Леонид Нетребо

КОКОН ДЛЯ СТЕНЫ ПЛАЧА

Короткий роман

Синай

«Магда, ты где?!.. Название отеля! Хотя бы город! Молчишь? Гадина. Ну, молчи, я сейчас!..»

За минуту до этого — тумбочка гудела и, казалось, подпрыгивала: телефон, оставленный на вибрации, огромным жуком ползал по звонкой фанере выдвижной полки, передавая яростную нетерпеливость абонента, материализуя его тысячекилометровое отсутствие.

«Сейчас, сейчас… Ты представила, шлюха пролетарская? О, ты такая теплая и притягательная спросонья! Ты же — змея, только теплокровная, чтобы прикидываться человеком, я тебе уже говорил. С ума сойти. У тебя утро, я знаю. А твой нищий мерин… Пошёл в ванную? Поэтому ты и взяла трубку, я понял, мне повезло, наконец-то. Сделай громко, пусть слышит! Громко, тварь! Сучечка моя, вздохни громко, сейчас-сейчас, вот… Ф-ф-ф!..»

«Отключить».

Никогда не брал её телефона, но тут всё вместе: плохой сон, чумное пробуждение, рефлекторное желание избавиться от наваждения, — и вместо этого, из огня в полымя, чужой ужас, к которому и ты, пусть косвенно, причастен.

Впрочем, у нас от него, только что откричавшего в телефон, в качестве сувенира, пуля, — в кубке, и я уже ничему не удивляюсь, и на этот, якобы ужас, наплевать.

«Where is the borderline?»

— Так и спрашивайте, бордер-лайн. Бордер, бордюр, граница. Вам покажут, да просто пальцем ткнут, туда, вон туда. Заблудиться невозможно, одна дорога! Да и вообще, Мариночка, все дороги ведут в… Иерусалим!

Последние слова — со смехом. Умягчение пафоса.

Вчера Иосиф, сосед по отелю, человек с двойным, русско-израильским гражданством, рассказывал, как от нашего лежака добраться до контрольно-пропускного пункта, до «мышеловки», — Египет-Израиль.

— Да откажитесь вы от туроператора и прочих экскурсионных рамок и обдираловок! Самоходом — свобода, равенство, братство! Можно на такси. Но если хотите, так сказать, испытать все нарастающие от приближения бордерлайна ощущения, то, конечно, пешком. Этот вариант — рекомендую. Вот как есть, в шортах и майках, вперёд. Эка невидаль, граница. Километра три, прогулочным шагом, рюкзачок за спину, только необходимое, на сутки. Ну и баксов эдак… сейчас подсчитаем… Мёртвое море? Вифлеем? Гроб Господень? Стена плача? Можно там примкнуть к любой экскурсии, договаривайтесь с экскурсоводом и так далее.

Теперь всю жизнь, при взгляде на любой бордюр, буду вспоминать Иосифа и Табу, и Красное море, и…

Марина, Мурена. У нас с ним, только что позвонившим, оказывается, схожие ассоциации, связанные с одной и той же дамой. Недавно Марина доверительно сообщила, что после того, как она покинула его, он называет ее Магдой — ему кажется, что в этой кличке есть и ее настоящее имя, и «магическая», и «гадина». А ведь я, примитивный зазнайка, до недавнего времени считал, что во мне творит какое-то особенное подсознание, без устали и шаловливо дарующее оригинальные, — не всегда умные и приличные, — ярлычки всем предметам жизни. Но открытие собственной тривиальности расстраивало меня недолго: совпало — значит, близко к истине.

Её кровать пуста. Как пуст номер, гостиница, мир. Что подсказывает мой внутренний Отелло? — Моя Мурена у араба.

Вышла до рассвета, тихо, напрямую, через лоджию, сразу на песок, еще прохладный, утренний, — то, что снилось мне в детстве: жилье на самом берегу, шелест и ласковый смешок воды.

«Бордерлайн» — бетонная преграда, двухвершковой высотой лишь обозначающая внешнюю границу лоджии, далее, через каменный тротуар, отороченный зеленью, — узкая песчаная полоса с лежаками и шезлонгами. Вдоль берега, желтого от раннего солнца, по мокрой полосе, не спеша идёт, на каждый шаг во что-то прицеливаясь клювом, длинноногая птица, похожая на цаплю… и на Марину, конечно; я устаю от этой навязчивой череды взаимоисключающих сравнений и насильно ставлю там и сям знаки тождества: мурена, временно покинувшая воду, ломающая сухопутную комедию — цаплей, и так далее.

Я сразу нашел ее, в матовой воде, подкрашенной купоросом и заляпанной солярными бликами: одинокая, молчаливая голова — заблудившийся чёрный поплавок сорвавшегося с тросов буя, приписанного к другому побережью. Сгусток энергии, расходящейся кольцами, приплёскивающей к моим босым стопам слабыми, но нервными волнами.

Напротив, через пролив Акаба, отделяющий Синай от Аравии, — смутные бугры дальнего берега, Иордания; красивое название, святая сказка, аллюзия из драгоценных камней, прозрачных и разноцветных, туда можно купить экскурсию, но тогда растает чудо.

Я, правда, всю жизнь мечтал так жить, чтобы за окном — море, причем не безбрежное, а с дальней полоской земли, легендарной, но теоретически досягаемой.

Она выходила из воды как длинношея черная кошка — природной смуглости добавляла тень, которую дарило, темным плюсом к свету, утреннее, со спины, солнце, — хищная, грациозная крадучесть на длинных и ровных ногах, сводящих с ума любого, кому хотя бы еще снится мужественность. Мягкая поступь, обусловленная крепким тазом и плоским сильным животом, с прессом, как у гимнастки.

Сбылась мечта идиота, — это я о своей «прибрежной» мечте, где до недавнего времени не было такого драгоценного довеска.

— Ты была у Шера? — вопрос, выдающий мою уязвимость. — Мы же договаривались…

— Ах, это опять мои проблемы с memory. К тому же, ты спал, так сладко. Я ведь не совсем мразь, чтобы…

Марина, как она говорит, дитя студенчества: мать, перед выпуском из университета, забеременела от однокашника, «прогрессивного студента» из Туниса, светлокожего араба, имевшего, по его словам, французские, итальянские и даже бедуинские гены. Собирались пожениться, но после знакомства с ее родственниками, тунисца как будто подменили: сын Сахары обиделся (или сделал вид) на то, что его пассия, отдаваясь, не предупредила, «истинного араба и мусульманина», что одна из ее бабушек была еврейкой. «Дикость!» — смятенно оценила «обиду» будущая Маринина мама, но, тем не менее, несостоявшийся жених, получив диплом, отбыл на родину, и как будто сгинул.

Так что Марина прилетела сюда, можно сказать, на этническую родину. Хотя это определение — глупость, я считаю. Что значит — этническая родина? Тем более, для Марины. Сколько у нее таких родин?

Двигает крепкими плечами, безотчетно (якобы безотчетно — все движения выверены) поправляет узкими ладонями «кокосы» в тесных домиках, откуда сочится соленая вода Синая.

Она умеет улыбаться, мобилизуя всю мимику — верхняя губа пирамидкой, из-под которой жемчужно забелеют два змеиных зубика, а выпуклые черные глаза бессовестно нараспашку, как будто откинули запретную вуаль. И волосы — они невероятно вздыбливаются медузными патлами, кажется, от одной ее только грешной мысли: тряхнет слегка головой, и они уже… Будто перевернулось дурное дерево, расстрелянное грозой — корни кверху.

Я представил, как араб сдирал с нее трусы, стринги, плавки, танга…

Намёки, рожденные пустой созвучностью: свингеры и танго, свободная любовь в упоительном танце, карнавал от другого материка, Рио де Жанейро… Тропики: влажно и жарко.

Скоро Новый год — «на днях и здесь», как говорит Иосиф, на границе «сУши и пустоши» (это одно целое) и влажного богатства Красного моря; в краю, израненном историей и облагороженном библейскими сказками, евангелиями от…

* * *

Адскую машинку Сергей принес на работу в сумке, в ночную смену.

За вахтенные часы, наверное, как принято считать, обо всем передумал, со всем распрощался. Как потом выяснилось, прошелся по Интернету, по социальным сетям (в одной из них даже зачем-то зарегистрировался), по блогам: шутил, даже назначал встречи.

Утром распечатал «Последнее Слово», больше похожее на инструкцию по технике безопасности по разборке опасной схемы, положил на стол перед монитором.

На двери, со стороны коридора, прикрепил «лозунг» — гигантские жирные буквы:

«ОСТОРОЖНО!!!

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ МНЕ ПОМОЧЬ!

Я УЖЕ — МЁРТВ!

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ!

ОТКЛЮЧИТЕ КРАСНЫЙ ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ!».

Собрал схему, соединив змеями проводов: на полу — магнитный пускатель, реле времени, выключатель; на столе, рядом с «электрическим стулом» — пусковая кнопка.

Присоединил паутину к силовому щитку, «фаза-ноль».

Сел в кресло, укрепил на запястьях медные браслеты-электроды, застегнул на груди самодельный «ремень безопасности», чтобы не вывалиться из трона, когда ток будет проходить через сердце и тело охватит судорога. Конечно, хотел выглядеть достойно, когда его обнаружат.

Стоит ли описывать эмоции людей, обнаруживших картину суицида, — ничего нового. Но, говорят, что истинный (уже не первично-суматошный, когда всё как во сне), глубочайший ужас испытали коллеги Сергея только через несколько бесплодных минут реанимации. Когда мужчина, делавший искусственное дыхание, бурно дыша отпрянул от мертвого тела, — тогда все вскрикнули «по-особому» (говорят, одна дама потеряла сознание). Живым людям представился глумливый отпечаток смерти, читавшийся на лице… нет, не мертвеца, а реаниматора, — именно лицо «воскресителя» оказалось выпачканным в красное и черное. Помада и туш. Только тогда обратили внимание, что лежащий навзничь самоубийца, распластанный, с приоткрытым, словно от запоздалого испуга, ртом, — в жутком гриме. И (рассказывают) при внимательном рассмотрении в безвкусно-бессмысленной на первый взгляд разукраске угадывался сюжет…

«Сюжет!» — и глубокомысленно-таинственное умолкание. Тоже мне, толкователи знаков.

Конечно привирают, как всегда в таких случаях. Про «сюжет» — это уже потом все стали умными и проницательными.

* * *

— Ты спал сладко! — змеино улыбаясь, повторила Марина, Магда-Мурена, Цапля-Кошка.

Иосиф

Иосиф живет с нами через стенку, один. Его и наша лоджии (Марина называла их «верандочками») отгорожены друг от друга символическими бордерлайнами — тонкой перегородкой с огромными брешами тривиальных форм — сердце, яйцо, глаз. При желании, немного сноровки, и ты, «через глаз или через сердце» — у соседа. Так что когда мы с Мариной и наш близкий (территориально) сосед находились на этих «верандочках» — сидели в креслах, курили, употребляли напитки, — мы были по сути вместе, но в то же время…

Мы с Мариной, на правах «тех, которых больше», поначалу пытались приглашать его, предлагая просто перешагнуть через хлипкий символ нашей разобщенности, чтобы выпить нового вина, приобретенного в баре.

Но Иосиф, используя весь присущий ему юмор, всегда оставался в своих владениях.

— Страсть как не люблю ходить в гости, ребята. И приглашать к себе — тоже. Так что извините. Это ведь самое прекрасное состояние человека — быть вместе с кем-то, и в то же время… у себя. Поэтому, к слову, я никогда в жизни не бывал на митингах, на каких-то таких сборищах. Ну, если не считать периода нашего славного прошлого, где все эти собрания, пленумы, симпозиумы были чем-то вроде ритуала, дождя, снега, когда нужно соответствующим образом одеться… Я понятно изъясняюсь? Вы, ребята, иногда меня одергивайте, я порой забываю, о чем разговор, поток сознания бежит впереди темы, и это выглядит, вернее, слышится, глупо, я понимаю.

Иосиф классически носат, кудряв и, сообразно возрасту, сед. Но крепок телом, сплошь покрытым рябинками, не сильно заметными благодаря загару. Его оптимизм внешне проявляется ярко и необычно: говоря о серьезных вещах он непременно улыбается, а если шутит, то хмурится и всячески старается сделать серьезное лицо.

Марина после первой же встречи с соседом прозвала его оптимистично-трагической энциклопедией.

Итак, мы сидим каждый на своей территории. Уютная местечковость.

Накатывает вечер. Здесь он действительно накатывает. Утром солнце восходит из-за иорданских бугров, начиная косыми лучами разогревать воду залива и египетский берег. В полдень светила с избытком хватает всей прибрежной горной пустыне, к которой лепится курортный комплекс. А уже в третий час после полудня огненная звезда начинает закатываться за синайские скалы, скоро творя тень сначала над отелем, затем над пляжной полоской, — и наконец сумрак гасит морскую синь и чернит иорданский берег, — тому вскоре надлежит покрыться огненной крошкой электрических фонарей, кои будут сказочно мерцать всю ночь…

— И наступает тьма египетская! — восклицает сосед-балагур.

Только что мы чокнулись бокалами через перегородку, дегустируя очередной напиток, на этот раз угощал Иосиф. Оказывается, спиртное он никогда не берет в курортных барах, всегда привозит с собой, закупая его в дьюти-фри «в достаточном количестве». Если учесть, что наш соседушка, сколько мы его видим, всегда в хорошем расположении духа, ясный взгляд, возвышенная речь, — то насчет достаточного количества он не преувеличивает. Правда, бывает, природа берет свое от организма с ограниченными возможностями, и тогда носителя этого организма не видно до обеда, или к вечеру он сонлив и неразговорчив. Как правило, обычный натюрморт на его столике, когда Иосиф на веранде, — бутылка, бокал (в легчайшем случае — баночка пива), ноутбук, в который хозяин настольной композиции иногда лениво поглядывает и снисходительно стучит там по клавишам одним пальцем, как цыплак по тарелке с просом. Иногда он преображается, и подается всем телом к экрану, и тогда обе его руки выдают скорострельное Морзе. Но такое явление, как правило, кратковременно — затем опять лень, снисходительность, бокал и несколько слов в экран или в адрес соседей.

— Мариночка, я хочу сделать вам комплимент! — Иосиф лучезарно улыбнулся Марине, а затем, переменив лицо, строго посмотрел на меня: — Можно?

Марина быстро отозвалась:

— На это, уважаемый Иосиф, никакого разрешения не нужно.

Марина чувствует, что я зол на нее, поэтому весь вечер будет говорить за меня. Я и так не отличаюсь болтливостью, а во власти чувств молчалив вдвойне. Возможно, поэтому не сделал карьеру — всегда не хватало хладнокровия и выдержки. Только и научился с годами — не выплёскиваться, без умения особенно притворяться. Если скажу слово — выдам себя. Ты как большой ребенок, говорит Марина, в последнее время — постоянный зачинщик моих эмоций. А ведь на переживания мы с ней изначально не договаривались. Вернее, по молчаливому согласию, наспех сляпанное здание нашего союза исключало какие бы то ни было серьезные обязанности друг перед другом, а следовательно, аффекты были его архитектурным излишеством. Но мой порок по части хладнокровия дал свои плоды, и вот я зол (и молчалив).

— Спасибо! — Иосиф сидя изобразил начало поклона, подавшись вперед. — Вероятно, вы слышали про женщину-фараона Нового царства Древнего Египта из восемнадцатой династии…

— Ну!.. — с торопливой игривостью подбодрила Марина, захлопав ресницами, из чего явствовало, что не слышала (как и я).

— Ее имя Хатшепсут, — улыбнулся Иосиф, пряча снисходительность, — то есть «Находящаяся впереди благородных дам».

— Я произвожу такое впечатление? Вау! — Марина зашуршала пачкой, вынимая сигарету, сейчас «глубокомысленно» закурит.

Эти дурацкие междометия. Ей явно не хватает моего умения промолчать, когда стыдно. Но ведь, чтобы застыдиться, нужна совесть!

— Да, вы угадали. Я не мог раньше представить, как она выглядела в реальности, несмотря на каменные изваяния, дошедшие до нас. Теперь вопрос ее облика, вернее, образа, для меня отпал. Я его назначил. Вернее, переназначил. Только что.

Марина с деланой обидчивостью посмотрела на меня, жеманно пропела:

— Теперь тебе понятно, с каким образом ты… соседствуешь?

Смуглые курортные работники собирали матрацы с лежаков и шезлонгов. Мимо гостиничных строений, по мокрой песчаной полосе проходили отдыхающие, босые, с сандалиями в руках. Воздух насыщался запахом зелени, орошаемой костлявым поливальщиком в длинных шортах, — преобладал аромат райхона и неизвестного белого цветка, росшего на невзрачной колючке. С моря, с порывами ветерка, тянуло букетом из водорослей, йода и рыбьего жира.

— Вот, к примеру! — Иосиф щелкает костяшками ладони по плазме лэптопа. — Друг по социальной сети. Страна, язык которой мне знаком. Такое бывает редко, чтобы из френдов в друзья, да и поздно уже в этом возрасте для отношений, зовущихся дружбой. Любовь между мужчиной и женщиной — другое дело. Когда разбитые по своим жизням две судьбы, с размочаленными безнадежно краями, с обнаженными нервами, абсолютнейше, казалось бы, несовместимые, — шмяк друг к дружке как два куска еще живого мяса! И — как паззлы, оппа! Как там и былО! Я это о чем? А… Ну вот и мы с ним, казалось бы, душа в душу, друзья, полнейшее взаимопонимание, интересы и прочее. А тут он вдруг увлекся новыми веяниями, со старыми дырками, я прямо умираю. Я ему пишу, да понимаешь ли ты, что такое революция? Нет, смотрите на него, он думает, что после переворота будет то же самое, только лучше, ха! Надо же иметь такие куриные мозги?

Здесь Иосиф энергично пропел:

— «А вместо сердца — пламенный мотор!»

А отпев, добавил:

— Теперь уж ему бесполезно напоминать поговорку: «Лучше вареное яйцо в мирную пору, чем жареный бык в войну», — поздно, у него там уже вместо мозга…

Осёкся. Молча налил в свой бокал и, не предлагая тоста, выпил, выдохнул.

— Ох, ребята, извините, что без компании, задумался, индивидуалист. А также прошу прощения за ругань и вокал. Вы ведь знаете, что желать революции своей стране — что может быть хуже! Но всегда находятся. И эти «находчивые», скажу я вам, бывают двух категорий. Только двух. Только! Первая это непониманцы, от отсутствия образования, от нежелания заглянуть в учебники Её Величества насмешливой Истории, Робеспьер, гильотина, короче — дураки, а мягше сказать — бараны. Вторая — пониманцы, то есть провокаторы, то есть, мягше сказать — козлы, увлекающие баранье стадо на мясокомбинат. Третьего не дано! И если тебя душит мятежный дух, и при этом в энном месте играет «Пионерская зорька», то выбирай из этих двух вариантов, кто ты, мягше сказать… Третьего, повторяю, не-да-но!

— Иосиф, дорогой, — прервала Марина, — да что вам до какой-то… страны. Стоит ли переживать?

— О, Марина, с Интернетом мир стал маленьким. Мирок! Да и раньше… Помните, как сказал поэт? Про то, что в жизни чувства — сближены. Будто сучья яблони. Покачаешь ближние — отзовутся дальние. А когда-то я даже Анну Герман ревновал, к… Польше. Такие вот у меня тараканы в голове. Тогда одни, сейчас другие. Не уверен, что меня понимают. Да и ладно.

— Иосиф, мы вас прекрасно понимаем, но… Мы совершенно не интересуемся политикой, ну совершенно!

— Я вас понял, о, совершеннейшая! — Иосиф поднял руки, было заметно, что он сильно захмелел. — Только завершу, с вашего позволения. Я ему вот сейчас напишу… нет, вот только сначала выпьем, а потом обязательно напишу. Что ты, френд моржовый… Чтоб тебе, Марату беспамятному, какая-нибудь соратница, какая-нибудь Шарлотта Корде, финкой задницу повредила. Слегка, а совсем не насмерть! Может, мозги на место… Всё, Мариночка, пардон за ругань, скобарь я питерский, заканчиваю, перехожу к морали. Мораль! Дружба между мужчинами бывает только в молодости, в студенчестве, например. Потому как в студенчестве — это музыка, поэзия, это… это… ну вы меня поняли, предлагаю тост!..

Как узнала ранее Марина, Иосиф большую часть времени за компьютером проводит не в социальных сетях, а на биржевых сайтах, поскольку является достаточно крупным интернет-трейдером, «с того и живет».

Иосиф смеется, кажется, он опять трезв. Удивительная способность.

— Странная у вас была бабушка, царствие ей небесное. Зачем завещать записку для Стены плача, если скоро будешь иметь очный разговор с Ним? Что она там написала, если не секрет, на каком языке?

Смеется и Марина:

— Бабушка была класс. В совершенстве знала только русский, и написала, без вариантов, по-русски. Но вот что? Неизвестно. Я вам покажу, у меня в номере… Она сделала маленький такой контейнер. Я сейчас принесу.

Марина убежала в номер, а Иосиф обогатил меня географическими новостями.

Он указал мне, где точно на той стороне залива расположены, справа налево, Саудовская Аравия, Иордан, и вон там, в уголочке, кусочек Израиля, там и граница, туда нам с Мариной предстоит идти, чтобы…

— Вот, — подскочила Марина, протянула (через «сердце» в перегородке), ладошку, на которой лежал знакомый мне белый контейнер.

Это был кокон тутового шелкопряда, вытянутый, как торпедка, чуть примятый в двух местах, с маленьким шовчиком у сужения.

— Осторожно! — предупредила Марина, перекладывая кокон, как драгоценность, в огромную ладонь Иосифа. — Не приминайте!

— Даже дышать не буду, — заверил Иосиф, — бережно держа необычную капсулу с посланием для Стены плача, наклоняя голову и выгибая шею, как петух, восхищенно оглядывая то справа, то слева только что снесенное сказочной цыпкой золотое яйцо.

— Видите шовчик? — вдохновенно, на этот раз с нефальшивым волнением, заворковала Марина. — Это дырочка, через нее когда-то вылезла бабочка. Моя бабушка записочку вовнутрь вложила, ваткой пустотки уплотнила, утрамбовала, чтобы яйцо не мялось. Потом аккуратно зашила и покрыла прозрачным лаком. Лак для ногтей. Ювелирная работа! Вскрывать запрещено, последняя воля. Говорила, что написано чернилами, тоненьким пером, мельчайшим почерком, свернуто как школьная шпаргалка, свитком. Поэтому поместилось много… информации. Просит за всех и для всех. За всех людей, за мою маму, за меня и за себя, кончено. Мало того — что-то туда наговаривала, нашептывала, наколдовывала, словом, программировала, как сказали бы сейчас. Так и объясняла, Мара, там и за тебя! Ты непутевая растешь, так что для тебя эта записка может быть последним вариантом. Вот так и сказала — вариантом. Говорит, не тяни только, чтоб не опоздать. Только вот, как говорится, пока не приспичит — не созреешь. Вот я и созрела. И несу контрабанду через границы. Контрабандистка.

— Мара, это ваше настоящее имя? — вежливо перебил Иосиф.

— Так бабушка называла.

— Мне нравится.

— Зовите, как нравится.

— Хорошо, Марочка. А надеялась ли ваша оригинальная бабушка сама попасть когда-нибудь в Иерусалим? — Иосиф напоследок потряс возле уха коконом и возвратил сокровище Марине.

— В том-то и дело, что нет. Если бы сейчас — возможно. А тогда однозначно нет, вы же знаете. Сказала, что это сделаю я, ее внучка. Там, говорит, камни-то огромные, неровные, выбери щелочку поглубже, вставь попрочнее, да смотри не сомни! О, бабушка в своем репертуаре! Она говорила, что, во-первых, пусть частица меня, то есть ее, там будет.

— Это понятно, — пробормотал опять захмелевший Иосиф.

— Но главное, по ее убеждению, — продолжала Марина, — что из Стены информация богу подается напрямую, а те люди, кто к нему попадают, так сказать, на прием после земной жизни, еще неизвестно какую очередь выстаивают.

Все, в том числе и я, рассмеялись. Иосиф замахал руками:

— Знаю, знаю, что дальше. Ваша бабушка сказала, что, выстояв очередь в приемном отделении, и представ пред очи Всевышнего, она от волнения, возможно, не все выскажет, а потом еще небесные чиновники что-нибудь схалтурят с ее обустройством, там ведь тоже бюрократия, а по второму разу ходоков к Самому уже не пускают. А тут записка, пусть через много времени, но — напрямую. И Он это оценит и так дальше в таком же духе.

Марина состроила удивленные глаза, вскинула брови, но я знаю — она была действительно удивлена:

— Как вы догадались, чёрт побери?

— Во-первых, — смеясь, ответил Иосиф, — собираясь к Стене, не поминайте чёрта, а во-вторых, еврейские бабушки все одинаковые. Ваша бабушка была немного язычница. Ну, все люди в разной степени язычники, взять хотя бы бытовой фетишизм, все эти дарения на память совершенно пустяковых, или, иначе сказать, пустых предметов, предметиков, просто мусора. А вот всякое мумифицирование это уже более высокий порядок язычества, это я говорю для комплимента вашей бабушке, а через нее вам.

— Спасибо за бабушку!

— Так вот, в Египте, где мы сейчас с вами имеем счастье беспечно пребывать, греть животы и пить виски и прочую гадость, считалось, что если тело не мумифицировано, то никакого загробного мира не видать, как своих ушей. Поэтому всякий фараон с самого начала княжения был озабочен обеспечением для себя возможности именно такого отхода в мир иной, надежного и роскошного. Отсюда все эти великие захоронения: крепость, а в ней каменный кокон с куколкой фараона. Так что считайте, что в вашей капсуле от бабушки спрятан ма-а-ленький такой фараончик, сгусток информации, которая воплощается во что-то полезное только тогда, когда находит надлежащее место. Поэтому места погребения фараонов так охранялись. Но это, кончено, не спасало, большинство могил разграблено…

— Скажите, — просит Марина, — вот вы много лет прожили в Израиле, и все-таки возвратились. Это что?

— Всё просто, — небрежно отвечает Иосиф. — Знаете, как кошка себя ведет? Когда хозяин, допустим, вечером, приоткрывает дверь, до ветру сходить или как, кошка шмыг на улицу, думает, что там интересней — воля, мыши, коты. А потом, когда уже утром дверь опять открывается, хозяин на работу пошёл, кошка шмыг обратно в дом, думая, что там тепло, молоко, мыши и так дальше.

Совсем стемнело. Иосиф поворочался на пластмассовом кресле, лица его уже почти не видно, наверное, оно сейчас мечтательное:

— Когда двери приоткрылись, я уехал. И жил на земле обетованной два десятка лет, заработал израильскую пенсию. А по средствам массовой информации из России сплошные ужасы. Передел, бандиты, стрельба на улицах. Я, когда впервые после этих лет выбрался на родину, в Ленинград, который стал Петербургом, я с собой вез, вы не поверите, несколько газовых баллончиков! Вы меня поняли. Озирался по сторонам, начиная с Пулково, да что там, прямо с салона самолета! Вот так, озираясь, с баллончиком, вышел на Невский. А там!..

Опять скрипнуло кресло, наверное, Иосиф закинул руки за голову.

— Солнечный день, красота, девчонки в коротких юбочках! Смех, открытые лица! В кафе зайдешь — что изволите? Не тот мир, какой я покинул, и не тот, что видел через СМИ. Короче, я дождался пенсии, решил все вопросы с израильской женой, то есть развелся, и…Вернулся… А что удивительного? Душа-то в питерском дворике… Купил дом в пригороде…

— Но ведь… — начала фразу Марина, но не закончила.

— А какая это гармония, какой рай, когда душа и тело в одном месте! — пробормотал Иосиф и, собрав силы, пропел: — А не пора ли нам ба-а-ай?

Марина-Морок

Поначалу я вдруг решил, что мне нужно придумать ей какое-то альтернативное имя, чтобы не окликать ее так же, как это делал Сергей. При том что к Сергею я ее не ревновал. Это просто была блажь из серии непрочувствованного: как бы «так должно быть».

— Как тебя звали в детстве, альтернатива твоему паспортному имени была?

— Бабушка называла Марой. По-абазински это солнце, вот. Мне это очень нравилось.

— По-абазински…

— Это случайность, абазинов в семье не было.

— Мара… Хорошо, Мара-солнце. Мне нравится.

— Ты рано радуешься, — проверещало «солнце», вскинув подбородок и прищурившись.

Ее звуки и мимика мной еще не изучены.

— Жизнь покажет… — я стараюсь выглядеть бесстрашным.

— Потому что, — перебила женщина, которая, кроме Марины, уже была и Марой, — потому что это солнечное слово означает еще кое-что, точнее, чёрте что. И марево, и призрак, и дух-морок, садящийся на грудь и вызывающий удушье, и богиню плодородия и одновременно смерти, и еще какую-то гадость…

Далее я узнал еще кое-какие толкования имени (вернее, детского прозвища) женщины, с которой потихонечку, тихой сапой, связывала меня судьба. Эти мистические величины отложились во мне не лучшими своими отрывками. Например, Мара, в славянской мифологии, — богиня болезней и смерти (мор), ее храм находился под землей. Оказывается, любое славянское погребение — это храм Мары. Дольмены… И даже такая вот на первый взгляд дикость: «…жрицей храма Мары являлась дева Мария».

— И французское «кошмар» тоже от моего корня! Не передумал?

Сжав губы, глянула, как выстрелила, — и опустила веки. Ждет ответа на главный вопрос, имя тут ни причем. А я-то думал, что это я наступаю. Но рыцарю обратной дороги нет: честь и гордость, плащ и шляпа, гитара и шпага… и прочая ерунда.

— Ерунда! — сказал я как можно беспечней. — Не имя красит человека.

Ещё бы зевнуть.

Однако «Мара» не прижилось, я пошел на попятную: слишком неприятные, тягостные ассоциации даже для человека, не склонного к мистике, к суевериям. Тем более в свете последних событий, по результатам которых мы и оказались вместе. Марина так Марина! Не «Солнышком» же ее величать, таких слов в моем арсенале нет. Позже, когда я стал к ней неравнодушен (это, разумеется, не ревность, из которой следует нечто высокое, а простое чувство собственника), то мысленно величал ее уже по-всякому — то есть попросту «обзывал».

Чем сильнее мои эмоции, тем интенсивнее работает генератор эпитетов (на нём можно повесить бирку — «Фантазер и извращенец»).

«Вам нужна встряска!» — так сказал Марине частнопрактикующий доктор, а она передала его «рецепт» мне (своими словами — дурачась и кривляясь). Дескать, нужен удар, баня, шок. Взбучка физическая, эмоциональная — какая только возможно. Чем ярче стресс, тем больше у организма и души сил бороться.

Я не знал, что делать.  Говорил, смехом: хорошо, буду тебя мять, тискать, бить, ругать, проклинать, обвинять. И она тоже смеялась: договорились, а насчет обвинять, проклинать, это я сама же тебе и помогу.

— А ты не будешь воспринимать это серьезно? — вопрос на всякий случай.

