Алексеев Сергей Трофимович

Дива

1

Поздним вечером Зарубин смотрел в дождливое окно и мечтал выбраться на природу — просто так, без всякого дела, даже без ружья, хотя бы ночь переночевать у костра. А для этого надо было придумать неотразимую для руководства причину срочной командировки. Как назло, тревожных сигналов с мест не поступало, если не считать, что всю страну заливали дожди и почти не оставалось надежд даже хотя бы на несколько дней бабьего лета. А перед грядущей зимой так хотелось ещё тепла, раздолья, яркого солнечного света, и это всё при осенней спелости природы, когда яблоки трескаются от внутреннего напряжения, а груши изливаются нектаром. Но в это время года контора переходила почти на казарменное положение: даже чтобы съездить в выходные на дачу к друзьям, требовалось высшее соизволение. Ко всему прочему генеральный директор в разгар осеннего сезона охоты выпустил директиву — резко сократить на это время количество командировок сотрудников. Всем было понятно, зачем они придумывают неотложные дела, старательно рвутся в регионы и даже разыгрывают целые театральные миниатюры, сговорившись с начальниками охотуправлений.

Два раза в месяц Зарубин заступал на оперативное дежурство, придуманное руководством вкупе со всеобщей милитаризацией Госохотконтроля. То есть сидел на своём же рабочем месте, по приказу непременно в форменной одежде и с телефоном, который связывал напрямую с министром, а на столе лежала папочка ему для доклада, обычно пустая. Впрочем, трубку тоже ни разу не приходилось снимать с аппарата, и это всё означало, что дежурство проходит успешно, все вопросы решаются в оперативном порядке. За прошедшие два года было зафиксировано всего десятка три сообщений, в основном о браконьерстве либо о превышении служебных полномочий работниками охотуправлений, отстреле особо опасных хищников-людоедов и ЧП из-за неосторожного обращения с оружием. Но случались и события, что называется, из ряда вон и подлежащие докладу наверх. В одном сообщалось, что в Якутии обнаружили настоящего реликтового ихтиозавра, попавшего в сети. Рыбаки опасались выпутывать такую добычу из-за колючей чешуи, хотели вытащить вместе с сетью, однако на помощь из озёрных глубин поднялся другой ихтиозавр — то ли самка, то ли мать. В одну минуту пленник был освобождён, а рыбакам остались чешуя, рваная сеть и множество снимков, сделанных на телефоны. Правда, когда их начали изучать специалисты Госохотконтроля, сразу обратили внимание, что это не озеро, а большая река, скорее всего Обь в нижнем течении. Сам же ихтиозавр на отдельных снимках очень уж напоминает крупную рыбу, ну а присланная колючая чешуя, величиной с пол-ладони, несомненно, осетровая. Во втором сообщении томский начальник управления докладывал о поимке дикого лигра, то есть помесь льва и тигра, что в природе бывает в редчайших случаях. Будто бы эти хищники бежали из разных зоопарков, когда-то случайно забрели в лесостепные районы, некоторое время жили каждый сам по себе, а потом встретились. И от долгих скитаний и одиночества страстно полюбили друг друга — так объяснялась причина столь необычного естественного скрещивания, вследствие чего львица благополучно зачала, разродилась двумя полосатыми лигрятами, и одного из них якобы случайно поймал местный фермер из Дубровки. Эти животные не знали страха перед человеком и всем звериным миром, но отличались миролюбием и более походили на огромных кошек. К сообщениям прикладывались фото и видеосъёмка, прошедшие экспертизу учёных из Госохотконтроля.

Как выяснилось, оба сообщения дошли до адресата, а впоследствии выяснилось, что всё это удачные шутки дежурных. Генеральный директор Фефелов, будучи руководителем новым, не проверил информацию, попался на прикол и доложил министру. Говорят, тот обрадовался, что в мире есть ещё что-то непознанное, неизвестное, таинственное, и расстроился, когда узнал про розыгрыш. Правда, шутники накаркали, и менее чем через год в новосибирском зоопарке первый лигр родился! Но там встреча львицы и тигра произошла по недосмотру обслуживающего персонала, который оправдывался тем, что любовь хищников возникла также от тоски и одиночества. Мол, когда эти чувства переполняют душу, то даже люди способны творить чудеса и раздвигать толстые прутья клеток.

Безобидные в общем-то шутки тоскующих на дежурстве сотрудников и легли в основу чиновничьей забавы. По предложению шефа для оперативных дежурных сделали ещё одну папку, куда записывали самые остроумные фантазии, основанные на охотничьих байках. Это чтобы от безделья не маялись на дежурстве, а творчески напрягали мозги. И учредили приз — лицензию на отстрел мамонта.

Зарубин сначала в подобных развлекаловках участия не принимал, считая их признаком деградации: взрослые люди, госчиновники, доктора и кандидаты, занимались студенческими капустниками. Но когда сам первым в конторе получил приз за самую невероятную байку, втянулся, вдохновился и держал уши топориком. А призовая история приключилась в Костромской, по другим сведениям, в Новгородской области, однако после публикации заявку сделали ещё несколько областей, в том числе и Вологодская. Сердобольные деревенские старушки, спасая кабанов в голодную снежную зиму, так прикормили зверьё, что теперь на территории сельского поселения, в границах, где охота запрещена, живут сто шестнадцать секачей и свиней, не считая сеголетков, — сами учёт вели, всем животным клички дали. В этой зоне покоя, в подполах заброшенных домов, в сараях и пустующих зерносушилках зимуют до девяти крупных медведей, десятка полтора пестунов и добрая сотня барсуков. Отрыли себе берлоги, норы и спят! С каждым годом поголовье растёт, звери приводят в деревню зимовать своих сородичей, а то и просто попавших в беду — так, за кабаном приковылял волк с капканом на лапе. Одна сердобольная бабулька пружины сжала с помощью ухвата, дуги развела, а зверь вынул лапу, спасительницу свою укусил до крови и удрал. Старушка два дня кровь унимала, на третий её ток остановился, и вместе с ним отпали все нажитые болезни. А у пенсионерки их был целый букет — от радикулита и до болезни Альцгеймера; даже зубы начали расти! Решили, что это не волк её покусал — оборотень, какой-нибудь целитель-волшебник из телевизора.

Местный охотовед с ног сбился в поисках дичи, решил, у зверей началась повальная миграция и запросил дополнительное финансирование на проведение специальных исследований, чем, собственно, и должен был заниматься Госохотконтроль. Бабушки тем временем уже до губернатора дошли, просят овса, гороха на посевы, пару грузовиков кукурузы, вакцины, чтоб сделать прививки, — картошку-то они садят сами целыми гектарами. И ещё несколько бочек испорченной селёдки, которая хорошо восстанавливает флору кишечников оголодавшему зверью. Покупать всё на свои — пенсий уже не хватает.

Эту невероятную, без особых преувеличений историю Зарубин изложил в служебной записке и неожиданно по-залучил лицензию на мамонта, оформленную в золотую рамку и за подписью министра. Оказалось, он возглавляет нелегальное жюри приколов, а секретари перепутали папки. В результате бабушки продолжают кормить зверьё, писать жалобы, ждать помощи и теперь ещё отбиваться от охотоведов, которые норовят выгнать зверьё обратно в лес и составляют протоколы, налагая штрафы за незаконное использование объектов охоты, одомашнивание диких зверей или вовсе за браконьерство.

С той поры Зарубиным овладело тайное и страстное занятие — записывать охотничьи рассказы. А в Госохотконтроль они стекались со всей страны, правдивые, нелепые и загадочные — все в одну кучу. Каждая командировка приносила сюрприз и последующий успех. Как госслужащему Зарубину не полагалось публиковать служебные материалы в открытой прессе, сдерживала корпоративная этика, и он придумал себе псевдоним — Баешник. Так на Вологодчине, где он вырос, называли рассказчиков или сказочников, сочиняющих бухтины, — небывалые истории, сказки и анекдоты. Первую байку про старушек и кабанов он напечатал в охотничьем журнале и имел неожиданный успех. Пытливые читатели нашли несколько таких деревень, куда в голодную пору сбегается зверьё и просит помощи у человека. Вторая публикация про пингвинов его успех только закрепила и вызвала новую волну читательского интереса. Но в то же время начался и шквал внутренних проверок в Госохотконтроле: откуда произошла утечка служебной информации.

И Зарубин с тех пор почуял себя чужим среди своих.

Третья публикация о поимке живой чупакабры и вовсе покорила читающую охотничью публику, особенно домохозяек. Начали слать денежные переводы, чтоб закупать для неё свежую кровь либо живых овец: гуманистические воззрения современников не поддавались никакому логическому осмыслению. И когда Зарубин обработал и опубликовал байку про лигра, точнее про любовь львицы и тигра, понял, что почти созрел для более крупной литературной формы. И вообще захотелось в жизни чего-то значительного, вдруг остро и неотвязно почувствовалась тоска от одиночества, которой ранее у себя не замечал, а даже гордился редкостным даром — ни разу не жениться и дожить холостяком до сорока. Охота собирать мелкие байки улетучилась, претила некая вторичность: какой темы ни коснёшься, непременно всплывёт старая притча, анекдот либо чей-нибудь сказ. Самому же придумать захватывающую историю не хватает опыта, и оставалось лишь мечтать об оригинальной и большой литературе, теребя страницы чужих книг, в том числе Сабанеева.

Правда, втайне от сослуживцев и шефа он уже начал описывать внутреннюю жизнь чиновничьего аппарата Госохотконтроля, но почему-то получалась откровенная сатира, наполненная ещё и саркастическим ядом. Зарубин понимал, что смеётся и издевается над самим собой, и всё-таки обнародовать свои сочинения никогда бы не решился, ибо это грозило немедленным разоблачением и увольнением. Не сказать, чтобы он зубами держался за своё место, однако оказаться на улице был не готов: статус работника министерского подразделения открывал большие возможности получать информацию, хорошую зарплату и возможность охоты в любом уголке страны, что ценил Зарубин более всего.

Он пребывал в состоянии тоскливой мечтательности, возможно, потому и показалось, будто генеральный директор не в двери вошёл — с небес спустился. Фефелов редко заходил в кабинеты подчинённых, любил вызывать к себе, причём даже не сам — через секретаршу, но оправдывал это служебным, ненавистным для него этикетом, подчёркивая свой либерализм. Тут же явился собственной персоной, что случалось, когда требовалась неофициальная научно обоснованная консультация либо решение головоломной задачи. Например, избавиться от навешанной министерством обязанности контролировать поголовье пингвинов. Сами пингвины в Антарктиде существовали, их колонии жили в российской зоне ответственности, однако за численность и развитие этого вида фауны спросить было не с кого. Госохотконтроль был структурой новообразованной, и сразу же по «чердачному» типу, то есть высокопоставленной министерской свалкой, куда сносят всё, что из-за государственных интересов выбросить невозможно.

Однако от всего этого была и польза: Зарубина командировали на Южный полюс! И он два месяца там отдыхал на станции, став в доску своим парнем в стаде пингвинов. Одна самка ему даже яйцо снесла и потом назойливо заставляла высиживать птенца, спрятав его в складках живота. Пришлось на морозе задирать одежду и показывать ей, что складок таких у него нету: Зарубин от природы был сухощавым и жилистым, и удивительно, пингвиниха это поняла. Яйцо пришлось спрятать в самое тёплое место — под мышку. А она начала приносить ему рыбу и требовать, чтоб ел сырую — откармливала. Через месяц у Зарубина под мышкой вылупился пингвинёнок.

Про это он и опубликовал байку, которая сделала известным псевдоним Баешник, но сильно не понравилась руководству. Уличить в разглашении служебных секретов его не смогли, но подобных командировок лишили напрочь. Кто-то ехал в Африку — перенимать опыт контроля за охотничьими ресурсами, кто-то в Южную Америку — изучать организацию коммерческих охотничьих хозяйств, а Зарубин теперь сидел в Москве или раз в год наведывался, к примеру, в Тамбовскую область выяснять причины падения поголовья зайца-русака. Или вздрючить руководство охотуправления, где начали подпольную торговлю лицензиями на отстрел животных. Кроме общих надзорных задач Госохотконтроль выполнял функции тайной службы министра, поэтому его сотрудников, и особенно Фефелова, в регионах опасались, откровенно не любили, но вынуждены были подобострастно принимать на самом высоком уровне, изображая крайнюю степень гостеприимства.

В общем, такой внезапный визит шефа сулил нечто новое! Тем паче в руках начальника была угловатая картонная коробка, грубо замотанная скотчем и напоминающая мину террориста-смертника. Мечтательный вид Та рубина и его гражданский костюм шеф сразу заметил, но с учёными либеральничал и не наказывал за нарушение формы одежды. Существовала байка, будто его самого отняли от любимого занятия и посадили в кресло руководителя федерального уровня, то есть якобы совершили насилие над свободолюбивой романтической личностью, вытащив из грязи в князи.

— Ко мне обратился вологодский губернатор, — как- то рассеянно сообщил Фефелов. — У него там не совсем обычная проблема. В охотугодьях на реке Пижме завёлся йети. Просит с ним разобраться. Посоветуй, что можем сделать.

И ткнул пальцем в карту на стене. Зарубин ощутил приятный ветерок назревающей командировки, тем более в свою родную область. Однако виду не показал: шеф не любил, когда перед ним излишне рьяно копытят землю.

— Мысль не новая, — определил он. — На приз не потянет.

Фефелов выругался, что делал редко:

— Натуральный йети, мать его... йети... Снежный человек! Без шуток.

Генеральный относился к своим сотрудникам с иронией и одновременно подчёркнутой уважительностью, поскольку добрая четверть его подчинённых были кандидатами и докторами, имели десятки научных работ, а у шефа — заочный биофак университета и много лет госслужбы начальником областного охотуправления. Однако никакой ущербности от этого он не испытывал, напротив, все понимали: пожелай он остепениться, сделает это влёгкую. Причём диссертацию напишут и принесут сами подчинённые, но он — что их подкупало в начальнике — упорно этого не хотел. По крайней мере за два года совместной работы намерений не высказывал.

— Снежные барсы — это по нашей части, — сразу попытался отбояриться Зарубин. — Но с человеками мы не работаем.

— И не придётся, — заверил генеральный. — Ну, если только с одичавшими особями...

— С одичавшими пусть разбирается клиническая медицина.

— Ладно, назовём это чудище лешим, — нашёлся Фефелов. — Игорь Сергеевич, как ты думаешь, наша контора имеет к ним отношение? Если это не фольклорный образ, а некое дикое существо? Живущее в лесу?

Зарубин понял: генеральный ищет вескую причину, дабы отфутболить губернатора и проблему со снежным человеком в какое-нибудь ведомство. А позволять это ему ни в коем случае нельзя: сорвётся назревающая командировка!

— К лешим отношение имеет церковь, — поразмыслив, сказал он. — Вот и пошли туда вологодского губернатора.

— Погоди, а почему церковь?

— Потому что леший относится к отряду нечистой силы. И наверное, к подклассу духов. Пусть изгоняют дьявольское отродье. У них там есть тысячелетний опыт, все средства и силы.

Генеральный шутки понимал, но рассмеялся озабоченно.

— Да, это было бы по адресу!.. Тогда мы чем заниматься будем? Как блюсти охотничьи угодья? С кадилом в руках?

— Я уже два года спрашиваю себя об этом, — угрюмо пробурчал Зарубин. — Чем мы занимаемся?

Фефелов отряхнулся от либерального и шутливого вида.

- Ну, занимаемся мы государственным контролем, делом очень важным. И отделаться от губернатора нам не удастся. Его самого йети чуть из засидки не вытряхнул. Лабаз своротил. А местного охотоведа на следующий день о землю шмякнул, чуть не убил...

Зарубин попытался растащить запутанную ситуацию на детали.

— Почему йети напал на губернатора и охотоведа? Другие случаи агрессии есть? С простыми охотниками?

— В том-то и дело — нет!

— То есть это дикое существо отлично разбирается а социальной структуре нашего общества? Так?

— Выходит, так, — согласился обезоруженный шеф. — К тому же губернатор, между нами, человек очень скользкий. Лично у меня вызывает антипатии. Возомнил себя великим охотником! За три года больше сорока медведей отстрелял. По всей области ездит и бьёт — прикормленных, привязанных, можно сказать... Но на Пижме у него чуть ли не личная база. И охотовед там —- этот самый Костыль...

Фефелов оборвался на полуслове — схватил себя за язык, наболтал много лишнего, что не положено знать подчинённым. С ним это и раньше случалось, просто бывший начальник областного охотуправления ещё не привык к коварству столичного чиновничества, когда всякое неосторожное слово могут использовать против тебя.

— Да понятно, какие они охотники, — потрафил откровенности Зарубин. — Ни одного трудового зверя...

Шеф пониманием был удовлетворён — наклёвывалась командировка!

— Но ты не отбояривайся, — предупредил он. — Давай подумаем, что можно сделать в данном случае.

Зарубин отметил свой собственный талант лавировать, правильно вести диалог с начальством, похвалил себя и собрался с мыслями, чтобы и продолжить разговор вплоть до точки невозврата, когда будет приказ о командировке.

— Отослать губернатора к криптозоологам, — посоветовал он. — Пусть неведомыми науке существами занимается неведомая наука.

— Да губернатор уже был у каких-то шарлатанов. Там гарантировали живьём отловить, и бесплатно, чтоб только в угодья пустили, и место указали, где появляется. Обещали прислать бригаду пятнадцать человек, лучших специалистов.

— В чём же дело?

Генеральный что-то недоговаривал.

— Такую банду к себе в область пускать боится. Потом не отстанут. Они сразу земли попросили, сорок гектаров, чтобы поселить свою общину, строевой лес и льготные кредиты... В общем, губернатор обратился ко мне с личной просьбой. Я бы сам съездил. Бывал там на охоте пару раз. Помнишь, как-то рассказывал? Но сейчас даже на сутки не вырваться.

Зарубин все помнил, намёк понял и уже начал испытывать волну предстоящего счастья.

— Если мы станем заниматься йети, над нами будет ржать вся пресса, — однако же заключил он. — Как с охраной пингвинов. Вот уж поиздеваются!

— Ты за репутацию не волнуйся. Обеспечим максимум секретности, губернатор и Костыль предупреждены. Поедешь будто бы на охоту, как простой московский гражданин. Да и неплохо попроведать свою малую родину. Без трофея от Костыля не уедешь. Скажу, чтобы выставил зверя из заначки. Но проблему надо снять.

— А лицензию на снежного человека дадут? — язвительно ухмыльнулся Зарубин.

— Увидишь — бей без лицензии! Живым можно не брать. Если что, вали всё на меня.

На столичной госслужбе шеф никогда не был настолько смелым и решительным, ибо ещё не обтесался в чиновничьей среде, не обкатался в высших тусовках и всё время осторожничал, как всякий охотник, крадущийся к зверю: Фефелову пророчили кресло начальника депар- гпмента в министерстве.

— А что такое случилось, шеф? — прямо спросил Зарубин.

И тут генеральный выдал секрет государственной важности, ибо огляделся и заговорил полушёпотом:

— Понимаешь, там... — И указал пальцем в потолок. — Обещали медвежью охоту одному европейскому королю. И принцессе... Близко от Москвы и непротокольную, понимаешь? Это его какие-то семейные дела, но даже королева не должна знать, что муж с дочкой стреляли зверей. Вологодский губернатор взял организацию на себя, министр лично обязал меня обеспечить безопасность охоты. А тут леший впутался!

— Леший и король — это любопытно, — заключил Зарубин.

Однако Фефелов иронии не услышал.

— Будет любопытно, если сорвём охоту, — проворчал он. — Сам король, говорят, вполне адекватный. Но дочка у него — капитан подразделения специальных сил. Своенравная особа и, между прочим, неотразимая красавица. Это ей захотелось русских медведей пострелять, руки чешутся. Папашка договорился...

— А принцесса и леший — это уже тянет на приз!

— И приз нам будет... Ты живых принцесс когда-нибудь видел?

— Не приходилось, но вариант интересный, если учесть моё холостое состояние. Буду зятем королю...

— Успокойся, — с ухмылкой осадил шеф. — Она на вид и в самом деле ничего, однако натуральная волчица. Даже вроде глаза с желтизной. Говорят, стерва редкостная. Видел её в Испании на выставке трофеев, была в охотничьем костюме из волчьих шкур. Выглядела эффектно...

Зарубин спросил нехотя и ворчливо, но втайне торжествовал.

— Когда выезжать? Выходные на носу...

— Желательно завтра утром, — как-то невзрачно произнёс шеф, нагоняя страха, что командировка для Зарубина может и не состояться. — У тебя что, семейные планы на выходные? Свидание с женщиной? Ты скажи...

— Какие у холостяка планы? — ухмыльнулся он, пытаясь вернуть позиции. — Нет, я готов ехать. Как всегда, раскрываться не буду, поезжу, послушаю народ...

— Перед охотоведом не объявляйся сразу, — посоветовал шеф. — И будь с ним поосторожнее. Он тоже ещё тот волчара, всё под себя гребёт... Поезди по округе, прикинься любознательным охотником. Ты же любишь байки слушать?

— В общем, как всегда...

— Но если хоть слово об этом напишешь! — шеф хищно блеснул очками. — Придётся искать работу. И псевдонимом не прикроешься, Игорь Сергеевич. Как тебя там? Баешник?

Опытный, прожжённый чиновник умел показывать свою информированность в те мгновения, когда её не ждут, чем мог и с ног сбить. Но Зарубин был непрошибаем: ещё когда занимался боксом, определил для себя в качестве лучшей защиты полную открытость.

— Баешник, — подтвердил он, не моргнув глазом. — Спасибо, что предупредил.

— Я рассчитывал на тебя, Игорь Сергеевич, — возмущённо заговорил Фефелов. — Если что, Госохотконтроль на тебя оставить. То есть завещать своё кресло... Это не нарушение корпоративной этики, это пахнет предательством.

Нет, умирать шеф не собирался, а вот сесть на место руководителя департамента министерства мечтал, и об этом знали все.

— Можно уже начинать? — серьёзно спросил Зарубин.

— Что начинать?

— Искать работу?

Шеф протянул длинную, вдумчивую паузу и решил сменить амплуа диктатора на либерала.

— Мне эти королевские охоты тоже в печёнках сидят, — ворчливо пожаловался он. — Стало модно угощать охотой. В казну хоть бы двадцать копеек заплатили. И всё обеспечь: авиатранспорт, проживание, охрану, оружие. Теперь вот ещё и защиту от снежного человека! Как в советские времена! Будь моя воля, я бы такое написал...

Зарубин ощутил себя прощённым за все прошлые грехи по поводу выноса сора из избы Госохотконтроля.

— Напиши!

Шеф обсуждать это не стал, и стёкла его очков перестали поблёскивать.

— Смотри не проколись на деталях. И помни о сроках. Король приедет в течение недели.

Хотел уже уйти и унести коробку с собой, но у дверей словно вспомнил о ней, хотя всё время не выпускал из рук. И как-то сразу угас высокопоставленный начальственный голос.

— Ещё будет личная просьба. Найди там ферму Дракони и купи упаковку сливочного масла. Только нефасованного, большим куском.

— Не проблема, — осторожно сказал Зарубин, чуя, что дело тут не в масле.

Но Фефелов словно забыл, что угрожал увольнением, пустился в восторженный, если не сказать, восхищённый рассказ, как местный мужик, дважды Герой Соцтруда и бывший председатель колхоза, наладил выпуск не просто известного вологодского масла, а создал особенный продукт. Да такой, что местный губернатор добыл ему современное маслодельное оборудование и договорился о поставках его в подмосковный совхоз Непецино, откуда оно уже под другой маркой попадало в кремлёвский общепит. Будто съешь утром бутерброд, душа на целый день смазывается и не скрипит. Но у этой байки про масло оказался неожиданный конец: сам дважды Герой Драконя надорвался на работе ещё в колхозные времена, получив два инфаркта, и скоропостижно скончался в прошлом году от третьего. Однако вдова дело знает, хозяйство процветает, и сама она — цветущая женщина, но перья можно не распускать: ощиплет, ибо по характеру ещё круче принцессы. И вот ей-то как раз и следует передать подарок — так, ничего не значащий презент, знак уважения.

Рассказал всё это, и вдруг отягощённый лирическим отступлением, вернулся к столу, сел, как обыкновенный посетитель, и снял очки.

— Принцесс живьём ты не видел, — начал он совсем необычно. — И таких женщин не встречал...

— Таких это каких?

У шефа был явный литературный талант: образы рождались мгновенно, и всегда оригинальные. Зарубин так не умел.

— Как парное молоко...

— Как парное мне не нравится, — признался он, понимая слова шефа как намёк на его образование, полученное в Молочном институте. — Люблю, чтоб были охлаждённые...

— Охлаждённые — это как? Сдержанные, что ли? Фригидные?

Зарубин не хотел говорить с шефом о личном, выразился скупо:

— Парное скисает быстро.

Фефелов попытался уловить скрытый смысл — не уловил.

— Потому и холостяк, — философски заключил он и встряхнулся, явно пожалев о сиюминутной слабости. — В сорок лет это означает крайнюю степень эгоизма. Охлаждённые ему нравятся... Может, сам простуженный?

— Да мне просто не везёт на этой охоте...

— Давно хочу спросить: что у тебя с носом? — как-то скучно спросил шеф, явно желая перевести тему разговора. — В аварию попадал?

— Боксом занимался...

— Да ну? И что, сломали на ринге?

— В ранней юности ещё. Потом погоняло дали — Ломоносов...

Фефелов слушать про бокс не захотел, положил коробку на стол и сказал обыденно:

— В общем, вручи. Вдову Дивой Никитичной зовут. Такое странное имя... Не забывай: король будет на текущей неделе. Лично я отвечаю за безопасность охоты.

— Может, тогда сам и съездишь? — предложил Зарубин как последнее испытание. — Парного молочка попьёшь, подарочек передашь. Да и маслица прикупишь!

Шеф замер на несколько секунд, потом вскинул голову.

— Ты натуральный циник, Игорь Сергеевич! Бес-искуситель... Знаешь ведь, министр и на сутки не отпустит.

На самом деле Фефелова никто не держал, прежде всего министр, и об этом знали все сотрудники. А также знали, что к концу грядущей недели, скорее всего в выходные, состоится назначение на должность руководителя департамента министерства, и в такой ситуации лучше не уезжать из Москвы, избегать всяческих рисков, быть всё время под рукой и на связи. Потому что желающих занять место около дюжины — это только те, что были известны и ждали очереди. Министр мог запросто притащить «варяга» со стороны, и тогда продвижение стопорилось намертво — было от чего волноваться! Зарубин тоже стоял в неком резерве и должен был ждать и молиться, чтоб шефа скорее повысили, и тогда бы он, при счастливом сочетании небесных светил, сел в его кресло. Но он ничего не ждал и тем паче не молился, поскольку этим занимались добрых полтора десятка сотрудников, и шансы у них были на порядок выше, а всё из-за опубликованных баек их автора — Баешника.

Тон шефа стал приказным — неотвратимость предстоящей командировки была с блеском закреплена!

— Езжай ты, доверяю, — сказал тот. — И ещё помни о строгой конфиденциальности.

Уже потом, когда Зарубин по дороге на Пижму подсадил попутчиков, семейную пару, и совершенно секретную, но уже пространную, с деталями, информацию о будущей королевской охоте услышал из их уст, чуть ли не давился от хохота и камуфлировал его под гримасы, будто болит зуб. Это было замечено, и от тётки даже поступил совет обратиться в тотемскую больницу. Зарубин подобрал их на перекрёстке следов грейдера, среди тайги глухой, где близко и деревень-то не было, зато лесовозных дорог, развилок, перекрёстков великое множество, иные, торные, наезженные, вели в никуда. Стояли попутчики у обочины, как два гриба на толстых ножках, с тяжёлыми сумками, голосовали неумело, и он бы не остановился, коль знал, где и куда свернуть. Но тут указателей нет, дело к вечеру, навигатор будто с ума сошёл, бормочет, что сбились с маршрута, и в обратную сторону посылает: спутник в космосе тоже запутался в пижменских просёлках. Вот и пришлось прихватить первых встречных, чтоб дорогу показывали, хотя подсаживать пассажиров было нежелательно: руководство пыталось скрыть появление в этом браконьерском краю сотрудника Госохотконтроля, чтоб никто в лицо не знал. И одновременно настоятельно требовало провести некую скрытую разведку, дабы выяснить, что в народе говорят по тому или иному случаю.

Оказалось, попутчики из Красной Пижмы — посёлок так называется — и ездили в вологодский город Тотьму вставлять себе пластмассовые челюсти по льготному тарифу, как заслуженные работники леса: это всё была губернаторская программа по оздоровлению местного населения. Вставили и теперь на попутках добирались назад, в свой пижменский край. У лесорубов к пятидесяти годам во рту остаются одни пеньки, как на лесосеке, жевать нечем, и это в наказание за то, что всю жизнь с топором — так объяснила набожная тётка. Она шептала молитвы и крестилась на все заброшенные храмы и погосты, когда проезжали редкие, чаще брошенные деревни. Однако же сама призналась, что всю жизнь работала в комсомоле, райисполкоме секретарём, была членом партии и без какой-нибудь веры жить не может.

Но её муж когда-то лесной техникум закончил, хорошо знал природу, рассуждал как философ, поэтому не согласился со столь мистическим толкованием и сослался на то, что в леспромхозах зубы попросту не лечили, а рвали, если немного заболит, мол, приказ такой спустили сверху. И это было по-медицински правильно: в течение жизни человек все время что-то приобретает и теряет, в первую очередь зубы. В старости пора уже не мослы грызть, а кашку есть, как в детстве, коровку заводить и творожок со сметанкой лопать. Дескать, природа мудра и сама регулирует кормовую базу. Беззубость, она тоже на пользу организму, как эдакий сигнал к сдержанности. Например, в драке тебе выхлестнули зубы не просто так — с намёком: чтоб мяса ел поменьше и ярости поубавил. Поэтому, вернувшись домой, они непременно купят стельную тёлку у Дракониной вдовы, невзирая на новые челюсти. У неё коровы удоистые, чистопородные, то ли испанские, то ли французские, а называются как тряпки — джерси. Жена попутчика покупать даже импортную нетель и растить из неё корову отказывалась, поскольку никогда в жизни её не держала, не доила и с молоком не управлялась. Тогда её строптивый муж рубанул сплеча:

— Не купишь — разведусь на хрен!

— Ну и разводись! — огрызнулась тётка. — А я деньги сыму с книжки и себе хвархворовые вставлю! А с ними я хоть за лешего пойду, хоть за Деда Мороза!

Казалось, ссора у них серьёзная, смертельная для брака, сейчас биться начнут, вон мужик уже кулаки стиснул, того и гляди врежет супруге по новым зубам. И сам тут же получит! Не хватало ещё стать свидетелем семейной драки: Зарубин поэтому и попутчиков не брал, чтобы ехать в тишине, думать, мечтать: пустынная дорога к этому располагала. Но попутчик расхохотался, держась за круглый живот.

— Ох, уморила! Скажи ещё — в снегурки возьмёт! Да ты знаешь, сколь они стоят? Она с книжки сымет!..

И тут Зарубин узнал, что за большие деньги, примерно как стоимость новых «жигулей», можно и в Тотьме поставить себе фарфоровые на титановых штырях, которые вкручивают в оставшиеся пеньки. Сам не видел, но Бору- та рассказывал: возятся во рту, как в слесарной мастерской, дрелью сверлят, ключами крутят, зато потом челюсти снимать и в стакан класть не надо! Цивилизация добралась и до этих глухих мест, вот только денег на такие зубы ни в жизнь не заработать, поскольку у попутчиков в наличии осталось всего на одну нетель. А в пересчёте требуется ровно как на восемнадцать нетелей, если их покупать как мясо. Стадо целое во рту можно носить! Так что, мол, никуда ты от меня не денешься — это он уже про жену; леший тоже не дурак: бесприданницу с пластмассовыми челюстями брать не захочет.

В общем, забавные попутчики попались, весёлые, простодушные: они тут же помирились, заулыбались и даже неловко обнялись. Зарубин не пожалел, что нарушил своё правило дорожного одиночества и прихватил голосующих на дороге. Вставив пластмассовые челюсти почти даром, они теперь сияли хищными улыбками, словно американцы, и без умолку, перебивая друг друга, рассказывали совершенно невероятные истории. Послушать — так Зарубин попал в сказку, в волшебный, но почему-то опустевший рай, в заколдованный лес, где ничего, кроме чудес, теперь уже не творится.

Как ни спешили, как ни срезали углы и петли по прямицам, на паром всё-таки опоздали. Скособоченный ржавый понтон стоял у причала на другом берегу уже без катера, ушедшего куда-то вверх по реке: ещё отражённые полны и пенный кильватерный след не успели выгладиться на тёмной воде и дым от выхлопной трубы реял в вечернем воздухе. Попутчик надеялся догнать, побежал берегом за поворот и даже там что-то кричал, но вернулся раздосадованным и только руками хлопал. Паром был частный, фермера Дракони, сама переправа нелегальной, поэтому паромщик никаких графиков не соблюдал, переправил молоковоз после вечерней дойки, отцепился от понтона и уплыл домой. К тому же был уже пьяный, поскольку днём наверняка перевозил за реку городских грибников и ягодников, а у него строгий тариф — сто граммов с колеса, — и вот уже лет пятнадцать не меняется. Мост через Пижму был, но пришлось бы делать крюк километров восемьдесят по разбитым просёлкам, чтобы приехать опять сюда же.

Сам Зарубин никуда не торопился, и ночёвка на берегу была в удовольствие, тем паче вечер был без дождя, хоть и влажный, однако у костра терпимо, палатки ставить не придётся. А после четырнадцати часов за рулём никакого снотворного не надо. Спешили попутчики, ибо ночевать в каких-то двадцати верстах от своего дома обидно. И хоть семеро по лавкам у них не сидело, скотины пока не держали, всё равно переживали, потому как дочка должна была с практики приехать на краткосрочные каникулы — картошку копать. Ещё переживали, урожай погниёт в земле: две недели висят над головой моросящие дожди, хорошо, у них песок, а у кого суглинок — в огород не могут зайти, тонут, будто в Дорийском болоте. Оказавшись на берегу возле парома, они посожалели, что опоздали, но как люди местные и привычные ко всему, тут же развели костёр, достали какую-то провизию и принялись дружно готовить ужин.

А Зарубин, разминая тело, прихватил бинокль и пошёл тропинкой воль реки, испытывая редкое ощущение блаженства и какой-то ребячьей радости от того, что вчерашняя кабинетная мечта сбылась самым чудесным образом. Даже искупаться захотелось, тем более вода показалась тёплой, ещё не осенней, но берега глинистые, топкие. Подыскивая удобное место, он ушёл за полкилометра от парома и увидел целый лес деревянных свай с обеих берегов: в колхозные времена тут явно был мост, который восстанавливали после каждого половодья. А посередине торчал высокий бревенчатый сруб — мостовая опора, пережившая десятки вёсен и изглоданная льдом. Лучше нырялки не найти, и внизу глубина большая, воду пучит. Зарубин уже прикинул, как можно по уцелевшим балкам перебраться на сруб, но вдруг увидел высокого человека на верху: место было занято. Он стоял на краю, смотрел в бегущую воду, не замечая ничего вокруг, и всё бы ничего, но при этом выглядел как сказочный Дед Мороз. Сначала подумал, это от баек попутчиков блазнится, однако вскинул бинокль — нет, натуральный! Синяя шуба с белым меховым стоячим воротом, боярская шапка и в руках не простая палка — посох, обмотанный чем-то блестящим! Только этот новогодний костюм весь пожёван, затаскан, видно, даже вата торчит из дыр. И не хватает белой бороды: вместо неё торчит настоящая, окладистая и чёрная. И на вид примерно ровесник, лет сорока...

Когда Зарубин въезжал в Вологодскую область, видел дорожный транспарант «Родина Деда Мороза» и особого внимания на это не обратил, мало ли вдоль дороги глупой рекламы? Но сейчас вспомнил и на минуту оторопел. Что за представление? Откуда взялся, если до Нового года далеко, на улице середина сентября? С прошлого загулял? И почему этот ряженый у переправы? Специально выставили на пути, чтоб напустить мистического тумана? Однако никто не знал, что Зарубин здесь поедет, свернуть на дорогу с паромом посоветовали попутчики, чтобы не наматывать лишние километры через мост...

И впрямь чудеса!

Окликать его Зарубин не стал да и купаться расхотелось, от воды холодном дохнуло. Теряясь в догадках, он пошёл обратно, к костру, где хлопотали попутчики. Они уже приспособили старые ящики вместо стола, вскипятили котелок, заварили чай и намазывали бутерброды  покупным маслом.

Это забавно, — сказал он, присаживаясь у огня. — но я сейчас видел настоящего Деда Мороза.

Где? — односложно спросил попутчик, никак не выразив чувств.

— Вон там, за поворотом! На мостовой опоре стоит.

— Видать, тоже на паром опоздал, — как ни в чём не бывало проговорила тётка.

Зарубин головой потряс.

— Что он здесь делает? В такую пору?

— Бродит, — сказал попутчик, тоскливо взирая то на чайник, то на свои сумки. — У нас же все леса заколдованные. Поэтому написано кругом: «Родина Деда Мороза»! А раньше на въезде плакат висел: «Пижма — земля героического труда!» Это когда наш председатель вторую Звезду Героя получил. Теперь тут круглый год — Новый год! Колхозов нет, работы нет, а каждый день — праздник! Зарплату никто не получает, а кругом одни магазины и торговые центры. Даже у нас возвели новый маркет. Коммунизм построили, мать его за ногу!..

И выразительно пнул сумку.

— Домой приедем — получишь! — спокойно сказала его жена, оценив намекающие телодвижения мужа. — И тебе будет праздник. А ты присаживайся, каши манной поедим, чайку с конфетками попьём!

Это уже было приглашение к столу, бывшие беззубые но привычке всё ещё варили себе кашки. Зарубин открыл багажник, достал сумку с провизией, заготовленной в дорогу, и армейскую фляжку с коньяком — попутчик сразу повеселел.

— Только этот Дед Мороз у нас не совсем настоящий. Хотя росту в нём два метра с лишком! Я его, как тебя, не раз видел близко. Бывают же такие высокие люди! Он у нас артист.

Тётка посмотрела, как Зарубин наливает коньяк, и жёстко выразила своё неудовольствие:

— Дьявольское отродье — ваш артист. Ещё говорят: оборотень! Или хуже того — леший. Сила в нём сатанинская!

Попутчик был решительно не согласен, но выразился как-то туманно:

— Дива Никитична его молоком поила и кропила — ничего подобного! Так и остался заслуженным артистом.

Его жена пристально посмотрела в сторону разрушенного моста и набожно перекрестилась.

— Всё одно — нечистая сила!

— Нечистой силы не бывает, — вдохновлённый попутчик взял свой пластиковый стакан. — А оборотнями всегда называли предателей, у которых нутро гнилое. Или милиционеров теперь. Не надо слушать полудурков и старух. В природе вся сила — чистая! Это ещё Ломоносов сказал.

— Чтоб узнать, оборотень или нет, надо парным молоком напоить и окропить, — сообщила тётка уже для Зарубина. — Раньше так проверяли. И всех на чистую воду выводили.

Её муж ответом не удостоил.

— Кстати, он по пути в столицу через нас проезжал. И предсказал нашему пижменскому краю богатое будущее.

— Кто проезжал? — спросил Зарубин, потеряв нить разговора. — Дед Мороз?

— Ломоносов!

— У меня в юности было такое прозвище, — вспомнил он.

— Да вижу: нос-то тебе сломали... В драке, что ли?

Зарубин хотел рассказать, что кличкой такой наградили по другому случаю: получив серьёзную травму и две недели пролежав в больнице, он вернулся и сам начал ломать носы. Тётка не вникала в мужской разговор, тянула свой и не давала сказать.

— Где оно, это его будущее? — огрызнулась она. — Столько дырок в земле провертели, хоть бы что! У других вон хоть минералка впустую, но течёт. А у нас колхозы, и те развалились. Одни дракоши с драконицами панствуют...

— Будущее ещё будет! — философски, но резко прервал её муж. — Тебе всё сразу вынь и положи, а его заслужить надо.

— Ты ему много не наливай. — посоветовала тётка. — Иначе до утра не отвяжется, поспать не даст, артист! Он у меня не пьянеет, верней, язык всегда трезвый, но голо- иа дурная делается. Такого нагородит — только слушать успевай. Одно слово — Баешник. Фамилия у него такая.

— Неужели такая фамилия? — восхитился Зарубин, вспомнив свой псевдоним.

— Такая и есть, — подтвердила тётка. — Всё равно что болтун. Пустомеля! Иногда перед людьми стыдно бывает...

— А у самой-то какая фамилия? — рассмеялся попутчик. — У нас весь род — бухтинщики да баешники. Раньше, когда плотницкие артели ходили в другие края, одного непременно брали с собой. Радио не было, телевизоров нс было, а развлечений охота. Вот мои предки и баяли, То есть сказы разные сказывали. Топором не махали — языком зарабатывали полную артельную долю. Разговорное искусство всегда ценилось! Так что мы с дедом Морозом вроде как из одного актёрского цеха.

Зарубин только этого и хотел!

— А я люблю байки послушать! Давно вот так ночь не сидел у костра...

— Если в охотку враньё его терпеть — на здоровье, — позволила тётка и натянуто замялась. — Можно Я у тебя в машине поночую? Мне с вами тут сидеть совсем не по нутру...

— Да конечно! — Зарубин разложил пассажирское сиденье и накрыл спальным мешком.

— Ага, забоялась! — обрадовался попутчик и без жадности, со вкусом выцедил коньяк. — Гляди, заберёт тебя Дед Мороз в снегурочки! Вот он, религиозный дурман, мракобесие, всю жизнь борюсь. Скоро на Дорийское пойдёшь багул нюхать... Ладно, пей чай да ложись! И не мешай мужикам.

Солнце зашло, и потому как становилось сумеречно, тётку начинало откровенно поколачивать. Она торопливо поела каши, выпила чаю, поглядывая в сторону снесённого моста, бережно надкусила пряник и нарочито зевнула.

— Пошла я спать.

— Приятных снов! — облегчённо пожелал муж.

2

Едва она скрылась в кабине, Зарубин налил по маленькой, и попутчик подбросил дров в костёр. Оба почувствовали волю и азарт: один рассказывать, другой слушать. И начал Баешник с недосказанного ещё по дороге — про районного охотоведа, которого звали на Пижме Недоеденный, хотя фамилия тоже была как прозвище — Костыль. И вид у него соответствовал: прогонистый, но плечистый и нравом несгибаемый, с заусенцами. Сюда приехал откуда-то из Белоруссии, как молодой специалист, школьный учитель физкультуры, но пообтёрся, первый раз женился на местной и остался. Жил бы себе да и жил, пускал бы корни в худую Вологодскую землю, однако этот пришлый бульбаш увлёкся охотой, бросил жену, школу, наел на дичи толстую шею и пошёл в егеря.

Не минуло и года, как физкультурник благодаря высшему образованию сделался охотоведом, и мужики поначалу обрадовались: грамотный, вежливый и имя у него ласковое — Олесь. Предыдущий-то был из шофёров, поймает на охоте с нарушением, на весь лес ор стоит — мать-пере- мать, отлает как собаку и, бывало, отпустит без составления протокола. А этот даже не пожурит, сразу ружьё отнимет и такой штраф выпишет, хоть корову со двора веди или вешайся. Потом и вовсе взвыли вольнолюбивые, гордые пижменские мужики: в лес стало ни ногой! Не то что за зверем, по грибы-ягоды, и то в ножки Костылю кланяйся, а что собрал в лесу, ему принеси и сдай за копейки.

А всё потому что с ведома губернатора свою охотничью базу построил, все угодья под себя подмял, прибалтов запустил, которые стали скупать дикоросы у местного населения за сущие копейки. При живом председателе совсем другие порядки были, Драконя Недоеденного в узде держал, всё грозил угодья у него отнять — да не успел. Теперь Костыль голову поднял и свои законы утвердил, по-современному это монополия называется: хочешь вволю собирать грибы или клюкву, собирай только на сдачу. И ладно бы государству — литовцам, этим зелёным братьям! Они же в камерах всё заморозят, потом пригоняют фуры и прямым ходом в Европу. Можно сказать, последний заработок, последнюю свободу отнял буль- баш этакий.

Да ведь не на тех напал: сначала несколько раз просили, дескать, не обижай местных, люди здесь лесом всю жизнь кормились, и теперь, когда колхозы-леспромхозы позакрывались, так и вовсе остаётся питаться дарами природы. Потом для острастки предупреждать стали: колёса протыкали, ремни на снегоходе резали, литовских заготовителей пугали, вокруг овсяных подкормочных площадок карбид разбрасывали, чтоб животные не подходили, — ничего не проняло. Только злее становится и беспощаднее к туземцам!

И вот тогда на Костыля зверя натравили, небольшого, чтоб до смерти не задрал. Сначала напоили медведя мёдом с водкой и, когда он сговорчивый сделался, условились с ним проучить охотоведа, дождались, когда он поведёт районного прокурора на лабаз и дали сигнал. Косолапый вышел на поле, прокурор стрелил его, а зверь прикинулся мёртвым и лежит, как условились. Охотники подходят, довольные, медведь вскакивает — и сначала на прокурора: видишь ли, молодой ещё был, охотоведа в лицо не знал, к тому же, говорят, близорукие они. Прокурор от него свистанул, а Костыля-то не напугать, тот второпях стрелил навскидку, и мимо! У Олеся карабин был, СВТ, машина тогда ещё редкая, полуавтоматическая, изрядно потрёпанная ещё в Отечественную, магазин при перезарядке и отстегнулся. Костыль давит • пуск — патрона-то нет и затвор открыт!

Но Олесю в хладнокровии не откажешь, он давно уже имжменских баек наслушался, знал, что если медведя голой рукой за корень языка взять, то можно, как мягкую ш рушку, домой живого привести. Называли даже имени, кто водил, например дед Боруты, коновал. Однажды гик вот привёл, держит за язык и кричит своей старухе: Хватай коромысло! Бей между глаз!

Та схватила — и не медведю, а деду по лбу! Медведь такое увидел, со страху вырвался и убежал. Правда, таких ловкачей вроде и на свете давно не было. Так вот, Костыль пятерню ему в пасть и давай за язык ловить, другой же рукой пытался ножик достать. А медведь-то уже овса на поле хапнул, в пасти у него скользкая каша — никак не взять! И ножика не вынуть, назад сбился, не дотянуться. Пока возились эдак-то, зверь всю руку до локти ему пожевал. Тут прокурор очухался, оглянулся — нет, охотовед ещё живой, даже скальп на месте, борется с косолапым и вроде пытается его через бедро кинуть. Спортсмен же, говорят, вольной борьбой в институте увлекался! Но стрелять законник забоялся: Костыля можно зацепить, ну и давай над головами палить. Они возятся, нолохаются, матерятся — прокурор палит. Медведь знал, что у него десятизарядный СКС, дождался, когда магазин и опустеет, бросил бульбаша и наутёк, как с мужиками договор был.

Охотоведу руку собрали, поправили, но пальцы всё равно врастопырку остались, отсюда и прозвище появилось — Недоеденный. А когда он в пятый раз женился — >то не считая десятка любовниц — стали его называть ещё просто охотоведом, то есть ведающим охоту всё время, как племенной бык.

Зарубин слушал попутчика с серьёзным видом и удовольствием, поскольку его торопливый вологодский говорок напоминал знакомую с детства музыку. Но когда этот сказочник завернул про то, как мужики с медведем договорились, непроизвольно хохотнул и уже не мог избавиться от недоверчивой ухмылки. Знал ведь, что всё это байки, но начинал верить, а ведь трудно сохранять спокойствие, когда слышишь, как собеседник старательно тебя дурит к потешается с серьёзным видом. Однако попутчика ничто не смущало.

— У вас что, медведи считать умеют? — спросил Зарубин.

— А то как же! — уверенно заявил тот. — Даже науке известно, всякий медведь до десяти считает. Наши, пижменские, и писать умеют. Они однажды письмо сочинили губернатору, жалобу на Костыля...

Даже его жена тут не выдержала, высунулась из машины.

— Будя брехать-то, — строго сказала она. — Что человек-от про тебя подумаёт?

И словно пластинку сменила. Вкусив коньяку, этот сказочник окрылился, однако потерял охоту травить байки — переключил своё нарочитое возмущение на беспорядки и принялся крыть местное начальство. А это было в самый раз — услышать голос народа, поскольку Зарубин хоть и вырос в Вологодской области, однако давно жил в Москве, не знал современных нравов малой родины, тем паче её глухих уголков. Попутчик же так увлёкся, что в азарте потерял всякую осторожность, продолжая повествовать о тёмных сторонах пижменской жизни. И считал, что имеет на это право, поскольку одно время, когда леспромхоз закрыли, работал егерем на базе у Недоеденного, весь его произвол наблюдал воочию и уволился из-за принципиального несогласия с агрессивной политикой в отношении к местному населению. Пять минут Баешник чихвостил всё охотничье руководство, благополучно избавился от замечаний жены и, когда та громко засопела, вернулся к прежним байкам, но уже полушёпотом.

Оказывается, не доеденный медведем, Костыль не угомонился, хотя сразу догадался, кто зверя натравил, и никакого послабления местным мужикам не сделал; напротив, ещё хуже пакостить начал, и всё по закону. Он называл их аборигенами или того хуже — туземцами. Ироде не так и обидно: «туземец» вообще слово русское и означает, что человек из той земли, но всё-таки уничижительно. Так вот, захочет туземец зайчика стрелять иди грибов-ягод побрать, отработай три дня по обустройству солонцов, потом заплати деньги, путёвку выписывай и ещё ходи по определённому маршруту, в строго отведённое место, и не нарушай экологического равновесия а природе. Медведи же, кабаны и лоси теперь даже охотникам из Вологды не достаются, только начальству, богатым москвичам да иностранцам. Чтоб Костылю всё прощалось и прикрытие от властей было, он хитро сделал — когда-то пристрастил к охоте местного губернатора. Прежде-то тот и ружья в руках не держал, но однажды Недоеденный заманил его на глухариный ток и заразил, словно отравой. Бывший егерь по себе знал, насколько это занятие людей с ума сводит, человек как больной делается, и если рыбалкой увлёкся, то тихое помешательство, охотой же — вооружённое и буйное.

То же самое и с губернатором произошло — одержимый стал, разных ружей себе накупил, ножиков, амуниции, ещё больше надарили взяткодатели и просто пригибай. Раздухарившись, изображая из себя барина, он дичное стрельбище построил и даже свору легавых завёл, Как помещик, чтоб мелких птичек круглый год стрелять, теперь мечтает о борзых. На охоте все свои губернаторские дела решает, делегации встречает, в том числе иностранные, для чего непременно надевает шляпу с пером, как немец. Короче, произвёл увлечение в образ жизни и государственной службы. Иногда в засидке важные бумаги подписывает и печати шлёпает. На Пижму как ни приедет, как ни сядет на лабаз, как ни стрелит — зверь лежит, потому что руку в тире набил. Или поставят его на номер, пустят взвод егерей, и они на него лосей гонят, бывало, целый табун. Так он на выбор, как совестливый защитник фауны, лосих не трогает, одних рогачей бьёт, а потом с ними фотографируется в назидание другим охотникам. А однажды снялся даже в окружении живых благодарных самок, но это было уже после того, как попутчик уволился из егерей.

Оказывается, тётка в машине всё ещё не спала, сопела и слушала, и тут не вытерпела — открыла дверцу.

— Да это он на лосиной ферме снялся! Полно врать- то! Они хоть и коровы, да ведь не дуры. За цё благодарить, коль он быков перестрелял? Сам-от подумай, цё городишь?

Видно, на ночь вставные зубы сняла и сразу зацокала.

— Такая подпись была под карточкой! — отпарировал муж. — Своими глазами видал.

Попутчица подошла к костру и присела поближе к благоверному.

— Вы уж его не слушайте, — заворковала она Зарубину. — Брешет мой туземец. Они все у нас брехуны да баешники. А губернатор нам достался хороший. За счёт него мы себе челюсти подешевше вставили. Если б нечисть не разводил, цены бы не было. В газете сознался: всё мясо отдаёт в детские дома, на котлеты, себе не берёт. Да и не съесть стоко-то! Даже хвархворовыми зубами.

— Кто тебе сказал, что зубы у него фарфоровые? — изумился попутчик. — Сама придумала?

— Поцё сама? Медичка сказала, которая сверлила! Им по должности ставят. — Потом громко зашептала. — Человек-от на базу едет, к Недоеденному. Номера-то на машине видал? Московские! А ты цё плетёшь? Цего языком-то мелешь? Ну как передаст?

Зубастый и обретший достоинство, попутчик чувствовал себя независимым, отвечал громко и дерзко:

— По справедливости говорю, как есть. Не бойся, зубы назад уже не выдерут! Теперь можно всё говорить, пусть люди знают. Эх, мне бы фарфоровые вставить! Да стакан водки с мёдом залудить!.. Всех бы перегрыз! И губернатора, и особенно Недоеденного доел бы! И даже Диву Никитичну укусил бы.

Он уже дошёл до той степени правды, что душа требовала простора, но жена мешала, путалась под ногами, опасалась, как бы не сболтнул лишнего.

— Нашему бы теляти да волка съесть! — подобострастно рассмеялась она. — Диву-то за что кусать?

— За задницу, конечно! Ох, до чего вкусная женщина...

Супруга ничуть его не ревновала, верно, привыкнув к болтовне.

— Не верь ему, — сказала Зарубину. — У нашего губернатора и зубы, и плешина на голове — всё настоящее. Вставных только три или четыре, говорят. В рот ему не заглядывала, не щупала...

Попутчик уловил запретную тему о губернаторе и, дабы усмирить жену, переключился на Костыля.

— Про охотоведа я тебе всё расскажу! — встрепенулся он и поправил челюсти во рту. — Что наши мужики-то удумали на сей раз! Это же надо такое вытворить!

— А что за мужики-то? — осторожно поинтересовался Зарубин.

Вывший егерь своих не выдавал и никаких имён не называл.

— Нашлись ловкие ребята!.. Сейчас Костыль сам сидит и заднице, и вся его прибалтийская свора в лес не суётся. А как раз второй слой белых пошёл! Грибов в борах — видимо-невидимо. Присядешь эдак-то — одни ядрёные шляпы торчат по беломошнику, иные с человечью голову. Два автобуса с зелёными братьями пришло, но вот хрен одного сорвут! Нынче брусники мало, так весь зверь на подкормочных площадках жирует. Как вечер, так столпотворение, считай, весь овёс уже потравили. Да никто зверя не шевелит, лабаза пустые стоят и ни выстрела! Для фауны благодать наступила. Не будет нынче королевской охоты!

— Отчего же так? — подтолкнул Зарубин и щедро налил ему коньяка.

На спиртное он был не жадный, поболтал в стакане, понюхал и даже не пригубил: для него была важна интрига и сам процесс рассказа!

— Нашлась управа и на Недоеденного, — мстительно произнёс попутчик, всё ещё интригуя. — А его предупреждали, добром просили! Пусть теперь убытки считает!

— Да ты скажи уж прямо! — не выдержала его жена и, распахнув дверцу, перекрестилась на ёлки, стоящие в темноте, как стрельчатые храмные купола. — Бесов наслали! Прости, Господи!.. Собираемся по всей Пижме крестным ходом идти. Благочинный приезжал, благословил.

— Бесы — не материальные существа, — философски заметил её муж. — Они вымысел попов, чтоб народ в темноте держать. А вот волков развелось! Но охотоведу некогда хищников истреблять, он королевские охоты проводит, бабки зарабатывает. У Дракониной вдовы пять тёлок зарезали, две из них стельные были. Пока мы соберёмся покупать, всех порежут... А ты про бесов лепишь! Хоть раз их видала?

Попутчица не пожелала вступать с ним в дискуссии на тему нечистой силы и веры.

— Ты ежели охотиться едешь на базу, то сразу поворачивай назад. Довезёшь нас и в обратку. Охоты нынче не будет. Можешь, конечно, у нас погостить. Мы любим гостей, и дочка приедет, картошку копать...

Это уже было сказано Зарубину и ясности не добавило.

— Но у меня лицензия выписана! — нарочито возмутился тот. — На медведя и кабана.

— Повесь её на сук, — заявил бывший егерь. — И возвращайся в свою Москву.

— А что случилось? Почему?

Попутчики заговорщицки переглянулись, и тётка обречённо вздохнула.

Нечистая сила кругом. Видал Деда Мороза? А есть и почище!.. Как увидишь свет над лесом — знай, или кикимора на болоте светится, или леший вышел на промысел.

— Если свет, то какая же нечистая сила? — вяловато возразил её муж. — Говорят, где нечистая, там тьма.

— Уж не знаю, кого ты слушал, — с комсомольским задором отчеканила его жена. — Но старые люди так говорили. Увидишь зарницы или ещё от земли свечение — нечисть ходит, себе дорогу светит. Бесовский огонь!

У попутчика было благодушное настроение, ссориться не хотелось.

— Див у нас завёлся. Точнее будет, дива. Борута говорил, на Дорийском болоте поселилась и живёт.

Зарубин знал про это сказочное существо, бабушка и детстве пугала, мол, не ходи один в лес, див схватит и унесёт к себе в логово, ребятишкам своим на забаву.

— Это кто? — однако же спросил он. — Что за зверь?

— В том-то и дело, что не зверь, — замялся Баешник. — Если верить попам, то нечисть. По-нашему, так леший, дяденька лесной, див — всяко называют. Леших, кикимор, русалок так и кличут — дивьё лесное. Если женского рода, то дива.

— На Пижме даже иногда девчонок так называют, — призналась тётка которые оторвами растут. Вот мы свою Натаху так и звали...

И оба почему-то тревожно и надолго замолчали.

— То есть у вас настоящий леший завёлся? — спросил Зарубин и побулькал фляжкой.

— Вроде того, лесной дяденька, — боязливо отозвались попутчица. — Или, верней, тётенька...

— Раньше как-то незаметно было, — трагично подхватил бывший егерь, явно не желая менять своих убеждений. —Лешего редко встренешь. Где-нибудь возле Дорийской мари только. Он туда к кикиморе ходил...

— Будя языком трепать! — попыталась остановить жена. — У них ведь не как у людей...

Баешника уже понесло.

— Бывало, конечно, — невозмутимо продолжал он. — То зверей из загона выпустит, то морок наведёт и в трёх соснах закружит... А сейчас всюду ходит, многие видали. Я человек образованный и опираюсь на факты. Вынужден признать: дива в нашем краю есть. И русалки из Дора в речки перебрались, в омутах живут. Кикиморы теперь на всех болотах. Пойдёшь за морошкой, непременно баловать начнёт. Или закрутит, или корзину с ягодами отнимет и выкуп просит.

— Всякой твари развелось! — горько вздохнула попутчица. — Раз сам губернатор под опеку взял и сделал все наши леса заколдованными. Так однажды при народе и сказал, дескать, мы нынче лесов рубить не станем, поскольку все уже вырубили. Мы их заколдуем, и все туземцы будут жить счастливо.

— Деду Морозу терем выстроил в Великом Устюге! — подхватил муж. — С ледяными палатами. Туда он местных девок водил морозить. Тоже охотовед знатный! То есть как племенной бык: всегда в охоте, если близко тёлка.

— Многих, гад, поморозил! — с завистливой мстительностью добавила жена. — Снегурку себе ищет. Как с цепи сорвался, кобель! Девки-то липнут сами. Они же у нас простые, до сих пор думают: Дед Мороз настоящий. Замуж хотят, так уже и не смотрят, дед — не дед. Главное, чтоб мужик был, и лучше если заслуженный артист... Вон наша Натаха-то, тоже с Морозом сфоталась!..

— И нарвался однажды, — горестно заключил попутчик, желая перебить жену, дабы не выносила семейных секретов. — В этом деле надо меру знать. А он, будучи выпившим, принародно заявил, дескать, саму лешачиху в снегурки возьмёт! Мол, только она по достоинству ему будет! И заставил народ хоровод вокруг ёлки водить и орать:

— Дива, явись! Дива, явись!

— Лешачиха услышала и явилась! — торжественно вставила тётка. — Прямо на ёлку в терем! И так самого поморозила!.. Все достоинство-то и отвалилось. Говорят, теперь он как мерин: не конь, не кобыла...

Мужик не сдержался.

— Ты уж объясни толком! Человек подумает, и правда... Дед Мороз был назначенный, не настоящий. Артиста из Москвы привезли, заслуженного. Но дива-то, говорят, была настоящая! Вот и отснегурила ему хозяйство, чтоб девок не портил.

— Откуда же она взялась? — спросил Зарубин.

— Наши мужики на Вятку ходили, — по секрету сообщил попутчик. — Договорились и привели да поселили и Доре. Это бывшая деревня колдунов на болоте. Теперь он в наших лесах хозяин.

— Бабу привели, то есть лешачиху! — встряла его жена. — Нашли там одинокую и уговорили на Вологодчину пойти. Она узнала, что губернатор нечистой силе терема строит, вот и согласилась Снегурочкой у Деда Мороза послужить... Ой, не к ночи помянуто! Накличу нечистых духов — не уснуть будет.

Похоже, спор этот у них был давний, потому что оба зажигались, как спички.

— Да ведь толком-то не рассмотрели кого! — драчливо возразил попутчик. — Нынче среди людей трудно различить, баба или мужик!

— Если Снегуркой служила — какой же мужик? Зато какая весёлая Снегурочка была! И бесплатно работала. Губернатор нарадоваться не мог вместе с московским мэром. Народ поездами поехал! А потом вышел разлад...

— Всё равно не доказано! — упёрся попутчик. — Дракоши уверяют, лешего привели!

— Дак Борута щупал — лешачиха! Тварь она гулящая!

— Ладно тебе! Боруту если послушать!.. Кто ещё видал, что гулящая?

— А цё к мужикам только пристаёт?

— К кому приставала-то? К Эдику, что ли? Так к Эдику и мужики пристают.

— Деда Мороза совратила — терем покинул! Снегурку свою назначенную бросил. А она ведь уже с пузом была! Надеялась, замуж возьмёт. Теперь к губернатору иск выставила, алименты платить. Потому как Дед Мороз — лицо сказочное, не настоящее, по лесам скрывается, документов не имеет. А губернатор — избранное голосованием.

— Голосованием — значит, тоже сказочное лицо!

— Но алименты пообещал не сказочные...

Эта житейская история как-то приземлила поэтичность образов, и попутчик перевёл дух.

— Теперь нового Деда Мороза привезли, — скучно сообщил он. — Нашли артиста ещё здоровей. Такой лешак!.. Этого в строгости держат, по договору, там всё прописано. Снегурка ему положена разовая, привозная на праздник. И чтоб с дедом ни-ни! Отснегурила и уехала. Сам губернатор по конкурсу выбрал, чтоб детям нравилась, а не Деду Морозу. Прежний-то кроме назначенной ещё десяток местных Снегурок держал. И в своём тереме морозил! Поморозит и бросит, разбаловался совсем мужик, развёл бардак.

— Вот и наскочил на лешачиху! — подхватила его жена. — Сейчас весь дедморозовский штат поменялся. Правда, ребятишки новую Снегурку за Бабу-ягу принимают...

— Страшная потому что, — вставил попутчик. — Настоящая нечистая сила. Зато никакого искушения деду.

— А то ведь до чего дошло! — забывшись, воскликнула тётка. — Старая-то Снегурка принародно чуть губернатора не совратила!

— Вот что ты несёшь? — заругался муж. — Откуда гам народ? Никто ничего не видал! А не видал — значит, и не было!

— Хочешь сказать, лешачиха к самому губернатору иг приставала?! — брякнула тётка и, опомнившись, прикрыла рот ладонью. — Прости, господи...

Да к нему же приставала Дива Никитична!

- Это он приставал к Диве, дура ты!

Должно быть, оба проболтались в азарте, выдали пижменский секрет, но слово вылетело. Зарубин знал про вдову от Фефелова, но сделал вид, будто ничего о ней не слышал.

— Я что-то запутался. — сказал он. — Дива лешачихи, а Дива Никитична кто?

- Вдова председателя.

— У нас председатель колхоза был Герой труда, Драконя.

— Дважды герой, Алфей Никитич, царство ему небесное...

Объяснили и как-то насупленно умолкли. Зарубин плеснул коньяка в стаканы, чтоб оживить разговор.

— Неужели к самому губернатору лешачиха приставала?

— С чего бы ещё шум-то начался?

— Губернатор у нас лысый, — сообразно своей логике пояснила тётка. — Значит, мужчина жаркий, по чужим подушкам причёску вышаркал. Так эта тварь его по плешинке погладила и титьками потёрлась...

— Борута не видал, чтоб гладила! И тёрлась об лабаз.

— Зато другие видали! — огрызнулась та. — И у него стали волосья расти. Сначала вся макушка заросла, потом ниже поползло.

— Вот что несёшь? Откуда ты знаешь, куда поползло?

Тётка окончательно воспряла.

— Егеря с ним в бане парились, видали. Говорят, весь мохнатый стал.

— Он давно уже мохнатый! Порода такая...

— А от чего, скажешь?!

— Библиотекарша говорит, денег на культуру не выделяет. Вот и оброс шерстью.

— Их на культуру никогда не выделяли! Никто не обрастал... Дива погладила!

Попутчик спорить больше не стал, неторопливо выпил коньяк и рассказал историю, вообще уже фантастичную.

Егеря Недоеденного прикормили крупнейшего кабана с трофейными клыками — что тебе бивни мамонта! Разумеется, Костыль доложил губернатору, и тот примчался прямым ходом из Кремля, где отчёт держал, — вот что значит ловчая страсть. Недоеденный сам вызвался сопровождать охоту, сели на лабаз вдвоём, а губернаторского начальника охраны Кухналёва с крупнокалиберным карабином посадили на опушке леса с подветренной стороны, чтоб страховал, подранка достреливал и посторонних не пускал.

Солнце на закат, в кристальном воздухе даже кипрейное семя на пушинках замерло: на Русском Севере бывает такое состояние природы, будто в невесомости сидишь, и тишина, даже дышать боязно. И вот на сумерках вдруг слышат зубовный скрежет — значит, секач вышел и уже кормится! Только в каком месте на поле, не разберёшь, овёс высокий, да ещё подсеянным горохом перевитый, ничего толком не разглядеть. Вроде есть чёрное пятно и движется, но в потёмках не понять, что за животина. Не раз бывало, вместо кабана медведя стреляли и наоборот. А то и лося случайно валили: у них как раз в это время гон, шныряют в поисках соперника где угодно. А ночными прицелами губернатор принципиально не пользовался и другим не велел, считая, что всякому зверю надо дать шанс. Решили ближе подпустить, чтобы уж наверняка высмотреть будущий трофей. Охотовед ночной бинокль включил, всё одно понять не могут, то ли матка с двумя медвежатами, то ли свинья с поросятами. Охотники даже карабинов в руки не взяли, ведь секача ждут, другая дичь ни к чему. Видно, что пятно лохматое, бесформенное, скрежещет зубами, словно кабан, чавкает как медведь, а размером с крупного лося, если нс больше, только ни рогов тебе, ни длинных ног. Кака- и то гора шерсти ползёт!

Под самый уж лабаз подпустили, всё равно понять не могут, что за зверюга, да и темнеет быстро. И тут губернатор не утерпел, вздумал стрелять: снял карабин г гвоздика, да только положил ствол на упор, как животина встала во весь рост. Оказывается, на корточках сидела и жрала горох! Охотоведу же сначала медведь привиделся: морда, пасть, клыки, лапы — всё звериное. Но губернатору показалось — обликом так вылитый человек! Лицо, руки и даже женскую грудь рассмотрел! Только очень мохнатый и огромный — метра четыре высотой показался, как раз в уровень засидки!

В общем, тварь эта сначала карабин у него вырвали и на глазах в штопор скрутила. Потом засмеялась и но лысинке будто бы погладила, а губернатор отмахнулся, отпихнул ручищу и заругался, мол, какое право имеешь лапать неприкосновенное лицо? Тут лешачиха и рассвирепела, ухватилась ручищами, расшатала лабаз, а он на четырёх столбах стоял, вырвала из земли и завалила на лес. Если бы лестница его не подпирала, в дребезги бы разбился, и люди бы пострадали. Но всё обошлось, он только накренился, тварь же напоследок взвизгнула женским голосом. Недоеденный утверждал, выразилась похабно и убежала, как человек, на двух ногах. И ладно бы только охотники — охранник Кухналёв всё это наблюдал издалека, в прибор ночного виденья, а он был целым полковником службы безопасности и совершенно трезвым в тот миг!

Но все эти очевидцы и пострадавшие были на Вологодчине людьми пришлыми, с разных краёв, ни в чёрта, ни в бога не верили, поэтому, пережив стресс, взялись гадать, что произошло. Заводилой разбирательства стал, естественно, губернатор, он и убедил остальных, что это не зверь, не огромный медведь, и не дивьё лесное, а реликтовый снежный человек, про которых давно талдычат по телевизору. Костыль его послушал и тоже изменил мнение. Просто после поединка с медведем ему звериные рожи всё время чудились, и тут охотовед даже будто бы вспомнил человеческие руки, что раскачивали столбы лабаза, и обнажённые женские груди с оттянутыми сосками, как у кормящей матери. К тому времени он разошёлся с пятой женой, нарожал в общей сложности семерых детей, женскую физиологию и животных знал хорошо.

Мало того, на следующее утро вся компания поехала на поле и там, где кабаны вскопали землю, нашли гигантские человеческие следы, с которых охранник профессионально сделал гипсовые слепки. В общем, все сошлись на утверждениях губернатора, а чтобы его не дискредитировать столь необычным случаем, решили всё засекретить, что сделать на Пижме практически невозможно. У этой охоты на секача оказался ещё один свидетель — пижменский мужик Борута. Этот туземец тоже когда-то у Костыля работал: сначала шутом, за деньги упражнения с хвостом показывал, а когда его лишился, стал егерем. И поскольку по профессии был колхозный ветеринар, то не просто лосей загонял на стрелков, а ещё занимался животным миром базы, то есть собаками, при- травочными зверями, что в клетках жили, и лошадями. Но всё это пока Недоеденный не отыскал себе настоящего специалиста-собачника, после чего колхозника уволил — обидел мужика.

