то мог и услышать. «Погорячился! — с досадой подумал Олег. — Самообладание терять нельзя. Только дураки на рожон лезут».

Что и говорить, в этой скандальной истории для Олега ничего приятного не было. Даже подумал: не лучше ли день-два в школу не ходить? Но потом рассудил: глупо, лишние разговоры пойдут. Надо быть дипломатом — при любых ситуациях сохранять достойный вид. Тем скорее все придет в норму. А вообще, предоставилась бы такая возможность — вот так бы их, и красотку рукастую и кретина-петушка, вот так бы! И Чинов сжимал в кулаки тонкие, цепкие пальцы.

Чинову было неприятно, а Курочкину вдвойне. Больше-то всех пострадала Люба. Из-за него, Курочкина, пострадала. Да и с Олегом как-то нехорошо, пакостно вышло. Его-то не жалко. От души врезала. И еще бы добавить стоило. Но ведь теперь и Олег может сказать ему: «Трепло!»

«Да, — вздохнул Петя, — видно, в таких делах язык лучше на крючок запирать. И на подначку глупо как-то поддался. А главное, доверился Игорю. И зачем я сказал ему?»

Конечно, Петя брал в расчет и другое: не болтал ли кому-нибудь еще и сам Чинов? Но то Чинов. А вот он, Курочкин, точно — сболтнул. Расстроенный, Петя выбрал подходящую минуту и подошел к другу-баскетболисту.

— Ты, Игорь, не сердись… только нехорошо вышло — я тебе по-дружески про Чинова. Одному тебе, а ты…

— А чего я? — не очень смутился Игорь и весело подмигнул Пете. — Ну чего такого! Только и сказал хлопцам: во, дает апельсиновый модник, с девчонкой не кино ходит смотреть, а целоваться!

— Ну и зачем же сказал? — упрекнул Петя.

— А ты сам-то зачем?..

Ответить на это было действительно нечего.

— Слышал, по физии врезала ему, — снова подмигнул Игорь. — Во, дают! У вас, в восьмом, не соскучишься!

На Чинова, державшегося хотя и в одиночку, но с лицом спокойным и невозмутимым, Петя демонстративно не смотрел. И от Любы виновато отводил глаза. Впрочем, она вряд ли могла заметить его. И сама ходила как в воду опущенная. Даже, спеша домой, предпочитала тихую боковую улицу Разина, где и машины редко ходили.

Зато комсорг Березкина в эту пятницу, когда была назначена экскурсия в типографию, выглядела молодцом.

Накануне вечером, вернувшись от Кости, Таня, почти не принуждая себя, попросила у матери прощения. Мир (и на этот раз не столь уж, кажется, хрупкий), был восстановлен, Ольга Борисовна, подвернув рукава шелкового халата, разливала чай, а Дмитрий Кириллович, пожалуй, впервые за все годы так охотно и даже с удовольствием принимал участие в общем разговоре. Правда, касались не всех тем. О Костиной квартире, о нем самом, о Чинове не говорили…

Если Люба Сорокина не замечала сумрачного и подавленного вида первого баскетболиста класса, то Тане, глазастой, все принимающей близко к сердцу, унылый облик Курочкина решительно не нравился.

— Петя, стихи не получаются? Ничего, потом придет вдохновение… Впрочем, могу дать заказ — напиши свои впечатления об экскурсии. Не выйдет в стихах — давай прозой. Серьезно, до каникул надо хотя бы еще один номер стенгазеты выпустить. Договорились? Так что смотри не опаздывай, в 15.20 собираемся на площади Героев.

Не сильно обрадовался Курочкин заказу комсорга, однако настроение его все же поднялось. Хорошая она девчонка, жалко, что с Гудиным так подружилась. Теперь и не прячутся — вместе идут из школы. Теперь уж не пошлешь к ней на парту записочку: «Изменила нам Березка…» Нам! Это и Олегу, значит? Нет, все — распался дуэт. «Одна лишь боль воспоминаний еще живет в душе моей… Э, погоди, — подумал Петя, — это я, кажется, у кого-то из великих сдернул?..»

Дома Петю снова потянуло на стихи. Сидел, грыз кончик шариковой ручки, но чего-то путного, достойного внимания «общественности» создать не удалось.

Стихи эти чуть не вылезли Пете боком. Когда оторвался от исчерканного листка, часы показывали ровно 15.00 по московскому времени. А ведь надо трамваем добираться!

Хорошо, что успел, едва не на ходу вскочил на заднюю подножку девятого номера.

Пока ехал к площади Героев, опять стал думать о Любе Сорокиной. Конечно, разве она обратит на него внимание! Длинный, рыжий… Это самому про себя думать приятно: «золотоволосый» или «златокудрый», а на самом-то деле — рыжий. И в школе всегда так дразнили. Сейчас вот что-то перестали. Может, рост имеет значение, опасаются. А Люба… У-у, Люба! Как посмотрит зелеными глазами!.. Странно: совсем недавно еще зеленые глаза ее вроде и не очень трогали. Любка и Любка! Вертихвостка! Так о ней думалось. Да такой, в общем, и была… А потом… Что потом? На собрании выступила?.. Кто знает, может быть, и после этого. Ведь — на самого Чинова! Да как! Нет, Люба — это уже не Любка. Не так все просто… Может, и Олег стал особенно увиваться за ней после того собрания? Подчинить хотел. Чтобы не бунтовала. Идиот! Пальцы на щеке так и отпечатались!.. Интересно, придет она сейчас на экскурсию? Вряд ли. Переживает… Вот и в девятых классах о ее пощечине слышали. Все знают… Олег, конечно, тоже не придет. «Я, например, — подумал Петя, — на его месте ни за что бы не пошел».

Про Олега Курочкин угадал. А Люба… Ее синюю куртку с белой опушкой Петя заметил еще из окна трамвая.

Оказалось, что все уже собрались, похоже, только его и ждали. На опоздавшего накинулись дружно, без смеха и шуток. Видно, резковатым, сырым ветерком все остатки терпения выдуло.

Тане даже сделалось жалко бедного Курочкина, хотя перед этим сильнее всех выражала недовольство.

— Ребята, — сказала она, — у Пети была уважительная причина: готовился к поэтическому репортажу. Идемте! Больше ждать никого не станем.

— А кого ждать? Все и пришли.

— Ну не все… — фамилию Олега Таня произносить не хотела, — но достаточно. Думала, меньше придет…

Сначала им показали ротационный цех. Наверное, для того, чтобы потом уже ничего не было страшно. Это главная машина типографии, на которой печатают газеты и журналы. Огромная, высокая, она с плотным, завывающим шумом вращала колеса, толстенный, как бочка, рулон бумаги, барабан с матрицами (так назывались металлические отливки с текстом); непрерывной белой лентой бежала бумага, прижималась к барабану, летала где-то вверху, внизу и в конце своего запутанного пути обрезалась, сгибалась хитро и, топорщась быстрым веером, укладывалась в виде готовых газет ровной кипой.

Даже девчонки, поначалу в страхе затыкавшие уши, стояли, открыв рот, и как завороженные смотрели, смотрели. Ребят и подавно нельзя было оторвать от захватывающего зрелища.

Но пора было и уходить. Не одну же эту исполинскую машину пришли смотреть.

В наборном цехе было куда тише. Будто частый журавлиный клекот слышался. У линотипов (сколько новых слов ребята узнали!) сидели в основном молоденькие девушки. Словно играючи, они легко касались пальцами клавишей и успевали поглядывать на экскурсантов.

Здесь тоже было интересно. Катя Мелкова, радостная и гордая, что сумела все организовать, привести сюда ребят из класса, что они сейчас все это видят и удивляются, взяла Таню за руку и доверительно сказала:

— Мне больше всего эти машины нравятся. Тоже хочу выучиться на линотипистку. Я работала уже немного, пробовала. Так интересно…

— Ты, значит, в училище пойдешь? — спросила Таня.

— Да, вот закончу восьмой и поступлю.

— Вот как… — Таня огорчилась. — А я думала, вместе будем.

— Нет, Танечка, — виновата вздохнула Мелкова, — я твердо решила: буду поступать…

Экскурсией по цехам типографии ребята остались довольны.

А лично Пете Курочкину больше всего понравилось в переплетном цехе. Интересно было наблюдать, как из отдельных листов с напечатанным текстом прямо на твоих глазах постепенно рождается книга. Но даже не из-за этого понравилось. Просто здесь, в переплетном цехе, произошел маленький шутливый разговор. И касался этот разговор его, Пети. До этого он все на Любу украдкой посматривал. И ему было приятно, что выглядит она уже не такой печальной, как в школе. Даже несколько раз улыбнулась. Раз шесть насчитал Петя. Но, может, и больше. Не смотрел же он только на одну Любу. Кругом много было всего интересного. Тут и хорошеньких девушек работало немало. Некоторые совсем молоденькие, лишь недавно, наверное, окончили школу или училище. Веселые, смешливые девушки и за словом в карман не полезут.

— Что, — показав полный рот зубов, засмеялась одна, — работенку себе приглядываете? Приходите, всем дела хватит!

— Так и побежали! — намазывая клеем узкую полоску ткани, усмехнулась другая — черноглазая, с косами. — Им, Томочка, электронику подавай. Или космос!

— А у нас, что ли, не электроника! — снова рассмеялась Тамара и нажала ногой на педаль механических ножниц. — Так что не прогадаете, ребята! Народу у нас не хватает, всех берем! Особенно вон того, рыженького. Клав, возьмем рыженького?

— «Дядь, достань воробушка» который?.. Да я не против, — задорно посмотрела черноглазая на Петю.

— А может, мы еще и не отдадим! — неожиданно включилась в веселый разговор Люба Сорокина. — Он, может, и нам самим пригодится!

— Смотри-ка! — У Тамары улыбка еще шире стала. — Не хочет отдавать!

— Да кто же от такой уйдет!..

У бедного Пети Курочкина от смущения, наверно, и плечи под рубашкой покраснели. Хорошо, что мастер цеха повел их на участок упаковки…

Про училище, про нехватку рабочей силы говорил и директор типографии. Он собрал экскурсантов в своем просторном кабинете. Рассказал, что училище прекрасно оборудовано техническими средствами, выстроен новый учебно-производственный корпус, физкультурный зал, который, кстати, отвечает всем международным стандартам.

— А то, что видели в цехах типографии, — заметил директор, — это будет постепенно расширяться, реконструироваться. Некоторые устаревшие машины заменим на современные. Оборудование заказано, кое-что даже за границей. И уже начинает поступать. Так что не бойтесь: кто захочет у нас работать, не пожалеет. В цехах и потише будет, и чище, и сама работа полегче. Приходите, ждем вас. Вопросы ко мне будут?

Петя, который уже справился со смущением, и настроение у которого было — не сравнить с прежним, спросил!

— Скажите, а роботов у вас в цехах установить можно?

Директор усмехнулся, развел руками:

— Если крепко подумать, а еще крепче захотеть, то некоторые операции можно было бы доверить и механическим манипуляторам, то есть тем же роботам. Но честно скажу, специфика нашего производства такова, что массовое применение роботов — это дело весьма отдаленного будущего. Может быть, двадцать первого века. Если к тому времени книга вообще в том виде, к какому мы привыкли, сохранится. На этот счет есть всякие идеи…

Костя Гудин слушал директора очень внимательно. Директор ему понравился настолько, что из кабинета уходить не хотелось. Даже подумал: если бы не тот разговор с отцом, то, может, стоило бы сходить посмотреть на училище, что там за чудеса такие. Но раз отец так поставил вопрос… буду в школе продолжать учиться, в девятом, вместе с Таней…

По дороге из типографии — разговоры, конечно, те же, о технике, работе, профессиях.

Парнишка, лишь месяц назад появившийся в их классе, сказал:

— Типография — это что, ерунда! Вот мы в Днепропетровске жили, там металлургический завод — это да! За три дня не обойдешь! Мой дядя в доменном работает. Водил меня на завод. Это да! Ух, домна! Жарища! Я насмотрелся, неделю потом снилось по ночам, как жидкий чугун льется!

Пете Курочкину, шагавшему на метр сзади Сорокиной, тоже было что сказать насчет техники:

— Чугун, конечно! Но его сто лет льют. Больше… А микроэлектроника — это… это самое-самое сегодняшнее. Еще и двадцать первому веку ломать да ломать голову! Я это знаю, у меня отец на «Электронике» работает. Ну тоже завод! А машины! Хоть целый день стой смотри — ничего не поймешь. Как можно такие сделать?..

Таня (она шла вместе с Любой) обернулась:

— Руками, Петенька! Тебе бы с моим дедом познакомиться. Он бы рассказал!.. Ребята, а ведь хорошо, что на экскурсию сходили, правда?

Возражать никто не стал. Какие могут быть возражения!

Глава двадцать девятая

Однажды, шутя, бабушка назвала внучку «поджигательницей».

Видимо, так оно и было. Если Таня чем загоралась, то кругом становилось жарко.

Теперь в воздухе носилось слово «ремонт». Костя — более медлительный по натуре, немножко тяжелодум, но и он, под влиянием Тани, через два-три дня был уже совершенно уверен, что самое правильное и реальное — не хождение по адресам, не ожидание обменщиков, а ремонт. Именно ремонт. Верно ведь: квартира запущена дальше некуда. Может, и людей, которые приходили ее смотреть, она прежде всего отпугивала своим унылым, просто даже убогим видом. А если сделать хороший ремонт, то, глядишь, обменщики, как мама говорит, сами набегут.

Но Тане про такую возможность Костя не говорил. Непременно отругала бы. Она была убежденной сторонницей «создания нового психологического климата». Пусть. Там посмотрим. Главное теперь — ремонт сделать.

Сделать! Это не полы вымыть, не белье постирать. Не сообразишь, с какого боку и подступиться. У Анны Ивановны, когда начинала обо всем этом думать, давление подскакивало. Никудышное стало здоровье…

А ремонт?.. Вот занятия школьные у Кости кончатся, тогда уж и начинать. Ей тоже надо брать отпуск в июне. А отдых… Какой уж отдых, если ремонт… А пока как-то подготавливаться надо. Краски купить, олифу… Чего там еще?..

А Таня, не откладывая дела в долгий ящик, с пристрастием допросила Сергея Егоровича — что именно нужно для ремонта двухкомнатной, довольно запущенной квартиры и в каких количества. Ну, краски там, белила…

— Ты как прораб на стройке, — усмехнулась Татьяна Сергеевна, — чего, сколько!

Усмехнулась бабушка, а сама тем временем придвинула листок бумаги, и они втроем за короткое время (кукушка на кухне, кажется, всего только раз и подала голос) составили, как выразилась Татьяна Сергеевна, «обоснованное и обсчитанное проектное задание».

В задании было много всего перечислено. Таня, проявив минутную слабость, даже приуныла слегка. Но… что за сомнения! Надо так надо!

Одним лишь составлением «проектного задания» поджигательница не ограничилась. Через полчаса, открыв дверь кладовки, она привела за руку деда и, наклонившись к его волосатому уху, спросила, что тут за банки стоят? Написано: «Белила». Тяжелые.

— Я объясню, — сказала Татьяна Сергеевна. — Этой осенью купила. Шесть банок. На окна и двери.

— Двери? — переспросила Таня. — Странно. А зачем их красить?

— Ну все-таки четыре года прошло.

— Нормальные двери, — сказала Таня. — Вполне. А если теплой водой с мылом промыть — как новенькие будут. Сейчас я воду поставлю… Еще хорошо добавить нашатырного спирта.

— Ну все знает! — восхитилась Татьяна Сергеевна.

— Книгу по домоводству читаю… Бабушка, так эти белила, может, и не нужны?

— Ох, вижу, к чему клонишь… А купила-то, можно сказать, по жадности. Вижу, очередь выстраивается, белила привезли — «слоновая кость». Говорят, редко бывают. И взяла. Такси пришлось нанимать… Ну что, Сергей Егорович, — повернулась она к мужу, — отдадим на общее дело? Пока соберемся красить — высохнут. Выбросим ведь.

Бабушка говорила громко, и, наверно, еще от этого впечатление было такое, что дефицитных белил «слоновая кость» ей уже нисколько не жалко.

Дед такой решительностью не отличался, и натура не такая была у него широкая. Он взъерошил седые волосы, вздохнул.

— Не переживай. И правда, помоем с Танюшей двери, и хорошо будет.

— Ну, если такое дело, — махнул рукой Сергей Егорович, — забирай. И то верно: без пользы выбросить можем.

Случись такое года три назад, Таня показала бы, как на острове Свободы танцуют знаменитое «болеро», а потом, вскочив на диван, и на голову встала бы. А теперь Тане — пятнадцатый. И она просто крепко обняла и поцеловала свою замечательную бабушку и своего замечательного, доброго и сознательного деда Сергея Егоровича.

Не похвастаться перед Костей таким весомым вкладом в нелегкое дело будущего ремонта Таня никак не могла. Положила в карман «проектное задание», а в сумку — «слоновую кость». Две банки положила. Ничего, донесет, без такси обойдется. Это не шесть банок.

— А может, еще чего дадите? — поглядев на свободное место в просторной сумке, спросила она.

Бабушка снова вступила в громкие переговоры с Сергеем Егоровичем.

— Вот мастерок возьми, — открыв один из своих необъятных ящиков, подал он Тане железный скребок с заляпанной ручкой. — Щетку. Видишь, проволочная. Старую побелку счищать — незаменимая вещь… Хватит, не донесешь. Потом кисти подберу…

Как Таня и ожидала, Костя очень обрадовался. С восхищением рассматривал банки, дивился их немалому весу.

— Это специально для дверей и оконных рам, — сказала Таня. — Там еще четыре остались. Вместе принесем.

И тут Костя вдруг помрачнел. Подумал, вздохнул и поставил банки с белилами обратно в сумку.

— Ты что? — насторожилась Таня.

— Еще и кисть принесешь?

— Дедушка обещал.

— Я и говорю: принесешь кисть, сама начнешь красить.

Она поняла его, чуть смутилась:

— Но, Костя, мы же… друзья. Вместе будем.

— А я так не хочу! — жестко сказал он.

— Почему?

— Рук у меня, что ли, нет! Сам могу.

— А ты умеешь? — с интересом спросила Таня.

— То есть не сам. Мастеров находить надо. И краски мы сами купим. Уже говорили с матерью. Олифу еще надо…

Таня молча достала сложенный листок. Развернула и подала Косте:

— Вот что надо. Здесь все перечислено.

Костя, уже ничему не удивляясь, прочитал и первый пункт, и второй… Из восьмого, последнего, узнал, что для ремонта его квартиры требуются еще и две коробки обойного клея.

— И здесь все за меня сделала.

— Не я сделала. Бабушка с дедом.

— Ну, совсем уже! — Костя тяжело вздохнул. Под рубашкой, между пуговками, даже показалась белая полоска майки. — Ну не хочу я так! Не могу, пойми!

— А я тоже, Костя, не понимаю! — вспыхнула Таня. — Дружба, по-твоему, что такое? Улыбаться и говорить «спасибо»? Так, да? Мне, например, такая дружба не нужна. Если дружить, так — все вместе. И хорошее, и плохое. И самое трудное. Вот как понимаю. А иначе… Что это за дружба?.. Ты меня, Костя, этим просто… Честное слово, даже не знаю… Вот завтра, допустим, что-то со мной случится, а тебе что — все равно? Да, Костя, все равно?.. А в парке что тогда говорил…

О парке вспоминать не надо было. В боксе выражение есть: запрещенный удар. Вот и Таня… Он ведь и так уже на лопатках лежал. Надо же, сказала: тебе все равно! Это ему-то все равно? Эх, Таня… Ну что же сделать-то, чтобы ты поняла?..