— Буду, а иначе какой смысл? Не бойся, не умру от обиды, я много чего в свой адрес уже слышала, тебе и не снилось. Наоборот, я тебя прошу, будь серьезней и откровенней, тогда поверю, и встряхнусь.

Я попытался было вводить ее в стресс, но ничего хорошего не получилось. Наверное, для успеха мероприятия нужно быть занудой, иметь скандальный характер. Но чего нет, того нет. И артист из меня… — иногда фальшивлю. Поэтому искренне раздражаясь, только себе и делаю «баню» — молчаливую, тягучую, иногда «по-чёрному».

Впрочем, у Марины, оказалось, были другие, более важные задачи, — и советы эскулапа отошли на задний план, а потом и вовсе забылись.

Главная ее проблема, в которой она не признавалась, а я не подавал виду, что догадывался об этой ее «задаче», состояла в том, что она пыталась во мне прочесть бывшего мужа. Во мне — его крупицы, его детали — от нашего общего.

Говорила: слушай, а ты был в ресторане, когда тому-то дали так, что он вверх тормашками и потерял сознание? А вот в стройотряде, когда он упал с лесов, ты где был? И если узнавала, что я как раз был рядом, принимал участие — она счастливо смеялась. Потом я стал привирать, благо это ничего не стоило, даже учитывая мой плохой артистизм — она охотно во всё верила.

Однажды она сказала:

— Высоцкий пел, мне нравилось в детстве… Мол, хорошую религию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем. Что мы в другой жизни воплотимся неизвестно во что, в кого. И знать не будем о своей предыдущей жизни. Обидно, весь опыт коту под хвост. Но не поэтому я не хочу другой жизни. Даже если эта дурная. Следующая может быть еще ужасней. Вдруг родишься в голодной негритянской семье. Или тебя возьмут в заложники и будут пытать. Или…

Замолчала, и продолжила без всякого перехода:

— Ты знаешь, я поняла. Я делаю вид, что живу. Мне так легче. От осознания того, что худшее позади, да и вообще оно меня не касается. Как бы индуска. Во второй жизни. Я эгоистка, да? Извини за признание, ведь если я буду жить взаправду, то в чем тогда твоя роль? В громоотводе? Это было бы обидно тебе, я знаю. Да и невыносимо, наверное.

Я иногда ее не понимаю.

Позже проявились ее способности забывать. Причем, забывать не только то, что «нужно» забыть — то есть все свое порочное, что может угнетать совесть и, соответственно, отравлять жизнь, — но и простое житейское, что забывать не стоит. Человек, не знающий ее прошлого, мог вполне оценить ее забывчивость как обыкновенный склероз: она не помнила того, что сказала час назад, место, куда положила вещь, и так далее. Я не уверен, что это единственно результат «работы над собой», скорее всего, в сумме забывчивости нужно учесть последствия всех стрессов, а возможно и наследственные особенности. Кажется, этот «склероз» вполне ее устраивал.

— Ты именно тот, кого мне не хватало. Да-да! Сейчас у меня душа на месте, и я не хочу оглядываться. Но ты не мог появиться раньше.

Иногда ее разговор трудно назвать речью, скорее, это бормотание, переходящее в бред. Ну, бормочи, несчастная, если тебе легче. Только, мадам, будьте добры, не надо признаний в…

— Чем ты хорош по сравнению с теми, кто у меня был… Ты меня не любишь. И мне так спокойно. Значит, я не причиню тебе ничего существенно плохого.

Вот это другое дело, спасибо.

Один всего раз была встреча с ее матерью — она под пустяковым предлогом явилась, чтобы посмотреть, где и с кем на этот раз живет ее непутевая дочь. Удивительная похожесть. Но только внешне — фигура, походка (можно спутать со спины). Она даже моложе выглядит! Спокойная, уверенная, безгрешная — в этом ли соль отличия? У Марины тоже вздернут подбородок, тоже взгляд со смешинкой, но — притворство и напускной вызов.

Марина ненадолго оставила нас одних.

Женщина, занесшая в квартиру аромат полевой ромашки (простые духи от чистого тела), сказала, глянув куда-то в потолок: «А мне Серёжу очень жаль. Очень. Если бы у них с Мариной были дети… ничего бы этого не случилось».

Вздохнула, издав, чуть слышно, сладкий женственный стон, — повеяло душевностью и правдой.

В эту цветочную женщину, так вздохнувшую после простых человеческих слов, я, пожалуй, мог бы влюбиться. Или, даже, не влюбиться, а полюбить. Нехорошо, конечно, так думать в данной ситуации, но какого мужчину не посещают подобные, а то и более приземленные и более грешные мысли! Так что, ладно, было бы в чем каяться: она ушла (кажется, успокоенная), — а я перекрестился и забыл (не дай Бог таких треугольников!)

Максимка

— Я Абдул… да, очень приятно, — маленький, изящный, черный, как обугленная спичка арапчонок поклонился и Марине, — а тебя?.. Очень приятно.

Эта встреча случилась в день нашего заезда в отель, мы первый раз вышли на пляж, успели искупнуться, поздороваться с морем, и стояли у лежаков, озирая местность, где нам предстояло провести несколько курортных дней. Как и все заезжающие, мы тут же стали объектом внимания всех дельцов малого бизнеса, промышляющего на курортах. На этом курорте, как потом выяснилось, бизнеса было немного: несколько магазинов, встроенных в череду невысоких малоэтажных строений, да массажный салон, расположенный прямо на песчаном берегу в образе бедуинской сакли. Эту самую массажную саклю и представлял собой пляжный зазывала, молодой человек лет двадцати пяти, кудрявый и, пожалуй, самый черный из всех арабов, виденных нами от аэропорта до отеля.

— Зови женщину на «вы», мы старше тебя.

Я поправил арапчонка, хотя это не имело большого значения ни для меня, ни для Марины. И сразу ощутил себя брюзгой и немного устыдился.

— Ладно! — арапчонок улыбнулся. — А меня лучше, знаешь, как? Максимка. Фильм такой есть у русских, смотрели? Я — Максимка. Похож? Мне говорили русские — похож.

Марина засмеялась, как будто встретила земляка с соседней улицы:

— Точно-точно! Есть такой фильм. И ты похож на главного героя. Хорошо, Максимка.

— У нас фирма, — начал Максимка, — восточный массаж. Лечебный. Диагностика. Лечение. Высокий специалист, учился в Таиланде, в Германии, дипломы, хорошие дипломы. Шер — лучший специалист. Экстрасенс. Очень нежный, все русские женщины любят. В Табе больше нет. Все женщины, второй раз приезжают, сразу говорят: где Шер? Платите за курс. Сразу. Тогда, в конце, подарок, бесплатно, маска Клеопатры.

Я скептически отношусь ко всем этим экстрасенсам и прочим шарлатанам. Максимка, как рекламодатель со стажем, уловил во мне сомнение, а в сомнении — ревностную слагаемую, и предупредил, тыча пальчиком мне в живот:

— Ты можешь быть на сеанс. Охрана. У нас, арабов, так. Женщина не может с другим мужчиной. Одна. Но русские могут. А у тебя характер — как у нас. Нет? Я вижу. Поэтому — пожалуйста. Сиди рядом. А Шер — массаж.

Вот еще открытие, у меня, оказывается, есть что-то общее с местным населением. Такое предположение более справедливо по отношению к Марине, чем ко мне.

— А у меня какой характер? — спросила Марина, склонив голову на плечо (угадай-ка!)

Максимка ответил с готовностью:

— Ты небелая, но русская. Душа, а? Понятно?

На пляже появился наездник на огромном верблюде — старик в длинных одеждах. Он ехал не спеша вдоль пляжной полосы, верблюд с важным видом, умело обходил лежаки. Видно, что это обычная процедура для очередного пляжного бизнесмена. Вот наездник «подломил» верблюда, слез, встал рядом с сидящим животным, закурил сигарету. Стали подходить отдыхающие, кормить горбатого гиганта. Быстро нашелся желающий покататься, старик показал на пальцах стоимость услуги. И вот уже наездник в плавках, под хохот окружающих, как на подъемном кране вскидывается кверху, на уровень второго этажа отеля, старик становится поводырем, и троица уходит в сторону пустыря, за пределы территории курорта.

— Я скоро поеду в Санкт-Петербургу, — продолжал Максимка, — меня один друг приглашает, он тоже у Шера был. Адрес оставил, телефон. Шер ему… помогал. Он его… лечил и… как?

— Спас? — подсказала Марина.

— Спас. Я готовлюсь зима, снег смотрю. Знаете, где? нет? В Караганде! — Максимка совсем по-детски захохотал. — В холодильнике!

— А что такое Караганда, ты знаешь? — спросил я.

— Нет, — с сожалением признался Максимка. — Где-где, в Караганде. Это в России что-то? Плохое слово? Я мат знаю.

— Не надо мата! — на всякий случай остановил я. — Слово нормальное. В России это надолго, скажем так. Караганда, Ташкент…

— Что? — не понял Максимка.

— Город! — пояснила Марина, неодобрительно взглянув на меня на «философа».

— А! — Максимка понял. — А Санкт-Петербург красивый город, как Каир?

— Это культурная столица! — Марина выдала штамп, возможно, в пику моей философии.

— Столица? — недоверчиво переспросил Максимка. — Москва… тоже?

— У нас две столицы, — разъяснила Марина, — одна нормальная, другая культурная. Два Каира!

— А, хорошо! — Максимка удовлетворенно закивал. — Я туда поеду. У меня там друг, Шер его… спас, да, правильно, чуть не умер. У меня будет… месяц, и я туда поеду. Месяц будет такой…

— Какой? — Марине стало интересно. — Январь, чтобы снег был? Сейчас декабрь, тоже снег. Не замерзнешь? Шапку тебе твой друг приготовил?

Максимка замотал головой.

— Нет, месяц такой… — он закатил глаза, подыскивая слова, как объяснить. — Вот, м-м-м… Такие, знаешь, ж-ж-ж!

Он приподнял ладошки к плечам, быстро помахал ими, изображая, видимо, крылья. Потом, прямо перед лицом, сделал пальцы щепотью, — я подумал, что он сейчас перекрестится, и мне стало почему-то не по себе, так это не вязалось с типично арабским и, в моем понимании, нехристианским обликом Максимки. Но арапчонок бережно поднес щепоть к губам, прикрыл глаза, почмокал, состроил рожицу, показывая, что ему приятно, поцеловал красные подушечки перстов.

— Сладко? — подсказала Марина.

— Сладко, да!

— Пчелы? Мёд?

Весело закивал черненький мим.

— Медовый месяц?

Максимка от радости, что его поняли, чуть ли не полез обниматься с понятливой дамой. Не будь меня, это вполне могло произойти, в чем я убедился позже, наблюдая, как Максимка агитирует на массаж одиноких, еще незагорелых русских туристок, только что прибывших на курорт, показывая прямо на лежаках, как с ними нежно будет обходиться Шер.

— Да-да, мудовый месяц!

— Медовый, — поправляет Марина.

— Да, мудовый месяц! — испорченным эхом вторит Макс.

— Так, — останавливает Марина, — не хватало, чтобы ты вот так обмишурился перед петербуржцами. Давай-ка по слогам: ме!

— Ме! — согласен ученик, кивнул черной замшевой головкой.

— До! — логопед серьезен, даже брови свела, чувствует ответственность перед соотечественниками в культурной столице нашей родины.

— До!..

— Вый!

С третьего раза получилось. Молодец, Марина. «Вый!» — повела лебединой выей.

— Теперь можешь ехать!

Но Максимка делает испуганные глаза:

— Только… Я боюсь. Ских… Сникх…

— Скинхедов? — Марина машет на ученика руками: — Ну, ты, оказывается, бояка! Вот даже чему тебя научили. Не бойся! Волков бояться, в лес не ходить. Ты лучше скажи, а невеста у тебя красивая? Когда свадьба? У вас калым платят за невесту?

Максимка не понял.

— Ну, ты невесту покупаешь? — по-другому подошла Марина.

— А, махр! Да, махр, да.

Марина вошла в кураж:

— Баранами или деньгами?

Максимка поддержал ее тон:

— Деньги можно. Но я даю верблюды.

— Сколько?

— Три десять. — Он тоже раззадорился: — А если три десять нет, не заработаю, то еду в Россию, там бесплатно. У тебя дочь есть? Красивая, как ты. Есть?

Марина не знала, шутить ли ей дальше.

— Ух ты какой практичный! Что бесплатно, то… — она осеклась, замерла, но быстро взяла себя в руки. — Тридцать, о! А за такую, как я, сколько бы дали? — она покосилась на меня и, с запозданием, но решительно приняла агрессивно-показную стойку, руки в бока, гордую голову назад.

Максимка, отпрянув, критически глянул на товар.

— Ты старая. А красивая. Два десять. Если к Шеру пойдешь, то четыре десять. — Он ощерился. — После Шера. Если весь курс, то награда — маска Клеопатры. Всем нравится, второй раз женщины приезжают, говорят, где Шер?

— Ладно, ладно, пиарщик! — остановила Марина, обиженно надув губы. — Врешь ты всё про своих верблюдов, и никакая я не старая, обидел, ай! У нас тоже, — она зыркнула на меня, — медовый месяц, где-то так.

Максимка недоверчиво улыбнулся.

— Красивая, — успокоил он «медовомесячную». — Приходи к Шеру, еще лучше будешь красивая! — не унимался Максимка, поглядывая в сторону, где расположились две молоденькие курортницы, потенциальные клиентки.

— Понятно? — Марина обратилась ко мне. — Сорок баранов это кое-что, а ты меня не ценишь!

— Верблюдов, — поправил я, понимая, что Марине хотелось бы, чтобы я опроверг ее вывод. Но я только уточнил «валюту», повысив ее твердость. Скажи и за это спасибо, Клеопатра.

Вечером Максимка опять остановился возле нас.

— Шоколад есть? — спросил он робко, куда подевалась его дневная расхлябанность.

— Есть, — ответила Марина, — угостить?

— Угостить, — подтвердил Максимка, моргая виновато.

Марина вынесла из номера плитку шоколада с орехами.

Максимка понюхал подарок, улыбнулся. Глаза сделались коровьи, с поволокой.

— Там спирт нет, ликер?

— Нет, — успокоила Марина. — Спирт нельзя, вера не разрешает?

— Да-да, — закивал Максимка, — вера-вера. Это для мой невеста. У нас в магазинах… десиф…

— Дефицит?

— Дефисит! Спасибо! Дефисит!

— Ага! — воскликнула Марина. — Вот чем калымить-то нужно египетских невест. Шоколадом! Поезжай в Россию, привези оттуда пару чемоданов шоколада, и невеста твоя! Любая! Жених!

Максимка заливисто смеется. Ребенок. Ушел, нюхая подарок.

Сергей

Мы с бывшим мужем Марины институтские однокашники. Учились на одном факультете, жили в одном общежитии. Хорошо знали друг друга, были в приятельских отношениях, но не более того. Судьба развела нас на распределении: он остался в городе нашего студенчества, а я, как непоседа и мечтатель, уже распробовавший романтику в стройотрядах и производственных практиках, подался на тюменские севера добывать нефть-газ. Здесь несколько лет работал по специальности, вкусил все прелести свободной жизни — повседневный экстрим, с лютыми морозами, полярными днями и ночами, быт в вагончиках и общежитиях, на трассах и строительных полигонах. Непременная особенность «по производственной части», составлявшую более чем половину моей жизни, — автономные источники электроснабжения, когда население полностью зависит от надежности небольшого дизеля или турбины, — то, что трудно представить жителю мегаполиса, для которого электричество рождается из выключателя, а вода из крана. Северное бытие, формирующее соответствующее сознание — и бесспорное название сей «форме» еще не придумано, — это отдельная тема, я ее, как правило, не развиваю с неосведомленными собеседниками, ибо моё долгое разжевывание сути вопроса может быть воспринято как само-воспевание — эдакая бравада парня с Клондайка, которому больше нечем похвалиться.

Да и на самом деле, для любого человека «экстрим» после первого же года становится обыденностью, и дух страдальчества и героизма (для кого как) выветривается начисто. Селезни обзаводятся уточками и вскоре на свет появляются настоящие северяне, без комплексов исключительности.

Потом моя жизнь сделала небольшой зигзаг. Во мне прорезался небольшой талант по части слаженного написания текстов на производственную тему, и я поменял буровые вышки, трубопроводы, линии электропередач, в их физическом воплощении, — на «перо», печатную машинку, а позже на компьютер — стал описывать проблемы и достижения топливно-энергетического комплекса, работал в ведомственных изданиях, поначалу только бумажных, а затем и электронных. Жена позже утверждала, что именно с приобщения к промышленной журналистике я из «лирико-ироничного» быстро стал превращаться, мало того, что в «заштампованного», — сначала в саркастичного, а потом и вовсе циничного человека. Она объясняла это тем, что «занимаясь писаниной» я вынужден был узнавать больше, чем положено нормальному человеку. И, по ее мнению, именно это изменение «нормального естества», оттолкнуло меня от нее, точнее, я стал постепенно отходить… «куда-то вдаль». Надо сказать, что подобное объяснение моей бывшей супруги, с которой у нас так и не случилось детей и которую я уважал как человека, мною воспринялись с благодарностью, иначе пришлось бы многое объяснять ей из того, что объяснить невозможно.

Недавно я уехал с Севера — «на Землю» (терминология северных широт), туда, где живут «нормальные люди». Случайность ли в том, что в качестве «Земли» я выбрал мегаполис областного масштаба, где когда-то получил образование, откуда ушел во взрослую жизнь, при том что родных мне людей, даже по части однокашников, в нём уже нет (одних не осталось, вторых не отыскать)? Нет, выбор осознанный: мегаполис — ровно настолько чужой для каждого жителя, насколько и свой или, точнее, нейтральный, пригодный для жизни. В провинции же всё обострено: свой — чужой, коренной — пришлый. А в моем возрасте обострения ни к чему. По части работы ушел на вольные хлеба, и теперь изредка, но пока еще плодотворно, пишу в ведомственные СМИ, в основном по разовым заказам.

При выполнении одного такого заказа я и встретился с Сергеем, мужем Марины, моим бывшим студенческим приятелем, — то есть случайно. Я посчитал эту случайность ценной, так как, кроме того, что не было ни одной родной души в этом городе, — весь окружающий мир был, по сравнению с миром молодости, уже совершенно другой — чужой и чуждый. В моём телефоне, в разделе «Друзья» появился первый «местный» номер.

Сергей сразу пригласил меня домой, познакомил со своей милой приветливой женой. Мы просидели весь вечер втроём. Вспоминая студенческую молодость, грустили, а разговаривая на общие темы, «ни о чём», — хохотали. Затем Марина ушла спать, и ночь мы досиживали уже вдвоём, переговариваясь шёпотом — уже о том из прошлого, о чём жёнам знать не обязательно.

Утром Сергей был серьёзен, говоря о том, что «понял меня»: дескать, я на своём Севере жил в режиме «отложенной жизни», и вот то, что откладывалось, наконец случилось. Что оттуда корни вырваны, а здесь еще не приросли, «поэтому нужно торопиться» — обзавестись постоянной женщиной, лучше женой, родить ребёнка, начать строить дачку, и всё в таком роде.

— Иначе погибнешь! Нет, не физически, конечно, дай бог тебе здоровья. А просто будешь жить как растение. Давай, мы тебе подыщем пару! Нет, правда, не смейся, не маши рукой, тебе ведь не весело, меня не обманешь, я ведь тебя еще «тем» знаю. Я поговорю с Маринкой, у нее на работе есть приличные разведёнки! Да, с детьми, один-два. Так это и лучше. Плюс свой, старик, свой, свои, пока не поздно! У нас вот с ней, видишь, как… А!..

Я уходил, отказываясь от продолжения бузы. Он крикнул уже вслед, когда я спускался по лестнице:

— Я поговорю с Маринкой!

Сергей до последних дней работал инженером-диспетчером на узловой электрической подстанции, обеспечивающей электроэнергией весь мегаполис и несколько окрестных городов. Прожил жизнь, честно работая, но не вырос по службе. Марина потом говорила, что он был еще бОльшим романтиком, чем я. Это ему после института нужно было бы лететь в Заполярье, воспитывать характер, а мне, как более практичному, оставаться на месте, в большом городе с большими возможностями, где в перестроечную смуту люди становились фигурами, сколачивали состояния. А Марина с Сергеем… не то что выживали, нет, в лихую для страны годину они не бедствовали, но всё чего-то ждали. Что вдруг всё повернется на круги своя, и тогда опять в цене будет порядочность, аккуратность… И всё то прочее, что в период накопления капитала, в эпоху «дикого» капитализма, — отошло на задние планы, и больше вредило, чем помогало.

«Он остановил в себе время!» — так однажды выразилась Марина.

В рассказах Марины слышался явный упрек к человеку, выбранному ею в спутники, наверное, без большой любви, но с существенными надеждами и вполне порядочными намерениями — растить детей, получать иные семейные и просто человеческие радости.

Марина уверяла, что, планируя с Сергеем жизненную перспективу, она собиралась быть верной женой и матерью. Это звучало наивно, но не наигранно, и я ей верил, в ее примере высматривая и вспоминая многие женские судьбы. Зачастую женщины вынуждены выбирать не то, что хотелось бы, а то, что лучше, — так было и так будет, это природа.

Конечно, природа Марины и, соответственно, ее история, были своеобразными, но не слишком выдающимися из ряда женских судеб: таких много. После того, как ее «испортили» (в ее устах это звучало как упрек всему свету, но никак не себе), она стала пользоваться необычайной популярностью у мужчин. Ее называли королевой, «а я, дура, верила!» Как это часто бывает, какое-то время она действительно жила королевой — боготворимой и желанной.

Когда она, в процессе повествования, глубокомысленно приговаривала: «Я очередной раз обжигалась, но надежда не покидала меня!», или что-то в этом роде, — мне стоило больших усилий не расхохотаться, я кое-как справлялся с мимикой: растирал лицо или, если это не помогало, уходил в ванную, открывал кран на всю мощь и «умывал слёзы».

Марина не слушала ни мать, ни дядю, который в меру способностей, опекал неполную семью, ни бабушку. Она в определенный момент стала старше всех их, вместе взятых. Какое может быть послушание?

Недаром говорят, что любят «королев», а в жены берут кого попроще.

Ее «королевство» сыграло с ней недобрую шутку даже в смысле обретения образовательного фундамента. Находясь защищенной под чьим-то крылом, а иногда и на откровенном содержании, она не придавала этой стороне жизни особенного внимания, окончила бухгалтерские курсы без больших перспектив по части карьеры. Разве что много читала, в основном любовные романы, — отсюда и научилась более-менее связно выражать мысли, и даже философствовать. Кончено, сказывалось и воспитание в простой интеллигентной семье.

«Лето красное пропела» — прошла пора беспроблемной востребованности, и пришлось выбирать по несколько иному принципу — лишь бы человек был хороший.

И Сергей был именно таким — простым хорошим человеком.

Неудачное материнство — это долгожданный, единственный и последний ребенок, появившийся у них с Сергеем после нескольких лет неудач, плод ее активного лечения. Ребенок, которого она, через месяц после трудных, на грани жизни и смерти, для матери и ребенка, родов, «приспала» — нелепое слово, страшно характеризующее случай, окончательно сломавший обоим родителям жизнь, а может, просто привел их отношения к логическому концу, когда один любит безотчетно, то есть по-настоящему, а другой — «за что-то хорошее».

Позже Марина рассказала «о взятии Бастилии», о том моменте, когда свершился супружеский грех, ставший первой ступенькой на пути к ее плану — уйти от мужа. Рассказ был о том, как «Пан директор», прямо в кабинете, подхватил ее на руки, как пушинку, такой сильный, пылкий и смелый, поднес к дивану, как будто специально широкому, у заранее зашторенного окна, в которое сочилось вечернее солнце, как не просто положил, а уронил, отчего захватило дух, и случилась потеря сознания, всего на минуту, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что обратной дороги нет.

Я предполагаю, что она находила в этом воспоминании особенное упоение, одновременно желая оправдаться всеми способами: «…плюс напор, плюс вечер, усталость и горечь неудавшегося материнства… любила и плакала», и всё прочее в таком духе.

— Я не могла больше жить с таким… С таким невероятно положительным человеком. Вся его положительность и его трепетное отношение ко мне, его всепрощающая, слепая любовь — всё было мне невыносимым укором. Я ревела, выла по ночам.

Словом, после восторга с «Паном директором» она, очнувшись, поняла, что должна определиться: или по-монашески посвятить остаток жизни мужу, или остаться с «Паном директором», или уйти от обоих, от всех.

Мне смешно было слушать это «раздумье» на перекрестке трех дорог: как будто был другой вариант развилки после блуда, который, по определению, не возникает из ничего, а является логическим продолжением всего предыдущего (образа жизни, поведения, мыслей) — именно продолжением, а не просто плодом-финалом; всегда — «продолжение следует».

* * *

Я приходил к ним в семью, которая для меня тогда была — чистый лист. Хозяин — однокашник, его приветливая жена. Конечно, такая женщина не может не нравится. Наверное, я имел внешние преимущества перед Сергеем, в первую очередь — по параметрам жизненной устойчивости, но никогда…

Ну, разве только в мыслях.

Однако человек отвечает не за мысли, а за их воплощение, так ведь?

Как-то в эту самую пору моих контактов с семьей Сергея и Марины, я посмотрел телепередачу, где двое ведущих, зрелый мужчина и совсем молодая девушка, моделировали для гостей студии ситуацию: вот вы женаты (замужем), но вдруг полюбили другого (другую)…

Гости, глубокомысленно поглядывая то в потолок, то в сторону, пытались объяснить, как они скажут о своем новом любовном увлечении супругу, как и насколько быстро «уйдут» и так далее.

Любовь — в трактовке ведущих (и с этим соглашались гости) — была непререкаемой безгрешной причиной, определяющей тот или иной путь — но все же путь, единственный способ поведения! — к предмету нового увлечения от предмета предыдущего. Эта простая формула причины и движения символизировала прямо-таки математическую обоснованность поведения. Иное даже не обсуждалось и, казалось, было бы воспринято как предательство самого святого понятия любви. Высокое, торжественное единодушие парило в студии!

Но вот ведущие дошли до четы средних лет, причем, как выяснилось, для обоих супругов их союз являлся вторым браком. Казалось, что торжественное парение воспарит сейчас еще выше. Но именно здесь студийная гармония дала сбой. Мужчина-муж, похожий на седого льва, со словами которого соглашалась (кивала) его изящная моложавая женщина-жена, никак не принимал априорную безгрешность любви, и вполне уверенно, с иронией, раздражавшей ведущих, говорил о долге, о том, что ведь он клялся в любви своей жене?

«Я клялся, как и каждый из вас, вы понимаете, что это значит?»

Кисло улыбались ведущие: ну, клялся, наверное, ну, клялись, понимаем…

«Лев» уверенно продолжал — сыпал вопросами. Значит можно предать и эту, новую, любовь, которой вы «окончательно» поклялись, а после нее следующую? Значит, говоря о новой любви, мы говорим о настоящем и будущем клятвопреступлении, о свершившемся и грядущем вероломстве, об «отложенном предательстве»?!..

«Негармонирующий» оратор, словно издеваясь, перешел на темы макиавеллизма и прочих заумностей, оправдывающих, по его словам, животное (он сказал грубее — «собачье») поведение людей, превращающих их в самцов и самок (слышалось — в «кобелей и сук»).

«Но ведь любовь!» — смятенно лепетала молоденькая ведущая, пытаясь спасти передачу в прямом эфире, и ее молча поддерживал зрелый коллега — взглядом, полным ярости, как будто клиент раскрыл все пороки ведущих, пороки, которые эти телевизионщики, как мошенники, пытались только что привить всей аудитории телеканала.

После той телепередачи я почти прекратил визиты к Сергею, мы перезванивались, он приглашал — то на рыбалку, то просто поужинать, но я всеми способами отказывался от встреч. Такой вот я мнительный, оказывается.

Взятие Бастилии

Она называла его не по имени, а по прозвищу, которое сама придумала Скорее всего, в угоду мне — во всяком случае, она старалась изобразить пренебрежение и сарказм: «Пан директор». Этот человек был ее «предпоследним», если меня считать последним, мужчиной. К нему она ушла от мужа. А от Пана, сразу после самоубийства Сергея, — ко мне.

Пан директор к настоящему времени прожил бурную и плодотворную часть жизни: был крепким производственником, по совместительству бизнесменом, имел пару судимостей — всё как у людей. В настоящее время он руководил энергетическим предприятием, что обеспечивало ему высокий социальный статус и надежное положение в обществе, и имел какой-то бизнес, частью через подставных лиц, в основном родственников, приносящий ему основной, более чем приличный доход.

Марина категорически отрицала, что была его любовницей. По ее версии она играла роль неофициальной, но любимой супруги. Законной («формальной», по терминологии Марины) женой была «клушка» — женщина, растившая Пану директору детей, мальчика и девочку. «Клушка» знала о существовании «любимой супруги», так же как всегда знала о тех, кто был до Марины, — треугольник был постоянной геометрией в этой семье: две вершины были постоянны, третья менялась. Ни «клушка», ни, разумеется, дети, ни в чем не нуждались. Они жили в шикарном особняке, с охраной и прислугой, там же основную часть недельного времени проживал и Пан директор. Марине доставались выходные, что ее не то что бы устраивало, а… просто она была настолько виновата перед Сергеем и при этом бесконечно одинока, что соглашалась на такую… жизнь.

«На такую любовь» — так она хотела сказать, но не смела.

— Почему ты называешь ее клушкой, — спросил я однажды, — она действительно заслуживает такого звания?

— Конечно, — уверенно ответила Марина. — Это ее выбор. К тому же, этим званием наградил ее законный муж, а не я выдумала. Она настолько его любила, что готова была на все, лишь бы быть рядом. Поженились. Родила. Потом привыкла к роскоши, к тому же, ответственность уже перед детьми…

Когда разговор касался Пана директора, — а начинала всегда сама Марина, иногда совершенно не к теме, на пустом месте, будто желая очередной раз оправдаться в неиссякаемой вине, — рассказчица, становившаяся гневной, неизменно отводила бывшему мужчине порочную (а по отношению к Марине — совратительную) ипостась. При этом часто срывалась на неестественно нравоучительный, возвышенный тон, когда доходило до той, кому она могла бы стать разлучницей — неположительная, но красивая роль, которую Марина поиграла так недолго, не выдержав испытательного срока.

— Пойми, — говорила она с пафосом, нервно улыбаясь, — я не вправе развивать тему родительской ответственности, в части влияния двойной-тройной жизни ближайших предков на психику детей, когда демонстративное двуличие, цинизм папы и малодушие мамы есть норма…

Как бы то ни было, ее заковыристо-пафосная и неискренняя речь, возникшая вдруг, всегда быстро иссякает, как искусственный фонтан, которого отключили от электричества. Мне в таких случаях всегда представляется умаявшийся, но рывками бодрящийся путник — он, подстёгивая себя, решает ускорить шаг, чтобы еще до темноты прийти к городским воротам, но затем, понимая, что смертельно устал, машет рукой на решимость, останавливается, садиться на обочину слегка отдохнуть, а потом сворачивается в калачик и быстро засыпает.