И сделал это зря, потому как Борута сам почти леший, везде теперь ходит, всё видит, и как губернатор охотился на кабана, тоже узрел. Разумеется, и самого лешего на двух ногах он наблюдал не только на подкормочной площадке, и в борах, где прибалты собирали белые грибы, но и на зарастающих просёлках, заброшенных полях, старых вырубах и даже возле охотничьей базы. И ничего особенного хозяин леса не проделывал, только покапывался воочию, и все прибалты бежали от него в ужасе, чтоб спрятаться за высоким забором. А поскольку зелёные братья теперь дальше её территории не высовываются, то леший вконец обнаглел, трётся всё время возле базы и напускает страху. Недавно Эдика поймал, совладельца литовской компании, парня храброго, который, служа ещё в советской десантуре, грузин не забоялся и рубал их сапёрной лопаткой, когда они бунт учинили на площади в Тбилиси. Поймал в объятья и поцеловал взасос, так что всё европейское лицо десантника оказалось в пасти чудовища, да ещё титьками потёрся об него. Титьки голые, без шерсти, и сама она вся без телесных полос, но смугловатая, кожа гладкая и видом — женщина, только роста и объёма исполинского. Ещё Борута заметил, как леший, то есть скорее всего лешачиха, изнывает от плотской страсти без мужика: бабы, они всё время трутся, если сильно чего-нибудь хотят.

Отсюда и пошло дива, то есть снежного человека по-научному, считать женским полом, дивой, а так этих самых гениталий не заметно, хотя существо совсем обнажённое.

И всё бы ничего: прошло бы время, и эта нечистая сила покорилась бы Деду Морозу, пошла бы в Снегурки или вернулась на Вятку, где водилась, говорят, в избытке: напрямую-то через Великий Устюг тут совсем близко. Однако губернатор, встречаясь с самим президентом, вздумал заразить того охотой и для начала весной затащить на глухариный ток. Глядишь, какой-то краешек пирога н обломится для областного бюджета, всякие инвестиции пойдут, гранты и прочие деньжата. А пока байками про медведей и кабанов потчевал, и Борута свидетельствовал, что губернатор весьма искусно описывал охоту, как настоящий баешник. И даже изображал в президентском кабинете, как следует подходить к поющему на току глухарю.

Президент носил фамилию звериную, диких животных обожал и не купился на россказни губернатора, зато пообещал отправить в Вологду одного европейского короля с дочерью. Этому королю не быть, не жить надо русского медведя стрелить, иначе, мол, чуть ли не с трона снимут. Причём они с принцессой условились сделать это тайно: ихняя мамаша, то бишь королева, возглавляла движение «зелёных» и защищала от убоя даже комаров.

3

Этот вездесущий и всевидящий Борута вполне мог наблюдать за разговором губернатора с президентом, только другим, третьим глазом, поскольку после увольнения из собачников колхозный ветеринар увлёкся всякой чертовщиной, связался с городскими шахарями и его даже по телевизору показывали. Хвост у него отпал, но зато на лбу шишка вздулась, и светила народной медицины Шлопак обследовал его в прямом эфире, где подтвердил: скоро черепушка лопнет, откроется третье око, а сам Данила превратится в прямой канал, связывающий два мира.

Вообще-то сказ про Боруту — это отдельная история, поскольку он личность на Пижме знаменитая, всем из- нсстная правдивостью. Сам Баешник иногда откровенно привирал, и делал это без злого умысла, чтобы слушателя заинтриговать, чего никогда не скрывал. Но Данила к местным баешникам отношения не имел, и об этом на Пижме знали все: если он какую-либо новость принёс — значит, то и произойдёт. Будто он действительно канал связи и ему кто-то сверху нашёптывает, что в ближайшее время случится. На что уж сам Баешник предсказатель знатный, и если скажет: «Завтра будет дождь, спину ломит», то ненастье непременно случится. Или, например, его престарелая, выжившая из ума тёща с утра шерстяные чулки натянула, тёплой шалью подвязалась — жди хорошей погоды, поскольку она всю жизнь поперечная.

Но тягаться с самим Борутой никто не в состоянии! За неделю вперёд, как медведю Костыля пожевать, Данила предупреждал его, даже упрашивал, чтоб не водил прокурора на охоту — не послушал. Или вот откуда простому смертному туземцу, например, узнать, что в результате беседы президента с губернатором на Пижму приедут самые настоящие король с принцессой?

Поговаривали, бабка Боруты тоже лешачихой была, то есть дивой, откуда во внуке появилась любовь к лесу, зверью, чудесам и дар ясновидения. Дед же будто был цыганом, коновалом и колдуном, поэтому жил на острове в Дорийском болоте. И фамилия у него подходящая: бо- рутой, или боровым, в средней полосе России зовут леших. Но если так судить, то у нас пол-России лешие, потому как в лесах живут, что тебе дивьё лесное. И самое распространённое, незлобливое ругательство — лешак, или леший тебя побери, особенно у вятских соседей.

Если считать через бабку, то Данила всего лишь в третьем колене был лешаком, поэтому немного под- выродился в смысле роста: всего метра полтора с кепкой и в башмаках на высоком подборе, потому его в армию не взяли. Хотя при этом он силой обладал невероятной, поистине, лешачьей! Не руки — паровозные маховики, свисающие ниже колен, плечи хоть и не широкие, но весь он сухожилиями перевитый, кремнёвый. На спор за деньги однажды лом в узел завязал, а за двойную плату развязал. Ещё в юности на призывной комиссии стул вместе с грузным доктором за ножку одной рукой взял, едва дотянулся и на шкаф поставил. И сказал, спустит после того, как тот бумагу подпишет, что годен к строевой без ограничений.

А Даниле до зарезу надо было попасть в армию, поскольку в юности он влюбился в девчонку — Диву Драконю, приёмную дочку председателя колхоза. Совсем ещё юная, она выглядела вполне взросло и уже считалась первой красавицей в Пижменском Городке. Все женихи ждали, когда подрастёт, и уже копытом били, фотокарточки в кабине тракторов вешали. Борута же ростом не вышел и был ниже её на полторы головы: Дива такой дылдой вымахала, редкий парень ей по росту подходил. Так вот эта гордая девица вздумала над ним посмеяться, сказали, отслужишь в армии — приходи, поговорим. Может, подрастёшь или станешь героем — не посмотрю, что короткий. Лучше героем стань; люблю, когда совершают подвиги, дескать, меня не просто высватать надо — чем- то покорить, завоевать, тогда я ни на что не посмотрю.

Знала ведь, зараза, что не возьмут в армию, — и не взяли!

Доктор, сидя даже на шкафу, не подписал, вызвал милицию, и Боруте вместо армии дали пятнадцать суток. Здесь он и познакомился с настоящими залётными гастролёрами, приехавшими ограбить тотемский банк, но случайно посаженными за мелкое хулиганство в ресторане. И для начала подрался с ними — один против пятерых бугаёв, и всем наколотил так, что короткого на вид парня отъявленные «медвежатники» зауважали. А им до зарезу требовался такой неприметный с виду, пронырливый силач — сейфы ломать и в форточки лазать. Мот они и взяли Данилу в свою банду да увезли с собой а южный город Сочи. Что делать, если в армию не берут, а приключений страсть как охота? У Боруты же была мечта: когда-нибудь заработать денег и купить себе мотоцикл, хотя бы «Восход», — была такая популярная марка. Приехать в родную деревню, посадить Диву и прокатить с ветерком, чтоб у неё душа зашлась!

Когда он первый сейф вспорол топором, будто консервную банку, то сразу купил красную «Яву» и хотел рвануть к себе на Пижму, Диву катать. Бандитская жизнь ему категорически не нравилась, тянуло в лес, к колхозным и диким животным, однако законы в банде были строгие: могли прирезать или пулю в живот засадить, чтоб в муках умирал.

Ветеринарное дело у Боруты было наследственным, его дед, цыган, тот самый, что будто бы с лешачихой жил, слыл лучшим коновалом. А отец его уже в колхозе работал, всю жизнь быков и поросят кастрировал да коров искусственно осеменял и сына к этой работе пристрастил. Поэтому Данила всё-таки решил сбежать из банды, невзирая на угрозы, и только подгадывал момент. И тут помогли опера: всю шайку схватили в каком-то кабаке, где «медвежатники» награбленное прогуливали. Боруту они с собой не брали, по-отечески считали ещё молодым, чтоб просаживать жизнь в ресторанах, мол, купили тебе забаву — мотоцикл, вот и катайся до следующих гастролей, когда понадобишься. Он, как только узнал, что всю банду повязали, сел на «Яву» — и только пыль завивается. Но в Ростове Данилу схватили: кто-то выдал, и посадили его на нары. А по молодости дали четыре года.

Так или не так всё было, на Пижме знали из рассказов самого Боруты, а он тогда ещё не был каналом и мог слегка преувеличивать, чтоб распустить о себе славу грозного бандита-медвежатника: почти все люди малого роста этим грешат. Но судя по наколкам, в тюрьме Данила сидел, и срок отбывал там же, на юге, а при лагере был огромный свинарник, куда бывшего колхозника и определили. Там оказался зэк, преподаватель ветеринарной академии, который узрел интерес Данилы и взялся натаскивать его своему ремеслу. За четыре года выпестовал специалиста, только институтских корочек не хватало. Зато справка была, что прошёл курс обучения под руководством этого известного ветеринара, его рукой написанная. Так что зона пошла на пользу Боруте во всех смыслах.

А ещё он послал больше тысячи писем Диве, отправляя их через «волю», то есть минуя лагерный контроль, где красочно описывал свои военные подвиги сначала в Сомали, затем в Афганистане. И так поднаторел сочинять всяческие боевые истории, что сам уже начинал верить, что воевал снайпером, много чего повидал и испытал. Дива же ничуть не сомневалась, что Данила воюет, но отвечала изредка, рассказывая про колхозные дела. И ни строчки о личном, поэтому Борута тешил надежду, что она всё же его дождётся. Но младший Драконя, тогда уже Герой Соцтруда, откуда-то узнал, что земляк не в окопе сидит — на нарах, и прислал в колонию ходатайство, что заключённый такой-то будет немедля трудоустроен и колхозе и взят на поруки, если его досрочно освободят. Поруту не освободили, статья была тяжёлая, но когда он вышел на волю по окончании срока, то получил направление в родную «Красную Пижму» — колхоз так назывался.

И только тут узнал, что Дива вышла замуж за Алфея Никитича, который был тогда главным зоотехником. Вех людей выше себя ростом Борута ненавидел либо относился к ним с подозрением, а младший Драконя был двухметровым гигантом, и конечно же, приёмная дочка предпочла его, тем паче выросли они в одной семье. Алфею тогда было за тридцать, а Диве всего семнадцать: говорят, не женился, ждал, когда она подрастёт. Борута гоже стал ждать, когда соперник изработается и умрёт. Он знал пословицу: «От работы кони дохнут», видел, что многие молодые мужики скоро загибаются от чрезмерного переутомления, поэтому берёг здоровье и ждал срока. Однако соперник лишь здоровел, получал награды, должности, и когда изработался и умер старший Драконя, младший занял место председателя. Данила тогда работал в колхозе ветеринаром-осеменителем, и отношения у них с Драконей были хорошие, никто и не подозревал, что в Боруте страсти кипят. Скоро Алфей Никитич заработал вторую звезду Героя, бюст на родине, а Дива одну за одной родила ему трёх дочерей, и надежды Данилы растаяли.

Тогда прошедший бандитскую школу Борута решил убрать председателя, взял ножик, лопату, скараулил на лесной дороге и выкатился навстречу, будто леший. А Драконя машин не признавал, верхом ездил, да на крупном жеребце. Конь с испуга на дыбки взвился, так внук известного коновала уронил его одним ударом. Что потом произошло, Борута сразу и не понял: председатель из седла не вывалился — жеребец будто уменьшился до размеров ишака и выскочил из-под седока. Драконя так и остался стоять на ногах. И по свидетельству правдивого Боруты, вырос вдвое! Сгрёб он Данилу, зажал чуть ли не в кулак и спрашивает:

— Что это с тебя потекло?

Тут потечёт, когда соки жмут! И слова в ответ не сказать, дышать нечем.

— Ладно, — говорит председатель. — Повиси да обсохни!

Согнул сосну, отломил сук и повесил за шиворот, сам же снова сделался обычного роста, поймал коня и уехал. Данила висит и дыхнуть боится: ватник трещит, ни рукой, ни ногой не шевельнуть, ствола дерева не достать, а до земли метров десять, навернёшься — костей не соберёшь. Так часа три прошло, помощи ждать неоткуда, по этим чёртовым дорогам и так редко ездят, тут же дело к ночи.

И вдруг почуял, как в копчик словно буравчик ввернули, так сильно защекотало, но не почесаться! Борута потерпел-потерпел — уже невмоготу! Потом осторожно глаз скосил, глядь, а из штанов со спины вылазит какая-то лохматая верёвка и шевелится, будто живая. Вылезла, дотянулась до сучка, на котором висел, и, когда только обвилась вокруг, он догадался: да это же хвост вырос! Крепкий, ловкий и чувствительный, как ладонь, особенно его кончик. Данила, конечно, подивился этому, но из лекций своего академика-сокамерника знал, что подобное явление вполне возможно. В учебниках по генетике даже фотографии есть: хвостатый мальчик, например. В критической ситуации у Боруты включилась генетическая память, и вот тебе результат... Люди же от обезьян произошли.

Борута наконец-то дух перевёл, затем руками к сучку потянулся, и тут телогрейка не выдержала, воротник оторвался. Данила бы рухнул вниз, но хвост выдержал! Разве что затрещал немного и, мускулистый, чуть сыграл, будто резиновый. Правда, при этом язык втянулся в горло: то ли от страха, то ли напрямую как-то был связан с хвостом. Борута достал руками ствол дерева, обнял его, отдышался и тогда только понял, что спасён.

Он спустился и побежал домой, но тут обнаружил, что хвост, сослуживший ему службу в воздухе, на земле мешает, волочится по грязи, цепляется за кусты и вообще но характеру неуправляемый, ведёт себя как ему хочется. И к своей хвостатости ещё надо привыкнуть, приспособиться, как и где его носить этот результат генетической памяти. Обезьяне или коту, например, легко: задрал вверх и ходи, а от человека с хвостом ещё шарахаться начнут, каждому про Дарвина не объяснишь.

Данила скрутил его в моток, как верёвку, запихал сначала в штаны, однако идти мешает, или норовит в штанину провалиться, а там в сапог и под пятку, наступишь — больно! Опять скрутил, засунул под куртку, однако без дела хвост вялый делается и всё время выпадает, путает ноги. А если его напрягать, то он, как шило, протыкает, рвёт крепкий брезент на спине и торчком становится. Наконец придумал, куда девать: вокруг талии обмотал, словно кушаком, подпоясался, и конец изолентой прикрутил.

Пришёл домой — тогда Борута уже переехал в леспромхозовский посёлок — и стал испытывать хвост сначала на грузоподъёмность: колесо от легковушки поднимает, мотоцикл полминуты на весу держит! Потом зацепился за потолочную балку, поднялся над полом и завис, как космонавт в невесомости. Баешник тогда случайно зашёл к соседу и застал его висящим под потолком. Сначала испугался: не удавился ли? И если удавился, то как-то странно, не тем концом своего тела. А Борута ему сверху говорит:

— Молчи, что видел! Никому ни звука, иначе порчу наведу.

Так Баешник и узнал про хвост. А Данила слово с него взял, спустился на пол и начал хвастаться, мол, не только тяжести поднимать, на ловкость проверил — цены хвосту нет! Чугунок из печи вынимает, стакан держит, причём может с полки достать, и вставать не надо, ложку со стола берёт! Только вот почему-то не ко рту несёт, а куда-то назад, но ведь приучить можно. Единственное, холода боится, ночью под одеяло лезет и спать мешает.

Одним словом, Данила оценил, что хвостатому жить гораздо легче, особенно если рукодельем занимаешься, плотницким либо столярным делом: бывает, гвоздь надо подержать, а нечем! Из колхоза он тогда уже уволился, ветеринарной работы в другом месте не найти, и Бору- та по первости пошёл шабашить. Костыль тогда активно базу строил, гостевые домики ставил, а топор в руках у Данилы хорошо держался, но умел он только сейфы рубить. В бригаду плотников не взяли, и тогда он нанялся подсобником — лес на срубы закатывать, поскольку сила была богатырской. С хвостом так и вовсе красота: лебёдки не надо, подкатил, затянул бревна на сруб и к другому пошёл. Только чтоб никто не видел и лишних вопросов не задавал, можно по ночам работать. Охотовед не оценил трудолюбие шабашника, но, зная о его ветеринарных способностях, предложил работу егеря-собачника. То есть отдал под его начало всю псарню и притравочных зверей, медведей и кабанов. А ещё казённый карабин и клетку на колёсах — переоборудованный УАЗ, чтоб зверей на притраву собак вывозить. И зажил Бору- та, как бывало в Сочи, даже «Яву» себе купил, уже нового образца, поскольку мотоциклы по-прежнему обожал.

Но как шила в мешке не утаить, так и хвост в штанах: кто-то подглядел, как Данила кормит медведя. В клетку к нему он поначалу входить опасался, поэтому загибал конец хвоста крючком, ставил тазик с едой и подсовынал в кормушку. Медведь и тот смотрел удивлённо, зная, что у человека всего две руки и не бывает хвостов. И вот подсмотрели и доложили Костылю, что собачник хвостатый. Тот сначала не поверил, хотя Борута внешне походил на обезьяну, но когда увидел хвост, кроме основной работы предложил шабашку. Надо было за деньги показывать клиентам всякие фокусы или даже просто два часа сидеть голым в клетке, демонстрируя возможности хвоста. Он даже придумал псевдоним Даниле — Див, мол, ты изображай настоящего лешего, отловленного в местных лесах.

Скрывать свои вновь открывшиеся физиологические качества уже было невозможно, а предложение охотоведа ему понравилось, поскольку Данила мечтал купить знаменитый «Харлей» и настоящую униформу байкера. Когда гости после охоты собирались на базе, Борута раздевался, садился в клетку, брал в руки книжку, читал, а сам тем временем выделывал всяческие упражнения хвостом. Поднимал двухпудовки, подвешивал себя к потолку, не выпуская книги из рук, лазал по карманам ошеломлённых зевак и щекотал женщин, забираясь под юбки. Фото рядом с клеткой можно было сделать за отдельную плату, а за тройную Данила выходил на волю и обнимал клиентов, в том числе и хвостом. Тогда снимали два вида — спереди и сзади.

Уже через полгода Борута осуществил свою мечту, отпустил могучую бороду и разъезжал на «Харлее» по местным дорогам. Колхоз вместе с Драконей тогда загибался от нищеты, резали дойных коров, распродавали технику, а бывший ветеринар благоденствовал: от местных девок и женщин отбоя не было, приставали, мол, прокати или покажи хвост. Но эта любовь к мотоциклам и сыграла злую шутку. Однажды Данила повёз покатать молодую фельдшерицу. Обычно, чтобы пассажирки не вылетали из седла на ухабах, он притягивал их к себе хвостом, попутно щекоча щекотливые места. Эта же сама знала, где щекотать байкера, расслабила Боруту, вот он и распустил хвост. Тот же возьми и намотайся на колесо. Один рывок — и как не бывало! Под самую репицу оторвало, разве что корешок остался.

Фельдшерица перепугалась, хвост с колеса сняла, после чего они поспешили в медпункт, где пытались приживить, прикрепить к репице, но для этого требовалась сложнейшая операция. По слухам, в то время хвосты пришивали только в Израиле, куда уехало много советских хирургов. Разумеется, хвост не прижился и новый больше не отрос, Боруту перевели в собачники с простым егерским окладом, а с потерей забавы с клеточным дивом приток клиентов на базу резко упал. Костыль обвинял во всём Данилу, и у них началась сначала тихая вражда.

И вот в позапрошлом году на Пижму приехал известный народный целитель Шлопак, будто бы местных бабок полечить, воду зарядить и самому силой подпитаться от деревьев и самой местности. Медпункт к тому времени закрыли, уволенная фельдшерица коз завела, и все теперь выгоняли хвори возле телевизоров либо звали Боруту, помня, что он ветеринар и в медицинских делах понимает. Он и в самом деле начал лечить, но испытывал недостаток знаний, давал советы, что и сколько пить, наугад, повинуясь интуиции, и даже не мечтал, что судьба сведёт его с самим народным академиком.

Оказывается, была у целителя ещё одна цель, тайная, — поискать в глухомани среди замшелых туземцев знания и знатоков народной медицины, настоящих колдунов, рецепты всяких чудодейственных снадобий, заговоров, приворотов — в общем, всё то, что ещё не так давно считалось дурью и мракобесием. Вчерашние комсомолки и ныне сельские бабушки уже несколько лет лечились возле телевизоров, столичного лекаря знали в лицо и потянулись к нему чередой, как к батюшке, когда тот приезжал. К священнику они входили как к богу, у порога падая на колени и крестясь на него, как на икону, норовили руки целовать; перед Шлопаком делали то же самое да ещё и оголялись, помня, что так положено перед доктором. От старушек он и услышал, что на охотские есть егерь, который в прошлом был ветеринаром, и самое интересное, хвостатым! Однако то ли хвост сам отпал, то ли он избавился от него хирургическим путём, поскольку умеет делать операции скотине, точно не известно. Говорят ещё, девки оторвали — короче, лишился предмета, коим деньги зарабатывал. И ещё поведали, мол, его бабка то ли ведьмой была, то ли дивой, и дед — цыган — коновал.

Как раз такой человек и требовался Шлопаку!

Лекарь разыскал Боруту, обследовал его репицу, которая уже давно зажила, что и короста отвалилась, а так заспиртованный в бутыли и скрученный в моток хвост, длиной один метр семьдесят четыре сантиметра. Он пришёл к выводу, что Данила неправильно эксплуатировал его, не берёг, потому он сильно перетёрся у копчика и оторвался, и отругал, дескать, допустимо ли было им брёвна поднимать и двухпудовые гири? Если тебе посчастливилось отрастить хвост, то носи его с честью, как украшение, а деньги зарабатывать можно одной лишь его демонстрацией, без поднятия тяжестей.

А ещё Шлопак взял анализы и установил, что сам Корута относится к племени людей недостающего звена, не найденного Дарвином. То есть переходная особь из обезьяны к человеку разумному. И это вовсе не означает, что он отстал в развитии; напротив, представители этого племени обладают уникальными природными лекарскими способностями, телепатией, ясновидением, возможностью перемещаться в пространстве и ещё знают язык зверей. В общем, владеют божественными талантами, давно утраченными человеком разумным.

Сначала Шлопак хотел увезти его в Москву вместе | заспиртованным хвостом и там проводить сеансы на телевидении, однако Данила своим диким чутьём заподозрил неладное, вспомнил бандитов, Сочи и отказался напрочь. Да ещё заявил целителю, что сам опытный ветеринар, долгое время со скотом работал, лечил, а меньшие наши братья по внутреннему устройству очень похожи на людей, и болезни бывают одинаковыми. Столичный лекарь оценил опыт Боруты, его природные возможности и решил организовать на Пижме целую научную лабораторию или даже создать филиал Академии народного целительства. Тут отовсюду источалась сила земли, чего неразумные туземцы не замечали и жили как обычно, не используя природных качеств местности и своих организмов.

Борута на ходу сочинил себе биографию, заявив, что отбывал срок не по уголовной статье, а за убеждения, мол, занимался нетрадиционными видами лечения. В общем, прикинулся страдальцем, был произведён в академики Академии народного целительства, и они со Шлопаком начали обследование всех проклятых мест на Пижме. Это для людей несведущих, тёмных и ортодоксальных места бывают таковыми, а для специалистов по паранормальным явлениям они кладезь знаний, объект для изучения. Почти год два академика ездили по району и вставали лагерем возле гнилых болот, мёртвых омутов, лысых гор и там, где по преданию жили колдуны или совершались чудеса, произведённые нечистой силой. В частности, искали место, где стояла деревня Дор: по преданию, там жили одни кудесники, волшебники и чародеи. Однако никто даже примерного расположения её не помнил, посылали на одно из топких болот, дескать, этот самый Дор ушёл в трясину вместе с жителями.

Академики ездили по всей Пижме, замеряли поля самодельными приборами, проводили испытания со своими и чужими тонкими телами и энергиями, занимались лозоходством. И выявили много аномальных зон, вместе с приглашёнными телевизионщиками сняли несколько передач, прославивших Пижму чуть ли не на весь мир.

Однако везде находили только следы нечистой силы, притоки её воздействия на природу, загадочные явления, по ни одного лешего, ни русалок с кикиморами, ни ведьм так и не обнаружили. Все проклятые места взяли под надзор, в том числе и видеокамер, а сами занялись лечебной практикой. Исцелять бабушек на Пижме оказалось легче всего, ибо доверчивые, они выздоравливали от заряженной воды и хлебных зёрнышек. Академики буквально чудотворствовали!

В первую очередь Шлопак стал лечить самого Данилу, точнее, его копчик, полагая, что если однажды хвост отрастал, то отрастёт и во второй раз, коль есть природная предрасположенность. Курс был терапевтическим: целитель вешал Боруту за шиворот на то самое дерево, где впервые обнаружился хвост, и держал так несколько часов. Его уникальная природа должна была вспомнить первобытное состояние и толкнуть силы организма на воспроизводство хвостовых позвонков. Сначала он висел в альпинистском снаряжении, потом задача усложнилась, и лекарь стал вешать его, как Драконя, — за воротник ватника и уже без всякой страховки. Древняя генетическая память никак не пробуждалась, хотя Данила каждый раз испытывал страх и однажды чуть не рухнул, когда затрещала фуфайка. Было время повисеть, подумать, и он всё больше склонялся к мысли, что дело тут не в его природе, а в чародействе председателя, весь род которого связан с нечистой силой. Алфей Никитич наколдовал и отрастил Боруте хвост, чтоб посмеяться, но оказалось, устроил его судьбу, можно сказать, сделал счастливым человеком. И только неразумная беспощадность к собственному организму подвела, хвост перетёрся, оборвался там, где было тонко, и теперь никак не хотел отрастать.

Данила поделился своими соображениями с целителем, а тот уже давно заметил странное поведение председателя, и особенно его жены. То, что Дракони водятся с нечистой силой, всем было известно, они даже этого не скрывали и всё время здоровались с духами. Кто ходил с ними по грибы-ягоды, все слышали и видели: придёт в лес, старший или младший, непременно скажет:

— Здравствуй, батюшка див! Дай твоих грибов побрать! Зимой похлёбкой угощу.

Если намедни в лесу пусто было, даже мухомора не видать, тут же на глазах белые полезли, обабки, рыжики и даже грузди. На болоте же ещё и поклонится:

— Здравствуй, матушка кикимора! Позволь твоей морошки порвать! Зимой придёшь, чаю попьём.

И весело так с ними разговаривает, пока собирает, иногда какие-то птичьи звуки издаёт, а ему, как эхо, отвечают.

Оба супруга до сих пор шастали ночами по пижменским просторам и каждый сам по себе: верхового Драконю можно было встретить в полночь на холмистых зарастающих полях, а его жену в лесу или на реке, и непременно с бидончиком молока. Дракоши, то есть зятья председателя, тоже чем-то промышляли, шныряли по ночным просторам, и всегда вооружённые до зубов. То ли браконьерили, то ли, напротив, охраняли свои угодья, поскольку все леса и поля в округе, вся флора и фауна формально принадлежали ферме. Борута и сам любил бродить по ночам, поэтому всё видел и слышал и однажды чуть не столкнулся возле омута на Пижме с Дивой Никитичной, которая на его глазах вылила молоко в реку.

— Зачем ты льёшь молоко? — спросил он, всё ещё испытывая притягивающие к ней чувства.

— Русалок пою, — призналась Дива.

— Я бы тоже не отказался! — чтобы завязать разговор и вспомнить юность, сказал Борута.

— Добро, — отозвалась она. — В следующий раз встретишься, тебя напою.

Сказала как-то многообещающе, с тайным намёком — сердце затрепетало, и копчик зачесался. Но Дива Никитична всполоснула бидончик водой и ушла. А дело было ранним утром, от белой реки молочный туман поднимался, Данила глянул в парную воду — а там девы с рыбьими хвостами и зелёными волосами ловят белые струи, молоко пьют!

Сколько раз потом ходил на это место один и Шлопака водил, так больше русалки и не всплыли из глубин. Сам пробовал молоко лить, и целое ведро извёл — хоть бы хвостом плеснула.

Наблюдение за Драконей и его женой ничего конкретного не дало, и тогда они решили пойти к председателю с повинной и на поклон, чтоб свёл с нечистой силой, например с лешим или ведьмой, от которых можно научиться чародейству и всякому колдовству. А лучше с обоими сразу! Взамен же они готовы были выполнять любую работу на ферме. Председатель тогда уже больной был, но их выслушал с серьёзным видом, заметно было, зла не держал, и даже про хвост Боруты не напомнил. В то время за глаза многие над ним посмеивались, и мальчишки так и вовсе играли в хвостатых леших, иные смельчаки дразнили, показывая в присутствии Данилы нерёвочные хвосты или даже самодельные рога. Городские байкеры узнали про хвост и однажды подарили сельскому коллеге немецкую рогатую каску, в которой Борута теперь катался на «Харлее», напоминая чёрта.

Колхоз к тому времени давно извёлся, Алфей Никитич заделался фермером и дела у него шли в гору, рабочая сила требовалась до зарезу, а местные мужики обленились, считали за позор работать на частника — кулака. Вместо малоудоистых колхозных бурёнок Драконя развёл стадо импортных, теперь наращивал поголовье с явным участием нечистой силы, конечно, поскольку зарубежные коровы приносили по двойне и только тёлок. И без всякого искусственного осеменения — только натуральным образом, то есть с помощью чистопородного быка. Однако самодеятельных лекарей к своему стаду Драконя не подпустил — выписал ветеринара из Франции, а Диву отправил на целый год в Европу учиться сыродельному мастерству. Академиков-добровольцев он загнал в катакомбы рыть подземную камеру, где будут созревать твёрдые сорта сыра, но и то с испытательным сроком.

Два месяца Борута со Шлопаком копали в горе подземелье, вытаскивая грунт вручную и за этот рабский труд не получая ни копейки, — за кормёжку вламывали да за будущую науку. Драконя хоть и болел, но всюду был со своими работниками, сам за троих пахал и ещё учить успевал, но не чародейству, а как кайло в руках держать и слежавшийся грунт отбивать. Срок они выдержали и вскоре были приставлены к более лёгкому труду — за мизерную плату убирать навоз из коровника: система навозоудаления была ещё не запущена. Потом началась посевная, покос, заготовка силоса, строительство ангара для кормов, ремонт техники, валка леса, земельные и бетонные работы. Всего даже не перечесть, что пришлось делать, лекари никогда в жизни столько не трудились, причём с раннего утра и до позднего вечера, да ещё без выходных. Драконе-то что, он привычный, а тут руки-ноги болят, спина отваливается, а работе конца и края нет. И наконец не выдержали, спросили, когда же начнётся обучение колдовскому ремеслу.

— Обучение давно идёт! — заявил Драконя. — Разве это не волшебство? Я почти бесплатно половину сельхо- зобъектов построил. Не было ничего, и вот оно, стоит! Как по мановению волшебной палочки.

— Это ваши интересы, — сказал начитанный столичный лекарь. — А когда исполнишь наши?

Они как-то забыли, что имеют дело с дважды Героем Соцтруда, тот и принялся загибать пальцы:

— За неполный год вы освоили горнопроходческое дело, работу на технике по заготовке кормов, сварочное и слесарное ремесло, валку и трелёвку леса, даже говноуборку. Фундаменты научились ставить, дома рубить!

Да разве это не волшебство? Вы же сейчас мастера, чудотворцы! Вас где хочешь с руками оторвут. На что вам колдовство?

Те почуяли, что их хотят на мякине провести или, по « столичному, кинуть.

— Хотим получить науку, как договаривались! — замолвили они. — Своди нас с лешим или ведьмой. А лучше обоими сразу! Но чтоб по взаимной договорённости, гарантией преподавания знаний.

А Драконя уже и тогда маялся с сердцем, по болотам ходить не мог, однако же согласился.

— Добро. Но чтоб потом не жаловались, претензий не приму.

И наконец-то академики услышали о месторасположении Дора от знающего человека. Деревня колдунов оказалась не так и далеко от Пижменского Городка, только давно брошенная и даже домов не осталось. Когда началась коллективизация, её жители будто погрузили свой остров в трясину и все утонули. Но был и такой слух, дескать, чародеи сожгли дома и разбежались по лесам, оставив заклятье: кто посмеет пробраться на Дор или, хуже того, поселится на острове, тот помимо своей воли повяжется с нечистой силой. Старики про заклятье помнили, а молодые скоро забыли, бегали на болото за клюквой, морошкой и хоть бы что. Борута слышал об этом и сводил бы Шлопака, но где конкретно стояла деревня колдунов, никто указать не мог, а болото большое, на нём десятки островков — поди сыщи, на котором деревня стояла. После тридцатых годов всё так заросло, задерновилось, замшело, что и следов не осталось, или впрямь деревня та провалилась в трясину. Данила с целителем побродили по мари, ничего не нашли и уехали в другие места.

Тут же Драконя привёл их на Дорийское болото, где чернели жуткие окна воды среди гиблых трясинных полей и зелёные островки леса, выросшего на моренных холмах.

Говорили, тут когда-то озеро было глубокое, называлось Дорийское. Кто-то утверждал, будто его сами колдуны высушили, превратили в топкое болото, чтобы попы не ходили, но был слух, что перед войной мелиораторы взорвали перешеек и спустили воду в Пижму, чтоб удобрение — сапропель черпать. Иные грешили и на Драконю-старшего, который якобы сделал надёжное убежище для всей нечисти, чтоб жила в недосягаемости. В общем, озеро исчезло, и ничего полезного из этой мари не добывали, если не считать замшелого щучья, по слухам, обитающего в окнах, и ягоды — морошки да клюквы.

Так вот председатель провёл академиков на один из островов, показал сначала мшистые ямы с головнями и углем, затянутые малинником и бузиной.

— Здесь Дор стоял. Но он вам не нужен! Пошли дальше.

Перевёл через следующую трясину на другой остров,

повыше и посуше, там сдёрнул мшистый ломоть с огромного валуна и показал знаки.

— Жертвенный камень, — сказал при этом. — Что на нём изображено, вам лучше знать. Оставайтесь здесь до утра, и будет вам наука. Утром приду и выведу.

Академики как глянули на знаки-то — мать моя! — вся ледниковая глыба руническим письмом исписана! Если расшифровать, все знания можно получить! А поверх древнего письма начертаны церковные купола, кресты и уже по ним — пятиконечные звезды: вся борьба идеологий отразилась. Борута тогда ещё не понимал, что это значит, но по бледности лица Шлопака определил: попали куда надо. Сам же Драконя, ни слова больше не говоря, ушёл и оставил академиков одних.

Пока было светло, целитель изучал надписи, срисовывая их в блокнот: фотографировать камень было нельзя по правилам исследования аномалий, будто бы от съёмки исчезала какая-то тонкая материя. Глаза его стали безумными, академик лишь что-то шептал и ничего не объяснял. Но когда стемнело, решил уйти с этого островка, поскольку оставаться на нём в ночь было опасно: священный камень был древним алтарём на капище и, по уверению Шлопака, излучал энергию, по мощности равную жергии египетских пирамид. Уже в потёмках они сунулись было к острову, на котором Дор когда-то стоял, но провалились в трясину и едва выбрались. Дело было осенью, спички замочили, костра не развести, хорошо, с собой фляжка со спиртом была. Данила слегка прогрелся изнутри и снаружи, но великий трезвенник и борец с алкоголем Шлопак пить отказался наотрез, натирать грудь и ноги тоже, и чуть его не вылил. Отошли подальше от алтаря, залезли под выворотень, соорудили гнездо и вздумали ночь прокоротать, однако целителя колотит — где здесь уснёшь?

Тут и началось! Вдруг на острове, где Дор был, петухи заорали. Кричали эдак минут пять, угомонились, и слышно, там музыка заиграла, свирели, бубны, жалейки, гудки: в общем, весь старинный набор инструментов. Потом огни вспыхнули и пляски начались у костров! Академики знают, там никого не должно быть, а люди прыгают,  скачут, орут какие-то заклички, будто призывают кого-то. Шлопак аж задрожал весь — то ли от страха, то ли от радости, что слышит и видит то, что искал. Может, и от холода, поскольку оба мокрые были, накупавшись в трясине, и ещё студёный туман поднялся.

И здесь из болота между островов встаёт нечто белое — по фигуре, так женщина; стоит она на обыкновенной телеге, обращена лицом к академикам. Борута не испугался, не зажмурился и узнал — да это же Дива Никитична! В белом халате, как обычно она ходит у себя на маслозаводе, в такой же косынке и в руке — бидончик с молоком.

А целитель колотиться перестал и шепчет:

— Кикимора! Так вот она какая...

— Сам ты кикимора, — панибратски проворчал Данила. — Это жена Дракони, Дива...

— Это кикимора из болота восстала! — уверенно заявил Шлопак и достал блокнот, чтоб её срисовать.

Только тут Борута и разглядел, что она велика ростом и одета в сверкающую, колючую сутану — будто толчёным стеклом обсыпана!

— Всё равно похожа на Диву Никитичну...

— Что у неё в руке? — спросил целитель. — Какой-то цилиндр? Или свиток?

— Бидончик, — определил Данила. — Алюминиевый, трёхлитровый...

Шлопак встрепенулся.

— Это похоже на серебряный сосуд! В котором древние алхимики хранили свои знания!

— Да какой сосуд? Обычная тарка, на ферму за молоком ходят...

— Подумай сам: зачем она на болото пошла с бидоном?

— Да она всех молоком поит, блажь такая у бабы. Заодно проверяет на оборотничество.

— А как?

Всё, о чём рассказывал Борута, Шлопак считал тайными знаниями предков и их записывал. Поэтому новоиспечённый академик если что и присочинял, то обычно для образного выражения.

— Оборотни парного молока не выносят, — сообщил он. — Испытуемого надо облить парным или покропить. Если оборотень — сразу же обернётся, кем был. Однажды даже скандал случился на партийном собрании колхоза. Дива прыснула молоком на инструктора обкома, тот превратился в филина и улетел в окно.

— Молоко — вместилище вселенской мудрости! — благоговейно произнёс целитель. — Символ божественных откровений! Млечный путь. Вот бы вкусить хотя бы глоток!..

Кикимора будто услышала его, протянула бидон и другой рукой к себе поманила. Мужики переглянулись и напряжённо замерли.

— Интересно, кого она манит? — с дрожью в голосе свросил целитель, однако же не теряя учёной мужественности. — Кого выбрала? Тебя или меня?

— Наверное, меня. — признался Данила. — Она давно обещала парным молоком угостить.

Почему тебя?

— По кочану! У нас в юности с Дивой любовь была...

— Вместе пойдём, — заявил Шлопак, глянув пытливо. — В таких ситуациях лучше всюду ходить вдвоём.

Несмотря на свои чувства, Борута с ним согласился: подойти к самой Дракониной жене, когда она в образе кикиморы, да ещё среди ночи, было опасно. Даже если она минит! От внезапного контакта с её мужем хвост вырос, Тут же вообще неизвестно, что наколдует Дива Никитичной. Очнёшься от морока, а у тебя хобот или рога пробились — с нечистой силой только свяжись!

Прошли они через болото к телеге и ни разу не провалились, будто по воздуху шли: понятное дело, под влиянием энергетического поля. Борута теперь не сомневался, что это Дива, хотя ростом возвысилась и вместо халата — блестящая одёжина. Да разве Данилин глаз обмануть, коль она с отрочества ему грезится и во сне, и наяву?

А Дива подождала их и эдак царственно говорит:

— Хотите молока? — и завлекательно так бидончик показывает. — Парное, тёплое ещё...

— Хотим! — в голос сказали академики.

— Тогда впрягайтесь, мои кони! Покатаете меня по болоту — получите.

Они оба почуяли её безмерную власть, неожиданно для себя повиновались и впряглись — каждый взял по оглобле. Дива же поставила бидон в телегу, сама кнут шила, коим и взмахнула над спинами:

Н-но, вороные!

Академики потащили телегу по болоту, а колеса вязнут, не разгонишься. А эта кикимора ещё кнутом щёлкает, понукает, покрикивает, словно кучер:

— Рысью марш! Ишь, застоялись! Шевелите копытами!

Кое-как они разбежались, перешли на рысь, Дива же Никитична всё равно стоит в телеге, машет кнутом и уже до спин достаёт, норовит по ушам попасть.

— Вскачь пошли! С ветерком прокатиться хочу!

Тучный столичный целитель выдыхаться начал, но Борута, напротив, силу почуял и понёс — ветер впрямь засвистел в ушах. Кикимора развеселилась от скорости, белое одеяние на ней трепещет, всхлопывается, а сама она лишь кнутом пощёлкивает то слева, то справа, указывая, куда телегу тянуть. Бидончик в телеге трясётся, подпрыгивает, того и гляди опрокинется. Один круг нарезали по топкому болоту, второй, на третьем Шлопак начал падать. Вышел из-под воли Дивы, то есть пересилил её энергетическое поле и шепчет:

— Давай её свяжем. Пока нас не заездила. А сосуд захватим? Ведь насмерть загонит, ведьма!

Борута бы никогда не посмел так бесцеремонно обойтись с Дивой, но оглянулся, а в телеге вроде бы и в самом деле кикимора! Хохочет над академиками, щёлкает кнутом, потешается:

— Вы не кони вороные — мерины толстозадые!

К тому же Данила уже привык слушаться столичного целителя, в общем, сговорились, одновременно бросили оглобли. Они уткнулись в трясину, и Дива Никитична кубарем полетела с телеги. И по инерции прямо мужикам под ноги! Тут они её схватили, да сразу и бросили: с рук кровь потекла! Все ладони изрезали в лохмотья! А кикимора встала, отряхнулась и говорит:

— Экие вы глупцы! Привыкли Диву Никитичну лапать! А я не Драконина жена — я дева-недотрога!

Незадачливые лекари стоят, понурившись, пытаются кровь остановить — тщетно. Она же опять кнутом щёлкает, сердится:

— Берите оглобли! Да не шалите более. Накатаюсь, получите свой сосуд! Всякие знания заработать надо!

До самого рассвета катали они Диву Никитичну или кикимору, а может, ту и другую в одном лице: на Пижме иен нечистая сила на неё походила, потому как считалось, нельзя без вмешательства бесовщины так сохранить красоту и привлекательность. Академики уж го- тиы были взмолиться, попросить пощады, отказаться от всякой науки, ибо доведены были до полного изнеможения, но тут на острове, где Дор стоял, петухи заорали. Первый раз лекари оглянулись: вроде бы нет кикиморы на телеге, один только бидончик стоит, однако в глазах всё плыло, туман густой, не разберёшь. Когда же во второй раз посмотрели, а и самой телеги нет! Академики просто бредут по болоту и руки так держат, словно оглобли тянут. Но позади, там, где след тележный кончился, бидончик стоит! Всё в тумане растаяло, только он, заветный, и уцелел!

Академики назад побежали, Шлопак схватил сосуд, открыл — полон парного молока, ещё тёплый на ощупь.

Первым он и приложился, да чуть не весь выпил! Боруте пришлось стучать ему и по плечам, и по голове, чтобы оставил немного.

Целитель наконец-то оторвался от бидончика, где было всего-то несколько глотков. Данила попробовал — в это тёплые, не успевшие загустеть после сепаратора сливки! Ещё коровой пахнут и по его гурманскому вкусу не самые добрые, от увядающего осеннего травостоя.

— Это не молоко, — рассеянно произнёс Борута. — это же сливки!

— Потрясающе! — воскликнул целитель. — Нам преподнесли сливки с Млечного Пути. Вкуси же их, Данила!

Он всегда говорил так выспренно и поэтично, если даже речь шла о чем-либо земном и обыденном. Шлопак был романтической и возвышенной натурой, чего как раз не хватало Боруте.

— Как бы вреда не было, — усомнился он. — С непривычки...

Предупредить товарища хотел, однако вдохновлённый целитель заговорил уже афоризмами:

— Знания приносят печаль, но не вред!

Данила выпил остатки, всего-то со стакан, и тут почуял зуд во лбу чуть выше переносицы — такой же стойкий, навязчивый, как на копчике, прежде чем хвосту отрасти. Руки теперь были свободны, он почесал, испытывая удовольствие, но через несколько минут ощутил в этом месте напряжение, будто чем-то тупым давят изнутри черепной коробки. И когда петухи на соседнем острове наорались и смолкли, у Боруты на лбу выросла крупная, розовая шишка...

4

И вот королю с принцессой была обещана охота в этот сезон на самом высоком уровне, а на Пижме леший ходит! Это же международный скандал, если вместо медведя к Его Величеству выпрет див или дива! Мало ли что лешачьему отродью в голову взбредёт, оно же не понимает ни чинов, ни титулов. Ладно Эдика приласкать: литовского иностранца все бабы целуют, а если принцессу чмокнет? Ещё хуже — короля так же, взасос?!

В общем, губернатор озадачил Недоеденного вытравить эту тварь из пижменского края и сам озадачился, подключил свои столичные связи, и вот теперь из Москвы должна приехать целая бригада специалистов по работе со снежным человеком. То есть учёных людей, которые будто бы умеют с ними обращаться. Но это вряд ли поможет, потому как в местных лесах бродит самый настоящий див, а не обезьяна, дикарь какой-нибудь или снежный человек. Туземцы, кто договаривался и приманил сюда лешего, кто знает его повадки и нрав, помогать не станут, а самим учёным не сладить, будь они хоть академиками. Костыль в этом убедился: неугомонный, он на следующий день после охоты с губернатором велел егерям поправить лабаз, вечером на него засел, и в сумерках леший опять явился. Только на корточках по овсу не ползал и горох уже не жрал; подошёл в открытую с опушки леса и снёс крышу с засидки. Охотовед пытался взять его на мушку и выстрелить, но вдруг оторопь взяла и тяжесть разлилась по всему телу, будто в мышцы воды закачали. Ладно, пожёванная левая рука, но и правая стала непослушной, замедленной, сигналы от головы не принимала. А див выудил из лабаза Недоеденного, обнюхал всего, фыркнул и швырнул в овёс. Добро, тот спортом занимался, сгруппироваться успел, а то бы весь переломался. И хорошо ещё вездесущий Борута оказался неподалёку. Третий глаз у него ещё не открылся, однако он уже им подсматривал, стервец, и знал, что будет, наперёд! Дождался он, когда леший удалится, подбежал, сгрёб Костыля, даже старой обиды не помня, положил в мотоциклетную коляску и скорее в Пижму.

Всё равно охотовед сутки пластом пролежал, и когда немного поправился, вздумал с ним помириться, из врага друга сделать. Предложил ему должность инспектора, начальника над егерями, зарплату с губернаторскими надбавками, казённую машину и карабин, однако гордый колхозник отказался из-за своего непреклонного норова. Тут Костыль и заподозрил, что это собачник из-за обиды ему нагадил и зазвал лешего, однако всем известно, Борута здесь ни при чём. Он бы и сам рад вступить в контакт, да только лешему это без нужды: раз есть договор с мужиками — а Недоеденный в этом не сомневался, — то чудище будет исполнять его в точности. Без ведома лешего ни один человек, тем паче пришлый, в лес не войдёт, гриба не сорвёт — не то что медведя взять.

Зарубина подмывало спросить, кто же они, эти мужики-туземцы, что со зверем договаривались и лешачиху пригласили в район, однако выдавать себя было рановато. Тётка же расчувствовалась, по-матерински прониклась к нему, считала, что Зарубина бог послал, иначе пришлось бы ночевать на обочине. Поэтому просительно произнесла:

— Человек-от почти за тыщу километров ехал. Нехорошо отправлять не солоно хлебавши...

— И чего ты предлагаешь? — грубо спросил её муж и скрежетнул новопоставленными зубами.

— Дак может Драконину вдову попросить? Дракоши нынче овсы сеяли, и медведи у них все сосчитаны.

— Ага! Станут тебе Дракоши чужого на своих медведей водить! Они москвичей терпеть не могут. Сама же Дива Никитична не поведёт?

Сама не поведёт, но ежели попросить, даст зятя.  Скажем: знакомый, в гости приехал...

Лучше сказать, что родня он нам, потому за него хлопочем. Кум, брат, сват, что-то в этом роде. А то не поверит.

- Скажем: будущий зять! — нашлась тётка. — Натащи кавалер!

Ты женатый, нет? — спросил попутчик.

— Да холостой он, — уверенно заявила его жена. — сразу видно!

Откуда тебе видно? Ему ведь лет сорок! Видно, боксом занимался, эвон какой нос. Нынешние девки таких любят...

— Я холостых мужиков сразу вижу, — похвасталась тетка. — От них дух такой исходит, ядрёный...

— Да уж, — ревниво проворчал попутчик, — в комсомоле ты хвостом повертела...

Для тётки это была больная тема, и она попыталась переключить внимание мужа на Зарубина.

—- Человек он хороший, подсадил, повёз и денег не спросил. Так бы пёрлись с сумками. Цего бы ему не помочь?.. Скажем, Натахин ухажёр. Натаха-то должна вот-вот приехать с практики. Если уже не приехала! Пускай у Драконей и поживёт. Зачем отдавать его Недоеденному?

— Почему тогда у Драконей? Где логика? Если Натащи кавалер?

Тётка смутилась и что-то прошептала мужу — тот сер- ш то отпрянул.

— Да и хрен с ним, пускай пристаёт! Скорей бы V с кто-нибудь к ней пристал!

- Она же у нас девица! — возмутилась попутчица.

Девица? А кто с Дедом Морозом в обнимку фотался?

Жена ему рот заткнула.

— Ты что мелешь-то?! Сфоталась, ну и что? С ним все девки фотаются!

— А зачем в этом выставила, как его...

— В Интернете? Так это модно сейчас!

— Ну а почто голая-то снималась?!

— Почему голая? Это стринги называются!

— Ага, стринги: здесь черта и здесь черта. Больше нету ни черта...

— Натаха хотела показать, что ни деда, ни мороза не боится!

— Телеса она свои показывала, — обидчиво проворчал попутчик и умолк.

— Всё равно, пусть вдова у себя поселит, — упрямо повторила жена, покосившись на Зарубина. — От греха подальше.

— Она поселит! И себе парня приберёт! Любит приезжих...

Тётка вздохнула:

— И то правда... Но и к нам его тоже опасно. Залезет ночью к Натахе...

— Вот и будем до пенсии её кормить, если никто не залезет.

— Будем, а что остаётся? Теперь зубы вставили...

Обсуждали это так, словно Зарубина не было!

— Мне всё равно надо к Костылю, — не вытерпел он. — Лицензии к нему выписаны...

— Костыль тебя в лес не пустит, — заявил попутчик. — И охотиться не даст, пока приказ губернатора не исполнит, дива не изведёт.

— А эти Дракоши дадут?

— С дракошами тебя ни один леший не тронет, — вставила тётка. — Тем паче со вдовой. Ей даже губернатор не указ.

— Как же так? — обескураженно спросил Зарубин.

— Дак Драконя-то был председатель! И Герой!

- Председатель чего?

Как цего? Объединённого колхоза!

— Но ведь колхоз у вас развалился?

Колхоз-то развалился, — восхищённо согласилась попутчица. — Да только Драконя каждый день отправлял м 1'отьму молоковоз на три тонны. И ещё один перерабатынил на своём маслозаводе. При вдове так ещё больше стало.

Откуда же столько?

— А этого никто не знает, — заявил её муж. — Феномен природы. Известно точно, они дома только двух коров держат, этих самых тряпочных, французских. Чтоб детишек парным молоком поить. И ещё нетелей на продажу, которых волки режут.

— Колхоза нет, а надои есть?

Бывший всегда откровенным, попутчик начал темнить или толком ничего не знал и строил предположения.

— Колхоза-то нет. Да ведь земля осталась. Драконя, можно сказать, с детства председатель. Его отец тоже был председателем, вот и научил. Сын далеко вперёд смотрел и перед самым крахом укрупнился — соединил три колхоза и леспромхоз в одно аграрно-промышленное хозяйство. У него столько власти в руках было — ого! Всю пахотную землю, выпасы, сенокосы — всё под себя подгрёб. Колхозные леса и гослесфонд в придачу! А ещё со всех собрал холостых молодых специалистов и выдал за них всех грех дочерей чуть ли не в приказном порядке. Одну свадьбу гуляли. Куда бы теперь Костыль ни сунулся, председатель документы и карты на стол — везде его территория. Даже губернатор вынужден считаться. Поэтому Недоеденный арендует у него угодья, а в договоре всё прописано. Вроде даже звери принадлежат колхозу «Пижменский Шродок». Будто у Дракони каждый медведь с биркой. Костылёвы гости стрелят зверя, станут шкурать, а него в ухе написано чей. Так Борута говорит, сам видал...

— Может, у вас и речка Пижма молочная, с кисельными берегами?

— Вроде того, — подхватила тётка и глянула на мужа с укором. — Сказал бы уж прямо, нечего человека водить вокруг да около...

— Сама и скажи! Я экономическую базу обозначил.

— От нечистой силы молоко, — заявила попутчица. — Говорят, стада Драконины пасёт и кормит дивьё лесное. И от постороннего глаза прикрывает! Потому и масло получается вкусное.

— Если пасёт сила нечистая, — в тон её мужу серьёзно заметил Зарубин, — то молоко должно быть мерзкого качества. Тем более масло!

— А ты занозистый мужик, — вдруг определил попутчик, защищая супругу. — Вредный, всё с подковыркой... Или журналист, или из налоговой.

Зарубин вздохнул с сожалением.

— Не угадал... Хотя статьи иногда пишу... Просто любопытно стало, откуда столько молока. Я же когда-то вологодский Молочный институт закончил, зоотехническое отделение.

— Дак там наша Натаха учится! — изумилась тётка. — Ты местный, что ли? Вологодский? То-то я чую, как родной.

— Вырос в Грязовце, — с гордостью произнёс Зарубин. — Есть у вас такой городок...

— Как же, знаем! — почти хором и весело воскликнули попутчики.

Дорога из Москвы лежала как раз через этот город, и он свернул с трассы, заехал, чтобы побывать возле дома, где прожил чуть ли не половину жизни. Когда-то там жила бабушка, у которой он воспитывался с шести лет: отец служил в конвойных войсках и часто переезжал из одного лагеря в другой, поэтому Игоря оставили в Грязовце, чтоб ходил в одну школу. Раздолбанный, унылый и тщедушный городок ещё называли Грязенбург, однако Зарубину он нравился. Можно было выйти из дома сразу в лес и собирать грибы, а в поле — землянику, что они с бабушкой и делали. Она и отдала его потом учить- сн в Молочный институт, поскольку всю жизнь проработала главным технологом на маслозаводе.

Бабушка давно умерла, поэтому он постоял возле дома, где жили уже незнакомые люди, посмотрел в окна на чужие занавески и отчалил на Пижму.

— А как в Москве-то очутился? — изумилась тётка. — 11омера-то у тебя московские! Всех наших после молочного по колхозным фермам разгоняли!

— Дальше учиться поехал, — уклонился от расспросом он.

— Теперь ферм-то нету, куда Натаха пойдёт? К Драконимой вдове на ферму не возьмут. У них семейное предприятие... Девка умная и с виду — одно загляденье! Жениха бы ей доброго и взамуж отдать...

Зарубин прервал это откровенное сватовство.

— И где же всё-таки фермеры берут молоко?

— Толком никто не знает, — опять заёрзал попутчик. — А если всерьёз, то говорят, в Кировской и Архангельской областях скупают и за своё выдают. Но тоже враньё: у нас напрямую и дорог-то нет, чтоб скоропортящийся продукт возить. А туземцы коров давно не держат, молоко в магазинах берут...

Тётка чуть не выдала какую-то их тайну.

— Борута говорил, у вдовы дойное стадо где-то, от налогов спрятанное. И все эти тряпочные, породистые...

— Цыц! — оборвал её муж. — Не наше это дело! Скати ещё, лешие пасут, лешачихи доят...

Его жена примолкла, а он сам начал выдавать секреты ещё похлеще.

— Вдова со своими зятьями, между прочим, под покровительством самого губернатора. Тот к ней тайно заезжает, будто бы парного молока попить, маслица прикупить..,.

— Какого маслица? — взвинтилась жена и по-медвежьи пышкнула. — И молоко он не пьёт... С Дивой брильянты делят.

— Уши развесь и слушай! — прорычал попутчик. — Какие брильянты? Ты что мелешь?

— Которые хохлы копают! У председателя, когда жив ещё был, под домом труба обнаружилась. Геологи нашли. Одна с нефтью, другая с брильянтами.

— Ты что городишь? При постороннем человеке?

— Он же вологодский! Из Грязовца!

— Тогда, во-первых, не труба, а трубка, — поправил муж. — И не с брильянтами, а с алмазами. Во-вторых, у Дракони под домом никаких полезных ископаемых нету! Ну откуда им взяться?

— А зачем в горе ходы роют? — шёпотом спросила тётка. — Его отец ещё рыл, сын рыл. Сейчас вдова. Целое метро выкопали! Не сами, конечно, хохлы работают, как рабы, в цепях закованные. По ночам из-под земли украинские песни слышатся...

Попутчик только головой потряс.

— Там у него хранилище! Для созревания сыра!

— Это он такие слухи распускает, — не согласилась жена. — На самом деле подземный завод, из нефти бензин гнать и всякие вещества. Сейчас всё из нефти делают. Есть подозрение, и сливочное масло. А ты спрашиваешь, где молоко берёт.

— Ну откуда у нас нефть и алмазы?!

— В Архангельской нашли — значит, и у нас есть, — не сдавалась тётка. — Ломоносов не зря говорил! Только всё Драконям досталось, потому как вся их порода связана с нечистой силой. От Героя Труда звёзды да бюст остались. Алфей Никитич был местный олигарх!

Попутчик слушал жену, ёрзал, стыдился, не зная, как её остановить, и тут не сдержался, выругался и приказал молчать.

— Болтовня всё! — заключил он. — Алфей Никитич отшельником жил вот и насочиняли! Был я у него в погребах. Там всё плиткой сделано, как в лаборатории. Бабы в марлевых повязках ходят. И хохол всего один, который сыр варит. Цепь у него есть, только на шее, золоти и толщиной в палец...

— А что ты у него в погребах делал? — ревниво спросили жена, не найдя других аргументов.

В понятые меня брали! — мгновенно оправдался гит. — Когда Недоеденный на председателя написал и ко- миссию прислали из санэпидстанции. Помнишь, масло привозил?

Масло неплохое, — справедливо оценила жена. — Купил тебя Драконя куском. Они любую комиссию купит! Вон даже губернатор не устоял перед нечистой силой, кто его надоумил устроить родину Деда Мороза?

- При чём здесь Дед Мороз?

— При том, что тоже нечисть! А надоумил Драконя. Мол, как-то выживать надо. Коль сельское хозяйство угробили, дураков заманивать, то есть туристов, из городов. Дескать, есть такой сказ в наших местах, как в самые трескучие морозы на тройке белый старик проезжал. !то И нынче видят многие. А это ведь он губернатору сказ про своего деда рассказал!

И тут тётка окончательно распалилась, затмив талантом мужа-баешника. Оказывается, Драконин дед родом пе местный, а приехал невесть откуда на тройке белых коней в лютые январские морозы. Крытый тулуп на нём пыл красный, шапка с куньим мехом, но тоже с красным верхом, ехал, как барин, в белой кошеве, а кучером у него был молодой парень. Заехал он в Пижменский Городок, тогда ещё нищий довоенный колхоз, поглядел, как моди бедно живут и стал подарки раздавать: ребятишкам конфетки, бабам красные косынки, а мужикам по стопке водки. А Новый год тогда ещё не праздновали, ёлок не ставили и про Деда Мороза только из сказок и знали. Пород бежит на площадь, радуется, и будто кто-то ска- 111 л, мол, старик этот — сила лесная, нечистая, а кто-то признал его за деда Драконю, вятского картёжника, который каждую осень уходил пешим в города с колодой карт в кармане и серебряным рублём. Говорят, до Москвы и Питера доходил, а назад всякий раз возвращался на тройке и с подарками.

Кем бы это старик ни был, пользу принёс не сказочную — взял да своего внука, что кучерил, в Пижменском Городке оставил. И с такими словами:

— Люди добрые здесь проживают. Сделай их счастливыми.

На другой же день колхозники собрались и выбрали его председателем, сроком на один год, но оказалось пожизненно, поскольку нечистая сила ему помогала скотину ростить, хлеба выращивать, молока надаивать. При Никите Драконе начали в пижменском краю лесовозные дороги строить, так председатель запретил тянуть прямые через пахотные земли, отвёл неудобья, увалы, болота. Все, кто ездил в этих краях, кляли и костерили председателя, наматывая лишние километры и совершая невообразимые круги. А народу тут раньше было много, и не только колхозного: две мелиоративные колонны работали, рейсовые автобусы ходили в райцентр, самолёты даже летали из Тотьмы в Красную Пижму, леспромхозный посёлок. Поэтому дороги всё время спрямляли, отчего и появилось много разбитых просёлков. На самом же деле у жителей было убеждение, будто Драконя-старший не о землях заботился и уж никак не о людях; для нечистой силы дороги прокладывал, поскольку она любит жить в чащобах, веретьях и болотах, а председатель с нею был всегда повязан. В народе молва ходила, будто он договорился с мелиораторами и тайно спустил Дорийское озеро, будто бы сапропель добывать и поля удобрять, но на самом деле, чтоб превратить водоём в непроходимое болото — всё для нечисти старался, чтоб ей спокойно жилось на моренных островах среди топей.

Но и кроме слухов многие сами наблюдали колдовство Дракони. Например, нигде грибов-ягод нет — а у него полно, или как сено косить-убирать: кругом дожди льют — у него солнышко, и даже росы не выпадают. Точно так же и хлеб жать, лён дёргать, озимые сеять. За счёт этого Драконя-младший стал потом дважды Героем Соцтруда и даже собственный бюст у него на родине ему поставили. Сначала в вологодском парке, для народа, как пример добросовестного труда, а когда перестройка началась, перенесли и установили прямо напротив окон его собственного дома, чтоб сам на себя любовался и идеи социалистического труда не рассеивал в капиталистическом производстве. Правда, цветы к памятнику по праздникам теперь кладут только дочери, зятья, губернатор с его пристебаями да нечистая сила, но всё равно почёт. Журналист из Вологды Тоха Хохолов уже лет сорок про двух Драконей статьи пишет, по телевизору показывает, за что гонорары, премии получает все эти годы! А из международной организации «зелёных» ему такую отвалили, что машину себе купил — сам хвастался. Правда, на ней и в аварию попал, полгода на костылях шкандыбал потом.

А с женой, то бишь теперь со вдовой Алфея Никитича, тоже нечистая история была. Едет однажды Никита Драконя с полей вдоль этого самого Дорийского болота — а вечер был ясный, бабье лето в тот год аж на три недели растянулось! Едет, радуется, глядь — полная корзина на обочине стоит, осокой повязана. Думал, грибники забыли, какая-нибудь слабосильная бабуля набрать-то набрала, а донести не смогла. Развязывает корзину, а там ребёнок совершенно голенький, на моховой подстилке спит, да так сладко — не разбудить. Привёз домой, отдал жене, а наутро собирает колхозное собрание и говорит: «Кто младенца у Дорийской мари оставил? Прошу сознаться и забрать, пока не поздно». Иначе, мол, доктора привезу, и на поголовном обследовании тот сразу определит, кто родил. Тогда ещё молодёжи много было, одних незамужних доярок-свинарок человек пятнадцать. Даже замужние бабы сидят, глазами хлопают, переглядываются, одну повитуху послали, чтоб определила, чьих кровей будет новорождённая. Будто в первые дни жизни на лице ребёнка ещё заметен некий родовой знак, и кто умеет смотреть, тот его увидит. Повитуха глянула на младенца, пошушукалась со старухами и говорит:

— На наших мужиков дак ни на кого не похожа, — сама же председателю в глаза не глядит. — Должно, приезжие бросили.

Дорог настроили, мост каждый год налаживали, так грибников-ягодников сотнями попёрло, могла какая-нибудь девка родить в лесу и бросить.

Тогда Драконя спрашивает:

— Кто возьмёт подкидыша на воспитание? Поднять руку!

Колхоз-то тогда ещё был в самом соку, жизнь вольготная, у всех ребятишек дополна, ростить, учить, одевать-обувать надо.

Никто руки не поднял, и тогда председатель говорит:

— Раз никто не хочет, я возьму девку.

И взял себе. А повитуха на собрании промолчала, но потом от неё слух пошёл, дескать, подкидыш-то вылитый Драконя-старший, но кто мать, неизвестно. Скорее всего, лесная дива, почему ребёночек-то и лежал не в пелёнках — в корзине на моховой подстилке. А лешачихи-то заманивать мужиков умеют! Таких чар напустят — редко кто устоит. Обычно прикидываются немощными, болящими, дескать, идти не могу, возьми на руки, понеси меня. Если же мужик взял на руки диву — тут и конец ему! Шею обовьёт, головку на грудь положит и в самое сердце дышит. Старики же раньше говорили, мол, если дива сблудит с мужиком, нагуляет пузо и родит, то младенца отцу отдаёт. Верно, и сблудила какая с председателем да и вручила новорождённую Драконе, а тот, чтоб перед женой оправдаться, колхозное собрание устроил.

По своему задорному характеру так запросто мог с какой-нибудь дивой перекликнуться и склонить ко греховному прелюбодеянию.

Тут уже попутчик не выдержал.

— А будто наши бабы с дивами не спали! — выругался он. — Будто в подоле не приносили? В лес по грибы они ходят! Да вас и склонять-то не надо лешему. Вам только поздоровей мужиков подавай — сами подвернёте! Ты меру-то знай! Сколь девок вокруг Деда Мороза хвостами вертели? Снегурочки, мать их!..

— Ну-ка приведи пример! — взъелась жена. — Кто от дива забрюхател?

— Сапронькина девка, Варвара. Всё в лес бегала...

— Она от геолога понесла! У них любовь была с этим, который скважины бурит.

— Вот он и пробурил Варваре скважину! Пацана мохнатого родила!

— Дак буровик этот армян был!..

Попутчик замахнулся, будто по заднице хотел шлёпнуть супругу, но лишь махнул рукой, а та поняла и понравилась:

— В общем, вырастил найденную девку. И замуж за сына отдал, за Алфея. То есть наврали, что Никита Драконя с дивой сблудил. А то, что она нечистое отродье, так это известно. Ведьма, и имечко у неё подходящее — Дива! Старший Драконя так назвал, и приклеилось. Трёх дочерей родила, но хоть бы, зараза, чуток постарела. Сам Алфей быстро износился от трудов, заболел да помер. А ей хоть бы что! Оно, конечно, всю жизнь за председателем жила...

— Ага, и ломила за троих! — встрял муж. — Своей скотины несколько голов держала. А ты одной коровёнки не завела...

Тётка пропустила реплику мимо ушей, ибо выдала самое главное:

— Вдова и приманила губернатора! Напустила на него чары, присушила, вот он теперь и ездит.

— Сама подумай, — попытался урезонить супруг. — На что губернатору деревенская баба, когда городских кралей хватает? Даже столичные к нему ездят. Вон принцессу король везёт! Думаешь, зря? У меня подозрение, просватать хочет за нашего губера.

— Говорят, ведьма она, — заявила та. — Потому и в принцессах засиделась, не берёт никто.

— Да кто тебе сказал? Ей ведь не просто замуж выйти! Нужен принц соответствующий.

У тётки была своя логика.

— Губернатор мужчина свободный, вдобавок лысый, но не принц. Он же раньше секретарём райкома был в Череповце! Такой партийный был, верный ленинец!

— По должности он как князь нынче!

— Я не про положение, — философски рассудила попутчица. — Про его убеждения. Идеология не позволит жениться на принцессе.

— Кто её нынче придерживается?

— Такого нелегко очаровать даже ведьме! Сдаётся, он тайный коммунист, то есть оборотень.

— У тебя все ведьмы. Когда губернатор глаз положил на Диву Никитичну, ты тоже говорила!

— И сейчас скажу: ведьма она! А губер — оборотень. И принцесса — оборотень. Приглядишься — на волчицу смахивает, рожица вытянутая.

— Где ты её видала?

— По телеку показывали! Кругом нечистая сила! А Дива твоя и вовсе...

Бывший егерь застонал от возмущения.

— Одна ты чистая!.. Дива Никитична просто красивая женщина! Ею мужики любуются. Приезжие так и вовсе глаз оторвать не могут. А её вдовье положение привлекает...

— И не только приезжих! — ревниво произнесла тётка. — Туземцы тоже хороши! Всех приворотным средством опоила — и тебя, и губера. Да и Костыль ходит облизывается...

— Наслушалась сплетен и всё перепутала, — сокрушённо сказал попутчик. — Приворожила она не губернатора! И не меня. А этого московского начальника. Охотничьего генерала! Фамилию забыл... Ну как его? В мундире ещё ездил?

— Хвехвелов хвамилие! — отчеканила супруга. — Верно, и генерал охотничий попался! Заманила его Дива Никитична...

Зарубин чуть не подпрыгнул при упоминании Фефелова: в прошлом году тот был здесь на охоте по приглашению Костыля и хотя вернулся с трофеем, но озабоченный. Генеральный ехал на новую должность в Москву, как и положено чиновникам, оставив свою прежнюю жену, то есть холостой и свободный для нового, столичного брака. Возраст подходящий, к полтиннику, седина в бороду бьёт, страсти в голову. И уже невесту себе сыскал согласно генеральскому чину, будто к свадьбе готовился, но съездил к Костылю за медведем и о женитьбе замолчал. Спустя несколько месяцев только проговорился однажды на охоте, мол, встретил он на Пижме женщину не- ниданную, редкостную — хоть сейчас на подиум выводи, на конкурс красоты! Дескать, встречаются же ещё в русских селеньях такие экземпляры, что все модельные салоны отдыхают. Однако о том, что это и есть вдова Дракони, ни слова! Однако презенты шлёт.