И ничего другого Костя не придумал, кроме того, что до него делали тысячи людей, когда хотели выразить свою преданность дорогому человеку, — взял Танину руку и прижал к своим губам.

Таня залилась румянцем, тихо сказала:

— Я ведь еще уроки не делала. Я пойду, ладно?

— А?.. — Костя взглянул на сумку.

— Пусть здесь пока, я же — не к бабушке… Там еще мастерок и щетка из проволоки…

Все же метко определила Татьяна Сергеевна свою внучку — поджигательница у Тани это хорошо получалось.

Когда собрались бы ремонт делать? Когда вместо разговоров началось бы само дело? Конца занятий в школе ждать, маминого отпуска… А тут — вот они, банки, с какими-то редкими белилами цвета таинственной слоновой кости, уже стоят на столе, будто сами просятся: открой же, взгляни, хоть мазни разок для пробы. Где хочешь попробовать — на двери, на оконной раме?

На банке, в голубой рамочке, Костя увидел короткое пояснение, как пользоваться белилами. А ну, что там? Прочитал — все понятно, главное, хорошо размешать. Углом острого мастерка Костя подцепил крышку. С трудом, но все же подалась. Потом отколол от куска доски палочку, ножиком ее обстругал (почему-то захотелось, чтобы кругленькая была, гладкая) и минуты три усердно размешивал чуть желтоватую краску. Хороша! Как сметана. Костя заглянул в Танину сумку. Если бы там и кисть оказалась, он вообще не возражал бы… Ладно, не беда. У Юльки где-то кисточка есть — картины свои рисует. Кисточка была совсем тоненькая, для серьезной работы не годилась, но для пробы — малый кусочек забелить — сойдет.

И вот на двери засветлело, лучше сказать — засияло пятнышко, размером с серебряный юбилейный рубль.

Костя даже улыбнулся — так приятно было видеть это светлое пятнышко на общем фоне двери, ставшей от времени грязновато-серой.

Точно! Добилась-таки своего поджигательница. Попал Костя в горячую зону излучения ее доброты и радостной энергии.

Глава тридцатая

А через два дня уже Костя удивил Таню. Да так, что сначала и верить ему не хотела. Думала: разыгрывает.

Вышли из школы, Костя и говорит:

— Куда сегодня — к художнику или ученому?

— Что? — не поняла Таня. — К какому ученому?

— Великому русскому химику, механику, физику, поэту и тэ дэ.

— Ах, Ломоносов! — Таня засмеялась. — Ты чего-то сегодня веселый… Ага, к Ломоносову. Мама костюм себе шьет, хочет, чтобы и я на примерку с ней пошла.

— Хорошо, — сказал Костя.

— Что костюм шьет?

— Что на Ломоносовскую идешь. По пути нам!

Таня опять с интересом посмотрела на него:

— Не только веселый, еще и деловой какой-то.

— Сама виновата!

— Это за что же, прости, пожалуйста, такой упрек?

— Проволочную щетку принесла? Принесла. Ну вот!

— Веселый, деловой, а теперь еще шарады загадываешь.

— Какие шарады! Дядька, что приходил меняться, — не дурак был. Ножичком трубы скреб. И правильно. Валера ко мне пришел и тоже, между прочим, на трубы внимание обратил…

— Валера? Какой?.. Шахматист, что ли? — с трудом догадалась Таня.

— Ну да! Помнишь, рассказывал, как горло своему старику, телевизору, лечил?

— Костя, у меня что-то голова кружится. Галки вон стаями летают, машины несутся, и ты с пятого на десятое рассказываешь — ничего не могу понять. По порядку можешь?

— Ну слушай. Пошел к Валере. Они в прошлом году ремонт делали. Посоветоваться пошел: где мастеров искать, какие лучше краски…

— Мы же написали, — напомнила Таня.

— Ну все равно… Валера знаешь какой парень! На все руки!.. Хорошо, что пошел. Ремонт знаешь кто у них делал?.. В том-то и вся штука — сами делали. Вдвоем с отцом. Говорит, что неделю всего и провозились. Я тоже решил: сам буду делать ремонт.

— Сам?! — от удивления Таня остановилась.

— Идем! — Костя потянул ее за руку. — На зеленый свет успеем.

Перебежали в последнюю секунду улицу, и Таня с недоверием взглянула на Костю:

— Нет, ты серьезно?

— А чего такого? Валера в прошлом году тоже был в восьмом.

— Но он же не один.

— А я один!

— Костя, — обиделась Таня, — ну я же серьезно с тобой, а ты… будто я совсем глупенькая.

— Так это Валера мне подсказал. Я тоже сначала обалдел. Смеется, думаю. А он говорит: запросто сделаешь! Парень, говорит, здоровый, руки есть, ноги есть, голова на месте. А если чего надо будет, я, говорит, помогу. Зато экономия, говорит, знаешь какая! Да еще есть мастера, что определенного угощения требуют. Я как это услышал, сразу подумал: точно, буду делать сам. И мама, конечно, помогать будет. Валера придет, хоть посоветует.

Таня наконец поверила, что Костя не шутит, не разыгрывает. Но что же это, только и повторяет: Валера, Валера! Она и сказала, на этот раз с настоящей обидой:

— Валера, конечно, замечательный парень, только ведь и мой дедушка может что-то посоветовать. Разве плохое составили они проектное задание? А обо мне вообще ни слова. Ведь говорили уже: кто мы — друзья или так… знакомые?

Костя чуть потянул ее за руку: «Смотри, лужа», и, когда морщинистая от ветра лужа осталась позади, виновато сказал:

— Таня, это же ремонт. А ты — девочка… то есть, — неловко поправился он, — девушка. Значит, и тяжелую работу нельзя.

— Прекрасно, буду делать, легкую. Кисточкой водить. Или намазывать клеем обои. Разве это тяжело?

— А банки тащила!.. Таня… — Костя потупился. — За белила мы заплатим. И мама сказала.

— Пожалуйста. Только бабушка может не взять денег.

— Тогда и мы белила не возьмем, — нахмурился Костя.

— Как это не возьмете? Бабушка сказала, что она их подарила тебе. Вот так, Костя.

— С чего это вдруг?

— Ей так захотелось. А чего особенного? Бабушка рассказывала, что у них одна сотрудница дачу племяннику подарила. И машины дарят. А тут — несколько банок краски, фи!.. Послушай, — вдруг таинственно улыбнулась Таня. — Знаешь, бабушка что сказала?..

— Дачу мне подарит? — невесело пошутил Костя.

— Дачи у нее нет. Сказала, что ты ей очень понравился. И что ты похож на ее Сережу.

Костя не понял.

— Ну, сын ее, а мне — папа. Понял? Геолог был…

— А-а, — протянул Костя.

Таня помолчала немного и спросила:

— Не секрет, по каким делам идешь?

— Да, я же тебе не досказал. Валера пришел, поглядел все. Работенки, говорит, прилично. А потом трубы посмотрел. Их, говорит, надо хорошо почистить, если насквозь проржавеют — придется менять. Мороки не оберешься. Я взял вчера и твоей железной щеткой почистил. Целое ведро вынес на помойку. Зато теперь гладенькие. Только покрасить, и все. А внизу, в углу, там целый кусок штукатурки вывалился. И под ванной. Надо все раствором заделывать. Вот как раз в магазин хозтоваров сейчас иду. Возле шахматного клуба магазин. Валера видел недавно, как цемент в мешках сгружали. Тоже не всегда бывает. Хочу купить. Песку во дворе сколько хочешь. Смешать один к трем, и можно замазывать.

— Ты как настоящий строитель, — удивленно покачала Таня головой. — Все знаешь: один к трем!

— Валера объяснил. Он и телевизор наш посмотрел. Я думал, внутри сломалось, а Валера крышку отвинтил, поглядел, отверткой постучал и говорит: внутренности починить можно, а трубка — точно, померла. Новую покупать надо…

— Шахматный клуб я знаю, — задумчиво сказала Таня, — недалеко от нас. Костя, может, и мне пойти в магазин? Помочь тебе?

— Ну вот — опять! Это же цемент. Пыль от него. И тяжелый очень. Я две сетки взял. Килограммов десять куплю. Хватит пока… Тань, правда, иди домой. Тебя же мама на примерку ждет…

Так практически и начался ремонт в квартире на четвертом этаже в доме номер 36 по улице Димитрова. Даже раньше начался, чем предполагала Таня. Лишь выдавалась возможность, Костя тут же брался за дело: возился с раствором, шаркал мастерком по бетону, выносил тяжелые ведра. Анна Ивановна то и дело меняла у дверей мокрую тряпку — по лестнице, до первого этажа, уже виднелись седые следы от известки.

И успел немало. Под раковиной в кухне навел порядок, и в ванной комнате, а в туалете очищенные трубы выкрасил красной краской. Никого не спрашивал — сам так решил. Купил в магазине банку красной эмали и выкрасил.

Юльке красные трубы очень нравились. Поначалу только и знала, что в туалет бегала.

— Ты что так долго сидишь? — спросила под дверью Анна Ивановна.

— А я тут рисую. Здесь красиво.

Однако скоро ремонтные работы на четвертом этаже приостановились. Запас цемента кончился. Впрочем, все, что надо было замазать, Костя замазал. Дело не в цементе — работа бы нашлась — просто другие неотложные заботы как бы заслонили и отодвинули хлопоты по ремонту.

Приближался конец учебного года. Учителя дружно наседали: занимайтесь, повторяйте, закрепляйте материал. Контрольными замучили. И каждый учитель считал, что его предмет самый важный. Если бы выполнять все, что требовали, да еще прислушиваться к рекомендациям: дополнительно прочитать то и это, — бедным ученикам пришлось бы сидеть и ночами.

Даже отличница комсорг Таня Березкина в эти весенние теплые дни просиживала в библиотеке и дома по пять-шесть часов.

Кроме того, пугали экзаменами. И хотя, конечно, все понимали, что это совсем не те экзамены, что у десятиклассников на аттестат зрелости, но все равно не помнить о них было нельзя.

В общем, забот полон рот. Так и этого мало! Все чаще возникали разговоры — что дальше делать? Все чаще слышались — в их реальном, серьезном значении — слова: «техникум», «ПТУ». Для некоторых (как, например, для Кати Мелковой) проблемы — остаюсь в школе или поступаю в училище — не было. А другие пока не определились. Легко разве? Радио слушаешь — там интересно рассказывается об училищах, техникумах, лабораториях профессиональной ориентации, включишь телевизор — тоже много интересного узнаешь об этом. А если газету развернуть!.. Статьи, интервью, дискуссии. Вот в свежем номере местной газеты авторитетно утверждается, что лучший метод подготовки современного рабочего — обучение в профессионально-техническом училище. А на следующий день в центральной газете на живых примерах показывается: если с помощью базового предприятия хорошо и умно поставлено дело с подготовкой рабочих кадров в обычной школе, то можно обойтись и без ПТУ. Только родители попытаются вникнуть в суть — прибегают их дети и рассказывают, как сегодня приходил в школу молодой мастер из соседнего профтехучилища и доказывал, что лучшей профессии, чем строитель, нет на земле и быть не может. С них, мол, первопроходцев, все и начинается.

Вот и разберись! Голова идет кругом.

Правда, Костя хоть и вспоминал иногда директора типографии, но проблемой «что делать» себя не изводил. Раз пообещал отцу — все, какие разговоры! А Петр Семенович (Костя недавно приходил к нему вместе с матерью), между прочим, интересовался этим. Костя подтвердил: будет учиться в девятом.

Эта встреча с отцом обрадовала Костю. С ним ведь в самом деле интересно, когда трезвый. А тут сколько уже времени прошло — ни одной стопки. Лечение же! И смотрят строго, чтобы, не дай бог, не появилась откуда-нибудь бутылка. Костя, конечно, не спрашивал, трудно ли отец переносит такую продолжительную трезвую жизнь, но, похоже, нормально. Выбрит, глаза живые, всем интересуется. Костя предупредил маму, чтобы не говорила про ремонт, а та, видно, забыла: «Вот ремонт думаем сделать…»

— Не поднять тебе этого дела, — покачал головой Петр Семенович. — Обождите, вернусь вот.

— Время теплое упустим. Лето.

— Тоже верно… — вздохнул отец.

У Кости и вовсе хорошее впечатление осталось бы, да молодая женщина с седой прядью волос, тоже приходившая к мужу, по дороге к автобусу рассказывала: здесь-то они держатся, строгий режим, а домой вернутся — вот самая главная проверка.

— Мой второй раз уже сюда попадает, — горестно сказала она. — Три месяца всего и продержался. Один приглашает на сто граммов, другой подсмеивается, только, говорит, телеграфный столб не пьет… Ну, мой и сорвался. Просто и не знаю теперь, будет толк или опять впустую?..

Костя послушал ее, расстроился, но духом не упал. «Хоть бы каникулы скорей, — думал он, — сразу же займусь ремонтом…»

Глава тридцать первая

И вот экзамены благополучно прошли. Все, они — девятиклассники! Таня вообще отличница, но и Костя не подкачал — хорошо сдал.

До площади Героев Костя доехал девятым номером трамвая, соскочил с подножки и знакомой дорогой направился к типографии.

Шел он быстрым и уверенным шагом человека, который хорошо знает, куда и зачем идет. К директору. Вот так! Эта мысль пришла к нему в голову лишь вчера вечером. А сегодня идет! Да еще с утра. И не потому, что боится — вдруг раздумает, совсем не потому. Просто приятно чувствовать себя деловым человеком.

«Посмотрела бы Таня сейчас на меня, — подумал Костя, — точно сказала бы: «Деловой человек!» Вот так, командир мой хороший, не все тебе впереди ходить!»

Костя с размаху перепрыгнул через все квадраты нарисованных на тротуаре классиков и похвалил себя: «Трехметровый прыжок делового человека!»

«Деловой человек» чувствовал себя довольно уверенно и в тот момент, когда очутился напротив двери директорского кабинета. Он бы и в дверь вошел, но седенькая секретарша, сидевшая за столом у печатной машинки, вовремя остановила его:

— Вы к Василию Васильичу? Придется обождать. У него совещание.

Перед совещанием Костя все же спасовал.

— По вопросу работы?

— Да, — ответил Костя, удивившись тому, что секретарша сразу догадалась. Наверно, многие приходят. Вдруг не возьмут?

— Вы посидите. Это недолго.

Костя опустился на стул, обвел взглядом длинный стенд с книгами («Наверно, здесь печатали», — отметил про себя) и подумал: «Если бы работы не было, сразу бы сказала. Добрая старушка».

Секретарша быстро стучала на машинке, а Костя сидел и ждал. Ожидание у дверей кабинета всегда расслабляет волю — и появляются какие-то сомнения.

«Может, я напрасно ничего не сказал Тане?.. — подумал Костя. — Позвонить бы ей сегодня… Хотя нет, правильно! Она, что ли, всегда советуется? Прибежит, все — уже решила!» А вспомнив вчерашний разговор в магазине, окончательно утвердился: все правильно!

Вчера он собрался в хозяйственный магазин. И Таня с ним пошла. На прилавках там столько было всяких товаров, а чего нужно — нет! Свешиваются обои — синие цветочки, а цена — выговорить страшно! Югославские. Никаких денег не хватит обклеить две комнаты. А наших, отечественных обоев (у них, говорят, и рисунок веселей, и стоят в десять раз дешевле) в продаже, конечно, нет. Бывают они редко, а расхватывают в один момент.

— Сколько там рулонов в проектном задании у нас значится? — спросила Таня.

— Это зачем тебе? — спросил Костя, хотя ответить на вопрос мог бы и не заглядывая в бумажку.

— Обои же.

— Тань, а цену ты не видишь? — спросил он, думая, что, может, и правда, не разглядела бирки с указанной ценой.

— Зато они моющиеся. Удобно. А цена… Ну что ж…

Костя больше и говорить об этом не захотел, скорей потащил ее от прилавка. А потом, и дома тоже, все вспоминал ее слова. Что же она хотела сказать? Неужели снова какой-нибудь подарок придумывают? От бабушки да еще и от дедушки! Нет уж! Хватит «слоновой кости»! До сих пор стыдно вспоминать!

Вот после этого, вчера вечером, он и решил идти работать в типографию. А с ремонтом успеет — каникулы только начались. Точно, надо поработать. Не откладывая. Кстати, не только он собирается работать. Курочкин вообще хочет куда-то на стройку податься, в бригаду бетонщиков. Говорит, для общего физического развития полезно. Или просто побольше заработать надеется? Три девчонки договорились на телеграфе работать — телеграммы разносить. Да и сама Таня рассказывала, будто в райкоме комсомола ее рекомендуют пионервожатой в городской лагерь.

Все правильно: трудовой семестр.

Возможно, кое-кому главное — справка, печать, а ему, Гудину, очень бы даже пригодились какие-то деньги. На мамины не сильно приходится рассчитывать. Юльке пальто да школьную форму покупала, и то навздыхалась. А тут — ремонт. Обои, клей, краски, олифа… Наберется!.. И еще здорово верил Костя Валере с его золотыми руками. Если купить новую телевизионную трубку, то, может, и вылечит их инвалида. Ведь хорошо когда-то показывал. А трубка… Есть они в магазине, пожалуйста, лежат, только денежки выкладывай.

«Не податься ли вместе с Курочкиным к бетонщикам?..» — подумал Костя.

А в это время из двери стали выходить люди, и через минуту седенькая секретарша сказала Косте:

— Заходите, молодой человек. Василий Васильевич освободился.

Насчет работы Костя волновался напрасно. Василий Васильевич, такой же деловой и серьезный, каким показался Косте и в тот раз, даже не дослушал его:

— С удовольствием возьму. Хотя бы на упаковку. Работа несложная. Тут, пожалуй, применение роботов, как предлагал ваш товарищ, действительно было бы экономически целесообразно. Но… — директор шутливо взглянул за окно, — двадцать первый век еще в пути. Так что пока, к сожалению, приходится растрачивать силу и ловкость таких вот симпатичных ребят. Ну, согласны на упаковку?

— Вместо робота, значит? — улыбнулся Костя. — Ладно, на месяц согласен.

— Работать по шесть часов. Устраивает? Или побольше хотели? Трудовое законодательство не разрешает.

— Нет, шесть часов как раз. У меня еще и другая работа.

— Смотрите! Какой народ пошел! А говорят: тунеядцев много. Что же у вас за работа, если не секрет?

— Ремонт у себя в квартире делаю.

— Ого-го! — удивился Василий Васильевич. — Это две смены получится. Не много ли? Впрочем, что ж, сам в четырнадцать лет у станка стоял. По двенадцать часов работали, без выходных. Война шла.

Глава тридцать вторая

Портрет в вишневой рамке висел напротив Таниной тахты. Просыпаясь утром, Таня иной раз мысленно говорила: «Здравствуй, папа!» И он каждый раз, глядя на нее спокойно и внимательно, словно бы отвечал: «Здравствуй, моя дочь». Ни «Танечка», ни «Танюша», всегда — «дочь» и всегда «моя». Слова эти можно произносить с любой интонацией. Но для Тани они звучали очень ласково. Может быть, оттого, что за серьезностью его взгляда она угадывала улыбку.

И сегодня, открыв глаза, она поздоровалась, но отец, ей показалось, с ответом замешкался. И главное, она не почувствовала его готовности улыбнуться.

Таня поняла: это после вчерашнего.

Вчера она долго рассказывала Дмитрию Кирилловичу о ребятишках своего отряда (уже полторы недели работала пионервожатой в городском лагере). И смешное было, и грустное. Недавно Миша возмутил ее. Десять лет мальчишке. Жесток и жаден. Когда уронил конфету, а девочка случайно наступила, то он ударил ее ногой и разбил коленку. И Дмитрий Кириллович возмутился. Принялся строить догадки, почему в мальчишке такая жестокость, стал вспоминать эпизоды из своего детства. Тане было так интересно и самой рассказывать, и слушать отчима, что пора было спать ложиться, а ей не хотелось уходить.