Вообще же, Марина умеет быстро, как ни в чем не бывало, изменить любой предмет беседы, и мне это в ней очень нравиться. Ведь я сам грешен, и длинные долгие «темы», какими бы они ни казались отвлеченными, имеют непременное свойство колюче ветвиться, — и, я знаю, рано или поздно начинают царапать и меня.

Она несколько раз пыталась начать, фальшивила, умолкала, переводила разговор на другое, и однажды сказала:

— О, я больше не могу. Пусть ты будешь считать меня самой порочной, самой отрицательной, бесчеловечной и грязной.

Мы сидели с ней за столиком, на балконе. У меня отсюда прекрасный вид: ночью это космос огней, невозможно прочесть горизонт — фонари продолжаются в звезды. Прямо внизу спокойная автодорога, угадываемая по редким фарам и шороху шин — это внушает надежность пространства. А чуть дальше, за чередой многоэтажек, — невидимый железнодорожный мост, по которому изредка проносятся электрички, в их шуме слышится слабый, но пронзительный зов в иной, неведомый мир.

Она попросила коньяка и сигарет. Выпила, закурила.

— Знаешь, я должна тебе сказать. Во-первых, я устала врать. Всю жизнь мы всё врём, врём. А теперь такой возраст… чего бояться? Да и надо, в конце-то концов, выговориться, выговариваться потихоньку. Буду потихоньку, пока самой не надоест. Или тебя не затошнит. Скажи, если что. Или не говори, я сама почувствую. Знаешь, как я стала женщиной? Если говорить юридическим языком, то меня… нет, не изнасиловали. Сказать так — это будет ошибкой или даже самооправданием. Знаешь, в пионерском лагере, я была комсомолкой! — она засмеялась, тряхнула головой. — Да, красивой комсомолкой. Помощником вожатого, помвожатой, была такая должность. Ну и… допомогалась. Тебе не противно?..

— …он обнял меня, я растаяла, просто потеряла сознание, просто. Как это назвать? Изнасилование? Совращение? Ни то, ни другое. Хотя в разное время я думала по-разному, и более конкретно. Когда он меня бросил, а это произошло, вернее, стало ясно, сразу же, буквально на следующий день, — я посчитала, что он меня взял силой, и за это должен сидеть в тюрьме, гореть в огне. Я даже подумывала повеситься или отравиться. Это как бы само собой разумелось. Такие мысли, уже в том возрасте вычитанные, прочувствованные вместе с другими, книжными, дурами. Потом, когда я стала взрослой и мудрой, он стал для меня не насильником, а совратителем, грешным, но сладким. А когда я вышла замуж… я поняла, что это было мое единственное и неповторимое счастье и даже любовь.

— Что с ним стало?

— С первым? Он получил срок за меня. Да, к вечеру следующего дня я заявила об изнасиловании. Потом, когда вышел, опустился, потом опять… Погиб. Он заразил меня. Сделал своим подобием. Мстит с того света.

Да, я с ней согласен. Вампиры так плодятся. Теперь и я вампир — часть отмщения миру от совратителя малолеток? Я усмехаюсь в себе, конечно, я слишком рационален, безбожен, чтобы зацикливаться на этом предположении. Пожалуй, на мне размножение нежити остановится. Единственно, что для этого необходимо, хладнокровие. Когда хладнокровия не хватает, я заменяю его на иронию, иногда приводящую к сарказму, к лекарству, избыток которого приводит к самоотравлению. Это не очень хорошо, но пока всё обходится без особых последствий для организма.

Я и раньше считал, что Марина не любит меня — такое любимым не рассказывают. Я сужу, конечно, по себе…

— Зачем ты мне это рассказываешь? Тебе ведь трудно.

Но если ей и было трудно, то только от переполнявшего желания высказаться. Эту потребность нужно было сформулировать (воплотить), а затем выплеснуть, выплюнуть ядом — и эта порочная женщина-вампирша пылала от похоти, от предчувствия облегчения, которое вот-вот должно наступить — говорят, это катарсис, но слово мне до конца непонятное, поэтому я предпочитаю другое, осязаемое и зримое… Старина Фрейд в этом хорошо разбирался.

— Если бы до встречи с Серёжкой, до нашей женитьбы, я не была бы ранена искушенностью, тем восторгом, не знаю, как точней назвать моё состояние! Сергей же работал, как ты знаешь, у Пана директора, мы оба у него работали. И выпал ведь случай. Знаю, знаю, что ты хочешь сказать: группа риска и так далее, сама виновата, не вертела бы хвостом. Да-да, всё так, не буду оправдываться. Но случай представился. Для него представился? Формально — да. Но по совести — для нас обоих, для меня и Серёжки. Да что там врать! — для меня. Знаешь, он ведь, этот проклятый Пан директор, просто говорил-говорил, как будто гипнотизировал, а потом — раз! — посыпались бутылки, фужеры, окурки, подхватил, поднял… Два шага к дивану. И — бросил! Да, бросил. На мягкое, с небольшой высоты, но я потеряла сознание. Ударилась спиной, мне показалось. Но сейчас мне кажется, что потеряла сознание уже когда летела, комсомолка. Лагерь. Взятие Бастилии. Понимаешь? Я шлюха, просто блядь.

Она долго стонала и всхлипывала, скулила и выла, как на луну шакалица, потерявшая щенков, и я представлял, что думают соседи, которым все слышно через балконы и окна, — сосед-холостяк завел стервочку-времянку, надрызгалась и плачет.

Футбол

Мы с Мариной валяемся на лежаках, изредка меняя положения тел, подставляя бока щедрому декабрьскому солнцу. Рядом, на шезлонге, восседает Иосиф. Он неподвижен: ноги в горячем песке, лицом к солнцу. Он то смотрит на светило, чуть прищурившись, то зажмуривается, то прикрывает глаза ладонями. По его словам, соляризация и пальмирование — лучшие упражнения для глаз, и если их применять «с умом», то не страшны не только глаукома и катаракта, но и близорукость с дальнозоркостью.

Пауза, почему-то неудобная. Просто Иосиф опять, в своей манере, сказал (прикрыв ладонями очи) что-то академическо-энциклопедическое на тему Санкт-Петербурга, где он сейчас постоянно проживает, о чем мы с Мариной слыхом не слыхивали.

Но вот наконец «академик» открыл глаза и перешел на простецкий лад:

— Знаете, вообще-то я мальчишкой все летние месяцы жил не в Ленинграде, а в маленьком городишке, у бабушки, в Черноземье. Городок мал да удал, со своей футбольной командой класса «Б», то есть самый низший класс в футбольной иерархии, ваш муж знает.

Мне пришлось выразительно глянуть на мою пассию и кивнуть.

— Так вот, командёнка так себе, вечно в хвосте. Но вдруг появился вратарь, самородок, пробить невозможно.

Марина кисло улыбнулась и отвела глаза, что означало недоумение.

Но Иосиф продолжал как ни в чем не бывало:

— Ну вот так говорят, Марочка: «пробить невозможно»! Если болельщики говорят «невозможно пробить», значит, вратарь зверь и пропускает очень мало. Одиннадцатиметровые брал пятьдесят на пятьдесят! Подтвердите, — он обратился ко мне, — что это очень даже хорошо, полста на полста. Одиннадцатиметровый, Мариночка, это расстрел. А он половину — брал. Иногда пенальтисты просто мазали, он их гипнотизировал. Так предполагали. И вот, представьте, свои нападающие туда не забивают, а он сюда не пропускает. Ноль-ноль да ноль-ноль! По одному очку с каждой игры — и вот уже, по всем законам математики, командёнка эта в середине турнирной таблицы. Вратаря пытаются переманить в другие команды, а он ни в какую!

— Ой, я не болельщик! — восклицает Марина. — Ничего не понимаю! Ни в политике, ни в спорте.

Но Иосифу нужно рассказать до конца, значит, говорит не просто так:

— …И вот роковой случай… Одной областной команде для выхода в следующий класс, который уже класс «А», позарез нужны очки. Предстоит игра на выезде с этой самой нашей командёнкой, в воротах которой стоит вратарь-зверь. Знают, что если этот зверюга, этот шимпанзе в кепке, эта прыгучая рысь под номером один на футболке не пропустит хотя бы одного гола, то очка им не видать, то есть одного очка они не досчитаются! Раньше ведь за победу давали не три, как сейчас, а два очка. И я ведь был на той роковой игре! Да, это была опять песня. Но, увы, как оказалась, лебединая…

— И что? — спросила Марина, я заметил, что рассказ ей становился все более интересным. И не столько рассказ, сколько ожидание развязки, связанной с поведением Иосифа, неизвестно зачем гонящего совершенно отвлеченную тему, как маньяк, у которого перед глазами возникла картинка, которую он непременно и вслух должен обрисовать окружающим, к их несчастью оказавшимся рядом.

— Очень просто. Результат ноль-ноль. А как вы думали! Так и думали? Правильно. А вратаря через пару дней зарезали, вот. Обнаружили утром, на тротуаре, возле дома. В крови алкоголь, в сердце — нож.

— Кошмар! — с облегчением выдохнула Марина. — Я и раньше слышала, что спорт это… сплошная закулиса. А кто? Заказное? Нашли?

— Нет, — Иосиф поморщился, — «заказуха»… нет, тогда этого не было… в современном смысле. Нет, не нашли. Но говорили, что якобы нашему вратарю дали много денег, чтобы пропустил. И он, говорили, деньги-то взял. Но не пропустил! Стоял как всегда, как будто позади Москва. Я это своими глазами, вот этими самыми, бессовестными, наполненными сейчас солнцем.

— Мало ли что говорят, — лежа на боку рассеянно проговорила Марина, скользя по воде взглядом, устремленным куда-то далеко, кажется, в сторону Саудовской Аравии.

— Да, но в народе именно эта версия жила. Может быть, она была наиболее удобной, романтичной, типа этого. Пусть будет так. Люди ведь воспринимаю мир не фактическим, а в образах. Представьте, что я сказал не версию, а факт, из материалов дела. Вот представьте! И сразу — криминальная романтика. Где своеобразные понятия о чести и так далее.

— Хорошо, — согласилась Марина. — Грустная история. Но это к чему? Это к вопросу о профессионализме? Взял, но не смог схалтурить? Что называется, талант не пропьешь?

— Не только… — несколько разочарованно пробормотал Иосиф. — А вдруг взял, смалодушничал, но не смог э-э… Ведь есть всему предел, и у каждого он разный. Человек ведь не знает, на что способен, да. Да ну его этот футбол! Тем более, дворовый. Если уж и говорить, то о питерском «Зените», о сборной… Или о поэзии. Вы знаете, я в юности… нет, скорее, в детстве, да, в детстве… Писал стихи. Они такие, что, ммм, иначе чем детскими и не назовешь. Все, наверное, писали, а?

— Иосиф, — Марина хлопнула в ладоши, — прочитайте что-нибудь, просим-просим!

Люди с соседних лежаков приподняли головы.

По тому как Иосиф быстро согласился, понятно было, что он сам хотел что-то продекламировать для усиления мысли, которую завуалированно проповедовал в последних фразах.

— Ладно, не судите строго, так и быть, на тему соляризации!

«Поэт» приосанился. Но заговорил приглушенно, чтобы слышно было только нам с Мариной:

— Я в снах бегу по детству босиком.

Свежо, тепла земля и близок дом.

Вот падаю в траву, в росе купаюсь

И пью ее, как будто причащаюсь…

Ты не кончайся добрый детский сон,

Где из-за гор всплывает красный ком,

Где я бегу по детству босиком.

Свежо, тепла земля и близок дом!

Да, он читал тихо, но с выражением, с «нужными» паузами, жестикулируя, а с последними словами — закрыл глаза и откинулся на спинку пляжного трона. Трон громко скрипнул — восклицательный знак.

— Браво! — закричала Марина и захлопала в ладоши.

— А что бы вы могли еще сказать, — как ни в чем не бывало «оклемался» поэт. — Вы тактичны.

— Нет, правда!.. — начала было Марина.

— Оставьте, — Иосиф махнул рукой, — детство, пошлость. Хорошая, добрая пошлость. Собственные открытия америк, через которые проходят все поэты, не то что такие, как я.

— Где вас можно еще почитать? Вы публикуетесь?

— Да, грех есть. Публикуюсь, сейчас ведь с этим проблем нет. Открой в интернете страничку — и публикуй туда всё, что в голову взбредет. Лучше делать это под псевдонимом, а псевдоним лучше — набор символов, абракадабра. Короче, я обыкновенный интернет-анонимщик. А ник открою, вы меня извините, когда крепче подружимся. Вот тогда вы поржёте, гарантирую, над моим поэтическим бредом! Кстати, вот навеянное знакомством с вами… Мне вот взбрело в голову написать поэму, не знаю, о чем, но название уже придумал — «Кокон для стены плача»! Даже если получится ерунда, то вдруг кто-нибудь их талантливых френдов скоммуниздит название и напишет нормальный сценарий… для какой-нибудь эпопеи, а?

— Всё, я теперь активно набиваюсь к вам в крепкие друзья! Будем френдами в социальных сетях! — возвестила торжественно любительница поэзии уровня школьной стенгазеты. И прибавила сомнительный комплимент:

— Наверное, в прошлой жизни вы были поэтом!

Иосиф крякнул, поймал мой взгляд, подмигнул и расхохотался. Всхлипнул, вытер слезы.

— Нет, Марочка, наверное, в прошлой жизни я был актером. Или в следующей — буду. Я в молодости стеснялся лицедействовать, а теперь, в эпоху Интернета, можно оттянуться.

— В каких формах вы… оттягиваетесь? — спросила Марина.

Иосиф вяло махнул рукой:

— О, просто регистрируюсь там и сям под разными никами, за которыми меня не разглядеть, и предстаю перед заинтересовавшим меня собеседником как мне, вернее, ему или ей, заблагорассудится. Благо, спектр жизненных познаний велик. То молодым бездельником, то инженером, то начинающим поэтом, то есть графоманом. Частным детективным агентом, милиционером, журналистом, слесарем вагоностроительного завода, фермером или разорившимся крестьянином. Могу предстать женщиной, гомосексуалистом. Поверьте, это очень просто.

— Думаю, что не очень… — уверенно сказала Марина. — Просто у вас талант.

— Мерси. Во всяком случае, у меня получается. Если эти мои способности когда-нибудь вам понадобятся — обращайтесь, помогу.

— Хорошо, спасибо, — отреагировала Марина с двусмысленной улыбкой.

Иосиф внимательно посмотрел на нее.

— Ну, да, я думаю так же, как и вы. В таких услугах могут нуждаться разве что аферисты. Прикинуться кем-то, обвести вокруг пальца.

— Ну что вы, — воскликнула Марина испуганно, — я совсем не так думаю.

Проницательный человек. Полиграф. Провокатор. Детектор порочности. Зачем? Нам что — детей вместе крестить?..

Иосиф опять пальмирует.

Мы с Мариной, взявшись за руки, как два потенциальных преступника, пошли в море. Заходим далеко, вода по плечи.

— Ты знаешь, Пан директор очень осторожный человек, — говорит Марина, плескаясь, как будто создает шумовую завесу, чтобы не услышал Иосиф на берегу. — Сказывается криминальное прошлое, да и настоящее. Кореец, помнишь? Он с ним везде…

Как же не помнить, когда «секретарша» у твоего Пана — мужчина, да еще «каратисткой» наружности.

— Говорят, у этого секретута дедушка был советским разведчиком, служил в Японии. И даже сидел в японской тюрьме. И отец военный. Да и сам он офицер, бывший. Вот ведь какие метаморфозы время творит! Такие предки, а потомок — слуга у легализовавшегося… И делопроизводство, и охрана.

Она преувеличивает. Охраняют Пана другие, а мужчина-секретарь — что ж тут невероятного? Ну, разве, еще как телохранитель для надежности на последнем рубеже, в приёмной… Вероятно, ближе к истине то, что говорят о нём коллеги: кореец — грамотный военный инженер-энергетик, в услугах которого ежеминутно нуждается директор, отнюдь не сильный в специфике производства, доверенное «легализовавшемуся неучу». Ещё, говорят, что директор ему чем-то обязан в личном плане (из прошлого) и что секретарь безнадёжно болен. И еще многое что говорят.

Марина не унимается, делает страшные глаза:

— Слу-у-шай! Как я раньше об этом не подумала? Может, кореец это и есть глава мафии, и Пан директор просто подсадная утка! Помнишь в «Золотом телёнке» бухгалтер Корейка! И созвучно! Представь, когда заканчивается рабочий день, они закрываются там у себя, и Пан директор корейцу чай заваривает, отчитывается перед ним за проделанную работу, в глазки узкие-хитро-злобные заглядывает, ублажает всячески, оправдывается. А вдруг они!.. Нет, это уж вряд ли. Хотя бывают же, би… би… Ну, подскажи, как их правильно называют!

Я никак не реагирую на ее новую версию, пытаюсь выковырять из песка какой-то предмет, попавшийся под ноги, надеясь, что это красивая раковина. Детективщица сникает, но только на минуту. Нырнув-вынырнув, она принимается за своё:

— А давай, правда, используем артистические способности нашего соседа против нашего врага. Пусть выманит Пана куда-нибудь. В лес. И там мы его грохнем. Представляешь, насколько нам станет легче! Это животное ведь не отстанет! А? Как ты думаешь? Как будто тебя это не касается! Зря не боишься! Стрелять-то, конечно, больше не будет. Просто как-нибудь по-тихому тебя… сотрёт. Например, посадит или разорит, или еще чего-нибудь, у него таланты на это, ого-го, знаешь какие! Освободит вокруг меня пространство…

— У тебя у самой талантов не меньше. Преврати его лучше в камень, горгона. Дешевле будет. Да и статьи под это еще нет.

— Горгона — это кто? Легендарная фараонша-волшебница?

Марина бросила мне лицо пригоршню воды, я отпрянул, и наступил на ежа.

Коконы и мумии

Быстро проходит день. Мы опять в своих лоджиях, разделенных символическим бордерлайном. Иосиф, как обычно, в роли бывалого. Повторяемость мне быстро надоедает. Здесь становится скучновато.

— Ёж ерунда, если в ноге что-то осталось, то вылезет само, как инородное тело. Проверено.

И опять переход темы:

— А еще вам предстоит испытать своеобразное впечатление — встретить здесь Новый год. Для местных жителей не велик праздник, как для русских, но на курортах всё организовано по-европейски, и празднику быть. Всё сделают, всё организуют, только без снега.

Марина отозвалась:

— Это ведь всё знакомые вам места. И тем не менее вы сюда постоянно ездите отдыхать. Почему не в Испанию или в Таиланд?

— А я сюда, Марина, не только отдыхать езжу! — Иосиф лукаво улыбнулся. — Отдых между делом. Хотя это неотъемлемая часть ежегодного вояжа в места обетованные — отдых на Красном море. Я когда-то был, вы не поверите, буквально ранен. Ранен подводной красотой. Первый раз нырнул — и всё, на всю жизнь. Без этого уже не могу. Допинг. На год хватает, не больше. Я вон там ныряю, у Острова Фараона, там коралловые рифы, и красота неописуемая. Вернее, нырял. Сейчас это трудно, нога болит. Только сверху поплаваю немного, посмотрю дно. Когда плыву, ногу как-то по-больному тянет и норовит скорёжить судорогой. Поэтому в этом году из причиндалов взял только маску. Но тем не менее. Когда у меня сумерки на душе, и я вдалеке от этих мест, то закрываю глаза и представляю подводное чудо. И становится легче. Попробуйте. А что до дел, то да, в Израиле кое-какие дела остались, в том числе семейные, сын, внуки. Лететь напрямую — дорого. Дешевле так: путёвочку на несколько дней в Табу, я здесь как дома, а отсюда через границу, на такси, и я у сына. Пару дней там, дела, базар-вокзал, и возвращаюсь сюда, в отель, еще немножко грею пузо, а потом лечу в Питер.

Помолчал.

— Да что я все о себе. Мне вот ваш кокон не дает покоя. Кокон — это необычно. Даже для того чтобы запрятать… информационного фараончика. Весь мир, устремленный к Стене, пользуется обыкновенными записками. А сейчас их можно даже отправлять… электронной почтой, есть соответствующие сайты. Прогресс налицо! — Иосиф ухмыльнулся. — У всякого действия есть преддействие, предыстория. Ведь у кокона она тоже есть? Жутко интересно. Наверное, что-то связано с детством, с желание найти клад. Или поймать бутылку с древними письменами, с какой-нибудь тайной. А потом отправиться на поиски, как в известном романе. Мы ведь все ранены Жюлем Верном, Даниэлем Дэфо, Робертом Стивенсоном… Вы согласны? Кстати, здесь, в Египте, все чудеса… под ногами.

Он повернулся в ту сторону, где в сумерках еще виднелся Остров фараона с египетским флагом над зубчатыми стенами.

Марина закивала, приободрилась и с удовольствием начала рассказ о коконе:

— Да, есть предыстория, конечно. Бабушка уже когда лежала, попросила узбекистанского родственника привезти ей несколько коконов тутового шелкопряда. Она войну под Ташкентом пережила, и ей приходилось и хлопок собирать, и этих самых шелкопрядов выращивать, какое-то участие принимать, кажется, тутовник заготавливать для этих прожорливых червяков, коконы отделять от веток, когда уже гусеницы окуклятся, ну и всякое такое, я уже позабывала подробности. Но, главное, это было часть её жизни, память. У нее возникла идея, чтобы у нас в России из узбекских коконов вылупились бабочки, которые нанесут яйца, из которых вылупятся гусенички, которых она, то есть мы, всей семьей, выкормим, выпестуем, они вырастут, окутаются шелком, совьют коконы. Словом, весь процесс от и до. Зачем это ей нужно было и что потом с коконами делать — неизвестно, ну не шелк же добывать, чтобы потом что-нибудь сшить. Но мы сильно не спорили, бабушка ведь уже лежала, и все желания закон. Если и пытались возражать, то только в вопросах кормления — чем кормить-то будем? Тутовник же у нас не растет! Она говорит, не беспокойтесь, шелкопряд за милую душу лопает одуванчиковые листочки, никуда не денется, голод не тетка, выкормим.

— …Привезли коконы. Зимой, штук десять. Как она была рада! Разговаривала с ними, какие-то узбекские слова говорила, смеялась. Возьмет вот так и ладошками как бы перетирает, они шуршат, она слушает. Как ребенок! Велела держать в шкафу, в вазе, дверцу закрывали на ключ. Но случилась беда.

— Что, не вылупились бабочки? — сочувственно спросил Иосиф.

— Как раз наоборот! Вылупились, но очень рано. В комнате-то тепло, а на улице еще зима, никаких одуванчиков! Отрыли однажды утром шкаф, а внутри все стенки в таких маленьких сереньких яичках, из многих уже вылупились маленькие гусеницы, миллиметра по два. Штук, не знаю, с тысячу, честно. И несколько бабочек сидят там и сям, мертвые. И коконы все с дыркой. Оказывается, они дырки эти не прогрызают, а как бы прожигают щелочной слюной, которая у них в зобике, — размягчают, а потом мякоть головкой продавливают. Природа! Вот так, одуванчики уже и не пригодились.

Марина замолчала, потом со словами «Ой, я забыла, мне же позвонить!..» быстро ушла.

Все это душещипательно, конечно, и я не мог не вспомнить один случай из северной практики. Я вспомнил германца, давно встреченного на Ямале, он представлял фирму, презентовавшую благотворительный проект — выставку одного русского фотохудожника, погибшего во время войны. Именно немцам удалось собрать по крупицам плоды его творчества, они даже издали книгу, где собрали все фотографии, которые случайно сохранились у родственников фото-самородка. Блеск! Немецкое качество, немецкая обстоятельность, немецкая вина за предков, которую они неизгладимо несут вот уже столько лет (и сколько еще будут нести перед многими народами — неизвестно).

От немцев — русский творец — выставкой, книгой… Удивительно!

Кроме этого, меня удивил рассказ молодого германца о том, что, оказывается, его приезд в Россию обусловлен, в числе прочего, непреодолимой тягой увидеть землю предков, что само по себе не ново. Интересно, что он по происхождению — перс, в раннем детстве ввезенный отцом в Германию из Ирана. А в Иран отца привез дед из советского Азербайджана! Так вот, Азербайджан он считал частью страны, в которой сейчас находился, и был прав в высоком историческом смысле. И — Ямал!.. Удивительно, что ни у меня, ни у переводчицы, переводившую взволнованную речь смуглого, с вьющейся смолистой шевелюрой иноземца, не возникало географического непонимания того, что творилось в иноземной душе.

Потом курящая как паровоз переводчица, по-доброму посмеиваясь, рассказывала мне, что подсмотрела одной белой ночью…

Отмахиваясь от мошки, немец выходил из «отеля» — рабочее общежитие на окраине вахтового поселка, по сути в тундре, — подступал к березам, гладил стволы, приседал на корточки, трогал кустики ягеля, багульника, голубики — и шевелил губами, наверное, что-то приговаривал на какой-нибудь тарабарщине, на языке предков, на языке, который, оказывается, потерявший рано родителей и выросший в приюте, совершенно не знал, а помнил, по его признанию, только музыку. И его тарабарщина переводилась им же на родной немецкий, и ему нравилось такое толмачество, и совсем «не считалось», где Нахичевань, а где Ямал.

Наверное, белая ночь стала еще белее, — пошутил я тогда. Прокуренная переводчица хрипло засмеялась, и потом с минуту улыбаясь, кашляла и кивала. Ох, уж эти переводчицы! Представители родины — душой и телом. Отдельная тема северных новелл.

— Простите, Иосиф, как вы меня прошлый раз повеличали? Сравнили с какой-то фараоншей.

— Хатшепсут! — с готовностью отозвался Иосиф.

— Нет, знаете, я подумала, меня такой образ не устраивает. Не хочу быть настолько самостоятельной фараоншей, а как любая женщина, хочу быть ранимой, защищенной. Вот Максимка говорил про Клеопатру… Как будто ткань какая-то распарывается, рвется. Клео-па-атрра! А вообще, мне, чисто по звучанию, нравится — Нефертити. Что-то воздушное и белокаменное одновременно…

— О! — Иосиф встрепенулся. — Для меня это имя знаменательно не само по себе, а в связи с ее мужем, своеобразным реформатором, Эхнатоном. Это человек, посягнувший на многобожие, можно сказать, предвосхитил или даже сравнительно удачно сотворил, назначил монотеизм. Он, представляете, сделал безумно-невероятное по тем временам, он отменил всех богов, кроме одного, Атона.

— А кто такой этот Атон, за что он отвечал? Ну, в том многобожии?

— Бог солнца. Грубо говоря, Атон это солнечный диск. Ему, и только ему было отныне предначертано поклоняться. Ясно, наглядно, понятно для любого из египетского народа, ничего лишнего. Утро — здравствуй, Бог. Вечер — до свидания, спокойной ночи, Бог.

— Здорово!

— Ага. Если бы не личная выгода, скажем так, он бы считался реформатором по уровню, равным, скажем, пророку Магомету. Или даже Иисусу Христу. «Даже» — это исходя чисто из временнОго первенства. Но реформатор ведь и себя приказал считать чуть ли не богом, то есть богоподобным, что очень нескромно. Построил новую столицу, с храмами, посвященными, в том числе, себе любимому, которые превосходили все существовавшие когда-либо храмы каких бы то ни было богов. Со всех стен новограда, со всех скульптур и фресок взирал он, великий фараон-полубог Эхнатон, всё вещало миру о его величии и его победах. Но, увы, всё после его смерти вернулось на круги своя, город растаял и унесен ветром времени, богов раскопали, реабилитировали, восстановили в правах и так далее. Поучительная повесть. С упорством повторяемая ее величеством Историей.

Иосиф умолк, видя, что Марине это становится неинтересно.

— А как же Нефертити?

Иосиф опять оживился, снизошел до уровня женских интересов:

— Представьте себе, говорят, что это она его на такую глупость сподвигла.

— Еще скажите, что все беды от женщин, Иосиф!

— Я поборю свои желания.

— Вы джентльмен.

— Если вам интересна житейская сторона этой знаменитой четы, то впоследствии Эхнатон спутался с наложницей, которая родила ему долгожданного сына. Это вполне в стиле реформаторов, не правда ли? Потом он одумался, просил прощения у Нефертити, она не простила, он стал жить со своей старшей дочерью, тогда это было в порядке вещей… иах! — Иосиф громко зевнул, расхохотался, гася конфуз.

Рассмеялась и Марина.

— Так что Марочка, сами выбирайте, кем вам быть!

— Ой, даже не знаю, глаза разбегаются!

— А, не берите в голову, не имя красит.

— Главное, человек! — торжественно и серьезно заключила Марина, сведя брови, как строгая учительница.

Самоубийца

Сергей был отличным профессионалом. И к уходу из жизни он тоже отнёсся профессионально.

Марина перебралась к Пану директору — и квартира Сергея стала, говоря высокопарно, лабораторией смерти, где убитым предстояло стать самому лаборанту.

Впрочем, лаборатория — это слишком. Собрать такую машинку смерти, которую предпочел Сергей, — для этого совсем не обязательно быть инженером-энергетиком с высоким образованием. Эту схему соберет любой электрик за несколько минут, если под рукой все материалы, их требуется немного: провод, магнитный пускатель, реле времени, зажимы (или, если угодно, ввиду назначения, — браслеты). Примерно так подключается большинство токоприемников — электродвигателей, осветителей и прочего подобного. То есть — сущий пустяк эта смертельная, но в техническом плане тривиальная схема. Пожалуй, особенную роль играло реле времени, оно должно было обеспечить достаточную выдержку нахождения под напряжением, чтобы затем обесточить схему. Данное реле — это забота о людях, которые, увидев картину смерти, попытаются оказать помощь и сами могут оказаться в смертельной опасности.

…Когда я думаю о «технике безопасности» — самом распространенном, пожалуй, словосочетании в электроэнергетике, ввиду особого коварства электричества, заключённого в его «незримости» (электричество невозможно увидеть, разве что потрогать — но прикосновение может оказаться последним в жизни)… Так вот, когда я думаю об этой самой «технике», я непременно вспоминаю повисшего на опоре северного коллегу. Зима, ночь, тундра, всполохи полярного сияния, анкерная опора высоковольтной линии электропередач, как гигантский крест с гирляндами изоляторов, сверкающих в свете рогача-полумесяца. На вершине этого крестового великолепия, черной скобой на ремне висит электромонтер-линейщик, из головы и валенка идет дым — это первые минуты после поражения человека электричеством адской силы. Потом — чёрное, обуглившееся лицо — но это уже в морге.

В предсмертной записке, набранной на компьютере и распечатанной, Сергей объяснил, что он, самоубийца, не хочет быть обезображенным, почерневшим, поэтому решено применить не высокое напряжение в несколько киловольт (что обеспечило бы быструю и немучительную смерть), а… «мне хватит и ноль четыре» (что означает четыреста вольт); что реле времени отстроено так, чтобы…

И все это со смайликами.

Выполнил всю необходимую работу — снял показания приборов, заполнил журналы, расписался «сдал смену» — автограф (очень уверенный, изящный, без дрожи — видимо, так замысливалось: изящество и красота картины…)

За полчаса до прибытия смены — уселся поудобней на кресле диспетчера, пристегнулся ремнем, приладил браслеты на запястья (чтобы ток прошел через руки-сердце) — и нажал кнопку.