— Она ещё и Деда Мороза заманила, — продолжала аещать тётка. — Согласилась в снегурки пойти. Один раз на люди и вышла, так у артиста голову снесло. Умыкнуть хотел Диву у председателя! Тот ещё живой был, но хворал сильно. Да разве Драконя позволит? В общем, артист сам заболел...

Попутчик не выдержал.

— Будет врать-то! — перебил он. — Всё не так! У Деда Мороза свой интерес был. Не Дива ему нужна была — лешачиха. А Алфей Никитич не дурак, согласился с лешачихой его свести. Но велел отработать морозилкой одно лето. Мол, если ты Дед Мороз, то ступай-ка в холодильную камеру масло охлаждать. Председатель задаром ничего не делал. Артист неделю воздух морозил, дул, холод нагонял, посохом стучал, а когда масло таять начало, сбежал.

— Да он в подземельях насильно артиста держал! В кандалах!

— Это он Боруту со Шлопаком держал! А потом Костыля!

— А что, и Костыль в лапы к Драконе попадал? — не выдержал Зарубин.

— Костыль думал, он хитрей всех, — со скрытым удовольствием сказала тётка. — Думал, мужчина неотразимый, тем более что вдова к нему благоволит. Он с женой разошёлся, чтоб Диву Никитичну соблазнить. А заодно ферму прибрать. Но в руки зятьям попал. А те его заковали и в гору заточили. Больше месяца продержали, пока губернатор в переговоры не вступил. Спас, выпустили...

— Зятевья ему сказали, — добавил муж, — ещё раз на нашу мамку посмотришь блудливым взором, отдадим медведю, пусть доедает. А у неё их трое, зятевьёв-то!

— Дракоши скормят, — согласилась супруга. — Зяте- вей у нас Дракошами зовут. Поэтому Костыль теперь Пи- жменский Городок стороной объезжает. Они всё хозяйство и держат...

Хотела ещё что-то сказать, но от реки ни с того ни с сего налетел студёный ветерок и показалось, снежинки полетели! Попутчица прижалась к мужу и прикрыла рот ладошкой.

— Ой!.. Это ведь Дед Мороз идёт! Накликали силу нечистую...

— Сидела бы в кабине, — проворчал тот. — Коль боишься...

До машины было десять шагов, но тётка вскочила и приказала её проводить. Попутчик исполнил этот каприз с удовольствием, а Зарубин тем временем надел куртку: от реки тянуло ледяным холодом, и хоть вместо снежинок несло пепел из костра, всё равно стало зябко.

— Север, — сказал баешник, усаживаясь на своё место. — Мы — так привычные. Но ждём бабьего лета, чтоб нашим бабам в радость. Оно и здесь бывает, жара стоит, только редко. А супругу мою не слушай: бабские сплетни. Вот вдова у Дракони — это да, женщина бесподобная. Раз увидишь...

И осёкся: то ли жены испугался, то ли его насторожили шорох травы и потом тяжёлая поступь. Тут из темно- I ы выступил Дед Мороз в расстёгнутой шубе и с посохом. I'остом он и впрямь был за два метра, а в темноте в высокой шапке казался ещё выше, так что вполне можно было принять за снежного человека...

По уверениям попутчиков, Дед Мороз сбежал со своего поста ещё позапрошлой зимой и был уволен от службы. С тех пор и бродит по местным лесам, о нём знают псе туземцы в округе и давно привыкли, считая его за по- лусказочное существо. Вполне возможно, артисту больше понравилась роль снежного человека, сменил амплуа и, пользуясь искусством перевоплощения, стал пугать охотников и грибников. А мощи в нём, чтоб своротить лабаз, вполне достаточно; что же касается четырёхметрового роста, то у страха глаза велики...

У костра Дед Мороз присел на корточки, погрелся, подставляя бока: было заметно, что его морозит, и голос был простуженным.

— Мужики, вы тут посторонних не видели? — спросил он и откашлялся.

— Не замечали, — сдержанно отозвался присмиревший Баешник.

— Ты что, дедушка, простудился? — участливо спросил попутчик.

— На Дорийское ходил, — признался тот. — А там малярийный туман случился и багул цветёт. Лихорадку схватил.

Зарубин налил коньяку.

— Выпей, согреешься...

Поднёс стакан и мгновением позже пожалел об этом. Дед Мороз выпрямился и глянул свысока, но в глазах стояли слёзы.

— Ты кто такой?

— Охотник, — сказал Зарубин, ощущая, как от него и в самом деле исходит холод, а обмотанный фольгой посох кажется ледяным.

— К Недоеденному на базу едет, — вступился попутчик. — У него и бумаги есть. На медведя и кабана.

— Зверей не дам! — заявил артист, рассматривая Зарубина. — Нынче я бумаг не выдавал. Никто в моих владениях стрелять не будет.

— Я его предупреждал! — угодливо хохотнул Баешник.

Дед Мороз в полемику вступать не стал.

— Борута сказал, сюда учёные едут диву ловить.

— Учёных не видали! — поспешно заверил попутчик. — Ни одного! Как хоть выглядят?

— Кто их знает?.. Наверное, умные.

И внимательно посмотрел на Зарубина.

— Умных по дороге не встречали, — отозвался тот. — Дураков полно...

— Поймаю — заморожу! — пригрозил Дед Мороз, глядя льдистым, ускользающим взором. — Увидите, так и передайте.

— Непременно, — пообещал попутчик.

Заслуженный артист запахнул шубу, подпоясался кушаком и пошёл в сторону разрушенного моста, как и положено, доиграв героическую решимость прямой, могучей спиной.

— Ого-го! — спустя минуту уже из леса донёсся его могучий голос. — Порезвимся нынче, брат мой, Северный Ветер!..

— Он что, совсем отмороженный? — спросил Зарубин, слушая эхо.

Попутчик слегка расслабился и застегнул куртку: потянуло холодным ветром.

— Вроде того... Говорят, у него с перепоя всё началось. Сейчас в рот не берёт, а ещё хуже сделался. Борута ска- шл, дива его с ума свела. Не вдова — настоящая лешачиха. Обнадёжила, что научит чудеса творить, погодой управлять, живностью всякой. Ну и людями тоже. А он на радостях так запил и куролесить начал, что проснул- ги однажды, а дивы нет. Не выдержала, сбежала. Алкоголизм, он никого не щадит. Ни заслуженных артистов, ни дедов морозов...

Он долго прислушивался и озирался, опасаясь то ли ' моей жены, то ли ушедшего артиста. На всякий случай придвинулся ближе и перешёл на шёпот:

— Теперь вот ходит, Снегурку ищет. Отчаялся парень, совсем шальной стал, девок всех подряд ловит: думает, они дивы. Поклялся весь дедморозовский бизнес в руки мыть. Но праздники проводить бесплатно, на радость людям, как заповедал дед Драконя. Тот, старый, что на белых конях приезжал, вятский картёжник. Знаешь, сколь нынче туристов ездит? Поездами возят! Это же целая губернаторская программа, совместная с мэром Москвы.

(Иолотиться можно! Но бесплатно работать никто не соглашается. А без Снегурки-то ему никак...

Зарубин непроизвольно передёрнул плечами.

—Холодом от него сквозит...

— Ну так дива кое-чему научила. Например, пургу пускать, снег мести...

— Пургу пускать мы все умеем...

— А оторопь наводить? Человек при виде ватный делается, белый, как снег. Ни рукой, ни ногой. Вот что ты го стаканом стоишь как замороженный? Пей!

Зарубин послушно выпил и встряхнулся.

Чудеса!

Теперь-то я убедился, — не сразу признался попутчик. — Ты и есть тот самый учёный. Артист почти угадал. Думал, признает, и начнётся у вас драка. Потому за тебя И иступился. Дед Мороз-то меня знает, хотя и не знается. Он-то заслуженный, а я так себе, не пришей кобыле хвост... А вступился из-за жены: ведь перепугается, когда хлестаться начнёте. Ты же боксёр?

— Из-за чего хлестаться?

— Борута ему сказал: учёные едут диву ловить. Стрелят и в морозилку положат, к зелёным братьям, где грибы морозят. А Дед Мороз надежды ещё не потерял вернуть себе лешачиху. Вдвоём бы они весь край на уши проставили... Ну что, учёный, как я тебя раскусил?

Признаваться было нельзя ни в коем случае: вести тут летали впереди самих событий.

— Врёт твой Борута, я за медведем еду.

— Ну, как хочешь, — быстро согласился тот. — Учёному-то я бы подсказал, как эту диву изловить живьём. Для научной пользы. С учёным бы мы потолковали на самые разные темы. И про снежных людей, про русалок. Раз ты за медведем, так тебе на что?

Он явно провоцировал на признание, искушал, злодей! Но просто быть любознательным человеком никто не запрещал, и делу это никак бы не повредило.

— И можно изловить? — нарочито усмехнулся Зарубин.

— Изловить можно всякую сущность, — многозначительно заявил бывший егерь и потерял интерес. — Давай поспим. А то паром рано будет, сразу после утренней дойки.

— Ты мне про Боруту не всё рассказал, — напомнил Зарубин. — Напились они молока на болоте, а дальше что?

— Да ничего особенного, — пробормотал Баешник. — Как всегда, пронесло...

— Кого пронесло?

— Столичного лекаря, естественно. Данила-то привычный...

Подбросил дров в костёр, улёгся у огня на подстилку из елового лапника и сразу захрапел. А Зарубин ему позавидовал, потому что на удивление после долгой дороги не срабатывало обычное снотворное усталости, и даже коньяк не помогал. Напротив, всё это бодрило и ввергало в состояние бездумной мечтательности, которое было прервано дождливым московским утром явлением генерального директора. Захотел оказаться на дикой природе, чтобы ночь провести, да у костра — и вот тебе, пожалуйста, всё воплотилось: глухие леса кругом, река течёт рядом и даже деды морозы ходят. Ещё бы снежного человека изловить, чтоб обезопасить королевскую охоту, — и полное ощущение счастья...

— Ладно! — попутчик вдруг сел, будто ванька-встанька. — Так и быть, расскажу тебе про Борутушку. Всё одно не спится...

5

Уже перед рассветом Баешник начал задрёмывать, но ни на секунду не прерывал своего повествования. Солдатскую фляжку они

усидели влёгкую, и попутчик начал подламываться, сказывалась крестьянская натура — спать по ночам. Клюнув носом несколько раз, он встряхнулся, клятвенно пообещал историю Боруты завтра продолжить, прилёг у костра и вдруг, уже полусонный, стал вспоминать своего отца, который, оказывается, служил в конвойных. В пижменских краях тогда были лесные зоны, лес рубили зэки, и многие туземцы пошли на службу во внутренние войска. Вот и старший Баешник вкусил этого хлебушка, после чего стал мрачным, молчаливым и без явной причины однажды застрелился из служебного оружия, будучи в карауле.

Зачем всё это он вспомнил, было непонятно, поскольку сам вскоре опять засопел и больше уже не просыпался. Однако настроил Зарубина на свои воспоминания, которые напрочь отпугнули сон.

Всякий раз, когда он приезжал к отцу, они непременно брали удочки и шли на реку, чтобы просидеть ночь у костра. Свою родную мать Зарубин помнил очень плохо: родители разошлись, когда ему шёл пятый год. Мать тоже работала в лагере, познакомилась там с каким-то зэком, страстно влюбилась и, когда тот освободился, убежала с ним в Орловскую область. Игорь не испытывал к ней никакого притяжения, и отец говорил, это оттого, что она никогда не кормила его грудью. Будто роды были тяжёлыми, и у матери пропало молоко, так что вкуса его он не помнил, будучи полноценным искусственником.

Отец Зарубина всю жизнь прослужил в конвойных войсках: начиная со срочной службы охранял лагеря, этапировал и ловил, если сбегали, зэков-уголовников и, не зная другой жизни, своей гордился и восхищался. Более всего любил бокс, которым занимался почти профессионально, садил на соревнования, побеждал и страстно любил военную форму, ходил всегда начищенный, наглаженный, к сапогам прикручивал стальные подковки, чтоб при ходьбе цокали. Отец был урождённым вологжанином, к месту и не к месту любил повторять фразу:

— Вологодский конвой шутить не любит!

В ней, как конфета в обёртке, был упакован крутой, сильный характер неподкупного, мужественного человека — так казалось отцу. Да и сыну тоже, поскольку родитель с малых лет стал делать из него бойца, для начала — боксёра. Тренировал сам, но, когда отправил жить к бабушке в Грязовец, лично записал в секцию, договорился с тренером и тщательно отслеживал занятия. В двенадцать лет Игорю сломали нос, на всю жизнь оставив опознавательный знак, и иссекли губы, поэтому он носил усы. Отец приезжал часто, весь наглаженный и скрипучий, либо на каникулы забирал к себе в лагерь, но не пионерский, водил на службу, где сам часами о чём-то разговаривал с зэками. Тогда он работал «кумом», то есть опером.

Таким с детства он и помнил отца, а ещё запомнилась шевелящаяся серая масса на плацу: «звери» — так называли заключённых. Окна служебной родительской квартиры выходили на бараки и лагерный плац, поэтому Игорь с детства больше видел «зверей», чем людей. От безликих существ, собранных в единую глиноподобную массу, да ещё замкнутую заборами и опутанную колючкой, исходил страх, как от сказочного чудовища. Он как дым, проникал с улицы в комнату, мешал дышать днём и заснуть ночью. Родители напитывались не только запахом колонии — вонью сапог, кислой капусты и горечью немытых тел, — но и этим страхом, источая его потом в стенах дома. Разницы между волей и неволей не было никакой, ещё в детстве Игорю казалось, он сидит в зоне и обречён на пожизненный срок, поэтому в пять лет от роду он замыслил побег и к нему готовился. Часами он сидел у окна, смотрел сверху на лагерный забор с проволокой, запретную зону и мысленно намечал себе путь, как бы если находился по ту сторону ограждения. Сидел он всегда под замком, поскольку родители опасались расконвоированных зэков, выходил на прогулку один раз вечером, и то в сопровождении матери. Бежать он собрался даже не к бабушке в Грязовец — просто на волю, ибо от отца уже знал, что в первую очередь всех беглых ловят у родни. Он ждал только весны, чтобы днём подтаял, а ночью замёрз снег, заваливший проволоку-путанку между заборов, — самую опасную штуку, хотя она была про другую сторону мира, в мире «зверей», и побегу Игоря не мешала.

В апреле всё было готово, однако всего на день его опередила мать, вдруг не вернувшаяся со службы. И только на следующий день выяснилось, что уехала с каким-то освободившимся «зверем». Побег пришлось отложить: жалко стало отца, а скоро приехала бабушка и отвезла Игоря к себе в Грязовец.

Судьба сына предрешена была ещё с тех малых лет, вологодский молодняк пачками призывали в конвойные войска, где служили ещё и азиаты — охраняли «зверей», а в Вологде было даже специальное училище, где готовили работников колоний. Однако со временем восторг родителя относительно своей боевой судьбы начал иссякать, и он, приезжая в отпуск всё реже произносил горделивую фразу о конвое. И когда удавалось ночевать с ним у костра на реке, молча пил водку, становился угрюмым и будто стыдился своей службы. Когда же они проводили товарищеские встречи на песчаном или травянистом ринге, то отец уже не давал ему пощады, как в отрочестве, — боксировал как с равным и свирепел при этом, если Игорь не сдавался. Ещё хуже, если пропускал удары и ли уходил в нокдаун. Форма на нём износилась, потускнела, исчезли стрелки на брюках, сапоги больше не цо- кили и ссохлись, стали кургузыми затёртые капитанские погоны. Всё военное он надевал теперь, только приходя МП службу, а так стал ездить в гражданском и ещё оправдывался: мол, у населения негативное отношение к людям в форме. К тому времени он уже женился, и у них с новой женой появилась мечта поскорее выйти на пенсию и поселиться где-нибудь в деревне, завести корову, хозяйство, что он впоследствии и сделал.

А Зарубин-младший тем временем пережил все детские страхи, заканчивал школу и стоял перед выбором, куда пойти. Вологда славилась в то время обилием лагерей и вологодским маслом, поэтому путей было два: первый лёгкий, в ненавистное конвойное училище, куда сыновей работников брали с охотой, и второй — в ненавистный Молочный институт, куда был солидный конкурс из-за факультета механики. Педагогический среди парней даже не упоминался, являясь символом унижения мужского достоинства. Сам Игорь не хотел ни туда ни сюда, просто жил, читал книжки без какой-либо ориентации в пространстве, усиленно занимался боксом и серьёзно думал сбежать из Вологды — например, уехать на строительство БАМа.

Всё решилось само собой, когда однажды сидели у костра на берегу и отец спросил о планах.

— Вологодский конвой шутить не любит, — сказал Игорь, чтобы отвязаться от родителя и не выдавать замыслов о побеге.

Некогда гордившийся своей службой, отец вдруг заявил, что эта дурацкая фраза — признак тупости, безмозглости и азиатской дикости, чего следует стыдиться. И что заключённые не скот, не звери, а тоже люди, и иногда порядочнее и честнее, чем те, кто живёт на свободе. Новая жена у него была филологом и сильно на него действовала, заставляя читать книги даже по философии. Отец теперь жалел, что когда-то купился на дешёвую наживку — чувство власти над людьми, которых, как зверей, содержат в клетках. На самом деле всё это призрак, обман, всё не настоящее, даже на вид капитанские погоны — не капитанские вовсе. Когда он в сорок пять вышел на пенсию, показал солдатский военный билет — ефрейтор запаса! А большую часть жизни гордился, что он — офицер...

Тогда Игорь во второй раз испытал сыновнее чувство жалости к отцу, и оно опять удержало от побега. Его опыт жизни помогал потом не один раз и в те моменты, когда приходилось делать выбор даже по таким мелочам, как служебная форма одежды. Оказавшись в структуре Госохотконтроля руководителем научного отдела, Зарубин получил звание генерала. Неведомо по чьей блаженной воле, но все службы управления охотничьим хозяйством одели в военную форму и нацепили им погоны. И ладно бы только охотоведов и егерей, кто непосредственно с оружием в руках охраняет угодья; милитаризации подлежали даже шофёры и курьеры. Начальники областных охотуправлений сделались генерал-лейтенантами, а в столичных охотничьих конторах сидели такие чины, что на погонах места не хватало для больших звёзд. И взрослым, солидным людям было почему-то не стыдно ходить ряжеными, не совестно красоваться в маскарадных мундирах, пошитых на заказ в генеральских ателье! Зарубин форму не шил, продолжал ходить на службу в гражданском костюме даже когда его назначали оперативным дежурным и скоро был вызван генеральным. Сам Фефелов сидел в полном облачении, выглядел, конечно, красавчиком, почти маршалом, и ничуть не тяготился своим расфуфыренным видом. Скорее, напротив, осваивал генеральские привычки и манеру поведения, хотя по возрасту был старше всего на восемь лет, то есть ему ещё полтинника не стукнуло — возраста, когда нанимаешь оценивать свои заслуги.

И вот шеф с порога начал снимать стружку, мол, мп службу следует являться в форменной одежде, а на дежурство — так сам бог велел. Тогда Зарубин и рассказал Шефу о своём отце, капитан-ефрейторе внутренней службы, причём сделал это без какой-либо нравоучительно- | ти, просто с житейской горечью. Фефелову не зря проро- чили высокий пост в министерстве: соображал он быстро, и ы поды делал правильные и лишних вопросов не задавал. Он не только смирился с гражданским костюмом Зарубина, скоро свою форму стал надевать лишь на службе, а то и по Москве ездил в мундире. Потом и вовсе запер его а шкафу и более не доставал. Пожалуй, с той поры у них м начались почти приятельские отношения, даже с собой мп охоты стал приглашать. Но это ровным счётом ничего иг значило: мало-мальски мужской дружбы шеф ни с кем нс заводил, чтоб быть независимым и чтоб вышестоящее руководство не заподозрило личных симпатий к кому-либо мз сотрудников. А чтобы они не обольщались на будущее, ом демонстративно вздрючивал случайных приближённых, поэтому никто личных отношений с ним не заводил.

Однако судьбу не обманешь: Зарубину всё же выпало изучать и охранять зверей, только настоящих: его дипломная работа в Молочном институте неведомыми путями попала в МГХ скорее всего, из-за темы, связанной с отношениями человека и животного мира. Сам он считал, что новизна работы сложилась случайно и виною успеха омять же стала его собственная жизнь: когда писал о психологии животных при стойловом содержании, перед главами всё время был лагерный «зверинец». Он уже собирался ехать по распределению на ферму совхоза зоотехником, кпк внезапно получил приглашение в аспирантуру...

...Катер пришёл на восходе, сразу же прицепился п понтону, а спустя несколько минут на него въехал молоковоз с жёлтой бочкой. В хозяйстве фермера Дракони был совсем не колхозный порядок. Паром тотчас отчалил и через десять минут уже пришвартовался к деревянному помосту на этой стороне. Паромщик явно был похмельным, поэтому загрузкой машины Зарубина руководил сам и тут же получил плату по тарифу.

— Ну, теперь почти дома! — перекрестилась тётка, когда понтон ткнулся в причал. — Драконей ещё проехать, и никакая нечистая не достанет!

Баешник проспал у костра всю ночь, привычно ворочаясь с боку на бок, выглядел отдохнувшим, бодрым, однако его больше не распирало желание поговорить, и на сей раз инициативу перехватила жена. Вероятно, ей показалось, что вчера она слишком разоткровенничалась с незнакомым московским человеком, и теперь отрабатывала назад, опровергая вчерашние утверждения. Драконя со своей красавицей-женой Дивой и Дра- кошами уже не выглядели зловещими колдунами и чародеями.

Вышку сотовой связи Зарубин узрел, едва поднялись на берег, однако ехали до неё долго и кружным путём. Потом дорога завиляла, спускаясь в распадок, и от скорости и виражей у попутчицы душа зашлась. Когда лес расступился, на высоком увале оказался одинокий двухэтажный дом в восемь окон по переду, со светёлками — терем настоящий, с рубленым двором и на каменном подклете.

— Тут председатель и жил, — вполне обыденно сказал попутчик. — Ну, пойдёшь в гости ко вдове?

— Это что, хутор? — спросил Зарубин.

— Центральная усадьба колхоза была, — с тоской вздохнула тётка. — Пижменский Городок называется. Сейчас вдова со всем драконьим выводком живёт.

Её муж что-то вспомнил и рассмеялся:

— Коль пойдёшь, не забудь цветков нарвать и к памятнику положить. Алфей Никитич при жизни требовал уважения.

Несмотря на выглянувшее на час солнце и безмятежный простор, место показалось Зарубину неприветливым. (! фасадной стороны за старым и ухоженным домом мерзость запустения, будто выставленная напоказ — разрушенные сараи, рваные крыши изветшавших зерносушилок, столбы, рухнувшие изгороди и высоченный непролазный бурьян кругом. А ещё ветер на горе, так всё это шевелится, гремит, скрипит. И как насмешка над ушедшим колхозным миром посередине деревни торчала красная вышка сотовой связи. Правда, мобильный телефон не работал и здесь, и сам знак современных коммуникаций и технологий ничуть не скрашивал пейзаж; напротив, вносил некую безумность, отвергая всякую сочетаемость прошлого, настоящего и будущего. Впрочем, как и парадная асфальтовая дорога, ведущая от расхристанного просёлка к дому. И только аккуратные стога сена на выкошенном склоне горы примиряли, кое-как связывали времена и слегка облагораживали запущенный вид.

— А всё равно место тут нечистое. Поехали отсюда! Мы тут по соседству живём...

Соседство с Драконей оказалось неблизким, попутчики жили в бывшем леспромхозном посёлке Красная Пижма аж за пять километров по невероятно пыльной дороге, на вид таком же непривлекательном, зато, словно в шаль, укутанным в пышный молодой сосняк. Когда же подъехали к брусовому двухквартирнику, из дома выскочила полная копия тётки, разве что более поздняя, и оттого ещё не округлевшая — в общем, было что выкладывать в Интернете.

— Мамуля! Папуля!..

Пока они обнимались, Зарубин выставил из багажника их сумки и попытался уехать, но избавиться сразу от гостеприимных хозяев не удалось: привыкшая командовать тётка повисла на дверце машины.

— Пока не накормим, не напоим — не отпустим!

И тут же был представлен весёлой Натахе, которая стригла взглядом незнакомца, будто овцу, и опасно сверкала бёдрами в разрезах юбки.

— Ваш молочный кончал, а в Москве живёт! — похвасталась тётка, сияя новыми зубами. — Доча, стол накрывай!

— Да вам же надо картошку копать, — напомнил Зарубин. — Пока дождя нет.

— Ничего, у нас в огороде песок, — сообщила Ната- ха. — Мы и в дождь можем. Нынче бабьего лета не дождёшься!

— Тебе ещё рано бабьего лета ждать, — строго сказала мать. — Ещё девичье не отгуляла...

Время было предобеденное, а поскольку не завтракали, то в животе урчало, поэтому Зарубин сдался. Женщины засуетились на кухне, а попутчик на правах хозяина достал из сумки заветную бутылку и водрузил на стол.

— ГАИ у нас тут лет пятнадцать не бывало! Не Москва, в прибор дуть не заставят.

Мать с дочерью пошептались, и тётка заговорила вкрадчиво, выдавая браконьерство мужа:

— Может, ты гостя на медведя сводишь? Себе-то, поди, приглядел уже место? Тоже ведь полянку сеял.

Тот глянул строго.

— Ничего я не сеял!.. Но где зверь ходит, знаю.

— Дак чего?.. Вот и своди!

— Я бы сводил, — отозвался бывший егерь, взирая пытливо. — Да только не за медведем он приехал.

И взглянул с подозрительной пытливостью.

— За чем же ещё? — простодушно спросила тётка, выставляя горячую картошку, осыпанную укропом и луком.

Попутчик не зря всю дорогу травил байки про леших — всё, что хотел, высмотрел, узрел и теперь был уверен в своих выводах.

— За дивой, — и достал хрустальные стопки из серванта. — На диву охотиться будет. Не на Драконину вдову — на лешачиху.

Тётка что-то со звоном выпустила из рук.

— На что же дива-то ему?.. Помилуй, Боже!

Этот психолог разлил водку.

— А он учёный. Это его прислали, чтоб обеспечить охоту короля и принцессы.

Попутчица выглянула с кухни и замерла, уставившись на Зарубина. В этот миг за её плечом возникло удивлённое личико дочки.

— К нам король приедет? С принцессой? Настоящие?!

— Приедут, — твёрдо сказал попутчик. — Но это секрет, не болтайте.

— И можно будет посмотреть на них? — не унялась Натаха. — И сфотаться? На телефон!

— Вот, учёного проси, — ухмыльнулся тот. — Если самому покажут... Ты не обижайся, парень. Только мы тут тоже не дураки сидим и нюха не потеряли. Плохо ты маскируешься, хреновый из тебя разведчик. Как ты станешь диву ловить?

— Толком ещё не знаю, — искренне признался Зарубин. — Послали — поехал...

— А почему меня Дивой не назвали? — капризно спросила Натаха. — Мне так это имя нравится!..

— Дива — нечистая сила, — отрезала мать. — Ступай, нс мешай мужикам.

Дочка нехотя удалилась на кухню, стриганув по Зару- Пину отцовским испытующим взглядом.

— Надо было сразу признаться, что учёный, — хозяин поднял стопку. — С нами лучше по-честному... Обмоем зубы!

Они выпили и принялись закусывать солёными рыжиками в сметане. Женщины продолжали метать на стол уже готовые блюда, будто здесь готовились к приезду гостей. Баешнику дома стены помогали обрести степенство и уверенность. Он не спеша и плотно закусил и налил ещё по стопке.

— Так и быть, помогу тебе, — тоном волшебника произнёс он. — Поймаешь ты свою диву...

Сказано было Зарубину, и негромко, но жена его услышала.

— Что задумал-то? — встряла она. — На что её ловить? Пускай себе живёт. Может, со своим Дедом Морозом сойдётся. Да уйдут к вятским...

— Не ваше бабье дело! — окончательно осмелел и огрызнулся хозяин дома. — Для науки одну поймать можно!.. Окольцуют да отпустят, как обычно.

— Если так, то ладно, — мгновенно согласилась та. — Только, может, заместо кольца на неё бы крест повесить? Окрестить бы нечистую, да окрутить с артистом.

— Тебе бы только окрутить!.. — отмахнулся бывший егерь и придвинулся к Зарубину. — Слушай меня внимательно. Сейчас ешь, пей, пару часиков можешь вздремнуть...

В это время с кухни выпорхнула дочка.

— Папуль, а когда поймают, сфотаться с ней можно?

— С кем? С лешачихой?

— Ну да! Чтоб потом в Интернет выложить?

При Зарубине он не стал ругаться на дочку, и видно было, относится к ней ласково.

— Это к учёному, — кивнул попутчик. — Думаю, он позволит...

Натаха состроила глазки гостю.

— Вы позволите сфотаться?.. Я с Дедом Морозом уже фоталась!

— Я вот тебе дам, — несурово пригрозил отец, верно, вспомнив Интернет. — Нашла с кем... Иди, помогай матери.

— Поймаю — позволю! — пообещал Зарубин. — Даже верхом покататься.

— Верхом на лешачихе?! — восхитилась она, однако сникла под взглядом родителя и удалилась на кухню.

— Часам эдак к пяти подъедешь к базе, остановишься и километре, — продолжил наставлять бывший егерь. — Машину в лес загони, чтоб не на глазах... Сам иди к Пижме, засядь в кустах и карауль. На заходе дива придёт. Или по другому берегу, или по твоему. Тут как повезёт. Она сейчас каждый день возле базы трётся... Увидишь — лови! Только не стреляй — бесполезно, пуля не берёт.

— Так прямо и ловить? — переспросил он.

— А что?.. Делай что-нибудь. Вали на землю, связывай. Не знаю, я ни разу не ловил. Может у вас, учёных, есть приёмы, способы... Она не кикимора, мягкая, шерстяная, рук не порежешь.

— Говорят, четырёхметровая! Столбы из земли рвёт.

— Ну, с бабой как-нибудь сладишь. У них одно слабое место...

Назвать, какое, он не успел, ибо жена внесла стопу блинов с рыжиками, варенными в сливках, и наконец-то присела к столу. Хозяин поёрзал.

— Сам бы пошёл с тобой... Да картошку копать надо, и так опоздали.

У Зарубина от его речей как-то сразу аппетит отбило, хотя глазами бы всё съел. Такие блины с рыжиками готовила бабушка, и в другой раз он бы половину стопы смёл, но тут кое-как проглотил пару и ощутил смутное беспокойство. Разум противился, чтобы верить в существование леших, но струна иронии, насмешки была уже перетянута. Чтобы оценить и прочувствовать, где тут правда, в где хитроумное надувательство, надо было проветрить мозги, избавиться от липкой пелены наваждения.

— Благодарю за обед, — он встал. — Всё было вкусно... Мне пора!

— Дак и не поел ничего, — встрепенулась хозяйка. — Может, с собой завернуть? Тебе сила понадобится!

— Спасибо, не надо.

Всё семейство вышло на улицу провожать, тётка не унималась:

— Гляди уж там, поосторожней. С нечистой силой схватишься! Крест-то на тебе есть?.. Вот, возьми! — сунула в руку пакетик. — Тут ладан. Если что, ладаном её, все черти боятся. Смирные делаются...

Параллельно Зарубин выслушал наставления хозяина, как найти владения Недоеденного, сел наконец-то за руль и помахал дочке, которая уже была в резиновых сапогах и с вилами в руках.

— А Натаха у нас красавица! — тётка засунула голову в кабину. — И работящая! Приедешь ещё, полюбуешься, дак, может, и в Москву с собой возьмёшь! Ты не стесняйся...

Муж вынул её из окна, стал что-то выговаривать, но Зарубин уже не услышал, потому как с места взял скорость, выбросив из-под колёс тучу песчаной пыли.

На обратном пути, проезжая мимо Пижменского Городка с единственным жилым домом Дракони, он внезапно заметил ещё одну дорогу, с тыльной стороны, без асфальта, недавно отсыпанную и вполне приличную. Свернул на неё и узрел совершенно иной ракурс — процветающая европейская деревня: ухоженные жилые домики с палисадами, асфальтовые дорожки и обилие цветников с георгинами. Посередине стояло модульного типа строение, будто на современной американской ферме, покрашенное в голубой цвет и стерильное даже снаружи. Вокруг ухоженный, стриженный газон, отдельные блоки с трубопроводами, вентиляционные короба, и всё дышит, действует как единый организм. Скорее всего, это и был маслозавод, где производили масло для кремлёвского общепита. Фасадный вид из-под горы с руинами и чертополохом был всего лишь прикрытием, чтобы отпугивать проезжающих.

Все эти чудеса в недрах запустения и разрухи охраняли автоматический шлагбаум и две видеокамеры, нацеленные, как пушечные стволы.

Зарубин перед ними и остановился, полагая, что сейчас к нему выйдут, однако кругом было ни души, и похоже, камеры стояли тут для острастки. Тогда он достал коробку с подарком Фефелова и пошёл за шлагбаум. В это время из крайнего блока вышла женщина в белом халате и с марлевой повязкой на лице, более похожая на доктора, чем на колхозницу. Зарубин вежливо поздоровался, но спросить ничего не успел.

— Это ещё что такое? — грубовато спросила она. — Ну-ка, выйди! Выйди отсюда!

Принимали в этом колхозе, прямо сказать, неласково, Зарубин отступил за шлагбаум и вежливо поздоровался.

— Как бы увидеть хозяйку, Диву Никитичну?

Женщина чуть отступила, смерила недоверчивым взглядом и оттянула маску на подбородок.

— Это я. Что нужно?

Никакой особенной красоты, разящей наповал, Зарубин не заметил: миловидная и самоуверенная особа лет за тридцать...

— Я привёз вам подарок от Фефелова, — он протянул коробку. — Вот, возьмите.

— Какого Фефелова? — вдова чуть сбавила напор. — Который из Москвы, что ли?

— Из Москвы, на охоту сюда приезжал...

Она говорила громко, чуть развязано, в поведении чувствовалось внутреннее простодушие, смешанное с барской, даже царской брезгливостью.

— Вот неймётся мужику! — усмехнулась Дива Никитична. — А что прислал-то?

— Не знаю, — сказал Зарубин. — Просил передать...

Она посмотрела на свои стерильные перчатки.

— Ну-ка, открой!

Разрезать упаковку пришлось ножом. В коробке оказалась ещё одна, такая же круглая, но обтянутая бар- хитом, как ларец и явно антикварного вида, на замочке и с золотым ключиком на тесьме. Подарок, кажется, Диву заинтересовал.

— Ишь ты, какая красивая... И что там внутри?..

Зарубин отомкнул замок и осторожно открыл ларец — там, в ложе из белого шёлка оказались серебряные, с позолотой, пяльцы для вышивки и стеклянная коробочка с набором золотых игл самой разной длинны и конфигурации. Сказать честно, вещи дорогие, старинные, и Дива, увидев всё это, восхитилась:

— Какая прелесть! Генеральский подарок... Ценная, должно быть, вещица?

— Антикварная.

В следующий миг она потеряла интерес и превратилась в избалованную вниманием барышню.

— Какие назойливые мужчины, — вымолвила она с жеманностью богатой невесты. — Знают, что не принимаю, и всё равно подарки шлют...

Снова спряталась под маску и хотела уйти.

— И что мне теперь с этим делать? — спросил Зарубин.

— Поедешь по берегу, увидишь омут глубокий, так в воду брось, — посоветовала она.

— Может, обратно вернуть? Вещица дорогая...

Дива рассуждала без прежнего простодушия, неожиданно многозначительно и даже жёстко:

— Вернуть — напрасную надежду подать. А станет спрашивать, скажи, я сама в реку бросила. Русалкам подарок в пору, пусть вышивают. У них на дне ниток много и времени не счесть...

Зарубин не знал даже, что и сказать, Дива Никитична гордо удалилась, а он остался стоять с коробкой в руках, физически ощущая, что за вдовой потянулся некий инверсионный след, выхлоп, по которому можно судить о силе двигателей. Обычно в таких случаях восхищённо говорят: какая женщина! Но Зарубин восторга не испытал, а силу её отнёс к ведьминскому характеру: вдова привыкла к вниманию мужчин и вертела ими, как хотела, включая губернатора.

После столь неудачного знакомства с хозяйкой фермы он не стал более искушать судьбу и поехал к Костылю.

Охотничья база оказалась не близко и на полуострове: Пижма делала здесь крутую петлю, образуя защищённый модой почти правильный круг, и только узкий перешеек связывал его с материком — так было на карте. По земле же пришлось порядочно накрутить петель, прежде чем попал на нужную дорогу с единственным указателем на развилке — «Охотбаза «Пижма» 1 км». Куда вела вторая дорога, оставалось загадкой. Может, просто на делянку, где вместо леса теперь выруб с пеньками. Зарубин жал, что его здесь ждут, однако, исполняя рекомендации попутчика, свернул в лес сразу за аншлагом, загнал машину в молодой сосняк, расчехлил и зарядил карабин. ()н не собирался стрелять ни в лешего, ни в снежного человека, за дорогу мозги вроде проветрились, но остался подсознательный детский страх, опасность незнакомого пространства. Оружие давало иллюзию защищённости и одновременно подчёркивало, что страх этот всё-та- ки сидит и дорожным ветром его не выбить. Поскольку на языке, будто попавший в рот волосок, прилип вопрос: вдруг появится сейчас леший, и что ты станешь делать?

И в голове треплется та же мысль...

В молодом беломошном бору и впрямь повсюду торчали бурые шляпы уже переросших грибов, нагретая за день хвоя источала приятный смолистый запах вместе с полусонным, уже осенним умиротворением. Рядом база с десятком домов, два автобуса людей, а музыки нет, дыма костров не видать — даже отдалённых голосов не слыхать. Ни шороха, ни движения, никакой живой души поблизости — ни чистой, ни нечистой!

Зарубин прогулялся по лесу вдоль дороги, потом увидел просвет впереди, пошёл на него и оказался у белёсой, пенистой реки, словно и впрямь молоко текло. Глубоко врезанное русло с обрывистыми берегами упиралась в каменную моренную гряду и вдали уходило на круг, огибая холм. На вершине его и стояла охотничья база: среди сосняков блестели жестяные крыши, из труб курился дымок, и это было единственным знаком, выдающим присутствие людей. Несмотря на свой горный и бурный вид, Пижма оказалась спокойной и глубокой, а молочный её цвет создавался за счёт белого камня, песчаных яров и белёсого неба.

Выглянувшее солнце упало в тучу, начал моросить дождик, быстро смеркалось, и всей нечисти пора было выходить на оперативный простор, но тускнеющие берега по-прежнему были пусты и безмолвны. Уже в сумерках Зарубин спустился к воде, умылся, и тут увидел, как по речной, зарябленной дождём глади бесшумно скользит резиновая лодка. Один человек сидел на вёслах, другой в корме, и оба похожи на припозднившихся или только что выехавших на ловлю рыбаков. Тот, что был на корме, колдовал со спиннингом, однако забросил его всего пару раз, потому что гребец резко повернул к берегу и причалил неподалёку от Зарубина. Рыбаки всё делали молча и почти беззвучно; они выволокли лодку на берег, подхватили прорезиненный объёмистый мешок, торчащий посередине, и понесли его по песчаной круче вверх. Мешок был тяжёлый и скользкий, наверняка с рыбой, и мужики его дважды уронили, пока лезли на песчаную кручу. Зарубин даже рассмотреть толком их не успел, заметил лишь, что один малого роста, в камуфляжном костюме, чернобородый, другой в чём-то сером и длинноволосый — космы всё время спадали на лицо. Выждал, когда они поднимутся на берег, после чего оббежал стороной, по пологому подъёму, а когда оказался в сосновом подросте, рыбаков не обнаружил.

Облачность сгущалась, и так быстро померкло, что в густом лесу стало темно, а высокий бор с восточной стороны уронил непроглядную тень на всю речную долину. С горки стало видно почти весь полуостров с базой, где зажглись галогенные слепящие прожектора, и не то что выслеживать — ходить-то без фонаря стало трудно.

Зарубин выбрал направление и, выставив вперёд руки, двинулся напрямик в сторону своей машины. В чистом беломошном бору он скоро проморгался, присмотрелся и пошёл уже скорее, хотя двигался наугад, без всякой уверенности, что выйдет на дорогу. Он спешил, пока совсем не стемнело, ибо знал свою слабость — потерю ориентации, особенно в сумерках. При чём ещё несколько лет назад этот изъян как-то не замечался или всегда проносило: в экспедиции на Памир ездил, на Нижнюю |унгуску, на Дальнем Востоке в уссурийской тайге почти ГОД прожил, и ничего. Но к сорока годам Зарубин начал блудить, что называется, в трёх соснах, и это тщательно скрывал, объясняя себе тем, что на новой работе в Госо- хотконтроле начал терять чувство реальности. Кажется, выпадают из памяти и жизни целые сегменты бытия, возникает ощущение пустых, не прожитых клеток и собственной ненужности. Время идёт, а ничего не меняется и ничего ещё толкового не сделано, кроме трёх опубликованных баек.

Когда занимался академической наукой, всё было ясно: изучай предмет, осмысливай и пиши статьи. Но бюджет и институте поджали, жизнь дикого животного мира в чистом виде никому не нужна, если нет прикладного значения, то есть экономической выгоды. Учёных разогнали но министерствам, нечего мол, колечки птичкам на лапки вешать, изучать миграции плотоядных да травоядных, приносите конкретную финансовую пользу. А нет — ив рынок, шмотками торговать.

Станешь задумчивым, потеряешь тут чувство ориентации, если все предыдущие сорок лет псу под хвост и не совсем ясно, что делать дальше. Сидеть в чиновничьем кабинете и отчёты писать, сколько добыто дичи охотниками-любителями или бросить всё, например, жениться и начать жизнь сначала, пока не поздно.

На сей раз Зарубин не заблудился, вышел на дорогу к базе и, пока осматривался, гадая, в какой стороне оставил машину, вдруг снова увидел рыбаков. Точнее, сначала услышал шорох и пыхтение за просёлком, и только пройдя на звук, разглядел одну длинноволосую фигуру внизу и вторую, едва различимую, на дереве. Прячась за соснами, он подошёл ещё ближе и наконец-то увидел, что делают: затаскивают верёвкой мешок на высокую густую ёлку. У Зарубина даже вопроса не возникло, зачем тянут рыбу на дерево: дальневосточные охотники так приманивают медведя, когда по рекам валом идёт горбуша. Через пару недель она скатится в океан, а подвешенная в мешке протухнет и станет испускать зловоние на многие километры. Пристрастившиеся к дармовой добыче косолапые непременно унюхают и троп к приваде натопчут, дерево обдерут, а забраться взрослому слабо — садись на подходе и стреляй на выбор, пока матка с медвежатами не пришла. Эта хитрая: детёнышей загонит наверх, а те или мешок порвут, или сук, на котором висит, отгрызут.

Правда, Зарубин не слышал, что таким же образом приваживают зверя на Вологодчине. Тут чаще сеют специальные подкормочные площадки, реже вытаскивают приваду — павший скот, но, видимо, туземцы переняли опыт, если есть дармовая рыба. Только вот место выбрали не совсем удачное, близко от дороги да и от базы тоже, однако вмешиваться не стал, чтоб рыбаков не пугать. Те же повесили мешок, после чего бывший на ёлке мужик спустился, и Зарубин узнал, вернее, угадал — да это же Борута! Квадратный, низкорослый, чернобородый и могучий, как горилла, на ёлки забирался на одних руках. А второй на тучного столичного лекаря вовсе не похож; напротив, худой, прилизанный, больше напоминающий дятла.

Они осторожно, крадучись, удалились не на базу, а к речке, где лодку оставили, и только тут пришло в голову, что приманку выставили не на медведя — скорее всего, на лешего! Наверное, думают, пришедший с Вятки снежный человек рыбу любит...

Ему сразу же вспомнилась чудаковатая пара попутчиков, и что нашло — не совсем понятно, какое-то расслабление за целый день тяжёлого пути, может, даже :ш последние годы. Забывшись, где он и зачем приехал, Зарубин громко расхохотался, понимая, что это определённого рода истерика, но сдержаться уже не мог. Тихий вечер в сосновых предместьях охотничьей базы, единожды потрясённый гулким хохотом, теперь отзывался дьявольским, визгливым смехом. Но Зарубин эха не слышал, хохотал до слёз от дури, которая творилась вокруг, от глупости своего начальства, от строгой секретности своей миссии — в общем, полного, крайнего и не поддающегося лечению идиотизма, в котором теперь сам оказался И от которого никак не мог избавиться. Смеялся от всего непотребного, пыльного и ядовитого, что накопилось, ни пластовалось в душе, в том числе и страха, который можно было выбить только смехом...

Спустя несколько минут ему уже стало уже не до смеха: всё-таки заплутал, причём как всегда неожиданно и напрочь. Едва он унял последние судорожные всплески хохота, как на базе волчьим хором завыли и залаяли собаки, отчего ночной лес показался зловещим. Зарубин точно помнил, где оставил машину, но пролез весь молодой сосняк, а её нет. Первая мысль была чисто московская: эти двое рыбаков случайно наткнулись и угнали! Да ведь вроде бы по привычке на сигнализацию поставил, запищала бы, к тому же двум туземцам разобраться С электронным замком зажигания не под силу...

Несколько раз он возвращался на развилку с указателем, находил свёрток, по которому съехал в сторону, даже следы своих колёс, и шёл по ним, отмеряя примерное расстояние, но оказывался совсем в другом месте. Будто и впрямь леший водил! В какой-то миг он терял ощущение реальности, потом встряхивался и задавал себе вопрос: где я? Прислушивался к угасающим собачьим голосам и вспоминал, что заплутал и ищет свою машину.

Нечистая сила на Пижме всё-таки существовала, невзирая на убеждения. Сама ещё не показывалась, но вредный свой нрав проявляла: сигнализация на кнопку брелока не реагировала, сколько бы он ни давил, вызывая переполох и тревогу. Это было не впервой: когда парковки в Москве стали ограниченными и платными, он несколько раз умудрялся терять машину и потом искать в переулках точно так же, как в лесу. Ходил, давил кнопку — машина не отвечала. Но там мешали дома и заборы, тут же — частокол молодого бора, пропускающего всякий сигнал.

Леший издевался часа полтора, прежде чем уже в полной темноте Зарубин не хряснулся грудью о собственную машину. Он попытался снять её с охраны, и оказалось, попросту села батарейка, и дверь не заперта! Чтобы уже больше не блудить, он включил навигатор и поехал на базу по маршруту, который прокладывали из космоса. Техника исправилась и сама показала на дисплее точку конца маршрута: спутники в небе для нечистой силы оказались не по зубам.

И уже возле базы в свете фар вновь мелькнули эти две фигуры — волосатый и обезьяноподобный, теперь уже узнаваемый Борута. Они отскочили на обочину, однако не побежали, чтоб скрыться, а проводили автомобиль, верно, пытаясь выглядеть, кто едет...

6

В здувшаяся в переносье Боруты розовая шишка и впрямь напоминала закрытый веком спящий глаз. По расчётам академика Шлопака, процесс созревания третьего ока мог растянуться до девяти месяцев, то есть у глаза был период его зачатия и вынашивания, как у младенца, ибо процесс рождения нового зрения весьма сходен с внутриутробным развитием плода. 11о убеждению целителя, третий глаз — это вселение в уже живущего на земле, человека ещё одной, божественно зрячей души, которая в течение девяти месяцев находится на стадии яйца и имеет такое же устройство.

Обо всём этом Шлопак успел рассказать Боруте до того, как почуял первый позыв, ещё неоднозначный и отстранённый. Сначала он просто замирал, оборвавшись на полуслове, прислушивался к себе и как-то невыразительно гримасничал — казалось, привыкает к своему новому состоянию. И было непонятно, по крайней мере со стороны, нравится ему иное качество сознания или что-то беспокоит, напрягает. Всё-таки не гомеопатическую дозу знаний влил в себя — чуть ли не три литра сливок выдул. Данила и сам чувствовал: подступает лёгкая тошнота и головокружение, но это часто бывает на болотах, где осенью во второй раз начинает цвести особый сорт багульника. Знают о нём только изощрённые городские токсикоманы, которые приезжают его понюхать и поймать свои тончайшие глюки. И ещё новоявленные шаманы, которые спешат собрать цвет, чтобы зимой, смешав его с мухоморами, корнями веха и белены, сделать отвар, почти мгновенно вгоняющий в транс, то есть открывающий путь к потусторонним знаниям. Или иначе, бредовой дури, которая приходит во время острого отравления глюкогенными средствами.

Багульник цвёл возле Дора, но нюхать его не было нужды, поскольку вместе со сливками, если верить Шло- паку, он впитал в себя такой объём знаний, что никакие шаманские практики не требовались. По уверению целителя, мощнейший поток информации пьянил человеческий разум точно так же, как хмельной напиток, и к этому нужно было быть готовым. Тошнота и головокружение тоже естественные реакции перегрузки сознания.

Испив тёплых сливок, академики пришли в себя после тележных оглобель и сумасшедшей ночной скачки по болоту, заметно окрепли, повеселели и, испытывая бравурное опьянение с лёгким головокружением, пошли в своё убежище, ждать Драконю, чтобы провёл через топи. Сначала подремали вполглаза, затем поспали — нет председателя! Обманул: всё-таки нечистая сила. А пора бы выходить с заколдованного острова; особенно целитель спешил: полученной информацией следовало поделиться с другими академиками. Шлопак на Пижму вроде как в разведку пошёл, но за деньги академии, значит, и отчёт держать надо.

Солнце давно взошло, а Дракони нет, уже откровенно ругать его стали, и тут Боруте откровение было — геройский председатель умер! Проводил академиков в Дор, приехал домой, лёг и скончался ещё вчера. И над ним сейчас плачет овдовевшая Дива Никитична...

Данила потёр свой третий, ещё не вылупившийся глаз — нет, картинка устойчивая! Драконя в гробу лежит, вокруг стоят Драконицы, то есть дочери, и Драко- ши — зятья. И Дива плачет с причетом:

— На кого же ты меня распокинул!..

— Алфей Никитич умер, — уверенно заявил Борута. — И теперь нам с этого острова не выйти...

Боруте досталось всего несколько глотков, поэтому он пока почти ничего не ощущал, так, лёгкое недомогание, однако тяга и жадность к знаниям столичного целителя возымели действие. Его прохватило сразу же, как только Данила сказал, что с острова не выйти. Шло- пак успел отбежать всего на несколько метров от убежища и спрятаться за валун. Вернулся он бледный, трясущийся от лихорадки и, ничего не успев сообщить, убежал назад.

Поначалу Данила даже мстительно подумал, дескать, нечего жадничать, теперь расплачивайся за знания, коль вкусил их со сливками да ещё в таком количестве. И вот на тебе, опоносился! Сказать по правде, Борута уже привык к чудачествам целителя и его заявлениям, поэтому сосуд с мудростью воспринял соответственно, однако делал вид, что верит академику.

Когда тот скрылся за валуном в третий раз, причём в течение четверти часа, Борута своим крестьянским умом понял, что дело плохо. Столичный желудок Шлопака не принимал знаний, вернее, тёплых парных сливок, последствия могли растянуться надолго, а как выбираться из болота без проводника, неизвестно. После третьего эпизода целитель притащился едва живой и рухнул под выворотень на постель из еловых лап. Его пронесло и выполоскало так, будто наружу вылетели не только сливки знаний, но и остатки разума. У Шлопака начинался бред: сначала он лопотал что-то о чистке организма перед важным жизненным этапом, потом рвался ловить неких сущностей, вышедших из него, пока они не принесли беды. Тащить его через топи нечего было и думать, а полное расстройство пищеварения, телесной мощи и рассудка у академика только начинались, причём одновременно. Самостоятельно бегать за валун он не мог, требовалось это каждые пять минут, и Боруте пришлось водить его, удерживая под мышками, и садить на импровизированный горшок.

— Лови сущностей! — исступлённо просил целитель, вращая сумасшедшими глазами. — Лови и дави! Ты ясновидящий, должен их видеть!

Данила и в самом деле вначале смотрел, но из Шло- пака ничего, кроме детской неожиданности, не вылетало и, чтобы отвязаться, делал вид, будто кого-то ловит и давит. Сам же лихорадочно думал, как поправить здоровье товарища. Вода в болоте гнилая, промывать желудок опасно, можно навредить; а чтоб сварить из коры закрепительное снадобье, костра не развести: спички размокли в прах. Оставалось полфляжки спирта, но целитель его на дух не переносил и не желал потреблять даже в медицинских целях — такой был идейный. И только когда лежал пластом, принял колпачок размером с напёрсток, а когда полегчало, согласился выпить ещё. К вечеру он слегка ожил, но передвигался ещё с трудом, тем паче по болоту, и они кое-как перебрались на островок, где когда-то стояла деревня колдунов. До материкового берега оставалось немного, метров триста по мари с чёрными окнами воды, и пройти до сумерек они бы успели, однако Шлопаком снова овладел исследовательский дух. Теперь он сам попросил спирта, чтобы обрести рабочую форму, забрался на самую высокую точку острова и стал наблюдать за соседним, где стоял алтарный подписной камень — так их называли на научном языке.

Борута хоть и получил звание академика, хоть и вкусил из сосуда знаний, которые тотчас же отпечатались на лбу, однако столь ярой настойчивостью в науке ещё не обладал. Он скромно погасил назревающий шторм в желудке чистым спиртом, устроился на моховой подстилке рядом со Шлопаком и задремал. А когда очнулся от ночного холода, то целителя не обнаружил! На земле валялись его фотоаппарат, блокнот и самодельный прибор для определения аномалий — вещи, с которыми академик никогда не расставался, таская их на шее как священные амулеты. Самое любопытное, в эту ночь не орали петухи, не выли жалейки и не плясали люди, на острове стояла полнейшая знобкая тишина: нечистая сила скорбела по усопшему Драконе. И ещё — тьма, осенняя, непрошибаемая, с низкой облачностью и без единой звезды.

Выросший в лесах, Данила не боялся темноты и ночного пустынного пространства, которое само по себе уже нагоняет страх, а будучи внуком лешачихи, даже любил это время суток. Ко всему прочему вздувшаяся в переносье шишка если не была ещё полноценным глазом, то будто подсвечивала, как лампочка, при этом не излучая видимого света. Должно быть, не зря синяки и шишки называли фонарями. Борута собрал вещи целителя и осмотрелся, насколько это было возможно в редком и угнетённом лесу. Все старые деревья были пляшущими, то есть кривыми, завитыми, как штопор, и уродливыми, что, по мнению целителя, являлось признаком мощнейшей аномальной зоны. Ему, столичному жителю, и в голову не приходило, что уродовала лес не магнитная сила, а скотина, объедающая листья и молодые побеги. Корма на мшистых островах явно не хватало, поэтому коровы питались и ветками в том числе, как лоси.

Сначала подумалось, Шлопаку опять приспичило и он сидит где-нибудь за камнем, однако Данила сделал крут, окликнул, потом прислушался и принюхался. Целителя близко не было! Тогда Борута сделал круг побольше, по сути, обогнул всю вершину моренного бугра с замшелыми ямами от подполов, заросших малинником, — никого...

И тут закралась мысль, что Шлопак от сильных пережи- ваний опять потерял рассудок и пошёл через болото к берегу, где стоял «Харлей». Но мог это сделать и в здравом уме, ибо считал, что находиться долго в аномальной зоне очень опасно. Напугал, настращал сам себя, по недомыслию ринулся через топи, провалился в трясину или окно и утонул...

Подогретый столь яркой воображаемой картинкой, Данила почти оббежал весь остров, при этом ни разу не запнувшись, хотя повсюду валялись замшелые камни и огарки брёвен. Естественно, никаких следов не обнаружил, и тогда начал методично исхаживать весь торчащий из болот моренный холм, заглядывая чуть ли не за каждый куст бузины и проверяя малиновые заросли. Конечно, найти человека таким образом было трудно, и Бору- та больше доверялся нюху и интуиции. Часа четыре без устали он прочёсывал остров, пока не начало светать, и шансов, что Шлопак жив, оставалось всё меньше.

Он уже выломал жердь и собирался штурмовать трясину в сторону берега — предполагаемым путём, которым мог сдуру пойти целитель, как уловил запах дыма, наносимого ночным тягуном. Обычно такой сырой и тусклый дымок исходит от угасающих головней, и Борута, вынюхав его источник, осторожно двинулся на него, как на маяк. Вонь старого кострища становилась всё ярче, и буквально через сотню шагов он узрел крохотную полянку среди уродливых болотных сосенок. В этом месте или близко от него за ночь он прошёл несколько раз и ничего подозрительного не увидел. А тут выбрел на широкое и укрытое толстым слоем пепла свежее кострище, от которого исходил удушливый запах гари. Огонь здесь полыхал щедрый, метров пять в высоту, может быть, ещё пару часов назад, и не заметить его было просто невозможно!

И возле этого пепелища безмятежно спал раздетый догола Шлопак. Повсюду на толстом истоптанном мху валялись пустые бутылки из-под шампанского, коньяка и дорого вина, остатки богатого пиршества в виде мясных нарезок, надкусанные фрукты, пластиковые упаковки, салфетки и распущенная туалетная бумага. Одним словом, мусор, оставленный большой пьяной компанией. Но более всего Боруту смутила брошенная возле кострища пластиковая метла, которую он заметил в последнюю очередь, когда уже приводил в чувство спящего целителя. Данила нахлопал его по щекам, растёр уши, затем перекрыл кислород, зажав нос, однако Шлопак не проснулся. Изо рта воняло перегаром, а от самого чем-то женским, скорее духами, помадой и пудрой, как в городском бабском туалете.

Так и не пробудив целителя, Данила кое-как отыскал и собрал его одежду. Куртка валялась на земле, меховая безрукавка оказалась натянутой на пень, но штаны вместе с трусами и носками висели на дереве метров в пяти от земли! И как туда попали, оставалось загадкой. Ещё больше его поразила футболка Шлопака с завязанным горлом, доверху набитая поганками, которых на острове росло в изобилии. А сверху лежало нечто, состоящее из двух сумок, и Данила вначале даже понять не мог, то ли перемётные сумы, что вешают всадники через седло, то ли самый обыкновенный бюстгальтер, только невероятных размеров и сшитый из заячьего меха. В каждом его отделении лежало по корзине поганок!

Уже ничему не удивляясь, Борута кое-как одел товарища, и поскольку ботинок его не нашёл, то напялил носки и спрятал синеющие от холода ступни в этот самый меховой лифчик: подмораживало, и густо забелел иней. Судя по остаткам пиршества, тут гуляло человек десять, не меньше, и скорее всего, женщины, поскольку всюду валялись обёртки от конфет, шоколада и банановые шкурки. Однако судя по количеству бутылок от дорогого армянского коньяка, в вакханалии участвовали здоровущие на алкоголь мужчины. Но самое главное, откуда всё это взялось на Пижме, если в магазинах дешёвая водка и старый добрый портвейн? И почему Данила ничего не видел и не слышал?

Утомившись разгадывать загадки, будучи в расхристанных чувствах и подавленном сознании, Борута отыскал живые угли в кострище, раздул их и, навалив дров, сам задремал у огня. Сон был чуткий, тревожный, всё чудилось, будто магазинная метла сама по себе скачет вокруг костра и отбивает какой-то ведьминский ритм:

— Ий-ах! Ий-ох! Ох-ох-ох!

Но когда взошло солнце и раскалилось, сгоняя иней, Данила в очередной раз пробудился и обнаружил, что метла и в самом деле переместилась и теперь стояла торчком против него без всякой поддержки, опираясь лишь на встрёпанный пластиковый веник. Борута не поленился, вскочил и в сердцах сшиб её пинком, отчего метла издала стон — о-ох! — и отлетела к краю поляны. Костёр почти прогорел, но солнце так распалилось, что он наконец-то заснул по-настоящему в надежде, что началось бабье лето.

И проснулся от моросящего дождя и звяканья стекла. Шлопак ползал на четвереньках по поляне, поднимал пустые бутылки и выжимал в себя остатки коньяка и вина. На излеченных алкоголиков Борута насмотрелся ещё в зоне, когда работал в свинарнике, куда их приписывали за невыносимо нудный характер и подлые повадки. Но никогда бы не подумал, что этот трезвенник, борец с алкоголизацией населения принадлежит к их числу: на опухшем розовом лице, будто на фотобумаге, проявилось всё прошлое целителя.

Перебирая порожнюю посуду, тот наконец-то наткнулся на Боруту и, проморгавшись, с четверенек перетёк в позу лотоса. Возможно потому, что связанные лифчиком ноги не позволяли встать.

— А где все? — тупо спросил Шлопак.

— Кто — все? — у Данилы холодок пробежал по спине.

— Ну, женщины? Доярки?

— Какие женщины? Мы в Доре, на необитаемом острове...

Борута оборвался на полуслове, вдруг осознав, что товарищ не бредит и какие-то женщины здесь были. Судя по лифчику, великанши! Привыкнув как-то бездумно считать себя внуком лешачихи, Данила только сейчас представил себе свою бабку, которой никогда не видел. Представил и ужаснулся. А целитель побрякал бутылками, выдавил в себя тонкую струйку дохлого шампанского.

— Данила, сгоняй в магазин? — тоскливо попросил он. — Эти доярки всё выпили... Возьми вискаря и пива.

— Ты с ума сошёл? — спросил Борута.

Тот огляделся и наконец-то увидел, что находится ни самом краю пляшущего угнетённого леса, а далее — освещённая солнцем и бурлящая газами топь. Высокий берег исчезнувшего Дорийского озера маячит в полукилометре как недостижимая и вожделенная земля.

. — Мы где? — спросил Шлопак. — Ты узнаёшь место?

Я-то узнаю. А ты совсем не помнишь, куда нас завёл Драконя?

Целитель ещё раз осмотрелся и помотал головой.

- Не помню, отшибло... Я же на пиру пировал!

— Это бывшая деревня колдунов!

— Нет, ты надёжный товарищ, — оценил тот и вынул и I кармана горсть мятых долларов. — С тобой можно ра- ботать... Сбегай за вискарём?

Борута знал, что у излеченных алкоголиков никогда не следует идти на поводу и выполнять их волю. Напро- I ив, надо тормозить желания и держать в строгости, чтобы миновать момент расслабления психики. Иначе упадут в запой ещё более жестокий, чем прежде.

— Ничего не получишь! — отрезал Данила. — Даже нс мечтай.

— Меня женщины напоили! Нет, точнее, отравили солянкой из ядовитых грибов.

— Зачем ел? Хотел знания получить?

— Меня кормила поленица! То есть дива... А женщины мной занюхивали.

— Это видно, ты весь какой-то занюханный.

В Шлопаке вспыхнула похмельная ярость.

— Ты особенно не духарись, Борута! Кто ты такой? Туземец?

Данила аккуратно урезал амбиции.

— Сам подумай, откуда на острове женщины?

— Откуда? — задумался тот. — Да они все местные доярки!

— Молоком поили? Парным? — язвительно спросил I .орута. — Или опять сливками?

— Погоди... Молоко было, но что-то ещё, более крепкое. Точно не помню... Такая весёлая компания доярок!

— Доярки с армянским коньяком?

Шлопак перебрал бутылки, понюхал горлышки.

— Похоже, да, с хорошими напитками... Но я виска- ря хотел.

— Они, случайно, не на мётлах прилетели?

Целителя от этих слов встряхнуло, будто током ударило.

— На мётлах?! Да, вспомнил! Это было похоже на ведь- минский шабаш... У них же был тризный пир по Драконе! Они так председателя поминали... И меня чуть не съели!

И тут Шлопак рассказал, что, едва Борута задремал, как в животе заурчало, и он опять почувствовался острый позыв. Отбежать успел недалеко и только присел, спустив штаны, как перед ним выросла женщина. Возможно от того, что целитель сидел на корточках в угнетённой позе, не украшающей мужчину, а она стояла, показалась невероятно высокой и дородной. И корзина в руке, размером с колесо от трактора!

— Такой импозантный мужчина, а повсюду гадит, — укоризненно сказала она, хотя смотрела с любопытством. — Куда не наступишь, повсюду его кучи!

У Шлопака не то что позыв — дыхание перехватило. Сидит со снятыми штанами, голову уронил и зажмурился, полагая, что всё это ему чудится. А женщина склонилась, взяла его за подбородок.

— В глаза мне смотреть! — приказала. — И отвечать! Это ты осквернил священный остров?

— Я, — честно признался целитель. — Кикимора сливками опоила...

— Жадничать не надо! Теперь там грибы не растут. А сейчас и этот остров вздумал загадить? А ну встань!

Он послушно вскочил, натянул штаны и замер. Это была не вчерашняя кикимора, хозяйка мари — сила нечистая, но похожая на обычную женщину; перед ним стояла богатырша, поленица из русских сказок. Показалось, высоченная, необъятная и в одеждах, весьма легкомысленных для героини эпоса: в коротком белом халате на голое тело, да ещё не застёгнутом на все пуговицы, и белой косынке. На ферме Дракони такими доярки ходили и работницы маслозавода, причём, ничуть не стесняясь мужиков, посверкивали интимными частями тела.

И вот эта доярка вдруг усмехнулась, как-то вожделенно посмотрела на пленника и говорит:

— Давно я с мужчинками не шалила! — и потянулась, показывая бёдра в обхват толщиной. — А ты с виду ничего, только гадишь в священных местах... Какую бы тебе кару придумать? На осине тебя удавить, что ли?

Академик сообразил, что это не простая доярка и пора каяться.

— Пощади, поленица! Расстройство пищеварения...

И тут его спасло образование, знание фольклора.

— Как ты назвал меня? — изумилась она. — Ишь ты, какие слова знает!.. Верно, поленица я лесная, диной меня зовут. Только вот сыскать себе исполина никак не могу. Всё мелкие мужчинки попадаются. И такие, как ты, — засранцы, — вздохнула и уже благодушно добавила. — Ладно, наказание на твой выбор. Согласен?

— Согласен! Из чего выбирать?

— Или ступай на остров и убери за собой, или со мной по грибы. Я сегодня устраиваю скорбный пир по Драконе. И надо приготовить поминальную грибную солянку.

— С тобой по грибы! — не раздумывая сказал целитель.

Он любил полнотелых женщин, но тут слегка ужаснулся, осматривая могучую фигуру великанши: едва ей до пупа доставал! Если такая обнимет — задавит и не почувствует.

— Добро! — она подала корзину. — Я стану собирать, я ты лукошко за мной носить.

Шлопак взвесил полупустую корзину в руке и пожалел, что не выбрал уборку дерьма, благо, что на ферме этому научился. Но делать нечего, пошёл за богатыршей. А она идёт по лесу босая, съедобные грибы пинает, срывает одни поганки и в корзину кладёт. Причём особенно радуется мухоморам, бледным поганкам и лжеопятам. Идти за нею следом — сплошная мука: как наклонится за грибом, непомерные трусы мелькнут и ягодицы в полном своём объёме — снизу-то всё видно.

Наконец целитель не выдержал, забежал вперёд, хотел сказать, чтоб не нагибалась, но смутился и говорит, дескать, грибы-то ядовитые, отравиться можно. Она же лишь усмехнулась:

— У нас всё за милую душу! А тебя и со сливок несёт!.. Ступай позади меня, не топчи грибы.

И при этом потрепала его по макушке, пригладила вставшие дыбом волосы. Исследовательский дух в целителе не пропал, несмотря на опасность, он продолжал отслеживать свои ощущения и тут почуял мощный поток возбуждающей энергии, даже лукошко с поганками враз полегчало.

Так они раз обошли весь остров, собрав мухоморы, бледные поганки, желтяки и прочие несъедобные грибы, включая трутовики с гнилых пней. Шлопаку уже как-то всё примелькалось, иногда он даже натыкался на доярку, когда та резко склонялась за грибом, но охваченная поисковой страстью, она будто и не замечала этого. Академик уже думал, всё, сбор окончен, все поганки сорвала, но когда пошли по второму кругу, опять наросло! Вылезли даже осклизлые строчки и мерзкие, поносного цвета, сморчки, которые обыкновенно растут в мае. Корзина уже была с верхом, и дива, чтобы грибы не высыпались, сняла с себя халат и обвязала её, оставшись в одном нижнем белье! И хоть бы смутилась на секунду, что рядом незнакомый мужчина: нравы у пижменских полениц были ещё те!

Пока они обходили остров в третий раз, грибная стихия поганок и вовсе разгулялась: разноцветные мухоморы Стояли ковром, с деревьев свисали бесконечные гирлянды ядовито-жёлтых опят, словно вздетых на нитки, сопливые свинухи росли вперемешку с ложными лисичками.

— Ты счастливый мужчинка! — оценила доярка, в азарте срывая поганки. — С тобой можно по грибы ходить. Вот только класть некуда! Снимай майку!

Шлопак послушно снял и подставил ей футболку, но и когда она оказалась полной, лесная поленица огляделась, и целитель понял: сейчас заставит снять штаны.

— Как ты думаешь, Борута за нами подглядывает? — однако же спросила она и смущённо потупилась. — Л то я стесняюсь, он такой глазастый. Всё видит, а тут ещё третий глаз во лбу зреет...

— Ты знаешь Боруту? — удивился он.

— Кто же на Пижме его не знает? Он нашей породы, и пока хвост у него не отпал, интересный мужчинка был! Да и сейчас такой охальник, спасу нет. Так и норовит под юбку сигануть! Мелкий, так не сразу и заметишь...

— Борута спит, — шёпотом сообщил целитель, наполняясь волнующим трепетным предчувствием.

— Вот и хорошо! — она хихикнула и сняла тесноватый меховой лифчик, высвободив грудь. — Сюда ещё два раз но столько войдёт. Вот уж попотчую скорбящих доярок!