Дмитрий Кириллович прошел в ее комнату, чтобы открыть форточку (ее сильно, заклинивало в раме), и Таня, посмотрев на снимок отца, висевший на стене, вдруг сказала:

— Простите, а как вы относитесь к моему отцу?

Градов тоже посмотрел на снимок, удивился ее вопросу и честно ответил, что относится хорошо, вполне хорошо.

— А вы знаете, как он погиб?

— Я все знаю о нем.

— Все-все?.. И о письмах его знаете? К маме.

— Мама мне говорила.

— И что он маму очень сильно любил?

— Знаю.

— Тогда вы не должны к нему хорошо относиться, — сказала Таня.

— Почему же?

— Мужчины ведь ревнивы. Это я из книг, конечно, знаю, — добавила она.

— Но его же, Сергея Сергеевича, нет.

— Это не имеет значения.

Дмитрий Кириллович подержался за бороду и в задумчивости сказал:

— Я думаю, ты не совсем права… Хотя, естественно, все это сложно… Ложись, Таня, спокойной ночи.

Таня и сама не понимала, почему спросила Дмитрия Кирилловича об отце. Может, это была последняя попытка сохранить верность отцу? В ее сердце жил до этого только один отец, который погиб в экспедиции, который смотрел на нее из вишневой рамки на стене. А теперь (как это странно!) и другого человека — отчима — готово было впустить ее сердце. Раньше его там не было. Находясь рядом, за стенкой, за одним обеденным столом, Дмитрий Кириллович оставался ей чужим. Теперь все изменилось.

И вот этот ее последний вопрос, как последняя защита… Может быть, Градов ненавидит ее отца? Тогда бы и она, возможно, нашла силы ответить тем же. Однако, нет, не похоже. Говорил искренне.

Не потому ли сейчас, утром, отец и замешкался с ответом?

А потом Таня встала, оделась и побежала в свой лагерь, чтобы снова разгадывать злого Мишку, чему-то радоваться, из-за чего-то печалиться — жить тем, что открывает жизнь ее участливому сердцу.

В лагерных хлопотах Таня о Косте не вспоминала. Лишь возвращаясь домой, с удивлением думала: прошел длинный-предлинный день! А как же там у него, рабочего человека?

Решение Кости работать в типографии не очень удивило Таню. Она уже понимала и видела, что внешняя медлительность Кости, то, что он не всегда и не вдруг загорается идеей, — это не главное в его характере. Сильная воля и целеустремленность — вот его суть. Какая-то даже одержимость, чего, может, иной раз недостает и самой Тане.

А в самой себе Таня с удивлением обнаружила странное, как ей показалось, и обидное чувство. Оно родилось из подозрительной мысли: а почему в типографию? Конечно, они были там на экскурсии, им говорили, что не хватает рабочих рук, но все же, почему именно туда, в типографию? Рабочих рук везде не хватает. Но потом она устыдилась своих вопросов. Это что, уж не древняя ли старушка — ревность в ней заговорила?.. Да, видно, она самая, вечная и живучая, потому что однажды Таня, ругая и кляня себя, все-таки не смогла устоять перед искушением и спросила:

— Ну, а как, весело у вас на работе?

— О, смех и песни. Правда, некоторые девчонки даже песни поют. Как затянут разом. Хорошо выходит. Я и сам пробовал потихоньку, да некогда особенно веселиться и гулять по цеху. Работа!

— Ну… а как Тамара?

— Тамара?.. Какая?

— В переплетном цехе… Помнишь, — Таня искусственно улыбнулась, — Петю Курочкина собиралась к себе забрать. И Клава еще, с косами…

Понял Костя или не понял, почему она спросила о веселых и языкастых девчатах из переплетного, но сказал то, что и хотелось узнать Тане:

— Тамара-то, я думал, из школы только пришла, а у нее — дочка, два года. Муж шофером работает.

— Вот бы не подумала! — воскликнула Таня. — Выглядит, как девчонка.

— А за Клавой каждый день приезжает парень на мотоцикле. Студент. Правда, я только слыхал, а сам не видел. Ухожу-то раньше.

— Ну и ну! — уже совсем радостно удивилась Таня. — Мало им! Еще Курочкина отдайте! Молодец Люба, — Таня засмеялась, — не отдала!.. Да, Люба мне вчера звонила. Знаешь, куда ходит, как она выразилась, на практику? В парикмахерскую. У нее там тетя работает.

— А Курочкин в бригаду бетонщиков подался. Может, и мне бы надо… На упаковке, видно, много не заработаешь. — И чтобы Таня поняла его слова правильно, Костя поспешил сказать про новую трубку для телевизора… — Ну и ремонт же, — добавил после паузы, — как без денег?.. Шпаклевку я купил. Цемента еще принес. Три выключателя купил, один так совсем развалился, пришлось заменить.

— А клей обойный? — напомнила Таня.

— Клея навалом. Не проблема. Никак не решу, каким цветом полы красить. Мама белые не хочет. Говорит, как в больнице…

— Может быть, в зеленый? А что, красиво будет. Ведь зеленый цвет у изумруда. «У вас какие полы?» — спросят. А ты отвечаешь: «Изумрудные».

— Фантазерка! — улыбнулся Костя. Он хотел сказать, что у них и так зеленая дорожка лежит, но вспомнил темное пятно от вина, и промолчал. А Таня вроде не к месту полюбопытствовала:

— Ты и правда поешь на работе?

— Ну, что за песня! Так, себе под нос.

— А дома поешь?

— Бывает. Даже люблю. Про барабан. Николай Гнатюк исполняет. «На безымянной высоте» нравится.

— Интересно…

— А в цехе — баловство. И правда, некогда. Везут, везут книжки. Пакуем, пакуем. Даже непонятно, куда деваются? В книжных магазинах, когда ни посмотришь, пусто.

— Интересно, — снова повторила Таня.

А через неделю запыхавшаяся Таня (по лестнице поднималась бегом) ворвалась к Косте и, не сказав «здравствуй», подняла вверх ладошку:

— Видишь?

— Рука, — улыбнулся Костя. — Маленькая. — И посмотрел на свою, немного запачканную чем-то зеленым. — У меня в третьем классе такая была.

— Да нет, где большой палец!

— Где большой палец? Не вижу. — У Кости было веселое настроение. — Ах, это большой палец! Да он меньше моего мизинца…

— Костя, номер видишь?

— Двадцать четыре. Это что?

— А то, что снимай фартук и мой руки! В хозтовары бежим.

— Погоди, — опешил Костя. — Зачем бежать? Краску на пол я купил. Смотри! — Он продемонстрировал свои испачканные руки. — Изумрудная. Продавщица сказала, что очень хорошая, а сохнет всего восемнадцать часов. Идем на кухню, посмотришь…

— Костя, ты молодец! Только фартук все-таки снимай. Это очередь — двадцать четвертая. Завтра утром обои будут продавать. А сейчас надо отметиться…

Подробности Костя узнал по дороге. Бабушка Тани ходила сегодня в дом политпросвещения, там лектор-международник рассказывал о поездке на Ближний Восток. (Татьяне Сергеевне до сих пор присылают уведомления, когда ожидается какая-либо интересная лекция.) Возвращаясь, бабушка и увидела толпу у магазина — шла запись на обои. Хорошо, что она вовремя подошла, — близкая очередь досталась, а то могло бы и не хватить. Потому что лето, все ремонт делают. Обои, говорят, привезли чудесные, разных цветов.

Информация Тани была неполной. Не сказала о том, что Татьяна Сергеевна совсем не случайно оказалась у хозяйственного магазина. Сделала изрядный крюк, чтобы попасть туда. Впрочем, этих подробностей Таня и сама не знала.

У магазина они подтвердили свою очередь женщине в зеленом платочке, и Костя пошел проводить Таню.

Вечер еще не наступил. Откуда-то, наверное из городского сада, доносились звуки эстрадного оркестра. Во дворах было непривычно тихо. Ребята разъехались по лагерям, к морю, в деревни к бабушкам. А остальные, наверное, уселись у телевизоров смотреть по второй программе «Спокойной ночи, малыши».

Солнце, светившее днем, спряталось за тучами, подул ветерок, ясно донося густой, сладковатый запах липы.

— Не холодно? — спросил Костя, поглядев на Танины открытые до плеч руки.

— Нет, — покачала головой Таня, а сама поежилась. Потом едва заметно улыбнулась: — А помнишь, зимой к школе шли, ты меня вел под руку.

— Не я, — смутился Костя. — Это ты меня вела… Нет, тебе холодно. Чего же я… — Он быстро снял с себя куртку и накинул ей на плечи.

А Таня ожидала, что возьмет ее под руку. Так хотелось этого! Сейчас же на плечах, закрывая руки, лежала его курточка. На миг сделалось обидно. Но лишь на миг. В следующую секунду вдруг радостно подумалось: как хорошо, что не взял. Вот Олег сразу бы воспользовался. И наговорил бы комплиментов, играл бы голосом, нашептывал на ухо… Хищный, льстивый, неискренний.

Какие они разные — Олег и Костя! Олег — сплошная броскость: в словах, в одежде, в свободных движениях. А Костя — будто весь в себе, скован, немногословен, даже робкий. Но это раньше таким казался Тане. Теперь знала его и находчивым, и добрым, и смелым, и беззащитным.

— Какая теплая у тебя курточка. Спасибо… — Девочка благодарно взглянула на Костю. — Я не рассказывала тебе. У меня какие-то новые отношения сложились с отчимом…

Костя слушал с большим интересом.

— Так это же хорошо. Очень. Я рад за тебя… Только почему тон у тебя такой грустный?

Пришлось поделиться и тем, сложным, и для самой еще мало понятным, что, однако, тревожило и печалило.

Костя слушал, не перебивал. Потом долго молчал. Уже недалеко от ее дома сказал наконец, как бы взвешивая каждое свое слово:

— Таня, ты так не переживай. Не надо. Правда. У тебя же сердце доброе, я знаю. И большое. В нем и на двоих должно хватить места.

— Спасибо, — шепнула она благодарно и сняла курточку. — Как жалко, что завтра не смогу быть с тобой в магазине. Соревнования между отрядами проводим. Я ответственная…

— Да о чем говорить! И сам справлюсь. Все будет нормально.

— Обои веселые покупай. К зеленому полу, понимаешь?..

— Не волнуйся, самые лучшие выберу…

И все же, стоя в кабине лифта, бегущего вверх, Таня ругала себя: «Ах, как же не догадалась попросить бабушку, чтобы помогла выбрать!..»

Таня считала, что кого-кого, а бабушку свою она знает, как саму себя. Оказалось, нет. Тревожилась, что не попросила выбрать обои, а Костя пришел утром в магазин, смотрит: Татьяна Сергеевна в очереди. Увидела его, заулыбалась:

— Побоялась, вдруг, думаю, не пустят, не признают в очереди. Смотри, народу-то собралось! Да, все хотят в красивых квартирах жить. Время такое.

— Очень грамотно рассуждаете, гражданка! — сказал высокий мужчина пенсионного возраста, стоявший впереди Татьяны Сергеевны. — Вот сын у меня. Прошлым летом машину купил, месяц назад в новую трехкомнатную квартиру вселился. Завод дал. Все удобства. Живи. А ему — не те обои. Отчего? Из капризу? Не-ет. Уровень вырос, запросы! Правильно, гражданка, заметили: время такое…

Много всяких разговоров наслушался Костя, пока не оказались они с Татьяной Сергеевной у заветного прилавка. Обои заранее присмотрели, двух расцветок. Кремовые, с золотистыми узорами, и сиреневые — по всему полю фигурные подсвечники с четырьмя белыми свечами.

И тот пенсионер для своего сына взял такие же, сиреневые. «Значит, правильно я выбрал. Хорошие», — подумал Костя.

У кассы Татьяна Сергеевна спросила:

— Денег хватит?

— Конечно! — Костя поспешно вытащил кошелек. — Мама зарплату получила.

Пришлось бы одному тащить обои — десять раз вспотел бы. От помощи Татьяны Сергеевны отказываться Костя не стал. До его дома на улице Димитрова троллейбус домчал их так быстро, что Костя и не заметил, все на ровненькие рулоны обоев посматривал.

В квартире Гудиных Татьяна Сергеевна еще не была. Она вытерла о мокрую тряпку ноги и, чтобы лучше все рассмотреть, надела очки.

— О-о, — удивленно протянула она, — да у тебя тут полным ходом идет дело! Вовремя купили обои! Теперь побелку сделать. Старые газеты найдутся?

— Есть в кладовке газеты, — обрадованно сказал Костя и подумал: как здорово, что в макулатуру их не отдали!

— А пылесос?

— Пылесоса нет.

— Ничего, найдем… Ты уж, Костя, не обижайся, а Сергея Егоровича я все-таки приведу сюда в качестве консультанта. Не возражаешь?

Пока Костя собирался с ответом, Татьяна Сергеевна сказала:

— Конечно, не возражаешь. Сергей Егорович великий спец по этой части. Ну, ты сейчас на работу, наверно?

— Да, — будто извиняясь за то, что вынужден уходить, кивнул Костя. — Видите, на сколько опоздал. Вечером буду отрабатывать.

Глава тридцать третья

На свои первые заработанные в жизни деньги (расписался в ведомости за тридцать рублей в счет аванса) Костя купил Юльке шелковые ленты в косы, а матери белый кружевной воротник. Воротник ему очень понравился, какая-то женщина покупала, приложила себе на шею, так сразу лет на десять моложе сделалась.

Юлька обрадовалась и прыгала от радости, а мама смахнула со щеки слезу. Только и сказала:

— Спасибо, милый.

А Тане купил цветы. Мог бы, конечно, и не тратиться — на территории типографии росло много красивых цветов на газонах, кое-кто потихоньку и рвал. Но раз получил аванс — вот они, новенькие бумажки, хрустят в кармане, то почему бы не купить? Тем паче, лето — цветы в каждом киоске, и цены копеечные.

Букетик гвоздик Таня прижала к груди и тут же, сама того не сознавая, привстала на цыпочки, щекой коснулась его щеки.

— Это первые, — сказала она.

— Что первые?.. — совсем растерявшись от ее неожиданной нежности, спросил Костя.

— Цветы. Я всегда сама дарила — бабушке, маме, учителям. А эти — мне. Первые.

— Не обижайся, — сказал он, испытывая неловкость от того, что его неказистый букетик вызвал у Тани столько радости. — Это ведь не день рождения… Просто аванс получил.

— Поздравляю! Тоже ведь первый, правда?

— Конечно.

— А у тебя когда день рождения?

— Уже был. В апреле.

— И молчал! Ну, Костя!.. Ну, заяц, погоди! — Она так строго погрозила пальцем, что Костя рассмеялся.

— А у тебя когда?

— Дудки! Не узнаешь! В глубокой тайне буду хранить…

— Ну, а все-таки, когда?

— Сказала, что не скажу, и не скажу. И не спрашивай!

— Так ведь все равно узнаю, — улыбнулся Костя.

Разговор этот был около трех недель тому назад, а теперь Костя получил окончательный расчет — условленный месяц работы в типографии истек. Ему предлагали еще остаться (работой его были довольны), но Костя отказался. И ремонтом пора было уже по-настоящему заниматься, и главное, очень некстати заболела мама. Болезнь всегда некстати, а сейчас…

Анна Ивановна так и сказала:

— Некогда мне болеть да разлеживаться.

Но дело оказалось серьезное — воспаление легких, надо было ложиться в больницу. Это сказала врач, приехавшая по вызову на дом.

— Никуда ложиться не поеду, — объявила вечером Анна Ивановна. — Вот уж ремонт отмучаем, тогда погляжу.

А Костя (недаром отец ему сказал: «остаешься за хозяина», и он, особенно в последнее время, действительно чувствовал себя хозяином, ответственным за все, что происходит в доме), Костя на эти слова матери ответил решительно:

— Лечиться будешь. Велела врач ложиться, значит, ложись.

— Костя, да как же…

— Все, мама, — оборвал он. — Ты, больная, еще с ремонтом будешь возиться! Что я отцу потом скажу?.. С ремонтом как-нибудь справлюсь. Валера поможет. Дедушка Тани обещал прийти. Покажет, как и что.

— А Юля? Ты подумал?

— Что Юля! Не грудной ребенок. В школу первого сентября пойдет.

— Ложись, мама, — не по-детски серьезно вздохнула Юлька. — Полежишь — и здоровая будешь.

На другой день Анне Ивановне стало хуже, и она поняла, что больницы не избежать.

— Хоть навещайте меня, — сказала она, вытирая слезы.

Юлька тоже заплакала, а Костя сдержался, проглотил твердый комок, стоявший в горле.

— Обязательно, мама. Ты не волнуйся, главное. На меня положись, все будет нормально.

Погоревали, когда остались одни в пустой, неуютной квартире, да что пользы — сидеть сложа руки.

Так сидеть, и вода в чайнике не согреется. Надо что-то делать. И с ремонтом надо кончать. Вон, целый угол заставлен — краски в банках, рулоны обоев, олифа, ведро мела…

Узнав о несчастье, Татьяна Сергеевна тотчас отправилась на квартиру Кости, снова оглядела все, посадила Юльку себе на колени и таким тоном, что возражать было бы просто бессмысленно, объявила: Юлю заберет на это время к себе, а Сергея Егоровича завтра же пришлет сюда для консультации.

Костя заснул только в первом часу ночи. Перед этим долго ворочался, прислушивался к тишине пустой квартиры (Юлька, к его удивлению, безропотно согласилась пойти к «бабе Тане»), тревожно думал, как пойдет лечение у матери. И о ремонте думал, даже вставал и зажигал свет, с беспокойством глядел на громоздившиеся в углу с таким трудом приобретенные дефицитные материалы. «Да, — вздыхал он, — без помощи не обойтись… Интересно, придет ли завтра Сергей Егорович?..»

Костя только и успел умыться, а волосы были еще не причесаны, когда услышал звонок. Неужели дедушка? Или опять с обменом? Неделю назад заходила какая-то дама с зонтиком, но заглянула из передней в комнату и дальше не пошла.

Однако, нет, на квартиру по улице Димитрова обменщики, видимо, окончательно махнули рукой. К раннему звонку никакого отношения они не имели. На лестничной площадке стояли двое — Таня и «консультант» Сергей Егорович.

— Вот это работничек! — чуть не прыснула в кулак Таня. — Прическа-модерн «Не подходи, кусаюсь!». Еще не проснулся?

Сама Таня была как девочка с витрины — гольф, зеленая юбочка, концы пионерского галстука на белой блузке — без морщинки. Поставила знакомую Косте сумку и заторопилась:

— Деда привела, а у нас сейчас торжественная линейка… Что нового у мамы?

— Еще не знаю, — приглаживая рукой волосы, сказал Костя.

— Деда слушайся. Что скажет, все выполняй. Он строгий, но все знает. Мы с Юлей вместе на диване спали. Ну, пионерский привет, вечером забегу!

И только тогда, когда за ней захлопнулась дверь, Костя по-настоящему разглядел Сергея Егоровича, который уже прошел вперед и, стоя посреди комнаты, словно генерал перед наступлением, оглядывал место будущего сражения. Лишь погонов со звездами не хватало. Зато у ног возвышалось «мощное оружие» — коробка с крупными буквами: «Ракета-2».

Сергей Егорович прошел и во вторую комнату. Там постоял.

— Надо с этой начинать, — обернувшись к хозяину квартиры, громким голосом сказал он. — Завтракал?

Костя поспешно кивнул, хотя крошки во рту еще не держал, даже чайник на плиту не успел поставить.