…Но самое потрясающее было в облике самоубийцы. Нет, смерть не исказила его черты, но сам себя он исказил намеренно. Его глаза были подведены, как у женщины, толстенным слоем туши. Область вокруг глаз выкрашена в темно-синий цвет. И губы в помаде. Наверное, так изображают на себе смерть при жизни. Но причина этой глумливой предсмертной раскраски выяснилась позже, поэтому картина для тех, кто застал смерть на рабочем месте была более чем ужасна.

Я повторяюсь. Доповторялся настолько, что кажется, всё видел собственными глазами.

После того как Марина оставила Сергея, я был в его квартире всего пару раз. В моем участии он не нуждался, это я заметил. Рассказывал о себе рассеянно, но без трагизма, а скорее наоборот, с каким-то отчаянным, но приглушённым (чтобы не выглядеть смешным) оптимизмом. Даже шутил на тему того, что Маринке быстро нашлась замена. Он кивал на какие-то чёрные одежды, небрежно висящие на стуле, вешалке; чёрная майка с мрачным рисунком (череп и молнии) валялась на полу. Правда, собственные вымученные шутки ему не нравились, и он сам от них морщился, как от плохой водки, которую вынужден пить. Позже я думал, что уже тогда в его доме поселилась смерть (в ретроспективной картине для полноты сюжетца не хватает только острой косы в углу комнаты).

Да, у Сергея после Марины появилась женщина, совсем молодая. Он рассказал, что девушка в него влюбилась, и для него это явилось совершенной неожиданностью. Действительно, их союз был странным. И дело не только в возрастной разнице. Сергей серьезный человек, со сложившимися, можно сказать, традиционными взглядами. А девчонка имела необычное увлечение, она была готом.

Но что случилось, то случилось. Они сдружились — трудно подыскать более подходящее слово. Сергей даже выезжал с ней в какие-то дальние местности, в другие города, на сборища представителей субкультуры. Он даже сделал себе несколько татуировок. Одна была на виду, располагалась на кисти — изображение глаза, рядом что-то похожее на змею. Сергей объяснил (хоть я и не спрашивал) что это «Око Ра», готский знак, оберег фараонов, — и еще рассказывал что-то о субкультурах, связывая их с египетскими мифами. Я слушал невнимательно, для меня было важно, что мой приятель хотя бы чем-то отвлечен, увлечен в этот трудный для него период в жизни.

Еще он рассказывал, что девушка очень переживала за него, за то, что с ним случилось — случилось до нее. За то, что его бросила жена, и он обижен и унижен. Новая пассия буквально слилась с ним в его переживаниях. Разве бывает такое? Сергей пытался отстранить ее от себя, объясняя свое движение тем, что у них нет будущего, и она не должна тратить на него время, душевную энергию. Но было уже поздно, девчонка прикипела, они, в определенном смысле, стали соратниками.

Теперь получается, что своей смертью он ее предал и ранил? Предательски ранил? Как поэтично! Но можно ли ранить гота, человека, который дружит со смертью?

На похоронах я заметил девушку, хрупкую, прямо тонюсенькую, с черными глазами, густо подведенными, как будто выкрашенными сажей, с прической, напоминавшей ежика — иголками в разные стороны. Вне сомнения это была Она.

Она стояла в общей толпе, но на переднем плане, — руки в карманах нелепой, как будто из больших лоскутов, куртке. А когда опускали гроб, подошла к кромке могилы. Земля комьями посыпалась из-под сапог в блестящих заклёпках, загрохотала по деревянной крышке. После этого подошли родственники и стали кидать горстями холодную весеннюю землю. Получилось: то, что было положено делать руками, она сделала ногами. Девушка отошла. И все время, пока работали могильщики, она то опускала глаза, то поднимала их, и, мне показалось, победно обводила окружающее ее пространство угрюмо-трагическим взглядом, обещавшим грозу.

— Обязательно посетите основные достопримечательные места. Пирамиды, естественно, Большой сфинкс, православный монастырь Святой Екатерины, там банкуют бедуины. Представляете? Они как черти. С ними не могут справиться официальные власти. Но если нельзя избавиться, нужно приручить. И что бы вы думали? Им же дали работу! Теперь они этот монастырь — охраняют! Прямо в этих, что ни на есть христианских помещениях, стоят в своих балахонах, с табличками, хех, только без головных уборов. Отсутствие головных уборов — это их жертва в пользу трудоустроенности. Да, еще достопримечательность, на мой взгляд. Там на территории этого православия стоит… что бы вы думали? Мечеть! Да. Сейчас недействующая, как памятник, но когда-то ее наличие спасало христианский храм в мусульманской уже стране.

— Всё дико интересно! — воскликнула Марина. — Разумеется, здесь мы посмотрим всё, что возможно. А следующая наша поездка — в Тунис! Вот летом, пожалуй, и слетаем. Говорят, там часть моих корней. Хочется, чтобы эти корешки были в Карфагене. Романтично! И во Франции — тоже часть, если кто-то что-то не напутал в моем прошлом, и в Риме, в смысле, в Италии.

Она засмеялась. Иосиф с радостью отозвался:

— Кстати, Марина, я был в Тунисе. И вы обязательно побывайте. Вот следующий отпуск все же поезжайте в Европу, во Францию или там в Прагу, или так дальше, отдохните от азий и африк, а потом непременно в Тунис. О, это сказка! Сказка в камне и песке! Карфаген, Сахара. У меня там, небольшой грешок, откроюсь вам, как на духу. Грешок так себе, а вот забыть, отмахнуться не получается. Видно, стар стал. А дело в том, что там есть такой турмаршрут — по Сахаре. В котором уж непременно — катание или, точнее, езда, или даже мини-путешествие по пескам, часа два. Час вглубь пустыни, час обратно. Настоящий караван, в той самой настоящей караванной одежде. Каждой паре верблюдов — один погонщик или поводырь. Он, тот мой поводырь, еще удивлялся, что я из русской группы, а разговариваю с ним по-арабски. Так вот, после этого походика я, как везде там положено, должен был дать динар тому самому погонщику, поводырю, пацану-арапчонку. А всё в гостинице оставил, надо же! Извини, говорю, он головой кивает, ничего, а сам, вижу, обижен. Динар — это существенно. Думаю, займу у соотечественников, раз-два, занял, а его уже след простыл. Нет и нет. Другие снуют, а моего и нет. Растаял, как мираж. С тех пор такая вот у меня навязчивая мысль, стыдно… за всех соотечественников, зажал динар!..

Марина нахмурилась, прочистила горло.

— Выходит, подставили Россию!

— Верно, Марочка, выручили, можно ведь вот так коротко, не то что я!.. — Иосиф смеется ответно, благодарно, утирает слезу.

Гертруда

Итак, она пришла ко мне от Пана директора. Прямо от него. Это случилось очень просто, если не сказать — заурядно и даже бульварно. Эта женщина не могла «уйти от всех» — она как матрос, который любит морскую пустыню как свободу, но жить не может без береговой прописки.

Ночью, нетерпеливый телефонный звонок:

«Можно? Мне плохо, можно?!»

Я открыл дверь и впустил ее, возбужденную, ставшую маленькой старушкой Она, озираясь, ходила кругами по моей квартире — я ходил за нею.

Она беспрестанно открывала свою огромную сумку, которую, входя, бросила у порога, что-то искала, вынимала, засовывала обратно.

Волнение говорило об аффекте, сумка — о продуманности. Я кое-что понимаю в жизни.

— …Я сначала ушла просто домой, но он знает, где я живу… жила… жили с Серёжкой. Он приехал, я не открывала. Он всю ночь был в машине под окнами. Поднимался, звонил, тарабанил. Так невозможно. Мне нужна твоя помощь, можно, я поживу у тебя… недельку, может быть, а, под твоей защитой? Ты не испугаешься? Не бойся, он уже не такой страшный, как десять лет назад. Сейчас он… как он сам говорит, легализованный. Но если выгонишь, я пойму, я уйду. К маме. Мы забаррикадируемся…

Она еще много чего говорила в тот вечер, желая представить себя в лучшем свете. Сначала оправдывалась перед заоблачным Сергеем — вот, ты его знаешь, у вас много общего, в нем жил ты, вы ведь однокашники, а в тебе есть частица его, и во мне живет Сергей, пока я помню о нем, — и прочая наивная чепуха, свойственная небольшого ума двуликим женщинам. Через пару часов она вывернула свое появление так, что единственное ее желание, в конце-то концов, хоть кого-то сделать более счастливым, причем вкупе с «благородным поступком» — наставления рогов тому, который этого статуса достоин.

Вот как, смайл-смайл. Но я не разоблачал ее, понимая ее затравленное состояние, утопающий хватается за соломинки — за все, поочередно и вместе, свисающие с ненадежного берега, какой-нибудь да окажется спасительным — вдруг.

Отдыхай, спи — места у меня для друзей всегда найдется. Так примерно я говорил ей. Что я мог еще сказать. На самом деле у меня к тому времени и к тому месту уже не было друзей — все остались в той, северной жизни, если не считать иногородних приятелей, с которыми я иногда перезваниваюсь или переписываюсь.

Весь следующий день, с самого раннего утра Марина, как провинившаяся рабыня, надев простой ситцевый халатик, извлечённый из той самой сумки, став домашней, как жена, вычищала мое холостяцкое жилище — мыла, терла, скребла, стирала. Мелькала то тут, то там. Молча ползала черепахой по полу, беззлобно ругаясь и шутя, засовывала проворную руку под кровать, в глубину антресолей (мокрая ткань халата становилась прозрачной), потом начала петь, как будто всё наоборот — силы с работой не покидали, а прибавлялись в этом змеином теле, покрытом мокрой кожей. Распластывалась по сверкающему окну — ткань сгорала, растворялась на солнце, которое, по мере того, как я бесстыдно менял угол обзора, проскваживало между бедер, ныряло в подмышки, охватывало нимбом влажные кудри. Церера, богиня труда.

Для меня стало ясно как божий день, что заканчивался очередной период моей свободы.

Ванну она принимала уже ночью. Я ждал ее в гостиной, ставшей дворцом: луна, свеча, бокалы, музыка, французская песня, кажется, «Ностальжи». Почему «Ностальжи»? А! Всё будет как обычно. При том что после такого дня эта Гертруда — Героиня Труда, — должна умереть непробудным сном прямо в моечной кювете.

Но Гертруда вышла, путаясь в моем большом халате, обеими руками вздыбливая ладонями волосы, безумно улыбаясь и, что называется, поедая меня взглядом, — вылитая горгона Медуза, которую изнасиловал Посейдон, а Афина превратила её волосы в гидр. Сейчас она, как и положено этому чудовищу, превратит меня в камень.

Она и вправду почти сразу же, немного (для человеческого виду) отхлебнув из фужера, набросилась на меня, но всего лишь стала пить мою кровь, — зачем, правда, превращать полезное существо в камень.

Прошло какое-то время, пока имя ее мужа почти перестало упоминаться в наших разговорах. Но еще когда это ненасильственное табу не сложилось, ее рассказы о «Серёжке» были нередки и до назойливости многозначительны. При этом она не вспоминала о ребенке, что меня не огорчало — было бы ужасно, если бы она вспоминала о нём вслух и часто; но с другой стороны, это молчание тоже своеобразно характеризовало ее — не с лучшей стороны. Я старался относить это невспоминание к ее забывчивости, но это не всегда получалось, а если не получалось, то моя сожительница, выражаясь высоким слогом, очередной раз падала в моих глазах. Ради справедливости, эти падения были недолговременны — я всё ей прощал, как всё прощал себе, несовершенному, грешному.

Однажды она сказала, что Сергей, перед смертью сошел с ума. Он выколол на теле несколько странных изображений — какие-то египетские амулеты.

— Ты свозишь меня в Египет?

Здрасьте. Хороший вывод без особенной подготовки.

— Нет, нет, — замотала головой Марина, — это здесь ни причем, просто оттуда все ездят по маршруту в Израиль, а я там обязательно должна побывать. С Серёжкой не получилось, и Пан директор откладывал, говорил, что в Египет ездит одна голытьба, ну, ладно, дело не в этом… Просто моя бабушка…

* * *

Шер назначил ей каждодневный массаж, курс в семь сеансов, дней, моих мучительных часов.

Потом я в сердцах говорил, что ей нужен, просто необходим этот самец (мы с Иосифом хватили лишнего, я был пьяный, откровенный, она уточняла — не вру ли я, и переспрашивала, тоже пьяная: «Ты это для моей встряски? Я не верю, что ты действительно так думаешь»).

Представлял, как массаж переплывает в мягкую эротическую оргию, быстро переходящую в разнузданное порно.

Я тебя сейчас ударю для встряски, чтобы ты поверила, сука.

А вслух:

— Самец в смысле мужчина, мужественный эскулап, которому скептически настроенная женщина может довериться. Ведь доверие необходимо для лечебного эффекта.

Я, покачиваясь, выхожу к темной воде ночного моря и смотрю на светящийся противоположный берег страны Иордан, представляя себя «Серёжкой», — смотрю его глазами. Глазами энергетика, оценивающего картину: какие же там линии электропередач подходят к сооружениям, от каких понизительных подстанций, где стоят мощнейшие генераторы, какую энергию преобразуют в свет: тепловую — сгорающей нефти, падающей воды… (Под романтикой — подложка прозы. Такое у всех «специалистов», не только технических, — у каждого своя «подложка». Как стоматолог, разговаривая с человеком, невольно оценивает его зубы, а парикмахер, соответственно… и так далее.)

Красивая штука — энергетика. И мощная, страшная. (Ну вот, опять… Уродливый выход подложки из-под… Дефект картинки. Даже алкоголь не помогает нивелировать эти проклятые дефекты, мешающие просто жить и просто любоваться красотой.)

Слышу — в номере смеется Марина, разговаривает с кем-то по телефону. Мурена, Горгона, Лернейская гидра и проч.

А Сергей, между прочим, жалкие вы люди, работал… богом! Да-да, электрический диспетчер — это бог. Знайте же: то, что даёт вам свет, что крутит ваши моторы — качает воду в ваши краны, бензины в ваши авто, что освещает вам ночную дорогу, что сверкает неоновой рекламой, оживляет ваши телевизоры и компьютеры, — всё-всё-всё это в руках того самого бога, который сейчас, в непрерывном внимании и напряжении сидит за длинным столом, за пультом управления, перед огромной схемой. Устраняет аварии, отдаёт команды, руководит всей этой огненной паутиной, опутывающей город, берег, страну. Неправильный щелчок — и гаснет, умолкает, умирает целый город, который только что жил, шумел, мерцал… Правильный щелчок — и воскресает целый мир. А знаете ли вы, что такое короткое замыкание!.. Это и есть неправильный щелчок. А правильный — это… Сейчас я зайду в номер и отниму у нее телефон, и прямо с лоджии закину его в море.

Пан директор

Пан директор позвонил, предложил встретиться. Старался говорить спокойно — о том, что мы с ним оба в ответе за одну женщину со сложной судьбой и так далее. Я сразу согласился. Тогда он предложил на выбор местА встречи: ресторан, парк, сауна, пляж, кабина автомобиля, ипподром, обочина проселочной дороги… Далее (тон речи быстро повышался) следовала более экзотическая череда возможных мест: зоопарк, хоспис, морг, кладбище, — в этом проявилась его неуверенность, он нервничал. Я перебил, и предложил для рандэ-ву… его кабинет на «основном производстве». Он явно не ожидал такого варианта, но изобразил радость: конечно, пожалуйста, приглашаю.

Выбирая официальное логово Пана, я страховался? Наверное.

В приемной меня встретил, вернее «встретило» его секретарь. Мужчина с короткой, но вполне модельной стрижкой, — на месте, где традиционно сидит женщина. Человек средних лет, азиатского облика, худой, с жилистой шеей. Мне показалось, очки — простые стекла, не увеличивают и не удаляют. За линзами-обманками — неуловимые глаза, как фотовспышки фиксатора (в режиме «на всякий случай»): быстрые, короткие, якобы бесстрастные. Зная «охранительное» предназначение секретаря, я глянул на его ноги и руки, ожидая увидеть в ногах пружины, а в ладонях огонь. Но ничего не заметил. Нежная белая сорочка, черные строгие брюки, пистолет не спрятать.

Пан директор, восседая на директорском троне (рого-мейкер, ставший рого-носцем), на первый взгляд показался внушительным и даже грозным (мне нужно несколько минут, чтобы он стал потешным.) Крепкий, моложавый, голубоглазый, короткие черные волосы (только виски с проседью). На левой кисти руки характерный шрам, след от выжженной татуировки. (Сколько их еще под одеждой, уголовных меток?)

Я глядел на это чудо энергетической индустрии, и мои мысли, соответственно моменту, заработали на промышленной частоте, выдавая на-гора газетными, а то и плакатными слогами вполне человеческую боль и праведный гнев моих соратников по отрасли, которой отдал молодость. (Ну вот, начинается, как будто сел за клавиатуру, собравшись писать разгромную статью-заказуху.)

«…Я сразу отнес его к знакомой породе управленцев, пан-директоров и их замов, которые особенно стали востребованы в единой энергетике, когда беднягу потребовалось быстро и безжалостно раскромсать. Я называл их ёжиками (по характерным „уголовным“ стрижкам). Молодыми ёжиками в срочном порядке меняли старую гвардию руководителей — людей, выросших „с низов“, имевших эволюционные обязанности перед электростанцией, подстанцией — как перед чем-то родным, и человеческие долги перед действительно родном коллективом, плотью от плоти которого они являлись.

Разрушители даже внешне все походили друг на друга: короткие стрижки, крепкие шеи, решительные взгляды — никаких прошлых авторитетов, ценностей — технических или гуманитарных. От них требовалось одно — разделить единую систему, по-технически грубо, по-человечески беспощадно. Из одного акционерного монополиста — два десятка недорослей, живое тело каждого предприятия — нескольким хозяевам. Коллективы — расчленить, ненужные части без всяких сантиментов выкинуть за борт. Время показало, что с задачей они справились.

В большой мутной воде ловилась жирная рыба.

Воплощалась прогрессивная цель — разделяйтесь и конкурируйте! Рынок сам себя отрегулирует, обогатит и… зацветет. Что думать: просто разрубили монополиста на части — конкурируйте, части! Но части тела удава не могут конкурировать друг с другом.

Ёжики исчезли так же быстро, как и появились, уступив место настоящим специалистам-работягам, которым предстояло пахать на подорванных клячах энергетики.

Побитая, униженная, обнищавшая отрасль многие годы выживала как могла. Обломки организма тянулись друг к другу, взаимовыручка и ответственность делали свое дело, коллапса удалось избежать, но сколько еще времени понадобиться, чтобы восстановить прежнюю мощь!

Вот и этот, наверное, отработал на разрухе, награжден за заслуги перед реформацией, и ныне почивает на лаврах».

Эко я разошелся в классовом порыве, промышленный писака. Маши пореже, гребец, мы на приколе, а этот потешный рогатый шкипер — всего лишь кэп с чужого корабля. (Врезал-таки для знакомства.)

Наконец, усилием моей воли, Пан директор действительно увиделся комичным. Можно начинать разговор.

На столе, как бы между прочим, на большой белой салфетке, лежал разобранный пистолет ТТ, детали которого Пан директор тщательно смазывал, иногда без надобности дул в ствол, смотрел в него как в подзорную трубу, весь кабинет в запахе смазки.

Клоунада. Всё было представлено так, что я просто застал его за этим техническим, невинным занятием, — словом, киношный ход.

Пан кивнул на стул, я сел. Он еще некоторое время возился с пистолетом. Наконец развел руками, дескать, пардон, не бросать же на полпути, вот руки уж испачкал, поэтому не подаю на пожатие.

Я долго ждал, когда он заговорит, но он продолжал свое ружейное дело. Пауза затянулась, кто кого. Не выдержал он, и начал оригинально:

— Если вы не очень хотите со мной разговаривать, то я не настаиваю.

Я встал и направился к выходу. Он привстал, на пол упали металлические запчасти, окликнул:

— Постой! Ну куда тебе бежать, всё равно ведь достану! Так что давай уж поговорим, хуже не будет. Предлагаю на «ты», — хохотнул, вытянул вперед руки, — не могу убивать человека, обращаясь на «вы». Извини, шутка такая, из бурной молодости. Кстати, — он кивнул на оружие, — у законопослушного гражданина на «шпалу» есть разрешение, если что.

Я присел на диван возле входной двери, расслабился, нога на ногу. С «грозным» всё ясно.

«Грозный» в два счета собрал пистолет, бросил его в выдвижной ящик стола, наскоро вытер руки салфеткой, нажал кнопку на телефонном аппарате, что-то буркнул.

Вошёл секретарь-кореец с подносом — всё, что нужно для обстоятельного чаепития, — поставил его на журнальный столик возле меня. Вполне логично, если бы следующим действием этого самурая был его восточный поклон в сторону гостя. Но надо признать, что и каратистский удар пяткой в нос гостю тоже вписался бы в самурайскую логику. Однако самурай-холуй, не сделав ни того, ни другого, только постоял секунду и, не получив дополнительных указаний, пошел к двери.

Если бы секретарь был секретаршей (о, сколько в этом слове!), то можно было проводить ее взглядом, любуясь ножками.

Беседы у нас не случилось (думаю, и не планировалось), был монолог. Пан директор говорил уверенно, громко и веско, как и подобает руководителю на его рабочем месте, тоном, не терпящим возражений. В то же время, было заметно, что он боялся возможных возражений от человека, которого не мог знать в полной мере, поэтому речь его порой переходила в скороговорку.

— У меня на Маринку права есть, этим от тебя отличаюсь. Моделируем ситуацию.  Представил автоинспектора? А ты без «корочек». Мелочь не беру, не на того напал. Взятка — Маринка, тогда отпущу… грехи.

Он смеялся своей шутке — смех заготовленный, как сама шутка. Посмотрим, надолго ли хватит твоих талантов, драматург.

Все они, новые русские, те, кто остались живы, — битые-перебитые, психологи-сценаристы, знатоки жанра «По понятиям», завсегдатаи театра разборок. Надо отдать им должное. Знают, с чего начинать. Если противник слаб — сразу в лоб. Если «более-менее», то с «по-хорошему», потом «сколько хочешь в откат», и наконец «я хотел по-людски, но ты не понимаешь».

Этот драматург тоже шел по нарастающей, сразу при этом обозначив цену вопроса, ниже которой опускаться не намерен.

Видимо, я «более-менее». Не социальным положением, а как человек, не знающий и не признающий или, точнее, не успевший признать новых понятий, ставших, по сути, законами. Человек, переживший смуту на краю света. С детства не привыкший бояться, и с этим вошедший в непугливый уже возраст, одинокий. Как дикарь: погрози ему пистолетом, а он спросит: что это за палка? Примерно так я смоделировал его мысли обо мне. И дальнейшие слова Пана подтвердили мои предположения.

— Давай подойдём к этому вопросу ответственно. Да-да, не улыбайся раньше времени. Если что с ней случиться, всё на нашей совести. Ты готов на себя это вешать? Оно тебе надо? А я — готов. Ничего доказывать не буду, только скажу, что исключительно со мной ей и было хорошо, исключительно! Нашла, что искала всю жизнь. Но тот ведь, покойник, нашел, как отомстить. Как в том кино: так не доставайся ж ты никому! Знаешь, я ведь ее из петли вынул, когда он себе ласты склеил. Она жива, можно сказать, благодаря мне. Ты бы ее видел тогда, в первом шоке. Смерть ходячая. У нее все болячки открылись. Она и сейчас в шоке. Всё, что делает, говорит сейчас, может, в любви тебе признается, подмахивает с восторгами, ахает, всё это шок и притворство. Если ты воспринимаешь ее за чистую монету, то ты… не совсем умный. А я по твоим глазам вижу, что в остальном по жизни не дурак. Значит, делай вывод. Чтобы потом не оказаться в роли ее…, ну, ты понял, кого. О них или хорошо, или ничего.

— Я понимаю, ты корефан ее мужа, или там одноклассник или типа этого, короче, мне наплевать — кто. Это не главное. У него было много друзей, а где они? Эти так называемые друзья на меня и глаз от страха не поднимут, овцы. Ей просто повезло с тобой. А может, вам обоим не повезло. У тебя чувства самосохранения нет. Вернее, подозреваю, оно еще то, от той страны, которой тю-тю. Ты сохранился на своем Севере. Есть такой старый фильм — «Замороженный». Я знаю, что говорю, плавали, видели. Там все уклонились, спаслось от нашего бардака, который мы здесь пережили с этой Перестройкой. У тебя ручки белые, а у меня, вот, грязные, в ружейной смазке. И эта грязь — только та, что на виду, то есть не самая грязная грязь. У вас там социализм еще скрипел, а у нас уже капитализм рычал.

— Мы тут всё уже поделили, без тебя, извини. Что моё, то моё, понятно? Я всё это заслужил, заработал, отобрал, вырвал, как волк, выгрыз с говном и кровью — думай, что хочешь, — короче, заимел по тем, по тем, понимаешь ты, законам. У меня на теле зашитых дырок больше, чем у тебя… естественных. И эти зашитые дырки — мои права, мои корочки, мои документы, которые дают такой мандат, который тебе ни на каких северах не заработать. Поэтому я — инспектор, а ты водила без прав. И эта «машка», по моему мандату — моя, а не ее мужа-придурка, и тем более не твоя.

— Она не к тебе ведь ушла. Ты до сих пор это что ли не понял? Это она, как бы, к нему… Совесть заела. Поскольку его физически нет, то к… Ну, ты понял. Да ты ее и не потянул бы. Конечно, у тебя на жизнь есть — квартира, машина… Свозишь ее в Турцию, Египет… Ну? Это, я повторяю, по тем, прошлым меркам, было бы супер, ништяк, а сейчас — ерунда, для чумазых. Я не хочу тебя оскорблять, но факт, что есть аристократия, а есть плебс. Ты и твой уже дохлый друг — понял, кто вы?.. О, пардон, мертвый, конечно, а не дохлый, пардон. Говорят, ты какой-то там свободный корреспондент, фрилансер, блуждающий форвард, хэх! Это раньше, если из газеты, то — о! все на задних лапках. А сейчас… тьфу! За что заплатят, то и напишешь. А, не нравится? Попал!..

— Ладно. Давай так. Я тебе грозить не буду, если все по-хорошему. Если бы мы были равны, то — да, я бы разговаривал по-другому. Но ты не мой уровень. По идее, не я с тобой должен и разговаривать-то, не я лично. Просто чисто себя вспоминаю — таким же, как ты, был когда-то… Институт тоже кончал. Чисто поэтому тебе столько личного внимания.  А теперь, давай, будь здоров, пока! О, пардон, забыл! Что-нибудь существенное предложить. Извини, зажрался, буржуй. Вискарь, конина? Волки ведь траву не едят! Нет? Маринке привет. Передай, типа, хватит дурить, я не злопамятный, пусть считает, что ничего не было, и тебя в природе не существует… не существовало. Извини, времени у вас немного.

В приемной секретарь лишь слега привстал и кивнул на прощание. Нет, спина у него не гнётся. Не слуга?..

* * *

Пан дал нам время, и оно быстро прошло.

В одно мирное дождливое утро, когда мы с Мариной выезжали на машине из моего двора, мимо проехал мотоциклист: всё, что моя новая подруга успела разглядеть, выскочив из салона, — тонкий человек в шлеме…

Пуля пробила стекло задней боковой двери и слабенько застряло в сиденье. «Травматика», конечно, но в снарядик вкручен саморез, да и сердечник, как потом выяснилось, стальной.

— Не бойся, — сказала Марина, храбрясь, мелко подрагивая. — Пугает. В пустое сиденье, ха… — Она оскалилась, изображая усмешку. — Значит, убивать не в его планах. Вот Сергей не пугал, а просто взял, да и сделал…

Насчет «пугает» я не был уверен — возможно, целились в нас, просто пуля, пробив стекло, отклонилась. Но я не стал ее разубеждать.

— Ты как хочешь, — продолжала Марина, безуспешно пытаясь прикурить сигарету (зажигалка выскакивала из рук) — а я заявлять не стану. Ничего не докажешь, это во-первых. Вот гад, подгадал под дождик, чтобы следов не осталось. Я не хочу и тебя подвергать опасности. Ты ни при чём. Я уйду к маме, мы забаррикадируемся, я куплю пистолет…

В мастерской пожилой техник, прервав пение (он что-то гундосил себе под нос мелодичное, управляясь с инструментом), обронил:

— У меня знакомый… частный детектив. Из бывших следаков, сейчас таких нет. Недорого берет, я прямо удивляюсь всегда. За идею, говорит, а не за деньги. Хобби такое. В гробу б я видал такое хобби!

— Я купил уже с дыркой, — ответил я, — за скидку.

Стекло я заменил, сиденье просто заклеил и укрыл чехлом, а извлечённую пулю бросил в рубиновый хрустальный кубок — главное украшение моего аскет-бара.

— Ну всё, полетели в Египет! — сказала Марина. — Пора! А то боюсь, так и кокон не успею пристроить. А вернемся, ты как хочешь, а я буду оформлять документы на оружие.

Массаж

— Здешние арабы непростой народ, скажу я вам! — рассказывает Иосиф.

Нам с Мариной повезло с ходячей энциклопедией, но избыток информации меня утомляет.

Мы сидим за столиком открытого кафе, расположенного на возвышенной площадке, при бассейне с холодной пресной водой. Некоторые отдыхающие предпочитают только такое пресноводное купание, в ненатуральном водоеме, и целыми днями находятся здесь. Их лица скучны, они лежат без движений, некоторые держат перед лицами книги, рядом с их телами, на кафельном полу — высокие стаканы с торчащими соломинками. В основном это не мои соотечественники, да и вообще, кажется, представители какого-то наднационального рафинированного сообщества — они неразговорчивы, да и просто немы.

А вот Иосиф как всегда многословен!

— Они говорят: мы не арабы, мы — египтяне! Они называют себя потомками фараонов. Ставят на себе особый знак, отличающий их от остального и многочисленного арабского мира, дающий, как они думают, право считаться наследниками великой истории и культуры, сказочной, можно сказать, цивилизации. Трудно сказать, верят ли они сами в то, что провозглашают, в то, что они какой-то особый народ… Вообще, есть версия, что когда-то само слово «египтянин» означало «человек»…

— Вы посмотрите, — продолжает знаток Азии и Африки, — они, как и все арабы в соседних странах, сонные. Как будто обкуренные. Всё у них через пень колода. Строить не умеют. Всё, что настроено, если даже забыть о пирамидах, сделали не они. А уж пирамиды — уж точно не они. Арабов же и в Израиле полно, почему я и знаю. А по менталитету, скажу я вам, но это, конечно, мое субъективное мнение, они схожи с русскими. Но вот не дотягивают. Климат, конечно. Вероисповедание. А чем бы можно было изменить? Думал я думал, а потом, ба, понял! Пока они не начнут пить водку… ну, ладно, пусть вино, но тогда — как французы или какие-нибудь молдаване, — до тех пор так и будут спать на ходу. А так, глядишь, по пьянке или с похмелья, что-нибудь проснется созидательное, что-нибудь полезного да и натворили бы.