И надела на шею целителя поясок бюстгальтера, отчего образовались два лукошка, висящие у пояса. Корзину и футболку с грибами Шлопак взял в руки, а дива всё рвала поганки и складывала в лифчик, при этом как-то игриво усмехаясь. Потом не сдержалась и сказала:

— Ты что рот-то разинул, столичный? Не для тебя берегу свои прелести, нечего пялиться! Или голых жен- нщн не видал?

И тут Шлопак поймал себя на том, что и впрямь смотрит на лесную поленицу с открытым ртом, но без всякого плотского вожделения — скорее, как тонкий ценитель женской красоты, на сей раз поражённый и очарованный размерами персей: о них хотелось говорить высоким поэтическим штилем.

— От твоей груди глаз невозможно отвести, — признался он.

— Лучше отведи уж, от греха подальше, — посоветовала дива. — А то ведь соблазнишь — замучаю в объятьях!

И тем самым не возбудила — задавила возникшие было чувства Шлопака в самом зачатке. Изнемогая, он кое-как дотащился до широкой поляны на острове, где уже горел костёр и над огнём висел огромный медный котёл. Какие-то бесполые, в униформе, человекообразные существа рубили дрова, носили воду и с помощью газонокосилок косили осеннюю полусухую траву, делали газон. По своей замороженной неторопливости и меланхоличному виду они напоминали прибалтов, что приезжали целыми автобусами на базу Недоеденного.

— Это кто? — спросил целитель. — Литовцы, что ли? |

— Пришельцы, — походя обронила дива, вываливая поганки в котёл. — Гуманоиды, наши волонтёры. Прилетают каждый сезон, тоже грибы любят. Тут вволю едят, сушёные с собой увозят... Люди из будущего, достигшие совершенства. Ты же искал с ними контакта? Вот, пользуйся случаем.

Наладить контакт с инопланетянами Шлопак очень хотел, но не успел, да и ещё не знал, как подступиться к ним. На остров через болото потянулись доярки, нагруженные пакетами, и сразу же расстилали скатерти для поминок, выставляя закуски и бутылки. Все они тоже были в белых халатах, только ростом вдвое меньше, но тоже при телах, вскормленных на молоке и сливках. При виде Шлопака они испытывали любопытный восторг — точно такой же, когда в чисто мужской компании мужики обнаруживают единственную женщину.

— О, сегодня у нас на тризном пиру будет мужчинка!

И тут же его впрягли откупоривать бутылки с вином. Возле костра им становилось жарко, они скидывали халаты и сверкали телами, будто на черноморском пляже.

Поленица лишь довольно улыбалась, помешивая веслом грибное варево в котле — запах стоял ядовитый и мерзкий, но вдыхали его с удовольствием. Пир начался с поминальной речи дивы, которая перечислила все регалии усопшего председателя, добрым словом вспомнила дороги, построенные им, разведённое стадо французских коров и даже новенький маслозавод, откуда продукция поступает в Кремль. В общем, говорила скучно, как на собрании, однако женщины вдохновенно взирали на поле- 11 ицу и всё норовили непременно с ней чокнуться гранёным стаканом. На какое-то время про Шлопака забыли, занятые выпивкой и закуской, и у него возникла даже шальная мысль сбежать, ибо алкоголь он на дух не переносил. Улучив момент, когда доярки встали возле костра, поднимая уже по второму стакану, целитель отступил к опушке леса, и тут на пути встали пришельцы в униформе. Они показывали на костёр, и их знаки были выразительными: Шлопаку предписывалось быть с женщинами.

Гуляющей независимой походкой он вернулся к центру поляны и тут попал в руки диве.

— Вот он, голубчик! — подняла одной рукой и притиснула к груди. — Пахнет, как настоящий! Предлагаю, девоньки, выпить за душу настоящего мужчины Алфея Никитича и занюхать мужичком!

Сама выпила, занюхала и передала в другие руки.

— Я бы даже им закусила, — созналась доярка, вожделенно нюхая и покусывая Шлопака. — Жирненький такой!

И ловко так сдёрнула с него одежду.

— Отравишься, — сказала дива. — Он же ядовитый, кик поганка!

Женщины, как всегда, наперебой стали предлагать свои рецепты приготовления:

— А если вымочить и отварить? С чесноком?

— Можно натереть солью и перцем.

— В уксусе подержать! И отбить как следует.

— В соусе замариновать...

— Да ладно, скоро грибная солянка поспеет!

Целителя пустили по кругу, передавая из рук в руки,

нюхающие его щекотливые носы ничуть не возбуждали, и Шлопак чуть ли не молился, чтоб скорее поспела солянка. Некоторые сладострастные доярки не только нюхали, но и покусывали, а иные заставляли его выпить и подносили стакан к губам. Он сначала сопротивлялся, однако сладить с возбуждёнными подвыпившими женщинами оказалось невозможно, тем паче некоторые предлагали опустить трезвенника в котёл— сдобрить варево. И спас лишь летучий консилиум, установивший, что солянку можно таким образом сильно испортить.

Первый глоток коньяка встал колом, но уже второй пролетел соколом, а после третьего Шлопак сам стал занюхивать выпивку доярками.

И наконец-то поспела солянка! Женщины враз потеряли интерес к целителю, похватали миски и встали в очередь. Поленица, как хозяйка пира, работала черпаком и щедро разливала смертельное по ядовитости варево. Однако доярки вкушали его, словно божественное блюдо и перевоплощались, становились манящими и сияющими! Но Шлопак помнил, что это преображение — результат возможного действия алкоголя, когда все женщины кажутся красивыми.

А они тем временем, вкусив ядовитых грибов, откуда-то взяли пластиковую метлу и начали учиться летать на ней: кажется, полёты ведьм входили в программу тризного пира. Доярки по очереди садились верхом, разгонялись, подпрыгивали, и у иных получалось пролететь по воздуху пару метров — мешали толстые задницы, тянущие к земле. Эта забава вызывала взрывы веселья и была настолько популярной, что женщины забыли даже про напитки и закуски. Образовавшуюся пустоту возле костра с котлом заполнили пришельцы; они встали в строгую очередь, словно патроны в обойму. Придвигаясь к диве, орудующей черпаком, инопланетяне вынимали из-под униформы гофрированные шланги г раструбом-присоской, как у самолётов при дозаправке н воздухе или как у оперированных больных с удалённым пищеводом. Поленица выливала туда черпак, пропихивала пальцем застревающие грибы, и на кукольно-неподвижном лице гуманоида появлялась гримаса, напоминающая японскую улыбку.

Когда волонтёры получили свою порцию яда, женщины наупражнялись с метлой, опять проголодались и полезли к котлу уже без всякой очереди, подавая миски через голову и сами хватались за черпак. Поминальных речей больше не произносили, хотя Драконю вспоминали, тризна превращалась в пикник. Шлопак в вакханалии не участвовал и, хотя от выпитого кружилась голова, всё равно боролся с искушением до тех пор, пока вдруг не узрел, что дива будто бы уменьшилась ростом. Или он вырос! В общем, стала вровень с ним, однако властности ничуть не убавилось. Поленица поднесла ему миску варёных поганок и подала ложку.

— Ешь! — завлекающее приказала она, представ во всей своей прелестной красе. — И я тебя поцелую.

Шлопак знал, что отравится, и как приговорённый к смерти, но зачарованный, хлебнул грибной солянки...

Что было потом, он не помнил, в том числе и поцелуя дивы. Очнулся уже после пира, разбуженный сильным приступом похмельной жажды. Рассудок его был уже в критическом состоянии и колебался на грани затухания. Он ещё понимал, что находится среди топких болот,

Однако требовал выпить и уходить с острова не хотел — ждал возвращения женщин. Что за компания проводила здесь пикник, оставалось загадкой, но ясно было одно — •то не местные доярки, а скорее и в самом деле ведьмы, съехавшиеся сюда из разных мест. Сквозь безумие у Шло- пака прорывались некие реальные детали и мотивы пережитых событий, однако всё равно напоминали бред. Тем паче целитель ревниво упрекал Боруту, что тот, давно имея дело и отношения с дивой, то есть с поленицей, скрыл от него свои отношения. А сам не раз даже под юбку к ней заскакивал! И обвинял в нарушении корпоративной этики и обязательств: когда Данилу производили в академики, то подписали договор о взаимной открытости и полной доступности своих источников информации. Борута клялся, что не бывал ни у кого под юбками, однако уже понимал, что это бесполезно.

И всё же ближе к вечеру он уговорил Шлопака покинуть Дор хотя бы на время, чтобы привести себя в порядок. Вытаскивать его с острова пришлось чуть ли не вручную, сам рисковал провалиться в трясину и академика утянуть за собой. Какими путями шёл, не помнил, повиновался интуиции и третьему, ещё не рождённому глазу, но всё же выпер целителя на сушу. Оказавшись в коляске «Харлея», тот начал капризничать, требовать немедленно добыть виски, но тут Борута уже взял ситуацию под контроль. Чтобы усмирить возбуждённую страсть алкоголика, он повёз Шлопака с ветерком по ухабистым дорогам и почти выветрил синдром. Однако похоже, вышиб остатки разума: академик требовал теперь везти его в Москву, чтобы по горячим следам дать интервью на телевидении о состоявшемся контакте с потусторонними силами и пришельцами, которых он видел воочию, о том, что они обожают наши земные поганки и являются прообразом будущего человечества.

Данила всё же предполагал, что Шлопак, вкусив напёрсток спирта, сорвался с тормозов, ушёл болтаться по острову и наткнулся на гуляющую компанию местных баб, которые любили иногда оторваться от мужей и погудеть на природе. Или, может, в самом деле устроили поминки по председателю. Конечно, доярок на ферме было всего три-четыре, доили коров по современным технологиям, но в сознании несчастного целителя могло двоиться и троиться. А выпившие пижменские женщины в определённые дни полнолуния или в предменструальный период превращались в истинных ведьм и были способны на всё, в том числе и занюхивать спиртное живым мужиком. Не зря учились летать на метле! И вот на такую компанию мог вполне нарваться романтический столичный целитель.

Борута привёз Шлопака к себе домой, попробовал уло- /кить спать, однако теперь тот вроде бы даже образумился и снова начал требовать немедленной доставки его в Москву. Телефон академика вымок в трясине и вышел из строя ещё на острове, и он после долгих уговоров склонил Данилу, чтобы тот позвонил по секретному номеру. Борута всё это просчитал за блажь умалишённого и всё-таки набрал номер. И вдруг получил строгое предупреждение охранять Шлопака от всех видов внешнего воздействия на него, и сообщение, что эвакуационная команда немедленно вылетает спецрейсом вертолёта на Пижму.

Естественно, ничему этому Борута не поверил, к тому же голос в мобильнике был насмешливым и ядовито-ироничным, особенно когда Данилу называли «господин академик». Но когда он передал трубку целителю, тот неожиданно заговорил на каком-то иностранном языке, причём страстно и как-то жалобно. Что ему пообещали в ответ, Данила не понял, но Шлопак даже всплакнул отчего-то, и уже из мужской солидарности, глядя на безутешного страдающего товарища, Борута всё-таки сбегал и магазин и принёс четвертинку дешёвой водки — другой не было. И в магазинной очереди услышал подтверждение своему откровению: Драконя умер, и теперь на Пижме чуть ли не всенародная скорбь.

Данила принёс водку, однако целитель нашёл в себе силы и пить отказался! При этом заявил, что долг его гражданской ответственности превыше всего.

После звонка в столицу академик и в самом деле успокоился и в ожидании транспорта уснул, сидя за столом. Борута убрал из-под его носа чекушку с водкой, спрятал было в шкаф, но передумал — раскупорил, выпил сам за помин души председателя и лёг поспать. Всё остальное произошло как во сне, ибо в реальности быть не могло: прямо на улицу возле дома сел десантно-штурмовой «крокодил», разметав кур и распугав жителей. Люди в чёрной униформе выскочили из машины, в одну минуту вывели Шлопака и Боруту, погрузили на борт, и вертолёт в тот же миг взлетел.

Баешник видел это собственными глазами, поскольку Данила жил наискосок от него, и весь процесс эвакуации произошёл средь бела дня. Уже потом досужие языки разнесли слухи, будто вертолёта не было вовсе, а за академиками пришёл чёрный губернаторский «мерседес» с охраной. И как всегда, нашлись те, кто уверял, будто увезли их на УАЗе — простой неотложке, посланной из Тотьмы, однако не могли объяснить, как целитель с Борутой вскоре оказались на экране центрального телевидения. Но ведь были и такие, кто откровенно лгал, что исследователей аномалий грузили в скорую не спецназовцы в чёрном, а люди в белых халатах, и будто упаковали их в смирительные рубашки, дабы не оказывали сопротивления. Установить что-либо достоверно на Пижме и так нелегко, тут же вообще всё погрузилось в трясину разнотолков, и неоспоримым фактом оставалось возвращение Боруты, который явился стриженным наголо и в сопровождении уже другого академика.

7

0хотничья база на Пижме напоминала древнерусскую крепость: по всему периметру была огорожена настоящим острогом, а над воротами воз-вышалась башня с окнами-бойницами и круговым гульбищем. Её пирамидальную крышу венчал чёрный флюгер в виде петуха, а на гранях поблёскивали солнечные батареи.

На базе его ждали давно, егерь с карабином наперевес стоял на башенном гульбище, и когда Зарубин вышел из машины, раздался окрик по всей форме:

— Стой, кто идёт?!

— Йети! — откликнулся тот.

— Кто-кто?

— Снежный человек!

Вспыхнул яркий прожектор, осветивший машину и Зарубина, часовой спустился вниз и настороженно осмотрел гостя.

— Как ваша фамилия? — спросил на всякий случай. — Гоминид, — ухмыльнулся Зарубин. — Слыхал? Часовой был так перепуган, что юмора не воспринимал, стал докладывать по рации, что приехал человек СО странной фамилией, и в это время из калитки вышел узнаваемый по описанию попутчиков охотовед — блистал лысиной, сильно хромал и передвигался с инвалидной тростью.

— Ждём со вчерашнего дня! — Он раскинул объятья, но опомнился и скромно протянул руку, спрятав за спину поеденную левую, с костылём. — Меня зовут Олесь.

Они были примерно ровесниками, а Зарубину нравилась простота отношений среди мужчин.

— Игорь, — представился он. — Вы тут как в осаде, с караулом на воротах...

Чувствовалось, что охотовед привык к приезду больших начальников, держался раскованно, однако при этом соблюдал этикет и всё время озирался, будто косоглазил.

— Пришлось выставить пост, — признался он. — Часа два назад вдруг хохот в лесу, гомерический... Не слышал?

Зарубин вспомнил, что это он смеялся, а по реке далеко разносится, однако признаваться не стал.

— Не слышал, в машине был...

— Верный признак — снежный человек бродит неподалёку, — на ходу заключил Костыль. — На поле он тоже хохотал, когда сбросил меня с лабаза.

На базе была полная тишина, хотя на автомобильной стоянке стояло два туристических автобуса, рефрижератор и десяток легковых автомобилей. Повсюду горели наскоро развешенные фонари, тенями маячили отдельные фигуры вооружённых людей, а выпущенные из вольеров собаки молча сидели почти под каждым деревом, словно выжидая добычу.

Недоеденный очень хорошо просчитывал и чувствовал приезжающих гостей и начальников, сразу определял, что и кому нравилось, точно угадывал желания, что выдавало в нём предопределённость родового предназначения. Зарубин, исследуя закономерности существования групп диких животных, вывел когда-то даже формулу, применимую в том числе и к существованию человеческих общностей. Люди, как и звери, вопреки всем научным теориям, делились на две основополагающие категории: первые служили делу, в том числе определённой идее, высшей установке, богу, а вторые им прислуживали. Между ними произрастал тонкий растительный, изоляционный и самовосполнимый слой питательной базы, которым кормились обе стороны, пребывая в благоденствии.

Это своеобразные расходные материалы: плесень для бактерий, лишайники и мхи для оленей, трава для травоядных, насекомые, черви и мелкие грызуны для плотоядных. Но если нарушалась гармония, то первые становились чисто плотоядными, начинали поедать вторых, нижележащих, и уровень цивилизационного развития резко понижался. Для того чтобы мир оставался в рампах гуманитарного поля, обеим сторонам следовало наращивать питательную прослойку между собой, заботиться об экологии пищи, иначе мирному сосуществованию групп приходил конец. Поедание себе подобных не возвышало высших, а лишь продлевало их существование в низменном состоянии, что отрицательно действовало на состояние низшего пищевого слоя, поднимало в нём дух сопротивления, революционные настроения, и мир переходил в состояние глобальных потрясений.

Стоило Зарубину оформить свои выводы в виде научной концепции и подать заявку на участие в международном форуме, как его тут же сократили и предложили работу в Госохотконтроле, где ничего, кроме зарплаты, нравиться не могло.

Недоеденный не случайно носил своё прозвище: его активно доедали вышестоящие и судьба висела на волоске. Не организуй он тайную охоту короля и принцессы, будет съеден вместе с вычурным острогом, башней, портянками, бинтами и башмаками. Он был запуган больше не снежным человеком, а грядущей судьбой — потерей собственной кормушки, которую ему удалось организовать на развалинах бывших колхозов и леспромхоза. Вернее, на их землях, которые, как известно, не развали- вшотся вместе с системами. Но будучи ярким представителем низшего слоя, он вошёл в революционный экстаз и был, по сути, неукротимым воином.

В первую очередь он гостеприимно повёл Зарубина в баню, и когда сам разделся, то выказал своё родственное отношение к снежному человеку. Не по возрасту сильно плешивый, Костыль весь оброс густой сизой шерстью, которая спускалась от небритой бороды по всему телу, и этот толстый ковёр без греющего подпушка рассыпался по кончикам пальцев на ногах. Давно нестриженные толстые ногти напоминали звериные когти и брякали по чисто остроганному горячему полу, а детородные вислые органы были почти чёрного цвета. Этот дикий его окрас особенно проявился, когда охотовед раскраснелся от жара, скрутил с ноги эластичные белые бинты, а лиловые синяки на теле обрели розовый оттенок. Костыль на полок не полез, посидел у пола на корточках, дыша как-то воспалённо, разогрелся и выскочил в предбанник.

— Мне сразу в жар нельзя, — признался он. — Дракошей гонял и лёгкие подсадил... А тут ещё с лабаза эта тварь скинула.

В доказательство существования йети он показал на боках кровоподтёки, ровно по пять штук с каждой стороны по количеству пальцев — пятерни у лешего были гигантские, размером с подборочные лопаты. По паре рёбер с каждой стороны оказались сломанными, и слышно было, как хрустели, доставляя боль, но спасали выдержка, спортивное терпение и воля к победе. А на голеносто- пе сильно потянул связки, поэтому хромал.

Пока парились и мылись, Костыль не особенно-то досаждал разговорами: по-холопски чуткий, давал возможность отдохнуть гостю и насладиться банным жаром. Но когда они вышли к накрытому столу, обёрнутые полотенцами и равные по духу, предложил выпить по рюмке, нарушая сухой закон базы. И тут из него попёр бунтарский дух, включился самоспасатель.

— Какие у тебя соображения? — поставил вопрос ребром. — Что станем делать? Королевская охота не протокольная, Его Величество может явиться в любой день в течение недели.

— Пока никаких, — откровенно признался Зарубин. — Надо посмотреть на месте, разобраться...

— То есть как? — обескуражился Недоеденный и стал шарить у себя на боку, словно искал нож. — Фефелов скатил, ты специалист, учёный, целый доктор наук.

Оказалось, у него сломанные ребра расходятся и начинаются болезненные колики.

— Наука леших не изучает, — лениво промолвил Игорь, распаренный и разомлевший. — А также чертей, русалок, домовых и прочих сказочных тварей. Это область филологии.

Недоеденный сразу набычился, что было естественно для людей его слоя: им всегда требовался конкретный ответ по существу.

— Вот когда тебя схватит такая сказочная тварь под рёбра! И швырнёт на землю!.. Потом захохочет и убежит на двух ногах!

— Ты мне завтра сможешь устроить такое представление? — спросил Зарубин.

— Какое? — опешил тот.

— Демонстрацию лешего? В полной красе? А равно йети, снежного человека, чёрта и дьявола? Ну, хоть кого-нибудь! У меня есть лицензия на отстрел даже мамонта.

Костыль выдержал паузу достоинства.

— Могу устроить охоту сегодняшней ночью.

— Прямо на базе?

— Рядом с базой! И далеко бегать не надо. Это чудовище само придёт. А чтобы ты увидел его во всей красе, поселю тебя в надвратной башне. Оттуда вся база и её окрестности — как на ладони.

— Один мне уже обещал показать, — пожаловался Зарубин. — Я несколько часов болтался возле базы —

НИКОГО.

— Кто обещал?

— Баешник из Красной Пижмы.

— Нашёл кого слушать! Этот тебе такого нагородит! Они у нас с Борутой мастера разговорного жанра.

— А про Дорийское болото тоже врут?

— Что вся нечистая сила там? Конечно врут! Чтоб другие туда не совались. Сами щучьё ловят да карасей мешками. Ягоду прут возами...

Зарубин вспомнил рыбаков, что подвешивали приваду на ёлку возле дороги.

— Леший свежую рыбу любит? Или тухлую?

— Не знаю, — подумал и искренне признался охотовед. — На рыбе не проверяли... Но воды боится — значит, рыбу не ест.

— Коты тоже воды боятся...

— А вот зелёный горох жрёт! И дерёт его со стручками и ботвой.

— И сам придёт к базе?

— Если уже хохотал — значит, здесь бродит, — уверенно заявил охотовед. — Вчера ночью из-за реки явился. По той стороне болтался. Хорошо, мы на полуострове. Сегодня в бору смеялся, с нашей стороны.

Зарубин слушал его и ел: готовить мясо и рыбу, а также угощать на базе умели. Специально обученный егерь-прибалт подавал на зависть столичным ресторан- щикам и умел предлагать блюда, объясняя их составляющие и технологию, правда, по-русски говорил плохо. Особенно понравился салат из белых грибов в остром сливочном соусе.

— Так что, пора в засидку? — между прочим спросил Зарубин.

— Не торопись, собаки сигнал подадут, — заверил Недоеденный, вставляя ножку рюмки в растопыренные пальцы. — По целой ночи воют и орут который день. И Митроха заревёт обязательно.

— Кто такой?

— Завтра познакомлю, — скрывая горделивое отношение, сказал охотовед. — Протравочный медведь. Сам выкормил, уже восьмой год пошёл. Умнющий зверюга, чуткий, как человек, только не говорит. Вернее, пытается сказать, но мы не понимаем.

— Олесь, скажи мне честно, — чокаясь, спросил Зарубин. — Ты в него стрелял? В так называемого йети?

— Стрелял, — признался охотовед и выпил. — Не в так называемого — в натурального. Фефелов сказал, с тобой можно откровенно...

— Шкуру снял? Или труп заморозил?

— Первый раз выстрелить не получилось. Страх, оторопь, потом руки затряслись, адреналин... К тому же он копия человека, только мохнатый и ростом метра четыре.

— А во второй?

— Во второй жиганул из манлихера. Там пуля в палец... Встряхнулся, засмеялся и ушёл.

— Может, промазал?

Недоеденный возмущённо вскочил, но быстро опомнился.

— Вчера мы залпом долбанули, в четыре ствола, — сказал просто, с достоинством и посмотрел на часы. — 11римерно в это время, с надвратной башни. Только присел и вроде бы выматерился...

— Если матерится на русском, уже хорошо. Что потом?

— Встал, головой потряс и ушёл! По сосняку, как по траве... То есть попадание было!

— А правда, он губернатора по лысине погладил? — вспомнил Зарубин.

Костыль выругался и недовольно мотнул головой.

— Ну, туземцы!.. Кто доложил? Баешник? Слух уже запустили!.. В общем, да, погладил, но это между нами.

— Говорят, у него после этого волосы начали расти.

— Начали, но по другой причине.

— Денег на культуру не даёт?

— Мазь ему из Индии привезли!

Зарубин глянул на волосатого охотоведа, однако ОТ шутки удержался.

— Сегодня леший что-то опаздывает, — ухмыльнулся он. — Или спонтанно приходит, когда вздумается?

— Обычно с сумерками выползает...

— Говорят, лешачиха?

— Если надо лешачиху, — с намёком проговорил Костыль, — будет на выбор. Только дать три зелёных свистка.

— Это ты о чём? — прикинулся Зарубин.

— Да всё о том же, нашем, мальчишеском...

— А Дед Мороз бывает?

Костыль его осведомлённость оценил и сразу стал серьёзным.

— Мы сначала на него и подумали, — признался не сразу. — Решили, он пакостит... Отловили, в клетку заперли и продержали двое суток. А йети всё равно ходит! Ещё наглее стал... Артист на нас в областную прокуратуру жалобу накатал! Незаконное лишение свободы. Разбирательство идёт...

— Он вроде бы отмороженный...

— Прикидывается! В роль вошёл, вздумал весь дед- морозовский проект под себя взять. А знаешь, какие там деньги крутятся?.. Да ещё в снегурках своих запутался. Его и пнули из Великого Устюга. Мы с ним намаемся... Но сейчас главное — от йети избавиться!

Тем часом официант принёс форель, обжаренную в раскалённом оливковом масле и переложенную дольками печёной тыквы, утверждая, что это национальное литовское блюдо.

— В Пижме ловили? — спросил Игорь, только отведав деликатес.

— Какое там! — отмахнулся Костыль. — В Пижме ерши да плотва. По ледоставу налим пойдёт... Рыбалка здесь плохая.

— А мужики ловят...

— Кто сказал? Баешник?

Перед глазами опять встали эти двое с мешком: если там не рыба на приваду, то что? Можно было подвигнуть охотоведа и проверить, но в темноте и ёлку-то не найти...

— Баешник, — согласился Зарубин. — Давай спать?

Наверное, Олесь решил, что убедил наконец-то учёного.

— Значит, охота отменяется?

— Йети сегодня не придёт.

— Почему? Каждый день ходил...

— Вся эта нечисть учёных за версту чует, — серьёзно проговорил он. — И исчезает. Спугнул я его. Боюсь, и завтра не покажется... Загадка природы!

Костыль поразмыслил, помассировал недоеденную руку.

— Что ты хочешь сказать? Не пойму...

— Лешие заводятся не в лесах, а в мозгах, — уже без всяких намёков сказал Зарубин. — У кого завёлся, тот и видит.

— То есть у всех у нас глюки? — со скрытой яростью спросил охотовед. — Человек сорок видело одновременно. У моих егерей, у начальника охраны, полковника ФСБ, между прочим? У губернатора?

— Массовый психоз, коллективный религиозный страх в неестественной среде обитания. Перед естественными силами природы.

— И у собак религиозный? — ещё задиристо спросил Костыль.

— Собаки реагируют на ваш адреналин. Люди выдыхают его запах, в воздухе возникает перенасыщенный электролит.

— А Митроха? Дикий зверь, между прочим, в клетке сидит!

— В том-то и дело, что в клетке. Живёт с собаками всю жизнь и с людьми. Поведенческая реакция одна и та же.

Недоеденный обтёрся полотенцем, промокая свою густую растительность, и стал одеваться.

— Насколько я понял, ты приехал наши головы полечить? Не проблему решить, а мозги нам вправить? Слишком просто рассуждаешь!..

— Меня генеральный послал, Фефелов, — совсем уж раболепно признался Игорь. — Выбор пал на меня: начальству виднее, кого посылать. А я уж как умею, так и рассуждаю.

Фамилия столичного чиновника сработала, как пуля из манлихера. Костыль успел одеть штаны, подрубился и осел на лавку.

— Хрен знает... Может, ты и прав. Мы и в самом деле зашорились. И нам уже чудится...

Зарубин тоже стал натягивать одежду.

— Видишь, собаки сегодня молчат... Потому что люди успокоились, думают, приехал специалист по снежному человеку. Проблему решит, бояться нечего. И твой чуткий медведь не ревёт...

— И правда, — охотовед опять глянул на часы. — Второй час, а тишина... Так и быть, если ты прав... Если у нас тут в самом деле с мозгами... Если йети — полная дурь, я тебя отблагодарю.

— Не заморачивайся, Олесь, — сонно пробубнил Зарубин. — Пойдём спать.

— Я тебя провожу до башни, — услужливо предложил хозяин.

Надвратная башня изнутри оказалась двухкомнатной, уютной и натопленной. Строили её для губернатора и даже в шутку называли «воеводские палаты», но его охрана обследовала их и решительно забраковала. Здание было слишком открытым, чтобы, например, принимать тайных гостей, простреливалось отовсюду, ко всему прочему лестница в палаты была узкой и крутой. Губернатор сам поднялся и потом едва спустился, поэтому башню использовали для гостей молодых, юрких, а гульбище как наблюдательную площадку дежурного егеря, охранявшего территорию.

Спальня подивила невиданным сексодромом с подходящими для взлёта подушками и валиками, только стюардессы недоставало. Но судя по поведению охотомеда, она могла появиться в любой момент. Холодных на вид, но пылающих огненными копнами крашеных женщин с берегов Балтики здесь было подавляющее большинство.

Распрощаться у порога с Костылём не удалось: тот поднялся следом и включил свет. И уже тут разбудил гостя смелым заявлением:

— Знаешь, мне впервые разговаривать с приезжим человеком интересно, — признался он. — Ты прямой, открытый, не боишься правды сказать. Люблю таких. И интеллект... Со мной же никто не может тягаться но интеллекту. Я всех задавливаю. Собеседникам интересно — мне нет.

— Тебе надо служить в Госохотконтроле, — с невесёлой иронией проговорил Зарубин. — Туда сейчас весь интеллект собирают, который на старых местах не пригодился. Как я, например.

Он не услышал подтекста.

— Да мне самому интересно разгадывать такие ребусы, — признался Недоеденный. — И сложные задачи решать... Я на Пижме засиделся, здесь простора не хватает, нет полёта мысли...

— Тут ещё какой полет! Здесь чудеса, лешие бродят, русалки на ветвях сидят. Всё как у Пушкина.

— Представляю, как это интересно в масштабах страны! Тебе же часто приходится выезжать по всяким таким сигналам?

— Даже в Антарктиде был, нравы пингвинов изучал...

— Вот это размах!

— Но к лешему послали впервые! — уже откровенно съязвил Зарубин. — У тебя больше опыта, приходилось вступать в прямой контакт.

— Ты об этом потом Фефелову расскажи, — серьёзно заявил Костыль. — А то я в прошлом году заикнулся, мол, нора бы мне выбираться с Пижмы... Он будто и не услышал. Я же ему такую охоту устроил! Зверя на триста пятьдесят килограммов увёз. Сейчас я лучший специалист по всяким таким явлениям, ты это оценишь. Главное, не боюсь контакта с потусторонними силами природы. Страх преодолел.

— Считаешь, силы эти потусторонние?

Костыль на минуту задумался.

— А ты меня послушай и сам рассуди, какие они, — вывернулся он. — Есть у нас тут одна баба... Точнее, женщина, вдова фермера Дракони. Дива Никитична... Ей уже под полтинник, а выглядит на тридцатник или даже меньше. Троих дочерей родила, и хоть бы что — девичья фигура! В общем, ведьма натуральная. Её когда-то старший Драконя на дороге нашёл...

— И удочерил, — продолжил Зарубин. — Вырастил и за сына замуж отдал...

— Баешник просветил? Понятно... Так вот Фефелов случайно заехал к ней масла купить. Сам его туда и послал! Её муж, Алфей Никитич, уже в больнице лежал, в Вологде... Заехал и заторчал там на два дня! Чем уже она потчевала его, но мозги обработала так, что чумной вышел. Никак уезжать не хотел, едва в чувство привели... Представляешь, влюбился!

— Влюбиться — это здорово...

— Чего здорового? Если бы по своей воле...

— А что, бывает по чужой?

— Она присушила! — заявил Костыль. — Ну приворожила, опоила чем-то... Ведьма же! И губернатора тоже, между прочим. Меня пыталась опоить — не вышло!..

— Чем опоить?

— Парным молоком! Заговорённым, естественно...

— Как столичного целителя?

— Баешник и про него рассказал?

— В картинках...

— Не молоком их напоили — водярой. Какие-то бабы. В общем, тёмная история...

— А где теперь целитель?

— Говорят, Шлопак до сих пор лечится, — сообщил Недоеденный. — И на Пижму больше ни ногой.

Зарубин усмехнулся и тяжело вздохнул:

— Я бы хотел, чтоб меня приворожила, какая-нибудь ведьмочка...

Недоеденный не услышал тоски закоренелого холостяка.

— Но я про другое хочу сказать. Все эти чудеса со снежным человеком, с лешим, козни Дивы Никитичны против меня! Не знаю, сама ли она по полям бродит, или посылает кого... Но всё с её участием!

— Может, любит тебя? — спросил Зарубин.

— Да меня тут любят все бабы! — уверенно заявил он. — А сейчас, когда в разводе, так вообще с ума сходят. Я здесь второй жених после губернатора. И никому нет дела до моих чувств... И вдова эта тоже! Любит или нет, не скажу, но бегает за мной. Будто с жалобами: то телят волки порезали, то тёлок... А сама всё молочком хочет напоить! Я его терпеть не могу. У меня аллергия на парное!

Он ещё что-то хотел сказать, но подумал и решил, что и так слишком разоткровенничался. Поэтому сделал неожиданное заключение:

— В общем, она мне и навредила. Фефелов сначала хотел меня забрать в Госохотконтроль. Но после того, как угодил к Диве на ферму, резко изменил отношение. Мы же с ним, получилось, соперники! Потому что она ещё тешится надеждой меня очаровать.

— Конкурировать с шефом трудно, — саркастически заметил Зарубин. — Но зато каков соперник!

— В том-то и дело! — подхватил Недоеденный. — Я с медведями боролся, мне чем крепче противник, тем азартней. Но твоя помощь потребуется, Игорь. Только надо чисто провести королевскую охоту. Поможешь? А я в долгу не останусь. Выставлю самого крупного медведя. Есть у меня один в заначке, для губернатора берёг... Тебе отдам.

— Ловлю на слове, — сонно пролепетал Зарубин. — В общем, мы с тобой ещё поговорим. А сейчас — спать!

Костыль услужливо выключил свет и слышно было, как похромал в потёмках по крутой лестнице. Один марш прошёл удачно, но на втором оступился и загремел, сопровождая полет соответствующей речью...

8

Проснувшись, Зарубин вышел на гульбище    и сразу же оценил своё жилище: отсюда   и впрямь вся база и её окрестность просматривались на полверсты, в том числе вся речная излучина и даже другой берег, покрытый мелколесьем. Кроме того, рубленый арочный свод над воротами усиливал все звуки, и потому было слышно, о чём говорят егеря возле клеток со зверями, стоящих на отшибе под крепостной стеной. Утро было солнечным, с явным намёком на начало бабьего лета, однако север стоял под плотной завесой облаков, а это был местный гнилой угол.

Прошедшая безмятежная ночь вдохновила многочисленное население охотничьей базы. По словам Костыля, прибалты ничуть не расстраивались по поводу явления лешего, воспринимали это как опасное приключение в экзотической стране — они уже чувствовали себя путешествующими европейцами. Многие семьи и матери-одиночки были с детьми, но не особенно-то опасались снежного человека, поскольку видели издалека, в контакт не вступали и чаще испытывали боязливый восторг. Впереди у них была ещё целая неделя пребывания на природе, надеялись, что прекратятся моросящие дожди и ещё успеют походить за грибами, чтобы оплатить своим трудом отдых, кормёжку, проезд в обе стороны да ещё запастись дорогу- щим у них сушёным белым деликатесом.

После завтрака народ получил разрешение на выезд в сопровождении вооружённых егерей и теперь собирался в лес. Накрапывающий дождик не мог остановить трудового порыва, прибалты заворачивались в полиэтилен, получали казённые корзины, пестери, лукошки и рассаживались по микроавтобусам. Вероятно, слух о приезде специалиста по укрощению нечистой силы облетел базу: с Зарубиным вежливо здоровались пышущие здоровьем и охотой тридцатилетние особы, а мужчины трясли руку и уже благодарили. Чувствовать себя героем было приятно, хотя ещё незаслуженно, тем паче сам Костыль прибежал в приподнятом настроении: за всю ночь ни один пёс не завыл. Верный признак, что леший к базе даже не приближался.

Недоеденный проводил грибников и поднялся к Зарубину на гульбище.

— Пошли, Митроху покажу!

Зверинец располагался на заднем дворе базы, подальше от жилья. Две клетки были пустыми, в третьей возле полного корыта отходов после завтрака сидел молодой, угрюмый и зажравшийся секач. Крупный, уже раскормленный на зиму медведь находился в двойной просторной клетке и напоминал круглую тётку-попутчицу. Как заведённый, он бродил взад-вперёд по бревенчатому полу, словно обеспокоенный и самоуглублённый человек, и даже приближение хозяина не могло выбить его из задумчивого состояния. Охотовед отомкнул наружную клетку и хотел было открыть дверцу внутренней, однако медведь внезапно бросился на решётку и зарычал, испортив представление.

— Митроха, с ума сошёл?! — ругнулся Костыль. — Пшёл на место!

Зверь стал грызть прутья.

— Не входи, порвёт, — предупредил Зарубин.

Недоеденный был человеком смелым, заводным, отчаянным, приходилось верить в рассказ о поединке со зверем, о том, что охотоведа любят все бабы в округе, и не сомневаться, что его когда-нибудь непременно доедят. Тем паче Костыль не мог ударить в грязь лицом перед гостем и в клетку всё-таки вошёл, однако Митро- ха всё равно не позволил себя потрепать за холку. Вжался в угол и едва заметно покрутил носом, выражая признак крайней агрессии. Вероятно, Костыль заметил это, однако покинул клетку не сразу, показывая, кто тут хозяин и одновременно изгоняя из себя атавизм застарелого неизживаемого испуга.

— Что-то волнуется Митроха, — облегчённо заключил он, вешая замок. — Странно, вчера ещё руки лизал... Наверное, к дождю!

Бригады сборщиков уже выехали с территории, теперь в поход собирались пешие, с большими корзинами и запасом пластиковых ящиков: из-за вынужденного сиденья в осаде грибов было полно и рядом с базой, однако группы выходили всё равно под охраной егерей с собаками на поводках. Когда ушла последняя, Зарубин открыл свою машину.

— Теперь и нам пора.

Недоеденный даже спрашивать не стал, куда, принёс два спиннинга с набором блёсен и удочки.

— Но это полная безнадёга, — вяло сказал он. — Даже щурята не берут...

— У нас возьмут, — пообещал Зарубин. — Если повезёт, будет целый мешок рыбы. А удочки оставь, руками ловить будем.

Охотовед был заинтригован, но уточнять что-либо про будущую рыбалку не стал, взял из своего домика пистолет в кобуре, сел рядом и сразу же стал переговариваться с егерями по рации. Судя по докладам, его подчинённые повеселели, ничего опасного не наблюдали и даже выросшие в этих краях восторгались обилием грибов. Правда, сообщали, что кто-то из местных уже вторгся во владения охотбазы, идёт впереди и режет целые, то есть молодые и не червивые. Прибалты же резали всё подряд, поскольку поцелованный дивой Эдик запустил в Европу оригинальную мысль: если белый гриб избит личинками комара — значит, он экологически чистый, по аналогии с яблоками. Провокация удалась, чистоплотные европейцы покупали дерьмо червей, ели его с удовольствием, а литовцы гнали на запад порченые дары природы, которыми брезговали пижменские туземцы. Обо всём этом Костыль и рассказал, пока ехали до развилки, где Зарубин вчера оставлял машину.

Днём леший отдыхал, не кружил голову, поэтому он почти сразу отыскал ёлку, на которой висел мешок. В бинокль посмотрел — висит на месте, зелёный, объёмистый, похоже, из-под большой резиновой лодки. Снизу потянул носом — вроде рыбой не пахнет, да и где тут почуешь, если метров семь от земли. Но будь там рыба, мухи бы уже летали и чёрный ворон кружил...

Недоеденный приковылял, увидел и только присвистнул:

— И что за хрень там висит?

— Сейчас посмотрим, только не мельтеши, дорога рядом.

У Зарубина было желание сунуть носом охотоведа

в то, что он плохой хозяин и не контролирует ситуацию в угодьях, однако пожалел мятого медведем и лешим Костыля и не погнал на дерево хромого — скинул куртку и забрался сам. Пощупал, никакой там рыбы нет, на дне что-то круглое и тяжёлое, а всё остальное пространство забито чем-то мягким, лёгким, но туго спрессованным, как уложенный в сумку, парашют. Горловина же накрепко затянута, поэтому он отвязал мешок и спустил его на верёвке вниз. И там уже они вдвоём развязали, осторожно вытряхнули на землю и ещё развернуть не успели, как сразу стало ясно — мохнатая надувная кукла! С мерзкой чёрной рожей снежного человека!

— Этот леший за рёбра хватал? — с ухмылкой спросил Зарубин, сдерживая чувства.

Хладнокровного охотоведа потряхивало, он только вскидывал руки и матерился, забыв, что первый парень на селе, интеллектуал и сельский интеллигент:

— Но как же так?! Кто?! Откуда?!

На самом дне мешка оказался тяжёлый стальной баллон от акваланга с перепускным клапаном и вентилем, чтоб накачивать куклу. Зарубин перебрал ворох лохматой искусственной резины, нашёл сначала аккуратно заклеенные специальным пластырем пулевые пробоины навылет: егеря стреляли прицельно, кучно и по убойным местам. Потом кое-как разобрался с устройством конечностей лешего и ремнями управления. Каждая нога надевалась на человека, как комбинезон, и вдвоём можно было по очереди бежать, совершать гигантские шаги и одновременно манипулировать руками. Даже этикетка была пришита к пятке лешего «Майе т СЫпа», название куклы «Уей» и что-то вроде рекомендации на английском — использовать изделие в рекламных целях и уберегать от кошачьих когтей.

Опытный и бывалый недоеденный охотовед никак не мог избавиться от шока, а более от обиды, что его — самого Костыля! — так задёшево купили китайской игрушкой. И теперь не избежать посмешища и издевательских шуток зловредных пижменских аборигенов.

Жажда мести и привела его в чувство, он даже костыль откинул и стал собирать всё в мешок.

— Вешаем обратно и засаду! Возьмём с поличным!

И только когда упакованную куклу вернули на дерево, к Костылю вернулось самообладание.

— Ты откуда узнал про рекламную игрушку? — многозначительно спросил он, опустив другой вопрос: уж не сам ли её привёз?

— Я даже скажу, кто её повесил, — ухмыльнулся Зарубин. — Этих людей ты должен знать, если здесь хозяин. Их было двое.

— Кто? — обомлел тот, готовый опять погрузиться в шоковое состояние — даже недоеденная рука задёргалась.

— Один на гориллу похож, чёрная борода, волосы до плеч...

— Борута! — воскликнул охотовед. — Данила, а погоняла — Собачник... А второй?

— Тот на птицу похож, с клювом и бородка торчком...

— Толстый, грузный?

— Худой, носатый, как дятел...

Недоеденному было стыдно признаваться в некомпетентности.

— У него в прошлом году академик жил, Шлопак фамилия. Но тот толстый, и на Пижму теперь не ездит...

— Не знаю. Видел двоих, один точно Борута. По описанию.

— Опять какой-нибудь новый академик. У Боруты вечно полудурки тусуются! Ты когда успел отследить?

— Попутно, — хмыкнул Зарубин.

— Ну, везучий!.. Что же они ночью куклу не надули?

— Я мог их спугнуть, решили не рисковать.

Когда сели в машину, Недоеденный вызвал по рации двух егерей, сделал общий отбой тревоги, сообщив, что йети пойман, однако скоро насупился и приуныл.

— Про губернаторского медведя не забыл? — решил подбодрить его Зарубин.

— Не забыл...

— Сегодня вечером я готов на лабаз. Ты хорошо его привязал?

— Успокойся, будет тебе зверь...

— Привязал, но ищешь способ зажилить? Королю отдать?

Но прозорливца из Зарубина не получилось, охотоведа мучили совсем другие мысли.

— Сейчас думаю и одного не пойму, — признался Костыль. — Погладить по лысине губернатора она ещё могла. Но как резиновая кукла завалила лабаз? А потом меня вышвырнула из засидки?..

— Она же управляемая.

— И как Эдика поцеловала? До сих пор рожа синяя?

— Там пасть устроена как присоска, дыня влезет...

— Ты успел всё изучить? Испытать? — язвительно спросил он.

— Я же учёный, — отозвался Зарубин. — Это моя работа. Привезём куклу на базу, надуем, поэкспериментируем...

Того уже душило самолюбие, точнее сказать, грызло нежелание ещё раз попасть впросак и опозориться. Пока возвращались на базу, Костыль всю дорогу места себе не находил, метался, как Митроха в клетке. На базе же охотовед даже хромать перестал, изображая бурную деятельность, и про учёного забыл. Он отозвал всех егерей из лесу, дабы организовать посменную засаду у мешка с куклой; первых двух проинструктировал и уже отправил на место. Заподозрив опасность, Борута мог вообще не прийти за мешком или не пугать прибалтов куклой ещё несколько дней.

— Давай съездим, посмотрим поле, — предложил Зарубин. — А вечером поеду и сяду. Мне сопровождение не требуется.

— Медведя сам выставлю! — по-хозяйски властно отрезал он. — Но когда этих кукловодов возьмут с поличным. И прояснятся все обстоятельства дела. Ты не бойся, без трофея не уедешь. Умею держать слово, за что и ценят.

Зарубин терпеть не мог, когда мужики таким образом начинали юлить, пятиться от своих слов, однако спорить не стал, а дал по мозгам из крупного калибра: достал телефон и начал набирать Москву. На базе стояла антенна и связь была отличной — губернатор постарался.

Костыль почуял опасность и мгновенно сделался ласковым:

— Игорь Сергеевич, ты пока не докладывай Фефе- лову! Поймаем Боруту, тогда уж по полному результату. А поле покажу, мне не жалко! Зверь твой, без вопросов!

Тут же посадил в свой УАЗ и повёз куда-то на восток, но старому колхозному просёлку с зарастающими сосняком полями по обе стороны. Даже какая-то полуразрушенная деревенька с силосными ямами мелькнула за окном. До подкормочной площадки с лабазом оказалось не так и близко, проехали десяток развилок, множество перекрёстков, и Зарубин с опозданием спохватился, что надо бы запомнить дорогу. Навигатор был с собой, но цифровая электроника и космическая связь на Пижме не выдерживала никакой критики. Однако сегодня она работала на удивление исправно, Зарубин ставил точки, и ещё сам запоминал повороты, чтоб потом, в темноте, выбираться одному.

Или тогда придётся унижаться и просить, чтобы на охоту возил егерь...

Засеянное высоким овсом поле оказалось полностью закрыто лесным массивом, а с одной стороны отрезано глубоким древним оврагом, поросшим березняком. Крупные осторожные звери любили такие скрытые подходы, поэтому лабаз оказался на его краю; то есть движение медведя на поле было под полным контролем. Иные особи доживали до глубокой старости благодаря когда-то усмирённому чувству голода; возраст, опыт и чувство самосохранения заставляли медведя нарезать вокруг пищи несколько кругов, прежде чем он не удостоверится в полной безопасности. У охотников считалось, привязать зверя на поле — это поставить лабаз в таком месте, где он ни при каком ветерке или даже тягуне не обнаружит человеческого запаха и кружить перед выходом не станет.

Здесь всё было оборудовано со знанием дела, даже подъём в лабаз начинался со ствола когда-то поваленной толстой берёзы, мостом нависающей над руслом оврага. Медведь выходил на поле под ним и свежего запаха следа чуять не мог. Да и сам лабаз если был не королевским, то губернаторским точно: берестяная крыша от дождика, по секторам обстрела упоры для оружия, полочки, столик, на полу старая рогожа, чтоб не шуршала обувь, и мягкие подушки под задницу и спину, набитые гречневой половой.

— Зверь непутаный, выходит ровно в половине восьмого, — шёпотом сообщил Костыль. — Можно часы проверять. Кормится минут сорок, осторожный, часто становится на дыбы. Окрас классический, бурый, по хребту лёгкая седина. Короче, выйдет — сразу узнаешь...

Сказал всё это так, будто свою любимую женщину отдавал и вроде бы даже всхлипнул, но возможно, от глубокого вздоха у него так хрустели переломанные ребра.

На обратном пути Зарубин ничего, кроме дороги и примет, которые будет видно при свете фар, не отслеживал, поэтому показалось, доехали быстро. Сборщики уже вернулись на базу и теперь, отобедав, чистили и готовили к заморозке добычу: около сотни пластмассовых ящиков, с горкой наполненных белыми грибами, ждали очереди на обработку, настроение холодноватых прибалтов казалось горячим и возвышенным. Они даже старые советские песни пели, причём без всякой иронии, ностальгически тянули: «Широка страна моя родная...». На этот дружный хор будто бы перепуганный насмерть, поцелованный Эдик выполз на люди из своего тайного убежища, заклеив синий нос припудренным пластырем.

Зарубин старался не особенно-то маячить на базе, пообедал у себя в надвратной башне и лёг с осознанием выполненного долга: на важной охоте следовало быть в ясном уме. Проспал он часа три, садиться на лабаз было рановато, однако он всё же поехал, дабы в светлое время изучить дорогу и потом не блуждать ночью. Свежий след УАЗа хорошо и почти повсюду отпечатался на просёлке, две недели мочили дожди, но такие, что земля не раскисала — успевала впитывать воду. Без всяких приключений он добрался до нежилой деревушки с крышами из дранья и гигантскими бетонированными силосными ямами, в которых уже густо росли берёзы, там свернул налево и увидел следующий ориентир — электролинию со снятыми проводами. Дороги вдоль неё не было, просто набитые, заросшие травой колеи, по которым бежал свежий след. Тут наверняка ездили только охотники, потому как узкие поля уже заросли, а на оставшихся траву никто не косил. До подкормочной площадки с лабазом оставалось километра три, половину из которых можно было проехать на машине и далее уже добираться пешком, хотя привыкший к технике зверь не очень-то её и боялся.

И тут за полем со столбами и перелеском откуда-то взялась наезженная дорога, которая почему-то не запомнилась и на которой след УАЗа терялся. На обочине перекрёстка стоял рыжий, вросший в землю, гусеничный трактор, тоже не отметившийся в памяти. А сам грязный просёлок шёл поперёк хода и оказался полностью затоптанный коровами: вероятно, полчаса назад здесь прогнали стадо. Но Зарубин помнил, что будто бы после этого перелеска они с Костылём никуда не поворачивали, поэтому пересёк дорогу и поехал прямо, хотя на бугре с просохшей почвой следов не отпечаталось, однако заросшая старая колея была. Ругая свой навигаторский кретинизм, он пересёк зарастающие клочкастые нивы, миновал ещё один широкий перелесок и оказался на краю свежевспаханного поля.

Всё-таки несмотря на запустение, сельскохозяйственная жизнь в окрестностях Пижмы ещё теплилась, по крайней мере, тут даже сеяли озимые. Поэтому и зверь был: ещё занимаясь академической наукой, Зарубин сделал вывод, что дикий животный мир странным образом держится за мир человека и мигрирует из покинутых им районов следом за своим извечным врагом. И дело тут вовсе не в колхозных полях и обилии искусственной кормовой базы. Точно так же звери уходят и с территорий лесных, горных и даже нефтяных промыслов, невзирая на то, что после шумной и грязной деятельности двуногих наступает покой, что выруба и карьеры зарастают мелколесьем и ивняком, что наступает рай для травоядных, особенно парнокопытных, а значит, и хищников. Ан нет, крупное зверьё упорно кочует за человеком, будто его добровольный пищевой обоз, и главное, размножается лучше.

Вывод он сделал, только додумать не успел, выявить скрытые взаимосвязи в биосфере, влияние миров друг на друга, чтобы оформить это в концепцию: академическую науку в этой области начали массово сокращать как нахлебников.

От вспаханного поля Зарубин вернулся к перекрёстку с брошенным трактором и не пожалел, что выехал раньше срока. В памяти застряла закономерность, что они с Костылём, когда ехали на лабаз, чаще поворачивали в восточную сторону, то есть налево, куда и прогнали стадо коров. Он повернул и через полтора километра по совершенно незнакомому смешанному лесу и в хлам разбитой дороге оказался на типичной летней колхозной дойке. На просторной поляне были жердяные загоны, навесы, сама дойка из белого кирпича и даже тарахтела электростанция, а за длинным сараем торчала знакомая жёлтая бочка молоковоза. Дойное стадо было голов на сто, отдельно, вне загородки, бодались нетели и среди них бродил племенной бычара со складчатой мордой. Рёв стоял трубный и бесконечный, а управлялись всего три доярки — по крайней мере, столько белых халатов и платочков мелькало среди скота. Зарубин сразу вспомнил рассказ Баешника про тризный пир на острове: судя по телосложению, эти вскормленные на молоке женщины могли устроить поминки с катанием на метле. Их разбитные голоса и смех напоминали весёлую гулянку, но не работу. Зарубин послушал — говорили о мужиках, потом глянул на время и ближе подъезжать не стал, поскольку через пять минут надо было уже сидеть на лабазе, то есть за час до выхода зверя.

Загадки, где Дракони берут молоко, больше не существовало. И никакой тебе нефти, молочных рек и прочих чудес природы. Но возникла другая: как он попал в незнакомое место, если всю дорогу ехал по ориентирам и не мог сбиться с пути?

Он вернулся к ржавому трактору и для очистки совести проехал прямо по дороге, однако никаких знакомых примет не нашёл: тот же смешанный лес с небольшими полянами и травой, выбитой скотом. А на пути к лабазу был сосновый, болотистый и под ногами чавкал торфяник. Зарубин включил навигатор, исправно работавший вчера, однако связи со спутниками не было. Заколдованная или замордованная, она, эта связь, предательски исчезала всякий раз, как только он чувствовал, что сбился с дороги. Испытывать судьбу и ехать дальше не имело смысла, да и времени не оставалось хотя бы к выходу аккуратного королевского медведя поспеть, потому что километр или больше до лабаза надо идти пешком.

Зарубин не нервничал — тихо посмеивался над собой, уже мысленно согласившись, что придётся пойти на поклон и попросить, чтобы на охоту его возил егерь. На перекрёстке у трактора он повернул назад, через перелесок на поле со столбами, где побуксовал в глубокой луже драгоценных десять минут, и уже поднявшись на бугор, остановил машину: время было половина восьмого. Зверь уже вышел и даже найди он сейчас подкормочную площадку, забираться на лабаз нет смысла: только спугнёшь, и осторожный седоватый старик может завтра не выйти вообще. И тут он заметил след УАЗа, который на горке поворачивал резко на восток и пропадал в молодых сосняках. То есть спускаться вниз и проезжать перелесок было не нужно! А его смутила цепочка столбов, вдоль которых он и поехал...

Отсюда до подкормочной площадки оставалось километра полтора и километр пешком, но время упущено. Поэтому можно было отдыхать все сорок минут, пока медведь пасётся, затем проехать к лабазу, пока светло, и заметить дорогу, чтобы уж завтра попасть на охоту наверняка...

Зарубин снял куртку, расстелил её рядом с машиной на траве и лёг, испытывая редкое ощущение благодати. Вечер был тёплый, пасмурный, без дождя, в воздухе по-летнему звенели комары, в траве стрекотали кузнечики и где-то далеко — сороки. Шум дойки сюда не доносился, и слух, привыкший к постоянному звуковому фону, завис вместе с летучим кипрейным семенем, а вкупе с ним замерли все бегущие ручейки мыслей. В такие редкие мгновения он всё время вспоминал, или точнее, наполнялся состоянием, которое испытывал лишь в то время, когда в одиночку жил в уссурийской тайге. Там оно было почти беспрерывным, и отвлекали только свои громкие мысли, когда надо было садиться за стол писать дневниковые наблюдения и поквартальные отчёты. Сейчас же его вывел из небытия надрывный звук автомобильного мотора: дойка наверняка закончилась, и молоковоз повёз товарное молоко на переработку. Тайный колхоз Дракони работал как часы: сеялись озимые на комбикорм, паслись стада коров, и теперь становилось ясно, с какого разнотравья, с какого букета растений получалось волшебное масло для кремлёвского общепита. И стадо он спрятал надёжно: в такую бездорожную глухомань, да ещё прикрытую губернаторским покровительством, вряд ли кто посторонний сунется.

Невидимый молоковоз на минуту остановился за перелеском, затем хлопнула дверца, и машина с воем уползла по грязному просёлку. А спустя несколько минут, как стихли все звуки, он услышал размеренные грузные шаги, точнее, стук травы будто по резиновым сапогам. Приподнял голову — никого вокруг, но звуки есть. И уже близко! Зарубин вскочил, огляделся и прислушался: тяжёлая поступь человека доносилась с косогора, но там, в багровеющем зареве, никого не было!

Во рту отчего-то стало солоно, и заныли кончики пальцев на руках, словно были поморожены и теперь отходили. Незримый тяжеловес прошествовал по бугру, и за ним, словно от летящих пол плаща, шлейфом потянулся ветерок, колыхая травы, — полное ощущение, будто пробежал человек. Когда звук шагов исчез где-то возле леса, Зарубин увидел женщину в белом халате и бидончиком в руке! Спину продрал непроизвольный озноб, хотя он понимал, это не кикимора — скорее всего доярка, которую наверняка высадил молоковоз. Она шла от дороги по полю совершенно бесшумно и, увидев машину, сделала доворот, направляясь прямо к Зарубину.

Он тряс головой, мысленно отплёвывался, однако избавиться от наваждения не смог — к нему шла вдова Дра- кони! Подошла, встала в нескольких метрах и посмотрела так, будто хотела сделать выговор: опять какую-нибудь границу перешагнул, что-то нарушил, не туда залез. Он даже осмотрелся, ожидая ругани, но Дива Никитична заглянула через стекло в машину и будто расстроилась.

— А где же Костыль? — удивлённо спросила она.

— Должно быть, на базе, — неуверенно произнёс Зарубин. — Впрочем, не знаю...

— Это не он сейчас к лесу пробежал?

— Нет, я здесь один!

— Жаль... Дяденька, а ты его увидишь сегодня?

— Конечно... Что-то передать?

Вдова посмотрела на свой бидончик и надменно усмехнулась.

— Скажи, Диву Никитичну встретил, хотела парным молочком напоить, — она произнесла это так, будто собиралась дать не молока, а яду.

— Он же молоко терпеть не может...

— Ничего, у меня выпьет! Последнее ему предупреждение: будет от меня убегать, поймаю и уши надеру!

— Так и передать?

Дива Никитична, похоже, чувствовала себя на Пижме владычицей.

— И ещё скажи: не изведёт волков за старой дойкой, отниму угодья. Выгоню с Пижмы к чёртовой матери. Опять тёлку зарезали!

Зарубин почувствовал себя виноватым.

— Хорошо, передам...

Вдова как-то странно всмотрелась, будто приблизив к себе, и вдруг доверительно спросила:

— Дяденька, ты подарок-то в реку бросил?

— Нет ещё, — признался он. — Подходящего омута не нашёл, с русалками.

— Сегодня поедешь, так брось, — велела она.

— Не жалко? Вещица дорогая, антикварная...

— Нечего меня подкупать! — вдруг заявила Дива Никитична.

— Фефелов вспоминал вас очень тепло, — Зарубин попытался защитить шефа. — И при этом волновался...

— Знаю я это волнение! — отрезала вдова. — Если бы от души подарок!.. Костыль боится, что угодья отниму, вот и настропалил своего начальника. А тот даже ухаживать пытался... Выбрось!

Вдове эта тема была неприятна, да и Зарубину не хотелось вникать в тонкости их отношений.

— Хорошо, сегодня же найду омут, — пообещал он.

И поймал себя на мысли, что непроизвольно тайно

разглядывает Диву Никитичну и при этом на ум приходит единственное слово — царственная. Тут можно понять шефа и его чувства...

— Впрочем, давай его мне, — вдруг заявила вдова. — Сама выброшу, всё равно на омут иду.

Зарубин достал подарок шефа.

— На омут русалок поить? — спросил, передавая коробку.

— Какой ты любопытный, дяденька! — усмехнулась она. — На что тебе знать?

— Интересно! Неужели в Пижме русалки водятся?

Дива Никитична посмотрела как-то искристо и проникновенно.

— Водятся...

— И молоко пьют?

— Пьют... А тебе не верится в это, дяденька учёный?

— Как-то не очень, — признался Зарубин.

Вдова стояла в трёх шагах от него, но в этот миг опять словно приблизилась вплотную и заговорила так, что он ощутил запах её дыхания:

— Русалочки парного молока попьют и в осеннее полнолуние обретут белые тела. И тогда станут зримыми. Так-то они, как вода, прозрачные. По ночам в бабье лето они выходят на сушу и танцуют до утра. Кто захочет взять себе в жёны русалку, может в тот час её высмотреть и мету свою оставить.

— Какую мету? — чувствуя некое опьянение, спросил Зарубин.

Показалось, Дива Никитична говорит, склонившись к его уху:

— Самая надёжная метка — посмотреть с любовью. И этого довольно... Когда луна закатится, все русалочки в омут уйдут, а примеченная останется в белом теле и на берегу. Но сразу её хватать нельзя: за собой утянет. Надо в полдень прийти и взять — будет тебе самая верная жена! Но обязательно, чтоб было бабье лето. Тогда примеченные русалки, как совы, слепнут на солнце. А нынче вон всё моросит и моросит. Да всё равно хоть три дня, но тепло ещё будет!

Вдова рассмеялась и враз будто отдалилась. По-царски она и ушла, не сказав более ни слова. Зарубин смотрел ей вслед, ощущая восхищение и одновременно некое сожаление: было в этой женщине что-то колдовское! Она отошла уже шагов на полета и вдруг повернула назад, заставив насторожиться. Подошла, как-то пытливо пригляделась к Зарубину и смущённо засмеялась:

— Ещё тогда спросить хотела... Что у тебя с носом, дяденька?

— Боксом занимался...

— А-а... Больно было?

— Нормально...

— Значит, ты парень битый?

— Было, доставалось...

Дива Никитична снова будто бы приблизилась, оставаясь на месте.

— Почему холостой-то до сих пор?

Он чуть не сказал фразу, мол, тебя ждал. В последний миг схватил себя за язык, ибо сказать это хотел в шутку.

— Откуда ты знаешь? — спросил Зарубин. — Может, у меня три жены и семеро по лавкам?

— Не смеши меня. Я всё про тебя узнала, учёный...

— Да я тоже про тебя кое-что слышал. Например, говорят, колдунья...

Он постеснялся назвать её ведьмой, думал, обидится, но вдова вдруг улыбнулась:

— Не колдунья — ведьма я. Ты-то молока парного хочешь?

Отказаться — значило признать больной бред столичного целителя и фантазии Костыля по поводу приворотов.

— Хочешь проверить, не оборотень ли? — усмехнулся Зарубин.

— А как можно проверить?

— Говорят, достаточно окропить молоком...

— Глупости говорят! — отмахнулась она. — Если бы так просто можно было вычислить оборотней, их бы на свете не осталось... Пить-то будешь или нет?

— Спасибо, не откажусь, — Зарубин сам почуял, как дрогнул голос.

— Что такой несмелый-то? — усмехнулась Дива Никитична и подала бидон. — Пей!.. Ну что ты замер, дяденька? Будто не из Москвы. Столичные все шустрые. Вон твой Фефелов...

Взмахнула коробкой с подарком и продолжать не захотела.

Зарубин открыл крышку, ощутил полузабытый дух парного молока и, выдохнув, приложился к сосуду...

9

0н уже забыл, когда в последний раз пил молоко вот так, только что из-под коровы, ещё насыщенное биологическим теплом животного. Студентов, выезжающих на практику, обычно предупреждали, чтоб они не зверствовали над своим организмом, не увлекались парным, и особенно сливками, сразу по-сле сепаратора. Понять состояние несчастного Шлопака было можно, но Зарубину всё шло на пользу.

Вдова словно услышала его мысли:

— Дяденька, ты сильно не увлекайся! — игриво предупредила она. — Мне не жалко, но вред может случиться. Оставь русалочкам...

— Какой такой вред? — прикидываясь несведущим, спросил он.

И ощутил, как самый настоящий пьянящий хмель разливается по телу, будто на голодный желудок хватил бокал шампанского! Голова закружилась и приятно, сладостно онемели губы...

— Потом узнаешь, какой! Будет тебе охота!

Зарубин вернул бидончик.

— Ну, спасибо!.. Хмельное у тебя молоко!

— Осенний травостой, пора зрелого семени, — как-то многозначительно произнесла Дива Никитична. — Кто толк понимает, тот ценит и такие нюансы. Самое целебное молоко, потому и пьянит.

Он понимал толк, точнее, что-то ещё помнил со студенческой скамьи, однако про институт смолчал, хотя был повод завязать разговор. В хорошем расположении духа она сама была как парное молоко, и понять Фефе- лова было можно. Эта зрелая женщина светилась юной девичьей целомудренностью, скрадывающей возраст, и одновременно манила к себе, словно намекая на возможность отношений и свою доступность. И даже не колдовское — что-то ведьминское в этом было!

— Ты, дяденька, не заплутал ли? — вдруг спросила Дива Никитична. — Вид у тебя потерянный.

— Есть немного, — согласился Зарубин. — На лабаз ехал, а попал не туда. Леший водит...

Он умышленно её провоцировал, надеясь, что вдова каким-то образом себя выдаст, например причастность к существованию леших, к приключениям Бору- ты со Шлопаком, но она свела всё к светскому разговору.

— Бывает. У нас охотники часто тут блудят, место такое. Чуть свернул не там и потерялся. Тем более дни пасмурные, солнца нет. А так хочется бабьего лета!

И сделала изящное, едва уловимое движение — будто потянулась от предвкушения тепла и удовольствия.

— Кто здесь ходит? — уже прямо спросил Зарубин. — Перед тобой кто-то грузный прошёл. Как слон, и ветер за ним...

Вдова махнула рукой.

— Должно быть, дива. Кому ещё?

— Дива — это лешачиха?

— Лешая, — со знанием дела поправила она. — Лешачиха — это жена лешего. Наша, говорят, незамужняя.

— Не боишься тут ходить?

Вдова отвечала простодушно и весело, как все местные туземки.

— Чего же бояться-то? Если я сама — Дива?.. Лешую встретить — это к счастью. Она не всякому и покажется.

— Откуда она взялась? Говорят, раньше не было.

— Наши мужики позвали, она и пришла, — просто объяснила Дива Никитична, словно речь шла о чём-то обыденном. — Они любят почудить. Иначе, мол, скучно жить.

Она свернула на уазовский след и пошла сухим краем старой дороги в сторону лабаза! Когда уходила в первый раз, Зарубин даже не заметил этого, и тут попытался остановить.

— Погоди! — запоздало окликнул он. — Ты куда идёшь?

— Домой, — обескуражено отозвалась вдова. — А что? Уж не подвезти ли меня хочешь?

— Но там же... подкормочная площадка. Там медведь на поле пасётся!

— Что ты, дяденька, — пропела Дива. — Там наша деревня. Да ты совсем потерялся. Нет здесь ни площадок, ни медведей.

— Где же они? — растерянно спросил Зарубин.

— Это ты у Костыля спроси. Я ведь на охоту только за волками хожу...

— А как на базу проехать?

Он точно помнил, откуда приехал, но вдова указала совсем в другую сторону.

— Вон по той дороге! Видишь, трактором наезжено?.. Да левей, левей гляди! Ну куда ты смотришь? Где мелколесье, там!..

Внимание отвлекала, заговаривала: пока Зарубин высматривал на травянистом бугре приметы дороги, Дива Никитична исчезла! Видимо, скрылась в молодом густом сосняке, затягивающим узкие колеи, — только затронутые ею ветки качались.

И ещё осталось послевкусие от парного молока.

Он курил редко, и только трубку, привыкнув к ней в памятной командировке на Уссури, потому что взращивал там грядку настоящего турецкого табака, оставленную ему предыдущим наблюдателем. Такого вкусного зелья было не купить даже в фирменных московских магазинах, и он держал в машине несколько брикетированных пачек «Золотого руна», вкус которого слегка напоминал уссурийский самосад и мог перебить любое послевкусие.

И только раскурив трубку, он обнаружил, что уже десятый час и ненастные сумерки заволакивают пространство. Как-то незаметно время прошло! В другой раз он бы не сунулся по едва приметному следу УАЗа: через полчаса стемнеет. Самое время ехать на базу, пока машина стоит в старой колее и на фоне тускнеющего неба видна строчка столбов. Однако Зарубин был уверен, что Дива Никитична ошиблась, показывая ему дорогу на базу, и сейчас идёт в сторону лабаза, никакой деревни там быть не может! Или умышленно послала его по ложному пути.

Зарубин поехал следом за вдовой, намереваясь догнать где-нибудь за поворотом, — не догнал и через два километра. Давно бы уже должны показаться овраг и поле с овсом, но впереди лес только сгущался, а под колёсами змеилась нахоженная тропа, которой прежде не было. Он всё ещё надеялся её догнать, поэтому поехал дальше, размышляя, что бы значила эта будто бы случайная встреча. Может, в самом деле вдова захотела испытать учёного, напоить молоком, якобы предназначенным русалкам? Знает, что Зарубина уже напичкали байками про дивьё лесное, про столичного целителя, вот и решила проверить на вшивость — струсит или выпьет?

Но тогда зачем предупреждать, что возможен вред от молока?..

Он не мог поверить, что впереди мелькает деревня, даже когда увидел редкие огоньки фонарей. И только оказавшись на улице, обрадовался и обескуражился одновременно: прошло ощущение невесомости, под ногами чувствовалась твердь, но разила наповал мысль, как он здесь очутился. Деревня оказалась знакомой, с заброшенными силосными ямами, и на другом её краю было с десяток жилых домов, и всё-таки Зарубин на всякий случай спросил, как проехать к Костылю. Весёлый мужик у колодца с удовольствием объяснил, по каким дорогам ехать и где сворачивать, вдобавок ко всему вдруг зарабо-тал навигатор, вычертив маршрут до базы — то есть затмение разума и у него благополучно закончилось!