— Тогда чего ж, — скомандовал «консультант», — вещи — в большую комнату, на пол газеты, и готовить потолок… Сначала шкаф вынесем.

Костя растерялся, стоял, хлопал глазами. Почему «вынесем»? И дедушка собирается выносить? Прямо сейчас?.. А Татьяна Сергеевна говорила, что только консультировать придет. И нельзя ему — старый, шестьдесят шесть лет… Надо как-то объяснить.

— Сергей Егорович! — помня, что тот плохо слышит, громко сказал Костя. — Вам нельзя. Вы мне говорите, а я сам буду тащить.

— Дураки таскают! — усмехнулся дед и достал из сумки пластиковые крышки от банок. Еще достал молоток и несколько чурбаков. — Гляди, как делается.

Через три минуты Костя оказался свидетелем удивительного зрелища. Сложив чурбаки, Сергей Егорович подсунул ручку молотка под край шкафа и легко приподнял его. А под ножки подсунул крышки. То же проделал с другой стороны шкафа. Теперь четыре его ножки стояли, будто на блюдцах.

— Поехали, — сказал дедушка и, растопырив два пальца, уперся ими в бок шкафа. И тот вместе с мамиными платьями, кофтами, костюмами отца и всем, что было внутри, не спеша поехал к двери.

Костя открыл рот. Вот это да! Он кинулся в большую комнату, принялся освобождать место у стены, и, когда убрал последний стул, шкаф уже стоял рядом. На конечную позицию его определил сам Костя. Верно: совсем легко. Юлька бы справилась!

И в Косте все запело, загорелось. Да с таким консультантом он… то есть они, да все они сделают! Прямо сегодня сделают!

Сергей Егорович поглядел на него, ухмыльнулся:

— Дальше поехали?

— Конечно!

И Костя снова принялся сдвигать стулья, ковровую дорожку, горшок с фикусом, банки, ведро с мелом…

— Не суетись, — сказал Сергей Егорович. — Места хватит.

Действительно: через полчаса все вещи, какие стояли в малой комнате, перекочевали в большую, а места было еще достаточно.

— А дальше? — с удивлением оглядывая непривычно пустую комнату, спросил Костя.

Может, Сергей Егорович и не расслышал его, но понял:

— Газеты стели! Не жалей.

Ну, это разве работа! Хоть в пять слоев настелет!

Однако потом началась работа. Еще какая работа! Надо было железным скребком удалить с потолка старую потемневшую побелку. С потолка! А где он? Вверху. В том-то и дело. Уже через пять минут руки становились тяжелыми, будто каменными. Скребок вот-вот вывалится из пальцев. Мел попадает и на лицо. По спине течет противный пот. Как бы мог Костя справиться с работой?.. Спасибо консультанту, поглядел тот на его мучения, взял скребок и накрепко привязал ручку к длинной палке от щетки.

Повеселел Костя. Стоит на отдалении, скребком на палке возит. Не трудно. И руки не так болят. А Сергей Егорович новую рационализацию придумал: потолок мокрым веником смачивать. Совсем хорошая пошла жизнь!

В общем, не так долго и возились.

— Будет, — подал команду дед. Еще сам немного подчистил и сказал: — Теперь белить.

В сумке, что принесла Таня, нашлась и марля, и ситечко, и банка с распылителем, и даже рабочая одежда там была, в которую Сергей Егорович переоделся, пока усердный хозяин стелил газеты.

Нравилось работать Косте. Все сам хотел сделать — и мел просеять, и размешать его в кастрюле с водой, и процедить сквозь марлю. Он все и делал. Сергей Егорович, как и положено консультанту, лишь подсказывал. Управились наконец с раствором, тогда понадобилось и «грозное оружие». Заправил Сергей Егорович банку в металлическую трубку на конце шланга, нажал включение — загудела машина!..

Когда Таня в седьмом часу пришла к рабочим людям, то побеленный потолок уже высох и был светел, чист, как первый снежок. Зато стены… смотреть было страшно.

— Специально ободрали, — со знанием дела объяснил Костя. — Обои лучше держаться будут. Подсохнет, и можно клеить.

— Уже и клеить? — поразилась Таня. — А я ведь тоже хотела помогать. Интересно! Так мне и не достанется ничего.

— Быстро, да? — радостно сказал Костя, но тут же опечалился: — Еще бы поработал, но надо в больницу.

— Не надо, — сказала Таня. — Я только оттуда и маму твою видела. Она сказала, что её колют пенициллином шесть раз в день, и она чувствует себя уже чуть лучше. А колоть будут десять дней. Привет передавала. Сказала, чтобы не беспокоился.

— Спасибо, — сказал Костя. — А я хотел бежать.

— Нет, правда, — расстроенно сказала Таня. — Вы так тут трудитесь, что я и не успею. Мне еще три дня работать в лагере.

Сергей Егорович, сидевший в кухне за чаем, невпопад сказал:

— Обои кусок к куску подобрать — это не тяп-ляп. Рисунок чтобы совпадал.

— Дедушка, — пройдя на кухню, спросила Таня, — мне хватит поработать?

— Еще достанет. Работы под завязку. Чай пить не будешь? Добрый чай Константин заварил.

— Некогда, дедушка. И тебе пора домой. Завтра придешь?

— Как же, надо. С ним хорошо работать, — кивнул он на Костю. — Понятливый. Да и сам немного размялся. Вот радикулит-то чем надо лечить.

Глава тридцать четвертая

Велик ли трехдневный срок? Смотря для чего. Двенадцатиэтажный дом бригаде строителей, даже с мощными кранами и машинами, возвести невозможно. А бригаде из двух человек — пенсионера и девятиклассника — оказалось достаточно, чтобы отремонтировать двенадцатиметровую комнату. Белый потолок, зеленый пол, как первая, молодая травка на лугу, кремовые, с золотом обои!

Когда пол окончательно просох и Костя на цыпочках вошел в комнату, сердце его так билось, что сняли бы в ту минуту кардиограмму — доктора всполошились бы. А в глазах были восторг, удивление, и каждый без труда прочитал бы в них гордость: это все сделал он сам, своими руками! Конечно, и дедушка Сергей Егорович помогал… Хотя нет, кто кому помогал, вопрос не совсем ясный. Например, обрезать острым, как бритва, сапожным ножом кромку в рулоне обоев Сергей Егорович так и не доверил Косте. И каждое намазанное клеем длинное полотнище обоев лично сам, стоя на двух стульях, осторожно прикладывал к стене, долго вымерял и, наконец, прижимал и разглаживал сверху тряпкой. Костя лишь зорко смотрел, чтоб из-под края не выползла капля клея, которую он тут же тряпочкой, как слезу, бережно вытирал — никаких следов не должно оставаться.

А вот клей на обои широкой кистью намазывал не Сергей Егорович. Тут Костя твердо знал: это его работа, и очень старался — клей размазывал ровным слоем, не густо и по всему, без всяких пропусков, полотнищу.

Вот и определи, кто кому помогал? Да и в этом разве дело? Вместе работали.

До чего же красива стала комната! Осталось двери, раму и подоконник «слоновой костью» выкрасить.

А на эту интересную работу как раз и поспела Таня, только что сложившая высокие полномочия лагерной пионервожатой. Она выглядела настоящим маляром из девичьей бригады на стройке. Рыженький комбинезон с узкими брючками (это уж бабушка ей купила — не Ольга Борисовна), в руках кисть, русые волосы упрятаны под платочек, а на подбородке и кончике маленького носа — белые пятнышки, потому что, как осторожно ни работай, а без пятнышка краски обойтись почему-то совершенно невозможно! Таня и сама удивлялась: еще на газеты, предусмотрительно постеленные на чистый, зеленый пол, кажется, ни капельки не сорвалось с кисти, а нос — даже собственный глаз это видит — уже с белой отметинкой.

Но так только кажется, что водить кистью — одно удовольствие. На десять минут, правильно! А потом — это утомительная работа. И Таня нисколько не возражала, когда в ту же банку с краской тихонько погружалась и другая кисть. Наоборот, интересней намного: она красит левую раму, а Костя — правую. И будто говорит: поглядим, у кого получится ровней да красивей, кто не измажет стекла!

Они и дверь красили вместе. Как раз на середине кисти их сошлись, и ощущение радости, что все получается, что за окном хорошая погода, что дедушка доволен их работой, это ощущение радости, которое, может быть, называется и самим счастьем, было у Кости и Тани созвучное, общее, как и их общая работа.

А вот сама работа, само Танино участие в ней подверглись серьезной угрозе. Ольга Борисовна перед гастрольной поездкой театра в Днепропетровск получила возможность недели две отдохнуть. Решили ехать, как и обещала Тане, к Черному морю, покупаться. Мама решила, а Таня? Уезжать в разгар работы, бросать дело, Костю, Юлю, продолжавшую жить у бабушки?..

И она уперлась: прекрасно Черное море, люблю его, а ехать — нет!

Ольга Борисовна сначала не очень и поверила, будто дочь говорит всерьез, а когда поняла, что та непреклонна, не уступит, разнервничалась необычайно и, чего никогда не бывало с ней, даже расплакалась.

Наверно, Ольга Борисовна наговорила бы много лишнего, во всем обвинила бы бабушку с ее «негативным и разлагающим влиянием на дочь», наверное, Таня долго бы не могла простить ей этих злых и несправедливых слов, но… Как все-таки хорошо, что у Тани и Дмитрия Кирилловича сложились новые, дружеские отношения! Раньше наверняка отмолчался бы, ушел в свой кабинет, к своим книгам по искусству, к эскизам, всевозможным вариантам и копиям своих скульптурных работ, стоявшим на длинных полочках. А сейчас не ушел. Сел рядом с женой, обнял за плечи и мягко, но в то же время и настойчиво стал внушать ей, что Тане в самом деле сейчас ехать нельзя, одной Татьяне Сергеевне с маленькой девочкой управиться будет тяжело. А не взять девочку она не могла, потому что мать ее оказалась в больнице. Он и другие приводил доводы, а под конец сказал:

— Таня ведь у нас взрослый человек, пятнадцатого октября исполнится пятнадцать. Целых пятнадцать. Девушка. Пусть решает сама, как ей поступать. Плохого не сделает. В общем-то, Оля, ты воспитала хорошего человека.

Последнее утверждение Дмитрия Кирилловича Таня могла бы оспорить (считала: если и есть что хорошего в ней, то это все же, наверное, заслуга бабушки). Но Таня, конечно, не сказала об этом. Она была очень благодарна отчиму за помощь.

И Ольга Борисовна перестала плакать, быстренько вытерла под глазами платочком и посмотрелась в зеркало.

— Хорошо, оставайся, — сказала она и повернулась к мужу. — Тогда, может быть, в Прибалтику поедем? Давно не была в Риге…

— Если народ хочет… — улыбнулся в бороду Градов. — Поедем в Прибалтику. Ты на выставке чертей не была в Каунасе?.. Любопытно…

Так и не распалась ремонтная бригада.

Более того, пополнилась. Как-то на улице Таня встретила Петю Курочкина. В первую секунду даже не узнала: шел в белой кепочке с длинным козырьком. Только подумала: «Ну и верзила! Ну и шапочка! — И тут же присела от смеха. — Это же Петушок!»

Петя баском объяснил:

— Бетон так вытянул. Месяц вкалывал. Ну и «морковка»! На пять сантиметров прибавил.

— А если так лет до двадцати вверх стремиться?

— Никакой девчонки, думаешь, не найду? — Петя, видно, поднахватался в бригаде. Смелый стал в разговорах.

— Говорят, в Америке есть одна, — в тон ему засмеялась Таня. — Два с половиной метра!

— Учту, спишемся! — тряхнув рыжими кудрями, которые никак не умещались под шапочкой, пообещал Петя.

— А ты отчего такой веселый?

— Пирожные любишь? Хочешь, пять штук куплю!.. Деньжищ! — Петя хлопнул себя по карману.

— На бетоне? — спросила Таня.

— Но работка еще та! Руки отваливаются! Ради общего физического развития пошел. А ты думаешь, из-за них? — Он снова показал на карман. — А все-таки, чего купить, чем благосклонность дамы заслужить?

— О, каким стилем! — засмеялась Таня. — Значит, бетон поэзии не мешает. Мог бы еще месяц поработать.

— Пока хватит. Вдруг — еще на пять сантиметров…

— Все-таки боишься?

— А ты думала! Что делать, если не понравлюсь американке?

Так, с веселым трепом, дошли до угла улицы. Тане сворачивать было направо.

— А то могу предложить работенку в одной строительной бригаде…

— Много платят?

— Да такому мастеру… — она посмотрела на Петины ручищи, — котлету в обед и тарелку клубники.

— Подходит!

— У Кости Гудина ремонт делаем.

Петя мог бы пошутить: «А чего у Гудка сломалось? Зубы, нос?», однако не пошутил — новость была интересной. Петя никуда не спешил и тоже свернул направо. Послушал не очень подробную информацию Тани и сказал:

— Гудок, в принципе, парень стоящий. Помочь не мешало бы. Да еще такая ситуация — отец, мать в больнице… Проявить, что ли, рабочую солидарность?..

Но «проявить рабочую солидарность» Курочкин пришел, как говорится, уже к шапочному разбору. В тот день, когда Таня встретила его на улице, большая комната в квартире Гудиных приобрела почти такой же вид, какой недавно имела и первая, отремонтированная и еще не заставленная, как сейчас, аккуратно внесенными вещами. Требовалось второй раз покрасить пол и двери. А рамы уже блестели свежей краской, на подоконнике отражалось закатное солнышко.

Наверное, Валера со своим отцом работали быстрее, если сумели все сделать за неделю. Здесь же, на четвертом этаже, ремонт продолжается десятый день, а все еще возились с большой комнатой. Сергей Егорович, хоть и все знал, все умел, но спешить не торопился. Самым тщательным образом заставил выкрасить батареи, кое-где обновил плинтусы, а пол, перед тем, как окрашивать, укрепил длинными гвоздями, чтоб не скрипел, не прогибался. Чуть не целый день Костя только заделывал шпаклевкой щели. Даже такая мелочь — выключатель, и то сколько времени занимал. Дедушка отвинчивал с них крышки, заклеивал дыры обоями, потом вырезал бумажный кружок и снова ставил на место крышки. Хоть и долго, а получалось красиво.

— Тебе, думаешь, мастера-халтурщики будут так возиться? — с удовольствием оглядывая свою работу, весело погромыхивал Сергей Егорович. — Им побыстрей, побыстрей — лишь бы денежки получить. А нам куда торопиться? На совесть делаем.

Костя, хотя и не прочь был бы поторопиться, но не согласиться с консультантом не мог.

С приходом Пети Курочкина дело стало подвигаться быстрей. Кое-чему научился Петя в бригаде бетонщиков. Костину работу под раковиной он категорически забраковал, навел раствору и… показал высший класс! Если бы заделанные им места не выделялись серым цветом непросохшего раствора, то, наверное, и не найти бы, где выбоина была, где ровная стена.

И в кухне Петя поработал. Ему со своим ростом не составило особенного труда проклевать стальным, с острыми зубьями пробойником дырку в стене. Прежняя потеряла форму, гвоздь едва держался, и карниз одним концом мог свободно врезать по макушке.

Когда красили кухонную дверь, Костя вытащил из кладовки последние газеты. А их всего три штуки осталось. Думал, еще на верхней полке есть, а там — лишь старая газета, в которую отцовы картины завернуты. В обед Костя развязал бечевку, и ребята вместе с Сергеем Егоровичем долго рассматривали тихий уголок леса, речку с камышом и рыбачьей лодкой, закатное солнце, от которого золотились верхушки берез.

— С чувством нарисовано, — уважительно сказал Сергей Егорович.

— А фотографии хотите посмотреть? — сказал Костя, радуясь, что картины отца всем понравились.

И фотографии понравились. Штук сто их было, не меньше. Всяких. В парке отец снимал, на реке. Были и снимки с Кавказа. Только той, где с мамой они сняты среди гор, не было. «Жалко, — подумал Костя, — не повесил бы тогда на стену, и цела бы осталась».

С особым интересом разглядывал фотографии Петя. А снимок, где в чаше громкоговорителя сидели два воробья и слушали последние известия, положил перед собой, смотрел и улыбался.

— Все! — решительно сказал Петя. — Знаю, куда деньги потратить: куплю фотоаппарат. У отца тоже есть, но старый, что-то там у него заедает. Я куплю новый. Точно, а то потрачу без толку. Тоже снимать буду. — И он снова улыбнулся воробьям на фотографии.

Глава тридцать пятая

Три последние дня Таня приходила домой, на Ломоносовскую. Ждала, не позвонит ли мама. Уезжая в Прибалтику, Ольга Борисовна сказала, что перед возвращением непременно даст знать.

В пятницу, около девяти вечера, в самом деле послышались длинные звонки, и Таня услышала голос матери. Голос энергичный, веселый. Сказала, что поездка была превосходная, много впечатлений. Звонит из Вильнюса. Завтра утром выезжают. Передала привет от Дмитрия Кирилловича и еще не забыла по радовать: «Прелестную вещичку тебе купила, будешь довольна. Ну, сама увидишь. Целую тебя. До встречи».

Правда, еще вначале спросила, какие дома новости, какие дела, но спросила так, мимоходом, не ожидая ответа, и Таня коротко (кажется, научилась у Кости) сказала: «Все нормально!»

Да и что расскажешь по междугородному телефону! Тем более маме. Она ведь почти не в курсе. Если бы Дмитрий Кириллович взял трубку, она бы, пожалуй, сказала, что вчера закончили ремонт квартиры, что Костина мама все еще в больнице, но ей лучше, и непременно добавила бы: «Приезжайте! Мне надо с вами посоветоваться».

Действительно, возникла необходимость посоветоваться.

Кажется, это они вместе с Костей придумали: не развесить ли на стенках, оклеенных такими нарядными обоями, несколько пейзажей Петра Семеновича? Сначала это показалось очень заманчивым. Костя даже прикладывал к стене пейзаж с заходящим солнцем, Таня на отдалении смотрела, находила, что красиво. А если еще в рамочку картину вставить, совсем должно быть хорошо. А потом закралось сомнение: но будет ли это на пользу главному — «созданию нового психологического климата»? Не напомнят ли пейзажи прошлого, не станет ли горько от сознания того, что надежды так и не осуществились? Не потому ли с такой злостью Петр Семенович разорвал в клочки гагринскую фотографию? Надо же смотреть реально: та жизнь — лишь в воспоминаниях. Какой смысл бередить раны?

Один, сам себе, Костя не смог бы задать таких сложных вопросов, а вдвоем с Таней они залезли в такие дебри предположений и догадок, что под конец совсем запутались, и Таня сказала:

— Приедет Дмитрий Кириллович, надо обязательно поговорить с ним. Он-то посоветует правильно.

«Прелестной вещицей» оказался модный костюм для Тани, отделанный полосками кожи, действительно милый и сидевший на ней, как сказала Ольга Борисовна, сильно и звонко выделив первое слово: «Очень!! элегантно!»

Таня, туда и сюда поворачиваясь перед зеркалом, уже несколько раз подтвердила: да, костюм ей нравится, она рада и большое спасибо маме, а той словно было этого мало:

— Ты обрати внимание, какая строчка! И какие оригинальные пуговицы!..

А Таня, уже готовая застонать от досады и сказать, что ей надоело и что она хочет снять костюм, вдруг посмотрела на мать другими глазами, поразилась неожиданному открытию: ведь чем-то мама смешна, назойлива, театральна и даже неприятна, но как в то же время красива и сколько в ней изящества! «Бедные мои папы, — подумала Таня, — умные, сильные, вы так любили и любите ее. А может быть, наоборот, счастливые?.. Что бы ответил Дмитрий Кириллович?..»