— Неужели все такие? — удивляется Марина.

— Ну, это я, конечно, округлил. Встречаются всякие, с характером… С характером, унаследованном от воинствующих предков, то есть от арабов-завоевателей. В некоторых, возможно, и течет та самая фараонова кровь, никто не знает, ничем не проверить. Ведь не на пустую же землю они пришли, кого-то ассимилировали. Да вы вон на массажиста посмотрите, на Шера. Это вам не Максимка.

* * *

Первый сеанс массажа был особенным.

Хижина, лежак — «станок» для массажа. В одном углу магнитола, из которой льется тихая музыка, то ли египетская, то ли индийская. Музыка смешивается со звуками моря (ветхое строение — в тридцати метрах от берега). В другом углу тлеет лучинка, источающая сладкий дым. Кое-где в узкие щели сочится солнце.

Я сел напротив стола, похожего на жертвенник, разделившего нас с арабом, готовым к колдовству над телом моей подруги.

Жертва разделась до купальника, грациозно легла ниц на жертвенник. Араб, как пианист, опустил руки — щелкнула застежка, отлетели в стороны змейками хлястики бюстгальтера.

Массажист, смуглый седой человек лет пятидесяти, высокий, мускулистый, начал со ступней, дышал, чуть не прикасаясь губами к пальчикам Марины-Мары. Затем надел солнцезащитные очки, выпуклые, закрывающие даже края глаз. Это он потому, что я здесь, чтобы я не видел, как он смотрит на тело красивой обнаженной женщины. Если бы тут лежала старая карга, очки бы не понадобились.

Он дошел до ее ягодиц, опустил ее трусики, и без того лишь символически прикрывающие прелести, надавил большим пальцем ближе к анусу…

Что в это время должен делать я, куда смотреть, зная, что он видит всё, а мне даже глаз не поднять от стыда, от какого-то гнева, доселе неизведанного. Закричать, заскандалить, опрокинуть всё, ударить его… и её?

Всё смешно, всё против меня.

Очки надел, сволочь.

Я взмок.

Музыка, скрипел тлеющий огонек пахучей ароматической палочки. Сакля, лачуга, хибара, хижина, крытая ветками пальмы.

Затем, слава богу, пошел пальцами вверх, перебирая каждый позвонок, расползаясь, как осьминог, по плечам, забрал голову в чашу своих огромных ладоней, слегка запрокинул, потянул на себя (она впервые застонала), — встряхнул, повернул лицом ко мне…

Я увидел ее глаза, полные восторга, боли, обожания.

Взгляд на меня, но не адресованный, не принадлежащий мне. Наверное, так она смотрела на своего мужа, моего друга, когда ставила ему рога.

Случайный самец массирует случайную самку.

Затем он вынудил ее перевернуться, и началось самое мучительное.

Отнял у нее лифчик, который она прижимала к груди, откинул ее руки, как будто готовя к объятиям.

Заколдовал над грудью, с которой мне так повезло, как я считал ранее, не предполагая мук из-за ее совершенства, из-за возможности, а также необходимости с кем-то делить это богатство. Обошел каждую ладонями, обмял, тяжело дыша. Пару раз сказал «расслабься» — конечно, для него нет «ты» и «вы», дикарь…

Что же ты так тяжело дышишь? Неужели устал? Это ведь так привычно для тебя. И вспотел, аж волосы прилипли ко лбу!

Дошел до пупка и ниже: она содрогнулась — как это знакомо, но так ли глубоко, блаженно бывало содрогание со мной? Не уверен.

И ниже… Это уже слишком.

И наклонился, как будто собираясь испить из чаши и вытянул шоколадные губы.

Я шевельнулся, борясь с першением в горле, боясь потерять сознание или закричать, — она вздохнула, как будто освобождаясь от огня горячей влагой внутри. Я встал. Или мне показалось, или захотел встать. Но его уже не было рядом с чашей, он опять смотрел на ступни, уже без очков. И сказал без акцента: «Сейчас заканчиваем». Или был акцент?

Она вставала, измученная, и, наверное, счастливая — да, я искал счастье в ее глазах, но она смотрела вниз, опустив веки, как шторы на вечерние окна.

* * *

Она обращает внимание на мертвых рыб. Предположительно, это мурены. Каждая мертвая мурена лежит долго, часы, сутки. Мелкие рыбы и иные водяные существа опустошают ее брюхо, тело постепенно превращается в тряпку, оно все легче, трепещется, колышется все с большей амплитудой, и наконец исчезает, как мусор.

— Шер, оказывается, воевал, — говорит Марина восторженно. — Он был ранен. Это подвигло его на медицину. Он помог себе, потом стал помогать другим.

— Обычная история, — небрежно говорю я.

— Он вахтуется, пару месяцев здесь, потом неделя дома, в Каире. Так мало? Говорит, мало, но нужно работать, деньги, помогать детям, дать образование внукам. Они тут все вахтуются. И обслуга, и военные…

— Наши люди тоже вахтуются по таким же причинам.

Я непоколебим, меня трудно удивить.

Она стала ходить на массаж каждый день, я плелся рядом, как раб. Иногда ей удавалось провести меня, и она принимала сеанс массажа «без охраны» — оттуда, из бесконтрольных сеансов, эта социальная лирика. Впрочем, не только социальная:

— Он рассказал, как я должна медитировать. Лечебная медитация. Лечь, расслабиться. Представить, что мой живот, все то, что в животе… То есть всё внутри меня, вся я — это море. Всё, что во мне, — это кораллы, гроты, выступы. Туда проникают лучи солнца. Мягкие водоросли, рыбы. Среди них есть большие. С большими губами. Губами-присосками. Они этими губами — целуют, слега посасывают…

— И причмокивают, — подсказал я. — Это он так хорошо изъясняется по-русски?

Марина не обратила внимания на мою вставку.

— Нужно внимательно вглядеться в себя. Понять, где, в каком месте… и пустить туда рыб, они будут своими мягкими губами… целовать, щекотать. И мне станет легче, и я буду смеяться от счастья. А потом придет сон, и все это будет уже сниться.

Она помолчала, с глуповатой полуулыбкой, щурясь, как близорукая.

— Конечно, это мои слова. А он только дал понять. Скупыми словами и жестами.

И прикосновениями, подумал я.

— И прикосновениями, — добавила она. — Он волшебник.

А ты шлюха.

Полярное сияние

Марина заменила симку на телефоне, теперь у нее был местный, египетский номер, который она сообщила только матери и еще паре близких родственников. Последней каплей, подвигнувшей её к такой замене, стала СМС-угроза от Пана директора, совсем выжившего из ума, рехнувшегося на почве безответной любви или, скорее, на почве униженного самолюбия: его нищая шлюха ушла к другому, вы только подумайте, такому же нищему и такому же нулю, как и сама.

«Тварь я всё сделаю чтобы ты мне ответила!!! Ты будешь звонить мне умолять!!! Будешь жить и мучиться жить и мучиться!!! Если сегодня же не ответишь война сука или сама позвони. Время пошло!!!»

Истерика без запятых, но с тройными восклицательными.

— Мама! — кричала Марина на весь берег, не приставляя телефон к уху, а держа его перед лицом. — Ради бога, никому-никому этот номер! Ах, он уже сто раз звонил? Ну, конечно. Вот поэтому — никому. Мама, какой может быть пожарный случай, ну что ты, в самом-то деле. Сердце, у тебя сердце, нормальное у тебя сердце, не выдумывай. Да? Ты выдумываешь. Ну, ладно, только дяде.

Лирическое настроение у Марины, как правило, в вечерний час, чаще совсем ночью. Сейчас в номере только лунные блики и приглушенный шорох сонного моря.

— Серёжка рассказывал, что ты замерзал, тонул в болотах, выносил из тундры труп друга или коллеги, спас ненецкую семью, а потом молодая ненка спасла тебя, и что потом ты чуть на ней не женился, хотел бросить жену… И ведь потом бросил?

— Что в подобной истории необычного?

Я сердит, отвечаю скупо — делаю одолжение.

— Подобной, хм. Ничего, конечно, я даже где-то читала про такое, но… Мне все-таки нужно знать, с кем меня свела судьба. В очередной раз. Мне было бы легче, если бы ты был одновременно грешником и героем. Ты герой? Или ты обычный человек?

— Обычный.

— Докажи! — она хохотнула. — Ну!

Ты следующему своему коню будешь нукать, наездница.

— Ну? — уже вежливо и не очень уверенно. — Пожалуйста…

— Доказываю. Труп не выносил. Выходили вдвоем, с коллегой. Он отморозил ногу. Нас нашла молодая ненка, на нартах привезла в чум. Таких историй немало. Все люди, присмотрись к каждому, герои и грешники.

Она встрепенулась:

— Да, согласна. Вспомнила, Серёжка рассказывал, что ты отпилил другу ногу. Я тогда не поверила, думала, он шутит. Неужели это правда?

— Шаман приказал. Иначе гангрена. Он сам не мог. Сил не было. Старик.

— Тебя потом судили?

— Вроде этого.

— Без наркоза?

— Травы на водке. Он спал.

— Это страшно?

— Я тоже выпил, прежде чем… Нет, это кайфово, отпиливать ноги.

— Не издевайся. А та, ненка? Молодая?

Я молчал, она поняла, что на этой теме табу. Наверное, я как-то необычно молчал.

Она тоже надолго обеззвучилась. Потом всё же продолжила терзать:

— Ты стрелял в людей?

— Нет.

— А в тебя? У тебя на спине шрам, под лопаткой.

— Это аппендицит.

— Я с тобой не разговариваю.

— Пьян был, не помню.

— Ты опять шутишь. В тебя стреляли из-за твоей любви? Какой-то крутой охотник, потомок ямальского царька, за которого была сосватана твоя зазноба, у которого ты отбил… И с тобой разбирались по законам тундры… или тайги? Ну, расскажи хоть раз правду!

Я вздохнул:

— Так и быть. Слушай историю полярного героя. Меня хотели распять на лиственнице и побить хореями. Это такие палки, которыми погоняют оленей. Потом привязать к двум нартам, ноги к одной, руки к другой. И пустить оленей в разные стороны. Первую упряжку строго на север, а другую строго на юг. Но, откуда ни возьмись, прилетел вертолет эм-че-эс, опустил трос с крюком. На одну руку я намотал косы красавицы, другой рукой ухватился за крюк. И мы полетели. И вот тогда в меня стреляли. Солью… До сих пор, как вспомню, так на шраме выступает соль.

— Учти, у меня сегодня серьезный настрой. Выходит, мы оба стреляные воробьи.

— Я орёл.

— Ну да, я забыла. А что, они, эти северные народы, такие, как американские индейцы — мстительные и жестокие?

— Нет, как американские индейцы очень мирные и дружественные.

— Ну, хорошо. Тогда… Вот Серый говорил, что жизнь на северах сама по себе подвиг.

Что-то сегодня она себе позволяет слишком часто… при «нынешнем» упоминать «предыдущего».

— Он преувеличивал.

— Ты влюбчивый?

Сейчас я пошлю тебя к чёртовой матери.

— Ты влюбчивый. Я сразу это поняла, когда ты впервые появился у нас. Я тогда испугалась. Не влюбляйся в меня, ладно? Как только начнешь влюбляться, дай знать, я уйду.

Старая песня. Но учитывая ее проблемы с памятью…

— Договорились. Уходи.

— Ты шутишь? — она испугалась. — Ты шутник. Ты кобель? Скажи, что ты шутник?

То же самое: сто раз отвечал на этот вопрос.

— Мало того, просто клоун.

— Ну, слава богу.

Она долго молчала, а потом исступленно спросила:

— Ну почему ты всегда молчишь, никогда не рассказываешь о себе, не хвастаешься? Вместо этого плоско шутишь. Наверняка у тебя были какие-то достижения, победы, ну. Почему? Ведь я тебя совсем не знаю. Почему же ты не хочешь просто рассказать о тебе все, чтобы мне было легче. Легче привыкнуть и жить.

Набор фраз. Ладно, пофилософствуем.

— Я предпочитаю, чтобы ты создала себе тот образ, который тебе подходит. Если я тебя устраиваю такой, какой есть, значит ты можешь лепить всё, что нравится, и тогда всё строительство будет тебе по душе. А если нет, то никакие рассказы не помогут, и лепи не лепи. Я понятно объяснил? Да и вообще, я неразговорчивый. Чем старше, тем более.

Она засмеялась:

— Я и так уже все за тебя про тебя и рассказываю!

— Так держать! Был такой лозунг: мы не можем ждать милостей от природы!

— Хороший, однако, лозунг! Кстати, расскажи, ну хоть немножко, про северную природу. Что такое полярное сияние? Я видела фотографии, красиво. Но думаю, без монтажа не обходится. Опиши словами.

— Неописуемо. Нефографируемо, ненарисуемо, неснимаемо.

Отвечаю с чувством превосходства, несколько пренебрежительно. Трудно совладать с этим своим снобизмом особого рода. Но Марина, кажется, не обращает на мой тон внимания, она настроилась на результат, и надеется его добиться.

— Это что, настолько необычно, чудесно? Надо чего-то сильного курнуть, чтобы представить и описать? А ты попробуй! Как образ, который тебе ближе, если ты за образное восприятие действительности.

— Без курева? Хорошо. Представь бассейн, прозрачная вода. Кругом музыка, что-нибудь из классики, с игрой света и цвета.

— Ага, элементарно.

— Ты лежишь на дне бассейна, навзничь, с открытыми глазами.

— Вау!..

— А теперь… над тобой плавает огромная распластанная белая шаль, с длинными ворсинками, спокойно, чуть покачиваясь на мягких медленных волнах.

— Представляю, — шепчет Марина. — И шаль, промокнув, сделалась почти прозрачной…

— Молодец. А ворсинки — как мягкие иголки, устремленные остриями вниз.

— Да, представила, они пропитаны светом и цветом, всё колышется, переливается…

— Дальше сама.

— О, ты, оказывается… как Шер…

Я отвернулся. Слегка запнувшись, она закончила фразу:

— …с его целительными картинками. Я теперь буду применять и твою картинку для медитаций. Спасибо. Эй!..

Говорят, в Шера влюбляются все его клиентки. Надо признать, он действительно должен быть привлекателен для женщин: его не берут годы, он мускулист, подвижен и при этом всегда спокоен и, разумеется, полезен как эскулап. Когда нет клиентов, Шер с Максимкой, задействовав еще несколько отдыхающих, играют возле массажной хижины в волейбол. Если мы с Мариной проходим мимо, они издали приветствуют нас; иногда мы перебрасываемся парой фраз.

Сегодня Шер спросил, есть ли в России люди, подобные бедуинам. Марина сказала: есть — цыгане! И посмотрела на меня, ища согласия — ведь правда, так можно сказать? Я подправил: можно, но приблизительно; нет, конечно, это совсем другое, но в социальном плане — есть некоторое сходство. Значит, сказал Шер, если человек ведет себя некультурно, я могу сказать ему: ты некультурный человек, ты — цыган! Мы с Мариной дружно замотали головами: нет, так нельзя! Шер сделал удивленное лицо, наклонил голову, глядя в сторону, губы узелком, брови на лоб, — странно. А у нас — так. То есть, как мы поняли, если плохо, некультурно ведешь себя — можешь получить: «Бедуин!» Это многозначно и обидно.

Передо мной возник образ бродяги-бедуина, а потом — вольного цыгана. Глядя на них, на их внешнее — никогда не поймешь, бестолково счастливы они или хронически несчастны.

Что это? Каждый новый образ у меня почему-то отзывается — на Марине, рождением вторичных волн. Вот и сейчас — сложилось дикое решение давнего моего вопроса: на кого все-таки похожа эта смесь кровей — хотя бы из тех кровей, что «на памяти», — русской, еврейской, арабской, французской, итальянской. На цыганку?! Чего здесь думать, так просто. Настолько просто, что даже досадно. Я совсем рехнулся; или скоро рехнусь.

Намедни Иосиф, «ни с того ни с сего», как сказала потом раздражённо Марина, декламировал стихи Льва Ошанина:

«Баскалья — полупустыня, белесая до тоски,

Где всё колючее — змеи, кактусы и пески.

А я, как одинокий слон, затерянный в баскалье, –

Не знаю до сих пор, чужа ли ты, близка ли…»

— Почему «ни с того, ни с сего»? — успокаивал я ночью отчего-то нервную Марину. — Кругом пустыня.

Стоило бы от чего раздражаться. Спи, Бастилия-баскалия.

Акула

Как уже замечено, чем больше я вижу Марину здесь, на горячем влажном берегу, тем больше к ней от меня прилипает эпитетов. Когда все вокруг заговорили про длиннокрылых акул, которые активизировались на Красно-морском побережье в районе Шарм-эль-Шейха, мало кто ожидал серьезного продолжения. И вот одна из этих чудовищ-людоедок откусила немке руку…

— Шер сказал, что акулы — к какой-то большой беде, ожидающей здешний народ! Он ясновидец.

— Акулы, в принципе, не людоеды, — пытался успокоить Марину Иосиф, — это какая-то аномалия. Впервые слышу о таких случаях здесь. Впрочем, возможно, вы и правы, у них тут, похоже, везде волнения и обострения, и на земле, и в воде.

Мы, по рекламе турфирмы и Иосифа, собирались понырять у Острова Фараонов, известного среди туристов под названием Коралловый остров, поэтому были обеспокоены новостью про зубатых морских разбойниц.

— Вас никто не поймёт, если вы скажете, что отдыхали в Табе и не поныряли к кораллам у Фараонов, — убеждал Иосиф с таким видом (выпячивая губы и пожимая плечами), как будто объяснял, что дважды два четыре.

Я был против, точнее, не являлся инициатором нырков, но Марина сняла все сомнения.

— О, да, конечно, — ответила она Иосифу, понимая, что я пас, — мы обязательно поняряем, мне доктор прописал подводную красоту… для моего… моего живота! — она рассмеялась удивлению Иосифа, на этот раз искреннему.

Катер встал в сотне метров от Острова Фараонов — бугорок земли, на котором сказочным манером держалась игрушечно-сказочный — по размерам и облику, древний замок. Здесь должны отдыхать на пенсии сказочные хулиганы — Али-баба и всё, что осталось от сорока разбойников. Говорят, когда-то остров был финикийским портом, потом его завоевали крестоносцы, а затем султан Салах Аль Дин, в результате была построена эта крепость, над которой сейчас реет египетский флаг.

Даже совсем рядом сооружение с зубчатыми башнями казались всего лишь нагромождением шахматных фигур, с преобладанием ладей — или тур, «турок», так точнее. Всё игрушечное, как будто декорации для сказочного фильма.

Но целью этой экскурсии были не архитектурно-исторические достопримечательности, а подводный мир, его сказочную красоту щедро сулили открыть нам улыбчивые молодые египтяне, работники катера.

Юный араб раскинул на палубе, прямо под ногами окруживших его трех десятков туристов, большую карту с изображением рыб, населяющих Красное море. Эта рыба хорошая, это так себе, эта опасная, — все на простеньком, понятном английском. В заключение — три основных правила:

— Don’t touch the coral, don’t touch the fish, and don’t touch… me!

Не трогать кораллы, не трогать рыб, не трогать меня!

Программная шутка, искренний смех искренних русских, среди которых оказалось группа литовцев.

Конечно, спрашивали про акул, про Шарм-эль-Шейх, про другие случаи, спрашивали не в шутку, вполне серьезно.

Молодой гид качал головой и призывал расслабиться:

— No-no-no! Relax!..

Ему не верили и расходились с встревоженными лицами — женщины; мужчины оставались невозмутимы, как будто тема акул их не касалась.

Мы вышли в море, поплавали туда и обратно вдоль берега, полюбовались береговыми красотами, слегка облагороженными курортами, среди них попадались и те, которые снаружи представляли собой голый песок с посевом простейших лачуг, таких же, как «кабинет» Шера.

Марина объясняла мне, как бывалая гидиша, что, по словам Шера, отдых именно в таких, с позволения сказать, курортах, в этих самых лачугах с минимальными удобствами, предпочитают туристы-израильтяне.

— Почему? — задал я справедливый вопрос.

— Потому что владельцы этих… отелей — бедуины. И бедуины для израильтян — не враги. Они просто свободные люди, живущие без паспортов, не признающие границ и так далее, у них полная анархия, мать порядка.

— Когда ты успела напитаться таким количеством информации?

Марина замолчала.

— А, я тоже вспомнил! — я стукнул себя по лбу всей пятерней. — Там в каждой хижине висит портрет Дмитрия Богрова. Разве Шер тебе об этом не рассказывал?

Марина несколько секунд молча смотрела на меня, не зная, то ли пошутить «наугад», отпустив какую-нибудь универсальную трали-вали, то ли обидеться. Она выбрала среднее:

— Так, отвечай быстро, глаза не отводи. Кто такой этот… Бодров. Артист?

— Богров. Русский анархист. Еврейского происхождения. Тот, который стрелял в Столыпина.

Отвечая, я делаю невинное лицо.

Кажется, Марина близка к тому, чтобы обидеться. Но переходит в наступление:

— Опять умничаешь, когда нервничаешь. И где связь? Почему не Махно? Махно я знаю. Ты антисемит, что ли? Вот сейчас, благодаря тебе, вспомнила моего папашу, спасибо. Или ты специально назвал того, который мне, ввиду моей малообразованности, не известен?

— Да нет, ни то, ни другое… — я понимаю, что нужно закругляться, причем достойно, не мямлить. — Израильские туристы надеются, что со временем в Египте возникнет анархо-ревдвижение… бедуинов, которое устроит бучу в исторически неприятельской стране, страна ослабнет, что и нужно… противной стороне. А мятежный символ на портрете — анархист, этнически близкий туристам из соседней страны. Классика.

Марина вздохнула, покачала головой.

— Слушай, я иногда боюсь тебя. У тебя такие бредовые цепочки выстраиваются. Ты извращенец? Мне, например, чтобы такое в голову взбрело, нужно много, очень много выпить. А у тебя раз — и выдал. Ты вот с этими анархическими бедуинами… зарегистрируй идею, патент, что ли, и продай Израилю. Может, разбогатеешь.

Марина отвернулась.

Мы уже возвратились к Острову фараонов, сотворили вежливый полукружок около этой историко-архитектурной достопримечательности. Гид делал «story», к сожалению, по-английски (пора бы выучиться русскому), а его переводчиками добровольно служили два гражданина Литвы, муж и жена (русский и литовка), которые, перебивая друг друга (и помогая таким образом друг другу) доносили для русскоговорящей публики содержание рассказа.

Затем был обед, где мы оказались рядом с той самой симпатичной литовской парой. Марина быстро вошла с ними в контакт, и также быстро получила от них информацию о том, что чета свободно разговаривает на двух языках, имеет двуязычных детей и всегда отдыхает с русскими группами, так же, как это делают украинцы, белорусы, узбеки, казахи и прочие люди бывшего Союза. У Марины талант быстро входить в доверие, то, чего мне всю жизнь не очень хватало в мою бытность «техническим» журналистом, и под конец обеда женщины успели обменяться электронными адресами и взаимными приглашениями в гости. Несмотря на то, что алкоголь в этой «нырятельной» прогулке не предусматривался, дамы «пьяно» напели строчку из Визбора: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!» Мужчина, как и я, большей частью помалкивал, улыбался одними глазами, а встретившись со мной взглядом, кивал, вот, дескать, какие молодчины наши женщины!

Итак, наступил момент, ради которого мы здесь сегодня собрались. Каждому раздали нехитрое снаряжение для примитивного дайвинга.

Я настоял, чтобы Марина надела спасательный жилет. В ластах и маске с трубкой она стала похожа на карикатурную рыбу. Ни одно из прозвищ, данное ей ранее, сейчас не подходило — ни акула, ни мурена, ни все остальное. Смешная игрушечная лягушка в спасательном жилете.

Я плавал вокруг этой самой лягушки, и больше смотрел на нее (как бы не утонула или не захлебнулась), нежели на красоты подводного мира, действительно изумительного. Естественность пейзажа, непугливость водяных тварей, которые, казалось, не обращали никакого внимания на людей, — всё лишь отдаленно напоминало аквариум. Рыбы были свободны, а потому горды, я бы даже сказал, что они, между собой — хищники и жертвы, все вместе и каждая по отдельности, презирали нас, наблюдателей.

Марина-лягушка-поплавок лежала на поверхности воды опустив лицо в маске, я слышал ее громкое дыхание через трубку, восхищенные возгласы, задавленные маской и водой — да, я их слышал! И удивлялся, как можно так… удивляться.

Вдруг Марина подняла голову, сорвала маску с лица и громко… нет, не закричала — заорала (победно, восторженно и страшно одновременно):

— Акула! А-а-акуууу-лаааа!..

Сбоку раздался не менее протяжный женский крик, более тонкий и пронзительный, повторенный другими голосами, в том числе мужскими и детскими. Вода вспенилась: все ныряльщики, как на соревнованиях по плаванью вольный стилем, замахали конечностями, бросились к катеру. Навстречу им прыгали в воду спасатели в черных облегающих костюмах.

Ну да, всё по законам жанра. Сейчас крылатая акула откусит кому-нибудь ногу, и об этом напишут в газетах, покажут по телевидению, растащат по Интернету. А потом мы скажем — это было с нами (если, конечно, акула не выберет меня или Марину, — тогда хвастаться будет нечем). Марина, взволнованная совсем немного, по сравнению с паникующей публикой, спросила у меня:

— А ты почему не плывешь?

Это было и вовсе неожиданно — она не выглядела ни испуганной, ни даже смятенной, притом, что вокруг кипел переполох и виной ему была моя прелестница.

— Ты пошутила?

Она наконец обратила внимание на уплывающих от нас ныряльщиков и плывущих к нам спасателей.

— Нет, там действительно, появилась сбоку вот такая, знаешь, как торпедка, только вытянутая, как стрела! — она оправдывалась.

Она никогда не умела оправдываться или даже извиняться, во всяком случае, со мной.

— Поплыли, — потребовал я.

— Я еще не всё посмотрела, там, знаешь, грот…

— Я тебе сейчас дам грот!..

Я повернул ее спиной к себе, зацепил одной рукой за жилет, другой греб. Она не препятствовала моим усилиям, но и не помогала. Получалось медленно, но все же мы приближались к катеру, с которого уже в мегафон кричали по-английски так, что я ничего не понимал.

Марина, кажется, что-то с удовольствием мурлыкала. Она как бы каталась. Она была пассажиркой, а я водяным рикшей. Что-то мне прокричала, но я уловил только одну фразу: «Если она откусит мне ногу, ни в коем случае не спасай!»

Не спасай… Да я готов утопить тебя сейчас же. Содрать спасательный жилет, и утопить. В этой красоте, прописанной эскулапом для твоего змеиного здоровья, проститутка, арабская путана.

Спасатели едва успели вытащить из воды литовку, которая была велика телом, ее заволокли на палубу. Она была без сознания. Спасатели профессионально с ней обошлись, очистили легкие от воды, она быстро ожила.

Мы возвращались.

Все молчали. Только звук мотора. Мы с Мариной сидели рядом с рулевым, который был угрюм, иногда кидал на нас осуждающие взгляды. Марина всю дорогу смотрела за борт, ни разу не обернулась. Первая пошла к выходу, оставив меня в хвосте очереди. Ко мне подошел муж пострадавшей литовки, потянул за локоть:

— Товарищ, — так и сказал, — вы извините, конечно, но ваша жена идиотка, она больная? Я это сразу понял, когда она к нам прилипла. Что вам было нужно? Знакомых в Шенгенской зоне?..

Мне не хотелось ни о чем думать, тем более говорить, но Шенгенская зона!.. Я почувствовал, что у меня изменилась мимика, поплыли лицевые мускулы.

— Да, она больна. Извините.

— Ах, вам смешно? — разочарованно протянул литовец и обиженно отпрянул.

— Нет! — я потер лицо ладонями. — Это нервное. Мы с ней семья идиотов.

Happy new year

Встреча Нового года без снега — эка невидаль. На просторах России всё возможно. Но чтобы жара, и у ног теплое море? Чтобы позагорать и даже (если вы прибыли два-три дня назад) — сгореть, днем, на горячем лежаке, а вечером — ресторан, разукрашенный гирляндами, облагороженный артистами, с плакатами «С Новым годом», «Happy New Year» и прочими привычными благоглупостями.

В данный момент большинство отдыхающих — русские. Но для Большого шефа, как его называет персонал отеля, это не имеет значения — вот бы он ради этого изучал язык дикарей. Его язык — для людей, то есть английский.

Big chief — действительно большой смуглый человек лет шестидесяти, крупные черты лица, руки как грабли, в классическом европейском костюме, при галстуке. Громко рокочет в микрофон:

— Ladies and gentlemen! May the New Year come with all…

Далее следует бодрый спич, который мне, как и Марине, уже трудно воспринимать — наш инглиш слаб. Мудрый Иосиф, сидящий с нами за одним столом, вполголоса переводит:

— Позвольте Новому Году прийти со всем, что есть в жизни — счастьем, радостью, успехом, процветанием, счастливого Нового Года!

Дальше — обыкновенная русская пьянка, как в заурядном кабаке, под знакомую музыку (вперемежку — русские и англоязычные хиты), если бы не экзотика в виде местных жителей, наряженных в настоящую арабскую одежду — длинные балахоны, чалмы. Задействован весь персонал отеля.  Максимка стоит скромно у стола с напитками, одетый, насколько мне известно, в галабею — просторную белую рубаху до пят, на голове платок-куфия. Он наполняет бокалы и рюмки, иногда помахивает кому-нибудь своей черной ладошкой.

Захмелев после бренди, я стал искать нашего великого целителя, покорителя всех дамских сердец, великого воина, героя, «победителя» израильтян всея Синая — Шера. Я представлял его одетого в нелепую для него местную одежду — чего не сделаешь ради того, чтобы угодить начальству, дающему тебе разрешение практиковать на его территории, чтобы ты мог зарабатывать свои фунты и отвозить их прожорливому семейству. Конечно, я сейчас найду его, мы вместе с Мариной подойдем к нему и пошутим-пошутим, конечно, пошутим. А он будет улыбаться, как нищий угодливый сын пустыни, наконец в своем истинном образе, а не в подобии европейца, до которого ему…

Я действительно, скоро нашел Шера.

Смуглый эскулап, к моему разочарованию, одетый в черный костюм, при галстуке, в пику скоморошным соотечественникам, скрестив руки на груди, стоял в уголке, под сенью пальмы, и как-то, мне показалось, снисходительно смотрел на весь наш селебрейт, на услужливость соплеменников, на разгул и беспутство русских, на поглупевшие лица пьяных мужчин, на откровенные лица женщин, ставших развратными в движениях, в мимике, в возгласах.

Оказывается, столик Большого шефа рядом с нашим. С ним — моложавая женщина восточного облика, крашеная под рыжую, явно не жена. Ее восточность не такая, как у арабок, встреченных здесь. Черты более тонкие, кожа почти белая. Мне она почему-то показалась турчанкой (возможно, потому или «для того чтобы» как-то выделить ее необычность).

— Она семитка? — спросил я у Иосифа.