В двенадцатом часу ночи, когда Зарубин вернулся на базу, там царил праздничный, почти новогодний переполох. В свете многочисленных прожекторов по территории расхаживал снежный человек, а вокруг него суетились и ликовали прибалтийские сборщики грибов, снимая всё это на телефоны и камеры. Добропорядочных семейных пар, да ещё с подростками, было немного, основная масса — одинокие женщины от тридцати, и вот они-то отрывались по полной программе, смешавшись с детьми. Внешне холодные прибалтийки оказались женщинами пытливыми, весёлыми и даже озорными, поскольку старались отыскать у снежного человека гениталии.

Егеря не просто надули куклу, но теперь отрабатывали её движения: четырёхметровый леший ходил прямо, нагибался, присаживался и норовил поймать руками суетящихся возле зрительниц. И по движениям казалось, будто кукла живая! Произведённое в Китае чудище оказалось среднего рода: вроде бы и груди обозначены, и есть что-то между ног, по крайней мере, белобрысые литовоч- ки находили некий отросток, но думали, что это сосок, через который надувают нижнюю часть куклы. Прощупать толком никому не удавалось, леший хохотал голосом егеря, брыкался, и у него получалось даже дать пинок резиновой мохнатой ступнёй в чей-то умышленно подставленный зад.

Взрослые просто веселились от пережитого недавнего страха, а подростки норовили укусить куклу за ноги, их отгоняли егеря, поскольку резина была тонкая и кому-то уже удалось прорвать её зубами.

Ворота базы оказались распахнутыми настежь, поэтому Зарубин без остановки въехал на территорию и поставил машину на служебную стоянку. Несколько рабочих в празднестве не участвовали — загружали рефрижератор свежезамороженными грибами: Европа ждала экологически чистый червивый деликатес. Погрузкой руководил поцелованный йети Эдик, который на вопрос, где Костыль, неопределённо махнул рукой в сторону беснующейся толпы. Оказалось, в честь поимки лешего был временно отменён сухой закон, и хозяин базы выставил дармовое угощение, иначе, по-европейски, называемое фуршетом. Однако сам был не очень-то весёлым.

— Ну что с полем? — он налил водки в бокал и подал. — Поехали грузить?

— Грузить рано, — сказал Зарубин, но бокал взял.

— То есть промах? Или подранок? Я выстрел слышал.

— Это не мой выстрел, — он подставил ему под нос ствол карабина. — Нюхай.

Охотовед нюхать не стал, но повеселел.

— Дракоши-бракоши резвятся. Их лешим не напугаешь... Неужели не вышел?

— Пока площадку искал — опоздал, — признался Зарубин. — И выстрела не слышал.

— Как же не слышал? В твоей стороне стреляли!.. Ты где был-то?

— Сам не знаю! И дорогу вроде запомнил...

— С полей на бугор поднимаешься — и от столбов вправо, — объяснил Костыль. — Мы же ездили, колею хорошо видно...

— Нашёл я бугор со столбами... Но там за перелеском дорога наезженная.

— Откуда там дорога?..

— И распаханных полей нет? — Зарубин про летнюю дойку умолчал. — С озимыми?

— Какие озимые? Глухой угол!

— А дорога к реке выходит?

— Не выходит! — рассмеялся уже Костыль. — Тебя где носило, Игорь?

— Леший водил, — ухмыльнулся тот. — Завтра поеду разберусь...

— Леший теперь по базе ходит! Ладно, не ты первый там блудишь, место такое... Ну всё равно, давай замахнём. За твоё везение! Приехал и лешего поймал! Ты прав, Игорь, всё в наших мозгах. Уважаю!

Костыль выпил, а у Зарубина после молока в желудке всё ещё разливалась благодать и в голове светился лёгкий хмель — ни водка, ни пища не полезли бы.

— Не хочу пока, — уклонился он.

— Да пей! — и сказал по секрету. — Прибалты платят за спиртное — награда за поимку лешего! Женщины от тебя в восторге. Присмотри себе парочку на ночь. Лучше подружек.

— Парочку?

— Не стесняйся, по-европейски у них это уже принято. Порнушки насмотрелись. Наберёшься впечатлений!

— Я дух переведу, — Зарубин поставил бокал. — Молока напился.

— То-то я смотрю, у тебя усы не обсохли! — засмеялся Недоеденный и настаивать не стал. — Ну что, тогда даю добро на королевскую охоту. Это же целый процесс, такая головная боль!..

— А сам светишься от счастья, — язвительно заметил Зарубин.

— Ещё бы! Ни разу не принимал королей! И особенно — принцесс!.. Ты её видел когда-нибудь?

— Вроде бы видел однажды, — неопределённо проговорил он. — По телевизору...

— Ни хрена ты не видел! — он протянул фотографию. — На вот, полюбуйся! Из Интернета скачал... Как узнал, к нам едет, озарило!

На снимке была знойная ухоженная брюнетка, но с явной печалью в глазах, отчего вид её казался по-детски обиженным и замкнутым.

— Это мой единственный шанс, — доверительно сообщил Костыль. — Перст судьбы. Мы с тобой тогда в бане недоговорили... Я уже три месяца, как в разводе, и не женился. Не бывало ещё такого... Думаю, в чём дело? Невесты вьются, такие прибалтки приезжают, а никого не хочу. Сама Дива Никитична клинья бьёт! Это вдова местного фермера Дракони... И тут на тебе — король с юной принцессой едут к нам на охоту! Можно сказать, всю жизнь её ждал!

— Она не такая и юная, — грубовато осадил его Зарубин. — Ив принцессах засиделась, это точно.

— Знаю, ей тридцатник, но это самый сок. Что, если и она ждала?

— Обычно принцесс выдают без их согласия.

— Династические браки, слыхал... Как ты думаешь, может она влюбиться? — доверительно спросил Недоеденный. — Так, чтоб голову потерять?

— Как Фефелов?

— Ну, хотя бы так.

— Эта может, — согласился Зарубин.

— Почему?

— Она же едет за приключениями?

— Ну да! У них в Европе тоска. Уже по две бабы в постель тягают, а удовольствия нет... Что для приключений надо сделать?

Зарубин глянул на лысину охотоведа: на территории базы он снимал свой треугольный берет.

— Для начала заделаться принцем.

— Издеваешься?.. Я серьёзно спрашиваю. Как себя вести, чтоб влюбилась? Без ума? С нашими бабами знаю как, но это же принцесса!.. Фефелов говорил, ты всегда дельные советы даёшь. Например, слышал, она сказки любит, в том числе русские.

— Офицер спецназа и сказки? Оригинально...

— Видимо, не простая она принцесса...

— Вот и расскажешь ей сказочку волшебную...

— Я только про Колобка знаю!

— Расскажешь про Колобка, — увернулся Зарубин. — Честное слово, не знаю, как обходиться с принцессами!

Недоеденный остался заверен, что он мог бы помочь, да видно, не захотел.

— Жалко, — проговорил Костыль. — Мне вот последнее время хочется понять, как женщины любят? Вот что они чувствуют, глядя на мужчину? Мы — понятно. У нас всё время одна только мысль в голове — овладеть, инстинкт размножения. А у женщин, говорят, целый букет тонких чувств. Они наслаждаются видом, фигурой, мускулатурой. И главное, что им на ушко шепчешь...

— Тебе это зачем? — Зарубин не ожидал от охотоведа столь странных изысков в области женской психологии.

— Сам не знаю! — искренне признался он. — Что-то бродит в душе. И всё началось после шестого брака. Хочется, чтоб седьмой стал последним. Вот поведу на охоту принцессу, а она влюбится...

— Значит, станешь королём! — сказал без всяких намёков Зарубин, однако охотовед обиделся.

— Ладно, пошли, зверей покажу!

И повлёк в сторону своего зверинца. Зарубин наконец-то достал платок и вытер усы — подсохшая молочная пенка оказалась липкой, вязкой и сладкой, как мороженное. Кукла всё ещё расхаживала по площади под восторженный визг и улюлюканье зрителей, насидевшийся взаперти народ отдыхал, как на карнавале. Леший отрабатывал новую функцию — поцелуй, однако операторы ещё не освоили технологию, и раздавалось лишь смачное чмоканье. А ещё кукла громко и выразительно пукала, когда наклонялась, чтоб поцеловать, и вызывала смех: китайцы хорошо изучили рынок и нравы Запада, знали, чем веселить отупевших европейцев. Оказалось, она даже писать умеет, если налить воды или вина в специальный резервуарчик типа грелки. Игра оказалась настолько забавной, что суровые, медлительные взрослые прибалты превратились в детей, особенно молодые женщины.

А в разных клетках, прежде пустовавших, под охраной егеря отдыхали две знакомые фигуры, освещённые прожекторами, — один волосатый, второй остроносый.

— Как я и говорил! — без всякого торжества сказал Костыль. — Борута со своим новым приезжим академиком. Вот, знакомься!

Борута и в самом деле напоминал сказочного и маленького лешего, сидел на чурбаке ссутулившись и щурился на яркий свет сквозь узкую щель спадавших на лицо косм. Его напарник больше походил на тоскливую ворону с распущенными крыльями или крупного дятла.

— На сумерках эти друзья сняли с ёлки мешок, — с задором стал рассказывать охотовед. — Притащили к базе. Я дал команду затихнуть. Когда распотрошили и стали накачивать, подал сигнал! Взяли тёплых, с поличным. Даже на камеру сняли!

— Ты ещё попляшешь на поводке, — хмуро пригрозил ему Борута. — Доедят тебя с аппетитом.

Полуосвещённый Митроха с шумом заходил по своей клетке и запышкал с металлическим звуком.

— Вон даже Митроха смеётся над тобой! — захохотал Костыль. — Отпал у тебя хвост, Данила! И третий глаз не открылся.

И тут же, в его присутствии рассказал, историю, которая напрочь разрушала версию Баешника. Оказывается, Боруте этот хвост подарили московские академики, которые купили его в Китае, чтобы надувать доверчивый русский народ. Его репица крепилась к копчику специальными присосками, прикрытыми трусами, а крохотный джойстик с кнопками был в руке. Даже опытный недоеденный охотовед поверил, что хвост настоящий: академики научили Боруту, как вести себя, поэтому он скрывал его существование и вызывал лютый интерес. Аккумуляторов хватало на два часа представления, при определённом навыке хвост выполнял любые прихоти оператора, даже зажигалкой щёлкал и давал прикурить. Конечно, брёвен на срубы он не закатывал хвостом — делал это руками, но пустотелую бутафорскую двухпудовку поднимал и миску с пищей медведю подавал. Единственное неудобство — после присосок оставались синяки, как от медицинских банок, в результате чего Борута был разоблачён.

Скорее всего, эти же академики привезли ему куклу йети.

— Ты уже «хулиганку» себе схлопотал, — пугал его Костыль. — И ещё докажут нападение на государственное лицо! Там уже не трёшник светит. А ты уже сидел за бандитизм!

— Это у тебя Эдик — государственное лицо? — огрызнулся Борута.

— Губернатор!

— Мы губернатора не целовали!

— А кто по лысинке гладил? И нас чуть из лабаза не вытряхнул?

— Не знаю... Только не мы!

— Конечно же не вы! Какой дурак подпишется?

И тут в ответ на разоблачение хвостатости Борута раскрыл ещё одну тайну — встречную! И очень похожую на правду.

— Плохо тебя Дива Никитична с лабаза навернула, — мстительно произнёс он. — Пожалела, а надо было вниз головой!

Костыль слушать этого не захотел, повлёк Зарубина от клеток, будто бы не желая больше перепираться с кукловодами, хотя начиналось самое интересное. К тому же волосатый напарник Боруты крикнул вслед:

— Запомни, урод! Дива тебя вышвырнет с Пижмы!

Понять, про какую диву он говорит, было нельзя,

но Зарубин почему-то подумал про вдову. Охраняющий пленников егерь воспользовался близостью начальства.

— Вон тот всё время в туалет просится, — пожаловался и указал на птиценосого. — Дважды уже водил, и опять! У него будто с испуга расстройство. Что делать?

И смотрел при этом на Зарубина. А он в этот момент узнал пленника, точнее, вспомнил лицо: много раз видел на экране в передачах, какой-то известный криптозоолог с совершенно заковыристой фамилией: то ли Густобров, то ли Толстобров — что-то связано с бровями.

Недоеденный посмотрел на Зарубина, узрел скрытый интерес и стал благосклонным.

— Ладно, своди ещё, — позволил он, — мы не звери... Но когда гости угомонятся.

— Надо бы в контору сообщить, — проговорил Зарубин. — Может, завтра? Спать хочется...

— Я уже доложил Фефелову, — признался Костыль. — Всё обсказал! В общем, нам благодарность за оперативность. Король будет через двое-трое суток. Дату уточнят.

— Молодец! — похвалил Зарубин, про себя ухмыльнувшись: охотовед рвал одеяло на себя, что было вполне естественно в его незавидном, как и у птиценосого криптозоолога, положении.

Недоеденный эту ухмылку засёк и даже выворачиваться не стал.

— Ну ты же свой бонус уже получил? На лабаз тебя отвезут, чтоб леший больше не водил. Не сегодня-завтра зверь обязательно выйдет.

— Все путём, Олесь, — успокоил он. — Ты мне только позволь побеседовать с этим учёным. Один на один.

— Он что, и впрямь учёный?

— Известный криптозоолог. Есть такая новая псевдонаука.

— А, самодеятельность, что-то слыхал... Да беседуй на здоровье!

Уже возле клетки Зарубин вспомнил фамилию криптозоолога — Толстобров, хотя при свете прожектора бровей у него вообще не было видно. А тот, наверное, что- то уже прослышал о приезде учёного на Пижму, поэтому сложилось впечатление, будто ждал этой встречи.

— Кроме кукольного театра чем ещё тут занимаетесь? — напрямую спросил Зарубин.

Все тотчас же удалились, егерь и вовсе убежал, даже Митроха в своей клетке лёг. Только Борута не шевельнулся, однако настороженно и пристально взирал сквозь свои космы.

— Защищаем интересы местного населения, — был ответ истинного революционера в застенках, — которое тут называют туземцами.

— Благородное дело, — одобрил Зарубин. — Вы теперь здесь вместо Шлопака?

— Я здесь сам за себя, — гордо отозвался Толстобров и вдруг огорошил: — А вы тот самый Зарубин? Читал ваши работы по психологии взаимодействия человека и животного мира дикой природы. Со многими выводами согласен. Но готов и поспорить.

Это прозвучало как комплимент и намёк.

— К сожалению, помочь вам освободиться не могу, — сразу предупредил он. — Задача другая.

— Не волнуйтесь, сам освобожусь, — уверенно заявил птиценосый. — Мне тут некогда задерживаться.

— В зоне сидел? — спросил Зарубин.

— Я в психушке сидел, — признался тот. — Ещё при советской власти.

— Богатый опыт...

— Меня клетки не держат. Эти полудурки успокоятся — сбегу. Можете даже предупредить своего Недоеденного.

— А кто его на самом деле с лабаза вышиб?

Криптозоолог ухмыльнулся.

— Дива Никитична, кто ещё?.. Теперь он народу уши притирает, мол, снежный человек.

— А что она на лабазе делала?

Как человеку, одержимому своими идеями, бытовая тема ему была неинтересна.

— Костыля ждала. Она его преследует всюду.

— Зачем?

— Там что-то сугубо личное...

— Наверное, работы много? — спросил Зарубин, чтобы уйти от темы разговора. — По защите прав и свобод населения?

На иронию, как все юродивые, он не реагировал.

— Мы кроме всего изучаем аномальную зону в этом районе, — с готовностью сообщил он. — Есть уже очень интересные результаты, но ожидаем большего, и в самое ближайшее время.

— А я вам тут мешаю?

Криптозоолог отвечал молниеносно.

— Ни в коем случае! Напротив, помогаете. Вы провоцируете пространство на активизацию, поэтому мы вас не трогаем. И пожалуйста, продолжайте заниматься своим делом.

Обычно подобные деятели всевозможных псевдонаук норовили поспорить и даже откровенно задирались; этот казался открытым и откровенным, чем и обезоруживал.

— В чём же выражается аномалия? — спросил Зарубин.

— Здесь район наползания литосферных плит друг на друга, — легко объяснил он. — На поверхности земли когда-то произошёл тот же процесс — взаимопроникновение двух пространств. Двух магнитных полей, двух энергетических ёмкостей. А значит, и времени. И никаких тебе порталов! Шёл по дороге в одном пространстве и попал в другое. Серая зона совершенно не осязаема. Да вы уже это ощутили... Кстати, тут зона древних вулканов, в жерлах которых образовались кимберлиты. Они прикрыты слоем моренных отложений. Возможны месторождения алмазов и редкоземельных элементов...

Под этими простыми суждениями крылась шизоид- ность, известная в народе под выражением «ум заходит за разум» — тоже почти неизлечимая аномалия в мозгах. Но то ли после парного молока, символа неких первичных истин, с точки зрения Шлопака, то ли от сказок четы попутчиков, но Зарубин неожиданно подумал, что в версии Толстоброва есть нечто разумное и реальное. И ощущение это испытано им самим, когда он поехал на лабаз по знакомой дороге, а попал неизвестно куда.

Ну, или в самом деле леший водил! Тут куда ни кинь, везде клин...

Криптозоолог, уловив движение его души и мысли, начал вербовку:

— Если вы серьёзно хотите проникнуть в тайны пи- жменской аномалии, мы можем встретиться и поговорить конкретно. Здесь всё не так просто, как кажется. Вам, думаю, уже рассказали про остров, где стояла деревня колдунов?

Костыль уже вышел из укрытия и продвигался к клеткам, давая понять, что разговор пора завязывать.

— Над вашим предложением я подумаю, — пообещал Зарубин, совсем некстати вспомнив, что собеседник лечился в психушке. — Желаю удачи.

— И вам ни пуха ни пера! — весело ответил тот и неожиданно добавил: — Насчёт парного молока не сомневайтесь. Вас же это гнетёт? Дива Никитична — святая женщина.

Борута прикрыл глаза от слепящего света прожектора и помахал рукой, даже медведь перевёл дух и что-то рюхнул.

— Ну и как? — спросил Костыль, поджидавший в отдалении. — Клиника?

— Не сказать, чтобы конкретная, — отозвался Зарубин. — Дурака больше валяют. Присматривайте за криптозоологом. Обещал сбежать.

— Сбежать? Нереально! — хвастливо произнёс Костыль. — Знаешь, кто охраняет? Бывший конвойный офицер! Не страж — зубр, от него не удерёшь.

— Ну гляди, моё дело предупредить. Он очень проницательный человек и мыслит оригинально.

— Вот, тебя уже понесло! Нельзя неподготовленных людей допускать к умалишённым. Их болезнь заразительна, я это проходил.

— С Борутой бы ещё потолковать...

— Ну, началось!.. Завтра потолкуешь, пошли посидим, — как-то скучно и неохотно предложил Недоеденный. — Обмоем победу над лешим. Сегодня же твой праздник.

— Спасибо, я сыт. В самом деле молока напился. Парного.

— Где ты напился?

— У Дивы Никитичны, — признался Зарубин. — Хотела тебя напоить, а отдала мне! Ты не ревнуешь?

— Я тебе не завидую! Вот какая зараза!..

— Мне понравилось, давно парного не пил...

— Не в этом дело! — перебил Костыль. — Она всех приезжих достаёт со своим молоком. А там какое-то приворотное средство! Ведьма же... Фефелова опоила, тот до сих пор ей поклоны шлёт. Она и меня пробовала присушить, но не вышло. Я эти гадости за версту чую. А ты попал, если молоко из её рук пил!

— Что будет-то?

— В лучшем случае пронесёт, — уверенно заявил Недоеденный. — В худшем — будешь ей подарки слать из Москвы. Это такая тварь!

— У меня желудок крепкий, — заверил Зарубин. — Пока ещё никому не удавалось присушить.

— Дай-то бог! Всё равно хряпни стакан водки, чтоб нейтрализовать яд.

— Правда, в желудке булькает! — он потряс животом. — Боюсь, как бы в самом деле медвежья болезнь не началась.

— С непривычки бывает, — согласился Костыль. — В нашем возрасте с молоком не шутят: детская пища... И вообще мой тебе совет: ничего не бери у туземцев. Отравить не отравят, но навредить могут.

— Да ладно тебе!..

— Аборигены на всех приезжих злые. Сами не хотят работать и другим не дают...

— Пошёл я спать, — сказал Зарубин и не прощаясь направился к надвратной башне.

— Гляди! —- вслед сказал Костыль. — Припрёт — беги ко мне. Таблетки есть, спасают от любого яда и приворота.

На улице ещё часа полтора гудел праздник, и, судя по теням, всё ещё бродил изрядно притомлённый резиновый леший. Уснуть сразу не удалось: стоило закрыть глаза, как перед взором замелькали просёлки, повороты, перекрёстки, уставший вестибулярный аппарат не справлялся, свой собственный «навигатор» в голове клинил, вызывая рваный, мусорный поток дневных впечатлений. Ко всему прочему коварная вдова не выходила из головы. Эта женщина удивила больше, чем туземцы с куклой йети, по крайней мере, вызывала странные чувства. Скорее всего, обладала некой силой, которую Зарубин почувствовал, но будучи в здравом уме, объяснить, что это, не мог. Он лежал в полутёмной башне, таращился в медового цвета потолок и мысленно следовал за её образом, летящим сквозь суетливое мельтешение лиц.

И вдруг одно из них будто выхватилось из прошлого и нарисовалось в действительности, поскольку Зарубин отчётливо осознавал, что бодрствует и сна ни в одном глазу.

10

А я со снежным человеком сфоталась, —таинственно заявила дочь Баешников. — Он такой прикольный!

— Ты как здесь очутилась? — непроизвольно спросил Зарубин.

— На велике приехала! Сегодня же день открытых ворот!

— Что это значит? — для порядка спросил он, чтобы скрыть чувство, что его застали врасплох.

— У нас же тут никаких развлечений, — горестным тоном своей матери, то бишь старой комсомолки, призналась Натаха. — А Костыль раз в две недели открывает ворота для туземцев. Это когда смена прибалтов уезжает домой. Можно на халяву вкусностей поесть, выпить. У них тут повар классный и даже вискарь наливают. В прошлом году Маринка так замуж вышла, за повара-прибалта. Теперь в Европе живёт...

— С поваром?

— С поваром, но в Таллине!

— Супер, — оценил Зарубин. — Всегда будет сытая и розовенькая... А мне сегодня предлагали водку.

— Да вискарь-то скончался к десяти вечера! — засмеялась она, присаживаясь на край сексодрома. — Егеря остатки стебнули!

— Что сделали?

— Украли! А ты знаешь, в честь чего нынче вечеринка? Да ещё с халявой?

— Нет...

— А ты скромный парень, — оценила Натаха. — Сегодня праздник в честь лешего! Ворота внеурочно открыли. Так мы с Людкой успели... Ты герой, оказывается. Изловил снежного человека!

— Куклу...

— Всё равно, про учёного все говорят, а мне приятно!.. А что ты так рано завалился? Пошли потусуемся?

— У меня режим, — скучно и с намёком старого, опасливого холостяка сказал он. — Завтра ранний подъём.

— Ладно, — согласилась Натаха. — У тебя тут ванна или душ есть? А то я пропотела на велике. Мы с Людкой так педали крутили, боялись опоздать... душ на базе должен быть.

— Есть, — сначала признался Зарубин и подло попытался исправить ситуацию. — Только я не пользовался... Воды горячей нет! Ночью!

— Да мне и холодная сойдёт...

Она вскочила и, теряя детали одежды по пути, устремилась в душевую, что была в передней части башни. Зарубин поймал себя на трусливой мысли, что продумывает пути отступления, а если точнее, побега: можно спрыгнуть с гульбища башни. Хотя высоковато и неизвестно, на что и как приземлишься в темноте...

— Игорь? — вдруг позвала Натаха. — А как ты думаешь, какого пола кукла йети?

— Никакого, — мрачно отозвался он. — Я не обнаружил следов половой принадлежности.

— Но женская грудь у неё есть!

— Есть, — обречённо согласился Зарубин. — Ярко выраженных гениталий нет! И вообще, это вопрос к китайской промышленности.

— Мы с Людкой поспорили: он див или дива?

— Скорее всего, бесполый.

— А меня родители и до сих пор иногда зовут дивой! — похвасталась она. — То есть лешачкой.

— В тебе что-то есть...

— Нет, ты настоящий герой, — после долгой паузы оценила Натаха. — И не гонишь... Я не хочу уезжать из этой страны, как Маринка. Поэтому мне и Москва сойдёт... Ты живёшь в своей или съёмной?

— В съёмной! — с радостью соврал Зарубин. — В коммунальной, с общим душем и кухней.

— А у тебя бритва есть? — вместо ожидаемой и должной реакции спросила она. — Дай мне приборчик.

— Он там, в коробке, — откликнулся он. — Синяя такая...

Натаха после этой фразы больше не подавала признаков жизни, и ему показалось, завоевательница столицы уже отказалась от своих планов, однако она явилась через четверть часа, озябшая от холодной воды и обряженная в его охотничью куртку, надетую на голое тело. Но при этом с чисто выбритым, непорочно девичьим лобком, выставленным напоказ, и полная созидательной решимости.

— Ничего, мы снимем отдельную, — заявила она, укладываясь рядом с изяществом кулинара, водружающего вишенку на торт. — Ты как любишь, сразу или с прелюдией? Я так уже готова.

— А ты картошку выкопала? — спросил Зарубин то, что первое пришло в голову, глядя на её руки.

Натаха прервала череду последовательности своих слов и действий — вопрос выбил из колеи.

— Нет ещё... Родичи садят гектар! Все голода боятся.

Он понимал, что говорит цинично, даже подло по отношению к женщине, но поделать с собой ничего не мог.

— Вот и садись на велик, крути педали и копай.

— Я тебе совсем не нравлюсь? — со скрытой слезой в голосе спросила Натаха после долгой паузы. — А мне показалось...

— Как женщина ты прекрасна, — кривясь от грубости своих слов, признался Зарубин. — Ты такая аппетитная, с удовольствием бы тебя трахнул. Но этого так мало...

Он знал: скажи в этой ситуации словами другими, останешься непонятым.

— Нет, ты просто бесполый, как снежный человек. — Натаха съёжилась. —- И холодный... А может, ты гомосек?

Это уже был явный вызов, и никакие тут хитросплетения слов были не нужны. Зарубин прикрыл её одеялом — подальше от соблазна.

— Сегодня я встретил женщину, — признался он. — Такую необыкновенную...

— Какую? — вполне миролюбиво спросила Натаха.

— Как парное молоко, — он вспомнил Фефелова.

— Дива Никитична, — сразу и точно определила она. — Всем приезжим головы кружит. И никому не даёт!

— Чего не даёт?

— Ничего не даёт!

Она обиженно попыхтела, затем полежала, съёжившись в комок, и осторожно подкатилась к боку. Прижалась, притиснулась — тело было ледяное, в пупырышках и не вызывало ярких сексуальных чувств.

— Я только погреюсь, — попросила она. — У тебя там и впрямь вода холодная. Знала бы — не полезла...

Зарубин купился на её дрожащий шёпот, обнял, прижал к себе и в тот же миг понял, что сделал это зря: Натаха обвила, заплела, сострунила его руками и ногами.

— Не отдам тебя Диве, — зашептала, как лешачиха, куда-то в самое сердце. — Ты мне сразу понравился, ты мой. Я сама — дива лесная! Я молодая ведьма!..

Он запоздало осознал свою ошибку, но исправлять её теперь требовалось в полном соответствии с правилами лечащего врача или закоренелого холостяка: не навреди, но скажи правду. Если бы он почувствовал волну искренних чувств, вряд бы устоял, однако в самом начале уловил фальшь не только в голосе; её телесный жар и трепет странным образом не возбуждали и не вызывали ответных чувств. Зато вздымалась волна сильнейшей плотской страсти, тем паче Натаха вздумала показать, что всё умеет и погрузилась под одеяло. Зарубин едва успел взлететь с сексодрома, и в тот же миг на улице ударил хлёсткий выстрел, дружно заголосили собаки.

— Что это? — испугалась Натаха, отбрасывая одеяло.

— Это не судьба, — обречённо сказал он и натянул брюки.

А сам в тот миг подумал: с такой женщиной можно прожить всю жизнь, возможно, даже испытать минуты счастья. Но так он думал о каждой, что оказывалась в его постели, однако сорокалетнее воздержание от отношений брачных, супружеских, говорило о многом. Все, даже близкие друзья уверяли: об эгоизме. Он же по юношеской наивности всё ещё хотел влюбиться...

— Да ты тоже бесполый, как кукла! — вначале с остервенением отозвалась Натаха. — И Дива Никитична твоя — ведьма! Успела присушить, гадина...

Зарубин от этого имени ощутил прилив тёплой, умиротворённой волны и чувство, будто после долгих скитаний вернулся домой. Она это узрела и, будучи ночной кукушкой, отчаянно вздумала перекуковать дневную: принесла из ванной свои вещички и стала одеваться в его присутствии. И делала это, надо сказать, более изящно, чем раздевалась. И всё тут было предусмотрено у студентки Молочного института, даже старомодные, однако же не исчезающие из эротических фильмов чулки на подтяжках. Зарубин наблюдал за этим, своим циничным умом комментировал про себя, а сам изнывал от плотской страсти, пока Натаха наконец не упаковала свои прелести в одежды.

— Что же мне делать? — невыносимо горестно для мужского сердца спросила она. — Так одиноко и беспросветно...

— Крутить педали, — нарочито грубо сказал Зарубин, чтобы исторгнуть из себя остаточный дым сексуальных чувств. — Родители ждут.

— На улице темно, а у меня нет света, — виновато призналась она.

В это время ударил следующий выстрел, и послышались голоса:

— Митроха сбежал!

— В реку прыгнул! Держи!..

Потом протяжно заревел сам медведь. Причём в своей клетке. И там же раздался дикий хохот.

Зарубин выскочил на гульбище — Натаха не отставала, держась за рукав, как испуганный подросток. По базе бегали егеря с карабинами, собаки, мельтешили лучи фонариков и только кукла, привязанная к дереву, стояла неподвижно, скорбно уронив островерхую мохнатую голову: постепенно стравливался воздух. Весь переполох происходил в районе зверинца, по крайней мере, все бежали туда и там же горели прожектора.

Медвежий рёв и хохот ещё продолжались, когда Зарубин пришёл к зверинцу. Митроха сидел в своей клетке, а смеялся Борута, катаясь по решётчатому полу, рядом кого-то обливали водой, и весь народ, поднятый по тревоге, суетился вдоль берега.

— Козлы! Недоумки! — клял егерей Костыль. — И говорите, вологодский конвой шутить не любит?

Оказывается, егерь-конвойник сжалился над птиценосым пленником в клетке и, когда сборщики грибов ушли спать, в очередной раз повёл его в туалет. И только сердобольный открыл клетку, как эта драная ворона, эта тварь вонючая внезапно натянула на голову охранника загаженные штаны и выскочила наружу. Да ещё пыталась освободить Боруту! Ослеплённый, выпачканный охранник всё же дал сигнал тревоги, но догнать задержанного не смог — тот бросился к реке, прыгнул в воду и уплыл без штанов.

Это так оправдывался униженный, оскорблённый и почти плачущий егерь, пока его отмывали. Знал бы он, что имеет дело с телезвездой, не сходящей с экрана, если в передачах речь идёт о чём-нибудь сверхъестественном. Зато Недоеденный напоминал свирепого секача, грозился всех уволить, но и клял себя, что не послушал учёного. Борута просмеялся и теперь как-то хитро помалкивал, завесившись космами и посверкивая глазами — словно в щёлку подсматривал из другого мира. Ему выставили дополнительную охрану, повесили на клетку ещё один замок, собак посадили в вольер, с тем и разошлись.

Криптозоолог умел держать слово!

Вся эта канитель и суета пролетели мимо, и уже когда они с Натахой возвращались назад, вдруг из толпы прибалтов выделилась девица в джинсовом костюмчике.

— Натаха, я здесь...

Та обрадовалась, кинулась навстречу.

— Как у тебя?..

— Никак, — был тусклый ответ. — А у тебя?

Дочка Баешников была прирождённой актрисой и умела держать лицо. И присутствия Зарубина ничуть не стеснялась, говорила таким шёпотом, что хоть уши затыкай:

— Так, полежали в обнимку... Такой горячий мужчина! А энергия от него!..

Долгое время Зарубин считал девушек и вообще всю женскую половину целомудренной частью человечества, которую надо завоёвывать, получая раны и проливая кровь. Когда отец заставлял его заниматься боксом, всё время об этом твердил, причём убеждал, что не умеющему за себя постоять достанется и соответствующая, никому не нужная девушка. Мол, красивые женщины обожают героев, гусаров, украшенных шрамами и проломленными носами в том числе. Первая, ещё школьная любовь Зарубина, предпочла студента пединститута, вторая, обретённая уже в Молочном институте, будучи на практике, встретилась с каким-то председателем колхоза, вышла замуж и перевелась на заочное отделение. Третьего фиаско он ждать не стал — оставил свою возлюбленную до того, как она в нём разочаровалась.

И только на четвёртом десятке своей жизни он наконец-то узнал, что женщины ищут и «снимают» мужчин точно так же, как это делают мужчины, но только изящнее и изощрённее, с артистическим творческим подходом. А нравы теперь таковы, что не рыцари бьются за принцесс, а те сами устраивают поединки, дабы овладеть мужчиной.

В башню они вернулись втроём, причём девушки попутно откуда-то прихватили свои велосипеды. И обе почти в голос попросили пересидеть тёмное время, чтобы уехать с рассветом. Зарубин не собирался противиться, напротив, посчитал, что теперь никакого искушения быть не может, помог завести велики на гульбище, напоил девиц яблочным соком — обоих мучила жажда, и указал на диван в передней комнате.

— Можете вздремнуть.

И ушёл в спальню. Конечно, образ обнажённой и аппетитной Натахи в подсознании остался, тут, что ни говори, но самчинный нрав, вещь почти не поборимая. И несколько минут перед сном он мелькал перед взором и уже почти растворился, как внезапно возник в реальности, причём раздвоенный. Студентки Молочного явились обнажёнными призраками и опустились на сексо- дром с двух сторон.

— Нам страшно! Там так темно!

— И кто-то воет!

— Не воет — вибрирует!

— Стонет и плачет...

Они прилипли с обоих боков, и испуг их не был нарочитым — поколачивало реально. Грешным делом, Зарубин уже подумал, что пижменские девчонки нахватались заразы от европейских прибалток и теперь лезут в постель к мужчинам парами, однако услышал низкий, вибрирующий, зудящий звук горлового пения. Причём казалось, будто он идёт не снаружи, а откуда-то сверху, от потолка и, выпадая из одной точки, рассеивается по всей площади башни. И это уже был звук чего-то значительного и пугающего своей необъяснимостью. Потом к нему стал примешиваться собачий вой, и когда этот заунывный хор набрал силу, вступил гортанный и протяжный рёв медведя. Арочный свод над воротами работал как акустический аппарат, усиливая либо неузнаваемо изменяя звуки. Стройный этот хор, вызывающий озноб и неприятное чувство, длился минут двадцать и только набирал силу.

И это всё не снилось, потому как по базе опять забегали егеря и, судя по голосам, начали усмирять собак и Ми- троху. Мало того, повскакивали многие враз протрезвевшие прибалты и с акцентом, но заговорили по-русски:

— Лешего чуют! Опять пришёл снежный человек!

— Это русские нас пугают. Все туземцы здесь — лешие...

Зарубин и в самом деле ощутил непроизвольный страх от всех этих звуков, а женская натура отзывалась ярче, поэтому девчонок уже колотило. Они жались к нему, закутывались в одеяло и не могли спрятаться так, чтоб чувствовать себя в безопасности, даже его мужская энергия не спасала. На сей раз Зарубин даже выходить не стал, закрыл форточки, распахнутые с вечера из-за духоты, и снова лёг, но Костыль ворвался сам. Он включил свет, и, увидев девушек на сексодроме, тут же выключил.

— Прошу пардону... Игорь, всё в порядке, не волнуйся. Это Борута чудит.

— Ничего себе, чудотворец, — проворчал Зарубин. — Девушек чуть с ума не свёл...

— Наших девушек не запугать! — ухмыльнулся Недоеденный, усаживаясь на диван в передней. — Борута зря старается, верно, барышни?.. Он раньше собачником работал, медведя кормил, так все животные его слушаются, и он может делать с ними всё, что захочет.

Присутствие охотоведа, а более его желание остаться в башне уже бесило.

— А глотку заткнуть ему можешь? — спросил Зарубин.

Костыль намёк понял, нехотя встал.

— Сейчас его переведут в мясной склад, то есть в железный контейнер-рефрижератор. Всё успокоится, и можно будет... поспать. Верно, барышни?

С тем и удалился. А у девушек вдруг исчезла эротическая лихорадка, хотя они изначально явились в спальню, ведомые желанием поиздеваться над оробевшим Зарубиным. Поэтому и разделись, настрополили себя на роль развращённых сексбомб — захотелось романтики и приключений. Тут же ладони стали просто тёплыми, сухими и глаза почему-то виноватыми.

— Извините нас, — потупленно сказала Натаха. — Хотели приколоться... Светает, так мы поедем. Вы только родителям ничего не говорите, ладно? Всё равно ты клёвый парень...

Зарубин спустил им велосипеды с гульбища, девчонки стыдились поднять глаза, и в этом искреннем и целомудренном смущении двух начинающих ведьм они и уехали.

Через полчаса, когда Боруту перевели в контейнер, собаки успокоились, а на востоке призывно заалело, Зарубин выехал с базы и не торопясь по своим ночным следам, покатил на восток зарастающими полями и перелесками. Опять накрапывал мелкий грибной дождь, и просвета на небе не предвиделось. На сей раз он чётко отслеживал приметы и ориентиры, но в какой-то момент обнаружил, что едет не туда и след на земле старый, от УАЗа. Он вернулся до ближайшей развилки, нашёл там отпечатки своих колёс, и оказалось, ехал правильно! Просто сам себе заморочил голову и запаниковал. Скоро в дождливых сумерках он заметил деревушку с силосными ямами и даже остановился: зрелище было живописным, полотнище тумана словно отрезало приземную, разрушенную часть домов, исчезли сиротливые глазницы окон, и в светлеющем мире плыли совершенно целенькие, хотя и замшелые крыши с печными трубами.

И из них, как дым, курился туман! Наверное, его подхватывало тёплым воздухом от земли и возносило по работающим дымоходам, отчего трубы курились столбами, как в морозный день. Даже заброшенные силосные ямы с густым березняком на дне показались рабочими, доверху набитыми свежей зелёнкой. Обман зрения был настолько правдивым, что Зарубин даже разглядел следы гусениц, поскольку обычно зелёнку в ямах прессовали трактором. В дополнение к этому он увидел внизу зелёные ручейки истекающего сока!

Но стоило тронуться с места, проехать несколько метров, как картинка разрушилась, всё встало на свои места и даже белёсый туман одёрнулся ветерком и обнажил суровую неприглядность запустения.

Мираж, отвлёкший его на несколько минут, сбил с толку, пробираясь обочинами по разбитой дороге, он свернул не туда и с первой попытки угодил на просёлок, ведущий в сторону от холма со столбами. Когда же сообразил, то вернулся назад, нашёл свой вчерашний след и не поленился, вышел и сделал затёску на дереве. Следующим ориентиром должен быть берег реки с омутом. Ехал и ждал: вот сейчас за поворотом откроется речная долина и плёс, но дорога изрядно повиляла и потянула в гору. Берега не было, а впереди замаячил уже бугор со столбами! Проскочить открытое место он никак не мог, с обеих сторон стоял плотный смешанный лес без единого просвета. На сей раз Зарубин возвращаться не стал, поехал вперёд и уже через километр оказался на знакомой вершине холма. И столбы разбегались в обе стороны, как вчера...

Высокий моренный бугор был травянистым, сухим и отсюда, как со смотровой площадки, можно было озирать все окрестности, пожалуй, на несколько вёрст. Всё было на месте, даже красный огонь на невидимой вышке, только речной долины не просматривалось ни в какой стороне, кругом старые ленточные выруба и узкие заброшенные поля, прикрытые гребёнками леса. Впрочем, Пижма здесь не так и велика и вполне может скрыться в этих зарастающих пространствах. Самое главное, холм со столбами тот самый, и с места не сошёл!

Зарубин немного поколебался, выбирая место, куда поехать и на чём себя проверить, выбрал привязку более реальную — лабаз. Если его нет, если там деревня — значит, вчера был именно в этой точке. На всякий случай он оставил затёску и поехал на площадку, всё время отслеживая отпечатки протекторов. Внизу, на сырой земле, их оттиск вообще становился чётким, и ошибиться тут было невозможно. Через полтора километра он нашёл лесной прогал, где они с Костылём оставляли машину, и дальше пошёл пешком. Старая хозяйственная дорога была и здесь: вероятно, каждую весну егеря ездили на колёсном тракторе, чтобы вспахать и засеять королевское поле. И хоть колеи глубокие, но вывезти отстрелянного зверя на УАЗе можно вполне...

Старый овраг с перекинутой берёзой возник внезапно, и Зарубин облегчённо вздохнул, хотя замаскированного лабаза ещё не увидел. Вздохнул и сразу ощутил земное притяжение, реальность, а то до последней минуты был не уверен ни в чём и плыл, как в невесомости. Здесь он опасался будоражить себя даже мыслями, вспоминать, где был вчера. Потом, когда он забрался на лабаз и сел, как в королевской ложе, в голову вообще пришла шальная мысль — не уснул ли вчера? Вполне возможно! Было очень тепло, сухо, прилёг, разморило, и во сне ему явилась вдова Дракони с бидоном...

Он не стал воспалять воображение, вернулся обратно на холм и встал там, где стоял вчера. Чтобы не задремать и чего-нибудь не пропустить, вышел из машины и ещё полчаса нарезал круги по холму, осматриваясь и прислушиваясь. Мышкующая лиса покружилась по склону, дятел постучал на старой вырубке, да пара воронов пролетела — весь живой мир. И молоковоз не идёт ни туда, ни сюда, а того быть не может, чтоб в сентябре при таком травостое не было утренней дойки! Однако же колхозные нравы даже и в тайных колхозах оставались прежними: на работу никто не торопился, по крайней мере, молоковоз по дороге за лесом не проползал и доярки не спешили. А на восходе подул ледяной ветерок...

Сначала он сел в машину и включил двигатель, чтобы погреться, однако по привычке всё ещё вертел головой но сторонам. Потом поехал к дороге за перелеском, чтоб посмотреть следы молоковоза, и, едва спустился с бугра в сосновый подрост, как почуял, что это совсем другое место. И перелеска не было — начинался сплошной массив сорного молодняка на все четыре стороны. Хотя дорога существовала! Только по ней в последний раз ездили ещё до дождей и уж никак не на бензовозе — на джипе, да и стада коров не прогоняли уже, поди, лет двадцать. Л вот лоси и кабаны изредка ею пользовались...

И основной приметы — ржавого трактора — на перекрёстке не было.

Всё-таки Зарубин решил посмотреть, что на другом конце этой дороги, проехал, как вчера, ровно полтора километра и увидел поляну, густо засеянную овсом и горохом. А с краю, у леса, виднелся лабаз с крышей, перед которым овсы были поедены и побиты зверем. Однако же летняя дойка здесь когда-то стояла! По краю поля кое-где сохранились колья от загонов, но самое главное — посередине торчал остов сарая из белого кирпича. Бывший ещё вчера целым!

Гадая, когда ему поблазнилось — вчера или сегодня, — Зарубин с оглядкой прибрёл к лабазу и поднялся по барской лестнице с перилами: засидка была сооружена явно для высокого начальства, только телевизора не хватало, а так жить можно и спать есть где. Узкие бойницы застеклены, рамы открываются бесшумно и даже шторки на окнах, чтобы йети не подглядывали. И всё это сделано давно, не к приезду короля: Недоеденный умел принимать гостей любого ранга. Проверяя сектор обстрела, Зарубин стал открывать шторки и вдруг увидел на поле человеческую фигуру в знакомом синем тулупе Деда Мороза. То ли стёкла увеличивали, то ли такой была оптика атмосферы, но артист показался высоченным. Овёс ему был по колено! Он уходил торопливо, оглядываясь, а потом вовсе побежал, делая огромные скачки, и Зарубин понял, что спугнул его. За полминуты Дед Мороз пересёк полукилометровое поле и скрылся в густом кустарнике.

Если с него снять маскарадный тряпочный тулуп, обрядить во что-нибудь шерстяное да выпустить в сумерках, когда от земли вьётся туманчик, от снежного человека не отличить...

Было полное ощущение, что только сейчас на поле Зарубин видел не человека, а звероподобное существо, даже нанесло неким мускусным запахом. В уютном лабазе вдруг стало неуютно, хотелось немедленно покинуть это чёртово место, хотя он понимал, что всё это — детские страхи, оставшиеся ещё с тех пор, когда он из окон своей квартиры видел зону и построенных на плацу «зверей». И всё же без суеты он спустился на землю и, подгоняемый неприятным ощущением, не спеша добрёл до своей машины, а это стоило больших трудов! Зарубин понимал: стоит лишь раз поддаться искусительным чувствам, побежать, как начнётся паника сознания, и тогда снежные человеки полезут из всех углов.

Он развернул машину и без оглядки поехал назад, на бугор со столбами, однако ощущение наваждения поплыло за ним облаком и, когда он остановился, окутало холм. И тут Зарубин вспомнил криптозоолога Толстоброва — и впрямь на Пижме словно схлестнулись между собой два пространства. Вроде кругом всё то же, но будто много времени миновало! Столбы электролинии на месте, однако покосились, и уазовский след хоть и есть, но будто старый, прибитый дождями: именно здесь они повернули с Костылём на подкормочную площадку, где пасся королевский медведь.

Навязанный окружением морок постепенно проникал в мозги, и чтобы этого не случилось, сегодня же надо сесть на лабаз, отстрелять бонусного старика, чтобы не увезли трофей в Европу, и загасить парное молоко кровью. Пить горячую медвежью кровь самца его научили нивхи на Дальнем Востоке. Они делали это ритуально и почти регулярно, дабы напитаться мужеством, укрепить сердце, не бояться духов и заодно избавиться от десятка человеческих болезней и немочей...

11

На базу он приехал к обеду, когда сборщики  вернулись из леса и взялись за обработку   урожая. Резиновый леший окончательно сдулся, однако же ещё сидел под деревом, уронив голову: всеобщий страх перед нечистой силой был исторгнут не только у егерей, но и у всего населения охотничьей базы, и мальчишки теперь пытались накачать куклу автомобильным насосом. Зарубин хотел сразу же лечь спать, однако Костыль попросил дождаться наряда милиции, высланного из райцентра. Надо было ответить на вопросы следователя относительно Боруты со своим подельником и мешка с куклой, а пока пообедать. В трапезную, как здесь называли столовую, он пошёл и за накрытый стол сел, но даже малейших признаков голода не чувствовал.

— Тебя что, опять молоком напоили? — как-то подозрительно засмеялся охотовед. —Давай ешь! Может, для аппетита по сто грамм?

Зарубин помотал головой.

— Не хочу... Я только чаю попью.

В голосе Костыля и в самом деле зазвучала ревность.

— Слушай, вчера Дива Никитична к тебе пришла или приехала?

— Вообще-то приехала, на молоковозе.

— Сам видел?

— Сначала видел молоковоз на летней дойке.

— Откуда там летняя дойка?.. Впрочем, понятно...

— На бугре стоял, — продолжал Зарубин. — Молоко- ш»з мимо проходил. Остановился, дверца хлопнула, потом вдова появилась...

— Во ты везучий! — завистливо восхитился Костыль. — 11е хотел тебя грузить, но раз тебе все само в руки плы- «ёт... Я этот молоковоз ловлю уже года два! В прошлом году мои егеря поехали поле пахать весной. Но ведь остолопы же! Так же встретили его на дороге, напились молока и отпустили. Все же местные, покрывают друг друга... Правда, обоих прохватило со страшной силой. Пару дней страдали... И это не единственный случай. Я понял, И у тебя та же проблема?

— У меня всё в порядке.

— Да ну?

— Желудок привыкший. Я же молочный заканчивал...

— Это я знаю... Жалко, не предупредил. Мне этот молоковоз нужен позарез!

— Зачем? Парного молочка тебе и вдова принесёт...

— Она-то принесёт. — Недоеденный доел грибной супчик и придвинул к себе второе. — Понимаешь, в чём дело, Игорь... Никто не знает, по какой дороге поедет, откуда и куда.

— Известно: из одного пространства в другое!

Костыль замахал руками.

— Этот бред я уже слышал от Борутиных гостей... Ты про Алфея Никитича знаешь, должно быть... Так вот он умудрился каким-то хитрым образом прибрать к рукам колхозные леса и скупил у мужиков земельные паи. Весь этот край до Архангельской области принадлежит его семейству. Кто-то влиятельный в Москве помог, а кто, понять не можем. Своя влиятельная рука или на самом верху. Ну или тогда впрямь нечистая сила помогает! Наш губернатор однажды дёрнулся, прижать хотел Драконю. Теперь сам прикрывает, из опаски его столичных связей... Мы вынуждены арендовать у него земли как охотугодья. Видел, сколько здесь зверья? Обращал внимание на тропы? Самая продуктивная охота у нас... Но вдова со своими Дракошами за фалды держат. Дракоши — это зятья Дра- кони... Мы вынуждены платить даже за сбор дикоросов! Думал, сам Драконя умрёт, легче станет. Но вдова его оказалась ещё круче! А чтоб свалить её, надо найти источник, откуда она возит молоко! Левое, явно мерзкого качества, если прохватывает. Санэпидстанция и налоговая у меня на охоте бывали, только сигнала ждут... Мы с Фефеловым этот вопрос обсуждали. Могли бы кое-что сделать. Но черти попёрли его к вдове! Последствия известны... Если ты молочка попил и не тронулся умом... Извини, конечно! С тобой можно иметь дело. Надо вдовушку эту взять за жабры. Пока зацепка одна — поймать, кто поставляет ей молоко. По документам всё шито-крыто.

— А у неё своего дойного стада нет? — будто между прочим спросил Зарубин. — Каких-то её телят волки режут...

Для Костыля это была застарелая головная боль.

— Говорят, есть... Но где прячет? Губернатор зимой давал вертолёт. Мы летали будто бы на учёт поголовья диких животных. На самом деле скот искали. Облетали весь район — ни сараев, ни загонов, ни заготовленных кормов. Ничего нет, а молоковоз ходит, как «летучий голландец»... Поверишь тут в нечистую силу. Не зря туземцы говорят, ещё старший Драконя с дивьём лесным договорился. Оно и стада его пасёт, и корма заготавливает. Начнёшь выяснять, сунешься поглубже — вдова, ведьма, глаза отводит...

— Мистика, — сдержанно проговорил Зарубин, унимая внутреннюю трепещущую дрожь. — Как можно глаза отвести?

Костыль разозлился.

— Какого чёрта ты тогда блукаешь по дорогам? Где ты вчера ездил — помнишь?.. Поверишь тут в мистику! В леших и ведьм! Сегодня поедешь на лабаз — рацию возьми, в машину тебе положу...

Выдать полной инструкции он не успел, поскольку в трапезную ворвался егерь.

— Генерал приехал! И Кухналёв с ним!

— Ну, началось! — выдохнул Костыль и умчался.

Пользуясь суетой, Зарубин ушёл в свою башню

и не раздеваясь завалился спать. Показалось, только закрыл глаза, а когда егерь его разбудил, оказалось, прошло четыре часа! Он вспомнил, с какой мыслью заснул — завалить седого старика и попить его крови, дабы мозги не съезжали. Столь неожиданное желание сейчас показалось паническим: ничего же особенного не произошло! И нечего попадать под массовый психоз, царящий вокруг. А то вроде бы приехал лечить головы другим, но сам попал под влияние, даже крови захотелось...

Совещание происходило в егерской избе и напоминало военный совет в Филях на знаменитой картине: на столе карты, полна пепельница окурков, компас, линейка и курвиметр, а уже подуставшие от обсуждения чины сидели, развалясь, вдоль стен. Вместо Кутузова был начальник УВД с чёрной повязкой на глазу, делавшей его свирепым, однако скрашивали светлый китель и блеск многочисленных звёзд, создавая вид праздничный и немного потешный. Рядом сидел начальник охотуправле- ния, тоже в генеральском мундире, но почему-то его все звали просто Гришей. Потом могучий полковник Кухналёв в камуфляже, ещё какие-то полувоенные люди с кокардами и значками охотинспекции. Длинный Костыль в их присутствии стал коротким, приземистым и выглядел как пленённый Наполеон — сходства добавлял треугольный берет, которым он на людях всегда прикрывал лысину. В воздухе вместе с запахом дыма от дорогих сигар висело какое-то уже принятое решение, и по тому, как все разом вскочили и наперебой потянули руки, стало понятно, что Москву сдали французам или, вернее, Европейскому Союзу.

И это было поручено озвучить Недоеденному.

— Игорь Сергеевич, сегодня ты поедешь на другую площадку, — заявил он. — Там ходит не отстрелянный губернаторский секач, так что по трофеям обмен равнозначный. С губернатором согласовано. На твоё поле решено посадить короля. А на старую дойку посадим принцессу.

Они даже роли распределили, и верно, отрепетировали, поскольку генерал подхватил согласованный текст речи:

— К вам будет просьба, Игорь Сергеевич, сопровождать охоту принцессы. С Фефеловым согласовано. Вам это по рангу, тем более вы опытный охотник и знаете два языка. Мы уверены, сможете обеспечить её личную безопасность.

Это можно было расценить как компенсацию за отнятого седого старика! Однако скромный и отчего-то счастливый генерал Гриша хотел подбодрить и случайно выдал тайну:

— Охота с принцессой — это почти что награда, орден за поимку лешего!

— Вы, Зарубин, не обижайтесь, — быстро поправил его «Кутузов». — Это вопрос государственной важности. Вернее, межгосударственной.

— Пойми правильно, — добавил Кухналёв. — Всё делается в целях безопасности особо охраняемых персон. Ты человек наш, вологодский...

Зарубин заметил на простоватом, выразительном лице Костыля глухое недовольство, даже ненависть: отняли принцессу!

— А кто пойдёт с королём? — спросил Зарубин.

— С Его Величеством на лабазе буду я, — сказал Кухналёв. — И плюс его телохранитель.

И тут в воздухе почуялся дымок несогласованности.

— Всё-таки оставлять принцессу на одного Зарубина опасно, — осмелел Недоеденный. — Мы не знаем, какой он стрелок, это во-первых...

— А во-вторых, мы знаем, какой ты стрелок! — с многозначительной резкостью сказал генерал. — И помним охоту с местным прокурором. Всё, Костыль, вопрос не обсуждается! У тебя главная задача — чтобы зверь вышел.

— И не просто зверь, а трофейный экземпляр, — заявил охотничий генерал. — Причём на две площадки.

Костыль не скис — умел держать удар, и ответил сдержанно.

— Выход зверей я обеспечу. Но оставлять принцессу без должного надзора рискованно. Между прочим, я готовился, даже сказки начал читать!

— При чём здесь сказки? — опешил начальник УВД.

— Она любит, чтоб ей рассказывали сказки волшебные. И приехала в Россию будто бы для сбора фольклора...

— Откуда знаешь? — восторженно спросил генерал Гриша.

— По телевизору слыхал.

— Для сбора информации она приехала, — проворчал Кухналёв. — Фольклор — прикрытие. Наши сделали установку: принцесса — офицер спецслужб.

— Ты наговоришь, Родионыч! — возмутился Костыль. — Тебе везде шпионы чудятся. А у принцессы, может быть, тонкая душа? Поэтому я сейчас учу наизусть Пушкина, «Руслана и Людмилу»...

Его уже никто не слушал.

— Товарищи, попрошу всех соблюдать конфиденциальность, — напомнил милицейский генерал. — Слова «король», «принцесса» не использовать даже в разговорах с егерями. И никак не величать. Просто гости, господа.

А про короля уже знали все пижменские туземцы! Даже «фотаться» готовились...

На том совет закончился, и все повалили на улицу к своим автомобилям. В это время наряд вывел из железного ящика закованного в наручники Боруту. Главный кукловод на Пижме сейчас сам походил на дивьё лесное, только не на лешего — на шишка, лесного гнома: малый ростом, но всклоченный, будто ему начёс сделали, и из волос отовсюду торчит солома. Однако вид при этом был не потешный, не сказочный: его цыганские, чуть навыкат глаза посверкивали вызывающе, а на лице застыла надменная усмешка. Скорее всего, третий глаз у него так и не вылупился, переносица была чистой и гладкой, но следовало отметить, что взгляд был пронзительным, цепким и чувственным. Боруту поместили в милицейскую машину, и кавалькада автомобилей покинула базу. Только главный стражник Кухналёв остался на базе, да и то ненадолго. Он достал из своего джипа пистолет в подмышечной кобуре, сел в УАЗ и поехал осматривать объекты, которые теперь брались под круглосуточную охрану. А Костыль оттянул Зарубина в сторону и, жалкий, растерзанный, с затаённой обидой, попытался оправдаться.

— На меня навалились! Ты пойми, Игорь!.. Кстати, у тебя была возможность — один вечер. Сам виноват, лабаз не нашёл. Ведьма глаза тебе отвела...

— Всё путём, Олесь, — дружески сказал Зарубин. — Не бери в голову!..

А сам ощутил первый толчок ничем не оправданной неприязни.

Утешить Костыля было невозможно, губы кривились от сдерживаемых эмоций, возможно, от слёз, и это выражение слабости начинало раздражать.

— Не просто навалились, — продолжал он жалобно. — В блин раскатали! Гриша, и тот рот открыл... Забыл, гад, кто его в кресло начальника посадил! В общем, меня сливают по полной. А я размечтался про Госохотконтроль... Ещё и вдова встряла, бумагу накатала губеру — жалуется, что волки заели!

— Ну что мне тебя, по головке погладить? — разозлился Зарубин. — Сопли утереть?

Кривящая рот обида перевоплотилась в серый налёт решимости, поджатые губы почти не размыкались.

— У меня к тебе просьба, Игорь, — вдруг жёстко вымолвил Недоеденный. — Пока ещё не поздно, откажись от принцессы. Придумай причину, сошлись на простуду, кашель, чих. Мол, заражу Её Высочество, да и зверь не выйдет.

— Неужели ты всерьёз на что-то надеешься? — прямо спросил Зарубин.

И увидел перед собой самоуверенного, сильного бойца, которому много что в жизни удавалось, особенно в отношениях с женщинами.

— Где наша не пропадала, — усмехнулся Костыль. — Она принцесса, но ведь баба. Со всеми вытекающими.

А лабаз на старой дойке располагает к интиму...

Возможно, этот охотовед знал, что говорит, и был прав. Для таких целей и была оборудована засидка со шторками.

— Ладно, я подумаю, — чтобы не отказывать сразу, пообещал Зарубин.

А сам двулично подумал, что никогда и ни за что не откажется от награды — охоты с принцессой. Хотя какая эта к чёрту награда?..

— Будет ещё одно совещание, с работником МИДа, — и полголоса и с оглядкой заговорил Костыль, почти уверенный в успехе. — Там и заявишь. Я твой должник, но за такую услугу... Проси что хочешь! Как золотая рыбка, три желания исполню.

— Три много — одного хватит, — ухмыльнулся Зарубин.

— Я понял! — уже шёпотом заговорил он. — Ты же на Диву Никитичну запал? Сразу это заметил, молоком напоила... Все гости на неё западают. У неё есть избушка, н урочище за Дором. Из Дорийского болота тёплая речка течёт, так на ней домик стоит. Вроде как лесная сторожка, ещё Драконя построил... Когда вам устроить свидание?

— Ты что, сутенёром у неё подрабатываешь?

Недоеденный отпрянул, как-то по-бабьи замахал руками.

— Да боже упаси! Как тебе в голову пришло? Дива туда часто ночевать ходит одна. Мне сначала егеря говорили, потом я сам выследил... Этой осенью так почти каждую ночь там. И такое ощущение, ждёт кого-то!

— Но уж точно не меня...

— Может, судьбу свою? Кто первым набредёт — тот и суженый. Она теперь вольная особа и романтичная...

— Ну и пусть ждёт...

Обескураженный Костыль даже растерялся, утратил красноречие и заговорил косноязычно:

— Неужели ты совсем... не того? Никак?.. Да ну, не верю! Фефелов вон сразу... Эх, я бы и сам! Но теперь принцесса... А у тебя какое желание-то?

Когда Зарубин чуял, как начинает наливаться ядовитым сарказмом, сам себя ненавидел, но уже ничего поделать не мог.

— Желание есть, — серьёзно проговорил он. — Узнать, куда девался трактор с перекрёстка?

Недоеденный потряс головой.

— С какого... перекрёстка?

— Как на дойку поворачивать, куда принцессу садят.

— Известно куда — егеря на металлолом сдали.

— Когда?

— Лет десять назад. — Костыль насторожился. — Погоди, а ты-то откуда про трактор знаешь?

— Вчера блудил — видел, — аккуратно признался Зарубин. — Попал куда-то... Сегодня там же вроде ездил, ничего не нашёл.

Охотовед как-то облегчённо отмахнулся, глянул на часы и заспешил.

— Место такое! Я сам иногда блужу. Там с этого косогора дорог натоптано, и все одинаковые... Так мы куда едем? Если в урочище за Дорийской марью — так рано ещё. На лабаз — так в самый раз.

— На лабаз.

Костыль сначала посмотрел на него возмущённо.

— Ну, ты и кремень! — последнее слово прозвучало как «дурак».

Потом подумал и добавил с завистью:

— Есть в холостяцкой жизни своя прелесть: никому ничего не должен.

По пути на лабаз он не хуже баешника стал рассказывать про гигантского секача, так и не отстрелянного губернатором, — набивать цену. Зарубин поймал себя на мысли, что внутренне радуется такому обороту: теперь не надо стрелять старика и пить его кровь. Пусть король с принцессой испытают, что такое охота на медведя в русских лесах. Однако ничего о своих столь интимных чувствах Костылю не сказал, понимая, что отношения между ними теперь испорчены непоправимо. Он и сам не понимал, отчего конкретно вспыхнула эта ненависть к охотоведу. От предложения отказаться от охоты с принцессой? От его кичливого нрава, глупой самоуверенности? Или от того, что ему теперь известно укромное место в урочище за Дорийской марью, где ночует Дива Никитична, но он не может сейчас туда поехать?

Губернаторский лабаз, который пытался своротить снежный человек, был отремонтирован капитально, даже новую лестницу привезли и крышу покрыли старой, отлежавшейся берестой. Однако начинка была мужской, аскетичной, не для соблазнения принцесс. Недоеденный поднялся вместе с Зарубиным, и видно было по поведению: ещё переживал случившееся нападение йети, а по другой версии — вдовы председателя. Овёс был изрядно побит зверем, наискосок, от дальней стороны поля, виднелась широченная тропа, будто стадо проломилось, а в пяти метрах от засидки вообще было выкатанное пятно с полсотки.

— Туда меня и зашвырнул, — шёпотом подтвердил охотовед. — Вот тебе и кукла...

Зарубин вспомнил про Деда Мороза, шныряющего по подкормочным площадкам, хотел рассказать, но Костыль оставил рацию, без всяких напутственных слов почти бесшумно спустился на землю и так же ушёл к машине. И в этом проявилось его искреннее отношение к столичному начальствующему гостю — точно такая же ненависть. Причём одинаково беспричинная, сразу за всё: что он, вологодский молочник, вырвался из небытия и теперь восседает в Госохотконтроле, там, где мечтал восседать Недоеденный. Что ему, Зарубину, отдали принцессу на охоту, а он, Костыль, вынужден платить отступные — сдать в наём избушку со вдовой. К которой, по всей вероятности, любвеобильный охотовед сам неравнодушен...

Понять его оскорблённость было можно, простить меркантильность — нет!

Зарубин уже почти разобрался в своих и чужих чувствах, расставил все знаки и несколько успокоился, чётко определившись, что от принцессы не откажется. В этот день появилось солнце, но вечер был знобкий, со студёным ветерком, поэтому он надел волчью безрукавку, устроился на удобном сиденье со спинкой и, не выспавшийся, стал дремать. По свидетельству егерей, кабан выходил на кормёжку в разное время, чаще в лёгких сумерках после заката, и поскольку был не пуган, то кругов не нарезал, вылетал галопом и начинал драть горох с овсом. Зарубин ничуть не боялся уснуть: не раз бывало, что он просыпался, обнаруживал зверя на площадке, стрелял и был с трофеем. Нивхи вообще утверждали, что спящего человека зверь не чует и не слышит, особенно хищники, поскольку они больше реагируют на мысли, на думы человека, чем на запахи и звуки. Охотник сидит в засидке и думает: сейчас выйдет медведь, и я его убью! Чем дольше сидит, тем громче думает, так что на весь лес чуткому третьему уху зверя слышно. А спящий пребывает совсем в другом мире. Сон уносит его душу в рай, где сытно, тепло и никаких земных забот. Зверь же выходит на кормёжку голодный, у него в голове одна мысль — поесть, все другие отступают. Вот так жадность не даёт удачи человеку и гонит зверя под выстрел. Поэтому умные нивхи в засидке возле привады или спали, или прикидывались спящими и мечтали, что они счастливы, что у них в ледяной яме и так много мяса, а в чуме красивая жена и много забавных, любящих папу детишек. Голодный зверь думал: сытый человек сидит, не тронет, и выходил.

У Зарубина чум в Москве был, даже ледяная яма существовала вроде морозильной камеры, где полно мяса и рыбы — жены и детей не было. А не женился он по той же причине, что и голодный, жадный охотник: увидит дичь, прицелится уж было, но глядь, а есть крупнее, жирнее, слаще. Только возьмёт её на мушку — бах! — и промахнулся от спешки! И первая улетела, и вторая. Обилие дичи в угодьях — это великий искус и реальная возможность остаться голодным. Голод же порождает жадность, и так всё идёт уже не по первому кругу. Это у нивхов всё просто: отец с сына спустит штаны, посмотрит, оброс ли шерстью, пойдёт в соседнее стойбище и приведёт девицу — вот тебе жена, люби. И тот любит! Да так, что всю жизнь не оторвать...

Зарубин сидел на лабазе и дремал, даже засыпал на несколько минут: волчья шкура наполняла тело теплом и спокойствием. Погрузиться же в долгий сон не удавалось, не позволяли комары, звенящие по-летнему назойливо и жалящие до сильнейшего зуда. Он давил насекомых, чесался, полусонно осматривал поле, принимая шорох крови в ушах за движение — какие уж тут романтические сны про райские кущи? Невидимое солнце наконец-то село, гнус опал, однако Зарубин взбодрился, ибо в лесу раздался отчётливый треск: зверь был на подходе. Потом стрекотнула сойка и послышался поросячий визг: шла матка с детёнышами. И в это же время с другой стороны площадки чёрным шаром выкатился медведь — движение зверя началось. Зарубин посмотрел в оптику на косолапого, а тот в свою очередь приподнялся на дыбки и выслушивал треск свиньи в кустах. Молодой и оголодавший, он несколько раз хапнул овса, почавкал, после чего насторожился и решил не рисковать — сбежал с поля! В это время, как остроносая греческая галера, выплыла крупная свинья с выводком — и сразу на не- потравленную середину площадки: дескать, я кормящая мать, мне положено брать лучшие куски.

Пока кабаны жрали горох, начало смеркаться, потянуло зимним холодком и даже снегом запахло. Зарубин хотел надеть куртку, всунул одну руку в рукав, и в этот миг на опушке леса, рядом с лабазом затрещало так, что непроизвольный мороз пробежал по спине. Шёл истинный хозяин площадки! Свинью с мелочью сдуло с поля, только хвосты и уши мелькнули в высоком овсе. Однако вместо свирепого трофейного секача выскочил медведь, тот же самый, юный ещё и жадный. Согнав конкурентов, он сел на задницу и, загребая овёс лапой, пошёл, словно комбайн.

Начиналась забавная и настоящая театральная игра: звери путали друг друга, изображая подход на кормёжку доминирующего самца. Свинья наверняка сейчас стояла на опушке леса и высматривала, кто на самом деле пришёл. И могла взять на испуг этого умного и молодого шалопая. Но не успела: медведь протаранил густые овсы до широкой тропы, по которой Борута с напарником таскали куклу, забыл про еду и стал вынюхивать землю. В бинокль хорошо было видно, как шерсть на загривке встала дыбом, а разваленные уши сдвинулись к макушке. Зверь вдруг металлически пышкнул и саженными скачками ринулся с поля. И потому как треск поплыл по гулкому вечернему лесу, рвал напрямую, далеко и без остановок. Было не совсем понятно, что могло так напугать нагловатого, умеющего бороться за пищу зверя: следы ещё одних театральных деятелей с куклой лешего должны были давно выдохнуться. Возможно, китайская резина оставляла на земле какой-то стойкий и пугающий запах.

Зарубин осмотрел в прицел поле: стрелять через цей- совскую осветлённую оптику ещё было можно. Однако смеркалось быстро — ещё полчаса, и можно спускаться с лабаза, идти к стоянке, куда Костыль должен пригнать машину... Глаз от напряжённого всматривания уставал, поэтому, оторвавшись от окуляра, он зажмурился на несколько секунд и помассировал бровные дуги.

И вдруг увидел рядом на лавке совершенно незнакомого мужика, невысокого роста, но круглого от полноты и напоминающего мяч на ножках. Он сидел так, словно всё время здесь был, причёсанный, с чистыми волосами, собранными в косичку, круглолицый, куцебородый и востроглазый — почти сказочный шишок, дивьё лесное. Когда и как он поднялся на лабаз, Зарубин не услышал, прикованный к оптике, поэтому возникло чувство, будто материализовался из воздуха. Обычно растолстевших мужиков мучила одышка — этот забрался по лестнице и ни разу не пышкнул.

Скорее всего, на столь внезапное явление и был расчёт.

— Не бойся, охоту не испорчу, — предупредил он. — Губернаторский кабан сегодня не выйдет.