Но и без такого очень, наверное, нелегкого вопроса Таня задала ему, кажется, довольно трудную задачку — рассказала о ее и Костиных сомнениях относительно акварельных пейзажей Петра Семеновича.

— Вот, Дмитрий Кириллович, — смущенно улыбнулась Таня, — тогда вы говорили о психологическом климате и как его лучше создать… теперь помогите.

— Вы, пожалуй, слишком многого от меня ждете — полной определенности, — не сразу ответил Дмитрий Кириллович. — Черное и белое показать. Не всегда, Таня, это легко. Я хотя бы подумать должен… А лучше — взглянуть на эти работы. Какова их художественная ценность? Кстати, любопытно взглянуть и на ваше коллективное творчество.

— Как ремонт сделали? — догадалась Таня. — Конечно, приходите. Можем вместе завтра зайти. Время у вас найдется?

— Для этого найдется, — дружелюбно кивнул отчим.

Потом уже, в Костиной квартире, Таня заподозрила отчима в том, что на ее сомнения он мог бы ответить и вчера вечером. Просто не захотелось ли ему посмотреть, что же они тут за ремонт сделали? Может, думал, все косо-криво?

Дмитрий Кириллович в самом деле с большим интересом осмотрел квартиру, потрогал пальцем краску на двери, удивился ровным, как по шнурочку, приклеенным обоям и в недоумении произнес:

— Неужели вы сами?

— И Сергей Егорович! — без промедления уточнил Костя, который сразу же проникся симпатией к скульптору.

— Просто невероятно! — все еще озираясь по сторонам, сказал Дмитрий Кириллович. — И все это сделано, — с иронией добавил он, — пока я, бородатый бездельник, мотался по дорогам Прибалтики, осматривал соборы и ходил по магазинам…

— О музее чертей забыли, — улыбнулась Таня.

— Да и чертей сюда же включая… это ж ничто по сравнению со всем этим!..

Познакомился Дмитрий Кириллович и с пейзажами, разложенными на столе, посмотрел фотографии. Творческие работы Петра Семеновича таких восторгов, как обновленная квартира, у него не вызвали, однако сказал, что есть свой подход к теме, даже свой почерк.

— А это, — подчеркнул скульптор, — не так уж мало. Профессионализма, конечно, не хватает… Но в общем все это недурно.

А в следующую минуту Таня и заподозрила отчима в том, что все он знал и определил еще вчера.

Без всяких раздумий и сомнений Дмитрий Кириллович сказал:

— Мне задавали вопрос, можно ли повесить в комнатах эти картины. И сомневаться нечего. Просто необходимо. Они создадут прекрасный интерьер. Это как раз то, что будет активно и полезно работать в психологическом плане… Я понятно говорю? — Но, видимо, не совсем уверенный, что его понимают, засмеялся: — Вам ведь доказательства нужны… Хорошо. Петр Семенович когда-то рисовал эти пейзажи. Пусть давно, но рисовал. Где-то в нем это осталось. Не может не остаться. Если человек еще в детстве умел плавать, то бросьте его через двадцать лет в реку — не утонет, поплывет. Так и Петр Семенович. Даже посоветовал бы приобрести краски, кисти. Или эти же фотографии. Вполне возможно, что ему снова захочется взять в руки аппарат. А это как раз и есть те новые интересы, новые ценности, которые ему теперь так понадобятся. А не какая-то бутылка. Раньше — бутылка, теперь — картины, да еще написанные собственной рукой. Нет, ни минуты не сомневайтесь — место им не в ящике, а здесь, в комнатах, на стенках!

Дмитрий Кириллович, похоже, устыдился своей длинной и такой горячей речи, взял со стола фотографию с видом высоких гор и темневшего ущелья, с минуту смотрел на нее.

— Впечатляет… Советовал бы и несколько фотографий как-то разместить на стене. Но немного, с толком подобрать… Вот эту… эту можно… — Отложив пяток снимков, он сказал: — Фотографии лучше на картон наклеить, а пейзажи — в рамки. Самые простые, никакого украшательства… Это для вашей бригады, — по-приятельски кивнул он Косте, — не проблема. Если уж такую махину, ремонт, осилили, то десяток рамок, картон, как развесить по стенкам — это проблема… вот такого… — Дмитрий Кириллович взял руку Тани и показал ее мизинец, — вот такого размера — с ноготок.

Отчим спросил Таню, не идет ли она, затем потрепал Костю по плечу и, сказав: «Плечо надежное!», вышел.

Костя посмотрел на закрывшуюся дверь и поднял большой палец:

— Во какой он у тебя!

— Ну, все ясно? — вернувшись в комнату, сказала Таня. — Новая программа получена. Рамки беру на себя.

— Прямо на себя? — подколол Костя.

— На дедушку, естественно. Отберем сейчас, и отнесу. Там и верстак у него, и рубанок, стамески. Видел же его мастерскую. А ты картон обеспечишь?

— Проблема с ноготок! — сказал Костя.

Глава тридцать шестая

Петя купил фотоаппарат. Выбрал «Зенит» последнего выпуска.

Хорошая вещь! Черный, красивый. Блестел кнопками, рычажками; красные стрелки на рубчатом колесике. С отцовым не сравнить.

Целый час Петя со вниманием читал книжечку-инструкцию и не переставал радоваться покупке: такой камерой даже профессионалы работают! Теперь и он поснимает! Пойти в тот же спортзал на тренировку — свету там много, встать справа от щита, отличные моменты можно схватить. Игоря попросить — пусть и его, Петю, снимет, как мяч в высоком прыжке закладывает в корзину.

«Молодец, что купил! — похвалил себя Курочкин. — Память будет: приобрел на свои первые заработанные деньги. Косте спасибо — надоумил…»

Отец, глядя на сына и его новый аппарат, заметил:

— Инструкция — вещь необходимая, а вот как снимать, лишь практика научит. Она, живая практика, всему прокладывает точный маршрут.

— Теоретик ты сильный, — снисходительно улыбнулся Петя. — Только неясно, почему аппарат у тебя не работает, и снимков хороших я что-то не видел.

— Тот же тезис: недостаток практики.

— Лучше скажи: недостаток интереса. Вот у Гудина из нашего класса видел снимки — действительно, вещь! Отец его снимал.

— Ну, я выше любительской фотографии не поднялся, честно признаюсь, — сказал инженер с двумя дипломами. — Каждому свое. Посмотрим, что у тебя получится. Пробуй: увеличитель на ходу, ванночки, бачок… все есть.

— Попробую, — пообещал Курочкин-младший. И, снова полистав инструкцию, напечатанную на глянцевой бумаге, порадовался аппарату. «Надо будет Косте показать. Может, вместе пойдем пощелкаем?..»

И только Петя Курочкин подумал о хорошем парне Гудине, которого за эти несколько дней работы в его квартире узнал больше, чем за столько лет учебы в одном классе, как тот, словно услышав, что его вспомнил хороший парень Курочкин, и сам напомнил о себе — позвонил по телефону:

— Можно к тебе прийти? — спросил Костя.

— Какой разговор! Дуй! Классную вещь покажу!

— Петь… — вроде бы замялся Костя, — ты говорил, что у тебя отец фотографировал? У вас увеличитель есть?

— Все найдется. Приходи… Ты аппарат, что ли, купил?

— Нет… Я тогда минут через сорок…

Пришел Костя с большим пакетом, сказал, смущенно улыбаясь:

— В универмаге купил. Фотобумага, тридцать на сорок.

— «Новобром», — уважительно прочитал Петя. — Двадцать листов. На целую выставку хватит…

— Пленку нашел старую, — объяснил Костя. — Одну фотографию нельзя у вас напечатать?

— Отец, — спросил Петя, — как наши производственные мощности?

— Я и проявитель купил. И чем закреплять. — Костя поспешно достал из кармана сверточек.

Инженер с видом специалиста — как-никак снимал, знает, что к чему! — внимательно рассмотрел пленку с интересующим Костю кадром:

— Помогать будете?

— Отец! — Петя мотнул чубом. — Командуй! Солдаты в строю!

И Костя с удовольствием пошел «в солдаты».

Провозились до позднего вечера. Костя не раз вспоминал: Юлька-то одна. Третий день как вернулась с жительства у «бабы Тани».

А долго потому, что инженер давно не занимался фотографией. Это когда все приготовлено, отлажено — тогда быстро. А сейчас и бутылки для растворов надо было помыть, лампа в красном фонаре куда-то исчезла. А главное, ванночек такого большого размера не оказалось. Исхитрились — приспособили эмалированную аптечку из-под лекарств и горчичников. Но и та была узковата — фотобумагу инженер перекатывал в растворе руками. Три листа совсем испортили. Один раз недодержка получилась, второй, наоборот, передержка под лампой увеличителя. На третьем от теплых пальцев проступили темные пятна на снимке. Лишь четвертая попытка оказалась вполне успешной.

На фотографии, перед громоздившимися вдали горами, стояли мать и отец Кости. Стояли обнявшись, молодые и счастливые.

Этим снимком Курочкин-старший с лихвой восстановил свой сильно пошатнувшийся было авторитет в глазах сына.

— Кое-что еще умеем! — рассматривая мокнувшую на дне ванны фотографию, сказал он.

— А как ее высушить? — спросил Костя, еще более обрадованный удачным снимком.

— Стряхнуть воду и положить горами кверху на газету… Что, так мокрый и понесешь?

— Сестренка дома одна, — сказал Костя. — Надо идти. — А то, что снимок до завтра он никак не может здесь оставить, объяснять не стал. Сами должны понимать.

Дома Костя тихонько заглянул в дальнюю комнату и порадовался: молодец Юлька, видит, что брата долго нет, покрывало сняла да в кровать! Большая уже, через месяц в школу.

Свернутый в трубку снимок Костя снова намочил, получше стряхнул капли воды и расстелил на газете. Не меньше минуты рассматривал фотографию. Не хуже той получилась, что отец разорвал.

Даже пожалел, что Юлька спит, — посмотрела бы. А может, и лучше, что спит. Надо встать пораньше, наклеить на картон, и — сюда. Костя посмотрел на стену, где второй день уже висели отцовские пейзажи в аккуратных светлых рамках. И здесь Сергей Егорович постарался на совесть — картины в рамках смотрятся куда лучше. Точно, вот там, между картиной с заходящим солнцем и другой, где река с камышами, там как раз и место снимку. Вот удивится Юлька! Встанет утром, войдет в комнату и, конечно, глазастая такая, увидит эту фотографию. «Что за чудо, подумает, отец же разорвал ее…»

Костя чуть было вслух не рассмеялся, представив эту сцену.

Сигнальную стрелку на будильнике он поставил на шесть часов. Нормально, все успеет: и картон обрезать, и наклеить…

Только нет, не увидел Костя, как в девятом часу открылась дверь, вышла Юлька, в рубашке, заспанная, одна косица расплелась, но ведь верно: тотчас углядела на стене новую фотографию. И, конечно, удивилась и глаза вытаращила.

А Костя этого не видел. Спал. Утром-то поднялся рано, поработал хорошенько, повесил снимок на то самое место, которое с вечера еще облюбовал. А потом снова — в который раз за эти дни! — долго оглядывал комнату, будто все еще не веря, что это сделано их руками, все уже сделано, последняя фотография повешена. Не комната, а прямо музей, картинная галерея, дворец! Насмотревшись, прилег на минутку на свой диван и не заметил, как уснул. Да так крепко, что ничего не слышал.

Когда проснулся, сестренка уже посудой на кухне позвякивает. Не иначе как завтрак сооружает. Она может! После трехнедельного житья у «бабы Тани» научилась картошку чистить, яйца всмятку варить.

Так и есть: на огне кастрюлька стоит, три яйца носики из воды высунули. Одно себе, а ему, значит, два! Ну с такой хозяйкой с голоду не помрешь!

— Умывайся, — распорядилась Юлька. — Есть будем. Как вода закипит — так готовы.

А за столом поучала:

— Яйцо не в руке держи, а в рюмочку. Как у меня… Костя, а как ты карточку склеил, что ничего не видно? Она ведь разорванная была.

— Уметь надо! — вычищая ложкой на донышке скорлупы, подмигнул брат. — Ты вот научилась вкусные яйца варить, а я научился клеить!

— Да ну, обманываешь! Пойду еще посмотрю…

Но уличать брата в обмане Юлька не стала. Смотрела на снимок, и лицо у нее было грустное.

— Костя, а когда мама уже вернется? Мы сегодня пойдем к ней в больницу?

— В три часа. Таня тоже собиралась…

— Я и маме яички сварю…

Рано утром Костя любовался комнатой, думал, что все сделано, а про главное-то забыл — телевизор. Пересчитал деньги — на трубку хватит. Да, надо рискнуть. Вдруг все-таки оживет инвалид? Сейчас не купить — расползутся деньги, и не заметишь. Костя уже из своей небольшой практики «хозяина дома» понял это.

— Костя, ты куда? — насидевшись вечером в одиночестве, тревожно спросила Юлька. — Уже к маме?

— Узнавать по часам время умеешь? — Завязывая шнурок ботинка, брат посмотрел на будильник.

— Время… Сейчас…

— Эх, видно, рано тебе в школу.

— Не рано… Вот. Десять часов. И немножко не хватает.

— Немножко! За семь минут я возле универмага буду!

— А зачем в универмаг? Тетрадки мне покупать?

— Угадала. Народу знаешь сколько перед первым сентября, к прилавку не пробиться. Сейчас куплю. Тетради, краски и голову инвалиду.

Юлька глаза вытаращила, но растолковывать, что это за «инвалидова голова», Косте было некогда. Пусть свою поломает.

Так и не догадалась смекалистая сестренка про «голову». Лишь через час, когда брат вернулся, внес в комнату большую картонную коробку и бережно извлек из нее кинескоп с зеленоватым, выпуклым экраном, лишь тогда без пяти минут первоклассница уразумела, кому нужна эта «голова». Затанцевала от радости:

— Сейчас смотреть будем?

— Сейчас! Быстрая какая! Может, еще ничего…

И Костя запнулся. Теперь, когда новенький кинескоп уже дома, когда чуть ли не все деньги за него выложил, теперь Косте и самому хотелось, просто ужасно хотелось, чтобы их «инвалид», почти год простоявший темный и безгласный, наконец ожил бы, засветился.

«Валера-то ни разу так и не зашел, — немножко с обидой подумал он. — Может, уезжал куда? В вдруг и сейчас нет? Вот это номер будет!.. Эх, сначала узнать бы, а я скорей — в универмаг…»

Костя почесал в затылке. Но что теперь рассуждать — дело сделано, никто денег не вернет. К Валере надо сходить. Кто-то дома должен быть.

Видно, в рубашке родился Костя. Сам Валера, живой и невредимый, лишь посмуглевший изрядно, открыл ему дверь.

— Здорово, ферзь! — искренне обрадовался он и потащил гостя в комнату. — Чего такой бледный? Видишь? — Валера показал свои руки с тугими бицепсами. — Бронза! Только вчера приехал. Две недели вдыхали с отцом благотворный озон на заводской базе отдыха. Красотища! Из воды не вылезал. Рыбы за своего признали. Между прочим, с одной плотвичкой познакомился… Ну, а ты как тут?

— Тоже на базе отдыха был! — довольный, что видит Валеру, пошутил Костя.

— Где же, интересно?

— Да рядом тут… на четвертом этаже. Такой озон, что весь масляной краской пропах.

— А-а, я забыл… Что, помощь нужна?

— Все. Закончили.

— Нанимали кого?

— Целая бригада работала… Не хочешь посмотреть?

Валера поднял руку с часами:

— А чего ж, сходим!

— Знаешь, — неловко сказал Костя, — трубку к телевизору я сегодня купил.

— Правильно. Давно бы надо… Стены красили?

— Обои… — Костя подождал немного, не вспомнит ли Валера свое обещание «оживить покойника», и виновато сказал: — Инструмент на всякий случай никакой не возьмешь?

Валера вновь взглянул на часы.

— Одно мероприятие, понимаешь, намечено… Ладно, пока время есть. — Он раскрыл портфель и положил, что нужно для ремонта.

Переступив порог квартиры, Валера изумленно поцокал языком, даже босоножки снял.

Косте было особенно приятно, что и самому Валере, такому доке в ремонтных делах, понравилась обновленная квартира.

Однако пейзажи, развешенные на стенах, все же привлекли наибольшее внимание Валеры.

— Неужели отец рисовал?.. Смотри-ка!

— Когда-то рисовал, — вздохнул Костя.

— А повесил, значит, для того, чтобы ему приятно было. Что ж, логично, — заключил Валера. — Посмотрит, посмотрит, да вдруг опять на художество потянет.

— Я и краски хочу купить, — сказал Костя, радуясь, что Валера сразу все понял. — Чего-то надо делать. А то пришли к нему с матерью, а там женщина одна, симпатичная, молодая, а волосы седые. Второй раз муж ее лечится. Не верю, говорит, боюсь: выйдет, снова месяц-два продержится и — опять по новой.

— Ясно, кивнул Валера. — Штука эта заразная. Клещ вот так же в человека впивается. — Слова эти прозвучали у Валеры невесело, и он, оживившись, сказал: — Но ты тут развернулся здорово. Сюда бы дядю Гришу на перевоспитание!

— Нет, — сердито подала голос Юлька. — Пусть он не приходит. Я не хочу.

— Правильно, не пускай, — одобрил Валера. — Ему что? Только бутылка, все остальное — до лампочки… Так… — посмотрев наконец на кинескоп, проговорил Валера и внимательно оглядел его со всех сторон. — Экран чистый, без дефектов, «знак качества» стоит. Хорошо… Давай, хозяин, поближе к окну его, инвалида. Поглядим… Газету на пол постели, жалко, если такую зеленую лужайку испачкаем.

Наблюдая, как уверенно снял Валера заднюю крышку телевизора, освободил на горловине трубки магниты, а потом, повозившись недолго, осторожно извлек и саму трубку, Костя подумал, что сегодня, пожалуй, и передачу какую-нибудь посмотрит. Он даже спустился вниз к почтовому ящику за газетой — узнать, что там по программе. О-о, совсем хорошо: в 17–50 — «Клуб путешественников».

Однако прошел час, полтора, и надежда увидеть на экране ведущего клуба Юрия Александровича Сенкевича начала испаряться. Что-то не получалось у Валеры. Новая трубка уже зеленоглазо и таинственно смотрела из овального прямоугольника телевизионного ящика, но загораться желанным голубоватым светом почему-то не заспешила.

— Может, лампа какая испорчена? — строил примитивные догадки Костя. — Здорово он шмякнулся…

— Лампы проверял, — морщился Валера. — Шестой блок, по-моему. Анодный выпрямитель если?.. — И снова погружался в изучение разостланной на полу принципиальной схемы. Потом тыкал проводками в паяные соединения, следил за стрелкой прибора…

— Перекусить не хочешь? — робко спросил Костя и протянул кусок хлеба с подогретым Юлькой бифштексом, купленным в кулинарии.

— Обожди, не мешай… — отмахнулся Валера и тут же машинально взял хлеб…

В половине третьего пришла Таня. Она села с Костей в сторонке, поговорили вполголоса, чтобы не мешать мастеру. Костя рассказал о вчерашнем походе к Пете Курочкину, как печатали фотографии.

— Непростое, оказывается, дело, — заметил он. — Отец его инженер на «Электронике», два диплома и то часа три провозились с одной фотографией.

— Думаешь, он починит? — поглядев на часы, спросила Таня.

Хоть Валера будто и не отвлекался от работы, а Таню услышал, покосил веселым глазом:

— Девушка, сомнение равнозначно поражению. Это не мой стиль. В шахматы не играете?.. Жаль. Мог бы написать позицию. Недавно почти безнадежную партию вытянул. Между прочим, у противника второй разряд.