— Не уверен, — ответил Иосиф после некоторого раздумья. Но ведь… если задаться подобным вопросом относительно вашей красавицы… — он улыбнулся Марине, — тоже трудно ответить однозначно.

— Я вижу, она вам обоим понравилась, — ревниво проворковала Марина. — Я не удивлюсь, если вы ее сейчас окрестите фараоншей. Ах, ненадежные мужчины, все вы одинаковы!

Качнув плечами и хмыкнув, она отвернулась.

Странным показалось, что Биг чиф и его рыжая лахудра, которую мы Иосифом должны были «окрестить» фараоншей, курили как проклятые: то и дело щелкала зажигалка, дымились сигареты, вдыхался дым, потом гасилась сигарета, и через минут пять все повторялось. Как в прошлом курящий, я понимал, что так коптить и получать от этого удовольствие, невозможно. Возможно только мучение. Но, вероятно, такое мучение было чем-то необходимым в этой своеобразной, несколько суетливой игре. Суетливость проступала в излишней эмоциональности — в реакциях на выступления артистов, трудившихся вовсю, на пьяные тосты русских, то и дело выходивших к микрофону, да и просто на танцы, в которых, где в соло, где в группах, зажигали дочери и сыновья русских лесов и полей. Big chief то и дело вскидывал большие руки над головой и, демонстрируя своей соседке силу и темперамент, хлопал в огромные ладоши. Заметно было, что вся эта показная удаль давалась пожилому человеку с трудом, он уставал, тяжело дышал, потел, и опять тянулся к пачке сигарет и щелкал зажигалкой (в эти секунды он отдыхал). Лахудра старалась не отставать, умудрялась извиваться на стуле, аплодируя и выдавая мимические обоймы. Спиртного на их столе не было — не могло быть по всем нормам морали, так же как нельзя было увидеть употребляющего спиртное любого из находящихся здесь арабов. Но — дань европейству! — рядом со столиком Биг чифа стоял бутафорский атрибут — постамент с ведром, якобы со льдом, из которого торчал макет роскошной бутылки, похожей на «Советское шампанское».

«В номере оторвутся!» — сказал проницательный Иосиф, там, где не нужно обладать особой проницательностью. Все читалось сию минуту и угадывалось наперед.

Я слишком внимательно смотрю на Фараоншу (пусть так и будет), у меня есть такое дурацкое свойство — мой гипноз почти всегда имеет результат, объект моего внимания начинает чувствовать взгляд и… Наши глаза встретились: видно, что «турчанка» испытала легкое потрясение. Она сейчас строит из себя европейку, так улыбнись же, политкорректная, общечеловечная, равноправная и демократичная. Но нет — опускает глаза, африканская, азиатская рабыня, отворачивается всем телом к сцене, к спутнику Биг-чифу, с которым сегодня ночью предстоит наверстать, и так далее.

Оборачиваюсь и я; теперь вижу, что мои спутники, Марина и Иосиф о чем-то оживленно беседуют, покручивая в пальцах незажженные сигаретки.

Болтайте, мое же внимание сцене — всего лишь небольшому пятачку в центре зала, но посмотреть есть на что.

Вначале на сцене выделывался гомосексуального вида молодой человек, неутомимо крутясь, размахивая без устали тяжелой юбкой с какими-то побрякушками — минута за минутой, голова завалилась набок, казалось, вот сейчас силы покинут бедного паяца, ритмическая однообразная музыка, всем стало в конце концов жалко гомика, хотелось крикнуть «стоп!» Но вот, когда казалось, что молодой педрилка сейчас рухнет, вдруг юбка его зажглась — заработало динамо! — и зал взорвался благодарно. И еще несколько долгих минут сверкал вращающийся генератор. И я некстати вспомнил Сергея, и сделался хмур и зол.

Потом выходила смуглая толстушка в короткой юбке, обнаженность живота и ног имитировалось упругой облегающей тканью телесного цвета, она даже прошлась осторожно по столам, ничего не уронив и не расплескав, к восторгу мужчин и к неудовольствию женщин (кислые лица, переглядывания, вялые замедленные аплодисменты).

К микрофонам выходили пьяные мужчины и женщины, и поздравляли, и желали.

И вот «It`s time!» Пора! Невидимые куранты бьют «по Москве» наступление Нового года, светлым дождем сверху падает «Happy new year» от сказочной «Абба», душа парит, хочется плакать — это одна из песен студенчества, наряду с несколькими синглами «Битлов» и «Бони М», которые я когда-то знал наизусть и худо-бедно понимал по собственному переводу хилого, «на троечку», английского.

Этого момента ждал Биг-чиф и его великолепная Лахудра, то есть Фараонша, — они уже танцуют и напевают, вторят «Аббе», это видно по движению губ. Но их взгляды фальшивы. Наверное, каждый из них вспоминает свой, тот самый Happy new year, когда были молоды, с тем самым и той самой. Они кружат в центре зала, это их коронный выход, Биг-чиф старается изо всех своих уставших сил.

Подхватываемся и мы с Мариной, и мне кажется, что и я фальшив, и она фальшива, потому что нет у нас общего Happy new year, и этот — экзотически-вымученный, не наш.

Потом еще полчаса пьяных разговоров и пьяных же танцев.

Затем на сцену вышла тонкая смуглая красавица… Это, кажется, что-то интересненькое.

Ба, да это же подруга Биг-чифа, Лахудра-турчанка, Фараонша!

Как все же осанка, намерение, читающееся в мимике и позе, — меняют человека. Это, очевидно, было в программе — Биг-чиф поощрительно похлопывает в большие, но вялые ладоши.

…В движениях не было разврата — ее поведение ориентировалось не на бесконвойных европейцев, — только мусульманский Египет, с поправкой на фараонское язычество. Когда она вытягивала вперед тонкую руку к возникшему перед ней русскому танцору, она не тянулась к нему, как это было бы естественно для европейской женщины, а наоборот — отодвигалась, и длань просила милости, как благородного снисхождения, а не покорного приглашения. Вокруг завихлялись наши туристки, прелестницы и не совсем прелестницы, поддерживая игру: госпожа и рабыни, возможно, гарем; жена-фаворитка с наложницами или «второстепенными» женами. Но музыка заканчивалась, а падишах не входил, и в этом была тоска гарема, нетронутые жены в бесконечном огне желаний. Последние ноты, садись уж, Лахудра!

Но Фараонша наклоняется к диск-жокею — и опять падает дождем «Абба» своим Happy new year, и прелестница с рептильным телом тянется… ко мне. Да, ко мне, любовнику вне гарема, вне закона — и опять, потянувшись, обозначив жаркое движение, отодвинулась, и длань просила милости, снисхождения.

Оказывается, наступил Новый год по Египетскому времени.

Мы танцевали с ней обыкновенный европейский парный танец, и в английских, универсальных словах оригинальных шведов нет и намека на Восток, гарем, обитель соблазна и греха, но… Я совсем забыл Марину, и, наверное, был в эти две с половиной минуты танца реален, нефальшив, а значит, смешон. От турчанки пахло не духами, а какими-то благовониями, как в шалаше у Шера, как в лавках торговцев, и горным миндалем, и лавандой, что напоминало родину, на краю света, не знающей — надо же! — никакой зимы, никакого снега в Новый год.

Оказывается, я не могу поцеловать руку — в благодарность за танец, на прощанье, рука уходит за спину, You can’t! — говорит взгляд, и любовница возвращается в госпожу, подругу Биг-чифа. Она не позволила себя проводить, просто развернулась и быстро пошла к столику с Биг-чифом, который опять активно хлопал, откуда в нем силы, игра окончена.

Восторг в прошлом, — и отработанного любовника, как свидетеля, можно убить.

Но убийство было с другой стороны — пока я шел к столику, начался другой танец, и Марина уже танцевала… с Шером. Иосиф за столом с преувеличенной сосредоточенностью поглощал стебель какой-то зелени, уставившись в тарелку.

* * *

Я нашел пляжного знахаря, дипломированного эскулапа на веранде ресторана, откуда открывался вид на ночное море, украшенное дальними огнями страны Иордании, сказочной электрической страны. Шер курил, смотрел туда, откуда мерцала огневая сказка.

Я зашел спереди, взял его за грудки, закричал, не зная, что именно должен прокричать, не зная слов:

— Что?!.. Что тебе нужно? Почему ты танцуешь с нашими женщинами? Ты меня, нас спросил?!

Я понимал, что выкрикиваю глупости, но я должен говорить-кричать, иначе ударю, просто ударю, как бывало в молодости. А вот теперь — говорю чушь, вызываю на ответ, и вот тогда, возможно… «где мои семнадцать лет!»

Но он все понял, мудрец-эскулап, и, неожиданно, очень легко отряхнулся от меня, и просто пошел вниз, по лестнице и, прежде чем я понял, что он уходит, свернул за колоннаду, скрылся за выступом — я его потерял, он был здесь, там, в хаосе камней, кустов и деревьев, как дома.

Как дома, конечно, я знал где его искать. Я пошел другой дорогой, обошел ресторан, продолжавший содрогаться, выкрикивать, бесчинствовать, с другой стороны, спустился по другой лестнице, пошел берегом, по самой кромке, увязая в мокром песке, по направлению к сакле эскулапа. Я не ошибся, я увидел его согбенную фигуру, он сидел на камне, вдруг огромный и ужасный, на фоне лоснящейся воды, луны и огненного берега полыхающей страны Иордания. Смотрел… куда он смотрел? Ах, направление его взгляда — Израиль, с которым он воевал, где живут люди, в которых он стрелял и, возможно, какая-то пуля достигла цели. Если бы он вспоминал жену и детей, ему следовало смотреть в другом направлении, в сторону от моря… сейчас я ему покажу, куда ему следует смотреть, а куда не следует лезть, к чему не следует прикасаться!

Он увидел меня, но не тронулся с места, только, как мне показалось, поднялись и опустились плечи — он тяжело вздохнул. Я опять зашел спереди, присел на корточках, он был выше, я снизу. Меня это не устраивало, и я встал, теперь нависая над ним.

— Как ты ставил диагноз? Куда ты проник? Аферист! Почему без меня? Кто тебе позволил? Сволочь! Ты самый умный? Шарлатан! Ты клоун и раб! Ты строишь из себя!

— Я врач! — сказал он устало. — Уйдем домой. Ты к себе. Я к себе.

Он поднялся и пошел по направлению к сакле, откуда, сквозь щели сочился слабый свет, и скоро исчез за хлипкой дверкой.

Я подскочил к его райскому шалашу, дернул дверку, сломал символический запор. Внутри горела слабосильная лампочка, блики гуляли на его, на этот раз гневном лице, я его пронял своей дуростью. Он был готов драться, что мне и требовалось. И все же я не мог сразу ударить человека в его жилище. Я опять схватил его за грудки.

Он пытался освободиться, но какова моя хватка, я умру, но не… Так мне всю жизнь казалось.

Он поддел меня под ребра, знает, что делать с живым человеком, мразь, я вскрикнул — не столько от боли, сколько от какой-то смертельной щекотки, и отпустил, и отпрянул. И настолько ненавистно было это лицо египетского раба, возомнившего себя господином, что я забыл свое гостевое положение, статус незваного гостя, и я замахнулся — и кулак полетел в лицо потомка фараонов, сейчас там хряснет, фараон отдастся назад, закроет лицо руками.

Но кулак пролетел мимо, и через секунду меня пронзила боль, и я уже стоял буквой «г», скрученный, с заломленной назад рукой, и рычал, плакал и плевался, хлюпал носом. Он приговаривал: «Дурак… цыган…» — не отпускал, а мне было обидно. Он положил мою обиженную голову на стол, где обихаживал клиентов, на станок, где проникал в Марину, сейчас подойдет другой араб с секирой и оттяпает мою дурную голову.

— No stress! Спокойно? — заботливо спросил он, наклоняясь, заглядывая мне в правый глаз. — Расслабься.

Он понимал, но не мог прочувствовать, что значат эти русские слова для русского, насколько они издевательски обидны.

Я пытался двигаться — он тут же напрягал рычагом свою руку, и мне делалось больней — я прекращал движение. Он явно работал в нашей милиции или в их полиции, у всех правоохранителей одинаковые приемы.

Мне сделалось смешно, я кивнул головой, затем закивал чаще. Но он мне не сразу поверил.

В таком же положении он выпроводил меня из своей хижины, подвел к берегу, осторожно отпустил, сказав просто и грустно:

— Дурак, она умрёт!

Он стал раздеваться, бросая одежду на тот самый камень, где недавно сидел.

То же самое, как загипнотизированный, стал делать и я — раздевался, повторяя его движения.

— Ты цыган, — сообщил он просто.

Он вошел в воду, я следом. Он уплыл далеко, я шел за ним, наступал на острое, на кораллы, больно, я плакал, взревывая под водой, бурля, пузыря воду, выпрыгивал из воды, набирал воздуха, чтобы бухнуться обратно, где мне было легче, и опять бурлил, и пузырил. Это продолжалось долго, сколько мне было необходимо. Я спросил, глотая соленую воду:

— Как ее лечить?

Шер мотал отрицательно головой.

— Не может быть! — я захлебывался, но злость моя прошла, ее было недостаточно, чтобы утопить этого неумолимого прокурора.

— No stress! Only. Only.

Когда я вышел, как мне показалось, трезвый, Шера нигде не было.

Хижина без света. Я потянул дверь — она открылась. Пригляделся, никого. Запах благовоний. Никогда не любил такие сладковатые запахи, они напоминают ладан и вызывают ощущение непоправимого.

Марина оказалась в номере. Она сидела на кровати в мокром купальнике (на простыне под ней — мокрое пятно) и курила. Курила ароматную сигарету — почти такой же запах, как в хижине у Шера.

— Тебе же нельзя, — сказал я устало, таким же тоном, как недавно сказал Шер (я, кажется, невольно его скопировал): «Ты цыган».

— Да что ты говоришь! — удивилась Марина, гася в пепельнице окурок. — А кому можно? Я купалась. С Иосифом. Мы искали тебя. Увидели с Шером. Вы резвились в воде, как два влюблённых гомосексуалиста. Красиво. Решили не беспокоить. Вам нужно было пообщаться. Вы, наверно, схлестнулись на почве политики. А Иосиф просто составил мне компанию. Как рыцарь. Как бывший инженер по технике безопасности, оказывается. Не ревнуй. Боже, как хорошо, что ты не ревнуешь, как я устала от этого.

— Еще чего не хватало, — буркнул я.

— Я только что прочистила желудок, как заново народилась. Меня постоянно тошнит. Ой, это я что, мокрая, не переоделась?

Я присел рядом с ней, присел прямо на теплый кафельный пол, она по-матерински притянула мою голову, уложила на свои холодные коленки.

— Это хорошо, что ты меня не любишь, — сказала она устало. По крайней мере, я знаю, что от меня тебе не будет плохо. Хватит с меня. Happy new year. Ты ведь знаешь перевод. А мне тоже Иосиф перевёл. «Sometimes I see…» Красивый перевод, я запомнила, потому что близко…

Она заговорила, гладя мою голову:

— «Иногда мне кажется, какой дивный новый год, мир. Цветущий на… на пепле наших жизней. Да, человек наивен. Он думает, что всё будет ништяк. Идя на глиняных ногах. Не подозревая, что сбился с пути. И продолжает идти…»

— Так? — она нагнулась, заглянула мне в глаза.

— Наверно. — Я прикрыл веки, постарался улыбнуться. — Приблизительно. Не бери в голову. Не понимай буквально. Переводов много. И разных песен тоже много, веселых, а не только… «Keeps on going anyway…»

— Any-way, — произнесла она тихо, по слогам. — Это я даже без Иосифа понимаю. Anyway. Выйдем наружу, здесь душно.

Мы сидели на берегу, дожидаясь рассвета, как будто только с ним можно было зафиксировать приход нового года. Приходил новый год и новый день, угасала страна Иордания.

— Ладно, ты не рассказываешь подробности, как будто у тебя не было прошлого. Тебе так, наверное, удобно. Ну и ладно. Я сполна компенсирую своим… своими подробностями, нараспашку. А просто скажи честно. Скажешь?

— Не знаю, — сказал я честно.

— Та аборигенка, ненка. Та женщина. Она сломала тебе жизнь?

— Глупости.

— Если у тебя ничего не поломано, тогда я не пойму, чем ты живешь? Я до сих пор, глупая, не пойму, чем. Только не говори, что живешь мной. Мной и со мной — это не одно и то же, это разное, совершенно.

— Не забивай голову.

— Ты пустой. Нет, не глупый, а… опустошённый, как будто в тебе всё помяли, поломали, раскрошили, потом из тебя все выбили, вытряхнули. Сломали?

Я попытался засмеяться, не получилось, тогда сделал серьезное лицо. Устал паясничать.

— А почему ты не предполагаешь, что это я кому-то сломал жизнь?

— Ага, получилась. Это моя провокация, а ты стал оправдываться. Не хочется выглядеть пустым и слабым? Вот чем тебя можно пронять. А ведь правда, есть такой вариант. Что ты — кому-то. Сказал, значит, не эгоист. Не то что я. Это у меня весь мир — вокруг, а я такая в центре, красивая и несчастная. Рядом с тобой прямо стыдно за себя. Ну и связался же ты…

Рассвет. Не спеша по берегу двигалась длинноногая птица, которую я назвал цаплей, целилась во что-то под ногами. Завтра мы идём к границе. Сегодня уже нет сил.

Borderline

— Счастливого вам пути! — напутствовал нас вечером Иосиф, помахивая из-за лоджиевого бордерлайна банкой пива. — Эх, жаль, я уже там в этот заезд побывал, а то бы с удовольствием был вашим гидом. Мне почему-то кажется, ребята, что после этого похода ваша жизнь изменится.

— В какую сторону? — веско, серьезно спросила Марина, что не вполне вязалось с всегдашним, облегченным тоном наших с Иосифом бесед. — В лучшую или в худшую? Только честно, плиз!

Иосифу уже не отделаться шуткой, хотя и мог бы. Но порядочность и независимость позволяют ему сейчас не шутить (или не совсем шутить):

— В сторону, скажем так, определенности. Возможно, мы не увидимся, разминёмся, у меня тоже дела, и здесь, и там, и сям. Дела и относительная свобода. В молодости мечтал о таком. Запишите мой телефон и электронный адрес.

Он продолжил без всякого перехода:

— Кажется, в прошлой жизни я был актером. Я в молодости стеснялся лицедействовать, а теперь, в эпоху Интернета, можно оттянуться. Я повторяюсь? Да, я повторяюсь. Возраст, склероз… Звоните, пишите!..

Мы вышли из отеля, поднялись по широкой гранитной лестнице, ведущей прямо от пляжа к раскаленной асфальтовой дороге, пахнущей нефтью. Налево — в сторону африканского континента, через Суэцкий канал, Нил, Каир. Направо — borderline, Израиль.

Какое-то время стоим, будто раздумываем, куда идти. Мимо проезжают редкие машины. Половина из них — с военными, сидящими на открытых кузовах. Почти каждое авто сигналит: водители добродушно машут, улыбаются, некоторые притормаживают: «Taxi?» — и, получив отрицательный ответ, уезжают.

Мы идем к границе пешком. Асфальтовая, вихляющая в стороны дорога с неширокими обочинами. Левая обочина — обыкновенная каменистая полоса, ограниченная горной пустыней. Правая — с пешеходной лентой, местами облагороженная бордюром, за которым, под обрывом, берег залива с редкими постройками.

Вот на берегу показался небольшой военный лагерь со «скворечником» — наблюдательной вышкой с часовым. Нам сверху видно все скудное устройство огороженной базы: небольшие здания, плац, спортивная площадка. На площадке — военные (половина белых, половина черных), большие и медленные как непугливые лоси в заповеднике, встав в большой круг, играют в сонный, ленивый волейбол. Кажется, это «миротворцы». Наверное, это всё, чем они здесь занимаются. Ну и хорошо.

Мнится, что Марина слишком долго и как-то по-особенному смотрит в сторону поста. Смутно улыбается. Наверное, представляет вместо меня какого-нибудь лося, и влюбляется в него — быстро, мгновениями. Это нормально.

Она без устали фотографирует все, что попадается на пути.

Через полчаса пути нас стала догонять… песня. Мы увидели двух людей, высокого мужчину и миниатюрную женщину, идущих вслед за нами, расстояние между нами быстро сокращалось.

Они шли и при этом бодро, вернее, бодрясь, пели; песня была допингом, наверное, уже долгого пути по солнечной пустыне. Они были похожи на представителей местного народа, смуглые лица (девушка в свободных черных шароварах, полностью закрывающих ноги, в «арабском» платке, мужчина ничем особенным не выделялся — джинсы, красная футболка, высокий рюкзак за крепкими плечами). Если это арабы, то нездешние — в глазах и осанке читалась иная, более свободная, раскованная цивилизация.

— Hi! — крикнула девушка еще издали, когда расстояние стало достаточным для того, чтобы наши глаза встретились.

— Hi! Hi! — бодро, в лад с их радостной, доброжелательной мимикой, ответили мы.

— Where are you from? — почти выкрикнула девушка.

— Россия! — гордо ответил я, невольно выпрямляясь, заряжаясь особым чувством — причастности к чему-то непроговариваемо великому — вероятно к Пушкину, Толстому, Чайковскому, Суворову, Гагарину и еще много к кому и к чему (не перечислить и не представить). Знакомое всем состояние. После него у меня всегда горьковато-грустное послевкусие — от осознания мизерности этой самой причастности к державно-национальному величию, которым только что загордился…

— France! — с такой же, подобной моей торжественностью и прежней радостью выкрикнула девушка и неожиданно протянула, будто выкинула, мне ладошку для пожатия. Ладошка оказалась маленькой, влажной, пожатие случилось кратким, но со стороны француженки очень крепким — скромно, достойно, искренне и бесстрашно. Я мгновенно влюбился в такую маленькую, африкано-азиатскую, ненаполеоновскую, смуглую Францию, с живыми блестящими, черными как угольки глазами, во влажную ладошку, — и покраснел, убоявшись, что Марина заметит мое безгрешное увлечение, мой эстетический восторг.

Фотографировались: мы их — «французским» фотоаппаратом, они нас, соответственно, — нашей камерой. Потом по трое, в разных вариантах, — четвертый фотограф.

— Bye! — крикнула француженка, и они пошли дальше, как и мы, к границе, обогнав нас, ведь они молоды, у них больше сил, у него мощные сухие мускулы, у нее сильная влажная ладошка. Отойдя от нас на приличное расстояние, они снова запели.

Иосиф говорил, что отель, где мы живем, это бывшие израильские казармы, позже арабами переделанные под гостиничные апартаменты. Жалко было разрушать такое добро, оно пригодилось, когда наступила курортная эпоха, и побережье Красного моря, распробованное туристами, стало сулить большие выгоды бизнесу и стране. К казармам пристроили все необходимое — ресторан, административное здание, бассейн, получился отель не хуже прочих на побережье. Если, конечно, не считать европейскую роскошь непременным и единственным благом для отдыхающих. Не случайно, есть Шарм-эль-Шейх, Хургада, но есть и совсем аскетичные отели, если таковыми можно назвать курортные территории, где отдыхающему предоставляют строения целиком из растительной достопримечательности здешних мест — жердей неизвестного происхождения и пальмовых стеблей. Все это разнообразие, в той или иной степени, случалось на нашем пешем пути.

Дважды мы спускались к морю и шли прямо по мокрому песку, где нам попадались временами зачатки цивилизации, временами — ее остатки.

Совершенно вдруг на стороне гор, в самой близи дороги безобразно выросли, что называется, осколки былой роскоши. Судя по всему, это побоище было когда-то рестораном, от которого остались руины: площадка с грудами кирпича и бетонных обломков, а в центре этого бедствия и разрухи — огромный веселый, улыбающийся кок. Фигура, получается, была из крепкого материала (так хорошо она сохранилась), — белый кухонный костюм, на голове огромный поварской убор, похожий на чалму, переделанную под европейский колпак; фартук и штаны в крупную продольную полоску, красное с белым. Кок был похож на снеговика, которого лепят дети в российских дворах и которого Максимке ни за что не угадать в заиндевевшей «караганде» холодильника. Рядом росла тройка пыльных деревьев, бывших когда-то украшением ресторанного двора. Кругом колючие кусты пустынных растений, в их иголках застрял разнообразный мусор — куски бумаги, лоскутки выцветшей материи, ошметки пластиковых пакетов. В центре это кладбища, маленьким знойным вихриком, гулял мелкий мусор, танцевал грязный полиэтиленовый пакет — падал, скрепя, тащился по земле, пытался подлететь и опять падал, и все по кругу и по кругу, без устали. При том что на море, в сотне метров, как всегда, штиль. Повар протягивал поднос и улыбался, приглашал на завтрак, обед, ужин, вкусить от заведения в пустыне.

— Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда! — продекламировала Марина нехитрую истину; а мне вспомнился прадед, рассказывающий про гражданскую войну — и в этом отрывочном повествовании, из детства, когда многое просто записывается «на магнитофон», а уже потом осознается с такой поразительной ясностью, как будто понимал это с самого момента осязания себя в этом мире, — простая фраза,  обращенная от одного человека другому: иди в повара, белые-красные, друг друга убивают, а все хотят кушать.

Недалеко, на возвышенности, скромно примостилось жилище бедуинов: несколько строений, напоминавших шалаш без стен, оттуда выходил высокий худой человек, в белой одежде до пят, на голове белая чалма. Впечатление, что бедуин, надев выходное платье, отправлялся в город, возможно, так оно и было — сейчас поймает такси.

Затем попалась группа бедно одетых людей, мы поняли, что это тоже бедуины — по их взглядам, независимым, несентиментальным, даже вызывающим. Они рыли траншею вдоль обочины. Мы с опаской приближались к ним, но другой дороги не было. Так часто бывает: боишься, но продолжаешь двигаться к своей, возможно, проблеме, может быть, существенной, не в силах сделать другого, демонстративно обратного движения (например, развернувшись, убежать), чтобы не выглядеть непонятым, смешным. Этим часто пользуются различного рода злодеи — жулики, аферисты, а чаще просто люди, мастера психологии, извлекающие личную выгоду из «совестливости» и даже, как ни парадоксально, из «гордости» других людей. Мы поравнялись со строителями, они смотрели на нас хмуро и насмешливо. Я, как можно доброжелательнее, крикнул им «Салям алейкум» — получилось преувеличенно громко, что выдавало мое волнение, которое они верно оценили, в их мимике появилась угрюмая снисходительность. Но они больше смотрели на Марину, что было вполне понятно: красавица-иноземка, при ней один хилый спутник, а их, хозяев этой земли, много, кругом пустыня. «Настоящие» арабы должны были с радостью ответить: «Ва аллейкум ассалям!», — бедуины же что-то насмешливо прожевали, получилось что-то «Бду-блям-бду!..» Мы быстро уходили, я боролся с собой, чтобы еще не прибавить шагу, они галдели и похохатывали вслед.

Вот он наконец, borderline.

— Оружие, наркотики есть? — это выкрикнул молодой израильтянин с автоматом, обращаясь к череде желающих пересечь границу, и, уверенный в отрицательном ответе, традиционно имеющем форму молчания, повернулся, чтобы идти дальше, по заведенному ритуалу.

— Есть! — куражась, выкрикнула Марина, засмеялась, поворачивая голову направо и налево, приглашая к веселью попутчиков, но осеклась, когда парень остановился, повернулся всем телом, и сделал шаг в нашу сторону, поправляя автомат.

Эти глаза не приемлют шуток.

Марина продолжала улыбаться. Но уже виновато, всем видом показывая, что пошутила. Солдат отвернулся и быстро пошел дальше.

— Вы так, девушка, не шутИте! — очень серьезно и даже сердито произнес пожилой человек, сухопарый, бледнокожий, с безволосым крапчатым черепом, смешно пожевывая толстыми губами.  — Здесь война, стреляют.

Он слегка картавил.

— Хорошо, больше не буду, — миролюбиво ответила Марина. — Да, по первым же глазам видно, что война.

— Здесь настоящие евреи, — сказал старик, — только здесь. — И посмотрел на часы и продолжил скороговоркой, ни к кому уже не обращаясь: — Умные в Штатах и в Германии, а настоящие — здесь.

Марина, впечатленная формулой (гуманитарные качества в географической функции), долго посмотрела на меня распахнутыми глазами (она продолжала дурачиться!), призывая к вниманию, и, выпятив нижнюю губу и слегка наклонив к плечу головку, дурашливо прошептала: «Понятно?» А у старика (не удержалась) спросила:

— А в России какие?

Старик рассмеялся и постучал длинным пальцем в свою тощую гулкую грудь: тук-тук-тук, — вместо ответа. Потом что-то хотел сказать, но только, опять хохотнув, махнул прощально рукой — его очередь идти к кабине предъявлять документы и заполнять бланки. Все же развернулся и сказал (я не столько услышал, сколько прочитал по губам): «Нормальные, нормальные!»

Остановка на «Мертвом море» — пару часов на купание. Обслуживающий персонал — полиглоты: легко переходят с русского на иврит, на франсе, на инглиш… Группы прибывают и, искупавшись, убывают.

Марина не хочет выходить из солёной воды.

— Мне тут хорошо! — она плавает, «как вареное яйцо», раскинув руки и ноги, запрокинув голову с закрытыми глазами. Наверное, представляет себя морем или заливом, и рыбы целуют-посасывают ее гроты и берега.

В автобусе она долго роется в сумочке, потом восклицает:

— Кокон!..

— Что, раздавила?

— Я его, кажется, потеряла! Вот здесь лежал, вот здесь.

Она трясет передо мной сумочку, потом вываливает содержимое прямо на свои колени, что-то падает вниз, ищем, чертыхаясь.

— Мы должны вернуться!

— Ты с ума сошла!

— Мы должны вернуться! Я зря еду. Я там не нужна… пустая, без ничего. Без… от бабушки. Это предательство с моей стороны. Я совершенно пустой человек, я никто сейчас без этого, понимаешь? Пустое место рядом с тобой! Я сейчас придушу себя! Выброшусь из окна, кинусь под машину!..

У нее по щекам покатились слезы, кажется, искренние. Лучше бы притворялась, я бы знал, как себя вести.

Чушь какая-то, фетишизм.

— Послушай, двадцатый век. Какой к чертовой матери кокон! Фетишизм! Подойдешь к Стене. Поплачешь. Поговоришь. Пожалуешься. Попросишь. Всё вспомнить, всё расскажешь. Записки — это выдумки людей!

— И Стена выдумки, я понимаю, да! Но… Мы должны возвратиться, я, кажется, в номере его забыла. Перепрятывала, перекладывала, доперекладывалась. У меня ведь памяти нет. Контрабандистка чёртова! Вот здесь ведь лежал все время в этом кармашке. Нет, куда-то переложила. И оставила. Где он еще может быть? У нас вещей-то с собой нет!

— Посмотри в футляре от фотоаппарата.

— Смотрела! Мы возвращаемся, останови автобус, ты слышишь? Воз-вра-ща-ем-ся!

У меня последний козырь.