Третьего глаза на лбу у него не было, а внешностью он напоминал Шлопака, о котором подробно рассказывал Баешник, однако известного целителя быть не могло на Пижме. Ко всему прочему бесшумно взошедшему на лабаз гостю было лет за пятьдесят, и он не боялся в сумерках ходить по лесам и полям в зоне зверовой охоты, где могли случайно и подстрелить. Тем паче этот плотный призрак имел фигуру, напоминающую откормленного медведя-подростка.

— Ты кто? — спросил Зарубин.

— Меня зовут Анатолий, — полушёпотом представился он. — На вологодском разговорном — Тоха. Фамилия — Хохолов.

— Слышал такую фамилию... Почему не выйдет?

— Потому что никакого могучего вепря здесь нет, — выразительно промолвил Тоха. — Ты уж мне поверь, ходит всякая мелочь.

Баешник считал этого журналиста непревзойдённым баешником, хотя сам Хохолов относил себя к серьёзным публицистам. Однако это не помешало ему всю жизнь писать о династии председателей колхоза, возникшей самым чудесным образом — то ли от проезжего на тройке вятского картёжного шулера, то ли от настоящего Деда Мороза, который оставил своего внука со сказочной фамилией Драконя.

То есть журналист лавировал между реализмом и мистикой, не выказывая своего истинного предпочтения.

— Снежный человек не мелочь, — нарочито хмуро произнёс Зарубин. — А вполне приличный трофей.

— Ты же поймал его? — как-то невыразительно изумился тот. — Говорят, он теперь веселит туристов на базе...

— А кто же тогда охотоведа с лабаза сбросил? Кукла?

Хохолов всё же страдал от излишнего веса, изредка

шумно переводил дыхание.

— Недоеденного сбросила Дива Никитична, — вдруг заявил он и продышался, будто из воды вынырнул.

Зарубин едва скрыл всплеск язвительных чувств.

— То есть это она и губернатора по лысинке погладила? И лабаз завалила?

— Не знаю, кто его гладил, может, и кукла. Но Костыль попал под тяжёлую руку вдовы.

— Значит, вдова — оборотень?

Журналист вытаращил на него оловянные глаза.

— Почему — оборотень? Дива Никитична поджидала его на лабазе. Костыль решил, на свидание пришла, ну и вздумал её погладить. А она женщина серьёзная и явилась, чтоб выловить самого охотоведа. И принудить его к истреблению волков. За собственное самомнение Костыль и поплатился. Вышибла с лабаза — вон туда улетел.

И показал тёмное пятно примятого овса. Потом про- моргался, будто сгоняя слёзы, и добавил:

— Бабе скоро полтинник, а в ней всё ещё комсомольский задор. Потрясающая женщина...

Зарубин узрел ещё одного безнадёжно влюблённого во вдову. Но похоже, у журналиста, как у Боруты с Фефе- ловым, не было шансов.

— Значит, Костыль меня обманул? На этом поле ни секача, ни снежного человека?

— Секача нет, а лешая сюда приходит, — уверенно заявил Хохолов. — Борута сам видел не раз, ему можно верить.

— С какой стати? По-моему, на Пижме одни баешни- ки живут. И Борута самый главный...

Журналист продышался и взглянул просветлёнными глазами.

— Вопросами существования йети и прочих неустановленных существ занимается разведка. Специальный отдел ГРУ Шлопак на них работал, и он же завербовал Боруту.

— Про разведку не слышал! — честно признался Зарубин. — Но знаю народную примету. Если журналисты кивают на неё — значит, прикрывают своё вранье.

Хохолов надулся и покраснел.

— А кто эвакуировал их на вертолёте? Люди в чёрном?

— Спецназ какой-нибудь психбольницы.

— Ладно, это мы потом обсудим, — с обидой произнёс он. — Я разыскал тебя совсем по другому поводу. Предлагаю вместе поехать на Дорийскую марь. И пройти маршрутом Шлопака и Боруты. Ты же хочешь разобраться с лешими, русалками? Посмотреть на дивьё лесное?

— А там точно покажут? — ухмыльнулся Зарубин.

— Кто бывал в Доре, все видели.

— Если опять куклы?

Журналист, видимо, знал отношение учёного ко всяческой чертовщине.

— Твоя задача доказать или развенчать молву. Тебя же за этим прислали?

— Меня прислали выловить снежного человека.

— Неужели тебе не интересно посмотреть, где обитает дивьё лесное? Не исключено, и твой йети там же...

— А кто нас поведёт через болото?

— Борута.

Заявление прозвучало неожиданно.

— Его увезли в наручниках, — напомнил Зарубин. — И на сей раз люди в форме цвета маренго.

— Уже отпустили, — спокойно сообщил журналист. — Будет ждать нас у мари, в условном месте.

— Как это — отпустили?

— Говорю же, связан с ГРУ выполняет задание.

— А нас на острова поведёт тоже по заданию? На пир доярок из разведки?

— Нас — по совести.

— Не верю! — отмахнулся Зарубин. — Какой смысл? Показать спектакль ряженых? Кукольный театр?

Хохолов усмехнулся.

— Думаю, ты просто трусишь. Не готов к встрече с другими обитателями и сущностями. Ищешь причины, чтоб отказаться, а дивьё лесное давно ищет контакта.

— Зачем?

Журналист сам точного ответа не знал.

— Например, чтобы сожительствовать в мире и согласии. Как всегда было...

— Абсурд! Борута — талантливый сказочник, баеш- ник и выдумщик. Это я признаю...

— Давай сходим и посмотрим? Ты же должен обеспечить безопасность проведения королевской охоты? А где Дор был, там логово лешего!

Соблюдая правила игры, Зарубин про короля даже не упоминал, и сейчас оставил это без комментариев.

— Ну, уж если в логово к самому лешему, — сказал он. — Да под предводительством Боруты...

— Только никому ни звука, — предупредил Хохолов и заторопился. — Всё, я ухожу! Сюда кто-то едет... В десять утра встретимся под горой у Пижменского Городка. Там Дорийская марь совсем близко. И без опозданий, ждать не буду, пойду один.

И стал легко спускаться по лестнице, едва касаясь ступеней и подпрыгивая, будто мячик. Несмотря на объёмы, журналист оказался подвижным, ловким и, надутый до отказа, вряд ли тонул в болоте. Он исчез в темноте как призрак, и минутой позже по дороге к полю замелькали фары машины. Охотовед почему-то ехал прямо к лабазу! Зарубин разрядил карабин, начал спускаться вниз и уже с лестницы увидел, что приехал поцелованный Эдик.

— Игорь, извините, вам срочно нужно на базу!

— Что случилось? — спросил тот, когда садился в машину.

— Непонятно пока, — бывший десантник нервничал и всё ещё говорил в нос. — Было восемь пистолетных выстрелов! В районе поля, где должен охотиться король. Олесь уже выехал, послал за вами.

— Там же должен быть полковник?

— Скорее всего, он и стрелял!.. Не спрашивайте больше ничего! А то я в дерево врежусь, руки трясутся... Бежать надо из России!

12

До базы ехали молча, и, хотя час был не поздний, там оказалось тихо, как при осадном положении, только собаки скулили и забытая, однако полностью накачанная кукла снежного человека стояла на ветерке, парусила и чуть покачивалась, как живая. Дальше Зарубина повёз егерь, загрузивший в багажник двух лаек. Что стряслось у Кухналёва на площадке, он тоже не знал, но по рации удалось выяснить, что полковника на лабазе не нашли, зато там остались его вещи — тёплая куртка, полупустая карманная фляжка с коньяком и радиостанция, выданная ему Костылём.

— Кухналёв очень ответственный человек, — заявил егерь. — Просто так палить не станет. Тем более на месте проведения ответственной охоты. И рацию он не бросил бы!

— И что ты думаешь? — спросил Зарубин.

— Что я думаю? —- не сразу проговорил тот, остервенело вращая баранку. — Пора увольняться из этой долбанной конторы к чёртовой матери! Пока крыша не съехала...

И как Эдик, разговаривать больше не захотел.

На знакомом бугре со столбами он повернул в сторону площадки и подъехал почти к лабазу, где стояли две машины с выключенными фарами и маячил Костыль с рацией в руках и берете-треуголке. Темнота уже стояла осенняя, махровая, поэтому лучи фонариков на овсах казались ослепительными: егеря прочёсывали площадку.

— По второму разу пошли, — сообщил охотовед. — Гиблый номер, нет его на поле...

Егерь, что привёз Зарубина, выпустил лаек, и те, покрутившись у поваленной берёзы и обнюхав куртку полковника, унеслись куда-то в заросший овраг. Собаки были охотничьи, не разыскные, и тоже вряд ли могли бы помочь, разве что завизжат, если найдут человека, а то обнюхают и мимо промчатся.

— Если сигнал подавал, то почему весь магазин высадил? — вслух размышлял Недоеденный. — Причём стрелял, как будто в истерике... Так от зверя не отстреливаются. Он же хладнокровный рептилоид! Участвовал в боевых действиях...

Егеря осмотрели опушку поля, и лучи фонарей начали исчезать в глубоком овраге.

— Сейчас ещё все следы затопчут, — посетовал Костыль. — Придётся оставить до рассвета...

— На деревьях смотрели? — спросил Зарубин. — Мог заскочить, если зверь поджал.

— Смотрели!.. Он и на дерево не залезет: толстый.

— Когда за задницу схватят — заскочишь...

— Орал бы с дерева...

— Тогда надо искать вдоль дороги, — предложил Зарубин. — Если столкнулся с медведем, побежал бы к машине.

Охотовед подумал, молча согласился и стал призывать егерей к себе. Потом что-то взвесил и осторожно признался, что медведь этот, по свидетельству туземцев, людоед, и пришёл он из Архангельской области, где будто бы в прошлом году задавил и съел грибника, но сам был ранен. Думали, сдох, а он перебрался на вологодскую территорию, так что пусть его стреляет король. Зарубин так и не понял, для чего это рассказано, то ли чтоб утешить, то ли из опасения, что зверь мог напасть на Кухналёва.

УАЗ полковника стоял в полукилометре от лабаза на обочине, а лес по сторонам от зарастающей дороги был густым, сорным, по нему и днём-то продраться трудно, но послушные егеря полезли в эти джунгли, подсвечивая фонариками. Костыль посадил Зарубина к себе в машину и поехал впереди, подсвечивая обочину фарой-искателем. От мельтешения теней рябило в глазах, однако собак они заметили оба: лайки махнули по обочине мимо и умчались вперёд по освещённой дороге, колоть глаза в темноте даже псам не хотелось.

— Так бесславно накрылась охота короля и принцессы, — тоном обречённого на казнь сказочника заключил Недоеденный. — Придётся стрелять и кричать. А пошумим — зверь уйдёт, и две недели кури бамбук.

Поиски полковника вели пока что тихо и даже разговаривали вполголоса. Однако и так изрядно нашумели, истоптали площадку, оставив человеческие запахи, катались на машинах, а главное, Кухналёв пальбу затеял, и хоть из Макарова стрелял, всё равно в вечернем осеннем воздухе за километры слышно.

— Представляешь, что значит сорвать такую охоту? — продолжал рассуждать удручённый охотовед. — Если с самого верха посыл?.. Всех нас пошлют далеко и надолго. А если ещё и с Кухналёвым... Боюсь даже думать — тьфу-тьфу-тьфу! Губернатор сожрёт!

Так они доехали до машины полковника и остановились; далеко позади егеря продирались через чапыжник, посверкивая фонарями. Костыль заглушил двигатель, и Зарубин тотчас услышал остервенелый лай собак где-то впереди и, показалось, недалеко. Сквозь голоса лаек изредка раздавались звериное ворчание и хрипы.

Недоеденный сделал стойку, затем выдернул из машины карабин.

— Раненный медведь!.. Пошли!

Около сотни метров они пробежали по дороге, прежде чем определили источник звука и полезли на него через густой мелкий сосняк. Фонарь был один, поэтому Зарубин отставал на шаг, а самоуверенный и отчаявшийся Костыль светил и ещё успевал рассуждать на ходу:

— Кухналёв всё-таки зверя стрелял, идиот! Не удержался, что ли?.. Чтобы из своей хлопушки и такого матёрого... Может, впрямь людоед?

Впереди замелькали собаки, работающие по раненному зверю — вертелись на одном месте, лаяли азартно, но похоже, хваток не делали, что было странно. И невидимый пока медведь от них не отмахивался, только урчал и ещё издавал звуки незвериные — шмыгал носом!

— Слышишь? — спросил Зарубин.

Костыль потряс головой.

— Ничего не пойму... Хрипит?

Не опуская стволов, они подошли ещё ближе и оба замерли, как если бы на их глазах дикий зверь оборотился в человека.

Кухналёв сидел на валежине, как спущенная резиновая кукла лешего, согнувшись почти пополам и уронив голову. Первой мыслью было: ранен, поэтому Зарубин стал его ощупывать, однако никаких следов крови не было, только свежая жидкая грязь на штанах и плечах. И ещё заметил: пуговицы на рваной рубашке застёгнуты наперекосяк, что люди в здравой памяти быстро обнаруживают и исправляют. Замазанный грязью пистолет болтался у него на ремешке, затвор зафиксировался в крайнем заднем положении, показывая, что магазин пуст. Ни на собак, ни на свет он никак не реагировал, только мычал, рычал и в самом деле шмыгал носом и всхлипывал, словно наплакавшийся подросток...

Из лесу на дорогу его выволокли на брезенте, а весу в полковнике было за центнер, поэтому тащили с остановками, прорубая дорогу. И тогда ещё кому-то из егерей пришло в голову, что он не в шоке и не в бессознательном состоянии, а попросту пьяный вдрабадан и спит. И все эти рычание, всхлипы и прочие издаваемые звуки не что иное, как храп раскормленного и ожиревшего человека в состоянии сильного алкогольного опьянения. Хотя многие знали, что начальник охраны губернатора непьющий и в компаниях лишь пригубляет свою рюмку. На дороге его сразу же хотели погрузить в машину и везти на базу, однако положенный на землю Кухналёв вдруг сел и совершенно осознанно потребовал выпить, чем сначала подтвердил догадки. Костыль принёс ему недопитый коньяк, отвернул крышку, однако полковник вышиб фляжку и потребовал с раннего утра прочесать лес. И ещё отчётливо произнёс фразу-завещание, исполняя долг охранника:

— Не пускайте короля на охоту.

Почему не пускать, зачем и кого искать, не объяснил — повалился на брезент и захрапел, всхлипывая при этом. И уже сонный произнёс:

— Учёного замочу.

Все это слышали и посмотрели на Зарубина.

Охотовед всеми силами ещё стремился спасти положение, поэтому велел грузить Кухналёва и всем ехать на базу, чтобы не создавать в угодьях лишнего шума.

По дороге полковник что-то бормотал, пытался поднять голову, потом вроде бы начал ругаться — всем так показалось, однако егерь, державший его голову на коленях, расслышал.

— Да он же про йети говорит! Про лешего!

Тряский просёлок окончательно привёл его в чувство.

Перед самой базой полковник самостоятельно сел, огляделся, но ничего не сказал и из машины уже выбрался сам. На ногах он едва держался, поэтому Костыль с Зарубиным подхватили его под руки и отвели в особняк губернатора. И только тут при ярком свете рассмотрели, что он весь исцарапан, а синтепоновая безрукавка и рубашка насквозь продраны или чем-то прорезаны. Когда же с него стащили грязную одежду, то обнаружили укусы — явно человеческими зубами. Только челюсти да и сами зубы были раза в три шире! Особенно это хорошо просматривалось на предплечьях и плечах, где редко расставленные зубы пробили кожу.

И это уже была не резиновая беззубая кукла...

Но самое главное, почти все серьёзные укусы и царапины оказались густо смазанный йодом!

— Кто тебя так, Родионыч? — спросил Костыль и, похлопав по щекам, как доктор, заглянул в глаза.

Тот ещё смотрел тупо, осоловело, но вроде бы приходил в себя. Охотовед принёс перекись водорода, спирт, принялся заново обрабатывать укусы, и тут полковник встрепенулся, точно выбрал флакон со спиртом и стал пить, как воду. Зарубин выхватил у него склянку, однако тот успел сделать несколько глотков и не поморщился, не задохнулся. Потом отпихнул Недоеденного и заговорил вполне осмысленно и возмущённо:

— Куклу нашли и обрадовались? Йети поймали? Снежного человека?.. Ты, специалист по лешим! — это уже относилось конкретно к Зарубину. — Из Москвы приехал ловить!.. А это вот что? Это чьи зубы?! Или я сам себя покусал? Посмотрел бы ты на это чудовище!..

— Ты не шуми, Родионыч, — попытался защитить его Костыль. — Жив остался, и ладно. Ты не первый йети в лапы попал...

— Он же сидел на этом лабазе вчера... — огрызнулся Кухналёв. — Почему к нему леший не вышел? А ко мне?..

Зарубин хотел честно сказать, что заблудился и на лабаз не попал, но охотовед опередил — весело развёл руками и пытался согнать шуткой свой страх.

— Повезло тебе, Родионыч! Теперь мы тебя будем звать — Недоеденный!

В нём была ещё злость пережившего стресс и ужас человека, однако самоконтроль оказался жёстким, и шутка подействовала — не зря до полковника дослужился.

— Ладно, мужики, извините, — покаялся он. — Это нервы, на пенсию надо... Страху натерпелся — жуть!

И даже попытался улыбнуться — получилось криво, по-змейски. Но спирт подействовал положительно: лицо расправилось и даже проступили некие чувства. Прежде чем полковника прорвало, у него началась затяжная икота, с которой сам он справиться не мог и попросил выпить. Уняв таким образом стихийные проявления организма, он встряхнулся и почувствовал себя героем. По крайней мере, сам он так и оценивал случившееся.

Личную безопасность короля и принцессы обеспечивали свои телохранители, а охрану территории охоты возложили на Кухналёва, поэтому он вначале обошёл пешком площадку на старой дойке, выбрал место, где установить наружный пост, затем подъехал к лабазу, где должен сидеть король. Здесь надо было поставить двух охранников, чтоб один наблюдал со стороны за лабазом, другой за путями подхода, но так, чтобы зверь не почуял. Несколько километров намотал по чапыжникам, кое-как определился и устал. В засидку ему подниматься было не надо, но он всё же поднялся, чтобы посидеть и отдохнуть, тем паче до выхода зверя оставалось часа два, а на верху обдувает, комаров меньше. Кухналёв выпил немного коньяка, отвалился на спинку королевского сиденья и сам не понял, в какой миг заснул. А когда проснулся, глядь — медведь уже на поле! Тот самый, бурый, с проседью по хребту, и размерами просто гигант, центнера на четыре с половиной. Кормится совсем рядом с лабазом, шерсть блестит, переливается, от солнца красным отдаёт: на любой международной выставке трофеев Гран-при обеспечен! И ходит, как в тире, словно под выстрел подставляется то одним ухом, то другим и всё ближе к лабазу. Полковник уж и дышать стал через раз, чтоб не спугнуть, хочешь или не хочешь, надо ждать, когда покормится и сам уйдёт. Первых минут десять было трудно спокойно взирать на такое чудо, потом как-то обвыкся, да и зверь обсиделся на поле, всякую осторожность потерял, дерёт овёс и чавкает — на весь лес слышно. Пара журавлей совсем низко пролетела, так на секунду прервался, посмотрел и вдруг присел на задние лапы, выгнулся и с кряхтением, как старик, с довольным урчанием кучу навалил. Чуть ли не под самый лабаз — такой вонью нанесло!

Кухналёв кое-как выждал обещанные сорок минут, но медведь не уходит, чуть отполз в сторону, вьёт свои снопы да сдирает пастью колосья. Тут полковник и подумал, что вчера учёный спугнул зверя, тот не выходил на кормёжку и, верно, проголодался так, что двухдневную норму берёт. Вспомнил, смирился с судьбой, совсем успокоился, чуть глотнул коньячка и снова начал дремать. Глянет, что зверь ещё на поле, и закроет глаза. И вдруг опять вонью нанесло, в дрёме подумал, медвежьей, но запах показался странным, мускусным, как от хорька, и такое ощущение, будто в лицо кто дохнул. Кухналёв глаза открыл — никого, и медведя на поле уже нет! Надо скорее сползать вниз и переходить овраг, поскольку время уже сумеречное, а мост егеря сделали хреновый, сучки торчат, можно запнуться и загреметь. Ещё подумал сходить за топором в машину и обрубить, чтоб король не запнулся и не рухнул в овраг. Уже внизу спохватился — свет включать нельзя, зверь только что ушёл и может быть в логу. И когда уже в потёмках до середины берёзы добрался, вспомнил: куртку и рацию второпях и спросонья на лабазе забыл! Фонарик прихватил, чтоб с берёзы не рухнуть, а что коньяк в кармане куртки, даже не вспомнил. Только развернулся назад, тут и встало перед ним это чудовище!

Полковник много чего в жизни повидал, даже повоевать успел, но вот чтобы так оторопь брала, ещё не испытывал. Тело сделалось неуправляемым, даже мысли остекленели, инстинкты самосохранения отказали — ни бежать, ни думать, сам словно кукла резиновая стал. Про оружие, с которым не расставался, забыл: гипноз какой-то! Но происходящее всё-таки воспринималось, только так, как если бы видеокамеру поставили на автоматическую съёмку.

В первый раз Кухналёв отслеживал йети в прицел, когда снежный человек Костыля с губернатором чуть из лабаза не вытряхнул. Сквозь оптику и ощущения были совершенно иными, как в кино. А тут оказались лицом к лицу, поскольку леший стоит на дне оврага, полковник же на жидкой берёзе, которая под ногами трясётся. Сколько так простояли, неведомо, однако Кухналёв запомнил лешего в лицо, только вот глаз не запомнил, возможно потому, что ещё в школе КГБ учили смотреть собеседнику в переносицу, дабы не возникло личностных, а значит, и ложных отношений.

Потом йети дунул на полковника, словно свечу хотел загасить, схватил ручищами, забросил себе на плечо и понёс. Да так быстро, как на машине, только вершины деревьев по лицу бьют! И он ощутил под собой не резиновую куклу — живое, горячее, переполненное мышцами и силой существо. Но не зверя, а что-то типа коня, если едешь верхом без седла. Тут у него стрельнула первая мысль, что это конец: если не растерзает — ушибёт насмерть. Полковник и вспомнил про пистолет в плечевой кобуре, изловчился, засунул руку подмышку и достал. А передёрнуть затвор ремешок мешает, не дотянуться другой, зажатой рукой! Кухналёв ещё в лейтенантах однажды терял пистолет на полевых занятиях, так после этого едва остался на службе и зарёкся носить личное оружие без страховочного ремешка. Здесь же сначала перегрызть его хотел, однако изловчился и зубами затворную раму передёрнул! И поскольку леший нёс его ногами вперёд и лицом вниз, то стрелять стал по мохнатым ягодицам, мелькающим ногам, вернее, по икрам и босым пяткам — не было в прицеле убойных мест! Это уже потом сообразил, что мог бы в позвоночник или в крестец, а тогда, в пылу, не заметил, как распатронил магазин.

Вообще всё остальное было как во сне, какие-то обрывочные кадры, сознание угасало. Но одно попадание было, поскольку йети ойкнул, присел и то ли рану свою увидел, то ли просто рассвирепел — сдёрнул с плеча и начал с рёвом кусать. Мог бы своей пастью и шею перекусить, горло порвать, а он вроде бы убивать человека не хотел, резвился с ним, как кот с мышью, потом швырнул его, словно тряпку, и, прихрамывая, убежал. Впрочем, там лес густой, так Кухналёв толком не видел, как исчез йети, да и сознание отрубилось. Очнулся, когда в машине везли.

Зарубин, слушая его, почти уверился, что это бред воспалённого сознания, разогретого выпивкой. У полковника могли быть галлюцинации, сон разума, больные фантазии... Если бы не зубы человекоподобного существа на предплечьях!

И тут Недоеденный задал вопрос, который помог бы выяснить, что недоговаривает потерпевший полковник:

— А кто тебя, Родионыч, йодом измазал?

— Йодом? — переспросил тот и надолго умолк.

— Ну да, почти все раны обработаны.

— Помню, мне ещё и укол поставили, — как-то исступлённо признался он. — Внутримышечно...

— Кто? Йети?

— Если бы!.. Какой-то худой носатый мужик. На ворону похож.

— Без штанов? — спросил Зарубин.

— Нет, в штанах... Но это тоже как во сне!

— Беглый подельник Боруты! — догадался Недоеденный. — А он откуда там взялся? И ещё с аптекой? Ты как их называешь?

— Криптозоологи, — напомнил Зарубин

Ветеран службы безопасности напряг свой оперативный опыт.

— Сложилось впечатление... Мужик наблюдал за происходящим, всё видел. Потому что сказал, дескать, легко отделались. Он с вами только порезвился.

— Родионыч, а ты титек у него не заметил? — встрепенулся Костыль. — Самка была или самец?

— У кого? — тупо спросил Кухналёв. — У мужика?

— Да нет! У лешего.

— Он же меня задом наперёд нёс!

— А когда стояли лицом к лицу? На берёзе?

— Не заметил... Ниже подбородка не смотрел.

— Я заметил, — будто бы похвастался Недоеденный. — Титьки, я вам скажу — во! Там есть за что подержаться. И голые, даже соски вроде обсосаны...

Невесёлый Костыль подогревал себя юмором, но стареющему полковнику это было неинтересно.

— А что думает товарищ учёный? — с сарказмом спросил он. — Или учёные у нас не думают?

Зарубин в это время как раз и подумал, что у полковника был приступ белой горячки, но озвучить свои тайные мысли — значило поднять скандал, который ничем не закончится.

— Накануне в том же районе я видел Деда Мороза, — сообщил он запасную версию. — Полагаю, напал на вас этот артист. Надо устроить облаву и на время изолировать.

И по лицам собеседников понял, что его вывод решительно не принимается.

— Один раз уже изолировали, — скептически произнёс Недоеденный. — Проверено, это не он.

— Во мне сто десять кило, парень! — возмутился полковник. — А эта зверюга несла меня, как этого!.. В общем, как барана...

Зарубин лишь ухмыльнулся.

— Артист — психически больной человек, — однако же серьёзно сказал он. — Возможно состояние аффекта...

— А зубы! — взвился Кухналёв. — Ты видел укусы?

— Да нет, Дед Мороз исключается, — подытожил Костыль. — Тем более он знает Родионыча! Несколько раз встречались в Великом Устюге...

— Придётся отменять охоту, Олесь, — вдруг заявил полковник.

— Нереально! — отрезал тот. — Перенести на день-другой куда ни шло...

— Сам доложу губернатору!

— И знаешь, что произойдёт? — не сдавался Костыль. — В лучшем случае я на ферме у вдовы... с тачкой навоза. Ты тоже с тачкой, только на своей даче. А охота всё равно состоится.

Он поскромничал, а ведь хотел сказать: в постели у вдовы...

— Какое решение? — спросил Кухналёв, и оба при этом уставились на Зарубина, как на йети, — куда-то в переносицу.

Тот взял свою куртку и карабин.

— Ладно, вы решайте, я поехал...

— Куда? — подхватился Костыль. — Ночь на дворе!

— Я понял, ко мне претензии... Поеду на встречу с лешим! Надо и мне наконец-то с ним познакомиться.

— Да его и след простыл!

— Вот и поищу следы, поброжу там, как приманка. Вдруг диве понравлюсь, молочком парным попотчует.

— Игорь, я за тебя головой отвечаю, — почему-то заволновался охотовед.

— А что это ты такой заботливый стал? — подозрительно спросил Зарубин. — Боишься, залезу не туда, увижу, что не положено?

Он ссориться не захотел, помнил уговор относительно принцессы.

— Нет, ты не подумай! Я не ограничиваю... Просто ты плохо ориентируешься. Фефелов наказал не отпускать одного!

— Скажи ему, самовольно уехал.

— Куда конкретно? Я должен знать.

— Поеду в логово, — поддразнивая Недоеденного, сообщил Зарубин. — Ты знаешь, где живёт дивьё лесное?

— На Дорийское болото? — усмехнулся тот. — Баешник тебя поведёт?

— Пусть едет, — мстительно произнёс Кухналёв. — Бго профессиональная обязанность. За этим из Москвы вызывали!

— Езжай! — позволил Костыль. — Там сегодня будет много леших. Вернее, лешачек. Наши бабы за клюквой собрались. Так можешь к ним примкнуть! Весело будет!

— Примкну, — пообещал Зарубин и вышел.

Он не надеялся, что леший или его призрак, рождённый нетрезвым воображением полковника, всё ещё бродит возле лабаза — скорее всего, у Кухналёва были не лады с алкоголем. Стоило только увидеть, как он вожделенно смотрит на флакон со спиртом и его пьёт. А укусы на его руках и плечах запросто мог имитировать беглый соратник Боруты, Толстобров: эти кукловоды на выдумку горазды, наверняка придумали железные челюсти, сделали деревянные ступни ног, чтоб оставлять следы. Туземцев загнали в резервации, ограниченные сельскими поселениями, дабы не путались под ногами и не мешали охоте и сбору дикоросов, но они восстали и действуют оригинально, используют элементы устрашения. Законов они не боятся, их лидеры преспокойно бегут из-под стражи: верить, что Боруту отпустили из-за связи с разведкой, смешно. Пижменские «мужики», приглашающие к себе леших, просто очень ловкие ребята. Они умудрились обработать мозги целого полковника.

Если охота для королей — удовольствие, угощение, десертное блюдо для уже насытившихся, то для аборигенов она по-прежнему средство выживания.

Так думал Зарубин, пока ехал уже знакомой дорогой к полю с королевским медведем. Никакого особого плана у него не было, тем паче в темноте следов не увидишь, и, чем так напугали Кухналёва, не разберёшь; он просто хотел походить по старым хозяйственным дорогам и послушать, что делается ночью. Конечно, была опасность заплутать в потёмках, но до рассвета оставалось немного, а при свете он уже сносно ориентировался в этом углу — по крайней мере, базу находил.

Машину Зарубин оставил на бугре со столбами, фонарь не включал и, когда освоился во мраке, увидел небо в звёздах, да таких крупных и ярких, что вершины сосен золотятся. Постепенно пригляделся и пошёл без света: дорогу на лабаз так наездили, что колеи и в темноте видно, свернуть случайно некуда, кругом чапыжник стеной. Идти можно было вообще бесшумно, если бы не шуршали придавленные колёсами деревца да не шаркали ветки о плечи. В зарастающих полях было так тихо, что он муть не наступил на зайчонка, и когда тот стреканул из- под ног, показалось, сохатый ломится. Зарубин не крался, просто шёл медленно, и порою чудилось, что он начинает сливаться с ночью и окружающим пространством, совершенно пустым, необитаемым и звонким от тишины.

Не было и быть не могло здесь какой-либо нечистой силы!

В каком-то месте он даже остановился, испытывая радость от этой ночной прогулки. И подумал, что переживает лучшие минуты жизни за последние несколько лет с тех пор, как его выбросили из зыбки академической науки на реальную житейскую обочину, кинули, как местных туземцев. Только сейчас, спустя два года, оказавшись в пижменской глухомани, он наконец-то почувствовал вкус и остроту сиюминутных переживаний. А раньше была полная безвкусица; бабушка бы сказала: живёшь, как мякину жуёшь, — ни сытости, ни сладости.

Через час ему показалось, он начал видеть в темноте, потому что дорога впереди будто осветилась, и отнёс это к фокусам человеческого зрения. Но в какой-то момент на прямом отрезке пути он заметил впереди некое шевеление, и вдруг из отдельных теней сложилась одна великая, человекоподобная. Гигантская широкоплечая фигура двигалась позади него, почти повторяя движения, и Зарубин с каким-то тоскливым удовлетворением подумал: ну наконец-то и на него йети открыл охоту!

Морозец, конечно, щипанул затылок, даже какой-то мускусный запах почудился, чужое дыхание, но когда он потянул карабин с плеча и одновременно обернулся, увидел, что за спиной из-за кромки соснового молодняка всходит большая и ещё ущербная луна. А на дороге — его собственная тень...

Ещё несколько секунд, и воображение бы разыгралось, понесло бы на своих плечах, как выпившего полковника!

В потёмках расстояния оказались короче; Зарубин не заметил, как прибрёл к лабазу, и леший на сей раз не пугал тенями и никуда больше не завёл. Луна уже взметнулась над лесом, светила со спины, и он без фонаря поднялся в засидку. На освещённом поле было пусто, только тёмные пятна мятого овса и тени от высоченных кустов полевого осота. Медведи, кабаны, птицы и даже лешие наелись и ушли на покой, ибо до рассвета оставался час. Живая природа существовала в своём ритме: днём следовало переваривать пищу. Однако именно в это время Зарубин ощутил голод — впервые после того, как вдова напоила его парным молоком. А прошло двое суток! В машине какая-то еда была — в основном, бутерброды и яблоки, взятые с собой в дорогу ещё из Москвы. Только наверняка всё уже прокисло, поскольку упаковано в пластик. Он вспомнил красную рыбу с тыквой, не съеденную в бане, и аппетит разгорелся ещё пуще.

И всё же он досидел до рассвета, после чего спустился с лабаза и потрусил к машине. От голода уже подташнивало, во рту накапливалась горькая слюна, и он на ходу рвал перезревшие листья малины и жевал, чтобы её перебить. Теперь за спиной поднималось зарево от солнца, окончательно стёршее все ночные страхи: ни йети, ни леших, ни прочей чертовщины здесь не было! Можно ехать на базу, официально об этом заявить и взять охоту короля с принцессой под свою ответственность. Вызваться самому сопровождать отстрел с этой венценосной парой и не пускать в лес ни Костыля, ни полковника. Пусть охраняют подходы к площадкам, и то где-нибудь в отдалённости. Только эти недоеденные вряд ли примут его гарантии, особенно Костыль, который спит и видит посидеть ночку с принцессой на лабазе.

Зарубин пришёл к машине, когда солнце взошло и сразу же скрылось за низкой облачностью, будто на минуту его выпустили и спрятали, заменив дождиком. Несмотря на это, он растребушил пакет с едой на капоте машины и достал фляжку. Колбаса осклизла и не годилась, сыр и хлеб позеленели от плесени, а из последнего яблока с видом первооткрывателя выглядывал зелёный червяк. И едва он вспомнил о бидончике с парным молоком, как услышал надрывный вой автомобильного мотора. За лесом по дороге полз молоковоз! Всё как в прошлый раз: сейчас машина остановится, хлопнет дверца и появится Дива Никитична с молоком...

Но звук машины проплыл мимо, на сей раз без остановки, и как-то сразу пропал. И тут на дороге впереди появились двое: мужчина вёл на верёвке корову, а короткая, толстая женщина шла сзади и погоняла её хворостиной. Животное сопротивлялось, мотало головой, не привыкнув к поводу и тоскливо помыкивало. Зарубин догадался: его весёлые и зубастые попутчики! И ведут они не корову, а судя по размерам, нетель. Эта пара его тоже заметила, и Баешник, выругавшись, даже помахал рукой.

— Не идёт, лешачка! — пожаловался весело и с любовью. — Привыкла на воле, красавица наша...

Возле Зарубина они остановились, и мужик полез в карман за куревом.

— Вы откуда здесь? — тупея, спросил Зарубин.

— Утром на молоковозе приехали, — удовлетворённо доложил попутчик. — Вот, выбрали себе кормилицу!

И горделиво погладил рогатую голову.

Его жена, кажется, тоже была счастлива, но практично попросила:

— Посмотри-ка опытным глазом, стельная ли? А то ведь мой леший-то ницё не понимает!

— Да стельная она! — рявкнул мужик, — будто я стельных не видал!

— Ты баб видал, а это корова!

— Не корова, а тёлка! Покрытая!

— Вы где её взяли? — спросил Зарубин, чувствуя, как скачут мысли.

— Как — где? — опешил попутчик. — В стаде у Дра- кониной вдовы.

— Ты не подумай дурного, — заторопилась тётка. — Не украли, деньги ей заплатили. А Дива Никитична говорит, поезжайте и выбирайте сами. Чтоб обиды не было. Какую возьмёте, такую и ладно. Ещё на молоковоз свой посадила.

— У Дивы здесь стадо? — спросил Зарубин.

Попутчики переглянулись.

— Как сказать, — начал темнить мужик. — У него тут нетели стояли. Той самой тряпочной породы, джерси. А про стадо не знаю... Ты лучше скажи, как охота? Добыл кого или впустую?

— Пока впустую, — признался он.

— Говорят, дива поймал? — засмеялся попутчик. — Или это не добыча?

— Куклу поймал, резиновую...

Открывая секрет, как и где леших ловить, он заведомо знал, что будет китайская игрушка!

— Борута чудит? Он на это мастер. Я тебе про хвост рассказывал...

— А зачем приходил молоковоз? — спросил Зарубин.

— За молоком, — встряла попутчица. — За чем ещё? Ты лучше глянь, стельная ли?

— Стельная, — не глядя сказал он. — А дойка закончилась?

— Дак и молоковоз ушёл! — поспешила тётка. — Тебе-то чего?

— Молочка хотел попить. Парного.

— Опоздал маленько, доярочки уехали...

Баешник натянул верёвку.

— И дойку закрыли.

— Как это — закрыли?

Попутчики опять переглянулись.

— От чужого глаза закрыли, — серьёзно сказал Ба- сшник.

— Не наше это дело, — спохватившись, строго произнесла тётка и взмахнула хворостиной. — Нам люди доброе дело сделали. Нечего тут языком молоть...

Нетель нехотя побрела за новым хозяином, сердито отмахиваясь хвостом. И пошли они по дороге к лабазу, как и Дива Никитична! Он даже предупреждать их не стал, словно заворожённый, проводил взглядом и спросил невпопад:

— Вы что же, так и поведёте?..

— А мы напрямки! — откликнулся Баешник, не оборачиваясь. — Ты ездишь окольными путями, а мы пря- мицами. Это совсем близко!.. Ну, ни пуха тебе, ни пера!

Они спустились с холма, некоторое время ещё помелькали в молодом сосняке и исчезли из виду в том месте, куда уходила Дива Никитична. По прямице, которая шла в брошенную деревню с силосными ямами! С пространствами тут и в самом деле творилось что-то невообразимое или с его мозгами, не приспособленными к ориентации на местности. Можно было и впрямь подумать, что они, эти пространства, как и литосферные плиты, наползли друг на друга и перемешали ориентиры во времени и пространстве.

Уводимая нетель прощально проревела уже из чащобы, и её голос привёл в чувство, Зарубин прыгнул в машину. Три часа будто корова языком слизнула — было уже девять, а они с журналистом Хохоловым договорились встретиться возле Пижменского Городка ровно в десять!

13

Поскольку прямым дорогам он не доверял,  то поехал кружным, но знакомым путём,  через базу. Он даже заезжать туда не собирался, думал сквозануть мимо и сразу к месту встречи. Однако проскочить не удалось: возле импровизированной воротной арки, где встречали гостей, Зарубин угодил в руки Недоеденному. Куклу йети, выставленную у въезда, как добычу и символ победы над туземцами-конкурентами, куда-то убрали, не спавшие ночь егеря бегали вдоль дороги и, словно профессиональные дворники, накалывали на палки бумажки, бутылки и прочий мусор, сбрасывая его в мешки.

— Король едет! — как-то выспренно сообщил Костыль. — Сегодня вечером на лабаз. Приказ Фефелова — не отлучаться ни на шаг.

И зачем-то обошёл машину.

— Я только в Пижменский Городок сгоняю, — вполне мирно сказал Зарубин. — И назад. Человека предупредить...

Недоеденный будто не услышал его и уже превратился в диктатора.

— Через пять минут на совещание в егерскую избу. Не забудь, что обещал.

И тут Зарубин впервые за всю командировку не сдержался.

— Я тебе ничего не обещал, — выразительно сказал он. — И принцессу ты не получишь!

Что-то изменилось в пространстве, пока он бродил по угодьям в поисках снежного человека, покусавшего начальника охраны. Недоеденный и глазом не моргнул.

— Ты опоздал, Зарубин. Принцессу на охоте буду сопровождать я. А ты не дёргайся, учёный.

Оказывается, все условия пребывания короля и проведения охоты переиграли в приватном порядке. На базу прибыла охрана Его Величества и представитель Министерства иностранных дел — человек, далёкий от природы, от местных условий и от жизни вообще, но невероятно заносчивый и въедливый. Он и взял на себя общее руководство, и тут же получил прозвище — Мидак. Кух- налёв и Недоеденный с удовольствием свои полномочия ему передали, даже словом не обмолвившись о йети и ночных приключениях с полковником. Поэтому присутствие учёного на базе оставалось пока в тени, Зарубина не привлекали ни к каким подготовительным мероприятиям, но приказали никуда не отлучаться и ждать команды. То есть выключили из процесса, чем, в общем-то обрадовали. Он жалел, что не смог предупредить Хохолова, однако и по этому поводу не расстраивался: на острова в Дорийской мари следовало идти без спешки, и по крайней мере с одной ночёвкой.

Тем временем переустройство условий пребывания Его Величества продолжались. Королевские телохранители признали прибалтийских туристов европейцами неполноценными, поэтому выразили мнение, что их на базе не должно быть. Мидак велел немедленно удалить гастарбайтеров за пределы района охоты, и тотчас началась их поспешная эвакуация. С резиновым йети они наигрались и наснимались вдоволь, с королём и принцессой не удалось, и это вызывало справедливое возмущение. Сборщики грибов пытались отстоять свои права, сулили пожаловаться в Совет Европы, в Комиссию по правам человека, но их уже никто не слушал. Похоже, королевские телохранители когда-то служили в полиции, действовали жёстко и втроём погасили назревающий бунт, угрожая непослушным электрошокерами. Бывший десантник Эдик вступил с ними в препирательство, получил удар током, но не успокоился: когда прибалтов загрузили в автобусы, он первым запел «Широка страна моя родная». Соотечественники подхватили песню как протест против насилия, и с нею отбыли в неизвестном направлении.

Мидак на этом не успокоился, приказал разоружить всех егерей и прочий обслуживающий персонал, включая начальника охраны Кухналёва: опасался терактов. Сначала ему попытались втолковать, что по правилам егеря обязаны страховать охоту гостя, добирать, то есть достреливать подранков и охранять Его Величество от случайного нападения зверя. Однако дипломат посмотрел на егерей-туземцев и от их простецкого, развязного вида пришёл в тихий ужас. Но дипломатично скрыл свои чувства и заверил, что сам король стреляет отлично, не говоря уже о его телохранителях, а принцесса вообще чуть ли не чемпион. Так что вооружённые егеря не требуются.

Полковник с Недоеденным настаивать особо не стали, внутренне торжествуя, что своим тупым упрямством Мидак роет себе могилу, и уже начали было разоружать свою гвардию, но тут ему напрямую позвонил губернатор. И попросил не забывать, что в пижменских лесах живут лешие. Вероятно, дипломат в последний раз слышал о них только в детстве, однако знакомый с иносказательностью речи, потребовал объяснить, что это значит. Скрывать уже не было смысла, и ему рассказали про снежного человека, который обитает в местных лесах и третирует охотников. Мидак не поверил, принял это за дурную шутку, но полковник для наглядности показал искусанные предплечья.

Дипломат сначала пришёл в откровенный шок и чувств уже не скрывал. Затем схватился за телефон, дабы предотвратить приезд короля, но поразмыслив, звонить не стал, ибо сам в первую очередь попадал под топор. Никто бы в МИДе не поверил в существование йети, леших и другой нечисти, посчитали бы, что их представитель на природе перебрал и несёт больной бред. Получалось, остановить процесс, запущенный с самого верха, без грандиозного скандала невозможно — никто не захочет быть крайним и подставлять самого президента. А король с принцессой уже в Вологде, на приёме у губернатора, с которым через несколько часов вылетят на вертолёте в Пижму!

Однако дипломата не зря учили выдержке и самообладанию, он скоро пришёл в себя и попытался разложить ситуацию на составляющие, чтобы каждую решать поочерёдно. И только тут будто бы вспомнили про учёного, приехавшего по этому вопросу, — нашли, кого кинуть на плаху! Зарубин сразу это понял, как только его пригласили на третье по счёту экстренное совещание и Ми- дак с вымороченным лицом бухгалтера начал задавать вопросы. Но когда в ответ услышал, что ни йети, ни леших, ни прочих тварей нет в пижменских лесах и вообще на белом свете, сначала решил, что его вводят в заблуждение, умышленно запутывают.

— То есть этих существ нет, а их страшные укусы есть? — попытался разобраться он.

— Это что-то вроде эффекта плацебо, — попытался втолковать Зарубин. — Результат религиозной веры. Например, когда на руках появляются стигматы...

Вникать в вопросы психологии и философии Мидаку было некогда.

— То есть следы зубов — это отклонение от нормы? — совсем не дипломатично спросил он. — Я имею ввиду психическое здоровье господина Кухналёва?

— Я этого не говорил, — увильнул Зарубин. — Диагнозы ставит врач.

— Мне тоже показалось, начальник охраны не совсем адекватный человек, — заявил Мидак. — И что вы предлагаете?

— Забыть о снежном человеке. Его нет.

Дипломат был научен всё схватывать на лету и из всего извлекать выгоду.

— То есть если король не знает о существовании снежного человека или лешего, то и ничего подобного не увидит?

— И рассказывать сказки ему не нужно, — подтвердил Зарубин. — Необходимо предупредить всё его окружение, но очень аккуратно.

— Вы как учёный можете дать гарантии?

— Абсолютные.

Мидак смерил взглядом его фигуру, вроде даже вес прикинул и остался неудовлетворённым.

— Откуда же всё это взялось? — вздумал поразмышлять он, как простой смертный. — Не было же, и на тебе — снежные люди, лешие, русалки... Пришельцы всякие!

— С лёгкой руки губернатора.

— Губернатора?..

— На въезде в область аншлаг видели — «Родина Деда Мороза»? Даже терем ему выстроили. Безобидный, развлекательный бизнес-проект... Но так рождаются религии.

Вопросы происхождения религий дипломата тоже не интересовали.

— Значит, в вашем присутствии леший не явится?

— Его не существует.

— И можете дать письменные гарантии?

У Зарубина руки зачесались — написать расписку, адресованную Мидаку, а лучше самому МИДу в том, что в Пи- жменском районе йети, леших, русалок и другой нечисти не существует. Но если сей документ подписать от Госохот- контроля, то можно подставить шефа: попадёт в руки журналистам — смеха будет вдоволь и позора не оберёшься.

Дипломат подумал примерно так же, поскольку вдруг изменил решение.

— Нет, письменных не нужно. Сделаем так: поставим вас в непосредственной близости к королю. И чтобы не на глазах Его Величества. Найдётся такое место?

Вопрос уже был к Костылю, но отозвался полковник.

— Под лабаз его, — злорадно произнёс он. — И пусть охраняет, умник. Своим обережным присутствием святого херувима!

Хотел сказать много чего, но от злости поперхнулся и закашлялся.

— С тех пор как Зарубин поселился в башне, — поддержал Недоеденный, — ни один леший к базе не подходил. Как отрезало.

— Кто же станет охранять принцессу? — спросил Зарубин и посмотрел на Костыля.

— Я готов обеспечить охоту и личную безопасность Её Высочества, — мгновенно вызвался тот. — Мне не потребуется никакой дополнительной охраны.

Мидак ничего не знал об охоте на медведя с местным прокурором и о том, как снежный человек выбросил его из лабаза тоже, поэтому аргументов против у него не нашлось. Тем паче представитель МИДа обязан был назначить ответственных, а тут Костыль вызвался сам и выглядел при этом убедительно.

— Согласен, — подытожил Мидак.

Из егерской избы не выходили — бежали готовиться к исполнению порученных обязанностей. Только Кухна- лёв выплыл, как грозовая туча, и досказал Зарубину то, что не успел. Лицо его стало лиловым, как у поцелованного йети Эдика, а сам он гневный от унижения и оскорбления, как после катания на плече у йети.

— Ты нас всех дураками выставил! Гляди-ка, деятель нашёлся! Учёный — в дерьме мочёный! Если тебя сегодня йети не схватит, я тобой займусь! И покажу плацебо. Такие сделаю стигматы! Так что молись, чтоб леший тебя побрал!

Настращал так, ушёл и, видимо, нажаловался Фефе- лову в Москву, поскольку скоро позвонил шеф и для начала вполне дипломатично попросил рассказать свою версию происходящего. Зарубин доложил обстановку, и тут начальник забыл про этикет, но называть стал на «вы».

— У вас было три дня, чтобы ликвидировать проблему! Почему снежный человек до сих пор бродит по лесам?

— Это была кукла, китайская игрушка, — попытался оправдаться он и налетел на рычание хищника:

— Какая, на хрен, кукла? А кто напал на Кухналёва?!

— Скорее всего, Дед Мороз!

Фефелов ушёл в долгую шоковую паузу.

— Вы что несёте? Какой ещё Дед Мороз?

— Сбежавший отмороженный артист! Есть тут такой, по лесам бродит, в поисках Снегурочки. Вологодчина — родина Деда Мороза.

Шеф, кажется, перепугался.

— Слушайте, Игорь Сергеевич... Вы не заболели? Что с вами? Это же слушать невозможно. Какая родина?..

— Тут об этом на всех аншлагах и дорожных указателях написано! Бизнес-проект, совместный с мэрией Москвы. Позвоните, и вам скажут...

Последние фразы привели Фефелова в чувства.

— Да, припоминаю, губернатор что-то говорил... Ну а что делать-то будем?

Зарубин попросил связаться с губернатором и предупредить, дабы тот ни под каким видом и предлогом не посвящал короля в подробности русского фольклора, не описывал ему сказочных героев. А если и затеется подобный разговор, то пусть оперирует понятными для европейского сознания образами монстров, вампиров и вурдалаков. Фефелов попросил оставаться на связи, тут же позвонил губернатору и выдал ему обязательные рекомендации учёного. Но получилось, опоздал: в дружеской беседе за обедом губернатор сначала похвалился своей бизнес-выдумкой, родиной Деда Мороза, а потом на всякий случай предупредил, что в русских лесах вместе с медведями до сих пор водятся всевозможные существа в виде ведьм, леших, кикимор, снежных человеков и другой разной нечисти, которую инквизиция в Европе давно извела. Хотел повеселить экзотикой, упредить возможные события, поскольку искусанный йети начальник личной охранный уже донёс о своих ночных злоключениях. А отменять охоту нельзя: после обеда подписывают документы о прямых торговых сделках с областью.

Возможно из-за неточности перевода король, и особенно принцесса, восприняли рассказы губернатора как экзотику, и к счастью, вроде бы ни чему не поверили. У Фефелова возникла хлипкая надежда, что если теперь даже и выползет какая-нибудь хрень, то будет воспринята не иначе, как часть забавного представления для высоких гостей. Главное, не подпускать близко и не стрелять на поражение — отпугивать всеми возможными средствами. Иначе будет скандал, королевскую охоту не утаить и «зелёная» королева съест венценосного с потрохами.

— Прости, Игорь Сергеевич, — напоследок повинился шеф. — Оказывается, Вологодчина и впрямь родина Деда Мороза. А если есть такой персонаж, почему не быть лешему? Может, это тоже чей-нибудь бизнес-проект?

Только за час до прилёта короля Мидак вдруг спохватился, что решать прежде всего надо вопросы не безопасности персон, а обеспечить им гарантированную охоту. Обязательный выход на кормёжку по крайней мере двух медведей на разных площадках! В этом деле он ничего не понимал, но получил соответствующие инструкции и задачу, чтоб каждая венценосная персона убила по одному зверю. А как это делается и где, он стал выяснять у Недоеденного, который был глух к воплям Мида- ка и невероятно спокоен. И если волновался, то от предстоящей встречи с принцессой.

На одной, основной площадке вчера Кухналёв сильно нашумел, главный трофей может не выйти, то есть надо рассматривать надёжный запасной вариант, и это было ясно даже Мидаку. Егеря сделали вид, что зависли над картами охотугодий, хотя Костыль, допущенный к телу принцессы, поклялся, что звери выйдут.

Зарубин же ушёл в свою башню, потому как сам процесс добычи зверя его уже не касался. Задачу обережного святого херувима он усвоил, место в будущей охоте знал, а предстояла четвёртая бессонная ночь — тут и у человека со здравым рассудком начнутся помутнения.

Он уснул так крепко, что не услышал, как на площадку охотбазы приземлился вертолёт с губернатором и коронованными особами. Егерь растолкал Зарубина, когда уже надо было ехать на лабаз, точнее, под него, на сборы было несколько минут. Оружие ему не полагалось, потому как он должен был находиться в непосредственной близости к королю, или точнее, под королём, разрешили взять только бинокль. Окончательно он проснулся лишь в машине и тогда понял, что везут его совсем на другое поле — не туда, где кормился седой старик и где вчера Кухналёва покусал йети. И везут рановато: до выхода зверя ещё часа три! Однако район охоты уже оцепили, на дороге обнаружился пост, где проверили документы даже у егеря, и показалось, охранник взирает на учёного как на героя-смертника, изготовившегося накрыть амбразуру своим телом.

А может, и почудилось спросонья...

Подкормочная площадка оказалась не так и далеко, причём с худым, низкорослым овсом, забитом сорняками, а сам лабаз далеко не королевским, сколоченным из старых досок и дырявой крышей из рубероида. На счастье короля, дождь был лишь с утра и к вечеру установилась пасмурная, но сухая погода, грозящая ночным заморозком. Судя по набродам, медведи сюда заходили, но редко и мелкие: должно быть, Недоеденный вместе с губернатором решили перестраховаться. Впрочем, другого края поля с земли не было видно, а у леса могли выходить и крупные. Зарубин наверх не поднимался, егерь сразу же посадил его на раскладной стульчик под лабазом и опутал весь низ шуршащей маскировочной сетью. А от неё несло сырым складским армейским запахом на версту!

— Вы что делаете-то? — непроизвольно спросил Зарубин.

— А сиди и молчи, — недружелюбно отозвался егерь. — Наше дело маленькое...

Огородил его с трёх сторон, оставив вид на поле, и поспешно убежал к машине. Назначение этой вонючей сети было не совсем понятно: то ли она скрывала Зарубина от глаз короля, то ли маскировала самого учёного от лешего. Ясно одно: почуяв её запах, ни один зверь на поле не выйдет, а лёгкий предвечерний тягун как раз в сторону овсов.

Оставшись один, Зарубин кое-где приспустил сеть, чтоб был обзор на все четыре стороны, и тщательно осмотрел местность в бинокль. По периметру всё поле было закрыто плотным лесным массивом и только справа виднелся прогал, похожий на заброшенную дорогу или просеку, заросшую высоким кипреем, от которого сквознячком тянуло невесомые облачка белого пуха. Трава там оказалась примятой, отчётливо виднелось тёмное пятно занорыша — выход звериной тропы, а в двух десятках шагов, у самого леса, валялась какая-то ржавая конструкция, напоминающая соломенный бункер от комбайна. Он не обратил бы на неё внимания — не всё ещё железо егеря свезли в металлолом, если бы при первом осмотре не заметил какое-то неясное движение. Будто прополз кто-то, или одна за другой проскочили собаки, что-то колыхнулось в зарослях, сбило пух с травы и затихло.

Несколько минут Зарубин неотрывно держал под наблюдением это место, но там всё замерло — не исключено, ветерок прогулялся по просеке, создавая иллюзию движения. .. Он уже переключил внимание на самый дальний конец поля, изучая кромку леса, как боковым зрением засёк резкое сотрясение семенных плетей кипрея. И не от ветра — от живого существа: кто-то ползал у самой земли, трогая частокол рослой травы. Ко всему прочему чуть позже послышался странный чмокающий звук, а потом тихий скрип или визг, настороживший ещё больше. Если кабанята рыли мышей, то матка бы давно объявилась, если Кух- налёв посадил туда свою охрану, то это глупость несусветная — ставить людей на звериную тропу...

Зарубин приподнялся на нижнюю обвязку лабаза, но рассмотреть что-либо мешала высокая трава. Расстояние до ржавой железяки было метров сто, сходить и посмотреть нетрудно, однако прямо по краю поля идти — спугнёшь, если это зверь, в обход по лесу — долго, неизвестно, когда привезут короля. А есть приказ всё время находиться под лабазом, сидеть тихо и желательно не дышать, пока коронованная особа не сделает выстрел по медведю.

И тогда Зарубин рискнул — забрался на лабаз. Отсюда всё поле просматривалось хорошо, только этот лесной прогал перекрывали густые ветви близко стоящей ёлки и виднелся лишь звериный занорыш. Высовываться он не решился, опасаясь, что площадка под наблюдением, и не ошибся: через минуту нарисовался Кухналёв. Грузный, он с пыхтением забрался до средины лестницы и сделал внушение.

— Тебе положено находиться под лабазом, — вполголоса проговорил он. — Спускайся немедленно и займи своё место.

— Я работаю, — со скрытой агрессией сказал Зарубин. — И попрошу мне не мешать.

— Работаешь? — изумился тот. — Каким образом?

Толстобров был бы доволен его ответом.

— Ставлю энергетическую защиту!

— А-а, — несколько свял полковник. — Все эти ваши заморочки... Поставишь — немедленно спускайся вниз.

— В ста метрах отсюда, — Зарубин указал направление. — Вон там... Происходит некое движение... Что там у вас? Охрана?

— Не твоего ума дело, — грубо отозвался полковник. — Занимайся выполнением своей задачи.

Он ушёл тяжёлой поступью снежного человека, а Зарубин спустился на своё законное место и погрозил ему вслед кулаком.

Через полчаса в глазах зарябило, и хоть движения больше не было, однако непонятные звуки всё-таки доносились, то шаркающие, то будто железо скрипнет или брякнет, а то послышится приглушённый говор. И это был не зверь — люди, скорее всего, охрана или тайные соглядатаи из местных туземцев.

В общем, кто-то сидел в высокой траве и изнывал от ожидания, как сам Зарубин. И это вскоре подтвердилось. Невзирая на запах от маскировочной сети на поле вдруг нарисовались два пестуна, мягкие и круглые, как меховые шары. Вышли совершенно бесшумно, прогулялись до середины площадки, и тут один принялся копать землю, другой же лениво рвал овёс и по-детски чавкал. Мало того, из травы вдруг возникла их мамаша — крупная, с зализанной хищной мордой и блестящей чёрной шерстью. Вариант, прямо сказать, трофейный: можно стрелять, поскольку сеголетков у медведицы нет, а прошлогодние уже выросли. Несмотря на убогость овса, запасное поле у Недоеденного оказалось со зверем, причём непуганым: вышли рано! Пестуны держались от матери на расстоянии, видимо, уже отгоняла, приучала к самостоятельности. Беззаботно и мирно паслись они минут пять, после чего все трое одновременно встали торчком. И смотрели в одну сторону — на лесной прогал со ржавым железом! То ли шум уловили, то ли что-то почуяли. Трёхметровая медведица показалась во всей красе — шкура тряслась от нагулянного жира и переливалась на солнце, как полотнище дорогого бархата. И стояла прямо, горделиво, как йети!

Мгновение — и всё семейство скачками скрылось в траве. Потом откуда-то донеслось недовольное урчание, вроде бы медвежонка. Зарубин ожидал, что выйдет более крупный зверь и опять начнётся борьба за пищу, но всё стихло и замерло, даже незримое шевеление в прогале.

А потом в воздухе или в ощущениях Зарубина произошёл некий беззвучный щелчок, после чего сердце забилось иначе, и кровь в один миг вскипела.

По полю шёл натуральный снежный человек, как его описывают очевидцы: лохматое, шерстистое существо примерно трёхметрового роста. Он шёл не спеша, открыто, направляясь прямо на лабаз, и Зарубин понял: идёт к нему и встречи не миновать. Придавленный разум заверещал, хотелось крикнуть: нет, этого не может быть! Этого не существует в природе! Но голос пропадал, и отказывал речевой аппарат, выдающий нечленораздельные звуки. Ещё миг, и накатила бы волна паники, Зарубин уже чувствовал наплывавшую шквалистую ледяную силу, но в это время громыхнуло, и ударил косой ливень. Однако вместо воды с неба сыпало молоком! В одно мгновение снежный человек стал белым, и Зарубин догадался: это же Дива Никитична окропила его молоком, чтобы проверить, оборотень он или настоящий. И всё это ему снится, поскольку в небе и впрямь загремело, и по лицу потекла вода.

Холодный дождь отрезвил мгновенно и смыл дрёму вместе со всеми грёзами. Он облегчённо вздохнул и, вскочив со стульчика, отступил вглубь, чтоб не доставало ливнем. Дождь молотил по земле и крыше лабаза ещё несколько минут, потом тучку сдуло за спину, и вечернее солнце наконец-то впервые засияло радостно и жарко, показывая на полчаса, каким бывает бабье лето. Зарубин понимал, что это был сон, однако ощутил на губах вкус молока, ещё раз отёр лицо и обнаружил на ладони белую жидкость, спутать которую с чем-либо было невозможно. Однако разум и трезвомыслие уже выбрались из-под тягла сновидения, и его следы надо было убирать безжалостно, не размышляя. Он склонился над густой травой, политой дождём и, собирая влагу руками, умыл лицо до скрипа кожи.

И вовремя! На тропе к лабазу показались трое. Который из них венценосный, сказать было трудно: все обряжены в камуфляж, и у всех на плечах карабины, на шеях бинокли и фотоаппараты, но средний был повыше и с бородкой, больше походил на старого солдата, чем на короля. Один, помоложе, отстал и скрылся с тропы, двое других продолжали путь и с ходу стали подниматься на лабаз. Скорее всего, Зарубина за сетью они не заметили. Первым на лестнице оказался бородатый, второй бережно страховал, и стало ясно, кто здесь король. Вторым поднимался спортивный телохранитель-стрелок, по свидетельству Костыля, профессиональный охотник за львами, побывавший однажды в их лапах и тоже вроде как недоеденный. Забрались они легко и почти бесшумно, сели, осторожно зарядили оружие и замерли. Охотничья подготовка у них, несомненно, была, не ёрзали, не сучили ногами, не шуршали одеждой, и уже через пять минут казалось, что наверху никого нет.

И напротив, в лесном прогале опять началось движение! Кто-то крупный и громоздкий ползал по земле возле ржавого железа и тряс кончики кипрея, сбивая семя. Дважды мелькнуло что-то тёмное, бесформенное, и потом раздался протяжный, хриплый вздох — не человеческий и не звериный. Будто воздух выпустили из резиновой лодки! Зарубин сразу же вспомнил даже не сон — куклу снежного человека, но такого быть не могло, чтобы у аборигенов оказалась вторая игрушка. И главный кукловод Борута сидел в милиции!

Зарубин оторвался от бинокля, зажмурился, чтобы унять фантазии, но, когда открыл глаза, без оптики узрел, как над травой взметнулась неясная, рослая фигура и сразу же со стоном осела. Явно не кукла — живое существо, которое таилось в траве до поры до времени, и вот вздумало встать!

И это уже было не сновидение...

14

Разум противился, нельзя было верить глазам своим, тем паче человекообразную фигуру они видели всего секунду, но подогретые воображени ем чувства били тревогу — там дива! Затаилась и ждёт нужного ей момента, чтобы выбежать на поле. Король стрелять будет только в медведя — в человекообразное существо не посмеет, так они в Европе воспитаны, даже венценосные. Но что станет делать телохранитель?..

С лабаза всего этого видеть не могли, там ёлка мешала, поэтому сидели тихо и наверняка слышали возню. Кипрей уже трясся нескончаемо, словно кто-то в нем катался, и глухие стоны не прерывались. И это навело Зарубина на новую мысль: что, если там лежит крупный раненный медведь? И пусть уж лучше свирепый зверь, пусть тот самый людоед, чем снежный человек!..

Но в следующее мгновение стало зябко: короля на лабазе не достанет, а вот безоружного Зарубина под ним никакая сетка не спасёт! Вся надежда на меткость и хладнокровие стрелков, если успеют свалить бегущего стометровку зверя...

И вдруг послышался отчётливый чмокающий звук, будто лапу сосал, а потом характерный хруст сжимаемой пластмассовой бутылки, окончательно сбивший с толку, что это могло быть. Минуты три звуки чередовались или складывались в какофонию, после чего опять раздался вздох, и над травой восстал хорошо различимый без бинокля зверь! Но с зелёной бутылкой, которую терзал лапами и зубами, при этом громко и со вкусом чмокая. Пожалуй, минуту он приплясывал на одном месте, по пояс возвышаясь над кипреем, и его можно было принять за человекоподобное существо! Потом откинул пластиковые лохмотья, трубно взревел, сотрясая вечернее пространство, и со стоном опустился на четыре лапы.

Над головой тотчас же зашевелились стрелки. А медведь попутно и с грохотом смёл с дороги металлом и поплёлся на поле, как корабль, раздвигая траву. Шёл с урчанием, неторопливо, вразвалку и часто останавливаясь, отряхивался, будто выкупался в воде. Он более напоминал рассерженного пьяного мужика, вышедшего на улицу в поисках, с кем бы подраться. Низкорослый овёс доставал ему до брюха, отчего зверь казался непомерно крупным. Выйдя на середину поля, как раз под выстрел, он вдруг завалился на спину и с приглушённым хрюканьем стал кататься, как обычно катаются медвежата. Потом вскочил, сделал рывок в одну сторону, затем в другую — резвился, как спущенный с цепи пёс!

Зарубин даже забыл об охотниках на лабазе, поэтому выстрел прозвучал внезапно. Зверь лёг сразу, однако через мгновение вскинул голову, попытался вскочить, и тут громыхнул второй карабин, крупнее калибром. Медведь осел и превратился в совсем скромный ком шерсти, словно вдвое уменьшившись в размерах...

На верху клацнули два затвора, и на минуту повисла тишина. Затем коротко гоготнула рация и над головой послышалась восторженная иностранная речь. С тропы прибежал второй телохранитель, за ним егерь с собакой, которую тут же спустили с поводка. И пока лайка бегала к медведю и обнюхивала его, проверяя, жив ли, появились губернатор, начальник охотуправления генерал Гриша, Кухналёв и с ним двое в штатском. Королевская свита поспешила на поле осматривать трофей, а Зарубин тем временем выпутался из сетей и, уже не скрываясь, опушкой леса пошёл к прогалу, откуда выходил медведь.

Приспособленный под клетку, соломенный бункер был пуст. Но рядом сидели трое — два егеря и с ними вспотевший, мокрый Борута. Пили они из пластиковой бутылки, сидели со стаканами в руках, однако молча и скорбно, как на поминках. Возле битого зверя на поле началось кружение, захлопали бутылки шампанского, а здесь, в ста метрах от королевского фуршета, был свой, плебейский праздник, скорее похожий на тризну. И стало ясно, что туземцы на Пижме никакой корпоративной этики не соблюдали, жили своей жизнью и находились в постоянно действующем сговоре. Отпущенный «разведчик» Борута к спиртному не прикасался и, отстранённый, злой, только шарил незрячими глазами, погружённый в собственные мысли. Оба егеря напряглись и уставились на Зарубина, словно воры, застигнутые на месте преступления.

— Ты-то откуда здесь? — спросил один.

Оказывается, командовал тут безучастный Борута.

— Этому налейте, — бросил он, вскинув выпуклые базедовые глаза. — Этот ничего не знал, пусть помянет.

Тот самый егерь-конвойник, от которого бежал криптозоолог Толстобров, без единого слова налил в стакан что- то тягучее, густое и протянул Зарубину.

— Примешь? За упокой его души?

Зарубин покосился на пустую клетку, взял стакан — оказалось, мёд, разведённый пополам с водкой, медвежий напиток.

— С браслетами долго проковырялся, — горестно и гневно проговорил Борута. — Устроил бы вам тут охоту...

— Ну, чего теперь? — попытался утешить егерь. — Дело сделано... Ладно, помянем его человечью душу.

Борута отодрал от тела мокрую рубаху и стащил её с себя, будто кожу снял. И сразу стало видно, что он весь свит из сухожилий и верёвочных мышц — анатомию можно изучать. На запястьях его оказались челюсти от наручников, и в самом деле напоминающие браслеты, и это значило, что «разведчика» не отпустили — он попросту бежал и уже успел разорвать оковы. Егерь-кон- войник выпил, отломил кусок проволоки и стал ковырять замок наручников.

— Сейчас, Данила, — пробурчал он. — Я их враз щёлкаю...

— Это только в кино так, — заметил второй егерь. — Бабской заколкой отпирают. На самом деле хрен откроешь.

— Ну и сволочи же вы! — скорбно выругался Бору- та. — Как мы договаривались? Поите в хлам! Чтоб в клетке уснул...

Егеря начали оправдываться наперебой:

— Да мы поили!

— Он же гад, много не пьёт.

— Тяпнет бутылку для куража — и лапу сосёт.

— Или ворчит, песни поёт!

— Да вы для себя экономили! — Борута пнул бутылку на импровизированном столе. — И когда только нажрётесь?

Егерь-конвойник один браслет расстегнул и вручил его владельцу:

— Возьми на память! И нечего нас попрекать, мы подневольные...

Борута сгрёб с лица сосульки волос

— Я ведь его с малых лет... Из соски выпоил...

— Да хватит тебе скулить! — оборвал егерь. — И так тошно!..

Медовый напиток хмелил сразу, как парное молоко...

Конвойник взялся расстёгивать второй браслет, а на поле, возле битого зверя, запели здравицу королю, которую обычно поют на именины, «Многая лета...». Егеря насторожились, один вскинул бинокль.

— Губер приехал... Часа на полтора сабантуй!

— Погодите-ка! — Борута встряхнулся и отнял руку с браслетом. — Я им тоже устрою сабантуй! Контроль- ку не делали?

Егеря заволновались.

— Может, не надо, Данила? Всё-таки король...

— А это не для собственной утехи, — Борута уставился на Зарубина. — Для учёного сделаю. Чтоб служба мёдом не казалась. Устрою показательные выступления. Приехал тут нас учить!

Третий глаз у него не вылупился, но от шишки, описанной Баешником, остался круглый шрам и пигментное пятно, как от чирья. И вот этот след сейчас покраснел, будто засветился изнутри.

Зарубин не понял иносказания на счёт службы и что собирается сделать Борута, но спрашивать ничего не стал. Вероятно, они оба с Толстобровом отлично знали, кто и как выследил их, когда вешали на ёлку куклу в мешке, и кто игрушку у них отнял. То есть от них можно ожидать всё, что угодно.