На кухне Таня положила в сумку Юлькой сваренные яйца и сказала Косте:

— Тогда, наверно, оставайся, а мы с Юлей пойдем… Я думаю, — она с уважением кивнула на дверь в комнату, — этот Валера действительно починит.

Но Валера в пятом часу сдался.

— Упрямый покойник, — тяжело вздохнул он. — Я бы, конечно, оживил его, только… — Он выразительно показал на часы. — Мероприятие, понимаешь, запланировано… А Таня эта — хорошая девчонка. Дружите?

— С полгода уже.

— Для нее лыжную мазь тогда добывал?

— С этого вроде и началось, — подтвердил Костя. — Помнишь, снег тогда валил?..

— Вот и я, купался, купался в речке да с плотвичкой и познакомился. Тоже русявая такая. С ней сегодня договорились. Понимаешь?

— Понимаю, — грустно сказал Костя.

— Да ты не сомневайся. Оживет покойник. Может, завтра парнишку одного приведу. Тот — профессор! Вдвоем-то мы его!.. В общем, не унывай. Завтра будешь смотреть футбол!

Скоро вернулись и Таня с Юлькой. Но Таня зашла на минутку, сказала, что спешит.

— Маму на гастроли собираем, — улыбнулась она. — Чемодан с платьями не поднять. Дмитрий Кириллович дипломатическую обработку ведет… Анну Ивановну дней через пять выпишут. Привет тебе передавала. Спрашивала, есть ли у тебя деньги.

По тому, как Костя с преувеличенной бодростью ответил: «А, проживем! Ноготковая проблема!», Таня поняла, что с деньгами неважно.

— Если нужно, у меня есть, — сказала она. — Не стесняйся. Думаешь, только у тебя была зарплата! А я что, не работала?

— Да правда не надо, — смутился Костя. — Мама придет, за отца получит…

Таня взглянула на безмолвный телевизор и с сомнением сказала:

— А твой Валера не болтун?

— Что ты, он вот какой парень! Просто у него… свидание сегодня с девушкой. Тоже, говорит, русявая.

— Это я русявая? — спросила Таня. Она посмотрела в зеркало и улыбнулась: — Ладно, Костя, всего. Русявая побежала!..

Нет, совсем не зря Костя не дал в обиду своего друга Валеру! Юлька уже спала, когда раздался звонок. Костя даже встревожился. «Кто там?» — спросил через дверь.

— Открой! Телемастер!

И только Костя повернул барашек замка, Валера с порога сказал:

— Балда!.. Это я балда, ты не подумай, — уточнил он и, забыв снять босоножки, прошел к телевизору. Снова отвинтил заднюю крышку, покопался минуты три, что-то бормоча под нос, и вставил вилку шнура в штепсель.

И Костя — такой-то большой парень, девятиклассник! — чуть не подпрыгнул от радости: телевизор заурчал, и экран наполнился светом.

Сориентировать антенну, отрегулировать ручками частоту строк, контрастность — на это и минуты не понадобилось.

— Вот, Костя, запомни: самая страшная вещь — ерундовая мелочь. Не туда клемму присоединил… И знаешь, где сообразил? В парке. Купили мороженое, я и говорю: «Давай поменяемся? У тебя роза из крема примята». А Лена засмеялась: «Если ты примятые любишь, то давай меняться!» Тут мне и стукнуло в голову: клемму не туда подсоединил. Только и всего… Ну все, смотри, наслаждайся, — собирая инструмент, сказал Валера. — И Лену благодари.

— Валер, — улыбаясь во весь рот, спросил Костя. — Лена — это русявая?

— Хорошая девчонка. Призналась, что стихи пишет. Всего «Евгения Онегина» знает наизусть. Я не поверил, так она как по книжке читала.

Глава тридцать седьмая

Все знают: учебный год начинается 1 сентября. И газеты, которые выходят в этот первый день осени, крупными заголовками, статьями и снимками со счастливыми лицами ребят торжественно сообщают о таком важном событии.

Но 1 сентября — это официально. А в действительности школа начинается на день раньше — 31 августа. Пусть не в классах, а на просторном дворе, но все равно — это уже школа.

Другого такого дня не бывает. Завтра — учебники, классы, домашние задания. А сегодня — радость полная и шумная: не виделись же три бесконечно долгих месяца, которые, правда, пролетели, как один день… Руку жмут до хруста пальцев, по плечу хлопают, будто хотят сбить с ног, чуть не душат друг друга в объятиях. Удивление самое искреннее и бурное — до визга, до вытаращенных глаз… Нет, другого такого настоящего школьного дня больше во всем году не бывает.

А для тех, кто идет в первый класс, школа начинается еще раньше. Где-то за неделю, за две. Подгоняется новенькая школьная форма, для девочек отглаживаются кружевные воротнички, манжеты. И бант для кос выбирается самый красивый. А покупка портфеля, тетрадей, пенала! Далее перочистка нужна, что там нужна — просто необходима! И счетные палочки… До чего же все интересно и таинственно!

Эти радостные волнения, беспокойные хлопоты — и в доме Гудиных, у Юльки-первоклашки. Про тетради-то Костя обманул. А еще брат называется, девятиклассник! Трубку к телевизору притащил, а вот купить для нее тетради — и не вспомнил. Пришлось Юльке с мамой накануне школы в очереди стоять. К прилавку-то и верно, не протолкаться.

Юлька была настолько поглощена приготовлениями к школе, что все другое для нее будто бы не существовало. Даже история с дядей Гришей прошла как-то мимо ее сознания. А дядя Гриша сломал себе ногу. Могло бы и хуже кончиться. Рассказывают, что пьяный был, сидел в трамвае и дремал. Едва не проспал свою остановку и вылезать надумал в последнюю секунду, когда все нормальные люди из вагона уже вышли, а другие вошли. Створки вагона и схватили ногу дяди Гриши. Сам он на улице, а ботинок — в вагоне. Трамвай поехал, пьяный возле колеса мешком волочится, народ кругом закричал: «Стой! Стой!» Молодая вожатая вагон остановила, выскочила, а сама белая, как полотно. Тоже, наверно, виновата была, недоглядела. Кинулась смотреть да ругаться, только чего ругаться? Лежит несчастный, грязный весь, лицо ободрано в кровь и нога сломана.

Разговоров об этом случае было много во дворе.

— Ничего, неделю в больнице полежит — как миленький придет! Пьяницы — они, будто кошки, живучие.

— Почему же это неделю, если нога сломана…

— А-а, ну тогда помучается, конечно. Перелом есть перелом. Это надолго там пропишут.

— Хоть в себя придет. Протрезвеет.

— Э, такие везде найдут. И там добрые люди поднесут чарочку.

Анна Ивановна Косте сказала:

— Ой, плохо так говорить, но я, грешница, даже довольна. Это ему наши слезы отливаются. Может, с костылем-то утихомирится, отстанет от Пети?..

А Юлька собиралась в школу. Дядя Гриша со своей сломанной ногой отношения к ее школе не имел. Юлька о нем не думала.

31 августа Юлька вместе с братом пошла в школу — знакомиться с ребятами и учительницей. День был солнечный, теплый, и Юлька, шагавшая с цветами в руке, имела полную возможность всем встречным людям показать свою новенькую форму, с отглаженным фартуком, кружевными манжетиками. И все люди могли видеть роскошные голубые банты в ее косах. Это брат ей купил. Не такой уж он и плохой. Пусть про тетрадки забыл, но ленту зато сам купил, на свои деньги, его никто и не просил.

На школьном дворе, где уже собралось довольно много шумного народу, Костя без труда отыскал торжественных, глазастеньких первоклашек, которым все было в диковинку, между собой они еще не познакомились, и поэтому здесь было потише.

Костя подвел сестренку к ее учительнице — полной, невысокой и с такими добрыми глазами, что Юлька сразу как-то потянулась к ней. Отдала свой букет и к брату больше не подошла, стояла рядом с учительницей и будто жалась к ней. Та погладила ее по белесым волосенкам, спросила, как зовут, и дала задание: как кто новенький подойдет, пусть громко говорит: «Здесь первый класс. Буква «А».

Задание Юльке понравилось, и Костя понял, что может отправляться к своим.

Свои облюбовали хорошее место, у залитой солнцем стены физкультурного зала. Что значит бывалый народ, ветераны!

Весь положенный набор восклицаний и традиционных хлопков по спине Костя собрать не успел — появился Петя Курочкин. Он со своим ростом, рыжей шевелюрой (да еще и аппарат на боку!) был вне конкуренции. Одноклассники немедленно обрушились на него. Особый восторг вызывала заметная прибавка в росте. Тут же сочинили комическую сценку. Один из парней взобрался на плечи другому, и на самом верху, под общий хохот, мелом на стене была сделана отметка: таким Курочкин будет в день получения аттестата зрелости.

— Ребята, живем! Посадим Курочкина на первую парту — всему ряду сачковать можно!

— Да он и за парту не влезет.

— Ничего, ноги будет дома оставлять!

— Петь, ну а честно — два метра есть?

— Сто девяносто один, — скромно отвечал Курочкин.

— Товарищ чемпион, а чем вы питаетесь?

— Да ну вас! Языки только чешете! — Петя расстегнул футляр аппарата. — Лучше становитесь…

— Ура! Снимок на первую полосу!

Петя обождал минуту, пока ребята наконец изобразят «живописную группу».

— Увековечивай!

— Ну, и что интересного? — критически произнес фотограф. — Чего все вытаращились?

— Щелкай! Всегда так снимают.

Петя «щелкнул», даже продублировал, но остался недоволен.

Ему больше нравилось делать снимки неожиданные. Вот Костя, например: неизвестно за что уцепился и заглядывает в окно — желает знать: все ли там, в зале, на месте, какие новые снаряды появились? Был слух, что старый спортинвентарь менять собираются. В такой позе Курочкин и успел снять Костю. Интересная должна получиться фотография… А вон Таня с Любой Сорокиной обнимаются, будто сто лет не виделись. Надо поскорей… Эх, резкость плохо навел!..

— А карточки будут? — подняв на фотографа большие зеленоватые глаза, спросила Люба.

— Пусть попробует не сделать! — погрозила Таня. — Мы комсомольское поручение ему дадим: отражать жизнь класса в фотографиях. Фотолетописец будет! Как тебе такое поручение?

— Если лично вас снимать — всегда готов! — бодро отсалютовал Курочкин, хотя от зеленых Любиных глаз в груди у него что-то екнуло.

— Ох, Петя, — качнула Таня головой, — американка тебе этого не простит!.. Смотрите, Валентина Викторовна! По-моему, новеньких каких-то ведет… Слышали, Чинов в другую школу перевелся. И вообще девяти человек нет. Катя Мелкова — в училище полиграфистов… Интересно, будет замена?..

Оставив Любу и Курочкина, Таня побежала навстречу классной руководительнице, шедшей с двумя незнакомыми девчонками.

— Ты не ответил: будут все же карточки? — с нажимом спросила Люба.

А у Пети с уходом Березкиной ушла и смелость.

— Конечно, если получится…

— А ты постарайся. Ты, Петя, хорошо постарайся.

Курочкин погрустнел. Она просто смеется над ним.

— Значит, договорились: ты хорошенько постараешься и торжественно вручишь мне карточки.

— Люба, — вздохнул Курочкин, — тебе жалко, что Олег не будет с нами учиться?

— С чего это взял?

— Ты, кажется, неплохо к нему относилась.

— Свое отношение я, по-моему, высказала. — Люба посмотрела на свою руку. — Ты был тогда в классе.

— Был, — кивнул Петя. — Но ведь потом ты плакала.

— Еще бы! Насочинял, будто я в кино целовалась с ним. Ерунда какая! Ну совсем нет совести у человека!

Петя понял, что пришла та минута, когда надо признаваться. Трудно носить этот груз. Если, конечно, хочешь уважать себя.

— Одну вещь хочу сказать тебе, — глядя на синюю букашку, ползущую возле высокого каблука Любиной туфли, проговорил он. — Это ведь из-за меня узнали, будто ты с ним целовалась. Он все хвастался мне, я не верил. С одним парнем поделился, а он… Ну и пошло…

— А, — небрежно махнула Люба рукой, — чему быть, того не миновать. Влепила пощечину — и не жалею. Воздух в классе будет чище!

— Ну, а как ты… что я с парнем поделился? — Петю больше всего волновало именно это.

— Да ерунда! Ну сказал. И я могла бы сказать. Думала, ты в самом деле что-нибудь такое интригующее выдашь… Ждала…

— Ждала? Чего?..

— Что вот у беседки хочешь меня сфотографировать. И сделать портрет.

— О, да я хоть целую пленку! — оживился Курочкин. — Портрет?.. Хочешь, вот такой — тридцать на сорок сделаю? На стену повесишь.

— Ты хитрый! — засмеялась Люба.

— Почему это?

— Так и у себя, наверно, такой же повесишь.

— Повешу, — признался Петя.

— Ладно, переживу, — притворно вздохнула Люба. — Где лучше встать?.. Буду загадочно смотреть в туманную даль…

Целую пленку Петя снять не успел. Комсорг Березкина посчитала, что фотолетопись жизни класса с изображением одной лишь, хоть и очень симпатичной, девушки будет выглядеть несколько странно. Остаток пленки Курочкину пришлось потратить и на другие эпизоды, рассказывающие о встрече ребят 9-А и последний день каникул.

Но Люба Сорокина нисколько не была в претензии на комсорга. Когда возвращались с этой традиционной встречи накануне первого школьного дня, она даже пооткровенничала с Таней:

— Представляешь, какие удивительные превращения! Недавно еще тебе писал стихи, а сегодня… своеобразное признание в пылких чувствах. Но… уже в мой адрес. Правда, я вот перебираю в памяти — совершенно неожиданная, удивительная цепочка событий. Не выступила бы я тогда на собрании, все было бы иначе. Олег не стал бы меня преследовать… Помнишь, какое послание сочинил, конфеты по почте! А когда я вернула конфеты, он стал придумывать обо мне всякие гадости. А не стал бы выдумывать — не схлопотал бы пощечины. Значит, и продолжал бы в нашем классе учиться. И, наверно, жизнь бы у него как-то сложилась по-другому. Иначе, чем сложится теперь. И у нас было бы иначе. Правда ведь интересно: какая цепочка выстраивается.

— Не сама выстраивается. Мы все, в общем, строим.

— Конечно, не сама. А может, и сама…

— Ты считаешь, что началось с собрания?

— Именно. Как говорится: поворотный пункт.

— Люба, но почему, собственно, ты выступила так? Я не ожидала.

— Думаешь, я ожидала! Во-первых, он на тебя несправедливо попер. А во-вторых, злая на него была… Нет, это во-первых. Точно, это главное — от злости.

— Из-за чего же ты злилась?

— Откровенно?.. Олег нравился мне. Я и на лыжах в парк побежала из-за него. Думала: тоже пойдет. И вечеринку дома устроила ради него. А он… больше на тебя смотрел… Если он вообще может на кого-то смотреть и кого-то видеть, кроме собственной персоны. — Люба взглянула на подругу и спросила: — Тебе, наверное, обидно слышать это?.. Конечно, должно быть обидно: выступала не для того, чтобы защитить товарища, а сводила личные счеты… Но что делать, ведь было так. Было… Такая вот я, — вздохнула Люба. — Ты вообще, Таня, слишком хорошо обо мне думаешь. Правда, я ведь скверная. Помнишь, сказала, что отнесла двоюродной сестре ее старые тетрадки с сочинениями? Правильно: завернула, перевязала веревочкой, а тетрадки до сих пор у меня дома лежат.

Удивилась Таня и, подумав, спросила:

— Люба, ну, а почему ты так… откровенно все?

— Если бы я знала! Вот ты спросила, а я и не знаю, что ответить… Хотя нет, знаю, мне, пожалуй, легче от этого. Призналась, и легче стало. У тебя так бывает?

— Наверно…

— А может, я такая беспринципная? Это плохо, да?

— Ой, Люба, что я, судья? Будто легко ответить. Конечно, беспринципность — не лучшее украшение человека. А вот можно ли тебя назвать беспринципной… не знаю… Люба, мы, наверное, ничего еще не знаем.

— Что ж, естественно, всего пятнадцать лет.

— Нет, — вздохнула Таня, — уже пятнадцать. Надо знать.

Глава тридцать восьмая

История повторяется.

Только в этот раз они разговаривали не в коридоре, а в буфете на втором этаже. И настроение у Наташи Белкиной было не такое боевое, как весной.

— Нет, — вяло проговорила Наташа, катая в блюдце хлебную крошку. — Пойми, не хочу я неприятностей на свою голову. И на твою, кстати, тоже. Ну зачем тебе этот фотокружок? Были у нас кружки — модельный, общество филателистов. И что? Распались. И будто один Курочкин снимает. У нас в классе ребята тоже фотографируют.

— Тем более, — сказала Таня. — А если думать, что ничего не получится да распадутся, — так это легче всего. Только правильно разве? Я считаю, надо сделать опрос в классах, выявить, кто интересуется фотографией. Ну, объясни, чем не полезное дело? Ребята же хотят заниматься.

— Вечно у тебя какие-то идеи, Березкина! — Побледневшие к осени рыжие веснушки Наташи, казалось, уныло и навечно застыли на ее пухлых щеках. — Не хочешь о подготовке значкистов ГТО — напиши о летней школьной практике. Вечная проблема.

— Какая же вечная — почти половина октября. И во всех стенгазетах об этом уже было… Нет, я на своем стою… Впрочем, чтобы ты не переживала, схожу к директору. Надо и с помещением решать, и вообще…

— Правильно! — оживилась Наташа. — Как он скажет, так и будет. Я же не против. А по радио выступать с этим… Понимаешь, не подготовлен вопрос. Верно?

— Да верно, недопечен, — устало согласилась Таня. — Но ведь я про саму идею…

— А идея хорошая, — кивнула ответственная за выпуск радиогазеты. — Директор, я думаю, одобрит.

Вопрос Таня «допекла». Нашла еще несколько ребят, которые, кто как умел, занимались фотографией, и, встретив в коридоре директора школы, попросила уделить ей пару минут.

— Пожалуйста, хоть сейчас.

В своем кабинете Юрий Юрьевич, в отличие от того, как принимал ее в первый раз, любезно предложил Тане стул, сдвинул в сторону литую, простого стекла вазу с цветами, чтобы лучше видеть собеседника, и сказал:

— Слушаю тебя, Таня.

Она стала рассказывать о школьных фотолюбителях, что для них было бы полезно создать в школе специальный кружок, потому что фотодело вещь не простая, нужен совет знающего человека…

Директор, чуть-чуть улыбаясь, внимательно слушал, не перебивал, не задавал вопросов.

Его улыбка как-то озадачивала Березкину, она не могла понять, одобряет Юрий Юрьевич то, что она предлагает, или, наоборот, не хочет серьезно отнестись к ее словам. Чтобы убедить его, привела в пример ученика их класса Курочкина. У него хороший новый аппарат, и отец его немного снимает, Курочкину даже комсомольское поручение дали, чтобы фиксировал интересные события для школьной летописи, а он стал проявлять пленку и все испортил. А какие замечательные кадры были. Мечтали выставку в классе устроить.

Выслушал ее директор школы, все продолжая улыбаться, и сказал:

— А ведь я знаю, Березкина, почему ты так печешься о фотокружке.

— Что вы знаете?

— О ремонте квартиры Гудина знаю.

— И о… Петре Семеновиче?

— А как же. А ты — молодец, Березкина!

Она смутилась, порозовела:

— Надо же как-то помогать… Но, — быстро добавила она, — сейчас дело, в общем, не в Петре Семеновиче. Фотокружок в самом деле очень нужен. Я могу дать список — шестнадцать человек хотели бы заниматься в нем. А может, и больше. Список у меня в портфеле, я могу принести…

— Спасибо, потом… А ты интересуешься, откуда у меня такая… не совсем школьная информация?