— Почему ты всё говоришь только о себе? А мне, между прочим, тоже нужно к Стене, от друзей передать приветы и так далее, покаяться, может быть…

— Не ври, у тебя нет друзей. Покаяться? Давай я покаюсь сначала. Знаешь, почему я так быстро к тебе прибежала после того как Серёжка… Я боялась, что у тебя появится женщина, и тогда всё. Я эгоистка, и за это получаю. И тебя подставила, мы никаких сроков приличия не соблюли. Ты помнишь, ты остался у нас? Я всю ночь не могла уснуть, не знаю, почему, не знаю, не знаю, я сволочь. Покаяться? Хорошо, надо — езжай. А я вернусь, это окончательно. Если найду кокон, проделаю путь еще раз. А нет — вернусь домой, пусть меня пристрелит этот проклятый… проклятый… Пан… его кореец. Это кореец в нас стрелял! Так мне и надо! Прости меня! За то, что пришла к тебе, отняла столько времени… в твоем возрасте… когда каждый месяц ценность… У тебя еще будет! Ты ведь хотел бы ребёнка, я знаю. Хочешь! А я не могу! Пустоцвет, полупустыня! Тебе еще не поздно! А мне поздно! Просто невозможно! Знаешь, что такое невозможно? Крикни водителю! Эй, шеф!..

— Не ори! — я прервал ее грубо, но она этого не заметила. — На первой остановке пересядем на обратный автобус.

Вот так из-за глупости и сумасбродности женщины прерываются многие хорошие начинания! (Я старался шутить с собой, поскольку ничего изменить уже нельзя.)

— Дура я, дура! — вполголоса приговаривала Марина, отвернувшись к окну.

Дура, конечно, и из меня дурака делаешь. Я представил лицо Иосифа, когда мы ему скажем, что пересекли границу, искупались в «Мертвом море» — и вернулись. Купальщики-гурманы, видите ли, коллекционеры покорённых водоёмов. «А Вифлеем, храм Рождества, а Иерусалим, Гроб Господень, а Стена? Да вы с ума сошли!» Да, сошли, мы оба идиоты.

Мы, «сумасшедшие, идиоты», вышли на остановке, распрощались с водителем, гидом и соседями, к которым уже успели привыкнуть (присмотреться).

Марина озиралась, ища транспорт, идущий к границе с Египтом. Красивая, все-таки, бестия, даже когда злит меня. Сейчас как дал бы ей в ухо! Наверное, если бы ее в юности хотя бы один раз хорошенько отхлестали или в зрелости она напоролась бы на какого-нибудь драчуна, который выбил бы из нее дурь, то… Но как ударить такую! В этом всё дело: таких бросают, но не бьют. Даже когда эти «красавицы» делают совершенную глупость, дурость. Вон, двигается нервно, аж подпрыгивает, как пантера от валерьянки, колышется умопомрачительный бюст, сейчас из блузки выпрыгнут два сахарных кокоса и покатятся по асфальту. А я, как и положено сладкоежке-идиоту, попрыгаю следом. Ага, распаляюсь, возможно, в отеле заеду в ухо.

Опаньки, кое-что вспомнил, последняя, «соломинковая» надежда. Я запустил руку ей за спину, потрогал сквозь тонкую ткань тугие хлястики лифчика.

— Ты что? — она злится, аж оскалилась, бешеная мурка. — Нашел время!

Я продолжаю щупать. Она отпрыгивает, ахает, в глазах ужас и восторг. Как зараженная моими движениями, начинает сама зондировать обеими руками грудь. Нашла, эврика!

— Как я могла забыть! — она запрокинула лицо, радостно завыла в небо: — О-о, безголовая! Вот дурная привычка, когда ответственная ситуация, перепрятывать. Мамочка родная! Мне надо лечиться, у меня совсем нет памяти!

Она целовала вынутый из лифчика сплющенный многострадальный кокон, долго держала его в кулачке, потом все же положила драгоценность в сумочку, в самый дальний кармашек, затянула все зипперы, щелкнула всеми кнопками.

— Тиха украинская ночь, но сало нужно перепрятать! — мурлычу я в горячее ушко мурки, ей щекотно, она счастливо смеется. Как мало бывает достаточно для счастья — кокон в сумочке, домик, свитый червяком. И что я, злодей, мог планировать относительно этого перламутрового смешного ушка!

В одном из лифчиков у нее — маленький кармашек, сбоку, устроен так, уверяет Марина, что не мешает движениям, а вложенный туда предметик совсем не «чувствуется». Наверное, для бабушек, прятать «рупь». Но Марина уверяет, что это для какого-нибудь ключика, так ей сказали в магазине. «У вас же в плавках бывают такие кармашки!» Смех. Но ее склероз прогрессирует, что правда то правда.

Мы опять едем, куда ехали, — в Иерусалим. Она беспрестанно говорит и беспрестанно целует меня. Философствует, глядя в окно:

— Пустыня, пустыня! Я не знала, что Израиль — это пустыня. Я вот думаю, как можно, допустим, после России полюбить вот это… вот такое. Пустынное, жаркое, засушливое. А ведь любят, а ведь можно!

Равнины сменяются горами, такими же, как в Табе. А вот пробегает мимо окон рукотворный пальмовый лес…

Говорит гид — женщина средних лет, коренная петербурженка, приехавшая сюда в девяностых годах предыдущего столетия, и ни разу с тех пор не бывавшая на Родине, где у нее родители и множество других родственников. Хотите домой? — спрашивают ее беспардонные сердобольные земляки-туристы. Все ко мне сюда приезжают, — отвечает уклончиво гидиша, привычно улыбаясь. Иногда особенно оживает, не когда шутит сама заготовленными каламбурами, а реагирует на юмор полных сил туристов.

Мы въезжаем в Иерусалим.

— Наконец-то сбылось! — шепчет Марина. — Я тебе так благодарна. Мне кажется, это должно быть как-то необычно. Должно быть какое-то чудесное сияние, божественная музыка. Святая земля! — Спрашивает у гидиши: — А когда будем у Стены?

— Будем, будем, — успокаивает петербурженка, — всему своё время.

— Обещай не волноваться, — прошу я, — тебе нельзя.

— Да? — удивляется она, — а тебе можно?

— Мы уедем с тобой… допустим, в Москву, и заживём спокойно. А хочешь, в Кисловодск, там хороший, здоровый климат…

Я бормочу, а она только кивает, — она меня не слышит, вся во власти долгожданного момента.

Остановился автобус. Мы ступили на Святую землю. «Все дороги ведут в Иерусалим!» — вот они и привели. Заиграла музыка, очень кстати, «Лунная соната» — как специально. «Это мама!» — кричит мне Марина, долго вынимая телефон из сумочки.

— Кто это? Дядя?!.. Что? Нет, я в порядке, говори. Говори! Какой мотоцикл? Возле какого? Нашего? Ах!.. Тяжелое? Да, срочно, конечно, срочно!

Она держится за живот, морщится, ищет опоры, и находит ее в моей руке.

— Маму сбил мотоцикл! У нас во дворе! Тяжёлое… Надо возвращаться.

Мы на такси возвращаемся в бордерлайну, откуда пришли на эту землю.

Обратно, от границы до отеля, мы ехали вечером, почти ночью. Рядом остановился микроавтобус, из салонного мрака мужской голос: «Taxi!». Усталые, мы ввалились в салон, рухнули на сиденья рядом с водителем. Оказывается, салон пуст, мы единственные пассажиры. Мы разглядели шофёра, внешний вид которого сразу навеял ассоциации: «басмач», «душман», «разбойник»… Это был типичный бедуин, начиная от чалмы над заросшим лицом, заканчивая обувью, выглядывающей из-под длинного рубища, похожего на платье. Как можно в таком одеянии управлять автомобилем? Но бедуин чувствовал себя уверенно: ехал быстро, не сбавляя скорости на искривлениях дороги. Мы услышали от него три фразы — «From Israel?», «Comeback?», «Three dollars». В кабине полумрак, за окном темень, как будто улетели в тартарары все строения, попадавшиеся на нашем вчерашнем пути, или всё по команде погасило свет. Я огладывался, сквозь заднее и боковое стекло — та же ночь, что и впереди, только угадывались близкие горы, слабо отражающие каменными пластинами неведомо откуда струящийся свет. В итоге я понял, где спасительный источник — это берег страны Иордания, весь в огненных точках, доносил сюда на излете остатки своих электрических солнц.

Потом Марина призналась, что перетрусила, хотя поначалу, когда садилась в машину, ей казалось, что настолько устала от напряжения, он свалившейся беды, что сил уже нет ни на какие эмоции — ни на радость, ни на злость, ни на трусость. Как же она ошибалась в способностях своей души! Она вся сконцентрировалась, напружинилась, память восстала, загудела воспоминаниями — из прочитанного в газетах, книгах, из виденного по Ти-Ви, выхваченного из Интернета, все ужасы афганской и чеченской войн, заложники, насилие, беспомощную униженность и торжество злодеев. Злодейство будет оправдано: высокой целью, борьбой за справедливость, независимость, свободу от тирана. А как же! Как всегда и везде, где свят освободительный террор. Тебя убьют, а меня возьмут в заложницы, сначала в гейши, потом в товар для выкупа, выкуп пойдет на благое дело, на нужды революции, и мне предстоит испытать доселе неведомые чувства, сильнейшие, разрушительные, после чего лучше не жить, а если жить, то только для того, чтобы поведать миру ужас ада, полагающийся многим за дела земные, — но и это не конечная цель! А конечная — заставить человечество одуматься, остановиться, воспротивиться насилию!.. И так далее, глупость, я закрывал глаза, слушая этот бред, это словесное чудовище, рожденное страхом. Хотя вряд ли чувства, испытанные ею в ночном авто, управляемом лихим бедуинским разбойником, можно назвать обыкновенным, сиюминутным страхом. Наверное, это был какой-то суммарный сгусток эмоций, результирующий всю ее беспутную жизнь.

Вскоре показались более ясные, интенсивные огни, замелькавшие между холмистыми преградами неровного берега, они зажили внизу, успокаивая мир, низводя злодея до обыкновенного сына пустыни, до простого египетского таксиста, а конкретную трагедию с матерью — до конкретной заботы, с которой жить и которую переживать.

Сын пустыни без улыбки взял деньги, махнул рукой, лихо, почти на месте, со свистом шин, развернулся на площадке перед отелем, и умчался обратно в сторону границы. «Орел степной, казак лихой!»

Марина из аэропорта звонила Пан директору, страшно и грязно ругалась, обещала его убить, выцарапать глаза и т. д.

— Ты думаешь, у тебя все схвачено! Милиция-полиция, гад, я тебя!.. У меня пистолет! Да, да, я купила! Я убью тебя вместе с твоим корейцем, который стрелял в нас, который задавил маму! Сволочь! Ненавижу!..

Я некстати вспоминал Максимку. Позавчера мы разговаривали с ним. Арапчонок вдруг заторопился, провожая взглядом двух прогуливающихся по берегу бледнокожих девчонок:

— Я ухожу, до свидания.

— Ты нас покидаешь, Максимка? — Марина сделала вид, что обижается. — К девчонкам, наверное, побежал.

— Нет, — вдруг потупившись, возразил арапчонок, — милица!.. Милица мне надо.

— В милицию? — воскликнула Марина. — Откуда у вас тут милиция?

Максимка не понимал вопроса. А мы не понимали, причем тут милиция. Пока он не сложил ладони лодочкой и не закатил глаза под лоб.

— Ах, молиться тебе надо! — догадалась Марина. — Ну иди, молись, ловелас.

Максимка зашагал прочь.

— Жених! — крикнула Марина вслед и захлопала в ладоши.

Максимка обернулся и кивнул.

В самолете Марину рвало, выворачивало наизнанку. В минуты успокоения она лежала с закрытыми глазами и поглаживала живот. Иногда пальцы двигались к промежности, она с особой силой давила там и тогда постанывала.

Сахара

Навстречу его каравану, из-за холма, в желтом песчаном мареве, бугристо покачиваясь, наплывал другой караван — одногорбые верблюды, наездники в разноцветных одеждах.

Сахара. Средний, а может быть, древний век. Неизвестность и, сопутствующий ей, трепет от предстоящей встречи. Сейчас раздадутся гортанные призывы, сначала редкие, потом сольются в воинственный гул. И обнажатся мечи, и полетит первая горячая стрела.

Но — нет. Двустороннее движение. Мимо проплывают величественные скандинавы, рубленные, невозмутимые лица. Потом будет второй караван, за ним третий… Улыбчивые смуглые итальянцы, белесые веснушчатые немцы и не обращающие ни на кого внимания англичане. И так всю дорогу. Как будто там, за спиной мужчины, идет отбор на какой-нибудь ковчег, скоро отплывающий, чтобы осеменить новую, еще неведомую землю. Можно пофантазировать и предположить, что там с особой тщательностью отбирают женщин, которых будет на ковчеге большинство. Мужчина оглядывает свой караван, состоящий из полусотни русскоговорящих людей, больше половины из них — женщины, в основном молодые. Караван останавливается, чтобы через несколько минут отдыха развернуться в сторону караван-сарая, домой. Если отбор на ковчег будет «по красоте», то все его соседки по каравану попадут на челн избранных. «Лучше девушек наших нет на свете, друзья!»

Но, скорее всего, если бы такая ковчег-селекция состоялась, то отобрали бы по справедливости — каждой твари по паре (как отвратительно порой звучат невинные, даже библейские слова…)

Поводыри, арабские юноши, отпускают веревки, и верблюды — корабли пустыни — послушно останавливаются. Можно спокойно фотографироваться. Каждый юноша — фотограф, только дайте ему свою камеру.

— Эй, Али-баба, что там? — кричит женщина, спутница мужчины, поводырю по имени Рамзи.

Красивая волоокая блондинка, жеманная и игривая, всю дорогу визжит и восторгается. Такая ему досталась — просто два их верблюда в одной связке. Каждой связке — поводырь.

Его черный «корабль» и ее — почти белая «кораблица» обнюхивают друг друга.

— Они целуются! — кричит волоокая, целится на влюбленных телефоном. — Молодцы, не теряйтесь, чего зря стоять! Али-баба, — обращается она к Рамзи, — а что там? — и показывает рукой вдаль. — А там?

— Ливия! — с чистым русским выговором (наверное, наши туристы самые любопытные) отвечает Рамзи, видно не в первый раз.

— О, Саддам Хуссейн?! — восторгается неугомонная туристка.

Мужчина снисходительно смотрит на нее.

— То есть, Муаммар Каддафи! — поправляется небрежная.

— He is dead… — вполголоса говорит Рамзи, и отводит глаза. — Relax…

Возвращение.

На обратном пути блондинка напевает из шлягера:

«Али-баба, возьми меня с собой!»

Вот и караван-сарай, откуда они недавно убыли по туристскому маршруту. Поездка быстро кончается, всего-то часа три на весь маршрут. Корабли пустыни заученно подламывают ноги, опускают зады. Все спешиваются, благодарят погонщиков, каждый своего.

Волоокая, царственным жестом, подарила Рамзи динар.

— Мерси, мадам.

Мужчина протянул арапчонку две монеты.

— Мерси.

Удобная монета — динар. Две трети доллара. Существенная. Даже по рублёвым меркам. А тунисский язык — этакий суржик из арабского, французского, итальянского.

— Такая у них история, — объясняет мужчина любознательной попутчице.

Сейчас они вдвоем плавают в ночном бассейне, расположенном в центре отельного двора. Бассейн окружён столиками, за которыми пьют вино и курят — люди с караванов, недавние наездники. Один, явный европеец, с рубленой лошадиной головой, самозабвенно сосет мундштук кальянной трубки. Вода — парное молоко, звездное небо — купол сказочного шатра в огненной крошке.

— Римская империя, Карфаген, французская колония… — объясняет он дальше.

— Карфаген должен быть разрушен? — перебивает блондинка, с улыбкой поправляя ладошками дыньки в золотистом лифчике. И вдруг, взвизгнув, уходит под воду — встрепенулись караван-туристы за столиками, по-прежнему невозмутим только курильщик кальяна, покачивается над столом гигантский череп…

— Он уже разрушен.

Она не слышит (круги по воде).

«Ух!» — восторженным дельфином вывернулась, выпрыгнула из воды, опять потревожив степенных караванщиков. Череп, весь в дыму, поперхнулся и закашлялся, показал крупные зубы, сейчас заржёт как обкуренный мерин.

«А звезды здесь такие же как у нас, правда? Да погаси ты это дурацкое бра, и от звезд светло. Ой, у меня от виски резкость понизилась, большую медведицу не могу найти. А может, ее здесь и нет? КарфАген! Сколько в этом слове для сердца женского слилось!..

…О, нет, ты не Ганнибал! Ты каннибал!..»

Утром они едут в автобусе соседями по сиденью. У них разные отели, ей выходить раньше. Они должны сделать друг другу подарки на память, она так хочет. Какие? Любые пустяковые, ни в коем случае не дорогие, «чтобы муж и жена не подумали ерунды», символические, для памяти.

Остановка затянулась — водитель колдовал с мотором, гид объявил, что все могут смело погулять часик.

В сувенирных лавках, как и во всех магазинах Туниса — ливийские флаги. Флаг соседней новой, «демократической» страны (на самом деле, как говорят, флаг бывшей монархии): довлеющее черное поле; верх и низ — соответственно, красная и зеленая обечайки; ну и, конечно, небесная картинка в центре — полумесяц с пятиконечной звездой.

Этот флаг во всём — в сувенирах, на обложках тетрадок, записных книжек, на брелоках, авторучках, карандашах, майках, мячах… Как будто это не мягко отшумевший «твиттерной» революцией Тунис, а истекающая кровью Ливия.

В стороне от заправки небольшой уютный магазинчик, которому лучшее название — «Тысяча мелочей».

— О, — обрадовано, с распростертыми руками бежит к ним смуглый человек, — Россия? — Далее скороговоркой — фамилии советского и российских президентов, как пароль.

Далее продавец-тунисец, он же владелец магазина, приветливый, улыбчивый, хорошо разговаривающий по-русски (у него над прилавком висит выцветший советский вымпел — профиль Ленина, «Победителю соцсоревнования» — подарок от русского туриста), объясняет:

— А, ливийский флаг? Это просто бизнес. Здесь много беженцев, которые убежали, когда там началось. Understand? Сотни тысяч. А теперь надо возвращаться. С чем? С новыми флагами! Признаём, ура, мы свои, ненавидим Каддафи! Обод… обоб…

— Одобряем, — подсказывает женщина.

— Да, одобряем. Понятно? Чтобы не убили… Новые. Понятно? А нам — бизнес.

— У вас у самих тут недавно власть сменилась! — проявила осведомленность женщина.

— Да-да, сменилась.

— И как?

— Есть проблемы… — магазинщик немного замялся. — Преступники вышли из тюрьмов, теперь они среди нас. Будьте немножко осторожно. Немножко.

— Нам говорили, здесь низкая преступность.

— Да, немножко раньше. Сейчас больше немножко. В темноте не надо ходить. Ходите, где светло. Они среди нас.

— А полиция?

— Сейчас полиция немножко смелее. Им разрешили работать. Народ им запрещал, потому что они были за президента. Они спрятались, преступники вышли. Народ понял, что полиция должна работать. Разрешили. Работают. Но все равно… стесняются немножко. Боятся, что любой человек скажет — ты служил президенту.

— Да, кино, — пробормотала женщина, потом воскликнула, сдвинув брови: — Где ты был в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое октября?!

— Что? — не понял магазинщик.

— Да так. Везде и всегда всё одинаково.

Магазинщик согласился:

— Да!

Словоохотливый рассказчик не отпускал русскую пару, ежеминутно предлагая кофе, скороговоркой философствуя:

— У нас всё есть. Понемножку. Оливки. Финики. Нам хватит. Нефть — немножко. Хватит! Зачем много? Нет, не надо, не надо. Зато никто не прилетит…

Блондинка подарила мужчине маленький вымпелок с цветами ливийского флага — «В знак нашей победы!» Он ей — теннисную шапочку с тиснением того же флага: тоже символ и тоже победы, но не собственной, а демократии, вознесшейся над соседней с Тунисом страной.

— Демократии!.. — передразнивала она, смотрясь в примерочное зеркало. — Ну что, полегчало, страна?

Ему везет на умных женщин.

— Ты знаешь, — говорила умная женщина, имевшая, оказывается, по ее скромному выражению, неплохое экономическое образование, когда они уходили от очаровательного магазинщика, — я сейчас впервые в жизни почувствовала, прочувствовала, что значит жить в стране, где вопрос, быть миру или войне, жить или не жить, зависит не от нее, не от страны. Мир, потому что нефти — нет!.. И, ура, никто не прилетит. Это ужасно! Ведь да? Тебе понятно, understand? Это кем себя чувствовать? Нам это трудно понять. А вот здесь — понятно. Только приглядись, прислушайся, и будет понятно. Ты можешь быть семи пядей во лбу, добропорядочным, мирным, работящим, платить налог или даже дань, но… Это ровным счетом ничего не значит, если у тебя слишком жирная земля, которая хорошо родит. И ты молишь бога: пусть моя земля будет засушлива и неплодородна, пусть на ней растет верблюжья колючка и кактус!.. Карфаген должен быть!..

Последние километры, проведенные в автобусе, они по-прежнему сидели рядом, но женщина уже старательно отстранилась от него, устроившись почти спиной к окну, и разговаривала, изменив тональность — как будто только что встретилась с приятным человеком, интересным собеседником, и просто коротает с ним время в пути.

— Ты почему-то сегодня еще грустнее, чем вчера в пустыне на верблюде. Улыбнись, всё позади! — она хохотнула. — Скажи, а ты вообще по жизни кто?

— По жизни? — мужчина, скрывая иронию на секунду задумался. — Детектив.

— О, я так примерно и предполагала. Лицо у тебя такое… интеллигентно-протокольное. Ты ловишь преступников, борешься с мафией, обалдеть. Здорово! Даже если врёшь. Но это не важно. Всё равно, по таким как ты, пишут приключенческую муру и снимают фильмы. В таких влюбляются не только дуры, но и увлекаются достойные женщины, да. Говорю это как… не совсем дура. Точно, в тебе есть какая-то недосказанность, спокойствие. Бабам это нравится. Ты сердцеед. Ты насаживаешь наши сердца на шпагу своего обаяния, как куски баранины на шампур. О, если бы у нас с тобой было побольше времени, то одним кусочком коллекционной баранинки на твоём шампуре стало бы… Брр! Слава богу, что мне скоро выходить.

— Всё предыдущее — это про меня? — Мужчина приосанился. — Можно зеркальце на минутку?

— А я серьезно, между прочим. Ой, нет, скорей бы моя остановка, я прямо выскочу на ходу и напьюсь сегодня вечером, чтоб память отшибло.

Смеются.

— А расскажи-ка, мил дружок полисмен, какой-нибудь случай из практики. Чтоб конец был неожиданный. Я вообще-то детективы не люблю. Всё слишком просто, не верю, но из реальной практики другое дело, жизнь.

Видя его неохоту, придвинулась, потупила взгляд и гнусаво пропела:

— Это моя последняя просьба!

Он глубокомысленно нахмурил лоб, заговорил газетным, если не сказать казённым языком:

— Ну, хорошо. Вот, из последнего. Покушение на одну семью. Выстрел и наезд мотоциклом.

— О, выстрелили, а потом переехали? — женщина оживилась. — Так, дальше, я попытаюсь угадывать. Посмотрим, какой из меня…

— Нет. Оба случая разведены во времени.

— Трупы? Два?

— Нет, слава богу.

— Уже неинтересно. Да еще, наверное, преступника быстро нашли, угадала?

— Нет. Сначала вышли на предполагаемую фигуру. Бывший любовник жертвы, он же бывший, скажем так, правонарушитель, легализовавшийся в добропорядочного функционера…

— Мне не нравится слово «любовник», не знаю почему, — она вздохнула с невинным лицом, — не произноси его, пожалуйста. А вот что касается этих… легализованных, то их сейчас пруд пруди. У нас на дачах — каждый второй. Снаружи не подумаешь, жёны, детишки, внучата. А копни там за забором, там не только дождевой червяк. Правда?

— Совершенно верно. В ходе расследования накопали еще несколько других преступлений, совершенных им много лет назад…

— Таким образом, его легализованная жизнь, м-мм, не удалась, и он сидит! — заключила женщина торжественно. — Сколько веревочки не виться. Но ведь покушения-то совершил не он. Я права? А кто?

— А!.. — он махнул рукой. — Трудно поверить, но оба покушения совершила, действительно, трудно было поверить, обыкновенная двадцатилетняя девчонка. Если не считать ее увлечения одной молодежной субкультурой. Уверяет, что стреляла просто так, попугать пострадавшую, свою неприятельницу. А мотоциклом и вовсе наехала по ошибке, вместо неприятельницы пострадала ее мать, внешне похожая на свою дочь.

Слушательница оживилась:

— Стоп! А неприязненные отношения между женщинами — это что? Мужика не поделили?

Рассказчик помялся:

— Вроде этого.

— А других вариантов и быть не может! — удовлетворённо возвестила проницательная слушательница. — С чего баба бабу будет мотоциклетом давить, стрелять и так далее. Так, рассказывай дальше.

— Рассказываю, — детектив ухмыльнулся. — От девчонки досталось и нашему первоначальному подозреваемому.

— Стоп, угадываю дальше! Это типичный треугольник. Тот легализованный — он ушел от мотоциклистки к этой… пострадавшей? Месть униженной?

— Треугольник, конечно, и месть, но всё своеобразное. Долго объяснять.

— Ладно, не надо. Ну и что дальше? Что, и в легаша стреляла?

— В какого легаша?

— В легализованного, в смысле.

— А… Нет. Просто подожгла его машину. В которой, правда, его не было, но зато находилась семья — жена, дети, секретарь за рулём. Хулиганка об этом не знала, так получилось, тонированные стёкла. Обошлось. Взрослым удалось вытащить детей из горящего авто. Секретарь, бывший вояка, догнал хулиганку, та умудрилась пырнуть его шилом. Но он ее скрутил. Позже мужчина умер, но это напрямую не связано с ранением, хотя ослабленный организм… Короче, мне пришло в голову связать воедино все названные случаи покушений, о чем было доложено… руководству… В прессе был большой переполох, который даже привел к малочисленным, правда, пикетам городских неформалов, от рокеров до гомосексуалистов.

— Да, для папарациев главное переполох! — вздохнула женщина. А если его нет, то они сами его создадут, а потом стригут с него купоны. — А та дурочка? Ведь могла убить! Секретарь, вот. Он хоть хороший человек? Вот ты как хочешь, а я не верю, что всё это она просто так, попугать… Если бы я была в присяжных, так бы и сказала, не верю! Сатанистка какая-нибудь?

Мужчина отрицательно покачал головой.

— Скорее, что-то трагично-романтическое, но… согласен, результаты каждой из ее выходок могли быть тяжёлые. Секретарь — нормальный чел.

— Предполагаю, что она получила по заслугам. Странно, насколько мне известно, эти неформалы-романтики исповедуют всего лишь эстетический, пассивный протест против стереотипов. Социальных и культурных. В тихом омуте, да. А всё-таки я ее могу понять. Она робингудка! Кругом несправедливость, разделения по достатку, у детей неравные стартовые условия. Ведь все те, на кого она покушалась, крутые?

— Нет, в нашем детективе такой закономерности не прослеживается.

— Что значит — не прослеживается? Язык у тебя, извини, официально-канцелярский. Вчера вроде нормально разговаривал. Не надо размазывать сюжет по тарелке и отступать от законов жанра! Что ни говори, а преступность — социальна! Это аксиома.

Он кивнул.

— И всё? — спросила она, заёрзав по сиденью.

— Всё.

— Фи.

С минуту они молчали.

— Ну, её хоть посадили? Расскажи. Что она там кричала в суде, на последнем слове и так далее.

Мужчина помолчал, ответил с неохотой:

— Это уже не важно. Game over.

Женщина живо откликнулась:

— Финита ля комедия! Мне так больше нравится.

— Можно и так.

— Н-да, — нелюбительница детективов разочарованно вздохнула, — проза. Тебя хоть наградили?

— А то!

— Деньгами или просто… медаль?

— Просто медаль.

Она повторила, опять с сожалением:

— Проза. Достоевский. Никакой не детектив.

— Но в целом ведь еступление раскрыто. Конец. ам. была под следствием.  за е дочку. тик совсем не «чувствуется». драчунапо законам жанра, — вяло парировал мужчина. — Ожидаемое направление, неожиданный поворот, зигзаг…

— Ну да, конечно. Но выходит, что по законам не всегда интересно. Отсюда и появляются… всякие субкультуры. Со шпагами и шампурами.

Она рассмеялась и потрепала его за щеку. И выходя, забыла на багажной полке теннисную шапочку с флагом революционной страны.

В свой последний тунисский вечер он вышел из отеля и долго шел по знойной улице. И вот, на окраине города, на пустыре, нашел то, что искал. Непроходимая изгородь из кактуса, гигантского, безобразного, с огромными ушами, носами, шишками. Вот куст — притихший дракон, где-то притаились злые глаза, замаскировались под колючками, облепленными сором, — это чудище сейчас вздрогнет, заскрипит, и двинется на незваного гостя гибельным ползком.

Он нашёл, высмотрел в колючках спелый плод — красное яйцо, размером с куриное, всё в мелких иголках.

Протянул руку. Укололся, отдёрнул ладонь. Еще попытки, царапался, обжигался…

…Он крадет яйцо.

Кактус, вернее, уже само кактусовое яйцо, отделенное от колючего монстра, само по себе строптивое и злое, награждает вора несколькими противными, невидимыми занозами, прежде чем быть укутанным в пергамент.

А в номере, «вор», срезав мерзкую кожицу, ест добытый африканский плод, воплощение фараонов, сфинксов, пирамид, Сахары, Карфагена, Италии, Франции, солончаков, фиников и оливкового масла, запивая русской водкой. Семечки, маленькие, похожие на семена томата и, наверное, на яйца бабочки тутового шелкопряда, сплевывал на салфетку.

Таба-бис

Шер узнал меня. Сакля такая же. Тихая музыка, только не тлеет ароматная палочка и, надо полагать, эскулап стал курить прямо на рабочем месте — появился соответствующий запах, пропитавший пальмовые стебли. Странный запах, сладковатый.

Эскулап постарел, изменился взгляд, — то ли равнодушный, то ли усталый.

Я вынул из сумки подарок, два берёзовых веника, с добавлением дуба, можжевельника, липы. Говорят, Египет — родина бань? Лучшая релаксация — с веником. Шер очень рад, неожиданный презент. Да, в Каире отличные бани, один веник повесит вот здесь, в углу, это будет… как? — да, экзотично. Русским туристам понравится. Второй заберёт домой. Как у нас дела? М-мм… Расскажи лучше о себе.

— Она умерла?

На воздух, не выношу этой кислой, нездоровой атмосферы прокуренного помещения. А ведь когда-то смолил как паровоз. На берегу всё по-прежнему: там и сям вялые отдыхающие, на лежаках, под «грибками» из пальм. Такое же море, в мелководье видны черные пятна — морские ежи. И даже, вон там, что-то белеет — знакомая картинка. Это наверняка мурена с разверзнутым, опустошенным брюшком — лохматые края колышутся в мирной воде.