Впрочем, кто его знает, что придумал этот бесхвостый академик, теперь изображающий чародея: заведёт и утопит в трясине...

— Делали контрольку или нет? — оживал и будто вырастал тот. — Вы же рядом были?

— Два выстрела слыхали, — егерь снял второй браслет. — Но второй не прицельный, по корпусу. Вроде шлепок был, по мясу. Им же трофей нужен, целый череп...

— Король, говорят, мастер спорта по пулевой, — добавил другой. — А телохранитель за львами охотился...

— Не король — принцесса мастерица, — возразил конвойник. — А сам он будто в армии служил...

— Контрольки не было, значит сделаю! — яростно произнёс Борута и опять уставился на Зарубина. — Слышу, как стучит Митрохино сердце. Будет королю трофей, а тебе наука. Хрен же редьки не слаще, но тоньше... Почему под гору не пришёл? Где с Тохой договорились?

К его косноязычию следовало ещё привыкнуть, Зарубин не сразу и сообразил, под какую гору.

— Служба отвлекла, — неопределённо сказал он.

— Твоя служба — установить существование йети, — заключил Борута. — Или его полное отсутствие. Отрицай на основании или докажи по опыту... Готов отчитаться перед Фефеловым? И губернатором?

Когда академик пытался говорить научным языком, выходило ещё потешнее.

— Всегда готов, — по-пионерски козырнул Зарубин. — Если представишь мне дивьё лесное во всей красе.

— Тебе намекающих знаков мало? Я же во сне тебе показал лешую? В полном её обличье? Чего ещё надо?

— В каком... сне? — осторожно спросил он.

— В котором ты на службе заснул? А я тебе Диву явил!

Даже от такого вздора повеяло мистическим холодом.

— Какую диву? — переспросил Зарубин.

— Диву Никитичну! С молочным дождём?

Он вспомнил краткий сон под королевским лабазом и стряхнул подступающий озноб, попытался шутить.

— Явить-то явил, да ведь руками хочется пощупать...

— Ишь ты, шустряк! — ревниво встрепенулся Борута. — Все приезжие такие! Дай сразу в руки... Возьми, если получишь. Тогда и щупай!

— Где взять-то? — его же языком заговорил Зарубин. — Она же колючая, вся в стекле.

— Ты как думал? Это не рыбку съесть! На сей раз за тобой сам приду, чтоб не увильнул. Сведу на острова, а там сам расхлёбывайся. Если на слово не веришь. Только не струсь! И на службу не вали.

— Добро!..

— Чего добро? — вдруг засмеялся академик. — Вот сейчас будет катавасия и умора! Ох уж похохочем. Попомнят они Митроху! Ты давай дуй к своим пристебаям, гуляй, а то заподозрят. И слушай внимательно свой народ!

— Может, не надо, Данила? — ещё раз попросил сердобольный егерь-конвойник. — Напустишь страху, а он — настоящий самодержец. Если случится чего?

— Я нежно сделаю, — заверил Борута и пихнул Зарубина. — Ты иди, иди давай на службу. Да много не пей с ними, чтоб голова не болела, когда приду за тобой.

Пока длилась фотосессия короля с трофеем и участниками охоты, пока поздравляли с полем, наскоро обмывали выстрел и произносили здравицы коронованной особе, стемнело, и Митроху вытаскивали, по сути, ночью. Могли бы заехать на поле и загрузить, однако устроители охоты, особенно генерал Гриша, будто бы исполняли некий ритуал и оказывали честь добыче короля. Весу в битом звере было центнера три, поэтому связали лапы, просунули жердь и понесли впятером: король всюду пытался принять участие, подставлял плечо, но только путался под ногами.

Зарубин после поминок с егерями в общем празднике не участвовал, держался подальше, наблюдая за действом со стороны, однако на него сначала наткнулся Кух- налёв, заметно повеселевший и благодушный.

— А ведь и в самом деле всё обошлось, — признался он. — Неужели эта нечисть и впрямь боится учёных?

— Панически боится, — подтвердил Зарубин.

— Тогда объясни мне почему? На лбу же не написано!

— Это секретная информация.

— Да у меня есть все допуски!

Зарубин огляделся.

— Снежный человек умеет считывать мысли и состояние интеллекта.

Кухналёв не поверил и сарказма не уловил.

— Только не надо лапшу вешать! Дикая тварь, без штанов ходит...

— От вас ничего не утаишь, — признался Зарубин и вспомнил про пакетик с ладаном, засунутый попутчицей в нагрудный карман. — Как вы считаете, это что за вещество?

И сунул ему под нос бумажный кулёк. Полковник понюхал, развернул и пожал плечами.

— Пахнет как в церкви...

— Это ладан.

— И помогает?

— Лешие шарахаются, как черти. Это вам по секрету.

— Отсыпь немного?

— Забирайте весь! — великодушно позволил Зарубин. — Мне больше не пригодится.

Полковник бережно завернул кулёк в носовой платок и спрятал во внутренний карман.

— Пошли, представлю Его Величеству! — вспомнил он. — Вот такой мужик!

— Не хочу, — увернулся он от полковничьей хваткой лапы.

Кухналёв особенно не настаивал, бросился к егерям и охране, которые заваливали тушу зверя в кузов пикапа. Король всюду следовал за своей добычей и даже грузить помогал, причём по-настоящему вцепился в шкуру и поднимал «на раз, два — взяли!». Правда, ему тут же поднесли воду и полотенце, чтобы вымыл руки, и обработали их каким-то спреем.

Уже в двенадцатом часу наконец-то венценосного посадили в кабину пикапа, куда он сам пожелал сесть, и поехали на базу. Машин к лабазу приехало около десятка, однако Зарубин сел в егерский УАЗ, шедший замыкающим, и не пожалел об этом, ибо услышал глас пижменского народа. Егеря обсуждали вопрос, снимать шкуру с медведя сразу по приезде на базу или утром. Решили, что утром, не спеша, поскольку король не мог везти с собой солёную — только выделанную, да и то с великими предосторожностями. А приготовить свежатину можно из замороженной медвежатины, поскольку дикого мяса в морозилке навалом и любого, вплоть до вальдшнепов и перепелов.

Тут стало известно, что охота принцессы тоже вроде как удалась: охрана сообщила, будто на старой дойке, где она сидела под присмотром Костыля, прозвучал выстрел. Жена Его Величества, то есть королева, была против мерзких увлечений мужа и дочери, поэтому они рассчитывали поставить её перед фактом, то есть обдурить — постелить или повесить на стены в своём замке шкуры русских медведей как глупые российские подарки. Будто об этом проболтался сам король, отчего сильно напряг егерей: для них было чудом, что даже у королей дома есть разногласия. Тогда как каждый из них, простых туземцев, держал свою бабу в кулаке — по крайней мере, так казалось егерям, которых лично из своих рук угостил стаканом водки сам венценосный.

С импровизированного фуршета у лабаза егерям удалось стащить несколько бутылок виски, поэтому они продолжали гулять и по дороге на базу, а поскольку разлить в стаканы из-за тряски было невозможно, то глотали из горла и закусывали апельсинами. Но всех пятерых почему-то не охватывало закономерное веселье, словно охота ещё не закончилась, — тоже оплакивали Митро- ху, но тайно. В команде не было только тех двух, что выпускали пьяного медведя на поле. Одни егеря сожалели, что не сделали контрольный выстрел в затылок, но другие были против, и мотивировали тем, что король должен получить череп в целости, как трофей. Даже спор завязался, откуда у киллеров пошла привычка делать контрольку, но вскоре погас сам собой.

Из дальнейшего разговора стало понятно, что это уже не первый одомашненный зверь, которого подставляют под выстрел на этом поле. Двух застрелил сам губернатор, когда только приобщался к охоте, и ещё несколько — крутые московские бизнесмены. Никто из них ни на секунду не усомнился, что стрелял матёрых диких зверей, а не подвыпивших мишек. Им даже когти подрезали и подтачивали, ибо в клетках они отрастали до безобразной длины. Весь процесс гарантированной охоты так и назывался у егерей — «сделать маникюр». Оказывается, они дома выкармливают ещё несколько медвежат и медведей, чтобы потом продать своей собственной охотбазе.

Клетку Митрохи завтра же займёт очередной подставной зверь, обречённый на «маникюр», и овчинка стоит выделки: взрослый матёрый зверь идёт по цене подержанной иномарки плюс премия за организацию охоты. А ещё дают бесплатные лицензии на отстрел лосей и кабанов, которые потом можно продать городским богатеньким клиентам. Выращивать диких зверей в домашних условиях хлопотно и долго, это не поросёнок, что вырастает за год, но, во-первых, зимой медведь спит, во-вторых, живёт на постной каше и столовских отходах, затраты минимальные, а потом, выкормив зверя, можно заработать на машину и более того, это как повезёт. Оказывается, Недоеденный давно придумал «маникюр», прославился среди состоятельных клиентов гарантированной охотой и база приносит прибыль круглый год.

Королевская колонна двигалась с частыми остановками, поскольку среди джипов оказались автомобили с низкой посадкой. Из машин никто не выходил, а потому ничего подозрительного не заметили ни гости, ни принимающая сторона, высокое областное начальство и егеря. И только когда зарулили на стоянку базы, последние враз протрезвели, следы похмелья остались только в тяжёлых замутнённых глазах.

Начиналась какая-то чертовщина: убитый Митроха исчез! Скорее всего, ожил и выпрыгнул на ходу из кузова пикапа, поскольку на лакированном борту остались толчковые следы когтей, почти пробивших автомобильную жесть. А на полу не было ни капли крови, обычно вытекающей из битого зверя по трясучей дороге. Зарубин сразу же вспомнил угрозу Боруты и сначала отмахнулся от самой мысли, что он как-то причастен к оживлению и побегу зверя. Однако услышал от егерей уже знакомую фразу, сказанную полушёпотом:

— Борута чудит...

А королю, как назло, вздумалось ещё посниматься с трофеем, уже на фоне охотничьей базы, и он рвался к своему медведю. Кто-то вовремя сообразил вырубить свет, но и полнейший мрак не вразумил венценосного. Сначала он готов был подождать, пока приедет бригада ремонтников, затем порывался сам найти неисправность, поскольку разбирался в электротехнике и требовал инструмент. Пришлось дать ему плоскогубцы, отвёртку, а провода обрезать, чтоб током не убило. Король залез в распределительный щит и стал искать неисправность, рассказывая про то, как он сам чинит электрику у себя во дворце. Ковырялся полчаса, причину так и не нашёл, однако упрямый, потребовал схему энергопитания.

Положение спас ничего не понимающий Мидак и всё знающий губернатор, отвлёкшие венценосного. Они предложили пройти в трапезную палату, где накрыт стол, зажжены свечи и где следует провести ритуал древних руссов, добывших медведя. То есть проводить дух зверя в верхний мир возлиянием хмельного мёда, иначе у добытчика начнётся полоса несчастий. Дескать, а трофей уже выгрузили и торжественно увезли на каталке снимать шкуру, мол, дело это не царское, кровавое и лучше на него не смотреть. Опытный охотник и талантливый рассказчик, претендующий на роль баешника президента, губернатор на ходу сочинил детали ритуала и обязательные правила обработки звериной туши. Он даже без переводчика втолковал королю, что шкуру с медведя следует снимать не позже трёх часов после отстрела, чтобы она не потеряла естественный блеск шерсти, так ценимый на выставках трофеев. А прошло уже два с половиной, поэтому егеря работают при свечах, дабы уложиться в срок. У ободранного вовремя зверя мясо будет свежее и вкуснее, парную медвежатину, проверенную ветеринарами и медиками, подадут уже через полчаса.

В общем, короля уболтали, увели трапезничать в губернаторский домик, где включили свет, но лишь после того, как он вкусил хмельного мёда, закупленного специально для высокородных клиентов. Напиток этот не только веселил, приводил в восторг, пьянил не тело — душу, ибо делал мир блестящим и радостным.

Егеря слегка протрезвели, однако шока от потери трофея не испытывали; они переглядывались, понимали друг друга и обсуждали вслух, какую шкуру, имеющуюся в морозильной камере, теперь подсунуть королю. Митроха был настоящий бурый, а в запасе оказалась шкура чёрного зверя, но по размерам подходящая. В сумерках, да ещё и в азарте, и по неопытности, венценосный вряд ли определил окрас — ночью все кошки серы. Уже засоленную шкуру тут же достали, развернули и положили рядом с разделочным столом под специальным навесом. Вероятно, что-то подобное уже приключалось с Митрохой, и те, кто не хотел делать контрольки, откровенно радовались, что медведь сбежал. Другие же негодовали, среди егерей назревал конфликт из-за грядущей премии.

Едва утрясли вопрос со шкурой, как по рации пришло сообщение, что на поле принцессы произошла нештатная ситуация. Охранники Кухналёва, стоявшие в ближнем оцеплении, выждали полчаса после выстрела, приблизились к лабазу и никого там не обнаружили. Исчезли все, кто находился в непосредственной близости от поля, — Недоеденный, принцесса и её телохранитель, бывший на посту возле засидки. При этом охотничья винтовка венценосной особы осталась на лабазе, а также её куртка и предмет женского туалета — бюстгальтер с оторванной застёжкой. При тщательном осмотре найдено ещё четыре зелёные пуговицы от камуфляжа, клок солдатского одеяла, вырванный из середины, и прядка какой-то шерсти, оставленной на неровностях бойницы лабаза. На вызовы по рациям не отвечают, осмотр подкормочной площадки ничего не дал, зверь, если выстрел был по нему, тоже не найден ни убитым, ни раненным. Скорее всего дело рук лешего! Или Боруты, который продолжал чудить. Короля пока не известили, но губернатору доложили, и тот требует немедля начать поиск, и уже гонит сюда взвод милиционеров, снятый с дальнего оцепления...

На базе включили свет и началась всеобщая кутерьма: опять забегали полупьяные, но быстро трезвеющие егеря, руководимые генералом Гришей. Зарубин хотел уже спуститься с гульбища — про учёного и Госохотконтроль как всегда забыли, и следовало бы напомнить о себе. И тут услышал у себя за спиной искушающий и знакомый голос:

— Ну что, будем созерцать суету или на острова Дорийской мари поедем? Чтоб посмотреть в натуре дивьё лесное? Я за тобой пришёл...

На гульбище, прижавшись к стене, стоял волосатый Борута. Стоял, как придорожный камень на распутье с начертанным роковым предсказанием пути и без права выбора...

15

Доринская марь напоминала опрокинутый  на бок, изветшавший дом и взирала на мир чёрными «окнами», пугала хлюпающими, гнилыми трясинами и валила с ног терпким, тленным запахом шаманского багула, который раз в четыре года цветёт осенью и считается дурным растением. О том, что ещё лет сто назад здесь ходили суда, говорили сопревшие в костлявый прах деревянные барки и лодки, бревенчатый причал, торчащий из земли на береговом склоне, и крутые каменистые яры со следами прибоя. Когда-то ледник, приползший сюда из Скандинавии, выпахал глубокую впадину, а потом растаял, и в холодной, моренной земле возникло мёртвое озеро с небольшими островками.

Сейчас это место скорее напоминало то, первозданное, и несмотря на зелёный покров, было неуютным. Его погибельность витала в воздухе вместе с запахом тлена, болотной вонью и неким низкочастотным гулом. Да ещё в ушах звенело, потому как добирались сюда на раздолбанном в прах «Харлее»: другой транспорт не проходил. Выхлопные трубы отсутствовали, треск стоял невероятный, способный распугать всю чистую и нечистую силу, из цилиндров вырывались адское пламя и смрадный дым. И благо, что ехали ночью: дважды останавливались, чтобы потушить начавшиеся позади пожары — затлевший лесной подстил и штанину байкера. Днём бы огня и не заметили, и хорошо, дождик был накануне, павшая хвоя загоралась не везде, иначе бы тайгу спалили.

Зарубин ехал налегке, без оружия и каких-либо вещей: проводник заверил, что ничего брать не нужно, в том числе продуктов и спального мешка, поскольку есть и спать не придётся. Ещё не ступив в логово нечисти, Зарубин уже ощутил влияние некого магнетизма, вспомнил, что эта территория объявлена академиками аномальной зоной и поймал себя на мысли, что хочется бежать отсюда. Аппетит и в самом деле пропал, тем паче сонливость, которую он испытывал от бессонных ночей. Удерживали разве что самолюбие и обострённое любопытство: что ещё придумал мастер кукольных развлечений и академик, чтобы поразить воображение учёного?

А Борута между тем лишь нагонял страха. На рассвете академик заглушил мотоцикл, стащил рогатую каску, сел на камень у берега и надолго замер. И сидел так, пока Зарубин ходил вдоль болота и осматривал мрачные пространства в свете пасмурного утреннего неба. Когда же вернулся, застал его за странным занятием: Борута снял сапоги и теперь резал ножом толстенные ногти, более похожие на звериные когти.

— Дырки в сапогах делают, — мимоходом объяснил он. — Скоро потекут...

— А-а, — сказал Зарубин, рассматривая его волосатые ноги: у такого человека вполне мог отрасти настоящий хвост...

— Ты зачем спалил надувную куклу? — спросил академик. — Перед Недоеденным выслужиться хотел?

Было чувство, что они вышли на ринг.

— Исполнял свой долг, — с достоинством проговорил Зарубин. — Избавлял людей от предрассудков.

— Избавил?

— Не знаю, — честно признался он, ожидая от Бору- ты всё, что угодно, в том числе и нападения.

Он как-то подзабыл, что является инициатором изъятия резинового снежного человека, Недоеденный все заслуги взял на себя, но утаить свою причастность к чему-либо на Пижме было невозможно. И только тут наконец-то дошло, что, согласившись ехать на Дорийскую марь, Зарубин сам себя обрёк на непредсказуемую месть Боруты. Заведёт куда-нибудь, бросит среди зыбунов или попросту утопит...

Пока у академика в руке был нож, Зарубин держал на прицеле сосновый дрын: кулаком этот свиток из мышц и сухожилий был не пробить. Однако тот демонстративно засунул нож в ножны и натянул сапог.

— Я учёных не трогаю, — сказал, будто его мысли услышал. — Потому что сам причастен к науке и народной медицине. Тем более ты нам даже помог с куклой. Она так правдиво в плен попала! Костыль даже не догадался, что это отвлекающий манёвр.

— И это всё, чтобы сорвать охоту короля? — скучно спросил Зарубин.

Борута своих секретов не выдавал.

— Ещё узнаешь зачем, не торопись. Вот что ты думаешь про принцессу? Кто она такая на самом деле?

— Женщина, — лениво предположил Зарубин. — Со всеми вытекающими.

Борута взглянул на него с брезгливой усмешкой.

— И ты ещё хотел избавить людей от предрассудков?.. Какой же наивный. Принцесса — паровоз. То есть локомотив. И потащит она за собой целый вагон. С одним пассажиром. Соображаешь?

— Нет, — честно признался он.

— В назначенный час за ними прилетят. И стюардессы в ангельских костюмах пригласят на борт.

— Кого пригласят? — невпопад спросил Зарубин, ощущая тупость от этого дурацкого диалога.

— Артиста и принцессу.

— Какого артиста?

— Заслуженного!

— Куда пригласят?

— На борт чёрного вертолёта!

— При чём здесь артист?

У Боруты, оказывается, была конспирологическая версия всех приключений короля и его дочки на Пижме. Он поозирался и заговорил полушёпотом:

— Неужели не догадался? Это же было внедрение нашего агента! Принцесса — капитан секретного подразделения. Никто не знает комплекса задач, которые выполняют специальные силы. Поэтому организовали охоту на Пижме. Деда Мороза вывели на принцессу в результате многоходовой операции. На самом деле это наш разведчик...

Зарубин опять ощутил прилив истерического смеха и, чтобы ему не поддаться, напустил на себя мрачный вид.

— Хватит молоть вздор, — сурово проворчал он. — Должны же быть какие-то пределы разумного. Откуда взялся Дед Мороз?

— Не веришь? Принцесса сейчас в его объятьях.

— А Костыль?..

— Участь Костыля печальна...

— При чём здесь разведка, шпионы?

— Добро, — легко согласился Борута и взглянул на часы. — Ждать уже недолго. Скоро появится вертолёт — чёрный, десантный...

— Посмотрим...

— А хочешь знать, что будет? — с прозренческим отстранением проговорил Борута. — Что произойдёт в ближайшее время? Послушаешь мою сказку? Только запомни основные контрольные слова. Готов?

— Готов.

Зарубин неожиданно понял причину своего внутреннего неудовольствия и раздражения; он не знал, как себя вести, если этот ясновидец угадает. По логике он нёс полный бред, но какой-то очень уж правдивый — хотелось сказать: да, так бывает...

— Артист похитил принцессу, — всевидящий откинул голову и закрыл глаза. — Их поймают. Он убежит с территории базы. Организуют погоню и не найдут. Дед Мороз выйдет в назначенную точку и включит радиомаяк. Десантный вертолёт тем временем будет барражировать над районом операции. Получив сигнал, приземлится, возьмёт на борт. В московском аэропорту ждёт спецрейс частной авиакомпании. Любовь ослепляет, принцесса забыла, что она — капитан подразделения специальных сил.

Зарубин даже позавидовал, насколько органично Бору- та придумывает пути развития ситуации — будто из книжки про разведчиков вычитал. Однако ни единому слову не поверил: если принцесса и в самом деле с артистом, то вряд ли король, а тем более губернатор со своим окружением допустят их побег. Изгнанный отовсюду, Дед Мороз даже внутреннего паспорта не имеет, объявлен вне закона и разыскивается по причине претензий своих бывших снегурок и отмороженных девиц, как злостный неплательщик алиментов. Его могут вообще выловить и отправить в дурдом, чтоб не разжигать международного скандала.

Но можно было сделать поправку на здоровье самого неуёмного фантазёра, его больное воображение или интригующие хитрости сказочника, знающего конец сказки.

Между тем невозмутимый Борута походил по берегу болота, подержал согнутый указательный палец над головой, будто определяя направление ветра, после чего несколько приуныл, глядя на топи. Заманивший сюда Зарубина, знаток мари и самый главный проводник на Пижме, идти на остров не спешил, в чём честно признался.

— Давай подождём, — предложил он, — У меня предчувствие нехорошее. Если сейчас пойдём, один из нас утонет. Могу даже сказать кто.

— А говорил, лучший проводник! — с ядовитой мстительностью произнёс Зарубин и сам это услышал. — Знал бы — не поехал...

— Я на самом деле лучший, — невозмутимо сказал тот. — Только ночью. А днём ходить опасно.

— Вы же днём кикимору на телеге катали?

— Никого мы не катали! С чего ты взял?

— Баешник из Красной Пижмы рассказывал.

— Нашёл кого слушать!.. На что ей телега, когда она гуляет по топям, мха не касаясь?

— А одеяние у неё из чего?

Борута почему-то посмотрел на свои ладони.

— Белёная крапивная мешковина, — со знанием дела сказал он. — И вся битыми ракушками посыпана, руками не возьмёшь...

Хоть что-то было правдой!

Зарубин спустился с берега к залитому водой тыловому шву болота, прошёл по гнилым, утопающим в жиже мосткам и ступил на мшистую землю. Пятнистая, ярко-зелёная марь источала некий свой свет и казалась сплошным зыбуном, однако на ней виднелись колеи от какой-то техники. Туземцы считали, это кикимора катается на своей телеге, но Борута отрицал, уверяя, что у него есть болотоход на дутых колёсах собственной конструкции. Правда, сейчас сломался, запчастей не хватало, а так бы они прокатились с ветерком. А вот Дракоши, зятья покойного Дракони, могли по топям ходить, аки посуху, потому что вся семья — сила нечистая. Однажды Борута сам видел, как все трое зятьёв с его дочерями шли по мари, даже травы не касаясь, да ещё каждый нёс пестерь с ягодами вёдер на пять. Академик пытался их на болотоходе догнать — куда там!..

Зарубин прошёл по мшистому, кочковатому болоту полсотни метров и встал перед пузырящейся и кем-то взбаламученной топью. Даже из-за собственного самоудовлетворения идти дальше было опасно. Говорят, в до- ринских зыбунах только в памятной, современной истории утонуло более десятка человек, в основном бабушек, которые и доныне ходят по морошку. Вологодским старушкам не быть не жить — надо заготовить на зиму этой ягоды, чтоб сварить морошкового варенья. Кислого из-за недостатка сахара, насыщенного косточками, вязнущими в зубах, но почти священного, и риск угодить в трясину их не держит. По свидетельству Боруты, у туземцев есть даже особая молитва к кикиморе, чтоб пустила в свои владения и пронесла мимо гиблых мест. Передавать её в чужие уста нельзя, сразу силу потеряет, но когда они вернутся из деревни колдунов, пообещал предоставить текст для научных целей.

Зарубин потоптался для вида, щупая ногами зыбун, оглядел светлеющее пространство мари и вернулся на берег. Борута взирал на него в прищур, и казалось, во лбу горит третий глаз.

— Ладно, пошли, — хмуро согласился Борута. — Раз тебе не терпится дивьё лесное посмотреть, рискнём... Только, чур, если кто из нас тонуть станет, другому не выручать. Обоих засосёт. Согласен?

Пугал, паршивец!

— Согласен!

Ни мокроступов, ни шестов не предложил, велел идти след в след, и больше ничего. Марь под ногами лишь чуть колыхалась и казалась вполне проходимой, под мхом угадывалась песчаная твердь и даже вода не выступала. Сначала Борута вёл напрямую, затем пошёл зигзагами, огибая чёрные окна иногда по самому их краю и на ходу поясняя, дескать, тут щучьё на блесну берёт, тут зимой окуней можно таскать, а здесь бабка из Пижменского Городка утонула. С жадности нагребла трёхвёдерный пестерь морошки и в трясину угодила, драгоценной ноши так и не бросила, с ней и в болото ушла в этом месте, третья по счёту. Прежних утопленниц не доставали, а эту вынули вместе с пестерем, а скинула бы, так преспокойно выползла. Ягоду её товаркам отдали, так они её помыли в воде и варенья наварили — чего добру пропадать?

И продемонстрировал, что топь в этом месте человека держит: перекинул рюкзак и, балансируя, перебрался сам. Зыбун напоминал батут, ноги увязали всего-то по щиколотку, однако если на секунду задержаться, начинал проседать, образуя воронку, заполняемую бурой водой, по уверению проводника, настоянной на костях пижменских ягодниц. А иногда из чёрной пучины черепа всплывают, а то и целые тела, поскольку в болотной жиже есть бальзамирующие вещества.

Пугал, стервец!

Зарубин старался запомнить дорогу, но после третьего зигзага в голове всё перепуталось, а следов на мху почти не оставалось, как на дорогом персидском ковре. Потом выяснилось: Борута кружит по болоту умышленно, чтобы заморочить голову и сбить с толку. Когда он начал выписывать очередной зигзаг, Зарубин пошёл прямо и даже ног не замочил. Топкие места, конечно, были, иные пузырились от обилия метана, однако все хорошо просматривались, особенно при утреннем косом свете. Борута заметил самовольство ведомого, но ничего не сказал и, подлый, вздумал наказать, в очередной раз закладывая петлю. Зарубин пошёл прямо и чуть не угодил в скрытое «окно». Оказавшись на тонущей кочке, он увидел расступившуюся перед ним чёрную полынью, успел прыгнуть назад, увяз и отползал на четвереньках, искупавшись до пояса. Проводник всё это видел, но промолчал, и только когда поднялись на лесистый остров, ухмыльнулся, глядя на мокрого, в торфяной грязи, учёного. Сам он, будучи в коротких сапогах, оставался сухим.

Путь к деревне колдунов занял чуть больше часа, берег мари хорошо просматривался, и возникало ощущение полной безопасности. Если бы проводник не мудрил и не закладывал виражи, ходу до суши полчаса, и обойти надо всего два «окна», действительно опасных, если идти бездумно. То есть недоступность логова нечисти Борутой слишком сильно преувеличена, чтобы набить себе цену. Зарубин уже давно почуял этот скрытый подвох и только ждал, когда проводник в аномальную зону проколется.

Сам остров, где когда-то была деревня колдунов, напоминал тонущий в болоте корабль, даже рубка у него была в носовой части в виде лысой горки, окружённой ельником, и довольно острый форштевень, сложенный из крупных валунов. А венчала его стальная тренога — геодезический знак, к пику которого кто-то привязал длинную красную ленту. Всё остальное было, как рассказывал попутчик Баешник: заросшие малинником и кустами бузины подпольные ямы, замшелые огарки брёвен, торчащие из земли, как признак старого пожарища, да некогда угнетённый скотом, а ныне вольно возросший пляшущий лес с причудливыми кронами и скелетами старых сухостойных сосен, вызывающих некоторую оторопь. За что, вероятно, моренный островок и угодил в список аномальных зон Шлопака.

Борута молча привёл его к своему потаённому стану, скрытому в густом ельнике, где в крутом берегу острова была выкопано земляное убежище, креплёное брёвнами. В этом бункере можно было пересидеть ядерный удар, и не только за счёт глубины подземелья; запаса продуктов хватило бы года на два. И самое главное, печь топить не надо: от болота окрестная земля не замерзала, лишь укрывалось снегом и продолжала хлюпать. Колдуны на острове точно так же грелись, когда весь лес на дрова пустили. Правда, без привычки дышать было тяжеловато: марь источала сероводород, по мнению Боруты, весьма полезный для здоровья. Он попадал в землянку через керамическую трубу, выведенную наружу, чтобы высовывать датчики, камеры, микрофоны и брать анализ газового состава воздуха. Для демонстрации Борута выдернул затычку, дал понюхать — откровенно воняло туалетом.

Сам Борута попил воды: при посещении логовища нечисти полагалось голодать, дабы не опозориться в критической ситуации, как было со Шлопаком, вкусившим сливок из сосуда познания. Прочитав короткую вводную лекцию про аномальную зону, Борута почти сразу лёг на деревянный топчан и захрапел, а Зарубин всё никак не мог принюхаться к сероводороду и при свете крохотной свечки попытался найти затычку от керамической трубы. Не нашёл, скрутил чью-то куртку, хотел заткнуть ею, и тут услышал шум на улице, точнее, гвалт небольшой, но возмущённой толпы. Звуки доносились из той же трубы, и, если верить Боруте, Зарубин сейчас слышал голос параллельного мира, то есть дивья лесного, которое на острове живёт не от петухов до петухов, а как ему вздумается. На болоте в этот час никого не было и быть не могло, даже днём туземцы опасались приближаться к заколдованным, гиблым местам, если не считать старух и доярок — короче, настоящих ведьм. Слова были неразборчивы, считывался лишь высокий накал страстей и отдельные бранные выражения.

Кажется, лесное дивьё переживало всплеск агрессии. Было чувство, что параллельный мир готовит нападение и приближается к подземному схрону, шум накатывался волной, вызывая непроизвольную панику. И Зарубин в какой-то миг ей поддался, ощутил назревающий ледяной холод и растолкал Боруту. Тот прислушался — труба уже клокотала гневом, наугад откуда-то выхватил затычку и заткнул голоса неведомого мира.

— Ложись спать, — сонно посоветовал он. — Пускай визжат, мы тут в полной безопасности. Переждём туман, а вечером ещё не того наслушаешься...

Зарубин стряхнул наваждение, огляделся и безропотно повиновался, удивляясь собственным чувствам. Ему, как гостю, был предоставлен надувной матрац на топчане и пуховой спальный мешок — в нетопленном бункере было прохладно и влажно. Он забрался внутрь и ещё долго не мог согреться, сдерживая дрожь и понимая, что она- результат пережитого страха. Шум с улицы всё ещё доносился, но едва слышный и неопасный, и он бы умиротворил себя до состояния сна, однако вспомнил, зачем пришёл сюда, оставив свои дела на базе в самом критическом состоянии, — принцесса потерялась! И верить в предсказание Боруты нет никакой охоты...

Звуки всё же доносились в бункер, вероятно, на другом конце трубы был какой-то акустический сборник или усилитель. И это натолкнуло на первую трезвую мысль: Борута устроил вещание голосов потустороннего мира через эту трубу! Эдакая первоначальная подготовка психики перед походом в недра Дорийской мари, в логово ди- вья лесного, на священный остров, где лежит алтарный камень. Наслушаешься голосов, а картины чудовищ под- верстаются сами от собственного о них представления и воображения. Драматургия этого спектакля была посложнее, чем с китайской куклой йети: учитывалась более тонкая психология, рассчитанная не на массовый испуг — на индивидуальное восприятие.

Покинуть бункер бесшумно не удалось. Тяжёлый деревянный люк открывался со скрипом, напоминающим сигнализацию, и Борута вскочил.

— Ты куда?..

— Воздухом подышать... Не могу спать днём!

— Гляди, на верху опасно, — меланхолично предупредил он. — Нечисть здесь без расписания живёт и в тумане ещё более зловредна...

Но задерживать не стал. Зарубин выбрался на волю и только здесь облегчённо вздохнул, однако обнаружил плотный, непроглядный туман! Да ещё какой-то мерзкий, холодный, пробирающий до костей. Зато здесь туалетом не пахло, а вполне сносно — болотом, багульником и сыростью. И никаких тебе голосов!

Пока он ощупью собирал хворост и разводил костёр, где-то загоготали гуси, скорее всего, дикие, что гнездились в болоте, а потом вообще все звуки пропали. Дивьё лесное будто бы убралось в свой параллельный мир, невзирая на благодатный туман. И всё бы ничего, но Зарубин вдруг ощутил болезненный озноб, который обычно бывает от температуры. Он жался к огню, но топливо быстро истлевало под ветром, а топора не было, чтоб нарубить настоящих дров. Пока он бегал за хворостом, костёрчик чуть не угас, однако и подпитанный горел недолго, а лихорадило всё сильнее. Чтоб не замёрзнуть, пришлось бы всё равно спускаться в подземелье, так и не дождавшись явления нечистой силы, а туман становился гуще и удушливей. Он подсовывал в огонь обгоревшие охвостья веток и уже поглядывал на открытый люк в подземелье, когда за спиной, в лесу раздался сильный треск. В тумане он не увидел, как рухнула сушина, — услышал характерный грохот дерева о землю, и разбитые крупные сучья сухой сосновой кроны прилетели чуть ли не к ногам Зарубина. Он шагнул в белую пелену и, склонившись к земле, узрел целый ворох дров, но, не успев обрадоваться этому, отскочил. Незримая и неведомая сила разворачивала сухостойный ствол сосны в сторону костра! Сумрак и туман не позволяли увидеть эту силу, но оценить её можно было по тому, как дерево толщиной в обхват двигалось к Зарубину, подминая мелколесье и кустарник. Будто кто-то катил его впереди себя!

Зарубин непроизвольно отступил в противоположную сторону — к замаскированному лазу в бункер, и в это время сушину бросили на землю в трёх шагах от костра. Потом послышался шорох осыпающейся гальки, и всё стихло.

Выждав несколько напряжённых минут, Зарубин вернулся к угасающему костру, щедро накидал дров и при свете яркого пламени увидел очертания павшего сухого дерева. Незримый благодетель не вывернул из земли, а сломал сосну у корня, приволок к огню и обеспечил топливом на долгое время. И сделал это не человек и даже не зверь, ибо переломить сосновый ствол не удалось бы даже самому крупному медведю...

Эта заготовка дров впечатлила и взволновала Зарубина настолько, что он забыл об ознобе. И вновь ощутил его, когда от пламени затрещали волосы, и понял, что от костра уже не согреться, что холод внутренний и болезненный. Он крутился у огня и всё сильнее мёрз, хотелось лечь, укрыться с головой, спрятаться от некого подступающего страха за свою жизнь, как в детстве. Но при этом обратно в подземелье не хотелось! Он всё-таки надеялся, что это состояние вызвано болотом и туманом, возможно, насыщенным некими вредными испарениями, тем же цветущим багульником. Если потянет ветерок, сдует этот сумрак и появится солнце, всё пройдёт само, а сейчас надо жечь костёр и ждать.

Преодолевая себя, он несколько раз сходил за дровами, заготовил надолго, чтобы больше не отходить от костра, но в это время из бункера появился Борута. Он даже не удивился, откуда столько топлива, присмотрелся к Зарубину и осел.

— Худо дело, учёный... У тебя болотная лихорадка! Почто не предупредил?

— Откуда же я знал?

— Нельзя тебя тащить на алтарный остров. Там ещё хуже будет... А лекарства с собой нет!

— Ничего, переборю, — сквозь зубы произнёс Зарубин.

— Что ты переборешь? Лихорадку?.. Три часа — и человек сгорает. Спасти может только вертолёт!

— Какой вертолёт?

Борута выбрался из люка с сапогами в руках и тут стал обуваться.

— «Чёрная акула»... Я могу подать сигнал. Но в тумане не найдёт... Слышишь, уже летает?.. Придётся идти!

Зарубин и впрямь услышал в непроглядном небе вой турбинных двигателей вертолёта. А ему казалось, это шум в ушах от болезненного состояния...

— Ладно, я на алтарный остров. Туда и назад...

— Зачем ты пойдёшь в таком тумане?

— За снадобьем, тебя спасать, — академик спустился к болоту — Зарубин не отставал.

— Меня просто морозит. От усталости, несколько ночей не спал... Не ходи!

— Сначала все так думают... Если туман снесёт, туши костёр! Сам в бункер.

— Почему?..

— Мы в зоне спецоперации, — ворчливо заявил Бо- рута и, будто в воду, шагнул в зыбун. — Со мной бы тебя не тронули. Я пароли знаю.

— А без тебя?..

— Огонь засекут с воздуха, а свидетели им не нужны. Никто разбираться не будет, снайпер срежет, и всё...

Над марью туман стоял пеленой, образовав просвет, высотой как раз в его рост. И всё произошло так стремительно, что заторможенный болезненным ознобом Зарубин в первые минуты не смог прочувствовать и понять, что происходит. Академик прошёл всего-то метров двадцать и вдруг почему-то уменьшился вдвое. И заорал:

— Не подходи! Не смей! Вместе уйдём...

Зарубин и не собирался подходить, смотрел вдоль туманной пелены в узкий просвет над марью и отмечал, что Борута почему-то елозит на одном месте и становится всё короче. Скоро над зыбуном остались лишь голова и раскинутые руки, будто он плыл брассом.

— Эх, было же предчувствие!.. — это были его последние слова, прозвучавшие над глухим от тумана болотом.

И только когда голова его исчезла, Зарубин опомнился и побежал по упругому зыбуну. На месте, где провалился Борута, зияло «окно», едва прикрытое плавающими кочками с осокой, и между ними ещё пузырилась чёрная вода. Стоять на одном месте было опасно: выплетенная травой, корнями багула и мхами болотная ткань проседала, выдавливая пенистую грязь. Зарубин попятился, видя, как чёрная дыра в болотной хляби быстро затягивается, не оставляя даже следа, приметы, что туда только что канул человек! Через несколько шагов сам провалился по колено, после чего рухнул плашмя на зыбун и пополз к берегу. Пожалуй, в это время и дошло, что Борута утонул. Причём, исполняя благородное дело — пошёл за лекарствами от болотной лихорадки!

Зарубин кое-как вылез на берег, тут встал на ноги и оглянулся. Туманная пелена трепетала, норовила опуститься и захлопнуть тонкий просвет, и он, уже полубезумный, опять побежал в болото. В это время и услышал над головой свист турбин: машина и впрямь барражировала над территорией, и только туман мешал увидеть, какой это вертолёт. Помня наказ Боруты, он испытывал назойливое желание спрятаться, что сделать было невозможно, однако без всякой нужды встал на четвереньки и зачем-то пополз к месту, где утонул академик. Дополз, посуетился возле уже затянувшегося окна и понял, что ничем уже помочь не может. И всё равно вернулся на сушу, почти на ощупь отыскал и выломил ольховый шест, более похожий на удилище: толще не нашёл, — и снова пополз по зыбуну. Возле «окна» Зарубин попытался измерить глубину, легко проколол травянистую почву и чуть сам не ушёл вслед за шестом: трёхметровый, он не достал дна!

В этот миг ему стало страшно, что он ходит и ползает по зыбуну, как по тонкому льду; любое неосторожное движение, и можно уйти вслед за Борутой. Зарубин выбрался на остров насквозь мокрый, продрогший и с воспалённым дыханием, ко всему прочему напал чих и сильнейший насморк. Он почти залез в костёр, одежда запарила, и всё равно согреться не удалось, однако появилась первая трезвая мысль: пока есть ещё силы — бежать с острова, где его никто не найдёт. Или, несмотря на все устрашения академика, подать сигнал вертолёту, когда снесёт туман, — распалить несколько костров. Даже если тут на самом деле какая-то операция, не звери же они...

Турбины просвистели почти над головой, даже туман взвихрился, раздутый винтами, и Зарубину показалось, в небе мелькнул силуэт военного штурмового вертолёта. Он непроизвольно замахал руками и закричал, но прореха в тумане сошлась, и гул унёсся куда-то вглубь мари. Зато где-то за спиной возник другой звук — похоже, мотоциклетного мотора. И он поймал себя на мысли, что сходит с ума: сразу увиделся Борута верхом на «Харлее». И был не плодом воображения — ехал натурально по мари, огибая «окна»! Правда, в просвете между землёй и небом были видны лишь колёса и рогатая каска, всё остальное скрывалось в тумане. Зарубин потряс головой, зажмурился и услышал незнакомый голос:

— Гляди, костёр горит! Кто-то есть!

Из болота на берег вырулил трёхколёсный велосипед, только огромных размеров и с мотором. А восседали на нём два мужика, как два сказочных молодца из ларца, только с ружьями за спинами и одинаково опоясанные патронташами.

— Эй, гражданин, ты кто? — спросил тот, что был за рулём.

— Должно быть, это учёный, — подсказал его пассажир. — Похож...

И оба с любопытством уставились на Зарубина.

— Я заболел, — неожиданно для себя признался тот. — Болотная лихорадка...

— А ты откуда взялся? — весело ухмыльнулся водитель. — Не с Борутой ли пришёл?

— Борута утонул! — вспомнил Зарубин. — Вон там, в трясине...

— Да ладно! — засмеялся пассажир. — Такого быть не может!

— Учёный, а ты волков здесь не видел? Пару?

От насморка и чиха у него слезились глаза.

— Волков не видел... Вертолёт летает.

— У нас опять тёлку порезали, — заговорил пассажир. — Стельную! Отбили от стада и...

— Погоди, — остановил его водитель. — Мужику и впрямь хреново, не видишь, что ли... А где Борута?

— Говорю же, утонул...

— Перестань, учёный, говно не тонет! Он что, бросил тебя на острове?

Зарубин старался сморгнуть слёзы, но мужики всё равно двоились.

— Не знаю, пошёл за лекарствами... Вы вертолёт видели? Это «Чёрная акула»?..

— Да он совсем плохой, — заключил водитель. — А ну, садись в багажник!

Пассажир соскочил с болотохода и помог забраться в решетчатый ящик между двух колёс.

— И правда, квёлый совсем, потный, липкий и трясёт его... Но нам некогда, мы волков ищем!

— Отвезём в избушку и мамке скажем, — уточнил водитель. — У нас опять волки тёлку порвали...

И больше уже не разговаривали. Болотоход на автомобильных камерах понёсся по мари, как по асфальту, и лишь мягко покачивался на зыбунах. Туман не позволял видеть пространство и определить, куда они едут с такой скоростью — всё неестественно быстро мелькало перед глазами, отчего ломило переносицу и вызывало чих. Впрочем, это казалось теперь не важным, надо было перетерпеть ледяной и мокрый встречный поток воздуха. И грело единственное слово — избушка. Сколько они так неслись по мари, неизвестно, однако Зарубин отметил, что эта чудо-машина затряслась на каменистой осыпи и сразу же исчез туман. Потом болотоход выскочил на какой-то заросший просёлок, который уткнулся в некое подворье: вполне приличный домик под старыми елями, крохотная банька и круглая клумбочка с увядшими, почерневшими от холода георгинами. Здесь и прекратилось мелькание, пассажир соскочил на землю, чтобы вынуть Зарубина из ящика. В это время над головами опять завыл вертолёт, причём низко, над самым лесом, и не надо было быть специалистом, чтобы определить, что это армейский фронтовой штурмовик, отчётливо нарисовавшийся в дорожном просвете.

— «Чёрная акула»! — крикнул он.

Мужики переглянулись.

— Борута начудил, — хохотнул водитель. — Совсем худо парню...

— Но это же вертолёт! — воскликнул Зарубин. — Чёрный, военный...

— Ну и что?

— Зачем он летает?

— Дак принцессу ищут, — сказал пассажир. — Пошли в избушку, тебе в сухое тепло надо...

— У вас же на базе принцесса потерялась? — спросил водитель. — Или ты не слышал?

— Слышал, — признался Зарубин. — Но это совсем другой вертолёт! В МЧС не такие...

И осёкся, ибо хотел повторить ту глупость, что рассказывал ему Борута.

— Позвоню мамке, пусть пришлёт кого, — сказал водитель пассажиру и добавил уже Зарубину: — Извини, учёный, нам некогда с тобой возиться. А лихорадка пройдёт.

— Ты багульником надышался, — добавил пассажир. — Ещё бы чуть, и таких бы картинок насмотрелся!.. Тебя же Борута привёл поглядеть на дивьё лесное?.. Туда теперь часто ездят багул понюхать. За деньги, между прочим. А тебя бесплатно угостили...

Он отвёл Зарубина в домик под елями, велел снять мокрую одежду, дал какую-то униформу — комбез и куртку, после чего уложил на диван и укрыл тулупом.

— Я печку затопил, лежи. Сейчас тепло будет.

— Спасибо, — пролепетал тот, наконец-то согреваясь.

— Только не спи, — предупредил пассажир. — Иначе глюки начнутся. Перетерпи немного. Мы в детстве тоже бегали; нанюхаешься, а потом орёшь по ночам...

Сказать, от чего орёшь, он не успел: с улицы позвали, потом заверещал двигатель, и болотоход умчался. При всём желании уснуть он не смог, вместо озноба теперь доставала головная боль, от которой было не открыть глаз — начиналась светобоязнь. Она накатывалась волнами, всякий раз вызывая мстительные чувства к Боруте, хотя Зарубин понимал, что мстить уже некому. Заманил, завёл на болото, зная про отраву цветущего багульника, чтобы нанюхался и «мультиков» насмотрелся, как подростки-токсикоманы. Неожиданную месть придумал академик! Ещё неизвестно, что бы произошло, если бы до конца вынюхал этот «курс ароматерапии», не исключено, потерял бы рассудок. Благо, нелёгкая занесла охотников за волками, иначе бы с головой погрузился в параллельный мир и видел бы вокруг только дивьё лесное...

Он точно помнил, что не засыпал даже на минуту, однако в какой-то момент услышал вкрадчивый голос у себя над ухом:

— Пей, дяденька, не бойся... Молоко помогает. Ты же знаешь, его бесплатно дают на вредном производстве. Особенно на лакокрасочном...

Зарубин понял, что в руках у него знакомый бидончик, и он уже выпил больше половины! А голос между тем продолжал звучать, больше напоминая сновидение:

— Тебя же на базе потеряли. Как принцессу! Ищут везде... Твой начальник Фефелов прилетел!

Потом они ехали на машине по невероятно тряской дороге — в голове отдавалось. И это был не сон.

— Отлежаться бы тебе, — Дива Никитична была за рулём. — Да боюсь оставлять у себя. Начнут искать — отыщут мою избушку. А это моё последнее прибежище, где могу побыть одна. И так уже Недоеденный намекал, что знает... Как принцессу найдут и всё успокоится, ты приходи. Дорогу запомнил?.. Или давай я за тобой заеду?

Зарубин что-то ей отвечал, но невпопад, не понимая, что его приглашают на свидание. Буровил что-то про болото, багульник, кажется, рассказывал про Боруту и чёрный вертолёт, потому что она смотрела на него участливо и с сожалением. И увещевала ласково:

— Ничего, дяденька, это пройдёт. И глаза откроются, чтоб на свет смотреть...

При этом гладила ладонью по лицу; он не видел из-за светобоязни и бегущих слёз, но ощущал её руку и чуял, как утекает головная боль. И уже отчётливо запомнил момент, когда остановились на развилке возле указателя на охотбазу Костыля.

— Здесь ты уж сам дойдёшь, — сказала вдова. — Не бойся, открой глаза!

Он разлепил веки, протёр загноившиеся глаза — перед ним и впрямь оказалась Дива Никитична. А была опасность, что всё это снится...

— А ты? — спросил Зарубин.

— Мне пора назад, — озабоченно проговорила вдова. — Дракоши мои волков обложили, придётся самой на номер становиться... Завтра за тобой заеду! Вечером приходи на эту развилку.

Голова уже не болела, и на свет можно было смотреть, но отупение чувств ещё не прошло. И когда машина Дивы Никитичны исчезла за поворотом, он спохватился, что ничего не сказал ей, даже не поблагодарил. Пока Зарубин шёл к базе, окончательно пришёл в себя и постарался затвердить всё, что слышал от Дивы Никитичны. А в большей степени старался убедить себя, что всё это было на самом деле, а не привиделось в токсикоманском бреду.

К счастью, отчитываться перед шефом, где он был со вчерашней ночи, не пришлось: Фефелов искал принцессу с воздуха, возглавив поисковую группу. Зарубину же рекомендовалось немедленно отправиться на поиски с наземной, которая до сей поры не подготовилась к выходу из-за того, что Мидак и Кухналёв никак не могли поделить власть...

16

Мидак оказался слабаком, схватился за голову и чуть ли не взвыл, когда обнаружилась пропажа принцессы, однако Кухналёв, как человек военный, мгновенно взял ситуацию под контроль и командование — на себя. Представитель МИДа опамятовался, у них началась распря, один отдавал приказ, другой его отменял. Губернатор занял сторону своего начальника охраны, однако был уличён Мидаком в игнорировании распоряжений МИДа, негосударственном подходе и потерял авторитет. И только прилетевший по тревоге Фефелов сумел примирить враждующие стороны, выступив посредником. А если быть точным, то заперся с противоборствующими сторонами в егерской избе и в грубой форме отматерил обоих, популярно объяснив, что о результатах поиска будет докладывать лично министру. Полковник ФСБ и Мидак тут же договорились командовать вместе, дружно сдали шефу учёного Зарубина, который самоустранился, в поисках участия не принимает и вообще вроде бы сбежал. В общем, процесс, кажется, пошёл, по крайней мере, имеющийся личный состав привели в боевое состояние и приготовились к выезду. Этот дуумвират уже не интересовало бегство ожившего Митрохи; они рвались искать и спасать принцессу, пока король не проспался от княжеского напитка — хмельного мёда, не опамятовался и о ней не спросил и пока уполномоченный Фефелов не доложил министру о бездействии местных властей.

Всё благодушное отношение к Зарубину кончилось, полковник даже спрашивать не стал, где он всё это время находился, приказал немедленно садиться в машину и выезжать вместе с егерями на старую дойку. Тогда он был уверен, что исчезновение трёх человек сразу, тем более самого Недоеденного, без вмешательства нечистой силы не обошлось и никакой тут ладан не поможет.

На поле приехали только к обеду и застали здесь одного начальника охотуправления, генерала Гришу. Охранники с ночи всё ещё прочёсывали опушку леса и прилегающую местность в надежде найти хоть какие-нибудь следы и составить предположительную картину, что тут могло произойти. Оставленная в засидке винтовка принцессы и её куртка подвигали к мысли, что Её Высочество внезапно схватили и понесли, как вчера самого Кухналёва, а Костыль выстрелил и помчался догонять. Но в эту версию не закладывался явно сорванный бюстгальтер, подсказывая совершенно иное развитие событий. И уже совершенно необъяснимые факты: лабаз и брошенные вещи — всё залито белым веществом, похожим на молоко.

Зарубин понял, что сейчас с него спросят за нечистую силу и приготовился к обороне, но на полковника напала неожиданная рассудительность, можно сказать, даже просветлённость. Сказывалось влияние Мидака, который понимал значение уполномоченного министром Фе- фелова и на всякий случай застзшался за его подчинённого. Кухналёв отстал от учёного и тут же сам переиграл свою версию, вдруг вспомнив о воспылавшей страсти Недоеденного к принцессе, на что указывали оставленные на лабазе предметы женского туалета. То есть принцесса бежала полуголой! И явно от сексуального домогательства любвеобильного охотоведа.

По его рассуждению, Костыль, оставшись на лабазе вдвоём с принцессой, начал приставать к ней, а как он это делает, полковнику было известно. Утончённо воспитанная королевишна сначала сопротивлялась, отбивалась чем могла и плеснула в охотоведа молоком. Но всё же не выдержала наглого напора, попыталась убежать, и Костыль бросился в погоню. Королевский охранник, бывший внизу и в некотором отдалении от лабаза, увидел побег принцессы и агрессивность Костыля, сделал предупредительный выстрел и помчался спасать охраняемое тело. Но в какую сторону все они побежали, ночью было не разобраться. Откуда взялось молоко на лабазе — тоже. Ясно было одно: все эти события произошли в светлое время суток, судя по выстрелу, прозвучавшему в районе старой дойки, и фонарю Недоеденного, оставленному на лабазе.

То есть с момента исчезновения прошло часов семнадцать, не меньше, и Кухналёв драконил своих охранников, которые сразу не доложили о происшествии и пытались исправить ситуацию своими силами. И только под асфальтовым катком тяжёлого гнева полковника они поколебали его версию, признались, что вступили в некий полушутливый сговор с Костылём. Охотовед попросил не реагировать, если услышат характерные возгласы принцессы либо увидят их совместную отлучку с лабаза, и те согласились из мужской солидарности. Причина на это была уважительная: королевишна вела себя с Недоеденным игриво, если не сказать вольно, ибо создавала впечатление избалованной, распущенной женщины. Это было всеми замечено, в том числе и телохранителем принцессы, который не обращал внимания на забавы Её Высочества. Она наконец-то хоть на один вечер избавилась от опеки венценосного отца, вспомнила, что приехала отдохнуть, порезвиться, набраться впечатлений, испытать новые чувства. Охранникам показалось, принцесса немного влюблена в очаровательного и остроумного охотоведа. Даже языковый барьер не удерживал: на все её речи Костыль отвечал двумя словами на английском — уез и ехсизе ше, чем вызывал у неё приступ веселья. Она словно забыла, зачем приехала на лабаз, называла Недоеденного медведем и, верно, собиралась охотиться на него.

И охранники же подтвердили, что выстрел был из за- сидки, не исключено, что случайный либо из баловства, ибо потом послышались весёлый смех принцессы, восторженные и даже характерные её вопли:

— Вау! Вау!

Костыль тоже что-то говорил, но громким шёпотом и неразборчиво. Охранники решили, на лабазе начался роман, и не мешали принцессе, поскольку ориентировались на поведение её телохранителя, который знал повадки своего охраняемого лица и ни на выстрел, ни на голоса никак не среагировал. Побежал он со своего поста, когда на лабазе стихли голоса, прекратилось всякое движение, и тишина показалась подозрительной. Однако в засидку телохранитель не поднимался, а лишь несколько раз окликнул принцессу, убедился, что там никого нет, и почему-то ринулся через поле к берёзовой роще. Тогда уже начало смеркаться, и охранники не увидели, в каком месте он исчез в лесу. Само поле и прилегающую опушку они уже прочесали, но ничего не обнаружили, в том числе и следов, искать которые ночью, да ещё в районе активного движения зверя, бессмысленно.

Кухналёв тут же доложил губернатору результаты опроса, пообещал к вечеру найти принцессу с Костылём и попросил не извещать пока короля, а лучше напоить его, чтоб сломался и завалился спать. В это время кое-как приполз автобус с милиционерами, бывшими в оцеплении, и началось прочёсывание близлежащего леса. Ровная цепь помелькала на поле, углубилась в берёзовую рощу и пропала. А когда через сорок минут вернулась, уже разрозненная, малыми группами, выяснилось, что потерялось трое сотрудников. Причём каждый был с рацией, но почему-то на вызовы не отвечал. Командовавший милиционерами капитан хотел было отказаться от поиска, ссылаясь на усталость сотрудников: третий день стояли в оцеплении, — но попал под дружный рёв дуумвирата и снова погнал подчинённых в лес, уже в другом направлении. На сей раз не вернулось ещё четверо! Их подождали, постреляли из ракетницы, и Кухналёв всё-таки дал отбой: начался дождь со снегом и ветром. Одетые по-летнему милиционеры залезли в свой автобус, а охранники натянули тент и развели костёр возле лабаза — кроме сырости заметно похолодало, а ранние сумерки довершили этот ненастный день. К тому же пришло сообщение, что в район исчезновения принцессы кроме воздушной группы МЧС выдвинулись ещё три наземные, вооружённые тепловизорами и прочей техникой поиска.

Зарубин поймал себя на мысли, что тихо ненавидит уже всех — Кухналёва, Недоеденного, своего шефа Фефелова, который всё ещё летал на вертолёте, грызущихся между собой егерей и даже безобидного генерала Гришу. Бродя по полю в одиночестве и размышляя над природой собственной агрессии, он вдруг наступил на что-то мягкое и сначала отдёрнулся: медвежьих свежих куч в овсах было в избытке. Но потом потрогал ногой, поднял и на ощупь понял: декоративная боярская шапка Деда Мороза!

И в тот же миг вспомнил предсказание Боруты: принцесса бежала с артистом!..

Когда Зарубин видел его в последний раз на этом поле, Дед Мороз был в шапке и убежал в ней. Конечно, он мог потом вернуться и потерять её, но не бросил бы. Значит, уронил шапку впопыхах, когда нельзя было останавливаться...

Деда Мороза здесь тоже считали нечистой силой, и идти сейчас к Кухналёву, чтоб сдать вещественное доказательство, равносильно подставиться под его неумолимый вздорный нрав. Неизвестно, что ему в голову взбредёт, однако в любом случае присутствие на поле отмороженного артиста — факт очень важный. И хочешь или не хочешь, но прямо указывающий на то, что предсказания утонувшего Боруты подтверждались!

Кухналёв вместе с Мидаком откровенно дремали в машине, и когда Зарубин открыл дверцу, оба вздрогнули и сделали озабоченный вид. Полковник оглядел находку оловянным взором, потянул носом, затем конкретно понюхал.

— Знакомый мускусный запах... Где взял?

— Недалеко от лабаза, на поле.

— Если её схватил артист, — стал размышлять он, — значит, и меня тоже? Ты это хочешь сказать?

Ему можно было не отвечать. В возможности Деда Мороза Кухналёв поверить не мог, да и обидно было ездить на загривке сумасшедшего, куда интереснее звучит история про снежного человека.

На сей раз полковник прежней резкости не проявил.

— Нет, исключено. А челюсти?.. — И привстал. — Это... что такое?

Высунул палец сквозь дырку в шапке.

Судя по характерным следам, это была пулевая пробоина навылет.

— Час от часу не легче, — привставший было Мидак обрушился на сиденье. — Неужели принцесса стреляла по артисту? Только убийства не хватало...

— Дед Мороз жив и здоров, — заверил Зарубин, — И даже счастлив! Потому что он сейчас рядом со своей возлюбленной.

— Бред! — полковник и слушать не хотел. — Это ты Боруту наслушался? Ещё про чёрный вертолёт расскажи!

Зарубин молча закрыл машину и подался к егерям, которые тоже развели свой костёрчик и повесили чайник: всех мучило похмелье, но никто не смел выпить. Через некоторое время полковник с шапкой в руке пришёл туда же и, судя по поведению, хотел помириться с учёным, начал выдвигать новую версию — о причастности Деда Мороза к похищению принцессы!

Но тут нашлась одна из пропаж, вернулись три заблудившихся милиционера, и не с пустыми руками — привели с собой телохранителя Её Высочества! Он оказался в одном ботинке, сильно хромал, натовский камуфляж был изодран, в том числе даже на спине, под глазом синяк, лицо поцарапано, и самое главное, где-то потерял карабин. Было полное ощущение, что и этот попал в лапы снежного человека и сейчас начнёт рассказывать байки, как Кухналёв. Однако первые пять минут телохранитель ничего толком объяснить не мог, хотя к нему обращались аж на трёх языках. Больше других переживал генерал Гриша: всем иностранным охотникам по причине секретности непротокольной охоты он выдал казённое оружие под личную гарантию и теперь отвечал головой.

Телохранителю догадливые егеря налили виски, уворованные ещё на королевском поле, и тот, придя в себя, заговорил на французском, причём не скрывая деталей характера своей подопечной. Он признался, что является бывшим офицером войск специального назначения, служил вместе с принцессой и был ею избран в качестве личного охранника. Добрый по натуре, он и раньше позволял ей всяческие вольности, зная, что отец держит её в строгости, и тут будто бы не заметил, как она кокетничает с Костылём. Дело в том, что её хотят отдать замуж за некого чуть ли не африканского принца, разумеется, без любви, и телохранитель принцессу жалел, потакал желаниям. К её увлечению охотоведом отнёсся, как всегда, лояльно и был уверен, что на лабазе они непременно займутся любовью. Поэтому предусмотрительно отошёл подальше, чтобы не мешать, однако подходы к лабазу держал под наблюдением и видел, что по лестнице никто не поднимался. И молока ни он, никто другой не приносил, поскольку бывшая сослуживица его на дух не переносит, а никто из посторонних принести не мог. Откуда оно взялось на лабазе, ему неизвестно.

Принцесса любила напитки и мужчин покрепче, иногда употребляла кровь убитых ею животных. Телохранитель об этом знал, поэтому, когда после выстрела на лабазе посмеялись и затихли, вначале подумал, спустились на землю, чтобы уйти в широкие поля, и там теперь катаются в ромашках и васильках. Это у него такое представление было о любви по-русски. Ещё выждал какое-то время и только потом догадался: сбежали в ближайший кабак и загуляли, поскольку прошло полчаса, а их нет. Он вспомнил, что зрелым русским мужчинам, когда они ухаживают за женщинами, требуются раздолье, стрельба, непременно трактир и цыгане с гитарами. Нечто подобное случилось с принцессой в Африке, когда охотились на львов, потом в Бразилии, где она так же исчезла на несколько часов вместе с ружьём и добычей — гепардом. Её искали в джунглях, а она оказалась в ресторанчике с сопровождающим охоту егерем.

Подождав ещё, телохранитель отправился искать свою подопечную, но оказалось, в русских лесах совершенно невозможно ходить: нет дорожек и даже тропинок, как, впрочем, и указателей, крутом ямы, буреломы и даже трава не скошена! Что больше всего удивило — обилие дорог, но ни одного придорожного кафе или ресторанчика! Он и не заметил, как оказался в глухой ночной тайге, где сначала потерял ботинок, радиостанцию, а потом и карабин. Будучи офицером, он проходил школу выживания в любых условиях, однако ничего подобного и представить не мог. Телохранитель часто падал, повредил босую ногу, застряв между колодин, и чуть не убился о дерево, когда побежал. А побежал оттого, что погнались какие-то люди с фонарями, впоследствии оказавшиеся полицейскими. Он принял их за бандитов, а они его — за мифическое существо, называемое лешим.

Телохранителю кое-как втолковали, что до кабака здесь сотни километров, а до цыган и того больше, поэтому искать пропавших также, как в Европе, бессмысленно. Самое важное, что для себя уяснил Кухналёв: Дед Мороз явно убит, а Недоеденный бежал с принцессой! Не просто увёл её в поля или кусты для временных утех, а имеет некие виды на Её Высочество, и завтра уже может разразиться скандал, если этот прохиндей явится с беглянкой к королю и потребует их оженить или попросит покровительства и королевской защиты, чтобы избежать тюрьмы.

Полковник доложил губернатору о сложившейся ситуации, не стесняясь в выражениях относительно исчезнувшей парочки, и тот лично попросил Мидака ликвидировать конфликт в самом зачатке — как только поймают Недоеденного. А чтобы он не мог покинуть пижменских лесов, предупредили поисковые группы МЧС и поставили заслоны на многих выездах — перекрыть всё оказалось нереально. Охотоведа было приказано немедля арестовать, надеть наручники и спецмашиной отправить в Вологду. Принцессу же, соблюдая все нормы международного права, то есть избегая всякого насилия, доставить на базу и передать венценосному отцу.

Сам же король по-своему оценил долгое отсутствие королевишны; он, скорее всего, хорошо знал характер дочери, понял, что с ней творится что-то стихийное, непредсказуемое, и особенно не переживал, зная взбалмошность дочери. За очередной трапезой в честь отстрела медведя и препровождения его духа в верхний мир он вдруг извинился за возможное неадекватное поведение принцессы и даже произнёс горделивую речь:

— Она у меня авантюристка, плутовка и капитан в подразделении войск специального назначения! Но душа у неё нежная и трепетная, принцесса обожает сказки Андерсена. В юности я был таким же.

В ответ Его Величеству сказали, что принцесса ещё не отстреляла зверя, но проявляет достойное упорство, будет охотиться до вечера, не исключено до утра, и с ней всё в порядке. А тем временем вертолёт наконец-то приземлился на базе, чтобы переждать ночь, группы МЧС из-за дождя встали на ночлег, и всякий поиск прекратился, дабы с утра начать его с новыми силами.

После ароматерапии на Доринском болоте Зарубина всё время клонило в сон, и в этом полудремотном состоянии он вспоминал уютный домик Дивы Никитичны, спрятанный под елями, чтоб не засекли с воздуха. Вспоминал и мечтал вновь оказаться на диване, под старым и тёплым тулупом, однако пролёживал бока на неудобном сиденье в егерском УАЗе, где затекали шея и скрюченные ноги. Около полуночи он вылез из машины, чтобы размяться, и обнаружил, что дождь кончился, тучи развеялись и вышла огромная полная луна. И так светло, что видно дороги! Зарубин не хотел бежать, всё получилось как бы само собой: сначала прикинул расстояние от старой дойки до урочища, где стоит домик вдовы, и получалось не так и далеко, если пойти прямицей, через деревню с силосными ямами. Часа за три можно одолеть даже нескорым шагом, смущало единственное: не запомнил дороги. Но от Пижменского Городка совсем близко, километра три, и вроде бы всё по густому молодому ельнику. Главное, найти усадьбу Дракони!

Свежий воздух бодрил, после дождя повернуло на холод, и, чтобы не замёрзнуть, Зарубин лёгкой трусцой пробежал километр, разогрелся, наддал и опомнился на бугре со столбами. Бежать не хотел, ноги сами вели и точно выбирали направление — фонари в полузаброшенной деревеньке уже призывно замелькали впереди, когда из лунного полумрака выскочили две тени и будто срубили Зарубина. Он полетел в грязь, и на него тут же навалились, профессионально скрутили руки, после чего легко подняли, отвели на обочину и прижали к капоту машины. Ощупали, обыскали, вывернули нагрудный карман, где были документы. Судя по пятнистому зимнему камуфляжу, это был ОМОН.

— Я свой, — сказал Зарубин первое, что пришло в голову, и хотел распрямиться. — А вы кто?

Однако его снова уткнули носом.

— Вологодский ОМОН! — окая, выпалил кто-то за спиной. — Руки на копот!

Потом вывернули голову и осветили фонариком.

— Кто токой?

Ответить он не успел, поскольку услышал, как по рации кому-то передают, что задержан сотрудник Госохот- контроля — видно, прочитали в документах, но всё равно не отпускали. Началось бестолковое разбирательство по радиосвязи, похоже, в ОМОНе про такую организацию даже не слышали, и наконец-то спросили Зарубина:

— Ты цё тут делаёшь ноцью-то?

— Принцессу ищу, — наливаясь злостью, прошипел он. — А вы кого ловите?

Омоновцы стали добрее.

— Да кого-то Костыля!

— Мою фамилию знаете?

— Дак приказано всех ловить!

Наконец-то связались с губернаторской охраной, и через десять минут за Зарубиными приехал сам Кухналёв.

— Ты почему здесь? — удивлённо спросил он. — Сказано же: ждать утра.

— Замёрз, — признался тот. — Кросс бегал.

— А не сбежать ли хотел? — заподозрил полковник, но, судя по тону, в шутку.

Когда рассвело, он вкупе с Мидаком выстроил на исходном рубеже все силы — милиционеров, своих охранников и егерей. В строй поставили даже Зарубина и генерала Гришу, и после инструктажа поисковая цепь двинулась через поле в лес, наполняя всех чувством бесполезности такого занятия. Искать следовало сразу несколько лиц — принцессу, живого или мёртвого Деда Мороза и самого Недоеденного. Если Её Высочество захватил уцелевший отмороженный артист, то за прошедшие сутки унёс её за многие километры; ещё дальше увёз бы Костыль, если убийство Деда Мороза и похищение — его рук дело. Этот организатор охоты мог заранее проработать маршрут, спрятать где-нибудь машину и теперь окольными путями и прямицами мчал её в неизвестном направлении.

Поисковая цепь в лесу рассыпалась, сжалась по два- три человека и напоминала дырявую сеть. Но и в неё начала попадать добыча: сначала нашли потерянный карабин телохранителя. Видимо, он в страхе продирался сквозь чащобник и не заметил, как сук павшей ели зацепил ружейный ремень, сдёрнул его с плеча и выстриг косой кусок натовской камуфляжной ткани, трепещущей на ветру. Генерал Гриша заметно ожил, но все остальные теряли остатки азарта и брели понуро, представляя, что прочёсывать придётся эдак километров двести, до самой Тотьмы.

Костыль нашёлся несколько раньше, он брёл по зарастающей лесовозной дороге, сильно хромая и опираясь, как странник, на сучковатый посох. У него даже борода заметно подросла, возможно, за счёт впутавшегося зелёного лишайника, отчего он сам начал напоминать старого, облысевшего лешего, где-то потерял берет. Никто не ожидал его увидеть, поэтому все остановились, а Кухналёв помнил приказ, достал пистолет и передёрнул затвор. Недоеденный шёл, погружённый в свои размышления, и вряд ли замечал, что творится вокруг, по крайней мере, продолжал идти как ни в чём не бывало, пока не наткнулся на ствол пистолета. И лишь тогда поднял настолько измученный взгляд, что даже полковник застеснялся и убрал оружие.

Однако будучи сломленным, проговорил слова короткие, ёмкие и выстраданные:

— Ну, сука.