— Наверное, от Валентины Викторовны?..

— Не только. Любезная Татьяна Сергеевна — главный источник ее.

— Бабушка?! — ахнула Таня.

— Вместе оказались на районном совещании пропагандистов. Много любопытного рассказала в перерыве.

Вслух удивляться Таня больше не стала, а про себя подумала: «Ну и бабушка, везде поспевает!»

— Да, вот еще, — продолжал Юрий Юрьевич, — мне стало известно, что комитет комсомола собирается поручить тебе выпуск школьной радиогазеты.

И снова Тане пришлось удивиться:

— Но там же Белкина, из десятого!

— В том-то и дело — из десятого. Выпускной класс. Она очень просит освободить ее. Жалуется, что трудно. Мы тут с Валентиной Викторовной посоветовались, взвесили все и решили, что лучше тебя никто с этой работой не справится. Так что готовься. Участок — важный, ответственный.

— Но… мне ведь тоже будет нелегко. У меня еще и другие нагрузки.

— Согласен, — кивком небольшой, прямо посаженной головы подтвердил Юрий Юрьевич. — Совсем нелегко. А что делать? Чем труднее, тем интереснее. И лучшей кандидатуры я не вижу.

— Вы меня просто хвалите, — опять смутилась Таня. И вдруг улыбнулась: — Я даже знаю — почему хвалите.

— Заслуживаешь.

— Нет. У меня же сегодня день рождения.

— Да что ты говоришь! — Юрий Юрьевич удивился так искрение, будто Березкина вообще не имела права на собственный день рождения. — Вот не знал… — Он растерянно посмотрел на букет цветов в стеклянной вазе, но… нелепо же дарить цветы, которые, как девочка видит, не были приготовлены для нее. — Я поздравляю тебя, Таня! — встав из-за стола, протянул руку директор. — Желаю, как в таких случаях говорится, успехов и счастья!

— Спасибо! — Таня чуть склонила голову, понимая, что пора бы и уходить — вот-вот звонок дадут, только… — А как же, Юрий Юрьевич, с фотокружком?

— О кружке мы подумаем. — Директор посерьезнел, смотрел, не мигая. — Кстати, когда Петр Семенович возвращается?

— Уже скоро, недели через две.

— Хорошо, Березкина, мы изучим вопрос… Добрые пожелания родителям, любезной Татьяне Сергеевне и… что ж, как говорится, хорошо отпраздновать день рождения.

Таня снова поблагодарила, вышла из кабинета и грустно подумала о том, что праздновать-то день рождения она и не собирается.

Да, пришла в голову такая фантазия: не праздновать в этом году. Почему обязательно — гости, шум, поздравления, подарки! Разве нельзя в семейном кругу? Вот захотела так. Сама не знает почему, захотела, и все. Имеет же право, ее день рождения!

Таня немного хитрила сама с собой. Вообще-то знала, догадывалась, во всяком случае, помнила, с чего началось… С того шутливого разговора, когда сказала Косте, что дату своего дня рождения будет хранить в глубокой тайне. А Костя тогда сказал, что все равно узнает. Сказал и… ни разу больше не вспомнил. А Таня о его словах помнила… Вот потому-то и решила теперь, что в этом году созывать ребят, как бывало раньше, не станет.

Но все равно без гостей не обошлось. Если, конечно, можно считать гостями родную бабушку с дедом.

Сергей Егорович пришел в черном, хорошем костюме, а в сумке принес подарок — бережно укутанный аквариум, сработанный им из прозрачных листов пластика. В воде с растениями плавали с десяток разноцветных петушков.

— По всем статьям твои, — сказал он. — Не ходила бы за кормом — не жить бы им на белом свете.

— Спасибо, дедушка, — рассматривая забавных рыбешек, сказала Таня. — Только ведь их и дальше кормить надо.

— Чего говоришь? — не расслышал Сергей Егорович.

— Опять, говорю, на пруд надо идти.

— Можно и сухим кормить. А если мотылем захочешь угостить, так в зоомагазине продается. А то и на прудок сбегай. Ноги молодые. Вместе с Костей… Что не пришел к тебе? Или поссорились?

— Нет-нет, — замотала головой Таня.

Татьяна Сергеевна подарила внучке двенадцать томов Достоевского. Новое издание.

— Бабушка, — целуя Татьяну Сергеевну, обрадовалась Таня. — Вот спасибо, так спасибо! Достоевского надо знать… Как же вы донесли? Книги, аквариум!

— А такси на что! Сразу и на обратный путь заказала. Посидим до десяти и поедем.

— Так мало!

— Мы люди пожилые, пенсионеры. Почти никуда не ходим, соблюдаем режим…

— Знаю, как не ходишь! — засмеялась Таня. — Ты, оказывается, еще и пропагандист…

— А, от домоуправления, раз в месяц пошлют.

— На конференциях бываешь. Всякие небылицы директорам рассказываешь!

— Ну раз уж встретились! — хитровато улыбнулась бабушка.

Мама была в своем репертуаре: Таня стала обладательницей коричневого зимнего пальто с норковым воротником. Естественно, мама тут же заставила примерить пальто.

— Немного волновалась, когда покупала, — возбужденно рассказывала Ольга Борисовна. — Хотя у девушки, которую попросила примерить, фигура в точности твоя, Танечка… Нет, не ошиблась. Правда же, Татьяна Сергеевна, хорошо сидит?

— Прекрасно, как на нее сшито, — не лицемеря, подтвердила бабушка.

— Местное производство, но посмотрите, как элегантно…

А вот подарок отчима даже не подарок, скорее дар удивил Таню несказанно. А еще больше обрадовал, взволновал. Дмитрий Кириллович вынес из своего кабинета и поставил на стол скульптурный бюст из теплого розоватого мрамора.

Первая Татьяна Сергеевна узнала. Сказала сдавленным голосом:

— Сережа… Сын.

Собравшиеся долго рассматривали скульптуру, находили, что сходство полное.

— Все фотографии пришлось изучить, — весьма довольный своей работой и произведенным впечатлением сказал Дмитрий Кириллович.

В тот вечер, уже поздно, около одиннадцати, отчим постучал в Танину дверь, словно знал, что Таня и о нем думает и будет рада увидеть его.

Она сидела перед столом и смотрела на скульптуру отца.

— Я вам так благодарна, — сказала она. — Хотя, если по правде, то отца я представляла чуть другим… Он был, по-моему, мягче. Лиричнее, что ли… Он так маму любил, такие письма нежные писал.

— Да, он любил… — задумчиво ероша бороду, подтвердил Дмитрий Кириллович. — Но я так разумею, что не это было главным, определяющим в нем. Иначе… наверно, и сейчас жил бы. Сергей Сергеевич был человеком долга. Прежде всего долга. Он был героический человек, это было заложено в нем… Мне думается, я ухватил суть. Стержневое начало. Я лично таким его воспринимаю. И сам факт, что эта скульптура сейчас здесь, на твоем столе, что она существует, — это моя дань уважения к нему… И к тебе, разумеется.

— Вы не представляете, как я благодарна.

— Спасибо, — сказал он.

— Дмитрий Кириллович, а вы… вы счастливы с мамой?

— Ты всегда задаешь такие сложные вопросы… Но ведь отвечать надо. Верно?

Она кивнула.

— К сожалению, я не такой сильный человек, каким был он. — Дмитрий Кириллович посмотрел на скульптуру. — Наверное, Сергей Сергеевич и в любви был более счастлив, определенен, что ли… Но не подумай, будто жалуюсь. Нет и нет, с Ольгой я действительно счастлив… Ты, видимо, имела в виду какие-то ее недостатки, слабости…

Таня вновь кивнула.

— В чем-то пытаюсь помочь, подсказать. Может быть, не очень настойчиво. Верно: есть такое, признаюсь. Тут надо подумать. Действительно, политика нейтралитета — не лучший вариант укрепления семьи. Подумаю, обещаю. Хотя в меру. Слишком многого требовать — это пользы не даст. В нормальной семье, как я понимаю, Танюша, должно быть согласие, а не диктат и подчинение. Мне сорок шесть лет, и я научился быть снисходительным, научился прощать. Не сразу пришел к этому. Далеко не сразу. В молодые годы каждый уверен, что лично он лучше других — благороднее, талантливее, умнее. Ведь приятно и удобно так думать. Но с годами понимаешь: в тебе уйма недостатков, ты ничуть не лучше остальных. А когда с горечью осознаешь это — и прекрасно, что осознаешь, — то и становишься снисходительнее к людям, добрее. Хотя сказать, что в свои сорок шесть я такой уж мудрый и все знаю… куда там! К сожалению… Даже с тобой взять. Еще совсем недавно будто в своей отгороженной крепости жил. Теперь, кажется, стены сломаны. Верно?

— Верно, — улыбнулась Таня. — Знаете, Дмитрий Кириллович, мне почему-то больше не хочется говорить вам «вы». Не обидитесь, если…

— Правильно, Танечка! Рушь ее до конца, стену эту.

Таня снова прижалась щекой к его плечу и, нахмурив пушистые брови, сказала:

— Тогда спокойной ночи тебе… отец.

— Спи, дочка, — сказал Дмитрий Кириллович.

Глава тридцать девятая

Когда Анна Ивановна пришла из больницы, то, пораженная обновленной квартирой, долго не могла привыкнуть к ней, насмотреться. В ней и самой родилось нетерпеливое, радостное желание что-то улучшить, обновить. Костя и не знал, что у матери уже года три хранились впрок купленные тюлевые занавески на окна. Выморила, подшила снизу, пустила тесьму, оставив, сколько требовалось, аккуратных петелек, разгладила занавески утюгом и повесила на карнизах.

Костя не для того, чтобы польстить матери, а от души сказал:

— Ну, мама, ты всех переплюнула!

Была у Анны Ивановны и тайная мысль потратить сотню на покрывало желтого цвета с крупными красивыми розами. Очень бы к золотистым обоям подошло это покрывало. А то очень уж убого смотрится кровать со старым-то — вытерлось, поблекло, по краям посеклось. И сотня была у Анны Ивановны… Да только ведь надо думать и о том, чтобы как-то отблагодарить добрых людей. Шутка ли, столько затратили сил, времени, инструмент всякий предоставили, а краска «слоновая кость» — вообще за их счет.

С сыном поделилась. Как не делиться — совсем взрослый стал, такой ремонтище без ее помощи осилил. Подумал Костя, выключил телевизор, серые большие глаза на мать уставил. Потом качнул головой:

— Нет, мама, деньгами платить — не то. Да и не возьмут. Ни за что не возьмут. Тут плата другая должна быть…

— Вещь хорошую купить, да?

— Не то, — поморщился Костя. — Отношением надо. Вот если какая беда, несчастье случится у них, то я… ну все сделаю. Себе не стану делать, а им… Они же руку помощи протянули нам. Понимаешь? Не из какой-то корысти, понимаешь?

— Как не понять, — согласилась Анна Ивановна. — Я и сама видела — от души помогают. Хорошие люди.

— Но деньги все-таки не трать. Пусть лежат, ты их не трогай.

— Отцу что купить? Зимнее пальто у него хорошее. Шапку только…

— Не для таких вещей. Вдруг захочет фотоаппарат себе купить. Вот у меня друг, Курочкин, он и ремонт помогал делать, так знаешь какую хорошую камеру купил. Снимать учится. Может, и я рискнул бы купить, да, видишь, — кивнул он на телевизор, — пришлось инвалида чинить. И не знаю ведь, какой аппарат ему больше нравится, — сам пусть выбирает.

Ни словом Анна Ивановна не возразила. Во всем верила сыну. Раз так говорит, значит, надо.

А покрывало, желтое, шелковое, с цветами, все-таки купила. Исхитрилась, сэкономила, в кассе взаимопомощи взяла. Не могла не купить. Вдруг разберут? Народ хватает, денег у всех много. Хорошо стали жить.

Ну теперь квартира — любо-дорого посмотреть. Еще смена не кончилась, еще окончательно процент выработки не подбит, а уже с нетерпением думает: скорей бы домой, в свою квартиру.

Прихода мужа Анна Ивановна ждала с большим нетерпением, совсем как молодая. Да она, и правда, не старая. Морщин нет, шея гладкая… Седина вот посверкивает. Так можно подкрасить волосы. Воротник Костя купил красивый. Кружевной, белый, к любому платью. На десять лет, говорит, молодит. Что на десять, прибавил, конечно… А так — безусловно освежает. Ну, а значит и молодит.

Вернулся Петр Семенович к первому ноября, как ему и обещали. Перед этим сказал, чтобы за ним не приезжали, придет сам. О том, что в квартире сделан ремонт, знал. Не могла Анна Ивановна скрыть этого. Но как и что — понятие имел смутное. Тут у Анны Ивановны, помнившей строгий наказ сына, выдержки все же хватило.

— Да сделали, — поспешно говорила она. — Сам увидишь.

Ключа от квартиры у Петра Семеновича с собой не было. Позвонил в двенадцатом часу. Открыла Анна Ивановна — нарядная, с прической, белый воротник на васильковом платье. Обняла мужа. А Петр Семенович, в пальто, с пузатым портфелем в руке, и на нее смотрел, и еще больше, с удивлением — в приоткрытую дверь. Сбросил он пальто, кепку, ботинки снял и вошел в комнату. Юлька отвыкла видеть его, да и раньше никогда не выражала бурной радости при его появлении. Сейчас она стояла в напряженной позе, будто выжидая, с любопытством смотрела на отца, наконец-то вернувшегося после долгой отлучки.

— Что же ты, проходи, — сказала Анна Ивановна и открыла дверь во вторую комнату — пусть видит и обои с золотом, и нарядное покрывало с цветами.

Костя много раз пытался представить себе эту картину возвращения отца. По-всякому виделось. Но такого, чтобы тот целую минуту (а она долгая, минута!) стоял посреди комнаты, не сказав ни единого слова, только медленно поворачивая голову, оглядывая все, такого Костя не представлял. И еще больше удивился он, когда отец, так ничего и не сказав, прошел к столу, сел, опустил голову, закрыл глаза, и плечи у него вдруг задрожали.

Смотреть на это было тяжело, тревожно, почти страшно. А вот как поступить, что сказать — Костя не знал. Юлька и вовсе растерялась. Губешки запрыгали, сейчас сама разревется.

Одна Анна Ивановна поняла, что надо делать. Подошла к мужу, положила руку на голову, погладила и сказала совсем простые слова:

— Ну что ты, Петя, все будет хорошо. Успокойся. У меня вот воспаление легких было, лечилась, видишь, поправилась. Квартира у нас теперь хорошая, нарядная. Недавно тут одна приходила с обменом. Еще весной адрес с доски списала. Вошла и уходить не хочет. Давайте, говорит, меняться и давайте. Вы же вешали объявление, вот и предлагаю: квартира побольше вашей, второй этаж, вода горячая, базар рядом. Еле втолковала ей, что не хотим теперь меняться. Ни базар не нужен, ни вода горячая… Сейчас вот скатерть здесь постелем, пообедаем. Утку вчера купила…

Лишь к концу дня, когда уже невысокое ноябрьское солнце, скупо погрев оконную раму, переползло на сиреневые обои и будто засветило свечи в фигурных подсвечниках, тогда только отец как-то пришел в себя, оживился, стал обо всем расспрашивать, потом подходил к своим развешенным на стене этюдам, вспоминал, когда и где рисовал… Костя включил телевизор, но отец передачей не заинтересовался, снова ходил по комнатам, все смотрел, трогал руками…

Вечером, лежа на диване, Костя не мог толком разобраться в своих ощущениях. Ожидал большего. Ясно: отец взволнован, даже плакал, но какой-то особой радости, веселого смеха — этого не было. И еще странно: сам Костя ничего будто и не делал весь день, а так устал, что уже в десять часов лег спать. От напряжения, что ли? И уснул быстро. Поэтому не мог слышать ни долгого, за полночь, шепота за дверью в другой комнате, не видел и того, как часа в четыре ночи отец появился в большой комнате и, держа в одной руке настольную лампу с глубоким колпаком абажура, другой сжимая пальцами подбородок, пристально всматривался в этюды, написанные в давние годы. У картины с заходящим солнцем тенью от руки затемнил березы, лишь только верхушки оставил на ярком свету…

На другой день, после обеда Петр Семенович пошел на завод. Волновался. Гадал, как встретят в цеху. А встретили нормально. Ни хитроватых, многозначительных взглядов не заметил, ни подковырок, ни шуток обидных. Правда, «чемпион по пиву», бородатый фрезеровщик Филя, на правах близкого приятеля позволил некоторую вольность:

— Как там, не замордовали?.. Ну, где лечился-то.

— В каком смысле?

— Уколы, порошки или гипноз там… Режим…

— Режим строгий. Это верно. Работа, лечение…

— И… ни-ни, совсем?

— Там, Филя, так: или совсем, или уходи, нечего и голову людям дурить… Ну, а у вас-то какие тут новости?

— Стружку гоним, план гоним. Как всегда.

— Ясно. А рекорд как? — с веселым любопытством спросил Петр Семенович. — Устоял рекорд?

— А-а, — понял фрезеровщик. — Компании, понимаешь, подходящей не случилось… Но с тобой — глухо. Я понимаю. Тут Волков уже проводил разъяснительную работу. Персонально со мной. Так что не зову. И не проси, — засмеялся Филя. — Когда на работу?

— Думал, после праздников, да вот мастер уговорил — завтра прямо и выхожу.

— Ну давай, — включив станок, сказал Филя. — Впрягайся.

Хотел Петр Семенович увидеть и слесаря Волкова. Доброе дело сделал человек. И дома у них побывал, интересовался, советом помогал. В профилакторий звонил. Не увидеть, не сказать теплого слова — свиньей надо быть.

Но парторг «теплых слов» слушать не захотел, лишь улыбнулся:

— Петр Семенович, не надо, не хвали — обычное дело. И не хвалить — ругать надо. Помнишь, парнишка-то шапку сорвал, Севка? Я как шеф-поручитель при нем был. Домой ходил. Да никудышный шеф оказался; в сентябре в колонию для несовершеннолетних Севку определили. Радиоприемник в машине снял.

— Пацанва сейчас балованная, разве уследишь! Отец с матерью не уследят, — словно в оправдание парторга, сказал Гудин.

— Всякие ребятишки. Вон у тебя сын какой. Слышал, — улыбнулся Волков, — дошел слух — ремонт там закатил. Да какой! Не всякий мужик сделает.

— Не говори, — сокрушенно подтвердил Гудин. — Я вчера как вошел — поверишь, Леонид Иваныч, сперло все внутри. Сказать ничего не могу.

— Петя, — уже совсем дружески спросил Волков, — а вообще, как настроение-то?

— Что ж тут говорить, — вздохнул Петр Семенович, — делом надо отвечать.

— Ты уж ответь, пожалуйста, — протягивая на прощание руку, с улыбкой сказал парторг. — Очень это, понимаешь, важно. Для всех нас. А для тебя — в первую очередь.

— Правильно, Леонид Иваныч, дело это страшное. Вот дружок у меня, как говорится, по несчастью. В нашем доме. А в школе вместе когда-то учились…

— Не дядя Гриша? — вспомнил Волков.

— Он самый. По математике первый был. Поверишь, светлый парень. Из-за девчонки на двух хулиганов пошел, а один из них с ножом был. Вот какой парень… Теперь ничего не осталось. Ногу, бедняга, сломал, в больнице сейчас…

Разбередил Петр Семенович рану, вспомнив в разговоре с парторгом школьного друга Гришу Белоцветова. Был когда-то Белоцветов, а теперь уже многие годы — «дядя Гриша». А то и добавят: «алкаш» или «запивошка».