В последние месяцы она говорила, что от нее уплыли все большие добрые рыбы с пухлыми ласковыми губами, исчезнув вместе с наполненными светом изумрудными водорослями, а остались только тёмные гроты, остроконечные кораллы, мурены и ежи. Засыпая после укола, она шептала, что укутывается в шаль из полярного сияния и что ей хорошо. Она говорила, что благодарна египетскому знахарю, который научил ее представлять себя во врачующем образе. Как она раньше не знала, что можно «себя творить», нужно только очень захотеть и сосредоточиться. Вот только можно ли представить себя счастливой? Наверное, можно, но у нее уже не получится, нужно было раньше этому учиться. Последние недели, когда всё больше бредила, она представляла себя (говорила, что получалось) куколкой шелкопряда, которая скоро превратится в бабочку, вскроет кокон и… нарожает тысячу детишек, и только потом спокойно умрёт.

— Как Максимка?

— Умер, — просто сказал Шер, обычный врач, анатом и санитар. Он закурил, загляделся на море, в сторону Острова фараонов.

— Заболел? Или погиб?.. — мне вспомнилась Максимкины слова про скинхедов.

— Или, да. Погиб. В Каир.

— Тахрир?

Шер поднял удивлённо брови, кивнул.

Что говорить в таких случаях? Что-нибудь надо спросить. Спрашиваю:

— Он успел жениться?

— Нет, — ответил Шер, вздохнув. — Её отец против стал. Один за это, а другой — за это. Враги. Раньше были друзья, как братья.

— Жаль, хороший был парень. Веселый, шутил…

Я так и не научился говорить сочувственные слова, они мне кажутся фальшивыми. Хотя бы и от всего сердца. Но — слова.

— Да! — Шер просветлел лицом, готовый сказать что-то веселое: — А-а, говорил. Если свадьба нет. То…

— Уедет в Россию, — подсказываю я, — и найдет себе жену, бесплатно.

Шер смеётся, наконец-то:

— Ты тоже слышал?

— Как у вас здесь? — я огляделся. — Все нормально? Говорят, недавно напали на миротворцев? Акул нет? Туристов меньше не стало?

Шер улыбнулся, хмыкнул:

— Русские не боятся.

Сказал — как русский князь! Мы оба засмеялись, захлопали друг друга по плечам.

Уходя, я отдал Шеру весь привезённый шоколад, дюжину плиток разных марок.

— Хотел Максимке подарить. А теперь… Помяните. Это всё без спирта. С орехами.

Шер кивнул.

Я вышел на дорогу и зашагал уже знакомой дорогой. Из проезжающих машин кричали: «Taxi?»

Меня преследовал сладковатый запах дыма, послевкусие от посещения сакли. Вспомнил. В небольшом здешнем городке, где пришлось побывать, двигаясь автостопом из аэропорта, на одной из приморских улиц, усеянных мелкими магазинчиками, присутствовал такой же приторный дух, — я целеустремленно двигался к автобусной остановке, и сбоку ко мне пристроился и шел с минуту рядом молодой прилизанный араб, и как бы между прочим, глядя вдаль, приглушённо напевал-шипел: «Гашишш!.. Гашишш!..» — точь-в-точь как наши назойливые фарцовщики, ставшие уже историей.

Стена

Сегодня в Иерусалиме неважная погода, ветрено, но это, конечно, не из-за того, что я здесь, — я не верю в приметы: невелика птица, чтобы из-за ее прилёта портился климат святых мест.

Я не готовился, не знал, о чем буду думать, как буду себя вести.

Это состояние своеобразной наркотической легкости, невесомости, — назову его райским, хотя, вероятнее всего, в раю мне места нет.

Как там в пассивной молитве? — мол, что бы ни случилось сегодня со мной, всё Твоя воля, — и легко от безответственности…

Я здесь не по своей воле.

Но мало ли что, — раз оказался у Стены, надо что-нибудь делать — думать, говорить. Анестезия безответственности действует только где-то там… А здесь — ломка.

…Когда не знаешь, что делать, и нет времени обрести знание, делай как все, хотя бы для начала, чтобы оглядеться.

Я такой же, как все.

Смешно так стоять, руки на стену, осталось только развести ноги для типичной картины. Я прислоняю лоб к щели между камнями, куда только что вложил кокон — в соседство с белыми бумажными комочками, скруточками, похожими на шпаргалки, — и, наверное, о чем-то думаю.

Должен думать, потому что человек не может ни о чем не думать, стоя вот так, даже у простой стены, а не то что у Стены.

Насколько я понимаю в жизни, все, оказываясь в таком положении, в основном, просят. Просят и просят. За себя. За своих. За своё. Просят и просят. Особенно, когда приспичит. И думают, что чем яростней будут просить, тем больше к ним снизойдет. Мне это всегда казалось странным, если не смешным. Хотя, конечно, если человек просит за счастье, здоровье, благополучие близких, в этом ничего странного. Но мне всегда мысленно спрашивается: да кто тебе, чудаку, должен? С какой стати, о, попрошайка, клянчащий милостыню! А ведь тебя, наверное, учили, что, во-первых, нужно самому у всех попросить прощения. У всех, understand? Во-вторых, всем простить. Всем! Всем, убогая твоя голова, эгоист. Понятно? Знаешь, что такое — всем? А до этого — сделать добро: доброму или недоброму, или такому же, как ты, самовлюбленному идиоту. Кому-нибудь.

Я вжал голову в стену, отпустил руки, устроился поудобней. Вот так, кончился хенде хох, я уже не такой, как все. Моя дурная привычка (и стадо всегда обижается) — я нарушаю традиции. Впрочем, довольно хвастаться и злиться: всем стадам и стаям — прощаю. У всех табунов и отар — прошу прощения.

А вот теперь начнем, лоб в лоб.

Знаешь, Бог, ты, который сейчас… Витаешь над Стеной, или стоишь на ней, или этой самой Стеной воплощенный… Я, конечно, верю в то, что сейчас, как прилежный ученик, вызубривший правило, говорю. Но я верю в это умом, а не душой, то есть «верю», а не «верую». Достаточно ли этого? Достаточно ли для того, чтобы попросить тебя… Нет, не милости, не благополучия, не хлеба насущного. Попросить, чтобы я все получил и далее получал — по заслугам. Только по заслугам, без поправок на твою жалость, без блата. Вот и всё. Если я буду знать, что за всё мне воздастся — без милости и существенной отсрочки, тогда я и стану праведником, то есть настоящим Человеком, который родил тебя — для себя (прости мою крамолу). Чтобы обрести, если не покой, то смысл. Если я не прав, и ты знаешь, что это во мне говорит тяжкий грех — гордыня, раздави меня прямо здесь. Или дай шанс узнать больше — и раскаяться в только что сказанном, в непотребном поиске ответа на вопрос — что появилось раньше, яйцо или курица, кокон или бабочка, Бог или Человек. Но ты-то знаешь (поэтому мне не страшно, и я так дерзко развязан), что даже если я неправ, то неправ по искренности, а не по умыслу. Слушай, а так ли это важно — как я думаю по этому «статусному» вопросу. Чистосердечно заблуждаюсь, по воспитанию, по опыту жизни. И знаю… понимаю… умом, к сожалению, только умом (прости за повторы), что Ты должен быть. Мне легко это говорить, потому что я уверен, что большинство из тех, кто сейчас стоит у Стены, те тьмы народа, которые здесь уже были, и тьмы, которые будут, — они такие же несовершенные, то есть грешники, как и я, они не верят безоглядно, а просто ЗНАЮТ, что Ты должен быть. Даже если Я (человек) — твой творец, они ЗНАЮТ, что должно быть наоборот. Если было бы иначе, то эти тьмы давно бы построили третий Храм. Но они плачут и плачут. Тьма плачет и молится. Что на первый взгляд смешно: эй, подберите сопли, натаскайте камней, замесите тесто из земли, и постройте, подстройте, надстройте и настройте то, остатки чего оплакиваете. Но они плачут и плачут. Говорят (устали говорить и объяснять), что сначала нужно построить Храм в себе, а сложить камни — большого ума не нужно. Верно.

Говорят, что тебе уже вместо записок посылают СМС и электронные письма. Значит, процесс плача — бесконечен, ему не видно конца, он будет только видоизменяться, модернизироваться, но вряд ли совершенствоваться.

Но — хватит.

Болтать — не строить.

Одно в моем затяжном, высокопарно-пошлом, развязном спиче, хорошо, что я не врал, не готовил речь загодя, не заучивал, говорил, что думал и как думал, по настроению, которое есть плод жизни и сиюминутных чувств, в которые вгоняет Стена, когда оказываешься с ней лицом к лицу. Прости, если что не так, не по протоколу.

Я отталкиваюсь от Стены — и ухожу: то ли назад, то ли продолжаю движение вперед. Странное, незнакомое чувство.

Огляделся. Рядом плакал еврей, «весь в пейсах», другой, очкастый, кричал, — все молились, отрывисто кивали, потрясая кистями, в шляпах, засовывали записки в щели стены. Один, в полном иудейском одеянии, смешно подпрыгивал, стараясь закинуть мини-свиток на выступ трехметровой высоты, «выше всех, вне очереди», свиток падал, упрямец ловил его или подбирал с земли и опять подкидывал вверх, белый комочек секунду удерживался на камне и снова срывался.

Прежде чем уйти, я захотел еще раз взглянуть на мой кокон, но глаза слезились — наверное, от ветра и полетевшего невесть откуда взявшегося мусора, и частью этого мусора были и записки, выхолощенные стихией из щелей Стены. И я, неверным зрением, не нашел моей шелковой капсулы. То ли она затерялась среди других «шпаргалок», то ли выпала из щели и отнесена ветром в сторону, и теперь будет шуршать вместе с другими бумажками, ставшими мусором, ползая по каменному полу перед Стеной, пока ее не настигнет метла, и, возможно, ее потом захоронят в Гнизе на Масличной горе.

Это уже не важно; верю, что кокон сделал свое дело: запечатлен в памяти, на жестком диске, оцифрован и так далее в приемной канцелярии… А бабочка, плод созревшей куколки, покинула кокон и улетела — чтобы плодоносить в радости и умереть спокойно. Как и всё, что было до нас и ещё будет при нас, там и здесь, тогда и сейчас.

С меня слетела картонная кипа, которую я, как и все туристы, не имевшие с собой головных уборов, прежде чем подойти к Стене, взял, на подходе к святыне, в специальном лотке и надел на голову. Ермолка-времянка шлёпнулась о Стену, упала, ее поволокло со скрипом — вдоль Стены.

Теперь я был без головного убора, в нелепом состоянии, грешном, по нормам Стены и понятиям тех, кто у нее стоял сейчас плачущими часовыми.

Я думал, что меня укорят и обвинят…

И поэтому я с вызовом смотрел на всех, переводя взгляд с одного на другого.

Но никто не обращал на меня никакого внимания.

Я двинулся вслед за моим уже далеко убежавшим скрипучим ковчегом.

Человек в черной одежде поймал строптивую шапочку, задержав её ногой, поднял, близоруко прищурившись огляделся, ища хозяина пропажи, повернулся и понес к лотку, чтобы положить на место.

Я хотел его окликнуть, но почему-то сразу не смог, а потом понял, что не успел; да и здесь не кричат по мирским поводам…

«Америки»

«Здравствуй, novel-Z.

Ты думал, что и моё имя — это тоже ник, а мой аватар — это не фотография (тем более — моя), а нарисованная инопланетянка…

Все так думают. И папа так говорит (он шутник). Что я с другой планеты. Об этом якобы говорит не только необычное имя, разрез глаз и вообще вся моя „неземная красота“, но и несвойственная современной молодежи „простота“. А папин приятель недавно объявил, что я „таинственно-лунная“, и теперь называет меня то Нефертити, то Селеной, то еще какой-нибудь героиней или богиней. Но это он просто не может без комплиментов. Он утверждает, что сам солнцепоклонник. Говорит, это очень удобно: где бы ты ни был, солнце везде одинаковое — огненный диск. Всё бывает разное: воздух, вода, небо — низкое или высокое, — звездные знаки под разным углом, в зависимости от твоего географического расположения, а вот солнце везде и всегда — круглое и огненное. И всегда связано с детством и родиной. И освещает, вне зависимости от обстоятельств и от твоего расположения, и Детство, и Родину. Говорит, если затоскуешь — смотри на Солнце, не ошибешься, тебе станет легче. И для глаз очень полезно.

Я ему как-то послала это самое стихотворение („Сравнение“), которое тебе понравилось, не всё, а только вот этот отрывок:

„Глаза любимых не были б бездонны,

Когда бы мелких не было на свете.

Есть великаны — чтобы были гномы,

И взрослые — чтоб были дети.

Не просто так ведь пишутся каноны:

Нет умных мыслей, если нету вздорных,

И не была бы белою ворона,

Не будь обыкновенных, черных…“

Он впечатлительный, но честный, поэтому сказал: ты, конечно, „америки открываешь“, но божью искру этим и тренируют (всегда говорит заковыристо), поэтому давай-ка, размещай свои опусы на поэтических сайтах. И не отстал, пока я не создала литстраничку, как и ты. Кстати, спасибо за критику, возьму твои замечания к сведению. Насчет „неземной красоты“ и прочей „лунности“, я это давно перестала опровергать. Возможно, необычная, согласна, ведь я полукровка. Папа говорит, что смешение рас — это всегда красиво. А „простота“ оттого, что там, где я родилась и воспитывалась, всё по-другому, людям не до хитрости.

Если будет интересно — пиши».

«…Ну вот я и увидела тебя. Приятно, что ты открыл не только имя, но и лицо, это по-мужски. Всё-таки здорово, что прежде чем встретиться, можно с помощью Интернета посмотреть человеку в глаза, услышать. Мне, как и тебе, не нравятся все эти ники, инкогниты — без лица, без голоса, без судьбы. Даже если анонимно режут правду. Это глупость. Правды без лица не бывает. „Смелость труса“. Или „трусость смелого“. Не обижайся, это не о тебе, тем более что ты уже снял маску, хоть я этого и не просила.

Ты так много рассказал о себе, что мне стыдно, что я не сделала того же самого, но ты ведь вчера не давал мне и рта раскрыть, как будто боялся, что мне станет скучно, и я „отключусь“. А я люблю слушать. Поэтому, наверное, ещё никак не соберусь покритиковать твои новеллы, которые, по первому прочтению, мне понравились. Не как „поэтессе“, а как читателю. И, кстати, мой рассказ о себе будет как раз в твою копилку будущих сюжетов (возможно)».

«…Сейчас я учусь в Санкт-Петербурге, в Институте народов Севера, скоро оканчиваю.

А родилась в ямальской тундре (вот тебе и „другая планета“). Потом мама уехала со мной в Надым, там я ходила в детский сад, в школу, то есть выросла в северном городе, в котором практически нет места культуре коренных народов, разве что в специальных кружках и секциях, потому что аборигены живут в своих исторически обусловленных местах — в небольших посёлках. А северные города — это города пришлых людей. Очень современные, с высоким уровнем урбанизации. Люди там живут „двойной жизнью“. Если упрощённо, то зимой работают, а летом семьями выезжают на „Землю“, на югА, за границу. Пока училась в школе, я побывала во многих местах нашей страны и даже за границей. При такой жизни получилось, что мама у меня ненка, а я выросла русской. Так бывает, не удивляйся.

Мама всю взрослую жизнь работала на стройке, в городе. Мы не могли оставаться в тундре потому, что мама не захотела покоряться семейным обстоятельствам и предпочла для себя жизнь отверженной, но свободной (это она так говорила). Она была очень талантливой, в свободное время рисовала, у нее даже были выставки, а некоторые картины сейчас украшают стены учреждений города. Она сделала всё, чтобы я получила хорошее воспитание, в том числе образование. Какие только кружки я не посещала, на каких только курсах не училась!

Однажды, когда я была дома на каникулах, мама пошла в магазин. И на выходе, прямо у крыльца попала под машину, водитель был пьян. Мне позвонили, я прибежала, но застала только красное пятно на снегу и рассыпанные лимоны.

В больнице она мне сказала, что умрёт, и еще сказала, чтобы я, после того как ее не станет, передала привет одному человеку: назвала имя, отчество, фамилию. Кто он и где его искать, не сказала, потому что не знала. „Просто найди, и скажи, что ты моя дочь. И больше ничего“. Ночью она умерла».

«…У меня вчера не работал Интернет целый день. Знаешь, я вот подумала: а зачем это тебе?»

«…Я подумаю».

«…Я, признаться, забыла про ее слова, не до того было, жила как во сне. А когда вспомнила, решила, что поскольку мама ничего больше перед смертью не сказала (просто не успела всех вспомнить и всем передать привет), то я должна отнестись к ее просьбе как к последней воле. И стала искать. Хорошо, если человек зарегистрирован на каких-нибудь сайтах для общения, да еще и под своим именем, а не под ником. Еще трудность — имя и фамилия у человека, которого надо было найти, распространенные. Приходилось учитывать дополнительные сведения — возраст, места проживания, работы. Больше ведь никаких зацепок не было.

И вот однажды, в одной социальной сети я очередной раз увидела нужное имя. Из дополнительной информации — работал в наших краях, возраста примерно маминого. Стала смотреть фотографии… И чуть не потеряла сознание.

Две фотки. На одной этот мужчина с моей мамой возле чума, рядом снегоход и упряжка оленей. На другой — они с мамой в балкЕ (временное жилище строителей) за чаепитием, голова к голове, а на столе — стаканы с чаем, где плавают лимонные дольки.

Я посмотрела другие его фотографии, укрупняла лицо, как во сне, не понимая, чего еще мне нужно, что ищу. Наконец поняла. И разревелась.

Долго думала, несколько дней, не знала, как быть. Потом все же решилась. Написала ему: передала от мамы привет, слово в слово. И от себя добавила: „Кажется, благодаря Вам, мама всю жизнь прожила изгоем“. Зачем добавила, не знаю, мальчишество, наверное, ведь никто никому ничего не должен.

Мой детский мир был прост, таким его нарисовала мама: я родилась в тундре, мы жили в чумах, папа погиб на рыбалке, утонул, его не нашли, поэтому мы не могли посетить его могилу. Потом мама поругалась с родственниками и уехала в город. Как-то к нам приезжала моя бабушка, которую я видела первый раз в жизни, привезла много интересных подарков, игрушек и необычной, тундровой одежды. На второй день они с мамой разругались, говорили вперемежку на ненецком и на русском, и я поняла, что причиной маминого разлада с родственниками стал один русский человек, с которым мама „спуталась“. Бабушка уехала навсегда, а я маму ни о чем не спрашивала, потому что никогда не связывала историю разлада с собой, да и вообще, какое право имеет ребенок судить мать. Любопытство вообще порок, я считаю.

Тот человек откликнулся, написал, просил о встрече. Я не отвечала, потом убрала все свои контактные данные, а затем и вовсе покинула ту социальную сеть. Что творилось в душе, не передать. Больше всего там было — обида на маму: почему она меня обманывала? И в то же время, понимала, что не судья ей. Да и вообще — никому не судья. Бродила по берегам Невы, опять как во сне, как после маминой смерти. Я уже привыкла, что у меня никого нет. Есть родственники в тундре, но мама порвала с ними, мы не знались, и я уже не намерена что-то менять. Я — одна, и в этом нет ничего сверхъестественного. Я — северянка, я — сильная. Когда-нибудь я создам семью, и нас будет много — я, муж и много детей. И мы будем счастливы.

Тот человек еще несколько раз проявлял себя в других сетях, где была я (ведь я везде под реальным именем). Писал короткие письма, то есть просто просил о встрече или хотя бы телефон. Но я его отключала, „банила“, демонстрировала нежелание контактировать, а однажды даже ответила грубо: „Нельзя быть назойливым!“»

«…Спасибо, но завтра у меня вечер занят, мы с папой и его другом идем на футбол. Этот человек и нас сделал фанатами».

«…Потом как в детективном фильме. В другой соцсети со мной познакомился один очень интересный человек — начитанный, умный, с юмором, в такого невозможно не влюбиться (я говорю вообще — о человеческой любви), попросил о встрече. Мне тогда показалась, что от какого человека не может исходить никакая опасность. Я согласилась, тем более, это ни к чему не обязывало. Он писал, что является начинающим поэтом, и поэтому просил назначить ему встречу на Чёрной речке, в парке, у стелы, означающей предположительное место дуэли великого поэта. Писал, чтобы я его не боялась. А я и не боюсь, не в лесу же встреча назначена, да и его речь не внушала никаких опасений.

Я пришла, села на скамейку. Ко мне подошел пожилой человек, седой и кудрявый, похожий (это было смешно) на пожилого Пушкина. В одной руке палочка, в другой цветы. Протянул мне букет, представился:

„Ёся. Вы простите старого дурака?“

„За что?“ — всё это (точнее, его возраст), конечно, были для меня неожиданностью. Но я делала вид, что это не имеет никакого значения.

„К сожалению, — сказал он, — я так и остался начинающим поэтом, но это, поверьте, не главное. Я иногда помогаю людям, хоть и эгоист страшный. Они, люди, пользуются моими талантами, вот и сейчас, то же самое. А я не против. Зачем-то ведь таланты даются человеку. — Он указал ладонью на стелу. — Не для себя ведь, правильно?“

„Правильно. Конечно, не главное, — согласилась я, не понимая, что должна что-то говорить, поддерживать разговор, и задала совершенно дурацкий вопрос: — А что главное?“

И он ответил быстро, как будто готовился:

„Главное то, что в жизни случаются чудеса. Я волшебник, вам повезло!“

Что бы ты подумал, если бы тебе сказали такое? Шутник? Правильно. Я тоже умею шутить, и говорю ему: „Докажите!“

Он говорит: „Хорошо, только мне нужно переодеться в волшебные одежды. У меня с собой только волшебная палочка, этого мало“.

Я говорю: „Хорошо, переодевайтесь, мне отвернуться?“

Он: „Нет, просто проводите меня взглядом, как можно дольше. То есть посматривайте за мной, не ровен час могу упасть, нога…“

Он пошел, прихрамывая, опираясь на палочку, в сторону жэ-дэ станции, которая рядом с парком, и я, развернувшись на скамейке, долго провожала его взглядом. Он оборачивался и махал мне рукой, я махала в ответ, удивляясь — какой странный человек. Он скрылся из вида, и я подумала: чудак, обманул, просто пошутил. Зачем? Так глупо. А когда опять повернулась к стеле, то увидела прямо перед собой другого мужчину, только помоложе, и он тоже протягивал мне букет цветов. Какой-то не очень смешной сценарий розыгрыша, наверное. Вдруг всё это сейчас снимают на скрытую камеру, чтобы потом показать по телевизору как хохму. Сейчас уйдёт этот, и появится человек еще более молодой, парень, а за ним и вовсе ребенок, и все с цветами. А в чём прикол?

Но человек, застывший передо мной, был серьезен и бледен, он волновался. И тут я немножко испугалась, подумала, что стала жертвой сценария аферистов. Сейчас случится что-то неприятное. Встала.

А человек, наоборот, присел на корточки, мне показалось, что хотел стать на коленки, но не решался. Он смотрел на меня внизу вверх, очень виновато, он был в тревоге, глубоко дышал. Он сказал:

„Прости меня, если можешь!.. Я не знал, что ты есть“.

И потом добавил главное — от чего я едва не упала в обморок…

Нет, я его не узнавала! Тот, с фотографий, рядом с мамой, был молодой, с ироничными смелыми глазами, а этот какой-то неуверенный, бледный, щека дергается в нервном тике».

«…Нет, лучше смотреть по телевизору. Дядя Ё (это я его так зову) потащил нас поближе к фанатскому сектору, там были свободные места, и обзор получше. Потом наши фанаты стали бузить, те тоже, пошли друг на дружку, стали „соприкасаться“. К нам подскочила какая-то дама, попросила на минутку у д. Ё. его клюшку. Он такой вежливый: „Ну, если на минутку, то возьмите. Простите, а вы за кого болеете?“ — Она: „Да за наших, за наших!“

Он клюшку отдал, а та фанатка давай ею кого-то колотить. Мамочки! Подбежала полиция. Он нам кричит: „А вот теперь сматываемся!“

Палку жалко — бамбуковая, из-за границы привёз. А ему хоть бы что, говорит, что футбол без „закулисы“ не футбол. Слово-то нашел какое!»

«…Я уходила, а самозванец преследовал меня, не отставал, шел, то чуть ли не наступая на мои пятки, то рядом. И всё молча, только иногда тер щеки и глаза, кажется, боролся с тиком.

Со стороны, наверное, обычная картина. Я с цветами, и он с цветами. Можно было подумать, что два человека торопятся на какое-нибудь торжество. Я его уже не боялась, как в первые минуты, так как осознала, что произошло. Но я не могла остановиться и просто поговорить. Какое-то отчаяние было. Меня душили детские чувства, до сих пор не могу их описать. Обида, каприз, жестокость. Как-то всё вместе. Мы долго шли — по тротуарам, переходили автодороги на светофорах. Я лавировала в людских потоках, а он постоянно, как близорукий без очков, на кого-то натыкался, извинялся, и опять нагонял меня.

Да, я шла быстро, иногда почти бежала. Но я не убегала! Я знала, что он рядом, и не хотела, чтобы он отстал! Даже замедляла ход, когда теряла его и не видела боковым зрением.

В конце концов я завернула в супермаркет, подошла к большому зеркалу. До сих пор не понимаю, зачем подошла. Наверное, чтобы что-то делать. Когда человек в шоке, он не знает, что делать, и он делает вид, что всё нормально — и ходит туда-сюда, переставляет предметы, смотрит на часы, закуривает, причесывается. Вот и я — подошла к зеркалу, стала поправлять прическу. И он тоже подошел, и встал рядом, как солдат. И зеркало оказалось — кстати.

Мы стояли плечом к плечу и смотрели на наши отражения. Оба с цветами. Глаза туда-сюда. Молчали. Не могли говорить. И похожи, и непохожи.

Поставь рядом любого отца с его ребенком — и будет такой же эффект: похожи — и непохожи.

Есть сходство, говорю, да, но ведь этого мало.

Да, соглашается, мало! Но ты ведь наверняка видела фотографии.

Мужчина очень точно описывал мою маму, даже ее привычки и как она говорила. Я не верила, не имела права безоглядно верить, мало ли кто ее знал. Мало ли кто на кого похож!

Я уходила домой, в общежитие, он шёл рядом, спускался со мной на эскалаторе, ехал со мной в вагоне метро, опять шёл рядом, и говорил-говорил. О том, что мама все умела для тундровой жизни, хоть и воспитывалась, как и все ненецкие дети, в интернате. Запрягать оленей, метко стрелять. И так далее, я всё не запомнила.

Наконец я заплакала, шла и плакала, просто ревела, размазывала слезы по щекам, как ребенок. А как я еще могла плакать рядом с ним? То, чего не было в детстве, чего не хватало. Мама не разрешала плакать, учила быть сильной. Я задавала ему обычные в таких случаях детские вопросы, почему он не приходил раньше? Зачем мама меня обманывала? И так далее.

Мне было обидно. С одной стороны — вот оно, счастье, а с другой — я вот такая с претензиями, всё мне не так. Я испугалась, что он подумает: фу, какая нехорошая, капризная. Однако ничего не могла с собой поделать, потому что считаю, в сказке все должно быть по-настоящему: не только сами события, но и все чувства, хоть это и жестоко сейчас по отношению к тому, который пришел подарить мне эту сказку.

Но ведь и он сам пришел за сказкой!

Он подтвердил, сказав, что я для него — чудесный подарок, что так не бывает, а вот с ним случилось.

Но он не прав. В жизни бывает всё. Если кто-то тебе говорит, что вот придумал совершенно невероятную историю — не верь, всё в мире уже было, всё, даже самое на первый взгляд невероятное, повторяется в миллионный раз. Я это теперь точно знаю. Все сюжеты — были!

Он сказал, что даже готов пройти тест на отцовство. Но я испугалась, и сказала, нет, не нужно. Давайте просто будем сначала друзьями, а потом время покажет.

После того как я это сказала, возникла пауза. И тишина.

А потом мы оба рассмеялись. Он понял, что я боюсь, вдруг тест окажется не в пользу нашего родства. И я поняла, что он это понял».

«…В Мариинку? Можно и в Мариинку. Но я бы предпочла на лицедеев в „Лицедеи“ (каламбур). Хочется посмеяться. Нас туда дядя Ёся водил. А после спектакля потащил в арт-ресторан „Лейкин клуб“, который при театре. Там его приняли за артиста, „ветерана жанра“ (это он так представился). Ой, что он там вытворял! Хвастался, что все нынешние лицедеи его ученики. А потом в зал вошли настоящие артисты… Потом расскажу как-нибудь, это тебе для другого рассказа, весёлого».

«…У нас с мамой в Надыме, на подоконнике, рос лимон, мама его очень любила, это экзотично для Севера.

А у папы в новой квартире (вскоре после нашей встречи он переехал в Питер, чтобы быть ко мне ближе) растет кактус, он привез его с собой. Не такой, что продают в цветочном магазине, красивый и аккуратный, то есть не декоративный, а простой, как „небритый лопух“. Папа говорит, что он дикий, из Африки, сорняк. Папа любит всё экстраординарное, причем, как он подчеркивает, не искусственное, а дикое. Я тоже, по его словам, дикарка (он делает вид, что шутит, но я понимаю, что он это серьезно). И мама была дикаркой. Он так не говорит, но это было бы глупо отрицать. Но дикость, он говорит, это достоинство, особого рода».

«…Я у него спрашивала: почему ты не написал мне всё сразу, обстоятельно, в первом же письме — о себе, о маме? Знаешь, что он сказал? „Всё написанное, так или иначе, — фальшиво“. И ещё что-то про писчий спазм. Иногда его не поймёшь — шутит или серьёзно. Но если переспросишь, то уж точно ничего серьёзного не скажет».

«…На рабочем столе у папы — любимые фотографии. Одна, конечно, с моей мамой (он говорит: „с нашей мамой“). Другая на берегу Красного моря: там такое высокое место, откуда видна вода, старинная крепость с флагом, а на другой стороне залива — берег страны Иордания. Это фон. А на фоне этого мой папа с парой молодых смуглых людей (мужчина и женщина) — это французы. А еще фотография, где он на верблюде. Папа обещает, что мы с ним побываем во многих разных местах на земле.

Кстати, сейчас я живу на земле. Это северяне так разговаривают: „Куда поехал?“ — „На землю“. „Откуда приехал?“ — „С земли“. Выходит, там, где родился и живешь — это Родина. А всё остальное — это „Земля“».

«…Я вот досочинила то стихотворение:

„Во тьме незрячи, чтоб при свете видеть,

Смотря в тебя — смотрю себя.

И разве можно что-то ненавидеть,

Ничто при этом не любя?!“

Но Иосифу показывать не буду, — скажет: … „америки“…»

Content

Леонид Нетребо
КОКОН ДЛЯ СТЕНЫ ПЛАЧА
Короткий роман

Синай

Иосиф

Марина-Морок

Максимка

Сергей

Взятие Бастилии

Футбол

Коконы и мумии

Самоубийца

Гертруда

Пан директор

Массаж

Полярное сияние

Акула

Happy new year

Borderline

Сахара

Таба-бис

Стена

«Америки»