И сразу все поняли, к кому относится столь резкая характеристика. Мидак тотчас же отогнал егерей и милиционеров подальше, обеспечивая секретность, и доложил Фефелову, который уже витал в воздухе. Кухналёв тоже своё дело знал, поэтому, исполняя приказ, снял с плеча охотоведа карабин и выдернул из кобуры служебный ТТ.

Недоеденный не сопротивлялся, скорее всего, не было эмоциональных сил.

— Это всё она устроила, — проговорил отвлечённо. — Как я сразу не догадался...

— Что устроила? — спросил полковник, теряя задор, однако доставая наручники.

— Молоком облила. Заговорённым! У меня вон за сутки борода выросла! А она вся покрылась!..

Костыль оборвался на полуслове и осмотрелся, сморгнул оловянную поволоку в глазах. Наконец-то увидел Кухналёва.

— Родионыч!.. Её надо взять немедленно! — И заговорил шёпотом: — Они сейчас где-то здесь, близко... Отправь егерей, пусть привезут флажки.

— Какие флажки?

— Красные!

— Зачем красные флажки?

— Оклад сделать!.. Зачем... Гони кого-нибудь на базу! Сейчас мы их возьмём, как миленьких.

— Ты что мелешь, Олесь? — спросил генерал Гриша, всматриваясь в его лицо. — Где принцесса?..

И тут над лесом послышался гул, после чего на малой скорости выплыл вертолёт, к счастью, эмчээсовский МИ-8. Он приземлился за перелеском на зарастающем поле; допрос не прекратился, хотя Костыля повели к уполномоченному — Фефелову, ставшему на поисках самым главным.

— На хрен вы летаете здесь? — приглушённо заверещал охотовед. — Спугнёте!.. Они тут оба, рядом. В старый выруб заскочили! Родионыч, помнишь, где зимой лосей гоняли?.. Обложим и возьмём!

— Ты что мне тут гонишь? — встряхнулся полковник. — У тебя спрашивают, где принцесса?

— Говорю же, на вырубе! — опять зашептал он. — Только придётся ловить и струнить!

— Что значит струнить? — вмешался Мидак, дабы поддержать свою значимость.

Костыль глянул на него как на больного.

— Струнить — значит брать живьём, — объяснил терпеливо. — И связывать. А в пасть вставлять струну, палку такую...

— Принцессе — палку? — ужаснулся тот.

— А кто из наших умеет струнить? — озабоченно спросил генерал Гриша.

— Борута умеет. Где Борута?!

— В болоте утонул, — начальник охотуправления посмотрел на Зарубина. — На глазах учёного...

— Когда успел? Я его только сейчас видел!

— Утопленника видел?

— Да вроде живого... Правда, весь грязный и синий. Но это, может, с перепоя. Шли в обнимку с журналистом.

— Да Борута же не пьёт!

— С другими — да, но с Тохой если схлестнутся... — мучительно произнёс охотовед, страдая от бестолковщины. — Если оба развяжут — это конец...

— Куда шли?

— В нашу сторону шли, по дороге. Я рассказал им про волчицу, Данила обещал взять живьём и сострунить!

— Он невменяемый. — определил Мидак, не понимая, о чём говорит Костыль. — Что он несёт? Что за чушь?

— Сам ты идиот! — вдруг рубанул тот. — Прибежал этот волчара! И сманил! А всё она устроила! Молоком плеснула и пошептала. Так оборотней узнают!

— Кто — она?

— Вдова Драконина! Ведьма!

От вертолёта навстречу уже шёл генерал-майор, начальник УВД с чёрной повязкой на глазу и в белом кителе с наградами и значками, а с ним — Фефелов в полевой форме генерал-полковника. Кухналёв знал про его отношения со вдовой, поэтому произнёс ядовитым полушёпотом:

— Ещё раз скажешь про вдову—убью. — А прилетевшим генералам доложил не по форме: — Вот, изловили злодея.

Но Недоеденного было не запугать. Пока генеральный директор Госохотконтроля торопливо пожимал руки, молчал, однако едва черед дошёл до Костыля, тот сразу же возмутился.

— Товарищ Фефелов, что же это получается? Я оборотней преследовал почти сутки, а меня в браслеты за- коцали? А всё устроила, Дива, вдова Дракони!..

— Давай всё по порядку! — перебил Кухналёв. — При чём здесь вдова?

— В самом деле, — смутился Фефелов. — Рассказывайте, что случилось.

Недоеденный мучительно вздохнул и полушёпотом, с оглядкой, рассказал, что произошло. Оказывается, только сели на лабаз, как вышел небольшой медведь, принцесса стрелять не стала, давай его в бинокль разглядывать и снимать. Фотовспышкой спугнула, и, когда зверь убежал, вывалило стадо кабанов, а там хороший секач, но она стрелять опять отказалась, дескать, ей нужен русский медведь. Дело к вечеру, смеркаться начало, звери покормились и ушли, и тут потянуло холодом, да таким, что будто снежинки замелькали.

— Это зима? — по-русски спросила принцесса.

— Бабье лето! — пошутил Костыль.

Королевская дочка будто бы зябнуть начала, прильнула к плечу охотоведа, а тот чуял, что она вольного нрава, поэтому провоцировать её на активные действия не захотел и отстранился. А чтобы не мёрзла, набросил на плечи одеяло. И тут принцесса стала показывать свой взбалмошный и капризный характер!

Сначала она озябшие ручки к нему за пазуху просунула — он вытерпел. Чего ради клиента не сделаешь? Потом принцесса оживилась, зашептала что-то на ушко и всё ниже, ниже опускается. Уже и ладони у неё загоря- чели, шепчет, щекотит шею, смеётся.

— Бабье лето! Бабье лето!

Грубить столь высокородной особе Костыль не мог, это же не пижменская девка, стерпел, а принцесса взяла его руку и себе на грудь положила! И всё что-то говорит, говорит. Костыль кое-как догадался — просит сказку рассказать! Волшебную, словно маленькая девочка, и губки капризно эдак складывает. Охотовед всего одну сказку и знал — про Колобка, ну и начал рассказывать. А принцесса не поняла, верно, подумала, пошлости говорит и пощёчину ему тресь! А сама всё в бойницу показывает. И бормочет:

— Иван-царевич, серый волк!

Охотовед с трудом выдержал первый натиск избалованной королевишны и догадался, что просит шторку на бойнице задёрнуть. И только недоеденной рукой потянулся, глядь, а по полю идёт Дива, вдова Дракони, с бидончиком молока. И прямо к лабазу! Ни оцепление, ни охрана её не видят, пропустили почему-то, явно глаза отвела. Костыль шторку прикрыл и щёлку оставил, чтоб держать поле под наблюдением. Она уже не раз выслеживала его, когда Костыль на лабаз садился, знал, от вдовы не спрячешься, да и принцессе не скажешь, чтоб рот закрыла, затихла: всё же для клиента, тем паче королевских кровей. Она же, напротив, начала повизгивать и смеяться в голос. Вдова из ревностных побуждений куда хочешь залезет, чтоб посмотреть, чем там Недоеденный занимается. Он же помнит, охота непротокольная, секретная, скрытая от чужих глаз, малейшая утечка, и разнесут по всей Пижме...

Дива Никитична, конечно же, услышала женский смех и вопли, отвела глаза охране и поднялась на лабаз. Увидела Костыля с принцессой, вдруг зловредно рассмеялась да как плеснёт молоком! С ног до головы окатила обоих, что-то пошептала, ногой притопнула и ушла. Тут выяснилось, что Её Высочество даже запаха молока не переносит, тем паче парного и, чтобы избавиться от него, сняла куртку, майку и бюстгальтер, пропитавшиеся насквозь. А Костыль взял полотенце и стал её промокать, и это было вынужденное прикосновение к её высочайшему телу. И ещё тогда узрел: отдельные шерстинки начали появляться, особенно на грудях, хотел стереть — не стираются. Разумеется, он бойницы позакрывал, наглухо шторки задёрнул, чтоб принцессу голой никто не увидел. Она же по-своему это поняла и припала к охотоведу! Сама стонет, скулит, изнывает от ломоты во всём теле и всё шепчет, мол, расскажи сказку! Если, мол, сейчас же не расскажешь волшебную, про любовь, я тебе свою расскажу, страшную, про вампиров и оборотней!

— Иван-царевич, серый волк!

По условиям проведения охоты Костыль не обязывался сказки на лабазе рассказывать и всяческие похотливые желания удовлетворять. Попытался ей это втолковать, а она опять ему пощёчину!

— Иван-царевич, серый волк!

Он бы и рассказал про Ивана-царевича, что-то такое в детстве читал, а что не помнил, но наплёл бы, всё равно она не понимает, но от волнения забыл, про что сказка. Охотовед стоически выдержал второй натиск, аккуратно, как учили на инструктаже, от себя принцессу отстранил и хотел надеть на неё свою куртку. Но своенравная и распущенная, она попыталась раздеть Недоеденного, причём весьма грубо, только пуговицы полетели! И командовать стала!

Чуть ли не час Костыль сопротивлялся как мог, а принцесса вошла в раж и едва лабаз не разнесла — столько в ней страсти накипело! Надо было каким-то образом выходить из сложного положения, и тогда он сделал вид, будто медведь к лабазу крадётся. И начал это знаками принцессе показывать, карабин свой взял и случайно стволом занавеску отвернул...

А там матёрый волчище по овсу вышагивает! Причём в шапке Деда Мороза и очень похож на Ивана-царевича! Замороченному от поведения принцессы Костылю сначала и в голову не пришло, что это оборотень. Тут он догадался, как отбояриться от надоедливой клиентки, переключить её внимание. Он выстрелил навскидку и немного поспешил — зверь подпрыгнул, ощерился, шапка слетела, сбитая пулей. Со второго выстрела он бы свалил волка, но принцесса увидела матёрого зверя, вдруг вцепилась в охотоведа и тоже оскалилась, зарычала, а потом стала кусаться. Сначала ещё «Вау!» кричала, потом и такой звук пропал — завыла по-волчьи!

При этом Костыль показал укусы на руках и плечах, оставленные явно собачьими или волчьими зубами — никак уж не человеческими. Применить силу против Её Высочества он никак не мог, поэтому пытался лишь увернуться, а принцесса рычала и всё ещё грызла его. И вдруг на глазах начала покрываться серой шерстью! Сначала вырос такой пушистый воротник вокруг шеи, потом по плечам и рукам поползло, а принцесса будто и не замечает этого, норовит зажать Костыля в угол и укусить.

Недоеденный слышал много баек про оборотней, но сам никогда их не встречал и потому в существование не верил, а тут увидел воочию, как эта красивая, знойная женщина преображается в волчицу. Он кое-как вырвался из её лап, отшатнулся и убежал бы, но не позволило осознание, что он проводит охоту и обязан обеспечить безопасность клиента, в каком бы образе тот ни находился.

Какое-то время лицо оставалось похожим на человеческое, но потом нижняя и верхняя челюсти вытянулись, нос приплюснулся, превратился в чёрный пятак с норками, и всё превратилось в звериную морду. В последнюю очередь выросли уши и сразу же прижались к голове — характерный признак крайней агрессии. Костыль уже прикидывал, чем бы её сострунить, лихорадочно вспоминал какие-нибудь заговоры и обереги от нечистой силы, но верёвок не нашёл и молитв не вспомнил, зато на глаза попало солдатское одеяло. Он изловчился, набросил на голову зверю, однако спутать и обездвижить его не успел. Волчица сделала хватку, вырвала клок крепчайшей суконной ткани и высунула голову в прореху. И показалось, надменно усмехнулась!

В это время матёрый на поле издал призывный звук, волчица заскулила, выглянула в бойницу и вдруг сиганула с пятиметровой высоты! Потрясённый Костыль хотел прыгнуть следом за ней, однако вспомнил про разбитую ступню, совладал с собой и уже через полминуты спустился с лабаза. В это время волки уже были на краю поля, возле леса, и охотовед, несмотря на хромоту, побежал догонять. Несколько раз он настигал их, но стрелять в оборотней опасался, да и темнеть начало. И всё-таки Костыль преследовал эту пару до самого утра, загнал на старый выруб и оставил в покое, чтоб отлежались, пока егеря обтягивают флажками.

Охотовед всё это рассказал и сел на обочину, спустив ноги в грязную и глубокую колею.

Поверил один простодушный генерал Гриша.

— Олесь, это невероятно!

Остальные взирали на Костыля как на блаженного.

— Ну что уставились? — спросил тот. — Немедленно возьмите семь километров флажков на базе. Обнесите территорию старых вырубов. Я их там оставил! Наверняка отлёживаются в буреломнике. Сейчас если спугнуть — уйдут в Дорийское болото, и с концами! И егерей сюда!

При этом обвёл всех сумасшедшим взором.

Теперь, кажется, поверил и Мидак, но выразилось это в странной форме: от рассказа, как принцесса оборачивалась волчицей, его затошнило. Но возможно, и оттого, что перебрал в трапезной с королём.

— Немедленно арестуйте, — между позывами приказал он. — Это конец!.. Это международный скандал...

— Надеюсь, она жива? — вполне мирно спросил Фефелов.

— Андреич, — фамильярно протянул Костыль. — Ты чем слушал? Эта тварь обернулась волчицей! И убежала с артистом, который тоже оборотень! Я даже стрелял по нему...

— И что нам теперь делать? — участливо и по-отечески мягко спросил тот. — Как поймать её и вернуть в исходное состояние? Принцессу мы брали в человеческом облике.

— Говорю же, офлажить территорию красными флажками. Далеко днём не уйдут, залягут.

— Не пойму, — признался полковник. — Ты прикидываешься или в самом деле свихнулся? Может, нас за дураков держишь? Сказки про оборотней рассказываешь?

И в это время Костыль увидел Зарубина.

— Игорь! Как хорошо, что ты здесь. Ты один поймёшь меня. Потому что самый разумный среди всех этих полоумных! Скажи им, пусть везут флажки. Они хоть и оборотни, но волки! Убеди ты этих отморозков! И своего шефа!

— Следи за базаром, — заметил полковник. — Где принцесса? И хватит придуриваться! Что ты с ней сделал?

Костыль на его реплики внимания не обратил, взирал тоскливо и со страдальческой гримасой.

— По секрету тебе скажу, — продолжал он говорить Зарубину. — Я и сам оборотень. Только не волк, не хищник... Мне так надоел этот охотовед! С потрохами бы сожрал!

— Какой охотовед? — осторожно спросил Зарубин.

— Костыль! Которого вы зовёте Недоеденный.

— А ты кто?

— Я? — он вдруг потупился и закокетничал, как девица. — Я ещё не знаю, кто... Но со мной что-то происходит. Например, очень хочется, чтобы мне подарили цветы.

Фефелов при этом присутствовал, отнёсся к бреду с пониманием и пообещал Костылю подарить букет. Когда его увели в мясной склад, шеф наконец-то будто бы заметил своего командированного подчинённого.

— К вам будет разговор особый. — Отвёл в сторону и произнёс он официальным тоном: — Задания не выполнили, самоустранились от поисков принцессы... Где вы находились почти сутки после её пропажи?

— В логове йети, — сухо сказал Зарубин.

— Где-где?..

— Токсикоманил в Дорийском болоте. Там раз в несколько лет цветёт осенью особый сорт шаманского багульника.

— И что? — уже язвительно и грубо заметил шеф. — Нанюхался?

Зарубин подхватил его тон.

— Шаманил.

— Знаю, где вы шаманили, Игорь Сергеевич... Вы всё это время проспали в уютной избушке, что стоит в укромном урочище близ Пижменского Городка. И пили там парное молоко.

— Да, я там спал, — признался он. — Пил молоко. И видел чудесные сны.

Лицо генерал-полковника стало непроницаемым, а глаза скрыли блестящие линзы очков.

— Оргвыводы будут позже. А сейчас — в строй! На прочёсывание местности.

Развернулся и пошёл к вертолёту.

Кухналёв с Мидаком опять выстроили цепь, поставили задачу искать принцессу либо следы её, но возможно, и тело. Измученные милиционеры с егерями двинулись вперёд, захватывая лишь узкую полосу в бескрайнем лесу. Шли с частыми остановками, проверяя ветровальные нагромождения павших деревьев и свежевскопанную кабанами землю. Делали, казалось бы, бесполезную работу, но в результате обнаружили в коряжнике замшелые человеческие кости, растасканные зверьками, и корзину с ножиком: явно заблудилась и погибла какая-нибудь бабуля, ушедшая за грибами. А скоро нашли живыми, но спящими возле потухшего костра четверых заблудившихся милиционеров. Затем выбрели на обломки самолёта Ан-2, разбившегося ещё в советские времена, не найденного и не сданного в металлолом. На месте падения поломанный лес успел вырасти заново, а скелеты пилотов, источенные грызунами, превратились в кучки пепла, накрытого заскорузлой кожей лётных курток. Егеря сразу же воспряли: тонны три цветмета не шутка!

И наконец, наткнулись на огромный сигарообразный цилиндр из прочнейшего нержавеющего сплава. У егерей и вовсе разгорелись глаза, они поставили точку на карте и уже прикидывали, как зимой порезать и вытащить к дороге. Попутно гадали, для чего использовали такие ёмкости — колхозники для хранения удобрений, например, или лесники для дизтоплива? Нашёлся милиционер, служивший на космодроме в Плесецке, расположенном не так далеко от Пижмы. Оказалось, из космоса прилетел баллон, просто отгоревшая ракетная ступень...

Всё нашлось в этом лесу — принцессы не было!

К полудню голодные и переутомлённые облавщики уже валились с ног, и гнать их дальше не имело смысла. Но именно в этот момент они подняли с лёжки пару волков! Причём на том самом старом вырубе, о котором говорил Недоеденный. Крупный самец с самкой не пошли на отрыв, а выскочили на взгорок, будто дразня загонщиков, и там на минуту замерли, обернувшись мордами к людям. Милиционеры были без оружия, егеря же и сам Кухналёв — с карабинами, но никто даже не потянул с плеча ружейный ремень.

Через мгновение волки исчезли в зарослях, оставив смутное ощущение нереальности происходящего.

— Говорил же я вам! — чуть ли не взвыл Костыль. — Обложить флажками, мать вашу! Теперь ловите ветер в поле!

17

Пока выпутались из непролазных лесных чащоб на дорогу, где ожидал грузовик МЧС, пока выезжали на базу непролазными окольными путями, наступил вечер. Зарубин мыслил забрать машину тотчас выехать к развилке, где назначена встреча со вдовой, а дальше уже как повезёт. Прощаться ни с кем не хотелось, ни на кого уже смотреть не мог, рассчитывал исчезнуть по-английски, однако всем, кто принимал участие в злополучной охоте, запретили выход за территорию базы. Омоновцы не подпускали к стоянке автомобилей, губернаторская охрана не выдавала оружие, изъятое ею ещё перед приездом короля — было ощущение, будто находишься в зоне оккупации. В егерской избе вовсю работали оперативники и следователи, пытаясь восстановить события и выявить виновника пропажи принцессы — скандал назревал нешуточный.

Зарубина пригласили на беседу одним из первых и трепали вопросами более часа: интересовались его ролью в произошедшем, выясняли отношения с нечистой силой и причастность к ней Госохотконтроля. Он отлично помнил историю с пингвинами, свой вояж в Антарктиду и любопытство журналистов, поэтому был сдержан и скуп на слова. Все чудеса вешал на игрушку, китайскую куклу, и тихий, безобидный протест населения против местных предпринимателей, которые обездоливают туземцев. Собеседники в погонах от таких речей морщились и всё время подбивали доказать или опровергнуть существование снежного человека, леших, русалок, кикимор. Ещё недавно имеющий чёткие убеждения, Зарубин не отважился сделать ни то ни другое, чем ввёл собеседников в ещё большее заблуждение, и был отпущен без права выхода с территории.

Всем, кто принимал участие в поиске, разрешили отдохнуть, оставили только дежурного, егеря-конвойника, не спавшего две ночи и похмельного. Зарубин дал ему коньяку и, нарушая правила внутреннего распорядка, вынес на гульбище раскладушку с одеялом. Бывший конвоир мгновенно захрапел, а сам Зарубин никак не мог уснуть в жарко натопленной башне и пошёл бродить по территории базы, высматривая место, где можно незаметно перескочить высокий острожный забор. Охрана бдела, покой и безопасность короля стерегли его собственная стража, силы милиции и губернаторские телохранители; база на время пребывания венценосного превратилась в осаждённую крепость. Ворота всё время держали на запоре и под надзором подчинённых Кухналёва, вдоль острога по периметру дефилировали патрульные. Место было, прямо сказать, не для прогулок, ибо стража проверила документы у Зарубина, после чего всё равно косилась, если он приближался к губернаторскому особняку, где пребывал венценосный. Но более всего бесили окрики его личной охраны, отчего-то на немецком:

— Хальт! Ком цурюк!

Скорее всего, они и перетянули струны к тому мгновению, когда вышел полковник

— Ну что ты слоняешься? — просипел нудным шелестящим голосом. — Напрягаешь охрану! Иди в свою башню и не маячь. Оберегай пространство, херувим шестикрылый!

После неудачного прочёсывания пижменских лесов он простыл — кашлял, сопливил и выглядел несчастным. И по массе был тяжелее, толще, да ещё его подчинённые торчали в пределах видимости. Но даже всё это не удержало от выплеска затаённой ненависти и мгновенного гнева: Зарубин врезал ему прямым в нос так, что голова мотнулась и затрещала толстая шея. Должен был уйти в нокаут — тренированный Кухналёв отскочил, устоял на ногах и очумело вытаращил глаза.

— Ты что дерёшься? — спросил обидчиво и шмыгнул носом. — У всех нервы! Не у тебя одного... Сразу драться?

Его натасканные церберы среагировали запоздало и как-то невыразительно: подскочили и встали в растерянности, ожидая команды. Зарубин понял: сейчас сомнут, скомкают, как лист бумаги, но полковник не стал обострять, пощупал нос, высморкался, пошевелил головой и вдруг пожаловался:

— На нас с тобой теперь всё вешают! Мидак вывернулся, начальник УВД спрыгнул. Твой Фефелов вовсе ни при чём! Ты не обеспечил безопасность охоты! Отказался сопровождать принцессу. И я не предусмотрел возможных негативных событий! Я что, гадалка? Будто мы одни отвечали за организацию охраны! Будто я посадил Костыля на лабаз!.. Ты же на совещаниях был, сам всё видел.

Зарубин извинился, пожал ему руку, нехотя поднялся на гульбище башни и даже не сообразил, что Кухналёв проговорился о вещах важных; вначале просто почуял себя ущемлённым в свободе передвижения. Но спустя полчаса оценил своё положение наблюдателя: здесь было слышно и видно всё, что происходило на базе. Вдобавок, сам никого не раздражал, поскольку оставался вне поля зрения, взирая, как херувим, на суету земную. Но самое главное — отсюда было легко сбежать, когда стемнеет, поскольку наружная охрана давно и уютно устроилась под навесом возле костра и уже в сумерках станет от яркого пламени незрячей. Можно спуститься с гульбища по углу башни и сквозануть вдоль забора в лес. До развилки, где будет ждать Дива Никитична, всего-то километр...

Зарубин демонстративно вынес на гульбище кресло-качалку, набил трубку табаком и стал ждать вечера, превратившись в созерцателя.

Принцессу теперь искали спасатели, вертолёт кружил над пижменскими лесами, будучи на постоянной связи с губернатором, и вести поступали неутешительные. С гульбища хорошо было слышно, как он связывается по рации с Фефеловым, выскочив на улицу, а потом, подавленный, потерянный, возвращается в егерскую избу, где следователи проводили опрос. В благодарность за приют и угощение проспавшийся дежурный егерь иногда поднимался к Зарубину на гульбище и рассказывал, что происходит на базе. Больше всех доставалось Недоеденному, которого беспрестанно трепали сотрудники ФСБ, обозлённый беспощадный Мидак, добрый генерал Гриша и озабоченный губернатор, который готовился докладывать президенту о результатах охоты. Бравый и самоуверенный охотовед давно превратился в затравленного собаками зайца: упрямый, несгибаемый бульбаш, достойный внук белорусского партизана, отбивался от нападок, отлаивался словесно и вызывал у дежурного егеря восхищение. Если доставали, а слов не хватало, он складывал две фиги, в том числе и на недоеденной руке, совал под нос сотрудникам и плевался при этом — корчил из себя невменяемого!

Приехавший на базу консул, внешне напоминавший средневекового инквизитора, тем временем мордовал несчастного телохранителя принцессы, а по свидетельству дежурного егеря, домогался, предлагая замять дело в ответ на сексуальные услуги, в России называемые грубо — педерастическими. И ещё молодой, но бесполого вида парень, в очередной раз отпущенный на час подумать, решил покончить с собой — снял бельевую верёвку и пытался повеситься на сосне в укромном месте за базовской кухней. Зарубин видел его с верёвкой, однако и в голову не пришло, что бывший офицер спецвойск готовит суицид. Оказалось, повариха вынула его из петли, отнесла к себе в избу, привела в чувство и напоила мёдом, разведённым водкой, — тем, что готовила для зверей, и вразумила его по поводу жизненных ценностей. В общем, убедила быть не бабой, а мужиком, способным постоять хотя бы за свою честь и дать обидчику по роже — в России так было принято.

После этого телохранитель принцессы неожиданно взбодрился, но последовать совету поварихи вначале не захотел. Вздумал разрешить конфликт цивилизованно — потребовал сатисфакции от консула за оскорбление личности. Телохранитель принцессы вспомнил о своём аристократическом происхождении и настаивал на дуэли безотлагательно, однако разумный его соперник был из плебеев и принял соперника за умалишённого. Консул начал хитрить, дескать, неприлично аристократу стреляться в российской глухомани, стал уговаривать сделать это хотя бы на площади в ближайшем городке. А ближайших было два города — Тотьма и Великий Устюг, совсем не великий, зато объявленный родиной Деда Мороза. Телохранитель не согласился на отсрочку, и тут случился второй мордобой на территории базы. Бывший офицер специальных сил прямо на улице двинул противнику уже не по-любительски, как Зарубин, — профессионально, в результате чего сломал челюсть и вынес четыре зуба. Это была междоусобная разборка иностранцев, поэтому никто не вмешивался. Пострадавшего осмотрел королевский доктор, сделал фиксирующую перевязку и посоветовал немедленно обратиться в клинику. Консул покинул базу, а телохранитель пришёл в себя, осознал, что его карьера при дворе короля закончилась, на глазах охраны перескочил забор и бежал в лес куда глаза глядят.

И только Его Величество, выспавшись, оставался в своём королевском спокойствии и, кажется, даже не подозревал о пропаже дочери и событиях, происходящих вокруг этого. Он встал со своего ложа, полный энергии и сил, решил посвятить этот день знакомству с местной природой и соревнованию по пулевой стрельбе, полагая, что на базе есть тир. Тир был, но в заброшенном песчаном карьере, куда валили мусор и куда вести короля было неприлично. Поэтому его следовало погрузить в спасительное царство Бахуса и Морфея: на пару с губернатором они вкусили медвежатины во всех видах приготовления, теперь осаживая блюда брусничной настойкой и медовухой. Несколько раз король порывался что-то спросить, но скоро отяжелел, потерял способность к передвижению и снова завалился спать, не успев узнать, как поохотилась принцесса. За эту изящную дипломатическую операцию Мидак пообещал представить губернатора к ордену. Появлялось ещё несколько часов, чтобы продолжить поиск исчезнувшей королевишны. И теперь ещё бежавшего дуэлянта-телохранителя.

Изучая личность принцессы, оперативники всё больше склонялись к мысли, что и в самом деле имеют дело с феноменальными способностями капитана специальных сил. В оборотничество в фольклорном смысле никто, конечно, не верил: человек никак не мог перевоплотиться в волка, однако с помощью специальной психотехники убедить в этом другого можно вполне. Тем паче воспитанный в белорусских лесах Костыль с детства эти россказни слышал и легко купился на иллюзию.

И похоже, теперь ФСБ больше интересовал не сам факт бегства принцессы, а её личные качества и возможности подразделения специальных сил в целом. Это выяснилось, когда Зарубина пригласили на беседу во второй раз, уже как эксперта по нечистой силе — именно так воспринимали его оперативники. Доказывать им, что он всю жизнь как учёный занимался психологией животного мира, оказалось бесполезным: это посчитали за попытку скрыть реальное положение вещей. И ещё много вопросов задавали относительно знакомства и общения с Дивой Никитичной, интересовались, не связана ли она каким-то образом с принцессой, поскольку выяснилось, что вдова целый год прожила в Европе, училась варить твёрдые сорта сыра, ещё когда Драконя был жив. Потом и вовсе задали вопрос в лоб: не считает ли он её ведьмой? Зарубин всё ещё чувствовал тлеющий и совершенно необъяснимый гнев, не сдержался и посоветовал сжечь Диву Никитичну на костре, как это делали в старые добрые времена инквизиции. Ответ оперативникам не понравился, однако его отпустили теперь уже со строгим наказом сидеть в башне и не высовываться до особого распоряжения.

Ждать, когда в третий раз вызовут в пыточную избу — так теперь называлась егерская, — было нельзя. Зарубин почуял: найдут причину и закроют. Точнее, уже нашли, только пока оттягивают срок задержания, формулируя обвинение, и это значило, что Фефелов свои угрозы выполнил, от него отрёкся, снял своё покровительство или вовсе отдал учёного на растерзание. И Кухналёв не случайно об этом упомянул, точнее, проговорился! Сделать ничего не сделают, но нервы помотают, насидишься в мясном складе или медвежьей клетке и опоздаешь на свидание.

Бежать следовало сразу же, как стемнеет, и не ползти по углу — спуститься по пожарному рукаву, который лежал в шкафчике. И там же была инструкция, как во время пожара можно с его помощью эвакуироваться с балкона. Но уже в сумерках в запертые ворота базы кто-то застучал, переполошив наружную охрану, а потом начал сотрясать тяжёлые створки так, что отдавалось в стенах башни. Охрана кого-то высмотрела, похваталась за пистолеты и стала занимать странные позиции — полезла на деревья! Однако стрелять не стали, и кто-то закричал, чтоб принесли карабин. Зарубин выскочил на гульбище, но увидеть, кто ломится, оказалось невозможно: скрывала воротная арка. Дежурный егерь заругался, стал выяснять, кто хулиганит, и когда чуть приоткрыл калитку — отскочил в сторону, ибо медведя сразу не признал.

— Не стрелять! — успел потом предупредить. — Это свои!

Охранники оружия не попрятали, но воинственный пыл уняли, самый смелый так даже на землю спустился.

Виноватый Митроха вошёл на территорию, как человек — на двух ногах — и похмельный, не поднимая головы, подрагивающей походкой, двинулся к звериным клеткам. Королевская пуля всё-таки его достала: на холке остался будто стриженый след, зацепивший кожу. Крови вытекло немного и только на шкуру, рана уже запеклась и взялась коростой. Все егеря после неудачного поиска спали мёртвым сном, медведя-артиста принимал дежурный по базе и отнёсся с пониманием: принёс пол-литровую пластиковую бутылку водки с мёдом. Митроха высосал её за полминуты и жалобно хрюкнул — просил ещё.

— Здоровья ради, — назидательно сказал егерь, открывая клетку. — Не пьянки для. Я тоже страдаю, на твоих поминках напился... Марш на место!

Медведь послушно забрался внутрь, постоял в неком отупении, после чего схватил автомобильный баллон и с силой метнул его в противоположную стену. Клетка загудела, как колокол, разом залаяли собаки в вольере, завизжал притравочный кабан.

— Не хулигань, — предупредил дежурный, — люди спят.

Митроха сунулся мордой в солому и тяжело засопел, будто заплакал.

Тем временем Зарубина пригласили в егерскую избу в третий раз, причём внезапно. Теперь фээсбэшников интересовали обстоятельства, каким образом ему так быстро удалось найти куклу йети и самих кукловодов, тогда как опытные охотники и сам охотовед принимали игрушку за живое существо, вступали с ней в единоборство и даже стреляли на поражение. А учёный приехал, в первый же день установил, что снежный человек — изделие китайской промышленности, и выследил злоумышленников. И задержанные с поличным, они после личной беседы с Зарубиным оба благополучно бежали из-под стражи!

Он фазу же почуял, что возведён в ранг некого авантюриста и главного подозреваемого: сам ли Костыль, обиженный ли Кухналёв, чем-то оскорблённый Мидак, паникующий губернатор или все вместе валили на Зарубина вину за срыв королевской охоты, в том числе и театр с резиновым снежным человеком. То есть будто бы он по личным мотивам разработал целую операцию, привёз куклу, вступил в сговор с Борутой с целью испортить охоту короля и принцессы! Поэтому якобы отказался сопровождать её на лабаз, поручив это охотоведу. А психически больного Боруту сначала освободил из-под стражи, использовал в своих преступных интересах, а потом вовсе устранил, утопив в болоте. Либо умышленно оставил в опасности и не пришёл на помощь. Это когда из-за простодушности подельника появилась опасность разглашения совместных противоправных деяний. Форменный злодей!

Теперь следователи пытались установить, действовал ли он самостоятельно в своих интересах и с целью навредить своему шефу, или к делу ещё кто-то причастен. И намекали на неких сотрудников из государственных органов, которые якобы были замечены на Пижме, то есть на ГРУ! Спрашивали об этом так, что Зарубин почуял межведомственный характер вопросов, если не сказать, ярко выраженного в них противоборства контрразведки и разведки. Смешно было верить в предсказания утопшего Боруты, но оперативники напрямую спросили, ждал ли он «Чёрную акулу» и с какой целью должен был прилететь этот вертолёт? У Зарубина поначалу было чувство, будто всё это — розыгрыш, комедия, и сейчас эти мужчины в пиджаках рассмеются, пожмут руку и скажут: — Здорово мы тебя развели?! А ты поверил!

Однако ничего подобного не произошло, они продолжали изображать государевых мужей, хотя понимали абсурдность и нелепость собственной версии. Поэтому заготовили убойный сюрприз, и под занавес этого бездарного спектакля было официально предъявлено обвинение — в незаконном хранении оружия и взрывчатых веществ, найденных у Зарубина в багажнике автомобиля!

В первую минуту Зарубин ошалел от такой наглости и ничего, кроме сарказма, не испытал. Ничего не комментируя, у него отняли телефон, отвели в зверинец и посадили под замок по соседству с Митрохой — в ту самую клетку, где сидел криптозоолог Толстобров. Да ещё выставили милицейский пост!

Теперь уж без всяких сомнений стало ясно: генеральный директор сдал своего подчинённого по причине, от которой становилось тепло и радостно, как в избушке Дивы Никитичны. Между Зарубиным и шефом встала женщина! Что уж там она сказала давнему ухажёру, или Фефе- лову не понравилось, что не приняла подарок и бросила его русалкам, но теперь совершенно ясно: охотничьего московского генерала отвергли! Наверняка он рисковал своим назначением или уже был назначен и выпросился у министра, примчался сюда не принцессу искать — увидеться со вдовой. Её-то Фефелову и не хватало, чтобы ощутить, что схватил бога за бороду. Но не исключено, был послан, чтобы разрулить ситуацию с королевиш- ной, и от успеха зависела новая должность, однако миновало уже двое суток, а не найдено даже следа исчезнувшего капитана специальных сил. На Пижме шефа ждала цепь разочарований: принцесса не найдена, возлюбленная царица Пижмы им пренебрегла, верно, упомянув про учёного, и Фефелов не потерпел конкуренции. Зная, к примеру, что вдова ждёт вечером на развилке возле базы, вздумал сорвать встречу, договорился с операми, и те состряпали бумагу, какой-нибудь протокол выемки оружия и взрывчатки из багажника, даже туда ничего не подкладывая.

Самолюбивому шефу захотелось поглумиться над соперником, засадив в клетку, и теперь надо было ждать его в гости, а в том, что Фефелов явится посмотреть на «зверя», Зарубин не сомневался.

Однако пришёл сам губернатор и как о деле разумеющемся сообщил, что отстранение от должности в Го- сохотконтроле вполне поправимо, ибо есть решение, но ещё нет приказа. Фефелов не разобрался в обстоятельствах, погорячился, ибо выслуживается перед министром, и уволил за профнепригодность. Зарубину просто не повезло с шефом, человеком вздорным, самолюбивым и завистливым. И теперь губернатор готов походатайствовать не перед ним — перед самим министром о восстановлении на службе. Но при обязательном условии: если учёный даст подписку о неразглашении обстоятельств королевской охоты как совершенно секретных сведений и немедленно покинет территорию области. В противном случае Зарубина ждут большие неприятности, вплоть до реального срока заключения эдак лет на пять. У спецслужб довольно способов, чтобы упрятать в тюрьму любого, самого безвинного человека. Например, за хранение нелегального оружия и взрывчатки, которые нашли в багажнике его машины. Про утопленного Боруту губернатор даже не вспомнил, должно быть, он в самом деле спасся или опера считали это за мелочь.

Он ожидал что угодно, но только не такого предложения, означающего, что губернатор и вместе с ним Фефелов опасаются не Зарубина, а уволенного с работы Баешника, который разнесёт молву по всему свету, и она непременно долетит до ушей президента — гаранта конфиденциальности непротокольной охоты. Вот для чего устроили цирк с уголовщиной и посадкой в клетку!

— Пригласите сюда Фефелова, — вполне мирно попросил Зарубин.

Губернатор хотел ответить резко и грубо, но вспомнил о своём статусе правителя области.

— Ваш шеф ночует в Тотьме вместе с МЧС, — всё-таки недобро отозвался он. — Зачем он вам?

— Профнепригодность — понятие растяжимое. Спросить, за что уволили конкретно...

И этот человек, несколько минут назад грозивший ему пятилетним сроком, вдруг стал покладистым и заботливым.

— Я же объяснил: сгоряча. Уверяю вас, это можно исправить. У меня очень хорошие отношения с вашим министром. Кстати, история с охотой принцессы... В общем, Фефелова не утвердили на должность руководителя департамента. Он и отыгрался на вас.

Последние фразы губернатор произнёс с неким скрытым торжеством.

— Ну, с подпиской о неразглашении понятно, — попробовал осмыслить ситуацию Зарубин. — Хотя остаётся много вопросов. А почему я должен немедленно уехать? С какой стати, если уволили с работы и я наконец-то свободен? Мне здесь очень даже нравится!

— Вам непонятно?

— Пока что нет, — прикинулся он.

Губернатор позволил подумать до утра, а чтобы никто не отвлекал от размышлений, пообещал ему домашний арест, то есть перевести в башню и содержать под охраной.

Потом пришёл добрый и рассудительный генерал Гриша, естественно, с увещевательной речью, мол, все они попали сюда не на охоту, а помимо воли своей впутались в дела государственные и даже международные. Поэтому подписки о неразглашении не унижение личности и ограничение свободы — нормальная форма государственной защиты информации, и всем участникам придётся её дать. Что же касается немедленного отъезда с Пижмы, если честно, выдворения, то надо признаться, тут дела глубоко личные и сердечные. Начальник охоту- правления даже на шёпот перешёл и доверительно, по секрету, сообщил, что губернатор давно влюблён в Диву Никитичну и она к нему относится очень нежно. Естественно, при живом муже он и думать не смел, не строил иллюзий, и только всячески помогал этой трудовой геройской семье переживать время становления фермерского хозяйства. И вот миновал год, как умер Драконя, у вдовы закончился траур, и впервые возникла реальная надежда на её ответные чувства. Поэтому лучше им не мешать, тем паче возраст у губернатора предельный, чтобы искать новую партию: два срока властных полномочий измотали его, пора бы на покой, наконец-то жениться и жить на природе. И ещё Гриша сказал много лирических слов относительно любви губернатора к вологодским просторам, охоте, сельскому хозяйству, детям, старикам и животным.

Зарубин сообразил, что настала пора действовать: доверчивый генерал, если правильно выстроить разговор, должен открыть клетку; но составить диалог не успел — собеседника отозвали. Дабы предотвратить побег, весь зверинец осветили сценическими прожекторами, поэтому Зарубин чувствовал себя отловленным и посаженным на всеобщее обозрение дивом. А скоро появились и зрители: два омоновца сначала с любопытством попытались побаловать с Митрохой, ткнуть его резиновой дубинкой, но, когда тот рюхнул на них, ушли к клетке с учёным. И смотрели на него как на зверя, так что тоже хотелось зарычать. Потом пришли два кухналёвских охранника, проверили запоры на соседней клетке и, удалившись ненадолго, привели Боруту, ещё пьяного, с опухшим лицом и невидящим взором. По крайней мере, обвинение в душегубстве теперь должны были снять!

— Ну и как там, на том свете? — спросил Зарубин.

Утопленник на голос обернулся, однако учёного не узнал.

— Мужик, у тебя выпить нету? — спросил безнадёжно.

— Нету, — тоскливо признался тот.

— Моё тонкое тело требует, — объяснил Борута, — для восстановления. На самом деле я не пью.

Омоновцы смотрели на них как на зверей, с опасливым любопытством и желанием подразнить. Один уже дубинку просунул между прутьев, чтобы ткнуть Боруту, но тут явились те же двое охранников и в самом деле перевели Зарубина. Только в пустой мясной склад, провонявший тухлым мясом и кровью. Снятый с грузовика стальной кузов-рефрижератор имел мощную теплоизоляцию стенок — хоть закричись, никто не услышит, и с улицы ни звука не проникает. Ко всему прочему тьма кромешная, мерзкий запах, как на живодёрне, и духота.

Мысль о побеге всюду неслась за ним следом и, оказавшись в мясном складе, Зарубин пожалел, что не удрал от конвоиров, когда вели: надеялся, посадят в башню, как обещал губернатор. А бежать отсюда можно было лишь способом, которым воспользовался криптозоолог Толстобров, однако охраняли камеру не егеря — псы Кухналёва. Эти вряд ли проявят снисхождение и выведут в туалет — нечто вроде параши стояло в противоположном углу от лежбища из свежего сена, уже хорошо прикатанного Недоеденным, но ещё запашистого, и можно дышать через него, чтобы на минуту избавиться от вони. Перед тем как засадить в рефрижератор, его тщательно обыскали, уже по всем правилам отняли всё, от брючного ремня до зажигалки, так что даже пожара не устроить. Оставалось только стучать и, определившись со способом побега, начинать диалог с часовым. Это к Боруте можно было опаздывать на сутки и более; к Диве Никитичне надо являться, пока она ждёт...

Двери были двустворчатыми, но открывалась лишь одна половина, и прежде чем охранник отозвался, Зарубин ноги и руки отбил. Створка отошла, образовав щель, на два пальца — шире не позволяла цепь.

— Ну и что? — спросил незримый страж.

— Передай губернатору, я согласен, — сообщил он.

— На что согласен?

— А это не твоё дело! Скажи: согласен. Он знает на что.

— Губернатор занят, — был ответ. — Приказано сидеть и думать.

— Я уже всё передумал...

Тот разговаривать не захотел, посветил фонариком.

— Убери руки из проёма. Отшибу.

— Не закрывай дверь, — попросил Зарубин. — Здесь дышать нечем.

— Ничего, принюхаешься...

Охранник готов был уже захлопнуть створку, а как на зло, в голову ничего не приходило, чтобы завести на разговор туповатого стражника. Всю жизнь Зарубин изучал отношения человека и животного мира, в том числе дикого, и пришёл к выводу весьма плачевному: самой устойчивая психология была у людей особенно низкого уровня образования, социального положения и развития. Охранник стоял последним в списке профессий, где властные полномочия образуются от самого труда. То есть недостаток интеллекта всегда тащит за собой три качества — тупость, скрытую агрессию и жажду власти. И это одинаково распространяется на людей и животных. Хотите проверить человека или собаку — поставьте их что-либо охранять.

Этот был идеальным стражником, то есть непрошибаемым храбрым зайцем, не исключено, служил в вологодских конвойных. И тогда Зарубин вспомнил отцовские рассказы о зэковских изобретениях, называемых понтами, и, повинуясь некому творческому порыву, начал понтярить. А это было настоящее искусство психологического воздействия на стражу, и, чем невероятней казались понты, тем более в них верили. Охранник у Зарубина оказался травоядным, ибо легко поддался, когда услышал про капусту — деньги, спрятанные в машине, которые он вёз будто бы матери. Дескать, его наверняка закроют надолго, машину реквизируют и пустят с молотка, а там под обшивкой в багажнике четыре тысячи долларов. Не взялся бы стражник за четверть суммы незаметно достать деньги и передать по назначению? При этом Зарубин вытащил руки из притвора двери. Стражник её захлопнул и пропал, не проронив ни слова и даже адреса матери не спросил: попался!

Через полчаса он вернулся и сам отвёл створку.

— Стоянку менты охраняют, в твоей машине шибко не пороешься. Надо знать конкретное место — где...

— Давай нарисую, — предложил Зарубин.

Тот пошарил по карманам, вынул ручку и за неимением бумаги пачку сигарет, однако в щёлку она не пролазила. И тогда стражник сбросил цепь с крюка, открыл дверь и включил фонарик.

— Рисуй!

Он светил на руки, поэтому удар в пах пропустил, захлебнулся от боли и загнулся пополам. Зарубин добавил ему по затылку, втащил в рефрижератор и закрыл створку на могучий шпингалет. Мясной склад стоял на отшибе, возле самого частокола, огибавшего излучину реки. Крепостная изгородь хоть и напоминала лагерный забор с колючкой и проволокой-путанкой, но всё-таки была декоративной. Он бежал, как мечтал в детстве: перепрыгнул заграждения, затем подтянулся, аккуратно перенёс тело через заострённые колья острога и бесшумно спустился на землю. Вдоль забора ходил патруль наружной охраны, поэтому Зарубин не пошёл на автостоянку за машиной, а спустился к реке, вошёл в воду и поплыл к тёмному противоположному берегу...

Будучи на середине ночной реки, он услышал вой турбин, причём на небольшой высоте — летать в полных потёмках, да ещё по верхушкам сосен и даже без габаритных огней могла только современная военная машина. Зарубин даже грести перестал, однако не потонул —- достал ногами дно и встал, чувствуя напор речных струй. Вертолёт унёсся в сторону красного фонаря на вышке, что стояла в Пижменском Городке, и на несколько минут пропал, но вдруг обнаружился возле охотбазы — будто подкрался, подполз и вдруг возник возле башни. И приземлился, по всей вероятности, на губернаторской площадке!

Спотыкаясь о камни, Зарубин добрёл до противоположного берега и там оглянулся: над базой мелькали огни и лаяли встревоженные собаки. Это могла быть погоня, поэтому он взбежал по откосу и нырнул в непроглядный лес. И уже там услышал, что вертолёт не глушил двигателей, работал на малых оборотах, готовый взмыть в любую секунду, и это подстёгивало. Он пробежал около полукилометра, повинуясь интуиции и каким-то образом избегая столкновения с деревьями, звук турбин отстал, потерялся, и Зарубин попытался сориентироваться по красному маяку на вышке. Развилка дорог, где было назначено свидание, по его разумению, находилась где- то слева, почти в обратной стороне. И чтобы не приближаться к базе, он пошёл обходным путём, надеясь, что леший не станет баловать и куражиться, а Дива Никитична непременно дождётся...

18

Его побег сразу не обнаружили ещё и потому, что в одиннадцатом часу вечера над базой завыли турбины военного штурмового вертолёта и все, кто в это время был на территории, уставились в тёмное, облачное небо. Однако крутой изгиб Пижмы, почти замкнутый в кольцо, и ночная акустика над водным простором сыграли злую шутку. Вместо таинственной «Чёрной акулы» над головами появился громоздкий и неподъёмный трактор «Кировец», дизель которого был с турбонадувом и свистел, как боевой вертолёт. Причём ехал без света, чем ещё больше вводил в заблуждение, и только яркий, жёлтый окрас ползущей по дороге техники выдавал её земное происхождение. Трактор резко остановился возле воротной арки, чуть не уперевшись в стену воеводской башни, и дежурный по базе заметил некую гигантскую человеческую тень, метнувшуюся из кабины на гульбище. Несколько секунд видел, даже ознобило, парализовало, однако вспомнил резиновую куклу, решил, что почудилось, ибо у егерей ещё не прошёл страх, навеянный появлением снежного человека.

Да и смотрел он сквозь щёлку в воротах.

Такая техника была только в фермерском хозяйстве покойного Дракони, тем паче дежурный разглядел прицеп — самодельную, ещё колхозных времён скотовозку эдак голов на тридцать, весьма знакомую и из-за железной обшивки более похожую на вагон бронепоезда. В начале голодных девяностых на дорогах бандиты грабили транспорт, перевозивший скот, мясо было в цене, поэтому Драконя сварил чуть ли не бронированный прицеп с бойницами, где вместе с коровами сидели мужики с ружьями. Автоматная пуля пробивала лишь первый слой защиты и увязала в дереве, коим было заполнено пространство между двумя обшивками. Поэтому скотовозка была изрядно исстреляна, впрочем, как и сам трактор, но ни разу не остановлена лиходеями, и ни одна крупнорогатая голова не пострадала. Зато этот бронепоезд, как яичную скорлупу, давил бандитские легковушки, выставляемые на его пути.

Кто сейчас пожаловал на «Кировце», было непонятно, прожектор зажгли с опозданием, но обнаружили пустую кабину, и в ворота никто не стучал. Охрана заняла оборону и пустила дежурного по базе, проверить, кто пожаловал и по какой нужде. Офицер-конвойник приоткрыл глухую железную калитку — смотрового волчка не было — и никого не обнаружил. Только показалось, в бойницах прицепа сияют зелёно-жёлтые звериные глаза. Всё начальство тем часом находилось в егерской избе, решали вопрос виновности организаторов охоты, обсуждали версии исчезновения принцессы и гадали: Костыль и впрямь заболел или косит под дурака?

Дежурный егерь оказался единственным, кто видел, как Дива Никитична оказалась в башне, перепрыгнув из кабины трактора на гульбище, и как потом спустилась по лестнице уже на территорию базы. Все остальные, охранявшие Его Величество, потом уверяли, будто перелетела частокол, причём скорее всего, на метле. Только почему-то ворота распахнулись сами во всю ширь, поднялась пыль, затряслись прожектора, и все увидели вдову уже на земле. Не в привычном белом или синем рабочем халате, косынке и резиновых сапогах — в длинном платье из какого-то льющегося материала, в туфлях на высоких каблуках и с волосами наотлёт, заколотых на темени золотистой, как корона, гребёнкой. На обнажённых плечах лежало нечто вроде пелерины, отороченной горностаевым мехом, однако с кистями, напоминающими цыганскую шаль. Прямо сказать, вырядилась не по сезону, поскольку накрапывал дождь и порывистый ветер облеплял тканью тело, выказывая его формы.

— Где охотовед? — спросила вдова, осматриваясь.

Дежурный завертел головой, не зная, что ответить:

запрет на разглашение любой информации, связанной с охотой короля, был усилен. Охрана тоже безмолвствовала, выстроившись полукругом, дабы не пропустить непрошеную гостью вглубь территории. Дива Никитична знала всех егерей, поэтому с дежурным не церемонилась.

— Ты что носом завертел? — спросила грубо и настороженно. — Ну-ка позови Костыля!

— Он занят, — по-военному доложил бывший конвойный офицер. — Выйти не может.

— С кем это занят? — возмутилась вдова. — Если с королём, то скажи, я приехала! Зови или пропусти!

— Могу позвать Кухналёва! — заявил дежурный.

— На что мне Кухналёв? Давай охотоведа! Сначала с ним разберусь.

— Не может он! — почти взмолился тот. — Никак нельзя!

— Опять с бабой, что ли?

— Да не с бабой! Помилуй, Дива Никитична. Он теперь сам как баба!

— Тогда почему?

Ответить егерь не успел. Из пыточной камеры, в которую превратилась егерская изба, вышел Кухналёв.

— Родионыч! — окликнула вдова. — Это что происходит? Где Костыль? Ну-ка иди сюда!

Полковник подошёл, мгновенно оценил обстановку, огладил припухшую челюсть и стал ласковым.

— Дива Никитична, чем обязан? Готов содействовать...

В скотовозке угрожающе откинулась решётка на бойнице, и сразу проявились смутные лица Дракошей.

— Мамка, чего это они? — спросил один из них, высовывая голову боком, как это делают кони. — Может, помочь?

— Сама справлюсь, — откликнулась вдова и надвинулась на Кухналёва, заставив его отступить. — Почему Костыль не идёт? Ловлю его по всей Пижме! Как это понимать, Родионыч? Мне что теперь, штурмом базу брать? Если вы с ним заодно и не выдаёте?

— Дело в том, Дива Никитична, — дипломатично заговорил полковник и покосился на скотовозку, видимую через распахнутые ворота. — У нас охота была, и пошло не всё гладко...

— Ещё как гладко! — со злой насмешкой перебила она. — Охота удалась на славу — охотоведа изловили и сострунили! Его же в наручниках привезли?

Начальник охраны огляделся и заговорил полушёпотом:

— Ну вот, сама всё знаешь. Скажу прямо. Есть подозрения, совершил преступление...

— Какое ещё преступление, Родионыч? Не крутись, говори!

— Вменяют убийство и похищение человека, — признался тот. — Понимаешь, да?..

— Понимаю, опять что-то с бабами наблудил? С принцессой, поди? На лабазе он с ней был. Я сразу-то её не признала. Для особы королевских кровей так слишком уж распущенная показалась, титьками трясла...

— Ты же могла испортить охоту!

— Не могла, а испортила! А как ещё до него достучаться? Поймать на месте преступления и шантажировать.

— Шантаж — мерзкое дело...

— Мерзкое, Родионыч! — уже гневно усмехнулась Дива Никитична. — Костыль драпает от меня, поймать нигде не могу! Потому и на лабаз пришла. И он, дерьмо собачье, рот на меня раскрыл! С бабой там застала, помешала, видите ли. Вся охота пропала...

— Тебе-то он зачем, Дива Никитична?

— Да вздрючить хотела! — возмутилась вдова. — Королевские охоты проводит, а волков развёл — житья нет. Вчера ещё одну телку порезали, седьмую. Терпенье моё лопнуло. Я ему такой счёт выкачу! Давай его сюда. Пока не заплатит — в подземельях запру! Он там уже сидел...

Кухналёв засуетился, стараясь прикинуться несведущим простаком.

— Да где же его взять, душа моя? Должно быть, на охоте, с клиентами...

Пронять вдову ласковостью оказалось невозможно.

— А ну-ка позови губернатора! Или проведи к нему, коль у вас тут королевская стража командует...

— Губернатора нет на базе.

— Интересно! Король здесь, а нашего губера нет? Зачем ты мне врёшь, Родионыч?

Полковник уже явно придуривался, бесконечно шмыгал распухшим носом, чихал в комок туалетной бумаги вместо платка, кашлял и от всего этого явно страдал:

— Какой король? О чём ты говоришь, Дива Никитична?..

— Да кто его знает какой. Зови губернатора!

— Дива Никитична! При всём уважении к тебе и покойному Алфею...

— Ну и жук ты, Родионыч! Ладно, плевать я хотела на них. Если женщины испугались и носа не кажут, какие это мужики? Ты лучше мне скажи, где учёный? Жил в этой башне? Забралась, проверила — нет...

— Какой учёный?

— Да этот, специалист по снежным человекам? От Фефелова приехал?

— Зарубин?

— Фамилию не спросила, приятный такой дяденька. Нос ещё поломанный? Боксом занимался...

Кухналёв потрогал свой нос и промолвил гундосо:

— Он тоже под подозрением.

— С ума сошёл, Родионыч?

— Извини, Дива Никитична, — развёл руками полковник. — Факты — вещь упрямая.

— Да мне твои факты!.. Где он? В клетку посадили? В рефрижераторе заперли?

— Место содержания — тайна следствия...

— Зови губернатора! — вдруг потребовала она. — Если сам ничего сказать не можешь, всё вокруг да около...

— Сейчас губернатор занят государственными делами! Приезжай завтра.

— Вам что, принцессу не надо?

— Какую принцессу?

— Родионыч, не прикидывайся. Дочь короля!

Кухналёв ещё темнил, но уже неуверенно и нервно.

— Дива Никитична, о чём ты говоришь? Не понимаю...

— Ну хватит! Зачем тогда вертолёт с утра кружит, машины МЧС туда-сюда? Людей гоняют по лесу? Вы же её потеряли!

— Ты знаешь, где принцесса? — шёпотом спросил полковник.

— Конечно знаю!

— Я сейчас вернусь! — внезапно пообещал тот и тяжело потрусил в егерскую избу докладывать своему шефу.

— И дяденьку учёного с собой приведи! — Вслед крикнула вдова. — Без него разговаривать не стану!

Через несколько минут появился губернатор, как всегда, без головного убора, прикрывающего лысину: на том месте, где она поблёскивала многие годы, густо взошли волосы, стоящие ёжиком. Однако растительность не омолаживала, напротив, старила его, особенно кустисто и наотлёт отросшие брови, сделавшие похожим на филина. Тем паче он, видимо, участвовал в допросе, был возмущён, рассержен, и с этой гримасой вышел из егерской избы.

— Дива Никитична, что случилось? — однако спросил участливо, пытаясь стереть маску с лица. — Кто тебя так взволновал?

И приложился к руке.

— Это не у меня случилось, — отпарировала вдова, отнимая руку. — Это у вас тут что-то стряслось. Приехала — дальше ворот не пускают!

— Охрана перестраховалась, прими мои извинения...

Она умела быть язвительной, даже желчной.

— Костыля не выдаёт тоже охрана? Принцессу на него списали?

Соврать он не посмел, но и правды сказать тоже. Галантно взял под руку и, будто бы прогуливаясь, вывел за распахнутые ворота — выпроваживал или хотел посмотреть, с какой силой явилась царственная хозяйка Пижмы. Голос был уставший, речь иссякающая, простоватая — видно, много говорил. Заметив наряды, от комплимента не удержался, но произнёс его тускло:

— Какая ты сегодня красивая.

И тут же испортил впечатление, поторопился, выдавая истинное настроение и чувства:

— Ты что-то знаешь о принцессе?

— Знаю, — интригующе усмехнулась вдова. — Вы куда Костыля дели?

— Уверяю тебя, во всём разберёмся, — он внутренне трепетал от напряжения и потому речь была нелогичной, рваной. — У тебя есть предложение?

— Есть, и даже не одно! У меня много предложений: знаешь ведь, я женщина щедрая.

— Говори, то есть называй, обозначь, — совсем уж косноязычно произнёс губернатор.

— Лучше покажу!

Дива Никитична молча подала знак Дракошам, боковая дверь скотовозки открылась, и оттуда чуть ли не под ноги губернатору полетели битые волки — матёрый самец, крупная, с рыжим подпалом, самка и два переярка. Губернатор ничего подобного не ожидал, отшатнулся.

— Это что такое?..

— Подарки Костылю везла! Можешь поздравить с полем.

— Поздравляю, — озабоченно проговорил он, рассматривая чужую добычу. — Откуда?.. Каким образом?.. Летом?

— Мои ребята стаю обложили... говорю же: порезали тёлку!

— Где? В каком месте?

— Какая разница где... В угодьях у Костыля бардак повсюду. Бумагу выдал: волков на пижменской территории нет! Кто добудет хотя бы одного — премия тысячу долларов. Я ему четырёх привезла. Только не за премию, а чтоб носом ткнуть. Алфей не отнял угодья — я отниму, тогда все запоёте!

Угрозы пролетели мимо ушей губернатора.

— Дива Никитична, а этих... где обложили и взяли?

— На вырубах за старой дойкой, — нехотя отозвалась та.

Губернатор склонился над волчицей.

— Дива Никитична... А ты уверена, это волки?

Она не придала вопросу никакого значения.

— Ну не собаки же... Пусть Костыль заплатит за три телёнка и четыре стельных тёлки импортной породы. Это первое предложение. Или условие, считай, как хочешь.

— Заплатит! — клятвенно заверил губернатор. И как- то несолидно забормотал: — Действительно, за угодьями района не следит... Занят сбором грибов! Местное население страдает от самоуправства... Если ты настаиваешь, прикажу, чтобы уволили!

Вдова этого слушать не захотела.

— Я ничьей крови нынче не желаю — справедливости хочу. И вообще, на переговоры приехала!

Губернатор насторожился, забегал взглядом, искал подсказки и не находил.

— На какие? — с надеждой спросил он. — По поводу чего?

— Предлагаю обмен!

— Какой обмен, Дива Никитична?

— Меняю принцессу на двух мужиков.

— Принцессу? — губернатор погладил себя по голове, не избавившись от старой привычки вытирать потеющую лысину.

— Ну да, вы же её потеряли?..

— А не много тебе будет — двух? — с пугливой и одновременно шутливой ревностью спросил он, осмысливая услышанное.

— Думаю, одна заморская дива стоит этого.

— Понятно. Костыля хочешь взять?

— И заточить в подземелья. Пока не заплатит. Не судиться же мне с ним! Драконя научил, как долги вышибать...

— Мой тебе совет, Дива Никитична, — губернатор за- озирался. — Не надо криминала! Начнёт жалобы писать: незаконное лишение свободы... Тебе это нужно? Тем более он не совсем здоров...

— Что это с ним?

— Или прикидывается, или в самом деле что-то с головой, — обтекаемо вымолвил тот. — В общем, никого не узнаёт. И как бы это сказать... Возомнил себя женщиной. Считает, его ведьмы заколдовали...

— Женщиной?! — рассмеялась она. — Дурака валяет Костыль!

Губернатор был удручён и обескуражен.

— Королевский доктор осматривал. И мужских половых признаков не обнаружил...

— Да глупость всё это! Про Деда Мороза то же говорили, а у него всё на месте.

— А ты откуда знаешь? — слабо встрепенулся губернатор.

— Давай ближе к делу! И что мне теперь делать?

— Пока не знаю... Но денег с него ты не получишь.

— Кто же мне заплатит? — возмутилась вдова. — Может, король? Или с принцессы взять? Отступные?

Губернатор старался усмирить её прыть и одновременно сам сгорал от нетерпения.

— Слово даю: компенсация будет! Тебе же всё равно, из какого источника?.. Где принцесса?

— Почему ты не спрашиваешь, кто второй?

— Кто второй?

Дива Никитична выдержала паузу.

— Учёный из Москвы, симпатичный такой дяденька.

— Его тоже в подвал?

Дива Никитична рассмеялась с мечтательным прищуром.

— Дяденьку для души. В свою избушку поселяю, молочком стану поить. Он же мне единственный ничего не должен!

Новоотрощенный ёжик на голове губернатора обвял, как осенняя трава, и лицо посерело. Вдова решила, это от волнения, от мужского переживания и расстройства, что его только что отвергли, предпочли другого.

— Ну, понравился мне этот дяденька. — виновато проговорила она. — Ничего поделать с собой не могу...

Оказалось, губернатора терзает совсем иной вопрос.

— Принцесса... она тоже в подземельях?

— Да у меня в скотовозке. Оба там сидят...

— В скотовозке?!

— А на чём ещё везти, если сбежать норовят? Струнить, что ли?.. В бокс для телят посадила, ребята соломы подстелили. Так угомонились и спят всю дорогу...

От волнения голос у губернатора почти иссяк.

— Я должен убедиться... Дива Никитична, скажи мне... Она в каком облике? Как выглядит?

— Счастлива и безумна, как все влюблённые, — с затаённой тоской и завистью проговорила вдова. — Вот уж не думала, чтоб такая тварь, и влюбилась...

— Нет, я имею ввиду внешность, образ?

— В образе Снегурочки...

— Почему Снегурочки?

— Потому что на руках у Деда Мороза!

Губернатор потряс головой.

— Какого... деда? Ты о чём, Дива Никитична?

— Да у артиста, которого ты когда-то привёз!

— Покажи!

— Сначала предъяви учёного!

— Зачем учёный-то тебе? — как-то рассеяно и заискивающе заговорил губернатор. — Как выяснилось, он тут всё и устроил с куклой...

— Я спрашиваю, где дяденька учёный? — жёстко спросила вдова.

Губернатор ещё пытался выправить положение, разубедить её.

— Ты ещё не знаешь... Фефелов его уволил. За профнепригодность...

— Это мне на руку!

— Мамка, ну что? — закричали из скотовозки Дракоши. — Тебе помощь нужна? Чего они канителятся? Отдадут тебе мужиков? Или мы сами возьмём?

— Никуда не денутся, отдадут, — уверенно заявила вдова. — Не гоношитесь там... В общем, я тебе передаю принцессу вместе с артистом, а ты отдаёшь одного учёного. Так и быть, без Костыля и всяких условий.

Губернатор силился что-то рассмотреть в узком и длинном окне скотовозки, расположенном под самым потолком. Однако в этой щели маячили только сосредоточенные лица Дракошей.

— Как вообще всё это?.. Почему принцесса у тебя?.. — он всё ещё не мог справиться с волнением и своей рваной речью. — Со вчерашнего вечера ищем... И на тебе! Откуда?!

— Из загона.

— Из какого загона?

— Мои ребята волков обложили, — походя объяснила вдова. — Вон видишь матёрого? Всё семейство взяли. Заодно и эту пару выгнали на номера. Хорошо, артист на горбу её нёс...

— Кого... нёс?

— Принцессу... Погляжу, жалко мне Деда Мороза: такая стервозная дама...

— Мамка, ну чего? — спросили Дракоши. — Меняем? Выводить или ещё рано?

— Выводите! — отозвался губернатор. — Мы тут решили...

— Мы ещё ничего не решили! — виолончельным голосом запела вдова. — Что ты тут командуешь?.. Сначала предъяви учёного!

— Надо же согласовать со следственными органами...

Она царственно взмахнула рукой.

— Лепет твой слушать не желаю! Где он? Я с тобой переговоры веду. Иду на уступки! Ты хозяин здесь или нет?

Губернатор подал знак полковнику, ожидающему в отдалении, приманил, процедил сквозь зубы:

— Приведи учёного...

Дива Никитична топнула каблучком.

— Нет, сама пойду к нему! Сама вытащу из ваших застенков. Куда вы его заточили?

Кухналёв повёл её к мясному складу, но по дороге, поправляя свои раздутые ветром наряды, она вдруг спохватилась:

— Ой!.. Совсем памяти нет. С этими волками... Я же ему парного налила... И на дойке бидончик забыла!

Обходительность губернатора будто корова языком слизнула, и речь тотчас же поправилась, стала резкой и грубоватой. Два губернаторских срока, двое выигранных выборов своё дело сделали, он сам чуял цинизм своей речи и пустые клетки мозга, где когда-то помещались чувства. Он покосился на глубокий вырез платья, сказал с мстительной усмешкой:

— Ничего, у тебя есть чем угостить...

Договорить не успел, поскольку Кухналёв осветил

двери рефрижератора фонарём и громко позвал:

— Цыганов?! Ты где? Мать твою... Это что за служба? Тебе что было приказано? Ни на шаг!..

За дверью послышался утомлённый и ленивый стук. Полковник откинул шпингалет. Потянул створку на себя и в руки ему вывалился охранник.

— Родионыч...

Кухналёв его выронил, однако тот устоял, согнувшись пополам, сделал несколько шагов враскоряку.

— Цыганов, где задержанный? — просипел полковник, освещая фонарём мрачное пространство с крючьями под потолком.

— Ушёл, — выдохнул охранник. — Запонтярил и сбежал...

Кухналёв покосился на губернатора и вдруг схватил стражника за шиворот, затолкал в склад и закрыл дверь.

— Посиди, вологодский конвой...

— Сбежал твой учёный! — произнёс губернатор, не скрывая торжества. — Не дождался, когда молоком попотчуешь. Значит, рыло в пуху.

Вдова вынула золотистый гребень, распустила волосы, почти заслонившие лицо. И больше ничем не выдала своего состояния. Она пошла к воротам базы, полковник и губернатор потянулись за ней.

— Как же обмен? — тревожно спросил последний. — Может, тебе одного Костыля хватит? Может, он прикидывается?..

Она шла молча и отчего-то часто спотыкалась, верно, не умея ходить на высоких каблуках.

— Дива Никитична... — не отставал губернатор. — Ты же понимаешь важность проблемы... это международный скандал. Принцессу всё равно придётся передавать, в любом случае...

Вдова шла как слепая, иногда уходя с тропы и натыкаясь на деревья, и никто из шедших позади мужчин не смел предложить ей руку. Вместо этого один пожаловался:

— Мне утром президенту докладывать...

Второй громко высморкался на землю и не извинился.

А Дива Никитична вышла за ворота, сняла туфлю и постучала каблуком по броне скотовозки.

— Эй, ребята! — бодро позвала она. — Выводите принцессу!

Лица Дракошей в узких полутёмных бойницах теперь напоминали рожицы любопытных совят, зрящих из древесного дупла.

— А как же обмен? — спросили из прицепа. — Условились же двух на двух поменять?

— На что нам Костыль, ребята? — будто размышляя, спросила вдова. — К тому же бабой прикинулся. Одни хлопоты с ним...

— Мамка, но компенсация! Семь голов скота!..

— Костыль заплатит, — торопливо вмешался губернатор. — Я дал гарантию!

Дракоши высовывали головы в узкие бойницы.

— А учёный где? Учёного-то отдадут? Где этот дяденька?

Вдова царственно взмахнула рукой.

— Да не было его, ребята! Привиделось нам. Выводите принцессу...

— Как не было? Мы его с болота привезли!..

— Выводите, — повторила Дива Никитична уже совсем тихо. — Только не разлучайте их.

Последние слова были сказаны губернатору.

Дракоши откинули задний пандус скотовозки и вывели Деда Мороза с принцессой на руках. Эта поднятая с соломенной постели и полусонная пара была занята друг другом и вряд ли понимала, что происходит вокруг. Они сошли на землю, и королевская охрана тут же оказалась рядом — легкомысленно выгадывала мгновение, чтобы выхватить принцессу из рук артиста. Но тот проснулся, смёл солому с лица.

— Всех заморожу, мать вашу! — предупредительно заревел он и топнул ногой. — Прочь, нечистая сила!

В воздухе и впрямь запахло снегом: Пижма, край северный. Через мгновение густо посыпала крупа, сбивая ещё зелёные листья с берёз — верный признак будущего тепла и грядущего бабьего лета...

ПАВЛА 2017 год

Content

Алексеев Сергей Трофимович Дива

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18