Решил, не заходя домой, навестить Григория. Кулек яблок купил. Банку виноградного соку. Надо навестить. Когда еще соберешься, завтра на работу. Вечером, наверно, не пускают.

Дали ему халат, сказали, как пройти. Сестричка еще поинтересовалась:

— А что у вас в банке там?.. А, сок, в магазинной упаковке. Ну, пожалуйста, идите. Недолго, пожалуйста.

Подозрительные вопросы дежурной Петр Семенович истолковал правильно. Собственно, и не понять было нельзя. Он тяжело вздохнул: «Видно, и здесь попивает…»

Но дело оказалось намного хуже, чем предполагал Петр Семенович. Вид Григория, давнишнего школьного друга, поразил его. Худой, лицо синюшное, под клочковатыми бровями — измученные, пустые глаза.

Однако, увидев приятеля, Григорий приподнялся на локте, в кривом, усмешливом разрезе губ зажелтели прокуренные зубы.

— Петь, ты? Ну свиделись! Вернулся, значит?

— Как видишь.

— А я вот маюсь, — Григорий показал на костыль у изголовья. — Первый друг мне теперь. Ну, рассказывай…

Но слушать Григорий не мог. Оглянулся на соседнюю койку, где, отвернувшись к стене, лежал седоватый мужчина, подмигнул хитровато:

— Не принес?

И снова Петр Семенович понял. Только виду не показал.

— Яблоки держи вот. Виноградный сок…

— Сок, — скривился Григорий. — Ну хоть сто граммов есть?

— Гриш, ты же в больнице, — не найдя лучшего довода, сказал Петр Семенович.

— Значит, нету…

Григорий поднял глаза в потолок. Смотрел долго, отрешенно, пока воспаленное, красноватое веко с блеклыми, редкими ресничками не заполнила слеза.

— Помру скоро.

Гудин вздрогнул:

— Будет! Чего наговариваешь!

— Помру, Петя… Нога — это… Можно бы жить. Скоро и гипс снимут…

— Ну так…

— Обожди, слушай… Я все знаю. Здесь у меня… — Григорий показал сбоку живота. — Цирроз. Слышал про такую хреновину? Печень… До Нового года не дотяну. Хоть до снегу бы… Помнишь, в десятом, снежки в девчонок бросали… Я Раисе в лицо попал. Не хотел же, нечаянно. Ведь не из-за этого, а? Как думаешь? Не любила, наверно, вот и кончилось у нас… Эх-х! — Григорий с ожесточением вытер рукавом мокрый глаз. — Еще-то придешь?.. Хоть по дружбе-то принеси маленькую. В карман положи. В карманах Танька не смотрит… Не принесешь, вижу… Завязать решил?

— Попробую, — сказал Петр Семенович. — Сок открыть тебе?

— Сегодня число какое?.. Второе? Третьего декабря мне — сорок четыре… Мало… Ты завязывай, если сможешь. Анька-то не ругает меня? Ты не обижай ее. Хорошая баба. Мне бы такая встретилась…

С неизъяснимо тяжелым чувством покидал Гудин больницу. Не хотел, а само подумалось: до отметки в сорок четыре Григорию не дотянуть. Совсем плох. Да, цирроз есть цирроз. Распад печени.

Глава сороковая

Начали показывать мультики, и Юлька, не доиграв партию, кинулась к телевизору.

Таня собрала шашки в коробку, с загадочной полуулыбкой взглянула на Костю, чинившего ремешок от часов, и в несколько высокопарном стиле сказала:

— Так все-таки остаюсь в неведении: мы можем рассчитывать на участие маэстро в концерте?

— Тань, да какой я исполнитель! Испорчу все.

— Но ты же поешь.

— От этого пения мухи в форточку вылетают.

— Не верю. Пойду наведу справки.

Анна Ивановна чистила на газете селедку. Она подтвердила, что в детстве Костя пел хорошо, а сейчас совсем редко поет, и то, когда никого нет.

— Но все-таки поет?

— Да умеет. Слух у него хороший… Танечка, который уже на твоих?.. Ох, — с тревогой проговорила Анна Ивановна, — ушел на два часа, а вон и стемнеть успело…

— Да вы не волнуйтесь. Это же завод. Столько не виделись! Разговоры, новостей всяких накопилось. За два часа разве успеешь… Все выяснила, — вернувшись в комнату, сказала Таня. — Действительно поешь. Правда, не Карузо, но для нас вполне сойдет.

— Да расскажи толком, что за концерт, где?

— А может быть, я заинтриговать хочу. Может быть, я важную задачу в уме решаю… Почему, правда, так долго нет Петра Семеновича?

И Костя посмотрел на часы.

— Да ну, — сердито сказал он. — Я даже предположить такого не могу! Ты о чем подумала? Об этом?

— Я не подумала. Это ты, Костя, подумал.

— Нет, и ты подумала.

— Но я тоже в такое не верю. Совершенно, абсолютно и категорически…

Не щелкни в эту минуту замок, они, наверно, долго бы еще вели этот странный диалог. Костя тотчас прошел в переднюю. И Таня — следом. Ей очень хотелось взглянуть на Петра Семеновича, возвратившегося с лечения. Специально и пришла для этого. Впрочем, была и другая причина, о которой Косте она еще не сказала.

Ой, как хорошо, напрасно они боялись! Одет Петр Семенович парадно, в галстуке, белая рубашка. Лицо чистое, словно моложе стал. Только почему-то печальное.

— Здравствуй, Танечка! — сказал Петр Семенович и не сильно, будто боясь причинить боль, пожал ее руку. — Спасибо за помощь! Слышал, что ты тут за главного инженера была…

Поговорили, пошутили, а потом Петр Семенович сказал, что был в больнице.

— Совсем плохие дела у Григория.

— У дяди Гриши? — уточнил Костя.

— Страшная болезнь у него, цирроз печени.

— Сам виноват, — глухо сказал Костя.

— Виноват-то виноват, да ведь я помню его…

И Петр Семенович долго рассказывал, каким Гриша Белоцветов был в школе, каким верным был товарищем.

Не рассказывать о нем Петр Семенович не мог. То, что лежало между тем давним, школьным Гришей Белоцветовым и нынешним «дядей Гришей», умирающим в больничной палате, было так страшно, так поразило Гудина, что пока ни о чем другом ни думать, ни говорить был не в состоянии. Где-то далеко и неясно давила тяжелым грузом мысль: а нет ли в том и его вины, лично его, Петра Гудина, бывшего Григорию долгие годы другом или, скорее, приятелем?..

Анна Ивановна уже решила накрывать ужин, когда пришел Петя Курочкин.

Его неранний приход был, пожалуй, неожиданным, однако Таня не удивилась. Сегодня в школе Петя сказал ей, что отснял две пленки, а проявлять опасается, как бы снова не запороть. Тогда она посоветовала ему прийти к Гудину — ведь Петр Семенович уже вернулся, и у кого же еще консультироваться, как не у будущего руководителя школьного клуба фотолюбителей (Таня уже и название придумала — «кружок» не очень как-то звучит).

— А что, клуб уже организован? — спросил Петя.

— Пока вопрос окончательно не решен, — уклончиво ответила Таня. — Но я надеюсь.

— А Петр Семенович знает?

— Да нет еще, — с досадой ответила Таня. — Говорю же: не все пока решено. Только ты ничего не теряешь — приди, посоветуйся. А то, в самом деле, и эти пленки испортишь…

Петя Курочкин поздоровался и, не теряя времени, начал с дела.

Не сразу они разговорились. Пришлось Тане кое-что разъяснять: отрекомендовала Курочкина, сообщила о его высокой должности школьного «фотолетописца», сказала о новом аппарате. Петя тотчас достал из портфеля свой «Зенит», и через несколько минут у него с Петром Семеновичем начался вполне профессиональный разговор… Сидели они уже вдвоем, никто им не мешал.

От ужина отказаться не удалось. Анна Ивановна просто обиделась бы. И Таня, и Петя столько труда тут вложили, пока ремонт делали, да чтобы теперь ушли, не поужинав, — она и слушать об этом не хотела.

А после ужина Костя пошел проводить Таню. Она сама попросила его. И сказала, что хочет еще поговорить о школьных делах, кое-что решить…

Петя сразу сел на трамвай, поехал проявлять пленки, и Таня с Костей остались вдвоем. Таня как-то естественно и просто взяла Костю под руку. Костя ничего не сказал, прошел несколько шагов и осторожно спросил:

— Может быть, мне удобнее держать?..

— Попробуй.

Получилось. Под гладкой тканью пальто Костя ощутил слабую теплоту ее локтя, и ему стало необыкновенно хорошо.

— Четыре часа назад, — сказала Таня, — мне пришлось крупно поговорить в бабушкой. Очень крупно.

— Поругались?

— Стоило бы. Я ей сказала: твои партизанские методы совершенно не годятся, они вредны и антипедагогичны.

— Да в чем дело-то? — забеспокоился Костя.

— Дальше слушай. Я сказала: ты меня ставишь в смешное положение и вообще убиваешь всякую инициативу.

— Ничего не понимаю. — Костя даже остановился. Впрочем, руку Тани не отпустил.

— Представляешь, четыре часа назад сообщила потрясающую новость: оказывается, директор завода Геннадий Андреевич послезавтра приглашает меня к пяти часам. Это тот завод, где и Петр Семенович работает.

— Тебя приглашает? Лично?

— В этом-то и дело. И тут, видишь ли, она постаралась, выскочила! На каком-то активе встретила его и сказала, что мы, то есть комсомольцы подшефной школы, собираемся выступить у них с концертом… Ну, смотри, что вытворяет! Я только посоветовалась с ней, а она… Не бабушка, а просто атомный двигатель! И во всем она так. С директором школы тоже «случайно» встретилась!

— Очень хорошая у тебя бабушка, — улыбнулся Костя.

— Прекрасная! Замечательная! А что теперь делать?

— Что, идти или не идти к директору?

— Нет, пойти, конечно, пойду. Что с концертом делать? Прямо и посоветоваться не с кем… Подготовим?

— Ну, если хорошо взяться… К Новому году можно было бы. Есть же и самодеятельность в школе, оттуда какие-то лучшие номера включить…

— Там малышей больше. Их хлебом не корми — дай только стихотворение со сцены прочитать. А нужны-то комсомольцы.

— По-моему, это не имеет значения.

— А вот ты лично выступишь? Споешь?

— Таня, если вопрос так стоит, то чего же, я попробую. Порепетирую и… Ладно, я согласен.

— Это другое дело. Ответ ясный. Спасибо! Еще: ты не пойдешь со мной к Геннадию Андреевичу?

— Я?

— Дорогу ты знаешь. Твой отец работает на заводе. Ты — ученик подшефной школы. Почему не пойти? Честное слово, одной как-то неудобно. Ишь, единственный полномочный представитель! Все сама!

— Хорошо, пойдем, — снова согласился Костя. — Я знаю, где заводоуправление. Это и через проходную не надо.

— Еще щепетильный вопрос. Надо ли об этом говорить нашему директору? Он, по-моему, не очень за. Во всяком случае, в первый раз, когда приходила к нему по вызову, он отговаривал.

— Сходить все-таки надо, — подумав, сказал Костя. — А то неудобно может получиться.

— Знаешь, — с одобрением сказала Таня, — ты логично и просто мыслишь. Из тебя, вероятно, хороший руководитель может получиться.

— Вот правильно: руками водить! Ты меня захвалишь — из-за носа дороги не увижу!..

К Юрию Юрьевичу комсорг 9-А ходила на большой перемене.

Костя Таню поджидал возле дверей шестого класса. Минут десять он слушал, как мальчишки с увлечением строили планы на первые короткие осенние каникулы, которые начинались с завтрашнего дня. «Может быть, мне в театр пригласить Таню? — подумал Костя. — С этими всякими событиями уже и не помню, когда был в театре…»

Наконец Таня вышла из кабинета.

— Заждался? — спросила она.

— Четыре минуты до звонка.

— Зато столько вопросов решили! С клубом фотолюбителей обещает твердо помочь. На днях даже собирается вызвать Петра Семеновича для переговоров. А вдруг Петр Семенович не согласится?

— Должен, — сказал Костя. — Видела, как с Курочкиным разговаривал! Если бы не ужин, еще бы час сидели…

— Снова про эстрадный оркестр напомнила. Сказал, чтобы в разговоре с Геннадием Андреевичем об этом даже не заикалась. Будто уже все готово, только одна какая-то еще подпись нужна. К Новому году, говорит, и трубы, и барабаны будут. В основном рекомендует говорить о концерте самодеятельности. Сейчас еще побегаю, выясню… Когда встречаемся завтра?

— Лучше пораньше. Завтра каникулы. Можно погулять до пяти.

— Хорошо, в два часа. У того места.

— У телефона-автомата?

— Ну, как всегда. Это же твой наблюдательный пункт.

Глава сорок первая

Где-то за городом, за темневшими (если посмотреть с Таниного двенадцатого этажа) лесами и еще за какими-то дальними далями, где Костя никогда еще не бывал, но обязательно побывает, где-то там, в северной или восточной стороне, уже крепко и надолго обосновалась зима. Первых своих разведчиков — холодные ветры, стаи снежинок — она посылала и сюда, в Танин и Костин город.

Пусть ветер, пусть летит в глаза снег. Разве плохо? Когда тебе только пятнадцать, когда все впереди, какое имеет значение — дождь ли, солнце ли, жара или мороз!

И они шли, куда несут ноги, говорили, шутили, улыбались, печалились. Да, вспоминалось не одно лишь хорошее, всякое ведь было.

Вот рассказала Таня об отчиме, как в день своего рождения назвала его «отцом». Две недели не говорила об этом. Что-то удерживало. А тут сказала. И о том даре, который преподнес ей Дмитрий Кириллович.

Действительно, интересно, и слушал Костя со вниманием. Но стало как-то не по себе. Не выдержал, осторожно спросил:

— Почему ты не сказала мне о дне рождения?

— Почему? А ты сам подумай. Вспомни.

Вспомнил. Не мог не вспомнить:

— Обещал, что сам узнаю, и не узнал?

— Молодец! Без наводящих вопросов обошлось. — Таня нашла в себе силы улыбнуться.

Костя покраснел. Не холодный ветер был причиной. В самом деле, как же это могло получиться?

— Тебе очень обидно?

— Было. Сейчас не очень. Я, кажется, немножко научилась прощать. Это ведь нелегко. Согласен?

— Я об этом как-то не думал.

— Так что считай: я все забыла.

— Тебе можно, — вздохнул Костя. — Мне вот нельзя.

— Ну, известная истина: на ошибках учатся.

— Да, — кивнул он. И добавил: — Надо только стараться быть хорошим учеником. Двоечник вряд ли научится… Таня, ты, пожалуйста, не сердись. Не знаю, как это получилось. Каждый день что-то случается…

— Костя, — с укором сказала Таня, — ну зачем ты унижаешься до объяснений! Сказал — я верю. Я, думаешь, не забываю? Все на свете! О концерте сейчас практически бабушка напомнила. Я тебе могу ужасную тайну открыть… Сказать?

— Что-то даже страшно, — улыбнулся Костя. — Может, не надо?

— Во мне, вот честное слово, — недостатков всяких, слабостей, пороков… ну… не знаю, вот как снежинок!

Костя снял с ее плеча малюсенькую снежинку.

— Какой симпатичный недостаток. Блестит. С лучиками… Ой, да уже и тает… Где же недостаток?

Таня смотрела на него и улыбалась:

— Может быть, тебе и какую-нибудь роль в пьесе сыграть? По-моему, хорошо получится.

— Таня, а я в театре больше года не был…

— Продолжай.

— Не сходим, а? В общем, я куплю билеты. Ты как?

— Я — за! Маму посмотрю. Говорят, неплохо играет… Костя, я что-то продрогла. Смотри, какое симпатичное кафе! Мое персональное — «Березка». Я угощаю, два рубля есть.

— Таня…

— Что, Таня? Ты в театр берешь билеты. А в своем кафе — я хозяйка! Бежим!

Правда: тепло, уютно, стволы декоративных березок к потолку тянутся.

— У нас раздеваются, молодые люди, — сказала тучная гардеробщица.

— Мы разденемся, — сказала Таня.

— Обождать придется. Все занято.

— Хорошо, мы постоим… — И вдруг Таня схватила Костю за руку. — Смотри, — встав на цыпочки, прошептала она, — Чинов. Видишь? С девушкой!

Как же Костя сразу не увидел? До столика, за которым сидели Олег и кудрявая девушка в коричневой кофте с блестками, — не больше трех метров. Олег сидел к ним почти спиной, и лица его не было видно. Но не узнать Олега невозможно. Тысячи раз видел его худощавую, чуть сутулую спину.

— Смотри какая! — комично улыбаясь, сказала Таня. — Фифа! Года на два старше… А коктейль пьет! Что губы, что соломинка. А глаза красивые.

Фифа вдруг со смехом выдернула соломинку из губ.

— Да ну тебя, глупый!

Что говорил Чинов, было не слышно. А девушка голоса почти не сдерживала:

— Ну сказала же, не пойду! Я смотрела этот фильм.

А он снова что-то настойчиво говорил ей.

— Ну нет и нет! Глупо! Наверно, и журнал уже кончился… Что? Как это не имеет значения? Зачем тогда в кино идти?

Он наклонился к ней ближе, что-то сказал, и девушка залилась смехом. Взмахнула рукой, и бокал ее с недопитым коктейлем опрокинулся.

И тут наконец они услышали голос Олега и увидели его испуганное лицо. Он вскочил, стал стряхивать со своих джинсов розоватую пену.

— Смотреть же надо! Черт знает!

Джинсы пострадали сильно. Он оттирал их бумажной салфеткой, тряс зачем-то ногой, и это было очень смешно.

— Ну что стоишь! — прикрикнул Олег. — Носовой платок, что ли, найди! Или… — Он обернулся к дверям, и Таня вдруг испугалась, что он увидит их.

— Идем, — потянула она Костю. — Идем отсюда.

Они выскочили из кафе, пробежали шагов двадцать, посмотрели друг на друга и залились хохотом.

Все еще смеясь, вспоминая подробности забавной сцены, они дошли до кинотеатра, куда так упорно приглашал свою кудрявую подругу Чинов. И Таня вдруг сникла, замолчала.

— Мне как-то сейчас не по себе стало, — сказала она. — Тебе не жалко его?

— Есть немного, — задумчиво кивнул Костя. — Не джинсов, конечно. Сам какой-то жалкий.

— Как ты считаешь, почему он перевелся в другую школу?

— Потому что струсил.

— Да. Самый легкий путь.

— По-моему, он всегда старался таким путем ходить.

— Костя, но мы-то рядом были.

— Ты напрасно так. Нельзя же отвечать за каждого.

— Нет, правда, мы же все были рядом. И видели.

— Ну, этого я тоже не понимаю! — Костя нахмурил брови. — У каждого человека есть голова. И каждый должен отвечать за свои поступки. Так можно любого жулика оправдать и всю вину взвалить на себя. Это же… ну, так нельзя, пойми.

— Конечно, ты прав, — закивала Таня. — Так мы где-нибудь выпьем коктейль? До визита к начальству еще полтора часа. Безобразие! В моем личном кафе какие-то типы идиотским образом переводят коктейль, обливают джинсы!..

— Пройдем дальше, — сказал Костя. — На Пирогова есть хорошее кафе.

— Точно! Держим путь на Пирогова!

Таня балагурила, но по глазам ее, по излишне веселому голосу Костя безошибочно чувствовал: думает об Олеге.

«Ну вот, — нисколько не осуждая ее, сказал про себя Костя, — накидала вопросов, теперь будем разбираться…»

Content

Владимир Андреевич Добряков
Когда тебе пятнадцать

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая